Катажина Грохоля

Гарантия на счастье

Посвящается моим друзьям

ГАРАНТИЯ НА СЧАСТЬЕ

Даже став взрослой, Аля вновь и вновь вспоминала свой детский сон о чудовище под кроватью.

У него были тысячи острых зубов, как у пираньи, и оно было зеленым.

Чудовище держало Алю в зеленоватых щупальцах так, что она не могла ни закричать, ни пошевелиться. О том, что она была в опасности, никто не знал. На светлом дубовом полу днем отражались солнечные блики, вечером — свет лампы.

Лампа. Женские ноги. Черные шпильки, узкие щиколотки в чулках со швом. Прямым, как стрела, аж до… До чего — видно не было, только до колен.

Чудовище душило Алю все сильнее и сильнее, а женщина шла, словно ничего не происходило. Блестел серебряный поднос. Он наверняка был серебряным. Потому что стоявшая на нем посуда звенела. Женщина входила в круг, свет лампы отражался в серебре. У всего был цвет, голос, дыхание.

А у Али не было.

Чудовище вот-вот что-то сделает, и она перестанет существовать. Хотя она уже сейчас не существует. Она больше не может дышать. Ее глаза навсегда открыты. И эта неподвижность. Может, неподвижность ее спасет? Опять шаги. Поднос звенит. Падает ложечка и отражает свет лампы, и еще раз, и еще раз, и замирает. Как раз возле шпилек. Звук шагов гаснет. Тишина. И вдруг появляется рука, она все ниже и ниже, тянется к ложечке, и пусть она окажется еще ниже, потому что Аля в неволе под кроватью и в этой ложечке ее спасение. Еще ниже — и женщина увидит…

Аля хочет закричать, но не может, ведь здесь чудовище. Ложечка поднята — и снова «стук, стук» и «дзинь, дзинь», и шов удаляется, и рядом уже никого…

О чем был тот сон?

Конечно, о страхе, страхе, страхе. Но чего она боялась? Непонятно.

Чьи это были чулки? Чьи ноги?

Наверное, не мамы. Аля, к сожалению, не помнила, как выглядела мама. Ведь фотография родителей не может передать ни тембра их голоса, ни движений. Стоят совершенно чужие люди, которые были для нее всем, а может, она была для них всем. Но все закончилось одним зимним утром, они ушли навсегда только потому, что автомобиль, ехавший слишком быстро им навстречу, занесло и было очень скользко.

А может, это ноги одной из женщин в детском доме. Не важно.

Может, поэтому Аля всегда боялась. Чего она боялась больше?

Того, что нет никого, кто бы ее спас.

Человек в машине, ехавшей навстречу автомобилю родителей, остался жив, а ее родители — нет. Но она ничего не помнила, потому что была маленькой.

Ей повезло больше, чем другим детям: у нее были дедушка и бабушка. Она ездила к ним на каникулы, а потом, когда все формальности остались позади, смогла с ними жить. Они помнили, какие голоса были у ее родителей, как они двигались, как забавно мама поджимала под себя ноги, сидя на стуле. Они постоянно говорили: «Ты двигаешься, как мама». Или: «Точно так же говорил твой папа».

А пока они ее не забрали, она жила в детском доме. А до этого у тети Марыли, папиной сестры. Сестра папы хотела как лучше, чтобы у Али был дом, чтобы она стала ее дочкой. Только тете хотелось, чтобы Аля была хорошей и веселой девочкой, а она просыпалась ночью и плакала. Иногда по утрам ее постель была мокрой.

— Ты же большая девочка! Ты не должна писаться ночью! — говорила тетя сначала спокойно, но потом ее тон изменился.

И однажды тетя Марыля сказала — нет, она не сможет.

Дедушка с бабушкой забрать Алю сразу не могли, на время оформления документов пришлось отдать ее в детский дом. Чиновники очень заботились о том, чтобы ситуация не повторилась, чтобы дедушка с бабушкой не передумали. Но они никогда бы не передумали.

Там, в детском доме, Але и начали сниться сны о чудовищах.

Но это не было самым страшным. Хуже всего, что другие девочки смеялись над ней, когда ее постель оказывалась мокрой. И этот смех был хуже страха. И не было никого, кто мог бы крикнуть детям: «Успокойтесь! Так нельзя! Перестаньте смеяться!»

Она хотела куда-нибудь спрятаться, хоть под кровать, чтобы ее никто не видел, хотела стать такой маленькой, как головка булавки, и закатиться куда-нибудь, упасть в мышиную норку, лишь бы только не слышать этого смеха… Но она была большой, стояла в мокрой пижаме, а чужая тетя, приподняв одеяло, говорила:

— Нехорошо, такая большая девочка. Отнеси эту простыню в прачечную и попроси новую. Очень нехорошо.

Дети хохотали за спиной Али, а когда она шла в прачечную, умышленно ее толкали.

Пересадка на Западном вокзале на автобус, оттуда до дома дедушки и бабушки всего полтора километра. Сейчас, когда дедушка заболел, к ней вдруг вернулись воспоминания. Это ведь было не так давно, всего пару лет назад… пару лет… И в то же время прошлое как бы и не существовало…

Аля всегда мечтала о ком-нибудь, кто бы ее спас. Тогда она была маленькой. Малышкой. Ей было, может, три года, может, меньше. Потом она стала старше. Чудовище появлялось под кроватью все реже. Как-то его очень долго не было, и она решила: все, кошмар закончился. Но однажды ночью оно неожиданно вернулось и снова ее душило. А на следующий день предстоял урок истории. Аля была уже большая. Дедушка с бабушкой переехали в квартиру родителей: Аля ходила в городскую школу — они хотели, чтобы она поступила в университет.

Но страшный сон повторился.

И снова никого.

Проснувшись ночью, Аля лежала на спине и всматривалась в полосы света за шторой. Они возникали в щели между карнизом и окном и перемещались справа налево или слева направо, медленно или быстро — так двигались внизу автомобили. Она смотрела на эти полосы и старалась не засыпать. Хотела заснуть как можно позже. Она уже была взрослой. У нее уже появились груди. Только бы не заснуть.

Ну а если возникнет чудовище, то пусть придет Он и защитит ее.

Приподнимет кровать и увидит маленькую испуганную девочку.

Возьмет ее на руки и скажет: «Не бойся. Я всегда буду тебя защищать. Я с тобой».

Ангела-хранителя тогда не было.

«Ангел Божий, хранитель мой святой, данный мне с небес от Бога на сохранение, усердно молю тебя: ты меня ныне просвети и от всякого зла сохрани, к доброму делу наставь и на путь спасения направь».

Дедушка научил ее этой молитве. «Она убережет тебя от плохих снов, — говорил он. — Ангел будет заботиться о тебе».

Аля перестала повторять эту молитву, когда обиделась на весь мир. Ей было восемь лет, и на время каникул они с дедушкой возвращалась в деревню. Она срывала молодые початки кукурузы и делала из них куклы. А соседский сын, Антек, искал для нее самые зрелые початки, у которых уже образовались волокна — тонкие, влажные, как волосы ангела на новогодней елке. Кукуруза была непригодна для еды, а вот у кукол получались отличные волосы, и своими ловкими пальцами Антек заплетал их в косы.

— Когда я стану большая, ты меня тоже будешь любить?

— Ты уже большая, — отвечал он. — Я всегда буду тебя любить.

— Какой же ты глупенький! Мальчик, а как девчонка! Заплетает косички! Заплетает косички!

Дети захлебывались от смеха, а Аля чувствовала, как волна смеха захлестывает ее, и она все больше и больше любила Антека и все больше не любила других детей. Но Антек не обращал внимания на их смех.

— Я буду хирургом, мне нужно тренировать пальцы, — говорил он. — Пусть болтают.

Она смотрела на него с удивлением, он был таким независимым и сильным, что мог бы справиться с чудовищем.

Когда он попал под уборочную машину, и его, окровавленного, увезла «скорая», а мама Антека выла на всю деревню, Аля перестала произносить ежевечернюю молитву. Даже когда его мама, вернувшись из больницы, сказала, что руку спасли, что Антек когда-нибудь, возможно, сможет шевелить пальцами, она решила больше молитву не читать.

— Нет, не буду, дедуля, не буду.

А дедушка стоял у кровати, осенял крестом Алю и улыбался:

— Ничего, ничего, он знает, что ты расстроена.

— А я правда больше не буду, — обиженно повторяла она.

Дедушка не обращал на это внимания. Но она приняла решение. И он должен был по крайней мере обидеться. Антек вернулся домой к концу лета.

— Не буду хирургом, — сказал он и показал Але искалеченную ладонь со скрюченными пальцами.

Она по очереди дотрагивалась до каждого пальца, а он говорил:

— Я не чувствую твоих прикосновений, потому что у меня почти нет нервов. Но я буду тренироваться, вот увидишь, я стану врачом.

И Аля любила его еще больше, потому что он был несчастный. Антек проводил у нее дома долгие часы, дедушка его тоже любил и повторял:

— У тебя может быть все, что ты захочешь, ты можешь стать кем пожелаешь, главное — быть умным. — И делил пополам таблетки для бабушки. Он следил за тем, чтобы она принимала лекарства строго по часам. Бабушка болела, и ясно было, что она скоро умрет. — Не поддавайся, мальчуган, если будешь тренироваться, рука восстановится.

Медицина не знала слова «восстановить», но Антек упражнялся на теннисном мячике, который дедушка привез ему из города, и однажды дедушка подал Антеку нож и сказал:

— Вот эти пастилки разрежь пополам, а вот эти на четыре части.

И Антек, положив таблетки на старую дубовую доску, с трудом, но ровно их разрезал.

— Видишь? — спросил дедушка. — Может, еще станешь хирургом.

Антек смотрел на Алю с гордостью:

— Будешь женой врача.

Она соглашалась, потому что очень любила Антека. И иногда даже хотела рассказать ему о детском доме, но ей пришлось бы рассказать ему и о своем позоре, а тогда, возможно, Антек перестал бы ее любить.

Но больше всех Аля любила дедушку. Он подрабатывал летом, играя в сельском костеле. Она любила стоять рядом со старым органом, немного выше, чем все остальные. Дедушка вынимал из инструмента белые фарфоровые, наполовину обрезанные шары.

Эти совершенно ненужные для клавиш приспособления находились над пюпитром, выглядывая на пару сантиметров. Тогда органы были другими. А потом он вставлял их обратно, и звук менялся. Это было волшебство. Или он доставал только некоторые шары. А Аля находилась выше стоявших на коленях или поднявшихся на ноги людей, она была над ними, выше ее стоял только ксендз на деревянном амвоне, а над ним — распятие, висевшее на стене. Выше Христа были только толстые деревянные потолочные балки.

В то воскресенье в костеле, рассматривая перекрытия и слушая музыку, которую создавал дедушка с помощью белых шаров и педалей, Аля заметила две темные тени. Это были два толстых черных червя. Почти над ней. Она боялась, что они упадут. Когда она снова посмотрела на потолок, там остался только один червь.

Дедушка теперь играл тихо, фарфоровые шары были вынуты, а огромный, с большой палец, червь был только один.

Второй должен был находиться где-то здесь. Он наверняка совсем рядом упал. Может, возле ее ног?

Аля повернулась, всматриваясь в доски пола. Изучая одну за другой. Червя не было. Потом она снова посмотрела на потолок. Другой червь устроился прямо над ней. Только высоко. Выше, чем Христос.

А если тот упал прямо на нее?

Но дедушка играл.

И так хотелось в туалет.

Ей нужно было немедленно выйти.

Но она не могла.

Она не видела ни людей, ни ксендза, ни Бога.

Она видела только потолок и это черное чудовище, которое вот-вот на нее…

Дедушка играл, а люди его слушали.

В туалет хотелось все сильнее.

Она не могла пошевелиться.

Она старалась смотреть на людей. Но они казались большим пятном. Ксендз превратился в черное пятно, похожее на червяка. Она смотрела на распятие, но оно было так высоко.

Стала смотреть на балки.

Второго тоже не стало.

И внезапно к ней вернулся страх. Она вспомнила череду кроватей в детском доме, чудовище и почувствовала, как полилась моча. Теплая струя между ногами, на лодыжках, в сандалиях. У органа образовалась лужа, а так как Аля стояла выше, то струя помчалась вниз, по ступеням.

Она не могла двигаться.

Дедушка играл, а люди стояли.

Никто на нее не смотрел, а струя лилась и лилась, и внизу образовалось мокрое пятно.

И след указывал на нее.

Не удастся скрыть. Аля продолжала стоять. И не было никого, кто сделал бы ее невидимой девочкой с сухими ногами в сухих сандалиях. Ангела-хранителя, который во что бы то ни стало вывел бы ее из этого сельского костела, тоже не было.

Потом дедушка перестал играть. Люди преклонили колени.

Он посмотрел на нее.

Достал старую бумагу, в которую заворачивал ноты, положил ее на маленький стульчик за органом.

— Иди сюда, — сказал он тихо.

Но в костеле была тишина, и дедушкины слова, произнесенные шепотом, были громче этой тишины. В тот момент ксендз поднял вверх золотую чашу и сказал:

— Это Тело Мое, которое за вас отдается.

Люди стояли, опустив головы. Аля сидела на стульчике, а деревянный пол поскрипывал. Она хотела вспорхнуть, хоть и не умела летать. Головы людей были опущены. Она смотрела на них. Антек стоял сбоку. Она молилась, чтобы он не заметил ее позора.

Ее не существовало.

Но люди сейчас встанут и посмотрят на дедулю. Потом — на орган, затем на пол и тогда увидят разложенные серые листы бумаги, которые ее выдадут.

Когда люди перекрестились и были благословлены до следующей воскресной мессы, а она сидела с опущенной головой и ждала, к ним подошел Антек и протянул ей руку, словно ничего не произошло. Но она не позволила себя обмануть.

Аля вскочила и выбежала, чтобы не слышать, как над ней будут смеяться в костеле, так громко, что сам Христос услышит, и как Антек будет смеяться над ней и разлюбит ее.

Автобус остановился у часовни. Она вышла и побрела по дороге.

Она, конечно, могла предупредить Антека о том, что приедет сегодня, в четырнадцать двадцать, он наверняка встретил бы ее на машине, но нет… Лучше так, спокойно идти, как год назад. Тогда она шла мимо часовни к автобусу, который увозил ее отсюда навсегда. Рядом шел Антек, взрослый мужчина. Он не мог быть хирургом — легкое повреждение руки осталось, но он окончил медицинский институт и теперь работал в городской больнице. Антек… ее Антек тогда и чужой сейчас. Врач второй категории, научные работы, правая рука заведующего отделением внутренних болезней. Антек. Ее любовь. Почему еще год назад они могли быть вместе? Почему расстались?

«Мы не оправдываем ожиданий…» — сказал он.

Чего она боится больше всего? Того, что не будет любви. Того, что она не будет любить, или того, что не будет любима? Есть разница? Принципиальная. Что мне с того, если я люблю, но не любима? Страдание, боль, несбывшиеся надежды… Это, наверное, не любовь…

Когда они встретились прошлым летом, Антек взял ее за руку, словно не было долгих лет разлуки. Рука у него была немного нескладная, но исправно действовала, через всю ладонь проходили красноватые шрамы, безымянный палец был меньше, чем положено. Ему делали операцию в Германии. Ей так знакома его ладонь, отличавшаяся от другой, с тремя скрюченными пальцами.

— Ты совсем не изменилась…

— Ну, нет… — Она рассмеялась. — С тех пор у меня грудь стала больше…

— Я заметил… — сказал он, а она смутилась.

Так не разговаривают с человеком, вместе с которым когда-то заплетали косички кукурузным куклам. Восемнадцать лет — это немалый отрезок времени, это восемнадцать зим и весен, время созревания, учебы, профессии и влюбленностей. Это целое совершеннолетие. Так не разговаривают с человеком, о котором ничего не знают…

Антек изменился; если бы не его ладонь и блеск в глазах, Аля бы его не узнала. Она с удивлением слушала его рассказы о больнице.

— Делаешь то, что хотел…

— А ты?

— Я развелась два года назад…

— Не дождалась меня, и вот результат. — Он смотрел на нее и словно сквозь нее, будто она была прозрачной. Шутил?

— Я не думала, что ты серьезно об этом говоришь. — Она обратила его слова в шутку. — Я считала, это шутка — твои слова, что ты всегда будешь меня любить. Мой муж, бывший муж, — быстро поправилась она, — мой бывший муж тоже так шутил.

Антек громко рассмеялся и обнял ее за плечи. Она вздрогнула. Тепло его тела было настолько привычным, что она испугалась. Ведь это всего лишь шутка, это знакомый из прошлого, друг детства.

На третий день в поле, где в сентябре вызревала кукуруза, они любили друг друга на влажной земле. Они сидели на большом камне. Был холодный вечер. Она первая взяла Антека за руку, так просто, словно эта рука всегда ей принадлежала. А он запрокинул ее голову и стал целовать так, будто целовал ее всегда и никто прежде этого не делал. И решение пришло внезапно: не было ни отступления, ни обдумывания, ни выбора, ни согласия, ни протеста. Все происходило так, словно было всегда и они всегда были вместе и всегда знали тела и души друг друга.

А когда он стягивал с нее платье, у нее пронеслась мысль, что ей должно быть стыдно, что взрослые люди не делают этого на земле, что он, наверное, видел более красивых девушек, что левая грудь у нее больше правой, и он это наверняка заметит, ведь он врач и видел множество раздетых женщин…

А потом, когда они лежали в вытоптанном кукурузном круге и под ней была его рубашка, а на груди его рука, ей показалась смешной мысль о том, как она могла выглядеть, ведь это не важно. Все ее тело, казалось, пело от радости. За два года супружества она не познала того, что среди кукурузных початков.

— О'кей. Сейчас я знаю, что говорил серьезно.

— Что ты говорил серьезно?

— Не помнишь?

— Повтори, — просила она, а он водил сведенными пальцами по ее груди.

— Ты замерзла — таков мой диагноз. Пойдем.

Можно ли полюбить кого-то, кого не знаешь? Кого знал как маленького мальчика или маленькую девочку? Как понять, любовь это или желание, интерес, потребность в близости, страх одиночества? Почему она была уверена, что двадцать шесть лет ждала этого мгновения? Нет, не секса с ним на кукурузном поле, не влажности остывающей от зноя земли, она ждала его.

Часто ли она хотела, чтобы ее спасли? О да. Всегда. Она помнит, что ночью представляла себя в неволе. Что ее похитили бандиты и вот-вот убьют, но сначала помучают. Она в мужской одежде, непонятно почему, как мужчину ее схватили и осудили. Вот ее привязывают к дереву, сильно стягивают руки… Чтобы это лучше почувствовать, она просовывала руки под распятие и так лежала, глядя в потолок, а кисти затекали и становились бесчувственными. Тогда она закрывала глаза и сдавалась. С минуты на минуту они должны были выстрелить и убить ее, но вдруг кто-то ослаблял узы — она вынимала руки и клала их вдоль тела, под кожей начинало колоть и пощипывать. Тогда она знала и чувствовала, что спасена…

На фотографии, которую Аля заботливо хранит, изображение чужого мужчины, довольно высокого, брюнета. Он стоит рядом с молодой улыбающейся мамой.

Фотография черно-белая, и ничего больше сказать нельзя.

Она тоскует по нему?

Как можно тосковать по кому-то, кого не знаешь и не помнишь? Кого никогда не видела и не держала за руку? По тому, кто никогда не подбрасывал тебя вверх и не сажал на колени? Как можно любить кого-то, кого не целовала перед сном и перед поездкой на каникулы, в лагерь, в деревню к бабушке и дедушке? Кого не ждала и кто не ждал тебя? Кого-то, кто пропал, забыв о маленьком ребенке?

Может, она на него обижена?

Проселочная дорога сворачивала в сторону строений. Тот маленький домик — это дом дедушки и бабушки. Кухня, в которой стоят диван и стол, огонь в жаровне, запах крупяного супа, всегда готовый кипяток для чая. Бабушки давно нет, зато дедушка вечный, он всегда был и всегда будет. Единственный мужчина, который любил ее. Кухня пуста, ключ у Кузьмов, как всегда, и прежде так было, у родителей Антека, к которым она не пойдет, не встанет у порога и не скажет: «Здравствуйте, я только за ключом».

— Здравствуйте, я только за ключом.

— Входи, дорогая. Такое несчастье, ты, наверное, устала с дороги, автобусом добиралась? Сейчас супа тебе налью. Антек в больнице, он тебе позвонил, да? Что сидеть в пустом доме, подожди здесь, вкусный суп с помидорами, не из пакетика. Входи, Алечка.

Приветливое, раскрасневшееся лицо матери Антека. Она ведет себя так, словно не знала, не обижалась, а ведь всем было известно, все об этом говорили.

В прошлом году в августе она сердечно ее обнимала: «Я больше всего расстраивалась из-за того, что ты венчалась, что Антеку орган не будет играть, а гражданский — какой же это брак? Что ж, детка, у каждого человека есть прошлое. Теперь времена такие, люди поздно встречаются, иногда портят все, прежде чем поймут себя, простых дорог не замечают, идут извилистыми. Ну, уж лучше поздно, чем никогда».

А сейчас перед Алей стоит суп с помидорами. Она вошла на негнущихся ногах, не знала, как себя вести. Ей казалось, что будет проще: придет сюда и поедет с Антеком в больницу, он должен уже быть дома.

— Если бы Антек знал, что ты приедешь в два часа, он бы тебя встретил. А он рассчитывал на четыре. Сейчас мы ему позвоним. Поедешь в больницу. С больным посидеть надо, сказать что-нибудь. Говорят, дед без Сознания, но неизвестно, слышит он или нет. Может, это только кажется, что не слышит, а он слышит, но сказать не может? Ведь мозг — неизученный орган. А сердце бьется, и, пока оно стучит, человека нужно окружить заботой. Тяжелая пора для тебя, Алечка, тяжелая, да поможет тебе Бог.

Никаких обид и упреков. Мягкие руки режут хлеб, прижимая буханку к груди, острый нож задерживается на хрустящей корочке.

— Ешь, детка, ешь, тебе силы нужны. Ничего не говори, человек думает не то, что делает. Не нужно.

Услышав шум мотора, она вышла из дома Кузьмов. Антек посмотрел на нее и сказал:

— Хорошо, что ты здесь, но твой дедушка не пришел в себя.

Она сидела у постели больного, ей казалось, что он уснул. В палату заглянула медсестра.

— Он без сознания, — сказала она и посмотрела на Алю с сочувствием. — Вам действительно лучше поехать домой.

Она не хотела ехать домой. Предпочитала остаться здесь. А если дед на мгновение придет в себя и никого рядом не будет? Она не могла этого допустить.

Медсестра проверила капельницу и вышла. Аля отложила газету и посмотрела на соседнюю кровать. Сухой, маленький старичок. Она взглянула на карту. Ему всего шестьдесят восемь лет? Тоже кровоизлияние. Он пришел в себя, хотя осталась парализованной правая сторона тела.

Пожилой человек лежал неподвижно, с закрытыми глазами. Он оживал, только когда приходила жена. Намного моложе его, миниатюрная, всегда с тщательным макияжем. Аля наблюдала за ней украдкой, когда та выходила в коридор и звала: «Сестра, сестра, воды, пожалуйста! Сестра, где ширма, почему мой муж неумыт? Сестра, моему мужу нужно чистое судно!» У нее был неприятный, резкий, пискливый голос. Аля попыталась не замечать этой резкости.

Два дня назад она впервые увидела эту женщину. Аля видела, как она садится на круглый металлический стульчик и поднимает руку мужа. Мужчина отворачивался от нее, а она осторожно брала его подбородок и поворачивала к себе. Аля не слышала, что она ему говорила, ее голос был приглушен. Шепот был недоступен чужим ушам.

Женщина склонялась над мужчиной, вытирала платочком слюну, стекавшую с его губ. Она шептала слова ободрения, которые предназначались только ему. Когда он закрывал глаза, она, подперев голову руками, смотрела на него. Она не уходила, даже когда нетерпеливая сестра выпроваживала всех засидевшихся посетителей.

Аля размышляла, почему медсестры не любили эту женщину, это было заметно. Она думала, что они тоже перестали бы слышать резкие нотки в ее голосе, если бы посидели в палате и посмотрели на ее руки, украшенные перстнями, которые теребят неподвижную ладонь больного.

— Аля!

Она подняла голову, посмотрела на Антека. В белом халате он казался недоступным, официальным и каким-то особенным… благородным. Аля невольно почувствовала уважение к мужчине, которого бросила.

Почему она не хотела с ним быть? Хотела, но в то же время она хотела и чего-то большего. Чтобы он как-нибудь доказал, что она, и только она, нужна ему. Ведь врачи требуются везде. Как легко ей было обвинить его в том, что она ему безразлична!

Мужчина, которому дорога женщина, может оставить все.

— Ты поедешь со мной или нет?

— Аля, ты не понимаешь! Я не могу!

Не могу — значит, не хочу. Не могу — значит, выбираю что-то более важное. Там, где «не могу», любви нет. Антек не любил ее настолько сильно, чтобы с ней жить. Поехать в город, сменить работу. Он не мог.

Каким мучительно сильным был стыд, охвативший ее. Она думала, что Антек любит ее! Вернулась домой поздно, дедушка отвлекся от газеты, снял очки с толстыми стеклами и дрожащей рукой положил их на стол.

— Поссорились? Милые бранятся — только тешатся.

Нет, они не поссорились. От стыда она не могла дышать. Антек притворялся, что любит, желает ее. Унижение долго не давало ей уснуть. Она должна искать любовь? Снова?

На следующий день утренним автобусом она уехала в город.

Антек позвонил ей тем же вечером. Говорил, повысив голос.

— Как ты могла! Признайся, ты хочешь быть несчастной. Подумай, что ты делаешь, — сказал он серьезно. Не боролся, не настаивал, не принуждал, а она хотела, чтобы он бросил ради нее все, доказал, что только любовь имеет смысл, больше ничего.

— Я? Это ты не способен ничего для меня… — сказала она с сожалением.

— Любовь заключается не в этом. А ты сейчас требуешь от меня самопожертвования, как маленький нелюбимый ребенок. Ты не ребенок, ты женщина. Давай не будем ссориться, а подумаем, ведь это решение на всю жизнь. Ты хочешь, чтобы я немедленно изменил свои планы. Но нам обоим должно быть хорошо. Если, конечно, мы этого хотим.

— Я вижу, что ты не очень хочешь.

— А ты думаешь, существуют какие-то особые верительные грамоты на счастье? Гарантии? Кто их даст? Мы только к себе можем быть требовательными. — Он был раздражен. — Ты не слышишь того, что я говорю. Позвони, когда разберешься в себе. Но я тебе гарантию на счастье не выдам. Я готов рискнуть, а ты хочешь быть уверена; В этом разница между нами. Аля не понимала, о чем идет речь. Она знала только, что весь этот страстный роман с товарищем по детским играм — мираж, из этого ничего не могло выйти. Антек не погнался за ней на машине, не удержал ее.

— Если бы он по-настоящему тебя любил, то приехал бы… — сказала ей подруга. — Но мужчины все такие.

— Аля… — Она подняла голову. — Можно тебя на минуту…

Она стояла с Антеком в коридоре, но не как любовница с любовником, а как внучка пациента с врачом.

— Алечка… — Его голос звучал тепло, таким голосом разговаривают с родственниками безнадежно больных. — Уже неделя, шансов немного.

Слезы полились по ее щекам и подбородку, она вытерла их внешней стороной ладони.

— Зачем ты мне это говоришь, я же знаю…

— Пойдем, может, что-нибудь перекусим… Ты сидишь, словно прикованная, в этой палате. Не сдавайся…

— Я не голодна…

— Ты измучена…

— А тебе какое до этого дело? — спросила она, повысив голос. — Правда, какое тебе дело?

— Мне есть до этого дело… как до каждого человека…

— Вот именно! — разразилась она смехом и отступила к деду.

«Как до каждого».

Она плакала, сидя на кровати, плакала о дедушке, которого больше никогда не увидит за фисгармонией дома, не увидит, как он колдует белыми шарами. И еще она плакала о себе.

А она сама была готова оставить все?

Она? Но почему она? Разве не мужчина должен показать, что готов к серьезным отношениям? Убедить, понять, простить, бороться, быть настойчивым, не позволить ей пропасть?

Кто должен бросить все? Быть уверенным? Разве это похоже на требование к отцу, а не к партнеру?

Ох, как же она неправильно об этом думает. Как это несправедливо! Она не думает об отце, потому что никогда не чувствовала его отсутствия, так же как не чувствовала отсутствия мамы, не тосковала, не мечтала, нет, нет и нет.

А если она ошибается? Если не может отличить одно от другого? Если она не хочет снова быть брошенной навсегда, как, тогда, когда ей было три года?

«Если даешь себя приручить, вполне возможно, что придется и всплакнуть», — припомнила она Лиса из «Маленького принца».

«Я готов рисковать, а ты хочешь быть уверена». Может, она читала неправильные книги?

Жена исхудавшего человека стучала каблуками ровно в шестнадцать тридцать. Он слегка приподнимал голову и смотрел на дверь. Аля видела, что он был напряжен. Пытался узнать шаги. Аля не могла понять, почему, когда его жена входила в палату, он закрывал глаза и делал вид, будто спит. Она гладила его лицо, целовала в щеку, а он не открывал глаза. Женщина доставала салфетку, смачивала ее и аккуратно протирала металлический столик, мыла толстую кружку с остатками чая, вынимала из сумки компот и наливала в кружку. Она взбивала подушку, а он лежал, уставившись в потолок, и казался еще меньше без опоры, еще беззащитнее. Она убирала перья, уверенно брала его за плечи и приподнимала повыше.

А затем резким, писклявым голосом, стоя в дверях, кричала:

— Сестра, неслыханно так обращаться с больным! Принесите ширму и таз с водой.

Ширма скрывала от Али часть кровати, она слышала только плеск воды. Одеяло, наброшенное на спинку, почти касалось пола. Пальцы, унизанные кольцами, умело его встряхивали.

Когда ширма убиралась, перед ее глазами представала тщедушная фигура, утопавшая во взбитой подушке. Мужчина сидел прямо и безучастно смотрел перед собой.

Дедушка Али лежал неподвижно.

Она размышляла, что связывает этих двоих, что удерживает такую женщину у изголовья парализованного человека, что заставляет заботиться о нем, бороться за него, за его жизнь? Женщина вкладывала в ладонь мужа ручку, массировала его кисть, склонялась над ним, шептала, призывала его к жизни.

Аля наблюдала за ними три дня. Высохший человек ни о чем не просил. Он молчал. Наверное, уже принял решение уйти, однако больное тело боролось с этим решением. И женщина боролась. Она без устали разрабатывала его руку, ее резкий, писклявый голос в течение трех дней звучал в пропахшей мочой и хлорамином палате.

Дедушка Али умирал.

— Не держи его, — сказал Антек. — Отпусти.

Она не понимала, о чем он говорит.

Вытянув руку к деду, она еще какое-то время сидела возле него. Не знала, что делать. Она была здесь не нужна, деду уже никто не был нужен. Его ангел стоял рядом, чуткий, готовый отправиться в путь. Ждал.

А она должна была остаться.

Одна.

Аля смотрела на женщину. Та, склонившись над хрупким телом мужа, что-то ему говорила. Ее голос становился мягким только для него, он переливался, как бархатная штора на окне спальни Али. Ласково. У Али застыл комок в горле. Мужчина отворачивался от жены к стене, а она украшенной перстнями рукой брала его за подбородок и поворачивала к себе.

Потом женщина достала бумагу и ручку. Положила ему под голову еще одну подушку. Солнце ярко освещало одеяло с голубой печатью прачечной.

Сколько лет нужно, чтобы любовь стала такой зрелой? Сколько лет самоотречения, компромиссов, чуткости, стойкости?

Жалость пронзила сердце Али. Перед ней была любовь, которая дается раз в жизни, и люди, которые остаются вместе до конца. И не важно, что женщина с перстнями и резким, писклявым голосом выглядит смешно. Она делает это для любимого, для его измученного тела, в котором не осталось сил. Именно о такой любви мечтала Аля, ради такого чувства стоило жить.

Антек стоял рядом с ними, серьезный и спокойный. Он положил руку Але на плечо, и тогда она сказала:

— Пойдем.

Еще один день. С самого утра Аля сидела у дедушкиной постели. Она не могла ни читать, ни разговаривать. Дедушка таял на глазах, он угасал. Дыхание его было поверхностным, словно воздух не хотел проходить в легкие и задерживался в горле. А тот человек дышал часто. Он лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Там ничего не было, даже подтеков.

В этот день его жена не пришла.

Когда дыхание деда стало прерывистым, Аля кинулась за Антеком. Она стояла в коридоре, стиснув пальцы, пробуя молиться, но единственное, что приходило ей в голову, — это «Ангел Божий, хранитель мой святой…»

Через пару минут прибежала медсестра, а потом вышел Антек и сказал:

— Подожди меня, домой вместе поедем… Тебе здесь нечего делать, мы переводим его в палату интенсивной терапии…

Они возвращались домой вместе. Глядя перед собой, Аля пристегнула ремень. Они молчали. Потом она начала говорить о той женщине, о любви, существующей независимо от всего, любви, которая не знает границ, возраста, о любви, которой болезнь не помеха. Она говорила быстро, не хотела, чтобы Антеку показалось, будто ей хочется его в чем-то убедить или объяснить, говорила горячо. «Ты видел? Вот как это должно быть, как же я им завидую…»

— Ты знаешь, чему завидуешь?

— Ты не обратил внимания, а я сидела там столько дней, видела ее каждый день… Ты замечаешь другое, эти люди твои пациенты, у тебя нет возможности видеть их такими, какими увидела я…

— Может, тебе не все известно? Я…

Она прервала его:

— Не говори, я знаю, что у нас с тобой разные взгляды, я просто…

— Я тебе только хотел сказать, что не стоит судить по внешним…

Вот именно. Он рационалист и все хочет испортить, даже эту историю, вырвавшуюся у нее спонтанно; ей хотелось прекратить разговор, но она сейчас согласна обсуждать что угодно, лишь бы не думать о дедушке.

— Не говори об этом. Я как раз боялась… когда-то… что ты можешь не заметить…

Они замолчали.

— Позволь мне объяснить… Особенно после того, что произошло… — попытался он еще раз, но она прервала его на полуслове:

— Пожалуйста, давай не будем об этом, я не хочу.

Антек замолчал, и только когда они подъехали к дому, он посмотрел на нее с грустью:

— Я знаю, как тебе тяжело.

Аля вошла в дом. Ей было тяжело, как никогда, потому что у нее не осталось никого, кто мог бы ее утешить и защитить. Умирал человек, которого она любила, единственный человек, который защищал ее от страха, она была одна на свете как перст. Ее дедушка, не Антека, уходил в эту минуту. Ей не хотелось, чтобы

Антек что-то ей объяснял, ведь она так неожиданно и неосторожно сказала ему, какой должна быть любовь. В конце концов, умирал ее дед, и она не знала, как жить дальше.

Когда после смерти дедушки Аля пришла в больницу за вещами деда — обручальным кольцом, очками и пижамой, — исхудавший человек догорал. Возле него никого не было. Он выглядел еще более высохшим, чем два дня назад, и Але казалось, он даже не моргал, хотя открытые глаза смотрели в потолок.

Когда она ждала оформления свидетельства о смерти, полная медсестра шепотом сказала коллеге:

— Сходи в четвертую, посмотри, как там Маевский.

А другая из коридора ответила:

— Если он дотянет до следующей ренты, жена от него не уйдет. По-другому быть не может.

Полная медсестра оторвала взгляд от лекарств:

— Он снова подписал ей доверенность на эти деньги? В который раз она его заставила?

Аля стояла перед домом Кузьмов. Был воскресный полдень, и, не смущаясь присутствия матери Антека, она должна была ему сказать, что теперь все понимает. Она громко, решительно постучала в дверь. Мама Антека появилась на пороге:

— Ну что, Аленька, уезжаешь, да? Не волнуйся, я буду ухаживать за могилой, если что, присмотрю, и счета тебе буду отправлять…

— Я хотела бы, если возможно… Антек дома?

— Антек! — крикнула она. — Войди, Аленька…

Аля стояла на пороге неподвижно, к ней подошел Антек. Она протянула к нему руки, он взял их в свои, немного неуверенно, взглянул на мать, она стояла за ним, серьезная, без улыбки.

— Антек, — сказала Аля, — я так мало понимала… Я хотела тебя поблагодарить и спросить, если бы… если бы я осталась… мы могли бы еще вернуться к тому прошлогоднему разговору?..

— Ты хочешь такой любви, какую видела в больнице? Я не могу тебе этого дать… и не хочу.

Стыд снова едва не овладел ею, но она решила, что на этот раз будет сильнее.

— Я уже знаю, что та женщина… что она только ради денег, но это выглядело…

— А я как раз не хотел, чтобы выглядело, я хотел, чтобы было по-настоящему.

Когда Антек провожал ее до автобусной остановки, начался дождь.

— Я предлагал отвезти тебя, теперь мы промокнем, — сказал он.

— Не важно. Я хотела пройтись. Хотела… как когда-то…

— Напишешь? — спросил он.

Да, сразу же, сегодня же, прямо с дороги, напишет и решится, потому что он любит это место, свой дом, больницу. А если он и ее будет любить, то прекрасно — тогда все получится. Она напишет ему об этом, попросит его дать ей шанс, если это возможно, убедит его в том, что она взрослая женщина, которая, конечно, иногда боится, но не будет проверять и требовать, а будет доверять и верить. Она напишет ему об этом. А там посмотрим.

Когда на темном мокром шоссе появился автобус, Антек повернулся к ней.

— Я рискну еще раз, — сказал он, а она, едва не расплакавшись, твердо подняла голову. Антек улыбнулся: — Твой дедушка показал мне, какой должна быть любовь.

К ней вдруг вернулось ощущение стыда и унижения, и произошло чудо. Аля почувствовала знакомое тепло, увидела присевшего на колени и раскладывающего серые листы бумаги деда, и стыд превратился в глубокую благодарность. Она подняла глаза к Антеку, он не смеялся, а только улыбался, он не смеялся над ней, а улыбался ей, и она поняла, что сможет все.

— Я тоже знаю, какой должна быть любовь. Только я забыла. И мне он тоже показал… — осеклась она, но потом закончила: — когда я описалась в костеле.

Я НИКОГДА НЕ СДАМСЯ

— Видите, какие у меня шрамы? Похоже на неотстиранную скатерть. От красного вина. Если на скатерть пролилось красное вино, нужно сразу насыпать соли, тогда пятен не будет. А если не насыпать, то остается такой след, как у меня здесь. Вот эти продольные рубцы у меня остались. Три или четыре. След отчаянной любви. Но это давно было. Я девчонкой была, ну, молодой девушкой. Я ходила с одним мальчиком, а он сказал, что мы должны на какое-то время перестать встречаться. Тогда я взяла лезвие и разрезала запястье. Потом обмотала руку полотенцем, смоченным горячей водой, и легла спать. Я надеялась, что до утра истеку кровью. Но утром проснулась как ни в чем не бывало. Полотенце стало влажным и грязным от крови. Порезы оказались неглубокими, длинными, легко расширялись при надавливании. Затянулись в течение недели. Но светлый след на изгибе левой руки остался. Глупая я была.

Видите? Когда я дотрагиваюсь, то ничего не чувствую, честное слово. Ничего. Не чувствую, даже когда сильно нажимаю на сгиб. Неумная была…

Да, я понимаю, вы тоже хотите мне что-то сказать о моем тексте, но я лучше говорю, чем пишу, поэтому хочу, чтобы вы знали, что я пережила…

Отец всегда по-доброму ко мне относился… Он был самым лучшим. Хотя у меня мало детских воспоминаний. Он допоздна работал, но редкий вечер он не входил в мою комнату и не целовал меня в лоб. Говорил: моя маленькая женщина, моя девочка.

Он умер от инфаркта, когда я была на зимних каникулах в Закопане. Я ничего не знала, поскольку мама мне не написала. До конца каникул оставалось три дня… Она не хотела меня расстраивать. Всегда есть время расстроиться, повторяла она. Это была очень удачная поездка… Там я познакомилась с Янеком… Он фантастически катался на лыжах. Янек жил в Кракове, обещал написать, но не написал… Человек верит в такие вещи, когда маленький… то есть молодой! Как я плакала, когда мы разъезжались… В последний день все девчонки плакали, потому что мы познакомились и подружились там с мальчиками… В предпоследний день мы играли свадьбы, понарошку. Янек сделал мне предложение — подарил красивый перстенек с зеленым глазком, потому что у меня глаза зеленые. А потом не написал.

Когда я приехала домой, мама сказала: «Детка, нет у тебя больше отца…» Вы себе не представляете, как я страдала. Я даже плакать не могла. Ничего не могла. Должна признаться, до сих пор не могу поверить, что его уже нет. Может, он просто ушел от нас, а мама не хотела причинять мне боль? Да, конечно, могила есть, но мне легче думать, что это ложь.

Чья? Всех. Ну да, всех. Я всегда знала, что самое главное в жизни — это любовь. Я всегда ценила любовь. Правда. Важнее ее для меня ничего не было. Когда я влюблялась, все остальное ничего не значило. Не представляю, как вообще смогла закончить школу. Наверное, старалась, поскольку мама сказала, что, если не получу аттестата, не поеду на каникулы с Витеком, моим другом. Пришлось мобилизоваться. Нужно было пересдать два экзамена, можете себе представить? В третьем классе лицея. Но на свете нет ничего важнее любви. Это уж точно. Готовилась я до четырех утра и сдала — оба экзамена, сначала биологию, а математику сдала в семь утра перед педагогическим советом, времени совсем не было. У меня была замечательная учительница, она пошла мне навстречу, и вот получилось. И мы вместе поехали на каникулы.

