Джо Истерхаус

Основной инстинкт

Пролог

Приглушенная музыка лилась из поблескивающего лазерного проигрывателя, который стоял у окна спальни. Сан-Франциско просыпался навстречу удивительно ясному утру: тумана, которым славился город, в этот день не будет.

На кровати, большой латунной кровати, лежал Джонни Боз — человек богатый и увлекающийся, с увлечениями и хорошими, и дурными. Он любил искусство, музыку, жил на широкую ногу: дурные пристрастия обходились ему дороже — возбуждающие наркотики, рабом которых отчасти он был, и порочные женщины.

Одна из них сидела, широко расставив ноги, на его обнаженной груди. Она была красива. Ее длинные золотистые волосы разметались по голым плечам, прелестные груди нависли, как спелые плоды, над лицом Боза, дразня его алчные губы.

Женщина припала к ним алым ртом и жадно поцеловала Джонни, лаская его горячим языком. Он ответил ей таким же страстным, долгим, упоительным поцелуем. Она подняла руки Джонни над его головой и соединила их. Потом вытащила из-под подушки шелковый шарф, затянула узел на запястьях Боза и привязала их к латунному изголовью кровати. Он попытался разорвать путы, закрыв глаза в исступленном восторге.

Она соскользнула по его телу вниз, и он глубоко вошел в нее, точно расколов ее бедра. Он вздыбился, отдался ей, вонзился в нее, ощущая тяжесть ее влажной плоти.

Они были настигнуты, захлестнуты раскаленной волной наркотического секса. Не открывая глаз, она поднялась над Джонни и с силой обрушилась на него, одарив его пронзительным блаженством: спина ее изогнулась, высокие груди напряглись.

Она чувствовала, как где-то глубоко в нем вскипает оргазм; Джонни откинул голову назад, выставив белое горло, его рот открылся в немом крике, глаза запали в глазницах. В блаженной пытке он рванулся и натянул шелк, который связывал его руки.

Теперь пришел ее час. В правой руке женщины серебряной молнией сверкнул осколок стали — острый и смертельный. Она мгновенно, беспощадно нанесла удар, орудие, проколовшее мертвенно-бледное горло Джонни, обагрилось кровью. Он содрогнулся, пронзенный одновременно болью внезапной, насильственной смерти и мощью извергающегося оргазма.

Ее рука снова и снова устремлялась к его горлу, шее, легким. Кремовые простыни стали красными. Он умер, предаваясь ей телом и душой.

Глава первая

Красно-белые сигнальные огни на крышах полицейских машин, мелькавших в 3500-м квартале Бродвея перед викторианским домом Боза на Пасифик-Хайтс, светились как маяки. Воздух полнился треском и гомоном полицейских автомобилей, и редкие ранние прохожие — «собачники», на языке служителей закона — оказались в положении встревоженных зрителей; сами же полицейские, словно завладевшие подмостками, где разыгралась трагедия, излучали равнодушие, свойственное людям, которым то и дело приходится сталкиваться с убийствами.

Незаметная полицейская машина, без номера, без хромового покрытия, без каких-либо выкрутасов и излишеств, так что это могла быть только полицейская машина, проехала по улице и остановилась в месте скопления народа и транспорта. Двое мужчин вышли из ее кабины и посмотрели на элегантный фасад викторианского городского дома.

Мужчина постарше, Гас Моран, одобрительно кивнул.

— Подходящий квартал для убийства, — сказал он.

— В нашем городе убийство определенно подбирается к богатым, — добавил его напарник. — Это только привлечет сюда больше туристов.

Трудно было бы найти более неподходящую пару. Как и машина, которую он вел, Гас Моран, несомненно, был типичной принадлежностью полицейского управления Сан-Франциско. Глаза его говорили о двух десятилетиях разочарований. Этот парень устал.

Его напарник, Ник Карран, был моложе и отнюдь не столь прост, чтобы рассказать о нем в двух словах. Он носил хороший костюм, пожалуй чересчур модный для полицейского, поэтому профессию его было не так легко угадать. Но чувствовалось в нем какое-то превосходство, некая сила, порожденная знанием злачных мест, тайных бед и пороков города, легкая развязность и уверенность человека, который долго жил сегодняшним днем, с оружием, скрытым на груди. В отличие от своего отвоевавшего партнера, Ник Карран продолжал участвовать в игре, правила которой менялись каждый день. Большую часть времени он руководствовался только одним правилом — что никаких правил нет. Улица становилась все враждебнее, но Карран еще мог держать ее в своих руках. Он не сдался и не собирался сдаваться, во всяком случае — пока.

Они протиснулись сквозь толпу полицейских к двери и вошли в элегантный дом. Моран, как сеттер, понюхал воздух и заткнул ноздрю. В этом доме был знакомый ему запах, Морану не часто приходилось его ощущать, но стоило человеку раз вдохнуть его, как он тут же приучался его угадывать.

— Пахнет деньгами, — сказал Гас.

Он окинул взглядом изысканный интерьер: великолепное хаотичное убранство в стиле «ар деко»[1], толстые ковры, произведения искусства на стенах.

— Неплохо, — сказал Моран. — Так кем же, ты сказал, был этот долбаный парень?

— Звездой рок-н-ролла, Гас. Это Джонни Боз.

— Никогда не слышал о таком.

Ник усмехнулся. Он бы очень удивился, если бы Гас слышал о Джонни Бозе: его напарник признавал лишь одну музыку — тягучие мелодии сельского Техаса в стиле суинга.

— Боз — кумир не твоего времени, он появился чуть позже. Помнишь середину шестидесятых: хиппи, лето любви. Ты, наверное, носил тогда форму и крушил головы в Гейте.

— Счастливые были деньки, — сказал Моран.

— Тогда и появился Боз. Пять-шесть удачных выступлений. Потом он стал входить в силу как звезда рок-н-ролла. Приобрел клуб в нижней части города, в Филморе. — Ник взглянул на картину Пикассо, которая висела в зале при входе. — Но теперь он явно обосновался в верхней части.

Моран прошел в спальню, забрызганную кровью.

— В верхней части? Да нет, теперь уж он в мире ином, — заметил он.

Боз все еще лежал, распростершись на кровати, — мясная туша, привязанная к латунной раме. Морану трудно было представить себе более кровавый набор ран, чем эти многочисленные рваные проколы на горле, да и не часто смерть подстерегает человека, когда сердце его бешено колотится от эротического возбуждения и наркотиков. Дорогое белье потемнело от высохшей крови, матрац пристал к пружинам.

Карран угрюмо уставился на тело, точно фотографируя его на память, затем отвернулся, покачав головой, и обвел взглядом полицейских, которые набились в комнату.

Здесь была судебная команда — оперативная группа, которая всегда первой прибывала на место преступления; эти ребята шныряли по комнате, обыскивая ее и стараясь ничего не упустить из виду, с тем чтобы потом составить подробное описание; команда коронера, которая также изучала продырявленное тело Боза, и два парня из отдела расследования убийств — Харриган и Андруз. Им не повезло, это необычное преступление застигло их в тот миг только нарождающегося в сумраке дня, когда они как раз заканчивали дежурить, а Карран и Моран заступали. Двое полицейских стояли возле двери, привлекая внимание коллег. В комнате собрался обычный набор лиц, вовлеченных в расследование убийства.

В спальне Боза оказались еще двое полицейских, которые удостаивали своим присутствием отнюдь не каждый дом, где случалась беда. Карран отошел в угол богатой комнаты и хмуро посмотрел на лейтенанта Фила Уокера и капитана Марка Толкотта. Уокер, начальник отдела расследования убийств полицейского управления Сан-Франциско, имел полное основание находиться здесь, хотя Каррана раздражало, что смерть бывшего рок-кумира привлекла внимание начальства, тогда как убийство, скажем, состоятельной матери семейства из Хантерс-Поинти осталось незамеченным. Присутствие Толкотта, помощника шефа управления и первого претендента на должность мэра, говорило о том, что в этом деле замешано нечто важное, нечто, как понимал Карран, имеющее отношение не столько к расследованию убийства, сколько к политическим играм властей города. Гас Моран, сам себе голова, заметил двух шефов и многозначительно посмотрел на партнера, подняв бровь.

— Никогда не доводи до того, чтобы тебя прикончили, Ник. У тебя не останется никаких тайн.

— Святые слова, — сказал Карран.

— Вы, ребята, знаете капитана Толкотта? — спросил, обращаясь к ним, Уокер.

— Конечно, — ответил Карран. — Я все время читаю о вас в колонке Херба Сина.

— Очень забавно, Ник, — сказал Толкотт.

— Что здесь делает высокое начальство, капитан? — Моран умел быть вежливым. Это ему удавалось лучше, чем Каррану.

Толкотт сложил руки на груди и командирским взором обвел комнату.

— Наблюдает, — совершенно серьезно сказал он.

Гас Морган ухмыльнулся, а Ник Карран не выдержал и громко расхохотался. Уокер сердито посмотрел на него. Этот взгляд говорил яснее ясного: не хами кому не следует.

Коронер вытащил из печени Джонни Боза какой-то предмет, напоминавший большой термометр для мяса. Плоть умершего отпустила его с каким-то отвратительным чавканьем.

— Время смерти? — спросил Уокер. Коронер прочитал данные на шкале.

— Девяносто два градуса. Он остывал в течение… приблизительно шести часов. — Он взглянул на часы. — Значит, время смерти около четырех часов до полудня.

Судебная команда распаковывала какой-то небольшой электронный прибор. Он напоминал пылесос со вспышкой, только эта вспышка выбрасывала тонкий луч зеленого света. Лазерный многоточечный измерительный прибор был новейшим достижением изобретательской мысли полицейского управления Сан-Франциско, он отмечал каждый след пребывания человека в комнате — отпечатки пальцев, признаки крови, кожи, волос.

— Так что же произошло? — требовательно спросил Толкотт.

— Час назад явилась прислуга, она и нашла его, — Сказал Уокер. — Это приходящая прислуга, она с ним не жила.

— Ничего себе, начался у нее денек, заметил кто-то из команды коронера.

Многоточечный измерительный прибор был готов к действию.

— Пожалуйста, задерните кто-нибудь портьеры? — попросил парень из оперативной группы.

Один из полицейских в форме задернул тяжелые портьеры, и комната погрузилась в темноту. Загадочная ручка прибора отбрасывала болезненный зеленый свет, и он отражался от зеркального потолка, слегка окрашивая лица полицейских в неприятные мертвенно-серые тона.

— Так, может быть, прислуга и убила его, — сказал Гас.

— Ей сорок четыре года, и она весит двести сорок фунтов.

— Синяков на теле нет, — констатировал коронер.

— Это не прислуга, — произнес Гас с каменным выражением лица. — Она бы расправилась с ним попроще.

— Боз покинул вчера клуб около полуночи, — сказал Андруз. — Там его видели в последний раз. Живым, во всяком случае.

— Он выходил из клуба один? — спросил Карран.

— С подружкой, — сказал Харриган.

— Надо думать не с восьмидесятилетней старушенцией, — сказал Моран.

Ник взглянул на тело, лежащее на кровати.

— Чем это его так отделали?

— Ломиком для колки льда, — ответил Харриган, протягивая Нику Каррану прозрачный пластиковый пакет с уликой. Там лежал ломик для колки льда со следами запекшейся крови.

— Это его личная вещица. Изучи ее повнимательнее. Ты узнаешь, как он пахнет. Почувствуешь его самого. Сколько он получил ран?

— Больше десятка, — сказал коронер. — Три или четыре неглубокие, но восемь или около того… от каждой из них он легко мог бы умереть. Ведь он был привязан к спинке кровати и через две секунды истек бы кровью. Дюжина проколов буквально изрешетила его тело. Шея Боза вся в дырках, как дуршлаг, господи спаси.

— А где вы нашли его, ломик для льда? — поинтересовался Карран.

Лазер подобрал что-то на кровати, влажные пятна выделялись на белье, точно темные синяки на избитом теле.

— Этими пятнами изукрашены все простыни, — сказал парень из оперативной команды. — Из него вышло с полгаллона крови.

— Очень впечатляет, — сказал Ник.

— Он отдался сам до того, как отдал концы, — сказал Гас Моран.

— Кончил два дела разом, — добавил Харриган со смешком.

— Прекратите, — сурово сказал Талькотт. — Джентльмены, это должно остаться в тайне. Мистер Боз был главным спонсором кампании по избранию мэра. Он был председателем совета директоров Дворца изящных искусств...

Гас нахмурился.

— А я думал, он звезда рок-н-ролла?

— Он бывшая звезда рок-н-ролла, — ответил Уокер.

— В Сан-Франциско рок-н-ролл — искусство, Гас, — сказал Ник.

— Мистер Боз был любимцем публики, очень респектабельным человеком с развитым чувством долга перед обществом, — строго сказал Толкотт.

Успехи хозяина лишь упрочили репутацию его клуба в нижней части города — в Филморе. Некогда этот район славился своей приверженностью серьезному джазу и тяжелому рок-н-роллу. Ныне он стал местом отдыха золотой молодежи, славящимся модными и очень солидными клубами, ресторанами с дорогой кухней на заказ и магазинчиками самого разного толка.

Полицейские, слушавшиеся Толкотта, подумали, что тело, валявшееся на кровати, вовсе не выглядело, как мистер Нечто Особенное, не говоря уж о респектабельности и развитом чувстве долга перед обществом.

— А это что такое? — спросил Гас, разглядывая кучку белого порошка на зеркале, которое лежало на столе возле кровати.

— Ого, — сказал Карран, — я сказал бы, что на первый взгляд это похоже на очень респектабельный кокаин с развитым чувством долга перед обществом. То есть, мне так кажется. Я могу, конечно, и ошибаться…

Но Толкотт сделал вид, что не заметил иронии Ника. Он заговорил ровно, спокойно, но в его голосе звучали ледяные нотки.

— Послушай, Карран. Я сам займусь этим расследованием. И не допущу никаких ошибок.

Ошибки на языке Толкотта вовсе не означали просчеты в работе полицейских, он имел в виду их действия, которые таили в себе политическую угрозу для управления и его начальства.

— Слушай внимательно, Гас, — сказал Карран, — никаких ошибок.

— Мы сделаем все, что в наших силах, — сказал Моран.

— А большего от нас и не требуется, правда?

— Правда. И кто же его подружка?

— Ее имя Кэтрин Трэмелл: Дивисадеро, 2235.

— Еще один славный райончик, — заметил Моран. — Сейчас мы прокатимся с ветерком из Багдада к заливу. Тьфу, простите. Забыл. Теперь это место мы больше так не называем.

— Пойдем, Гас, — сказал Карран, направляясь к двери.

На лестнице, вдали от чужих ушей, Гас Моран сказал:

— Надо же. Толкотт при полном параде явился сюда ни свет ни заря. Обычно его и палкой из управления не выгонишь.

— Да, — сказал Карран. — Должно быть, Джонни Боз и мэр были крепко связаны.

— Ник!

Они оглянулись и увидели лейтенанта Уокера, который стоял на верхней ступеньке лестницы.

— В чем дело, Фил? — спросил Карран. — Мы должны были попросить извинения? Или возникло что-нибудь новенькое?

— Ты назначен к врачу на три часа. Я хочу убедиться, что ты не забыл.

— Извини, может быть, я и не прав, Фил, но разве мы только что не приступили к расследованию убийства? Ты хочешь, чтобы я выполнял свою работу или торчал у психиатра управления, черт побери?

— Занимайся убийством, но не забудь и про психиатра. И сделай нам всем одолжение, Ник, — никакой отсебятины.

— Я согласен выполнить все твои пожелания, кроме одного.

— Если не хочешь вылететь с работы, Ник, в три будь у врача. Понятно?

— Да. Хорошо. Буду.

— Мне помогло, — сказал Фил Уокер. — Может тебе тоже поможет.

— Черт! — сказал Гас, — у тебя удар, Ник. Ты приносишь немного солнечного света повсюду, где ни появляешься.

— Ты прав. Ну что ж, понесем свет на Дивисадеро.

Глава вторая

Если вы поедете по одной из длинных улиц, которые с севера на юг пересекают Сан-Франциско, то увидите полную картину городских контрастов, самые разнообразные кварталы — от необычайно роскошных и богатых до грязных и бедных. Нигде это так не бросается в глаза, как на Дивисадеро. В одном конце этой улицы, внизу, на побережье, вы обнаружите бродяг, пьяниц и наркоманов. В верхней ее части, на Высотах, в домах, начинающихся с номера 2200, живут богатейшие граждане Сан-Франциско. Дом 2235 по Девисадеро, столь же богатый, как и соседские, напоминал скорее особняк, чем городское жилище, и в нем так же пахло деньгами, как и в доме Джонни Боза.

Полицейских вовсе не удивило, что у двери их встретила горничная, они бы не удивились даже, если бы она направила их к черному ходу, который использовали для посыльных и прислуги. Горничная была чикана[2], скорее всего незаконно приехавшая в Америку, она с первого взгляда умела угадывать представителей власти. Их появление вовсе не обрадовало ее. Они показали свои значки.

— Я детектив Карран, а это детектив Моран. Мы из полицейского управления Сан-Франциско.

Страх промелькнул на лице женщины.

— Мы из полиции, — успокаивающе сказал Моран, а не из La Migra[3].

Казалось, это не очень успокоило женщину.

— Да, — сказала она. — Проходите.

Женщина впустила их в помещение и проводила в гостиную. Это была величественная, элегантная комната с высокими сводчатыми окнами, выходящими на голубой простор залива Сан-Франциско. На Каррана и Морана она произвела впечатление — расследуя убийства, они не часто попадали в столь роскошные жилища.

Справа от них на стене висела картина, и Гас Моран внимательно рассмотрел ее, как опытный ценитель.

— Какое совпадение, — сказал он. — У Боза висел Пикассо и у Трэмелл тоже есть его картина. И у того, и у другого — по Пикассо.

— Я и представить не мог; что тебе известно, кто такой Пикассо, тем более не догадывался, что ты разбираешься в живописи.

— Это не так трудно, — усмехнулся Моран. Просто нужно знать, за что зацепиться. Вон, например, большими буквами написано, видишь вон там, в углу: «Пикассо». Ясно как день. Это несложная игра. Вроде поддавков.

— Ее Пикассо покрупнее, чем его Пикассо, — сказал Ник.

— Говорят, что размер картин не влияет на их ценность, — сказала молодая женщина.

— Полицейские разом обернулись. У основания лестницы стояла красивая блондинка с широко расставленными голубыми глазами. Ее скулам позавидовала бы любая знаменитая манекенщица. На ней был черный с золотом вышитый жилет, узкие черные джинсы и черные сапожки. Пожалуй, такую женщину кумир рок-н-ролла был бы не прочь принять в свои объятия.

— Извините, что мы побеспокоили вас, — сказал Карран, — мы хотели бы задать вам кое-какие…

— Вы из полиции нравов? — холодно спросила женщина.

Если она испугалась полиции, то, должно быть, очень хорошо умела скрывать свои чувства.

— Отдел расследования убийств, — сказал Ник. Женщина кивнула сама себе, будто Карран подтвердил кое-какие ее догадки.

— Что вам надо?

— Когда вы в последний раз видели Джонни Боза? — спросил Гас.

— Он умер?

— Скажите, как это вы догадались? — Гас не сводил глаз с ее лица с тех пор, как она вошла в комнату.

— Ведь вы сюда иначе бы не пришли, а?

Один ноль в пользу девчонки, подумал Ник Карран.

— Вы были с ним вчера ночью? — спросил он. Она покачала головой.

— Я думаю, вам нужна Кэтрин, а не я.

— А вы не…

— Кто вы? — оборвал Морана Ник Карран.

— Я Рокси.

— Вы живете здесь? Вы живете с Кэтрин Трэмелл? Она медлила с ответом, неприязненно оглядывая полицейских.

Они словно читали ее мысли, чувствовали, что она обдумывает, планирует каждый шаг, прикидывает, как лучше защитить себя и свою «подругу». Рокси явно была из тех, кто не в ладу с законом. Такие люди отказывались сообщать полиции даже самую безобидную информацию. Она молчала из принципа.

— Так что, будете отвечать или нет? — спросил Гас. — Или станете усложнять себе жизнь?

— Она на побережье, — сдалась она наконец. — У нее дом в Стинсон-Бич.

— Очень хороший городок, — сказал Ник, — А нельзя ли поподробнее?

— Сидрифт, — сказала Рокси. — Сидрифт 1402.

— Ну вот, ведь это оказывается вовсе не сложно, правда? — заметил Ник.

Полицейские повернулись, чтобы уйти.

— Вы теряете время, — убежденно сказала Рокси. — Кэтрин не убивала его.

— А я и не говорю, будто она убила его, — возразил Ник. — Но вдруг она знает, кто убийца. А может, это ваших рук дело.

Рокси покачала головой.

— Вы не думаете, что вам пора? До Стинсона отсюда неблизко, — насмешливо проговорила она.

— Да, — согласился Гас, — но сегодня отличный денек для прогулки.

* * *

Гас был прав. Денек для прогулки действительно выдался отличный, а дорога в Стинсон пролегала мимо многих красивых и достопримечательных мест. Полицейские должны были по мосту через Золотые ворота, затем мимо Сосалито по автостраде 101 выехать на автостраду 1 — знаменитую, проложенную среди отвесных скал прибрежную дорогу, которая бежала, извиваясь и петляя на север.

Стинсон-Бич был довольно незаметным городишком. Пара бакалейно-гастрономических магазинов, пара баров, пара лавчонок, где продавались нехитрые сувениры для туристов. Здесь странным образом уживались богачи, владевшие домами на побережье в претенциозном стиле, бывшие хиппи, цепляющиеся за дорогие, но потускневшие воспоминания о шестидесятых годах, и простые рабочие: они родились и выросли в Стинсон-Бич, однако не смешались с другим его населением.

Скорее всего Кэтрин Трэмелл была одной из богатых дам, которые приезжали в Стинсон отдохнуть и развлечься. Ее дом стоял в стороне от автострады. Он, точно огромный балкон опасно нависал над водой, и из его окон открывался прекрасный вид на Тихий океан и побережье.

На подъездной аллее дома стояли два «лотус эспри». Одна машина землисто-черного, другая — землисто-белого цвета: казалось, их владельцы не хотели привлекать к себе внимание, даже если им приходилось сидеть за рулем столь экзотических автомобилей.

Гас Морган взглянул на машины и хмыкнул:

— Впечатляет.

— Что именно?

— Сначала его и ее Пикассо, теперь по той же логике — его и ее «лотусы».

— А может быть, это ее и ее «лотусы».

— Все равно. Во всяком случае, приятно, наконец, сознавать, что есть люди, у которых машина быстрее, чем у тебя.

— Дороже, может быть, но не быстрее.

Они говорили не о полицейской машине без опознавательных знаков, а о собственной машине Ника, на которой он ездил, когда не бывал на службе — о его «мустанге».

В дом вела солидная роскошная дверь. В нее. вставлены два больших стекла, не прикрытых шторами. Но независимо от того, были шторы или нет, покой обитателей дома охранялся заведенным в нем порядком. Если только не попадался какой-нибудь рисковый парень вроде Ника, который наплевал бы на приличия и заглянул внутрь.

Первый этаж дома представлял собой просторный, свободный зал, за которым, как ясно видел Ник из-за парадной двери, тянулась терраса, выступавшая над берегом, точно висячий сад. Там спиной к Нику сидела женщина, смотревшая на море.

— Что-нибудь видишь? — спросил Моран.

— Она на террасе, — сказал Ник, входя в дом.

Женщина на террасе, казалось, была столь же удивлена их приходу, как и Рокси, и, пожалуй, столь же обрадована. Она окинула Ника долгим враждебным взглядом и отвернулась. Кэтрин Трэмелл мгновенно поняла, кто они такие, и создавалось впечатление, что ей пришлось бы гораздо больше по душе вторжение вооруженных грабителей. Ее голубые глаза вселили в Ника беспокойство. Они были большие, проницательные, и женщина точно прочитала мысли Ника, скользнув по его лицу лучистым взором.

Она была такой же красивой блондинкой, как и Рокси. Но если Рокси походила на манекенщицу, то у Кэтрин Трэмелл была менее вульгарная, более тонкая красота. Такие, как у нее лица смотрели на мир с портретов художников восемнадцатого столетия; у Кэтрин было лицо знатной дамы, аристократки. Но в то же время за ее благородной наружностью угадывалось что-то еще, какая-то удивительная чувственность, затаенное пламя.

— Миссис Трэмелл? Я детектив…

— Я знаю, кто вы, — спокойно сказала молодая женщина.

Кэтрин избегала или просто не желала смотреть им в глаза. Она не открывала взора от воды, будто черпала спокойствие в ее движении.

— Как он умер?

— Его убили, — сказал Гас.

— Я знаю. Но как он…

— Ломиком для колки льда, — оборвал ее Ник.

Она закрыла на мгновение глаза, будто представляя себе окровавленного Джонни Боза, погибшего от руки изощренного убийцы, и на губах ее промелькнула какая-то странная, жестокая, самодовольная улыбка. От этой улыбки или от ее лица у Гаса озноб пробежал по коже. Он посмотрел на своего напарника и поднял брови, словно говоря — психопатка.

Ник пренебрег молчаливым мнением Морзна.

— Вы долго встречались с ним?

— Я не встречалась с ним. Я с ним спала. Теперь она напоминала маленькую девочку, которая говорит недозволенное, желая досадить старшим. На Гаса это произвело впечатление.

— Так вы кто? Проститутка? Наконец она повернулась к нему лицом все с той же легкой улыбкой на полных губах.

— Нет. Я любительница.

— И сколько времени вы занимались с ним сексом? Она слегка пожала плечами.

— Год… полтора.

— Вы были с ним вчера ночью?

— Да.

— Вы пошли с ним домой?

— Нет.

— Но вы видели его.

— Я же только что сказала — да.

— Где? Когда?

Кэтрин Трэмелл вздохнула, будто вопросы Ника были слишком скучными, слишком примитивными и поэтому ей не хотелось на них отвечать.

— Мы выпивали в клубе. И ушли оттуда вместе. Я вернулась сюда. Он отправился домой.

Она пожала плечами, что на языке жестов означало: «Вот и вся история».

— С вами был кто-нибудь вчера ночью?

— Нет. Вчера ночью я была не в настроении.

Ник давно решил, что будет вести расследование, не обращая внимание ни на выходки мадам Трэмелл, ни на свое отношение к Джонни Бозу, ни на заинтересованность шефа полиции в этом деле, для него было важно лишь одно — кто-то жестоко убил человека. Кэтрин Трэмелл беспокоило только бесцеремонное вторжение полицейских в ее жизнь и больше ничего.

— Мадам Трэмелл, позвольте вам один вопрос. Вас огорчила его смерть?

Кэтрин посмотрела на Ника, взгляд ее глубоких глаз был прозрачен, как тихая прибрежная волна.

— Да. Я любила трахаться с ним. Она опять обратила взор на воду.

— И этот парень, Боз… — начал Гас Моран.

Она оборвала его, подняв руку, точно полицейский, останавливающий движение машин.

— Я не желаю больше ни о чем разговаривать. Обычно Гаса было трудно вывести из себя, но поведение Кэтрин Трэмелл начинало действовать ему на нервы точно так же, как и его напарнику.

— Послушайте, мадам, мы можем допросить вас в нижней части города. Вы этого добиваетесь?

Она сохраняла полное спокойствие.

— Объясните мне, в чем я нарушила закон и арестуйте меня. Тогда я поеду с вами в нижнюю часть города.

Она говорила без вызова, по-деловому. У Ника было ощущение, что Кэтрин Трэмелл все равно освободилась бы каким-нибудь загадочным образом, если бы они настояли на ее аресте.

— Мадам Трэмелл…

— Арестуйте меня, сделайте это согласно правилам или…

— Или? — с негодованием спросил Гас. — Какие там «или».

— Или, — стояла на своем Кэтрин, — убирайтесь отсюда к чертовой матери. — Она снова подняла на них голубые глаза. — Пожалуйста, — вежливо добавила она.

* * *

Многие коллеги Каррана и Морана с полицейском управлении Сан-Франциско полагали, что они чересчур торопили события, что их слишком занесло и что они вообще повели себя неправильно. Но даже таким бывалым ребятам, как Ник с Гасом, было нечем оправдать арест Кэтрин Трэмелл. Они не имели для этого никаких оснований: ни улик, прямых или косвенных, ни предполагаемой версии убийства. Кэтрин так заморочила им головы, что их даже покинула интуиция. Поэтому они сделали то, что она потребовала от них. Убрались из ее дома.

Они проехали добрых пятнадцать миль назад по дороге в город, прежде чем один из них подал голос. — Ничего себе девочка, — сказал Гас.

Глава третья

Ник почти вовремя успел на трехчасовой прием к врачу. Гас бешено, на предельной скорости гнал полицейскую машину без опознавательных знаков по шоссе 101, он промчался как одержимый по мосту через Золотые Ворота, проклиная водителей автомобилей, которые забили дорогу со стороны Приморья, и послеполуденную пробку в районе форта. И все же путь от Стинсон-Бич до административного здания штаба полиции был неблизкий — часы показывали 3.15 пополудни, когда Ник распахнул дверь кабинета Бет Гарнер, штатного психиатра полицейского управления Сан-Франциско.

— Извини, Бет, — сказал он, входя в ее кабинет. — Я задержался. Мне пришлось неожиданно съездить в Стинсон.

Карран, казалось, был больше расстроен из-за того, что опоздал к врачу, чем она сама. Бет Гарнер, симпатичная молодая женщина, уже два года работала в полиции. Ник Карран был старым другом Бет — ее пациентом и, недолго, любовником. Сойдясь с полицейским — пусть он и находился под ее постоянным наблюдением — она бросала вызов порядкам, установленным в управлении, и нарушала законы профессиональной этики. Но от Каррана исходила какая-то необыкновенная притягательная сила, он был прирожденным полицейским, средоточием всего того, что привлекало ее в работе с людьми его профессии.

Она была искренне рада видеть Ника.

— Как ты себя чувствуешь, Ник?

Карран уже достаточно разбирался в психиатрии и знал, что если эти доктора спрашивают, как ты себя чувствуешь, их вовсе не интересует твое телесное здоровье.

— Ты ведь не это хочешь узнать, Бет. Я в порядке.

— В порядке?

— Послушай, Бет! Ты знаешь, что у меня все нормально. До каких пор я еще буду таскаться сюда, черт побери?

— До тех пор, пока этого требует служба «Внутренних дел», — сказала она спокойно.

Бет привыкла к раздражительности Каррана. Он вел себя почти точно так же, как и другие его коллеги, лечившиеся у нее. Где-то в глубине души каждого полицейского жило недоверие к психиатрии. Разговаривать с психиатром считалось для служащих управления унизительным. Это уязвляло их мужское достоинство. Каждый день они подбирали на улицах города душевнобольных и доставляли их в центральную больницу Сан-Франциско, где их держали какое-то время, а потом переправляли в государственную лечебницу в Напе. И вдруг полицейские узнавали, что их товарищи по службе должны пройти «психиатрическое обследование». Так какая же разница была между полицейским, приглашенным на беседу с психиатром, и каким-нибудь городским сумасшедшим, схваченным у Рыночной улицы, где он плаксиво выкрикивал, что он Иисус Христос?

— Это бред собачий, — проворчал Карран. — Я знаю это. И ты знаешь это. Пустая трата времени.

Бет Гарнер понимающе улыбнулась. Ник напоминал полицейского, который прикрывался статьей закона, чтобы уйти от чего-то такого, что он не любил или чего он даже побаивался.

— Ник, присядь, пожалуйста. Давай поговорим. Это не причинит тебе вреда.

Карран сел, сложив руки на груди.

— Чушь собачья, — убежденно произнес он.

— Да, возможно, но чем скорее ты пройдешь лечение, тем скорее тебя перестанут приглашать сюда. Ты знаешь так же хорошо, как и я, что не я здесь распоряжаюсь.

— Их распоряжения гроша ломаного не стоят, — сказал Карран.

— Не всегда.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Отдаешь ты себе в этом отчет или нет, Ник, но ты в определенной степени травмирован после того… происшествия.

— Господи! Происшествия! Почему, черт побери, ты не назовешь все своими именами? Убийствами. Смертями. Два несчастных безобидных туриста, в майках с изображением нашей знаменитой набережной, случайно попали под пули, выпущенные из ствола девятимиллиметровой автоматической винтовки, которая на их беду оказалась в руках детектива из полицейского управления Сан-Франциско? И ты говоришь о травме? Что такое моя травма по сравнению с травмой тех, кого я убил? Вот что я называю травмой.

— Тебя мучает чувство вины?

— Боже мой, Бет, да кто бы не мучился на моем месте?

— Это очень здоровое чувство.

— О, пожалуйста…

Бет Гарнер что-то записала в карте Ника, которая была раскрыта на столе перед ней. У нее был мелкий, разборчивый, аккуратный почерк.

— Ну… а как у тебя дела? — спросила она. — Как ты живешь? Нет ли нарушений сна, жалуешься на что-нибудь?

— Все в порядке. Я сказал тебе… у меня все в порядке, как у человека…

— У человека?

— У человека с работой вроде моей, когда твое родное управление продолжает травить тебя и исподволь внушать тебе мысль, что у тебя мозги слиплись, как орехи в патоке.

— Но ты же знаешь, я так не думаю. Мне-то ты доверяешь, да?

— Да, — честно сказал Ник Карран.

Он действительно доверял Бет. Не потому, что она была дипломированным специалистом в белом халате, а потому, что вне зависимости, как складывались или еще сложатся их отношения, она была ему настоящим другом.

— Ну, а что ты скажешь о своей личной жизни? Есть что-нибудь новое? Ты не хочешь чем-нибудь поделиться?

— Моя личная жизнь. А, ты имеешь в виду мою сексуальную жизнь. С моей сексуальной жизнью все в порядке. — Он помедлил и улыбнулся. Ему не было никакого смысла обманывать ее. — Моя сексуальная жизнь довольно дерьмовая с тех пор, как я перестал встречаться с тобой. То есть стал видеться с тобой только по делу. — Он поднял руку ладонью вверх. — Видишь, у меня стали появляться мозоли.

— Это что, мальчишеская выходка, а, Ник?

— Да, пожалуй. Извини, Бет.

— Пьешь или воздерживаешься от спиртного?

— Три месяца как не пью, — сказал он. — Для человека с пагубным пристрастием к «Днеку Дэньелу» три месяца поста — неплохое достижение.

— Употребляешь наркотики?

— Нет.

— Кокаин?

— Никакого кокаина, — с пафосом сказал Ник. — Бет, я хочу освободиться от филеров. Я стал пай-мальчиком, даже не курю больше.

Она улыбнулась. Такому заводному парню, как Ник, нужно было проявить удивительную силу воли, чтобы бросить курить на такой сволочной работе.

— С этим завязано, — коротко бросил Ник. Он провел у врача почти пятнадцать минут, и к нему уже подкрадывалось раздражение. Нику не терпелось уйти из этого кабинета, вернуться на волю и выяснить, кто же так зверски разделался с Джонни Бозом. Его работа действовала на него не менее возбуждающе, чем наркотики. — Послушай, Бет, пожалуйста, передай службе «Внутренних дел», что у меня все в порядке. Что я всего лишь обычный, здоровый, затраханный полицейский, и позволь мне убраться отсюда, черт побери?

Бет Гарнер медлила с ответом. Если она перестанет назначать Каррана на прием, она потеряет его из вида, и в то же время, как врач, она не имела права больше испытывать его терпение. Ей казалось, что Ник правильно сказал о себе: он был психически нормальным полицейским детективом, выполняющим грязную работу, если конечно существовало такое понятие — «психически нормальный» детектив, занимающийся расследованием убийств.

— Я напишу отчет для службы «Внутренних дел»…

— Зачем?

— Я сообщу им, что ты обыкновенный, здоровый, совершенно затраханный полицейский. Тебя устраивает?

Карран благодарно улыбнулся.

— Спасибо, Бет.

Он направился к выходу.

— Я все еще скучаю по тебе, Ник, — сказала Бет Гарнер.

Она произнесла это так тихо, что он сделал вид, будто не расслышал ее слов.

* * *

Но на этом хождения Ника по кабинетам здания полицейского управления Сан-Франциско не кончилось. Выйдя от Бет Гарнер, он направился из тихого административного сектора в шумное, беспокойное сыскное бюро, расположенное четырьмя этажами ниже. Там раздавался обычный деловой перезвон телефонов, стучала пишущие машинки, болтали крепкие полицейские, задирая своих поднадзорных и друг друга. Люди, контролирующие рост убийств в таком богатом происшествиями городе, как Сан-Франциско, не привыкли работать в спокойной обстановке. Обычно Карран любил упорядоченную суету своего бюро и уютно чувствовал себя среди суматохи и беспрестанного гомона. Но сегодня кавардак в комнате действовал ему на нервы, отражая сумятицу в душе; его тревожили убийство Джонни Боза, откровенная привязанность к нему Бет Гарнер, странная улыбка и проницательные глаза Кэтрин Трэмелл.

Гас Моран встретил Ника неприятной вестью. Пожилой устало поднялся ему навстречу.

— Толкотт в кабинете Уокера.

— Грандиозно.

— Наверное, продолжает наблюдение. Мало ему было утра.

— Этот парень идиот и бездельник.

— Как прошел визит к симпатяге доктору?

— Она скучает по мне.

Гас открыл дверь кабинета Уокера.

— Знаешь, если уж эта девочка привяжется, то на всю жизнь.

В кабинете начальника отдела расследования убийств собрались те же самые полицейские, что и утром в спальне Боза, только их было меньше. Харриган и Андруз тоже подключились к работе, они весь день просидели на телефоне, добывая всевозможную информацию о Бозе, его бизнесе, друзьях и врагах. Они к тому же изучили данные, полученные на месте преступления, и поджидали Морана и Каррана, чтобы сообщить им все, что они выяснили.

Уокер выглядел нервным и взвинченным, его раздражало, что подчиненные заставляли себя ждать. Но поскольку он сам настоял, чтобы Карран посетил Бег Гарнер, он едва ли мог упрекнуть его за опоздание. Толкотт отнюдь не утратил чиновного высокомерия, которое демонстрировал в восемь утра.

Ник с Гасом едва ступили на порог кабинета начальника, как тот повернулся в кресле.

— Хорошо, начнем.

