Наталия Ильина

Страшнее пистолета

* * *

Сколько-то лет назад некая Селиверстова заняла по обмену одну из трех комнат квартиры в центре Москвы. Две другие комнаты принадлежали вдове Гавриловой. Фамилии, разумеется, вымышленные... Площадь Гавриловой делил с ней ее друг сердца, который спустя некоторое время был уличен в нечестных заработках, арестован, судим и выслан. Гаврилова и Селиверстова с первого взгляда друг другу не понравились. После отъезда гавриловского друга дамы остались наедине, но это отношений их не улучшило. Соседки стоили одна другой, и не следовало бы вмешиваться в эту квартирную склоку, если б не одна подробность. Дело в том, что несколько общественников данного дома приняли в склоке участие чрезмерно горячее... Особенную активность проявили трое немолодых людей: т. Кореневу за семьдесят, т. Павлову под семьдесят, а т. Федяевой за шестьдесят.

Когда судебные исполнители явились на квартиру Гавриловой, чтобы описать имущество, в качестве понятых присутствовали тт. Павлов и Федяева. И не просто присутствовали! Они работали. Они выдвигали ящики, шарили по углам и страстно спорили с т. Гавриловой, если она утверждала, что данная вещь – ее личная собственность и описи не подлежит. Трудно понять, почему эти люди лучше хозяйки знали, что чье. Но подобная осведомленность иногда встречается. Вспомним грибоедовскую старуху с ее возгласом: "Уж чужих имений мне не знать!"

Гаврилова затем обратилась в Мосгорсуд, прося исключить из описи некоторые вещи. И тут же в Мосгорсуд пришло письмо: общественники – тт. Коренев, Павлов и Федяева – требовали дать им возможность выступить на суде. Письмо было также подписано председателем домкома и председателем товарищеского суда. Однако позже выяснилось, что оба председателя не только не подписывали письма, но и ничего о нем не знали!

Итак, упомянутые общественники, обеспокоенные тем, что Гаврилова может обмануть членов суда, не слишком хорошо разбирающихся в чужих имениях, рвались суду помочь. Для этой высокой цели не погнушались низкими средствами, ибо подписи председателей, надо думать, были подделаны...

Суд состоялся. Иск т. Гавриловой был частично удовлетворен. С этим решением согласилась и судебная коллегия Верховного суда. Успокоиться бы общественности! Но они успокоиться никак не хотели, продолжая письменно и устно оспаривать решение суда. О, конечно, бывают люди, хлопочущие из одного только сжигающего их чувства неудовлетворенной справедливости... Эта ли благородная страсть руководила нашими общественниками?

В учреждение, где работала Гаврилова, поступило письмо от группы лиц, возглавляемой все теми же Кореневым, Павловым и Федяевой. В письме, помимо прочего, утверждалось, что Гаврилова: а) повинна в смерти своего первого мужа и б) что звание заслуженной артистки она получила не по заслугам, а по знакомству. Авторов письма вызвали и сообщили им, что их обвинения бездоказательны и ложны. Авторов это нисколько не обескуражило. "Сигналы" продолжались.

Сначала телефонный – в учреждение позвонил Павлов и сообщил разные порочащие Гаврилову сведения. Затем вновь пришло письмо, подписанное нашими старыми знакомыми: жильцы, дескать, дома удивляются, как терпят на работе Гаврилову, которая много лет была связана с уголовным преступником. Затем еще письмо, советующее "обратить на Гаврилову серьезное внимание". Это письмо было подписано так: "Общественный инспектор райфо Коренев". А обратный адрес был такой: "Советский комитет ветеранов войны". Однако ни райфо, ни комитет в составлении письма участия не принимали, писать его не поручали и ничего учреждению, где работает Гаврилова, не советовали. Писал и советовал лично Коренев.

Как видите, наши пожилые активисты пристегивают к своим "сигналам" то жильцов дома, то домком, то другие уважаемые учреждения. А действуют в основном по собственной инициативе.

Так, пока т. Коренев по собственной инициативе писал письмо, т. Павлов по собственной инициативе "проверял" приятельницу Гавриловой. Зашел в ЖЭК дома, где приятельница проживает, отрекомендовался "представителем общественности" и долго выспрашивал: кто эта приятельница, да что...

И Федяева не сидела сложа руки. Трудясь на общественных началах в домкоме, Федяева с отменной быстротой реагировала на каждую жалобу, которую писала в домком соседка Гавриловой – Селиверстова. Немедленно вслед за очередной жалобой в квартире появлялась т. Федяева – то в качестве представительницы домкома, то в качестве члена санитарной комиссии. Побывает в квартире и тут же сигнализирует на работу Гавриловой. Нелегкую жизнь вела администрация этого учреждения! Ей приходилось вникать во все тряпки, тазы, не туда поставленные тумбочки и не там хранящуюся обувь своего сотрудника.

