Элизабет Херинг

Служанка фараона

Эй, Рени! Ты уже вернулся? Значит, ты не поехал за Реку с другими? Значит, Сенеб переправился на тот берег только с женщинами и, конечно, с детьми – они-то уж не пропустят такого зрелища!

Да! Смерть фараона – это великое событие! Ты видел ладью, в которой плыла царская семья? У нее пурпурные паруса, а мачты позолочены!

Ты видел, наверное, и плакальщиц, и жен из его гарема, и певиц Амона, и служанок из дворца? Должно быть, их были целые тысячи! Их голоса доносились даже сюда:

На запад! На запад!

О горе! О горе!

Недвижно лежит Добрый бог,

Правду любивший

И ненавидевший грех!

А видел ли ты царицу? Как! Ты не смог ее узнать? Ведь она носит головной убор в виде коршуна, а вокруг головы вьется золотая змея! Мне казалось, что я различаю ее голос в хоре других голосов:

Оглянись на свой дом!

Оглянись! Твой трон занят наследником!

Посмотри, твой сын завладел белой короной!

Посмотри! Он красуется в красной короне

Обернись на свой дом! Обернись!

А саркофаг? Ты не видел, как его выносили из дома бальзамировщиков?

Что ни говори, Рени, но воистину это зрелище скорее для богов, чем для смертных. Покойный воспаряет к небу как сокол. Там он соединяется со своим отцом Амоном и вступает в небеса. Его обвевает прохлада Камышовых полей, ожидает великолепие Полей жертвоприношений, он кружит среди никогда не заходящих звезд. Судьи мертвых не властны над ним, как над простыми смертными. Его сердце не взвешивают на весах Маат, и Осирис не уводит его в подземное царство.

Ну, а все же? Можно ли узнать, правду ли царь неуязвим? Не восстанет ли против него его собственное сердце в день Страшного суда? Не предаст ли оно его в руки палача?

На стенах царской гробницы пишут священные знаки! Заставляют его заверять: «Я никогда не убивал! Я никогда не приказывал убивать! Я никогда и никому не причинял страдания и никогда не лгал! Я ничем не погрешил против людей!»

Из груди царя вынимают сердце, которое билось при всех его добрых делах и злодеяниях, чтобы оно не выступило свидетелем против собственного господина и чтобы Тот не записывал в Книгу судей всего, что отягощает его. Вместо сердца ему в грудь вкладывают скарабея, священного скарабея из камня!

И все это потому, что никто точно не знает, что происходит в той стране, куда уходят как цари, так и нищие. Ведь еще никто оттуда не возвращался и не рассказывал о ней!

Многое известно жрецам. Они читают в священных книгах о том, что знали за тысячи лет до них другие жрецы. А уже те знали, что могущественный бог Осирис властвует там, где солнце продолжает свой путь ночью, что ту страну населяют духи умерших и что Осирис помогает невиновным против ужасных Сорока двух судей, которые судят мертвых и перед которыми должен оправдаться каждый.

Вы уже отнесли глиняные кувшины, которые заказал дворцовый управляющий? Я знаю, вы неутомимо работали, часто даже до поздней ночи, а огонь в печах для обжига ни разу не погас за те семьдесят дней, пока тело покойного царя лежало в солях у бальзамировщиков. Ты говоришь, что сделано больше тысячи кувшинов? Значит, слуги смогут взять с собой достаточно воды, когда будут сопровождать своего господина в его последний путь, – а им не обойтись без нее, ибо путь к Вечному жилищу царя долог и зноен!

Правда, нас никто не просил делать ответчиков, хотя их у нас готово около сотни. Да разве нужны царю фигурки из плохой глины! Он же может иметь золотые! Говорят, казначей заказал золотых дел мастерам триста шестьдесят пять ответчиков, чтобы они были готовы отвечать за царя каждый день в году: «Я здесь!» При жизни у царя было много слуг, так неужели он не найдет по ту сторону никого, кто бы исполнял за него работу, для которой он, возможно, призван?

Говоришь, Сенеб захватил последние кувшины? Тогда женщинам придется их тащить. Хорошо еще, что взяли с собой мальчиков! Они смогут помочь. Только Сенебу нужно присмотреть, чтобы ребята не улизнули, когда окажутся на той стороне. Иначе они пристанут к траурной процессии и смешаются с толпой. Ведь они почти дети!

Раньше ночи они не вернутся, а может быть, только утром. Это неплохо. Мне хотелось бы побыть теперь в тишине. За печами я присмотрела. Они в порядке. Да и об овцах я позаботилась. Даже гончарные круги могут сегодня отдохнуть, а мы устроим день воспоминаний. Я так давно мечтала об этом.

Нет, Рени, я не упрекаю тебя. Я ведь знаю, что ты занят изо дня в день и что у тебя остается мало времени для матери. Когда Сенеб уезжает с товарами, на твои плечи ложатся все заботы. Тебе приходится следить в мастерской за мальчиками и давать им подзатыльники, если они что-нибудь прозевают или испортят, а когда наступает вечер, тебя ждет жена. Так уж устроен мир.

Да и я уже не на многое пригодна. Не возражай! Я знаю это. Мне больше не по силам ездить на плотах вниз по Реке и продавать на рынках кувшины и тарелки. И мне стало тяжело управляться с гончарными кругами. Единственное, на что я еще гожусь, так это выводить на ответчиках священные знаки: «О, ответчик, когда меня призовут и когда придет мой черед выполнять всякую работу в подземном царстве, и когда меня определят на время следить за полями, орошать берега, перевозить песок с востока на запад, тогда скажи: „Я здесь!“». Ты считаешь, что можешь выгоднее продавать их, если на них выведены эти слова. И это меня радует. Тогда я не кажусь самой себе такой бесполезной.

Успокойся, Рени! Я знаю, что ты об этом думаешь! Но, видишь ли, моя мать умерла, когда мы запретили ей растирать зерно камнем, а мы ведь тоже желали ей добра и только хотели снять с ее плеч тот груз, который она несла всю жизнь.

После этого она совсем недолго сидела в тени смоковницы в нашем саду лишь пока вы возились у ее ног, ты с Сенебом и ваши сестры. Тогда она знала, что была нужна, потому что ни у кого больше не было времени позаботиться о вас, детях. Но как только вы убежали от нее и она уже не могла помешать вашим шалостям, она покинула нас тихо и незаметно, как лишенный воды цветок.

Пока мои глаза еще на что-то годятся, я буду надписывать глиняные фигурки, которые люди берут с собой в могилу, и кувшины для внутренностей, чтобы вам за них больше платили.

Я не знаю, кто этим будет заниматься после меня. Если ты отдашь в школу своего сына, чтобы он изучил там священные знаки, он захочет стать писцом и не останется горшечником. Может быть, тебе удастся приучить к этому девочку, ведь девочек все равно не принимают на службу, – тогда тебе придется позаботиться о том, чтобы твоя жена завела дочку. Но сейчас мне не хочется думать об этом.

Скажи-ка, нет ли в доме кувшина с вином? По-моему, Сенеб привез с собой кое-что из Нижнего Египта. Поставь на стол две чаши да принеси кусок лепешки, что испекла твоя жена. Правда, они почти все увезли с собой, но и мне оставили кусочек. Я поделюсь им с тобой. Потом будет уже поздно. Ночь длинна, и я хочу на свой лад помянуть умершего царя.

Хорошо, что мы с тобой одни. Мне есть что рассказать тебе, и это предназначено только для твоих ушей, и ни для каких других. Может быть, ты передашь это своему сыну перед смертью, а может быть, унесешь с собой в могилу. Это уж решай сам.

Мне трудно приняться за рассказ, потому что я не знаю, с чего его начать. Будь снисходителен ко мне, если я начну издалека и увлекусь мелочами. Ведь я уже стара. Может быть, надо начать с самого начала.

Чем старше становишься, тем чаще мысли возвращаются к началу, как если бы жизнь шла по кругу и начало и конец соединялись бы воедино.

Страна моего детства, как яркая картина, все еще стоит перед моими глазами. Я вижу берег, в который бьют морские волны. Море поднимается и опускается, как вода в нашей большой Реке, но не раз в году, а два раза в сутки. Вода медленно и неотвратимо подходит все ближе и ближе. Она касается наших голых ног, и мы отпрыгиваем подальше. Мать говорила, что, если мы зайдем слишком далеко, морские духи протянут к нам свои руки и свяжут нас. Но до скалы, что поднимается из песка и похожа на черепаху, море доходит только во время шторма. В солнечные дни мы сидим на ней и ждем, пока прилив не потеряет силу и волны не отступят назад. Тогда мы слезаем вниз и находим ракушки и морские звезды, больших раков, которые прячутся под камнями, а иногда и бедную рыбу, бьющуюся на сухом месте.

Однако матери не нравится, когда мы играем у моря. Злые духи, населяющие эту бескрайнюю воду, отняли у нее мужа, и теперь она не хочет, чтобы ее сыновья построили лодку и, как отец, уходили в море за рыбой. Лучше бы они пасли коров у старого Параху, которому у нас принадлежат самые большие стада и которому отдают свой улов рыбаки.

Но мать никогда не спрашивает, чем же занимаюсь я, малышка, которая еще не пригодна ни к какой работе, всем попадается под ноги и которую или вовсе не замечают, или попросту отстраняют с дороги. У матери совсем нет для этого времени. Ведь целый день ей приходится растирать камнем зерно, чтобы приготовить муку для лепешек. Люди Параху не хотят питаться только молоком и мясом, бобами и луком. А его жена, толстая Ити, всегда наблюдает за тем, как ее служанки месят тесто и пекут лепешки на раскаленных углях. Тут уж я без устали слоняюсь возле них и забываю обо всех играх, вдыхая ароматный запах дымящегося хлеба. Порою, когда Ити не смотрит, мне удается оторвать от еще не пропекшейся лепешки небольшой кусочек и засунуть его в рот. Но тогда уж скорей удирать! Если она заметит – будет плохо: кода она бьет, то не смотрит, куда сыплются удары.

По правде говоря, я всегда хочу есть, потому что еда мне перепадает случайно. Оба мои брата уже большие. Они забираются на деревья и рвут финики и орехи пальмы дум, но я-то получаю от них немного. Время от времени мать сует мне в рот горсть молотого зерна. А уж если какая-нибудь служанка даст миску молока, то это для меня настоящий праздник.

Одежды на мне нет. Когда днем солнце печет слишком уж сильно, я забираюсь в тень ладановых деревьев, окружающих нашу хижину. Когда же большие грозовые тучи, которые морской ветер проносит над нашей страной, проливаются дождем, я прячусь в хижине от ослепительных молний, оглушительного грома и потоков воды, низвергающихся с неба.

Эта хижина – единственное, что у нас осталось после смерти отца. Она круглая, с остроконечной крышей и такая маленькая, что мы вчетвером, когда спим, можем едва вытянуться в ней. У входа стоит каменный кувшин, в котором мать хранит немного муки. На голом полу лежат старые вытертые шкуры. Но я не чувствовала, что мое ложе такое уж жесткое, так как никогда не спала в мягкой постели.

Я не знала и того, что мы очень бедны, – ибо не знала, что значит быть богатым. Все люди жили в таких же хижинах, как и мы. Они были построены на сваях и возвышались над землей. Вечером в них забирались по лестнице. Если перед входом вешали циновку, то внутри становилось совсем темно, ведь окон в обмазанных глиной стенах не было. Кому же нужен свет, чтобы спать?

Однажды я попалась на краже маленького кусочка лепешки. Ити схватила меня, а я завопила, испугавшись, что она начнет меня бить. Но она только посмотрела сверху вниз строгим взглядом и вдруг показалась мне очень смешной – ее двойной подбородок Дрожал, а глаза были выпучены. Мои слезы высохли, и я с трудом удержалась, чтобы не расхохотаться. Я ведь видела ее не в первый раз, но только сейчас до меня дошло, что ее руки и ноги были толще, чем все мое тело, и что она дышала тяжело, как корова.

– Хватит тебе здесь слоняться, – закричала Ити, – ты уже достаточно выросла, чтобы пасти моих гусей!

И она разжала державшие меня толстые руки.

Вспоминая то время своей жизни, когда я пасла гусей, я неизменно вижу одну картину, которая запечатлелась в памяти так, как никакая другая.

Каждое утро, пока на траве еще лежит роса, я выгоняю гусей с пустынного песчаного берега. Птицы уже знают дорогу и, расправив крылья, быстро бегут вперед, так что я едва поспеваю за ними. Нам нужно перевалить через небольшой холм, который скрывает простирающуюся за ним равнину. Холм прячет от меня море, но он же не пускает сюда ветер, который сушит землю и не приносит дождей. А здесь у нас сочная трава и родник с прозрачной, свежей водой, не иссякающей даже в самое знойное лето.

Недавно здесь паслись коровы, поэтому трава очень короткая, но все же гусям еще есть что пощипать. Утро прохладное. Я мерзну и не могу лечь на покрытую росой траву, пока всегда жаждущее солнце не выпьет со стеблей жемчужины воды. Тогда я бросаюсь на траву и прижимаюсь головой к земле, как к мягкой и теплой подушке.

Какой аромат исходит от травы! Его ни с чем не сравнить! Ни одно благовоние из тех, что возжигают жрецы, будь оно из благороднейших смол или самых дорогих пряностей, не может равняться с ним. Он не дурманит и не тяжелит голову, а, освежающий и живительный, приносит чистое наслаждение. Если я когда-нибудь в своей жизни и ощущала тоску по родине, то вспоминала этот маленький кусочек земли рядом с родником, где пасла гусей. Правда, почти всегда я была там одна, потому что Ити не терпела, чтобы кто-то другой пас свою птицу на том месте, где в изобилии была хорошая трава и отличная вода. Но что мне было до этого? Я никогда не чувствовала себя одинокой: гусиная компания была привязана ко мне, и пусть мне было не понять ни одного слова из их речи – нам все же удавалось договориться.

Неправду говорят, что гуси глупы. Каждый из них узнает ту руку, что за ними ухаживает. Они издалека бегут навстречу, когда увидят тебя, идут за тобой, когда ты их зовешь, а если ты их ловишь, они не стараются увернуться, а жмутся к тебе и хватают клювом за ноги. Когда же в них вселяется демон болезни, они так умоляюще смотрят, что ты готов сделать все, чтобы принести им облегчение. Только удается это редко. Как часто приходилось мне греть на солнце камни, расстилать на них сено и укрывать большими листьями усталого, маленького гусенка, который еще гулял в своем желтом пуховом одеянии. Зато для меня не было большей радости, чем его выздоровление, когда он оправлялся, прыгал со своего ложа и спешил к воде.

Правда, бывало, что гусенок издыхал в моих ладонях. Его невнимательные братья и сестры удалялись на своих неуклюжих лапах, даже не догадываясь о том, что такое смерть. Я же боязливо держала в руках маленькое окаменевшее тельце, клала его в ямку и прикрывала камнями и землей; внутри у меня все дрожало, и я едва замечала, что солнце уже садится и пора возвращаться домой.

Каждый вечер Ити пересчитывала гусей, но не била меня, узнав, что одна из еще не оперившихся птиц сдохла. Конечно, она никогда и не хвалила меня, даже если удавалось сохранить птиц во время повальных болезней. Но другим она говорила – и я знала об этом, – что еще никогда она не получала столько птиц от одного выводка, как теперь, когда гусей пасла я.

Вскоре я приобрела еще одного товарища, и произошло это так.

Неподалеку от моего родника, через всю равнину, которая тянулась вдоль берега, была вырыта канава, куда во время дождей стекала вода. Справа и слева от канавы росли деревья, тогда как сама равнина была покрыта травой и только родник был окружен низким кустарником.

Я никогда не ходила туда со своими гусями. Ити строго-настрого запретила мне это делать. Не знаю, может быть, потому, что на крутых откосах у канавы мало корма, а может быть, она верила, что там бесчинствуют злые духи. Мне много рассказывали о том, что там будто бы случалось, но это лишь разжигало мое любопытство, хотя и пробуждало страх.

И вот в один прекрасный день я отдыхала у источника, в тени кустарника, где укрылись и гуси, так как солнце стояло высоко и воздух дрожал от зноя. Вдруг я услышала какой-то жалобный звук. Он нарушил тишину, стоявшую в полуденные часы над землей, и был так настойчив и необычен, что я очнулась от дремоты и вскочила на ноги. Звук доносился со стороны канавы Я подождала немного, не станет ли снова тихо, но голос жаловался, скулил, причитал, как будто кто-то очень несчастный просил о помощи в беде. Со мной творилось нечто странное. Будто неведомая сила несла меня навстречу этому воплю. Посмотреть, кто же кричит! Помочь! Но с не меньшей силой меня тянуло обратно. Что, если то жуткое, что напало на другого, тронет и меня? Прочь! Скорее прочь!

Этот разлад я потом еще не раз ощущала в своей жизни, когда что-то темное, невидимое, незнакомое, казалось, подбирается ко мне, и каждый раз, как и тогда, победу одерживало желание пережить необычное, узнать нечто особенное.

Я со всех ног бросилась к канаве, а мои пернатые друзья, громко гогоча, отправились следом за мной. Сердце мое замирало.

Быть может, я и не добежала бы до цели и повернула с полпути назад, если бы крик не прервался так же внезапно, как и возник. Тогда я призвала на помощь все свое мужество и, сама не знаю как, подошла к краю канавы. Там я увидела, что под одним из деревьев лежит большая обезьяна.

Может, она упала сверху? Но разве обезьяны падают с деревьев? Я осторожно приблизилась к ней. Она не шевелилась. Из ее плеча торчала стрела.

Обезьяны причиняли много вреда на полях дурры, и Параху приказал своим людям стрелять в них отравленными стрелами. Вероятно, эта тоже погибла от такой стрелы. Я уже ничем не могла помочь обезьяне и повернулась, чтобы уйти, но вдруг заметила, как что-то на ней шевелится. Это был малыш! Он крепко вцепился в шкуру матери и как раз поднял голову. У него были живые глаза, и он смешно поводил носом. Затем он снова прижался к груди матери, и вскоре опять раздался тот же жалобный стон.

Тогда я собралась с духом, подошла и схватила зверька за загривок. Я боялась, что он уцепится за шкуру мертвой матери и не захочет ее выпустить. Однако мне удалось – легче, чем я думала, – оторвать его от холодной материнской груди и взять на руки. Малыш сразу же крепко обхватил меня за шею, даже сделал мне больно. Так я принесла маленькую обезьянку домой.

Мать хотела отобрать ее у меня, ибо ее вовсе не радовала мысль делиться нашей скудной едой еще с одним существом. Но я так жалобно плакала, что она в конце концов разрешила мне оставить малыша. Вероятно, она втайне надеялась, что он скоро погибнет, так как он был совсем маленький, а ведь даже человеческое дитя трудно выкормить без матери. Но я разжевывала зерна дурры и финики и кормила его. И он вырос, стал красивым самцом и очень привязался ко мне.

Я обучила его некоторым фокусам. Вскоре он уже умел вставать на задние ноги и ходил так забавно, будто канатоходец по канату. Он колол камнем орехи пальмы дум, прыгал через мои вытянутые руки и приносил назад все палки, которые я бросала. Он стал всеобщим любимцем, и даже Ити смотрела сквозь пальцы на его дурачества. Но однажды я на него разозлилась и здорово поколотила за то, что он задушил гусенка. Едва я его выпустила, как он убежал, и я уже думала, что он больше не вернется, и раскаивалась в своей строгости. Однако через некоторое время, когда я сидела в траве, он вприпрыжку подбежал ко мне и бросил несколько фиников. Затем искоса, с приличного расстояния, он посмотрел на меня и отскочил в сторону. Но когда он снова принес мне финики, я позвала его и в знак примирения потрепала за густую гриву, которой уже обросла верхняя часть его туловища.

Этот случай оказался вдвойне полезным. Никогда больше обезьяна не причиняла вреда гусятам и к тому же стала часто приносить мне финики и орехи пальмы дум, что было очень кстати, ибо моя пища оставалась довольно скудной.

Вероятно, через какое-то время мне бы доверили пасти коз, но тут произошло событие, которое целиком изменило мою жизнь.

Однажды вечером я со своей гусиной ватагой возвращалась домой. За мной не спеша двигалась обезьяна, как она это обычно делала по вечерам, тогда как утром она весело бежала впереди. Вдруг я услышала громкие голоса, и последние лучи солнца осветили странную картину. У берега, перед нашей деревней, стояло пять кораблей. Каждый из них был выше восьми наших хижин, поставленных одна на другую. Мужчины в диковинной одежде, какую мне еще никогда не доводилось видеть, ставили шатер, который тоже был гораздо больше наших жилищ.

Я быстро загнала гусей и присоединилась к людям, которые окружили чужеземцев, глазели на них и пытались с ними объясниться при помощи знаков и криков. Я увидела, что среди них находится и наш господин, а позади него стоит Ити. Один из чужеземцев, очевидно, знавший наш язык, разговаривал с Параху. Но и ему приходилось довольно часто прибегать к помощи рук, когда Параху смотрел непонимающе.

Мне бы очень хотелось узнать, о чем там шла речь, но меня оттеснили в сторону. Здесь собиралось все больше и больше мужчин и женщин, вернувшихся домой с полей и лугов. Ведь дело происходило вскоре после сезона больших дождей. Трава стояла в полном соку, и скот находил достаточно корма неподалеку от деревни. На ночь его запирали в загоне. Благодаря этому оба мои брата могли несколько недель ночевать в хижине матери, пока не будет стравлена трава на первой террасе и животных не придется перегонять дальше, туда, где пастухи станут жить рядом с ними в шалашах. В иной год, когда дожди запаздывали, пастухи дрались с соседними племенами из-за оставшихся выгонов и еще не иссякших колодцев. Поэтому мать всегда боялась, вернутся ли ее сыновья, боялась, чтобы духи гор не оказались такими же жестокими, как духи воды. Но каждый раз они возвращались и с каждым разом оказывались все выше, сильнее и нелюдимее. Ведь жизнь пастухов была сурова.

В этот вечер я встретила их, когда отошла от толпы людей, собравшихся вокруг нашего господина и его жены, и направилась на берег. Там тоже было полно народа. Чужеземцы носили с кораблей тяжелые ноши с диковинными вещами и раскладывали их на берегу. Я заметила, как у моего младшего брата разгорелись глаза, когда он увидел посыпавшиеся на песок кинжалы и топоры. Он спросил:

– Откуда вы прибыли в нашу страну? Уж не упали ли вы с неба? Вы прибыли по воде или по суше?

Человек, к которому он обращался, не понял его. Он только весело рассмеялся и стал снимать свою ношу. Тогда брат подхватил ее и помог чужестранцу.

Мне бы никогда не пришло в голову, что и у меня на шее будет красоваться ожерелье, подобное тем, что блестели на одном из больших столов, расставленных чужеземцами. Правда, я тоже носила ожерелья, но они были сделаны из красных ягод или цветов, которые так быстро вяли! И только на жирной шее Ити я видела по праздничным дням золотое ожерелье. Оно было на ней и сегодня: круглые золотые пластинки, величиной с ладонь ребенка, держались на трех толстых, грубых цепях – все это было так же неуклюже и громоздко, как она сама.

Вплоть до того дня ее ожерелье казалось мне воплощением самого великолепия. Но теперь, когда я увидела сверкающие сокровища чужеземцев переливающиеся разноцветные ожерелья, золотые браслеты в виде свернувшихся змей, кольца, к которым были подвешены жуки из зеленых и красных камней, только теперь я поняла, что существовали на свете вещи, о которых я не имела ни малейшего представления и рядом с которыми все, что я видела раньше, выглядело жалким и убогим.

Последней с одного из кораблей доставили самую тяжелую ношу. Она давила на плечи нескольких мужчин, почти сгибавшихся под нею. Когда, наконец, они опустили ее на землю и поставили неподалеку от столов, я увидела, что это были мужчина и женщина: женщина со стройным и гладким телом и прекрасным лицом, голова мужчины украшена высокой двойной короной странной формы. Я ждала, что эти фигуры начнут двигаться и заговорят, но они оставались застывшими и безмолвными. Цвет кожи у них был не коричневый, а почти черно-серый. Я задрожала, когда они взглянули на меня сверху неподвижными глазами, такими мертвыми и все же живыми. Мне захотелось повернуться и убежать, но я не смогла этого сделать, так как вокруг меня собралась огромная толпа, которая так близко подвинула меня к этим фигурам, что я прикоснулась к ним своим нагим телом. В сильном испуге я вздрогнула: ведь это был камень, гладкий, холодный камень, и его коснулась моя теплая кожа! Но разве существовали люди из камня? Или, может быть, это боги?

Потом подошел Параху со своей женой. Они приблизились к столу, и толстые руки Ити стали рыться в кольцах и браслетах, но ни одно из украшений не годилось ей, чем она была очень огорчена. Но тем довольней казался Параху, пощипывавший свою острую бородку. Если его воины будут вооружены такими боевыми топорами и кинжалами, какие он видел здесь, они смогут отстоять любое спорное пастбище. Он поманил своих людей и приказал им принести то, что хотели получить взамен чужестранцы: смолу ладана и бивни слонов, шкуры пантер и черное дерево, краску для глаз и даже белое золото, которое ему привозили из страны Аму.

И тогда начался торг. Параху и Ити были ненасытны. Они хотели получить все, что видели их глаза. Но чужеземные торговцы не уступали. Они поставили весы, взвешивали смолу и слоновую кость и назначали цену за каждый кинжал и каждое украшение. Все новые и новые сокровища выгружали они из своих кораблей, и чтобы купить их, уже не хватало тех товаров, которые мог предложить Параху.

После этого подошли и другие люди, которые тоже хотели что-нибудь выменять. Одному когда-то удалось убить пантеру, другому – слона, женщины набрали в корзины смолу ладановых деревьев. Все они мечтали теперь получить хотя бы малость от великолепия чужеземцев. Когда же зашло солнце, те зажгли яркие факелы, и торг продолжался до поздней ночи.

Тем временем в большом шатре чужеземцев были накрыты столы. Туда принесли различные блюда, приготовленные на кораблях, а в больших глиняных кувшинах поставили вино. Из наших людей на этот пир пригласили только Параху с его ближайшими родственниками и Ити, которая верхом на осле доехала до самого входа в шатер, находившийся в каких-нибудь ста шагах от столов с товарами: ноги Ити уже не выдерживали тяжести ее тела.

Чужеземные торговцы оставались у нас несколько недель. Они хотели увезти не только смолу ладановых деревьев, но и сами деревья с корнями. Для этого деревья сначала выкапывали, а затем вместе с землей помещали в большие кадки, которые чужеземцы предусмотрительно привезли с собой.

Когда все было закончено, а ветер оказался благоприятным для обратного путешествия, Параху устроил прощальный пир. Ели и пили вдоволь, ведь накануне забили много скота и нажарили мяса. Гости сидели за столами, пили вино и шумно веселились, и так случилось, что один из чужеземцев в задоре выбросил из шатра обглоданную кость. Слонявшиеся поблизости собаки уже было кинулись к ней, но моя обезьяна оказалась проворнее. Приученная приносить брошенные предметы, она тут же подскочила, схватила кость и поднесла ее удивленному чужеземцу с забавным поклоном, которому я ее научила.

Потом раздался громкий смех и начался спор, потому что чужеземцам непременно хотелось получить обезьяну. Увидев это, Параху запросил за красивое животное высокую цену. Я протиснулась поближе к входу в шатер и, хотя и не понимала слов чужеземцев, очень хорошо слышала Параху, который своим резким голосом превозносил достоинства обезьяны и ставил свои условия.

Я и сама не знаю, каким образом мне удалось пробраться через плотную толпу зевак внутрь шатра. Но я была маленькая и худенькая и, вероятно, сумела проскочить между ногами, а когда я, наконец, оказалась внутри, то крикнула самым громким голосом, на какой только была способна:

– Обезьяна моя! Я не отдам ее!

Ни один мужчина даже не заметил меня, а мой тонкий голос не мог перекрыть их громких голосов, но животное учуяло меня, прыгнуло и прижалось ко мне. Вероятно, это выглядело забавно, потому что все посмотрели на нас и засмеялись, а опьяневший Параху крикнул:

– В придачу отдаю и девчонку, которая обучила обезьяну!

Тут поднялась настоящая суматоха. Меня подняли, поставили на стол и принялись разглядывать. Мне же стало невероятно стыдно, и теперь я не понимала, как хватило у меня духу войти сюда. Я спрятала лицо в густой шкуре обезьяны и заплакала.

Не знаю, долго ли разглядывали и ощупывали меня эти люди, – мне это показалось вечностью. Но внезапно я услышала, как у входа в шатер раздался пронзительный женский крик, перекрывший мужской рев, который прекратился, как отрезанный. Я подняла голову и увидела свою мать.

Может быть, ты еще помнишь ее, Рени? Когда ты ее знал, она была уже старая и ее спина согнулась от тяжелой работы. Но в то время она была еще сильной, высокой женщиной, может, чуточку молчаливой из-за жизненных невзгод, но не сломленной. Она что-то крикнула Параху, что – я не совсем поняла. Она была не рабыней, а женой рыбака, которую только нужда заставила после смерти мужа поступить в услужение к Параху вместе со всеми детьми. Когда она услышала, что меня хотят продать, она, как пантера, стала бороться за свое дитя. Но это лишь подзадорило нашего господина в его пьяной причуде.

– Можете забирать с собой и мать! – крикнул он вне себя. – Посмотрите на ее мускулы! Ведь она сможет растирать зерно еще много лет! А ее сыновья! Повсюду они самые сильные! Вы получите целый род! А в придачу еще и других! Наших рабов и их детей! Только отдайте мне ваши топоры, ваши кинжалы, ваши драгоценности!

Я видела, как стоявшая рядом с ним Ити что-то шептала ему. Но он прервал ее:

– Глупая женщина! Неужели нам не хватит рабов, когда у нас будут такие острые кинжалы и боевые топоры?

В этот момент во мне произошла удивительная перемена. Когда я поняла, что не расстанусь ни с матерью, ни с братьями, ни со своей обезьяной, меня сразу же оставил всякий страх, и я с любопытством осмотрелась. Что же это были за люди, имевшие такие шатры, умевшие строить такие корабли, владевшие такими богатствами? Как же все это выглядело в их собственной стране? И вот туда-то и хотели меня увезти? Так почему же нет?

Слезы мои высохли, а глаза заблестели.

– Не плачь, мама, – сказала я и взяла ее за руку. Позвали братьев они тоже не противились. Они ведь были молоды, а разве в юности не кажется неизвестное и новое более заманчивым, чем нередко до скуки надоевшее старое?

На следующий день началась погрузка. Чужеземцы сложили на берегу чудовищное количество товаров. Видя их, с трудом можно было представить, как все это разместится на кораблях. Но в ненасытных трюмах парусников исчезал один груз за другим, и в конце концов чужеземцы заботливо погрузили все, что сумели наторговать. Рабов разделили на пять партий и тоже развели по кораблям.

Меня разлучили с братьями, но оставили вместе с матерью. Обезьяна вслед за мной прыгнула на палубу и принялась лазить по снастям, как будто корабль всегда был ее домом. Она забиралась на самую верхушку мачты и с таким довольным видом раскачивалась на хитроумном переплетении канатов и перекладин парусника, что вызывала смех у зрителей.

Параху расстался даже с частью своего стада и с борзыми собаками, обученными для охоты. Поэтому корабли сидели глубоко в воде, но, к счастью, на помощь гребцам пришло много сильных рук, так как не всегда дул южный ветер, который был нужен парусникам для возвращения на родину.

Моя мать стала на корабле еще молчаливее. Ведь, кроме меня, она мало с кем могла разговаривать. Казалось, что она закрыла уши, чтобы не слышать чужого непонятного ей языка. Но скоро она нашла зернотерку, или, вернее, зернотерка нашла ее. Мать опустилась на колени и принялась за свой тяжелый труд, как за молитву.

Когда корабль отошел от берега и целиком оказался во власти морских волн, а хижины нашей деревни становились все меньше и меньше и умолкали крики провожавших нас людей, мне все же немножко взгрустнулось. Обезьяна прижалась ко мне, как будто хотела утешить меня и сама искала утешения. Не эта ли вода проглотила моего отца? И разве ее духам не дано было играть, как с ореховой скорлупой, с самыми гордыми судами людей? Но слева берег оставался все еще так близко, что мы не теряли его из виду. Темная полоса берега как бы предлагала нам убежище.

Скоро все люди на корабле знали мою обезьяну, а вместе с ней и меня. Редко кто проходил мимо, не сказав несколько шутливых, слов. Сначала я не понимала их, но очень скоро научилась в них разбираться и без труда повторяла. Поначалу незнакомые слова, вероятно, странно звучали в моих устах, потому что всякий раз, когда я пыталась заговорить с людьми, они смеялись надо мной. Но вскоре язык у меня развязался, и не успел корабль дойти до места, как я уже понимала почти все, о чем они говорили, и. хотя и с ошибками, отвечала на их вопросы.

На корабле я ела лучше, чем когда-либо раньше. Ведь я была единственным ребенком среди многочисленных мужчин и нескольких женщин, и мне перепадало много лакомых кусочков.

Когда подул свежий южный ветер и корабли быстро побежали вперед, на палубе оказалось много ничем не занятых людей, которые были не прочь посмеяться и пошутить. Они учили меня не только говорить на своем языке, но и петь свои песни. Всякий раз, когда утихал ветер и им приходилось садиться за весла, они, соблюдая строгий ритм, повторяли одни и те же слова:

За весла, мужчины, за весла!

Пусть корабль разрезает волны!

За весла, мужчины, за весла!

Поспешим домой, как птица,

Летящая в родное гнездо!

И загорелые тела раскачивались в такт, и весла разрезали прозрачную воду.

Я очень скоро выучила эти слова и мелодию, но они быстро наскучили мне. И вот однажды я стояла на носу корабля и смотрела через поручни. Думая, что я здесь одна и меня никто не видит, я запела на придуманный мною мотив:

Вода блестит под лучами солнца,

Корабль бежит по ветру.

Мы плывем из земли ладана

И прибудем в Землю людей.

Эти слова я часто слышала от чужеземцев, поэтому и пела я на их языке. Глубокая радость овладела мной. Я радовалась тому, что плыву в Землю людей, что море расступается перед носом нашего корабля, который скользит по волнам, подобный стройному прекрасному цветку лотоса. Справа, слева, позади нас оставалась вода, я же быстро и без устали стремилась все вперед и вперед. Это было похоже на волшебство. Тебе это тоже знакомо, Рени. И какой же бесчувственной должна была бы быть душа, если бы в подобные мгновения она не искала выхода в звуках, в пении, – неважно, повиновались ли ей слова. Мне они повиновались в тот миг, как это часто бывало и потом… до тех пор пока… Но я еще не хочу говорить об этом.

Возможно, я не один раз пропела свою песенку, которая радовала мой слух и наполняла меня задором, потому что не заметила, как сзади остановился мужчина и стал молча слушать меня. Я увидела его только тогда, когда повернулась, чтобы пойти к матери, и сильно испугалась. Ведь это был Нехси, командир этого корабля и всей флотилии, которого все боялись и сторонились! Стоило ему только пошевелить пальцем, как исполнялось любое его желание. Я еще никогда не видела его так близко и хотела быстренько ускользнуть. Но он вовсе не строго, а даже ласково посмотрел на меня и остановил меня взглядом.

– Кто научил тебя этой песне? – спросил он. Тут я заметила, что он выглядит не так, как прочие люди на корабле, и вообще не похож на тех людей, которых мне приходилось видеть до сих пор. Его волосы не были коротко подстрижены, а падали длинными, вьющимися прядями на плечи и целиком покрывали всю его мощную голову. Тогда я еще не могла знать, что это были не его собственные волосы, а парик, который здесь носят все знатные господа. И бороды у него не было. Он носил не набедренную повязку, как гребцы, а длинное одеяние из лилейно-белого полотна, которое обвивало его фигуру. Но самым замечательным было ожерелье из белой слоновой кости и разноцветных эмалевых пластинок, которое наподобие широкого воротника закрывало ему грудь. Он произвел на меня такое глубокое впечатление, что я никогда не могла его забыть. И вот этот человек, который – я уже знала был казначеем царицы, стоял теперь перед ребенком и разговаривал с ним. Он смотрел на меня своими темными, ясными, слегка раскосыми глазами. Я страшно смутилась и не знала, что ему ответить. Кто учит птиц их песням? И разве в пении люди не состязаются с ними? Разве не пела с нами даже наша мать, пока вода не поглотила отца и не сделала ее молчаливой?