Харриган, будто заведенный, принялся читать свои записи.

— Шестнадцать колотых ран на груди и шее. Никаких отпечатков пальцев, полезных для следствия не найдено, никто не врывался в дом, ничего не похищено.

— Другими словами, — сказал Моран, опускаясь в кресло, — ничего.

— Дай человеку закончить, — проговорил Карран. Он налил себе и Гасу кофе из кофеварки, которая стояла на столе возле окна. Затем добавил в одну чашку сухие сливки и сахар, как любил Гас.

— Спасибо за внимание, Ник, — Насмешливо сказал Харриган. — Большое спасибо.

Он весь день провозился с материалами по этому Делу, и его раздражало пренебрежительное отношение коллег.

— Всегда к твоим услугам, дружище, — ответил Ник.

Он поставил чашку с кофе перед Гасом и отпил из своей.

— На ломике для льда отпечатков пальцев не осталось, — заметил Андруз, подхватывая слова напарника, точно принявший эстафету игрок спаянной команды.

— Это гиблая улика.

— Гиблая? — переспросила Толкотт.

— Дерьмовая, — объяснил Гас. И, подумав, добавил: — Капитан.

— Такие ломики для льда продаются в тысяче мест — в крупных торговых центрах, в магазинах скобяных изделий, в придорожных ларьках и даже у «Андронике». Можно отправить на поиски пять сотен полицейских и все равно следов не найти.

— А шарф? — спросил Карран.

— Дорогой. Фирмы «Гермес», стоит шестьсот долларов, — Харриган недоуменно покачал головой. — Шестьсот долларов за шарф. У кого есть столько денег?

— У богачей, — отозвался Гас.

— Да, я знаю, но шестьсот долларов! За шарф?

— Харриган. — сказал Уокер таким тоном, словно ясно давал понять: «Кончай базар».

— Я связался с «Гермесом», у них есть контора на Юньон-стрит, они сбывают в городе по восемь-десять таких шарфов в неделю. Еще у них пара магазинов в Приморье, где тоже торгуют этими шарфами, и магазин в Сан-Рафаэле — торговля идет там точно так же, как в городе. Всего, сказали мне в «Гермесе», они ежегодно продают в разных странах мира около двадцати тысяч шарфов. И выручают за них двенадцать миллионов долларов. Ничего себе — арифметика.

— Мы могли бы сосредоточить внимание на торговых точках в районе залива, — сказал Уокер. — Может, обнаружим кое-что. Но если она купила его, черт побери, в Гон-Конге, Париже или где-нибудь еще за границей, у нас нет никаких шансов напасть на ее след.

— Она? — спросил Моран. — Откуда вы знаете, что это была женщина?

— Есть сведения, что он увлекался мужчинами? — спросил Уокер, обращаясь к Андрузу и Харригану.

Детективы отрицательно покачали головой. — Нет.

— Это была дамочка, Гас.

— Да, — сказал Андруз, — В биографии Боза нет ничего такого, что указывало бы на его интерес к братьям по полу.

— Мальчики не для Боза, — сказал Гас.

— Расскажите нам о нем, — попросил Карран.

— Помнишь порошок, Ник, это был кокаин… Карран и Толкотт обменялись взглядами, точно скрестив мечи.

—… классной выделки и очень высокого качества. Эта пакость гораздо чище всего того, что наши ребята из отдела по борьбе с наркотиками отбирали в последнее время на улицах города. В основном для кайфа идет всякое низкопробное сырье. А это отборный порошок для элиты эпохи правления Рейгана, годов восьмидесятых.

— Некоторые люди слишком отстают от моды, — заметил Моран. — Слишком устарели.

Все полицейские, в том числе Уокер, расхохотались, серьезность сохранял только Толкотт. В последний раз Гас Моран отдал дань моде в 1974 году, когда купил выходной костюм. Он до сих пор надевал его иногда, пожалуй, лишь для того, чтобы привести в замешательство окружающих.

— Да, продолжал Андруз, — он вдыхал его. — Следы наркотика найдены на его губах и пенисе…

— Он что выдыхал его через трубочку? — спросил Моран.

Андруз хмыкнул.

— Послушай, Гас, дай мне закончить. Боз оставил около пяти миллионов долларов, у него нет наследников, за ним не значится никаких нарушений закона, кроме разве что жалобы, предъявленной ему и его рок-группе в 1969 году в связи с беспорядком, учиненным в номере гостиницы. Он заплатил штраф, возместил убытки и убрался с миром.

— Мы знаем, что он любил кокаинчик, — добавил Харриган, подхватывая слова напарника. — Любил своих девочек, любил свой рок-н-ролл.

Ник Карран отпил кофе.

— Он любил еще нашего мэра, да?

Толкотт метнул на него один из своих высокомерных острых взглядов.

— Хорошо, — сказал Уокер, — ну, а что известно о его девочках?

— Была у Джонни пара милашек из его клуба, из тех, что предпочитают групповой секс. Но его подругой, его девушкой, его избранницей, его женщиной, его главной сердечной болью была Кэтрин Трэмелл.

— Разве она проходит по этому делу? — вскинулся Толкотт. — Она находится под подозрением?

— Ник? — спросил Уокер.

Карран пожал плечами и отпил свой кофе.

— Гас?

— Я разделяю мнение своего коллеги относительно виновности мадам Трэмелл.

— Хорошо, — сказал Уокер. — Разрешите мне высказать свое мнение. — Она находится под подозрением.

Все удивились, услышав это от своего начальника, а Толкотт подпрыгнул, будто от электрошока.

— На каком основании?

Уокер тоже собрал кое-какие сведения.

— Кэтрин Трэмелл, возраст тридцать лет. Ничего существенного в прошлом, никаких столкновений с законом. Magna cum laude[4] — Беркли, 1983.

Два основных предмета специализации: литература и психология. Дочь Марвина и Элейн Трэмелл.

— Это обычный набор сведений из «Ху из Ху»[5]. сказал Толкотт.

— А как она могла попасть в «Ху из Ху» — невинно спросил Ник. — Она же обычная буквоедка с дипломом. Боже мой, подумаешь — Беркли. Такой университет есть в каждом штате, куда ему до храма наук в Пало Альто, куда стекает настоящая элита.

Толкотт автоматически дернул правой рукой, чтобы спрятать кольцо выпускника Стэнфорда на пальце.

— Но она и не девочка из народа, Ник, — сказал Уокер.

— Знаю, я видел ее.

— Ах, какое горе, — съязвил Гас. — Я просто сам не свой.

Уокер опять обратился к своим записям.

— Кэтрин Трэмелл одна осталась в живых после того, как вышеупомянутые Марвин и Элейн Трэмеллы попали вместе с ней в морскую катастрофу: трагедия произошла в 1979 году во время прогулки на яхте. Молоденькая Кэтрин, ей в то время исполнилось восемнадцать, оказалась единственной наследницей состояния в сто десять миллионов долларов.

— Приехали, — сказал Харриган.

На мгновение, казалось, эта цифра повисла в воздухе. Ник потряс головой, будто желая навести в ней порядок.

— Вы не разыгрываете меня? Эта дамочка действительно так дорого стоит?

— Для тех, кто займется подсчетами на дому, — сказал Гас, — это одиннадцать с семью нулями.

— Не понимаю, — сказал Толкотт, — при чем тут состояние мадам Трэмелл и убийство Боза? Почему вы подозреваете ее?

— Подождите. Дальше больше. Она не замужем…

— Я с удовольствием составлю ей пару, — отозвался Гас. — Знаете, в этой дамочке есть нечто такое, что мне захотелось позаботиться о ней. Правда.

— … но однажды была помолвлена с неким Мануэлем Васкесом.

— Ее садовником? — полюбопытствовал Харриган.

— Мануэлем Васкесом? — переспросил Ник. — Подождите — подождите… это тот самый Мэнни Васкес?

— Тот самый, — ответил Уокер.

— Не надо делать из меня дурака, — сказал Андруз.

— Невероятно, — решительно проговорил Харриган.

— Кто это? Кто это? — допытывался Толкотт.

— Не может быть, — сказал Моран.

— Они даже запрашивали официально разрешения на брак в прекрасном штате Нью-Джерси.

— Кто это? Кто? — Толкотт ерзал в кресле, как человек, который пропустил главное в анекдоте в то время, как все остальные корчились от хохота.

Харриган положил конец его мучениям.

— Помните Мэнни Васкеса, капитан. Это был знаменитый претендент на звание чемпиона в среднем весе. Славный парень, потрясающие удары, отличный правый...

— Стеклянная челюсть, — напомнил Ник.

— Не помню, — Толкотт выглядел озадаченным.

— Да вы наверняка слышали о нем, капитан. Мэнни Васкес был убит в бою на ринге. Это наделало столько шума. Где… это было?

— В Атлантик-Сити, Нью-Джерси, — отозвался Уокер. — В сентябре 1984.

— Мне это нравится, — сказал Ник. — У нее сто миллионов долларов. Она спит с борцами и звездами рок-н-ролла. К тому же она дипломированный специалист по свихиванию человеческих мозгов.

— Но все это не дает повода подозревать ее в убийстве Джонни Боз, — ответил Толкотт. — Я не слышал здесь ничего такого, что могло навести на мысль, будто она желала его смерти. Она имеет право на личную жизнь.

— Особенно в Сан-Франциско, — сказал Гас Моран, ни к кому в особенности не обращаясь.

— Я не кончил, — заметил Уокер.

— О, дайте я отгадаю, — ответил Ник. — Она работала акробаткой в цирке? Нет? А может быть, она когда-то была мужчиной? Она транссексуалка, да?

— Ты забыл, что она специалист по литературе, Ник. Она писательница…

— Не интересно, — сказал Моран.

— Не совсем так. Она опубликовала роман в прошлом году под псевдонимом. Хотите знать, о чем он?

— Подождите, — попросил Ник. — Я наверняка отгадаю.

— Сомневаюсь, — сказал Уокер.

— Ну и что — опубликовала роман, — отозвался Толкотт. — Это не преступление.

— Я и не говорю, что это преступление, но сюжет, я бы сказал, несколько необычный. — Уокер эффектно помолчал. — Он о бывшем кумире рок-н-ролла, которого убила его подружка.

Смех осекся.

— Я думаю, что не пожалею времени и прочитаю эту книжку, — сказал Ник.

* * *

В тот же день поздно вечером Ник сидел один в своей квартире и читал на ночь роман Кэтрин Вулф «Любовь и смерть». Ник уже внимательно рассмотрел его обложку. Там была фотография автора и краткая биография, умещавшаяся в двух строках: Кэтрин Вулф живет в Северной Калифорнии, где работает над своим третьим романом. Теперь, когда Ник жадно проглотил ее труд страницу за страницей, он вдруг перестал читать, отложил книгу и схватил телефонную трубку. Карран быстро набрал номер Гаса.

Прежде чем Моран успел открыть рот, чтобы пожаловаться на поздний звонок, Ник сказал:

— Страница шестьдесят семь, Гас. И знаешь, как она приканчивает дружка? Ломиком для колки льда, а он лежит в кровати с руками, связанными белым шелковым шарфом.

Гас ошеломленно молчал, и Ник повесил трубку.

Глава четвертая

На следующее утро все, кто явился в кабинет Уокера, имели по экземпляру книги Кэтрин Вульф «Любовь и смерть». Ник был весьма равнодушен к литературе и плохо разбирался в ней. Он редко заглядывал куда-ни будь, кроме полицейских отчетов и «Сан-Франциско Кроникл», но он почувствовал талант автора и обратил внимание на то, с какой скрупулезной тщательностью она описала убийство. Пока Ник читал ночью роман, он больше десяти раз возвращался к первой странице, где были обозначены его исходные данные. Там, к сожалению, черным по белому было написано, что книга вышла в свет за полтора года до убийства Джонни Боза. Отражающее жизнь или, точнее говоря, воспроизводящее смерть произведение.

Вся команда, включая Толкотта, собрались в конференц-зале. К ним присоединились Бет Гарнер и ее пожилой коллега доктор Ламотт. Он не работал в Управлении, и полицейские, присутствовавшие в комнате, настороженно поглядывали на него, как на любого человека без погон со стороны.

Бет Гарнер с уважением представила его.

— Доктор Ламотт преподает патологию психопатического поведения в Стэнфорде. Я думаю, было бы целесообразно обратиться к нему с просьбой о консультации по интересующему нас вопросу. Сама я не занималась специально этой проблемой.

— Доктор Ламотт, — спросил Толкотт таким тоном, будто собирался завести против него дело, — вы не будете возражать, если я задам вам один вопрос?

— Я для этого и пришел сюда, капитан.

— У вас есть практический опыт работы в правоохранительных органах?

Все полицейские в комнате подумали одно и то же: «А у тебя есть?» Уокер переводил взгляд с одного подчиненного на другого в надежде, что никто не выскажет это вслух.

— Я член специальной команды психологов, работающих при министерстве юстиции.

— А, — сказал Толкотт. — Неплохо-неплохо. Один ноль в пользу доктора, подумал Ник. Уокер взял инициативу в свои руки.

— Доктор Гарнер ввела вас в курс дела. И нам всем будет интересно выслушать ваше мнение.

— На самом деле все очень просто, — сказал Ламотт, будто выступая с лекцией перед группой студентов-выпускников. Здесь существует две версии. Одна: автор этой книги сама осуществила убийство, описанное ею с ритуальной точностью.

— Имеет ли к этому какое-нибудь отношение социальная принадлежность, благосостояние, положение в обществе или воспитание писательницы? — допытывался Толкотт.

Ламотт улыбнулся.

— Безумие не знает классовых границ, капитан.

— Какова другая версия? — спросил Уокер.

— Тоже очень простая и тоже никак не связанная с социальным положением убийцы: какого-то читателя книга глубоко потрясла, и он решил воплотить в жизнь события, описанные в ней. Это могло быть вызвано естественным или подсознательным желанием навредить автору книги.

— Ну, а что вы скажите о жертве? Об убитом? — спросил Моран.

— Он сказался всего лишь козлом отпущения. Если главной целью убийцы было опорочить писательницу, то он просто следовал сюжету ее книги, чтобы навлечь на нее подозрение. Подвергнуть суду общественности, может быть…

— Ну, а что, если убийство совершила писательница? — Ник в упор смотрел на доктора, будто не вполне доверяя ему. — С чем мы имеем дело, если автор воплотила в жизнь собственный замысел?

Пожалуй, этот вопрос ничуть не удивил доктора.

— В любом случае мы имеем дело с глубоко расстроенной психикой. Трудно определить, какой уровень жестокости порождается психологическими дисфункциями, но с точки зрения врачей, подражательное убийство гораздо легче поддается объяснению.

— Ну, а что вы скажите об авторе книги, — упорствовал Ник. — Что если это сделала она?

— Тогда вы имеете дело с дьявольски изощренным созданием, — уверенно сказал доктор. — Эта книга писалась долгие месяцы, и только потом была опубликована. Преступление, совершенное на бумаге, слишком опережает нынешнюю трагедию.

— Хорошо, если преступление совершено на бумаге, — проговорил Ник Карран, — зачем осуществлять его еще и в реальной жизни?

— В случае, если мы имеем дело с нормальным человеком, он бы удовлетворился, написав книгу, более чем удовлетворился. Нормальному автору достаточно выплеснуть фантазию на бумагу и предложить свой труд на суд читателей. Нормальному автору. Но в данном случае ни о какой норме и речи быть не может. И в отношении самого преступления, и в отношении его подражательного аспекта.

— Это уж точно, — заметил Андруз.

— Преступление планировалось автором задолго вперед, и затем она совершила задуманное. Это указывает на один неоспоримый факт: речь идет о психопатическом навязчивом поведении, если иметь в виду не только само убийство, но и использованный прием упреждающей защиты.

Казалось, последние слова Ламотта поняла только Бет Гарнер. Пять полицейских тупо смотрели на медицинское светило. Гасу Морану было плевать, если его сочтут за тупоумного полицейского.

— Иногда я не отличаю дерьма от конфетки, док, — с усмешкой сказал он. — О чем вы только что сказали?

— Она задумала свою книгу как алиби, — объяснила Бет Гарнер. — Я правильно поняла вас, доктор Ламотт?

— Совершенно верно, — ответил он.

— Она написала книгу, чтобы иметь алиби, — сказал Гас. — Значит она спланировала все черт знает как давно и затем однажды сказала себе: «Ну вот, сегодня я прикончу Джонни Боза». Я правильно понял?

— Механизм включения психопатического поведения еще требует специального исследования, — легко сказал доктор Ламотт.

— Доктор говорит научным языком, — пояснила Бет Гарнер. Бет явно упивалась ученостью Ламотта. — Писательница, предположим, говорит: «Вы думаете у меня не хватит мужества убить кого-нибудь точно так, как я описала в своей книге? Я не решусь сделать это, поскольку буду знать, что подозрение полицейских тут же падает на меня?»

— Да? — Ник проигрывал все варианты. — А что, если это не автор? А что, если кто-то прочитал ее книгу и сказал: «Вот это мысль!»

— Тогда я вам не завидую, — сказал доктор Ламотт.

— Не надо забывать, доктор, то, что нам вообще мало кто завидует?

— Потому что вы имеете дело с человеком, столь одержимым навязчивой идеей, что он или она.,.

— Она, — сказал Харриган, — уж это мы выяснили.

— Очень хорошо, — сказал Ламотт, — она настолько одержима своей идеей, что желает убить невинную или, по крайней мере, случайную жертву, лишь для того, чтобы свалить вину на автора книги.

— Но для чего?

— Откуда нам знать. Нам только точно известно, что в таком случае идет о личности, испытывающей глубочайшую навязчивую ненависть к писательнице, и абсолютно ни во что не ставящей человеческую жизнь.

Гас Моран кивнул.

— Понятно, док. Вы хотите сказать, что мы столкнулись с редкой бешеной бабой, у которой совсем крыша поехала. Как тут ни крути, а все сводится к одному.

Доктор Ламотт не смог оставить последнее слово за полицейским, да еще за полицейским с таким специфическим способом выражения мыслей, как у Гаса Морана.

— Давайте просто скажем так — вы имеете дело с очень опасным и очень больным человеком.

— С психопаткой, — пояснил Гас. — С сумасшедшей.

— Да, если хотите, — согласился доктор Ламотт.

— Хочу, — сказал Моран. — С сумасшедшей.

— Ну, есть для вас что-нибудь новенькое? — спросил Ник Карран, вспоминая ее глаза.

— Хорошо, — сказал Уокер. — Доктор Ламотт, разрешите от имени управления поблагодарить вас за помощь.

— Всегда к вашим услугам, лейтенант.

— Ник, Гас. Нам нужно встретиться с обвинителем.

* * *

Помощник районного прокурора, Джон Корелли, — грузный, заплывший жиром, вечно раздраженный из-за неблагодарной работы в районной прокуратуре, отнюдь не пришел в восторг, увидев Уокера в компании других полицейских. Убийство Джонни Боза во всех его трагических подробностях заполнило страницы газет и выплеснулось на экраны телевизоров. И не только здесь, в Сан-Франциско. Телесети и другие крупные средства массовой информации Нью-Йорка и Лос-Анжелеса оповещали о случившемся. Ничто так не привлекает читателей и не подогревает интерес к прессе, как сенсационное убийство. И для карьеры обвинителя наступает звездный час, когда идет расследование сенсационного убийства, но только в том случае, если он сумеет представить суду присяжных подлинного злоумышленника, преступника, виновность которого не оставит у них и тени сомнения.

Для этого вовсе не подходила очаровательная Кэтрин Трэмелл. Арест прекрасной наследницы огромного состояния вызвал бы бурю откликов у разного толка писак и журналистов, что означало бы большие неприятности для Корелли, и он не хотел портить себе репутацию — чего это ради.

Корелли не мог даже допустить мысли о том, чтобы Кэтрин Трэмелл представала перед большим жюри[6].

— Против нее не обнаружено никаких прямых улик, — сказал он, пробегая по зданию суда Сан-Франциско. — Посмотрите правде в глаза — здесь нет прецедента.

Гас Моран чуть ли не силой заставил Корелли остановиться.

— Но у нее нет и алиби, Джон, — почти с мольбой возразил Гас.

— Ну и что? У нее нет алиби. Хорошенькое дело. Вы не можете за это привлечь ее к суду. Представьте мне образцы волос. Представьте мне образцы крови. Дайте мне жидкость из ее влагалища. Губную помаду. Все что угодно, и тогда мы, возможно, поговорим. Я уже молчу о том, что у нее не было причин убивать его.

— Кайф, — сказал Ник. — Она сделала это ради кайфа.

Корелли посмотрел на Ника и покачал головой, будто жалея его.

— Ник, не трави мне душу, пожалуйста. Прошу тебя.

— Если это не она, — спросил Уокер, — то кто?

— К счастью, — ответил Корелли, — это уж не моя проблема. Только если вам интересно знать мнение опытного юриста, я скажу вам, что вы пошли по ложному пути, Уокер. Вы должны иметь серьезные основания, чтобы обвинить ее, почему это вы вдруг решили, что никто в Сан-Франциско, кроме Кэтрин Трэмелл, не способен на это преступление. Если у вас нет других подозреваемых на примете, вовсе не значит, что Боза убила она. Понятно?

— Так что же нам делать, Джон, черт побери? — спросил Ник.

— Не знаю. И знать не хочу. — Он вырвался от них и направился к лифту, застегивая нижнюю пуговицу так, будто хотел раздавить ее. — Поверьте мне. Я не могу предъявить ей обвинение. И даже если бы я пошел на это, ее защита разделала бы меня в пух и прах с этой вашей дурацкой версией подражания. Боза мог прикончить любой, кто прочитал ее книгу.

— Неужели мы никак не можем привлечь ее? — спросил Уокер.

Двери лифта плавно открылись, и Корелли вошел в кабину.

— Если, по словам Конрада Хилтона[7], вы хотите подставить свою задницу под удар, — милости прошу. — Двери лифта стали закрываться, но Ник поднял руку и остановил их. Полицейские вошли в небольшую кабину к Корелли.

— Конрад Хилтон, — произнес Гас Моран. — Хорошо сказано. Может быть, использую когда-нибудь.

— Я спешу в суд, — взмолился помощник районного прокурора. — Поехали, ребята.

— И что же нам, по-твоему, делать, Корелли? — требовательно спросил Ник. — По-моему, ты сейчас предложишь нам ничего не делать. Я прав?

— Это было бы неплохо для начала, — согласился Корелли. — Когда вы оставите в покое Кэтрин Трэмелл, поступите так же и с десятком других подозреваемых.

— Я все же хочу сообщить тебе, что мы пригласим ее на допрос, — сказал Уокер. — Из-за этого у нас ведь не будет неприятностей, правда?

— Будут, — пообещал Корелли.

— У Кэтрин Трэмелл достаточно денег, чтобы спалить все управление, — предостерег Толкотт.

— Она была последней, кого видели с Джонни Бозом. Этого для обычного допроса достаточно, ведь так?

— Ник, если бы она была какой-нибудь бродяжкой с Рыночной улицы, я бы сказал — валяйте. Кому до нее дело, черт побери? Но ведь она долбаная наследница сотни миллионов!

— Я возьму ответственность на себя, — заявил Уокер. Все посмотрели на Толкотта.

— Поступайте как знаете, Уокер. Вам отвечать. Вы ведь сами этого хотите.

— С-с-з, — тихо пробормотал Гас Моран. — Слышали, что означают эти буквы? Они означают «спасает свою задницу».

— Не хочу, капитан Толкотт, — сказал Уокер,. — но согласен.

— Ваше дело, — бросил Толкотт.

Лифт спустился на первый этаж, двери открылись, и все вывалились в коридор. Корелли шел впереди, покачивая головой. У него был вид очень несчастного человека.

— У вас ничего не выйдет. Она притащит с собой какого-нибудь суперзнаменитого адвоката, и он добьется того, чтобы всех нас разогнали за то, что мы пускаем на ветер деньги высокопоставленных налогоплательщиков Сан-Франциско. — Он остановился и ткнул пальцем в Уокера. — Вся твоя ответственность гроша ломаного не стоит, лейтенант. Эта дамочка даст нам прикурить.

— Именно это она и сделает, — согласился Толкотт.

— Нет, не сделает, — спокойно произнес Ник.

Они все остановились посреди коридора и уставились на него. Ник говорил с такой убежденностью и верой, словно знал больше других и умел угадывать мысли Кэтрин Трэмелл.

— Не сделает? — переспросил Корелли. — Почему это ты так решил?

Ник проницательно улыбнулся.

— Я не думаю, что она будет прятаться за чью-либо спину. Вообще, бьюсь об заклад, она вовсе и не собирается прятаться.

— Но откуда ты знаешь? — не отставал от него Корелли. — Это не такая маленькая промашка, которую мы можем себе позволить, по крайне мере, твои коллеги, Карран.

— Я сказал, что беру ответственность на себя, — проговорил Уокер.

— Да, полагаясь на какие-то предчувствия Каррана. Корелли все еще никак не мог поверить, что такой работящий, серьезный человек, как лейтенант полиции Уокер, мог даже помыслить о таком сумасшествии.

— Она не будет прятаться, — сказал Карран. — Это не в ее правилах. Кэтрин Трэмелл любит рисковать.

Толкотт покачал головой.

— Тогда она такая же ненормальная, как и ты, Карран.

— Послушайте, капитан, — сказал Гас Моран, — знаете, говорят — свояк свояка видит издалека.

Глава пятая

Ник не признался бы ни Гасу, ни даже себе самому, что ему не терпелось снова увидеться с Кэтрин Трэмелл. Целый день после своего возвращения из Стинсона он не переставал думать о ней. Его привлекала не только ее красота. В ней была какая-то загадочная сила, которая завораживала его. Он снова и снова вспоминал каждое слово из их вчерашнего короткого разговора. Книга «Любовь и смерть», которую он прочел, приоткрыла для него ее душу. По дороге в Стинсон он поймал себя на том, что наслаждается ожиданием предстоящей встречи, ему было интересно, как она станет держаться с ними теперь, когда власти решили, что она будет проходить как подозреваемая в деле об убийстве.

Полицейским из отдела расследования убийств был знаком этот тип испорченной богатой девицы, играющей с огнем, но обычно, когда начинало пахнуть жареным, эти роскошные цыпочки ныряли под прикрытие своих высокопоставленных семей. В глубине души Ник был абсолютно уверен, что Кэтрин Трэмелл так себя не поведет, во всяком случае пока. Ему было интересно, насколько она подпустит к себе полицейских и какой даст им отпор.

Казалось, она вовсе не удивилась приходу детективов. Пожалуй, даже на ее лице в какой-то миг отразилось явное удовольствие, будто Кэтрин взволновало, что они снова появились у нее на пороге.

Она была одета по-домашнему в шорты и бумажный спортивный свитер с выцветшей, едва заметной надписью на груди «Cal-Berkeleu logo». Лицо ее отдыхало от косметики, и кожа, казалось, дышала свежестью. Кэтрин смотрела на них ясными глазами. Она явно не грустила всю ночь по утраченному дорогому другу.

Ник не стал терять времени даром.

— Мадам Трэмелл, мы хотели бы, чтобы вы поехали с нами в нижнюю часть города и ответили на кое-какие вопросы.

Она довольно долго смотрела на него с легкой улыбкой на губах.

— Вы меня арестуете? — спросила она.

— Все зависит от вашего желания.

— Просто из интереса, можно у вас спросить, вы все сделаете по правилам — зачитаете мои права, наденете наручники, позволите сделать один телефонный звонок?

— Все точно как в кино, мэм, — сказал Гас.

— А это вам нужно? — спросил Ник.

Кэтрин Трэмелл помедлила немного — казалось, она вот-вот поставит их на место. Но затем она, по-видимому, передумала.

— Нет, пожалуй, необязательно.

— Тогда поедем, — поторопил Ник, — До города путь неблизкий.

— Эээ… разрешите мне переодеться во что-нибудь более подходящее? Я буду готова через минуту.

Гас Моран и Ник Карран кивнули.

— Ну, вот и договорились, — сказала она, улыбаясь. — Она широко распахнула дверь и поманила их к себе. — Входите. Присаживайтесь, — проговорила она и скрылась в комнате, которая находилась за гостиной.

Дом на берегу был храмом современного дизайна, украшенным творениями футуристов из темного матового пудлингового железа и блестящего хрома.

Обстановка и картины радовали глаз, но взгляд полицейских приковал кофейный столик, который стоял перед ними. На нем была разложена стопка желтоватых вырезок — длинных статей из двух самых популярных ежедневных газет Сан-Франциско «Кроникл» и « Экзаминер» с заголовками, которые Ник слишком хорошо знал.

«ПОЛИЦЕЙСКИЙ ИЗ ОТДЕЛА ПО БОРЬБЕ С НАРКОТИКАМИ ОПРАВДАН ПОСЛЕ ВЫСТРЕЛОВ В ТУРИСТОВ» — резал глаза заголовок в «Экзаминер». «БОЛЬШОЕ ЖЮРИ ПРИЗНАЕТ ВЫСТРЕЛЫ СЛУЧАЙ— НЫМИ» — писала «Кроникл». Там еще лежали вырезки из двух самых читаемых газет контркультуры «Ист Бей Экспресс» и «Гардиан». В них тоже были опубликованы длинные статьи, в которых Ника признавали невиновным, но потому только, что он стал жертвой отжившей системы нравов, согласно которой продажа и хранение наркотиков считается уголовным преступлением.

Ник почувствовал себя так, точно получил удар в челюсть. Ему оставалось только разглядывать горькое напоминание о собственном невеселом прошлом — свое хмурое лицо, навечно запечатленное на снимке фотографом из «Экзаминер», поймавшего Ника на ступеньках здания суда. Даже Ник должен был согласиться, что на этой фотографии он отнюдь не выглядел жертвой случайного стечения обстоятельств, он выглядел чертовски виноватым.

— Похоже ты попал в клуб своих почитательниц, Ники, — шепнул Гас Моран.

— Сколько это займет у нас времени? — спросила Кэтрин из соседней комнаты.

— Трудно сказать. Всё зависит от того, какие вы дадите показания, — как можно спокойнее произнес Ник.

— Тогда это продлится недолго.

И вдруг Ник понял, что может видеть ее полное отражение в длинном от пола до потолка зеркале, что стояло в углу комнаты, где переодевалась Кэтрин. Он наблюдал за ней через полуоткрытую дверь и размышлял, было ли это случайным совпадением или она дразнила его нарочно. Она непринужденно скинула одежду и стояла обнаженная в середине комнаты спиной к нему. Потом вынула заколку и ее длинные, густые волосы упали ей на плечи, она убрала их в пучок-раковину.

Ник продолжал смотреть на нее.

— Вы всегда держите в доме старые газеты? — спросил он, не отрывая взора от изображения в зеркале.

Кэтрин вынула из стенного шкафа легкое платье и быстро набросила его. Она не стала надевать нижнее белье.

— Я держу их, если в них есть что-то интересное. Кэтрин вышла из комнаты, где переодевалась.

— Я готова, — объявила она, отложив щетку для волос.

— Знаете, — сказал, поднимаясь Гас Моран, — мы должны предупредить вас, что вы имеете право на адвоката.

— Зачем мне адвокат?

— Некоторые люди чувствуют себя лучше в присутствии адвоката, когда их допрашивают в полиции, — сказал Гас. — Уж поверьте нашему опыту.

— Детектив Моран, — ответила Кэтрин Трэмелл, — я не «некоторые люди».

— Я заметил, — сказал Гас.

* * *

Кэтрин Трэмелл сидела на заднем сиденье позади Гаса, и он время от времени тайком посматривал на нее.

Они проехали несколько миль по дороге из Стинсон— Бич, когда Кэтрин наконец нарушила молчание. Она подалась вперед и заговорила с Ником.

— У вас есть сигарета? — спросила она.

— Я не курю.

Она слегка покачала головой.

— Курите.

— Я бросил.

— Поздравляю.

Она откинулась назад и стала рыться у себя в сумочке. Спустя мгновенье она положила в рот сигарету и зажгла ее, с удовольствием выдохнув густой дым.

— А я думал, что у вас нет сигарет, — сказал Ник.

— Нашла немного у себя в сумке. Хотите угощу? Она предложила пачку.

— Я ведь сказал, что бросил. Она понимающе улыбнулась.

— Это ненадолго.

— Спасибо, — угрюмо сказал Ник.

Гас взглянул на своего напарника, опасаясь, как бы Кэтрин Трэмелл не допекла Ника, у которого был опасно вспыльчивый характер.

— Значит, вы работаете над следующей книгой? — вежливо спросил Гас, желая увести разговор в более безопасное русло.

— Да, работаю.

— Должно быть, нелегко без конца сочинять всякие истории.

— Это опыт познания.

— Вы что, разыгрываете меня? Какое тут познание?

— Писательская работа учит искусству лжи, — твердо сказала Кэтрин.

«Час от часу не легче, — подумал Гас, — рядом с этой дамочкой точно все время ходишь по тонкому льду. Что ни слово — тонкий намек».

— Как это? Не понимаю — почему писательская работа учит лжи?

— Вы придумываете содержание книги, но оно должно быть правдоподобным, — сказала Кэтрин таким тоном, словно выступала перед выпускниками Беркли из литературной группы. — Для этого даже есть специальный термин.

— Правда? Какой?

— Усыпить недоверие. Гас засмеялся.

— Здорово.

Он взглянул на Ника.

— Ты слышишь, Ник? «Усыпить недоверие». Жаль, что я не могу усыпить свое недоверие навечно. А ты что скажешь, Ник? Ты хочешь усыпить свое недоверие?

— Можно попробовать.

— Это легко сказать, но трудно сделать, — проговорила Кэтрин, стряхивая сигарету где-то возле пепельницы.

Они проехали еще несколько миль по извилистому шоссе. На этот раз Ник нарушил молчание.

— Так о чем же ваша новая книга?

— Разве вы не слышали? Автору не стоит задавать такие вопросы.

— Что? Можно сглазить или есть иные причины? Не могу поверить, что вы суеверны.

— Я не суеверна. Но это, пожалуй, не имеет никакого отношения к предрассудкам.

— Тогда почему нельзя спросить? — допытывался Ник. — Боитесь кто-нибудь украдет ваши мысли?

— Нет, опять не угадали.

— Так в чем же дело? — спросил в свою очередь Гас.

— Некоторые авторы полагают, что, если рассказать содержание книги до того, как она написана, это лишает ее новизны. Сюжет теряет интерес и становится избитым еще до того, как автор попытается вдохнуть в него жизнь.

— Ерунда, — сказал Ник. — Чем это может навредить? Вы говорите о книге как о чем-то хрупком, уязвимом создании, хотя это всего лишь плод ваших размышлений.

— Я и не знала, что вы так хорошо разбираетесь в литературе, — заметила Кэтрин.

— А зря. Вы и не знали, что я бросил курить, — огрызнулся он.

Они молча проехали еще милю-две. Затем она нарушила тишину.

— Я пишу книгу о детективе, — внезапно произнесла она. — Он влюбляется в порочную женщину.

— Ты слышишь, Ники?

— И что же с ним происходит?

— Она убивает его, — спокойно ответила Кэтрин Трэмелл.

Глава шестая

Комнаты для допроса в здании полицейского управления Сан-Франциско на Брайант-Стрит, размещавшиеся в помещении суда, были не более привлекательны, чем чрево большого холодильника. Корелли, Толкотт и Уокер поджидали Кэтрин Трэмелл в самой приличной из них, но все равно она имела уныло казенный вид. Там стоял стол министерства общественных работ, несколько стульев с сиденьями, обитыми черным винилом, и корзина для мусора. Перед столом была установлена видеокамера с объективом, устремленным, точно ствол автомата, на единственный незанятый стул.

Там должна была сидеть Кэтрин Трэмелл. Она вошла вместе с Ником Карраном и Гасом Мораном по бокам и окинула холодным взглядом комнату, где сидели мужчины. Кэтрин явно была здесь не на месте. Но если она и заметила это, то не подала вида. Карран уже знал, что привычка скрывать свои чувства была ее второй натурой.

Как только она появилась, Корелли вскочил на ноги и протянул ей жирную лапу.

— Мадам Трэмелл, я Джон Корелли, помощник районного прокурора. Должен сообщить вам, что этот допрос записывается на магнитофонную ленту. Мы имеем право…

— А я и не говорила, что не имеете, — оборвала его Кэтрин.

Капитан, казалось, хотел извиниться, но затем передумал и удовольствовался тем, что пожал ее изящную руку.

— Лейтенант Уокер, — представился Уокер.

У него был вовсе не извиняющийся вид, и он холодно рассматривал ее.

— У вас есть какие-нибудь пожелания? — участливо спросил Толкотт. — Может быть, выпьете чашечку кофе?

— Нет, спасибо.

Корелли вытащил носовой платок и вытер лоб. Окна в комнате не открывались, и там было душно.

— Когда придут ваши адвокаты?

Ник изо всех сил старался спрятать ухмылку.

— Мадам Трэмелл отказалась от права на адвоката. Корелли и Толкотт подозрительно посмотрели на него.

Кэтрин Трэмелл заметила это и одного за другим обвела взглядом мужчин, присутствовавших в комнате.

— Я что-нибудь сделала не так? — спросила она.

— Я сказал им, что вам не потребуется присутствие адвоката.

— Почему вы отказались от права пригласить адвоката, мадам Трэмелл? — спросил Уокер.

Кэтрин не удостоила его ответом, устремив взгляд на Ника. Она почти с восхищением смотрела на него. Он был здесь для нее персоной номер один.

— Почему вы решила, что я не приглашу адвоката?

— Я сказал им, что вы не пожелаете прятаться, — спокойно ответил Ник.

Они говорили так, словно были в комнате одни.

— Мне нечего прятать.

Они еще некоторое время смотрели друг на друга, затем Кэтрин села и устремила взор на своих инквизиторов, точно говоря: «Начинайте, джентльмены». Она была уравновешена, сдержана и прекрасно владела собой.

Кэтрин достала сигарету из сумочки и зажгла ее, бросив использованную спичку на стол перед собой.

— В этом здании не курят, мадам Трэмелл, — сказал Корелли.

— И что вы сделаете со мной? — подняла она бровь. — Привлечете меня к суду за курение?

В Сан-Франциско, мировом центре противников курения, нашлись бы воинствующие фанатики, которые не только привлекли бы Кэтрин к суду, но и с удовольствием признали бы ее виновной и посадили бы на электрический стул.

