Иоанна Хмелевская

Проза жизни

(Тереска Кемпиньска — 1)

* * *

Тереска Кемпиньская сидела в своей комнате за столом, невидяще глазея в окно, и вид у неё был мрачнее тучи, в отличие от вида за окном, где в полуденных лучах нежился воскресный августовский денёк. Сладко дремали залитые солнцем липы, сонно клонили тяжёлые головы спелые подсолнухи, все вокруг дышало летней негой, и тупая тоска в Терескиных глазах неприятно диссонировала с царившим в природе довольством жизнью.

Обстановка в комнате диссонировала ничуть не меньше. На столе, стульях и на полу нагло красовались кучи мусора, состоявшего по преимуществу из писчебумажных отходов. Пустые ящики стола с одной стороны были выдвинуты, а с другой вытащены вовсе. Кушетка у стены изнемогала под кипами книг и фотографий, с опустошённой книжной полки свисала внушительных размеров тряпка для вытирания пыли, а на полу, в большом медном тазу, сиротливо дрейфовали две губки. Все вместе напоминало процесс сотворения мира, прерванный почему-то творцом в самом разгаре. Творец, то бишь Тереска Кемпиньская, сидела, как уже упоминалось, за столом и смотрела в окно. Обуревавшие её чувства не имели ничего общего с затеянной с утра пораньше генеральной уборкой, а если точнее, то составляли с ней очередной вопиющий диссонанс. Генеральная уборка была затеяна как раз для того, чтобы заглушить обуревавшие Тереску мысли и чувства, но цели своей, судя по всему, не достигла. Хитроумный манёвр с треском провалился.

Тереске Кемпиньской было шестнадцать лет, и она была отчаянно, безнадёжно, смертельно влюблена.

Великая любовь сразила Тереску в самом начале каникул, сразила внезапно, как гром с ясного неба. Никакого сравнения с прошлыми её увлечениями, впервые всерьёз и надолго. Казалось, ей отвечают взаимностью, но как-то очень уж неопределённо. Одни факты это подтверждали, другие заставляли сомневаться, а все вместе вселяло в Тереску неуверенность, доводя до нервного расстройства.

Вот уже три недели Тереска жила в ожидании визита, обещанного в час разлуки предметом её воздыханий. Ждала и надеялась, что уж тогда-то все прояснится. Пришлось ради такого дела даже сократить на две недели отдых в горах, что далось ох как нелегко, ценой кровопролитной битвы с родителями. Те отпустили её в конце концов домой в твёрдом убеждении, что вскормили на своей груди чадо неблагодарное и капризное. Напрасно пани Кемпиньская с пеной у рта защищала свою дочь, пытаясь найти хоть какое-то оправдание ослиному её упрямству и странному отвращению к горному воздуху. Бедняга добилась лишь того, что вызвала огонь на себя. Были даже поставлены под вопрос её воспитательные таланты. В семье воцарились разброд и шатание.

Сама виновница обращала ноль внимания на замешательство в дружных рядах домочадцев. Она была одержима своей великой любовью, о чем те, погрязшие в прозе жизни, даже не догадывались.

Тереска летела с гор домой на крыльях панического ужаса. Вдруг её возлюбленный уже являлся в визитом и не застал её дома? Вдруг прямо сейчас стучится в дверь? Так он может и всякое терпение потерять. Да что там терпение? Всякий интерес!..

И что же? Она вернулась — и до сих пор ждёт. Ждёт уже без малого три недели. От звонка до звонка, от стука к стуку. Не срывается с места, не мчится сломя голову к двери. Просто вся вздрагивает и застывает с перехваченным горлом и замирающим сердцем. И правильно делает, что не спешит — всякий раз, вот уже в течение трех недель, звонят и приходят совсем не те! Ну, всё, каждый раз думала она, очередного звонка я не переживу, но ничего — не умерла и ждёт до сих пор, хотя и увязла в своей беде с головой.

За генеральную уборку в комнате и ящиках стола Тереска принималась уже в четвёртый раз. Начало учебного года приближалось с неотвратимой неумолимостью, и чувство долга, впитавшееся, можно сказать, в кровь, повелевало худо-бедно к нему подготовиться. К тому же была надежда, что тяжкий труд отвлечёт её от мучительного, невыносимого ожидания.

Надежда не сбывалась. Каждый раз все заканчивалось одним и тем же. Тереска приносила таз с водой, тряпки и губки, опустошала ящики и полки с благим намерением перебрать, выбросить ненужное и разложить остальное в образцовом порядке, засучив рукава принималась за дело… и вскоре бросала его, обезоруженная мыслью, что перед лицом великой любви ей все кажется ненужным. Руки у неё опускались, и, покорясь судьбе, она усаживалась за стол посреди мусорной свалки и отключалась, мрачно уставясь в окно, на несколько часов, после чего запихивала все обратно, все больше превращая свою комнату в склад макулатуры. Если бы на кровати не надо было спать, а мимо стола ходить, свалка так бы и оставалась нетронутой.

Встречу с предметом своей любви Тереска воображала себе уже десятки тысяч раз. До последней мелочи, включая и то, в каком наряде и с какой причёской перед ним предстанет. Он был старше на три года, и тогда, в лагере, относился к ней снисходительно, как к какой-нибудь мелюзге. Да и попадалась она ему на глаза не в наилучшем виде; взлохмаченные от морского ветра волосы, облупленный нос, ещё и купальник совсем ей не шёл. Но уж на этот раз перед ним предстанет настоящая леди: элегантная и неотразимая, опытная и холодная, словом, настоящая светская львица. На этот раз у него откроются глаза, и он оценит её по достоинству…

Да-да, теперь все будет по-другому, но для этого надо, чтобы он её увидел, а для этого надо ему прийти и застать её при полном параде.

Ничего не оставалось, как ждать. И Тереска ждала, сиднем сидела дома и ждала, несчастная и злющая, как Черт…

В этот погожий солнечный денёк, в последнее августовское воскресенье она осталась дома одна. Младший брат ещё не вернулся из лагеря, бабушка на три дня уехала, а родители гостили у тётки. Тереска наотрез отказалась присоединиться к ним. Оказавшись в одиночестве, она превратила свою комнату в подобие авгиевой конюшни и по привычке застыла каменным изваянием за столом, отрешённо вылупясь в окно.

Где-то в глубине души назревал бунт. Муки ожидания превзошли уже все мыслимые границы. Надо что-то делать, надо избавляться от наваждения, чем-то заняться, чем угодно, лишь бы не ждать! Вот только чем? Чтобы смертельно устать, почувствовать себя загнанной лошадью и больше ни о чем не думать?

Тереска сложила руки на столе, локтями раздвинув хлам и свалив при этом старый атлас и восемь новых карт. Подсознание отметило, как что-то упало, но сознанию было на это глубоко наплевать. Отсутствующим взглядом Тереска уставилась на большую обломанную ветку за окном, висящую на дереве, можно сказать, на честном слове. Ветка, как и вся природа, сонно цепенела в солнечном безветрии, а листья на ней уже начинали желтеть.

Какое-то время эта ветка ничего не говорила её, тоже оцепеневшему, мозгу, затем в нем мелькнул спасительный проблеск.

Рубить дерево! — внезапно осенило Тереску, и она возбуждённо сорвалась с места, опрокинув стул. Господи, ну конечно же, рубить дерево!!!

Довоенный, рассчитанный на одну семью особняк отапливался водяными радиаторами, а вода нагревалась от допотопной печки, которую топили больше дровами, чем коксом.

Дрова приходилось колоть всю зиму, что, кстати, Тереске совсем не было в тягость, скорее наоборот. Даже странно, как это она до сих пор не вспомнила о своём любимом занятии. Летом, конечно, дрова не нужны, но почему бы не сделать запас на зиму? В подвале наверняка ещё остались чурбаки с прошлого сезона, не говоря уже о сломанной ветке, которую даже полагается отпилить!

Первым делом нужно найти старые перчатки. Где они могут лежать? Одержимая спасительной идеей, Тереска засуетилась так, словно дом должен вот-вот взлететь на воздух. Сначала бросилась рыться в шкафу, вывалив содержимое верхней полки на пол. Потом таким же манером опорожнила выдвижной ящик. Потом на какое-то время застыла в глубоком раздумье, после чего жестом фокусника извлекла перчатки из кармана старого жакета, висевшего в шкафу на плечиках.

Затем она кинулась вниз, в подвал. Сбежав до середины лестницы, резко остановилась и метнулась наверх, в кухню, где вытащила из закутка громадный, изуверского вида топор. Наверняка, именно такими орудовали в своё время палачи. Уже с топором в руке она снова понеслась в подвал. Там приставила его к стенке, вытащила из сундука для инструментов ручную пилу и топор поменьше, и бегом выскочила из подвала.

Садовая лестница оказалась коротковатой. Тереска перебралась с неё на дерево, влезла повыше и устроилась на соседнем суку, оборвав при этом подшивку юбки. Подшивка была широкой и обвисла шлейфом почти до лодыжек, но Тереска даже не обратила внимания. Не помня себя от азарта, она нетерпеливо приступила к делу.

Со сломанной веткой удалось справиться быстро, правда, не без сопротивления с её стороны — на руках и лице остались царапины. Тереска отнесла свою жертву к щербатой берёзовой колоде, на которой обычно рубились дрова, снова помчалась в подвал и стала вытаскивать наверх буковые чурбаки, решив, что в такую погоду гораздо приятнее заниматься любимым делом на свежем воздухе. Потом спустилась ещё раз за топором и, наконец, прислонив первый чурбак к колоде, в исступлении на него набросилась.

Буковая древесина твёрдая, но раскалывается легко. Ровные, аккуратные полешки разлетались во все стороны. Лезвие изуверского топора зловеще, во все убыстряющемся темпе поблёскивало на солнце, и в таком же темпе убывал зимний запас.

Не хватит, с беспокойством думала Тереска. И что потом делать? Взяться за ветку? Распилить её, или рубить сходу, поперёк?

Остервенело, в ярости прямо нечеловеческой расправлялась она с чурбаками. Послеполуденная жара не спадала, топор чувствительно оттягивал руку, некоторые поленья попадались сплошь в сучках, но Тереске все было мало. Она отёрла пот со лба, размазав тёмную полосу грязи, и решила ветку сразу рубить. В голове мелькнула мысль, не пустить ли под топор весь дом, вот тогда бы она уж точно выдохлась. На худой конец изрубить хотя бы дверь или паркетные дощечки. Причём поперёк.

Только поперёк, твердила она себе в каком-то мстительном исступлении. Вдоль и каждый дурак сможет. Только поперёк.

Все, последний чурбак. Ощущая себя лошадью, остановленной на полном скаку, Тереска навалилась на топорище и сумрачным взглядом окинула большую сучковатую ветку. Последняя её надежда. Она снова отёрла пот, убрала прилипшие к лицу волосы, отставила топор и пошла на кухню. Порывшись в шкафчике, вытащила большой мешок со старыми нейлоновыми чулками, которые копились для кузины, вяжущей из них коврики. Выбрав один поцелее, подвязала им волосы, чтоб не мешали, после чего вернулась во двор и с удвоенным остервенением набросилась на сук.

Боковые ветки удалось обрубить без особого труда. Оставшаяся жердь была намного толще и длиннее, метра полтора. Слишком тяжёлая, чтобы расколоть с размаху, насадив на топор, и слишком сырая, чтобы с нескольких ударов разрубить поперёк. Тереска положила жердь одним концом на колоду, другой зажала ногой и изо всех сил рубанула вдоль. Топор прочно увяз.

— Ну погоди, дубина стоеросовая, — с яростью проговорила она, вытаскивая лезвие топора. — Ты меня ещё не знаешь…

Поглощённая битвой с непокорной жердью, олицетворявшей её собственные чувства, Тереска не услышала звонка у калитки, с другой стороны дома. Калитка была открыта, и посетитель — светловолосый и синеглазый юноша с красивым загаром, да и вообще весь из себя красавец, — слегка поколебавшись, толкнул её и вошёл в сад. Ориентируясь на стук топора, он обошёл дом и застыл посреди двора, удивлённый, если не ошеломлённый увиденным.

Взмокшая и красная, вся в щепках и подвальной пыли, с подвязанными старым чулком волосами, в юбке со свисающим подолом, в длинных бальных, когда-то белых, перчатках, Тереска яростно крушила топором жердь, душераздирающе при этом кряхтя и осыпая свою жертву гневными проклятиями. Зрелище было не для слабонервных. Наконец от жерди откололась длинная щепка. Ободрённая успехом, Тереска победоносно распрямилась перед очередной атакой, подняла глаза… и увидела перед собой предмет своих страданий, которого так долго и в таких муках ждала.

Какое-то время они представляли собой застывшую живую картину. Марево, рождённое жарким солнцем. С одной стороны — элегантный красавец, с другой — Тереска, ни дать ни взять жертва катаклизма, а между ними берёзовая колода и груды поленьев.

Гость опомнился первым. С иронической заинтересованностью подняв брови, он перебрался через баррикады и подошёл к окаменевшей Тереске.

— Привет, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Как дела? Увлекаешься гимнастикой?

Тереска не сразу поверила своим глазам и своему счастью. Лишь услышав до боли знакомый голос, она убедилась, что это не галлюцинация. А потом впала в какое-то странное состояние. Ноги стали тяжёлыми, как гири, а сердце подскочило к горлу, после чего, наоборот, отяжелела голова, а сердце ушло куда-то в пятки. Пытаясь усмирить выкрутасы своего организма, Тереска оставила несложный вопрос гостя без ответа. Стояла, как статуя, с изуверским топором в руке и с выпученными глазами.

Юноша усмехнулся снисходительно и уже с откровенной иронией.

— Отзовись, — напомнил он. — Может, не узнала меня? Или я не вовремя?

Смысл его слов все ещё не доходил до Терески, но имело ли это значение? Главное — звук любимого голоса. В голове забрезжила мысль о том, что надо вроде бы отозваться, причём сказать что-то светское и непринуждённое.

— Откуда ты взялся? — буркнула она и, чувствуя, что получилось не совсем по-светски, добавила: — Легко сюда добрался?

— Если бы! — насмешливо пожаловался гость и кивнул на груды дров. — Сама видишь, какие препятствия пришлось одолеть.

Только теперь Тереска пришла в себя. Вспомнила, в каком она виде, и едва не сомлела, сообразив, какое ужасающее впечатление произвела на своего ненаглядного гостя. Не так рисовалась ей в мечтах минута долгожданной встречи. Она внутренне ахнула, внезапно осознав всю ответственность момента. Надо немедленно умыться, переодеться, причесаться, куда-то его пригласить, где бы он все это переждал, как-то сгладить первое, мягкое говоря, неприглядное впечатление, подать себя лицом, принять гостя как следует, но первым делом — унять дрожь и клацанье зубов. От непомерности предстоящих задач у Терески голова пошла кругом.

— Идём, — мрачно буркнула она. — Пошли в дом!

Перебравшись через баррикады, она, не оглядываясь, зашагала к чёрному входу, не выпуская из руки зловещий топор. Юноша нерешительно потоптался, а потом двинулся следом, протестуя ей в спину:

— Зачем в дом, давай останемся здесь, такая хорошая погода, ты даже не поздоровалась со мной!

Но Тереска ничего не слышала. Она вошла, не оглядываясь, в дом, взбежала по ступенькам наверх и, только взявшись за ручку двери, внезапно вспомнила, в каком виде она оставила свою комнату.

«Святые угодники», — ахнула она, остолбенев от ужаса, а потом шарахнулась назад и с разбегу наступила каблуком на ногу гостю, следовавшему за ней по пятам. Испустив нечленораздельный вопль, юноша ухватился за пострадавшую конечность, совершая причудливые прыжки, чтобы удержаться на другой. Тереска готова была умереть от конфуза.

— Боже!.. — трагически всхлипнула она. — Прости меня! Откуда я знала, что ты здесь!..

— Ничего страшного, — простонал юноша. — Ты тут ни при чем, ты же меня до сих пор ещё не заметила…

Тереска даже не слышала, что ей говорят. До того ли, если надо срочно что-то предпринять! Чем-то помочь, куда-то усадить… Она лихорадочно заметалась, но как-то без толку, поскольку одна рука у неё была занята топором. Юноша довольно невежливо выдернул локоть, за который она пыталась стащить его вниз по лестнице, и решительно уселся на ступеньку.

— Оставь меня, — сухо сказал он. — Я лучше тут посижу. Подожду, пока ты управишься со своим странным занятием. Не хочется, знаешь ли, попасть ещё и под топор. Надеюсь, ты сможешь выкроить для меня свободную минутку. Только поторопись, у меня мало времени.

Тереска без слов метнулась к себе в комнату и первым делом избавилась от топора, положив его на стол. Зачем я вообще его принесла? — мелькнула у неё в голове первая трезвая мысль. Впрочем, додумывать ответ было некогда. Она сдёрнула с вешалки платье, схватила туфли и вскочила в ванную, крикнув на ходу:

— Я сейчас! Подожди минутку!

В ванной взгляд её упал на зеркало, и ей сделалось нехорошо. Не считая грязных пятен, царапин и всяких других отметин на лице, под носом у неё красовались великолепные чёрные усы. Обгоревший на солнце нос ослепительно лоснился. Завязанные чулком волосы расползлись посредине на какой-то странный пробор, явно её не украшавший.

Борясь со слабостью в ногах, Тереска открутила кран, склонилась над ванной — так умываться было сподручней, чем над умывальником, и потянулась к полке за мылом. Но только она нащупала его, как мыло выскользнуло из пальцев и с коротким бульканьем нырнуло в унитаз.

«Все, это конец, — подумала Тереска отрешённо. За долю секунды она вспомнила, что во всем доме нет больше ни куска мыла, что весь порошок и даже обмылки израсходованы при вчерашней стирке. Осталась, правда, паста для чистки кастрюль, а ещё щёлок, которым отмывают полы в подвале, но и те хранятся внизу, а это значит, что придётся пройти мимо гостя в таком непотребном виде. — Да ни за что на свете!» В коленопреклонённой позе, олицетворяя собой неизбывное отчаяние, Тереска застыла перед унитазом, в сифоне которого, на самом дне, покоилось коварное мыло. Ей казалось, что все пропало, что умыться ей уже никогда не суждено, до завтра-то уж точно, а завтра придётся в таком виде идти в магазин или палатку… Крепко зажмурив глаза, содрогаясь от омерзения, она наконец сунула руку в сифон и вытащила мыло…

Проклятое невезение, думала она, причёсываясь и напудривая нос. До чего же я невезучая! Почему удача покидает меня всякий раз, когда она позарез нужна? Может, предназначение мне такое? Может, я обречена впадать в кретинизм всякий раз, когда решается моя судьба?

Не помня себя от злости и волнения, испытывая попеременно то муки ада, то неземной восторг, Тереска учинила неверными руками, ослабевшими от смятения чувств, настоящий погром: сначала уронила с полки крем для загара, потом разбила пузырёк с бензином для выведения пятен, потом столкнула в ванну кружку с зубной пастой и щётками. Переобуваясь, она вдруг обнаружила, что ноги у неё грязные до неприличия. Пришлось их помыть. Время летело с той же неумолимостью, с какой распространялось вокруг благоухание бензина.

— Богусь, извини меня ради Бога, — пролепетала она, выбравшись в конце концов на лестницу. — Как ты тут? Наверное, заждался, пока я отмывалась?

— Какие у тебя экзотические духи! — отозвался Богусь, наморщив нос. — Или это то, чем ты себя отмывала? Должен сказать, гостей ты принимаешь довольно оригинально. Жаль, что мне пора идти.

Боль в ноге у Богуся почти прошла, но уж никак не досада. Он заглянул к Тереске всего на минуту, просто так, по пути. Хотел узнать, помнит ли она его, или успела забыть. Вся эта суматоха страшно ему не понравилась, а тут ещё нога… Вечером он как раз собирался на танцы…

Богусь поднялся со ступеньки и попробовал ступить на ногу. Вроде все в порядке.

— Жаль, что мне уже пора, — вежливо повторил он.

Тереска только сейчас сообразила, что он такое говорит, и едва не задохнулась от ужаса.

— Как это?.. Почему? — сдавленно спросила она. — Ведь ты только пришёл! Пойдём вниз, я покажу тебе сад, ты ещё не сказал, как сдал экзамены, тебя приняли?

Богусь уже спускался вниз.

— Ещё не знаю, может, придётся ехать во Вроцлав. В Варшаве поступить в институт непросто. Мало мест. Стараюсь, как могу, но получится ли, неизвестно.

Тереска плелась за ним на подгибающихся ногах.

— Бензин у меня разлился, — потерянно бормотала она. — Все попадало. Пойдём в сад, а? И когда узнаешь? — Внутри у неё болезненно ныло, в горле стоял ком. Ну вот, не успел прийти, как уже уходит. А тут ещё Вроцлав… Неужели он уедет во Вроцлав? Нет, только не это!

— Наверное, на днях все выяснится. — Богусь посмотрел на часы.

— А у меня есть фотографии, — с надеждой сказала Тереска. — Ну те, из лагеря, уже готовы. Хочешь посмотреть? Сейчас принесу. Я мигом.

— Как-нибудь потом, — решительно остановил её Богусь. — В следующий раз. Извини, я спешу, заглянул к тебе на минутку. Дай, думаю, проверю, вернулась ли. Вроде должна вернуться, учебный год на носу.

— А об этом Вроцлаве… ты скажешь? Сразу, как узнаешь?

— Ну, ясно. Может, попрощаешься со мной, если уж поздороваться не удалось?

Слегка приобняв Тереску, он коснулся губами её щеки, но тут же отпрянул, отброшенный удушливой волной бензинных паров. А Тереска, ничего не замечая, млела от счастья, все слова и мысли выветрились у неё из головы.

Богусь посмотрел на неё с внезапным интересом.

— А ты неплохо выглядишь, — одобрительно заметил он. — Хотя, откровенно говоря, женщины au naturel не в моем вкусе. Мне нравится, когда женщина ухожена, следит за собой. Ciao, ragazza, до скорой встречи. Тут найдётся другой выход, или надо продираться через этот лесоповал?

Ещё немного — и Тереска, торопясь угодить доро-тому гостю, указала бы на окно. К счастью, у неё хватило выдержки проводить его до парадной двери.

— Когда ты придёшь? — Вопреки всем стараниям, в голосе её прозвучала откровенная мольба. — Не хочу больше… — У неё чуть было не вырвалось «мучиться в ожидании»,… — Переодеваться в последнюю минуту, — закончила она и, чувствуя, что все равно сболтнула глупость, внутреннее поёжилась.

— Не знаю, может, на следующей неделе, — рассеянно бросил Богусь, направляясь к калитке. — После первого. Сориентируюсь, что да как с моими делами, позвоню и приглашу тебя на мороженое. Номер найду в телефонном справочнике.

— Но я ведь давала тебе свой номер!

— Я его посеял, вместе с записной книжкой. Ничего страшного. До встречи, моя милая!

И ушёл, оставив Тереску у калитки. Только на углу улицы оглянулся и помахал рукой…

«Мелюзга, — снисходительно думал Богусь, направляясь к автобусной остановке. — Зелёная ещё, никакого опыта, да и малость со сдвигом. Если бы не глаза и фигура, ноги бы моей больше здесь не было».

«Моя милая», — в упоении твердила про себя Тереска, возвращаясь тропинкой от калитки. — Он сказал «моя милая»… «До встречи, моя милая»…

Она вошла в дом, закрыла за собой дверь и привалилась к косяку.

Так… Не захотел смотреть фотографии. Сказал, что в следующий раз. Значит, ещё придёт. А не приходил, потому что не рассчитывал её застать. А теперь придёт. Придёт непременно. Иначе зачем обнимал её? Ещё и назвал «моей милой».

Тереска стояла, прислонившись к двери, и упивалась своим счастьем. Однако упоения хватило хоть и надолго, но не навсегда. Сначала оно как бы помутнело, потом как бы дало трещину, а потом сквозь эту трещину хлынул поток сомнений. Сумерки воцарились не только в освещённой предвечерними лучами прихожей, но и в её душе. Почему он, собственно, так спешил? Если уж пришёл, если уж застал её дома, если сегодня такой прекрасный воскресный день… — Почему не остался? Не проявлял никакой радости, скорее недовольство, смотрел на неё как-то насмешливо… Не разочаровался ли? Ну ясно, ещё бы, когда она вела себя как идиотка!

Тереске стало нехорошо, в горле застрял какой-то ком, да что там ком — целая тыква! Ещё немного, и она умрёт от удушья, если немедленно, сейчас же не поделится с кем-нибудь своими ужасными впечатлениями! Сомлеет, лопнет или начнёт биться головой об стену.

Единственный человек на свете, с которым можно поделиться такими переживаниями, да и всякими другими тоже, — это Шпулька, лучшая Терескина подруга. Но Шпулька ещё в деревне…

Настоящее её имя было совсем другое — Нита, Нитка то есть. А где нитка, там и шпулька. Прозвище Шпулька так крепко прилипло к Терескиной подружке, что она и сама уже почти не помнила своё крёстное имя.

Так вот эта самая Шпулька должна была вернуться с каникул в последние дни месяца, а значит, сидела ещё в деревне. В лучшем случае объявится послезавтра. А Тереску прямо разрывало на части — так ей не терпелось исповедаться. И она решила, наплевав на очевидное, наведаться к Шпульке. Даже не решила — просто какая-то неодолимая сила погнала её из дому, и, захлопнув парадную дверь, она без оглядки понеслась по улице. Шпулька жила во временном кирпичном бараке, состоявшем как бы из отдельных двухкомнатных домиков. Барак уже три года как определили на снос, и жильцы уже три года как сидели на чемоданах, изо дня в день уповая на новоселье.

Поджидать автобус или трамвай не было мочи. Тереска почесала к подружке напрямик, через дворы и пустыри, а у железнодорожного вокзала в Служеве — тропкой через огороды. Нимало не сомневаясь, что Шпульки ещё нет и ей придётся возвращаться ни с чем, Тереска при виде открытых дверей и сваленного у порога багажа так растерялась, что даже забыла, зачем её сюда принесло.

— Какое счастье! Приехала! — с невыразимым облегчением воскликнула она. — А я думала, тебя нет. Когда ты вернулась?

Шпулька при виде подруги пришла в неменьший восторг и решила, что без телепатии тут не обошлось.

— Только что. Видишь же, какая тут свалка. Хорошо, что ты заглянула, а то ещё и к тебе пришлось бы тащиться с колбасой. Помоги мне!

И подружка ухватилась за огромный тюк, заваленный грудой всяких пакетов, сумок и чемоданов. Те-реска, ошеломлённая неожиданным сюрпризом, не совсем поняла её слова, но с готовностью бросилась на подмогу.

— А что это? Слушай, мне надо с тобой поговорить! Какое мягкое! Да брось ты этот куль, никуда он не денется! Пойдём отсюда!

— Не могу, мама одна не управится. Возьми эту корзину. Осторожно, там яйца! Подожди, поможешь мне отнести этот тюк.

— А что в нем?

— Перо. Для одной тётеньки. Она тут недалеко живёт. Сейчас помогу маме, а потом мы с тобой отнесём соседке перо. И яйца. И сметану. И масло.

Тереска недовольно посмотрела на сумки, потом на Шпульку. Проза жизни грубо и бесцеремонно вторгалась в поэзию чувств.

— А ещё что? — брюзгливо спросила она. — Молоко? Ряженку? Сало? Колбасу? А говяжью тушу для этой соседки ты случайно не привезла?

— Нет. А колбасу привезла, — озабоченно подтвердила Шпулька, пытаясь развязать грубую бечёвку. — Вот тупица этот Зигмунт, надо же так затянуть… Дай мне что-нибудь! Черт, ноготь сломала…

— Разрежь, — нетерпеливо предложила Тереска.

— Исключено, это шнур для белья.

— Ну и что? Потом свяжешь.

— Нельзя, говорю же тебе — это шнур. Для белья.

— Подумаешь! Почему, спрашивается, шнур для белья нельзя связать узлом?

— Не знаю. Но нельзя. Дай что-нибудь твёрдое. Ну, там, гвоздь, проволоку.

— Анита, переложи яйца сюда, — распорядилась пани Букатова, заглядывая в коридор с корзиной в руке. — О, Тереска! Откуда ты взялась? Добрый вечер. Ты прямо как на заказ, я привезла из деревни кровяную колбасу, возьмёшь для мамы.

Шпулька схватила корзину и сунула её в руки Тереске, которая как раз управилась с узлом.

— Переложи сюда яйца. Четыре десятка… нет, пять, нет, мама, сколько мы себе оставим?

— Полсотни. Чемодан не трогай, я сама распакую. Тереска потеряла всяческое терпение.

— Святая Мадонна, вы что, обчистили закрома какого-то богатого фермера? Надеюсь, закрома родины остались целы. Зачем столько всего? Шпулька, ну ты даёшь, неужто все это добро тащила пешком?

— А то! Представляешь себе наше путешествие? С этими узлами! С пересадкой! Народ валом валил в Варшаву, поезд был набит под завязку, пришлось ехать в купейном.

— Зачем вы так себя загрузили?

— Потому что все свежее и натуральное. В городе такого не достанешь. Такой кровянки уже с войны не делают, а яйца прямо из-под курицы, — авторитетно объяснила Шпулька. — А перо с настоящего гуся. Погоди, надо вытащить ещё сметану для этой тётеньки…

Тереска поняла, что придётся смириться. Шпулька не придёт в себя, пока не рассосётся этот катаклизм с багажом. Ничего не оставалось, как подключиться к авралу, чтобы сократить его. Но распирающие её чувства рвались наружу, требуя слова.

— Заходил Богусь, — безразличнейшим тоном проронила Тереска, придерживая громадный узел.

Шпулька, на глазах которой завязывался в лагере этот роман, уронила свёрток с кровянкой.

— Что?! О Боже, так разрыв сердца можно получить! Ну и как?!

— Не знаю. Вот хочу с тобой обсудить, — ответила Тереска, испытывая одновременно восторг и уныние. — Он сегодня был. Только что ушёл.

— Как сегодня? Я думала, давно уже. Осторожно, перо держи вверх ногами, а то разлетится…

Страдания страданиями, но проза жизни, несмотря ни на что, требовала своего. Нагруженные тюками и прочими ёмкостями, Тереска и Шпулька двинулись к живущей поблизости знакомой тётеньке. Передали ей все, что полагается, и вернулись. Тереске был вручён внушительный кусок кровянки, который она приняла с полнейшим безразличием, лишь бы не обидеть. Шпулька пошла проводить подругу, после чего Тереска проводила Шпульку, а потом все повторилось…

— Какая-то ты странная, — неодобрительно подвела итог Шпулька, услышав подробный отчёт подруги. — Не знаю, в чем тут дело, но если тебе кто-то жутко не нравится, или тебе на него наплевать, то ты становишься само обаяние, прямо дух захватывает. Умная, неотразимая и все такое прочее. А с Богусем катастрофически глупеешь. Я уже в лагере это заметила, только не успела тебе сказать.

— Как ты думаешь, он тоже это заметил? — озабоченно спросила Тереска.

— Слепой бы это заметил. Разве что поглупел бы с тобой заодно. Не хочу тебя огорчать, но мне не показалось… с другой стороны, оно и к лучшему, что он пришёл, когда ты не слезы лила, а дрова колола.

— Может, и к лучшему, — согласилась Тереска. Она только сейчас начинала соображать, как надо было себя вести, что делать и о чем говорить.

— Ну что ж, первый блин комом. Но ты зря так расстраиваешься. По-моему, это ему следовало расстроиться.

— Может, и так, только не сказать, чтобы он здорово расстроился, — буркнула Тереска и вдруг резко остановилась. Сумрачно поглядев на Шпульку, она после короткого раздумья добавила: — Хочешь правду? По-моему, ему все равно.

— Не преувеличивай, — неуверенно проговорила Шпулька.

Шпулька считала свою подругу настоящей красавицей, и если уж на то пошло, то это Богусю следовало бы переживать и убиваться.

— Я не преувеличиваю! — сердито сверкнула глазами Тереска. — Надо смотреть правде в глаза: я о нем все время думаю, а ему на меня наплевать!

— Тогда не думай.

— Прямо так просто! Да ещё сейчас, после того, как он приходил!

Подруги в глубокой рассеянности повернули назад и побрели к дому Шпульки. Затем ещё раз повернули и направились к Тереске. Солнце уже зашло, сумерки быстро сгущались.

Супруги Кемпиньские вернулись из гостей довольно рано, около восьми. Ничего такого не ожидая, открыли калитку, потом дверь и вошли в дом. Пан Кемпиньский поднялся наверх, в ванную, а пани Марта завернула на кухню. Уже на пороге она споткнулась о большой разворошённый мешок со старыми чулками. Нельзя сказать, чтобы это её встревожило, но тут она заметила, что дверь в сад распахнута настежь. Выглянув, она увидела груду поленьев и веток, но дочери своей, как ни странно, не увидела.

Сверху перегнулся через перила пан Кемпиньский.

— Тереска там? — спросили оба одновременно.

Ответа в такой ситуации не понадобилось. Пани Марта послала нетерпеливый зов в глубь сада. Пан Кемпиньский выглядел слегка растерянным.

— Что там стряслось в ванной? — спросил он с некоторым неудовольствием. — Все раскидано, ужасно воняет бензином. Ты что-нибудь понимаешь?

Пани Марта забеспокоилась.

— Где Тереска? Она должна быть дома! Дверь в сад распахнута… Какой бензин?

Она понеслась наверх и влетела в ванную. Кружки, зубная паста, щётки валялись на дне ванны. Пол был усеян осколками стекла. В углу валялось полотенце и какие-то тряпки, которые при ближайшем рассмотрении оказались Терескиной одеждой. Все вокруг было пропитано бензином.

— Силы небесные, что это значит?! Двери нараспашку, двор завален дровами, мешок с тряпьём распотрошён по всей комнате… что-то стряслось… Где Тереска?!

Подгоняемые растущим страхом, супруги Кемпиньские наперегонки устремились в комнату дочери. Глазам их предстало зрелище поистине устрашающее. Интерьер выглядел как после вражьего нашествия или проверки на прочность в аэродинамической трубе, на письменном столе и в шкафу царил леденящий душу разгром, а посреди стола, венчая весь этот кошмар, красовался жуткий, изуверского вида топор.

Пани Марте стало дурно. Будучи по натуре женщиной довольно чувствительной, она обладала живым воображением, которое почему-то всегда заставляло её ожидать самого худшего.

— Её похитили, — срывающимся голосом прошептала она, — звони в милицию!

Пан Кемпиньский не видел ни малейшего повода, почему кому-то вздумалось бы умыкнуть его ребёнка, но и он чувствовал себя ошеломлённым. Квартира в некоторых своих местах действительно напоминала побоище, а Терески действительно нигде не было.

— Надо все осмотреть, — сказал он, сбегая по ступенькам. — Не волнуйся, я загляну в подвал.

— Звони в милицию! — взвизгнула пани Кемпинь-ская.

По счастливой случайности три месяца тому назад пан Кемпиньский выступал свидетелем по одному мелкому делу и лично знал участкового, с которым поддерживал в тот период тесный контакт и даже подружился. По счастливой же случайности участковый оказался на своём посту, и у него не было ничего срочного, поэтому он смог немедленно приехать.

— Вы только взгляните, — растерянно сказал пан Кемпиньский, заражённый нервозностью жены, и открыл дверь в Терескину комнату. — Вы только взгляните, — повторил он, открывая дверь в ванную. — Вы только понюхайте!

— А дверь в сад мы обнаружили открытой настежь, — прошептала пани Марта сдавленным голосом.

Участковый приехал на милицейской машине, в сопровождении водителя и помощника. Намётанным глазом он осмотрел все несуразности, осторожно, но со всем вниманием изучил топор, не обнаружил на нем следом преступления и впал в состояние некоей неопределённости.

— Любители, — озадаченно пожал он плечами. — Действовали как-то нетипично.

На основании видимых данных за несколько минут удалось восстановить ход событий. Преступники несомненно что-то искали, скорей всего, деньги. Топор принесли, чтобы отрубить Тереске голову, правда, не исключено, что просто хотели её попугать. Возможно, в их планы входил также поджог дома, на что указывают приготовленные во дворе дрова и бензин в ванной, но по неизвестным причинам они отказались от своего первоначального намерения. Деньги искали в комнате Терески и в мешке с чулками…

— Но у меня никаких денег нет! — с пронзительным стоном запротестовал пан Кемпиньский.

— Возможно, — согласился участковый, — но они-то думали, что есть. Не обнаружив искомое, преступники похитили Тереску с намерением потребовать выкуп. Таково единственное логическое объяснение случившемуся.

Пан Кемпиньский схватился за голову. Пани Марта бессильно упала на ближайший стул и закрыла ладонями побелевшее лицо.

Участковый задумчиво оглядывался по сторонам, размышляя о том, вызывать ли следственную группу для детального изучения следов или пойти путём очных ставок и допросов.

Именно к этому моменту и подгадала Тереска, которую Шпулька уже окончательно провожала в последний раз. Шпулька держала пакет с довоенной кровянкой, которую они в пылу обсуждения то и дело передавали из рук в руки. Шпулька наверняка так бы и вернулась домой с кровянкой, если бы подруги вдруг не увидели стоявшую перед домом милицейскую машину. Увидели и удивились.

— Странно, ведь Янушек ещё не вернулся, — сказала Тереска, для которой присутствие милиции могло быть объяснено лишь присутствием брата. — Приедет только завтра.

— Может, что-то случилось? — забеспокоилась Шпулька и отказалась от своего намерения наконец-то вернуться к себе.

Подруги вошли в дом, увидели милицию и загорелись любопытством. Тут-то пан Кемпиньский и узрел свою дочь.

— Тереска!!! — оглушительно возопил счастливый отец.

Очень долго Тереска не могла взять в толк, почему все собравшиеся бросились к ней, почему мама хлюпает носом на пороге, судорожно держась за дверной косяк, почему участковый задаёт странные вопросы, и вообще с чего такая кутерьма. Вроде бы ничего такого она не натворила…

— Тереска… Что все это значит?.. Почему?.. — шептала пани Марта прерывающимся голосом.

— Детка, что тут произошло, в чем дело? — выкрикивал пан Кемпиньский.

— Вы сбежали из дому? — с любопытством спросил участковый.

— Нет, — сказала ему Тереска, оставив пока без ответа вопросы родителей. — Ещё нет. А что, считаете, пора?

— Не знаю, — трезво рассудил он, — в зависимости от того, как обстоят дела. Занятия в школе, кажется, ещё не начались. Где вы были?

— Что происходило в этом доме? — методично допытывался издёрганный пан Кемпиньский. — Почему везде такой разгром? Где ты была?!

— У Шпульки, — чистосердечно призналась Тереска, и Шпулька пугливым кивксгм подтвердила.

— Но почему? Почему?

Суть вопроса была непонятна, и Тереске пришлось гадать, что она сделала не так, когда в такой спешке уходила из дому. Может быть, забыла закрыть дверь, или что-то в этом роде? Ничего удивительного, учитывая её состояние, но не распространяться же перед родителями о своих переживаниях, да ещё при посторонних. Надо как-то оправдаться.

Тут она почувствовала, как Шпулька суёт ей в руку пакет с кровяной колбасой.

— А! — оживилась она — Это из-за кровянки. Я ходила за свежей кровянкой, ещё довоенной. Шпулька привезла из деревни.

Превращение бандитского набега в доставку свежей кровянки надолго лишило всех собравшихся дара речи. Наконец Шпулька сочла за лучшее вмешаться:

— Это моя мама привезла из деревни… — Неуверенно пискнула она. — Яйца и колбасу, и перо. Все свежее, прямо с… прямо…

— … с куста, — машинально закончила за неё Тереска.

На какой-то момент у присутствующих помутилось в голове. Уже никто ничего не понимал. У пана Кемпиньского топор ассоциировался с пером, и перед его глазами возникла стая гусей с отрубленными головами. Девочки в таком возрасте грешат странностями, подумалось ему, но не до такой же степени! Пани Марта внезапно собралась с силами.

— Что у тебя творится в комнате? — спросила она скорее жалобно, чем сурово. — Тайфун прошёлся или ты что-то искала?

— Наводила порядок в столе, — кисло ответила Тереска и вдруг вспомнила, что и вправду искала перчатки. — И вообще в комнате. Ещё не закончила.

— А топор? — недоверчиво поинтересовался участковый.

— Что? — удивилась Тереска. — Какой топор?

Шпулька тоже удивилась и с любопытством уставилась на подругу: топор в их обсуждении не упоминался.

— Почему этот топор валялся у тебя на столе? — снова разнервничалась пани Марта.

— Какой топор? А, я колола дрова.

— Детка, объясни нам поподробней, — жалобно попросил пан Кемпиньский, который решил уже было не вмешиваться, пускай мать разбирается, хватит с него сына, но не удержался. — Ты колола дрова в своей комнате? И почему в ванной бензин? И почему ты оставила открытой дверь в сад? Может, Шпулька убегала с этой колбасой, а ты её догоняла?

— У дерева под окном свежий надрез, — констатировал участковый. — Это ваша работа?

— Тоже моя, — нервно и в то же время с достоинством ответствовала Тереска. — Я рубила во дворе дрова. Топор принесла наверх по рассеянности. Бензин в ванной разлила случайно. Дверь просто забыла закрыть. Подумаешь, велика важность. С кем не бывает. Ничего такого страшного.

— Конечно, конечно, — сказала пани Марта с горечью. — Разве что дом могли обокрасть. Или у нас от такого зрелища мог случиться сердечный приступ. Но это ты, разумеется, в расчёт не принимаешь. Неужели мне нельзя хоть на пару часов отлучиться из дому со спокойной душой?

— Детка, пойми, — поспешно вмешался пан Кем-пиньский, чувствуя, что назревает взрыв. — Мы думали, что на тебя кто-то напал, что в дом вломились бандиты, и в лучшем случае тебя похитили! Дверь нараспашку, все вверх тормашками, а тут ещё этот топор! Представляешь, что было с твоей мамой? В следующий раз хотя бы не оставляй на виду такие страшные инструменты.

Тереску охватила горькая досада. Какого черта, вечно все испортят из-за какой-то дурацкой ерунды! Но выпавшее сегодня на её долю счастье, хотя и слегка омрачённое, настраивало на снисходительность.

— Ну ладно, ладно, — покладисто буркнула она. — Ну, виновата, больше не буду. Откуда я могла знать, что у вас такое богатое воображение! Кровянку я принесла, сейчас уберу, и все будет тип-топ.

Шпулька смотрела на Тереску с почтением и некоторой завистью: ей самой ни в жизнь бы не удалось за такое короткое время и такими скромными подручными средствами учинить столь серьёзное замешательство. Пани Марта понемногу обретала равновесие. Пан Кемпиньский извинялся перед участковым.

— Пустяки, — утешал его милиционер. — Главное, все обошлось. Не переживайте, бывают дети и похуже. Меня самого жуть берет, как подумаю, что из моих вырастет. Лишь бы не попала в плохую компанию. Как говорится, бог не выдаст, свинья не съест.

Шпулька стала прощаться, участковый тоже, причём, учитывая поздний час, предложил подвезти девочку домой.

При виде дочки, вылезающей из милицейской машины, пани Букатова схватилась за сердце. Шпулька считала себя не вправе делиться с матерью секретами подруги, и потому на испуганные расспросы отвечала, что милиционеров встретила случайно, и не покривила душой, и что исключительно их любезностью и заботой объясняется её доставка домой в милицейской машине, в чем тоже не погрешила против правды.

— Не знаю, не знаю, — с сомнением качала головой пани Букатова, — но стоит только тебе встретиться с Тереской, как непременно что-то случается.

«Ненавижу, — думала Тереска. — Боже, как я их ненавижу! Видеть не могу…» Мысль эта, хоть и преходящая, безраздельно владела на данный момент её сердцем, умом и душой. Она пыталась соорудить вокруг себя что-то вроде воображаемой стены, акустического барьера, но сквозь возводимые ею преграды продирались слова и реплики, раздувавшие пламя ненависти.

Семейство ужинало. За столом сидели родители, бабушка, Янушек и тётя Магда, заглянувшая узнать, какие новости. Тётя Магда была младшей из сестёр, в свои тридцать два года она имела фигуру и внешность кинозвезды, а занималась главным образом тем, что выходила замуж и разводилась. Сейчас на её счёту было четвёртое замужество, и существовала надежда, что оно окажется менее скоротечным, потому что в игру входил ещё четырехлетний Петрусь. Тереске казалось, что тётя Магда присматривается к ней и интересуется её делами с любопытством, прямо-таки болезненным.

Рассказ о страшном вечере с фигурирующим в главной роли топором сделал Тереску гвоздём программы. Речь пошла о нынешней молодёжи, о её прискорбной безответственности, легкомыслии и бездумности, о странных причинах неожиданных и необъяснимых поступков. Что, спрашивается, толкнуло Тереску бросить дом на произвол судьбы, в кошмарном, наводящем на самые ужасные домыслы, беспорядке? О чем она, Господи помилуй, думала?! Если эта молодёжь вообще о чем-то думает…

Тереске казалось, что она попала на бесовский шабаш. Прозвучавшее за столом предположение, что такому возрасту свойственно влюбляться и не оттуда ли растут ноги у всяких сумасбродств, вызвало, с одной стороны, снисходительные хохотки в кулак, с другой — безоговорочное неприятие. В таком возрасте надо тянуться к знаниям, а не к каким-то глупостям.

«Ну ясно, влюбляться надо на старости, лучше всего после пятидесяти, а ещё лучше — в гробу… Вот умники! — негодовала Тереска под гул обвинительных речитативов. — Поразительное легкомыслие… беззаботность… что из них вырастет?.. Дай им то, дай се… Только и знают, что требуют… одни права, никаких обязанностей! Тунеядцы, пиявки на теле старшего поколения, эгоисты…» — Могильные черви… — Внезапно подал голос молчавший до сих пор Янушек.

Младший брат Терески сидел весь вечер, набрав в рот воды, несказанно довольный тем, что на этот раз остался в стороне, и не его сейчас обрабатывает святая инквизиция. Настанет время — насядут и на него, как только вскроется лагерный долг, который отцу придётся, ясное дело, оплатить из собственного кармана. С запоздалым сожалением Янушек подумал, что надо было назанимать у лагерных приятелей побольше — семь бед, один ответ, но теперь уже поздно, да и больше ему бы не дали.

— Вам бы все шуточки шутить, — расстроилась пани Марта. — Господи, а ведь скоро эти дети станут взрослыми людьми!

— Не вижу в этом особой трагедии, — заметила Тереска, на какое-то мгновение обретя трезвость ума.

— Не уверена…

Тереске такие сомнения показались лишёнными оснований. В самом деле, родители в своём праведном гневе потеряли чувство меры. И Тереска, и её брат ходили в школу, учились хорошо, не предавались никаким порокам и вообще ни в чем особо предосудительном замечены не были. Может, за Янушеком и водятся кое-какие грешки, но уж её-то упрекнуть не в чем. Одним словом, придираются. Нет у них собственной яркой жизни, взять хотя бы тётку Магду, одни разочарования и ошибки, вот они и лезут в душу к другим, высмеивают и критикуют, стараются подстричь под свою гребёнку, чтоб не выделялись на фоне их серости и замшелости.

«Ненавижу, — думала она. — Ненавижу их всех. Неужели они никогда не отцепятся? Наделил же Господь семейкой…» Но вот, наконец, ужин закончился. Тереска с облегчением выскочила из-за стола и уединилась у себя наверху, но нельзя сказать, чтобы буря в душе у неё улеглась и лицо прояснилось. Все ещё пылая ненавистью, Тереска вошла в ванную и посмотрела на себя в зеркало.

Зеркало было правдивым. Без всякого снисхождения оно отразило красную надутую физиономию, колючий взгляд и по-обезьяньи наморщенный лоб. Тереска сначала даже не узнала себя, а потом переполошилась.

«Нет! — с ужасом ахнула она. — Это не лицо, это черт знает что такое! И они это видели! Не хватало ещё, чтобы и мой Богусь такой меня увидел. И я ещё хочу ему понравиться!» При воспоминании о Богусе вся злость, все раздражение оттого, что её самые сокровенные чувства, как оказалось, отпечатываются на лице и становятся достоянием гласности, улетучились бесследно, и в сердце разлилось сладкое блаженство. Её Богусь,.. Он был, приходил и ещё придёт…

Зеркало честно сменило своё мнение. Теперь оно показывало сияющие глаза и чудесную, счастливую улыбку, позволив Тереске заслуженно полюбоваться своим отражением. Она одобрительно кивнула ему, но потом опять помрачнела. Вспомнилось, что кое-кому такие лица au naturel не по вкусу, а значит, надо продумать какой-то оригинальный, изысканный макияж. По счастью, в шкафчике над ванной всякого косметического добра хватало…

Тётя Магда поднялась наверх к Тереске по делу. Хотела напомнить, что к репетиторским занятиям с дочкой её подруги, ученицей начальной школы, надо будет приступить прямо с первого сентября. Не найдя племянницы в комнате, тётя Магда увидела в ванной свет и заглянула туда.

Поглощённая своим лицом, Тереска забыла закрыть дверь. В результате тётя Магда увидела в зеркале такое, от чего у неё надолго перехватило дыхание. Её шестнадцатилетняя племянница сооружала себе какую-то дикую причёску набекрень. На густо размалёванном, смазанном кремом, припорошенном пудрой и синими тенями лице неистово сверкали подведённые чёрным карандашом зеленые глаза в обрамлении жгуче-чёрных, слипшихся от туши ресниц и бровей. Румяна цвета цикламен соперничали с кричаще красной губной помадой, единственной, которую Тереска отыскала в шкафчике. Её собственная помада подошла бы больше, но осталась в сумочке, а сумочку пришлось бы искать внизу.

Зрелище было, конечно, не для слабонервных, но, с другой стороны, весьма эффектное. Тереска выглядела лет на десять старше. Тётя Магда вынуждена была признать, что её племянница вырастет красивой женщиной. Впрочем, это уже сейчас женщина, и не хватало только, чтобы она в таком виде показывалась на люди. Интересно, у девчонки дефект зрения, или такая дикая цветовая гамма нынче у молодёжи в моде?

Оставив все свои размышления при себе, тётя Магда сказала:

— С Мариолкой нужно будет заниматься в этом году прямо с начала учебного года. Сходи завтра, договорись. Кстати, если немедленно всю эту мазню не смоешь, через пару лет будешь выглядеть старше меня. Ни одна кожа против такого количества замазки долго не устоит.

Сказав это, тётя Магда, не дожидаясь ответа, повернулась и сошла вниз.

Все удовольствие от косметических художеств схлынуло с Терески как с жирного гуся вода. Как же это она не закрыла дверь? Как допустила, чтобы сюда впёрлась глупая её тётка, и вообще зачем она впёрлась? Ага, насчёт репетиторства… что за чудовищный дом, совершенно негде уединиться, каждый суёт свой нос куда не следует! Неужели у неё нет права на личную жизнь, и неужели же эта жизнь должна быть такой удручающе сложной?

Тереска принялась чистить зубы и интенсивно размышлять над тем, как бы отвоевать себе место под солнцем и хотя бы немного покоя. И откуда взять деньги на косметику, на модные тряпки, на парикмахера и маникюршу. Не позволит же она себе сейчас, когда у неё есть Богусь, выглядеть как лахудра! Не пойдёт же к нему на свидание в школьном переднике, в старых туфлях на немодных каблуках и без макияжа…

На прибавку к карманным деньгам рассчитывать нечего. Тереска уже с этим смирилась. Последние два года она на свои расходы зарабатывала сама, худо-бедно заставляя себя давать уроки, которых терпеть не могла, но которые приносили ощутимую материальную пользу. И сейчас известие о том, что первый заработок обеспечен, оказалось весьма кстати. Ради такого дела и потрудиться приятно. Замечание же тёти Магды насчёт выносливости кожи сначала обеспокоило её, но она тут же нашла выход. Чего проще, макияж следует компенсировать освежающими и омолаживающими процедурами, всякими там косметическими масками, и не ждать с этим до глубокой старости, не откладывать до тёткиного возраста, а заниматься этим уже сейчас. Постоянно. Маски, как известно, имеют продолжительное действие. Она возьмётся за себя всерьёз, и тогда Богусь даже через много лет будет взирать на неё с восторгом…

— Две новенькие, все остальные — те же, — шёпотом сообщила Шпулька, когда запыхавшаяся Тереска заняла своё место за партой. — В младших классах полно мальчишек…

Шёл второй день занятий. Школа постепенного перехода на совместное обучение, что на двух последних классах практически не отражалось. Младшие классы были уже смешанные, старшие так и оставались женскими.

Шпулька явилась задолго до звонка, исключительно благодаря тому, что часы в доме отставали на целых тридцать минут. И сейчас она старалась поделиться всеми накопленными новостями с подругой.

— Ивонны вообще нет и не будет, кажется, бросила школу, а Кристина на каникулах обручилась… Тереска так и застыла над расстёгнутым портфелем.

— Что сделала? — переспросила она, не веря своим ушам.

— Обручилась.

— Шутишь!

— Честно! Сама мне говорила.

— Рехнулась, что ли? С кем?

— С прошлогодним поклонником. Ну, с тем, что поджидал её у школы. Теперь у неё есть жених.

— Кто?!

— Жених, говорю. Как в довоенное время. Тот, что приносит цветы и протирает кресло у невесты в салоне.

— Кто-то из вас двоих точно рехнулся. Сама подумай, откуда у неё взялся салон?

— Ну, не знаю. Может, в кухне табуретку протирает, или в ванной. Главное, он у неё есть…

— Букатувна и Кемпиньская! — ледяным голосом процедила Каракатица с кафедры. — Прикажете с первых же дней вас рассадить?

Подруги испуганно умолкли. Перспектива сидеть отдельно страшила их до чрезвычайности, как самое большое несчастье, которое могло случиться с ними в школе. Пришлось хранить молчание, хоть и с риском для жизни — их прямо-таки распирало от избытка информации и всяких соображений, которыми требовалось немедленно поделиться.

Тереска огляделась вокруг. Сидевшая за ней Кристина была, без сомнения, самой красивой девчонкой в школе, а то и во всех школах города. Так наверняка должна была выглядеть Хелена Курцевич[1]. Жгуче-чёрные глаза и волосы, тонкие и выразительные черты лица, бесподобная персиковая кожа, безупречная фигура, — словом, само совершенство.

И все же успех Кристины у мальчишек вовсе не соответствовал её несравненной красоте. Краем уха слушая объяснение по математике, Тереска размышляла о причинах такого странного несоответствия. При виде Кристины ребята сначала обалдевали от восторга, но дальше начиналось непонятное: каждый сохранял дистанцию, отдавая предпочтение другим девчонкам, не таким красивым. И это при том, что Кристина со всеми держалась ровно, доброжелательно, безразлично, никого не выделяя и никому не вешаясь на шею.

— В чем тут дело? — гадала Тереска. Мужчин должна притягивать недоступность, хотя бы для разнообразия.

— Я думаю, наилучшим образом с этим справится Кемпиньская, — сладким голосом возвестила с кафедры Каракатица. — Если хотите, возьмитесь вдвоём с Букатувной.

Понятия не имея, о чем идёт речь, Тереска при упоминании своей фамилии невольно встала. Каракатица вроде бы ни о чем не спрашивала, так что отвечать не было надобности, и она просто стояла и бессмысленно таращилась на Каракатицу. Шпулька сидела рядом не шелохнувшись, и помощи от неё, судя по всему, ждать было нечего.

— Итак, задача вам ясна, — продолжала Каракатица. — Я вижу, ты согласна. Пожертвователей, если таковые найдутся, будете записывать. Сама понимаешь, от результатов ваших стараний зависит многое. Можешь сесть.

— О Боже, ты совсем рехнулась! — прошипела Шпулька убитым голосом. — Зачем ты согласилась?

— Не знаю, — ответила Тереска тоже шёпотом, тревожась и сокрушаясь. — Она поймала меня. А что ей нужно? Я ни слова не слышала.

— Кемпиньская, это не значит, что вам надо уговариваться с Букатувной прямо сейчас!

Только после звонка, уже на перемене, Тереска узнала, на какую страшную вещь дала молчаливое согласие.

— Оглохла, что ли? — расстраивалась Шпулька. — Меня чуть удар не хватил. Кто нам пожертвует саженцы, люди продают их за деньги, может, ты собираешься нанять носильщика?

— Ничего не понимаю, — совсем растерялась Тереска. — Какие саженцы, какой носильщик?! Что нам поручили ?

— Посадить сад.

— Нам?!

— Всему классу. А мы должны достать саженцы и вообще всякий посадочный материал. Считается, что люди нам его подарят. Пожертвуют на богоугодное дело. Фрукты с этого сада пойдут для Дома Младенца, забыла, какого именно.

— Матерь Божья! И где будет этот сад? Возле школы?

— В Пирах. Запланирован в рамках программы по озеленению. Интересно, о чем ты думала, что до такой степени оглохла?

— О Кристине, — кисло призналась Тереска. — Вот влипли! Кому взбрела в голову эта глупость?

— А я и не знала, что могу вызывать такой захватывающий интерес, — вмешалась с вежливым удивлением оказавшаяся рядом Кристина. — Только не пытайся свалить всю вину на меня.