Нехси понял, что мне трудно ему ответить, и сказал:

– Спой еще раз!

Я бы охотно сделала это, но не могла выдавить из себя ни звука. Одно дело петь для собственного удовольствия или в компании веселых людей и совсем другое – стоять перед одним из сильных мира сего и гадать, понравится ли ему то, что рвется из груди, или же вызовет его неудовольствие. Я стояла и краснела под его взглядом до корней волос, не смея ни посмотреть на него, ни отвернуться, потому что была еще очень молода и не знала, как подобает разговаривать с таким человеком.

Из этого затруднительного положения меня выручила моя обезьяна. Она-то никогда не делала различия между знатными вельможами и простым людом, и я не знаю, глупость ли это, присущая ее животной натуре, или мудрость, которую в нее вложил какой-то бог. Как бы то ни было, она раскачалась на канате, который свешивался с реи, и внезапно опустилась у ног Нехси в забавном прыжке. Казначей запустил руку в ее густую шкуру и погладил.

– Я слышал, ты вырастила ее. Тебя наградит за это Тот, ибо обезьяны кефу – его животные.

Он ободрил меня кивком головы, слегка шлепнул обезьяну и удалился. Я же еще никогда не слышала имени трижды священного бога и не знала, от кого ждать награды за то, что сделала для беззащитного животного. И все же слова Нехси вселили в меня большую надежду.

Казначей же распорядился, чтобы мне подыскали какое-нибудь полезное занятие. До сих пор команда относилась ко мне как к милой игрушке, с которой можно позабавиться. Даже повар ни разу не принял всерьез мои услуги, хотя я часто заглядывала на кухню. Теперь же меня привели во внутренние помещения под палубой корабля, где разместили большинство животных, главным образом быков и коров, которых не могли оставить на свободе, как собак и обезьян. Им требовался присмотр, и я с удовольствием начала ухаживать за ними. Скоро я уже знала клички всех коров, а когда одна из них отелилась в пути, я полночи не спала и насухо вытерла соломой родившегося теленка.

Сейчас я уже не способна описать все происшествия нашего плавания. В цепи событий прошедших лет не хватает некоторых звеньев. Память хранит лишь отдельные картины. Живая вода воспоминаний не образовала широкого потока она оказалась пойманной лишь в разбросанные местами колодцы.

И вот перед глазами встает еще одна картина. День только начинается, солнце едва поднялось из моря, и свежий утренний ветер надувает паруса. Море почти спокойно, и наш корабль быстро и уверенно рассекает волны. На палубе сидит молодой человек. Он и не моряк, и не чиновник. Я часто видела, как задумчиво он смотрит вдаль, но он еще ни разу не разговаривал со мной.

Я не могу понять, чем он занят. Я только вижу, что он наклонил голову.

Но внезапно он что-то кричит и вскакивает с места. А моя обезьяна, которая стояла позади него и заглядывала через плечо, делает большой прыжок, карабкается на снасти и что-то крепко зажимает в левой руке.

Я вижу, что юноша манит животное, грозит ему и очень волнуется. Тогда я бросаюсь к возбужденному человеку – я и сама не знаю, как я на это решилась, – и прошу его встать так, чтобы животное не видело его. Я начинаю манить и звать обезьяну. Она слушается меня и приближается, прыгая по канатам; наконец, она бросает мне какой-то свиток, который, к счастью, мне удается поймать, иначе он упал бы в воду.

Юноша очень доволен, когда я возвращаю ему свиток. Я же не разделяю его радости – я отдала бы жизнь, чтобы узнать, что же заключает в себе странная вещь, которая не кажется мне сколько-нибудь ценной. Но я слишком застенчива, чтобы спросить его об этом. Он же как будто читает просьбу в моих глазах, разворачивает свиток и показывает мне. Нет, Рени, ты не можешь себе представить, как я была ошеломлена! Он показывает мне мою деревню, Рени, с ее хижинами и деревьями, и да, да, там есть и Параху, со своей длинной, острой бородой, а за ним стоит Ити, Ити во всей своей толщине, со слоновьими ногами и жиром, который складками свисает со всего тела, с рук и ног. Я натерпелась страха от этой женщины, но тем не менее часто исподтишка смеялась над ней. Но теперь, когда я снова увидела ее здесь, на этой безжалостной картине, то внезапно поняла, что она заслуживает не боязни или насмешек, а глубокого сострадания.

Мое удивление и изумление обрадовали художника, а когда я искоса посмотрела на него и спросила:

– Это колдовство? Он рассмеялся.

– Да нет же, – приветливо сказал он, – это не колдовство! Это для храма царицы!

Он взял тростниковую палочку, которая торчала у него за ухом, обмакнул ее в сосуд, полный черной жидкости, и у меня на глазах нарисовал корабль, на котором мы плыли, затем мою обезьяну, сидевшую на реях и наблюдавшую за ним. Я увидела, как штрих за штрихом появлялось на ярко-белой поверхности развернутого свитка все то, что находилось вокруг меня.

Он заметил, какую радость доставляют мне эти картины, а возгласы удивления, которыми я сопровождала его действия, развеселили его.

– Как зовут тебя, дитя? – поинтересовался он. А когда я шепотом ответила:

– Мелит.

Он вопросительно повторил:

– Me…лит?

Я сказала, что ему трудно выговорить это слово, потому что в его языке нет звука «л». Он немного помолчал и напряженно посмотрел на воду, как будто что-то от него ускользало, а затем повернулся ко мне со словами:

– Тебя нужно звать не Мелит, а Мерит! Это тебе подходит!

Тогда я еще не знала, что слово «мерит» означает «возлюбленная», и, конечно, не могла задуматься над тем, почему оно подходит мне больше, чем мое прежнее имя. Но я не успела спросить его об этом, потому что он вдруг как-то странно взглянул на меня, и я увидела, как из-под его тростинки появляются голова, рука и плечо. Я сообразила, что это будет мой портрет, и страх шевельнулся во мне: а вдруг он нашлет на меня злые чары и околдует меня или причинит мне еще какое-нибудь неведомое зло? Я закричала и не оглядываясь бросилась прочь. Он же что-то говорил и смеялся вдогонку.

Позже я спросила у матросов, кто этот необычный юноша. Они рассказали, что его зовут Ипуки и что он будет расписывать храм царицы картинами из Страны бога.

В следующие дни я избегала его. Но имя, которое он мне дал, осталось за мною. Даже моя мать и братья постепенно привыкли к нему.

Я не знаю, как долго длилось наше путешествие и где оно закончилось. Я еще смутно помню, что была буря, которую я перенесла, находясь в трюме корабля. Мычали коровы, лаяли собаки, нас бросало с одной стороны трюма на другую, и я так сильно ударилась о какую-то балку, что на голове у меня вскочила большая шишка. А вслед за тем я вижу, как мать ведет меня за руку по бесконечной, знойной, каменистой дороге.

Наш караван кажется нескончаемым. Быков запрягли в сани, по четыре или шесть в одной упряжке, потому что дорога неровная, а грузы всей тяжестью давят на полозья. Ослов тоже нагрузили – на боках животных висят туго набитые мешки, достающие почти до земли. Ослы задыхаются, становятся строптивыми, останавливаются. Тогда их бьют палками. Но основной груз приходится нести людям. На них нагружают столько, сколько они в силах выдержать, и они шаг за шагом неуклонно продвигаются вперед.

Иногда же груз тяжелее того, что способен поднять один человек. Как, скажем, понесет он большое ладановое дерево, которое вместе с корнями и землей сидит в кадке? Поэтому дерево привязывают к длинному шесту, который кладут себе на плечи сразу четыре человека. Они идут в ногу друг за другом, и дерево раскачивается в такт их шагам. Издали все это выглядит очень красиво. Похоже на праздничную процессию в честь богов! Вот только никто не поет! Все песни смолкли, а дыхание тяжело и прерывисто.

Неужели это и есть Земля людей? Глубокая, высохшая долина, где не растет ни стебелька, где не благоухают цветы и только то тут, то там попадается сухой, колючий кустарник? А справа и слева – голые скалы, которые мерцают порой серым, порой красным, но чаще всего густым темно-зеленым цветом. Как будто они подражают краскам жизни, но не могут полностью освободиться от красок смерти.

К вечеру первого дня мы пришли к охраняемому людьми колодцу. Нехси вышел из носилок и приказал прежде всего напоить ладановые деревья – их листва уже начала вянуть от зноя и пыли. И только после этого люди и животные получили считанные капли безвкусной воды.

Здесь мы отдохнули несколько часов и снова пустились в дорогу задолго до того, как поблекли звезды, потому что ночью стояла приятная прохлада, а путь освещали факелы. Полозья саней надсадно скрежетали по камням и гальке, и только крики погонщиков прерывали время от времени эту раздирающую слух музыку. Когда вставало солнце, мы прятались в тени скал. Но позднее, когда оно посылало в долину прямые лучи, от него не было спасения нигде – даже за телами животных, которые в самые знойные часы в изнеможении ложились на землю под немилосердно горячим небом и отдыхали.

Неужели это действительно была Земля людей? Куда ни посмотри, нигде не было видно никого, кроме нас, шедших по долине длинным караваном. Безмолвное, почти торжественное одиночество расстилалось над вершинами; одиночество, которое нарушал наш караван, но которое снова молчаливо заполняло долину позади него. Я держалась за руку матери и чувствовала, как сильно она страдает, хотя и не знала, от чего, потому что она никогда не жаловалась. Я старалась утешить ее своей болтовней, но слова частенько застревали у меня в горле.

Однажды ко мне подошел Ипуки. Я немного удивилась, так как обычно художник держался в голове каравана, рядом с носилками казначея. Он был одним из немногих, кто не нес груза. Но он, вероятно, отстал, ибо жгучая жажда затрудняла и его шаг. Я вздрогнула, когда он дотронулся до моего плеча.

– Ты все еще боишься меня? – спросил он. Хотя его голос звучал хрипло, в нем все же можно было почувствовать доброжелательность, которая отогнала мой страх. Я собралась с духом и, отрицательно покачав головой, спросила о том, что мне не давало покоя уже несколько дней:

– Это и есть Земля людей?

– Нет! – засмеялся он. – Клянусь Амоном, нет! Это долина Рахени. Она проходит через пустыню, где правит Сет, злой Сет, убивший своего брата. Потому-то и не растет в ней ни дерева, ни кустика, что убийца здесь у себя дома.

Эти слова очень напугали меня. Значит, здесь жил убийца своего собственного брата?.. Уж не подстерегает ли он и нас? Ведь он мог спрятаться за любой скалой, за любым кустом и только выждать, когда мы пройдем мимо, чтобы напасть сзади! Я испуганно огляделась. Но Ипуки успокоил меня.

– Не бойся, Мерит, – сказал он, – злодей имеет власть только над злодеями, мы же скоро покинем его владения. А Земля людей выглядит по-другому. Совсем по-другому!

Значит, пустыня кончится, кончится наш путь, нужно только упрямо ставить одну ногу перед другой!

Но почему же тогда так печальна моя мать? Наконец, мы миновали одно место, где в большой каменоломне заметили людей. Издали они были похожи на копошащихся муравьев. Подойдя поближе, мы поняли, чем они занимались. Они откалывали от скалы большие глыбы темного камня и на длинных канатах тащили их к дороге, где уже лежало много таких глыб. Там же рядом стояли другие люди и обрабатывали их долотами. В тишине громко звучали удары их молотков.

– Посмотри, – сказала я Ипуки, который все еще шел рядом со мной, вон там, голова на камне! И в такой же высокой, двойной шапке, какую носил тот холодный, неподвижный человек, которого вы привезли в нашу землю.

– Это не шапка, дитя, а корона царя богов Амона, камень же, который обрабатывают ваятели, станет его фигурой.

Да, теперь и я видела, что голова, высеченная в скале, была больше, гораздо больше головы человека – и уже можно было узнать руки, и ноги, и плечи, хотя они еще только проступали из камня.

– Так, значит, это люди делают богов? – спросила я. – А не боги людей?

Но Ипуки не ответил мне. Он отошел от меня и направился к скульпторам, которые собрались вместе и приветствовали его. А моя мать, не глядя ни направо, ни налево, вела меня за собой.

Когда каменоломни остались позади, я почувствовала легкое покалывание в висках, которое становилось тем сильнее, чем дальше мы шли. Я едва могла дождаться, когда мы остановимся на отдых, но до ближайшего колодца было еще очень далеко. У людей же, работавших в каменоломне, не было ни капли лишней воды, они сами доставали ее с большими трудностями. Все круче становилась дорога, все мучительнее жгло в горле, а в голове стучали раскаленные молоточки. Только бы присесть! И заснуть! И никогда больше не просыпаться! Наконец, я бросилась на землю и закрыла лицо руками.

– Мерит, – испуганно позвала меня мать, – тебе нельзя здесь оставаться. Мы должны идти дальше.

Ах, если бы я могла здесь остаться! Ведь многие уже остались здесь! Разве не попадались справа и слева от дороги то остов осла или быка, а то и человеческий скелет, белевший на солнце?

Наш караван остановился. Шедшие сзади нас недовольно заворчали, а какой-то мужчина ударил меня кнутом.

– Не трогай ее! – закричал мой старший брат Каар. Он поставил на землю свой груз, снял с головы матери ее ношу и сказал младшему Ассе:

– Разделим!

И два сильных парня взвалили себе на плечи еще и ношу матери. Тогда мать посадила меня к себе на спину и понесла как грудного ребенка.

К счастью, мы вскоре перевалили через гору и дорога пошла вниз. Усталые ноги зашагали бодрее, дышать стало свободней, и даже моя мать почувствовала облегчение. И все же я думаю, что те два дня, что мы были еще в пути, достались ей тяжелее, чем все месяцы, пока она носила меня под сердцем.

Но вот вечером второго дня вдруг началась страшная суматоха, и со всех сторон послышались громкие, радостные возгласы. Некоторые побросали свои ноши, взобрались на скалы и закричали:

– Река! Река!

И наш караван, строгий порядок которого уже был нарушен, быстро одолел последний поворот дороги – каждому не терпелось первому насладиться столь долгожданным зрелищем.

Наконец и моя мать с трудом добралась до того места, где скалы больше не закрывали вида. Она высоко подняла меня, и я увидела картину, которую не забуду никогда. Меж зеленых берегов, подобная блестящей ленте, лежала перед нашими взорами Река, широкая, как море, с бесчисленными барками, челноками и кораблями. Одни она несла вниз по течению на своей сильной спине. Другие поднимались против течения под парусами, раздуваемыми свежим северным ветром. Под тяжестью плодов склоняли свои ветки мощные смоковницы. Стройные пальмы качались на ветру, а позади в лучах вечернего солнца пылала западная гора.

«Вот она. Земля людей!» – сказал мне мой внутренний голос. Я спустилась со спины матери со словами:

– Теперь я снова могу идти сама! Я позабыла о сжигавшей меня жажде и о бившейся в голове боли.

Радостный восторг, охвативший всех людей вокруг меня, проник и в мою душу.

Прекрасный день!

Радуйтесь до поднебесья!

Ликование охватило Обе Земли!

И опустились грузы с усталых плеч, и распрямились спины, а в глазах у многих стояли слезы. Казначей вышел из носилок. Заслонив глаза ладонью, он долго смотрел на широкую равнину и на алевшее над нею небо. А затем прозвучал его зов, как всегда громкий и пронзительный, ибо у людей, привыкших отдавать приказы, голос становится резким:

– Поднимите меня! – сказал он, и носильщики снова взялись за ручки и продолжили путь со своей ношей.

Мы еще один раз сделали привал под открытым небом в том месте, где последние скалы у Реки закрывали нас от ветра, а ранним утром следующего дня наши уставшие от долгого пути ноги наконец-то вступили в долину, где жили люди.

Вскоре мы потеряли из вида Реку, потому что ее закрыли стены какого-то города. Мы прошли по извилистым узким улочкам, застроенным домами. Самые маленькие из них были все же больше хижин на моей родине. Отовсюду сбегались люди и глазели на наш караван. Когда они видели ладановые деревья, которые несли в кадках люди из Пунта, как они называли мою родину, их ликованию не было конца.

– Будь благословен божественный аромат! – кричали они. – Будь благословен божественный брат, лада-новое дерево из страны Пунт! Радость Амона, радость Девяти великих богов!

Они встречали приветственными возгласами и тяжелые слоновьи бивни, и животных, которых мы вели с собой, но особенно обезьян, ибо они были посвящены Тоту, писцу богов. И только бедных, проданных в неволю людей, ступни которых были покрыты ранами от долгого перехода, а плечи согнулись под тяжелым грузом, не приветствовали они, хотя и те тоже прибыли из Страны бога.

Затем все еще раз погрузили на корабли. Хотя эти корабли и не были такими громадными, как морские, их паруса, наполненные северным ветром, все же были довольно внушительны. Мужчины снова запели свои песни в такт ударам весел, за которые им вновь пришлось взяться по приказу Нехси. Вероятно, путешествие проходило недостаточно быстро. Приближаясь к цели, все удваивали рвение, охваченные нетерпением.

Увы, Река била не так глубока, как море, и тот корабль, на котором плыла я, сел на песчаную мель! Тогда матросы попрыгали в воду и, стоя в ней по колено, пытались снять корабль с мели при помощи длинных шестов. При этом они кричали – ведь не назовешь пением их громкий, неблагозвучный рев:

– Эй, вы, в воде! Да не откроется ваша пасть! Мне очень хотелось узнать, кто там был в соде, по ни у кого не нашлось времени заняться со мной. Вдруг раздался крик ужаса, мужчины, взвившись на своих шестах, прыгнули на палубу, а подо мной раскрылась огромная пасть, усаженная острыми зубами.

– Себек! – закричали мужчины. – Будь милостив к нам, Себек, отгони своих зверей!

Я уцепилась за руку матери и боязливо спросила:

– Кто такой Себек?

Но она ответила угнетенно:

– Не знаю, может быть, бог.

Как много нового! Никогда не виденного! Как много волнующего! Но вот страшный бог – или, может, это зверь? или то и другое вместе? – закрыл свою ужасную пасть, и наш корабль снова закачался на воде. В тот же день мы достигли цели нашего путешествия, хотя и прибыли последними.

Потом я вижу, как стою под могучей, покрытой густой листвой смоковницей, дающей приятную тень. Рядом со мной моя мать и братья. Мы располагаемся на обширном поле на берегу Реки, возможно даже, что это сад, примыкающей к дворцу, теперь уж я точно не знаю. Все сокровища, которые прибыли вместе с нами из Пунта, разложены широким кругом.

Люди вокруг говорят негромкими голосами, и я чувствую, что всеми овладело ожидание чего-то важного. Внезапно до моего слуха доносятся ликующие возгласы:

– Макара! Макара! Добрый бог! Дай нам дыхание! – наперебой закричали вокруг меня.

– Кто это Макара? – шепотом спросила я.

– Как, ты не знаешь? – так же шепотом ответили мне. – Это великое тронное имя нашего повелителя, Доброго бога, который правит этой землей.

– А я думала, что ее зовут Хатшепсут и что это царица…

– Они оба, малышка, оба! Хатшепсут – наша царица, Макара – наш царь!

– Мужчина или женщина?

– Женщина, когда она смотрит на тебя. Мужчина, когда он восседает на своем троне.

Голова у меня пошла кругом. Как все это понимать?

Я не могла рассмотреть воздвигнутый трон, ведь мы, проданные люди, стояли дальше всех, но тут окружающие раздвинулись и образовали широкий проход – значит, Макара пройдет здесь, и я увижу Хатшепсут! Я судорожно пытаюсь представить себе того, кто в одно и то же время – царь и женщина. Похожа ли она вообще на людей? Или она так же далека от всех, как та статуя, которую поставили на берегу моря у меня на родине?

Если бы Ипуки был поблизости! Его-то я могла бы расспросить, и он бы мне все объяснил. Но я уже давно потеряла его из виду, а люди, стоявшие вокруг меня, сами мало что знали.

Как тихо вдруг стало! Она приближается? Но разве ее не приветствуют криками?

– На живот! – прошипели мне в ухо резко, но не громко. И я увидела, что стою одна-одинешенька, тогда как все остальные вокруг плашмя лежат на земле. Я в испуге сделала то же самое.

Неужели она уже прошла? Интересно, как она выглядит? Не такая ли она большая, неуклюжая и толстая, как Ити? Или же стройная, нежная и тонкая, как будто неземная? Никто из нас не мог этого сказать. Разве рабу дозволено лицезреть бога?

Моя мать уже поднялась с земли, и я увидела, что ее лицо покраснело от слез. И почему только она плачет? Все это совсем не было ужасным! Сама же я испытывала не страх, а только большую робость, но не удручающую, а трогающую душу.

Я глажу руку матери и спрашиваю:

– Что с тобой?

Я осмеливаюсь говорить шепотом, потому что вокруг уже давно снова стало шумно.

– Если б я только знала, какому богу здесь нужно молиться! запинаясь, отвечает мать. Я никогда не видела ее такой растерянной, как сейчас. – Амону? – продолжает она, обращаясь скорее к себе или к кому-то неизвестному, чем ко мне. – Но кто такой Амон? Или Себеку? Но кто такой Себек? А те, кого я знаю, так далеко!

Тогда я понимаю, что она подавлена и напутана всем тем чужим, непривычным, диковинным, что обрушилось на нас и смело все, что до сих пор было нашей жизнью. Я стою рядом с ней и чувствую, что меня влечет к себе и даже наполняет неясной надеждой как раз то, что так расстраивает ее. Могу ли я ей помочь? Могу ли я? Тысячу раз до этого я искала у нее поддержки, и всегда она утешала меня. Могу ли теперь я подбодрить ее?

Вдруг к моим ногам падает зрелый инжир. Я поднимаю его и протягиваю матери.

– Возьми, мама, съешь!

Мать пробует инжир, и ее лицо светлеет. Она отдает мне половину плода. Фрукты здесь сладкие, это я уже знала. Потом мать смотрит на могучие, широко раскинувшиеся ветви дерева, листья которого слабо шелестят на легком ветру, и внезапно падает на колени у его ствола и прячет лицо в ладонях. Я не знаю, то ли она плачет, то ли молится.

– На этом дереве живет какая-нибудь богиня? – спрашиваю я у одного из тех, кто стоит рядом со мной.

Он утвердительно кивает.

На душе у меня торжественно. Я осторожно обхожу вокруг могучего дерева, которое с трудом могли бы обхватить три человека. Я смотрю на ветви, в которых играет легкий ветер, и жду, что вот-вот увижу лик богини, наверняка наблюдающей за нами из полутьмы листвы. Интересно, похожа она на людей или, может быть, на животное? Однако мой взгляд теряется в густых зеленых зарослях ветвей, сквозь которые то здесь, то там все же пробивается солнечный луч. Мне приходится закрыть глаза, потому что их слепит сверкание пылинок, танцующих в луче света, а когда я их снова открываю, то вижу перед собой детское личико.

На одной из нижних ветвей, свисающей почти до самой земли, сидит девочка. У нее такое светлое, приветливое лицо, какого я еще никогда ни у кого не видела, но волосы такие же темные, как у меня. Они заплетены в многочисленные тонкие косички, которые закрывают затылок и падают на левое плечо. А на правом виске – искусно завитый локон. Маленькое сияющее личико как бы заключено в черную рамку.

Как зачарованная, уставилась я на незнакомую, удивительную девочку и не решаюсь заговорить. Тогда она манит меня к себе.

– Ты тоже из тех, что прибыли из земли Пунт? – спрашивает она, но так тихо, что я едва понимаю ее.

«Значит, это не богиня, – думаю я, – иначе она бы знала, что я одна из проданных в неволю». Я смелею и подхожу поближе.

– Да! – отвечаю я.

– А правда ли, – продолжает допытываться девочка, – что в зашей стране Хепра каждое утро поднимается из подземного царства?

– Хепра? – в моем вопросе больше любопытства, чем удивления, ведь с тех пор, как я попала сюда, я на каждом шагу слышу столько диковинного, что уже перестала удивляться; мне только хочется как можно больше узнать. – Кто это Хепра?

Услышав мой вопрос, девочка засмеялась, но сразу же замолчала и огляделась. Однако тень от дерева падала на противоположную сторону, так что расположившиеся под ним люди сидели к нам спиной.

– Иди сюда! – приказала девочка. – И говори тихо, чтобы они нас не услышали и не прогнали!

– Кто ты? – спросила я, проворно взбираясь на ветку. Это было нетрудно, потому что я могла дотянуться до нее рукой.

– Я Нефру-ра! Только не выдавай меня!

– Нефру-ра? Какое красивое, странное имя! А я – Мерит, – ответила я, уже сидя рядом с ней. – Ну, так кто же этот Хепра?

– Каждое утро он поднимается высоко в небо! Это еще мальчик в красной одежде! В полдень это уже Ра, посылающий палящие лучи, а вечером – Атум, он снова спускается к жителям подземного царства Осириса.

У меня в голове все перепуталось после этих слов, к тому же я стеснялась, оттого что не все в них понимала. Значит, новый язык был все же труднее, чем мне показалось сначала? Я озадаченно уставилась на незнакомую девочку. Ее лицо также омрачилось. Но тут же на губах промелькнула улыбка, потому что она нашла выход. Она раздвинула ветки, показала на небо и сказала:

– Посмотри, Ра там!

Солнце посылало свои горячие лучи прямо мне в лицо, так что, ослепленная ими, я закрыла глаза. И тогда я снова услышала ее настойчивый голос:

– Так ты видела, как он поднимается из подземного царства? А разве не в вашей земле лежит то озеро, где он смывает ночные краски? Да отвечай же! – И она нетерпеливо потрясла меня за плечо. – Не то я столкну тебя!

– Из моря поднимается солнце, – неуверенно произнесли мои губы, далеко-далеко от нашей земли. Я там никогда не была.

– Из моря? А что это такое? – спросила она и с удивлением взглянула на меня.

– Это вода, большая, бесконечная вода, по которой мы прибыли сюда.

– Ты говоришь о нашей Реке?

– Нет, она больше, много больше, чем эта река!

– А Хатхор, ты видела Хатхор? Разве она не спит у вас под ладановыми деревьями?

Когда же я снова растерянно посмотрела на нее; она сказала:

– Как же ты глупа! Жила в Стране богов и никого из них не видела?

Но мне совсем не хотелось, чтобы кто-то считал меня глупой и уж, конечно, не эта девочка, которая едва ли была старше меня! Поэтому я быстро ответила – даже сама удивилась, как это пришло мне в голову:

– Нет, богов у нас нет, есть только священные звери. Я приручила одного из них и привезла с собой!

Тут я посвистела, чтобы позвать обезьяну. Я ведь часто слышала, что она была священным зверем Тота, и хотя не очень-то ясно представляла, что это такое, мое тщеславие было польщено. Но больше всего я надеялась произвести впечатление на это незнакомое создание, чтобы оно не презирало меня и не осыпало насмешками. Тотчас же мой ручной зверь, который раскачивался на ветках смоковницы и лакомился ее плодами, ловко и точно прыгнув, очутился рядом с нами. Нефру-ра вполголоса вскрикнула и боязливо отодвинулась. Теперь я почувствовала превосходство. Я сломала ветку, бросила ее на землю и крикнула:

Ищи!

Моя обезьяна послушно прыгнула, схватила ветку и с учтивым жестом протянула ее мне. Это понравилось моей соседке.

– Я хочу ее! – сказала она. – Пусть она играет со мной. И ты тоже играй со мной! Это веселей, чем слушать истории, которые мне рассказывает старая Аменет. Знаешь, у меня есть кукла. Хочешь на нее посмотреть?

Девочка спрыгнула с дерева и вынула из маленького углубления между корнями странную штуковину. Она была сделана из чурбачков и палочек и походила на женщину, склонившуюся над ручной мельницей.

– Смотри, она движется, – сказала Нефру-ра и дернула за шнурок.

Туловище куклы задвигалось взад и вперед, взад и вперед. Она непрерывно толкала, туда и сюда кусок дерева, прикрепленный к ее pyкaм, точно так же, как моя мать толкала камень, которым молола зерно. Мне показалось, что никогда еще я не видела ничего более великолепного и желанного, чем эта игрушка. Очевидно, Нефру-ра заметила, как загорелись мои глаза, потому что она сказала:

– Если ты пойдешь со мной, я разрешу тебе подергать за шкурок.

Но она не дала мне игрушку в руки, а крепко держалась за нее своими пальчиками, вероятно, потому, что боялась, как бы я ее не отняла. Однако обезьяна, которая тоже наблюдала, как девочка обращается с куклой, молниеносно уцепилась за нее, выхватила сокровище, вспрыгнула на ближайшую ветку и так сильно и резко дернула за шнурок, что бедная деревянная мельничиха стала стремительно толкать перед собой свой чурбачок.

Нефру-ра в испуге посмотрела на разбойника и уже сморщилась, чтобы заплакать. Но когда она увидела, как ловко обезьяна управляется с ее игрушкой и с какой забавной серьезностью она погрузилась в это занятие, ее лицо просветлело, и она рассмеялась. Я звала и манила животное – все напрасно. Оно лишь перебралось еще выше, оскалило зубы и возобновило игру.

– Пускай кукла останется у нее, – сказала девочка, – Сенмут прикажет сделать для меня другую.

– А я тоже умею делать куклы, – быстро возразила я и сломала тонкую ветку.

Я o6opвалa с нее листья, cогнула так, что ее концы перекрестились, вырвала у себя несколько волос и перевязала ветку таким образом, что ока стала похожа на голову с двумя торчащими из нее ногами. Затем прямо в развилку я воткнула кусочек дерева, привязала его, и вот уже КАРКАС моей куклы был готов. Но теперь предстояло самое трудное – сделать из листьев платье. Надо было сплести гирлянду, продергивая стебельки СКВОЗЬ листья, потом обвить ее вокруг каркаса и привязать. Вот так получается кукла. Я часто делаю такие игрушки, предоставленная самой себе в течение целого дня. Теперь я уже не знала научил ли меня кто-нибудь или я сама это придумала.

Как только Нефру-ра поняла, что я делаю, она тотчас же вырвала из своего локона несколько волос и принялась подражать мне. И хотя выходившие из наших рук куколки скорее напоминали лесных духов, чем людей, на которых они должны были бы походить, к уж никак не могли сравниться с искусной игрушкой, которой завладела обезьяна, они так обворожили незнакомую девочку, что она уже больше не вспоминала ни о разбойнике, ни о пропаже.

Мы так увлеклись игрой, что забыли о всякой предосторожности. Нефру-ра смеялась все звонче, ее веселые возгласы раздавались один за другим. Поэтому мы не заметили, как к дереву приблизилось несколько человек. От нашего занятия нас внезапно оторвал властный окрик.

Перед нами стоял человек с широким, открытым лицом. Он тяжело дышал, ноздри его дрожали. Парик на голове съехал на сторону, так что закрывал левое ухо, тогда как правое оставалось открытым и очень сильно оттопыривалось. Была видна также часть коротко остриженного черепа. Одет он был в собранный складками передник, какой носят сановники, а грудь была увешана золотыми цепями. И все же он показался мне смешным, и я, наверное, рассмеялась бы, если бы Нефру-ра не побледнела и не соскользнула с нижней ветки смоковницы на землю, где ее и поймал сильный мужчина, лицо которого выдавало его глубокое волнение.

Он сделал знак рукой нескольким слугам, державшим крытые носилки, и незнакомая девочка села в них.

Все это произошло так стремительно, что я не смогла вымолвить ни слова и какое-то время в оцепенении смотрела вслед носилкам, пока их не скрыли деревья, довольно густо росшие в этой похожей на парк местности. Только тогда я нагнулась и подняла бедных куколок, которые валялись на земле и выглядели довольно растрепанными. А когда я взяла их в руки, у меня из глаз покатились слезы.

Вскоре прибежала моя мать, которой сказали, что я нашлась. Она тоже никак не могла успокоиться: ведь она звала меня и повсюду искала. Мать не придавала значения моему объяснению, что незнакомая девочка позвала меня залезть к ней на дерево. Но тут окружающие взволнованно заговорили с ней, и из их хотя и очень беспорядочных речей я поняла, что Нефру-ра, девочка, так весело игравшая со мной, была не кем иным, как родной дочерью Хатшепсут.

В тот же самый день были распределены все сокровища, доставленные по ведению царицы из Страны богов. Особенно щедро был одарен Амон, бог этого города, в котором ему был посвящен большой храм. Золото, и ладан, и слоновая кость были доставлены в дом бога. Туда же его служители привели мою обезьяну и заперли ее в большом саду, который находился перед воротами святилища. Когда люди схватили ее, обезьяна пронзительно закричала, а я цеплялась за нее и не хотела отпускать, но нам ничто не помогло. Один из служителей храма крепко держал ее за морду, другой же в это время набросил ей петлю на грудь и плечи, а третий грубо оттолкнул меня.

Но потеря животного, к которому я была так привязана, явилась не единственным ужасным событием того дня; еще хуже было то, что и людей безжалостно отрывали друг от друга.

Как плакала мать, когда уводили моих братьев, а она даже не знала куда! Крепких парней забирали прежде других, так как везде нужны были сильные руки: таскать воду, черпая ее ведрами из канав и колодцев, чтобы по возможности оросить и ту землю, куда не поднимается вода во время ежегодного наводнения; ходить за быками, которые ведут за собой большие стада коров; сидеть на веслах или тянуть бечевой от города к городу лодки, на которых перевозят вверх и вниз всевозможные товары.

Каара отправили в имение, находившееся неподалеку от южного предместья, вблизи укрепленного лагеря. Асса же, мой младший брат, был куплен богатым скотовладельцем и увезен на север. Мы долго ничего не знали о нем.

Писец, стоявший перед нами и оглашавший имена тех, кого затем уводили, взглянув на меня, заговорил несколько приветливее, чем раньше:

– Ты Мерит?

– Да, – робко ответила я.

– Тебе повезло, малышка! Тебя требует Нефру-ра, ты сейчас же пойдешь со мной!

Не успела я произнести и слова, как моя мать закричала:

– Не забирай ее у меня! Не забирай мое последнее дитя! – и так крепко прижала к сердцу, что у меня перехватило дыхание.

Моя мать все еще говорила только на языке моей родины, поэтому писец не понял ни слова. Однако он уловил смысл и ответил рассерженно:

– Женщина, ты ничего не понимаешь, потому и плачешь! Тысячи матерей везде, где Хапи, бог нашей Реки, затопляет землю, были бы счастливы, если бы могли отдать своих дочерей ко двору царицы!

Я перевела матери эти слова и, как могла, утешала ее, но она не переставала плакать. Я думаю, что больше всего ее беспокоило то, что сама я была полна радостными надеждами.

– Мама, ты будешь приходить ко мне, – сказала я, – я попрошу Нефру-ра, чтобы она взяла и тебя к себе! И ты не будешь сгибаться над зернотеркой, сможешь отдохнуть и будешь сыта…

– Ты сможешь завтра снова поговорить с матерью, – сказал мне писец, она будет работать на складах супруги бога. А теперь пойдем, Нефру-ра ждет тебя!

И он увел меня. Вслед мне неслись жалобные причитания матери:

– Ты станешь для меня чужой! Ты забудешь наш язык! Теперь я потеряла всех своих детей!

Когда я обернулась, мне почудилось, что ее прежде такая высокая фигура как бы согнулась под невидимой тяжестью и что она никогда уже не сможет распрямиться.

Дорога, которую нам с писцом предстояло пройти, казалась бесконечной. Солнце уже низко стояло над западными горами, и тени лежали на улицах города, в который мы вступили. Но что это были за улицы и какой город! Я устала соразмерять шаги своих маленьких ног с громадными шагами писца; кроме того, мне больше всего хотелось остановиться и запечатлеть в своей юной душе тысячи разнообразных картин. Заметив, что я замешкалась, писец крепко взял меня за руку, так что мне пришлось вприпрыжку бежать рядом с ним. Позади оставалось все интересное – высокие стены, мощные ворота храмов, остроконечные столбы, в чьей позолоте с ослепительной яркостью отражались косые солнечные лучи, поворот улочки, зазывалы, расхваливавшие свой товар, все те тысячи вещей, которые каждодневно выставляются для продажи на улицах нашего города: глиняные сосуды, душистое печенье, большие тюки полотна, свитки папируса (на таком свитке художник Ипуки делал свои наброски), черные и красные чернила, голуби, которых парами связывали за ноги, кольца из золота, а еще чаще из меди, и многое другое, что изготовляют ремесленники в своих мастерских или привозят из деревни крестьяне, – почти все это я видела в тот день впервые.