Корелли, однако, не собирался дальше обсуждать эту скользкую тему. Он поспешно отступил. Кэтрин направила струю дыма через стол на Ника.

Корелли решил, что пора начинать представление.

— Мадам Трэмелл, будьте добры, объясните нам, пожалуйста, характер ваших отношений с мистером Бозом?

— Я занималась с ним сексом год-полтора, — спокойно сказала она, — Мне нравилось спать с ним.

Она чувствовала себя хозяйкой положения, и когда говорила, переводила взгляд с одного мужчины на другого. Они в свою очередь не без удовлетворения думали, что, работая в правоохранительных органах, уже слышали все на свете, видели все на свете, и их уже ничем не удивить. И, по правде говоря, были недалеки от истины. Они выслушивали признания жестоких, безжалостных преступников, совратителей малолетних, хулиганов, избивавших жен, наемных убийц и дельцов наркобизнеса. Но не надо забывать, что перед Кэтрин сидели полицейские. А они по большей части были выходцами из не очень богатых средних слоев, католиками и консерваторами во взглядах. И их раздражало, что эта красивая, богатая, хорошо воспитанная, образованная женщина столь бесстыдно распространяется здесь о своей личной жизни.

— Вы когда-нибудь прибегали к садомазохизму? — спросил Корелли.

Она взглянула на помощника районного прокурора. Корелли показалось, что ему мигнул маяк.

— Объясните, что вы конкретно имеете в виду, мистер Корелли? — спросила она совсем невинно.

Корелли неловко поерзал.

— Вы когда-нибудь привязывали его?

— Нет.

Корелли с нажимом повторил:

— Вы никогда не привязывали его.

— Нет. Джонни слишком любил все делать руками… и пальцами.

Она положила свои холеные кисти на грязный стол и оценивающе посмотрела на них, будто вызывая в памяти картины прошлого и обдумывая, какие удовольствия ее руки доставляли Бозу, а его руки — ей.

— В своей книге вы описываете белый шелковый шарф, — сказал Уокер. — Это шарф фирмы «Гермес»?

Кэтрин Трэмелл кивнула.

— Я всегда имела слабость к белым шелковым шарфам. — Она погладила свои запястья. — Они хороши во всех случаях.

— Но вы сказали, что любите, когда мужчины все делают руками, — сказал Ник, уверенный, что поймал ее на лжи: небольшая ложь, небольшая победа.

Она озарила его улыбкой.

— Нет, я сказала, что Джонни любил все делать руками. — Она заглянула ему в глаза. — Я не устанавливаю никаких правил, Ник. — Она легко покачала головой. — Никаких правил. Я просто плыву по течению.

— Вы убили мистера Боза, мадам Трэмелл? — спросил Корелли голосом судьи-висельника.

— Нет, — коротко ответила она.

— У вас есть доказательства?

— Разве от меня требуются доказательства? Я полагала, что искать их — ваша работа.

— Вы хотите быть подозреваемой в деле об убийстве Джонни Боза? — спросил Уокер.

— Нет, но что касается доказательств, лейтенант Уокер, было бы довольно неумно с моей стороны опубликовывать роман об убийстве, а потом убить человека тем же способом, что описан в нем. Я что же заранее объявила себя убийцей? Я не настолько глупа. Как вы думаете, Ник?

— Мы знаем, что вы не глупы, мадам Трэмелл, — сказал Толкотт.

— Может быть, вы полагаете, что ваша книга избавит вас от подозрений, — проговорил Уокер.

— Создание книги дает вам алиби, — подсказал Ник.

— Конечно, а разве не так? — ответила Кэтрин простодушно. Она на секунду задержала взгляд на Нике, потом опустила глаза на стол. — Вы не согласны?. — Она бросила сигарету на пол и придавила ее носком туфли. — Я не убивала его.

Гас решил, что ему пора вмешаться. Он откинулся на стуле и вежливо улыбнулся.

— Вы употребляете наркотики, мадам Трэмелл?

— Иногда, — невозмутимо ответила она.

Кэтрин слегка расставила ноги, выставляя на обозрение Нику стройные бедра.

— Вы когда-нибудь пользовались наркотиками вместе с Джонни Бозом? — спросил Корелли.

Она слегка пожала плечами.

— Конечно.

— Какими наркотиками? — спросил Гас.

Ник с удовольствием смотрел на ее ноги. Но она неожиданно скрестила их, прикрыв ему обзор.

— Кокаином, — ответила она Морану. Потом она улыбнулась Нику.

— А вы никогда не трахались под кокаином? — Она бесцеремонно хмыкнула. — Вам всем следует попробовать. Это здорово возбуждает.

— Это преступление, — мрачно сказал Уокер.

— Вы ведь любите опасные игры, правда? — спросил Ник. — Вот что это такое для вас. Убийство, наркотики. Это всего лишь игра.

— Я ведь дипломированный психолог. Игры — это что-то наподобие скачек. Они служат для развлечения.

Она закурила еще сигарету, и над ней поплыл голубой дымок.

— Ну, а что вы скажете о боксе? Это игра. Она сильно развлекала вас?

Какое-то время они не отрывали друг от друга глаз. Пространство между ними так накалилось, что, казалось, вот-вот вспыхнут искры.

— Бокс к делу никакого отношения не имеет, — строго сказал Толкотт, — Карран, вы должны задавать вопросы по существу.

Кэтрин пропустила его слова мимо ушей. Она обратилась к Нику, будто они были в комнате вдвоем.

— Бокс. Бокс развлекал меня.

— И только? Всего лишь развлекал?

— Он перестал развлекать меня, когда умер Мэнни, — призналась Кэтрин. — Какое уж тут развлечение, когда видишь, что человека, которого ты любишь, забивают до смерти.

— Могу себе представить, — сказал Толкотт с заискивающей улыбкой.

— Что вы почувствовали, когда я сказал, что умер Джонни Боз? — мягко спросил Ник.

— Я подумала, что кто-то прочел мою книгу и затеял игру.

— Я полагал, вы любите игры.

— Не такие.

Ник подался вперед, сверля ее глазами.

— Но ведь это не причинило вам боли, правда? Это была игра, которая встревожила вас.

— Нет, смерть Джонни Боза не причинила мне боли.

— Потому что вы не любили его? Она коротко кивнула.

— Вы угадали.

Теперь их глаза встретились, словно они пытались прочесть затаенные мысли друг друга.

— И тем не менее вы спали с ним.

— Любовь и удовольствие — разные понятия, Ник. Разве вы никогда не спали с кем-нибудь, когда были женаты, Ник? Я хочу сказать с другими женщинами, не с женой?

На некоторое время и довольно надолго воцарилось молчание. Ник смотрел на нее потухшим взором.

— Откуда вы узнали, что детектив Карран женат? — задал Уокер вопрос, который вертелся у на языке.

Но Кэтрин уже надоела эта тема, и она ушла от ответа.

— Может быть, я догадалась, лейтенант. Какая разница.

Она глубоко затянулась сигаретой.

— Хотите покурить, Ник? Корелли покачал головой.

— Вы что давно знакомы? Не пойму, в чем дело? В том случае, если вы давно знаете друг друга, тебе следует покинуть эту комнату, Ник.

Ник не отрывал глаз от ее лица.

— Не беспокойся, Джон. Мы не знаем друг друга. Правда, мадам Трэмелл?

— Да, — сказала она.

— Как вы познакомились с Джонни Бозом?

Уокер был настроен очень по-деловому. В его голосе слышалась решительность, которой он хотел рассеять натянутость, возникшую между Ником Карраном и Кэтрин Трэмелл.

— Я хотела написать книгу о бывшем кумире рокн-ролла. Я пошла в его клуб и познакомилась с ним. Потом стала с ним спать. — Она озарила Уокера лучезарной улыбкой. — Все очень просто.

— Понимаю.

— В самом деле?

— У вас не было к нему никаких чувств? Вы слали с ним только ради того, чтобы написать книгу?

Ник подумал, знал ли Боз, что он был всего лишь объектом для исследования.

— Так все началось. Потом …

— Потом?

— Потом мне стало нравиться, как он стал обращаться со мной.

— А вы довольно бездушны, вам не кажется, мадам? — спросил Гас.

— Бог мой, кто бы подумал, — усмехнулась Кэтрин Трэмелл, — что полицейские такие романтики. По-вашему, секс без любви — преступление, да? Люди используют друг друга каждый день, Гас, и мне странно, что это вас удивляет.

— Использовать их и затем избавляться от них — это ваш девиз, мадам?

— Я писательница, —холодно сказала она. — Я использую людей для создания своих образов. Пускай они сами заботятся о себе.

— Слишком запоздалое признание для Джонни Боза, — заметил Гас. Слишком поздно. Ему уже не унести ноги. Кэтрин посмотрела на полицейских и прокурора. — Вы действительно думаете, что я убила его, не так ли? Полагаете, что я настолько сошла с ума, что воспроизвела убийство, которое сама описала. Но ведь вы же сами считаете меня холодной бессердечной сукой. Как же я тогда могла, по-вашему, совершить столь необузданное преступление. Вы и впрямь думаете, что я убила Джонни. — Она удивленно покачала головой. — Тогда, пожалуй, мне придется предоставить вам доказательства своей невиновности.

— Как вы полагаете это сделать? — спросил Корелли.

— Очень просто.

— Как просто? — осведомился Ник.

— Пройти испытание на детекторе лжи.

* * *

Кабинка в полицейском управлении, где стоял детектор лжи или полиграф, скорее походила на газовую камеру. Это была крошечная комнатка без окон, с единственным стулом возле машины несколько угрожающего вида. В стене этой конуры, напоминающей также пристанище заключенного, были скрыты объективы видеокамеры, которая передавала изображение Кэтрин Трэмелл в небольшую комнату обзора. От детектора лжи к испытуемой тянулись ремешки и датчики, которые, словно щупальца, опутывали ее руки и грудь.

Хотя камера была спрятана в шлакоблоке стены, Кэтрин, казалось, точно знала, где она находится. Она смотрела в объективы так, точно желала обуздать технику. Полицейские наблюдали этот захватывающий спектакль, затаив дыхание, словно зрители, впервые пришедшие в театр.

Оператору детектора лжи, который отвечал за проведение эксперимента, тоже, казалось, передалось общее волнение. Он вошел в комнату обзора, чтобы сообщить результаты испытания.

— Никаких выбросов сигнала, никаких скачков кровяного давления, никаких изменений пульса, —ничего, — сказал он, покачав головой. — Либо говорит правду, либо я никогда не встречал подобной личности.

Толкотт несколько успокоился и с удовольствием расплылся в победоносной улыбке, предназначенной главным образом Нику. Но отчасти и его единомышленникам — Уокеру и Гасу Морану.

— Теперь, я думаю, вы удовлетворены, — сказал он. Ник вгляделся в изображение на экране монитора.

— Она лжет, — уверенно заявил он. Толкотт замер у двери.

— Карран, ради бога. Оператор полиграфа был настроен еще более решительно.

— Забудь об этом, Ник. Ты можешь одурачить меня, ты можешь одурачить себя. Но ты не можешь одурачить машину. Этой прелестной красотке не вскружить голову технике, ты понимаешь, о чем я говорю?

Ник отрицательно покачал головой.

— Можно одурачить и машину.

— Если ты мертвый, то пожалуй…

— Поверь мне. Это возможно.

— И как это ты вдруг стал таким спецем?

— Я знаю людей, которым это удалось.

— Кого же это, например?

— Есть один такой парень, — сказал Ник, направляясь к двери комнаты обзора.

— Да, — сказал оператор, хотел бы я с ним встретиться когда-нибудь.

— Когда-нибудь встретишься, — ответил Ник.

* * *

Толкотт быстро начал обхаживать Кэтрин Трэмелл, пытаясь спасти репутацию управления. Он стоял перед ней в коридоре здания и заискивающе извинялся за то, что ее вызвали на допрос. Кэтрин не обращала на него особого внимания. Она рассеянно улыбалась, будто была королевой, а Толкотт ее поданным в какой-нибудь заброшенной колонии на краю света.

Когда к ним подошли Уокер, Моран и Ник Карран, Толкотт говорил:

— Конечно, если бы это зависело от меня… Он поспешно осекся.

Уокер тоже счел нужным извиниться.

— Спасибо за то, что посетили нас, мадам Трэмелл. Надеюсь, мы не очень потревожили вас. Кэтрин лукаво улыбнулась ему.

V— Я с удовольствием провела здесь время. Могу я попросить кого-нибудь из вас, джентельмены, подвезти меня домой?

Она посмотрела на Ника. — Конечно, — сказал он.

— Благодарю.

Толкотт, Гас Моран и Уокер наблюдали, как они шли к выходу.

— Как бы не случилось беды, — заметил Моран.

— Уокер, — коротко сказал Толкотт. — Смотри, чтобы не было неприятностей. Никаких. Понятно?

Уокер все понимал.

* * *

Машина Ника, — норовистый серый с темно-бордовым «мустанг» с открывающимся верхом, стояла перед судом у тротуара. Он направил ее в поток других автомобилей и быстро помчался по Брайант-авеню.

Кэтрин Трэмелл зевнула и откинулась на удобном мягком кожаном сиденье, изогнувшись, как кошка. Уголки ее век чуть запали, выдавая усталость.

Ник искоса взглянул на нее.

— Тяжелый день? Она качнула головой.

— Да нет.

— Забавный?

— Отчасти.

— Конечно. Надуть эту машину нелегко, но, бьюсь об заклад, вы отнеслись к проверке, как к очередной игре. Ведь известно, как вы любите игры, правда?

Она кокетливо посмотрела на него, затем отвернулась.

— Если бы я была виновата и хотела перехитрить машину, это не составило бы мне труда.

— Нет?

— Нет. Это вовсе не трудно.

— Почему?

— Потому что я лгунья. Изощренная лгунья.

У Ника возникло ощущение, что с этого момента Кэтрин Трэмелл говорила чистую правду.

— Я лгунья по профессии, — добавила она. — И всю свою жизнь я совершенствуюсь во лжи.

— Чего ради?

— Ради чего? Для сочинительства, конечно. Мимо них пронесся гигантский шестнадцатиколесный грузовик, его водителю было так же плевать на плохую погоду, как и Нику, он обдал передние окна «мустанга» потоками воды. На мгновение Кэтрин и Нику показалось, что их поливает моечная машина, ветровые стекла были полностью заляпаны грязью. Какое-то время Ник ничего не видел, но не снял ноги с педали акселератора. Кэтрин Трэмелл это происшествие, казалось, ничуть не встревожило.

— Люблю дождь, — сказала она, точно находилась на террасе своего дома в Стинсоне. — А вы?

— Не особенно, — ответил Ник.

— Вы ведь проходили проверку детектором лжи после того, как застрелили тех двоих, не так ли?

— Да.

— Вы перехитрили машину, правда? Поэтому вы и знаете, как это делается.

— Скажем так, я прошел испытание. С развевающимися знаменами.

— Вот видите, — улыбнулась она, — мы оба невиновны, Ник.

Он направил машину в верхнюю часть города к Пасифик-Хайтс и долго ехал по Бродерику. Дождь все еще лил как из ведра, когда они остановились перед ее домом на Девисадеро. Белый «лотус» стоял на подъездной аллее. Ник подкатил к стоянке у края тротуара и выключил мотор. Было тихо, лишь дождь барабанил по крыше кабины.

— По-моему, вы чересчур много знаете обо мне, — заметил он.

— А вы вообще все обо мне знаете, — проговорила Кэтрин, будто у нее силком выпытывали сведения о ее сексуальной жизни, а не она сама охотно, чуть ли не бесцеремонно, выкладывала их.

— Я не знаю ничего такого, что не имеет отношения к делу и что не известно другим полицейским, — оправдываясь, сказал Ник.

— О?!

— Да. Вот вам и "о".

— А какое отношение к делу имеет то, что я не люблю носить нижнее белье? Вы ведь знаете это, Ник. А ваши коллеги — нет.

— Я уверен, что капитана Толкотта это заинтересовало бы, — сказал он. — А вообще-то, черт побери, следует рассказать об этом ребятам из управления. Я добавлю строчку к вашему досье.

— Не забудьте, пожалуйста. — Она скинула туфли и открыла дверцу машины. — Это было бы очень забавно, — произнесла она, точно прощалась с ним после свидания. — Спасибо, что подвезли.

Она со стуком захлопнула дверцу и побежала босиком по лужам под проливным дождем, покачивая бедрами. Ник сидел за рулем и не спускал с нее глаз, пока она не открыла дверь своего дома и не скрылась из виду.

Глава седьмая

«Десять — четыре» — так назывался бар на Брайантстрит, располагавшийся в нескольких кварталах от суда и здания полицейского управления Сан-Франциско; его облюбовали коллеги Каррана. Но хотя они и любили заглядывать туда, задерживались они там ненадолго, впрочем, как и в самом управлении. Некогда это была типичная распивочная для полицейских, каких немало в Нью-Йорке, Детройте, Чикаго и Бостоне, где они повсюду составляют довольно замкнутую касту, состоящую из иммигрантов второго-третьего поколений, консервативных сторонников «жесткой линии», приверженцев порядка и закона. Такие душные забегаловки славились крепкими напитками и тяжелой едой — пережаренной и жирной.

Но состав работников полицейского управления Сан— Франциско обновлялся. Пожилые старомодные полицейские постепенно уходили на пенсию, уступая место новому поколению. И в баре «Десять-четыре» появились изысканные коктейли и пиво разных сортов. «Лютеры», «Муви Старс», «Крис Исаак» — знаменитые рок-группы Сан-Франциско — оттеснили Фрэнка Синатру и Тонни Беннета на автоматический проигрыватель. Зал бара даже украсил папоротник.

В «Десять-четыре» всегда было полно полицейских. Пожилых полицейских вроде Гаса Морана и полицейских пообразованнее вроде Ника Каррана в хороших костюмах, с модными дорогостоящими стрижками. Гас Моран и Уокер устроились за отдаленным столиком, они медленно потягивали наливку в стаканах и дожидались Ника. Он не обещал прийти сюда, но они знали, что он все равно появится рано или поздно, как голубь, который всегда возвращается к родному гнезду.

Ник еще не успел подойти к стойке, как Уокер накинулся на него.

— Эй, Карран, что это за пляски вокруг тебя? «Ник, вы не хотите сигарету? Ник, вы не подвезете меня домой?» Объясни, пожалуйста, что это такое, черт побери.

— Она не просила, чтобы именно я подвез ее. Она обращалась ко всем, — возразил Ник.

— Послушай, Ник, — обратился к нему бармен, — Тебе как обычно? Грушевый сидр с лаймом?

— Двойного «Черного Джека», у меня трудности, Цыпленочек, — ответил Ник.

— Что это ты делаешь, сынок? — спросил Гас.

— Я пью первый раз за три месяца. Тебе этого мало?

— Да, — сказал Гас Моран.

— Ты не прав.

— Ты ведь знаком с ней, правда, Ник? — спросил Уокер.

— Я не знаю ее. А она не знает меня. Я никогда не слышал о ней, никогда не видел ее раньше. Гас и я разговаривали с ней вчера впервые. Правда, Гас?

— Откуда мне знать, черт возьми?

Бармен по кличке Цыпленочек поставил на стойку перед Ником большую порцию виски.

— Спасибо, Цыпленочек. Будь другом и принеси мне счет, хорошо?

— Конечно, Ник.

Пока они шли к столу, Карран сделал глубокий глоток, опорожнив сразу половину стакана. Он с удовлетворением выдохнул и облизал губы. Вкусно. Даже очень вкусно. Напиток возбуждал его, как близкая опасность.

— Скажи мне еще раз Ник, — обратился к нему Уокер. — Просто чтобы успокоить меня. Ты знаком с Кэтрин Трэмелл только с того времени, как началось расследование?

— Да.

Уокер подозрительно прищурил глаза.

— Ты уверен?

— Уверен. — Ник жадно допил стакан с терпкой коричневой жидкостью, будто от этого зависела его жизнь. — Так скажите мне, что мы теперь будем делать?

— То есть как что? Да ничего. С ней все кончено. Держись от нее подальше, Ник. Сделай это ради себя. Да и ради нас тоже. Думаешь, мне так приятно, что Толкотт путается у меня под ногами? Подумай как следует.

— И вы позволите ей так просто улизнуть?

— А что ты ждешь от меня, Ник? Она с успехом прошла проверку детектором лжи. Лично я доволен. Слава богу, не нужно больше возиться с Кэтрин Трэмелл. — Уокер отхлебнул водки с тоником.

Казалось, его тянуло к спиртному не меньше, чем Ника. Несмотря на более высокое положение, он был столь же подвержен власти зеленого змия. А может, даже больше.

— Она прошла проверку детектором лжи? Боже мой, да она не прошла ее. Она одурачила машину. Вот почему она напросилась на этот тест.

— С чего это ты взял, черт побери? — Гас Моран чуть не кричал на своего напарника. — Что может быть у тебя общего с этой девкой, Ник? Поверь мне на слово, ты уже не так молод, чтобы сводить с ума девиц.

— Она для меня всего лишь обычная подозреваемая, — пробормотал Карран.

— Господи, — проговорил Моран. — Не знаю, смеяться или плакать.

— Она бывшая подозреваемая, — поправил его Уокер, — и она только что прощупана детектором лжи. Хватит. Конец ее сочинительству. Роман завершен.

— А может, еще будет продолжение.

— Пожалуйста, Ник, пожалуйста, — взмолился Уокер.

— Послушай, Фил, ты же не упустишь так просто это дело из своих рук, правда? Что ты знаешь о гибели ее родителей? Какие еще книги она написала? Может быть, все они становятся явью.

Фил Уокер медленно покачал головой. Он вдруг как-то сразу состарился, хотя ему было всего сорок пять лет; он выглядел усталым и задерганным.

— Ее родители погибли в морской катастрофе. И мне плевать, что такого она еще написала. Послушай, чем ты занимаешься, черт побери, ты что, вдруг стал литературоведом?

— А как они погибли? — не унимался Ник, точно боец, который пытается прижать к полу противника. — Разве было проведено какое-нибудь расследование?

— Я не могу понять тебя, Ник, — сказал Моран. — А я полагал, что очень хорошо знаю тебя. Ты из кожи вон лезешь, чтобы затащить ее в постель или чтобы добиться ее ареста за убийство? Я то думаю, что тебе не дает покоя ее тело, то думаю, что ты и впрямь считаешь ее опасной. Точно она Аль Капоне, враг общества номер один. Или дело и в том, и в другом?

— Вот ты говоришь, что, вероятно, она убила своих родителей. Скажи, пожалуйста, а может быть, по-твоему, она убила и Мэнни Васкеса, а?

— Да, — сказал Моран. — Она поднялась на ринг и превратилась в одного опасного кретина.

— Может быть, даже очень может быть, Гас, — подхватил Уокер. — Может, она превратилась в африканца и научилась левому короткому боковому удару, которым можно прикончить человека, а лицо намазала черным гуталином. Давай снова пропустим ее через детектор лжи и порасспросим обо всем этом.

— Пошел ты на хрен, Фил, — отмахнулся Ник.

— Знаешь, раз уж такое дело, пошел и ты туда же.

— По-моему, меня обошли, — сокрушенно сказал Моран.

— Подожди, придет и твоя очередь, — огрызнулся Ник. — Он допил виски помахал бармену пустым стаканом. — Ты нальешь мне еще двойного «Черного Джека», Гарри?

— Конечно, Ник, — ответил бармен.

— Послушай, Ник, — проговорил Моран, беспокойно хмуря бровь. — На черта тебе нужно это пойло.

— Оно нужно тебе, — возразил Карран. — Оно нужно Филу. Оно нужно каждому полицейскому в кабаке.

На этот раз крепкий напиток принес Каррану не бармен Гарри. Высокий стакан поставил перед ним на стол мужчина с красными прожилками на лице и редеющими волосами, одетый в такой затрапезный костюм, что рядом с ним даже Гас Моран в своем потрепанном одеянии выглядел так, словно только что сошел со страниц журнала мод. У этого неприятного человека от чрезмерных возлияний был несколько мутный взгляд, и он чуть покачивался, стоя возле столика, где сидели трое полицейских.

— Валяй, Снайпер, — сказал он со злобной усмешкой. — Набирайся. Опять принялся за «Черного Джека», а, Снайпер?

Ник выпил стакан, но не поднял на обидчика глаз.

— У нас деловой разговор, Марти, — спокойно и решительно сказал Уокер.

Марти Нилсен, следователь «Внутренних дел» и отнюдь не приятель Ника Каррана, принял преувеличенно обиженный вид.

— Я знаю это. Абсолютно не сомневался. Поэтому продолжайте в том же духе. — Он подтолкнул стакан поближе к Нику, поддразнивая его. — Пей свою двойную порцию, Снайпер.

Гас Моран, который сидел рядом с Ником Карраном, почувствовал, что его напарник весь напрягся, вскипел, как раскаленный металл; казалось, он вот-вот набросится на тучного полицейского. Ник сжал тяжелые кулаки; Моран взял его за руку, чтобы оттащить в случае, если тот надумает драться.

Карран тяжело сглотнул, едва сдерживая себя.

— Я не на службе Нилсен, — сказал он, изо всех сил стараясь подавить злобу в голосе. — Слышишь? Я не на службе, и с говорю о деле с моим партнером и шефом. У «Внутренних дел» не прибавится от этого забот. Разве только мне попросить плату за сверхурочную работу. Что ты на это скажешь? Думаешь, у Навозных жуков не будет из-за этого проблем?

— Послушай, Снайпер, у меня не будет проблем. Но смотри, не переусердствуй. А то вдруг запьешь.

Холодный порыв ветра ворвался в бар, и с улицы, где хлестал дождь, вошла Бет Гарнер. Она подоспела в «Десять-четыре» как раз вовремя, потому что Ник почти не владел собой. Он стоял, а Уокер с Мораном пытались снова усадить его за стол.

— Эй, эй, что вы делаете? — Изящная Бет Гарнер, весившая менее пятидесяти килограммов, втиснулась между двумя тяжелыми полицейскими. — Ну-ка успокойтесь.

— Конечно, док, — усмехнулся Нилсен. — Теперь все в порядке, наш главный психиатр явилась как раз вовремя, чтобы спасти своего любимого больного.

Пьяный полицейский по-медвежьи обнял Бет Гарнер. Она вырвалась у него из рук.

— Пошел ты на хрен, Марти.

Нилсен был либо слишком пьян, либо чересчур толстокож даже для команды «Внутренних дел».

— Воркуйте-воркуйте, голубки, — сказал он, весело посмеиваясь, и пошел покачиваясь прочь.

Ник, однако, остывал медленнее. Он наблюдал, как его обидчик пересек бар. Глаза Каррана горели, точно он хотел испепелить спину Нилсена.

— Он сам напрашивается на неприятности. А у меня как раз подходящее настроение, чтобы дать ему по морде.

Бет оттащила его назад к столу.

— Конечно, давай-давай, сыграй ему на руку. Нилсену только этого и надо. Не отвечай на его приставания, Ник. Не доставляй ему удовольствие.

Карран глубоко вздохнул, точно это только и могло унять его гнев. Но возбуждение по-прежнему не проходило.

— Хочешь, уйдем отсюда? — спросил он Бет.

— Да, — сказала она.

Бет нежно и по-хозяйски взяла его под руку.

— Хорошо, — он опять повернулся к Уокеру и Гасу Морану, беспокойно перебирая какие-то бумажки на столе.

— Заплати за меня, Гас, — сказал он. — И выпей за мое здоровье.

Ник Карран повел Бет Гарнер к выходу на улицу, залитую дождем.

Двое полицейских наблюдали, как они шли к двери, потом опять взялись за стаканы.

— Чем не симпатичная парочка? — спросил Гас.

— Я думал, между ними все кончено.

— Что ж, может быть, только не на сегодня. Может быть, сегодня у них будет вечер сладких воспоминаний.

— Иногда я думаю, что он начал ухлестывать за ней только ради того, чтобы отвязаться от «Внутренних дел».

— Не, — сказал Гас. — Он не такой. У этого парня есть сердце.

* * *

Ярость, весь день одолевавшая Каррана, совсем переполнила его, когда он ступил на порог квартиры Бет Гарнер. Он поймал свою приятельницу, которая зажигала свет, и принялся настойчиво, жадно целовать ее, приподняв и прислонив к двери. Ник был разнузданно груб, и волна страха захлестнула Бет. Она хотела оттолкнуть Каррана, но почувствовала его вздорную решимость — он был уверен, что она покорится ему.

— Не надо… пожалуйста… Ник…

Карран ничего не сказал, но ответ был ясен и без слов. Он схватил ее за подол платья и в бешенстве разорвал его, потом скользнул жаркой рукой вверх по ее холодному бедру к трусам, чуть не царапая тонкую ткань. Ник сорвал платье с плеч Бет, запустил руки под лифчик и сжал ее груди.

— Пожалуйста, не… не…

Ник прижался губами к ее плечу и с рычанием укусил его, толкая Бет на пол.

Он взгромоздился на нее, распахнув на ходу рубашку и спустив брюки, и яростно вонзился в нее. Бет Гарнер отнюдь не принадлежала к любительницам острых ощущений, которые тайком мечтают о том, чтобы их изнасиловали. У нее было никакого желания соединиться с Карраном, только тошнотворное отвращение к нему и закипающая ненависть.

Он погружался в нее, бился о нее, обрушивался на нее вновь и вновь, точно бешеная сила его страсти могла смягчить боль, которую он причинял ей, точно он мог заставить ее испытывать наслаждение. Но муки и страдания, что он приносил Бет, исключали всякое удовольствие. Ей оставалось только ждать, пока он кончит терзать ее, и надеяться, что после этого он оставит ее в покое.

Ник быстро пришел к финалу, сперма изверглась, облегчив тело, но гул в голове не прошел, остались неудовлетворение, неутоленное желание и ярость.

Карран скатился с Бет и лег возле нее, уставившись в потолок. Теперь, когда все было кончено, она не чувствовала ни страха, ни ненависти к нему, одну только глубокую жалость. Она потрогала синяк у себя на плече и села, пряча от Ника глаза.

Он протянул руку, чтобы коснуться ее, успокоить, если можно, но она не нуждалась в утешении. Она оттолкнула его руку и вздрогнула.

— Бет…

— Ну, и как она?

Бет Гарнер была опытным врачом и знала неустойчивую психику Ника, она сразу разгадала причины его озлобления. Оно не имело никакого отношения к ней. Бет оказалась лишь случайной жертвой.

— Кто?

— Кэтрин Трэмелл.

— Почему ты думаешь, что я знаю, как она.

— Конечно, ты не знаешь, как она в постели, Ник, иначе бы ты сейчас так себя не вел.

— Бет…

— Нет, я говорю о другом. Ник помолчал.

— Ты раскусила ее, — тихо сказал он. — Она использовала книгу как алиби.

Он сел и поцеловал Бет в плечо, в то место, куда укусил несколько минут назад. Она не шелохнулась. Он точно целовал мрамор.

— Я знала ее в Беркли, — сказала она.

— Что?

— Мы посещали одни и те же занятия. — Она печально улыбнулась через плечо. — Лекции по психологии, знаешь. Мы часто бывали вместе, или тебе это и в голову не приходило?

— Нет.

Бет и Кэтрин Трэмелл были примерно одного возраста. Они обе специализировались по психологии в Беркли приблизительно в одно и то же время.

— А должно было прийти.

— Ты просто не думал обо мне, Ник. Так, может, вспоминал иногда. А в последние дни и вовсе почти забыл.

— Почему ты не сказала мне, что знала ее? Она внимательно посмотрела на него.

— Я говорю тебе об этом теперь.

— Ты хорошо выбрала время.

— А ты — нет. Я, пожалуй, была бы не против любить тебя, Ник. Я даже хотела бы этого… но не так. Ты никогда прежде так себя не вел. — Она обеспокоенно посмотрела на него, будто силясь прочитать что-то в полумраке на его лице. — Что с тобой, Ник?

— Ведь ты у нас психиатр, — равнодушно сказал он. Она встала и набросила рваное платье на голые плечи.

— Да, я психиатр, но ты не меня сейчас любил, Ник.

— Хорошо, кого же я любил, доктор Гарнер?

— Это не любовь, Ник.

— Хочу сигарету, — сказал он.

— Я думала, ты бросил курить.

— Я начал снова.

— Ты найдешь сигареты в верхнем выдвижном ящике. В передней, — жестко сказала она. — Захвати их по дороге к двери.

Глава восьмая

Бары в Сан-Франциско закрываются в два ночи, и в распоряжении Ника Каррана оставалось еще три часа, чтобы выкурить пачку сигарет и почти допить пятый стакан «Черного Джека» за упокой Джонни и за здоровье Уокера в одном низкопробном баре в районе Миссии. Когда этот притон закрылся, он обнаружил другое ночное питейное заведение к югу от рынка и пропустил там еще два стаканчика, а когда и эта забегаловка перестала работать, отправился домой и проспал там без памяти пару часов. Проснулся он с такой головной болью, будто кто-то вонзил ему якорь в мозги, язык его еле шевелился, точно утопая в искусственном меху. Ник легко бы справился с похмельем — ему оно было не в новинку, но его угнетала ненависть, которую он испытывал к себе.

Когда он добрался в управление, вся группа, занимающаяся расследованием убийства Джонни Боза, собралась в кабинете Уокера на двухчасовое совещание. Церемониться с ним никто не стал.

— Ты выглядишь как дерьмо собачье, — сказал Уокер.

— А я видел собачье дерьмо и получше, — проговорил Андруз.

— Покойник Боз, и тот смотрелся веселее, — вставил Харриган.

— Не обращай на них внимания, сынок, — сказал Гас с подленькой ухмылкой. — Ты не так уж плохо выглядишь. Такое впечатление, что крыша у тебя наконец встала на место.

— Все вы долбаные комедианты, — проворчал Ник. Он налил себе кружку дымящегося кофе и выпил его так же жадно, как накануне вечером пил виски.

— Есть что-нибудь новенькое?

— Я тут позвонил кое-кому в Беркли, — сказал Андруз. — Там произошло убийство в семьдесят седьмом году. Один профессор был убит… ломиком для льда в кровати, он получил много колотых ран.

Ник Карран проницательно улыбнулся.

— И наша девочка училась там тогда, не так ли?

— Да, судя по архивным данным, — сказал Андруз.

— Подождите, — проговорил Ник. — Семьдесят седьмой? А сколько ей сейчас лет? Тридцать? Тридцать один? В семьдесят седьмом ей, наверное, было… — он быстро сделал кое-какие подсчеты в уме. Немалый подвиг, если учесть его состояние. — Шестнадцать? Семнадцать?

— Значит, она сызмальства была дочерью порока, — сказал Моран.

— Гас, я знаю, что ты только притворяешься тупоумным дерьмом, — сказал Ник, — но эти ребята не знают.

— Я так понимаю, — проговорил Уокер, — мы говорим о том, что шестнадцатилетняя студентка заколола до смерти ломиком для льда своего университетского профессора.

— Мы говорим о Кэтрин Трэмелл, — уточнил Ник. — А не о какой-нибудь другой шестнадцатилетней студентке. Я бы обратил на это внимание.

— Нам следует все выяснить поподробнее, — сказал Уокер с невеселым видом. — Гас, направляйся в Беркли, посмотри, что там можно разведать. Харриган, узнай, что она еще такого понасочиняла. Андруз, собери сведения о катастрофе, о катастрофе, в которую попали ее родители. И все подготовьте доклады для Бет. Мне нужна консультация психиатра. Понятно?

— А мне что делать? — требовательно спросил Ник.

— А ты уже и так получил консультацию психиатра, сынок, — хихикнул Гас Моран.

— Сначала, Ник, окуни голову в ведро с ледяной водой. А потом последи за ней. Может быть, она сама что-нибудь нам подскажет.

* * *

Ник не стал охлаждаться ледяной водой, вместо этого он прихватил несколько чашек кофе в баре «Семь-одиннадцать» и выпил их по дороге в Стинсон-Бич. Карран опустил все окна в машине без опознавательных знаков и подставил ветру лицо. Золотые ворота были окутаны туманом, резкий запах соленого воздуха на мосту разорвал хмельную паутину у него в голове, и он уже почти чувствовал себя человеком, когда добрался до Стинсона.

Темный «лотус» стоял перед домом, и Ник прождал целый час прежде, чем появилась Кэтрин Трэмелл; она села в машину.

Кэтрин умело, но осторожно вела автомобиль. Ник улыбнулся про себя — иногда даже Кэтрин Трэмелл сбавляла скорость на дороге жизни.

Ник ехал по шоссе 1 на достаточном расстоянии от нее, не упуская ее из вида; лучше уж потерять Кэтрин, чем позволить ей заметить «хвост».

Мгновение спустя он проклинал себя за простодушие. Кэтрин неожиданно нажала на акселератор, мощная машина, казалось, взвилась в воздух и помчалась по дороге, как скаковая лошадь, которой пригрозили кнутом. Кэтрин лавировала в потоке машин, вклиниваясь между ними, перегоняя их, обходя слева, справа, делая все возможное, чтобы уйти вперед по извилистому шоссе. Ник вытер пот с верхней губы и устремился за ней, подгоняя свой автомобиль и стараясь не отстать от юркого «лотуса».

Туристы на автостраде, выехавшие на неторопливую утреннюю прогулку, еще не оправились от испуга, вызванного появлением «лотуса», пронесшегося мимо них на бешеной скорости, как откуда-то вылетел грязный коричневый «шевроле», выкидывая те же самые фортели.

Сумасшедшая гонка, в которой участвовал Ник, была лишь прелюдией к следующему трюку. Кэтрин сделала мертвую петлю, направив «лотус» наперерез движущемуся навстречу транспорту и полностью застопорив движение в левом ряду. Ник оказался прямо рядом с ней, его отделяли от «лотуса» всего три машины; затем она метнулась в сторону и опять подстроилась к правой линии, как дисциплинированный автомобилист, подставив Ника под огромный туристический автобус «Грей Лайнс», приближавшийся к нему со скоростью артиллерийского снаряда.

Справа от него была машина, слева — отвесная скала. Оставалось ехать прямо на автобус и надеяться, что он проскочит мимо, а не собьет «шевроле», пополнив тем самым еще одной строкой статистику дорожных происшествий. Ник надавил на педаль газа, высекая последние силы из визжащего двигателя. Автобус неумолимо приближался, истерично сигналя. Машина справа оставалась на месте. Ник попал в ловушку.