— Педагогическому коллективу, — удручённо ответила Шпулька на вопрос Терески. — Общественно полезный труд, воспитательные плоды и все такое.

— Погоди. Плоды будут через несколько лет! Нам что, копаться в этом саду и после окончания школы? Всю жизнь? Как это понимать?

— Ой, не могу, — вздохнула Шпулька. — Никаких сил на тебя нет. — Ты и вправду все прослушала? — Кристина, растолкуй ей, мне надо прийти в себя.

— Мы занимаемся садом только до выпускных экзаменов, — терпеливо объяснила Кристина. — Потом следующий класс, и так далее, пока существует школа, сад, Дом Младенца… Хотя нет, Дом Младенца ещё только задумали, как и сад, его построят рядом с садом. Уже и участок выделили. А охранять будет сторож, с собакой, кто-то там обязан нанять. Сторожа, не собаку… Собаку лучше взять бездомную, заодно подкормим. Ухаживать за садом должны все классы, после уроков и по выходным. Мы только посадим. Заодно вся школа будет дышать свежим воздухом.

— Соединим, значит, приятное с полезным, — обрадовалась Тереска, которая ещё в полной мере не осознала всей тяжести взятых на себя обязательств. — И младенцы, и собака, и свежий воздух…

— Святая простота, — сочувственно буркнула Шпулька и свесила голову, подперев подбородок рукой. Вся её поза выражала безутешное отчаяние. — Каракатица там что-то ещё заливала про разумную организацию труда и помощь, мол, все двадцать пять девчонок понемногу подсобят… Как бы не так! Не верю ни единому слову! А ты-то! Все сидят тише воды, ниже травы, чуть под парту не лезут, а ты вдруг выскакиваешь! Никакая собака нам не поможет, влипли мы по уши. Теперь вынь да положь им эти саженцы, да ещё отборных сортов. Ты разбираешься в сортах? А как их прикажешь носить? На спине? Если, конечно, достанем! Ты знаешь, где их искать? Я — нет. А Тереске идея неожиданно начала нравиться, может, из-за бездомной собаки, которая благодаря им будет обеспечена пристанищем и едой. Тереска любила животных.

— Найдутся, — беззаботно сказала она. — Мало, что ли, садовых участков вокруг? Уговорим людей поделиться, уж по одному деревцу каждый даст, не обеднеет. И потом, саженцы — это же не дубовые пни, они маленькие и лёгкие, штуки по две запросто унесём. Так что ничего страшного нам не грозит, кроме прогулок на свежем воздухе. Нагуляемся на всю оставшуюся жизнь.

Шпулька отшатнулась от неё с ужасом, как от буйнопомешанной.

— Это уж точно. Вдвоём нам этого занятия как раз хватит на всю оставшуюся жизнь. Послушай, Каракатица ведь не зря предупреждала, что не каждому это под силу! Знаешь, сколько их надо набрать?

— Сколько?

— Тысячу!

— Сколько?!

— Тысячу саженцев. Да, ты не ослышалась. Даже если они весят по килограмму, придётся перетаскать целую тонну! Но лучше уж сразу рассчитывай тонн на десять!

— О, Боже, — потрясение пискнула Тереска, потому что голос у неё отнялся.

Шпулька отвернулась к Кристине, в отчаянии ероша волосы. Казалось, ещё немного, и она начнёт их на себе рвать.

— Ты видишь, Кристина, до чего она меня доводит! С ней рехнуться можно! Скажи хотя бы, о чем ты думала?! — взвизгнула она, снова оборачиваясь к подруге. — О чем таком можно думать, чтобы не заметить, как на тебя взваливают десять тонн груза? Чем таким Кристина тебя пришибла?

— Ну как же, обручилась, — встрепенулась Тереска. — Ты сама мне сказала. Кристина, это правда? Кристина кивком подтвердила.

— И что? Ты и впрямь выйдешь за него замуж? Зачем тебе это? Все было всерьёз? Прямо при свидетелях? А как отнеслись родители?

— Какого черта я ей сказала об этом перед математикой? — рвала на себе волосы Шпулька. — Кто меня за язык тянул?

— Родители ничего, согласны, — спокойно сказала Кристина. — Даже одобряют. Они знают его с детства. Я и вправду собираюсь за него замуж, но вообще поживём — увидим.

— Как то есть? Раз вы помолвлены, раз ты собираешься, раз родители согласны, раз ничего не мешает…

— Но не завтра же свадьба, верно? В лучшем случае — после выпускных экзаменов. Откуда мне знать, как все сложится?

— Тогда какого лешего ты обручилась?

— Чтобы не болтали лишнего. Родители у меня, понимаете, ужасно старомодные.

Тереска сидела и смотрела на красивое, не замутнённое никакими переживаниями лицо Кристины. Смотрела взбудораженно и даже ошеломлённо. Жених, что за чертовщина! В наше время — и какие-то дурацкие женихи! Для чего они нужны? Нет, Кристина точно не от мира сего…

И вдруг одноклассница показалась ей ужасно взрослой, ужасно опытной, обременённой знанием настоящей жизни и ответственностью перед нею, хотя она была старше Терески всего на год. В свои семнадцать лет она уже строила планы замужества, уже осуществляла их, и при этом предвидела, что всякое бывает, неизвестно ещё, как жизнь обернётся…

Шпулька перестала убиваться над десятью тоннами древесины и тоже зачарованно засмотрелась на Кристину.

— Ну, ты перестраховщица, — неуверенно сказала она. — Он же за тобой бегает? Любит тебя?

— Беда в том, что я по уши в него влюблена, — вздохнула Кристина. — Он, конечно, тоже. Только у него может пройти.

— А у тебя?

— У меня нет. Я ещё никогда и ни в кого не была влюблена. Он единственный на свете. Он такой чудесный, просто исключительный!

Глаза её озарились, словно откуда-то глубоко изнутри пробился волшебный свет, и Тереска почувствовала в сердце укол зависти. На её глазах происходило чудо — расцветала великая взаимная любовь, но не она была участницей замечательного события, ей оставалась лишь роль стороннего наблюдателя. Как же так? Тереске тоже хотелось, чтобы ОН был хорошим, исключительным и по уши в неё влюблённым…

При мысли о Богусе укол зависти стал ещё ощутимее. Богусь, конечно, тоже чудесный и исключительный, но что касается влюблённости… Вот наказание! Вместо того, чтобы чувствовать себя на седьмом небе от счастья, приходится ждать и страдать в тревоге и неопределённости. Может быть, блаженное счастье доступно только натурам старомодным? Богусь в роли жениха… гм…

Ладно, жених не жених, но главное, что он существует, что есть кого ждать, есть для кого принаряжаться и вообще следить за собой. Как она вообще прожила свои шестнадцать лет без Богуся?

— Выкинь все лишнее из головы, — наставляла подругу удручённая Шпулька, когда они вдвоём возвращались из школы. — Эти чёртовы деревца сажают, если не ошибаюсь, осенью. Перед тем их, естественно, надо собрать. Это значит, нам конец, начинать ведь нужно прямо сейчас, то есть бегать и искать повсюду любителей богоугодных дел. И сразу тебе заявляю: вести переговоры будешь ты, потому что я не умею.

Факт прибытия на трамвайную остановку остался ими незамеченным, они прошли мимо неё и побрели дальше, к следующей. С Кристиной подруги расстались ещё у школы, её ждала эта курьёзная личность — жених.

— А вот и мой парень, — сказала Кристина, углядев его издалека. — Ещё, значит, не разлюбил. Привет!

Сказано это было тоном, в котором сквозь лёгкую иронию пробивалась растроганность, и у Терески снова внутри что-то дрогнуло. Ни её, ни Шпульку никто никогда так вот не ожидал. Она попыталась обсудить это с подругой, но той было не до возвышенных чувств. Саженцы настолько завладели мыслями Шпульки, что ни на что другое её уже не хватало.

— Удивляюсь тебе, — зловеще протянула она, — как это тебе не пришло в голову, что Богусь может заявиться как раз тогда, когда ты будешь рыскать по садам? А ещё, помнится, ты взялась за репетиторство. Не знаю, где ты на все это найдёшь время. Ты чокнутая, это факт. Никто не ожидал, что ты сама полезешь в петлю, Каракатица и та сомневалась, слышала бы ты, каким тоном она с тобой заговорила. Прямо подлизывалась!

— Но я не слышала, и хватит об этом, — решительно заявила Тереска, хотя напоминание о грузе свалившихся на её плечи обязанностей сразу отрезвило её. — Кончай каркать. Во-первых, если окажется, что мы не справляемся, Каракатица даст нам помощников. Не волнуйся, душу вынет, если не из наших, то из «Б», но заставит нам помогать. Во-вторых, ты права, саженцы придётся искать сразу после школы, в такую пору Богусь точно не придёт. В-третьих…

Тереска осеклась, вдруг вспомнив, что ей ещё требуется время для косметических процедур и обновления туалета. Дело срочное, Богусь может нагрянуть со дня на день. А эти маски — вещь хлопотливая…

— Вообще, конечно, не представляю, как я справлюсь, — признала она. — Наверно, и правда с ума сошла.

— Я бы умыла руки, если б не дети, — мрачно сказала Шпулька. — Если бы не то, что этот проклятый сад будет для Дома Младенца, и Каракатица даже сказала, для какого именно. Все-таки польза!

— Причём тут это? В Польше уже нет голодных и брошенных детей.

— Ты что, с Луны свалилась?! — Поражённая Шпулька остановилась как вкопанная. — Ну конечно же, есть!

Тереска удивилась не меньше и тоже задержала шаг.

— Неужто? — спросила она с недоверием. — Где?

— Везде! Да хотя бы в нашем доме. У нас живёт одна такая… у неё трое детей, может, когда-то был и муж, не знаю, но сейчас нету, и она приводит домой всяких типов, а детям деваться некуда, ночуют на вокзале, воруют. Она их под пьяную руку избивает. Мама их иногда подкармливает.

Взвинченная и расстроенная, Шпулька прошла несколько шагов вперёд и снова остановилась, Тереска проделала то же самое.

— По-моему, некоторые люди не должны иметь детей… — Неуверенно заикнулась она.

— Ага, — насмешливо прервала её Шпулька. — Попробуй не иметь! Не успеешь глазом моргнуть, а они тут как тут! И что ты сделаешь? Утопишь? Чем издеваться над ними под пьяную лавочку, лучше отдай их в детдом! Если уж твоя жизнь искалечена, зачем калечить жизнь своему ребёнку?

Тереска остолбенела. Обвинение в том, что она под пьяную лавочку издевается над ребёнком, да ещё своим, отказывается отдать его в детдом и калечит таким образом ему жизнь, ошеломило её настолько, что на какое-то время лишило дара речи.

— Ты чего, у меня же никакого ребёнка нет! — неуверенно запротестовала она, смутно догадываясь, что у подруги в голове происходит какое-то бурное брожение мыслей, а её неожиданный выпад надо воспринимать как выброс отработанного пара.

— Но может быть! — со зловещим торжеством парировала подруга. — В любую минуту!

Тереска испуганно захлопала глазами, но потом опомнилась.

— До завтра уж точно ничего такого не случится, можешь не волноваться, — трезво рассудила она и двинулась дальше. — Вопрос стоит, значит, ребром: должны ли мы, предвидя наше моральное вырождение, специально позаботиться об этом приюте для наших будущих детей? Ну, ладно, я знаю, что ты имеешь в виду, твоё право. Тогда тем более не цепляйся, что я согласилась…

Они пошли дальше, вдоль отгороженных сеткой участков, не разбирая дороги. А в том месте, где они топтались, обмениваясь мнениями, осталась стоять за сеткой случайная свидетельница их разговора. Это была некая пани Мендлевская, дама одинокая, возглавляющая отдел социальной опеки. Тереску она знала, как и большую часть подростков в этом районе. Потрясённая до глубины души услышанным, пани Мендлевская подошла к живой изгороди и засмотрелась вслед удаляющимся подругам взглядом, полным озабоченности и сострадания.

— Вот разини! — спохватилась Тереска, останавливаясь на углу очередного участка. — Смотри, куда мы забрались!

Шпулька рассеянно огляделась.

— Наверно, к трамвайной остановке уже не стоит возвращаться, — сказала она. — Пешком быстрее дойдём.

— Ты что, ослепла? Не видишь, что это?

— Сетка.

— А что за сеткой?

— Зелень. А… садовые участки! И правда! Думаешь, прямо так сразу?

— А зачем откладывать? Раз мы тут оказались, надо попробовать. Узнаем хотя бы, где они берут посадочный материал. Пошли!

Шпулька нервно вцепилась обеими руками в сетку.

— Погоди. Я так сразу не могу. Не дави на меня. Мне надо морально настроиться.

Тереска безжалостно потащила её за собой.

— Ты настраивалась уже с утра, с первого урока. Когда-то же надо начинать.

Шпулька уцепилась за сетку в другом месте.

— Тут ничего такого нет. Никаких саженцев, — запротестовала она. — Нам нужен питомник… Вспомни, твой отец… ты говорила, он когда-то доставал…

— Какой питомник! И отпусти, наконец, эту несчастную сетку! Да, было дело, мой отец привозил, двадцать лет тому назад, из Блендова, от одного знакомого, привёз и посадил, и все. Слушай, я о деревьях знаю все, и какие они, и как сажать, и как ухаживать, не знаю только, где их берут. Вот и спросим у хозяев, раз они посадили, значит, где-то брали, а может, сами выращивают.

Шпулька запустила в сетку обе пятерни, пытаясь прикрепиться к ней навечно.

— Давай позже! Не в обеденное же время… сейчас тут никого нет. И вообще я так, сходу, не могу! Тут даже калитки нет!

— Найдём. Пошли, никто нас не укусит! Обойдём вокруг и отыщем какой-нибудь вход.

Шпулька вообще была по натуре застенчивой, а в сложившейся ситуации так и вовсе оробела.

Тереску подбивала на решительные действия мысль о Богусе, о гом, что ближе к вечеру надо поджидать его дома. Чем быстрее они управятся, тем меньше риска. Она неслась на полной скорости вдоль сетки, таща за собой упиравшуюся подругу.

Калитки нигде не было видно. За следующим углом обнаружились, правда, ворота, но они были наглухо закрыты. Вокруг было тихо, пустынно, никаких признаков жизни.

— Бесполезно, — решительно сказала Тереска, останавливаясь у ворот. — Так мы будем кружить до конца света. У меня нет времени. Придётся перелезть.

— Ты с ума сошла! — переполошилась Шпулька. — Нас поймают! Примут за грабителей!

— Нас не поймают, потому что убегать мы не будем. И какие грабители среди бела дня? Если нас засекут, объясним, что нам нужно. На грабителей мы не похожи, а участковый меня знает. Тебя, кстати, тоже. А вообще даже лучше, если нас заметят, ведь надо же с кем-то поговорить! Смотри, ворота очень удобные. Лезем!

Шпулька уже устала сопротивляться и исчерпала все аргументы. Тереска залезла на столбик у ворот и перекинула на другую сторону портфели, сначала свой, а потом и Шпулькин.

— Теперь отступать поздно, нам надо туда попасть, — сурово возвестила она, и Шпульке ничего не оставалось, как покориться.

— Самое время кому-то нас застукать, — нервно сказала Шпулька. — Мы здесь, а портфели — там.

Но через пару минут они уже были там, где портфели. Перелезть через ворота, снабжённые всякими приступочками в виде засовов, замков и навесных петель, не составило никакого труда.

Сентябрьское солнце освещало живописный, красочный пейзаж, дышащий безмятежным, тишайшим спокойствием. Подруги постояли, озираясь по сторонам, а потом двинулись вперёд — бесшумно, на цыпочках.

— Ни единой живой души, — недовольно шепнула Шпулька.

— Тише, — осадила её Тереска. — Там кто-то есть.

Двумя участками дальше между кустами происходило неясное шевеление и слышались отзвуки голосов.

Разлитые вокруг тишина и безмятежность так зачаровали их, что пробудить это дремлющее под осенними лучами царство показалось им чуть ли не кощунством. Тем более что приглушённые отголоски производили впечатление чего-то скрытного, таинственного и взывали к осторожности. Воображение Те-рески тут же нарисовало картину секретничающей банды, и она затаила дыхание. Шпульке воображение ничего не подсказывало, но по спине у неё почему-то пробежал озноб. Обе замедлили шаг и стали на цыпочках продвигаться вперёд по травянистому краю тропинки.

Через несколько десятков метров, пробираясь все медленней и осторожней, они добрались до единственного участка, выдающего признаки человеческого присутствия, и обнаружили трех субъектов. Один из них, в шортах и без рубахи, копал грядку. Другой сидел спиной к ним на низенькой табуретке, одет был в ничем не примечательные брюки и рубаху поло, перехваченную чем-то вроде фартука, куда он лущил стручки. Третий, голый по пояс, зато в галстуке, восседал под деревом на лавке, а на столе перед ним лежали какие-то бумаги, в которые он что-то вписывал. Все вокруг них было заставлено бутылками с пивом.

Голоса уже долетали отчётливо.

— … — Ну, двинешь его бампером, ладно, переедешь, а вдруг недобьешь? — с явным недовольством говорил тот, что лущил стручки. — И что, выскочишь и станешь добивать?

— Дам задний ход и перееду ещё раз, — сказал сидевший за столом. — Не хватит — повторю.

— Ага. Будешь, значит, грохотать мотором, устроишь шум на всю деревню? Вокруг фонари, люди увидят, услышат… Рискованно.

— Можно позже. Когда все будут спать.

— Всегда найдётся кто-нибудь, страдающий бессонницей.

— Так что, пусть живёт? — раздражённо спросил тот, за столом. — Задавить, и все тут. Волков бояться…

— Ты неправ. Надо просчитать все до мелочей, найти самый безопасный способ. На тебя ведь никто не подумает, ты вообще вне подозрений!

— Говорил я вам, — сказал тот, что копал грядку и до сих пор помалкивал. — Плохое это место…

Он перестал копать, разогнулся, повернул голову — и осёкся. Взгляд его упал прямо на Тереску и Шпульку, затаившихся с другой стороны низкой сетки.

Все трое стояли, замерев от неожиданности. Два других типа тоже обернулись и тоже оцепенели, уста-вясь на внезапно обнаружившуюся аудиторию.

Подруги вросли в тропинку соляными столбами. Смысл услышанного докатывался до их сознания постепенно, но оглушительно, как гром с ясного неба. Скованная ужасом Шпулька потеряла всякую способность двигаться, говорить и соображать. Тереска же с большим трудом, но все-таки сообразила, во что они влипли. Стали случайными свидетелями планирования убийства, и эти трое знают, что они все слышали! Что делать: бежать, может, не догонят? А толку-то! Они их запомнили, вон как вылупились, рано или поздно разыщут, а там… Нет, надо как-то выкручиваться.

— Кого-то ищете? — с добродушием — напускным, конечно, — спросил тот, с лопатой.

Тереска лихорадочно соображала. Шутка ли — речь идёт о спасении жизни! Единственный выход — прикинуться, что они ничего не слышали, ничего не поняли, что они глухие и недоразвитые, головы у них забиты своими проблемами. Кстати, зачем их в это страшное место занесло? Ах да, саженцы…

— Саженцы… — с отчаянной решимостью пискнула Тереска. — Простите, пожалуйста, может, у вас найдутся… Может, вы скажете… Мы хотели спросить, а тут никого нет, а нам надо узнать о саженцах…

Субъект с лопатой всматривался в неё с пристальным интересом.

— Какие саженцы? — с подозрением спросил он.

Вступительная речь исчерпала всю Терескину решимость. На большее её уже не хватило, и она только немо разевала рот.

— Фруктовые, — слабым голосом сказала Шпулька.

— Фруктовые саженцы? А зачем они вам?

Тереска снова собралась с силами.

— Понимаете, мы с этими саженцами попали в переплёт…

Субъект со стручками внезапно повернулся к ней спиной, явно утратив интерес.

— Хорошо, согласен, — недовольно сказал он. — Пусть будет позже. В полвторого.

— В два, уточнил субъект за столом и что-то записал в бумаги. — Кроме того, он прав. Лучше поближе к скверу.

— Не знаем, что и делать… — С усилием тянула дальше Тереска. Может, в питомнике… Может, вы посоветуете… В школе…

Субъект с лопатой смотрел на неё в задумчивости.

— Так о чем речь? О школе или о питомнике? — подбодрил он Тереску с подозрительной ласковостью. — Насчёт чего требуется совет?

Исчерпав весь свой испуг до дна, Тереска почувствовала, что переходит на второе дыхание.

— Насчёт того и другого, — хрипло, но с некоторой даже беззаботностью проговорила она. — Саженцы и всякие там черенки нам нужны для школы, а мы не знаем, где их взять. Тем более бесплатно, в пользу общества. Наверно, надо обратиться в питомник, но мы не знаем, где это, а тут садовые участки, кому же знать, как не вам, может, вы нам одно даже подарите, ведь нам нужна тысяча.

На лице субъекта с лопатой проступило выражение крайней растерянности.

— Сколько-сколько? — недоверчиво переспросил он и обернулся к своим сообщникам, не ослышался ли. — Но я, черт подери… Ну хорошо, — внезапно решился он, могу подарить даже пару саженцев, тогда вам нужны будут всего девятьсот девяносто восемь. Папировка и ранет подойдут?

— Конечно! — восторженно заверила его Тереска, уже вполне контролируя себя. Впрочем, бузина и цикута вызвали бы у неё, учитывая обстоятельства, не меньший восторг. — Вы нам их прямо сейчас пожертвуете?

— Нет, недели через две.

До сознания Шпульки кошмарное число девятьсот девяносто восемь дошло с некоторым опозданием. Ужаснуться вовремя ей помешало безграничное восхищение перед Тереской, которой удалось в такой экстремальной ситуации произнести такую убедительную, яркую и дельную речь. Сейчас же она представила себе со всей наглядностью, что ей предстоит пережить ещё девятьсот девяносто восемь таких же испытаний, как это, и даже если после каждого они получат по два деревца, то все равно число стрессов сократится только до четырехсот пятидесяти с чем-то. Точно сосчитать она в таком состоянии не могла. Отчаяние развязало ей язык, и она простонала:

— Питомник!.. Или какой-нибудь садовод… Или не знаю, что… Только чтоб сразу побольше…

— Вот-вот, — подхватила Тереска. — Может, вы знаете нужные адреса?

Субъект на лавке сидел, навалясь локтями на стол, и зыркал на них исподлобья. Тот, со стручками, снова отвернулся, взял бутылку с пивом и, запрокинув, вылакал до дна, а потом отставил за спину, не спуская с обеих насторожённого взгляда.

Тереску охватила паника. Стараются нас запомнить, подумала она. Надо прикинуться, что мы их вообще не замечаем. К несчастью, не представлялось возможным сказать это Шпульке, а та как на грех, во все глаза таращилась на подозрительных субъектов. Стараясь за двоих, Тереска тщательно отводила взгляд, а потом с умильным лицом записала адреса двух садоводов и несколько номеров дачных участков, хозяева которых разводят посадочный материал. Закрыв записную книжку, она сунула её в портфель и потянула за руку Шпульку, которая стояла рядом как загипнотизированная.

— Большое спасибо, значит, мы придём к вам через две недели. До свиданья.

Вскоре зловещий участок скрылся за кустарником. Метров двадцать они пятились задом наперёд, и, лишь когда бандиты исчезли с поля зрения, повернулись и двинулись нормальным ходом, если можно назвать нормальным паническое бегство на полусогнутых ногах со скрюченной спиной. Зато пробежка привела Шпульку в чувство.

— Ну ты простая! Почему не спросила, где тут калитка? — нервно прошипела она. — Будем теперь снова лезть через загородку или блуждать по этим участкам до скончания света!

Голова у Терески работала с поразительной ясностью.

— Глупая, ты думаешь, нас так просто отпустят? После всего, что мы услышали? Если они увяжутся за нами, то пойдут в сторону калитки, им невдомёк, что мы не знаем, где она! Только через загородку! Пока они сориентируются, нас и след простынет.

— Ты считаешь, они пойдут за нами?

— А что им остаётся? Только убить нас, чтобы мы им не помешали!

Шпулька на последних её словах споткнулась, едва не врезалась в ворота, и, ухватившись за железный столбик, бессильно повисла на нем, в панике глядя на Тереску.

— Убить? Что ты несёшь? Зачем? Они хотят убить какого-то типа! При чем тут мы?!!

— При том, что мы все слышали. Перелезай же, ради Бога! Шевелись! Если хочешь ещё немного пожить, надо скорей сматываться!

Где-то на полпути домой у Шпульки наконец хватило духу признать весь ужас их положения. Это же надо — наткнуться на злодейскую троицу, обсуждающую убийство, услышать их разговор, узнать про их планы и в довершение всего позволить себя обнаружить! По законам преступного мира их должны убрать как опасных свидетелей, тем более что бандитам теперь без разницы: где одно убийство, там и два, и больше.

— Ты уверена, что им без этого не обойтись? — со слабой надеждой спросила Шпулька, остановившись и в изнеможении прислонясь к забору, огораживающему какую-то стройку. — Прямо так сразу и убивать… Может, они просто махнут на нас рукой?

— Давай рассуждать логично, — с мрачным видом предложила Тереска и тоже привалилась к забору. — Представь себя на их месте. Мы хотим кого-то убить, а нас кто-то подслушал. Что нам делать?

— Можно отказаться от убийства. Лично я бы отказалась.

— Ты бы, может, и отказалась, а они вряд ли. У меня такое впечатление, что им это очень нужно. Ради какой-то очень важной цели. От важных целей из-за каких-то там пустяков не отказываются.

— Пустяков?! — взвизгнула Шпулька. — Поубивать нас — это, по-твоему, пустяк?

— Остаётся надеяться только на одно… — Рассуждала дальше Тереска. — Нас не будут убивать до тех пор, пока не убьют того. Подумай сама, если у них это убийство не получится, мы потеряем для них интерес…

Кшиштоф Цегна, молодой человек, недавно принятый на работу в участковое отделение милиции, пробирался через строительную площадку к воротам. На стройку его вызвали полчаса тому назад, по пустячному, как оказалось поводу: из-за бурной свары двух сторожей, которые, как увидели милицейского, тут же помирились.

На всякий случай Цегна обошёл стройку, осмотрел все закутки, предложил прорабу вплотную заняться пьяным бетонщиком, дрыхнувшим без задних ног в подвале, и теперь шёл вдоль забора к выходу — как раз в тот момент, когда подруги рассуждали о том, убьют их или не убьют. Услышав последние слова Терески, он замер.

Капрал Кшиштоф Цегна был милиционером молодым и ретивым. К своим обязанностям он относился серьёзно, заканчивал заочные курсы и мечтал поступить в офицерскую школу, чтобы потом работать в Центральной Комендатуре и заниматься расследованием громких криминальных дел — добиваясь, разумеется, невиданных успехов!

Капралу казалось, что безупречной службы и должностного рвения, выказываемого при всяком удобном случае, недостаточно для исполнения его мечты. Вот бы подвернулась возможность как-то отличиться, выделиться, доказать, что он стоит и офицерской школы, и службы в Центральной Комендатуре, оправдает, не подведёт, не подкачает и все такое. Услышанное через забор в любом случае его бы заинтересовало, а тут ещё в душе шевельнулось что-то вроде надежды. Не удивительно, что Цегна навострил уши, стараясь не пропустить ни единого слова.

— Даже хоть бы мы на коленях умоляли и клялись, что ни слова никому не пикнем, все равно не поверят, — замогильным голосом продолжала Тереска. — Особенно если учесть, что потом, после убийства, милиция начнёт их разыскивать и единственными, кто сможет навести её на след, будем мы. Я бы на их месте себя убила!

— Боже мой! — запричитала Шпулька. — Ты уверена? Какой идиотизм! А может, не решатся?

— Не строй иллюзий. Сама слышала, у них уже все продумано: и место, и время: Они, конечно, будут надеяться, что и с той жертвой, и с нами у них все получится, убийцы всегда считают, что их не найдут, иначе бы не убивали. Надо что-то делать.

— Что?

— Не знаю.

— Милиция! — неуверенно вскричала Шпулька, и Кшиштоф Цегна нервно вздрогнул за забором. — Может, обратиться в милицию?

— Не уверена, — кисло поморщилась Тереска. — В милицию как-то глупо. Не с чем. В конце концов, они ещё ничего такого не сделали, только собираются Сомневаюсь, что нам от этого будет толк. Зря только вмешаемся, стоит ли?

— Ну и что ты предлагаешь? Сама сказала — нас тоже приговорили. Будем отсиживаться в подвале, пока они не совершат убийство и милиция их не поймает? Не знаю, как у тебя, а у меня подвал жутко сырой!

— В нашем сухо. Да что толку, в школу-то надо ходить. И к этим садоводам. Может, просто вести себя тихо и не рыпаться? Они увидят, что мы выкинули их из головы, и успокоятся.

Кшиштоф Цегна слушал с другой стороны забора в полной растерянности. Наконец-то ему подвернулся случай отличиться, приблизиться к заветной мечте, и он решил использовать его по максимуму. Со слов Те-рески он понял, что вряд ли девчонки обратятся в милицию, а дальнейшие её рассуждения и вовсе его обеспокоили. Тут наскоком ничего не добьёшься, как бы не наломать дров, нужен особый подход.

Тереска вздохнула, оторвалась от забора и поплелась дальше. Шпулька двинулась следом.

— А на первый взгляд вроде приличные люди! — с сожалением сказала она.

— Ты что, слепая? Никакие не приличные, сразу видно: подозрительные! Одни физиономии чего стоят, тот голый уж таким ласковым прикидывался, что прямо плохо делалось. Не хватало ещё потерять бдительность. Слушай, они не знают, где мы живём, и скорей всего постараются выследить.

— Но они же не увязались за нами?

— Ты уверена? Черт его знает, где там калитка, могли выйти и увидеть нас. На всякий случай надо вернуться домой кружным путём. Я проберусь со стороны огородов и перелезу прямо через забор, нет, через два забора. Зайду сначала к Ольшевским, а уже от них домой… А ты… погоди.. Постарайся скрыться с глаз у того сада на перекрёстке, влезешь через дыру в ограде и пройдёшь вдоль деревянных будок.

— Они загорожены.

— Ну и что? Трудно перелезть? Там все заросло, никто тебя не увидит, и сразу окажешься у себя во дворе. Что делать, лучше понапрасну не рисковать.

Шпулька болезненно хныкнула, пугливо осмотрелась по сторонам — и внезапно в ужасе прижалась к Тереске.

— Слушай, за нами кто-то идёт1 Не оглядывайся! О Господи, бежим!

Тереска оглянулась и еле успела поймать Шпульку за рукав.

— С ума сошла, куда летишь, это же милиционер!

— Милиционер?

— Конечно. Хотя… А может…

Обе неожиданно приостановились и обернулись назад. Кшиштоф Цегна тоже остановился. Он уже наметил себе, что напрямик действовать не будет, чего доброго эти пособницы преступления, если спросить их в лоб, от всего отопрутся, и что потом? Лучше выяснить, где живут, кто такие, да и с начальником посоветоваться. Наверняка он их знает. А пока незачем им догадываться, что за ними следят.

Шпулька дёрнула Тереску за руку — мол, давай подойдём.

— Сами небеса нам его посылают, — возбуждённо прошептала она. — Ты как знаешь, а я не могу скрываться, как дикий зверь в джунглях. Просто расспросим обиняками, тут ведь не милиция, поговорим неофициально.

Скорей всего, Тереска дала бы себя уговорить, если бы не то обстоятельство, что внешность Кшиштофа Цегны напомнила ей любимого героя. Именно так, решила она, выглядел молодой Скшетуский[2]. Высокий, худощавый брюнет, с мужественным, выразительным и благородным лицом… Бородатым она Скшетуского, в отличие от самого автора, никогда не признавала, бороды ей не нравились, и тщательно выбритый Кшиштоф Цегна соответствовал её вкусу по всем статьям. Гложущие Тереску тревога и растерянность не помешали ей предаться на короткое мгновение мыслям о том, что, если уж Кристине вздумалось завести жениха, лучше бы выбрала этого милиционера. Идеальная пара — Хелена и Скшетуский, история повторяется…

Её историко-литературно-матримониальные размышления длились недолго, но достаточно для того, чтобы Цегна-Скшетуский успел принять решение. Не дожидаясь, чем закончатся перешёптывания высокой стройной блондинки с не менее стройной, но чуть пониже, брюнеткой с эффектно растрёпанными волосами, он поспешно отвернулся и быстро скрылся в глубине стройки.

Подруги, уже было направившись к нему, остановились в растерянности. Милиционер исчез с глаз так неожиданно, что напрашивалась мысль о сознательном бегстве.

— Слушай, он вроде бы нас испугался, — с подозрением сказала Тереска. — Что бы это значило?

— А то, что нечего было торчать перед ним пугалом! — возмутилась Шпулька. — Ну вот, такую возможность упустили!

— Дурочка. Тут что-то неладное. Может, это вовсе не милиционер?

— А кто же?

— Может, один из бандитов? Переодетый.

Шпульке стало плохо. Паника превозмогла всякие доводы рассудка, вроде того, что милиционер нисколько не напоминал ни одного из бандитов, и что переодеться за такой короткий срок можно было только чудом. Не говоря ни слова, она повернулась и на ватных ногах заковыляла назад.

Тереска, постояв в нерешительности, двинулась за ней, раздражённая и встревоженная.

— Погоди! Так и будем мотаться туда и обратно? Надо что-то решить.

— Ничего я не буду решать! — отрезала Шпулька. — С меня хватит. Я иду домой. Перелезу через будки, и плевать мне на собаку!

Кшиштоф Цегна следовал за ними в некотором отдалении, стараясь не попадаться на глаза, но и не терять их из виду. Правда, немного заколебался, когда Тереска свернула к огороженным участкам, а Шпулька почесала прямиком дальше, наращивая скорость. Решив наконец установить местопроживание блондинки, а потом уже заняться брюнеткой, Цегна тоже свернул к огородам и вскоре не знал, что и подумать. Блондинка вела себя крайне странно. Нырнула в заросшую кустами тропинку между участками, перелезла через сетку, пробежала крадучись огородом и снова перемахнула через сетку… Цегна одолевал вслед за нею одну преграду за другой, все больше недоумевая. Странный путь домой… Может, он чего-то в их разговоре недослышал? Может, речь шла ещё и о взломе? Но потом он успокоился, увидев, как блондинка выбралась из кустов, распрямилась наконец во весь рост и, уже передвигаясь по-человечески, добралась домой. В последнем Цегна окончательно убедился, когда мальчишка, ремонтировавший во дворе велосипед, окликнул её:

— Привет, сестрёнка!

Вторую подозреваемую догонять, конечно, было поздно, и Цегна уже без спешки обошёл дом вокруг и записал точный адрес.

Немного позже и немного дальше отсюда пани Букатова вышла из барака развесить постирушку, и, случайно бросив взгляд в глубь двора, глазам своим не поверила. Её дочь ползла по крыше приземистого соседского сарая, продираясь через свисающие ветки дерева. Пани Букатова, конечно, удивилась, что дочь возвращается из школы таким необычным путём, но промолчала, гадая про себя, какое отношение может иметь к этому Тереска. Ничего не сказала она и тогда, когда Шпулька заявила, что у неё с непривычки разболелась от школы голова, что она сейчас же ляжет спать и ни в какой магазин не пойдёт…

— Дочь Кемпиньских… — Задумчиво протянул участковый, услышав тем же вечером доклад Кшиштофа Цегны. — Насколько мне известно, девчонка с заскоками. А семья хорошая, приличные люди. — Он ещё немного подумал и кивнул головой. — Не знаю, сынок, в чем тут дело, но ты правильно поступил. Лучше с ними поговорить по-дружески. Завтра надо будет вроде как ненароком встретить их и пригласить сюда на разговор.

— Разрешите усомниться, стоит ли откладывать на завтра, — забеспокоился Цегна. — Из того, что я слышал, получается, что они в опасности. Эти бандиты могут на них напасть. Может, поговорить с ними сегодня?

— Ты думаешь, в этом что-то есть?

— Очень уж обе были возбуждены. И напуганы. Похоже, они и вправду знают о каком-то запланированном убийстве. Я бы не откладывал, а повод всегда найдётся, а то и начистоту можно объясниться.

Через каких-нибудь полчаса участкового удалось уговорить…

Со вздохом облегчения Тереска уединилась в своей комнате. День выдался на редкость суетливый и утомительный, и вот, наконец, пообедав и скрывшись с родительских глаз, можно было беспрепятственно предаться своим мыслям, чувствам и переживаниям.

К своему удивлению, Тереска обнаружила, что состояние души у неё совсем не то, что было вчера. Свалившиеся на неё обязанности, недавние страхи и гложущая её проблема трех убийц отодвинули Богуся на задний план. Самочувствие её заметно улучшилось, взгляд на мир посветлел, на сердце полегчало, да и вообще жизнь казалась уже намного приятней.

Кроме того, перед лицом грядущих испытаний тратить время на бесплодные переживания было бы непростительной роскошью. Первым делом надо заняться косметическими масками, хватит откладывать. Проблем невпроворот: убийцы, саженцы, репетиторство, уход за лицом, Богусь… И все требуют незамедлительных действий.

Инстинкт подсказывал Тереске, что Богусь сегодня не придёт. Из дому лучше никуда не выходить, зря на опасность не нарываться. Значит, весь остаток дня можно посвятить уходу за лицом.

Охваченная приятным возбуждением, Тереска запаслась на кухне яйцом, лимоном и оливковым маслом, строго следуя указаниям косметического справочника и советам, вырезанным из разных журналов. Ромашка нашлась в аптечке. Потом она спустилась на кухню и принесла к себе наверх чашку с блюдцем и тёрку для овощей, ополоснула все горячей водой и приступила к изготовлению смягчающего состава.

Поглощённая сложной процедурой, Тереска не обращала никакого внимания на то, что происходит внизу. Кажется, кто-то пришёл, по голосу вроде бы женщина в возрасте, уж во всяком случае не Богусь. Гостья о чем-то разговаривала с мамой в столовой. Тереску это не касалось.

Сгорая от нетерпения, Тереска принялась за дело. Заварила ромашку и распарила над нею лицо, потом клочком ваты намазала на него кашицу из чашки. Кашица получилась жидкой и потекла на шею, испачкала халат и заляпала умывальник. Оставив уборку на потом, Тереска, согласно указаниям справочника, улеглась навзничь. Лежать предстояло целых полчаса, не шевеля лицевыми мускулами. Шевелить мозгами не возбранялось, и Тереска размышляла о том, что делать с указанием «Маску следует смыть тёплым молоком». Его она прочла уже намазавшись, так что тёплым молоком запастись не смогла. И что теперь делать? Не идти же в таком виде через столовую, тем более, что там торчат посторонние.

«Посторонней» оказалась пани Мендлевская. Исполненная любви к ближним и тревоги за их судьбу — в данный момент за судьбу Терески, пани Мендлевская с доброжелательным сочувствием расспрашивала пани Марту о дочери и, в свою очередь, делилась добытыми сведениями. Ошарашенная пани Марта узнала, что Тереска ступила на кривую дорожку, которая ведёт к пропасти, что следует немедленно взять её в ежовые рукавицы, но как можно деликатней, и тогда, будем надеяться, её удастся спасти, в чем сама пани Мендлевская глубоко сомневается. Судя по тому, что она слышала, — слишком поздно…

В это время Тереска у себя наверху открыла один глаз и посмотрела на часы. Полчаса прошло, маска сделала своё благотворное дело, и теперь надо её смыть. Тереска уселась на диване и снова вспомнила о теплом молоке.

Спуститься за ним в кухню не было никакой возможности, потому что в столовой, через которую пришлось бы пройти, все ещё бубнил настырный женский голос. Лицо стягивала твёрдая жёлтая корка, придающая ей вид упыря. В волосах и на халате засохли жёлтые струпья. О том, чтобы выйти в таком виде на люди, нечего было и думать. Сидя на диване и тупо уставясь в стену, Тереска размышляла, что ей теперь делать. Вдруг у неё вместе с маской слезет и кожа?

Что бы этой тётке наконец не смыться! Мама наверняка пошла бы её проводить, и можно было бы незаметно проскользнуть на кухню.

Пани Мендлевская, доведя пани Марту до нервного шока и вырвав у неё обещание держать её в курсе воспитательных мер, которые будут применены к заблудшему чаду, наконец стала прощаться. Затаясь на лестнице, Тереска нетерпеливо слушала обмен прощальными любезностями. Скорей же, скорей…

Пани Марта закрыла дверь и застыла в прихожей, охваченная мрачными раздумьями. В двуличие Терески верилось с трудом, а каких-либо симптомов морального разложения до сих пор за ней не замечалось. Но пани Мендлевская дословно воспроизвела разговор дочери с подругой, а причин оговаривать Тереску у неё не имелось…

Пани Марта тяжело вздохнула, надо бы не откладывая объясниться с дочерью… Подняться прямо сейчас? Нет, так сразу у неё не хватит духу, надо подготовиться к разговору.

Она ещё раз вздохнула и направилась в спальню. Тереска, сидевшая на корточках, заняла предстартовую позицию. Но тут раздался звонок в дверь.

Пани Марта повернула обратно, а Тереска отступила на пару ступенек назад. Корка на лице неимоверно ей досаждала. В дверях показался участковый в сопровождении… О Боже!., бандита, замаскированного под Скшетуского.

Окаменев от неожиданности, Тереска слушала, как гости вежливо, но настойчиво домогаются немедленного с ней разговора. В голове мелькнуло, что оно, может, и к лучшему, удастся разобраться хотя бы с бандитами, но тут ей вспомнилось, в каком она виде. Нет, с яичницей на лице она ни за что не покажется…

— Тереска! — позвала пани Марта.

Не зная, что делать, Тереска молчала. Пани Марта пошла к лестнице и заметила за балюстрадой халат дочери.

— Тереска, к тебе пришли! Спускайся! Почему ты не отвечаешь?

Испугавшись, что мать сейчас поднимется к ней, Тереска решила хоть как-то отозваться, но не тут-то было: рот на затвердевшем лице не открывался. Приложив титаническое усилие, Тереска наконец разлепила губы, но они все равно не шевелились.

— Огоди, сейчас ущусь, — невнятно прошелестела она. — Только ереоденусь.

— Что ты говоришь? — переспросила пани Марта, ничего не разобрав.

— Мне надо переодеться, — пробормотала Тереска уже более-менее отчётливо, проделав ещё одно титаническое усилие и заставив губы двигаться.

— Поторопись!

Тереска отступила в свою комнату, нервничая все больше. После недолгого раздумья она бросилась в ванную. Молоко молоком, но, может, сойдёт и вода?

Вода, и холодная и горячая, никак не хотела смывать твёрдую скорлупу, только скатывалась противной слизью. Так можно плескаться до скончания века. Без молока все-таки не обойтись.

Проклиная болтливую посетительницу, милицию, и саму себя за пагубную непредусмотрительность, Тереска совсем растерялась. Путь на кухню через столовую отрезан. Она не сойдёт, пока они не смоются, а они не смоются, пока она не сойдёт. Судя по голосам, к беседе внизу подключилась и бабушка. Значит, пострадавших при виде её от кондрашки будет на одного больше…

Тереска вернулась в свою комнату и обречённо выглянула в окно. Решётка из дикого винограда, навес над чёрным входом, карниз… Ничего не остаётся, как испробовать этот путь, а в кухню можно пробраться из коридора, со стороны сада, минуя столовую и холл. Мамы и бабушки в кухне точно нет, а отцу с Янушеком там делать нечего…

Янушек управился с ремонтом велосипеда, отнёс на помойку остатки старых шин и, возвращаясь, увидел в сумерках сестру, слезающую с навеса. Нельзя сказать, что его это сильно озадачило, может, для человека такой путь самый удобный. С минуту он понаблюдал, как это у неё получается, потом зашёл в коридор и зажёг свет. Сразу же следом за ним в коридор ворвалась Тереска. Янушек обернулся к ней, собираясь спросить, всегда ли она отныне будет пользоваться таким путём, да так и замер, задохнувшись и потеряв дар речи. Правда, через секунду голос к нему вернулся, но лучше бы не возвращался…

Беседа в столовой была прервана визгом. Визг был короткий, но такой душераздирающий, что сорвал всех с мест. Кшиштоф Цегна оказался самым расторопным. В мгновение ока ворвался он в коридор и ещё успел увидеть Тереску в кухонных дверях.

Не взвизгнул Цегна не потому, что представителю закона негоже уподобиться какой-нибудь истеричке или сопливому юнцу, и не потому, что как раз в этот момент Тереска обернулась и угрожающе прошипела: «Молчи, идиот…», а просто потому, что у него тоже отнялись и юлос, и дыхание. По молодости лет Цегна ничего такого ещё в жизни не видел.

Понимая, что дело худо, Тереска прикрыла лицо первым, что попалось под руку. Ворвавшаяся в кухню пани Марта увидела, как её дочь с головой, укутанной посудной тряпкой, лихорадочно шарит по горшкам и кастрюлькам, разбрасывая крышки.

— Господи помилуй, Тереска! — сдавленно вскрикнула она.

Тереска молча схватила горшок с молоком, выскочила из кухни и галопом помчалась к себе наверх. Спотыкаясь и расплёскивая молоко, она вскоре исчезла с глаз.

Пани Марта попыталась собраться с мыслями. Очень уж озадачивало поведение дочери, как и тот факт, что каким-то чудом, не сходя сверху, она вдруг оказалась внизу. Что делать, бежать следом или попробовать оправдаться за неё перед чужими людьми? Но как, если ей и самой ничего не понятно?

— Вы уж извините, пожалуйста, — беспомощно пролепетала пани Марта. — Не знаю, что это с ней… Молодёжь сейчас…

— Меня уже ничем не удивишь, — с каменным спокойствием изрёк участковый. — Я с ними все время вожусь.

— Может, она все-таки спустится…

— Не спустится, — убеждённо заявил Янушек. — Она, кажется, заболела. У неё что-то страшное с лицом. По-моему, чёрная оспа.

— Детка, что ты мелешь! — забеспокоилась бабушка. — Какая оспа, это кухонная тряпка. Наверное, она вытащила её из грязной посуды. Надо пойти поглядеть.

— Я бы не советовал, — предупредил умудрённый опытом участковый. — Лучше подождать.

— А сколько ждать-го?!

Тереска тем временем успела опорожнить на себя горшок молока, смыв заодно яичные струпья с волос и ушей. Потом убрала следы своих косметических манипуляций с умывальника, ванной, с халата и с пола. От объяснений было решено категорически отказаться. Напоследок она оглядела себя в зеркало, надеясь увидеть благотворные результаты своих стараний.

Если бы кожа у неё была старая и увядшая, возможно, результаты и сказались бы. Но молодое, пышущее румянцем лицо свежее, чем оно есть, уже не сделаешь. Никаких таких перемен не заметив, Тереска сошла вниз, кипя от злости…

Спустя полчаса к дому Шпульки подъехала милицейская машина. Шпульку безжалостно вырвали из объятий сна и подняли с кровати. Ссылки на головную боль не помогли, Тереска была неумолима — Если из меня сделали посмешище, то и ты должна получить свою долю, — сурово и с какой-то горечью заявила она. — Непонятно откуда, но они пронюхали о наших бандитах, а этот Скшетуский, оказывается, милиционер. Давай разберёмся с этим делом и больше не будем забивать себе голову.

— Господи помилуй, какой ещё Скшетуский? — ошеломлённо спросила Шпулька, которой как раз снился загадочный субъект, странная помесь Робин Гуда с Арсеном Люпеном, и она не была уверена, не продолжение ли это сна.

— Тот, на которого мы наткнулись, ну помнишь, который сбежал от нас. Ты не заметила, что он похож на Скшетуского? В том эпизоде, когда он схлестнулся с заарканенным Хмельницким? Ну ладно, хватит болтать, пошли!

В отделении милиции к подругам отнеслись со всей серьёзностью, и обе сразу же почувствовали себя важными персонами. Участковый, бессменно проработавший здесь много лет, вдоль и поперёк изучил не только свой район, но и окрестные. Услышанное не подходило ни к одному из его подопечных, и он выспрашивал малейшие подробности. Кшиштоф Цегна заразил его своей въедливостью.

Подруги обстоятельно описали трех подозрительных типов, неоднократно воспроизвели подслушанный разговор. С сожалением признали, что никаких особых примет, которые позволили бы опознать загадочную троицу по описанию, не запомнили.

— У него волосатая спина, — после долгих размышлений сообщила Шпулька.

— У которого?

— У того, с лопатой.

— Гм… Под одеждой не видно, а голыми люди по улицам не разгуливают.

— У того в галстуке тупая физиономия, — неуверенно добавила Тереска.

— Тоже толку мало. Пришлось бы хватать каждого второго..

По поводу роста также ничего определённого не выяснили, учитывая, что стоял только один, а остальные двое сидели. Некомплектная одежда затрудняла описание гардероба. Участковый все больше мрачнел.

— На сколько, говорите, они назначили преступление?

— На два часа. Думаю, ночи, раз они упоминали, что люди будут спать.

— Понятно. А место никак больше не угочняли?

— Нет. Возле парка — и все.

— Ага. Говорили, машиной?

— Машиной.

— Ну что ж… Значит, единственная зацепка — участок.

К огромному неудовольствию подруг, было решено, что завтра чуть свет, перед началом уроков, где-то в полседьмого, они проводят милиционеров к подозрительному участку, а те уже сами установят личности хозяина и гостей. Желательно соблюдать осторожность, чтобы не вспугнуть их, поэтому утренние часы предпочтительнее.

Подруги в один голос заявили, что никаким другим путём, кроме того, который ими уже опробован, они не доберутся, и стояли на своём насмерть. В результате рано утром, в половине седьмого, двум представителям закона пришлось перелезть вслед за ними через наглухо закрытые ворота на задах огородов. Участковый пытался, правда, справиться с замком, но тот заржавел и никакой отмычке не поддавался. А о ключе участковый расспрашивать не хотел, чтобы не поползли лишние слухи.

— Это здесь, — сказала Тереска, останавливаясь на аллейке.

— Ты что! — запротестовала Шпулька. — Это там!

— Да нет же! Здесь! Вот стол, а тут он копал.

— А вот и нет! Стол стоит вон там, а тут сидел тот, в фартуке.

— Но дорога-то шла мимо, поперёк!

— Верно. Вон она идёт — поперёк.

— Вы уж договоритесь между собой, милые дамы, — приуныл участковый. — Не разбираться же нам со всеми хозяевами участков.

Но до «милых дам» подружкам оказалось далеко. Каждая с пеной у рта доказывала своё, и дело выглядело безнадёжным, потому что оба подозрительных участка, удалённые, кстати, друг от друга на несколько десятков метров, были похожи, как две капли воды. На каждом стоял стол, рядом — скамейка, у скамейки росло большое дерево, а посередине земля была свежевскопанной.

Разъяснительная работа, вчера и сегодня проведённая со свидетельницами Кшиштофом Цегной, дала свои плоды. Обе лезли из кожи вон, стараясь помочь следствию и предупредить преступление, но пользы от их горячности было мало. В конце концов участковый решил проверить оба участка, вернее, их хозяев. Возможно, тут простое недоразумение, а возможно, и след какой-то крупной афёры. Участковый предпочитал быть в курсе того, что творится во вверенных ему владениях, а тут ещё Кшиштоф Цегна настырно толкал его на немедленные действия. Если и впрямь запахнет чем-то неладным, надо будет устроить очную ставку свидетелей с подозреваемыми.

— Слушай… — В раздумье сказала Шпулька, когда они с Тереской задолго до звонка подходили к школе. — Мы с тобой полные кретинки.

— Возможно, — согласилась Тереска. — А в чем дело?

— Сад-то у нас под носом! Когда я вчера пробиралась домой, то заметила там в одном месте что-то вроде питомника. Ещё подумала: так вот же они, саженцы! Зачем искать где-то у черта на куличках, у незнакомых садоводов, когда есть знакомый?

— Один, даже знакомый, нас не спасёт. Сколько там саженцев? Тысяча? Да хоть и тысяча, всех он нам не отдаст. Сегодня сходим к нему, а потом придётся ехать к тем. Да, слушай, хорошо бы взять у него и другие адреса, а то по тем, что нам дали, нас может ждать засада.

Шпулька прямо вросла в землю.

— Что ты мелешь? Какая засада?

— Но ведь они ничего о нас не знают. Не шли за нами — стало быть, не знают, ни из какой мы школы, ни где живём. Если решили нас убить, то постараются застать по тем адресам. Пошли, долго ты будешь изображать статую?

— О Господи! — взмолилась Шпулька. — За что мне такое наказание? Таких приключений мне ни за какие саженцы не нужно, знать бы, сломала бы вчера ногу! Это тебя тянет на насыщенную жизнь, мне и обыкновенная сойдёт!

— Ещё не поздно, ногу всегда можно сломать. Да не переживай, ничего страшного пока ещё не случилось. А этот Скшетуский — очень даже ничего, и дело говорит.

— Может, и дело, — неохотно согласилась Шпулька. — У Скшетуского должна быть чёрная борода… Только я в эти игры не играю, живи своей интересной жизнью без меня!

Тереска и впрямь с младенческих, можно сказать, лет, с тех пор, как научилась читать, а быть может, и раньше, страстно мечтала об интересной жизни. Жизнь налаженная, размеренная, спокойная казалась ей застоем и болотом.

Сразу же после уроков она отправлялась по всяким дачным и садоводческим хозяйствам, разбросанным по городским окраинам. Затем она переключалась на репетиторство, а набралось ни много ни мало по шесть уроков на неделе. Жуткая трата времени, хотя в денежном смысле отнюдь не пустопорожняя.

Далее на очереди стояли гимнастика и всякие косметические процедуры: расчёсывание массажной щёткой волос, вращение глазами, питательные маски и прочее, и прочее. Поздним вечером она вместе со Шпулькой отправлялась за выпрошенными саженцами. В довершение всего пошли домашние задания, учёба требовала своё. Все вместе совершенно не предоставляло возможности страдать по Богусю.

Доставка деревьев сознательно была отодвинута на самые поздние часы, под покров темноты. Понятно было, что если Богусь придёт, то не позже восьми, а значит, после восьми можно отлучаться из дома со спокойной душой. Таким образом, все складывалось более-менее удачно.

В куче всякого хлама у Шпульки отыскались музейной древности санки. Её отец смастерил их ещё в последнюю военную зиму, чтобы возить на них картошку. Не найдя ничего подходящего, он пустил на них овальную дубовую столешницу, слегка подровняв её с двух сторон Санки получились вместительные, метр на метр двадцать, а полозья к ним были позаимствованы от какой-то телеги, а может, и кареты. По просьбе Шпульки её старший брат Зигмунт приделал к этому монстру вместо полозьев колёса от старого детского велосипеда. В целом монстр выглядел весьма впечатляюще. Спереди у него имелся ремень, за который можно было тащить, а сзади торчала дугообразная, намертво прибитая железная скоба, за которую можно было толкать. Гружёный вязанкой саженцев, монстр производил на прохожих неизгладимое впечатление.

— Мы похожи на старьёвщиков, — кисло морщилась Шпулька.

Внешний вид Тереску волновал мало, но афишировать себя средь бела дня не хотелось. Не хватало ещё попасться на глаза Богусю! Прошлый раз она себя уже так скомпрометировала, что повторение будет иметь необратимые последствия.

Спустя три дня пани Марта впала в нешуточную панику. Поначалу она склонялась к мысли, что пани Мендлевская ошиблась. Тереска не относилась к подросткам, отравляющим родителям жизнь, и ничего пугающего прежде за нею не замечалось. Теперь же она с подозрительной регулярностью исчезала из дому после восьми и возвращалась лишь в одиннадцатом часу, тут же уединяясь в своей комнате и явно избегая разговоров с родителями. Вид у неё при этом был настораживающе изнурённый.

На четвёртый день пани Марта услышала краем уха разговор своих детей, от которого у неё волосы на голове встали дыбом.

— Этот доктор с Жолибожа оказался порядочным человеком, — сказала Тереска брату, начищающему всю обувь скопом на ступеньках у кухонной двери. — Денег не вымогал, удалось с ним договориться. Не будь свиньёй, одолжи велосипед.

— Тележка, как у рикши, лучше, — недовольно ответил Янушек. — Одна может везти другую. А вообще обе вы наивные дурочки. Через неделю вам кранты.

— Сам ты глупый и наивный. Я тебе что, рожу этого рикшу? Чужие люди, и те сочувствуют несчастным малюткам, а ты как чурбан бесчувственный!

— Меня ваши подкидыши не интересуют. Ты влипла, ты и выкручивайся.

Больше пани Марта ничего не услышала, потому что Тереска сбежала по ступенькам с твёрдым намерением влепить брату подзатыльник, и уже схватила для крепости удара обувную щётку. Янушек от удара уклонился, но беседа приобрела слишком бурный характер, чтобы можно было что-то понять.

— Дети, не надо драться, — автоматически сказала пани Марта и ушла на кухню с тяжёлым сердцем.

Дело казалось ей крайне деликатным, и непонятно было, как к нему подступиться. Тереска избегала её и уклонялась от объяснений, ссылаясь на нехватку времени. Вообще девочка она правдивая, не будет ни лгать, ни отпираться. Зато упрямства в ней хватает с избытком, замкнётся в себе — и клещами ничего из неё не вытянешь. В последнее время её просто не узнать, единственная возможность — выяснить что-нибудь через Янушека.

