Елена Николаевна Грицак

Архангельское

Введение

Бывали ли вы в Архангельском? Ежели нет, поезжайте, а то оно превратится… не знаю во что.

А. И. Герцен

Усадьбы богатого дворянства существовали в окрестностях Москвы издавна и в немалом количестве. Те, что находились вблизи столицы, выгодно отличаясь от далеких захолустных поместий, служили не для постоянного житья и не для того, чтобы приносить доход. Раскинувшиеся на загородных просторах, скрытые от любопытных глаз чудесными садами, они тешили самолюбие хозяев и поддерживали, как говорилось в старину, честь имени. Временем расцвета подмосковных усадеб считается конец XVIII – начало XIX века. Именно тогда в них работали приглашенные из Европы мастера, а их сиятельные владельцы, соревнуясь друг с другом в роскоши, тратили целые состояния на картины, книги, статуи, фарфор, видя в том не заботу о себе, а общественный долг.

«Представив село мое зрителям в виде очаровательном, – писал в завещании граф Николай Петрович Шереметев, владелец соседнего с Архангельским поместья, – думал я, что совершил величайшее, приятное, достойное удивления и восхищения публики дело, в коем видны мое знание и вкус…». Его детище в самом деле достойно похвалы, хотя справедливости ради нужно заметить, что прославленное шереметевское Останкино по удобству расположения и красоте окрестностей все же уступает Архангельскому. Устроенное на плоской голой равнине, оно лежит чуть дальше от столицы и не имеет «своей» реки, без которой трудно представить подмосковный пейзаж.

Все дороги Архангельского ведут к Москве-реке

Нынешнее Архангельское завершается там, где некогда начиналось – на обрывистом берегу Москвы-реки. Отсюда взгляду открываются заречные дали, только отсюда создается полное впечатление об ансамбле и только здесь можно осознать его колоссальный размер. Некогда с этого места княжескую усадьбу писали крепостные художники, пытаясь охватить взглядом все сразу: дворец, парк и маленькую старую церковь – единственную постройку, уцелевшую с тех времен, когда будущий дворцовый комплекс был всего лишь хозяйственной вотчиной.

Церковь без пения, село без хозяина

То немногое, что находилось на месте великолепной княжеской усадьбы до 1537 года, вряд ли заслуживало внимания чиновников. Хозяйство было мелким, поэтому звенигородские писцы в разъезжей грамоте упомянули не его, а близлежащее село. В документе, где определялись границы поместных земель, оно называлось Уполозами: к холму, где стояла деревня, река подступала крутой излучиной, поэтому здесь часто случались оползни. По селу именовался и его первый известный ныне хозяин – московский дворянин Алексей Иванович Уполоцкий, чья родословная осталась тайной из-за небрежности старых авторов. Такой же загадкой остался и вид его владений, но об этом можно догадаться, зная, как выглядела и на ком держалась типичная вотчина XVI века. Ее население составляли сам хозяин, его крепостные и свободные слуги. Все они жили в разных частях господского двора, так или иначе имея отношение к добротному деревянному дому, погребам, конюшням, хлеву, птичнику и курным избам, где обычно селили холопов.

К хозяйским хоромам, словно желая найти защиту от нужды и врагов, тянулись крошечные (в 2–3 избы) деревеньки, населенные вольными крестьянами. Похожий облик в последние годы правления Ивана Грозного имели и Уполозы – сельцо, стоявшее на высоком берегу реки, не примечательное ничем, кроме, как говорилось в грамоте, «церкви без пения да двух дворов вотчинниковых». Сам вотчинник, представляя собой лицо не слишком важное, больше в документах не фигурировал никогда, в отличие от своего хозяйства.

Следующие сведения об Уполозах относятся к XVII веку. В ту пору государство русское, миновав Смутное время, проходило испытание голодом, слабой властью, малыми, но беспрестанными войнами, к тому же отдавая последние силы борьбе с польской шляхтой. Результатом этого стали выморочные деревни, которые продавались порой за бесценок, лишь бы сбыть с рук уже не доходное, но по-прежнему хлопотное хозяйство. Именно таким представлялось мужнино наследство вдове Любаве Уполоцкой. Деревенька была очень дешево куплена братьями Киреевскими, а вскоре перепродана и далее в течение двух десятков лет поочередно принадлежала боярам Шереметевым, Одоевским, Черкасским.

Главный фасад церкви Михаила Архангела обращен к селу и усадьбе

Последний, если верить летописцам, приобрел усадьбу уже с 6 дворами и новой каменной церковью Михаила Архангела, которая заменила ветхую деревянную заботами Якова Никитича Одоевского. Будучи постройкой значительной для своего времени и места, она дала название селу, с той поры (приблизительно с 1646 года) именовавшемуся не иначе как Архангельским. В переписной книге той поры имеется любопытная запись: «За боярином Федором Ивановичем Шереметевым вотчина, что была за Немиром и Григорием Киреевскими, село Уполозье, Архангельское тож, а в нем церковь Архангела Михаила деревянна, а у церкви во дворе поп Михайло (видимо, поповский дом); да задворных людей два двора конюхов, да деловых людей три двора и один двор пуст. Деревня Захарково, а в ней крестьян 14 дворов да два двора пусты: Парфенка Наумов и Трофим Васильев бежали безвестно в нынешнем году».

Архангельская церковь прячется за деревьями, словно стыдясь своего скромного вида

О непосредственном строителе храма сведений не имеется, но им, скорее всего, является Павел Сидорович Потехин – крепостной зодчий, незадолго до этого украсивший подобным произведением село Николо-Урюпино, коим владели Черкасские, родичи его хозяев Одоевских.

Невысокая, простая по конструкции церковь в Архангельском была лишена пышного декора, зато радовала взор прекрасными пропорциями. Ее отличала едва заметная наивность облика, характерная для провинциальной архитектуры. Еще одной оригинальной чертой послужила асимметричная композиция: одноглавый четверик в центре и такие же, четырехгранные в плане, приделы, стоявшие не на одной линии, как полагалось, а по диагонали. Необычной была и конструкция сводов, каждый из которых опирался на 2 столпа вместо привычных 4. Потехин, как известно, предпочитал богатый декор, но этот любимый им прием позволил отнести скромный храм в Архангельском к его творчеству.

По разным источникам, мастер был крепостным и Шереметевых, и Одоевских, и Черкасских. Все три семьи имели немалые богатства, состояли друг с другом в родстве и потому поочередно владели одними и теми же деревнями. Нехватка хороших мастеров в Подмосковье заставляла их пользоваться услугами одной строительной артели, которой, как говорят, в свое время покровительствовал «тот самый» князь Пожарский.

Павел Потехин, сын кузнеца Сидора из Кадниц, попал в нее после смерти отца. Сначала юноше пришлось выполнять самую простую работу: подносить кирпичи, месить известь. Освоив более сложные операции, он стал помогать советами даже опытным рабочим, заслужил авторитет и уже через несколько лет встал во главе артели. Руководимая им строительная команда насчитывала около сотни мастеров высокого класса.

Среди них были не только каменщики, но и резчики по дереву и камню, плотники, столяры, кузнецы, даже иконописцы с золотильщиками, причем каждый мог при необходимости подменить другого. Четверо ближайших помощников Потехина следили за теми работами, которые сам он контролировать не мог.

Когда Черкасский начал строить в своей нижегородской вотчине монастырь, Павел Сидорович был серьезно болен: плохо видели глаза, ныли и отказывались ходить ноги, из-за чего мастеру становилось все труднее и труднее взбираться на леса, чтобы лично наблюдать за рабочими. Вскоре, отстраненный от дел, он отправился в родные Кадницы, где жили четверо его сыновей. О том, кто была жена Потехина, когда он женился и когда умер, сведений не сохранилось. Зато сохранились великолепные творения, по которым наши современники могут судить о таланте крепостного зодчего, посвятившего жизнь каменной сказке. К сожалению, документальных свидетельств того, что храм в Архангельском строил именно Потехин, также не имеется. Однако по архитектуре он настолько близок к его произведениям, что догадка, будто крепостной мастер, работавший во всех имениях Одоевских, приложил свою руку и здесь, выглядит вполне правдоподобно.

«Подмастерье Пашка Потехин», как зодчего именовали господские писцы, выбрал для Михаила Архангела место на редкость удачное. Построенный на крутояре, невысокий храм смотрелся не просто солидно, а величаво. С берега реки прихожане видели его четкий, тяжеловатый внизу и легкий вверху силуэт, наверняка замечая, что на фоне соснового леса он выглядит особенно красиво. Перед теми, кто подходил к церкви со стороны усадьбы, открывался главный фасад, а за ним – беспредельные дали: водная гладь, луга, поля, перелески и тающие в белесой дымке холмы.

Среднюю часть храма венчала живописная пирамида из кокошников с венцом в виде луковичной главки. Световой барабан центрального купола смотрел на прихожан узкими прорезями окон и опирался на распалубку, благодаря чему небольшое здание казалось выше снаружи и просторнее внутри. Своеобразным украшением служили окна в круглых апсидах – узкие, окаймленные скромными наличниками и забранные решетками, они позволяли солнечным лучам свободно проходить в зал, где не было ни росписей, ни богатого иконостаса, которых, впрочем, нет и сейчас. Все убранство церкви до сих пор составляют чисто выбеленные стены, черно-белый плиточный пол и отнюдь не драгоценная утварь – подношения часто сменявших друга друга вотчинников.

С южной стороны Михаила Архангела находится маленькое кладбище

Вначале единственный вход в храм Михаила Архангела находился с северной стороны, там, куда подходила дорога из села. Позже здание было перестроено по канонам классицизма и, к сожалению, утратило свою оригинальную композицию. Позднейшие строители, не искушенные в архитектурном искусстве, неловко расширили окна, переложили полы, снесли тесовую кровлю, заменив ее железной. Под банальной четырехскатной крышей спрятали очаровательные кокошники – за ними якобы некому было ухаживать. Тогда же снесли маленькую звонницу над западной стеной, а вместо нее возвели колокольню, сначала деревянную, а потом каменную, трехъярусную, с часами и шпилем.

В середине XIX века, когда в архангельской церкви стали собираться не только сельчане, но и жители всей округи, владельцы усадьбы затеяли вторую, еще более значительную перестройку: увеличили крытую паперть, разобрали старинный юго-западный придел и сделали новый, более просторный, расположив его симметрично северо-восточному. В следующем столетии храм, раньше открытый всегда и для всех, отгородила от мира глинобитная ограда, украшенная в модернистском духе мелкой галькой. Перед тем прихожане подходили и подъезжали к Михаилу Архангелу, следуя через Святые ворота. Возведенные наподобие модных триумфальных арок, они находились довольно далеко и от самой церкви, и от ограды, которую можно было преодолеть только пешком, пройдя, едва ли не согнув спину, через низкую арку. По бокам глинобитного забора возвышались башни со шпилями, целиком сделанные из дерева и похожие на колокольни. Еще позже, уже в советскую пору, настоящая колокольня была разобрана, зато окна приобрели первоначальную вытянутую форму и на центральном четверике вновь появились кокошники.

С недавних пор Михаил Архангел вновь принадлежит Церкви. Вход на территорию музея-усадьбы платный, но тем, кто направляется по Святому пути на богослужение, билет не нужен. К сегодняшнему дню вблизи храма сформировалось маленькое кладбище. Среди разнородных, хотя и одинаково ухоженных могил внимание чаще привлекает надгробная плита у южной стены. Под ней покоится княжна Татьяна Николаевна Юсупова, дочь одного из последних владельцев усадьбы, умершая от тифа в 1888 году. Когда-то ее прах охранял «Ангел молитвы» работы Марка Антокольского. Когда имя скульптора стало слишком известным, статую ради сохранности перенесли в один из парковых павильонов, и хочется верить, что на этом переделки в храме закончились навсегда – служенье Богу не терпит суеты.

Дворец из брусчатого леса

При Одоевских усадьба в Архангельском ничем не выделялась среди поместий средней руки, какие русские бояре устраивали на подмосковных землях. Дом вотчинника по-прежнему находился близ церкви, прячась за частоколом, окруженный многочисленными службами. На господском дворе, кроме бревенчатого дома, стояли, вытянувшись вдоль забора, амбары и житницы, поварня, погреб, ледник. Далее нестройным рядом шли ткацкие избы, конюшня и загоны для скота, к которым примыкал маленький «огородец», а также сад в «полторы десятины» – в общем, примитивное хозяйство, очень похожее на многие другие, существовавшие тогда под Москвой. Всем этим хоромам и сараям, наспех и грубо сколоченным из бревен, пришлось потесниться, уступив часть двора оранжереям – прихоти нового владельца усадьбы, коим в конце XVII века стал Михаил Андреевич Голицын. Он получил Архангельское в приданое за своей женой, дочерью боярина Одоевского. Супруги жили в Москве и, приезжая сюда, располагались в деревянных хоромах, состоявших из 3 крошечных светлиц, соединенных столь же малыми сенями. Убранство комнат, в целом простое, отдельными деталями все же указывало на состоятельность хозяев: свинцовые переплеты на окнах, иконы в золоченых окладах, печи в желтых изразцах, дубовые столы, 4 обитых кожей стула, огромная кровать с периной и подушками в пестрядинных (грубая полосатая или пестрая ткань) или выбойчатых (ткань с набивным рисунком) наволочках.

Ни один из путей в Архангельское не минует леса

Не в пример предшественникам, Михаил Андреевич вел отчеты о своем хозяйствовании, подробно записывая все, что выращивал, собирал, продавал или покупал. Согласно документам, в его «аранжереях» зимовали лавры, фиоли, фиги, персики, померанцы, лимоны и около 200 сортов индийских трав. Летом растения перекочевывали в сад, где за ними смотрел садовый мастер Фёдор Тяжелов с 4 помощниками, получавший за то «годового жалованья 6 рублев 25 копеек». Помимо харчей (зерно и 2 фунта мяса на день) главному садовнику полагались шуба и кафтан, которые для него раз в 2 года шили усадебные мастерицы.

Можно представить, насколько резко цветники – бесполезная забава – контрастировали с остальными постройками усадьбы. Вдобавок они занимали много места, ведь каждый из них по площади превышал хозяйский дом. Известно, что в то время домашними парками увлекались только царственные особы. Возможно, боярин Голицын был первым, кто позволил этой «никчемной» моде покинуть Кремль и, в буквальном смысле слова, пышным цветом расцвести на подмосковной земле.

В 1703 году оранжереи вместе с домом и всем прочим, что числилось в усадьбе, перешли в руки другого, поначалу не столь заботливого хозяина – Дмитрия Михайловича Голицына. Сын Михаила Андреевича проворно карабкался по служебной лестнице и, словно забыв про свою подмосковную вотчину, едва не погубил то, что с такой любовью создавал его родитель. К моменту приезда молодого барина, согласно отчетам, «в оном (Архангельском) дом прикащика и двое людей, а прочие дворы пусты стоят, дворовые частью умерли, частью заскудели и переведены в другие дворы, один взят в солдаты».

Знаменитый род Голицыных происходил от великого князя Литовского Гедимина, чей внук Патрикий жил в Москве с 1408 года и через сына Юрия сумел породниться с великим князем Московским Василием Дмитриевичем. Однако родоначальником династии считается не Гедимин, и даже не Патрикий, а его праправнук, князь Михаил Иванович Голица, имя которого переходило у Голицыных из поколения в поколение.

Доклад управляющего своему помещику. Картина неизвестного художника

Дмитрий Михайлович начал придворную карьеру комнатным стольником малолетнего Петра. Став царем, тот отблагодарил верного слугу чином капитана Преображенского полка и, невзирая на его семейное положение, отправил за границу «для науки воинских дел». Голицына больше интересовали дела морские, в частности навигация, которую он изучал в Италии, затем применив знания в Константинополе, где сумел добиться свободного плавания для русских судов по Чёрному морю. После дипломатической миссии в Польше и Саксонии князь управлял Белгородским разрядом (созданная в 1658 году военно-административная единица), причем в официальных бумагах его «писали» сначала воеводой, а затем губернатором. Перебравшись в Москву в качестве сенатора и президента Камер-коллегии, Голицын занимался подготовкой доклада по государственным доходам и расходам. Современники характеризовали его как человека честного, управителя неподкупного, вникавшего в каждую мелочь. Между тем, преклоняясь перед Петром, будучи верным служакой и «разумнейшим человеком своего века», Дмитрий Михайлович отвергал крутую ломку старинного уклада и, к несчастью своему, открыто сочувствовал царевичу Алексею. Обвиненный в заговоре, князь лишился чинов, а потом, уплатив немалый штраф, надолго оказался под домашним арестом.

Оставшись без должности, Голицын перебрался в Архангельское, где взялся за деревенское хозяйство с тем же энтузиазмом, с каким недавно занимался делами политическими. Старинный боярский двор не соответствовал вкусам придворного, к тому же бывавшего за границей и знакомого «с тамошними порядками».

Князя раздражал убогий вид сараев, теснившихся рядом с домом. Не нравился ему и сам дом с душными светлицами, громоздкими лавками и столами, сработанными «безруким» деревенским плотником. Он решил построить новое жилище, но уже не на старом дворе, а поодаль, там, где позже была разбита верхняя терраса.

Дом, хотя и был возведен по старинке из брусчатого леса, смотрелся современно и мало чем напоминал боярские хоромы. Помня о европейской моде, хозяин распорядился устроить большой зал с «комлем» (камином) и 13 просторных комнат, украшенных резными дубовыми панелями и холщовыми шпалерами, которые неплохо расписали дворовые художники. Кроме камина, модного, но бесполезного в русском климате, господский дом обогревали 8 печей с изразцами – простыми и с рисунком. Не был забыт и двор, где ровными рядами выстроились лиственницы: сохранившиеся до сих пор, они являются свидетелями ландшафтных начинаний Дмитрия Михайловича.

Еще более смелым нововведением стал сад, вернее, настоящий парк французского типа, широкой полосой протянувшийся от дома до обрыва, откуда не успели убрать крестьянские избы. В середине XVIII века парковые аллеи именовали «першпективными дорогами», обрамляя их, как сделал Голицын, липами и похожими на хлысты штамбовыми деревьями. Несохранившийся голицынский сад послужил основой того великолепного парка, который ныне составляет главную ценность Архангельского. Предполагается, что в расположении «першпективы» не было симметрии: она подходила не к крыльцу дома, а к боковым покоям. Так же, на первый взгляд, хаотично располагались и «партиры», как в официальных документах называли не партеры, а боскеты – в данном случае кусты, подстриженные в виде ровных стенок. Из отчетов управляющих стало известно, что они сформировали малые части парка, заполненные яблонями, грушами и барбарисом.

Несмотря на все старания, планировка усадьбы вначале была невнятной, и неудивительно, если учитывать и недостаток знаний хозяина в области садовой архитектуры, и то, что сад попросту не был закончен.

После смерти Петра I Голицын включился в борьбу за престол, встав во главе старобоярской партии. В этом необычном для себя качестве он в полной мере выказал свое аристократическое высокомерие: к иноземцам и случайным, как ему представлялось, людям относился с презрением, петровской реформе не симпатизировал, хотя сам успел воспользоваться ее плодами. Защищая права Петра II, он выступал против Екатерины I, словно забыв о том, что императрица – презираемая им Марта Скавронская – подписала приказ о его помиловании и восстановлении в чинах. Ему казалось, что управлять страной способна лишь родовитая знать, в данном случае представленная в Тайном совете. Так было и при вдове Петра Великого, и при малолетнем внуке императора, но герцогиня Курляндская Анна Иоанновна, взошедшая на трон благодаря Голицыну, никаких ограничений признать не пожелала. Вначале подписав «Кондиции», по которым ей надлежало распоряжаться в рамках царского двора, оставляя дела государственной важности Совету, она одумалась, «разодрала бумагу» и стала полновластной монархиней.

Ф. Я. Алексеев. Вид Петропавловской крепости и Дворцовой набережной, 1793. Картина из фондов музея-усадьбы «Архангельское»

Голицын покинул политическую арену с гордым видом, сказав на прощание: «Пир был готов, но гости оказались его недостойны! Я знаю, что буду жертвою. Пусть так, но я пострадаю за отечество! Я близок к концу жизненного поприща, но те, кто заставляет меня плакать, будут проливать слезы долее меня». Между тем для самого Голицына как политика это был еще не конец. Настоящая беда пришла 4 марта 1730 года, когда императрица разогнала Тайный совет, отправив в отставку всех его членов.

Дмитрий Михайлович сохранил звание сенатора, однако из Москвы уехал и с того времени постоянно жил в Архангельском. В бытность свою за границей он ознакомился с европейской наукой и завершил образование в Киевской академии. По его поручению с европейских языков на русский были переведены многие исторические и политические труды. В его архангельской библиотеке имелось более 6 тысяч печатных и рукописных книг как на родном языке, так и на «чужестранных диалектах – галанском, шпанском, англицком, швецком», частично переведенных на русский. Не стоит сомневаться, что хозяин все это читал, ведь, в отличие от «бородатых бояр», он владел иностранными языками – не случайно сам Пётр Великий не раз обращался к Дмитрию Михайловичу с просьбой перевести какой-нибудь документ или книгу.

В 1736 году больной и безмерно уставший от жизни Голицын предстал перед судом. Официально его обвиняли в незаконных действиях по делу о наследстве молдавского князя Кантемира, но на самом деле, как было заявлено в манифесте, судили за «коварства и бессовестные вымышленные поступки». Лишив чинов и наград, сенатора приговорили к смертной казни, но Анна Иоанновна заменила плаху заключение в Шлиссельбургской крепости, где он, пробыв совсем недолго, умер.

Родственники, опасаясь той же участи, поспешили сжечь все бумаги. Так в огне погибли архивы и документы, относившиеся к строительству дома и парка. Усадьба вместе с остальным имуществом Голицына перешла к государыне. Была конфискована уже ставшая знаменитой библиотека, большую часть которой передали в Академию наук и Синод, а меньшую разобрали по домам московские дворяне. Опись отобранных книг не составлялась, поскольку чиновники, не зная иностранных языков, не смогли списать даже названия. В имперских архивах указано, что к 1740 году в канцелярии хранилось 2415 доставленных из Архангельского томов. Во время царствования Елизаветы некоторые из них были возвращены сыну опального верховника, Алексею Голицыну, которому вернули и отцовскую усадьбу.

Библиотека

Потомки Дмитрия Михайловича относились к библиотеке с благоговением и так старательно ее пополняли, что к началу XIX века книжное собрание Архангельского насчитывало более 20 тысяч томов, размещенных в 18 разделах. Значительную его часть составляли труды на французском языке, а самым большим был раздел художественной литературы: французские романы, пьесы, переводные сочинения античных и французских философов. Вторым по величине являлся исторический раздел: книги греческих и римских историков, огромные тома по истории европейских и отдельных восточных государств. Среди книг по искусству выделялись роскошные издания крупнейших европейских музеев, и не меньшим великолепием отличались каталоги картинных галерей и модных салонов почти всех столиц Европы.

Т. Тассо. Освобожденный Иерусалим. Книга из библиотеки Архангельского

Многие голицынские книги ценились не столько из-за содержания, сколько из-за своей старины и великолепного оформления. Среди них имелись издания, вышедшие в знаменитых типографиях Дидо (Франция), Эльзевиров (Голландия), Баскервиля (Англия), Альда Мануция и Бодони (Италия). К последней также относилось сочинение Торквато Тассо «Освобожденный Иерусалим» с прекрасными иллюстрациями в полный лист. Уникальными изданиями уже в то время считались французский часослов XV века и Библия Мартина Лютера, выпущенная печатниками Виттенберга в 1565 году, после смерти автора. Коллекцию русских редкостей возглавляли фолиант «Патерик Печерский» и рукопись «Перло многоцветное», изданные в конце XVII века.

Сегодняшняя библиотека в Архангельском считается лучшей среди частных собраний в России. Теперь она принадлежит государству, но находится в ведении музея. Составляющие ее 16 тысяч томов – намного меньше того, чем пользовались последние владельцы усадьбы. Книжное богатство, как и в старые добрые времена, хранится в шкафах из красного дерева, стройными рядами стоящих у стен собственно библиотеки и примыкающих к ней комнат второго этажа. Теперь этот уголок является, пожалуй, единственным местом усадьбы, где не витает дух надменной столичной знати. Ни о чем, кроме тяги к знаниям, не напоминают низкие потолки, полы из некрашеных сосновых досок, чисто выбеленные стены без лепнины и росписей. Сюда можно попасть, пройдя, как положено, по узкой скрипучей лестнице. Самобытность интерьеру библиотеки придают простая мебель и такое же скромное убранство – когда-то роскошь в книжном царстве считалась дурным тоном. Тот, кто украшал эти помещения, если не знал наверняка, то уж точно догадывался о принципе, сокласно которому обстановка рождает настроение. Действительно, в тиши скромных библиотечных залов воображение не рисует балов, пышных праздников и великосветских приемов, здесь все располагает к покою, вдумчивости, серьезному чтению, а теперь еще и к постижению старины.

Большой дом

Реставрацию правильней всего сравнить с раскопками – и в том, и в другом во всяком случае прошлое медленно, но настойчиво отвоевывает некогда утраченное место. Примерно так в ходе последних работ при расчистке восточной части фундамента старого дома в Архангельском во многом по воле случая была обнаружена медная закладная доска. Оказалось, что она украшала герб Голицыных. Имевшаяся на ней надпись на русском языке и на латыни раскрыла дату начала строительства дворца: «В 1784 году заложен был фундамент Двора Ее императорского величества действительного камергера, князя Николая Алексеевича Голицына, господина нижеописанных вотчин: Архангельского, Познянова, Никольского, Воронкова, Богородицкого и прочих сел и деревень…».

Упомянутый в надписи господин – удачливый екатерининский вельможа, внук Дмитрия Михайловича Голицына – впервые посетил Архангельское в 1773 году. Можно предположить, что молодой князь решил заняться запущенной дедовской усадьбой в угоду Павлу – тогда еще наследнику престола, – который после путешествия по Европе настоятельно советовал каждому своему придворному выстроить нечто похожее на Версаль.

После смерти опального сенатора Архангельское опустело, хотя и не было заброшено. В усадьбе обитало 66 душ мужского пола, чьи обязанности ограничивались обычными хозяйственными делами: уходом за скотиной, работами в саду и изредка осмотром пустого дома. Только через полвека здесь вновь раздались крики: «Барин приехал!», – и вскоре вся округа наполнилась стуком топоров, визгом пил и грохотом падающего камня.

