Иоанна Хмелевская

Дело с двойным дном

(Пани Иоанна — 11)

* * *

Дом был старым, но после войны его капитально отремонтировали, и у него появились все шансы стать солидным, респектабельным. Теоретически появились, на деле же он выглядел крайне непрезентабельно. Однако лифт работал, и я поднялась в нем на четвёртый этаж.

Уже холл дома производил тяжёлое впечатление, и это впечатление усугублялось с каждым этажом. Четвёртый оказался замызганным уже в высшей степени.

Выйдя из лифта, я нерешительно остановилась.

Может, не стоит и входить в нужную мне квартиру?

Очень уж неприглядно все тут. Дело в том, что в этот дом, как и в целый ряд предыдущих, я явилась по просьбе моей канадской тётки, которая решила расстаться с Канадой и переехать на постоянное жительство в Варшаву. И поручила мне подыскать для неё квартиру в солидном доме довоенной постройки, которую она могла бы приобрести. Вот этот дом несомненно солидный, но вряд ли понравится ей после её роскошных апартаментов в Торонто. В таком случае мне просто незачем терять тут время.

На лестничную площадку выходили обшарпанные двери трех квартир, причём нужная мне оказалась приоткрытой. Да ладно, раз уж я сюда приехала, зайду взгляну на квартиру, с хозяйкой которой я предварительно договорилась по телефону. Возможно, дом снова собираются ремонтировать, а я как архитектор, понимала, что при желании из него можно сделать просто чудо.

Нажав на кнопку звонка, я не услышала никакого звука: похоже, звонок не действовал. Постучала в дверь — и снова никакого эффекта.

Может быть, эта квартира из тех, в которых живёт несколько семей? Тогда без звонка входят в большую общую прихожую, а уж в ней на двери к каждому жильцу есть свой звонок. В таком случае мне и вовсе нечего здесь делать, коммуналки тётку не интересуют. Да нет, ведь когда я разговаривала по телефону с хозяйкой квартиры в этом доме, речь шла об отдельной квартире.

Толкнув незапертую дверь, я вошла в прихожую.

Как я и предполагала, она действительно оказалась большой, но чрезвычайно захламлённой. В неё выходили четыре двери, все правильно: две комнаты, кухня и ванная. Из четырех дверей только одна была закрыта, остальные приоткрыты, как и входная. Не понравилось мне это, как-то настораживало, ведь хозяйка квартиры была пожилой женщиной, а всем известно, что пожилые особы женского пола, как правило, запираются в своих квартирах на все имеющиеся и, опять же как правило, многочисленные запоры, баррикадируются, можно сказать, в собственных квартирах, превращая их в неприступные бункеры. Вечно им чудятся сорок разбойников, затаившихся на лестничной клетке, которые днём и ночью только и думают о том, как проникнуть к ним в квартиру. Тут же — все нараспашку. Нетипичная пожилая особа?

Проживавшая в этой квартире пожилая женщина не была нетипичной. Она была мёртвой. И лежала на полу в кухне, что я сразу обнаружила, приоткрыв кухонную дверь. Обнаружила, правда, не всю, ибо часть тела заслонял старинный громоздкий буфет, но и увиденного оказалось достаточно. Лицо и голова женщины были в ещё худшем состоянии, чем её дом, и тут уж никакой ремонт бы не помог…

Ошеломлённая, какое-то время я стояла неподвижно, потом, немного овладев собой, собралась с силами и сделала шаг вперёд. В медицине я не разбираюсь, по всем признакам женщина мертва, но надо же в этом убедиться. Собравшись с духом, я нагнулась и прикоснулась к руке женщины. Она не была совсем уж ледяной, казалась чуть-чуть тёплой. Выходит, её только что убили и в женщине ещё теплилась жизнь. Выпрямившись, я огляделась и отошла от несчастной, осторожно ступая, ибо умерла она не от сердечного приступа, если, конечно, уже умерла, а ступать в кровь не хотелось. Интересно, где здесь телефон? В квартире он был, я знала, ведь сама же ей звонила.

За закрытой дверью оказалась спальня. Тут телефона не было. Я заглянула в комнату, дверь в которую была приоткрытой.

О Матерь Божия!

Для меня вполне достаточно было одного трупа, обнаруженного в незнакомой квартире. Второй — это уже явное излишество! Езус-Мария, во что это я вляпалась?!

Тело крупного мужчины очень крепкого телосложения лежало у самой стены, в куче отбитой штукатурки и обломков кирпича. Лежал мужчина на животе, лицом вниз, а вокруг валялись его орудия труда — два молотка, огромная отвёртка, стальной ломик и долото. А также предполагаемая добыча: большой железный ящик-шкатулка с откинутой крышкой, совершенно пустой, и рядом — одна-единственная золотая монета. В стене зияла свежевыдолбленная огромная дыра.

Вот что предстало передо мной в незнакомой квартире, куда я приехала по тёткиному делу. Внимательно изучив эту жуткую картину, я, кажется, поняла, что тут произошло: явился-таки один из сорока разбойников, убил топором хозяйку квартиры, проломил стену и из тайника в ней извлёк клад.

Видимо, знал о нем. И, видимо, этот клад запрятан был ещё до войны, так как во время военных действий пострадали лишь два верхних этажа этого дома, четвёртый остался цел. Не требовалось особого ума, чтобы восстановить ход событий, выводы, можно сказать, напрашивались сами, только вот неувязочка получается. Во-первых, почему клад состоит всего из одной монеты и, во-вторых, почему грабитель лежит здесь мёртвый? Кондрашка хватила при виде столь жалкой добычи?

Опять понадобилось сделать над собой усилие, чтобы прийти в себя и решать, что же делать. Где этот проклятый телефон? Придётся, видно, отказаться от осмотра квартиры, не станет Тереса здесь жить, даже если ей приплатят. Во что бы то ни стало надо позвонить, вдруг оба ещё живы, а я стою, как дура, и пальцем не пошевелю ради спасения человеческих жизней! К тому же у меня на очереди осмотр следующей квартиры, судя по всему, очень перспективной. И какая холера меня заставила приехать сначала сюда?! Вот теперь и ломай голову, что делать.

Там, в перспективной, надо срочно оставить задаток, иначе перехватят, а если вызову сюда полицию, неизвестно, сколько времени у меня уйдёт на объяснения с властями. Как быть?

Сделаю так: позвоню, вызову их, а сама сбегу.

Явлюсь для объяснений потом, когда у меня будет время. Тут я наоставляла кучу своих отпечатков пальцев, стирать некогда, да могу ненароком стереть и отпечатки преступника, ведь ясно же, эти двое умерли не своей смертью, кто-то им помог, полиция станет разыскивать этого кого-то, не стоит им утруднять и без того нелёгкую задачу. Где же телефон?!

Телефон, естественно, отыскался в прихожей, у самой входной двери. Видно, здорово я была ошарашена, если сама об этом не догадалась, ведь знаю же, чья-то умная голова давно придумала устанавливать телефоны в прихожих, причём на очень высокой полочке, чтобы и дети не достали, и взрослые могли разговаривать только стоя. Стоя долго не проговоришь… Я не собиралась долго разговаривать.

Скорая помощь или полиция?

Решилась вызвать полицию, надо же быть последовательной: коль скоро я оставляю в их распоряжение отпечатки своих пальцев, чтобы не усложнять и без того их сложную расследовательскую работу, не стану вызывать бригаду скорой помощи, чтобы она затоптала все следы. Скажу, чтобы на всякий случай полиция прихватила с собой врача. Какой он у них ни на есть, живого человека ведь не добьёт?!

Осторожненько двумя пальцами сняв телефонную трубку, я набрала номер полиции и сообщила о своей находке. Описала представшее передо мной зрелище и отказалась сообщить свою фамилию, злым голосом пообещав, что сама свяжусь с ними в удобное для меня время. Нет, пока не знаю, когда это время наступит, и вообще не уверена, что им будет какая-то польза от общения со мной. Как хорошо, что по телефону человеку не могут сделать ничего плохого!

Положив трубку, я покинула эту бойню, оставив дверь приоткрытой точно так же, как и застала её…

* * *

Тётку я возненавидела ещё в раннем детстве.

Собственно, она была не моей тёткой, а двоюродной бабкой, младшей сестрой моей родной бабушки. После гибели моих родителей в автокатастрофе мы жили с бабушкой, но когда мне было три годика, бабушка серьёзно заболела и поручила опеку надо мной своей младшей сестре, бездетной вдове. Вскоре моя бабушка умерла, и я осталась в полном распоряжении двоюродной бабки, которая с самого начала велела называть себя тёткой. Другой родни у меня не было.

Тётку я возненавидела с самого начала, инстинктивно, ещё не сознавая причины ненависти. Я была слишком мала, чтобы понять, как сильно она меня не любит, но боялась её смертельно. Её холодный взгляд, крепко сжатые губы, злое выражение лица ассоциировались у меня с самыми страшными персонажами детских сказок — с Бабой Ягой, ведьмой, злой колдуньей. Исключалась лишь злая фея, ибо феи, и добрые, и злые, должны быть молодыми, а тётка всегда была старой.

Одной из причин ненависти стало молоко. Твёрдо и последовательно тётка кормила меня молочными супчиками, молочными кашками, молочными лапшичками, а меня начинало мутить от одного запаха кипящего молока. В конце концов я исхудала так, что пришлось вмешаться врачу, соседу по дому.

Похоже, он спас мне жизнь. Тётке пришлось немного сдержать своё молочное издевательство, и она принялась изобретать для меня еду поотвратительнее.

Например, рыбий жир. Как ни странно, оказалось, что рыбий жир мне нравится, поэтому она поспешила его отставить и переключилась на варёную редисочку. Вонь от вареной редисочки переполняла весь дом, но все равно она была не такой противной, как вонь от кипящего молока. Став постарше и немного поумнев, я научилась притворяться. Делала вид, что какая-то еда мне жутко не нравится, и меня сразу же начинали кормить именно этой едой. Благодаря такому нехитрому приёму я получала вдоволь капусты, которую любила во всех видах.

Одежду я носила переделанную из старых тёткиных одёжек, и каким же кошмаром были эти переделки! Очень долго я не отдавала себе отчёта в том, как выгляжу, а когда пошла в школу, как раз наступила мода на всякую несуразную одежду, благодаря чему во мне не развились комплексы неполноценности из-за собственного внешнего вида.

Как теперь понимаю, у меня была не жизнь, а сущий ад. Мне запрещалось абсолютно все. Я не могла играть с детьми, дружить с подружками, ходить в кино, смотреть телевизор. Да что там телевизор! Мне запрещалось смотреть в окно, читать книги, иметь собственные игрушки и мелкие пустячки, столь милые сердцу каждой девочки. Волосы я обязана была заплетать только в две косички, и все! За нашим домом в скверике была детская площадка: качели, песочница, брусья, горка. В чудесные летние дни она была заполнена радостно играющими детьми. Я слышала их звонкие голоса и весёлый смех. На все мои просьбы разрешить мне поиграть там слышала в ответ короткое безжалостное «Нет!». На вопрос, почему же мне нельзя поиграть, следовал сухой ответ: «Потому, что нельзя». И я, глотая слезы, оставалась в нашей вонючей квартире, где никогда не открывали окон.

Кукол у меня никогда не было, но вот от этого я как раз не очень страдала, видимо, не так уж любила играть ими. Зато очень любила читать и рисовать.

У меня остался в памяти один из тёплых погожих дней во время школьных каникул, когда, справившись с горем из-за недоступного для меня скверика, я решила нарисовать и раскрасить красками цветок настурции. Поставив перед собой настурцию в вазочке, с замирающим от счастья сердцем я приступила к любимому занятию. Я ещё не закончила карандашный набросок цветка, когда тётка оторвалась от телевизора — мне его запрещалось смотреть — и увидела, чем я занимаюсь.

— Сейчас ты этого рисовать не будешь, — холодно заявила она, отбирая у меня карандаши и краски.

— Почему? — в полном отчаянии спросила я.

— Потому! — был обычный ответ.

Вазочку с настурцией тётка унесла и поставила на место, а краски спрятала так, что я потом их не могла отыскать, а ведь они были мною честно заработаны и не стоили тётке ни гроша. Подруга отдала мне уже начатые краски за то, что я решала для неё задачки по математике.

Было мне в ту пору одиннадцать лет. Запрещение нарисовать настурцию я восприняла, как удар кинжалом в самое сердце. В тот день мне было так тяжело, что я даже плакать не могла. Схватив какую-то книгу, я забилась в угол в той же комнате, где тётка смотрела телевизор — мне запрещалось находиться в комнате одной, и пыталась углубиться в чтение. Постепенно я увлеклась содержанием. Помню, это оказалась «Аня с Зеленого Холма». Я уже не видела тётки, не слышала телевизор. И тут тётка вырвала книгу у меня из рук.

— Сейчас ты это читать не будешь! — холодно заявила она.

Это было так обидно, что я отважилась на своего рода протест, спросив:

— А что же мне делать?

— Сшивать тряпки! — был жестокий ответ.

Тогда я ещё не понимала, насколько тётка скупа, и считала, что мы и в самом деле очень бедные. Я покорно штопала расползающиеся в руках полотенца, чистила разваливающиеся туфли, а из тряпок сшивала посудные полотенца. Остаток столь памятного для меня дня с настурцией я провела, сшивая упомянутые посудные полотенца.

В годы моего сиротского детства больше всего я страдала из-за невозможности побыть одной. Я очень любила сидеть в комнате одна, но такое счастье мне выпадало крайне редко — когда тётка была занята в ванной или когда приходили гости. Приходили же они очень редко, но когда появлялись, меня выгоняли в спальню и позволяли закрыть дверь. Это были лучшие часы моей жизни! И тут уже не имело значения, чем я занимаюсь. Я могла сшивать надоевшие тряпки или просто сидеть неподвижно, уставившись в стену, — неважно, главное, я не чувствовала на себе ненавидящего взгляда тётки, не слышала её тяжёлого дыхания, не чувствовала исходящего от неё смрада.

От тётки очень дурно пахло. Она не любила мыться и годами не меняла одежды, так что вся пропиталась застарелой вонью грязного тела и никогда не стиранной одежды. С этой вонью я не могла свыкнуться, поэтому необходимость постоянно находиться в одном с ней помещении была для меня настоящим мучением. Из дому я выходила только вместе с ней.

Я ненавидела эти совместные прогулки, особенно в летнюю пору, потому что она заставляла меня, несмотря на жару, надевать на себя свитера, рейтузы, кутаться в шарфы, так что я буквально задыхалась под ворохом тёплой одежды. Сама она вечно мёрзла, по этой причине я должна была помирать от жары.

У меня никогда не было ни копейки денег. На каникулы я никогда никуда не уезжала. Я не знала, как выглядит море, озеро или лес, не имела ни малейшего представления о деревне, ни разу в жизни не видела живой коровы. В зоопарке была только один раз, вместе с классом. Я никогда не пробовала мороженого. Шоколадками, апельсинами и кока-колой меня угощали одноклассницы, а вот мороженого никто в класс не приносил. Ходить к подругам в гости мне было строго-настрого запрещено. Я даже не догадывалась, что не знаю, как может выглядеть нормальная квартира.

Я росла, и вместе со мной рос бунт. И наконец он проявился. Этому способствовали два события.

Сначала к нам в гости пришёл какой-то незнакомый мужчина. Я сама открыла ему дверь, предварительно, разумеется, поинтересовавшись, как меня учили, кто там. Он сказал свою фамилию — Райчик.

Я сообщила тётке, что пан Райчик просит его впустить, и получила разрешение сделать это. Впустив незнакомца в прихожую, я в полутьме не успела его рассмотреть, только поняла, что человек мне незнакомый, и, как было принято, скрылась в спальне.

К тому времени мне уже было пятнадцать лет, но по-прежнему при появлении гостей я должна была исчезать с глаз долой.

Счастливая — наконец-то смогу побыть одна! — я плотно притворила за собой дверь и осторожно открыла окно, чутко прислушиваясь, не идёт ли тётка. Как я уже говорила, окон в нашей квартире никогда не открывали, тётка панически боялась каждого свежего дуновения. Прежде чем приняться за книжку, я, прижавшись ухом к замочной скважине, сделала попытку услышать, о чем гость говорит с тёткой, чтобы знать, сколько времени в моем распоряжении — пять минут или, например, целый час.

Мужчина говорил не понижая голоса, и я отчётливо слышала каждое его слово.

— Вам здорово повезло, пани Эмилия, не так ли?

Покойница пани Юлия наверняка не оформила никакого письменного завещания, оставив внучке все, что имела.

Тётка что-то отвечала свистящим шёпотом, я не разобрала, лишь поняла по тону, что она не помнит себя от злости. В ответ опять раздался громоподобный голос гостя:

— А вот уж это вы заливаете, уважаемая. Ребёнок много не съест, водки не пьёт, а ведь всякого добра было полным-полно. Внучка-то, по крайней мере, знает об этом? Можете не отвечать, понятно, не знает. Так что и отчёта не потребует…

Уж не знаю, как тётке удалось его утихомирить, и вообще я не поняла, зачем он к ней приходил.

Смысл слов незнакомца я поняла гораздо позже, и помогла мне в этом, сама того не сознавая, пани Крыся. Та самая пани Кристина, которая когда-то давно одолжила у тётки крупную сумму денег и потом по частям её возвращала. Во время её очередного визита у них с тёткой из-за чего-то произошёл крупный разговор, и пани Крыся в сердцах обвинила тётку в эксплуатации невинной сиротки. Я случайно проходила из ванной в спальню и услышала последние слова. При этом обе они посмотрели на меня, и я вдруг поняла, что невинная сиротка — это я!

Несмотря на тёткино «воспитание», кретинкой я все-таки не стала и кое-что соображала. Несколько дней я раздумывала, а потом сбежала с уроков, чтобы навестить соседей моей покойной бабушки. Мне смутно помнилось, что на том же этаже, где была наша с бабушкой квартира, жила какая-то её близкая подруга. Оказалось, это и в самом деле было так.

Бабушкина подруга была дома. Я представилась, и меня приняли с распростёртыми объятиями. Когда немного улеглись эмоции, я прямо спросила старушку, может ли она мне рассказать что-нибудь о моем финансовом положении. Дескать, меня замучили угрызения совести, что я сижу на шее бедной пожилой женщины. И тут выяснилось, что и неизвестный мне пан Райчик, и давно знакомая пани Крыся говорили истинную правду. Бабушка оставила «тётке», своей сестре, очень солидную сумму на моё содержание, и мне же завещала свою квартиру, которую подлая тётка сразу же по смерти сестры продала за бешеные деньги. Мы подсчитали с бабушкиной подругой: денег даже при теперешних ценах хватило бы на двадцать лет не только безбедной, а прямо-таки роскошной жизни. А ведь десять лет назад все было намного дешевле… Деньги огромные, ну да бог с ними, с деньгами. Больше всего жаль мне было квартиры. Это была квартира моих погибших родителей, и я являлась полноправной наследницей.

Я, а не тётка! Какое право она имела её продавать?

Ну пусть бы сдала в аренду, пусть бы пользовалась деньгами. Зато теперь, когда я выросла, у меня был бы свой угол. А так — куда мне деваться?

После всех этих открытий я стала совсем другой.

Взбунтовалась и уже не во всем слушалась тётку.

Например, настояла на том, что буду дополнительно брать уроки рисования. Наша учительница по рисованию обнаружила у меня способности и всячески поощряла мою тягу к учению. А я отдавала себе отчёт в том, что самостоятельная жизнь потребует больших расходов, и решила зарабатывать рекламой. Мне поручали работу, так как я согласна была на любую плату. Вот я и врала тётке, что остаюсь в школе на дополнительные занятия по рисованию, а сама за это время делала платную халтуру. Не очень много успевала я сделать за эти с трудом выкроенные два часа, но и этого было достаточно. Впервые в жизни у меня появились собственные деньги.

А после окончания школы и получения аттестата зрелости произошло чудо. Та самая учительница рисования, с которой мы очень подружились, уезжала на работу по контракту в Соединённые Штаты года на два и оставила мне свою однокомнатную квартирку! Должен же кто-то поливать её цветочки — так она мне сказала, не слушая моих благодарностей.

Трудно было поверить в такое счастье! Теперь я могла расстаться с тёткой, у меня появился свой угол, пусть и временный. Я не стала спрашивать разрешения тётки, просто сказала, что уезжаю от неё — и все. Я совершеннолетняя, мне уже восемнадцать.

Все мои вещи поместились в маленьком чемоданчике. Я поступила на первый курс Академии изобразительных искусств. Мне, как сироте, полагалась стипендия, так что жить было на что. Первое время я постоянно пребывала в состоянии какой-то эйфории.

Целыми часами слонялась по улицам города, наслаждаясь свободой, посещала музеи и выставки. Обрезала косы. Ела, что хотела, делала, что нравилось, жила в чистой комнате, с настежь распахнутыми окнами.

У меня всегда горел яркий свет (тётка признавала только лампочки в двадцать пять ватт).

Я бы с радостью порвала с тёткой все связи, навсегда рассталась с ней, но у неё нашёлся способ обуздать меня.

…Это случилось ещё тогда, когда мы жили вместе. Тётка снова поссорилась с пани Крысей, и тогда та решила вывести её на чистую воду. Пани Крыся силой ворвалась ко мне в спальню, где я, как и положено, сидела, когда в доме были гости. Тётка пыталась помешать ей встретиться со мной, но пани Крыся была помоложе тётки и посильнее её, и последней не осталось ничего другого, как, стиснув зубы, остаться в кухне. А пани Кристина с искренним удовлетворением громко довела до моего сведения, что все ценное в этом доме принадлежит мне и только мне! Ибо раньше принадлежало моим погибшим родителям. Серебряные подсвечники, столовое серебро, старинный мейсенский фарфор, картина Хелмонского на стене, старинный комодик, яшмовые часы, драгоценности, о наличии которых я ничего не знала.

И фотографии. Четыре альбома с фотографиями, среди них свадебный портрет моих родителей и многочисленные их фотографии! Это меня потрясло.

Родителей своих я не помнила, фотографий их никогда не видела. Тётка утверждала, что они не сохранились. Теперь я узнала правду.

Вот этими фотографиями она меня и держала.

Сказала: и в самом деле фотографии родителей у неё спрятаны, и она покажет их мне и даже совсем отдаст, если я это заслужу. Тётку свою я знала прекрасно, знала, что ложь стала её второй натурой, что она патологическая врунья, но в данном случае мне так хотелось увидеть лица моих мамы и папы! А эта… эта… многие годы в ответ на мои просьбы показать хоть какую-нибудь фотографию родителей твердила, что ни одной не сохранилось. Теперь же призналась, что, однако, сохранились… Значит, надо заслужить…

И я старалась заслужить. Как минимум, раз в неделю навещала тётку и делала для неё все на свете: оплачивала её счета своими деньгами, выискивала мастеров для починки сантехники и всего прочего в этом разваливающемся доме, терпеливо выслушивала жалобы на здоровье, злословие обо всем и обо всех, покупала лекарства, прибирала в квартире. И каждый раз меня утешала мысль, что вот кончу — и уйду к себе, ведь я же здесь больше не живу. Возможно, со временем моя ненависть к тётке немного бы ослабела, если бы сама тётка не постаралась её разжечь вновь.

Первый раз в своей жизни я осмелилась на каникулах поехать к морю, и меня наказали за это, хотя я и предупредила, что уезжаю на три недели. Ах так, я её не послушалась? И вот, когда по возвращении я пришла к тётке, она мне заявила: раз я осмелилась поступить вопреки её воле, значит, мне не очень нужны родительские альбомы. Ей они тоже не нужны, выходит, незачем их хранить, вот она один из них и сожгла. И в качестве доказательства предъявила мне обгорелый остаток переплёта. Я не убила её на месте, хотя мне и очень трудно было от этого удержаться. Потом, поразмыслив, пришла к выводу, что она опять врёт, по своему обыкновению. Во-первых, где бы она сжигала альбом? Не на газовой же плите.

А во-вторых, не станет она уничтожать того, что может принести ей пользу.

Я немного успокоилась, но пережить тогда мне пришлось здорово. Если бы я знала, где она прячет родительские альбомы, отняла бы их у неё силой.

Но я не знала, а искать их в тёткиной квартире, заполненной всяческим хламом под самый потолок, — безнадёжное дело. Ненависть к тётке закаменела во мне, как гранит.

Вот почему я сделала то, что сделала.

* * *

— Боже милостивый! — дрожащим от волнения голосом произнёс Януш. — Как ты могла такое отмочить?!

Он поджидал меня в моей квартире и выскочил в прихожую, услышав, как я ключом открываю замок. Взял у меня из рук сумку, помог снять плащ и повесил его на вешалку.

Поскольку все мои мысли были о последней квартире, которую я только что осмотрела и за которую заплатила очень солидный задаток, я, естественно, сразу же подумала об этом задатке. Разумеется, не было никакой уверенности, что квартира понравится моей канадской тётке, и тогда плакали мои денежки, ведь платила я своими, а как-никак пятнадцать миллионов на дороге не валяются. Потом до меня дошло — Януш не мог знать о задатке, я ещё ни словечка о нем не вымолвила. Тогда чего же он?…

— Ты о чем? — удивилась я.

— Болек узнал тебя по описаниям свидетелей, но не был уверен, и на всякий случай сначала обратился ко мне. Это ты была в том доме, на улице Вилловой?

Тут я сразу все вспомнила. И в самом деле, была…

Мы с Янушем уже вошли в кухню, и я пыталась зажечь газ русской зажигалкой для газовых плит. А эта чёртова штуковина была с придурью: то нормально зажигала газ, то капризничала, и приходилось горелку откручивать на полную мощность.

Позабыв о газе, я повернулась к Янушу.

— Езус-Мария, и в самом деле! Ты имеешь в виду те трупы на Вилловой?

Вспомнив о газе, я отвернулась от Януша и поднесла зажигалку к горелке. Могучим взрывом газа мне чуть не опалило брови и ресницы. Я быстренько поставила на газ пустой чайник, спохватилась, сняла его и налила воду, поставила снова на горелку, потом сняла и вместо чайника поставила кастрюлю с гуляшом. Януш молча ждал, пока я покончу со всеми этими нервными манипуляциями.

Покончив с манипуляциями, я села на стул и потребовала:

— Ну, рассказывай! Уже что-то известно?

Обойдя стол кругом, он сел напротив.

— Как тебе только пришло в голову сбегать? Ведь тебя же там видели. Неужели не понимаешь, что тем самым вызываешь подозрения?

— Глупости! — сердито сказала я.

После целого дня беготни в поисках квартиры для тётки я жутко устала, очень проголодалась, а главное — была жутко вздрючена из-за всех этих переговоров с владельцами квартир, большого задатка, ну и, конечно, из-за дурацкого положения, в которое угодила с теми трупами.

— Меня же там никто не знает! — раздражённо продолжала я. — И вообще не понимаю, при чем тут я? С чего мне убивать двух совершенно незнакомых людей? Крыша, что ли, поехала у твоего Болека?

Януш спокойно возразил:

— Как видишь, не поехала, он сразу тебя распознал по описаниям свидетелей. Что ты там делала? Давай рассказывай, а потом я уже тебе кое-что проясню…

Помешивая гуляш, я принялась ему рассказывать обо всем, что увидела в проклятой квартире на Вилловой. Сняла кастрюлю с газа, приготовила салат, разложила по тарелкам еду и поставила на стол. Трупы трупами, но есть хотелось по-страшному. К сожалению, аппетита они мне не отбили.

Януш с наслаждением втянул носом запах мяса, вздохнул, достал забытые мною вилки и сказал:

— Похоже, нож уже не понадобится. Ну ладно, садись ешь, а я тебе расскажу, что там происходило…

* * *

По звонку анонима на Вилловую приехала патрульная машина. Два сотрудника полиции поднялись на лифте на четвёртый этаж, толкнули незапертую дверь и вошли в квартиру. Через минуту они вышли. Один из них спустился вниз, а второй опёрся на перила лестницы и закурил сигарету.

Минут через пятнадцать приехала следственная бригада, в состав которой входил и Болек Пегжа, поручик, хороший знакомый Януша. Следователь он был опытный и сразу же со знанием дела принялся за работу, не испытывая никаких нехороших предчувствий.

Начал он с двери.

— Была незаперта? — спросил он полицейского, дежурившего на лестничной площадке.

— Незаперта и приоткрыта, — ответил тот.

— Никто здесь не ошивался?

— Никто. А за то время, что я тут стою, лифт всего один раз проехал, судя по звукам — на пятый этаж.

На этом поручик Пегжа закончил опрос полицейского и вошёл в квартиру, где уже вовсю развил следственную деятельность его начальник, капитан Тиранский, заслуженно называемый всеми сотрудниками просто Тираном. Ни к чему не прикасаясь, профессионалы обследовали все помещения, констатировали наличие двух трупов, общую запущенность квартиры и страшный беспорядок в ней, причём особо отметили кучу разбитых кирпичей и штукатурки в гостиной, и предоставили действовать экспертам-криминалистам. Полицейский врач ждал своего часа, а сержанта капитан послал за дворником.

— Часа через два следственная бригада уже располагала кое-какими данными.

Женщина была убита ударом в голову. Удар был всего один, но нанесён с такой силой, что вполне хватило и одного. Орудия, которым этот удар был нанесён, не пришлось долго искать: как раз подходил один из молотков, обнаруженных у второго трупа в гостиной. Погибшая женщина была старая, толстая и очень запущенная, как и квартира.

Со вторым трупом не все было так ясно. Мужчина, вне всякого сомнения, был мёртв, но вот причину его смерти оказалось совсем не просто определить. Никаких видимых следов на теле не обнаружили, и полицейский врач высказал предположение: сердце или апоплексический удар. Разумеется, это было его личное мнение, предварительное, официально он выскажется только после вскрытия. Зато время смерти взялся определить с большой долей вероятности. Обе жертвы преступления покинули сей бренный мир около часа назад, плюс-минус минут пятнадцать.

В кошмарно грязной кухне обнаружили и изъяли посуду с остатками недавней трапезы, в том числе чашки из-под кофе и рюмки, из которых недавно пили коньяк. Со всех этих предметов, в том числе и с коньячной бутылки, сняли отпечатки пальцев.

Особый интерес к кухне следственная бригада проявила по наущению одного из её членов, которого в узких профессиональных кругах называли не иначе, как «чёртов щенок». Щенком этим был эксперт-криминалист некий Яцек Шидлович, чрезвычайно талантливый и жутко самонадеянный молодой эксперт-криминалист. Коллеги честно признавали, что у щенка были основания задирать нос, но тем не менее эта черта весьма раздражала. Мечтающий о молниеносной карьере в уголовном розыске, этот самонадеянный молокосос имел обыкновение высказывать свои соображения уже по ходу расследования, не дожидаясь результатов экспертизы, руководствуясь нюхом, инстинктом, каким-то шестым чувством и бог знает чем ещё и доводя коллег до бешенства стопроцентным попаданием в яблочко. Не было случая, чтобы его соображения не оправдались. Коллеги только в ярости скрежетали зубами, а чёртов щенок лишь радостно смеялся.

Вот и на этот раз он вызвал раздражение всей бригады излишней самоуверенностью.

— На бутылке покойник и продавщица, — безапелляционно заявил он. — На кофейных принадлежностях — покойник и покойница. Последнее, что они приняли внутрь перед смертью, и попомните моё слово — это имеет значение! Кроме того, вижу я здесь две свежие бабы, каблучки на полу, пальчики на дверных ручках, самые отчётливые — на телефонной трубке, немного смазанные на бардаке в квартире. Бардак тоже свежий, до этого его не было. Все же остальное — старое, но среди старых отпечатков есть и одна из двух свежих баб. Это я вам говорю!

— Поцелуй меня в… — буркнул в ответ начальник, но Яцуся это не обескуражило. Он продолжал, как ни в чем не бывало:

— В шкатулочке золото лежало, невооружённым глазом видно. Полнюсенькая была! Золото покинуло помещение с чьей-то помощью, и смею обратить ваше внимание на тот факт, что обе девицы приближались к покойному, одна даже присела, видите, пыль стёрта? Не иначе, её юбчонкой. Она явилась сюда последней и немного затоптала ту, что до неё приходила. Это я вам говорю! Бардак в квартире учинила первая, наверняка что-то искала, её пальчики, её ножки, больше ничьих не обнаружите, только её да покойницы. А обнаружить — плёвое дело, о такой поверхности можно только мечтать, вон какая пылища, все, как на картинке, видно. Спасибо хозяйке, пусть земля ей будет пухом, не любила покойница наводить порядки…

Болек с беспокойством прислушивался к этим пророчествам коллеги, ибо отправленный им на разведку сержант уже успел кое-что разузнать. Он разыскал трех свидетелей, которые приблизительно час назад видели здесь женщину. И если, называя время, они расходились в своих показаниях минут на тридцать, то в описании женщины были на редкость единодушны, хотя их и допрашивали по отдельности.

— Я её в окно увидела, — рассказывала хозяйка квартиры на первом этаже, — когда цветочки поливала, вон они, видите? А какая-то женщина как раз подошла к нашему дому и остановилась точнёхонько перед моим окном. Стояла и наш дом разглядывала. И вверх смотрела, и по этажам, я ещё подумала — не иначе, кого-то ищет. Блондинка, волосы короткие и такие… вроде как растрёпанные. Может, ветром их растрепало? А одета она была очень приметно. Плащ на ней такой… переливающийся, что даже и не скажешь, какого цвета. То синим кажется, то совсем тёмным, а то вдруг совсем светлый, ну прямо бежевый. Туфли на каблуках, я обратила внимание, потому что она опёрлась о фонарный столб и из одной туфли песок вытряхнула.

Второй свидетель, пенсионер с пятого этажа, вернувшись с прогулки, вынимал внизу в подъезде письма из своего почтового ящика, когда незнакомка вышла из лифта. Он обратил внимание и на растрёпанные светлые волосы, и на оригинальный плащ. Ведь в молодости он, проше пана сержанта, портной по специальности, вот и осталась привычка обращать внимание на то, как люди одеты. А женщина так торопилась, словно за ней кто гнался. Выскочила из лифта и бегом на улицу, только каблучки застучали. Нет, она незнакома ему, первый раз видит, наверное, не из их дома.

Третьим свидетелем оказалась пятнадцатилетняя девочка, которая не пошла в школу, так как свернула ногу в щиколотке и теперь не могла ходить. Сидела дома с забинтованной ногой и нетерпеливо ждала подружку, которая почему-то запаздывала. Вот девочка и не отходила от входной двери, прислушиваясь к лифту. Когда он остановился на их этаже, девочка выглянула в глазок на лестничную площадку и увидела незнакомую женщину, которая смотрела на номера квартир. Она пошла направо, наверное, в ту квартиру. А какой прелестный плащ был на этой женщине! И туфельки офигительные, это девочка успела разглядеть. С женщиной она незнакома, но знает её, раз по телевизору видела. Та самая знаменитая писательница, Хмелевская, сейчас все её читают. Или кто-то очень на неё похожий…

Болеку стало не по себе. Нет, не кто-то похожий, а Хмелевская собственной персоной! Болек очень хорошо знал примечательный плащ. Да и остальные приметы совпадали, особенно волосы. Выходит, эта кошмарная особа была здесь в тот момент, когда две жертвы преступления испустили дух. Провела тут несколько минут и исчезла. Почему она сбежала?…

Все эти соображения немного мешали поручику Пегже вникать в гениальные предвидения своего коллеги. А тот продолжал выпендриваться, переместившись в кухню.

— В кофе подмешана какая-то гадость, это я вам говорю! Проверите и сами убедитесь. Кто пил, а кто не пил — пока не знаю, но зато уверен: на молотке не только покойник, видны и дамские пальчики…

Опросили остальных жильцов дома, а также дворника. Из их показаний стало известно, что погибшая женщина — хозяйка квартиры. Жила она не одна, а с племянницей, которую воспитывала чуть ли не с рождения, но уже года два как племянница куда-то выехала, тут не живёт, но время от времени появляется. Хозяйка квартиры — жуткая баба, такой скупердяйки свет не видел. И характер имела на редкость мерзкий, ну да что теперь об этом говорить…

А так особа тихая, спокойная, никогда никаких скандалов, никакого шума, гости приходили к ней очень редко, и тоже люди спокойные. Чаще всего одна такая немолодая женщина, раз с ней даже соседка с пятого этажа ехала в лифте, так перекинулись парой слов, а кто эта женщина — никто не знает. Крупная такая, довольно полная, крашеная блондинка. Вот и все, что о ней известно. Хуже всего, что и о племяннице немногое узнали. Даже её фамилия неизвестна, сомнительно, чтобы она носила фамилию покойной.

Где живёт племянница — никто из жильцов дома не знал. Её называли по фамилии тётки, если была нужда как-то девушку назвать. «Молодая Наймова» говорили, потому что тёткина фамилия Наймова. Нет, никаких подружек у племянницы не было…

* * *

— Пока это все, что знает Болек, — уже за чаем рассказывал Януш, — но, согласись, и этого достаточно. Он позвонил мне, а я знал, что ты собиралась на Вилловую, помню все адреса, которые ты мне называла. Ничего не поделаешь, плащ тебя выдал, ну и ещё та девочка, что подглядывала в глазок. Она тебя точно опознала. Болек посоветовал тебе самой явиться в полицию, ещё до того, как начнут тебя разыскивать. Иначе приведут силой. У них есть основания подозревать тебя в том, что именно ты свистнула золото и сбежала с ним…

Я была шокирована.

— Это твой дружок Болек выдал такую гениальную идею?

— Мой дружок Болек вообще не признался, что узнал тебя по описаниям свидетелей, — терпеливо пояснил Януш. — Следствие ведёт не он, а Тиран.

И Тиран уже разослал своих людей на поиски двух подозрительных баб, одна из которых — ты. Тебя наверняка отыщут, и что тогда?

— Нечего драматизировать. Насколько мне известно, Тиран — мужик неглупый, разберётся. Не думаю, что они пришьют мне убийства и кражу…

А в полиции появиться надо, сама понимаю. Вот только покончу с этими тёткиными квартирами и явлюсь сама. Может, уже завтра и явлюсь.

— Болеку хотелось бы, чтобы ты сделала это сегодня. Он даже выразил желание самому прийти к нам.

— Очень хорошо, пусть приходит.

— Так я ему позвоню?

Переждав, пока Януш звонил Болеку Пегже, я вернулась к разговору об убийствах.

— А убитый мужчина, что лежал на куче кирпича и штукатурки? Известно, кто он?

— Некто Ярослав Райчик. В доме никто его не знает, никто никогда не видел. Это он принёс коньяк и пил кофе, так считает Яцусь. Пока лабораторные анализы ещё не сделаны, но вряд ли чёртов щенок ошибается. Видимо, Райчик — знакомый Наймовой, но она скрывала это знакомство, во всяком случае соседям по дому о нем ничего не известно.

— А может, просто редко бывал у неё, вот никто из соседей и не знал о нем? — предположила я. — Возможно, у них были какие-то общие дела. Чем, собственно, эта Наймова занималась?

— Да ничем, она была уже старой женщиной, впрочем, ты и сама ведь её видела… Но тут такое дело. Все убеждены, что там ещё кто-то был и что-то искал.

Хотя, чтобы быть точным, не столько все убеждены, сколько убеждён в этом Яцусь, а ведь он никогда не ошибается. Все знают об этом и всех это страшно раздражает. Вот и собираются исследовать все следы с лупой и микроскопом, надеясь хоть раз доказать этому чёртову щенку, что он дал маху: слишком уж тот уверен в собственной непогрешимости. Меня бы тоже раздражала такая его безапелляционная манера высказываться. Так вот, Яцусь утверждает, что в момент убийства там были две женщины, и одна из них в страшной спешке что-то искала, перевернув всю квартиру вверх дном. Это его личное мнение, так ему представляется развитие событий, посмотрим, что скажут эксперты. Ведь с таким же успехом перерыть всю квартиру в поисках каких-то вещей могли и раньше, за день, за два до убийства, похоже, хозяйка вообще никогда не наводила там порядок. Но, если верить Яцусю, столпотворение могла учинить и ты…

— Вот уж нет! — оскорбление заявила я. — Делать мне нечего! Не трогала я там ничего, ничего не искала. Хотя нет, искала телефон. Но при этом не переворачивала все вверх дном, за это я ручаюсь.

Искала глазами, не прилагая рук.

— Так они же этого не знают! Характер поисков свидетельствует о том, что человек не имел понятия, где находится искомое, значит, искал кто-то посторонний. Ты же достаточно посторонняя…

Я энергично запротестовала.

— Не только я! А тот, Ярослав… как его? Тоже достаточно посторонний! Ведь сам же сказал — никто из соседей его никогда не видел у Наймовой.

— Яцусь уверяет — беспорядок производила дама…

— Чтоб его черт побрал, этого вашего Яцуся! Ясно же, покойный Ярослав тоже искал. Ещё как искал, даже стену проломил! Ага, кстати, о стене. Что там с ней?

— Яцусь утверждает…

— Холера! Кажется, я начинаю понимать его коллег.

— Спокойно. Так вот, Яцусь утверждает, что в стене ещё до войны был устроен тайник. Кто-то замуровал там железный ящичек с золотыми монетами и так и оставил, умер, наверное. Не исключено, что замуровал один из предков покойного Ярослава Райчика.

— А он сам не мог?

— Не мог, возраст не тот. Слишком молод. Когда закончилась война, ему было не больше десяти лет.

— Денежки могла припрятать покойница Наймова. Возможно, уже после войны с помощью Райчика припрятала там свои сбережения… А это он стукнул её молотком?

— Пока неизвестно. Установлено, что молотком стену разбивал. И ещё установлено — к этому инструменту прикасалась и дамская ручка.

— Эта дамская ручка у меня уже в печёнках сидит. Неужели ты думаешь, у меня не хватило бы ума убивать в перчатках?

Наш милый разговор прервало появление Болека Пегжи. Пан поручик был чрезвычайно озабочен. Похоже, и в самом деле я оказалась подозреваемой номер один, для Болека же я всегда была обожаемым кумиром, а нет ничего хуже, чем подозреваемый кумир…

Вдобавок я связала свою судьбу с Янушем, Януша же Болек чтил и уважал, можно сказать, с самых первых своих шагов в службе порядка, и уважение это ничуть не уменьшилось после того, как десять лет назад Януша выгнали из уголовного розыска за характер.

И вот теперь… На парня было больно смотреть: столь явно бушевал в нем конфликт между личными пристрастиями и служебными обязанностями. Да что там конфликт — прямо-таки ожесточённая борьба…

По просьбе Болека я честно и во всех подробностях рассказала обо всем, что видела в проклятой квартире на улице Вилловой, и поведала о причинах, в силу которых оттуда сбежала до приезда полиции.

Вовремя вспомнив, что разговариваю не в частном порядке, а даю официальные показания, предъявила квитанцию оплаченного мною аванса хозяевам квартиры, куда поехала сразу после Вилловой.

Предложила Болеку сразу уж снять с меня отпечатки пальцев, но он не захотел. Сказал, нет у него с собой необходимых для этого причиндалов, да и все равно завтра мне так и так необходимо явиться в комендатуру полиции. Тиран желает лично побеседовать со мной, грустно сказал он. И ещё сказал:

— Лично я уверен, что вы чисты, как слеза ребёнка, но Тиран упёрся и ни в какую. У него, Тирана, бзик на почве шишек и разных знаменитостей.

Он, Тиран, заявил — с ним такие штучки не пройдут, он, Тиран, самого премьер-министра вызовет на допрос, коли потребуется, так что никакого понимания вы у него не встретите. А вы можете точно назвать время, когда были в той квартире?

— Конечно, могу, ведь я же носилась по городу с часами в руках, заранее договорилась с хозяевами квартир на определённое время. В последнюю квартиру, где заплатила аванс, я договорилась приехать в шестнадцать десять и прибыла пунктуально. Отнимем десять минут на дорогу… десять я пробыла в проклятой квартире, получится двадцать минут.

Минут пять прикинем на всякие непредвиденные обстоятельства… Получается, на Вилловую я приехала в пятнадцать сорок пять. Ошибиться могу на полминуты, не больше.

Болек испустил тяжкий вздох.

— А они оба умерли в пределах четырнадцати тридцати — пятнадцати тридцати. Мы приехали в шестнадцать пятнадцать, врач на пять минут позже, в шестнадцать двадцать. По мнению Тирана, вы могли их поубивать собственными руками, и даже мотив у него имеется. Золото. Вы видели золото?

— Одну штуку. Осмотрела монету без помощи рук. Просто нагнулась и посмотрела, руками не прикасалась к ней, не такая уж я дура. Двадцать долларов в очень хорошем состоянии.

— Мы нашли ещё одну штуку, закатилась к стене. Этот подонок Яцусь утверждает, что покойник выронил раскрытую шкатулку и из неё все вывалилось. Монеты круглые, вот и раскатились по комнате. Утверждает, что она была полнехонькая.

Януш напомнил мне:

— Ты ещё расскажи ему, где потом была. Не исключено ведь, что отправилась закапывать добычу.

Скрипнув зубами, я уже хотела ответить ему, как следует, да пожалела Болека, поэтому притушила внутренний протест и нормально пояснила:

— А потом полтора часа с небольшим провела в той самой квартире, на улице Красицкого. Уж слишком большую сумму потребовал хозяин квартиры, мне приходилось решать за Тересу, а это очень непросто, так что я порядочно посомневалась. Сомнений было более чем достаточно, пришлось потом ещё заскочить на улицу Батуты, адрес давно у меня был.

Посмотрела и там квартиру. В ней живут двое гомосексуалистов. Вообще-то я не очень их различаю, но тут сомнений не было, ибо один из мужиков был в дамском халатике и с макияжем на лице, так что дурак бы догадался. В их квартире я провела несколько минут. Оказалось, их квартира похуже, а деньги те же, я перестала сомневаться и жалеть, что уже заплатила задаток за предыдущую квартиру, на Красицкого. А когда от этих голубых выходила, встретила на лестнице знакомого, который живёт в том же доме, двумя этажами выше. Он пригласил зайти. У него я провела с полчаса. Было уже наверняка восемнадцать тридцать. А потом вернулась домой, Януш знает когда.

Януш подтвердил:

— Я тоже ждал с часами в руках. И вовсе не в восемнадцать тридцать ты вернулась, а в девятнадцать тридцать.

— Очень может быть, — легко согласилась я. — А, ну конечно же! Точно, уже было больше девятнадцати, потому что магазин на углу Валбжихской закрыли, и даже киоски не работали. Мачек с собакой пошёл меня проводить, и я запомнила, что все уже позакрывали. Кстати, надо бы его предупредить.

Ведь наверняка можно предположить, что именно ему я отдала похищенное золото и попросила припрятать. Он не станет возражать против обыска, я уверена. Мачек подтвердит, что все время мы сидели у него дома, один из его сыновей вернулся с работы, как раз когда я была у них, тоже подтвердит, выходил ли отец куда… А если не выходил, значит золото припрятано только у него в квартире.

Вы бы не могли сразу поехать к нему? Хотя нет…

И я принялась выдвигать предложения, одно глупее другого. Болек немедленно пошлёт туда своих людей. Болек решит вопрос по телефону. Я звонить Мачеку не буду, а то подумают, что я его предупреждаю… Посланный к Мачеку сотрудник пусть позвонит мне сюда, в его присутствии я по телефону объясню Мачеку, в чем дело, чтобы его там кондрашка не хватила. Сделают обыск — и дело с концом. А о том, что в квартире на Вилловой я обнаружила два трупа, я Мачеку тогда ещё рассказала, он знает.

Пока я выдвигала все эти гениальные предложения, Болек интенсивно размышлял и принял решение.

Видимо, ему не терпелось снять подозрения со своего кумира.

Не прошло и часа, как все подозрения были сняты целиком и полностью. С Мачека. В его квартире произвели обыск, но из золотых вещей обнаружили только обручальное кольцо, которое он и не прятал, носил на пальце. Мачеку повезло со свидетелями.

Проводив меня, он встретил возвращающегося домой старшего сына с двумя приятелями, и они все вместе вернулись домой. Так что мимо помойки, где Мачек имел единственную возможность припрятать золото, если бы получил его от меня, Мачек с собакой шёл в большой компании. Нет, Мачек был чист.

— И все-таки у тебя были шансы припрятать похищенное, — безжалостно заявил Януш. — Насколько я знаю Тирана, он обязательно придерётся к тебе, ведь в этих разъездах между квартирами всегда можно было выкроить минутку, не рассчитаешь же все до минуты.

— А я верю в невиновность пани Иоанны, — заявил благородный Болек и в доказательство полного доверия выдал ещё одну тайну следствия.

Настоящего обыска в квартире, где совершены два злодейских убийства, ещё не производили, но осмотрели её тщательно. Особое внимание при этом уделили кухне — подействовали-таки инсинуации чёртова щенка! Полицейский фотограф, снимая помещение, с трудом развернул штатив в жутко захламлённой кухне и сбросил с подоконника цветочный горшок с землёй и каким-то засохшим цветком. Горшок грохнулся о пол из терракотовой плитки и раскололся.

Из него высыпалась земля, а вместе с ней маленький свёрток, в котором оказались драгоценности: кольца, браслеты, колье, кулоны и серьги. Все из чистого золота и с очень драгоценными камнями.

Яцусь лично покопался в старой стиральной машине марки «Франя» и обнаружил в ней потрёпанный толстый бумажник, битком набитый долларами.

— Не скажешь, что квартира была ограблена, — с удовлетворением констатировал поручик.

Далее мы узнали от разговорчивого поручика о сложностях с документами покойной. Личность убитой была установлена, её опознали и соседи, и дворник, но необходимо было отыскать и документы, удостоверяющие личность. Этот поганец Яцусь опять навязывал своё мнение — документы должны быть в кухне, и все! Так ему подсказывает его паршивая интуиция. Поиски документов все-таки начали с самых подходящих для этого мест. Сначала осмотрели поношенную дамскую сумку, в которой обнаружили кошелёк, ключи, лекарства и прочую ерунду. Потом осмотрели письменный стол со множеством ящиков, где хранилось жуткое количество старых счётов, квитанций, конвертов, а также электрические лампочки, старые тряпки и обрывки кожи, набор десертных тарелок из настоящего старинного мейсенского фарфора, завёрнутый в пожелтевшие газеты, металлические кольца для штор и прочая подобная мелочь.

В спальне на полу валялся футляр из-под фотоаппарата, в котором вместо аппарата были крупные польские купюры, утрамбованные самым безжалостным образом.

Отчаявшись в поисках, Тиран наступил на горло собственной гордости и приказал вернуться в кухню, где и обнаружил лично искомое. Пытаясь передвинуть кухонный столик, он ухватился за его столешницу, а она вдруг открылась, обнаружив под собой ящик, в котором на самом верху лежали паспорт покойной, её пенсионная книжка и завёрнутая в целлофан метрика, а также старинная косметичка, в которой вместо косметики были доллары и два массивных золотых перстня. Стол капитан хотел передвинуть для того, чтобы дотянуться до стоявшей за ним в углу большой старой сумки. Она оказалась битком набитой старыми же драными чулками, от которых очень нехорошо пахло.

Итак, документы погибшей хозяйки квартиры были найдены, можно было на сегодня закругляться. Бригада уже собралась уходить, когда холерный Яцусь потянулся к батарее в кухне и извлёк из-за неё какой-то плоский пакет, в котором оказались припрятаны очередные драгоценности: два кулона, два очень ценных ожерелья, кольца, броши, запонки и пр. — все из чистого золота. Вот и получается, что все, исключая футляр из-под фотоаппарата, было обнаружено в кухне, и опять этот щенок оказался прав! Очень может быть, что именно эти драгоценности пыталась разыскать женщина, учинившая разгром в спальне и гостиной. Что это была именно женщина, утверждал тот же Яцусь, причём поисками она, по его словам, занималась чуть ли не в самый момент убийства.

— Вот именно! — вскинулась я. — Была же там вторая баба, не только я! Известно, кто она такая?

В ответ Болек тяжело вздохнул и как-то подозрительно огляделся по сторонам. Неужели он думает, что нас кто-то может подслушать?

Оказалось, не в том дело.

— У вас не найдётся чего поесть? — жалобно спросил он. — Сегодня совсем не осталось времени для личной жизни. Кишки к спине приклеились…

Я даже не шевельнулась — гуляш мы с Янушем прикончили, а больше ничего в доме нет. Есть, правда, головка салата, но вряд ли она устроит Болека.

Януш оказался сообразительнее. Встав, он заглянул в холодильник.

— Яичница с колбасой подойдёт? — спросил он.

— А сколько там яиц? — поинтересовался Болек.

— Четыре штуки. Хватит?

— Раз больше нет…

К счастью, приготовление яичницы не занимает много времени, и уже через несколько минут можно было вернуться к прерванному разговору. Подкрепившись, Болек явно оживился.

— Там было больше двух баб, — сказал он. — Можно сказать, сплошные бабы. Определять отпечатки пальцев на глазок, без сравнительного материала, без увеличения, без специального исследования — это, можно сказать, специальность чёртова щенка. Он совсем распоясался и напозволял себе!

Ничего не скажу, некоторые отпечатки и впрямь можно привязать к человеку, скажем, невооружённым глазом отличишь отпечаток грузчика от отпечатка младенца, но ведь этот паршивец утверждает, что там оставлены пальчики как минимум четырех баб. Ну, ясное дело, все сплошь усеяно пальцами покойницы, но этот нахал чего говорит! Не меньше, говорит, отпечатков оставлено и племянницей — свеженьких, не очень свежих, старых и совсем старых, в той последовательности, как она эти отпечатки оставляла. Он такие вещи определяет без всякого увеличения, и тут с его мнением нельзя не считаться. Дальше. Кто-то там чего-то искал. Наверняка не хозяйка и вряд ли племянница, та должна бы знать, где что в доме хранится, так что остаются покойник, разумеется, когда он ещё не был покойником, вы, уважаемая пани Иоанна, или третья женщина, которая время от времени навещала Наймову. На тряпках следов не осталось, а вот на бумагах и книгах, может, что и удастся обнаружить. Яцусь все-таки деликатно намекает на то, что искала племянница, но не настаивает на этом. Впрочем, завтра уже будет ясно, кто же перевернул все в квартире вверх дном.

Прийти и учинить бардак могла любая из этих трех женщин. Райчика никто не видел, в квартиру он просочился незамеченным, как дух бесплотный, равным образом и они тоже могли так же незаметно проникнуть туда. Люди заметили только вас, пани Иоанна!

— Повезло мне, — уныло заметила я.

— Можно предположить, что вторая баба и Райчик пришли в квартиру Наймовой раньше, ещё до того, как девочка с вывихнутой лодыжкой приклеилась к глазку в дверях, — задумчиво произнёс Януш.

— Не только, — поправил его Болек. — Если бы кто-то из них поднялся на лифте этажом выше, а потом тихо спустился по лестнице, его бы через глазок не увидели. Другое дело, что та девочка, Иола Рыбинская, какое-то время ждала подругу спокойно, только после трех уже не находила себе места от нетерпения и принялась подглядывать в глазок.

В моем воображении вдруг отчётливо предстала картина убийства. Вот так все оно могло произойти… Очень меня встревожила эта картина, ведь её могли себе представить и полицейские. Следовало немедленно что-то предпринять…

Не слушая, о чем говорят Януш с Болеком, я бесцеремонно перебила их:

— Погодите-ка… Выходит, если там откопали золото, у меня была отличная возможность его присвоить. Полной шкатулки мне бы надолго хватило, у меня как раз финансовые трудности. Значит, свистнула я эту шкатулку… О том, что меня кто-то в доме видел, я не знала, о том, что меня так быстро вычислят, — не догадывалась, значит, спокойно могла держать добычу при себе. Вот здесь, в квартире, или в машине. Пан Болек, не будете ли столь любезны прямо сейчас устроить у меня обыск. На всякий случай…

— Минутку! — бросил мне Болек и докончил фразу:

— … а больше всего подозрений вызывает племянница. Ведь что получается? Обе жертвы были убиты почти одновременно, приходится исключить гипотезу о том, что Райчик сначала стукнул Наймову, а потом покончил с собой, держа в объятиях шкатулку, полную золота… Разумеется, мы считаемся с возможностью какого-нибудь сюрприза в шкатулке, знаете, как бывает: взломают крышку, а она пустит в лицо какой яд или ещё что…

— Ничего подобного! — вмешалась я. — Там, в комнате, ничем таким особенным не воняло. В общем-то, провонялась вся квартира, но просто от грязи.

— Могло выветриться, — упорствовал поручик. — А если нет, значит, обоих прикончил кто-то третий, другого выхода нет…

И опять вмешалась я, потому что моё воображение совсем распоясалось и ему уже удержу не было.

— А квартирный вопрос вами выяснен? Ведь адрес квартиры я получила от посредника, официальный риэлтер, солидная фирма. Договорилась по телефону с хозяйкой, что приеду смотреть квартиру.

Может, хозяйка предвидела собственную насильственную смерть? Или та самая племянница обладала даром предвидения и заранее запланировала продать квартиру после кончины тётушки?

Януш с Болеком проявили живой интерес к моим рассуждениям. И в самом деле, что-то тут не состыковывалось… Намереваясь продать квартиру, хозяйка наверняка должна была подумать о том, где станет жить. Не собиралась же она переселиться в приют для старцев? А если о продаже квартиры хлопотала племянница, об этом тоже должно быть известно риэлтеру.

— С какой фирмой вы имели дело? — живо спросил Болек и вытащил свой блокнот.

Я продиктовала ему название фирмы-риэлтора, номер её телефона и фамилию сотрудника, от которого получила адрес квартиры на Вилловой. Сегодня уже поздно, но завтра полиция может с ним связаться с самого утра.

Януш поддержал мою идею с обыском. Иначе, сказал он, не только я, но и они с Болеком могут оказаться под подозрением. Если предположить, что шкатулка была полна, если в ней хранилась хоть только одна тысяча золотых монет… По четыре миллиона за штуку…

Мы тщательно пересчитали нули, получилось четыре миллиарда злотых. Это солидная сумма, даже морально устойчивый человек мог польститься.

Нули убедили Болека, и он согласился произвести у нас обыск.

На полночи нам было обеспечено развлечение.