Янушек уже лежал в кровати, когда пани Марта заглянула к нему в клетушку — якобы проверить состояние его носков.

— Зачем вам рикша? — как можно равнодушней спросила она, заглядывая на полку с носками.

Янушек, опершись на локоть, с тревогой наблюдал за матерью. Как бы она не обнаружила кусок жестянки из-под мазута, который он припас для изготовления бомбы и не успел отмыть. Соседство жестянки с одеждой могло не понравиться матери.

— Что? — удивился он. — Какой рикша?

— Мне послышалось, что вы с Тереской разговаривали о каком-то рикше и велосипеде. Зачем он вам?

— А! Это не мне, а Тереске. Мне он не нужен.

— А ей зачем?

— Для транспортировки.

— Чего?

Янушек откинулся на подушку и подложил руки под голову, на какое-то время позабыв о банке.

— Они сбрендили, — пренебрежительно изрёк он. — Таскают по всему воеводству саженцы.

Пани Марта как раз добралась до смятой грязной жестянки, спрятанной под рубахами и свитерами, но даже не обратила на неё внимания.

— Какие саженцы?

— Фруктовые. У них там в школе чокнулись. Велели раздобыть миллионы саженцев и высадить где-то там сад. Вот они и мотаются по пригородам, клянчат у кого ни попадя саженцы и свозят в школу. Пешком, через весь город. Представляешь? Рикша бы им не помешал.

У пани Марты прямо камень с сердца свалился, от облегчения даже в жар бросило. Она сразу потеряла интерес к носкам и быстренько запихнула их обратно на полку.

— А какое отношение к саженцам имеют подкидыши? — осторожно спросила она.

— Они этот сад для сирот сажают. Тереска все мне ими глаза колет. На жалость давит, думает, что расчувствуюсь и дам свой велосипед. Фиг им, я его только починил, а они мне его опять сломают. Пусть и не надеются, а надо — пускай грузовики наймут.

— А ты случайно не знаешь, почему они занимаются этим по вечерам?

— А когда ещё? Я бы на их месте тоже в темноте возил, чтоб никто не видел. Только людей смешат с этим столом на колёсах. Как их ещё для кинохроники не сняли! Сущий цирк!

Пани Марта решила, что узнала достаточно. На всякий случай надо, конечно, поговорить с Тереской, но теперь уже понятно, что к чему. Уйдя от сына, она отправилась подстерегать дочь.

Тереска вернулась четверть одиннадцатого, уставшая и сонная. Обнаружив засаду, она неохотно задержалась на лестнице.

— Милиция о тебе спрашивала, — сказала пани Марта, думая при этом о том, что дочь слишком легко одета для холодных осенних вечеров. Так о чем она, собственно, собиралась поговорить?.. — Что это за история с преступниками, которых вам надо опознать?

— А что, поймали их? — оживилась Тереска и даже сошла на одну ступеньку вниз.

— Не знаю. В чем там дело? Почему ты не в свитере? Ты же знаешь, я в этом вопросе не перегибаю, но тебе должно быть холодно!

— Холодно! — раздражённо фыркнула Тереска, вспоминая, как они пыхтели по дороге из Жолибожа, таща груз, норовивший свалиться на каждом повороте. Груз весил несколько десятков килограммов. — Да с меня семь потов сошло! Попробуй протащить через весь город полсотни кило, я посмотрю, как тебе будет холодно.

Пани Марта обрадовалась, что Тереска сама затронула назревшую тему. Впрочем, в назревших темах она уже потерялась. Таинственность молодого, симпатичного Кшиштофа Цегны, который уже несколько раз интересовался Тереской, тревожила её не меньше. Предостережение пани Мендлевской, саженцы, свитер, преступники, неподъёмные тяжести…

— Вот я и говорю, — поспешно подхватила пани Марта. — Доченька, может, это организовать как-то иначе? Почему из Жолибожа? То есть, я хотела сказать, почему через весь город? Я знаю, вы что-то такое делаете для школы, но можно же матери все толком объяснить!

— Прямо сейчас? — В голосе Терески завибрировал яростный протест.

— Да, прямо сейчас, — ответила пани Марта, для чего ей пришлось собрать всю свою твёрдость. Она и сама не была уверена, что сейчас подходящая пора для педагогических бесед. — Ты целыми днями где-то пропадаешь, возвращаешься непростительно поздно. Что все это значит?

Тереска с тяжёлым вздохом сдалась и уселась на ступеньку. Что говорить, доставку саженцев можно было бы организовать более разумным способом — разумным в глазах окружения. Для Терески же такой способ был единственно приемлемым, если учитывать Богуся. Но не объясняться же на этот счёт — её не поймут, да она никому никогда и не скажет.

— Один доктор на Жолибоже дал нам пятнадцать штук, — неохотно пустилась она в объяснения, не подозревая, какую тяжесть снимает с сердца матери, и не задаваясь вопросом, откуда та знает, о каком товаре идёт речь. — Туда мы добираемся трамваем, но обратно приходится только пешком. А что поздно, так людям вечером удобнее. Возим саженцы на Шпулькиных санях, к ним приделаны колёса. Раньше не получается, люди заняты своими делами.

— А не разумней ли нанять грузовик и перевезти все сразу?

— Как сразу, когда мы каждый день добываем понемногу? И в разных концах. Если бы этот полудурок, мой брат, дал нам свой велосипед, все бы упростилось, но он же бесчувственный чурбан! Ты бы им занялась, а то боюсь, ничего путевого из него не вырастет.

— А чего хочет милиция?

— Ничего особенного, — махнула рукой Тереска, довольная тем, что вопрос о распорядке дня исчерпан. Она с кряхтением поднялась со ступеньки. — Мы должны опознать каких-то типов, которые шляются по участкам. Я пойду спать, устала как собака.

— Погоди… — Помявшись, пани Марта решила рискнуть: — А что за история с ребёнком?

— Что? — удивилась Тереска. — С каким ребёнком?

— О котором переживает Шпулька. То ли обездоленный, то ли даже брошенный…

Тереска безразлично пожала плечами.

— Не знаю. Она переживает обо всех детях скопом. Потому-то мы и взялись за это дело, сад будет посажен для Дома Младенца. Вообще в том их бараке, где она живёт, есть какой-то заброшенный малец, мать у него алкоголичка или что-то в этом роде. Если тебе интересно, спроси у Шпульки, завтра я её позову к нам. Можно мне наконец поспать?

— Ну конечно же можно, иди…

Сокрушённая несправедливыми подозрениями, которым она позволила себе поддаться, пани Марта в качестве искупления решила помочь дочери. Она подключила мужа, и тот обеспечил грузовой пикап, который в один заход доставил триста саженцев из-под Блендова, от довоенных знакомых пана Кемпиньско-го. Кроме того, дважды в неделю, во второй половине дня, пикапом можно было пользоваться в пределах Варшавы и окрестностей.

Трём сотням саженцев Тереска обрадовалась неимоверно. Зато пользоваться пикапом систематически она наотрез отказалась, чем повергла домашних в крайнее изумление. Упрямство, с каким она цеплялась за право отбывать свою каторгу именно в поздние часы, было совершенно непонятно. Втянутая в дискуссию Шпулька своей уклончивостью произвела, мягко говоря, впечатление недоразвитой и слабовольной натуры.

— По-моему, ты преувеличиваешь, — осторожно высказалась она, когда, избавившись, наконец, от настырных взрослых, они тащили свою колымагу в деревню за Вилановом. — Так мы и до Страшного суда не управимся. Ничего такого не случится, если Богусь разок не застанет тебя дома. Придёт на следующий день.

Тереска ничего не ответила, только мрачно посмотрела на неё, а про себя с горечью подумала, что даже Шпульке этого не понять. Богусь не придёт на следующий день. Он снова исчезнет на неопределённое время, и она снова будет обречена на ожидание. Только встреча может переломить ситуацию. Она должна его увидеть, иначе у неё лопнет сердце или ещё что-нибудь. Сам Богусь искать с ней встреч не будет, ему все равно. Это она должна лезть из кожи вон… Нет, надо что-то придумать, и поскорей!

Конечно, ей досталась жалкая роль, и закрывать на это глаза не удавалось. Положение унизительное, и мириться с ним нельзя. Хорошо бы выбросить этого Богуся из головы раз и навсегда, забыть о его существовании, только как? Да и стоит ли? Сладкий яд отчаяния, мучений и надежды бесповоротно отравил её. Пути назад нет. И никто её не поймёт, даже Шпулька со своим идиотским здравомыслием, но уж ей-то придётся просто подчиниться Тереске.

— Я тебе удивляюсь, — продолжала Шпулька, не дождавшись ответа. — Не буду спрашивать, что ты в нем нашла, он, конечно, очень симпатичный, но ты можешь найти себе не хуже. — Она стащила стол на обочину и уселась на него. — Если он так себя ведёт, плюнь на него. Лично я бы плюнула. Сколько можно терпеть? Где это видано?

Тереска уселась рядом с ней.

— Нигде не видано, — признала она. — Я без него жить не могу, вот и все.

— А должно быть наоборот. Вот Стефан глазами в тебя стреляет…

— Пусть лучше сам застрелится. Глаза у него как у голодной козы, сама ведь говорила.

— Ну и что? Зато стоит тебе захотеть, он твои ноги целовать будет. А брат Данки, ты думаешь, он из-за сестры у школы околачивается?

— Не знаю, из-за кого, и знать не хочу.

— А чернявый Анджей? Он готов на голову встать, лишь бы заманить тебя на вечеринку к Магде…

— Анджей? Этот хам? Да ещё косоглазый…

— Неправда, вовсе не косоглазый. Просто у него глаза близко посажены.

— Так пусть он их рассадит подальше. По мне, так он косоглазый. Против Данки я ничего не имею, но брат у неё — ограниченный тип, с ним и поговорить не о чем. А все вместе интересуют меня как прошлогодний снег. Не в моем вкусе.

— Ну а Богусь?

Тереска помолчала, потом тяжело вздохнула.

— Я ведь тебе уже говорила, — сказала она несчастным голосом. — Для меня главное в мужчине красота, ум и воспитанность. Всю жизнь я мечтала о таком, у которого все эти достоинства сочетаются. Богусь первый такой…

— И ты считаешь, этого достаточно? — с сомнением спросила Шпулька.

Тереска сидела, упираясь локтями в колени и уронив голову в ладони.

— Оказывается, нет, — мрачно признала она. — Нужно ещё четвёртое условие: чтобы я ему была нужна.

Шпулька осуждающе покачала головой.

— Красивый, умный и воспитанный. И чтоб ты ему была нужна. Не маловато ли? Тебя не интересуют характер, профессия, образование?

Тереска так решительно затрясла головой, что стол под ними сдвинулся и съехал одним боком в канаву.

— В том-то и дело, что нет. Будем рассуждать логично. Положим, я ему нужна и он нужен мне. Если он умный, то сможет получить и образование, и хорошую работу, и вообще устроиться в жизни. Если он хорошо воспитан, то не будет меня обижать. С таким легко договориться, найти общий язык и вообще вместе жить. А что ещё нужно?

Подруги вытащили стол из канавы и двинулись дальше. В первые же дни они приноровились к своей колымаге и усовершенствовали способ передвижения. Повернув тачку задом наперёд, они держались за железную скобу и ехали как на самокате, одной ногой отталкиваясь каждая со своей стороны. Способ был замечательный, позволял передвигаться намного быстрее, но только на ровной, не перегруженной транспортом дороге.

— Красивая женщина может позволить себе быть круглой дурой, — ни с того ни с сего изрекла Тереска, прервав затянувшееся молчание. — Некрасивая должна быть умной и образованной.

Шпулька какое-то время то качала, то кивала головой, колеблясь между согласием, отрицанием и неуверенностью.

— Не знаю что и сказать, — наконец призналась она. — Как отнестись к мужчине, которому неважно, что женщина дура, лишь бы была красивой?

— Таких много.

— Меня это не радует.

— Перестань выписывать кренделя, впереди поворот… Я не о мужчинах говорю, а о женщинах, одни красивые, а другие — нет, и тут уж ничего не поделаешь.

— Глубокая мысль… Лично я ради чьих-то идиотских вкусов глупеть не собираюсь, — упиралась Шпулька, выруливая после поворота смерти на прямую полосу.

— Я, может, тоже, — раздражённо сказала Тере-ска. — Наверное, потому, что мы не тянем на настоящих красавиц. Оттого у нас и подход к жизни другой. Придётся нам быть умными и образованными. Раз уж потрясающей красотой не блещем, будем брать интеллектом и эрудицией. Тут у нас шансы имеются.

— Ага, — ехидно подтвердила Шпулька. — Богусь — наглядный пример, при нем интеллект из тебя прямо фонтанирует.

— То-то и оно, — честно признала Тереска. — Думаешь, почему мне все это пришло в голову? Не знаю как, но мне позарез надо стать умной, интеллигентной и образованной…

Отталкиваясь ногами, одна левой, другая правой, подруги все больше удалялись в сторону Виланова. Столешница под ними трещала, повизгивала и грохотала.

В стоящей на обочине, под прикрытием зарослей машине воцарилось на какое-то время молчание. Трое мужчин, сидевших внутри, проводили громыхавшее мимо чудовище изумлённым взглядом.

— Чтоб я сдох! — вырвалось у одного. — Что это такое было?

— Коляска с ножным приводом? — неуверенно предположил второй.

— Во время оккупации встречались всякие такие штуковины, — задумчиво высказался третий. — Но сейчас?

— По-моему, на ней катили две девчонки. Что за штуковина?

— Корыто на колёсах. Какая тебе разница? Проехали, и черт с ними. У нас дела поважнее…

Не подозревая о том, какой они вызвали интерес, подруги быстро добрались до места и вскоре, привязав к колымаге двадцать два саженца, тронулись в обратный путь. Тяжело сопя от натуги, они проволокли стол по пересечённой местности и, лишь выбравшись на шоссе, применили свой усовершенствованный метод. Теперь зрелище было уже совсем ни на что не похоже. Двадцать два саженца с корнями, заботливо и профессионально упакованными, представляли собой странный, причудливых очертаний груз, едва оставлявший каждой место для одной ноги и с трудом позволявший сохранять равновесие. Вдобавок им ещё по доброте душевной накидали сверху черенков малины и смородины, которые пришлось прикреплять уже наспех.

— Сзади за мной слетает, — предупредила Шпулька. — Давай остановимся и привяжем.

— Давай, а то скоро будет поворот, — встревожилась Тереска. — Надо же, этот гроб прёт как танк… Тормози!

— Как?

— Не знаю! Ногой! О Господи, что-то едет!

— Нас задавит! — панически запричитала Шпулька. — Ноги отрежет! Бросай все, бежим!

Со стороны Варшавы неслась машина, а они, как на грех, катили по самой серёдке проезжей части. К счастью, небольшого наклона дороги на повороте оказалось достаточно, чтобы перегруженная тачка сбавила скорость, позволив им спрыгнуть без риска для жизни. Ещё какое-то время они возились со своим грузом, причём в свете фар это выглядело так, будто огромный сухой куст вдруг ожил и решил переместиться в другое место, потом наконец удалось вытащить стол на обочину.

Мимо проехал «фольксваген», немного притормозив на повороте и осветив окрестности, и быстро исчез в направлении Виланова.

— Пронесло, — дрожащим голосом сказала Тереска. — У меня есть запасная верёвка, а вообще-то смородину мы потеряли.

— Я не удивлюсь, если мы и жизнь потеряем на ниве общественной работы, — с горечью заметила Шпулька, возвращаясь за валявшимися невдалеке черенками смородины. — Привяжи их покрепче!

Из все ещё стоявшей в зарослях машины за ними наблюдали три пары внимательных глаз.

— Менты, — с тревогой произнёс один из субъектов. — Выследили нас.

— С чего ты взял?

— Они ездят «фольксвагенами». Ты представляешь себе водителя, который увидал бы такое зрелище и не остановился бы поглядеть, что это за цирк? Он в сговоре с этими…

— А вдруг и правда?

— Она нарочно вывернула на середину, чтобы показать место.

Третий внезапно разозлился.

— Попрошу не разводить панику, — холодно заявил он. — Что значит «место», какое место, мы здесь первый раз встречаемся! Никто о нас ничего не знает, вы как пуганые вороны!

Двое других прикусили языки.

— А интересно все-таки узнать, в чем тут дело, — наконец осторожно сказал один. — Эти девчонки и эта… платформа. Чем они здесь занимаются?

— Это можно, только поделикатней, соблюдая осторожность. У нас ещё два часа времени.

Автомобиль медленно выехал из кустов и с выключенным дальним светом, лишь на подфарниках, покатил в сторону Варшавы.

— Я уже боюсь разгоняться, — обеспокоенно сказала Шпулька. — Эта скотина в случае чего снова не захочет останавливаться.

— Толкай, иначе мы всю оставшуюся жизнь проведём на шоссе! Надо приделать тормоза, Зигмунту это ничего не стоит.

— Зигмунт того же мнения, что и остальные. Говорит, что мы пустоголовые, что надо было сначала договориться, а потом заказать грузовик и свозить все чохом, раз в две недели…

Тереска внезапно соскользнула со стола и застыла бы как вкопанная, если бы не судорожно зажатая в пальцах скоба, тащившая её дальше. После короткой пробежки к ней присоединилась Шпулька. Соскочив с тачки, она с помощью Терески обуздала её, и обе остановились.

— Что ты сказала?

— Говорю, раз в две недели. Из-за этого твоего Богуся мы стали такими кретинками, каких ещё свет не видывал, во всяком случае, на европейских рекордсменок точно тянем! Так говорит Зигмунт, и похоже, он прав. А что касается Богуся, — безжалостно пророчила Шпулька, — он придёт в тот самый злосчастный день. Как назло. Всегда так бывает, это уж точно. Ты можешь торчать у телефона целый год, а как только отскочишь на минутку, он и позвонит. Но ты его звонка не услышишь.

Тереска смотрела на неё с явным неудовольствием.

— Ладно, — наконец гневно отозвалась она, — после драки кулаками не машут. Завтра смотаемся последний раз в деревню, а потом останутся только Тарчин и Груец. Зигмунт тоже хорош, не мог пошевелить мозгами пораньше.

— Он уже давно шевелит мозгами, — вступилась за брата Шпулька, — но ты же и слышать ни о чем не хотела. Ведь и Каракатица нам говорила то же самое ещё вначале. Поехали, а то и вправду не заночевать бы нам на шоссе.

Минут через десять подруги, поменявшись местами, сменили ноги. Тереска вдруг начала встревоженно озираться, затем склонившись к Шпульке, известила её зловещим шёпотом:

— Я тебя пугать не хочу, но за нами едет машина.

— Ну и что? — не испугалась Шпулька. — Мы же тащимся сбоку, пускай обгоняет.

— В том-то и дело, что она нас обгонять не хочет. Ползёт следом, сохраняя дистанцию.

Шпулька чуть не задохнулась от страха. Она вытаращила глаза и открыла рот, но тут же его закрыла и принялась яростно отпихиваться ногой. Тереске волей-неволей тоже пришлось сменить аллюр.

— Полегче, Шпулька, не гони так, а то мы загремим вниз. Все равно из нашей катеры сто километров в час не выжмешь. Нас любой машине догнать раз плюнуть.

— До Хелмской уже близко… — Выдохнула Шпулька.

— Да зачем нам Хелмская? Правь к школе!

— По насыпи я ни за что не поеду…

— Вот дурёха! Именно в насыпи наше спасение. На насыпь ни один автомобиль не вскарабкался!

— Бандиты выскочат из машины и догонят нас. Это же они! Убийцы! По Идзиковского ехать опасно, там темень страшная. Едем через город! Через площадь Унии!

— А через Беоляны и Ломянки не хочешь? На Бельведерской тоже темень.

— О Боже! Ну тогда через Дольную, там фонари есть, вчера были! Мы с тобой, видать, умом тронулись, в такой ситуации по ночам шастать! И куда только милиция смотрит? Машина все ещё едет за нами?

— Все ещё.

— Мне даже оглядываться страшно.

— Да, кстати, насчёт милиции, — припомнила вдруг Тереска, — милиция нас уже искала. Они там выследили кого-то и хотели нам показать, только нас не застали.

— Какой ужас! Бандиты наверняка смекнули, что милиция на них вышла. Из-за нас! Нет, они нас уберут, это точно! Поторапливайся!

Не теряя прыти, они окольной дорогой добрались-таки до школы и скинули во дворе свой груз. Подозрительная машина все время следовала за ними и только возле школы куда-то делась.

— Затаились небось где-нибудь за утлом, — нервничала Шпулька. — Я домой не пойду, заночую в школе. Влезу . — Через подвальное окно. Так и знай, я на нашей колымаге домой не покачу.

— Колымагу можно оставить здесь до завтра. А домой придётся идти, а то родственники всполошатся. Надо только найти что-нибудь для защиты, дубинку или палку покрепче.

— А может, позвонить из учительской, чтобы кого-нибудь за нами выслали?

— Перестань дурить, школа заперта, нам туда не попасть. Да и время ещё не позднее, везде фонарей полно.

— Только не на моей улице!

— Мы сначала пойдём ко мне и позвоним в милицию. А завтра ты прихватишь по пути нашего монстра, и встретимся у насыпи, ближе к вечеру…

— Ишь чего захотела! Ближе к вечеру! — взъярилась Шпулька. — Если ты полагаешь, что я и завтра собираюсь бегать в темноте от бандитов, то глубоко заблуждаешься. Или едем сразу после уроков или обходись без меня! Мне собственная жизнь дороже твоего Богуся!

Тереска вынуждена была признать правоту подруги. Конечно, лучше ехать сразу после уроков, но тогда как быть с репетиторством? Впрочем, если они выедут в половине пятого, с делом можно будет управиться до темноты.

Терескин дом был объят глубоким покоем, видимо, пани Марта уже махнула рукой на дочь. Подозрительных машин по дороге не попадалось, но за ними неотступно кто-то шёл. Шпулька с перепугу постукивала зубами.

— А Зигмунту и в голову не придёт сестру встретить… Брат называется!

— Так он же понятия не имеет, где тебя встречать, — резонно возразила Тереска. — Успокойся, сейчас позвоним в отделение, участковый сам хотел с нами потолковать, значит, чего-то выведал…

Участкового на работе уже не было, но дежурный милиционер, предупреждённый насчёт возможного звонка, дал Тереске его домашний номер. Терпеливо выслушав сбивчивый рассказ девушки, участковый велел им дожидаться его.

Через полчаса он уже подходил к калитке в сопровождении неотлучного Кшиштофа Цегны. Оба были в штатском и прибыли пешком, оставив машину на другой улице. В калитку вошли бесшумно — Тереска и Шпулька уже поджидали их, дрожа от холода и волнения. Никогда ещё вид блюстителей закона не доставлял им столь искренней радости!

— … — В машине их, кажется, было трое, — с волнением завершила Тереска свой подробный рассказ.

— И один шёл за нами до дома, — добавила Шпулька.

— Проверяли мы эти участки, — задумчиво произнёс участковый. — Одним владеет медсестра из больницы на Мадальинского, другим — главный бухгалтер конструкторского бюро, он, впрочем, уже ушёл на пенсию. Ни медсестра, ни бухгалтер под ваше описание не подходят. Хотя там иногда хозяйничают их родичи… Двоих мы уже взяли на заметку и собираемся вам показать для опознания. Вероятно, вам придётся отпроситься с уроков этак на полчаса.

— На час, — решительно поправила его Шпулька. — И хорошо бы отпроситься с истории.

— Ну это уж как получится…

— Ладно, а сейчас как нам быть? — перебила его Тереска, несколько обиженная то ли на слишком пугливую Шпульку, то ли на слишком спокойную милицию. Участковый и Цегна вели себя так, словно заскочили поболтать о пустяках. — Эти типы, которые за нами следили, вас совершенно не интересуют?

— Что вы, что вы, очень интересуют. Одного мы приметили по дороге, и его личность уже выясняется.

— Выясняется? Да они же все успеют удрать!

— Зря волнуетесь, не успеют. Мой коллега обо всем наших людей предупредил.

Участковый кивком указал на Кшиштофа Цегну, — все это время тот тихо стоял в сторонке и прилежно слушал. Девочки покосились на него с сомнением.

— Когда же это он предупредил? — недоверчиво поинтересовалась Шпулька. — Он же никуда не уходил, торчал тут молчком.

— Есть у нас свои способы, — ответил он, стараясь сохранить серьёзность. — В трудных случаях мы прибегаем к телепатии…

— К коротковолновой рации, — не поддалась обману Тереска, внимательно оглядев штатский костюм Скшетуского. — Небось крохотная, потому как на поверхности не видать. И что дальше?

— Ничего. Вы уже добрались до дома, вашу подружку мы подвезём, можете не волноваться, а потом примемся за бандитов…

Тереска не чуяла никакой беды, когда поспешно натягивала на себя всякое тряпьё — прошлогоднюю юбку с отвислым задом, стоптанные нечищенные башмаки и старенький, с разномастными пуговицами жакет. Это был тонкий дипломатический ход, призванный гарантировать успех трудному садовому делу. Для заключения сделки подруги наряжались в лучшие свои одежды, дабы произвести выгодное впечатление, а за уже обещанными саженцами являлись в затрапезном виде. Они действовали так не только из опасения повредить свои наряды во время перевозки, но и во избежание нежелательного интереса со стороны прохожих.

Тереска торопливо завязывала перед зеркалом платок, время подпирало — в полпятого Шпулька явится к насыпи вместе со столом. В этот как раз момент внизу прозвенел звонок — кто-то пришёл. В приоткрытую дверь в Терескину комнату донеслись голоса из прихожей, и она в панике застыла у зеркала. Богусь!!!

От волнения Тереска ослабла, лицо запылало румянцем, а сердце выделывало курбеты, то поднимаясь к горлу, то уходя в пятки. Она стояла, стиснув пальцами концы так и не завязанного под подбородком платка, и лихорадочно соображала. Зад отвис… Лицо… Снова она предстанет перед ним без макияжа! И, черт побери, пора бежать, Шпулька её ждёт на насыпи. Да, вот он, злосчастный день, как в воду глядела Шпулька! Что же делать?

Но все тревоги тонули в нахлынувшем на неё чувстве счастья. Богусь… Пришёл… Наконец-то… Сейчас она увидит его.

— Тереска! — позвала её снизу пани Марта. — К тебе гость!

Решительным жестом Тереска сорвала с головы платок и прошлась расчёской по волосам. Рванула молнию на юбке и снова застегнула её, скинула с ноги башмак и снова его надела. В полном помрачении рассудка криво застегнула пуговицы жакета и, неведомо для чего прихватив платок, смахивающий на тряпку для пола, выскочила из комнаты.

Зрелище, представшее глазам Терески, было воплощением её грёз: Богусь стоял внизу, опершись на перила, и насмешливо взирал на неё. Схватившись за перила, чтобы не свалиться вниз от счастья, Тереска на негнущихся ногах медленно спустилась по лестнице.

— Везёт же мне на твои визиты, — проговорила она с горечью, сквозь которую пробивалась неукротимая радость. — Неужели так трудно позвонить и предупредить, что придёшь?

Богусь разглядывал платок с нескрываемым интересом.

— А что, я опять некстати? — наконец отозвался он. — Но сегодня ты вооружилась тряпкой, а не топором, и на том спасибо. А предупредить заранее я не мог, меня сюда занесло случайно. Оказался поблизости от твоего дома и решил зайти. Ты куда-то выходишь? Ничего страшного, загляну к тебе в другой раз.

Почувствовав, как внутри у неё все холодеет, Те-реска молниеносно приняла решение.

— Никуда я не выхожу, — твёрдо проговорила она. — Пойдём наверх, там можно поболтать спокойно.

Комната её выглядела вполне пристойно, не стыдно было пригласить гостя. Познав на горьком опыте опасность генеральных уборок, Тереска категорически от них отказалась, по крайней-мере до тех пор, пока не установятся прочные контакты с предметом её грёз. Быстренько запихав в шкаф раскиданные по стульям мелкие детали гардероба, она бросила платок на стол. Богусь с любопытством огляделся вокруг и сел на тахту.

— Что ж, с жизненным пространством дела твои обстоят недурно, — одобрительно заметил он. — Устраиваешь тут что-нибудь?

— В последнее время нет, — небрежно ответила она. — Времени не хватает, дел навалилось по горло.

Богусь внимательно осмотрел полку, стол и шкаф, словно что-то выискивал.

— А музыка у тебя есть? Поставь что-нибудь, а?

— Музыка? — не сразу сообразила Тереска. — Нет, здесь ничего нет. Радио у нас внизу.

— Как же так? У тебя нет магнитофона? И даже проигрывателя?

Звучавшее в его голосе изумление отдавало недовольством, если не презрением. Тереска почувствовала себя глубоко обиженной. У неё не было ни магнитофона, ни проигрывателя, у неё даже транзистора не было, а главное, до сих пор ей и в голову не приходило, что все это у неё должно быть. Чета Кемпиньских не баловала своих детей роскошью, и с этим приходилось мириться. И только сейчас Тереска почувствовала себя убогой и обделённой, недостойной Богуся, привыкшего к совсем иному уровню жизни.

— Пожалуй, надо что-нибудь прикупить, — обронила она небрежным тоном, долженствующим показать, что отсутствие в комнате предметов первой необходимости допущено по её недосмотру и с финансами вовсе не связано.

— Я уже понял, что сюда надо являться готовым ко всяким сюрпризам, но чтобы музыки не было… Ясно, к тебе надо ходить со своим транзистором, — с издёвкой произнёс Богусь, вынимая сигареты. — Закуришь?

Тереска чуть не подскочила.

— Разве ты куришь?

— Курю. А ты нет?

Гордость взяла верх над чувствами.

— Конечно нет, хотя это модно, — ответила Тереска, не скрывая презрения. — Но за модой я не гонюсь, мне вообще стадные увлечения не по душе. А ты… ты же не курил в лагере?

Богусь пожал плечами.

— В лагере кончалось моё детство, — снисходительно пояснил он. — В детстве я не заводил вредных привычек, чтобы не нарываться на неприятности. Сама знаешь, как это в школе делается. Я не охотник прятаться по сортирам. Ну а теперь поводы для самоограничений исчезли.

Тереска кивнула. Чувства вернулись на своё место. Богусь снова стал независимым, храбрым, взрослым и ещё более неотразимым. Все его слова и поступки казались ей достойными восхищения.

— Конечно, взрослым многое разрешается, — признала она.

Богусь глядел на неё недоверчиво.

— Слушай, а ты правда никуда не торопишься? Мне кажется, я тебе помешал.

— Почему это?

— Потому что ты сидишь как на иголках. Да и твоё облачение домашним платьем не назовёшь, хотя в качестве пеньюара это даже оригинально.

Затопившие её волны блаженства стали спадать, уступая место прозе жизни, довольно-таки жестокой. Пришлось вспомнить о своём жалком наряде. Переодеться, что ли? Снять жакет, сменить проклятую юбку и грубые башмаки, показаться ему наконец в женственном виде… Нет, слишком поздно. Образ Шпульки, обречённой на тоскливое ожидание у насыпи, возник перед ней немым укором. В темноте Шпульку с места не сдвинешь, а ведь это их последняя поездка.

Тереска заколебалась.

— По правде говоря… — Отважилась она наконец. Богусь тут же вскочил на ноги.

— Что ж ты мне сразу не сказала?

Расстроенная Тереска неохотно последовала его примеру. Немного наберётся на свете дел, которые нельзя отменить даже ради Богуся… Такое из-за этих саженцев невезение! Надо бы ему все как следует объяснить, а то чего доброго обидится, подумает, что его визиты сюда нежелательны. Однако в глубине души Тереска смутно сознавала, что общественным поручением и садом для несчастных детишек Богуся не проймёшь, как бы ещё на смех не поднял её неотложное дело. Впрочем, в этом деле есть и другие, весьма существенные моменты.

— Признаться, — заговорила она в порыве вдохновенья, — мне действительно надо обделать одно дельце, пока не стемнело.

— Родители запрещают поздно возвращаться?

— Не родители, а милиция.

Богусь, уже дошедший до дверей, изумлённо обернулся.

— Вот это да! А что ты натворила?

— Влипла в дурацкую историю, — ответила Тереска, радуясь возможности сообщить, что и в её сереньких буднях есть место интригующим авантюрам. — Я уже тебе говорила про свои идиотские проблемы. Нас со Шпулькой пытаются убрать какие-то типы. Помнишь Шпульку? Так вот, типы подозрительные, замышляют преступление, а опознать их можем только мы. Вчера вечером они за нами следили…

Заинтригованный Богусь смотрел на неё пристально, но недоверчиво.

— А вы случайно манией преследования не страдаете?

— Если и страдаем, то не в одиночку. К нам подключилось все местное отделение милиции. В тёмных местах нам появляться запретили. Я, конечно, не очень-то этих типов боюсь, но Шпулька перепугана страшно, и можно её понять. Она меня сейчас ждёт, мы с ней должны съездить за город.

— Интересно, — сказал Богусь, спускаясь по лестнице. — Разумеется, я тебя задерживать не стану. А какое они замышляют преступление?

— Понятия не имею. Мы знаем, что они кого-то хотят убить, а вот кого, неизвестно. Милиция занялась этим делом, мы не встреваем.

— Правильно, от таких дел лучше держаться подальше. Значит, по вечерам тебя из дома не выпускают?

— Ну что ты! Конечно, выпускают. По городу мне разрешено гулять, нельзя только заходить в места, где темно и пустынно. В кино, например, ходить можно… Я так давно в кино не была!

В горле у Терески словно картофелина застряла, жёсткая и сырая. Что если он не понял намёка?.. Распрощается и исчезнет, а потом снова явится в самый неподходящий момент… Нет, больше ей такого не вынести…

— В кино можно? — оживился Богусь. — А что, неплохая идея. Ты какой фильм хочешь посмотреть?

— Да хоть какой, я давно уже ничего не видела.

— В «Палладиуме», кажется, идёт интересный фильм. Надо будет тебя на него сводить.

— Может, сходим завтра? — робко предложила Тереска. Затаив дыхание, она ждала ответа.

— Нет, завтра не получится, а вот послезавтра сходим. На шестичасовой сеанс.

Богусь смолк, размышляя о том, что сводить в кино потенциальную жертву убийства даже интересно. К тому же его разбирало любопытство, что наденет на себя Тереска по такому случаю.

— Ладно, значит, послезавтра, — согласилась Тереска, стараясь не взорваться от счастья. — А где мы встретимся?

— В центре где-нибудь. Можно перед «Орбисом» на Братской. В полшестого. Согласна?

Тереска была согласна на любое место и на любое время, даже на трамвайное депо в полночный час. Ей было невдомёк, что Богусь, собравшийся кое-что уладить в «Орбисе», нарочно выбрал филиал поблизости от кинотеатра — он опасался, как бы дама не опозорила его своим нарядом, если с ней придётся ехать через весь город. Тереска не знала о его тайных опасениях, а если бы узнала, все равно не стала бы отказываться от счастья. Наконец-то её любовные дела пошли на лад!

Добравшись до калитки, оба занервничали. Богусь только сейчас заметил, что грязную тряпицу Тереска прихватила с собой. Его даже в жар кинуло при мысли, что кто-то сможет увидеть его в таком обществе. Он лихорадочно выискивал благовидный предлог, чтобы отделаться от девушки. Тереска, жаждавшая, чтобы Богусь проводил её, тем не менее тоже была непрочь от него отделаться: незачем Богусю знать о саженцах, а тем более о том, на чем они их перевозят. Шпулька наверняка держит колымагу на виду, а может, даже расселась на столешнице…

Надежда увидеться с Богусем послезавтра вдохнула в неё силы.

— Не провожай меня, — самоотверженно сказала Тереска. — Мне придётся лететь сломя голову, а вид у меня и без того дурацкий.

— Да, если оба мы полетим сломя голову, это будет зрелище для закалённых, — согласился Богусь, чувствуя к Тереске чуть ли не благодарность. — Тогда чао, держись. Постарайся, чтобы тебя не убрали, хотя бы до послезавтра. Говорят, фильм хороший…

Разъярённая получасовым ожиданием Шпулька поняла все с первого взгляда. Тереска излучала сияние, и казалось, у неё выросли крылья. Она явилась преображённой.

— Значит, я тут торчу людям на смех из-за Богуся, — едко заметила Шпулька. — Он мне уже осточертел, этот Богусь, только лишние хлопоты из-за него… Ты что, не видишь, что уже темнеет?

Тереска не видела, ей сейчас было бы светло даже в кромешной тьме.

— Вовсе не темнеет, солнце ещё не зашло. Да, я виделась с Богусем, он пришёл как раз в тот момент, когда я выходила. А ты откуда узнала?

— Солнце уже зашло, это ты вместо него сияешь. И узнавать не надо. Только запомни раз и навсегда, я не собираюсь быть вечной жертвой твоих любовных делишек. Выбирай! Богусь или бандиты.

— Я выбираю Богуся, — без колебаний объявила Тереска. — Хватит ко мне цепляться, едем туда в последний раз. А завтра смотаемся в Тарчин.

— Завтра! — мрачно отозвалась Шпулька, разворачивая колымагу. — Стало быть, завтра Богусь занят. Ты на этом Богусе помешалась, носишься с ним как с писаной торбой.

— Завтра Богусь действительно занят, а послезавтра мы с ним идём в кино. Жизнь прекрасна!

— Для кого как, — пробурчала Шпулька, отталкиваясь левой ногой. — Мне от неё никакой радости.

Тереска пустила в ход правую ногу и, с трудом оторвавшись мыслями от Богуся, сочувственно взглянула на подругу.

— Что-то случилось?

— Закрыли буфет, где подрабатывала мама, — мрачно сообщила Шпулька. — Опять мы сядем на мель. Ума не приложу, что делать.

— О Боже, только не об этом! — простонала Тереска, чувствуя, как меркнет её радужное настроение. — Стоит мне задуматься о деньгах, как руки опускаются… Ни транзистора, ни проигрывателя, ни фотоаппарата, ни приличных шмоток, сапог и зимнего пальто — и тех нету. А отец заладил одно: воровать не буду!

— Мой твердит то же самое, — вздохнула Шпулька. — И откуда только люди берут деньги для своих чад? Кристина получает все, чего душа пожелает, и этот её… жених тоже. Родители им ни в чем не отказывают.

— Значит, их родители не чета нашим. Мои вот пальто мне обещали купить, может, купят и сапоги, а об остальном лучше и не мечтать, потому что этого балбеса, моего братца, тоже одевать нужно. Одна надежда, что сама заработаю. Если давать эти паршивые уроки по двадцать четыре часа в сутки…

И Тереска и Шпулька уже давно привыкли рассчитывать только на себя и по одёжке протягивать ножки. Унылая проза жизни упорно пыталась одолеть поэзию чувств — финансовые темы действовали на них угнетающе и приводили к упадку духа.

Ближе к месту назначения поэзия чувств все-таки взяла своё.

— Хорошо бы вытащить Богуся за город, — размечталась Тереска, — надо с ним условиться на воскресенье.

— В воскресенье мы сажаем деревья в Пырах, — напомнила ей Шпулька.

— Вот ещё! Я сажать деревья не собираюсь и тебе не советую. Это ж совсем сдуреть надо, чтобы согласиться на такое! Мы своё отработали, пускай теперь вкалывают другие.

— А я так люблю сажать деревья! Лучше в одиночку посадить целый сад, чем маяться с этими саженцами. Да ещё все время трястись, как бы бандиты не прикончили. Не знаешь, почему нас не позвали сегодня на опознание?

— Не знаю. Наверное, бандитов под рукой не оказалось. Да тебе-то что…

— Как это что? — разнервничалась Шпулька. — Думаешь, так приятно ждать, когда тебе свернут шею? Тебе тоже станет спокойнее, когда их наконец поймают.

— Не знаю, — рассеянно сказала Тереска, поглощённая какой-то увлекательной мыслью. — Не в спокойствии дело. Я не против, чтобы бандиты на меня напали, когда Богусь рядом. Он кинется меня защищать, представляешь? Это вроде бы очень сближает.

— Существуют более приятные способы для сближения. Если тебе нравится лезть на рожон, валяй, только меня от такого дела уволь. Я с Богусем сближаться не собираюсь.

— Не гони. Сейчас нам сворачивать.

Последний владелец сада, пообещавший им для благородной цели выделить под расписку пятнадцать саженцев, сидел за столом в своей кухне в компании двух гостей. Это был тучный рослый мужчина с бычьей повадкой и с физиономией, лишённой следов каких бы то ни было умственных навыков. Гости его являли собой полную противоположность друг другу. Старший, очень высокий и очень худой блондин, казался таким блеклым, будто его выстирали слишком усердно. Младший, низенький, но крепко сбитый, наоборот, был жгучим брюнетом. Старший вёл себя сдержанно, если не флегматично, и одет был с неброской элегантностью, младший нрав имел темпераментный и бурливый, а одежда его переливалась всеми цветами радуги. Странно было видеть этих троих вместе, однако нашлась тема, которую они обсуждали с живейшим интересом.

— Здесь безопасно, — толковал хозяин, хмуря брови. — Место надёжное, лучшего не найдёшь. Здесь нас не углядит никто… Надо же, принесла их нелёгкая!

Последние слова были сказаны недовольным тоном, после взгляда, случайно брошенного в окно. Гости тоже выглянули во двор.

— Так я и знал! Проклятие! — разволновался младший, срываясь с места.

— Спокойно, — холодно сказал старший. — Без паники. Кажется, ты оказался прав. Уходим через чёрный вход, немедленно. Пускай увидят, что нас тут нет.

— Я же предупреждал насчёт ментов! Я же говорил!

Хозяин, который по-прежнему сидел за столом, тупо уставившись в окно, изумлённо вскинулся.

— Какие менты? Вы что, ошалели?

— Эти девки на твоём дворе! Работают на ментов! Они за нами следят! «Здесь безопасно»! Ничего себе, надёжное место!

— Чего это с ним? Это ж девчонки, школьницы, за саженцами приехали, я им вчера обещал и напрочь про них забыл. Не то чтоб забыл, а они собирались попозже приехать, под вечерок…

— А явились пораньше! Какое тебе ещё доказательство нужно? — бурлил жгучий брюнет, метавшийся от стола к двери. — Они нас выследили вчера! А теперь приехали, чтобы проверить!

— Прекрати истерику! — осадил его старший и принялся за хозяина. — Из какой они школы, какие саженцы, объясните толком, откуда они тут взялись?

Хозяин растолковал что к чему: девчонки выполняют общественное поручение, саженцы собирают для сада. Выстиранный блондин сухо заметил, что эти общественницы встретились им вчера по пути и показались подозрительными. Хозяин подтвердил, что вчера девчонки действительно были тут, приходили за саженцами к соседям, а раньше в этих местах их никогда не видели.

— Одна направляется сюда! — диким хрипом известил их нервный брюнет.

Флегматичный блондин, глянув в окно, не спеша поднялся со словами:

— Да уймись ты наконец, ничего же ещё не ясно, — и, обращаясь к хозяину, добавил: — Нам пора уходить, пан Шимон, выпустите нас чёрным ходом. А девиц проведите по всем помещениям, пусть убедятся, что дом пуст. На всякий случай. Затем выставите их, а там видно будет. Со стола уберите…

— Дом закрыт, и никто не отзывается, — доложила Тереска, возвратившись к Шпульке, оставшейся возле колымаги.

— Куда же делся хозяин? — недоумевала Шпулька. — Он должен быть где-то тут, дома или во дворе.

— Может, в саду копается. Говорила я, что мы слишком рано едем. Подождём, может, он объявится, а если нет, придётся его искать.

— Мы даже не знаем точно, где его участок…

Оставив колымагу посреди двора, подруги заглянули в дом. Они убедились, что единственные открытые дверцы, расположенные под крыльцом, ведут в подвальное помещение. Тереска присела на корточки и заглянула внутрь, но в темноте невозможно было что-нибудь разглядеть. Вокруг не обнаружилось ни единой живой души, и они обескураженно уселись на козлы для пилки дров. В наступавших сумерках пустой двор выглядел зловещим и мёртвым.

— Даже кур нет, — с укоризной заметила Шпулька.

— Куры спать пошли, — возразила Тереска.

— А вон в том окне горит свет!

— И ты думаешь, куры там?

— Я думаю не про кур, а про человека.

— Дом заперт, и на стук никто не отозвался.

Позади них послышался какой-то шорох, девочки обернулись и увидели роскошного чёрного кота с белой грудкой.

— Какой красивый! — восхитилась Тереска. — Кис-кис-кис…

Кот остановился, взглянул на неё, отскочил и присел на краю газона. Тереска слезла с козёл и направилась к нему.

— Кис-кис-кис… иди сюда, мой красавчик, не бойся… Ну куда же ты, глупый!

Недоверчивый кот отскочил подальше при её приближении и теперь стоял, подозрительно озираясь. Склонившись вперёд, Тереска осторожно приближалась к нему с вытянутой рукой, надеясь приманить его. Шпулька наблюдала за ними с большим интересом.

— Надо ему чем-нибудь пошуршать, — посоветовала она.

Подняв с земли палочку, Тереска начала шуршать ею по гальке. Кот оживился, изготовился к прыжку, но вдруг передумал и, развернувшись, ускользнул за куст, где и уселся.

— Очень хорош и очень глуп! — объявила недовольная Тереска и поползла к нему, шурша палочкой. Кот замер.

Шпулька соскочила с козёл и присоединилась к ним — иных развлечений в этом дворе не предвиделось. Подозрительный кот был не приучен к дружескому общению, шуршащая палочка весьма интриговала его, но от людей он старался держаться подальше. Как только девочки к нему приближались, он отпрыгивал на метр и усаживался.

Таким манером Тереска и Шпулька переместились на противоположный конец двора. Кот сбежал от них под какой-то сарай и устроился там надолго, занявшись концом верёвки, свисавшей с дерева. Тереска решила не обижаться.

— Обожаю котов! Этот настоящее чудо!

— Ага, — согласилась Шпулька. — А теперь взгляни вот на это чудо: совершенно идиотский номер. Все цифры разные, ни за что не запомнить.

— Где ты углядела номер?

— Вот здесь.

Из сарая выступал наружу автомобиль, повёрнутый к ним багажником. На вычищенной до блеска табличке отчётливо виднелся номерной знак.

— Действительно номер дурацкий, — признала Тереска.«WG 5789». Если в начале поставить единицу, получится Великая французская революция. Эта пятёрка только мешает.

— Верно, — вздохнула Тереска. — Великой французской революции единица больше подходит. Пятёрку за неё не получишь.

Кот сгинул где-то в глубине сада. Девочки вернулись к колымаге. Затянувшееся ожидание утомило их, пора было поискать хозяина, не мог же он уйти далеко, оставив в доме свет. Может, покричать? Но покричать они не успели — дверь дома распахнулась внезапно, и на пороге появился радушно улыбающийся хозяин.

— Вы ведь за саженцами? Пожалуйста, входите. Только что-то вы рановато приехали…

— Мы уж думали, что вы совсем пропали и мы вас никогда не дождёмся, — с облегчением сказала Тереска. — А как раз сегодня нам удалось выбраться пораньше…

— Забираем саженцы и домой! — сердито прошипела Шпулька. — Опять потащимся в темноте!

— Пожалуйста, входите, — настойчиво приглашал в дом хозяин. — Я тут мебелишку наверху переставил, не желаете ли взглянуть?

Экскурсия по дому совершенно не входила в их планы, но нелепое предложение было сделано столь внезапно, что оторопевшие подруги не успели воспротивиться и проследовали за хозяином в дом.

Хозяин размашистым жестом распахнул дверь какого-то помещения, включил свет и оглядел комнату так, будто видел её впервые. Тереска и Шпулька тоже оглядели её. Хозяин попятился к двери, ведущей в кухню, девочки двинулись следом. Показав им кухню, он ввёл их в соседнюю комнату, вывел в коридор и погнал по узкой крутой лесенке вверх.

— Слушай, зачем мы туда карабкаемся, скажи на милость? — испуганно прошептала Шпулька. — С чего он так носится по всему дому, этот чокнутый?

— Тихо! — прошипела Тереска. — Грубить не будем, может, он отвалит нам несколько лишних саженцев…

Хозяин уже бегал по мансарде со скошенным потолком, открывал двери во все каморки, демонстрируя обшарпанную старомодную мебель.

— Тут у меня тесновато было, вот я и решил переставить шкаф, — оживлённо пояснил он и, протиснувшись мимо старинного пузатого комода, настежь распахнул дверцы огромного допотопного шкафа, занимавшего всю стену в крохотной комнатушке. — А так стало попросторнее. Козетку пришлось выкинуть в другую комнату…

Тереска и Шпулька, не понимая, с какой стати он так рьяно демонстрирует им не только свои клетушки, но и содержимое огромных шкафов, неуверенно подтвердили, что так стало просторнее. Критику они наводить не стали, опасаясь, что хозяин ринется переставлять мебель заново.

— Откуда же он переставил этот шкаф? — шёпотом недоумевала ошеломлённая Шпулька. — Где же он у него раньше стоял?

— Если так стало просторнее, я вообще не понимаю, как было раньше, — прошептала в ответ не менее изумлённая Тереска. — И вообще каким чудом…

Она смолкла, потому что хозяин внезапно прервал экскурсию. Не погасив света и не прикрыв распахнутых настежь дверей, он принялся спускаться по лестнице.

— Жена в город уехала, вот я и надумал преподнести ей сюрприз. То-то удивится, когда приедет, а?

— Удивится, это уж точно, — убеждённо согласилась Шпулька.

— А ванная у вас есть? — поинтересовалась Тереска из чистой любезности, желая порадовать хозяина своей заинтересованностью.

Но тот остановился как вкопанный и просверлил её пронзительным взглядом.

— Ванная? — переспросил он и добавил ни к селу ни к городу: — В моем доме запасного выхода нет, барышня. Можете в этом убедиться сами.

Тереска невольно призадумалась. Что он разумеет под словом «ванная»? При чем тут запасной выход? Может, он называет ванной веранду? Она не успела сделать иных предположений, потому что экстравагантный хозяин направился к двери в другом конце сеней.

— Вот она, ванная, извольте взглянуть, я не против! — гаркнул он таким оглушительным голосом, что задрожали стекла.

У Шпульки дрожь прошла по спине от страха. Сомнений нет, это шизофреник в фазе обострения недуга. Удастся ли им выбраться отсюда живыми?

Ошарашенная странным тоном хозяина, Тереска наблюдала, как он колдует над дверной ручкой, явно не желавшей оказывать ему сопротивления. Как только он нажал на неё, дверь приоткрылась, но он тут же её захлопнул, затем снова приоткрыл и снова захлопнул, и так несколько раз. После этих диковинных манипуляций он наконец решительным жестом распахнул дверь.

Их глазам представилась обычная ванная комната, замызганная и заставленная всяким хламом. У противоположной стены под высоким и узким окошком стояли какие-то ящики, доходившие до стекла. Тереске показалось, что окошко выходит не на улицу, а в какое-то другое помещение, и она неведомо почему решила проверить свою догадку. Тереска подошла к окну и прижалась к стеклу лицом, пытаясь что-нибудь разглядеть.

На чёрном фоне чётко выделялся светлый прямоугольник, в который гляделось небо, но больше ей ничего увидеть не удалось, потому что где-то совсем близко, за стеной, раздался страшный грохот, будто обрушилось полдома. Тереска вздрогнула и отскочила внутрь.

— Ах он, озорник этакий! Кот у меня такой шкодливый, прямо беда, — зычным голосом разъяснял причину шума хозяин. — Опять что-то швырнул с крыши.

— Наверное, трубу, — пробурчала Шпулька, с трудом подавляя панику.

— А может, шкаф выволок из мансарды, — вполголоса проговорила не на шутку струхнувшая Тереска. — Или комод…

— Ну как, довольны осмотром? — с непонятным раздражением выкрикнул вдруг хозяин.

— Очень довольны, — заверила его Тереска, а Шпулька подтвердила её слова энергичным кивком. — Здорово вы все устроили. Жена уж точно обрадуется сюрпризу. А теперь, может быть, займёмся саженцами?

— Чем? А, ну конечно, саженцами, вы же за деревцами приехали. Ступайте пока во двор, я сейчас подойду…

Как только они ушли, он приоткрыл заставленную ящиками дверь на веранду и выслушал поспешно выданные инструкции.

— Не выпускай их, пока мы не смоемся. Устрой нам шумовое прикрытие, чтобы они не слышали, как отъезжает машина. Этого нельзя допустить ни в коем случае!

— Какого же черта вы так замешкались? Давно надо было уйти из дома!

— Мы хотели предупредить тебя насчёт машины, а тут эта девчонка приклеилась лицом к стеклу, Метя отскочил в сторону и врезался в какую-то гремучую дрянь.

— Я там бочки для капусты держу… Тереска и Шпулька молчали, пока не очутились в тёмном дворе возле своего стола.

— Господи помоги! Бежим! — отчаянным шёпотом предложила Шпулька и в ужасе оглянулась, не идёт ли следом безумный хозяин. — Сейчас этот псих примется нас гонять по саду. Плевать на саженцы, я жить хочу!!!

— И речи быть не может! — сурово прошептала в ответ Тереска. — Без саженцев я не уйду отсюда! Не для того я обегала эту лавку старьёвщика, чтобы вернуться ни с чем. Не понимаю, каким чудом…

В этот момент в дверях появился хозяин.

— За саженцами, идём за саженцами! — приветливым голосом прокричал он. — Тележечку возьмите с собой. Подкатим поближе и все погрузим без лишней мороки. Вот туда идите…

Тереска и Шпулька послушно двинулись в указанном направлении, вытаптывая какие-то грядки, и с трудом протаскивая тележечку сквозь кусты. Наконец добрались до питомника, возле которого уже лежал ворох приготовленных саженцев.

Хозяин что-то держал в руке, оказалось, он прихватил транзистор и, вместо того чтобы приступить к погрузке, усердно возился с ним.

— Музычку сейчас вам поймаю, — радостно пообещал он, — работа повеселее пойдёт. О, готово!

— О Господи! — тихонько ужаснулась Тереска.

Дикий скрежет, вой и визг, вырвавшись из транзистора, оглушили их. Во всю глотку, чтобы перекричать музычку, хозяин принялся давать ценные указания насчёт размещения саженцев на повозке. Погрузив обещанные пятнадцать, он впал в необузданную филантропию и стал выдирать деревца из земли — в придачу. Тереска и Шпулька ясно сознавали, что им грозит сумасшествие, если они как можно скорее не вырвутся из этого ада. Хозяин яростно драл деревья под неумолкаемый рёв приёмника.

— Хватит! — в отчаянии завопила Тереска. — Большое вам спасибо, хватит! Нам больше не увезти!

— Чего?

— Спасибо, достаточно!

— Чего-чего?

— Хватит! — взревела диким голосом Шпулька. — Верёвка кончилась!

Под тот же невыносимый рёв подруги двинулись в обратный путь. Пыхтя от натуги и обливаясь потом, они вытолкнули нагруженную столешницу из сада во двор. Тереска поспешно вытащила из кармана расписку.

— В расписке проставлено пятнадцать, а он нам надрал гораздо больше, — сообщила она уже на шоссе, когда страшный двор остался наконец позади и дикий вой смолк в отдалении. — Цифру я исправлять не стала, не пересчитывать же саженцы в таком кошмарном месте!

— Место кошмарное! — со стоном согласилась Шпулька, делавшая глубокие вдохи, чтобы прийти в себя. — Он чокнутый, а не пьяный, это точно! Для чего он выкидывал эти дикие номера?

— Какое нам дело, главное, он дал саженцев раза в два больше, чем обещал. Я только не понимаю, каким чудом он передвигал мебель в темноте и без шума. Мы же были во дворе и ничего не слышали.

Шпулька, которой удалось наконец примостить одну ногу на столешницу среди сучьев и веток, от изумления не привела в ход другую ногу, уже изготовленную для толчка…

— И правда… А мне и в голову не пришло. Нет, это невозможно! Не силой же воли он двигал мебель?

— Я подозреваю, что он вообще ничего не двигал. И где это видано, чтобы кот сорвал с дома крышу? Ты в это веришь?

— Конечно, не верю, и вся эта история мне очень не нравится. Слава Богу, нам туда больше не придётся ехать. Трогай! Темень такая, хоть глаз коли.

Таинственный автомобиль пристроился следом за поворотом. Как и в прошлый раз, ехал за ними, сохраняя дистанцию. Перепуганная до смерти Шпулька, проклиная общественные поручения и ночные вылазки, толкала стол в рекордном темпе. Заражённая её паникой Тереска тоже старалась вовсю. Тем же путём, что и вчера, они въехали в город и уже в полдевятого подкатили к дому Шпульки.

— Завтра едем в Тарчин, — непреклонным голосом объявила Тереска.

— Только не завтра! Ради всего святого, дай мне передохнуть! — умоляла Шпулька, глядя на подругу обезумевшими глазами. — Давай отложим до послезавтра!

— Исключено, послезавтра я иду в кино с Богусем. И зачем откладывать? Разделаемся с поручением и заживём спокойно. Поедем завтра, после уроков.

— Но я же с ума сойду!

— Не сойдёшь, в Тарчине живут нормальные люди, а с одним садовником я даже знакома. И вообще нам все время попадались нормальные, за исключением этого психа. А если кто-то за нами увяжется в Тарчин, пускай, мы сделаем перерыв и переждём.