Лелея мысль о Версале, Николай Алексеевич прямо следовал моде на увеселительные сады. К концу XVIII века они уже окружали северную столицу и начали проникать в Подмосковье. Давно утратив статус столицы, Москва все еще оставалась центром – экономическим, административным и, разумеется, культурным. Сюда слетались постаревшие «екатерининские орлы», оседая зачастую не в самой первопрестольной, а вблизи нее, в роскошных загородных имениях, устроенных так, чтобы в них не стыдно было принять государыню. Уже вовсю гремела слава Кускова, столь же грандиозными обещали быть резиденции в Горенках, Ольгове, Никольском-Гагарине, Петровском-Алабине. Сам бог велел создать подобное и в Архангельском, благо места хватало, пейзажи были восхитительны, и располагалось оно намного удобнее других известных поместий.

Чайная пара с портретом Николая Алексеевича Голицына. Фарфор из фондов музея-усадьбы «Архангельское»

Думал ли Николай Алексеевич, видевший Париж (а кроме него, Страсбург, Вену, Милан, Турин), о французских королях или нет, но планы его потрясали размахом. Он задумал величественный ансамбль, начав с того, что раскрыл свой дорожный журнал и записал деньги, израсходованные 3 сентября 1780 года, «на букет, извозчика, карточный долг, план Архангельского», за который архитектор де Герн получил 1200 рублей. Тот проект вместе с датой и подписями обеих сторон в полной сохранности дошел до наших дней, в отличие от сведений об авторе. О нем не известно почти ничего, кроме того, что он был немолодым французом и хорошим специалистом с дипломом и премией парижской Школы изящных искусств. Скорее всего, он не приезжал в Россию, и его вклад в Архангельское ограничился планом дворца, или Большого дома, как называл свою новую резиденцию Голицын. Проект парка и всего, что к нему относилось, принадлежал итальянцу Джакомо Тромбара. Он жил в России постоянно и, помимо звания члена Академии художеств и должности придворного зодчего, имел много знакомых среди столичной знати, в числе которых был и Николай Алексеевич. Именно Тромбара предложил разбить в усадьбе парк с террасами и новыми оранжереями, воплотив замысел с итальянским мастерством и русским размахом. Благодаря ему корявый склон превратился в произведение ландшафтного искусства. Добиться этого можно было, лишь хорошо изучив местность, что и делал Тромбара, подолгу и часто бывая в Архангельском.

Въездная арка и придворцовые флигели. Рисунок неизвестного художника, XIX век

Уничтожив почти все старые постройки, архитектор принялся за новый дом. Одновременно со стенами дворца поднимались стены флигелей, заставляя мастеров с особым усердием тесать белокаменные блоки. Две двойные колоннады тосканского ордера мало-помалу окружили парадный двор, подчеркнув особую роль дворца в общей композиции ансамбля. Более приземленное их значение состояло в том, что стройные белокаменные колонны образовали удобные – сквозные, но крытые – проходы, связавшие дворец со служебными постройками. Считается, что классическая колоннада в Архангельском появилась немного раньше, чем в других загородных поместьях.

Большой дом. Фотография, конец XIX века

Вместе с Большим домом на высоком берегу Москвы-реки строились 2 тепличных павильона, законченные к 1786 году. Ни один из них до нашего времени не сохранился, однако представить, как они выглядели, позволяет рисунок крепостного художника, где оранжереи изображены вместе с ближайшим участком Большого партера, как ландшафтном искусстве называют парадную, открытую часть парка, для которой характерны геометрическое построение, строгость линий и форм. При оформлении партера в Архангельском Тромбаре не понадобилась фантазия, ведь подобные сооружения не допускали отклонения от правил: прямые аллеи, огромные засеянные травой площади, редко рассаженные и подстриженные по-версальски в виде шаров деревья. Позади них возвышалась стена из старых лип с пышными кронами. Считается, что липы остались от французского сада Дмитрия Михайловича, поскольку новый хозяин хотел иметь настоящий парк сразу, не дожидаясь пока вырастут молодые деревца.

При всем своем многообразии подмосковные усадьбы имели похожую композицию, основанную на жесткой логике классицизма, распространившегося в конце XVIII века не только на искусство, но и на некоторые жизненные сферы. По канонам этого стиля Большому дому надлежало стоять в стороне от проезжей дороги. От нее к усадьбе тянулась широкая аллея, чаще всего проходившая через лес. Собственно усадьба начиналась у ограды с воротами, чей вид зависел от кошелька или амбиций хозяина. Ими могли быть триумфальная арка или простой, но эффектно оформленный вход. Парадный двор обрамляли колоннады и красивые флигели. Здесь дух торжественности создавали скульптурные композиции, фонтан посредине площадки либо заменявшая его клумба. Таким же образом действовали на гостей (а именно ради них возводились и украшались загородные дворцы) интерьеры, украшенные мрамором и позолотой, колоннами, тяжелым шелком портьер и обивки, статуями, канделябрами, картинами в массивных рамах. Из высоких окон главного зала, как правило, открывались очаровательные виды парка.

В имении. Картина-силуэт неизвестного художника, 1780

В Архангельском все это имелось: и лес, и арка, и парадный двор, и дух торжественности. Только дворцовый фасад со стороны парка был менее помпезен, но более романтичен и, по обыкновению, классически красив. Путь к Большому дому проходил по широкой дороге. Она вела к самому крыльцу, однако некоторые гости, не доезжая до него, покидали коляски, чтобы пройтись пешком по трельяжным аллеям. Отсюда дворец, едва видимый сквозь увитые зеленью решетки, казался особенно красивым и даже немного таинственным. Мощные колонны в середине главного фасада увеличивали высоту здания, небольшие колонны портика обрамляли двери, ведущие на боковое крыльцо и оттуда в парк. Впоследствии подле дома расположились салютные пушки, а на крыльце, куда выходили все 5 дверей бокового фасада, улеглись мраморные львы. Летними вечерами, когда парк медленно погружался в синеватые сумерки, слуги зажигали масляные светильники над парадным крыльцом, и в слабом мерцающем свете каждая архитектурная линия смотрелась с графической четкостью. По будням в это время царила какая-то нереальная тишина: кругом было так спокойно и тихо, что приглушенный бой часов в Большом доме, словно набат, раздавался по всей усадьбе.

В классицизме расположение усадебного ансамбля на центральной оси считалось обязательным. Воображаемая линия делила надвое господский дом, портик и парадный двор. На той же оси находился пруд, тоже симметрично разделенный, на берегу которого обычно строился дворец. Далее, уходя в глубину регулярного парка, тянулась широкая аллея с партерами по сторонам. Дорога и вместе с ней весь ансамбль заканчивались какими-либо помпезными павильонами, например оранжереями. Следуя правилам в целом, Тромбара все же не стал замыкать перспективу, как это делалось в других усадьбах. В Архангельском оранжереи хотя и стояли в конце аллей партера, но были отнесены немного в сторону, поэтому от дворца река и пейзажи на другом берегу воспринимались как часть парка.

Павловская знать охладела к популярным во времена Екатерины французским паркам с их крайней прямизной и тягой к царственности. На смену им пришли парки английские, пейзажные, в основе которых лежал романтический взгляд на природу:

Прошли те времена, когда везде в садах

Искусство брань вело с природой на полях,

Срывало гор верхи, овраги засыпало,

Отличные места в природе искажало,

И живописный вид пригорков и долин

Преображало в вид бесчувственных равнин.

Век новый – вкус другой!

(Ж. Делиль. «Сады, или Искусство украшать сельские виды»)

Руинные римские ворота. Рисунок неизвестного художника, XIX век

Помещики начала XIX века видели идеал в естественной красоте, а потому решительно меняли пруды на озера, ровные аллеи – на извилистые тропинки, ровно подстриженные газоны – на лужайки, где вместо отдельных деревьев с кронами-шарами или квадратами зеленели миниатюрные рощицы. Рукотворную природу дополняли «почти как настоящие» водопады, «средневековые» башни, «пастушьи» хижины и руины – строения, стилизованные под ветхость, запущенность, сложенные из разномастных (старых и новых, больших и малых) деталей, для вящего эффекта покрытые ползучей зеленью.

Парк в Архангельском модные течения миновали, вернее, так и не дошли до него. Сменив хозяина, он навсегда остался регулярным, словно не пожелав расстаться со статусом «подмосковного Версаля», как его именовали при младшем Голицыне. Четко очерченные партеры, прямоугольная сетка аллей, строгие ряды боскетов, геометрически подстриженные деревья – только в этой усадьбе продолжал существовать настоящий французский парк, в данном случае наделенный чертами камерного итальянского сада. Его создателям хватило вкуса и здравого смысла, чтобы, не копируя слепо модные образцы, сделать нечто иное, больше согласовавшееся с русской природой и местом, которое надлежало благоустроить. Впрочем, прямая, как стрела, «першпектива» все же заканчивалась аркой, или руинными римскими воротами, – единственной деталью, заимствованной зодчими Архангельского из пейзажных парков.

Верхняя терраса

С вершины холма, увенчанного домом Голицына, виднелись бесконечные, уходящие за горизонт луга и перелески. Тромбара использовал этот эффект, решив покрыть склоны террасами. Обрамленные балюстрадами и белокаменными подпорными стенами, такие сооружения уже начали появляться во дворцах Петербурга, но были редкостью для Подмосковья. В гористой Италии они встречались повсюду, поэтому неудивительно, что зодчий применил именно этот, а не какой-либо другой прием устройства парка на склоне. Похожая идея могла возникнуть и у князя, наверняка не забывшего прелестных итальянских садов. Примыкавшая к дому верхняя (малая) терраса расположилась на месте брусчатого дворца Дмитрия Михайловича. Тромбара, связанный старой планировкой, поместил новый дом между рядами старых лиственниц, которые новый хозяин пожелал сохранить. Пластическое убранство в виде статуй и ваз на верхней террасе, по замечанию редактора журнала «Новый и совершенный русский садовник» (1790), «придавало саду великое украшение и умножало чрезвычайным образом его красу и приятность».

Подпорная стена нижней террасы

Заботами Тромбара подпорная стена нижней террасы выглядела монументально, хотя и очень нарядно. Сложенная из кирпича и белого камня, она была украшена ажурными балюстрадами, рельефами, в небольших нишах стояли алебастровые бюсты. Обрамлявшие все сооружение маленькие арки-руины чудом сохранились до наших дней. За несколько десятилетий в парке Николая Алексеевича Голицына накопилось более полусотни скульптур: 14 львов, 4 собаки, 28 исторических лиц и легендарных героев, 2 гладиатора и, как говорилось в описи, 8 «разных штук». В глубине парка, на радость госпоже Голицыной, возник изящный домик с женским названием «Каприз». Переняв царские привычки, Мария Адамовна (урожденная Олсуфьева) пожелала иметь собственный дворец наподобие версальского Большого Трианона. Воплотить именно эту мечту оказалось затруднительно, и ей достался Трианон малый – одноэтажное здание с 11 уютными комнатами и античным портиком в центре фасада. Здесь хозяйка Архангельского скрывалась от домашних и просто отдыхала в одиночестве или в приятной компании.

Б. Суходольский. Ученая беседа в парке. Десюдепорт, конец XVIII века

Б. Суходольский. Занятие астрономией. Десюдепорт, конец XVIII века

Строения, подобные архангельскому Капризу, были давно популярны в Европе, где назывались эрмитажами (от франц. ermitage – «убежище отшельника») и украшали каждую королевскую резиденцию. Свой эрмитаж, даже не один, имелся у Екатерины Великой. В голицынской усадьбе таких убежищ было сразу два: пару Капризу составляла расположенная рядом библиотека, не имевшая классического вида и, судя по всему, не предназначенная для хранения книг. Каменная в середине и деревянная по бокам, покрытая штукатуркой и белой краской, она стала лучшим произведением Фомы Ивановича Петтонди. Имя этого талантливого архитектора было известно немногим даже в России, видимо потому, что работал он в провинции, занимаясь не дворцами, а как в Архангельском, парковыми павильонами. Петтонди сделал библиотеку изящной, визуально легкой, снабдив скромную постройку ротондой, колоннами, высокими окнами и лепными элементами (медальонами и карнизом у потолка) в интерьере. Свое былое значение Каприз утратил уже к началу XIX века. При новых владельцах он приподнялся на один этаж в центральной своей части и обрел четыре классические колонны на всю высоту. Перестав быть эрмитажем, здание превратилось в обычный жилой флигель с несколькими спальнями, гостиной, бильярдной, девичьей светелкой и кухней. Тем не менее по виду все комнаты по-прежнему напоминали дворцовые залы. Украшенные живописью (около 70 полотен, среди них 30 «головок „Ротари“), скульптурой, зеркалами и китайским декоративным фарфором, они, по сути, являлись музеем, куда сами хозяева заглядывали редко, зато часто приглашали гостей.

Каприз госпожи Голицыной

Бывшая библиотека, в настоящее время Чайный домик

Участь соседней библиотеки была гораздо менее счастливой. Изящное творение Петтонди сильно пострадало во время пожара в 1829 году, утратив оба деревянных крыла, но сохранив каменную середину с круглым залом. Эта часть – ротонда гармоничных пропорций с прелестной отделкой внутри – сохранилась и поныне. Прежнее название павильона постепенно забылось, но возникло новое – Чайный домик. В 1782 году, будучи по делам в Стокгольме, Николай Алексеевич впервые увидел гидравлическую машину и решил заказать себе такую же для снабжения водой Большого дома, оранжерей и стоявшего между ними фонтана, тогда единственного в усадьбе. С ее конструктором, капитаном механики Норбергом, Голицын вначале общался письменно, сделав заказ и прислав описание усадьбы и отведенного машине места на берегу реки. «Представился изрядный случай, когда князь говорил мне, что желает иметь рисунок водяной машины, которую хотел бы исполнить в одном селе своем, называемом Архангельским, в 17 верстах от Москвы» (из письма Норберга).

В то время подобные устройства существовали только в моделях: теоретическое описание одного из них за 10 лет до того было опубликовано математиком Бернулли и одобрено Петербургской академией наук. Норберг охотно согласился претворить идею в жизнь, по его собственному замечанию, «дабы поспешествовать науке». Не прошло и нескольких месяцев, как машина, не имевшая себе равных во всей Европе, была готова. Норберг проявил немалую смелость, решив использовать недавно изобретенный винтовой насос, приводимый в действие водяным колесом. Представленное шведским академикам, его произведение удивило тем, что по мощности намного превосходило единственный аналог, работавший в парке Марли под Парижем.

После этого Норберг получил приглашение в Россию. Однако, прибыв в Архангельское, сразу приступить к работе он не смог, поскольку встретился с непредвиденными трудностями. Приказчик, описавший место установки гидравлической машины, забыл о весенних разливах, и механику пришлось переделывать проект. К весне 1785 года все было закончено: техническая новинка расположилась на плотине, там, где речка Горянка впадала в Москву-реку. Успешно действуя с помощью колеса, вращение которого обеспечивало течение, машина поднимала воду на 20 м, и та, попадая в специальный резервуар, текла по деревянным трубам в парк. Она работала в усадьбе до 1816 года, пока не была заменена так называемой водовзводной башней с первым в окрестностях Москвы паровым двигателем.

Теперь о важности того, что сделал в Архангельском швед Норберг, можно судить по письмам мастера, изданным (видимо, на средства Голицына) в виде изящной книжечки на французском языке. Кроме рассказа о работе устройства и его подробного описания, в ней имелся чертеж водяной системы, снабжавшей водой не только парк и Большой дом, но и малые дворцы, то есть Каприз и библиотеку.

Одна из оранжерей и фонтан, единственный в парке Голицына

«Село Архангельское на левом берегу Москвы, – описывал усадьбу Голицына чиновник московской канцелярии в 1800 году. – Господский дом каменный о трех этажах со службами. При нем регулярный сад, в оном же 2 ранжереи каменные с плодовитыми деревьями». Совсем по-другому в то же время отозвался о ней историк Карамзин: «…своим вкусом и великолепием эти сады способны удивить самого британского лорда». Накануне XIX века дворцово-парковый ансамбль в Архангельском в целом был уже создан. Во дворце можно было жить, в парке – развлекаться, только подпорные стены и павильоны еще продолжали достраивать. Голицынский архив, небогатый и к тому же частично утраченный, не сохранил имен тех, кто непосредственно работал в Архангельском. Остались неизвестными и те, кто распоряжался на огромной строительной площадке. Вряд ли это был зодчий-иностранец Тромбара или кто-то из его прославленных русских коллег. Скорее всего, в создании усадьбы участвовало много людей. Приехав из разных городов и стран, они говорили на разных языках, но имели единое художественное видение, отчего сумели создать ансамбль гармоничный и, что еще удивительнее, цельный. Главная роль во всем этом, несомненно, принадлежала самому Николаю Алексеевичу. Обладая прекрасным вкусом, он имел некоторые познания в архитектуре, хорошо знал местность, отчего мог сам заказывать проекты. Помимо всего прочего, князь, если не лично, то через управляющих и приказчиков, руководил строительством – во всяком случае, такая задача ему была по силам.

Очень жаль, что широта планов Голицына не соответствовала его материальным возможностям. Он был богат, но не настолько, чтобы должным образом содержать столичные дома и несколько имений. Денег требовало не только Архангельское, но и Никольско-Урюпинское – вторая подмосковная усадьба, где князь тоже строил дом, правда, не такой большой. В 1798 году, когда Павел выразил желание отправить стареющего вельможу «на пенсию», он больше не пожелал выслуживаться перед государем, которого недавно так почитал. Князь скончался в 1809 году, не сумев закончить строительство. Княгиня больше не нуждалась в столь тяжком бремени, каким ей виделась огромная увеселительная усадьба, и 19 сентября 1810 года продала ее за четверть миллиона рублей Николаю Борисовичу Юсупову – человеку знатному, богатому и к тому же более удачливому, чем ее покойный муж.

Щеголять и показывать

Новому владельцу Архангельского очень повезло, ведь ему досталось не просто поместье, а настоящее произведение искусства. Неважно, что перечисленные в купчей Большой дом, Каприз, деревянная библиотека, 4 каменных флигеля, оранжереи, каменный манеж и прочая недвижимость находились в плачевном состоянии. Скорее всего, он совсем не расстроился, узнав, что из 40 комнат дворца 13 были не отделаны и потому не пригодны для жилья. Как отмечалось в той же купчей, «одна из оранжерей, деревянная, крыта тесом и гонтом, и на ней крыша крайне ветха, и течь идет». На второй, каменной теплице крыши не имелось вовсе. Между тем цену поместья определяли не постройки, ведь их можно было переделать или заменить новыми, а уникальный, практически готовый ансамбль, создание которого требовало не столько денег, сколько времени и особо мыслящего архитектора, какого в тогдашней России нужно было поискать.

Николай Борисович Юсупов не тратил денег напрасно, но и не жалел их, если речь шла о престиже. Обладатель одной из самых громких российских фамилий, он был одним из тех самых «екатерининских орлов», и притом вельможей в полном смысле этого слова. Князь любил роскошь, удивлял окружающих умом, обширными познаниями в науках и любезностью, никогда не переходившей границ приличия. Ему удавалось блистать и словом и делом: когда нужно, он проявлял щедрость, но никогда не стыдился расчетливости – качества фамильного и не слишком уважаемого в аристократических кругах. Точное число принадлежавших ему имений и крестьянских душ помнила лишь «памятная книжка». Современники замечали, что на вопрос о наличии поместий в такой-то губернии и уезде Николай Борисович отвечал не прямо, а заглянув в ту самую книгу, причем спрашивать чаще всего не требовалось, поскольку юсуповские вотчины находились в 23 российских губерниях, то есть практически всюду.

Князь Юсупов в парке с собакой

Впрочем, князь был не только обладателем солидного состояния, но и человеком высокой культуры, почерпнутой за долгие годы пребывания в Европе. В молодости, прежде чем занять место посланника, он много путешествовал и позже любил вспоминать свои приключения, например во Франции, при дворе Марии-Антуанетты. Англия Юсупову не понравилась, Испания оставила равнодушным, зато Австрия очаровала. В Вене он пробыл довольно долго, задержавшись в гостях у императора Иосифа II по дипломатическим делам. Те же обстоятельства потребовали его приезда в Берлин, где доживал свой долгий век Фридрих Великий. Прусский король принимал очень немногих, сделав исключение и для русского вельможи, который умел философствовать не хуже его самого. В отличие от богатств, жизненные реалии держались в памяти Юсупова крепко и не требовали дневника, о чем можно только пожалеть: много любопытного мог бы поведать человек, отдавший 60 лет служению четырем русским монархам и близко знакомый с тремя европейскими.

О душевных качествах князя, в частности о его щедрости и скупости, ходили разные слухи, но то, что на благоустройство Архангельского он денег не жалел, сомнения не вызывает. Это подтверждают в первую очередь главные постройки, удивительные по масштабам и роскоши убранства. Изумляет обилие в его усадьбе художественных ценностей, а также невероятная для «деревни» библиотека, где в лучшую пору насчитывалось около 30 тысяч томов. Изысканные переплеты дополняли обстановку дворца, удовлетворяя любовь хозяина к прекрасному и, что немаловажно, теша его самолюбие.

Юсупов хотел быть первым во всем, не отличаясь в этом от своих сиятельных сограждан. Благодаря ему полузаброшенная подмосковная усадьба стала предметом всеобщего восхищения и зависти, таким образом выполнив свою главную роль: «Как Архангельское не есть доходная деревня, а расходная, и для веселия, а не для прибыли, то стараться в ранжереях, парниках и грядках то заводить, что редко, и чтобы лучше, нежели у других. Фрукты держать для продажи, хотя мало прибыли, но из них несколько сортов стараться иметь, чтобы щеголять ими и показывать их…».

Генеалогическое древо Юсуповых своими длинными корнями уходит до VII века. Сами они считали своим прародителем тестя пророка Мухаммеда, чей прямой потомок Абубекир бен-Райок от имени халифа правил мусульманами, соединяя в одном лице и светскую, и духовную власть. Его потомки были правителями в Дамаске, Антиохии, Египте, Персии. Некоторые из них покоятся в Мекке, подле священной Каабы, некоторым пришлось покинуть землю предков, как, например, гонимому врагами султану Термесу, представителю 16-го колена от Абубекира бен-Райока, который, захватив с собой преданных людей, дошел до Каспийского моря, следствием чего стала Ногайская орда. Самым знаменитым родичем Юсуповых, пожалуй, был Едыгей. Дослужившись до главного полководца у Тамерлана, он прославился тем, что в единоборстве убил монгола Тохтамыша (того самого разорителя Москвы), разгромил отряды литовского князя Витовта, обложил данью русского князя Василия Дмитриевича, сына Дмитрия Донского и, наконец, завоевал Крым, основав на полуострове самостоятельное государство под названием Крымская орда.

Золотоордынский темник (глава 10-тысячного войска – тьмы) Ногай создал кочевую державу в XIV веке, завладев обширной территорией на левобережье Нижней Волги, от Каспия до Урала. В свое время ногайцами правил праправнук Едыгея Юсуф-мурза – более реальный прародитель династии Юсуповых. Он поддерживал дружбу с Иваном Грозным и при этом умудрялся не ссориться с соседями правителями развалившейся к тому времени монгольской империи.

Любимая дочь Юсуф-мурзы, красавица Сююн-Бике, чей портрет можно увидеть в галерее московского дворца Юсуповых, стала царицей Казанской еще совсем юной, предположительно, в возрасте 14 лет. О прекрасной кочевнице сложено немало легенд, так как, помимо красоты, она обладала умом и характером. Совсем не девичий нрав – не только властный, но и мужественный – помог ей преодолеть непростые жизненные коллизии. Овдовев уже в первый год замужества, она выбрала вторым супругом хана Сафа-Гирея, родила ему сына Утемыш-Гирея, но вновь овдовела после того, как ее пьяный муж разбился на ступенях собственного дворца. Казанским ханом стал ребенок, а бремя власти в качестве регентши приняла на свои хрупкие плечи Сююн-Бике.

Именно ей пришлось возглавить оборону города летом 1551 года, когда Казань осадили войска Ивана Грозного. Татары, как известно, в этой борьбе проиграли, но не потому, что ими командовала женщина, а из-за того, что противник оказался слишком сильным. Не выдержав голода и прочих неприятностей долгой осады, горожане выдали русским и малолетнего хана, и его мать. Прекрасную воительницу прямо в латах и шлеме, с плачущим Утемыш-Гиреем на руках увезли в Москву. Немного позже казанцы, почувствовав вину, воздвигли в память о ней 7-ярусную мечеть – башню Сююн-Бике – элегантную форму которой позже позаимствовали москвичи, украсив похожим сооружением Казанский вокзал.

Юсуф-мурзу настолько разгневало пленение дочери, что он, вконец рассорившись с царем Иваном, объявил русским войну. Однако ярость его, в общем, не имела причин, ибо в Москве с казанской амазонкой обращались не просто хорошо, а прямо-таки по-царски. Казанским наместником в очередной раз был поставлен касимовский царь Шах-Али, но тот, не сумев удержать власть, вернулся в первопрестольную и женился на Сююн-Бике. Вскоре после свадьбы новобрачные отправились царствовать в Касимов (ныне Городец). Утемыш-Гирей остался в качестве приемного сына при Иване Грозном, был крещен, получив имя Александр, и, скончавшись 17-летним, удостоился чести покоиться в Архангельском соборе рядом с великими московскими князьями. Шах-Али умер в Касимове, успев похоронить свою красавицу-жену там, где ее уже никто не мог потревожить: могила Сююн-Бике до сих пор остается тайной, такой же, как ее жизнь.

«Алый шиповник с млечной черемухой осыпают забытую гробницу цветами!» – так поэтично описал место погребения своей легендарной родственницы Николай Борисович Юсупов-младший. Пленительный образ Сююн-Бике еще долго тревожил россиян. Поэты XIX века называли ее волшебницей, композиторы посвящали ей концерты и оперы, а художники пытались представить ее красоту реально, в портретах, и символично, в виде 6-лучевой звезды, навсегда оставшейся на гербе князей Юсуповых.