Я обрадовалась, когда к писцу подошел какой-то человек. Правда, говорили они так быстро, что я едва ли поняла хоть слово, но зато мне удалось освободиться от державшей меня руки и подивиться на островерхие деревянные колонны, которые украшали переднюю часть большого и длинного трехэтажного дома. Я прижалась носом к садовой ограде, которой был обнесен участок, но вдруг услышала:

– Уходи оттуда! – это крикнул мне какой-то мальчишка, по всей видимости, бесцельно слонявшийся по улице. – Там живет начальник стражников!

Я в испуге отскочила назад, и тут же ко мне подошел писец и потащил меня дальше.

Мы остановились у ворот, сделанных в стене, которая окружала царский дворец. Писец что-то негромко сказал одному из стражей, и ворота открылись перед нами. Сердце у меня забилось. Я думала, что Нефру-ра выйдет встретить и поприветствовать меня, возьмет за руку и поведет к царице. Мой страх перед Хатшепсут был столь же велик, как и желание наконец-то увидеть лик повелительницы. Но ничего такого не произошло.

Когда ворота снова закрылись за нами, я оказалась одна со своим провожатым в большом, тщательно ухоженном саду, в котором, куда ни посмотри, не было видно ни души. И только какие-то тявкающие собаки бросились ко мне, так что я, испугавшись, с бьющимся сердцем спряталась за писца, пока их не отозвал сторож.

Возвышавшийся посреди сада дворец был очень обширен. Мы вошли в него не через главный портал, а обогнули часть здания и направились к более низкой пристройке. Здесь, наконец, писец постучал в дверь, и женский голос спросил изнутри:

– Ты ее привел?

То, что лежанка, на которую мне указали, была жесткой, не имело для меня никакого значения, так как я не привыкла к чему-то лучшему. И я бы еще стерпела, что в желудке у меня урчало, а мне никто не предложил даже куска хлеба, потому что ведь не в первый раз я ложилась спать голодной. Но встретившая меня старуха посмотрела на меня таким холодным взглядом, что у меня защемило в груди, и во сне я видела не приветливую улыбку Нефру-ра, а свою мать, простиравшую ко мне руки.

Я проснулась, едва в мою маленькую комнатку проник слабый дневной свет. Тут я заметила – вечером я не обратила на это внимания, – что, кроме меня, в комнате спали еще две служанки. Одна из них сидела выпрямившись и заплетала СВОИ длинные черные волосы, другая же, с крупным, полным лицом, еще лежала, вытянувшись под шерстяным одеялом, и зевала.

– Вставай, Ба! – сказала черноволосая и незло толкнула свою подругу в бок. – Аменет идет!

– Ай, – вскрикнула толстушка. – Оставь меня. Небем-васт, я умираю от боли!

Дверь открылась, и вошла та самая старуха, которая встретила меня накануне вечером. Тогда при тусклом мерцающем свете масляной лампы я не смогла ее рассмотреть как следует и только почувствовала, как она сверлила меня своими острыми, колючими глазами. Это вызвало во мне отвращение. Теперь я ясно видела ее в ярком утреннем свете и не могла победить свою неприязнь. Не то чтобы она была совершенно безобразна. Ее лицо, правда грубое и костлявое, я не могла назвать некрасивым, возможно даже, что в молодые годы оно было цветущим и полным. Теперь же вокруг рта образовалась складка, которая придавала лицу приветливое выражение, но эта приветливость не вязалась со взглядом властных глаз. Однако самым противным мне показалось то, что ногти у нее на пальцах загибались, как когти хищника. Это не были уставшие от работы, потрескавшиеся рука, как у моей матери, нет, они были хорошо ухожены и не обезображены перетаскиванием тяжелых нош. И все же казалось, что они не способны погладить нежную детскую головку, не причинив ей боли.

– Значит, ты еще не причесалась, Небем-васт! – сказала старуха негромко, но язвительно. А затем, повернувшись к другой служанке, которая с головой укрылась одеялом, воскликнула:

– Ба! Возможно ли это, Ба?

Она дернула одеяло и обнажила смуглое тело девочки.

– Не бей меня! – закричала Ба и, защищаясь, вытянула перед собой руки. – Я не могу встать. От боли я не спала всю ночь!

Аменет, уже поднявшая было руку, опустила ее и нагнулась над лежавшей девочкой.

– Что с тобой? – спросила она, стараясь быть поприветливей.

Вместо ответа девочка показала на покрасневшее и опухшее место под мышкой.

– Нарыв? – спросила Аменет.

– Мне трудно поднять руку! – запричитала девочка. – Больно даже шевелиться!

Старуха неохотно пощупала грудь Ба, и девочка громко вскрикнула, когда костлявые пальцы подобрались к воспаленному месту.

– Врача! – застонала она.

– Какого врача! – грубо ответила старуха. – Я сама достаточно хорошо знаю, какой злой дух попал в твою кровь. Сейчас я с ним разделаюсь!

Она села на корточки рядом с больной и забормотала:

– Брат крови! Друг гноя! Отец нарыва! Шакал пустыни! Выходи наружу из тела этой безобразной девчонки! Ложись к тем красивым женам, которые ждут тебя, брат крови! Друг гноя! – Затем, через некоторое время, обращаясь к Ба: – Ты действительно не можешь подняться? Кто же будет управляться с опахалом? И вязать букеты? Даже если я сама заплету косы Нефру-ра?

– А разве не может… новенькая?..

– Новенькая! Новенькая! Вот уж затея этого Сенчута… Он же ничего в этом не смыслит! Его дело смотреть за своими скульпторами и мастерами, а не давать мне указания, кого брать на службу к царевне! Что умеет новенькая? Что она знает? А?

Старуха подошла к моей лежанке, и я села. Кровь отлила у меня от лица.

– Что ты делала… до сих пор?

– Я… мы прошли длинный путь… а потом я сидела под смоковницей, а потом…

– Я не о том! – оборвала меня старуха. – Ты умеешь вязать цветы в красивые букеты?

Что ж, если речь шла только об этом, я могла бы попробовать. Я торопливо кивнула.

– А сумеешь ли ты причесать волосы царевны, сумеешь ли ты заплести их так, как она их носит, когда взмахивает систром в храме Амона, изображая супругу бога?

Я больше не кивала, а молча смотрела прямо перед собой.

– Ну ладно, тогда скажи, чему ты научилась, пока жила в той земле, откуда вы прибыли!

– Гусей я пасла и… – я хотела сказать, что при мне гибло гораздо меньше гусей, чем у пастушки, которая пасла их раньше, и что я даже приручила и обучила молодую обезьяну, но старуха опять оборвала меня.

– Гусей! – закричала, нет, заорала она. – И это для царственного дитяти! Чужеземка, негритянка, кушитка – да разве я знаю! – при моей Нефру-ра! – Она повернулась к черноволосой служанке, которая уже давно заплела волосы и теперь стояла в ожидании в глубине комнаты. – Беги к садовнику, Небем-васт! Скажи ему, что Ба не сможет сегодня подбирать букеты, пусть он постарается подыскать для этого кого-нибудь другого. Но пусть не дает слишком много зелени для букетов. Да поменьше васильков, они не пахнут. Лотос и дикий шафран. И пусть не забывает о жасмине!

Небем-васт выскользнула наружу, и старуха снова повернулась ко мне.

– Ты, пожалуй, еще сможешь держать горшок с мазями, – пренебрежительно заявила она, – а также работать опахалом. Но ведь в таком виде тебе нельзя показываться перед госпожой! На, возьми гребень! Да прибери волосы! Хорошо еще, что у тебя на голове не кучерявая шерсть, а гладкие волосы, почти как волосы людей!

Она бросила мне гребень, вырезанный из белой слоновой кости, а когда я усмирила с его помощью свои длинные волосы, мне пришлось заплести их во множество редких косичек, как это было в обычае у людей. Правда, мне удалось это не сразу, так что Аменет была вынуждена в конце концов привести в порядок мои волосы, чтобы самой не быть наказанной за мой вид. Она делала это раздраженно, рывками, и волосы часто путались в ее когтях. Хотя мне было очень больно, я не издала ни звука и только не могла справиться со слезами, которые катились по моим щекам.

Меня повели по длинным полутемным коридорам, куда слабый свет проникал лишь через дверные проемы расположенных вдоль них комнат. Поэтому я чуть не ослепла, когда мы повернули и вошли в большой зал. Он был выше всех тех помещений, какие я раньше видела. Яркий дневной свет лился через решетки окон, устроенных наверху, прямо под потолком. Я невольно закрыла глаза, ослепленная резким светом. Когда же я их снова открыла, то вскрикнула и в ужасе отскочила в сторону. Еще немного, и моя нога попала бы в широко разинутую пасть льва. Старуха заметила мой испуг и засмеялась.

– Боишься, гусиная служанка, боишься? – злобно спросила она. Конечно, ведь у вас ничего подобного нет.

Решительными шагами она подошла ко льву и наступила ему прямо на затылок. Зверь, однако, даже не вздрогнул и не издал ни звука. Не лаяли собаки, гнавшиеся за хищником, не двигались газели, прыгавшие перед ним, не били крыльями птицы, порхавшие в зарослях папируса, – все это и еще многое другое, как живое, простиралось у моих ног, и тем не менее было неподвижным и мертвым.

Что все это значило? Возможно, какое-то волшебство, которым пользовались люди? А вдруг старуха одним движением глаз могла оживить этих зверей, которые, как заколдованные, неподвижно и бездыханно лежали на полу? Чтобы змея, например, ужалила меня в пятку или сокол вонзил когти в мое плечо? Я осторожно выбирала дорогу на пестром каменном полу. Тогда я не могла и представить, что вскоре перестану обращать внимание на всех этих животных точно так же, как Аменет, которая помирала со смеху, видя мой испуг. Ведь она, потехи ради, еще подбавляла масла в огонь, показывая мне одного опасного зверя за другим и страшным голосом подражая их крикам.

Мы обе были так поглощены всем этим – я своим страхом, а Аменет жестокой игрой, которую она вела со мной, – что совсем не заметили, как к нам приблизилась какая-то фигура. Только после недовольного: «Что это значит?» – старуха вздрогнула и замолчала, а я, наконец, смогла остановиться и, как бы ища помощи, уцепилась за одну из больших деревянных колонн, которые поддерживали потолок зала.

– Новенькая… – заикаясь, ответила Аменет, – ее прислал мне Сенмут… она пасла гусей… и такая глупая, что боится нарисованных зверей!

Однако встреченная нами женщина не обратила внимания на эти слова, а подошла ко мне.

– Не бойся, – сказала она, и ее голос звучал совсем не так, как голос старухи, – ведь эти звери не живые! Они всего лишь нарисованы краской на каменном полу – только для красоты, понимаешь?

Но я стояла и смотрела на нее. Красота! Пестрые, бездыханные животные у наших ног, высокие колонны, льющийся из широких окон яркий свет, в котором во всем своем великолепии переливались краски… и не только на каменном полу, но и на стеках, на потолке – повсюду сияние зеленого и синего, ржаво-красного и золотого… и среди всего этого – она в белом одеянии, обвивавшем ее стройную фигуру, с широким ожерельем, лежавшим на плечах наподобие сверкающего воротника, с нежными руками, ничем не угрожавшими глазами и устами, произносящими добрые слова! «Люди! пронеслось у меня в голове. – Все в них красиво!» Я решилась посмотреть в лицо женщины и увидела, что, хотя она и была несколько моложе моей матери, усталые складки уже пролегли от крупного носа к тонким губам. Я даже осмелилась взглянуть в ее глаза, похожие на темную воду, в которой преломляется свет звезды. Я подумала: «И они добрые? Не только красивые, но и добрые?» Я уже отпустила колонну, которую все время судорожно обнимала, и уже открыла рот, чтобы ответить, но тут внезапно заметила, что золотой обруч, державший черные волосы женщины, сделан в виде змеи, которая подняла голову, как будто собираясь напасть. Я опустила глаза и промолчала, и женщина прошла мимо меня.

Она пересекла все помещение, а я следила за ней взглядом, пока она не исчезла в дверном проеме. Почти все это время Аменет, как в оцепенении, стояла на одном месте. Затем она порывисто обернулась, так как снова послышались шаги. На этот раз с полной охапкой цветов пришла Небем-васт.

– Я принесла букеты, – сказала она, а старуха коротко приказала:

– Идем!

Она схватила меня за руку и потащила за собой. Небем-васт шла вслед за нами. И тут скорее самой себе, чем девочке, Аменет сказала:

– Она говорила с ней! Царица с гусиной служанкой! А со мной ни слова!

Наконец мы пришли в покои Нефру-ра. На ложе из лилейно-белых подушек, под пестроткаными покрывалами спала девочка, которая вчера играла со мной. Обе женщины опустились к ее ногам и запели – при этом голос Аменет звучал довольно неприятно:

Прекрасный день!

Небо и земля исполнены радости!

Прекрасный день!

Славим красоту Амона!

Пробудись в мире, Нефру-ра!

Радуйся, божественная супруга,

День начался,

Бог осветился на небесах!

Тогда дитя открыло глаза.

Небем-васт расставила искусно подобранные букеты в большие глиняные вазы.

Аменет же начала расчесывать волосы царской дочери. Но Нефру-ра захныкала:

– Где же Ба? Она причесывает лучше, чем ты! Ты всегда так рвешь волосы!

Аменет нахмурилась.

– Ба заболела, – коротко сказала она. – А ты сиди спокойно, тогда не будет больно!

И она взялась за гребень.

Мне было жалко царевну, попавшую в недобрые руки старухи, и я обрадовалась, когда та наконец-то закончила. Затем мне пришлось держать дощечку с красками для косметики, а потом, когда глаза и щеки Нефру-ра были подкрашены, – и зеркало. Все, что я брала в руки, было красиво, очень красиво: гребень, вырезанный из слоновой кости, дощечка для красок из просвечивающего насквозь зеленого камня, в котором был вырезан настоящий цветник, а зеркало – из блестящего металла с ручкой, заканчивающейся женской головкой. Но когда я тайком поставила его перед собой, то почти испугалась. Кто это? Заострившийся нос? Втянутые щеки? Эти глубоко запавшие, горящие глаза? Незнакомо и тревожно смотрело на меня мое собственное отражение. Я покраснела, как будто меня застали за чем-то нехорошим, и опустила глаза. Но было ли изображение, увиденное мною в зеркале, красивым или безобразным – этого я не могла понять.

Наверное, за одну-единственную неделю при царском дворе я узнала больше, чем за целый год, когда пасла гусей у себя на родине. Я научилась безбоязненно ходить по разрисованному каменному полу, освоилась с залами, дворами и длинными коридорами дворца и быстро поняла, в какие помещения я имела доступ, а какие находились под запретом. Я выучила утренние и вечерние песни, которыми услаждали мою маленькую госпожу, и очень скоро по несомненным признакам на ее лице стала угадывать, была ли она в хорошем или дурном настроении. Я научилась обращаться с гребнем и красками для глаз, играть в мяч и шашки. Я быстро догадалась, что для меня было лучше проигрывать, чем выигрывать, но что и при проигрыше мне не следовало легко сдаваться. Я научилась управляться с опахалом в те жаркие дни, когда не дул желанный северный ветер. Часто руки у меня горели как в огне, ведь силы в них было еще мало, а передышки не полагалось.

Всему этому меня обучила не Аменет. Та лишь бранила и даже била меня, если я что-нибудь делала неверно, а ока в это время была поблизости. Гораздо больше обо мне заботилась Небем-васт. Я спала рядом с ней на лежанке, на той самой, где лежала Ба в день моего появления. Теперь ее там уже не было, и я заняла ее место. Аменет, поскольку болезнь девочки не проходила, несмотря на всяческие заклинания, отослала ее назад к матери, торговавшей овощами в северном предместье. Через несколько дней мы узнали, что она умерла.

Итак, Небем-васт на многое открывала мне глаза, когда по вечерам, перед сном, мы сидели в нашей каморке.

– Аменет не может тебя переносить, – сказала она, – потому что тебя привели по приказу Сенмута. А между ними существует старая вражда.

– Вражда между ними? Но почему?

– Аменет была кормилицей царицы и имела большое влияние на Хатшепсут до тех пор, пока Сенмут не стал Верховными устами!

– Верховными устами? Что это такое?

– Это человек, который ведает делами Доброго бога, ведет судебные разбирательства, назначает чиновников, а главное, строит храмы, возводимые Добрым богом в честь своего отца Амом.

– Добрый бог?

– Ну конечно же, дитя, или тебе неизвестно, кто такой Добрый бог? Это царь, отец которого Амон. Сам Амон! А теперь, – тут она понизила голос, это наша царица Хатшепсут, которая и есть наш царь Макара. Потому что сын Исиды не смог, понимаешь, получить царский сан своего отца!

Тогда-то впервые я услышала о нем, Рени, о том, кого сегодня оплакивает вся страна. Правда, в то время его не называли прекрасным именем Тутмос и уж тем более великим тронным именем Мен-хепер-ра, а употребляли малое имя «сын Исиды», которое ему дали его враги и которым его осмеливались называть даже служанки во дворце – так велика была власть тех, кто его ненавидел. Я узнала, что Исида была побочной женой его отца, тогда как Хатшепсут, его мачеха, была великой женой царя. Я узнала, что юный Тутмос получил корону, когда еще был соколом, не вылетавшим из гнезда, потому что его отец, у которого он был единственным сыном, умер молодым, а Хатшепсут не только правила вместо своего пасынка, но и отстранила и изгнала его. Ибо она – об этом мне тоже сказала Небем-васт – была единственным ребенком великой царской жены Яхмос, дочери царя Камоса. Он восстановил державу и изгнал из Земли людей чужеземных царей-пастухов, подчинивших ее себе и правивших здесь более ста лет. Поэтому только Хатшепсут унаследовала царскую кровь своего деда Камоса, только через нее получил власть ее супруг, который был не родным, а сводным ее братом, – так что же делать теперь ее пасынку, сыну Исиды, на троне фараонов?

Голова у меня горела от слов Небем-васт, к тому же я не все в них поняла; но уже в тот самый вечер я достаточно хорошо усвоила, что за красотой, которой здесь было все окружено, таилось многое такое, что не было ни красивым, ни добрым.

Я научилась держать глаза и уши открытыми, а рот на замке.

Это было труднее всего, но, пожалуй, и важнее всего.

Время от времени мне разрешали сходить к матери. Она также жила в царских владениях, но далеко от дворца, в одной из бесчисленных подсобных построек. В них размещались и скот, и зерно, и мастерские, и прислуга.

От главных зданий они отделялись обширным садом и высокими стенами. В этих постройках не было ни красивых колонн, вырезанных из кедрового дерева, ни расписного каменного пола. Они были сложены из высушенного на солнце кирпича, а пол был из утрамбованной глины. Уже в первый мой приход туда всего лишь через три дня, которые я провела в залах и парадных комнатах дворца, – подсобные строения показались мне маленькими и невзрачными, хотя любой из этих домов был в десять раз больше нашей родной хижины. Так быстро обстоятельства меняют наше суждение.

Моя мать работала вместе с четырьмя другими женщинами в полутемном помещении. Их тела размеренно раскачивались над каменными зернотерками, а хруст зерна был здесь единственным шумом. В помещении без окон царили сумерки, оно едва освещалось через дверной проем.

Я смущенно стояла в углу и никак не могла узнать свою мать. Я надеялась, что она увидит меня и подойдет сама, но вышло не так.

Через помещение прошел надсмотрщик.

– Мели как следует! – крикнул он одной из женщин.

– Я мелю изо всех сил!

– Мели как следует! – крикнул он второй.

– Я делаю, господин, как ты приказываешь!

– Мели как следует!

– Я работаю, чтобы ты похвалил!

– Мели как следует!

Но четвертая женщина, к которой он обратился, никак не откликнулась. Надсмотрщик подошел ближе.

– Ты что, не можешь ответить? Хочешь, чтобы я открыл тебе рот?

И он поднял палку.

– Не трогай ее! – крикнула одна из женщин. – Ведь она немая! Она работает без устали! Она мелет больше, чем любая из нас!

Тогда я узнала свою мать.

Значит, она не смогла выучить чужой язык, а может быть, не захотела? Я остановилась рядом и посмотрела на нее. Я думала, что теперь-то она заговорит со мной, но она упорно молчала.

– Мама! – сказала я наконец и дотронулась до нее. Она обхватила меня своими сильными руками и так крепко прижала к себе, что мне стало больно. И мы без слов поняли друг друга.

Так шли недели, текли месяцы. Все больше привыкала ко мне Нефру-ра. В конце концов я стала прислуживать ей за столом, и не только когда она завтракала вдвоем с Аменет, но даже в тех случаях, когда вместе со всеми придворными она занимала место рядом с царицей. Тогда она, конечно, не разговаривала со мной, на ее губах замирала застывшая улыбка, а в глазах читалась неприступность.

Но зато, когда я распускала ей волосы, подавала таз для умывания или надевала на нее ожерелье, она любила со мной поболтать. Вскоре я уже целиком обслуживала свою маленькую госпожу в ее покоях. Постепенно даже Аменет привыкла ко мне, хотя я очень редко слышала от нее доброе слово.

Небем-васт исполняла поручения вне покоев. Она приносила от садовника букеты цветов, которые полагалось менять каждый день, а из кухни приготовленные блюда. Она заботилась о красках для косметики. Зеркало, у которого сломалась ручка, она отнесла золотых дел мастеру, чтобы тот вставил его в новую оправу. Вот так Небем-васт и сновала по делам туда и сюда, всех знала во дворце и все знали ее.

Язык Небем-васт был таким же проворным, как ее ноги. Обо всех она могла посудачить, и когда вечером мы лежали у себя в каморке, она рассказывала мне удивительные вещи.

Повариха, приготовлявшая сласти, – в дворцовой кухне трудилось много поваров и поварих, и у каждого были свои обязанности: один повар жарил домашнюю птицу, другой – дичь, третий приготовлял салаты, четвертый приправу, – так вот, повариха, приготовлявшая сласти, будто бы завела делишки с садовником, хотя тот был женат и имел двух взрослых сыновей. Небем-васт знала об этом от жены садовника, а та застала парочку за кустом тамариска, который рос в углу дворцового сада. Теперь-то уж она позаботится о том, чтобы повариху выгнали. Ведь это была «та еще штучка», однажды она уже утопила в реке новорожденного младенца! И вот «такую штучку» царица терпела в своем доме!

Жена садовника попросила Небем-васт посвятить в дело Аменет, но Небем-васт этого не сделала. Она объяснила это мне так:

– Знаешь, Аменет – это паук! А я не из тех, кто загоняет других в его сети!

– А разве жена садовника не могла бы сама поговорить с Аменет?

– О чем ты говоришь? Не каждый может подступиться к кормилице царицы!

Не могу точно сказать, потому ли Небем-васт не пожаловалась на кухарку, что не желала добычи для паука, или она преследовала какую-то собственную выгоду. Точно лишь то, что она не раз приносила из кухни сласти, которыми, правда, всегда делилась со мной. Часто, расставляя в вазы принесенные от садовника букеты, она грызла инжир или финик.

Я страшно много воображала о себе, когда она рассказывала мне свои истории, и гордилась тем, что была ее доверенной. Если мы видели, как по залам идет, переваливаясь на своих кривых ногах, Риббо, придворный карлик, она нашептывала мне:

– Этот-то считает себя царским сыном! Будто бы его украли у родителей. А ведь наши воины привели его из презренной земли Куш, где он пас свиней вместе со своим отцом!

Но если Риббо подходил поближе и искал нашей компании, она подбивала его:

– Расскажи-ка нам что-нибудь о державе своего отца!

И карлик распалялся в описании того великолепия, к которому он будто бы привык с детства. Все роскошнее становился царский дворец, где он вырос, все многочисленнее стада, которые его отец отправлял на пастбища. Когда же его звали, то, прежде чем засеменить кривыми ногами, он важно кивал своей непомерно большой головой, как бы говоря: «Вот я каков! Ведь ты не сомневаешься в этом!»

А за его спиной Небем-васт хихикала:

– Из презренного Куша! Где все так бедны, что едят свинину! Дворец из камня! Как бы не так! Соломенные крыши над хижинами из глины!

И она покатывалась со смеху.

И все же однажды она вела задушевный разговор с Этим самым Риббо и не заметила, как я подошла. У меня и в мыслях не было подслушивать. Но когда я услышала их хихиканье, у меня появилось какое-то неприятное ощущение. Оно-то и заставило меня остановиться в тени колонны. Я отчетливо слышала каждое слово. Все, что говорила Небем-васт, как нож, вонзалось мне в сердце:

– Она пасла гусей! И спала в хижине, такой круглой и маленькой, что в ней едва можно было вытянуться! Она совсем ничего не знала, когда попала сюда! Это я ее всему научила! А ее мать мелет зерно, она немая и совсем не понимает языка людей!

Я стояла, как оглушенная, и не могла пересилить себя, чтобы подойти к сплетнице и заставить ее замолчать. Конечно, и Аменет частенько называла меня гусиной служанкой, но это не так больно задевало меня. Кормилица царицы была груба со всеми, кто ей подчинялся. Своими костлявыми пальцами она раздавала тумаки и щелчки и всегда имела наготове язвительное слово. И хотя никто не смел противоречить ей, все объединялись в молчаливом отпоре ее злобным нападкам. Сложилось даже какое-то особое к ней отношение, делавшее нас неуязвимыми к ее грубостям. Но Небем-васт! Моя подруга? Которая была на моей стороне, когда меня обижали, всегда оказывала мне услугу, когда мне требовались совет и помощь, – что же могло ее заставить так говорить обо мне?

Я потихоньку отошла. Мне захотелось спрятаться в самом темном углу коридора. Я скорчилась в какой-то нише длинного перехода и уткнулась лицом в ладони. Мне вдруг показалось, что я еще раз вдохнула запах травы, росшей у источника на моей родине, и услышала гоготанье СВОИХ пернатых друзей, которые, распустив крылья, неслись мне навстречу, и в знак приветствия вытягивали свои длинные шеи. Я поняла, что с ними я никогда не была такой одинокой, как здесь, среди множества людей, в прекрасном дворце царицы.

Чужая! Неужели я останусь здесь чужой на всю жизнь? Но разве все здесь не были чужими друг другу? Кто доверял Аменет? Может быть, царица? А кто был откровенен с Нефру-ра? Только не ее мать, которую она часто не видела целыми днями, потому что та решала с Сенмутом важные дела, в которых ребенок ничего не смыслит!

Тут я поняла: никто здесь не был равен другому, один всегда возвышался над другим, повариха – над кухонной прислугой, жена садовника – над поварихой, кравчий – над женой садовника, кормилица царицы – над челядью, а царица – над всеми. Ибо она была богиня, а все остальные получали от нее свое дыхание.

Ну а я? Какое место занимала я? Может быть, я уже стояла выше, чем Небем-васт, потому что царевна улыбалась мне чаще, чем ей? Может быть, Небем-васт мстила мне? Ну что ж, если можно подняться по этой лестнице, я не хочу оставаться внизу! Я – нет!

До сих пор я не очень-то обижалась, когда меня называли гусиной служанкой. Это стало моим малым именем. Его придумала Аменет, но и другие называли меня так же. Но теперь я сумела добиться права на свое собственное прекрасное имя. Когда Аменет по какому-то поводу снова назвала меня в присутствии Нефру-ра гусиной служанкой, я не ответила ей, а спросила царевну:

– Разве я не твоя служанка, Нефру-ра?

И Нефру-ра приказала Аменет называть меня Мерит. Я почувствовала, что и ее задевало, когда меня звали моим малым именем. Когда это случилось, Небем-васт тоже была в комнате. Я бросила в ее сторону торжествующий взгляд. Но она сделала такой вид, как будто все это ее совсем не касается.

И снова потекли недели и месяцы. Я привыкла к высоким колоннам дворца и научилась жить среди всех этих людей, как будто я была им ровней. У Небем-васт я не стала требовать объяснения. Я сделала вид, как будто ничего не произошло. Разве что стала менее разговорчива, но она при своей болтливости и не заметила этого.

Я могла бы быть счастлива. Каждый день я ела досыта. Оставшиеся после царской трапезы блюда отдавали прислуге, а они были приготовлены так, что услаждали вкус. Черный хлеб и лук, а также разную нечистую рыбу ели только поденщики. Мы же ели домашнюю птицу и белый хлеб, и салат из латука с оливковым маслом. Когда же снимали урожай, было вдоволь винограда и фруктов. Однажды Сенмут сказал мимоходом Аменет, которая выслушала его с кислым видом:

– Посмотри-ка, как выросла и похорошела малышка!

И он окинул меня взглядом, от которого кровь бросилась мне в лицо.

Я уже давно научилась подкрашиваться. Давно исчезло из зеркала отражение худого, изнуренного детского лица с голодными глазами. Я выглядела теперь не как дитя песка и чужбины, а совсем как любой ребенок людей. Я знала об этом, и мне это нравилось, и все же, когда я услышала слова Сенмута, как будто раскаленная игла пронзила мое тело.

Сенмут был красивым мужчиной и всего лишь ненамного старше царицы. Он был младшим братом ее наставника и предан ей с детства, так что теперь она отдала в его руки свою собственную дочь. Мы видели его почти каждый день, если он не отлучался из столицы. Старой Аменет было поручено заботиться о телесном благополучии царевны и обучать Нефру-ра тому, что приличествует принцессе, а что нет. Запрещали же ей очень многое. Так, после той смоковницы мы ни разу не лазали на деревья! Но Аменет не могла обучить свою любимицу тому, чего не умела сама и что вновь и вновь приводило Сенмута в покои царевны: Нефру-ра училась писать!

Не скажу, чтобы она делала это с охотой. Но и дело было трудное! Ежедневно ей приходилось выводить на папирусе с помощью тростниковой палочки множество знаков! А Сенмут часто вздыхал:

– Разве это сокол, дитя мое? Ведь он похож на сову! А эта ласточка напоминает гуся!

Ну не все ли было равно, ласточка это или сокол, сова или гусь? Лишь бы все эти птицы располагались красиво по линейке среди разных цветов и звезд и прочих предметов! Но нет. Самый маленький значок имел свое особое значение, утверждал Сенмут, и ни один нельзя было рисовать ни на волосок по-иному, чем это предписывалось. Это было очень трудно. У Нефру-ра, когда она тростинкой выводила один штрих рядом с другим, часто дрожали руки. А однажды, когда Сенмут снова пожурил ее, она бросила лист папируса на пол и в гневе стала топтать его ногами. Казалось, еще немного, и учитель поднимет на нее руку, но он лишь строго сказал:

– Уши ученика у него на спине, он слышит, когда его бьют!

После этого Сенмут ушел и не приходил в течение двух дней.

Меня Сенмут, конечно, не учил водить кисточкой. Мне велели приносить тростинки, раскладывать листы папируса и смешивать чернила. Тяжелой эта служба не была, ведь тростник густо рос у пруда в дворцовом саду, а главный писец Хатшепсут располагал достаточным количеством папирусных свитков, и самые красивые из них я могла выбирать для царевны.

Однако, стоя за стулом Нефру-ра, я часто заглядывала через ее плечо, пока сама она билась над чистописанием. Ведь мне приходилось держать наготове поднос, чтобы она в любой момент могла освежиться чашей фруктового сока, инжиром или ложкой меда. Я не чувствовала усталости, стоя позади своей госпожи. Напротив, я не могла насмотреться на изображения, над которыми колдовали на папирусе ее пальцы, становившиеся постепенно все более уверенными. Там появлялись зайцы и утки, львы и совы, гуси и пчелы, и не одни только животные, но и мужчины и женщины, солнце, луна и звезды, кувшины, заплетенные косы и многое другое, да такое, о чем я вообще не имела представления.

Мне это казалось забавной игрой, и самой не терпелось последовать примеру моей маленькой госпожи. Конечно, я нe решалась воспользоваться одним из драгоценных листов папиpyca, но ведь в любой мусорной куче можно было найти глиняные черепки, на которых выполняли СВОИ письменные упражнения почти все школьники в стране. Я уже подыскала себе несколько таких черепков. И вот однажды, когда в комнате никого не было, я украдкой обмакнула кисточку в черные чернила и попробовала нарисовать очертание зайца. Это мне удалось, хотя и не вполне, утку тоже можно было признать, но зато никак не хотел получаться мужчина, подносивший руку с едой ко рту. Тут я услышала шаги и быстро плюнула на черенок, стараясь стереть следы содеянного. Хотя никто никогда не запрещал мне писать, я смутно чувствовала, что не имела на это право. Однако не успели мои пальцы стереть черные линии, как позади меня уже оказалась Нефру-ра к заглянула мне через плечо.

– Это ты написала? Но как криво! Как безобразно!

К она чуть было не покатилась cо смеху.

Но тут ее осенило. Разве не забавно будет научить меня писать? Смотреть, как мои пальцы выводят одну линию за другой, и сердиться, когда линии ложатся не так, как предписывалось?

Моя маленькая наставница была со мной довольно нетерпелива. Не то что Сенмут с ней. Она стояла рядом, держа прут, и часто била меня но пальцам или по голым плечам, потому что «уши ученика у него на спине», как она говорила, подражая своему учителю.

Я же, стиснув зубы, выводила черточки, хотя из глаз у меня катились слезы. Я хотела этому научиться! Должна была научиться! И вскоре Нефру-ра заставила меня выполнять вместо себя письменные работы, которые ей задавал Сенмут. Вот что с самого начала было у нее на уме!

Мы занимались этими упражнениями исподтишка и боязливо держали их в секрете даже от Небем-васт, так как я была уверена, что она выдаст нас Аменет. Нам удавалось это проделывать, потому что мы не всегда находились под всевидящим оком нашей надзирательницы. За нами часто заходил Сенмут. Он прогуливался в саду со своей ученицей или сидел за большим каменным столом, который стоял среди зелени у пруда. Нередко его кто-нибудь звал: художник, делавший наброски для стенной росписи, каменотес, заготовлявший глыбы для статуй богов, чиновник, ведавший стадами коров и сообщавший, что на его животных напала какая-то болезнь, перевозчик, доставивший на своей лодке товары, заказанные Сенмутом. Много, нечеловечески много дел приходилось решать Верховным устам. Поэтому часы, проведенные с воспитанницей, были для него отдыхом.

Как-то Нефру-ра проспала дольше обычного и проснулась, когда солнце стояло уже высоко. Аменет к этому времени обыкновенно заканчивала утренний обход находившихся в ее ведении помещений. Но в этот раз за Аменет пришла Небем-васт, так как между главным поваром и женой садовника разгорелась ссора. Для старухи это было то что надо! Она быстро вышла, а Нефру-ра сказала:

– Чудесно! Тогда начинай писать, ведь вечером придет Сенмут!

По правде говоря, я не понимала смысла того, что писала. Моя учительница тратила усилия на то, чтобы показать мне, как, не отступая от предписаний, наиболее красиво и совершенно копировать различные знаки. Но значения их она мне не выдавала. Ей было вполне достаточно, что я под ее диктовку рисую один знак за другим. Моя возросшая сноровка радовала ее, так как Сенмут не мог заметить обмана. Ее совершенно не интересовало, сумею ли я прочитать то, что пишу, ведь читать-то в присутствии Сенмута ей приходилось самой. От этого ее никто не мог освободить.

Итак, она и на этот раз не встала с постели, а лежа принялась вполголоса диктовать мне один знак за другим. Я же склонилась над глиняной плиточкой и писала: «Утка… мясо… город… летящий гусь» и собиралась написать «сова», но не успела. На плечи мне опустилась чья-то рука, в тело вонзились ногти. Я испуганно обернулась и увидела искаженное яростное лицо. Никогда еще я не видела старуху в таком гневе.

– Аменет! – крикнула царевна и вскочила. Она хотела помешать кормилице, но та отстранила ее. А потом взяла палку.