Кроме описания местоположения тазов и обуви в сигналах содержались жалобы на грубость Гавриловой и невоздержанность ее языка. Последнее было чистой правдой. Гаврилова не идеал добропорядочности, и вообще соседки одна другой стоили... Но если Селиверстова во время визитов общественности хранила кроткое молчание, то Гаврилова вела себя буйно, помогая Федяевой оживлять "сигналы" яркими деталями...

Но согласитесь: если к вам в дом постоянно является одна и та же дама, распространяющая о вас разные гнусные слухи, то это неприятно! Ругать ее, конечно, не следует, но вот просить общественность поручать визиты кому-нибудь другому – на это-то Гаврилова имела право. Она и просила. Она спрашивала: "Но почему всегда Федяева?" Не знаю, что отвечали Гавриловой на этот вопрос, но зато хорошо знаю, почему всегда Федяева... Ее не надо было упрашивать. Она по первому зову – и даже без зова – готова была кинуться в квартиру Гавриловой...

Какой же огонь горит в груди этих людей, что питает их энергию? И, между прочим, и т. Павлов и т. Коренев уже третий год живут в другом доме, даже в другом районе, но свой прежний дом, и в частности т. Гаврилову, вниманием не оставляют! А ведь нагрузок у обоих и без того достаточно!

Возьмем хотя бы т. Павлова. Четыре года он трудится на общественных началах в суде своего района. Одновременно был заместителем председателя товарищеского суда. Выполнял обязанности общественного инспектора по паспортной работе. Переехав, Павлов взвалил на себя нагрузки по новому району, но и некоторые прежние сохранил! И в своей квартире Павлов не знал отдыха! Он неусыпно наблюдал за соседями, мужем и женой преклонного возраста. Навещавшая их взрослая дочь иногда хотела остаться у родителей ночевать, и хотя у нее была в Москве своя комната, такие ночевки т. Павлов считал противозаконными и их не допускал. Слезы дочери, мольбы родителей, даже сердечный припадок, случившийся однажды с престарелым отцом, – ничто не могло смягчить товарища Павлова. Когда он на страже закона, инфарктами его не запугаешь.

Мне захотелось познакомиться с этими людьми, сжигавшими себя на общественной работе, и я попросила их прийти в редакцию. Пришли двое – тт. Коренев и Павлов.

Первый высок ростом, худощав, носит усы, выражение лица имеет суровое и непреклонное. Второй невысок, суетлив, говорлив и улыбчив. Чтобы я сразу поняла, с кем имею дело, т. Павлов вынул бумажничек и продемонстрировал разные удостоверения. Одно из них гласило, что т. Павлов является "общественным помощником прокурора" того района, в котором давно уже не проживает. Ну и по новому району были бумажки, удостоверяющие кипучую деятельность т. Павлова. А еще были при нем две пожелтевшие газетные заметки, восхвалявшие общественную деятельность т. Павлова. И грамота имелась, отмечавшая заслуги т. Павлова в организации работы "по воспитанию населения".

Свои удостоверения т. Коренев демонстрировать не стал. Лишь намекнул, что и у него хватает разных бумаг...

Спрятав бумажничек, т. Павлов посоветовал мне обратить серьезнейшее внимание на Гаврилову, ибо она повинна в смерти мужа, звание заслуженной артистки получила по блату, учеников своих калечит...

– И – развращает, – сурово присовокупил т. Коренев.

– Но позвольте, – сказала я. – Все это вы писали давно, в том... гм... сигнале. И вас вызвали и сказали, что сведения ваши лживы и что...

С усмешкой человека, которого не проведешь, т. Павлов заметил, что товарищ, не пожелавший поверить этим сведениям, непременно сожительствует с Гавриловой, иначе почему бы он стал ее защищать? Коренев кивнул подтверждающе...

А мы были не на кухне коммунальной квартиры. И не сидели на лавочке перед домом, где, сплевывая семечную шелуху, можно черт-те что нашептывать про соседей. Мы находились в редакции газеты. Как же эти двое не чувствуют ответственности за каждое свое слово? Неужели им неизвестна разница между сплетней и обвинением? Впрочем, чему я удивляюсь? Эти же сплетни они излагали письменно, полагая, что в обвинения их превращают не доказательства, а подписи "представителей общественности". Сплетня с такой подписью автоматически превращалась в "сигнал". И "сигналы" сходили им с рук!

Ведь их просто вызвали в учреждение, где работает Гаврилова, просто сообщили, что, дескать, "сигнал" не подтверждается, и вполне любезно с ними простились. Ошиблись, дескать, ну с кем не бывает?