Вызванная Болеком подмога в лице двух симпатичных молодых сотрудников уголовного розыска тщательно перетряхнула мою квартиру, обнаружив попутно потерявшиеся года два назад ножницы и напёрсток, который потерялся ещё раньше. Потом, по настоятельной просьбе Януша, они перерыли и его однокомнатную квартиру, выходящую на ту же лестничную площадку. Потом осмотрели мою машину, обнаружили там торбу с мусором, которую я все забывала выкинуть, спасибо им, выкинули, и на этом обыск закончили. Отсутствие положительных результатов обыска мы все отметили небольшим ужином (завтраком?), который прошёл в тёплой обстановке.

Умный Болек заранее позаботился о том, чтобы в будущем не возникло подозрений, будто все присутствующие подкуплены мною упомянутыми четырьмя миллиардами. Оказывается, с самого его прихода к нам он незаметно для нас включил магнитофон, на который и записывал все происходящее. Потом я прослушала запись. Лучше всего вышел мой крик радости при виде обнаруженного полицией напёрстка.

Ночь близилась к концу, когда наконец все было закончено.

— Хотелось бы мне лично познакомиться с этим вашим Тираном, — сказала я полицейским. — Догадываюсь, только ради него все мы тут трудились не покладая рук. Очень вам сочувствую. Что же касается меня — обожаю быть подозреваемой, когда невиновна. Хлебом меня не корми… Вас только жалко. Смотрите, сколько времени вы потратили на меня, а настоящие преступники благодаря этому могли действовать свободно. Ладно, завтра же познакомлюсь с вашим Тираном, пусть допрашивает меня до упоения, пусть делает выводы.

И Тиран сделал-таки выводы…

* * *

— Будьте любезны описать всю трассу, по которой вы вчера ехали, — с этого начал Тиран нашу беседу, предварительно сняв отпечатки со всех пальцев на моих руках (к ногам интереса не проявил).

Я потребовала уточнить:

— Откуда и докуда?

— От улицы Вилловой до вашего дома. Всю трассу!

Упомянутую трассу я стала описывать не по вчерашним воспоминаниям, а чисто умозрительно. Пережитое вчера нервное потрясение в квартире на Вилловой начисто отбило у меня способности соображать и наблюдать, я ничего не видела вокруг себя, машина ехала сама собой. Но коль скоро я все-таки добралась до нужного мне дома и уложилась при этом в нормальное время, значит, ехала нормальной трассой, не через Жолибож. Вот я и называла улицы, по которым могла ехать, а Тиран слушал спокойно, не перебивая.

Когда я закончила, он сказал:

— Мы проверили. И если предположить, что вы действительно ехали по этим улицам, то есть самой короткой трассой, то на участке Вилловая — Красицкого в вашем распоряжении могло оказаться четыре минуты свободных. За четыре минуты можно многое сделать! На втором участке, Красицкого — Батуты, вы могли сэкономить уже целых восемь минут, ведь не удалось установить с точностью до минуты, когда именно вы вышли из того дома. В общих чертах вами названо правильное время, но только в общих. Куда вы заходили по пути?

Я честно попыталась вспомнить, заходила ли я куда-нибудь по пути. Все возможно, раз не помню, как ехала, могла и зайти куда-нибудь и тоже не помнить, слишком уж оглушили меня два трупа на Вилловой. Но ничего решительно не вспоминалось. Я подсознательно торопилась на улицу Батуты, там меня уже ждали, машину припарковала у магазина, до дома шла пешком… Ага, пока шла, могла и зайти. Нет, не помню!

— Вроде бы по дороге в тот дом никуда я не заходила, — не очень уверенно ответила я. — Знакомых по дороге у меня в том районе нет, только Мачек, о нем я вам уже рассказала. Правда, на соседней улице живёт одна знакомая, но если бы я к ней зашла, это заняло бы у меня не меньше пятнадцати минут, да и то, если бы я к ней и от неё бегом бежала. Да нет, с чистой совестью могу вас заверить — никуда я по дороге не заглядывала.

— Это вы так утверждаете…

Вот те на! Тут я первый раз внимательно глянула на этого холерного Тирана и поразилась. Надо же, какой интересный мужчина! Хорошо, что я лет на десять старше его… И какая твёрдость во взгляде, какая суровость в обращении, хотя и вежлив он до омерзения. Сразу видно — не понравилась я ему. Не говоря уже о возрасте, наверное, я не в его вкусе…

А может, он вообще баб не выносит? Антифеминист…

И все-таки было в нем что-то хорошее. Может, именно вот эта непреклонность по отношению к преступным элементам, потому что я не почувствовала раздражения, напротив, испытала что-то вроде симпатии к этому не вызывающему симпатии типу.

— Ну ладно, — весело согласилась я, — это я так утверждаю. Но ведь именно со мной, пан капитан, вы в данный момент беседуете, кому же ещё утверждать? И наверняка мои ответы имеют для вас какую-то ценность, иначе не стали бы вы тратить на меня своё бесценное время. Вы спрашиваете, я отвечаю. И утверждаю, что отправилась прямиком в дом на улице Батуты, а уж ваше дело поверить мне или нет. Если не верите — проверяйте, возможно, вам повезёт, и вы найдёте каких-нибудь баб, которые меня там видели. Вернее, видели мой плащ. Мужчин можете не беспокоить…

— На Вилловой вы заходили в кухню! — заявил Тиран ни с того ни с сего.

Спятил он, что ли?

— Ни в какую кухню я не заходила! — твёрдо заявила я. — На пороге кухни лежал труп женщины, а я не люблю ходить по трупам. Такие уж у меня причуды, извините…

— А сколько весило золото из шкатулки?

— Не знаю. Зависит от того, сколько его там было.

Если полная шкатулка, могло весить и двадцать килограммов. Многовато для меня, я не тяжеловес.

А если уж меня там какие-то свидетели видели, пусть скажут, тащила ли я какие тяжести. Может, до земли склонялась и кряхтела…

— Будьте любезны, сообщите фамилии тех двух мужчин, с которыми вы разговаривали в квартире на улице Батуты.

Во мне что-то ёкнуло. Ох, не понравилась я этому капитану, очень не понравилась. Вон как взялся за меня, похоже, решил прикончить во что бы то ни стало! Ну откуда мне знать фамилии тех двух извращенцев? Они мне не представились, а у меня создалось впечатление, что они не хозяева квартиры, только пользуются ею по принципу — полить цветочки, проветрить комнаты… Тут я сообразила, что, кроме них, никто меня в их квартире не видел, Мачека я встретила уже на лестнице, я могла вообще ни в какую квартиру там не входить и тем самым получала дополнительные полчаса для сокрытия золотого запаса. Спятить можно! Нет, ничего удивительного, что этот дотошный капитан так в меня вцепился, подозрительная я личность… А если ещё у него пунктик на почве всяких привилегированных личностей…

Пропала моя головушка! Не поверит он мне ни за что!

— Тех мужчин я не знаю! — как можно твёрже заявила я. — И вижу, что ничто меня не спасёт, разве что объявится настоящий преступник. И заявляю вам со всей ответственностью, что лично возьмусь за розыски подлеца! Из-за вас, милостивый государь!

— Очень приятно! — вежливо ответил этот непреклонный страж законности и закончил допрос.

Как будто он только и ждал, чтобы я приняла такое решение.

Черт бы их всех побрал! Другого выхода у меня нет, надо обязательно найти преступника, иначе надо мной так и будет висеть подозрение. Не хватало ещё, чтобы ко мне в квартиру полезли грабители в поисках проклятых четырех миллиардов! Не остаётся ничего другого, как энергично браться за расследование…

* * *

Придя домой, я выслушала записанное на автоответчике нечленораздельное сообщение о том, что со мной жаждет увидеться какая-то из моих читательниц. Глянула на часы — ещё вполне рабочее время — и позвонила в издательство.

— Нам оборвала телефон какая-то девочка, ваша горячая почитательница, — сказали мне. — Ей во что бы то ни стало надо с вами увидеться, а она не может ходить, что-то с ногой. Умоляла дать ей ваш телефон. Зовут её… минуточку… зовут её Иола. Иола Рыбинская.

Я сразу же вспомнила, кто такая Иола Рыбинская, слава богу, склероза у меня ещё нет.

— А у этой Иолы телефон есть?

— Да, она его нам оставила.

— Говорите, записываю…

Иола Рыбинская подняла трубку после первого же гудка, словно ждала у телефона.

— Боже! — взволнованно произнесла она. — Это и в самом деле вы? Я имею в виду — были тогда у нас на этаже? Ну, в том доме, где я живу, на улице Вилловой? Уважаемая пани Иоанна, мне обязательно, непременно надо увидеться с вами! Так это были вы?!

Догадываясь, в чем дело, я подтвердила — это действительно была я.

Задыхающимся от волнения голосом девочка проговорила:

— Я просто не знаю, что делать! Я видела тогда ещё кое-что, и возможно, это вам пригодится, но не уверена. Мне надо непременно с вами увидеться!

Я бы обязательно пришла к вам, но пока не могу ещё ходить, доктор запретил, велел ещё недели две посидеть дома, вот я и не знаю…

— А по телефону ты не можешь мне этого сказать? Ведь нас никто не слышит.

— Да, но я так надеялась… Думала, заодно уж…

И тут не понадобилось большого ума, чтобы догадаться, в чем дело.

— Ну хорошо, так и быть, я сама приеду к тебе и оставлю автографы на всех моих книгах, которые у тебя есть, а ты мне расскажешь, что же ты такое ещё там видела. Только, пожалуйста, не созывай всех своих подружек, у меня совсем нет времени.

Перед отъездом я заглянула к Янушу, но не застала его дома. Оставила ему на всякий случай записку, куда еду, и велела ждать моих сообщений.

Возможно, имело смысл разыскать по телефону Болека, чтобы и ему сообщить, да времени действительно было в обрез, к тому же я сгорала от любопытства — что же такое видела Иола?

Девочка, похоже, все время после нашего разговора не отходила от глазка в двери, потому что открыла дверь прежде, чем я позвонила.

Рассказывала Иола очень эмоционально, щеки девочки горели от волнения.

— Я уже поняла, что в той квартире что-то произошло, ведь приехала полиция, вот и стала подсматривать. И увидела, как на лифте приехал какой-то мужчина и тоже в ту квартиру направился, да перед дверью вдруг остановился и прислушался. Даже ухо к двери приложил, а потом как кинулся бежать вниз по лестнице! И хоть мчался быстро, совсем не топал, вроде как на цыпочках бежал. А когда он только пришёл, я дверь приоткрыла, чтобы на него не в глазок, а через щель посмотреть, дверь наша открывается бесшумно, он и не услышал. Сама не знаю, зачем я так сделала… Ну ладно, из любопытства, ясно.

— И как же он выглядел? — сурово поинтересовалась я.

— Среднего роста, не очень худой, но совсем не толстый. Ведь я как подумала, проше пани? Раз подслушивает у двери квартиры, в которой шуруют полицейские, значит, надо его запомнить, так ведь? Вы сами учили… То есть, не вы, в ваших книжках я столько начиталась о преступлениях и многому научилась.

— Умница, рассказывай же.

И окрылённая Иола продолжала:

— Вот я и постаралась его как следует рассмотреть, а потом ещё, пока вы не пришли, про себя несколько раз повторила его приметы. К сожалению, особых не было. Очень жаль! А так все обыкновенное: волосы тёмные, до ушей, лицо худое и даже такое… костлявое, очень как-то выделялись щеки и нижняя челюсть. Глаза и брови обыкновенные, а вот нос… нос не то чтобы кривой, а какой-то такой… кривой не кривой… нет, немного все-таки кривоватый. Бритый, без усов и без бороды. Одет был в кожаную куртку. На нем была кожаная куртка. Коричневая, расстёгнутая, из-под неё виднелась белая рубашка в бежевую полоску. На ногах чёрные ботинки.

На то, чтобы организовать официальный допрос свидетельницы Иолы Рыбинской, у меня ушло не более получаса. Мне не пришлось разыскивать поручика Болека, достаточно было позвонить Янушу, который уже оказался дома, и остальное все сделал он.

Неизвестный худощавый мужчина явился в тот момент, когда в квартире покойницы Наймовой вовсю работала следственная бригада. Услышав её из-за двери, незнакомец отказался от намерения войти в квартиру и предпочёл бесшумно удалиться. На месте капитана Тиранского я попыталась бы его разыскать…

Не буду утверждать, что утренний допрос я перенесла безболезненно. Нет, никаких претензий к Тирану у меня не было, и я не удивлялась тому, что он так в меня вцепился. Даже если в убийствах меня не подозревали, оставалась ведь ещё кража. Как они говорят — хищение в особо крупных размерах. Кто поручится, что я не позарилась на такую кучу золотых монет? Их владельцу они и так уже были без надобности, а меня вполне могли соблазнить. Теоретически бесхозные четыре миллиарда могли соблазнить любого. Правда, до сих пор я никогда не проявляла склонности к присвоению чужой собственности, но ведь Тиран мог об этом и не знать… Это во-первых.

А во-вторых, я не крала у живых, а тут имела дело с неживыми. Ну, и в-третьих. Можно сказать, ничейное сокровище, неожиданная находка.

Господи, да о чем это я думаю? Не крала я золота, будь оно хоть и на самом деле ничейное! Ведь видел же меня тот пенсионер в холле, когда я выбежала из лифта. Выбежала! Мои физические возможности ограничиваются шестнадцатью килограммами, больше мне не поднять. Двадцать пришлось бы уже волочить по полу. А я ничего не волокла, не сгибалась под тяжёлой ношей, не сопела от сверхъестественных усилий! Есть свидетель, что я не бежала с двадцатью килограммами похищенной добычи, и уже одно это должно снять с меня подозрение!

Хотя… Я могла поступить по-другому. Размотать с шеи косынку, насыпать в неё монеты, оттащить этот тючок в лифт… Нет, меня бы непременно увидела в глазок Иола Рыбинская. Тогда, может, лучше спуститься по лестнице на один этаж, там сесть в лифт и подняться в нем на последний этаж. Интересно, что там, на последнем этаже? Надо будет посмотреть. Так вот, я могла поступить следующим образом: тючок с золотом припрятать в укромном уголке где-нибудь в доме — не в квартире! Припрятать, значит, в доме, самой выйти налегке, а потом выбрать подходящий момент и вернуться за добычей. Может, она до сих пор лежит где-нибудь на чердаке.

Интересно, пришло полиции в голову обыскать чердак, если он вообще там есть?

Все эти гениальные мысли пронеслись в голове между четвёртым и первым этажами, когда я спускалась в лифте после визита к своей читательнице. И тючок с золотом так отчётливо видела я в своём воображении, что не выдержала и решила проверить тут же все, не покидая дома.

Насмерть забыв о том, что я сама же вызвала полицию к Иоле и каждую минуту кто-то из следователей появится в доме, не выходя из подъезда я вернулась в лифт и нажала на последнюю кнопку.

Выяснилось, что в доме не только есть чердак, но и что до этого чердака ходит лифт — редчайший случай! С глубоким волнением ступила я на площадку чердачного этажа. Чердак вполне культурный, приспособленный для сушки белья. Очень рационально продумано — женщине, желающей просушить выстиранное бельё, не надо, сопя, взбираться с тяжёлым тазом или узлом свежевыстиранного белья по лестнице, можно с удобствами подняться на лифте. Очень, очень культурно и гуманно. И чердак был неплохо освещён, небольшие оконца пропускали достаточно света.

Войдя в чердачное помещение, я осмотрелась.

Слева за незапертой дверью находилось второе помещение, вправо далеко тянулся открытый коридор.

Для начала я ознакомилась с помещением за дверью. Видимо, это оно и было сушилкой, хотя я лично ни за что не развесила бы там своё свежевыстиранное бельё, уж очень все тут было запылённым. И, похоже, пыль тут скапливалась веками, если не тысячелетиями, такой толстый слой её покрывал все вокруг. Узкая, не очень удобная, но довольно прочная лесенка вела к люку на крышу. Естественно, сразу же мелькнула мысль о возможности привязать гипотетический тючок с золотом к верёвке и спустить его с крыши в какую-нибудь печную трубу, но пока я не стала проверять эту гипотезу. Осторожно ступая, я двинулась в глубь чердака.

Люди тут бывали, это точно. Ни одна живая душа, кроме человека, не оставляет после себя пустых бутылок, окурков, скомканных пачек из-под сигарет и тому подобного мусора. Валялось какое-то тряпьё, обломки старой мебели, рассохшееся деревянное корыто и дырявый таз. В углу — большая кипа рассыпанной макулатуры. За ней тоже можно припрятать тючок. Или нет, лучше вон за теми досками, которые в стародавние времена были комодиком.

Тючок можно припрятать и в любом из отдалённых углов. Судя по следам, вернее, по отсутствию оных, туда уже много лет никто не заглядывал.

Я сама себе кивнула головой, подтверждая собственные предположения. И в самом деле, вполне реальные предположения, ничего не стоило похитителю добычи припрятать её на чердаке, а самому выйти из дома с пустыми руками. Надо на всякий случай осмотреть и коридор, тянущийся в другую сторону.

Так же осторожно и неторопливо двинулась я по чердачному коридору. Там обнаружила две запертые двери, одну — на висячий замок, вторую — просто на ключ. Попробовала — двери не открывались. А вот и третья дверь. Эта не только была незапертой, но и вообще сорванной с петель. Я осторожненько заглянула за неё.

И тут вдруг что-то затрещало, зашумело, шмыгнуло перед моим носом. Я замерла и от неожиданности закрыла глаза.

Сердце ещё отчаянно билось, когда я все-таки осмелилась их открыть. Никого не видно. Крысы, наверное, или, наоборот, кошка. К счастью, крыс я не боюсь, кошек тем более, поэтому не пустилась в паническое бегство, а прислушалась. Вроде бы теперь трещало и шелестело где-то дальше, в следующем чердачном отсеке, куда отсюда вела не столько дверь, сколько дверной проем. Там, за ним, царила темнота и там что-то таинственно и подозрительно шевелилось.

Заставив себя сдвинуться с места, я набрала полную грудь воздуха, сделала несколько шагов и просунула голову в проем. А могли бы и стукнуть, думать надо, прежде чем высовываться! И даже следовало стукнуть по голове, раз она такая дурацкая. Помещение за дверным проёмом плохо просматривалось, было совсем тёмным, но можно было понять, что оно небольшое. Такая тёмная комната на чердаке. И, похоже, в этой комнате кто-то обитал, ибо в углу сгрудилась поломанная мебель, а на полу устроено было жалкое ложе. Я сделала ещё один шаг вперёд.

И тут снова что-то скрипнуло, на сей раз у меня за спиной, в коридоре. Ага, пол в коридоре из досок, и скрипели они. Нет, это не кошка и не крыса… Кто-то околачивался здесь, на чердаке, не я одна. Возможно, кто-то из его нелегальных жильцов, оставивших после себя бутылки и окурки. Ладно, сделаю вид, что я — легальный жилец, в отличие от них, нелегальных, пусть они боятся, а не я! Впрочем, я уже увидела, что хотела, могу возвращаться.

Развернувшись, я решительно направилась к выходу, не соблюдая осторожности. Теперь и под моими ногами отчаянно скрипели старые доски пола.

И я разглядела, как к выходу из чердачного коридора метнулась человеческая фигура — невысокая, худощавая, в брюках. Девушка или парень, никакой не верзила-громила. Чувствовалось, человек молодой, ловкий. Мелькнула в выходных дверях и исчезла.

Я кинулась следом, сама не зная зачем.

Когда я выскочила на лестничную площадку, молодой человек сбегал уже по лестнице этажом ниже.

А лифт, как по заказу, шёл вверх. Пока я спускалась в нем на первый этаж, в голове опять крутились всевозможные криминальные версии: если я припрятала добычу на чердаке, если мою квартиру уже обыскали, я могу спокойно забрать золото и принести его домой. А я возвращаюсь без всякого золота, хотя был удобный случай его забрать. И хорошо бы, если бы меня увидел кто-нибудь из свидетелей — вот, возвращаюсь опять с пустыми руками, хотя были все возможности унести и припрятать краденое. И хорошо бы, чтобы свидетелем был не какой-нибудь пенсионер, а, например, кто-то из полиции… И ещё я думала о том, что худощавый молодой человек, которого видела Иола, и худощавый силуэт, мелькнувший на чердаке, очень подходят друг к другу. Может, стоит все-таки попытаться его догнать?

Так и не решив, что же делать, вышла я внизу из лифта. Судьба решила за меня. У лифта стоял Болек, приехавший лично допросить Иолу. Вот и исполнилось одно моё пожелание — свидетель-полицейский.

Я очень обрадовалась, велела Болеку внимательно оглядеть меня, не объясняя, зачем это нужно. Болек послушно оглядел, по-моему недостаточно тщательно, но он пояснил, что очень торопится к свидетельнице Рыбинской. Я не стала его больше задерживать, он сел в лифт и поехал учинять Иоле допрос, а я выскочила на улицу.

У подъезда я остановилась, ибо в голову пришло новое соображение: совсем недостаточно свидетельства одного Болека. Болек знает меня, с давних пор испытывает пиетет к моему творчеству, к тому же я любимая женщина его кумира Януша… Нет, Тиран может не поверить его свидетельству. Вот если бы ещё кто меня увидел… Я оглянулась — вокруг ни души.

И в этот момент из того же подъезда быстрым шагом вышла молодая женщина в юбке мини. Стройные ножки, сама стройная и очень красивая. Под мышкой она держала какой-то свёрток, который очень походил на тючок, столько раз всплывавший в моем воображении. К тючкам я испытывала повышенную чувствительность, поэтому с чрезвычайным вниманием осмотрела его.

Тючок под мышкой красивой девушки не производил впечатления особо тяжёлого. Напротив, красавица небрежно прижимала его к себе одной рукой, локтем. Двадцати килограммов так она ни в коем случае не смогла бы нести!

Я одёрнула себя — становлюсь уже ненормально подозрительной, а все из-за этого проклятого Тирана. Черт с ним, пусть придирается, если ему так хочется. Отказавшись от попытки показаться ещё одному свидетелю, я пожала плечами и пошла к своей машине, которую припарковала по ту сторону улицы. А девушка быстрым шагом направилась в сторону Пулавской и вскоре скрылась из глаз.

* * *

С очередной порцией новостей Болек явился к нам только после девяти вечера. Точнее, не к нам, а к Янушу, а я как раз была у него в квартире.

— Сделали вскрытие, — вздыхая, известил он нас. — Мы попросили поскорей, они не тянули.

И получилось что-то совсем непонятное. Мы знаем, из-за чего умер Райчик.

— Ну и от чего же? — спросили мы с Янушем в один голос.

Опять тяжело вздохнув, Болек пожал плечами, и у меня создалось впечатление — с трудом удержался от того, чтобы не сплюнуть с отвращением.

Хорошие манеры не позволили ему сделать это.

— Мухоморы! — гробовым голосом известил он.

— Что?!

— Мухоморы. Грибочки такие.

— Он слопал мухоморы? — не поверил своим ушам Януш и невольно бросил взгляд на банку с маринованными шампиньонами, которую мы только что вскрыли, ожидая дорогого гостя. Из-за него и с ужином подзадержались.

— Можно и так сказать. Слопал. Точнее — принял внутрь. В жидком виде. И вероятнее всего, не подозревая о том, что это мухоморы.

— А объяснить по-человечески ты не можешь?

— По-человечески трудно, уж очень по-дурацки все это выглядит. Похоже, его кто-то отравил, может, и покойница-хозяйка, а может, одна из тех двух баб. Очень сильная концентрация ядовитой жидкости, так сказать, экстракт из мухоморов. Мы обнаружили его на кухне в бутылочке с пробочкой, в кофейнике, в одной из чашек с остатками кофе и в покойнике. Покойница кофе не пила, в её чашке была заварена лечебная травка. Для себя она заварила шалфей с мятой и ромашкой.

— А в коньяке что было?

— А в коньяке и того хуже. В бутылке — только коньяк, без всяких посторонних добавок. А в одной из рюмок — с люминалом. А может, и другое какое средство, экспертиза установила лишь, что сильное снотворное.

— И кто выпил это снотворное?

— Никто.

Новости малость нас ошарашили. Мы потребовали разъяснений, хотелось также услышать мнение следственных властей. Болек сел за стол, раскопал вилкой шампиньон покрупнее, извлёк его из банки, оглядел с некоторым сомнением, но съел. Чтобы успокоить человека, я извлекла второй и, сев напротив, тоже съела. Похоже, я поступила правильно, потому что он пристально смотрел мне в рот. Потом начал рассказывать:

— Вот и получается, что чёртов щенок опять оказался прав. Ведь он с самого начала вцепился в кухню, и пожалуйста… Мы попытались воссоздать ход событий, и у нас получилось следующее: пришёл Райчик с бутылкой коньяка, сидели они вдвоём за столом в комнате и пили коньяк, кофе и травки…

Естественно, до этого кто-то должен был кофе сварить и приправить мухомором, по всей вероятности, это сделала хозяйка, ибо на кофейнике только её пальчики. На бутылке с мухомором чьи-то ещё, старые и запылённые. Никак не определишь, кто кому приготовил коньяк со снотворным, потому что рюмки оба брали в руки, и рюмку со снотворным в руках держали и он и она. После того, как в мужике обнаружили мухомор, особо заинтересовались содержимым желудка бабы. И ничего! Может, она заметила, как он ей что-то подсыпал в рюмку, и не стала пить. Потом она убрала со стола, не все сразу унесла в кухню, подноса у неё не было. Вынесла, значит, в кухню часть посуды, но вымыть ничего не успела, наверное, хотела пойти за остальной в комнату, тут он и угостил её молотком. Он же отнёс в кухню бутылку с остатками коньяка, её пальцев на бутылке не было. Сахарница осталась на столе.

— Для того чтобы отнести в кухню коньяк, ему пришлось перелезть через неё, — осуждающе заметила я.

— Пришлось! — подтвердил Болек. — Перелез, сделав такой большой шаг, и обратно таким же манером. После чего тут же принялся за работу. Она не сразу померла, с полчаса ещё была жива, с этой своей разбитой головой. А его мухомор прихватил в тот момент, когда он поднимался с пола, держа в руках обнаруженный клад. А до этого он извлёк шкатулку из тайника и, стоя на коленях, открыл её с помощью маленькой отмычки. Мы её нашли. Наверное, открыл, увидел, что в ней, закрыл крышку, встал со шкатулкой в руках и упал. Шкатулка брякнулась на пол, крышка отскочила, и содержимое шкатулки рассыпалось по полу.

— А почему вы думаете, что он не запер её? — спросил Януш.

— Не мог запереть, мы проверили. Он с большим трудом её отпер, при этом отмычка погнулась, и запереть уже было нельзя. Вот и получается, что время смерти у обоих совпадает, значит, они убили друг дружку, дай-то бог, аминь. В таком случае, не придётся искать убийцу, но неясности все же остаются.

Ещё бы! Неясности просто нахально лезли на первый план. Разлетевшееся по комнате золото так и должно было там лежать, рядом с трупом, но ведь его же там не оказалось, а само оно уйти не могло!

Двери в квартиру я застала приоткрытыми, а ведь трудно представить, чтобы эта милая парочка сначала угощалась при открытых дверях, а потом, не позаботившись о том, чтобы прикрыть двери, Райчик ударом молотка размозжил хозяйке квартиры голову. Нет, там непременно был ещё кто-то. И далее вопрос с убийством Наймовой нельзя считать до конца выясненным, ибо, используя потом молоток для того, чтобы разбить стену, Райчик стёр все следы, которые могли бы оказаться на ручке. Возможно, мухомором воспользовался кто-то третий. Многочисленные женские отпечатки пальцев могли свидетельствовать также и о наличии у Райчика сообщницы. Они вместе могли разработать план убийства Наймовой. Сначала попытались её усыпить, а когда не вышло, стукнули несчастную молотком. А потом сообщница избавилась от сообщника с помощью грибочков. Она могла и за столом с ними сидеть, могла тоже что-то пить, а потом, когда оба уже были мертвы, свою посуду вымыла и спрятала, оставив остальное на месте, чтобы ввести в заблуждение полицию.

А потом забрала сокровища и смылась с ними, оставив без внимания двери.

— Племянница, — проговорил Януш. — Вы уже её нашли?

— Как же, нашли! — раздражённо ответил Болек. — Мы тоже не лыком шиты, тоже допускаем её участие, но вот найти её оказалось совсем непросто.

Никто не знает, где она живёт. Никто даже фамилии её не знает. Имя известно — Катажина. А вот фамилии не знаем.

Мы с Янушем дружно возмутились — как это можно не знать фамилии ближайшей родственницы человека, которого все в доме знали? Ведь и племянница долго жила в той же квартире.

Болек отважно ел грибочки. Я правильно рассчитала — они очень подходили к зразам. Немного подкрепившись, поручик пояснил:

— Не так все просто. Лет двадцать назад покойница прописала у себя внучку сестры, причём прописала под своей фамилией, хотя ни о каком удочерении и речи не было. А поскольку Наймова была вдовой и Найма — фамилия её усопшего мужа, то вычислить фамилию её сестры нам не удалось. И в школе девочка училась под фамилией Наймова. Катажина Наймова. Кое-кто в школе смутно припоминал, что, кажется, перед получением аттестата зрелости девушка предъявила свою метрику и в аттестате была проставлена её настоящая фамилия, но сделала это секретарь педагогического совета, одна из учительниц, с которой девушка особенно сдружилась, но она уже в школе не работает и вообще выехала за границу.

А больше никто в школе настоящей фамилии Катажины не знает. Девушка покинула квартиру Наймовой два года назад, кажется, где-то учится, где — тоже неизвестно. Возможно, вышла замуж, возможно, тоже уехала из Варшавы, кто знает…

— Вы в школе пытались все это узнать?

— И в школе тоже. Там нам и сказали, что секретарь педсовета, та самая учительница, с которой Катажина была дружна, уже в школе не работает, уехала куда-то за границу.

— Уехавшая учительница проживала в Варшаве?

У неё могут быть здесь родные?

— Могут. Мы пытаемся их разыскать и через них узнать заграничный адрес учительницы. Пока не разыскали. Говорят, это по её настоятельной просьбе в аттестат зрелости Катажины вписали её настоящую фамилию. И у неё никого из родных в Варшаве нет, это мы уже проверили. Но адрес, по которому учительница проживала, в школе нам сказали. Конопяк уже там побывал, но ничего не смог узнать. В её квартире никого не застал.

— Неужели никто из соседей ничего не знает?

— Соседка там такая вредная баба, что не приведи господь! Вообще не пожелала с нами разговаривать. Работа у неё домашняя, наверняка что-то знает, но на все расспросы Конопяка один ответ: ничего не знаю и вообще у меня нет времени на пустые разговоры. Конопяк сказал — сущая мегера, у него было сильное желание за патлы притащить вредную бабу в комендатуру и там допросить с пристрастием. Она просто-напросто вытолкала его за дверь! Мы сами понимаем, племянница — первая в списке подозреваемых. А даже если бы её и не подозревали, все равно следовало бы её отыскать, как ближайшую родственницу погибшей. Сами посудите — все говорят, навещала она тётку довольно часто, и вдруг исчезла, как сквозь землю провалилась.

— Да ведь всего два дня прошло со дня гибели её тётки! Девушка может не знать об этом, возможно, скоро сама объявится, — сказала я.

Болек не разделял моего оптимизма.

— Сомневаюсь и не очень надеюсь на чудо. Избавила бы нас от лишней работы. Представляете, ведь теперь мы станем разыскивать её через Бюро общегосударственного учёта населения, исходя из имеющихся в нашем распоряжении всего-то данных: имя девочки и дата её рождения, девичья фамилия матери — Кочинская, в домоуправлении узнали. Вот и все.

— Как все? А фамилия её родителей? В Записи актов гражданского состояния их района должны быть такие данные, — удивился Януш.

— Должны-то должны, но сотрудники этого загса в полном составе два года назад посажены за решётку за нелегальную распродажу пустующих помещений, квартир и комнат.

Я все-таки не верила, что в квартире покойной не обнаружилось никаких документов, бросающих свет на анкетные данные её приёмной племянницы.

— Не обнаружилось! — вздохнул Болек. — Правда, в том бардаке, что царит в её квартире, сам черт ногу сломит, но уж мы очень тщательно все обыскали. Может, уезжая от тётки, племянница все забрала с собой? И самое смешное — мы не нашли ни одной фотографии!

— Фотографии племянницы?

— Не только. Вообще ни одной фотографии.

— Спрятала, наверное. Похоже, у покойницы Наймовой была страсть или мания все прятать…

— Где она могла спрятать фотографии? Зашила в матрас? Я понимаю — золото и драгоценности, но бумаги?…

— Поищите в школе, — посоветовала я.

— Мы и сами догадались, — обиделся Болек. — Конопяк попросил показать ему фотографию выпускного класса, в котором училась Катажина. И на большой групповой фотографии все девочки как девочки, а драгоценная Кася как раз нагнула голову, лица не разглядишь. И за подругу спряталась, только кусочек головы высовывается.

Януш поинтересовался:

— Знакомых жертвы порасспросили?

По мере наших расспросов поручик Пегжа утрачивал остатки былого оптимизма и ответил совсем уже мрачно:

— Да не было никаких знакомых у этой проклятой бабы! Ни родных, ни знакомых, а с соседями она вообще старалась не поддерживать никаких дружеских связей. Но соседи есть соседи, не встречал ещё таких, чтобы ничего не знали. Вот и здесь, одна из соседок вспомнила, что раньше довольно много людей бывало у Наймовой, а в последнее время — только один мужчина и ещё какая-то баба. Ну, мужчина — мы вычислили, что покойный Райчик, другая соседка тоже его как-то раз видела, а вот что касается бабы…

Если бы у меня была возможность намертво вцепиться в поручика, возможно, я бы и добилась от него более подробной информации, но мне, как хозяйке, пришлось отвлекаться из-за зраз. Болек пожирал их так, словно неделю у него во рту крошки не было. Из вежливости я не стала совсем уж нахально расспрашивать его, давая возможность гостю поесть, к тому же пришлось срочно думать, чем бы ещё покормить человека, зраз было явно недостаточно.

Похоже, поручик Болек приходил к нам с Янушем не только для того, чтобы, общаясь с последним, попользоваться его богатым опытом следователя, но и чтобы у нас вкусно поесть. Нет худа без добра, благодаря этому у меня появлялась возможность получать информацию о расследовании из первых уст, так сказать. Правда, ломая голову над тем, что бы ещё такое вложить в эти уста, я напрочь забыла о чердаке.

А ведь хотела подсказать следствию новую версию.

Не откладывая ножа и вилки и с надеждой глядя на меня, поручик меж тем говорил:

— Они могли и десять раз поубивать друг дружку, но закрыть дела мы все равно не имеем права. До сих пор не обнаружен похититель ценностей из шкатулки, и вообще многие обстоятельства ещё не выяснены. Не вызывает сомнения наличие в квартире третьих лиц в момент убийства или сразу после него. А из этих третьих лиц выявлены только вы, пани Иоанна.

— Примите и пр… — пробурчала я. — Не удивляюсь, что Тиран впился в меня, как хищная пиранья. И даже не удивлюсь, если он…

— …арестует вас, — продолжил мою мысль следователь. — Да, с прискорбием должен сознаться, что такая возможность не исключается. Пять минут на дороге вы сэкономили, заскочили по пути к верному человеку, припрятали денежки — и дело с концом. Немного нарушают эту концепцию показания пенсионера, ну да он по старости мог и не приметить, что из лифта вы выскочили с небольшим багажом. Боюсь, Тиран снова за него возьмётся, а по опыту знаю, свидетелю многое можно внушить…

— Знаю, знаю, и в конце концов этот пенсионер на суде поклянётся на Библии, что из лифта я вышла, сгибаясь под тяжестью сокровищ, спотыкаясь, прошла мимо него, а у него только поначалу создалось впечатление, будто я пробежала мимо, стуча каблучками… Так что, может, мне заранее составить список всех моих знакомых?

— Какой смысл? — заметил опытный следователь. — Все равно вы не внесёте в список того, кому оставили добычу. И, умоляю вас, не думайте, что это я про вас думаю. Это все Тиран.

— Вот ещё навязался на мою голову! — проворчала я. И опять смутно припомнилось, вроде о чем-то собиралась сказать следователю. Нет, никак не вспомню, проклятый Тиран сбил с толку.

Януш призвал нас к порядку.

— Хватит нести чепуху. Главное сейчас — разыскать племянницу. Минутку, вот что мне пришло в голову. Узнать девичью фамилию тётки. Такую же фамилию наверняка носила и её сестра, вышла замуж, значит, узнаем фамилию матери племянницы.

— Вроде бы ты рассуждаешь логично, — печально ответил Болек, — да и мы не лыком шиты. Сами догадались. Оказалось, девичья фамилия матери племянницы не такая, как девичья фамилия покойной.

Не Наймова. Так что, похоже, она не совсем племянница. Эх, сплошные неясности. А без племянницы не обойтись, Яцусь намертво связал её с нашим делом.

— Да, не позавидуешь вам… Таинственная личность — ни фамилии, ни места жительства. Даже внешний вид неизвестен…

* * *

Племянница! Вот кто мне нужен! Её участие в мрачном спектакле могло снять с меня все глупые подозрения Тирана. В конце концов, я лучше знала, украла я проклятое золото или нет…

Я сама поехала в школу, где училась племянница. Разыскала там руководительницу класса, который два года назад племянница закончила. Невозможно, чтобы она не помнила свою выпускницу.

И в самом деле помнила.

— Странная это была девочка, — запинаясь рассказывала уже немолодая учительница. — Проще всего было бы эту девочку назвать несчастной сиротой, но знаете… было что-то в ней такое, в общем, не подходило к ней это определение. Натура сильная, она изо всех сил старалась держаться твёрдо, независимо, не допускала жалости. Не поддавалась своей несчастной судьбе. А ведь жизнь её была ужасна, хотя она никогда, никогда не жаловалась. Только один раз… и то не по своей воле. Было это в девятом классе.

Нажаловалась на Касю учительница физики, потому что на её уроке Кася читала постороннюю книжку.

Я вызвала Катажину для объяснений. Ну и девочка в полном отчаянии призналась, что очень любит читать, а тётка ей не разрешает. Представляете? Никогда не разрешает читать книги, а Кася очень, очень любит читать, вот и приходилось читать в школе. На всех переменах, а тут не удержалась и заработала замечание от физички. У меня создалось впечатление, проше пани, что эта её тётка была психически неполноценной, я бы назвала её просто моральной садисткой, так она издевалась над несчастным ребёнком.

Многое мне тогда рассказала бедная Кася и закончила тем, что ей легче в Вислу броситься, чем предъявить тётке дневник с замечанием физички. А девочка училась хорошо, замечаний никогда у неё не было.

Я, естественно, была потрясена, стала расспрашивать, и выяснилось, что тётка никогда не купила ей ни одной книги, дома осталось от Касиных родителей несколько штук, но и их тётка не позволяла брать. Учебники и книги по внеклассному чтению Касе приходилось просить у подружек. Другие же книги боялась приносить домой, тётка отбирала их и рвала на мелкие кусочки, поэтому девочка читала их в школе. После школы должна была мчаться домой, ей не разрешалось нигде задерживаться. Вот Кася и умоляла меня попросить учительницу по физике вычеркнуть своё замечание, пусть она её спросит, урок Кася знает, а появиться дома с замечанием — смерти подобно.

Естественно, я поговорила с учительницей, та зачеркнула своё замечание и приписала, что внесено было по ошибке. А я после этого инцидента заинтересовалась домашними условиями моей ученицы, поговорила с её подружками, и выяснилось, что ни одна из них никогда не была у Каси дома, и Кася тоже не посетила ни одну из них. Выяснилось, что у Каси никогда не было ни копейки, что она никогда не приносила из дому ни яблок, ни сладостей — ничего.

И ещё одно обстоятельство выяснилось, проше пани. У Каси проявились способности к рисованию.

Учительница по рисованию, пани Яжембская, рассказала мне, что Кася очень любит рисовать и что у девочки несомненный талант. Она, учительница по рисованию, и в подмётки не годится своей ученице.

И пани Яжембская стала заниматься с Касей дополнительно, разумеется бесплатно, а я им помогала.

Пришлось, проше пани, пойти на обман, а что поделаешь? Тётка ни за что не разрешила бы девочке заниматься рисованием, дома она отбирала у неё бумагу и краски, вот и пришлось соврать, что теперь в классе прибавилось два урока. И Кася могла оставаться в школе на дополнительных два часа. Знаю, что после окончания школы Кася очень хотела пойти учиться в Академию изобразительных искусств…

Вот сколько интересного узнала я от классной руководительницы исчезнувшей племянницы покойной Наймовой, и в моем воображении возник довольно цельный образ Каси. Видела я, в какой квартире она жила, видела я и её тётку. Правда, последнюю в очень… неприглядном виде, так сказать, не в наилучшем состоянии, но представить себе жизнь молодой девушки в той страшной квартире могла. И если полицию удивляло то обстоятельство, что ближайшая родственница погибшей не появляется в квартире последней уже третий день, то меня удивлял факт, как в такой квартире она вообще могла появиться. Как там можно жить?

Ну ладно, допустим, ребёнком ей некуда было деться, вынуждена была жить вместе с ужасной тёткой. Но потом, когда смогла освободиться от неё, когда куда-то выехала из этой квартиры, что её туда тянуло?!

А классная руководительница продолжала свой рассказ:

— В конце концов пани Яжембская очень подружилась с Касей. Она сама была ещё очень молода, небольшая разница в возрасте сблизила обеих девушек… Нет, мне ничего не известно об изменении фамилии Катажины. Наймова и Наймова… Ну да ладно, если честно — я предпочитала ничего об этом не знать. Неизвестно ведь, чем может грозить самовольное изменение фамилии. Аттестаты зрелости заполняла собственноручно пани Яжембская, у неё красивый почерк. И она сказала мне, что просто необходимо для девочки вписать в аттестат зрелости её настоящую, а не тёткину фамилию. Десять лет была Наймова, а теперь вот необходимо вписать настоящую. Ну я и пожалела несчастную сироту. Разрешила — вписывайте, только я об этом ничего не знаю. А до директора не дошло, он подписывает аттестаты автоматически, на мою ответственность…

Итак, я узнала, что мне требовалось. Теперь вот только бы отыскать пани Яжембскую. Её адрес в школе был, но его уже проверил человек поручика Пегжы.

Мне бы узнать, где сейчас пребывает бывшая Касина учительница рисования. Я спросила, есть ли у неё родственники в Варшаве, у которых можно узнать заграничный адрес учительницы.

— Нет у неё никаких родственников, — ответила классная руководительница. — Жила она одна, в однокомнатной квартире. Не знаю, кто в ней сейчас живёт, может, продала, уезжая на работу в США.

Можете порасспрашивать в школе, но боюсь, и другие тоже не знают её нового адреса.

На этом и закончился наш разговор. Ну что ж, в моем распоряжении оставалась возможность, связанная с однокомнатной квартирой бывшей Касиной учительницы, оставленной неизвестно кому.

Полицейский там побывал и никого не застал, но это ещё не значит, что в квартире никто не живёт.

Похоже, теперь не только полиция, но и я проявлю к этой квартире повышенный интерес…

* * *

Тем временем Болек всеми доступными ему средствами пытался продвинуть следствие вперёд. Им было установлено, что проклятая квартира на Вилловой являлась собственностью покойной и после её смерти почти автоматически переходила в собственность её племянницы, для чего требовалось провернуть лишь некоторые простенькие формальности. Полное отсутствие другой родни и факт проживания Каси в этой квартире чуть ли не с её рождения упрощали процедуру оформления. Уже этой одной причины достаточно для того, чтобы племянница непременно объявилась. А той все не было.

На следующий вечер поручик Болек приехал к нам в обычное время и уже с порога печально сообщил:

— Я только что был на квартире той учительницы, Яжембской. Опять никого.

И без приглашения усаживаясь за стол, продолжал:

— Прав оказался Конопяк, соседка — сущая мегера. Ничего она не знает и знать не желает. И вообще, дом новый, огромный, соседи действительно ещё не знают друг друга, все заняты своими заботами, не до соседей. Люди стали менее общительны, факт…

А в квартире по-прежнему прописана учительница Яжембская, никого больше она не прописывала. Не искать же мне её по всем Соединённым Штатам!

— А Райчик? — поддержал профессиональный разговор Януш.

— Вдовец. Взрослая дочь, замужем, проживает в Натолине. Второй раз не женился, но была у него постоянная приятельница, некая Владислава, более известная как Владька. Энергичная, общительная брюнетка.

— А ты откуда знаешь?

— Пришлось лично заняться расспросами соседей.

В том доме народ пообщительней, кое-что порассказали. Многого не добился, но очень рекомендую тебе пойти по стопам Райчика. Чует моё сердце, что-то там такое есть…

Я захотела закурить и обнаружила, что кончились все сигареты. Януш было поднялся, чтобы принести мне пачку из моей квартиры, но я его остановила:

— Сиди, схожу сама, ты не найдёшь.

Входя в свою квартиру, я услышала, как звонил телефон. Подняла трубку. Это оказалась Иола Рыбинская (я оставила ей на всякий случай свой домашний телефон).

— Проше пани! — взволнованно защебетала девочка. — Извините, что так поздно звоню, но тут только что была пани Крыся. Ну, не совсем только что, с час назад, наверное, но ваш телефон не отвечал. А пани Крыся говорила такие важные вещи…

Я перебила девочку:

— Не понимаю, что за пани Крыся?

— Ну та самая знакомая пани Наймовой, бывала она у неё почти каждый месяц, так что…

— Откуда ты знаешь, что каждый месяц?

— А пани Крыся сама мне сказала. Пришла, как обычно, к пани Наймовой, увидела, что её квартира опечатана, ну и позвонила к нам. Чтобы узнать, что с соседкой. А дома была только я, сказала ей — пани Наймову убили, вот она и попросила стакан воды, так была потрясена. И потом я ей все рассказала, что знала, а пани Крыся пришла в себя и думала, думала, а потом говорит: мне многое известно, есть у меня страшное подозрение, надо пойти в полицию и рассказать. А я не знала, какое отделение полиции занимается этим, не знала, к кому ей надо пойти, вот я и подумала… Очень извиняюсь, но я позволила себе дать ей ваш номер телефона, пани Иоанна. Подумала — а вдруг и вам это на что-нибудь пригодится и вы на меня не станете сердиться? Ведь вы же собираете преступления. Вы на меня не сердитесь?

Вот какое представление обо мне создаётся у моих читателей! Я не стала отчитывать ребёнка, в конце концов, девочка действовала из лучших побуждений.

Только сейчас заметив, что мой автоответчик мигает, я остановила Ниагару словоизвержений:

— Минутку, дорогая, я все поняла и не сержусь.

А сейчас отключись, пожалуйста, вижу, у меня на автоответчике что-то записано, возможно, это та пани…

Включила автоответчик. Женский голос произнёс громко и отчётливо:

— Говорит Кристина Пищевская. Звоню я в связи с убийством в квартире пани Наймовой. Я её хорошо знала. Номер моего телефона: шестьсот двадцать восемь, сорок четыре, пятнадцать. Пожалуйста, как можно скорее позвоните мне. Спасибо, до свидания.

Очень хрипатый у меня автоответчик, ничего не могу с ним поделать. Тем не менее мне удалось записать номер телефона пани Кристины, и к обоим полицейским я вернулась с добычей. Болек в волнении сорвался с места. Время было не очень позднее…

Похоже, пани Пищевская ожидала мой звонок, держа руку на телефонной трубке, потому что подняла её после первого же сигнала. Болек вежливо представился. Януш включил микрофон, так что разговор слушали все трое.

Из микрофона изливался поток эмоций:

— Могу заверить вас, пан поручик, — только ограбление! Это была богатая женщина, очень богатая, и все свои богатства держала в доме. Конечно, скрывала, представлялась бедной, чуть ли не нищенкой, но кто-то должен был знать о её богатствах, вот я же знала, ах, Господи Иисусе, какая ужасная история, хоть она и старая, все равно ужасная смерть!

Уж на что я выдержанная и спокойная, а и то у меня чуть сердце не разорвалось, как услышала о таких ужасах, в голове не укладывается, на каждом шагу бандиты и убийцы, но лучше бы мне дать показания не по телефону, есть у меня что сказать, потому как совершенно случайно удалось узнать…

Хотя поручик Болек и сиял собственным светом, заполучив неожиданного свидетеля, он все-таки перебил разговорчивую бабу:

— Извините, что перебиваю вас, но не знаете ли вы, где может быть племянница покойной?

Из микрофона снова полились эмоции:

— Ах, Езус-Мария, какое ужасное слово, к такому непросто привыкнуть, меня так в жар и бросило, такая кошмарная история, бедная Кася…

— Вы её знаете?

— Ещё бы мне не знать Касю! Можно сказать, с младенческих лет, представляю, какое это для неё потрясение, и теперь ведь все хлопоты свалятся на бедную девушку, но, с другой стороны, сможет наконец вздохнуть спокойно, вот и говори, что нет справедливости на свете, нет, она есть…

— Минутку, минутку, проше пани! Вы можете нам сообщить фамилию этой Каси и где она сейчас живёт?

Мы с Янушем затаили дыхание. Голос в микрофоне вдруг прервался. Секунды на три, не больше, женщина замолчала, потом опять затараторила:

— Где сейчас живёт — не знаю, она переехала от пани Наймовой, а куда — я не знаю, а вот фамилию знаю. Пожалуйста, фамилия её Пясковская. И вроде бы переехала она в квартиру своей бывшей учительницы, вроде бы та учительница куда-то за границу уехала и оставила на время свою квартиру Касе. Кася такой человек, что ей все можно доверить, не только квартиру. Но на улице Вилловой у тётки она бывала часто. Что, неужели до сих пор не появлялась?

— Ваши показания, уважаемая пани Пищевская, для нас чрезвычайно ценны, — опять перебил свидетельницу поручик Болек, весь пылая от волнения. — Вы совершенно правы, лучше записать их у нас в комендатуре, так положено, смогли бы вы с самого утра завтра…

Пани Пищевская могла хоть ночью. С явной неохотой закончила она беседу с полицейским, и по всему чувствовалось, что готова была хоть всю ночь проговорить, а в комендатуру может и к шести утра явиться.

Положив трубку, Болек повернулся к нам. Вот что значит повезло! Глаза парня горели, щеки пылали.

— Значит, все сходится, та самая учительница.

Её квартира на улице Граничной, дом четыре, телефон у нас есть, будем названивать круглые сутки.

До сих пор в той квартире никто не появлялся, но это днём, ночью мы не звонили. Или, к примеру, в пять утра… Не исключено, что эта племянница где-то на круглосуточной работе, дома появляется редко. Ничего, подкараулим. А если в ближайшие дни не появится ни на Вилловой, ни на Граничной — значит, она причастна или к убийствам, или к похищению. Райчиком же я все равно займусь…

* * *

— Говорю вам, пан инспектор, это была такая вредная баба — не приведи господь, хоть и светлой памяти… Пусть ей земля будет пухом, но все равно скажу.

Жадная, скупая, и такая… ядовитая. Что меня с ней связывало? Она дала мне деньги в долг, давно это было. Мне они тогда позарез были нужны. Да нет, никакая это не тайна, хотела я свою маленькую косметическую фирму открыть, больше мне не у кого было одолжить денег. Открыла, а как же, до сих пор мой бизнес худо-бедно процветает, не жалуюсь, а ей я за это процент платила. Сказать какой — не поверите!

Обдираловка страшная, а называлось — она совладелица фирмы. Вот и получала постоянный доход, я ей исправно её проценты приносила, последняя выплата осталась, а Наймова от инфляции не пострадала, она сразу договорилась, что выплачивать ей я буду в долларах. Я и выплачивала исправно. Один раз только припозднилась. С гриппом я тогда лежала, головы поднять не могу, так она сама прилетела ко мне, как гарпия какая, уже собиралась на меня фининспектора напустить, ещё чем-то грозила, ведь мы с ней легальный договор заключили, на бумаге. Такой скандал учинила, не приведи господь! Пришлось мне с высокой температурой в банк тащиться, чтобы эта… успокоилась, заткнуть ей рот, утробу её ненасытную…

А несчастного ребёнка она к себе взяла, вы думаете из жалости? Как бы не так! Вместо сердца у этой скряги — карман бездонный. Девочке родители хорошие деньги оставили, это была когда-то богатая семья, вот она и прикарманила имущество несчастной сиротки — в золоте, долларах, драгоценностях.

А ребёнка в чёрном теле держала, в лохмотьях бедняжка ходила, досыта никогда не ела. В конце концов я не выдержала и все выложила девочке, когда та уже немного подросла. Может, и под моим влиянием Кася съехала с квартиры тётки. Да что я говорю «съехала», ушла в чем была, ничего с собой не прихватила, хотя там все ценное ей принадлежало. Теперь, привёл господь, все унаследует, я сама засвидетельствую где надо, что ей все там принадлежит. Есть все-таки справедливость на свете! А её родители были очень состоятельные люди, до войны у них был дом в Константине и ещё вилла в Рыбенке, с садом. Я их семью хорошо знала, с рождения, можно сказать, ещё мои дедушка с бабушкой служили в их доме. Потом все изменилось, но знакомство наше осталось, даже дружба, можно сказать. Очень хорошие люди были и дед с бабкой, и родители Каси. Очень культурные, вежливые, добрые, с открытым сердцем. Одна эта, Наймова, выродок, чистая мегера… Касе она вовсе не тётка, а бабка, потому как её родная сестра была Касеньке родной бабушкой. Её дочка, Касина мама, в автокатастрофе погибла с мужем, вот девочка и осталась у бабушки, а уж после её смерти эта мегера все заграбастала…

Пожалуйста, о Райчике тоже все знаю. Это аферист, проше пана. Конечно, прикидывался честным человеком. Он бывал у Наймовой. Наверняка знал о её денежках и, сдаётся мне, давно примеривался обокрасть её. А она с ним потому имела дело, что он ей голову задурил дедом. Вроде как он о её деде что-то знал. Все знали — дед был богатый человек и своё богатство в разных местах попрятал, а он, Райчик, вроде бы знал где. Вот Наймова с его помощью и надеялась разыскать спрятанное дедом.

Я там точно не знаю, как было на самом деле, но, когда я ещё ребёнком была, слышала, что этот её дед до войны держал свои капиталы и ценности в земском банке, перед самой войной успел все из банка забрать и где-то попрятать. Рассказывали: уже немцы бомбили Варшаву, а он свои сокровища прятал.

Ну и этот Райчик сказал Наймовой, что знает человека, который для деда тайники мастерил. Ой, нет, перепутала я малость, не дед прятал сокровища, а ещё прадед. И наверное, ещё до первой мировой…

— Непонятно? Ну ладно, попробую по порядку.

Итак, значит, прадед. Сколько ему могло быть? Пятьдесят с небольшим, ну от силы шестьдесят, когда он дом и виллу сыну записал, а остальные ценности попрятал. Никто не знал где. Сын сам был человеком не бедным, не стал к отцу приставать, к тому же неплохо зарабатывал, и жену взял из состоятельной семьи. Вот эта жена как раз и была родной бабушкой Каси и родной сестрой Наймовой. А после войны… нет, все-таки это была уже вторая мировая. Так вот, после войны прадед ещё жив был, но память совсем потерял, как-то его склероз в один год скрутил, так что он напрочь позабыл, в каких тайниках своё добро попрятал. С огромным трудом удалось из него вытянуть местонахождение лишь одного-двух, а остальные так и пропали. У Касиных дедушки с бабушкой была только одна дочь, вышла она замуж. Муж ей попался с головой, работящий, от своих родителей тоже кое-что получил. Все его родные в войну погибли. Дедушка Каси умер, бабушка осталась одна, вот Касины родители и поселились вместе с ней. Квартирка у них была просто загляденье!

На улице Фильтровой. Но недолго они там жили, всего несколько лет. Оба погибли в автокатастрофе.

Родители Каси, значит. А бабушка сердцем слабая была, тут ещё дочка единственная погибла, вот она и сама вскорости померла. А ребёнка и все своё имущество сестре оставила, этой самой Наймовой.

Покойной… А если бы что из имущества склеротичного прадедушки обнаружилось, то оно по закону принадлежит Касе. Даже будь жива Наймова, она не имела бы на него права, потому что прадед был отцом деда, а не бабки, так что Кася по прямой линии законная наследница. А дед, сын того самого прадеда, приходился Наймовой только шурином, а это никак не близкая родня.

Ну вот, Райчик и морочил Наймовой голову этим прадедом, а та из-за своей жадности и связалась с ним, хоть он и тёмный человек. Все надеялась с его помощью ещё капиталы свои приумножить, все ей мало было. Теперь-то понятно, что этот Райчик собирался сделать…

Бог с вами, откуда мне было знать, что в той стене были сокровища замурованы? Но доходили до меня слухи, вроде бы этот аферист Райчик замурованные клады разыскивает. Да так, разные знакомые говорили… Пан поручик считает это глупостями? А вот и нет, в старых домах до сих пор лежат в тайниках клады.

И не только в стенах, в старой мебели вот тоже их прячут. А дядя Райчика и в самом деле был каменщиком, очень может быть и рассказал перед смертью племяннику о некоторых тайниках, что в своё время соорудил. Ну Райчик и принялся искать запрятанные клады. С одним своим дружком вместе искали, тот прямо уголовник с виду. Я их, признаться, немного побаивалась, от таких всего можно ожидать. Вот и получается — права я была…

…Мухоморы? Черт бы их побрал! Знаю, конечно.

Учтите, я чистосердечно и добровольно обо всем рассказываю, вы бы все равно докопались… Но мне и в голову не приходило! Ну Райчик — понятно, у него на лице написано, что убийца. Но чтобы она…

Да, да, уже рассказываю. Так вот, проклятый долг заставил меня выполнять все капризы Наймовой.

Условия договора были такие, что она в любой момент имела право потребовать возвращения целой суммы, и тогда мне конец. А на других условиях просто отказывалась давать мне деньги. Вот такой нож висел над моей головой… Я как в рабстве у неё была. Это она приказала мне собирать для неё мухоморы. Скупая была до омерзения… Ах, об этом я уже говорила? Вот я и не удивлялась, что она собственноручно приготовляла из мухоморов отраву, чтобы от мух избавляться. Не хотела тратиться на покупку липучки и других средств. А в её квартиру и в самом деле налетали мухи в большом количестве, там ведь рынок недалеко, ну и с помойки налетали. А у неё в квартире для них раздолье, тоже сущая помойка, сами небось видели. Так она такое питьё приготовляла из мухоморов, что мухи мёрли моментально. И на этот раз я принесла мухоморы. Приблизительно месяц назад. Она их вываривала, ей надолго хватало.