Витек был моим первым парнем. Я рассталась с девственностью задолго до тех каникул. Но родители ничего не знали. Еще в январе я стала женщиной. Мне тогда пришлось обмануть маму, сказать, что еду с подругой на учебу в Варшаву. А на самом деле мы с Витеком поехали на побережье. Зима, чудесный снег. Тетя Витека была заведующей домом отдыха, он договорился о домике на одну ночь. Там все и произошло. Потом на снегу он вытоптал огромную надпись: «Агата — моя навеки». Это были прекрасные мгновения. Я сдала экзамены в Главную торговую школу в Варшаве, чтобы быть вместе с ним. Ведь общие интересы сближают людей. Не мужчина же должен приспосабливаться к женщине, правда? Но на третьем курсе мы расстались. Он взял академический отпуск и уехал в Англию. А я осталась в Варшаве. До сих пор не могу понять, почему он меня оставил. Это было похоже на побег.

Может, чаю? Я тоже предпочитаю всем напиткам чай. У меня есть изумительные чайные чашки. Подарок Яцека. Он по крайней мере обо мне заботился! Знал, что я люблю настоящий, хорошо заваренный чай. Он уехал, и первым подарком, который мне прислал, стали эти чашки. Мы писали друг другу целых восемь месяцев. Показать вам? У меня толстая пачка его писем. Поэтому когда вы объявили этот конкурс, у меня и возникла мысль начать писать о любви.

Восемь месяцев мы друг другу писали, я хранила верность и ждала, а потом оказалось, что он не хочет возвращаться. Сколько можно ждать? Разве это любовь? Он же знал, что я из-за него света белого не вижу. Но не возвращался, даже короткий отпуск не взял. Если бы я действительно была ему дорога, он бы приехал, правда?

Я представляю, как бывает, когда мужчине небезразлична женщина. Я это чувствую. Тогда он выкладывается полностью. Во всем. Я знаю, вы пришли не для того, чтобы выслушивать подобные откровения, но подумала, что вам будет интересно узнать, почему у меня возникла потребность напечатать эти воспоминания… Хотя не знала, что… то есть я подозревала, что интерес может возникнуть, ведь люди хотят читать о любви, правда? Но сразу присылать корреспондента… Хорошо, хорошо, сейчас я дам вам возможность сказать…

Возвращаюсь к Яцеку… Если мужчине дорога женщина, то он приедет даже издалека. У него был контракт. И он не приехал. А другие приезжали. Я знаю, отпуск дают только через год. Но кто-то приезжал. Например, на похороны. Я предлагала Яцеку выслать телекс с сообщением, будто что-то случилось. Факсов-то под рукой не было тогда. Телекс с центрального почтамта. Умерла мама или что-нибудь подобное. Конечно, это неправда, но никто ведь не проверял факта смерти. Я это знаю, потому что когда умерла мама моей подруги, медсестры в Ираке, так она благодаря такому письму получила недельный отпуск и приехала в Польшу. А Яцек не хотел. Я ошиблась. Со мной нельзя шутить. Если я люблю, то люблю. Но я не позволю собой пренебрегать. Женщина должна себя уважать.

Может, и хорошо, что вы не хотите читать эти письма. Зачем? Я знаю, мужчин нельзя припирать к стенке, но это было зрелое решение. Не нужно позволять собой играть. Он написал, что приедет через четыре месяца. Просил меня потерпеть. Значит, он был не готов сделать для меня даже такой малости. Он сам это выбрал. Сколько я ночей проплакала, одному Богу известно.

Я была в ужасном состоянии, правда, в ужасном. Мир для меня рухнул. Весь мир. Ведь мы с ним были вместе целых два года. Строили замечательные планы. Мы только ждали, когда его сын немного подрастет, чтобы ребенка не ранить, разве он виноват? У него с самого начала с женой не складывалось. Когда он в первый раз хотел уйти, она забеременела. Знаете, какие женщины? Они на все пойдут, лишь бы мужчину удержать.

Красивые узоры на этой чашечке, правда? Китайские, тонкие. Женщина и мужчина сплетены воедино. А что значат эти иероглифы, не имею понятия. Мне интересно, может, когда-нибудь кого-нибудь спрошу, но я не знакома ни с кем, кто знает китайский.

Яцек не мог решиться оставить женщину с ребенком. Я его за это любила. Другой, может, и не взглянул бы на женщину, которая таким жалким образом им манипулирует, беременея во второй раз. Он сразу мне все рассказал, когда мы познакомились. Знаете, я была его единственным другом. Считаю, что любовь — это высшая дружба. Когда можно доверять. Другой человек знает: его поймут. Так было с нами. Я сразу поняла, что мне придется ждать. И никогда не настаивала на разводе. Я с самого начала знала, какая ситуация, и согласилась на все во имя любви. Вы читали «Косточку»? Я была такой косточкой. То есть Агатой из «Косточки», она моя тезка… Но он этого не смог оценить.

Я из-за него ужасно рыдала. Он, впрочем, оставался в Ираке еще три года. У него родился второй ребенок. Тоже сын. А он хотел дочь. Ну и хорошо. Пусть будут счастливы. Наверное, это было ненастоящее.

Вы читали «Танцующего с волками»? Там есть такая фраза: «Он должен был уйти, чтобы смог появиться ты». Так было и в моей жизни.

Конечно, конечно, но прежде чем вы меня о чем-то спросите, хорошо бы было, если бы вы узнали меня… ну с другой стороны, которая неизвестна. Тогда нам будет проще разговаривать, правда? Когда люди знакомы, доверяют друг другу, то и разговор иначе идет. Я это по опыту знаю.

Прежде чем я поняла, что в моей жизни на смену ушедшему приходит что-то лучшее, мне было очень тяжело. Я перестала верить мужчинам. Поняла, что нужно рассчитывать только на себя. Эта квартира — исключительно моя заслуга. У меня престижная работа, хорошая зарплата. Мне не важно, есть ли у мужчины автомобиль, ведь у меня самой машина последней модели. В жизни я ищу исключительно чувства. Нужно, чтобы прошло немного времени, тогда я смогу полюбить снова. Теперь я более мудрая, более зрелая. Успех, а я не сомневаюсь, что опубликование этих воспоминаний в вашем журнале принесет успех, ничто по сравнению со взаимной любовью. Такого стоило ждать.

Это великолепный мужчина. Он принимает меня такой, какая я есть, и я его тоже. Чтобы вы все поняли, вам надо кое-что обо мне узнать. Есть одна проблема. Мой мужчина пока не свободен. Такая, наверное, у меня судьба. Но я для него опора. Ему трудно, потому что он добрый и впечатлительный. Мы иногда задаемся вопросом, почему так поздно встретились. И при таких неблагоприятных обстоятельствах. Но лучше поздно, чем никогда. Я буду терпеливой. Он знает, я никого так сильно прежде не любила, как его. Мужчинам ведь тоже любовь нужна, правда?

Сейчас, сейчас, дам вам сказать. Я знаю, что вы как редактор женского журнала разбираетесь в таких делах, но я наблюдаю за многими супружескими парами. Все они такие… странные. Женщины будто не обращают внимания на то, что кто-то рядом нуждается в них. Они нетерпеливы, крутят мужьями как хотят. Словно брак дает право пренебрегать чувствами. А любовь надо беречь.

Мой мужчина со мной счастлив. Вы знаете, он по-разному выглядит, когда приходит ко мне и когда от меня уходит.

Он еще какое-то время должен будет возвращаться домой. Хотя на самом деле его дом здесь. Его зубная щетка и бритва. Его голубой свитер. И я здесь.

Я могу подождать. Время не имеет значения, если знаешь, что встретил того, кого нужно. Любой повод для встречи ценен. Думаю, она должна радоваться, что я существую. Если бы она знала. Но Мартин никогда ее не ранит. Он хороший. Вы знаете мужчину, о котором можно так сказать?

Если он не может вырваться из дома, всегда что-нибудь придумает. Перед праздниками, например, предложил жене сделать покупки. И знаете что? По телефону продиктовал мне список, и таким образом у него появилось время со мной встретиться! Я все утро провела в магазинах, да и для себя покупки сделала. А он приехал на следующий день, и у нас было целых семь часов для общения! Потом он забрал свои пакеты, и, значит, она тоже была счастлива, что у нее хороший муж, который думает о доме. Я, в конце концов, ничего против нее не имею. Так случилось, что в их браке больше нет чувств. Небольшая привязанность, дочь. Но они стараются не причинять друг другу боли.

А еще я научилась стричь. Он идет «к парикмахеру» — ни у кого нет претензий. Никаких подозрений, выяснения отношений. Мы всегда очень осторожны. Это так забавно — вношу табуреточку в ванную комнату, усаживаю его и прохожусь по его голове машинкой, установленной на семь миллиметров… Весь процесс занимает две минуты, а потом… у нас есть время для себя.

Я не могу участвовать в той его жизни. Но когда у его дочки появилась аллергия, я нашла хорошего врача. А о лекарствах договорилась со знакомым из Бельгии. Впрочем, вы же знаете, как это бывает с аллергией. Она возникает чаще всего от неприятия того, что происходит вокруг. Выходит, не все у них в семье ладно.

А я для него очень важна. Он мне часто говорил, если бы не я, ему незачем было бы жить. Он бы не справился. Я как-то познакомилась с его мамой. Для него это было очень важно. Она меня очень хорошо приняла. Разве так поступил бы человек, который просто хочет иметь роман на стороне? Знаю, что нет. Мать для человека — самое главное, и если он меня с ней познакомил, значит, скрепил наш союз.

Нет-нет, не прерывайте меня, пожалуйста, я еще пару слов скажу для пояснения… Для нас очень важен секс. Но он всего лишь дополнение к нашему счастью. Я — зрелая женщина, он — зрелый мужчина, Это не просто искра, распалившая наши чувства. Это — выбор.

Ему в последнее время тяжело. Что-то в нем клокочет, я знаю и пытаюсь его понять. Его дочери скоро исполнится пятнадцать лет. Она станет взрослой. Тогда уже будет легче изменить свою жизнь. А я ей помогу. Мартин об этом не знает, но я хорошо зарабатываю, и у меня на счете приличная сумма. Если ему понадобятся деньги, чтобы купить Асе отдельную квартиру, я помогу. Он всегда может на меня рассчитывать. Независимо ни от чего.

Вы спрашиваете, не думала ли я что-нибудь изменить?

А зачем? Ведь и так хорошо, как есть. Я уже не глупая гусыня, знаю, что делаю.

Вы можете все это написать, пожалуйста, но я должна прочитать и завизировать. Из моих признаний должно быть ясно: в мире, где все помешаны на карьере и зарабатывании денег, есть что-то более важное. Это любовь. Подчеркните это, когда будете работать с моим конкурсным текстом. Ничто не может быть важнее настоящей любви. Это идея моей исповеди. Ради любви можно пожертвовать всем. Только она по-настоящему важна.

Почему вы чай не пьете? Он уже холодный. Остывший чай становится невкусным. Заварю новый.

Простите, не расслышала вашей фамилии, из какого вы журнала? Впрочем, какая разница, при всем моем уважении, все журналы одинаковы. Отличаются они только ценой, а что там внутри, и говорить не стоит, одно и то же. Я, упаси Бог, не хочу вас обидеть, мне очень приятно, что перед публикацией вы приехали для уточнений… Это значит, мой текст представляет ценность, правда? Люди должны знать о любви больше. Жизнь не телесериал, это и неприятности, и трудные решения, и борьба за великую любовь, самую трудную, истинную.

Вы считаете, Ася будет потрясена, если это прочитает? Я не знаю Асю, но думаю, что правда, даже самая горькая, лучше лжи, в которой этот ребенок живет.

Впрочем, давайте уточним: у меня не было намерения причинять кому-либо боль. Я ведь не такая. А выбор… выбор никогда не бывает легким. Но почему его дочь должна это прочитать? Даже если прочитает, то начнет больше понимать и, возможно, именно благодаря тому, что я отважилась на публикацию этой истории, не превратит в ад жизнь мужчины, который ее полюбит. Поймите, существование во лжи ничего не стоит, и, вероятно, она также поймет отца, который нашел в себе силы уйти, встретив настоящую любовь. Пока он ждет, когда она получит аттестат, и я подожду вместе с ним. Я ему обещала.

Знаете, его новая работа — это все я. Он ее получил благодаря мне. Настоящее желание помочь идет от сердца. Мне было приятно что-то для него сделать. Особенно было приятно сделать что-то для его семьи… Я не злая… Ему очень трудно что-либо принять… Он такой впечатлительный. Не умеет принимать, мне приходится ненавязчиво его направлять — мужчины не всегда поступают так, как для них лучше. Они губят себя, не осознавая этого. В такой ситуации рядом должна быть мудрая женщина. Ему я, кстати, сказала, когда дала копию этой конкурсной работы, которую вам выслала: «Я тебя понимаю, но хочу это опубликовать и надеюсь, что одержу победу». Знаете, он ведь был моим первым читателем. Он был очень взволнован, очень. Изменился в лице, все чересчур близко к сердцу принял, это было видно. Почему я так уверена, что это кому-то будет интересно? Если на мужчину произвело такое впечатление, то, представляете, что будет с женщинами? В конце концов, не скрою: я это написала специально для него, чтобы он прочитал и оценил, кого встретил, не обо всем же можно откровенно поговорить.

Все, все, заканчиваю и слушаю вас. Вы как редактор, эксперт… Я хотела бы только еще раз подчеркнуть: люди не всегда встречаются, когда свободны. Иногда нужно дождаться настоящего союза.

А откуда вы знаете, что он перешел на другую работу? Я ведь не говорила… Говорила? Мне казалось, что нет…

Как это ушел с работы?..

Так вы не из журнала?

Как это?

Как это… он вас прислал?

Дал вам прочитать, просил простить и освободил от обязательств…

Это невозможно…

Он вас попросил?

Не верю…

Потому что я не расслышала вашей фамилии… Как это я не дала вам сказать?! Позвольте, я вообще не собираюсь этого слушать!

Я это опубликую и покажу всем! Всем! Это вас скомпрометирует. Что он мог понять? Такие, как он, не способны ничего понять! Никогда!

В таком случае желаю вам счастья с мужчиной, который лжет, у которого даже не хватило духу прийти самому, который свою жену присылает к любовнице. Который, словно флюгер на крыше, словно вещь, которая лежит так, как ее положат. Ничтожество, слышите, ничтожество!!! Скажите ему, что он ничтожество!

Прощайте!

Но я не сдамся. Вы меня не уничтожите. Ни он, ни вы. Никто меня не уничтожит. Мир жесток, но я не сдамся…

СЮРПРИЗ

Вольдемару Л.

— Нет, не так. Милый мой, чудо мое…

Дверь была закрыта. Она никогда не закрывала свою комнату. Но сейчас дверь закрыта.

Чтобы он не мог войти.

Он вернулся раньше, чем пообещал утром.

Не позвонил. Не предупредил. Хотел сделать ей сюрприз.

— Любимый… чудный…

Это все доносилось из-за двери.

Он осторожно убрал руку с дверной ручки. Он не унизится до такой степени, чтобы войти. Ее голос. Голос, который поразил его так, что он полюбил ее, сделал своей женщиной. Он дал ей все. У нее было все, что она хотела.

А она его предала. Никто на свете его так не предавал. Ведь он ей доверял. Он поверил, что не все женщины продажные девки. Он чувствовал, что она отвечает ему взаимностью, и впервые в жизни ощущал себя любимым.

Сейчас, стоя у двери, он понял, что ошибался.

Да.

Из-за двери раздавалось:

— Нет, не так…

Она не одна.

Он этого не позволит.

Она не ждала его так рано.

Он знал этот слегка приглушенный голос. Словно сдавленный. Слегка простуженный. Срывающийся. Гортанный. Когда он прижимал ее к себе, обнаженную, ее голос становился мягким, хрипловатым. Она говорила: нет, нет, а он слышал: да, да. С этой легкой хрипотцой в горле она начинала дрожать, а ее лоно почти незаметно придвигалось к нему. С этим почти неуловимым дрожанием в голосе в унисон дрожанию бедер ее «нет» превращалось в «да».

— Да, да. — Ее голос из-за дверей. — Ах ты шалун!

А к нему она так никогда не обращалась.

С такой радостью.

И тишина.

Тот не ответил.

Он тоже мало говорил. Когда касался ее тела, он не должен был говорить. Он был с ней. Чувствовал ее. Целовал. Склонялся над ее полными грудями, а она сильно прижимала его к себе. От нее исходил настолько сильный запах женщины, что у него кружилась голова. Они принадлежали друг другу. Он ласкал губами ее лоно так, что дрожь охватывала ее всю, — он старался продлить это мгновение как можно дольше. Она ослабевала и расцветала для него.

— Иди, иди ко мне… — донеслось из-за двери, — не делай так… Любимый мой, ты прелесть… не кусайся…

Ее голос звучал так нежно.

Хотя бы взглянуть на нее.

Но не к нему она обращалась «мой».

А ведь когда их тела соединялись, мир рушился и возрождался. Он любил ее. Доверял ей. Он знал, что она другая — верная и преданная.

Он отвернулся от двери ее комнаты, из-за которой доносился тот самый гортанный смех и слова:

— Ой, ну что ты делаешь… Ну иди, иди ко мне…

Слова, предназначавшиеся ему. Только ему… Никогда больше.

Он никогда больше ее не увидит. Он боялся, что если еще раз посмотрит на нее, то она снова его обманет. А он не хотел быть обманутым.

Медленно прошел в холл, оказался в кабинете. Налил себе виски со льдом. Когда он возвращался домой, она всегда подавала ему выпить. Три кубика льда, капля лимона, полстакана виски.

«Виски не подают с лимонным соком», — говорил он.

А она смеялась в ответ: «Теперь ты знаешь, что пришел домой, я тебя жду. Никто никогда не будет подавать тебе виски с лимоном, только я, и это навсегда».

Она ошибалась.

Так же как и он.

Он протянул руку к внутреннему телефону:

— Пришлите охрану, немедленно.

Голос у него был неживой.

Когда в дверях появился Артур, он уже знал, что делать. Отдал краткий приказ. Обсуждению не подлежит. Следы убрать, он больше никогда не желает об этом слышать.

Молчать.

Выполнять.

Если на лице Артура и появилось удивление, то оно немедленно скрылось под маской человека, всегда выполняющего приказы. Беспрекословно. Без лишних вопросов.

Он слышал шаги Артура, поднимающегося по лестнице. Взял стакан и выпил залпом. Сейчас Артур войдет — уже не слышно шагов, мягкие ковры заглушали любой звук. Через мгновение все будет кончено.

Ковры того цвета, который она любила. Все для нее. Он поверил, что можно изменить мир. Отказался от своих прежних интересов — под ее влиянием он изменился. Артур уже давно никого не убивал по приказанию босса, ведь она считала, что можно быть добрым и честным, и он обещал, что больше никого не обидит.

Но это обещание теперь ни к чему его не обязывало.

Потому что она его предала.

Еще секунда, и Артур спустится. Все будет в прошлом.

Он никогда не даст себя обмануть.

До того как Артур появился в дверях, он успел выпить еще один стакан виски.

— Сделано? — Его голос звучал естественно.

— Да.

— Обоих?

Он знал, кому поручить это дело. Вот и все. Он придет в себя. Артур будет молчать. Никто ни о чем не узнает.

— Что прикажете делать с котом?

Он отвернулся от окна и посмотрел на Артура. Маленький светло-коричневый котенок вытягивал лапы, пытаясь за что-нибудь зацепиться. Артур держал его в вытянутой руке, отстранив от себя.

— Вы не сказали, что делать с котом. Госпожа Кристи принесла его сегодня утром. Не знаю, что с ним делать. В комнате, кроме госпожи, был только этот кот.

ПОСЛЕДНИЙ ВАЛЕНТИНОВ ДЕНЬ

— Я вернусь не раньше одиннадцати.

Она прислушалась к своему голосу: он звучал непривычно — как записанный на пленку, будто и не ее собственный вовсе. Но это уже не имело значения, потому что она приняла решение.

— Так поздно?

— Да, — подтвердила она, стараясь не замечать в голосе Анджея разочарования.

— Будь осторожна.

Она взглянула на телефон.

А разве она когда-нибудь была неосторожной?

— Я вернусь к одиннадцати.

Тогда будет слишком поздно, чтобы разговаривать.

— Мне кажется, сейчас не время для такого разговора. — Она посмотрела на него, с трудом скрывая нетерпение.

Было поздно.

— Тебе всегда так кажется. Просто посмотри на меня, ну пожалуйста, посмотри мне в глаза.

Она медленно обернулась, маленькая радуга на. мгновение заиграла на свету и погасла, как внезапно потушенная керосиновая лампа или свеча. Казалось, можно было ощутить запах только что погашенного фитиля, который, устав бороться за жизнь, клонится в липкий, мягкий воск, медленно и необратимо.

— Посмотри на меня, — попросил он.

Она не могла смотреть на него. Каждое его движение было чужим и раздражало. Что бы он ни делал: доставал ли чашки, заваривал ли чай, сыпал ли на приготовленный фильтр ароматный кофе, мыл ли посуду, или выбрасывал использованный фильтр в мусорное ведро.

То, как он двигался, поправлял волосы, расправлял плечи, щурился — все это вызывало в ней ненависть, которая упрямо рвалась на свободу, несмотря на попытки запрятать ее поглубже.

Она не могла смотреть на него. Закрыла глаза и увидела Того Мужчину. Мужчину, который ушел от нее шесть лет назад. Который ее оставил. Ее ладони, благодарные, вдохновленные его взглядом, улыбкой, нетерпением, ладони, жаждущие ласки, для него становились нежнее и с радостью служили ему.

Для Того Мужчины она с любовью заваривала и кофе, и чай. А когда однажды, у него дома, его руки протянули ей ароматный напиток… От этих воспоминаний по спине пробежали мурашки. Казалось, она вновь ощутила на языке каждую восхитительную каплю этого нектара. В руках Марчина чашки не теряли блеска, а чай приобретал необыкновенный вкус и запах.

— Посмотри на меня, — услышала она голос мужа и заставила себя обернуться. Посмотрела.

Морщинки вокруг глаз. Отвратительные. Ненавистные. Этот умоляющий взгляд выцветших голубых глаз. Круги под глазами. От недосыпания и беспокойства. Эти круги на сухой, пергаментной коже, просящей о милосердии, — для нее.

— Я смотрю.

— Ведь мы столько лет прожили вместе.

Голос был хриплый, он когда-то курил.

Ее передернуло. Она не хотела слышать этот голос.

— Я иду спать.

— И все эти годы для тебя ничего не значат?

Для нее ничего не значат?

Конечно, значат. А особенно теперь. Они напоминают, сколько времени ушло впустую, пока она сидела, лежала, стояла, бегала, спешила, скучала, уставала, не высыпалась, разочаровывалась… Значат. Много значат. Для нее это потерянные годы. Время ее несвободы. Но теперь все. Хватит. Больше никогда.

Нечто непонятное и темное шевельнулось в груди и подступило к горлу.

Она встала. Все же она должна беречь этого человека. Нельзя допустить, чтобы нечто, скрывающееся в глубине ее души, вылилось на него. Если оно выйдет из-под контроля… она может не успеть предотвратить несчастье.

В конце концов, они шесть лет прожили вместе.

Может, даже не самые плохие шесть лет. Но они уже в прошлом.

— Я лягу в мастерской, — сказала она.

— Постой!

Это сильно ее задело, но она не позволит себе переживать по этому поводу. Она не хочет лежать около него. Не хочет спать на одной кровати. Она хочет уйти. Чтобы искать. Чтобы вернуть настоящую любовь. Чтобы не растратить впустую свою настоящую жизнь.

— Спокойной ночи, поговорим завтра.

Она не будет больше бояться, ненавидеть, раздражаться, больше не будет видеть это лицо, чужое сейчас, близкое когда-то, мир можно изменить, и себя можно изменить, жизнь можно изменить, да, да, да, да, да…

Раз уж она приняла решение, пути назад нет. Столько раз она думала об этом, взвешивала все «за» и «против», размышляла о прожитых вместе годах и не находила в них ничего хорошего. Думала о будущем, о том, как мало у нее осталось времени, от силы десять — пятнадцать лет, если, конечно, она будет следить за собой. Десять — пятнадцать лет нормальной, здоровой жизни, секса. Она сможет жить полной жизнью еще полтора десятка лет, если, конечно, все сложится. Думала об этом и ловила себя на мысли, как это банально. Но мысль, что надо что-то менять, не покидала ее. Я сделаю это сегодня, обещала она себе каждый день, сегодня, больше тянуть нельзя, это случится сегодня, я сегодня обязательно с ним поговорю. Каждый имеет право быть счастливым. Каждый имеет право изменить свою жизнь.

Она ведь не была счастлива с Анджеем.

Она был счастлива с Марчином.

Когда-то. Давно.

Каждый день будет как вино, каждое утро как вечер, а рассвет, наш общий рассвет, — подумай о нем. Ради этого рассвета, единственного в жизни, стоит жить и умирать, стоит сжечь за собой все мосты, стоит взлететь, стоит работать, стоит не поддаваться, перестать скучать и перестать бояться, это единственный рассвет, когда у страха не будет власти над нами, все в твоих руках…

Она поднималась на второй этаж, в их общую спальню, и неприязнь постепенно заполняла все ее существо, проникала в худые ноги, в руки, которыми она крепко держалась за перила, как будто боялась, что вдруг оторвется от ступенек и поднимется в воздух. Шла, чтобы взять плед из шкафа и пижаму, которая каждый вечер ждала ее под подушкой. Сегодня она ляжет спать в мастерской. А завтра, когда наступит первый свободный рассвет, она станет другим человеком, сомнения уйдут, и ничто не будет напоминать ей об этих шести годах.

Завтра наступит новый день.

Она встретила Анджея, когда спускалась. Он, опустив глаза, вжался в стену. Да, это на него похоже. Он никогда ни за что не боролся. Как же добился ее согласия на брак? Да еще после такого мужчины, как Марчин?

Сейчас она не могла этого понять.

Марчин…

Мужчина ее жизни, ее вторая половинка. Никому и никогда не выпадало еще такого счастья.

…я не должен писать тебе, но не могу не писать. Я буду ждать тебя всю жизнь. Не понимаю, как я мог тебя потерять. Я перестал различать сон и явь. Я дышу, но разве я живу? Я потерял тебя — и это самое страшное, что могло случиться со мной в жизни, я не забываю об этом ни на секунду… То, что нас связывало, было настолькоveryspecial,amazing[1]… ты это знаешь и помнишь. Давай начнем сначала…

Она положила плед на стул, присела на краешек и расплакалась. Она не могла так больше ни минуты. Ни сидеть, ни жить, ни оставаться, ни делать вид, будто хоть что-нибудь связывает ее с мужем.

Марчин оставил ее почти шесть лет назад. В июне будет шесть. За Анджея она вышла в январе. Он был добрым, заботливым… Это, правда, еще не повод, чтобы выходить замуж. Но тогда она, наверное, его любила. Марчин исчез — ему не хватало здесь жизненного пространства, он уехал в Лондон, обещал вернуться, написать… Не вернулся, не написал. А потом ей насплетничали, что туда к нему приехала Аська.

А Анджей был здесь. Вечно влюбленный и терпеливо ждавший подходящего момента, чтобы ее охмурить, околдовать, когда она не понимала, что делала.

Нет, она не должна быть так несправедлива к нему.

Анджей просто был. Ни разу в жизни он не подвел ее. Когда она влюбилась в Марчина — понял. Отошел в сторону. Но когда оказывался ей нужен, он тут же материализовывался, как будто никогда и не отходил дальше, чем на полшага. Утешал, понимал, разговаривал.

Нет, все было не так.

Анджей затаился и ждал удобного случая, а когда тот представился, он просто воспользовался тем, что она чувствовала себя одинокой, обманутой, брошенной.

Она встала и расстелила на кушетке простыню. Когда-то давно эта кушетка была зеленой. Теперь зеленый цвет местами превратился в серый, а теплый бархат блестел, как начищенные серебряные ложки. Она тяжело вздохнула и села, подперев голову рукой. Слезы струились по щекам. Самое сложное — делать вид, будто их все еще что-то связывает.

Вытерла нос тыльной стороной ладони. Мокрые следы своего отчаяния она вытирала другой рукой, пока они не исчезли, а кожа не покраснела.

Так жить нельзя.

Зачем она вышла за него?

Она встала и открыла дверь. Украдкой пробралась в ванную комнату, открыла кран с теплой водой и умылась. Подняла глаза и увидела в зеркале незнакомое лицо. Вода лилась в раковину, а она с недоверием рассматривала свое отражение. Это я? Эти темные круги под глазами? Эти мелкие морщинки в уголках глаз? Эта тонкая, натянутая кожа, которая стала совсем прозрачной? И все это я приобрела за годы моей счастливой супружеской жизни?

Он не любит меня.

Он никогда меня не любил.

Он…

Ее зеленые глаза сощурились от злости.

Вся жизнь еще впереди. Жизнь не закончилась, и не важно, сколько ей отпущено. Сколько бы ни было, нельзя этим пренебрегать.

Она завернула кран. Тихий шум воды внезапно прекратился. Взяла полотенце и вытерла лицо. Поднесла руки к щекам. Они покраснели: снова полопались сосудики — ну что ж, она уже не девочка, а зрелая женщина.

Зрелые женщины способны изменить свою жизнь.

Она аккуратно нанесла на лицо крем, но круги под глазами не исчезли, а в глазах не прибавилось блеска.

Затем она вернулась в мастерскую и тихо прикрыла за собой дверь. Разделась и на голое тело натянула ночную рубашку.

Каждый имеет право на ошибку, прости меня. Я не знал, что теряю. Я не знал, что люблю тебя больше всего на свете. Я не должен писать тебе, понимаю, но прости… Это сильнее меня…

Она всегда любила Марчина. Любила с тех самых пор, как увидела впервые, и по сей день. Любила, несмотря на тот ужасный удар, который он нанес ей своим отъездом. Она любила его безнадежной любовью, тяжелой, как запах духов «Опиум», которые он подарил ей на годовщину их знакомства, любила всем сердцем, телом, умом. Хотя благодаря Анджею она действительно на время его забыла.

«Я тосковала по нему все эти годы! — Эта мысль на мгновение лишила ее сил. — Как же я тосковала…»

Она чувствовала себя такой одинокой. Анджей этим воспользовался. Они поженились. Чтобы жить долго и счастливо. Она не помнит первых месяцев после свадьбы. А потом пришло письмо. Одно, другое, третье…

Я не могу простить себе того, что так легкомысленно лишил себя смысла жизни. Ты была моей жизнью…

Она не ответила. Побоялась.

Ответила только на четвертое письмо. Весьма холодно: что уже слишком поздно, что любовь — это большая ответственность, что она замужем и не хочет причинять боль Анджею.

Но Марчин продолжал писать.

И она втайне от Анджея отвечала.

Он писал о том, как она для него важна, и о том, что он, конечно, не хочет разрушить ее брак. Рассказывал, как всходит солнце над Темзой и как бьет Биг-Бен, повторял, будто он жалеет, что ее нет рядом.

Она писала о своих планах и о прошлом.

Он отвечал, что понимает ее, что она близка ему. Снова описывал Лондон — то, как красив на рассвете безлюдный город, когда прозрачное небо отражается в лужах на тротуаре, а первые лучи солнца, освещающие улицы, напоминают ему ее глаза.

Она признавалась, что он — ее единственный друг. Только ему она может довериться. Он один ее понимает.

Он написал, что дружбы ему недостаточно.

Она ответила, что ничего другого не может ему предложить, и просила больше не писать.

И тогда пришло Последнее Письмо. Это случилось в январе, пять лет назад.

Я не вправе заставить тебя изменить твою жизнь. Но я не исключаю возможности, что ты передумаешь. Если так случится, уже ничто не сможет нам помешать… никогда… Если когда-нибудь окажется, что ты изменила свое решение… Я буду ждать.

Не отвечай. Но знай: четырнадцатого февраля в течение пяти лет я буду ждать тебя в Лондоне в пабе «Валентин».

Если полетишь на самолете, то приземлишься в Хитроу, в зале прилета найдешь вход в метро и сядешь на линию «Пиккадилли». Доедешь до станции «Южный Кенсингтон». Напротив выхода из метро с левой стороны увидишь Олд-Бромптон-роуд. Если пойдешь по этой улице, увидишь паб «Валентин».

Следующие пять лет каждое 14 февраля я буду ждать тебя там с шести вечера до половины двенадцатого. Я часто бываю в этом пабе, беру пинту пива «Ладжер» и часами смотрю на огонь в камине. Тихая музыка позволяет мне забыться, убежать от той жизни, в которой нет тебя. Когда сижу в маленьком зале (два мягких диванчика, окно на улицу, завешенное плотными белыми шторами), то чувствую себя как дома. Этот дом мог бы быть нашим общим домом. На стене висит картина, на которой изображена девушка с лошадьми. Девушка в белом платье, положив руку на морду лошади, смотрит куда-то вдаль, и в ее глазах такая же грусть, как и у тебя.

Здесь ты со мной, и только моя, в этой тяжелой позолоченной раме. Я ухожу отсюда после второго удара колокола. Первый удар —lastorder![2] — означает, что еще можно заказать последний стаканчик, второй напоминает, что пора заканчивать, третий объявляет о закрытии. Я обычно ухожу перед третьим — но каждый раз 14 февраля я буду сидеть до самого конца и надеяться, что ты появишься в дверях, подойдешь ко мне и скажешь: «Я здесь».

Позволь мне жить этой надеждой и ничего не отвечай. Просто будь.

Помни — 14 февраля, каждый год, пять лет. Это будет гарантией моей любви для тебя и надеждой для меня.

Я люблю тебя.

Марчин.

Она вспомнила его мелкий ровный почерк, пожелтевшие листы, часы ожидания, сменяющиеся времена года, зацветающие и отцветающие травы, тщательно хранимый и уже рассыпавшийся в пыль цветок четырехлистного клевера — все промелькнуло перед глазами, и ей показалось, что это уже никогда не повторится. Во всем этом была сокрыта какая-то тайна, а ведь человек не может жить без тайн…

И она лелеяла свою тайну, как экзотический цветок. Где-то там, во Вселенной, он ждет ее. Любит. От этой мысли дни становились радостными, а ночи торжественными. Где-то там, далеко, эти слова звучали как давно забытый звук арфы, затрагивающий самые чувствительные струны души. Иногда она смотрела на Анджея словно из этой дали, и когда он ловил ее взгляд, в котором не было места для него, законного мужа, а светилась лишь мечта, его смеющиеся глаза застилала грусть.

Она спрашивала:

— Что случилось, любимый?..

А ночью заговорщицки улыбалась темному потолку, потому что где-то там…

Ничего в ее жизни не изменилось.

Она не хотела причинить Анджею боль. Венчание было для нее таинством, брак — обязанностью, совместная жизнь — ответственностью. Так же считал и Анджей. Не для того они поженились, чтобы разрушить брак, расстаться, гоняться за неосуществимыми мечтами и жить фантазиями. Совсем не для того.

Но постепенно и неумолимо в ее жизнь проникала мысль о переменах. А если бы, мелькало в мыслях, если бы… если бы я все-таки… Может, я в самом деле что-то теряю.

И вот приближалась пятая годовщина Великого Ожидания. В последний раз Марчин придет в паб «Валентин» и в последний раз, как написал, будет ее ждать.

Еще два года назад они с Анджеем отмечали День святого Валентина дома, с настоящим шампанским — Анджею принес его пациент. Еще два года назад в этот вечер, счастливо проведенный с мужем, при мысли об одиноком, ждущем Марчине ее пробирала дрожь.

Теперь приближение 14 февраля вызывало в ее сердце страшную панику. Ее сердце охладевало к Анджею и разгоралось жаром, стоило только вспомнить Марчина.

Последний День святого Валентина. Последний раз, когда Марчин будет ее ждать. Семья? Нет, семья уже потеряла для нее всякую ценность. Она хочет расстаться с Анджеем, потому что они не любят друг друга. Он не любит ее и никогда не любил ее так страстно, как Марчин. Он не способен совершить ради нее безумный поступок, ничего, что хоть чуть-чуть выходит за рамки обычного, за рамки дивана зеленого цвета, чая за завтраком и похода в магазин — тебе помочь? Ничего. Это не любовь, это привычка.

Однажды она не вернулась домой ночевать. Просто так, чтобы посмотреть, что будет. Осталась у Зоей, они проболтали до поздней ночи. Напрасно она ждала утром криков, упреков, скандала, любого проявления ревности. Ничего. Он только посмотрел на нее с грустью:

— Жаль, что ты не считаешься с моими чувствами. Ты могла хотя бы позвонить.

— И ты совсем не ревнуешь? — крикнула она в бешенстве, ее всегда безумно раздражало его проклятое спокойствие, его равнодушие.

— Зачем мне ревновать? Я же доверяю тебе. Но все же так не делают. Я боялся, что с тобой что-то случилось.

Разочарованная его прохладным тоном, она вежливо извинилась, пробормотав все, что полагается. Но ведь извинилась.

Я завидую каждой минуте, которую он проводит с тобой. Я завидую ему, ведь каждый твой взгляд обращен на него, ведь не я, а он видит тебя по утрам, когда ты просыпаешься. Я украл у себя жизнь. Эти мгновения, эти слова, эти взгляды — все это должно было быть моим, а принадлежит ему. Я даже не могу его ненавидеть, я могу только до конца жизни корить себя за ошибку, которую совершил и за которую всегда буду расплачиваться.

Сейчас или никогда.

Она откинула плед и вернулась в ванную комнату. Пустила сильной струей горячую воду. В раковине образовался водоворот. У нее не получилось. Она еще раз тщательно намылила руки. Палец, казалось, был толще, чем обычно, видимо, руки отекли. На розовом мыле остались продолговатые следы. Она попробовала еще раз. Тихое звяканье возвестило, что на этот раз попытка увенчалась успехом. Она быстро закрыла отверстие рукой и выловила золотое колечко. Положила его в мыльницу и закрыла воду. Вытерла руки. На безымянном пальце остался след.

Она не снимала его ни разу за все годы супружеской жизни. Ни на секунду. Но сейчас этот символ уже не имел никакого значения. Она протерла запотевшее зеркало туалетной бумагой. Мелкие частички прилипли к влажной поверхности. Из зеркала на нее смотрели испуганные глаза.

— Это я?

Удивление мгновенно отразилось и вернулось к ней. Испугавшись безнадежности во взгляде женщины из зеркала, она посмотрела смелее.

— Я заслужила любовь.

Страх в глазах той, Зеркальной, не исчез.

— Я все равно это сделаю.

Зеркальная тут же вернула ей гневный взгляд из-под сошедшихся на переносице бровей.

— Каждый имеет право бороться за счастье, — прошептала она неубедительно, приближая свое лицо к лиц Зеркальной.

И Зеркальная замерла, становясь от ее дыхания все менее четкой.

— Ты не сможешь меня удержать.

Она взяла полотенце и проехалась им по лицу Зеркальной, собирая с него частички туалетной бумаги.

Она зажгла в комнате свет.

Вот стол, за которым она работала. Большой. Чтобы на нем умещались ее проекты. Вот компьютер, купленный в рассрочку. Вот шторы из желтого бархата — они должны были сделать жизнь светлее. Вот стол, за которым они когда-то ели, — раньше он стоял на кухне, пока ее не переоборудовали по последнему слову техники. Сейчас там нет стола — только рабочие поверхности, встроенные шкафы, лампы дневного света, металл повсюду, микроволновка, чтобы удобнее было разогревать еду. Вот квартира, которую она не сумела превратить в дом. Вот место, которое она бросит, оставит, забудет.

Завтра 13 февраля. Сейчас нет проблем с авиабилетами. Люди боятся летать. Она полетит послезавтра. Приземлится в Хитроу, найдет вход в метро, сядет на линию «Пиккадилли», а потом…

Ошибки нужно исправлять.

Анджей поймет. Лучше горькая правда, чем обман. Он будет ей благодарен, когда-нибудь; может, не завтра, не послезавтра, но когда-нибудь потом он будет ей благодарен. Она поговорит с ним завтра.

Она стояла в аэропорту Океньче и изучала расписание вылетов. Рейс номер… до Лондона… выход номер… Легкий багаж, коричневая сумка, которую Анджей привез из Швеции, исчезла за резиновой шторкой.

— Начинается регистрация на рейс номер… до Лондона.

Она встала в небольшую очередь.

Значит, она могла это сделать.

Она могла это сделать много лет назад.

Интересно, изменился ли он за эти пять лет? Как он сейчас выглядит? Впрочем, это совсем не важно. А если он не придет?

Сердце на мгновение замерло.

Ничего не поделаешь. Все равно ее брак сошел на нет уже давно. Если его вообще можно считать браком. Теперь это не имеет значения.

Он будет ждать. Она чувствовала это. Она знала.

— Будете что-нибудь пить?

Она открыла глаза. К ней склонилась стюардесса с дежурной улыбкой.

— Нет, спасибо.

Она снова закрыла глаза.

Анджей понял. Спросил, связано ли ее решение с Марчином. Она старалась держаться, но его спокойствие и проклятое великодушие выводили ее из равновесия. Правду сказать, она чувствовала себя виноватой. Какое же это отвратительное состояние! Как будто у нее нет права на любовь, на чувства, которые не знакомы Анджею. Она кричала, что должна бороться, каждый должен бороться за себя, пусть он тоже борется, теперь он свободен: она уходит и желает ему счастья, каждый имеет право быть любимым!