Он мгновенно принял решение: нажал на тормоза и скатился в правый ряд, чуть не врезавшись бампером в багажник машины, ехавшей впереди, зато он увернулся от автобуса, который с грохотом пронесся мимо, сигналя что есть мочи.

— Вот сука.

Ник налег на руль. Его поставили перед выбором: либо упустить Кэтрин Трэмелл, либо погибнуть. Теперь пришло время опять заняться своенравным «лотусом» и его хозяйкой. Хотя Ник только что был на волосок от гибели, он да отказа выжал скорость, снова влился в левый ряд и погнался за своей жертвой.

Далеко впереди он увидел подпрыгивающий на дороге низкий темный силуэт — «лотус» уносился в сторону «Милл-Вэлли». Ник вздохнул с облегчением. Милл-Вэлли был небольшим, тихим, богатым городишком. Местные полицейские не позволят Кэтрин Трэмелл играть в догонялки в своем респектабельном районе.

Он снова заметил очертания «лотуса» на дороге, вьющейся над городом среди холмов, и стал преследовать его на узких улицах, петляющих по спускающимся террасами склонам. Кэтрин Трэмелл остановилась возле незаметного полуразрушенного жилища — бедного и неуместного среди добротных, солидных соседних домов, расположенных на светлой улице под названием Альбион-авеню. Ник запомнил номер неприглядного здания.

Кэтрин Трэмелл вышла из машины, закрыла ее на ключ и быстро проскользнула к передней двери запущенного строения, исчезнув за ней к тому времени, когда Ник медленно и чинно проехал мимо вниз по улице. Он поставил «шевроле» через несколько машин от «лотуса» и приготовился ждать.

* * *

Прошел час. Нику надоело сидеть не двигаясь. От нечего делать он вышел из машины и осмотрел дом. Конечно, в окна он ничего не увидел. Он открыл покореженный ящик для писем и нашел извещение, в котором прочел, что мадам (мистер) Хейзл Добкинс (или того, кто ныне проживает по этому адресу) ждет вознаграждение в миллион долларов! В извещении также содержалась рекомендация для мадам (мистера) Хейзл Добкинс немедленно заглянуть в конверт и получить информацию относительно оформления права на ценный бесплатный дар!

Имя на конверте ни о чем не сказало Нику. Было уже поздно, когда Кэтрин Трэмелл появилась из дома с хрупкой женщиной, которой на первый взгляд было лет шестьдесят пять, об остальном Нику приходилось только догадываться: скорее всего это была семейная старушенция — пожалуй, тетя или бабушка по материнской линии. Судя по возрасту она вполне могла приходиться Кэтрин Трэмелл родней, но та, казалось, вовсе не принадлежала к числу людей, которые уважают семейные узы.

Кэтрин Трэмелл села в «лотус» и отъехала от неказистого дома, направив «лотус» по дороге, бегущей по холмам в низину. Казалось, она никуда не спешила, по крайней мере, до тех пор, пока не достигла предместий Милл-Вэлли.

Она приближалась к светофору спокойно и степенно, как водитель с безупречным послужным списком. У перекрестка стояла всего одна машина в ожидании, когда сменятся огни. Когда Кэтрин подъехала к ней, мотор «лотуса» урчал, точно болотная рысь.

Но Кэтрин неожиданно дала полный газ, и автомобиль сорвался с места, устремившись в невообразимо узкое пространство между другой машиной и тротуаром. Кэтрин на полном ходу проскочила мимо, до смерти перепугав водителя, и резко повернула вправо к перекрестку как раз в то мгновение, когда зажегся зеленый свет.

Ник был позади нее и опоздал лишь на долю секунды. Местный водитель, обезумев от страха от соседства с накренившимся в бешеной гонке «лотусом», отпрянул в сторону, как ошалевшая лошадь. И стоял на тормозах, мешая движению.

Ник направил машину к Стинсону, чуть ли не уговаривая себя, что едет туда по делам службы. Он убеждал себя, будто выполняет наказы Уокера, будто в кои-то веки делает именно то, что требует от него начальство. Но в глубине души Нику была известна правда, которую он не хотел признавать: ему не терпелось снова увидеть Кэтрин Трэмелл.

* * *

Темный «лотус» стоял на подъездной аллее, мотор еще щелкал и тикал — машина остывала. Ник представил себе, как Кэтрин открывает верх мощного автомобиля и погоняет его по прибрежной дороге, будто это лихой скакун, а не мертвое изобретение человека из стали и резины; она мчится на нем по коротким участкам прямого пути, делает крутые виражи, включает понижающую передачу, дважды выжимает сцепление; мотор визжит, когда газ закачивается в цилиндры, точно животворная кровь.

Теперь наступила ночь, и Ник слышал, как бьются о берег буруны под домом Кэтрин Трэмелл, хотя они были недоступны его взору. В одном из верхних окон зажегся свет, и Кэтрин, как призрак, промелькнула в застекленной раме. Через мгновение она вновь подошла к окну и выглянула наружу. Ник метнулся в сторону, чтобы спрятаться от нее, хотя был уверен, что она заметила его, но она не отрывала глаз от темного моря, точно оно завораживало ее.

Кэтрин принялась медленно расстегивать кофту, скинула ее и постояла секунду-две с обнаженной грудью, точно изображение на картине. Затем она задернула занавеску, ее силуэт проступил слабой тенью на материи.

Ник Карран изо всех сил вглядывался в окно, широко открытыми, напряженными глазами, прибой шумел у него в ушах.

Затем свет в комнате погас, и он подумал, что Кэтрин нырнула одна в свою чистую постель.

* * *

Через час Ник вернулся в Сан-Франциско и склонился над экраном компьютера в затемненной, опустевшей служебной комнате. Его руки летали над клавиатурой. Он набрал следующее: Хейзл Добкинс, белая, пол женский, Альбион — авеню 145, Милл — Вэлли, затем нажал на кнопку «ввод» и стал ждать, пока электронные мозги переварят информацию.

Сначала компьютер прошелся по файлам, имеющимся в памяти полицейского управления Сан-Франциско, и выдал НОД — Никаких Отрицательных Данных.

— Дерьмо.

Ник еле слышно вздохнул, хотя и был не особенно удивлен. Хейзл Добкинс выглядела как безобидная бабуля, любящая кошек и обожающая печь пироги. Он почти не надеялся, что ее вызывали в полицию за нарушение правил стоянки автомобиля, что бы она там ни натворила прежде в своей жизни.

Машина терпеливо дожидалась команды Ника.

— Попробуем, черт побери, — проговорил он и набрал код данных архива преступлений, совершенных в штате Калифорния от Юкайи вплоть до самой Мексики. Он снова ввел данные: Хейзл Добкинс, подождал и получил свое. Компьютер мгновенно выдал информацию: Добкинс, Хейзл, К.: ничего существенного в настоящее время. Конечно, «ничего существенного в настоящее время» отнюдь не то же самое, что вовсе «ничего».

Компьютер подумал чуть дольше и затем на экране появилась новая информация. Ник ощутил некоторое волнение, когда прочитал следующее: Добкинс, Хейзл, К.: Освобождена из тюрьмы «Сан — Квентин», 7 июля 1965.

— Вот это уже неплохо, Хейзл, — прошептал он. Ник быстро набрал код данных о ее аресте и был тут же вознагражден: Предана суду на основании четырех пунктов обвинения, убийство, июль 1955 — слушание дела 10— И, 1956 — ПВ — высший суд Сан — Франциско.

— Четыре пункта обвинения, — прошептал Ник.

Он потрогал на экране буквы ПВ — Признана Виновной, точно хотел убедиться, что они ему не привиделись.

— Ты что, другого занятия не нашел? Зачем ты притащился сюда в такую поздноту и терзаешь эту дьявольскую технику? — раздался голос позади Ника.

Карран не отрывал глаз от экрана.

— Что ты делаешь здесь, ковбой?

Гас Моран плюхнулся в кресло рядом с Ником.

— Я тоже пришел сюда повозиться с этой чертовой машиной, сынок. Так же, как и ты. — Он слегка похлопал напарника по плечу. — Она неплохо шевелит мозгами, как ты думаешь, Ники?

Карран наконец неохотно отвел глаза от экрана.

— Что ты выяснил в Беркли, Гас?

— Я познакомился с несколькими ребятами из правоохранительных органов и покадрил студенточек. Там есть очень симпатичные девчата, Ник.

— Забудь о них, Гас. Они чересчур хитры для тебя.

— Не скажи, не скажи — бывалый пожилой мужчина может многому их научить.

— Так что ты узнал?

— Я узнал о почившем профессоре психологии Ноа Гоулдстайне. Он умер от множества колотых ран в сентябре 1977 года. И как ты думаешь, что я еще Узнал?

— Так что ты узнал?

Не могу доказать этого, сынок, но они были знакомы. Доктор Ноа Гоулдстайн был воспитателем юной Кэтрин Трэмелл.

— Ее подозревали в убийстве?

Никак нет. Ничего подобного, сэр. Они и не допрашивали мисс Кэтрин Трэмелл. У них даже никто не был на подозрении. Никто ничего не имел против доктора Гоулдстайна. Никто не был арестован. Ничего не было предпринято. Дело все еще открыто, но мы лишь можем пожелать им удачи, ведь прошло столько лет. Осталось одно слабое воспоминание.

— Не совсем так, если найти связь с убийством Боза. Моран вытянул шею и всмотрелся в информацию на экране компьютера.

— Боже правый! Хейзл Добкинс! У нас сегодня прямо вечер воспоминаний. — Он с жалостью посмотрел на Ника и покачал головой. — Вот спасибо тебе, сынок. Я уж было почти забыл про старушку Хейзл.

— Ты знаешь ее? Гас усмехнулся.

— Знаю ли я ее? Да она годами не выходила у меня из головы. Славная домохозяйка маленького росточка — трое ребятишек, славный муж, который был добр к ней, никаких проблем с деньгами. Она никогда не страдала умственными расстройствами, словом, ничего.

— И что же?

— И вот малышка Хейзл встает с постельки и решает в один ясный безоблачный денек прикончить их всех. Всех без исключения. Она использовала…

— Ломик для колки льда? — с надеждой спросил Ник.

— Не торопись, сынок. Она использовала нож для мяса. Ей подарили его на свадьбу. Сначала она прикончила мужа. Разделала его, как индейку, которую подают к столу в день Благодарения. Затем расправилась с тремя детьми. Когда она порешила их всех, у нее в доме было как на бойне.

— Господи, — выдохнул Ник.

— Господь тут ни при чем, Ники. После того, как Хейзл упокоила всю семью, она позвонила в полицию: когда приехали наши ребята, они нашли ее в гостиной — она сидела и ждала их с ножом на коленях. Хейзл ни от чего не отказывалась, была в здравом уме, словом, никаких выкрутасов.

— Но почему? Почему она сделала это? Гас Моран пожал плечами.

— Это удивительный случай, Ник. Никто не знает. Психиатры не могли ничего объяснить. И бог свидетель, Хейзл сама ничего не понимала. Сказала, что не знает, почему сделала это.

— Невероятно.

— Если ты слышишь об этом впервые, то почему сидишь здесь и путешествуешь по дороге памяти с данными о Хейзл?

Ник быстро объяснил Гасу, как выслеживал в тот день Кэтрин Трэмелл и узнал о ее знакомстве с Хейзл Добкинс.

— Вот это да, — сказал Гас Моран, — хорошие же у нее друзья.

Глава девятая

На следующий день солнце стояло в зените, когда Ник опять посетил дом на побережье. Дверь ему открыла хозяйка, на ней было узкое короткое черное платье. Оно облегало ее, точно вторая кожа — черная, как смоль, и очень шло к ее золотистым волосам и бездонным голубым глазам.

— Привет, — легко поздоровалась она.

— Я побеспокоил вас?

— Ничуть.

— Пожалуй, я задал глупый вопрос. Ничто в мире не может вас побеспокоить, я прав?

— Почему вы не заходите? — она широко распахнула дверь и прошла вперед, приглашая его в дом. Ник Карран шел за ней, наблюдая, как двигаются под платьем ее упругие, крепкие ягодицы.

В комнате все было так же, как и в тот день, когда Ник впервые побывал там, только прибавилось газетных вырезок на столе; тут было полное изложение отнюдь не гладкой карьеры детектива Ника Каррана из полицейского управления Сан-Франциско. Кэтрин взяла в руки одну из вырезок, посмотрела на нее и показала Нику. «УБИЙЦЕ-ПОЛИЦЕЙСКОМУ ПРЕДСТОИТ ПЕ— РЕСМОТР ДЕЛА В ПОЛИЦИИ» — гласил заголовок.

— Я использую вас как своего детектива.

— Вашего детектива?

— Моего детектива. Для моей книги. Надеюсь, вы не возражаете? Ведь вы не возражаете, правда?

— А что бы изменилось, если бы я возражал?

Она улыбнулась и ушла от ответа, как борец, Уклоняющийся от пары быстрых внезапных ударов.

— Хотите выпить? Я как раз искала себе компанию.

— Нет, благодарю.

Она кивнула как бы сама себе.

— Ах да, я забыла. Вы отказались от старых греховных привычек. Ни тебе шотландского виски, ни «Джека Даньела». Ни сигарет, ни наркотиков. — Она улыбнулась через плечо. — Ни секса?

Кэтрин не стала ждать ответа. Она подошла к бару — на мраморном откидном столике стояло много бутылок и в большом углублении лежал кубик льда.

— Я хочу задать вам несколько вопросов, — спокойно сказал Ник.

Она держала в руках ломик для льда и принялась обкалывать кубик.

— Я тоже кое о чем хотела вас спросить.

— Правда?

Лед трещал и дробился, когда она снова и снова ударяла по нему.

— Задать вопросы, важные для моей книги.

— Чем вам не нравится кубик льда?

— Я не люблю ровные края.

Кэтрин всерьез занялась льдом, разбивая его на мелкие кусочки. Она вновь и вновь поднимала руку, обрушивалась на него, не щадя сил.

— О чем вы хотели спросить меня? — поинтересовался Ник.

Теперь она кончила колоть лед. Отбросила ломик в сторону, швырнула горсть осколков в стакан и наполнила его «Джеком Даньелом».

— Скажите, Ник, что вы ощущаете, когда убиваете человека?

Она спросила это таким тоном, каким владелец дома обращается к соседу: «Скажите, что вы делаете, чтобы избавиться от ползучих сорняков?»

— Так что вы ощущаете? Почему вы молчите?

— Я не знаю. Но вы должны знать. Что вы ощущаете? Силу? Жалость? Тошноту? Возбуждение? Или все вместе взятое? Или что-то еще? Нечто такое, что вы даже не можете определить, пока не разделались с кем-нибудь?

Отвращение к ней, к своему жестокому прошлому промелькнуло у него на лице.

— Это был несчастный случай. Они попали в линию огня. Убийство никогда… Это был несчастный случай. Вот и все.

— Но как происходят подобные несчастные случаи, Ник? Разве они случаются просто так? Разве вы не испытывали непреодолимое желание нажать на спусковой крючок?

— Это был несчастный случай, — с жаром возразил Ник. — Я был тайным агентом. И присутствовал на сделке по продаже наркотиков. Такое бывает…

— Так просто и бывает?

— Да. У вас нет никакого плана. Подобное убийство при покупке наркотиков не планируется заранее. Не то что…

— Джонни?

— Я хотел сказать — профессор Гоулдстайн. Ноа Гоулдстайн. Вам знакомо это имя?

— Это персонаж из моей прошлой жизни. Ник, с тех пор минуло уже четырнадцать лет.

— Вы хотите, чтобы я назвал персонаж из вашей нынешней жизни? Какое впечатление на вас производит имя Хейзл Добкинс?

Она отпила из стакана, не отрывая взгляда от лица Ника. На мгновение он представил себе, какая ослепительно белая у нее кожа, ему показалось даже, что он видит, как коричневая жидкость опускается по ее гладкой шее.

— Добкинс? Гоулдстайн? С кого мне начать? — Давайте начнем с Гоулдстайна.

— Ноа был нашим воспитателем в первый год моего обучения. Она улыбнулась. — Знаете, пожалуй, эта история и натолкнула меня на мысль про ломик для льда. В моем романе. Забавно, как работает подсознание, правда?

— Очень забавно.

— Я должна была сказать, странно, как работает подсознание, не так ли?

— Ну, а Хейзл Добкинс? Что вы скажете о ней? Кэтрин чуть помедлила.

— Хейзл моя подруга, — произнесла она наконец. Ник вспомнил, как Гас сказал накануне вечером:

«Вот это да, хорошие же у нее друзья».

— Ваша подруга? Ваша подруга порешила всю свою семью. Троих ребятишек.

— Она была арестована, ее судили и посадили в тюрьму. Она ни разу не совершила ничего предосудительного за последние тридцать пять лет. Как там говорят, Ник, ее перевоспитали. Хотя, я уверена, полицейские предпочитают выражаться так: она отдала свой долг обществу.

— Мне плевать, кто и как выражается. Я только хочу знать почему? Почему она ваша подруга? Или вы коллекционируете убийц?

— Она убила всю свою семью. Она помогла мне понять психологию убийцы.

— Но она ведь сама не понимала, почему сделала это.

— По-моему, вы просто не одобряете мой выбор друзей, Ник.

— По-моему, вы могли гораздо больше узнать о психологии убийцы в университете. Вы должны были изучать это в Беркли.

— Только в теории. — Она потягивала спиртное и наблюдала за ним поверх стакана. — А вот вы знаете все о психологии убийцы, верно? И не в теории, а на практике. Вы знаете все об этом, не так ли… Снайпер.

— Снайпер?

— Что случилось, Ник? — ласково спросила она. — Вы втянулись в это? Вам это нравилось?

— Это никому никогда не нравится. Никому в здравом уме.

— Ну, а вы? Вы были в здравом уме? Расскажите мне о кокаине Ник. В тот день, когда вы застрелили двух туристов, какую вы приняли дозу? Или вечером накануне? К какой дозе вы привыкли, Ник? К четверти грамма? Половине? Или вы засосали всю порцию? Крутой вы парень, Ник.

Чем нежнее был ее голос, тем, казалось, язвительнее становились слова.

— Я не знаю, о чем вы болтаете, черт побери. Сомневаюсь, что и вы отдаете себе в этом отчет. Вы просто богатая взбалмошная девица, играющая в опасные игры. Вы же сами сказали, что любите игры, да?

Кэтрин приблизилась к нему. Она поставила стакан на стол.

— Вы можете мне признаться, Ник. Вы что — ожесточились? Так лезли из кожи вон, что идея отправить в мир иной парочку невинных граждан даже показалось вам привлекательной? Или у вас были болезненные ломки и дрожала рука? Это привело к несчастному случаю? Несчастному случаю, за который вас должны были отправить в тюрьму и уж наверняка вышвырнуть из полиции. Но это, пожалуй, мог быть и несчастный случай. Вам не в чем винить себя. Ошибка. Несчастный случай.

— Я был чист, — возразил Ник. Мне не предъявили даже гражданский иск. Конечно, произошел несчастный случай. Наркотики действительно фигурировали, но я покупал партию, ясно?

Она положила свою холеную руку ему на щеку и погладила его, как кота.

— Вы можете признаться мне, Ник, — сказала она вкрадчиво, обольстительно, с сатанинскими нотками в голосе.

Он грубо схватил ее за руку.

— Я не пользовался наркотиками.

— Нет, пользовались. — Она была теперь совсем рядом, он чувствовал ее дыхание у себя на лице, ощущал ее запах. Он был такой же свежий, как ее духи. — Они никогда не проверяли вас, правда? Но «Внутренние дела» знали. Они с самого начала знали об этом.

— Если бы «Внутренние дела» знали, они бы…

— И ваша жена знала, ведь так? — спросила она бархатным голосом. — Она знала, что происходит. Ники слишком играл с огнем. Ники нравилось это, не так ли?

Ник не выдержал. Он рванул насмешницу за руку и заломил ей локоть назад; Кэтрин пронзила острая боль. Потом он приблизил ее к себе. Они скрестили горящие взоры, точно хотели прочитать мысли друг друга.

— Ники нравилось это, — прошептала Кэтрин Трэмелл. — А его жена терпеть этого не могла. Вот почему она покончила жизнь самоубийством.

Температура в комнате изменилась. Шум бурунов усилился. Передняя дверь отворилась, и в комнату вошла Рокси. Ее волосы были крепко заколоты на затылке, открывая приятное лицо, она вся была одета в черное с головы до ног: черная кожаная мотоциклетная куртка поверх черной спортивной майки, черные джинсы, заправленные в черные сапожки. Она метнула на Ника недобрый взгляд.

Кэтрин Трэмелл вырвалась от него.

— Привет, дорогая, — радостно сказала она, точно домохозяйка, здоровающаяся со своим муженьком, вернувшимся домой со службы. Она подошла к Рокси и легко поцеловала ее в губы. Это могла быть просто рассчитанная на публику европейская дешевая манера. Или нечто большее. Кэтрин обняла Рокси за хрупкие плечи.

— Вы ведь знакомы, правда?

Но с Ника было достаточно. В нем поднималась неистовая злоба, и за туманными разговорами о жестоком убийстве, случайном грехе и их загадочным тяготением друг к другу открывалось одно: пускай Кэтрин Трэмелл сверхъестественная женщина, но она не провидица. С помощью простых умозаключений она бы никогда не докопалась до многих, никому не известных подробностей его жизни. Одной степени бакалавра психологии, полученной в Беркли, недостаточно для того, чтобы стать всезнающей. Ник был уверен, что его предали.

Он промчался мимо Рокси и Кэтрин, ярость закипала в нем — огненная и слепящая, точно вспышка магния.

— Вы уходите, Ник? — спросила Кэтрин, ее очаровательное личико являло саму невинность. — Еще рано.

— Пусть идет, солнышко мое, — проговорила Рокси. Ник ничего не сказал, его лицо было столь же непроницаемо и сурово, как древняя маска. Он вышел, не оглянувшись.

— Из вас получится потрясающий персонаж, Ник, — крикнула Кэтрин ему вдогонку.

Но Нику было все равно. В то мгновение его интересовали больше факты, чем вымысел.

Глава десятая

Ник Карран, должно быть, установил своего рода рекорд в преодолении расстояния от Стинсон-Бич до нижней части Сан-Франциско. Пока он мчался по шоссе, одна мысль не давала ему покоя: кто-то предал его, продал Кэтрин Трэмелл. Он не знал, почему, но очень хорошо понимал, как это было сделано.

Полицейские каждый день используют информаторов. Они покупают или вырывают у них силой признания, без которых не обходится расследование почти ни одного дела. На примете у таких детективов, как Ник, было более десятка осведомителей и провокаторов в мире наркобизнеса, среди воровских шаек, вьетнамских банд, ямайцев, привлекаемых для помощи полиции, и в тайных организациях китайцев. Полицейские без зазрения разглашают полученные от них сведения, на чем и зиждется сыскная работа; по странному совпадению стражи порядка ненавидят доносчиков точно так же, как и преступники. Пожалуй, это составляет некоторое сходство в жизни нарушителей закона и их хранителей — двух своеобразных братств с собственными правилами, убеждениями и моралью, то немногое, что объединяет их. Используя доносчиков, полицейские в то же время презирают и сторонятся их. Поэтому Нику было особенно тошно от того, что кто-то настучал на него.

Он выскочил из лифта на десятом этаже и кинулся по коридору к кабинету Бет Гарнер. Ее секретарша перестала печатать и попыталась остановить его — ей было непонятно, как можно так бесцеремонно вламываться в дверь.

— Доктор разговаривает по телефону. Она скоро примет вас, детектив Карран. Я сообщу, что вы ждете ее.

— Не беспокойтесь, — огрызнулся Ник. — Я ненадолго. Он. чуть ли не пнул дверь ногой. Ник был взбешен и разъярен так, что мог в то мгновение убить кого-нибудь.

Карран выхватил из руки Бет Гарнер телефонную трубку и швырнул ее на рычаг. Он склонился над столом своей приятельницы, чуть не касаясь ее лицом. Она вспомнила их последнюю встречу и в страхе отпрянула от него.

— Кто имеет доступ к моему досье? Бет Гарнер побледнела.

— О чем ты говоришь, Ник? Что это на тебя нашло? Что случилось?

Ник говорил отчетливо, отрывисто, в его голосе звучали стальные нотки от еле сдерживаемого гнева.

— Кто имеет доступ к моему досье, черт побери?

— Ник…

Карран схватил ее за хрупкие плечи и грубо стащил со стула.

— Не притворяйся наивной дурочкой, Бет. Не рассказывай мне дерьмовые бредни о том, что врач не должен разглашать тайн своих пациентов. Я спрашиваю в последний раз — отвечай: кому ты давала мое досье?

Ему не нужно было угрожать ей. Она слишком хорошо знала, что он способен прибегнуть к насилию.

— Никому, — сказала Бет. Она не смотрела ему в глаза.

— Я предупреждаю тебя, Бет.

— Это конфиденциальный отчет психиатра, Ник. Было бы противозаконно…

— Я же сказал, что не хочу слышать этот бред собачий, Бет.

— Но это же правда. Он покачал головой.

— Нет, не правда. Ты лжешь мне. Не нужно обманывать меня.

— Ник, я…

— Это «Внутренние дела», да? — неожиданно спросил он. — «Внутренние дела» пришли к тебе и предложили деньги, а ты заглотнула их крючок, попалась на леску с грузилом. Да?

— Ник, они сказали мне, что…

— Кто? — требовательно спросил Ник. — Кто «они», Бет?

Она тяжело сглотнула.

— Нилсен, — призналась она.

— Это все, что я хотел знать, Бет.

* * *

Минутой позже Ник Карран ворвался в кабинет, где располагались сотрудники службы «Внутренних дел»: казалось, он вот-вот взорвется от злобы, как граната. Он пробежал крупными шагами мимо выстроившихся в линию столов и устремился прямо к Нилсену с точностью управляемой лазером ракеты. Тучный детектив сидел, откинувшись на своем расшатанном стуле, и читал дневной выпуск «Экзаминера», — он как раз подносил ко рту чашку с кофе.

Одним ударом наотмашь Ник сбросил газету и выбил чашку из пухлой руки Нилсена, кофе пролился на захламленный стол и потрепанный костюм старого полицейского.

— Господи Иисусе, Карран! — Нилсен вскочил со стула, его лицо покраснело от злости. — Какого хрена…

Ник набросился на него. Он приподнял Нилсена за лацканы пиджака и приложил о стену. Карран был взбешен и почти уже терял контроль над собой.

— Ты продал мое досье, сукин сын!

Нилсен заглянул Каррану в глаза и увидел в них одну слепую ярость. Его охватил страх.

— О чем ты говоришь? Ты что — сбрендил, долбаный…

Ник опять приложил Нилсена о стену, больно ударив его головой. Другие сотрудники «Внутренних дел», сидевшие в комнате, опешили на мгновенье, но теперь бросились на помощь коллеге.

— Сколько она заплатила тебе, ты, грязный вонючий извращенец? Насильник своей матери?

Один из сотрудников «Внутренних дел» схватил Ника за плечо и попытался оттащить от Нилсена. Но Ник отпихнул его, будто тот был не сильнее ребенка. Он мертвой хваткой вцепился в горло пожилого полицейского ниже подбородка и сдавил его.

— Сколько она заплатила тебе?

Нилсен ничего не мог ответить ему, даже если бы очень захотел. Сильная рука Ника перекрыла дыхательные пути, и глаза пожилого служаки выкатились из орбит. Лицо стало пунцово-красным.

— Карран! — тревожно крикнул один из полицейских. — Ты убьешь его.

На Ника его слова не произвели никакого впечатления. Он лишь сильнее сжал горло Нилсену. Ник ничего не видел перед собой, кроме испуганного лица с красными прожилками, и испытывал лишь одно сладкое, упоительное желание — выпустить из него кровь. Комната и люди, находившиеся в ней, отступили на задний план. Осталась одна ненависть.

Ник резко вернулся к действительности, когда почувствовал, что к его правому уху спокойно приставили ружейный ствол, он ощутил его холодное, неумолимое, весомое присутствие.

— Отпусти его, — тихо сказал один из Навозных жуков.

— Отпусти его, Карран, без эксцессов и без лишнего шума.

Ник замер, отпустив лишь настолько, чтобы тот смог набрать воздуха в легкие. Карран посмотрел через плечо на оружие. Затем освободил свою жертву, и Нилсен согнулся почти до пола, захлебываясь и давясь сухим, отрывистым кашлем, царапая измученное горло.

Полицейский с ружьем, приставленным к голове Ника, заговорил снова, по-прежнему не повышая голоса.

— Послушай, если вы с Нилсеном несколько разошлись во мнениях, я предлагаю вам уладить спор вне стен служебного кабинета. Хорошо? А теперь, Карран, сейчас же уходи. Больше ни слова. И никаких шуточек. Поворачивайся и уходи. Понятно?

— Понятно, — угрюмо сказал Ник.

— Вот и хорошо. Ступай.

Ник Карран повернулся и пошел к выходу, не замечая тупых дул пистолетов, все еще нацеленных на него.

Нилсена, однако, покинуло хладнокровие. Он выпрямился во весь рост, лицо его все еще горело от боли, унижения и гнева.

— Ты уделал сам себя, Снайпер! — крикнул он в спину уходящему Нику. — Ты слышишь меня? Ты вылетишь отсюда! Ты вылетишь из управления, чего бы мне это не стоило! Считай, что ты уже на улице!

Ник, казалось, не слышал слов разъяренного полицейского или просто не обращал на него внимания.

* * *

Сплетни о стычке между Ником Карраном и Нилсеном быстро разнеслись по кабинетам управления— Полицейские так же любят посудачить, как и все остальные люди. Гас Моран встревожился, узнав эту новость. Одно дело — надерзить полицейскому более высокого ранга, типа Толкотта, и совсем другое — заслужить немилость службы «Внутренних дел». Если ребята оттуда решили расправиться с полицейским, они могли превратить его жизнь в сущий ад. Их задача и состояла в том, чтобы травить сотрудников управления до тех пор, пока те сами не захотят уйти из него. Навозные жуки давно невзлюбили Ника. Он и так ходил у них по кромке тонкого льда, готовый вот-вот сорваться в бездну упреков и подозрений. А теперь уж его наверняка столкнут в стылые глубины недоверия и слежки.

Гас догнал Ника, когда тот бурей вылетел из здания управления и направлялся к стоянке полицейских машин. Моран точно знал, куда потянет нормального полицейского после драки с парнем из «Внутренних дел» — в ближайший бар, но только не в «Десять-четыре». Однако трудно было предугадать, куда рванет такой бешеный пес, как Ник Карран, и в какую он еще попадет переделку.

— Ник! Ник! Ник! — Гас, пыхтя и задыхаясь, догнал своего напарника — давали о себе знать безудержное курение и пристрастие к пиву. — Что такое происходит, сынок, черт побери? Все уже сплетничают о том, что ты пытался убить Нилсена. Да еще голыми руками. Тебе нужно сдерживать свой темперамент, парень, иначе навлечешь на себя беду.

Ник глубоко вздохнул. Он не мог злиться на Гаса Морана. Он был единственным человеком в управлении, который действительно искренне переживал за него.

— Послушай, не беспокойся. Ничего страшного не случится. Все будет хорошо.

Гас Моран печально покачал головой.

— Нет, сэр. Нет, хорошего тут мало. И ты это знаешь, и я знаю тоже. Они попробуют отобрать у тебя значок.

— Может быть, ну и пусть отбирают.

— Ники, ведь ты этого вовсе не хочешь.

Карран внезапно ссутулился — усталость и отчаяние нахлынули на него.

— Я не знаю, чего хочу. Я только наверняка знаю, что мне осточертело разрешать им манипулировать собой.

Гас лишь печально улыбнулся.

— Слышал-слышал. Мне рассказали, что ты очень решительно продемонстрировал это.

— Она знает, Гас.

Нику не надо было уточнять, о ком он говорит. Им обоим и так было известно, что от Кэтрин Трэмелл ничего хорошего ждать не приходилось.

— Знает? О чем? Она задурила тебе голову, сынок. Забудь о ней.

— Она знает, где я живу, она знает, как я живу. Она не выходит у меня из головы. Она преследует меня, и я все время должен быть настороже.

— Что происходит между вами?

На какое-то мгновенье Нику захотелось забыть о терзавших его страхах и желаниях, о неотразимом обаянии Кэтрин Трэмелл. Но он с большим запозданием понял, что она ядовитой занозой засела у него под кожей, острой болью терзая его душу. Он покачал головой и почти улыбнулся.

— Я не знаю, я просто не знаю, что происходит, черт побери.

— Но что-то, что-то же происходит.

— Да, кое-что.

Гас Моран сильной рукой обнял Ника за плечи.

— Давай пошлем все к чертовой матери, я возьму выходной. Пойдем в какое-нибудь заведение и напьемся. Я угощаю.

— Нет, не стоит, пожалуй. Мне нужно поехать куда-нибудь одному и подумать.

— Только не езди в Стинсон, Ники.

— Нет, не беспокойся, не поеду. Ник пошел было прочь.

— Эй, сынок, сделай мне одолжение.

Ник остановился и полуобернулся к своему напарнику.

— Для тебя все, что угодно, Гас.

— Будь осторожен. Ник Карран улыбнулся.

— Знаешь, все, что угодно, но только не это. Моран пожал плечами.

— Да. Так я и думал. Знаешь, Ник, с тобой происходит нечто такое, чего я от тебя уж никак не ожидал.

— Правда? Что же это?

Гас Моран широко улыбнулся.

— Я говорю о твоих вывертах. Они становятся предсказуемыми.

* * *

Фонограмма захлебывалась истерическим хохотом, корчилась в судорогах бурного веселья, сопровождая кадры, сменяющиеся на экране телевизора. Ник сидел в кресле перед ящиком, напряженно всматриваясь в дурацкую пантомиму. Он держал на коленях бутылку «Джека Даньела», которую нежил в ладонях, как любимое дитя, сигарета свисала у него изо рта. Из пепельницы у его локтя уже вываливались окурки, бутылка была наполовину пуста.

Ник, казалось, смотрел передачу, напряженно вглядываясь в изображение, будто на экране показывали серьезный иностранный фильм с субтитрами, а не идиотские фокусы телеумников. Дело было в том, что Ник вовсе не смотрел телевизор. Он и не догадывался о том, что вызвало взрывы смеха, записанного на магнитофонную ленту. Он даже не знал названия передачи — так глубоко ушел он в свои мысли.

Словно губительный яд, Кэтрин Трэмелл проникла в его кровь, отравила каждую клетку его тела. Ник был сбит с толку, растерян, и это терзало его, он был точно в лихорадке. С кристальной ясностью проплывали перед ним фантастические видения. Вот он занимается с ней любовью — нежно, страстно. Вот он убивает ее, хладнокровно стреляя в Кэтрин из револьвера тридцать восьмого калибра. Вот он одновременно…

Он понятия не имел, сколько уже времени кто-то стучал к нему в квартиру, и едва шелохнулся, когда услышал тревожный голос Бет Гарнер, которая звала его из-за двери:

— Ник, Ник, я знаю, что ты дома. Открой, пожалуйста.

Он стрельнул глазами на дверь, будто мог видеть насквозь нее.

— Уходи, Бет. Я смотрю по телевизору свою любимую передачу.

— Ник, пожалуйста, — умоляла она.

— Я не хочу видеть тебя, — отрезал он. Некоторое время было тихо, и Ник решил, что Бет ушла. Затем он услышал звук поворачивающегося в скважине ключа, запор выскользнул. Дверь распахнулась, на пороге стояла испуганная Бет, Ник видел ее словно в тумане.

— У меня остались твои ключи, — сказала она. Она подняла ключ и показала его Нику, будто он мог не поверить ей.

Ник Карран в последний раз глубоко затянулся окурком, торчащим у него из рта, сигарета прогорела до фильтра, и он обжег костяшки пальцев.

— Я сказал, что не хочу видеть тебя здесь, Бет. Он взял еще одну сигарету и закурил.

— Черт возьми, не кричи на меня, Ник! Ты многим обязан мне и мог бы вести себя повежливее.

Он постоял, не шелохнувшись, потом осторожно поставил бутылку и взял связку ключей.

— Я тебе ничего не должен, Бет. И ты ничего не должна мне. Мы спали с тобой… дай вспомнить?.. десять-пятнадцать раз.

— Я не знала, что ты ведешь счет нашим встречам, — ровным голосом сказала она.

— Не льсти себя надеждой, Бет. Они ни разу не запали мне в душу так, чтобы я стал твоим должником.

Ее глаза сузились, они пылали гневом.

— Иногда я действительно ненавижу тебя. Ник невесело улыбнулся.

— Да? Послушай, а почему бы тебе не завести себе дружка-медика, который излечит тебя от враждебности. — Он помолчал немного, затянувшись сигаретой. — Знаешь, если ты решишь кое-какие свои проблемы, Бет, то избежишь большой беды.

— Беды? О чем ты говоришь, черт побери?

— Пожалуй, ты сможешь изредка сбрасывать платье… пока… какой-нибудь твой очередной ухажер не помрет со скуки.

Бет вздрогнула, будто ее ударили кнутом. Жестокие, ядовитые слова на минуту повисли в накаленной атмосфере комнаты, и вдруг воспламенили ее, точно бензин, вылитый в огонь.

Ее губы злобно скривились, и она набросилась на него, протянув к нему руки с длинными накрашенными ногтями, точно острые клешни. Ник чувствовал, как в ней бушует злоба, неистовая, точно клокочущая лава. Она хотела выцарапать ему глаза. Хотела ощутить вкус его крови у себя на губах. Хотела причинить ему такую боль, которой он никогда не испытывал.

Ник поймал ее запястье и крепко держал из, чувствуя ее отвращение к нему, пропитавшее кровь в ее венах, пульсирующее в каждой клетке ее тела. Какое-то время она билась у него в руках, ярость полыхала в ней, накалившись настолько, что сгорела в собственном огне. Гнев мгновенно нахлынул на нее и так же быстро иссяк, она обмякла у него в руках. Ник оттолкнул ее.

Бет Гарнер на мгновенье спрятала лицо в руках и содрогнулась, когда оценила всю силу враждебности, которую только что испытала к Нику. Кому, как не ей, опытному врачу, было знать об опасности потери контроля над собой.