А набрать мухоморы — никакой проблемы, их везде полно. Вот только собирать их я старалась украдкой, чтобы люди не увидели и чего не подумали… спятила, мол, баба или колдунья какая… Но клянусь вам всем святым для меня — и в голову не пришло такое, что моими мухоморами отравят человека!

Нет, с Райчиком я сама не была знакома, просто несколько раз встречала его у Наймовой, вот мы и здоровались при встрече. А узнала о нем я у одного охранника. Как раз в мой магазинчик товар привезли, и тот охранник помогал его разгружать. А Райчик аккурат мимо проходил и со мной поздоровался.

Вот охранник и сказал: «Странные у вас знакомства, пани Крыся», — это он мне так сказал, ну я и поинтересовалась, в чем дело и откуда он знает Райчика.

И охранник мне рассказал о том, что Райчик подозрительный тип «с уголовным прошлым», так сказал, а сейчас якобы с одним корешем занимается поиском запрятанных в старых домах кладов. Нет, откуда он это знает — не сказал. Ендрусь его звали.

А фамилия? И фамилию я знала. Минуточку… Какая-то такая, вроде от «лины»… Липень? Липка?

А вспомнила, Липенец! Да, Липенец его фамилия, значит, Липенец Анджей, я к нему обращалась по-свойски — Ендрусь. А вы сами поспрашивайте его, пан поручик, у него много знакомых среди всяческого жулья, хотя он сам человек честный. Нет, адреса его я не знаю, ну да вы найдёте его через транспортную контору, у них ведь сотрудники через отдел кадров оформляются, а он уже давно работает.

А Касю я всегда жалела, бедная сиротка, не жизнь у неё была, а сплошная мука. Так я же вам уже рассказывала, откуда у её родителей богатство, и от бабушки должно было Касеньке перейти, а Наймова все заграбастала. Кто ещё может подтвердить? Откуда мне знать, давняя это история, может, кто и помнит… Ох, минутку, ну как же я, дура старая, забыла! У Касиной бабушки была близкая подруга, тоже на Фильтровой жила, в том же доме, где была квартира Касиных родителей и где после их гибели жили Кася с бабушкой. Они на одной лестничной клетке жили, двери в двери… Может, у той подруги и бумаги какие сохранились, список имущества, которое должно было Касеньке отойти. Я же сама Касе об этой бабушкиной приятельнице рассказала, кажется, Кася с ней виделась. Если жива — все мои слова подтвердит, не сомневайтесь. Давно, пан поручик, лет двадцать как я с ней не виделась, а женщина уже и тогда была пожилая. Ага, и ещё был один адвокат, Касина бабушка с ним какие-то дела вела, может, даже и завещание составила, чего не знаю, того не знаю. Минутку, как же его фамилия? Вроде бы Грабинский. А больше я ничего не знаю, а полиция всегда найдёт человека, коли он ей понадобится…

Этот бесконечный речевой поток немного оглушил следователя Пегжу. К счастью, Болек все записал на магнитофонную плёнку и получил возможность на свободе ещё раз прослушать показания словоохотливой пани Крыси и выискать среди посторонних эмоций рациональное зерно. Прослушав, поручик ещё более утвердился в убеждении, что обе жертвы были одновременно и убийцами, взаимно поубивав друг друга. И ещё к одному убеждению пришёл поручик: во всем этом страшном деле нельзя исключить участия племянницы Каси. Правда, деятельность Райчика по розыску запрятанных кладов наводила на мысль о возможном участии в преступлении и его не известного пока полиции кореша. Он запросто мог свистнуть золото, может, клад был выявлен при его непосредственном участии. Не мешало бы установить владельца обнаруженного клада. Но в первую очередь требовалось во что бы то ни стало разыскать племянницу, которая столь таинственным образом пропала.

Должна же она где-то находиться?

Совершенно однозначно материалы расследования свидетельствовали о том, что именно она больше всех выигрывала от смерти своей так называемой тётки.

Во-первых, освобождалась от неё раз и навсегда, из жалкой угнетаемой рабыни становилась свободной и независимой. И, во-вторых, очень богатой. Независимой и богатой. Неплохая метаморфоза — из бедной сиротки превратилась в богатую наследницу. Показания двух свидетельниц об имущественном положении Каси, то есть Катажины Пясковской, пока вполне достаточно для того, чтобы объявить розыск упомянутой Катажины. Если следовать принципу — кому выгодно… Хотя, вроде бы, совершенно ясно — к убийствам девушка не причастна. Но ведь она же в первую очередь выигрывает — и от находки клада, и от смерти Наймовой. И проклятый Яцусь со всей несомненностью установил её присутствие в квартире.

Хотя, опять же, не она варила ядовитый отвар из грибочков и не она последней держала в ручках молоток.

Сообщник Райчика… Пани Крыся, конечно, болтушка, но сказала и много важного. Во всяком случае обязательно следует побеседовать с тем самым охранником. Как его? Анджей Липенец.

Обхватив обеими руками раскалывающуюся от боли и избытка мыслей голову, сидел над магнитофонной лентой бедный поручик Пегжа и думал, думал… И в этот момент позвонил один из его оперативных сотрудников.

— Подозреваемая Пясковская находится у себя в квартире, — доложил он. — Подняла трубку. Как приказали, пан поручик, я сказал: извините, ошибка.

Швырнув трубку, бросив к черту раскрытый магнитофон, выбросив из головы показания пани Крыси, поручик ринулся к выходу. Схватил первую подвернувшуюся служебную машину и приказал мчаться как на пожар, с помощью полицейской сирены расчищая дорогу…

* * *

Для нас с Янушем уже стали привычными вечерние визиты поручика Болека. Для него, по всей видимости, тоже. А чтобы молодой человек и впредь продолжал появляться в квартире Януша с порцией очередных новостей, я, зная о его трудностях с питанием, старалась приготовить к ужину что-нибудь особое, вкусное.

На сей раз поручика поджидали: авокадо с креветками, запечённые в духовке куриные окорочка в соусе с макаронами и салат из помидоров. А в ближайшем будущем я планировала угостить поручика жареной уткой с яблоками, салатом с карри, сосисками, нашпигованными кусочками грудинки, и говядиной по-пакистански.

— Знаешь, я убеждён — это дело не такое простое, как нам представлялось вначале, — сказал мне Януш.

Хотя он и не участвовал официально в расследовании, занимался своим частным розыском, используя только ему известные методы и возможности.

— Теперь убедился: в распоряжении Райчика имелись действительно секретные сведения о тайниках, я установил, что его покойный родственник и в самом деле сооружал тайники для прадедушки. А последний располагал очень крупными средствами. Мне удалось выйти на людей, связанных с этим делом, и, кажется, я нашёл информатора.

Пытаясь с помощью вилки определить готовность куриной ножки, я отозвалась:

— А меня интересует вопрос с продажей квартиры. Как хорошо, что у тебя такая замечательная духовка! В моей одна сторона практически не горит.

А кто он, твой информатор?

— Тебе могу сказать — посредник…

Больше Януш ничего не успел добавить, так как в дверь позвонили. В квартиру Болек ворвался не только сияя, но даже и приплясывая. Сразу было видно — обнаружилось что-то новенькое.

Мы не ошиблись.

— Нашлась! — ещё от порога крикнул поручик. — Она нашлась!

Мы сразу поняли, что он разыскал наконец подозрительную племянницу, и я, оставив на время все прочие проблемы, срочно принялась накрывать на стол.

Болека посадили на почётное место. Не дожидаясь наших расспросов, он принялся рассказывать о последних достижениях следствия, но был слишком возбуждён, и его рассказ получился излишне хаотичным. И вообще, если честно, совсем непонятным. И в самом деле, что можно понять из бессвязных эмоциональных восклицаний? Тем не менее мы с Янушем не перебивали поручика, понимая, что не все он может рассказать даже и друзьям, но все равно лицам посторонним. Вот и молчали, наверное, с очень глупым видом. Взглянув на наши лица, Болек принял мужественное решение.

— Ну хорошо, так и быть, скажу правду! Я тоже человек, хоть и полицейский, а нет такого закона, что полицейский обязан быть слепым. Это потрясающе красивая девушка! При виде неё я забыл обо всем на свете. Говорю вам, никогда такой не видел!

И если мне удалось справиться с собой и взять себя в руки, так честь мне и хвала. Обязаны восхищаться мной, а не глупо хихикать!

Перестав улыбаться, Януш поспешил согласиться с коллегой и временно перевёл разговор на нейтральную тему. Минут пять мы обсуждали проблему, что в данной ситуации будет уместнее: коньяк или шампанское? Выбор предоставили гостю, гость предпочёл коньяк, а после рюмочки его рассказ стал намного складнее.

Кася открыла дверь, не спросив «Кто там». Увидела постороннего мужчину и посмотрела на него вопросительно. С недоумением посмотрела, но без страха! Представляете? И не спросила, кто за дверью, и при виде чужого мужика не испугалась! Необыкновенная девушка! Болек был потрясён гораздо сильнее и не сразу смог сказать, по какому делу явился. Сначала вообще голос отказался ему повиноваться, потом мелькнула мысль тут же предложить необыкновенной девушке провести где-нибудь вместе вечер, но он взял-таки себя в руки! И, представившись, спросил, найдётся ли у девушки минутка для беседы с ним. У Каси минутка нашлась, и она пригласила поручика войти.

Разумеется, к делу следовало подойти дипломатично, но вот на это у поручика уже сил не хватило, и он задал вопрос в лоб:

— Когда вы были последний раз у своей тётушки?

Кася явно встревожилась, но ответила:

— Недавно. Три дня назад. И собиралась к ней завтра пойти. А почему вы спрашиваете? Что-нибудь случилось?

— Почему обязательно… — начал было Болек, но прикусил язык.

Хотел спросить: «Почему обязательно должно что-то случиться?», да вовремя сообразил, что не приходит ни с того ни с сего полиция к человеку поздно вечером и не начинает ни с того ни с сего расспрашивать о визитах к близким родственникам. Девушка совершенно права, задав свой вопрос.

— Да, — ответил ей поручик Болек. — Случилось. А по телефону вы с ней не разговаривали?

— Нет, я не звонила ей, не было необходимости.

И она мне тоже не звонила.

И девушка посмотрела на представителя власти огромными голубыми глазами, сиявшими, как звезды. Так посмотрела, что у представителя власти было лишь два выхода: или повернуться к красавице спиной, или сказать правду. Повернуться спиной к неземному созданию было свыше сил поручика. Он выбрал второй вариант.

— Ваша тётя убита.

Теперь он не только получил возможность пристально смотреть на девушку, но даже обязан был сделать это: необходимо ведь, огорошив подозреваемого неожиданным сообщением о смерти жертвы, изучить его реакцию. И, как признался нам Болек, он испытал огромное облегчение. Услышав о смерти тёти, Кася не вскрикнула диким голосом, вообще не издала ни звука, только замерла и уставилась неподвижным взглядом… не на Болека, а куда-то в пространство. Потом медленно села и крепко сжала руки.

И побледнела.

Болек встревожился.

— Может, вам принести воды? Или выпьете что-нибудь укрепляющее? Извините, если я не проявил должной деликатности…

— Нет, — сдавленным голосом ответила Кася. — Нет, ничего не надо. Уже прошло…

Она глубоко вздохнула. Сжав руки в кулаки, стукнула одним о другой и заговорила:

— Не буду притворяться, я не в отчаянии из-за смерти тёти. Я не любила её. Совсем наоборот… И не намерена лить слезы. Теперь, последний раз, сделаю для неё все, что потребуется, последний раз! О боже!

Вот только огорошили вы меня. Это так неожиданно, я не… Извините, глупости говорю, убийство никогда не бывает ожиданным. Нет, я хотела сказать: «Была уверена, она проживёт ещё лет двадцать и, значит, у меня ещё двадцать лет не будет жизни». А теперь — свобода! Вот этой свободой вы, пан поручик, и оглушили меня…

К этому времени Болек уже совсем оправился и включил магнитофон. Включил, чтобы записать показания свидетеля, ибо окончательно и бесповоротно снял с Катажины Пясковской подозрения в убийстве. Нет, она никоим образом не могла быть замешана в преступлении, она не могла быть в сговоре с Райчиком. Если бы хоть в какой-то степени чувствовала себя виновной в происшедшем, наверняка проявила бы большую сдержанность в показаниях.

— Когда? — спросила Кася. — Когда это произошло? И как?

Поскольку поручик отдавал себе отчёт в том, что на магнитофон записываются все произнесённые в этой комнате слова, все, без разбора, он ответил вопросом на вопрос:

— Знала ли пани Ярослава Райчика?

— Райчика? Знала. Вот только не знала, что его зовут Ярослав. Несколько раз он приходил к тётке в ту квартиру, когда я ещё там жила. А потом не видела. Хотя, один раз… Райчик был знакомым моей тётки. А что?

— Ничего. Он тоже убит.

Кася вопросительно смотрела на полицейского большими голубыми глазами, и полицейский коротко, в нескольких словах, информировал её о том, какую картину застала оперативная бригада полиции, прибыв по анонимному вызову в квартиру на улице Вилловой. Причём старательно избегал упоминать о том, каким именно образом погибли обе жертвы неизвестного злоумышленника. Ведь тётку могли застрелить, придушить, отравить, да мало ли ещё каким образом лишить жизни, и обязанностью следователя было проследить за тем, не проговорится ли ненароком свидетельница, не выдаст ли себя неосторожным словечком, из которого станет ясно — она знает, как именно погибла тётя.

Кася спокойно выслушала весьма краткий отчёт поручика и попросила его продолжить допрос. Она, Кася готова ответить на все вопросы, если это хоть в чем-то поможет следствию раскрыть загадку преступления.

Болек начал с мухоморов.

— Милостивый боже! — удручённо произнесла Кася. — Неужели кошмарные мухоморы как-то с этим связаны? Понимаю, понимаю, я должна отвечать, а не задавать вопросы. Отвечаю. Сколько помню себя, тётка всегда отваривала мухоморы и вообще производила с ними какие-то эксперименты, насколько я понимаю — пыталась добиться максимальной концентрации ядовитых субстанций. От приготовленной ею отравы дохли не только мухи. Представляете, ей удалось даже вывести тараканов! А однажды она захотела испытать свою отраву на коте, подлив её в молоко. Точнее, велела мне это сделать. У нас на чердаке водятся бездомные кошки, вот она как-то раз велела мне отнести кошкам на чердак блюдце молока, подлив в него отраву. Об отраве я не знала и очень удивилась, потому что она никогда не подкармливала несчастных кошек. Но блюдце с молоком я отнесла и подманила кота. Он, к счастью, не стал пить, наверное, почуял неладное. Я сказала тётке об этом, она мне не поверила, сама поднялась на чердак и стала звать кота, но делала это таким злобным голосом… На месте кота, услышав её «кис-кис», я бы сбежала на край света. Кот так и сделал. В общем, опыт на коте поставить не удалось, тётка вылила молоко в унитаз и потом долго отмывала блюдце, порошком тёрла, ну я и поняла, что молоко было отравлено. Мне потом долго снился несчастный кот…

Я люблю животных.

— Как же получилось, что ни одна из вас не пострадала от таких экспериментов? Ведь яд мухоморов очень сильный, мало ли какая случайность…

Кася как-то странно посмотрела на офицера полиции.

— Тётка знала, чем занимается, и соблюдала осторожность. А мне никогда не разрешалось ничего есть и пить самой, только когда тётка даст. От меня всегда все запиралось, да я бы и не осмелилась без разрешения. Правда, иногда пила воду из-под крана, но не более того.

— Райчик раздолбал стену и извлёк из тайника шкатулку с золотом. Что вы можете по этому факту пояснить?

Девушка проявила умеренный интерес к услышанному.

— Значит, все-таки… Ну что я могу пояснить?

Кое о чем доводилось слышать, кое о чем я сама догадывалась, а уже в последний год мне немного рассказала об этом пани Крыся. Кристина Пищевская. И все равно ничего определённого о спрятанном золоте я не знала. К сожалению, не более чем слухи.

— Уточните, какие именно слухи.

— О том, что мой прадедушка запрятал свои богатства в несколько тайников, главным образом замуровал в стенах домов, а Райчик пытался эти тайники разыскать. Я так и не знаю, действовал ли он с ведома тётки и по её наущению, или они действовали втайне друг от друга. Ведь ходили слухи, что тётка сама припрятывала свои денежки в тайниках.

Пани Пищевская мне рассказала, что у тётки было большое богатство, вроде бы принадлежащее мне, но присвоенное ею, но я сомневаюсь в этом. Никогда никакого богатства я у тётки не видела. Напротив, мы жили очень бедно. Можно сказать, в нищете.

— Теперь у вас есть возможность собственными глазами увидеть это богатство, — необдуманно пообещал Болек прекрасной свидетельнице. — В квартире вашей тёти сделан тщательный обыск, и мы там много чего нашли. Возможно, это и впрямь ваше имущество, пока все хранится в опечатанном виде у нас в сейфе. Исчезло лишь золото, замурованное в стене.

Мне очень неприятно, но и эту вашу квартиру мы тоже обязаны обыскать. И сделать это немедленно.

Кася и не пыталась скрыть своё недовольство.

— Но ведь это не моя квартира! Господи боже мой! Это квартира моей учительницы, она уехала за границу, а мне разрешила временно здесь пожить.

Оставила на полную мою ответственность. Я понимаю, раз убийство… раз вы обязаны… Можно хотя бы просить сделать это как-то… тактичнее? Ведь тут в основном её вещи.

Болек обещал проявить максимальную деликатность и осторожность при обыске и вызвал своих сотрудников.

Теперь фонограмма сопровождалась дополнительными шумами, и беседа Болека со свидетельницей уже не была так отчётливо слышна.

— А теперь скажите мне, пожалуйста, когда и с какой целью вы учинили такой страшный беспорядок в квартире тёти? О том, что учинили его именно вы, мы знаем. Что вы там искали?

— Вот это! — нисколько не смутившись, ответила красивая Кася, указав на четыре старинных альбома для фотографий, лежавших на журнальном столике. — Когда я была последний раз у тётки, три дня назад, очень неприятный был у нас разговор, и тётка заявила, что сожжёт их. Или уничтожит каким-нибудь другим образом. А эти альбомы принадлежат мне!

В них фотографии моих родителей, и только я имею на них право! Сколько раз я просила, просто умоляла тётку хоть показать мне их. Ведь я никогда не видела лиц моих отца и матери! А о существовании альбомов знала. И пани Крыся тоже подтвердила, что они были и наверняка припрятаны тёткой. Тётка же ни за что не хотела их мне показать, а тут у нас произошёл крупный разговор, она и крикнула, что сожжёт их, а мне не покажет. Ну я и рассердилась. И принялась искать сама. Возможно, не очень аккуратно искала.

Но нашла! И забрала с собой.

— А тётка спокойно на это смотрела?

— Конечно, нет! Кричала, ругала меня, выдирала из рук вещи…

Девушка не закончила фразы, подумала и вдруг, решившись, сказала:

— Так и быть, признаюсь. Я ей пригрозила.

— Чем же?

— Больше всего на свете я боялась, что она и в самом деле уничтожит альбомы моих родителей. А она способна и не на такое, мне ли не знать? Вот я и вспомнила, что мне рассказывала пани Кристина. Ну, о том имуществе, которое мне осталось от родителей и которое тётка присвоила. Вот я и крикнула ей, что через суд потребую от неё отчёта! И знаете, только тогда поняла — это правда. Потому что тётка моментально перестала кричать на меня. Нет, альбомов она мне не отдала добровольно, но искать не мешала. Я и нашла! И когда с ними уходила, тётка потребовала от меня поклясться, что я никогда не потребую от неё финансового отчёта и вообще никогда не стану претендовать ни на какое имущество.

Я охотно поклялась. Не нужно мне никакого имущества! Я хотела наконец увидеть лицо моей матери.

* * *

— Я тоже захотел увидеть лицо Касиной матери, и, поверьте мне, мать оказалась такой же красавицей, как и дочка, — рассказывал поручик Болек, трудясь над куриной ножкой и соусе. — Очаровательная женщина! И видели бы вы её в тот момент! Я говорю не о матери, о дочери. У меня не осталось ни малейших сомнений — девушку действительно интересовали вот эти альбомы. Из-за снимков родителей она могла бы и тётку прикончить, но тогда сделала бы это днём раньше. Заполучить альбомы стало для неё навязчивой идеей, она была готова ради этого пойти на все, ну и пошла, отказавшись от притязаний на законное наследство…

— Должно быть, девушка и в самом деле необыкновенно хороша, — скептически заметил Януш, глядя на восторженного поручика. — Вон как голову тебе задурила…

А тот, проигнорировав ехидное замечание, продолжал без остановки:

— У неё и в самом деле предки были не из бедных.

Бабки, деды, отец располагали очень значительным состоянием, особенно дед или прадед, ещё до войны.

Видел я фотографию: роскошная вилла, какой-то приём на большой веранде, избранное общество, в дверях горничная с подносом в белом фартучке…

И, заметив наши скептические усмешки, горячо добавил:

— Нет закона, по которому красивая девушка обязательно должна быть виновной.

— Нет, нет, — примирительно сказал Януш. — Тем более, что у вас и доказательств её виновности нет. В вашем уникальном деле нет виновных, потому что оба мертвы, кража… кража тоже под знаком вопроса. То есть кража имела место, это доказанный факт, но в данном случае нет пострадавшего. У кого украли?

— У Каси…

— А ты уверен, что деньги в тайнике были её собственностью? Может, просто бесхозный клад. Вы узнали, что за клад, кем был спрятан? То-то. Рассуждения о прадедушке с его манией припрятывать свои богатства — не более чем слухи. Доказательствами вы не располагаете. Тот же, кто нашёл ничейное имущество, к уголовной ответственности не привлекается. В крайнем случае, претензии к нему может предъявлять лишь государственная казна, и то, если этот аспект не вызывает сомнений. И тогда вообще дело к тебе не относится.

— Так ты хочешь сказать, что дело о краже не в нашей компетенции?

— Создаётся такое впечатление. Но тут есть два сомнительных элемента: незапертая дверь и исчезновение золота. Само уйти оно не могло. Вот если бы его обнаружили у Каси…

— Но его не обнаружили. И вообще ничего подозрительного в её квартире не нашли.

— Значит, в вашем деле далеко не все ясно, и я бы это так не оставил. Даже если прокуратура придёт к другому выводу…

Болек рассердился:

— Остаётся надеяться, что ещё кто-нибудь кого-нибудь пристукнет. И тогда дело окажется в нашей компетенции. Я лично, во всяком случае, намерен разрешить девушке пользоваться квартирой, намерен отдать ей ключи. Посмотрим, что она сделает…

Тут в мужской разговор вмешалась я.

— У Януша появились какие-то сведения о продаже. Он начал было мне рассказывать перед твоим приходом. Кажется, ему удалось пообщаться с посредником.

Болек вопросительно взглянул на Януша.

— Удалось, удалось, — подтвердил Януш. — Ваше дело заинтересовало меня, в нем есть невыясненные обстоятельства, оставленные следствием без внимания, вот я и постарался выяснить их. На свой страх и риск. Такое, можно сказать, частное расследование.

— Дай Бог тебе здоровья! — обрадовался Болек. — И не тяни резину, рассказывай толком.

— Вопросом об обмене она занялась больше года назад и сама обратилась в фирму, занимающуюся продажей квартир. Позвонила посреднику-риэлтеру…

— Кто «она»?

— Тётка. Посредник приезжал в её квартиру, и состоялся примечательный разговор. Хозяйка квартиры, ваша покойница, заявила о своём желании продать квартиру, ибо стала старой и немощной, ей трудно самой содержать квартиру в порядке… гм… «в порядке». Вот она и решила квартиру продать, а сама намерена переехать жить к племяннице.

— Что?!

— То, что слышишь. К племяннице!

— Холера! Ты отдаёшь себе отчёт в том, что теперь мотив убийства — как на ладони?

— Отдаю, но ведь ещё не доказано, что это правда. Так тётка заявила посреднику. Посредник, как ему и положено, нос воротил, придирался, дескать, квартира в таком запущенном состоянии… Она заверила, что отремонтирует квартиру, приведёт её в полный порядок. Они поторговались, причём тётка проявила поразительную алчность, и риэлтер взялся за посредничество. В конце концов, не его дело, где собирается жить хозяйка продаваемой квартиры, это её проблемы. Он проверил то, что входило в его обязанности: право тётки на владение квартирой и, следовательно, на её продажу. Документы оказались в порядке, сделка была завершена, и посредник принялся за дело.

Он дал адрес тёткиной квартиры двум своим клиентам, оба побывали в квартире тётки, посмотрели квартиру и пообщались с тёткой, после чего один из них учинил посреднику скандал: как он смеет давать адреса сумасшедших баб. Ну и посредник воздержался от дальнейшего посредничества, только вот недавно дал её адрес Иоанне, потому что та очень настаивала.

Её чрезвычайно устраивало местоположение.

Поручик Болек помолчал, размышляя над полученной информацией, потом заметил:

— Я бы пообщался с тем клиентом, что учинил скандал посреднику.

— Я тоже, — сказал Януш. — И даже договорился с ним о встрече, завтра вечером. Дело чрезвычайно интересное, хотелось бы по возможности его прояснить.

— И я всячески поддерживаю эту вашу идею, поскольку с посредником уж наверняка не имею ничего общего, — одобрила я их планы. — Может, тогда Тиран отцепится от меня. Да, кстати…

Наконец-то вспомнила, о чем собиралась сказать Болеку! О чердаке. О моих гениальных рассуждениях на тему: что бы я сделала, если бы свистнула золото.

— Оставьте Касю хоть на минутку в покое, — сказала я, — и слушайте внимательно. Золото — очень тяжёлое, так ведь? И унести его непросто, кто бы там его ни похитил. Так вот, я придумала способ, которым мог действовать похититель. Придумала я, но ведь мог до того же самого додуматься и другой умный человек.

— И что же вы придумали, пани Иоанна? — заинтересовался полицейский. — Допустим, вы похитили золото, и что дальше?

— И не стала его прятать у всяких там родных и знакомых, а припрятала здесь, поближе…

И я в подробностях описала свои действия после того, как, допустим, свистнула золото, обнаруженное рядом с мёртвым взломщиком. Выносить из дома его не стала, опасно это, да и слишком тяжело. А вот подняться на чердак и там припрятать до поры до времени — раз плюнуть. И почти стопроцентная уверенность, что никто в доме не заметит.

Не скажу, что Болек был потрясён моими откровениями. Нет, он проявил к ним весьма умеренный интерес. И в чем-то, безусловно, был прав. В настоящее время вряд ли обыск на чердаке имеет смысл, прошло достаточно времени со дня преступления, припрятанное до поры до времени на чердаке богатство десять раз успели бы вынести. Но кто знает, ведь похитителю могло что-то помешать… Кстати, вот почему я просила тогда Болека, когда он направлялся к Иоле, внимательно посмотреть на меня. Теперь он знает, что в тот раз я покидала злополучный дом без посторонних тяжестей…

— Но в принципе мысль неплохая, — изволил похвалить меня полицейский. — Даже если на чердаке уже ничего и нет, не мешает проверить, не было ли. Завтра же осмотрим чердачное помещение. Холера! В этом деле явно просматривается какое-то второе дно…

— И сдаётся мне, второе дно может оказаться поважнее первого, — заметил Януш, — поважнее того, что сразу же бросается в глаза. Ведь вы без особых усилий воспроизвели сцену преступления, восстановили действия обоих преступников-жертв. А вот что там ещё происходило, до сих пор не имеете ни малейшего понятия. Все скрывается во мраке. Так и быть, посредника я беру на себя. Вернее, не посредника, а того скандального клиента, которого посредник направил к убитой старушке. А остальное уже твоё дело…

* * *

Вот и пришлось наврать ему с три короба…

Хотя… не так. Не все, что я говорила полицейскому, было ложью. Я не скрывала своего отношения к тётке, я призналась в том, что была у неё за три дня до убийства и искала альбомы, я не притворялась глубоко огорчённой её смертью. Да, пришлось притвориться, что сама её смерть была для меня неожиданностью. Впрочем, визит полицейского и в самом деле был для меня неожиданностью, поэтому не так уж трудно было притвориться.

У меня сердце замерло, когда полицейский упомянул о кладе, обнаруженном в стене. Надеюсь, он не заметил моего смятения, о слишком многом пришлось говорить, думаю, мухоморы и пани Крыся отвлекли его внимание. Хорошо, что пан следователь не стал въедливо докапываться о причинах смены мною фамилии, наверное, уже знал об обстоятельствах моей жизни и понимал, что я совсем маленьким ребёнком попала в лапы тётки и от меня ничего не зависело.

И я честно призналась, что, покидая навсегда дом тётки, забрала с собой свои документы — имела право.

Они принадлежали только мне. Впрочем, не так уж много вещей унесла я с собой из дома, в котором прожила всю жизнь.

О ключе я следователю не сказала. Ключ от входной двери я подделала без ведома тётки, естественно, она так и не узнала о нем. И полиции о нем не следовало знать. Кажется, следствие не докопалось до него, во всяком случае, полицейский офицер не задавал мне вопросов на этот счёт.

Не сказала я ему и о последнем подслушанном мною разговоре, хотя, наверное, и стоило сказать, это прояснило бы для полиции ряд невыясненных обстоятельств. Если бы я знала, что столько осталось добра, припрятанного тёткой… Впрочем, даже если бы и знала, какая мне польза? Ведь добровольно она мне ничего бы не отдала, а украсть…

Кошмарная, совершенно бредовая идея тётки переехать ко мне, продав свою квартиру, поселиться со мной здесь, в квартире пани Яжембской… А что, она вполне способна такое выкинуть. Свалилась бы внезапно, как снег на голову, прекрасно зная, что будет так, как она пожелает. Не с полицией же мне её тогда выселять? Старую, бездомную женщину…

А о Бартеке я полицейскому ничего не сказала…

С Бартеком мы учились в одной школе. Старше меня на два года, он получил аттестат зрелости всего за год до меня, потому что потерял год из-за того, что жил с родителями за границей. Я же была смертельно влюблена в этого идиота Петруся. Он мне казался сошедшим на грешную землю Аполлоном. Я ещё никогда не встречала таких красивых мальчиков: кудрявые, чёрные, как смоль волосы, глаза — как два чёрных бездонных озера, мягкие, кошачьи движения. Идиотка!

С таким же успехом я могла влюбиться в гепарда из зоопарка. Я изо всех сил старалась скрыть свою любовь, но он прознал и уж измывался надо мной вовсю.

Какое счастье, что я все-таки не переспала с ним, ну да уж за это должна благодарить тётку, перед которой обязана была отчитываться за каждую лишнюю минуту, проведённую вне дома, так что это не моя заслуга…

Мне и в голову не приходило, что Бартек обратил на меня внимание. Не приходило до того злополучного дня, когда я ревела белугой в пустом классе, уронив голову на парту. «Опомнись, — сказал он мне, — такая девушка, как ты, и убиваешься от горя? У тебя что, зеркала нет?» Зеркало, конечно, было в тёткином доме, и я видела в нем проклятые косички, которые вообще заслоняли от меня весь божий мир, мешковатую блузу старушечьего цвета и вытянутую на заду юбку, сшитые из обносков тётки, и жалкую треугольную мордашку. Нет, я никак не могла нравиться себе и совсем не удивлялась, что и Петрусю тоже. А Бартек… Веснусчатый, простой, очень добрый паренёк вернул меня к жизни. Я была благодарна ему за то, что он заставил меня поверить в свои силы, но не более того. А он и не претендовал ни на что большее…

Потом мы долго не виделись и встретились лишь года через два. Теперь положение кардинально изменилось. Я была счастливая и независимая. Ушла от тётки и не помнила себя от внезапно обретённой свободы. У меня появилось своё определённое место в этом мире, от косичек и воспоминания не осталось, я вовсю пользовалась жизнью — ходила по музеям, много читала, ела, что хотела. Словом, была счастлива. А Бартек как раз переживал очень тяжёлый период в своей жизни.

Встретились мы на автобусной остановке. Он сидел на скамейке какой-то поникший, ничего не видя и не слыша. «Привет!» — сказала я и села рядом.

Мне очень хотелось поблагодарить его за то, что тогда, в трудную для меня пору, помог добрым словом, заставил поверить в себя, поверить в то, что наступят и для меня светлые времена. Вот я и хотела ему сказать — это время для меня настало. Хотела, но не успела. Бартек заговорил первым.

— Хорошо, что ты пришла, — сказал он так, будто мы с ним заранее договорились о встрече. — Я не знал, где тебя найти, а очень хотелось, чтобы ты знала: я любил тебя, любил страшно, безумно, любил целых два года, да и сейчас люблю, но это уже не имеет значения.

И все-таки я рад, что могу наконец тебе об этом сказать. И ещё хочу сказать: ты должна верить в себя, перед тобой — большое будущее. А про меня забудь, если хочешь — иногда вспоминай. С умилением.

Езус-Мария, сказать мне такую глупость! Я страшно рассердилась. «Что за чушь ты несёшь? — раздражённо поинтересовалась я. — С чего это мне тебя забыть или умилённо вспоминать? Вот ты сидишь рядом со мной, никуда не делся, и я вовсе не намерена опять потерять тебя из виду, а напротив, желаю пригласить на чашку чаю, у меня теперь есть собственная квартира, ну, не совсем собственная, но я живу там одна. Вот и приглашаю тебя на домашний обед из кулинарии. Тот ещё домашний, но все-таки. Купила в кулинарии замороженные вареники с капустой и грибами. Времена наступили непредсказуемые, так что, может, в капусте и в самом деле обнаружится какой-нибудь один гриб». «Да пусть даже капуста, — ответил Бартек, — с благодарностью принимаю приглашение. В конце концов, почему бы человеку не провести с приятностью последние минуты его жизни?» Хозяйка из меня та ещё, да и после многих лет жизни с тёткой я дала себе волю и ела все, на что имела охоту. Вот и предложила гостю весьма эксцентричный подбор блюд: кроме уже упомянутых вареников с капустой, кусок фаршированной утки и яйца вкрутую с горчицей и натёртой с хреном свёклой. А к этому сухое красное вино.

Бартек был в ужасном настроении и в ответ на мои настойчивые расспросы рассказал, в чем дело.

Ничего особенного, обычная история. Он учился уже на третьем курсе, электроника, и как все нормальные студенты подрабатывал, стипендии не хватало. С электроникой уже давно имел дело, ему охотно поручали мелкую работу, как вдруг подвернулось крупное дело.

Владелец фирмы взял его в долю, но Бартеку, кроме личного физического вклада пришлось внести и вклад финансовый — восемьдесят миллионов злотых, без этого владелец не принял бы его в компаньоны.

Поначалу все шло хорошо, Бартек вкалывал, как проклятый в предвкушении грядущих прибылей, как вдруг — катастрофа! Владелец фирмы оказался мошенником и аферистом, собрал у легковерных людей сумму в два миллиарда злотых и — привет! Смылся в неизвестном направлении.

Бартек за мерзавца не ответчик, но одолженные им лично у приятелей и знакомых восемьдесят миллионов был обязан вернуть. Брал под честное слово, в чаянии будущих барышей, к суду его никто бы не привлёк, но для Бартека его честное слово значило больше всех судебных приговоров. А откуда ему взять эти восемьдесят миллионов? Вот и остаётся покончить счёты с жизнью, с мёртвого никто не спросит.

У меня было уже сэкономлено шесть миллионов, которыми я чрезвычайно гордилась. Ещё бы, заработаны собственным трудом, мои эскизы очень ценила рекламная фирма, в которую я устроилась. Естественно, я с ходу предложила их Бартеку. Слово за словом, и к концу ужина Бартек пришёл к выводу, что, может быть, и стоит ещё немного пожить…

Прошло не менее полугода, пока я не поняла, что значит для меня Бартек. Я рассказала ему все, что к тому времени узнала о прадедушке и его богатствах.

О домах в Константине и Рыбенко я узнала от пани Крыси, из других источников знала о прадедушкином поместье где-то в Шидловце и о доходных домах в Грохове, пригороде Варшавы. Сначала Бартек с недоверчивой улыбкой слушал мои рассказы о запрятанных прадедушкой кладах, а потом заинтересовался. Для нас уже не существовало к тому времени проблемы — моё это или его. «Дорогая, — сказал он мне, — дурака я свалял раз в жизни, достаточно. Теперь я учёный. Сама видишь — у меня петля на шее, но те, что одалживали мне деньги, предпочтут подождать, да получить своё, чем взирать на мой хладный труп». Он сказал, что сам займётся этим делом, мне велел не вмешиваться, и принялся за поиски…

Уже четыре дня от него не поступало никакой весточки, запропастился куда-то, должно быть, погряз в поисках тех самых денег для нас обоих, а уже отпала необходимость искать деньги. Они у нас были…

Бартек предупреждал, что на какое-то время может исчезнуть, но я все равно волновалась. А идти к нему не решалась, за мной могли наблюдать…

Сколько времени они будут вести следствие? Когда отдадут наконец мне ключи от квартиры и позволят заняться ею?

О боже, боже, ведь я ещё с тех пор знала, что этот Райчик её когда-нибудь убьёт…

* * *

Позвонил поручик Болек и вежливо попросил прийти в комендатуру полиции для дачи ещё каких-то показаний. Правда, Тиран уже не столь рьяно придирается ко мне, но и совсем отцепиться не намерен. Со скандалистом мы уговорились встретиться только вечером, так что в течение дня у меня была возможность посетить полицию.

В дверях кабинета Тирана я столкнулась с выходящей из кабинета девушкой. Я взглянула на неё, она посмотрела на меня, и мы обе узнали друг друга.

Все во мне всколыхнулось, но я постаралась принять спокойный вид.

— Скажите, не племянница ли это была? — поинтересовалась я, усаживаясь на стул, пододвинутый мне Болеком. Имела право поинтересоваться, ведь мы столько раз о ней говорили.

— Да, племянница, — простодушно ответил Болек прежде, чем Тиран успел сделать ему знак молчать. — Правда, хороша?

До сих пор удивляюсь, что бедный поручик не был сражён насмерть испепеляющим взглядом, посланным ему суровым начальством. Куда до этого взгляда залпу «катюш»…

— А вы что, знаете её? — таков был первый вопрос, заданный мне Тираном. И таким бесцветным голосом был он задан, таким ледяным тоном, что я не сумела сдержать раздражения. И огрызнулась:

— Думать надо, прежде чем задавать… некоторые вопросы. Ведь если бы я её знала, не стала бы спрашивать. Просто догадалась, по описанию. И в самом деле, очаровательная девушка.

Что бы ещё такое сказать? Надо болтать о пустяках, пока не придумаю, как бы поумнее соврать.

И я продолжала тоном светской дамы:

— Как хорошо, что Януш уже у вас не работает и ему не придётся её допрашивать. Ох, извините, я хотела сказать — майор Боровицкий.

Клянусь, я собственными ушами расслышала зубовный скрежет. Но надо отдать Тирану справедливость — он быстро овладел собой и учинил мне профессиональный допрос. Допрос по всем правилам, начав с предупреждения об ответственности за дачу ложных показаний. Бюрократ несчастный…

Впрочем, поручик Болек сидел себе спокойно, даже улыбался, должно быть, уже привык к поведению и манерам своего прямого начальства. Закалился в совместной работе, его уже ничто не раздражало.

Наконец мои муки закончились, я подписала каждую страницу своих показаний и получила возможность покинуть кабинет этого формалиста. Выйдя на улицу, я вдохнула всей грудью холодный воздух. Значит, это все-таки была она!

Совершенно не помню, как я доехала до дома, голова была целиком занята решением свежей проблемы. Именно эту девушку видела я в тот день, когда выбежала из дома на улице Вилловой, после того, как обследовала чердак дома, а потом какое-то время торчала у подъезда. А эта девушка выбежала из подъезда, и под мышкой у неё был свёрток. Тючок. Что было в этом тючке, мне неизвестно, да и неважно сейчас. Главное — она была в доме на Вилловой, значит, не могла не знать о том, что произошло в их с тёткой квартире. Ладно, допустим, ни с кем не говорила, ни о чем не узнала. Но опечатанную дверь квартиры она не могла не видеть! Увидела и не поинтересовалась, что это означает? Трудно поверить.

А ведь из рассказа Болека следовало, что именно он принёс Касе страшное известие, бывшее для неё полной неожиданностью.

Додумав до этого момента, я мысленно притормозила. И что дальше? Что следует из этого факта?

Отравила тётку мухоморами? Господи, совсем я спятила, ведь тётку не отравили, тётку по голове стукнули. Отравили Райчика. Так, так… А может, все-таки Кася?… Собиралась отравить тётку, а отравился Райчик, так как-то получилось.

Мои рассуждения потеряли логику, стали не столь определёнными. Что касается тётки, тут я была целиком и полностью на стороне Каси, но вот травить Райчика… Нехорошо, в этом пункте я не одобряла действия девушки. И что же мне теперь делать? Выдать Касю полиции? Ох, нет. Но ведь она меня тоже узнала, и в случае чего получится, что я покрываю убийцу. Представляю, как обрадуется Тиран…

Доехав до дома, я одновременно и додумала до конца, выработав линию поведения. В случае чего скажу: да, лицо девушки показалось мне знакомым, только никак не могла вспомнить, где же я её видела. Ну, память подкачала, склероз у меня. А за плохую память в нашем уголовном кодексе пока ещё не предусмотрена статья.

Труднее было бы скрыть правду от моего домашнего полицейского, но тут нам очень помог скандалист. Он нам назначил встречу в Константине, потому что пока живёт там. Его сестра уехала куда-то на неделю и поручила ему пожить в её доме. Так что нам с Янушем предложили на выбор: или недельку подождать, или, если уж очень не терпится, приехать к нему в Константин. Мы с Янушем, не сговариваясь, выбрали загородную экскурсию.

Машину вела я, приходилось все внимание уделять дороге, тут не до разговоров, ну а потом мы стали беседовать со скандалистом. Скандалист оказался воспитанным и культурным человеком средних лет. Они с женой жили в хорошей квартире и новую искали не для себя, а для сына, который должен был вернуться с семьёй из-за границы, где провёл несколько лет на работе по контракту, хорошо заработал и собирался построить себе загородный дом, а пока просил отца купить им квартиру подходящего метража (у сына было двое детей). На улице Вилловой метраж был подходящий, вот отец и отправился смотреть квартиру.

— Посредник просто спятил, не иначе, посылая клиентов в такую квартиру! — с возмущением рассказывал скандалист. — Метраж действительно большой, но запущена она страшно! Там такая вонь, что дышать нечем. Впрочем, с этим можно было бы, в конце концов, примириться, сделать ремонт, не в вони суть. Главное, что хозяйка квартиры, кошмарная баба, заломила такую цену, как за королевский дворец! И ещё выдвинула несколько совершенно неприемлемых условий: квартиру она продаст, деньги получит полностью и лишь потом сделает ремонт. А пока будет в квартире жить. Сколько все это может продлиться, никто не знает. И год, и два. Когда я с возмущением отказался от такого несусветного варианта, она тут же предложила следующий: ладно, сделает ремонт и продаст квартиру, пусть сын с семейством в неё вселяются, но она сама не выедет из квартиры, поживёт неопределённое время в комнатке для прислуги при кухне. Ну скажите, не идиотское ли предложение? Видимо, её оно очень устраивало, ибо во втором случае она намного снижала цену.

Видели бы вы эту хозяйку! Страшная мегера, антипатичная на редкость, крикливая и скандальная, просто базарная баба. Мы с женой вышли от неё возмущённые, я потом звонил посреднику. Уж если он берётся за такую миссию, должен заботиться о своих клиентах, не подвергать их моральному издевательству. Мы с женой потом несколько дней никак не могли успокоиться.

Мы с Янушем полностью разделяли возмущение обиженного клиента, о чем и сказали ему. Тепло попрощавшись с ним и поблагодарив, отправились в обратный путь.

— Лично я не верю, чтобы оба варианта продажи квартиры тётя выдвинула только из жадности, — начала я обмен мнениями. — У меня возникло предположение… А у тебя?

— У меня тоже. Давай сначала своё.

— Племянница. Это из-за неё тётка выдумала такие невозможные условия продажи квартиры. Ведь в квартире своей учительницы девушка проживает временно, до её возвращения из-за границы. Вернётся хозяйка квартиры — и привет! Вот тётя и старалась устроить дело таким образом, чтобы Касе опять пришлось поселиться вместе с нею. Или под мостом, или в комнатке для прислуги. А ты как думаешь?

— Так же. Нельзя, разумеется, исключить и просто неимоверную жадность тёти. Хотя зачем ей ещё деньги? Ведь столько оказалось припрятано в квартире. Не понимаю, зачем ей ещё.

— Чтобы сидеть на них.

— Видимо, действительно так. А возможно, и какой-то сдвиг в психике. Желание всем делать назло, не только племяннице, но, например, и Райчику. Возможно, она знала, что он разыскивает тайники, и намерена была сама присвоить золото. А он пусть потом пробирается в квартиру, проданную новым жильцам, и они его прихватят…

— Вряд ли нам с тобой понять, что может прийти в голову свихнувшейся бабе, — с грустью заметила я и сбросила скорость, проезжая около ветеринарной клиники. — Погляди, какой роскошный пёс!

Территория ветеринарной клиники была огорожена сеткой, и сквозь неё хорошо была видна громадная немецкая овчарка, сидящая к нам спиной.

Пёс не мигая смотрел на светящиеся окна лечебницы.

— Неужели они так поздно работают? — удивился Януш. — Смотри, свет во всех окнах. Или это частная клиника и хозяева живут при ней?

— Нет, я знаю владельца, живёт он не здесь. Возможно, какая-то срочная операция. Гляди, как взволнован этот пёс, весь напрягся, не дрогнет. Наверное, ветеринар очень порядочный человек, если так поздно приехал опять в клинику, чтобы спасти какое-то больное животное. Пёс ясно говорит — там что-то делают с больным животным.

А я ещё придумывала, как бы мне правдоподобнее изобразить умственное затмение, чтобы не рассказать Янушу о моих подозрениях по отношению к племяннице! Ничего не надо было изображать, умственное затмение и без того пало на меня, если я не задумалась ни над поведением собаки, ни над светом в окнах клиники в неурочный час. Януш все же оглянулся на освещённые окна, когда мы проезжали мимо, и попытался было что-то мне сказать, но только махнул рукой. Вспомнив все это на следующий день, я подумала: инстинктом наделены не только животные, но и полицейские…

* * *

— Вот ты и накаркал! — упрекнул Болек Януша, явившись к нам вечером со ставшим уже традиционным визитом. — Хотя нет, я сам накаркал. У нас новый труп.

Под утро пёс ветеринара принял наконец решение и начал выть. Выл он на свежем воздухе, и зловещий вой далеко разносился окрест. Константин — не фабричный посёлок, там никто не просыпается на рассвете, и в шесть утра его обитатели ещё спали сладким сном. Зловещие звуки разбудили людей, но вставать никому не хотелось. Первым не выдержал ближайший сосед ветеринара. Разъярённый, он выскочил из дома в одной пижаме и через сетку заорал на собаку:

— Ты что развылся, пся крев? В чем дело? Заткнись, холера!

Пёс и не подумал заткнуться, честно выполняя свой собачий долг. Немного проснувшись, сосед уже повнимательнее взглянул на привязанную во дворе ветеринарной клиники собаку, осмотрелся, увидел, что ворота у ветеринара распахнуты настежь, встревожился и вошёл во двор клиники. Со двора увидел опять же распахнутую входную дверь дома и, немного поколебавшись, переступил порог. И сразу выяснилось, что пёс был прав.

В прихожей ничком лежал какой-то мужчина с размозжённой головой. Сосед не стал даже щупать его, теперь он уже безоговорочно верил псу.

Ясно: мёртвый.

И сосед помчался к телефону.

Весть о новом преступлении дошла до Болека довольно быстро. В полиции тоже иногда думают, кто-то из оперативников сопоставил обстоятельства гибели двух мужчин. Слова «мертвец на куче отбитой штукатурки и кирпича» звучали как пароль.

Константинская полиция как можно осторожнее осмотрела место преступления, стараясь не затоптать следов, а примчавшегося владельца ветеринарной клиники вообще не пустили в его дом.

Интерьер клиники представлял собой страшную картину: содранный паркет, раскуроченные стены, перевёрнутая мебель, на полу кучи медикаментов и прочих мелких предметов. Ну прямо «Пейзаж после битвы». Первым делом вызванные из Варшавы оперативники вынесли из помещения труп, ибо он загораживал вход, вторым — обеспечили сохранность всех обнаруженных на месте преступления следов, в-третьих, уже с помощью владельца клиники, стали выяснять, что же похищено. И тут, к их изумлению, выяснилось: ничего. Все имущество оказалось на месте, только в слегка повреждённом виде.

Для Болека дело было ясно как божий день. Опять кто-то разыскивал замурованные в стенах дома сокровища. Дом был старой, ещё довоенной постройки, кирпичный. И некогда являлся собственностью уже известного полиции мифического прадедушки. Ветеринарной лечебницей он стал сравнительно недавно, лишь несколько лет назад. И ему, Болеку, следовало бы помнить о таком доме, да и обо всех остальных, теперь-то он уже научен… Погибший несомненно принимал активное участие в поисках сокровищ, следы таких поисков, можно сказать, густо усыпали его одежду, а убили его в тот момент, когда он собирался покинуть недвижимость. Убийца шёл за ним следом, прихватив один из тех кирпичей, что они извлекли из стены, пристукнул кирпичиком своего сообщника и оставил его лежать там, где тот свалился. А сам смылся.

Януш не мог успокоиться.

— Меня так и тянуло заглянуть в этот дом, когда мы с тобой проезжали мимо! — твердил он, не находя себе места. — Поступил я, как последний кретин, всегда ведь следовал своей интуиции, а тут, как… не знаю кто проехал мимо. А все из-за этой сумасшедшей тётки, мы с тобой только о ней и говорили…

Я промолчала. Ясно, во всем виновата я. Умственное затмение, овладевшее мной, оказалось заразным и передалось Янушу. Действительно, как можно было не обратить внимания на столь подозрительные обстоятельства, как беспокойство собаки и свет в окнах клиники в неурочное время? Оба хороши. Если бы мы остановились и вошли в дом, имели все шансы застать преступников за работой. Возможно, и жизнь бы спасли этому бедолаге…

— А кто он? — спросил Януш у поручика.

— Некий Станислав Бурча. Библиотекарь по специальности. И если Райчик лежал на золоте, то этот — на бумаге. Клочок официального документа. Похоже, из ипотечного архива о владельцах недвижимостью двадцатых-тридцатых годов. Из чего следует вывод: замурованные сокровища ищут продуманно и систематично, возможно, действует хорошо организованная шайка, и холера знает, сколько в ней членов. Теперь мы знаем трех. Не исключено, остался один. Такая бедная одинокая сиротка, очень богатенькая…

— Болек, ты никак заговариваешься…

— Да нет, простить себе не могу, надо было взять на заметку все дома, о которых говорила Кася. А тут ещё нитки какие-то…

И Болек извлёк изо рта длинное волокно недоваренного сельдерея. Возможно, сегодня я не уделила должного внимания приготовлению ужина, до него ли было?

Избавившись от сельдерея, Болек с горечью продолжал:

— Я что хотел сказать? Сами считайте. Здесь же действовало минимум двое, но не исключено, что и трое. Райчик — раз. Библиотекарь — два. Его убийца — три. Может, и четвёртый обнаружится. А о том, что он будет очень богатенький, сказал чёртов щенок.

Януш очень заинтересовался:

— И что же на сей раз утверждает Яцусь-ясновидец?

— Что убийца нашёл сокровища. По его словам, у стены лежало что-то кожаное, похоже, мешок из кожи. А может, сумка, а может, портфель, а может, папка.

И наверняка это была очень хорошая кожа, раз сохранилась в таком прекрасном состоянии столько лет.

— Действительно, ясновидец, — проворчала я. — Не видя предмета, уверяет, что сохранился в прекрасном состоянии. И вы ему верите?

— Так ведь приходится. Все, что ни говорит этот паршивец, оказывается правдой. Поневоле поверишь.

А вот пусть пани мне лучше скажет, почему холерный пёс не поднял шум вовремя? Вы ведь у нас специалистка по собакам.

— Потому что там не было хозяина овчарки, — пояснила я. — Ведь немецкие овчарки выдрессированы защищать хозяина. Хозяина там не было, хозяину никто ничего плохого не делал, пёс и подумал — на кой мне вмешиваться? Но он был явно взволнован, встревожен, ему очень не нравилось то, что делалось в доме.

А насчёт шума ты не прав, его вся округа слышала.

— Спохватился, пся крев! Нет чтобы пораньше завыть!

— Давайте-ка лучше о деле говорить, — раздражённо перебил наши собачьи разговоры Януш. — Где у этого прадедушки ещё были дома? Неужели не могли сообразить, что не мешает и полиции покопаться в ипотечных архивах?

— В Рыбенке был у него дом, — вспомнилось мне. — Пани Кристина говорила о Рыбенке. Я запомнила, потому что в детстве бывала там.

— У прадедушки? — удивился Болек.

— Откуда мне знать у кого? Совсем маленькой девчонкой приезжала туда с родителями. Может, и у прадедушки, если он сдавал свой дом дачникам.

Болек рассказал нам, что он тоже уже подумал о прадедушкиных домах и даже предпринял кое-какие шаги. О доме в Рыбенке послал запрос в соответствующую комендатуру полиции, возможно, ответ уже пришёл. Кроме того, установлено, какие именно дома в Грохове принадлежали прадедушке. Оказалось, два дома на улице Грошовицкой. Два солидных доходных дома, построенные перед самой войной. Кирпичные. Правда, ни в одном из них сам он не жил, но чем черт не шутит?… Может, использовал по другому назначению.

Януша по-прежнему больше всего интересовали предположения ясновидца, и он опять спросил:

— А что ещё говорит Яцусь? Если можно, поподробнее.

Теперь Болек проявил бдительность. Прежде чем сунуть в рот очередной кусок сельдерея, он внимательно осмотрел его и вырезал толстые волокна, а оставшееся нарезал мелкими кусочками и принялся есть с творогом.

— Жратва первый сорт! — похвалил он, уминая деликатес за милую душу. — Никогда не думал, что эта трава может быть такой вкусной. Вот если бы она ещё была без ниток… А Яцусь… Что же, он на сей раз почему-то ничего не говорил. Сначала не говорил, а потом разговорился. Следы там были очень запутанные, и этот чёртов щенок заявил — не мог покойный все залить своей кровью, не его это кровь.

Анализ, конечно, покажет, но этот щенок уже теперь уверен: вместе с двумя искателями сокровищ был там и третий. Ну, может, не одновременно с ними, но почти одновременно. И даже не так: одновременно, но не принимал участия в поисках. Тогда чем же он занимался? Подглядывал? Следил за этими двумя, когда те стены разваливали? И ничего не предпринял? Сплошные вопросы, поглядим, что скажут результаты лабораторных анализов.

— Портрет по памяти того тощего, которого видела Иола, — напомнила я.

— Сделали мы этот портрет, — на миг оторвался Болек от еды. — Вот он. Но не больно-то на него рассчитывайте, знаете ведь, как такие портреты далеки от истины.

Поручик извлёк из бумажника фотографию и бросил её на стол. Мы с Янушем жадно накинулись на неё. И в самом деле, запоминающееся лицо. Ярко выраженные скулы, нос кривоватый, асимметричный, вот только рот какой-то… ни то ни се. Похоже, Иола проигнорировала рот, а жаль.

— Вроде бы похож, — сказал Януш, подумав. — Бывал у Райчика один мужик, похожий на этого.

Сведения получены мною от достоверного свидетеля. Похож, точно похож… Имело бы смысл взять его на заметку.

Болек всецело согласился с бывшим полицейским.

И прибавил — если выйдут на мужика, похожего на фоторобот, сразу же схватятся за его ботинки. В ветеринарной клинике изо всех следов лучше всего получились следы подмёток мужских ботинок. И если этот тип с фотографии там был, а ботинки не выбросил… Тогда их вяло ползущее расследование сразу ринется вперёд бодрым галопом. Нет, Болек не может и мечтать о таком счастье. Бедного поручика совершенно измучил неизвестный четвёртый сообщник вычисленный проклятым Яцусем, и Болек сам не знал, хотел он его найти или нет. Ведь этот четвёртый может оказаться как совершенно бесценным свидетелем, так и совершенно лишним элементом, который может лишь усложнить и без того непростое дело.

— Во всяком случае, никакой бабы там не было, и уже это очень утешает, — грустно заметил поручик. — Правда, бабе ничего не стоит обуться в мужские ботинки, но тогда она будет по-особому ставить ноги, а у нас есть возможность определить это. Да и признаться честно, я верю этому проклятому Яцусю. Очень надеюсь, завтра утром узнаю хоть что-то из анализов, а вот ночью меня наверняка будут мучить кошмары…

* * *

История с племянницей до такой степени захватила меня, что ни о чем другом я и думать не могла.

А поскольку я никогда не отличалась ни терпением, ни выдержкой, принялась названивать девушке уже чуть свет. В моем понимании чуть свет. Каси уже не было дома. От Болека я узнала, что девушка учится и ещё подрабатывает в разных рекламных агентствах, так что пришлось примириться с мыслью, что теперь лишь поздним вечером смогу застать её. Касин телефон я узнала сама, не рискнула просить у Болека. Впрочем, для этого особого ума не требовалось, ведь в Варшаве имеются телефонные книги. Фамилию учительницы, в квартире которой временно поселилась Кася, я знала — Яжембская. Болек обмолвился, что живёт Кася на Граничной улице. Правда, в телефонной книге оказалась прорва Яжембских, но, к счастью, лишь немногие из них проживали на улице Граничной.

В конце концов я заловила Касю и договорилась о встрече с ней на следующий день. С девушкой удалось поговорить ещё до прихода к нам Болека.