— Ты думаешь, он будет тебя ждать? — Голос Анджея был напряжен до предела.

— Это не важно! — Она говорила неправду, а ее голос дрожал. — Он… — Она не нашла слов, чтобы описать свои чувства, и замолчала. — Он любит меня… — закончила тихо, как будто это все объясняло. — Я никогда не вернусь, понимаешь, никогда!

И вдруг Анджей повел себя так, будто она была ему совершенно безразлична. Он сказал:

— Поезжай.

И вышел из комнаты, равнодушный и спокойный, как всегда.

Именно от этого она и бежала. Больше никогда в ее жизни не будет равнодушия. Никогда.

Тихий шум моторов усыплял, но она была слишком взволнованна. Открыла глаза и посмотрела вниз. Самолет летел над морем.

Зеркальная смотрела на нее из иллюминатора. Лицо немного исказилось, окна в самолете толстые, двойные или тройные, чуть выпуклые. Каштановые волосы — она была в парикмахерской — у Зеркальной тоже были коротко пострижены. Так, как когда-то. Лицо обрамляли вьющиеся локоны. Она не могла поймать взгляда Зеркальной, был только намек на ее глаза.

Она опустила коричневую шторку, теперь Зеркальная не могла за ней следить.

Что она почувствует, когда Марчин обнимет ее? Разбудит ли прикосновение его руки, такое родное, ее уснувшее тело? Сердце забилось быстрее. Анджею никогда бы не пришло в голову назначить ей свидание так, как в фильме «Настоящий роман».

Или как в фильме «Неспящие в Сиэтле». Он не знает женщин, не понимает, что им нужно нечто большее, чем ежемесячная оплата счетов за телефон и квартиру. Может, она должна быть благодарна судьбе за то, что он не пьет и не бьет ее? Этого слишком мало.

А Марчин… Марчин понимал женщин, как никто другой. Он умел красиво говорить и красиво писать. Он искал, постоянно искал в своей жизни смысл. Не ограничивал свой мир четырехкомнатной квартирой. У него была цель.

И этой целью была она. Он боролся. И выиграл.

Зеркальная смотрела на нее внимательно, потому она не стала опускать шторку и тоже смотрела на Зеркальную, искала объяснений. Зеркальная молчала. За Зеркальной было темное небо, под Зеркальной — тучи. Анджей… Она не могла этого понять.

Зеркальная тоже этого не понимала.

— Ты понимаешь? — спросила она тихонько, но Зеркальная продолжала хранить молчание, а пассажир, сидящий рядом, посмотрел на нее с явным неодобрением. — Разрешите, — попросила она, и пассажир убрал ноги из прохода. Места между сиденьями было достаточно, чтобы опустить столик, но пройти было непросто.

Она прошла в хвост самолета. Небольшая кабинка пахла моющим средством — запах лаванды, обычно едва уловимый, был здесь исключительно сильным. Она прислонилась к стене и закрыла глаза. В ушах шумело, и ей было нечем дышать. Она открыла кран и склонилась над маленькой раковиной. Умыла лицо холодной водой и вытерла бумажным полотенцем. Зеркальная тоже подняла голову. Они смотрели друг другу в глаза. Страха не было, и в одних, и в других глубоко запрятанная грусть граничила с удивлением.

Она посмотрела на лицо Зеркальной. Красивое лицо. Ну да, есть морщинки, точнее, предвестники морщинок. Да, проблемы с сосудами. А какое это имеет значение? Зеркальная тоже сделала гримаску, уголок губ приподнялся.

Она вернулась на свое место 15 А. Самолет немного подрагивал — знак, что они летят. Это лучше, чем безупречный полет, когда непонятно, то ли еще летишь, то ли уже начинаешь падать. Турбулентность — добрый знак.

Мы летим.

Зеркальная смотрела на нее из окна, с облаков.

— Мы летим, — прошептала она ей и закрыла глаза. Она не была уверена в себе, но знала, что Зеркальная пристально за ней наблюдает. Конечно, пока у нее закрыты глаза, она не может этого видеть, но если она их неожиданно откроет, то увидит широко раскрытые глаза Зеркальной. Зеркальная никогда не спит. Зеркальная всегда бодрствует.

Сначала Хитроу. Обмен долларов на фунты, она не успела этого сделать в Варшаве. Станция метро, линия «Пиккадилли». Какой же порядок у этих англичан под землей! Не потеряешься. А вот и «Южный Кенсингтон».

Паб «Валентин» с правой стороны. Окна со шторами, сквозь которые почти ничего не видно. Она ждет.

Деревянная стойка, рюмки, бокалы, спиртные напитки. Камин из камня, погасший очаг. Девушка с лошадьми. Стянута корсетом, платье до земли, кремовое, с кружевами, волосы, собранные в пучок. Тупо смотрит вперед. Рядом два коня. Рука в перчатке небрежно держит поводья. Вокруг толпа людей, котелки, длинные платья. Так себе картина, в тяжелой позолоченной раме. Диванчик удобный — можно уютно устроиться, обивка из красного плюша, приятная на ощупь, полумрак, тихая музыка из спрятанных динамиков. Когда Марчин появится и подойдет к своему столику, он увидит ее. На лице сначала отразится удивление, потом недоверие, и, наконец, его озарит улыбка.

Когда Марчин вошел в бар, ее сердце бешено заколотилось. «Я здесь!» — хотела крикнуть она, но не крикнула. Он повернулся, их взгляды встретились, и он быстрым шагом подошел к столику. Она встала, и тогда он заключил ее в объятия. Она крепко прижалась к нему, но ее тело не желало его узнавать. Она ощущала шершавую ткань пиджака, запах незнакомого одеколона, а сердце билось только от долгого ожидания и… по привычке. Он слегка отстранился и пристально посмотрел на нее.

— Я здесь, — сказала она, а он улыбнулся.

— Я чертовски рад, честное слово, чертовски рад. Что ты пьешь? — спросил он. В его взгляде читалось уважение.

Она указала на столик; он приподнял высокий стакан и понюхал.

— Я закажу дня тебя полпинты биттера. Немножко горькое, но быть в Лондоне и не попробовать его…

Она смотрела, как он идет к стойке бара, и не понимала, что происходит. Он двигался пружинисто, как юноша, фигура замечательная и…

Они долго сидели за пивом. Она хотела рассказать ему о тех годах, что провела без него, но думая о нем, об ошибке, которой оказался ее брак, о том, как она ждала, но ничего не сказала.

Они вышли из паба около восьми. Она никак не могла прийти в себя, а Марчин все повторял, что рад ее приезду.

Они направились вниз по Бромптон-роуд.

Марчин шел рядом, нес ее сумку.

В полумиле отсюда Гайд-парк. В двух шагах «Хэрродс». Позади резиденция доктора Фридриха Флика, немца, самого богатого человека в Англии, после королевы, конечно. Он сделал состояние на перепродажах и живет в Англии. Я не смог припарковаться ближе, нам придется пройтись. В «Хэрродс» можно купить все, были бы деньги. Вот магазин, в котором продают дверную арматуру, самую дорогую, золотую, из чистого золота, знаешь, тут у людей есть деньги, иногда они заказывают ручки для шкафчиков из золота, из чистого золота, его содержание даже измеряют в каратах, а здесь «роллс-ройсы», классные машины, очень дорогие, а тут неплохой район; дома в Лондоне самые дорогие, чтобы купить, нужно иметь как минимум полмиллиона долларов, не в самом плохом районе, конечно, существует еще моргидж[3], все берут ипотечные кредиты и потом выплачивают в течение двадцати пяти лет, если потеряешь работу, то соушиал секьюрити[4] будет выплачивать тебе пособие, но эти двадцать пять лет все равно нужно платить, просто это растянется во времени; хорошая зарплата — это четыреста фунтов в неделю, и с такими деньгами можно уже спокойно платить моргидж, правда, еще двадцать пять процентов на налоги сразу уйдет, но это и так даст двадцать пять тысяч фунтов в год, что уже неплохо, а, например, около Парк-Ройал маленький домик обходится только в триста восемьдесят фунтов моргиджа в месяц. А если тебя выкинут с работы, то соушиал секьюрити выплачивает проценты по моргиджу, а сам моргидж заморожен, банк не может меня выселить, а что у тебя? Давай рассказывай, как там, на родине. Сейчас пройдем мимо мечети, а за ней будет польский костел, здесь забегаловка, но плохая, сюда ходить не принято. Классно, что ты приехала, я думал, мы уж и не встретимся, по дороге надо еще зайти купить что-нибудь поесть, я обычно ем в городе, так дешевле, но у меня есть майкровейв[5], ты любишь готовые блюда?

Она открыла глаза. Точно, она угадала. Зеркальная все время наблюдала за ней.

— Ты знала, — шепнула она Зеркальной.

— Внимание, через десять минут наш самолет совершит посадку в аэропорту Океньче, просьба занять места и пристегнуть ремни. Температура в Варшаве минус десять градусов по Цельсию. Спасибо.

Она поискала рукой ремни.

Зеркальная медленно растворялась, внизу появились огни. Самолет снижался. Трясло, закладывало уши, она набрала побольше воздуха и сглотнула. Шум в ушах прекратился. Она смотрела вниз. Еще мгновение — и она будет в Варшаве.

Она набирала свой номер медленно, ее переполняли сомнения. Два раза вешала трубку, как только слышала его голос. На третий раз, после нетерпеливого «алло», осмелилась спросить:

— Можно мне вернуться домой?

— Это и твоя квартира тоже, — услышала она холодный голос Анджея.

Потом отправилась на стоянку такси. Села в первую же машину, уютный старый «мерседес». Отражение смотрело на нее из зеркала заднего вида. Она назвала адрес и закрыла глаза.

Она устала.

Руки Марчина, обнимающие ее. Его дом. Она не могла отделаться от ощущения, что все шло не так.

— Ванная справа. — Голос Марчина, женский халат на двери. — Это Аськины шмотки, все еще валяются у меня по всей квартире, уже два года собираюсь их выкинуть. Не бери в голову, я рад, что ты приехала. — Руки Марчина, уверенные, обнимают ее, его пахнущие пивом губы ищут ее губ. Сколько лет она мечтала об этой минуте в Последний День Влюбленных.

— Нет. — Она решительно высвободилась из его объятий. — Нет.

— Да ведь ты для этого сюда приехала! — рассмеялся он и, несмотря на протесты, притянул ее к себе. — Чего ты ломаешься?

Зеркальная в объятиях Марчина, она видела это краем глаза. В объятиях чужого мужчины.

— Нет! — крикнула она Зеркальной, и Зеркальная вырвалась из чужих рук.

Я завидую каждой минуте…

— Оставь меня, — сказала она и вытолкала его из ванной. Закрыла дверь на чужой крючок и приблизилась к Зеркальной. — Что я тут делаю? — спросила она, но Зеркальная, как обычно, ничего не ответила. Только взгляд ее стал жестче.

— Не строй из себя дуру, ты уже не девочка, я ведь ждал тебя, ну что ты делаешь из меня придурка, идиота, ну что ты, посмотри, у меня все есть, все это может быть и твоим, раз уж ты приехала, то можно попробовать, а что, жизнь нам обоим дала прикурить, верно, обо всем можно договориться, я не говорю, что будет хайлайф[6], но мы взрослые люди, у каждого за спиной своя жизнь, что тебе терять, не строй из себя монашку, ну что ты святую изображаешь? Ко мне и не такие, как ты, клеятся, а ты что думала? Ты забыла, как нам было классно?

Послушай, этот вечер все равно пропал, и я уже вышел из этого возраста. Хочешь, значит, хочешь, значит, все о'кей, не хочешь, не надо, все в порядке. Но чего ради ты тогда сюда притащилась? Какое письмо? Ах, то? Я писал, потому что знаю: женщинам нравится подобная чепуха. Тебе ведь это нравилось, ну признайся. Ты сама говорила, что лучше, если останутся какие-нибудь приятные воспоминания. Тебе же было приятно, верно? Но жизнь, как говорится, идет вперед.

Пять лет?

Я что, похож на такого, который будет столько ждать? Ну не сердись, я не это хотел сказать… о'кей, давай серьезно… По правде говоря, я тогда не знал, что мне делать… мне было одиноко… А потом Аська… У нас не складывалось… а ты всегда была такой романтичной… Впрочем, и я тоже, да только жизнь-то продолжается, человек, как говорится, должен бороться, чтобы выжить…

Ну да, я пришел, а что бы ты тут одна делала? Конечно, я пришел.

Потому что твой муж позвонил, сказал, что ты приезжаешь: И что мне оставалось делать? Я же все-таки не свинья. Я даже не помню, что тогда писал… И это наверняка было искренне. А тут он позвонил, и я подумал, что все даже очень хорошо складывается, поскольку я тоже здесь, как бы это сказать, один. То есть, понимаешь, у меня сейчас никого нет. Отношения с Аськой никогда не имели смысла, меня нельзя ограничивать, ты же знаешь, мне нужна свобода. Человеку свобода необходима как воздух. Я не виноват. Своего Анджея ты тоже неплохо выдрессировала. Ловко это у тебя получилось, верно, милая? Чтобы муж предупреждал, что жена приезжает и будет ждать в клубе «Валентин», как в какой-то мелодраме!

Ну откуда мне знать, зачем он позвонил? Может, ты ему надоела? Да ладно, ладно, я пошутил.

— Что теперь с нами будет?

— Знаешь, я готов рассмотреть любые предложения…

А письма? Кто ей писал эти письма?

— Сорок девять. — К ней обернулся таксист.

Да, за дорогу из аэропорта всегда сдирают по максимуму. Она достала пятьдесят злотых и вышла из такси. Стояла на тротуаре, ждала, пока таксист вытащит из багажника ее сумку. Увидела Зеркальную, стоящую на улице. За ней была входная дверь. Фонарь. А потом Зеркальная уехала на стекле «мерседеса».

— Ты была права, мы так и не смогли создать дом.

Анджей стоял у плиты, она в дверях. Его руки не ставили чайник, он не раздражал ее своими движениями, был неподвижен.

— Я же здесь, — прошептала она тихо, а ее сердце билось ровно и сильно, может, немного сильнее, чем нужно.

— Ты здесь, — грустно сказал он, — но ты была права. Так жить нельзя. Я сделал несчастными нас обоих. Я надеялся, что ты меня полюбишь.

— Но я ведь вернулась.

Слова застревали у нее в горле. Она испугалась, что опоздала и своими руками уничтожила то, что еще можно было спасти.

— Поговорим завтра, поздно уже. — Он махнул рукой. — Нам нужно кое-что обсудить.

Он вышел из кухни, его походка не была пружинистой. Она подошла к столу и включила чайник. Зеркальная появилась в темном окне кухни. Слегка сгорбилась, черт лица не видно, только темное пятно; за Зеркальной открытая дверь.

Она повернулась и направилась к лестнице. Услышала, как Анджей закрыл дверь в спальню, через открытую дверь мастерской увидела постель, приготовленную для нее, отдельно, так, как она хотела, на старой зеленой кушетке.

Она уже стояла в дверях мастерской, когда Зеркальная посмотрела на нее из зеркала в коридоре. Тогда она побежала наверх, влетела в спальню, и ее глаза были полны слез.

— Зачем ты ему позвонил? Зачем устроил эту встречу? Почему не боролся за нас? — кричала она, а он сидел на краю кровати, в расстегнутой рубашке, и смотрел на нее с удивлением.

— Я не хотел, чтобы тебе было больно, чтобы ты ждала… напрасно… Как я все эти годы.

В его голосе не было ничего, кроме грусти.

Тогда она поняла и оценила его спокойствие, преданность, заботу. Перед ее глазами промелькнули все годы их совместной жизни.

Помочь тебе? Тебя подвезти? Ты не устала? Отдохни, я сделаю. Не беспокойся. Посмотри, какого красивого цвета эта кушетка. Желтые шторы сделают нашу жизнь светлее. Даже в дождливую погоду в комнате будет светить солнце. Хочешь чаю? Мы как-нибудь справимся.

Он всегда был рядом с ней, спокойный, мудрый, нежный. Как она могла причинять ему боль и не замечать, что ему больно? Как она могла быть такой глупой?

Я тебе верю, я тебе доверяю. Мне не нужно тебя проверять…

Она подошла ближе и встала около него на колени. Он не шевельнулся. Она посмотрела ему прямо в глаза.

Она должна бороться, у нее есть право быть счастливой, право изменить свою жизнь, она должна быть сильной, она ничего не позволит отобрать у себя, больше никогда ничего не позволит отобрать у себя. Она хочет любить и быть любимой.

— Между мной и Марчином… ничего не было, ничего, клянусь, он ждал… как только я увидела его, то сразу пожалела о том, что сделала… Прости меня. — Она смотрела ему прямо в глаза. — Ты должен меня простить.

— Мне нечего прощать, — тихо сказал он.

Она взяла его за руку. В ее руках оказалась его рука с обручальным кольцом.

— Послушай меня… — Она начала говорить и почувствовала, что вот-вот задохнется. — Прости, пожалуйста, прости.

— Не надо, — прошептал он, — я устал. Завтра у меня тяжелый день. Давай поговорим завтра.

Это было больно. Она поднялась с колен, закрыла за собой дверь. Анджей даже не поднял головы.

В эту ночь она не плакала.

Лежала без сна, и шесть без малого лет проплывали перед ее раскрытыми глазами. Свобода, за которую она так боролась, — детей мы еще успеем завести, я уезжаю, прихожу, ухожу, поешь на работе, так будет удобнее, вернусь поздно, мы с Зоськой идем в кино… Ты пока отдохнешь…

Где он был в это время?

А ему так тоже было удобнее? Лучше? Приятнее?

Почему она никогда об этом не думала?

Она встала. Она должна, она обязана ему сейчас обо всем сказать. Включила свет и накинула на плечи свитер — халат остался наверху, в ванной комнате, а температура опустилась до восемнадцати градусов. Кондиционер был запрограммирован ночью на восемнадцать градусов.

Она вбежала наверх и услышала бой часов. Один раз — уже час ночи.

Все время она, она, она. Почему она думает только о себе? Сейчас час ночи, он спит. И она его разбудит? Потому что вдруг все поняла? Он ведь устал… спит… Она остановилась, положив руку на ручку двери. Дверь открылась.

Анджей стоял в пижаме, около кровати горела лампа. На кровати были разложены бумаги.

— Мне показалось, кто-то ходит.

— Это я…

— А почему не вошла?

— Я подумала, ты спишь…

Она все еще стояла в дверях, когда он отвернулся и тяжело опустился на кровать. Молчал. Она не знала, что ей делать, сердце уходило в пятки. Анджей сидел неподвижно и смотрел на нее как-то необычно.

— Прости, я не хотела тебя будить…

Он опустил голову и сказал так тихо, что она едва его услышала:

— Ты первый раз подумала об этом…

Она не помнила, как оказалась рядом с ним, снова стояла на коленях, лихорадочные слова полились потоком, как будто она боялась, что не успеет сказать всего.

— Я прошу у тебя прощения не за эти два дня, нет, это хорошо, что так вышло, это было нужно для меня, так мне и надо, хорошо, что это случилось, потому что я многое поняла. Я прошу у тебя прощения за все эти годы, прошу прощения за каждый день этих лет, когда я была слепой и глухой, прошу прощения за каждую ночь, утро, рассвет и закат. Не наказывай меня за глупость, я не позволю тебе уйти, — шептала она лихорадочно, — прости меня. Если ты хоть немного меня любил, то ты меня простишь, посмотри на меня…

Она расплакалась, слезы текли по щекам, она знала, что выглядит отвратительно, кровь приливала к лицу, сосуды готовы были разорваться под кожей, нос покраснел, а губы сливались с покрасневшей кожей.

Анджей высвободил руки и вытер лоб.

— Не плачь, а то завтра будут болеть глаза.

Она уловила в его голосе беспокойство, но ощущение потери, охватившее ее, все еще было невыносимо тяжелым. Она выбежала в ванную комнату и открыла холодную воду. Зеркальная также склонялась над раковиной и поднимала покрасневшее лицо, мокрое от воды и слез. Она посмотрела на раковину — обручального кольца на мыльнице не было. Она прислонилась к стене и зарыдала. Зеркальная тоже закрыла лицо руками, будто хотела удержать ее.

— С тобой все в порядке? — спросил Анджей из-за двери.

Он вошел в ванную и прислонился к косяку.

— Мое кольцо! — Она плакала так, будто отсутствие обручального кольца на мыльнице было сейчас важнее всего на свете. — Мое кольцо…

Анджей вытянул руку вперед. На его ладони блеснуло золото. Она стояла словно завороженная, пока Анджей медленно приближался. Протянула руку и надела кольцо на палец. Оно вошло легко, пальцы не были толще, чем обычно. Она отодвинулась от раковины, Анджей подошел ближе, вода лилась широкой струей. Она увидела в зеркале его спину, а над ней лицо Зеркальной. Зеркальная склонила голову на плечо Анджея, его руки обвили ее. Она наблюдала за Зеркальной из-за плеча Анджея. Зеркальная была красива, несмотря на красные глаза и мокрый нос. Зеркальная была красива, потому что обнимала мужчину, которого любила, а мужчина обнимал и защищал ее.

— Прости меня, — шептала Зеркальная ее мужу, — я так сильно тебя люблю…

— Прости меня… — повторила она вслед за Зеркальной.

ОФИЦИАНТ

— Добрый день! Вы у нас впервые?

Юстина подняла голову и посмотрела на мать. Официант приблизился к их столу и, слегка склонившись, принял угодливую позу, присущую всем на свете официантам. Даже если стоят прямо, кажется, что они согнуты или готовы сложиться как перочинный ножик в неловких руках.

Юстина молчала, ожидая, когда мать ответит на вопрос или поддержит разговор.

Мать тоже молчала, но потом подняла голову и посмотрела не на Юстину, а на официанта. Она сказала:

— Меню, пожалуйста.

— Сию секунду подам. Может, что-нибудь выпьете? — спросил он. Легкая дежурная улыбка не сходила с его лица.

Она видела его лишь краешком глаза, наблюдая за лицом матери и замечая даже едва уловимое изменение его выражения.

— Ты что-нибудь хочешь?

Мать посмотрела на нее так, словно только сейчас заметила, что сидит не одна.

Официант был привлекательным, даже несмотря на выверенные мягкие движения. Человек, приученный обслуживать, подавать, приносить. Юстина отметила, что он был красивым, темноволосым, с круглым лицом, хотя почти не смотрела на него. Она была поглощена созерцанием лица матери.

— Хочешь что-нибудь?

Мать была раздражена, поэтому Юстина поспешно ответила:

— Нет, спасибо.

— Апельсиновый сок, пожалуйста.

— Свежевыжатый или обычный?

Только теперь она осмелилась взглянуть на официанта. У него были полные губы, а темные глаза смотрели на мать.

— Свежевыжатый, — ответила мать. — И не забудьте принести меню.

Ей стало неловко за мать, за ее надменный, неприятный тон. Ведь он уже сказал, что сейчас принесет меню, но ей нужно пятнадцать раз повторить просьбу, словно это наделяло ее властью. Меню. Самая важная вещь на свете, а он его не принес. И мать наверняка считает, что он так же забывчив, как сидящая напротив нее дочь.

Официант улыбнулся, поклонился и ушел.

Они сидели молча.

Юстина украдкой осмотрелась вокруг. Белые скатерти, цветные салфетки, столовые приборы, два бокала, один большой, другой — поменьше — для вина, на каждом столике маленький букетик в желтой вазочке.

— Пожалуйста.

Перед матерью возник стакан сока. Юстина увидела ладонь официанта с длинными пальцами. Они разомкнулись, поставили стакан на стол, затем его рука, протягивающая синее, продолговатое, оправленное в кожу меню, оказалась на уровне ее глаз. Ногти у него тоже были продолговатые, гладкие, большой палец вжимался в букву «м».

— Пожалуйста.

Его голос. Слова, обращенные к ней, сказанные для нее. Юстина резко схватила меню. Ее движение оказалось слишком быстрым, она задела его большой палец и тут же отдернула руку. Меню упало на скатерть, мать подняла глаза. Юстина старалась не смотреть на официанта, облокотилась на столик, но он вновь протягивал ей меню.

— Извините, — сказал он.

Тогда она осторожно взяла тонкую синюю книжечку.

— Спасибо, — прошептала Юстина, а мать продолжала на нее смотреть. От этого взгляда ей стало не по себе, скатерть словно покрылась инеем. Мать взглядом отослала официанта на безопасное расстояние и приступила к изучению меню.

Юстина открыла книжечку и пожалела, что не осмелилась заказать сок. Мать, не обращая на нее внимания, потянулась к своему стакану и поднесла его к губам. На стекле остался темный след перламутровой помады.

Юстина держала перед собой открытое меню, не в силах сложить темные буковки в слова, и старалась сосредоточиться. Ее руки дрожали. Опасаясь, что мать заметит ее волнение, она положила меню на стол.

— Что с тобой? — спросила мать.

Юстина испугалась. Напечатанные буквы наконец сложились в названия вин и ликеров. Она перевернула страницу. Первые блюда. Лосось в лимонном соусе. Свиная отбивная по-старопольски с отварным картофелем и капустой, утка со свеклой — она улыбнулась — надо же, со свеклой! Забавно. Она представила утку, переваливающуюся на коротких лапках, а рядом с ней две или три свеклы, тоже на коротких ножках, и за ними две аккуратно очищенные картофелины. Нет, она не будет есть утку, да еще в таком окружении.

— Ты что-нибудь выбрала?

— Да…

Ее голос прозвучал лишь потому, что она вложила в него все свои силы. Только бы вытолкнуть звук, выше, еще выше, лишь бы он не был писклявым, не сломался, прозвучал естественно.

— Что? — с нетерпением спросила мать. Юстина уставилась в меню.

— Рис с овощами.

— Ты не должна без конца есть рис, тебе нужен белок. Официант!

На нем были черные, до блеска начищенные ботинки и черные брюки. Он стоял у стола, но не слишком близко.

— Слушаю.

— Две порции лосося в лимонном соусе. Какой салат порекомендуете к этому блюду?

— Рекомендую салат из отварных овощей. Морковь, цветная капуста, брокколи. Все свежее, вкусное, полезное…

— Я сама знаю, что полезно.

Ох, как ей было стыдно за мать, за этот ее поучительный тон, словно разрезавший воздух на части!

— Да, конечно, извините. — Официант еще заметнее согнулся, но его тон совсем не изменился. Как он может быть таким бесчувственным ко всему, что происходит вокруг?

— Какой-нибудь десерт?

— Может быть, позже.

Мать закрыла меню и посмотрела на нее. Когда туфли официанта исчезли, она смело подняла глаза.

— Почему ты так сидишь?

— Как? — отважилась спросить Юстина.

— Ты не умеешь естественно держаться в обществе. Не дуйся. Если я обращаю на это твое внимание, слушай, это для твоего блага… Никогда ничего не добьешься, если будешь вот так…

Юстина больше не слушала, она словно отключилась. Это было отработано у нее до совершенства. Она внимательно смотрела на мать, то есть мать считала, что Юстина внимательно смотрит на нее, а она в это мгновение закрывала уши и сердце и наблюдала за ее двигающимися губами, раз за разом обнажавшими белые зубы. Мать каждый месяц ходила к зубному врачу, но даже белизна ее зубов не могла отвлечь взгляда от морщинок вокруг губ, трепетавших и искривлявшихся в такт словам.

— Ты не умеешь вести себя в обществе…

Юстина включилась слишком рано. Это еще не диалог, продолжалась сольная партия. Мать облизнула вытянутые губы, накрашенные темно-коричневой перламутровой помадой, от которой все равно ничего не останется после обеда. И тогда мать возьмет салфетку, вытянет губы в трубочку — от одной этой мысли Юстине хотелось рассмеяться — и аккуратно вытрет их, оставляя коричневые следы на безучастной ткани. Губы тут же выцветут, сольются с цветом лица, и исчезнет ее надменность. Может, это помада виновата в том, что мать не может нормально разговаривать, а только произносит речи, наставляет, поучает, отчитывает, опекает несамостоятельную дочь, нуждающуюся в заботе, твердой направляющей руке?..

Лосось был нежный, почти безвкусный, но Юстина не решалась его подсолить. Мать говорила, что приправы портят вкус блюд. Потому она и не посолила рыбу.

— Локти, — произнесла мать, и руки Юстины мгновенно прижались к телу, грудь сама собой подалась вперед, подбородок поднялся вверх. Локти, локти, книжки под мышками, чтобы научиться есть правильно, как положено в обществе. — А здесь неплохо, — сказала мать. — Тихо. Отдохну. Отдохнем, — поправилась она.

Юстина молчала. Вилка неприятно заскрежетала по тарелке. Юстина аккуратно поддела зубцами последний кусочек моркови и поднесла ко рту. Прожевала, почти не шевеля губами, и положила вилку на «половину пятого», как учила мать, тем самым подав знак официанту, что она закончила трапезу.

— После обеда пойдем на прогулку. Посмотрим, что здесь есть интересного. Свежий воздух полезен для здоровья.

— Хорошо, — сказала Юстина, хотя мать ее и не спрашивала, а лишь, как всегда, объявляла.

Когда рядом неожиданно появился официант, она, передавая тарелку, взглянула на него. А он просто посмотрел ей в глаза.

Пляж был пустынен. Деревянная лестница вела вниз, от дюн к морю, на узкий отрезок пляжа. Светлый песок с бетонными треугольниками и камни.

— С каждым годом пляж становится все меньше, — вздохнула мать, — и ничего нельзя сделать. Море неумолимо поглощает сушу, часть за частью. Скоро совсем ничего не останется.

Юстина сняла туфли и погрузила босые ступни в мягкие, мелкие камушки. Сухой песок проник между пальцами, его ласка была почти неощутима, но она почувствовала себя так, словно согрешила.

— Будь осторожна. Здесь могут быть осколки, лучше надень туфли.

Голос матери не был сердитым, но Юстина, конечно, не стала перечить ей, не попыталась заверить, что будет смотреть под ноги и перед собой, на небо и на землю, но больше на землю. Она не сказала, что хочет подойти к воде. В воде осколки становятся безопасными, округлыми. Вода сглаживает даже стекло, оно становится матовым, превращается в маленький зеленый прозрачный камушек. Не попросила позволения пойти по кромке, там, где соединяются, соприкасаются, борются, ласкают и дразнят друг друга земля и вода. Кто кого и когда одолеет? Нет, она ничего этого не сказала, только присела на корточки, смахнула с ноги приставший песок. Заскрипело — ноги гладко вошли в туфли, отделявшие ее от нежности, ласки и полуденного тепла.

— Дыши глубже, йод очень полезен для здоровья.

Конечно, она будет глубоко дышать, она сюда для того и приехала, чтобы дышать, отдыхать, отдыхать и дышать. Юстина сделала глубокий вдох и пошла за матерью.

Когда они спустились в ресторан, было уже темно. Зал изменился: верхний свет выключили, на столиках горели свечи, зажженные на стенах светильники отбрасывали тени на пол. Обстановка стала ласковой и уютной.

Мать осмотрела зал и направилась к столику в углу, у окна. Они завтракали и обедали не тут, но Юстина последовала за ней. Почему не прежний столик? Ковровое покрытие — толстое, зеленое, в синие ромбы, — похожее на настоящий персидский ковер, заглушало звуки их шагов. Неожиданно, словно из ниоткуда, возник тот же самый официант. Она узнала его по туфлям и движению сердца, которое обычно чуть поднималось вверх и опускалось, а сейчас на звук его голоса вдруг дернулось в сторону.

— Добрый вечер.

Она не ответила, мать тоже промолчала. В его изящных руках появилось меню. Он терпеливо ждал, пока мать, подняв глаза, говорила Юстине:

— Сначала закажем чай. Выпей малинового. У меня такое ощущение, что ты вот-вот простудишься.

— Малиновый чай, пожалуйста. — Она нашла в себе смелость сделать заказ и встретилась с его внимательным, неулыбчивым взглядом, слушавшим ее губы.

— Итак, малиновый, — повторила мать, словно не слышала ее. — Один малиновый чай и маленькую чашечку капуччино для меня. А мы пока посмотрим, что заказать на ужин.

— Сию минуту.

Официант исчез, и даже ворс на ковре не примялся за время его недолгого присутствия.

Когда он убирал со стола, она следила за его ловкими руками — две тарелки, одна в другой, две чашки у края тарелки. Большой палец поддерживает эту сложную конструкцию, указательный — на заварном чайнике. Профессиональный навык, и посуда стала послушной, неподвижной в ожидании своего часа. Плавные движения локтей, принимающих тяжесть предназначенной для мытья посуды; тарелки и чашки даже не дрогнули, когда он поднял руки и сделал ими полукруг в воздухе, как в танце.

Она вздрогнула.

На третий день у матери с утра болел желудок. Она лежала в постели, а Юстина сидела в кресле и читала. Мать надеялась, что боль отступит сама собой, но напрасно. После обеда Юстина пошла в аптеку. Был пасмурный день, море шумело, ветер дул со стороны суши. Она подумала, что если поторопится, то, возможно, успеет заглянуть на пляж, посмотрит, что происходит с водой и песком, кто победит на этот раз, а мать не рассердится, поскольку ничего не узнает. Юстина может сказать, что в аптеке была очередь, хотя до сих пор никогда, ни разу не обманывала мать, ну, наверное, всего один раз из-за какого-то школьного пустяка, да и это было давно. Юстина побежала к Портовой улице, а ветер выл за песчаными холмами, шумел, как проходящий поезд. К сожалению, в аптеке действительно собралась очередь, и Юстина поняла, что не успеет на пляж, а мать уж точно сегодня не пойдет на прогулку.

Бледная, она лежала в их комнате, открыв книжку с телефонами для экстренных случаев. Матери было нехорошо.

Юстина купила в аптеке мятные капли и сульфаниламид. Когда она вернулась, первые капли дождя забарабанили по тротуару.

— Где ты так долго пропадала?

— В аптеке была очередь, — ответила Юстина. Шумное дыхание моря за окном многократно усиливалось дождем.

— Я не пойду на ужин, иди одна.

— Мам, я не голодна, — осмелилась возразить Юстина.

— Человек живет не для того, чтобы есть, а ест для того, чтобы жить. Закажи овощи, не наедайся перед сном, а то будут мучить кошмары. И скажи, чтобы мне принесли крепкий черный чай.

Она не поняла, почему дочь не хотела идти на ужин. А у Юстины запершило в горле от мысли, что она одна спустится вниз и войдет в ресторан.

— Иди, ради Бога, оставь меня наконец хоть на минуту!

Юстина шла по лестнице. Если повезет, можно никого и не встретить. В лифтах всегда было много каких-то людей, собиравшихся на прогулку или возвращавшихся с прогулки, направлявшихся в бюро обслуживания, бар или бассейн. Она спускалась по лестнице одна, стараясь оттянуть момент входа в ресторан. У дверей она опустила голову и быстро пошла к угловому столику. Ее некрасивые ноги заплетались, словно у новорожденного жеребенка. Юстина знала, что у нее ужасная походка. Когда она села на краешек стула и перевела дыхание, появился он.

— Добрый день.

— Добрый вечер, — вежливо сказала она и протянула руку, чтобы взять меню.

Ненароком коснувшись его мягкой ладони, она отдернула руку, словно дотронулась до змеи. А он стоял рядом, слегка согнувшись в поклоне, внимательный и чуткий. Меню все увеличивалось и росло у нее перед глазами.

— Пожалуйста, — сказал он. — Что-нибудь… выпить для начала?

— Апельсиновый сок… свежевыжатый… пожалуйста.

Она поспешно открыла меню, буквы выстроились в ряд. Он стоял рядом еще пару секунд, потом его туфли удалились, Юстина осталась одна. Только теперь она перевела дух, словно не дышала несколько минут. Когда официант принес сок, она уже могла совершенно спокойно заказать рис с овощами и чай.

Юстина медленно ела и смотрела в окно. Ветер сгибал скрюченные сосны, на стекле, несмотря на немного выдававшийся вперед козырек крыши, появлялись капли и стекали вниз неровными ручейками.

Когда официант принес чай, она хоть и сохраняла невозмутимость, оказалась абсолютно не подготовлена к его вопросу.

— Как вас зовут?

— Юстина, — ответила она, прежде чем осознала, что единственное, о чем ему полагалось ее спросить, это: «Вам понравилось?»

— А меня — Матеуш, — сказал он и наклонился, чтобы забрать тарелку.

Она почти выбежала из зала. И совсем забыла о крепком чае для матери.

Утро было ветреным, но дождь прекратился. Мать нахмурилась, взглянув в окно:

— Даже с погодой нам не везет. Иди на море, а я полежу.

— Я лучше почитаю, — несмело предложила Юстина, но мать сердито посмотрела на нее:

— Пойди погуляй, ты для этого сюда приехала. Только не опоздай на обед.

Юстина надела куртку и, притворяясь, что совсем не хочет гулять, чтобы не обидеть мать, пошла на пляж. Дул сильный ветер. От небольшой полоски пляжа, достигавшей еще вчера десяти метров в ширину, а местами и больше, осталась узкая лента песка, раз за разом заливаемая водой. Волны ласкали бетонные плиты, укреплявшие берег, и камни. Юстина улыбнулась. Наконец она одна. Надела капюшон и, несмотря на пронизывающий холод, сняла туфли. Она спустилась по деревянной лестнице к воде и повернулась вправо. Жадно дыша полной грудью, Юстина впервые ощутила вкус соленого воздуха. Вода омывала ее ноги. Легкая, как перышко, она побежала по залитому водой пляжу.

Когда Юстина остановилась и осмотрелась вокруг, то испугалась — не было видно ни холма у гостиницы, ни соснового леса. Ветер бросал соленые капли ей в лицо. Ни одной души не было на пляже, и, хотя часы показывали половину второго, она решила вернуться. Против ветра идти было трудно, но промокшая и счастливая, Юстина не чувствовала холода. Она поняла, что оказалась дальше от гостиницы, чем думала. Ветер изменил направление, волны стали огромными, белая пена до бедер охватывала ее ноги, брюки промочило море, волосы — бриз. Вдали темный горизонт сливался с темным морем. Там, где еще мгновение назад оставалась ленточка пляжа, теперь бесновалась вода. Юстина забралась на бетонную глыбу и, внимательно глядя под ноги, стала перескакивать с одной на другую. Внезапно она услышала рычание. На песчаном холме, оскалив пасть, стояла собака. Испуганная, девушка остановилась. Собранные камни оттягивали карманы куртки. Она слышала, что от собаки не следует убегать, кроме того, бежать ей было некуда, и она знала, что нельзя показывать испуга, скрыть который была не в силах.

— Спасайся, ко мне!

Она сразу узнала этот голос, хоть и не предполагала, что в нем может быть столько силы. Собака отвернулась, но не отошла, а даже приблизилась. Юстина попятилась, нога соскользнула с мокрого бетона, и она полетела вниз. Превозмогая сильную боль в лодыжке,

Юстина смотрела, как к ней с насыпи бежал мужчина. Собака больше не рычала, а лишь наблюдала за происходящим — она не поняла, куда исчезла Юстина. А та лежала между бетонными треугольниками. Содранная лодыжка, омываемая соленой водой, немилосердно щипала. Матеуш склонился над ней:

— Все в порядке? Дайте мне, пожалуйста, руку.

Юстина протянула ему ладонь, а ноги снова не слушались, как у молодого жеребенка. Из лодыжки пошла кровь. В последний раз она была так искалечена, когда велосипед подружки выскользнул из-под нее, а коленки проехались по асфальту.

Рука Матеуша, сильная, теплая и мягкая. Он решительно схватил ее, обнял так, чтобы она смогла опереться на него, хотя ей было стыдно, что к ней прикасается официант, мужчина, и она вынуждена полагаться на него. Матеуш не сразу ее отпустил, протянул другую руку. Собака внимательно наблюдала за ними.

Матеуш велел Юстине сесть и поднять брюки немного выше. Она увидела кровь над коленом. Брюки не порвались, но кожа была содрана.

Ни один мужчина еще не осматривал ее колени, лодыжки и тем более бедра, но она была испугана, и Матеуш больше не ассоциировался у нее с тем вежливым и услужливым человеком из ресторана. Он снова взял ее за руку, и они направились к гостинице.

Они молчали. Не было смысла что-либо говорить, даже если бы она захотела — ветер и шум моря окружали их со всех сторон. Юстина чувствовала себя в безопасности и во власти мужчины, держащего ее сильной рукой. Слова были не нужны.

Перед входом в гостиницу он склонился к ней и прошептал:

— Завтра вечером у восточной стороны лестницы.

И, не дожидаясь ответа, повернулся и исчез. Собака последовала за ним.

Юстина лежала под одеялом, окутанная ночью. Они смотрели на звезды, море враждебно шумело. Она почувствовала движение рядом и повернулась к Матеушу. Он оперся на локоть и положил голову на ее руку. Не моргая он смотрел ей в глаза, Юстина видела это даже в темноте. Матеуш медленно освобождал ее от одеяла. Она ощущала его прикосновения на плече, его ладонь на мгновение замерла на ее бордовой блузке, затем осторожно опустилась вниз, к локтю. Она знала: если не выдержит его взгляд, то зальется румянцем, поэтому не отрываясь смотрела на него и не шевелилась. Если лежать неподвижно, то тебя вроде бы и нет, а если тебя не существует, то он не дотрагивается до тебя, прикосновение происходит само собой. Нет вины и стыда там, где не нужно позволения или не требуется бороться за позволение. Они встречались взглядами, а рука сама тянулась к телу.

Глаза Матеуша говорили: смотри на меня, не отрывай от меня глаз, наши руки не зависят от нас, я прикасаюсь к тебе взглядом. Она сделала знак, что согласна, и замерла, а его рука скользнула к не прикрытой блузкой коже и задержалась там.