А когда они действовали как представители общественности, а действий этих им никто не поручал, и когда письма писали, ставя подписи тех, кто писем этих в глаза не видел, то их, вспомните, не гнали с общественной работы и удостоверений не отбирали.

Почему же? Очень просто: связываться с ними не хотели. Ведь таких только тронь – хлопот не оберешься. На работу к тебе будут поступать "сигналы". В доме твоем будет часто звонить телефон. Возьмешь трубку – и услышишь какую-нибудь гнусность. Это, согласитесь, невесело. Вот никто и не хотел связываться.

...Эпически журчал голос т. Павлова. Я прислушалась. Речь шла о давно прошедших временах, когда иск Гавриловой разбирался в Мосгорсуде.

– На первое заседание пришла это она в шубке из серой каракульчи. На втором заседании глядим – на ней уже другая шубка!

"За активную работу в организации воспитания населения" – вспомнила я слова грамоты, коей наградили т. Павлова. Воспитание населения. Господи боже мой! Воспитание.

Вероятно, ужас на моем лице был явен, ибо Коренев перебил своего приятеля, сказав, что это неважно, как была одета Гаврилова. Но, не удержавшись, добавил:

– А вообще она любит одеваться! Идет, бывало, расфуфыренная, в серьгах...

– А вам какое дело до ее серег? – сдавленно спросила я. – Вам-то, вам что?

– Народ обижается.

– Какой народ?

– Ну, жильцы дома. Не нравится им, что она так выпендривается...

...И в этот момент я совершенно ясно поняла, как было дело. Когда-то давно Гаврилова, хорошо одетая, в серьгах, прошла мимо, не поздоровавшись. "Воображает из себя!" – прошипели два старика и причинили затем Гавриловой какую-нибудь мелкую неприятность. Она в ответ их обругала – и пошло! Вот они, истоки многолетней, упорной, страстной ненависти. Другого и не было ничего!

В ЖЭКе дома, где прежде жили эти двое, есть немало порядочных людей, занимающихся общественной деятельностью. Они осуждают поведение Павлова и Коренева, говорят, что стараются от их услуг освободиться, но... "Но они охотно берутся за любую работу, а те, кому бы хотели ее поручить, отказываются".

Охотно берутся. А как же! Слово "общественник" – слово уважаемое, удостоверение "общественного деятеля" вызывает доверие, открывает двери.

А иным только того и надо, чтобы открывались двери и можно было на законном основании сунуть нос в чужие дела.

Был раздражительный пенсионер, вечно ко всем придиравшийся. А с удостоверением превратился в активиста, следящего за нравственностью. Был старый сплетник. А с бумажкой превратился в борца за справедливость. Любил самодурствовать. А бумажка превратила самодура в деятеля по охране закона.

Эти два старых человека верят в магическую силу бумажки, облагораживающей человека безо всяких с его стороны усилий. С этой наивной и опасной верой никто как следует не боролся...

Тем временем Коренев втолковывал мне, что Мосгорсуд ошибся, удовлетворив иск Гавриловой. Я вспомнила, что с решением этим согласился Верховный суд.

– И у Верховного суда могут быть ошибочки! – отрезал Коренев.

А Павлов подтвердил тенорком:

– Вот именно!

Назначение и смысл общественной деятельности – помогать людям, это как будто известно всем. Но вот удостоверения и полномочия общественников получают лица, портящие окружающим жизнь. Вы попробуйте спокойно заниматься своим делом, когда по вашему двору прогуливается т. Коренев, на лестничной площадке бдит т. Павлов, а на дверь падает тень т. Федяевой!

Ее, между прочим, я тоже позже повидала. И много разных гнусностей от нее услыхала...

"Ах, злые языки страшнее пистолета!" – сказано в "Горе от ума". Это о сплетниках сказано, борьба с которыми была возможна: их не пускали на порог. А попытайтесь не пустить на порог этих, с удостоверениями!

...Я спросила Павлова:

– Не устали ли вы?

– И рад бы отдохнуть, да не пускают меня. Нужен я!

Они остались мною недовольны, мои посетители. Они и портфельчики прихватили, а в них – документики. Копии кляузных писем и "сигналов", показывающих меру падения Гавриловой. Они думали, что я все это буду читать. А я не читала. Они холодно простились и пошли к выходу.

Потом я видела в окно, как они шагали по улице. Старики, а походка энергичная, деловая, целеустремленная. Так и чувствовалось, что впереди их ждет важное дело. И я подумала, что, видимо, они идут кого-то проверять.

Уж не меня ли?

1967

Content

Наталия Ильина
Страшнее пистолета