— Давай сделаем перерыв сейчас!

Но Тереска была неумолима. Она уступила Шпульке только в одном: согласилась идти домой под защитой крепкой мужской руки. Зигмунт даже обрадовался случаю проверить на практике уроки дзюдо, которым он посвятил прошлый год. Отойдя от дома, они с Тереской тут же договорились, что он будет следовать за ней на расстоянии, дабы не отбить у хулиганов охоты к нападению. Домой Зигмунт вернулся сильно разочарованный: на Тереску никто не покусился.

Участковый позвонил в школу, и с последнего урока девочки отпросились. После короткого совещания они решили не открывать настоящей причины ухода с урока, а все свалить на саженцы.

— Начнут выпытывать подробности и заморочат нам голову, — рассудила Тереска. — Тут нагрубим и туда опоздаем. Лучше не нарываться. Скажем, что в садах нам обещали несколько штук, а в другое время хозяева заняты. Похоже на правду, ведь мы же в сады идём.

— Но тогда нам придётся что-нибудь принести, — возразила Шпулька.

— Да ведь нас же никто не-проверяет, никому и дела нет, что мы вчера принесли, а что сегодня. А может, мы там действительно что-нибудь выпросим по пути…

Участковый, как оказалось, не любил лазить через запертые ворота, предпочитая открытую калитку. Напрасно подруги протестовали, уверяя его, что от калитки им не найти дороги к нужному месту. Он ответил, что на нужное место их приведут.

На нужном месте атлетически сложенный молодой человек с угрюмым выражением лица прибивал рейки к беседке. Тереска и Шпулька, затаившись в кустах, рассматривали его очень внимательно, искренне надеясь опознать.

— Морда у него, конечно, бандитская, но я его ни разу в жизни не видела, — заявила Тереска после окончания смотрин. — А ты?

— Я тоже. Он мне никого не напоминает.

Участковый заметно расстроился. По внешности парень очень даже подходил на роль искомого бандита. О нем уже была собрана информация: сын медсёстры, имеет дружков, которых частенько водит на участок мамуси. Надежда, что именно их подслушали девочки, оказалась напрасной — Я вообще сомневаюсь, тот ли это участок, — укоризненно произнесла Шпулька.

— Участок, по-моему, тот, только неведомо, откуда здесь этот парень взялся, — недовольно заметила Тереска. — На эту медсестру небось полгорода вкалывает. Те были постарше.

— Что ж, — с сожалением сказал участковый, — раз не тот, будем искать того. Пошли.

Они прошли несколько метров по аллейке, и вдруг Тереска остановилась как вкопанная. Шедший следом Кшиштоф Цегна чуть не налетел на неё.

— О Боже… — Прошептала она испуганно. — Пан сержант!

Прямо перед ними какой-то мужчина в шортах и клетчатой рубашке наводил порядок на своём участке. Он был один. Шпулька оглянулась и тихонько ойкнула. Участковый и Кшиштоф Цегна куда-то сгинули, будто сквозь землю провалились. Мужчина обернулся и, увидев их, приветливо заулыбался.

— Здравствуйте, девочки. Вы за саженцами? Они уже приготовлены.

Тереска и Шпулька, не сговариваясь, подумали, что держаться надо как можно естественнее, учтиво сказать «Добрый день» и ни в коем случае не выказывать подозрений. Однако слова застряли у них в горле, а ноги отказывались повиноваться.

— Ну что же вы, проходите! — Мужчина сделал приглашающий жест.

— Вдруг он начнёт гонять нас по беседке… — Шёпотом высказала Шпулька зловещее предположение. Тереска постаралась взять себя в руки.

— Добрый день, — мужественно сказала она, вступая в его владения. — Саженцы мы заберём, спасибо, что приготовили…

— И сколько вам удалось собрать? До тысячи ещё далеко?

— Семьсот штук у нас уже есть, — ответила Тереска. — Здорово вы тут все на участке устроили, то-то удивится жена, когда приедет… — Точно заведённая проговорила она и осеклась, услышав, как за её спиной испуганно пискнула Шпулька.

Слегка ошарашенный мужчина развеселился.

— Жены у меня нет. Дожидаюсь, пока вы заневеститесь, обе такие очаровательные… Вот, пожалуйста, я приготовил для вас четыре саженца. Вы что, носите их в руках? Это же тяжело.

— Нет, мы их возим на санках, — ответила Тереска, не соображая, что говорит. — Но эти мы в руках унесём, ничего страшного. Расписку вам дать?

Мужчина растерялся.

— Расписку? Нет, зачем она мне? А вот на санки я взглянуть не прочь.

— Да вы же… — Негодующе начала Шпулька, но тут же смолкла получив ощутимый толчок в бок.

— Большое вам спасибо, до свидания.

— Всегда к вашим услугам, запомните и на будущее…

Участковый и Кшиштоф Цегна выросли из-под земли на полдороге к калитке.

— Это он! — в один голос закричали подруги. — Он сегодня один, но это тот самый, который тогда был голый и копал!

Кшиштоф Цегна смотрел на них странным взглядом, участковый тоже выглядел не очень довольным.

— Это режиссёр с телевидения, — задумчиво пояснил он. — Что ж, все возможно, в жизни и не такое бывает. На участок к нему действительно захаживает парочка приятелей…

— Дождётся он… дождичка в четверг! — прервав участкового на полуфразе, мстительно изрекла Шпулька. — Я за него замуж не пойду! Ни за что!

— Я тоже, — поддержала подругу Тереска. — Совсем чокнулся. Везёт же нам последнее время на психов!

— Вы полагаете, что он чокнутый? — заинтересовался участковый.

— Чокнутый не то слово! — возмущённо фыркнула Тереска. — Наглый обманщик и лицемер, он же прекрасно знает, на чем мы ездим, потому что следит за нами каждый вечер. И вообще с меня хватит, вчера один, сегодня другой… Ты же обещала, что психов больше не будет!

— А что, вчера вы тоже общались с психом? — выпытывал участковый, все более оживляясь.

Тереска и Шпулька, выбитые из колеи последними событиями, довольно бестолково описали ему вчерашний визит к помешанному филантропу. Участковый и Кшиштоф Цегна обменялись многозначительными взглядами.

— И машину себе завёл под стать, с дурацким регистрационным номером, — возмущённо завершила Шпулька, словно пользование дурацкими регистрационными номерами относилось к разряду самых тяжких преступлений.

— С каким?

— Не помню. Дата этой проклятой революции вечно вылетает у меня из головы. Первая цифра — пятёрка, это точно, потому что по истории у меня никогда не было пятёрок. А дальше помнит Тереска.

— Пять, семь, восемь, девять, — отчеканила Тереска. — Странно, что ты не можешь запомнить, цифры же идут по порядку.

Участковый удивился, что пять и семь идут по порядку, но не стал вникать в математические подробности.

— А в самом деле? — спросил он. — Какие там были буквы, не помните?

— «W» и что-то ещё, — сказала Тереска.

— «WG»! — ликующе выкрикнула Шпулька. — Легко запомнить, это инициалы моей тётки, той, что живёт в деревне. Она как-то нашла трупик младенца и про неё написали в газете, но вместо полного имени в заметке были инициалы.

Участковый подумал, что Тереска и Шпулька, действуя на пару, вполне могли бы загрузить его работой до конца жизни. Однако он решил не разбрасываться. Тут в городе, на его участке, заварилась такая каша, которую расхлебаешь не скоро.

Кшиштоф Цегна казался встревоженным.

— Чёрный Метя, — пробурчал он. — Что ему там понадобилось?

— Никаких связей пока что не выявлено, — ответил участковый. — А теперь вы куда, девушки? Обратно в школу?

— В Тарчин, — расстроенно буркнула Шпулька.

— Сперва в школу, надо там оставить вот это, — поправила подругу Тереска, встряхивая пучком саженцев. — А потом, конечно, в Тарчин. Автобусом.

— Понятно, мы можем вас на автовокзал подкинуть…

— Весь город уже видел, как мы раскатываем в милицейской машине, — брюзжала Шпулька в автобусе. — Скоро нас начнут подозревать черт знает в чем. Самое время с этим покончить.

— Может, только благодаря милиции мы ещё и живы, — возразила Тереска. — Бандиты видят, что мы под охраной, и никак не найдут случая на нас напасть.

— Случаев мы им предоставляем сколько угодно.

— Но они опасаются, что милиция где-то рядом, и выжидают. Впрочем, я тоже считаю, что с этим пора кончать. Поглядим, как у нас получится в Тарчине, если не повезёт, двинем под Груец. Глядишь, недели через две сбросим этот груз с плеч.

— Хорошо бы уговорить кого-нибудь с машиной, — вздохнула Шпулька. Пешком под Груец тащиться — такое даже вообразить страшно!

— У тебя есть знакомый с машиной?

— Весек… — неуверенно проговорила Шпулька. — Ты ему нравишься.

Тереска недовольно скривилась.

— Начнёт ко мне приставать, а я этого не переношу. Мне вообще их компания очень не нравится, помешались на флирте. Стоит с Весеком заговорить, как он тут же зачислит в свои поклонницы, будто между людьми иных отношений не бывает.

Шпулька с сожалением пожала плечами.

— Избалован. Любой бы на его месте избаловался. Девчонки сами вешаются ему на шею. Все: Йолка, Баська, Агнешка, Магда… полкласса. Это только ты такая странная.

— Ага. И ты тоже. И ещё несколько девочек.

— Мы не в счёт, нас никто и не замечает. Мы старомодные, допотопного образца, не поспеваем в ногу со временем. А которые помоднее, только о том и думают, как бы заиметь своего парня. Больше ничего у них за душой нет.

Тереска про себя подумала, что она тоже хочет заиметь своего парня, но этим парнем может быть только Богусь. Никаких подмен она не потерпит.. Странная. Может, и странная. Брюк она не носит, на вечеринках появляется редко, с представителями противоположного пола держится неприступно. Многим она кажется диковатой. К тому же кругозор её не по-девичьи широк. Да, почти все в классе сходились на том, что Тереска странная.

Никому и в голову не приходило, что насмешливая и не лишённая практичности Тереска тоже мечтает о любви, правда, о любви исключительной — великой и неземной, основанной на родстве душ. Не только, конечно, душ, но духовную близость она считала в любви главным делом.

До сих пор ей фатально не везло. Если находился объект, достойный неземных чувств, оказывалось вдруг, что он не обращает на неё никакого внимания. Как назло, на Тереску обращали внимание субъекты, которым было не дотянуться до её идеала.

Богусь в начале знакомства подавал большие надежды. Тереска с первого взгляда поняла, что это — ОН, и Богусь поначалу старался соответствовать её высоким запросам. Первое в своей жизни свидание под луной, настоящее романтическое свидание, Тереска постановила запомнить навсегда, хотя и не сомневалась, что таких чарующих минут будет становиться все больше, и робкий побег долгожданной любви окрепнет и расцветёт пышным цветом. Однако все получилось совсем иначе…

— А ведь в самом начале он за мной бегал, — ни с того ни с сего обиженно сказала Тереска, не отрывая глаз от автобусного окна.

— А за кем же ему было бегать? — угрюмо отозвалась Шпулька, сразу догадавшись, о ком речь. — В лагере ты была самой хорошенькой. Он правильно рассудил.

— Может, надо было притвориться, что мне на него плевать?

— Может, надо было, я не знаю. Притвориться и сейчас не поздно.

— Теперь у меня возможностей меньше.

— Постарайся, чтобы их стало больше.

— Глупо, — после долгого молчания сказала Тереска. — С таким трудом добиваться встреч только для того, чтобы продемонстрировать своё равнодушие. Идиотская ситуация.

— Идиотская, это точно, — безжалостно подтвердила Шпулька, отчасти испытывая меланхолическую зависть к бурным переживаниям подруги, отчасти радуясь, что саму её любовные беды пока что обходят стороной. — Не хотелось бы тебя расстраивать, но мне кажется, что ничего у тебя с этим Богусем не получится.

— Дурочка! — рассердилась Тереска. — Ты меня не нервируй, а то я с садовниками и разговаривать не стану, будешь все улаживать сама!

— О Боже! — запричитала Шпулька. — Угораздило же меня связаться с этими саженцами!.. И бандиты все ещё разгуливают на свободе!.. Нет, это не жизнь! Я готова пойти на преступление, лишь бы разделаться с этой треклятой тысячей!..

Двое тарчинских садоводов оказались не очень склонными к филантропии, выделив на благотворительные цели мизерную часть своего добра. Третий жил далеко, километрах в двух от центра. С большим трудом, уже в потёмках, они добрались до усадьбы, которая, к счастью, была освещена: над входом красивой современной виллы горела лампочка, значит, внутри кто-то был.

— Погляди-ка, — оживилась Тереска, останавливаясь перед калиткой. — Машина того психа.

— Какого психа?

— Который нас гонял по всему дому. На номере дата великой французской революции. Интересно, что он тут делает?

Шпулька, уже вознамерившаяся войти, отпрянула от калитки.

— Если этот псих тут, я в дом не пойду! — решительно заявила она. — Пускай выгоняют из школы!

— Не паникуй, не станет же он нас гонять по чужому дому! Тут и другие люди есть…

— Не пойду! Я до смерти боюсь сумасшедших. Наш вид вызывает у него обострение. Вдруг на него опять накатит? Лучше поедем в Груец.

— Сама ты сумасшедшая! Чуть что, мы убежим, в такой темени легко спрятаться. Если на него накатит, тут на него управа найдётся. Я пойду первая, а ты успокойся и следуй за мной.

Тереске пришлось силой тащить через весь двор упирающуюся подругу. За этой выразительной сценой наблюдали из дома три пары глаз.

— Нет, это не стечение обстоятельств! — в бешенстве прохрипел маленького роста, но крепко сбитый брюнет. — Они за нами следят!

— Я прихожу к тому же выводу, — задумчиво проговорил высокий тощий блондин. — Слишком часто пересекаются наши пути. Непонятно только, почему они ведут слежку так явно. Им и в голову не приходит скрываться. Что это? Вызов? Камуфляж?

Третья пара глаз принадлежала хозяину дома, который заинтересованно поглядывал то на своих гостей, то на две мечущиеся по двору фигурки.

— А в чем дело? — наконец вышел он из терпения. — Какая слежка? Кто это?

— Это две гнусные девки из милиции, которые крепко сели нам на хвост, — яростно взвыл брюнет. — Все время таскаются следом, куда мы, туда и они. А за ними менты! Вот и соображай.

— Мы встречаем их уже третий раз, — не теряя спокойствия, сообщил блондин. — На Вилановской аллее они остановились как раз там, где у нас была назначена встреча. Потом появились у Шимона. Разъезжают они под предлогом собирания саженцев для какой-то школы, поэтому наведываются только к садоводам. Шимон за свои саженцы даже получил расписку. Неведомо, правда ли это, с милицией они беседовали, это факт, но возможно, они испугались Мети, который следил за ними до самого дома. Может, они и вправду сели нам на хвост. Очень подозрительно, что они явились сюда.

— Но ведь и я садовод, — напомнил им хозяин. — Надо с этими девчонками разобраться, а то все наши труды пойдут прахом.

— А вместе с ними и мы! — скрипнул зубами брюнет.

— Спокойно! — отозвался блондин. — У меня идея. Эти самые саженцы — предлог удачный, ничего не скажешь, и если девчонок его лишить, сразу станет ясно, что к чему. Если наши подозрения напрасны, выкинем их из головы. Шимон говорил, что им до намеченной тысячи сколько-то там не хватает. У тебя саженцы есть?

— Саженцы чего?

— Кажется, фруктовых деревьев.

— Есть, конечно…

— Дай им столько, сколько им не хватает. А завтра посмотрим, как они себя поведут. Если снова начнут вертеться у нас под ногами, с ними все будет ясно.

Хозяин, недовольно скривившись, изумлённо смотрел на гостей.

— Неужто ты думаешь, что я стану кидать на ветер своё добро? Я в благодетели не рвусь. Если это мне поставится в счёт и потом оплатится, дело другое.

— Разумеется, мы тебе все оплатим. Шпульку удалось доволочь до ступенек перед входной дверью, и тут она заартачилась.

— Нет! В дом я ни за что не пойду! Нечего там топтать паркеты, мы за саженцами пришли. Пускай выходит!

— Перестань дурить! Не письмо же ему писать, чтобы он назначил нам свидание на свежем воздухе? — уговаривала её выведенная из себя Тереска. — Надо войти в дом и объяснить, в чем дело! Ты в дверях постоишь.

— Он нас затащит!

— Да может, его тут и нет!

— Как это нет? Машина сама приехала?

— О Господи, спаси и помилуй! Да какое тебе до машины дело? Вокруг машины он нас не гонял!

— Вот именно!

Неведомо, как долго продолжалась бы эта распря на ступеньках, если бы двери не распахнулись внезапно. В них показался довольно молодой, но не внушающий симпатии тип. Лампочка, горевшая над входом, осветила неприветливое лицо с обезьяньей челюстью, с низким морщинистым лбом и маленькими блестящими глазками.

— Вы к кому? — подозрительно спросил он. — Что вам нужно?

Тереска вздохнула с неописуемым облегчением, хотя вид хозяина удачи не обещал. Как бы эта угрюмая обезьяна не устроила им от ворот поворот…

— Это вы владелец усадьбы? Добрый вечер, извините за беспокойство, но мы выполняем общественное поручение…

Избавленная от необходимости идти в дом, к тому же не видя психа поблизости, Шпулька быстро пришла в себя и подключилась к делу. Хозяин ей очень не нравился, и она опасалась, что миссия их завершится провалом. Никогда не отделаться им от этих кошмарных саженцев.

Хозяин слушал их молча, не прерывая, только иногда как-то странно подёргивал челюстью. Тереска и Шпулька, исчерпав запас аргументов, передохнули и заговорили снова. В голосе девушек зазвучали нотки отчаяния.

— Стоп! — остановил их вдруг неучтивый хозяин. — Значит, саженцы. Сколько вам ещё нужно?

Остановленная на скаку, Тереска проглотила полфразы и поспешно вытащила из кармана блокнот.

— Нам нужно ещё двести восемьдесят штук, — не без робости доложила она.

— И столько писку из-за какой-то пары сотен? Я думал, вам две тысячи надо. Лады, сейчас выдам. Пошли!

Ошеломлённые подруги наблюдали, как он открывает один из сараев за домом, как выводит оттуда фургончик, подъезжает к саду и паркуется возле питомника, границ которого было не разглядеть в темноте. Тереска и Шпулька не верили собственным глазам.

Владелец неоглядного питомника вышел из машины.

— Грузить будете сами, — распорядился он. — Одна пускай носит, а другая укладывает в машину.

Шпульке послышалось пение ангелов, Тереске казалось, что окрестности залиты небесным светом. На их глазах сотворялось чудо.

Спотыкаясь в темноте о кочки и посапывая от усердия, Тереска бегом таскала огромные вороха саженцев, не обращая внимания на то, что руки её исцарапаны, а земля и торф сыплются с корней прямо за воротник и даже поскрипывают на зубах.

— Живее! — шипела на неё из фургона Шпулька. — Живее, а то раздумает. Опять псих попался, и слава Богу! Осторожнее, ты мне веткой чуть в глаз не попала!

— Ничего, — пропыхтела Тереска. — Поторапливайся! Может, он пьяный, как бы на свежем воздухе не протрезвел!

Неожиданное счастье вдохнуло в девочек богатырские силы. Облепленный торфом корень хлестанул Шпульку прямо в лицо, в слишком ветвистом деревце она запуталась волосами, но все это были такие мелочи по сравнению с тем, что близился конец их страданий!

— Все! Двести восемьдесят шесть штук выданы, — объявил посланный им небом псих. — Залезайте в фургон и трогаем!

— Вы… вы хотите все это отвезти? — выдохнула Тереска, не поверив своим ушам.

— Куда же денешься? Не на себе же вам их волочь?

— Это… это с вашей стороны… так благородно! Он взглянул на неё как-то странно, насупя брови и что-то прикидывая в уме.

— Извозюкались вы тут, это точно, — изрёк он наконец. — Умоетесь дома! Нету времени! Он залез в кабину и запустил мотор.

— Я считаю, что в обезьянах есть своя красота, — разнеженно проговорила Тереска, убирая с уха сучок и стараясь не колотиться позвоночником о борт тряского фургона.

— Ты права, — с жаром подтвердила Шпулька. — Мне тоже так показалось. Я чулки порвала!

— Я тоже. Плевать! Здесь так подкидывает, что у меня синяки пойдут по всему телу. Дорога наверное слишком ухабистая.

— Что ты! Это самая приятная поездка в моей жизни! — категорически возразила Шпулька. — Хотя я, кажется, сижу на какой-то железке… Не понимаю, почему тебе непременно надо, чтобы парень был красивым, интеллигентным и хорошо воспитанным. К чему это?

— Не знаю. Но я согласна, что внешность бывает обманчива. Нельзя судить человека по виду.

— Вот именно…

Внутренняя красота сидевшего в кабине психа навела Тереску на размышления. Проявленная щедрость бросала на его внешность благородный отсвет. Несмотря на сходство с обезьяной он стал казаться даже красивым, и не только ей, Шпульке тоже. А вот Апполон Бельведерский, если бы он пожадничал и, отказав в саженцах, прогнал от ворот своего сада, — а сад у него наверняка был, — сразу показался бы им заурядным, если не противным. Значит, внешний вид — вещь относительная, изъяны ума и сердца наносят урон красоте, особенно тупость, которая легко проступает во внешности. С тупым человеком трудно общаться по-настоящему…

Душу Шпульки заливало блаженство. Кошмарная история, в которую она впустилась из солидарности и которая все время держала её в нервном напряжении, подходила к концу. Благодаря этому расчудесному человеку… Ошеломление, вызванное свалившимся на них счастьем, постепенно уступало место несказанному облегчению. Она дала себе торжественную клятву впредь держаться от общественных поручений подальше…

На Окенче Тереска пересела в кабину — водитель не знал, куда ехать дальше. Всю оставшуюся до школы дорогу он морщил обезьяний лоб, шмыгал носом и время от времени смачно сплёвывал в окно, что несколько поколебало выводы, сделанные ею насчёт внешности…

— Обезьяна, она и есть обезьяна, — мрачно объявила Тереска, когда фургончик, освободившись от саженцев, исчез во тьме. — На красавцах я не настаиваю, но и за уродами гоняться не собираюсь. А ты поступай, как знаешь.

Шпулька, хлопотавшая над саженцами, пожала плечами.

— Я никак поступать не собираюсь, — решительно сказала она. — Давай укроем нашу добычу поплотнее. Если саженцы украдут, я этого не переживу, так и знай!

Заходящее осеннее солнце розовым блеском заливало мир, в тёплые тона окрашивая лица прохожих, когда сияющая от счастья Тереска подходила к «Орбису» на Братской. С опозданием на пятнадцать минут, о чем даже не подозревала Богусь уже прохаживался перед «Орбисом». Она углядела его издалека и замедлила шаг — от волнения у неё подкосились ноги и перехватило дыхание. Богусь, поглядев в её сторону, остановился как вкопанный, и на лице его появилось выражение… нет, не просто обычного проявляемого к ней интереса, а самого настоящего восхищения. Ошибиться Тереска не могла, в этот миг у неё прорезалось ястребиное зрение.

«Я ему нравлюсь, — ликующе пронеслось в голове, — значит, все-таки я ему…» Богусь уже начинал выходить из себя: ждать девушку было, по его мнению, страшным позором. Он предпочитал опаздывать сам, чтобы дамы знали своё место. Но сегодня ему опоздать не удалось, он управился с делами раньше, чем ожидал, и вот уже пятнадцать минут, как идиот, топтался по тротуару, недоумевая, что собственно воображает о себе эта Тереска. Взглянув в ту сторону, откуда она должна была появиться, потрясённый Богусь застыл на месте.

Глазам его представилось настоящее диво, неведомо как попавшее в этот несовершеннейший из миров. К нему приближалась роскошная брюнетка с длинными распущенными волосами, с лучезарным взглядом и нежным личиком, искусно выкрашенным в фиалковый цвет. На красавице были чёрные кожаные брюки в обтяжку и такой же жакет, а в руке её красовалась темно-красная роза на километровом стебле. На неё оглядывались все, и мужчины и женщины. Богусь с одного взгляда оценил сокровище, и уже не мог оторвать от него глаз. Идущую следом Тереску он даже не заметил.

Тереска не сразу сообразила, что восхищённый взгляд предназначен не ей и ликовать ещё рановато.

Скорее наоборот. Только сейчас она заметила эффектную девицу и, хотя видела её только с тыла, почувствовала, как внутри у неё все холодеет. Тереска даже придержала шаг, чтобы одолеть мгновенную слабость.

«Уж не везёт, так не везёт, — с горечью думала она, — вечно мне кто-нибудь дорогу перебегает. И что Богусь в ней нашёл? Надо бы взглянуть на неё спереди…» Тереска поспешно обогнала соперницу, вальяжной походкой направлявшуюся в «Орбис», и успела раньше неё влететь в помещение.

Богусь заметил Тереску, только когда она подбежала, и даже смягчился немного, решив, что она навёрстывает опоздание. Но все равно её появление не очень обрадовало его: не будь Терески, он бы уже завёл знакомство с поразившей его в самое сердце девушкой — в кои-то веки встретишь на улице свой тип… Уверенный, что Тереска спешит к нему, Богусь весьма удивился, когда она проскочила мимо и влетела в «Орбис». Красотка вошла туда за Тереской следом. Не раздумывая, Богусь другим входом тоже проследовал внутрь.

Тереске соперница не понравилась — кукольная и претенциозная до тошноты, тем не менее зависть кольнула её в самое сердце. Тереска понимала, что по сравнению с этой холёной девицей она выглядит простенькой и бесцветной. Было от чего расстроиться. Единственным утешением служила мысль, что Богусь ждёт все-таки её, а не эту вампиршу. Она пошла к Богусю.

Но Богуся на улице не оказалось. Изумлённая Тереска стояла перед выходом, озираясь по сторонам, и никак не могла понять, куда он мог подеваться, ведь только что был тут. Она в замешательстве прошлась перед «Орбисом» и вдруг остановилась, как громом поражённая внезапной мыслью, что Богусь её вообще не заметил и, решив, что она не явилась, ушёл себе восвояси. Так она и стояла, не в силах двинуться с места.

А тем временем Богусь в «Орбисе» наконец-то поверил в Провидение. Красивая девушка покупала в кассе билет на тот самый поезд, которым он завтра уезжал в Краков. Он поспешно выхватил свой билет, купленный полчаса назад.

— Будьте любезны, дайте этой пани место номер семьдесят три, — попросил он кассиршу, стоя у красавицы за спиной. — Надеюсь, оно ещё свободно?

Богусю досталось семьдесят первое место, и он знал, что семьдесят третье рядом. Девушка обернулась со снисходительной усмешкой в глазах, но прежде чем она успела что-нибудь произнести, кассирша подала билет. Богусь поблагодарил, учтиво раскланялся и вышел.

Тереска все ещё истуканом стояла на тротуаре. Богусь, столь элегантно провернувший дело с билетами, пребывал в отменном расположении духа.

— Где ты пропадала? — выкрикнул он, подбегая к Тереске, стоящей к нему спиной. — Сперва ты опаздываешь самым скандальным образом, пролетаешь мимо меня в «Орбис», там тебя не оказывается… еле-еле тебя нашёл. У тебя прямо талант какой-то на сюрпризы!

Вокруг застывшей в тоске Терески мир снова засверкал ослепительным блеском, исчезли предметы и люди, остался только Богусь, глядевший на неё смеющимися глазами. Счастье заполняло её от макушки до пяток.

— В «Орбис» я зашла посмотреть на фиолетовый призрак. Вернулась, а тебя нет, это ты куда-то пропал. Богусь как-то странно напрягся.

— На какой ещё фиолетовый призрак? — чуть ли не враждебно спросил он.

— Да на эту девицу, обтянутую чёрной кожей.. Унижения своего идеала Богусь не потерпел.

— На редкость красивая девушка, — холодно прервал он и безжалостно добавил: — Именно так должна выглядеть женщина. Я намерен за ней поухаживать.

Терескино счастье погасло, словно задули свечу. Но свеча продолжала коптеть. Обессилевшая от нервных встрясок Тереска решила оставить в покое опасную тему.

— Ну что? — спросила она каким-то не своим голосом. — Идём в кино?

— Конечно, бежим, а то на киножурнал опоздаем, если бы я знал, что ты такая пунктуальная, уговорился бы с тобой на часок раньше.

Растоптанное было счастье пыталось зацвести снова. У входа в зал Богусь приобнял её за плечи властным мужским жестом, от которого у неё потеплело на сердце. Насчёт поухаживать он, наверно, говорил просто так, из чувства противоречия… Главное, они вместе, наконец-то вместе. Правда, она не совсем так воображала себе взаимность чувств, от Богуся несло странным холодом, но, имея его под рукой, можно переломить ситуацию, надо только показать себя с выгодной стороны, веером развернуть свои достоинства, очаровать его.

Фильм так её увлёк, что она забыла обо всем на свете, даже о том, что Богусь рядом, но как только показалось слово «конец» и в зале вспыхнул свет, чувство реальности вернулось к Тереске. Она забеспокоилась насчёт своего вида, наверняка нос залоснился. Скосив глаза, она пыталась разглядеть его кончик. Действительно блестит. Стараясь не поворачиваться к Богусю лицом, она торопливо вынула пудреницу и, не реагируя на толчки, получаемые со всех сторон, погляделась в зеркальце. Проклятый нос подозрительно покраснел, чем ужасно её расстроил. Не тот уровень красоты, который можно демонстрировать Богусю. У него высокие требования…

Хуже всего, что все темы, имевшиеся у неё в запасе для светских бесед, сейчас казались Тереске неинтересными и какими-то детскими. Школа, дом, дурацкие саженцы… Богусь жил совершенно иной жизнью, куда более разнообразной и увлекательной, в ней навряд ли найдётся место её школьным отметкам и общественным поручениям. Хоть бы в семье что-то произошло, хоть бы родители разошлись со скандалом, хоть бы тётка Магда убила своего четвёртого мужа, хоть бы… В классе тоже ничего интересного, ни алкоголиков, ни наркоманов… И в далёкое путешествие она не собирается… Ничего… Все будничное и серенькое, проза жизни…

Богусь выглядел слегка рассеянным. Оказалось, у него проблемы с жильём: подвернулась оказия снять однокомнатную квартирку, но он ещё не знает, где будет учиться — в Варшаве, Вроцлаве или где-то ещё. Жить с родителями ему опостылело, вопрос с квартиркой надо решить немедленно — приятель уезжает за границу на два-три года и хочет квартиру сдать. Загвоздка в том, что Богусь не знает, в какой он устроится институт, не исключено, что в другом городе, но в любом случае через год он переведётся в Варшаву, и что тогда? Хорошо бы иметь тут про запас отдельное жильё, но он сомневается, что родители согласятся платить за пустую квартиру.

— Так плати сам, — сказала Тереска, несколько ошарашенная его взрослостью и масштабностью его проблем.

— Вот ещё! — возмутился Богусь. — А предки на что?

— Не знаю. Нельзя же от родителей столько требовать…

— Чем больше требуешь, тем больше получаешь. Они обязаны обеспечить пристойную жизнь своему единственному сыночку. Это их долг, и пускай они об этом не забывают. Трудность в том, что отец уже платит взносы за мою кооперативную квартиру, как бы не заартачился и не отказался оплачивать две квартиры.

— Может и заартачиться. Придётся тебе подождать кооперативной.

— Пять лет? И речи не может быть! Мне нужна свобода!

Тереске представилась туманная, но заманчивая картина: маленькая очаровательная квартирка, Богусь в роли хозяина, она наносит ему визиты… Сердце её учащённо забилось в предвкушении счастья, но с Богусем она своими робкими мечтами делиться не стала. Богусю было не до неё, он просто-напросто размышлял вслух о своём житьё, в котором её присутствие не предполагалось. Самое время чем-нибудь блеснуть, произвести на него впечатление! Ничего интересного не приходило в голову, переполнявшее её счастье обращалось в нервную дрожь. Тереска изо всех сил старалась не стучать зубами.

— Тебе не холодно? — заботливо спросил Богусь. Почуяв в ней благодарного слушателя, он пришёл к выводу, что Тереска гораздо симпатичнее и умнее, чем ему казалось.

— Нет, — нервно ответила Тереска. — То есть да. Немножко.

Покровительственным жестом он снял пиджак и накинул ей на плечи. Тереска не протестовала. Этот жест, эта заботливость… мужская защита. Случись такое в тропическую жару, тоже бы протестовать не стала. Она была на верху блаженства. Выйдя из автобуса, они молча направились к её дому, погруженные в свои мысли.

— Сердце — даже неплохо, — вдруг изрекла Тереска, — мозг — тоже пускай, но лёгкие и желудок выглядят отвратительно, а против двенадцатиперстной кишки я категорически возражаю.

Богусь резко остановился.

— Что с тобой? — спросил он изумлённо. — Ты что-то сказала?

Его голос вырвал Тереску из размышлений. В течение последних трех минут мысль её проделала увлекательнейшую дорогу. Оказавшись в темноте и в пустынном месте, она вспомнила про бандитов, которым предоставлялась прекрасная возможность на неё напасть. И Богусь рядом. Да, он бросится на её защиту, это, ясное дело, сближает. А вот если бы она возвращалась домой одна, бандиты запросто могли бы её убить. Тут Тереска вспомнила, что Богусь поступает в медицинский, и мысленным взором увидела свой труп на столе в прозекторской, увидела скальпель в его руке, и мысль, что именно он окаменеет от отчаяния над её переставшим биться сердцем, доставила ей мазохистскую отраду. Да, пускай он каменеет над сердцем, но над остальным… бр…

Ошарашенный Богусь смотрел на неё недоумевающе.

— Мысли вслух, — смущённо пояснила она, — мне представилось, что ты производишь вскрытие моего трупа. Тех бандитов милиция все ещё не поймала, и может, они меня все-таки уберут.

— У тебя слишком игривое воображение, — заметил он, снова трогаясь в путь. — А бандитам лучше бы не спешить с твоим убийством, к вскрытиям меня допустят не скоро. Ты протухнешь. Пускай годика два потерпят.

— Меня можно держать в формалине, — пробурчала Тереска. — А ты с дзюдо знаком?

— Я не знаю, сколько времени можно держать труп в формалине… Ты, кажется, опасаешься нападения?

В тоне Богуся явственно ощущалась нотка тревоги, но Тереска не обратила на это внимания. Она не отрывала внутреннего взора от трех бандитов в масках и с ножами в зубах. Если они кинутся на неё, Богусь встанет на её защиту, а потом донесёт на руках её бесчувственное тело до калитки… Бандитов трое, Богусь один, и без ножа, во всяком случае, в зубах его не держит. Нет, тут без дзюдо не обойтись… Она вовремя спохватилась и прикусила язык, чтобы не высказать вслух своих надежд.

— Всякое бывает, — ответила она, вздохнув. — Жаль, что ты не носишь шпаги на боку. Но ты, кажется, говорил, что занимаешься дзюдо или чем-то в этом роде…

— Ага, и поэтому ты выбрала меня для похода в кино? — насмешливо прервал её Богусь. — В качестве охраны?

— Не каждого хочется видеть в роли своего защитника, — с достоинством ответила Тереска, и польщённый Богусь подумал, что в ней все-таки есть изюминка… В схватку с бандитами он не рвался, но сумел оценить тонкость комплимента. Только потому он, не задумываясь, принял приглашение Терески на именины.

— Я, правда, не знаю, где окажусь пятнадцатого ноября, но если буду в Варшаве, обязательно приду.

— Приходи обязательно, может, ещё застанешь меня в живых, — меланхолическим тоном произнесла Тереска, останавливаясь перед калиткой. — И не обязательно ждать именин, заскакивай ко мне почаще.

— К сожалению, я уезжаю. Сперва в Краков, потом во Вроцлав. Сам не знаю, когда попаду в Варшаву.

— Может, зайдёшь на минутку?

Заходить Богусю не хотелось. Ему хотелось помечтать о девушке из «Орбиса», воображение уже перенесло его к ней. Пробормотав что-то о приготовлениях к отъезду, он кинул прощальный взгляд на освещённую входной лампочкой Тереску, и она показалась ему красивее, чем обычно — зеленые глаза таинственно поблёскивали в полутьме. Богусь даже подумал, что все же не стоит выкидывать из памяти их летние романтические свидания, она, конечно, соплячка, но простушкой её не назовёшь. Со словами «До свидания, милая» он обнял девушку и легонько поцеловал. Тереска потрясённо замерла. В голове промелькнула мысль, что их могут увидеть из окон дома, а потом все мысли исчезли. И осталось только ощущение счастья.

«Наверное, у меня сейчас идиотское выражение лица. Все догадаются…» — с тревогой подумала она, и состроила несколько гримас, контрастирующих с состоянием её духа. Грозно нахмуренные брови, дикий взгляд исподлобья и злобный оскал так перепугали её родителей, сидевших в семейном кругу за столом, что они принялись донимать дочку заботливыми расспросами. Тереске пришлось долго клясться, что никто на неё не нападал и она никого пальцем не тронула, что её не выбросили из зала посреди сеанса и фильм ей очень понравился, что она не ела и не пила никакой отравы, что никого она не собирается пугать, а выражение лица… мало ли какие появляются на лице выражения, она тут ни при чем.

И только после ужина, когда она уже поднималась к себе наверх, пани Марта вспомнила одну немаловажную вещь.

— Погоди, я чуть не забыла. Милиция опять про тебя спрашивала. У них какое-то срочное дело. Тереска остановилась на середине лестницы.

— И что?

— Ничего. Расстроились, что тебя нет и, кажется, поехали к Шпульке.

Тереска кивнула головой и двинулась дальше, вяло подумав, что завтра Шпулька ей все расскажет.

За несколько часов до описанного разговора Шпулька раздумывала над тем, как бы получше отметить этот замечательный и долгожданный день. День избавления — кошмарная история с саженцами подошла к концу. Не нужно больше волочить за собой проклятый стол на колёсиках, не нужно больше в потёмках шарахаться от психа к психу, чтобы убеждать, упрашивать и умолять. Покой. Наконец-то наступил покой, и она никому не позволит отобрать его. Надо совершить нечто такое, неважно что, чтобы охватившее её чувство покоя окрепло, надо, наконец, расслабиться и отдохнуть.

Цветы. Лучше всего заняться пересадкой цветов. Особую слабость Шпулька питала к кактусам, их у неё была целая коллекция, которую она в последнее время совсем забросила. Пора привести кактусы в порядок, тем более, что они требуют особого подхода. Одни ничего не имеют против соседей, несколько видов могут собраться в одном горшке, образуя диковинные сплетения, другие предпочитают одиночество. Кактусы, с весны оставленные без надзора, принялись расти как попало, пора было призвать их к порядку.

Приняв это решение, Шпулька принесла давно заготовленную землю и высыпала её на газету, расстеленную посреди комнаты. На другую газету рядом она стала высыпать отслужившую своё землю, затем принесла новые горшки, чтобы рассадить кактусы, и расставила вокруг себя всех своих питомцев. Комната стала походить на оранжерею в стадии ремонта.

В одном из горшков туго свитый клубок корней никак не позволял вынуть кактус без урона для отростков. К тому же это оказался тот самый, к которому было очень опасно прикасаться. Растущие пучками иголочки были такими крохотными, что их невозможно было разглядеть невооружённым глазом, зато при малейшем прикосновении они крепко впивались в кожу и неделями давали о себе знать. Шпулька натянула перчатки и грохнула по горшку молотком.

Внезапный стук в дверь так перепугал её, что она все выронила из рук. От кактуса отломилось два кусочка. В доме никого не было, родители ушли по своим делам, брат уехал на учёбу в Гданьск, пришлось идти открывать. С гневным ворчанием Шпулька перелезла через кучу земли и груду горшков и, стараясь не наступать на черепки и поддоны, вышла в прихожую.

За дверью стояли участковый и Кшиштоф Цегна.

— Добрый день, — сказал участковый, приглядываясь к Шпульке с некоторым удивлением: растрёпанная, выпачканная землёй, но… в перчатках. — Вы должны немедленно с нами поехать. Вашей подруги дома не оказалось, кажется, она пошла в кино, так что выручайте. Дело безотлагательное.

— Безотлагательное… — Протянула Шпулька. — Добрый день. Неужели у меня никогда не будет покоя? Ладно, вот только цветок посажу.

Она расстроилась страшно, подумав с горечью, что все это из-за Терески, а её, конечно, дома не оказалось, потому что этот паршивый Богусь для неё важнее всего на свете. Шпулька начинала подозревать, что покоя ей не видать как своих ушей, но, как бы там ни было, поломанный кактус надо пересадить, а то он совсем погибнет. Она возвратилась в комнату, а участковый и Кшиштоф Цегна, не вполне уразумев её ответ, последовали за ней.

— О, так вы пересаживаете цветы, — сказал участковый с некоторым беспокойством. — Но мы вас оторвём ненадолго. С кактусами ведь ничего не случится, если вы их покинете на полчаса?

— Осторожно! — нервно предупредила Шпулька. — С кактусами ничего не случится, но вот этот, поломанный, я должна пересадить сейчас. Только не наступите на него!.

Она присела, вынула из черепков кактус и поспешно насыпала земли в новые горшки. Кшиштоф Цегна наклонился и подал ей два отломанных куска.

— Осторожно!!! — заорала Шпулька. — Не прикасайтесь к нему!

— Не бойтесь, я их не поломаю, — сказал напуганный криком Кшиштоф Цегна и придержал обломки кактуса другой рукой.

Шпулька выхватила их у него из рук.

— Теперь вы пропали, — зловещим тоном объявила Шпулька, — теперь вам от них никогда не избавиться, теперь они уже по вас расползлись. Этот кактус нельзя брать в руки.

Кшиштоф Цегна невольно вздрогнул, хотя не ведал ещё, кто расползся по его телу, вероятно, какие-то насекомые. Он осмотрел руки — по ним ничего не ползало. Участковый наблюдал за ним с любопытством.

— На руках ничего нет, — сообщил он. — А что на этом кактусе было? Паразиты какие-нибудь, черви?

— Скоро узнаете, — загадочно пообещала Шпулька. — Не трогайте! — снова завопила она, когда Кшиштоф Цегна поднёс руку к собственному уху. — Они впиваются всюду! О Боже, теперь всю жизнь вам придётся их выковыривать.

Воображая чесотку, грибок и тому подобное, Кшиштоф Цегна попятился и застыл с растопыренными пальцами. Шпулька, ловко утрамбовав землю в четырех горшках вокруг отростков опасного растения, поднялась с колен.

— Можно ехать, — покорно сказала она. — Остальными я займусь потом.

Кшиштоф Цегна вновь обрёл утраченную на мгновение способность двигаться и тут же почувствовал, как что-то кольнуло его в ладонь. Он потёр в этом месте руку, но теперь кололо уже между пальцами. Затем уколы ощутились на шее; под воротником, а также в ухе и в пальцах другой руки. Уколы были мелкие и, вроде бы, безболезненные, но при этом просто невыносимые.

— Этот кактус клюётся! — выкрикнул он с укоризной и чуть ли не обидой в голосе.

— А я что говорила, — сердито ответила Шпулька. — Кактусы все клюются, а к этому вообще с голыми руками лучше не подходить. Теперь вы недели две будете выдирать из себя колючки. Такие крохотные, разглядеть невозможно, разве что под микроскопом.

— Поехали! — поторопил их участковый, чрезвычайно довольный тем, что избежал контактов с коварным кактусом. — Через полчаса мы вас привезём обратно, но квартиру лучше все-таки закрыть.

Шпулька, уже прошедшая полдвора, вернулась, чтобы закрыть квартиру, которую оставила открытой.

— А в чем дело? — осторожно спросила она, усаживаясь в машину. — Меня одной вам хватит? Может, подождать Тереску? Должна же она вернуться из этого кино…

— Ждать некогда, а то не успеем. Тот тип, которого вы опознали, сидит в пивнушке с двумя своими дружками. Вам нужно только взглянуть, те самые это или нет. Больше ничего.

Шпулька подумала, что взглянуть можно, а остальное её не касается. Она молчала, снова впадая в паническое состояние. Кшиштоф Цегна всю дорогу старался выдрать из кожи невидимые иголки, горько сожалея, что не отрастил длинных ногтей, и помогая себе зубами. Участковый, сочувственно наблюдавший за его стараниями, предостерёг:

— Сынок, как бы они тебе в язык не впились.

Шпулька подтвердила предостережение зловещим кивком головы. Кшиштофу Цегне ничего не оставалось, как терпеть муки, не оказывая сопротивления. На Шпульку он косился с такой обидой, что ей стало не по себе от укоров совести.

В Уяздовских Аллеях, напротив ресторана «Спатиф», к машине, из которой они уже начали выходить, приблизился какой-то молодой человек.

— Они вышли, — лаконично известил он. — Сташек сел им на хвост.

Кшиштоф Цегна и участковый, ничего не сказав в ответ, вернулись в машину. А потом Шпулька внимала странному разговору, который участковый вёл с таинственным голосом, неведомо откуда к ним доходившим.

— Мы на Жолибоже, — рапортовал голос, перечислив перед тем какие-то цифры и буквы. — Они стоят возле почты. Выходят из машины, иду за ними…

— Едем на Жолибож, — решил участковый и сказал Шпульке: — Ради вас я загрузил работой почти всю варшавскую милицию. Хорошо, что ребята отзывчивые, без них нам бы не управиться с этим делом…

Возле площади Парижской Коммуны снова отозвался таинственный голос, причём казалось, что обладатель его сильно запыхался.

— Холера, еле успел… Бродят, как потерявшиеся овцы по кругу, въезжают сейчас на Красиньского…

— Все вместе?

— Да, все трое. Возвращаются. Ошалеть от них можно! Остановились. Снова торчат перед почтой. Вышли из машины…

Около почты на Жолибоже было пусто — ни одной машины. Участковый, Кшиштоф Цегна и Шпулька вышли и стали озираться по сторонам.

— Что за притча? — недоумевал участковый. — Куда они все подевались?

Они зашли на почту, вышли и стали ждать.

— Черт побери! — гневался участковый. — Испарились они, что ли? Где Сташек? Иди, Крысь, вызови его.

Сам он вместе со Шпулькой перешёл на другую сторону улицы, продолжая озираться. Шпулька понятия не имела, кого он высматривает, тем не менее озиралась вместе с ним — за компанию, благодаря чему углядела-таки знакомого. Довольно молодой мужчина, появившийся в дверях ближайшего магазина, увидев её, слегка дёрнулся назад и замер. На лице Шпульки расцвела радостная улыбка.

— Добрый день! — приветливо прокричала она.

Участковый немедленно обернулся и увидел весьма неприглядного типа — прыщавого, с обезьяньей челюстью и низким лбом. Тип не очень охотно отвесил Шпульке поклон. Искренняя радость Шпульки, вызванная появлением этой ужасной гориллы, весьма удивила участкового, хотя он знал, что женщины любого возраста в вопросах вкуса непредсказуемы. Но в данном случае контраст был слишком разителен.

— Кто такой? — подозрительно поинтересовался он.

Тип покинул магазин и зашагал в противоположном направлении, со спины он сильно напоминал гориллу.

— Один человек, — ответила Шпулька с нежностью. — Необыкновенный. Ну просто исключительный.

Против исключительности участковый не возражал — столь близкое сходство с обезьяной встречается раз в столетие, но все равно восторг Шпульки казался ему подозрительным.

— И в чем же его необыкновенность состоит? — осторожно спросил он.

— Конечно, его красавцем не назовёшь, — признала Шпулька, — но это ещё ничего не значит. Это широкой души человек, такой отзывчивый и благородный, такой… чудесный! Он выдал нам вчера все недостающие саженцы и даже отвёз нас вместе с грузом в Варшаву. С первого взгляда он мне тоже не очень понравился…

Участковый по профессиональной привычке заинтересовался столь широкой души человеком. Такой филантропический раж встретишь не часто, к тому же участкового тревожил тот факт, что внутренняя красота щедрого филантропа слишком прикрыта наружной оболочкой. Он потребовал от Шпульки деталей. Та без всякого сопротивления, с искренним увлечением рассказала ему о вчерашней поездке в Тарчин и о несказанной доброте обезьяноподобного владельца огромного питомника. Во время её рассказа к ним побежал Кшиштоф Цегна.

— Сташек тут, — доложил он, — у него передатчик испортился, но теперь все в порядке. Они стоят возле «Европейской».

Участковый со вздохом направился к машине. Рассказ Шпульки так его заинтересовал, что он попросил продолжения. Но сперва принял рапорт таинственного голоса, которые известил:

— Все ещё держатся вместе. Вошли в кафе.

— … Он сразу же занялся нами, хотя у него сидел гость, — в умилении продолжала Шпулька. — Он гостя покинул, дал нам саженцы и отвёз в город, до самой школы, а гостя даже не предупредил.

— А вы уверены, что кто-то был у него в гостях?

— Уверена, я даже знаю, кто. Псих из Виланова. Мы видели его машину.

Участковый и Кшиштоф Цегна заметно оживились.

— Да ну? А почему вы думаете, что это его машина?

— Потому что мы в этом убедились собственными глазами. По номеру. Великая французская революция. Проходу мне не даёт эта французская революция, я, наверное, скоро выучу дату…

В битком набитом кафе отеля «Европейский» далеко не все обратили внимание на необычную сценку. Двое милиционеров ввели очень молоденькую и не успевшую умыться девушку. Милиционеры остались У дверей, а девушка пошла дальше, к колоннам, отделившим большой зал от малого, расположенного в глубине. Там она остановилась и стала всматриваться, кого-то выискивая.

— Присмотритесь к столикам у стены, — посоветовал участковый. — Может, кого-нибудь узнаете.

Участковый знал, что их приход вызовет сенсацию — они с Кшиштофом Цегной были в мундирах, на Шпулькином лице остались следы огородных работ, но ему было не до конспирации, он считал опознание пустой формальностью, от которой надо побыстрее отделаться. Шпулька ступила несколько шагов и кинулась назад.

— Сидят там! Все трое! — испуганным шёпотом доложила она. — Одежда другая, но это они! Я сразу узнала!

Трое мужчин, сидевшие за столиком у стены, тоже её заметили. Прервав разговор, они долго смотрели на дверь, за которой скрылись милиционеры, уводившие юную замарашку…

Участковый, Кшиштоф Цегна и взволнованная совершённым опознанием Шпулька молча уселись в машину. Участковый, впавший в глубокое раздумье, тяжело вздохнул.

— Что ж, — наконец отозвался он. — Все сходится. Это режиссёр с телевидения, а дружки его — сценаристы. Пишут детектив. Точнее, уже написали, остались кое-какие подробности. Есть у них там такая сцена, где преступник убивает человека. Наезжает на него машиной.

— Не может быть!

Шпулька смотрела на него с обидой и даже с возмущением, не веря собственным ушам. Участковый снова вздохнул и повторил сказанное. Кшиштоф Цегна мрачно выковыривал из пальцев невидимые кактусовые иголки. Шпулька окаменела.

— Мы уже давно проверили, кто они и что делают, — продолжал участковый, — но надо было убедиться, что тогда разговаривали именно они. Чтобы с этим можно покончить и перейти к другим делам. Кстати сказать, местом вымышленного преступления является Жолибож.

Шпулька наконец обрела дар речи.

— Обманщики! — гневно выкрикнула она. — Пугать людей вымышленными убийствами! Это же настоящее свинство! А зачем же тогда они следили за нами? Понадобилось для пьесы? Нет, с меня хватит, я иду домой!

— Не спешите, — ласково проговорил участковый. — Со слежкой все обстоит иначе, и пора с этим наконец разобраться. Придётся вам с нами поехать, совместными усилиями мы все разложим по полочкам вплоть до этой вашей великой революции…

Именно потому пани Букатова, вернувшись домой под вечер, дочери не застала, зато в комнате увидела такой погром, словно кактусы, вырвавшись из горшков, подняли настоящий бунт. Она знала хобби своего чада и, осторожно перешагивая через черепки и кучи земли, подумала, что дочка, видимо, занялась пересадкой, но ей кто-то помешал внезапно. Ясно кто — Тереска…

— Такой глупости свет не видывал! — объявила Шпулька Тереске, как только закончился первый урок. Раньше она объявить не могла, потому что на урок опоздали, и её все время поднимали с места для ответа. — А главное, — пристыженно продолжала она, — мы сделали донос на порядочных людей. Никакого они убийства на замышляют, а пишут себе сценарий. Набралась же я из-за их сценария страху! Теперь милиция хочет, чтобы ты пришла к ним сразу после уроков и повторила то, что я им вчера сказала.

— Откуда же мне, скажи на милость, знать, что ты им вчера сказала? — недовольно спросила Тереска, обескураженная внезапным превращением опасных преступников в уважаемых членов общества.

Шпулька досадливо отмахнулась.

— Неважно. Я им рассказала, как было, а теперь расскажи ты, вдруг я что-нибудь пропустила. С чего это Кристина надулась?

Тереска оглянулась на Кристину, которая сидела на подоконнике, устремив унылый взгляд в окно.

— Что-нибудь с Рысеком не в порядке. Видимо, она пришла к выводу, что эксперимент не удался, и рыцари никак не вписываются в современность Ей хочется красивой любви на старинный лад, а теперь это не модно.

— У неё такое выражение лица, словно она вот-вот в окно бросится.

— Слишком низко, второй этаж. А зачем же тогда они за нами таскались?

— Кто? Кристина с женихом?

— Да нет. Сценаристы эти. Создатели пьесы.

— Не знаю. Милиция тоже не знает, но очень хочет узнать Я вообще ничего понять не могу, и мне все это очень не нравится. А почему эксперимент не удался? Любовь на старинный лад… это действительно красиво. Мне нравилось.

Глядя на застывшую в тоскливом раздумье прекрасную Кристину, Тереска явственно ощутила контраст между её печалью и собственным состоянием духа. Богусь… Кристина тоскует, а она счастлива. А совсем недавно было наоборот…

— Сегодня она, завтра я… — Меланхолически заключила она.

Шпулька, у которой Богусь уже в печёнках сидел, осуждающе пожала плечами. Тереска призадумалась, вспоминая вчерашний вечер. Воспоминание о девушке из «Орбиса» укололо её в самое сердце. Она собралась было рассказать о ней Шпульке, но не отважилась. Вновь почувствовала она убогость своего мира по сравнению с теоретически усвоенным, но недостижимым для неё миром Богуся. Неведомо почему ей казалось, что та девушка живёт в том же мире, что и он, — взрослом и захватывающе интересном…

— Почему, черт побери, в нашем классе никто не пьёт и не употребляет наркотиков? — разгневанно вопросила она. — Почему никто не валяется по канавам? Вокруг только и слышишь — золотая молодёжь, хулиганы, трудное детство, извращённые нравы, а у нас что? Сплошное занудство, собрание благородных девиц!

— У Баськи уже три двойки, — возразила Шпулька. — У меня одна. Мало тебе? Магда на прошлой неделе убежала с какой-то разнузданной вечеринки и подвернула ногу на лестнице. До сих пор хромает, а Ханя ей завидует. Занудство! С чего это тебе вдруг понадобились извращённые нравы?

— Мне понадобились проблемы, — пробурчала Тереска. — В моем окружении днём с огнём не сыщешь интересных проблем. Будничное серенькое прозябание, проза жизни.

Шпулька окинула её подозрительным взглядом и снова пожала плечами.

— У тебя, кажется, с головой не в порядке, или от Богуся всяких глупостей набралась… Мало тебе проблем с деньгами? А уж если тебе позарез нужно аморальное поведение, то по этой части четвёртый класс старается, как может. Что-то у них там такое случилось, не знаю точно.

Тереска оживилась. В четвёртом классе можно поживиться. Правда, со временем у них туговато, выпускные экзамены на носу, но на худой конец сойдут и они.

— Ханя наверняка знает, она неравнодушна к пороку. Где она? Сейчас мы из неё все вытряхнем.

— Сперва я должна вытряхнуть из тебя задание по математике. Я в нем ни бельмеса не поняла…

На большой перемене Ханя поделилась с ними информацией. Взволнованная, с пятнами на щеках, искренне увлечённая пикантной темой, она поведала им, что трех девиц из четвёртого «А»[3] поймали на аморалке. Ханя была маленькая толстая крепышка с большим красноватым лицом, обрамлённым жирными прядями волос, долженствующими изображать буйные локоны. Она давно уже мечтала предаться пороку, помехой чему служили досадные изъяны внешности. Ханя делала все возможное, чтобы похудеть, часами не вылезала из бассейна, занималась разными видами спорта, в результате чего стала лучшей пловчихой школы и прекрасно ездила на лыжах. Однако красоты от этого не прибавилось. Но тем охотнее пускалась она в разговоры на любимую тему.

— Как это — «поймали на аморалке»? — недовольно спросила Тереска. — Они что, крали? Напивались?

— Хорошо, что я во французской группе, — проворчала Тереска.

— А я в немецкой, — утешилась Шпулька.

— Я в английской, — сказала Тереза, оказавшаяся поблизости. — Может, это обязательно для изучающих английский язык?

— Если рвёшься к пятёркам, пригодилось бы…

— Нет уж, лучше я от пятёрок откажусь.