– Это тебе! – зашипела она. – А это той, которая заставляет гусиную служанку выполнять царскую работу! Я тоже умею писать! Прочитай это на своей спине, коварная тварь! Принцессе не полагается тумаков, даже если она их заслужила! Но ей будет полезно послушать, как ты вопишь!

Старуха еще никогда меня так не била. Правда, она то и дело трепала меня за волосы или наделяла оплеухой, но ни разу не поднимала на меня палку, хотя от Небем-васт мне было известно, что она охотно к ней прибегала. Может быть, она побаивалась Сенмута, считая его моим заступником? А теперь колотила потому, что была уверена, что Нефру-ра не расскажет ему об этом?

Я упала на стол и руками закрыла голову, но вздрагивала от каждого удара и до крови кусала губы, чтобы не кричать. Только не выдавать своего позора Небем-васт! Не привлекать ее своими криками!

Наконец рука старухи ослабла. Она рванула меня вверх и вытолкнула за дверь. Я удивилась, увидев в глазах Нефру-ра слезы.

Два дня старуха держала меня взаперти в темной каморке, куда никого не пускала. Два дня она не давала мне есть, а другим говорила, что я больна. Уж не отделается ли она теперь от меня? Не слишком ли малодушной оказалась Нефру-ра, чтобы заступиться за меня?

И все же на третий день Сенмут прислал за мной. Значит, Нефру-ра говорила обо мне!

– Ты сослужила своей госпоже плохую службу, – сказал он мне, и я подумала, что теперь-то все кончено.

Я уже видела, как таскаю тяжелые ведра с водой, или мешаю глину для кирпичей, или выполняю еще какую-нибудь утомительную и низкую работу, что, конечно, можно было ждать от Аменет. Но ничего подобного не случилось. Нет, то, что произошло, было похоже на чудо. Сенмут взял мои глиняные черепки и сказал:

– Собственно говоря, совсем неплохо! – Потом спросил: – Ты хоть знаешь, что означает то, что ты написала?

А когда я ответила отрицательно, он, смеясь, обратился к Нефру-ра:

– Ты плохая наставница, если обучаешь только форме, но не содержанию!

И он объяснил мне. Он! Сам Сенмут объяснил мне, что написанные мною знаки выражали больше, чем просто «утка», или «мясо», или «замок», или «летящий гусь». В каждом из них скрывалась своя тайна, и только тот, кому она была известна, действительно умел писать. Например, рисунок жука выражает звук «хе-пер», коршуна – «мут», лица – «хар».

– Но если под словом «мут» ты имеешь в виду не коршуна, а мать, а они звучат одинаково, тогда, чтобы показать разницу, после коршуна «мут» ты рисуешь еще и женщину, поняла?

Я робко кивнула. От всего услышанного голова у меня пошла кругом. Значит, я писала вовсе не картинки, а звуки? Знаками обозначались различные звуки, и из этих-то звуков состояли слова? Значит, если сочетать эти звуки по-разному, каждый раз будешь получать другие слова? Так что когда пишешь рядом друг с другом правильные знаки, то появляются слова, которые не имеют больше ничего общего с тем, что было изображено на картинке: коршуном или уткой, зайцем или лицом, – но которые могут означать вообще все, что говорит человек? Вот например: «Прекрасно жилище Доброго бога?» Или: «Нефру-ра проснулась?» Но также и это: «Мерит должна пойти к Нефру-ра, чтобы расчесать и заплести волосы царевны?»

Все это с быстротой молнии пронеслось в моей голове, и я невольно закрыла глаза перед могуществом подобных мыслей. Я не осмеливалась произнести ни слова, хотя меня разрывали одновременно тысячи вопросов. Сенмут, очевидно, потешался над моим замешательством, потому что ущипнул меня за щеку. Когда его рука прикоснулась ко мне, кровь застучала в моих ушах, и как будто издалека до меня донеслись слова:

– А теперь, Нефру-ра, научи-ка ее по-настоящему! Это будет тебе наказанием!

Он вышел, а Аменет кусала себе губы и прошептала вслед ему что-то злобное, но так тихо, чтобы он не услышал.

И действительно, это стало наказанием для нас обеих, ибо принцессе скоро прискучила игра в школу. Ведь теперь это перестало быть тайной забавой и только прибавляло ей работы. Поэтому она все чаще пускала в ход прут, а Аменет злорадно впивалась глазами в красные следы на моих плечах. Я же упрямо склонялась над глиняными черепками, пользуясь каждым свободным мгновением, и наконец догнала свою наставницу. Теперь я сидела рядом с ней за работой, а Сенмут, диктуя, говорил:

– Пишите!

Тогда же наступила пора пожинать урожай, ибо никогда еще тайное преступление не приносило столь прекрасных плодов. Даже Нефру-ра работала теперь гораздо охотнее. Как-никак, честолюбие заставляло ее всегда быть впереди меня, Сенмут же хвалил ее только тогда, когда она этого заслуживала. Хотя я и остерегалась превосходить свою учительницу (я попросту боялась, что это мне повредит), плоды, которые доставались мне, были сиг; слаще. Передо мной открывался мир, о котором я раньше и не догадывалась.

Возможно, это была награда Тота, писца богов и бога писцов, за то, что я спасла от смерти и вырастила одно из его священных животных. Насколько я понимаю, это была очень высокая награда. Камни ожили! Теперь я повсюду открывала священные знаки, заставляла их говорить со мной и вынуждала выдавать мне свои тайны.

Ах, если бы я была мальчиком! С какой гордостью я воткнула бы за ухо тростниковую палочку и быстро бы сделалась одним из тех важных писцов, которые надзирают за земледельцами, пересчитывают их скот и записывают в счетные книги подати, которые они должны своему господину. Но, к сожалению, я была всего лишь маленькой чужеземной девочкой-рабыней. А кем может стать она, даже если причуды счастья и ее госпожи открывают ей такие вещи, о которых другие, подобные ей, даже не осмеливаются и думать?

К нам присоединилась третья ученица, дочь сестры Сенмута. Увиден, с какой охотой учится царевна с тех пор, как не в одиночестве корпит над свитками для письма, Сенмут и привел Абет, девочку примерно того же возраста. Все чаще случалось, что многочисленные обязанности Сенмута отрывали его от занятий с нами. В конце концов за нами пришлось присматривать Унасу, брату Абет, несколькими годами старше ее, который был уже писцом, правда, пока еще «мелким».

Мне совсем не нравилось, что к нам присоединились сестра и брат. Потому что очень скоро из положения подруги, в которое меня на время возвело расположение Нефру-ра, я снова оказалась в положении служанки. Унас очень добросовестно исправлял красными чернилами письменные работы двух других, а мои он даже не пробегал глазами. Когда один раз я умышленно не выполнила задания, он лишь надменно посмотрел на меня и обратился с шуткой на мой счет к Нефру-ра, которая громко засмеялась. Я же с пылающими щеками склонилась над своими глиняными черепками и принялась писать. Губы у меня дрожали, в горле комком стояли слезы. «Если бы я мог научить тебя любить священные знаки больше, чем ты любишь свою мать, – писала я, – если бы я мог открыть перед тобой их красоту».

Когда мы заканчивали упражнения и выходили порезвиться с мячом, то получалось так, что мячи бросали Нефру-ра и Абет. Я же должна была бегать за ними, когда они отскакивали в сторону или откатывались в кусты. Сколько раз, когда обе девочки смеялись над замечаниями юного писца, я стояла рядом и не понимала смысла шутки, а никому и в голову не приходило втянуть меня в разговор. И все же я была готова отдать жизнь, чтобы Унас – шутник и насмешник Унас – обратился как-нибудь и ко мне, пусть даже с самым пустяковым замечанием!

Однажды они сидели у пруда в дворцовом саду. Их работа была закончена, но моя-то продолжалась. Абет захотела пить, и Нефру-ра послала меня за фруктами и напитками. Небем-васт и Аменет держались в стороне и ничего не имели против того, чтобы я притащила тяжелые кувшины, но тут они тоже подошли и начали прислуживать своей госпоже и ее гостям, радуясь, что и им перепадет глоток сладкого напитка.

Вдруг Небем-васт толкнула меня и сказала:

– Эй, посмотри-ка, это не твоя мать там идет? Моя мать! Я уже издали узнала ее наклоненную вперед фигуру, ее тяжелую походку. Я покраснела. Что ей здесь было нужно? Не собиралась ли она показаться царевне в своей грубой, запачканной набедренной повязке, со спутавшимися, неприбранными волосами? Услышать, как Унас скажет Нефру-ра: «Что здесь нужно этой женщине?» А Нефру-ра посмотрит с удивлением, Аменет же с тайным торжеством в голосе и с насмешкой во взгляде покажет на меня: «Это мать… вон той!»

– Нет! – резким шепотом ответила я Небем-васт. – Я ее не знаю!

Я незаметно нагнулась позади куста – разве из блюда не упал инжир? – и подождала, пока тяжелые шаги не замолкли вдали.

Куст был покрыт большими листьями и красивыми фиолетовыми цветами. Я неосторожно сорвала один цветок и принялась обрывать лепестки, чтобы только чем-то заняться и не слышать тихого скрипа гравия вдали. Из цветка капнул мелочно-белый сок и испачкал мне пальцы. Я не обратила на это внимания. Но Аменет, которая всегда все видела, заметила это и здорово выбранила меня.

– Это же яд, – сказала она и вырвала ветку у меня из рук. – Иди и вымой руки!

Мне пришлось долго оттирать с пальцев липкий сок ядовитого растения. Но все слезы, которыми я в ту ночь промочила свою подушку, не могли смыть капель яда, просочившегося в мою душу.

Несколько дней я собиралась с духом, чтобы навестить свою мать. Я думала, что она все-таки видела, как я пряталась за цветущим ядовитым кустом, и теперь больше побоев Аменет боялась увидеть немой укор в ее глазах.

И все же страстное желание поговорить с матерью, объяснить ей все подробно – нет, не объяснить, а просто сказать: «Прости!» – нет, совсем ничего не говорить, а только броситься на шею, – это желание пересилило мой стыд, и вот наконец я снова стояла перед ней.

Но мы ни словом не обмолвились о том, что камнем лежало у меня на сердце. Потому что нужно было обсудить нечто гораздо более серьезное. Мать получила весточку от моего брата Ассы.

Когда я услышала его имя, мои глаза вспыхнули от радости. Я с детства была очень привязана к Ассе, больше чем к другому брату, ведь Асса был такой простой и веселый. Он никогда не жаловался ни на какую работу, а вечером, окончив дневной труд, приносил с собой массу историй, забавных рассказов и песен. Люди говорили, что у него отцовский характер, тогда как Каар был так же скуп на слова и угрюм, как наша мать.

Конечно, Каара я тоже любила, но все же мы с Ассой лучше понимали друг друга. Он качал меня на коленях или подбрасывал сильными руками в воздух, а я громко выражала свой восторг. Он рассказывал мне волнующие истории, например о духах, которые превращались в собак или обезьян, чтобы навредить злым и помочь добрым людям, и я ловила каждое слово. Мое детское восхищение и искреннее волнение подогревали его охоту к выдумкам, порой даже к хвастовству, что делало игру еще более увлекательной. Но забавней всего было, когда Асса кого-нибудь разыгрывал. Он умел оставаться при этом таким серьезным, умел, не моргнув глазом, говорить такие невероятные вещи, что люди ему верили и только под конец замечали, что их водили за нос. Нередко из-за этого возникала ссора, но он никак не мог оставить свои дурачества. Асса не щадил даже тех, кого любил. Ему скорее удалось бы остановить бег солнца, чем придержать за зубами свой острый язык, когда он хотел поточить его о слабое место своего ближнего.

Надо сказать, что Асса не боялся врагов. Но, хотя он был веселым и добродушным, терпения у него хватало ненадолго. Тому же, кто вызывал его гнев, лучше было отойти в сторону, чем ввязываться с ним в драку. Раз уж он мог схватить за рога самого свирепого быка, то людей и вовсе не страшился.

Так вот Асса – что же с ним произошло? Он был здесь? Я могла его увидеть? Как давно он не поднимал меня в воздух своими сильными руками и не носил на плечах! Не слишком ли я теперь большая для этой забавы? И удивится ли он, когда узнает, что я научилась писать?

Но мать устало покачала головой. Нет, здесь его не было. А когда я спросила: «Где же он?» – ее как будто прорвало.

После нашего прибытия в Землю людей Ассу отвезли вниз по Реке, туда, где на тучных заливных лугах паслись стада, принадлежавшие знатным господам из города Амона. Мать ни разу ничего не слышала о нем, пока несколько дней назад… тут она остановилась, не в силах продолжать. Но наконец, то и дело прерывая свой рассказ рыданиями, она сообщила мне вот что.

Асса поссорился с другими пастухами. То ли он подшутил над ними, а они не терпели шуток – к тому же шуток чужака, – то ли они несправедливо обошлись с ним, а он этого так не оставил. Так или иначе дело дошло до драки. Он, хотя и дрался один против троих, одного уложил насмерть, второго тяжело ранил и, наверное, одолел бы и третьего, если бы со всех сторон не сбежались люди, которым удалось его усмирить. Потом Ассу судили и сослали в рудники – в пустыню, где не было воды и где люди томились от голода и жажды.

В пустыню! Я-то знала, что это такое! Долгих четыре дня мы тащились по долинам; среди скал, изрезанных глубокими расщелинами. Если бы не мои братья, я бы осталась там навсегда и мои кости белели бы у дороги. Но они взвалили себе на спину еще и ношу моей матери, и тогда она смогла, несмотря на жару и жажду, донести меня туда, где мы наконец увидели зеленую Землю людей.

А теперь изо дня в день мой брат Асса будет видеть только солнце и скалы, терпеть жару и жажду?

– Не можешь ли ты помочь? – запинаясь, произнесла мать, а мне вдруг стало ясно, как сильно она постарела. – Попроси царицу освободить его! Царицу! Попросить ее, чтобы она его освободила? Ох, как только мать могла вообразить себе, что я, Мерит, гусиная служанка, осмелюсь заговорить с царицей?

С того дня, когда я встретила ее первый раз, она больше не сказала мне ни слова. Едва ли она вообще замечала меня, когда за столом, за трапезой собирался весь двор, а я стояла за стулом царевны и обмахивала ее веером. Никому не было позволено останавливаться перед царицей и обращаться к ней со словами. Даже Сенмут, ее любимец, которого она сама возвысила над остальными, мог говорить с нею только если она этого потребует.

Самое большое, что я могла сделать для Ассы, это рассказать о нем Сенмуту. Может быть… в благоприятный момент… если он, как это однажды уже было, ущипнет меня за щеку. Но даже и тогда… хватит ли у меня смелости?

И вообще, кто знает, когда я его увижу? Он не появляется теперь целыми днями, а вчера не пришел и Унас. Говорили, что Хатшепсут собирается расширить и украсить заупокойный храм, который некогда был возведен ее отцом. Поручили это Сепмуту, возглавившему все строительные работы, а помогал ему Унас, сын его сестры. Пока их обоих не было, Аменет снова взяла верх.

Дорога, по которой я возвращалась домой мимо огромных дворцовых построек, показалась мне в тот день нескончаемой. Я шла очень медленно. Еще больше, чем прежде, меня угнетала мысль, которая все эти дни камнем лежала у меня на сердце и от которой я хотела освободиться, излив свою тоску на груди у матери. Наконец, я совсем остановилась. Перед моими глазами уже вырисовывались темные очертания дворца, мне даже показалось, что издали доносится пронзительный голос Аменет. Если бы только я могла тихо и незаметно проскользнуть в свою каморку, броситься на лежанку и заснуть! Но разве удастся избежать неприветливого приема Аменет и утомительной болтовни Небем-васт?

Я так и не решилась войти, а упала на траву за фиговым деревом, чьи раскидистые ветви укрыли меня от посторонних взглядов. Луна узким серпом стояла на западной стороне неба. Цикады выводили свою ночную песню.

Вероятно, я заснула, но меня разбудил шум приближавшихся шагов. Во всяком случае, я проснулась и очень напугалась, когда увидела, что совсем близко двое мужчин прислонились к широкому стволу. Хотя они говорили очень тихо, я все же понимала каждое их слово.

– Царь? – спросил один. – Он собирается прийти?

– Да, на Праздник долины! – ответил другой. – Чтобы принести жертву при всем народе!

– Но как ему это удастся?

– Там уже все готово. Только нам здесь нужно…

– Нет! Только не я! Это может плохо кончиться!

– Ты не должен колебаться, Руи… Одно солнце восходит на востоке, другое опускается в царство Осириса. Потому что на небе не могут одновременно быть два солнца!

– Тише! Кажется, там что-то зашевелилось. Пойдем отсюда!

Луна уже зашла. Во дворце темно. Конечно, все спали. Если я сейчас прошмыгну к себе в комнату, меня никто не заметит.

Но как же быть? Дверь была заперта! Я скорчилась в какой-то нише рядом со входом. Ложе было жестким. И все же мне, наверное, удалось бы заснуть, если бы не множество мыслей, беспорядочно теснившихся в моей голове. Асса, мой брат! Одно солнце встает, другое заходит… Смогу ли я тебе помочь?.. Заходит в царство Осириса… Выслушает ли меня Сенмут, когда я его попрошу?.. Не могут одновременно сиять на небе два солнца… Какое до этого дело тебе, мой брат, ведь ты томишься под землей и не видишь ни одного?.. Царь появляется!.. Какой царь? Макара? «Сын Исиды!» – Кто произнес эти слова?

Я вскочила со своего ложа и огляделась. Никого не было видно. Меня била дрожь. Может быть, потому что северный ветер дул сильнее, чем днем? А может быть?.. «Пойди к Сенмуту! Расскажи ему о том, что услышала! А он поможет твоему брату!»

На востоке заалели зубцы гор, когда первые звуки возвестили, что дворец проснулся. Открылись ворота и пропустили водоносов. Я проскользнула внутрь и прокралась в свою каморку. Заспанная Небем-васт повернулась на своей лежанке и прошептала:

– Хорошо было на воздухе, малышка? Ничего не понимая, я посмотрела на нее. Она подмигнула мне:

– Да не красней! Я не выдам тебя. Вчера вечером я обманула даже Аменет. Ну и рано же ты начинаешь! Когда я была такой молодой, как ты…

Она хихикнула. Я не мешала ей болтать. Правда, я не поняла, на что она намекает, но это было неважно. Если б только полежать немного!

Я, должно быть, сразу же заснула и испугалась, когда ко мне подошла Аменет. Однако лицо у нее было не злое, а на редкость сияющее.

– Иди, спой своей госпоже утреннее приветствие, девочка! – сказала Аменет. – У нее сегодня большой день!

В комнате перед покоями Нефру-ра стоял одетый во все белое человек старый жрец без парика, с гладким черепом. Мы опустились на колени и запели:

Пробудись в мире, царская дочь!

Пробудись в мире!

Амон поднимается и утренней ладье.

Пробудись в мире!

Око его сияет, сверкает дворец.

Пробудись в мире!

Он радуется свой дочери Нефру-ра.

Пробудись в мире!

Нам пришлось повторить песню несколько раз, прежде чем Нефру-ра хлопнула в ладоши в знак того, что она проснулась.

Но еще раньше ко мне подошел старый жрец и сказал:

– А теперь спой одна!

Я посмотрела на Аменет. Ее лицо окаменело. Я взглянула на Небем-васт. Ее глаза выражали насмешку. Что было нужно от меня этому человеку? И почему я должна петь одна?..

– Ну что ж, начинай! – и, как бы подбодрив меня, он запел «Пробудись в мире…» своим слабым старческим голосом.

Сначала голос у меня чуточку дрожал, как будто что-то попало в горло и никак не выходило наружу. Но потом я распелась.

Когда я закончила песню, жрец сказал:

– У нее ясный и чистый голос. Пока небольшой, но он окрепнет. Нам нужны такие голоса для хора на Празднике долины.

– Ты хочешь забрать малышку? – взвизгнула Аменет. – Ребенка…

Она, возможно, хотела еще сказать «гусиную служанку», но не успела, потому что Нефру-ра как раз хлопнула в ладоши.

Жрец пришел за царевной. Аменет была права, для той настал большой день.

Уже много лет носила Нефру-ра титул супруги бога. Хатшепсут отказалась от него в тот же день, когда возложила на себя царскую корону Обеих Земель: она все-таки не могла одновременно быть и царем и супругой бога. У супруги бога были свои обязанности, у царя – свои. Если супруга бога шла с систром во главе певиц Амона, когда бога выносили из его жилища, то царь занимал свое место в качестве главного из жрецов.

Многие годы, пока Нефру-ра была еще слишком молода, чтобы управляться с систром, слишком молода, чтобы выступать в праздничной процессии перед носилками бога, другая девушка исполняла вместо нее эти божественные обязанности. И вот теперь, на прекрасном Празднике долины, Нефру-ра впервые было разрешено приступить к священной службе – усладить богов звуками своего систра. Старый жрец должен был посвятить царевну в ее обязанности и отвести в храм.

Но сначала Нефру-ра посетила свою мать. Царица жила в другой части дворца. Ее покои выходили на большой балкон, где в праздничные дни она показывалась двору и народу. И сегодня там уже собралось в ожидании такого события очень много людей: ведь слухи во дворце распространяются быстро.

Нам не позволили войти в покои царицы: Хатшепсут хотела остаться наедине с дочерью. Поэтому мы смешались с толпой. Небем-васт тотчас же подошла к толстому, добродушному на вид человеку и зашепталась с ним. Это был дворцовый привратник.

Все терпеливо ждали. Говорили вполголоса. Наконец послышались возгласы:

– Добрый бог! Царь Макара!

– Супруга бога! Рука бога Нефру-ра!

– Даруйте нам дыхание! Да живем мы созерцанием ваших ликов!

Когда показались обе царственные особы, разразилось неописуемое ликование. Меня оттеснили, так что я видела их только издали. Нежное личико Нефру-ра стало как будто еще меньше под большим убором в виде коршуна, который украшал голову царевны как знак ее сана. Мне показалось, что она боязливо смотрела на шумную толпу. Но ее мать улыбалась.

Затем Нефру-ра села в приготовленные носилки, а мы пошли рядом.

Храм Амона, главный храм царского города, я видела один-единственный раз, когда меня вели во дворец. Мне казалось, что это было уже давно, хотя не прошло еще и года. С тех пор на меня обрушилось такое множество событий, что я лишь смутно припоминала две огромные башни, образующие ворота, и обелиски, в позолоте которых отражалось солнце.

Но теперь мне было дозволено вступить в это священное место.

Когда я прошла между башнями в передний двор, то испугалась, что меня заставят в одиночку перейти через площадь. Она была так огромна, что я могла бы затеряться там. День только начинался, и двор был почти пуст. Только в правой галерее стояла группа людей. От нее отделилась женщина и направилась к нам.

Размеры этого храма были так велики, что подавляли меня. Деревянные колонны, украшавшие крытые галереи дворца, выглядели маленькими по сравнению с каменными гигантами, окружавшими широкий передний двор и напоминавшими огромные цветы лотоса. Колонны упирались в тяжелые каменные перекладины, в тени которых можно было обогнуть весь двор, подобно тому как корабль идет под парусом под прикрытием берега, чтобы избежать бури в открытом море.

Здесь все было построено не из легкого дерева или недолговечного, высушенного на солнце кирпича, а воздвигнуто из прочного камня – навсегда. Ведь здесь жил не земной царь, а сам бессмертный Амон, владыка престолов, царь богов.

Я робко осмотрелась, как будто могла увидеть его.

Но на высоких колоннах не было божьего лица, их украшали только раскрытые чашечки цветов лотоса. Тогда я еще не знала, что статуя Амона находилась в святая святых храма, в том месте, куда имели доступ лишь немногие – посвященные жрецы и цари.

Направлявшаяся к нам женщина подошла к Нефру-ра. Она помогла царевне выйти из носилок, так как от входа в зал нас отделяло всего несколько шагов. Это была та самая жрица, которая в течение нескольких лет представляла супругу бога, а теперь должна была посвятить царевну в ее обязанности.

Свита царевны осталась у входа. Все знали, что в сам храм, жилище великого бога, им доступа не было. Я присела на корточки рядом с Небем-васт и успела услышать, как она кому-то прошептала:

– Привратник сказал, что Руи сегодня полночи не был дома, а Мерит…

Но тут жрец взял меня за руку.

– Идем со мной, – сказал он и пошел впереди. Он не вошел в большой зал, а, минуя вход, провел меня туда, где был оставлен узкий проход между внешней стеной и стеной храма. Казалось, мы шли по дну глубокого ущелья, а высокие стены давали такую холодную тень, что меня даже бросило в дрожь. Наконец, в том месте, где внутренняя галерея несколько расширялась, мой провожатый провел меня через одну из дверей в небольшое помещение. Там нас встретил такой сильный аромат, что у меня перехватило дыхание. Перед боковым алтарем трое мужчин воскуряли фимиам. Но мы быстро пересекли и это помещение и вошли в совсем небольшую комнату, где на полу сидела на корточках кучка молоденьких девушек.

– Научите ее своим песням, – сказал старый жрец, – пусть она поет вместе с вами, и пусть все услышат ваш хор на Празднике долины!

Меня с любопытством осмотрели со всех сторон но, по-видимому, не открыли ничего предосудительного.

– Ты знаешь песню в честь Хатхор? – спросили меня.

– Какую? Ту, что начинается словами «Прекрасный день»?

– Нет, эта песня в честь Амона. Мы же воспеваем Хатхор, которую он радует своим посещением. И они начали:

Выразим свой восторг Золотой,

Когда она светится в своем доме!

Восхвалим повелительницу богов,

Когда она принимает своего повелителя!

Прекрасен ее лик!

Все пути открыты ее красоте!

Горы и долины соединяются,

Бог и богиня!

Все сладкие деревья цветут для них,

Все растения зеленеют в роще,

Когда она встречает своего повелителя!

Это была торжественная, спокойная песня, сопровождавшаяся ритмическим покачиванием сидящих на полу и причудливыми движениями рук. Мой слух легко уловил мелодию, и когда они запели в третий раз, я вступила в хор:

Прекрасен ее лик!

Все пути открыты ее красоте!

Горы и долины соединяются…

И я увидела, как жрец, до сих пор стоявший рядом, потихоньку покинул комнату.

До вечера мы оставались в храме. Днем к нам присоединились новые девушки, потому что прекрасный Праздник долины – ты знаешь, Рени, он отмечается в десятый месяц каждого года между Жатвой и Половодьем – в том году должен был быть еще великолепнее, чем когда-либо прежде. По приказу царицы расширили и украсили тот храм, который возвел отец Хатшепсут, первый Тутмос, в западной пустыне, в Долине царей и в котором почиталось его Ка и Ка его сына. Об этом храме рассказывали чудеса. Тремя террасами поднимался он до подножия западной цепи гор, где глубоко в скалах было вырублено вечное жилище царицы рядом с жилищем ее отца и ее супруга. Перед погребальными помещениями находились пышные залы, украшенные множеством красочных картин, а рядом была часовня великой богини Хатхор, в честь которой и возвели это святилище. А для того чтобы богиня чувствовала себя в своем новом жилище, устроенном для нее царицей, как дома, Хатшепсут приказала доставить туда зеленые ладановые деревья из страны бога Пунт, родины Хатхор. Среди каменистой пустыни вырыли пруд. Каждый день рабы таскали в него воду из Реки. Вокруг пруда вырубили в скале глубокие ямы и заполнили их землей, в которую опустили корни священных деревьев. И хотя многие опасались, что деревья засохнут, они, наоборот, чудесным образом зазеленели: очевидно, Хатхор каждое утро оживляла их своей росой.

Так болтали женщины, ведя приготовления к празднику.

Не только хоры разучивали свои песни. Повсюду можно было видеть работавших людей. В храме до блеска начистили бронзовую, медную и золотую утварь, курильницы, скипетры и жертвенные чаши. Были приведены в порядок одеяния для статуй богов и подновлены краски и священные знаки. Здесь шили и вышивали новые знамена, там принимали пожертвования зерном и скотом. В перерывах между разучиванием песен нам разрешалось гулять по подсобным помещениям храма и во дворе, и ни одна из молодых девушек, с которыми я сегодня впервые пела в хоре, а теперь гуляла, не давала мне понять, что я чужая, и не называла меня гусиной служанкой. Неужели мой выговор уже перестал резать слух? Неужели здесь никто не знал, что я была всего-навсего ребенком из далекой страны Пунт, которого купили люди?

Уже много недель мне не выпадало такого счастливого дня. Даже Нефру-ра присоединилась к нам. Она сняла большой убор в виде коршуна, слишком тяжелый для ее изящной головки, но еще держала в руках систр. Ее пальчики напряженно обхватывали золотую ручку, украшенную изображением Хатхор, богини с головой коровы. Она опустила священный предмет, ее руки слегка дрожали, и металлические полоски, протянутые через широкие отверстия в дужке, издававшие при каждом движении такой дивный звук, тихонько звенели.

Нефру-ра явно обрадовалась, увидев меня, и подошла ко мне. Мне показалось, что никогда, с того незабываемого дня, когда мы увиделись в первый раз и играли вместе в ветвях смоковницы, она не была мне ближе, чем сегодня.

Тут пришел старый жрец, и Нефру-ра тихо сказала ему:

– Я хочу домой!

– А как же представление? – спросил он. – Тебе ведь нужно еще познакомиться с представлением, чтобы знать, на каком месте ты с систром…

Мгновение она помедлила с ответом:

– Если Мерит пойдет со мной… – наконец сказала она. Тогда он взял нас обеих за руки.

В саду при храме находилось священное озеро Амона. Его окружали смоковницы, по берегам росли камыш и тростник. Однако в одном месте эту зелень срезали, так что была видна блестящая вода и на ней ладья, качавшаяся на волнах неподалеку от берега. Здесь же под смоковницами были установлены каменные скамьи, и сюда-то привел нас жрец.

То, что нам довелось там увидеть, я не забуду никогда!

Посреди ладьи сидела женщина с распущенными волосами. Она воздела руки к кебу и начала плач:

Приди в свой дом, о мой бог!

Приди в свой дом, мой супруг!

Осирис, прекрасный юноша,

Не имеющий врагов,

Приди в свой дом!

Я зову тебя и плачу,

Так что слышно даже на небесах,

Ты же не внемлешь моему гласу!

А ведь я твоя сестра,

Которую ты любишь на земле,

И никого не любишь ты, кроме меня,

О мой брат! Мой брат!

А издали зазвучал хор низких мужских голосов:

Его убил Сет!

Его, у которого не было врагов,

Кроме собственного брата!

Его убил Сет, и нет больше

Жизни в его теле.

Плачь, Исида, его убил Сет!

И тогда поднялась Исида – и стало видно, что это богиня, потому что руки ее переходили в крылья. Она обмахнула ими лежавшего перед ней умершего и вскричала:

Ты, повелевающий зерну замереть в земле

И взойти из него молодой поросли,

Открой еще раз глаза!

Ты, чьей властью раскрываются почки,

Посмотри еще раз на меня!

Любовью была наша жизнь,

Пока тебя не убила ненависть!

Ниспошли нашей любви плод,

Прежде чем тебя поглотит смерть!

А хор запел:

Царем ты был на земле!

Распространял благодать!

Будь же теперь царем там, внизу,

Где ходит ночное солнце!

Ты больше не можешь переливаться

Над зеленеющей нивой!

Ты должен разлучиться с теми,

Кого ты любил,

Пока не примешь их там,

Где больше нет разлуки!

– Мертвый двигается? – боязливо спросила жреца Нефру-ра.

А когда Осирис наполовину поднялся, чтобы обвить руками свою супругу, она сказала:

– Мне холодно. Я хочу домой!

– А я думал, что это доставит тебе удовольствие, маленькая рука бога! Не все будет так печально. Скоро Исида переоденется и перехитрит Сета, так что тому придется вернуть владения, отнятые у собственного брата, его сыну Хору!

Но Нефру-ра покачала головой:

– Я не хочу этого видеть! – сказала она, и стало заметно, что она сдерживает слезы. Тогда жрец увел ее.

Меня никто не спрашивал, хочу ли я остаться. Все же я встала, когда поднялась царевна, и пошла за ней, как будто я была частью ее самой.

Что же такое я видела и слышала? Отрывки какой-то истории, которая начинается так ужасно! Но разве такое могло быть? Чтобы один брат убил другого? Ведь брат обязан защищать брата!

У нас дома тоже рассказывали всевозможные истории. Были истории и печальные и ужасные. Но когда речь шла о кровной мести и люди посягали на жизнь друг друга, братья держались вместе и мстили за смерть брата! Значит, в Земле людей было не так?

Но почему же, почему Сет убил Осириса? Просто потому, что Сет был злым? Или потому, что он хотел что-нибудь отнять у него? Или потому, что им не было места рядом друг с другом?

Да, если в этой стране было так, что даже среди богов один всегда стоял внизу, а другой наверху, то как же людям иметь место рядом друг с другом?

Но Исида? Кто она такая? Не звали ли Исидой мать Тутмоса… молодого изгнанного царя? И сам он разве не собирается явиться на Праздник долины?

Ах, я ведь хотела поговорить с Сенмутом об Ассе! Хотя он и убил другого, но в честном бою, один против трех! И не собственного брата!

Но Сенмута не было у нас уже много дней, и кто знает, когда он снова появится. А этот жрец – разве он не добр ко мне? И не был ли сегодняшний день счастливым для меня?

Наконец, собравшись с духом, я сделала несколько быстрых шагов и оказалась рядом с человеком в белой одежде, державшим Нефру-ра за руку.

– Кто это сын Исиды? – спросила я его. – Он придет и будет приносить жертву на Празднике долины? И тогда два солнца смогут одновременно стоять на небосклоне?

От испуга старик выпустил руку Нефру-ра.

– О чем… ты говоришь, дитя? О чем говоришь? Он кивнул женщине, которая занималась с царевной в храме, а сейчас стояла недалеко от нас, и передал ей Нефру-ра.

– Отведи ее к Аменет! Да скажи: Мерит останется у нас до завтрашнего вечера. Ей еще многое нужно разучить, чтобы петь и танцевать перед богиней.

Потом мы сидели рядом в какой-то темной комнате, где горел лишь слабый масляный светильник. Если бы старик спрашивал и настаивал, я бы, очевидно, не знала, что ему ответить, настолько все перепуталось в моей голове. Но он просто сидел рядом со мной и держал меня за руку.

Я знаю многих, кто умеет хорошо рассказывать. Но лишь немногие умеют хорошо слушать. Старик владел этим трудным искусством. Я почувствовала это и наконец заговорила.

Я не помню всего, о чем я ему рассказывала. Говорила ли о Параху и Ити, о гусях и своей матери? Но уж об Ассе наверняка. Я рассказала, каким веселым был всегда мой брат, и конечно, он убил человека, только разгневавшись, потому что на него напали или вывели из себя. Ведь очень трудно одному отбиваться сразу от троих.

Он выслушал меня и пообещал сделать, что было в его власти, чтобы освободить Ассу из рудников.

Потом я рассказала ему об Аменет. Как она косилась на меня и мучила, когда и где только могла. Я рассказала о Нефру-ра и о том, как она учила меня писать. Он выслушал. Кивнул головой и показал печатку, где в овале было выгравировано имя царя.

– Мне дал это отец нашей Доброй богини. Если бы он был жив, то отвратил бы несчастье, которое нависло над его домом.

Я рассказала ему о Небем-васт и о том, что услышала от нее о сыне Исиды, который не смог удержать престола своего отца и пребывал вдали подобно соколу, еще не вылетавшему из своего гнезда.

Жрец выслушал и сказал:

– Нехорошо, что о подобных вещах говорят с детьми! И я не стал бы обсуждать этого с тобой, если бы ты не знала уже слишком многого! Но прежде расскажи мне самое последнее.

И я рассказала о разговоре, подслушанном в саду.

Он встал. Начал ходить взад и вперед по комнате. Долго молчал.

Наконец он снова подсел ко мне.

– Ты спрашиваешь меня о сыне Исиды. Сейчас я тебе объясню. Вот что тебе нужно знать: это имя носят двое! Один сын Исиды, это Хор, бог с лицом сокола. Его зачал Осирис, прежде чем сойти в подземное царство. Ты видела начало представления, которое разыгрывалось в его честь. А чтобы ты все поняла, я расскажу теперь его конец.