Я все никак не могла простить себе собственной глупости. Проезжать рядом с ветеринарной клиникой и не зайти туда, когда были все шансы застать на месте преступления злоумышленников! Ведь овчарка же яснее ясного говорила — в доме что-то происходит. И я это видела, а проверять не стала. Ослица безмозглая! Хорошо, у пса оказалось побольше моего мозгов, он не стал ни лаять, ни выть, ведь только благодаря этому убийцы его и не прикончили.

Завыл, когда те уже ушли.

На следующий день Януш отправился на встречу с Владькой, любимой женщиной покойного Райчика, а я помчалась к Касе. Приехала к ней в точно назначенное время (такое случается со мной чрезвычайно редко). Она открыла мне дверь, я вошла в комнату, и первое, что там бросилось мне в глаза — цветущие кактусы. Кактусы, моё давнее хобби!

— Как пани удаётся заставить их цвести? — завистливо поинтересовалась я. — Вот мои ни за что не желают цвести! Езус-Мария, какая красота!

Кася немного оживилась, в девушке уже не чувствовалось того внутреннего напряжения, с которым она открыла дверь.

— Откровенно говоря, не знаю, — ответила Кася. — Может, благодаря той питательной смеси, которую я добавляю в воду, когда поливаю кактусы? Знаете, такая специальная смесь, она продаётся в цветочных магазинах. Расцвели кактусы только в этом году, после того, как я стала их поливать этим. Впрочем, и другие цветы тоже любят эту смесь.

И в самом деле, комната была похожа на оранжерею. Стены покрывали вьющиеся растения, висящий в углу под самым потолком аспарагус разросся так, что закрывал весь угол. Под ним можно было спрятать хоть гору приготовленного для стирки белья — не заметят. А в ящиках на балконе так настоящие джунгли выросли. Все это зеленое буйство чрезвычайно мне понравилось, разговор о цветах и вообще о природе завязался сам собой.

Наконец я вспомнила, зачем сюда явилась. И без всяких вступлений заявила:

— Не знаю, известно ли вам, что я тоже была в квартире вашей тётки, причём вскоре после её убийства. И у меня возникли кое-какие подозрения, о которых я и намерена сейчас вам сказать.

Я видела вас у дома вашей тётки на следующий день после её убийства, уверена, вы меня тоже видели.

Я об этом никому не говорила, но меня интересует, что вы там делали и почему скрыли от полиции этот факт. Поручик Пегжа был у вас, записал показания, я в курсе того, о чем вы ему рассказали. Но хочу знать всю правду, ведь мне надо решить, что делать.

Эту мою эмоциональную речь Кася выслушала стоя, потому что направилась было в кухню, по остановилась на полпути.

— Я собиралась сварить кофе, — жалобно произнесла девушка. — Конечно же, я скажу вам правду. Что сначала?

— Ладно, сначала кофе. А я пока все тут хорошенько рассмотрю. Такие кактусы!

Кофе девушка сервировала на журнальном столике, и я села за него так, чтобы не терять из поля зрения роскошные кактусы. Все вместе — цветы, комната и её хозяйка — производили очень благоприятное впечатление.

— Ну! — подбодрила я хозяйку.

Кася не сразу приступила к излияниям. Некоторое время девушка молчала, глубоко задумавшись.

И в самом деле, какая красавица!

— Поручику я не сказала, потому что боялась — он не поверит мне, — начала она. — Или не поймёт.

А меня никто там, кроме вас, не видел. Да, я была в том доме на следующий день после убийства, но в квартиру не заходила, даже не подходила к её двери, на лифте поднялась не на третий этаж…

— А на какой?

Кася вздохнула.

— Прямиком на чердак. Ничего не поделаешь, скажу вам всю правду. Там, на чердаке, у меня был укромный уголок, который я когда-то обнаружила. Ещё в детстве. Тётка мне велела тогда отравить чердачного кота, вот я с отравленным молоком поднялась на чердак, кота искала. А он убежал, молока пить не стал. И прятался по углам. Я — «кис-кис», а он понюхал молоко и сбежал. Какое счастье, что не выпил! Я и не знала, что оно отравлено. Ну и тогда присмотрела на чердаке очень укромный закуток, где стала прятать свои сокровища. Шучу, конечно, какие у меня могли быть сокровища? Но ведь тётка отбирала у меня все, так что даже книжку я не имела права приносить домой. И часто я, возвращаясь из школы, прямиком поднималась на чердачный этаж, а потом только заходила в квартиру. Правда, для этого мне приходилось спускаться на лифте опять на первый, и уже снизу подниматься к себе, на четвёртый… Боюсь, вам тоже меня не понять, пришлось бы рассказать всю мою жизнь, а вряд ли это имеет смысл…

— Напрасно боитесь, я пойму, потому что уже немало о вас знаю.

— Знаете о моей жизни у тётки?

— Вот именно. О вашей жизни в тёткиной квартире.

— Тогда у меня есть шансы… возможно, и в самом деле кое-что в моем поведении для вас станет понятным. В укромном закутке на чердаке я прятала то, что скрывала от тётки: карандаши, краски, этюдник, свои рисунки. И деньги, которые стала зарабатывать рисованием, учась в последнем классе. Ведь она постоянно обыскивала мои вещи! И ещё я там держала тетрадку с записями, нечто вроде дневника. Всего этого я не забрала с собой, когда уходила от тётки, потому что мой уход проходил несколько… бурно, в очень нервной обстановке, да что там — со скандалом. Тётка была в такой ярости, что не только избила, но и убила бы меня, да я уже была физически посильнее её. Из квартиры тогда я сбежала с одним чемоданчиком, а вещи с чердака очень хотела забрать, вот и пришла за ними. Хотя среди них не было ничего особенного, я к ним привыкла, они были лично моими, а таких, лично моих вещей у меня было очень немного. Вот я и решилась прийти за ними. И так уж неудачно получилось, что именно в тот день.

— А переодевались вы зачем?

— Ах, так это вы… Это вы были тогда на чердаке?

— Да, я.

— Я увидела — кто-то ещё по чердаку ходит, подумала: а вдруг тётка? Нормальному человеку трудно понять, но я тётки боялась панически. До сих пор считаю, у неё был какой-то звериный нюх, она обязательно бы меня почуяла. Вот и переоделась в брюки.

Я ведь никогда не носила брюк, их у меня никогда не было, увидя девушку в брюках, тётка не подумала бы, что это я. Поэтому я переоделась на площадке пятого этажа, там в квартирах никогда не бывает днём жильцов, я знала об этом, брюки с курткой свернула и спрятала в сумку…

— Ага, значит эту одежду вы держали под мышкой?

— Да, и те вещи, что забрала с чердака. И внизу встретила вас, но вы были незнакомым мне человеком, не из этого дома, я и не предполагала, что вы меня узнаете.

Я поверила рассказу девушки. Говорила она свободно, искренне, не обдумывая слов, похоже, так все оно и было. И вполне соответствовало тому, что я сама предполагала. И ещё. У меня создалось впечатление: девушку совсем не встревожило то обстоятельство, что её видели в доме, где совершено преступление, в котором она может оказаться замешанной.

Рассказывала Кася не только свободно и искренне, но даже как-то немного рассеянно, словно мысли девушки занимало нечто другое, нечто гораздо более важное, чем какое-то подозрение в убийстве. Да ведь и то сказать, Тиран подозревал её намного меньше, чем меня…

— Боюсь, мне придётся сообщить следователю о том, что я вас там видела, ведь если это обстоятельство как-то случайно всплывёт, могут заподозрить сговор между нами, а я и без того у полиции на заметке.

— Конечно же говорите, проше пани. Я им все объясню. Возможно, даже сама позвоню тому поручику, который приходил сюда, и дам дополнительные показания. У вас есть номер его телефона?

Я дала Касе номер Болекова телефона, и у меня гора свалилась с плеч. А потом девушка показала мне фотографии, я сама её об этом попросила, мне очень хотелось взглянуть на них. И опять Болек оказался прав. Чувствовалось, эти фотографии бесконечно дороги Касе, она до сих нор не могла без волнения брать их в руки, а когда смотрела на лица родителей, её собственное лицо просто излучало свет.

Девушка сказала мне, что собирается сделать портреты по этим фотографиям или просто их увеличить и поставить на стол в рамочке, а то и повесить на стене чтобы всегда смотреть на них, чтобы чувствовать себя человеком, а не каким-то подкидышем без роду-племени. Видимо, довела её эта проклятая тётка…

Тут позвонил телефон. Кася подняла трубку. Чувствовалось, что разговор девушку волнует, хотя она постаралась и сохранить спокойное выражение лица.

Выдал её яркий румянец на щеках. Наверняка её парень.

— О, это ты! Наконец… Да, конечно, я к тому времени буду дома. Нет, не успею… Хорошо…

Девушка положила трубку и стала ещё более рассеянной, если это только можно. И я поняла — для девушки самое важное в жизни то, что связано вот с этим, который только что говорил с ней по телефону. А смерть тётки и все прочие преступления её нисколько не волнуют и ни в одном из них она не замешана. Ничего удивительного: девушка была влюблена. Удивило бы меня скорее обратное — если бы на такую девушку никто из молодых людей не обратил внимания.

Я оставила Касю с её проблемами и распрощалась, напомнив ей о необходимости позвонить поручику Пегже.

Шустрая Владька, любимая женщина покойного Райчика, знала намного больше того, что сообщила полиции в своих официальных показаниях. Как уж Янушу удалось расколоть её — не знаю, все мои расспросы он ухитрился пропустить мимо ушей. Думаю, пустил в ход личное обаяние и пол-литра ликёра. Владька, судя по её внешнему виду, была неравнодушна и к первому, и ко второму. Я не стала проводить своё личное расследование, удовлетворилась тем, что Януш сам счёл нужным мне сообщить. А Владькин рассказ он передал мне полностью. Правда, у меня создалось впечатление, что состоит он из кусочков. Наверное, Владька делала перерывы, прикладываясь к рюмочке, причём с каждой рюмочкой её рассказ становился все красочнее.

Оказывается, и в самом деле у Райчика был дядя-каменщик, от которого он якобы получал сведения о тайниках в стенах домов. Хотя какой он там дядя, седьмая вода на киселе, к тому же на редкость вредный мужик. О тайниках он много рассказывал, с три короба наплёл, у Ярослава, бывало, аж слюнки текли, но ни словечка, падла, не проронил о том, где же эти клады спрятаны. Уж Ярек так и так, бывало, его расспрашивает, так просит, а эта мразь только издевательски хохочет в ответ. Иногда, правда, по пьяной лавочке, сболтнёт что-нибудь такое, что Ярека на след наведёт. Ну, к примеру, фамилию тех, кто потом в этих домах жил. Ярек потом из ипотеки по одному документу раздобывал, и уже с их помощью сам искал клад. А как же, два раза нашёл. Один раз настоящий клад, а второй — смех сказать, бумажонки да тетрадки исписанные. Вроде как научная работа или там историческая. Кому это нужно?

И помощника я тоже знала, рассказывала Владька ну не совсем знала, видела раза два, не больше, оба они с Райчиком не хотели, чтоб их вместе видели, но знаю, зовут его Доминик. А узнала случайно, приглянулся он одной моей товарке, вот она и прицепилась к мужику, а из этого получился только инцидент, и ничего больше.

Инцидент Владька расписала в деталях и с явным наслаждением. Раз эта товарка заявилась к Райчику на дом: «Доминик у тебя?» А тот вроде бы с Домиником не имеет ничего общего. «Нет у меня никакого Доминика, не знаю я никакого Доминика».

Ну и пинками прогнал настырную бабу. А тут немного спустя черти и принесли этого Доминика.

Оказалось, нахальная баба никуда не ушла, а поджидала его во дворе и опять к нам ворвалась. Как набросится на Доминика, с того только клочья волос летели. Не знаю уж, что у них там стряслось, с чего она так лютовала. Ярок только взглянул на Доминика, и тот сразу увёл свою полюбовницу, не то бы она весь дом на ноги подняла.

Конечно, она, Владька, знает, как зовут скандальную бабу. «Тощая Баська» все её кличут. Если честно, она не совсем Владькина товарка, Владька не такая, у неё в тех сферах нет знакомых. Откуда имя знает? Да кто-то при ней отозвался об этой Баське, а кой толк с неё? Кожа да кости, пугало рыжее.

И точно, уж страшнее быть не может. И ещё передние зубки в разные стороны торчат. Я так поняла, что этой рыжей уродине Доминик кое-что лишнее сболтнул, так уж Ярослав из-за этого из себя выходил — вспомнить страшно! «Трепло собачье», — орал. Когда это было?

Да уж года два… Да, почитай, два года прошло.

И тут Януша словно кольнуло что. Меня всегда приводила в изумление его профессиональная память. У некоторых бриджистов бывает такая, только куда им до Януша! Именно эти слова — худая, рыжая и зубки торчат — слышал он ещё в бытность свою полицейским, года полтора назад. Дело так и осталось нераскрытым, Тиран потерпел тогда сокрушительное поражение. В малонаселённой местности недалеко от озера Черняковского был обнаружен труп женщины. Причина смерти — удар твёрдым предметом по голове. Предмета не нашли, преступника установить не удалось. Первым подозреваемым считался, естественно, хахаль женщины, но у хахаля оказалось железное алиби: в момент убийства он находился на крестинах в городе Млаве. Это обстоятельство следственная группа проверила особенно тщательно. Сомнений никаких. Хахаль был крёстным отцом новорождённого, держал этого новорождённого на руках во время обряда. Данное обстоятельство подтвердили ксёндз, крёстная мать, другие свидетели, а самое главное, среди этих других оказался сержант млавской полиции, родной брат матери младенца.

И на крестинах сержант сидел за пиршественным столом рядом с крёстным отцом. Нет, алиби железное! А раз не хахаль — дело гиблое, больше подозреваемых не оказалось. Вернее, не так — подозревать можно было все местное жульё и многочисленных клиентов из более отдалённых мест. Януш сам этим делом не занимался, но помнил, что коллеги говорили — тощая и рыжая, и зубки в разные стороны торчат. Звали убитую женщину Барбара Дорна, рыжей она была от природы…

— Связь между треплом собачьим и устранением свидетеля напрашивается сама собой, — сказала я твёрдо. — И по-моему, дело было так: Доминик с Райчиком договорились, специально подгадали, чтобы совпало с крестинами, один поехал крестить, а другой бабой занялся. В подозреваемые Райчик не попал, оно и понятно, ведь Баськи он не знал. Та же Владька на Библии поклянётся, что их знакомство ограничилось тем одним-единственным разом, когда Райчик пинками выгнал Баську из дому.

— Ты права, — подтвердил Януш моё заключение. — Насколько я помню, тогда Ярослав Райчик вообще не фигурировал в документах следствия.

Погоди, никак не вспомню фамилию этого Доминика. Вроде, какая-то птичья…

— Пегжа, — услужливо подсказала я.

— Спасибо. Как же его фамилия? Вертится в голове… Срока… Срочка… Кажется, Срочек.

— Да не ломай голову, наверняка найдутся материалы дела. И самого Доминика не так уж трудно будет разыскать.

— Я тоже думаю — нетрудно. Но это ещё не все.

От разговорчивой Владьки я узнал, что тот самый вредный дядюшка умер, но осталась его вдова, а, по словам Владьки, она ничего в квартире не трогала, ничего не выбрасывала, в том числе и бумаги, которыми Ярослав Райчик уж так интересовался! Из кожи лез, чтобы их заполучить, и в некотором смысле заполучил-таки. Видимо, среди бумаг были старые счета за выполненные когда-то строительные работы, а на счетах наверняка фигурировали фамилии заказчиков и, очень возможно, их адреса. Улавливаешь? Следующим шагом стала ипотека…

— Да, немалую работку провернул ты для Болека, — заметила я. — Вряд ли Болеку удалось бы вытянуть из Владьки столько сведений, ведь она знает, что Болек — глина. И вообще, полицейский на пенсии на порядок выше обычного полицейского, это я уже по личному опыту знаю. Во-первых, никакой ответственности, во-вторых, никто его не будит среди ночи, в-третьих, имеет право поделиться тайнами следствия со своей любимой. Представляешь, что бы со мной было, если бы ты сейчас ничего мне не рассказал?!

— Может, и сейчас я бы тебе словечка не пикнул, если бы ты была как-то связана с Домиником, — нахально отозвался мой личный полицейский. — А поскольку ты с ним не связана… Или я ошибаюсь?

— Нет, не ошибаешься.

— А поскольку ты не связана, имею право все рассказать тебе. Тем более что знаю — ты не из болтливых. Что это так чудесно пахнет? Очередная приманка для Болека? Может, приступим к ужину, не обязательно же каждый раз его дожидаться.

— Хорошо, подождём ещё последние десять минут, и, если не явится, приступим.

Нет, я всегда говорила — у полицейских есть какое-то особое чутьё! Болек заявился ровно через десять минут, в тот момент, когда я вытаскивала утку из духовки. Уже на пороге он потянул носом, бросил испытующий взгляд на деликатес, и дотоле нахмуренное его озабоченное лицо просияло.

Без приглашения садясь за стол, он заметил с трогательной простотой:

— Моя бывшая жена, которая выдержала со мной только два года, совсем не умела готовить. Если бы не вы, я бы наверняка помер с голоду, совсем нет времени поесть. Хорошо, по крайней мере, мне хоть ужин обеспечен…

— Закуски пойдут на второе, потому что утку следует есть горячей, — распорядилась я, поставив посередине стола утку в огромной утятнице. Она заняла весь стол, но никто не был в обиде, уж очень приятно было смотреть на отлично запечённую птицу с пылу, с жару.

Мы с Янушем не изверги, дали Болеку возможность спокойно заморить червячка, так что утку он ел в своё удовольствие, не отвлекаясь на разговоры.

Да и служебный обмен мнениями начали не с расспросов. Болек ещё дожёвывал последний кусок утки, когда Януш принялся информировать его о своём частном расследовании. Правильно, гуманно мы поступили, ибо Януш не закончил ещё говорить о Владькиных откровениях, как Болек, не дожевав утку, уже кинулся к телефону.

— Порядок! — сообщил он, садясь на своё место за столом. — Я распорядился, Доминика поищут в наших архивах и, отыскав, примутся за поиски в натуре. Ну и что скажешь? Опять чёртов щенок оказался прав со своим ясновидением, хоть и не очень членораздельно предсказывал…

С подачи кошмарного Яся анализ микроследов в ветеринарной клинике был на сей раз сделан с особой тщательностью. И, ко всеобщему отчаянию, подтвердились предвидения проклятого ясновидца. Конечно же кровь, обнаруженная на штукатурке и обломках кирпичей рядом с покойным библиотекарем, принадлежала не библиотекарю, а кому-то другому. Вот четвёртый и обнаружился. Выяснилось, что таинственный четвёртый какое-то время топтался у стены на выдранных из пола паркетинах, истекая кровью. Не слишком сильно истекая, не смертельно. Проклятый Ясь уверяет, что он там полежал себе немного, а потом удалился на собственных ножках, живой и почти здоровый, никто его не волок. Принимал ли он участие в разгроме помещения? По словам Яся, чтоб ему пусто было, кое-какое принимал. Опять же лабораторный анализ подтвердил наличие под собранным паркетом чего-то кожаного, вероятнее всего старой охотничьей сумки.

Ягдташ, наверное? Кожа довоенная, высший сорт.

У меня тоже было что порассказать. Свои откровения я приберегла на десерт. Начала с вопроса: звонила ли Кася Болеку?

— А кто её там знает, — рассеянно отозвался Болек, всецело поглощённый салатом из цикория с дарами моря. — Ведь меня целый день не было в кабинете. А, и в самом деле! Мне сказали, обзвонилась какая-то женщина, даже фамилию сообщила. Пясковская, ну конечно же, это Кася. А что?

— Она изъявила желание кое-что дополнить в своих показаниях. Могу сказать, в чем дело, не стану вас томить…

Оба полицейских в молчании выслушали мой рассказ. Им я поведала всю правду и предупредила, что Тирану поведаю не всю, поскольку, как мне кажется, этот тип не в состоянии понять самых элементарных человеческих чувств. Вот почему предпочитаю скорее предстать перед ним идиоткой, страдающей провалами в памяти, чем чистосердечно рассказать обо всем, что знаю. Не скажу, что поручик Болек полностью согласился со мной.

— Ну, раз уж вы так решили, пани Иоанна, — с некоторым сомнением произнёс он. — Дело ваше, но тогда хорошенько продумайте, что именно станете ему врать, он на такие вещи знаете какой чувствительный? Малейший нюансик почует, не хуже радара. Как, например, вы объясните свой визит к Касе?

— Да очень просто. Я вся измучилась, думая о той встрече с ней, вот и помчалась выяснять.

— Что ж, это на вас похоже…

— А что ещё известно о четвёртом? — перебил наш разговор Януш. — Он до сих пор не всплывал в материалах расследования?

— В том-то и дело, никогда! Да и библиотекарь тоже. Непонятно, откуда он взялся, почему его убили.

— Есть у вас какая-то версия?

— Одни предположения. Логично предположить, что, если после смерти Райчика поисками кладов занялся Доминик и это он там копался, мог подключить к делу помощника. А почему этот помощник, истекая кровью, лежал у стеночки, холера знает…

— Притомился и отдыхал, — язвительно заметил Януш. — Стену долбать — работка не из лёгких.

— Пьяный, — выдвинула я свою версию. — Хватил немножко для бодрости…

— Бутылок из-под водки мы там не обнаружили, — серьёзно ответил Болек. — Скорее покалечился, взламывая стену. Мы нашли кирпич, которым прикончили библиотекаря, с прекрасными отпечатками. Если это сделал Доминик, считайте, преступление раскрыто. Спасибо электронике, действительно, способна совершать чудеса.

— А библиотекаря почему убили? — спросила я.

Вот уж глупее не придумала вопроса, ведь только что Болек признался, что следствие не располагает никакими убедительными версиями, но мне хотелось знать и о неубедительных.

— Ничего конкретного, одни предположения, — раздражённо ответил Болек.

Раздражение вызвал не мой глупый вопрос, а отсутствие у следствия достоверных мотивов убийства.

Поэтому я не рассердилась на поручика, а с пониманием отнеслась к их трудностям.

— Самый очевидный мотив: нежелание делиться с ним трофеями, — продолжал Болек. — Но тогда, на их месте, я бы и труп припрятал, и кирпич. И собака не выла бы, а так, глядите, как все осложнилось. Так что, возможно, эта версия отпадает. Хотя не совсем.

Не исключено, все так и было, только помощник, что у стеночки кровью истекал, не мог помочь Доминику, а у него самого не хватило сил унести труп. Ведь ещё и сокровища несли, ягдташ-то был. Впрочем, ещё не установлено, был ли Доминик…

— В архивных документах наверняка имеется его фотография, — заметил Януш. — Сравните с фотороботом, а ещё лучше, покажите фотографию Иоле.

— Я уже распорядился, — отмахнулся от него Болек.

— А что в Рыбенке?… — поинтересовалась я. — Проверяли?

К этому времени Болек уже передохнул после салата и охотно принял из моих рук тарелочку с куском орехового рулета со взбитыми сливками. Я очень надеялась, что оба полицейских справятся с рулетом без моей помощи, и тогда я хоть в какой-то степени удержусь в рамках своей диеты для похудания. Ни за что не стала бы для себя покупать этот рулет! Не поскупилась, отрезала гостю огромный кусок и с ножом в руках ждала, пока он его прикончит, чтобы тут же подложить ещё.

— Насчёт Рыбенка пока нет точных данных, — справившись и с добавкой, ответил поручик Болек.

— Дом мы обнаружили, уцелел. Двухэтажный особняк, в хорошем состоянии и очень густо заселён.

После войны селился в нем кто ни попадя, компания та ещё подобралась, за эти годы сжились друг с другом, но не очень-то разговорчивые. О том, что происходит в особняке, знаем в основном из полицейских протоколов, патрульная машина, почитай, там днюет и ночует, дня не обходится без скандала или драки. Я пообщался с местными полицейскими властями, попросил порыться в этих их протоколах, объяснив, что мы ищем. Кое-что выудили. И в самом деле, появлялся там какой-то посторонний мужик, главное, неизвестно зачем, потому как водку не пил, а только мозги пудрил. О чем-то расспрашивал, но тамошний контингент не мог членораздельно пояснить, о чем именно. Во всяком случае, до сих пор в том доме никаких кирпичных работ не производилось, но я считаю, надо лично пообщаться с каждым жильцом по отдельности. Шесть семей там сейчас проживают. Одна ванная на всех, вторую давно превратили в чулан.

— Ну как, едем? — спросила я Януша и тоже положила ему на тарелку кусок рулета.

— Можем съездить, — согласился Януш. — Тем более, у тебя найдётся предлог, ведь в детстве ваша семья снимала там комнату на лето.

— И вовсе я не уверена, что снимала в этом доме, — возразила я. — Ведь точно не знаю…

— Какая разница? Они тоже не знают.

Подняв голову от тарелки, Болек посмотрел на нас с надеждой.

— Неофициальному лицу они больше скажут, — поощряюще заметил он. — Прекрасная идея! Экскурсия на природу, ничего, что осень на дворе, грибочки ещё в лесах можно пособирать. Не обязательно мухоморы…

Януш возмутился:

— Понравилось? Думаешь, всю работу за тебя проверну?

— Так тебе ведь самому нравится, ну что притворяешься? Да и не преувеличивай, вовсе не всю, на Грошовицкой уже наш человек действует, там тоже кое-что вырисовывается.

— Едем! — закончила я дискуссию. — Осень стоит чудесная, можем завтра же ехать.

Слава богу, с рулетом они справились без меня и даже не заметили, что мне ни кусочка не досталось.

Если бы хотела, запросто могла бы их обоих отравить…

* * *

Боже, как он выглядел! Под глазом синяк, на голове шишка, рана на щеке заклеена пластырем. Правую руку держал за пазухой, она почти не действовала, обнял меня левой. Конечно, не мешало бы держать её на перевязи, сказал, но не хотелось бросаться в глаза. Неважные дела, любимая.

Было уже одиннадцать ночи, когда он пришёл ко мне. Сидел какой-то потерянный и невидящим взглядом смотрел в черноту за окном. Я не знала, что делать. Принесла все, что было в доме: вино, коньяк, кофе. Хорошо, сказал он, откроем вино. Я вот сижу и думаю, говорить тебе или нет, может, тебе лучше не знать, но, с другой стороны, как я могу не сказать тебе? Так что, пожалуй, скажу, ты тоже, если потребуется, расскажи все, ничего не скрывай. Без капитана, видно, не обойтись.

Вино принялась раскупоривать я сама, теперь такие хорошие стали делать штопоры, паралитик откупорит. А он сидел и так смотрел, что я оставила бутылку в покое и кинулась целовать эти мои драгоценные веснушки. Сердце разрывалось, только теперь я поняла, как же его люблю. Кажется, и он это понял, даже улыбнулся, нам обоим стало легче. Да что там, сказал, ради тебя я не только готов сидеть — и на каторгу пойду. Пообещай мне, что на первый вопрос ты ответишь подробно, хотя, может, они и не разнюхают и никаких вопросов не зададут.

Я пообещала, хотя и не была уверена, что обещание сдержу.

Пошёл я, значит, к этому ветеринару, начал он рассказывать, до этого я там все разведал, несколько раз приезжал, то на автобусе, то на велосипеде, такой я умный, старался, чтобы никто там меня не приметил. Дом капитальный, довоенный, особого ремонта там никогда не делали, стен не переставляли, паркет не перестилали. Я уже знал часы работы клиники, знал, когда дом остаётся пустым, ну и выбрался туда с отмычками…

Я слушала, не перебивая, и старалась казаться совсем спокойной. Бартек рассказал мне все. Езус-Мария, что теперь нам делать? Ему и мне? Ведь он же из-за меня… Ясно, что я никому словечка не пророню, но ведь они же сами могут выйти на него!

Очень хорошо, тогда пусть и на меня выходят!

И я тоже все ему рассказала, ведь Бартек же ни о чем не знал. Домом в Константине занялся без моего ведома, чтобы не ставить меня под удар. Смешно. Так смешно, что плакать хочется. Он тоже слушал меня молча и спокойно, причём его спокойствие не было притворным, он не пришёл в ужас. Ничего себе влипли мы оба, сказал он, когда я закончила.

Надо подумать…

Я постаралась убедить Бартека хотя бы в том, что он должен вернуть свои долги. Восемьдесят миллионов лежали рядом, стоило лишь руку протянуть.

Пусть хотя бы это спадёт с его совести, вернёт долги, у тех, кто давал ему в долг, полиция не станет отбирать. Так что совесть его будет чиста, а дальше… а там что Бог даст. Кажется, мне достанется имущество после тётки, нет, не тёткино, моё собственное, так что в случае чего из него можно будет возместить эти восемьдесят миллионов. Когда я второй раз приходила в тот дом, меня уже никто там не заметил, хорошо, что у меня словно предчувствие какое было и я все сделала так, как сделала. Просто чудо! А второе чудо — компаньон хозяина рекламной фирмы, в которой я подрабатываю, захотел купить мою нумизматическую коллекцию и заплатил столько, сколько я запросила.

Наверняка принял меня за девицу лёгкого поведения, которой срочно понадобились деньги. И об этом я рассказала Бартеку, оправдываясь тем, что наверняка сама была не своя, обратившись с таким предложением к этому отвратному типу. Я боялась, что Бартеку будет неприятно слышать об этом, а он, наоборот, развеселился и принялся смеяться. Коханая, сказал он мне, за кого ты меня принимаешь? Зачем оправдываться? За кретина недоразвитого? Так внешность обманчива, я всегда знал, что ты клёвая девушка, с тобой хоть коней красть! И меня беспокоит только одно: до того, как меня посадят, сделать для тебя хоть немного из того, чего ты заслуживаешь. И надеюсь, что я тебе тоже хоть немного дорог. Послушай, а не пожениться ли нам?

Господи, если можно бы было расписаться с ним немедленно! Как жена я по закону имею право не давать показаний, которые могут обернуться против мужа.

Я не так боялась за себя, как за него, и опять пришлось соврать, но, видно, с тёткой я прошла неплохую школу, потому что он мне поверил. Как я ненавижу ложь!

Если бы произошло ещё одно чудо, если бы все это закончилось как-то благополучно, клянусь, ни за какие сокровища никогда больше не стану лгать!

Мы с Бартеком договорились, что теперь с нас хватит. Черт с ними, с остальными прадедушкиными сокровищами. Того, что добыли, с нас достаточно, и он, и я работать умеем, начинать могли бы даже с нуля. И если бы ещё мне и квартиру возвратили… Ведь через три месяца возвращается пани Яжембская, мне придётся освободить её квартиру, а Бартеку и вовсе негде жить, мотается между отцом и матерью, которые давно развелись и которым наплевать на сына. При виде сыночка мать каждый раз кривится, отец недвусмысленно даёт понять, что охотно не виделся бы с ним вообще, чудесные родители…

Конечно, я заставила Бартека сходить к врачу.

К счастью, никакого перелома нет, рука просто вывихнута в локтевом суставе, ему тут же, на месте, в частной клинике, её вправили, через два дня все будет в порядке. А травмы такого характера, что ни у кого не вызвали подозрений, мог запросто слететь с лестницы и разбиться, никто ничего не заподозрит.

Ну вот, сказала я, а теперь затаимся и сидим тихо.

Никому ничего не говорим, ничего больше не предпринимаем. Бартек согласился со мной.

И несмотря ни на что я все-таки счастлива, раз могу его любить. Наконец-то, первый раз в жизни, я могу любить человека и не бояться, что любовь мне боком выйдет…

* * *

Господи боже мой, какая же это была развалюха!

Некогда прекрасный особняк, просторный, двухэтажный, с террасами, с балконами, был превращён просто в хлев. Да ещё не всякая свинья выжила бы в таком. Сердце болело при виде мерзости и запустения, царящих здесь.

— Езус-Мария, и они называются людьми! — с ужасом произнесла я. — Правду говорят — каждая страна имеет такой общественный и государственный строй, какого заслуживает. Вот из-за таких свиней мы и живём по шею в дерьме!

— Ты думаешь, дом ещё можно привести в порядок? — с недоверием поинтересовался Януш.

— Конечно, можно. Дерево сгнило, но кирпичные стены крепкие. Посмотри сам. Столярка уже никуда не годная, лестницы тоже, а также террасы, ну да их восстановить — нет проблем. Возьмём крышу… не знаю, как там стропила, покрытие надо менять. От водосточных труб, видишь, одно воспоминание осталось. Могу не глядя сказать, что от паркетных полов в доме — тоже, ну и, естественно, сан-оборудование и вся канализация нуждаются в замене. Ремонт большой, но все можно привести в нормальный вид, фундамент ещё века простоит, а местность не влажная, так что он от сырости, по всей вероятности, не пострадал…

Сев на своего строительно-архитектурного конька, я ещё долго могла бы говорить, но Януш меня перебил:

— К делу. Итак, придерживаемся твоей версии: ты жила здесь ребёнком, тебя замучила ностальгия по прошлому, вот и явилась посмотреть, как тут сейчас… Если возникнет необходимость, придумаем наследника бывшего владельца, который сейчас проживает в Америке и просил нас съездить посмотреть на его бывшую собственность. В общем, будем действовать по обстоятельствам.

Первым жильцом разорённого особняка, с которым мы познакомились, оказалась весьма агрессивная старушка. Видимо, заметила нас в окно, вышла на террасу и принялась нас подозрительно разглядывать.

Я вежливо обратилась к ней:

— Простите, вы живёте в этом доме?

— А что? — опять же подозрительно спросила она.

В порыве творческого вдохновения я произнесла длинную речь, базируясь на нашем запасном варианте.

Рассказала старушке о владельце дома, с которым была знакома в доисторические времена. Пришлось прибавить себе с десяток лет, не страшно, я имела право хорошо сохраниться. Старушка слушала жадно, не пропуская ни словечка. Приходилось мне встречать таких старушек, интуиция подсказывала: взаимопонимание очень легко наладить, протянув в прошлое нить воспоминаний, особенно если это прошлое столь интересно и о нем потом долго можно будет рассказывать соседкам с собственными комментариями.

«Нить»! Ха-ха! Какая там нить, корабельный канат или, ещё вернее — трос, способный вытянуть тяжёлый танк! Старушка не обманула моих ожиданий, пусть даже упорно обращалась не ко мне, а к Янушу, хотя тот стоял молча, а воспоминаниями делилась я. Нет, она меня полностью игнорировала, ну да я не обижалась, уже привыкла, Януш с первого взгляда очаровывал женщин, независимо от их возраста. Ещё бы, чего стоила одна его обаятельная улыбка! Вот он стоял молча и лишь улыбался, а старушка только с ним и разговаривала. Ведь она тоже была женщиной…

Старушка пригласила нас зайти в её квартиру.

Жила она на первом этаже, что позволяло отслеживать всех входящих в дом и выходящих из него.

А кого в окно не успела заметить, вычисляла по скрипу ступенек лестницы. Скрипела лестница по-страшному, наверное, каждый раз по-особому.

При слове «ремонт» старушка оживилась чрезвычайно, вся расцвела. И принялась сама рассказывать, а мы с Янушем теперь только слушали. Много чего узнали. Ну, во-первых, ремонт здесь ох как нужен, все рушится, краны текут, канализация то и дело выходит из строя. Во-вторых, тут такая рвань и дрянь живёт, что сил никаких нет. Одного так током ударило, что весь дом затрясся, и грохот, и огонь, страшное дело, «скорая помощь» приезжала. Правда, мы не поняли, какая именно помощь — к пострадавшему жильцу или электрики восстанавливали проводку в доме.

Благодаря разговорчивой старушке мы узнали обо всей пьяни и рвани, проживающей в доме, и осторожненько поинтересовались, а не появлялись ли тут какие посторонние. Оказалось, посторонних тут прорва.

— Без конца ошиваются, проше пана, — рассказывала старушка Янушу, — потому как Татрак, что живёт на втором этаже, самогон гонит, вон там, на огородах, я могу показать, и продаёт его, так к нему целые процессии являются, ни днём ни ночью покою нет. А ещё к Анусе мужики таскаются, знаете такая, уличная, ни стыда ни совести, не стану же я в полицию жаловаться, гостей все имеют право принимать, а какие там гости, известно зачем к ней приходят. Ко мне тоже как-то зашёл один незнакомый, приличный человек. «Пани! — сказал. — Как вы в таких условиях вообще здесь можете жить?» Хороший человек, порядочный. И в самом деле, в таких условиях… Глядите, пол провалился, паркетины все сгнили, все надо ремонтировать, вон шкаф сам по себе открывается, перекосился. И знаете, что он мне сказал? «Уж так мне вас жалко, пани Амелия, так жалко, что я готов для вас бесплатно тут кое-что подремонтировать. Раз другие никак между собой не договорятся о капитальном ремонте, то лично для вас, пани Амелия, сделаю, что могу». Вы, часом, не от него?

Вопрос прозвучал неожиданно, но Януша всегда отличала быстрая реакция. И тут он не подкачал.

— Конечно, потому мы и пришли, — ответил он. — И теперь сами, собственными глазами видим — ремонт и в самом деле необходим.

— А с квартирой как будет?

— Что вы имеете в виду?

— Ну как же, я ещё пока не склеротичка, все помню. Пан Ярослав пообещал, что на время ремонта меня переселят в однокомнатную квартиру в один из тех новых домов, что сейчас на главной улице построили, уж он сам займётся хлопотами, дай Бог ему здоровья, и шепнул на ушко, что, возможно, меня там и на постоянно оставят, он сам постарается об этом.

Если в нашем доме возьмутся за общий ремонт и потом дом захочет кто-то купить, так по закону он обязан бывшим жильцам предоставить другие квартиры, есть такой закон. Выбрасывать людей на улицу никому не позволено! Пан Ярослав все мне разъяснил. И тогда бы у меня была моя собственная кухня, а то ведь…

Что? А как же, знаю, и с соседями тоже об этом вёл разговоры, теми, что дверь в дверь со мной живут, по ту сторону от лестницы. Но они, проше пани, хотят получить трехкомнатную. У них четверо детей, так, говорят, меньше, чем на трехкомнатную, не согласны. Пан Ярослав потом ещё мне здесь потихоньку жаловался. Двухкомнатную для них он может обеспечить, а вот трехкомнатную не гарантирует. И так он из-за этих многодетных расстраивался, так расстраивался, что и сказать нельзя. Ведь мог бы здесь, на первом этаже, уже сразу начинать ремонт, а из-за этих жадюг все откладывается, возможно, из-за них нам всем придётся на первое время в барак переехать, буквально на пару дней, потом мне обязательно предоставят однокомнатную на главной улице в новом доме. Трехкомнатную им захотелось! Такую нелегко выбить…

Собственно, мы узнали все, что хотели. Услышав про пана Ярослава, мы с Янушем с трудом удержались от того, чтобы переглянуться. Впрочем, намного больше труда понадобилось для того, чтобы закончить разговор с разболтавшейся старушкой. Наверное, выбить трехкомнатную было бы легче… Ещё немного и старушка предложит нам переночевать, чтобы наутро снова продолжить разговор. Никак не хотелось обижать пожилую женщину, невежливо обрывая сердечную беседу, но как-то ведь надо закончить визит. И тут судьба сжалилась над нами. Помогла сама старушка.

— Вижу, пан Ярослав — действительно порядочный человек, — сказала она. — Вот и вас прислал, и помощника своего тоже присылал. Да только не понравился он мне, совсем, совсем не такой, как пан Ярослав. И не потому, что длинный да тощий, не то что пан Ярослав. Тот мужчина в теле и видно, что и силой его Бог не обидел. А как я его помощника увидела, сразу меня сомнение взяло: куда такому одному с ремонтом управиться? И несолидный какой-то, и глупостей наговорил — уши вянут. Проше пана, вы так и скажите пану Ярославу: я несогласная. Несогласная я два денька просидеть вот тут, в садочке, под окном, пока он у меня в квартире ремонт сделает! Это мне его дурак-помощник предложил. «Пани в садочке посидит, а я в два дня управлюсь». Может, и управился бы с моей комнатой за два дня, не знаю, но квартира-то в новом доме тютю?! Ну уж дудки! И я не согласилась.

Мы пообещали передать претензии старушки пану Ярославу, а сами ненавязчиво порасспросили о тощем помощнике. Описала она его, ещё помнила, был он у неё каких-то дня три назад. А соблазнял её тем, что ремонт взялся сделать совсем бесплатно.

На обратном пути Януш подвёл итоги.

— Все ясно, собирались обыскать дом. Уже после смерти Райчика сюда заявился Доминик. Хотя у нас и нет доказательств, что именно Доминик, но предположим — он. Дом битком набит жильцами, не так просто было организовать в нем поиски, вот он и начал с ветеринарной клиники в Константине.

— Тот самый Доминик мог присутствовать и при взломе в квартире светлой памяти тётки Наймовой, — предположила я.

— Иола видела — он заглядывал… То есть не заглядывал, а подслушивал под дверью квартиры Наймовой. И немного позже взлома, тогда в квартире была уже полиция.

— Ну и что? — упорствовала я. — В конце концов, ясновидящий Яцусь тоже может ошибиться, у Доминика были все возможности похитить золото и смыться, оставив дверь незапертой. Действовал он в перчатках, следов не оставил. Или так: договорились с Райчиком, что тот оставит для него дверь незапертой, чтобы незаметно мог проникнуть в квартиру.

— А зачем? Райчик тоже ясновидящий? Предвидел, что его мухоморами отравят?

— Не знаю зачем, пока не придумала. Может, Доминик должен был помочь Райчику раздолбать стенку. Может, Райчик вошёл в квартиру легально и незаметно оставил открытой входную дверь, чтобы сообщник потихоньку проник в квартиру. Прокрался незаметно, не привлекая внимания соседей, бесшумно, как змея, просочился в дверь…

— Возможно, но сомнительно. Ведь он никаких следов не оставил в квартире Наймовой, а летать, наверное, не умеет…

— Я не настаиваю, это только мои предположения.

А что касается дома говорливой старушки, тут уж действительно все ясно, как на ладони. Мошенники задумали хитрый план: выманить людей из особняка под предлогом ремонта дома, уговорить их временно пожить в бараках, обещая в самом скором времени квартиры в новом доме, «денька через два», как сказала нам старушка, простукать стены, вскрыть паркет, сделать своё дело и смыться. Даже если бы одураченные жильцы хоть на один-два дня согласились под открытым небом переждать, в садике у дома, тоже не проблема. Погода стоит прекрасная, тепло и сухо, а если и увидели бы разгром в своих квартирах, решили — так и надо, ремонт и есть ремонт, по крайней мере, в его начальной стадии… Дай-ка прикину… За день-два, пожалуй, не управились бы, а вот за три — запросто, за три дня могли весь дом, от подвалов до крыши перевернуть вверх ногами, раскурочить все стены и полы. А если ещё располагали хоть какими-то сведениями о размещении тайников, полученными из бумаг, оставшихся после дяди-каменщика, то и вовсе нет проблем. Хорошо, что мошенникам так и не удалось договориться с жильцами этой вороньей слободки…

Глядя прямо перед собой на убегающее под колёса машины шоссе, Януш вздохнул.

— Знаешь, у меня такое чувство — это дело с двойным дном. Не все тут стыкуется, много мне непонятно. Чую, с самого начала мои бывшие коллеги допустили какую-то… не то ошибку, не то просто пошли по ложному пути, вот это меня и беспокоит.

Сама посуди — к главной линии расследования слишком много подходит побочных. Вот и кажется мне — в деле два дна, а полиция раскручивает лишь одну линию, совершенно игнорируя вторую. И эта вторая то и дело вылезает на свет божий, путая все расчёты.

Не знаю почему при этих словах Януша я вспомнила вдруг бедную Касю. Очаровательная девушка, как живая, явилась моему внутреннему взору. В интуицию Януша я верила безоговорочно, на опыте убедилась — она его никогда не подводила. Но при чем тут Кася? Тут уж я верила себе, девушка в разговоре со мной была искренней, вряд ли обманывала, главным для неё была всепоглощающая любовь к какому-то неизвестному мне парню, при чем тут двойное дно? Скорее, с ним как-то связана покойная Наймова. Она могла ещё один сюрприз подготовить, до которого полиция пока не докопалась…

* * *

— Знаем мы чертовски много, а толку нам с этого… лучше не буду выражаться, — угрюмо заявил Болек, принимаясь за сельдь под маринадом. — Вы правы, Доминик тут замешан, в деле обнаружена его фотография.

На этот раз у меня не было времени собственноручно приготовить яства для ставшего уже традиционным ежевечернего пира, поэтому угощение пришлось закупать в кулинарии. Ничего, в следующий раз реабилитирую себя как хозяйку. Болек не капризничал, уминал все подряд.

Иола оказалась очень наблюдательной девочкой и замеченного ею под дверью соседки незнакомца описала довольно точно. Доминик на фотографии из полицейского архива и Доминик на портрете-фотороботе были на одно лицо. Оказалось, ещё в те времена, когда рассматривалось дело об убийстве Барбары Лвурной, Доминика уже разыскивали по его фотографии. Теперешнее преступление могло помочь в раскрытии того, давнего, так и оставшегося нераскрытым. Тогда следствие как-то не добралось до Владьки с её бесценными познаниями. Возможно, и на этот раз из Владьки полиция тоже ничего бы не выудила, не возьмись за неё Януш. Ведь женщину не таскали в полицию настырные глины, не снимали официальные показания. Просто один очень приятный мужчина побеседовал с ней по-дружески за рюмочкой в частном порядке, а не глина какая-нибудь…

— Лично я уверен — ту тощую и рыжую прикончил Райчик, — сказал Януш. — Конечно, это ещё требуется доказать.

— Легко тебе говорить — доказать! — взорвался Болек. — Попробуй теперь докажи, что делал покойный Райчик полтора года назад, четырнадцатого мая между семнадцатью и девятнадцатью. Именно тогда была убита Барбара Двурная. Самое дурацкое время, полно людей, а никто ничего не видел и не слышал!

— Так он вообще мог не встречаться с девицей на людях! — высказала я гипотезу. — Девица отправилась к озеру с клиентом, получив своё, клиент удалился, девица осталась у озера одна, и тут появился Райчик. — Моё воображение заработало вовсю, и я вдохновенно продолжала:

— Райчик уже заранее следил за нею, подстерёг момент, когда она осталась одна, сделал вид, что прогуливается, проходя мимо, ударил по голове камнем и удалился. И, возможно, даже не бежал, удалился тем же прогуливающимся шагом, на него никто и внимания не обратил, даже если и видел. А про алиби полиция его не выпытывала, ведь он в деле с убийством Двурной ни под каким видом не фигурировал. Тогда полиция на него не вышла.

— Очень впечатляющая картина! — одобрительно заметил Януш, а Болек лишь мрачно глянул на меня и взял добавку селёдки.

Подождав, пока он с ней справился, я все-таки поинтересовалась, что им удалось выяснить о Доминике.

Болек неохотно ответил:

— Удалось установить место жительства, но там его не обнаружено. Поговорили мы с охранником Пищевской, вроде можно парню верить, сейчас он ничем предосудительным не занимается и рассказал нам все, что знал. К сожалению, знал немного. По его словам, Райчик разыскивал старые тайники в довоенных домах. Это мы и без него знали. Правда, немного прояснил вопрос с библиотекарем. У Райчика были сложности в доступе к старой документации, даже если и имел выход на ипотеку, сам в её архивах разобраться не мог. Вот тут ему и понадобился понимающий человек. Как уж они с библиотекарем стакнулись, парень тоже не знал, и мы вряд ли узнаем.

В принципе библиотекарь был человеком честным, тёмными делами никогда не занимался. Или Райчику удалось его подкупить, или просто голову заморочить.

— Какие-нибудь два миллиарда могут и честного человека сбить с пути истинного, особенно если они фактически уже ничейные, — заметила я. — А жена у покойного библиотекаря была?

— Была. Но жена, как все жены, ничего толком не знала. Муж выполнял какую-то срочную работу, по её словам, в тот вечер недовольный отправился на свою срочную работу очень поздно, куда идёт — не сказал, а домой так и не вернулся. Знаете, я прихожу к выводу: жёнам иногда все-таки кое-что следует говорить.

— Я всегда придерживалась такого мнения…

— А в каком смысле Доминика не обнаружено? — поинтересовался Януш. — И как его фамилия?

— Срочек, ты правильно вспомнил. А не обнаружено в том смысле, что теоретически он прописан и живёт у мамочки, а практически почти никогда не бывает там. Где бывает — неизвестно. Может, у девиц обретается, может, ещё где. В излюбленных забегаловках в последнее время не появляется, с дружками не видится. И сразу могу тебе сказать, чтоб не ухмылялся скептически: эти сведения мы получили не путём расспросов в лоб, а с помощью… гм… личных контактов. Скрылась наша птичка с горизонта — и большой привет!

— А я и не ухмыляюсь, все логично: заграбастал клад и залёг на дно.

— Вот именно! — согласился поручик Болек. — И если это его пальчики на кирпиче, а кажется, его, отпечатки вроде бы совпадают…

— Не смеши меня! — перебила я поручика. — Отпечатки пальцев на пористом материале? Это же миф и легенда, и ты лучше меня знаешь об этом.

— Нашлись отпечатки и на гладком материале.

Яцусь уж постарался выделить его пальчики. А поскольку Доминик особым умом не отличался и работал не в перчатках, к тому же за кирпич ухватился вспотевшей лапой, анализы и микроскоп сделают своё дело… Минутку, вот сбили меня, что я такое собирался вам сказать? Ага, если, значит, его пальчики на орудии убийства, то он, хоть и не Эйнштейн, понимает, чем это грозит. Ну и засел на время в какой-то дыре. Денежки есть, отсиживается и ждёт, когда новые документы будут готовы. Может, и личико немного подправит, чтобы не признали. Мы, правда, взяли на заметку всех известных нам специалистов по фальшивым документам, но ведь могла появиться и неизвестная нам способная молодёжь.

Столько в последнее время развелось любителей…

Ну да ничего, отыщем!

Пододвинув поближе фотографию Доминика и его портрет, сделанный по памяти, я сравнила оба изображения. Похож, конечно, но очень непросто узнать человека даже по хорошей фотографии, все зависит от того, как он на этой фотографии получился. Правда, у Доминика запоминающаяся внешность: вон какие скулы, мощная выдвинутая челюсть, она бросается в глаза, и, напротив, втянутые щеки. Вот их можно замаскировать, факт. Но тогда остаётся ещё нос. Нос у него заметный, ничего не скажешь, недаром Иола тоже обратила на него внимание. В принципе, Доминику достаточно было бы немного изменить форму носа, и вряд ли его узнают даже хорошие знакомые.

А для этого необязательно делать пластическую операцию, хватило бы приличного мордобоя…

Болек поделился с нами своими планами. Он намерен установить наблюдение за виллой в Рыбенке, которую мы с Янушем посетили. Хоть Доминик и унёс из ветеринарной клиники ягдташ с ценностями, кто его знает, может, от жадности и за особняк в Рыбенке примется. Старушка его спугнёт, наверняка расскажет о новых гостях, тот, хоть и примитив, поймёт, что засветился, и исчезнет в голубой дали.

Конечно, имеет смысл оставить там наблюдателя, но страшно не хватает людей, кого из сотрудников он может оторвать от оперативной работы? Сидеть ведь в Рыбенке придётся не день и не два, может, и несколько недель.

Я предложила Болеку договориться с болтливой старушкой и уговорить её подсыпать Доминику чего-нибудь в чай, когда опять заявится к ней в гости.

Болеку моя идея понравилась, но по некоторым соображениям пришлось отказаться от неё.

Тогда я выдвинула вторую: сделать так, чтобы старушка не рассказала о нашем с Янушем визите. Сказать ей, что мы — из конкурирующей фирмы, что она сама себе повредит, если расскажет о нас помощнику папа Ярослава. Тогда может распрощаться с квартиркой в новом доме! Хотя… Нельзя не учитывать и такого поворота событий: Доминику надоест убеждать несговорчивую и привередливую старушку, и он её просто тюкнет по голове кирпичиком. Ему не привыкать, а ей много ли надо? Или не тюкнет, а свяжет, рот заткнёт и примется обыскивать квартиру, а если старушка ненароком скончается, так его это не очень огорчит. В доме такой народ живёт, шум там такой стоит днём и ночью, что злодей может особенно не стараться соблюдать тишину. Впрочем, если даже и услышат стук и грохот рушившихся стен в квартире старушки, вряд ли встревожатся, она сама всем уши прожужжала о предстоящем ремонте.

Услышав эти мои зловещие предположения, поручик Болек не на шутку задумался. Что же делать?

Свободных людей нет, на неделю он никого не может от дела оторвать, а вот попросить местную полицию время от времени посещать квартиру старушки — вполне возможно. Сколько времени понадобилось бы Доминику на обыск квартиры? Часа два, не меньше.

Попробует договориться с местным комиссариатом полиции, пусть каждый час их патрульная машина подъезжает к дому и проверяет, все ли в порядке.

В конце концов, на этом холерном Доминике сейчас свет клином сошёлся, из-за него расследование топчется на месте. Конечно, будь старушка помоложе и поумнее, с её помощью можно было бы подготовить ловушку преступнику, но с такой… Дохлый номер.

Я поинтересовалась, объявлен ли Доминик в розыск. Разумеется, объявлен, ответил Болек, по всей стране разослан его портрет, отклики ещё не поступали.

По телевидению пока Тиран воздерживается от рекламы, может, Доминик не знает, что находится в розыске, так что есть надежда на какой-нибудь неосторожный шаг с его стороны. А если увидит на экране собственную физиономию — считай, пропало.

— А как с тем, четвёртым? — поинтересовалась я.

— Дохлый номер. Никаких версий! Его могла бы найти разве что овчарка ветеринара.

На сей раз десерт у меня был выдержан во французском стиле, сплошные сыры. Януш открыл к ним бутылку вина.

— Я бы эту вашу Касю не оставил на произвол судьбы, — задумчиво сказал он. — Мне все чего-то не хватает, сам не знаю чего, но я бы последовательно и методично стал докапываться до второго дна.

Очень не понравилось мне это его замечание. По двум причинам не поправилось. Во-первых, Кася была мне симпатична. Во-вторых, очень мне не хотелось, чтобы он опять лично занялся свидетельницей и снова применил своё обаяние. Слишком уж хороша эта девушка!

А Януш так же задумчиво и неторопливо продолжал:

— У Каси есть парень. Мы его совсем не знаем.

А вдруг это Доминик?

Болек был шокирован.

— Ну ты даёшь! Кася и такой примитив! Не тот уровень.

— Я не уверен, что он такой уж примитив, на фотографии выглядит отнюдь не кретином. А от девушки, воспитанной в таких жутких условиях, всего можно ожидать. Не исключено, что он с её помощью разыскивал клады втайне от Райчика и тётки. Как же так получилось, что из вас никто до сих пор не видел мальчика Каси? Элементарная ошибка.

— Согласен, — самокритично признался Болек. — Черт возьми, конечно же надо было бы понаблюдать и за Касей, но сам знаешь, нет людей! Холера, зла не хватает! Столько работы, а кадров кот наплакал…

— Ну и ещё остаётся Владька, — безжалостно гнул свою линию Януш. — Поговорили мы с ней неплохо, многое я узнал, но не дал бы голову на отсечение, что она рассказала абсолютно все. Не мешало бы ещё с ней пообщаться, наверняка в глубине души этой женщины скрыто немало интересного.

Болек почти простонал:

— А может быть, пани Иоанна?…

— С Касей может пообщаться Иоанна, но к Владьке ей и соваться нечего! Ярая антифеминистка. С ней только мужику разговаривать, и желательно красавцу собой.

— Тогда только Тиран собственной персоной! — вырвалось у меня.

— Гениально! — в полном восторге вскричал поручик. — Напущу на неё Тирана, скажу, кроме него — никому не под силу. А он не раз упоминал Владьку, его давно гложет то нераскрытое дело. Вот только не знаю, как с ликёрчиком быть. Ведь Тиран, он какой? Принципиальный, сами знаете. В рабочее время спиртного себе ни капли не позволит, даже если это на пользу делу.

— Придётся Владьку допрашивать не в рабочее время, только-то и делов! — нашла я выход из положения.

* * *

Как мы и рассчитывали, Владьку Тиран взял на себя. Прихватив необходимый аксессуар, в один прекрасный вечерок лично отправился на свидание с этой знойной женщиной. Знал, на что идёт, поэтому в интересах дела изо всех сил, честно старался преодолеть свою обычную чопорность и официальность. Нелегко ему было, но Владька хорошо знала своё дело, в обращении с мужиками обладала большим опытом, и некоторая сдержанность посетителя, красавца-мужчины, её не смутила. Она же задала тон беседе.

— Как такое могло пану в голову прийти? — кокетливо ужаснулась дама в ответ на вопрос Тирана, проживала ли она вместе с Райчиком. — Я ещё не спятила! Мужик в квартире что на ж… чирей. Одно дело — прийти к нему, принести поесть-выпить, вкусненькое что приготовить, ну там до утра остаться — почему бы и нет? Но жить в одной квартире?! Нет уж, я предпочитаю оставаться у себя, сама себе хозяйка. А если он ко мне пожелает заглянуть, да ещё прихватив, что надо, культурно, вот как пан, — тоже пожалуйста, я завсегда рада. Но только потом пусть отправляется куда подальше, на шее у себя сидеть не позволю. Такая уж у меня натура — люблю жить по-своему!

Тиран намёк понял и с энтузиазмом похвалил жизненное кредо собеседницы. Окрылённая, Владька решила ковать железо, пока горячо, и принялась уже беззастенчиво охмурять гостя. Как бы мы ни относились к Тирану, в уме и проницательности никогда ему не откажешь. Впрочем, благодаря последним он и достиг степеней известных в своей профессии. Вот и сейчас сразу понял, насколько ценным свидетелем может оказаться Владька, без труда расшифровал особенности характера этой женщины и тут же выработал соответствующую тактику поведения. Нет, мы явно недооценивали Тирана, в общении с Владькой он с ходу нашёл нужный тон, и между ними установилось полное взаимопонимание.

Результаты этого оказались просто потрясающими.