— И правильно сделаешь. Девчонок, кажется, выгнали из школы.

— Идиотки! — презрительно сказала Кристина. — Перед самым выпуском! Не могли пару месяцев подождать?

На скамейку к ним подсела высокая костлявая Магда, пожиравшая редкой величины яблоко.

— Напоминаю вам, — заметила она, — что сейчас будет математика. Точная наука. Если вы не вернёте нашу Ханю на стезю добродетели, то она останется на вашей совести. Видок у неё такой, что Каракатица непременно её спросит. Хорошо бы Ханю сполоснуть студёной водицей, говорят, действует радикально.

Ханя внезапно смолкла, словно её и вправду окатили студёной водицей, и с упрёком взглянула на Магду.

— Хорошо тебе…

— Конечно, — подтвердила Магда, — под пятку я подложила пробковую стельку и почти избавилась от хромоты. И болеть перестало…

— Ханя намекала на причину твоего несчастья, — вежливо пояснила Кристина.

— Хане от рождения не повезло, я не про фигуру, а про голову. Да, а как обстоят дела с саженцами? Спрашиваю без опаски, потому как хромым физический труд противопоказан.

— Труд? — сердито фыркнула Шпулька. — Какой ещё труд? Мы всю тысячу приволокли на себе, а она будет нам тут про труд рассусоливать!

Впившаяся в яблоко Магда на миг застыла, глянула на Шпульку диким взглядом и рывком выдернула зубы из яблока.

— Как же… — изумлённо начала она, но её перебила Тереска.

— И Каракатица цепляется, — пожаловалась она. — уже два раза спрашивала, скоро ли мы управимся. Думает, это плёвое дело, чихнул, свистнул — и все мчатся к тебе наперегонки с саженцами в руках! Кто везёт, того и погоняют!

До Магды никак не доходил смысл сказанного.

— Но ведь… — Снова начала она.

На сей раз её прервала сама Каракатица, вошедшая в класс вместе со звонком. Вид её ничего доброго не сулил. Лицо красное, в глазах то ли гнев, то ли тревога, движения нервные. Шпулька с облегчением подумала, что домашнее задание она, слава Богу, списать успела.

— Кемпиньская, что ты говорила про саженцы? — спросила она уже от дверей. — Повтори-ка ещё раз.

Тереска, почти опустившаяся на парту, снова встала.

— Я говорила, — угрюмо начала она, — что позавчера вечером нам привезли предпоследнюю партию. Вся тысяча собрана.

— Как это вам привезли? Кто привёз?

— Да один такой… садовод. Привёз, потому что саженцев было слишком много. А когда было поменьше, мы возили сами, но столько за раз, да ещё из Тарчина, нам было не доволочь…

Классная, которая начала задыхаться, жестом остановила её.

— И где же они? — слабым голосом спросила она.

— На дворе, за сараем. Мы их прикрыли ветками, чтобы не спёрли. Все там лежат, целая тысяча.

— Целая… тысяча… — Повторила учительница умирающим голосом. — За сараем…

Она глядела на Тереску точно на упыря, среди бела дня ворвавшегося в нормальную школу. Тереска, со своей стороны, взирала на неё с растущим беспокойством, опасаясь, что укрывание саженцев за сараем является нарушением каких-то правил. Не менее обеспокоенной Шпульке смутно подумалось, что преподавательнице математики не к лицу падать в обморок при слове «тысяча». Весь класс, понимая, что происходит нечто исключительное, затаил дыхание.

Учительница опёрлась о стол, чувствуя неодолимую слабость. Масштабы недоразумения доходили до её сознания медленно и с большим трудом. Тереска и Шпулька вдвоём, без всякой помощи, неведомо как натаскали в укрытие за школьным сараем тысячу саженцев, добытых в каких-то далёких глухих местах, в то время как это мероприятие планировалось провести совсем иначе. Девочки должны были только заказать саженцы у садоводов, согласных подключиться к благородному делу, и уточнить срок получения. Действовать они должны были не вдвоём, а при участии всего класса — им нужно было лишь организовать работу двадцати пяти своих соучениц. Все это время ждал наготове заказанный школой грузовик для перевозки. Саженцы предполагалось перевозить в Пыры, а не на школьный двор. То, что произошло, было просто невозможно вообразить.

В ошеломлении глядя на эту невообразимую Тереску, учительница чувствовала, как по спине её проходит ледяная дрожь. Если не удастся доказать, что она не принуждала двух учениц к каторжным работам, можно потерять место, а то и угодить под суд. Какое безумие!

— Деточка! — жалобно простонала она. — Что ты натворила!

Кутерьма, поднявшаяся в результате взаимных объяснений, сорвала урок математики и улеглась только к середине урока польского языка. Тереску и Шпульку то и дело вызывали то в директорский кабинет, то в учительскую, чтобы втолковать им, сколь ошибочно поняли они данное им поручение, неправомерно расширив круг своих обязанностей. Всюду их встречали нагоняем и восхищением, упрёком и уважением, ужасом и восторгом. Класс, как оказалось, ждал проявления инициативы с их стороны, время от времени подсовывая им кое-какие сведения о знакомых садовниках. Руководство школы ждало известий, куда и когда высылать заказанный грузовик. Классная не без раздражения ждала результатов их деятельности, не подозревая о муках девочек — Тереска и Шпулька плакаться не привыкли.

Наконец, высшие школьные инстанции с делом саженцев разобрались и сошлись на том, что преступницы совершили небывалый подвиг, за который им положены честь и хвала. Решено было выдать им почётные грамоты и до конца года освободить от всех общественных поручений.

— А все из-за тебя! — гневно обрушилась на подругу Тереска в последнюю перемену. — Всю эту кашу ты заварила! По сравнению с этим донос на режиссёра сущий пустяк. Ты что, оглохла что ли, когда она давала общественное поручение?

— Сама ты оглохла! — огрызнулась вконец измученная Шпулька. — Я слышала, что она говорила, но думала, она нас подначивает, поглядим, дескать, как вы с этим управитесь. Может, и вправду я не все расслышала… Я никак понять не могла, с чего это девчонки стали такие услужливые и все время подсовывают нам всякие адресочки…

— А я-то надеялась, что у вас ничего не получится, — призналась им расстроенная Магда. — Вы помалкивали, и я думала, что саженцев вам никто не даёт. Терпеть не могу копаться в земле! Ведь это ж надо, тысячу штук натаскать! Уж если Тереска войдёт в азарт, её ничем не уймёшь…

Участковый ожидал Тереску с явным нетерпением. Рядом с ним сидел Кшиштоф Цегна, все ещё выколупывающий из себя невидимые, но острые шипы, которые уже довели его до кипения, таинственным образом преобразовавшимся в следственный раж. Он упорно пытался убедить участкового, что эту диковинную историю они должны сами распутать, до конца, и только потом передать дело следственным органам.

— Может, мы угодим в самую точку, — с жаром толковал он. — Я же видел, как за девочками следили. Это неспроста. Да, в Главном управлении знают про эту контрабанду, но доказательств у них нет, а главное, «малину» им обнаружить не удаётся. Рулетку и покер они накрыли, хорошо. Только кто же станет хранить контрабанду в таком месте?

— А в каком? Почему обязательно у садоводов? — спросил участковый. — Это вилами на воде писано. За подозреваемыми следили, проверили их машину, ну и что? Ничего. Чёрный Метя имеет право на личные связи.

— На всякий случай надо эти самые связи установить. И это должны сделать мы, именно потому что это вилами на воде писано. Чтобы не прибавлять коллегам лишней работы. Представляете, сколько в этих самых садах места? Слона можно спрятать, а не то что какой-то там пакетик с часами, валютой или другой какой мелочишкой!

— Избаловался ты на шикарной службе, сынок, — вздохнул участковый. — Уже и валюту считаешь за мелочишку…

Кшиштофу Цегне было не до шуток.

— Вероятно, орудует крупная шайка, которая не только переправляет товар через границу, но и занимается нелегальной торговлей. Рулетка тоже по их части, то, что они её куда-то перенесли, очень и очень подозрительно. На нашем участке раньше было спокойно, а тут оказывается, что именно у нас…

— Тарчин — это не у нас…

— Но Чёрный Меня у нас! И девчонки тоже у нас!

— Опомнись! Девчонки контрабандой не занимаются!

— Зато именно от них мы получаем самые важные сведения!

Участковый, увидев в окно пересекавшую двор Тереску, махнул рукой и прекратил разговор. Кшиштофа Цегну кольнуло у основания большого пальца. Выковыривая невидимые иголки, он раздумывал, как склонить начальника на сверхпрограммную деятельность, выходившую за рамки их служебных обязанностей, зато обещавшую лавры за поимку шайки валютчиков и контрабандистов. Пускай в Главном управлении узнают, на что способны серенькие работяги из районной милиции…

— А теперь расскажите толком, ничего не упуская, как было с той машиной, которая все время попадалась вам на глаза… — ободряюще начал участковый.

— Да никак с ней не было, — отрезала Тереска, ещё не пришедшая в себя после школьных бурь. — У Шпульки мания преследования. Эти садоводы, видать, поддерживают знакомство и ездят друг к другу в гости, туда-сюда — из Виланова в Тарчин, и наоборот. Тоже мне, бандиты нашлись!

Во всей этой истории самым обидным для Терески было то, что покушавшиеся на её жизнь злодеи оказались обыкновенными людьми, и романтическое очарование подстерегавшей на каждом шагу опасности развеялось как дым. Чем теперь заинтриговать Богуся? Что у неё осталось? Проза жизни, и ничего больше…

— Но ведь они же за вами ездили, — сказал Кшиштоф Цегна со злостью, вызванной внезапным уколом в безымянный палец. — Значит, следили. Следили или нет?

— Может, за нами ездил кто-то другой, может эти два случая никак между собой не связаны?

— Все-таки будьте добры рассказать нам всю историю как можно подробнее.

С большой неохотой, но подробно Тереска изложила всю историю сбора саженцев, разумеется, ни словом не обмолвившись о том, какого они со Шпулькой дали маху. Участковый и Кшиштоф Цегна слушали её так внимательно, что она стала кое о чем догадываться. Замолчав, она подозрительно взглянула на них.

— А в чем дело? — спросила она. — Никаких бандитов не обнаружилось, а вы ими интересуетесь. В конце концов преступники они или порядочные люди?

— Смотря кто, — буркнул Кшиштоф Цегна и стиснул зубы от огорчения — закололо в том самом месте, откуда он все шипы уже вытащил.

— Всякое бывает, — сказал участковый. — Как только вам попадётся эта машина, номер вы помните прекрасно, немедленно нас об этом известите. Нам это очень важно.

В сердце Терески вновь пробудилась робкая надежда. Может, все-таки бандиты существуют, и опасность по-прежнему угрожает её жизни? Во всяком случае, от сотрудничества с милицией отказываться не стоит, это занятие увлекательное.

Подходя к своему дому, она увидела у калитки братишку.

— Знала бы ты, какую я видел машину! — восторженно сообщил ей Янушек. — Спортивный «ягуар» последней модели, красный, а салон обит чёрной кожей, фары йодные…

— Ага, кстати о машинах, — перебила его Тереска, вспомнив, что брат прямо-таки помешан на автомобилях. — Ягуар ягуаром, а вот если ты увидишь «фиат» с номером Великой французской революции…

— Ты что, сдурела? — в свою очередь перебил её Янушек, останавливаясь перед дверью. — Какой ещё номер у Великой французской революции? Нумеровали королей, а не революции!

— Я про дату говорю. Номер «фиата» совпадает с датой Великой французской революции!

— И какая же у этой революции дата? Тереска, уже взявшаяся за ручку, укоризненно взглянула на брата.

— Что у тебя в дневнике по истории?

— Не твоё дело! Мы сейчас Польшу проходим. Тереска пожала плечами и надавила на дверную ручку. Дверь не открывалась.

— Тысяча семьсот восемьдесят девятый год. Только вместо единицы — пятёрка. Пятьдесят семь — восемьдесят девять. Где у тебя ключ?

— В кармане ветровки.

— А ветровка где?

— Дома висит. А буквы какие?

— Инициалы Шпулькиной тёти? «WG». А я оставила ключ в сумочке, а сумочка лежит у меня на письменном столе. Если бабули нет, мы в дом не попадём.

— Бабули нет, она вчера ещё говорила, что вернётся поздно. Давай попробуем через двор. «WG» пятьдесят семь — восемьдесят девять? Темно-синего цвета, да? Видел я сегодня этот «фиат».

— Да ну! — изумилась Тереска. — Где? Янушек соскочил со ступенек, решив обойти вокруг дома.

— Он стоял возле «ягуара». Номер я запомнил, потому что я все номера запоминаю, а у этого цифры были такие же, что и у «ягуара», только шли в обратном порядке. А на кой тебе этот «фиат» нужен?

— Мне он ни на кой не нужен, а вот милиция им интересуется, — ответила Тереска, следуя за ним. — Заперто? Может, где-нибудь окошко открыто?

— Если бабуля выходила последней, то все окна и двери замкнуты герметически, как в подводной лодке. Проникнуть в дом можно только через трубу. А почему милиция интересуется этим «фиатом»?

— Не знаю. Кажется, потому, что он за нами ездил. Господи, что же нам делать? Я есть хочу. Надо быть последним кретином, чтобы держать ключ в кармане, запертом в доме.

— Сама хороша! В сумочке! Ишь, сумочку себе завела! Я надеялся, у тебя есть ключ, ничего, думаю, подожду немного…

— А я надеялась на твой ключ, ничего, думаю, брат уже из школы вернулся…

— Давай стекло выбьем, а?

— И не вздумай! Кто за него платить будет? Ничего не попишешь, придётся подождать маму.

— Я тоже голодный!

— Что же делать? Может, в магазин пойти и купить хлеба? У меня есть два злотых.

— У меня тоже есть какая-то мелочь. Неужели никак нельзя в дом проникнуть?

Тереска, пожав плечами, безнадёжным взглядом обвела наглухо закрытые окна. Янушек почесал в затылке.

— Часа полтора придётся ждать, не меньше. Ладно, пошли в магазин. Но свой умственный багаж я оставлю тут.

С этими словами Янушек запихнул портфель с книжками под ступеньки кухонного крыльца. Поколебавшись, Тереска последовала его примеру. До продовольственного магазина было рукой подать, а денег как раз хватило на четыре булочки и газировку.

— А почему ты говорила, — начал Янушек, чуть не подавившись чёрствой булкой, — что этот самый «фиат» за нами ездил. За мной ничего не ездило.

— За мной и Шпулькой. Всю воду не выпивай, оставь мне половину!

— Ну и чёрствые же попались булки! А почему он за вами ездил?

— Не знаю. Ты должен пойти в милицию и рассказать, где ты его видел. Где ты его видел?

— На Бельгийской. Когда осматривал «ягуар». Из него как раз вынимали какие-то свёртки.

— Из «Ягуара»?

— Да нет, из «фиата».

— А что ты делал на Бельгийской?

— Все тебе надо знать! Опускал в ящик купоны «спортлото». И что же, мне явиться в милицию ни с того ни с сего, добровольно?

— Ты хочешь, чтобы тебя туда привели под конвоем?

— А сама ты пойти не можешь?

— Да ведь не я же видела «фиат», а ты!

С булочками и газировкой они расправились быстро. Родной дом по-прежнему оставался для них недостижимым, и неведомо было, когда появится кто-либо из домашних с ключом. Терескино репетиторство начиналось только в пять, надо было как-то убить время. Посему они решили сходить в милицию вместе.

Участкового на месте не было. Кшиштоф Цегна, получив информацию, чуть не расцеловал Янушека, который показался ему самым чудесным парнишкой на свете. Оттопыренные уши и веснушки на носу лишь усугубляли его неземное очарование. Кшиштоф Цегна расспросил мальчика, какого точно размера и формы были пакеты, вынимаемые из «фиата», где и когда это происходило, и у него словно крылья выросли. Явившийся через полчаса участковый тоже оценил важность сведений.

— Сдаётся, сильно не фартит ребятам, — довольно заметил он, когда Тереска с Янушеком удалились неспешным шагом. — Здорово они влипли. Перенесли свою «малину» с Жолибожа на Мокотов, а мы их в первый же день расшифровали. Надо сообщить майору.

— Думают, что нашли, наконец, безопасное место, — радостно отозвался Кшиштоф Цегна. — И Чёрный Метя! А майору лучше пока не сообщать, понаблюдать сперва, что у них там творится…

— Сынок, не торчать же тебе день и ночь на Бельгийской, у нас других дел полно. Знаю, тебе хочется самому всех повыловить и ухватить за это пару звёздочек одним махом, но опомнись! Мы и так уже отличились!

Кшиштоф Цегна не выглядел убеждённым. В глубине души он надеялся, что сведения, которые поступают через Тереску и Шпульку, позволят им разгрызть этот орех самим. Тайну, которая никак не даётся Главному управлению, он должен раскрыть сам. Не возразив начальнику, он решил сделать для этого все возможное, и даже немножко больше.

Время шло, а от Богуся никаких вестей не поступало. Последней надеждой оставались именины, и Тереска пыталась скрасить долгие часы и дни ожидания мечтами о торжестве. Впрочем, «скрасить» — не то слово — предвиделись сплошные трудности. Именины её всегда праздновались в семейном кругу, значит, будут родители, бабуля, Янушек, тётка Магда, разумеется с Петрусем, противная толстуха тётка Хелена, кошмарный кузен Казик и Шпулька — в качестве единственного утешения. Как бы такой компанией навеки не оттолкнуть Богуся от себя. Он будет настроен на молодёжную вечеринку с интересными гостями и с танцами, и, наверняка ужаснётся, угодив за нудный семейный стол.

Можно, конечно, настоять, чтобы именины отмечались в два тура, сперва семейный обед, а потом молодёжный вечер, но Тереску удерживали от этого две причины. Во-первых, отсутствие материальной базы, то есть музыки и денег, а во-вторых, страх перед вмешательством высших сил. Если она начнёт суетиться — одалживать деньги, делать закупки, приглашать гостей — и все это ради Богуся, яснее ясного, что она своё счастье сглазит. Богусь, разумеется, не приедет. Судьба — штука коварная, чем больше стараешься, тем хуже выходит. Из двух зол она выбрала меньшее: решила включить Богуся в семейное застолье из опасения, что иначе он вообще не придёт.

Отправляясь в тот день на Бельгийскую улицу, на свой последний урок, Тереска чувствовала, как внутри неё нарастает бунт. Если бы не вечная нехватка денег, все устроилось бы легко и просто, само собой. Почему именно на её долю выпадает столько трудностей и хлопот? И в школе и дома… Ведь в их семье всего двое детей, а не шестеро, и все равно никак не удаётся свести концы с концами. Почему отец — обыкновенный бухгалтер, а не директор крупного предприятия или, скажем, посол? Почему у бабушки после двух войн от всего имущества осталось лишь обручальное кольцо? Другие сумели сохранить картины, антиквариат, драгоценности, царские рубли, а бабушка? Почему именно её дом рушился под бомбами и становился жертвой огня? Может, над ними тяготеет проклятие? Ведь если бы не дядя, давший деньги на ремонт дома, неведомо, где бы они сейчас жили. Ну почему её угораздило родиться в такой безнадёжной семье?

Сквозь Терескино недовольство пыталось пробиться чувство справедливости, напоминавшее ей, что Шпульке живётся ещё хуже, но это её мало утешило. Другим было лучше, гораздо лучше.

Кризис наконец разразился, превратившись в категорическое решение не поддаваться. Проклятие или нет, но она сумеет одолеть все невзгоды и устроить свою жизнь по-другому — легче, интереснее, привлекательнее… Сумеет, хотя бы назло глупой судьбе! Она уже даёт уроки, и сейчас получит свои заработанные деньги, которые решат часть её проблем…

Тереске платили за уроки раз в месяц, после первого числа, и она даже завела для учёта особую бухгалтерскую книгу, куда вписывала продолжительность урока и, во избежание недоразумений, заставляла своих двоечников расписываться рядом. Самой ей до этого было бы не додуматься, но она послушалась отца, который неведомо почему чуть ли не приказал ей поступать именно так. В результате подсчёт её заработка не составлял труда, и родители маленьких оболтусов очень одобряли такой способ расчёта.

Ученица на Бельгийской набрала восемнадцать часов. Сразу после урока в комнатке появилась её мать.

— Сколько я тебе должна? — спросила она не очень уж любезно.

— Пятьсот сорок злотых, — с тайной радостью сказала Тереска.

— За что же так много?

Удивлённая Тереска открыла свою бухгалтерскую тетрадочку.

— За восемнадцать часов… Тридцать помножить на восемнадцать…

— Какие ещё восемнадцать часов! — разгневалась хозяйка дома. — Столько не может быть!

Тереска своим ушам не поверила. До сих пор никто ещё не обвинял её в подтасовке. Она вытаращила глаза на недоверчивую мамашу, заглянула в тетрадь и подсчитала ещё раз.

— Все правильно, — сказала она, приходя все в большее недоумение. — Пожалуйста, можете сами проверить. Четыре недели по четыре раза и два дополнительных урока…

— Ничего подобного! Уроков по два часа ты ей вообще не давала, уходила раньше, занятия были по полтора часа, никак не больше. А на прошлой неделе, помнится, ты вообще с ней не занималась…

— На прошлой неделе вас не было дома… — Начала Тереска и осеклась. До неё вдруг дошло, что происходит, все внутри неё перевернулось и кровь ударила в голову. Как раз с этой ученицей ей очень не повезло, Тереска неоднократно занималась с ленивицей сверх записанного, прослеживая, чтобы были сделаны до конца все уроки. Она билась с ней, можно сказать, из чистого самолюбия, чтобы достичь хоть какого-то результата. Никогда не уходила она раньше времени! Каким-то все ещё способным соображать уголком сознания она порадовалась своей бухгалтерской тетрадочке.

— Какое вам ещё доказательство нужно? — возмущённо спросила она, подсовывая под нос даме финансовый документ и чувствуя, что это дело непременно надо прояснить до конца. — К счастью, я все записывала очень точно, а Малгося подтверждала это своей подписью. Вот, пожалуйста!

Хозяйка дома пренебрежительно отмахнулась от тетради.

— Написать можно что угодно, — наглым тоном заявила она, — а Малгося подтвердит это своей подписью, если ей велят. Она и не смотрит, что подписывает. Ты себе насчитала слишком много. Я тебе заплачу за десять часов, и ни копейки больше!

Тереска почувствовала что-то вроде удушья и, потрясённая, обернулась к своей ученице.

— Малгося! ..

— Малгося, деточка, ты же не смотрела, под чем подписываешься.

Малгося, сидевшая за столом, глядела на Тереску смущённо, но и не без злорадства.

— Я… не помню… конечно же, не смотрела!

У Терески пропал голос. Обвинение в мошенничестве было столь чудовищным и неправдоподобным, что ей не верилось в происходящее. Малгося и её мать показались ей вдруг противными до невыносимости. Она боялась, что её хватит удар, оскорблённая честь не позволяла рассуждать здраво, и отвращение победило все остальные чувства.

Дама вынула деньги из кошелька.

— Триста злотых, — твёрдо объявила она. — За десять часов триста злотых. Больше не было никаких занятий.

Тереска гордо выпрямилась.

— Плевать я хотела на ваши триста злотых! — ледяным тоном проговорила она, не думая о последствии. — Я знаю, сколько было уроков, и знаю, что больше не будет ни одного. Поищите себе другой объект для оскорблений.

Руки у неё тряслись, когда она торопливо собирала свои вещи, решив плюнуть и на эти паршивые деньги, и на эту паршивую семейку. Как можно быстрее покинуть этот зачумлённый дом! Пускай они этими злотыми подавятся, какое свинство, какое страшное свинство…

Малгося по-прежнему сидела у стола, встревоженно глядя на Тереску. Её мамаша на диво быстро упрятала деньги в кошелёк.

— Как хочешь, — сказала она, даже не пытаясь скрыть удовольствия. — Но ты бы могла вести себя повежливее.

Тереска, уже приблизившаяся к дверям, разгневанно остановилась. Она собиралась гордо покинуть этот дом, не сказав ни единого слова, но алчная радость хозяйки дома заставила её поступить по-другому. Она вдруг поняла, что бережливая дама как раз и рассчитывала на её оскорблённую гордость. Нет, этот номер не пройдёт…

— Повежливее? — переспросила она с безграничным презрением. — Хорошо. Извините, я передумала.

Я возьму эти триста злотых, а двести сорок буду считать платой за преподанный мне урок. Благодарю вас. Дама, слегка покраснев, заколебалась и снова вынула деньги из кошелька.

— Вот, бери…

— Прощайте, — ледяным тоном произнесла Тереска и вышла.

Мать и дочь, посмотрев ей вслед, переглянулись.

— Ну вот, сэкономили двести сорок злотых, — с показной беспечностью проворковала она. — Отец перестанет к нам цепляться и скандалить. По правде сказать, я надеялась, что она обидится и не возьмёт ничего.

— Больше она к нам не придёт, — пробурчала дочь. — А отец вовсе не из-за меня скандалил, а из-за тебя. Кричал, что ты слишком много тратишь на всякие глупости. О моих уроках и речи не было.

— Мои траты никого не касаются. На твои уроки идёт слишком много денег, а они мне очень нужны.

— Ты её обманула!

— Вот ещё! Деточка, не морочь мне голову. Я просто не позволила обмануть себя, это в жизни самое главное…

— Конечно, — ехидно поддакнула Малгося, — без обмана не проживёшь. Если не ты, то тебя…

Тереска в бешенстве выскочила на улицу, стыд и гнев душили её. И омерзение — такого омерзения она ещё не испытывала никогда. Она никак не могла совладать со своими чувствами, все бурлило внутри неё — обида и отвращение, презрение и жажда мести. Оскорблённое чувство справедливости требовало выхода, ей вдруг захотелось поджечь ненавистный дом или совершить что-нибудь не менее грандиозное, чтобы разрядить бурю, бушующую внутри… Лишённая способности рассуждать здраво, Тереска продвигалась вперёд, приближаясь к зданию, перед которым её братишка неделю назад любовался машинами…

Она, конечно, не могла знать, что на четвёртом этаже этого здания, в двухкомнатной квартирке имела место дружеская сходка, которая весьма заинтересовала бы и Кшиштофа Цегну и многих других его собратьев по ремеслу. В одной из комнат играли в покер за четырьмя столами, в другой вовсю крутились три рулетки. Квартирка была битком набита. В кухне играли в кости те, кому не досталось места в комнатах. На буфете, на комоде, на книжных полках были расставлены тарелки с бутербродами столетней давности. Повсюду стояли наполненные рюмки, к которым никто не прикасался. Возле игроков в покер лежали карты для бриджа и блокноты для записи, а в комнате с рулеткой магнитофон гремел танцевальной музыкой.

В прихожей разговаривали два человека. В одном из них Тереска и Шпулька без труда узнали бы гостеприимного психа, гонявшего их по своему дому. Принарядившись, он выглядел вполне цивилизованным горожанином. Другим был тощий, слишком усердно выстиранный блондин.

— С прежним местом нам очень не повезло, — говорил блондин, — посему, пан Шимон, пришлось принять дополнительные меры предосторожности. У нас есть своя система сигнализации, а наш человек безотлучно стоит у входа внизу. Чуть что, прозвенит звонок, пан Шимон.

— И тогда что? — спросил пан Шимон, слушавший с напряжённым вниманием.

— Ничего. Полный порядок. Гости прячут деньги и карты и играют в бридж по пятьдесят грошей. Это не запрещено. Рулетки складываются и тоже превращаются в столики для бриджа. Все пьют, закусывают и танцуют с дамами. Обычная вечеринка. В чем же можно нас обвинить?

— Ни в чем, — признал пан Шимон. — Деньги не отберут?

— С какой стати? Закон не запрещает иметь деньги и носить их при себе. За деньги не беспокойтесь, пан Шимон, можете спокойно приходить сюда и развлекаться на всю катушку. Вы же сами видите, как у нас уютно и безопасно.

Пан Шимон Салакшак неспокойно затоптался на месте. Лицо его побагровело, а в глазах зажёгся алчный огонёк.

— Ну что ж, — попробовать можно, — пробурчал он, направляясь к рулетке.

К тощему блондину подошёл жгучий брюнет низенького роста.

— Ну как? — тихонько спросил он. — Клюнуло? Блондин кивнул. С минуту они наблюдали за игроками, сидевшими к ним спиной.

— Закорюка здесь, Лысый здесь, Часовщик, Фриц, Черномазый, Шимон играет, — шёпотом подсчитал брюнет. — Редкий случай. Ставлю цветок, пусть знают, что пора начинать.

Блондин, подумав, кивнул. Брюнет неспешно подошёл к открытому окну и передвинул на середину подоконника огромный горшок с фикусом, прятавшийся за шторой в углу. Горшок был такой тяжёлый, что брюнет, не в силах поднять его, с трудом проволок по подоконнику, не заметив, что вместе с горшком передвинулась и зацепившаяся за него нейлоновая леска, прикреплённая к звонку, висящему под подоконником.

Он вернулся в прихожую к блондину, взглянул на часы и сказал:

— Подождём минут пятнадцать или двадцать. Дадим Шимону разыграться…

В этот самый момент из входных дверей дома выглянул пожилой мужчина, покинувший свой пост на первом марше лестницы, — он только что обнаружил, что у него кончились спички, а курить хотелось невыносимо. Мужчина пребывал в нерешительности — оглядел улицу, совершенно пустую, взглянул вверх, кинул взгляд назад и скорым шагом направился к табачному магазинчику.

Лишь только он исчез в магазинчике, к дверям, из которых он выглядывал, приблизились Тереска. Бушевавшая в ней буря чувств не утихла, ей казалось, что она вот-вот разорвётся от переполнявшего её бешенства. Обходя рытвину в тротуаре, Тереска подалась к стене здания, возле которой валялась огромная картонная коробка, и с силой, от всего оскорблённого сердца саданула по коробке ногой.

Коробка пулей пронеслась вдоль стены и зацепилась за тоненькую нейлоновою леску, уходившую куда-то вверх. Внизу леска была привязана к крюку, вбитому между плитами тротуара. Коробка, отскочив от стены, снова подкатилась Тереске под ноги, и она ещё раз мстительно пнула её ногой.

Словно в ответ на пинок, за её спиной что-то страшно загрохотало, Тереска в ужасе обернулась и увидела на тротуаре громадный горшок с фикусом.

Какое-то время она стояла, затаив дыхание и стараясь уразуметь, откуда и каким чудом она сбросила этот здоровенный горшок. Ведь она же всего-навсего пнула ногой пустую коробку! Над её головой послышались какие-то голоса, она посмотрела наверх: в окне на четвёртом этаже что-то происходило, какой-то скандал, затем голоса стихли, словно бы скандалисты разом отдёрнулись внутрь, и окно с треском захлопнулось. Тереска испугалась, что сейчас к ней начнут из-за этого горшка цепляться, а она ничего объяснить не сможет. И вообще с неё хватит, ей надоело ходить в преступниках.

«Этого только недоставало! — разгневанно думала Тереска. — Таким здоровым горшком меня могло пришибить на месте! Пускай выпутываются сами…» Тереска увидела, что от Пулавской к дому бежит какой-то человек, ещё один показался на другой стороне улицы. Решив не давать никаких объяснений, она поспешно юркнула в ближайшие двери.

А за окном, из которого вылетел злополучный горшок, бушевал дантов ад. Сигнальный звонок внутри и страшный грохот снаружи всех заставил вскочить на ноги. Гости лихорадочно рассовывали по карманам деньги и карты, в том числе и приготовленные для бриджа и призванные служить маскировкой. Со звоном летели на пол поспешно хватаемые рюмки, кто-то сбросил тарелку с бутербродами и влез туда всей ногой, кому-то прищемило палец рулеткой, спешно преобразуемой в столик. Если бы кто-то заглянул в этот момент в квартиру, то наверняка решил бы, что попал в сумасшедший дом, а не на вечеринку.

Минут через десять суматоха слегка улеглась. Никто из чужих в квартире не появился, и причина тревоги продолжала оставаться загадочной. Гости, симулируя игру в бридж и танцуя якобы беззаботно, пребывали в страшном напряжении, пока наконец низенького роста жгучий брюнет не отважился сойти вниз.

Внизу он увидел пожилого мужчину, убиравшего обломки горшка.

— В чем дело? — с тревогой спросил он. — Что тут произошло?

— А бес его знает, — ответил тот. — Здесь все тихо, это там у вас. Какого черта вы швыряетесь горшками в окно? Надо было меня предупредить!

— Был сигнал тревоги. Звонок прозвенел. Никто ничем не швырялся. Что здесь творилось?!

— Да ничего не творилось, чтоб мне сдохнуть! Тишь да гладь, и вдруг бухнуло. От вас это, от вас кто-то спихнул горшок! Сюда живая душа не входила!

В голосе мужчины проскальзывали неуверенные нотки, однако он ни в коем случае не желал признаваться, что отскочил на минутку, тем более, что на улице и правда никого не было. Или кто-то прошёл через двор? Но чтобы задеть за сигнальную леску, все равно надо выйти на улицу… Несуразица какая-то получается…

— Нет, ты все-таки ответь, что случилось, — не отставал от него брюнет. — Нашкодила нечистая сила?

— Похоже на то. Или приблудный кот.

— И точно в то самое время, когда все собрались, — возмущённо начал брюнет, но продолжать не стал, что-то разгневанно бурча себе под нос, он выглянул во двор, ещё раз оглядел улицу и, войдя в дом, стал подниматься по лестнице. К счастью, ему не пришло в голову заглянуть в подвал, где, вжавшись в стену, стояла насмерть перепуганная Тереска.

Она боялась выбраться из дома через двор, так как не знала, есть ли оттуда куда-нибудь выход. Дорогу на улицу преграждал мужчина, сметавший с земли черепки. Она невольно подслушала странный разговор, не понимая пока его смысла, и с облегчением вздохнула, когда собеседники разошлись: один стал подниматься вверх, а другой понёс черепки на помойку. Она быстренько проскользнула в подъезд, а оттуда выскочила на Бельгийскую.

Только пройдя половину пути до дома, Тереска немного оправилась от потрясений, преследовавших её всю вторую половину дня. Она шла так глубоко погрузившись в свои мысли, что не увидела распахнутой настежь двери сапожной мастерской.

Мастерская принадлежала знакомому сапожнику, взявшему в починку её туфли. Надеясь на сегодняшние деньги, она упросила его сменить ей каблуки в неслыханно короткий срок. Как раз сегодня она намеревалась забрать туфли, но из-за обилия потрясений напрочь про них забыла.

Сапожник заметил свою юную клиентку, когда она проходила мимо дверей. Обещанные туфли были уже готовы. Человек он был услужливый и добродушный — поняв, что девушка впала в глубокую задумчивость, он сорвался с табуретки и выскочил на улицу.

— Проше пани! — приветливо прокричал он. — Проше пани! Ваши туфельки уже готовы!

Тереска обернулась, увидела перед собой размахивающего руками сапожника и вспомнила все. В её несколько сдвинувшейся психике прочно засело ощущение полученного финансового удара, силы которого она ещё не успела осознать, помнила только, что её ограбили при расчёте, а за туфли надо платить сегодня, нет, надо совсем сдуреть, чтобы пойти этой дорогой! Какой-то миг она вглядывалась в добряка-сапожника расширенными от перепуга глазами, а потом развернулась и кинулась наутёк. Мастер остолбенел.

— Проше пани… — прошептал он ещё раз, изумлённо глядя вслед удалявшейся галопом Тереске. Ни один из его клиентов не реагировал столь странным образом на приятную весть. Сапожник с минуту постоял в оцепенении, затем очнулся и, качая головой, вернулся к себе.

Совершенно выведенная из равновесия Тереска, тяжело дыша, домчалась, наконец, до дома и, переступив порог, чуть не споткнулась о Янушека, раскинувшего по всей прихожей электрические провода.

— Чего летишь, как на пожар? — заинтересовался Янушек. — Осторожнее, гляди, куда наступаешь!

Тереска перевела дух, сердито взглянула на брата и выпутала ногу из клубка проволоки.

— За мной гнался сапожник, — пояснила она. Янушек недоверчиво скривился.

— Мания преследования, — изрёк он диагноз. — То машины за тобой гоняются, то сапожники. Тебе пора лечиться в закрытом заведении. Надо сказать отцу, чтобы он тебя отвёз в дурдом, а я займу твою комнату.

— Придержи язык, а то узнаешь! — взъярилась Тереска, останавливаясь на лестнице. — И так вокруг одни огорчения и сплошное свинство, сегодня еле в живых осталась, и ты туда же! В собственном доме подстерегает враг!

В Терескином голосе звучало такое искреннее отчаяние, что Янушеку, имевшему в сущности доброе сердце, стало не по себе. Он встревожился и ощутил прилив братских чувств.

— В кухне для тебя обед оставлен, — великодушно известил он. — И кисель с кремом. Я ещё не весь успел съесть. Бери.

Столь явное проявление братской доброжелательности после всех мук этого несчастного дня оказалось благотворным для Терескиного самочувствия, и она вновь обрела способность размышлять.

Обедать ей пока не хотелось. Действительность была такова, что всякий аппетит отбивала. Жизнь казалась омерзительной, кошмарной, будущее беспросветно чёрным, мир не заслуживал того, чтобы жить в нем.

«Нет, в таком состоянии жить нельзя, — подумала Тереска. — Надо все это как-то распутать, иначе мне придётся утопиться. Или повеситься». Она уселась за письменный стол, вынула лист бумаги и приступила к составлению списка своих несчастий, поняв, что иначе с ними никак не разделаешься.

Первым пунктом, разумеется, пошёл Богусь.

1. Богусь пропал.

Пункт первый вверг её в меланхолическую задумчивость, но, тряхнув головой и решив себя пожалеть потом, Тереска продолжила опись.

2. Денег у меня нет.

3. Подложили свинью с уроками.

4. Выставила себя дурой перед сапожником.

5. Магнитофона нет.

6. С именинами много хлопот.

7. Я не понимаю бандитов.

8. Чулки поехали.

9. Не хватает проблем.

10. Я бестолкова и неинтеллектуальна.

Список несчастий Тереска составляла всякий раз, когда их накапливалось слишком много, и всякий раз неизменно прибавляла последний пункт, хотя не переставала надеяться, что когда-нибудь сможет его аннулировать. На данный момент он оставался более чем актуальным.

Она прочитала список два раза и сама себе подивилась. «И вправду, — подумала она, не без сарказма, — пункт девятый плюс все предыдущие неопровержимо свидетельствуют о десятом».

Теперь предстояло проанализировать все пункты списка по порядку. Богуся она оставила на десерт и занялась деньгами. До неё наконец дошло, что понесённый ею ущерб ограничился суммой в двести сорок злотых, а это, собственно говоря, не так уж много. К тому же предполагались новые поступления: завтра за Мариолку, послезавтра за Тадзика. Так что особой беды не случилось. Напрасно она убежала от сапожника, денег у неё вполне хватало, чтобы выкупить туфли, ведь до завтра ей больше ста злотых не понадобится.

Пункт третий сперва не поддавался беспристрастному осмыслению. Однако хорошенько поразмыслив, Тереска все же пришла к выводу, что ничего особенного с ней не произошло. Всем известно, что в этом мире мошенничество и подлость в большом ходу. Правда, сама она выказала себя глупой гусыней, но могло быть и хуже. К тому же случившееся бросало тень на эту паршивую семейку, а вовсе не на неё, так что пора бы и успокоиться.

Заодно ей припомнился разбитый цветочный горшок, и подслушанный разговор, припомнился вдруг и тот тип, что шёл по противоположной стороне улицы, — ей тогда уже почудилось в нем что-то знакомое. Ну конечно же, это был тот потрясший их своим благородством садовник, смахивающий на гориллу!

У Терески даже на душе потеплело при воспоминании о нем, и анализ дальнейших пунктов проводился уже не в столь мрачном состоянии духа. С сапожником она уладит дело завтра, что-нибудь придумает для объяснения. Магнитофон… Ну, тут уж ничего не попишешь, на магнитофон придётся подкопить деньжонок, всякую дешёвку она покупать не станет. Именины. Она уже решила, что отдельного приёма устраивать не будет, пусть все делается по воле рока. Что до бандитов, надо будет при первой же оказии что-нибудь выпытать у этого Скшетуского. А чулки отдать в ателье, где поднимут петли.

Не хватает проблем. Это ж надо, внести в список такую глупость! Не хватает! Очень кстати ей припомнилась выявленная в школе аморалка, потом все сегодняшние передряги, и Тереска осознала, что проблем достаточно. Во всяком случае, вполне хватает для лёгкой светской беседы на житейские темы.

Перед пунктом десятым, неизменно актуальным, она смирилась, признав его Божьим напущением. Интеллект — врождённое свойство, против рожна не попрёшь, значит, покончено и с последним пунктом.

Таким образом, можно было вернуться к пункту первому, то есть к Богусю. До именин оставалось тринадцать дней. Тереска настроила себя на то, что раньше он не появится. Торчит наверное в своём Вроцлаве, но уж на именины прибудет обязательно. Они падают как раз на субботу.

Она лицезрела Богуся глазами души. Вот он входит с букетом красных роз, на семью это произведёт потрясающее впечатление. Да черт с ней, с семьёй… Богусь войдёт, сверкая белозубой улыбкой, приблизится к ней, опустится на одно колено…

Все плотины, поставленные рассудком, прорвало. Слишком долго Тереска отказывала себе в чарующих мечтах о Богусе, занятая унылой прозой повседневной жизни. Где-то там, в закоулках сознания, ещё не утих предостерегающий шёпот, что все это пустые фантазии, причём совершенно идиотские, кто же нынче станет пользоваться реквизитом прошлого века, какие розы, какое колено, ни один нормальный человек ни за какие сокровища не отважится выставить себя на посмешище, но очарование романтической сцены было столь велико, что Тереска не могла его одолеть. Правду сказать, если бы Богусь действительно выкинул бы этот номер с коленом, Тереска и сама решила бы, что у него не все дома, но почему же хотя бы не помечтать об этом? Допустим, что это вовсе никакой не номер, а общепринятая манера выражения чувств, и если к тому же учесть очарование Богуся…

Янушек, давно уже стоявший внизу и криками призывавший Тереску к обеду, решил наконец, что она или оглохла, или спит, или покончила с собой, что вполне возможно, если вспомнить, в каком состоянии она вернулась домой. Последняя версия заставила его подняться наверх. Он осторожно приоткрыл дверь, заглянул и пристыл к месту от изумления.

Сестра сидела на стуле, повернувшись боком к письменному столу. Глаза закрыты, губы изогнуты в блаженной улыбке. Вдруг она склонилась вперёд, очень низко, сделав руками такой жест, словно брала что-то, чем собиралась вытереть лицо. Секунду подержав в руках эту штуку, она её целовала. Янушек сразу решил, что штуковина прозрачная и потому её не видать, непонятно только, зачем Тереска её целует. Когда она опустила руки, в которых ничего не оказалось, он понял, что сестра проделывает свои фокусы с воздухом.

— Чтоб мне… — в ужасе прошептал он.

Крики снизу до Терески не доходили, зато тихий шёпот у двери прогремел иерихонской трубой. Она очнулась, лишь наполовину запечатлев поцелуй на устах коленопреклонённого Богуся, и секунду размышляла, как поступить: придумать своим действиям объяснение или без лишних слов убить брата на месте. Тереска выбрала первое.

— Зачем пожаловал? — сурово спросила она.

— Чтоб мне сдохнуть, — наконец докончил фразу Янушек. — Что ты делаешь?

— Упражняюсь в наклонах. Сознательная координация различных групп мышц в произвольно выбранных частях тела. А что?

Янушек встряхнулся. Изобилие учёных слов так его устрашило, что он решил прекратить расспросы, опасаясь, что сестра прочитает ему целую лекцию да ещё начнёт выпытывать, что он знает из анатомии.

Сидя за письменным столом, Тереска в восьмидесятый раз перечитывала две фразы, размашистым почерком написанные на именинной открытке: «УСПЕХОВ И СЧАСТЬЯ НА СТО ЛЕТ! ЖАЛЕЮ, ЧТО МЕНЯ НЕТ РЯДОМ. Б.» Эти слова так прочно обжились в её памяти, что смысл их уже не доходил до неё. Вглядываясь в них с нежной укоризной, Тереска сожалела, что открытка не пришла в субботу. Ну почему, почему она не пришла в субботу? Это избавило бы Тереску от многих мук. Именины остались бы в её памяти милой домашней вечеринкой, а не кошмаром, не отчаянием, не катастрофой. Разве может человек столько вынести? Значит, может, и выстраданного не отнимешь…

Опоздание в школу в день именин ей простили. Ни один педагог, даже самый суровый, не решился бы погасить сияние, исходившее от Терески и пронизывающее все вокруг ожиданием счастья. Впрочем, если бы и не простили, счастья от этого не убавилось бы.

Источников счастья было два. Первым оказался взлелеянный мечтами долгожданный магнитофон с несколькими катушками плёнок, совместный подарок от всей семьи, а вторым… второй податель счастья наверняка ехал сейчас из Вроцлава в Варшаву. Магнитофон Тереска обнаружила на обеденном столе, когда утром спустилась вниз, и не было на свете такой силы, которая помешала бы ей как следует рассмотреть его и насладиться чувством обладания. Опоздание в школу никакого значения не имело. Пан Кемпиньский, дававший дочери инструкции, как обращаться с магнитофоном, тоже опоздал на службу.

— Так приятно дарить Тереске подарки, — признался он потом жене. — Девочка так умеет радоваться!..

С упоением слушая первые звуки записей, Тереска подумала, что если рядом с магнитофоном посадить Богуся, то это, пожалуй, будет слишком прекрасно, чтобы оказаться правдой…

Из школы домой она летела на крыльях. Впереди было много дел. Помочь с готовкой праздничного ужина, причесаться, одеться, прослушать плёнки, сделать этот неописуемо сложный макияж — изысканный, не сразу бросающийся в глаза…

Мир прекрасен! Жизнь великолепна! Тёмные, низко нависшие тучи не имели к ней никакого отношения, а нудный монотонный дождик вообще можно было не замечать. Для Терески светило солнце, а небо сияло ослепительной голубизной.

На мокром скользком асфальте осторожно продвигавшимся машинам то и дело отказывали тормоза. Увешанная сумками женщина преклонных лет, переходя улицу в запрещённом месте, вдруг заспешила, трусцой побежала к тротуару, но споткнулась о бордюрный камень и упала на колени в лужу, выпустив из рук свою ношу. Тереска сегодня любила всех людей, а угодивших в беду особенно. Полная сочувствия, она тут же кинулась к старушке, чтобы поднять её. С другой стороны к пострадавшей подбежал какой-то молодой человек.

— Яйца! — в отчаянии стонала старушка. — Езус-Мария, целых пятнадцать штук! Разбились!

По мокрому тротуару раскатились лимоны, картофелины, свёкла и множество каких-то пакетиков и свёртков. Подняв старушку, Тереска и молодой человек принялись собирать продукты, стряхивая с них воду и грязь. Тереска вытащила из портфеля пластиковый пакет, в котором носила школьный завтрак, а молодой человек вынул из кармана газеты.

— Спасибо, спасибо, — рассыпалась в благодарностях спасённая старушка. — Вы так любезны, это так редко у молодёжи в наши дни. Большое спасибо.

— Нельзя перебегать дорогу в таком месте, — ласково укорял её молодой человек тёплым голосом. — Очень сыро, машины тормозят с трудом.

— Гонят как сумасшедшие! — с обидой пожаловалась старушка. — Пешехода считают ни за что. Какая им разница, сыро или нет, они под крышей, на них и дождь не каплет. А вот людям сыро, да ещё и грязно и скользко, у машины четыре колёса, а у человека всего две ноги…

Молодой человек собрался было возразить, но старушка продолжала дальше:

— А все из-за этой слякоти, такой дрянной погоды. .

— Что вы! — невольно запротестовала Тереска, искренне убеждённая в обратном. — Погода просто замечательная!

И старушка, и молодой человек взглянули на девушку с неподдельным изумлением и на какой-то миг обоим показалось, что серенький денёк и вправду озарился солнцем — прозрачные зеленые глаза светились, излучая радость, юное прелестное лицо казалось воплощением весны, а сияющая счастливая улыбка побеждала тучи и дождь. Молодой человек так ею залюбовался, что позабыл о свёкле, которую укладывал в пакет.

В этот момент и Тереска взглянула на него внимательно. «Какой красивый!» — отозвалось что-то у неё внутри. Гораздо старше, чем она, лет двадцать или чуть побольше, волосы тёмные, загорелое лицо с правильными мужественными чертами и редкой красоты глаза — синие, отливающие сапфиром, с блеском. Таких красивых глаз Тереска не видывала ни разу. К тому же строен, широкоплеч, высок. Одет прекрасно. «Если бы не Богусь…» — снова что-то отозвалось в Тереске.

«Что за очаровательное создание!» — в унисон отозвалось что-то в объекте Терескиного восхищения. Неведомо почему, ему представилось озеро под ветром и солнцем. Не отрывая глаз от Терески, он вдруг принялся заворачивать свёклу в газеты.

Старушка, ничего не понимавшая в правилах уличного движения, во многом другом знала толк благодаря богатому жизненному опыту. С добродушной улыбкой она отобрала овощ у молодого человека.

— Большое спасибо, теперь я справлюсь сама. А вам хочу пожелать счастья на новом отрезке жизни. Такая прелестная пара!

Молодые люди одновременно очнулись, оторвав глаза друг от друга. Молодой человек на минуту лишился дара речи, а Тереска весело рассмеялась.

— Благодарим, вы очень любезны, — ответила она. — Мы постараемся ваше пожелание выполнить.

Её радостная беспечность была заразительна. Молодой человек тоже рассмеялся и поклонился.

— Готов признать вашу правоту, — сказал он. — Погода, действительно, замечательная!

Счастье било из Терески лучами, когда она бежала домой, перепрыгивая через лужи. Ей становилось весело от их вида. И от пожеланий старушки, и от воспоминаний о молодом человеке, который так восхищённо на неё смотрел.

— Твоя дочка с каждым днём хорошеет, — заметила пани Марте сестра, явившаяся к ним сразу после обеда.

— Это она от счастья, радуется подарку, — пояснила пани Марта с улыбкой. — Мы дознались от Шпульки, что Тереска давно мечтала о магнитофоне.

К вечеру беззаботное счастье стало уступать место волнению и даже тревоге. Собралась уже вся семья, пришла Шпулька, пришёл кошмарный кузен Казик с длинным красным носом и свежим прыщом, ещё более отощавший и ещё более претенциозный, чем обычно. Петрусь, сынок тётки Магды, уже успел сунуть руки в салатницу и хорошенько повозиться в салате. Янушек не вынес ожидания и полакомился половиной апельсиновых цукатов с торта, а Богуся все ещё не было. Всеми силами Тереска пыталась оттянуть начало праздничного ужина, но причины для промедления почти иссякли.

— Ты Богуся ждёшь? — вполголоса спросила Шпулька, отведя подругу в сторонку, потому что усилия Терески, ускользавшие от внимания домашних, для Шпульки были ясны, как день.

Даже Шпульке не могла признаться Тереска, с каким волнением она его ждала.

— Да, нет, — небрежно обронила она. — Я вообще сомневаюсь, сможет ли он выбраться из Вроцлава.

— Тогда, ради Бога, зови гостей к столу, а то Петрусь ликвидирует весь ужин. А мне так хочется попробовать фаршированную рыбу!

Петрусь и впрямь не без успеха прокалывал вилкой яйца в майонезе. Одну половинку ему даже удалось спихнуть с блюда на стол.

— Если я сломаю свинёнку руку, что мне будет? — тихонько поинтересовался Янушек.

— Придётся ехать с ним в травмпункт и ужина мы не отведаем, — поспешила ответить Шпулька. — Лучше его не трогать.

— Детям вообще рекомендуется предоставлять полную свободу, — менторским тоном начал кузен Казик. — Новейшие открытия психоанализа…

Кузена Казика прервал звонок, звонили у калитки, и Тереска чуть не упала в обморок. В ней что-то взорвалось. Сердце покинуло грудную клетку и обосновалось где-то в горле, ноги пристыли к полу, шея окостенела, не позволяя повернуть голову и кинуть взгляд в окно на тропинку.

— Тереска, к тебе гость! — крикнул из прихожей пан Кемпиньский.

Внезапно избавленная от странного паралича, Тереска сорвалась с места. С величайшим трудом ей удалось не промчаться в прихожую вихрем. Она была так уверена, что это Богусь, так не ждала никого другого, что разочарование поразило её точно громом. Словно на неё обрушилась гора. Ей сразу захотелось плакать.

Януш. Её поклонник. Интересный, тактичный, ненавязчивый, сейчас он был ей донельзя противен. Она ненавидела его от всего сердца только за то, что он не Богусь. Смотреть на него не могла. С трудом выдавила из себя слова благодарности за открытку и конфеты. Она в рот этих конфет не возьмёт!

— Видимо, наш последний гость пришёл, — с облегчением выкрикнула тётка Магда, последние десять минут убиравшая ножи из пределов досягаемости Петруся. — Пора наконец за стол!

К черту! Все к черту! — безнадёжно повторяла про себя Тереска, внезапно растеряв все прочие слова. С вершин своего беспокойного счастья она летела на дно тупого отчаяния. Богуся нет. И не будет…

Свет внутри неё погас, и мир сразу потемнел. Впрочем, в Тереске ещё жила слабенькая надежда. В девять вечера от неё осталась только тень. В десять стали расходиться гости. В одиннадцать наступил конец. Конец именин, конец надежды, конец света. . Тереска героически выдержала застолье, с отчаянием в глазах, но удерживая на лице улыбку, от которой ломило мышцы щёк. Она продолжала улыбаться, поднимаясь наверх и только в ванной позволила себе расслабиться.

На следующий день было воскресенье, и надежда на встречу снова расцвела. Ведь мог же Богусь приехать поздним вечером, в таком случае его визита надо ждать сегодня. На улице моросил дождь, оправдывая её неохоту выходить из дома. Она прождала весь день…

В понедельник, вернувшись из школы, она нашла открытку с поздравлением. Дошедшие издалека две фразы пролились бальзамом на её тяжко страждущую душу. Только теперь она почувствовала, в каком страшном напряжении жила — со стиснутыми зубами и нервной дрожью, обосновавшейся где-то внутри неё. Именинная открытка подействовала на Тереску словно успокоительное средство.

Значит, все-таки? Значит, он не явился не потому, что не пожелал, а потому что никак не смог выбраться из своего Вроцлава! И разумеется, он сам об этом сожалеет, ведь если бы не сожалел, то и писать не стал бы. Его же никто к этому не принуждал! Открытку он выслал ещё в среду. Он во Вроцлаве, он хотел, но не смог приехать. Он не забыл её.

Мысль о том, что и она может написать ему, выслать летние фотографии, одна мысль о том, что она выведет на конверте его имя, стала для неё грустным утешением. Правда, Богусь обратного адреса не указал, но ничего страшного, ведь он скоро напишет снова. И укажет адрес. А может, приедет ко Дню Всех Святых. Ведь должен же он когда-нибудь приехать…

После ненастья установилась погожая золотая осень, словно это был не ноябрь, а август. Тереска возвращалась домой, безжалостно топча опавшие листья. Она чувствовала досаду и усталость.

«Ненавижу этих сопливых оболтусов, — думала она. — Ненавижу репетиторство. За что мне такие муки? Ненавижу все!» Богусь на Всех Святых не приехал и не написал. Не подавал признаков жизни. Зато у Кристины дела пошли на лад. Она расцвела от счастья, каждый вечер её поджидал у школы жених, и от этого Тереске делалось ещё грустнее. Её тоже мог бы кто-нибудь поджидать… Не кто-нибудь, разумеется, а только Богусь! Януш готов поджидать её хоть целый день, но он ей не нужен. И этот кретин, кузен Казик, тоже… Ирония судьбы.

Непереносимее всего для неё было собственное бессилие. Тереска ничего не могла сделать или разузнать, она никак не могла повлиять на их отношения. Конечно, если очень постараться, можно раздобыть его адрес через общих друзей или знакомых. Даже через родственников!

Но как она ему напишет, если он ей адреса не давал, нельзя же навязываться так явно, в конце концов есть и у неё своя гордость…

В нескольких метрах впереди Тереска вдруг углядела свою дальнюю кузину Басю, — она как раз переходила улицу. Маленькая, худенькая черноволосая кузина обладала неукротимым нравом. В данный момент она с усилием толкала перед собой глубокую детскую коляску, чему Тереска очень удивилась. Васиному малышу было уже три года, его в такую коляску не уместишь. Неужели у неё опять младенец? Домашние ничего про это не говорили. Впрочем, они с кузиной не виделись уже давно.

Она догнала Басю в тот момент, когда та в нерешительности остановилась перед спуском на улицу Дольную, поглядывая то на ведущие вниз ступеньки, то на проезжую часть.

— Как дела? — оживлённо спросила Тереска. — Ты что, ещё одного родила?

Она заглянула в коляску и поперхнулась. Там лежало нечто, прикрытое одеялом, из-под которого торчали чёрные тряпки. На миг Тереске представилось даже, что Бася отвозит куда-то трупик новорождённого, и у неё перехватило дыхание.