Исида была богиней – сестрой и супругой Осириса. Она была очень несчастна, потому что Сет убил ее супруга. Она спряталась от убийцы, чтобы он не погубил и ее ребенка, которою она зачала, когда последний раз была в объятиях Осириса. Она родила Хора на заросшем болоте. Никому не известно это место.

Но когда Хор подрос, он подал на суд Девяти великих богов жалобу на Сета, который присвоил себе владения его отца Осириса. Когда же Сету удалось привлечь в этом споре на свою сторону царя богов – солнце Ра-Хорахти, Исида прибегла к хитрости. Она превратилась в прекрасную земную женщину, чтобы понравиться рыжеволосому Сету, а когда тот к ней приблизился, она поделилась с ним своим горем: «Я вдова пастуха, а брат моего мужа завладел скотом и пригрозил моему сыну, что убьет его, если он не перестанет требовать наследство своего отца. Не можешь ли ты мне помочь, чтобы мой сын не был убит за свое же имущество?»

Тут Сет разгорячился: «Как можно допустить, чтобы кто-то присвоил себе скот своего убитого брата, когда еще жив его сын?» Но Исида засмеялась и сказала: «Что же. Сет, ты сам вынес себе приговор!» А когда он, узнав ее, хотел броситься на нее, она превратилась в птицу и улетела. В конце концов и Девяти великим богам пришлось признать, что правда была на стороне Хора. Они ввели его в наследство отца, и с тех пор ему стали принадлежать плодородные земли, а Сет был изгнан в пустыню, в красную бесплодную землю. Осирис же теперь повелевает мертвыми в подземном царстве.

Старый жрец долго молчал.

– А еще один сын Исиды? – наконец осмелилась я спросить.

– А еще один сын Исиды – это сын совсем другой Исиды. Его мать не была богиней. И даже не царицей. Она была просто женщиной, которая нравилась царю. Несчастье заключается в том, что Хатшепсут не родила наследника престола, так что ее супругу пришлось завести сына от другой женщины, а не от великой царицы, хотя в ее детях текла более чистая и благородная царская кровь. И поэтому этот сын Исиды, третий Тутмос, всего лишь пасынок Хатшепсут. Произошло бы большое смятение, если бы не она, наш Добрый бог Макара, завладела престолом и страной, так как Тутмос был еще несовершеннолетним, когда умер его отец. Его сделали жрецом. Он живет далеко отсюда, в храме Птаха. А страна процветает под властью Макара. Но если сокол вылетит из своего гнезда… если сын Исиды принесет жертву Амону на Празднике долины… – Он замолчал и пристально посмотрел на меня. Этого не произойдет! – сказал он. – Ты разумное дитя. Ты будешь молчать, чтобы ни один ворон не накаркал беды. И богиня улыбнется тебе, а Амон защитит тебя!..

Много дней длились приготовления к празднику. Почти каждое утро нас забирал старый жрец, ибо царской дочери также предстояло выучить священные песни, а это было не так-то просто. Их пели не на том языке, на каком говорили в народе и даже при дворе, нет, для прославления богов употреблялись древние священные слова, которые отчасти нам были знакомы из уроков письма Сенмута. И все же многие из них нам были еще неизвестны.

Нефру-ра время от времени хныкала, но на это не приходилось обращать внимания. Не могла же в самом деле супруга бога безмолвно встречать своего отца Амона; она должна была восхвалять его приятным голосом, шествуя первой перед хором певиц и певцов вслед за священной ладьей.

В храме было несколько хоров. В один из них входили жрицы Хатхор, жены высших придворных чиновников, которые прекрасно знали песни, так как по крайней мере некоторые из них были уже совсем не молоды. Затем были хоры молодых жрецов. Они пели без сопровождения музыкальных инструментов и во время пения хлопали в ладоши.

Мы же, молодые девушки (а я среди них была чуть ли не самой молодой), пели в сопровождении арф и должны были не только петь, но и танцевать в честь богини.

Я уже не раз встречала при дворе арфистов и певиц. Это случалось, когда царица была в хорошем настроении и слушала их за столом во время трапезы. Но никогда, кажется мне, песня не звучала в просторных залах царского дворца так торжественно, как в тесной комнатке, где девушки упражнялись в пении, которое сопровождали игрой на арфах шесть старых мужчин.

Я еще не знала той песни, что они пели, и поэтому только слушала. Нефру-ра тоже присутствовала при этом, она сидела на высоком стуле перед жрицей, которая ее опекала, а я присела на корточки у ее ног. Движения певиц были медленными и торжественными. Образовав круг, они вставали на колени, поднимали и опускали головы, а их руки красивыми округлыми жестами как бы рисовали мелодию в воздухе.

Но вот прозвучали слова: «Откройтесь, небеса, откройтесь! Выйди, выйди, повелительница опьянения!», и круг внезапно раскрылся. Первая танцовщица – гибкая девушка с изящным телом – начала танцевать. Собственная красота была ее единственным украшением и одеждой, она держала в одной руке систр, а в другой – золотую цепь, звенья которой тихонько позванивали при каждом взмахе. Как она покачивала телом! А ее руки, то с мольбой поднятые вверх, то страстно взмахивавшие цепью и систром, казалось, жили сами по себе. Даже Нефру-ра, зачарованная, смотрела на искусное представление и через некоторое время шепнула мне:

– Сними с меня ожерелье!

Я не знала, что она хочет сделать, но послушно принялась разбираться в нескольких рядах золотых пластинок и драгоценных камней. Когда же танцовщица закончила танец, царевна встала, подошла к ней и положила ей на плечи царское ожерелье.

Ненадолго все в изумлении замолчали, а потом со всех сторон раздались восторженные возгласы: «Божественная рука! Божественная жена! Ты щедра, как твоя мать, да здравствует она еще тысячи лет! Дочь Амона! Прекрасная дочь Амона!»

Нефру-ра, смущенная громкими криками возбужденных девушек, спряталась за своей покровительницей, которая с удивлением смотрела на все происходящее и не знала, что ей следовало сказать.

Я же переводила взгляд с танцовщицы на царевну, с царевны на танцовщицу, а потом взглянула на свои плечи, которых никогда не касалось ни золото, ни драгоценные камни, и подумала: «Украсят ли когда-нибудь и меня такими же драгоценностями?»

Тотчас же после нашего возвращения глаза Аменет заметили отсутствие украшения на шее Нефру-ра. Она помрачнела.

– Не брани меня, – стала умолять царевна старую кормилицу, – если бы ты только видела, как она танцевала! – И она начала петь: «Раскройтесь, небеса, раскройтесь, выступи, выступи…»

– Неверно, госпожа! – прервала ее старуха. – Говорят: «Откройтесь, небеса, откройтесь, выйди, выйди, повелительница опьянения!»

Произнося это, она то пела, то говорила и раскачивала в такт своим неуклюжим, костлявым телом и рубила воздух пальцами с птичьими когтями. Нефру-ра смотрела на нее и смеялась до слез.

– Ты тоже пой и танцуй! – попросила она. – Тогда я тебе подарю цепь!

Но тут Аменет разом остановилась. Ее лицо, которое, казалось, на мгновение смягчилось, снова помрачнело, и она замолчала.

Танцующая старуха представляла собой такое неописуемо комическое зрелище, что только страх перед ней удержал меня от того, чтобы посмеяться вместе с Нефру-ра. Но теперь, когда она застыла в оцепенении, а Нефру-ра, дразня, потянула ее за платье, так что та вздрогнула, я почувствовала к ней внезапное сострадание и поборола свое недоброе чувство. Может быть, и она когда-то была красива. Может быть, и она тоже танцевала в честь Амона, владыки престолов. Может быть, и ее когда-то держал в объятиях муж и окружали дети. Странно, что Небем-васт никогда мне об этом не рассказывала! Не собраться ли мне с духом и не расспросить ли старуху?

Я не сразу решилась, но эта мысль не давала мне покоя. И вот однажды мы были с Аменет вдвоем в комнате. Солнце только что село, а лампы еще не зажигали. Сумерки скрывали меня от ее острого взгляда – и тогда я спросила:

– Скажи, Аменет, что же у тебя не было ни мужа, ни детей?

От моего вопроса у старухи будто отнялся язык, так что сначала она ничего не могла ответить. Она явно старалась отделаться от меня, но, по-видимому, ее душа все же очерствела не настолько, чтобы не почувствовать участия, прозвучавшего в моих словах. Поэтому она все же ответила тихо и невыразительно:

– Мой муж отправился с отцом Хатшепсут в презренную землю Речену больше я его никогда не видела, А мой сын Пуэмра, второй пророк Амона, главный зодчий бога, и именно ему надлежало бы поручить все храмовые постройки, а не этому Сенмуту, который выманил милость царицы и захватил для себя все должности и почести! – Она огорченно замолчала.

– А ты пела в хоре Амона, когда была молодой?

– Еще бы не пела! Но в мое время еще существовал старый добрый порядок, тогда еще не было в обычае, чтобы дети песка… – Она внезапно запнулась. С шумом выпустила воздух из ноздрей. А затем голосом, совершенно не похожим на тот, что я слышала раньше, сказала: – Иди спать, дитя! Я знаю, как утомляют танцы и пение и взмахи систром.

Тогда я почувствовала, что мне удалось победить ее враждебность.

Мое сердце наполнилось радостью, которая была гораздо больше той, что охватила меня при виде священного танца. «Хатхор, повелительница опьянения! – ликовало все во мне. – Горы и долины должны обняться, когда твой сияющий супруг приближается к твоей красоте! И даже враг протягивает руку врагу, когда аромат твоей цветущей рощи касается его сердца!»

Что это были за слова? Звучали ли они в одной из песен, которые я разучивала в те дни, или сама Хатхор, повелительница пения, вложила их мне в душу?

Я никак не могла заснуть. Уже давно я различала равномерное дыхание Небем-васт, но у меня в висках стучали мысли, в мозгу проносились картины, в ушах звучали песни и среди них все снова и снова, чистая и ясная, как звук арфы:

Хатхор, повелительница опьянения!

Горы и долины должны обняться,

Когда той сияющий супруг

Приближается к твой красоте!

И даже враг

Протягивает руку врагу,

Когда аромат твоей цветущей рощи

Касается его сердца!

Однако все это было лишь подготовкой. Описать сам праздник не хватит слов. Ты, Рени, чтобы посмотреть Праздник долины, переправляешься через Реку на нашем маленьком челне в то время, когда священная ладья, привязанная сзади к царскому судну, уже давно причалила к западному берегу. Ты бываешь счастлив, если сумеешь заметить Доброго бога издали, а благоприятный ветер донесет до твоего слуха слабый звук систра певиц Хатхор.

То, что испытываешь ты, Рени, невозможно даже сравнить с тем, что довелось увидеть мне. В тот день моя юная душа радостно трепетала от переполнявшего ее благоговения.

Я видела, как статую бога переносили из храма на священную ладью и как могущественнейшие из жрецов теснились, чтобы принять ее на свои плечи: Хапу-Сенеб первым, Пуэмра вторым и так далее, один за другим. Затем мы пошли по широкой дороге к Реке. Макара, в мужском облачении, шла позади жрецов – изящная голова высоко поднята над узкими плечами, к подбородку подвязана борода, как это и подобает царю. А впереди хоров – Нефру-ра, малышка, с систром, раскачивающимся в ее прекрасных, тонких руках. Она не дрожала и не опускала рук всю дорогу до берега, и хотя было еще по-утреннему прохладно и дул северный ветер, ее ясный лоб был покрыт потом.

Носилки, на которых несли бога, поставили в ладью. И носилки и ладья накануне были вымыты чистым молоком и сверкали на солнце, отражавшемся в блестящем зеркале благородного дерева почти так же, как в полосках из ляпис-лазури и золота, которыми они были обшиты. Царское судно отошло от берега и взяло на буксир ладью бога «Усерхат-Амон», в то время как видный издалека царь стоял позади рулевых, а гребцы пели.

Пророки в накинутых на плечи шкурах пантер и жрецы в белых одеяниях взошли на почти до краев нагруженные лодки, и, наконец, на одном из множества судов, предоставленных в распоряжение служителей бога, разместились и мы, певицы и мальчики-певцы.

Тут мне показалось, что в тот день я впервые поняла, что значит жить в Земле людей. Я ощутила себя приобщенной к их древнему, священному порядку. Я почувствовала, что происходившее вокруг меня было справедливым и что каждому следовало иметь свое место, неважно, на верхних или нижних ступеньках великой лестницы, для того, чтобы страна процветала, а народ преуспевал. И по ней мог подняться тот, кто был добродетельным и кого любили боги. Да разве это не одно и то же? Разве не заслуживал тот, кто не был добродетельным или не угождал богам, чтобы упасть с нее или остаться внизу? Разве не был Сет, рыжеволосый Сет, Сет Вероломный, изгнан в пустыню, где нет воды для поддержания жизни?

Первые лодки достигли противоположного берега и теперь плыли по широкому протоку, который был прорыт через плодородную низменность почти до Долины царей. Они направлялись к красивой низине, лежавшей среди гор, где находились вечные жилища покойных правителей Обеих Земель. Все жители Западного города стекались сюда – те, кто бальзамирует трупы, пеленает мумии, высекает из камня гробы, делает изваяния для гробниц, и все прочие, кто обслуживает мертвых.

Уже раздались ликующие возгласы толпы, и тут к нашей лодке направилась еще одна. Она шла не от восточного берега, а с севера. Это было ясно видно. В ней вместе с немногими гребцами спиной к нам сидел жрец в белом одеянии.

Один из гребцов, которого я видела совершенно отчетливо, отложил весло, наклонился к жрецу и что-то сказал ему на ухо. Но человек в белом одеянии закрыл ему рот рукой.

Тем временем носилки Амона подняли из ладьи и пронесли несколько шагов до маленького храма. Здесь бог в первый раз отдыхал на своем пути. Жрецы несли утварь для жертвоприношений. В ней на раскаленных углях тлели куски мяса, лежали фрукты. И царь Макара в своих нежных женских руках тоже нес тяжелую чашу.

Сейчас, сейчас это произойдет! Сейчас юноша проложит себе дорогу сквозь толпу! Сильная рука отбросит окружающих и вырвет жертвенную чашу из рук Макара! Мое сердце громко стучало. Как я об этом не подумала до сих пор?

Но нет, ничего подобного. Все, что происходило, было предусмотрено распорядком этого часа. Макара беспрепятственно поставил тяжелые чаши на приготовленные для этого подставки, посыпал в них мирру из золотого кувшина и воздел в молитве тонкие руки, в то время как густые пары ароматного курения окутывали голову царя, а жрецы монотонно повторяли священные слова:

Тысячу хлебов и пива, тысячу мазей,

Тысячу всевозможных прекрасных и чистых вещей,

Тысячу вина и молока, тысячу ладана,

Уток и гусей, голубей и быков без числа

Посвящаем мы тебе, Амон-Ра, тебе, нашему царю,

Тебе, владыке престола Обеих Земель,

Чтобы ты дал своему сыну,

Нашему Доброму богу Макара

Жизни на миллионы лет,

Чтобы он мог тебе служить,

Когда ты плывешь по Реке,

Чтобы он мог приносить тебе жертвы

На твоем Прекрасном празднике!

Какой длинной была дорога до святилища Хатхор! Каким знойным был воздух, как горел под ступнями раскаленный песок! Амон-Ра посылал свои палящие лучи тем, кто ему поклонялся, и даже сфинксы, подставлявшие солнцу свои каменные тела справа и слева от дороги – сфинксы с туловищем льва и головой Доброго бога, украшенной бородой, – казалось, изнемогали под ними.

Я видела, как голова Нефру-ра склонялась под тяжестью убора в виде коршуна, а капли пота блестели на ее светлом челе. Я видела, как Хатшепсут неподвижно смотрела перед собой, как будто ей было трудно шагать прямо. У меня язык прилипал к гортани. Все разговоры вокруг смолкли, каждый жаждал освежающего дыхания богини.

Но вот вдали уже показались широкие ступени террас. Ладановые деревья (да, они зеленели, они жили росой богини!) выстроились в ряд вдоль цепи сфинксов и поднимались вверх по склону, который вел к святилищу. И там мы оказались наконец в тенистых залах, и бог почил в объятиях богини.

До глубокой ночи продолжался Прекрасный праздник, даже до утра. Принесли жертвы не только Амону, Хатхор и Анубису, который пропускает в подземное царство, или Осирису, который принимает мертвых. Нет, сами мертвые тоже получили жертвоприношения в тот прекрасный день, соединивший с ними всех их близких. И вот вельможи покинули храм и поспешили к гробницам, чтобы почтить своих отцов. А царь направлял своих слуг к тем, кого хотел отличить, и посылал им искусно подобранные букеты, цепи из серебра и золота, богатые одежды. Хоры тоже ходили теперь от могилы к могиле, а арфисты, певицы, мальчики-певцы и танцовщицы получали вознаграждение. Ах, как подскочила я от радости, когда одна знатная дама (я думаю, это была сестра Сенмута, мать Абет и Унаса) бросила мне красивую, богато расшитую ленту, которой одна из девушек подвязала мне волосы.

Пока другие бродили по долине, царь и супруга бога и, вероятно, также Аменет, старая кормилица, оставались в помещении. Оно было вырублено глубоко в скалах и укрывало статуи первого и второго Тутмосов. Там стояла приятная прохлада, и я обрадовалась, когда и мне позволили наконец войти туда после утомительною хождения взад и вперед. Нашему хору предстояло петь перед царственными владыками после всех остальных до глубокой ночи.

Безмолвно стояли изваяния мертвых царей. У их ног был зажжен жертвенный огонь.

Нефру-ра устала. Она лежала на коленях у кормилицы и спала.

Макара сидел в кругу придворных. Сановники, закончив церемонии в своих собственных гробницах, возвращались один за другим.

Чаши ходили по кругу. Гости шумели. Царь был молчалив.

– Пойте, девушки! – крикнул нам Сенмут. Однако наши голоса уже звучали не так дивно, как утром.

Прекрасный день!

Гора открылась,

Вершина раскрылась!

Осирис посылает мертвых

В наш круг!

Они радуются жертвам,

Которые им приносят.

Каждый сын

Сидит в зале своих отцов…

Губы Макара как будто дрогнули: знак рукой – и певицы замолкли одна за другой.

– Дайте им вина! – сказал Сенмут, читавший в глазах госпожи.

– И принесите мои носилки! – добавила царица. Так Хатшепсут, и Нефру-ра, и старая кормилица отправились в обратный путь задолго до того, как окончилась ночь. С ними ушло большинство гостей, но теми, кто еще оставался в долине, завладела Хатхор, повелительница опьянения.

Обо мне забыли. Я присела у стены и заснула, но не хмель подействовал на меня. Я совсем немного выпила вина, и не взяла в рот ни капли щедро разливаемого пива, к которому испытывала отвращение. Просто усталость пересилила, а мое молодое тело подчинилось ей.

Когда я проснулась, в помещение уже проникал первый утренний свет. Факелы погасли, песни смолкли. Где-то храпел пьяный, отсыпавшийся после неумеренного потребления хмельного. Цветы, еще накануне искусно подобранные в сотни букетов, теперь лежали растоптанными на земле. В воздухе стояли испарения от еды и вина.

Страх обуял меня. Как найду я дорогу отсюда, из дома западных жителей, назад, в город живых? Сумею ли я одна добраться по длинной знойной дороге до берега Реки, найдется ли лодка, чтобы перевезти меня, и не повстречаются ли мне чужие и враждебные люди, которые увезут меня с собой туда, куда я не захочу?

Но я быстро успокоилась. Скоро придут слуги, чтобы собрать остатки еды, унести кресла и циновки, привести в порядок Вечное жилище и снова вернуть его безмолвным обитателям.

А цари из владений Осириса? Не причинят ли они мне зла? Я долго рассматривала их спокойные лица, и мой страх прошел. Здесь стоял первый Тутмос. Могучий и широкоплечий, с сильными руками человек, который завершил свое дело и мог спокойно перейти в вечность. А там второй Тутмос. Не казалось ли его чело слишком узким для царскою венца, а его лицо слишком молодым для отметившей его смерти? Не выдавали ли его глаза того беспокойства, которое он носил в душе, потому что сын его и Исиды был еще соколом, не вылетавшим из гнезда, когда ему на голову возложили корону Обеих Земель? Но нет, как и у его отца, драгоценные камни в глазницах второго Тутмоса смотрели неподвижно, равнодушные ко всем земным заботам. Но их блеску невозможно было понять, заметили ли они отсутствие жертвы, которую сын царя должен был бы принести в этот день.

Я приблизилась к его статуе. У меня в ушах звучали последние слова нашей песни:

Каждый сын

Сидит в зале своих отцов,

Жертвует хорошие и чистые вещи,

Жертвует им вино, и ладан, и мирру,

Чтобы обрадовать их душу!

Каждый сын? Только не этот!

Угольки в золотых чашах уже давно превратились в золу, от жертвоприношений ничего не осталось. Но в одном из кувшинов было еще немного вина. Я сняла тяжелый сосуд со стола и вылила вино до последней капли у ног мертвого царя.

– Ты что здесь делаешь? – раздался позади меня голос.

Я вздрогнула, как будто меня поймали за злейшим преступлением, испуганно обернулась и узнала старого жреца. Я только сейчас поняла, что не видела его несколько дней.

– Я думала… – пролепетала я, – раз сын Исиды… так и не смог принести… жертву… на Празднике долины…

Позади него, босиком, шел еще один человек. Почти юноша, невысокий, приземистый и коренастый, он был одет в передник, какие носят слуги, а в руке держал жертвенную чашу, в которой еще теплился огонь. И внезапно я узнала в нем того самого гребца, который, стоя в лодке, что-то шептал жрецу. Теперь я уже знала, кто был этот жрец.

– Это тебя огорчает? – спросил меня юноша. Его взволнованный голос тронул меня до глубины души. – Тебя огорчает, что сын Исиды не может принести жертву на могиле своего отца?

Я была сбита с толку и не знала, что ответить. Наконец, запинаясь, я тихо произнесла:

– Если бы мне было позволено говорить перед нашим Добрым богом Макара, то я бы попросила, чтобы ему это разрешили!

Тогда он засмеялся. Но это был горький смех, и прозвучал он почти как крик.

– Пойдем, – сказал жрец и повел меня наружу.

Мы пришли в большой зал, где отдыхал Амон до того, как встретился с Хатхор в святая святых храма. Здесь мы тоже вчера пели. Но только сегодня я обнаружила то, чего не заметила накануне за бесконечным чередованием людей и богов, – весь зал был сплошь разрисован разноцветными картинами.

В этом не было ничего удивительного, ведь они смотрели со всех наружных и внутренних стен храма. Правда, здесь изображения были особенно пышными и сверкали совершенно свежими красками. Но не это заставило меня тихо вскрикнуть от изумления. Поверишь ли, Рени? На одной из стен я увидела Ити и Параху в их натуральную величину.

– Это нарисовал Ипуки? – спросила я старого жреца, обрадованная встречей с фигурами людей с моей родины, хотя они были не очень-то красивыми и соразмерными и уж никак не были украшением святилища.

– Нарисовал? Ну нет! Ведь Ипуки не художник! Он главный рисовальщик. Он сам лишь набрасывает картины, а его подмастерья рисуют их углем на стенах. Затем каменотесы углубляют фон картин, так что фигуры начинают красиво выделяться на стене, а в заключение художники покрывают их красками. Вчера они были осыпаны похвалами царя и получили много золотых цепей. Да разве ты этого не видела?

Ах, я многого не могла увидеть в тот день, который был до краев наполнен новыми впечатлениями!

– А вот там, что это? – спросила я, когда мы вошли в другой зал.

– Это рождение Хатшепсут, – объяснил старик, – видишь, как бог Амон в образе отца обнимает ее мать Яхмос? А здесь, видишь, как ее кормит грудью Мут, мать богов?

– А здесь, – внезапно услышали мы громкие, резкие слова, – здесь ты видишь первого Тутмоса, повелевающего короновать на царство свою дочь! А здесь Доброго бога Макара, поднимающего жертвенные чаши к Амону, своему отцу!

Мы обернулись и увидели, что в глубине зала, прислонившись к стене, стоит гребец. Почему же я покраснела, заметив его?

– И только молодого царя ты нигде не найдешь, – возбужденно продолжал он. – Да и что делать сыну Исиды в зале своих отцов?

Старик подошел к говорившему и положил руку ему на плечо. Я невольно шагнула за ним и услышала, как он прошептал:

– Не говори так много! Эта девочка – певица Амона и служанка Нефру-ра!

Тогда гребец повернуло и, и наши взгляды встретились:

– Девочка! – сказал он.

– Мое имя Мерит, – прошептала я и опустила глаза.

Меня обдало жаром: «На меня посмотрел мужчина!» Мне показалось, что такое произошло впервые.

Но старик встал между нами.

– Тебе надо уходить! – обратился он к юноше. – Скоро придут слуги. Я… сдержал свое обещание. Теперь ты сдержи свое! – И повернувшись ко мне, сказал: – Ты идешь со мной?

Он не стал ждать ответа, схватил меня за руку и с силой увлек за собой. Я не спрашивала, что все это означает. Я знала, что не получу ответа, да я и не нуждалась в нем.

Мне внезапно все стало ясно, как если бы мне открыла это сама Маат, повелительница правды. Значит, после нашего разговора старый жрец взял лодку и отправился вниз по Реке, пока не натолкнулся на барку, в которой сидел сын Исиды. И хотя тот был в одежде гребца, он узнал его, перешел к нему в барку и поговорил с ним.

Я, конечно, не знала, какими словами жрец отговаривал сына Исиды отказаться от выполнения своего замысла. Предостерегал ли он его об опасности? Это вряд ли бы помогло. Или угрожал ему? Это было еще бесполезнее. Тогда, возможно, заклинал, говоря: «Подожди, придет твое время и ты обретешь свое право!» Или сказал: «Доверься мне, и я обещаю тебе, что ты принесешь жертву, не повергая страну в кровь и слезы!»

И тот принес жертву. Правда, не как царь, а как сын.

Да, все это мне было ясно. И еще одно: с сегодняшнего дня я перестала быть ребенком.

В один из ближайших дней во дворец прибыл гонец из храма Птаха. Он принес известие о том, что молодой царь, а с ним еще несколько его товарищей убежали из-под стражи.

Сама я не видела этого гонца и не знала, с кем еще, кроме царицы и Верховных уст, он говорил. Однако во дворце тонкие стены, а вокруг слоняется много подслушивающих и болтающих.

Рассказывали, что царица Хатшепсут не спала по ночам, у нее под глазами лежали глубокие тени. Но когда озабоченная кормилица осмелилась заговорить с ней, она усмехнулась:

– Я не сплю из-за храмов моего отца Амона. Каждую ночь я думаю о том, как я возведу новые и украшу уже построенные еще более богатыми драгоценностями.

– Ты думаешь, госпожа, что тогда Он скорее защитит тебя? Что Он держит над тобой свою руку и не допустит твоих врагов? – А когда царица изумленно посмотрела на Аменет, та заговорила более настойчиво: – Часто тот злейший враг, кого считают лучшим другом!

– Это относится к Сенмуту? – вспыхнула царица, и гневная складка перерезала ее лоб. Но затем, сдержав себя, она приказала: – Уведи детей!

Через несколько недель снова прибыл гонец и сообщил, что сын Исиды и его товарищи вернулись – они охотились в пустынных горах. И рассказывали, что царица промолчала, когда ее спросили, что же следует предпринять, а Сенмут распорядился сделать запоры на воротах храма крепче, а его стены выше; товарищей же царя сослать в рудники.

Туда, где был мой брат? Мой брат Асса? И разве старый жрец не пообещал заступиться за него?

Когда я спросила его об этом, он ответил:

– Я справлялся о нем. Узнал, что его доставили на рудники, где добывают бирюзу. Там у меня есть друг, он несет службу в храме Хатхор, повелительницы бирюзы. Я ему написал.

Ответ пришел не скоро. Он гласил, что Асса убежал. Было ли это утешением? Моя мать в этом сомневалась. Разве можно забыть об ужасах пустыни? А племена, жившие в песках, у которых он, может быть, попросит убежища, примут ли они его как друга или убьют как врага?

Потом прошло много, много времени. Сенмут был в разъездах. Ему приходилось ездить в каменоломни и следить за постройкой храмов – и не только в царском городе, но и тут и там – по всей стране.

Небем-васт вышла замуж за сына садовника. Хотя она продолжала приносить букеты и фрукты для нашей госпожи (а для нас каждый раз полный мешок новостей), она сама больше не прислуживала, и ее сменила другая девушка. Странно было делить каморку с новенькой, которую теперь уже я вводила в ее обязанности, давала ей наставления и даже распоряжения.

Теперь не только в храме Амона, но и в самом дворце на меня перестали смотреть как на проданное в неволю существо, стоявшее на самой нижней ступеньке этой высокой лестницы и страдающее от произвола всех и всякого. Случилось даже так, что через некоторое время я стала запевать в хоре, потому что заболела та девушка, которая возглавляла его до сих пор; бог же, когда жалует эту службу, заботится не о происхождении и чине, а о чистоте и благозвучии голоса.

Все же руки у меня дрожали, когда я впервые подняла их перед собой, чтобы жестами вписать в воздух свою песню, а в горле как будто застрял камень. Так продолжалось до тех пор, пока я не заставила успокоиться громко стучавшее сердце, а потом вознесла до слуха богов рвавшуюся из моих уст песню.

Все ли они прислушивались к тому, о чем пело столь юное создание? Не только Амон, владыка престолов, не только Хатхор, его возлюбленная, но и великая мать богов Мут, и трижды священный Тот? А может быть, и все Девять богов царского города?

Во всяком случае, меня слушали Нефру-ра и Аменет, Абет и Унас. Когда девушкам надоедали уроки молодого писца, которые тот давал в отсутствие Сенмута, они часто звали меня спеть им. И даже Унас больше не смотрел мимо меня, а улыбался, когда я кончала песню.

Однако самые большие изменения произошли в жизни моего брата и нашей матери.

Мой брат Каар был в свое время куплен одним богатым человеком, имение которого находилось в южном предместье. Он приставил Каара изготовлять кирпичи, и брат изо дня в день придавал форму кирпичей тому влажному илу, который откладывала Река во время ежегодных подъемов. Работа была тяжелой и однообразной, но Каар был таким же добросовестным и неутомимым, как наша мать. Кирпичей он делал больше, чем другие, и никогда не роптал. Это, наконец, заметил хозяин, а он оказался великодушным человеком, какие встречаются редко. Он стал засчитывать моему брату кирпичи, которые тот делал сверх положенной меры, и таким образом дал ему возможность за несколько лет заработать себе желанную свободу.

В конце концов хозяин уступил Каару в аренду маленький клочок земли, на котором тот сумел построить хижину и разбить сад. Больше того! Каар был ловким и умелым и научился делать не только кирпичи, но и глиняные тарелки и кувшины. Он сам построил печь для обжига и теперь на свой страх и риск продавал на рынке не облитые глазурью кувшины для воды. Их с большой охотой покупали крестьяне, потому что даже в самую сильную жару вода в них остается удивительно прохладной.

Каар трудился с утра до ночи и изготовил, наконец, столько кувшинов, что подвязал их горлышками вниз под плот и отправился вниз по Реке. Он добрался до той гавани, откуда изделия из Страны людей уходили в чужие земли. Там за хорошие товары, сделанные без изъяна, можно было получить больше, чем на рынках камышовой страны. А когда он вернулся назад с несколькими купленными им ослами, тащившими на спинах зерно, тогда уж он смог выкупить и взять к себе нашу мать.

Наша мама! Годы на чужбине рано состарили ее, так что управляющий царскими амбарами, которому она подчинялась, посмотрел сквозь пальцы на ее уход и не потребовал за нее слишком высокую цену.

Каар попросил меня помочь в переговорах, но мне даже не потребовалось обращаться к Аменет, чтобы она замолвила словечко.

Брат задрожал, когда у него в руках оказался документ, возвращавший ему нашу мать; я тоже не могла сказать ни слова. Потом я неожиданно вырвала свиток у брата и побежала вперед, так что он едва смог меня догнать.

А потом мы стояли, переводя дух, перед матерью. Сначала она не сообразила, чего мы от нее хотим. Но когда, наконец, она начала понимать, то бросилась Каару на грудь, и ему пришлось поддержать ее, чтобы она не упала.

Вскоре после этого Каар привел жену. Она была дочерью бальзамировщика из Западного города и обеспечила ему покупателей, потому что ее отец заказывал ему большие кувшины для внутренностей покойников. Брат вскоре научился делать их очень искусно и украшал головами четырех детей Хора, так что все вокруг хвалили его товары, и дела его шли хорошо.

А когда у брата стал подрастать первый ребенок, тут и наша мать, наконец, научилась языку людей, ведь маленький Сенеб был к ней очень привязан и все время болтал с ней. Вместе с ним она входила в мир слов, перед которым так долго и упорно держала на запоре уши, уста и сердце.

Год за годом Река выходила из берегов. Она становилась широкой, как море, а затем отступала назад, оставляя черный, плодородный ил в садах и на полях. Солнце ежедневно всходило на небесах, и Амон-Ра, владыка престолов, посещал свою землю. Под его лучами давало всходы и вырастало то, чем жили люди. Но и они не сидели сложа руки. Люди рыли каналы и поднимали воду на те земли, которые Река не могла увлажнить, так как они лежали слишком высоко. Они отвоевывали у красной, пыльной пустыни одну пядь земли за другой и теснили Сета, злодея Сета, бога ненависти, убившего собственного брата, все дальше и дальше в его унылые владения.

Мне все же казалось, что власть Сета простирается не только на львов и пантер в горах пустыни.

Но однажды – я не знаю, сколько раз Река заливала землю с тех пор, как ее коснулась моя нога, во всяком случае, я давно уже перестала быть ребенком: проходя по двору, я чувствовала на себе взгляды пажей, слышала за своей спиной шушуканье и заливалась краской, – так вот, однажды Аменет послала меня зачем-то на кухню.

Выйдя из дверей, я уловила странную музыку, какой никогда раньше не слышала. Я пошла на звук и увидела, что в части двора, обращенной в сторону города, куда днем имел доступ народ, собралась толпа. Может быть, это зеваки, которые порой приходили туда, чтобы поймать взгляд Доброго бога? Но ведь сегодня не праздничный день, когда царица обычно показывалась на балконе.

Никто не признается по доброй воле, что его мучает любопытство. К тому же я знала, что Аменет станет браниться, если я слишком долго задержусь. Но могла же я незаметно сделать небольшой крюк через внешний двор и посмотреть на музыкантов.

Их было трое. Один – старый мужчина, по-видимому, слепой. В руках он держал инструмент, каких я еще не видела. Натянутые на нем струны издавали совсем не тот нежный звук, что арфы в храме Амона. Нет, инструмент звучал резко и возбуждающе. Даже голос певицы странно будоражил душу. Если наше пение выражало благоговение, почитание, самоотречение, то здесь во всем: в звучании струн, в звуке голоса и в страстных жестах – был бурный протест и упоение радостью. Я хотела, не останавливаясь, пройти своей дорогой мимо музыкантов и не смогла. Все пленяло меня: пестрые одежды, незнакомые звуки, бородатый старик и, не в последнюю очередь, третий в группе – молодой мужчина, взмахивавший бубном.

Нет, они не были родом из Земли людей. Здесь мужчины не носили бороды, за исключением царя, который подвязывал бородку лишь во время торжественных церемоний. Никто не надевал таких платьев из шерстяных тканей в яркую полоску, какие были на обоих мужчинах. Не пришли ли они из земли песка, из презренной Страны Речену или, может быть?.. Нет, они не могли быть из Страны бога!

Женщина пела на чужом языке, и я ее не понимала. Но тут молодой мужчина отложил бубен и, подождав, пока утихнут рукоплескания, раздавшиеся после окончания музыки, начал говорить. Он говорил на языке людей, только его слова звучали чуть-чуть резковато.

– Мы пришли из страны, где растет ладан. Но собирать его нелегко. Потому что деревья, дающие ладан, охраняются маленькими крылатыми змеями, а их яд убивает людей. Поэтому сначала мы собираем смолу дерева стиракс и поджигаем ее под деревьями – только дымом стиракса можно прогнать этих змей.

– Скажи, чужеземец, – раздался голос из толпы слушавших, – что это за змеи, у которых есть крылья, и почему они не могут тогда долетать сюда, ведь у нас они неизвестны?