Прежде всего, вопреки пессимистическим прогнозам поручика Болека, удалось установить, чем же занимался покойный Ярослав Райчик в роковой день четырнадцатого мая полтора года назад. Пятнадцатого мая, всем известно, именины Зофьи, но сердечная Владькина приятельница Зофья устроила свои именины накануне, поскольку на следующий день отмечала свой праздник другая Зоська, который Владька вместе с сердечной приятельницей никак не собирались упускать. Так вот, она, Владька, на всю жизнь запомнила, что четырнадцатого мая из себя выходила, злая была, как сто тысяч чертей. Собирались с Яреком отправиться к сердечной приятельнице к шести, а живёт та Зофья на Жолибоже, туда добираться не меньше часа, а мужик куда-то запропастился, чтоб ему… В кои-то веки собрались, как люди в гости, у Владьки и платье было припасено шик-блеск, зеленое, переливающееся, Зоська бы сама позеленела при виде такой красоты, она, Владька, намазалась-накрасилась, при всем параде сидела, как дура, и ждала! Не выдержала, сама к Ярославу помчалась, квартира заперта. Соседский мальчонка сказал: часа два назад пан Ярек куда-то намылился, вроде бы прогуляться вышел, потому как в сторону озерка направился. Дети, они, проше пана, все замечают! Не иначе к какой-то бабе на свидание, вот и верь мужикам после этого!

Она, Владька, уж повыдергала бы патлы и бабе, и своему разлюбезному, да в лесочке ещё грязно было, а она — при полном параде, туфли новые, на высоком каблуке, денежки за них отвалила такие, что волосы дыбом встают, не портить же их из-за какой-то паскуды? Да и не пройти в них к озерку. Ну и пришлось возвращаться домой несолоно хлебавши, а этот подонок, пусть земля ему будет пухом, только к семи заявился. Она на него с кулаками, а он как-то её умаслил, подхватил, в такси сунул (на такси приехал!).

Ну и они на именины все-таки поспели.

— И наверняка наплёл пани с три короба насчёт того, как провёл часок в лесочке, а пани и уши развесила! — сочувственно заметил хитрый Тиран.

— Со мной такие номера не пройдут! — гордо ответствовала Владька, пододвигая гостю свою опустевшую рюмку. — Все выболтал, как миленький!

Надо было одного такого поприжать, сказал, да нет, вы не подумайте чего, поприжать деликатненько, тот, гнида паскудная, должен был Яреку хорошие деньги и попытался было увильнуть, да от Ярека не увильнёшь! И поприжал, будьте уверены, потому как при деньгах оказался и даже мне вот эту браслетку подарил. О, видите, как блестит? Так что пусть ему земля будет пухом, выпью за помин души…

Тиран с большим интересом рассмотрел поблёскивающий на пухлой ручке браслет и ручку поцеловал, на что явно рассчитывала хозяйка. И даже решил, если интересы дела потребуют, пожертвовать собой и пойти ещё дальше. Пока же подхватил и развил тему пронырливых и излишне дотошных детей, особенно мальчишек, которые вечно суют свои носы куда не следует. Тиран чувствовал, эта тема затрагивает за живое его собеседницу, и опять не ошибся.

Ещё как затрагивала! Фамилия и имя наблюдательного соседского мальчонки сами сорвались с болтливого язычка пани Владьки.

* * *

А потом Тиран в частном порядке плакался в жилетку Янушу. Полицейские тоже люди, и если время от времени не избавляться от накопившихся стрессов, поголовно у всех окажется и печень ни к черту, и нервы никуда. Затем оба полицейских поговорили о деле.

— Так и не раскрыли убийство Двурной, Доминика оставили в покое, убедившись в его алиби благодаря крестинам, а на Райчика и вовсе не вышли. Никакого мотива, следствие пошло по ложному пути, искали клиента убитой проститутки, единственное, что приходило в голову, — ограбление. Её товарки показали, что в тот день Баська успела неплохо заработать. А тут ещё… Когда я теперь перечитываю материалы того следствия, плакать хочется. На каждом шагу — любовь, большая любовь, безграничная любовь! Баська эта так любила своего Доминика, что только для него и работала, а была девушка очень работящая, он же отказывался брать её деньги, потому что тоже любил её больше всего на свете, ей приходилось умолять его принять денежки, заработанные тяжким трудом, а он выкаблучивался и отказывался. Смех да и только! Почему я это ясно вижу теперь, почему тогда не бросалась в глаза абсурдность всей этой истории?

На риторические вопросы ответа не требовалось, поэтому Януш сразу перешёл к делу:

— Должно быть, он здорово поддал, когда проболтался ей о поисках кладов.

— Должно быть. А может, ещё больше захотел возвыситься в глазах Баськи, раз уж был для неё таким кумиром. Вот и не выдержал, похвастался.

Подумав, Януш отказался от своей версии и поддержал соображение, высказанное Тираном:

— Возможно, ты прав. В самом деле, гляди, какая между ними громадная разница: она по сточным канавам валяется, он же взбирается на вершины бизнеса. И ведь не бросил её. Кто знает, может, нравятся ему тощие и рыжие.

— А с соседским мальчонкой я тоже пообщался. Не такой уж мальчонка, лет пятнадцать. И неглупый парень. Ну, с ним я говорил по-другому, он понял, что увиливать нельзя, все рассказал, а запомнил немало. Действительно, видел, как Райчик отправился к озерку, а потом прибежала пани Владя, которую там хорошо знают, и уж так она разорялась, что нет Ярослава! Это ему хорошо запомнилось. И представляешь, тогда никто из следственной группы с ним не поговорил! Конечно, это ещё не доказательство, но очень весомая улика, правда раздобытая с опозданием. Хоть одно утешает: одним нераскрытым делом меньше. Выходит, не напрасно я страдал… А если поймаем Доминика, поставим последнюю точку и в том деле, и в теперешнем.

— Из этого я делаю вывод, что ты очень веришь в Доминика?

— Все факты говорят об этом. Однако и других возможностей я не исключаю. Слишком уж много женского пола замешано в деле, чтобы совсем от них отмахнуться.

Януш целиком и полностью поддержал Тирана:

— И я о том же думаю. И знаешь, все больше убеждаюсь: это дело с двойным дном. К основной линии преступления явно примешивается побочная, я бы расширил круг поисков. Мою Иоанну можешь оставить в покое, уж я-то знаю, когда она говорит всю правду, а когда что-то скрывает. В данном случае, думаю, скоро и всю скажет. А вот что касается Каси… Обязательно надо найти её парня. Пока ещё точно не знаю зачем, но чувствую — он тут замешан.

— Мне тоже хотелось бы с ним познакомиться, — согласился Тиран. — Но вот людей у нас мало, Болек из сил выбивается.

— За Касей стоит понаблюдать особо, придётся уж выделить тебе специального человека. А если так туго с персоналом, пусть хоть время от времени к девушке наведываются, должен же когда-то к ней её парень прийти…

— Слушай! — перебил друга Тиран. — Прекрасная идея! Вернём ей тёткину квартиру. А это такой хлев, что не всякая свинья выживет. С ремонтом и уборкой там работы невпроворот, я буду не я, если парень не захочет ей помочь. А если не захочет, значит, не так уж они любят друг друга и незачем нам на него охотиться, с таким она не станет делиться сокровенным, сам понимаешь…

На этом закончилась беседа Тирана с Янушем, потому что я вернулась с бегов. Как всегда жутко голодная после посещения ипподрома, дома обнаружила лишь макароны, немного масла, одно яйцо и соль. Конечно, при желании и из этих продуктов можно приготовить еду, но как-то не вдохновляло, и я влетела к Янушу. Очень обрадовалась, увидев у него Тирана, ибо мне давно хотелось знать, как выглядит эта засушенная полицейская мумия в нормальной, не официальной обстановке. К сожалению, не удалось узнать, ибо при виде меня Тиран тут же сбежал.

Возможно, он полагал, что общение с подозреваемой в частном порядке нанесёт вред расследованию…

* * *

Я распахнула настежь все окна. Ничего, что на дворе осень, что квартира наполняется холодным воздухом, надо, чтобы как следует проветрилась.

Непросто было открыть окна, пришлось вытаскивать плоскогубцами гвозди, которыми они были забиты, ведь тётка никогда их не раскрывала. Зато, наверное, именно благодаря этому очень хорошо сохранились петли. А пока пускай день и ночь стоят нараспашку, может, улетучится вонь. Времени у меня достаточно, пани Яжембская возвращается только через три месяца.

Натянув толстый свитер, я присела к столу и задумалась. Ничего не делала. Вспоминала. Ни о чем не жалела, ни о чем не печалилась. Какая печаль?

Напротив, меня переполняло чувство облегчения.

И я уже решила: схожу на могилу Райчика, возложу цветы. Когда у него уже будет могила…

Ещё неделю назад надо мной висел кошмар, ведь через три месяца мне предстояло вернуться сюда.

Вернуться в тюрьму. Разумеется, я думала над тем, чтобы поселиться отдельно от тётки, чтобы просто сбежать, чтобы уехать далеко-далеко, за границу, лучше всего в Австралию. Сначала это были просто беспочвенные мечты, потом я стала серьёзнее думать о возможности выезда за границу. В конце концов, сейчас с этим проще, у меня есть специальность, английский я знаю, а к жизненным трудностям мне не привыкать. Удерживал меня Бартек и ещё что-то, возможно, какая-то идиотская порядочность или страх перед законом. В конце концов, она меня вырастила, была все эти годы моей опекуншей, а по закону дети обязаны заботиться о престарелых родителях. И об опекунах, наверное, тоже. А кроме меня, о ней некому было заботиться. При одной мысли об этом волосы вставали дыбом и делалось нехорошо.

Я пыталась не думать об этом и не могла. Мысль о необходимости опеки над престарелой тёткой сама врывалась в меня, как тайфун, как смерч, заполняя все внутри так, что я не могла дышать. Забота о престарелой тётке… Боже, смилуйся надо мной!

Всю жизнь тётка вызывала во мне панический страх, я боялась к ней прикоснуться. И боялась, и брезговала. А она стала притворяться, что слабеет.

При ходьбе еле переставляла ноги, держалась за мебель, вставая с кресла, требовала помочь ей, сгибалась под тяжестью чашки с чаем или буханки хлеба. И все ложь и притворство! Прекрасно ходила и даже бегала, когда думала, что её никто не видит. Но она хотела привязать меня к себе, приучить к тому, что не может обходиться без моей помощи. И через три месяца я должна была вернуться в эту квартиру и взять на себя все заботы о ней: закупать продукты, готовить, подавать ей еду, обслуживать её, пересаживать с кровати на кресло и обратно, помогать одеваться и раздеваться… Быть всегда рядом, чтобы она могла сидеть и смотреть на меня своим ужасным взглядом василиска, которого я с детства боялась, как с детства брезговала прикасаться к ней. При одной мысли об этом мне становилось плохо, меня всю выворачивало наизнанку. И все это должно было навалиться на меня через три месяца и тянуться в бесконечность, ведь она была здорова, ничем не болела, разве только ожирение, но жаловалась на все и вечно ныла. По её словам, была старой, немощной женщиной, изнурённой множеством болезней и постоянно нуждающейся в помощи и опеке. Моей помощи и опеке! А ведь могла прожить ещё пятнадцать-двадцать лет. Двадцать лет каторги!

А поскольку я её хорошо знала, совместная жизнь с ней означала постоянную слежку за мной. Проверяла бы каждую мою вещь, каждую минуту времени, проведённую вне дома. А дома — сидеть в одной комнате с нею, видеть её ненавидящий взгляд, вдыхать исходящую от неё вонь, слышать её хриплое, натужное дыхание. И вечная ругань, постоянные скандалы — словом, все доступные ей способы отравить мне жизнь…

Помню, с каким наслаждением она уничтожала все, что могло принести мне радость. Как-то школьная подруга подарила мне ленточку. Боже, как я была счастлива! У меня ещё никогда не было такой красивой вещи. Сколько же лет мне тогда было? Наверное, одиннадцать… А я как сейчас вижу эту ленту: атласная, голубая, широкая, не очень новая, но это неважно. Тётка в тот же день изрезала её ножницами на мелкие кусочки.

Потом, года через два, из остатков шерсти, найденных в ящике комода, я связала себе крючком шапочку с помпоном. Видно, и тогда я умела делать красивые вещи, шапочка получилась чудесная. Один раз я все-таки сходила в ней в школу, а вечером она уже тёрла ею закопчённые кастрюли… Я ещё удивилась тогда, ведь до этого она никогда не оттирала копоть с кастрюль. Теперь делала это специально, мне назло. Шапку свою я только по помпону и узнала…

И никогда не было у меня ни своего платья, ни даже юбки. Приходилось донашивать её старые вещи, свитера и юбки, только немного укорачивая их. Ходила я, как пугало.

И эта ужасная вонь в доме. Вот в этой комнате, где я теперь сижу, и прошла моя жизнь, жизнь затравленного животного, лишённого всех прав, в том числе и права дышать. Вот в этой комнате я часами просиживала в углу, отвернувшись к стене, чтобы ненароком не глянуть в телевизор, когда она смотрела фильмы. И уйти мне не разрешалось, я обязана быть постоянно у неё на глазах. Читать не разрешалось, заниматься рисованием или лепкой тоже. Впрочем, я и не могла бы ничем заниматься, в моем углу было темно. Часами сидела я, бессмысленно уставясь в стенку, и во мне росла ненависть…

Вот за этим столом она как-то раз в кровь разбила мне пальцы, когда я, закончив делать уроки, украдкой принялась что-то рисовать, надеясь, что тётка не заметит. Вот в этой комнате она рассказывала обо мне всякие гадости людям, изредка приходившим к ней. О том, что я мочусь в постели.

О том, что у меня склонность к воровству и лжи.

О том, что я с наслаждением порчу вещи. Зачем ей это было нужно? И рассказывала так убедительно, что люди ей верили, ведь я же ни слова не могла проронить в собственную защиту. Какие муки я претерпела, видя, что люди сторонятся меня. Сейчас об этом можно вспоминать с улыбкой, но пережитых мук и унижения не забыть.

По всей видимости, она меня люто ненавидела, ведь я была лишь обременительным придатком к деньгам, квартире и имуществу, которыми без меня ей бы не владеть. Почему не убила, не отравила меня? Не знаю.

Возможно, боялась ответственности, возможно, существовали какие-то пункты в завещании бабушки, а может, уже тогда видела во мне свою служанку, которая станет ухаживать за нею, когда старость придёт?

Тётка знала, что пани Яжембская возвращается через месяц. Тётка вообще все обо мне знала, вот только не подозревала о существовании Бартека. Его я изо всех сил укрывала от неё. И со злобной радостью ожидала моего возвращения к ней. «Вернётся кошка к плошке», — насмешливо повторяла она всякий раз, когда я к ней приходила. Через три месяца кончалась моя вольная жизнь, предстояло вернуться в этот ад, в эту вот квартиру…

И вот теперь я сидела здесь одна и мне уже не угрожал кошмар. Стряхнув жуткие воспоминания, я решительно поднялась со стула. Пора браться за дело.

Вроде немного проветрилось, уже не было в комнате такой невыносимой вони. Итак, засучить рукава и приниматься за работу. Надо привести квартиру в более или менее приемлемый вид. Начать, ясное дело, с того, чтобы повыбрасывать как можно больше хлама.

Я прошла в кухню. С неё и начну расчистку квартиры. Большая просторная кухня буквально тонула под нагромождениями старого тряпья, ненужного барахла и хлама, закопчённых и обгоревших горшков и сковородок, кастрюль с остатками закаменевшей пищи, банок с прокисшим и заплесневелым содержимым. Разумеется, проще всего было все это собрать в кучу и вынести на помойку, но поступить так я не могла. Следовало внимательно просмотреть каждую тряпку, каждый горшок. Знала я свою тётку, знала, что обнаруженные полицией деньги и драгоценности составляли лишь небольшую часть припрятанных ею ценностей. А прятала она их в самых невероятных местах. Плюнула бы я на них и выбросила все к черту, если бы речь шла лишь о моем собственном будущем, в теперешних же обстоятельствах я просто обязана была подумать о Бартеке. С помощью денег, возможно, удалось бы кое-чего добиться, да и о нашем совместном будущем следовало подумать. О наших детях. А я очень хотела иметь детей и обеспечить им безбедную жизнь. Нашим с Бартеком детям! Зная меня, тётка на том свете наверняка потирает руки от радости, предвкушая, как я по свойственному мне отношению к ценностям выброшу их на помойку. Не дождётся! Не выброшу, все здесь обыщу! Не доставлю ей такого посмертного удовольствия.

Уж как она умудрилась это сделать — не знаю, но в очень старом, непочатом, в фабричной упаковке пакете муки старуха спрятала шесть «свинок», золотые старинные пятирублевые монеты. Кроме «свинок» в пакете находилось множество червей и той моли, которая заводится в пищевых отходах. Теперь она разлетелась у меня по всей кухне. Отчаявшись справиться с насекомыми, я решила отложить это дело до капитального ремонта, а пока занялась старой посудой, уж её-то можно повыбрасывать не глядя. Вытащила все старые горшки и кастрюли, покорёженные сковороды, дырявые миски, щербатые тарелки, сложила в кучу, намереваясь это немедленно оттащить на помойку. И уже стала заталкивать их в сумку, как меня словно что кольнуло. Вытряхнув уже уложенные, снова принялась складывать, предварительно внимательно оглядывая со всех сторон каждую вещь.

К днищу одного из старых горшков оказался приклеен целлофановый пакетик, а в нем — золотой браслет из тонкой чеканки изящных звеньев. На крохотной пластинке выгравировано: «Моей дорогой Аночке — Тадеуш».

Милостивый боже! Анна и Тадеуш! Мама и отец…

Сколько просидела я над браслетом, прижав его к лицу, — не знаю. Перецеловала каждую пластиночку. Может, смешно и глупо, но ведь его носила моя мать…

Теперь я принялась тщательно просматривать каждый предмет. Черт с ними, с ценностями, но ведь могут попасться и вот такие совершенно бесценные предметы, память о родителях. Из книги, которую мама подарила отцу, тётка вырвала страницу с дарственной надписью. Я успела её прочесть, на следующий день от странички остались лишь обгоревшие клочки. С маниакальным наслаждением уничтожала старая ведьма все, что осталось от моих родителей, стремясь уничтожить и саму память о них. А вот драгоценностей не уничтожила, видно, не поднялась рука у старой скряги. Хотя, кто знает, может, у неё был и другой какой расчёт? Ясно одно: мне они никогда не были бы возвращены.

Как никогда не собиралась возвратить мне и сберкнижки. Обнаружив их, я просто глазам своим не поверила. А обнаружила их в старой матерчатой торбе, битком набитой драными чулками и прочим вонючим тряпьём. Работала я в перчатках, и все равно с трудом заставила себя взять в руки эту торбу. Вывалив на пол кучей её содержимое, я принялась ворошить его щипцами, которыми вынимают из бака прокипячённое бельё. На дне кучи обнаружились две сберегательные книжки на моё имя. Судя по дате, их открыла моя бабушка незадолго до смерти. Вклад на колоссальную сумму более двух миллиардов злотых!

Господи, а мы с Бартеком столько настрадались из-за каких-то несчастных восьмидесяти миллионов. Много чего произошло в нашей стране за истёкшие двадцать с лишним лет, инфляция, перерасчёт, но наверняка набежали огромные проценты. На последней страничке одной из книжек была доверенность на тётку. Почему она не прикоснулась к деньгам? Почему она не сняла их с книжек и не припрятала по своему обыкновению? Опять какой-то тайный расчёт? Или просто жаль было лишаться процентов?

Как хорошо, что теперь у меня есть эти деньги!

Очень облегчат жизнь. Хватит на все: привести в порядок квартиру, закончить учёбу, не думать о хлебе насущном, не надрываться над срочными заказами, путешествовать по свету… Как умно поступила моя бабушка!

Теперь я простила ей ужасное решение поручить меня своей сестре. С той самой минуты, когда пани Крыся рассказала мне все, я никак не могла понять такого решения и простить его. Ведь не могла же бабушка не знать своей сестры! Лучше бы бросила меня на произвол судьбы… Ладно, пусть детство и молодость загублены, теперь я простила бабушке все, благодаря этой находке оставшуюся часть своей жизни я проживу безбедно. И я мысленно попросила у бабушки прощения за то, что упрекала её.

Придя в себя после очередной находки, я вернулась к наведению порядка. Хорошо хоть в квартире не было тараканов. Вот уж поистине нет худа без добра! При тёткиной «аккуратности» квартиру бы заполонили тараканы, в этой грязи им просто раздолье. Однако тёткин бзик на почве мухоморов в данном случае обернулся для меня просто благодеянием, ведь отраву тётка испытывала на всяких домашних паразитах. Правда, вонь в квартире страшная, ну да постепенно выветрится.

Хорошо, что лифт работал, иначе мне пришлось бы набегаться, выбрасывая на помойку тонны всевозможного хлама и мусора.

К вечеру я успела очистить всего-навсего два кухонных шкафчика. Ничего удивительного, раз уж я решила искать тщательно и осматривать буквально все. Вот пришлось высыпать из бумажных пакетов и матерчатых мешочков крупу, муку и прочие сыпучие субстанции — упомянутая моль летала по кухне уже целыми тучами, вот и пришлось ложкой на длинном черенке вычерпывать из стеклянных банок какие-то прокисшие маринады и пузырящиеся варенья и повидла. В куче того, что некогда было ячневой крупой, я обнаружила кольцо: крупный брильянт в окружении маленьких сапфирчиков. У мамы были голубые глаза…

Сердце переполняла радость. Не удалось тётке перехитрить меня! Очень хотелось поделиться своими открытиями с Бартеком. Собрав очередную порцию грязных банок и набив очередную сумку протухшими червивыми крупами, чтобы выбросить их на помойку, я со всей этой тяжестью спустилась на лифте. В холле, у стены с почтовыми ящиками, какой-то мужчина занимался починкой велосипеда. Жильцов нашего дома я в принципе знала, хотя бы внешне, а этот был явно чужой. С какой стати вдруг посторонний мужчина занимается своим велосипедом в нашем холле?…

Ответ напрашивался сам собой: он торчит тут из-за меня. Или следит за мной, или ждёт, не появится ли Бартек. Если следит за мной, может сидеть до посинения, мне наплевать. Хотя… Хотя тоже ничего хорошего. Значит, мне не поверили?

Открытие меня встревожило, но не очень. Видимо, переполнявшая все моё нутро радость покрыла это нутро защитным слоем, не пропуская стрессов, которые разрушают нервную систему. Что в такой ситуации следует предпринять? Понятно, предупредить Бартека. Не выводить их на него, а запросто могла бы, не обрати внимания на этого, с велосипедом. Значит, надо предупредить по телефону.

Вернувшись в квартиру, я по очереди обзвонила его отца и мать и поймала Бартека у матери. Велела ему немедленно отправляться ко мне на Граничную и там затаиться в моей квартире, света не зажигать.

Очень надеялась: если следят за мной, то на Граничной может не быть наблюдателя и Бартек успеет проскочить в квартиру, пока следят за мной тут. А уж я постараюсь их задержать. Их или его, может, тот, с велосипедом, один приставлен ко мне. Пожалуй, стоит отправиться в какое-нибудь кафе и посидеть там, притворяясь, что кого-то жду. Потом сделаю вид, что не дождалась, и вернусь домой на Граничную.

А утром первая выйду, за мной потянется стража, и Бартек сможет спокойно покинуть квартиру. Договоримся с ним, как будем впредь вести себя. Надеюсь, телефон мой ещё не прослушивается? Не дай Бог слышали мой разговор с Бартеком.

Бартек согласился, но предупредил, что у него ночная работа и ему к десяти вечера надо быть на месте. Надо так надо, сделаем так, чтобы из моего дома он вышел незамеченным.

Я ещё раз спустилась на лифте с мусором. Мужчина в вестибюле кончал ремонтировать свой велосипед, интересно, чем он займётся, если с ремонтом покончит, а я ещё свою уборку не закончу? Пришлось поторопиться специально, чтобы не задерживать человека… Когда я выходила из дома, его велосипед стоял уже готовый. Он вышел следом за мной, сел на велосипед и поехал в сторону Пулавской.

Больше я не стала за ним наблюдать, не надо усложнять ему работу. В кафе шла не оглядываясь.

В «Мозаике» села за столик и, как было задумано, делала вид, поглядывая на часы, что кого-то жду. Не дождавшись, через полчаса вышла и отправилась домой.

Бартек в ванной читал газету. Правильно сделал, не зажигая света в комнатах. Я так и не могла определить, следила ли полиция за мной, но на всякий случай мы решили соблюдать осторожность. Я Бартеку обо всем рассказала, показала обнаруженные в тёткиной кухне сберкнижки, браслет и кольцо.

Странно, что тебя полиция не подозревает в убийстве тётки, сказал Бартек, уж у тебя был повод — лучше не придумаешь, не исключено, он же мог стать и смягчающим твою вину обстоятельством. Любимая, сказал он, у меня опять хорошо оплачиваемая работа, не беспокойся, легальная, и я больше не дам себя облапошить, предприятие солидное. Только вкалывать приходится по-страшному, но я все-таки попробую выпросить выходной, чтобы помочь тебе с уборкой тёткиной квартиры, нельзя же одной надрываться. Тяжести должен таскать я, а не ты.

Я успокоила парня, он ещё успеет мне помочь, пока я и сама потихоньку управлюсь, надо все как следует просматривать, прежде чем выбрасывать, а до ремонта и вовсе ещё далеко. Конечно же, он мне поможет, ведь это будет наша общая квартира. А пока, на всякий случай, нам не следует часто встречаться, надо соблюдать максимальную осторожность. Раз за мной следят, то и его могут засечь. Я дала Бартеку ключи от тёткиной квартиры. Он обрадовался, сказал, я сегодня после смены там пересплю, ведь кончу рано утром, не будить же родителей на рассвете, а к тебе приходить опасно. Я одобрила этот план, и в самом деле, в квартире тётки безопасней, пост там не установили, а следят за мной, значит, здесь, например, кто-то может его подстерегать, возможно, я привела за собой хвост. Искать же его на Вилловой вряд ли кому придёт в голову. Я только предупредила Бартека, что там сущий хлев, правда, уже не такой ужасный запах, потому что немного проветрилось, да и на ночь я оставила окна открытыми. Ничего, сказал он, вода там в кране есть? Вот и хорошо, больше мне ничего не требуется.

Из квартиры я выпускала его, проявив максимальную осторожность. Убедилась, что на лестничной площадке никого нет, нет никого этажом выше и ниже, он выскользнул из двери так, чтобы нельзя было заметить его через глазок в двери соседа напротив, на лифте спустился с седьмого этажа.

Я не сразу отправилась спать, долго ещё сидела, рассматривая браслет и кольцо моей матери. Единственные её вещи, которые у меня были, если не считать фотографий. Она носила эти безделушки, она держала их в руках, любовалась ими…

Проснулась я среди ночи в холодном ноту и не сразу поняла, что меня разбудило. Потом сообразила: подсознательно ощущала нависшую над Бартеком опасность, только теперь отчётливо осознала её. Как я вообще могла об этом не подумать?! Он вернётся измученный и голодный, в доме тётки — ни крошки съедобного, зато в кухне остатки кофе и, самое страшное, бутылки коньяка. И он может отхлебнуть из бутылки, а я не знаю, не подмешала ли туда тётка своего мухомора! В буфете стоит несколько бутылок, их приносили в своё время пани Крыся и Райчик. В одной из них раствор с мухомором, и я отлично знала, в какой именно, эта бутылка ничем не отличалась от остальных, полиция не обнаружила яда и не забрала коньячную бутылку с ним, полиция реквизировала лишь поллитровку из-под уксуса, стоявшую в кухне на полке, а коньячные бутылки не тронула. Бартек может отпить глоток, и кто поручится, что не из той, с мухомором?!

У меня тряслись руки, я никак не могла набрать номер на телефонном диске, вызывая такси. В своём проклятом воображении я так явственно видела эту сцену, что от ужаса почти теряла сознание. Вот он входит в квартиру, смертельно уставший, открывает буфет, видит несколько коньячных бутылок, берётся за первую попавшуюся, наливает в рюмку, выпивает… Может, делает это как раз вот в это мгновение!

Может, сразу вызвать и «скорую помощь»?

С трудом удержав себя от второго звонка, я на лифте спустилась вниз. Он так медленно полз, что от нетерпения я притопывала ногами. Выскочила из подъезда, и как раз подъехала машина такси. Водитель попался хороший, по ночному городу нёсся, как на рейде в Монте-Карло. Ещё по дороге я приготовила деньги, сунула ему в руку, как только затормозил у дома тётки, и как полоумная кинулась в подъезд. Лифт, к счастью, стоял внизу, опять тащился, как черепаха, наверняка по лестнице я бы быстрее взбежала.

Дверь квартиры я отперла бесшумно, когда-то сама смазала замок. Бартека не было! Я поняла это по отсутствию в прихожей его куртки, он всегда автоматически, входя в квартиру, вешал её в прихожей.

Огромное, ни с чем не сравнимое чувство облегчения! Значит, ещё не пришёл, значит, не хлебнул отравы. Скорее, скорее, первым делом вылить эту гадость, сделаю это немедленно, чтобы никогда больше не испытывать такого дикого страха. И кофе выброшу, и остатки чая, все выкину к чертям, тётка могла отравить все на свете…

Где-то, на краю сознания, мелькнула мысль, что полиция, по всей вероятности, брала пробы продуктов на анализ, иначе вряд ли оставила бы их в доме, но это неважно, плевать мне на их анализы, лучше не рисковать.

Немного успокоившись, я сделала шаг к буфету и вдруг остановилась. В квартире кто-то был. Не знаю, как я об этом догадалась, не было слышно ни звука. Просто всем своим существом ощутила: кто-то скрывается в спальне. Бартека не могло быть, тогда кто? Полицейский? Взломщик? А может, тёткино привидение?

Если полицейский, решила я, скажу ему правду об отраве в коньячной бутылке, скажу, что внезапно вспомнила, приехала, чтобы вылить эту гадость, как бы кто ещё не отравился. И вылью, а сама побыстрее выскочу из квартиры и перехвачу Бартека внизу. А если это какой бандит? Оглядевшись, я схватила первое, что подвернулось под руку: на будете в куче ненужного хлама валялась давным-давно отвалившаяся ножка от кресла. Лучше бы вооружиться, конечно, массивным подсвечником, но он стоял в прихожей на столике. А неизвестный в любой момент может выскочить.

И тут меня охватило бешенство. Да черт с ним, с этим неизвестным, кем бы он ни был! Забрался в спальню — пусть там и сидит, а я примчалась затем, чтобы вылить отраву, и в первую очередь займусь ею! А уже потом тёткиным привидением или грабителем.

Отложив своё оружие, я повытаскивала из буфета бутылки с коньяком, поставила их рядком у раковины и принялась за дело. Начала с той, в которой была отрава.

— Сдурела? — услышала я за спиной злобный шёпот. — Кончай, 6… добро переводить!

Я уже выливала третью бутылку и за бульканьем не услышала звука шагов. Обернулась.

Совершенно незнакомый тип. По виду — явный громила, небритый и грязный, хоть и довольно смазливый. В руке сжимал тот самый подсвечник, из прихожей. Я замерла от неожиданности, пялилась на него, а коньяк продолжал литься из бутылки, пока весь не вытек. Осталась теперь только одна полная. Испугалась я, конечно, но этот испуг был ничем по сравнению с ночным ужасом, когда я дрожала за жизнь Бартека.

Громила тоже молча смотрел на меня, но теперь в его глазах появилось другое выражение. Он хрипло пробормотал:

— Ну и краля!

— Как вы сюда… — сердито начала я, но он не дал мне закончить. Подсвечник с грохотом свалился на пол, громила накинулся на меня и, обхватив обеими руками, сделал попытку повалить на пол.

За те два года, как я ушла от тётки, мне многого удалось добиться. С какой-то необыкновенной жадностью старалась я наверстать упущенные годы, занималась всем, чего лишена была раньше. Научилась плавать и танцевать, активно занималась спортом — уже неплохо играла в теннис, каждое утро не ленилась ездить на Служевец, где с шести утра овладевала премудростями верховой езды. Получила водительские права. Занималась гимнастикой. Стала ловкой и сильной, и теперь, в минуту опасности, эти качества мне очень пригодились. Повалить меня на пол он не смог, ноги словно вросли в пол, а рукой я за что-то ухватилась. Сопротивлялась я яростно и, улучив момент, впилась зубами в его руку. Вскрикнув от боли, негодяй хотел стукнуть меня по голове кулаком, но я уклонилась, кулак лишь слегка задел волосы. Протянув руку назад, он схватил одну из опорожнённых мною бутылок. Я последовала его примеру и, схватив последнюю полную, одновременно изо всей силы ударила его каблуком по коленной чашечке. От боли он на секунду выпустил меня, я отскочила к окну. Он замахнулся на меня своей бутылкой, я сделала то же самое. И опять опередила его на доли секунды. Моя бутылка оказалась нападающей, его защищалась. Бутылки столкнулись в воздухе и со звоном разбились. На голову громилы посыпались осколки стекла, коньяком залило лицо.

У меня в кулаке оказалось зажатым горлышко разбившейся бутылки, и я изо всей силы всадила это горлышко ему в голову! Густая нечёсаная шевелюра самортизировала удар, но я все-таки здорово его ранила. Брызнула кровь.

С бешеными проклятиями он ринулся на меня, ярость, коньяк и кровь заливали его лицо. Ни он, ни я не слышали, как в квартиру вошёл Бартек. Увидела я его лишь тогда, когда громила отлетел к стене. Удар был нанесён с такой силой, что кухонная полка, в которую он врубился, свалилась ему на голову. Бартек кинулся ко мне, и это было его ошибкой: громила вскочил на ноги, стряхнул с себя обломки и осколки посуды и кинулся к выходу. Бартек бросился за ним.

Я помчалась следом, крича, чтобы оставил в покое бандита. Не знаю, послушался бы меня Бартек или нет, но исход битвы решил сам бандит, стремительно сбежав с поля боя. Когда мы с Бартеком выскочили на лестничную площадку, негодяй был уже далеко внизу. Он не топал, пытался бежать бесшумно, наверное, был в соответствующей обуви, но в предутренней тишине его шаги гулко разносились в пустом подъезде.

Заперев дверь, мы с Бартеком вернулись в кухню. Сначала молча глядели друг на друга, потом Бартек, не снимая куртки, похлопал себя по карману и шутливо заметил:

— Видишь, любимая, иногда и я бываю умным.

Подумал, тут ничего не найду, и на всякий случай прихватил вот это с собой. Оказывается, очень кстати.

И он извлёк из внутреннего кармана куртки маленькую плоскую бутылку коньяка. Передал её мне, а сам снял куртку и вышел в прихожую, чтобы повесить её.

Я взяла в руки бутылку, и на меня вдруг напал припадок истерического смеха. Смеялась и смеялась, никак не могла остановиться.

— Что с тобой? — удивился Бартек, вернувшись.

— Вот уж и в самом деле тут ничего не найдёшь! — сквозь смех произнесла я. — Наоборот, было много бутылок, да я вылила коньяк, а последнюю бутылку разбила об его голову.

— Но эту не будешь разбивать? — встревожился Бартек.

— Нет, не буду. С тобой все в порядке?

— Со мной? — удивился он. — Со мной-то все, меня он и пальцем не тронул, а вот с тобой…

И он оглядел следы побоища в кухне.

— Со мной тоже все в порядке. А глоточек спиртного и впрямь не помешает.

Мы с ним выпили по глоточку. Нам обоим нужно было прийти в себя. Помогло.

— И в самом деле, слишком много сюрпризов в последнее время, — сказал Бартек. — Откуда он здесь взялся, этот мерзавец?

— А ты что, знаешь его?

— Знаю, тот самый, из Константина.

Какой-то рок нас преследует, неужели так никогда и не удастся отделаться от того, что произошло?

Вынув из шкафчика запылённые стаканы, я тщательно вымыла их — не все же пить из горлышка — и разлила по стаканам остатки Бартекова коньяка.

Уже немного успокоившись, мы стали обсуждать последнее происшествие.

— Как эта скотина проникла сюда? — вслух раздумывал Бартек. — Или отмычкой открыл замки, или Райчик дал ему ключи. Ты как думаешь?

— Не знаю, и то, и то возможно. Во всяком случае, завтра же, нет, сегодня, сменю замки. Здешний дворник очень хорошо умеет их вставлять, куплю что-нибудь получше. А зачем он вообще сюда явился?

— Лучше скажи, зачем ты сюда явилась.

Вздохнув, я допила свой коньяк и призналась.

Все рассказала: как проснулась среди ночи, как испугалась за него, как сломя голову кинулась сюда.

Даже рассказывая, я вся дрожала. Бартек попытался меня успокоить, и ему это удалось. Любимая, сказал, только теперь я понял, как же ты замоталась со всей этой историей, если позабыла о тёткиных мухоморах. А этот мерзавец явился наверняка для того, чтобы хорошенько обыскать квартиру, знал наверное, что тут ещё много чего можно найти. Интересно, что вообще делает твоя полиция? Или у этих глин мозги вообще не варят? Неужели не вычислили его? Неужели до такой степени ничего так и не поняли?

Не знала я, о чем глины думают, а если по-честному, то ведь и сама всеми силами старалась им заморочить голову, может, они и в самом деле запутались.

Впрочем, неужели уж они такие беспомощные, что из-за ложных показаний одного свидетеля у них рушится вся концепция следствия? Да нет, вряд ли.

Тут я вспомнила, как выглядел бандит, грязный и небритый. Щетина трехдневной давности, если не больше, так что, возможно, полиция и ищет его, а он скрывается. Отращивает бороду, потом изменит внешность, его и не распознают. Может, он не знал, что полиция передала мне квартиру, думал, тут никого нет, пересидит несколько дней спокойно, потом скроется. Может, напрасно я опорожнила бутылки с коньяком?… Пусть бы угостился мухомором.

— До мухомора он мог и не добраться, — заметил Бартек. — Мог начать с неотравленных, трех бутылок ему хватило бы дня на два. Послушай, ты и в самом деле подозреваешь свою тётку в том, что она способна отравить все на свете?

— Я не подозреваю, я знаю.

Бартек долго смотрел на меня, потом произнёс:

— Любимая, пора тебе начинать наконец нормальную жизнь. Ладно, наведи здесь порядок, раз уж ты так решила, у меня осталось на неделю работы, придётся вкалывать и днём, и ночью, время поджимает. Мне дали неплохой аванс, по окончании получу хорошие деньги. И тогда я сам займусь квартирой, так что все тяжёлое оставь мне. А пока будешь здесь крутиться, запирайся и на ключ, и на цепочку.

Я спросила, стоит ли мне рассказать полиции о взломщике. Он подумал, ответил не сразу.

— Все зависит от того, как ты объяснишь своё присутствие в этой квартире в четыре часа утра. Без всякой причины человек в такую рань по городу не носится.

— А я уже придумала причину. И даже не очень совру. Среди ночи вспомнила об отраве и уже не могла заснуть. Решила, уж лучше поеду и вылью, чем мучиться, все равно не смогу заснуть.

— Что ж, правдоподобное объяснение. И расскажи им в подробностях о взломщике, опиши его внешность. Если не идиоты, поймут — тот же, что и в Константине орудовал. Хотя, кто их знает… Может, там его никто не видел? Ну да ладно, ты расскажи о взломщике, а у меня возникла одна идея…

* * *

— Анонимный звонок, — торжественно сообщил Болек, трудясь над уткой с яблоками.

Приготовление утки не доставило мне особого труда, если честно, я купила её в уже готовом виде в баре «Корнер».

Мы с Янушем вопросительно смотрели на поручика Болека, ожидая продолжения, и он продолжил:

— Некто позвонил по телефону и попытался шёпотом сделать важное сообщение. А иногда, для разнообразия, говорил в нос. Знаете, когда у человека сильный насморк, он говорит в нос? Вот и этот, похоже, зажал нос двумя пальцами и говорил. Чтобы не узнали по голосу.

— А почему он не ограничился только шёпотом?

— Потому что мы его совсем не слышали, вот и пришлось анонимному информатору перейти на насморк.

— Так что это была за информация?

— Очень краткая. Он знает, кто пристукнул мужчину в ветеринарной клинике. Дал подробное описание внешности убийцы. Получается, Доминик. И ещё: он отращивает бороду. Кася подтвердила.

— Излишне кратко, — поморщился Януш. — Пожалуйста, немного подробнее. Какая связь между Касей и Домиником?

— Доминик вломился в квартиру на Вилловой и напал на Касю. Не для того, чтобы убить, пытался изнасиловать. И Кася утверждает: он отращивает бороду.

— А когда это произошло?

— Ночью. Точнее, на рассвете.

Было совершенно ясно: пока Болек не разделается с уткой, будет отделываться короткими высказываниями в телеграфном стиле, связного рассказа из него не выудишь. Пришлось набраться терпения и ждать. К счастью, утка — не страус, кончилась довольно быстро. И Болек сообщил подробности:

— Позвонивший в полицию неизвестный утверждает, что библиотекаря прикончили потому, что тот пытался помешать грабителям. Да, мы так и не узнали, кто звонил, назвать себя он отказался. А потом позвонила Кася со своим сенсационным сообщением.

Тиран попросил её приехать. Она сказала, что проснулась среди ночи от ужаса, внезапно вспомнив об отраве, спрятанной дорогой тётей в буфете. Она её и в коньяк подлила. Вот Кася и сорвалась с постели и ночью помчалась в такси на Вилловую. Доминик уже был в квартире, напал на девушку, когда она в кухне выливала в раковину содержимое коньячных бутылок. Ясно, она о Доминике, как таковом, представления не имеет, просто описала бандита, напавшего на неё. Опознала Доминика по фотографии и сообщила, что бандит несколько дней не брился.

Ясно, отращивает бороду, чтобы изменить внешность.

Очень ценная информация! Девушка была взволнована, но показания давала чёткие и ясные.

— А этот Доминик её… ничего плохого ей не сделал? — забеспокоилась я.

— Нет, не смог. Она огрела его по голове уцелевшей бутылкой с коньяком и потом ещё поранила: разбила об его голову оставшуюся полную бутылку коньяка и разбитым горлышком ранила в голову, он и сбежал — видит, не справиться с девкой. Бутылка, всем известно, очень подходящее оружие, а Кася девушка спортивная, не какое-нибудь лилейное создание. Доминик тоже не Геркулес, вот если бы на его месте оказался Райчик, девушке пришлось бы труднее… До того, как приехать к нам, Кася уже успела сменить замок в дверях квартиры.

— А кто вставлял ей новый замок? — не преминул поинтересоваться Януш. — Не сама же…

Болек понял смысл вопроса.

— Нет, не её парень, тот так и не появлялся. Дворник. А Кася по нашим расспросам поняла, что её ночной грабитель уже разыскивается нами, и предположила, что он, видимо, состоял в сговоре с Райчиком и от него получил ключи от тёткиной квартиры. У Райчика, по её словам, ключи наверняка были, ведь он был частым гостем тётки, она его чаем поила, он мог воспользоваться случаем, снять незаметно слепки с ключей и сделать дубликат.

— А в квартиру полез затем, чтобы её хорошенько обыскать после того, как полиция сделала своё дело и ушла. Наверняка от Райчика знал, что хозяйка квартиры имела привычку прятать свои сокровища, — предположил Януш. — Теперь я, пожалуй, готов поверить в то, что именно Доминик похитил золото, которое отыскал в стене Райчик. Наверняка они уговорились с Райчиком, и он поджидал за дверью. Открыл дверь своим ключом или отмычкой, увидел два трупа, схватил ценности и смылся. Ни к чему не прикасался, вот поэтому Яцусь и не мог его вычислить.

— Вспомните, он ведь появился у дверей квартиры, когда в ней уже была полиция, — напомнила я. — Его Иола видела. Зачем тогда было ему приходить? Опасно ведь.

— Спрятал добычу и явился посмотреть, что происходит, — не очень уверенно предположил Януш.

Поручик Болек пожал плечами.

— Ты сам не веришь тому, что говоришь. Если грабанул золото, ему до лампочки, что там происходит. Да и не такой он дурак, чтобы не понимать, насколько рискованно появляться на месте преступления.

— Конечно, мне тоже представляется сомнительным такое объяснение, — согласился Януш. — А Тирану не следовало так быстро освобождать квартиру, надо было обыскать её всю тщательно, каждый сантиметр. А вы сделали только поверхностный обыск…

— Кто же знал? Мы расследовали убийство, и тут нашей бригадой было сделано все необходимое. Естественно, мы прежде всего накинулись на свежий бардак, устроенный погибшим взломщиком, ведь это напрямую было связано с преступлением. И Яцусь действительно извлёк из него кое-какие отпечатки пальчиков. А остальное нам ни к чему.

Я убрала со стола пустое блюдо из-под утки и грязные тарелки, поставила чистые и достала из холодильника десерт — салат из фруктов со взбитыми сливками. И все это делала автоматически, не видела ни салата, ни тарелок. Перед глазами предстала квартира на Вилловой с двумя трупами. Болек прав, зачем им было её обыскивать? Мотивы, причины двойного убийства лежали как на ладони. А прочее…

Наследница убитой хозяйки квартиры пока пребывала в туманной дали, её почти не подозревали. И нет такого закона, который обязывает отбирать имущество у наследника жертвы. Наследование имущества само по себе — не преступление, а тут и вовсе дело шло не о наследовании, а получении своего собственного. Кристина Пищевская уверяла, что все имущество, все ценности в квартире на Вилловой являются собственностью Каси, а у тётки они, можно сказать, находились во временном хранении. Вот пусть Кася теперь сама их и разыскивает. А если Райчик о ценностях знал, мог и Доминику о них сообщить, и теперь Доминик решил ещё немного нажиться.

Вполне логичное предположение.

— А он что-то прихватил? — небрежно поинтересовалась я.

— Кто? — не понял Болек.

— Доминик.

— По словам Каси — ничего. Выскочил из квартиры, обеими руками обхватив окровавленную голову. Если до этого не сунул в карман чего-нибудь, но об этом Кася не знает. И девушка сказала Тирану прямо: если что найдёт в квартире, принадлежавшее её родителям, никому не покажет. Тиран не возражал — её право.

— Меня очень интересует тот неизвестный, который позвонил, — сказал Януш. — Не он ли тот самый четвёртый неизвестный?

— Думаю, он, — согласился с Янушем поручик Пегжа. — Мне кажется, дело обстоит следующим образом: в банду он вступил для того, чтобы принять участие в поисках кладов и разбогатеть. Убийство не по его части, это его отпугнуло, возможно, и с Домиником полаялся, а теперь боится всех — и нас, и Доминика. Поэтому к нам с повинной не идёт, но и покрывать убийцу не хочет, вот и решил анонимно позвонить в полицию.

— А больше он ничего не сообщил?

— Ничего. Собственно, только описал внешность Доминика. А теперь, когда Кася рассказала нам о грабителе в квартире, знаем, что Доминик в Варшаве, никуда не смылся. Знать бы ещё, где его малина!

— Между прочим, последние четыре дня мог спокойно жить на Вилловой.

— Вряд ли. Поскольку это нам тоже пришло в голову, мы порасспрашивали Касю. По её словам, нет никаких следов того, что этот бандюга жил в квартире хоть день, просто копался в вещах, это она заметила.

— А на чердаке? — снова вмешалась я в разговор. — Чердак-то вы, надеюсь, наконец осмотрели?

Поручик Болек смущённо ответил:

— На кой нам чердак? Нет, его мы так и не обыскивали.

— Ну, знаете! — рассердилась я. — Известно, сами туго соображаете, но ведь я вам ещё когда о чердаке говорила! Из-за вашего проклятого Тирана, ведь он меня подозревал. Ну, я тогда ещё и рассказала именно вам, уважаемый, как бы я поступила на месте грабителя. Схватила бы найденное Райчиком золото, на лифте поднялась на чердак и там припрятала до поры до времени. Поднялась на лифте! Меня бы никто из соседей и не заметил. А чердак я сама лично обследовала, очень подходящее место для укрытия краденого. Кстати, и для малины тоже подходящее. Правда, нет там ванной, ну да некоторые прекрасно и без неё обходятся.

Не доев фруктовый десерт, Болек выскочил из-за стола и схватился за телефонную трубку. Подождав, когда, дав распоряжение, он вернулся к десерту, я напомнила ему о том, что полицейские могут обнаружить на чердаке и отпечатки моих пальцев, чтобы не сделали поспешного вывода о моей сопричастности к воровской шайке и сотрудничестве с Домиником.

С них станется… Так что пусть Тиран помнит об этом с самого начала, а не спохватывается в конце.

— Да ты не волнуйся, — успокоил меня Януш. — Я думаю, теперь уже поздно, обыскивать чердак следовало ещё тогда, по горячим следам.

— Отвяжись! — раздражённо пробурчал поручик, очень недовольный собой. — Не было у нас никаких предпосылок. Ничто в осмотре места происшествия не указывало на связь с чердаком. Пани Иоанна может себе домысливать, её право, но домыслы писательницы ещё не являются доказательством. А вообще, сам знаешь, лучше позже, чем никогда.

И, представьте, уже на следующий же день выяснилось, что поручик Болек был абсолютно прав…

* * *

Естественно, Яцусь оказался в составе следственной бригады, которая поздним вечером прибыла на чердак дома на Вилловой. Оказался, хотя это не входило в его обязанности. Просто кто-то невзначай «проговорился» о готовящейся операции, и чёртов щенок добровольно вызвался поучаствовать. Члены бригады встретили Яцуся с распростёртыми объятиями. По двум причинам. Во-первых, вся варшавская полиция знала о сверхъестественных способностях Яцуся, во-вторых, коллеги уже давно держали пари на крупные суммы, что нахальный прорицатель вот-вот споткнётся и допустит промашку. Коллеги и сами не знали, чего бы им больше хотелось. В участии ясновидящего особенно были заинтересованы те, что поставили крупные суммы на его промашку, — надо же человеку дать шанс промахнуться.

На чердаке следственная бригада со всей определённостью выявила многочисленные следы пребывания людских существ, отчётливо представшие перед полицейскими на толстом, многовековом слое пыли.

Яцусю самому было интересно, что он тут обнаружит, и парень энергично принялся за дело. Сушилка его не заинтересовала, реликты пиров и сиест, заявил самонадеянный щенок, никакого отношения к их делу не имеют. Коллеги немедленно воспользовались возможностью заловить прорицателя на допущенной промашке и тщательно обследовали сушилку. И ничего не обнаружили, кроме двух бездомных кошек!

Значительно больше интереса вызвали у Яцуся комнатки по другую сторону коридора.

— Ага! — радостно заявил чёртов щенок, едва переступив порог первого помещения. — На этом ложе совсем недавно некто отдыхал, это я вам говорю! Спал и сны видел. Вон там бомж ночевал месяца два назад, а тут совсем свеженькие следы. Суток не прошло.

— С чего этот самонадеянный тип взял, что сутки назад? — недоверчиво пробурчал один из его коллег. — А может, двое суток?

— А вот об этом ты его спроси сам! — ответил второй. — У него нюх на такие вещи, и, сколько я его знаю, нюх никогда проклятого щенка не подводил. Как у собаки. Собака бы тебе тоже сразу сказала, когда именно тут валялось вонючее человеческое существо.

— А если существо не вонючее? Если оно принимало душ?

— Тогда тем более…

На чердаке работали знатоки своего дела, опытные специалисты. Прежде чем войти в подлежащее осмотру помещение, они все как следует посыпали порошком и обнаружили множество отпечатков, в основном пальцев. Порошка не жалели, а отпечатки тщательно исследовали и с лёгкостью отличали среди них мужские и дамские. В том числе и среди отпечатков подошв. Случается, конечно, когда мужчина влезает в дамские туфельки на высоких каблуках, чтобы ввести в заблуждение полицию, случается, что и дама ходит в мужских ботинках, но у полиции есть свои способы не попасться на такую удочку.

— Вот здесь ножки, а здесь ручки, — радовался Яцусь. — Хмелевская собственной персоной, это я вам говорю. Посмотрим, что эта холерная баба тут делала, и оставим наконец её в покое.

— Это ещё почему?

— А потому, что не она спала на этом царском ложе, а совсем другой человек. И я знаю кто. Глядите, вот пальчик, а вот ещё пальчик, а вот и вся ручка целиком. И если это не ваш паршивый Доминик, можете плюнуть мне в рожу.

— И себе тоже! — пробормотал глава следственной группы… — Где мы только этого Доминика не искали… Ну вы у меня и орлы…

Закуток за первым помещением оказался ещё интереснее. Там кто-то основательно потревожил пыль и паутину, пробираясь в угол за поломанной этажеркой. И что-то в этом углу искал, переворошив горку старых цветочных горшков с остатками земли в них. С лупой в руках Яцусь долго изучал оставленные неизвестным следы и наконец поставил диагноз: племянница.

— Здесь копалась ваша распрекрасная Кася. Видно, любит рыться в грязи, вот и тут рылась. Это я вам говорю. А если очень попросите, могу сказать и больше: они тут были не вместе.

— Кто не вместе?

— Кася и Доминик. Каждый из них по отдельности посещал чердак. Кася раньше, Доминик позже.

Сообщение о Касе не сразило наповал сотрудников полиции, ибо они знали о том, что девушка забрала с чердака свои вещи, ещё раньше припрятанные здесь из-за тётки. Теперь узнали, что прятала она их в цветочных горшках. Коллеги как-то забыли о своём пари и сразу поверили в то, что Кася с Домиником не имела ничего общего, их взаимный контакт ограничился битвой бутылками.

В данной ситуации, естественно, больше всего внимания посвятили логову Доминика. Яцусь упорно твердил, что бандит провёл на чердаке лишь три ночи. Из этого следовало: он покинул свою малину и переселился на чердак после того, как прикончил библиотекаря. А до тех пор не паниковал, жил спокойно, возможно, у какой-нибудь отзывчивой девушки.

К сожалению, Доминик не оставил после себя ничего достойного внимания, ничего, что могло бы навести полицию на его след, подсказало бы, где он теперь может затаиться. Только под самый конец обыска следственной группе наконец улыбнулась удача: на скомканном обрывке пачки от сигарет обнаружили накарябанные карандашом семь цифр.

— Телефон, — безапелляционно заявил Яцусь. — Кореша или запасной малины. Это я вам говорю!

Поиски владельца телефона велись в таком невероятном темпе (сказались и сделанные на Яцуся ставки), что буквально через десять минут выяснилось: это телефон гражданина Романа Брузды. Ещё полчаса понадобилось, чтобы установить: упомянутый гражданин уже более года пребывает в тюрьме за вооружённое нападение. Правда, сам он не нападал и оружия в руках не держал. Роман Брузда работал охранником при складах с оружием, и следствием неопровержимо была доказана его связь с вооружёнными грабителями, напавшими на склады и похитившими оружие. Роман Брузда получил пять лет строгой изоляции, что несомненно весьма затрудняло ему контакты с Домиником. А между тем найденный на чердаке обрывок пачки из-под сигарет с телефоном Брузды не производил впечатления очень уж старого, наверняка ему и полугода не было.

С другой стороны, выкурив сигареты, пачку обычно выбрасывают, а тут этот клочок с телефоном хранили целых полгода. Спрашивается, зачем?

— Сейчас Брузда в тюрьме, — рассуждал поручик Болек, — но ведь до этого он жил в квартире вот с этим телефоном. Кто там теперь живёт? Жена? Да нет, Брузда не женат.

Недолго думая, Болек поднял трубку и набрал номер телефона Романа Брузды. К телефону никто не подходил, с каждым гудком улетучивалась надежда, Болек собирался уже положить трубку, как вдруг в ней отозвался заспанный женский голос.

Слегка опешив от неожиданности, поручик быстро взял себя в руки и, конспиративно понизив голос, поинтересовался, застал ли он Доминика. Заспанный дамский голос явно оживился и сообщил, что Доминика уже давно не было. А хотелось бы знать, что вообще происходит.

— Ничего! — строго ответил поручик невидимой собеседнице. — А когда появится, пусть меня дождётся. Дело есть!

Очень довольный собой, поручик Пегжа швырнул трубку и помчался вниз. Обладая кое-каким жизненным опытом, поручик не сомневался, что внезапно разбуженной особе женского пола ни в жизнь не покинуть дом в считанные секунды, что бы ни случилось, даже пожар.

И в самом деле, когда через десять минут поручик позвонил в дверь квартиры на четвёртом этаже одного из обшарпанных домов в Нижнем Мокотове, ему открыли сразу же, не поинтересовавшись даже, кто там. Распахнула дверь молодая, очень полная и очень растрёпанная блондинка в дезабилье. Сопровождаемый двумя оперативниками поручик беспрепятственно вошёл в квартиру. Одного взгляда было достаточно, чтобы оценить ситуацию. Велев оперативникам подождать снаружи, поручик приступил к делу.

Даму повергло в шок сообщение, что перед ней — представитель исполнительной власти. Она тут же рухнула на неубранную постель и, живописно раскинувшись, залилась горючими слезами.

Сначала Болек решил набраться терпения и переждать первый приступ истерики, но скоро понял, что ждать придётся до судного дня, если не дольше.

Пришлось принимать меры. Ласковые слова действия не оказали, гневные лишь усилили потоки слез.

«Откуда в бабе столько воды берётся?» — удивился поручик и рявкнул официальным тоном:

— Немедленно прекратить истерику!

— А ведь мамуля говорила-а-а-а-а, — завыла в ответ красотка и закрыла голову подушкой.

Почесав в затылке, поручик огляделся, увидел на столе недопитые пол-литра и, действуя по вдохновению, щедро, не жалея, плеснул в стакан изрядную порцию. Подступивши к даме, он убедил се принять, как он выразился, «успокоительное средство», ловко ввернув при этом доброе слово о мамуле, которая наверняка желала дочке добра. Вот интересно бы узнать, что именно мамуля говорила?

Лекарство и мамуля подействовали на удивление быстро. Выяснилось, что умная мамуля предупреждала свою непутёвую дочь о том, какие опасности подстерегают в этой проклятой Варшаве неопытную деревенскую девушку, как там ничего не стоит влипнуть в неприятности, и вот она таки влипла. И хоть бы знала, во что!

Подкрепившись остатками «лекарства», девица совсем успокоилась, оставила в покое мамулю, села на постели и принялась давать показания.