— Тебя мне сам Бог послал! — выкрикнула Бася, явно чем-то расстроенная. — Как поживаешь? Ради Бога, помоги мне как-нибудь съехать вниз! Черт бы побрал эту коляску!

— А что там? — спросила ошарашенная Тереска, пытаясь прийти в себя. — Ребёнок?

— Какой ещё ребёнок! Неужели я стану заворачивать ребёнка в поганые тряпки? Скажешь тоже! В коляске песок.

— Какой ещё песок?

— Ты забыла, что такое песок? Обыкновенный песок, со стройки. Потому и приходится его прикрывать. Такой тяжёлый, будь он проклят! Помоги мне съехать вниз с этого ската, а то меня удар хватит.

Тереска, рассудив, что вопросов лучше не задавать, начала действовать.

— Да не туда! Ступеньки нам ни к чему, мы загремим по ним вместе с коляской, это как пить дать! Двигай на проезжую часть!

Бася, взглянув на лестницу, подтянула к себе коляску, передними колёсами уже съехавшую на первую ступеньку, и подтолкнула её к дороге — вдоль проезжей части шёл узенький тротуарчик для пешеходов.

— Мы ремонт делаем, — наконец пояснила Бася. — Стенку передвигаем, переделываем кухню и ванную. Все, что требуется, нам удалось купить. Кроме песка. Песок приходится воровать. Раньше я его набирала со стройки неподалёку от нас, но там песок уже весь вышел, и приходится красть тут, за Пулавской.

Тереска молчала, потому что не находила слов. Глаза у кузины были совершенно дикие.

— Я сюда прихожу и притворяюсь, что играю в песочек с Юречком, а сама потихоньку высыпаю песок в мусорные ведра, они у меня тут, в коляске. Юречка я потом оставляю у одной знакомой старухи. А работяги, что нам ремонт делают, все время подгоняют, все время им песка не хватает. Настоящее пекло!

Совместными усилиями они поставили коляску одним колесом на тротуарчик, а другим на проезжую часть. Придерживая её, они стали осторожно спускаться вниз.

— Ну и тяжеленный же этот песок! — заметила Тереска. — Тут небось килограммов сто?

— Самое меньшее, — мрачно подтвердила, но затем сочла нужным уточнить: — Тут пятьдесят кило, я взвешивала.

— Неужели ты каждый день за песком ходишь?

— Оборачиваюсь два-три раза. Тереска придержала ногой вильнушее в сторону колесо.

— Как же так? — недоумевала она. — А муж твой что делает?

— Муж! — прорычала Бася. — У меня не муж, а свинья паршивая1 На глаза ей навернулись слезы ярости, она резко дёрнула коляску, колесо которой угодило в выбоину, взбешённая Бася рванула свою тачку со всей силы — коляска перескочила через выбоину и, вырвавшись у неё из рук, помчалась вниз.

— Осторожно! — закричала Тереска. — Господи спаси!

Коляска, съехав с тротуарчика, мчалась по проезжей части, стремительно набирая скорость.

— Лови её! — завопила Бася.

Не обращая внимания на встречные машины, Тереска кинулась следом за коляской. У неё, правда, хватило ума перебежать на другую сторону, на настоящий тротуар. Тяжело нагруженная коляска оказалась прекрасно сбалансированной, она мчалась вниз уверенно, не теряя равновесия. Съезжавшие сверху машины при виде столь оригинального транспорта, тормозили со страшным скрежетом. Бася, не успевшая сразу перебежать дорогу, оставалась где-то позади, отстав метров на двадцать от Терески.

В этот момент снизу, на той же стороне улицы, появилась Шпулька, чуть не сгибаясь под тяжестью сделанных покупок — ей удалось очень удачно сторговать у огородника корнишоны и тыквы, за которыми её послали. Ещё издалека она заметила Тереску в обществе кузины, они спускались вниз, придерживая детскую коляску. Кузину эту Шпулька знала и знала, что у неё есть ребёнок, но возраста малыша не помнила, посему коляска её не удивила. При виде Терески она вздохнула с облегчением, подумав, что та поможет ей дотащить до дома тяжёлый груз — тыква была такой громадной, что не поместилась в сумку, и она несла её в обнимку, а для корнишонов и прочей мелочи требовалась третья рука. Она на миг остановилась, чтобы поправить свой груз, выскальзывающий у неё из рук, а когда снова посмотрела вверх, глазам её представилась душераздирающая картина. По середине проезжей части неслась вниз одинокая детская коляска, стремительно набирая скорость. За ней неслась Тереска с развевающимися волосами, а следом порядком отставшая от неё Бася. Обе испускали дикие вопли. Немногочисленные прохожие останавливались и тоже поднимали крик, размахивая руками. Шпулька замерла от ужаса.

— Тереска заметила её в тот момент, когда коляска проносилась мимо.

— Лови её, быстрее! — выкрикнула она. — Да пошевеливайся ты, ради Бога!

«Младенец! — пронеслось в мыслях у Шпульки. — Господи Иисусе, там же младенец, он погибнет!» Выронив из рук сумки и тыкву, Шпулька ринулась вниз. Зрелище становилось все более выразительным. Коляска по загадочным причинам, вместо того чтобы ехать прямо и въехать на тротуар, на повороте свернула, упрямо оставаясь на проезжей части, но теперь придерживаясь левой стороны. Машины, поднимавшиеся вверх, тормозили с визгом и застывали в невообразимых позах. Один из водителей не успел затормозить и слегка толкнул разогнавшуюся коляску сзади. Этого хватило, чтобы коляска ещё резче вильнула влево и с каким-то странным металлическим дребезжанием врезалась в фонарь. Из кучи останков выпрыгнуло одно колесо и, весело подскакивая, помчалось дальше.

Шпулька первая подбежала к остаткам коляски, и ей стало плохо. Колени подогнулись, в глазах потемнело: ладонью и лбом прислонившись к фонарю, она никак не могла собраться с силами, чтобы взглянуть на результаты страшной катастрофы. Улица, только что пустынная, наполнялась людьми, потому что не водится в Варшаве таких пустынных улиц, где по случаю сенсации не собралась бы толпа, маленькая или большая. Из машин выскакивали водители и пассажиры. Шофёр, толкнувший коляску, затормозил чуть дальше и теперь старался изо всех сил, чтобы его миновал суд линча. Судя по крикам, доносившимся оттуда, было ясно, что живым ему из этой передряги не выбраться. Тереска подбежала к Шпульке.

— Все! — выдохнула она тяжко. — Пропала коляска!

— И это мать? — рычал кто-то сзади. — Она, она во всем виновата!

— О Езус-Мария! — пронзительно запричитал кто-то сзади. — Младенчика задавили!

— Где она?!

Вопли становились все яростнее, все истошнее, ясно указывая на возраставшую враждебность толпы. Тереска, не чуявшая за собой никакой вины, не обращала на них внимания. Увидев, что Шпульке плохо, она сразу догадалась, в чем дело.

— Успокойся, глупая! — закричала она, пытаясь оторвать Шпульку от фонарного столба. — Не было там никакого младенца! В коляске был песок!

Шпулька подняла голову и взглянула на Тереску безумным взором.

— Как это?

— Очень просто. Песок и мусорные ведра! Не лить же тебе слезы из-за мусорных вёдер! Опомнись и рассуждай логически.

Собравшаяся же толпа категорически не желала мыслить логически, а возбуждалась все больше. Крики становились все более кровожадными, причём объектом всеобщей ярости оказалась Тереска: все видели, как она с воплями мчалась за коляской, посему за преступную мать приняли её. Юный возраст виновницы трагедии лишь усугублял возмущение.

Снизу к толпе скорым шагом приближался милиционер. Одновременно с ним к месту происшествия прорвалась наконец Бася. Она заметила блюстителя закона и тут же приняла решение. Отдёрнув Тереску и Шпульку от фонаря, она шёпотом приказала:

— Бежим! Милиция тут! А песок краденый!

Тереска перестала растолковывать Шпульке ситуацию, которая и вправду становилась слишком опасной. Она без промедления схватила Шпульку за руку и силой выволокла её из толпы, увлекая за собой.

— Корнишоны! — вырываясь, вопила Шпулька. — Я оставила корнишоны и тыкву!

Проезжая часть улицы напоминала Содом и Гоморру. Толпа кинулась к милиционеру, требуя немедленного ареста преступницы, погубившей собственного ребёнка. Милиционер принялся осторожно осматривать останки коляски. Толпа замерла и, затаив дыхание, следила за его действиями.

Благодаря этому, Шпулька, Тереска и Бася благополучно перебрались на другую сторону улицы, пробежали несколько метров и, подхватив брошенные Шпулькой сумки и треснувшую тыкву, помчались в сторону рынка. И только добравших до ступенек, расположенных за базаром, они почувствовали себя в безопасности.

— Ну, с плеч долой! — злорадно проговорила Бася. — Коляску удар хватил, песок мне возить не в чем, а в руках его носить не стану. Пусть Мачек что хочет, то и делает!

Шпулька, отдышавшись и придя в себя, потребовала объяснений. Выслушав рассказ, она одобрила Ба-ино поведение.

— Разумеется, это был единственный верный подход. Не объяснять же толпе, что в коляске был не младенец, а краденый песок. Они бы потребовали рассказать всю историю с подробностями. А тут милиция!

Тереска кивнула.

— Так что же случилось с Мачеком? — спросила она. — Ты успела сказать, что он свинья, и тут коляска помчалась, а мы следом. Так, значит, все из-за него?

— Конечно, из-за него, — подтвердила Бася. — Но придётся с ним помириться или… Вам в какую сторону? Налево? Мне тоже, пора за Юречком идти. Так вот, дорогая, опасно ударяться в амбицию, гордость до добра не доводит, от неё одни неприятности. Мы с ним поругались, он на меня обижен, я на него, кто прав, кто виноват, не разберёшь… Допустим, зря я отвернула кран в подвале, когда чинили раковину, я не спорю, арматуру из стен повырывало и штукатурка осыпалась, но ведь это ещё не повод устраивать мне скандалы! Да ещё при людях!

— Так в конце концов кто на кого обижен — ты на него или он на тебя?

— Конечно, он на меня. Я швырнула в него куском крана и сказала, что сам он лентяй и неумёха. Так он на меня так взъелся, всю работу на меня взвалил! Может, я тогда ему и ещё пару слов сказала, а он мне: раз ты все умеешь, то и крутись сама… Ладно, помирюсь с ним, пускай теперь он за песком побегает. Надрывалась целых два дня и все насмарку!

— Зачем же ты надрывалась? Ты бы перед ним извинилась…

— Вот ещё! Извиняться! Я вообще с ним не разговаривала! Таскала на себе песок… пусть видит! Он даже перепугался и все ждал, чтобы я первая заговорила… Теперь я сама на себя дивлюсь, зачем мне было маяться с этим песком? Эти самые амбиции потом выходят боком, так и знайте!

На Дольную въезжали машины, выбравшиеся наконец из пробки, образовавшейся на месте катастрофы.

— Ни за какие блага больше я в этих местах не покажусь! — твёрдо объявила Шпулька. — Как бы не опознали во мне подругу преступной матери!

— До чего же глупы люди! — недовольно отозвалась Тереска. — Чуть меня в куски не разорвали! И никто даже не удосужился посмотреть, что лежит в коляске.

— Все были уверены, что там ребёнок. Кто ж с таким рёвом гонится за помойными вёдрами?

— И ведра мои пропали, — посетовала Бася. — Нет ничего страшнее разъярённой толпы. Стихия! Ну пока, я пошла за ребёнком. Передай от меня привет родителям. И бабуле. И всем, всем…

— Иногда она бывает очень рассудительной, — задумчиво проговорила Шпулька, глядя вслед удаляющейся Басе. — Она мне нравится. Ну что, поможешь мне дотащить груз до дома?

— В последнее время меня только на это и употребляют, — проворчала Тереска, — все время помогаю кому-нибудь таскать тяжести. Басина коляска оказалась слишком резвой, интересно, что выкинет твоя тыква.

— Моя тыква поведёт себя спокойно… Ах, как я мечтаю хоть недельку пожить спокойно, мне так хочется поскучать…

— А почему тебе не удалось поскучать на прошлой неделе?

— Из Гданьска приехал Зигмунт и объявил, что собирается жениться. Такой поднялся скандал…

— Ещё бы! Ведь Зигмунту только девятнадцать…

— В этом и загвоздка. Если бы ему было двадцать девять, никто бы и слова против не сказал. Он надеялся родителей уговорить, но они все-таки его переубедили. Только этот скандал прекратился, начался другой… Из-за шпагата…

Тереска оживилась.

— Из-за какого шпагата? Ты мне ничего не говорила.

— Да я не успела, эта проклятая контрольная по физике все у меня вышибла из головы. Так вот. Вернулся мой отец с работы весь промокший, тогда дождь лил, и куртка со спины была хоть выжимай. Он взял и повесил куртку к печке, чтобы она подсохла. А потом вернулся Зигмунт, жениться он уже раздумал и весь промок. Все спали, и он тихонько повесил к печке свои носки, потому что на смену лишней пары не прихватил. Стирать не стал, чтобы не шуметь, так и повесил — мокрые, грязные и в дырках. Чтоб не упали, он привязал их шпагатиком к куртке отца, к хлястику, а отец с утра пораньше уехал на работу в этой куртке. Весь маршрут проехал девятнадцатым трамваем и только на конечной остановке кто-то ему сказал: проше пана, у вас сзади хвост, то есть те самые носки, привязанные шпагатом. Отца чуть удар не хватил. Он хотел Зигмунта придушить, когда вернулся, но тот уже успел смыться в Гданьск.

— На босу ногу?

— Нет, в отцовских носках. Поневоле начнёшь мечтать о скуке!

— Об этом и не мечтай! Мы с тобой должны сдать спортивные нормы по плаванию и получить водительские права.

Шпулька чуть не выронила тыкву.

— С ума сошла! Это ещё зачем?

— Я прикинула, что если мне удастся раздобыть ещё один урок и вести себя экономно до конца года, то можно будет купить складную байдарку. И поплыть в каникулы по Висле в Гданьск или на Канал Августа, помнишь, какая там прекрасная земляника? Пора нам выбраться из этой трясины и зажить наконец по-настоящему! Да, и ещё палатку надо купить.

Шпулька смотрела на неё с нескрываемым ужасом.

— А водительские права для чего?

— Водительские права на всякий случай. Может, нам потом и мотоцикл удастся купить. По моим подсчётам это будут самые дешёвые каникулы. У крестьян можно подзаработать, на сенокосе или жатве, можно ловить рыбу и собирать малину.

Шпулька, поудобнее перехватив тыкву, поглядела вдаль.

— А ты хоть одну рыбину в жизни поймала? — осторожно поинтересовалась она после некоторого молчания.

Тереска со вздохом кивнула головой.

— Поймала, даже целых две штуки. У меня отец рыбак, ты же знаешь. Года три назад, точно не помню где, на каком-то озере мы с ним вместе ловили рыбу. Мои рыбки были не очень большие, а одна, здоровенная, как лошадь, у меня сорвалась. Так что рыбу я ловить умею. А уж с грибами и всем прочим нам управиться раз плюнуть.

Шпулька тоже испустила вздох, но гораздо более глубокий, чем Тереска.

— Не знаю, каким богам молиться, чтобы они вернули тебе твоего Богуся, — мрачно проговорила она. — Куда этот кретин подевался? Будь он здесь, ты бы денег экономить не стала, а тратила бы их напропалую, на духи, на парикмахерскую, на тряпки, ничего бы не накопилось, и я бы себе поживала спокойно. А тебе и времени бы не хватило ни на плавание, ни на уроки, ни на водительские права. Боже, Боже, за какие грехи мне такие муки?

— Погоди, вот он тебя накажет, влипнешь по глупости в какую-нибудь историю и угодишь в тюрьму, — не на шутку разозлилась Тереска. — Там ты сможешь пожить спокойно и даже поскучать. Или паралич тебя хватит под старость, будем себе спокойненько разъезжать в инвалидной коляске. Разве можно тратить время на покой и скуку, ведь мы же живём только раз и должны все успеть сделать! Пора поторапливаться.

— Вовсе я не хочу все успеть! — запротестовала Шпулька. — Кое-что я сделать успею, с меня хватит. Нельзя же хотеть всего.

— Хотеть надо как можно больше, потому что всего ни за что не получишь, но чем больше хочешь, тем большего добиваешься. Добиваться всего надо самому, чтобы от других не зависеть. Возьмём Басю к примеру…

Они незаметно добрались до Шпулькиного дома, остановились во дворе, уселись за шаткую лавочку, расположенную под волейбольной сеткой.

— В жизни невозможно быть абсолютно самостоятельной! — воскликнула Шпулька. — Разве что каким чудом… Бася не богатырша, а её муж возьмёт ведра с мусором и отнесёт куда требуется…

— Не с мусором, а с песком.

— И с песком отнесёт. А она что? Под силу ей таскать такие тяжести?

— А она наймёт себе человека, который будет ей таскать тяжести.

— Ну да, наймёт. За что?

— За деньги, — со злостью огрызнулась Тереска, и обе внезапно замолчали, уставившись друг на друга. Шпулька тяжко, как кузнечный мех, вздохнула, поправила на коленях тыкву и покрепче прижала её к себе. Тереска, грустно покачав головой, с обидой сказала:

— Нет, ты посмотри, все в эти проклятые деньги упирается. Мир так по-дурацки устроен… Шпулька опёрлась подбородком о тыкву.

— Ну ладно, — зловеще сказала она. — Допустим, поплывём мы на этой байдарке, а жить станем в палатке. Нападут на нас хулиганы и что? Пригодятся тебе твои деньги, даже если они у тебя заведутся? Станешь в них швыряться бумажками?

— Хулиганы бы не обиделись, — пробурчала Тереска. — Глупенькая ты, сама себе создаёшь проблемы. Можно записаться на курсы дзюдо. Можно взять с собой мясницкий нож. Или финку. Или старый штопор моего брата… рекомендуется для глаз.

— Или дрессированную гадюку. Или автомат. Или огородиться колючей проволокой и пустить по ней ток…

— Я ей про дело, а она про козу белу! Мы же про самостоятельность говорили!

— Я не собираюсь быть абсолютно самостоятельной, — твёрдо заявила Шпулька. — В ограниченных пределах, пожалуйста, а полностью ни в коем случае. И тебе тоже не советую.

— Я во всяком случае попробую. Посмотрим, как мне это удастся и в каких пределах…

Встреча с Басей оказалась для Терески поворотным пунктом. Замечание насчёт амбиций прозвучало вовремя. Впереди забрезжил слабенький свет надежды. Ложные амбиции… Точно, от них одни неприятности. Неуверенность в чувствах Богуся стала невыносимой. Тереска решила хоть что-нибудь о нем разузнать, раздобыть его адрес, начать действовать, иначе она умрёт от удушья, разорвётся на куски или сойдёт с ума. У Терески были его снимки и в любом случае она обязана была их отослать. Вот именно, что обязана! Посему она имела святое право разузнать его адрес, в этом не было ничего унизительного.

«Обманываю себя, — безжалостно уличала собственное лукавство Тереска. — Конечно, снимки только предлог. Я обманываю себя так нагло, что не имею права руки себе подать».

Однако принятое решение и возможность действовать, принесли ей такое облегчение, что она решила пока что к себе не придираться. Она ещё не знала, как поступит, но сама обретённая свобода выбора подействовала на неё живительно. Любое известие о Богусе было лучше полной неизвестности, в которой она пребывала. Будь что будет! — думала Тереска, отправляясь с визитом к другу Богуся.

Збышека она выбрала по нескольким причинам. Во-первых, она считала его очень симпатичным, во-вторых, на турбазе он принадлежал к числу самых близких друзей Богуся, а в-третьих, он тоже собирался поступать в медицинский институт. К ней он относился благожелательно, не обижаясь на то, что она вырвала Богуся из компании. Жил он неподалёку, в сентябре она встретила его на улице и узнала, что его приняли в институт. Тереска имела полное право навестить его и даже приготовила несколько фотографий, сделанных на турбазе.

Вечер был холодный, хмурый и мокрый, словно погода припомнила наконец, что уже ноябрь, и перестала притворяться летом. Шёл дождь.

Збышек, худенький голубоглазый блондин с подвижным, всегда готовым к смеху лицом принял Тереску так, словно её внезапный визит был для него огромной радостью. Тереска с благодарностью подумала о плодах хорошего воспитания. Терескин зонтик, с которого стекала вода, они с весёлым смехом устроили в ванной, а потом он угостил её апельсиновым соком, рассказал о первых студенческих впечатлениях, поинтересовался, как её дела. Её рассказ об обвинении в детоубийстве жизнерадостный Збышек сопровождал взрывами смеха и очень любезно поблагодарил за снимки.

— Для Богуся у меня тоже есть, — оживлённо проговорила Тереска, стараясь унять биение сердца. — Он ведь сейчас во Вроцлаве?

— Ну что ты! — ответил Збышек и рассмеялся. — С Богусем такая история приключилась, каких на земле уже не бывает!.. Он перевёлся в Варшаву.

— Не может быть! — перебила его Тереска, не сумев сдержать изумления. — Все-таки удалось? И давно?

— Да почти в начале учебного года, в первых числах октября он устроил себе перевод в Варшаву. Четырнадцатого уже явился первый раз на лекции. Он ушёл, снял однокомнатную квартирку и пытается примкнуть к золотой молодёжи.

— Зачем? — спросила Тереска, с трудом переведя дыхание.

— Затем, что он влюбился. Такая потеха, помереть можно! Встретил в «Орбисе» девушку, а потом гонялся за ней по всей Польше. В «Орбисе» он купил ей билет до Кракова на тот самый поезд, которым собирался ехать сам, надеялся, что они поедут вместе, а оказался в одном купе с её бабушкой. Он наладил со старушкой дипломатические контакты, узнал, что внучка собирается в Познань, и прямо из Кракова махнул туда. А девушка, как оказалось, уже успела вернуться из Познани в Варшаву. Дальше идут сцены как в романе — он с цветами и конфетами таскался к бабушке, чтобы узнать у неё варшавский адрес внучки, врал как по нотам, даже асом контрразведки притворялся, но адрес девушки в конце концов достал. Достал и пропал. В могучем порыве чувства или несказанной глупости — точно пока не установлено — устроил себе перевод в Варшаву неведомо каким чудом. На лекциях бывает, но видно, что телом он тут, а душой — в местах иных… Тебе не холодно?

Необходимость справляться с удушьем и тяжестью в области желудка, при этом сохраняя прежнее выражение на лице, довела Тереску до дрожи. Она с силой стискивала зубы, чтобы не допустить их стука. Смысл рассказанной Збышеком потешной истории пока что полностью до неё не доходил, она осознала только, что случилось нечто ужасное, какой-то катаклизм, землетрясение, затмение солнца, катастрофа, взрыв галактики. Сейчас надо было все выслушать и все вытерпеть, думать можно потом.

— Нет, — ответила она с усилием. — То есть да, я чуть-чуть озябла, на улице такая мокрень. Интересно, как она выглядит.

— Может, напоить тебя горячим чаем?

— Нет, благодарю, не стоит, мне скоро уходить. Интересно, как она…

— Худая, чёрная, должен признать, весьма эффектна, только слишком уж малюется. Мне это не нравится, зато Богусю очень по вкусу. Я их как-то видел вместе, Богусь с неё не сводит бараньих глаз. Здорово его забрало!

Збышек беспечно рассмеялся. Тереска выдавила из себя какой-то звук, имитирующий смех. До сей минуты её не покидала надежда, что, может, это какая-то другая, не та из «Орбиса»… Она почувствовала, что больше не в силах притворяться.

— Мне пора, — нервно сказала она, срываясь со стула. — Я забежала на минутку, у меня ещё полно дел. Позвони как-нибудь.

— Обязательно, ты тоже звони. Подожди, ты зонтик забыла!

Дождь падал равномерно и монотонно. Мокрые шоссе и тротуары блестели в свете фонарей. Молодой человек, появившийся из-за утла улицы, увидел её на противоположной стороне — она шла медленно, ссутулясь, понурив голову. Зонтик её закинулся на спину, вода стекала с мокрых волос на лицо. Девушка казалась воплощением отчаяния. Молодой человек вспомнил, что уже видел её однажды, только тогда ярко светило солнце… Нет, ничего подобного, тогда тоже лил дождь, светило не солнце, а её глаза. Видимо, с ней случилась беда, а может кто-то обидел. Молодой человек с досадой подумал о неотложном деле, не позволявшем ему подойти и предложить помощь…

Тереска только тогда поняла, что зонтик закинулся назад, когда вода стала стекать с мокрых волос за воротник. Она подняла зонт над головой, но затем забросила его назад.

«Пускай течёт, — подумала она злорадно, — по крайней мере не будет видно, что лицо заплакано…» Слезы текли у неё из глаз столь же обильно и непрерывно, как дождь. Ноги ступали по лужам, но она шла, не обходя их, тяжёлым и медленным шагом. Погода была под стать её чувствам.

Все кончилось резко и необратимо. Угасли всякие надежды, к чертям пошли глупые мечты. В день именин Богусь был в Варшаве… Все время он был в Варшаве… Девушка из «Орбиса»… Нет, это уж слишком!

Плакал весь мир, плакало разбитое сердце Терески.

Невозможность уединиться в какой-нибудь каморке или подвале, спрятаться, как прячутся больные звери, переполнила чашу горечи. Даже погоревать спокойно было негде и некогда.

Тереске казалось, что после —такого удара она не оправится до конца жизни. О самоубийстве она почему-то не помышляла, зато была твёрдо убеждена, что остаток своих дней проведёт в воспоминаниях о погубленной любви.

Вернувшись в тот дождливый вечер домой, она пыталась биться головой о стенку, но быстро свои попытки прекратила, потому что шершавая штукатурка обдирала кожу на лбу, к тому же стук вызывал гул и сотрясения всего дома и только украсил её лоб не замедлившей вскочить шишкой.

Ни школы, ни репетиторства бросить было нельзя. Окаменеть в отчаянии, укрыться под чёрной вуалью — о таком даже мечтать не приходилось. Неблагоприятствовавшие горю обстоятельства в скором времени привели к тому, что Тереску охватила ярость.

Ярость эта имела всяческие последствия, но удивительнее всего отозвалась в даваемых ею уроках. Содержание задач, ставших, пожалуй, слишком оригинальным, привело к тому, что тайны математической науки прочно оседали в мозгах её питомцев. Внезапное улучшение отметок у Мариолки и Тадзика было столь поразительным, что через неделю новые ученики сами пошли ей в руки. Теперь она имела возможность привередничать.

К счастью, все это происходило в школе, а на территории школы состояние духа Терески странным образом улучшалось. Она не противилась дополнительным нагрузкам, а потом уж обязана была держать данное слово. В школе, среди людей и среди дел, отчаяние почему-то теряло свою силу, опускалось на дно души и вылезало на поверхность только в одиночестве, быстро заполнявшимся тоскливыми думами. Сидя за столом в тишине своей комнаты и глядя в окно на голые деревья и холодный заплаканный мир, Тереска чувствовала себя смертельно, безнадёжно, безгранично несчастной.

«Странно, — подумала она, оторвав мысли от этого придурка, примкнувшего к золотой молодёжи, от этого Генриха де Валуа, — в школе мне почему-то лучше. Там меня все время подталкивают и подгоняют, заставляют действовать. Как только я перестаю думать, мне сразу делается лучше… Значит, надо действовать, не хочется, но надо… чем заняться, Боже, чем мне заняться?» На сей раз колка дров не спасёт — работа не занимает ум, мысль движется своим путём, направленным в отчаяние. Школа? Школа не ахти какое развлечение. Репетиторство то же самое, хотя за уроки получаешь деньги. Но деньги приятно не зарабатывать, а тратить… На тряпки, на косметику… Для кого?..

Мысль, что ей не для кого делаться красивой, подействовала на неё столь угнетающе, что Тереска тут же постаралась от неё избавиться. Милиция! Что с бандитами?? Бандитов, кажется, побрали черти, черти побрали всех и не для чего жить на свете… Но все равно надо придумать какое-то средство от несчастья. «Не хочу быть несчастной и не буду! — думала она с отчаянным упрямством. — Не хочу, и баста!» С участковым они встретились случайно: Тереска возвращалась из школы шаркающей походкой, волоча за собой сложенный зонтик — дождь кончился час назад. Двигавшийся навстречу участковый долго на неё смотрел, ему казалось, что Тереска время от времени пыталась погрозить кому-то кулаком и топнуть ногой. Она заметила его, когда он оказался перед ней.

— Добрый день, — приветливо сказал участковый.

— Ага, вас-то мне и надо, — рассеянно проговорила Тереска, глядя сквозь него. — Там вылетел в окно здоровенный горшок… С цветком. И там мой брат видел ту самую машину. А со стороны Пулавской вывернулся благородный человек, тот, что похож на обезьяну… И может, все это из-за меня, потому что та коробка, которую я пну… о которую я споткнулась, за что-то зацепилась и дёрнула… не знаю что… Как может коробка дёрнуть цветок на четвёртом этаже, но грохот был такой…

Этот бессвязный лепет участковый слушал молча. Странно, но ассоциации, вызываемые в нем словами Терески, выстраивались в логический ряд. Не далее как сегодня утром его молодой подчинённый убивался по поводу отсутствия новых следов терзающего его сердце дела. Участковый терпеливо ему втолковывал, что отсутствие новых следов беспокоит не только его, но и коллег, занятых раскрытием этого дела — нельзя же врываться во все квартиры подозрительного дома и поочерёдно производить в них обыски. Кшиштоф Цегна понимал, что начальник прав, но это его страданий не уменьшало.

Бестолковый Терескин рапорт открывал перед ними новые перспективы.

— Минутку, проше пани, — сказал участковый, — расскажите все это ещё раз и по порядку. Нам лучше всего пойти в отделение и там поговорить. Это же совсем рядом.

Тереска очнулась от своей рассеянности, сделала несколько шагов и, одарив его мрачноватым взглядом, остановилась.

— Дудки, — нелюбезно ответила она. — Ничего я вам не скажу, пока вы не признаетесь, в чем дело. Меня это очень интересует.

Участковый тоже остановился.

— Как это? — удивился он.

— А вот так. Ничего вам не скажу, пока вы мне все не объясните. Пора мне наконец узнать, в чем дело, а главное, меня интересует, бандиты это были или нет. Если не бандиты, то не о чем и толковать, а если бандиты, я все должна про них узнать. Они же на мою жизнь покушаются, а не на вашу!

Участковый взглянул на неё внимательно. Сведения, которыми располагала Тереска, показались ему весьма ценными.

— Хорошо, — согласился он. — Я вам все скажу. Разумеется, они бандиты, все. Подробнее поговорим в отделении. Пошли!

В отделении, для большей непринуждённости, он не стал садиться за стол, а выдвинул стул на середину комнаты. Стул для Терески поставил напротив. Вызванный на разговор Кшиштоф Цегна, удивился странному расположению собеседников и, чуть поколебавшись, поставил для себя третий стул, образовав треугольник. Присутствующие выглядели так, будто собирались начать какую-то игру.

Тереска упрямо требовала своего.

— Говорите, в чем дело, а то не скажу ни слова. Я не судима и ничего противозаконного не сделала. От моего ареста вам не будет никакой пользы.

Участковый решил пойти на некоторые уступки.

— Хорошо, мы посвятим вас в дело. Милиция уже давно разыскивает кое-каких людей. Бандитов этих самых! Всякие у нас есть подозрения, но мы ничего не можем доказать. Неведомо, где они прячут… всякие там запрещённые вещи. Благодаря вам, мы обратили внимание на автомобиль, который принадлежит одному из них. Владелец его, подозреваемый… так вот, благодаря вам мы знаем, что у него есть всякие знакомые. И нас эти знакомые интересуют. Кажется, некоторые из них проживают на Бельгийской. То, что вы видели, может оказаться очень важным, а может нет. Мы должны это проверить.

Тереска внимала ему очень подозрительно. — В жизни не слышала такого мутного объяснения, — заметила она. — Ничего не поняла! В чем их подозревают? В убийствах?

Участковый тоже придерживался мнения, что ещё ни разу в жизни он так бестолково не говорил, однако не выдавать же служебных тайн! . . и.

— Нет, не в убийствах. В… других вещах. Главное, поймать их на месте преступления.

— Какого преступления? Если вы не скажете, что они делают…

— Ладно, будь по-вашему. Это контрабандисты. И валютчики. Чёрный рынок, слышали про такой? Но мы не знаем точно, те ли это люди, тут выплывает и кое-что другое… притоны… для азартных игр. В общем надо все проверить.

— Если вы знаете, кто они и чем занимаются, почему вы их не арестуете сразу?

— Ими занимается другой отдел, мы им помогаем. Знать мало, надо доказать. Да и знаем мы не всех, а только некоторых.

Тереска, внимательно посмотрев на них, перевела взгляд в окно и впала в глубокое раздумье. Она по-прежнему ничего не понимала, ясно только, что какое-то дело все же существует и за него можно уцепиться. Не исключено, что кое-что удастся раскрыть самостоятельно, это может стать очень интересным.

Наконец она вышла из раздумья и несколько раз энергично кивнула головой сама себе.

— Ладно, — сказала она к немалому удивлению участкового, — я расскажу вам все. Так вот…

Она описала происшествие на Бельгийской, точно процитировав случайно подслушанный разговор. Участковый и Кшиштоф Цегна слушали её с неослабевающим интересом.

— А вы помните, какое это было окно? Сможете показать? — спросил Кшиштоф Цегна, не дожидаясь реакции начальства.

— Конечно, могу!

— Едем прямо туда!

— Погоди, — вмешался участковый, и Кшиштоф Цегна, который сорвался с места, снова сел. Участковый призадумался.

— Нельзя действовать вслепую. Если там притон, значит, они туда приходят очень осторожно, раз до сих пор не наследили. Мы тоже должны быть очень осторожны, чтобы не спугнуть их. Во-первых, в штатском. Во-вторых, когда стемнеет. И в-третьих, не мешало бы проверить, нет ли в этом доме другого выхода.

— Так и сейчас можно…

— Двор там есть, — проинформировала Тереска. — А что за двором, не знаю.

— Кроме того, ты знаешь точно, какой дом. Из того, что мы сейчас услышали, выходит, что это не тот дом, в который вносили пакеты, а соседний… И, обратившись к Тереске, участковый спросил: — Так вы согласны нам помочь?

Тереска, слушавшая их с большим вниманием, кивнула головой с такой силой, что аж в шее у неё что-то хрустнуло. Приняв решение действовать, она была согласна на все. Ей, разумеется, казалось, что с любовных бед полезнее всего переключиться на убийство, но неукротимый энтузиазм, горевший в глазах Кшиштофа Цегны вселил в неё неясную надежду. Речь, видимо, идёт о какой-то крупной афёре.

— Можете на меня рассчитывать, — твёрдо заявила она.

Участковый про себя отметил, что Тереска сейчас выглядит совсем иначе, чем в начале их встречи, но он решил не отвлекаться и закончил совещание: Кшиштоф Цегна должен переодеться и встретиться с девушкой попозже. Тереска посмотрела на часы.

— Сейчас у меня занятия. В четыре, — уточнила она, — а в шесть я освобожусь.

— Прекрасно. В таком случае вы встречаетесь в четверть седьмого в том табачном магазинчике на углу. А потом вы прогуляетесь к тому окошку, только попрошу пальцем на него не указывать…

Домой Тереска вернулась в бодром состоянии духа. Не пришлось вымучивать из себя улыбку, не пришлось напоминать себе, что по лестнице нужно проследовать дерзким упругим шагом. Оживление придало ей сил. Она даже почувствовала давно забытый голод. В кухне она наткнулась на Янушека, жарившего себе яичницу.

— Сделай и на мою долю, — попросила она, — подкинь на сковороду ещё пару яиц. А почему жаришь ты, а не бабуля?

— Тихо, ты! — сердито прошипел Янушек. — Бабуля тут не нужна, она перца для меня жалеет. Ладно, кину и для тебя два яйца, а ты отрежь хлеба. Я спешу.

— Я тоже. Так проголодалась, ужас. Обязательно куплю себе машину.

— Сейчас? — поинтересовался Янушек.

— Не сейчас, а лет через пять. Будь у меня машина, не пришлось бы мчаться сломя голову на деловую встречу.

— Через пять лет! — ужаснулся Янушек. — Зачем тебе машина под старость?

— Чтобы поберечь ноги, у старух всегда с ними проблема. Эй! Не превращай яичницу в камень, она уже изжарилась, хватит!

— Она клейкая, а я этого не люблю, потому жарю себе сам. А ту машину я опять видел и знаю, где она стоит.

— Что?

— Я видел твою машину, которая с революцией. Тереска чуть не отрезала себе палец.

— Да ну?! И где же она стоит?

— Она не все время там стоит, а появляется только к вечеру. На стоянке возле киностудии «Фильм Польский». За воротами парка.

— А ты уверен, что это она?

— Нашла о чем спрашивать! Я тоже себе куплю машину, только старости дожидаться не буду. А с чего это ты вдруг так проголодалась? Ты же говорила, что худеешь, и родители решили, что ты совсем свихнулась и вгоняешь себя в гроб. Я им сказал, что ничего страшного, все когда-нибудь помрут, а раньше или позже, какая разница, так они мне такой скандал закатили!.. Ладно, скажу им, что ты уплетаешь за обе щеки, когда тебя никто не видит, а худеешь понарошку, для форсу.

Тереска не слушала монолога брата, погрузившись в следственные размышления. Подозрительная машина паркуется возле «Фильма Польского», рукой подать от Бельгийской, это неспроста, что-то под этим кроется. Может, на этой машине вывозят выручку из притона?

Кшиштоф Цегна в элегантном костюме и в лёгкой куртке с воротником из искусственной выдры выглядел весьма импозантно. Он явился пораньше и теперь торчал в магазинчике, изображая намерение что-нибудь купить. Цегна уже приобрёл папиросы, спички, крем для бритья, зубную пасту, конверт с листом бумаги, две открытки, стержень для шариковой ручки и таблетки от головной боли, причём каждый предмет он покупал отдельно привередничая, словно примадонна при подписании контракта. Продавщица проникалась к нему все большим интересом. И когда опоздавшая на четыре минуты Тереска влетела в помещение и красивый молодой человек бросил брошюрку, раскрывавшую секреты свиноводства, продавщица поглядела на них с явной неприязнью. У молодёжи, видать, совсем стыда не стало, такая соплячка, а уже свидания со взрослым парнем, и чего только они видят в таких желторотых?

— Машина тоже тут! — сходу, без всякий предисловий объявила Тереска. — Мой брат её заметил, паркуется неподалёку, возле «Фильма Польского». Потом можно будет на неё взглянуть.

Кшиштоф Цегна явственно ощутил, как возросла его симпатия к веснушчатому мальчишке с оттопыренными ушами. Он даже решил, что в случае чего спустит ему пару строго наказуемых шалостей. Ему не терпелось приступить к следствию, посему они с Тереской не спеша двинулись в глубь улицы.

— Ну, и какое же окно? — тихонько и не поворачивая головы спросил он, когда они подошли к подозрительному дому.

— Вон то, — ответила Тереска. — На четвёртом этаже, сейчас… раз, два, три… четвёртое от водосточной трубы. В котором свет горит.

— Там, где пёстрая занавеска?

— Ага. А тут внизу тоже что-то было, надо проверить.

— Дом проходной, с выходом во двор, оттуда можно выйти на Пулавскую. Незаметно сюда можно войти только таким путём. Впрочем, можно и через тот вон дом, он тоже с выходом во двор. Надо бы кого-нибудь поставить с той стороны и последить хотя бы несколько вечеров…

Кшиштоф Цегна не собирался обсуждать с Тереской следственных проблем, это были просто мысли вслух. Однако тот факт, что его слушала Тереска, да ещё так внимательно, каким-то образом помогал мыслительному процессу.

— Они что-то придумали с сигнализацией, только непонятно, что, — отозвалась Тереска. — Вечером я могу тут постоять.

— Вы? Исключено! Найдётся, кому постоять, а вы не вмешивайтесь, ради Бога! Это очень опасно.

— Но я же видела того чёрного и точно знаю, как он выглядит.

— Как он выглядит, нам известно, — вырвалось у Кшиштофа. — Это владелец той машины. Мы его знаем. Я уверен, что через него можно будет до всех добраться…

Он осёкся, внезапно осознав, что о последних открытиях придётся доложить высшему начальству, следствием займётся другой отдел и у него не будет шанса отличиться. Он погрустнел, раздумывая, как бы управиться с делом самому, прежде чем у него отнимут возможность действовать.

— Пошли! — сказал он решительно и за руку повлёк Тереску на другую сторону улицы. — Присмотримся поближе.

Вдоль окон сверху спускалась тонкая нейлоновая леска, внизу привязанная к крюку у подвального оконца. Кшиштоф Цегна взглянул наверх и взял леску в руки.

— Осторожно! — предупредила его Тереска. — Не дёргайте, а то снова что-нибудь сверху свалится.

— Вот, значит, как они подают сигнал тревоги, — задумчиво ответил он. — Но тогда кто-то непременно должен стоять на стрёме. Ага, тот тип, что отсюда сгребал черепки. Сейчас проверим. Но нам придётся…

Он взглянул на Тереску и осознал её возраст. Предложение притвориться влюблённой парой застряло в горле. Тереска мигом все поняла.

— Если это необходимо для дела, я согласна, — самоотверженно произнесла она. — Только не слишком усердствуйте.

Кшиштоф Цегна побагровел и, не сказав ни слова, учтиво обнял её за талию. Тереске пришлось прижаться к нему, она чувствовала себя неловко, хотя сходство Цегны с одним из её любимых литературных героев облегчало симуляцию.

— Я никого не заметила, — недовольно сообщила Тереска, когда они оказались в каком-то закоулке двора. — Никого там не было.

— На первой лестничной площадке сидел какой-то тип. Он нас заметил, но, видимо, он следит только за теми, кто входит наверх. Тихо!

Из ворот со стороны Пулавской улицы вывернулись двое и уверенным шагом двинулись прямиком к подозрительному дому. Кшиштоф Цегна рванул Тереску в свои объятия, что скорее походило на отработку приёма борьбы, чем на взрыв чувств. Ошарашенная Тереска в первую секунду пыталась оказать сопротивление, а потом сердито прошипела:

— Вы меня так сразу не хватайте! Предупреждать надо!..

Кшиштоф Цегна силой удерживал её несколько минут, а выпустив из объятий, приказал шёпотом:

— Ждите меня тут, не двигайтесь!

Тереска покорно застыла. Кшиштоф Цегна последовал за двумя типами, стараясь не производить никакого шума. Тереска, долго не нарушавшая приказа, наконец осмелилась сделать шаг назад и уселась на какой-то ящик. В этом тёмном закоулке никто её увидеть не мог.

Из тех же ворот снова вышли двое. Из окон на них падал свет, и Тереска затаила дыхание. Один был ей совершенно не знаком, зато другим оказался радушный псих, навечно врезавшийся в её память. У неё даже мелькнуло идиотское опасение, что если он её тут увидит, то сразу же начнёт гонять по всему дому. «Только Шпульки не хватает», — подумала она, сдерживая дыхание. Подозрительные типы вполголоса разговаривали.

— Сами видите, что место здесь безопасное, — говорил незнакомец. — С того самого случая никаких происшествий…

— Тихо! — испуганно перебил его псих. — Сюда кто-то идёт…

Это шёл Кшиштоф Цегна. Он проследовал мимо мужчин и стал оглядываться по сторонам, высматривая Тереску, которая выступила из темноты только тогда, когда те двое исчезли с глаз.

— Тут орудует одна шайка, — твёрдо заявила она, когда они выбрались на Пулавскую. — Не знаю почему, но тут шастают одни садоводы. В тот раз я видела одного, а сейчас другого.

— Пошли, взглянем на эту машину. А кого вы сейчас видели?

— Того психа, который нам дом показывал, а другого не знаю. Говорили, что тут безопасно.

Она пересказала подслушанный разговор, и Кши-штоф Цегна почувствовал, что непременно надо все это с кем-то обсудить и продумать как следует. Тут точно что-то происходило, но он никак не мог уловить, что.

Возле киностудии действительно стоял подозрительный «фиат». Внутри никого не было. В тот самый момент, когда Тереска и Кшиштоф Цегна осматривали его со всех сторон, сами не зная, что надеются обнаружить, через узкие ворота с трудом проехал фургончик.

— Там ничего нет, — разочарованно сказала Тереска, заглядывая внутрь.

— А вы что хотели там найти? Открытый чемодан с долларами?

— Может быть… или труп.

— Валютчики мокрой работы не любят.

Фургончик проехал в ворота, и водитель заметил Тереску. Обернувшаяся в этот миг Тереска тоже его заметила и, взглянув на лицо водителя, радостно заулыбалась.

— Добрый вечер! — выкрикнула она приветливо.

Водитель неохотно кивнул головой, что-то пробурчав под нос. Он притормозил, потом снова прибавил скорость, включил правый подфарник, потом левый, и тут же свернул вправо, на небольшую площадь. Ход машины свидетельствовал о крайней нервозности водителя. Он дёрнулся назад, потом рванул вперёд и снова назад, видимо, он намеревался развернуться и выехать на Пулавскую. На маленькой, но пустынной площади места было достаточно, и его диковинные манёвры выглядели очень странно. Не заметив пустой бочки, стоявшей на краю площади, он ударил по ней бампером. Бочка подскочила, перевернулась и, весело забренчала.

Кшиштоф Цегна очень заинтересовался водителем фургончика. Он уже видел мельком этого человека на Жолибоже и столько о нем слышал, что дальнейшие планы благородного садовника очень его интересовали. Обезьяноподобный, услышав громыханье бочки, вздрогнул и резко дал газ. Фургон бросился вперёд и вылетел на Пулавскую.

Кшиштоф Цегна очнулся, и его посетило озарение. Громко протестующую Тереску он силой проводил домой.

Участковый, заинтригованный загадочным и не очень толковым рапортом — всего по телефону не скажешь — встретился со своим подчинённым в отделении. Первым делом он сделал Цегне замечание за то, что тот слишком посвящает в следствие постороннего человека, но потом загорелся его энтузиазмом.

— Я все понял, — с жаром говорил Кшиштоф Цегна, расстёгивая куртку, пиджак и ероша волосы. — Это одна шайка. Если Чёрный Метя принимает в этом участие, значит, тут обязательно контрабанда. Притон они устроили для камуфляжа, чтобы нам глаза отвести, хотя и обделывают там кое-какие свои делишки. Но контрабандный товар они прячут у садоводов, которых трудно заподозрить в связях с чёрным рынком. Девочек они так испугались потому, что те могли навести на след… Я уверен, что товар спрятан где-то в садах, тут все сходится! Нужен ордер на обыск!

— Погоди, сынок, погоди, — перебил его участковый. — Хорошо, садоводы. Допустим хранят у них, но где именно? Не перекапывать же весь сад! К тому же садовников два. А если замешан только один? А если один, то который?

— Тот, которого они посетили первым. Я уверен. Потому-то они так перепугались тогда. Мне удалось подслушать их пароль. Они спрашивают про медсестру, которая умеет делать уколы в вену. Садовник с ними тут встречается, они забирают у Мети товар, официально Метя у них не бывает, если бы не девчонки, мы бы ничего не узнали…

— Вероятно, ты прав, во всяком случае логика в твоих рассуждениях есть. Но во-первых, за Метей ездили и ничего не выявили, во-вторых, если мы их спугнём, они могут куда-нибудь переместиться, а в-третьих, надо сообщить майору. Пусть он решает.

— Но тогда тем более надо за ними приглядеть! — возразил Кшиштоф Цегна. — Если они переедут…

Тереска, страшно обиженная тем, что её без объяснений отстранили от дела, подождала несколько минут, пока Кшиштоф Цегна удалится, а потом, даже не заглянув домой, побежала к Шпульке.

Для Шпульки любовное помрачение Богуся было почти таким же ударом, как и для Терески. Узнав о трагедии подруги, Шпулька предлагала Тереске поехать в зимние каникулы кататься на лыжах, чтобы отвлечь её от горя, но Тереска об этом и слышать не хотела. Слишком дорого обошёлся ей крах мечтаний о совместной поездке с Богусем, который каждый год ездил на лыжах. Поняв, что Тереску ничем не уймёшь, Шпулька смирилась с мыслью, что скучать ей не придётся.

— Одевайся! — приказала Тереска. — Сейчас мы пойдём в такое место, где ты увидишь кое-что интересное.

— Уже половина восьмого! — запротестовала Шпулька.

— Ну и что? Мы ж не надолго. Погода прекрасная, дождик кончился, подышишь свежим воздухом. Одевайся скорее!

Шпулька начала одеваться несколько озадаченная — не предложением прогуляться в такую погоду, а внезапной переменой, произошедшей с подругой, которая хоть и старалась в школе вести себя как другие, все равно в ней чувствовалось отчаяние и нежелание жить. А сейчас из неё ключом била энергия.

— И это называется прекрасная погода? — ощущая на лице нечто вроде измороси.

— Освежающая, — ответила Тереска. — Влага очень полезна для кожи. Наш автобус, бежим!

Только выйдя из автобуса на Пулавской, Тереска сочла своевременным раскрыть цель прогулки.

— Наши бандиты нашлись, — таинственно сообщила она. — Оказывается, у них на Бельгийской притон. Это оттуда они сбросили мне на голову горшок с фикусом. Мы будем за ними следить.

Шпулька остановилась как вкопанная.

— Ни за что! Я бандитов боюсь!

— Глупенька, это они должны тебя бояться. Ничего они нам не сделают. Они даже не увидят тебя. Ты же будешь следить тайно. А та машина стоит на стоянке возле «Фильма Польского». Сейчас мы проверим, тут она или нет.

— Значит, этот псих из Виланова тоже тут!

Тереска смешалась. Психа из Виланова она видела собственными глазами час назад, но Шпульке этого говорить нельзя. Врать лучшей подруге не полагается, надо сказать что-нибудь дипломатичное…

— Владелец этой машины вовсе не наш псих, а совсем другой человек. Ты и в Тарчине тогда напрасно устроила такой спектакль. А там наверху разные преступники собираются. У этого дома два выхода, ты будешь караулить у одного, а я у другого. Всех, кто будет входить или выходить, мы запишем.

— Мы что, фамилии у них спрашивать будем? — ослабевшим голосом спросила Шпулька, перепуганная информацией, полученной от подруги. Дом с двумя выходами да к тому же кишащий преступниками, показался ей обиталищем упырей.

— С ума сошла! Мы опишем их внешний вид, только и всего. Это здесь, пошли.

Тесно связанный с Французской революцией автомобиль по-прежнему стоял на пустой стоянке и по-прежнему в нем не было никого. Тереска и Шпулька зачем-то обошли его кругом.

— Сперва он сюда приехал… — Оживлённо начала Тереска и тут же смолкла. На аллейку упал свет фар — через узкие ворота взъезжал серый «опель».

— Давай спрячемся, — предложила она. — А то некоторые, завидев меня, удирают. Да ещё сталкивают дегтярные бочки.

«Опель» въехал в аллейку, остановился, выехал задним ходом на площадь и устроился рядом с «фиатом». Под стеной здания, где затаились Тереска и Шпулька, царила тьма. Водитель «опеля» вышел из машины, огляделся по сторонам, но их не заметил, подошёл к капоту своей машины и поднял его. Он был в одном костюме, без пальто, но в перчатках, и выглядел изысканно и элегантно. Он с минуту покопался в моторе, вернулся в салон машины, вынул оттуда какой-то свёрток, снова подошёл к капоту, соприкасавшемуся с багажником «фиата», быстрым движением открыл этот багажник, сунул туда свёрток и замер. С улицы послышались какие-то голоса. Он поспешно захлопнул багажник, закрыл капот своей машины, сел в неё и уехал. Тереска и Шпулька следили за ним, не отрываясь.

— Мне кажется, мы стали свидетелями… чего-то, — задумчиво произнесла Тереска. — Надо запомнить его номер.

— Битва под Грюнвальдом, — буркнула Шпулька, — и, ясное дело, впереди опять эта проклятая пятёрка.

— «WI 54-10 К». Жолибож.

— Откуда ты знаешь?

— От брата. Все номера на «WI» — из Жолибожа. Янушек всю семью заставил выучить, в каком районе какие буквы. Оказывается, всякие знания могут пригодиться.

— Мы до утра собираемся так стоять?

— А что? Это было бы любопытно и поучительно. Может, ещё кто подъедет. Глядишь, всю историю выучим.

— Лучше физику. Я сегодня вроде бы двойку получила.

— Не вроде бы, а получила. Жаль, что нельзя украсть этот свёрток и посмотреть, что в нем.

— Почему нельзя?

— Потому что он багажник запер.

— Ничего подобного, багажник закрыт, если он только сам не блокируется. Открывал он его ключом, а когда закрывал, просто захлопнул.

Девочки, покинув свой пост у стены, подбежали к багажнику «фиата». Тереска глядела на Шпульку несколько ошарашенно, теперь и она вспомнила, что этот тип просто захлопнул багажник, испугавшись голосов с улицы. Не думая о том, что делает, Тереска протянула руку, нажала кнопку и подняла крышку багажника. Свёрток лежал посередине.

Тереска наклонилась и взяла в руки свёрток, который оказался неожиданно тяжёлым. Она выпрямилась, прижимая его к себе, и в этот самый миг послышались сердитые голоса и позвякиванье металла на узкой аллейке, отходившей от площади вниз. Шпулька вздрогнула.

— Езус-Мария, скорее! — торопила она подругу пронзительным шёпотом.

Тереска на миг потеряла голову. Вместо того чтобы положить свёрток обратно в багажник, она сунула его Шпульке, а багажник захлопнула. Потом выскочила на улицу, насильно увлекая за собой яростно упиравшуюся Шпульку.

— Ты что рехнулась, не понимаешь, что делаешь? Мы украли свёрток! Пусти меня! Давай вернёмся, надо его отдать, — умоляла чуть ли не со слезами Шпулька.

До Терески внезапно дошёл смысл Шпулькиных причитаний. Она остановилась так резко, что Шпулька на неё налетела.

— Так бы и говорила, что мы идём воровать! Черт, а тяжеленный какой! Забери его! Сделай что-нибудь!

Тереска понятия не имела, что делать. Она осознала, что и вправду они свёрток украли. Ей стало не по себе. Надо немедленно возвратить украденное, незаметно подбросить обратно.

Тереска забрала добычу, от которой Шпулька старалась избавиться как можно скорее, и они быстро пошли к машине.

Дойдя до площади подруги испуганно замерли. Какие-то люди вкатывали на площадь дегтярную бочку, громко и темпераментно высказывая своё мнение о хулигане, который сшиб её и скатил вниз. Вернув бочку на её законное место, они достали сигареты и закурили, явно не собираясь уходить. Один из них вытащил из кармана бутылку и ловким движением отбил горлышко.

— Все, конец, — загробным голосом объявила Тереска, окинув компанию взглядом убийцы. — Может, они окосеют и уснут?

— Да разве с поллитровки на троих окосеешь? — возразила Шпулька.

— И что же будет?

— Не знаю.

Невидимые в темноте, девочки стояли поодаль, прослеживая за милым обществом, собравшимся возле бочки. Свёрток не просто оттягивал, а прямо-таки жёг им руки. Трое работяг, прикончив жидкость в бутылке, аккуратно поставили её рядом с бочкой и затоптали окурки. Постояли ещё минутку, перекинулись парой слов и неспешно вышли на Пулавскую. Тереска шевельнулась.

— Наконец-то! — с облегчением сказала она.

Но тут в аллейке появилось новое лицо. Молодой человек медленно поднимался в гору, разглядывая дегтярные пятна под ногами. Посмотрел на бочку, обозрел площадь, подошёл к «фиату» и принялся задумчиво его рассматривать.

— Здесь что, картинная галерея? — разъярилась Шпулька. — Неужели перед нами пройдёт весь город? Устроили настоящее паломничество!

— Я его знаю! — взволнованно сообщила Тереска. — У него самые красивые глаза на свете. Не то чтобы знаю, а просто мне довелось один раз с ним поговорить. Он очень симпатичный.

— Если симпатичный, то пускай отсюда уходит!

Стуча по асфальту каблучками изумительно элегантных туфель, появилась следующая фигура. Молодая, шикарно разодетая дама, с замысловатой причёской, бурно выражая свою радость подошла к симпатичному молодому человеку, тот, оторвавшись от созерцания «фиата», довольно холодно приветствовал даму.

Машины, проезжавшие по Пулавской, заглушали содержание их беседы, однако разыгравшаяся на площади немая сцена была столь выразительна, что Тереска и Шпулька чуть не забыли, зачем они тут стоят.

Дама, сияя очаровательной улыбкой, взяла молодого человека за руку и показала в сторону сквера. Молодой человек, мягко высвободив руку, с извиняющейся миной покачал головой. Дама изобразила гримасу разочарования и, изящно топнув туфелькой на громадном каблуке, взяла молодого человека под локоть и о чем-то оживлённо защебетала, показывая теперь уже в сторону Пулавской. Молодой человек потряс головой и посмотрел на часы.

— Настырная особа, — шепнула Шпулька с осуждением. — Охмуряет его без зазрения совести.