Юстина перевела дыхание, чтобы прийти в себя, а он по-прежнему смотрел на нее, и она не смогла с собой совладать. Его рука продвинулась к ее шее, она почувствовала тепло и стала бороться со своим дыханием, сердце колотилось все сильнее. Ей стало душно, но она уже была во власти его руки, которая ласкала ее и опускалась все ниже.

Хотела она этого или не хотела, знала или нет, хочет ли его, но взгляд Матеуша удерживал ее в неподвижности, а его рука прикоснулась к ее груди. Пальцы, нежно проникнув под бретельки, скользнули под чашечку, ладонь охватила ее грудь, и она почувствовала, как набухли ее соски, оба, хотя к другой груди он не прикасался. Ей хотелось закрыть глаза, но если бы она решилась, то ей пришлось бы уйти, убежать, притвориться. А груди начали жить отдельно от нее, познали ранее неведомую радость. Юстина ощутила, что лифчик ей мал и мешает, материал шероховат, и почувствовала возбуждение. В ту же секунду его пальцы прикоснулись к ее твердым соскам и слегка их погладили, сжали, а потом соскользнули, чтобы вернуться снова, уже более настойчиво. Вдруг что-то произошло у нее в животе, под пупком, что-то сжалось и выплеснулось между ног теплой, влажной волной. Но его глаза продолжали удерживать ее, а рука опустилась ниже, к животу. Она не знала, что с ней происходит, ей хотелось, чтобы он не останавливался но ведь там нельзя трогать, только слегка, украдкой, когда принимаешь душ. Не в силах больше выносить того, что возникло и разгорелось внутри, она сжала бедра. Его пальцы продолжали медленно ласкать ее, чтобы вновь неожиданно вернуться под лифчик и освободить набухшие твердые соски, возбудившиеся еще больше от соприкосновения с блузкой.

Кофточка соскользнула на обнаженное тело. Матеуш поднял голову выше, его взгляд пронзал ее, а там, где-то внизу, происходило что-то, чему она была не в силах противостоять. Юстина следила за своим дыханием, старалась делать короткие вдохи и выдохи, но ей не удавалось полностью овладеть собой. Что-то хотело вырваться из живота, но подтягивание бедер к груди вызвало лишь сердцебиение. Она не понимала, что происходит. Сердце трепетало, она слегка раздвинула ноги, чтобы успокоить истому. В это мгновение рука Матеуша перенеслась на ее бедро, его пальцы подтягивали юбку все выше и выше, материал кофточки ласкал ее груди. Бедро соединилось с его ладонью и поднималось вверх, к кружевам. Она забыла о дыхании. Пальцы Матеуша легко приподняли резинку и остановились на ее лоне. Все это время он смотрел на нее, и она знала, что если потеряет его взгляд, то умрет, умрет от изумления, стыда и желания. Нужно понять, что происходит, почему там так горячо, но его глаза не отпускали ее, а рука сделала паузу, лаская то место, где соединяются бедра. Что-то происходило между ног: разливалось, горело, выходило из берегов, волна за волной, становясь все сильнее, настойчивее, нетерпеливее.

Она тихо застонала. Он наклонился над ней, и его пальцы осторожно вошли в нее между ног. Ее тело выгнулось, и в ту секунду, когда он поцеловал ее, его искусные руки дотронулись до ее лона. Ее губы и бедра приоткрылись, и ей захотелось, чтобы наступил тот неведомый миг. Она хотела против желания, против воли, хотела того, о чем мечтала. Хотели ее ноги, ее груди, все ее существо требовало чего-то, чему она не знала названия. Их глаза соприкасались и соединялись навсегда.

Он лег на нее и, не отводя глаз, нежно и медленно ласкал ее бедра сверху вниз, от ягодицы до колена, там замирал, а потом медленно приподнимал ее колено. Оно хотело подняться еще выше, резче, быстрее, но он осторожным прикосновением гасил это желание и оттягивал мгновение познания тайны. Ее бедра в последний раз сомкнулись, а потом снова приоткрылись. Обнаженное разбухшее сердце свела судорога, оно было готово принять его и умереть. Он вошел в нее так, что в груди похолодело от неведомой нежности. Она почувствовала его внутри себя, и, когда что-то расступилось, задержалось внутри, она сжала бедра. Ее уже ждали руки, не позволяя ей умереть, руки, на которые можно было опереться и чувствовать себя в безопасности. Сильные, как руки дровосека, валящего деревья. Руки, способные решиться на все и поддержать в любую минуту. Она отдыхала в этих руках, отдавая им во владение собственное тело, а море шумело все сильнее и сильнее.

— Меню, пожалуйста. Официант склонился и сказал:

— Сию секунду.

Юстина украдкой улыбнулась. У матери, как всегда, был неприятный голос, но ей это больше не мешало. Неприятный голос матери лишь оттенял голос Матеуша.

Любовь зависит только от тебя.

Ты позволяешь себе любить, а не ждешь чьего-то разрешения. Ты можешь любить.

Она могла любить и любила. То, что случилось на пляже, стало кульминацией произошедшего с ней ранее, освободило сердце и открыло всю ее нараспашку.

Мать, неподвижная и отсутствующая, сидела напротив.

— Закажи рыбу, — сказала мать, и Юстина ощутила во рту вкус моря, резкий запах рыб, ей вспомнился крик чаек и шепот Матеуша.

— С удовольствием, — согласилась она и встретилась с внимательным взглядом матери.

— Сегодня ты опять идешь в бассейн?

— Да, мне полезно плавать, — прошептала Юстина и покраснела.

Ей нелегко давался обман. Плавать она могла без присмотра матери. Поэтому и выдумала бассейн. Каждый вечер, взяв с собой купальник и полотенце, она покидала комнату и уходила на пляж, где ее ждал Матеуш. Иногда они плавали в море или просто гуляли по пляжу, держась за руки, или занимались любовью в дюнах, скрытые от глаз любителей вечернего моциона.

В тот вечер, уходя с купальником и полотенцем в пластиковом пакете, она почувствовала укол совести. Мать уже лежала в постели, и, возможно, Юстине всего лишь показалось, но она как-то странно на нее посмотрела. Завтра или послезавтра она заявит о своей любви и будет бороться.

Только не сейчас.

Монотонно стучали колеса поезда. Она смотрела перед собой. Фотография в серебряной рамке — замок в Ланьцуте — дрожала в такт колебаниям поезда. Юстина сидела у окна, мать с высокомерным видом расположилась у двери, настолько далеко от дочери, насколько позволяло тесное купе. Они молчали.

«Ты его больше не увидишь. Я позаботилась об этом! Он уехал и больше не вернется! И что это за любовь!» — Фальцет матери беспрестанно звучал в ушах Юстины.

Она действительно больше не увиделась с Матеушем. Мать не соврала. На следующий день за завтраком их обслуживал другой услужливо склоненный официант по имени Джерри, так было написано на пластиковом прямоугольнике, прикрепленном к его пиджаку.

Мать, как оказалось, не была слепа. В тот вечер она пошла за Юстиной на пляж. Она дождалась мгновения, когда они лежали на песке, прикрытые сбившимся одеялом. Юстина поспешно натянула брюки, глядя в песок, не смея посмотреть в глаза матери. Матеуш стоял неподвижно, принимая всю ее ярость на себя. Юстина убежала в номер, глотая слезы. Она не знала, что мать сказала Матеушу, и не отозвалась на ее реплику, когда та через час вернулась. Юстина притворилась, что спит, но из-под полуприкрытых век видела, как мать с омерзением кинула ее брюки на стул, словно боялась испачкаться, а затем, как всегда старательно, сняла макияж несколькими ватными тампонами, как будто ничего не произошло и она не застукала свою дочь — и с кем, с официантом!

Глубоко в сумке Юстина спрятала довольно крупный камень с пляжа, принесенный с того места, где они впервые занимались любовью. За завтраком она наблюдала за руками Джерри. Красивые, ловкие ладони фокусника. Эти руки протянули ей под столом конверт так, что мать не заметила.

Мать не разговаривала с ней целое утро. Даже когда они уезжали из отеля и направлялись в такси на вокзал. Только когда поезд тронулся, она взорвалась:

— Думаешь, он тебя любил? Он тебя использовал! И кто? Глупая, глупая девчонка! Не будешь сама себя уважать, никто не будет! Подумай, что ты сделала, как ты со мной поступила! Тебе даже сказать нечего!

Юстина задрожала от страха и отвращения, закрыла глаза и вдруг, словно из ниоткуда, услышала голос Матеуша, почувствовала тепло его руки, уверенность, с которой он обнимал ее. Она не позволит лишить ее этого. Никогда и никому. Она должна спасти что-то важное. Неожиданно смятение прошло, и она почувствовала, как распрямляется ее разбуженное тело. Она уже знала, что ей защищать.

— Мамочка, — ласково сказала она, — мамочка… я не хотела сделать тебе больно… прости.

Юстине хотелось попросить прощения у матери за то, что она больше не будет ее слушать, не будет ей вечно уступать, больше не станет с ней считаться во всем. Ей хотелось извиниться за то, что это их последняя совместная поездка и когда они вернутся домой, все изменится и уже не будет прежним. Она хотела попросить прощения за ложь и притворство, за то, что теперь лишь немногое в ее жизни будет связано с матерью, а ее влиянию пришел конец и она теряет дочь навсегда.

Юстина вложила в это «прости» все детские горести и несбывшиеся мечты. Она вспомнила, как ждала мать перед сном, надеялась, что та придет, ляжет рядом, погладит ее по голове, чтобы она спокойно уснула. Но мать никогда не приходила, поскольку прочитала в книге какого-то доктора, что детей нужно приучать спать в одиночестве.

Она просила прощения за то, что хотела. Извинялась за все: за то, что заказывала на ужин лосося вместо риса с овощами, что позволила овладеть собой, что раньше не любила настолько сильно, чтобы освободиться.

И, прося прощения, все ей прощала.

Не важно, что мать этого не поймет, у Юстины теперь другая жизнь, у нее есть это счастье, и она может выбирать. С ней произошло то, что случается с каждым, но не каждый умеет открыть это, а может, даже не подозревает об этом. А ей это известно.

В ту секунду, когда Юстина произнесла мягкое, теплое «прости», в которое вложила всю любовь, на какую была способна, она почувствовала, как тяжесть, сжимавшая ее грудь, растаяла и исчезла. Она глубоко вздохнула — по такому вздоху тоскуют легкие после долгого плача, — и в каждую клеточку ее тела проник кислород. Только сейчас она почувствовала, как не важно все, что скажет и сделает мать. Кроме этой очищающей правды, которую она осознала, теперь ничего не имело значения.

В этой просьбе о прощении звучало извинение за то, что она больше не собиралась жертвовать собой.

Юстина повернулась спиной к двери, в оконном стекле увидела свое отражение — спокойное лицо симпатичной девушки, или нет — не девушки, женщины? Улыбнулась своему отражению и почувствовала влагу на веках. Как все просто. Теперь она готова к самым страшным словам и не станет затыкать уши, выслушает все, не будет смотреть на губы матери, примет все, что та ей скажет, ведь все это больше не имеет значения. Она чувствует в себе силы. Она теперь как драгоценный камень, который никакая мощь не сумеет раздробить. Теперь она может быть собой независимо от того, что скажет мать.

Перед ее глазами проносились поля с пшеничными стогами, проплывали привязанные к колышкам коровы. Мерный стук колес не отдалял ее от Матеуша. Так же билось его сердце на ее теле, когда они в последний раз лежали на пляже. Тук, тук, тук, тук…

В купе было тихо. Юстина обернулась. Мать сидела у двери и как-то странно на нее смотрела.

Юстина сделала шаг в ее сторону, села напротив. Почти напротив, потому что так было ближе к окну.

Она посмотрела на руки матери, покрытые пигментными пятнами, на ее подведенные глаза, и ее сердце переполнила нежность. Мать старела, неотвратимо уходила, может, сама того не замечая. Юстина придвинулась ближе к двери, теперь они сидели друг против друга. С полки под багажом свисала голубая косынка, ее край колебался в такт движению поезда. Она свешивалась все ниже и ниже и вот-вот должна была упасть и окутать хрупкие плечи матери. Юстина встала и поправила платок. Случайно увидела в зеркале свое спокойное Лицо. Присела, протянула руку. Мать сгорбилась. Она ведь уже пару лет ниже Юстины ростом, почему этого прежде не было заметно? Ее ладонь повисла в воздухе, но, преодолев страх, она дотронулась до материнской руки.

— Мамочка, прости, — повторила она, готовая ко всему.

В то мгновение, когда мать сжала, сдавила ее руку, Юстина почувствовала боль и через долю секунды уже хотела высвободить ладонь, но, взглянув на мать, увидела старое лицо женщины, искаженное судорогой рыдания. Слезы текли по ее лицу, и не только из глаз, но еще и из носа, как у ребенка. Мать плакала беззвучно, ее хрупкие плечи дрожали. Она облизывала губы, и от этого морщины становились заметнее. Юстина изумилась. Но вот мать вытерла глаза другой рукой, размазав аккуратно нанесенную тушь и тени. Юстине захотелось встать, подать ей платок, но он остался в сумке у окна, а в эту секунду рука матери сжала ее ладонь еще сильнее, судорожно, умоляюще.

— Это я, я… — донеслось до распахнутого сердца Юстины, проникло в ее уши. Она нагнулась над матерью и ласково погладила ее внезапно упавшую руку. — Это я, — шептала ей мать, содрогаясь от безудержных рыданий, ее нос покраснел, она плохо выглядела.

Юстина впервые видела мать в таком состоянии, ей стало стыдно, что она стала свидетелем ее слабости.

Она смотрела на их сплетенные руки, слегка опухшие пальцы матери, на след от кольца, которое стало ей мало. Перед отъездом она отнесла его в мастерскую, но след остался. Юстина посмотрела на ее округлые ногти, покрытые коричневым лаком, небольшой, почти незаметный, след от ожога, маленький светлый шрам на запястье, а потом на свои ладони, более широкие, гладившие ее руку, и снова на свои красивые нежные пальцы, сияющие, расцветающие, жаждущие прикосновения.

Юстина была с ней так же ласкова и внимательна, как с Матеушем. Она гладила ее руки с любовью, так, как он ласкал руки Юстины. Ничего не изменится, через минуту мать встанет, оттолкнет ее, стыдясь своей слабости, пойдет в туалет, быстро приведет себя в порядок. Но это будет лишь через минуту, а сейчас тот неповторимый миг, когда можно попрощаться с ней, такой слабой, несчастной, испуганной.

Она не слушала то, что говорила мать. Но когда до нее дошел смысл сказанного и она посмотрела ей в лицо, то увидела в глазах матери нечто большее, чем сожаление и боль.

— Это я прошу у тебя прощения, — услышала Юстина.

И поняла: мать тоже знает, что они прощаются.

УСПЕТЬ ДО ПЕРВОЙ ЗВЕЗДЫ

Самой ужасной была ночь перед сочельником.

Праздники не для одиноких людей, праздники — для супружеских пар, для детей, для семей с детьми, для будущих родителей, для счастливых влюбленных, для друзей, для знакомых — сколько тогда разговоров, в домах запах пирогов, с дворов и балконов в украшенные комнаты вносят заждавшиеся елки, пахнет хвоей, елки топорщат свои жесткие лапы, а в вазах, весело зеленея, по-хозяйски располагаются еловые ветки. Дети сгорают от нетерпения.

Когда она в последний раз сгорала от нетерпения?

В детстве?

Очень давно.

Праздники для друзей. Ну что, как мы поступим? Вы к нам или мы к вам? Замечательно, тогда мы готовим рыбу, а вы — салат из красной капусты. Наконец-то будет повод встретиться! Давайте лучше вы к нам. А мы тогда к вам на второй день праздника. Конечно, мы пойдем на рождественскую мессу.

Праздники для людей, которые верят. Верят в Рождество, надежду, спасение, в искупление грехов, прошлых и будущих. Для тех людей, которые предпочтут минуту тишины в пустом костеле суете супермаркетов. Для тех, кто в тишине и спокойствии принимает этот мир таким, какой он есть.

Она лежала на большой кровати и старалась не думать. Не хотела принимать этот мир таким, какой он есть: она была несчастлива.

Но упрямое тиканье часов снова и снова возвращало ее к воспоминаниям. Как мама пекла коврижку? Какой вкус был у покрытых глазурью пряников-звездочек? Нет-нет. Пекут и готовят для друзей, для знакомых, для семьи. Для себя одной не стоит стараться. Что она будет делать потом с творожным пирогом, коврижкой, заливной рыбой?

Встала и пошла в кухню. Маленький дом, в котором она жила — с самого начала, всегда, уже тридцать четыре года, — дом, доставшийся по наследству от родителей, был уютным и родным. Старый пол заскрипел — дубовые доски отзывались на шаги точно так же, как много лет назад.

Пол скрипел так же, как когда-то давно, когда она подкрадывалась к комнате с камином. Прислушивалась под дверью к приглушенным голосам родителей: Сейчас? Куда? Сюда? Положи здесь… Она у себя? Не слышит?

Неразборчивые слова и непонятные звуки; двери были закрыты, двойные ведущие в коридор двери были перед ней закрыты, в гостиной уже стоял накрытый стол, елка на подставке в виде трех лап льва — кто придумал такую подставку для елки? — металлические лапы с когтями стояли за камином: передвиньте эту елку, сейчас мы разожжем камин — елка была высокой, отец обрезал верхушку, которая упиралась в потолок, пятиконечная звезда тихо покачивалась, пока они с мамой украшали елку. А потом, потом родители отправляли ее в свою комнату — поджидать святого Миколая.

Сиди у окна и смотри. Он приедет. А может, прилетит. Как же он прилетит, если он на санях? Эти сани могут летать. А олени? Олени тоже могут летать. У них же нет крыльев, не могут. О том и речь, что как раз сегодня могут.

И она терпеливо сидела и смотрела в темноту за окном. Домик родителей почти примыкал к лесу, из окон на западную сторону никогда нельзя было увидеть кого-то или хотя бы чей-то след, только из кухни и комнаты с камином были видны окна соседей, дом рядом с домом. Их разделяли садики и низкий деревянный забор.

Однажды после сочельника она сообразила, что Миколай должен приходить как раз с этой стороны, поскольку она ни разу ничего не заметила, никаких следов, ни саней, ни копыт, ни ног, а ведь под елкой всегда оказывалось множество больших и маленьких свертков для нее, мамы, папы, тети Ясмины и ее мужа Петруся, который сейчас в Канаде, небольшие подарки для соседей и их сына Лукаша — они приходили после ужина поделиться облаткой. Огонь весело потрескивал в камине, она сидела как зачарованная рядом с большим зеленым креслом, в котором отец устраивался поудобнее и закуривал трубку.

Если уж Миколай действительно приходит со стороны комнаты родителей, то надо постараться подкараулить его. Целую неделю перед Рождеством она была послушной: ведь святой Миколай приходит только к послушным детям, но ей никак не удавалось поймать этот момент. Двери в комнату мама закрывала, а потом появлялись подарки. Но однажды она заметила на полу следы снега, и эти следы вели к беседке… Потом она увидела мокрые ботинки отца и мысленно улыбалась, когда мама быстро-быстро вела ее к окну. Ей показалось, что это произойдет вот-вот — разве она не слышала звон колокольчиков?

И она бежала к окну, сдерживая улыбку, тайна щекотала ее легонько, у нее была своя собственная тайна, о которой она не говорила родителям, чтобы они улыбались и думали, будто она верит в святого Миколая и оленей. А ведь она радовалась, потому что заметила мокрые от снега ботинки отца, — ведь это означало, что папа ее любит.

А перед этим, в день перед сочельником, вместо того чтобы пойти спать, она потихоньку пробралась в кухню, чтобы еще раз вдохнуть пряный запах коврижки, которую мать разворачивала и перекладывала из кладовой, где она хранилась целых две недели, в буфет. Пахло медом и мускатным орехом.

Это было так давно. Она старалась отгородиться от своих воспоминаний, но скрипучие доски позволили картинкам, которые она хотела забыть, проникнуть сквозь ее сомкнутые веки.

Отец с матерью, обнявшись, — дочурка, наша дочурка, моя дочурка; отец отпускал маму, а ее поднимал высоко-высоко — так, чтобы она могла достать с верхней ветки елки длинную конфету, завернутую в золотую бумагу; нет, не надо, ну пожалуйста, мы же договорились. Мама хмурилась — ничего от нашей елки не останется. Бери, бери, ободряли смеющиеся глаза отца. Она неловко хватала конфету, елка дрожала под ее маленькими ладошками; подожди, говорил отец, подожди. Он отвязывал темную нитку, мама уже не делала вид, что сердится, а сахар медленно таял в ее ладони, в то время как вторая половина конфеты исчезала во рту.

Она открыла холодильник — тусклый свет маленькой лампочки осветил ее ноги. Стакан молока поможет уснуть. Какая ерунда! Надо выпить таблетку мелатонина, возможно, это поможет ей успокоиться, как помогает в любой другой день в году, когда до Рождества далеко.

Закрыла холодильник. Разве не она первая поняла, что объем продаж уменьшается, если женщина в рекламном ролике заглядывает в холодильник и долго показывает все имеющиеся в нем полочки и емкости? Показывает и говорит, как все удобно устроено: тут место для масла, тут для яиц, сюда бутылки, сюда мясо, а вот морозилка, такая удобная, такая чистенькая, такая вместительная. Почему же объемы продаж сокращаются?

И быстро ли она это поняла? Поняла, что холодильник в рекламном ролике должен быть закрыт. Он не может долго стоять открытым. Он сломается. Перестанет выполнять то, что от него требуется. А что требуется от холодильника? Вырабатывать холод. Поддерживать низкую температуру. Женщина из рекламы, восхищаясь голубыми эстетичными полочками, невольно размораживает холодильник. Насколько быстро она это поняла? И не тогда ли она стала директором по маркетингу? Менеджером по рекламе? Самым авторитетным специалистом в этой области?

ХОЧЕШЬ БЫТЬ МОЛОДОЙ? ХОЧЕШЬ БЫТЬ КРАСИВОЙ? ХОЧЕШЬ БЫТЬ НЕЗАВИСИМОЙ? ТЫ ЭТОГО ДОСТОЙНА!

Шампуни, порошки, телевизоры, салфетки, автомобили, экскурсионные туры, туалетная бумага, краска для волос.

Великая актриса и стиральный порошок. Актриса Секс-бомба и первая ссора с шефом.

— Не так надо делать рекламу! Не так!

— А как? Как вы себе это представляете?

— Она оставляет следы губной помады не для того, чтобы потом их отстирывать. Мужчины захотят сохранить след на память, это глупо!

— Но ведь это женщины стирают рубашки, правда?

— Секс-бомба оставляет следы вовсе не для того, чтобы потом их нашла жена!

— Этот порошок тебе поможет! Именно об этом и говорит реклама!

— Поможет изменять? Женщины не хотят этого! Они думают по-другому!

— Ошибаешься!

— Да они не только думают по-другому, но и чувствуют по-другому!

— Хорошо, и что же вы можете предложить взамен?

Ролик был снят. Секс-бомба извивалась в объятиях мужчины, помадные пятна алели на белоснежной рубашке.

ВОТ ПОРОШОК, КОТОРЫЙ ВСЕ ОТСТИРАЕТ!

А следующий сочельник был уже без отца. Зеленое кресло отодвинули к окну, никто на нем не сидел.

В тот день мать держала ее за руку, голос дрожал от слез.

— А ребенок? Почему ты не думаешь о нашей дочке?

— Я уверен, ты о ней позаботишься. Ей будет с тобой хорошо.

— Папа, а куда ты идешь? Когда ты вернешься?

— Посмотри на нее, взгляни на меня, ты не можешь так с нами поступить!

— Когда ты вернешься, папочка, можно мне пойти с тобой?

— Скажи это, скажи ей сам, что ты нас больше не любишь! Ты еще пожалеешь!

— Папа, куда ты идешь, папочка, не уходи!

— Иди в свою комнату, папа больше нас не любит!

— Не шантажируй меня!

— У тебя нет сердца! Наталья, иди в свою комнату! Папа больше не хочет тебя знать!

— Не втягивай ребенка в нашу ссору, не настраивай ее против меня!

Дверь захлопнулась.

Больше никогда не будет мокрых ботинок в прихожей. Тетя Ясмина всхлипывает в сочельник, ее лицо склоняется слишком близко.

— Бедная, бедная моя деточка…

Она вовсе не была ее деточкой, она была папиной дочуркой!

— Мы не подождем папу? Тарелка ведь для него стоит…

Мать встает из-за стола, от елки, и уносит пустую тарелку для случайного гостя. Плач матери на кухне, тетя Ясмина бежит вслед за матерью. Дядя неловко пытается исправить ситуацию:

— Идем, Натулик, разожжем огонь.

Она не любила, когда ее называли Натулик, она была Наталией, Талией. Натулик было похоже на нулик, а она не хотела быть нуликом, она была папиной принцессой, а не пустым местом.

А огонь в камине все не разгорался, папа разжигал это ловко, у него не дымило на всю комнату.

А потом были сочельники без тети и дяди. Они переехали в другой город, присылали на Рождество короткие открытки: «Да хранит вас Господь».

Но видимо, Господь не хотел их хранить, потому что больше в сочельник, когда возможны чудеса, ничего такого не происходило, папа не появлялся в дверях, не брал ее на руки, не подходил к елке и не говорил: «Моя дочурка! Моя большая дочурка!»

И не отвязывал конфету, висящую под самым потолком, а елка не качалась, радостно постукивая шарами и игрушками.

У матери с каждым годом становился все более отсутствующий вид, все сильнее она замыкалась в себе, сморщиваясь и уменьшаясь.

— Не доверяй мужчинам. Ты должна все делать сама. Никогда им не доверяй, — шептала она в те редкие минуты, когда осознавала, что происходит вокруг. А потом снова переносилась в свой собственный, недоступный Наталии мир, в котором было много хороших воспоминаний и много плохих воспоминаний, мир, где для дочери не было места.

И извивающаяся Секс-бомба, оставляющая на рубашке следы губной помады. И лучший порошок в мире по доступной цене. Сэкономишь! Видишь, как легко сходит чужая помада? После стирки этим порошком ты можешь продолжать делать вид, что ничего не произошло!

Нет! Должно быть совсем не так!

Пусть эта Секс-бомба измажет ему помадой рубашку, ладно. И пусть он, выходя, это заметит. И пусть Секс-бомба неумело попытается отстирать эти пятна, пусть останется след, сероватые, отвратительные разводы. Он входит в другой дом. Его встречает другая женщина.

— В среду у меня совещание.

Переход на ванную. На женщину. На порошок. Склейка.

Среда. Он смотрит на часы. Уже шесть. Жена входит в комнату, держит в руках белоснежную рубашку, без пятен и разводов. Крупным планом — грязная рубашка в руках Секс-бомбы. Он берет из рук жены рубашку, его явно раздирают сомнения, потом обнимает жену.

— Не пойду, обойдутся без меня. Конец.

— Это несерьезно, как, по-вашему, я должен уместить все в сорок секунд? Да это же целый фильм! Это сказка! А мы всего лишь рекламируем стиральный порошок!

— Люди хотят сказок! Этот порошок сохраняет семью героини! А мужчина видит, кто больше о нем заботится!

— Вы говорите как простая женщина!

— Я просто обращаюсь к простым чувствам!

— Вы не правы, да, впрочем, это и не важно, все равно пойдет уже отснятый ролик!

Она оказалась права. Объем продаж резко упал. В результате Секс-бомба отправилась на полку и стали показывать ролики в поддержку семьи.

— Пани Наталия, я прошу у вас прощения. Ваша интуиция, понимание, профессионализм… Вы вернетесь на эту должность? То есть я хотел бы предложить вам новую должность… На более выгодных условиях…

ЭТА КРАСКА СКРОЕТ ТВОИ СЕДЫЕ ВОЛОСЫ!

— Нет, господин директор, пусть не скрывает. Почему женщины должны признаваться в том, что поседели? Пусть они станут радостнее, красивее. Можно снимок до окрашивания волос показать, например, подруге. А эта краска действительно хорошая?

— Ну откуда мне знать? Это ведь не имеет значения! Не мы эту краску производим, не мы и отвечаем за ее качество. Мы отвечаем только за качество рекламы! Качество продукта не имеет ровным счетом никакого значения!

— Мы не будем рекламировать некачественные продукты.

— Это значит, что мы не будем рекламировать ничего.

— Нет, это значит, что мы займемся теми продуктами, которые того стоят.

— Мы обанкротимся! Прогорим!

— Да, возможно, в первое время нам придется нелегко. Но зато потом именно мы будем ассоциироваться с маркой данных продуктов. Люди привыкнут к тому, что мы рекламируем только хорошее. И тогда мы будем диктовать цены.

— Вы живете вчерашним днем, пани Наталия! У нас ничего не получится!

Это именно то, чего ты хочешь. Это твоя программа. Слушай нас, потому что мы — это ты. Ты мечтал об этой микроволновке. Если ты купишь наш кофе, он будет будить тебя по утрам. Самое главное — это любовь. Прими таблетки от усталости, скуки, запора, для утешения, для радости. Прими драже против грусти, сироп от одиночества, помоги себе сам.

Когда она первый раз вернулась домой под утро, когда ее переполняли не только сомнения, но и радость от того, что она стала женщиной, а образ Кшиштофа, склонившегося над ней в первых лучах солнца, был настолько реальным, что пробирала дрожь, мать, увидев ее, встала с кресла — она до сих пор не знает, ложилась мать в ту ночь или нет, — и схватила ее за руку:

— Помни, ты можешь рассчитывать только на себя, не поддавайся, будь твердой. Не позволь причинить себе боль.

— Мама…

— Этот мужчина не стоит тебя, поверь мне.

Скрываемый с тех пор от матери роман с Кшиштофом довольно быстро разочаровал ее. Этот мужчина не стоил ее. Лучше было порвать с ним сразу, пока не поздно, пока однажды он не встанет перед ней и их дочуркой и не скажет: «Я ухожу». Лучше никогда больше не встречаться с ним.

— Но почему? Почему? — спрашивал он.

— Потому что я тебя не люблю, — отвечала она.

— Ты не знаешь, что такое любить.

Эти слова очень ее задели, но она не хотела признаться в этом даже самой себе. Неужели она действительно не знает, что значит любить?

Знает.

Просто она не любит этот мир.

Мелатонин не подействовал. На работу завтра идти не надо. Уже два часа ночи, а она сидит в пустой кухне, и впереди эти чертовы праздники. И как назло пошел снег. Утром будет необыкновенно красиво.

Снег пошел около двух часов ночи. От больших и мягких снежинок, которые спешили растаять, вскоре не осталось и следа. Теперь с неба сыпалась мелкая крупа, которая замерзала еще в воздухе: верный признак наступивших морозов.

Он проснулся от холода, всепроникающего, пробирающего насквозь. Может, если бы вчера он хоть что-нибудь съел, то не мерз бы теперь так сильно. Но с позавчерашнего дня у него во рту маковой росинки не было.

Потянулся и задрожал от холода. Такая погода не обещала ничего хорошего. Обычно морозы наступали после Рождества, но в этом году и на святую Варвару был мороз. А по народной примете, если на Варвару мороз, то на Рождество вода.

Два часа ночи — не лучшее время, чтобы отправляться в путь. Ему хотелось только спать, спать до тех пор, пока изнуренные долгой дорогой мышцы не отдохнут настолько, чтобы можно было идти дальше. Хотя зачем все это ему нужно?

Он закрыл глаза и поджал ноги. Так немного теплее. Ни о чем не думать, ни о чем не размышлять. Не вспоминать о праздниках, о запахе леса в доме, об аппетитно пахнущей еде, о радостном настроении. Не вспоминать о прошлом, потому что его уже нет.

Но прежде чем он заснул недолгим, прерываемым дрожью сном, перед ним снова появился образ женщины, которую он любил и по которой тосковал. Он знал, что больше никогда ее не увидит, и покорно поддался мечте, благодаря которой оставался в живых.

Утро было снежным, с неба продолжал сыпаться белый пух. Она взглянула на градусник. Минус двенадцать. Оделась потеплее, натянула шерстяные полосатые носки и набросила на плечи пушистую шаль. Теперь она была похожа не на директора, а скорее на деревенскую женщину.

Тост с треском выскочил на кухонный стол. Ну и пусть — какое значение имеет еда? Она положила на хлеб сыр с тмином и включила отопление. С тарелкой и чашкой горячего чая прошла в комнату, где после смерти матери стоял компьютер.

Тихо шумел дисковод. «Word 2000» был не особенно хорош, зависал уже столько раз, что это начинало ее раздражать. В сочельник не работают. Как встретишь сочельник, так и весь год проведешь.

Первый сочельник без матери. Без ее безучастного, почти неощутимого присутствия, без слез и бессвязных воспоминаний — разве можно так сильно зависеть от прошлого! Мать в последние годы вызывала у нее только жалость. Чем сильнее было это чувство, тем с большей добротой старалась она относиться к матери. Жалость ставила под сомнение ее представления о себе как о хорошем человеке. Жалость — это превосходство, физический недостаток, неспособность сочувствовать и сопереживать, но, к сожалению, именно жалость переполняла все ее существо, когда мать дрожащей рукой подавала облатку, а ее глаза становились красными, опухшими от невыплаканных слез.

— Никому не позволяй поступить с тобой так, как поступил со мной твой отец, никогда, — просила она, — обещай мне.

Обещание ничего не стоило и, что самое важное, ни к чему ее не обязывало. Она была уверена, что не смогла бы так, как мать, заклиниться на одном человеке. Зациклиться на нем вместо того, чтобы жить.

— Уничтожь, обязательно уничтожь все бумаги, пусть ничего не останется, — встревоженно просила мать, когда она сидела у ее кровати в больнице. — Обещай мне это. Прости меня, я думала, так будет лучше для тебя…

О каких бумагах шла речь, она не успела спросить. Мать умерла на следующий день, прямо перед ее приходом. Воспаление легких оказалось смертельным для истощенного организма.

Она просмотрела все бумаги в столе, принадлежавшем когда-то отцу. Документы, подтверждающие право собственности на дом, ее документы, начиная от начальной школы и заканчивая аттестатом, свидетельство о браке родителей — никому не нужное доказательство законности ее появления на свет, медицинское свидетельство о состоянии здоровья матери после перенесенного в молодости туберкулеза, в общем, ничего, что нужно было бы уничтожить.

Просмотром бумаг она и ограничилась, больше ничего сделать не успела. Вещи матери продолжали висеть в шкафу, ожидая, что их приведут в порядок.

НОВЫЙ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЙ ПРОДУКТ!

Новый — избитое слово. Сейчас едва ли не все — новость. А может, вернуться к традициям? Не к новому, а, наоборот, к старому, надежному, испытанному?

Попробовать? Нет, люди больше не хотят пробовать, проверять, они устали от бесконечного потока новых вещей — еще более совершенных, еще более необходимых, по еще более доступным ценам.

Пустой экран компьютера, на котором виднелись только панели инструментов, уже не вызывал желания работать. Может, стоит потратить эти три свободных дня, чтобы привести все в порядок?

ПРИВЕДИ В ПОРЯДОК ТО, ЧТО ТЕБЯ ОКРУЖАЕТ. ПОЙМИ, ЧТО ДЛЯ ТЕБЯ ВАЖНО, ЭТО ТВОЙ ВЫБОР!

НАЙДИ ВЕРНОЕ РЕШЕНИЕ!

Нет. Это ужасно.

Нужно обратиться к тому, что людям ближе всего. Но откуда ей знать, что им ближе всего? А что важно для нее самой?

Она встала и подошла к окну. Все вокруг стало белым и казалось нереальным. Долгожданный праздник для счастливых детей. Для детей, которые ждут подарков и проверяют, стоят ли в прихожей мокрые ботинки отца. Для тех, кто ждет.

Когда во двор вышел Лукаш, сын соседей, она отошла от окна. Он вернулся из Франции один, а мать говорила ей, что он там женился.

Ну что ж, мужчины всегда уходят. Она не хотела, чтобы он ее заметил. Не хотела общаться с такими людьми. Они оба были одиноки, это верно, но она всегда была честной. Никому не причинила боли, не оставила супруга с ребенком, как наверняка сделал Лукаш. Она помнила его еще мальчиком — он не хотел с ней играть. Она была младше, а когда тебе одиннадцать лет, вряд ли будешь искать общества пятилетней девочки; она это прекрасно понимает — теперь. А тогда была разочарована и обижена: пока она, сидя на корточках под елкой, пыталась очистить от скорлупы орехи, завернутые в золотую фольгу, он равнодушно сидел за столом с родителями.

В голове промелькнуло, что она вовсе не обязана сидеть тут в сочельник одна, это было бы даже очень естественно, если бы она просто помахала ему рукой. Ты один? Может, зайдешь? Но она тут же прогнала эту мысль.

Лукаш был одинок потому, что сам так захотел, а она не особенно стремилась заботиться о других и не нуждалась в чьем-либо обществе. Впрочем, почему она вообще об этом думает?

Он зашел к ней вскоре после смерти матери.

— Если я могу тебе чем-нибудь помочь…

— Спасибо, мне ничего не нужно, — сухо ответила она.

Чем мог ей помочь этот чужой мужчина? Ну и что из того, что они были знакомы? Она сдержала слово, данное матери. Долгие годы она наблюдала за ее печальным существованием, и душа переполнялась гневом, обидой на всех мужчин. Она сама никогда бы не позволила так себя унизить. Никогда.

Чего она хочет? Предположим, ей нужно уговорить себя приобрести этот Чудесный Продукт? О чем должно говориться в его рекламном ролике?

О том, что все в жизни временно, о том, что люди тоскуют по нежности, по тому, что было и уже не вернется. Тоскуют по надежде, что оно вернется. Что будет так, как когда-то — когда это «когда-то» было мягким, теплым, добрым и надежным.

Мягкость, теплота. Уверенность.

Нет, уверенность не подходит. Если бы она могла дать людям уверенность… стала бы своим собственным начальником. Нет, кем-то еще выше…

Безопасность. Открытие.

ОТКРОЙ САМОГО СЕБЯ!

Иными словами, свои страсти, то ужасное, что у тебя в душе. Свою злость и свои обиды. Но это глупо. Каждый подозревает, что в нем сидит дикий зверь, который, однажды оказавшись на свободе, подчинит себе не только мир, но и хозяина.

ОТКРОЙ СВОЕГО ЗВЕРЯ!

ПРИРУЧИ СВОЕГО ЗВЕРЯ!

ПРИРУЧИ СВОЕ БУДУЩЕЕ!

Ищи.

А может, надо не рекламировать продукт, а лишь заинтересовать тем, что это такое? Что мне это даст? Что будет, если узнаю?

КТО ТАКОЙ ЮЗЕФ К.?

Было.

А снег все идет и идет. За эти три дня она сойдет с ума.

НЕ БУДЬ ИДИОТОМ!

Слоган, начинающийся с «не», работать не будет. Подсознание не знает частицы «не». Отвергает ее, как непослушный ребенок. Не понимает значения этого «не». А текст обязательно должен быть оранжевым. Оранжевый цвет пробуждает аппетит. Мы еще не понимаем, почему и зачем, но уже хотим попробовать. Детям, которые плохо едят, нужно давать еду на оранжевой тарелке. Короткий оранжевый слоган.

ВСПОМНИ!

Приказа быть не должно. Человек не любит, когда ему приказывают.

Когда она была ребенком… Но она уже не ребенок.

Я ВСПОМИНАЮ…

Хорошо. Что я вспоминаю? Помню… пусть будет так… это зависит от меня. Человек сам кузнец своего счастья — только по-другому. Быстро придумай, с чем ассоциируется кузнец, первое, что приходит в голову, — подкова. Хорошо. Подкова — счастье, счастье, тепло, дом, любовь.

НЕ БОЙСЯ!

Без «не». Тогда вот так:

РИСКНИ. ТЫ ХОЧЕШЬ. ПОЙМИ, ЧЕГО ТЫ НА САМОМ ДЕЛЕ ХОЧЕШЬ. СДЕЛАЙ ЧТО-ТО ДЛЯ СЕБЯ!

Не-е-ет. Никуда не годится!

Она встала из-за компьютера, зажгла свет. Снег теперь валил так сильно, что в комнате стало темно, несмотря на ранний час. Открыла шкаф матери и вытащила все вещи вместе с вешалками.

Освободи свой разум от всего ненужного. Пойми, что на самом деле важно.

Если сейчас начать наводить порядок…

ЧУДЕСА ПРОИСХОДЯТ!

А ТЫ НАДЕЕШЬСЯ НА ЧУДО?

Да, это неплохой ход. У каждого человека есть свое чудо, и он надеется, что оно произойдет. И никакой фотографии, никаких ассоциаций, только сбоку, маленькими буквами, название продукта.

Оранжевое.

А если короче?

ТЫ НАДЕЕШЬСЯ НА ЧУДО? ДАЙ СЕБЕ ШАНС!

Штамп.

ВЫБЕРИ, ПОПРОБУЙ, РИСКНИ!

НАДЕЕШЬСЯ НА ЧУДО? РИСКНИ!

Она достала из кухонного шкафа черные стодвадцатилитровые мешки для мусора. Все, что осталось от матери, ее одежду, почти не ношенную, все сложить, отвезти в костел, там принимают такие вещи, туда приходят бедные.

Нужно было идти дальше, несмотря на жгучую боль в левой ноге. Опять открылась старая рана, и было очень-очень больно. Но ведь он сильный и совсем не старый. Он справится. Он не находит себе места в мире сильных, энергичных и предприимчивых людей. Спешащих людей. Такие поставят сегодня вечером на белую скатерть на одну тарелку больше. И каждый будет надеяться, что никто не придет, что никто не сошлется на старинный рождественский обычай, не постучит в дверь и не напомнит библейских слов — голодного накормить — вот он я.