Оказалось, Роман Брузда — её родной дядя. Из своей Соколовки Марыся приехала сразу же, как его посадили, чтобы постеречь квартиру. На вопрос о трудовой деятельности девица слегка смешалась и, запинаясь, объяснила, что пока нигде не работает, ей добрые люди помогают, то один, то другой, так просто, по доброте сердечной…

Что касается Доминика, так она его, почитай, и не знает совсем. Увидела в здешней забегаловке четыре дня назад и с первого же взгляда влюбилась! Да, с первого взгляда! И уж так старалась ему понравиться, а тот ни в какую! Она его к себе приглашала, ведь и выпить и закусить найдётся, да и она сама ведь не урод, правда? А тот упёрся, как бык. Хорошо, товарка подключилась, у неё хаза рядом с забегаловкой, уговорила, и он пошёл с обеими девушками. Минуты, которые Марыся провела с любимым, останутся в её памяти на всю жизнь! А он только потому упирался, что, как выяснилось, неприятности у него. Да нет, какие неприятности — не говорил, только признался, что к себе домой пока вернуться не может и временно надо где-то укрыться. Марыся, ясное дело, стала уговаривать у неё и укрыться, никто не дознается, и дело уже было на мази, да по глупости брякнула, что живёт в квартире дяди, который сидит, ну и Доминик сразу ей от ворот поворот. Забудь обо мне, сказал, расстанемся навеки. А уж как ей не хотелось навеки! И когда он отвернулся, написала на сигаретной пачке свой телефон, на всякий случай, авось придёт все-таки. А сама поклялась ему страшной клятвой, что будет любить до гроба, что бы ни случилось. А он ушёл и больше не появлялся. А она не знает почему.

Как раз это Болек очень хорошо знал. Доминик любил худых и рыжих, а тут перед ним сидела очень пухлая, чтобы не сказать жирная, дева, от природы черноволосая, хотя на вид и блондинка: выдавали волосы, отросшие у корней. Молодая и даже миловидная, ничего не скажешь, но уж очень толстая. Во всех местах. А у представителей мужского пола, независимо от профессий, могут быть общие вкусы, вот и Болек прекрасно понимал Доминика, которого просто отталкивал такой избыток бабьего тела.

Так что дядя за решёткой наверняка был лишь предлогом…

Нет, она, Марыся, не сидела сложа руки, пыталась разыскать свою любовь. Разыскивала, ясное дело, главным образом по злачным местам. Наконец одна из приятельниц её товарки призналась, что вроде бы знает Доминика. Из жалости призналась, уж очень Марыся убивалась. По словам той приятельницы, Доминик не так давно связался с одной такой, из их братии, и обитали они с ним за городом. Дача не дача, а вроде бы недостроенная вилла по шоссе на Ляски, туда даже из Марымонта автобус ходит. А от шоссе — рукой подать, хоть и в лесу. Вилла большая, трехэтажная, считай, дворец, но хозяину пока денег не хватило, строительство заморозили, но жить в доме можно. Так рассказывала приятельница, Марыся там ещё не была, только собиралась, так что своими глазами не видела, приятельница рассказывала. Там ещё при вилле сад большой, вернее не то чтобы сад, а кусок леса отгорожен — то ли забором, то ли прочной решёткой, а на участке, кроме недостроенной виллы, стоит бытовка, в ней строители жили, теперь уже не живут. Так что Доминик со своей лахудрой скорее всего не в вилле устроился, а в такой бытовке, там и вода есть, и плита газовая, газ в баллонах привозили, и отопить такой вагончик легче. Она, Марыся, собиралась туда, ей приятельница намекнула, что той лахудры уже нет, вроде её кто пристукнул. Она, Марыся, прямо сегодня и собиралась туда поехать, а тут полиция, видно, судьба её такая, правильно мамуля говорила…

Поручик снова стал официальным и строго-настрого запретил влюблённой толстухе ехать на поиски возлюбленного. Оставив её оплакивать свою горестную судьбу, он выбежал из дома.

* * *

— Ну и пришлось посадить двух наших людей на том самом участке, — рассказывал вечером поручик Болек, косясь на горшочек с тушёным мясом под укропным соусом. — Конечно, сначала там побывала бригада наших экспертов в составе Яцуся и ещё одного оперативника, как видите, состав минимальный, и прокрадывались они на участок как можно незаметнее, на манер индейцев, уж очень боялись спугнуть возможных наблюдателей. Все правильно, Доминик там бывал. Тиран вышел из себя и заявил: хоть людей не хватает, двое будут сидеть там до победного конца, с него, Тирана, достаточно, тут уж он не упустит этого холерного Доминика, разве что его в другом каком месте перехватят.

— А на другое место есть надежда? — поинтересовался Януш.

— Откровенно говоря, особой надежды нет. Все известные нам малины перетряхнули, со всеми дружками и знакомыми пообщались. Они, в общем-то, и не отпирались, с Домиником знакомы, да вот где он сейчас обретается, никто не знает. Залёг на дно, говорят, вернее всего, у одной из своих девушек, девушки его любят, говорят, вот он в каком теплом гнёздышке приютился и носа не высовывает. Интересно, сколько можно просидеть в таком гнёздышке?

Вопрос риторический, но я на него ответила:

— Две недели. Если девушка профессионалка, да ещё во вкусе Доминика, вполне возможна взаимность.

Девица ходит за покупками, не задаёт глупых вопросов. Но долго не может пренебрегать своими прямыми обязанностями, это в их деле недопустимо. Не станет же приводить клиентов для того, чтобы создать Доминику компанию…

— А это мысль! — оживился Болек. — Надо приглядеться к девицам. Может, выясним, которая из них взяла отпуск за свой счёт. Причём такая, у которой есть собственная квартира и чтобы не было ни родичей, ни соседей по квартире.

— Такому не трудно найти, — задумчиво произнёс Януш. — Он свой человек в криминальной среде, если не профессионал, то, судя по всему, далеко и не любитель…

Болек, как ужаленный, вскочил с места.

— Вот-вот! — воскликнул он возбуждённо. — Хуже всего иметь дело с любителями, никогда не знаешь, чего от них ожидать. А в нашей истории с самого начала просматривается вторая линия, и, голову даю на отсечение, — любительская! Одна линия — можно сказать, самая что ни на есть типичная: преступная среда, уголовники или близкие к ним мошенники и проститутки, в общем, криминальные, блатные элементы. Вторая же — эта самая Кася, вроде бы нормальный человек, а сколько всего вокруг неё наверчено, у меня уже и руки опускаются. Из двух зол я уж предпочитаю Доминика…

— Ну и ловите Доминика, — раздражённо отозвалась я, помешивая мясо на огне, чтобы не пригорело. — Вот я ещё подбросила вам идею, проверяйте на здоровье. Доминик тоже человек, начал он с самого простого, с той самой блондинки, но долго не выдержал.

Его можно понять, жирные блондинки по вкусу лишь восточным людям, а он, возможно, нашёл в своём вкусе — рыжую и тощую, ну и притаился у неё.

— А участковые в принципе знают свой контингент, — подхватил поручик. — Доминик сейчас при деньгах, рыжей вовсе не обязательно работать, может взять отпуск.

И кинулся к телефону (это уже стало хорошей традицией), чтобы дать соответствующие распоряжения. Можно сказать, с самого начала расследования преступления на Вилловой квартира Януша стала своего рода военным штабом. Смею надеяться, и моё угощение действовало на поручика самым вдохновляющим образом. Горшочек с мясом под укропным соусом я сняла с огня в тот момент, когда Болек покончил с распоряжениями.

Опять же по традиции, с расспросами к Болеку мы приступили лишь тогда, когда он немного подкрепился. Болек рассказывал охотно.

Недостроенную виллу он осмотрел издалека, но, по его словам, более безобразную постройку трудно представить. Видимо, вкусы у какого-то разбогатевшего спекулянта не совпадали с Болековыми.

Бесформенная громадина, этакая глыба с идиотской надстройкой сбоку в виде башни. Но участок великолепный, считай, совсем в лесу, да и на самом участке много зелени, деревьев и кустов. Вагончик для рабочих стоит в гуще кустов, правда, в настоящее время листья пооблетали и пожухли. Там Доминик мог скрываться совершенно незамеченным, вблизи никакого другого жилья нет.

— А сейчас там не живёт? — заинтересовался Януш. — Что говорит Яцусь?

— Нет, постоянно Доминик там не живёт, но недавно был. И я уверен — теперь появится. Если мы его со всех сторон обложим. Тиран тоже убеждён, что он появится там в самое ближайшее время.

— Даже если его кто-то спугнёт и он расстанется со своей красоткой, совсем необязательно ему скрываться на недостроенной вилле, — заметил Януш. — Если отрастил бороду и запасся новыми документами, хоть в отёле может жить.

Я возразила:

— В отёле не может. Борода ещё не выросла, он только отращивает её и выглядит, по словам Каси, как настоящий уголовник. Или как люмпен, такого в гостиницу не пустят.

— А это зависит от того, какая гостиница, — сказал Болек. — Знаю я парочку таких, где и вампир может жить совершенно спокойно.

— А что вы знаете о парне Каси? — спросил вдруг Януш. — Кто-нибудь из вас видел его?

Болек немного смешался:

— Откровенно говоря, никто так и не видел. Мы и не расспрашивали её.

— Ну так вот, у меня тоже есть идея: пошлите своих людей к ней на квартиру. Я имею в виду квартиру не на Вилловой, а на Граничной. Если у Каси есть парень, он там наверняка оставил следы своего пребывания. Пусть проверят отпечатки пальцев, не в перчатках же он сидит в доме любимой девушки. А потом порасспросить Касю о тех, кто бывает у неё, и побеседовать с ними. Снять у них отпечатки пальцев. И тогда или один из них окажется её хлопцем, или им окажется тот единственный, о котором она вам не скажет.

— Сделать это не так уж трудно, — ответил Болек, — только не понимаю, с чего ты так к этому её парню привязался?

— А потому, что в вашем деле явно чувствуется второе дно, или вторая линия, не знаю, что тебе предпочтительнее. И с этой второй линией у вас полная неизвестность. Я и то удивляюсь, как Тиран оставляет столько аспектов невыясненными.

— Наверное, рассчитывает, что ему прояснит их Доминик, когда мы его поймаем.

— Может, и прояснит. Ну да ваше дело, ловите Доминика. Только уверен я — к делу, которое вы расследуете, не он один руку приложил…

* * *

Доминика схватили на следующий день.

Традиционная вечерняя рассказка поручика Болека на сей раз была захватывающе интересной, динамичной и яркой. Поручик полностью заслужил роскошный ужин: салат с карри и любовно приготовленные настоящие свиные отбивные. И представьте, он начал рассказ, ещё не притронувшись к ним, так что мне не пришлось раньше времени снимать их с огня.

Как мы и предполагали, Доминик обнаружился у девицы на Охоте. Участковый этого не очень отдалённого района Варшавы знал своих подопечных как облупленных, ему не составило труда выделить среди них тощих и рыжих. А как раз одна из таких уже третий день как запустила свои профессиональные обязанности, о чем проговорились её легкомысленные товарки, не подозревая о том, какую свинью подкладывают рыжей и тощей. Глупо хихикая, они даже прошлись насчёт того, что она не совсем уж разленилась, продолжает работать, только делает это с удовольствием, повезло девке, и деньги, и удовольствие, а её опекун не препятствует, он тоже своё получает. Хахаль девке попался не жмот, платит зелёными, все довольны. Везёт же некоторым…

Получив эту бесценную информацию, Болек уже через две минуты помчался со своими орлами по указанному адресу.

К сожалению, квартира девицы находилась на первом этаже, а Доминик оказался парень не промах.

Полицейские ещё звонили в дверь, а он уже сиганул в окно. Болек тоже не совсем дурак, у окна он поставил часового, и тот страшным голосом заорал: «Стой, стрелять буду!» Да только Доминика это не смутило, он знал — стрелять не будут, ну и не подумал остановиться. За ним гнались, да не догнали.

В квартиру девицы ворвалась группа полицейских во главе с Яцусем. И их восхищённым взорам предстала во всей красе старинная охотничья сумка, тот самый потрёпанный ягдташ. Яцусь без помощи лупы разглядел на ней пыль веков и тайника в ветеринарной клинике. Золота в сумке не обнаружили, она была битком набита денежными купюрами, отечественными и иностранными, уложенными тесными рядами. Сумка была в отличном состоянии, купюры в значительно худшем, к тому же они давно вышли из употребления: довоенные польские злотые, французские франки, немного долларов.

— А драгоценности? — поинтересовалась я, на минуту оторвавшись от скворчащих на огне отбивных.

— Никаких драгоценностей. А Яцусь с пеной у рта уверял: их там никогда и не было. И Доминик наверняка здорово разочаровался, когда заглянул в сумку.

Одни лишь доллары и пригодились, а сколько их там было, никто не знает. Золота в квартире никакого не обнаружили, кроме колечка и серёжек, представляющих личную собственность и в самом деле тощей и рыжей девицы. Вот я и опять засомневался в том, что это Доминик похитил золото, обнаруженное Райчиком в тайнике дома покойной Наймовой.

— Странно, что Доминик не прихватил ягдташ, когда смывался от своей рыжей красотки.

— Он просто не успел, ведь сумка была хорошо запрятана в самой глубине огромного шкафа, битком набитого вещами девицы. А ему пришлось спешно покидать помещение, отпирать шкаф и извлекать сумку не было времени. Да и с сумкой он вряд ли убежал бы от погони.

— А кроме сумки, ничего из его вещей не осталось?

— Осталось, как же: трусы да майка и ещё пара драных носков. Влюблённая девица закупила ему все новенькое, а спал Доминик в шёлковой пижаме её альфонса. Кстати, этого альфонса она куда больше, чем нас, боится. Нам она сразу же все как на духу рассказала, решительно заявив, что никакого преступления не совершала, что полиции нет никакого дела до того, кого она у себя дома держит. Кого хочет, того и любит, иметь любовника не запрещается законом. И она, в общем-то, права. Ни о каком преступлении, совершённом Домиником, она ничего не знала, он с ней не делился. Поделились мы, и только тут девица жутко испугалась. И как вы думаете, что именно её испугало?

Погасив газ под сковородой с отбивными, я спохватилась, зажгла снова, отбивные переложила на блюдо, а в жире на сковороде принялась поджаривать очищенные и нарезанные четвертинками яблоки.

Болек прервал рассказ, с умилением наблюдая за моими действиями.

— Так кого же она испугалась? — спросила я, поставив на стол угощение.

— Своего альфонса. Боже, какой аромат… На коленях умоляла нас не говорить ему правды о Доминике, иначе ей не жить.

Я удивилась.

— Почему? Ведь он же получал свою долю с клиента.

— Получал, но она обязана была знать, с каким клиентом имеет дело. Скрывать в доме убийцу не имела права, это опасно для бизнеса, такого девке не простят. А как девка определит, убийца или нет клиент, — это уж её забота, у неё свои методы, альфонс же осуществляет лишь её внешнюю охрану да защиту от конкуренции. Вот она и умоляла нас скрыть от него правду. Поскольку это было в наших интересах, я пообещал не распространяться насчёт того, почему мы разыскиваем Доминика, а она взамен рассказала без утайки все, что знала. Ну, например о том, что всю свою наличность Доминик держал в большом бумажнике, битком набитом, и бумажник этот всегда при нем. Приклеил к животу лейкопластырем, так и спит с ним. А мелочь на текущие расходы в карманах держал. Идея с лейкопластырем неплохая, любой проснётся, когда начнут ему с живота сдирать пластырь.

Глядя на сияющего Болека, Януш недоверчиво заметил:

— Упустили бандита с денежками, а ты сияешь, как медный грош перед получкой. Не может быть, чтобы вы все-таки чего-то там не нашли.

— Ты прав! — расплылся в улыбке Болек и положил на свою тарелку отбивную с блюда, выбрав самую большую. — Нашли, но не скажу, что я так уж радуюсь этому, потому как возникает новое осложнение. Ведь этот паршивец Яцусь уверяет…

Нам с Янушем пришлось довольно долго ждать, чтобы узнать о новом открытии паршивца Яцуся.

Болек отрезал кусочек отбивной, положил в рот и принялся жевать. Даже не дал остыть мясу! Но, похоже, не обжёгся, проглотил благополучно и даже глаза закрыл от наслаждения.

— Поэзия! — выдохнул он. — Ничего подобного мне и во сне не снилось!

Отбивные у меня и в самом деле получились замечательные, сама не знаю почему. Долгие годы свиные отбивные были для меня камнем преткновения и неосуществимой мечтой. С ними связана целая история. Когда-то, на заре туманной юности, я на короткое время оказалась в Катовицах. Обедали мы там в закусочной, хозяйка которой славилась на весь город своими отбивными. Мне и в самом деле ни до, ни после не доводилось отведывать таких шедевров кулинарии. На всю жизнь запомнились, и сколько я впоследствии ни прилагала усилий, мне ни на шаг не удалось приблизиться к этим вершинам кулинарного искусства. Сегодня, похоже, я сделала-таки шаг вперёд, сама не ведаю, каким образом, а благодарный потребитель Болек сумел по достоинству оценить результаты моих трудов. Блаженное выражение его лица привело на память ещё одну историю моей, увы, далёкой молодости.

— Капуста! — невольно вырвалось у меня.

— А что с капустой? — живо заинтересовался Болек.

— Молодую капусту тушила в котле кухарка у нас в харцерском лагере, мне лет пятнадцать было. Так, скажу я вам, это была не капуста, а чистая амброзия!

И мы все, как один человек, набивались к кухарке в помощники, чтобы она разрешила нам потом вымыть котёл, тот, кто мыл, имел право его вылизать.

И вот тоже, потом мне уже никогда не удалось приготовить такой капусты…

— А жаль! — искренне пожалел Болек.

Януш попытался отвлечь нас от кулинарных тем, но ему это не сразу удалось. Наконец он раздражённо поинтересовался у поручика:

— Ты и в самом деле ешь только раз в день?

— А когда мне ещё есть? — удивился поручик. — Вот только у вас вечерком… Интересно, сколько человек вообще может выдержать без пищи?

— Говорят, вроде бы сорок дней, — сказала я.

— Может, сорок и выдержит, но уже на десятый день, сдаётся мне, будет ни на что не годен. Что касается меня, так даже двое суток поста очень отрицательно сказываются на моей умственной деятельности.

Признаюсь честно, никакое расследование на ум не идёт, все мысли в голове — только о котлетах или, к примеру, вместо вещдоков или подозреваемых вижу только огромную гору макарон с яичницей.

— Сейчас тебе грех жаловаться, жрёшь каждый день, и вчера, вот и сегодня, что видно на прилагаемом снимке. Так что на двое суток сваливать у тебя нет оснований. Может, все-таки вернёмся к Доминику?

Болек возмутился.

— Есть у тебя совесть? Отрываешь меня от таких котлет из-за какого-то паршивого Доминика!

Мы позволили поручику спокойно насладиться отбивной, но когда он принялся, не делая паузы, за третью, не выдержали. В конце концов, может есть и рассказывать! Пришлось бедняге подчиниться. Уж очень не терпелось нам узнать о новом открытии паршивого щенка.

— Яцусь уверяет, что в охотничьей сумке были не только банкноты, но и ещё какие-то другие бумаги.

Перевязанный бечёвкой пакет каких-то бумаг. Столько лет лежал, что на коже сумки остался отпечаток. Ясное дело, невооружённым глазом его не заметить, но вы ведь знаете Яцуся, у него в мозгу и лупа, и микроскоп, и даже радар! И этот наглец уверяет, что не газеты лежали, а скорее всего связка писем. Собственно, из-за этого мы особенно тщательно обыскали квартиру рыжей красотки, но никаких писем у неё не нашли.

— Выбросил, мерзавец, — огорчился Януш. — Заполучив сумку, проверил её содержимое, письма ему ни к чему, он их и выбросил. Может, ещё там, в Константине.

— Не думаю, — возразила я. — В Константине из-за трупа у Доминика земля под ногами горела, он наверняка поспешил смыться как можно скорее, схватил сумку и был таков. Где там проверять, что в ней.

Проверил позже, в каком-нибудь безопасном месте.

Там и выбросил.

— Вот только знать бы, где он тогда нашёл безопасное место, — заметил Болек с полным ртом, трудясь над очередной отбивной. — Мы же, почитай, все подозрительные малины прочесали.

— А на Вилловой он не мог спрятаться? — выдвинул свежую версию Януш. — Знал, что квартира пустая, может, у него и в самом деле были от неё ключи, но уж набор отмычек наверняка имелся.

И опять поручику пришлось вскакивать с места, не закончив ужин.

— Куда подевалась эта Кася? — ворчал он, второй раз набирая номер её телефона. Телефон на Граничной молчал.

— Позвони ей на Вилловую, — посоветовала я.

Кася и в самом деле оказалась на Вилловой. Когда в трубке послышался её голос, Януш включил микрофон, чтобы мы тоже слышали, о чем с ней говорит поручик.

— Нет, — ответила Кася на первый вопрос Болека. — Дверь уже не была опечатана. Правда, печать болталась, но я решила, что её сорвали вы, раз отдали мне ключи и разрешили входить в квартиру.

Тихонько выругавшись, Болек задал второй вопрос — о бумагах. И Кася опять дала отрицательный ответ.

— Нет, никакой пачки писем или документов я не нашла, но ведь я все ещё нахожусь на стадии кухни и ещё не скоро с ней покончу. Да, в кухне тоже обнаружились кое-какие бумаги, например, один из ящиков буфета был битком набит использованными трамвайными и автобусными билетами. Нет, я их не выбросила, подумала, ведь они, как-никак, история…

— В каком смысле? — не понял Болек.

— И сами по себе, и к тому же на них проставлены цены.

— Умная девушка, — шёпотом похвалила я Касю.

Болек объявил ей об официальном обыске, который будет сделан в квартире с целью обнаружения пачки старых писем. Неожиданно Кася воспротивилась.

— Если вы имеете в виду личные письма, я не согласна. Я хочу найти их сама. Потом покажу их вам, обещаю ничего не скрывать от вас, но ведь письма родителей — моя собственность! И даже если не родителей, а кого-нибудь из родственников. Я имею на них право! Я хочу, чтобы у меня, наконец, тоже были родные, пусть даже в прошлом. Неужели я никогда не смогу жить, как всякий нормальный человек?

И такое отчаяние прозвучало в голосе девушки, что Болек явно смягчился, тем более что Януш принялся подавать ему какие-то непонятные знаки.

— Ну, хорошо, — согласился поручик, — но помните, никаких бумаг не выбрасывайте.

— Даже старых пакетов из-под муки и крупы? — жалобно поинтересовалась Кася.

— Пакеты можно выбросить, но сначала убедитесь, что на них ничего не записано.

— Ну что ты терзаешь девушку? — накинулся Януш на поручика, когда тот положил трубку. — У неё и без тебя хватает работы. А я догадываюсь, что Доминика вы все-таки поймали, так что он сам расскажет, куда задевал бумаги. И не надо делать в Касиной квартире новый обыск.

— Вот именно, — поддержала я Януша. — На десерт сегодня мороженое. И мне не терпится услышать о том, как схватили этого бандита!

Спешно покинув квартиру возлюбленной, бандит направился туда, где его уже давно поджидали, — в вагончик строителей на замороженной стройке под Варшавой. Ему и в голову не приходило, что там засада.

Вот что значит пренебрегать любовью женщины…

Приехал он самым обычным образом — на автобусе. Было ещё светло. Из двух оперативников один сидел с рацией на верхнем этаже недостроенной страшилки, второй занимался расчисткой леса за оградой участка, без особого энтузиазма сгребая хворост и складывая в кучи сухие сучья. Одет был соответственно и сильно смахивал на огородное пугало.

Тому, что засел наверху, очень нелегко было туда забраться, ибо лестница доходила только до второго этажа, зато место для наблюдения выбрано было отличное. Сверху открывался прекрасный вид на все стороны, сам же наблюдатель оставался невидимым, ибо проёмы окон строители забили досками, оставив в них широкие щели. На всякий случай наблюдатель отодрал по одной доске от каждого из окон, выходящих на все четыре стороны света, что значительно улучшило видимость и никак не контрастировало с общим видом недостроенного шедевра архитектуры.

Именно этот наблюдатель первым увидел Доминика. Впрочем, сразу определить, что это именно Доминик, не мог, издали лица не разглядишь, но поскольку мужчина шёл в сторону дома, наблюдатель на всякий случай по рации известил своего коллегу в лесочке о том, что к участку приближается неопознанный субъект. И когда мужчина, сошедший на автобусной остановке, прошёл по лесной дорожке, ведущей к участку, «пугало огородное» даже головы к нему не повернуло, занятое своим делом, наоборот, отошло подальше с охапкой хвороста и, кинув его на большую кучу, стало спиной к дорожке, о чем-то напряжённо размышляя и озадаченно скребя в затылке. Доминик не торопясь прошёл мимо и вроде бы собрался зайти в калитку на соседний участок, но никуда не вошёл, а внезапно исчез в кустах, что весьма обеспокоило обоих наблюдателей.

К счастью, подваршавский лесок — не Беловежская пуща, Доминик вскоре вынырнул из зарослей и углубился в лес. «Пугало огородное» перестало пялиться на кучу хвороста и переместилось поближе к интересующему его участку, руководствуясь указаниями коллеги, который со своей верхотуры следил за каждым шагом подозрительного субъекта. Оба действовали правильно, грамотно. К вагончику субъект подобрался с другой стороны, воспользовавшись не калиткой, а дырой под проволочной сеткой. Скрытая в пожухлой траве, она оставалась невидимой наблюдателям, но, как оказалось, о ней знал Доминик.

Наблюдатель наверху развил бешеную деятельность. Он не только руководил действиями своего напарника внизу, но и вызвал подмогу из города, сообщив им об обстановке и предупредив, чтобы, не дай бог, не прикатили на патрульной машине прямо к участку. Он отчётливо видел (уже в третье окно), как Доминик прокрался к вагончику и вошёл в него.

Нижний наблюдатель засел поблизости в кустах, помощь уже была в пути, поэтому верхний позволил себе рискнуть и слез, чтобы занять пост поближе к вагончику. Хоть он и предупредил коллег, чтобы те соблюдали осторожность и не примчались, завывая сиреной, но как-никак под боком был солидный лесной массив, где преступник мог скрыться. Прочёсывай потом лес, отлавливая сбежавшего зверя…

Вокруг царила тишина. Её нарушила курица, с оглушительным кудахтаньем выскочившая откуда-то из-под штабеля досок, сложенных у недостроенного дома. Всему миру она сообщала о том, что снесла там яйцо. Возможно, мир это не особенно интересовало, зато немедленно отреагировала невесть откуда взявшаяся собака, большая овчарка. Она заползла под доски и задом вылезла из-под них, осторожно держа в зубах яйцо, которое тут же с наслаждением сожрала. Закусив, собака занялась окружением, учуяла наблюдателя в кустах, но оставила его в покое, только внимательно обнюхала его следы. Собака убежала по своим делам, и второй наблюдатель вздохнул с облегчением, ведь она могла поднять лай и спугнуть преступника.

Подмога в количестве трех человек прибыла на обычной легковой машине, «полонезе». Он остановился на некотором расстоянии от участка, и один из приехавших незаметно подобрался к вагончику.

Туда же подтянулся и верхний наблюдатель. Затем «полонез» не скрываясь подъехал к воротам участка, из него вышли двое мужчин, одетых в рабочие комбинезоны. Громко обсуждая строительные проблемы, они направились прямиком к недостроенному страшилищу.

Трое полицейских окружили вагончик. Один на всякий случай сторожил дверь, двое других притаились у окна. В вагончике были одна дверь и одно окно, по разные стороны бытовки, и, памятуя бегство Доминика из квартиры рыжей девицы на Охоте, полиция на сей раз главное внимание уделила окну, тем более что дверь вагончика выходила во двор, а окно смотрело в лес. Что ж, и полиция на ошибках учится.

Доминик не обманул ожиданий полиции, не вводил никаких новшеств в оправдавшую себя манеру сбегать от полиции, выскочил в окно и был схвачен полицейскими.

Сработал вариант номер один, противник сам выскочил из бытовки. Вариант номер два предусматривал появление полицейских сразу в дверях и в окне. Оказавшись меж двух огней, Доминик должен был сдаться без сопротивления. Но он не стал ждать развития событий, проявил инициативу и без сопротивления не сдался, вырываясь изо всех сил.

Но, во-первых, не такой уж он был сильный, во-вторых, противник значительно превосходил его по численному составу.

Поняв, что ему не вырваться, Доминик сменил тактику и принялся извиняться за то, что позволил себе занять пустующую бытовку для строителей, он же не знал, что именно сегодня те приедут работать, вот он и хотел незаметно смыться, избежав объяснений. А он ничего там не украл, могут сами посмотреть, и не набезобразничал — все внутри в порядке.

И так правдоподобно у него получалось, что не будь у сотрудников полиции фотографии разыскиваемого преступника с дорисованной бородой, они, глядишь, и поверили бы ему. Но оперативники охотились именно за этой дичью, поэтому, не слушая объяснений Доминика и не теряя времени на ознакомление с его безусловно фальшивыми документами, посадили в машину и доставили в комендатуру полиции.

— Видели бы вы Тирана, когда ему предъявили Доминика! — говорил Болек, доедая мороженое. — Так кот глядит на сметану или визирь на гурий. Такое блаженно-умилённое выражение на лице, это надо видеть! При себе у Доминика были документы, настоящие и фальшивые, на фамилию Кремпский. Павел Кремпский, такой и в самом деле есть, или потерял свой паспорт, или у него украли, и туда вклеили фотографию этой обезьяны, Доминика, с короткой бородкой и в очках. Очки тоже нашли при нем, обычные стекла, без диоптрий. И бумажник, битком набитый. И ещё такую штуку, что пальчики оближешь: набор потрясающих отмычек. Кстати, можно это вылизать?

Естественно, я быстренько разрешила ему вылизать тарелку из-под мороженого, и Болек продолжал рассказ.

Самым же главным трофеем, обнаруженным у Доминика, оказался большой конверт со старыми бумагами. Видимо, именно его разыскивал Райчик и, возможно, библиотекарь. В основном это были счета за работу каменщика, причём на одной стороне счета перечислялись виды работ и их объём, а на обороте проставлены были фамилия и адрес заказчика. По всей видимости, они были дописаны позже, потому что более старательно и другим почерком. Владька рассказала полиции о вдове каменщика, у которой Райчик заполучил эти счета, а потом они достались Доминику. О лучшем вещественном доказательстве Тиран не мог мечтать и, потирая руки, тут же принялся допрашивать попавшегося бандюгу.

— Ну и не очень-то он оказался разговорчивый, — сообщил нам Болек, опять же с каким-то непонятным удовлетворением. Удовлетворение, можно сказать, сочилось из поручика, что явно противоречило смыслу его сообщений. Видя наши недоумевающие лица, поручик пояснил:

— Бумаги нам помогли, те самые записи каменщика. Очень полезными оказались его записи на обороте, да и описание работ тоже. К примеру, какой-то Кокот или Вербланк заказывал мастеру сделать, предположим, сейф в стене. Нам-то понятно, какой сейф, а тут и адресок на обратной стороне.

В ипотеке Райчик до всего докопаться не мог, там у этого самого Кокота или опять же Вербланка числилась всего одна недвижимость, а благодаря записям скрупулёзного каменщика мы узнали и о прочих, официально не зарегистрированных. Вот и получается, что каменщик о кладах знал, а Райчик только догадывался и искал, где можно. А этот самый Доминик строил из себя невинную овечку…

Тут Болек с сожалением посмотрел на дочиста вылизанную тарелочку. Пришлось извлечь из морозильника запасной брикет мороженого.

Болек почувствовал прилив новых сил, и мы с Янушем узнали о допросе Доминика во всех подробностях.

Итак, первой реакцией Доминика на все вопросы Тирана было чрезвычайное изумление. Он отрицал все. Потом нехотя признал факт своего знакомства с Райчиком. Ну, знаком, ну и что? Да ведь это просто шапочное знакомство, когда-то где-то в компании встречались, но уже давно, а с тех пор он не видел Райчика и понятия не имеет, чем тот занимается. В Константине он, Доминик, никогда в жизни не был. По Вилловой улице, возможно, случалось проходить, не станет зарекаться, что там никогда не ступала его нога, но когда ступала — ей-богу, не помнит, да и какое это имеет значение? И вообще, Доминик не понимает, зачем его привезли в комиссариат и задают такие вот вопросы.

Пришлось Тирану отбросить тактику наводящих вопросов, и он прижал бандюгу к стенке с помощью неопровержимых улик. Разложил улики на столе, сопровождая каждую кратким и исчерпывающим комментарием. В числе улик были и упомянутые выше счета, и увеличенные отпечатки пальцев.

Рядом с ними лежали охотничья сумка и увеличенные фотографии прочих следов, весьма красноречивые. При виде их Доминик изменил линию поведения. Он замолчал. С видом оскорблённой невинности и глубочайшей обиды он лишь молча пожимал плечами и закатывал глаза к небу, словно призывая небеса в свидетели. Тиран решил переждать, не стал давить на психику подозреваемого.

Мог себе позволить, уж очень крепки были его позиции, а по опыту знал, что таким личностям, как Доминик, надо дать время дозреть. В запасе у капитана было ещё кое-что: очные ставки с Касей и Владькой. Их он решил приберечь на следующий день, не все сразу. И вообще Тиран был в расчудесном настроении, потому что с поимкой Доминика появились очень серьёзные шансы на раскрытие сразу двух запутанных дел.

— Мы не сомневаемся, Доминик расколется, некуда ему деваться, — рассуждал Болек. — Ягдташ, слава богу, из замшевого давно стал кожаным, и отпечатки пальцев на нем получились, как на зеркале.

Это вам уже не косвенные улики, это вам неопровержимые доказательства! А ещё можно устроить и очную ставку с Иолой, той девочкой с четвёртого этажа, на Вилловой. Холера, сплошные бабы… Пардон.

Ну да ничего, каждая о своём доложит, и конец голубчику. А Яцусь! Лопнуть от смеху можно. Примчался, когда Тиран допрашивал подозреваемого, и набросился на ботинки этой обезьяны небритой, собственноручно сорвал их с ног Доминика, тот лишь ошалело пыхтел, только потом возмутился: нету, мол, такого закона, чтобы сидеть в полиции босиком, так и простудиться недолго, вот, пожалуйста, уже насморк начинается. Пришлось выдать ему какую-то казённую обувку.

— И что Яцусь?

— А этот чёртов щенок только глянул на подошву одного из ботинок, и без слов все стало понятно. Так посмотрел на Тирана, что тот и вовсе расцвёл. В любом другом случае пришлось бы ждать результатов экспертизы, по не тогда, когда за дело берётся Яцусь. Видели бы вы его рожу! И верно, через полчаса получили результаты экспертизы.

Именно в этих ботинках был голубчик в ветеринарной клинике в Константине, и кирпичная пыль, и извёстка те самые. Так и ходил, кретин, в этих ботинках всю дорогу, не выбросил. Так что — сами видите. Как только заговорит, считай, делу конец, и, может, уже через денька два я смогу питаться, как каждый нормальный человек, а не только раз в день.

— Ты так и уверен, что делу конец? — зловещим тоном поинтересовался Януш.

Но ему не удалось испортить настроение сияющему от счастья Болеку.

— Не каркай! В любом случае преступник у нас в руках…

* * *

Полиция поймала того бандита, который был здесь. Господи Иисусе! Ведь он расскажет им про Бартека!…

Как мне теперь его прятать? Бартек же не знает, что того поймали. Может, позвонит, тогда смогу его предупредить.

А полиция оглушила меня ещё одним известием о бумагах. Знать бы, какие бумаги, любой ценой надо узнать! Может, и в самом деле тот бандит был здесь раньше, мне это тоже приходило в голову, возможно, что-то здесь оставил, но в такое счастье просто трудно поверить…

Не закончив с кухней, я переместилась в спальню, надо её как следует обыскать, ведь в тот злополучный день, вернее, ночь, бандит находился как раз в спальне. Если что-то спрятал, то только там. В старой чашке с отбитыми краями в слое закаменевшего сахарного песка на дне я обнаружила тоненькую золотую цепочку со знаком Зодиака. Козерог. Боже милостивый, наверное, тоже принадлежал маме, а я даже не знаю, когда она родилась. Долго пришлось отмачивать кулон, пока сахар не растворился.

За поиски в спальне я решила приняться спокойно, методично, хотя места себе не находила из-за Бартека. Итак, сначала то, что лежит наверху, в том числе и на полу. Под книжным шкафом грудой навалены старые газеты и журналы вперемежку с обёрточной бумагой и каким-то тряпьём. Все пространство под тёткиной кроватью и моей кушеткой забито какими-то сумками, чемоданами, узлами, некоторые из них не были завязаны и бебехи высыпались наружу.

У стен между шкафами и кроватями рядами стоят старые ящики, доверху наполненные чем попало. Тут и нитки, и лоскутки материи, и старая одежда, и совершенно не годная обувь, флаконы то ли из-под духов, то ли из-под лекарств, штепселя и розетки, поломанные игрушки и Бог знает что ещё. Похоже, за всю свою жизнь тётка не выбросила ни одной ненужной вещи, все копила. Когда я уходила от тётки, эти ящики были уже полны, теперь в них не вмещалось ненужное барахло.

Не знаю, почему я начала именно с этого ящика с горой наваленного на нем тряпья. Может, просто потому, что остановилась возле него. Вывалила всю гору бебехов на пол и принялась методично осматривать каждую вещь. Их противно было брать в руки, мутило от запаха гнили и тлена. Начала я с мотка электропровода. Ухватив его двумя пальцами, отнесла в кухню, решив позже вымыть под струёй воды, потому что и провод был покрыт слоем грязи. Кстати, сколько времени займёт у меня отскабливание ванны? Надев резиновые перчатки, я вернулась к своей грязной работе и уже не с таким омерзением принялась за неё. Хорошо, что надела перчатки, иначе ни за что не заставила бы себя залезть рукой в старые тёткины тапки и не обнаружила бы в одной из них пакетик с шестью царскими золотыми десятирублевками. Признаться, они не произвели на меня особого впечатления, возможно, я уже привыкла к мысли о том, что, оказывается, очень богата. Отложив тапки в сторону, я принялась осторожно перебирать тряпки и среди них обнаружила это.

Небольшая пачка бумаг, перевязанная бечёвкой. Забилось сердце, Езус-Мария, это могла быть та самая пачка, о которой говорил полицейский, обнаруженная бандитом в охотничьей сумке и выброшенная за ненадобностью. Очень может быть, ведь сразу видно — денег в ней нет, одни старые бумаги.

Осторожно развязав пачку, я принялась просматривать бумаги. Копии ипотечных актов, выставленные на фамилию моего прадеда, деда и бабушки.

Оказывается, им принадлежала вилла в Константине, особняк в Рыбенке, два доходных дома на Гроховой. Ну, об этом я знала раньше. А вот о том, что и дом на Фильтровой, где мы с бабушкой жили, не имела понятия. Значит, бабушка жила в собственном доме? Пансионат в Чехочинекс, передан в аренду — какая-то незнакомая фамилия. Дом и сад в Шидловце. А вот ещё список чего-то, написанный по-французски.

Французский я знала, учила в школе. И давался он мне на удивление легко. Учительница французского расспрашивала меня, не было ли у меня в роду французов, а я ничего не могла ответить, ведь понятия не имела, кто у меня вообще был в роду. И ещё учительница говорила: ей кажется, когда-то, в раннем детстве, я хорошо знала французский, возможно, у нас в семье говорили на двух языках? И опять, не зная, куда от стыда девать глаза, я вынуждена была ответить ей, что не знаю. А она, возможно, была права, в памяти и в самом деле ни с того ни с сего всплывали знакомые слова, обрывки французской речи. Последние годы, работая в рекламном агентстве, я имела дело с французской фирмой, что весьма укрепило мои познания во французском языке.

Вот и теперь для меня не составило никакого труда прочесть документ, написанный по-французски.

Прадедушка, кто же ещё, наверняка он, мой немного свихнувшийся прадедушка, составил список своей недвижимости и подробно записал (не надеясь на память?), где и что запрятал из своего имущества!

Это был список всех его тайников, с подробным перечислением того, где и что запрятано. Кажется, со мной случился небольшой припадок истерического смеха, когда я дочитала до того места, что он припрятал на своей вилле в Константине. Старую охотничью сумку он битком набил довоенными польскими и французскими банкнотами. Представляю, как разъярился бандит, обнаружив ненужные старые банкноты, потерявшие всякую ценность! Правда, было там немного долларов, эти сохранили свою ценность, в списке стояло — тысяча восемьсот долларов.

В подвале особняка в Рыбенке прадедушка запрятал старинное серебро и «мелкие предметы исторической ценности». Так было написано по-французски. А вот в доме на Фильтровой…

В доме на Фильтровой клад был спрятан так, что его было очень легко добыть. При условии, конечно, если знать откуда. Вот интересно, не был ли разрушен дом во время войны? На этот счёт у меня не было никаких сведений. Впрочем, даже если верхние этажи и были разрушены, если сохранились хоть первые два, то тайник с кладом до сих пор может быть на месте.

На втором этаже жила моя бабушка. И я с нею…

Не знаю, сколько времени прошло, пока я немного успокоилась и смогла рассуждать здраво. Прав оказался полицейский поручик: бандит и в самом деле был здесь, в спальне тётки. Не знаю, сколько времени, может, примчался незадолго до моего прихода, но у него хватило времени на то, чтобы ознакомиться с содержанием охотничьей сумки. Бумаги его не заинтересовали, он их отшвырнул не глядя, и связка документов угодила в кучу старья на ящике у стены.

Сказать им об этом?

К тому времени, когда позвонил Бартек, я уже приняла решение: скажу, но не сразу. Сначала сама доберусь до тайника на Фильтровой, там прадедушка спрятал, как он написал, «фамильные ценности, оставленные предками». Я хочу, чтобы у меня, как и у всех людей, были предки. Я хочу, чтобы у меня были вещи, оставленные ими, фамильные ценности.

Не обязательно драгоценности, пусть какие-то памятные вещицы… Теперь в бывшей нашей квартире, которую тётка продала, кто-то живёт, даже не знаю кто. Зато знаю, что в соседней квартире по-прежнему живёт бабушкина приятельница, они с бабушкой были очень близки. Она моложе бабушки, ещё крепкая старушка. Пока не знаю, как приняться за дело, посоветуюсь с Бартеком.

С ним мы поступили так же, как и в прошлый раз. Он поехал прямо ко мне, я немного подождала и вернулась домой попозже. У него опять было очень мало свободного времени, всего час. Бедняга вкалывал по-страшному, но держался бодро. Осталось работы на четверо суток, сказал он, на пятый день кончаем, как-нибудь продержусь, потом отдохну. Когда я ему рассказала о том, что арестовали бандита и тот может рассказать о встрече на Вилловой, если, конечно, это можно назвать встречей, Бартек беззаботно махнул рукой. Главное, сказал, закончить мне работу, а потом пускай арестовывают, может, наконец отосплюсь в камере. А вот как быть с тобой?

Любимая, придётся тебе им что-нибудь соврать или просто отказаться отвечать на вопросы. Или, ещё лучше, куда-нибудь уехать на это время?

— Мне запретили покидать Варшаву, пришлось бы просить разрешения. А завтра велели прийти в комендатуру, надо взглянуть на бандита.

— Ну так взгляни. Хорошо бы после этого продемонстрировать им что-нибудь этакое… ну, вроде как у тебя нервный припадок. Нет, просто ты пала духом, депрессия у тебя, нервный срыв. Постарайся, а?

Я подумала, что не будь у меня этого моего веснушчатого счастья, я бы давно без всякой симуляции впала в депрессию. А вот когда Бартек рядом, наоборот, испытываю удивительный прилив сил, жизнь кажется прекрасной, никакие превратности судьбы не пугают, никакие бандиты и предстоящие трудности. Достаточно одного сознания, что он есть, что мы с ним связаны на всю жизнь, что обязательно поженимся и я рожу ему ребёнка, нет, много детей — и у меня от счастья бьётся сердце, и появляются силы, и ничего не страшно.

Мы с Бартеком обсудили мой план относительно клада, запрятанного в бывшей нашей квартире на Фильтровой. Подумав, Бартек согласился с ним. Во всяком случае разведку надо провести, бабушкина приятельница была прекрасным предлогом. Однако в самой операции он должен непременно участвовать. Дней через шесть проведём её, сказал. Шесть дней ведь можно подождать? А я пока подумаю, сказал, как лучше все организовать, пока не знаю как, многое зависит от того, что мне доложит разведчик.

О своей находке я сообщу полицейским завтра, но после очной ставки, буду действовать по обстоятельствам, сориентируюсь в обстановке. Все ипотечные документы могу отдать, себе оставлю лишь перечень тайников с ценностями, написанный по-французски.

Это моя собственность, список написан лично прадедушкой, его рукой. Может, я немного спятила на почве предков, может, это стало у меня своего рода манией, но я хочу иметь своих предков и не откажусь от этой навязчивой идеи, что бы мне ни говорили. Могу отказаться от сокровищ, от золота и серебра, но не от фамильных драгоценностей, не от фамильных документов.

Уже уходя, Бартек вдруг вспомнил:

— Послушай, а то, что здесь запрятано было? Тоже фигурировало в списке кладов?

— Об этом ни словечка. И я боюсь, это чужое…

— Холера…

— Вот именно. И сам понимаешь, значит, тем более…

Вот и ещё одно осложнение. Сколько их на нашем пути? Бартек нежно обнял меня на прощание, мы поцеловались. Боже, когда же наконец он станет моим мужем, чтобы нам не приходилось расставаться?…

* * *

— Похоже, за ночь надумал, что для него же лучше признаться, — рассказывал поручик Болек. — И такое выдал, что волосы встают дыбом!

Я уже давно отказалась от мысли вести своё персональное расследование, целиком положившись на полицию. Правда, теперь у Болека появилась возможность в течение дня пообедать, но я надеялась — моя стряпня ему больше по вкусу. Вот и старалась изо всех сил. Никогда не уделяла кухне столько сил и времени, что чрезвычайно понравилось Янушу, и он всячески поощрял мои усилия в этой области.

Нет, кулинарные мои шедевры просто не могли не завлечь к нам на ужин поручика Болека! А Янушу я откровенно призналась: не всегда будет такая райская жизнь, так что пусть не очень-то привыкает.

Зная о давнишней мечте Болека отведать жареного гуся, я запекла в духовке индюшачьи грудки, к которым в магазине на Польной удалось купить бруснику.

С десертом дело было хуже, не хватало сил готовить что-то сложное, но, к счастью, во всех кулинариях по-прежнему продавался рулет со взбитыми сливками, а я очень хорошо помнила, каким он пользовался успехом у моих мужчин. Теперь рулет очень облегчил мне жизнь. Шампанское у нас с Янушем всегда стояло в холодильнике. На всякий случай…

— И что же он выдал? — пришлось напомнить Болеку о его обязанностях, ибо он замолчал, мёртвой хваткой впившись в индюшачью мякоть.

Оторвавшись от неё, поручик с расстановкой произнёс, явно рассчитывая на эффект:

— Представьте, он уверен, что именно он убил двух человек! Защищая собственную жизнь, так сказал.

Поручик не ошибся в своих расчётах: мы с Янушем и впрямь были ошарашены.

— Что ты говоришь? Каких таких двух человек?

Где?

— В Константине. Правильно мы думали, там был и четвёртый, но не их сообщник, напротив, из конкурирующей фирмы. Какой-то совсем неизвестный.

Набросился на беднягу Доминика ни с того ни с сего, ну тот и вынужден был, защищаясь, прикончить агрессора. А что ещё ему оставалось делать? Иначе его бы прикончили.

— Болек, дорогой, возьми себя в руки! Успокойся, расскажи все толком.

— А я разве…

— Вот именно. Давай по порядку. С чего начал свои откровения подозреваемый?

— С Каси, — чуть не подавившись, все-таки ответил Болек.

Януш повернулся ко мне.

— Ничего не поделаешь, пусть человек поест.

Подождём немного.

И, достав из холодильника бутылку шампанского, Януш не торопясь принялся её откупоривать.

— Ты прав, — согласилась я. — Индейка и в самом деле получилась отличная. Если честно, птица — единственное, что я умею хорошо готовить. Можно сказать, тут у меня просто талант. Ох, забыла подать на закуску селёдочку, ведь специально приготовила.

Селёдочка, естественно, была куплена уже готовой к употреблению, не хватало мне ещё тратить на неё время, но им совсем не обязательно знать об этом. Ничего, селёдочка не пропадёт.

Утолив первый голод, Болек принялся рассказывать более или менее связно.

— Ну так вот, он и сегодня молчал, как пень, до тех пор, пока в кабинет Тирана не вошла Кася. Надо было видеть, как они друг на друга посмотрели! Кася взяла себя в руки и твёрдо заявила: «Да, именно этот мужчина бросился на меня в кухне». «Дура набитая!» — вырвалось у Доминика. И, обращаясь к Тирану, пожаловался: «А что мне было делать, если она, проше пана полицейского, на меня с бутылкой кинулась? Да ещё с коньяком! Вы бы стерпели такое?» Ну и началось. Я уже сказал, должно быть, за ночь он придумал, какой линии придерживаться. И представил себя этакой жертвой стечения обстоятельств.

Сначала Райчик подбил его на нехорошее дело, хотя и не такое уж оно нехорошее. Что плохого в том, чтобы извлечь замурованные в стене дома сокровища? Они же ничьи, лежат без употребления, портятся. Потом, правда, позарился на те ценности, что припрятаны на Вилловой, так ведь все равно ему из них ни грамма не досталось, все из-под носа свистнули…

— Ты что, хочешь сказать, он отрицает, что сам золото свистнул? То, что в квартире на Вилловой из дыры в стене вытащили?

— Христом-богом клянётся — не брал! И в глаза никакого золота не видел! Да, говорит, приходил туда, но позже, когда мы уже в квартире были. Уговорился с Райчиком, что поможет ему стену разбирать. Ведь как все было задумано: покойницу Наймову аккуратненько усыпят, подбросив в чашку снотворное, поспит старушка, пока они на пару с Райчиком в квартире похозяйничают, хотя Райчик и обещал Наймовой её долю. Ну да припозднился немного. Доминик, значит, припозднился. Пришёл, когда все было кончено, и полиция уже в квартире вовсю шуровала. И с такой горечью говорил, подлец, что похоже на правду, он и в самом деле поспел к шапочному разбору.

— Болек, вот ты опять принялся скакать по разным сюжетам, давай по порядку. Тиран, небось, допрашивал бандита методично?

— Потом и в самом деле методично, а сначала при виде Каси этого бандюгу прорвало, Тиран его не перебивал, дал выговориться. Ну да ладно, значит, того…

И тут опять наступила продолжительная пауза в рассказе, Болеку явно требовалось подкрепить свои силы. Пришлось набраться терпения и ждать. Через какое-то время поручик смог вернуться к прерванному повествованию.

— Библиотекаря разыскал Райчик. Уж каким образом они познакомились, Доминик не знает, зато прекрасно знает, зачем тот понадобился Райчику. Библиотекарь был просто кладезем познаний в области, чрезвычайно интересующей Райчика. Он знал заказчиков дяди-каменщика, знал фамилию Касиного прадедушки и ещё много чего. И в архивах рылся, для этой работы ни Райчик, ни Доминик не годились. И знаете, к какому мнению мы постепенно пришли? Главным движущим звеном в этой воровской шайке был не Райчик, а Доминик! Не Райчик привлёк Доминика к сотрудничеству, а наоборот, Доминик Райчика. Доминик во все совал свой кривой нос, а Райчик пытался от него утаить свои намерения. Библиотекаря Райчик всячески скрывал от Доминика, тому пришлось очень постараться, чтобы вообще увидеть, как выглядит этот библиотекарь. Постепенно руководство перешло к Доминику. К тому времени библиотекарь уже порядочно поработал в ипотечных архивах и получил множество ценной информации. Он догадался, что Доминик намерен посетить виллу в Константине, и почему-то это библиотекарю не понравилось. А в Константине разыгрались трагические события, и, в общем-то, весьма неудачные для Доминика.

— Что же там произошло?

— Сначала появился тот самый четвёртый, какой-то незнакомый Доминику мужчина.

— Рассказывай толком, что значит «появился»?

— Доминик застал его в тот момент, когда тот уже, расковыряв стену, принялся срывать доски с пола, что, по словам Доминика, со всей очевидностью свидетельствовало о том, что незнакомец — грабитель.

Доминик хотел вежливо отговорить его от грабительских намерений, хотел найти с ним общий язык, как с человеком обошёлся, а тот, ни слова не говоря, бросился на беднягу, и по глазам мерзавца было видно — сейчас убьёт! Ну и что оставалось делать Доминику?

Защищая жизнь, убить самому, так ведь? Ну а потом, не бросать же недоконченную работу, раз тот уже начал. Доминик принялся за пол, а тут заявился библиотекарь и помог коллеге. И представляете ужас бедного Доминика, когда библиотекарь тоже набросился на него и хотел убить? Это когда они обнаружили под полом старую охотничью сумку. Не иначе этот паскуда Райчик настроил его против Доминика.

Доминик, естественно, вынужден был защищаться, тот отступил, обо что-то на полу споткнулся и так неудачно упал, что головой врубился в обломок лежащего на полу кирпича. Вот такое нехорошее стечение обстоятельств. Бедняга Доминик схватил сумку и в ноги, и потом все переживал, что теперь оба трупа пришьют ему. А он ни сном ни духом…

— Неглупо придумано, — похвалил Доминика Януш. — Очень неплохая линия защиты, и, кто знает, может, на суде ему бы и поверили, если бы Яцусь сразу же не обнаружил его пальчиков на обломке кирпича. А что он сказал о незнакомце?

— Да почти ничего. Похоже, он его лица и не разглядел.

— Ваша версия?

— Видимо, Доминик и вправду застал незнакомца за демонтажем стен и пола, но, естественно, в разговор с ним не вступал, а подкрался сзади на цыпочках и, ни слова не говоря, огрел по голове. Тот сразу и свалился, лицом прямо на кучу вынутого из стены кирпича и штукатурки. Доминик не очень деликатно оттащил его за ноги с рабочего места, наверняка поранив ему лицо. Кем был этот человек, мог и в самом деле не знать. Точно таким же образом, немного позже, расправился и с библиотекарем. Наверняка добыча его разочаровала, из всех денег пригодились только доллары, остальное мог спокойно выбросить. Не выбросил, подумал, может, довоенные купюры заинтересуют коллекционеров.

— Он что, там, в Константине, заглянул в сумку?

— Нет, распаковал её только в пустой квартире на Вилловой. Знал, что стоит пустая, может там спокойно пожить. И надо же так случиться, в тот момент, когда Доминик рассказывал нам об этом, позвонила Кася. Ну, просто телепатия какая-то! Тиран слушал Доминика, а я поднял трубку и слушал Касю.

И она сообщила, что нашла старые бумаги, перевязанные бечёвкой, о которых мы ей говорили. И может их привезти. Вот я и думаю: или она ни в чем не повинна, или ей какой злой дух помогает. Через полчаса привезла бумаги, уже развязанные. Девушка призналась, что просматривала их.

Я подумала: как бы радовался Райчик, обнаружив эти бумаги! Ведь именно о них он мечтал, в них были перечислены все дома, принадлежащие Касиному прадедушке. Найди Райчик их раньше, и отпала бы необходимость в библиотекаре. Хотя нет, остались ведь и другие тайники, изготовленные дядюшкой-каменщиком для других домовладельцев. Должно быть, такая уж планида выпала библиотекарю…

А Болек продолжал:

— Показания Каси и Доминика во всем подтверждают друг друга. Бандит признался, что в спальне распотрошил охотничью сумку, увидел её содержимое, рассвирепел, бумаги только небрежно проглядел и отшвырнул куда-то в угол, в комнате, сказал, такой бардак, что и не обратил внимания, в какую кучу мусора они угодили. Возможно, и в ту, что за шкафом. А Кася именно там их нашла, по нашей просьбе принесла недвижимость прадедушки в комендатуру и вежливо попросила: если найдёте что из недорогих вещей, принадлежащих моим предкам, отдайте мне, сохраню как память.

Януш саркастически заметил:

— Красивый жест. Может себе позволить, дорогих вещей у неё уже более чем достаточно.

— Ну что ты привязался к девушке! — возмутилась я. — Она имеет право эти ценности получить по закону. В конце концов, не её вина, что прадедушка был богатым человеком, а загубленное тёткой детство надо как-то компенсировать. Будет только справедливо.

— Вторая линия — по всей вероятности, именно прадедушка, — не очень уверенно высказал предположение Болек. — Глядите, то и дело всплывает в наших расследованиях и, собственно, вокруг него все и крутится. А ещё я вам забыл сказать, что сначала Доминик хотел убийство библиотекаря приписать тому, четвёртому. Уже начал в красках описывать, как тот на библиотекаря напал, но Тиран не был расположен тратить время на глупости и резко его одёрнул. Тот и заткнулся, понял, что не сможет втереть очки, не на таких напал. Да и не совсем уж дурак этот Доминик. Понял, что у нас в руках неопровержимые доказательства, ну и раскололся.

— А теперь расскажи о том, давнем, деле. О рыжей и худой, — попросила я. Очень интересно было узнать!

Болек с аппетитом съел селёдочку, теперь с удовольствием обгрызал индюшачью грудку, заедая её брусникой и грушами в маринаде. И не торопясь, так же смакуя подробности, с не меньшим удовольствием рассказывал:

— А тут Доминик всю вину сваливает на Райчика. И мы склонны ему в данном случае верить. Рыжую Баську Райчик вывел из игры без ведома Доминика, тот, по его словам, даже потом высказывал претензии, дескать, кореш, называется, а любимую женщину друга пристукнул, ну да тут он врёт, как сивый мерин. И что претензии высказывал, и что угрызения совести его по сей день терзают — все это враки. О поисках же кладов ей проговорился, факт.

И та рыжая кретинка сболтнула где не надо, вот Райчик и заткнул ей рот. Навеки.

Меня ещё интересовало и отношение Тирана к показаниям Доминика.

— А что Тиран? — разглагольствовал Болек. — Тиран аж светится от счастья. Ещё бы, старое дело раскрыл, которое в архив сдали. И в то же время злится из-за четвёртого неизвестного, который теперь уже точно свалился ему на голову. Ведь это теперь не одни лишь предположения чёртова Яцуся, а вот, и подозреваемый подтвердил. Вы себе и представить не можете, как обрадовался Доминик, когда узнал, что он все-таки не пришил этого четвёртого! Сообразил, подлец, в ходе допроса, что у нас только один труп.