— Извини, — прошептала она. — Извини, я обычно себя так не веду.

Ник Карран чуть ли не с жалостью посмотрел на нее. Он медленно покачал головой.

— Как ты могла позволить ему, Бет? Как ты могла отдать этому мерзавцу мое досье? Я доверял тебе, Бет. Ты, пожалуй, не поверишь, но я доверял тебе.

— Извини, Ник. Но у меня не было выхода. Мне пришлось отдать ему твое досье. У меня не было иного пути.

— Была вынуждена? Не было иного пути? Почему, скажи, Бога ради? Ты ведь прекрасно понимала, что, отдав Нилсену мое досье… Он махнул рукой. — Забудь об этом. Мне теперь все равно.

Слезы набухали в углах больших карих глаз Бет Гарнер.

— Ник, он собирался потребовать твоего увольнения из полиции. Он пренебрег моим отчетом. Сказал, что я необъективна. Поэтому я предложила ему, чтобы он сам ознакомился с результатами осмотра. Я не думала, что он покажет их кому-нибудь.

В какой-то миг ему захотелось обнять и утешить ее. Затем холодное презрение к ней взяло верх. Лицо Ника ожесточилось.

— Так ты сделала это ради меня?

— Да, да, ты прав. Я беспокоюсь о тебе, Ник. Я сделала это ради тебя.

— Разве ты не понимала? Конечно, объективность — хорошее качество. Но ведь речь шла обо мне и Нилсене, а в отношении этого ублюдка и сам Зигмунд Фрейд не смог бы быть достаточно объективным… Он хотел скомпрометировать меня, Бет, и нашел самый подходящий источник. Он провел тебя, и ты предала меня. Он провел тебя, и ты попалась в его сети, Бет.

— Ник, пожалуйста…

Он повернулся к ней спиной.

— Уходи, Бет, — мягко сказал он. — Пожалуйста.

— Я хочу, чтобы ты…

— Уходи, Бет.

Он поднял бутылку «Джека Даньела» и отпил большой глоток виски.

Она еще раз умоляюще взглянула на Ника, но сердце подсказывало ей, что она потеряла его; предательство было тем грехом, который он никогда не простит.

* * *

Прошло несколько часов, стояла поздняя ночь, бутылка «Джека Даньела» давно опустела, телевизионная передача закончилась, уступив место завесе сплошных помех. Ник Карран беспокойно спал на своей кушетке. Его мозг был отравлен алкоголем, перед ним проплывали беспорядочные сны, видения мертвых тел, отчаянных выпивок и пуль на излете. Мелькали образы Кэтрин Трэмелл, Рокси, Гаса, Бет, Толкотта, Уокера. Возникали безобразные, уродливые картины: Кэтрин Трэмелл, повесившаяся в своей гостиной; искромсанное тело Джонни Боза — израненное, сочащееся кровью. Иногда ему являлись персонажи, подсказанные воображением — Хейзл Добкинс убивает детей и мужа много-много лет назад.

Рассудком Ник понимал, что он должен остановить все убийства. Забить в сигнал тревоги. И вдруг, словно по волшебству, зазвенели колокола.

Он проснулся и услышал, что пронзительно звонит телефон.

Глава одиннадцатая

Он бросился к телефону, будто от этого зависела его жизнь. Слова, которые он услышал, отравленными дротиками врезались в затуманенный мозг. Ник чувствовал, что лужа виски у него в животе хлюпает, точно трюмная вода в старой посудине.

— Да, — только и сказал он. — Хорошо. Он не смог припомнить имени того, кто обращался к нему с другого конца провода, но стоило ему услышать этот голос, как он сразу понял, что с ним беседует полицейский, который звонит ему по приказу начальства. Полицейский говорил громко и коротко. Он сообщил Нику, что произошло и где его ожидают через пять минут, затем повесил трубку.

Карран проснулся нетрезвый, однако этот ночной звонок рассеял опьянение быстрее, чем летнее солнышко прогоняет утренний туман. Хмель сразу прошел, но Ник был так потрясен услышанной новостью, что точно прирос к кушетке. Ему потребовалось время, чтобы собраться силами и уйти.

На месте преступления — позади бара «Десять-четыре», где находилась стоянка для машин, — царила привычная суета, Пожалуй, здесь собралось даже больше полицейских, чем обычно, поскольку в деле замешан был их коллега; повсюду виднелись патрульные машины, дежурили служители закона, будто их не оставляла надежда, что преступник вернется туда, где произошла трагедия. Когда Ник выходил из своего «мустанга», ему пришло в голову, что, возможно, его-то, они и ждали. Уокер, Гас и двое парней из «Внутренних дел» стояли вокруг большого золотистого «линкольн тауна». Никто из них не был особенно счастлив видеть Ника, впрочем, если уж на то пошло, и он отнюдь не пришел в восторг от встречи с ними. Когда Ник подошел, толпа, стоявшая вокруг машины, отпрянула от него, как от чумного.

Гас Моран осветил фонарем широкое переднее сиденье роскошной машины: там, развалясь, сидел Мартин Нилсен — бывший следователь службы «Внутренних дел» полицейского управления Сан-Франциско. Лужица темной, почти черной крови застыла на велюровой спинке сиденья, создавая траурный ореол вокруг его головы.

— Один выстрел, — пробормотал Гас. — Стреляли с близкого расстояния. По-видимому, из револьвера тридцать восьмого калибра.

Никто здесь не нуждался в объяснении, что револьвер тридцать восьмого калибра был стандартным казенным огнестрельным оружием работников полицейского управления Сан-Франциско.

— Дай мне твое оружие, Ник, — чуть ли не извиняясь, сказал Уокер.

— Господи Иисусе, Фил, — спокойно проговорил Ник, — неужели ты веришь, что я…

— Послушай, дай мне твое оружие, Ник. Пожалуйста.

Карран пожал плечами, вытащил револьвер из кобуры, закрепленной на груди, и отдал его начальнику отдела по расследованию убийств. Уокер взял револьвер, понюхал дуло, как знаток пробует вино двойной выдержки, и покачал головой. Он отдал оружие одному из работников «Внутренних дел».

— Что ж, хотя это еще ни о чем не говорит, Ник, но из этой штуки давно не стреляли.

— В последней раз я испытывал его на нашем полигоне две, а может, три недели назад. Я не убивал Нилсена, ты ведь знаешь.

— Я знаю только то, что Нилсен не был убит из этого револьвера. Это все, что я могу сказать с полной уверенностью.

Уокер не смотрел Нику в глаза. Он повернулся и пошел прочь к своей машине.

— Вы думаете, я…

— Я так не думаю, сынок, — сказал Гас. — Но должен сказать тебе, у меня тут мало единомышленников.

Лейтенант Джейк Салливан, тоже следователь «Внутренних дел», такой же иезуит, как и покойный Нилсен, сказал: «Здесь распоряжаюсь я», — и в упор посмотрел на Ника.

— Карран, проследуй в управление. Нам нужно немного поговорить.

Было ясно, что Салливан не приглашает Ника на Дружескую беседу за чашечкой кофе.

— Я подозреваюсь в убийстве, Салливан?

— Возможно.

— Тогда огласите мои права и арестуйте меня.

Ника поразило, что он повторял почти те же самые слова, с которыми обращалась к нему Кэтрин Трэмелл. Салливан пожал плечами.

— Раз ты хочешь этого, Карран, мы можем пойти тебе навстречу.

— И с большим удовольствием, — сказал Моран, еще одна тупоумная сволочь из «Внутренних дел».

— Послушай, Ник, — сказал Гас Моран, становясь между своим напарником и двумя полицейскими. — Сделай себе одолжение хоть раз в жизни. Помоги этим парням разобраться что к чему.

Казалось, Карран вот-вот потребует, чтобы ему зачитали его права, гарантированные конституцией, и надели наручники, но это было слишком большим позором для полицейского, и даже Карран не стал испытывать судьбу.

— Я отправлюсь в нижнюю часть города, Салливан, но только для того, чтобы доказать вам, что я всегда сотрудничаю с правоохранительными органами как честный, добропорядочный гражданин.

— Хорошо.

— И доказать вам, что я не убивал этого… — он кивнул в сторону мертвого Нилсена. — Этого полицейского.

— Ничто, Карран, не доставит мне большего удовольствия, — сказал Салливан, но никто не поверил ему.

* * *

Они привели Ника в ту же самую комнату, в которой допрашивали Кэтрин Трэмелл, Уокер, Толкотт и Гас Моран тоже сидели тут, но поодаль от стола, на втором плане: распоряжались здесь Салливан и Моран. Нику отводилась лишь третьестепенная роль. Все знали, что теперь уж «Внутренние дела» покажут свою силу и что они либо арестуют Ника, либо хорошенько попортят ему нервы прежде, чем отстранят от службы по состоянию здоровья.

— Ты ведь не любил Марти Нилсена, правда, Карран? — спросил Моран таким тоном, будто привел блестящий аргумент в споре на жаркой предвыборной дискуссии.

— Это и так всем известно. Я уверен, что и ты кое-кого не любишь, Моран. И бьюсь об заклад, что полным-полно людей, которые терпеть не могут тебя.

— Это не относится к делу.

— Ты набросился на него вчера днем, — сказал Салливан, — на глазах более, чем десятка офицеров полиции.

— Правильно. Ну и что из этого? Хорошо. Я пришел кое-что выяснить у него. И потерял самообладание.

— А может, у тебя его никогда и не было. Может, ты поджидал Марти за баром «Десять-четыре» и пустил пулю ему в голову. Может, ты хотел еще раз посчитаться с ним за то, что он был строг к тебе. Ведь и такое вероятно, правда?

— Насрать мне на то, как Нилсен относился ко мне, Моран. Я вообще не обращал на него внимания.

— Тогда что же так достало тебя, так задело тебя за живое? — спросил Салливан. — Почему ты его вдруг возненавидел?

— Я относился к нему безразлично, но он… Послушай, Нилсен заполучил мое досье вместе с медицинской картой. Ее завели на меня в управлении сразу после того, как я пустил в расход двух туристов.

Толкотт поморщился. Он терпеть не мог такие грубые, прямолинейные выражения. Он предпочел бы медицинские термины Бет — травма или несчастный случай.

— Бред собачий, — убежденно сказал Моран.

— Я знаю, что он достал мое досье. Но ему этого было мало, он использовал его. И показывал за пределами управления. Он использовал мое досье против меня.

— У тебя есть какие-нибудь доказательства? Можешь ты убедить нас, что он действительно показывал кому-то твою медицинскую карту? И есть ли у тебя доказательства того, что он вообще владел ею?

Конечно, доказательства у Ника были. Он располагал множеством доказательств. Но если он расскажет о Кэтрин Трэмелл и ее сверхъестественной осведомленности о его психике и привычках, они подумают, что он совсем сбрендил. А если он расскажет о признании Бет Гарнер в том, что она отдала его досье Нилсену, у нее будут неприятности. Ему оставалось только одно — лгать.

— Я спрашиваю о доказательствах, Карран. У тебя они есть?

Ник Карран покачал головой.

— Нет. Нет. У меня нет никаких доказательств.

— В таком случае, у тебя вообще ничего нет, — заметил Моран.

— Только я еще не совсем свихнулся, чтобы впутаться с человеком в драку, а двумя часами позже пристрелить его из служебного револьвера тридцать восьмого калибра. Это ведь тоже о чем-то говорит, правда?

— Вовсе необязательно. Люди иногда совершают безумные поступки? Ты ведь знаешь об этом, Карран.

Дверь в комнату для допросов открылась, и вошла Бет Гарнер. Под глазами у нее залегли темные круги, будто она не спала всю ночь, а не была всего-навсего поднята с постели плохими новостями. Она с беспокойством посмотрела на Ника Каррана.

— А вот и наш специалист по людям, совершающим безумные поступки, — сказал Моран.

Салливан меньше всего хотел видеть здесь психиатра Каррана.

— Мы побеседуем с вами позднее, если вы не возражаете, доктор Гарнер.

— Я бы хотела присутствовать здесь, я думаю, что могла бы помочь расследованию.

— Я на самом деле попросил бы…

Странно, но именно Толкотт решил и спор. Для репутации управления было лучше объявить Каррана безумным полицейским, нежели признать при всем честном народе, что работник полицейского управления Сан-Франциско хладнокровно убил коллегу-полицейского.

— Я не вижу ничего дурного в том, чтобы доктор Гарнер присутствовала здесь, если не возражает детектив Карран.

Ник пожал плечами.

— Мне все равно.

Бет Гарнер кивнула, взяла стул и пододвинула его к столу, она была взволнована и напряжена.

— Где ты был сегодня ночью, — требовательно спросил Моран.

— Дома, — сказал Ник. — Смотрел телевизор.

— Всю ночь? — Да.

— И что ты смотрел?

— Я не знаю. Какое-то дерьмо.

Он едва ли мог припомнить, включен ли был у него телевизор, а тем более перечислить названия передач на экране.

— Ты пил? — спросил Салливан. Карран ожег Бет взглядом горящих глаз.

— Да. Я пил. Салливан нахмурился.

— А я думал, ты завязал.

— Я долго не пил. Два месяца я вообще ни капли не брал в рот. А теперь, когда прихожу домой, выпиваю пару стаканчиков. Я знаю свою норму. И я не пью, когда это не положено. Я не потребляю спиртного на службе, как образцовый полицейский.

— Но ты пил.

— Я же только сказал, что да.

— Сколько?

— Пару стаканчиков. Я же сказал.

— Когда ты снова начал пить? Ведь ты же так долго придерживался сухого закона.

— Я начал пить два дня назад. Я перестал пить, потому что этого хотел. Я снова взялся за бутылку опять же по своему желанию. Тебя это волнует, лейтенант?

— Меня это не волновало. Пока ты не набрался и не решил выйти на улицу и наделать глупостей. Вот и все.

Бет Гарнер решила вмешаться.

— Вчера около десяти часов вечера я видела детектива Каррана у него в квартире. Он был уравновешен и не пьян. — Бет говорила уверенно, голосом объективного врача.

Салливан подозрительно посмотрел на нее.

— Скажите, пожалуйста, если вы не возражаете, что вы делали вчера в десять часов вечера в квартире детектива Каррана?

У Бет был готов ответ.

— Я была там по делам службы как штатный врач управления. Я слышала о ссоре Каррана с лейтенантом Нилсеном и подумала, что он, возможно, нуждается в помощи.

— Прямо среди ночи, — усмехнулся Моран.

— Это было вовсе не ночью лейтенант. Я же сказала вам, что посетила Каррана около десяти часов. И какие бы у вас ни были представления о моей профессии, вы должны помнить, что я могу потребоваться больному в любое время суток.

— Очень впечатляюще, — съязвил Моран. — Очень самоотверженно. И очень удобно.

— И каково, по-вашему, мнению было состояние детектива Каррана, доктор?

— Я же сказала, что он был уравновешен и не пьян.

Он признался, что сожалеет о стычке с Нилсеном, и не проявлял враждебности.

— Сколько времени вы пробыли у него?

Она прямо посмотрела на Ника Каррана, выдержав его взгляд.

— Я пробыла у него около пятнадцати минут, поняла, что причин для беспокойства нет, и ушла.

Ник отвел глаза в сторону, поискал сигарету, зажег ее и жадно затянулся.

— В этом здании не курят, — раздраженно сказал Моран.

Уокер, Толкотт и Гас Моран точно знали, что ответит ему Карран.

— И что вы сделаете со мной? Привлечете меня к суду за курение?

— Послушай, Карран.. — сердито сказал Моран, приподнявшись в кресле.

Салливан оборвал Морана.

— Я спрошу у тебя всего раз, Ник. Это будет записано в протокол: ты убил его?

— Нет, — без запинки ответил Ник.

— Ты уверен? — стоял на своем Салливан.

— Послушай. Я уже сказал. Зачем мне днем при всех врываться в кабинет Нилсена, а ночью убивать его? Назовем это глупостью, сумасшествием… как хотите, но я недостаточно глуп и недостаточно свихнут, чтобы натворить такое.

— Ты считаешь, что, если утром сцепился с ним, — сказал Моран, — это освободит тебя от обвинения в убийстве. Дает тебе алиби.

— Так же, как создание книги об убийстве одного парня освобождает ее автора от подозрения в таком же убийстве, — заявил Уокер. Он обменялся взглядами и улыбками с Мораном и Карраном.

— Вы знаете, лейтенант, пожалуй, вам это следует принять во внимание, — сказал Ник.

Салливан и Моран догадались, что их обошли, и им это не понравилось.

— Не понимаю, — сказал Салливан. — О чем вы говорите, черт побери? Какая книга?

— Забудь об этом, Джейк, — проговорил Уокер. — Это к делу отношения не имеет. Мы просто пошутили, вот и все.

— Пошутили? Долбаного следователя «Внутренних дел» пускают в расход, а вы, дерьмовые филеры, вместо того, чтобы заниматься расследованием убийства, обмениваетесь шуточками, Это что еще за бред собачий?

Лицо Морана сильно покраснело.

Толкотту тоже было не до веселья.

— Ничего тут смешного нет, — строго заявил он и поднялся со стула. — Вы в отпуске, Карран. — Он многозначительно посмотрел на Бет Гарнер. — В отпуске в связи с предстоящим психиатрическим обследованием. Посмотрим, каковы будут его результаты.

Ему не нужно было договаривать до конца, всем и так было ясно, что он имел в виду: нужно уволить Каррана из полиции по причине психиатрического расстройства.

На сегодня допрос прекратился. Толкотт выскочил из комнаты, бодро проследовав за Салливаном и Мораном. Уокер остался один.

Гас Моран почесал щетину на щеке.

— Ник, док, вы не против пойти позавтракать. Я предлагаю отведать старомодного лакомства полицейских: яичницу с сосисками на слегка поджаренном сале. Я угощаю.

— Спасибо, Гас, но я не могу.

— Ну, а вы, док?

— Я провожу Бет до ее машины, Гас. Моран пожал плечами.

— Похоже, вы не хотите разделить со мной компанию, да? Что ж, тогда я, пожалуй, куплю «Кроникл» и пойду набивать брюхо в одиночку.

Он, волоча ноги, побрел прочь, его плечи согнулись от усталости и гнета забот.

Ник Карран взял Бет Гарнер под руку и повел к двери. В предрассветные часы жизнь замирает даже в штабе полицейского управления большого города. В коридорах не сновали полицейские и их поднадзорные, вместо них там иногда попадались сторожа и уборщики. В холлах было тихо, лишь гудели машины, полировавшие мраморные полы.

Бет искоса взглянула на Ника, будто сомневалась, в здравом ли он уме.

Ник Карран предвидел ее вопрос.

— Я всего лишь хотел поблагодарить тебя.

Он говорил спокойно, его голос был нежен и мягок.

— Пустяки, Ник, особенно если учесть, какие неприятности я навлекла на тебя своими отчетами.

— Тебе не следовало предоставлять мне алиби. За все, что я тебе наговорил и сделал, ты вполне могла бы бросить меня на произвол судьбы.

— Зачем мне это? Ник криво улыбнулся.

— Я ведь этого заслужил.

— Выкинь это из головы. — Она доброжелательно улыбнулась. — Как ты догадался, что Кэтрин Трэмелл видела твое досье?

— Очень просто. Она знает обо мне такие секреты, которыми я делился только с тобой.

Бет. Гарнер покачала головой, будто не верила ушам своим.

— Она действительно уникальная женщина. С клинической точки зрения, конечно.

— А какая она была во время учебы.

— Я мало знала ее. Но мне всегда было рядом с ней как-то не по себе.

Ник распахнул перед Бет большие стеклянные двери здания управления.

— Не по себе? Почему?

Бет вздрогнула. Трудно было сказать — от холода или от неприятных воспоминаний.

— Я… я не знаю почему. Это было давно, я на самом деле забыла.

Они остановились возле ее машины.

— Ник, ты должен отдохнуть. Обещай мне, что ты больше не будешь перенапрягаться.

— Обещаю.

Она быстро нежно поцеловала его в щеку.

— Хорошо.

Она поискала ключи от машины, нашла их и открыла дверцу.

— Ступай теперь домой, Ник. Поспи часа два. Ты почувствуешь себя намного лучше.

Но он и теперь мог сделать нечто такое, от чего почувствовал бы себя гораздо лучше.

— Бет, я был зол на тебя. Поэтому и сказал, что… Она подняла руку и оборвала его.

— Ты сказал то, что думаешь. Я уже большая девочка. И справляюсь с этим.

— Бет…

— Ступай домой, Ник.

Ник оставался на стоянке, пока не уехала Бет. Он не пошел домой. Он подождал, когда она скроется из вида, а затем отправился искать Гаса, чтобы съесть с ним порцию чистейшей холестериновой отравы в ожидании новостей из управления.

* * *

В девять часов Ник решил, что Андруз должен уже появиться в служебном кабинете на своем рабочем месте.

Когда Ник вошел в сыскное бюро, Уокер хмуро посмотрел на него из своей кабинки. Этот взгляд говорил яснее ясного; что ты делаешь здесь, черт побери?

— Пришел очистить мой стол, — отозвался Ник.

— Даю тебе пять минут, Ник, — крикнул Уокер. — Потом убирайся отсюда ко всем чертям.

— Ну, конечно. В чем дело.

Он надеялся, что у него вид невинного пай-мальчика, которого незаслуженно обижают. Андруз сидел за столом и как заведенный стучал по клавишам пишущей машинки, приводя в порядок записи, нацарапанные в служебном блокноте, который лежал тут же на столе.

— Привет. Как дела, Сэм?

Андруз с преувеличенной подозрительностью посмотрел на Ника.

— Как у меня дела? У меня все в порядке, Ник. А вот что ты скажешь о себе? Хочешь пополнить список служащих полицейского управления Сан-Франциско, уволенных по причине психического расстройства?

— У меня талант влипать во всякие истории, — сказал Ник, пододвигаясь быстрыми, мелкими шажками к столу Андруза. Он взглянул на Уокера в стеклянной кабинке, затем понизил голос. — Ты выяснил что-нибудь о ее родителях?

— Ты в отпуске, парень, — шепнул Андруз в ответ. — В отпуске по причине неладов с психикой, Ник. Я разговариваю с возможным психопатом.

— Ты знаешь, что я псих, Сэм, — усмехнулся Ник. — Так что ты выяснил?

Андруз стрельнул глазами на Уокера, затем опустил взор на свой доклад.

— Яхта взорвалась. Была утечка в газопроводе, и есть сведения о двух предыдущих ремонтах. На имя Трэмеллов было зарегистрировано два страховых полиса, очень солидных, по пять миллионов долларов каждый. После взрыва проводилось расследование. Полиция в нем не участвовала, но страховая компания наняла военных, которые обшарили всю посудину. Она не хотела платить десять миллионов наличными. Но никто ничего не нашел. Пусто. Нуль. Страховая компания напряглась и заплатила. Твоя и моя страховые премии выросли на пару процентов. Это был несчастный случай. Вот официальная версия.

— А неофициальная? Андруз пожал плесами.

— Как ты думаешь?

— Благодаря страховке она получила десять миллионов долларов. Ну, и что ж такого, Она и так после смерти родителей должна была стать обладательницей сотни миллионов. Ей не было смысла подстраивать взрыв ради получения страховки.

«Ей был смысл подстроить его интереса ради», — мысленно добавил он.

— Послушай меня, парень: общественности было заявлено, что она вообще ни при чем. Помни это.

— Попытаюсь, — кивнул Ник.

— Карран!

— Ухожу, Фил, — крикнул Ник.

— Зайди ко мне перед уходом, Ник.

— Конечно, — послушно согласился Карран.

Он проследовал в кабинет Уокера и закрыл дверь.

— Что ты хочешь, Фил?

— Я не верю в превращение цепного пса Ника Каррана в вежливого пай-мальчика. Я слишком хорошо знаю тебя, Ник.

— Я простецкий душевный парень с добрыми намерениями.

— Прибереги эти россказни для кого-нибудь другого. А теперь послушай. «Внутренние дела» хотят еще раз побеседовать с тобой по поводу Нилсена. Они ведут расследование. Мы вне игры. Они все взяли в свои руки.

— Навозные жуки решили позаботиться о чести мундира, а? Поправь меня, если я ошибаюсь, Фил, но убийство есть убийство и еще раз убийство. Интересно, чего опасаются «Внутренние дела», взяв на себя это расследование?

— Ну вот, наконец заговорил Ник Карран, которого я всегда знал. — Уокер покачал головой. — Я не собираюсь спорить с тобой, Ник. Это не мое дело и тем более — не твое. Просто выполни следующие простые наказы: не уклоняйся от контактов с «Внутренними делами», если ты им потребуешься, не впутывайся ни б какие истории и поддерживай связь с Бет Гарнер. Я помогу тебе пройти психиатрическое обследование. Ник сложил руки на груди.

— Она убила его, — упрямо сказал он.

— Господи Иисусе! Ты и впрямь совсем спятил! Теперь ты уже и Бет подозреваешь в убийстве людей.

— Не будь тупицей, Фил. Я говорю не о Бет. Я говорю о Кэтрин Трэмелл. Она убила Нилсена.

— Правда?

— Да, прав Она убила его. Это опять ее игры.

— Ее игры? Сначала ты обвинил ее в том, что она купила твое досье. Теперь ты обвиняешь ее в убийстве Нилсена. Сделай мне одолжение, сделай себе одолжение, забудь ее, хорошо? Поезжай куда-нибудь. Посиди на солнышке. Выброси ее' из головы.

— Ты не веришь мне, да? Она знала, что в это никто не поверит. — Он улыбнулся и кивнул будто бы самому себе. — По-моему, тебе следует просто снять перед ней шляпу. Она продумала все заранее точно так же, как сюжет какой-нибудь своей книжки. Она все спланировала. И она знала, что я обвиню ее в убийстве. И она знала, что мне никто не поверит.

Уокер с жалостью посмотрел на него.

— Она задурила тебе голову, Ник. Держись от нее подальше.

— Конечно, — легко сказал Ник, — не сомневайся. Я ведь в отпуске, так? Долой все заботы.

Глава двенадцатая

Ник воздерживался от неприятностей почти целых пятнадцать минут, пока добрался среди машин, везущих своих хозяев на службу в часы пик, от управления до своей квартиры. Неприятность в лице Кэтрин Трэмелл сидела на нижней ступеньке лестницы перед его домом, ее темный «лотос» стоял возле тротуара.

— Я слышала о том, что произошло, — сказала она чуть ли не с насмешливой улыбкой. — Что же вы теперь за снайпер без ружья?

У Ника не было настроения терпеть ее насмешки. Он их вообще не выносил.

— Откуда именно вы слышали?

— У меня есть знакомые адвокаты. Они имеют друзей. Да и у меня есть друзья. На деньги можно купить много адвокатов и друзей.

— Мне этого не понять. У меня нет денег. У меня нет адвокатов и Гас мой единственный настоящий друг.

Она пожала плечами. — Я ведь говорила не о настоящих друзьях. А почему Гас меня не любит? Ник Карран рассмеялся.

— Гас. Гас не любит вас, потому что считает, что вы вредны для меня. Возможно, он и прав. А мне вы нравитесь. Мне нравится многое, что приносит мне вред.

— Правда?

— Да. Хотите подняться ко мне и выпить?

Она бросила взгляд на часы, висевшие у нее на запястье, — тонкую изящную змейку из платины.

— В девять утра? Рановато, вы не думаете?

— Я так давно встал с постели, что моим внутренним часам сейчас уже почти время ланча. Так вы идете или нет?

Она озарила его своей самой обворожительной улыбкой.

— А я думала, вы никогда меня не пригласите.

— А я думаю, вы не так хорошо знаете свой персонаж, как себе представляете.

Они вошли в здание и поднялись по грязным, ветхим ступенькам на четвертый этаж, где находилась его квартира. Она шла впереди Ника и разговаривала с ним, искоса поглядывая на него через плечо.

— Я изучаю его, — сказала она. — Собираю информацию. Довольно скоро я буду знать вас лучшие ваших друзей. Лучше, чем вы сами.

— Я же сказал вам, Гас — мой единственный друг и, бьюсь об заклад, он знает меня лучше, чем хотел бы. И не переоценивайте свои аналитические способности. Вы никогда полностью не сможете меня разгадать.

— Вы так думаете? Почему?

Они остановились перед потрепанной дверью его квартиры, и он стал рыться в карманах в поисках ключей.

— Вы никогда не разгадаете меня, — сказал он, — потому что я совершенно…

В полном согласии Кэтрин и Ник произнесли одно и то же слово.

— Непредсказуем.

Ник постарался не Хмуриться, а Кэтрин не смеяться над его предсказуемостью. Он открыл дверь и пропустил ее в квартиру.

Она молчала минуту-две, стоя посреди большой гостиной, похожей на чердачное помещение, рассматривая голые стены, скудную мебель и не замечая ничего такого, что могло бы рассказать о вкусах или привычках хозяина. Такие безликие комнаты встречаются в гостиницах.

— Вам не помешало бы поуютнее обставить свое жилище, — произнесла она наконец.

— Я не уютный человек, — резко сказал Ник.

— Знаю. Комната полностью отражает ваш характер. А я-то думала, вы постараетесь скрыть от меня свое жилище.

— Я не пытаюсь никому морочить голову, — отозвался он с кухоньки, расположенной в нише прямо за парадной дверью. Он стоял в арке алькова, держа в руке бутылку «Джека Даньела» с нераспечатанной темной пломбой.

— Вас устроит «Джек Даньел»? Я думаю, сгодится. Впрочем, ничего другого у меня и нет.

— Хорошо.

— Со льдом?

Он достал из морозилки кубик льда и бросил его в раковину. Из ящика стола он вытащил ломик для колки льда, точно такой же металлический предмет, каким был убит Джонни Боз.

Она посмотрела на него, подняв брови в немом вопросе.

— Я ждал, что вы придете сюда. — Он поднял ломик для льда, показывая его, точно это был его трофей. — Универсальный магазин. Доллар шестьдесят пять центов.

Это был вызов и Кэтрин приняла его. Она взяла ломик для льда и взвесила его в руке, как знаток.

— Позвольте мне приготовить лед, — невозмутимо сказала она. — Вам же нравится смотреть, как я делаю это, правда?

Не дожидаясь его ответа, она повернулась и стала крушить лед в раковине. Он прислонился к стене тесной кухоньки, зажег сигарету и стал курить, пуская клубы дыма.

— Я же говорила, что вы снова начнете курить. — Он чувствовал ее улыбку. Летели кусочки льда. — Можно и мне?

Он отдал ей свою сигарету, а сам зажег другую.

— Спасибо, — прошептала она. И снова занялась льдом, вонзаясь в него острием ломика.

Он достал из шкафчика два стакана и поставил их на стойку, затем принялся распечатывать пломбу на бутылке виски.

— Сколько вы заплатили Нилсену за мое досье? Кэтрин не смотрела на него.!

— Это тот полицейский, которого вы убили вчера ночью, Снайпер?

Она бросила в стаканы по горсти ледяных осколков, взяла у Ника бутылку и разлила жидкость цвета красного дерева.

— А что, если я попрошу вас не называть меня Снайпером?

— Как же мне тогда вас называть? — Она недолго думала, затем сама ответила на свой вопрос. — Что, если я буду звать вас Ники? Вас устраивает?

Ник Карран смущенно переступил с ноги на ногу.

— Меня так называла жена. Кэтрин понимающе улыбнулась.

— Знаю, но мне нравится это имя. Ники, — старательно повторила она, точно приноравливаясь к новому слову, приучая к нему свой язык. Затем она протянула ему стакан.

— За нас. Мои друзья зовут меня Кэтрин. Она чокнулась с ним.

— А как вас называют ваши адвокаты?

— Мисс Трэмелл. А те, кто помоложе, — мадам Трэмелл.

— А как называл вас Мэнни Васкес?

— По большей части, сукой, но он произносил это слово с любовью. — На секунду острая боль воспоминаний, казалось, затмила ее ясные голубые глаза, но это быстро прошло. — У вас нет кокаина, а? Я люблю «Джека Даньела» с кокаином.

— В холодильнике есть пепси.

Кэтрин Трэмелл улыбнулась и слегка покачала головой.

— Это не одно и то же, вы знаете?

— Вы хотите сказать, что это не то, что вам нужно? — Он подошел к ней ближе, они почти касались друг друга телами. Он вдыхал ее запах, чувствовал ее дыхание у себя на щеке. — Так что же будет дальше? — спокойно спросил он. — Что вы хотите от меня?

Их лица были теперь совсем рядом, она привстала на цыпочках, раскрыв губы.

— Скажите, что вам нужно от меня, Кэтрин?

— Что вам нужно от меня, черт побери?

Он наклонился и хотел поцеловать ее, но она отпрянула, как уклоняющийся от удара борец, и вернула его к действительности.

— Послушайте! Я кое-что принесла вам, — весело сказала она.

Кэтрин порылась в сумочке, достала книгу в бумажном переплете и протянула ее Нику. Это был роман Кэтрин Вулф «Первое испытание»

Ник некоторое время изучал обложку.

— Спасибо. О чем же эта книжка?

— О молодом человеке, который убивает своих родителей.

— Правда? Как?

— У них самолет. Он терпит аварию. Молодой человек представляет дело так, будто это несчастный случай. Дурачит всех, особенно полицию, но сам-то он знает правду. Это его маленький секрет.

Он пристально посмотрел на нее.

— И зачем он делает это?

— Ему надо убедиться, что он возьмет верх, — легко сказала она. — Это игра.

— Когда вы написали эту книгу?

— Вы хотите спросить, написала ли я ее до смерти моих родителей?

— Именно это я и хочу спросить.

Она покачала головой, отбросив золотистые волосы.

— Нет, я написала ее годы спустя.

Кэтрин поставила стакан. Она едва пригубила виски. Ник уже наполовину выпил свою порцию.

— Уходите? Так скоро?

— У меня дела, Ник. — Она сверкнула ему улыбкой. — Послушайте, вы же не прекратите преследовать меня теперь только потому, что вы в отпуске, верно?

— Так точно.

— Хорошо, а то мне стало бы скучно. — Она направилась к двери. — Я, конечно, не хотела бы, чтобы у вас были неприятности.

— Я рискну — сказал он.

— Интересно, зачем вы рискуете?

Он открыл перед ней дверь, и она направилась вниз по ступенькам лестницы. Он облокотился о перила и наблюдал за ней.

— Зачем я рискую? Мне надо убедиться, что я возьму верх. Как продвигается новая книга?

— Она пишется почти без моего участия, — ответила Кэтрин, спускаясь по ступенькам. Затем она остановилась и обернулась к нему. — Я уеду из дома приблизительно в полночь, это я говорю на тот случай, если вы собираетесь следить за мной.

— Почему бы уже совсем не облегчить мою жизнь и не сказать, куда вы направляетесь?

— Я поеду в нижнюю часть города, в клуб Джонни.

— Встретимся там, — сказал он, возвратился в квартиру и закрыл за собой дверь.

У основания лестницы Кэтрин Трэмелл встретила Гаса, который входил в здание! Он сначала не узнал ее, а потом застыл в такой комической, театральной позе, что никто бы не усомнился в искренности его удивления.

— Привет, Гас! — весело поздоровалась Кэтрин, промчавшись мимо.

Он смотрел ей вслед, широко разинув рот.

* * *

К тому времени, когда Гас, задыхаясь и пыхтя, одолел три пролета лестницы, Кэтрин Трэмелл прыгнула в «лотус» и укатила, но Ник Карран все еще стоял у окна. Он провожал взглядом ее машину.

— Извини меня за вопрос, сынок, я не собираюсь пилить тебя за то, что и так яснее ясного, — сказал Гас от двери, — но я только что встретил эту горе-потаскуху, и мне захотелось спросить, неужели и у тебя, как у всех людей, голова выше задницы?

Ник посмотрел на улицу.

— Она хочет затеять игру, — произнес он, будто разговаривая сам с собой. — Хорошо. Я могу поиграть.

— Все, с кем она затевает игры, Ники, кончают смертью.

Ник кивнул сам себе и подумал о своей жене Синди, которая умерла на супружеском ложе, отравившись, не в силах мириться с тем, как губит себя любимый ею мужчина.

— Ты слышишь? Я сказал…

— Я слышал то, что ты сказал, Гас.

— Ты знаешь, о чем я говорю? Ты понял? Ник, пожалуйста, — взмолился он. — Не играй с ней. Ты не переиграешь эту цыпку. Все, с кем она спит, умирают, понимаешь?

Ник Карран оторвал взгляд от пустынной улицы и посмотрел на своего напарника.

— Понимаю ли я? Да, я понимаю. Я даже точно знаю, как это бывает.

Глава тринадцатая

Новая мода на трезвость, возникшая в шестидесятых годах, получила рождение в Сан-Франциско, но она еще не распространилась на все население. В городе пока существовали процветающие клубы, завсегдатаев которых можно было бы вполне законно побить камнями за безудержное пьянство, музыкальные вакханалии и вседозволенность, связанную с потреблением наркотиков — их добывали на улицах и опробовали в уборных этих заведений.

К Югу От Рынка — ЮОР, на языке знатоков этого района — располагались самые непристойные клубы. Некогда на улице, протянувшейся к югу от рынка, гнездились обветшалые, полуразрушенные пакгаузы да простаивало ржавеющее промышленное оборудование: ныне все изменилось. Кто-то очень скоро сообразил, что ЮОР — большущий уча ток дешевой земли, прилегающей к нижней части Сан-Франциско. Реконструкция была стремительной и почти всеобщей, после нее квартал обогатился дюжиной модных клубов, ресторанов, баров и магазинов.

Самыми популярными и самыми известными клубами в Сан-Франциско были «Ди Ви 8», «Поле сражения» (расположенный в бывшем театре) и «Оазис», который славился собственным бассейном. Веселые девочки ходили в «Трокадеро Трансфер».

Веселые и разборчивые встречались в клубе Джонни «Алтарь». Как некогда «Свет рампы» в Нью-Йорке, «Алтарь» находился в помещении бывшей секуляризированной церкви. Лазерный проигрыватель стоял в кабинке, где некогда причащались благочестивые прихожане, он оглашал взрывами оглушительной музыки впалый неф церкви, в котором собралась тысячная толпа танцующих.