Потому что он наверняка этого не сделает. Снег все шел и шел, впереди его ждал город. А вдруг, там произойдет чудо? Все-таки праздник.

Она сидела на полу и смотрела на пожелтевшие письма.

Моя дорогая девочка!

Я знаю, тебе трудно меня простить, но я люблю тебя и очень скучаю. Пожалуйста, напиши хотя бы несколько слов.

Моя любимая Наталька!

Мама пишет, что ты обижена, я знаю, что ты чувствуешь, но я люблю тебя и всегда буду любить.

Моя любимая дочурка!

Я думал, мы сможем увидеться, но поскольку ты уехала с тетей Ясминой… передай ей от меня привет.

Дорогая Наталька!

Мне очень жаль, что даже после стольких лет ты не можешь меня простить.

Наталия, поздравляю тебя с твоим восемнадцатилетием, желаю тебе, чтобы ты всегда выбирала с умом…

ВЫБЕРИ С УМОМ!

Этакий призыв к глупцам. На этот раз выбери с умом, если до сих пор твой слабый разум не смог принять правильного решения.

Это письма ей. Любимая дочурка… Мое золотко, Наталька. Сколько лет они здесь лежат?

Ей стало нехорошо. Она вскочила и побежала в ванную комнату. Торопливо умылась. Потом ощутила такую сильную ненависть, что пришлось изо всех сил ухватиться за крючок для халата, чтобы не упасть. Сжавшись в комок, она уселась прямо на пол, около унитаза, и заплакала. Слезы лились с самого дна ее бедной мужественной, независимой, поруганной души. Обида на мать вытекала вместе со слезами, как прокисшая вода из-под огурцов, которую она сцеживала в конце августа.

Тошнота вернулась неприятной волной. Она склонилась над унитазом, ее вырвало. Ей полегчало, но вернулись слезы, чистые слезы, печальные и безутешные. Она плакала, пока не иссякли силы.

Умылась и как сквозь туман услышала: «Прости, я думала, что так будет лучше». Бедная, бедная мама. Мама сделала это из любви к ней. Чтобы она не страдала. Не помнила, не позволила причинить себе боль. Вслед за обидой накатили воспоминания. Вот Кшиштоф, его тело, его руки, его живот. Его улыбка, его губы. Нежнейшее прикосновение руки к внутренней стороне бедра. От одного воспоминания ее тело покрывалось мурашками. Ведь это было приятно, это не было плохо.

Ты не умеешь любить.

Она не хочет провести сочельник в доме, в котором не будет Рождества. Не хочет, она только делает вид, что хочет. Нужно сложить и отвезти вещи. Вымыть пол в комнате и принести со двора дрова. Разжечь огонь в камине. Вести себя так, как будто это и есть то самое чудо. Как если бы она была ребенком. И елка, большая, а подставка наверняка в сарае, никому не нужная уже много лет. Последнее время у них была искусственная елка, красивая, для которой она даже купила хвойный аромат. Но теперь ей уже не нужно делать вид. Теперь можно быть собой. Она больше не должна изображать радость для матери. У нее будет Рождество, и ей будет, как тогда, пять лет. И конфеты, длинные, и ароматный пирог. Никто ее за этим не поймает и не побранит. Она устроит себе праздник.

УСТРОЙ СЕБЕ ПРАЗДНИК!

Она нервно засмеялась и зажгла свет во всем доме. Еще только половина десятого. А потом, после уборки, она поедет в город и купит огромную елку, и подарок себе купит, и положит под эту елку, а потом оставит следы на полу, чистом, натертом до блеска, мокрые следы, и приоткроет дверь на улицу, в знак того, что святой Миколай уже пришел.

И поедет за покупками — купит творожный пирог и яйца или испечет, сама испечет, и будет есть и есть, и ответит на письма отцу, и устроит себе праздник.

Сквозь слезы и смех драила комнату с камином. Выбрала из очага гвозди — в прошлом году она сожгла в камине пару досок, в них наверняка были гвозди. Подвинула кресло к камину. Она не помнила, чтобы его когда-либо использовали, но, несмотря на это, зеленая обивка была весьма потертой. Она набросит на него лоскутное покрывало из своей спальни. Это будет новая комната, ее комната, ее маленькое чудо.

Заблестели оконные стекла. Она вымыла их Лучшей Жидкостью Для Мытья Стекол. Сняла занавески и бросила в ванну. Замочила в порошке. Вода стала серой. Она долго полоскала их, а потом повесила и разложила на полу под ними старые полотенца.

Накинула куртку и вышла во двор. Ей пришлось расчищать снег, чтобы добраться до сарая, но она не ошиблась: подставка с металлическими лапами льва ждала ее там, с правой стороны.

Почувствовала, что горят щеки.

Хлопнула дверью сарая, положила подставку в прихожей, обулась, закрыла за собой дверь и очистила от снега машину. К счастью, мотор завелся с первого раза. Медленно двинулась в сторону города.

Все же ему это не по силам. Он не учел, что в такой сильный мороз идти гораздо труднее. Нога болела все сильнее, а в ушах шумело: «Проваливай отсюда!»

Он знал, что выглядит сейчас не лучшим образом, но какое значение имеет внешность? Женщина, которую он любил, не была красивой. Но он помнит ее запах, он мог бы часами грезить о запахе ее губ, ладоней и волос, вспоминать ее утренний и вечерний запахи, запах после близости, и тогда, когда она ждала любви. Он мог бы часами описывать ее прикосновение, легкое и дружеское, любопытное, небрежное и нежное. Прикосновение, которого он ждал всегда, изменяющее для него и время, и пространство. А вкус? Он мог бы разложить этот вкус на тысячи составных частей, и каждая из них могла бы заполнить все его существо. А ее руки? Ладони с длинными пальцами. Руки усталые, руки любящие, руки, которые давали ему есть, руки кормилицы, руки неутоленной нежности, руки мягкие и деликатные, как внутренняя сторона уха, руки внимательные, руки прижимающие, обнимающие, руки, поднимающие его голову. А глаза! Какие у нее были глаза! Как часто она улыбалась ему — особенно тогда, когда он не мог насытиться ее близостью. Она радовалась его любви, а он языком нежно касался ее лица, пока она спала. Ощущал малейшее движение воздуха. Вдох-выдох, вдох-выдох… Стоило ей шевельнуться — и он делал вид, что спит, но однажды она поймала его за этим занятием, но совсем не рассердилась, наоборот, крепко его обняла и прижала к себе. А потом она долго плакала, а он не знал почему, но принимал и ее слезы, и ее радость. Главное, чтобы она чувствовала себя с ним в безопасности, спокойно, он знал, что это — самое важное.

Он уже не найдет ее.

Она уехала внезапно, никого не предупредив. И для него это тоже было неожиданностью, хотя он и предчувствовал любые перемены. Уехала внезапно и бросила его, как никому не нужную игрушку. Он не знал, что женщины на такое способны. Они ведь такие хрупкие, такие нежные. А женщина, которую он любил, определенно нуждалась в его заботе.

Наверное, потому он и отправился в путь. Но он не рассчитал: чтобы выжить, нужно хоть чем-нибудь питаться. Он просчитался. У него не было ничего, кроме него самого.

И никого, кто бы его обнял и сказал: «Не переживай, ты справишься, я с тобой». Потому что он был один. Люди не любят одиночек. Они больше всего боятся того, что мучает их самих. Он не будет просить и вымаливать. Он только пройдет через этот враждебный город и присядет где-нибудь, где можно будет отдохнуть. Снег только с виду такой холодный. Спят же некоторые звери под снегом, например, медведи. Снег на самом деле теплый и нежный — если посмотреть, как подобает.

Она торопливо складывала покупки в корзинку. Яйца, масло, творог, рыба. Ну и пусть слишком большая! Она заморозит лишнее. Это же Рождество. Свечи.

ТОЛЬКО НАШИ СВЕЧИ ГОРЯТ ЦЕЛЫХ ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ЧАСА!

Хорошее вино к рыбе, «Шабли», не то дешевое, а вот это — самое дорогое. Она сможет представить себе, что с ней Кшиштоф, которому она скажет: «Не бойся».

Или мама.

Не бойся, мама.

И елка будет высокая, до потолка. Закрепленная на крыше машины, со связанными лапами, елка ждала ее на стоянке. До первой звезды еще есть время, она успеет.

И эта машина тоже не остановилась. А ведь водитель видел, в каком состоянии путник. Сил уже нет. Осталось лишь несколько домов, и он наконец выйдет из этого города, где никто никого не ждет, и окажется там, где никого нет, только тишина. Тишина и покой, там, где он сможет отдохнуть. Вспомнить лучшие минуты прошлого. Ласку и нежность, доброту и любовь. Ведь сегодня день примирения. Примирения со своим разочарованием. Страшно только сначала, когда холод проникает в каждую клеточку тела. А потом становится тепло. Тепло и хорошо. Хорошо и безразлично. А это как раз то, что нужно: чтобы в конце концов стало безразлично. Чтобы желудок не вспоминал ни о сытости, ни о голоде, а тело — о прикосновениях. Нужно, чтобы все растворилось и исчезло, без мучения, без надежды на то, что кто-то появится. Осталось всего несколько сот метров. Смеркается. Теперь уже никто и никогда его не найдет, и он сам перестанет искать.

Успеть до первой звезды!

Рыба на сковородке, пирог в духовке. Елка не влезает в подставку — слишком долго она простояла в сарае. Не получилось открутить болты, которые стягивают обруч и удерживают ствол. Она не может поставить елку, но это вовсе не мешает ей достать шары, игрушки, фонарики, фигурки ангелочков и гирлянды. Елку можно приставить к стене; пусть это выглядит смешно, но елку, чтобы не упала, она все равно разместит между камином и стеной; нужно успеть до первой звезды.

А вот это неплохо. Даже очень неплохо:

УСПЕТЬ ДО ПЕРВОЙ ЗВЕЗДЫ.

Комната выглядит даже лучше, чем тогда, двадцать девять лет назад. Лоскутное покрывало сделало кресло красивым и уютным. Кресло не для мужчины, а только для нее, праздничное кресло для ее тела, уставшего от вечного одиночества, для ее измученного поиском решений ума, для ее ног, еще стройных, но не вызвавших ни у кого желания прикоснуться, для ее испуганной души. А потом она будет ждать подарка от Вселенной, ждать своего собственного чуда, которое произойдет. Или не произойдет.

Она пошла в ванную комнату и открыла кран.

ТВОЯ ЛУЧШАЯ ПЕНА ДЛЯ ВАНН. ГЕЛЬ ДЛЯ ДУША, КОТОРЫЙ ВЕРНЕТ МОЛОДОСТЬ ТВОЕЙ КОЖЕ!

Новинка! Приготовила рекламный шампунь и бальзам.

СУПЕРАКЦИЯ! ДВА В ОДНОМ!

Вернулась на кухню и выключила духовку. Творожный пирог подрумянился. Приоткрыла дверь в комнату и, когда ее взгляд упал на накрытый на двоих стол, подсвечник с двумя свечами, отбрасывавшими мягкий свет на елку, поняла, что чудо уже свершилось.

И если кто-то придет, она пригласит его в дом — она торжественно пообещала себе это в первый сочельник без отца, когда мать унесла на кухню лишний прибор. Сегодня эта мысль вернулась к ней в первый раз с тех пор. И в первый раз на столе стояла тарелка для Никого — как велит обычай.

Он не дойдет до леса. Ногу разрывает тупая боль, а дыхание замерзает в воздухе. Это неправда, что легко расстаться с иллюзией. Не было тепла, и так ужасно хотелось войти в какой-нибудь из домов, стать на пороге — так он себе это представлял, что остановится на пороге, а кто-нибудь откроет дверь и без слов впустит его в дом, ни о чем не спрашивая и не опасаясь чужака. Но сейчас все боялись всех, а ведь он так много мог дать! Только что с того, если некому было это взять?

Он присядет здесь, около этого дома, не на улице, чтобы ни у кого не вызвать подозрений, может, есть какой-нибудь вход в сад или приоткрытый сарай… Присядет только на минутку, чтобы не продувало насквозь, только на минутку, может, он заснет, а добрый Бог разбудит его прямо перед полуночью и мягко спросит: «Какого чуда ты хочешь для себя?»

И тогда он ответит.

Она высушила волосы и надела шерстяное платье. Обула лодочки — она никогда не ходила дома в тяжелой обуви. Легкие, черные, элегантные туфли. Она сбросит их сразу же, когда после праздничного ужина сядет перед камином, а оранжевое тепло подползет к креслу. Подождет полуночи, рождения чуда, и тихо скажет: «Прощаю».

И, наверное, произнесет еще три фразы, обращенные к каждому из них, фразы, начинающиеся со слов: «Пожалуйста, спасибо, простите».

Спасибо за то, что родили меня. Спасибо за то, что у меня есть что вспомнить. Спасибо за все те сочельники, когда олени пролетали над нашим домом.

Простите за то, что позволила обиде и злости овладеть собой, что не сумела понять ни тебя, мама, ни тебя, папа.

Пожалуйста, пусть я еще смогу когда-нибудь кому-нибудь дать то, что переполняет меня: нежность, доброту, тепло, понимание, любовь.

Так и скажет.

Только прежде чем сесть за одинокий праздничный ужин, она должна еще раз выйти во двор, потому что забыла про дрова для камина, хотя она уже принарядилась, надела платье и обула туфли, черные лодочки. Нужно выйти и принести охапку дров, чтобы больше не выходить из дома.

Он очнулся в кресле перед камином. Завернутый в плед в красно-зеленую клетку, теплый, мягкий, пушистый шерстяной плед. Рядом с ним на полу сидела женщина. Она гладила его осторожно, а он, будто сквозь туман, вспоминал ее голос, теплый и гортанный, голос, в котором слышалось волнение, но также и решительность, когда она говорила:

— Пойдем, ну, пожалуйста, пойдем.

И теплую воду, и прикосновение ее рук. Она не стыдилась касаться его везде, смывала многодневную грязь, прикосновение ее рук было осторожным и трогательным, а потом она помогла ему выйти из ванны и усадила в это мягкое кресло. Сейчас она была на полу около него, ее лицо рядом с его, он хотел что-то сказать и не смог, но она это поняла, потому что погладила его по голове и произнесла:

— А сейчас усни. Спи спокойно. Не бойся. Я с тобой.

Он прикрыл уставшие глаза, а огонь в камине приятно потрескивал. В дверь позвонили, но сил поднять голову не было. Услышал ее шаги, а потом мужской голос:

— У тебя точно все в порядке?

И ее голос, голос Женщины, которую он нашел, хоть это казалось ему невозможным, голос, которому он будет доверять, хоть однажды ему уже причинили боль, будет доверять, как только почувствует себя лучше и Женщина поймет, что любит его так сильно, как он уже начинал любить ее.

— Точно. — Женщина сомневалась и после минутного молчания спросила: — Лукаш… может, хочешь зайти?

— Я вижу, ты кого-то ждешь… — Нерешительность в голосе мужчины звучала так явно, что если бы он мог из-за спинки кресла рассмеяться… Но он не мог. Не было сил даже вздохнуть поглубже.

— Традиция… Один прибор для меня, а второй… И снова молчание.

— Елка может упасть! У тебя нет подставки?

— Есть, в прихожей стоит, только… она заржавела. У меня не получилось…

— Я сейчас все сделаю! — Радость в голосе мужчины, а потом тишина. — Если ты хочешь, конечно, Наталия, мне неловко навязываться…

Наталия. Спокойное имя, имя для растения, не для живой женщины, красивое имя. Наталия. Талия. Муза. Музыка.

— Конечно, если тебе не трудно…

— Ты ведь могла мне раньше сказать, ты же видела, что я дома…

Мужчина пошел через комнату и остановился перед елкой. Сейчас он обернется и увидит меня. Удивится ли?

Руки. Он должен запомнить эти руки на всю жизнь. Интересно, когда мужчина почувствует ревность? Видишь, как нежно она ко мне прикасается, как она обо мне заботится, как прижимает свое лицо к моей голове, как уже перестала быть осторожной, как не боится, как доверяет? Видишь? Не обидно тебе, что ты не на моем месте? Она — моя, и я — ее, уже навсегда, я нашел свой дом.

— Поранился?

— У него рана на ноге…

— Дай-ка я взгляну…

— Только осторожно, ему больно… я обработала перекисью… Искупала его… Видно, что… он многое пережил… — Женщина посмотрела Лукашу прямо в глаза. — Как и мы все.

А потом наклонилась, положила снова руку на черный лоб, а пес закрыл глаза, вздохнул и спокойно заснул.

КОЛЕБАНИЕ ВОКРУГ НУЛЯ

— Хорошо, милый… — Анна положила яблоко на стол рядом с клавиатурой. — Может быть, сегодня… Знаешь… Как давно я тебя не видела… — Она улыбнулась телефонной трубке. — Два дня — это недавно? Для меня — давно… Я приготовлю макароны с соусом песто, как ты любишь… Если куплю свежий базилик.

Дверь приоткрылась, и красивая брюнетка с усталым лицом открыла ее настежь, толкнув бедром. Двумя руками она удерживала наполненный водой электрический чайник, шнур грустно полз за ней по полу.

— Чертов чайник… — сказала она, подходя к Анне. — Тебе налить?

— Нет, спасибо… — Анна прикрыла трубку ладонью. — Это не тебе, — сказала она в телефон. — Подруге… — И после паузы добавила с укором: — Конечно, симпатичной.

Брюнетка налила в большую кружку кипяток, тихо прошипела, когда клубок пара обжег ее руку, — крышка так и норовила упасть. Затем она посмотрела на Анну и прижала руку к груди, как прижимают маленького котенка. Состроив ужасную гримасу, она удивленно приподняла брови. Анна снова закрыла трубку рукой и утвердительно кивнула. Брюнетка приложила ладонь к губам и так удачно изобразила страстный поцелуй, что Анна рассмеялась:

— Перестань немедленно… Нет, это не тебе, просто подруга шутит. — Она повернулась на стуле к окну. — Хорошо… Буду ждать тебя с песто… Купи вино… Нет, я предпочитаю белое. Какое-нибудь калифорнийское… Оно лучше, чем болгарское. Ну, тогда до встречи.

Она положила трубку и обвиняющим жестом протянула руку к черноволосой:

— Какая же ты ревнивая, Беата!

Та маленькой ладонью откинула волосы с лица и начала дурачиться:

— Милый, такой соусик пестко, как ты любишь, но вино калифорнийское, болгарское я не люблю! Да, милый, обожаю тебя, любовь моя! — Произнося слова «любовь моя», она резко обернулась и заглянула в чайник. — Посмотри на это.

Светло-серый налет покрывал дно и спираль чайника.

— По накипи видно, сколько этому чайнику лет. Черт побери, они даже новый нам не могут купить. Что за фирма!

— Когда я стану начальником, куплю новый чайник. Перемены действительно начинаются с малого. Обещаю.

Беата кивнула:

— Ловлю тебя на слове.

— Кстати, песто. Песто, не пестко. И я уже позвонила, чтобы нам прислали информацию. Знаешь, этот господин Франио…

— Какой еще Франио?

Беата поставила чайник на подоконник, его обычное место. На улице было серо от дождя.

— Тот, из технического отдела. Он сказал, у нас напряжение скачет, поэтому и компьютеры зависают. А я спрашиваю: «Что, я должна выключать компьютер, чтобы выпить чаю?» Ты что-нибудь подобное слышала?

Беата отвернулась от окна.

— А что такое песто?

Анна уселась перед экраном компьютера, разложила какие-то карточки и, не глядя на Беату, рассеянно спросила:

— Послушай, а где документы за последние два года? Песто? Это такие макароны с…

Беата взяла кружку с чаем.

— Наверное, уже уничтожены. Мы так долго не храним… А как этот соус приготовить?

— Берешь два пучка базилика, сейчас он дорогой, я беру один, трешь желтый сыр, должен быть пармезан, но если ты возьмешь какой-нибудь другой острый, то разница практически не заметна, пару зубчиков чеснока, перемешиваешь… — Анна подняла голову, стук клавишей затих. — Послушай, здесь что-то не в порядке… Ты не знаешь, у кого может быть доступ к файлам с документами за прошлый год?

Беата встала за спиной Анны с кружкой в руках и нагнулась над ней.

— Они должны быть. — Свободной рукой она щелкнула мышью. Картинка изменилась, и Беата поморщилась. — Они должны быть, но их нет. Может, в отделе обработки счетов… Наверное, там они должны сохраняться пять лет. Но тебе их никто не даст. Ну и что с этим песто?

Анна откинулась на спинку стула, ее голос стал мягче.

— Режешь базилик, выдавливаешь чеснок, добавляешь сыр, только его нужно потереть на самой мелкой терке, порошок должен сыпаться. Взбиваешь чеснок с парой капель оливкового масла. У тебя получится приятная смесь, варишь макароны, добавляешь соус и получаешь прекрасное блюдо. Никаких хлопот и беспорядка на кухне.

Беата сделала глоток, посмотрела в окно — по стеклу струилась вода.

— Надо попробовать, — вздохнула она.

Анна отодвинула клавиатуру, переложила бумаги на правую сторону стола и спросила:

— Меня кто-нибудь ждет?

— Та женщина, помнишь… Герман, — ответила Беата и закатила глаза.

Пани Герман приходила часто, и в офисе ее все хорошо знали. Анна встала, убрала свою чашку, кружку Беаты поставила на подоконник, придвинула к столу второй стул.

— Почему ты мне не сказала? Я пойду за ней.

Беата пожала плечами:

— У нас на дверях написано, что с двенадцати до половины первого — перерыв на обед.

Пани Герман появилась в дверях так, как появлялась везде и всюду, словно совсем не занимая места. Ее шаги были мельче шагов ребенка, и вся ее согбенная фигура будто кричала: простите, что я еще живу! Старое демисезонное пальто и коричневые полуботинки, мокрые от дождя. Она сделала шаг, переступила порог и остановилась, неуверенно оглядываясь.

— Пожалуйста, я не знала, что вы ждете… — Анна сделала движение, словно хотела снять с пани Герман плащ, но та еще больше сжалась.

— Отдохните, пожалуйста. — Анна указала на стул. Беата отвлеклась от бумаг и пробурчала:

— Сейчас двадцать пять минут первого. Пани Герман попятилась.

— Ну, я… извините… спасибо, подожду… Вы…

Однако Анна, рассердившись на Беату, закрыла дверь и провела женщину к стулу. Так не ведут себя с людьми, особенно в отделе, который призван оказывать им помощь.

Пани Герман сначала осторожно положила руку на стул, как будто проверяя, из достаточно ли прочного материала он сделан, потом медленно села. Она смотрела на Анну как больной, притаившийся зверь.

Анна улыбнулась, словно ободряя ее. Клиент всегда прав.

— Выпьете чаю? Сегодня холодно. Погода…

— Нет… не хочу вас затруднять… спасибо…

— Никаких трудностей. В такую промозглую погоду вам надо выпить чего-нибудь горячего.

Анна направилась было к чайнику, но Беата оказалась ближе, она подняла его и проверила, есть ли вода. Чайник был легким, Беата встала и понесла его в коридор. Рядом с ванной комнатой есть розетка, она включит его там. Анна знала, что нужно подождать, пока вода вскипит — чайник уже давно не выключается автоматически, — и, оценив великодушие подруги, она улыбнулась и вернулась к пани Герман.

— Сейчас будет кипяток. Ну что? Вы принесли бумаги?

— Да, принесла… но все это, наверное, бессмысленно…

Женщина вытащила из пластиковой сумки серые шероховатые картонные папки, перевязанные тесемкой, которая когда-то была белой. Такие папки были у отца Анны, много папок, на одной из них сделали надпись «Домашние бумаги», в ней он хранил квитанции.

После его смерти Анна просмотрела эту папку. Она вспомнила, как сквозь слезы, которые покатились из глаз, она увидела открытку, пожелтевшую карточку с неуклюжей детской надписью: «Дорогой папа, здесь хорошо, я много плаваю, у меня бальшая двухъярусная кровать, твоя дочка Аня»… Газ, свет, арендная плата, открытка от дочки, ее первый школьный аттестат…

Она выбросила эти папки вместе с квитанциями через несколько лет после смерти отца. Его студенческий билет, свидетельство о смерти, свои рисунки за двадцать лет и эту сохраненную им открытку она переложила в пластиковую коробку из «ИКЕА». Интересно, из какого лагеря или дома отдыха она писала?

А сейчас перед ней на краешке стола лежала такая же скукожившаяся, как пани Герман на стуле, папка. Анна взяла ее — бурый шершавый картон знаком на ощупь, как и распустившаяся, пожелтевшая от времени тесемка. Она внимательно изучила бумаги, перекладывая их с одной стороны на другую. Просматривая очередной документ, она задержалась, прочитала его еще раз и посмотрела на женщину:

— Вот. Вот это я имела в виду.

Анна ввела в компьютер номер из правого верхнего угла, на экране появилась строка:

ДАННЫЕ ОТСУТСТВУЮТ.

Анна наморщила лоб, стерла номер и снова внимательно ввела цифры: четыре, один, два, девять…

Черные буквы на экране образовали фразу: ДАННЫЕ ОТСУТСТВУЮТ.

— О… странно. — Анна немного встревожилась. Нельзя показывать беспокойство посетителю. — Система перегружена, — тут же исправилась она. — Вы можете мне это оставить?

Беата с чайником вошла в кабинет, закрыла дверь, из шкафа у стены достала кружку, одну из четырех, голубую, единственную цветную вещь в кабинете. Насыпала в нее немного чайных листьев и залила их кипятком, придерживая крышку чайника. Крышки электрических чайников обычно снимаются с трудом, но этому уже лет двадцать, крышка с чайником давно не составляют единого целого. Они отделились друг от друга и только благодаря упорству людей время от времени бывают вместе.

Беата поставила чашку перед пани Герман:

— Добавить сахару?

Пожилая женщина отрицательно покачала головой, взяла кружку в ладони, словно хотела ее согреть.

Беата взглянула на экран. Анна не сдавалась, вновь вбивала череду цифр, и каждый раз экран сообщат об отсутствии запрашиваемых данных. Беата выбросила заварку из своей кружки.

— Нужно купить чай в пакетиках. Не понимаю, почему ты настаиваешь на листовом.

Анна посмотрела на нее, словно только сейчас заметила, что Беата вернулась, и приглашающе кивнула головой. Беата поставила чайник на подоконник, и они вместе какое-то время смотрели на экран. Пани Герман занервничала, вытянула шею, словно хотела посмотреть. Анна прикоснулась к экрану пальцем:

— Посмотри, здесь…

Стул заскрипел, пани Герман отодвинулась, сделала глоток, вздрогнула от телефонного звонка. Анна, не отрываясь от экрана, подняла трубку.

— Алло? Отдел «А», слушаю. Ой, это ты, мама? Прости, я занята, перезвоню через минуту. Хорошо, до двух. Нет, подожди меня, я сейчас перезвоню. — Она приглушила голос. — Зачем к неврологу? Она ведь дала тебе направление к хирургу… Сейчас перезвоню.

Анна быстро положила трубку, не заметив, что она сдвинулась набок, — все внимание было сосредоточено на экране. Беата поправила трубку.

— Видишь? — Палец Анны мягкий, короткий. Округлый ноготь прикоснулся к экрану. — Вот. Цифры не сходятся… посмотри, ввожу, а он выдает информацию…

— «Документ в архиве», — удивленно прочитала Беата.

— Вот именно! В архиве. Но ведь дело не закрыто!

Анна отодвинула стул. Линолеум в этом месте стерся, ножки стула оставили на нем след. Она взяла документ и встревоженно сказала:

— Нет, не надо этого оставлять, на всякий случай сделаем ксерокопию, я вернусь через минуту…

Она исчезла за дверью, а на ее место села Беата. Мышь не слушалась, экран выдавал те же слова: ДАННЫЕ ОТСУТСТВУЮТ.

Пани Герман собралась с духом и поставила кружку на край стола. Кружка пошатнулась: в руках, испещренных морщинками, все-таки безопаснее, поэтому женщина вновь взяла ее в ладони, поставила на колени и грела руки. А может, ее руки грели голубую кружку?

— Простите, что это значит? У меня совсем надежды не осталось… Совсем… Столько лет… — прошептала она.

Беата отвела взгляд от экрана и протянула руку к пани Герман, стараясь ее ободрить.

— Не волнуйтесь.

— Так холодно… — Пани Герман посмотрела в окно, ее руки все еще сжимали кружку. — Холодно. А человека отсылают от одного к другому… Столько лет… А парень погиб… На работе… Жизнь ему не вернешь, ну хоть бы кто-нибудь пришел, прощения попросил… Он ведь был застрахован… Если бы было известно, что он не пьяный был… Он ведь не пил, а на работе он меньше всех выпивал. Нельзя так с людьми…

Анна быстро вошла в кабинет. В правой руке она держала оригиналы документов пани Герман, а в левой копии. Она подошла к шкафу, достала прозрачную пластиковую папку, аккуратно положила в нее копии, а сверху фломастером большими буквами написала: 41, ГЕРМАН.

Пани Герман убрала документы в изрядно потрепанную сумку. У нее дрожали руки, а глаза, обрамленные сеточкой морщин, смиренно смотрели на Анну.

— Зачем это? Большое спасибо, вы так добры… Но что теперь?

Анна встала, пожилая женщина тоже поднялась, словно ее как марионетку потянули за веревочку. Анна проводила ее до двери.

— Не переживайте… Мы этим займемся. Хорошо, что вы сохранили все документы, — будет за что зацепиться… Я вам позвоню. У вас есть контактный телефон?

— Контактный — не знаю, но домашний есть. — Пани Герман вернулась к столу, открыла сумку, достала какие-то листочки, рецепты, наконец вынула карандаш. Анна подбежала к ней.

— Я здесь запишу. — Она взяла новую папку и фломастер.

— Восемьдесят три… секундочку, человек сам себе не звонит… Я почти все время дома, буду ждать, и благословит вас Господь…

Вечно не до конца закрывающаяся дверь заскрипела. Нужно было, сильно придерживая ее, нажать на ручку. Анна попрощалась с пани Герман — в коридоре не было никого, наверное, из-за погоды — и вернулась на свое рабочее место. Вот ведь неприятность — с момента гибели сына пани Герман прошло шестнадцать месяцев, он был застрахован, но страховка не выплачивалась в случае, если «служащий во время рабочего дня находился в состоянии алкогольного опьянения». В котельной не были соблюдены все нормы безопасности, предписанные инструкцией. Однако когда на место прибыл инспектор, меры безопасности уже были соблюдены, а люди молчали.

Через две недели инспектор заявил об отзыве полиса в связи с установлением факта алкогольного опьянения погибшего. Но анализ крови не был сделан, поскольку никому в голову не могло прийти, что сын пани Герман пьян. Не могло прийти, пока не оказалось, что страховая сумма значительно выше предполагавшейся. Тогда-то и началась переписка: может, он был пьян, и это его вина. Фирма должна была выплатить страховку, которую сын пани Герман в прошлом году увеличил, а получателем должна была стать его мать.

Пани Герман была бедной и несчастной женщиной. Анна успела с ней познакомиться и даже проникнуться к ней симпатией. Жаль, что от нее почти ничего не зависит. Отдел «А» был одним из самых низших подразделений фирмы. Анна всегда хотела подняться выше. Именно ради того, чтобы такие, как пани Герман, не топтали вытертый линолеум нижнего этажа. Можно было бы помочь людям, но что она могла в этом чертовом отделе «А»?

— Ты видела ее ноги?

Беата отвлеклась от бумаг:

— По-моему, нормальные

— Нормальные…

Анна заметила опухшие суставы, черные короткие шнурки и стоптанные коричневые полуботинки. И плотные, толстые, стягивающие ногу чулки, которые продаются на рыночных лотках. Мама такие носила, когда Анна была подростком. А этот, помилуй Боже, плащ…

Мир становится лучше, если хотя бы одному человеку удается помочь. Поэтому Анна выбрала эту работу и хочет продвигаться дальше. Здесь сразу видно, когда кому-то очень важно, чтобы большая страховая сумма не была выплачена. Минуточку, уже давно не было дел с кодом 41… В этом году ни одного, а в прошлом? То были дополнительные страховки, высокие, увеличенные. Возможно ли, что…

Анна встала, подошла к шкафу, открыла верхние дверцы, достала прошлогоднюю картотеку. Беата смотрела на нее с удивлением, все это ушло в другие отделы, осталось только то, что было улажено здесь, внизу, с визой Анны: «Оплатить».

Анна вбивала в компьютер ряды цифр. Может, она сумеет что-нибудь сделать. Не хочется всю жизнь провести за этим столом, без повышения, без всяких шансов кому-то помочь. Хорошо бы оказаться хотя бы в отделе «В»… Это реально через пару лет. Курсы, которые компания организует для желающих… Анна их посещала, так ей не хотелось навсегда остаться в этой комнате со старым линолеумом… У нее есть возможность окончить курсы, чтобы подняться выше. Если это произойдет, она сможет сделать столько хорошего…

После введения цифр в компьютер и нажатия клавиши ввода на экране неожиданно появилась информация. Анна прищурилась. Что-то явно было не в порядке… Ее ай-кью[7] в сто сорок два балла давал о себе знать самым неожиданным образом. Что бы это значило?..

— Беата, иди сюда, взгляни. — Анна откинулась на стуле, только две ножки теперь стояли на полу, линолеум даже продырявился от этой ее привычки («Детонька, не качайся на стуле»).

Беата пододвинула стул к столу Анны и посмотрела на экран. Она не удивилась.

— Все дела с кодом «Сорок один» как сомнительные идут наверх.

— Что значит сомнительные? Эти дела ясны как белый день. Я собираюсь этим заняться.

— У тебя нет пароля… Пароли в каждом отделе разные. Помнишь параграф о сохранении служебной тайны?

— О-о… — Анна поморщилась. — Неужели ты думаешь, что это меня остановит? Я же занимаюсь делом пани Герман, правильно?

— Ну, тогда отправь дело на оплату.

Анна убрала в тумбу рассыпавшиеся скрепки. Ящик не задвигался до конца.

— При таких условиях фирмы?

— Вот именно…

— Но мы ведь должны что-то сделать, правда?

— Йоля работает в отделе «Б». — Беата напряженно соображала. — Может, она нам что-то подскажет… Она знает пароль входа в базу данных.

— Ты ее знаешь?

— Она работала здесь до тебя. Мы даже дружили… — Беата почти забыла об этом. — Но Йолю повысили, у нее стало больше обязанностей, это понятно.

— Попробуешь? А я попытаюсь по-своему.

Беата всегда руководствовалась принципом: если можно помочь, надо помогать. Она протянула руку к телефону.

— Подожди, мне надо маме перезвонить. Она ждет. — Анна схватила трубку. Жаль, что в кабинете один телефон на два стола. — Мама? Ну? Почему невролог? Ты мне ничего не говорила. Подожди меня, я приеду. Я могу уйти. Это, наверное, не займет больше полутора часов. Или… знаешь что? Подожди секундочку. — Она прикрыла ладонью микрофон. — Беата? У тебя, кажется, был знакомый невролог, где он принимает? Он посмотрит маму? У нее очаг воспаления в передней части какой-то доли.

Беата кивнула головой и достала записную книжку:

— Я ему сегодня позвоню. Он, кажется, принимает частным образом на Кармелицкой. Он, безусловно, примет твою маму.

— Ох, дорогая, сама знаешь, что такое государственные… Тогда я маме скажу, чтобы она сегодня не ходила, хорошо? — Она убрала руку с микрофона. — Мама? Это я. Послушай… Здесь Беата, моя подруга, она со мной вместе работает, помнишь? Она обещала позвонить своему знакомому. Потерпи, один день ничего не изменит. Я поеду с тобой! Нет, одна ты не поедешь, погода отвратительная. У меня скидка на такси…

Беата удивленно посмотрела на Анну, которая, подмигнув ей, продолжала говорить по телефону:

— Да… у нас две, оплачивает фирма… и в прошлом месяце я не использовала… Я тебе позвоню вечером, мы договоримся… Ну, пока! Пока!

Беата открыла книжку:

— Записывай, доктор Загурский. Телефон… шестьсот восемьдесят два, тридцать четыре, пятнадцать, по четвергам и пятницам… Он наверняка тебя примет. Я тебе позвоню вечером и скажу, в котором часу. Это один из лучших специалистов…

Анна прервала ее:

— Неизвестно, что у мамы!

— Ты не расстраивайся… — Голос Беаты прозвучал спокойно и уверенно. — Пожилые люди часто болеют… Как начинают проходить обследование, всегда что-нибудь обнаруживается… Когда мой отец сделал комплексное обследование, неожиданно оказалось, что у него увеличена щитовидная железа, язва двенадцатиперстной кишки и начинается варикоз. На самом деле ничего подобного у него не было! А что по поводу скидки? Ведь наш отдел не может пользоваться…

— Если бы я сказала маме, что заплачу из собственного кармана, она бы отказалась от такси. Ты же знаешь, какие эти старушки… — Анна передразнила мать без всякой иронии: — «Ты, детонька, на меня не траться, купи лучше себе что-нибудь». А скидка — это скидка, не используешь — пропадет… Старших иногда приходится обманывать.

Беата закрыла блокнот.

— То же самое и с моим отцом… Не в радость даже новогодний подарок сделать. «Не стоило тратить деньги, малышка». А это был всего лишь одеколон после бритья, представь себе…

Анна подошла к Беате и обняла ее:

— Понимаю, понимаю. Спасибо тебе. Рано не звони, я задержусь здесь и наведу порядок в бумагах. Ведь так не может быть… То же самое произошло с той женщиной… помнишь?

— Гроско?

— Гроско… Помнишь номер ее дела?

— Записала… на всякий случай, — к удивлению Анны, сказала Беата и достала из стола большую серую тетрадь. — Йоля меня просила записывать где-нибудь… помимо компьютера. У меня все есть. Посмотри…

Анна склонилась над Беатой. Беата очень миниатюрная, ей чуть за тридцать. Только с близкого расстояния можно увидеть морщинки вокруг ее глаз. У нее коротко остриженные ногти. Так легче печатать, ведь клавиатура не любит длинных ногтей, хотя она и удобнее, чем пишущая машинка. Анна не раз удивлялась, что Беата не стремится сделать карьеру. Она проработала здесь уже два года, но так и не смогла позволить себе пойти на курсы повышения квалификации — у нее двое детей, муж. Слишком рано она втянулась в семейную жизнь. Теперь у нее никаких перспектив. Но все-таки Беата любит свою работу.

Анна указала на тетрадь:

— Ты можешь мне ее оставить?

— Я хотела проверить… ну проверь ты… Начиная с сорок первого номера все дела отправлены на пересмотр… Эти документы никогда не возвращаются. Йоля мне говорила, что они не приходят и в отдел «Б». А должны бы.

— Ты молодец! — Анна просматривала колонки цифр и примечания. — Умница! Ты тоже хотела… Беата! Ведь здесь просто взрывоопасные данные! Выходит, эти дела зарубают на корню?

— Я ведь тебе уже говорила в августе, что…

— А я тебя не поняла… Но теперь… Ясно! Мы это сделаем, сделаем вместе!

Неужели это возможность, о которой Анна так долго мечтала? Зря она считала, что Беате все безразлично. Мир можно изменить маленькими добрыми делами, нужно с чего-то начинать.

— Ах! — вырвалось у нее. — Если бы у меня была такая власть, как у Секретаря! Не было бы злых, недовольных, несчастных людей!

Она села за стол и опустила подбородок на ладони. Подняться наверх, чтобы иметь возможность принимать решения! Если бы она могла… Но теперь у нее появился шанс.

Ведь нельзя же забыть о деле пани Герман…

Анна пришла на работу в восемь утра. Повесила полушубок и быстро прошла в кабинет.

— Снег! — сказала она, словно оправдываясь.

— Как мама? Тебе понравился доктор Загурский?

— Гениальный человек! Отправил ее на томографию и что-то еще. У меня здесь записано. Самое ужасное, он подозревает, что боли в ногах и трудность с передвижением указывают на sclerosis multiplex.

— Рассеянный склероз? В ее возрасте? Ну что ты, это болезнь молодых людей, появляется до тридцати, ну, до сорока лет, но не позже, это невозможно… Может, он просто хочет исключить что-то более серьезное…

Анна достала из тумбы зеленую кружку. Рабочий день должен начинаться с чашки крепкого чая. Беата, впрочем, предпочитает кофе.

— Ну да… но у мамы еще до сорока были эти симптомы. Однажды я не могла вывести ее из кинотеатра — ноги ее не слушались. Несколько лет она почти не выходит из дома. Я думала, что-то с кровообращением, ее лечили. Она ведь еще не старая женщина. Ей пятьдесят восемь лет.

Беата набирала ряды цифр, но это не мешало им разговаривать.

— Заранее не расстраивайся. У меня для тебя хорошая новость. Йоля мне передала информацию… Посмотри. — Беата выдвинула ящик стола и перекинула на стол Анны маленькую зеленую дискету. Та отставила кружку и приникла к своему компьютеру.

Беата подошла к ней, и они стали просматривать появляющиеся графики.

— Ну, что ты на это скажешь?

Анна молчала.

Нужно принять решение, а это непросто. Можно настроить против себя руководство. Но можно попробовать разобраться в деле. Пойти с этой информацией выше. Может, стоит? В дискете содержится достаточно данных о делах, отправленных в отделы «Б» и «В. Анна может задержаться на работе, чтобы внимательно все изучить. Возможно, это всего лишь сбой в программе, но вдруг придется взять на себя ответственность не только за дело пани Герман, но и за все остальные дела? В конце концов, что изменится, если она подпишет оплату только пани Герман? Ведь таких, как эта пани, очень много!