Рассказчик – возможно, это был один из тех фокусников, которые развлекают толпу на базарах и во время праздников всевозможными приключениями и сказками, – вероятно, почувствовал сомнение в вопросе своего собеседника, но не дал сбить себя с толку.

– Таких змей, – ответил он, – нет нигде, кроме наших земель. А почему? Потому что они почти не размножаются. Потому что, когда самцы спариваются с самками, самки вцепляются зубами им в шею и не выпускают, пока не прокусят ее насквозь. Однако детеныши мстят за своего отца еще во чреве матери, разрывая мать изнутри, чтобы появиться на свет.

– Вот и снова видно, как мудро устроил мир владыка небес, – вмешался в разговор жрец, – потому что, в то время как зайцы и гуси и остальная живность, которая служит людям, обильно размножаются, злые ядовитые змеи должны сами себя уничтожать и не могут стать чересчур опасными.

Фокусник тотчас же ухватился за эту мысль.

– Но такое свойство, – сказал он, – есть и у других зверей. Львица тоже за всю свою жизнь приносит одного-единственного детеныша, потому что он, появляясь на свет, прогрызает ей матку.

Что заставляло меня не сводить глаз с фокусника? Его россказни? Но они звучали очень неправдоподобно. Я никогда не слышала, чтобы на ладановых деревьях водились змеи, а ведь я выросла в тени этих деревьев.

– Овцы выглядят у нас тоже совсем не так, как здесь. Хвосты у них длиной в три локтя. Если бы позволить им болтаться до земли, овцы натирали бы их до крови. Поэтому пастухи – а они все знают толк в работе по дереву мастерят маленькие тележки и привязывают их овцам под хвосты.

Я уже хотела засмеяться вместе с другими, но тут поймала взгляд мужчины. Мой брат?! У кого, кроме него, были такие глаза и такой голос? Это он? Неужели только борода, которую он отпустил, сделала его лицо столь чужим и неузнаваемым?

Первой моей мыслью было: Мама! Кто позовет мать? Вторая мысль: Аменет… кухня…

Я сорвалась с места и со всех ног помчалась выполнять поручение Аменет. Но когда дорогу мне преградил один из многочисленных пажей-бездельников, которые от нечего делать охотно гоняются за служанками, я крикнула ему:

– Беги в южное предместье! К горшечнику Каару! Скажи, чтобы он пришел вместе с матерью!

А потом я пошла к Аменет и попросилась послушать музыкантов. Но тут Нефру-ра тоже захотела пойти со мной, а так как царской дочери не подобает смешиваться с народом, то мне поручили привести всех троих во дворец.

Но сначала нужно было сделать то да то. Когда же, наконец, я снова вышла во двор, опасаясь, что чужеземцы уже ушли, вокруг них стояло еще больше народа. Фокусник продолжал рассказывать:

– …а птицы устраивают гнезда на высоких скалах, куда не может добраться ни один человек. А птенцов они кормят пряной корой, которую мы называем корица и которая растет никто не знает в какой земле. Но когда мы…

Здесь его прервал громкий голос:

– …но когда вы хотите получить эту пряную кору, вы раскладываете большие куски мяса и птицы уносят их к себе в гнезда. Под тяжестью мяса гнезда обрываются и падают на землю вместе с пряной корой.

– Откуда ты знаешь?

– Как мне не знать? Я ведь тоже там был! Ты разве не узнаешь меня?

Я заметила, как лицо рассказчика чуточку побледнело, но голос остался спокойным, когда он ответил:

– Нет, я тебя не знаю. Но то, что ты говоришь, верно, и если тебе так хорошо известно, что происходит в нашей земле, ты можешь рассказывать дальше сам, я же уйду. – И он сделал знак своим спутникам.

Тут слушатели стали ворчать.

– Не вмешивайся! Оставь его в покое! Рассказывай! – раздалось со всех сторон.

Но человек, начавший спор, закричал:

– Ты не хочешь меня признавать, лгун Асса! Разве не ты рассказывал нам эти сумасбродные выдумки до тех пор, пока не убил моего брата?

– Ложь? Обман? Всего лишь обман? – зароптал один, а вслед за ним и другой, но фокусник обвел всех взглядом, а потом спокойно посмотрел в лицо своему противнику.

– Не знаю, чего ты от меня хочешь, голубчик. Если этот Асса рассказывал такие же истории, как я, значит, мы с ним родились на одной земле, а раз наши рассказы похожи, то выходит, что мы оба говорим правду. Я не твой Асса, я Эннук, а это Мирьях, моя жена. Спой еще, Мирьях, у меня что-то пропала охота рассказывать.

Старик торопливо ударил по струнам, а молодая женщина запела. Меня бросало то в жар, то в холод. Я видела, что противник фокусника стоит в нерешительности, введенный в заблуждение его самообладанием.

Никогда еще я так не восхищалась братом, никогда не любила его сильнее, чем в это мгновение, когда перед лицом смертельной опасности он владел каждым мускулом своего тела и обезоружил противника своим спокойствием.

А Мирьях пела.

Если сначала ее песня показалась мне странной и чужой, то теперь, когда она звучала во второй раз, она покорила мой слух. Хотя я не понимала слов, но чувствовала, что это была песня о любви. Певица высоко поднимала свои тонкие руки и покачивала ими над головой, а ее тело, вздрагивая, ритмично двигалось взад и вперед.

Меня так захватило ее пение, что на какое-то мгновение я забыла не только про своего брата, но и про ту опасность, которая ему угрожала. Я думала, смогу ли и я научиться петь и танцевать, как она, а если да, то перед кем я это буду делать. Конечно, не перед всем народом, нет, мне было бы слишком стыдно, но…

И тут позади меня раздался пронзительный крик:

– Асса! Мой сын Acca! – Мать подбежала к сыну и бросилась к нему на грудь.

На мгновение все вокруг как будто окаменели. Мирьях опустилась на землю и закрыла голову руками.

И тут же:

– Это он, я это знал! Это убийца! Беглый раб! В рудники его! Или на виселицу! – закричал человек, который придирался к Ассе, и уже хотел наброситься на него.

Но Асса одним махом стряхнул мать, так что она пошатнулась и упала на землю. Затем, быстро разбежавшись, он перепрыгнул через высокую стену, отделявшую передний двор от внутреннего. Я не могу сказать, как ему это удалось, ведь стена гладкая и ноге не на что опереться, а прыжок до верху кажется почти невозможным. Когда же его противник хотел погнаться за ним через ворота, его задержала стража.

– Он все равно не уйдет от нас, – сказали ему. – А ты сможешь потом подать на него в суд! Во дворец же никому нельзя входить без разрешения начальника дворцовой стражи!

Но Асса все же ушел! Пробрался ли он через сад, прячась среди кустов и деревьев, и, наконец, перепрыгнул через стену, которая отделяет дворец от берега реки? И переждал там до вечера, а в темноте уплыл в челне? Не знаю. Известно только, что и женщина, на которую в поднявшейся суматохе никто сначала не обратил внимания, тоже внезапно исчезла. Я их больше никогда не видела.

Но у стены, будто прибитый рукой бога, стоял слепой, держа свой странный инструмент. До него никому не было дела.

Тут через толпу пробрался мой брат Каар. Его не было дома, когда позвали мать, но слух о происшествии быстро дошел до него. Я хлопотала около матери, опустилась рядом с ней на землю и как могла утешала ее. Каар схватил ее за руку и поднял с земли, она же, оправившись после первого испуга, показала на слепого. Тогда Каар другой рукой схватил старика и потащил их обоих за собой. Толпа молча разошлась, никто не произнес ни слова.

Однако царица узнала об этой истории. Она решила, что если Каар выплатит за убитого выкуп, тогда уж больше никто не будет иметь зла ни на нас, ни на Ассу. И Каар стал работать по ночам при свете факела и выплатил тому человеку выкуп. Повсюду, плыл ли он вверх или вниз по Реке, он расспрашивал о своем брате. Но никто, будь то моряк или земледелец, жрец или солдат, ничего не мог рассказать ему о фокуснике и танцовщице. Казалось, их поглотила пустыня, и, может быть. Сет завладел тем, что ему причиталось.

Ты, наверное, удивишься, Рени, что я до сих пор так мало рассказывала о нашей великой царице. Но хотя она дала нам всем дыхание своей милостью и благосклонностью, я все же не могу сказать, что за все те годы мне стало известно о ней что-то большее, чем ее внешний вид. Я видела ее время от времени, когда она проходила мимо меня или когда я прислуживала Нефру-ра за царским столом.

Даже для дочери у Хатшепсут было мало времени, потому что она без устали вникала во все дела управления. Не проходило ни одной недели, чтобы она не принимала Нехси, казначея, или не выслушивала отчет первого пророка Амона о делах в главном храме. Царица выносила решения во всех важных судебных тяжбах, а когда прибывали чужеземные послы, она всегда беседовала с ними и лично принимала ту дань, которую были обязаны выплачивать презренная земля Куш и презренная земля Речену. Правда, чаще других у нее бывал Сенмут, Верховные уста и главный зодчий. С ним она сидела над планами всех храмов, которые повелела возвести по всей стране в честь своего отца Амона и Девяти великих богов.

Нефру-ра разрешалось иногда повидать свою мать, но мне не приходилось ее сопровождать. Ведь Аменет посчитала бы это посягательством на ее права, если бы царевну повела к матери не она, а кто-то другой. Старуху и так глубоко огорчало то, что теперь ей не полагалось ежедневно находиться при царице, которую обслуживали другие придворные дамы, так что сама она оказалась в положении, не соответствовавшем ее рангу главной царской кормилицы.

Таким образом, я могла составить представление о царице лишь по тем бесконечным разговорам, что велись на ее счет у нее за спиной.

У меня хватило ума быстро заметить, что придворные говорили о царице по-разному. Конечно, все выражали ей почтение в ее присутствии и, даже когда ее не было, остерегались говорить о ней что-то плохое. Но разве нет таких слов, которые как бы крючками цепляются за душу слушателя? Сначала этого вовсе не замечаешь, но внезапно о них снова вспоминаешь совсем по другому поводу, и тогда они вдруг получают странный, новый, даже обратный смысл. А кто лучше умеет произносить двуличные речи с ханжескими словами и менять их смысл многозначительной усмешкой, как не шустрые пажи, с которыми раз повстречаешься здесь, раз там и многие из которых были друзьями детства молодого царя?

Царице приходится раздавать подарки и не скупиться на золото для своих приверженцев. Любой, кто склоняется перед ней до земли, делает это, собственно, только для того, чтобы быть поднятым ею и осыпанным почестями. И она раздает и раздает их полными пригоршнями. Но не одарила ли она гробницу главного надсмотрщика за амбарами богаче, чем гробницу главного надсмотрщика за стадами коров? И не получил ли муж Бики более высокую должность, чем муж Хект, хотя Хект была кормилицей одного из умерших в младенчестве братьев царицы? А главное, не слишком ли она возвысила Сенмута, того Сенмута, который был всего-навсего мелким писцом в войске и чей отец даже не имел придворной должности?

Думаю, что все эти недоброжелательные речи не достигают слуха Хатшепсут, не трогают ее сердца. Ибо с неприступной улыбкой проходит она по залам и видит лишь покорность на лицах всех тех, кому позволено смотреть ей в лицо, когда она почтит их своим обращением. Но она беседует не только с людьми, но и с богами, а змея, которая обвивается вокруг ее головы, нашептывает ей, что у нее есть враги. Тогда взгляд царицы становится ледяным, и разговоры вокруг нее замолкают. И тогда ее кравчий или ее писец, или кто-то еще, кто умеет читать по ее лицу, знаком приказывает арфисту или танцовщице развеселить и порадовать царицу. И Риббо, карлик, принимается за свои проделки, а она сидит на троне и неизвестно, смотрит ли, слушает ли она, пока внезапно произнесенное ею слово не прерывает пения; карлик замирает посреди зала, а она диктует короткий приказ, который с большой поспешностью записывают и передают дальше.

Войн она не ведет.

Раньше, когда сын Исиды был еще ребенком, ее полководцы совершили поход против презренной земли Куш, но с тех пор прошло столько времени, что его как будто и не было. Да и вообще! Поступает ли еще дань из презренной земли Речену, которую подчинил ее отец? Или привозимые оттуда товары были выторгованы и, как утверждают злые языки, оплачены ответными дарами?

А как же тогда проявить свое мужество пажам? Они были воспитаны при царском дворе, учились стрелять из лука, управлять колесницами и всяким прочим премудростям, необходимым военачальнику царя. Но у них нет воинов, которых они могли бы повести по песчаным дорогам на север, чтобы положить к ногам Доброго бога чужие земли.

Как могла она вести войны, если не хотела отдавать войска в руки сына Исиды? А если она даст ему это войско, над кем он одержит победу?

Она не спит только из-за богов? Она утомляет свою умную голову лишь для того, чтобы служить им? Она показывает всю роскошь, напрягает все силы великой державы только для того, чтобы ее храмы сияли великолепием, какого не видели с тех пор, как Черная земля поднялась из Нуна?

А тот, кого здесь нет, кого она изгнала, кто пребывает вдали, не замешан ли он в этом больше, чем все те, кто ей близок, – будь то боги или люди? Не он ли вынуждает ее ко всем ее делам, не он ли заставляет ее снова и снова подчеркивать свое величие и великолепие, не он ли бодрствует по ночам у ее ложа, не он ли шепчется со змеей-уреем у ее изголовья? Уж не приходится ли ей прислушиваться в темноте к их шушуканью:

«Неслыханно! Никогда еще с тех пор, как в Земле людей правят цари, не было такого, чтобы на престоле фараона сидела женщина!» – «Но ведь уже за века до этого правила Себек-Нефру-ра!» – «Да, но тогда у царя не было наследников-мужчин!» – «Наследники? Но ведь теперь только в ней одной течет царская кровь Камоса! И поэтому еще ее отец посадил ее рядом с собой на трон!» – «Ты сама не веришь в это, змея!» – «Но я приказываю это писать! Я повелеваю высекать это на камнях высотой до неба, которые должны быть выше, чем обелиски всех предшествовавших царей. Из чистого золота будут их вершины, они будут сверкать на солнце, когда ее отец Амон в образе Ра посылает на землю свои лучи из утренней ладьи!» – «Станет ли ложь правдой, если ее высекут на камне, а утверждение – доказанным, если его позолотят?»

Женщины, которые поют Хатшепсут утренние песни, встают рано, но находят ее уже бодрствующей, а служанкам, которые ухаживают за лицом царицы, приходится наносить много краски на темные круги под ее глазами.

Жрецы же в стране говорят, что еще никогда с тех пор, как объединились Обе Земли, ни один фараон не был таким набожным и не сделал для богов больше, чем его величество Добрый бог Макара.

Но вот однажды, когда Сенмут вернулся из продолжавшейся несколько недель поездки в каменоломни на юге страны, Нефру-ра спросила его:

– Скажи, Сенмут, правда ли, что я должна выйти замуж за сына Исиды?

Было видно, что ее наставник смутился, его руки беспокойно задвигались и сорвали цветок лотоса. Он долго молчал. Наконец, вместо ответа спросил:

– Кто это сказал?

– Аменет! Она говорит, что это было бы счастьем для всех нас и что я стала бы великой царской женой и… – она запнулась, пытаясь справиться со слезами. – А я не хочу! Разве я не жена бога? И разве не станет царем тот, кто будет моим супругом, неважно царский он сын или нет?

Она сжала кулаки, а ее подбородок задрожал.

– Ты говорила об этом с матерью?

Нефру-ра покачала головой. Тут взгляд Сенмута упал на меня, и он отослал меня под каким-то незначительным предлогом из комнаты, хотя мне очень хотелось услышать, о чем еще они говорили между собой.

Что же произошло в отсутствие Сенмута? Почему молодой Унас, который раньше ежедневно следил за нашими письменными работами, теперь уже давно не приходил к нам, почему эти обязанности взял на себя жрец-проповедник из храма Амона? И разве это дошло до меня только тогда, когда я услышала разговор Нефру-ра с Сенмутом?

Значило ли это, что между Сенмутом и царицей что-то произошло? Очевидно, дело обстояло не так, потому что именно в те дни Хатшепсут распорядилась, чтобы из большой глыбы черного гранита, которую Сенмут привез из своей поездки в каменоломни, один из скульпторов изготовил статую, изображавшую Сенмута и Нефру-ра.

Это изваяние не было одним из тех, что обычно заказывают цари для себя или своих родственников, и изображало оно не стоящую во весь рост фигуру. Над мощным каменным кубом возвышались лишь две головы: Сенмута – большая, в пышном парике, который спускался почти до середины лба и оставлял открытыми только волевое лицо и мясистые уши, и Нефру-ра – такая маленькая, что умещалась у него под подбородком, с детским завитком на правой стороне и золотым налобником; она как бы искала защиты и помощи у своего наставника.

Но как ни мала была голова девочки и как ни самоуверенно и мужественно выглядел Сенмут, я не могла отделаться от мысли, что, собственно говоря, именно он просил зашиты у царевны, которую выставил перед собой, как воины – щит.

А по сторонам каменного куба ваятель высек надпись, чтобы и спустя тысячи лет ее читали люди:

«…Дано в качестве милости, исходящей от царя, князю, местному князю, „другу“, великому любовью начальнику дома Амона Сенмуту… говорит он: „Я сановник, любимый владыкой своим (т. е. царем Макара-Хатшепсут), проникающий в дивные замыслы владычицы Обеих Земель. Возвеличил он (т. е. царь Макара-Хатшепсут) меня пред Обеими Землями. Назначил он меня Верховными устами дома своего по стране всей. Был я главой глав, начальником начальников работ… я жил при владычице Обеих Земель царе Верхнего и Нижнего Египта Макара, да будет она жива вечно!“»

Рядом же с головами Сенмута и Нефру-ра было начертано: «Великий отец-воспитатель царевны, госпожи Обеих Земель, супруги бога Нефру-ра, Сенмут».

В те дни я видела, как приходил и уходил скульптор. Это был дельный мастер и сын дельного мастера. За то, что он увековечил на все времена имена Сенмута и Нефру-ра, он получил и зерно, и вино, и много тюков полотна из кладовых царицы и был этим доволен. После этого он сделал скульптуры еще многих других вельмож. Я забыла, как его звали.

Однажды вечером я шла к матери в южное предместье. Мне показалось, что сзади кто-то отчетливо, хотя и тихо, произнес мое имя. Я обернулась и чуть не испугалась, взглянув в лицо Унаса. Как он похудел, каким жалким выглядел! Его черные глаза горели беспокойным огнем, в них не осталось и следа от той гордости, с какой он когда-то смотрел мимо меня.

– Я уже несколько дней жду тебя здесь. Мерит, – сказал он, как бы извиняясь. – Скажи, почему мне нельзя больше ходить во дворец? Почему Аменет выпроваживает меня и даже моему дяде не дает объяснений?

Так вот в чем было дело! Решили разорвать то, что связывало Унаса и Нефру-ра! А сын Исиды? Разрешили ли ему вернуться в город своего отца? А может быть, он уже там?

При этой мысли меня охватил какой-то радостный испуг. Я видела его всего лишь раз, несколько лет назад, но мне все еще слышался звук его голоса.

Знала ли Нефру-ра его вообще? Или в ней просто вызвали отвращение к сыну Исиды, которого она не видела?

Но что мне ответить сейчас Унасу, такому несчастному и не скрывавшему своего отчаяния?

А он упрашивал меня:

– Скажи, вы не сможете в ближайшие дни посетить Долину царей? Не сможет ли Нефру-ра принести жертву в вечном жилище своего отца? Прошу тебя, спроси ее, возможно ли это, и если да, сообщи мне место и час! Я каждый вечер буду тебя ждать здесь в это же время.

Я обещала помочь, чем смогу. Если бы он потребовал от меня чего-то еще, я бы и это пообещала расстроенному юноше – все равно ничего не было бы безрассуднее и глупее этого чрезмерного требования. Разве когда-нибудь Нефру-ра сможет пойти со мной в Западную страну мертвых, чтобы принести там жертву своему преображенному отцу? Если бы она выразила подобное желание, то разве не отправились бы сопровождать ее носильщики и слуги, Аменет и Сенмут и кто знает, кто еще? Но – это показалось мне самым невероятным осмелилась ли бы она вообще высказать подобное желание?

Однако Унас, по-видимому, совсем не беспокоился об этом. Он увидел только, что я готова была ему помочь, и его лицо оживилось.

– Ты хорошая девушка, – сказал он и пожал мне руку.

Я почувствовала в своей руке холодный, твердый предмет и хотела крикнуть: «Только не за это!» и бросить его подарок к ногам. Но не успела я оглянуться, как он уже исчез в темноте. Я держала золотой браслет, который огнем жег мою кожу, когда я надела его.

Прошло несколько дней, прежде чем мне удалось поговорить с Нефру-ра наедине. Было видно, как она испугалась, когда я рассказала ей о своей встрече с Унасом. Но ее ответ прозвучал так, как я и предполагала. Я не знаю, утешило ли его то, что я ему сказала. Но я объяснила ему, насколько безумным был его замысел, и сказала, что только признание полной бессмысленности этой затеи не позволило царевне выполнить его желания. Слишком много глаз следило бы за каждым ее шагом.

В те дни умер слепой музыкант, который жил из милости у моего брата. После него не осталось ничего, кроме лютни да еще пестрого платья, не потерявшего свежести своих красок, – свидетельство ткацкого мастерства женщин с его родины. Слепого без поминок зарыли бы в песок и никто бы не знал его могилы, если бы мой брат не попросил отца своей жены набальзамировать его тело, а я не заплатила бы тем золотым браслетом, который мне дал Унас, за скромную гробницу в скалах. Я получила за это лютню, но красивую пеструю ткань брат накинул на плечи своей жене. Она со смехом покружилась в ней перед мужем, но затем положила платье в сундук и не собиралась его носить. Ведь она гордилась тем, что была родом из Черной земли, дочерью бальзамировщика из Западного города – как же можно было требовать от нее, чтобы она надела платье, которое сделали женщины в презренной стране Речену и по которому узнают детей песка?

Я поняла по виду брата, что он расстроился, видела, что и мать рассердилась на свою невестку. Однако оба они не сказали об этом ни слова.

Но зато как я обрадовалась лютне! Не то чтоб я не желала старику ударять по ее струнам еще много лет и подпевать слабым голосом. Он любил это делать. Часто рядом останавливались прохожие, слушали удивительную музыку, иногда подходили и что-нибудь бросали музыканту: несколько фиников, кусок лепешки, орех пальмы дум. Без сомнения, старик и сам сумел бы заработать себе на жизнь, если бы ходил с поводырем по дворам богачей. Но мой брат Каар не тревожился об этом. Он сажал слепого за свой стол, хотя он и не был роскошным, и делал бы это и в том случае, если б никогда не узнал, что старик спас жизнь нашему брату Ассе… Да и как бы тот рассказал об этом, не зная ни нашего родного языка, ни языка людей?

Но однажды мимо нашего дома проходил человек. Слепой как раз пел, и тот ворвался во двор с целым потоком слов, которых мы не понимали. А у слепого на мертвых глазах выступили слезы, едва он услышал звуки родной речи. Они долго беседовали друг с другом.

Этот человек был одним из пленников, которых привел с собой первый Тутмос из похода в презренную землю Речену. Он еще не совсем забыл язык своей родины, и от него мы узнали о судьбе нашего брата.

Мы знали, его сослали на бирюзовые рудники, которые были посвящены Хатхор, повелительнице бирюзы. Нужно было плыть вниз по Реке, а потом несколько дней идти на восток, через пустыню, чтобы попасть в дикие горы, которые, как полуостров, вдавались в море. Там добывали еще и медь, и в рудниках работало много чужеземных рабов, а дети Черной земли были только надсмотрщиками и жрецами в святилище Хатхор. Работа была тяжелой, а надсмотрщики – жестокими. Поэтому рабы стонали и роптали. Но разве это помогало? Бежать они не пытались, так как всякий понимал, что каждодневный нечеловеческий труд лучше, чем смерть от жажды и изнеможения.

Но однажды в лагере появился молодой парень. Воины фараона схватили его неподалеку от рудника. Он утверждал, что знает пути через скалистую местность и что ему известны скрытые родники и прятавшиеся то тут, то там плодородные долины. И нашлась горсточка дерзких смельчаков, готовых рискнуть вместе с ним, и мой брат был одним из первых.

Ночью они напали на надсмотрщиков и убежали. В первые же дни им удалось убить горного козла. Они сшили из шкуры бурдюк и наполнили его водой, высушили на солнце мясо, нарезанное тонкими полосками, и отправились в путь. Они надеялись за несколько дней пересечь пустыню и в конце концов найти корабль, который доставил бы их в Библ.

Однако их вожак, очевидно, не так хорошо знал дороги, как можно было подумать. Вскоре запас воды подошел к концу, а обещанные колодцы не показывались.

Тогда они спустились в долину. На ее дне якобы находился источник; но ни один зеленый стебелек не выдавал присутствия воды, как они ни искали ее. В конце концов вожаку пришлось сознаться, что он заблудился. Вода, должно быть, была в соседней долине. Утомительный подъем на гребень. Еще более утомительный спуск. И опять никакого источника!

Беглецами овладело уныние. Вожак выразил готовность в одиночку отправиться на поиски воды. Он взял с собой мех с последними, оставшимися еще на дне каплями. Они ждали два дня. Он не вернулся. Коршуны кружили над ними.

Но мой брат не собирался в бездействии ожидать смерти. Его попутчики не захотели последовать за ним. Тогда он оставил их и пустился в дорогу один. Его сопровождали одни лишь коршуны. Асса знал только то, что если будет все время идти вслед за заходящим солнцем, то в конце концов должен добраться до моря. Идя навстречу восходящему солнцу, он мог надеяться наткнуться на пастухов. Они знали скудные пастбища этих пустынных гор и упрямо боролись за жизнь для себя и своих животных в этом враждебном всему живому мире. И он пошел на восток.

Мирьях и старик нашли Ассу, почти бездыханного, лежащим под нависшей скалой у дороги, на которой виднелись следы скота. Те двое пошли по этой дороге, чтобы перейти из владений одного племени во владения другого. Почему они это делали – слепой старик и его дочь? Потому ли, что желание бродить по дорогам и исполнять музыку было у них в крови? Есть такие люди. А может быть, они бежали от врагов? Или хотели укрыться от кровной мести? Или же попросту надеялись, что в новых краях жизнь будет немного получше? Мы этого не знаем.

Старик и девушка выходили моего брата, и он поправился. Они вывели его по известным дорогам из гор. Асса быстро научился их языку, и Мирьях привязалась к нему. Они пришли к морю и поплыли в Библ. Там на базарах Тира и Сидона и других городов презренной земли Речену у них всегда было много слушателей, и Ассе не было нужды возвращаться в страну Черной земли.

Уж не колдовство ли причиной, что чужеземцев так влечет в Страну людей? Надеются ли они добыть здесь золото и иные сокровища, хотят ли чтить Доброго бога и получать дыхание от его милости? Почему приходят они с юга и с севера? Почему Асса вернулся в страну своих смертельных врагов? Может быть, он рассчитывал на высокую награду за свои фокусы и россказни и за песни чужеземной девчонки? Надеялся ли еще раз увидеть свою старую мать?

Его самого я никогда уже не смогла спросить. А от слепого мы не узнали ничего нового, потому что толмач, который перевел нам его рассказ, больше не приходил. Но если бы мы и сумели объясниться со стариком, то знал ли он что-нибудь об этом? Разве можно с уверенностью сказать даже о себе самом, по каким причинам ты делаешь то или это – ведь часто идешь к цели, не видя ее, как сомнамбула, и только впоследствии узнаешь, что ты преследовал ее уже несколько лет.

Почему я училась играть на лютне? Чтобы петь чужие песни, слова которых я не понимала? Разве смогли бы они прозвучать в храме Амона? Не выгонят ли меня из храма пришедшие в ужас жрецы, если они хотя бы издали услышат нечестивую музыку? Разве даже Нефру-ра не зажала уши, когда я попыталась показать ей дикую красоту этих песен? Для кого же тогда я их учила? Только для себя одной?

Слепой обрел вечный покой, а мы все вместе еще с час сидели в доме тестя Каара и говорили о том, о чем обычно говорят в такие моменты: о жизни и смерти, о жизни после смерти и о том, был ли допущен преображенный предстать перед Сорока двумя судьями, был ли он ими выслушан и лежало ли теперь его сердце на весах богини правды. Нас интересовало, сумеет ли он оправдаться перед Маат и Анубисом и запишет ли Тот, писец богов, в великий протокол: «Не убивал. Не заставлял убивать. Не воровал молока изо рта детей…» Ведь он был всего лишь чужеземцем из презренной земли Речену и не понимал языка людей! Конечно, чужеземец! Но все же набальзамированный и похороненный по всем предписаниям людей!

Мне становилось неприятно. Не оборачивался ли этот разговор против моей матери и… да, да, против Каара и меня самой? Но мать сидела ко всему безучастная, и Каар тоже не подавал вида, что это его задевало. Не замеченная никем, я встала и вышла из дома.

Во дворе было тихо. Там не росло ни дерева, ни кустика, так как постройка была возведена на таком месте, куда не поднимались воды Реки во время разлива. Ведь бальзамировщик не зависел от урожая фруктов в собственном саду, ему вполне хватало того, что приносили родственники умерших, тела которых он готовил для вступления в царство Осириса.

Он не держал ни коз, ни овец, ни птицы, и никто не шумел во дворе, только издали слышался собачий лай да время от времени из владений жизни, зеленой полосой протянувшихся вдоль берегов Реки, вторгался звук сюда, во владения смерти.

Внезапно я услышала позади себя шорох. Не знаю почему, я почувствовала, что кто-то хочет поговорить со мной. Так оно и было. Во дворе, пригнувшись за стеной, прятался Унас. Скорее взглядом, чем словами, он попросил меня следовать за ним.

Я крикнула своим, что за мной из дворца прислали лодку, и поспешила за молодым писцом.

Долина мертвых царей, безмолвная и торжественная, находилась недалеко от жилища бальзамировщика. По дороге туда нам лишь изредка встречался какой-нибудь жрец, исполнявший в поминальном храме службу по умершим. Все они знали Унаса, сына сестры Сенмута, и охотно с ним заговаривали. Никого не удивляло, что он был здесь: ведь он надзирал за все еще продолжавшимися работами в большом храме с террасами. Разве можно когда-нибудь сказать, что храм готов, что он достаточно радует взор богов, что уже нет ни одной стены, которую нельзя было бы украсить картинами, и не осталось ни одного места, чтобы построить часовню?

Сама царица не спит из-за храмов, так разве должны отдыхать ее скульпторы и каменотесы?

Я вызывала более любопытные взгляды. Знали ли меня как служанку Нефру-ра и первую певицу Амона? Или же глаза встречавшихся нам людей оценивали меня по мерке моего юного провожатого, принадлежавшего к одному из главных семейств царского города, – хотя это и было семейство выскочек, ибо еще дед Унаса не занимал никакой должности, а отец поднялся до чина опахалоносца благодаря тому, что женился на сестре главного зодчего. Однако теперь их всех ласкало солнце царской милости.

Нужно сказать, что Унас не оставлял встречным времени для длительных размышлений – после краткого приветствия он спешил дальше. Солнце уже клонилось к вершинам западных гор, а, по словам Унаса, он хотел еще засветло добраться до святилища Хатхор.

Я бы с удовольствием отдохнула в тени ладановых деревьев, которые распространяли родной для меня аромат и превратили пустыню в сад. Я бы с охотой задержалась и перед картинами, которые украшали стены храмов. Как много возникло здесь нового, чего я еще не видела! Но Унас, очевидно, не хотел, чтобы меня заметили рабочие. Поэтому он прошел мимо широкой лестницы, которая вела к главному входу в храм, и привел меня к отвесной скале, находившейся сбоку. Здесь он сдвинул каменную плиту, и передо мной открылся темный проход.

– Подожди меня, – сказал он, когда я вошла туда, и подвинул камень на место.

Я оказалась в темноте. Была ли я заперта? Я уперлась в камень, он не поддавался. Во мне поднимался страх, и я уже была готова проклясть тот час, когда пустилась в это приключение. Но вот снова послышался скрип камня, и передо мной оказался Унас с горящим факелом.

Он повел меня по узкой штольне. В конце она несколько расширялась. Что это могло быть? Может быть, высеченная в скалах гробница, прятавшаяся под храмом Хатхор?

Унас не ответил на мой вопрос. Он лишь хрипло сказал:

– Если она придет на Праздник долины, покажи ей это место! Я буду ее здесь ждать!

Мы еще некоторое время оставались в этом жутком тайнике, и если бы поблизости не было Унаса с его факелом, я бы, наверное, умерла от страха. И так-то я не могла произнести ни слова от охватившего меня беспокойства. Унас тоже был молчалив. Только один раз он сказал:

– Я теперь в твоих руках. Мерит. Не предашь ли ты меня?

И второй раз:

– Как ты выросла и похорошела! У тебя уже есть ДРУГ?

Оба раза я молча покачала головой.

Как странно останавливается время, когда ты лишен возможности следить за солнцем, луной и звездами на небе, которые измеряют его бег. Нам пришлось сидеть в подземелье, пока не ушли рабочие, и мы шептались в темноте, хотя туда не проникало извне ни единого звука.

Наконец, Унас пошел с факелом вперед, я следовала за ним. У выхода из скалы он высунул голову наружу и сказал:

– Уже ночь!

Тогда я вышла на свободу.

К счастью, на небе стояла луна, а в нашей стране не грозит опасность, что ее закроют тучи. С тех пор как я попала сюда, я еще ни разу не видела дождя, лишь однажды на горизонте показалась узкая дымка. Поэтому даже светило Тота было ярким и освещало не только очертания скал на фоне неба, но и каждую неровность простиравшейся у наших ног дороги. Унас вполне мог бы погасить факел, и то, что он не сделал этого, было довольно непредусмотрительно. Может, он угадал мое тайное желание еще раз полюбоваться картинами на стенах храма – для этого света луны было недостаточно, особенно если они находились в тени?

Потом он повел меня по высоким залам и остановился со мной перед картинами моей родины. Я не могла отвести глаз от их красок. Даже при колеблющемся свете факела они переливались красными, коричневыми и зеленоватыми цветами. Что происходило у меня на душе при виде крохотных круглых хижин и лестниц, ведущих к их входу! А при виде моей обезьяны, которая с таким довольным видом висела на реях корабля!

Однако Унас не дал мне задержаться подольше.

– Поздно, – торопил он, – пойдем дальше! Он взял меня за руку и с силой потащил за собой через второй зал. Здесь факел осветил одни белые стены, на которых лишь кое-где черными линиями были намечены большие фигуры богов. Я не успела рассмотреть, был ли это Тот с головой ибиса, или Хатхор с рогами коровы, или же Амон, царь богов, в своей высокой двойной короне. Унас спешил мимо всех этих картин, чтобы поскорее добраться до лестницы, ведущей наружу. Но мы не успели дойти до выхода. Из темноты выросла какая-то фигура и преградила нам дорогу.

Испугавшись до глубины души, я уставилась в лицо мужчины. Меня бы нисколько не удивило, если бы один из мертвых царей восстал из своего гроба. Но на нас смотрели не глаза из драгоценных камней, а мрачные и угрожающие глаза Сенмута.

– Что вы здесь делаете? – строго спросил он, но мне показалось, что эта строгость больше относится к Унасу, чем ко мне.

– Я смотрел за рабочими, как ты и приказывал… а потом пришла Мерит, которую прислал Пуэмра с поручением к главному рисовальщику, – соврал Унас, но это только наполовину было ложью.

– Пуэмра? Что за поручение может он передать рисовальщикам? – вспылил Сенмут. Но его племянник ответил:

– Это по поводу царя! А поручение было подписано царицей! Оно уже выполнено. Хочешь посмотреть?

Сенмут молча кивнул. Светя факелом, Унас пошел впереди. Мы пересекли залы и пришли в маленький алтарь. Здесь на стенах тоже были картины, и я узнала Ее Величество, которая в полном царском облачении в молитвенной позе стояла между Амоном и Ибисоголовым, а за ней – вторая фигура с царскими регалиями, с жертвенной чашей в руке. Кто же приносил здесь жертву рядом с Макара – кто имел на это право?