— Старая гарпия, — пренебрежительно прошептала в ответ Тереска. — Намного старше его. Ей уже все двадцать пять. Но хватка железная…

Молодой человек очевидно нашёл какие-то исключительно неотразимые аргументы, потому что на лице дамы появились уже неподдельное разочарование и досада. Она позволила проводить себя до улицы и протянула на прощание руку. Подруги отступили поглубже в тень.

— Ну ты, гарпия, уматывай наконец! А ты-то чего с ней лясы точишь, попрощался — и уходи, — в ярости шипела Тереска.

Молодой человек, словно услышав её слова, отвесил поклон и быстрым шагом двинулся в южном направлении. Дама, вздохнув, удалилась на север. Шпулька тронула Тереску за плечо.

— Идём! — крикнула она сдавленным шёпотом.

Тереска сделала выпад одной ногой в сторону «фиата» — и остановилась так внезапно, что чуть не выронила тяжёлый свёрток. Через арку пробиралась, пыхтя мотором и слепя фарами, ещё одна машина. Водитель пристроил её рядом с «фиатом» и выключил двигатель. В наступившей тишине Шпулька явственно услышала возле себя зубовный скрежет.

— Никогда бы не подумала, что тут такое бойкое место, — пробурчала Тереска. — Зачем этого барана лупоглазого сюда занесло?

Баран лупоглазый вылез из машины, открыл, насвистывая себе, капот и стал откручивать и разглядывать свечи. При виде одной он присвистнул чуть громче, открыл ещё и багажник, вытащил какой-то ящичек и начал в нем ковыряться.

— Так мы тут проторчим до конца света, — зловеще предположила Шпулька. — Может, уберёмся отсюда?

— Ты что? Со свёртком? — всполошилась Тереска. — Исключено! Мы совершили кражу, первый же милиционер имеет право нас арестовать. Надо подбросить!

— Ты же сама хотела украсть и посмотреть, что внутри!

— А теперь и смотреть не хочу, глаза б мои его не видели, да тут и не разглядишь, а тяжёлый-то какой, камни там, что ли, скорей бы уж избавиться, а то поздно будет!

— Жалко тебя расстраивать, но уже поздно…

В самом деле, возле «фиата» внезапно возник, словно материализовался из воздуха, упитанный чернявый коротышка. Он покосился на водителя соседней машины, рассматривающего вынутые из ящичка свечи, открыл «фиат» и уселся за руль. Не торопясь включать мотор, коротышка опустил окно и закурил сигарету. Похоже было на то, что он собирается скоротать вечер в автомобиле.

При виде чернявого субъекта Тереска вздрогнула.

— Я его знаю, — возбуждённо прошептала она. Шпулька покосилась на неё с неодобрением.

— Ты тут своя в доску, да? Тут сшиваются только твои знакомые? И у одного из них мы свистнули пакет?

— Чего придираешься? Да, свистнули, вот у него. Это бандит, понимаешь? А это его машина! Он теперь навечно в ней застрял, не приведи Господи попасть ему в руки. Бежим отсюда! Вот уже везёт как утопленникам…

Обе галопом промчались несколько десятков метров и остановились только на углу Бельгийской. Тяжело дыша, они уставились друг на друга.

— Что… случилось? — едва переводя дух, с испугом спросила Тереска.

— Как «что»? Ты… велела… бежать… — Тоже задыхаясь и тоже испуганно ответила Шпулька.

— Сначала надо было подбросить пакет, а потом бежать!

— У него на глазах? О Боже, я уже ничего не понимаю!

— Ничего теперь не поделаешь, раз пакет у нас, пусть у нас и остаётся, — твёрдо заявила Тереска. — Отдадим в милицию. Хорошо хоть знаем, кого обокрали. А раз уж мы здесь, пошли посмотрим тот дом. Понаблюдаем пару минут, я с одной стороны, ты с другой.

В подозрительном окне обнаружились кое-какие перемены. Закрывавшая его цветная занавеска была наполовину отодвинута. Внутри маячил чей-то силуэт.

— Это здесь, — тихо проговорила Тереска. — Вон там окно, а вот дверь. Я пошла.

— Погоди! — пугливо прошептала Шпулька. — Как я тебя там найду?

— Жди меня тут. А если что, войдёшь в дом, выйдешь через чёрный ход и позовёшь. Только громко не ори, там дворики как колодцы, я услышу…

Нагруженная воровской добычей, Тереска нырнула в тёмный подъезд, а Шпулька, выбивая зубами нервную дробь, осталась стоять на улице, невидящим взглядом уставясь в окно и в сотый раз давая себе клятву, что больше ни во что интересное втянуть себя не позволит.

Через какое-то время она отвела глаза от цветной занавески и осмотрелась. Внезапно ей пришло на ум, что она ведь не обращала внимания на входивших и выходивших. Кстати, среди входивших наверняка были бандиты, а она стоит напротив, и теперь, если кто-нибудь из них выйдет, взгляд его прямиком упрётся в неё…

Из глубины улицы к дому приближался прогулочным шагом какой-то человек. Шёл он, правда, но другой стороне, но Шпулька могла дать голову на отсечение, что смотрит он на неё, и весьма внимательно. Шпулька сделала вид, что не замечает его. Пытаясь изобразить одеревеневшими ногами такой же прогулочный шаг, она двинулась в сторону Пулавской. Человек приостановился у подозрительной двери, заглянул внутрь и неторопливо пошёл дальше. Шпулька тотчас же повернула обратно. Она увидела, как прогуливающийся бандит перешёл на её сторону, приблизился к дому и спрятался в тени колонны. Не сразу очнувшись от изумления, Шпулька трясущимися руками вытащила из сумочки блокнот и принялась записывать его приметы.

«С голой головой, — написала она. — Высокий. Одетый. Во что-то. В плаще. В брюках».

Кшиштоф Цегна попрощался с участковым и решил, действуя на свой страх и риск, продвинугься в расследовании, пока ещё есть такая возможность, как можно дальше. Он зашёл домой, снял нейлоновую куртку и достал легний плащ. Будет, конечно, холодновато, но внести хоть какие-то изменения во внешний вид не помешает.

Переодевшись, он отправился на Бельгийскую улицу. Прошёлся двором, оглядел приближавшихся людей — двух мужчин и одну женщину, вышел на Пулавскую, после чего завернул в Бельгийскую, выбрав такой кружной путь для того, чтобы поменьше маячить у подозрительного подъезда. Пройдясь до конца улицы, он какое-то время постоял, после чего прогулочным шагом двинулся к Пулавской.

Шпулька, стоявшая напротив интересующего Цегну подъезда, тотчас же бросилась ему в глаза. Он её сразу узнал. В глазах её, прикованных к окну с цветной занавеской, явственно застыли ужас и отчаяние. Цегна терялся в догадках, что эта девчонка тут делает, а главное, почему у неё такой испуганный вид. От его внимания не ускользнуло, что занавеска на этот раз наполовину отодвинута. Может, это сигнал, подумалось ему. Но для кого, для этой перепуганной девчонки? Вряд ли. На всякий случай Цегна решил присмотреться к ней, перешёл на другую сторону и спрятался в тени колонны.

Шпулька двинулась вглубь Бельгийской. Спину буквально сводило от провожавшего её бандитского взгляда. Лопатки едва не стучали друг о дружку, и наконец Шпулька, не пройдя и двадцати шагов, развернулась, исполненная решимости встретиться с опасностью лицом к лицу.

Бандит с голой головой и в брюках, вопреки её ожиданиям, стоял на прежнем месте, прячась в тени. Зато по другой стороне улицы шёл ещё один бандит. Подойдя к подозрительной двери, он огляделся вокруг и нырнул внутрь. Шпулька дрожащей рукой перевернула листок в блокноте, потеряла карандаш, наконец нашла его и нацарапала:

«Маленький. Толстый. Не очень. Чернявый. Лохматый…» Тут она сообразила, что знает, видела его — то ли полчаса, то ли полстолетия тому назад, а может, в другой жизни, и было это на площадке за «Фильмом Польским». Видела, как он садился в тот проклятый «фиат». И она поспешно, не вникая в детали, дописала: «Это тот самый!».

Маленький и чернявый не исчез бесповоротно за дверью. Он снова возник на пороге и позыркал, не переступая его, по сторонам. Шпулька отпрянула в тень.

Кшиштофа Цегну не на шутку обеспокоила картина, которую он сейчас наблюдал Шпулька стояла в тени, окаменев как статуя, а в дверях подозрительного дома торчал чернявый коротышка, смотрел в её сторону и разговаривал с кем-то внутри подъезда. Инстинкт подсказывал Цегне, что чернявый коротышка вот-вот подойдёт к Шпульке, и тогда случится что-то неизбежное и недопустимое, что-то крайне опасное. Он понятия не имел, что эта девчонка выкинет, но наверняка что-то такое, из-за чего все его труды пойдут насмарку. Недолго думая, он вышел из укрытия и спокойно, но быстрым шагом подошёл к ней.

Сосредоточившись на бандите в дверях, Шпулька выпустила из виду и памяти бандита за колонной. Состояние дикой паники достигло в ней своего апогея, когда Кшиштоф Цегна схватил её за руку с криком: «Наконец-то! Добрый вечер!» Она не взвизгнула как оглашённая лишь потому, что у неё отнялся голос. Горло перехватило, ноги стали ватными, она закрыла глаза и повисла у милиционера на плече. Цегна мельком подумал, что сегодня женский пол уж слишком виснет на нем, и как бы ему не пришлось отвечать за совращение малолетних.

— Поздоровайтесь со мной! — злобно прошипел он. — Ну, живее!

Шпулька приоткрыла один глаз и с трудом, но все-таки узнала милиционера Цегну, которого прежде в цивильном наряде почти не видела. Тут же открылся и другой её глаз, она сразу воспрянула духом и от неописуемого облегчения едва не бросилась милиционеру на шею. Более восторженного приветствия Кшиштоф Цегна и представить себе не мог. Он обнял Шпульку за плечи и, не давая опомниться, увлёк её в сторону Пулавской.

На перекрёстке Шпулька неожиданно вырвалась из его объятий и остановилась.

— Там был бандит, — возбуждённо выпалила она. — Прятался за колонной. Куда он подевался? Надо вернуться, там Тереска!

У Кшиштофа Цегны вырвался стон.

— Где Тереска? Что за бандит? Шпулька заколебалась, на какой вопрос отвечать сначала.

— Здесь был, шлялся. Туда и обратно. Потом спрятался. Она где-то там, на задворках, я не знаю, где это! Сделайте же что-нибудь!!!

Кшиштоф Цегна только тем и занимался, что что-то делал. Разобраться с бандитом за колонной он решил попозже, пребывание Терески на задворках показалось ему важнее. С этими девицами точно сойдёшь с ума. Ведь он эту Тереску лично довёл до самого дома! Откуда, черт подери, она тут снова возникла?

— Пошли, — наконец решился он и свернул на Пулавскую, таща за собой Шпульку.

Шпулька позволяла тащить себя до тех пор, пока не вспомнила, что Тереска лелеет в своих объятиях воровскую добычу. Она тут же упёрлась обеими ногами, но через секунду вспомнила и то, что они собирались отдать украденный свёрток милиции, и, навёрстывая упущенное, рванулась вперёд — как раз в тот момент, когда Кшиштоф Цегна притормозил, чтобы спросить, в чем дело. Шпулька налетела на него, оттоптав ему ногу и боднув головой в нос. У Кшиштофа Цегны потемнело в глазах, и путь к славе внезапно показался ему исключительно тернистым.

С Тереской они столкнулись через несколько шагов.

— Что происходит, черт подери? — налетела она на подругу. — А, это вы… Я как раз оттуда выбралась, но не через дом, там кто-то торчал в подъезде. Чем ты занималась, кто там был? Я слышала, о чем они говорили, но ни фига не поняла.

— О чем они говорили? — встрепенулся Кшиштоф Цегна.

— «Э, нет, — говорили, — просто какая-то соплячка свидание тут назначила, школьница ещё, а шляется по ночам». А потом добавили: «Парня не знаю, никогда его не видел, болтался тут, видно, ждал её». А потом ещё: «Что значит любовь…» Остальное не доскажу, не хочу выражаться. Какое свидание, о чем речь?

Кшиштоф Цегна был доволен собой. Ещё бы, действия его оказались безошибочными и спасли ситуацию. Досада на несносных девиц почти исчезла.

— Пойдём отсюда, — твёрдо скомандовал он.

— Минутку! — столь же твёрдо произнесла Тереска. — Мы хотим сделать чистосердечное признание. Шпулька, ты уже сказала? Мы совершили кражу. Вернуть не можем, уповаем только на вас…

Второй раз за этот вечер участкового вытащил из дома телефонный звонок. В отделении милиции его ждала необычайно возбуждённая троица. С ангельским терпением участковый выслушал три сбивчивых рассказа, покачал головой и повздыхал.

— Вы, я вижу, задались целью лишить пожилого человека покоя, — обречённо сказал он. — Понять не могу, почему я трачу своё время на то, чем мне и заниматься-то не положено… Давайте по порядку, а то пока я уяснил лишь две вещи. Во-первых, что ты, сынок, влез не в свой район и что ходишь в брюках. Тот бандит за колонной — это ты? Так не годится. Бельгийской занимается Квятковский, придётся завтра с ним объясняться. А во-вторых, — что Чёрному Метю кто-то подбросил в машину свёрток, а уважаемые дамы его стибрили. А от меня, значит, требуется отпущение грехов. Говорите, какой-то тип в сером «опеле»? Номер запомнили?

— Битва под Грюнвальдом, — не задумываясь доложила Тереска.

— Вы и впрямь уверовали, что по городу разъезжают сплошь исторические даты?

— Нет, конечно, но вообще-то… Номер начинается с пятёрки. Пятьдесят четыре — десять. Жолибож. То есть я хотела сказать «WI».

— Ладно, давайте поглядим, что в свёртке. Наверняка надо будет вернуть владельцу. К вашему сведению, я и сам не знаю, как тут выкручиваться.

— Может, выкручиваться и не придётся, — туманно протянул Кшиштоф Цегна, который в вопросе кражи был всецело на стороне подруг. В душе он одобрял их поступок, на который сам никогда бы не осмелился.

Участковый перерезал шнур.

— Вернём или не вернём, а проверку запротоколируем как положено, — сурово сказал он и снял обёртку.

Кшиштоф Цегна от изумления даже присвистнул. Тереска и Шпулька замерли и вытаращили глаза. Участковый бывалым взглядом рассматривал несметное количество великолепно упакованных швейцарских часов.

— Да, дела… — Протянул он после затянувшегося молчания. — Сомневаюсь, что владелец признается в такой пропаже. Нехорошо получилось…

— Кто же мог подумать?.. — сконфуженно буркнул Кшиштоф Цегна.

— А надо было думать. Если уж ты, сынок, взялся за гуж, о чем тебя, кстати, никто не просил, так будь добр, предусмотри все до мелочи. Как теперь раздобыть улики? Надо было оставить ему это добро, установить слежку, поглядеть, куда он его денет…

— Столько раз уже выслеживали — и ничего…

— Может, у него товара тогда не было. А в этот раз был. Хватило бы сфотографировать… Того субъекта из «опеля» опознаете?

Тереска и Шпулька, не отрывавшие глаз от невиданного зрелища, испуганно вздрогнули.

— Мы не хотели… Мы не думали… — Запричитала Шпулька.

— Мы думали, там что-то незаконное, — сокрушённо подхватила Тереска. — Честное слово, мы не собирались красть часы!

Участковый удивился.

— Так вы считаете, что добро приобретено законно? Вы перехватили у преступников солидную партию контрабандного товара, теперь уж нечего скрывать. Если вас никто не видел, то, чует моё сердце, сейчас у этой братии разгорается серьёзная свара. Крысь, сынок, надо бы этим воспользоваться. Звони майору, он наверняка ещё не спит. И садись писать рапорт! Заодно и протокол составим, уважаемые дамы нам его подпишут. Так вы опознаете того субъекта из «опеля»?

Тереска уже начала понимать, что их воровство обернулось вроде бы вовсе не воровством и даже есть надежда завтра утром попасть в школу.

— Да, конечно! — с готовностью подтвердила она. — Мы можем описать его прямо сейчас, пока ещё помним.

— Я не помню, — расстроенно призналась Шпулька. — Он у меня сливается с тем симпатичным, к которому цеплялась нахальная девица.

— Помнишь, помнишь! Ты только сосредоточься. Старый такой…

— Точно, — обрадовалась Шпулька. — Лет сорок, не меньше. Ага, ещё перчатки.

— И серый костюм.

— И, наверно, брюки… — буркнул участковый, записывая за ними.

— Что? Ну да, брюки. И волосы. Без лысины. Ёжиком. И лицо как блин. Не совсем, нос, конечно, торчал, но вообще плоское. Да и нос тоже приплюснутый. Верно?

— Приплюснутый, — подтвердила Шпулька, сосредоточенно наморщив брови. — А ещё ухо… Участковый перестал писать.

— Одно? — подозрительно спросил он. Шпулька кивнула головой.

— Одно. То есть нет, два! Но одно было какое-то не такое… Багровое и вроде бесформенное. Тоже плоское…

— Точно! — оживилась Тереска. — Расплющенное! Причём только одно!

— Которое?

— Правое. Левое у него обыкновенное.

— А волосы ёжиком какого цвета? Чёрные, светлые?

— Под цвет костюма. Серые.

— Наверное, с проседью, — сообразила Шпулька. — Чёрные с проседью — вот и показались серыми.

— Что ещё? Глаза, зубы?

Тереска покачала головой.

— Не требуйте от нас невозможного. Мы ведь его видели при слабом освещении. Глаз не разглядели, а зубы он не скалил. Высокого роста, примерно, такого, как Скше… как этот пан, в меру упитанный.

— Что значит «в меру упитанный»? Тереска снова окинула Цегну оценивающим взглядом.

— На одну треть толще этого пана, — с уверенностью объявила она.

— На одну четверть, — въедливо уточнила Шпулька. Кшиштоф Цегна стоял не шевелясь и беспрекословно позволял делить себя на части.

— Больше ничего примечательного вы не запомнили?

— К сожалению, нет, — виновато сказала Тереска, а Шпулька грустно покачала головой.

Участковый, вначале описавший в протоколе внешность субъекта из «опеля», вынужден был продолжать дальше в нетрадиционной последовательности. Кшиштоф Цегна приступил к составлению протокола. В помещении воцарилась тишина, изредка прерываемая короткими уточняющими вопросами. Подруги, уже было успокоившись, снова начали нервничать, тем более что воровская добыча мозолила им глаза.

— Надо сосчитать, — внезапно спохватился участковый. — Крысь, иди-ка сюда, сынок. Заверишь.

Часов оказалось полсотни. Тереска быстро прикинула в уме. По две тысячи штука, это будет… миллион!

— Силы небесные! — тихо ужаснулась она. — Мы с тобой украли миллион злотых!

Шпулька посмотрела на неё взглядом агонизирующего василиска. Участковый отложил наконец ручку.

— Больше, — заверил он. — Часть из них золотые. Тысяч по десять штука. Попрошу уважаемых дам прочитать и подписаться. Тут все изложено в сокращённом виде, не хотелось вас надолго задерживать. Самое главное, о подробностях вас ещё будут допрашивать.

Тереска потянулась за протоколом, а Шпулька как приросла к стулу.

— А когда… — тихо спросила она сдавленным голосом, — когда вы нас арестуете?

Участковый как-то странно на неё посмотрел и сделал приглашающий жест в сторону протокола. Тереска оторвалась от изучения документа.

— Но тут ничего нет о том… что мы украли… — растерянно пробормотала она.

— Но все, что есть, изложено верно?

— Ммм… верно.

— Тогда подписывайте. Что значит «украли»? Вы не украли, а доставили вещественные доказательства.

Подождав, пока обе поставят свои подписи, участковый встал, оправил мундир и прокашлялся. Кшиштоф Цегна посмотрел на него и тоже поднялся. Подруги неуверенно последовали их примеру.

— Благодарю за службу! — торжественно рыкнул участковый.

Кшиштоф Цегна непроизвольно стал навытяжку и щёлкнул каблуками. Тереска и Шпулька окончательно обалдели. Участковый вышел из-за стола и с почтением пожал каждой руку, то же самое проделал и Кшиштоф Цегна.

— Большое спасибо, — беспомощно промямлила Тереска, ничего не понимая.

Участковый, покончив с торжественной частью, перешёл на нормальный тон.

— Вы нам очень помогли, а теперь по-хорошему вас прошу, отправляйтесь домой и оставьте в покое бандитов. И не советую больше ничего красть. Уймитесь, ладно? Проводить мы вас не сможем, уж не обессудьте, сейчас сюда нагрянет начальство, а ни одной машины у меня под рукой нет…

Только у дома Шпульки подругам удалось немного остыть и прийти в себя. Вечерние приключения были просто ошеломительными, а поведение участкового произвело на них неизгладимое впечатление. Они одновременно гордились собой и чувствовали какую-то опустошённость.

— А выглядел вполне прилично, — в раздумье сказала Тереска. — Тот, который подбросил часы. Может, не знал, что там в свёртке?

— Я уже никому не верю, — сумрачно ответила Шпулька. — И вообще больше ты меня не впутаешь ни в какую идиотскую историю. Нас могли убить!

— Глупая, это же не убийцы, а торгаши! Милиция говорит, такие избегают мокрых дел. В крайнем случае нас могли побить.

— Большое спасибо, но быть побитой мне тоже не очень хочется. На кой черт нам все это нужно, зачем ты встреваешь, чего тебе неймётся?! Какое тебе дело до чужих бандитов и до их часов?!

Тереска даже остановилась от возмущения. Хотя что уж тут возмущаться, если честно, то возразить было нечего. Вернее, возражения были такого рода, что о них не хотелось даже думать, а уж высказать вслух… А правда заключалась в том, что сотрудничество с Кшиштофом Скшетуским было своего рода противоядием от Богуся. Нет, она вовсе не хотела забыть Богуся насовсем, вот ещё! Но свалившиеся на неё потрясения своим драматизмом и романтикой возвышали её в собственных глазах. Если уж переживать, то по-крупному, а не тихо чахнуть от тоски. Умирать, так с музыкой! А может, захватывающие приключения вообще не позволят ей зачахнуть. Но как объяснить это Шпульке, которая, ничего особенного не находя в Богусе, не поймёт всей важности её признания? А кроме того, как можно оставаться равнодушной к такой возмутительной преступной афёре? Какое ей, видите ли, дело!..

— А какое тебе дело до чужих детей? — гневно парировала Тереска. — Они твои? Почему тебя должно волновать, не голодают ли они, не остались ли бездомными?

— Шпулька даже подскочила.

— Это совсем другое дело! Дети — живые существа! Как можно сравнивать? Из детей что-то вырастет!

— Ага. Будущее нации.

— Из брошенных детей вырастет дегенеративное общество!

— А какое тебе дело до общества? — безжалостно спросила Тереска.

Какое-то время Шпулька не находила ответа. Дело, без всякого сомнения, есть, но какое именно?

— Когда эти дети вырастут, мы ещё будем жить, верно? — нерешительно сказала она. — А мне не хочется жить в дегенеративном обществе. Особенно на старости лет.

— А в обществе преступном хочется?

— Ну, ладно. Но для этого есть милиция…

— А для детей — социальная опека и родители! Кроме того, дети растут долго! А тут, пожалуйста, за один вечер — и столько дел наделали! Мне нравится видеть результаты сразу, а не через двадцать лет!

Шпулька смутно ощущала, что в этом есть какой-то смысл.

— Ну хорошо, — неохотно согласилась она. — Но ведь сколько надо нервов!

— А я люблю, чтоб на нервах.

— Так ты же ненормальная. Никто, кроме тебя, в такие истории не встревал бы. А твой Богусь кретин. Христом-Богом тебя прошу, влюбись в кого-нибудь другого!

— Отстань, — огрызнулась Тереска и зашагала в сторону Шпулькиного дома. — Если хочешь знать, я вообще больше ни в кого не влюблюсь. С меня хватит.

— Богусь не стоит того, чтобы на нем завязывать! — возмущённо запротестовала Шпулька, и точность её слов поразила Тереску в самое сердце. До сих пор ей казалось, что личная её жизнь кончена, разбитого сердца не склеить, но тут вдруг одолели сомнения. Богусь оказался идиотом. Тогда, может быть, кто-то ещё… когда-нибудь…

Она решительно отмела закравшуюся в голову и в сердце несмелую надежду. Нет, исключено, любовь ей больше не светит! Личное счастье не для неё, надо переключиться на что-то другое. Благодарность, которую ей торжественно вынесли от имени властей, внесла хоть некоторую умиротворённость в её душу. С любовью это, конечно, не сравнить…

— Если Кристине её жених не решит задачку по физике, мы горим синим пламенем, — внезапно зловеще объявила Шпулька. — Ты уже, конечно, решить не успеешь, а обо мне и речи нет. Но хоть попытаться-то ты можешь! Умоляю тебя, иди наконец домой!

Вопреки ожиданиям, к предложению более тесного сотрудничества Янушек отнёсся прохладно.

— Так сразу честно и скажи, что мне надо следить за всеми машинами в Варшаве, — скривился он.«Опель», например, с Жолибожа, это что же получится? Прикажешь вообще не возвращаться домой?

— Не торчит же он на Жолибоже все время. Наверняка раскатывает по городу и где-то останавливается. Может же он случайно броситься тебе в глаза!

— А та машина, с революцией? Она тебя уже не интересует?

— Интересует, ещё как! Но «опель» тоже.

— А почему?

— Да так. Милиции он нужен.

— А что, объявилась какая-то моторизованная банда? Ну хорошо, могу поискать, но будешь две недели мыть за меня посуду.

— Совсем обнаглел! — ахнула Тереска с таким негодованием, что Янушек сразу пошёл на попятный. Ясно, тут он перегнул палку, с мытьём посуды к Тереске лучше не приставать.

— Тогда будешь решать за меня задачки по математике, — покладисто уступил Янушек.

На Терескином лице отразилось глубокое отвращение.

— К твоему сведению, задачками по математике я занимаюсь со всякими недоумками за деньги. Это мой профессиональный труд. А ты…

— А я мог бы искать по городу всякие тачки тоже за деньги!

— Сравнил! Помощь в поимке преступников — это наш общественный долг!

— Можешь считать мои задачки тоже общественным долгом. Если я буду гоняться за тачками, когда, по-твоему, мне заниматься математикой?

После продолжительных торгов обе стороны отыскали компромисс. Сошлись на том, что за некоторые задачки по математике полкласса Янушека будет высматривать по городу некоторые интересующие Тереску машины.

Результатом заключённого союза был незамедлительный визит Терески к участковому. В свете Терескиных заслуг в борьбе с преступностью неудивительно, что в милиции она чувствовала себя как дома. Постучав в дверь, она услышала невнятный звук, который приняла за приглашение, и вошла.

Участковый сидел за своим столом, напротив размещался на стуле какой-то субъект симпатичного вида и не совсем ещё старый, лет под сорок, с востроглазым живым лицом, в котором было что-то птичье.

— Добрый день, — непринуждённо поздоровалась Тереска. — Мой брат видел «опель».

Участковый, завидев её, вздрогнул и изменился в лице. Бросив быстрый взгляд на посетителя, он порывисто вскочил с таким жестом, как будто отмахивался от нечистой силы.

— Не сейчас, — сказал он поспешно. — То есть, прошу прощения, но… То есть, кто вам позволил?.. То есть, я хотел сказать, вам не следовало… Словом, я занят, прошу подождать!

Тереска была крайне удивлена. Она недовольно покосилась на посетителя, который сидел с каменным выражением лица.

— Ждать я не могу… — Запротестовала было она.

— Тогда завтра! — быстро прервал её участковый. — По личным делам приём завтра!

Тереска так поразилась, что потеряла дар речи. Постояв какое-то время с открытым ртом и оторопью в глазах, она молча покинула негостеприимный кабинет. Снаружи, сразу за порогом отделения милиции, ей попался Кшиштоф Цегна, как раз возвращающийся с обхода.

— Этот ваш шеф выставил меня за дверь, — возмущённо пожаловалась она. — Хотелось бы знать, чем я заслужила такое обращение?

— Он там один? — поинтересовался Цегна.

— Нет. Ещё какой-то тип. С птичьей физиономией. Наверное, преступник, но вообще-то симпатичный.

— О Боже! — ахнул Кшиштоф Цегна. — Какой преступник! Это же майор! Вы успели что-нибудь наговорить?

— Надо же, майор! Нет, не успела. Хотела сказать, что мой брат видел «опель». Да он ничего и слушать не хотел! Что бы это значило? Милицию это уже не интересует?

Кшиштоф Цегна с минуту помолчал.

— Все из-за меня, — с мрачным раскаянием признался он. — Это дело ведёт майор, а я встреваю в него без спросу. Шеф боялся, что вы брякнете лишнее и будут неприятности. Черт подери, наверняка будут.

Он передумал заходить в милицию и с озабоченным видом поплёлся рядом с Тереской в сторону её дома. Тереска была заинтригована.

— Ничего не понимаю. Как это встреваете? Мешаете ему?

— Нет, не в том смысле. Просто превышаю свою компетенцию. Самолично занимаюсь розыском вместо того, чтобы передать все в другие руки, вдобавок ещё привлекаю к расследованию постороннее лицо. То есть вас. Но у меня на то свои причины.

Тереска почувствовала себя заинтригованной ещё больше. А Кшиштоф Цегна был угнетён и ощущал неодолимую потребность перед кем-нибудь исповедаться. Вот так и получилось, что он поделился с Тереской своими мечтами и планами на будущее.

У Терески его проблемы немедленно вызвали горячий отклик. В вопросе жизненных амбиций Кшиштоф Цегна нашёл в ней родственную душу, Тереске тоже честолюбие было не чуждо, особенно в последнее время. К тому же Кшиштоф Цегна кое-что для неё значил.

— Меня, видите ли, тянет на всякие значительные дела, — с азартом объяснял Цегна. — Не хочется мелочиться. И чтоб результаты были видны. И чтоб выкладываться на полную катушку, я, видите ли, люблю выкладываться подчистую, но только не попусту!

Честолюбивые замыслы Кшиштофа Цегны оказались ей столь созвучны, что она загорелась желанием немедленно ему поспособствовать. Словом, Тереска была всецело на его стороне. Тонкости служебной субординации были ей, правда, непонятны, но она приняла факт их существования на веру. Наверное, так уж заведено в этой их милиции, что каждый приставлен к своему бандиту, и отбирать их сослуживцам друг у друга не положено.

— Я понимаю, — сказала она с тёплым участием. — Я вам помогу. Вы достойны того, чтобы переловить всех этих бандитов лично, собственными руками. А много их наберётся?

Мысленно она уже видела целую процессию бандитского отродья с разбойничьими физиономиями, прикованных цепями один к другому, в кандалах и с ядром у ноги, пленённых торжествующим Кшиштофом Цегной.

— Не знаю, — осторожно сказал Кшиштоф Цегна. — Два-три человека. Достаточно было бы поймать главарей.

— Те, которых я видела… те, что в машинах… Это они главари?

— Не совсем. Но через них можно выйти на главарей, только выйду уже не я. Мне хватило бы и подручных. Видите ли, вместо того, чтобы воровать свёрток с часами, лучше бы вы сфотографировали, как тот тип из «опеля» подбрасывал их в «фиат». Можно было бы и украсть, только сначала сделать снимки. А лучше всего — поймать хозяина «опеля» с поличным. Вдобавок выяснив, с кем он связан. Тут без слежки не обойтись.

— Вот незадача! — огорчилась Тереска. — Следить я не могу, мне надо ходить в школу. И брату тоже.

— Ив мыслях не держите, — спохватился Цегна. — Упаси вас Бог заняться слежкой! Это очень опасная работа, и без опыта тут не обойтись. Я уж сам буду этим заниматься, после службы. Знать бы только, за чем следить.

Неожиданный запрет вызвал в Тереске недовольство и даже лёгкий протест, но она его не показала. Желание помочь неудержимо росло в ней как боровик после дождя.

Уже назавтра утром, перед первым уроком, Шпулька нарушила данную себе торжественную клятву, что никогда больше не будет вмешиваться во всякие страшные истории, которыми Тереска отравляет ей жизнь.

— Машин становится все больше, — таинственно объявила она. — Я видела ещё одну.

Тереска, интерес которой к этой истории неимоверно возрос, сразу же оживилась, сходу поняв странное Шпулькино заявление.

— Какую? И где?

— Темно-зеленую. На этот раз Наполеон под Москвой. Бонапарт. Дата, значит. То есть номер. И опять спереди эта чёртова пятёрка по истории.

— А!.. Пятьдесят восемь — двенадцать? А буквы какие?

— WP. Я долго мучилась, вспоминая, у кого такие инициалы, и запомнила только потому, что ни у кого таких нет. У меня уже развилась мания переводить номера машин в исторические даты. Знаний, правда, не хватает.

— Номер городского центра, — со знанием дела определила Тереска. — Где ты её увидела? И почему решила, что машина подозрительная?

— Мне на роду написано быть свидетелем. Стою себе над Кручей, перед «Гранд-отелем», и жду автобуса. Вижу — подъезжает этот, с ухом, на своём «опеле», высаживает какого-то пассажира, пассажира тут же подбирает Наполеон под Москвой и катит дальше. А у пассажира в руке, можешь себе представить, был точно такой же свёрток! — охотно и даже с восторгом делилась Шпулька доставшейся ей информацией.

— Как он выглядел? — Тереска пошла красными пятнами.

— Я же говорю, темно-зелёный…

— Не автомобиль, а этот пассажир!

— Такой какой-то… Невысокий, лысый, в куртке с воротником и в очках.

— И что он сделал?

— Ничего. Сел в Наполеона и укатил.

— Ты его узнаешь?

— Если увижу с той же стороны и в той же одежде, узнаю.

Ни одна из подруг не обращала внимания, что урок давно начался и учительница истории не спускает с них глаз. По причине того, что историчка была внушительных размеров, грузной и неповоротливой, неудивительно, что у неё было благозвучное прозвище Газель.

— А вот нам Букатувна и расскажет, что тогда происходило в Польше, — зловеще объявила Газель.

— Когда? — шёпотом спросила побледневшая Шпулька и как можно медленнее поднялась из-за парты.

— В тысяча восемьсот тридцатом, — сочувственно подсказала Кристина сзади.

У исторички была отвратительная манера засыпать учеников вопросами, перескакивая то из эпохи в эпоху, то из одного конца света в другой. Попробуй сообрази, чем занимались германские маркграфы в ту пору, когда Христофор Колумб плыл в Америку, или который из Владиславов вырезал на Руси род Святополка и которого из них, если не наоборот! Прыжок от Пунических войн к Ноябрьскому восстанию был привычным для класса пустяком, однако это не мешало ученикам всякий раз испытывать потрясение.

— С Наполеоном уже пятнадцать лет как управились, — нашлась Шпулька, благо эта тема всплыла из прерванного историчкой разговора.

— Совершенно верно, — подтвердила Газель, неодобрительно щурясь на неё. — Но я тебя спрашиваю, что происходило, а не что отошло в прошлое.

— Ноябрьское восстание…

— В каком месяце, детка, вспыхнуло Ноябрьское восстание?

— В ноябре, — неуверенно прошептала Шпулька после долгой паузы, во время которой она лихорадочно соображала, какая каверза кроется в таком простом, на первый взгляд, вопросе.

— Правильно. А когда начинается год?

— Первого января…

— Вот именно. Между январём и ноябрём много всего может произойти. Итак?

Какое-то время Тереска внимательно слушала ответ Шпульки, во-первых, чтобы в случае чего подсказать, а во-вторых, чтобы историчка не подловила и её. Но потом темно-зелёный императорский автомобиль целиком завладел её мыслями. Воображение подсказывало захватывающие сцены: вот она наталкивается на машину в подходящий момент, а в руках у неё фотоаппарат… Да, но у неё нет фотоаппарата! Зато у Кшиштофа Цегны может быть служебный…

— Кемпиньская, вот ты нам это и расскажешь, — возвестила Газель тоном непоколебимой убеждённости.

— Езус-Мария, что?.. — Всполошилась Тереска.

Медленно приподнимаясь из-за парты, она скорбным взором посмотрела на Шпульку.

— Эти два делегата в Думу… — Не разжимая губ процедила Шпулька.

Тереска лихорадочно соображала. На подсказку надежды не было, в классе царила гробовая тишина. Значит, речь идёт о чем-то, чего никто не знает, сделала вывод Тереска, и Газель уже высказала классу своё недовольство. Тереске же положено знать, за что, спрашивается, у неё по истории эта злосчастная пятёрка? Её мозг, как электронный, должен выдавать ответ на все вопросы. Ноябрьское восстание было в предыдущем классе, но для этой гарпии такая мелочь значения не имеет. Вроде речь шла о восстании… Но откуда всплыли эти делегаты? Ага, обсуждались непосредственные причины…

— Одной из непосредственных причин Ноябрьского восстания было недопущение в Думу двух польских делегатов, — сказала она наобум.

Газель кивнула головой, явно ожидая продолжения. Не имея понятия, чего ещё от неё хотят, Тереска . умолкла и тупо на неё уставилась.

— Фамилии, — снова подсказала Шпулька трагическим шёпотом.

Вот беда! У отвергнутых делегатов, конечно же, были фамилии, но какие? Смутно вспомнилось, что они состояли в каком-то родстве, и Тереска уже открыла рот, собираясь сказать, что это были отец с сыном вроде бы на «п», но вовремя прикусила язык. Неправильные ответы Газели нравились ещё меньше, чем отсутствие ответа, и лучше уж не рисковать. Кому-то другому Газель, может, и простила бы, только не Тереске!

В классе царило все то же гнетущее молчание. Тереска собралась с духом.

— Я не помню, как их звали, — обречённо сказала она, вкладывая в свой голос максимум сокрушённости.

Газель, казалось бы, окаменевшая навсегда, наконец отозвалась.

— Это были братья Немоевские, — известила она мрачным голосом, напоённым безграничным осуждением, и с нажимом, не уступающим мощи гидравлического пресса. А потом добавила: — Твоя оценка по истории отныне стоит под вопросом.

«Этого мне ещё не хватало», — приуныла Тереска, усаживаясь на место. Ясно, что это значит. В ближайшие недели её будут гонять по всему материалу, начиная с программы младших классов, и ей надо будет знать все назубок. Газель, как на грех, сделала из Терески козла отпущения, решив вытянуть её в отличницы, и истязала из года в год.

— Ты меня подвела, — изрекла она с таким глубоким разочарованием и горечью, что Тереске стало не по себе, словно она совершила какую-то непростительную подлость.

— Кто тебя тянул за язык, зачем ты упомянула этих делегатов? — напустилась она на подругу после урока.

— Я не виновата! — жалобно заныла Шпулька. — Она все приставала и приставала, вцепилась как репей, я уже не знала, куда деваться и что ещё сказать, лишь бы отвязалась!

— Ты меня подставила! Разве не ясно было, что она переключится на меня? Теперь я влипла. Ты что, считаешь, мне делать больше нечего, как только зубрить историю? Подруга называется!

— Ой, хватит! Ты меня уже достала! Буду воровать часы, бегать за бандитами, все что угодно, только не приставай! Сначала Газель, теперь ещё ты!

— Бедняга, — саркастически процедила Тереска. — Не хочешь — не воруй, я тебя не заставляю. А то, что ты меня втравила в историю, извини за каламбур, что можешь испортить жизнь порядочному человеку, тебя не волнует!

— С ума сошла, кому я испорчу жизнь? — совсем расстроилась Шпулька. — Что ещё за порядочный человек?

— Не ссорьтесь, — попыталась урезонить их Кристина. — Дальше хуже будет. Химичка снова принесла какую-то пакость. Теперь опять будем вонять химикалиями всю неделю, а мне сегодня в театр…

Только по дороге домой Тереска смогла пересказать Шпульке исповедь Кшиштофа Цегны. Она проделала это с таким чувством, что Шпулька прониклась всем сердцем и сочла недопустимым оставить Кшиштофа Цегну на произвол судьбы. Заодно она вспомнила про кактус, за который ему положена хоть какая-то компенсация. Ясно, надо человеку помочь!

— Мы могли бы выследить хотя бы «мерседес», если бы знали, где живёт владелец, — возбуждённо говорила Тереска. — Цегна нам не скажет, потому что боится за нас. Но мы знаем номер и сами сумеем разыскать. Судя по номеру, это где-то в центре. Сходим в учреждение, где регистрируют транспорт и спросим, кто владелец.

Шпулька слушала, испытывая с одной стороны благородный энтузиазм, а с другой — нарастающую панику. Чуяло её сердце, что в ближайшее время её снова ждут жуткие потрясения.

— А где это учреждение? — неуверенно спросила она.

— Не знаю. Спросим у Янушека, а если и он не в курсе, у пана Влодека, шофёра папиного директора. Он иногда подвозит меня до школы.

— И ты считаешь, что в этом учреждении нам прямо так и скажут? Без всякой причины?

— Причину придумаем. Например, он меня переехал, и теперь я его ищу, чтобы получить возмещение.

— Мёртвая?

— Глупая, не насмерть переехал, а слегка. Оба меня переехали, и «мерседес», и «опель».

— По очереди? И ты осталась жива? Не знаю, сойдёт ли такая причина.

Оказалось, что не сойдёт. Устроив поздним вечером совещание с Янушеком, Тереска отказалась от этой версии. У её брата в таких делах было больше жизненного опыта.

— Насчёт того, что тебя переехали, забудь, — авторитетно заявил Янушек. — Тогда тебе полагалось бы обратиться в милицию. И дураку будет подозрительно, почему это ты сама ищешь правонарушителя, а не милиция. Придумай что-нибудь другое.

— Голова пухнет. Ну ладно, он случайно у меня увёз…

— Ага, случайно ему свалилось в машину, да? Или вскочило? Блоха, что ли?

— Дурак! — разозлилась Тереска. — Ты ему тайком это прицепил. В шутку. А он с этим уехал. У Янушека заблестели глаза.

— А знаешь, неплохая мысль. Погоди… Что я такое мог ему прицепить, чтобы не сразу отлетело? Знаю! Компас на магните!

— Что?

— Компас на магните. У моего приятеля есть такой. Автомобильный компас. Он, конечно, не на магните, а на резиновой присоске, прикрепляется к распределительному щиту или куда-нибудь ещё, прижмёшь — и держится как на клею. Положим, я ему этот компас к бамперу прикрепил. Такая вот дурацкая шутка…

После совещания, проведённого с паном Влодеком, который порекомендовал транспортный отдел в национальном совете Центрального округа, Тереска на следующий день, сразу же после школы, отправилась на операцию. Сопровождавшая её Шпулька решительно заявила, что составит ей компанию исключительно для моральной поддержки и подождёт на улице.

Тереске тоже было слегка не по себе, но её толкало на действия что-то помимо воли, невзирая на боязнь и неуверенность. Не съедят же, в самом деле, успокаивала она себя. В худшем случае мне укажут на дверь. В сравнении с очередным уроком истории визит в транспортный отдел — просто развлечение.

Чиновница, сидевшая в отделе за столом, была старше Терескиной мамы и производила впечатление дамы печальной и разочарованной в жизни. Особой доброжелательности в том, как она посмотрела на Тереску поверх очков, не наблюдалось.

— Слушаю, — с горечью сказала она. — Чем могу служить?

В течение ночи, следующего утра и уроков в школе Тереска имела возможность так отшлифовать свой рассказ о дурацкой шутке брата, что едва сама в него не поверила. Возбуждённо, с толикой смущения, но и с надеждой исповедалась она перед грустной чиновницей. Та заинтересовалась её рассказом. Тереска производила впечатление девочки воспитанной, вежливой, совсем как довоенная молодёжь, а её озабоченность, смущение и в то же время вера в то, что здесь ей помогут, нашли в душе чиновницы живой отклик.

— Младший брат, говорите? Как же он сумел запомнить номер?

— У него на этой почве бзик. Не может запомнить ни одной исторической даты, зато помнит все номера автомобилей, которые привлекли его внимание. К счастью — иначе компас пропал бы безвозвратно.

Чиновнице ужасно не хотелось вставать из-за стола и рыться в картотеке, её донимала печень, а в коленках — ревматизм, но что-то в сидевшей напротив девочке действовало на неё бодряще. От неё исходила заражающая радостью жизни энергия. Чиновница вздохнула, оторвалась от кресла и поплелась к шкафу…

— Есть!!! — издала победоносный вопль Тереска, подбегая на улице к Шпульке. — Он живёт на Железной! Живей, едем теперь в транспортный отдел на Мокотове!

— По-моему, нам надо все обсудить лично с ним, — задумчиво сказала Шпулька. — У него могут оказаться какие-то свои соображения, которые нам и в голову не придут.

— А я и собираюсь, — заверила её Тереска.

Она со стоном распрямилась и откинула падавшие на лицо волосы. Обе сидели в подвале, где Тереска колола дрова на обогрев. Печка центрального отопления во время морозов была жутко прожорливой. Шпулька укладывала разлетавшиеся чурки в красивую поленницу.

— Я не уверена, что именно такие фотографии ему нужны, — продолжала она с той же задумчивостью. — Человек вылазит и залазит, а машина стоит. Наверное, надо сфотографировать их на месте преступления, например, как они эти свёртки друг другу показывают… и ещё должно быть видно, что в них часы.

— Слишком многого хочешь, — буркнула Тереска и ударила топором по полену. — Я не знаю, за что хвататься, дел невпроворот. Хорошо хоть фотоаппаратом теперь обеспечены, я уже сыта репетиторством по горло, лишних уроков не выдержу. Караулить этих мошенников времени совсем нет, а тут ещё историчка затерроризировала, то и дело норовит подловить. у меня уже ум за разум заходит.

Жизнь в последнее время стала безумно интересной. Фотоаппарат Тереске удалось купить лишь потому, что было Рождество и половину его стоимости она получила в подарок. Техническая оснащённость позволяла теперь подругам претворить их планы в жизнь, и обе шныряли по городу, подстерегая интересующие их автомобили и запечатлевая друг друга на их фоне. У обеих уже накопилась целая коллекция снимков, где они фигурировали в самых разных позах на фоне «мерседеса», «опеля» и «фиата», причём на многих в кадр за компанию попадали и их владельцы. Развлечение было дорогостоящим, учитывая, что снимки приходилось печатать в фотоателье, так что репетиторские занятия никак нельзя было бросать. Школу тоже, хотя чёртова история окончательно отравляла жизнь.

— Когда-то… мне казалось… — выдыхала Тереска между ударами топором, — что я занята… по горло… Черт, тут сук!.. И только теперь… вижу, что времени… у меня было навалом!

Шпулька проделала акробатический прыжок, благодаря чему полено не попало ей в голову, а врезалось рядом в стенку.

— Ты меня или убьёшь насмерть, или оставишь без глаза. Коли поаккуратней!

— Не могу, нет маленького топора. Слетел с топорища. Просто следи за траекторией и в случае чего отскакивай. Если Газель не отстанет, меня ждёт райская жизнь!

Шпулька уклонилась от просвистевшего мимо виска очередного полена и покачала головой.

— Обе вы хороши, одна упрямей другой…

— Я совсем не упрямая, — понуро сказала Тереска и, перестав колоть, опёрлась на топорище. — Она мне как-то по-дурацки навязала эту роль отличницы. Понимаешь, она уверена, что мне это по зубам, черт бы её побрал. А мне это нужно, как собаке пятая нога, но подвести её не хватает духу. Я из-за пятёрки совсем не переживаю, это она переживает, просто не хочется так сразу сдаваться. Это единственная пятёрка по истории на оба третьих класса, и если у меня её не будет, то не будет ни у кого. Никто не захочет терпеть эту казнь египетскую, одна я когда-то по молодости сглупила, схлопотала чёртову пятёрку и теперь несу свой крест. Да ты сама знаешь…

— Ага. Но как тебе удаётся все запоминать? Тереска снова взялась за топор.

— Я уже давным-давно… вообще ничего не читаю… Кроме исторических книг. Представляешь… сколько у нас будет… свободного времени… когда бандитов поймают… и мы перестанем… за ними бегать! С ума сойдём… от безделья!

Шпулька подумала про себя, что тогда Тереска найдёт на свою голову что-нибудь такое же трудоёмкое, но вслух ничего не сказала. Молча встала с бревна и принялась собирать поленья.

— Вообще как-то глупо, — наконец заговорила она. — Нам бы тоже машина не помешала. А то они все катаются, а мы за ними все летаем.

— Верно. Летом у нас была хоть колымага…

— Зигмунт, когда приезжал на Рождество, отвинтил колёса и снова приделал полозья. Сказал, можете теперь кататься на санках. Вот кретин…

Тереска справилась с сучковатым чурбаком и озабоченно оглядела тающую груду.

— Дрова кончаются, — мрачно сказала она. — Отец договаривается насчёт оптовой закупки, но пока договорится, топить будет нечем. Придётся мне ехать в деревню, выпрашивать у мужиков выкорчеванные коряги. Жаль, что мы живём не у леса…

— Эй ты, у-у-у! — завыл Янушек на лестнице. — Ты там?

— Меня нет! — рявкнула Тереска. — Дрова сами рубятся! А что?

— Милиция за тобой пришла! Давай скорее! Может, отделаешься пожизненным сроком!

— Придурок, — буркнула Тереска.

Бросив поставленный на колоду чурбак, она двинулась наверх прямо со своим изуверским топором. Заинтригованная Шпулька увязалась за ней.

В гостиной дожидался Кшиштоф Цегна, уклончиво отвечая на расспросы супругов Кемпиньских.

— О, хорошо, что вы вместе, — с облегчением сказал он при виде Шпульки. — Прошу вас пройти со мной, вам придётся дать показания и кое-кого опознать. По фотографиям.

— Детка, а ты не могла оставить топор там, на месте? — неодобрительно поднял брови пан Кемпинь-ский. — Тебе так трудно с ним расстаться?

Тереска посмотрела на топор, а потом стрельнула взглядом в родителей. Кшиштоф Цегна, не подозревая того, подложил ей если не свинью, то молочного поросёнка уж точно. Она вовсе не намеревалась посвящать родителей в тайны своей детективной деятельности. Не оберёшься охов и ахов, а у неё сейчас на семью совсем нет ни сил, ни времени, не хватало ещё семейных проблем. С минуту она раздумывала, как выйти из положения, не наболтал бы Цегна лишнего, пока она будет одеваться. И так, наверное, рот на замке не держал. Надо ему на это время заткнуть его…

— Сейчас пойдём, — поспешно сказала она и, не давая Цегне опомниться, сунула ему в руки топор. — Пока мы переоденемся, отнесите, пожалуйста, топор в подвал.

Пока чета Кемпиньских приходила в себя от Терескиной фамильярности и отговаривала Цегну, пока тот убеждал супругов, что ношение топоров для него только в радость, пока он вернулся из подвала, подруги были уже готовы к выходу. Они сразу поволокли его из дома, не позволяя продолжить беседу с хозяевами.

— Янушек, в чем дело? — подозрительно спросила пани Марта.

— Ничего особенного, — равнодушно пожал плечами Янушек. — Они с этим милиционером подружились, и он с одной из них поженится. Пока, правда, неизвестно, с которой… Некогда мне разговоры вести, меня уроки ждут…

В милицейском автомобиле Тереска вытащила из сумочки толстую пачку фотографий и с гордостью вручила её своему коллеге.

— Только не болтайте лишнего при моих родителях, — предостерегла она. — Они почище вашего майора. Вот тут вам и ваши машины, и ваши преступники, правда, никакого серьёзного преступления в кадр нам не попалось.

У Кшиштофа Цегны снова отнялся язык, зато руки ухватились за снимки довольно проворно.

— Вот здорово, как раз то, что нужно, — наконец возбуждённо сказал он, любуясь фотографиями. — Вам надо будет опознать здесь и на наших кадрах этих типов и дать подробные показания. Скоро с афёрой покончат, они уже все под колпаком. Одной только мелочи не хватает…

— А вы как же? Как вы-то смотритесь?..

— Очень даже неплохо. Внёс свою лепту, хотелось бы, правда, побольше. Беда в том, что сейчас зима.

— А почему?

— В местах, где вы побывали, у них наверняка тайники. Они там прячут контрабандный товар, больше негде. А если они его закопали, как отрыть, если земля промёрзла? На участках можно спрятать где угодно, дачник всегда возится с землёй, разве поймёшь, сажает он или что-то зарывает? Трудности, конечно, будут.

— А зачем надо было тянуть до зимы? — осуждающе спросила Шпулька. — Почему не взялись за поиски осенью? Мы ведь уже давно говорили…

— Говорить-то говорили, только никто не верил, потому что никакие следы к ним не ведут. Участие принимают, а к доставке контрабанды никакого отношения не имеют. Загадка…

— Им тоже сейчас трудней, — философски заметила Тереска. — Закопать в мёрзлую землю тоже нелегко. Наверняка у них тайники не в земле.

— Может быть, только где?

В отделении милиции перед подругами выложили кипы фотографий. Очень гордясь собой, проникшись возложенной на них ответственной ролью, они внимательно и с большим интересом стали их изучать. Кроме участкового, в кабинете подруг поджидали ещё двое симпатичных субъектов, перед которыми Кшиштоф Цегна то и дело норовил стать навытяжку. Одним из них был тот самый майор с птичьей физиономией.

На снимках среди множества незнакомых лиц мелькали и знакомые.

— Это тот маленький, чернявый и лохматый, который ездит на «фиате», — уверенно разъясняла Тереска, а Шпулька утвердительно кивала головой. — А вот тот с ухом, из «опеля». О! Да тут и Наполеон под Москвой, из «мерседеса».

— Смотри! — ужаснулась Шпулька. — Это же тот ненормальный! Чур меня, не дай Бог приснится!.. А этот как сюда затесался?

На одной из фотографий был гориллообразный парень из Тарчина.

— Этого человека вы тоже знаете? — заинтересовался майор.

С большим чувством Шпулька ещё раз описала подробности каторжной операции по добыче саженцев, и теперь уже Тереска подтверждающе кивала головой. Слушатели попались благодарные, внимали с упоением и смотрели на обеих во все глаза с каким-то особым интересом. Уже знакомые с этой историей участковый и Кшиштоф Цегна предусмотрительно помалкивали.

— Вот, значит, как, — высказался майор и как-то странно закашлялся. — С виду вроде бы отпетый бандит, а душа у него, оказывается, — чистое золото! Вы добыли уникальные сведения.

— Если хотите, мы можем добыть ещё больше, — с готовностью вызвалась Тереска.

Представители закона запротестовали так дружно и с таким пылом, что Тереска даже пришла в замешательство. Перед лицом её и Шпулькиных очевидных заслуг такая чрезмерная деликатность показалась ей неуместной. В конце концов, зачем разводить церемонии? Опасности для них никакой, зато пользы государству навалом…

Представители закона при виде Терескиной гримасы ощутили серьёзное беспокойство. Было ясно как Божий день, что нет такой силы на свете, которая бы воспрепятствовала её желанию участвовать в операции. При мысли о том, что кроме преступников придётся караулить ещё и девиц, их охватила паника, а паника, как известно, плохой помощник…

— Ты обратила внимание, на что они наложили нам особый запрет? — довольно ухмыляясь, спросила Тереска, когда они после подписания всевозможных протоколов вышли из отделения милиции. — На железнодорожные вокзалы! А нам с тобой, тупицам, было невдомёк, где искать! Раз это контрабанда, значит, её возят по железной дороге, давно надо было выходить на международные поезда!

— Так ведь они выходят?..

— Но нам нужно, чтобы отличился Скшетуский, а не какие-то другие, верно? А из того, о чем они говорили, ясно, что бандитов переловят с минуты на минуту, и Скшетускому ничего не достанется. Надо срочно ему помочь.

— А дрова? — безжалостно напомнила Шпулька, лихорадочно искавшая аргумент, который заставил бы Тереску переключиться на что-нибудь другое. Тебе требовалось заняться дровами, иначе нечем будет топить.

— Папа договорился, чтобы привезли грузовик отходов с пилорамы.

— Но ведь не везут! Тебе придётся ехать за дровами, сама говорила. За корягами.

— О Боже! — простонала Тереска. — Ещё только этого не хватало. Ну ладно… Погоди, возьмём сани, ты говорила, что Зигмунт приделал к ним полозья.

Из двух зол Шпулька предпочла дрова, лучше уж самим раскорчёвывать лес, чем ловить бандитов. Стол, даже переделанный в сани, вызывал у неё недобрые чувства, но тут уж ничего не поделаешь, не будет же Тереска тащить эти коряги на себе. Пришлось согласиться.

— Только послезавтра, — беспрекословно объявила Тереска. — Завтра покараулим на вокзале, а там, глядишь, успеют привезти обрезки с пилорамы…

Морозные зимние сумерки освещались луной, когда подруги съезжали на столешнице с насыпи, рискуя переломать себе ноги. Шпулька была жутко расстроена.

— Если бы ты мне сразу сказала, что это в деревне за Вилановом, я бы ни за какие коврижки не поехала, — бубнила она в двадцать пятый раз. — Куда угодно, только не туда! Наверняка это где-то рядом с тем чокнутым нахалом!

— И совсем не рядом, немного дальше. А ты думала, коряги валяются на центральной площади? Успокойся, мы к этому шизофренику заходить не будем.

— Да он сам к нам пристанет… Тормози, что-то едет!