Один из ногайских предков Юсуповых на картине Александра Орловского «Всадник»

По туманным сведениям, Юсуф-мурза погиб в 1556 году от руки своего брата Измаила: ногайцы опасались проблем с Россией. Через 10 лет сыновья убитого – Ибрагим-мурза и Иль-мурза – по приказу дяди явились к Ивану Грозному и, поклявшись в верности, остались служить. Вначале от них не потребовали изменить веру, ведь служба была трудной, а жалованье – не слишком щедрым. Кочевники сдержали слово, такими же честными оказались и все потомки Юсуф-мурзы, верно служившие русским царям, не запятнавшие свой род участием ни в заговорах, ни в других неблаговидных делах. Правда, курьезные истории, порой приводившие к немалым неприятностям, иногда случались. Одна из них произошла с Иль-мурзой, которому царь Фёдор Иоаннович (или правивший вместо него Борис Годунов) пожаловал на берегах Волги близ Ярославля небольшой городок Романов вместе с посадом и жителями.

Неприятность произошла в XVII веке, когда Рюриковичи уже ушли в историю, уступив место Романовым, чей представитель Фёдор Алексеевич послал патриарха Иоакима навестить от своего имени романовского владыку Абдул-мурзу. Внук Иль-мурзы принимал святого отца радушно, пожалуй, даже слишком. Желая накормить гостя пожирнее, но не зная православных обычаев, он велел подать жареного гуся, приготовленного искусным поваром «под рыбу». Отведав и похвалив блюдо, патриарх вдруг узнал, что ел мясо, и сильно рассердился, видимо, заподозрив подвох. Узнав об этом, Федор Алексеевич лишил Абдул-мурзу всех пожалований (налоговых льгот, права распоряжаться имуществом и доходами с него), после чего недавний богач превратился в нищего. Спасение пришло от того же патриарха, который предложил вернуть отобранные блага в обмен на перемену веры. После крещения Абдул-мурза стал именоваться Дмитрием, заодно взяв положенное правоверному отчество Сеюшевич, поскольку был сыном Сеюш-мурзы, а также фамилию Юсупово-Княжево, поскольку был правнуком Юсуф-мурзы и князем. Именно так русские потомки ногайских владык писались в документах, и только в конце XVIII века неловко звучавшая фамилия-титул официально укоротилась до одного слова – Юсупов.

Говорят, что в ночь перед крещением Дмитрию Сеюшевичу было видение, точнее, слышение: «Отныне за измену вере не будет в твоем роду в каждом его колене более одного наследника мужского пола, а если их будет больше, то все, кроме одного, не проживут дольше 26 лет». Первый носитель фамилии Юсупово-Княжево был женат на княжне Татьяне Федоровне Коркодиновой, и, словно во исполнение проклятия, до взрослых лет дожил только один его сын, Григорий Дмитриевич – бравый генерал-лейтенант гвардии Петра Великого, к концу жизни богатейший в стране вельможа. Будучи одним из сподвижников государя, обладая умом, храбростью и твердым характером, он помогал ему во всех начинаниях: вместе с ним создавал флот, бился со шведами под Полтавой и со своими, русскими, в кремлевских палатах, от имени царя убеждая бояр смириться с реформами. Пётр II, внук великого царя, пожаловал ему земли в Курской губернии, подарив в числе прочих селений и слободу Ракитную, а также дворец в Москве, которым предки князя владели до 1917 года.

Большой дом со стороны парадного двора

У Григория Дмитриевича был один-единственный наследник – Борис Григорьевич, теперь уже князь Юсупов, губернатор Москвы, президент Коммерц-коллегии, патриарх российской суконной промышленности и благодетель для промышленности речной, которой он занимался, будучи директором Ладожского канала.

Став генерал-губернатором Москвы в царствование Анны Иоанновны, Борис Григорьевич принял должность директора Шляхетского кадетского корпуса от Елизаветы. Говорили, что кадеты его любили, видя в нем больше друга, чем наставника. Сам же князь Борис любил театр больше военного дела и, решив совместить приятное с полезным, собрали труппу из будущих офицеров. В театре училища ставились в основном итальянские и французские пьесы, но изредка на суд зрителей представлялись произведения, написанные кем-нибудь из актеров. Когда слух о кадетских спектаклях дошел до Елизаветы, Бориса Григорьевича вместе с воспитанниками пригласили в Зимний дворец, и труппе пришлось играть для высокородной публики. Государыня была в таком восторге, что перед следующим спектаклем, и еще не раз впоследствии, одевала актеров сама. Кстати, молодые люди в этих случаях наряжались в платья императрицы и надевали ее драгоценности. К 1756 году, когда это стало традицией, Борис Григорьевич без труда уговорил Елизавету подписать указ о создании в Петербурге публичного театра. Нужно сказать, что искусство никогда не отвлекало князя от государственных дел, ведь служба в семье Юсуповых всегда ставилась превыше всего.

Крепостной художник Федотов. Вид парка в Архангельском, 1860

Портрет Бориса Григорьевича до сих пор украшает кабинет князя во дворце Архангельского. Рядом с надменным ликом праправнука Юсуф-мурзы сияет довольством широкое лицо княгини Ирины Михайловны – матери Николая Борисовича и вообще особы, не интересной ничем, кроме того, что написал ее замечательный русский художник Фёдор Рокотов.

Кабинет князя завершает восточную анфиладу Большого дома. Сегодня, расположенный вдали от парадных апартаментов, он являет собой пример обычного усадебного интерьера начала XIX века. В отсутствии красоты и уюта здесь ощущается дух деловитости. Когда-то из этой комнаты распоряжения князя разлетались по многочисленным имениям, и сюда же к нему приходили с докладами управляющие.

Кабинет князя с портретами князей Юсуповых Бориса Григорьевича и Николая Борисовича в 5-летнем возрасте

В отделке кабинета доминируют золотистые оттенки. Радостный колорит усиливается солнечным светом, который не только свободно проникает сквозь высокие окна, но и многократно отражается в зеркалах и хрустале. Художник, которому поручили отделку комнаты, отдал роль главного украшения мебели из полированной карельской березы – материала, особенно любимого русскими мастерами. Кажется, что диваны, кресла, расставленные вдоль стен книжные шкафы и низкие шкафчики с гладкими черными вставками излучают золотистое сияние. Похожее впечатление создают и мелкие предметы убранства, например бронзовая фигурка императора Павла, часы и канделябры. Середину кабинета занимает массивный письменный стол с резными золочеными накладками. Интересный по конструкции, он к тому же демонстрирует редкое по красоте художественное оформление. Выполняя частный заказ, мастер снабдил свое произведение необычными плоскими ножками в виде колонн с базами и капителями. На фигурной проноге (брусок для связи ножек) красуется сфинкс, а столешница декорирована зеленым сафьяном с тиснением того же золотистого цвета. Чернильный прибор, колокольчик и подсвечники стоят на столе со времен Юсуповых. Ими же собраны все выставленные в этой комнате книги – большей частью дипломатические своды и переводная античная литература. Мерцая золотыми надписями на корешках, огромного размера тома занимают свое прежнее место, будто хотят напомнить о том, что в личности каждого члена этого рода сановник на равных сосуществовал с человеком культуры.

В кабинете князя покой ощущается намного сильнее, чем в других комнатах дворца. Тому способствуют и ровный золотистый колорит, и непритязательный вид из окна на тихий, свободный от официальности уголок английского парка. Удаленная от парадных анфилад, эта комната меньше всего подходит для осмотра. Тем не менее стоит задержаться в ней подольше, проникнуться духом эпохи, почувствовать то, что должен был чувствовать хозяин усадьбы, слыша мелодичный бой часов, скользя взглядом по золоту книжных переплетов, вглядываясь в серьезные лица своих родителей, заключенные в овальные рамы, рассматривая редкие в своей коллекции работы русских художников.

Русская знать начала XIX века предпочитала западноевропейскую живопись, но изредка интересовалась и местной, выбирая для домашних собраний работы самых прославленных мастеров. Таковыми уже при жизни считались Фёдор Алексеев и Александр Орловский, чьи картины, соответственно «Вид Петропавловской крепости и Дворцовой набережной» и «Всадник», украшают кабинет князя.

Пристенный шкаф в кабинете князя

Рядом с портретами родителей Николай Борисович поместил изображения самого себя, запечатленного в разные моменты жизни, от младенчества до глубокой старости. Неподдельный интерес вызывает большое полотно над диваном – не слишком известный в России австрийский художник Георг Каспар фон Преннер изобразил будущего владельца Архангельского еще ребенком, наряженным в офицерский мундир. Модель и мастер, несмотря на то что принадлежали к разным культурам, очень понравились друг другу, ведь Преннер любил рисовать людей в военной форме, а Юсупов, как всякий русский, с удовольствием ее носил. По обычаю того времени дети знатных дворян записывались в армию уже с рождения. Не стал исключением и юный князь Николай, который был зачислен в лейб-гвардии Конный полк и к 7 годам успел «дослужиться» до корнета. Неудивительно, что к совершеннолетию долгая служба успела ему наскучить, поэтому, получив звание камер-юнкера, 20-летний Николай Борисович вышел в отставку и в том же 1771 году уехал за границу. Австриец Иоганн Баптист Лампи изобразил его в 50-летнем возрасте, еще полным сил, тогда как русский скульптор Иван Витали запечатлел князя незадолго до смерти, создав выразительный образ утонченного, уставшего от жизни аристократа.

Расходная деревня

Когда в 1783 году цесаревич Павел Петрович путешествовал инкогнито по Европе, в его свите пребывал и Николай Борисович Юсупов. Вернувшись на родину, 32-летний вельможа вновь отправился за границу, но уже самостоятельно, побывав с тайной миссией в Турине, Неаполе, Венеции, Риме. Вполне взрослый ум и явные дипломатические способности молодого посла обеспечили блестящий результат: благодаря Юсупову была ограничена власть папы на территории государства Российского, прекратились досадные для императрицы интриги английского и австрийского монархов.

В награду князь был произведен в тайные советники и сенаторы, а в 1791 году занял пост директора Эрмитажа и всех императорских театров. На этом более приятном для себя поприще он принес немалую пользу стране и своему роду. Если раньше зрители рассаживались в залах по рангу, то во времена управления Юсупова и далее им предоставлялись собственные, теперь уже пронумерованные места. До него никто не заботился о контроле над театральными сборами и тем более не считал, во сколько императорской казне обходится каждый спектакль. Помимо прочих добрых дел, он сумел добиться правильной организации закулисных помещений, и эта система в целом сохраняется до сих пор.

Г. И. Новиков. Портрет князя Николая Борисовича Юсупова, начало XIX века. Картина из фондов музея-усадьбы «Архангельское»

Одновременно с делами культуры князю Юсупову доверили казенные заводы – стеклянный и фарфоровый – которыми он руководил так же успешно, как и театрами. Перед восшествием на престол императора Павла I Николай Борисович получил должность верховного маршала при коронации и по должности возглавил коронационную комиссию. О том, насколько успешен он был в этом качестве, свидетельствовал красовавшийся у него на груди Святой Андрей Первозванный. Учрежденный Петром Великим в 1698 году, он стал первым российским орденом. Русские государи лично вручали его «в воздаяние и награждение одним за верность, храбрость и разные нам и отечеству оказанные услуги, а другим – для ободрения ко всяким благородным и геройским добродетелям». Последняя фраза выражала первоначальную суть Андрея Первозванного точнее, ведь в петровские времена орден вручали не героям, а членам орденской корпорации, и только с середины XIX века этот знак в числе других орденов рассматривался как награда. В 1801 году, когда занять престол готовился сын убитого Павла Александр I, опытный в коронационных делах Юсупов был вновь назначен на высшие в этой сфере должности и вдобавок к Андрею Первозванному получил алмазные орденские знаки.

Ж. Л. Монье. Портрет княгини Татьяны Васильевны Юсуповой, 1802. Картина из фондов музея-усадьбы «Архангельское»

В 1793 году князь выбрал себе достойную спутницу жизни, взяв в жены Татьяну Васильевну Энгельгардт. До того как стать княгиней Юсуповой, она звалась генеральшей Потёмкиной, поскольку именно эти звание и фамилию носил ее первый супруг, родственник светлейшего князя Григория Потёмкина-Таврического. Похоронив мужа, Татьяна Васильевна, имевшая связи и деньги, могла бы спокойно жить и вдовой, но соблазн стать самой богатой дамой в России был слишком велик. Не питая друг к другу страстной любви, супруги Юсупова не ладили, хотя и не ссорились, однако жили отдельно. Николай Борисович не очень об этом горевал, так как, пользуясь вниманием женского пола, никогда не был одинок. По слухам, в одной из его многочисленных усадеб существовала тайная комната, где висело 300 портретов, изображавших всех возлюбленных князя. Еще говорили, что и княгиня не скучала, но, поселившись отдельно от мужа, помогала ему в хозяйстве. Татьяна Васильевна взяла на себя контроль над некоторыми предприятиями, дотошно изучала спрос и номенклатуру, в частности, шелка, а когда его производство стало убыточным, предложила перевести фабрику на сукно, ее заботами хорошо продававшееся.

В течение жизни Юсупов много путешествовал по Европе, всякий раз привозя из поездки какой-нибудь шедевр – живописный, скульптурный либо литературный, ведь среди заграничных знакомых князя числились великие французы Вольтер, Бомарше, Руссо. Его сыну в наследство досталась не только богатейшая в стране художественная коллекция, но и самая большая частная библиотека, а также великолепный домашний театр. Все эти сокровища требовали помещений, какие имелись в Архангельском – имении хотя и заброшенном, но все же перспективном, – поэтому за него и была уплачена столь значительная сумма.

К 1812 году закончив в Большом доме то, что не успел сделать Голицын, Николай Борисович перевез сюда из Петербурга коллекцию картин, мраморной скульптуры, фарфора, старинной мебели. Тем не менее расположить все это как следует не удалось, потому что началась война. Французы двигались к Москве стремительно, заставляя русских дворян покидать дома и усадьбы в спешке, зачастую без оглядки на фамильные ценности. Архангельское находилось на пути вражеской армии, поэтому бегство, которого так боялись, все же состоялось. В документах не осталось записей об эвакуации из Архангельского, но о том, как это могло происходить, можно судить по описанию того же события в романе Льва Толстого «Война и мир»: «В доме все казалось перевернутым вверх дном. Все двери были растворены, вся мебель вынесена или переставлена, зеркала, картины сняты. В комнатах стояли сундуки, валялось сено, оберточная бумага и веревки. Мужики и дворовые, выносившие вещи, тяжелыми шагами ходили по паркету. На дворе теснились мужицкие телеги, некоторые уже уложенные верхом и увязанные, некоторые еще пустые…».

Дворец Николая Борисовича Юсупова выглядел почти таким, как сейчас

Юсуповы уехали в Астрахань, оставив и в московских домах, и в усадьбах вещи, для которых не нашлось места на подводах. Большая часть коллекции была раскидана по отдаленным имениям. В Спасском, например, хранилась «Амур и Психея» Кановы, ныне выставленная в Эрмитаже. В Архангельском статуи пережидали тяжелые времена под полом во дворце или, как парковые бюсты, под землей, в прикрытых дерном ямах. Тем не менее многое, в том числе и большие живописные полотна, осталось на своих местах, под надзором управляющего.

Но тот с охраной ценностей не справился. Наполеоновские солдаты побывали во дворце и в парке, оставив после себя разбитые стекла, снесенные колонны, вздыбленный, а местами просто уничтоженный паркет, разорванные ковры и картины. «Во многих рамах стекла перебиты, – жаловался в отчете юсуповский управляющий, не сумевший уберечь хозяйское добро, – а иные двери и рамы изломаны, полы во многих комнатах подняты, словом сказать, как взойти в дом и взглянуть на все с чувством, то надобно ужаснуться». Убытки в самом деле были огромны. Однако большую часть их причинили не вражеские солдаты, а свои же крестьяне, которые хозяйничали в усадьбе после ухода французов: «Неприятельская партия стояла долго, но вышла; по выходе оных все крестьяне соединились, забунтовали, потом господский хлеб разделили между собой. Больше картины попортили, у одной, что в столовой, угол оторвали на аршин, а иные употребили в дело, бабы в котлах отпаривали краску и шили мешки… Зеркала в золотых трюмах и пилястры перебили в мелкие части…». Трудно обвинить невежественных, оголодавших людей в варварстве, но многие из них воспользовались бегством хозяев не самым праведным образом. Так, в одной из усадеб Юсупова мужики разорили его кожевенный завод, едва не убив попа и дьяка своей же церкви. И раньше, и после того бунты в Архангельском случались не раз, и вообще в документах отмечалось, что «народ буйствует много».

Весной 1813 года Юсуповы вернулись в Москву, хотя до усадьбы добрались лишь к середине лета. Обоз из Астрахани ехал слишком долго, почти полгода, ведь двигаться пришлось по разбитым дорогам, а то и вовсе без них.

К тому же война лишила страну лошадей и волов, но, к счастью, остались люди, которые сумели восполнить, казалось, невосполнимые потери. К работам в усадьбе были привлечены лучшие архитекторы России: Осип Бове, Франческо Кампорези, Пьетро Гонзага, Евграф Тюрин, а также зодчие из строительной экспедиции Мельников и Жуков. Между тем вклад каждого из них ограничился составлением проектов. Из осуществленных здесь проектов Бове можно назвать лишь хозяйственную постройку в восточной части усадьбы, позже названную по назначению и месту – Кладовая над оврагом.

Занятые восстановлением Москвы, знаменитые зодчие приезжали в Архангельское очень редко, не для контроля за строительством, а только для того, чтобы решить отдельные проблемы. Фактическим строителем усадьбы стал местный зодчий Василий Стрижаков – человек большого таланта и необычайного трудолюбия, что неудивительно, учитывая, что он был крепостным. Юсупов его ценил, но никогда не забывал о положении невольника и потому держал, как говорится, в черном теле. Если прославленным архитекторам за проекты платили тысячи (достаточно вспомнить голицынского де Герна), то Стрижаков работал, как все дворовые, за харчи, получая в качестве вознаграждения около 60 рублей в год. Только с 1816 года, взяв на себя, помимо строительства, еще и управление Архангельским, он зарабатывал ежегодно 115 рублей.

Крепостной мастер отдавал усадьбе все свои силы и способности: проектировал служебные здания, составлял планы и просчитывал сметы, нанимал рабочих, наблюдал за тем, чтобы выполнялись договоры, принимал у строителей работу и давал сделанному письменное заключение. Он же на месте видоизменял и подгонял к реальной обстановке то, чего не могли учесть столичные архитекторы.

Благодаря неистощимой энергии Стрижакова строительство в Архангельском продвигалось невиданными темпами. К началу 1814 года парк приобрел ухоженный, достойный богатого хозяина вид, получив кроме отремонтированных старых оранжерей, несколько новых, еще более просторных и гораздо лучше оборудованных. Большой дом сиял свежей краской снаружи и мрамором внутри. К великой радости Николая Борисовича, готовилась принять первых гостей картинная галерея. В этой усадьбе перебывали все его московские знакомые, благо путь к ней от старой столицы был недолог. Несколько часов не слишком утомительной езды по московскому тракту – и коляска оказывалась у заставы, какая в XIX веке имелась в каждом порядочном поместье. Похваляясь друг перед другом, хозяева отмечали границы своих владений башнями, а порой даже крошечными замками, пилонами, обелисками. Оформление въезда считалось делом очень важным, ведь за ним начинался мир с особой культурой и своеобразными обычаями.

Если рассматривать усадьбу как произведение искусства, то ее замкнутость имела особый смысл. Здесь в отрыве от остальной реальности существовало «все свое»: пространство, время, система ценностей, этикет и нормы поведения. Каждая усадьба ограничивала себя от всего внешнего – не случайно на границах многих из них стояли колонны с такими надписями, как «Пути нет» или «Край света». Для хозяина загородное владение, не в пример городскому, противостояло всему, что не согласовывалось с нормами просвещения. Таковой, по его разумению, была стихия социальной жизни вместе с народом, погрязшим в нищете и темноте духовной. Он не хотел лицезреть даже природу, если та казалась слишком дикой. Усадебный мир заставлял каждого, оказавшегося в нем, занимать позицию зрителя. Вольно или невольно проникая внутрь, тот же человек из простого зрителя превращался в путешественника и прилагал старания, чтобы понять и прочувствовать все, что его окружало.

Усадьба Архангельское в начале XIX века: Императорская аллея (1), трельяжные аллеи (2), парадный двор (3), служебные флигели (4), двойные колоннады (5), Большой дом (6), старые голицынские лиственницы (7), верхняя терраса (8), нижняя терраса (9), подпорная стена нижней террасы (10), Большой партер (11), оранжереи (12), фонтан (13)

Юсуповская застава имела вид колонны со щитом, где красовалась художественно выполненная надпись: «Село Архангельское». При необходимости вглубь парка и дальше к дому можно было проехать по короткому пути, выбрав одну из двух узких обсаженных липами аллей. Так частенько поступал сам хозяин, но дамы и важные гости все же предпочитали главный путь, то есть широкую Императорскую аллею, вначале обрамленную соснами, елями и березами. С нее еще издали, высунувшись из окна кареты, нетрудно было разглядеть дворец. Собственно, с дороги взгляду открывалось не само здание, а венчавшая его изящная башенка-бельведер с высоким шпилем: главная аллея до середины поднималась в гору, поэтому все остальное можно было заметить только на спуске. Именно тогда, как и хотел князь, перед глазами внезапно вырастали дворцовые постройки, а затем, по мере приближения к цели, медленно вырисовывались очертания ворот. Массивные, торжественного вида, в верхней своей части они завершались аркой, широкий проем которой позволял видеть часть двора и восхитительный портик.

Северный фасад дворца

Парадный двор и служебные флигели

Господский дом, который выглядел дворцом, но при Николае Борисовиче так еще не назывался, был центром усадьбы. То, что располагался он не в середине, а на краю участка, вовсе не противоречило канонам классицизма. Зато правила требовали, чтобы к дому для хозяйственной или иной надобности примыкали флигели и различные, зачастую не имевшие рациональной роли, архитектурные формы, например галереи, аркады или, как в Архангельском, колоннады.

Связанные назначением либо чем-нибудь иным, все эти сооружения, как правило, соответствовали основному зданию по виду, но редко стояли на одной линии. Чаще они располагались почти замкнутым прямоугольником, формируя парадный двор – пространство непременно обширное и обычно пустое, ведь в нем надлежало разместить кареты всех приглашенных на самый большой прием.

Парадный двор в Архангельском своим, в общем, стандартным обликом напоминал огромный зал под открытым небом; выдержанный в античном вкусе, он являлся своеобразной прихожей. В 1817 году зодчий Мельников украсил его колоннадой, или, по определению самого создателя, «каменными воротами с колоннами и кирпичным сводом над проездом». Немного позже посреди ранее пустой площадки появилась клумба, которую в свою очередь, оживили не только цветы, но и пластическая группа с изображением воина, который пытается удержать тело убитого друга. Созданные как Орест и Пилад, мраморные греки сначала стояли с другой (южной) стороны дворца, украшая цветник верхней террасы. Перенесенные во двор (на северную сторону), они просуществовали под своими исконными именами больше 100 лет, пока не стали Менелаем и Патроклом. Причины, побудившей так странно переменить название скульптуры, теперь не знает никто. Видимо, сотрудники музея были искушены в античной мифологии не больше, чем управляющие Юсупова, которые в описях именовали Ореста, Пилада и других греческих героев… гладиаторами.

Так или иначе, но название «Менелай с телом Патрокла» закрепилось, как и сама композиция, оставшаяся на клумбе, видимо, навсегда. Когда-то вокруг нее кружились экипажи, доставлявшие гостей из Москвы на большие летние приемы. В такие дни окна и двери дома были распахнуты настежь, играла музыка, усиливая радостное чувство предвкушения праздника. Впрочем, праздник царил здесь всегда, поскольку в отсутствие нарядной публики душевный подъем обеспечивала архитектура. Человека, впервые оказавшегося в Архангельском, особенно изумляла живописная композиция на каменных кулисах, прикрывавших фасады флигелей. Выполненная маслом прямо по камню, она придавала парадному двору необходимую парадность, заодно усиливая «колонный» эффект: колонны на картине выглядели продолжением реальной колоннады. Когда вместо старых фресок были написаны новые, с изображениями муз вместо деревьев, дух парадности не исчез, хотя и стал гораздо менее выраженным.

Перестраивая голицынский дом, Николай Борисович, по примеру своих соседей, пользовался советами В. А. Левшина, чье сочинение «Всеобщее и полное домоводство», изданное в 1795 году, стало настольной книгой каждого русского помещика: «Зданию сему для удобности приличнее стоять между двора и саду, против главного приезду. Надобно ему быть отделенному от пристроек, заднего и скотного двора. Если обстоятельства позволяют, нужно четыре угла его учредить против четырех главных ветров, дабы ветры, кои с сих сторон бывают сильнейшие, ударяя в углы, не столько действовали, сколько бывает, когда они прямо приходят в лицо стены. Не худо, чтоб главные виды были на мартовский или сентябрьский восходы солнца».

Двухэтажный господский дом в Архангельском в целом хранит в себе черты классицизма и по канонам этого стиля является центром архитектурного ансамбля.

Южный фасад дворца

Неизвестно, правильно ли княжеский зодчий сориентировал углы, но «сильнейшие ветры» не оказали на здание никакого воздействия. Сегодня всякий посетитель может видеть почти все то же, что видел Николай Борисович: античный портик над низким крыльцом, старинные фонари в промежутках между стеклянными дверями, стены с высокими окнами в белых рамах наличников, бельведер, с которого вся усадьба видна целиком, как на плане де Герна.

Боковые фасады дворца смотрятся богато и живописно по сравнению со скромным главным. Оформляя самую заметную – центральную – часть постройки, архитектор проявил аскетизм, чему можно было бы удивиться, если не знать, что в ином случае ему не удалось бы так эффектно разместить 3 портика. Броские сами по себе, они выделяются на лишенном украшений фасаде, подчеркивая разнообразие объемов здания и заодно прибавляя ему красоты. Невысокие колонны 2 крайних портиков служат обрамлением дверей, открывающих путь на боковые крылечки, где лежат каменные львы. Средний портик, достигая крыши, удостоверяет важную роль этой части здания. Декоративные колонны южного – паркового – фасада отступают от стены на 2/3 объема, выделяя и без того заметный полукруглый выступ. Мягкими формами, куполом и застекленными дверями он походит на беседку, что сближает дворец с парком, а значит, делает его частицей природы.

Въездная арка, так удачно замкнувшая парадный двор, появилась почти одновременно с лифтом, устроенным по воле хозяина в самом дворце: диковинная для того времени подъемная машина двигалась с помощью… рук юсуповских крепостных. Этим закончилось оформление Большого дома, а вскоре завершилась и работа Стрижакова.