Беата внимательно посмотрела на нее, а потом, словно читая ее мысли, сказала:

— Я не смогу сегодня остаться. У меня здесь записаны фамилии клиентов, которым отказано в выплате. Представляешь, из ста человек только у одного есть деньги на адвоката. Посмотри! Это, похоже, обычная практика фирмы. И вот еще что… Послушай, я тебе прочитаю: «Приносим извинения за некомпетентность наших служащих. Ассистент Кронжек уволена в связи с невыполнением служебных обязанностей и нарушением дисциплины. В результате ее ошибки положенная вам сумма, — слушай внимательно, — была перечислена на другой счет». И так далее. — Голос Беаты звучит бесстрастно. — «Однако причитающаяся вам сумма с процентами будет переведена на указанный счет…»

— Дай мне. — Анна протянула руку. — Мне все-таки это не нравится.

— Анета Кронжек работала здесь до тебя, — многозначительно сказала Беата.

— Я так просто не позволю им меня уволить!

Только сейчас Анна приняла решение. Она задержится и посмотрит, что можно сделать. Конечно, ее подписи в полисе пани Герман будет достаточно. Нет, достаточно только для одного этого дела. Но ведь есть еще много других таких же дел!

— А как прошел ужин? — сменила тему Беата.

Анна улыбнулась. Беата давно забыла, что такое романтический ужин с женихом. Она завалена домашними делами: дети, муж.

— Восхитительно. — Анна потянулась. — Мы хотим жить вместе.

— Вместе легче, — поддержала ее Беата.

Но ведь речь не об этом! Речь о том, чтобы вместе просыпаться и ложиться спать, не тратить бесценное время. А Беата мыслит другими категориями.

— Янек такой… — Анне трудно объяснить. — Мы, может быть, заведем ребенка. В любом случае Янек… он… Я, возможно, тоже… немного… Хотя я до сих пор об этом не думала. Он бы хотел, чтобы ее звали Каролина. Знаешь, я никогда не думала, что мужчина первый может заговорить о ребенке.

— Дети, — вздохнула Беата. — Это не так просто…

— Дети, — радостно повторила Анна.

— Маленькие дети — маленькие заботы, большие дети — большие заботы…

— Вот-вот. А как твоя Юлечка?

— Бабушка с ней сидит. У нее снова бронхит.

Анна посмотрела в окно. Пасмурно, мелкий снег то тает, то снова идет. Самая худшая погода — колебание вокруг нуля. Установился бы уж мороз!

— В такую погоду… Ничего удивительного. Почему ты не берешь больничный?

— Угадай.

— Понимаю. — Анна поняла, что задала глупый вопрос. — Тяжело тебе. Хорошо, что бабушка помогает.

— Хорошо. Ясно, что хорошо…

Анна достала дискету, в которой, она была уверена, заключено ее будущее. Все можно изменить! Все! Не будет никакой пани Герман и дел с кодом «Сорок один» — она об этом позаботится! Толька нужно с умом этим заняться, не возбуждать подозрений, чтобы не закончить, как ассистент Кронжек.

— Я бы с удовольствием ушла сегодня пораньше.

Анна не сразу поняла просьбу Беаты.

— Анна! — окликнула ее коллега.

— Почему бы и нет? — Беата не часто отпрашивается, а она вчера сама опоздала. — Иди! Я займусь всем сама. И спасибо, что нашла врача для моей мамы… Можешь прямо сейчас уйти, я справлюсь… Ждешь сегодня посетителей?

— Нет. Никого. Если бы я успела до двух сменить маму…

Конечно, успеет. У Анны же много работы. Голова лучше работает, когда никто не отвлекает.

Она отложила папки и протерла глаза. Экраны без фильтров. Анна поняла, что ее зрение ухудшилось. Когда солнце светит ярко, особенно заметно, как убог их кабинет. Протертый линолеум, допотопные столы и этот ужасный чайник! Даже если цветы поставить, ничего не изменится. Никогда ничего не изменится в отделе «А». На верхних этажах сделан ремонт, даже новые лифты установлены. А здесь тоска.

От стенки у шкафа, что рядом с дверью, отклеился большой кусок фанеры, обнажая серую панель.

Телефонный звонок заставил Анну вздрогнуть. Беата первая протянула руку. Когда она положила трубку, в ее глазах читался испуг.

— Что? — Анна вопросительно посмотрела на нее.

— Через минуту придет Секретарь! К нам! Неслыханно! Убери это! Возьми дискеты!

— Секретарь? К нам? Что случилось?

— Понятия не имею!

Беата заметалась по кабинету, Анну вдруг бросило в жар. Она спрятала кружку в ящик стола, поторопилась — сломанный ключ поранил ладонь.

Когда Секретарь появилась в дверях, девушки прямо сидели на своих рабочих местах. Секретарь — женщина неопределенного возраста. Одета безукоризненно. Анна видела ее однажды в лифте, когда поднималась на шестой этаж к Йоле. Туфли с модным узким мыском, костюм с иголочки, прическа — словно для снимка в рубрике «Как выглядеть женщине, занимающей руководящую должность». Все в ее облике было идеально.

— Здравствуйте. — Даже голос безупречен. Не высокий, не тихий и не приятельский. — Хочу лично сообщить вам о новом учебном курсе повышения квалификации. Он будет проходить с шестнадцатого по двадцать пятое, есть одно место для отдела «А». Я знаю, вы работаете здесь втроем, но, как я вижу, пани Едмина все еще находится в декретном отпуске. Решение нужно принять быстро, не позднее завтрашнего дня.

Анна с облегчением вздохнула. Речь идет не о кодах — вот именно, откуда им знать? — а о курсах. Учеба дает шанс продвинуться по службе. Беата здесь дольше работает, Анна хочет об этом сказать, но молчит.

Беата тоже не отзывается. Анна опускает глаза. Беата должна ответить…

Секретарь немного, почти незаметно, раздражена, но Анна заметила движение бровей и левого уголка губ.

— Я слушаю. Кого из вас записать?

— А что это за курс? — спросила Беата.

Ненужный вопрос, ведь Секретарь сказала: повышение квалификации. Всем известно, как важно его пройти!

— Я хотела бы… — начала Анна, но сразу же поняла, что ситуацию не исправила.

Секретарь оставила Беату без ответа, потому что ее глаза с великолепным, почти незаметным, макияжем — Анна знает, как выглядит хорошо накрашенная женщина, — уже смотрели на Анну.

— Ваша должность?

И тогда она несмело прошептала:

— Коллега здесь дольше работает…

— У меня больной ребенок, — сказала Беата, и Анна поняла, что подруга предоставила возможность решать ей.

Только в субботу к ней должен переехать Янек. Они договорились о машине и о том, что им доставят пианино. Суббота — двадцать четвертое, а значит, нужно подготовить квартиру, убраться и освободить место для его вещей. Ну ничего, Янек может переехать на два дня позже, а учебу невозможно перенести, ведь есть же какая-то шкала ценностей.

— Прошу вас, у меня нет времени.

— Анна Шафран.

— Хорошо, пани Шафран. Выезд шестнадцатого. Вот проспект. Ознакомьтесь, пожалуйста.

Секретарь положила на стол Анны брошюры. Анна встала, как же ей трудно было встать! Никогда еще она не видела Секретаря так близко. А та вдруг окинула взглядом ее красивую, черно-фиолетовую, расшитую блестками юбку, купленную на распродаже в индийском магазине, Анна такие любит — широкие, просторные, длинные.

— Это не очень подходящий наряд… Ну, до свидания.

Когда двери закрылись, Анна рухнула на стул. Что значит — неподходящий наряд? Неподходящий для Секретаря, наверное, но Анна не собирается переодеваться, в этой комнате и без того она и Беата — самые красивые элементы обстановки. Анна подавила смешок — она всегда так реагирует, когда нервничает. Сначала все ее тело напряжено, а потом хочется смеяться.

— Беаточка… Я не хотела… Послушай, я пойду на этот курс, все равно мы будем действовать вместе.

Беата, не глядя на нее, словно разговаривая сама с собой, произнесла:

— Я в любом случае не смогла бы поехать. А она, как только вошла, смотрела на тебя. Значит, ты у них на заметке.

— Как это — на заметке?

— С Йолей так же было. Ее повысили.

Анне стало обидно.

— Даже если ты права, разве это что-то может изменить в наших отношениях? Послушай, Беата, у нас появится больше возможностей обмениваться информацией, мы сможем больше сделать для людей, для фирмы! Кроме того…

Стук в дверь спас ее от дальнейших объяснений. Да она и не знала, что еще сказать.

В дверях появился Янек, и сердце Анны забилось быстрее. Почему он пришел без предупреждения? Это неподходящее место. И что скажет Беата? Конечно, когда-нибудь они бы познакомились, но не так, не в этой мрачной комнате, а на ужине, Беата пришла бы с мужем, Янек разливал бы вино, и все было бы по-другому. Анна посмотрела на Янека и Беату. Кого представляют первым — женщину мужчине или мужчину женщине? Менее важную персону… Сейчас, сейчас, так кого же?

— Янек, позволь тебе представить Беату, я тебе говорила о ней…

— Очень приятно.

Янек протянул руку, у него сильная ладонь, Беата протянула свою. Все неправильно.

— Так это для вас готовят песто? — обратилась к Янеку Беата, и он в ответ улыбнулся.

— О, как Анна это готовит! Пальчики оближешь. Может, вы как-нибудь придете к нам на песто?

— С удовольствием, — кивнула Беата, и Анна вздохнула с облегчением.

Какая, собственно, разница, что скажет Беата о мужчине, на котором она, Анна, уже остановила свой выбор и который выбрал ее? Это глупо, глупо и по-детски, ведь Янек должен нравиться ей, а не Беате, не маме, хотя было бы, конечно, приятнее, если бы… вот именно, что? Надо его спросить, почему он пришел, а не думать о том, как он выглядит. Артист!

— Что ты здесь делаешь?

— Приглашаю тебя на обед, если ты можешь вырваться.

— Иди, иди. — Беата уже готова остаться. — Я завтра уйду пораньше.

Пожалуй, минут на сорок можно отлучиться.

— Я заказал машину на утро субботы. С пианино будут сложности, потому что у них нет поясов…

На субботу? Суббота — это двадцать второе. Курс повышения квалификации! А ей нужно подготовить квартиру, переставить вещи… Нет, только не в субботу!

— Мы договаривались… — удивился Янек.

Как хорошо он ее изучил. Сразу почувствовал: что-то не так. Но все в порядке, просто нужно объяснить и перенести… Не надо бояться. Янек не исчезнет, она ему доверяет, они же знакомы не пять минут… Тогда почему к горлу подкатил комок страха?

— Я только сейчас узнала, что шестнадцатого еду учиться…

— Ты же говорила, что возьмешь отпуск…

— Я хотела взять, но не успела даже с начальницей поговорить. К нам приходила Секретарь и записала меня на курс.

— Ну и отлично. — Янек с самого начала знал, как для нее важна работа. — Поезжай. Я сам справлюсь.

Сам? Об этом-то и речь. Ведь это он к ней переезжает… Она должна убраться, что-то выбросить, освободить место.

— Но ведь мне нужно подготовить квартиру! А до субботы я не успею… Буду на курсах, а до отъезда осталось всего два дня, с мамой еще нужно съездить к врачу, и вдобавок ко всему сегодня придется задержаться… поработать над делом, которое не может ждать, если меня два дня не будет…

Ох, ну как он не понимает! Обижается, но ведь к переезду нужно подготовиться — на два дня раньше или на два дня позже, какая разница. Вот только этот обед…

— Нет, я не пойду на обед. У меня много работы. Меня не будет целых…

Беата встала и вышла.

Она, как всегда, сдержанна. Янек, зачем ты пришел? Ведь мы могли по телефону это обсудить, ты ставишь меня в неловкое положение…

Анна взяла календарь и перевернула несколько листков.

— Послушай, прости, давай отложим это на… после двадцатого… например, на первое… Я должна все приготовить, нужно перенести стол и найти новое место для книжных полок, а кровать переставить в маленькую комнату…

— Я все сделаю.

Глупый!

Анна улыбнулась и поцеловала его в ухо.

— Ты же не будешь заниматься моим бельем. Давай перенесем… На третье. Это суббота. О'кей?

— Но я уже отказался от квартиры. Не знаю, можно ли что-то изменить.

— Ну, так позвони прямо сейчас! — Анна передала ему телефон.

— Хорошо. Позвоню. От себя. Ты сегодня долго будешь занята?

Какое счастье, что Беата вышла!

— Дочка Беаты, Юлечка, больна. Я должна поработать, выяснить пару вопросов. Я позвоню тебе вечером. Или знаешь что? Давай сразу договоримся. В девять. В «Любимой». Там прекрасно готовят курицу. Хорошо?

Янек склонился к ней, он намного выше ее, ей всегда приятно прислониться щекой к его свитеру, почувствовать его ладонь на спине. Ничего страшного не произошло, просто немного изменились планы, он все понял, и поэтому Анна его любит.

— Я тебя люблю, — шепчет она в коричневый свитер.

— Vice versa[8].

Она проводила его до двери и обняла.

— Все будет хорошо. Вот увидишь!

Как приятно быть уверенной в том, что все будет хорошо!

Яркое солнце светит прямо в экран компьютера. На верхних этажах есть жалюзи, здесь бы они тоже не помешали. Ох, если бы Анна была начальником, руководителем такого уровня, о котором никто даже не мечтает, она прошлась бы по всем кабинетам и посмотрела, что нужно людям. Ведь хорош тот работник, который считает себя неотъемлемой частью фирмы. Не слишком просто привыкнуть к ежедневному созерцанию стертого дубового пола, допотопных столов, на которых компьютер смотрится как пришелец из космоса, и к тому, что ноги постоянно в опасности… В третий раз на этой неделе она испортила колготки.

Анна прищурилась: хорошо, что солнце скоро переместится и будет светить на пол и папки справа.

— Что ты говоришь, мама? — Она на секунду отвлеклась, голос в трубке затих. — Нет, правда, мама, сегодня не смогу. Конечно, приеду в воскресенье. У меня действительно много работы. Ты себе не представляешь, что происходит. Я тебе обо всем расскажу… Ну, хоть немного помогают? Совсем? Мама, лекарства сразу никогда не помогают, мгновенно поправиться невозможно… Нужно подождать… Знаю. Окна помоет пани Кристина. Ну, пока, целую, пока, пока.

Анна кладет трубку, смотрит на пани Йолю. Не помешал ли ей разговор с мамой? Много работы и к тому же это солнце — видна каждая черточка на стекле.

— Родители… — пояснила Анна. Пани Йоля засмеялась, и Анна осмелела. — Нам тоже надо вымыть окна. Весна — все становится заметно. Мама не может понять, что я работаю, а не бездельничаю. Ну, пани Йоля, где эти документы?

Пани Йоля протянула ей несколько папок. Анна поправила серый свитер и чуть повернула монитор, чтобы солнце не мешало ей читать с экрана. Она уселась перед монитором и забарабанила по клавишам.

— Пани Анна, я не могу открыть файлы с документами за февраль… — пожаловалась пани Йоля из-за своего стола.

Ну вот, опять то же самое.

— А-а… Секретарь изменила пароли… Только один человек в отделе имеет к ним доступ.

Пани Йоля выжидающе посмотрела на Анну и вздохнула:

— Понятно, и этот человек — не я.

Началось! Снова сомнения, недомолвки, зависть? Ясно, что сотрудник, наделенный большим доверием в фирме, вызывает зависть. Но сейчас она совершенно неуместна.

— Пани Йоля! — молниеносно решилась Анна. — Может, перейдем на ты? Если это возможно. Ведь совсем не важно, какие должности мы занимаем. В любом случае, если вам понадобится какая-то информация, я охотно помогу, мы же вместе работаем…

Анна улыбнулась и протянула руку. Пани Йоля колебалась всего какую-то секунду, и их ладони встретились.

— Йоля.

— Анна.

Всегда все можно решить. Самое главное — не наживать врагов. Анна встала. Что за черт — снова задела юбку, столы разваливаются, кругом какие-то щепки, она совсем забыла об этом! В шкафу рядом с фикусом — водка, надо выпить по глотку. Анна плеснула в пластиковые стаканчики немного прозрачной жидкости.

— Пожалуйста, — подала она стаканчик Йоле. — Иначе не считается. — Она сделала глоток и улыбнулась. — А теперь дай мне этот список.

Йоля поставила стаканчик на стол.

Анна взяла у нее распечатку, оглянулась, включила свой принтер и набрала коды. Из принтера медленно выплыл лист с рядами цифр.

— Уже готово.

— Спасибо.

— Мы сработаемся.

— Надеюсь.

Разве она не доказала это минуту назад? Почему человек, занимающий должность на ступень ниже, всегда воспринимается как враг?

— Вас… тебя искала пани Герман.

— Я совсем забыла! — Анне становится стыдно. Она договаривалась с пани Герман на сегодня, но внезапно провели собрание отдела.

— Вот ее номер. — Йоля вырвала из блокнота листок. — Она просила позвонить.

Из принтера появляется перфорированная с обеих сторон бумага. Анна неохотно поднимает трубку. Надо поговорить с пани Герман. Просто ужас, это дело до сих пор не закончено. А когда все началось, уже вспомнить нельзя. Нужно быть терпеливым, ничего не делается сразу.

— Добрый день, это Анна Шафран… — Голос должен быть приветливым, но официальным, фамильярность может обидеть клиента. — Да-да… Знаю, знаю, я вас помню. Нет, не осложнилось. Нам стали известны новые факты, я ищу документы в нашем архиве, но все идет, как положено… Хочу вас успокоить, все идет своим чередом… Обещаю вам, что в начале следующего месяца я вам позвоню. Не стоит меня благодарить, это моя обязанность… — Анна положила трубку и поправила волосы. Она не любит их стягивать, с правой стороны то и дело выбиваются непослушные пряди. Но она же не может выглядеть как ассистент из отдела «А».

— И Беата из отдела «А» просила позвонить.

Беата! Анна не видела ее несколько недель, но ей стало приятно, что та о ней помнит. Теперь у нее совсем нет времени поддерживать отношения с Беатой. Она знала, что после повышения у нее станет больше работы, но не подозревала, что ее будет так много и что она начнет отнимать столько времени.

Анна виновато улыбнулась Йоле — нехорошо пользоваться служебным телефоном в личных целях, но ведь Беата работает в их фирме.

Она взяла трубку и набрала номер.

— Беата! Привет, дорогая, как дела? Как Юля? Дети, дети… Нет, пока нет. Не планируем… Ты знаешь, Янек живет отдельно… мы оба так заняты на работе… Все изменится, но пока так лучше… Зарабатываем на совместный… Нет причин спешить… Приходи ко мне в субботу! На песто! Поболтаем! Документы? Знаешь, я не могу, вышла новая инструкция… Ну, хорошо, только тебе… — Анна посмотрела на Йолю — та, кажется, с головой ушла в работу, но не может не слышать разговора. — Скажи мне номер. — Анна повторила вслед за Беатой: — Два, тире, четырнадцать, шесть, семь, восемь, ноль, тире, десять, десять, двадцать пять, дробь, двадцать восемь. Хорошо. Я проверю. И жду тебя в субботу… скажем, в двенадцать. Поговорим!

— Согласно новому предписанию, нельзя разглашать информацию, — пробормотала из-за своего стола Йоля.

— А разве какая-то информация была разглашена, Йоля? — непринужденно спросила Анна. Ей совсем не хотелось вступать в объяснения. Нужно поставить Йолю на место. — Люди должны помогать друг другу. Смысл нашей работы в этом.

— О'кей. Я тебя проверяю. — Йоля в первый раз улыбнулась от души, и ее глаза заблестели.

— Ну и как?

— Думаю, мы сработаемся.

Анна с облегчением переводит дух. Хорошо работать с людьми, к которым испытываешь уважение, которые мыслят и чувствуют, как ты. Мир станет лучше, если каждый будет лучше.

Принтер перестает гудеть. Конечно, здесь должен быть современный лазерный принтер. Анна отправила бумагу, сложила и оторвала перфорированные края.

— Песто? Готовый или сама делаешь?

Не всю кромку удалось оторвать сразу, Анна взяла ножницы и улыбнулась:

— Конечно, готовлю сама.

— Как?

— По рецепту. Два или три пучка свежего базилика. Его всегда можно купить в «Геанте». Сто пятьдесят граммов свежего, настоящего пармезана. Чеснок — тоже свежий. Режу, взбиваю, перемешиваю, добавляю оливковое масло, исключительно натуральное, а не эту ерунду. Не дай Бог, растительного — испортишь все блюдо. И лучше холодного отжима. Перемешиваю, вот и весь секрет. И пару грецких орехов. Лучше всего итальянские макароны «Кьяравелло», покупаю их в итальянском магазине, в других местах их трудно найти, у них особый вкус. Блюдо готово.

Йоля кивнула. Она наверняка покупает готовый соус, подумала Анна, а он не сравнится с приготовленным. Янек обожает песто, они, конечно, видятся реже, чем прежде, но их встречи так романтичны!

Анна зашла в лифт. Она никогда не боялась ездить в лифтах, но теперь ей неспокойно. Глупое, иррациональное беспокойство. В темном зеркале отразился стройный силуэт. Анна достала помаду и подкрасила губы. Хорошо, что она подстриглась и сбросила пару килограммов. Костюм сидит так, словно был сшит специально для нее. Лифт остановился, Аня вышла. Напряжение разлилось по всему ее телу, только сейчас она поняла, как выматывают ее эти поездки, ей захотелось закричать, у нее задрожали колени. Что за идиотизм поддаваться истерии! Она распрямила плечи и вошла в свой кабинет.

Свой кабинет — это, конечно, преувеличение, просто кабинет, где она работает. Два больших стола, много свободного места. Они сидят здесь вдвоем — Анна и ее помощница. Неплохо, но Анна бы предпочла, чтобы место помощницы было отдельно. Здесь хотя бы есть жалюзи, звукопоглощающая плитка заглушает даже голос. Она могла бы отказаться от этого излишества — кабинет очень большой, — если бы занимала его одна.

— Пани Анна… — посмотрела на нее с почтением помощница.

Значит, деньги, выданные на костюм, потрачены не зря.

— Да?

— Звонила Секретарь. Она хочет с вами сегодня встретиться. В пять.

— Спасибо.

Анна подошла к своему столу. Столько бумаг нужно подписать! Каждый раз все больше и больше. А ведь помощница должна сортировать документы и класть на ее стол только самые важные.

— Вам также звонили мама, Беата из отдела «А», Ян Рокиц и…

— Спасибо.

Анна надела очки — она не носит их постоянно, использует только для чтения. Пусть у нее всего плюс ноль пять, они придают ей важность. Она любит очки, они ограждают ее от мира, и помощница не должна отвлекать ее сейчас.

— Вы не перезвоните? Ваша мама сказала, что плохо себя чувствует…

Анна сняла очки. Если она начнет звонить по телефону, кто будет работать? Помощница, конечно, хочет как лучше, но Анна должна держать дистанцию.

— А кто в наше время себя хорошо чувствует? У моей матери рассеянный склероз, но при ней постоянно находится медсестра. Многим людям хотелось бы иметь такой уход.

Анна вновь надела очки, но буквы заплясали у нее перед глазами. Какое право имеет эта женщина указывать ей, что делать? Ладно, лучше позвонить сейчас, чтобы выбросить это из головы.

— Мама! Это я. Дорогая моя, не могу с тобой говорить, — сказала Анна, стараясь говорить тихо. Она сама не раз замечала, что личный разговор во время работы можно позволить только в крайнем случае, а она, к сожалению, в кабинете не одна. — Я работаю! Не можешь этого понять? Нет, сегодня точно не приеду, у меня встреча в пять… Нормированный рабочий день был в твое время… Мама! Ты думаешь, у меня есть время спорить с тобой по телефону? Опять Марыся? Ну, дай мне ее! Только на секундочку! — Анну охватило раздражение. Почему никто не понимает, что она работает? — Что случилось, пани Марыся? Если мама хочет, то почему бы и нет? Хорошо, хорошо. Ну, оставьте ее ненадолго одну, ничего не случится. И купите, пожалуйста… Нет, сладкого не надо. У мамы повышенный сахар! Что значит, она хочет? Ладно, дайте ей один, чтобы она успокоилась. Один не повредит. Нет, не диабет, повышенный сахар. Хорошо. Дайте мне ее на секунду. Мама? Ты звонишь мне по такому поводу? Марыся даст тебе мармелад. Не ешь больше двух, в крайнем случае трех. Помни, что у тебя повышенный сахар в крови. Я знаю. Хорошо, подумаю о ком-нибудь другом… Подумаю, обещаю… Я, правда, стараюсь помогать людям, а ты…

Она положила трубку. Что за черт! Она всегда ненавидела, когда с ней разговаривали, как с ребенком! К тому же у этого идиотского разговора был свидетель. Анна написала несколько слов на бумаге и передала листок помощнице:

— Вы могли бы проверить эти данные? Прошу вас подготовить это до двух.

Помощница кивнула. Она должна бы более выразительно отвечать. Например, сказать что-нибудь. Хотя «будет сделано» прозвучало бы казарменно. И снова телефон! Помощница ответила на звонок, затем произнесла, прикрыв трубку ладонью:

— Это пани Иоланта из отдела «В», вы будете говорить?

Анна возводит глаза к потолку, словно призывая небо в свидетели, что работать невозможно, но трубку берет:

— Йолечка! Как я рада тебя слышать! Ну да, но у меня море работы. Была, была. Знаешь, очень хороший центр, впрочем, это обучение в рамках рабочего времени, на этот раз отпуск брать не пришлось, ха-ха! Может, как-нибудь встретимся? В чем дело? Герман? У тебя? Нет, сюда пусть не приходит. Я ей позвоню. Дай мне ее телефон. — Анна записала номер на бумажке и, придерживая трубку плечом, подняла жалюзи. Такой чудесный день. — Хорошо, обязательно позвоню. Столько месяцев тянется ее дело. Надо наконец это решить. Да-да. Добрых пару тысяч в такой же ситуации, однако с тем… не помню, как его звали… Станислав, да? С ее сыном не все было так просто… Появляются новые факты. Наш эксперт проверил повторно… Хорошо. Беата? Какая Беата? А-а, Беата. — Анна улыбнулась, но взгляд остался прежним, и через мгновение между бровями появилась продольная морщинка. — Беата, ну да, конечно… Ничего удивительного, что она не смогла меня застать, меня не было две недели. И скоро я снова уезжаю. В Вену. В следующем месяце. Хорошо. Спасибо, до свидания.

— Не знаю, помните ли вы, что трижды звонил пан Ян.

Этому нет предела. Эта женщина постоянно вмешивается не в свое дело!

— Я слышала. Будьте так добры, отнесите это в отдел «Е». — Анна протянула помощнице подписанные документы.

Та поспешно взяла папку и вышла. Анна набрала номер Янека.

— Янек! Нет, не сегодня. У меня срочная встреча. Давай завтра. Мы же недавно виделись. Недавно, недавно. Перед моим отъездом. Для меня — недавно, потому что время быстро летит. Хорошо. Точно. Завтра. — Почему он не понимает, что она действительно занята? И это его предложение… — Не в «Любимой», там неприятный запах. Поедем в Вилянов. Не волнуйся, я тебя приглашаю. Конечно. Я тебя люблю.

Хорошо, это тоже решено, теперь можно заняться работой. От стука в дверь Анна вздрогнула. Если бы у нее был отдельный кабинет, она могла бы сосредоточиться на важных делах, а как в таких условиях работать? Помощница встала в дверях, словно преграждая вход. Кому, Беате?

— Начальница занята.

— Я на минуту. — Из-за спины секретарши Беата подала Анне знак, Анна не может сделать вид, что ее не заметила. Ну что ж, придется отвлечься, впрочем, уже половина четвертого, как быстро летит время!

— Беата! Присаживайся, дорогая, как у тебя дела? Как Юля? Выпьешь чаю? — Анна усадила Беату на стул у окна. Какое счастье, что здесь есть место для приема гостей! — Пани Эля, сделайте два чая, пожалуйста. Меня не было, я знаю, что ты звонила, я опять ездила учиться. Знаешь, эти постоянные повышения квалификации, голова идет кругом… — Анна развела руками, она поняла, что Беата хочет что-то сказать, но лучше ей объяснить, чтобы не возникло смешных упреков: почему не позвонила, пренебрегаешь мной и так далее. Иногда претензий предостаточно, словно люди не понимают, что она посвящает фирме большую часть своего времени и не может тратить время на ерунду.

— Рассказывай, что у тебя?

— Ну…

— А вот и чай! Сахар?

Самое главное, чтобы Беата чувствовала себя с ней так, как прежде, чтобы не заметила разницы и было так, как раньше, когда они сидели в той комнатке внизу.

— Вот. Спасибо. Ну, как дела? Я бы давно тебе позвонила, но иногда просто не понимаю, на каком свете нахожусь. Ты знаешь, во сколько я вчера пришла домой? Не угадаешь! В час ночи. Заседание правления затянулось. Ну, а…

Беата медленно поднесла чашку к губам, сделала глоток и отставила ее.

— Послушай, пани Герман…

— Я помню, помню, не далее как пару минут назад я разговаривала с Йолей, и она все мне сказала. Помню, контролирую, не волнуйся. Может, как-нибудь в следующем месяце встретимся? Не здесь, потому что…

Тут как по заказу зазвонил телефон. Помощница взяла трубку и выжидательно посмотрела на Анну. Вот какой у нее рабочий день. Анна бросила виноватый взгляд на Беату, но та все поняла, встала и направилась к двери.

— Сама видишь, — объяснила Анна. — Ни секунды покоя, но мы в любом случае должны встретиться, обязательно… — И сказала в трубку: — Одну секунду, пожалуйста… — А затем, снова обращаясь к Беате, многозначительно прошептала: — Прости, это Секретарь.

Беата окинула взглядом кабинет. В дверях она остановилась: у нее слегка сутулые плечи — пара часов на тренажере под присмотром инструктора наверняка исправили бы положение. Она снова попыталась что-то сказать, но Анна с гримаской показала на трубку, словно это все объясняло.

— Обещаю, в ближайшее время увидимся, за песто! О'кей? — Она отвернулась к окну, и за Беатой закрылась дверь. — Да. Простите, я вас слушаю.

Анна плохо себя чувствовала. Каждое утро она преодолевала два лестничных пролета вниз, восемь этажей, двадцать девять ступеней на восемь этажей — это двести тридцать две ступени, и еще десять на первом этаже до выхода из широкого подъезда здания.

Она поднималась на восьмой этаж каждый день утром и после обеда, а если куда-то уезжала вечером, то этих ступеней становилось в два раза больше — двести тридцать две, плюс десять до выхода, умножить на два — четыреста шестьдесят четыре, а бывали дни, когда ступенек набиралось до тысячи.

Это мучительно, раньше она спокойно ездила на лифте вниз и вверх, но уже пару месяцев не может.

Янек смеялся над ней. Но он не боялся лифтов, не боялся входить в маленькую, тесную кабину, в которой ничего от тебя не зависит, Янек не боялся, он просто нажимал на кнопку в этой клетке, которая в любой момент могла упасть, оторваться, улететь вниз, остаться между этажами, и никто бы не пришел на помощь. От мысли, что эта маленькая камера может остановиться между этажами, а тросы порваться, Янек не задыхался, он дышал спокойно, его сердце делало ровно шестьдесят или семьдесят ударов в минуту, а ее мгновенно разделялось на два или три сердца, которые бешено стучали в унисон, создавая общий бешеный ритм, и тогда ее легкие переставали нормально работать, а в глазах темнело.

Этот страх она подавляла до тех пор, пока не приходила на работу.

Поэтому она не заводила собаку. Потому что собаке нужна не только ласка и забота. Ее нужно выгуливать трижды в день. Собака должна бегать по траве, иногда радостно лаять, отправлять свои потребности, и нужно следить, чтобы она не испачкала газон. Недалеко от дома Анны есть парк, она ходила бы с ней туда. Но сколько раз в день можно подниматься на восьмой этаж?

Подниматься по лестнице полезно, но тысяча ступеней в день из-за собаки — это, она поняла, выше ее возможностей.

В конце концов, что такое прогулка с собакой трижды в день? А если ей будет необходимо чаще? Щенку нужно гулять как можно больше. Собака? Может, когда-нибудь потом.

Сегодняшнее утро отличалось от вчерашнего. Анна как всегда стучала каблуками на всю лестничную клетку. Она не могла опоздать. Нужно быть пунктуальной, ровно в восемь внизу, у себя. Двадцать минут езды на машине, парковка в подземном гараже, второй уровень, третье место справа, и большой светлый холл.

То, что другие приходят немного позже — правда, но она должна прийти на рабочее место чуть раньше, пока лифт не задержится на пути вверх, чтобы забрать кого-нибудь еще с двадцатого, двадцать пятого этажа. В это время — рано утром — лифты едут почти без остановок на тридцатый этаж, а однажды ей удалось доехать до тридцать третьего.

А обычно до двадцатого. Здесь она выходила, шла к лестнице, выдыхала сдавленный, с трудом удерживаемый в светлых пузырьках легких воздух, делала глубокий вдох. Сердце понемногу начинало успокаиваться со ста до восьмидесяти — семидесяти ударов в минуту, и тогда Анна десять минут поднималась по пожарной лестнице на свой сорок второй этаж. Потом спокойно сидела, чтобы не вспотеть, чтобы выглядеть так, словно ничего не произошло и не было этой ежедневной, за исключением выходных, кошмарной муки умирания, разрыва, распада на миллионы отдельных частичек, превращения в ничто, в массу отдельных клеточек, которые она не могла собрать воедино, несмотря на то что работала здесь уже семь месяцев.

Конечно, Анна была у врача, в другом, дальнем, районе, чтобы никто случайно не узнал; иначе ее, возможно, уволили бы с работы. А ведь она так стремилась к этой должности, открывавшей совершенно иные возможности — это исполнение мечты о карьере. Анна никогда ничего не боялась, мечтала подняться с нижних этажей, где от нее ничего не зависело.

Однако пару месяцев назад ей стало дурно, а вчера она почувствовала, как завтрак стал подниматься выше, распирая желудок, и в груди стало горячо, словно острая курятина под соусом карри хотела сжечь не только ее желудок и кишки, но и легкие, будто стала кислотой, способной растворить ее сердце.

Врач посоветовал Анне установить причину этого страха. Может, это клаустрофобия, и если бы она заглянула в себя, конечно, с помощью психоаналитика, тогда…

Но это не клаустрофобия, потому что когда-то она вместе с Янеком ходила в пещеры. Побаивалась, конечно, но это был приятный страх, страх от неуверенности, от незнания, что будет, что увидишь через мгновение, есть ли там летучие мыши?

Только летучие мыши не летают сверху вниз, не могут неожиданно упасть, и они не взмывают к облакам. Летучие мыши неподвижны. Так что это не клаустрофобия, а естественный страх лифта. Лифта, который уносится вверх или падает вместе с ней независимо от ее страха, биения ее трех сердец и распада на тысячи частичек.

Это не могла быть клаустрофобия, поскольку окна в кабинете Анны не открывались, а она не испытывала неудобства, удушья, дышала спокойно. Только в лифте ей не хватало кислорода, а в помещениях: комнате, кабинете, ванной — она чувствовала себя прекрасно, к тому же никогда не боялась высоты. Анна стояла у окна, находясь выше птиц и облаков, возле самого неба, возвышалась над городом. В дождливые дни город исчезал, а она сидела в облаках и разбухшем от влажности воздухе, отделенная от мира, сильная и независимая.

Анна много работала, через три месяца ожидалось повышение, ее ценили. Она всегда задерживалась на работе дольше других, дольше большинства служащих, а их было около двух тысяч, если считать всех, даже тех, кто работал в подвале.

Секретарь восхищалась Анной, она не знала, что та ждала, когда толпы работников спустятся вниз, ждала, когда кабинеты будут покинуты, а секретари аккуратно рассортируют на столах последние факсы. Она ждала момента, когда в одиночестве, задерживая дыхание, войдет в лифт и будет молиться, чтобы он преодолел все этажи не останавливаясь. Чтобы время сжалось для нее в мгновение, а она смогла контролировать все свои сердца, чтобы они не выскочили с криком из груди и были тесно прижаты друг к другу и бились только в нарастающем темпе, постепенно ускоряясь.

Когда лифт наконец останавливался на первом этаже и двери медленно выпускали Анну на волю, в просторном холле можно было отдышаться. По дороге на второй уровень она успокаивала свои сердца, размножившиеся за время спуска с сорок второго этажа, и они превращались в одну мышцу, работающую ровно — раз-два, раз-два, раз-два.

Сегодня ей было нехорошо. Очень нехорошо. У нее болел живот, возможно, вчерашний цыпленок оказался не очень свежим.

Анна вошла в комнату гигиены. Большое зеркало отразило ухоженное лицо с небольшими кругами под глазами. Корректирующий карандаш их не замаскировал, даже под стеклами очков заметно, а ведь она очень старательно выбирала оправу. Все равно видны темные круги под глазами.

Анна подняла жалюзи. Душно, душно, но ведь ей никогда не было здесь душно. Ей вдруг пришла в голову мысль. Она нажала на кнопку интеркома.

— Пани Ягода, зайдите ко мне, пожалуйста, на минуту.

Сев за письменный стол, она посмотрела на экран ноутбука. Тихий стук — в дверях появилась пани Ягода.

— Принесите протоколы номер двести шестьдесят восемь и двести девяносто. И может, кофе… без сахара, сливки отдельно.

— Пожалуйста.

Уф, сейчас будет кофе.

Хорошо, что не нужно ждать. Наконец все так, как и должно быть. Тишина, покой, на сороковом этаже время летит в сорок раз быстрее, чем там, внизу. Пани Ягода стала неплохим приобретением — всегда на месте, никаких забот, поручения выполняла незамедлительно, в любом деле на нее можно было рассчитывать. Это очень облегчало работу. Сколько времени ей потребуется, чтобы сделать кофе и найти протоколы? Минута, две? Три?

Снова тихий стук в дверь — ей хватило полторы минуты. Быстро. Время — деньги.

— Спасибо. Пани Ягода, пришел факс из Вены?

— Я его положила сюда.

Анна перебрала бумаги.

— Я просила дать мне его в руки, я жду его со вчерашнего дня, — с раздражением бросила она.

— Простите.

— Кто-нибудь звонил?

— Я вам говорила, что дважды звонила ваша мама.

— Соедините меня с ней.

Анна осмотрела секретаршу со спины. В ее голосе не было ничего, что могло бы встревожить, но… она столько раз просила класть факсы справа… Да, и вот еще что. Она должна это сказать.

— Пани Ягода, я прошу вас придерживаться норм, принятых в нашей фирме. У нас не носят открытых туфель. Я не хочу выглядеть невежливой, но у нас принято делать эпиляцию ног…

Анна ощутила неловкость из-за того, что должна говорить об этом секретарше. Пани Ягода сама должна знать такие вещи. Анна не хотела быть строгой, но выглядеть подобным образом недопустимо. Ей, наверное, стало обидно. Пани Ягода молча смотрела на нее, но такова судьба шефа, нужно все-все контролировать. Можно все это быстро замять, но как?

Анна достала из ящика стола визитную карточку и улыбнулась секретарше:

— Это мой косметический салон, запишитесь туда. К пани Марте! Она лучше всех. За счет фирмы! Воск один раз в какое-то время — это лучше всего. Спасибо за кофе, пани Ягода!

Дверь в кабинет бесшумно закрылась.

— Ваша мама на линии, — прозвучало по интеркому.

— Спасибо. Привет, мама! Ты звонила? Знаю, но я правда работаю с утра до ночи. Пани Мажена не проверила? Ах, к доктору? Хорошо, я пришлю тебе такси. Нет, не могу. Мне никак не удастся вырваться. Пани Мажена с тобой поедет. И на обследование тоже. Хорошо, сделай в медцентре, там нет очередей. Дай мне пани Мажену. Пани Мажена, договоритесь об обследовании в медцентре, пусть они все сделают, чтобы с этим покончить. Я знаю, что это мучительно. Конечно, вы получите двойную оплату. И прошу вас, не давайте маме сладкого. Хорошо. Передайте трубку маме. Мама, нет, не можешь. Послушай, если ты о себе не заботишься, то это должна делать я. Для твоего же блага. У тебя повышенный сахар в крови, и хорошо, что хоть я об этом помню. Не знаю когда. В воскресенье вылетаю в Вену. Я позвоню, когда вернусь. Пока, целую, пока.

Анна положила трубку, сделала глубокий вдох и набрала номер.

— Прошу прислать на имя Ягоды Бурм в отдел «К» тест на определение беременности, витамины и две упаковки магния. Спасибо.

Потом она нажала кнопку интеркома.

— Пани Ягода, сейчас доставят пакет, ошибочно адресованный на ваше имя, прошу вас не открывать, это лекарства для моей матери, примите и сразу же принесите мне.

— Хорошо. Здесь пан Ян Кониц, — сообщила пани Ягода.

Анна никогда не любила, когда к ней приходили без предупреждения. Для чего нужен телефон?

— Пусть войдет.

И как же Янек выглядел… В этом офисе его свитер казался еще менее уместным, чем неухоженные ноги пани Ягоды. И ведь все знали, что он приходит к ней. Это немного компрометировало Анну. Мужчина, который перестал подниматься вверх, застрял на одном уровне и даже этого не замечал! Анна подставила ему щеку для поцелуя.

— Янек, что ты здесь делаешь? Мы же договорились на завтра!