Сенмут осветил факелом изображение, четко выделявшееся на белой стене. Затем он повернулся к Унасу и спросил – его голос звучал как-то странно:

– С каких это пор сын Исиды приносит жертву как жрец в доме Амона?

– С тех пор, как его привез второй пророк! Тогда, когда ты был в каменоломнях.

– Вот что, значит, Пуэмра ездил в храм Птаха?.. Пуэмра, сын Аменет!

Что я слышала? Сын Исиды… молодой Тутмос… приносил жертву в храме Амона… и был теперь там жрецом? Он жил теперь в столице? А его изображения помещались рядом с изображениями его мачехи, там, где покоились его предки?

Затем мы спустились по лестнице. Аромат ладановых деревьев, росших по обеим сторонам аллеи, распространялся в темноте теплой ночи. Мужчины шли впереди. Я не прислушивалась к их разговору. Одна-единственная мысль стучала в висках: он – жрец в этом храме Амона.

Вдруг, еще вся во власти своих мыслей, я насторожилась. Голос Сенмута произнес, и произнес совершенно спокойно, как будто между прочим:

– А ты отправишься завтра на барке Хеви в каменоломни!

– Но ведь через десять дней Праздник долины! Я хотел…

– Тогда тем более тебе нужно ехать завтра же! Молча мы переправились на тот берег. Луна зашла. Река текла темная и спокойная. Кругом не было ни души. Никто не решался отправиться в путь ночью, ведь здесь каждого подстерегал Себек со своими подданными. У нас ожесточенно греб, я держала факел, Сенмут сидел на руле. Никто из нас не произнес ни слова.

На восточном берегу мы расстались с Унасом, который на своем челне отправился вниз по реке. Сенмут же открыл потайную калитку, ведшую в царский дворец, и впустил меня. Прежде чем отпустить меня, он крепко сжал мне руку и сказал:

– Я не знаю, о чем с тобой говорил Унас. Но что бы это ни было, не говори ничего Нефру-ра, если не хочешь навлечь беду на нее… да и на себя тоже!

Было уже очень поздно, ноги мои горели от усталости, а я все ворочалась на лежанке и не могла уснуть. Как бы мне хотелось распутать нити, которые плелись вокруг меня, как бы хотелось узнать, о чем говорили за закрытыми дверями!

Состоится ли примирение? И если да, то какой ценой? Нефру-ра… и Тутмос? Не будет ли провозглашена их помолвка на Празднике долины? Аменет твердила, что это был единственный выход, который разрешал бы все трудности и разогнал грозные тучи. Может быть, поэтому и отослали Унаса?

Хатшепсут? Значит, ее удалось переубедить? Не воспользовались ли Аменет и Пуэмра отсутствием Сенмута, а остальное довершили бессонные ночи? Примирение! Но тогда какое солнце вставало, а какое заходило? Кто будет давать распоряжения о налогах, выносить приговоры, назначать чиновников словом, править? Или же одно то, что сын Исиды принес жертву своему покойному отцу, решило все?

Какое мне до этого дело? Тутмос приносит жертву! В храме Амона! И Мерит поет… в храме Амона!

С этими мыслями я, наконец, уснула.

Хотя на следующий день мы рано отправлялись в храм, мне еще нужно было успеть сходить к садовнику за цветами и сплести венки для Нефру-ра и для себя. Хатшепсут распорядилась, чтобы ее дочь чаще выполняла свои обязанности в храме. Она опасалась, как бы на празднике систр не оказался для царевны слишком тяжелым, если ее руки не привыкнут держать и покачивать его.

Вскоре после восхода солнца Пуэмра забрал нас и повел к священному озеру, в котором супруга бога принимала очищение и в которое должна была окунуться и я, ибо служить божеству не дозволено никому, у кого на теле есть хотя бы крошечное пятнышко.

Затем мы вошли в одну из комнат, которые находятся позади святая святых. Там мне предстояло надеть на супругу бога украшения и головной убор в виде коршуна, что она неохотно позволила мне сделать.

Когда мы были готовы и собирались выходить, в дверях показался молодой жрец.

– Вам придется еще немного подождать, – сказал он, – статуя бога еще не одета.

Тысячу раз за эту ночь я рисовала в своем воображении тот миг, когда он окажется передо мной… и узнает меня… и скажет мне: «Ты Мерит! Я не забыл тебя!» Но он не посмотрел на меня, а когда я попыталась остановить его взглядом, он уже исчез.

– Это… сын Исиды? – спросила Нефру-ра, когда он вышел.

А я ответила:

– Не знаю, – и опустила глаза.

Я думала, что в этот день буду петь, как никогда еще не пела, но мой голос казался мне самой чужим. Один раз я даже запнулась, забыв следующее слово, так что все взоры обратились на меня, и я чуть не сгорела со стыда. Но это прошло, а молодой жрец больше не показывался.

Через несколько дней я взяла с собой лютню, которую до сих пор не приносила в царский дворец. Я сидела в отдаленной части сада, наигрывала одну из чужеземных мелодий и пела слова, которые мне приходили в голову, потому что я не запомнила чужих, непонятных слов:

Ты не смотришь на меня,

Хотя я стою перед тобой,

И не узнаешь меня,

Хотя я с тобой говорила,

А ведь все мои мысли были о тебе!

Ты не ищешь моего взора

И не читаешь в нем,

Ты не спрашиваешь меня,

Как я спала,

А ведь я не смыкала глаз всю ночь!

Ты не замечаешь,

Как красиво я нарядилась,

Ты не видишь

Венка в моих волосах

А ведь все цветы я рвала для тебя!

Не могу сказать, долго ли я ждала, пока он дал мне о себе знать в первый раз. Для меня это была целая вечность, но, вероятно, прошло всего несколько дней, потому что это случилось еще до Праздника долины. Хор уже закончил службу в честь богини, танец утомил меня, я села, прислонившись к стене, и закрыла глаза… и тут внезапно почувствовала, как чье-то горячее дыхание обожгло мой затылок. Я быстро обернулась.

– Приходи сегодня вечером к первой смоковнице! – прошептал он и в тот же миг прошел мимо, не обращая на меня никакого внимания, как будто и не видел меня.

К первой смоковнице? Это могла быть только одна из тех смоковниц, что росли на берегу Реки, куда примыкал дворцовый сад.

Как только все улеглись, я выскользнула из каморки. Счастье, что теперь не было рядом Небем-васт – моя нынешняя соседка спала очень крепко. Но я ждала напрасно. Он не пришел!

Глубоко обиженная, я после полуночи вернулась в свою каморку – на окнах не было решеток, а я уже давно научилась пользоваться как ступенькой выступом стены. Застонав, я упала на постель. На следующий день я видела его только издали и поклялась себе никогда больше не подходить к той смоковнице. Но когда все в доме уснули, я напрасно ворочалась на лежанке, и в конце концов ничего не смогла с собой поделать. Как по принуждению, от которого невозможно уклониться, я поспешила на условленное место.

Луна уже шла на убыль и еще не взошла. Забыв о всякой осторожности, я бежала как одержимая. У смоковницы я остановилась, прислонилась головой к ее растрескавшейся коре, как бы ища у нее поддержки, и тяжело дышала.

И тут как будто весло ударило по воде. Я испуганно спряталась за широкий ствол, так чтобы меня не было видно со стороны Реки, и тогда услышала свое имя, и две руки втянули меня в лодку.

– Я знал, что ты придешь… и сегодня тоже!

Он греб против течения. Теперь я не могла удержаться от слез, чтобы выплакать все упрямство, и все разочарование, и всю тоску, и всю ярость, и свой гнев на себя за то, что я была полна тоски, и так разочарована, и так упряма… и за то, что даже стыд не удержал меня и я откликнулась на его зов.

Околдовывал он, что ли, людей? А может, все колдовство заключалось в том, что он носил корону? Но сегодня-то короны на нем не было, и уж тем более не было ее в тот день, когда он нарядился гребцом! И не было у него надо лбом золотого венца со змеей!

Он не мешал мне плакать. Не пытался утешить. Он сказал:

– Если ты станешь моей возлюбленной, ты узнаешь много горя, – и прибавил: – ты подвергаешь себя большой опасности, потому что, если Хатшепсут догадается о твоей любви, она прикажет убить тебя. – Затем спросил: – Ты умеешь лгать – каждым словом, каждым движением, каждой улыбкой, глазами и походкой? И ты сможешь, несмотря на это, быть со мной всегда правдивой?

Я не ответила на его вопросы. Тогда он сказал:

– Я слышал, как ты поешь. Тогда я подумал, что ты умеешь все это и что ты как раз такая, какой должна быть женщина, которая будет моей возлюбленной. – И наконец он сказал: – Я ведь тоже узнал тебя, Мерит-ра!

Тогда в первый раз он произнес так мое имя, и никогда никто другой, кроме него, не называл меня им:

Мерит-ра! Возлюбленная Ра!

Было ли оно теперь моим большим именем?

Да, но Ра был моим солнцем, которое неизменно всходило для меня, будь вокруг даже ночь! И я бы поднялась с ним на любой небосклон, а когда для этого пробьет час, ни минуты не колеблясь, последовала бы за его ночной ладьей.

В это время я узнала, что такое любовь и что такое ненависть. Не то чтобы я ненавидела Нефру-ра, когда на Празднике долины она стояла при всех своих регалиях великой царской жены рядом с Тутмосом. Я переживала вместе с ней как сестра. Я не завидовала ей.

Раньше обычного царственные жены пожелали отправиться на носилках домой, и Тутмос остался один с гостями в Вечном жилище своих предков. В воздухе висел дым от жертвоприношений и запах вина, которое в больших кувшинах разносили присутствовавшим на празднике. Но Сенмута среди них не было.

Я описала Тутмосу то место, где в скалах были прорублены подземные штольни, а также камень, который нужно было отодвинуть в сторону. Потом, когда дух вина подчинил себе головы, я незаметно выскользнула из зала, где еще продолжали петь и танцевать. С большим трудом с помощью палки я подвинула камень на ширину ладони и протиснулась в темный коридор. Там я сидела и дрожала, потому что в узкую щель проникал холодный ночной воздух, а углубляться в жуткую, недостроенную гробницу, вызывающую ужас, мне было страшно. Может, это вовсе и не гробница? Может быть, этой дорогой Анубис вел преображенных в царство Осириса? Может быть, по ней ходили души умерших царей, посещавших свои тела в Вечном жилище?

Никакая сила на свете не заставила бы меня добровольно прийти в это жуткое место, кроме одной: где же иначе найти тот уголок между небом и землей, которому позволено видеть нашу любовь?

Долго сидела я там, бледная как полотно. Наконец, заскрипел песок. Пока шаги приближались, мне внезапно пришла в голову мысль, что ведь не только Унасу могло быть известно это потайное место! А что если сам Сенмут?.. Кровь застыла у меня в жилах, но убегать было уже поздно.

Я была близка к обмороку, когда руки Тутмоса коснулись моих плеч. Значит, все было хорошо, а раз так, то забыты все страхи, прошли все ужасы!

Хотя он и отдал должное вину, но пьяным не был, потому что его крепкая натура выдерживала больше других. Я еще никогда не видела его таким разговорчивым, и он не страшился мертвых царей!

Не боялся он и здравствующих! Как бы Хатшепсут ни подчеркивала свою власть! Как бы ни хотела запугать его своей надменностью!

Ложью было все то, что она приказала высечь на стенах храма! Начиная с изображения ее рождения вплоть до коронования! Будто бы сам Амон в образе ее отца приблизился к ее матери и зачал ее? Ну и умен, должно быть, тот жрец, который придумал эту легенду о рождении царицы! А сколько золота дали за это цари его храму! И возвысился Амон над всеми богами державы, и возвысился дом царя над всеми великими домами державы. Есть ли еще кто-нибудь, кто не получает свое дыхание от царской милости? Где теперь род тех царьков, которые хозяйничали в своих владениях и ни в чем не отчитывались перед фараоном? Кто еще вспоминает о них, о тех, кого нельзя было сместить, кто всегда наследовал своим отцам и кто сделал царя первым среди равных?

Хорошо, что их время прошло! И наступило время царей! Хорошо, что люди верят сказкам жрецов!

Но он – разве и он должен был позволить затуманить свой ясный разум такими вот историями? Позволить убедить себя, что Хатшепсут тоже получила Нефру-ра от самого Амона? Ну что ж, если это правда, то ему остается только надеяться, что бог приблизился к ней по крайней мере в образе ее супруга, его отца, а не в образе Сенмута, друга детства и домоправителя!

Сказав это, он громко рассмеялся и произнес такие богохульные слова, каких мне еще никогда не приходилось слышать. Мне казалось, что слушать их было еще неприличней, чем произносить, и я попыталась отвлечь его песней, но властным жестом он заставил меня замолчать.

– Неправда, – сказал он громче, чем это было нужно, – что она была коронована еще своим отцом! Кого он назначил своим наследником, так это сына – моего отца, а она была лишь великой царской женой – великой, но не любимой, потому что сердцу отца была ближе моя мать!

Будто бы мой дед сделал ее фараоном и сказал:

«Тот, кто ее прославит, будет жить. Тот же, кто опорочит Ее Величество, умрет. А тот, кто услышит, что кто-то неподобающим образом отзывается о Ее Величестве, должен тотчас же сообщить об этом царю, как это делается по отношению Моего Величества!..»

Она сама провозгласила себя царем, а слова эти угрожают мне! Ну что же, теперь иди и сообщи, что я тут говорил! Иди же к ней и выдай меня!

Не опьянел ли он в конце концов? Что он, не знает, с кем говорит?

– Произошло чудо! Амон вышел из своей ладьи и повел ее к трону царей, где собственноручно возложил ей на голову красную и белую корону?

Все это выдумал Хапу-сенеб, которого она вскоре и вознаградила, сделав его первым пророком храма Амона, а также Сенмут, ее любимчик, который поднялся вместе с нею – правда, не на престол, но чуть ли не выше! Ведь это с ее согласия он руководит ею, она всего-навсего женщина и даже царская борода на ее лице не способна сделать ее мужчиной!

О, как я его ненавижу, этого любимца, который в своей заносчивости зашел так далеко, что приказал устроить тайную гробницу здесь, под храмом царей, отошедших к Осирису! Или ты думаешь, я не знаю, где мы с тобой находимся? Я вижу его насквозь! Он и после смерти, как и при жизни, хочет быть рядом со своей госпожой, вкушать вместе с ней жертвы, которые ей приносят, а теперь пробирается по этой подземной штольне в то священное место, которое принадлежит только царям! Но он мне за это заплатит! Я уж позабочусь о том, чтобы он никогда не попал в это Вечное жилище!

А теперь я еще должен жениться на Нефру-ра? Божественная супруга царской крови, чей супруг становится царем? Я этого не хочу! Я хочу иметь жену, которая станет божественной супругой как супруга царя, как моя супруга!

Голос Тутмоса эхом отдавался от стен. Когда же внезапно наступила тишина, она испугала меня больше, чем громкие, страстные слова. Казалось, что теперь должен прозвучать ответ на все эти язвительные речи. Может быть, раздастся смех Сета, рыжеволосого Сета, бога ненависти? Ведь мы находились в его владениях и вокруг нас была пустыня!

Те ладановые деревья, которые сохранили жизнь благодаря росе Хатхор и распространяли свой аромат в долине смерти, не могли разубедить меня в том, что ни один росток жизни не способен произрасти там, где властвует Злодей.

Пока Тутмос говорил, я невольно отодвинулась от него. Какое-то время мы сидели молча, отделенные друг от друга полоской холодной земли. Но теперь нас окружала глубокая тишина, и неожиданно он сказал мне более мягко:

– Спой, Мерит-ра!

И взял меня на колени.

Ты знаешь, Рени, что жрецы живут не возле храма, а на берегу Реки, в собственных больших домах, окруженных прекрасными садами. Тутмосу же не отвели один из этих домов, его поселили во флигеле во дворце, «чтобы было легче наблюдать за мной», как он говорил.

Ему выделили слуг, кравчего, стольника, опахалоносца, главного смотрителя за платьем и кого-то там еще, кто неизменно находится при царях. Сенмут сумел устроить на службу к царевичу многих из своих людей, чем Аменет была весьма недовольна. Не могу сказать, испортились ли отношения между царицей и ее любимцем после переезда Тутмоса, ибо Сенмут делал хорошую мину при плохой игре и поддерживал в царице убеждение, что все то, о чем она распорядилась в его отсутствие, отвечало его намерениям. Этим он еще раз выбил оружие из рук своих противников.

К столу царицы Тутмос не приглашался. Я очень редко встречала его во дворце. Но и эти столь желанные для меня встречи всегда были мукой. Склоняясь перед ним, я никогда не могла хотя бы мимоходом поймать его взгляд. Я бы много отдала, чтобы мое сердце билось спокойно, а лицо было так же невозмутимо, как его собственное. Но я совершенно терялась при нем, и чем больше самообладания он от меня требовал, тем сильнее я переживала, и это душевное напряжение причиняло мне огромные мучения.

Тутмоса не могли обойти только в совершенно торжественных случаях, когда собирались все сановники столицы, чтобы показать свою преданность правящему дому или решить важное государственное дело. Тогда он восседал на своем троне, стоявшем ниже трона его царственной мачехи, и высокая двойная корона Обеих Земель украшала его голову. Но распоряжений он не отдавал.

Однажды во время такого торжественного собрания случилось, что заболела певица царицы, а поскольку она не могла выступить, ей стали подыскивать замену. Как обычно, я стояла за стулом Нефру-ра, ожидая ее знаков, и не смела поднять глаза и взглянуть на оба трона, но я с мучительным удовольствием представляла себе волевое лицо царя: его широкий нос, полные губы, властные глаза. Поэтому я не сразу поняла, что брошенное Сенмутом замечание: «Мы можем не искать далеко, вон там стоит певица Амона» – относится ко мне.

Я покраснела, почувствовав обращенные на меня взоры. Какое-то мгновение я стояла в растерянности, и Сенмуту пришлось еще раз сделать мне знак, прежде чем я решилась покинуть свое место. Но тут я ощутила такое вдохновение, меня охватил такой дерзкий порыв, что у меня закружилась голова. Казалось, кто-то диктует мне свою волю. Я пробежала между рядами гостей, изумленно смотревших мне вслед, мимо арфистов и флейтистов, которые уже взялись за свои инструменты и приготовились сопровождать мое пение, а когда я вернулась, то держала в руках лютню.

Я жестом отклонила услуги музыкантов, которые с удивлением покачали головой и опустили руки, провела по струнам своего инструмента и запела:

На другом берегу он стоит,

Вода шумит и бурлит.

Крокодил лежит на песчаной отмели.

Он машет мне руками,

А у меня нет лодки.

Крокодил лежит на песчаной отмели.

Он громко зовет меня по имени,

Но у меня нет крыльев.

Крокодил лежит на песчаной отмели.

Ты, страшилище глубин,

Отдаю тебе свою правую ногу,

Только пусти меня к возлюбленному!

Ты, страшилище глубин,

Отдаю тебе свою правую руку,

Только пусти меня к возлюбленному!

Не хочу твоей правой ноги,

Не хочу твоей правой руки,

Хочу проглотить тебя целиком!

Тогда ты сможешь подождать его,

Подождать своего любимого

Там, где для вас не будет расставания!

Я целиком отдалась пению и под конец так ушла в себя, как будто меня действительно схватил ненасытный. Едва ли я заметила, что прошло какое-то время, прежде чем со всех сторон раздались рукоплескания, царица бросила мне цветок лотоса из букета, который ей подарил паж.

Но когда умолкли возгласы и немного улеглось мое замешательство, я услышала, как громкий, звучный голос произнес холодно и невозмутимо:

– Это одна из тех песен, что поют девки, которые приходят из презренного Речену, они не подобают певице Амона!

Я стояла как будто пораженная громом. И это сказал он, сам Тутмос, и сразу же спокойно повернулся к одному из слуг! В это время Хатшепсут чтобы не показывать, как она была раздосадована тем, что присутствовавшие жрецы закивали в знак согласия с молодым царем, – с равнодушным видом взяла стоявший перед ней кубок и пригубила от него, как будто ничего не произошло.

Я взяла лютню и вышла из зала. Меня никто не удерживал, а арфисты и флейтисты начали медленно и чинно играть старинные мелодии, провожая меня торжествующими взглядами, пока я не скрылась за колоннами.

Этот случай так глубоко задел меня, что я решила больше не ходить к смоковнице. Может быть, нечаянно я попала своей песней прямо в цель. Может быть, действительно было бы лучше тихо и незаметно погрузиться в реку, а поджидавшая меня там пасть оказалась бы не такой жестокой, как…

Нефру-ра тоже вернулась в свою комнату до того, как все встали из-за стола, а когда я предложила ей свои услуги, она отослала меня. Как только я могла спеть эту песню, которая причинила ей, должно быть, такую же боль, как мне слова царя?

Спустя несколько дней царица одна, без свиты, пришла в покои своей дочери. Аменет как раз отсутствовала, о чем, я думаю, Хатшепсут знала, и это было ей кстати. Я не знаю, отослала ли она меня только потому, что хотела побыть наедине с дочерью, или действительно должна была передать срочное послание – во всяком случае, она сунула мне в руку полоску папируса, свернутую и скрепленную печатью, и сказала: «Отнеси это сыну…» Исиды, вероятно, хотела она сказать, но в последний момент удержалась от этих пренебрежительных слов и добавила: «царя».

Папирус жег мне руки. Казалось, длинные коридоры и дворцовые залы с колоннами не кончатся. А потом мне еще пришлось выйти в полуденный зной внутреннего двора, потому что покои Тутмоса находились на противоположном конце дворца – и мое сердце бешено стучало, хотя я уже сто раз говорила себе, что он просто возьмет у меня из рук папирус и знаком даст понять, что я могу идти.

Произошло же нечто иное. Вообще для моих отношений с Тутмосом было примечательно, что всегда происходило противоположное тому, что я представляла – на что надеялась или чего опасалась.

Когда я вошла в комнату, царь был один. Он сидел и читал свиток. Услышав шаги, он не взглянул на меня, а только сказал:

– Хорошо, Руи! Поставь таз с водой вон там!

– Это не Руи… – ответила я тихо, – это Мерит!

Его лицо покраснело от гнева.

– Разве я тебе не говорил…

– Меня послала царица, чтобы вручить вот это! – Я собиралась уже отвернуться, чтобы скрыть слезы.

– Царица… послала тебя… ко мне, Мерит-ра? – Его голос звучал совсем по-другому. Он взял меня за руку. – Значит, не напрасно я обидел тебя… на днях… а ты пела чудесно!

Он поднял меня обеими руками высоко в воздух и понес в альков, где за тяжелыми занавесями стояло его ложе.

– Поставь таз там! – крикнул он, услышав, что идет слуга. – И можешь идти, ты мне сегодня больше не нужен!

Он вышел еще раз в переднюю комнату, чтобы убедиться, не остался ли там Руи и не подслушивает ли он. Я ждала его с бьющимся сердцем, а он, оказавшись передо мной, начал петь. Хотя голос у него был звучный и мужественный, но слух не совсем точный, и это делало его пение удивительно трогательным:

На другом берегу я стою.

Я хочу перебраться к возлюбленной.

Крокодил лежит на песчаной отмели.

Я бросаюсь в воду,

Я плыву через волны.

Сильной рукой я разрезаю поток.

Потому что страху нет места

В том сердце,

Где поселилась любовь!

Любимая, ты уже расцветаешь

В моих объятиях,

Как красный лотос!

– Ну вот, – сказал он, кончив петь, – теперь ты сделала из меня певца любви! Высокая должность! – Он засмеялся. Это прозвучало чуть ли не сердито.

С тех пор царица постоянно посылала меня к Тутмосу с каким-нибудь поручением. Он утверждал, что она хотела через меня побольше выведать о нем, и всегда давал мне совершенно точные указания, что мне сообщать царице. Еще он говорил: она потому посылала меня, что была уверена в моей ненависти к нему; ведь ни одна женщина не способна простить, если задето ее тщеславие; а теперь я должна понять, почему он произнес тогда эти обидные слова. Да, я поняла и простила, но эти его слова еще и сегодня я не могу вспоминать без боли.

Но даже они не так огорчили меня, как другое его замечание. Тутмос произнес его не при всех, да оно и не предназначалось для моих ушей, но впервые заронило в мою душу сомнение, так ли уж искренно он относится ко мне. Однажды меня снова послали к Тутмосу; я застала царя за игрой в шашки с одним из его друзей. Я уже не раз видела здесь этого человека, который не занимал никакой должности при дворе и был всего лишь сыном мелкого военного писца из провинции. Но я знала также, что не должна называть царице его имени, а если – как часто это бывало – она спросит, кто был у царя, назвать кого-нибудь другого. Однако, выходя, я невольно замедлила шаг, просто чтобы подольше послушать звук его голоса, и услышала, как его друг сказал:

– Я уже не раз видел эту девушку у тебя. А тебе известно, что она пользуется доверием Нефру-ра и царицы?

– Я знаю это, – ответил Тутмос, – и именно поэтому я с удовольствием вижу ее у себя.

Именно поэтому? Именно поэтому? Не выведывал ли он у меня о Сенмуте и Нефру-ра и о царице точно так же, как царица расспрашивала меня о нем? Может быть, именно по этой причине он?..

В тот день я потеряла свою непосредственность в отношениях с ним и, сколько потом ни старалась, так и не смогла полностью обрести ее вновь. Если до сих пор, когда меня посылала царица, я спешила к нему, как голубка в свое гнездо, то теперь я не могла войти к нему в комнату, не замедлив шага. Если прежде я, не задумываясь, отвечала на все его вопросы, то теперь каждый раз мне приходилось обдумывать: «Каковы истинные причины, почему он хочет это знать?» И даже в наши ласки, в наши поцелуи и объятия примешивались теперь горькие капли. Не повторялись ли все чаще мгновения, когда в редкие часы нашего уединения у меня появлялось ощущение, что соприкасаются только наши тела, души же остаются чужими?

Царь любил охотиться на птиц. Иногда ему удавалось отделаться от сопровождавших его пажей, а я ждала его на условленном месте в речных зарослях. У моего брата была лодка, которой я могла пользоваться: мы ставили обе лодки рядом и я перепрыгивала к нему.

Чтобы не привлекать внимания, я никогда не пела. Мне приходилось садиться на корточки у его ног, а рядом стояла наготове связка тростника, чтобы прикрыть меня при любом подозрительном шуме. Однако обычно слышались лишь пронзительные крики птиц, испуганно летавших перед своими гнездами, да писк птенцов, звавших матерей. То и дело рядом с нами лениво показывалась из воды голова бегемота, открывалась огромная пасть. Но как только царь хватался за гарпун, я отводила его руку. Зачем убивать то, что радуется жизни?

– Значит, Мерит-ра, жизнь радует тебя?

Нет, за этим вопросом не крылось ничего, кроме легкой грусти. Но разве существовал вообще кто-то, кому бы не нравилось жить? Разве каждый день не светит солнце, разве над водой не пробегает свежий ветерок и разве не стало бы легче у нас на сердце, если бы… да, если бы…

Я не отвечала, а лишь молча приникала к нему. Мы связали оба наши челнока – мой позади, на буксире – и без весел скользили по воде, следуя за слабым течением, замедляемым зарослями папируса и тростника. Мы плыли почти бесшумно и могли наблюдать за миром птиц, ничем не тревожа его.

– Посмотри, – говорила я, когда нос челнока прокладывал путь через густые заросли тростника и перед нашим взором внезапно представала молочно-белая цапля, сидевшая на своем гнезде.

Мы долго любовались ею. Она, по-видимому, не замечала нас. Птица сидела совершенно спокойно, и только потому, что она время от времени поворачивала голову, было ясно, что она не спит. Интересно, высиживала ли цапля яйца или птенцы уже вылупились и теперь грелись под крылом матери?

Я так ушла в созерцание этой птицы-матери, что почувствовала себя с ней почти единым целым. Не то чтобы в моей душе пробуждались мысли о ребенке, который тоже когда-нибудь будет прижиматься ко мне и искать у меня защиты. Нет! Мне кажется, в тот момент я вообще ни о чем не думала. Я только чувствовала себя – а это случается у людей очень редко – как бы вписанной в одно большое целое, чувствовала святость животных, святость матери-земли, чувствовала свою слитность с водой, землей и зверем. И тут просвистела метательная дубинка. Ее бросил царь. Птица упала головой вперед. Она была мертва.

Я подгребла веслом к гнезду, подняла из него цаплю и протянула ее Тутмосу.

– Твое оружие всегда попадает в цель, – без всякого выражения произнесла я.

Потом я наклонилась над гнездом. Там было четыре яйца. Одно за другим я подняла их в лодку. Птенцы должны были вот-вот вылупиться. В трех из них мне не удалось пробудить жизнь, но четвертый уже проделал своим маленьким клювом отверстие в скорлупе. Я освободила его из скорлупы и согрела своим дыханием. Он зашевелился.

– Как ты думаешь, могу я вернуться с охоты без добычи? – спросил Тутмос таким тоном, как будто хотел отклонить мой упрек.

Но разве я упрекала его? Я просто держала в ладонях горсточку жизни и дула на пушок, боясь, как бы она не угасла.

– Если бы я был художником, Мерит-ра, то изобразил бы тебя сейчас на картине, – неожиданно сказал царь изменившимся голосом. Потом он отвязал мой челн, помог мне перебраться в него и сказал:

– Греби домой! И попытайся его вырастить! В следующие недели я избегала его. К счастью, Хатшепсут тоже не давала мне поручений к нему, и я снова могла быть чаще с Нефру-ра. Мне стоило большого труда развеселить ее, я показала ей птенчика, сказав, что купила его за несколько фиников у какого-то мальчишки. Аменет бранилась, когда птенец чистился, но царевне нравилось, как грациозно он доставал корм своим длинным клювом. Мне же посчастливилось его вырастить. Он сменил свое детское платье и стал великолепным самцом, получившим право жить в нашем внутреннем дворе. Он веселил царевну своими забавными манерами, и это пошло ей на пользу.

Однажды, после утренней службы в храме, я, как обычно, относила систры в кладовые, где они хранились. Уже издали я услышала какой-то монотонный голос, который то пел, то говорил и, казалось, проникал из самых глубин храма. Никому из нас не разрешалось входить в это помещение, где стоит статуя бога и приносят жертву только царь и верховный жрец. Но я узнала этот голос, и меня неодолимо потянуло нарушить запрет, как если бы мне пришлось вызывать какую-то неземную силу и добиваться решения, которое положило бы конец невыносимому для меня положению, – так или так.

Я не стала подходить ближе, чтобы расслышать слова. Я осталась в тени колонн, съежилась в какой-то нише и едва дышала.

Царь молился.

Славься, око Хора, великое, белое,

Чью красоту восхваляют Девять богов,

Когда оно встает на восточном небосклоне!

Но ведь речь не могла идти об Амоне?

Славься, око Хора,

Которое снимает головы спутникам Сета!

Но о ком же тогда шла речь?

Я возложил тебя себе на голову,

Чтобы возвыситься через тебя,

Чтобы велика была моя власть над людьми!

Не своей ли короне он молился?

Но посмотри, ты спишь,

Ты не бодрствуешь,

А мои враги насмехаются надо мной!

Уж не заклинал ли он змею-урея в своей короне?

Бодрствуй, проснись, змея, повелительница сияния!

Иди на тех, кто противится мне!

Пошли смерть на тех, кто стоит на моем пути!

Нагрянь на них, подобно молнии!

Истреби их своим огненным дыханием!

Порази их, как Хор своих врагов!

Ибо имя твое – «владычица власти»,

И страх перед тобой должен поселиться в тех,

Кто желает мне зла.

И уничтожить их под моими ногами!

Уж не змея ли ползла, не она ли шуршала? Или это был лишь шум моих шагов, хоть и ступала я очень тихо?

Меня никто не заметил.

Соседние комнаты и коридоры были пустынны. Тем не менее я мчалась мчалась, как если бы за мной по пятам гнался мой смертельный враг!

Странно, но никто в целом дворце не говорил о свадьбе супруги бога с царем, даже Аменет. Может быть, ее отложили на неопределенное время? Или ее совершат во время праздника Сед царицы, так сказать, чтобы придать ему еще больше блеска, если это вообще было возможно?

Праздник Сед, тридцатая годовщина ее царствования, приближался.

Ее царствования! Значит, ее отец все же возвел ее на престол, когда она была еще девушкой, как об этом рассказывает надпись в скальном храме? Значит, уже тогда он увенчал ее божественную голову царским уреем и возвестил народу, что его дочь Хатшепсут, которую обнимает Амон, будет его преемником и наследником и что она займет престол Обеих Земель и станет распоряжаться подданными везде и всюду в земле Кемет? Или же этот праздник Сед был ложью и вызовом тому, кому по праву принадлежала власть?

Примирение! Существовало ли вообще примирение? Было ли оно возможно после всего, что произошло? Или напрасно принесли ему в жертву царевну?

Я не думаю, что отношение Нефру-ра к Тутмосу изменилось, хотя она никогда не говорила об этом. Когда они встречались, что бывало довольно редко и только при особых обстоятельствах, она не обменивалась с ним ни словом. Это и не было обязательным, он же держался чрезвычайно учтиво – как тяжело, должно быть, это ему давалось, – по крайней мере, сдержанно и настороженно. О, я пристально наблюдала за ними, и каждый взгляд, брошенный на нее, причинял мне страдание.

Поэтому я даже обрадовалась, когда однажды на торжественном приеме, устроенном в большом зале в честь сановников, прибывших из Нижней земли для представления отчета царю, Нефру-ра шепнула мне:

– Уведи меня отсюда, мне нехорошо.

Я подумала, что ей нездоровится. В последнее время это часто случалось с ней, но обычно проходило через несколько часов. Даже Аменет не обеспокоилась и позволила мне одной отправиться с Нефру-ра в ее комнату. Однако там ее вырвало. Она закричала от боли и повалилась на ложе. Я крикнула проходившему через двор пажу, чтобы он позвал врача, а Нефру-ра цепко схватилась за мои руки. Ее нежное, маленькое тело напряглось, и вся кровь отлила от лица.

Пришел врач, и пришла Аменет, и пришел Сенмут, и пришла царица, но никто из нас не мог помочь царевне.

Врач снял с нее одежду и пощупал живот: он был тверд, как камень. Он ощупал область сердца: она закричала.

– Ей немедленно нужно дать какое-нибудь сильное средство, – сказал врач Аменет.

Больной влили какую-то маслянистую жидкость: ее вырвало. Сделали промывание, вода вышла прозрачной. Ее тело было заперто как на засов.

– Когда основная жидкость, – сказал врач, обращаясь скорее к Сенмуту, чем к царице, – проникает из мозга через небо обратно в тело и находит выход, тогда в него поступает река жизни и человек не заболевает. Но если она попадает в желудок и не может найти выхода, тогда она загнивает в желудке и превращается в болезнь хесбет.

Услышав эти слова, царица побледнела, а Сенмут, как бы обороняясь, выставил руку.

– Воды! – простонала больная.

И я поспешила из комнаты. Когда я вернулась, Нефру-ра лежала вялая и бесчувственная. Я встала на колени и поднесла к ее губам чашу с водой. Она сделала небольшой глоток, а потом отвернулась. Но тут Аменет, которая беспрестанно причитала: «Ох, нынешней ночью мне снилось, что я ем инжир и виноград, а это к болезни!» – принесла амулет и положила его на тело больной; при этом она бормотала:

– Выливайся яд, выходи, вытекай на землю! Хор заговаривает тебя, он уничтожает тебя, он оплевывает тебя! Ты слаб и не силен, ты слеп и не понимаешь того, что говорит Хор, повелитель чар!

Но врач отодвинул амулет.

– Положи его на грудь, – сказал он, – а на тело положи припарку.

Однако Аменет не переставала бормотать свои заклинания, и тогда я побежала за тазом с горячей водой, намочила в нем полотняный платок, выжала его и хотела положить на тело больной. Тут я отчетливо увидела, как в теле царевны извивается змея, потому что животное не могло спрятаться, как оно того, очевидно, хотело, в маленьком и тоненьком теле Нефру-ра.

Змея! Змея с царской короны!

От страха я выронила платок и закричала. Хатшепсут спросила, что со мной, но я только и могла произнести:

– Змея! Разве вы не видите? Змея!