Вспоминая судьбу этого замечательного мастера, трудно не отметить горький, но, к сожалению, типичный для крепостной России факт: великолепие Архангельского складывалось из жизней тех, кто его создавал. Напряжение послевоенных лет сильно подорвало здоровье Стрижакова: летом 1819 года крепостной зодчий заболел и написал прошение об освобождении от всех работ. Однако барин, передав стройку другому, велел тяжело больному человеку, «чтобы хлеб даром не ел», выдавать дворовым вино. Осенью он умер, как оказалось, от туберкулеза. Юсупов устроил своему лучшему мастеру пышные проводы, не пожалев для погребения 100 рублей. Еще более щедрое «вспомоществование» было оказано вдове, получившей от князя 172 рубля 75 копеек.

Вход во дворец с южной стороны охраняют каменные львы

После Стрижакова в Архангельском работали его ученики, тоже крепостные мастера Иван Борунов, Андрей Бредихин, Лев Рабутовский, которые под контролем проектировщика Тюрина завершили перестройку Каприза и возвели здание-памятник под названием храм Екатерины. Благодаря Борунову в парке прижились закупленные декоративные растения, деревья редких пород, появились беседки, среди новых цветников были по-новому расставлены статуи. Тот же мастер занимался переделкой системы водоснабжения. Пользуясь проектами столичных инженеров, он заменил полусгнившие деревянные трубы чугунными, вместо гидравлической машины Норберга установил паровую российской конструкции (после нашествия французов все заграничное еще долго находилось под негласным запретом). Машина Борунова – устройство более современное – хотя и располагалась на старом месте, создавала больший напор, что позволило устроить в парке несколько «юсуповских» фонтанов в дополнение к единственному «голицынскому».

В конце января 1820 года усадьбе предстояло еще одно жестокое испытание. «Славное Архангельское сгорело, – шептались в московских салонах, – по неосмотрительности, а может и по скупости… для убережения картин и, более всего, дров князь велел топить галерею стружками». Так или иначе, но пожар действительно возник на втором этаже, именно там, где находилась галерея.

Огонь быстро охватил весь дом. Стояли крещенские морозы, многие из крестьян, сбежавшиеся на помощь к барину из окрестных деревень, домой ушли с отмороженными пальцами. Воды не хватало, а может быть и не было вовсе, поэтому пламя забрасывали снегом. Вещи, прежде всего картины и статуи, выносили через двери и спускали из окон. Пострадало несколько больших полотен, которые в спешке начали вырезать из рам, разбились многие выброшенные из окна статуи. Несмотря на все усилия, огонь уничтожил двери, рамы, драгоценные паркеты, от жара потекли росписи, обуглились полотна. Особенно пострадали башенка-бельведер и весь второй этаж, где погибло практически все, включая мебель, дорогую штофную обивку стен и художественную роспись потолков. Содержимое библиотеки, однако, удалось спасти.

Весной пришлось начинать отделку дворца заново, и только неисчислимое юсуповское состояние могло выдержать столь масштабные работы. «На приведение дома в первобытное состояние, – писал управляющий усадьбы, – теперь делаются подряды и надеяться должно отстроить к следующей осени». Вопреки мрачным прогнозам Архангельскому, по словам одного из писателей того времени, «пожар способствовал много к украшенью». Руководить восстановлением по просьбе князя взялся Евграф Тюрин, взяв себе в помощники Борунова. Обгоревший дом пришлось возрождать артели Осипа Иванова, которая справилась с задачей блестяще. Из купавинского имения прибыл отряд мастеров-паркетчиков: в устройстве новых полов особенно отличились столяр Василий Жигальцев (крепостной соседа Юсупова) и московский мещанин Николай Семенов. Москвичами – скульптором Иваном Лазаревым и мраморщиком Савелием Меркуловым – были заново сделаны лепные карнизы, колонны и пилястры. Последние выполнялись из искусственного мрамора, который в то время уже не был новинкой, поскольку широко использовался в столичных домах. Этот материал представлял собой пластичную массу из гипса c добавлением красителей. Хорошо перемешав, его наносили на поверхность слоями, отчего банальное дерево превращалось в почти настоящий мрамор – разноцветный, с крапинками, разводами, прожилками. Отполированные до блеска колонны и другие обработанные той же массой детали приобретали сходство со своим природным аналогом, а по мнению некоторых знатоков, превосходили его, «потому как были ярче и блестели шибче».

Пилястры из искусственного мрамора в парадном вестибюле

Именно такие детали стали главными в оформлении вестибюля – первого парадного помещения дворца, куда гости князя (разумеется, званые, поскольку для незваных имелся черный вход) попадали, миновав античный портик. Входные залы дворцов обычно не радовали обилием света. Декорированные скупо или, напротив, до вульгарности пышно, они либо контрастировали, либо сливались со следующими далее покоями. Вестибюль во дворце Архангельского, вопреки традиции, являл собой помещение светлое и просторное. Входя сюда, каждый посетитель наверняка ощущал холодноватую торжественность, которую ему придавали монохромность и каноническая отделка: серебристо-серо-белые тона, пилястры с пышными коринфскими капителями, расписной плафон. Потолок и стены вестибюля местами покрывала гризайль. Эта изящная живопись обычно выполнялась в разных оттенках одного цвета, чаще всего серого, о чем говорит и сам термин (франц. grisaille, от gris – «серый»). В данном случае она походила на изысканную скульптуру с изображением лир, курильниц, лебедей, переплетенных вьющимися лентами и листьями аканта. Все это великолепие завершала 6-угольная кайма, обрамленная меандром.

Несмотря на всю свою сложность, скульптурно-живописная отделка вестибюля не утруждала взор и тем более не намекала на то, с каким усилием создавал ее мастер. Одноцветная, легкая, почти воздушная, она выглядела скромной для того, чтобы ярче смотрелись другие элементы убранства – те, которые заслуживали внимания, но могли бы затеряться в броском интерьере. Первое, что сразу бросалось в глаза юсуповским гостям, – висящий над входной дверью фонарь. Имея чуть изогнутый корпус и крупные хрустальные подвески прозрачно-сиреневого цвета, он был сделан специально для прихожей, где постоянно «гуляли» сквозняки. Вторая диковинка находилась на входе в аванзал (от франц. avant – «перед»), как в старинном зодчестве называлось малое помещение, предшествующее большому: двери, ведущие в него, «охраняли» мраморные собаки. Аванзалы, связанные с вестибюлем общим декором, в разных дворцах имели разное назначение. Однако в Архангельском эта комната была устроена, видимо, для того, чтобы знакомые князя не «задохнулись» от восторга, войдя в анфиладу великолепных парадных покоев дворца.

Архитектор гармонично вписал в интерьер большую позолоченную люстру. Благодаря общей скромности комнаты нельзя было не заметить украшенные золотом столы и табуреты. Приятное впечатление оставляло скульптурное обрамление входа в жилые покои: мраморные группы «Амур и Психея» и «Кастор и Поллукс» – копии с античных оригиналов – до сих пор стоят по обеим сторонам двустворчатой двери. Обе композиции скрываются в тени глубоких ниш, поэтому белизна каменных тел кажется ослепительной. В общем небольшие статуи выглядят крупными из-за пьедесталов, коими являются округлые камины.

Композиция «Кастор и Поллукс» выполнена неизвестным итальянцем из настоящего мрамора

Отопительные приборы вестибюля – декоративные и вполне рациональные – сложил печник Иван Башарин, которому, кроме них, пришлось сделать 40 изразцовых печей и 6 декоративных каминов. Можно еще долго перечислять имена тех, кто участвовал в возрождении дворца, благо Юсупов, не в пример Голицыну, распорядился отмечать в документах каждого, кто на него работал, неважно, был ли мастер крепостным или вольным. Более того, все происходившее в усадьбе подробно описывалось в «Книге по строению Архангельского Большого дома». Из нее можно узнать, что в 1820 году «выдано мраморщику Савелью Меркулову 100 рублей, лепщику Ивану Лазареву за коринфические капители, карниз и модальоны выдано 200 рублей». Отсюда же известна сумма, которую Юсупов потратил только лишь на ремонт дворца, – 135 тысяч рублей.

После пожара стены дворца были украшены росписями в стиле позднего классицизма, для чего в Архангельское по приглашению хозяина прибыл француз Николя де Куртейль. Вместе со знаменитым художником новую живопись, в том числе и плафон «Амур и Психея», создавали его менее известные соотечественники, записанные управляющим или небрежно, или на русский манер – Колумбий и Рунжи.

Имя Куртейля было настолько знакомо россиянам, что некоторые считали его русским. Между тем он родился во Франции, учился в Парижской академии и даже выставлялся в Салоне. В 1802 году, после неприятностей на родине, живописец бежал в Россию, где добился защиты и нового подданства. Получив звание русского академика за картину «Филоклет, оставленный на острове Лемносе», он работал в Архангельском, красиво и романтично расписывая стены пострадавшего от пожара дворца. С 1820 года Куртейль жил в юсуповской усадьбе постоянно, понемногу писал, но больше занимался обучением живописи детей крепостных на местном фарфоровом заводе.

Как и предполагалось, в том же 1820 году ремонт Большого дома в целом был закончен. Сложившиеся тогда интерьеры дошли до наших дней с незначительными изменениями. Прежний облик сохранил и парк, в котором иной вид приобрели террасы и подпорные стены, появились новые аллеи, статуи, павильоны и прелестные беседки над обрывом Москвы-реки.

Размышляя о зеленом убранстве парка, Юсупов не пожелал ограничиваться оранжереями. Он решил разбить настоящий ботанический сад, для чего купил подмосковное село Горенки с маленькой усадьбой, где такой уже имелся, правда, был он небольшой и старый, поскольку создавался еще елизаветинским «орлом» Разумовским. Для сада в Архангельском князь выписал из Ревеля (нынешний Таллин) каштаны, а у вельможи Румянцева сотнями закупал цитрусовые и лавровые деревья. Только у него имелась такая диковина, как самое большое в России померанцевое дерево, на которое Юсупов потратил колоссальную по тем временам сумму – 3 тысячи рублей. Одним словом, не будь страшного пожара, может, и не появилась бы в Архангельском та усадьба, которую знают наши современники и которая, по словам популярного литератора Нестора Кукольника, «больше походит на царское, нежели на боярское поместье».

Деньги и залы

В русской дворянской среде коммерция долго считалась делом зазорным. Однако Юсуповы, будучи князьями, всегда что-то производили и чем-то торговали, считая недостойным для себя существовать лишь на царские милости. Пока молодой, еще неженатый Николай Борисович объезжал Европу с поручениями императрицы, его делами в России занималась мать: княгиня Ирина Михайловна покупала все новые и новые имения, полагая, что «никто, кроме мужика не принесет барину верного дохода». Закончив дипломатическую службу, ее сын взялся за управление сразу всеми семейными предприятиями, и те, выйдя из-под слабой женской руки, стали приносить немалый доход. Зная величину юсуповских капиталов, трудно представить, как это можно было совместить с государственными делами, но князю удалось сделать рентабельными не только все данные ему в управление императорские заводы, но даже музей и театр.

Император Павел Петрович ненавидел всех, кто пользовался расположением матери. Таковыми были и Юсуповы, но они, в отличие от других екатерининских любимчиков, уцелели, и более того, добились от нового царя хороших должностей. Примерно так получилось и в пору Александра I, когда многие сторонники убиенного Павла отправились в ссылку, а князь Юсупов всего лишь остался, как говорится сейчас, без портфеля. Освобожденный от государственных дел, он мог с головой погрузиться в дела собственные, что и сделал, начав с осмотра своих поместий, обширных и разбросанных по всей России.

Чайная пара с портретом Николая Борисовича Юсупова в испанском костюме. Фарфор из фондов музея-усадьбы «Архангельское»

После ревизии стало ясно, что княгиня хозяйство изрядно запустила и прогрессивный оброк, издавна служивший главным источником юсуповского богатства, уже не приносил денег столько, сколько прежде. Молодой князь выработал привычку вникать во многое лично. Он занимался всем, от приобретения испанских овец до изучения экономической литературы. В огромной семейной библиотеке таких книг имелось много (больше тысячи), и все они, судя по карандашным пометкам Николая Борисовича, были прочитаны. Князь внимательно относился к своим подчиненным, хороших приказчиков награждал, нерадивых отправлял в армию и еще жестче расправлялся с любителями выпить.

Умея экономить, Юсупов не жалел денег на производство, старался отыскать способы получения местного сырья, дабы не впасть в зависимость от зарубежных поставок. Известно, что в Астрахани у него были поля, где паслись выведенные под его же контролем «экспериментальные» овцы. Зимой 1803 года, купив казенную шелковую фабрику в Купавне и заново ее оснастив, он взялся за изготовление бумаги и часов, сумев превратить ранее убыточную мануфактуру в предприятие прибыльное и даже конкурирующее с заграницей. Спустя 3 года купавинские производства принесли Юсупову более 100 тысяч рублей прибыли – больше, чем все остальное, чем он занимался в первые годы XIX века. Чуть позже Ильинский и Лубянский магазины, открытые им в центре Москвы, стали приносить от продажи собственного сукна и шелка почти 200 тысяч рублей дохода. Примерно тогда же князь попробовал «поиграть» с кредитами, и с тех пор его основные средства больше не лежали мертвым грузом в кубышке, а находились в обороте.

Юсупов никогда не скрывал, что пользуется положением сановника, чтобы иметь всевозможные послабления и налоговые льготы. Полноценную выплату в казну он сделал только раз, в 1815 году, преподнеся чиновникам Московской думы 1238 рублей 41 копейку поземельного налога.

Ближе к середине столетия русская знать поняла, что паровоз (иначе – развитая промышленность) приведет страну к процветанию гораздо быстрее, чем полудохлая лошадка крепостного. Возможно, осознавал это и Юсупов, но на письмо бывшего декабриста Михаила Орлова, который, решив претворить в жизнь собственную экономическую теорию, попросил продать ту самую купавинскую фабрику, ответил: «Семечками не торгуем».

Николай Борисович был одним из самых богатых людей своего времени, причем не только в России. Известно, что в 1827 году его годовой доход составил 1,6 миллиона рублей – вряд ли хоть один русский вельможа мог бы похвалиться таким же. Он был владельцем множества заводов и фабрик, начиная от старой суконной недалеко от Курска, полученной в наследство от отца. Ему принадлежали земли в 23 губерниях и около 40 тысяч крепостных крестьян мужского пола, ловы на Каспийском море, несколько каменных домов, построенных специально для получения дохода. Деньги приносили многочисленные имения, исключая Архангельское, которое всегда оставалось тем, чем хотел его видеть хозяин, – местом для увеселений.

Овальный зал

Внутреннюю планировку дворца в усадьбе определило желание владельца создать летний, накрепко связанный с природой, дом. Сегодня это становится заметным при входе в здание с прямой, как стрела, Императорской аллеи. Уже из вестибюля, через аванзал и выходящие в парк двери Овального зала, видна дорожка верхней террасы, которая совсем не случайно лежит на одной оси с подъездной аллеей. Если из Овального зала посмотреть в любой конец анфилады, перед взором опять-таки окажется зеленая стена: Большой дом, кажется, просвечивает насквозь.

В плане двухсветному в два этажа Овальному залу была отведена роль помещения, способного вместить как можно больше гостей во время балов, концертов и праздничных приемов. С важностью отведенной роли согласовывалась и отделка – яркая, вызывающе декоративная, торжественная.

Выдержанная в теплой золотистой гамме, эта комната наполнена теплом и светом даже в пасмурные дни. Подобные помещения немыслимы без колонн, но в Овальном зале архитектор довел их число до 16, сделав парными и завершив каждую пышной коринфской капителью. Выполненные из желтоватого искусственного мрамора, они резко выделяются на фоне светлых стен, и каждая из них выглядит самостоятельным произведением искусства, а не банальной опорой для хоров, коей является на самом деле.

Высокий купол зала расписан кессонами того же золотистого цвета. Аллегорические сцены с Амуром и Психеей на потолке – творение Николя де Куртейля. Герои античной мифологии присутствуют и в отделке каминов, где в барельефных композициях изображены Леда и Прозерпина в момент ее похищения.

После сложной расстановки опор оказалось, что колоннада, так эффектно окружившая зал, прикрыла собой пилястры, поэтому их решено было выделить простенками, точнее развешанными в них зеркалами в красивых рамах из позолоченного дерева. Перед каждым зеркалом до сих пор стоит треножник-торшер на 11 свечей. Легкостью и виртуозным выполнением изумляет лепной декор капителей и карниза, с которыми связана трагическая история. В начале XIX века его создатель, крепостной скульптор Алексей Копылов, доведенный до отчаяния тяжелой работой и жестоким обращением, выбросил управляющего Дерусси в световой проем купола. Тот скончался сразу, а мастер завершил свои дни в тюрьме. Для князя это было большой потерей, потому что покойный по совместительству служил еще и главным садовником. После него обе должности занял немец Унгебауэр, попросивший за тот же труд большую зарплату и 20 помощников, в число которых вошла и охрана.

Об этом даже при Николае Борисовиче знали немногие, а с его смертью о происшествии и вовсе забыли. Собираясь в прекрасном Овальном зале, гости князя музицировали, танцевали, мило беседовали и, конечно, не раз восхищались лепниной, не подозревая о том, что эта красота стоила человеческой жизни. Впрочем, царившая здесь атмосфера праздника не допускала мрачных дум, особенно во время балов, когда слуги зажигали все светильники, в том числе и 132 свечи в 3-ярусной люстре. Тяжелая на вид, она казалась бронзовой, хотя в действительности была сделана из левкаса – смеси олифы, мела и клея, покрытых золотой краской. Русские мастера работали с этим примитивным материалом с виртуозностью художников и подобные вещи, будучи намного дешевле натуральных аналогов, смотрелись прекрасно, в чем еще раз убеждает роскошная люстра Овального зала. Устав от танцев, гости присаживались в кресла, изготовленные крепостными столярами из карельской березы мягкого янтарного оттенка. Вся мебельная обивка в Овальном зале – расшитый цветами золотистый шелк – изготавливалась на купавинской фабрике.

Кресло из карельской березы

Дворцовой анфиладе по правилам классицизма надлежало раскрываться перед зрителем в определенной последовательности. Каждая следующая комната должна была чем-то напоминать предыдущую, но в то же время быть еще наряднее, богаче, великолепнее. В Архангельском началом такой цепочки послужил Овальный зал. Задуманный как помещение парадное, он имел две расположенные друг напротив друга двери с десюдепортами, как принято называть – живописные или скульптурные панно, выполненные специально для размещения над дверями. Каждый из входов, помимо прямого назначения, играл еще одну очень важную роль: он открывал взору анфиладу, вторым парадным помещением в которой является Императорский зал. Дворец русского вельможи, как бальный зал без колонн, не мог обойтись без портретов государей. Николай Борисович разместил их в отдельном помещении, дав ему соответствующее название. Таким образом он, принимавший в своей подмосковной резиденции членов царской семьи вплоть до императоров, выражал преданность дому Романовых и одновременно выказывал собственную важность. Мебель в Императорском зале в строгом порядке стояла вдоль стен, блистая белой краской и золотом, что вполне согласовалось с канонами русского классицизма.

Анфилада дворцовых залов

Торжественный, немного холодноватый вид этой комнате придавали серые и светло-зеленые тона росписей, а также монархическая символика – секиры и ликторские пучки, орлы, воинская амуниция, лавровые венки, курильницы. Бледные оттенки обюссонского ковра контрастировали с яркой палитрой картин и вызывающим блеском хрустальных бра.

В убранстве Императорского зала, чье официальное значение не затушевывалось, а напротив, подчеркивалось, светильники играли особую роль. Непременная для подобных помещений люстра здесь была невелика, зато изящна. Сделанная из настоящей бронзы, украшенная подсвечниками в виде охотничьих рожков и крошечными собачьими головками, она спускалась до высоты человеческого роста: столь низкая подвеска требовалась для того, чтобы мерцающее пламя свеч отражалось сразу в трех зеркалах. Игра света продолжалась в хрустальных украшениях жирандолей. Эти канделябры, или попросту свечные горки, в Архангельском отличались редкой красотой и имели свою историю, поскольку оказались в усадьбе еще в елизаветинскую пору. Тихими вечерами Николай Борисович приходил сюда просто так, чтобы полюбоваться изумительными вещами. Переводя взгляд с бра со стержнями из молочного стекла, расписанными золотыми цветочными гирляндами, на каминные часы со стройными женскими фигурками, разглядывая бюсты и портреты-камеи, князь думал, что был тысячу раз прав, не пожалев на все это денег.

Каминные часы в Императорском зале идут до сих пор

В небольших парадных помещениях, особенно в соседних с бальной залой гостиных, обычно не предусматривалось колонн, поэтому основой декора в них служил цвет. Словом, там, где отсутствовало или было слишком скромным архитектурное убранство, появлялась живопись – отдельные станковые произведения, как в Императорском зале, или сплошные росписи, как в Парадной столовой.

Жирандоли в Архангельском отличались редкой красотой и, кроме того, имели отношение к елизаветинской эпохе

В первом живописная коллекция позволяет судить об искусстве русского парадного портрета. Изображая монарха либо иное сановное лицо, художник писал картину-оду, исполненную театральности и, нужно сказать, весьма условную. Большинство портретистов XVIII века не стремилось к реализму, стараясь представить носителя власти вне земного бытия. В этой манере швед Александр Рослин, много работавший в России, выполнил портрет Марии Фёдоровны. Не вдаваясь в психологию, мастер выбрал для императрицы эффектную позу и просто передал ее облик, подчеркнув блеск драгоценностей, мерцание дорогой ткани платья, тщательно прорисовав тонкий узор кружев.

Совсем иным получился портрет Павла I у русского художника Степана Щукина. Избрав редкие для своего времени композиционные приемы, он поместил одетого в темный костюм героя на темном фоне, заставив зрителя обратить внимание на его лицо. Не пощадив свою венценосную модель, автор с беспощадным реализмом показал невзрачную внешность царя, особенно выразительно представив его лик – бледную, застывшую маску страха и озлобления. У Щукина император Павел – человек, в общем-то, не злой – производит зловещее впечатление. Еще более мрачным государь выглядит в отражении: его портрет, как свет люстры, картины, и все вещи в этом зале, трижды повторяется в зеркалах.

С. С. Щукин. Портрет Павла I. Картина из фондов музея-усадьбы «Архангельское»

В 1819 году почетное место в собрании Императорского зала заняло огромное полотно «Александр I со свитой». Всего несколько лет прошло после окончания войны, а ко двору уже успели вернуться французские нравы. Русские монархи с удовольствием позировали французским художникам, предпочитая Жака Франсуа Свебаха и Анри Франсуа Ризенера. Первый был главным живописцем Севрской фарфоровой мануфактуры и до приезда в Россию, где работал в 1815–1820 годах, успел прославиться впечатляющей картиной на фарфоре «Битва при Маренго». На портрете Александра I он блестяще выполнил фигуры коней, тогда как его напарнику Ризенеру – французу германского происхождения, дяде и учителю великого Делакруа – поручили написать самого императора и сопровождающих его великих князей.

«Александр I со свитой» на стене Императорского зала

Живопись, по выражению знаменитого художника-декоратора Пьетро Гонзага, сообщала интерьеру «физиономию и характер», придавала ему индивидуальность. Мастера эпохи классицизма пользовались красками, сильно разбавленными белилами. Блеклые, чаще всего монохромные серые, голубые и зеленые тона придавали живописным композициям рельефность, делая их похожими на камеи. Росписи усадебных домов в Подмосковье по стилю напоминают фрески из Помпеи, причем сравнение это не случайно, ведь в пору классицизма об античности не только помнили, но и пытались восстановить, казалось бы, забытое искусство. Когда помещение окрашено в один цвет, создается впечатление, что оно насыщено воздухом. В таких домах легко дышится, невзирая на небольшое пространство: при создании загородных интерьеров художники руководствовались не масштабами, а умением оформить комнаты и красиво их обставить.

Г. И. Новиков. Портрет Евдокии Борисовны Юсуповой. Картина из фондов музея-усадьбы «Архангельское»

В богатых усадьбах, где главный дом во многом был подражанием царским резиденциям, помещения четко разделялись по назначению – для жилья или для показа гостям. Не что иное как желание похвастать вкусом и состоятельностью, не отстать от столичной моды двигало помещиками при устройстве парадных спален. В них не спали ни сами хозяева, ни гости. Здесь выставляли то, что могло бы вызвать восхищение, например изысканную мебель, памятные и просто дорогостоящие вещицы. Иногда парадным спальням отводилась роль дополнительной гостиной: места много, почему бы не устроить несколько схожих друг с другом комнат. Будничным аналогом парадной спальни служила господская опочивальня. Ту же роль выполнял уголок кабинета, где за ширмой стояла узкая кровать. Разубранным гостиным соответствовали более скромные жилые комнаты второго этажа, а парадному залу с вносимыми когда нужно обеденными столами – семейная столовая. Даже лестницы в усадебных домах делились на парадные и служебные.

Обстановку в непарадных помещениях можно представить с трудом. Редко упоминаемые в документах, они еще реже вызывали интерес у художников. А жаль, ведь именно в верхних помещениях, когда двери парадных залов обычно запирались на ключ, проходила настоящая, порой совсем простая жизнь дворянской усадьбы.

Верхние, жилые комнаты дворца не отличались ни красотой, ни роскошью убранства. Как правило, их занимали дети, няньки, гувернантки и прочие не слишком ценимые домочадцы. Окна в таких помещениях были небольшие, полы из-за неодинаковой высоты нижних залов располагались на разном уровне, а потолки нависали над головой. Сюда было принято стаскивать все старое, неказистое, отслужившее свой век, то, что не хотелось показывать гостям.

Чтобы мебель не выглядела громоздко, ножки столов и стульев подпиливали, таким странным образом достигая в этих невзрачных комнатах гармонии, присущей покоям нижнего этажа.

Парадная спальня герцогини Курляндской

Один из парадных залов Архангельского связан с печальной историей Евдокии Борисовны, одной из сестер Николая Борисовича. Одно время в московском дворце Юсупова (тогда он еще не владел Архангельским), как в чеховской пьесе, жили три сестры. Младшая княжна вторым браком вышла замуж за сына фельдмаршала Голицына, став приемной и родной матерью 17 детей. Средняя сестра была супругой родовитого московского дворянина Измайлова, а с Голицыными, видимо, не по своей воле, породнилась ее дочь Евдокия Михайловна. Дав согласие при венчании, она вышла из церкви одна, но не поехала к мужу и никогда с ним не жила. Говорят, что она сразу отправилась за границу, где занималась науками и умерла в 1840-х годах, уже после смерти дяди.