Музыка раскалывала ушные перепонки, властно подчиняла себе. Она обрушилась на Ника, когда он вошел в здание через парадную дверь и проследовал в его клубную часть. Звуки проигрывателя, гомон посетителей накатывали на него, как порывы крепкого штормового ветра, и он понял, что ему придется силой прокладывать себе путь среди любителей ночного веселья. Воздух в помещении был тяжелый, запах дыма и пота смешивался с ароматом духов. Люди, танцевавшие в зале, дергались в такт музыке, у некоторых из них были мрачные лица, в эти поздние часы музыка не приносила им радости и забвения. Они танцевали с таким видом, будто решили развлекаться, чего бы им это ни стоило.

Выпивохи в баре пили, чтобы напиться. Разговоров не было слышно, их заглушала музыка, и если вам нужно было кому-то что-то сказать, приходилось жестами подзывать к себе человека и орать ему в ухо.

Ник ненадолго остановился у стойки и еле докричался до бармена, который протянул ему пластиковый стаканчик «Джека Даньела» со льдом, затем он стал бродить по краям танцевального зала, разглядывая плотную массу извивающихся тел, в поисках Кэтрин Трэмелл. У него закружилась голова от вида этой толпы, напоминавшей длинное чудовище с головой гидры. Вдруг где-то в гуще танцующих мелькнуло знакомое лицо. Красивое лицо, которое он тут же узнал. Это была Рокси.

Она танцевала с другой девушкой, обняв ее руками за талию. Рокси наклонилась к лицу своей партнерши и что-то сказала ей, та засмеялась и кивнула. Взявшись за руки, они стали пробираться к выходу, расталкивая людей, тесно прижавшихся друг к другу. Ник последовал за ними.

Они направились в «мужскую» комнату, хотя, как вы легко можете представить себе, название этой комнаты отнюдь не соответствовало ее назначению. «Мужская комната» в «Алтаре» располагалась в бывшей ризнице и не предназначалась исключительно для мужчин.

Это было темное, мрачное помещение со спертым воздухом, пропитанным запахом дыма — табака и разных подозрительных снадобий. Ник чувствовал, как зловонная, липкая прогорклая отрава набивается ему в легкие. Он узнал эти запахи: смесь отборного кокаина и терпкого зелья качеством похуже — коки, гашиша и марихуаны, что курили где-то в одной из кабинок. Мужчины и женщины теснились призрачными тенями, склонившись над порошками, которые предлагали друг другу. Выброшенные стеклянные пузырьки из-под очищенного кокаина и использованные коробочки из-под других наркотиков были разбросаны на полу, они, точно иней, хрустели у Ника под ногами, когда он вошел в комнату.

Рокси постучалась в дверь одной из кабинок, и она распахнулась. Там стояла Кэтрин Трэмелл. Ее волосы были убраны наверх, а лицо так же сильно накрашено, как у Рокси. В тусклой комнатке она выглядела моложе своих тридцати лет. Если бы Ник не знал ее раньше, он принял бы ее за ровесницу Рокси, ее подружку. Она выглядела, как девятнадцатилетняя свеженькая девчушка, скороспелая мелюзга, ранняя искательница приключений.

В кабинете уборной Кэтрин была не одна. Она стояла, обняв высокого темнокожего мужчину. Он был без рубашки и выглядел как накачанный культурист с плотно сбитым мускулистым торсом.

Мужчина держал стеклянный тюбик с кокаином возле носа Кэтрин. Она вожделенно вдыхала запах наркотика. На горлышко склянки было насыпано немного порошка, и она высовывала язык и слизывала его.

Кэтрин заметила Ника, улыбнулась и что-то прошептала своему темнокожему партнеру. Чернокожий великан посмотрел в сторону, куда она указала, обратив на Ника глаза, полные презрения и довольства собой, улыбнулся и закрыл дверь.

Ник мог и подождать. Чтобы не терять времени даром, он принялся бродить по клубу, рассматривая его. То, что он увидел, одновременно и отталкивало, и завораживало Каррана. В углах клуба, куда слабо просачивался свет, целовались и льнули друг к другу неясные фигуры: мужчины развлекались с мужчинами, женщины — с женщинами, для людей в темных нишах «Алтаря» неважно было, к какому полу они принадлежат.

Музыка продолжала биться о стены зала, сотрясая воздух. Танцоры, корчившиеся на полу, повторяли ритмы. Что-то среднее между мукой и блаженством отражалось на их потных лицах. Ночь, город, целый мир уместились для них в одном наэлектризованном пространстве. У них не было прошлого, не было надежды на завтрашний день. Только сиюминутное сейчас. Настоящее, будущее измерялось в секундах до смены партнера, в минутах до следующей выпивки или дозы кокаина. Казалось, эта музыка никогда не кончится, одна запись сменяла другую, ни на мгновенье не ослабевал поток ударных звуков.

Но вот Ник снова увидел Кэтрин Трэмелл. Он смотрел, как она двигается под музыку. Она танцевала с Рокси и темнокожим культуристом. Кэтрин находилась между ними, будучи центром притяжения каждого в отдельности. Страсти и музыка, казалось, переполняли ее, вдохновляя на неистовый танец.

Она обернулась, увидела Ника и продолжала танцевать, наблюдая алчными, голодными, лихорадочно горящими глазами, как он следит за ней. Она дразнила его, приближая свою разгоряченную плоть то к одному, то к другому партнеру. Они стискивали ее своими роскошными телами, ласкали бедрами.

Она принимала их преклонение как должное, хотя глаза ее шарили по Нику, ощупывали его с головы до ног так же, как было, когда она впервые заинтересовалась им. Она раскачивалась между партнерами, терлась о них, но играла телом только для него.

Ник почувствовал, что его захлестнуло безумное желание. Неожиданно общая атмосфера клуба, как вирус, проникла в его кровь, он был захвачен всеобъемлющим языческим гедонизмом этого места и его завсегдатаев. Ник оказался в толпе танцующих, будучи не в силах больше оставаться наблюдателем, ему захотелось стать участником действа. Точно в трансе, он приблизился к Кэтрин Трэмелл и остановился перед ней, пожирая ее взглядом. Музыка пульсировала и билась.

Кэтрин перестала танцевать и посмотрела прямо на Ника, бросая ему своеобразный вызов. Ник принял его. Он протянул к ней руки и сжал ее в объятиях. Она точно растворилась в них и стала целовать его — глубоко и страстно.

Придерживая Кэтрин за шею сзади, он подарил ей ответный поцелуй, лаская языком ее рот. Они плотно приникли друг к другу, почти слившись в единое целое. Ник стал гладить твердые ягодицы Кэтрин, прижимая ее к себе, их бедра рвались навстречу друг другу. Он скользнул руками ей под юбку, они обожгли ее голую кожу.

Она поцеловала его в ухо и шепнула: «Пойдем».

Они оставили среди танцующих Рокси, которая проводила их мрачным, ненавистным взглядом холодных голубых глаз.

Глава четырнадцатая

Они распростерлись обнаженные в спальне ее городского дома на большой латунной кровати, их страстные ласки отражались в дюжине зеркал на стенах и потолке, множивших их блестящие отражения.

Он лежал на ней, глубоко уйдя в нее фаллосом, придавив ее к простыням всей тяжестью своего тела, резко вздымая и опуская бедра. Он прошелся ласковым языком по ее шее, плечам, опустился к бороздке между грудей. Затем припал к ее соску и нежно втянул его губами.

Она извивалась под ним, забывшись в экстазе откровенных плотских радостей. Кэтрин выгнулась и уткнулась грудью ему в рот, он сжал зубами сосок и больно укусил его, на что она ответила резким птичьим криком.

Раскрытыми, широко расставленными ногами она крепко обнимала его спину, точно застегнув ее на ремень. Согнутые, как когтистые лапы, руки Кэтрин с длинными ногтями вонзались ему в спину, царапали кожу, оставляя на ней кровавые следы. Чем сильнее он бился о нее телом, тем страшнее терзала она его плоть. Боль и блаженство смешались, возбуждая его, как наркотик, отдаваясь шумом в звенящей голове. Кровь стекала по его спине теплыми солеными струйками, брызгала на белые простыни.

Она выбралась из-под него и перевернулась на живот, предлагая ему новую утеху. Он нагнулся и приподнял ее за бедра. Потом встал на колени позади нее и стал целовать спину Кэтрин, лаская языком ее сильный, пружинистый позвоночник. Затем он опять взгромоздился на нее, и она забилась у него в руках, когда он снова пронзил ее фаллосом.

Теперь Кэтрин сидела на Нике, наклонившись над ним, глубоко целуя его в губы. Она задрала руки Ника над его головой, припав грудями к его лицу. Потом подняла одну из подушек, достала из-под нее белый шелковый шарф и помахала им перед глазами Каррана, дразня его, приглашая подчиниться игре, которая могла закончиться для него смертью или блаженством.

Она спросила глазами его согласия; он ответил тоже глазами. Она кивнула и начала привязывать его руки к латунной раме не туго, но крепко. Она облизнула губы, наслаждаясь его беззащитностью. На мгновенье он ощутил какое-то пьянящее смешение страха и эйфории. Она опять скользнула бедрами ему на живот, как бы приглашая его к себе, жарко прижимаясь к нему. Он бросил навстречу ей напряженное тело, глубоко погрузившись в ее лоно. Неожиданно они оба пришли к финалу. Тяжело дыша, она упала ему на грудь, ее волосы закрыли его лицо, окутав золотистой завесой их обоих. Он чувствовал, как дрожало от удовольствия ее тело, она вся трепетала от исступленной силы, которая пульсировала в ней.

* * *

Он проснулся тихой, глубокой, темной ночью. Не было ни звука, лишь свет отражался в множестве зеркал. Он перебрался на край кровати и сидел некоторое время, опустив голову, как истерзанное животное. Потом дотронулся до спины, пощупал израненное тело и корки запекшейся крови. Кэтрин спала, свернувшись калачиком. Он потянулся, встал и стал выбираться из комнаты, где царил беспорядок.

Яркий свет в ванной ударил Нику в глаза. Он выглядел бледным, измученным, кожа вокруг глаз пожелтела и обмякла.

— Господи, — сказал он своему двойнику в зеркале. Вода из крана была холодной и освежающей. Он намочил ею потные волосы и почувствовал, что мозги его несколько прояснились.

— Если ты не оставишь ее в покое, я убью тебя, — тихо произнес кто-то сзади.

В голосе чувствовалась уверенность, не оставлявшая сомнений в том, что Рокси знала цену каждому своему слову.

Ник посмотрел на ее отражение в зеркале ванной.

— Скажи мне кое-что Рокси, как мужчина мужчине. — Он обернулся и взглянул на нее. Она не обращала внимание на его гениталии. — Скажи мне, — повторил он — Как ты думаешь, она что секс-чудо века, а?

— Меня тошнит от тебя, — сказала Рокси, отворачиваясь.

Ник коротко рассмеялся.

— Это тебя-то тошнит? — Он покачал головой, будто не веря ее словам. — А ты любишь подсматривать, да? Сколько же времени ты здесь, Рокси?

Рокси взглянула на него с отвращением.

— Это она любит, чтобы я подсматривала.

— А ты свято выполняешь ее приказы, так, Рокси?

— Пошел к черту, — сказала она, уходя.

Кэтрин пребывала в загадочной полутьме между сном и явью.

Она потерлась о него, когда он проскользнул обратно в постель, ласкаясь к нему, как кошка.

— Ники, — прошептала она, точно ребенок, который, чтобы успокоиться, произносит имя отца.

* * *

Когда Ник проснулся, она ушла. Комната была убрана, и свет лился в высокие окна.

На столике у кровати лежала записка. «На побережье! — К».

Ник долго принимал горячий, бодрящий душ, оделся, затем сел в «мустанг» и не спеша направился в Стинсон-Бич. Он чувствовал себя отдохнувшим и сильным, как бывало с ним только после ночей, проведенных на лоне любви. И тем не менее, его одолевало беспокойство. Он не был уверен, как примет его Кэтрин.

Он нашел ее возле дома. Она точно поджидала его. И как обычно смотрела на море.

— Доброе утро, — сказал Ник.

Кэтрин кивнула ему, будто он был всего лишь. случайным знакомым. Он посмотрел на дом, увидел, как дернулась одна из занавесок, и заметил Рокси.

— По-моему, все это не очень ей нравится.

— Кому и что именно?

— Рокси. Мы.

— Она видела меня с очень многими мужчинами, — Кэтрин помедлила. — И нет никаких «мы». Есть я и ты, — добавила она.

— Кто знает? А мне кажется, что она недовольна. Может, она подсмотрела нечто такое, что прежде ей не приходилось видеть.

Кэтрин повернула к нему лицо, глаза ее блестели.

— Рокси все видела раньше. Ник засмеялся.

— Я тоже думал, что все уже видел.

Ее улыбка смягчилась, стала более приветливой.

— Ты думаешь, что это было нечто особенное?

— Я уже сказал, что это было секс-чудо века, — усмехнулся Ник.

— Уже хвастаешься перед друзьями?

— Да нет, я разговаривал с твоей подругой Рокси.

— И как она отнеслась к этому?

— Не очень хорошо. А ты что думаешь? О прошлой ночи?

— Я думала, что это неплохое начало.

— И все? А что ты скажешь о Рокси? С ней забавнее? Она улыбнулась своей проницательной улыбкой.

— Кажется, Рокси вызывает у тебя немалый интерес. Это не означает, что ты хочешь поразвлекаться как-нибудь втроем?

— Она развлекалась с тобой и Джонни? — отозвался он.

— Нет, Джонни побаивался ее. Ник пожал плечами.

— И надо же было с ним такому служиться. Кэтрин пошла в сторону от него, направляясь к тропинке, которая бежала по каменистому спуску к берегу. Ник поспешил за ней.

— Скажи мне, Ники, — обратилась она к нему, поглядывая на него через плечо. — Тебе было страшно вчера ночью?

Ник остановился.

— Так в этом-то и вся соль, не так ли? Это и придало особую остроту нашим чувствам, как ты думаешь?

— Ты не должен участвовать в подобной игре, — серьезно сказала Кэтрин. И снова направилась вниз по тропе к берегу.

Ник шел за ней.

— А почему бы и нет? Мне нравится эта игра.

— Ты и так завяз, Ники. У тебя не выйдет то, что ты задумал.

— Возможно, я и завяз. Мне наплевать. Но я поймаю моего убийцу.

Она покачала головой.

— Ты ничего не узнаешь от меня. Я не выдам всех своих тайн только потому, что испытала оргазм…

— … или два. Она улыбнулась.

— Или два. Словом, ты не узнаешь ничего такого, чего я не захочу тебе открыть.

Он схватил ее за плечи.

— Нет, узнаю. И тогда я арестую тебя.

— Нет. Все кончится тем, что ты влюбишься в меня, Ник, вот и все..

— А я и так влюбился в тебя. — Она попыталась вырваться, но он крепко держал ее. — Но я все равно арестую тебя. Можешь написать это в своей книжке.

Глава пятнадцатая

Бар «Руль корабля», где отдавалось предпочтение традициям сельского Запада, расположился в месте пересечения улиц Четвертой и Валенсии; там стоял хороший автоматический проигрыватель и подавали дешевое бочковое пиво. Два последних обстоятельства и привлекли туда Гаса Морана, когда у старого ковбоя появилось желание гульнуть.

Ник Карран нашел своего напарника в его любимом заведении, он сидел, согнувшись над запотевшей кружкой «Якорного парохода». Как и многие другие завсегдатаи бара, Гас был одет в голубые джинсы, ковбойскую рубашку и широкополую шляпу.

Ник незаметно сел на соседний стул, снял шляпу с головы Гаса и надел ее на свою.

— Так и думал, что найду тебя здесь, — сказал он.

— А с чего это ты сегодня такой веселый? — Гас крутнулся на стуле. — Так где же тебя носило, черт побери? Я ходил к тебе на квартиру. Там никого. — Гас говорил громко, чересчур громко, проглатывая слова. Еще одна-две кружки, и он полностью отключился бы.

— Не беспокойся, приятель. Меня просто не было дома. Вот и все.

— И вчера вечером я приходил.

— И вчера вечером меня не было дома тоже.

Гас сделал большой глоток пива и тупо уставился на Ника, будто пытаясь решить сложную головоломку, но это было не по силам его затуманенным мозгам. Наконец до него дошло. Лицо Гаса потемнело.

— Ты… трахался с ней! Ах ты, несчастный тупой кобель! Так тебя не было дома, потому что ты баловался с этой поганой шлюхой! Просто не верится. Ты что, совсем спятил?

— Успокойся, Гас. Не стоит так кипятиться из-за пустяков. Я вполне контролирую ситуацию.

— Дерьмо собачье! Идиот, долбаный сукин сын, я ухожу отсюда, потому что ты неудачник, а это заразительно. Я не хочу больше себе неприятностей. Я сыт ими по горло, большое спасибо.

Он встал со стула и, пошатываясь, направился к двери.

— Не беспокойся. В следующий раз я захвачу презерватив.

С пьяным всегда трудно, попробуй угадай, что выведет его из себя. По неизвестной причине упоминание о презервативе привело Гаса в ярость, и он не постеснялся оповестить об этом Ника, а вместе с ним и весь бар.

— Твои презервативы, Карран, не стоят и ломаного гроша из кошелька старого пьяного долбоеба.

— Эй, Гас! — кричал ему бармен, помахивая счетом, — подумай, ты ничего не забыл?

Он был рад, что Гас уходит, но не собирался терпеть убытки.

Ник взял заботы на себя. Он повернулся к бармену.

— Сколько?

— Семнадцать, — ответил бармен.

— Кружек или долларов?

— Долларов.

Ник бросил на стойку двадцать долларов.

— Сдачи не надо.

Он догнал Гаса Морана на тротуаре перед «Рулем корабля». Тот пялился на двух женщин средних лет в нарядах сельского запада. Они направлялись в бар, но Гас застыл между ними и дверью.

— Презервативы, — объявил Гас.

— Тебе действительно нужно предохраняться, — сказал Ник. — Подумай об этом как следует.

— На кой черт мне это нужно? Ты действительно думаешь, что мне в моем возрасте нужны презервативы?

— Конечно.

Гас пьяно покачался перед двумя толстухами.

— Ну да, конечно, меня еще могут затащить в постель… старушки с голубыми волосами вроде этих. Но, знаешь, Ники, они мне не нравятся.

— Так в чем же дело, — сказал Ник, уводя Гаса от двух обиженных женщин и следуя с ним вниз по улице.

— Куда ты тащишь меня, черт побери?

— Тебе нужно немного встряхнуться. Выпьешь кофе, поешь и скоро почувствуешь себя на все сто.

— На это у меня еще есть аппетит, — задумчиво сказал Гас.

* * *

Ресторан «У Макса» представлял собой вполне приличное ночное заведение, где посетителей не обманывали и хорошо кормили. Он располагался на Мейсн-стрит неподалеку от театрального района Сан-Франциско и грязного, порочного Тендерлюана. В ресторан приходили театралы, полицейские, водители такси, туристы, и в этот вечер каждый стул у стойки был занят. Гас уставился на толстуху, сидевшую неподалеку от бармена. Она явно была туристкой, что можно было заключить по ее майке с изображением знаменитой в Сан-Франциско набережной. Казалось, Гас собирался с мыслями, чтобы сказать ей что-то, безусловно, довольно обидное. Ник отвел его в кабинку и усадил за столик.

«У Макса» подавали вкусные кушанья, да и кофе был отменный. Ник постарался, чтобы большая часть угощения досталась Гасу. Он заказал ему солидную порцию яиц и стручковый перец, приготовленный под корочкой из сыра и сметаны.

— Ешь, — скомандовал Ник.

Гас ел, жадно запихивая в рот жирную пищу и громко прихлебывая кофе. Несколько минут за столом только и было слышно его чавканье.

— Ну, как самочувствие — получше?

— Я чувствую себя превосходно! — ответил Гас так громко, что Нику сразу стало ясно, как мало протрезвел его друг.

— Ш-ш-ш, — сказал Ник.

— Не шикай на меня, — обозлился Гас. — Никогда не шикай на меня, сынок, — Он набрал полную вилку перца с яйцом и запихнул ее в рот.

— И как ты мог переспать с ней?

Люди косились на него, бросали возмущенные взгляды. Но Гас, казалось, этого не замечал, а если и замечал, то ни на что не обращал внимания.

— Ты хочешь помереть, сынок? Что с тобой? Все еще сходишь с ума из-за тех чертовых туристов? Все еще грызешь себя из-за того, что произошло годы назад? Так переживаешь, что набиваешься на смерть от железки для колки льда? Ты это задумал, да?

— Гас, это не… Гас повысил голос.

— Да этих проклятых туристов и так пруд пруди. А там, откуда они привалили, этого сброда еще больше.

— Гас, пойдем.

— Я просто извелся из-за тебя, сынок, просто места себе не нахожу. И хочешь знать почему? Потому что У тебя нет головы, ты не боишься этой бабы. Ты ведь не боишься ее, правда?

— Нет, — спокойно сказал Ник. — Я не боюсь ее.

— Почему, черт побери? — требовательно спросил Гас. Ник медленно покачал головой.

— Не знаю. Не боюсь, и все.

— Так вот, дело в том, что она окрутила тебя своими кошачьими ужимками, сынок. Подлезла к тебе по-кошачьи.

Толстуха у стойки положила на блюдце свой гамбургер и бросила на Гаса недовольный взгляд. Он усмехнулся и подмигнул ей.

— Нет, не в этом дело, — упорствовал Ник.

— Да, именно в этом. Ты слушаешь ее кошачье мяуканье. И я точно знаю, что ты глух к голосу разума.

— Я знаю, что делаю.

— Нет, не знаешь, — Гас отпил еще кофе и надел ковбойскую шляпу. — Послушай меня, сынок. «Внутренние дела» напали на след Мартина Д. — детектива Нилсена. Если учесть все, что мы знаем о нем, это довольно интересно.

— И что же они нашли?

— Не торопи меня. Как я сказал, это очень интересно, и Навозные жуки из кожи вон лезут, чтобы никто помимо их клуба ничего не узнал. Но старина Гас, у которого уйма друзей и ни одного врага, все разведал.

— И что ты раскопал?

— А то, что «Внутренние дела» обнаружили депозитный вклад в банке на пятьдесят тысяч долларов. Он сделал его три месяца назад. Был там всего раз. Положил деньги и больше не являлся. Что до меня, я ходил бы туда через каждую пару дней, ты понимаешь, о чем я говорю?

Он непристойно посмотрел на толстуху, явно завлекая ее.

— Но это ничего нам не дает. Она и не знала меня три месяца назад.

— А может быть, и не она заплатила ему. Ты работаешь во «Внутренних делах», повсюду суешь свой нос, когда-нибудь да сгодишься. В конце концов, кто будет следить за тобой? Ты служишь во «Внутренних делах», и за тобой нет филеров из «Внутренних дел». Прав я или нет?

— Она заплатила ему.

Гас Моран пожал плечами.

— Да откуда мне знать, разрази меня гром? Я обычный старый городской ковбой, старающийся не выпасть из седла.

— Послушай, пошли отсюда, черт побери.

— Хорошо, напарничек. Когда они шли к потрепанной колымаге Гаса, «севилье» 1980 года выпуска, он замешкался у двери, пытаясь открыть ее. Садиться за руль ему было явно опасно.

— Хочешь, я подвезу тебя? Слышал, что говорят о друзьях, которые не позволяют своим друзьям…

— Я не пьян.

— Я знаю. Просто подумал, может быть, ты захочешь, чтобы я подвез тебя домой, плевать тебе тогда, пьян ты или нет.

— В этой твоей машинке с муравьиную писульку? Ну нет, черт побери. Я не хочу, чтобы меня досрочно убрали на пенсию по болезни. Мне нужна полная пенсия и настоящие часы «Сейко» на позолоченной тарелочке.

Гас знал, о чем говорил. Переднее сиденье древнего, изъеденного кое-где ржавчиной «кадиллака» казалось таким же широким и удобным, как диван в гостиной. В «мустанге» же было тесно.

— Пойдем, я подвезу тебя в этой штуковине. Гас, казалось, очень обиделся.

— Это не какая-то там штуковина, сынок, это настоящий «кадиллак». И ты думаешь, я позволю тебе сесть за руль моего автомобиля? Я никогда не разрешу такому психованному придурку, как ты, вести мою машину.

— Гас…

— Пошел ты на хрен, сынок, я поехал.

Он забрался в машину и завел мощный двигатель. Тот дернулся пару раз, как волокуша, затем хлопнуло сцепление, и автомобиль с шумом отъехал от стоянки, оседая на шины, оставляя длинный след позади. Гас уже миновал три квартала, а Ник Карран все еще слышал шум мотора и визг тормозов старого «кадиллака». Он покачал головой, желая, чтобы Гас добрался домой целым и невредимым.

Ник медленно побрел к своей машине. Слова Гаса не выходили у него из головы, он думал о Нилсене и Кэтрин Трэмелл. Как она вышла на этого негодяя? Откуда узнала, что он может заполучить досье Ника? Конечно, еще не доказано, что она в самом деле достала Досье у Нилсена. Ник быстро нашел ответ лишь на один вопрос: чем руководствовался Нилсен в своих действиях? Он продал досье, потому что ненавидел Ника Каррана. Деньги его интересовали мало, и были лишь незначительной приманкой.

Ник так глубоко задумался, что не заметил машину, которая ехала прямо за ним, преследуя его. Он не замечал ее до тех пор, пока водитель не дал полный газ и не погнал автомобиль прямо на Каррана.

Так реветь мог только подстегнутый до предела мотор «лотуса». Темная машина взвилась и помчалась по узкой улице на Ника, как артиллерийский снаряд. Карран увидел дорогостоящую игрушку в то мимолетное мгновение, когда она врезалась в него, и тут его выбросило из «мустанга», он перелетел через капот и скатился по гладкому корпусу вниз. Водитель «лотуса» нажал на тормоза и автомобиль с визгом остановился. Двигатель взревел, «лотус» дал бешеный задний ход и снова направился на Ника.

Карран отскочил и успел забраться в «мустанг» как раз в тот миг, когда «лотус» во второй раз попытался сбить его.

Водитель машины — может быть, Кэтрин? — решил, пожалуй, что на сегодняшний вечер двух попыток смертельной расправы на дороге вполне достаточно. «Лотус» понесся по улице и со скрежетом резко повернул направо, показав Нику хвост.

Карран тут же сел за руль и бросился в погоню. Он успел разглядеть блестящий темный силуэт мощной машины, когда она делала новый поворот на Валенсию.

«Лотус» держал курс на Норт-Бич; чуть прижавшись одной стороной к дороге, он скользил по холмистым улицам, легко взбираясь на крутые склоны. Он проскочил мимо вереницы блистающих огнями, уходящих в небо баров и порнотеатров на Бродвее, затем поднялся на гору к Валледжо, проехал Керни, Грин. Ник не упускал его из виду, мощный мотор «мустанга» стремительно нес вперед легкую машину.

Теперь «лотус» взобрался на Телеграф-хилл, самый высокий холм в нижней части Сан-Франциско, который так резко взмывал вверх, что некоторые здешние улицы представляли собой ни что иное, как длинные-предлинные пролеты бетонных лестниц. Ник с грохотом вырулил к основанию такой лестницы, до отказа выжал педаль газа и направил ревущий автомобиль вверх по ступенькам. Он хотел устроить ловушку на вершине холма, выскочив наперерез «лотусу» на единственной проложенное там дороге.

«Мустанг» подпрыгивал и дергался на ступеньках, стреляя выхлопными газами, надрывая глушитель, гремя узлами и швами сложной конструкции, но выносливый двигатель тащил машину к вершине лестницы. Ник тяжело повернул к Керни.

«Лотус», сверкая фарами, несся теперь прямо на него, владельцы двух сильных автомобилей продолжали свою бесшабашную игру. Ник чуть ли не бил ногой по акселератору, бешено подгоняя машину, неумолимо приближающую его к смертельной цели. В последний миг нервы женщины не выдержали, она попыталась свернуть на узкую дорожку, но не успела.

Мотор захлебнулся в истеричном вопле, машина перевернулась и свалилась в яму, вырытую под фундамент нового Москоун-центра. «Лотус» дважды перековырнулся и упал на крышу. Мотор заглох. Когда Ник добрался до машины, он нашел там Рокси. Ее тело со сломанной шеей наполовину вывалилось из кабины. Неподалеку выли полицейские сирены.

* * *

Делая заявление для полиции, Ник Карран произвел очень хорошее впечатление на Джона Кей Ситизна, полицейского, который все добросовестно записал в донесение об автомобильной катастрофе и протянул бумагу Каррану на подпись.

Но это была не обычная катастрофа. Не всякое дорожное происшествие привлекает внимание детективов Салливана и Моргана из службы «Внутренних дел» полицейского управления Сан-Франциско, а также лейтенанта Уокера из отдела расследования убийств.

Уокер вырвал заявление из рук Ника и помахал им перед его носом.

— И этот кусок дерьма — твое заявление? Ты действительно собираешься под ним подписаться?

— А почему бы и нет? — Ник положил сигарету в рот, зажег ее и погасил спичку, — Почему бы и нет? Это был несчастный случай.

Уокер ударил по заявлению тыльной стороной руки, будто бумага была в чем-то виновата.

— Давай-ка не будем юлить, Карран. Ты гоняешь по Норт-Бич без особой на то причины, и этот «лотус» прет прямо на тебя, не уступая дороги. И ты говоришь мне о несчастном случае?

— Послушай, Фил, если бы эта девица знала, что перевернется, она бы вела себя по-другому. Как ты думаешь?

— Дай мне поговорить с ним, я недолго, — сказал Салливан.

Уокер отмахнулся от детектива «Внутренних дел»

— Не морочь мне голову, Ник, — тихо сказал он. — У меня нет повода подставлять тебя.

— Полное имя покойной — Роксана Харди, — не унимался Салливан. — Последнее место жительства — какаято занюханная дыра в Клоувердейле. Ничего существенного в прошлом, никаких столкновений с законом. Машина зарегистрирована на имя Кэтрин Трэмелл. — Он резко захлопнул записную книжку. — Мир тесен, как ты думаешь, Карран?

Уокер посмотрел на Ника так, будто хотел уничтожить его прямо на месте.

— Ты ведь знал ее, правда? Ник пожал плечами.

— Мы с Гасом разговаривали о ней как-то раз в доме Трэмелл. Записали ее имя, только и всего.

Ярость душила Уокера, он еле сдержал себя.

— Ты записал ее имя, а потом — какое совпадение! Она прямо перед твоим носом летит кувырком в яму и умирает. Ты хочешь мне это сказать? И думаешь, я поверю?

Ник бросил окурок в грязь.

— А больше я ничего не знаю.

— Тогда пошел ты подальше. Пошел ты на хрен, Ник. Пускай они потрошат тебя, как им хочется, мне плевать. — Он пошел было прочь, но остановился. — И запомни, Ник, ты все сделал своими руками. Винить тебе некого, кроме себя самого.

— Я приму это к сведению, лейтенант.

— Я же сказал тебе держаться подальше от Трэмелл. Это был приказ.

— Да, но ты же не говорил мне держаться подальше от ее машины.

— Придурок, — пробормотал Уокер.

— Ты не в себе, Карран, — сказал Салливан. — Я хочу, чтобы завтра утром в девять ты был в кабинете доктора Гарнер.

— Да? Кому же, ребята, вы на этот раз решили продать мое досье? В «Нэшнл Энквайарер»?

— Два санитара из морга вытащили тело Рокси из-под руля машины. Ее мертвые, ничего не видящие глаза были открыты и смотрели прямо на Ника.

Глава шестнадцатая

Ник ничего не пил и рано лег спать в одинокую постель, поэтому он прекрасно выглядел и хорошо владел собой, когда на следующее утро прибыл в полицейское управление. Бет ожидала его в комнате для допросов, но она была не одна. Рядом с ней за столом сидели двое мужчин, один — низенький и лысый — был похож на незаметного бухгалтера. Другой — седовласый, с безукоризненно ровными зубами и дорогим «ролексом» на запястье — имел вполне холеную внешность. Ник никогда не видел агента из Голливуда, но представлял его именно таким. Однако оба мужчины в комнате были врачамипсихиатрами, светилами в своей области, приглашенными в управление, чтобы действительно устроить Нику глубокое психиатрическое освидетельствование.

— Это доктор Майрон, Ник, — сказала Бет, указывая на коротышку, напоминавшего бухгалтера, а это доктор Макэлвайн.

— Какие милые имена, — кисло отозвался Ник. Доктора смущенно рассмеялись.

— Их попросили заняться вместе со мной твоим обследованием.

— Их попросили… Ты хочешь сказать, что ты не сама просила их об этом. Они были навязаны тебе лицом или лицами, неизвестными в полицейском управлении Сан-Франциско, я правильно понял?

Никто из докторов не делал никаких записей, но и без того было ясно, о чем они думали: агрессивен, неприветлив, враждебен, любит спорить и не признает авторитетов.

— Они оба превосходные доктора, Ник. Я ценю их оценки и эрудицию. Я с удовольствием буду работать вместе с ними.

— Почему вы не сядете, — пригласил доктор Майрон.

— Отличная идея, — не слишком вежливо отозвался Ник. — Я рад, док, что вы догадались предложить мне сесть. Мне это никогда бы в голову не пришло.

Доктора опять неловко рассмеялись. Ник сел, и они долго разглядывали его. Он отвел взгляд в сторону. Наконец Макэлвайн нарушил молчание.

— Ник, — мягко сказал он, — мы поняли со слов доктора Гарнер, что вам в последнее время стало трудно управлять собой. Это так?

— Это касалось только одного человека, — сказал Ник.

— Вы думаете, лейтенант Нилсен заслуживал смерти? — спросил доктор Майрон.

— Заслуживал смерти? — Ник пожал плечами. — Не мне судить об этом.

— Но вы чувствуете какие-нибудь угрызения совести в связи с его смертью?

— Угрызения совести? Я бы чувствовал их только в том случае, если бы приложил руку к его гибели. А это не так. Вы спрашиваете, сожалею ли я по поводу его смерти? — Ник снова пожал плечами. — Я недостаточно хорошо знал этого парня. Давайте скажем так: я не буду по нему тосковать.

— Но вы испытываете определенное удовольствие в связи с тем, что он умер? Скажите честно?

— Так, доктор, может сказать только больной. Потому что никто… по крайне мере, никто в здравом уме… не испытывает удовольствия в связи с чьей-либо смертью. И я тоже, будьте уверены.

Ник сложил руки на груди, давая понять, что больше не собирается обсуждать эту тему.

Макэлвыйн бросил беспокойный взгляд на коллегу и решил прощупать другой подход. Он говорил участливо, по-свойски и сердечно улыбался, показывая прекрасные белые зубы.

— Скажите мне, Ник, когда вы возвращаетесь в мыслях к своему детству, эти воспоминания вам приятны? Или что-то в них тяготит вас?

Ник смотрел на своего мучителя долгих полминуты глазами, полными злобы и недоверия. Ему удалось подавить ярость, но скептицизм в голосе остался.

— Так вот, — сказал он спокойно и прямо. Номер один: я не помню, как часто я мастурбировал, но это было не раз.

Бет Гарнер закрыла глаза и покачала головой. Ник Карран не хотел сдерживать себя, Он никогда не будет плясать под чужую дудку, даже если это выгодно ему самому.

Голос Ника звучал все громче.

— Номер два: я не потерял уважения к отцу, даже когда подрос и узнал, чем они с мамой занимаются в постели.

— Ник, — прошептала Бет, — пожалуйста.

— Дайте мне кончить. Номер три: я не смотрю в толчок, пока не спущу воду. Номер четыре: я не мочусь и никогда не мочился в постели.

— Ник! — взмолилась Бет.

— И номер пять: пошли вы к черту, я ухожу. Ник встал и направился к двери.

Когда он шел к выходу, он слышал, как доктор Майрон сказал: — Ну, что ж!

Бет выбежала вслед за ним и помчалась по коридору, пытаясь догнать его. Она была зла и обижена в одно и то же время, Бет схватила Ника за рукав пиджака и попробовала остановить его.

— Что с тобой? — Бет была на грани срыва. Ей с трудом удавалось сдерживать себя. — Я стараюсь помочь тебе. Почему ты не позволишь мне помочь тебе?

Ник вырвался от нее. Он продолжал идти по коридору.

— Мне не нужна твоя помощь. Мне не нужна никакая помощь. Понимаешь?

— Нет, нужна, — стояла на своем Бет. — Что-то происходит с тобой. Ты ведь спишь с ней, правда.

Он остановился и повернул к ней лицо.

— Тебе-то какое до нее дело, Бет? Ты что, ревнуешь?

— Меня интересуешь ты, а не она. Она подкупает людей. Манипулирует ими. Она способна на все.

— А я думал, ты ее почти не знаешь.

— Я знаю тип этих людей. Я психиатр, ты забыл? Я изучала такие характеры, как у нее. Я исследовала их.

— Ах, ты психиатр! Это означает, что ты тоже манипулируешь людьми, не так ли, Бет? Ты ведь практикующий психиатр. И значит, преуспела в этом деле еще лучше, чем она. Нам не о чем говорить.

Он повернулся и опять пошел по коридору, но на этот раз Бет не последовала за ним.

— Мне жаль тебя, Ник.

Она пожала плечами и побрела в противоположную сторону. Больше она не могла ничего для него сделать.

* * *

Было около часа дня, когда он добрался до дома Кэтрин Трэмелл в Стинсоне. Сильный туман на автостраде 1 затруднял движение. Он густыми хлопьями лежал на отвесных скалах, обволакивая дом и полностью отгораживая его от моря.

Здание казалось холодным, но светлый «лотус» стоял неподалеку от входа. Однако даже если бы автомобиль отсутствовал, Ник все равно был уверен, где найдет Кэтрин в Стинсоне. Здесь было ее пристанище, убежище, бункер, ее башня из слоновой кости.

Она не ответила на стук.

Ник осторожно, ощущая какую-то неуверенность в себе, открыл дверь.

— Кэтрин?

Никто не отозвался.

Дом был темен и мрачен, его контуры резко обозначились на фоне поблескивающей туманной белизны. Жилище точно было погружено в скорбь и хранило молчание — такое тяжелое, что Ник, казалось, мог протянуть руку и дотронуться до него.

Он стоял в середине темного коридора и слушал. В глубокой тишине раздавался какой-то писк, еле слышный отрывистый звук, ритмичное поскрипывание, размеренное, как тиканье часов. Он пошел на этот звук, точно охотничья собака, которая взяла след, останавливаясь через каждые несколько шагов и прислушиваясь.