— Ну а теперь выкладывай самое главное, — сказал Януш. — Ведь вижу, сенсацию ты приберёг на десерт. Вон как сияешь, не хуже своего Тирана!

— Холера! — огорчился поручик Болек. — Разве видно? Ты прав, и в самом деле выявилось одно такое обстоятельство, настоящая сенсация. Доминик заявил, что и в самом деле какое-то время прятался на Вилловой. Место спокойное, никто не станет его там искать.

Из осторожности сначала немного прокантовался на чердаке, наблюдая за квартирой, не устроили ли мы там ловушку. Когда убедился, что все спокойно, переселился в квартиру. И только забрался в спальню, как заявилась эта самая Кася. И чем-то занялась в кухне.

Он, Доминик, и не собирался на неё нападать, у него и в мыслях не было обижать такую красотку, он собирался ей в любви объясниться и просить её руки, а она сразу за бутылку! И пришёл бы ему, Доминику, конец, не прими он контрмер. С девчонкой он бы справился, тут уж никакого сомнения, как вдруг неожиданно какой-то парень подоспел. Судя по всему, её хахаль. Ну и пришлось Доминику смываться…

И Болек сделал эффектную паузу, чтобы убедиться, насколько его рассказ произвёл на нас впечатление. Произвёл, ещё какое! Выходит, наконец-то проявился Касин парень, существование которого мы ещё когда предсказывали. Правильно сделала полиция, что отдала квартиру Касе в пользование.

Вот и набежал зверь на ловца!

— И что, опять этот ваш подозреваемый кретин не рассмотрел его лица? — ехидно поинтересовался Януш.

— А вот и нет! — возразил довольный Болек. — Рассмотрел во всех подробностях и с большим удовольствием описал нам. Парень здоровый, не меньше метра восьмидесяти, бицепсы, как у грузчика, он же, Доминик, послабее будет, вот и пришлось уступить поле боя. Шатен, морда вся в веснушках, а больше о ней ничего и не скажешь, нормальная, ни худая, ни толстая, такую труднее всего описать. Никаких особых примет, кроме веснушек, а у кого их нет?

Вот теперь у нас есть чем поприжать Касю.

— А зачем вам её прижимать? — с раздражением спросила я, потому что уже успела полюбить девушку, которая столько настрадалась в жизни, только-только начинала жить, и мне очень не хотелось, чтобы у неё опять появились неприятности.

Поручик не мог дать чёткий ответ.

— Так ведь во всем этом деле чётко просматривается какое-то второе дно, а какое — ни Тиран, ни я толком понять не можем. И думаем, Кася, именно Кася, как-то в этом замешана. Ведь с самого начала она не сказала нам всей правды, что-то скрывает, это чувствуется. Вот и о наличии своего парня ни словечка ни пискнула. Правда, бумаги, украденные в Константине, отдала и о нападении Доминика рассказала, но ведь не все рассказала! Если бы во всем говорила правду, ничего от нас не скрывая, не стала бы скрывать и того факта, что избавиться от Доминика ей помог её парень. Почему не сказать? Что в этом такого? А она этот факт от полиции скрыла, улавливаете?

Я сорвалась с места и бросилась к телефону.

— Очень хорошо, вот я сейчас её и спрошу об этом.

Болек сорвался тоже со своего стула и кинулся следом за мной.

— Нет! — крикнул он. — Лучше это сделаю я. Ладно, раз уж вам так не терпится, пани Иоанна, сделаю это прямо сейчас, а то, не дай Бог, разгневаетесь на меня и мне уже никогда не отведать ничего подобного вот этому индюку…

Януш сердито поинтересовался:

— Какого черта вы сразу не спросили её об этом, когда она привезла вам бумаги? Ведь Доминик как раз давал показания. Тут бы и задать вопросик…

Болек пояснил:

— Так ведь Доминик свои показания давал в хронологическом порядке и не так складно, как это делаю я сейчас. О схватке между ними рассказал уже после ухода Каси.

— Ну ладно, звони ей.

Касю без труда заловили в квартире на Вилловой. Как всегда, мы с Янушем слушали весь разговор благодаря включённому микрофону.

— Почему вы не сказали нам о том, что от бандита вас защитил какой-то человек? — укоризненно поинтересовался Болек, начиная беседу с девушкой.

Не упрекал, не угрожал, только спросил, немного даже обиженным голосом:

— Кто это был?

— Мой жених, — ответила Кася, не смутившись.

— Ну так почему же…

— А потому, — так же просто и открыто сказала Кася, — что сейчас он выполняет очень срочную работу. Я собиралась вам о нем рассказать после того, как он закончит эту работу, через несколько дней, если к тому времени вам ещё это будет нужно. Да, я сказала вам не всю правду, скрыла Бартека от вас, потому что работа очень важная и от неё в значительной степени зависит наше будущее благосостояние. Я не очень разбираюсь в том, насколько Бартек важен для вас, но ведь вы можете его задержать, а по ряду обстоятельств нам очень важно, чтобы на этот раз ему никто не помешал закончить работу.

— Его фамилия и адрес!

— Не скажу.

Януш с трудом удержался от того, чтобы не расхохотаться во весь голос. Болек посмотрел на него взглядом раненой лани и сказал в трубку:

— Знаете что, проше пани… Это довольно неосмотрительно с вашей стороны.

— Пусть! — ответила Кася, и в голосе её явно прозвучали металлические нотки. — Я отказываюсь что-либо сообщать о моем друге, впрочем, скоро мы поженимся, а о муже… В общем, сейчас больше ничего не скажу о нем, пока он не закончит работу. Можете на эти несколько дней меня посадить, если хотите.

— Нет, — отрешённо ответил Болек. — Не хотим. В этом нет необходимости. А вы с ним видитесь?

— Отказываюсь отвечать на вопросы. Простите меня…

Положив трубку телефона, поручик обескураженно заметил:

— Ну вот, сами слышали. И сдаётся мне, даже Тирану с ней не справиться. Разве что прибегнет к пыткам третьей ступени…

А Януш удовлетворённо прокомментировал:

— И опять она кратко и убедительно отвечала.

Даже мотив, в силу которого она скрывает разыскиваемого полицией человека, согласитесь, благородный. Из лучших побуждений. И говорит искренне.

Мне же все больше не даёт покоя второе дно…

— Ты считаешь, оно связано с Касей?

— Нет у меня оснований, достаточных, чтобы считать, но вот что-то подсказывает именно такую версию.

Поручик глубоко задумался. Принимаясь за остатки индюка, он озабоченно произнёс:

— Вот теперь и сам не знаю, что думать. С одной стороны, вроде бы верю Касе. С другой — душа полицейского подсказывает: с неё нельзя спускать глаз, тогда и парня заловим, встречается же он с ней.

А с третьей — холера знает, нужно ли это и не напрасно ли потеряем время. И где людей взять? Ладно, в конце концов, дело веду не я, а Тиран, пусть он и ломает голову…

* * *

К пыткам третьей ступени Тиран прибегать не намеревался. Правда, Касю вызвал в комендатуру, требовалось кое-что согласовать в её показаниях и рассказе Доминика. Девушка капитану сказала почти дословно то же самое, что и поручику Болеку по телефону, и чувствовалось — её решения ничто не поколеблет. Тиран не стал настаивать, только сухо и чрезвычайно официально заявил, что если через пять дней она сама не придёт к нему со своим парнем, он примет соответствующие меры. При этом совершенно не представлял, какие именно, о чем Болек под большим секретом сообщил нам с Янушем. Ведь, в конце концов, скрываемый Касей от полиции парень ни в чем не подозревался, и Кася имела полное право его скрывать сколько ей вздумается.

На улицу Фильтровую я приехала по делу. Там проживала сотрудница одного из учреждений, с которой требовалось обсудить кое-какие служебные вопросы. Уже затормозив перед нужным мне домом, я вдруг увидела Касю, остановившуюся у запертого подъезда соседнего дома. Девушка пришла к знакомым, она что-то говорила в домофон, и ей открыли дверь парадного. Я не раздумывая устремилась бы следом, но на беду в том доме знакомых у меня не было. Что бы такое придумать, что придумать, чтобы проникнуть в дом? Ничего путного в голову не приходило, и пришлось отказаться от попытки проследить за Касей.

До минимума сведя деловой визит, я села в машину и принялась ждать Касю. Она не заставила себя долго ждать. Девушка вышла из подъезда какая-то тихая, шла, опустив голову, и так напряжённо о чем-то думала, что не обращала внимания на окружение. Она вздрогнула от неожиданности, когда я её окликнула. И охотно воспользовалась моим предложением подвезти её.

— Знаете, у меня такое чувство, что из всех людей одна вы относитесь ко мне хорошо, — заговорила она совершенно неожиданно. — А мне сейчас, как никогда, так нужны понимание и доверие…

Не договорив, девушка вопросительно взглянула на меня. Я совершенно искренне подтвердила, что и в самом деле отношусь к ней с большой симпатией и во всем ей верю. Приободрённая Кася решила продолжать.

— Вот я и не знаю, что мне сейчас делать, проше пани. Возможно, я поступаю нехорошо, возможно, даже нарушаю уголовный кодекс… Ну, может, не совсем так, преступления я не совершаю, но уж проступок — точно. Мне очень, очень надо посоветоваться с кем-то. С человеком, который не станет меня сразу же осуждать, а выслушает терпеливо и доброжелательно, не будет напоминать о гражданской ответственности. И, возможно, что-то умное посоветует. Совсем я запуталась…

— Только не со мной! — перебила я девушку. — Так уж получилось, что мой мужик — полицейский, и у нас каждый вечер в доме только и разговоров, что о вашем деле. За моим столом и при моем непосредственном участии. А если вы в самом деле совершили нечто уголовно наказуемое, мне придётся об этом сказать.

— А если не совсем уголовное? — жалобно спросила Катя. — Если такое, от которого никому вреда не будет? Ведь я же знаю…

Не договорив, она отвернулась и опустила голову. Похоже, её охватило отчаяние. А мне страшно захотелось знать, что же такое она знает. Вот идиотское положение! Меня прямо распирало от любопытства, но я честно предупредила, и теперь ей решать. И тут меня осенило. Недаром Янушу что-то подсказывало, что вторая линия следствия связана с Касей! Ведь наверняка так оно и есть. Девушка именно об этом хочет сказать. Хочет и не решается.

— Ваш парень, да? — вырвалось у меня. — Он как-то связан с этим делом? Или что-то знает?

Кася лишь взглянула на меня, и уже никакого ответа не требовалось. Ясно, связан. Оба они связаны. Интересно, что же они такое отмочили? И в самом ли деле я все обязана рассказывать Янушу?

В общем да, обязана, но можно ведь не сразу рассказать, немного спустя. Ведь от Януша сразу узнает Болек, от него Тиран. А Касе явно нужно время, и очень может быть, она вовсе и не выдумала ту самую срочную работу…

— Насчёт работы вы правду сказали? — все-таки пожелала я убедиться.

Кася энергично кивнула головой.

— Чистую правду! Какое у нас сегодня? Двадцать второе? Двадцать пятого все будет закончено, значит, двадцать шестого Бартек может поступить в распоряжение полиции. Сейчас же мы не можем себе позволить, чтобы он бросил работу, а скажи мы о нем полиции, его… ну, не знаю, если и не арестуют, то во всяком случае станут таскать на допросы или ещё что. Нет, с меня достаточно, я тоже хочу жить, как все люди, а для этого нам с Бартеком нужно рассчитаться с долгами.

Любопытство просто сжигало меня, и очень скоро я пришла к выводу, что не обязательно тут же сообщать Янушу обо всем, что я узнаю. В конце концов, имею право я кое о чем забыть? Может, у меня склероз? Точно, Кася мне о чем-то говорила, а у меня из головы вылетело… Только потом вспомнила, и как только вспомнила, так ему и сказала.

Решение за меня приняла Кася.

— Нет, — твёрдо сказала она, хотя я видела, с каким трудом далось ей это решение. — Не буду ставить вас в глупое положение. Обязательно все вам расскажу и посоветуюсь с вами, но потом, когда уже не будет этой верёвки на шее. Пусть Бартек закончит работу, а там что Бог даст…

Вот и получается, что я ничего так и не узнала.

С трудом удержавшись от того, чтобы сообщить девушке об организованной за ней слежке, я поинтересовалась, что она делала в доме на Фильтровой.

— В этом доме живёт одна старушка, подруга моей бабушки. Я иногда захожу к ней, расспрашиваю о бабушке, о родителях. Она их знала. Благодаря ей и я тоже многое теперь знаю о своих родных. Вы не представляете, как трудно жить, чувствуя себя сиротой без роду-племени. А теперь и у меня есть родные, вернее, были, и мне дорога каждая мелочь. Каждый пустяк, оставшийся от них, каждая подробность из их жизни.

Тут мне припомнилось, что говорила об этой старушке пани Крыся.

— Да, я слышала о ней, и, насколько понимаю, она может быть очень важным свидетелем в ваших имущественных делах. Кристина Пищевская утверждает, что все имущество покойной тётки принадлежит вам. И пани Пищевская вместе с этой самой подругой вашей бабушки могут дать очень важные сведения, которые наверняка понадобятся при оформлении документации и на имущество, и на квартиру.

Кася вроде бы собиралась пренебрежительно махнуть рукой, но раздумала.

— Наверное, вы правы. Теперь я тоже думаю, что все принадлежавшие бабушке ценности и имущество должны принадлежать мне. О господи, если бы я знала об этом раньше!

— Что бы тогда было?

Кася открыла рот, собираясь что-то сказать, но так ничего и не сказала. А потом повторила свою просьбу:

— Я смогу… Когда Бартек наконец закончит свою работу, я смогу поговорить с вами с глазу на глаз?

Разумеется, все эти её недомолвки и намёки были чрезвычайно подозрительны, но я заверила девушку, что, конечно же, мы с ней обязательно поговорим наедине. Я высадила Касю у дома на улице Вилловой и не поехала домой, а постаралась выдумать себе несколько дел в городе, чтобы вернуться домой как можно позже, чтобы у меня не было необходимости о чем-либо говорить. На сей раз придётся Болеку довольствоваться кулинарными деликатесами, ничего, обойдётся.

О том, что сегодня я виделась с Касей, я упомянула только за десертом. Просто не могла не упомянуть, отдавала себе отчёт, что завтра и так поручику доложат о нашей встрече их наблюдатели.

— Она сказала мне то же самое, что и вам, — сообщила я поручику и Янушу. — У её Бартека срочная работа, и она полна решимости дать ему возможность эту работу закончить. От неё, сказала, зависит их будущее. Вот почему и прячет парня от вас, ведь вы не дадите ему работать, а то и вовсе посадите. А вообще у меня такое ощущение, что её больше всего занимает сейчас её прошлое и прошлое её родичей, а не какие-то уголовные преступления.

Болек поверил мне, Януш — нет. Правда, не сказал этого коллеге по прежней работе и приступил ко мне с расспросами только после его ухода.

— Она что-то тебе ещё сказала или ты сама о чем-то догадалась после разговора с нею, правда? — спросил он. — И у меня такое чувство, что вот-вот приоткроется то самое второе дно…

Я сделала вид, что рассердилась.

— Перестань. Кончай изводить меня своей проклятой телепатией! Ну чего привязался к девушке? Других преступников у тебя нет? Все согласились ждать, даже Тиран, один он, видите ли, не может подождать!

— Могу и я подождать, — согласился. Януш. — А знаешь, мне бы доставило моральное удовлетворение самому раскопать второе дно. Я не намерен совать свой нос в их дело, вмешиваться в ход расследования. Дополнительный допрос Доминика, думаю, ничего не даст, и вообще, я бы по-другому взялся за дело. Возможно, под твоим влиянием. Знаю, какой-то барьер разгораживает оба эти дела. Пожалуй, подговорю Яцуся, надо проверить отпечатки пальцев Каси. И сделать это надо как можно быстрее. Ведь у неё не брали отпечатков пальцев? Уверен, это даст пищу для размышлений…

Я всецело перешла на сторону Каси и позволила себе выразить недобрую надежду на то, что какую бы пищу это ни дало, сделано будет не слишком быстро. Уже после того, как Касин Бартек закончит свою работу и Кася сможет действовать свободно…

* * *

Вот интересно, как же я до него доберусь? Что тайник находится за встроенным кухонным шкафчиком, я знала. Кухня бабушкиной квартиры и кухня пани Бернацкой примыкали друг к другу, их разделяла как раз та стена, в которую был вделан тайник. Теперь в бабушкиной квартире жили супруги с двумя детьми и бабушкой.

Естественно, первым делом я подумала о том, чтобы пробиться к тайнику со стороны квартиры пани Бернацкой, но пани Бернацкая была очень разговорчива, а проще говоря, болтлива. Весьма ценимое мною качество, когда речь шла о воспоминаниях старушки о моих родных, и весьма опасное во всех остальных случаях, когда требуется соблюсти тайну. А старушка наверняка бы кому-нибудь проговорилась. Нет, этот номер не пройдёт. Пойти к соседям, рассказать им обо всем и… как это называется? Ага, взять в долю. Но где гарантия, что и они не проболтаются?

А у полиции и без того излишне много ко мне претензий. Я изучила уголовный кодекс от корки до корки, но так и не пришла ни к какому определённому выводу. Все зависит от того, что мне вменяется в вину. Хотя вроде бы пожизненное не грозит, и Бартеку тоже. А то, что я им могу не понравиться, как-нибудь переживу.

Да плевать мне, в конце концов, на то, как относятся ко мне представители нашей исполнительной власти! Главное, успеть до них. А если следят за мной и узнают, что я побывала у пани Бернацкой, не страшно. Я во время своего визита к ней очень следила за тем, чтобы ей чего лишнего не сболтнуть, так что от неё они ничего не узнают.

Проникнуть в квартиру пани Бернацкой без её ведома и раздолбать стену? Стена капитальная, в ней проложены вентиляционные шахты, толщина стены в полтора кирпича, как минимум. Долбить пришлось бы всю ночь. К тому же тайник сделан в виде металлического ящика, так написал прадедушка, и задняя стенка наверняка самая толстая. Да и как проникнуть в квартиру старушки без её ведома? С помощью отмычек, как это делают взломщики-профессионалы?

А что если как-нибудь стащить ключи от двери соседей, тех, что живут в бывшей бабушкиной квартире, где и находится тайник? Придумать какую-нибудь правдоподобную причину… Ну, например, у пани Бернацкой испортился телефон, я звоню к соседям и вежливо прошу разрешения позвонить от них в бюро ремонта. Интересно, где они держат ключи и где стоит у них телефон? В бюро ремонта можно дозваниваться часами, может, у соседей лопнет терпение и они оставят меня в комнате одну? Или в прихожей. Ведь ключи чаще всего держат в прихожей на столике, если не в сумке или не в кармане пальто. Могут и висеть на специальном гвоздике.

Если меня оставят наедине с ключами, уж я сумею сделать с них слепок, недаром овладевала этим искусством. И телефон испортить тоже сумею…

И я принялась думать над этим вариантом. Пани Бернацкую я в подробностях расспросила о её соседях. Дети не опасные. Мальчик постарше, девочка моложе брата, оба в том возрасте, когда уже не интересуются чужими взрослыми. Муж с женой работают, бабушка тоже. Значит, если удастся проникнуть в квартиру в то время, когда дети в школе, а взрослые на работе, можно успеть десять раз открыть сейф.

Полдня квартира стоит пустая. Дверь они запирают всего на два замка. Легкомысленные люди.

К осуществлению операции я приступила на следующий день после разговора с пани Бернацкой и встречи с той симпатичной женщиной, которой чуть было не рассказала обо всем. Она не выдала бы меня, я чувствовала, ей можно доверять. Порядочный человек, сама не дала мне говорить, а я очень хотела посоветоваться с нею. Она права, пока никому не стоит знать…

Как всегда, пани Бернацкая побежала в кухню заваривать для меня чай. Я не последовала за ней, осталась в гостиной и занялась телефоном. Вилка втыкается в розетку, обычное дело, розетка держится на одном винте. Отвёртку я принесла с собой, отключила один проводок. К сожалению, не удалось сделать это аккуратно, как хотелось бы, тогда ни за что не догадались бы, что проводок отключён специально. А тут любой дурак поймёт, не само испортилось, кто-то руку приложил. Ладно, пока пусть так остаётся, а потом я сама же и исправлю, может, успею, пока пришлют монтёра со станции. Розетку привинтила на место, воткнула в неё вилку.

За чаем я попросила разрешения позвонить, так как весь день не удавалось поймать заказчика, а сейчас, вечером, наверняка он уже дома. Я подняла трубку. Телефон молчал.

Пани Бернацкая очень расстроилась. Она пожилая женщина, она не может остаться без телефона, без него она как без рук! Я бы могла и завтра позвонить своему заказчику, но оставить старушку без связи с внешним миром не позволяла совесть, и я предложила сходить к соседям, позвонить от них и вызвать мастера. Если не сегодня, то по крайней мере есть надежда, что хоть завтра пораньше придёт.

Моё предложение старушка приняла с благодарностью. Она очень не любила никаких дополнительных хлопот, о чем я знала, и идти к соседям дозваниваться до бюро ремонта и уговаривать этих грубиянов приехать… Нет, это выше её сил!

Мы с пани Бернацкой вышли на лестничную площадку, я позвонила соседям, открыл мужчина, и старушка, представив меня, попросила о соседском одолжении.

Соседу было лет сорок, очень неплохо сохранился.

Как раз вторая молодость… При виде меня у него заблестели глаза. Охмурить его — пара пустяков, но уж лучше я останусь при своей телефонной концепции.

Конечно, конечно, сказал сосед, мы все знаем, что без телефона пани Бернацкая никак не может. Вот номер телефонного бюро ремонта… Номер этот я и без него знала, не было необходимости мне помогать, но сосед не отрывал от меня взгляда и не отходил ни на шаг.

Телефон оказался в гостиной на столике, рядом мягкое кресло. Меня усадили в кресло, и я принялась набирать номер, изо всех сил показывая, как я смущена тем, что доставляю людям хлопоты, отрываю от дела. А он меня успокаивал: да нет же, какие хлопоты, соседи должны помогать друг другу.

Слава Богу, дома он был не один, из кухни доносились голоса и звон посуды, там, наверное, ужинали.

Бюро ремонта оправдало надежды, его телефон все время был занят. Извиняясь то и дело, я снова и снова набирала номер, а этот распалившийся козёл не отходил от меня ни на шаг. Так всегда, сказал, туда непросто дозвониться, может, пани выпьет чашечку кофе или винца? Разбежался!

Но тут я вдруг заметила висящую на спинке другого кресла дамскую сумку на длинном ремешке и рядом, на стуле, наброшенный на его спинку мужской пиджак. Хозяин дома был в домашней удобной куртке. Незаметно оглядев комнату, я стала соображать. У них трехкомнатная квартира. Одна комната отдана детям, вторая — бабушке, вот эта гостиная наверняка служит спальней мужу с женой, вон стоит удобная раскладывающаяся тахта… Видимо, ключи от квартиры или вон в той сумке жены, или в кармане пиджака мужа. Если, конечно, не в кармане пальто, но пальто висит в прихожей. Может, удастся как-нибудь прощупать его карманы? Но сначала надо поискать в этой комнате…

На мне была юбка с большими карманами, в кармане пластилин и две коробочки. Пощупав пластилин в левом кармане, я убедилась, что он ещё не размягчился до нужного состояния, и ответила гостеприимному хозяину: чашечку кофе я, пожалуй, выпила бы, если вы столь любезны, но не сейчас, попробую все-таки дозвониться, может, сразу поговорю, тогда не стану доставлять вам лишние хлопоты.

И снова сделала попытку соединиться с бюро ремонта, и снова не соединилась. Сделав вид, что решила немного переждать, положила телефонную трубку и малость пококетничала с хозяином. Перекинулись с ним парой слов. Да, пани Бернацкую я знаю чуть ли не с детства, во всяком случае очень давно. Кажется, проше пана, что когда-то с бабушкой и родителями я жила вот в этой вашей квартире, нет, что вы, конечно, я сама этого не помню, ведь это было так давно. Пластилин понемногу разогревался и приобретал нужную мягкость, я опять незаметно пощупала его в кармане, а потом опять сделала неудачную попытку соединиться с бюро ремонта. Телефон не отвечал, и я поспешила положить трубку, а вдруг раздастся длинный гудок? Если вы так любезны, я бы охотно выпила чашечку кофе. Очень надеялась, что приготовлением этой чашечки он займётся лично, не вызовет же звонком прислугу, в самом деле… И оставит меня хоть на минутку одну в гостиной. Даже если в этот момент с детьми в кухне бабушка, ему не страшно. От пани Бернацкой я знала, что это его мать, а не тёща, не насплетничает жене, не станет коситься на кофе для молодой соседки. Где жена в данный момент — не знаю, неважно, главное, нет поблизости.

Сосед и в самом деле помчался в кухню. Вот она, долгожданная минута! Швырнув трубку, я вскочила, кинулась к пиджаку, прощупала карманы — ничего.

Открыла дамскую сумку, вот они, ключи! Меня бросило в жар, дрожали руки. Спокойно, спокойно, ведь это недолго. Четыре ключа, на брелочке, с какого начать? На всякий случай я сделала слепки со всех четырех. Продолжалось это секунд десять, ну двенадцать от силы.

Когда сосед вернулся в комнату, я сидела на месте и терпеливо набирала номер проклятого бюро ремонта. И тут появилась жена, в махровом халате, голова обвязана полотенцем. Как хорошо, что не на две минуты раньше! Я с извиняющейся улыбкой пояснила причину своего пребывания в её доме, не переставая держать трубку у уха. Положила, опять набрала номер, и — о чудо! В трубке послышалось:

«Бюро ремонта, ждите…» Я обрадовалась, совершенно искренне, на сей раз не пришлось притворяться, громкий голос автомата они тоже слышали. И тут в гостиную вплыла бабушка с подносом. Я встала, меня представили ей как кузину пани Бернацкой, я села, успокоенная жена удалилась, видимо, опять в ванную комнату. В трубке наконец послышался человеческий голос. К этому времени жена успела вернуться с расчёсанными мокрыми волосами, я подробно описала характер повреждения телефона, мне обещали прислать мастера, и я наконец положила трубку.

Кофе мы выпили вчетвером. А жена ничего, вон и халат успела сменить на более элегантный, и лёгкий макияж сделать. А ведь в её распоряжении были считанные минуты. Наверное, бедняжка, очень торопилась, зная своего супруга, решила лично присмотреть за ним. Мы ещё немного поговорили о моей семье, которая некогда жила в этой квартире, но я не затягивала разговора, постаравшись побыстрее закончить свой визит, ведь пани Бернацкая ждёт…

А потом мы с пани Бернацкой смотрели по телевизору какой-то ужасно скучный кусок сериала, да я все равно не вникала в содержание, сериал нужен был для того, чтобы я могла привести в порядок телефон. И ещё соседская бабушка у меня вызывала тревогу. На вид ей все шестьдесят, неужели она ещё работает? Работает, успокоила меня пани Бернацкая, впрочем, не столько работает, сколько обучает молодые кадры, она владелица небольшого косметического салона, сама никаких процедур не делает, только присматривает за лавочкой да вот молодые кадры обучает. Любит своё дело, привыкла, и каждый день с девяти часов уже в своём салоне. До шести вечера.

Пани Бернацкая сидела в своём любимом кресле у самого телевизора, я поместилась за её спиной, подальше от экрана, поближе к розетке, объяснив, что привыкла смотреть телевизор издали. Надо мной светила брушка, очень удобно, как раз освещала рабочее место. Я опять открутила розетку, теперь уже не торопясь прикрутила проводок, стараясь сделать это как можно аккуратнее, и воткнула вилку в розетку. Телефон негромко звякнул. К счастью, пани Бернацкая не обратила на это внимания.

Пришлось мне до конца досмотреть скучнейший фильм, хотя очень хотелось посмотреть другое: как получились слепки с ключей. Обе коробочки со слепками я вынула из кармана и положила в сумку, пусть пластилин затвердеет. Если вышло плохо, решила, ещё раз испорчу телефон, а надо будет — и десять раз это сделаю, и опять пойду к соседям дозваниваться до бюро ремонта, в конце концов, соседи привыкнут ко мне, а я уже знаю, где они держат ключи…

Наконец я смогла распрощаться с пани Бернацкой. Вышла из подъезда её дома, а сосед уже тут как тут. Вроде бы у своей машины возится, поднял капот, а сам глазом на входную дверь косит. Ах, какая неожиданная встреча, я вот тут машиной занялся. Разрешите, подвезу пани? Тоже мне, Казанова выискался!

Не хватало ещё, чтобы его жена возненавидела меня, тогда мне ни в жизнь не попасть больше в их квартиру, а я ещё не знала, в порядке ли слепки с ключей.

Окна их квартиры выходят на улицу, не дай Бог, выглянет, увидит, как её супруг увивается вокруг меня.

А супруг уже и дверцу распахнул. Что мне оставалось делать? Ведь не поверит, если я стану уверять, что езде в автомашине предпочитаю прогулки под дождём, по пустынным улицам ночной Варшавы. Пришлось сесть рядом с этим донжуаном, тот по дороге уговаривал заехать в кафе или ресторан, посидеть.

К своему огромному сожалению, я вынуждена была отказаться, видите ли, меня ждали знакомые, я и так опаздывала. Разрешила отвезти меня на улицу Ружаную, в конце концов, пусть и этот козёл получит свою долю удовольствия. Отцепился не сразу.

На улице Ружаной находилась мастерская слесаря, в квартире над мастерской он и жил. Несмотря на позднюю пору, я зашла к нему, извинившись, что дело срочное, обещала за срочность заплатить вдвойне. Слесарь знакомый, когда-то он делал для меня ключи от тёткиной квартиры, и тоже со слепков.

Опять пришлось врать. На сей раз ключи надо сделать для одной старушки, которая по старости из дому не выходит, а иногда и с постели встать не в состоянии. Было у неё два комплекта ключей, остался только один, второй она сама куда-то засунула, наверняка остался в квартире, но сейчас его не найти, а мы, её родственники, должны располагать двумя комплектами. Вот, пожалуйста, мой паспорт, я не из банды взломщиков, очень извиняюсь и очень прошу сделать ключи поскорее. Слесарь поверил мне, попросил показать слепки. Оказывается, получились нормальные, и он обещал завтра к утру сделать ключи. Господи Боже мой, когда же, наконец, мне уже не придётся лгать и я смогу жить спокойно?

На улице Граничной у моего дома меня уже ждали…

* * *

— Что-то со мной такое творится — места себе не нахожу, — уже с порога заявил поручик Болек. — Из ума не идёт Кася, жениться на ней, что ли, иначе не выдержу? Представляете, опять сенсация! Две сенсации!

Я так и рванулась к гостю, очень хотелось знать, что за сенсация, Януш же спокойно воспринял весть о сенсациях. А может, уже что-то знал?

Приподняв крышку с горшка, я позволила по всей квартире распространиться вкусному запаху. Поручик Болек понюхал и совсем просиял.

— Интересно, а она умеет готовить? — произнёс он куда-то в пространство.

— Кто?

— Кася.

— У тебя что, нет других проблем?

— Пока не знаю, столько нового! Мне как, рассказывать по порядку или начинать с сенсаций! Нет, никаких сенсаций, приберегу их на десерт, начну по порядку. А что у нас сегодня на ужин?

Сегодня на ужин были зразы, к которым я приготовила салат. На салат пошло все, что нашлось в доме: огурцы, помидоры, варёные яйца, лук порей, киви и ещё много чего.

Поставив на стол огромную миску с салатом и горшок со зразами, я сочла себя вправе спросить:

— Ну?!

— Оправдалась твоя концепция, — заявил Болек, ткнув в Януша вилкой, которой только что положил себе на тарелку первую порцию зраз, исходящих соком и ароматным паром. — Тиран ударился в амбицию и благородно согласился подождать Касиных откровений, но на её парня устроить засаду. В гости к Касе я отправился вечерком, прихватив с собой Яцуся. Каси не оказалось дома, где-то черти её носили. Ничего, мы люди не гордые, подождали. Касе я сказал: мы пришли поговорить и снять отпечатки пальцев в её квартире. Я говорил, Янусь занимался отпечатками. Чисто в квартире до омерзения, Яцусь был очень недоволен, нос воротил, ну да что поделаешь? Пришлось парню поднапрячься, нашёл-таки парочку интересных отпечатков.

Чуть не подавившись большим и горячим куском зраз, Болек вынужденно умолк. А мы с Янушем и не притронулись к ужину, уж очень хотелось знать, что же произошло в Касиной квартире. Заглотив наконец зразу, Болек продолжал:

— Значит, я девушке арапа заправлял, а Яцусь по квартире шастал, порошочком посыпал. Впрочем, наш разговор с Касей записан на плёнку. Вот она, захватил с собой, знал же, что поесть не дадите…

Плёнка и в самом деле решила проблему. Через минуту мы с Янушем слушали запись, а Болек спокойно наслаждался зразами.

— Нет, гостей у меня практически не бывает, — ответила Кася на вопрос поручика Болека. — Вы же знаете, это не моя квартира, я стараюсь сюда не приводить людей.

Болек последовательно гнул своё.

— И даже день своих именин не отмечаете?

— Отмечаю, но не здесь. Последние именины мы отмечали в кафе на Пулавской.

— А в этой квартире и в самом деле никого, кроме вас, не бывает?

— Бывает. Мой парень. Я вам об этом говорила.

Тут с плёнки послышался телефонный звонок.

Трубку подняла Кася.

— Да, это я. Что вы говорите! Но это же чудесно! Возможно, возможно, проше пани. Я тоже так думаю, позвонили со станции и наладили связь, значит, неисправность была пустяковая… Нет, я только что вернулась. Да нет, мне это не доставило никаких хлопот, нет необходимости извиняться. Я очень рада, что теперь все в порядке… Я тоже… Спокойной ночи.

— Кто это звонил? — как можно небрежнее, почти по-дружески, а не официально, поинтересовался голос поручика Болека.

— Пани Бернацкая, — ответил Касин голос. — У неё испортился телефон, а сейчас ей его починили, о чем она мне и сообщила. Пани Бернацкая — приятельница моей покойной бабушки, мы с нею время от времени видимся.

— Хорошо, вернёмся, если не возражаете, к вашему парню. Когда вы с ним виделись последний раз?

— Отказываюсь отвечать на этот вопрос. Осталось всего два дня. От силы три. Потерпите, пожалуйста.

Запись кончалась тяжёлым вздохом поручика Болека. Януш выключил магнитофон.

— И что же тебя во всем этом так осчастливило? — поинтересовался Януш.

— Не торопись, — ответил Болек и положил себе добавку салата. — Тиран у нас голова, прослушал вот эту плёнку и что-то в ней учуял. Послал к пани Бернацкой нашего человека под видом монтёра. Да ты его знаешь, Мулевский, он и в самом деле раньше работал на телефонной станции. Разумеется, сначала мы проверили в бюро ремонта, им действительно звонили вчера, сообщили о неисправности телефона. Они перезвонили спустя некоторое время, телефон отозвался, видимо, неисправность была в самом аппарате, а в таком случае, раз уже работает, они и не стали посылать туда своего монтёра. Зачем?

Столько вызовов, с серьёзной работой не управляются.

— Ну и что Мулевский?

— Он явился под видом монтёра, присланного бюро ремонта. Старушка разговорчивая, и Мулевский без труда установил, что у старушки в это время была Кася.

— В какое время?

— А когда телефон испортился и потом сам по себе исправился. Мулевокий снял розетку и убедился, что кто-то там похозяйничал, открутил проводок, а потом не очень умело прикрутил его обратно. Мулевский не Яцусь, не мог сказать, когда именно это происходило, вчера или месяц назад, но может сказать, что недавно. И я ещё раз повторяю вам большими буквами: КАСЯ БЫЛА ПРИ ЭТОМ. Что скажете? У Тирана уже есть своя версия.

Прежде чем что-то сказать, Януш хотел кое о чем спросить.

— Минутку, попробуем выявить мотив, допуская, что телефон выводила из строя действительно сама Кася. Бернацкая собралась звонить и обнаружила, что телефон неисправен? Или ждала звонка от кого-то?

— Нет, звонила Кася. По своим служебным делам. И не могла дозвониться, потому что тут же выяснилось — телефон неисправен.

— Откуда же тогда девушка звонила в бюро ремонта?

— От соседей.

— Соседи? Интересно…

Болек оторвался от салата, уловив что-то в голосе Януша.

— Ты считаешь, предлог?

— Очень может быть. Что о соседях узнали?

— Ничего особенного, кроме того, что когда-то давно это была квартира родной бабушки Каси.

— И тебе это ни о чем не говорит? — спросил Януш. В его голосе столь явно слышалось сострадание по отношению к недогадливому коллеге, что мы оба с коллегой выжидающе уставились на Януша.

А он продолжал:

— Ведь ежу ясно — девушка хотела проникнуть в бабкину квартиру, не вызывая подозрений. Как уж она справилась с телефоном, не знаю, ведь ей пришлось дважды раскручивать и опять закручивать розетку, а на это требуется время.

— Да ведь у Каси золотые руки! — вырвалось у меня. — И не обязательно два раза…

— Согласен, могла обойтись и одним разом, выбрала подходящий момент, старушка наверняка и не подходила к телефону, полагаясь на молодую помощницу. А теперь главный вопрос: что ей могло понадобиться в бывшей квартире её бабушки?

И опять вмешалась я:

— Да ведь Кася буквально помешана на предках.

Наверняка, ей захотелось одной побыть в квартире, некогда принадлежавшей её предкам и потом проданной жадной тёткой.

Януш покачал головой.

— Нельзя полностью исключить этот мотив, но я бы не ограничивался только им. А что думает Тиран?

— Тиран пошёл по другому пути. Он считает, что кто-то зачем-то собирался в то время звонить в квартиру пани Бернацкой, и девушка помешала это сделать. Знаешь, твоя версия мне кажется более убедительной. Квартира бабушки… Зачем ей понадобилось проникнуть в квартиру бабушки? Слушай, а это мысль! Мы всю дорогу сталкиваемся с тайниками в стенах старых домов, может, и здесь… Неужели этот её парень использует Касю как разведчика?

— При чем тут её парень? — не понял Януш.

— Вот и пришло время выложить сенсацию! — с торжеством воскликнул поручик Болек. — Тогда, у Каси, Яцусь так страшно молчал, что я сразу заподозрил: раскопал паршивец нечто потрясающее. Всегда ведь торопится выложить свои откровения и прозрения, а тут молчит, как… не знаю кто. Потом сказал — не был уверен. Обнаружил в Касиной квартире два чётких отпечатка пальцев, принадлежащих не Касе. Это он сразу понял, даже без лупы. Гостей у неё и в самом деле не бывает, только Касины отпечатки и обнаружены, а тут вдруг два чужих. Отгадайте, чьих?

Не очень уверенно я высказала предположение, что отпечатки принадлежали её парню. Вроде бы первое приходит в голову, тут и ломать её нечего, но очень уж громко звучали фанфары в голосе Болека.

Очень уж громко. С чего бы?

Наморщив лоб, Януш глядел на Болека и вдруг сообразил:

— О холера! Никак нашёлся четвёртый?

Не в силах произнести ни слова от распиравшей его радости, Болек принялся молча кивать и так энергично кивал, что того и гляди голова у человека оторвётся. Как же так? Ведь я изначально была уверена — Кася и её парень ни в чем нехорошем не замешаны, а тут получается… Что, собственно, получается?

— Интересно, на вилле в Константине он побывал сам по себе или с ведома Каси? Неудивительно, что она так его скрывает. Нет, теперь уж Тиран в неё вопьётся, не отстанет. Уже начал?

— Нет, — ответил Болек, по инерции продолжая энергично кивать. Сообразив, что кивки головой теперь противоречат смыслу слов, кивать наконец перестал и от жестов перешёл к словам.

— Нет, пока Тиран ещё не принялся за неё, потому что с утра мы не застали Касю, чуть свет уже куда-то умотала, но повестку ей в почтовый ящик бросили. На завтра вызывает бедняжку. Теперь уж ей не отвертеться, разве что и в самом деле парень был в ветеринарной клинике по собственной инициативе, а Кася ничего об этом не знает. Ведь и это возможно.

Я кинулась на защиту Каси, осуждающе заметив:

— Ведь если честно, вы о Касе ничего толком не знаете. Старая жмотина, её убиенная тётка, заслонила вам весь свет, а о девушке вы никого и не порасспрашивали…

— Не было необходимости! — горячо возразил поручик. — Пани Пищевская одна с успехом всю общественность заменит.

— Может, и заменит, а вот о её парне ничего не знала. Кася учится и подрабатывает в рекламе, вот и все, что вы узнали от пани Крыси. И больше ничего о девушке не знаете.

— А вот и знаем! — опять возразил поручик. — С тех пор, как ушла от тётки, вела и до сей поры ведёт очень насыщенную жизнь. Играет в теннис чуть ли не каждый день, почти целый год ездила к шести утра на ипподром в Служевце, там училась верховой езде в секции Хуберта. Оказалось, что у девушки просто талант, и лошади её любят. Три месяца посещала школу танцев, куда, для разнообразия, ходила на вечерние занятия…

— Ну и что? Плясала там сольные партии? Классическим балетом занималась?

— Нет, там танцевала с партнёром, у них в школе есть такие. Их специально приставляют к ученицам.

Сначала у неё каждый раз был другой партнёр, потом один при ней закрепился, растолкав конкурентов.

И тут Кася как-то быстро закончила курс обучения, прекратила ходить на уроки танцев. Похоже, из-за того, что хотела отвязаться от надоедливого партнёра. Он потом рассказывал направо и налево, что к девушке со всем своим вниманием, а она нос воротит. Ни разу домой не пригласила, ни разу с ним в кафе не побывала, вечно у неё нет времени.

— Надо же, как интересно. А что вы ещё о Касе узнали?

— Посещала бассейн через день, научилась очень хорошо плавать. Тут к ней привязался инструктор по плаванию и тоже остался очень недоволен. Правда, этот не из болтливых, только и ответил нашему человеку — я не трутень, на лету не привык за девушками ухаживать. Все понятно, у Каси опять не было для него времени. Она жить спешила, торопилась наверстать то, чего была лишена из-за тётки.

И наверстала, похоже. А вот подруг не завела. И не потому, что у Каси неуживчивый характер, нет, девушки любили её, но у них хватило ума на то, чтобы не появляться в её обществе. Да и суховатая она была какая-то — ни посплетничать с ней, ни посоветоваться. Нет, посоветоваться можно было, но только в одной области давала советы Кася — как поизящнее и покрасивее одеться. У девушки был безошибочный вкус и действительно золотые руки.

Что ж, пришлось признать, полиция и в самом деле знала о Касе немало. И все равно…

— И все равно, её парня вы так и не вычислили! — с удовлетворением констатировала я.

— Как вычислишь, если у девушки нет подруг, а её контакты с людьми сведены до минимума? — оправдывался Болек. — И к тому же этот её парень мог появиться недавно. Мы в самом деле не знаем, откуда он взялся. Может, прослышал о прадедушкином наследстве и обольстил девушку? Может, был в одной шайке с Райчиком?

— Владька знала бы о нем, — не поверил Януш в эту версию. — Хотя всякое бывает… Ладно, а теперь расскажи нам снова и во всех подробностях об открытиях, сделанных Яцусем в Константине. Надо связать концы с концами.

— Значит, по отпечаткам пальцев установлено, что четвёртым неизвестным нам до сих пор участником драмы в ветеринарной клинике был Касин парень.

По словам Яцуся, он: в разрушении стены участие принимал, к шкафчику с лекарствами прикасался, к лекарствам тоже, многие двери в клинике открывал, его следы остались на многих дверных ручках.

Яцусь уверен: в клинике этот парень был не один раз, потому что некоторые оставленные им следы покрыты другими. И ещё паркетины пола отдирал…

— А не работает ли он вообще в ветеринарной клинике? — вдруг пришло мне в голову.

— Нет, мы проверяли. Может, в клинике и бывал на законном основании, но среди её сотрудников не значится, сотрудников мы всех проверили. Да и сотрудники в принципе не сдирают паркет в месте работы. Последнее доказательство получим, когда сможем взять у него кровь на анализ, ведь Яцусь считает, что это он лежал раненый и истекающий кровью на куче строительного мусора, вынутого из стены.

Но пока нам не с чем сравнить анализы той крови, а вот когда сравним, когда они совпадут — не останется сомнений, именно он! Лежал и кровью истекал, потому что его ударил Доминик, «защищаясь». А так этот парень, в случае чего, может заявить: да, бывал я в клинике, но раньше и ни о чем не знаю. Жаль, у Каси в квартире не обнаружено капелек его крови!

— Да, жаль, что она не попыталась его зарезать, была бы вам тогда кровь! — насмешливо заметила я.

— Да, жаль! — на полном серьёзе согласился Болек. — И ещё одно: убийство библиотекаря не можем ему приписать, тут, во-первых, Доминик дал свои показания, во-вторых, найден обломок кирпича, которым библиотекарь был убит, а на обломке — отпечатки пальцев Доминика. Видите, опять оказался прав этот чёртов щенок! Так что убийцей Касин парень вряд ли является, зато очень может быть не только свидетелем убийства, но и соучастником преступления. И мы просто обязаны его разыскать!

* * *

Наконец-то я все поняла, милостивый боже!

Прежде всего, поняла причины ненависти ко мне тётки и всю глубину этой ненависти. А ведь я иногда упрекала себя: нет никакой ненависти, она лишь плод моего воображения. Нет, оказывается, была и самая что ни на есть настоящая. И к тому же с каждым годом росла и увеличивалась, возможно, потому, что с каждым, годом я все более делалась похожей на свою мать. И служила постоянным, ежедневным напоминанием тётке о её жизненной катастрофе. Вот почему она систематически, изо дня в день измывалась над этим живым напоминанием, самыми изощрёнными способами стараясь отравить мне жизнь.

Паранойя? Сумасшествие? В какой-то степени несомненно. И садизм чистой воды. Охотней всего она совсем сжила бы меня со света, отравила, но тем самым лишила бы себя удовольствия измываться надо мной. И над кем измывалась? Над слабым, беззащитным ребёнком, ни в чем не повинным, оставленным ей сестрою под опеку со всем имуществом этого ребёнка. Теперь-то я знаю истинные размеры состояния, оставленного бабушкой сестре. Самое удивительное в том, что ребёнок выжил и остался более или менее нормальным… Говорю «более или менее», потому что, разумеется, жизнь с тёткой отразилась на моей психике и чертах характера. И если бы не Бартек, не знаю, чем бы это кончилось…

Проникнуть в квартиру соседей оказалось легче, чем я предполагала. Заехала к слесарю на Ружаную за ключами и прямо от него — на Фильтровую. Перед домом что-то подсказало мне один из ключей испробовать у входа в подъезд дома. И в самом деле, один оказался от замка в подъезде, не пришлось звонить пани Бернацкой, чтобы она по домофону открыла входную дверь. Слесарь оказался на высоте, ключи сделал отличные, да, наверное, и мои слепки получились удачными. Вот и лестничная площадка, рядом две квартиры: пани Бернацкой и бывшая бабушкина.

И опять я не стала звонить в квартиру, чтобы предварительно убедиться, что она пустая, что никто из жильцов, например, не заболел гриппом и не остался дома в неурочное время. А вдруг пани Бернацкая из своей квартиры услышит звонок в соседнюю дверь?

Мне повезло, квартира оказалась пустой. Тот самый шкафчик в кухне оказался битком набит: посуда, кастрюли, вазочки и миллион других вещей. У меня дрожали руки, когда я принялась все это вытаскивать из шкафа, стараясь складывать в том же порядке, в каком стояло в шкафу, чтобы потом положить, как лежало и стояло раньше. Вот наконец и тайник.

Прадедушка обстоятельно описал, как его открыть.

Много лет пролетело, но механизм действовал отлично. Я распахнула дверцу потайного шкафчика в стене, и у меня захватило дух…

Нет, в тайнике не было ничего из того, что принято называть драгоценностями. Зато я нашла там вещи, которые для меня были дороже во сто крат золота и драгоценных камней. На полке лежала связка писем и старая тетрадь. На конвертах — адрес и фамилия моей бабушки, на страницах писем — её имя.

И был там ещё большой конверт с метриками моих родителей, их свидетельством о браке, дипломом отца… Мама родилась в январе, значит, тот самый брелок с Козерогом принадлежал ей…

Постаравшись кастрюли, горшки и прочую посуду расставить в шкафу на полках так же, как вся эта посуда стояла, я заперла пустой тайник и кухонный шкаф.

Нет, я поехала не домой, а на кладбище. Единственное место, куда мне следовало ехать в таком настроении. Села на скамеечку у нашего фамильного склепа, который нашла с помощью администрации кладбища. Тётка и его скрывала от меня. А я ещё собиралась и её похоронить здесь. Теперь не сделаю этого.

Около двух часов просидела я на кладбище, читая письма и записи в тетради. Это не был дневник в полном смысле слова, бабушка не записывала в тетради событий и происшествий, а только свои мысли.

Видимо, не с кем ей было делиться ими, поэтому записывала для себя. События же и факты содержались в письмах, которые она получала и с которыми я вот теперь могла ознакомиться.

Из них я узнала, что её родная сестра, та самая проклятая «тётка», страстно влюбилась в молодого парня, младше её на тридцать лет. И впала в бешенство, когда этот молодой человек женился на её родной племяннице, дочери моей бабушки. Тётка люто возненавидела обоих. Молодым человеком, предметом её безумной любви, был мой отец.

Факт свадьбы скрыли от тётки. Узнав об этом постфактум, она впала в такую ярость, что опасались за её рассудок, врачи настаивали на помещении её в психлечебницу. То-то мне казалось, что она ненормальная… Из записей бабушки следует, что вскоре тётка немного успокоилась, решили не класть её в больницу. Бабушка надеялась, что с сестрой все будет в порядке, время возьмёт своё, залечит душевную рану. Пять лет прошли относительно спокойно, только тётка совершенно отделилась от семьи.

Через пять лет мои родители погибли в автокатастрофе. Я осталась сиротой. Бабушка отдавала себе отчёт в том, что очень больна, что её дни сочтены.

Пришлось обратиться к сестре, единственному близкому человеку. Бабушка была уверена, что её безумная страсть к моему отцу давно остыла, и в любом случае она позаботится о ребёнке некогда любимого человека. Да ещё если при этом наследует очень большое состояние. Судя по записям бабушки, сестра её обманула, притворившись заботливой и внимательной сестрой, сделав вид, что от прошлого не осталось и следа. И все-таки бабушка инстинктивно не доверяла сестре полностью. Пожилая и тяжело больная женщина, потеряв единственную дочь, оставляла теперь маленькую внучку на милость сестре, в порядочности которой была далеко не уверена. Душа её изболелась из-за меня, эта неуверенность в моем будущем раньше времени свела её в могилу.

Может, оно и лучше, что бабушка не знала, какую судьбу мне уготовила. Ненависть тётки к моим родителям с годами не ослабела, а только усилилась, и она перенесла её на меня. Только теперь я поняла, почему она так издевалась надо мной, почему уничтожала все фотографии родителей, любую вещь, связанную с ними, почему назвала меня своей фамилией, и я долгие годы не знала своей настоящей фамилии, пока пани Кристина не просветила меня. Пясковский — это была фамилия моего отца, которого по-страшному возненавидела тётка. Отнять у меня всякую память о моих родителях — вот в чем заключалась её страшная месть.

Сорок восемь лет было тогда тётке, когда она влюбилась, когда сходила с ума по молодому парню, совсем юноше. Самый критический возраст для женщины. Она никогда не была не только привлекательной, но просто молодой, она и в молодости выглядела старообразно, неудивительно, что не пользовалась успехом у мужчин, никогда в жизни никто не влюбился в неё. Через пять лет он женился на моей матери, а ещё через пять они оба погибли. И он оказался для неё навеки потерян. Мстить она смогла лишь мне, его дочери, и делала это с патологической жестокостью.

Повзрослев, я вырвалась от неё, временно поселилась в квартире своей учительницы рисования. Нет, тётка не смирилась с этим. После её смерти я поняла, какую страшную вещь она задумала, вот и полиция подтвердила, что квартиру она собиралась продать и свалиться мне на голову перед самым возвращением пани Яжембской. Что бы я смогла сделать?

Не впустить её в квартиру? Она бы устроила скандал на лестнице, подняла крик на весь дом, убедила бы всех, какая я бесчувственная, неблагодарная скотина, оставляю на улице старую беспомощную тётку. Впустить её в квартиру? Как потом объясню пани Яжембской, ведь я не имела права никого поселять в её квартире, квартира была оставлена мне, мне доверили, а я… Что я? Искала бы другую квартиру?

За какие деньги? Не умри тётка, не было бы у меня ни гроша, ведь знала же я о её патологической ненависти ко мне и жадности. Я бы металась в поисках денег, сняла бы комнату, работала из последних сил, живя с ней в одной комнате, а она с мстительной радостью наблюдала бы за моими мучениями. Какое счастье, что ей не удалось продать квартиру, а все из-за той же жадности. Не поднялась рука заплатить немалую сумму за ремонт, а снизить цену за такую квартиру, как есть, не позволила жадность. Если бы не эта жадность, она до сих пор была бы жива, глядишь, ещё меня бы пережила, а сейчас сидела бы на моей шее…

Как хорошо, что я не знала о тёткиных планах, иначе сама бы сошла с ума или просто покончила с собой, ведь понимала, что дальнейшей жизни с нею мне просто не вынести.

Нет, совесть не станет меня мучить. Наверняка я могла спасти ей жизнь и не сделала этого. Она сама виновата, её слепая ненависть ко мне рикошетом отозвалась и во мне ненавистью к ней, да и могла ли я не возненавидеть её? А наказание я отбыла авансом, пятнадцать лет моральной каторги — вполне достаточный срок. Доведись второй раз… Я поступила бы так же. И в третий раз тоже! И в сто двадцать пятый!

И гори все огнём, не стану я мучиться угрызениями совести!

* * *

Когда вечером поручик Болек пришёл к нам, на его лице было какое-то странное выражение, которое немного изменилось к лучшему при виде свиной грудинки с маринованными сливами. Недаром я столько сил затратила на её приготовление, блюдо было рассчитано на полную потерю бдительности со стороны вкусившего, а я ведь знала, что в тот день состоялся допрос Каси. Похоже, Януш уже успел перекинуться парой слов с Тираном, потому что домой вернулся поздно и какой-то задумчивый. Мне, как всегда, не выдал служебную тайну, вся надежда была на Болека да вот на эти отбивные.

И все-таки Болек поначалу угрюмо молчал. Заговорил только после того, как отведал закусок в виде спаржи под майонезом и маслин без косточек.

— Ну и погодка! — заговорил поручик. — И не скажешь, что дождь, а так, не пойми что… Сырость. Не холодно, и ветра почти нет, а висит какая-то мразь в воздухе, чтоб ей… Может, ночью похолодает немного и тучи развеются, ведь сейчас же полнолуние, должна быть хорошая погода, такая имеет право быть, лишь когда идёт к новолунию…

— Идёт, идёт, и никак не может дойти, — пробормотал Януш, осуждающе поглядев на младшего коллегу.

— Да вы поешьте! — подсунула я свои деликатесы.

Болек оставил в покое погоду и решился отведать закусок. Лицо его прояснилось после первого же кусочка спаржи.

— Ладно, скажу, — решился он. — Тиран сразу же пустил в ход тяжёлую артиллерию. Разложил перед девушкой увеличенные фотографии отпечатков пальцев, в руку ей сунул лупу и велел внимательно рассмотреть фотографии, заметив ещё, что она как художница наверняка разберётся в этих произведениях искусства. Слышали бы вы, каким тоном он это изрёк! Лёд! Айсберг! Северный полюс!

— А Кася что? — не выдержала я, потому что Болек замолчал, явно вновь переживая ту самую сцену, замораживающую кровь в жилах.

— Осмотрела. Очень внимательно осмотрела. Потом столь же внимательно осмотрела Тирана, правда, невооружённым глазом, и ни слова не произнесла.

Молчала, как камень! Гранит! Пришлось заговорить Тирану. Он спросил её: одинаковые ли, по се мнению, отпечатки?

— И что Кася?

— Кася ответила, что в отпечатках она не очень разбирается, но, на её взгляд, нет разницы, она, Кася, читала детективы, понимает значение отпечатков и полагает, они принадлежат одному и тому же лицу. То есть взяла быка за рога! Тирану это понравилось. Он спросил, не догадывается ли она — какому именно лицу.

Риторический вопрос, ответила Кася, откуда, мол, ей знать. Тогда я вам скажу, ответил Тиран. И сказал.

Вот эти самые пальчики обнаружены в её квартире и на вилле в Константине. Не знает ли она случайно, что именно происходило в той самой ветеринарной лечебнице в Константине? Кася совершенно хладнокровно ответила: знает в общих чертах, он, Тиран, должен знать лучше её, так какой смысл ей ему об этом рассказывать? И Тиран был такой довольный, что даже не стал психовать, а тут же сделал второй выстрел из своего дальнобойного орудия: в вашей квартире, уважаемая, сказал, бывает лишь только ваш парень, как вы сами нам сообщили, так не будете ли столь любезны просветить нас, что именно ваш парень делал на вилле в Константине? Признаюсь вам, я от этой девушки всего ждал. Вот сейчас скажет: отнёс моего котёночка к ветеринару, но нет! Посмотрела она этак спокойненько на Тирана и ровным голосом ответила: меня при этом не было, откуда мне знать. Значит, поймал её на слове Тиран, вы знали, что он там был? Знаю, ответила. А зачем он туда пошёл? — спросил Тиран. А затем, чтобы добраться до прадедушкиного клада, — ответила она.

До сих пор я не понимаю, как удалось поручику, не прерывая своего рассказа ни на минуту, прикончить всю мою спаржу. Вот теперь он сделал перерыв, передохнул и пододвинул к себе маслины.

— Я бы на твоём месте не стал так опрометчиво наедаться, — предостерёг коллегу Януш. — Ведь тебя ещё ждёт грудинка. Мне дали кусочек попробовать, говорю тебе — нечто потрясающее!