Столешница, хоть и преобразованная в сани, от своего норова не отказалась. По наклонной плоскости она съезжала даже неплохо, а по ровной скользкой местности разгонялась будь здоров, зато управлять ею было совершенно невозможно. Спуск с насыпи, да ещё в обманчивом лунном свете, жутко их измотал, зато потом дорога была сплошным удовольствием. Подталкиваемая с двух сторон наподобие самоката, колымага легко неслась вперёд, проявляя лишь некоторую склонность соскользнуть на обочину.

— Зря эти шоссе делаются выпуклыми, — недовольно проворчала Шпулька.

— Счастье ещё, что снег не убирают, — философски заметила Тереска, склонная, в противоположность подруге, во всем плохом подмечать положительное. — Хорошо бы мы выглядели, если бы пришлось тащить этот гроб по асфальту.

— Был бы хоть толк! Опять мы тащимся на ночь глядя, нет чтобы по-нормальному, днём. Неужели нельзя твои репетиторские занятия перенести на вечер?

— Нельзя. Вечера мне нужны. Где ты видела бандитов, которые обделывают свои тёмные делишки средь бела дня?

— Но ведь ты сейчас не к преступникам едешь, а за дровами!

— Сейчас нет, а вообще выслеживать их надо ближе к ночи. Жаль, что вчера они не привезли никакой контрабанды, вот бы мы сегодня и засекли, как её прячут.

— Если бы вчера привезли, вчера бы и спрятали. Кто знает, не привезли ли её сегодня, — проворчала Шпулька, не подозревая, что пророчествует на свою голову. — А вообще переправляли бы груз машиной. Или ты готова гоняться за машиной на этой колымаге?

— Что-то за нами едет, давай посторонимся.

— Лучше совсем съехать, впереди поворот.

По мере удаления от города сани скользили все сноровистей. Подруги, быстро освоив новую технику передвижения, почувствовали себя совсем уверенно и легкомысленно позволили себе рискованную скорость — километров пятнадцать в час.

— Тормози, — забеспокоилась Шпулька, разглядев впереди «поворот смерти».

— О Господи, за нами едут! — панически взвизгнула она. — Сейчас задавят!

— Тормози! — в страхе заорала Тереска. — Сворачиваем!

Со стороны Варшавы неслась легковушка, непрестанно мигая фарами. Шпулька лихорадочно оттолкнулась ногой, правда, чуть позже Терески. Сани вильнули сначала направо, потом влево, и снова оказались посерёдке, несясь на той же скорости. Легковушка за ними проделала на шоссе замысловатый кульбит. Подруги беспорядочно кидали свой самокат из стороны в сторону, судорожно уцепившись за железную скобу, и вылетели таким манером на поворот.

— Тормози ты! — в сотый раз дико завизжала Шпулька.

— Господи, помилуй! — простонала Тереска.

Прямо перед ними, с правой стороны, внезапно возникла другая машина. Все остальное произошло одномоментно. Тереска топнула каблуком, Шпулька оттолкнулась, санки сделали рывок вперёд и одновременно величаво развернулись к правой стороне. Выехавшая из-за поворота машина, перед носом которой неожиданно материализовался какой-то невиданный агрегат, резко сбросила скорость и сделала пол-оборота к противоположному краю шоссе. Автомобиль, едущий из Варшавы, тоже затормозил и тоже развернулся на пол-оборота. Под оглушительный хруст и скрежет машины столкнулись багажниками и застыли.

Тереска и Шпулька свалились в сугроб и тоже застыли, парализованные не только видом катастрофы, но и другим, не менее поразительным зрелищем. Оба автомобиля, повёрнутые к ним задом, выставляли напоказ прекрасно освещённые регистрационные номера. И номера эти были совершенно одинаковые: WG 5789.

— Разрази меня гром! — изумлённо прошептала Тереска.

— У тебя тоже в глазах двоится? — удивилась Шпулька.

Тереска внезапно очнулась от потрясения.

— Езус-Мария, бежим! Они вылазят!

Молниеносно вытащенный из сугроба самокат набрал скорость в мгновение ока. Замешательство их длилось не больше десяти секунд. Паника придала сил, и пока из машин повыскакивали водители, они успели удалиться под прикрытием темноты на несколько десятков метров. Ни одна из них не успела заметить, что оба водителя были одеты почти одинаково.

Наконец, отъехав на приличное расстояние, подруги осмелились оглянуться.

— Вроде не гонятся, — просипела, задыхаясь, Шпулька с некоторым удивлением.

Тайна отсутствия погони была проста. Машины сцепились задними бамперами так замысловато, что расцепить их оказалось довольно нелёгким занятием. Хотя оба водителя спешили изо всех сил. Со стороны города тем временем подъехал серый «фольксваген».

— Сматываемся! — нервно прошипел один водитель другому. — Живей!

Они заторопились как на пожар, и тот, что ехал из Варшавы, свернул на дорогу вправо, тот же, что возник перед санями, покатил в сторону Виланова. Водитель «фольксвагена», ужасно обеспокоенный задержкой из-за аварии, которая перекрыла на пару минут движение на углу Хелмской и Бельведерской, увидел издали какую-то пробку, подъехал, осветил фарами номер покатившего к Виланову «фиата» и вздохнул с облегчением.

— Нам что, обязательно надо проезжать мимо этого дома с привидениями? — нервно спросила Шпулька, ещё не опомнившаяся после страхов, пережитых на «повороте смерти». — По-моему, на сегодня приключений нам хватает по горло.

— Можно сделать крюк, по картофельному полю, но так километра на два дальше. Как скажешь.

— Я и сама не знаю, что хуже. А вообще, что это значит? Почему он был одинаковый, этот номер? И почему они не погнались за нами?

— Наверное… — начала было Тереска и вдруг осеклась, бросив взгляд назад. — Типун тебе на язык! Сглазила! Это они, прячемся!

Шпулька, еле живая от страха, соскочила со стола и мигом затолкала его в тёмное место, за какую-то кучу досок. Шоссе на перекрёстке освещалось фонарём. Подруги с бьющимся сердцем притаились за той же кучей, прикрытые ещё и чахлым кустиком. В свете фонаря появился «фиат», медленно проехал мимо и свернул направо, в сторону Повсина.

— Уф, — вставая, выдохнула Тереска с облегчением. — Не заметили…

— Тише! — шикнула на неё Шпулька и дёрнула её вниз. — Едет тот, второй!

На шоссе показался серый «фольксваген» и последовал за «фиатом». Подруги ещё какое-то время выжидали.

— Ну где этот второй? Испарился?

— Поехал куда-то в другое место. Теперь все в порядке, да? Не сидеть же нам тут до конца жизни.

— Они могут вернуться. Возможно, ищут нас.

— Тем более незачем тут торчать. Давай свернём в сторону, и двинем дальше.

Дом ненормального типа, мимо которого пришлось все-таки проехать, стоял тихий и тёмный. Шпулька с надеждой подумала, что хозяина-шизофреника, должно быть, сейчас нет, и приободрилась. Когда они добрались до цели, она с остервенением стала грузить дрова на столешницу. Два могучих пня и несколько поменьше, мелкий дубовый сухостой и обломки толстых сучьев, а ещё что-то вроде обломков железнодорожных шпал до того перегрузили сани, что их едва удалось стронуть с места.

— Вот, пожалуйста, закон подлости, — в бешенстве проскрипела Шпулька. — Вниз катим порожняком, а вверх придётся тащить неподъёмную тяжесть. Где справедливость? Я что, лошадь?

— Нет, ты скорее ослица! — фыркнула Тереска. — Хватит причитать, зато для здоровья полезно. Тяни же, ты что, копыта уже откинула? На шоссе передохнем.

— Саженцы были легче…

Недалеко от дома гостеприимного шизофреника Тереске вдруг пришла в голову неожиданная и ужасающая мысль. Она приостановилась, тяжело дыша, и расстегнула под шеей воротник.

— Что-то мне стало жарко… Слушай, а ведь им полагается теперь нас убить.

Обмахивающаяся шапкой Шпулька застыла с открытым ртом, уставясь на неё ошарашенно и возмущённо.

— Эти одинаковые номера могут означать какую-то кошмарную афёру, о которой никто не знает, — зловеще тянула дальше Тереска. — Кроме нас. Преступникам известно, что мы видели. Значит, нас нельзя оставлять в живых! Исключено! Ты бы оставила?

— Обязательно! — гневно отрезала Шпулька. — Я сыта по горло всякими там убийствами и преступлениями! А они могли подумать, что мы никому не скажем. Или что просто не заметили.

Тереска пожала плечами и выразительно постучала пальцем по лбу.

— У тебя в голове одни глупые иллюзии. Они не могут рисковать. Поубивают нас при первом удобном случае и будут правы, потому что мы тоже при первом же удобном случае сообщим в милицию. Вопрос, кто успеет первым…

В голосе Терески зазвучали мрачные пророческие нотки, и Шпулька почувствовала, как у неё на голове зашевелились волосы, а по спине пробежали мурашки. Она с трудом подавила в себе паническое желание бросить подругу вместе с её дровами и немедленно дать деру.

— Умоляю тебя, едем дальше! — простонала она почти в беспамятстве. — Погоди, сначала посмотрим, нет ли там засады. Подкрадёмся! Нет, давай вернёмся! Нет, я уж и не знаю…

— Посмотреть, конечно, не помешает. Подъедем поближе и проверим.

Они доволокли сани почти до подозрительного дома и снова остановились. Вокруг было все так же тихо и спокойно.

— В случае чего здесь и спрятаться-то негде, — дрожащим голосом прошептала Шпулька. — Одни заборы…

В тишине до них долетел рокот мотора, и впереди, в пугающей близости, сверкнули огни фар. Машина ехала прямо на них.

— Мамочки… — охнула Шпулька осипшим, сдавленным голосом.

Теперь уже и Тереска поддалась панике. В течение последних минут она свято уверовала в неизбежность их убийства. Ясно как Божий день — бандиты едут, чтобы расправиться с ними. Спасения нет, вот-вот они станут видны как на ладони, и тогда им конец…

— Сюда! — надрывным шёпотом приказала она. — Скорей!

Потеряв от страха волю к сопротивлению, Шпулька подчинилась ей и вскочила в распахнутую калитку разбойничьего логова.

— А стол… они увидят…

— И решат, что он с Луны свалился. Никто не поймёт, что это за монстр такой и что он наш… Дальше, сюда фары светят…

Автомобиль остановился, кто-то из него вышел и открыл ворота. Подруги затаились за кустами. «Фиат» снова медленно тронулся, сворачивая к воротам и светя фарами все ближе. Тереска и Шпулька пятились назад, стараясь оставаться в тени. Наконец они упёрлись в боковую стенку крыльца, сознавая, что отступать дальше некуда и сноп света вот-вот их настигнет. И в этот момент Тереска вдруг вспомнила о подвальном лазе.

Дверца в фундаменте крыльца была приоткрыта. В последнюю секунду она успела протолкнуть в неё Шпульку и нырнула внутрь сама. Из-под ног что-то покатилось по ступенькам вниз, луч света скользнул по приоткрытой дверце, стенке и ступенькам крыльца и переместился дальше.

— Не пихай меня, тут лестница, я сейчас скачусь кубарем, — с раздражением прошипела Шпулька.

— Тихо! Спустись пониже, у меня голова упирается! И перестань шуметь, чем ты там бренчишь?

— Легко сказать, тут ничего не разглядишь…

Во дворе что-то происходило. Через щель в приоткрытой дверце виднелись чьи-то ноги. Ног было четыре, что указывало на присутствие двух персон. Они шастали туда и сюда, наконец подошли к заснеженной дорожке из бетонных плит. Ошеломлённая Тереска увидела, как одну из этих плит подняли и засунули в углубление под ней какие-то свёртки. Затем опустили плиту на место, нагребли на неё снега и удалились, а вскоре раздался рокот мотора. Шпулька в глубине лаза стала нетерпеливо подавать какие-то знаки.

— Выйдем отсюда, умоляю тебя!

Тереска внезапно застыла, согнувшись в дверце.

— Нельзя, — могильным голосом шепнула она.

— Почему?!

— Там кто-то затаился…

У Шпульки мелькнуло в голове, что если она сейчас умрёт от разрыва сердца, то и хоронить не придётся — она и так, почитай, в склепе. Но сказать ничего не сказала, потому как потеряла голос.

— Какой-то бандит в дублёнке караулит на дороге у калитки. Ох, идёт сюда… Назад! Ниже, ниже!

Шпулька и сама не поняла, каким чудом скатилась вниз по крутым ступенькам, не переломав себе конечности. Она врезалась в какую-то стенку, стенка под её натиском уступила и оказалась дверью. Обе без сил привалились к ней уже с другой стороны.

— Запри скорее дверь! Ох, ничего не вижу… Это, кажется подвал…

— Погоди, у меня фонарик. Прикрой свет! Может, тут есть засов…

Прикрытый шарфом фонарик осветил узкий подвальный коридор и дверь с железной щеколдой. Шпулька, почувствовав от страха прилив нечеловеческих сил, выдернула висевшую в железном кольце колодку, задвинула щеколду и закрепила дверь колодкой. На какую-то минуту им стало легче.

— А теперь что? — с тревогой прошептала Тереска. — Сюда он не войдёт, но что дальше? Не оставаться же нам здесь навсегда! Надо выбираться, не знаю как, может, через дом…

— Дом заперт!

— Ну и что? Большое дело, вылезем через окно!

Коридорчик оказался обыкновенным подвальным коридором. На другом его конце тоже была дверь, а за нею ступеньки. Соблюдая максимальную осторожность, на цыпочках, освещая себе путь притенённым лучом фонарика, они поднялись из подвала на первый этаж. В доме царили темнота и глухая тишина.

— Никого нет, — шепнула Шпулька и слегка воспрянула духом.

— По-моему, мы стали взломщиками, — мрачно буркнула Тереска. — Пошли в кухню, оттуда виден двор. Кто бы мог подумать, что та экскурсия по дому нам когда-нибудь сгодится!

Двор был пуст. Таинственный субъект куда-то исчез Луна все ещё светила, и после подвальной темени казалось, что за окном ясный день.

— Мы, наверное, все-таки ненормальные, — трезво рассудила Шпулька. — По своей воле влезть туда, откуда должны были бежать как черт от ладана! Надо сейчас же убираться отсюда!

Входная дверь оказалась запертой на ключ. Не было иного способа выбраться из злодейского гадюшника, как только через окно или уже проверенным путём, через подвал. Путь через подвал вызывал сомнения, возможно, туда успел проникнуть тот субъект.

К счастью, окно удалось открыть легко. Тереска вылезла первой и соскочила на землю. Шпулька уселась на подоконник, собираясь последовать её примеру, и внезапно застыла.

Из-за угла дома, с другой стороны крыльца вышел бандит в короткой дублёнке. Секунду постояв и оглядевшись, он отступил в тень и медленно, крадучись, двинулся в их сторону.

И Шпулька, и Тереска замерли. Выступающее крыльцо, обитое понизу досками, а наверху ажурное, заслоняло их от бандитского взгляда, и тот их пока ещё не заметил.

Бандит дошёл до крыльца и нагнулся, а потом и присел на корточки, разглядывая полуоткрытую дверцу. Посидев так минуту, он залез внутрь. Шпулька мгновенно воспрянула духом.

— Запри его там! Ради Бога, скорей! Больше ничего не остаётся!

Шпульку как ветром сдуло с подоконника, а Тереска мигом очутилась у подвальной дверцы и молниеносно, не раздумывая, захлопнула её, заложила засов, ещё и накинула массивный крюк. Шпулька внесла свою лепту, подперев дверцы попавшейся под руку жердью.

— Быстрей, пока кто-нибудь ещё не заявился!

Они слегка опомнились только на шоссе. И лишь тогда сообразили, что все это время, спасаясь паническим бегством, толкали перед собой гружённый дровами стол, что даже не заметили, как и когда осилили труднейший, весь в колдобинах, участок пути, что засадили в подземелье человека, который не только не протестовал, но и вообще не издал ни единого звука, и что каким-то невероятным чудом избежали смертельной опасности, на которую сами же и нарвались.

Толкая, теперь уже помедленней, невероятно тяжёлые сани, они миновали «поворот смерти» и снова увидели вдалеке свет надвигающегося автомобиля.

— Нет, я больше не могу! — дико взвизгнула Шпулька. — Это уже и правда слишком!

— Черт! — рассвирепела Тереска. — Размножаются как по заказу. Ну чего застряла, надо спрятаться! Давай за дерево!

— И тот гроб тоже спрячешь за деревом?

— Пусть останется, откуда они знают, что он наш?

Машина по мере приближения к загадочному объекту все больше замедляла скорость. Проехав мимо метров двадцать, она и вовсе остановилась, а потом дала задний ход. Ни Тереска, ни Шпулька, полуживые от страха, не обратили внимания, что это не «фиат», а «варшава».

— Господи! — еле слышно причитала Шпулька. — Если уцелею, никогда больше не поеду в Виланов! Никогда носа не высуну из дома после сумерек! Спаси и сохрани!

Машина развернулась, осветила фарами загадочную кучу и остановилась. Подруги ахнули: дверца открылась, и наружу выскочил… Кшиштоф Цегна!

В целом свете не было для них в этот момент дороже существа, чем этот молодой человек, с неподдельным беспокойством разглядывавший их груз. Выскочив из-за дерева, спотыкаясь и падая, тяжело дыша и издавая какие-то непонятные, хриплые вопли, подруги кинулись к нему со всех ног. Кшиштоф Цегна в первую секунду оторопел, но потом лицо его прояснилось и даже расцвело улыбкой невыразимого облегчения.

— Слава Богу! — воскликнул он. — А я уж боялся…

Больше он ничего не успел сказать. Считая своим долгом немедленно проинформировать Кшиштофа Цегну обо всех происшествиях, подруги хором затараторили и затормошили его, добиваясь немедленных действий. Попытки внести в этот гвалт какой-то порядок и ясность не возымели никакого результата.

— Скорей! Пока он там сидит! — взывала к нему Шпулька, заикаясь и выбивая зубами нервную дробь. — Они должны нас найти и обязательно вернутся, но в подвале колодка!

— Они сцепились и развернулись к нам задом! — объясняла Тереска, вся дрожа от возбуждения. — Им пришлось нас искать, потому что я видела! И эту дыру тоже…

— Их было двое, а третий взялся неизвестно откуда…

— У них было два номера! Понимаете? Два номера! То есть один, то есть один и тот же! У обоих! Понимаете?

Кшиштофу Цегне с большим трудом через несколько минут из дикого хаоса удалось вычленить факт, с которого, кажется, все и началось: столкновение машин.

— Два «фиата», говорите? Одинаковые? У них, значит, был один и тот же номер! И буквы те же?

— Ну да, французская революция, пятьдесят семь — восемьдесят девять! И «WG»! Оба! Рядышком! Мы даже подумали, что у нас в глазах двоится!

— Наверняка это какая-нибудь жуткая афёра!

— Погодите! Что вы видели дальше? Один проехал мимо и направился в Повсин? А за ним, значит, «фольксваген»?

— «Фольксваген». Серый.

Кшиштоф Цегна вдруг начал понимать, причём столько всего, что его бросило в жар. В растерянности он даже не мог решить, дослушивать ли ему информацию до конца или доложить по инстанции то, что успел услышать. Мановением руки он остановил поток сенсационных новостей и повернулся к своему спутнику, милиционеру, который вышел из машины и с некоторой оторопью присматривался и прислушивался к суматохе на шоссе. С переднего сиденья высунул голову в окно и водитель.

— Везучий же ты, парень! — воздал он должное Кшиштофу Цегне.

А у того не было времени радоваться своему счастью.

— Весек, разыщи майора, — поспешно распорядился он. — Других не беспокой, только майор в этом разбирается. Ну и дела, нарочно не придумаешь! Ладно, докладывайте дальше. Потом вы, значит, вломились в этот дом?

— Нет, сначала во двор. Больше некуда было спрятаться, вокруг одни заборы.

— А эта машина ехала следом и светила фарами…

— В конце концов нам ничего не оставалось, как влезть под крыльцо, а там был подвал…

Кшиштоф Цегна слушал со вниманием, покачивая головой, и иногда задавал наводящие вопросы. От известия о субъектах, поднимавших бетонную плитку, он явно испытал потрясение, но прежде чем успел как-то его проявить, милиционер подозвал его к машине, сообщив, что на связи майор. С блеском в глазах и румянцем на щеках Кшиштоф Цегна бросился к рации. Тереска со Шпулькой увязались за ним, как цыплята за наседкой. Рядом со Скшетускйм они чувствовали себя в безопасности.

— … — У них два автомобиля, — поспешно докладывал тот. — Идентичные «фиаты» с идентичным регистрационным номером. Один из них, разумеется, фальшивый. Подменяют при необходимости друг друга, места у них оговорены, один отвлекает на себя слежку, а другой спокойненько себе едет куда следует. Сейчас оба на месте… Во-вторых, обнаружен тайник в притоне. Один из бандитов заперт полчаса тому назад в подвале… Нет, по случайности. Очевидно сидит там до сих пор. В тайник помещён товар, тоже примерно с полчаса назад. Патрульная машина мокотовского отделения милиции, аллея Вилановская, у «поворота смерти». Слушаюсь, обождём!

— Сейчас он прибудет сюда, — сказал Цегна, выбираясь наружу. — Докладывайте дальше. Закрыли, значит, на скобу?

— И подпёрла жердью, — призналась Шпулька. — Как бы не задохнулся.

— Мы не задохнулись вдвоём, с чего ему задыхаться одному? — возразила Тереска. — Ничего с ним не будет. Странно только, что не кричал.

— Наверное, растерялся. Он нас искал, чтобы поубивать… А окно в кухне мы так и оставили открытым.

— Это плохо. Если преступники в случае чего вернутся, сразу учуют неладное. Могут все перенести в другое место. Погодите… Весек, дай-ка мне ещё раз майора…

После короткого совещания по рации Кшиштоф Цегна успокоился.

— Все в порядке, там караулит их человек. Агент, значит. Если что, присмотрит. — Мы сейчас тоже туда поедем.

— Я — нет! — неожиданно взвизгнула Шпулька Кшиштоф Цегна посмотрел на неё озабоченно.

— Но вы должны показать нам этот тайник! Можете, если хотите, остаться здесь, поедет ваша подруга, но, думается, вам лучше к ней присоединиться.

Перспектива оказаться на тёмном шоссе в полном одиночестве, если не считать за компанию сажень дров, настолько не улыбалась Шпульке, что её пробрала дрожь. Из двух зол уж лучше ехать с милицией в проклятый притон. В конце концов, можно будет остаться в машине…

— И что вы сделаете? — допытывалась в крайнем возбуждении Тереска. — Вытащите спрятанное из дырки?

— Напротив, — благодушно разъяснял Кшиштоф Цегна, весьма довольный собой и удачным раскладом обстоятельств. — Все оставят как есть и будут караулить, чтобы поймать преступников с поличным, когда они сами будут вынимать товар. Надо только проверить, какая там обстановка, нет ли ещё какого-нибудь доступа к тайнику. Меня смущает тот бандит в подвале, он там сидит совсем некстати. Уж лучше бы вы его не запирали.

— Лучше бы он нас поубивал?

— Нет, конечно… Но запирать нехорошо, особенно так основательно. Пусть бы он за это время как-то выбрался, меньше было бы забот.

— Может, и выбрался… — неуверенно протянула Тереска.

— Да что там, не мне вам выговаривать, вы сделали в десять раз больше, чем я. Медаль вам точно положена. И как это я догадался сюда приехать?

— А правда, откуда вы тут взялись?

— Я боялся, как бы вы не натворили глупостей, — признался с некоторым смущением Кшиштоф Цегна. — Вас вчера носило на Центральный вокзал… А сегодня прибыла контрабанда, и ожидалось, что преступники активизируются. Вы могли на них нарваться, вот я и пошёл узнать, как вы там, и выяснил, что вы поехали за дровами. Тогда я поймал ребят из патрульной машины и уговорил их прокатиться в этом направлении, все равно вызовов у них не было…

Четверть часа спустя подруги, сидя в патрульном автомобиле, в некотором отдалении от бандитского притона, нетерпеливо ожидали известий с поля боя. Вместе с ними сидел майор, молчаливый и вроде бы чем-то недовольный.

— Делать нечего, — наконец сказал он. — Придётся держать дом под наблюдением, пока хозяева не вернутся. Того из подвала вытащить и сразу в машину. Подвал отпереть, окно закрыть, убрать все следы. Пошли! Прошу вас, уважаемые гражданки…

С бьющимся сердцем, в страхе и одновременно неземном восторге, Тереска и Шпулька снова вошли в злосчастную калитку.

— Вон там… — Начала Тереска.

— Погодите! — прервал её майор. — Сначала заберём того из подвала. Отойдите подальше, неизвестно, что ему в голову взбредёт.

Двое милиционеров с некоторым трудом выдернули подпиравшую дверцы жердь, которую Шпулька в порыве страха вбила намертво. Откинули крюк, отодвинули в сторону засов и, отскочив в стороны, толкнули дверцы.

— Руки вверх! — крикнул один. — Выходи!

— Придурки, — понуро сказал бандит, вылезая на свет Божий. — Я уж думал, вы до скончания века не догадаетесь спасти меня из этой гробницы. Что за скотина меня заперла? О, прошу прощения, гражданин майор…

— Станковский, чтоб мне сдохнуть! — ахнул один из сопровождавших майора милиционеров. Майор философски покачал головой.

— А я-то думаю, чем это наш агент, черт бы его побрал, занимается? Так это и есть тот бандит, которого вы обезвредили? Блестящая операция. Станковский, как вы умудрились даже не заметить, кто вас запер?

«Бандит», явно сконфуженный, стал навытяжку.

— Меня застали врасплох, гражданин майор. Когда я подошёл, ни единой души тут не было, вот только какое-то шевеление под крыльцом почудилось. Я осмотрелся вокруг и заглянул внутрь. Ни звука не было слышно, а потом вдруг стукнуло, грюкнуло — и с концом. Дверца чертовски плотная оказалась.

— А почему вас тут не было, когда приехала машина?

— Докладываю, что я докладывал, что преступники поехали на Повсин, и решил обойти огороды сзади — проверить, не подъедут ли они окольным путём. А потом услышал рокот мотора и вернулся, но никого уже не было, рокот удалялся, а тут все по-прежнему было тихо.

— Мы могли так ездить за ними до Судного дня… А теперь пусть уважаемые гражданки покажут нам эту дыру. И впредь прошу не ловить наших сотрудников милиции.

Подруги потеряли дар речи ещё в момент выхода «бандита» на свободу. Выйти из остолбенения им удалось с большим трудом. Тереска подошла к мощёной плитами дорожке у стены дома и ткнула пальцем. Только под третьей показанной ею плитой обнаружилась глубокая яма.

— Как там? — поинтересовался майор. — Порядок? Товар на месте?

— Целый склад, гражданин майор. До самой фундаментной стены. Лаза в дом нет, обыкновенная стенка.

— Все проверьте и уезжайте. Странно, что здесь до сих пор все спокойно. Ладно, хватит с нас сюрпризов, уезжаем…

Состояние ошеломленности не помешало Тереске заметить, что вся операция во дворе происходила без всякого шума, незаметно для посторонних глаз, и это при том, что сюда понаехало на машинах немало людей. Но все они как сквозь землю провалились, а машины растворились в тёмных закоулках. Подивившись этому и успокоившись насчёт успеха операции, Тереска наконец вспомнила о бесформенной куче, ожидающей их на шоссе.

— Но у нас… — Неуверенно заикнулась она. — Мы не можем… Нам надо забрать дрова.

— Какие дрова? — вскинулся майор.

— Наши. Они остались на шоссе… Мы сюда приехали за дровами.

Майор обернулся к Кшиштофу Цегне с вопросительным выражением лица. К слову сказать, до сих пор он старался не замечать Цегну, что само по себе было фактом тревожным.

— Что это значит? — спросил он. — Разве они здесь были не по договорённости с вами?

Кшиштоф Цегна сразу почувствовал, что эта минута — решающая для его жизни и карьеры. Он уже перед тем сообразил, что его подозревают в привлечении к сотрудничеству посторонних, к тому же несовершеннолетних, и что это подозрение сводит на нет все его заслуги.

Предельно мобилизовав свой умственный потенциал, Кшиштоф Цегна кратко, чётко и ясно изложил суть происшествия. Лицо майора заметно прояснилось.

— Сынок, если ты всегда сможешь так попадать в десятку… — сказал он с теплотой в голосе, — если тебе всегда так будет везти… Ну что ж, надо будет хорошенько о тебе подумать!

— Перестань все путать, — сурово сказала Тереска. — У Энея сыном был Асканий и отцом — Анхиз, а не наоборот. Своего отца Анхиза он вынес на спине из пылающей Трои, а его сынок Асканий трусил рядом, поджав хвост. Насчёт хвоста — это уже моё предположение.

— Все эти имена на «А» у меня вечно путаются, — пожаловалась Шпулька. — Агамемнон, Алкивиад, Ахилл, ахейцы, вдобавок ещё и Архимед! Целая прорва!

— Это только в Греции, не переживай. В Риме не были так зациклены на одной букве алфавита.

— Ну да! А Атилла?

— Подумаешь, один Атилла! И причём тут он, это же пятый век! Да и то такой фрукт, что его трудно с кем-то спутать.

Подруги сидели в комнате Терески и вместе зубрили историю, поскольку Шпульке казалось, что в компании этот предмет у неё усваивается легче. Газель никак не унималась, а при случае заодно третировала и соседку Терески по парте.

Обеих вдохновлял на труд роскошный букет роз. Цветы стояли посреди стола в пятилитровой банке, потому как для такого огромного букета во всем доме не нашлось подходящей вазы. Точно такой же красовался дома у Шпульки в окружении кактусов.

Цветы принёс Кшиштоф Цегна через неделю после операции в Виланове. Кшиштоф Цегна прямо-таки светился счастьем и в благодарность за помощь рассказал им в подробностях об окончательной ликвидации банды контрабандистов. Загадка безмятежного спокойствия, так долго царившего в доме шизофреника Салакшака, открылась тем же вечером, и заслуга в этом самого Кшиштофа Цегны превзошла все мыслимые ожидания.

Именно Кшиштоф Цегна внёс бесценное предложение. После снятия показаний с Терески и Шпульки, после доставки в дом Кемпиньских, с привлечением сил милиции, пресловутой кучи дров, после прощания со своими ретивыми помощницами Кшиштоф Цегна, не иначе как осенённый свыше, настоял на том, чтобы произвести разведку в притоне на Бельгийской. Ему удалось в своё время подслушать пароль, позволявший проникнуть в это логово азарта, и с согласия начальства он воспользовался этим, в результате чего стал свидетелем удивительной сцены.

Кшиштоф Цегна повествовал увлечённо и весьма образно.

— Отправились мы туда с поручиком без всякой определённой цели, просто посмотреть, что там происходит. У поручика была рация, а пароль о медсестре сработал безотказно. Явились в гражданском, конечно. И надо же, аккурат в самый разгар — везде деньги, только на одном кону четверть миллиона, доллары валяются как мусор, глаза у всех горят, — вдруг вламываются двое субчиков. Тот ваш любимчик из Тарчина и ещё один, блондинистый такой, вы его не знаете, зато у нас он на примете. «Милиция, — говорят, — руки вверх!». И поручик обалдел, и я тоже. Сгребли все подчистую, игроки только глазами хлопали, ни один даже не пикнул. Мы ещё немного из вежливости посидели, поручик передал по рации все, что видел, а я его кашлем прикрывал, такой приступ изобразил, как будто у меня коклюш. Никто, слава Богу, не обратил внимания — мало ли что бывает на нервной почве. Не успели бедолаги опомниться от первого налёта, а тут и наши подгадали. Вот где началось светопреставление! Больше всего распотрошили того типа из Виланова, весь был набит деньгами. Пришёл как раз отыгрываться после крупного невезения. Жутко богатый, можно сказать с пелёнок торговал валютой. Ещё при оккупации начинал, а садоводом только прикидывался…

— А что случилось с его женой? — с любопытством прервала его Шпулька.

— С какой женой? У него жены нет. Бездетный вдовец.

Из дальнейшего рассказа следовало, что оба изображавших милиционеров субъекта были тесно связаны с тощим блондинчиком и чернявым владельцем «фиата». Доказательства этой связи, предъявленные взбешённому валютчику из Виланова, привели к тому, что обнаружив себя обманутым, тот раскололся и подставил из мести своих подельников, чем невероятно облегчил расследование остальных деталей афёры.

— Долго нельзя было понять, в чем там дело с той занавеской, — продолжал Кшиштоф Цегна, в третий раз накладывая сахар в предложенный ему кофе. — А это был сигнал о нападении на самих себя. Дохода с контрабанды им, видите ли, показалось мало — приходилось делить его с другими, львиную долю брал себе шеф, тот, с расплющенным ухом, и Чёрный Метя с блондинчиком считали себя обделёнными. Блондинчик их подговорил. Они условились заманивать в игорный притон побольше богачей, особенно таких, что играли на наличные доллары, а в разгар игры давали сигнал, сдвигая занавеску. Тогда те двое, которых там никто не знал, придут и под видом милиции конфискуют все деньги. Так и сделали. Перед тем у них были, правда, две неудачные попытки. Один раз вы им сбросили эту пальму, а она тоже служила знаком, после чего они стали отодвигать занавески…

— Минуточку… — прервала его сбитая с толку Тереска. — То есть как это? Знаком было падение пальмы ?

— Нет, что вы! Пальма должна была стоять посреди окна. Но бечёвка случайно зацепилась за горшок, и когда вы от всей души её дёрнули, пальма и слетела. Бечёвка вела к звонку, и в случае чего подозрительного дворник внизу потянул бы её, давая сигнал тревоги. А второй раз они отказались от налёта, когда у них стащили часы. Тот субъект из Тарчина испугался и сбежал, так что нападать стало некому…

Подруги уже смирились с превращением гориллообразного красавца с рыцарской душой в заурядного бандита. Разделяя мнение о том, что внешность обманчива, ни та, ни другая не могли понять, считать ли этот случай исключением из правил, или его подтверждением.

Оказывается, в тот памятный вечер притон контрабандистов пустовал, потому что вся банда была по горло занята в игорном притоне. Два идентичных «фиата» были застигнуты при замене номеров; удалось обнаружить также два близнеца «мерседеса».

— Одна машина прикрывала другую, и милиция с ног сбилась: номер тот самый, автомобиль тоже, а поймать с поличным не получалось…

Всех остальных мошенников также арестовали, вменить им нелегальную торговлю теперь уже не составляло труда. Что же касается самого Кшиштофа Цегны, то в свете последних событий ему место в офицерской школе, можно сказать, гарантировано.

— А все благодаря вам, — сказал он, галантно целуя им руки. — Если бы вы сразу не обратили внимание…

— Но мы обратили внимание на этого режиссёра, а не на бандитов! — самокритично уточнила Тереска.

— Но мы-то в результате вышли на бандитов! Вы сказали, что за вами кто-то ездит, отсюда все и началось. Да и потом, если бы не тот переполох в притоне и не ваш Салакшак, который легко раскололся, оскорблённый в лучших своих чувствах, нам бы пришлось ещё здорово попотеть. Что и говорить, милиция вам многим обязана. Если на то пошло, так это не мне, а вам надо идти в офицерскую школу!

— Большое спасибо! — Шпульку даже передёрнуло от такой перспективы. — Мне вполне хватит того, что я засадила в темницу милиционера. Больше я никого сажать не собираюсь. Да и самой не хотелось бы оказаться ни в наручниках, ни с кляпом во рту!

Последняя её фраза была не просто красным словцом. Майор, расставив ловушку на контрабандистов и озабоченный соблюдением строжайшей тайны, беспокоился, как бы через подруг операция преждевременно не раскрылась. Он даже высказал слабое пожелание задержать обеих до её завершения.

— Скажите, вы с кем-нибудь обсуждаете это дело? — обеспокоенно допытывался он. — В школе или в семье?

— Упаси Боже! — ужаснулись обе в один голос.

— И вам тоже не советую это делать, — предостерегла его Тереска. — Особенно в школе. Нас примут за чокнутых и отравят нам всю жизнь. А в семье тем более. Никто ничего не знает и не должен знать. Иначе придётся бежать из дому.

— Скоро весна наступит.. — с протяжным вздохом сказала она — снова без всякой связи с предыдущим.

Весна её немного пугала. Пока ещё стояла зима, но известно было, что весна наступит, и довольно скоро. А весна — это, как известно, сирень, благоухающие вечера, пресловутые соловьи, о которых столько болтают, поют, пишут и которых полагается слушать вдвоём, в нежных объятиях… Полгода тому назад она ещё питала надежду на весну в объятиях Богуся, но теперь… Эх, лучше не думать!

Захватывающая, занимающая все мысли и время криминальная авантюра отошла в прошлое, и заноза в сердце Терески снова дала о себе знать. Ни одна весна прежде не будила в ней такой тоски и тревоги. Всякий раз Тереска радовалась ей блаженно и бездумно. Никогда ещё она не чувствовала себя такой несчастной и одинокой, как сейчас…

Своё несчастье и одиночество Тереска переживала как бы авансом, весна ведь ещё не наступила. Просто она ощущала, что с её наступлением она станет одинокой и несчастной, и это неизбежно, это неотвратимо, это естественные последствия трагедии с Богусем. Сенсационные события приглушили эту трагедию, но вот они исчерпали себя — и что осталось? История и репетиторство, проза жизни…

Вот уж нет! Прозе жизни Тереска никогда не поддастся! Плевать ей на соловьёв, весну, упоительные вечера и сирень! Свалит с плеч проклятую историю, которая доводит её до безумия трижды в неделю, и на свежую голову постарается внести какое-нибудь разнообразие в эту прозаичную жизнь. Пока ещё неизвестно, что именно, пока лучше подождать и позволить Шпульке передохнуть, пока ещё на дворе зима и можно обойтись бассейном, сдачей норм по плаванию и зарабатыванием денег…

— А вообще-то я тебе удивляюсь, — сказала Шпулька, тоже глубоко задумавшись. — У тебя такой успех, мальчишки бегают за тобой напропалую, в чем же дело? Почему тебя ни один не устраивает?

В голосе Шпульки звучало явное осуждение. Она прекрасно отдавала себе отчёт, что её ожидает, если Тереска в ближайшее время не заинтересуется каким-нибудь парнем и не направит на него избыток своей энергии, предприимчивости и времени. Тогда все это она захочет расходовать в компании со Шпулькой, а разве откажешь подруге! При одной мысли о том, в чем ей придётся участвовать, у Шпульки буквально волосы вставали дыбом. О том, чтобы полностью устраниться, и речи не было. В больших количествах Тереска была утомительна до невыносимости, но полное отсутствие Терески превращало мир в бесплодную пустыню. Единственный выход — ограничить Тереску до разумных пределов, а это было бы возможно, если бы на горизонте замаячил какой-нибудь неотразимый субъект.

— Кого конкретно ты имеешь в виду? — пренебрежительно фыркнула Тереска. — От всех этих сопляков меня тошнит. Или недоумки, или хамы, или самовлюблённые пижоны. Никто мне не нужен. Все они ничего не стоят.

— Так уж и все… А чего бы ты хотела?

— Дурацкий вопрос. Чтобы он в меня по-настоящему влюбился. Но не кто угодно, а такой… Такой, чтобы мне подходил. Не такой, как все.

— Богусь был такой как все, — осторожно проронила Шпулька, не зная, как Тереска отреагирует на упоминание о нем.

Тереска гневно фыркнула.

— Но сначала он казался не похожим на других. Ты же сама видела, что он особенный, сама говорила! Он был такой… чистый. И воспитанный, и обаятельный, и влюблённый. Только потом…

— Он был таким в каникулы. В свои последние школьные каникулы. Он тогда ещё не стал взрослым. А потом вступил в жизнь…

— А, подумаешь — жизнь…

В голосе Терески прорвалась горечь. Снова путается под ногами какая-то другая, настоящая, взрослая жизнь… Она существовала вокруг и была её уделом в будущем, она искушала и отталкивала, манила и ускользала, и какой бы эта жизнь ни оказалась, она не имела права быть обыкновенной. Другие пускай себе живут обыкновенной жизнью, но только не она…

Шпулька покачала головой — и тяжело вздохнула, смиряясь с тем, что скоро на её голову снова свалятся какие-нибудь нестерпимо захватывающие приключения. На спасение в виде неотразимо обаятельного субъекта рассчитывать не приходится.

— Ну ладно, — сказала она, сдаваясь. — Пойдём завтра в бассейн…

Погода была холодная и промозглая, падал дождь со снегом, превращаясь на тротуаре в омерзительную слякоть. Тереска вместе с Кристиной и её женихом вышли из Дворца культуры. Шпульки с ними не было. Показав прошлым разом неплохие результаты в плавании, она категорически отказалась выходить из дому в такую погоду, ссылаясь на симптомы гриппа, ангины, катара и воспаления лёгких. Тереска махнула рукой и пошла в бассейн без неё.

Кристина светилась ничем не замутнённым счастьем. Жених поджидал их в холле с заботливым выражением лица. Оба в один голос заявили, что такая погода бодрит и освежает, а прекрасный вечер располагает к прогулке. Тереска сначала решила, что они шутят, потом — что свихнулись, и наконец, приглядевшись к их лицам, поняла, что у обоих своя особая точка зрения на мир. Для неё же погода, жизнь и вообще весь белый свет были омерзительны.

Тем не менее она дала себя уговорить на прогулку, не понимая, зачем увязалась за ними вместо того, чтобы сесть в автобус. Им было, правда, по пути, но почему непременно пешком? Она плелась рядом со счастливой парой, поддерживаемая под руку женихом Кристины, которому явно было все равно, держит ли он в руке её локоть или кусок бревна. Стараясь переступать через лужи, она краем уха слушала их разговор.

Кристина беседовала с женихом о свежем цыплёнке, которого надо купить для бабушки. Цыплёнку непременно следовало быть свежим, поскольку бабушка мороженую птицу категорически не признавала. Тереска не могла понять, чья это бабушка — его или её, во всяком случае, отношение к бабке как к совместной собственности увеличивало в её глазах степень их близости. Без сомнения, возвышенные чувства обоих уже пустили свои корни в обыденную жизнь и обрели крепость в общих заботах.

На площади Освободителя Тереска наконец сориентировалась, что требовательная старушка доводится бабкой Кристине, а трогательная озабоченность жениха свежей птицей объясняется исключительно глубокой его привязанностью к любимой девушке.

На площади Унии Тереска решила, что дальше поедет автобусом. Она надеялась, что с ней простятся на остановке и пойдут себе на Раковецкую, но жених Кристины оказался человеком на редкость милым и упрямым. Не обращая внимания на Терескины протесты и отговорки, он дождался автобуса, запихнул её внутрь и, сияя доброжелательной улыбкой, помахал на прощание рукой. Кристина, погруженная в блаженную нирвану, все его энергичные хлопоты оставила без внимания.

Тереска проехала одну остановку, вышла на Раковецкой, перешла на другую сторону улицы и села на автобус, едущий в противоположном направлении. Наконец-то можно не следить за своим лицом.

Кристина, бабушка, цыплёнок, жених… Эта внимательность, эта близость, это взаимопонимание на почве нежных чувств… Они вместе, вдвоём, у них общие интересы, а она? Она была, есть и будет одинокой, никто не скажет ей доброго слова, никого не волнуют её потребности, заботы, волнения, и если бы понадобилось достать цыплёнка, фазана, свежего страуса для… бабушки, черта с два ей бы кто-нибудь помог! Плевать ей на все: на пятёрку по истории, которую она все-таки с честью получила, на разряд по плаванию, который, можно сказать, у неё уже в руках, на фотоаппарат, которым некому её фотографировать, на магнитофон, под который ей не с кем танцевать, на тех нескольких недоумков, которые вьются вокруг неё, потому что делать им больше нечего… Зачем ей все это? Никому она, в сущности, не нужна, никто её не любит, Богусь её бросил, даже Шпулька… Даже Шпулька, единственная настоящая подруга, сыта ею по горло, бунтует против неё… Никто не знает, насколько она одинока и несчастна и как бы ей хотелось иметь кого-то, кто бы её любил и кого бы она любила… Никого это не волнует…

Глаза налились слезами так, что она уже ничего вокруг себя не видела. Тереска шмыгнула носом разок-другой, потом открыла сумочку и порылась внутри.

Черт подери, подумала она в ярости и отчаянии, ещё и платок забыла!

Кто-то уселся рядом с нею. Тереска отвернулась лицом к окну, шмыгнула носом поэнергичней и незаметно утёрлась рукавом. Не помогло. Слезы капали буквально отовсюду, чуть ли не из ушей.

Хватит нюни распускать, люди смотрят! — со злостью приказала она себе. Проклятый платок…

Она снова открыла сумочку и склонилась над ней, делая вид, что вся поглощена поисками платка и стараясь спрятать лицо.

— Прошу вас, — спокойно произнёс кто-то рядом.

Тереска перестала копаться в сумочке и искоса глянула вбок, не поднимая головы. В поле зрения попал белоснежный, аккуратно сложенный носовой платок, который протягивала ей мужская рука. Она подняла взгляд повыше и увидела молодого человека с неотразимо прекрасными глазами — того самого, который помогал ей собирать свёклу и отшивал от себя нахальную девицу. Сердце в ней отчаянно вздрогнуло.

Молодой человек, который узнал её ещё раньше, увидел перед собой полные слез глаза, и ему почему-то представилось затуманенное дождём озеро с темнеющей по берегам кромкой леса. Внезапно ему до боли захотелось, чтобы над этим озером просияло солнце.

— Прошу вас, — мягко повторил он. Поколебавшись, Тереска взяла платок и поднесла его к лицу.

— Большое спасибо, — жалобно сказала она. — А то я свой забыла…

Она умолкла, растерянно соображая, что теперь с этим платком делать. Отдать использованный или забрать с собой, постирать и вернуть уже чистым? Но как? Спросить адрес?

Одновременно в голове её лихорадочно роились и разные другие мысли. Мало того, что она несчастна и одинока, так ещё и делает из себя посмешище…

Хотя этот молодой человек, кажется, искренне ей сочувствует… Тем хуже, сейчас сочувствует, а через пару минут его не будет и она станет ещё несчастней…

— Учтите, у меня при себе не больше трех платков, — сказал молодой человек. — Почему вы так плачете?

— Потому что вы такой добрый, — вырвалось у Терески, и она ещё сильней захлюпала носом.

— Если вам от этого будет легче, я могу стать злым. Но ведь это неправда, вы плакали ещё до меня.

Молодой человек опёрся плечом о переднее сиденье, прикрывая её от остальных пассажиров, и вынул ещё один платок.

Поток рыданий уже иссякал. Он был бурным, зато кратковременным. Тереска отняла платок от глаз и снова вытерла нос. Ничего не оставалось, как успокоиться на мысли, что она безнадёжная идиотка.

— Честно говоря, я плакала по глупости, — призналась она. — Вдруг показалось, что я ужасно несчастная. Просто так, без всяких причин.

Она шмыгнула носом, покосилась на молодого человека уже слегка прояснившимся взглядом — и внезапно рассмеялась сквозь слезы.

Над озером засияло солнце.

— Ну и слава Богу, — сказал молодой человек. — А можно спросить, куда вы направляетесь?

— Понятия не имею. По-моему, я собиралась на Замковую площадь, чтобы поплакать там над Восточно-Западной трассой. Это мне помогает.

— Восточно-Западная трасса не такая уж плохая, чтобы над ней лить слезы. Вы не возражаете, если я побуду с вами, пока вам не станет лучше?

— Нет-нет, наоборот! Вы на меня тоже хорошо действуете.

Сказав это, Тереска поняла, что сказала чистую правду. В молодом человеке было что-то умиротворяющее, дающее равновесие, что-то упорядочивающее мысли и чувства. Главную причину такого воздействия она уловила в мгновение ока. В его поведении не было ничего показного, если он проявлял доброжелательность, то потому что ощущал её, и точно такое же участие от него мог бы ожидать и лысый старичок, и бабка Кристины.

— А все из-за этого идиотского свежего цыплёнка, — пробормотала она, стоя у балюстрады над Восточно-Западной трассой. — Жутко он меня расстроил, как только я представила себе, что для моей бабушки пришлось бы искать его в одиночестве. Можно было бы и с братом, но это совсем не то. И самое смешное — этот её жених мне вовсе не нравится, симпатичный, конечно, но почему-то меня раздражает. Хотя, объективно говоря, он лучше других, может, потому, что старше? Шутка ли — двадцать лет…

Она посвятила молодого человека в свои взгляды на других молодых людей, исповедалась в своих жизненных планах, рассказала о Кристине и Шпульке, самокритично описала, как обманулась в Богусе, и наконец призналась, что была свидетельницей того, как его пыталась обольстить кокетливая молодая дама. Молодой человек проявил ко всему живой интерес, в том числе и к последнему факту.

— А как вы там оказались? — с удивлением спросил он.

— Воровала с подругой часы, — таинственно ответила Тереска, потом не выдержала и рассмеялась, а потом рассказала ему соответствующий фрагмент афёры. Молодой человек от души развеселился.

— Так это были вы! Я знал, что там кто-то стоит, но не мог сориентироваться, кто именно. Скорей, интуитивно чувствовал чьё-то присутствие. Очень рад, что все разъяснилось таким образом.

Тереску удивило такое обострённое восприятие в человеке окружающего и память на несущественные детали, ладно уж для них со Шпулькой тот вечер оказался незабываемым, но он-то не воровал часы, ему незачем было запоминать все до мелочей. Разве что… разве что та девица…

— А та дама… — Осторожно заикнулась она. — Вы с той дамой тогда…

— Ни тогда, ни сейчас, — ответил молодой человек с покоряющей искренностью. — Эта дама представляет собой образец того, что вам так не нравится в молодых людях.

— Если мне не нравится, это ещё не значит…

— Мне тоже не нравится. И мне нравится, что вам это не нравится. Вы правильно поступаете, когда сторонитесь всяких… мимолётных увлечений. Человек заслуживает большего. Если, конечно, уважает в себе человека.

Тереска сразу же припомнила и Коссак-Щуцкую, и крестовые походы, сразу поняла, о чем речь. Вот оно, каково взаимопонимание! Вот что ей нужно! В душе у неё стало разъясняться.

— Но тогда я уж точно обречена на одиночество, — критически заметила она, почему-то своим выводом ничуть не расстроенная. — Разве что найдётся такой, который думает точно так же.

— Разумеется, найдётся. Не огорчайтесь, таких немало. Таких, которые ищут настоящих чувств, а не подделок, вот только они скрывают это, чтобы не выглядеть старомодными.

— Вы меня утешили, я и сама старомодна. Не значит ли это, что вы тоже?..

— Да, я тоже. И если уж я сохраняю надежду, то вам и подавно незачем её терять. Вы ведь совсем ещё молоды! Перед вами открыт весь мир!

Слова его прозвучали с такой убеждённостью, что у Терески прямо дух захватило. Весь этот открытый мир вдруг возник перед нею во всей своей безграничности, окружил её, проник в неё, заполнил так, что она чуть не взорвалась от полноты ощущений. Ну конечно, все у неё впереди!

С историей покончено, репетиторскими уроками она обеспечена, впереди весна, а там и каникулы! Над Восточно-Западной трассой зашумели леса, трамвайными путями потекли реки, а на той стороне Вислы заплескался безбрежный океан. Перед нею была вся жизнь! На молодого человека устремились лучезарные глаза, кристально чистые, как ключевая вода, и сияющие, как звезды в небесах.

— Теперь можно ехать домой, — сказала Тереска. — Мне уже совсем хорошо. Но носовые платки в таком виде я вам не отдам, постираю, а потом… Потом могу отослать вам «до востребования». На Главпочтамт.

— Не стоит, я как-нибудь сам за ними зайду. Ваш адрес я знаю. А лучше оставьте их при себе — нам с вами везёт на случайные встречи.

— Не знаю, когда мне придётся в следующий раз воровать часы, но какая-нибудь оказия уж точно представится, — согласилась Тереска. — А вот и мой автобус.

— Я вас провожу. А обыкновенную байдарку лучше не покупайте, только складную. Её перевозить легче…

— Просто загляденье, — вздохнула Тереска от полноты счастья. — А размеры! Все что угодно влезет.

— И два весла, — бездумно восхитилась Шпулька.

— А главное — можно купить в кредит. Не хватает всего тысячи восьмисот злотых. Столько я бы не скопила, но если платить в рассрочку, тут уж кровь из носу, а плати! Сэкономлю и ещё на что-нибудь.

Они возвращались поздним утром после осмотра и внесения задатка за складную байдарку в идеальном, состоянии, которую продавал кто-то из дальних знакомых. Нормы по плаванию были сданы неделю назад! Весна нагрянула внезапно, светило солнце, ветер осушал зимнюю сырость. Тереска затмевала своим сияющим видом даже солнце, шутка ли — кроме удачи с байдаркой судьба ей подарила блестящий успех в школе. Мало того, что она стала первой отличницей во всех третьих классах, ещё и её подопечные ученики блеснули на экзаменах своими познаниями. В результате её акции поднялись в гору, что позволяло надеяться на неограниченный репетиторский доход. Шпулька, тоже сдав плавание, смирилась с Терескиными каникулярными планами и даже увлеклась ими. Учитывая масштабность замыслов и связанные с ними хлопоты, вряд ли Тереска успеет до каникул встрять в какую-нибудь авантюру. Хотя с неё станется…

— Я считаю, что ты могла бы его охмурить, — внезапно заявила Шпулька, прерывая её восторженную оду вёслам.

— Кого? Весло или хозяина?

— Нет, того симпатичного типа с красивыми глазами и носовыми платками.

Тереска остановилась как вкопанная.

— Надо же, мне это как-то не пришло в голову, — недоумевающе протянула она. Потом на какое-то время погрузилась в раздумье, а потом покачала головой и двинулась дальше. — Его не стоит охмурять, незачем и пытаться.

— А по-моему, он вполне на уровне, и не такой уж старый, лет на шесть старше, а то и на пять. И обаятельный. И интеллигентный. И хорошо воспитан. Уж и не знаю, чего тебе в нем не хватает.

— Ты так его нахваливаешь, как будто имеешь в этом свою корысть, — сказала Тереска подозрительно. — Все так, не отрицаю. Обеими руками за. Но охмурить его невозможно.

— Почему?

— Да потому, что он ни на что такое не поддаётся. Белая ворона.

Теперь уже Шпулька остановилась как вкопанная.

— Так ведь это как раз то, что тебе нужно!

— Вот именно. Ему не хватает только одного-единственного достоинства.

— Какого?

— Не стой на проезжей части. Он не влюбился в меня с первого взгляда до потери сознания… Шпулька наконец переместилась на тротуар.

— Но он может влюбиться со второго взгляда, — сказала она осторожно. — Конечно, если ты приложишь усилия.

— Не похоже, что он влюбится даже с двадцать второго. А вообще суть как раз в том, чтобы не прилагать никаких усилий. Понимаешь, все должно происходить стихийно, само собой.

— Ну хорошо, а ты? Что ты о нем думаешь?

— Ничего не думаю. Как-то даже странно. Представляешь, лишь только я пытаюсь о нем подумать, мысли сразу же разбегаются во все стороны. То на ум приходят каникулы, сначала эти, потом следующие, то вспоминаются всякие места, которые непременно надо повидать, то всякие дела, которые нужно переделать… Голова кругом начинает идти. Я не моту о нем думать, а то начну хвататься за все дела подряд и ещё надорвусь. Да и как подумаю, что он смог бы в меня влюбиться… — с прерывистым вздохом вырвалось у неё. — Что это случилось бы… Что те чувства, о которых он говорил…

Шпулька шумно втянула воздух, вдруг поймав себя на том, что слушает подругу затаив дыхание и через секунду могла бы задохнуться.

— Ну! — нетерпеливо сказала она.

— Скорее мы на этой байдарке доплывём до Флориды, чем он в меня влюбится. Но до Флориды мы не доберёмся, значит, и рассчитывать мне на него нечего. Избави меня Бог влюбиться в него, тогда я уж точно всю жизнь буду несчастной, это тебе не глупый Богусь…

Шпулька с грустью подумала про себя, что случай безнадежный, разве что Тереска серьёзно настроится на путешествие во Флориду, не байдаркой, конечно, а какой-нибудь посудиной посолидней. Тереска и на этот раз выкинула финт: влюбилась в весь белый свет!

А Тереска подняла мечтательный взгляд к небу.

— Мир такой огромный, — с изумлением объявила она. — Должны же мы увидеть хоть кусочек! Так что забудь про серую прозу жизни!

Примечания

1

Героиня романа Г. Сенкевича «Огнём и мечом» Можно ли считать Кристину недоступной? Вряд ли, покорить её нетрудно, нашлось бы желание. У одного вот нашлось, и он покорил. Но за неё мужчинам полагалось бы просто драться. Наверное, в ней мало жизни, перебрала она с этим своим спокойствием…

2

Герой романа Генрика Сенкевича «Огнём и мечом», жених Хелены Курцевич.

3

В польской системе образования четыре ступени, четвёртая соответствует одиннадцатому классу российской школы — Нет, приставали к мужчинам, — взволнованно пояснила Ханя. — К иностранцам. Все из английской группы, и у всех пятёрки по языку.

Content

Иоанна Хмелевская
Проза жизни
(Тереска Кемпиньска — 1)

* * *

Примечания