Старшая княжна Юсупова – та самая Евдокия Борисовна – отличалась ослепительной красотой, чем привлекла герцога Курляндского Петра Бирона, столь же неравнодушного к женскому полу, как и его отец, фаворит императрицы Анны Иоанновны. Видимо, сынок был не только сластолюбцем, но и таким же злодеем, как и родитель, ибо его красавица-супруга выдержала в замужестве всего несколько лет. Насильно сосватанная и выданная императрицей Екатериной II во имя укрепления дружбы между Россией и Курляндией, она так и не узнала счастья, поскольку сошла в могилу совсем молодой. В 1780 году, похоронив жену, Бирон прислал Юсупову ее атласную постель и обитую серебристо-голубым шелком мебель из опочивальни дворца в Митаве. Князь увез вещи сестры в Архангельское и разместил их в одной комнате, названной Парадной спальней, но по сути ставшей музеем Евдокии Борисовны.

Декор и убранство этой романтичной комнаты характерны для конца XVIII века, то есть для времени, когда жила та, кому она посвящалась. Общий колорит выдержан в любимых княжной голубых тонах, с которыми прекрасно гармонирует серебряное шитье. В росписях преобладают растительные мотивы, стены декорированы пилястрами. Особый эффект создают 4 белоснежные колонны с коринфскими капителями, разделяющие пространство на 2 части – спальную и художественно-музейную.

Позолоченные французские часы – одна из немногих вещей в Парадной спальни, не принадлежавших герцогине

Большая деревянная кровать под голубым, расшитым серебром балдахином расположилась в алькове. Сооружение, явно не приспособленное для сна, венчает герцогский герб в виде сидящего на кольце посеребренного одноглавого курляндского орла. При жизни герцогини резная с серебрением мебель работы прибалтийских мастеров была обита голубым узорчатым штофом. Позже обивку пришлось сменить, но характер комнаты почти не изменился. В тех же нежных тонах выполнены и некоторые детали убранства, например люстра. Сделанная из бронзы, она дополнена плафоном из голубого стекла (очень редкий для XVIII века тип светильника) и хрустальными подвесками.

Рельефное украшение стола из Парадной спальни

По своему назначению Парадная спальня – такая же гостиная, как и Императорский и Овальный залы. Возможно, следуя традиции, князь устраивал в ней утренние приемы, а может быть, не пользовался ею вовсе, считая полноценным музеем. Таковым действительно являлась вторая часть комнаты, где на стенах висели научные картины француза Шарля Амадея ван Лоо «Электрический опыт» и «Пневматический опыт». Завершал композицию мраморный бюст Париса, изваянный гениальным Антонио Кановой.

Парадная столовая в Архангельском по виду меньше всего отвечала своему прямому назначению. Впрочем, обеды и ужины в ней даже при Николае Борисовиче устраивались редко, разве что во время приема особо важных персон, домашние же собирались на трапезы в другой комнате, а сюда заглядывали лишь иногда. Потолок и стены здесь покрыты желто-розовой гризайлью со стилизованными изображениями египетских богов, вздыбленных коней, бычьих рогов и орлиных крыльев, оскаленных звериных морд, мечей, корон, скипетров и держав. Среди прочих фантастических существ особенно выделяется Анубис с головой шакала, который, по верованиям египтян, направлял умерших на суд Осириса. Рядом с ним навеки застыли Гор с головой сокола, бог мудрости Тот с длинным клювом ибиса, сфинксы и священные жуки-скарабеи – отделка странная, но лишь на первый взгляд, ведь в русском интерьере начала XIX века царил ампир с его армейско-имперской тематикой и элементами мертвых культур. К столовой примыкала буфетная, куда выходили не только двери, но и большое окно в стене. По обе стороны оконного проема стояли высокие канделябры в виде колонн с черными, сильно вытянутыми фигурами египтянок. Экзотика продолжалась во фреске, помещенной на задней стене буфетной так, что взгляду обедающих открывались картины столь же необычные, как и весь декор комнаты: минареты, обелиск, пальмы и иные «нерусские» детали на фоне мертвенно-бледного неба. Художник, выполнявший эту роспись, представлял пейзаж, которого никогда не видел, а хозяин, разместив произведение искусства таким оригинальным образом, скрыл от гостей банальную подсобку и вместе с тем по-новому подчеркнул связь дворца с природой. Фреску, кроме канделябров, обрамляли 2 деревянные колонны с капителями в виде нераспустившихся лотоса. Такие опоры, по представлению резчика, некогда поддерживали своды египетских храмов.

В поварне. Иллюстрация к «Всеобщему и полному домоводству» В. А. Левшина, 1795 год

Буфетная не была приспособлена для стряпни, готовые блюда приносили сюда из поварни, куда, в свою очередь, многое попадало из ледника. Описание этих полезных сооружений можно найти во «Всеобщем и полном домоводстве», которое к удовольствию своих соотечественников в 1795 году составил публицист В. А. Левшин: «Ледник, есть место выкопанное в земле, которое во время зимы набивают льдом и снегом. Ставят оный в месте сухом, выкапывают для сего яму круглую, оканчивающуюся подобием сахарной головы… Поварня не должна быть от дому отдалена. Надобно в ней быть очагу кирпичному, с хорошею трубою, колодцем, если можно с каменным бассейнцем или водоемцем для мытья, и прочими выгодностями, по состоянию дома и пространству здания. Близ поварни, или в самых стенах ея, надобно делать погребок для хранения зеленей и корней поваренных и чулан».

Проходя, вернее, пробегая через колоннаду из кухонного флигеля во дворец, слуги приносили в буфетную кушанья и затем подавали их через окно, дабы не оскорбить гостей своим мужицким видом. Стола в этом изысканном помещении не было, но ради праздника его приносили из семейной столовой. Во время званых обедов слух высокородной публики услаждала музыка – крепостной оркестр скрывался за балюстрадой на хорах, поднятых под самый потолок.

В русских усадьбах конца XVIII – начала XIX века мирно сосуществовали такие противоречивые явления, как интимность и репрезентативность. В душах помещиков того времени сознание долга сливалось с чувством свободы и, судя по буфетной, от одного до другого был один шаг, но сделать его мог только господин. Тем не менее владелец поместья, каким бы богатым и знатным он ни был, даже в сельской идиллии не мог позволить себе полной свободы и покоя. Усадебная жизнь в ту пору била ключом. Погруженный в хозяйство, отягощенный заботами о домочадцах, приживалах, вынужденный присматривать за многочисленной челядью, хозяин должен был поддерживать знакомство с соседями, ездить в гости и приглашать к себе. Скопление большого числа людей требовало многих, причем весьма разнообразных помещений. Их устройство в Архангельском, как и всюду в подмосковных усадьбах, подчинялось правилам, которые еще во времена Екатерины Великой были зафиксированы в изданиях, подобных «Всеобщему и полному домоводству» Левшина.

Драгоценная посуда в Парадной столовой никогда не использовалась по прямому назначению

О том, что Парадной столовой почти не пользовались по назначению, свидетельствует ее современное убранство, сложившееся при потомках Николая Борисовича. Главным украшением комнаты уже тогда служила не мебель, и даже не живопись, а керамика, в том числе и фаянс, сделанный на Архангельском фаянсовом заводе. Создавая собственные и, стоит отметить, очень неплохие изделия, для своей коллекции князь многое покупал за границей. Его керамическое собрание составляли старинные китайские и японские тарелки, огромные восточные вазы, сервизы из тончайшего, расписанного пастушками фарфора, которые были заказаны в Саксонии на Майсенской мануфактуре в бытность Юсупова гостем прусского короля. Яркой живописной композицией привлекает майоликовое блюдо «Битва гигантов», выполненное итальянскими мастерами в XVI веке. Русские керамисты работали не так виртуозно, хотя некоторые вещи, особенно доставленные в усадьбу с завода Гребенщикова или Императорского фарфорового завода, все же удостоились внимания Николая Борисовича.

Купающаяся Афродита. Мраморная скульптура, приобретенная князем специально для Парадной столовой, XVIII век

Из ранней мебели интересны дубовые буфеты «англицкой» работы с очаровательными фарфоровыми вставками, в рисунке которых легко узнается манера Веджвуда. В последние годы жизни князь распорядился заполнить простенки между окнами зеркалами, а под ними расставить консольные столики из чинары, опирающиеся на массивные львиные лапы.

Блюдо с росписью «Битва гигантов». Майолика из фондов музея-усадьбы «Архангельское»

Немного позже, приблизительно в 1860-х годах, в Парадной столовой появилась березовая мебель и ряды стульев с прорезными спинками и плетеными сиденьями из камыша доныне стоят вдоль стен. Поскольку комната служила еще и музеем, ее освещение было тщательно продумано. Днем ее заливал свет, свободно проникавший через большие окна. Вечерами на смену солнечным лучам приходило пламя сотен свечей из 4 позолоченных люстр с легким хрустальным убором. И то и другое позволяло в подробностях рассмотреть огромное полотно «Триумф Клавдия, победителя карфагенян» кисти известного живописца-историка Габриэля Франсуа Дуайена. В свое время сюда же поместили еще одну историческую картину – портрет Бориса Николаевича Юсупова, сына старого князя, которого француз Жан Антуан Гро изобразил на коне и в татарском платье. Впоследствии она перекочевала в Государственный музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина, но в Архангельском осталась копия. Прекрасно выполненная, своеобразная и до сих пор яркая, эта картина так и висит на прежнем месте, напоминая о восточных корнях рода Юсуповых.

Театр, который построил Гонзага

Просвещенный XVIII век иногда называют эпохой игр и пустых забав. Мнение спорное, но все же отчасти верное, особенно если вспомнить жизнь в усадьбах, подобных Архангельскому. Пышные торжества не только раскрывали перед обществом содержимое кошелька хозяина, что считалось важным для получения должности, но и позволяло заводить нужные знакомства, что для той же цели было еще важнее. Поскольку на таких мероприятиях появлялись и государи, к их организации нужно было относиться очень серьезно. Между тем это никого не тяготило, ведь праздником, по сути, являлась уже сама подготовка. Накануне парк, залы и коридоры дома наполнялись радостными криками, смехом, шутками, а в назначенный день (а то и в течение целой недели) вместе с господами разрешалось повеселиться и дворовым.

Не будет ошибкой предположить, что сначала Голицын, а затем и Юсупов по примеру соседей устраивали в такие дни аллею игр, размещая на широкой просеке всевозможные качели, карусели, площадки для кеглей и крокета, который в те времена именовался малией. Летом, пока дамы катались на лодках, кавалеры стреляли по мишеням из луков или ружей. Охота в тогдашнем Подмосковье достигала невиданных масштабов, но в архивах Архангельского о ней сведений нет. Зимой еще со времен Елизаветы высокородная публика любила кататься с ледяных гор, в некоторых усадьбах подобные сооружения начинались от балкона второго этажа.

Московские вельможи старались обойти друг друга в грандиозности праздников, может быть, взяв за образец некоего помещика, «задавшего у себя 18 балов подряд, с фейерверками и музыкой такой громкой, что окрестные фабрики перестали работать, ибо рабочие все ночи напролет отплясывали рядом в садах. Игуменья ближнего монастыря не могла справиться со своими монахинями, которые вместо заутрени стояли на стенах, глядя на салют, слушая цыган и рожки».

В усадьбе. Картина неизвестного художника, 1814

Надолго сохранились воспоминания о звенигородском помещике Архарове, удивлявшем гостей не столько размахом увеселений, сколько их своеобразием. Особенно славились его «сюрпризы». Дождавшись вечера, приглашенные спускались в сад, где уже на закате загорались сотни фонариков. Шли обычно группой, опасаясь «чего-то», и оно действительно возникало в виде избушки на курьих ножках, которая, поманив публику в глубь парка, останавливалась подле оркестра рожечников и… пропадала неизвестно куда. Вместо нее, опять-таки словно из под земли, возникала ветряная мельница. Неуклюже переваливаясь, она вела ошеломленную публику до хора в кустах. Подойдя к беседке на пруду, исчезала и мельница, уступая место пустыннику, роль которого, как выяснялось позже, играл сам Архаров. Он приближался к хозяйке, читал стихи, объясняя, что поднялся из пещеры только ради праздника и готов вместе с гостями покататься на лодках.

Гостей на усадебные увеселения собиралось не меньше 500. Приезжали чаще всего накануне, сытно обедали, опустошая кладовые хозяина и его фруктовые сады. Потом старики рассаживались за карточными столами, а молодые люди убегали в парк, чтобы поиграть на газонах в фанты, волан, веревочку, горелки. После ужина, уже поздним вечером, начинался бал – с хоров гремела музыка, в большой зале кружились пары, взлетали в воздух, освещая всю округу, огни фейерверка.

В Архангельском иногда можно было наблюдать примерно такую картину: собравшиеся во дворе крестьяне танцевали и пели, громко выражая счастье служить у такого доброго барина, как Николай Борисович Юсупов. Тот в подтверждение столь приятной мысли кидал с балкона медные деньги. Для прислуги столы ставили прямо во дворе, разумеется, не в парадном, а в хозяйственном, какой существовал в каждой усадьбе. В разгар гулянья, как правило, случалась драка, кто-то ругался, кто-то рыдал, кого-то уносили без чувств, к утру веселье часто превращалось в вакханалию, что для подобных мероприятий считалось нормой.

Особое значение в усадебных увеселениях имел театр. Само явление, имея недолгую, но драматичную историю, в глазах современников получило двойственную оценку, в отличие от составлявших его людей – крепостных актеров, музыкантов, художников. Возникнув в начале XVIII века, оно развивалось бурно и уже к середине столетия достигло совершенства, конечно, в тех рамках, которые подразумеваются под словосочетанием «усадебный театр». Вначале им восхищались, тем, кто сумел завести у себя подмостки, завидовали, славя и самих помещиков, и их «лицедеев». Крепостных актеров хвалили за слаженность действий на сцене и ценили за личное мастерство, благо хозяин старался дать им как можно более полное сценическое образование.

В поместьях ставились чаще всего бессодержательные музыкальные пьесы, обычно комедии, написанные не слишком известными французскими, итальянскими или местными, крепостными авторами. Несмотря на это малые подмостки вызывали большой интерес, ведь то, что происходило на них, действительно было праздником, который сливался с общим усадебным торжеством. В отличие от профессионального городского театр частный отличался разнообразием репертуара, был свободен от контроля и всяких этических норм. В нем имелось все, что захватывало зрителя, и не было того, отчего бы он скучал. Лишь частный театр мог обеспечить беспрерывную смену картин, образов, впечатлений. Только здесь актеры не могли быть освистаны, а на сцену никогда не летели гнилые яблоки или тухлые яйца. Только здесь пьесы могли быть крайне фривольными или тупо-банальными и все же приводить публику в восторг.

В XVIII веке спектакли проходили прямо в парках – на лужайках, в аллеях, на берегу реки или пруда, – и публика, покинув ложи, имела возможность немедля приобщиться к другим развлечениям. В те дни, когда гостей было особенно много, на импровизированные подмостки одновременно или с небольшими перерывами выходило сразу несколько трупп. Закончив спектакль, актеры спускались со сцены и смешивались с гуляющими, продолжая веселить их пением и танцами.

К началу XIX века усадебный театр, обособившись от других развлечений, стал среди них основным, правда, если не считать балов. Интерес к нему сохранился и после войны с французами, когда многие поместья были разорены, а в оставшихся былого веселья уже не наблюдалось. Профессиональные, хорошо обученные актеры начали играть в серьезных пьесах, выразительнее, глубже и сложнее стала музыка. Тогда же среди помещиков распространилась мода выделять для театра отдельные здания. К 1819 году такое появилось в Архангельском, где раньше пьесы ставили в тесной комнате одного из флигелей, оставшихся от голицынского хозяйства.

Николай Борисович проводил небольшие концерты в гостиной, для которой сотрудники нынешнего музея не нашли названия иного, чем просто Салон. Этой элегантно убранной комнатой начиналась вторая половина анфилады в южной части дворца. Ее цветовое решение было рассчитано на лучшее восприятие живописи: светло-зеленая обивка мебели, серебристо-зеленоватые стены и потолок, «позеленевшее» золочение, люстра с зелеными стеклянными плафонами и россыпью хрустальных стразов того же зеленого цвета, при зажженных свечах походивших на изумруды.

Салон-гостиная князя Юсупова

Гордостью хозяина и главным украшением Салона служила картина Дуайена, того самого, который по приглашению Екатерины Великой расписывал плафоны в Зимнем дворце. В усадьбе Юсупова он не работал, но князь приобщился к творчеству знаменитого живописца, купив его полотна «Триумф Клавдия, победителя карфагенян» и «Андромаха защищает Астианакта». Последнее, помещенное в Салоне, в свое время наделало много шума. В этом произведении художник изобразил один из самых драматичных эпизодов Троянской войны: Андромаха, жена убитого греками Гектора, пытается спасти сына, приговоренного к смерти Одиссеем. Представленная узкому кругу друзей, картина вначале показалось ничем иным, как роскошной декоративной композицией.

Однако на парижской художественной выставке 1763 года ее заметили, оценив уже с другой стороны. Особенно лестным для автора было мнение философа Дени Дидро, назвавшего Андромаху лучшей фигурой из всего, что ему встречалось в живописи. На сегодняшний день работы Дуайена считаются коллекционной редкостью. В России их можно встретить в нескольких частных собраниях, а на общедоступной выставке – только в Архангельском.

Салон князя Юсупова вообще был богат живописными шедеврами. Кроме «Андромахи», гостям с гордостью демонстрировали «Испуганную купальщицу», созданную Франсуа Буше в середине XVIII века, два морских пейзажа его соотечественника и современника Клода Жозефа Верне. Гораздо более скромную коллекцию скульптуры составляли копии работ французских ваятелей, например неплохие подобия «Девочки с гнездышком» и «Мальчика с птичкой» Жана Батиста Пигаля.

Николай Борисович очень любил свой Салон. В самом деле, нельзя было не восхищаться изысканным колоритом этой комнаты, собранными в ней вещами – красивыми, дорогими, со вкусом подобранными и гармонично расставленными. Тем не менее для больших концертов она не подходила, и хозяин стал задумываться о более просторном аналоге Салона.

Театр Гонзага

О собственном театре Юсупов мечтал давно. Еще в молодости, в бытностью свою дипломатом, он познакомился с венецианским сценографом Пьетро ди Готтардо Гонзага и заразился его идеями. Уже тогда работы этого художника были знакомы всем, кто имел хоть какое-то отношение к театру.

«Музыка для глаз» – так называл он то, что создавали люди его профессии, и так потомки отзывались о том, что делал он сам. Придуманные и воплощенные им зрелища в Ла Скала, римской, пармской и венецианской операх изумляли не только живописностью, но и редким правдоподобием эффектов. По отзывам знатоков, декорации Гонзага заставляли публику забывать о самом спектакле. Задолго до покупки Архангельского князь пригласил мастера в Россию, и тот после нескольких лет раздумий приехал-таки в «варварскую страну», где, к своему удивлению, обнаружил не дикарей, а общество культурное и, что немаловажно, разделяющее его новаторские взгляды. В том же 1792 году он получил заказ от Марии Фёдоровны, тогда еще скромной супруги наследника престола. Все, сделанное им в Павловске, понравилось настолько, что венецианский оформитель сделался чуть ли не другом царской семьи. Став императрицей, Мария Фёдоровна предложила ему обустроить и столичные театры.

Трагическая смерть Павла I могла бы погубить художника, к несчастью своему, входившего в круг близких к императору лиц. Его спасло покровительство Юсупова, который вызвал венецианца в Москву и надолго обеспечил заказами. В первопрестольной Гонзага продолжал работать для императорских театров, но теперь уже довольно часто отвлекался на оформление частной сцены, устроенной князем в его московском дворце.

Еще более широкое поле для приложения своих способностей мастер нашел в Архангельском, куда смог выбраться лишь через четверть века пребывания в России. Здание театра решено было расположить в западной части парка. Его проект вместе с Гонзага разрабатывал молодой, но успевший обрести славу Осип Бове. В отличие от своего напарника он был итальянцем только по происхождению и хранил верность классицизму. Строительство, начатое весной 1817 года, было поручено плотникам из артели Осипа Иванова, за которыми присматривал крепостной архитектор Стрижаков вместе с приглашенными зодчими Тюриным и Мельниковым.

Зрительный зал в театре Гонзага

Следующей весной Гонзага закончил декорации, а вскоре для их установки в усадьбу из Москвы отправился юсуповский механик, благо строители представили князю готовое здание. Деревянное, двухэтажное, крытое на два ската, оно сохранилось до сих пор и даже почти не изменилось ни снаружи, ни внутри. Планируя фасад театра, зодчие не вышли за рамки классического стиля. Канонически строгий, с гладкими фронтонами на торцах, покрытый неяркой золотисто-белой штукатуркой, театр выглядел бы совсем скромным, если бы не имел 4 колонн с изящными ионическими капителями. Единственный вход располагался не в центре фасада, а с южной торцевой стороны, где до уровня второго этажа поднималась двухмаршевая лестница. Перед крыльцом на высоких каменных постаментах стояли 2 фонаря – устройства хотя и красивые, но вполне рациональные, ведь представления начинались поздно вечером. В интерьере, напротив, царила роскошь, правда, как и полагается театру, искусственная, исходившая не от дороговизны материалов, а от виртуозной работы художников. В распоряжении зрителей имелся просторный зал с креслами в партере и двухярусных ложах, огороженных легкими балюстрадами и разделенных между собой 12 коринфскими колоннами.

Коридор в театре Гонзага

В 1837 году юсуповский театр посетил известный писатель-публицист Нестор Кукольник. Через несколько дней в принадлежавшей ему московской газете появилась заметка, в которой увиденное именовалось «прелестной игрушкой, состоящей из 22 двуместных лож с внутренним сообщением в двух ярусах и небольшого партера. Рассчитанный на 250 зрителей, он может вместить в себя до 400, но самая величайшая драгоценность – это 12 перемен декораций, писанных неподражаемой кистью Гонзага…». Торжественное открытие театра состоялось 8 июня 1818 года и праздновалось невероятно пышно. Приглашенные по четко означенному поводу, гости подъезжали прямо к театру, восседая, как положено, в парадных золоченых каретах. В настоящее время подобные им транспортные средства можно увидеть там, где в старину они стояли в ожидании хозяев, а именно в примыкающем к театру павильоне. Кроме парадных карет, сегодня здесь имеется скромный возок того же времени, какого при князе в каретной быть не могло. Ради такого события к Юсупову пожаловали монархи – российский император Александр I и прусский король Фридрих-Вильгельм III. Венценосные особы с похвалой отозвались о здании, торжественном, выразительном в своей простоте, затем похвалили зал и не нашли слов для самого зрелища.

По словам одной из зрительниц, царственные особы «от недовольства прикусили губы: переменили трижды декорации и все готово!». Судя по всему, зрители просто не поняли суть представления, а оно, по замыслу художника, как раз и заключалось в перемене обстановки. Так называемые спектакли декораций уже со второй половины XVIII века были очень популярны в Европе, особенно в Италии. В отсутствие сюжета, актеров, а зачастую и музыки они демонстрировали живопись, чаще всего работы знаменитых театральных художников, поэтому могли разочаровать тех, кто ожидал от них чего-либо иного. Примерно это и произошло с юсуповскими гостями. Не увидев привычного действа, они не возмутились только потому, что под занавес получили обед и бал с фейерверком, танцами до утра, играми в парке и катанием на лодках.

В дальнейшем, как писал Кукольник, «из уважения к художнику и желая сохранить сколь возможно долее эту живопись, которая столь же быстро осыпается, как разноцветные украшения на крыльях мотылька, владелец не позволял сценических представлений».

Крепостной оркестр. Композиция из восковых фигур, XVIII век

В этом писатель был не совсем прав: спектакли в театре Архангельского, как и ужины в Парадной столовой, все же устраивались, хотя и очень редко. После того как было готово новое здание, в него из правого флигеля дворца перебралась княжеская труппа. Команда актеров состояла из крепостных, которых с детства обучали кордебалету, игре на фортепиано, пению и «оперным» языкам – итальянскому и французскому. Лучшие актеры Юсупова жили в Москве, где регулярно выступали. В усадьбу их привозили лишь в дни больших торжеств, зато здесь они выступали перед избранной публикой. Обычно таковой была императорская семья. Для великих князей, их жен, подруг и детей разыгрывались дивертисменты – балетные, вокальные или инструментальные номера, исполняемые в перерывах между актами драмы. Государь любил балет, поэтому специально для него в юсуповском театре играли «Медею и Язона». Не меньшим успехом пользовались комические оперы «Сварливые жены» и «Севильский цирюльник». Видимо, по случаю или настроению выбирались то мифологические сюжеты, подобные «Зефиру и Флоре», то примитивно-бытовые – такие, как русский балет-комедия «Фединька и Лука». Обычно представление состояло из нескольких дивертисментов, но в редких случаях пьесы разыгрывались полностью. Иногда по знаку Юсупова юные танцовщицы одновременно сбрасывали с себя платья, а поскольку под ними ничего не было к удовольствию мужской половины зрителей, они продолжали танцевать обнаженными.

Князь, будучи директором императорских театров, был хорошо знаком с театральной жизнью своего времени. Он не раз приглашал в Москву итальянские труппы, но и его собственные актеры – крепостные певцы, балетные танцовщики, музыканты – были хорошо известны и в Первопрестольной, и в Северной столице.

Н. де Куртейль. Портрет Анны Боруновой, 1824 год

Балерина Софья Малинкина. Гипсовый бюст, 1830-е год

Несмотря на все старания князя и к огромному его огорчению труппа Архангельского так и не достигла славы, сравнимой со славой артистов из Останкина, принадлежавших Николаю Петровичу Шереметеву. Сосед и вечный соперник Николая Борисовича буквально жил театром; он проникся театральным духом настолько, что женился на одной из своих певиц, чего никогда бы не позволил себе Юсупов. Однако в личностях юсуповские все же могли соперничать с шереметевскими. Не хуже Прасковьи Жемчуговой (той самой жены Шереметева) пела Анна Борунова, чей портрет кисти Николя де Куртейля почти два столетия украшает одну из комнат Большого дома. Дочь крепостного музыканта Григория Борунова, сестра крепостного зодчего Ивана Борунова, она была выдающейся певицей и актрисой, невольно став музой романтичного француза. Художник с теплотой передал облик талантливой девушки в парадном портрете. Совсем иной она предстает на его цветном карандашном рисунке: одетая в театральный костюм, которого, собственно, почти нет, полуобнаженная, с развевающимися белокурыми локонами, здесь она завораживает зрителя сладострастным взглядом вакханки.