Болек понимающе кивнул и смел со своей тарелки добавку маслин. Пожалуй, воздержусь пока от подачи жаркого, а то отвлечётся. Болек покосился на сковороду на плите и продолжил рассказ:

— Тиран был малость ошарашен, но постарался взять себя в руки и потребовал разъяснений. Подумав, Кася пояснила: о прадедушкиных кладах она узнала от пани Крыси, где конкретно он их прятал — не знала, но они с Бартеком решили проверить бывший прадедушкин дом в Константине. Они оба очень нуждались в деньгах, откуда ей было знать, что тётка сыграет в ящик и она, Кася, неожиданно разбогатеет?

Тогда бы не пришлось стены разбирать и полы сдирать. Вот, значит, они и решили, что Бартек поищет клад на вилле в Константине. Ну и что там произошло, поинтересовался Тиран. И ничего не узнал, потому что Кася решительно отказалась отвечать на этот вопрос. Он, Тиран, сам знает, что Бартек никого не убивал, так что её, Касю, нельзя обвинить в том, что она покрывает убийцу, вот она пока и помолчит, она не болтливая, ей помолчать — одно удовольствие. Остальное он в своё время узнает от самого Бартека…

Я заметила, что Болек стал повторяться и вроде бы терять нить повествования, причём уже не отрывал жадного взгляда от сковороды на плите. Больше тянуть было нельзя, пришлось поставить грудинку на стол и подать все, что приготовила к ней. Предупредив, что из слив тоже вынуты косточки — а то ведь не заметит и не оценит! — я предложила приступить к трапезе, но не торопиться, ибо мясо с пылу, с жару.

Грудинка и в самом деле оказалась очень горячей, и хотя Болек, не вняв предупреждениям, набросился на неё, все равно вынужден был есть по маленькому кусочку, получив тем самым возможность в перерывах продолжить рассказ.

Тиран сохранил самообладание и ознакомил Касю со статьёй уголовно-процессуального кодекса, которая предусматривает даже принудительную доставку в полицию коронного свидетеля, а сокрытие оного вполне может быть приравнено к сокрытию убийцы.

Ей, Касе, возможно, известно, что в Константиновской ветеринарной клинике в злополучную ночь погиб человек. Такой натиск нелегко было выдержать, но Кася выдержала. И вовсе она никого по скрывает, заявила Кася, и Бартек вовсе не прячется, а тяжко работает. Так, может, тогда она, Кася, хоть фамилию этого Бартека назовёт? Хорошо, ответила, завтра назову. А если пану капитану до завтра никак ждать нельзя, ради Бога, пусть пан капитан её, Касю, хоть сейчас посадит за решётку. Она, Кася, даже специально так распределила свою работу, что пару дней может не появляться в фирме. И ещё добавила: за то, что не называет фамилию Бартека, вряд ли уголовно-процессуальный что-либо предусматривает, а в истории уже не раз случалось, что девушка и юноша, без памяти влюбляясь друг в друга, не только фамилий друг друга не знали, но даже и имён.

Вот и она может запросто не знать фамилии своего Бартека. Что оставалось делать Тирану? Правда, автоматически предупредил свидетельницу, что за дачу ложных показаний свидетелю может грозить наказание до пяти лет лишения свободы, но как-то эти пять лет Касю не испугали. И лопнуть мне на этом месте, если когда ещё Тирану попадался такой свидетель! Эти пять лет Касю просто-таки обрадовали, вроде бы она ждала чего-то в этом роде, потому что с улыбкой ответила: в нашей стране ещё никогда и никого не присуждали к такой мере наказания за дачу ложных показаний, она специально узнавала, прежде чем идти на допрос, так что она будет первой, а это, согласитесь, большая честь. Я во все глаза уставился на Тирана — как он воспримет такое?

Ничего, выдержал. А я вам говорю, её любой суд оправдает, женщина судья или мужик, ведь девушка действовала из самых благородных побуждений. Ну и Тиран, должно быть, тоже это прекрасно понимал.

— И что же, отпустил её на все четыре стороны? — удивился Януш.

— Не совсем. За решётку не посадил, но опекуна к ней приставил.

— Очень правильно сделал.

Я потребовала разъяснений, почему они считают такое решение правильным. Мне разъяснили: изолировать Касю никак нельзя, сплошной вред расследованию. Во-первых, парень встревожится и может дать деру. Во-вторых, не имея контактов со своим возлюбленным, Кася не будет знать, когда он закончит работу, и может молчать дольше, чем это вызвано необходимостью. Так что лучше незаметно понаблюдать за девушкой, а возможно, и подслушать телефонный разговор, который, есть надежда, не сведётся к паническому Касиному предостережению: «Немедленно смывайся!» — В общем-то, на мой взгляд, Тирану не так уж и нужен этот её Бартек, — высказал своё мнение поручик, — хватило бы нам и Доминика, тот не знает об отсутствии свидетеля и по-прежнему горячо отстаивает свою концепцию вынужденной обороны.

Правда, все ещё остаётся много неясностей, да и для нас стыд и позор не найти этого парня.

— Я и то удивляюсь… — начал было Януш.

Болек нетерпеливо перебил его:

— А чему тут удивляться? Не судимый, в картотеке его пальчики не значатся, можем их на гвоздике в нужнике повесить, знаем только, что высокий и с веснушками. Даже кем работает не знаем! Может, чернорабочий, а может, и лётчик-испытатель. Уж Кася очень старалась ни одного лишнего словечка о нем не проронить из своих восхитительных губок. Тиран уже сообразил, что подстерегать возлюбленного Каси следует у дверей всех квартир, где девушка вообще появляется. Ведь как получается? Когда тот пинками выгонял Доминика из квартиры на Вилловой, его поджидали на Граничной и наоборот. Но теперь уж Тиран не даст себя провести. Есть люди, нет людей — за Касей найдётся кому присматривать.

— А родители его?

— Фамилии не знаем, как найти родителей? Впрочем, может, он тоже сиротинка, как и Кася. Возраста его Кася тоже предусмотрительно не называла, так что разыскивать его в институтах Варшавы мало толку, может, он на десяток лет её старше? А если бы не Яцусь, мы бы вообще о нем ничего не узнали. Знаешь, где он отыскал в Касиной квартире отпечатки его пальцев? В жизни не догадаешься. У неё там такая чистота, ни пылинки. Так вот, на спинке кресла.

Верх спинки деревянный, она её протирала, но только поверху, а снизу ей в голову не пришло провести тряпкой. Он же, видимо, кресло переносил и обхватил деревянный край спинки кресла ладонью. Нет, скажу я вам, вампира проще найти, чем этого парня!

— Ну ладно, я поняла, он её выпустил. Рассказывай, что было потом.

— Ничего особенного. Кася сначала на лекции в своей Академии помчалась, три часа отсидела, а потом в рекламную фирму, где подрабатывает. Ну, и уже вечером отправилась к себе на Вилловую, наверное, до сих пор там находится. Вот почему мы особое внимание сейчас уделяем квартире на Граничной, и, поверьте, туда и муха не пролетит. На Вилловой тоже дежурим. Ага, по дороге домой Кася закупила продукты.

— Ты упоминал о неясностях.

— Да, много тут неясностей. Вот, например, незапертая дверь, чтоб ей… Минутку, о незапертой двери только вы одна нам и сказали, пани Иоанна?

И Болек так пронизывающе уставился на меня, что я непременно должна была подавиться куском грудинки. Странно, не подавилась, благополучно проглотила… С какой радостью отказалась бы я от своих показаний, но как бы я тогда вошла в квартиру на Вилловой, если бы дверь была заперта? Неохотно подтвердила: все правильно, дверь была не только не заперта, но даже приоткрыта, этого я не выдумала. Могу на Библии поклясться…

— Вот именно. Тогда куда же делось золото?

Лабораторный анализ подтвердил: золото там было.

Тирану надо как-то объяснить его исчезновение.

Может быть, Кася все-таки принимала участие в отравлении?

— И её парень подтвердит этот факт? — съязвила я. — За руку её держал?

— Кое-что наверняка прояснит, — спокойно ответил Болек. — Даст показания, возможно, мы сумеем из них сделать кое-какие выводы. Не исключено также, что и Кася сама кое-что расскажет, а в том, что она не обо всем нам рассказала, никто не сомневается. Всю дорогу какие-то дополнительные сложности возникают в этом деле!

В раздражении поручик Болек не заметил, как уничтожил дополнительную порцию свинины.

— Твой второй след, так ты выразился? — неожиданно обратился он к Янушу. — Сколько он нам крови испортил, холера!

Януш проигнорировал явный выпад по своему адресу. В конце концов, не он оставил этот второй след…

* * *

— Не нравится мне все это, — угрюмо заявила я после ухода Болека. — Кася из-за чего-то очень мучается и переживает, а я успела полюбить девушку. Да и как не полюбить, ведь жизнь у неё была адская, и она самостоятельно, заметь — самостоятельно, без всякой помощи выкарабкалась из пропасти! И заслужила нормальную, спокойную жизнь, а она получается не очень-то спокойная, сплошная нервотрёпка. Хорошо было бы успеть мне поговорить с ней до того, как Тиран изловит её парня.

Я и не заметила, как забила мойку грязной посудой, а тут ещё Януш притащил пепельницы.

— Оставь, я сам вымою, — благородно предложил он.

— Отвяжись, не мешай думать! Вымою, ничего со мной не сделается. Горячая вода есть, так что не проблема. Вот интересно, почему это на Западе такой шум поднимают из-за того, что женщины, которым приходится посуду мыть, несчастные создания? Каторжная жизнь и прочие галеры. Ничего особенного. Впрочем, если хочешь помочь, наведи порядок в комнате.

Зная меня, Януш не стал настаивать на посуде, предоставил её мне, быстренько навёл порядок в комнате, и не успела я и глазом моргнуть, как опять оказался рядом со мной в кухне. Ему тоже хотелось поделиться своими соображениями и услышать мои.

— Я бы ничего против не имел, — продолжая наш разговор, задумчиво сказал он. — Наверняка Кася больше расскажет тебе, чем Тирану. Только вот если ты опять что-то попытаешься скрыть от меня…

— Не попытаюсь, — заверила я, продолжая мыть посуду. — А девушке явно хочется поделиться с кем-то тем, что её мучит, она сама об этом сказала. В крайнем случае кто-нибудь один из них отсидит своё, и дело с концом. Я намерена уговорить её довериться мне, ведь так и для них будет лучше. И знаешь, готова сама позвонить Касе, только вот не знаю, как там с телефонами, ведь они наверняка прослушиваются, дурак Тиран заловит меня и опять прицепится.

— Если ты будешь говорить не более трех минут, тебя не засекут, — заверил Януш.

— Думаешь? — не поверила я.

— Знаю! В Мокотове старая подстанция, так что наш район не опасен. В Центральном районе, у Каси, тоже. Её телефон, возможно, уже прослушивается…

— Возможно?

— Ну ладно, прослушивается, без «возможно». Твой — нет. В крайнем случае, услышат то, что ты ей скажешь, но могут не догадаться, кто звонил.

— Скорее Кася не догадается… Как ты себе представляешь наш разговор? Ведь мне же надо будет сказать девушке, кто звонит, и где-то назначить встречу. Ну и меня сразу засекут! А если так: позвоню, уверюсь, что она там, сразу же к ней поеду…

— …и наблюдатель Тирана перехватит тебя у её дверей.

Я жутко разозлились.

— В таком случае катитесь вы все к черту! Позвоню и открытым текстом приглашу девушку к нам. А ты делай, что хочешь, но добейся, чтобы её выпустили. Ведь Тиран тоже в этом кровно заинтересован! А Касе скажу — пусть приезжает со своим парнем, и пусть все это наконец завершится!

— Хорошо, но звони из своей квартиры…

Прервав мытьё посуды на полтарелке, я закрутила кран и, на ходу вытирая руки, бросилась к себе.

— Телепатия какая-то, — вот первые слова, что мне сказала Кася. — Я звоню и звоню вам, а там все отвечает автоответчик. Можно ли сейчас… Не согласились бы вы… Мне так надо с вами посоветоваться!

Я уже говорила вам, вы согласились, а сейчас самое время: не могу я больше.

— И я такого же мнения, — ответила я Касе. — Только не стоит по телефону, надо бы встретиться…

— О, я понимаю!

— А ваш парень? Он как, уже закончил работу?

— Да! — почти радостно ответила девушка, во всяком случае в её голосе явно слышалось огромное облегчение. — Сегодня. И даже деньги ему заплатили сегодня же. И он намерен добровольно сдаться, только мы не знаем, как это сделать. Пойти в полицию? Позвонить? И когда, ещё сегодня же вечером или можно завтра утром?

Задала она мне задачку! Врождённая нетерпеливость толкала меня к немедленным действиям, но я не очень хорошо разбиралась в побуждениях Тирана, хотя и была убеждена: уж он-то ждёт с нетерпением. В голове мелькнуло: а если парень появится у Каси, его тут же схватят и не дадут возможности добровольно явиться в полицию, что, как известно, является смягчающим обстоятельством. Если же я вот сейчас намекну девушке на то, что у её дома ждут люди Тирана, Тиран убьёт меня.

— Подождите минутку у телефона, — попросила я.

Бросив трубку телефона на кресло, я помчалась к Янушу. Тот уже заканчивал мыть сковороду, наиболее ненавистный предмет из грязной посуды, молодец, вон как отдраил! Не успела я и слова вымолвить, как у него зазвонил телефон, и Януш бросился к нему. Я помчалась следом.

— Ага, ты все слышал! — сказал Януш в трубку. Неужели на том конце Тиран? Точно он, потому что Януш, выслушав, что ему сказали, обратился ко мне:

— Сегодня. А где он?

— Кто? — не поняла я.

— Касин парень.

— Не знаю, и какое это имеет значение? Пусть даже на Гонолулу, лишь бы успел, так ведь?

— Так. Скажи, чтобы явился немедленно.

Я рысью кинулась к себе, передала Касе «мой» совет и опять помчалась к Янушу. Кажется, во время этих перебежек вообще не закрывала дверей обеих квартир.

— Не сделает же он такой подлости? — крикнула я Янушу.

— Какой? И кто?

— Тиран твой! Не вцепится же он так, с ходу, в парня мёртвой хваткой? Ведь не такая же он свинья… закаменелая?!

— Нет, не такая.

— Ну вот, видишь, а мне так хотелось лично услышать, что он станет говорить.

— Считай, услышишь. Я успел позвонить Болеку, он туда уже мчится. Думаешь, мне не интересно?

Думаю, наконец-то покажется то самое, второе дно…

* * *

Ещё в первой половине дня поручик Болек напросился на ужин. Что же такое приготовить на сегодня, чтобы перещеголять вчерашнюю грудинку? Пожалуй, это по плечу только гусю. К счастью, стояла осень, с гусями проблемы не было. Вот только на то, чтобы его запечь, требовалось много времени. Запекала я его в духовке Януша, так что с полудня не была в своей квартире. И оказалось, это просто судьба меня хранила…

Поручик ворвался к Янушу с улыбкой от уха до уха и с плёнкой в руке, потрясая ею над головой, словно цыганка бубном. И застыл в дверях, вдохнув наполнивший всю квартиру запах гуся.

— Неужели гусь? — пожелал убедиться он. — То-то я ещё на лестнице почуял… да не смел надеяться…

— И никаких салатов! — твёрдо заявила я. — Гуся надо есть горячим, прямо с пылу, с жару. Внимание!

Бухнула на стол тяжёлую гусятницу и торжественно объявила:

— Начинается представление «Свет и звук»! Свет на столе! Теперь, пожалуйста, дайте звук!

Сам сияя сверхъестественным светом, впитывая не только носом, но и всем собой сверхъестественные запахи, Болек исполнил моё желание. Торжественный ужин начался под аккомпанемент звуков, которые для меня во сто крат были милее цыганской музыки.

— Если вы не против, я начну с самого начала, — послышался, как мы догадались, голос Бартека. — Можно?

— Конечно, конечно, — немедленно отозвался голос Тирана.

Затем мы услышали тяжёлый-претяжёлый вздох допрашиваемого и после продолжительной паузы его голос:

— Начать надо с того, что я легковерный кретин.

Во всяком случае, был им до самого недавнего времени. Попался на удочку, поверил на слово авантюристам…

В полном молчании, внимательно и сочувственно слушали мы исповедь парня, повествующего о своих денежных проблемах, о безвыходной ситуации, в которую попал из-за излишней доверчивости, и о выходе, указанном ему Касей. Не гарантировал он стопроцентного успеха, но ведь утопающий и за соломинку хватается…

— И я решил все сделать сам, — рассказывал Бартек, — избавить Касю от возможных неприятностей, догадывался, что без них дело не обойдётся, зачем девушку впутывать. Хоть это для неё сделать… С Касей мы и так решили пожениться, её деньги или мои — нам без разницы, а у меня уже, почитай, петля на шее, так что деньги прадедушки той самой соломинкой и считались… По правде говоря, я и тогда не знал, поступаю ли по закону, и сейчас не знаю, но иного выхода у меня не было. Вот я и принялся околачиваться в Константине как лицо без определённых занятий, этакая таинственная личность, задница в форточке, извините за выражение… Вот я и того… холера… незаконно проник в ветеринарную клинику с целью грабежа. Сколько мне за это положено?

— Теоретически от года до десяти лет, — радостно удовлетворил его любопытство Тиран.

— Черт побери! Ну да ладно, раз начал, все расскажу. Проник, значит, пёс не пикнул, меня вообще собаки любят, к тому же я вкусной косточкой для него запасся. Он с благодарностью принял её. Должен тут отметить, что проникал в дом три раза. Подобрал отмычку и три ночи потратил на то, чтобы внимательнейшим образом тщательно простучать стены и полы, ведь мы понятия не имели, в каком месте прадедушка свои сокровища припрятал. И в результате разведочных работ я наметил два места: одно в стене и рядом, под полом, другое. И в последнюю ночь пришлось мне переставить шкафчик с лекарствами и инструментами, он как раз стоял на том самом, перспективном, участке пола. Я понимал, что в моем распоряжении только одна ночь, ведь раздолбаю стену и вскрою пол, такое незаметно не пройдёт, следы останутся. Вот и пришлось спешить, в спешке я не очень аккуратно раздолбал стенку, но старался все-таки напортить как можно меньше. И принялся отдирать паркетины. Вот тут меня кто-то и огрел по затылку, подкрался сзади неслышно и незаметно, я ничком повалился на кучу кирпича и отключился. Сколько времени лежал без сознания — не знаю. Постепенно сознание стало возвращаться, я ещё не мог пошевелиться, но голова уже работала. Услышал человеческие голоса, сообразил, что лежу у стенки в том самом месте, где свалился. И тут до меня дошёл смысл разговора двух мужчин.

Голова ещё плохо соображала, но я понял, что они переговаривались, занимаясь работой. Видимо, именно они стукнули меня, так как из их разговора понял, что стал для них конкурентом. Понял, они ищут то же самое, что искал и я, — ценности, запрятанные Касиным прадедушкой. Из двух мужчин один был главным искателем, другой только его помощником. Понял: тут они что-то нашли. Лежал я ничком, лицом вниз, осторожненько повернул голову, чтобы взглянуть на них. Один был постарше, другой молодой. И они страшно ссорились. Тот, что постарше, кричал: его обманули, он и не думал, что это уголовное дело, теперь только получил доказательство и не желает принимать в нем участия. Второй пытался смягчить ссору, обещал хорошую долю от найденного имущества. А первый не соглашался. От слов перешли к делу, чуть ли не врукопашную схватились, что-то опрокинули в комнате, на кирпичах и досках пола спотыкались… Если хотите, могу описать, как они выглядели, я их хорошо рассмотрел.

Тиран, естественно, ухватился за это предложение, и мы с Янушем выслушали описание внешности Доминика и библиотекаря, очень подробное и точное. Тиран попытался сбить свидетеля вопросом, как тому удалось увидеть то, что происходило у него за спиной, коли лежал ничком, Бартек пояснил, что потихоньку все сильнее поворачивал голову и смог хорошенько рассмотреть обоих преступников, тем более что те были целиком поглощены ссорой.

— Ссорились они, значит, — продолжал Бартек, — оба злые, как черти. Потом гляжу, тот, что старше, оттолкнул молодого и кинулся к выходу, крича, что с него достаточно и он приведёт полицию. Тогда молодой схватил обломок кирпича и врезал по затылку, должно быть, так же, как и меня оглушил.

А кирпич там был клинкерный, особой прочности, из него не только фундамент, но и цоколь до самого пола был выложен. Пожилой упал, не знаю, живой или мёртвый, а я не мог ни рукой, ни ногой пошевелить. Молодой явно был настроен решительно, ему что один труп, что два — без разницы, ну я и решил притвориться мёртвым. Впрочем, особенно и притворяться не было необходимости, и в самом деле опять сознание потерял, когда попытался на руку опереться, чтобы подняться. Потом уже выяснилось, она была вывихнута, а тогда я от боли опять потерял сознание.

— Вы видели, что именно преступники извлекли из пробитой вами дыры в стене? — задал вопрос Тиран.

— Да, видел, на полу стояла большая сумка, старая, вроде из кожи.

— А что дальше было?

— Пришёл я в себя, когда собака начала выть.

Уже светало. Я понял, что оказался в положении хуже некуда. Надо сматываться. С трудом поднялся, стараясь опираться на другую руку, кое-как помылся, чтобы от меня люди на улице не шарахались, смыл с лица кровь и одежду от пыли немного вычистил, отряхнул и вышел из дому. Ни души не встретил, ну и потащился потихоньку… Очень болела рука, оказалось, она вывихнула в локте. Я ничего не украл, может, это послужит смягчающим обстоятельством…

— А руку врачу показывали?

— Да, в частной клинике, там сразу поверили, что я немного повздорил с дружками, вправили.

После того, как по просьбе Тирана Бартек назвал адрес частной клиники, наступила пауза. Плёнка перематывалась с лёгким шорохом. Отчётливо слышалось, как на зубах Болека похрустывала запечённая гусиная шкурка. Похоже, гусь запечён на славу.

А мы с Янушем так ещё и не попробовали…

Послышался голос Тирана:

— Вы сумеете опознать убийцу? Ну, того молодого бандита.

— Конечно, — ни минуты не сомневался Бартек. — Я его рассмотрел хорошо, к тому же у него легко запоминающееся лицо.

— Хорошо. В таком случае посмотрите на эти фотографии…

Послышался шелест бумаги и какие-то непонятные звуки. Болек оторвался от гуся.

— Тиран предъявил ему для опознания целую кучу фотографий, всегда держит под рукой. Тот без труда сразу же выловил среди них Доминика, — пояснил он.

— Вот он, — послышался голос Бартека. — И в натуре тоже могу его опознать. Тем более, что ещё раз довелось встретиться с ним, на Вилловой. Наверное, об этом я тоже обязан вам рассказать. Только я вошёл в квартиру, услышал шум в кухне и Касин голос. Бросился туда, а там этот мерзавец на Касю напал. Оказывается, без кирпича в кулаке он не герой, вышвырнуть его не составило труда.

— Теперь расскажите о том, что произошло на Вилловой, — потребовал голос Тирана.

— Так я же говорю…

— Да нет, не об этой сцене в кухне, а о том, что происходило там раньше. О совершённом в этой квартире двойном убийстве и обнаружении клада в стене гостиной.

— О6 этом я знаю только со слов Каси, — грустно признался Бартек. — Мы не виделись четыре дня, я занят был поисками клада в Константине и не только никакого клада не нашёл, но и ещё заявился к ней инвалидом с раскровавленной мордой. Какая от меня уж помощь?… От неё и узнал о кошмарном преступлении в квартире тётки. Невезучий я какой-то: сначала нарвался на мошенников, обвели они меня вокруг пальца, в долги влез, чтобы свою долю внести в их липовое предприятие, а потом с этим прадедушкиным кладом тоже неувязка вышла. Хорошо, подвернулась работа, за неё очень хорошо платили, но пришлось вкалывать по-страшному. Только вчера закончил, теперь рассчитаюсь полностью с долгами, да и нам с Касей останется немного. Но уж зато за эту неделю спал я от силы всего часа четыре в общей сложности, так что, если посадите, особенно огорчаться не буду, хоть отосплюсь в камере. Хотя… В общем-то, там ещё одна выгодная работа наклёвывается, очень бы мне хотелось деньжат прикопить. Говорила мне Кася, вроде ей от тётки наследство осталось, но мне совсем не улыбается тянуть деньги с девушки, я бы хотел и свою долю в общее хозяйство внести.

— А что за работа?

— Установка электронного оборудования в одной фирме. Связь, аппаратура, охранное устройство.

Вроде бы фирма солидная и состоит не из одного человека, как в тот раз.

— Назовите фирму, её адрес и телефон.

— Ну вот, и снова не повезло, — горько вздохнул Бартек. — Если полиция станет у них про меня расспрашивать, фиг мне работу доверят. Раз я на подозрении у полиции…

— Вы и останетесь на подозрении только у полиции, — холодно парировал Тиран. — Фирме об этом знать не обязательно.

Похоже, Бартек не очень поверил капитану, потому что, судя по звукам, не сразу полез в карман за записной книжкой. Порылся в ней, отыскал нужную запись и продиктовал требуемые сведения.

Потом Тиран переключился на прадедушку: что они с Касей знают о нем, где ещё искали сокровища, случайно, не в Рыбенке, знакома ли Бартеку фамилия «Райчик»?

Я слушала вполуха, меня заинтересовало обещание Тирана не выдать Бартека работодателю.

— Интересно, как это ваш Тиран собирается порасспрашивать фирму про Бартека и одновременно сделать так, чтобы те об этом не догадались? Ведь парень прав. Как только узнают, что глины им интересуются…

— Какие глины? Кем интересуются? — удивился Болек. — Придёт в фирму предприниматель, дескать, наслышан, как им хорошо электронику установили, не могут ли и ему тех же умельцев порекомендовать?

Ещё рекламу парню сделаем!

Тиран продолжал допрос:

— Теперь расскажите, с какой целью пани Пясковская побывала в квартире соседей пани Бернацкой?

— Вы о чем? — спросил Бартек с таким искренним недоумением, что сразу стало ясно: не имеет ни малейшего понятия о Касиных целях. — Она мне ничего об этом не говорила. Когда она там была?

— Сегодня утром.

— Так откуда же мне знать, если я Касю ещё не видел? Только сказала мне по телефону, чтобы я сразу же к вам явился.

На этом закончилась запись допроса. Я устремила на Болека взгляд, хотелось верить, исполненный большой внутренней силы. Как выяснилось, не надо было прилагать никакой особенной силы, поручик Болек был мягок, как масло в знойный день.

Безо всякого принуждения он принялся рассказывать о том, что было дальше.

— Тут нам позвонил дежурный снизу и сообщил: явилась гражданка Пясковская и требует, чтобы её допустили к капитану Тиранскому. Естественно, её допустили. Сейчас вы услышите продолжение.

И поручик снова включил магнитофон. После приветствий и вступительной фразы Тирана мы услышали жалобный Касин голосок:

— Вот, это то, что я скрыла от вас.

— Что это и где пани нашла документ? — официальным тоном поинтересовался Тиран.

— Нашла среди бумаг, которые тот бандит… тот человек выбросил в спальне. За шкаф завалилось.

Да, это копия, а не оригинал. Оригинал написан собственноручно моим прадедушкой, и я намерена оставить его себе. А вам вот, принесла ксерокс.

Послышался шум отодвигаемых стульев и шелест бумаги. Видимо, Тиран знакомился с историческим документом. После продолжительной паузы он задал Касе вопрос:

— И поэтому вы решили проникнуть в квартиру соседей пани Бернацкой?

— Да, видите оглавление? Перечень запрятанного прадедушкой имущества. А вот здесь написано «фамильные ценности». Может, у меня уже бзик на почве фамильных традиций, но я хочу, чтобы у меня тоже были предметы, некогда принадлежавшие моим родным. И сразу же информирую: в тайнике не было никаких драгоценностей. Наверное, бабушка сама их забрала. Вы знаете, что эта квартира когда-то принадлежала моей бабушке и я там жила вместе с ней?

Так вот, я нашла только письма. Письма личные, очень интимные. Они помогли мне понять причины такого отношения тётки ко мне… Если можно этого предмета не касаться…

— Тиран тоже человек, — сообщил поручик. — Сказал, что не потребует заносить в протокол её показания и никто о них не узнает. На мой взгляд, её тётка была с большим приветом и тронулась умом, так сказать, на сексуальной почве.

Следующий вопрос Тиран задал Бартеку:

— Как же вам удалось избежать претензий лиц, у которых вы взяли деньги в долг?

— А я занимал у других и по частям возвращал, а сегодня, получив расчёт, окончательно расплатился. Ну, не совсем окончательно, но осталось совсем немного. И если вы меня не посадите надолго…

— Проше пана! — важно заявил Тиран, с трудом сдерживая бешенство. — Неужели вы думаете, что мы не в состоянии определить вину подозреваемого?

То, о чем вы нам рассказали, подтверждается материальными доводами и показаниями подозреваемого. А полицейским, представьте, тоже иногда случается думать и делать выводы, мы видим разницу между людьми, замешанными в одном деле, например, между вами и неким Срочеком…

На этом, собственно, запись кончилась, а Болек радостно засмеялся и сказал:

— Было уже два часа ночи, когда присутствующие пали друг другу в объятия, а Кася расплакалась.

И можно было расходиться по домам. Где же ваше шампанское? Неважно, идёт оно под гуся или нет.

Впрочем, гуся тоже уже нет…

Януш молча извлёк из холодильника бутылку шампанского и поставил на стол. При этом со странным выражением на лице пробормотал:

— Ничего, куплю ещё одну. Охладиться успеет…

Я хорошо знала своего Януша, поэтому пока ничего не стала говорить. Подождала, пока не ушёл Болек. А он не сразу ушёл, они вдвоём с Янушем благородно вымыли посуду, рассудив, что мне за такого гуся положен отдых. И когда за Болеком захлопнулась дверь, я не спешила задавать вопросы.

Януш не стал дожидаться.

— Послушай, моя дорогая, — сказал он мне, — не притворяйся, что ни о чем не догадываешься. Тиран закрыл дело, и он прав. Сама посуди, у него все козыри: убийца, доказательства и свидетель. А то, что в деле осталась пара неясностей… Столько работы ждёт, что Тиран не только может, а просто должен позволить себе не обращать на них внимания. Если считает, что они не представляют социальной опасности… Тиран закрыл сразу два дела! Он может себе это позволить, его ждёт другая работа. А я не могу, и в настоящее время я на пенсии, можно сказать, так что…

— Что?

— Ничего особенного, но не мешает проверить, что там на твоём телефоне.

Я не стала препираться с ним, все равно бесполезно. Кинулась к себе. И правда, автоответчик подмигивал. Нажав на голубую кнопку, я услышала:

— Уважаемая пани, очень прошу извинить мою настойчивость, но умоляю — позвоните мне, когда вернётесь… — Голос Каси прерывался от рыданий. — Я буду ждать, буду очень ждать. Сейчас я на Вилловой, не уйду отсюда, пока не услышу ваш голос.

Мы договорились с Бартеком, он тоже ждёт у телефона, хотели бы прийти к вам вместе. Очень прошу вас…

Вернувшись к Янушу, я сообщила:

— Кася с Бартеком будут здесь через полчаса.

Сбегай за пивом, все кончилось. Откуда ты знал про телефон?

— Дорогая, а где же вторая линия, на которую Тиран махнул рукой? Ты, что ли, свистнула тогда золото с Вилловой? Ты оставила открытой дверь в квартиру, где лежали два трупа? Кто у тебя сбежал из-под носа с чердака? Так вот, я намерен до конца разобраться в этом деле — для своего собственного удовольствия. И что-то мне подсказывает: есть шансы разобраться…

* * *

— Я была там, — сказала Кася.

Мы не стали расспрашивать, где была и когда.

Знали и без того. И молча ждали продолжения.

Кася пришла к нам вместе со своим парнем. Я с любопытством оглядела Бартека. Красивый молодой человек, веснусчатый правда, но очень симпатичный.

Кася не протестовала против присутствия Януша, он улыбнулся ей, и, как всегда, дело было в шляпе.

Ладно, постараюсь не ревновать…

— Я была там, — повторила девушка. — Могла спасти её. И не сделала этого. Сейчас расскажу вам все, мне необходимо все рассказать, и я сделаю так, как вы мне посоветуете. Меня это так мучает, что больше не могу, должна все вам рассказать…

Странно, девушка обращалась ко мне, а не к Янушу, как обычно поступали все женщины, с кем мы вдвоём беседовали. Действительно, ни на кого не похожая девушка.

— Начну с самого начала, — продолжала Кася. — Когда я переехала от тётки в квартиру пани Яжембской, мне намного легче стало жить, почувствовала себя человеком, но надо мной все время висели те самые наши фамильные альбомы с фотографиями.

Я понимаю, проше пани, что это уже стало навязчивой идеей, своего рода сумасшествием, но я ничего не могла с собой поделать. Я должна была наконец увидеть лица отца и матери! По ночам они снились мне, днём я ни на минуту о них не забывала. Фотографии — вот главное, о деньгах я не думала, хотя пани Крыся и рассказала о том, как я богата.

Преувеличивает, думала я, да и не до богатства мне.

Главное — стать человеком, как все, а не Иваном, не помнящим родства.

Я прекрасно понимала, что добровольно тётка мне никогда не отдаст фотографий, просьбы лишь подначивают её, толкают к новым издевательствам надо мной. Я перестала просить, решила сама искать. Ключи я заказала ещё тогда, когда мы жили вместе. Иногда тётка выходила из дому, особенно это участилось после моего отъезда. Правда, продукты заставляла меня покупать и привозить, но вот к врачам я вместо неё ходить не могла. Как подделала ключи? Очень просто. С пластилином я давно привыкла иметь дело, изготовила слепки с ключей и уговорила одного хорошего слесаря сделать мне ключи по слепкам. Он не соглашался, ведь им же запрещено, только имея ключи на руках, могут делать дубликаты, но я наврала ему с три короба, дескать, уронила ключи в лифтовую шахту, теперь мне попадёт от тётки, вот и прошу его, очень прошу. Ну и слесарь сделал очень хорошие ключи, а тётка не знала, что они у меня есть, и я могу в её отсутствие попадать в квартиру.

Кася вздохнула. То ли опять испытала удовлетворение от того, что наконец ей сделали ключи от собственной квартиры, и это был вздох облегчения, то ли вспоминая то, что пришлось вскоре после этого пережить. Я понимала девушку. Ключи явились важным этапом на её пути к независимости, к освобождению из-под тёткиной тирании.

Помолчав, девушка продолжила свой рассказ:

— И я принялась за поиски родительских альбомов. Я подкарауливала у выхода из дома, дожидалась, когда тётка отправлялась к врачам, и, войдя в квартиру, принималась за поиски. Старалась вести их методично и аккуратно, кладя каждую вещь на место. Впрочем, там был такой бардак, что вряд ли я могла оставить следы. Поисками я занялась в принципе недавно, года полтора они у меня заняли, и все безрезультатно. Два раза тётка меня чуть не застукала в квартире, но я не паниковала. Зная её привычки, была уверена, что она в спальню и не заглянет, и спокойно пережидала там, а потом, выбрав подходящий момент, пробиралась в прихожую, бесшумно открывала замок входной двери — специально смазала его — и выскальзывала в парадное, так же бесшумно закрывая за собой дверь. Тётка всегда громко хлопала дверью и долго возилась с замками…

В этот раз тётка тоже застала меня в квартире, и я затаилась в спальне. Я не успела покинуть квартиру, пришёл Райчик. Похоже, они договорились о встрече заранее, потому что тётка открыла ему дверь сразу, без долгих расспросов. И вообще я обратила внимание на то, что в последнее время он чаще стал приходить к тётке, какие-то общие дела их связывали. Ну вот, они сидели в гостиной, я затаилась в спальной и, не имея возможности убежать, не только была вынуждена слушать их разговоры, но и могла видеть их лица… Не все время, разумеется, раза два, но мне и этого хватило…

Разговор они вели о сокровищах прадедушки.

Я уже кое-что о них слышала, поэтому сразу поняла, в чем дело. Райчик доказывал тётке, что вот в этой квартире тоже обязательно что-то замуровано в стенах, он голову даёт на отсечение, у него есть основания так полагать, и если тётка разрешит ему поискать, он непременно с ней поделится. Тётка ни за что не соглашалась, нет и нет. А сама, в свою очередь, пыталась похитрее (это она считала, что похитрее, хитрости её были шиты белыми нитками) выведать у него, где именно ценности замурованы. Он не дурак, не говорит, ну а она страшно упрямая и жадная, за копейку удавится. Все, говорит, что в этом доме — моё, и я не намерена никому уступать. А он уверял старую ведьму, что без его помощи она все равно не найдёт, так что ей же хуже. И тогда тётка заявила ужасную вещь: поскольку она решилась продать квартиру, будет делать в ней ремонт, чтобы продать подороже, и во время ремонта в стенах обязательно обнаружат тайник, так что обойдётся и без него, Райчика. «А где же вы жить намерены?» — поинтересовался Райчик. А тётка ему и выложила с ядовитым удовлетворением: «К Касе перееду». «Вот панна Кася обрадуется!» — не менее ядовито отозвался Райчик, а у меня мурашки по спине пробежали, все тело стала бить мелкая дрожь. И в ответ тётка так премерзко захихикала…

При одном воспоминании девушку передёрнуло от отвращения, и она замолчала, будучи не в состоянии продолжать. Мы тоже молчали.

Справившись с собой, Кася произнесла немного охрипшим от волнения голосом:

— По правде говоря, тогда я ещё не до конца поверила в эту тёткину затею. Успокаивала себя: хочет припугнуть Райчика, просто, по своему обыкновению, торгуется, чтобы поменьше заплатить за поиски сокровищ. Но даже и тогда у меня руки опустились при одной мысли о том, что до конца дней моих я не освобожусь от тётки. Теперь же, когда я прочитала найденные письма, знаю, это было серьёзное намерение, хорошо продуманное, и она уже предприняла шаги к его осуществлению. Но и тогда, услышав об её жутких планах, я решила — жить с ней не буду. Ни за что!…

Тут уж и у меня мурашки побежали по коже.

Езус-Мария, не она ли, в конце концов, прикончила тётку? Вот сейчас признается нам в этом. Эх, напрасно я согласилась на присутствие Януша… Если бы его не было, выслушала бы признание бедной девушки и тайна её навеки осталась бы погребённой в моей душе. Я целиком и полностью оправдывала несчастную, на её месте сама бы так поступила.

И в самом деле, ведь другого выхода у неё не было!

Зачем я послушалась Януша? Поговорили бы с Касей один на один, ей нужен был мой совет. Посоветовала бы не являться в полицию с повинной, а бежать на край света, лучше всего в Гренландию, пусть бы на пару с Бартеком и бежали, в Гренландии тоже, небось, нужны хорошие специалисты-электроники…

Нет, пусть лучше бежали бы туда до того, как она прикончила тётку, в конце концов, тётка со временем померла бы сама по себе… Такие вот мысли в считанные доли секунды прокручивались в моей голове. Кася взглянула на меня и все поняла.

— Нет, я её не убивала, — тихо произнесла девушка, и с моей души свалился огромный камень. — Но это её намерение стало последней каплей… Она перестала для меня быть человеком. Да, теперь это был не человек, а нечто ужасное, омерзительное, не вызывающее никаких человеческих чувств. Я не виновата, она сама лишила меня этих чувств, ещё до того, как я познакомилась с письмами, я не виновата…

— Ничего, ничего, — поспешила я успокоить девушку, которую всю трясло при одном воспоминании о том, что пришлось пережить. — Я вас понимаю, с каждым может случиться… Вы лучше о фактах, не о чувствах…

Не так легко оказалось Касе восстановить душевное равновесие.

— Этот её мерзкий хохот, — бормотала девушка, не помня себя. — До сих пор его слышу…

— Хохот тоже не факт, дорогая, — нежно обнял девушку Бартек. — Она уже заплатила за него. А ты кончай скорее со своим психоанализом, вон чего это тебе стоит!

Видимо, сильно любила Кася этого милого парня, его нежность помогала ей взять себя в руки. Она вернулась к прерванному рассказу.

— Да, ты прав. Извините меня. Со мной все в порядке, не беспокойся, милый. Хотя, боюсь, совершенно нормальной мне никогда не быть, очень уж досталось моей психике, не смейся над психоанализом… Ну вот, они разговаривали в гостиной, а я подслушивала из спальни. Потом тётка отправилась в кухню приготовить для гостя кофе, а я видела, каким взглядом гость проводил её! Опять по спине мурашки пробежали. Наверное, тогда я и поняла: он её обязательно убьёт. Но я гнала от себя эту мысль, не хотела понимать и ничего не предприняла. Оказывается, спальня очень удобный наблюдательный пункт. Из неё я могла подсмотреть, чем тётка занимается в кухне. Приготовив кофе, она сняла с полки бутылку с мухоморной отравой, взболтнула, рассмотрела на свет и, почему-то засомневавшись, отставила её обратно на полку. Видимо, сменила решение, потому что, вернувшись с кофе в комнату, вдруг заявила, что согласна, так и быть, позволит Райчику поискать в стенах тайники, но только все, что там обнаружится, — её! Райчик не соглашался, они принялись яростно торговаться, тётка настаивала на своём и спустила самую малость. В конце концов Райчик согласился работать и за эту малость. Я уверена — делал вид, что согласен, уже тогда решил все забрать себе, но чтобы не возбуждать у тётки подозрений, долго и настырно торговался. Тётка ему поверила, она сама отстаивала свою долю с пеной у рта. А я уже понимала — они готовятся убить друг друга, и ничего не сделала, чтобы воспрепятствовать этому…

Всю ночь потом не спала, пыталась убедить себя, что мне это только почудилось, да и не поверили бы они мне… Доводы не убедительные, но говорю пани — я уже как-то вся закаменела, никакой жалости у меня к тётке не осталось…

Ну а потом я пришла в квартиру на Вилловой в тот самый день…

Пришла в отсутствие тётки и опять просчиталась, она вернулась раньше, чем я предполагала, пришла с какими-то покупками. И вскоре после неё пришёл и Райчик. Я, как и раньше, затаилась в спальне, тётка курсировала между кухней и гостиной, где сидел Райчик. Когда они занялись кофе и разговором, я собралась незаметно выскользнуть из квартиры, но Райчик внезапно поднялся и направился в кухню, тётка за ним, вручила ему наш молоток, правильнее его было бы назвать молотом, большой такой. Я опять скрылась в спальной и услышала, как Райчик принялся стучать-бить молотом по зубилу, видимо, вскрывал стену. Тётка, наверное, какое-то время наблюдала за работой, потом отправилась в кухню с грязной посудой из-под кофе, и я слышала, как, остановившись на пороге кухни, она громким противным голосом заявила: «Можете больше не беспокоиться. Что моё, то моё, пан ничего не получит».

Слышали бы вы, с каким злорадством это было сказано! Она обхитрила Райчика, он показал место, где сделан тайник, а теперь она и сама управится. И ещё добавила, что видела, как он намеревался её отравить, она видела, как налил в её рюмку отраву, но она так и не прикоснулась к коньяку, и не прикоснётся, пусть не надеется. И тут Райчик с молотком в руках вышел из гостиной, они в дверях столкнулись, и он стукнул тётку своим молотом…

Закрыв глаза, Кася замолчала, тяжело дыша.

Януш решительно воткнул ей в руку рюмку с коньяком, шутливо заметив, что этот она может выпить спокойно, ей необходимо подкрепить свои силы.

Кася послушно опрокинула рюмку, слегка поморщившись. Видимо, и в самом деле помогло, на бледном лице выступил румянец, и девушка сказала:

— Нет, я все-таки не по порядку рассказываю.

Сначала случилась та история с Бартеком. Его подло обманули, а надо было вернуть людям восемьдесят миллионов злотых долга. Я его утешала, ободряла, но и сама не представляла, как мы сумеем расплатиться с долгами. И вот тогда я впервые задумалась над тем, о чем мне говорила пани Крыся. О том богатстве, которым располагал прадедушка и которое он попрятал по всевозможным тайникам в бывших своих домах. Мы с Бартеком выбрали дом в Константине. Почему именно его? Во-первых, эту виллу прадедушка не сдавал внаём, сам ею пользовался, во-вторых, этот дом не пострадал в войну, не был разрушен. Бартек взял на себя всю работу. Для начала пошёл туда на разведку. Делать это приходилось по ночам, днём он работал, опять вкалывал, чтобы вернуть долг, четыре ночи заняла разведка, и так получилось, что мы практически не виделись это время.

Впрочем, он сам на этом настаивал. Говорил, чтобы я держалась подальше от всей этой операции, вдруг тут что незаконно, так пусть вся ответственность, в случае чего, падёт на него…

— Ну а теперь опять вернусь к тому страшному дню… Райчик ударил тётку молотком по голове, она упала, а он преспокойненько вернулся в гостиную.

Я еле на ногах устояла, подглядывая в щель двери, а его, похоже, все это не слишком взволновало. Тут до меня дошло: так хладнокровно прикончил тётку, ему ничего не стоит и меня прикончить, если узнает, что я здесь. Тут меня стало трясти, я только заметила, что он вынес в кухню остатки грязной посуды и вернулся к своей работе. Опять послышались удары молотка о железо. Стало слышно, как посыпался кирпич из стены. Я сообразила, что под шумок могу попытаться незаметно выбраться из квартиры, и стала потихоньку пробираться ко входной двери. Но тут вдруг смолкли удары железом по железу, послышались другие звуки. Отваливалась штукатурка со стены с обломками кирпича, что-то забренчало. Потом на мгновение все замерло, и вдруг грохот падающего на пол тела. И все затихло.

Я тихонько подкралась к полуоткрытой двери в гостиную. Райчик лежал на кучке вывалившегося из дыры в стене кирпича, а рядом с ним, на полу, — целая куча золота. Райчик не шевелился.

Осмелев, я вошли в комнату. Не хочу оправдываться, хотя я и в самом деле действовала, как в трансе, под впечатлением всего случившегося, но я подумала: вот спасение для нас с Бартеком…

Я не знала, живы ли они. Я не стала проверять.

Я вообще не подходила к ним. Говорю, действовала, как в тумане. Подумала только: наконец смогу спокойно поискать те фотографии…

Собственно, не так уж много осталось углов, которые я ещё не обшарила. Теперь можно было бы не соблюдать осторожность, не стараться уложить просмотренные вещи в том же порядке, в каком они лежали. Я вываливала на пол содержимое ящиков и узлов. И очень скоро нашла альбомы с фотографиями родителей. И золото я тоже прихватила. Не стала звонить ни в милицию, ни в «скорую помощь».

Не знаю, о чем я думала, сейчас не вспомню. Может, вообще ни о чем не думала, действовала чисто автоматически.

В спешке собрала я с полу рассыпавшиеся монеты, как попало запихала в сумку, где уже лежали альбомы. И помню, испытала чувство огромного удовлетворения: вот, у меня в руках то, чего она решила любой ценой мне не давать!

Не помню, захлопнула ли я за собой входную дверь.

Услышала, что кто-то поднимается в лифте, и не стала его ждать. Прижимая обеими руками к животу альбомы и золото — жуткая тяжесть! — я в панике выскочила из квартиры и кинулась вниз по лестнице. Нет, наверное, не закрыла дверь, рук не хватало, а ещё попыталась локтем захлопнуть дверь — не получилось.

И я помчалась по лестнице вниз. В нашем доме никто по лестницам, к счастью, не ходил, все ездили на лифте. Мне повезло, я никого не встретила. Через двор выбежала на Пулавскую и там взяла такси.

— А вы все-таки проверяли, — вдруг сказал Януш.

Замолчавшая Кася непонимающе уставилась на него.

— Как вы сказали? Что я проверяла?

Януш повторил, придавая словам особое значение:

— Вы все-таки проверили, живы ли ваша тётка и тот мужчина. Убедились, что оба мертвы, и поэтому не стали вызывать «скорую помощь». Вы были в шоке, поэтому не помните.

Веснусчатый Бартек вдруг поднял голову и внимательно посмотрел на Януша. Смотрел и смотрел, и в глазах парня появилось такое выражение, такое выражение… ну словно перед ним никакой не Януш, а особо почитаемая икона. Того и гляди повалится на колени.

— Но… — начала было Кася и не договорила.

Януш тоже больше ничего не говорил, но во взгляде его был приказ. Поняв, что приказ надо выполнять, Кася сказала, тяжело вздохнув:

— Ну хорошо, однако я-то знаю… А потом я не скрывалась, ждала Бартека, работала, как раз много навалилось заказов. И понемногу продавала золотые монеты. Довольно большую порцию взял один такой… Знакомый моего заказчика, я знала, что он при деньгах, и как-то раз выследила его в казино.

Разумеется, пошла туда переодевшись и нацепив парик, сделала новый макияж, он не узнал меня и купил у меня золотые двадцатирублевки за восемьдесят миллионов. Теперь мы с Бартеком могли оставить прадедушкины тайники в покое.

А потом я подумала, что меня полиция обязательно отыщет, вдруг в квартире произведут обыск и обнаружат золото, поэтому остатки его я припрятала на чердаке дома на Вилловой. Я хорошо знала там укромное местечко, где в своё время прятала от тётки свои детские «сокровища». Это меня пани там встретила, когда я выходила из дома, спустившись с чердака. У меня сделали обыск и ничего не нашли, потому что уже ничего не было…

— А деньги? — удивилась я. — Восемьдесят миллионов слишком крупная сумма, полиция не могла не обратить на неё внимания.

— А их я тоже прятала на чердаке. Золото и деньги. И сразу после обыска поехала туда и привезла все обратно домой, подумала, вряд ли станут устраивать новый обыск в квартире, а вот обыскать чердак вполне могут догадаться. Ну и потом появился Бартек…

— В виде пострадавшего кретина, — засмеялся Бартек.

— А сейчас я не знаю, что делать, — заметила Кася. — Я нашла список, составленный прадедушкой собственноручно, и среди них не значится клад на Вилловой. Выходит, это не наше имущество. Вот почему мне ещё так хотелось с пани посоветоваться.

Я устала врать, а полиции я всю дорогу не говорила всей правды, я не знаю, что мне за это будет, и у меня больше нет сил! Возможно, золото надо вернуть, но я не знаю, как это сделать, не знаю, что мне грозит за сделанное мною, если я во всем признаюсь, а не признаться нельзя. Ведь, в конце концов, я могла предотвратить преступление, достаточно было сообщить в полицию хотя бы о Райчике. А тётка… Нет, она его не постеснялась бы убить даже в моем присутствии, с тёткой я бы не сладила… Господи, что я несу? Ага, ещё надо сказать о деньгах. Теперь у нас есть деньги, я нашла сберкнижки на свою фамилию, ещё бабушка положила на них деньги, много денег. Но как быть с теми, чужими? Их надо вернуть.

— Немедленно успокойтесь! — сурово потребовала я. — Интересно, кому вы собираетесь их возвращать? В наше министерство финансов? Чтобы эти ворюги ещё раз повысили себе оклады?

— Сама успокойся! — прикрикнул на меня Януш. — Думай, о чем говоришь! В конце концов, тебя могут и к суду привлечь за клевету на власть, всенародно избранную!

— Пусть привлекут! — совсем разбушевалась я. — По крайней мере выскажу им все, что думаю! Пусть все услышат! Если и засудят, так с треском!

— Сумасшедшая!

В нашу перепалку вмешался Бартек:

— Так вы думаете, уважаемая пани Иоанна, что мы должны скрыть золото и никому его не возвращать? Я не слишком уж жадный, но раз нам в руки такое богатство попало в кои-то веки…

Внезапно сорвавшись с места, я сбросила со стола пепельницу, полную окурков, и кинулась к книжной полке. Быстренько отыскала нужную книгу, вернулась к столу и, от нетерпения чуть не разодрав страницы, отыскала нужную. И стала зачитывать присутствующим таким громким, прерывающимся от бешенства голосом, что Януш замер на пороге комнаты с совком и щёткой в руках.

— «Лицо, нашедшее чужую вещь… или приблудившееся животное…» — нет, пока оставим в покое животных, они имеют в виду коров. Так, «…и в течение двух недель со времени находки не известившее компетентные органы…» и так далее, «…либо другим законным способом не разыскавшее владельца, облагается штрафом в размере до полумиллиона злотых или подвергается публичному осуждению». Слыхали? «См, приложение, параграф пятнадцатый».

Холера, нет у меня приложений… Ну ладно, может, на теперешние деньги это будет не полмиллиона, а пять. Переведите в государственную казну пять миллионов, сохраните квитанцию, и к чертям собачьим все ваши проблемы! Кстати, мне ещё не доводилось читать более глупой книги, чем этот «Кодекс административных правонарушений».

Я раскалилась от негодования, и меня уже нельзя было остановить.

— Да вы сами послушайте! — гремела я. — «… Лицо, не обеспечившее безопасности места, представлявшего опасность для здоровья и жизни людей… подвергается аресту… или облагается штрафом…» Каково? Оставили дыру в мостовой, машина за шестьсот миллионов вдребезги, водитель в травмах, инвалидность пожизненная, а виновник отсидит трое суток…

— Уймись! — душераздирающе крикнул Януш и уронил совок.

Окурки и пепел разлетелись по всей комнате.

Суровый окрик привёл меня в чувство, я виновато взглянула на гостей. Кася и Бартек замерли, остолбенело уставившись на меня.

— Извините, у каждого своё хобби, — устало сказала я. — Всю жизнь не могу спокойно слышать о таких вот разных глупостях в нашей жизни. Да ладно, Януш, успокойся, может, и две недели отсидит, не обязательно трое суток, не в этом же дело. Ладно, хватит о политике. Что бы вам такое сделать… на законном основании, чтобы никто не мог придраться? Ага, можете дать объявление в газету: «Найдены старинные золотые монеты, законного владельца просят обратиться по адресу…» Очень надеюсь — не обратится, для этого законному владельцу пришлось бы воскреснуть из мёртвых. А если вас совесть гложет, пожалуйста, перечислите деньги в фонд бездомных животных, у нас есть и приюты для таких животных, и добрые люди, которые подбирают брошенных собак и кошек. Ведь мы живём в мире, устроенном людьми и для людей, люди в нем выживут, а животные не смогут…

Поскольку я оседлала своего любимого конька и витийствовала с таким жаром, что остановить меня было все равно, что остановить разогнавшийся локомотив, Януш не мог решиться оставить меня даже на мгновение и не стал выносить в кухню вновь собранный мусор, а оставил его на совке в прихожей, у двери. Оба мы забыли об этом, и утром, споткнувшись о совок, я села на него.

Касю явно оглушил взрыв моего негодования, и она не совсем разобралась в моих выкриках — что по существу дела, а что просто наболевшее с давних пор. Бартек, похоже, сориентировался лучше девушки и пришёл к выводу:

— Правильно Кася решила с вами посоветоваться.

Вы разрешите пригласить вас обоих свидетелями на нашу свадьбу?

Януш наконец снова сел за стол. Я отправилась в кухню и вернулась с бутылкой шампанского.

— Ну! — бросила я ему, водрузив бутылку на стол.

— Мастерица же ты все доводить до абсурда! — вздохнул Януш и обратился к девушке:

— Пани Кася, не сочтите за бесцеремонность… Вообще-то с вашим делом мы хорошо знакомы, а теперь и вовсе знаем все обстоятельства. В частном порядке вы можете и венок возложить на могилу Райчика, и бездомных животных спонсировать — дело ваше. Но официально советую вам придерживаться данных ранее показаний. И никаких объявлений в печати! Что же касается унаследованного имущества, оформите все в законном порядке с помощью адвоката. Ремонт в квартире имеете право хоть сейчас начинать. А лично у меня к вам одна просьба. Разрешите?

Явно заинтригованные, Кася с Бартеком одновременно кивнули.

— Если можно, на свадьбу пригласите не только нас с Иоанной, но и ещё одного моего друга…

* * *

— Догадываюсь, ты имел в виду Болека, — сказала я, когда мы с Янушем остались одни. — А зачем?

— Сдаётся мне, — с грустью ответил Януш, — для бедняги это будет последняя возможность вкусно поесть. Пойми, моя радость, я получил своё. Ведь распутать второй след — для меня огромное моральное удовлетворение. Так пусть же и поручик Болек хоть что-то с этого поимеет. В конце концов, Кася их основательно запутала, введя в расследование кучу невыясненных обстоятельств, да и Бартек внёс свою лепту. О золоте я сообщу как-нибудь Тирану сам, частным образом, выберу подходящий момент. Пусть успокоится и перестанет подозревать тебя, моё сокровище. Думаю, в деле Доминика золото вообще не будет фигурировать. Можно предположить, что золото из тайника тётка извлекла ещё раньше, а Райчика вводила в заблуждение для собственного удовольствия.

— И отравила тоже для собственного удовольствия?

— А это уже не играет особой роли. Он тоже мог из соображений искусства для искусства тюкнуть её молотком по голове, а дело прекращено расследованием ввиду смерти виновных.

— Как ты думаешь, что дадут Доминику?

— Мне кажется, он будет отвечать перед судом по статье, предусматривающей неумышленное убийство. Хотел оглушить человека и немного перестарался. Не получилось у бедняги… Думаю, с Касей и Бартеком все в порядке, к ним не прицепятся, но ведь и то сказать — ничего уголовно наказуемого ими не сделано, общественный вред их деяний… ну какой там вред? И лопнуть мне на этом месте и никогда в жизни уже не попробовать запечённого гуся, если они хоть раз в жизни позволят себе совершить не только что-то уголовно наказуемое, но и малейший проступок, предусмотренный твоим идиотским «Кодексом административных правонарушений».

— Только не моим!

— Я считаю, с них достаточно моральных терзаний.

— Я тоже так считаю. Ты прав, Болек заслужил компенсацию, хотя, согласись, он и без того тут из вечера в вечер получал неплохую компенсацию. Во всяком случае, я очень старалась. Вот интересно, где они собираются устраивать свадьбу? Не иначе как отремонтируют квартиру на Вилловой. Как думаешь?

— Думаю, отремонтируют.

— Даже если отремонтируют, — гнула я своё. — Вдруг Кася не умеет готовить?

Януш так посмотрел на меня, что я тут же принялась составлять меню…

Content

Иоанна Хмелевская
Дело с двойным дном
(Пани Иоанна — 11)

* * *