— Послушай, я не уверен, что ты не отменишь и завтрашнюю встречу. Давай поговорим по-человечески.

Как мило, что она все еще ему дорога, хоть они и не очень подходят друг другу. Когда-нибудь потом надо будет подумать о браке, но сейчас, когда перед ней открылись такие возможности, нельзя ждать, что она превратится в домохозяйку. Когда столько дел зависело только от нее! Ведь она становилась влиятельной фигурой в фирме. И столько доброго могла бы сделать. Но все-таки хорошо иметь кого-то рядом. Они, конечно, стали встречаться гораздо реже, но даже и такой роман все-таки лучше серого одинокого существования. Пока им это не надоело…

— Янек, это не самый удачный момент… Завтра, правда…

— Приезжай ко мне, пожалуйста… Мы должны выяснить, что дальше…

— Выяснить? Что?

Голос пани Ягоды по интеркому прозвучал теплее, чем обычно:

— Пани Беата Данилюк на линии.

Анна обошла Янека, нажала кнопку, послала дежурную извиняющуюся улыбку в его сторону и прижала трубку к уху.

— Да-да, конечно, Беата, я в твоем распоряжении… Нет, не забыла, но ты же знаешь, какая ситуация. Я всегда стараюсь тебе помочь. Да, диктуй номер. — Анна, не взяв карандаш, громко повторила: — Пять, ноль, четыре, тире, два, один, два, тире, дробь, сто девяносто пять. О'кей. Найду и сразу тебе перезвоню. Пока, дорогая, я сейчас не могу разговаривать. — Она положила трубку и повернулась к Янеку: — Выяснить? Что выяснить?

— Ты не записала номер?

Почему мужчины всегда меняют тему? Какая Янеку разница? Разве он ради этого пришел?

— Не нужно. Ничего важного. Что ты хочешь выяснить?

— Ты давно откладываешь решение. Время идет. Ты не замечаешь этого? Я не хочу встречаться с тобой в ресторанах.

Тепло, разливающееся где-то в области живота, — это любовь. Я ему тоже дорога, подумала Анна, он меня понимает, и я не хочу его терять. Она всмотрелась в серые внимательные глаза мужчины, который ее любил. Ее все меньше раздражал голубой свитер, из которого Янек почти не вылезает.

— Хорошо. Приеду к тебе вечером. Ты прав. Я тебя люблю.

— К вам пани Секретарь. — В этот раз интерком зазвучал голосом секретарши, сотканным из всевозможных эмоций.

Анна была готова вытолкнуть Янека из кабинета.

— Ты же сам видишь, что тут творится. До завтра, любимый, я по тебе скучала. Я останусь на ночь.

— Что я в тебе нашел, не пойму!

— А я знаю! Иди уже, иди. — Она распахнула двери, встала на мыски, но уже не смогла его поцеловать: в дверях они почти едва не столкнулись с Секретарем.

— Добрый день, пани Анна.

— Приветствую вас. Присаживайтесь, пожалуйста.

Секретарь одета в строгий костюм такой же, как всегда, расцветки: светлые полоски, чередующиеся с более темными, почти синими.

— В конце июля — начале августа фирма проводит обучение для директоров отделов. Мы выбрали вас. Три месяца в Лондоне. Что вы на это скажете?

Анна не поверила собственным ушам.

— Через полтора месяца трехмесячные курсы?

— Да.

Секретарь не спускала с нее глаз. Обучение в Лондоне — это путь на самый верх.

— Вы очень добры. Жаль было бы…

Еще мгновение, и предложение будет взято обратно. Способность быстро принимать решение — это то, чего ждал от Анны шеф.

— Еду.

— Руководителю очень понравился ваш проект страхования. Есть утечка на уровне…

— …отдела «В». Но коды доступа уже изменены, а информация, исходящая от меня, имеет исключительно консультативный характер.

— Этот проект проверяется на практике. Расходы компании благодаря вашему новаторскому подходу сокращаются… — Секретарь взяла папку и подала Анне сводку.

Анне были известны эти цифры — однажды вечером она ради интереса все сама подсчитала. Но ее порадовало, что наверху это проверили. Она посмотрела на бумагу.

— Пожалуйста! Вы можете гордиться собой. Это плод ваших усилий. До отъезда в Лондон у вас назначены визиты в «Эсте Лаудер», салон «Живанши», с третьего по двенадцатое — поездка с учителем английского языка в Злотопар, тринадцатого — ужин с руководительницей в ресторане «Королевский». Ну и самое главное… если вы согласны продлить контракт…

Какого цвета глаза у Секретаря?

— Я согласна, — тут же сказала Анна.

— Вот контракт. — Секретарь подала ей две копии нового трудового договора. — Взгляните, пожалуйста, на пункты «Д» и «Е».

Анна быстро просмотрела страницы и улыбнулась.

— По возвращении из Лондона вы будете переведены в отдел «М». Служебная квартира в охраняемом поселке фирмы. Автомобиль по вашему выбору. Подписываете?

Анна знала, знала, что ее терпение и трудолюбие будут вознаграждены. Больше ей не придется ежедневно преодолевать дополнительные восемь этажей. Она поселится на втором этаже, в конце концов, это же охраняемый поселок. Все будет намного легче. Может, она даже решится завести собаку?

Секретарь подала ей ручку. Анне даже не пришлось идти к столу. Взглядом она быстро пробежала страницы контракта. Да, фирма ценила своих служащих.

Она подписала. Наконец-то дождалась! Секретарь протянула ей руку:

— Поздравляю, приветствую вас в отделе управления. — И она исчезла за дверью.

Анна подошла к окну. Город, ее город, с этой высоты был виден как на ладони. Она вдохнула воздух полной грудью и тихо сказала:

— Я этого добилась, добилась!

Когда пани Ягода положила на стол сверток из аптеки, Анна пожала плечами. Ей вдруг показалось странным, что она встревожилась пару часов назад. Тошнота пропала, она стала выглядеть намного лучше, чем утром. Но когда сгустились сумерки и она осталась одна — пани Ягода перед уходом задала ненужный вопрос: «Я вам еще нужна?» — а Анна отпустила ее движением руки, — сверток вдруг начал притягивать ее. Анна выключила компьютер и взяла упаковку с тестом на определение беременности.

…Она вышла из ванной со спокойным лицом. Села на письменный стол и раскрыла записную книжку.

— Доктор Пановский? — Ее голос спокоен. — Добрый день, пан доктор, у меня небольшое дело. Что-то я себя скверно чувствую… и тест на беременность показывает положительный результат. Но я знаю, что это невозможно, ведь я принимаю таблетки. Ну, наверное, уже пятый год. Нет, спирали нет… Последний раз? —

Она не любила разговаривать на интимные темы по телефону, но доктор Пановский ее знал, ему было известно, как она занята. Анна открыла календарь и нервно перевернула несколько листков. Лучше по телефону ответить и не тратить бесценное время. — Разве я знаю? Недель шесть назад, — удивилась она. Да, шесть недель назад у меня была близость… Хорошо, а я смогу сразу же сделать анализ крови? Не могу ждать! Уезжаю. Гормональные проблемы? Не пугайте меня. Хорошо. Я приеду завтра.

Анна надеялась, что никто не заметил, как она плохо выглядела. Она купила основу под макияж немного темнее, чем обычно, — даже загар, полученный в солярии, не смог скрыть ее бледности, и сегодня она больше времени, чем обычно, провела за макияжем.

Самое тяжелое — это лестница. Потому что она была не в состоянии входить в лифт. Это безумие, но даже вход в кабину вызывал у нее панику. Тело Анны будто знало, что лифт не остановится, а унесет ее вверх лишь для того, чтобы затем упасть вниз с пугающим ускорением и вдавить в железобетонные балки на первом этаже.

Анна упаковала свои вещи. Остальное сделает пани Ягода. Анна осмотрела свой стол и хотела улыбнуться, но внезапный спазм вынудил ее согнуться. Она села в кресло, поджала колени, а потом, через пару минут, медленно пошла в ванную. Посмотрела в зеркало и стала дышать так, как ее учили на курсах борьбы со стрессом: вдох носом, выдох ртом, задержать воздух, вдох, выдох.

Анна взглянула на свое отражение и медленно произнесла:

— Дышать, глубоко дышать, все в порядке, я в порядке, мне хорошо, я себя отлично чувствую, у меня есть все, что я хочу, я могу стать всем, кем пожелаю, я себя хорошо чувствую, я сильная и здоровая.

Дыхание медленно пришло в норму, и Анна вернулась в кабинет. Как оказалось, вовремя — у стола уже стояла пани Ягода. Анна с удовольствием отметила, что ноги у нее в полном порядке.

— Простите, ваша мама на линии.

— Спасибо. — Анна в последний раз опустилась в это кресло. — Мама? Я через минуту еду в аэропорт. Да, как только приеду, позвоню. Сразу же. Не волнуйся. Пани Мажена будет о тебе заботиться. Я знаю, что должна была приехать вчера, но я пришла домой в половине одиннадцатого. Я думала, ты уже спишь. Конечно, я выключила телефон, поскольку иначе я работала бы и ночью. Ой, мама! Не преувеличивай. Это всего три месяца. Что тебе привезти? Что-нибудь придумаю. И обещаю: прямо из аэропорта приеду к тебе. Целую, целую.

Как странно таким образом прощаться с местом, где у нее было так много хорошего. Еще один звонок, и можно ехать.

— Янек! Любимый, я звоню еще раз, чтобы попрощаться. Нет, я не могла вчера остаться на ночь. Но мы хоть немного пообнимались… Я тебя люблю. Все изменится после моего возвращения, обещаю. Последний раз. Это правда, последний раз. Я тебя люблю. Будь умником. Нет, не беспокойся, меня отвезет водитель. Что тебе привезти? Себя я там не оставлю! Себя я привезу! Пока, любимый!

Три месяца пролетят как одно мгновение. Лишь бы только кровотечение остановилось. Уже неделя. Врач предупредил, что это нормально, и посоветовал соблюдать постельный режим после операции, но доктора такие перестраховщики. Хорошо, что она не сказала Янеку. Это могло бы разрушить их отношения. Неизвестно, как бы он к этому отнесся. А за три месяца все изменится.

Сейчас только нужно попросить водителя, чтобы пришел за багажом. А потом она спокойно спустится по лестнице вниз. Все знают, что у нее такая привычка, она ходит пешком, ведь это полезно для сердца. Если когда-то над ней и посмеивались, то теперь перестали. Уже нет.

Анна нажала на кнопку интеркома:

— Пани Ягода, скажите, пожалуйста, водителю, что я готова. Он может прийти за багажом.

Анна ждала Секретаря, с которой договорилась на три. Она расположилась в удобном кожаном кресле и пила кофе из маленькой прозрачной чашечки. Бросила взгляд на руки — новый лак смотрелся прекрасно, достаточно элегантно и в то же время нейтрально. Она была собой довольна. Вот что значит думать о себе. Наконец у нее именно тот размер одежды, которого она добивалась. Визажистка не всегда давала правильные советы, но на этот раз Анна почувствовала, что выбор наряда совпадает с ее психологическим настроем — элегантность и комфорт одновременно.

Увидев Секретаря, Анна встала и направилась к ней. Кто-то же должен сказать ей, как следует одеваться! Анна поцеловала Секретаря в щеку.

— Как я рада тебя видеть!

— Прекрасно выглядишь!

— А когда у тебя отпуск?

Секретарь смешно наморщила лоб.

— Еще не скоро. А вот тебе отпуск явно пошел на пользу.

— Наверное! Но этот швейцарский курорт кого угодно может разорить. Ну что у тебя?

Секретарь присела на кресло у круглого столика.

— Послушай, у меня не очень приятное дело…

Анна никогда не любила неприятных дел. До нее они просто не должны были доходить. Получается, на сей раз кто-то внизу недоработал.

— Если неприятное, то я слушать не хочу.

— Вопрос перегруппировки.

Анна нажала кнопку.

— Ах, это мы быстро уладим. Что будешь пить?

— Кофе. Можно добавить немного коньяку. У тебя здесь холодно.

— Лучше холодно, чем жарко. В холоде мы лучше сохраняемся! Окна не открываются, поэтому я включила кондиционер на двадцать. Пани Бася, два кофе с коньяком.

Анна опустилась в кресло напротив гостьи. У Секретаря стали заметны морщинки вокруг рта. Нехорошо. Женщинам в зрелом возрасте обязательно нужно делать лифтинг. Секретарю холодно? А ведь здесь даже не прохладно.

— Я могу увеличить температуру, если хочешь.

— Это твой кабинет.

Анна вежливо улыбнулась:

— И мой гость. Ну, говори, что у тебя там. Секретарь разложила на коленях бумаги. «Почему они обращаются ко мне с каждым незначительным вопросом?» — подумала Анна.

— Беата Данилюк из отдела «Б» никак не решит дело с кодом «Сорок один»…

— Герман? Но ведь оно давно улажено.

— Оно бы было улажено, но отдел «В» не принимает дело без подписи Данилюк… А она ссылается на тебя.

— На меня? А что у меня общего с этим делом?

Бесшумно вошла пани Бася, она так к месту, словно совершенно прозрачна. На серебряном подносе чашки с кофе и коньяком. Анна одобрительно кивнула. Пани Бася исчезла так же незаметно.

Анна налила в рюмки немного золотистой жидкости. Приятный запах распространился по комнате. Анна сжала рюмку в ладонях. Нужно немного согреть коньяк, тогда удовольствие от него начнется с приятного запаха, затем тепло достигнет желудка. Она осторожно поболтала жидкость в рюмке. Коньяк, словно жирное оливковое масло, оставлял на стекле след.

— Данилюк говорила, что ты обещала… Она бы давно это уладила, но ты не позволила ей этим заниматься… у нее больной ребенок…

Секретарь снова о том же. Не знает, как это решить? Зачем Анне морочить голову, у нее же миллион других дел! У Беаты давно болеет ребенок. Поэтому она и забрасывает работу. «Снова что-то неожиданно свалилось мне на голову. А как же ответственность за репутацию фирмы?» — подумала Анна, но вслух громко сказала:

— Тем более она должна быть более внимательна к делам. Что ж, мы вынуждены будем ее уволить. Подготовь необходимые документы…

А на Секретаря, оказывается, можно положиться. На столе перед Анной мгновенно появилась бумага.

— Я подготовила. Подпишешь?

— В этой ситуации? К сожалению, у меня нет выхода… Давай. «Согласно… уволить… ждем… сумма…». Хорошо. — Рука Анны остановилась в воздухе. Сейчас, сейчас, а почему она должна это делать? Ведь этим занимается Секретарь… — Подпиши ты.

Секретарь послушно взяла ручку.

— Ну, вот мы и закончим с пани Герман. Выплатим ей сорок тысяч.

— Если заплатим ей, то придется заплатить и другим. — Анна недовольно нахмурилась.

Нужно уметь видеть перспективы. На этом и держится власть. Тем, кто принимает решения, нужно брать на себя ответственность и поступать мудро. Она, Анна, с этим справится.

— Я обещала…

— Тогда возникнет вопрос обо всех остальных делах с кодом «Сорок один»…

Анна отставила рюмку. Кто-кто, а Секретарь должна об этом знать, а если нет, то Анна ей может об этом напомнить.

— Мы изменили политику. Мы не можем распыляться на такие мелочи. Ведь из этих денег финансируется правительственная программа помощи! Насколько мне известно, ее сын был пьян, да?

— Есть разные мнения…

— Закроем дело пани Герман. Я улажу этот вопрос.

— Ну и в отделе «Д» тоже не все в порядке. До нас дошла информация…

— У тебя есть кто-нибудь на примете на это место?

— Да. Молодая, амбициозная. Без детей. Подходит.

— Тогда ты сама знаешь, что делать. И никаких хлопот. Что еще?

— Я получила твое согласие?

— Послушай, надо видеть во всем перспективу. Всему свое время и место. Все должно быть сделано как положено.

— Данилюк уже три месяца ждет, когда ты ее примешь. Она говорит, что дружит с тобой…

— Дружит, дружит. — Как часто люди злоупотребляли этим словом! Анна этого не любила. Просто они когда-то вместе работали, не более того. Но кто не идет вперед, тот двигается назад.

Секретарь подняла рюмку:

— Ладно. Поужинаем в пятницу?

Анна встала. Конец аудиенции.

— С удовольствием. Зарезервируй столик в «Королевском».

— Как мама?

— Прекрасно!

— Ну хорошо. Я пошла. Председатель ждет.

Анна всегда ценила их приятельские отношения, но надо бы ее приструнить. Взгляд упал на приказ об увольнении Беаты. Она, Анна, не должна принимать в этом участия, не должна вообще об этом знать!

— Послушай, больше не забивай мне голову такими вещами, — попросила она Секретаря. — В таких делах ты уполномочена действовать от моего имени.

— Я бы могла сделать это сама, но пойми… дружба есть дружба… Ну, до пятницы.

— До пятницы.

— Как ты могла!

Перед Анной стояла Беата. Анна не узнала бы ее на улице, так сильно та изменилась. Секретарша так испугалась, что готова была вызвать охрану. У Беаты, наверное, сдали нервы, раз она силой ворвалась в этот кабинет, она, должно быть, в отчаянном положении. Анна подала секретарше знак, чтобы она оставила их наедине. Если Анна не справится с этим, то как же сможет управлять фирмой? Нелишним будет подумать о другой секретарше, которая не допустила бы подобной ситуации.

Анна закрыла за Беатой дверь и посмотрела на бывшую подругу.

— Как ты могла… — Голос Беаты сорвался.

— Успокойся. Присаживайся, пожалуйста. Выпьешь что-нибудь? Но сначала скажи, что случилось. У тебя все в порядке?

Руки Беаты с коротко остриженными ногтями сжались. Никогда еще Анна не видела Беату в таком состоянии. А ведь всем известно, что люди, которые не в состоянии справиться с эмоциями, становятся профессионально непригодными.

— В порядке? Как ты могла так со мной поступить? — На глазах Беаты показались слезы.

— Мы сейчас выясним это недоразумение. Спокойно. Присаживайся и расскажи мне все по порядку, — спокойно предложила Анна. Она-то в любой ситуации сохраняет спокойствие, потому и пробилась наверх.

Беата тяжело опустилась в кресло. Она выглядела в нем так нелепо, что Анне захотелось рассмеяться, но она придала лицу выражение, соответствующее ситуации. Сначала нужно дать Беате выговориться. Человек немного выпускает пар, и тогда можно им управлять.

— Разве я тебя когда-нибудь подводила? Делала что-то неправильно? Я даже никогда не брала больничного по уходу за ребенком! — воскликнула Беата. — Я всю жизнь честно работала. И вот ты, моя подруга, со дня на день уволишь меня!

Беата начала всхлипывать. Не слишком красиво это выглядело. Только блондинка может позволить себе поплакать иногда, да и то молодая, а у брюнеток мгновенно краснеют нос и щеки, и это довольно жалко выглядит.

— Уволю? — Удивление в голосе Анны прозвучало очень естественно. — Не понимаю, о чем ты говоришь?

Беата тыльной стороной ладони вытерла лицо и подала Анне приказ об увольнении. Анна внимательно изучила документ, потом стала громко читать его:

— «Приносим извинения за некомпетентность наших сотрудников. Ассистент Данилюк, занимающаяся Вашим делом, была уволена в связи с нарушением дисциплины и невыполнением своих служебных обязанностей. Вследствие ее ошибки, причитающаяся Вам сумма была перечислена…», — тра-ля-ля, — «…вместе с процентами будет незамедлительно…». Беата, это какое-то недоразумение! Здесь даже нет моей подписи. Подожди минутку. Что будешь пить?

Выражение лица Беаты мгновенно меняется.

— Чай. Это письмо должна была получить пани Герман, — беспомощно бормочет Беата. — А ведь мы собирались все изменить… все… Особенно ты… И сейчас… когда у тебя есть возможность…

Анна встала и вызвала секретаршу:

— Пожалуйста, чай и кофе. И какие-нибудь пирожные. А еще рюмочку коньяку. Спасибо. Подожди секунду, — бросила она Беате, — я сейчас вернусь.

В ванной Анна сделала глубокий вдох. Да, далеко ей еще до совершенства. Пришлось вновь повторить себе: «Ты хороший руководитель, ты лучший руководитель, все твои решения справедливы и помогают развитию фирмы. Ты спокойная, добрая, красивая. Вдох, выдох, вдох, выдох, ты отличный руководитель, все это ради фирмы…»

Когда она вернулась в кабинет, Беата уже не плакала. Анна села рядом с ней и взяла ее за руку:

— Как ты могла даже секунду думать, что мне об этом известно? Это Секретарь. Ее подпись. Она меня об этом не предупредила, чтобы я не могла воспротивиться. Очень нехорошо получилось. Но этого не будет. Я не позволю. Подожди минутку.

Все должно выглядеть правдоподобно. Анна вышла в приемную, закрыла за собой дверь и тихо сказала секретарше:

— Я вам через минуту позвоню и попрошу соединить с Секретарем. Не соединяйте.

Она взяла приготовленный пакет, и секретарша посмотрела на нее с удивлением. Но Анна отлично знала, что подобные мелочи вызывают доверие. Как хорошо, что секретарша не забыла о пирожных.

— Беата, успокойся, сейчас мы все выясним… — Анна подала бывшей подруге чашку с горячим чаем. Важно сделать это самой, чтобы Беата почувствовала: ее судьба небезразлична Анне. — Выпей немного коньяку, тебе станет лучше…

— Все те данные, которые могли бы помочь людям… — Беата никак не успокоится.

— Беата, какие данные? Теперь все под контролем! Под моим контролем! Я не хочу тебя обидеть! Мы ведь вместе работали, дружим, и это самое главное. Я прямо сейчас позвоню Секретарю.

Анна встала и жестко бросила в интерком:

— Соедините меня, пожалуйста, с Секретарем. — Настоящий спектакль! Украдкой она посмотрела на Беату — это должно произвести на нее впечатление. Анна подняла трубку, ее голос стал еще тверже: — Алло! Пани Секретарь? У меня сейчас Беата Данилюк из отдела «Б». Что это за история с ее увольнением? Я не давала на это согласия! Почему мне никто не сообщил об этом деле? Почему что-то происходила моей спиной? Мне бы не хотелось сталкиваться с подобным в будущем. Я совершенно не согласна. Конечно, Данилюк останется на работе. Новый человек? В таком случае прошу вас… Хорошо… я решу сама.

Когда Анна повернулась к креслу, она знала, что уже выиграла. В глазах Беаты появилась надежда. Она смотрела на Анну, как когда-то.

— Значит, это неправда… А ведь они должны тебя обо всем информировать.

Анна взяла чашку. Ей очень хотелось, чтобы ее слова прозвучали просто и ясно. Она придала интонации особенную легкую грусть.

— Наверное, не обо всем. Хорошо. Если на твое место найден другой человек, я переведу тебя в отдел «К». Там зарплата выше, да и условия лучше. Я давно хотела это сделать, только все времени не было.

— Но это же не работа с людьми… Я не знаю…

— Ничего, справишься. Наверняка. Я знаю, что твой конек — работа с людьми, но тебе будет полезно заняться планированием. Твои способности… мысли… это у нас на вес золота. Правда. Ну, не унывай.

Беата посмотрела на нее с благодарностью. Так обретают верных людей — одной рукой гладят, другой карают.

— Прости, я думала, тебе обо всем известно…

— Я бы никогда такого не сделала. Ты же меня знаешь.

— Да, но многое изменилось после нашей последней встречи…

— Я мало времени провожу в офисе, — вздохнула Анна. — В основном мотаюсь по заграницам. Мы основали новый фонд. Отсюда это недоразумение. Все в порядке? Вот видишь. Как Юлька?

— Ты помнишь, как ее зовут? — Лицо Беаты осветилось радостью.

Если бы не этот красный нос…

— Беата, ну что с тобой…

— А как тот твой Янек? Вы вместе? — осмелилась спросить Беата.

А вот это лишнее. Люди слишком быстро начинают позволять себе панибратство.

— Янек? Да, все в порядке… Прекрасно…

— Хорошо. Хорошо иметь кого-то… кого любишь.

— Да. Выпьешь еще?

— Спасибо тебе, спасибо. Знаешь, я пыталась с тобой встретиться, но…

— Я разъезжаю. Много езжу. Ну, хорошо, что мы все выяснили. А копия, которую должна была получить пани Герман, пусть будет у меня, если ты не возражаешь. Я поговорю с Секретарем. Оставишь мне бумагу?

Важно говорить о каких-то незначительных вещах, чтобы посетитель почувствовал, как он важен.

— Конечно. Она мне теперь не нужна. — Беата улыбнулась.

Анна тоже расплылась в улыбке. Коньяк хороший, разогрел ее, а завтра она уедет, и ей не будет нужно волноваться о том, что здесь происходит. Приятно. Удовольствие в том, чтобы заниматься важными вопросами.

Секретарь посмотрела на Анну не так, как должна была бы. Анна это сразу почувствовала.

— Ты перевела Беату Данилюк в отдел «К»?

— Тактическая перестановка. Одной рукой покарай, другой помилуй. Так тебя будут больше любить. Я сказала, что это ты ее уволила, а я ей помогла. И теперь я знаю обо всем, что происходит в отделе «К».

— Достойно удивления.

Секретарь не должна так явно выражать свое отношение, подумала Анна, но вслух сказала:

— Нужно немного разбираться в людях. Теперь, если ей даже захочется кому-то собирать информацию, она дважды подумает. Бьюсь об заклад, она этого не сделает, чтобы нам не навредить.

— Тебе. Чтобы не навредить тебе.

— Я — это фирма. Это одно и то же.

— Так ты уладишь дело пани Герман?

Анна прикусила губу. Вот именно, она должна и это завершить!

— Так зябко…

Пани Герман совсем не изменилась. Анна попыталась улыбнуться.

— Зябко. Пожалуйста, вот кофе. Он наверняка поможет вам согреться. А у меня для вас сюрприз. Дело все-таки подошло к концу…

Взгляд пани Герман впивается в глаза Анны, и та выдерживает этот взгляд.

— Ох, дорогая моя, дорогая…

— Вы получите… тридцать тысяч…

Пани Герман что-то шепчет себе под нос и возводит взор к небу. Кого она благодарит? Ведь Анна сидит перед ней.

— Я знала, что мой сын не виновен! Но… Тридцать? — Пани Герман дрожащей рукой отставила чашку, звякнувшую о блюдце. — Он был застрахован на сто…

Анна встала и отвернулась от нее. Спокойный, низкий голос должен переубедить пани Герман.

— Я все эти годы старалась вам помочь… Как могла. Только благодаря тому, что я здесь, мне что-то удалось сделать…

— Я эту сумму не возьму! Пани Беата…

Анна направилась к письменному столу, взяла документ и положила перед пани Герман.

Та переложила бумагу прямо на чашку, открыла сумку и судорожно начала что-то искать. Наконец она достала очки, протерла стекла краем юбки, надела их и снова взяла документ. Анна наблюдала за ней, чуть прищурившись.

— Я не хотела… — Голос Анны был полон сочувствия. — Я стремилась вас уберечь. Но вы меня вынуждаете… Дело в связи с этим так долго и тянулось. Пани Данилюк уволена, кстати, за желание уменьшить сумму. А наш эксперт подтвердил наличие алкоголя — вот, здесь есть заключение. Я оставила эту информацию себе.

— Как же так? Это же неправда! Как это может быть? — Голос пани Герман теперь звучит встревоженно.

— Правда. Правда — на бумаге, и только она принимается к сведению. Я не знала, что ваше дело еще не улажено. Конечно, вы можете обратиться в суд, если хотите, но, знаете, выиграть у такой фирмы… Желая вам добра, я бы не советовала… Но поскольку ваша судьба мне небезразлична, то я могу увеличить эту сумму до, скажем, сорока тысяч. Большего даже я не в состоянии сделать. Вы подпишете?

Пани Герман удивлена, и ее удивление столь велико, что, кажется, заполнило комнату целиком. Оно достигло Анны, не ожидавшей его, скорее готовой к злости — к ней она всегда готова… Но удивление?

— Если я подпишу, значит, соглашусь с тем, что Стас пил, что это его вина, а это, простите, дело чести…

Анна положила руку на плечо пани Герман. От этого прикосновения женщина вздрогнула, хотя Анна всего лишь хотела ее подбодрить.

— Понимаю вас. Я вас понимаю. Но поймет ли суд? Вам известно, что оплата судебных издержек составит десять процентов суммы, на которую был застрахован ваш сын, значит, десять тысяч? А если вы проиграете… Ведь от суда я не смогу сокрыть заключение эксперта. Пани Герман, будет лучше, если эта история не будет обнародована. De mortuis nil nisi bene…

Пани Герман подняла на нее бессознательный взгляд:

— Что?

— О мертвых ничего, кроме хорошего. Подпишите.

Пани Герман внимательно смотрела на Анну и полезла в сумку за своей ручкой, не глядя на протянутую руку с приготовленным пером. Она ставила подпись долго и тщательно. Каждую буковку выводила каллиграфическим почерком. Затем она сложила злосчастные документы в шершавую серую папку.

Нельзя вот так отпускать, нужно что-нибудь для нее сделать, подумала Анна. Она подошла к столу, достала из собственной пластиковой папки свои документы и положила на стол слева. Эта папка по крайней мере новая, блестящая, с резинками с двух сторон. Анна взяла из рук клиентки документы, сунула их в свою папку и протянула пани Герман.

Серая картонная папка осталась в ее руках, и она не знала, что с ней сделать. Выбросить жаль, такая же была у ее отца, хранившего в ней какие-то старые бумаги, но какие, она не помнила.

Пани Герман встала и пошла к двери. Она больше не старалась быть вежливой, просто одернула юбку и вот уже положила ладонь на дверную ручку. Анна тоже встала. Надтреснутый голос пани Герман прозвучал незнакомо, когда она спросила:

— Лифт, кажется, направо?

Анна всмотрелась в литографию на стене. Она сама подписала счет. Приличный. Это третий отпечаток. Она восхитилась этой работой на выставке в Вене. Прекрасно гармонирует с бежевым тоном стен. Белая кожа трех диванов — замечательно. Анне нравился ее новый кабинет. Тот первый день… когда же… когда, невозможно вспомнить, а ведь она помнила все… Она впервые смогла войти в лифт, словно забыв, что ее тело выходит из-под контроля, и без проблем поднялась наверх. Как смешно — зачем было столько лет ходить пешком? В последнее время этот подъем отнимал у нее почти сорок пять минут. Забавно. А сегодня с ней снова было все в порядке.

Немного болела шея, массаж не помог так, как обычно. Нужно сменить массажиста или попробовать нетрадиционные методы лечения.

Сейчас еще рано.

А все уже улажено.

Нет срочных дел.

Анна наконец отдохнет.

Вот теперь можно позвонить маме. Анна улыбнулась. Да, сейчас она с ней поговорит.

— Пани Гражина, соедините меня, пожалуйста, с домом для престарелых «Золотая осень».

Звонок.

— Добрый день, пан директор. Поскольку я плачу ежеквартально, деньги переведены две недели назад… Знаю, знаю… Чувствует себя хуже? Ну что ж, такая болезнь. Но если бы у меня было время на посещения, то не было бы денег на ваши услуги, правда? Хорошо. Приеду, скажем, в следующие выходные… Ой нет, простите, я улетаю в Париж… Точно. Конечно, я согласна на реабилитацию, включите это в счет… Нет-нет, не будите ее, пожалуйста. Спасибо.

Ну почему день такой длинный? И ничего не происходит… Скучно.

Может, пани Гражина о чем-нибудь забыла? Анна крутанулась в кресле. Желтые стены, украшенные картинами межвоенного двадцатилетия, сливались в одно пятно. Анна остановила кресло, у нее чудесно закружилась голова, совсем как когда-то. Нажала на кнопку интеркома:

— Мне кто-нибудь звонил?

— Нет.

— Спасибо.

Она повернулась на кресле к окну. Снова хороший день. И долгий.

Рука Анны снова потянулась к белой кнопке. Она сконцентрировала на ней взгляд. Что это? Что за коричневые пятна на руке, которых она раньше не замечала? Руки не выглядят ухоженными, несмотря на ванночки из лимонного масла, которое она специально привезла из Греции. Как же она раньше не видела?

— Вызовите, пожалуйста, Секретаря, — произнесла Анна в интерком и ощутила грубоватость своего голоса. Может, она простужена или что-нибудь не в порядке?

Секретарь появилась в дверях словно дух. Она очень постарела. Не красила больше волосы и, может, поэтому выглядела как… Анне было трудно найти подходящее определение. Досадно видеть, что время делает с женщиной.

— Я не могу войти в базу данных. Хотела посмотреть, чем вы занимаетесь.

— Паролями занимается отдел «Ш».

— Какие-нибудь курсы, командировки?

— У вас, пани Председатель, высшая квалификация. Обучение организует отдел «Я». Вы прошли все курсы.

Анне стало скучно. Какие привычные ответы, в них нет ничего интересного, ничего оригинального.

— В таком случае что я должна делать в фирме?

— Вы и фирма — единое целое. — Голос Секретаря был спокоен. — У вас есть свободное время. Теперь у вас есть время.

Да, действительно, теперь появилось время на все.

Анна отпустила жестом Секретаря и нажала на кнопку. Поговорит с мамой, теперь ей ничто не сможет помешать.

— Соедините меня с мамой.

— Но, пани Председатель, ведь…

Раздражение волной подкатило к горлу Анны.

— Вы не слышали? Соедините меня с домом «Золотая осень»! Я хочу поговорить с матерью!

— Но ваша мама… ваша мама…

Она слишком распустила служащих, только так это можно объяснить.

— Что с мамой? — Она старается быть спокойной. — Вы меня соедините или я сама должна звонить?

— Ваша мама умерла… В апреле уже будет девять лет… Вы себя хорошо чувствуете, пани Председатель?

Дыхание Анны стало тяжелым. Ошиблась, ну что ж, у каждого бывает… Всё люди несовершенны.

— Да-да. Я имела в виду… Соедините меня с Беатой Данилюк.

Молчание секретарши нервировало Анну.

— Она работает в отделе «К»! — поторопила она ее.

— Пани Данилюк уволилась тридцатого сентября тысяча девятьсот девяносто пятого года. По собственному желанию. У нас нет ее домашнего телефона. Но если вы хотите, я попробую узнать.

Анна оперлась руками о стол.

— А телефон Яна Коница?

Что это? Ожидание? Приятно чего-то ждать, она так давно ничего не ждала, это ожидание лучше азарта. Секретарша молчала, но через мгновение Анна услышала:

— Секунду, соединяю.

Анна подняла трубку, и до нее донеслось:

— Дом пана Яна Коница на линии.

— Да, слушаю! — В трубке женский голос.

Анна удивилась. Это, должно быть, ошибка, послышались лай собаки, детские голоса. Звуки в трубке совсем чужие. Однако Анна не положила трубку, собираясь с мыслями.

— Успокойтесь сейчас же, я ничего не слышу! Войтек, оставь Каролину в покое, забери собаку в коридор… Слушаю!

К Анне вернулась способность говорить.

— Я бы могла поговорить с паном Яном Коницем?

— Простите, не слышу! Каролина, я сказала, возьми собаку! Простите, мужа нет дома, он будет завтра, ему что-нибудь передать?

Анна снова замолчала, но трубку все еще крепко держала в руках. Пусть только женщина продолжает говорить, ради Бога.

— Алло, вы меня слышите? Что-нибудь ему передать? Алло!

Она положила трубку, не Анна. Анна знала, как себя вести. Она не позволила бы себе бросить трубку. Ну что ж, он сам сделал выбор. Эта женщина, наверное, вполне соответствовала его свитеру.

Нужно написать план работы на завтра. Вспомнить все, о чем забыла. О чем-то важном. Она забыла о важном. Нужно собраться. Она уже знает.

Заказать чайники для всех отделов. Ведь мир можно изменить маленькими поступками, нужно начинать с того, что рядом.

Нужно сейчас же вызвать Секретаря. Чайники должны быть завтра в каждом отделе. Нет-нет, не Секретаря, она же не может заниматься подобными вопросами. Пани Бася выполнит это поручение. Пани Бася или пани Мажена?

Анна крутанулась в кресле. У нее появилось время, она могла собраться. Что еще? Желтизна стен, нехороший цвет, слишком агрессивный и совершенно не сочетается с живописью межвоенного двадцатилетия. Нужно попросить пани Мажену… нет, не Мажену, Ягоду… о чем попросить? Ах да, чтобы не ходила в открытых туфлях. В комнате так душно, снова сломался кондиционер, надо открыть окно, стены необходимо покрасить, и эта литография слишком резка… И нужно обратить внимание флориста на то, что бамбук погибает, желтеет. Почему Ягода не полила фикус? Зачем здесь второй стол? Наверное, должен быть один, хотя, когда Едмина вернется из декретного отпуска, его придется поставить… Нечем дышать, она откроет окно, несмотря на то что идет дождь… Черт побери, эти столы, снова какая-то заноза, эта юбка из индийского магазина все время цепляется, очень нежная ткань… И все это потому, что она слишком быстро встала.

— Ну так что же, у меня действительно нет времени! — поторопила ее Секретарь. А как она посмотрела на ее юбку! Но юбка такая красивая, черно-фиолетовая, расшитая блестками, куплена на распродаже. Анна такие любит — широкие, почти до пола.

И Анна приняла решение:

— Мне очень жаль, но я не смогу. Я ухожу в отпуск.

— Я вижу, у вас сложности с принятием решения. Подожду до десяти утра завтрашнего дня.

Дверь за Секретарем закрылась.

Беата посмотрела на Анну с удивлением.

Чему тут удивляться? Ведь в субботу к Анне должен переехать Янек. Нужно убрать квартиру, все перенести, освободить место, машина уже заказана. И так будут сложности с пианино Янека.

Перед отпуском надо закрыть дело пани Герман. Нет смысла откладывать это на завтра.

И Анна решилась — подошла к шкафу и достала документы. Перевернув страницы, на последней размашисто поставила: «Оплатить». И подписалась полным именем и фамилией — Анна Шафран.

НЕ ЛЮБЛЮ ЖЕНЩИН

Доктору Стефану Карчмаревичу

Я не люблю женщин.

Это не значит, что я в целом что-то против них имею. Нет. Но чем дальше в лес, тем, прошу прощения, больше дров. Истеричные, несерьезные, неспокойные. Почти все прилагательные, начинающиеся с «не», относятся к ним в той или иной степени. Кроме того, они непунктуальны и не умеют водить машину. Всегда нужно повторять: «Налево! Налево!» Потому что для них «налево» значит «направо». И нервничают они по любому поводу. Я ничего хорошего от них не жду, вот так. Понятное дело, это не имеет для меня большого значения. Я самостоятельный мужчина, не маменькин сынок и прекрасно могу без них обойтись.

И сейчас я очень довольный, счастливый, одинокий мужчина. Могу делать все, что мне вздумается. Никто ничего мне не диктует, не предъявляет претензий, не ставит в глупое положение.

Не так давно у меня была женщина.

Симпатичная, надо сказать. Я ее закадрил (так мне казалось до тех пор, пока не выяснилось, что это она меня закадрила) на работе у Даниэля. Начали встречаться, все было замечательно, а потом, не знаю когда, я принял решение жить с ней вместе. И вот тогда началось.

Конечно, сначала было очень приятно. Ханна интеллигентная, то есть была интеллигентной, хорошо меня изучила. Но порой интеллигентность и чувство юмора внезапно ее покидали, как когда-то американские войска покинули Камбоджу.

Сколько же я глупостей наслушался: и ноги у нее кривые, и толстая, и лицо круглое! Ну какое это имеет значение? Мне это совершенно непонятно. Красивые ноги, хотя, согласен, она и полновата. Когда я впервые обратил на нее внимание, то сразу же заметил эти замечательные складочки на животе и не слишком длинное лицо. Ну и ладно. Но когда она становилась перед зеркалом и начинала рассматривать себя в профиль, анфас и сзади, то я стал совершенно серьезно размышлять: что же она хочет увидеть в зеркале? Зеркало отражает только то, что перед ним, а она кого-то или что-то постоянно ищет.

— Как я выгляжу?

— Прекрасно, — отвечаю я, потому что она и вправду прекрасно выглядела.

— Лжешь, — говорит она.

Молчу, потому что не лгу, а как ее убедить, не знаю. Иду в комнату, включаю телевизор.

— Тебе на меня наплевать, правда?

Молчу и соображаю. Если бы мне было на нее наплевать, я с ней бы не остался, правда? Зачем задавать глупые вопросы? Знаю, женщины всегда ждут доказательств того, что ты о них постоянно думаешь.

— Ты мне дорога, — бормочу.

— Ну и как я выгляжу?

У меня мурашки по коже. Скажу «хорошо» — значит, не люблю, потому что ей лучше знать. Скажу «плохо», неизвестно, что будет. Надо обмануть. А она, возможно, оценит мою искренность. Но какая же это искренность, если это ложь?

И зачем так усложнять жизнь, если все просто? Нужно быстро найти золотую середину.

— В черном ты мне больше нравишься.

— Вот видишь… я так и знала. С самого начала знала.

Ничего подобного я с самого начала не говорил.

— И зачем ты меня обманывал?

Мушки перед глазами. Обманывал? И как тут оставаться разумным?

— Говорил, что я тебе нравлюсь.

— Ты мне нравишься.

— Но в черном больше?

— Да, — смело отвечаю я. — Больше ты мне нравишься в черном.

Уходит, переодевается.

Я ЭТОГО НЕ ПОНИМАЮ! Возвращается в черном.

— Лучше?

— Было хорошо, — ворчу я, — и сейчас хорошо.

— Тебе всегда безразлично, как я выгляжу. Тебе не угодишь.