Кэтрин сидела в кресле-качалке в углу гостиной, равномерно взлетая и опускаясь на деревянном сиденье. Она взглянула на него большими глазами с покрасневшими веками. Ее волосы были спутаны, щеки вытянулись и ввалились после бессонной ночи. Было ясно, что она не сомкнула глаз, на лице виднелись следы слез.

Она отвернулась от него и сбивчиво начала говорить. Самонадеянность, спокойная уверенность в себе и самообладание исчезли, уступив место сомнениям и печали.

— После того как ты уехал вчера, когда мы встретились на побережье, я вернулась в дом. Она так странно смотрела на меня. Она умчалась вслед за тобой. — Кэтрин Трэмелл провела чуть растопыренными пальцами по взъерошенным волосам. Она медленно покачала головой. — Мне не надо было позволять ей… Мне не надо было позволять ей следить за нами той ночью. Но она хотела видеть меня. Все время.

Она повернулась к нему, обратив на него тот самый взгляд, который поразил его, когда он впервые встретился с ней.

— Она пыталась убить тебя, так, Ник. Он ответил не сразу.

— Тебе нравилось, что она следит за тобой?

— Ты думаешь, это я велела ей убить тебя? Он решил, что уже знает ответ на этот вопрос.

— Нет, я думаю, ты тут ни при чем. Она посмотрела на море.

— Все, кого я люблю… умирают.

Он стал на колени позади нее, положил ладони ей на плечи и принялся растирать их своими сильными пальцами. Она вздрогнула от его прикосновения. Он скользнул руками вниз, распахнув ей рубашку, и нежно погладил ее груди…

— Я же не умер, — сказал он.

Она потерлась лицом о его руку, как кошка, которая упрашивает хозяина, чтобы он обратил на нее внимание.

Пожалуйста, — попросила она, — пожалуйста, владей мною, люби меня сейчас.

* * *

Единственный свет в гостиной струился от камина. Холодный проливной дождь с тихого океана стучал по крытой гонтом крыше дома и хлестал в окна. Их любовь была такой же страстной, как и прежде, но без боли и игр. Это было упоительное, умиротворяющее слияние двух любящих существ, а не бешеное, похотливое единоборство одержимых сексуальных соперников.

Кэтрин лежала, уютно устроившись в его объятиях, удовлетворенная, но в то же время охваченная печалью, которая приходит иногда после минут любовного блаженства, когда человек возвращается к реальности.

Она долго молчала, потом спросила шепотом:

— О чем ты думаешь?

— Я думал… я думал, что был неправ.

— Не прав? В чем?

— Относительно тебя. Относительно Рокси.

— Рокси?

Он слегка поцеловал ее в лоб.

— Я думаю, что, возможно, она убила Боза. Кэтрин вздрогнула слегка, будто он причинил ей боль.

— Убила Джонни? Зачем? Чтобы подставить меня? Она бы этого никогда не сделала. Она любила меня. Она не хотела причинить мне боль. Так подвести меня.

— Она ревновала ко мне. Может быть, она ревновала тебя и к Джонни.

— Нет, — твердо сказала Кэтрин. — Это не в ее характере. Она никогда ни к кому меня не ревновала. Во всяком случае, до тех пор, пока не появился ты. Она разволновалась.

Ник пожал плечами.

— Обидно, что мы не сможем спросить об этом у нее. Кэтрин повернулась и положила голову ему на плечо, ее волосы разлились золотым потоком по его груди.

— Мне не везет с женщинами. Ник усмехнулся.

— И тебе, и мне — нам обоим. Я хочу сказать, до встречи с тобой.

Она пропустила иронию мимо ушей.

— Была одна девушка. Когда я училась в университете, я раз переспала с ней. Она стала преследовать меня.

Кэтрин прикрыла рот рукой, будто пытаясь удержаться от дальнейших признаний.

— Что с ней стало? — спросил Ник. — Что она сделала? Избила тебя?

Кэтрин Трэмелл тряхнула головой.

— Нет, физически она меня не трогала. Но она стала надоедать мне. Ходила за мной и фотографировала меня. Перекрасила волосы. Стала носить такие же, как у меня, наряды. Она преследовала меня, как одержимая. Какаято Лиза, так ее звали. Лиза Оберман. — Она содрогнулась от воспоминаний. — Это было ужасно.

Ник погладил ей волосы, точно успокаивая ее, будто она была ребенком, проснувшимся от кошмара.

— Я думал, ты не делаешь признаний, — нежно сказал он.

Она посмотрела ему в глаза.

— Я никогда никому ни в чем не признавалась. До сих пор.

* * *

Когда Ник Карран проснулся, в окна струился дневной свет. Он был один, и имя «Лиза Оберман» шумело у него в голове, настойчиво, точно муха, застрявшая в Сетчатой двери. Он повернулся в надежде найти на столике записку от Кэтрин, где сообщалось бы что она возвратилась в город, но там ничего не было. Он лежал очень тихо и слушал. В доме не раздавалось ни звука, только внизу, на воле, бесконечно бились о берег морские волны.

Ник встал, натянул брюки и отправился искать Кэтрин. Ее не было дома, она не бодрствовала, как обычно, на веранде, неусыпно наблюдая за игрой бурунов. «Лотус»стоял на подъездной алее. Далеко уйти, она не могла.

Он спустился по каменистой тропке к океану, но и там было безлюдно. Он заглянул в небольшой домик, коттедж, который стоял в нескольких футах от береговой линии. И туда она явно не заходила. Но он был уверен, что отыщет ее в конце концов. Он вздохнул и посмотрел на море, поставив лицо солнцу, вид у него был отдохнувший и довольный.

И вдруг кто-то сильно ударил его сзади.

Ник тут же дал отпор противнику, перебросив его через плечо и швырнув на песок. Детектив упал на врага, нацелив колено ему в горло.

— Ник! — вскрикнула Кэтрин. — Перестань!

Она распростерлась на песке, ей было и страшно, и смешно.

Ник тяжело перевел дыхание, он был рад, что оказался жертвой неудачной шутки Кэтрин, а не атаки настоящего злоумышленника.

— Мужчина! — сказала она со смехом. — Какой ты нервный!

Ему неприятно было признаться самому себе, что она не ошиблась.

— Все играем, да?

Она покачала головой, лежа на песке.

— Больше никаких игр. Игры кончились. Отпусти меня. Дай подняться.

Ник встал с нее и помог ей подняться, отряхивая песок с ее голубых джинсов. Кэтрин помотала волосами, как собака, сбрасывающая воду с шерсти. Они направились вверх по берегу обратно к дому. Вдруг она остановилась и села в одно из плетеных кресел возле коттеджа.

— Больше никаких игр, — сказала она, — даю обещание.

— Обещание? Тогда расскажи мне о Нилсене. Ее глаза искрились весельем.

— Я бы рассказала тебе, но знаю, что ты мне не поверишь.

— А ты попробуй. Кэтрин пожала плечами.

— Я увидела его имя в статьях из «Кроникл», посвященных тебе. Я связалась с ним, и мы заключили сделку. Пятьдесят тысяч долларов наличными, он очень настаивал на этом, а взамен я получаю твое досье. Твои профессиональные данные, твою психиатрическую карту. Все. Дела, которые ты вел.

Она сухо перечисляла факты. Черты его лица посуровели.

— Когда?

— Приблизительно за три месяца до того, как я встретила тебя.

— Почему?

— Я узнала о тебе из газет. Прочитала о выстрелах. И заинтересовалась. Я решила написать книгу о детективе. Детективе, очень похожем на тебя.

— Я бы сказал, о детективе, который представлялся тебе точно таким, как я.

— Я хотела все знать о своем персонаже, — с жаром проговорила она. — И больше ничего.

— И ты заплатила за это пятьдесят тысяч долларов? — спросил Ник с недоверием.

Кэтрин не оправдывалась. Она уже не выглядела беззащитной, как прошлой ночью, к ней вернулась ее обычная самоуверенность.

— Я бы заплатила и больше. Я хотела знать о тебе все. Потом ты появился здесь после убийства Джонни. Это дало мне возможность узнать моего героя получше.

— Ну, а что ты скажешь о прошлой ночи? — настойчиво спросил Ник. — Чем была для тебя прошлая ночь? Очередным исследованием? Может быть, вообще все, что ты делала, было направлено на то, чтобы получше узнать твоего героя.

Она долго изучала его лицо, потом отвернулась. Может быть, я теряю интерес к моей книге, к моему персонажу. Может быть, я учусь любить действительность.

— Это правда?

— Ты мне не веришь?

— Не знаю, — сказал Ник.

— Я постараюсь тебя убедить.

Она обняла его и медленно поцеловала. Жаркий поцелуй увлек его. Ник почувствовал, что на него нахлынуло щемящее желание, он крепко прижал к себе Кэтрин и сильно поцеловал.

Она попыталась вырваться у него из рук, когда в коттедже зазвонил беспроволочный телефон, но Ник не отпускал ее.

— Не подходи, — прошептал он.

Она высвободилась из его объятий, взяла трубку, недолго подержала ее и передала Нику.

— Это тебя, — сказала она.

— Кто это?

— Гас. Гас, который «меня-не-любит». Тот самый Гас. Он взял трубку, а она обвилась вокруг него, покрывая легкими поцелуями его лицо, в то время как он пытался разговаривать со своим напарником.

— Кэтрин сказала, что ты не любишь ее, Гас. Не могу в это поверить, а ты?

— Она права, — быстро согласился Гас. — Эта девица еще не всадила в тебя ломик для льда?

Ник пощупал руками тело, точно проверяя, нет ли на нем глубоких колотых ран.

— Нет, пока нет.

— Что он сказал? — спросила Кэтрин.

— Он спросил, не сидит ли еще во мне ломик для льда.

— Забавно, — заметила Кэтрин.

— Она не думает, что это забавно, Гас.

— Насрать мне на то, что она думает. Ты знаешь пословицу по поводу того, как можно судить о человеке по его друзьям, Ники?

— Я в это не верю, — сказал Ник.

— Да? Почему?

— Ведь ты мой друг, Гас, — усмехнулся Ник.

— Прими-ка лучше это на веру, дружище, потому что я хочу открыть тебе глаза на всю глупость твоих поступков.

— Да? И как ты собираешься это сделать?

— Считай, что ты, Ник-Бедолага-Карран заслужил бесплатный билет в обе стороны на увлекательную поездку к месту небывалого преступления.

Ника словно ударило током.

— Господи боже. Кто на этот раз, Гас?

— Я испугал тебя, а, сынок? Успокойся, это старая история. Она произошла несколько лет назад. Но я думаю, она злободневна. Тебе интересно это, Ники? «Злободневна».

— Так где же произошло это небывалое злободневное преступление?

— В экзотическом Клоувердейле, сынок. Поэтому залезай-ка в свою хлипкую дерьмовенькую машину и гони по распрекрасной дороге 101 в Клоувердейл. Я буду ждать тебя у полицейского управления в два часа.

Гас фыркнул и бросил трубку.

Глава семнадцатая

Если Клоувердейл и не был самым унылым и самым тихим городом в Северной Калифорнии, то он несомненно принадлежал к десятку других подобных мест. Он находился в округе Сонома и служил последним крупным центром на границе с округом Мендоцино. В отличие от других городов Сономы — Гейсервилла, Хелдсбурга и самой Сономы, ничего привлекательного и достопримечательного в Клоувердейле не было. Округ Сонома славился виноделием. Поэтому многие его города и поселки, изобилующие хорошими ресторанами и богатыми магазинами, имели вполне европейский вид. Но в Клоувердейле не занимались виноградарством. Основные доходы поступали от производства молочных продуктов: единственной отличительной особенностью этого города было то, что главная его улица проходила прямо по автостраде 101, уродливой артерии, соединявшей север и юг. Здесь то и дело попадались стоянки для грузовых автомобилей, закусочные, мотели, к которым вели зеленые подъездные аллеи. Словом, Клоувердейл казался совсем неподходящим местом для убийства. Особенно для такого необычного убийства, какие раскопал Гас.

Ник уже приближался к окраинам города, когда вспомнил, что он недавно что-то слышал о нем. Это было в ночь опасного поединка с Рокси, которая сидела за рулем «лотуса». Полицейский из «Внутренних дел», устанавливая ее личность, назвал ее… Роксаной Харди. Голос Салливана звучал у Ника в ушах: «Роксана Харди». Последнее место жительства — какая-то занюханная дыра в Клоувердейле. Ничего существенного в прошлом, никаких столкновений с законом. Это внезапное непредвиденное путешествие в верхнюю часть округа Сонома имело какое-то отношение к Рокси.

Ник нашел Гаса возле здания полиции на главной улице города. Он стоял, облокотившись о помятое крыло большого, старого «кадиллака» и ел жирную фаджиту, купленную в одном из придорожных ларьков в красивой нижней части Клоувердейла.

— Рад, что ты приехал, сынок.

Гас Моран скомкал сальную бумагу, в которую было завернуто кушанье, и выбросил ее. Он не был противником поддержания Америки в чистоте и порядке. Просто он понял, что для провинциального Клоувердейла время было уже позднее.

— В чем дело, Гас? Я хотел сказать, в чем дело, если только не в Рокси?

Гас ткнул пальцем в Ника.

— Какой сообразительный парень мой напарничек. Догадался, пока ехал сюда в одиночестве, да?

— Я все понимаю, кроме одного — зачем мы здесь торчим?

— Что ж, позволь мне сделать предположение, сынок. Держу пари, что ты провел прошлую ночь, трахая Кэтрин Трэмелл? Я прав? Так вот, когда ты трахал эту паскудину, я вернулся в управление, потрахался с нашим паршивым компьютером и кое-что выяснил. Я не хотел делиться с тобой своими открытиями, а потом подумал: да черт с ними. Сделаю ему напоследок прощальный подарок.

— Прощальный подарок? А куда это я ухожу?

— Это решится сразу после того, как твоя свихнутая бабенка проткнет тебе горло палочкой для льда. В рай, в ад — кто знает. Мне остается только догадываться.

— Ты сегодня с самого утра так и сыпешь шуточками, Гас.

— Да, за это меня и любят женщины, за чувство юмора. — Он стал подниматься по ступенькам здания полиции. — А теперь пошли, Ник, нельзя столько времени испытывать терпение симпатичного полицейского.

Оказалось, что их ждала женщина-полицейский, сержант по имени Жанетта Кашман, возглавлявшая отдел по борьбе с преступностью среди подростков в Клоувердейле, состоявший из трех человек. Дело Роксаны Харди разбиралось до ее прихода сюда, но она все о нем знала.

— Это было самое жестокое преступление, которое когда-либо совершалось в юном возрасте, — сказала она, — во всяком случае, в нашем городе. До этого вся подростковая преступность сводилась здесь к довольно безобидным шалостям, проделкам на спор — ребята могли прокатиться с ветерком на украденной машине, взломать кондитерский автомат или придумать что-нибудь еще в этом роде. Так было после пятидесятых годов.

Ник и Гас понимающе кивнули. В своем детстве они тоже отдали дань подобным шуточкам.

— После трагедии в семье Харди и был организован мой отдел. Когда Роксана Харди убила своих братишек, все были уверены» что Клоувердейл вот-вот захлестнет волна преступности. Так мы и возникли. Но больше подобных происшествий наш город не знал. По крайней мере, пока. В основном мы разбираем драки среди подростков.

— Вы не покажете нам досье, сержант? — попросил Ник.

Кашман ждала этого вопроса. Она пододвинула к ним папку с бумагами.

— Пожалуйста. Но вы не имеете права делать выписки без разрешения начальства.

— Не беспокойтесь, — сказал Ник.

Первое, что он увидел в серовато-коричневой папке, была черно-белая фотография двух маленьких мальчиков, сделанная в саду вскоре после убийства: казалось, они лежали в какой-то грязной луже. На самом деле, это была не грязь, а кровь; фотограф, снимавший малышей, особенно четко и ясно постарался запечатлеть глубокие зияющие раны на их тонких шейках.

Ник видел в своей жизни немало мертвых тел и на местах преступления, и на блестящих, глянцевых, беспощадных фотографиях вроде этой. Но в этом снимке было нечто особенно отталкивающее, Ника даже чуть затошнило. Поражала жестокость ребенка, убившего таких же детей в мирном пригородном садике. Жертвам было приблизительно семь и девять лет. В папке лежал и снимок Рокси, но он был сделан не фотографом из полиции. Его вынули из семейного альбома. Со снимка смотрела девочка с косичками и пластинками на зубах, она улыбалась в объектив чьего-то старого «кодака».

— Сколько же ей было лет, когда она сделала это? — спросил он Кашман.

— Четырнадцать. Я же сказала, это было самое жестокое преступление среди малолетних. Ей следовало бы повременить с убийством четыре года, если она хотела, чтобы ее судили как взрослую.

Ник был озадачен.

— Но Салливан сказал, что ничего существенного в прошлом и никаких столкновений с законом у нее не было.

— Ее ни разу не арестовывали. Никогда не судили. Ее послали в специальный приют. Наподобие Атаскадеро, только поменьше, специально для детей.

В Атаскадеро размещался приют штата Калифорния для психически неполноценных преступников.

— Я раскопал это не в файле правонарушителей, — объяснил Гас. — Мне пришлось пораскинуть мозгами. Я посмотрел файл служб здравоохранения и прав человека, пытаясь найти имя Роксаны Харди среди подопечных штата.

— Как это ты догадался, Гас?

— Как? Да она вела себя, как типичная психопатка, вот так я и догадался, сынок. Я подумал, что она всплывет где-нибудь в сообщениях о выкрутасах этих придурков. Ерунда, мне просто нечем было заняться вчера вечером, — сказал Гас, пожав плечами. — У нее был повод? — спросил Ник, и тут же понял всю глупость своего вопроса. Повод, как правило, бывает у взрослого преступника, но ведь речь шла о ребенке. Он мог действовать непредсказуемо.

— Повод? Да, она сделала это, чтобы получить деньги по страховке, — рассмеялся Гас.

Жанетта Кашман не видела здесь ничего смешного. Она недовольно посмотрела на Гаса.

— Девочка сказала, что сама не знает, почему так поступила. Сначала она возилась со своими братишками, поколачивала их, ведь она была посильнее. А потом взяла и перерезала им горло отцовской бритвой. Как бы сделала это под влиянием импульса. — Кашман пожала плечами.

— Бритва случайно оказалась у нее под рукой.

Гас и Ник не опускали глаз с женщины-полицейского. Они уже слышали подобную историю, точно такую же историю, ее рассказала полицейским Хейзл Добкинс, ныне славная старушка и по случайному совпадению тоже подруга Кэтрин Трэмелл. Гас пробормотал что-то вполголоса. Что-то наподобие: «Чертовы психопатки».

— Вам нужны копии документов? — спросила Кашман.

— Я пойду перехвачу шефа, а то он уйдет на ланч.

— Нет, — сказал Ник. — Не думаю, что они нам понадобятся.

— Спасибо, сержант, — сказал Гас. — Спасибо за помощь. Мы, пожалуй, поедем.

Они вышли из управлений полиции и направились к своим машинам.

— Знаешь, — сказал Ник. — Я не понимаю, что же здесь произошло, черт побери.

— Все очень просто, сынок. Этой провинциальной девчушке, этой Роксане Харди из тихого, скромного Клойвердейла надоело терпеть, сколько внимания уделяют окружающие ее братикам, поэтому она и расправилась с ними, как следует расправилась. Точно так же, как Хейзл Добкинс порешила всю свою семью. Только Клоувердейлской Рокси не потребовался для этого свадебный подарок. Ей хватило отцовской бритвы.

— Но почему?

Гас облокотился о помятое крыло «кадиллака».

— Какое это имеет значение? Хейзл, Рокси, эта красивая, богатая Кэтрин Трэмелл… — Он потряс головой и засмеялся. — Господи, ну и троечка. Интересно знать, о чем они говорили, когда устраивались вечерком на природе перед горящим костром. — Печально покачивая головой, Гас забрался за руль своего покалеченного лимузина, пожирателя топлива. — Скажи мне, сынок, ты встретил хоть раз какую-нибудь ее подружку, которая никого не укокошила? — Он резко захлопнул дверцу машины. — Знаешь, я думаю, это о многом говорит. И признайся, что это, пожалуй, придает пикантность твоей голубиной болтовне с этой дамочкой. — Он повернул ключ в зажигании, и сильный мотор ожил. — Увидимся позднее, Ник. — Машина тронулась с места.

— Я уже не уверен, что она сделала это, — сказал Ник сквозь грохот двигателя.

Гас насмешливо фыркнул и с сожалением посмотрел на напарника.

— О ком ты теперь ведешь речь, сынок? Мы знаем, что старушка Хейзл сделала это; мы знаем, что юная Рокси сделала это. И их третья подружка… что ж, черт побери, эта киска с похвалой закончила Беркли, почему бы ей было не подсушить тебе мозги. Как я сказал, увидимся позднее, сынок.

Гас Моран завел машину и влился в поток движения на дороге.

Ник тронулся за ним, следуя за видавшим виды «кадиллаком» по автостраде 101, они проехали по округу Сонома к Приморью. Когда две машины приблизились к Сан-Рафаэлю, Гас Моран дал полный газ и повернул на дорогу, ведущую к мосту через Золотые ворота и в Сан-Франциско; он подстроился к ряду других машин, ожидающих своей очереди въехать на мост. Ник машинально двинулся за ним, как вдруг его взгляд привлек зеленый дорожный знак: Ричмонд, Олбани, Беркли — направо.

Поддавшись внезапному порыву, он повернул направо, в Беркли, где находился самый престижный в Калифорнии студенческий городок и университет, который закончила Кэтрин Трэмелл. Может быть остались еще какие-то неразгаданные тайны, ее студенческого прошлого. Понятно, что в Беркли, пожалуй, сохранились сведения о путаной, мучительной жизни Лизы Оберман, студентки, которая так досаждала Кэтрин на втором курсе.

Дорога из Сан-Рафаэля в Беркли была не лишена своеобразия; с моста между Ричмондом и Сан-Рафаэлем открывался чудесный вид: слева простирались воды залива Сан-Пабло, справа мерцали просторы залива Сан-Франциско. Если, проехав по мосту, оглянуться и посмотреть назад, на Сан-Рафаэль, то можно увидеть на берегах канала дома фешенебельной публики стоимостью в миллион долларов, а также плохо вписывающуюся в местный пейзаж мрачную глыбу тюрьмы «Сан-Квентин», надежно отделенной от дорогих особняков, магазинов и портовых сооружений государственным санитарным кордоном 580. Ник давным-давно забыл, сколько человек он уже отправил в эту тюрьму, но он хорошо помнил, что в женском ее крыле много лет провела Хейзл Добкинс.

Когда он миновал длинный мол Шеврон по другую сторону моста, живописная часть дороги кончилась. Ник промчался мимо сонных Ричмонда и Олбани, пронесся мимо трека, Гоулден-Гейт-Филдс и свернул на главную артерию, ведущую к университетскому городку, на Юниверсити-авеню.

Некоторые районы центра Беркли, казалось, застыли во времени, в незабвенном времени конца шестидесятых. На улицах прохлаждались хиппи, одетые в комбинезоны с широкими рабочими брюками и облезлые, специально выкрашенные в блеклые тона майки. Стены домов сплошь и рядом оклеены полуоборванными плакатами и манифестами, призывавшими бороться за бесплатное медицинское обслуживание, за всеобщее право на жилье, осуждавшими американскую внешнюю политику в Африке, Центральной Америке и на Среднем Востоке. Беркли определенно оставался одиноким форпостом радикализма в Соединенных Штатах, хотя в его политических лозунгах и было что-то старомодное. Большинство хиппи выглядели так, словно им перевалило за пятьдесят, и Нику нетрудно было представить себе, как эти седовласые ветераны контркультуры собираются вместе, чтобы сообща покурить, вспомнить славные дни Народного парка, Марша на Вашингтон и Дней протеста, высказаться против агрессии, словно они были старыми вояками, собравшимися в зале ветеранов внешних войн.

Ник оставил машину на улице Банкрофта и направился на территорию университета. Хотя в Беркли было немало радикально настроенных студентов, основная часть больше занималась учебой, чем политикой. Поступив в престижное учебное заведение, они были озабочены тем, чтобы не запустить занятия, получше сдать экзамены, а затем выбрать высокооплачиваемую работу по душе и с успехом продвигаться вверх по служебной лестнице. Здесь уже встречалось меньше облезлых маек и хлопчатобумажных комбинезонов, студенты были одеты чисто и аккуратно, как школьники из добропорядочных семей.

В Спраул-Плаза толкался обычный набор чудаков и попрошаек, но они тоже казались чересчур старыми для студентов. Настоящие студенты с любопытством смотрели на представителей секты «Еврея за Иисуса», на парня, надрывно распевавшего песни Фрэнка Синатры, и спешили на занятия по экономике.

Студенческий городок был уютным, живописным местечком, вдоль длинных тенистых аллей выстроились высокие эвкалипты. Ник с удовольствием шел по его аккуратным улицам, одобрительно поглядывая на симпатичных студенток. Он попросил у одной из них, как пройти к главному зданию, и получил ответ вместе с ослепительной улыбкой. Если бы у него было время и настроение, он пригласил бы девушку на чашку кофе, но ему нужно было выполнить задуманное.

Как ему сказали, Двайнелл-Холл был главным административным зданием, там находилась университетская канцелярия, куда стекались все данные о студентах. В кабинете на первом этаже он показал свое полицейское удостоверение, и девушка, которой на вид было чуть больше девятнадцати (Ник подумал, что она, наверное, здесь учится и работает), села за компьютер и включила его в сеть.

— Мне нужна информация о бывшей студентке, — объяснил Ник. — О Лизе Оберман.

— Вы знаете, когда она училась?

— Я думаю, это был восемьдесят второй — восемьдесят третий годы.

— Вы так думаете?

Ник заметил, что возле компьютера лежал большой, пухлый учебник по биологии. Девушка, возможно, была довольна, что полицейский прервал ее занятия. Ее пальцы прыгали по клавиатуре.

— Здесь много Оберманов, — сказала она. — Андреа К., Эндкю У. — Она пробежала глазами колонку имен на дисплее. — Дональд М., Марк У. Извините, никакой Лизы Оберман. Вы уверены, что не ошиблись?

— Кэтрин Трэмелл сказала, что она окончила Беркли в восемьдесят третьем. Она говорила, что тогда же здесь училась и Лиза Оберман.

— Как вы назвали другое имя?

— Трэмелл, — сказал Ник. — Кэтрин Трэмелл. Девушка набрала новый код и кивнула, когда появилась фамилия Кэтрин.

— Трэмелл тут есть. Но никакой Лизы Оберман я не вижу.

Ник терялся в догадках. Он мог поклясться, что Кэтрин ему не лгала. Ее страх и беспокойство, вызванное воспоминаниями о навязчивой Лизе Оберман, были слишком сильными, слишком искренними, она явно не притворялась. Да и зачем было прибегать к такой странной лжи? Как и многое другое, приписывавшееся Кэтрин Трэмелл, это явно не имело смысла.

— Тут должна быть Лиза Оберман, — не отставал он от учащейся-служащей. — Может быть, здесь какая-то ошибка?

— Ошибаться можете только вы.

— Спасибо, — сказал Ник. — Большое спасибо.

— Не стоит, — проговорила девушка и уткнулась в учебник по биологии.

* * *

Ник Карран отправился прямо к Кэтрин Трэмелл на Дивисадеро. Она как раз выходила из дома, рядом с ней семенила Хейзл Добкинс. Ник подъехал к тротуару и остановился у ворот дома.

Кэтрин не смутило его появление.

— Хейзл, — спокойно сказала она, — это Ник, я говорила тебе о нем, ты помнишь?

Хейзл кивнула и как-то странно улыбнулась.

— Вы Снайпер, не так ли? Как вы себя чувствуете? Нику показалось, что пожилая леди вообразила, будто у них есть нечто общее, будто они связаны едиными узами, составляют своеобразную масонскую ложу — союз людей, повинных в расправе над себе подобными. Он никак не ожидал, что получит доверительное рукопожатие убийцы.

— Хорошо, — сказал он. — Спасибо. — Он повернулся к Кэтрин. — Мне нужно немного поговорить с тобой.

Кэтрин указала Хейзл на «лотус», припаркованный перед домом.

— Ты не подождешь меня в машине, дорогая? Я скоро вернусь.

— Хорошо. До свидания, стрелок, — весело попрощалась Хейзл.

Когда она отошла на достаточное расстояние и уже не могла их слышать, Ник снова повернулся к Кэтрин и покачал головой.

— Не понимаю, в чем дело? Тебе нравится общаться с убийцами? Ты знала, что Рокси…

— Конечно, знала, — оборвала его Кэтрин.

— И тебе было все равно? Или это даже возбуждало тебя? Делало ее более желанной?

— Послушай. Я пишу о необычных людях.

— Писать о них — дело одно, — сказал он. —. Но приглашать их в свою постель — совсем другое.

— Иногда я начинаю их изучать и увлекаюсь ими. Такое случается, ты знаешь.

— Знаю, черт побери.

— Такое бывало и с тобой, — заметила она.

— Это не одно и то же.

Да. Так бывает. Ты был очарован мною. Меня очаровали убийцы. Хотя убийство не то, что курение. От этого можно отвыкнуть.

— Что ты хочешь этим сказать, черт побери? Она легко, как жена, чмокнула его в щеку.

— Мне лучше идти. Я обещала к шести отвезти Хейзл домой. Она очень любит смотреть передачу «Кто прежде всего разыскивается в Америке».

— Что? Надеется увидеть кого-нибудь из друзей по тюрьме? Это ее привлекает?

— Мне некогда сейчас разговаривать, — сказала Кэтрин, направляясь к машине.

— В Беркли не было никакой Лизы Оберман, когда ты там училась, — с вызовом сказал он.

Она остановилась как вкопанная.

— Что ты делал? Проверял меня? Ради чего?

— Я изучаю тебя.

Она грациозно села за руль «лотуса» и включила зажигание. Окно кабины неслышно опустилось.

— Никакой Оберман, говоришь?

— Вот именно.

— А почему бы тебе не порасспросить о Лизе Хоберман?

Она нажала на педаль газа, мотор рыкнул пару раз, и машина покатила по улице.

* * *

Ник остановился у телефонной будки, которая находилась в нескольких кварталах от дома Кэтрин, и поспешно набрал телефон Двэйнелл-Холл, ему ответила та же самая студентка, которая обслуживала его в Беркли. Она узнала его, он узнал ее. Хотя оба сделали вид, что разговаривает впервые. Но в ее голосе чувствовалось ликование. Все-таки он ошибался, как она и думала. Оберман, Хоберман… Эти фамилии легко перепутать, как часто и бывало, но девушка все равно радовалась, что ее не подвела интуиция.

— Да, — сказала она, — у меня есть Хоберман, Лиза, сентябрь 1979 — май 1983.

— Хорошо, — сказал Ник. Он заткнул свободное ухо, чтобы не мешал шум уличного движения. — Прочитайте мне все, что у вас есть.

— Вы хотите знать ее оценки?

— Все, кроме оценок.

— Я могу сказать вам, где она жила, я могу назвать вам курсы, которые она посещала. А больше тут почти ничего и нет.

Его вовсе не интересовало, как преуспевала Лиза Хоберман в Беркли, и тем более, ему не нужен был ее адрес десятилетней давности. Оставалась однако еще одна информация, которая могла ему помочь, девятизначная отмычка к жизни каждого американского гражданина.

— Вы знаете ее номер в системе социальной безопасности? — спросил он.

— Да.

Студентка одним духом выпалила номер, и он записал его в блокнот, который вынул из бокового кармана брюк.

— Спасибо, — сказал он, — Мне это пригодится.

Ник повесил трубку, и некоторое время постоял на тротуаре, обдумывая, что же делать дальше. Он хотел получить более подробную информацию о Лизе Хоберман и знал, где ее раздобыть. Вся сложность заключалась в том, что в родном управлении ему закрыли доступ к системе универсальных вычислительных машин. Он был уверен, что его компьютерный пароль стерт, но даже если бы это было не так, он не мог позволить себе оставить свое имя в регистрационном журнале. Любой, кто сунул бы туда нос, увидел бы его данные во входном файле. Поэтому ему нужен был сообщник, сообщник, который держал бы рот на замке.

Лучше всего для этого конечно подходил Гас Моран, но Ник исчерпал все проклятия и ругательства, которые знал, пытаясь дозвониться ему, в ответ раздавались лишь телефонные гудки. Ник вышел из будки и проверил бар «Руль корабля» и ресторан «У Макса»: Гаса нигде не было.

Значит нужно было искать кого-то другого. Андруз помог ему раз, может быть, поможет и еще. Правда, детектив тогда был вовсе не в восторге от приставаний Ника, но Карран все же решил, что стоит попробовать заручиться его поддержкой.

Он нашел Андруза в баре «Десять-четыре», где тот выпивал с двумя другими приятелями, судя по всему, полицейскими, имен которых Ник не знал. Они были не из отдела расследования убийств, что обрадовало Каррана; по крайней мере, они не станут приставать к нему с расспросами, зачем ему понадобился Андруз. Хотя они наверняка прекрасно знали о злоключениях Ника.

Карран отвел Андруза в сторону, подальше от посторонних ушей.

— Сэм, — сказал он, выручи меня.

* * *

В сыскном бюро было пусто, что очень устраивало их обоих; Андруз, едва дыша, словно кот-воришка, крался по большой неприбранной комнате; он включил одну-единственную лампу.

— Я наверняка совсем с ума спятил, — пробормотал он. — Надо было уносить ноги подобру-поздорову. И уже тем более не подпускать тебя к. файлам, ведь тебе запрещено даже находиться в этой комнате. В этом долбаном здании.

— Я не забуду этого, Сэм, никогда не забуду. Я всегда отвечаю добром на добро.

— О каком добре ты говоришь, Ник? Тебе останется только устроить меня на работу мойщиком машин в ту же самую дыру, куда отправишься ты сам.

— Знаешь, ты недооцениваешь эту работу. А возможно, она даже очень хорошая. На свежем воздухе, будут встречи с интересными людьми.

— Пожалуйста, — взмолился Андруз, — заткнись Бога ради.

Он сел у дисплея компьютера и набрал свой код.

— Отлично, — прошептал Ник, глядя на экран. — Смотрите водительскую карточку, выданную Министерством транспорта на имя Лизы Хоберман.

Ник назвал на память номер Лизы Хоберман в системе социальной безопасности.

Андруз ввел информацию, и большой мозг машины замер на мгновение, точно обдумывая ответ. Затем на дисплее высветились слова: Новая информации на 1987 — Элизабет Гарнер, Калифорния, Салинас, Квиистон — Драйв, 147.

Ник чуть не вскрикнул, когда прочел фамилию, появившуюся на экране. Борясь с подступающей тошнотой и растущим ужасом, он старался держать себя в руках:

— Пожалуйста, Сэм, давай посмотрим водительскую карточку?

Андруз дал команду, и на дисплее появилась компьютерная копия водительского удостоверения Лизы Хоберман. На документе без сомнения была фотография психиатра, чья судьба так тесно переплелась с жизнью Ника.

— Послушай! — сказал Андруз. — Да это же доктор Гарнер, правда?

— Да. Пожалуйста, воспроизведи фото восьмидесятого года.

Фотография десятилетней давности, конечно, сильно отличалась от предыдущей. Бет выглядела на ней моложе и менее ухоженной: в конце концов, она ведь тогда еще не работала. Но не это поражало больше всего. Нынешняя Бет Гарнер была брюнеткой, Ник хорошо помнил ее блестящие каштановые волосы. А со студенческого снимка на него смотрела блондинка с точно такими же длинными, золотистыми прядями, как у Кэтрин Трэмелл, Ник смог их разглядеть даже на блеклой копии фото с водительского удостоверения.

Глава восемнадцатая

Когда Бет Гарнер вернулась в тот вечер домой, она, казалось, не удивилась, обнаружив, что Ник сидит в ее погруженной в полумрак гостиной. Она словно предчувствовала, что он дожидается ее. Ник не стал извиняться за вторжение.

— Тебе не следовало оставлять дверь открытой. Мало ли кто может зайти.

— А я и не оставляла, — сухо сказала Бет. — Что-то случилось с замком. — Она включила свет. — Зачем ты пришел, Ник? Я очень устала.

— Расскажи мне о Кэтрин.

Она пристально посмотрела на него и пожала плечами.

— Я же говорила тебе, правда? А что она тебе такого сказала?

— Что она мне сказала, Бет? Давай все-таки послушаем тебя, я хочу то же самое услышать с твоих слов.

— Я переспала с ней раз в университете, — быстро проговорила Бет. — Как психиатр она не видела ничего постыдного в гомосексуальном поведении, оно не казалось ей отклонением от нормы. Но гетеросексуальность нуждалась, по ее мнению, в оправдании. — Я была тогда еще ребенком. Я искала свое. Это произошло лишь однажды.

— Лишь однажды? Ты переспала с ней один раз и больше никогда не видела ее. Так?

Бет Гарнер помедлила.

— Нет…нет, все было не так просто. Она… зациклилась на мне. Она стала делать такую же прическу, как я. Носить такую же одежду. Она везде ходила за мной. Надоедала мне. Преследовала меня. Я боялась ее.

Это пугало меня тогда. Это пугает меня и сейчас. Она опасная женщина. Ник, ты должен понимать это.

Ник кивнул. Его поразило то, что он слушал зеркальные подобия одной и той же истории. И Бет Гарнер, и Кэтрин Трэмелл одинаково относилась к тому, что произошло между ними, описывали случившееся одними и теми же словами. Вопрос состоял в том, кто же был жертвой и кто мучителем.

Она это рассказала тебе, да? — спросила Бэт.

— Нет, не совсем. Она сказала мне, что все дело было в тебе.

— Во мне!

— Ты носила ту же самую одежду, что и она. Ты выкрасила волосы в светлый цвет.

— Я действительно покрасила волосы, — возразила Бэт. — Но это не имело никакого отношения к ней. Какое-то время я даже ходила рыжей. Я же сказала тебе, я была молода, я искала свое.

— Ты знала Ноа Гоулдстайна?

— Он преподавал у нас два года, — сказала Бет. Ник неожиданно вспылил.