Начав с «Вакханки», Куртейль похожим образом увековечил 16 юсуповских актрис. Среди них блистательные балерины Софья Малинкина и Анна Рабутовская, которая после смерти князя получила вольную и затем с труппой Хорвата выступала в южных провинциях России.

Неудача в день открытия театра не заставила Юсупова отказаться от «спектаклей декораций», и Гонзага продолжал рисовать. Новатор, неистощимый на выдумки творец, он стремился к усилению роли художественного оформления, с особым упорством работая над тем, чтобы сценическая живопись отражала смысл и характер пьесы. Однако результатом усилий стало то, что картины, украшающие падуги, кулисы и задники, обрели самостоятельность и, в общем, перестали нуждаться в сюжете. Одинаково виртуозно владея карандашом и кистью, умея строить перспективу, прекрасно чувствуя цвет и свет, Гонзага добивался потрясающих эффектов. Созданные им декорации приводили в восторг всех, кому доводилось их видеть. Будучи профессионалом самого высокого уровня, он не нуждался в указке по поводу содержания своих картин. Тем не менее заказчики имели право диктовать и часто вместо реализма, которого так желал художник, требовали условности, больше отвечавшей вкусам светского общества. Неудовольствие у мастера вызывало то, что его творения можно было легко повредить, и то, что надобность в каждом из них отпадала тотчас после представления. Последнее было исправлено с помощью «спектаклей декораций», так полюбившихся хозяину Архангельского и встреченных в штыки его гостями, с которыми была согласна большая часть консервативной московской публики.

К сожалению, из дюжины композиций, созданных Гонзага для театра в Архангельском, до нашего времени дошло чуть больше трети, то есть 4 перемены и занавес. Однако даже эта малость вместе с 9 акварельными копиями гонзаговских работ, которые крепостные художники написали при подготовке театра к открытию, позволяет судить о мастерстве венецианского декоратора. Сегодня все его сохранившиеся произведения занимают на сцене театра в Архангельском (с недавних пор действующего) свои прежние места. Каждая из композиций создает поразительную иллюзию объемности. Совершенством письма отличаются как произведения светлые («Храм»), радостные («Малахитовый зал»), так и мрачные («Тюрьма») и представляющие небольшие убогие интерьеры («Таверна»).

Все, что сделал Гонзага в Архангельском, ныне отнесено к шедеврам русской сценографии. Сегодня, как и 150 лет назад, сцену некогда крепостного театра закрывает занавес, продолжающий архитектуру самого театра. Позади него, в соответствии с замыслом художника, скрывается «Тюрьма», – зловеще низкие своды и арки, тяжелая каменная кладка, тусклый свет фонаря, нисколько не оживляющий сумрака, созданного красно-серо-коричневой палитрой. Окруженный колоннадой «Храм» пленяет серебристыми тонами и радует так же, как и «Малахитовый зал» – самая необычная из всех декораций Гонзага. Изображенная на ней галерея из зеленых колонн покоряет ярким цветом и пространственным размахом. Сооружение перекрыто розоватым сводом, а пространство между колоннами заполнено золотистыми скульптурами. Разбитые на пары 8 кулис оставляют свободной сцену, увлекая взгляд вдаль, туда, где боковые картины сливаются с похожими видами задника. Впечатление бесконечности настолько реально, что колонны кажутся уходящими за пределы театра. Даже при слабой подсветке «Малахитовый зал» смотрится величественным храмом, утопающим в лучах вечернего солнца.

В последней, помещенной ближе всего к заднику декорации можно обнаружить еще одну грань таланта Гонзага. «Таверна» – интерьерная, чисто бытовая композиция, где с удивительным реализмом изображена обстановка бедного жилища: дощатые полки и лавки, грубо сколоченный шкаф в углу и даже непременный в подобных местах кот, в данном случае серый и большой, – все-таки таверна, где с животных не брали плату за прокорм.

Одновременно с выполнением заказов Гонзага обучал своей профессии молодых русских и иностранных художников, в том числе и собственного сына Паоло, впоследствии известного механика сцены. В 1828 году, оставив службу в императорских театрах, старый мастер уехал в Павловск, где продолжал архитектурно-декоративные опыты до самой смерти.

Пьетро ди Готтардо Гонзага, которого в России звали Петром Федоровичем, не был чужд и литературе. Кроме декораций, в его творческое наследие вошли сочинения «Музыка для глаз и театральная оптика», «О чувстве, о вкусе и о прекрасном» «Предуведомление моему начальнику, или „Разъяснение театрального декоратора“, изданные в Петербурге на французском языке. В этих трудах, теоретически обобщив свой богатый опыт, автор позволил себе пофилософствовать на тему сценографии, которую рассматривал как идеальный, органично дополняющий природу вид искусства.

Сцена с занавесом, расписанным Гонзага

В отличие от самого художника, его творения ожидала не слишком счастливая судьба. Забытые потомками Николая Борисовича, свернутые в тугие рулоны, они лежали в сырой кладовой заброшенного театра так долго, что даже такие знатоки, как сценограф Александр Бенуа, посчитали их утраченными. Куда делись остальные декорации, кроме тех 4 перемен, извлеченных на свет уже при советской власти, не знает никто. По слухам, большая их часть была изрезана на палатки, которые последние Юсуповы ставили на террасах во время торжественных приемов.

Буквально восставший из пепла, театр Гонзага открылся в 1968 году, накануне своего 150-летнего юбилея. Сотрудники музея решили отметить памятную дату по-старинному пышно, начав с концертного исполнения оперы «Орфей». Созданная крепостным композитором Евстигнеем Фоминым, она не раз представлялась на юсуповских подмостках. Оформляя эту сцену, Гонзага надеялся сохранить свою живопись, но вряд ли мог предположить, что спустя полтора столетия она будет радовать зрителя в любимом им «спектакле декораций». Он состоялся летом 1969 года в рамках празднования 50-летнего юбилея музея-усадьбы «Архангельское»: бессмертные работы венецианского художника сменяли одна другую под музыку Россини, и в тот раз уже никто не испытал разочарования.

Живописное заведение

Война с французами отвлекла внимание россиян от всего заграничного и, как следствие, способствовала подъему отечественного производства. Оживление в промышленности стало заметно сразу. С 1812 года в стране начали возникать все новые и новые предприятия, благо самые крупные держатели средств пострадали не сильно, ибо утратили в основном недвижимость, сумев спасти от врага более ценное – деньги. Владельцами множества возникавших тогда заводов, фабрик и мануфактур становились не только купцы и помещики, но и зажиточные крестьяне, сумевшие купить себе свободу. Впрочем, к производствам Юсупова это не относилось, поскольку его крепостным, особенно проявившим какие-либо таланты, откупиться было невозможно – хозяин, мягко говоря, не бедствовал, зато нуждался в рабочих руках.

Мощный дух капитализма коснулся не только буржуазии. Представители старинных дворянских фамилий тоже не отказывались поучаствовать в делах – сначала, стыдясь, начали приторговывать, чтобы вскоре ощутить выгоду и уже открыто затевать собственные производства. Поблизости от дворцов, прямо на территории усадеб, начали появляться разного рода промышленные объекты, от банальных винокурен до больших керамических производств. В Архангельском таковых имелось несколько: шелковая фабрика, позже превратившаяся в суконную, а также лесопильный, хрустальный и фарфоровый заводы. О создании последнего Николай Борисович задумывался еще в бытность свою директором Императорского фарфорового завода, которым управлял до 1800 года. Через 6 лет после войны такая возможность появилась, и в усадьбе заработало «живописное заведение», как в отчетах называлась мастерская по художественной отделке посуды.

Первое время мастерскую возглавлял крепостной художник Иван Колесников. Вначале в его подчинении находилось 6 человек, включая помощников Фёдора Сотникова, Фёдора Ткаченко и Егора Шебанина, тоже способных и тоже подневольных живописцев, в свою очередь наблюдавших за учениками. Ими становились как взрослые крестьяне, так и дети – мальчики и девочки 10–12 лет, которых князь собирал по своим же поместьям, – показавшие свои способности в искусстве. Каждый из опытных мастеров брал не больше 4 учеников, а всего за 20 лет существования мастерской полный курс обучения прошло 70 человек. Как сложилась судьба 18 обучавшихся девушек, архивы не сообщают, но известно, что ни одна из них художницей не стала. Таким образом, в Архангельском действовала настоящая живописная школа, где, наряду со столичной академией, воспитывались вполне профессиональные кадры.

Для оттачивания мастерства Юсупов приглашал на свое предприятие консультантов, в том числе и из-за границы. Так, одно время его крепостных учил главный художник Севрской мануфактуры Свебах, который прославился равно как великолепный рисовальщик и колорист, что в одном лице соединяется довольно редко. Кроме талантливых мастеров, каким несомненно был Николя де Куртейль, в Архангельском бывали посредственности – такие, как Рунжи и Богомолов. В документах записано, что кто-то из них поделился с князем (за хорошую плату) секретом экономии золота при росписи по фарфору. Рисунки Куртейля, некогда служившие образцами для учебных занятий, сохранились до сих пор и теперь рассматриваются как самостоятельные произведения.

Тарелка из серии «Розы», 1827. Фарфор из фондов музея-усадьбы «Архангельское»

Тарелка из серии «Грузино», 1827. Фарфор из фондов музея-усадьбы «Архангельское»

Опытные художники сначала учили детей рисовать карандашом, маслом, акварелью, после чего приступали к обучению росписи по фарфору. Эта было сложнее, чем писать на холстах, ведь краски, применявшиеся в керамике, имели специфические свойства – например, могли кардинально менять цвет при обжиге. Будущим живописцам полагалось узнать состав красок и овладеть техникой их нанесения, научиться смешивать золото, правильно использовать температуру и освоить то многое, что составляло ремесло художника-керамиста.

Большая часть того, что производилось в «живописном заведении», – изысканные чайные и кофейные сервизы, простая столовая посуда, декоративные тарелки – заполняла буфеты Юсуповых; всем этим князья пользовались сами и дарили знатным гостям. Николай Борисович не хотел обременять себя производством фарфора, отчего художники расписывали так называемое «белье», или белую, лишенную всякого декора фарфоровую посуду, которую он покупал на других российских заводах (Императорском, Батенина, Долгорукого, Попова, Гарднера) или заказывал в Европе на знаменитых фабриках Мейсена, Вены, Севра.

Мастерская работала лишь на привозном сырье, и потому ассортимент не отличался широтой, что вообще было присуще отечественному фарфору начала XIX века. Это же касалось и художественной части, ведь в искусстве царил ампир. К тому времени заказчики, вдоволь налюбовавшись классической белизной, неожиданно захотели цвета и форм. Модная посуда не мыслилась без обильной позолоты, как полированной, так и более скромной матовой. Мастерам пришлось освоить технику цировки, или гравирования по вызолоченной поверхности специальным карандашом. Оставшиеся от классицизма растительные мотивы – листья лавра, извивающиеся веточки плюща и винограда – дополнялись государственно-армейской символикой и жесткими геометрическими орнаментами.

В формах тоже многое было заимствовано из античности, но ампир требовал некоторой дикости, отчего посуда изобиловала головами, мордами, лапами, хвостами, в росписях и рельефных накладках извивались змеи, скалили зубы львы. Тогда же москвичам полюбились овальные, вытянуты наподобие яйца стаканы и чашки. Все это научились делать мастера из Архангельского, однако значительную часть их работ все же составляли очаровательные расписные тарелки.

В целом тематика росписей не отличалась ни разнообразием, ни оригинальностью. Приятным исключением послужила серия тарелок с видами села Грузина Новгородской губернии. Юсуповские художники перенесли на фарфор 36 литографий Ивана Семёнова, крепостного архитектора графа Аракчеева, хозяина усадьбы в Грузине. Удивительно реальные картины были мастерски размещены в рамке, роль которой играл широкий золотой круг бортика. Судя по датам, подписям и подробным объяснениям на обороте каждого предмета, посуда серии «Грузино» предназначалась для коллекционеров.

Не меньшее впечатление оставляют «Розы», как теперь обозначается серия тарелок с изображением этих благородных цветов. Самое удивительное, что рисунки точно представляют сорта изображенных растений. По борту каждой тарелки извивается золотая гирлянда из стилизованных листьев и колокольчиков, а в центре – ветка с розами, одна из которых, видимо для тех кто интересуется ботаникой, выписана крупнее. Название сорта указано не на обороте, а тут же, под рисунком. Как известно, при создании этой серии мастера пользовались французским атласом «Лес Росез», оформленным и отредактированным известным ботаником Пьером Жозефом Редутом. Иллюстрации к его текстам преследовали чисто научные цели, но художники Юсупова подошли к банальному копированию творчески, сумев превратить сухие невыразительные изображения в изысканные картины.

Сервиз «Аракчеевский», 1823. Фарфор из фондов музея-усадьбы «Архангельское»

Оригиналами для росписи посуды нередко служили вещи из коллекции князя – сюжетная живопись, пейзажи, гравюры, книжные миниатюры и портреты, в том числе и самого Николая Борисовича. Как видно, владелец Архангельского часто и охотно выступал в качестве модели, что неудивительно, ведь в данном случае не нужно было позировать.

На одной из чашек (роспись-копия с портрета И. Лампи) он представляет в парадном мундире, а на другой (роспись-копия с портрета Ф. Фюгера) красуется в испанском костюме: красный плащ, кружево, черная широкополая шляпа с пером.

Внимательно приглядевшись к архангельскому фарфору, можно заметить, что все предметы, созданные в «живописном заведении», разделяются на 2 группы. В первую входят изделия, выполнявшиеся на заказ под личным контролем князя. Достойные похвалы с точки зрения техники, они лишены индивидуальности; их отличает немного суховатая, явно репрезентативная манера выполнения. Менее многочисленную группу составляют работы учеников. Украшенные ромашками, незабудками, клевером, птичками, бабочками, они выразительны, свежи, оригинальны, хотя и не демонстрируют присущего юсуповским мастерам виртуозного письма.

Сервиз «Бусы», 1830. Фарфор из фондов музея-усадьбы «Архангельское»

«Для выбора при покупке для живописи по фарфору разных красок и для назначения места на постановление печей к обжиганию фарфора выслать в канцелярию живописца Ивана Колесникова» (из донесения управляющего усадьбой). Как видно из документа, руководитель мастерской занимался закупкой золота и красок, а их тогда использовалось около 50 видов. Кроме всего прочего, в его обязанности входило опробование всех инструментов и материалов, наблюдение за печами, вплоть до участия в их конструировании. Когда он заболел, место начальника заведения перешло к французу Августу Филиппу Ламберу, которого князь переманил с Севрской мануфактуры. Колесников, работавший в имении с 1814 года, как и многие другие подневольные самородки, делал все, что требовал хозяин. Чаще всего князь указывал на обветшавшие картины, которые «Ивашка» с легкостью возвращал к жизни, или на полотна знаменитых иностранцев, которые он же копировал так, что отличить его работу от оригинала мог лишь специалист.

Начиная с 1821 года в документах усадьбы живой Колесников больше не фигурировал. Можно предположить, что болезнь его продолжалась до сентября 1823 года, когда юсуповский писарь сделал «Опись имущества покойного живописца Ивана Колесникова», откуда был изъят и продан за 18 рублей самовар, а вырученные деньги, согласно той же бумаге, получил священник церкви Михаила Архангела за соборование и похороны.

Юсупов, поменяв своего крепостного на художника с Севрской мануфактуры и, возможно, потратив на то немалую сумму, как выяснилось, не обманулся. Новый руководитель проявил завидную активность, постаравшись оправдать и доверие, и вложенные в него деньги. Он расширил площади мастерской, настоял на закупке современных инструментов, сумел улучшить и сами росписи, научив русских приемам, которые знал по прежнему месту работы. Благодаря Ламберу заметно расширился ассортимент, а также увеличилось количество рабочих, в основном за счет хорошо подкованных учеников – к 1825 году их число достигло 40 против прежних 10–20.

Сервиз «Антик», 1830. Фарфор из фондов музея-усадьбы «Архангельское»

Именно француз убедил князя заменить кустарное производство на машинное, и в 1827 году на территории усадьбы начал строиться настоящий завод, причем его владельцем был уже не Юсупов, а Ламбер, взявший свое детище в аренду с правом выкупа.

Строительство обошлось Николаю Борисовичу в 6294 рубля, но через 6 лет эта сумма должна была вернуться с процентами. Для производства фарфора было закуплено оборудование – печи сложной конструкции для обжига с температурой плавления до 1400 °С. Для закрепления красок были собраны особые печи – муфели. По договору из 37 учеников прежнего «живописного заведения» 16 переходили к новому хозяину. Однако и те, которые оставались у Юсупова, могли быть использованы, «если окажут успех и будут нужны».

Вопреки ожиданиям, француз хозяйствовать не умел, хотя и очень старался. Производство на Архангельском заводе достигло высокого для своего времени уровня. Об этом свидетельствуют и качество изделий, и прогрессивная техника, и способы декорирования, в частности изумительные рельефы, полихромная роспись, многоцветная печать. Тем не менее ни фарфор, ни фаянс не пользовались особым спросом. Проценты Ламбер отдавал не полностью, часто задерживал, а затем и вовсе приостановил выплаты, став ответчиком по «делу о долге Ламбера, построившего в Архангельском фарфоровый завод». До того Николай Борисович пытался ему помочь: покупал оборудование и краски, брал на содержание «ламберовских» учеников и даже взрослых рабочих. Между тем дела шли все хуже и хуже. Желая спасти производство, Ламбер решил поделиться им с московскими купцами Салциманом и Ромарино. По контракту им полагалась половина доходов за общее руководство, тогда как француз, имея столько же, оставлял себе художественную часть.

Расписная плакетка, 1829. Фаянс из фондов музея-усадьбы «Архангельское»

Пока «живописное заведение» Юсупова благополучно существовало, процветая на росписи привозной посуды, завод Ламбера фарфора уже не выпускал, вскоре заменив тонкое и хлопотное производство фаянсом. К этому виду керамики принято относить изделия – посуду и мелкую скульптуру – из белой обожженной глины со специальными примесями, покрытые прозрачной глазурью. Имея пористый черепок и толстые стенки, такие вещи стоили недорого и, кроме того, из-за своей грубоватости считались народными. Юсуповский, точнее, ламберовский фаянс отличался на удивление широким ассортиментом. Если раньше из него делали примитивные горшки, то усадебные мастера создавали разнообразные и очаровательные вещи: те же чайные и кофейные сервизы, тарелки, солонки, ароматницы (старинный аналог современных аромаламп), компотницы, подсвечники, вазы для цветов, статуэтки. Здесь было освоено нелегкое искусство создания плакеток (от франц. plaquette – «пластинка»), которые представляли собой небольшие декоративные панно, похожие на медальоны, только не овальной, а прямоугольной формы.

В большинстве своем все эти предметы были близки к раннему дельфтскому фаянсу. Здесь голландское влияние не было простым подражанием, ведь мастера из Дельфта славились по всей Европе и действительно делали вещи, служившие образцами для многих керамических производств. Архангельские изделия этого направления характеризуются бело-синей цветовой гаммой, наличием рокайльных завитков, рельефных украшений в стиле барокко и смешанной орнаментально-сюжетной росписью, выполненной кобальтом под глазурью. На всех предметах имеется клеймо и надпись: «Архангельская ферма».

Живописные узоры, обрамлявшие края тарелок и украшавшие скульптуру, были составлены из цветов, фестонов, причудливо загнутых листьев. Приглядевшись, можно заметить в стиле росписей восточные мотивы, присущие и русскому, и дельфтскому фаянсу, который, как известно, испытал влияние керамики Китая и Японии. Однако в целом характер архангельских росписей для Голландии не типичен. Интересно, что под управлением француза фаянсовые предметы приобрели ярко выраженный русский характер. Пока мастерской руководил россиянин Колесников, в Архангельском не делали таких самобытных предметов, как декоративные чайники в виде петушков и наседок с цыплятами, нарядные масленки в форме голубей и уток, скульптура по сюжетам из сельского быта, подобная композициям «Лежащая корова» и «Дояр».

Статуэтка «Дояр», 1829. Фаянс из фондов музея-усадьбы «Архангельское»

В отличие от «народного» фаянса тонкий, полупрозрачный, чуть слышно звенящий фарфор был материалом благородным. Вещи, изготовленные из него, оценивались наравне с предметами искусства и были доступны далеко не каждому. Лучшим считался фарфор севрский, но мейсенский, как и японский и китайский, ценились так же высоко. В Европе юсуповских мастеров, конечно, не знали, однако в Москве их произведения с трудом, но продавались, хотя и не были для того предназначены.

Как и многое из того, что производилось на усадебных предприятиях, расписной фарфор большей частью использовался в хозяйстве князя. По его собственным словам, он в данном случае не гнался за выгодой, желая удивить светское общество очередной затеей, а заодно показать «им», как умеют работать русские. Несмотря на то что труд крепостных ценился невысоко, предприятия в усадьбе приносили убытки, о чем беспристрастно сообщает управляющий в отчете за 1826 год: «…по живописному заведению приход 0, расход 1107 руб. 27 коп; по хрустальному заводу приход 0, расход 2208 руб. 15 коп.; по суконной фабрике приход 6235 руб., расход 6596 руб. 44 коп.».

Все необходимое для тканевого убранства дворца поставлялось с фабрики в Купавне. Юсупов приобрел ее в 1803 году, чтобы, по его собственным словам, «довести до возможного совершенства». Здесь выделывались сукно и шелк, выполнялись заказы на орденские ленты. Прекрасно оборудованная фабрика с лихвой обеспечивала нужды княжеской семьи, лучшие ткани поставлялись ко двору, продавались на ярмарках в Петербурге и Нижнем Новгороде. Шторы, покрывала, всяческие подушечки получались у купавинских мастериц не хуже европейских. Так, над пунцовой шалью для княгини Татьяны Васильевны две ткачихи трудились почти год, создав настоящий шедевр прикладного искусства, который можно увидеть в музее-усадьбе «Архангельское».

Из-за тяжелых условий труда на купавинской фабрике, где работало 1400 человек, постоянно возникали волнения. В отличие от городских рабочих крепостные ткачи требовали не повышения зарплаты или уменьшения рабочего дня, а «отпуска на волю». При Николае Борисовиче получить свободу не удалось никому, зато после его смерти некоторые рабочие были за ненадобностью отпущены. Вместе со старым князем в прошлое ушли многие из созданных им предприятий.

В 1831 году молодой князь Юсупов потребовал приостановить в Архангельском все ненужные работы, оставив только лишь полезные. «Живописное заведение» таковым не признали, и оно, как не приносящее доход, было ликвидировано. Удивительно, что буквально издыхавший фаянсовый завод вошел в число полезных и остался у Ламбера еще на 7 лет. Может быть, аренду и продлили бы, но француз скоропостижно умер. Заводом около 4 лет владела его вдова, но управлял им по-прежнему давний компаньон покойного, московский купец Ромарино.

Потомки Юсупова не нуждались и в художниках. После ликвидации мастерской двенадцать живописцев получили вольные, пятеро остались крепостными, хотя и обрели право работать на других заводах, троих оставили в усадьбе, переведя в дворовые, а семерых отправили в Москву для обучения… музыке. Таким образом, после смерти Николая Борисовича на фаянсовом заводе в Архангельском трудились большей частью вольнонаемные рабочие, но через 4 года и они, закинув за плечи котомки, вышли на московский тракт, чтобы искать новую работу. Скорее всего, массовый исход состоялся в августе 1839 года, когда управляющий сделал очередную запись в отчете: «Содержатель Архангельского фаянсового завода Г. Ромарино объявили канцелярии, что завод долее содержать не желает». К осени дела с ликвидацией были улажены, все керамическое производство в усадьбе было свернуто и больше не возобновлялось никогда.

После смерти отца князь Борис Николаевич продал купавинскую фабрику. Новые владельцы упразднили шелковое производство и перешли на тонкие сукна, имевшие лучший сбыт. Со временем на месте старого предприятия сформировалось новое, с потомственными рабочими, приемами и традициями, оставшимися еще со времен Юсупова. Нынешний коллектив, внедрив современные технологии, не отказывается от наследия, подтверждением чему служат выставленные в Архангельском вещи, радующие свежими красками, мастерским выполнением и отменным вкусом.

Архангельские капризы

Своей красотой и долгой славой Архангельское во многом обязано крепостным мастерам. Их умелыми руками было возведено и содержалось в идеальном порядке все то, что сегодня относится к высокому искусству: театр, великолепный парк с партерами, оранжереями и ботаническим садом. Они же создали Большой дом и малый – очаровательный Каприз, где сегодня работает выставка, посвященная и самой усадьбе, и тем, кто ее создавал. В экспозиции, развернутой в личных покоях княгини Голицыной, хранятся планы перестройки Архангельского, чертежи Большого дома и парковых павильонов. Здесь можно увидеть, а при желании и прочитать выписки из старинных (XVI–XVIII века) писцовых и переписных книг. Даже при небогатом воображении легко представить себе усадебную жизнь во времена Голицыных и Юсуповых, взглянув на картины княжеских живописцев. Вряд ли французский или русский академик сумел бы так точно изобразить эти места, и уж наверняка никто, кроме крепостного художника, не смог бы передать здешнюю атмосферу. Возможно, так размышляли и сами князья, не случайно эта деликатная работа чаще поручалась крепостным, и те справлялись с ней прекрасно. Разглядывая их наивные полотна со стадами, пастухами, хороводами близ роскошного дворца и белоснежных классических статуй, трудно удержаться от известного толстовского «так нужно, надо»: видимо, деревенский пейзаж утратит свою прелесть, если не будет отличаться некоторым несовершенством письма или неправильно выбранным ракурсом.

Архангельское в будни

Среди множества художников и музыкантов, зодчих, мебельщиков и паркетчиков, керамистов и стекольщиков Юсупова имелось немало талантов, способных, будь они вольными, достичь больших успехов. Вполне профессиональные работы Фёдора Сотникова и Фёдора Ткачева, Михаила Полтева, братьев Новиковых – Петра и Григория, написавшего один из портретов Николая Борисовича, – украшали стены дворца наряду с картинами европейских знаменитостей. Одаренным живописцем был сын архитектора Стрижакова, которого, как и отца, звали Василием и ценили так же невысоко. Лепщик Иван Петров, резчик Пётр Литвинов, позолотчики Семён Котляров и Сергей Филиппов вместе с учениками делали рамы, оформляли их резьбой и покрывали позолотой. В залах дворца сохранились созданные этой группой 70 роскошных обрамлений «с раковинами и прорезками к оным», а также сделанные ими «трюмы и столы, белые, крашеные с 200 золочеными звездами». Постоянно упоминаемые в отчетах, все эти люди составляли своеобразную крепостную интеллигенцию, тогда как другие фигурировали в документах под номерами (например, № 17 носил Егор Шебанин).