Милый вечер оказывается испорчен. У Криса она сначала сидит надувшаяся, а потом расцветает, когда этот лапоть Яцек начинает с ней заигрывать.

Ну и пусть забавляется, пожалуйста, я ведь не стану ревновать. Кроме того, она моя, все об этом знают. Чтобы не казаться идиотом, решаю не цепляться. Иду вместе с Крисом на кухню полистать новый номер «Твоего авто». Крис давно присматривается к новым автомобилям. И вот, собака, действительно, опять прав. Вращающий момент в новом двигателе в два с половиной раза меньше, чем в его старой машине. А вращающий момент очень важен, либо у тебя есть тяга, либо нет. Разговариваем — наконец есть о чем поговорить. Пару раз вхожу в комнату, где танцуют, смотрю. Ночью возвращаемся домой — обижена.

— Послушай, ты же весь вечер развлекалась с Яцеком!

— Потому что ты не обращал на меня внимания!

— Я видел, что ты отлично проводишь время.

— Ты даже не ревновал!

Это уже явный перебор. Потому что вряд ли я буду скандалить с человеком, который не пропускает ни одной юбки!

— Яцека? — удивляюсь я. Известно же, что он горазд петушиться.

— Меня! — Она едва не разрыдалась.

— Есть причины? — Я здорово удивлен, почти как в тот раз, когда наши выиграли в первом матче на чемпионате.

— Лучше уж помолчи!

Молчу. Но я по опыту знаю, что ничего хорошего из этого не выйдет.

Однако вышло. Утром она прижимается ко мне и шепчет:

— Сказал бы сразу, что ты ревнивый. Ну, пожалуйста, не сердись…

И так ласково подлизывается, а я не отпираюсь, что даже и не думал сердиться, но мысленно отмечаю: РЕВНОСТЬ НАДО ДЕМОНСТРИРОВАТЬ.

Пару дней было хорошо, но как-то вечером она села за компьютер что-то поискать в Интернете. И нашла.

Какой-то идиот написал, что мужчины шесть раз в минуту думают о сексе. Она это прочитала. У меня покоя не было целую неделю. А я тоже шесть раз в минуту думаю о сексе? О сексе с ней или все равно с кем? Чаще или реже? И на работе тоже? Думаю, когда смотрю на любую девушку или только на ту, которая мне напоминает ее?

Батюшки святы, никогда в жизни я не думал столько о сексе, как на протяжении той недели. Даже казалось, что я ненормальный.

Смотрю на помощницу шефа и думаю: подумать о сексе? С ней или с другой? Она мне нравится? Господи, я ее не хочу! Что я за мужчина?! И звонок:

— Зайчик мой, ты сегодня думал о сексе?

Нет, потому что думал я как раз о квартальном отчете, который задерживал на три дня.

— Конечно, дорогая, я о тебе думал, — дипломатично отвечаю я.

Оказалось, что это правильный ответ.

Сижу над квартальным отчетом и размышляю, почему я думаю о шефе, который через два часа испепелит меня взглядом, а не о сексе?

И точно, я не ошибся.

Секс, секс и еще раз секс. Только женщины об этом беспрестанно думают.

Смотрю канал «Евроспорт». Наш прыгает почти на сто тридцать метров. О чем я должен думать? Я даже подскочил от радости. Если повезет — золото наше. Открываю пиво.

— Вы все время об этом думаете, — улыбается Ханна. Господи, не думаю я об этом! Меньше всего я думаю об этом сейчас! Я что, болен?

А она усаживается ко мне на колени. И заслоняет, черт побери, экран, но, если я скажу ей, что ничего не вижу, она обидится. Обнимаю ее за талию, и, вот черт, немец прыгает на сто тридцать два с половиной метра! Она обвивает мою шею.

— Давай сегодня пораньше ляжем спать?

Спать? Сейчас? Когда неясно, кто получит золото?

Она что, шутит?

— Мне хотелось бы досмотреть, — говорю я серьезно.

— О'кей, — произносит она изменившимся, грудным голосом.

— А что случилось? — спрашиваю. — Я не могу посмотреть чемпионат?

— Конечно, можешь.

Прихожу в спальню, знаю, что она не спит, обнимаю ее, она отодвигается.

— Жарко, — говорит.

— Открыть окно? — спрашиваю ее.

— Нет.

Я отворачиваюсь и проваливаюсь в сон — поздно уже. А утром начинается старая песня:

— Ты меня больше не любишь.

И я задумываюсь: может, действительно не люблю ее? Если бы я жил один, мог бы иногда спокойно смотреть спортивные передачи, а так должен ждать, когда эта женщина поедет на курорт с подругой или куда-нибудь еще.

— Не хочешь поехать с Габрысей в Закопане? — спрашиваю я.

— А ты?

— Нет, — говорю, — мне не дадут отпуск.

— Ну что ты! — смотрит на меня, глазки в слезах. — Без тебя? Никогда.

О черт! Это уже нехорошо. Никогда???

— Никогда? — невинно переспрашиваю в надежде, что это ее новая шутка.

— Никогда, — серьезно отвечает она и обнимает меня.

Когда она так ко мне прижимается, я становлюсь среднестатистическим мужчиной через тридцать секунд, если говорить о сексе. Чудные у нее грудки, и вся она такая теплая. Я чувствую, как просыпается мой зверь, и он согласен со мной в том, что ее грудки, прижатые к моему торсу, — высший сорт. И эта идея с поездкой в Закопане полная чушь. Лучше прямо сейчас забраться в кровать и немножко подурачиться.

— Да ты что? — Она отстраняется от меня. Зверь разочарован, я тоже. Не понимаю женщин.

Сначала прижимаются, провоцируют, искушают, ясно давая понять, что хотят секса, а потом «да ты что?» или «с ума сошел?» Или «в это время?» Или «подожди, мне надо в ванную»… Или «не делай этого»…

Ясно ведь, что с мужчиной происходит, когда к нему прижимаются груди принадлежащей ему женщины. Но иногда бывает и по-другому. В четверг я пришел с работы уставший как собака. Голова шла кругом, даже пиво не помогло. Я думал только о том, чтобы лечь спать. Выговор начальника меня добил, шеф был вне себя, моя секретарша не пришла на работу, принтер не печатал, потому что закончился тонер, в факсе не было бумаги, о чем я не знал, и три часа нервничал из-за того, что не получу данных, и так далее, и так далее.

— Что случилось? — спрашивает она.

— Ничего, — отвечаю, поскольку у меня нет желания еще раз проживать этот дурацкий день.

— Но я же вижу, — говорит.

— У меня был неудачный день, и я не хочу об этом говорить.

— Может, ляжешь спать?

Что-то съедаю, времени — половина десятого, принимаю ванну и читаю «Политику», тоже мало веселого; заваливаюсь в кровать.

Она приходит в одиннадцать, ложится рядом и начинает меня ласкать. А когда меня долго ласкают, желание спать пропадает. Слово даю — она никогда меня так долго не ласкала. Поворачиваюсь, обнимаю ее. Приятно так полежать, хорошо, что этот дурацкий день так замечательно завершается… Почти заснув, слышу:

— Мы ведь не будем заниматься любовью, только пообнимаемся.

Ну и сна как не бывало.

Это значит, что она хочет заниматься любовью или, наоборот, не хочет? У меня нет сил, признаюсь честно, что ужасно устал.

— Хорошо, любимая, — говорю, — я устал.

— Очень? — И она дотрагивается до моего уха, а я чувствую, что не так уж я и устал.

— Давай спать, — говорю я примирительно.

Потому что если она не хочет заниматься любовью — хорошо, но если она еще немного меня так потеребит, то холодного душа перед сном словно и не было.

— Можно мне к тебе прижаться?

Конечно, мне нравится, когда она прижимается.

Отворачиваюсь, она придвигается к моей спине, кладет свое голое бедро на мое, обнимает меня снизу, ее ладонь где-то рядом с моим зверем. Но я лежу, хочу спать.

— Ты не поцеловал меня на ночь. Спокойной ночи, зайчик мой.

Снова поворачиваюсь и целую ее, губы влажные, пахнут мятой, рубашка тоненькая, груди чувствую, словно обнаженные; ох, вот уже и зверь загорелся, хочу перевернуться на живот, но она меня удерживает. Тогда я притягиваю ее к себе, а она говорит:

— Мы же хотели всего лишь пообниматься… И вообще у меня месячные.

Я мучаюсь, а она засыпает. Стараюсь успокоить зверя, чтобы тоже заснуть. Может, лет в семьдесят у меня это будет лучше получаться? Попытка утихомирить зверя завершается полным фиаско.

Ну, а у нас с Ханной… У нас все в порядке, но я чувствую себя так, словно меня, мягко говоря, слегка надули.

Ну да, я любил женщин, особенно Ханну, но все изменилось. Как можно жить с кем-то, кто совершенно безрассуден? Кто усложняет все настолько, что попытка получения шестилетним ребенком из нулевки Нобелевской премии по физике даже после реформы школьного образования кажется сущей безделицей.

Идем к ее подруге на день рождения. Я от этого не в восторге, но, ради Бога, время от времени могу пойти на компромисс. Ханна закрылась с подружками на кухне, мужчин не пускают, кроме одного — бородатого жениха хозяйки.

Вижу, этот жених обнимает Ханну, тащит ее в комнату, шепчет ей что-то на ухо. Подхожу и вежливо спрашиваю:

— Ханночка, дорогая, тебе хорошо?

— Хорошо, — говорит он.

— Я не вас спрашиваю, — учтиво говорю я. — Если бы я хотел с кем-нибудь поговорить, то обязательно бы это сделал.

Ханна, покраснев, делает мне знаки, думает, что я не знаю, о чем речь. Бородатый, рассмеявшись и не убирая руки с плеча Ханны, интересуется:

— Что это жених такой ревнивый?

— Уберите руку. Ханна, можно тебя на минутку? — прошу я, не обращая внимания на то, что она залита румянцем. Надеюсь, она довольна, поскольку сбрасывает его руку, берет мою и заталкивает меня в ванную комнату.

— Какой стыд, как ты себя ведешь! Как ты можешь делать такую гадость Бартеку! Знаешь же, что мы друзья. Я не твоя собственность, у тебя нет ко мне уважения. Что это ты напридумывал? Зачем меня компрометируешь перед друзьями, за кого ты меня держишь? — И так далее, и тому подобное.

Одни крики и вопросы.

Не знаю, на какой вопрос отвечать, и вообще нужно ли что-то говорить? Молчу в недоумении и делаю вывод: РЕВНОСТЬ НЕ ДЕМОНСТРИРОВАТЬ.

Два дня прошли спокойно, без скандалов. Я решил сменить кран над раковиной. Ханна хотела со змейкой, потому что ей не так льется, высоко или низко, — хорошо, купил, снял старый, поменяю. Чего не сделаешь ради покоя любимой. Дальше по порядку.

В субботу собирался за это взяться, но мы пошли в кино. Воскресенье тоже не слишком удачный день для смены крана, в понедельник прихожу — Ханна уже дома, обед на столе, а она не разговаривает.

— Что-то случилось? — чутко спрашиваю я.

— Нет, с чего бы? — отвечает.

Ну, если все в порядке, а она просто не хочет разговаривать, ее дело. Человеку и помолчать иногда хочется.

— Вкусно, — расхваливаю я пироги. Пироги она отлично печет.

Не отходит.

— Какие у тебя планы на сегодня? — спрашивает. А голос у нее спокойный, как шепот океана после катастрофы танкера и разлития десяти миллионов тонн нефти.

— Мне надо с бумагами поработать, — говорю я. — Завтра заседание правления.

— Угу, — бурчит она, встает, убирает тарелки.

Ох, что-то не в порядке. Может, предменструальный синдром? Но если я спрошу, будет скандал. Не спрашиваю. Решаю выяснить и решить вопрос, может, у нее были какие-то планы.

— Ханночка, а что ты хотела? — спрашиваю я примирительно, ведь во время обеда разговор не клеился.

— Я? — поднимает на меня свои прелестные глазки и ледяным тоном продолжает: — Я от тебя могла чего-то хотеть?

Все в порядке, ничего не хочу, поработаю с бумагами. Слышу, в ванной что-то разбилось. Не могу сосредоточиться. Вхожу в ванную комнату, смотрю — там посуда, а Ханна так орудует, что ванна вот-вот треснет.

— Ханночка, я же вижу: что-то не так!

— Откуда? — спрашивает она. — Откуда такое предположение? Все так. Если у тебя завтра заседание правления, иди работай, пожалуйста, а я помою посуду! Ты мне мешаешь.

Ухожу, сажусь с бумагами. Да, ничего не скажешь, хороший вечер светит. Через два часа нахожу эту чертову ошибку, вздыхаю с облегчением — хотя бы с бумагами разобрался. Запятая не на месте была, ничего удивительного, что десяти тысяч не досчитались. Ханна смотрит телевизор. Завариваю себе чай, кричу из кухни:

— Будешь чай?

— Спасибо, — отвечает сухо.

Что делать! Видно, у нее такой день, ей не до меня. Вынимаю посуду из ванны, наполняю ее водой. Входит ощетинившаяся:

— Тебе кастрюли не мешают?

— Нет, — спокойно говорю я.

Я их на стиральную машину поставил. Ханна же не слепая.

— Видимо, нам с тобой уже и поговорить не о чем. — И она выходит.

Вот черт, ничего хорошего. Никакого удовольствия от ванны. Ну, в чем дело? В сексе? Снова секс? Может, кто-то звонил? Может, ей что-то сказали? Что? Веду себя как ягненок. Никаких женщин, никакого вранья, ничего, что могло бы скомпрометировать мою чистую совесть.

Выхожу из ванной комнаты, никакого удовольствия. Ханна сидит перед телевизором, на меня даже не смотрит.

— Спокойной ночи, — говорю.

Не отвечает. Подхожу и вижу: глаза на мокром месте, кто-то ее, бедняжку, обидел. Так почему не сказала?! Наверное, шеф отчитал, такое и со мной бывает. Или с Габрысей поссорилась. Или еще что-нибудь.

Стою как лапоть. Но надо же женщину успокоить, ну и сажусь рядом, обнимаю, а Ханна словно кий бильярдный проглотила.

— Ханночка, что случилось? — спрашиваю как можно более нежно.

— Ты меня больше не любишь…

Ну, это мы проходили.

Но видимо, надо повторить.

— Я-то тебя люблю. А ты что, с Габрысей поссорилась?

Крутит головой, нет, мол, и слезы глотает. Ладно, буду действовать, как мачо. Приподнимаю ее подбородок:

— А сейчас ты должна сказать, что случилось!

— Ты должен был кран в кухне заменить… — говорит она еле слышно.

О боги! Ну да, должен был, но забыл! Это что, грех?

— Почему же ты мне не напомнила, детка?

— Ты же видел, что я мою посуду в ванной.

Вот чего я действительно не выношу — домысливать что-то все время. Зачем мне это? Неужели нельзя было сразу сказать?

Вышел, и через десять минут кран был установлен. А Ханна расцвела:

— Почему сразу не сделал?

Если бы мог, сделал бы. Трудно разве? Но о кране я как раз забыл, поскольку думал о десяти тысячах, пропущенных в бухгалтерском отчете. Да что говорить! Вот попробуй этих женщин пойми, во всяком случае, Ханну.

В июне мы хотели взять отпуск и поехать в горы. На работе нужно составить графики отпусков. Спрашивают меня, когда я уезжаю, а я не знаю, потому что не согласовал с Ханной. Прихожу домой.

— Ханночка, когда мы едем?

— Когда? Что за идиотский вопрос? — Ханна примеряет брюки. — Когда у меня будет отпуск, тогда и поедем.

— А когда ты планируешь взять отпуск? — спрашиваю я спокойно, поедая чипсы со вкусом паприки.

— Когда с шефом поговорю, — объявляет она коротко и слегка раздраженно.

— А когда ты с ним поговоришь? — Я должен точно знать, ведь нужно составить этот чертов график отпусков.

— Когда он вернется из отпуска, — беззаботно отвечает она, застегивая брюки в поясе, и добавляет: — Надо похудеть…

Я думаю, не нужно, но мне необходимо выяснить вопрос об отпуске, тему менять не стану: неизвестно, чем это может закончиться.

— А когда он вернется?

Ханна смотрит на меня, как на идиота.

— Откуда мне знать, когда мой шеф вернется из отпуска? Я что, слежу за ним? Я на него работаю или он на меня? Разве я его шеф? Я его начальник? Или начальница? — Опускает руки и на мгновение задумывается. — Эй, послушай, если бы шеф был моим подчиненным, то я была бы его начальником или начальницей? — Она вдруг заинтересовалась этим нелегким вопросом.

— О чем речь? — спрашиваю я, перестав ощущать вкус чипсов.

— Если бы я была его шефом, то… — продолжает Ханна.

Прерываю ее:

— А какое отношение это имеет к отпуску?

— Гипотетический вопрос: начальником я была бы или начальницей?

К своему огромному сожалению, вижу: не удастся выяснить, когда поедем. Решаю обратить разговор в шутку.

— Начальницей чего? — весело спрашиваю я, а Ханна смотрит на меня осуждающе.

— Только я соберусь с тобой поговорить серьезно, ты шутить начинаешь.

— Начальником, — вздохнул я, — хотя феминистки сказали бы «начальницей». — Я смеюсь.

— А ты имеешь что-то против прав женщин? — ощетинилась моя сладенькая.

Переходить к разговору о преимуществе пасхальных праздников перед рождественскими у меня не было желания.

— Разве я что-то сказал? — сделал я попытку замять разговор так вежливо, как только мог.

— Все смеешься, когда мы о важном говорим? Если бы шеф был женщиной, я бы знала, куда он поехал, с кем и когда вернется.

Прошу прощения, хочу лишь прояснить вопрос.

— Я тебя спросил, когда ты собираешься взять отпуск.

— Вот именно! — обрадовалась она. — Ты же меня совершенно не слушаешь! Я тебе говорю: не знаю, когда он вернется. Мужчина! Он мужчина. Никому не докладывает. Может, он вообще не вернется, — размечталась она, подарив мне улыбку. — В конце концов, история не знает случая, чтобы женщина пошла за сигаретами и не вернулась, оставив отчаявшегося мужа одного с двумя маленькими детьми на руках, без средств к существованию. А он плачет от одиночества, не может снова жениться, поскольку неизвестно, что с ней стало. Так поступают только мужчины!

— Твой шеф пошел за сигаретами? — осторожно интересуюсь я. Может, она знает что-то, чего не знаю я.

— Почему ты все время придираешься?

Ну вот, дождался. Человек спокойно спрашивает об отпуске: «когда?», не «где?», не «почему?», не «зачем?», а его воспринимают как врага. Не знаю, что и сказать. Если начну сначала, то есть постараюсь объяснить, что просто хочу знать, когда мы поедем в отпуск, то никогда этот разговор не закончится. Теперь остается интеллигентно выпутаться из этой кошмарной ситуации и никогда больше к ней не возвращаться.

— Новости начались, — сказал я и включил телевизор.

Я никогда не возражал, чтобы она встречалась с этой своей Габрысей.

Они вместе работают, дружат, ради Бога. Но я постоянно слышал:

— Я знаю, что ты Габрысю не любишь.

Не я же с ней дружу, зачем мне ее любить? Однако когда собираются вместе, они глупеют. Устроили себе бабский вечер. Что мне было делать? Попытался договориться с Рафалом пойти выпить немного пива, но Рафал — подкаблучник, ничего не вышло. Посидели немного с Анджеем в баре, прихожу домой: Ханна и Габрыся устроились перед компьютером и хохочут. Ничего удивительного, что не мог дозвониться, сидят, черт побери, в Интернете. Подумать только, я сам Ханну этому научил.

Увидев меня, они, конечно, замолкают, переглядываются и снова начинают глупо смеяться. Рассерженный, я иду на кухню. Я знаю, что они обо мне говорят, иначе не замолчали бы по-идиотски. Женщины всегда так делают: входишь, они обрывают себя на полуслове и делают вид, будто вовсе не говорили о тебе, а о ком-то другом.

Ханна через мгновение приходит, улыбка до ушей — интересно, почему она со мной такой не бывает? — и говорит:

— Иди к нам.

А что я буду с бабами делать?

Пошел.

Габрыся сидит перед экраном, машет мне рукой:

— Иди, иди сюда, посмотри, как здорово! — И читает: — «Курсы для мужчин, первый курс, зимний семестр». Послушайте: «Борьба с глупостью», «Ты тоже можешь справиться с работой по дому», «Стирка — лучшие способы», «Не хотим дурацкого нижнего белья в цветочек»…

Мне становится не по себе. Я над женщинами так не потешаюсь.

— Не относи это на свой счет, это же шутка, — смеется Ханна. — Я ведь никогда не покупаю тебе дурацкое белье!

Когда женщины одни, они глупеют. Ничего удивительного. Вижу, что в бутылке с джином осталась какая-то капля. Ну да, бутылка была неполная, но могли бы что-нибудь и мне оставить.

И это курьезное замечание, что я будто бы принимаю шутки на свой счет!

— Читай, читай! — Ханна встает за Габрысей. — У Янека есть чувство юмора!

Конечно, у меня есть чувство юмора. Но над чем тут смеяться?

А Габрыся продолжает:

— Так вот, первый семестр: «Убедительные объяснения возвращения домой в четыре утра», «Наслаждайся жизнью», «Помой посуду после еды»…

Смотрит на меня и едва не лопается от смеха у компьютера. Делаю гримасу, если их это обрадует — пожалуйста.

— Читаю дальше. — Габрыся даже икает от радости, а Ханна так веселится, словно меня рядом нет. — «Понимание своей некомпетентности», «Сто поводов подарить цветы», «Почувствовал желание — прими душ»…

Ну что в этом смешного? Слегка теплый душ — самое лучшее средство. Женщинам этого не понять.

— Смотри, смотри, Ханна: «Как не заснуть после секса…»

Ухожу в спальню. Мне еще поработать надо, почитать, да и вообще. Но и читать не могу, потому что из соседней комнаты доносятся радостные восклицания:

— «Как попросить совета?», «Как сделать вид, что ты слушаешь?..»

Больше я ничего не слышу, потому что они, вероятно, идут на кухню или переходят на шепот. Им бы только кости мужчинам перемывать. Я точно знаю: они обо мне говорят. Только не знаю, что именно. Ведь женщины говорят только о сексе и о мужчинах. Это как раз те темы, которые я больше всего не люблю. Какие, например, у парня ягодицы. Я никогда особого внимания на свои ягодицы не обращал, но они у меня ничего, нормальные. Подобная чушь меня совершенно не трогает. Но есть что-то унизительное в том, что человек в собственном доме является объектом обсуждения.

Двери приоткрываются, входит Ханна:

— Ну что ты, зайчик мой, не в настроении? Не веди себя как дикарь…

— Мне хочется почитать, я устал. Желаю хорошо повеселиться.

— Ой, мы можем встречаться у Габрыси, если ты против.

Я против? С чего бы это? Пожалуйста, обсуждайте меня, сколько вам влезет.

Но я, конечно, пошел к ним слегка разрядить обстановку, хотя они, возможно, немножко огорчились, что я не дал им побыть вдвоем.

А вечером я изучил в зеркале свои ягодицы, они и вправду оказались безукоризненными. Информацию о курсах для мужчин я распечатал. Подброшу завтра Рафалу, пусть он тоже помучается.

В тот момент, когда я наконец привык к мысли, что в доме есть женщина, произошла катастрофа. Когда я вложил столько сил, чтобы понять, что во всем нужно поступать так же, как с ревностью — ДЕМОНСТРИРОВАТЬ, НЕ ПОКАЗЫВАЯ, наш союз пошел ко дну.

Но по порядку.

Ханна лежит на диване, укутавшись одеялом, я читаю Маркеса, потому что он мне нравится, и объяснять этого я никому не собираюсь, и одновременно переключаю каналы, потому что вот-вот по телевизору будут прогноз погоды передавать. Вдруг Ханна кладет календарь на живот и говорит:

— Доминик… Тебе правится имя Доминик?

И как раз в это время на экране картинка с дождем, я делаю громче и слышу:

— В связи с приближающимся циклоном…

— Эй! — Ханна перекрикивает диктора. — Ты меня слышишь?

— Конечно, слышу, — говорю, — подожди секунду — погода.

— Ветер умеренный…

— Доминик — хорошее имя, — продолжает она сообщение о ветре. И я не слышу, сколько прогнозируют градусов на завтра.

— Не знаю, сколько градусов.

— Сейчас покажут. Тебе не нравится?

— Что? — сбит с толку.

— Ну, имя Доминик?

А в Сувалках тридцать два градуса.

— Хорошо, что мы не живем в Сувалках, посмотри, какая там жара, — отвечаю я. — Сейчас конец лета, не припомню такой жары. Жаль, конечно, что у нас будет дождливо и холодно — всего шестнадцать градусов.

— Я не об этом говорю, а о Доминике. Говорю о Доминике!

— О каком Доминике? — спрашиваю я, потому что никого с таким именем не припомню.

— О каком, о каком? Ну, например, о нашем сыне!

Боже мой, я едва не упал. У нас же нет сына! Это значит, что… Пресвятая Дева, если у нас нет детей, а она говорит о нашем сыне, значит… Нет-нет, не может этого быть! Но я ведь не кретин! Что делать?

Впадаю в панику. Ханна снова берет календарь, я бросаюсь к ней:

— Ханна, ты же ничего не говорила!

— Ты мне загораживаешь, — отвечает она. — Подожди, ты загораживаешь, передают прогноз на выходные!

Господи, я только узнал, что стану отцом, а она о погоде!

Но как? Когда? Мы же предохранялись, и, кроме того, такое решение должно быть продуманным! А она со мной это не обсуждала! Значит, брак? До смерти? Ребенок? А я совершенно к этому не готов! Вдобавок меня ставят перед свершившимся фактом! Так не делают! Но я всего этого не выскажу, она только разнервничается. Об этом нужно поговорить серьезно, позже, когда она остынет, к тому же я не представляю, как к этому приступить…

— Почему ты мне ничего не сказала?

— Вот я тебе и говорю… Имя Доминик тебе нравится?

Не знаю, что ответить. Я потрясен, да, самое подходящее слово — потрясен.

— Нравится ли мне? Необычно…

— Доминик… — повторяет Ханна.

Не хочу я никакого сына! Или дочери! Не сейчас! Не сегодня! Когда-нибудь в будущем, разумеется, но не сегодня! НЕТ, НЕТ, НА ПОМОЩЬ!

И кроме того, что еще за Доминик? Не очень красивое имя. Совсем не сокращается.

— Нет, пожалуйста, только не Доминик, — ворчу я, поскольку мне кажется, что она будет тронута, объяснится и так далее. Начать с имени — хорошая возможность поговорить с парнем, который влип в историю с ребенком.

— Почему нет? Красивое имя.

Сажусь рядом с Ханной на диван и с волнением беру ее за руку:

— Красивое, но я предпочитаю какое-нибудь другое… более простое. Представь себе сокращение от этого имени…

— Доми…

— Доми! Домой!

— Ой, ну что ты за человек! — Ханна переворачивается на диване, одеяло падает на пол. У нас ужасно холодно, а в этих Сувалках — Африка. — Дети сейчас не гуляют во дворе… Не придется его так звать… Что ты предлагаешь?

— Какое-нибудь такое…

— Например, какое?

— Не знаю… Анджей…

— И у него будут именины в Анджейки?

Вот черт! Беру пульт, делаю звук тише, потому что голова опухла, и говорю первое, что приходит в голову:

— Вряд ли у Анджея могут быть именины в Миколайки…

Ханна откладывает календарь, прижимается ко мне и мечтательно смотрит в потолок. Да еще и улыбается!

— Миколай… красивое имя…

— Я не говорил «Миколай», я сказал «Миколайки»… — поправляю я.

— Как это не говорил? Я же слышала… — Ханна не настроена выяснять отношения.

Встаю и иду на кухню. Открываю холодильник и достаю водку. Она уже давно у нас стоит, осталась после какой-то вечеринки. Мы водку не пьем, но сейчас я себе наливаю полрюмки и выпиваю залпом. Из спальни раздается радостный голос:

— Принеси мне сок… черносмородиновый… О, вот и капризы начались.

Нет, так не делают.

Союз не должен быть таким. Одно дело — попробовать вместе пожить, посмотреть, как это будет, сделать, так сказать, прикидку или что-то в этом роде, другое дело — женитьба, ребенок. Так попасться! Конец свободе!

Наливаю себе еще. Я в шоке, но, в конце концов, я же мужчина.

— Сейчас принесу! — кричу я и запиваю водку водой из-под крана. Перевожу дыхание. Мне приходит в голову, что я не мерзавец и должен выйти из этой ситуации как настоящий мужчина, а не как негодяй.

А пеленки? И тому подобные вещи? Наша чудесная спальня превратится в комнату для ребенка? Который будет орать по ночам? А потом носиться и все хватать, как ребенок Яцков? Конец жизни вдвоем? Ведь мы же еще не успели друг друга узнать как следует, и уже ребенок! Мы же вместе всего три года! Нет, это не по мне.

С другой стороны, я человек ответственный. Признаю, конечно, признаю. Буду платить алименты… и прочее… ну, кроватку и эти, ну… распашонки, пожалуйста, готов. В то же время Ханна — чудесная женщина, и что я ей скажу: «Ну ты и размечталась»? Не могу же я вести себя как последний мерзавец. Не знаю, что делать. Надо как-то успокоиться, но я не в состоянии это сделать.

Беру черносмородиновый сок и несу Ханне.

— Спасибо, милый, — говорит.

— Хочешь бутерброд?

— Мы же только что обедали.

— Ну а я себе сделаю, — говорю я таким тоном, словно и не был поражен громом.

Возвращаюсь на кухню. Наливаю водки. Не выношу ее, но она помогает. Вот я уже не такой взвинченный. Пью воду из чайника.

Ребенок… Ну что ж. Мои родители тоже наверняка не согласовывали друг с другом этот вопрос. Я родился через семь месяцев после их свадьбы. Это, видимо, у нас семейное… Нужно пожениться по-быстрому, так, что ли?.. Я мог бы и хуже влипнуть… Например, с Габрысей, подружкой Ханны. Как подруга она чудесная, но как жена — ужасная.

Все не так трагично. Ханна — красивая и умная… Может, и не стоит так паниковать? Когда-нибудь у нас все равно появился бы ребенок. Наверное. Ну, предположим. А с другой стороны, ребенок — крошечное существо, и первое, что он произносит, — это «папа».

Стоило мне об этом подумать, я сразу как-то глупо себя почувствовал. Нужно было еще налить. Мальчик… маленький, копия — я… Хотя было бы лучше, если бы он походил на Ханну… она красивее, чем я, но я тоже ничего. Вместе играли бы в машинки, разбирали двигатель… Я научил бы его водить машину. Отлично будет ездить… Если рано начать. Дети все с лета схватывают… И английский сразу, с пеленок…

— Что ты там делаешь?

— Бутерброды! — кричу я и делаю еще один глоток. Ну, мальчик — это совсем неплохо. Да и девочка хорошо. Девочки вообще очень любят отцов. Может, даже больше, чем матерей. А откуда ей известно, что будет мальчик? Ведь пол ребенка можно определить только на каком-то там месяце… А-а, она от меня скрывала. Боялась раньше сказать…

Это нехорошо. Ведь о таких вещах отец должен узнавать первым, а не последним, как какой-нибудь дурак.

Ну, сначала мальчик, потом девочка. Так даже лучше. Лучше, если у нее будет старший брат, опора в случае чего, да и вообще. Не даст ее в обиду и так далее. Только чтобы разница в возрасте не была очень большой, это важно. Это надо как-нибудь деликатно Ханне объяснить. Ну, и потом этот тяжелый период. Когда жена Рафала была беременна, он постоянно говорил: «Такой тяжелый период». Прихоти, настроение и все такое прочее. Нужно будет как-то заботиться о Ханне и ребенке.

Я немного успокаиваюсь. Важно, однако, принять мужское решение. Еще одна рюмка, я иду в комнату.

— Ты пил! — с возмущением говорит Ханна.

— Да.

— Один? — удивляется она.

Почему женщины удивляются? Живи хоть сто лет, не поймешь. Такое событие, а она удивляется!

— Знаешь что, и мне налей, — говорит она и переключает каналы.

— Ты шутишь! — разнервничался я.

Еще не хватало ребенка споить! Нельзя! Ни курить, ни пить, здоровое питание, возможно, какой-нибудь вид спорта, я даже знаю несколько полезных упражнений. Она, наверное, захочет, чтобы я ходил с ней в школу будущих мам, ну и что? Рафал ходил, говорит, можно пережить, пожалуйста, я тоже могу, а она мне о водке!

— Это совершенно исключено. Я против того, чтобы ты пила.

— Так, значит? Тогда я сама себе напью. — Ханна отбрасывает одеяло и поднимается с дивана.

— Только через мой труп! — кричу я, но вовремя спохватываюсь — нельзя кричать на беременную женщину, мать твоих детей. — Ханночка, я не хочу, чтобы ты пила, сделай это ради меня, — говорю уже спокойно.

Она смотрит на меня как на кретина, садится, берет меня за руку:

— Что с тобой?

Как это, что со мной? Я только узнал, что вся моя жизнь в руинах, то есть, я хотел сказать, претерпела изменения, а она спрашивает, что со мной! Такого ни в одном справочнике «Как воспитать в себе мужчину» не написано.

— Ханночка, — говорю спокойно, словно президент премьер-министру. — Нельзя тебе сейчас пить, а я хотел это прочувствовать.

— Но что?

Люди! Жениться на слабоумной женщине, ну и будущее!

— Как это, что? То, что у меня будет ребенок! — кричу я, поскольку больше ни секунды не могу себя сдерживать.

Ханна вскакивает, я тоже, беру ее за руку, а она как влепит мне пощечину! А потом слышу звук захлопнувшейся двери. В чем была, в том и ушла. И снова я не понимаю: в чем дело? Что я такого сделал? Высовываюсь в окно и кричу:

— Вернись, поговорим!

Но она даже не оборачивается.

На следующий день Габрыся приехала за ее вещами. Я думал, мы сможем поговорить, я узнаю, где она, что случилось, но Габрыся бросила только:

— Не думала, что ты такой сукин сын.

Тогда я не выдержал и сказал, что если меня ставят перед свершившимся фактом, а я, будучи мужчиной, причем мужчиной, застигнутым врасплох, помимо того, что беру на себя ответственность за женщину и ребенка, но и еще слышу оскорбления… Но Габрыся не слишком вежливо прервала меня на полуслове.

— Заткнись… — услышал я. И все.

Целую неделю — все это произошло в субботу — я размышлял, в чем дело. Я анализировал каждое предложение, которое было произнесено, но ничего не понимал. Может, я недостаточно убедительно выразил радость? От женщины можно бог знает чего ожидать. Ставят тебя перед свершившимся фактом, а ты прыгай от радости! Но ведь Ханна не такая дура, мы с ней немного жили вместе. Жаль, три года потеряны.

Ну и хорошо. Теперь я одинокий мужчина. Могу пойти пива выпить и не докладывать, когда приду. Потому что некому. Наконец-то! И могу смотреть «Евроспорт» двадцать четыре часа в сутки. Могу сидеть на диване, положив ноги на стол. В ботинках. Ханна этого не выносит. Пожалуйста, я человек свободный, независимый, она этого хотела. Ребенка я, конечно, буду содержать, это дело чести.

Наконец не нужно рассказывать, звонить, объяснять, можно наслаждаться жизнью, не отягощенной обязательствами. В мире много других женщин, которые с радостью меня утешат, то есть утешать меня не нужно, ведь на то нет причин, но наверняка в моей жизни появятся какие-то женщины. И я буду более осмотрительно относиться к длительным отношениям.

Нет! Начну новую жизнь с сегодняшнего дня. Позвонил Рафалу, но он не мог разговаривать, потому что они как раз собирались на обед к родителям жены. Адама дома не оказалось, а Анджей уже договорился с Элей о встрече и не хотел ее отменять.

В результате я остался дома и включил «Евроспорт».

Но сколько можно смотреть «Евроспорт»? Потом я возмутился, когда подумал, что она будет распоряжаться моим ребенком. Что это такое? Я — отец, и у меня, черт побери, есть какие-то права!

В понедельник утром я отпросился у шефа и поехал на работу к Ханне. Когда она увидела меня в коридоре, я думал, она упадет. Боже, как она выглядела! Ужасно!

Под глазами круги. Не думал, что за пару дней беременность может так изменить женщину!

— Что тебе надо?

Я не так себе представлял наш первый разговор, но понимаю, что она в ужасном состоянии. Интересно, когда жена Рафала была беременна, она тоже над ним издевалась?

— Нам нужно поговорить.

— Не о чем.

Стало ясно, что она хочет лишить меня отцовства, но я этого не позволю. Схватил ее за плечо и резко сказал:

— Нет, ты будешь со мной разговаривать.

Она что-то прошипела, и мы вошли в ее кабинет. Габрыся посмотрела на меня с презрением и вышла.

— Что ты вытворяешь? В твоем положении! Не хочешь быть со мной, так прямо и скажи. Я устал от твоих выходок!

— Естественно, я не хочу быть с тобой, — сказала чужая Ханна. — Как ты можешь меня об этом спрашивать?

И тогда я понял то, что с самого начала было очевидно. Меня осенило!

Этот ребенок — не мой. Поэтому она была так равнодушна. И психологически не выдержала, не смогла меня обманывать, сделать меня отцом чужого ребенка и так далее.

— Могла бы мне и раньше сказать, что этот ребенок не мой! А не расспрашивать, какое имя мне нравится, а какое нет, а может, Доминик, а может, Анджей! — кричал я во весь голос.

Глаза Ханны становились все больше и больше, и мне показалось, что ей вот-вот станет дурно. Я почувствовал: все это может нехорошо закончиться. Еще ребенка потеряет. Я взял себя в руки и совершенно спокойно спросил:

— Ханна, ты беременна от меня или от кого-то другого?

Она упала в кресло. У меня даже сердце сжалось.

— Я всегда была тебе верна, — произнесла она. — Я не понимаю, о чем ты говоришь…

Может, я и дурак, но поверил ей. Черт, человек, проживший с женщиной три года, знает, когда она обманывает.

— Тогда почему ты убегаешь, устраиваешь скандалы?

Объяснил ей: ничего, что не сказала мне раньше, я очень рад, что у нас будет ребенок, что человек никогда не бывает готов к таким неожиданностям, а заводить ребенка по часам — это глупость; если люди любят друг друга, то в какой-то момент это спонтанно происходит; ребенок должен иметь обоих родителей, и я понимаю, что она сходит с ума; жене Рафала, когда она была беременна, тоже было тяжело, но мы же взрослые люди.

А она продолжала смотреть на меня все более расширившимися глазами и слабым голосом попросила меня дать ей воды, а когда я подал ей стакан, спросила, почему я решил, что она беременна…

Делать глупца из нормального мужчины — это, безусловно, талант женщины. Как это — откуда? Сама сказала! Доминик! Сыночек! И эти капризы! И пощечина!

Она встала, обняла меня и сказала:

— Дурачок, я не беременна! Я просто спрашивала, нравится ли тебе имя Доминик, вот и все! Я не хочу сейчас заводить ребенка! Слишком рано! Я думала, ты мне сказал, что стал отцом и у тебя другая женщина.

Батюшки святы, такое только женщина может придумать!

Так что не долго я был одиноким мужчиной. Но я уже привык, что женщина никогда не поймет мужчину. Так ведь просто — говорить ясно, определенно… Откуда я могу знать, что ей хочется получить в подарок на именины? Если бы знал, то купил бы.

Однако не нравится мне, что она не думает о ребенке. Ведь мы уже три года вместе, чего ждать? Надо как-нибудь официально оформить…

Поженимся, и жизнь потечет. Я не буду стоять перед зеркалом и всматриваться. Пусть уж лучше она что-то в зеркале ищет.

И хорошо, если бы первым был мальчик. Черт с ним, соглашусь на Доминика. Почему бы и нет? Красивое имя, и действительно, не будет он во дворе воспитываться, значит, никто не станет кричать ему из окна:

«Доми! Доми!» Согласен, пусть сначала будет мальчик. Хотя, с другой стороны, старшая сестра — тоже замечательно. Заботится о маленьком, помогает маме и всегда может рассчитывать на меня. Только я не знаю, как ее назвать. Имя для девочки важно, ведь потом они часто бывают им недовольны. Может, Аня, Анулька? Немного похоже на имя Ханна. Или, может, совсем по-другому. В конце концов, загляну в календарь и посмотрю список всех имен для чудесных маленьких девочек.

А она говорит, что пока не думает о ребенке. Она лишена воображения, время летит, с каждым днем мы становимся старше! Но я думаю, вместе со зверем мы ее переубедим.

Примечания

1

Особенный, восхитительный (англ.).

2

Последний заказ! (англ.)

3

Заклад, ипотека (англ.).

4

Здесь: общественный фонд поддержки (англ.).

5

Микроволновка (англ.).

6

Жизнь по высшему разряду (англ.).

7

Ай-кью — коэффициент интеллектуальности (от англ. IQ). — Примеч. ред.

8

А я тебя {лат.).

Content

Катажина Грохоля
Гарантия на счастье

ГАРАНТИЯ НА СЧАСТЬЕ

Я НИКОГДА НЕ СДАМСЯ

СЮРПРИЗ

ПОСЛЕДНИЙ ВАЛЕНТИНОВ ДЕНЬ

ОФИЦИАНТ

УСПЕТЬ ДО ПЕРВОЙ ЗВЕЗДЫ

КОЛЕБАНИЕ ВОКРУГ НУЛЯ

НЕ ЛЮБЛЮ ЖЕНЩИН

Примечания