— Ты видела все донесения по этому делу, Бет! Фил Уокер посылал тебе копии всех материалов. Ты многое знала о Кэтрин Трэмелл и ни разу не сказала ни слова. Как ты объяснишь это, черт побери?

— Что я могла сказать? — возразила Бэт. — Что я могла сделать? Пойти к вам, узколобым полицейским, и сказать: «Послушайте, я не лесбиянка, но так случилось, что я однажды переспала с вашей подозреваемой десять лет назад». — Она отвернулась, скрестив руки на груди, будто хотела согреть и успокоить сама себя. В уголках ее глаз блестели слезы. — Это кажется безумием, кажется притворством, особенно, если учесть, что я психиатр, но я стеснялась сказать правду. Это был единственный случай в моей жизни, когда я переспала с женщиной.

— Ты думаешь, мы были бы шокированы? Подумай, бога ради, Бэт, ведь мы же полицейские.

— Да, правильно, полицейские. И ты прекрасно знаешь, что скоро слухи поползли бы по всему проклятому управлению. Шуточки, хихиканье в раздевалке. — Она судорожно вздохнула, стараясь успокоиться. — Впрочем, это неважно.

— Что же важно тогда?

— Важно, Ник, то, чтобы ты остерегался ее. Она действительно больна, ты знаешь? Разве ты не видишь, что происходит? — Она смотрела на него умоляющими глазами, упрашивая его понять ее и поверить ей. — Я не знаю, может быть, она задумала отомстить мне, но она все спланировала заранее. Она знает, что я училась в Беркли. Она знает, что я была знакома с Ноа Гоулдстайном. Она выдумывает эту историю обо мне. Она пытается подвести тебя к мысли, что я, как одерживая, преследую ее. Она пытается подсунуть тебе меня, накинуть на меня удавку и сказать: «Вот врачпсихиатр, которая убила Джонни Боза».

— Она не подсовывала мне тебя, — возмущенно сказал Ник. — Она и понятия не имеет, кто ты такая. Она говорила мне о Лизе Хоберман. А не о Бет Гарнер.

— Неужели ты так наивен, — возразила Бэт. — Она знала, что ты выяснишь, кто такая Лиза Хоберман. Ты ведь полицейский, в конце концов, отличный полицейский. Как она рассказала тебе обо мне. Дай-ка угадаю. Она обмолвилась о нашей связи случайно, как бы невзначай? — Бет улыбнулась, но губы ее как-то жалко скривились. — Она сказала тебе об этом в постели, Ник? Да, должно быть, так оно и было. И я бы так сделала.

Ник отвернулся от Бет, вспоминая, как Кэтрин с содроганием рассказывала свою кошмарную историю о преследовавшей ее Лизе Хоберман.

— Почему ты изменила фамилию, Бэт?

— Я вышла замуж. Он звал меня Бэт.

— Вышла замуж? Я не знал, что ты была замужем.

— А какое тебе было до этого дело, — вспылила она. Затем она пожала плечами, подумав, что Нику, возможно, и так все известно. Она не стыдилась того, что была замужем и развелась. — Я познакомилась с мужем, когда он был студентом медицинского института. Мы оба учились и жили неподалеку от бесплатной клиники в Салинасе, где он к тому же работал. Наш брак был недолгим.

— Сколько же он продлился?

— Совсем мало. Ник, неужели ты думаешь, что я что я могла убить человека? Я даже никогда не видела Джонни Боза. Никогда не слышала о нем.

Голова у Ника кружилась. Он больше не знал, кому и чему теперь можно верить. Он повернулся, собираясь уйти.

— А как же Нилсен? — крикнула Бет ему вдогонку. — Какой же мне был смысл убивать Нилсена? Тут что-то не сходится. Ник, подумай об этом.

Ник думал. Он просто не говорил об этом, во всяком случае, с ней… Он потрогал пальцем сломанный язычок замка.

— Послушай, тебе нужно починить дверь. Кругом полно нехороших людей.

— Ты прав, — горячо согласилась Бет. Она протянула к нему руки, будто хотела уберечь его от какого-то сатанинского зла, дьявольской силы, которую она одна могла прогнать с помощью заветного талисмана. — Она коварна. Она чертовски изобретательна. Будь осторожен, Ник.

Ник кивнул, будто бы соглашаясь с ней. Но он никогда никого и ничего не боялся, тем более женщин. Теперь было поздно начинать.

* * *

Он не проявлял никакой осторожности, когда вошел в темный подъезд здания, где располагалась его квартира, и не мешкая, устало поднялся по тускло освещенной лестнице к своей двери. Ник доставало ключ из кармана, как вдруг кто-то положил руку ему на плечо. Он подпрыгнул, будто ошпаренный.

— Господи Иисусе.

Из полумрака появилась Кэтрин Трэмелл, она смеялась над ним.

— Я напугала тебя? — спросила она, глаза ее искрились весельем. Она отлично знала, что нагнала на него страх, и это, казалось, доставляло ей удовольствие так же, как раньше на берегу, когда она напала на него.

— Никогда не подкрадывайся к мужчине, если знаешь, что он вооружен, — сказал Ник. — Так происходят несчастные случаи.

— Но я же знаю, что ты не вооружен, — проговорила она. — Ты должен был отдать оружие, когда уходил в отпуск.

Конечно, она была права. Он потрогал место под левой рукой, где обычно носил револьвер тридцать восьмого калибра. Он свыкся с ним за все эти годы. И теперь чувствовал себя раздетым.

— Я так и думала, что застану тебя врасплох, — проговорила она. У нее был бодрый, чуть ли не радостный голос. Потом она поняла, что он чем-то обеспокоен, чем-то более серьезным, чем ее неожиданное появление. — Что случилось, Ник?

— Я нашел Лизу Хоберман, — сказал он.

— Правда? И что она делает?

— Ты хочешь знать, чем занимается твоя институтская подружка, только и всего?

Она недоверчиво посмотрела на него.

— Ты что, не хочешь сказать мне, что она делает? Я думала, мы больше не играем в игры.

Ник отпер дверь в свою квартиру, но не вошел в нее, а стоял в проеме, загораживая вход.

— Я тоже так думал. Я полагал, игры остались в прошлом.

— Но так оно и есть, — упорствовала Кэтрин.

— Тогда почему я услышал историю, вовсе не совпадающую с твоей? Она сказала мне, что все было наоборот, что это ты гонялась за ней, как одержимая. Она вспомнила, что ты даже стала носить такую же прическу, как у нее.

Кэтрин медленно улыбнулась.

— И ты ей поверил? Твоя доверчивость поражает меня, Ник, правда. Я была тогда жертвой. Мне пришлось обратиться в полицию студенческого городка и заявить на нее.

— Неужели ты это сделала? Ник все еще сомневался.

— Да. А ты так и не избавился от своих подозрений в том, что я убиваю людей, не так ли?

Ник не думал, что она убивает людей. Он не хотел думать, что она способна на это.

— Нет, — решительно сказал он.

— Лжец, — презрительно сказала Кэтрин, повернулась на каблуках и стала спускаться по мрачным ступеням с вызывающим апломбом и самонадеянностью знаменитой манекенщицы.

Глава девятнадцатая

«Одно из главных преимуществ того, что меня отправили в отпуск, — думал Ник, стоя в пробке перед мостом через залив, — заключается в том, что я наконец обрел свободу». Обычно они с Гасом вели с полдюжины дел одновременно, с трудом запоминая и сопоставляя детали каждого из них. Теперь, находясь в отпуске по причине неладов с психикой, Ник мог посвятить себя одному-единственному расследованию, задаче, которая интересовала его больше всего: распутыванию хитросплетений жизни Кэтрин Трэмелл. Ник уже потерял интерес к убийству Джонни Боза. Он хотел теперь разгадать Кэтрин, отделить правду от лжи, факты от вымысла.

Он успел уже сгонять этим утром через мост в Беркли; остановив машину на улице Банкрофта, он прошел в студенческий городок. Перед массивным зданием библиотеки «Доу Мемориал Лайбрэри» он встретил полицейского, у которого спросил, где находится служба безопасности университета; тот сказал, что Нику нужно заглянуть на первый этаж Колтон-Холл.

За столом сидел мужчина в годах, который прежде работал в управлении полиции Олбани. Он бы все утро мучил Ника рассказами о славных днях своей незабвенной службы, если бы Карран не сумел заставить его проникнуться безотлагательностью своего дела. Карран говорил с пожилым служакой доверительно, как полицейский с полицейским, собратом по профессии.

— Я должен привезти эту бумагу в Сан-Франциско, — сказал он. — Иначе лейтенант снимет с меня шкуру. Вы ведь знаете, мы люди военные.

Полицейский крякнул.

— Конечно, когда я служил, и у нас хватало неприятностей.

— Представляю себе.

Полицейский отвел его в архив университетской службы безопасности. Он был от пола до потолка набит старыми папками — по одной на каждое происшествие, зарегистрированное в наши дни в Беркли, в университете штата Калифорния. Среди донесений о детских драках и пивных баталиях, которые попадались под руку, были и свидетельства о более серьезных правонарушениях.

— Чем вы сказали, занимаетесь? — спросил университетский полицейский.

— Расследованием убийства, — ответил Ник.

— Я встречал ваших ребят, они больно много о себе думают. А вы не из этих зазнаек?

— Нет, — сказал Ник.

— Рад это слышать. — Полицейский остановился у одного из ящиков с документами и достал папку. — Вот оно, — сказал он, глядя на пожелтевшее дело.

— Похоже, тут оно и было.

— То есть как это было?

— Здесь лежало донесение о Лизе Хоберман — январь, 1980. Но его нет. Оно отсутствует.

— Отсутствует? Почему? Разве это библиотека?

Университетский полицейский неодобрительно посмотрел на Ника, будто начинал подозревать, что он все-таки из тех заносчивых парней, что больно много о себе думают.

— Успокойтесь, мистер.

— Кто его взял?

— Один из ваших ребят. Парень по имени Нилсен. Ник вырвал бумагу из рук полицейского чиновника и прочитал единственную строчку: Представлено во временное пользование детективу М. Нилсену из полицейского управления Сан — Франциско. Служба «Внутренних дел». 11/19/90.

— Знаете этого чудака? — спросил университетский полицейский.

— Да, — медленно ответил Ник. — Я знаю его.

— Тогда передайте ему, чтобы вернул. Он и так держит бумагу целый год.

— Да, — сказал Ник. — Обязательно передам.

* * *

Голова Каррана шла кругом, и нужно было, чтобы ему как следует прочистил мозги лекарь по имени Гас Моран. Он позвонил своему партнеру по телефону из Беркли, и они договорились встретиться на той стороне залива, которая принадлежала Сан-Франциско. Им нужно было подыскать для встречи подходящее местечко, вдали от чужих глаз, и они выбрали утопающий в тумане пирс, который находился южнее рынка и набережной. Полицейские шагали по длинной заброшенной пристани, снова и снова перебирая факты.

— Хорошо, Нилсен завладел донесением на нее, ну и что? Ты же не знаешь, что было в нем, черт побери, — проговорил Гас.

— Кэтрин сказала мне, что было в нем.

— Если она говорила правду, — предостерег Гас.

— Разве ты не понимаешь, Гас? Если Бет убила Джонни Боза, чтобы подставить Кэтрин, она конечно же не хотела, чтобы кто-нибудь докопался до этой истории в Беркли, даже если она произошла много лет назад. Но Нилсен узнал о ней. И это, несомненно, давало Бет повод для убийства.

— Да, — сказал Гае, точно был его оппонентом, — но откуда Нилсен узнал об этом, дьявол его возьми?

Конечно, если Кэтрин и впрямь заявляла на Бет в полицию.

— Он работал во «Внутренних делах». Он, возможно, расколол Бет.

Гас немного подумал. Что-то тут явно не сходилось.

— Но тогда она должна быть предельно свихнутой бабой. А Бет Гарнер вовсе не из тех, кто водит дружбу с убийцами. Это твоя подружка очень хорошо себя чувствует в их компании.

— Она писательница, — заступился за нее Ник. — Это часть ее работы. Она исследует характеры.

— С этим слабым доводом я могу согласиться, а могу и нет, — сказал Гас. — Я еще не решил. Несомненно, нам сильно облегчило бы жизнь, если бы мы все-таки выяснили, что произошло тогда в Беркли. Должен же быть кто-нибудь, кому известно об этой бабской драчке.

— Но я же и так знаю, что там случилось, — упорствовал Ник. — Кэтрин рассказала мне. А все, что она говорила, проверялось.

— Да что стоят твои проверки, у тебя в голове один щебет любовный.

— Ничего подобного.

— Неужели ты вообразил, что когда все закончится, вы будете трахаться как кролики, разводить нечесаных паршивцев и счастливо жить? Ох, дружище! Пожалуйста, не морочь голову старику Гасу такими бреднями.

Ник именно так и вообразил, но он не мог признаться в этом Гасу.

— Я не знаю, что и думать, черт побери, — тихо сказал он.

— Ладно, — сказал Гас. — Значит, есть надежда, что ты еще не совсем чокнулся.

— Послушай, — сказал Ник, — должен же быть способ докопаться до истины. Как ты сказал, кто-то же должен помнить об этой бабской драчке.

— Что ж, пожалуй, нам придется по примеру твоей подружки провести небольшое исследование. Я хочу узнать подноготную этой дамочки, найти очевидцев, которые помогут заполнить кое-какие пробелы.

— Как ты собираешься это сделать?

— Разве ты забыл, что твой напарник — бывалый опытный полицейский? Нам с тобой повезло, как ты думаешь?

— Ты займешься ею. А я займусь Бет, — улыбнулся Ник.

— Большая ошибка.

— Может быть, но есть кое-какие факты из жизни Бет, которые требуют проверки.

— Держу пари, что я прав, а ты ошибаешься, — уверенно сказал Гас.

— По рукам. Гас кивнул.

— Я буду ждать тебя здесь, на старом пирсе через сутки. Ты убедишься, сынок, ты убедишься, что твоему старому приятелю еще рано на пенсию.

* * *

Ник поднимался к себе по лестнице, размышляя, кто или что скрывается в полумраке подъезда. Там никого не было, но еще на лестнице он услышал музыку — казалось, она доносилась из его квартиры. Он остановился у входа и прислушался. Музыка лилась из его комнаты. Он осторожно просунул голову в дверь и заглянул внутрь.

Кэтрин стояла у окна. На ней были черные джинсы и ее любимая черная кожаная мотоциклетная куртка, застегнутая на молнию почти до самого горла.

— Просто места не могла себе найти без тебя, — сказал она. — Я соскучилась.

— Я не так уж долго отсутствовал, чтобы ты успела соскучиться, — проворчал он.

— А ты скучал без меня?

— Нет.

Она недовольно сложила губки.

— Иди сюда и скажи мне «нет».

Он подошел к ней и прямо посмотрел ей в глаза.

— Нет, — сказал он. — Я не скучал без тебя.

Очень медленно она начала расстегивать мотоциклетную куртку. Когда молния опустилась, стало ясно, что под толстой кожей ничего не было.

— Я их видел раньше.

— Но ты мог больше не увидеть их. Моя книга подходит к концу. И детектив почти мертв.

— Правда? У него хотя бы есть время выкурить последнюю сигарету?

Она притянула его к себе.

— Потом, — хрипло сказала она.

Они упали на пол в его гостиной и жадно кинулись в объятья друг к другу. Страстное желание обожгло их, словно расплавленный металл.

Когда все было кончено, он пошарил у себя в брюках, вытащил из помятой пачки сигарету, зажег ее, набрал полные легкие дыма и дал покурить Кэтрин.

— Я должен провести завтра кое-какую исследовательскую работу, — сказал он.

— Я мастер по исследованиям. Я помогу тебе.

Он снова отобрал у нее свою сигарету и затянулся.

— Нет, спасибо.

— А что ты ищешь?

— Новый конец для твоей книги. Кэтрин улыбнулась.

— Правда? Какой же ты придумал ход?

— Разница в том, что детектив не погибает. Он остается с порочной женщиной.

— И что же с ним происходит?

— Счастливый конец.

— Ненавижу счастливые концы.

— Я так и думал. А ты все-таки попробуй.

Она вырвала сигарету у него изо рта и пустила клубы дыма.

— Хорошо, проверь его на мне.

— Он и порочная девица трахаются как кролики, разводят нечесаных паршивцев и весело живут-поживают.

Кэтрин подумала.

— Это не найдет сбыта, — сказала она наконец.

— Почему?

— Потому что кто-то должен умереть.

— Почему?

— Потому что кто-то всегда умирает, — проговорила она.

Глава двадцатая

Салинас — занюханный городишко, отстоящий недалеко от побережья, находится в одном округе с живописным Монтереем, но разительно отличается от своих богатых прибрежных соседей. Салинас живет на доходы от овощных ферм, которые окружают его, и от заводов пищевых продукте, расположенных в промышленной части города. На востоке чадит фабрика приправ Макормика, отравляя воздух ядовитыми запахами; на улицах города толкутся кочующие сельскохозяйственные рабочие, надеющиеся получить место.

Ник подумал, что только в Салинасе он сможет отыскать след прошлого Бет Гарнер. Она сказала, что жила там с мужем и что он работал в городской клинике. Может быть, ее бывшему мужу было известно что-то, а если так, Ник был решительно настроен вытянуть из него все.

В бесплатной клинике лечились в основном кочующие сельскохозяйственные рабочие. Ник нашел ее на краю города; к ней прилегали поля и железная дорога.

В пункте первой помощи хватало пациентов, ожидающих приема у врача, но Ник не собирался становиться в длинную очередь. Он подошел прямо к столику, где дежурили медицинские сестры. Там сидели две девушки, которым на вид было около тридцати. Они разбирали какие-то бумаги.

— Привет, — сказал Ник одной из них. — Мне нужен доктор Гарнер. Вы не подскажете мне, где его найти?

— У нас не работает доктор Гарнер, сэр.

— Разве?

— Он работал. Несколько лет назад, когда я только пришла сюда. Доктор Джозеф Гарнер.

— Его я и ищу, — сказал Ник.

— Я понимаю, но боюсь, его больше нет с нами.

— Вы знаете, где он теперь?

— Нет, вы не поняли. Его нет больше с нами. Его вообще нет. Он умер.

— Умер? Как умер? Медсестра помедлила.

— Он был застрелен. Больше я ничего не знаю.

* * *

Ник нашел одного из помощников шерифа Салинаса, тот стоял перед зданием полиции и поливал из шланга белого «шеви блейзера». Это была не полицейская, а личная машина; видно, парень располагал уймой времени — он мыл ее и разговаривал с коллегой из большого города.

— Доктор Гарнер… Пренеприятная история. У нас довольно спокойный городишко. Кочующие сельскохозяйственные рабочие особых хлопот не доставляют. Они знают, что, если попадут в какую-нибудь переделку, то их тут же выдворят отсюда.

Вода барабанила по боковой двери большой машины.

— Так что же Гарнер? Что с ним произошло?

— Я же сказал, странное дело. Он шел домой с работы. Они с женой жили в паре кварталов от клиники. Кто-то проехал мимо и выстрелил в него.

— Проехал мимо? — переспросил Ник. — Это что — Окленд?

— Нет. Я же сказал, что это довольно странный случай.

— Из какого оружия стреляли?

— Из револьвера тридцать восьмого калибра. Преступника не нашли.

Он направил шланг на шины, сильная струя воды смывала грязь с колпаков ступиц.

— Были какие-нибудь подозреваемые?

— Нет. Никаких подозреваемых, никакого повода для убийства. Дело осталось нераскрытым.

— А его жена никогда не подозревалась? Помощник шерифа убрал воду и с любопытством взглянул на Ника.

— Знаете, сюда приезжал еще один ваш парень из Фриско[8].

Это было около года назад. Он задал мне такой же вопрос. Хотелось бы знать, в чем тут все-таки дело?

— Обычная работа, — сказал Ник, они оба знали, что на языке полицейских это означает: «Не суй нос не в свои дела».

— Да он так и сказал — обычная работа. Вы оба одного и того же мнения.

— Вы не помните его имени?

Помощник шерифа подумал некоторое время, потом покачал головой.

— Нет, не помню.

— А если бы я назвал его, вы бы узнали?

— Возможно.

Он снова включил шланг, сосредоточившись теперь на задних шинах.

— Нилсен?

— Он самый.

— Так она когда-нибудь подозревалась?

— Нет, — покачал головой полицейский. — Был какойто слушок. Но дальше этого дело не пошло.

— Какой слушок? — на отставал Ник.

— Да о какой-то подружке.

— У него была подружка?

— Нет. У нее. Но я же говорю, дальше этого дело не пошло.

Он выключил шланг и начал свертывать его. «Шеви» сиял, с него стекала вода.

— Спасибо, — сказал Ник.

— Надеюсь, я помог.

— Помогли, — сказал Ник. — Помогли.

* * *

В доме Кэтрин в Стинсон-Бич слышался непривычный звук. Звук, такой же размеренный и ритмичный, как шум прибоя. Это давал о себе знать лазерный принтер ее компьютера, из которого выскакивали готовые страницы новой книги.

Машина работала так тихо, что Ник узнал о ее существовании только тогда, когда оказался в соседней комнате. Кэтрин не появлялась, но кто-то взял с подноса первую стопку напечатанных страниц. Он взял титульный лист. Там была надпись: «СТРЕЛОК». Кэтрин Вулф.

— Тебе нравится название? — Кэтрин стояла в дверном проеме.

— Очень захватывающе, — сказал он.

— Все кончено. Я написала книгу. Он перебрал страницы.

— И каков же финал?

— Я же сказала тебе. Она убивает его. — Кэтрин примяла сигарету. — До свидания, Ник.

— До свидания?

— Я закончила книгу. — Ник, казалось, не придал значения ее словам. Он не трогался с места. — Ты слышал, что я сказала?

Ник, видимо, не слышал. Он смотрел на нее, желая найти на ее лице какой-нибудь знак, какой-нибудь символ надежды на примирение.

— Мой герой мертв, Ник. Это означает — до свидания. Она отвернулась от него к террасе.

— Чего ты хочешь, Ник, цветов? Я пришлю тебе копию книги с афтографом. Тебя устраивает?

— Ты что? Шутишь? — Он готов был улыбнуться, уверенный, что, наконец, разгадал ее. — Ты снова взялась за свои игры?

— Игры кончены, — твердо сказала она. — Ты был прав. Это было секс-чудо века, Стрелок.

— О чем ты говоришь, черт побери? Из дальних комнат кто-то крикнул:

— Кэтрин?

Это был немолодой голос, зов старой женщины.

— Я сейчас приду, Хейэл, — ответила Кэтрин. — Пока, Ник, — спокойно сказала она.

— Но…

— Никаких «но», — проговорила Кэтрин.

В ее голосе было что-то такое, отчего он понял, что она впервые говорит абсолютно всерьез.

* * *

Ник появился на пирсе раньше Гаса. Он сидел в «мустанге» и курил. Гас подъехал к нему сбоку, стал рядом и нажал на клаксон. Он наклонился и открыл дверцу большой старой машины напротив пустого сиденья.

— Садись, — крикнул он Нику.

Карран залез в машину, взглянул на лицо напарника и понял, что тот раскопал что-то важное, что-то значительное. Гас был явно взволнован.

Я раздобыл много интересного для тебя, сынок. Я обзванивал людей, которые жили в общежитии вместе с Трэмелл. Поехал в Беркли и достал его ежегодник, приложение к нему со списком бывших студентов, все. Они очень помогли мне, эти ребята из Беркли.

— Грандиозно, — кисло сказал Ник. — И что же дальше? Не тяни, Гас.

— Не торопи меня, сынок. Ну вот, слухами земля полнится, и сегодня утром звонит мне женщина, которая жила с Кэтрин Трэмелл в одной комнате, когда только поступила учиться.

— Она сама позвонила тебе?

— Вот именно. Ее зовут Мери Бет Ламберт. Я проверил по ежегоднику, все сходится. Так вот, эта Мери Ламберт говорит, что знает все о Кэтрин Трэмелл и Лизе Ходерман. Но твоя подружка, скажу я тебе, всегда умела наводить страх на людей. Ведь столько времени прошло, а Мери Ламберт заявляет, что не станет беседовать о Кэтрин по телефону. Настаивает на том, чтобы мы встретились с ней наедине, мало за кого я себя выдаю. Она осела в Окленде, я навещу ее на Работе в ее кабинете на Пилл-Хилл. Она сказала, так будет лучше. Мы увидимся не в начале дня, а когда ее коллеги разойдутся по домам. Она так и сказала: «разойдутся». — Гас завел двигатель. — Ну что, ты не против сгонять в Окленд, сынок?

Ник лишь пожал плечами. Если Кэтрин действительно выбросила его из своей жизни., если он действительно служил для нее лишь объектом исследования, у него вообще не было настроения что-то делать.

— Знаешь, ты погано выглядишь, сынок, — сказал Гас. — Не переживай, что старик Гас обогнал тебя. Я ведь должен был отличиться напоследок. Дай и своему старому приятелю покупаться в лучиках славы. Ты из-за этого такой скучный?

— Нет не из-за этого, Гас, — мягко сказал Ник.

— Хорошо, — Гас влился в поток других машин, направляющихся через залив и далее на восток. Он все никак не мог уняться и похвалялся без умолку своими открытиями. — Я не только нашел соседку Кэтрин Трэмелл по общежитию. Ты знал, что у Бет Гарнер частная практика? У них с еще одним врачом контора на Ван-Несс. И ты догадайся-ка, кто самый прославленный пациент ее коллеги-психиатра? Или скорее, кто был самым прославленным пациентом ее коллеги-психиатра? Долбаный Джонни Боз. — Гас возбужденно говорил и усиленно работал рулем. — Кэтрин Трэмслл знает это и думает, что ей удастся изобразить дело так, будто Бет та самая психопатка с ломиком для льда. Ты проиграл, сынок, проиграл!

Гас взглянул на Ника, ожидая, что тот взъерепенится и скажет ему пару ласковых в ответ. Но тот сидел как чурбан с каменным выражением лица.

На Ника было не похоже, чтобы он безропотно сдался.

— Что с тобой происходит, черт побери?

— Заткнись, Гас.

Старый полицейский пожал плечами.

— Извини старика за болтовню.

Они доехали до Окленда в молчании.

Пилл-Хилл, медицинский центр восточного района залива, находился в северной части Окленда; здесь было полно учреждений и больниц. Гас остановил «кадиллак» перед высоким зданием-башней, где располагалась какаято фирма. Полицейские вышли из машины.

— А ты-то куда собрался, черт побери?

— Я иду с тобой.

— Нет-нет. Ты в отпуске, сынок. Это много времени не займет. Я скоро вернусь.

— Хорошо, ты мне скажешь хотя бы, куда идешь?

— Комната 405, сынок. Ты подожди в машине, пока я не приду. Потом мы пойдем куда-нибудь пропустить стаканчик, и я расскажу тебе всю— историю.

Ник немного помедлил.

— Хорошо.

Карран сел обратно в машину, а Гас направился к башне.

Здание казалось пустынным, но парадный вход был открыт, как и двери лифта в холле. Гас вошел и нажал кнопку четвертого этажа. Кабина поднялась на второй этаж и остановилась, двери открылись. Гас снова нажал кнопку и тихо выругался. Лифт поднялся и остановился на третьем этаже. Двери распахнулись, перед ним был пустой коридор.

— Вот черт!

Гас ненавидел технику. Двери опять закрылись, и лифт снова подвинулся вверх.

Створка лифта раздвинулась на четвертом этаже, и Гас вышел в темный коридор. Он не ожидал, что там кто-то есть, и лишь успел заметить, как мелькнули длинные золотистые волосы и блеснул сталью ломик для льда. В следующее мгновение он вонзился ему в горло.

Ник сидел в машине, устало сгорбившись на переднем сиденье, как вдруг словно что-то ударило ему в голову. Он вспомнил, что Гас сказал, будто соседка Кэтрин по общежитию в первый год их обучения в Беркли сама позвонила ему. Чего ради? Скорее всего кто-то позвонил Гасу, чтобы заманить его в ловушку — вот в чем дело!

Ник выскочил из машины и бросился к зданию. Он вбежал, перескакивая через ступеньки, на четвертый этаж и кинулся через стальную пожарную дверь к лифту.

Гас лежал между его распахнутыми створками, кровь стекала у него более чем из десятка ран на шее, под подбородком, на щеках и на лице. Двери лифта было закрылись, ударившись о кровоточащее тело Гаса, и открылись опять.

— Гас! — воскликнул Ник. Он упал на колени перед своим поверженным другом и пытался руками остановить кровь. Теплая липкая жидкость струями сбегала с его пальцев.

Глаза Гаса стекленели, жизнь уходила из него с каждой секундой. Смерть клокотала у него в горле.

— Гас, Гас, — простонал Ник. — Не надо, пожалуйста! Гас вздрогнул и замер. Ник весь измазался в крови.

Он вырвал револьвер с пояса Гаса. Лифт не трогался с места, а на лестнице Ник никого не встретил. Значит, убийца оставался еще здесь, на этаже.

Послышался шорох, Ник обернулся — перед ним стояла именно та, кого он больше всего ожидал увидеть.

— Стой! — крикнул он, по-военному вскинув оружие. Дуло револьвера смотрело прямо в грудь Бет Гарнер.

Она побледнела и отшатнулась от него, ее руки метались в карманах плаща.

— Что ты делаешь здесь?

— Подними руки!

— Где Гас? Я нашла записку на машине, там было сказано, что он ждет меня здесь. Где он?

Она держала что-то в правом кармане плаща.

— Подними свои чертовы руки! — крикнул Ник. — Не двигайся!

— Ник, пожалуйста… Она приблизилась на шаг.

— Не двигайся! Не двигайся! — Он поднял револьвер. — Я знаю о твоем муже.

Бет, казалось, побледнела еще больше.

— О моем муже?

— Я знаю, что тебе нравились девушки. Тебе попрежнему нравятся девушки, Бет?

— Что?

Она как-то странно, обреченно, понимающе улыбнулась и сделала еще шаг к нему.

— Вынь руки из карманов!

— Что с тобой?

Она кинулась к нему, на ходу вынимая из кармана руку.

Ник выстрелил, грохот удара взорвал тишину коридора. Пуля попала ей в грудь, отбросив ее назад, на пол.

Какое-то время Ник не опускал револьвер, нацеленный на нее. Бет пока была жива… чуть жива. Потом он стал на колено и вынул ее правую руку из кармана плаща. В крепко сжатом кулаке лежали ключи. Оружия не было.

Бет прошептала что-то так слабо и еле слышно, что ему пришлось наклониться и приблизить ухо к ее губам.

— Я любила тебя, — тихо проговорила она перед смертью.

* * *

— Почему ты подумал, что у нее было оружие?

Над Ником Карраном стоял растерянный, обеспокоенный Фил Уокер. Гас Моран умер. Бет Гарнер мертва, а Ник Карран, казалось, превратился в зомби. Вокруг него суетилась оперативная группа — команда коронера, парни из Внутренних дел, полицейские, но Ник едва обращал внимание на толкотню вокруг.

— Что делала здесь Бет, черт побери? Что здесь делал Гас? — Фил Уокер безнадежно искал ответы на свои вопросы, но разговаривать с Ником было все равно, что обращаться к стене. — Что ты сам делал здесь, дьявол тебя возьми?

Сэм Андруз постучал Уокеру по плечу.

— Тут кое-что нашли, лейтенант.

— Что?

В руках, одетых в перчатки, полицейский из судебной команды держал плащ.

— Обнаружили на лестничной клетке, на пятом этаже. На нем были свежие пятна крови, в кармане лежал ломик для льда и парик.

— Ломик для льда?

Оперативник вытащил ломик из кармана.

— Да, — сказал он. — И вот, посмотрите.

Он вывернул плащ наизнанку. На подкладке были простеганы буквы: ПУСФ[9].

* * *

Больше в Окленде делать было нечего, и полицейские направились через залив в Сан-Франциско, где в районе Приморья жила Бет Гарнер. Они заполнили дом, промчавшись к квартире Бет, точно солдаты морской пехоты, с боя берущие берег. Ник плелся вслед за ними, вспоминая слова, которые когда-то сказал ему Гас. Хрипловатый голос старого полицейского ясно раздавался У него в ушах, точно тот стоял рядом:

— Никогда не доводи до того, чтобы тебя прикончили, Ник. У тебя не останется никаких тайн.

— Лейтенант, — позвал Андруз. — Мы нашли оружие. Револьвер тридцать восьмого калибра. В шкафу, за книгами.

— Тут кое-что еще.

— Что?

— Фотографии, — сказал Андруз. — Фотографии Кэтрин Трэмелл.

Это, казалось, заинтересовало Ника. Он проследовал с Уокером в спальню. Верхняя полка серванта Бет, казалось, была посвящена Кэтрин Трэмелл. Там стояли экземпляры ее книг и много ее фотографий. Кэтрин в колледже, Кэтрин смотрит бокс, Кэтрин с Джонни Бозом, Кэтрин с Рокси.

Уокер повернулся к Нику.

— Вот, пожалуй, в чем дело.

* * *

Поздно ночью группа Уокера собралась в сыскном бюро, все были возбуждены. Толкотт приказал, чтобы дело поскорее закрыли и к утру преподнесли ему на блюдечке с голубой каемочкой. Толкотт не хотел никаких неясностей; он сказал, что хочет выступить на пресс-конференции перед журналистами.

Плаш и светлый парик лежали на столе.

— Это ее размер. Здесь кровь Гаса, — проговорил Андруз.

— Должно быть, она услышала, что ты идешь, — сказал Уокер Нику, и выбросила улики.

Андруз прочел свои записи.

— Никакой комнаты под номером 405 в башне не было. Соседка Кэтрин по общежитию в первый год их учебы умерла. Она скончалась от лейкемии два года назад. У нас есть факс ее свидетельства о смерти.

— Что-нибудь еще?

— Да, — сказал Андруз. — Это важно. Баллистическая экспертиза показала, что из револьвера тридцать восьмого калибра, который мы нашли в доме Бет Гарнер, был убит Нилсен. Оружие не зарегистрировано. Сейчас специалисты проверяют, не из него ли был застрелен муж Бет в Салинасе. Ломик для колки льда — того же образца, каким расправились с Джонни Бозом.

Ник, казалось, ничего не слышал. Он все еще пребывал в оцепенении… радуясь, в глубине души, что Кэтрин осталась в стороне.

— Есть какая-нибудь связь между ней и Бозом? Андруз кивнул.

— Да. Врач-психиатр Джонни Боза заявил, что он знакомил их на рождественском приеме в доме Боза год назад. Сказал, что они после этого очень подружились.

Уокер похлопал Ника Каррана по плечу.

— Как трудно разобраться в людях, а? Даже в тех, которых ты, кажется, прекрасно знаешь.

Это был не единственный благожелательный кивок начальства, в тот вечер Толкотт преодолел гордыню и пожал Нику руку.

— Поздравляю, Карран, — сказал он сквозь зубы.

Глава двадцать первая

Несмотря на то, что Толкотт хотел провести тщательно подготовленную конференцию на следующее утро, слухи о новой волне убийств просочились к журналистам. Сообщения о трагедии в Окленде прозвучали в ночных выпусках круглосуточной службы новостей, которые слушали только изнывающие от бессонницы страдальцы, совы, информационные фанатики и… Кэтрин Трэмелл.

Когда Ник наконец вернулся домой, Кэтрин ждала его у двери его квартиры. Она была не накрашена. И выглядела молодой, свежей, беззащитной и встревоженной.

Ник пустыми глазами посмотрел на нее.

— Я не могу это позволить себе, — сказала она. — Не могу позволить себе беспокоиться о тебе. Не могу позволить себе любить тебя. Не могу… не могу.

Ник подошел к ней, обнял ее и прижал к себе. В глазах ее стояли слезы.

— Я не хочу этого. Пожалуйста. Я не хочу. Я теряю всех. Я не хочу потерять и тебя. Не хочу…

Ник сильнее прижал ее к себе, вошел с ней в квартиру и провел ее в спальню. Он нежно раздел ее и заботливо уложил в постель, потом наклонился и стал Целовать ее лицо, груди. Она обвила его руками за шею и привлекла к себе, прильнув к нему обнаженным телом.

Он упал на нее, слился с ней и трепетно, осторожно, чуть-чуть стал ласкать своей плотью ее лоно. Слабый лучик света упал на ее глаза, в которых блестели слезы.

Они вместе пришли к финалу, мягкие волны эротического блаженства бились в них, нарастая, порождая чудодейственную радость, скрашивая молчаливые, печальные часы ночи.

Потом они тихо лежали рядом в постели. Ник смотрел в потолок, к которому медленно струился дым от его сигареты.

Кэтрин свернулась калачиком и откатилась от него, спрятав лицо.

— Что мы делаем сейчас, Ник? Он подумал и ответил:

— Трахаемся как кролики. Разводим нечесаных паршивцев. Весело живем-поживаем.

Кэтрин еще отодвинулась от него, она лежала теперь на боку на самом краю постели, ее волосы свесились, руки почти касались пола. Лицо Кэтрин вдруг стало пустым. Она повернулась к Нику и прямо посмотрела ему в глаза.

— Я люблю тебя, — прошептала она и страстно, призывно поцеловала его.

Она толкнула его на спину, села на него, широко расставив ноги: высокие груди напряглись. Она наклонилась и поцеловала его снова, ее волосы закрыли их лица золотистым занавесом. Она осыпала его глубокими, жаркими, влажными поцелуями. Ник перевернул Кэтрин на спину и сильно, легко вошел в нее.

Он весь растворился в этом блаженном миге, повинуясь лишь зову тела. Он отдался отчаянной страсти; ему и в голову не приходило, что у него под кроватью спрятан тонкий ломик для льда со стальной рукояткой.

Примечания

1

Декоративный стиль, отличающийся яркими красками и геометрическими формами (20-30-е годы 20-го века). — Здесьидалеепримечанияпереводчика.

2

Американка мексиканского происхождения.

3

Служба надзора за эмигрантами.

4

С большой похвалой (лат).

5

Американский словарь персоналий.

6

Решает вопрос о предании кого-либо суду.

7

ХилтонКонрадНиколсон (1887-1979) — амер. предприниматель.

8

Так называют иногда Сан-Франциско.

9

Полицейское управление Сан-Франциско.

Content

Джо Истерхаус
Основной инстинкт

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Примечания