Все, в испуге обернулись, подумав, что в комнату вползла ядовитая змея, но бедное тело Нефру-ра содрогнулось, и она крикнула:

– Да помогите же мне!

Тогда и другие увидели, как в ее теле извивается змея.

– Змея, выходящая из земли, падет. Огонь, выходящий из моря, падет. Пади! – выкрикнула Аменет старинное заклинание против змей.

Но я-то знала, что против этой змеи ничто не поможет – что Нефру-ра должна умереть!

На следующий день она умерла.

Когда корабль, увозивший ее труп в Западную страну погребенных, отошел от берега, над толпой людей, которые теснились на берегу, как утки в птичьей клетке, пронесся крик. Когда же тот, кто вскрывал тело, разрезал ей грудь каменным ножом и вынул оттуда сердце и оторвал внутренности, ему пришлось бежать под градом камней, которыми в него бросали, потому что он оскорбил возлюбленную Амона, пусть даже только в смерти.

Эти люди ведут невеселую жизнь. Приходится сомневаться в справедливости мира, когда думаешь о их судьбе. Они выполняют свой долг и так бедно вознаграждаются за это. А ведь никто из них не может избежать этой горькой участи, ибо все пути для них закрыты, и сыновья наследуют злосчастное ремесло отцов и висящее над ним проклятие.

После того как тело вскрыли, к делу приступили бальзамировщики. Но они тщетно искали в теле Нефру-ра змею, и только я знала, где ее можно было бы найти.

Мы оплакивали ее семьдесят дней. Столько дней ее тело лежало в соли, и бальзамировщики вкладывали все свое умение, пока, наконец, обернутое бинтами и красиво убранное тело не было положено в каменный гроб, который поставили в Вечном жилище ее предков. Столько же дней наши причитания возносились к небу, и даже Аменет пела своим разбитым голосом:

Приди в свой дом, возлюбленная Амона,

Приди в свой дом!

Ты, любившая венки,

Теперь там, где нет цветов!

Ты, любившая песни,

Теперь там, где царит покой!

Ты, прекрасноокая,

Больше не радуешь нас своими взорами!

Как могла ты удалиться от нас,

Кто жил солнцем твоих очей?

Неустанно возносите жалобы!

О, утрата!

Только Хатшепсут не размыкала уст. Мы не видели ее в течение многих дней. Входить к ней не разрешалось даже Аменет.

После смерти Нефру-ра я страшилась встречи с молодым царем. Когда его призвали к смертному ложу, я занялась венками, чтобы не читать на его лице того, что оно должно было выражать: притворную жалость и глубокое удовлетворение.

Но в конце концов я все же не смогла убежать от своей судьбы. Однажды он остановил меня во внутреннем дворе храма: я слишком поздно его заметила и не успела незаметно свернуть в сторону.

– Почему ты избегаешь меня? – спросил он. – Я уже три раза ждал тебя в зарослях папируса!

Я хотела сослаться на свои обязанности певицы в хоре плакальщиц, но он оборвал меня.

– Сегодня ночью! – сказал он. – Моя дверь будет приоткрыта! Слугам я дам вина! А в другом крыле дворца за тобой теперь вряд ли следят!

Кто мог ослушаться приказа из его уст? Во всяком случае, мне этого никогда не удавалось!

Он принял меня не так, совершенно не так, как я думала. Я боялась, что он будет торжествовать – над Нефру-ра, своим недругом, и над Мерит, своей подругой. Но он этого не сделал.

Он сказал:

– Я научил тебя лгать. Но только при том условии, что со мной ты останешься правдивой!

Он сказал:

– Я знаю, что я виноват, если ты замыкаешься в себе и отдаляешься от меня. Он сказал:

– Ты должна меня понять, Мерит-ра. Ты должна видеть меня не только таким, каков я есть, но и знать, как я к этому пришел! Тогда тебе станет легче.

И он начал рассказывать.

«Мой отец слишком рано умер, чтобы говорить се мной о таких вещах. Но моя покойная мать часто рассказывала мне, как он страдал от своего брака с Хатшепсут. Она была дочерью супруги бога! Он же носил корону, потому что был ее супругом! И она давала ему это почувствовать! Она вершила всем, хотя под царскими приказами и стояло его имя. Она навязала мужу даже своего товарища по детским играм, ненавистного ему Сенмута, которого царю приходилось терпеть в своем дворце.

О, вероятно, в молодости царица была красива. Даже моя мать говорила об этом, она утверждала, что царь приблизил ее к себе не потому, что она в чем-то имела преимущество перед Хатшепсут – в благоразумии, обаянии, прелести, – а только потому, что он нашел в ней то душевное тепло, которого не давала ему его великая супруга.

Во всем была бы царица совершенством, но вот не могла она родить сына.

Пока меня не было на свете, она относилась к моей матери с презрением. Но потом, когда ей сказали:

„Исида дала жизнь царевичу“, она стала преследовать нас своей ненавистью.

Эту ненависть против нас она взрастила и в своей дочери. Сенмут же рассчитывал склонить сердце Нефру-ра в пользу собственного племянника. Об этом знаешь и ты.

Нефру-ра и я, мы могли бы избегать друг друга в течение всей нашей жизни. Но тут вдруг обнаружилось, что нет другого выхода, как поженить нас.

Если бы я встретил ее при других обстоятельствах, я, возможно, полюбил бы ее, потому что она была умна и прелестна, а ее своенравность скорее привлекла бы, чем оттолкнула меня. А уж если бы я захотел ее, то изгнал бы из ее сердца этого Унаса! Не обижайся на мои слова, Мерит-ра. Они сказаны не моим чувством, а только рассудком.

Если бы она сказала своей матери, что не хочет быть моей женой, я бы уважал ее. Она бы ушла к своему возлюбленному. Я бы видел в ней свою союзницу, а ее мужа сделал бы моими Верховными устами.

Но ей важен был не возлюбленный, ей важна была корона, так же как ее матери. Мать нашептывала ей:

– Уступи! Как только ты станешь царицей, мы сделаем Унаса твоим домоправителем!

Сенмут тоже нашептывал ей:

– Уступи! Как только у тебя будет сын, мы уж найдем пути и средства устранить твоего супруга!

Не спрашивай, откуда мне об этом известно! Я знаю это так же достоверно, как если бы находился при этом н все слышал. Именно поэтому ей пришлось умереть, когда я попросил змею из моей короны послать смерть тем, кто стоит на моем пути.»

– Я знала об этом! Я это слышала! Я подслушала твои слова в святилище бега!

– Благодарю тебя, Мерит-ра, что ты сама сказала мне об этом! Кстати… я видел тебя!

Слезы брызнули у меня из глаз. Я всхлипнула и спрятала голову у него в коленях. Он сказал:

– Не оплакивай Нефру-ра. Ей можно позавидовать. Она была прекрасна. Она была молода. Она была любима. Она любила. И ей было суждено умереть, когда она еще не успела провиниться. Когда Анубис поведет ее к судьям мертвых, Тот ее оправдает, пожиратель теней в Керерт пощадит ее, пламя охватит ее и не опалит, а костоломы не прикоснутся к ее останкам, потому что она не нарушала брака, не лгала, не убивала. И тогда Осирис примет ее в свое царство, и она будет ночью видеть солнце, а днем возвращаться в свою могилу. Ее Ка будет жить в ее теле и питаться тем, что ей приносят в жертву. Так почему же ты оплакиваешь ее?

Или, может быть, ты оплакиваешь не ее? Уж не меня ли ты оплакиваешь? Тогда у тебя, вероятно, больше оснований плакать!

Я же оплакивала не его и не ее, а себя самое – и потому, что моя любовь была такой малодушной!

Примирение! Откуда теперь могло прийти примирение? Оно предполагало какую-то жертву, и Нефру-ра захотела ее принести, но не целиком, не без оговорок, и жертва была отвергнута, а она сама погибла!

Существовал ли еще какой-нибудь выход?

Не скажет ли Хатшепсут Тутмосу: «Теперь я стану твоей супругой!»? Могла ли она это предложить… и могла ли это потребовать? То, что одинаково горько должно быть для него и для нее и что еще больше ожесточит их сердца друг против друга, разве что… да, разве что произойдет чудо и разжигаемая годами ненависть превратится в любовь?

Опасалась ли я подобного исхода? Что же, разве царица не была моложе матери царя, Исиды?

Но даже если бы это чудо свершилось, разве снимет когда-нибудь Хатшепсут двойную корону Обеих Земель, которую она носит уже столько лет, и снова наденет убор в виде коршуна? Разве она скажет: «Я уже достаточно долго правила – теперь решай ты! Выступай в поход, как это подобает фараону, карай царей в презренной земле Речену, которые отказываются платить нам дань, облагай налогами, набирай воинов – теперь управляй ты своим наследством!»?

Но уж об этом мне нечего было беспокоиться! Ведь она готовилась к своему празднику Сед!

Это был удар против Тутмоса – и он принял это как удар! Говорят, что прошло тридцать лет с того дня, когда первый Тутмос якобы назначил своим наследником юную царевну, дочь своей великой супруги. «И все подданные, все стражи столицы необычайно торжествовали и ликовали». Ведь так было написано и на стене поминального храма в Долине царей! Странно только, что после смерти первого Тутмоса был коронован его сын и что Хатшепсут, его дочь, сначала носила всего лишь убор в виде коршуна, а не двойную корону Обеих Земель, которая подобала бы ей! Странно также, что об этом событии помнили только ее любимцы и доверенные лица и лучше всех – Сенмут!

Он вел приготовления к празднику Сед. Самой важной он считал работу в каменоломнях, ибо по случаю торжеств этого дня перед великолепными воротами «Велико благоговение перед Амоном», служившими входом в главный храм, намеревались воздвигнуть две гигантские остроконечные колонны, два обелиска, которые своей роскошью и великолепием должны были затмить даже обелиски первого Тутмоса!

Неслыханным было то, что Сенмут требовал от своих рабочих! Он приказал вырубить колонны из одной-единственной, колоссальной гранитной глыбы. Чтобы доставить их в город Амона из каменоломен, находившихся у далеких порогов выше по течению Реки, он велел срубить по всей стране сотни смоковниц, ибо уже не оставалось времени послать корабли в Библ за кедром для судов, которые должны были быть достаточно прочными, чтобы перевезти чудовищные колоссы. В это время срубили и то дерево, на котором я в первый раз сидела с Нефру-ра. Моя мать сильно сокрушалась о нем, потому что она часто молилась богине этого дерева и находила у нее утешение, а боги Великой девятки по-прежнему оставались для нее чужими и даже враждебными.

Гигантская работа была завершена за семь месяцев. Но не спрашивай, Рени, сколько народу погибло за это время!

Когда корабли с черными обелисками причалили к берегу перед храмом Амона, Его Величество, царь Макара, взял брошенный ему канат и закрепил на береговой насыпи под ликующие крики толпы, собравшейся посмотреть на это зрелище.

«Клянусь тем, как любит меня Ра, как жалует меня мой отец Амон, как молод мой нос в жизни и крепости, тем, что я ношу белую корону и воссияваю в красной короне, тем, что Хор и Сет объединили во мне свои доли, тем, что я правлю этой страной как сын Исиды, и тем, что я стал сильным, как сын богини неба Нут, тем, что заходит Ра в своей ночной ладье и восходит в своей утренней ладье, тем, что он объединяет своих обеих матерей (Исиду и Нефтиду) в ладье бога, тем, как устойчиво небо, тем, как долговечно (все) созданное им, тем, что я буду в вечности как Нерушимая звезда и зайду как Атум, (что будут установлены) эти великие обелиски, отделанные Моим Величеством белым золотом, для моего отца Амона, чтобы пребывало мое имя длительно в храме этом вечно, вековечно».

Да, они были установлены и на их золотых остриях умножалось сияние лучей, которые на них посылал Амон-Ра. И царица не скупилась. Она полными пригоршнями сыпала награды и почести на всех, кто отличался, и прежде всего на Сенмута. Но не были забыты ни пророки Амона, ни Нехси, ее казначей, ни Тот, ее кравчий, и в числе многих других были отмечены Ипуки и даже Унас, молодой писец, надзиравший за каменотесами. Тутмос при этом не присутствовал. Он отправился на охоту.

В те времена охота была единственным развлечением Тутмоса. Когда он бывал свободен от своих обязанностей жреца в храме Амона, – а я думаю, что ему не очень-то было по душе его одеяние пророка, – он отправлялся на челне в заросли папируса или на легкой колеснице в горы. В последнее время он все больше предпочитал охоту на колеснице.

Тутмос не знал себе равных в умении обращаться с колесницами и лошадьми. Сопровождавшие царя пажи восторгались его отвагой в езде по самым крутым дорогам и бесстрашием, когда он выходил на опасного хищника.

– Если уж мне приходится, как пророку, носить шкуру пантеры, – смеясь говорил он, когда я выражала свое беспокойство, – то, по крайней мере, я сам ее добуду!

И вот однажды он снова отправлялся на охоту в сопровождении большой свиты. Я узнала об этом за несколько дней и очень тревожилась. Но он высмеял меня. Однако я услышала обрывок разговора Сенмута с одним из конюхов.

– Колесница… – следующее слово застряло у него в горле, когда он увидел меня.

Но я отвернулась и сделала вид, что не заметила его.

В этот вечер я проскользнула в комнату Тутмоса, хотя он строго-настрого запретил мне приходить к нему без приказа царицы. Его самого там не было, и никто из слуг меня не заметил, так как я уже давно знала все боковые двери, ниши и укромные уголки по дороге в его флигель и бесшумно ступала босыми ногами.

Я жаждала прихода Тутмоса и в то же время боялась, потому что очень робела перед ним и не знала, как он отнесется к моему непослушанию.

Я спряталась в алькове и ничем не выдавала своего присутствия. Вот, наконец, Тутмос пришел, а сопровождавший его слуга покинул комнату. Когда Тутмос отбросил занавес, я закричала, увидев у него в руке обнаженный нож. Еще немного и я бы погибла!

– Ой, это ты, Мерит-ра? – он тоже испугался, я же вне себя уставилась на него. – Что тебе здесь нужно? – Так как я сначала не знала, что ответить, он добавил: – Я увидел, что занавес колышется, и подумал…

– Не ходи завтра на охоту! – вместо ответа попросила я.

– Что ты выдумываешь? – он смерил меня сердитым взглядом. – Это мое единственное удовольствие в этой безотрадной жизни! Уже заказаны носильщики, и лошади в нетерпении топчутся в конюшне… или ты думаешь, что я изнурю себя на службе Амону?

Сказать ему, что я слышала? Довольно ли этого будет, чтобы предостеречь царя? Может быть, это просто безобидное слово, лишенное какой-либо связи и смысла? Боясь быть поднятой на смех, я рассказала Тутмосу о слышанном.

Он не засмеялся, а серьезно посмотрел на меня.

– Хорошо, – только и ответил он. – Теперь иди, Мерит-ра, тебя могут хватиться! Благодарю тебя!

И тем не менее Тутмос бросил мой совет на ветер и отправился на охоту. А разве я сама ожидала чего-то другого?

После смерти Нефру-ра царица взяла меня к себе на службу. Аменет тоже перешла в покои царицы и стала смотрительницей; тут работы у нее было не так уж много. Но меня Хатшепсут звала часто, потому что я умела петь и читать. Однажды она сказала шутя:

– Пришло время, Мерит, подыскать тебе мужа!

– Разве мне не полагается еще год соблюдать траур по моей доброй госпоже Нефру-ра?

Царица испытующе посмотрела на меня. Я выдержала ее взгляд, и только один вопрос тревожил меня:

«Долго ли еще удастся скрывать обман от этих пристальных глаз?» Я не могла удержаться от слез, когда представила, что произойдет, если она разгадает мою тайну. Эти слезы и спасли меня. Не желая показывать охватившего ее чувства, царица отвернулась и больше никогда не говорила об этом.

Когда в тот же самый день я заплетала царице волосы, в комнату без предупреждения ворвался паж.

– Царь упал! Он мертв! – крикнул он нам. Гребень выпал у меня из рук, я схватилась за сердце. Если бы в этот миг царица посмотрела на меня, она бы все поняла. Однако она сама пыталась скрыть чувства, которые вызвало в ней это известие, и не обращала внимания на свою служанку.

– Позови Сенмута! – крикнула она пажу. Но этого не потребовалось. Верховные уста как раз входил в покои.

Паж вышел. Сенмут с царицей долго молча смотрели друг на друга.

– Непостижимая утрата! – наконец сказала она.

– Вся страна оденется в траур! – ответил он. – Сокол Хора, наследник престола! – при этих словах он сделал какой-то странный жест, и она кивнула.

Но тут произошло такое, чего никто из нас не ожидал, а я – меньше всех. В комнату вошел Тутмос. Мы все уставились на него, как будто перед нами было Ка покойного. Сенмут умоляюще поднял руки, как бы обороняясь от призрака.

– Произошло несчастье! – вместо приветствия сказал молодой царь. – Та колесница, которая обычно служит мне, разбилась. Колесничий упал, испуганные лошади потащили его за собой. Его колесница шла вслед за моей, мне удалось схватить лошадей за поводья и остановить их. Но было слишком поздно. Человек был мертв. А когда я осмотрел пострадавшую колесницу – я хотел определить, как могло произойти несчастье: не начало ли ее швырять при быстрой езде на крутой дороге и не разбилась ли она о выступающую скалу или как-нибудь иначе, – то я нашел вот это! – И он положил на стол отломившийся кусок дерева. – Излом удивительно ровный, дерево расщепилось лишь отчасти, потому что этот кусок был надпилен, а несчастье – на самом деле преступление!

– Мы это выясним, – заикаясь произнес Сенмут.

– И накажем виновных, – добавила царица, у которой побледнели даже губы.

– Все уже выяснено! – сказал Тутмос. – Те, кто ехал позади нас, видели, что царская колесница опрокинулась, а колесничий упал. «Царь мертв! – крикнул я им, – я еду сообщить об этом!» Некоторые хлопотали над пострадавшим: его лицо было так изуродовано, что никто не заметил ошибки. Другие же опередили меня и распространили эту весть во дворце. А когда я вошел в конюшню, то конюхи в ужасе закричали и бросились бежать, потому что подумали, что это мое Ка. Но я схватил того, которого ты, Сенмут, назначил надсмотрщиком над конюхами, и сказал ему: «Дай мне пилу!» Дрожа, он вынул ее из охапки сена. Тогда я спросил: «Кто тебе приказал это сделать?» – И он ответил: «Сенмут!» Этот человек стоит за дверью. Думаешь ли ты, царица, что он лжет?

Царица ничего не ответила на этот вопрос.

– Какое счастье, – сказала она невыразительно, – что ты сменил колесницу! Ты был предупрежден? Кем?..

– Змеей в моей короне! – ответил он и при этом бросил на меня взгляд, пронзивший меня насквозь.

Сенмут был казнен, его гробница разрушена, его имя вырубили со всех памятников. Царица не смогла его спасти.

– Он ушел из жизни, – рассказывал мне Тутмос, – ни словом не выдав царицу. Или ты, может быть, думаешь, что мне неизвестно, что за ним и его поступком стоит она? Хотя она, возможно, и не входила в подробности замысла, но она говорила ему: «Сделай это – прикажи то!» Да было достаточно и того, что день за днем он читал в ее глазах вопрос: «Ты меня любишь и можешь терпеть, что тот, кого я ненавижу, все еще жив?»

Тутмос замолчал. Он молчал долго. Потом произнес:

– Мне хотелось бы, чтобы он служил мне! Его храм с террасами в Долине царей великолепен. Ни один зодчий не умел так, как он, заставить самого бога земли работать на себя! Все они навязывают природе свои храмы – он же вписал свой храм в окружающую природу, но не подчинил его природе, наоборот, подчинил местность своему замыслу! Как бы мне хотелось доверить ему великие храмы, которые я возведу в честь моего отца Амона!

Я смотрела на него и не верила своим ушам.

– А я думала, ты ненавидишь его, – тихонько сказала я.

– Да, я ненавидел его! Ибо он хотел слишком многого – он хотел править с царицей и через царицу. А возможно, в один прекрасный день и без царицы. Поэтому-то для нас двоих, для него и для меня, не было места рядом друг с другом!

Места рядом друг с другом? А как же царица? Оставалось ли теперь ей место рядом с ним? Или случившееся было лишь подготовкой к тому, что еще должно было произойти?

Неужели я действительно была в Земле людей, которую мне обещали показать, когда еще ребенком подняли на палубу большого корабля? Этот дворец находился в прекрасном городе Амона, там, где из больших ворот храма выходят жрецы и пророки, где золотых дел мастера выковывают короны, а столяры украшают львиными головами даже ножки стульев, где скульпторы высекают статуи богов и колонны в виде цветов, а писцы беспрерывно умножают свитки трижды священного великого Тота? Или, может быть, этот город стоял среди красной пустыни, где в скалах нет воды, где лев подстерегает свою добычу и где правит убийца Сет?

Здесь каждый лгал. Каждый стремился вытеснить другого и подкарауливал его, подобно диким зверям в пустыне.

И я должна дышать этим воздухом? Должна терпеть, когда Хатшепсут в припадке внезапного подозрения протягивает мне поданное мною же вино со словами: «Пей ты!» или когда она выведывает у меня о других, а у других обо мне?

Почему бы Тутмосу просто не взять меня к себе, теперь, когда на нашем пути больше не стоит Нефру-ра? Ведь у каждого фараона был свой женский дом. Не на это ли намекнула Хатшепсут, когда в моем присутствии спросила его: по-прежнему ли неприятны его жреческому слуху исполняемые мною песни или, может быть, он уже привык к чужеземной музыке, которая даже у нее, царицы, не вызывает неудовольствия? Она велела мне танцевать, а Тутмос вскользь сказал: «Да, очень красиво!» и заговорил о чем-то другом.

Нет, с меня было довольно! Довольно бесконечных недель, а порою и месяцев, когда мы виделись лишь мимолетно. Довольно встреч, на которые мы крались как тати в ночи и которые от раза к разу приносили больше горечи, чем радости. Если я ему надоела, то почему не сказать мне об этом?

Нуждался ли он во мне? Неужели я должна была подслушивать для него в закоулках дворца, прислушиваясь к подозрительному шепоту и удалявшимся в темноту шагам, не выносившим света дня? Или он ждал того часа, когда сможет предложить мне совсем другое, чем служба доносчицы?

Но если у меня будет ребенок? Разве не разорвется тогда вся та сеть лжи, которую я так долго плела? Или я прибегну к дальнейшей лжи, одно представление о которой уже вызывает у меня отвращение?

Однажды я неожиданно спросила его об этом. Тогда он сказал – и попытался смехом прикрыть свой испуг:

– Тебе нельзя иметь ребенка, Мерит-ра! – И добавил неуверенно: – Пока еще нельзя! – А затем совсем тихо, помедлив, спросил: – Или дело зашло уже так далеко?

Нет. И именно от этого я мучилась больше всего. Неужели я была бесплодна?

Но в один прекрасный день я убедилась, что это не так.

У меня будет ребенок! Я буду вскармливать не маленькую обезьяну, потерявшую мать, не вытаскивать из яйца птенца цапли, а держать у своей груди ребенка! Невозможно описать, какую головокружительную радость я пережила, сказав себе, что сомнений больше нет! Но это длилось лишь мгновение, а затем меня охватило совсем другое чувство. «Что же теперь? билось у меня в висках. – Что же теперь?»

Была ночь. Голова у меня горела, и даже светившая в окно луна не могла принести мне утешения. И тогда я взмолилась своим измученным сердцем: «Ты, который зажигаешь на небе ночные светила, трижды священный Тот, бог мудрости, от которого не скрыть правду, помоги мне!»

Я заснула поздно и, против своего обыкновения, проснулась тоже поздно. Служанки, спавшей вместе со мной, уже не было рядом. Почему же она меня не разбудила?

Я поднялась и пошла в покои царицы. По дороге мне повстречался Риббо.

– Царица ушла в храм! – крикнул он мне.

А кто ей заплел волосы? Кто завязал сандалии? Аменет? Или «новенькая», которая, по правде говоря, уже давно не была новенькой? А может, одна из многочисленных служанок, толпившихся вокруг царицы? Ведь во дворце не было нехватки в услужливых руках. Но почему же царица не позвала меня? И разве я не должна была петь в храме Амона?

Я проскользнула обратно в свою каморку и забилась в угол. Мне было смертельно плохо.

Когда вечером наконец вернулась новенькая, она не сказала мне ни слова. На следующее утро – я уже давно проснулась – Аменет позвала ее, а меня как будто бы и не видела!

Я пошла на кухню, чтобы раздобыть себе поесть. Мне показалось, что все смотрят на меня как-то косо, – что же такое было во мне? Ведь вряд ли уже можно было что-то заметить?

Неужели это было только капризом царицы и она просто захотела иметь при себе другую служанку? Но я не чувствовала за собой никакой провинности. Я ловила любой ее знак. Я пела, чтобы развеселить ее, и тотчас же замолкала, если видела, что во время моего пения тучи неудовольствия на ее челе не рассеиваются, а сгущаются. Я клала краску вокруг глаз царицы и следила за тем, чтобы ее излишек не повредил моей госпоже. Я часами неподвижно стояла за ее креслом, когда она была занята и – часто по забывчивости – не отпускала меня. Я никогда не произносила ни слова, которое выдало бы мое расположение к молодому царю. Наоборот, разве я не поносила его перед ней?

Разве всего этого было недостаточно? Может быть, какой-то неосторожный взгляд разбудил ее недоверие? Или меня предал доносчик? А может быть, царицу предостерегало от меня ее Ка? Разве могло от него укрыться, что мои слова не выражали моих мыслей? Или, может быть, оно поняло мои сокровенные помыслы и пробудило в царице чувство отвращения ко мне? Возможно, она уже какое-то время подавляла в себе это чувство, но затем уступила ему в порыве плохого настроения. Потому что сильно в людях их Ка, пока оно живет в их теле! Многое из того, что ты делаешь, Рени, приказывает тебе твое Ка, хотя ты этого и не знаешь. Но вдвойне сильно Ка царей!

Что мне теперь было делать? Бежать к Тутмосу? Сказать ему: «Защити меня и своего ребенка?» А если за нами наблюдали и я тем самым поставила бы под угрозу и себя и его?

Не лучше ли было мне исчезнуть? Разве не казалось, что на меня вовсе не обращают внимания, и мое отсутствие не очень-то бросилось бы в глаза? Аменет в конце концов подыскала мне другую службу. Теперь вместе с многочисленными служанками я вязала большие, красиво подобранные венки. На пороге стоял прекрасный праздник Опет, когда Амон посещает в южном храме свою великую супругу Мут. Кто заметит мое отсутствие, когда в саду сотни людей срезали цветы и вязали венки во дворах? И все же я откладывала свое бегство со дня на день, с недели на неделю!

На этом большом празднике я не пела в хоре Амона. Мне не удалось увидеть ни царицу, ни царя, который шел в толпе жрецов и пророков.

Я стояла далеко в стороне, когда жрецы с носилками бога на плечах спустились к Реке. А когда от берега отошел царский корабль, за которым на буксире плыла ладья «Усерхат-Амон», прекрасная ладья бога, меня так оттеснили, что я не различала даже звучания систров и пения храмовых хоров.

Чтобы попасть в храм Мут, нам нужно было пройти по дороге вдоль берега. Ведь для простого народа и для низшей прислуги дворца кораблей не полагалось. Я шла в толпе совершенно незнакомых людей, так как весь народ города Амона высыпал на дорогу, соединявшую оба храма. Одна женщина с ребенком на руках, которой я помогла, когда ее толкнули и она чуть было не упала, пошла вместе со мной.

Мы подошли к храму Мут в числе последних. Царский корабль уже причалил к берегу. Теперь от Реки должна была тронуться в путь торжественная процессия и перенести носилки бога в святилище Мут. Поднялось ликование, которое передалось даже тем, кто не мог ничего видеть.

Нам не удалось пройти во двор храма, который уже давно не мог вместить всей толпы. Но я сумела усесться на низкой стене там, где должна была пройти процессия. Я помогла женщине с грудным ребенком взобраться на это удобное место. Мы увидели одетых в белое отцов бога, пророков, в накинутых на плечи шкурах пантер, увидели, как они несли на плечах драгоценный груз. Мне показалось, что в одном из них я узнала Тутмоса. Впереди вельмож своей державы выступал Макара в полном облачении царя. Воздух наполняло звучание систров и пение хоров Амона.

Большие ворота храма закрылись за ними. Солнце так палило, что у меня закружилась голова и мне пришлось прислониться к своей соседке. Молодая женщина успокаивала ребенка, и улыбка украсила ее грубоватое лицо.

Внезапно поднялся рев, похожий на крик, вырвавшийся одновременно из тысячи глоток. Сначала ничего нельзя было разобрать, но рев распространялся с быстротою молнии и докатился до нас:

– Чудо! Чудо!

Те, кто понял эти слова, не задумываясь передали их дальше. Я тоже в возбуждении вскочила на стену, на которой до тех пор сидела, и закричала вместе с другими:

– Чудо! Чудо!

Потом я спросила у пробегавших мимо людей:

– Что за чудо?

Но мне не отвечали.

Возбуждение народа росло с каждой минутой. Никто не знал, что же произошло, но у всех разгоралось воображение оттого, что они стали свидетелями великого мгновения.

Нам пришлось еще долго ждать, пока откроются ворота храма. Напряжение становилось невыносимым. Слухи летали, как голуби. Один говорил, что статуя бога поднялась из священной ладьи и направилась к статуе божественной матери Мут; другой – что ладья бога внезапно начала светиться ярким, сияющим зеленоватым светом.

А когда ворота снова открылись и показалась процессия со священной ладьей, то Тутмос шел уже не в ряду жрецов, а выступал впереди как Первый из великих сановников державы. Он снял одеяние пророка, царский передник закрывал его бедра, а голову венчала двойная корона Обеих Земель.

Потом те, кто якобы видел, и те, кто слышал об этом от других, которые утверждали, что это видели, рассказали мне: ладья бога внезапно осветилась ярким светом и статуя Амона сошла со своего цоколя! И бог взял за руку царя, находившегося среди жрецов, и поставил его на то место, которое по праву принадлежало царю!

Тогда я поняла, что дни царицы сочтены.

Вскоре после этого царица умерла, как об этом говорили вслух, или была убита, как о том шептались. Может быть, ее поразила царская змея, или ей в питье подсыпали яду, или в ее сердце попал холодный металл. Меня не было рядом, когда Ка царицы покинуло ее. Я не обмывала ее тело перед тем, как его передали бальзамировщикам. Не разговаривала я и с Аменет, которая внезапно исчезла, а куда – никто не знал. Растерянность царила во дворце, все дрожали за свою жизнь, ибо ничего не было известно о судьбе исчезнувших – бежали они или были убиты.

И наконец, услышали, что ненависть не оставила в покое даже мертвую царицу. Много работы выпало каменотесам, которые когда-то воздвигали ее статуи и прославляли ее дела на стенах храмов. Теперь они стирали память о ней, уничтожали ее надписи, разрушали ее памятники. Большие обелиски перед воротами храма Амона, которые она приказала воздвигнуть на память о своем празднике Сед, были замурованы, чтобы навсегда скрыть их от людских взоров, а гробница царицы была осквернена. Но прежде всего повсюду было выщерблено ее прекрасное имя Хатшепсут и великое тронное имя Макара. Ибо не суждено ему было жить миллионы лет, его сиянию быть вечным, как сияние Нерушимой звезды, а ее Ка иметь жилище в Земле людей!

Не успели еще скульпторы и каменотесы закончить эту разрушительную работу, как покои царицы заняла новая госпожа. Странно, что ее тоже звали Хатшепсут, а происходила она из боковой линии царского дома.

Ранила ли эта весть мое сердце? Уж не к себе ли относила я слова Тутмоса: «Я хочу быть царем не как муж божественной супруги, но я хочу иметь жену, которая станет божественной супругой, потому что будет моей женой!»

Нет, я никогда не позволяла такой безрассудной мысли закрасться в мою душу.

Но теперь – я это знала – что-то должно произойти. Теперь царь возьмет меня в свой женский дом, а я буду, не таясь, петь и танцевать перед ним. Мой ребенок будет иметь кормилицу. Я же, возможно, в тот день и час, когда мое место займет более молодая, получу супруга, который будет иметь высокую должность.

Теперь уже недолго оставалось ждать, когда Тутмос призовет меня! Голова у меня шла кругом, стоило мне подумать об этом.

И вот в то время, когда я представляла свою дальнейшую судьбу, перед которой я беззащитно закрывала глаза, я почувствовала в своем теле первый толчок моего ребенка. Меня пронзила мысль: «Сын Мерит!»

Он мог бы расти вместе с дочерьми и сыновьями царской жены. Слуги завязывали бы ему сандалии, наставники вводили бы его во все премудрости Тота – пока будет жив его отец. Но когда отец умрет, останется ли ему место рядом с братьями и сестрами или им рядом с ним? И я отдам своего ребенка, которого я уже любила так, как никогда и никого еще не любила, – даже его отца! – и который был мне нужен так, как еще никто и никогда на земле – и уж, конечно, не так, как его отец, – я отдам это бедное, невинное существо, которое вздрагивало в моем теле и радовалось жизни в плодородной Земле людей, во власть рыжеволосого Сета, а тот отведет его в пустыню, где над ним будут кружить коршуны?

Я уронила голову на руки и так и сидела в тени густого куста, сплошь покрытого красивыми фиолетовыми цветами. Но попробуй сломать такой цветок или ветку, и из них начнет капать молочно-белый, ядовитый сок. Не здесь ли я играла когда-то с царевной и устыдилась своей матери, когда она прошла мимо?

Голоса слуг, ходивших через сад, не пугали меня, а на их слова я не обращала внимания. И все же? Разве не сказал один из них: «Где же Мерит? Ее спрашивал царь!»

Этой ночью я бежала из дворца.

Нелегко мне было явиться в дом брата, нося ребенка, отца которого я не хотела называть. Мать набросилась на меня, невестка осыпала насмешками, а в глазах брата был упрек.

Я же молча искала какое-нибудь занятие. Я взяла деревянную лопаточку и начала выдавливать ею письме на ответчиках, которые уже тогда изготовлялись и гончарной мастерской моего брата. Этого не умели делать ни Каар, ни его жена. Я ведь знала, какие слова писались на глиняных фигурках вельмож, которые брали их с собой в могилу. Я прочитала их на многих куколках, которыми снабдили Нефру-ра.

Потом брат заметил, что ему гораздо лучше платили за расписанных ответчиков, чем за простых, которых у него покупали очень немногие. Тогда он предоставил это занятие мне, и даже его жена терпела меня в доме, хотя и не могла иногда удержаться и не задеть меня недобрыми словами.

Но когда у меня родился сын, она уже больше не язвила. Смертельная болезнь приковала ее к ложу. В то же самое время и ей был дарован ребенок, дочка. Невестка не пережила родов, хотя отец обвешивал ее амулетами и вся ее родня собралась вокруг нее и читала разные заклинания, чтобы ее спасти.

Я же была совсем одна, когда у меня начались родовые схватки. Утром моя мать уже увидела тебя у меня на руках. Когда умерла жена моего брата, я дала грудь и ее ребенку.

Твой отец больше не требовал меня и не посылал за мной, и никогда он тебя не видел.

Вы выросли вместе, ты и дети моего брата, и любили друг друга, как братья и сестры. Я не думаю, чтобы они знали, что я не их мать.

Будешь ли ты упрекать меня, Рени? Может быть, ты скажешь, что даже Исида боролась за наследство своего сына Хора и перехитрила Сета, что Тот помогал ей, что справедливость победила и Девяти великим богам в конце концов пришлось присудить сыну Осириса владения его отца!

Но не путай, сын мой, дела людей и дела богов.

Я сделала то, что должна была сделать, потому что любила тебя. Я не хотела, чтобы сын великой царской жены, твой брат, ненавидел тебя. Но я не хотела, чтобы и ты ненавидел его и оспаривал у него престол как старший среди царских сыновей. Нашли ли бы вы место рядом друг с другом? Может быть, вокруг твоего чела обвилась бы змея и поразила бы тебя?

Может быть, ты стал бы богом.

Но я этого не хотела.

Я хотела, чтобы ты стал человеком, сын мой!

Content

Элизабет Херинг
Служанка фараона