Стекольщик, XIX век. Фарфор из фондов музея-усадьбы «Архангельское»

Крестьянин с балалайкой, XIX век. Фарфор из фондов музея-усадьбы «Архангельское»

Юсуповские писцы не удосужились отметить, когда и каким образом в усадьбе появились Сотников, Ткачёв, Полтев, Шебанин, но в команду они объединились к началу 1812 года, получив задание скопировать рисунки из «Освобожденного Иерусалима» Тассо. Сотников и Полтев работали с первым томом, а Ткачёв и Шебанин – со вторым. Выполненные ими акварельные иллюстрации были вклеены в книгу, для которой князь заказал красный тисненный золотом переплет. В дальнейшем они еще не раз работали вместе. С появлением «живописного заведения» им, уже опытным мастерам, доверили обучение детей. О некоторых усадебных художника если не слагали легенды, то просто говорили, причем далеко за пределами Архангельского. Знакомые Юсупова старались пристроить в ученики к Сотникову своих крепостных. Так, одно время у него набирался умения некий Иван Бодров – юный художник графини Орловой, пожелавшей «выучить его и поставить совершенным мастером».

Судя по великому множеству записок, которыми Юсупов забрасывал управляющего своей московской конторой, в строительстве Архангельского главными моментами были масштаб и спешка. Сотников, загруженный поручениями хозяина, постоянно курсировал между Москвой и усадьбой, наблюдая за доставкой мрамора, красок, картин, статуй, мебели, людей, лошадей, волов…. Подобно многим одаренным и одержимым работой людям, он обладал тяжелым нравом, был дерзок и свободолюбив. В 1820 году, уговорив Шебанина бежать, мастер пытался переправиться через Волгу, возможно, думая дойти до Сибири, но был пойман и отправлен в Ракитное. Неизвестно, чем отличалось это имение от других вотчин Юсупова, но туда по традиции ссылали непокорных; почти столетие спустя таковым посчитался и сам хозяин – князь Феликс Юсупов, наказанный за убийство Распутина.

О дальнейшей участи Сотникова документы умалчивают. Мнение о творческой стороне его личности можно составить по работам, увидев картины, написанные им в 1820-х годах и ныне хранящиеся в музее – портрет графа З. Г. Чернышова (копия с оригинала Лампи) и «Коронование императрицы Екатерины II в Успенском соборе Московского кремля» (копия с оригинала Стефано Торелли).

Какими бы талантами ни отличались мастера, все они были собственностью хозяина, и только он мог определять их судьбу. Условия жизни «интеллигентов» не отличались от тех, в которых существовали рабочие: унизительный статус невольников, тяжелый труд, низкое жалованье, а порой и полное его отсутствие, убогий быт. Крепостные убегали, совершали убийства, как однажды случилось в Овальном зале. Те же причины толкали людей на погромы, подобные тому, который произошел в 1812 году. Впрочем, на открытое сопротивление решались лишь самые смелые и отчаянные. Остальные терпели, страдали молча, справляясь с тяжелой долей по-русски, то есть время от времени уходя в запой.

М. Полтев. Иосиф и жена Пентефрия, начало XIX века. Картина из фондов музея-усадьбы «Архангельское»

Владелец Архангельского, обычно расчетливый, иногда тратил на обучение своих мастеров большие деньги, надеясь, что потраченное будет возвращено быстро и, как говорили деловые люди, «с процентом». Учеба, чаще всего бессистемная и кратковременная, конечно, давала результаты, но надежды господина оправдывали только самые способные, да и то с годами – крепостному приходилось добывать знания упорным трудом.

М. Полтев. Плащаница, 1814. Икона из фондов музея-усадьбы «Архангельское»

Находясь в равных условиях, княжеские мастера имели возможность отличиться в работе, что, как правило, никак не влияло на их судьбу. Они начинали трудиться еще в детстве, недолго учились, чаще всего в Москве у знаменитых столичных мастеров, и затем возвращались в Архангельское, чтобы остаться там до самой смерти. Князь не всегда занимал их живописью: помимо написания и копирования в обязанности господских художников входил контроль за состоянием полотен во дворце. Когда в усадьбу прибывала очередная купленная картина, они натягивали ее на подрамник, подбирали раму, по мере надобности покрывали холст лаком, при необходимости занимались реставрацией, называя это сложное дело починкой.

Способности Михаила Полтева внушали уважение даже чопорному князю. Мало того, что он получал от Николая Борисовича самые ответственные задания, князь также дал ему право подписывать свои произведения, а это среди крепостных считалось наградой. Полтев написал 3 царских портрета для Оружейной палаты, икону «Плащаница», а также религиозную сцену «Иосиф и жена Пентефрия», которая получилась такой выразительной потому, что художнику позировал кто-то из юсуповских дворовых.

Новикову выпала честь писать самого Николая Борисовича и его сестру Евдокию Борисовну, правда, к тому времени обе модели уже давно лежали в могиле. Посмертный портрет княжны был выполнен на основе старых рисунков. Изображение князя пожелал иметь его сын через 2 года после смерти отца. Рассказывают, что молодой барин заставлял художника переделывать полотно, всякий раз выражая негодование, но каким образом, писцы не уточняют.

Архангельское не являлось картинной галереей в обычном смысле слова.

Картины, скульптура, коллекционный фарфор здесь служили для украшения дворца, оттого и размещали их произвольно, не обращая внимания на хронологию или художественную школу.

Д. Б. Тьеполо. Пир Клеопатры, 1740-е. Фрагмент с портретом автора. Картина из фондов музея-усадьбы «Архангельское»

Не что иное как живопись определила особенности отделки зала, законченного Стрижаковым в 1816 году. Комната получила имя Джованни Баттиста Тьеполо, поскольку предназначалась для размещения его полотен «Пир Клеопатры» и «Встреча Антония и Клеопатры». Этот замечательный живописец – последний из великих монументалистов эпохи барокко – родился и начал творческий путь в Венеции, а затем работал во многих европейских городах, с одинаковым мастерством создавая фрески, большие и малые сюжетные картины, офорты, парадные портреты.

Умея делать все, что предусматривает ремесло художника, он прославился своими декоративными композициями, доныне украшающими храмы, королевские дворцы и дома знатных вельмож в Италии, Баварии, Испании. Величественная, неповторимо элегантная и вместе с тем до предела пышная живопись Тьеполо могла бы иметь успех и при неглубоком содержании. Однако мастер, хотя и работал на заказ, никогда не ограничивал себя банальной тематикой.

В росписи палаццо Лабиа в Венеции ему представилась возможность воплотить давно задуманную историю о любви Антония и Клеопатры. Тот же сюжет был использован в огромных (высота 3 м, ширина более 6 м) полотнах, которые вскоре после появления на свет отправились в Архангельское. По сравнению с фресками станковые произведения Тьеполо немногочисленны, что делает еще более ценными юсуповские картины. По слухам, Николай Борисович купил их у сына художника, заплатив 500 тысяч рублей – немыслимую по тем временам сумму.

Внушительные размеры полотен потребовали соответствующей площади и особого пространственного решения интерьера. Работы Тьеполо были размещены в северной анфиладе, где Стрижаков, сломав стену, объединил два помещения, таким образом получив одно, зато подходящее по величине.

Зал Тьеполо

Хорошо продуманное, типично классическое убранство зала Тьеполо создавало и до сих пор создает прекрасный фон для восприятия итальянской живописи: росписи на стенах, живописно-лепные медальоны с символами искусств (палитры, лиры, циркули), массивная мебель из красного дерева с шелковой обивкой и вдобавок особое освещение, усиленное системой зеркал.

Тьеполо не раз обращался к историческим сюжетам, но Клеопатра, видимо, привлекала его так же, как в свое время и Марка Антония. Сюжетом для первой картины послужил всем известный эпизод, когда римский полководец, прибыв на встречу с египетской царицей, был сражен ее красотой и, презрев триумвират, остался с ней навсегда. Согласно легенде, он бросил к ногам возлюбленной все свои трофеи: оружие, усыпанное драгоценными камнями, жемчуг, золото и даже знамена врагов.

По академическим правилам от автора не требовалось исторической точности, поэтому прически, костюмы и богатый антураж во «Встрече Антония и Клеопатры» мало походят на то, что египтяне носили и чем окружали себя в древности.

Картина «Пир Клеопатры» представляет момент того же дня. Царица заявила, что ее пиры богаче и веселее римских, чем вызвала Антония на спор и, как утверждает легенда, выиграла после того, как он выпил вино с огромной жемчужиной, брошенной на дно бокала. Композиция интересна еще и тем, что в ней присутствует сам Тьеполо – тучный мажордом, взирающий на Клеопатру из-за колонны. Кстати, это изображение является одним из немногих сохранившихся автопортретов великого венецианца.

Кроме полотен Тьеполо, в зале, получившем его имя, были выставлены работы других, менее знаменитых живописцев XVIII века. К искусству – правда, не изобразительному, а прикладному – относились и некоторые предметы убранства, например инкрустированный слоновой костью стол, сделанный неизвестным, но тоже венецианским мебельщиком примерно в 1550-х годах. Строгий, решенный в зеленоватых тонах интерьер зала завершали светильники – любимые русской знатью жирандоли с «водопадом» прозрачного хрусталя и темно-синего стекла.

Художник, которому Юсупов посвятил еще один зал своего дворца, вырос в семье слуги и едва не стал священником. Гюбер Робер провел юность в Париже, увлекся живописью, поступил в академию художеств. Потом, успешно завершив курс, в качестве пенсионера (выпускника, которому академия оплачивала творческое путешествие) жил в Италии, где был покорен поэтикой руин. С годами, кроме прекрасных и величественных развалин, на его полотнах стали возникать более жизненные образы – пейзажи-события с изображением таких бедствий, как пожары, землетрясения или большие стройки.

Будучи современником Великой французской революции, Робер не преминул запечатлеть самые драматичные ее эпизоды – крушение Бастилии, разрушение королевских могил в Сен-Дени. Заподозренный в нелюбви к народному режиму, он был арестован и заключен в тюрьму, где, к изумлению сокамерников, усердно работал, вместо того чтобы тосковать. Художник рассматривал свой арест с профессиональной точки зрения, поэтому, оказавшись в камере, не только не горевал, но даже радовался, получив незнакомый ранее материал. В течение года отсидки он с энтузиазмом живописал тюремный быт, а выйдя на свободу, получил должность смотрителя Лувра, который к тому моменту превратился из королевского жилища в музей. По должности Роберу пришлось освоить развеску картин, что получалось у него не хуже, чем их написание. Созданные им декоративные ансамбли и теперь являются примером для подражания, а при жизни ему в этом деле не было равных.

Развалины, которыми так увлекался Робер, столь же сильно интересовали русских дворян, особенно екатерининских вельмож. Всякий уважающий себя домовладелец той поры старался завести у себя «руину» – все равно, на картине или в скульптуре, но лучше реальную, устроенную в парке именитым архитектором.

У Николая Борисовича таких было много, различных видов, в том числе и живописных.

Первый салон Гюбера Робера

Неизвестно, где и когда князь Юсупов купил картины Робера, но писались они вовсе не для него. Так же как и полотна Тьеполо, работы знаменитого француза имели большой формат и требовали отдельного помещения, в данном случае даже двух. Одна из комнат, получивших имя художника и устроенных по его вкусу, открывает западную анфиладу, составленную Первым и Вторым залами Робера, а также соединяющим их Античным залом. Переделкой занимался Стрижаков, талант которого здесь проявился в полной мере.

Г. Робер. Странствующие музыканты. Картина из фондов музея-усадьбы «Архангельское»

С необыкновенным художественным тактом и пониманием живописи он перестроил залы, придав им форму восьмигранников. Первое, в целом небольшое помещение, украшают панно, объединенные авторством Робера, сюжетом, палитрой и, что особенно впечатляет, размером.

Единственная тема обеих композиций – античные руины или застывшие громады из камня, полуразрушенные временем, обвитые плющом, заросшие мхом, но все еще прекрасные в своем величии. Кажется, что художник залил картины теплой золотистой краской, для живости добавив немного зеленовато-коричневого колера. Основной тон проник сквозь толщу рисованных стен, перекинулся на ближние предметы, наделив композиции чувством тишины и вселенской гармонии. Крошечные фигурки людей, занятых чем-то у подножия руин, сообщили жизнь излишне спокойным сценам, ведь автор видел в мертвых развалинах всего лишь фон для обычного человеческого бытия.

В Первом зале Гюбера Робера архитектурные вертикали – высокие картины и двери – гармонируют с постройками на картинах, создавая впечатление стройности, легкости интерьера, наполненного светом и красками. Связь искусства с природой подчеркивают зеленые оттенки потолка и цветочно-травяная роспись над коричневой гладью стен. Пейзажи Робера с их растительностью фантазийного вида сливаются с пейзажами реальными, которые видны сквозь стекло двустворчатых дверей. Из-за обилия зелени – живописной и настоящей – зал смотрится не парадным помещением дворца, а садовым павильоном. Видимо, именно этого и добивался зодчий, разместив посреди комнаты скульптуру, на низком массивном пьедестале, явно выполненную для парка – «Воин, надевающий доспехи». Человеческое начало как ненавязчивое дополнение к природному присутствует здесь благодаря мраморным бюстам «Холерик» и «Меланхолик» – сделанные из мрамора неизвестным скульптором XVIII века, они аллегорически представляют два противоположных темперамента.

В настоящее время работы Гюбера Робера имеются, помимо России, и в других странах, но даже во Франции они не входят в декоративный ансамбль, каким может похвалиться музей в Архангельском. К счастью, он остался таким, каким его хотел видеть сам Робер. Первый салон еще при Юсуповых считался лучшим в Европе по интерьеру, созданному специально для размещения полотен. Комната была настолько хороша, что потомки Николая Борисовича не сочли нужным вносить в нее какие-либо изменения или дополнения.

Почти прежним остался и Второй зал Гюбера Робера. Единственным, что не стояло здесь в старину, является вольер-жардиньер – предмет эффектный и очень модный в середине XIX века. Под сложным иностранным названием скрывается всего лишь комнатный садик, о чем свидетельствует сам термин: французское слово «jardin» по-русски означает «сад». Русские именовали жардиньерками маленькие круглые или квадратные столики, куда ставили горшки с цветами. Во дворце Юсупова несколько таких конструкций соединились в одну, центром которой была большая клетка с живыми птицами. Все это размещалось в середине зала внутри декоративной ограды.

Роспись потолка во Втором зале Гюбера Робера

Второй зал Гюбера Робера повторяет Первый по очертаниям и по сути, ибо имеет такую же восьмиугольную форму и также украшен работами знаменитого француза «Водопад», «Пастушок», «Пейзаж с осликами» и «Пейзаж с быком», «Странствующие музыканты», «Павильон Аполлона и обелиск». Последняя изображает один из уголков парка в Архангельском. Еще один образ, вернее, туманное напоминание об усадьбе, – посуда в росписи потолка, похожая на ту, которою делали на фарфоровом заводе Ламбера.

Робер имел репутацию замечательного колориста. Он мастерски изображал зелень, дрожащую листву, бурные потоки и спокойную гладь воды, шероховатость скал, легкую дымку тумана, славился передачей оттенков, особенно зеленых, серых и коричневых, которые у него выходили мягкими и воздушными. Того же хотел добиться и художник, оформлявший салон, где предполагалось развесить полотна Робера. Стены и потолок этой комнаты покрыты гризайлью, а в отдельных местах роспись плавно переходит в лепнину. Четко выписанные букеты сирени, золоченая посуда, птицы с ярким оперением смотрятся очень натурально, хотя в целом настенные картины, в отличие от станковых, условны и нарочито декоративны.

Говорили, что Робер не любил рисовать людей, не делая исключаения для самого себя. В отсутствие автопортрета личность знаменитого художника можно представить, взглянув на картину «Павильон Аполлона и обелиск», где две мужские фигуры являются изображениями самого автора (мастер за мольбертом) и его друга, не менее известного живописца и гравера Жана Оноре Фрагонара.

В юсуповскую пору от угловой комнаты с низким потолком начинались личные покои князя – спальня, туалетная и кабинет. Отнесенные в сторону от парадных апартаментов, они были скромны как в отделке, так и по размерам. Небольшая площадь вообще отличала жилые помещения, поскольку в этом случае их легче было отапливать. Через несколько лет после смерти Николая Борисовича его спальня превратилась в выставку пленительных творений Пьетро Ротари, получив соответствующее название.

Потомственный художник родом из Вероны, он чаще всего писал портреты, получая заказы от самых высокопоставленных лиц Европы. Его услугами пользовались итальянские короли, австрийская эрцгерцогиня Мария-Терезия, дрезденский курфюрст и, наконец, русская императрица Елизавета Петровна, приглашением которой Ротари воспользовался только для того, чтобы увидеть Петербург – город, где долго жил и умер в 1762 году.

Салон Ротари

Мастер из Вероны рисовал все, причем с одинаковым мастерством. Однако женские портреты – знаменитые «головки» – все же удавались ему лучше. Только он мог сочетать в одной героине парадную импозантность с ярко выраженной индивидуальностью. Никто кроме него не умел так тонко, безо всякой иронии передавать личные черты: серьезность и насмешливость, доброту и хитрость, нежность, чувствительность, грацию…. Сквозь кажущуюся безликость всех этих образов просвечивает жеманно-чувственная стихия рококо.

В некоторых подмосковных усадьбах «головки» Ротари сплошь покрывали стены комнат, которые, как у Юсупова, получали название в честь художника.

Интересно, что, кроме эстетической, его произведения играли сугубо рациональную роль. В последние годы жизни он заведовал художественным училищем в Петербурге, и его ученики оттачивали мастерство, копируя работы учителя, чтобы создать на их основе собственные.

В Архангельском около 30 «головок» Ротари вначале украшало бильярдную Каприза. Размещенные в геометрическом порядке, они выглядели своеобразным узором, и такая же развеска сохранилась после того как большая их часть была переправлена во дворец. Все дамы у Ротари красивы, молоды, беззаботны, все благородны, несмотря на то что одеты в нарядные платья поселянок. Однако совсем не это объединяет их изображения в серию. Главное в этих картинах – сдержанная серо-коричневая палитра, в которой едва заметен таинственный жемчужный налет.

Среди множества изящных предметом убранства салона Ротари нет главных, но имеются уникальные и очень красивые. Один из углов комнаты заполняют часы в деревянном футляре работы русских мастеров середины XIX века. Тщательная полировка оставляет видимой красивую текстуру ореха. Дверцы, инкрустированные цинком и латунью, покрыты растительным узором в духе рококо. Довольно много места занимает шкаф-секретер – образец крайней пышности того же рокайльного искусства. Трудно отыскать в нем хотя бы одну прямую линию. Волнообразные стенки, изящно выгнутые ножки, плоский набор из розового дерева, причудливые завитки позолоченной бронзы, вьющиеся вокруг ящиков и тем скрывающие их от любопытного взгляда – декор, как живопись и все остальное в салоне Ротари, выражает легкомысленность рококо.

У дверей, служивших одновременно и окнами, разместились миниатюрные столики-бобики, за которыми хозяйка усадьбы чаевничала, занималась рукоделием или иными женскими делами. К концу XVIII века этот предмет мебели пользовался среди русских дворян огромной популярностью, а благодаря императрице Екатерине мода на него стала повсеместной. Его название никак не связано с собаками: столики-бобики именовались так из-за столешницы – овальной, особым образом выгнутой и вырезанной и действительно похожей на боб. Непривычно легкие, в отличие от стандартной мебели той поры, они придавали помещению уют и позволяли быстро менять интерьер. Как правило, столики-бобики сочетали с бюро и небольшими креслами, при этом пространство кабинета старались разбить на несколько уголков, каждый из которых имел собственное назначение.

П. Ротари. Поселянка под деревом. Картина из фондов музея-усадьбы «Архангельское»

Если в Европе столики-бобики декорировали бронзой, то российская знать, заказывая «сии предметы» своим же усадебным мастерам, предпочитала пасторальные сцены, выполненные в технике мозаики из дерева (маркетри). Крепостные мебельщики покрывали их сначала в отдельных рисунках, а потом и по всему изделию тонкими пластинами (шпоном) из карельской березы или тополя, что вскоре стало признаком истинно русского мебельного стиля. Столики-бобики в салоне Ротари украшены наборными композициями с букетами цветов.

В доме Николая Борисовича, точнее, в нижнем его этаже, живописью и другими предметами искусства были полны все помещения, даже те, которые не имели особого предназначения. Проходная комната между кабинетом князя и его же спальней – нынешним салоном Ротари – служила хозяину туалетной. От прежнего убранства в ней не сохранилось ничего, кроме дивана, некогда скрывавшего под собой вделанную в пол ванну. Маленькая дверь вела в крошечную темную комнатушку, откуда по звонку господина появлялся слуга.

Камин в салоне Ротари

Сотрудники музея постарались восстановить проходную комнату по рисункам и описаниям, в итоге получив вполне парадный, соответствующий духу дворца интерьер. Сегодня в ней находятся полотна итальянских живописцев, среди которых первой внимание привлекает барочная по стилю и времени написания композиция «Святое семейство и Иоанн Креститель» Франческо Тревизани. Ярко академичное, отмеченное стремлением к идеализации образов творчество этого художника получило европейскую известность, о чем свидетельствует тот факт, что среди его заказчиков был Пётр I.

В той же комнате можно увидеть мраморную фигуру Антиноя, установленную на круглом с наборным узором шкафчике-постаменте. Прекрасный мейсенский, севрский и венский фарфор выставлен в двух черных шкафах, которые достойны внимания хотя бы потому, что декорированы в стиле буль. Такой вид отделки знали еще мастера итальянского Ренессанса. Второе ее рождение состоялось благодаря французскому мебельщику Андре Шарлю Булю, сменившему привычные крупнорельефные орнаменты на плоский набор маркетри, что придавало мебели невиданную дотоле роскошь. В рамках стиля буль было принято сочетать разные сорта дерева, в том числе и экзотические породы, допускалось использование слоновой кости, перламутра, черепахового панциря, латуни, олова и серебра. Кроме того, для самых важных заказчиков мастера украшали свои произведения багетами из литой бронзы с гравировкой, обработанной огненным золочением.

Интерьеры дворца в Архангельском подтверждают известную мысль о том, что для создания гармоничного интерьера, для его художественного единства вовсе не обязательно соединять вещи одного времени и стиля. Главное – связать все находящееся в помещении с природой: это легко, если учитывать близость загородного дома к парку, и одновременно трудно, поскольку от того, кто этим занимается, требуются вкус и правильное, хотя и не обязательно академическое понимание красоты.

И стройные сады…

Чтобы представить образы прошлого, будь то люди или связанные с ними архитектурные памятники, легче всего довериться документам. Однако в данном случае следует помнить о том, что описания вещей и явлений, знакомых всем и потому не считавшихся чем-то особенным, чаще всего отрывочны, порой не совсем точны и всегда неполны. Более подробную картину ушедшего рисует воображение, а ему помогают догадки, гипотезы и сравнение, благо примеров того, что касается частных парков, в истории Подмосковья немало.

Подле дворца Каприз сохранился настоящий лес

Около 200 лет назад русское дворянство, по замечанию известного в пушкинскую пору поэта и журналиста Александра Воейкова, воспылало «изящной страстью к садам, чертогам и аллеям». Прямым следствием повального и, нужно сказать, весьма похвального увлечения садоводством явились ухоженные окраины столицы. Пока французы не были врагами, владельцы усадеб зачитывались «Сельским жителем» и «Садами» Жака Делиля. Автор этих дидактическо-описательных трудов совмещал в себе поэта, философа, священника, профессора латинской словесности, а также типичного француза, причем все ипостаси отражались в равной мере. Пейзажи у него подавались поэтичным стилем Вергилия, в оправе из античной и новейшей французской философии. В отличие от просвещенных европейцев русские даже в конце XVIII века имели слишком смутное представление о пейзажном искусстве, а Делиль недостающие знания восполнял. Россиянам его труды были знакомы по переводам Воейкова, где картинки идеальной, приукрашенной по-версальски природы дополнялись стихами о подмосковных усадьбах, в частности об Архангельском:

Пример двора священ вельможам-богачам;

Во всех родилась страсть изящная к садам:

В Архангельском сады, чертоги и аллеи,

Как бы творение могущей некой Феи

За диво бы почли и в Англии самой.

В отношении России парковый бум способствовал повышению культуры, и не в отдельно взятой усадьбе, а вообще, пусть не по всей стране, то хотя бы в центральной ее части. Дворцово-парковый комплекс в Архангельском формировался очень долго. Сменявшие друг друга владельцы, художники, землекопы, каменщики строили и перестраивали его долгие годы, если не сказать века, добиваясь не столько совершенства, сколько соответствия той или иной моде, которая в старину, слава Богу, менялась не так быстро, как сейчас. Лишь сегодня, по прошествии многих лет, можно уверенно заявить, что старания не пропали даром. Созданное ими продолжает восхищать, особенно изумляя тем, чего трудно ожидать от коллективного творения – художественной цельностью и единством замысла, совсем уж немыслимым в данной ситуации.

Между тем при ближайшем знакомстве усадьба сама раскрывает свои секреты. По мере погружения в ее мир перестает удивлять наличие в Архангельском, так часто переходившем из рук в руки, причем не всегда родственные, преемственности идей. Дело в том, что все знатные хозяева, словно сговорившись, видели в нем нечто похожее на дорогую игрушку или, как говорили сами, забаву. Имея желание и средства, они вкладывали в усадьбу колоссальные суммы, порой превышавшие их возможности, что, впрочем, относится лишь к Голицыным. У Юсупова денег было много, но и ему для того, чтобы купить и обустроить Архангельское, пришлось пожертвовать одним из петербургских дворцов; князя не смутило даже то, что его дом на Фонтанке строил сам Кваренги. Выручив, благодаря имени великого итальянца, солидную сумму, он передал здание Департаменту путей сообщения, а его содержимое – старинную мебель, картины и «собрание мраморов» – вывез в только что купленную вотчину.

Большой партер в Архангельском – сооружение в крайней степени регулярное – построен по французскому образцу

Взявшись за перестройку поместья, Николай Борисович еще до начала войны воплотил в жизнь нереализованные замыслы прежнего хозяина и создал много нового. О том, что у него получилось, современникам поведал Александр Герцен, посетивший усадьбу по приглашению одного из потомков князя: «Посмотрите, как мил этот маленький кусочек земли от Москвы-реки до дороги. Здесь человек встретился с природой под другими условиями, нежели обыкновенно. Он потребовал от нее одного удовольствия, одной красоты…; он потребовал от нее одной перемены декораций, для того, чтобы придать естественной красоте красоту художественную, очеловечить ее на ее же пространных страницах, словом из леса сделать парк, а из рощицы сад».

В ансамбле Архангельского важную роль играет парк, разбитый князем Голицыным по образцу французских регулярных парков и в следующем столетии уже Юсуповым переделанный в английском пейзажном духе. Интересно, что не замеченные в педантизме французы упорно держались за регулярную – геометрически правильную – планировку парков, когда вся Европа по примеру англичан уже давно перешла к свободным линиям и формам. Принципом построения пейзажного парка стала иррегулярность. Здесь не было ни прямых аллей, ни подстриженного кустарника, ни цветников, ни боскетов (от итал. boschetto – «рощица»), как именовались замкнутые участки с насаждениями той же геометрической формы, как правило, обрамленные живой изгородью. Приверженцы английского парка воспроизводили естественный ландшафт с его свободным, близким к природе расположением посадок, водоемов, дорожек, павильонов и садовой скульптуры.

Г. Робер. Павильон Аполлона и обелиск. Настенное панно из фондов музея-усадьбы «Архангельское»

В Архангельском огромный зеленый массив, не считая отдаленных рощ, занимал свыше 140 000 м2. Центром основной (прилегающей ко дворцу) части парка – геометрически распланированной, то есть регулярной, – являлся Большой партер, по обеим сторонам которого с нестрогой симметрией располагались аллеи. Каждое место их пересечения было отмечено каким-либо садовым элементом: статуей, фонтаном, беседкой. Все новое – юсуповское – полукольцом охватывало и парк, сохранивший свой регулярный вид, и 6 огромных террас, гигантской лестницей спускавшихся от дома до берега Москвы-реки. Опорные стены, необходимые для подобных сооружений, были сложены из белого камня, украшены балюстрадами, мраморными вазами, бюстами и теми же статуями.

Задумывая переделку своих владений, Николай Борисович, хотел видеть у себя подобие царской загородной резиденции, имея в виду прежде всего Царское Село и Павловск. Под влиянием последнего оформлялись отдельные участки (самые большие и удаленные от дома) английского пейзажного парка, здесь все же сменившего парк французский, регулярный, который существовал при Голицыне. По тому же царскому образцу были возведены дворцовые флигели, устроены некоторые парковые затеи, в частности птичий двор, разбиты рощи – Быкова и Прусская – перед Большим домом, а также Князьборисова, названная в честь отца хозяина, Горятинская и Аполлонова, облагородившие пустые участки с западной стороны.

«Увеселительные лесочки служат великим украшением сада и никакой сад не может называться совершенным, если не имеет оного или нескольких. Служат они не к одному только украшению, но и к прохлаждению во время больших солнечных жаров, ибо доставляют тень, когда в жаркие часы дневные другие части сада к прогулке не удобны» (В. А. Левшин. «Садоводство полное», 1808). Скорее всего, в старом Архангельском были и другие искусственные лесочки, но до наших дней сохранились только эти, как и прежде засаженные кустами шиповника и подобранными еще в старину различными породами деревьев: березой, рябиной, черемухой и той же липой.

Сегодня в каждой роще можно заметить следы старых просек и тропинок, ведущих к Горятинским и Воронковским прудам, – расположенные за пределами усадьбы, водоемы тем не менее принадлежали к парку, составляя его пейзажную часть. Каждый гость современной усадьбы может прогуляться в Аполлоновой роще, правда, теперь она мало похожа на ту, которую писал Робер. Нетрудно догадаться, что название ей дала статуя бога солнечного света и покровителя искусств, любимого древними греками и русскими поклонниками классицизма. Несмотря на иное название, эта роща представляет собой точную копию Старой Сильвии в Павловске, во всяком случае и здесь, и там прямые аллеи звездой расходятся от белоснежной статуи Аполлона в центре ярко-зеленого газона.

Усадебный парк начала XIX века не мог обойтись без затей, непременно таких, какие были у государей. Идея устройства частного зверинца к тому времени уже давно не была новинкой. Отличаясь по величине, числу и разнообразию зверей (от мелких рептилий до слонов), они имелись почти у всех европейских монархов. Сначала Юсупов решил ограничиться птицами. К 1818 году пернатые освоились в вольере за одним из боскетов налево от Большого партера – нарядном, огороженном со всех сторон домике с высокой крышей, ярко раскрашенном и причудливо декорированном. Известно, что на птичьем дворе содержали павлинов, фазанов и разных экзотических пташек. Никто не знает, чем эта очаровательная затея помешала хозяину, но вскоре вольер перенесли подальше от дворца, в одну из восточных рощ, где он просуществовал до конца столетия. Возможно, птицы никому и не мешали, просто в рощицу из Царского Села прибыли верблюды и ламы, а князь захотел объединить зверинец с птичником.

Вид с безымянной боковой аллеи парка на главную, Липовую

Для того чтобы не просто осмотреть, а увидеть Архангельское, почувствовать его истинную красоту и осознать, как много вложил в свои владения Николай Борисович, стоит пройти ко дворцу по Липовой аллее, которая в прежние времена именовалась Императорской. Путь не короткий (1,5 км), поэтому раньше гости князя преодолевали его в экипажах. Сегодняшнему посетителю придется шагать пешком, что ему, не такому неженке, как дворянин XIX века, наверняка не покажется утомительным.

В те времена, когда московский тракт лежал немного в стороне от места, где проходит нынешняя магистраль, Липовая аллея была длиннее и являлась началом оси, определявшей построение всего ансамбля. Однако и тогда, и сейчас Архангельское начинается от заставы, миновав которую, можно попасть на главную 600-метровую перспективу и далее следовать ко дворцу, ориентируясь на высокий шпиль бельведера. Дорога, обрамленная старыми деревьями (к липам разные годы присоединялись менее раскидистые ели, березы, сосны), незаметно взбирается на холм, исподволь открывая взгляду дворец и арочные ворота. Сначала путь кажется бесконечным, но примерно с середины своей длины аллея так же медленно начинает спускаться с горы, и уже через несколько минут становятся заметными такие мелкие детали, как узор чугунной решетки ворот. При взгляде отсюда может показаться, что Большой дом стоит посреди леса. Во всяком случае деревья подступают к дворцовым постройкам настолько плотно, что различить, где кончается лес и начинается собственно усадьба, не так просто.

К сожалению, современный зритель дворца с Липовой аллеи увидеть не может. Теперь поле зрения почти до самых ворот ограничено плотной стеной – деревья в парке за 2 столетия сильно разрослись. В старину же, подходя к воротам, главная дорога раздвигалась, образуя широкий полукруг и полностью открывая взору флигели. Их стены вкупе с аркой служили своеобразной декорацией авансцены. В пору больших приемов и праздников на ней проходили пасторальные спектакли – развлекая публику, крепостные девушки и юноши водили хороводы.

Аллея-трельяж

В жаркие дни гости Юсупова проводили время в «беседке, увитой виноградом. Ее называют ловушкою садовника. Посреди оной жертвенник, на котором стоит корзинка с цветами и плодами, которыми прогуливающиеся могут пользоваться всегда, во время и лета, и осени» («Собрание новых мыслей для украшения садов и дач», 1799). С той же целью перед флигелями были построены трельяжные беседки и подобные им увитые зеленью трельяжные аллеи; говорят, что их решетки были покрыты вьющимися розами. Сооруженные из деревянных планок, они не дошли до нашего времени, кроме одной, завершающей боковую аллею слева от Большого дома. Может быть, похожий трельяж находился и с правой стороны, но его следов не сохранилось даже в документах. В отличие от деревянных беседок и трельяжей малые каменные постройки уцелели. Так, осталась невредимой арка-руина у подпорной стены, хотя и ей пришлось испытать многочисленные переделки.

Основательный ремонт всего сооружения по воле князя был устроен в начале 1820-х годов. Тогда работами руководил зодчий Дрегалов, построивший юсуповский театр в Москве и далее много лет работавший в Архангельском. Осуществляя его проект, артель каменщиков Филиппа Павлова «разобрала и вновь склала каменную против дома террасу. Тумбы разобрав, опять поставила на место с добавкой белого камня и лещади (тонкие каменные плиты). Бюсты, вазы и фигуры сняла и после опять поставила». В отчете указано, что, помимо того, строители заново сделали балюстраду, получив практически новую подпорную стену – намного более строгую, с гладкими плоскостями, разделенными рустованными столбами.

«Александр Македонский» – одна из пары герм на верхней террасе

Если смотреть в сторону дворца с подъездной аллеи, то есть издалека, архитектура кажется всего лишь декорацией к спектаклю под названием «Лес». Вблизи ситуация резко меняется и уже зелень выглядит фоном для построек и скульптуры, которой особенно много на двух ближайших к Большому дому террасах.

Верхняя, или малая, терраса, которой начинается регулярный парк, имея длину 75 м, в плане представляет собой квадрат со сторонами, равными ширине дворцового фасада. Центральная дорожка разделяет всю террасу на 2 симметричных прямоугольника. Те, в свою очередь, разбиты надвое боковыми дорожками, в которых легко заметить еще 2 основные линии планировки парка. Здесь главная ось подчеркнута парными статуями «Афина Паллада» и «Александр Македонский». Обе они сделаны в виде герм и, как положено, представляют собой бюсты на опорах-столбиках. Заимствованные из античной скульптуры, гермы были популярны в пору классицизма, когда выполнялись чаще всего из мрамора, а изображали богов и героев. В парке Архангельского их можно встретить повсюду. На верхней террасе, украшая лестницу, гермы отмечают начало («Венера», «Юпитер»), середину («Аполлон», «Юнона») и конец («Диана», «Меркурий») боковых дорожек.

Главную роль в скульптурном собрании верхней террасы играет эффектная композиция «Геркулес и Антей». Помещенная в центр клумбы, она долгое время считалась копией античного оригинала, чему противоречили ее динамичные формы. Напряженные мускулы, лица, искаженные яростью и нечеловеческим усилием, естественные позы – все это напоминало резец Микеланджело. Действительно, после глубокого изучения удалось доказать, что «Геркулеса и Антея», воплотив замысел гениального флорентийца, в 1622 году создал его соотечественник Стефано Мадерна, а уже его, а не безвестного грека, скопировал русский мастер Михаил Иванович Козловский. Изначально «Геркулес и Антей» сражались в цветниках неподалеку от «Ореста и Пилада», впоследствии переименованных в «Менелая с телом Патрокла». В середине XIX века четверку «гладиаторов», как называли их писцы, разлучили, перенеся одну пару в парадный двор, а другую установив посреди верхней террасы.

Весной 1813 года, после ухода французов и усмирения крестьян, осколки разбитой скульптуры пришлось собирать по всему парку: «На большом террасе бюстов белого мрамора разбитых 16, статуев разбито 2, под террасами в падинах (нишах) бюстов лепных алебастровых разбито 26. Между нижних флигелей в цветниках статуев свинцовых вызолоченых 3 унесены вовсе…». Для ремонта садовой скульптуры в Архангельское прибыл московский мраморщик Пенно, который уже давно выполнял заказы князя. Заслугой этого мастера является большая часть скульптуры нижней, или большой, террасы, протянувшейся на 150 м параллельно фасаду дворца и, в отличие от террасы верхней, выходящей далеко за его пределы. От княжеского дома сюда можно спуститься по лестнице, официально относящейся к верхней террасе. Старинная, благородно-красивая, она сочетает в себе простую форму и эффектное оформление мраморными фигурами римлян, римлянок, львов и собак. Классически застывшие каменные лица и морды обращены в сторону Большого партера, поэтому все вместе статуи выглядят так, словно движутся в одном направлении с тем, кто на них внимательно смотрит.

Вид с верхней, каменной, террасы на нижнюю, зеленую

Скульптуру нижней террасы в старину возглавлял «Купидон с гусем» – фонтанная статуя неизвестного итальянского ваятеля XVIII века. Позже ее сменила столь же интересная, но уже опознанная авторская работа «Амур с дельфином» Джиромелло. Две парные скульптуры «Амур, вырезающий лук из палицы Геркулеса» были установлены вместо ваз, посчитавшихся слишком простыми для этого изысканного места. Оба «Амура» были скопированы с произведения французского мастера Эдма Бушардона. Однако один признан шедевром, если так можно сказать о копии, а другой – банальной подделкой, к тому же вылепленной не с оригинала, а с первого «Амура», который некогда украшал цветник перед Капризом.

Когда-то нижняя терраса, несмотря на обилие предметов искусства, являлась местом отдыха. Намного более декоративная, чем верхняя, она была свободна от парадной строгости. Ее не ограничивала рамка высаженных в одну линию деревьев. Вместо каменных плит зеленел газон, журчал фонтан, дамы и кавалеры сидели у воды на скамьях, сделанных из мрамора, наподобие тех, которые Николай Борисович видел в Версале. Прямоугольные участки нижней террасы как-то незаметно переходили в поляны пейзажного парка, а прямые дорожки соседствовали с узкими извилистыми тропами, тянувшимися к боковым фасадам дворца. Скульптура здесь пряталась в зелени, и только беломраморная фигура «Артемиды с ланью», стоящая рядом с могучим торсом «Аполлона Бельведерского», четко выделялась на фоне кустов сирени и подобных ей по высоте крон плакучих берез. Этот уголок усадьбы, несмотря на явную регулярность, был удивительно привлекательным, лиричным и к тому же заключал в себе символику, подготавливая гостя к встрече с Большим партером – не самой обширной, зато самой интересной частью парка.

Являясь важным элементом парковой композиции, он окружен некогда подстриженными деревьями и белоснежными статуями. Лучший вид на него открывается с верхних ступеней лестницы (нижней террасы), откуда это великолепное творение ландшафтного искусства кажется еще просторней, шире и красивее, чем в действительности.

Лестничные марши расходятся от площадки, выложенной серым песчаником, но, дойдя до половины своей высоты, внезапно поворачивают навстречу друг другу и плавно спускаются к земле. Двигаться по ним следует медленно, во-первых, чтобы не оступиться на широких ступенях, а во-вторых, чтобы в подробностях рассмотреть скульптуру, которая сопровождает каждый шаг того, кто спускается в Большой партер.

На широких перилах с каждой стороны лестницы возвышаются женские фигуры, символизирующие части света; ваятель ограничился 4 статуями – «Европа», «Азия», «Африка» и «Америка», – поскольку на тот момент мир еще не знал Антарктиды.

Статуи «Европа» и «Сидящий лев с шаром» на лестнице нижней террасы

У подножия лестницы скрываются гроты, входы в которые, хотя и не ведут в секретные подземелья, для надежности прикрыты решетками. Одна из трех пещер – небольшая, но с правильными греческими пропорциями – уходит в толщу стены, прорезая ее насквозь. Арку, темнеющую на фоне светлой стены, охраняют гермы, а те в свою очередь пользуются защитой пары каменных львов с неожиданно улыбчивыми мордами. В глубине этого грота прячется статуя Венеры Медицейской. Неизвестный русский мастер вылепил ее, вдохновившись прекрасным творением Клеомена, вывезенным из Афин римлянами и позже окольным путем оказавшимся в одном из музеев Флоренции. Центр лестницы, а заодно и всей нижней террасы, отмечают мраморные образы Флоры и Венеры. В обе стороны от богинь тянется, будто стремясь к бесконечности, балюстрада с впечатляющим ансамблем скульптуры – настоящая выставка античного искусства. В 22 парных бюстах балюстрады увековечены греческие мыслители (Демокрит) и герои (Тезей), римские императоры (Октавиан Август) и полководцы (Гай Юлий Цезарь, Гней Помпей). Латинские надписи с их именами имеются на каждом пьедестале, и если прочесть все, то нетрудно заметить, что скульптор, скорее всего по распоряжению князя, заимствовал героев из «Жизни знаменитых мужей» Плутарха.

Грот под охраной герм и львов

Во время беспорядков 1812 года многие бюсты были повреждены, а некоторые уничтожены полностью. После восстановления их в спешке ставили на свободные места, не обращая внимания на то, что портрет не соответствовал надписи. Навести порядок времени не хватило ни у самого Николая Борисовича, ни у его наследников, ни у сотрудников музея советской поры. Только к 1960-м годам после очередной реставрации мраморные мужи наконец-то заняли свои законные места и обрели настоящие имена. Тогда же была проведена инвентаризация всей скульптуры в Архангельском. В итоге опознания и подсчета всей имевшейся в усадьбе пластики – более 200 бюстов, герм, ваз, аллегорических фигур, изображений олимпийских и других древних богов, копий с римских и греческих оригиналов, сфинксов, священных собак и львов – оказалось, что подобной коллекции нет ни в одном имении Подмосковья.

Благодаря великолепию Большого партера Архангельское иногда называют подмосковным Версалем. Даря ощущение широты и простора, он связывает регулярный парк с лесами и заливными лугами на противоположном берегу реки. Восприятию его масштабов помогает та же скульптура: выставленные четкими рядами, чередующиеся в определенном ритме фигуры из мрамора подчеркивают немалую длину (240 м) и ширину (70 м) этого грандиозного сооружения.

Арка-руина у подпорной стены нижней террасы

Большой партер вместе с террасами является великолепным примером высокохудожественной организации пространства. Дерзко зеленеющая плоскость, ступени террас с белыми силуэтами скульптуры и господский дом, взобравшийся на самую высокую точку местности – все это при взгляде издалека выявляет глубину композиции, в то же время позволяя отчетливо видеть основные детали ансамбля, например стоящий на холме дворец в темной раме из деревьев и пейзажный парк с его непохожими друга на друга западным, восточным и южным участками.

Нерегулярный парк выглядит менее ухоженным, зато более живописным, чем регулярный

Большой партер представляет собой единый зеленый газон. Он не пересекается центральной аллеей и вообще не имеет никаких, даже узких, дорожек. В этом зодчий немного отступил от правил, решив отправить зрителя прогуляться в обход по боковым аллеям, чтобы он смог увидеть парк в различных ракурсах. Перспектива партера с южной стороны открывается перед скульптурной композицией «Боргезские бойцы». Недалеко от нее, почти у обрыва, когда-то стояли огромные статуи Геркулеса и Флоры – пары, как известно, классической для искусства начала XIX века. Обе они в разное время были утрачены, но Геркулес в виде небольшой статуи неизвестного итальянского мастера украшает эту часть парка и доныне. Боскеты, разбитые еще в старину по обеим сторонам Большого партера, сегодня заканчиваются широкой дорогой, двумя зданиями санатория, построенными в 1930-х годах на месте оранжерей, и обширной разделяющей их террасой. Бывшие владельцы бывали в южной части парка не так часто, как на дворцовых террасах, стараясь поддерживать царящий «пустынный дух», располагавший к спокойным размышлениям.

Грустный «Геркулес» и поныне украшает южную часть усадьбы

Четко прорисовываясь в пространстве, скульптура Большого партера была прекрасно видна с противоположного берега Москвы-реки. Именно отсюда открывается самый красивый вид на Архангельское. Отсюда его чаще всего писали крепостные живописцы, пытаясь как можно точнее воспроизвести вотчину князя Юсупова на бумаге, холстах и фарфоре. Благодаря живописи современный зритель может представить, как выглядела эта часть парка в прежние времена, пока не были снесены оранжереи, когда в просветах между деревьями виднелись белые фасады Колоннады-усыпальницы и церкви Михаила Архангела.

Регулярная планировка Большого партера плавно переходит в свободные пейзажи западной части парка. Здесь прямые аллеи сменяются узкими кривыми дорожками, на смену газонам, расположенным симметрично или вытянутым в одну линию, приходят очаровательные лужайки. Вместо безликих антиков перед зрителем возникают памятники, посвященные гораздо более земным героям, в частности императрице Екатерине II, чей «храм» замыкает самую широкую и длинную аллею западного парка. Сюда же княгиня Голицына поместила свой Каприз, а князь Юсупов – свой, то есть уникальный театр Гонзага.

Главным украшением восточной части парка служат широкие тенистые аллеи

Аллея с правой стороны Большого партера открывает вход в восточную часть парка, где отсутствие архитектуры восполняет романтика настоящего русского леса. Естественная красота пейзажей в этой стороне усадьбы изредка и ненавязчиво дополняется творениями рук человеческих. Черная бронзовая статуя «Скорбь» – замечательная работа германского скульптора Барта – изображает печального юношу с лавровым венком и потухшим факелом.

После череды зеленых боскетов открывается вид на памятную колонну с орлом. Если идти навстречу ему, то невозможно миновать Розовый фонтан, как в музее-усадьбе именуется круглой формы беседка с куполом и колоннами из красноватого мрамора. Тотчас за ней открывается новая перспектива – аллея с мраморным бюстом и памятником Пушкину, который дважды гостил здесь и, судя по его собственным стихам, любил и саму усадьбу, и ее хозяина.

Беседка «Розовый фонтан»

Гости съезжались в усадьбу…

Современному человеку, привыкшему к демократии и всяческим свободам, помещик, особенно русский, представляется не иначе как самодуром, находящим удовольствие в праздности или издевательстве над бесправными холопами. Такого можно представить в ложе театра, императорского или собственного, развалившимся в мягком кресле, масляным взглядом оценивающим достоинства актрис. Кому-то он может показаться бесшабашным гулякой, задирой, дуэлянтом или игроком, способным спустить фамильное состояния в один вечер за карточным столом. Примерно так изображали молодого князя Юсупова те, кто его не знал, и совсем иным он предстает в воспоминаниях своих друзей и хороших знакомых. Каким же он был, этот человек, имевший самые большие в России доходы и по праву заслуживший все российские ордена, включая портрет государя и алмазный шифр (по слухам, когда наград не осталось, ему был пожалован один жемчужный эполет)?

Будучи крепостником, Николай Борисович пользовался любовью свободных служащих, среди которых некоторое время был граф Пётр Степанович Толстой. Выполняя некоторые поручения князя, дальний родич великого писателя бывал в Большом доме каждый день, а позже поведал о Юсупове своему двоюродному брату, который доверил этот рассказ бумаге и московскому издателю: «Князь Юсупов был очень по своему времени образованный человек, получивший самое блестящее воспитание, приветливый и милый человек безо всякой напыщенности и глупого чванства, по которому тотчас узнаешь полувельможу, опасающегося уронить свое достоинство; с дамами он был отменно и изысканно вежлив.

И. Б. Лампи-Старший. Портрет князя Николая Борисовича Юсупова, начало XIX века

Когда, бывало, в знакомом ему доме встретится ему на лестнице какая-нибудь дама, знает ли он ее или нет, всегда низко поклонится и посторонится, чтобы дать пройти.

Он был богат как по себе, так и по своей жене, которая как все племянницы князя Потёмкина-Таврического, имела несметное богатство. Он очень любил картины, мраморы, бронзы и всякие дорогие вещи и собрал у себя в Архангельском столько всяких ценностей, что подобного собрания, говорят, ни у кого из частных лиц нет, разве только у Шереметева. По его милости разбогатели известные в Москве менялы: Шухов, Лухманов и Волков, которые все начали торговать с рублей и имели потом большие капиталы и огромные собрания. В Архангельском есть очень большая библиотека, занимающая весь второй этаж дома, несколько больших комнат; говорят, там после смерти князя оказалось около 30 тысяч книг, все более нерусские. Многие из иностранных ученых были с Юсуповым в переписке; он дружески был знаком со стариком Вольтером, не раз бывал у него в поместье Фернье, находился с ним в переписке и на память о нем велел изваять точное его изображение и поставил у себя в библиотеке».

В записках Толстого раскрыта еще одна похвальная черта юсуповского характера, которая доказывает благородство его души: он не позволял злословить в своем доме и резко обрывал тех, кто хотел дурно отозваться об общих с ним знакомых. Летние месяцы князь чаще всего проводил в Архангельском, гулял в саду, позволяя то же всем желающим, встречаясь на дорожках со знакомыми, подходил, чтобы сказать хотя бы несколько добрых слов.

Побеседовать с Юсуповым на лоне природы не раз приезжала вдовствующая императрица Мария Фёдоровна. Современники отмечали, что царица-мать испытывала к Николаю Борисовичу теплые чувства, выдавая свою благосклонность, например, на балах. В польский, как тогда называли один из парадных танцев, она выходила только с ним: «При этом он снимал обыкновенно с правой руки перчатку и клал ее на два пальца – указательный и средний, – и подавал их императрице, которая тоже протягивала ему два пальца, и так они шли польский, а чтобы к императрице не обращаться плечом, что, разумеется, было бы непочтительно и невежливо, он как-то откидывался назад и все боком, боком…» (из записок П. С. Толстого).

Принимая царственных гостей, Юсупов устраивал грандиозные праздники. Последнее торжество, которым ему довелось закончить пиршественную историю своей жизни, было посвящено коронации сына Марии Фёдоровны, Николая I. В Архангельское тогда съехались не только москвичи, но и вельможи из Петербурга, прибыло много иностранных послов. Рассказывают, что гости удивлялись великолепию приема, завидовали роскошному убранству дома, восхваляли усадьбу, находя слова восторга по поводу ее красоты и удобного местоположения: «…праздник этот был самый роскошный изо всех, был обед, после театр, бал, иллюминация по всему парку и непременный в таких случаях фейерверк».

По свидетельству графа Толстого, «отец Николая Борисовича в своем московском дворце, что у Харитонья в Огородниках (Большой Харитоньевский переулок, дом № 21), пожалованном его деду, принимал императрицу Елизавету. Его сын был не раз удостоен высочайших посещений в Архангельском, где императрица Мария гащивала по нескольку дней, и в саду есть памятники из мрамора с надписями, когда и кто из высочайших особ там бывал». К настоящему времени из тех памятников сохранился только Храм Екатерины. Неизвестно, «гащивала» она в Архангельском или нет, но князь к 1819 году почтил ее память строительством небольшого павильона с 4-колонным портиком. Помещенная в нем фигура из бронзы представляла императрицу в виде пророчицы Фемиды. Статуя была выполнена десятилетием раньше храма французским академиком Жаном Домиником Рашеттом, которого в России все звали Яковом Ивановичем. Судя по всему, он работал по глиняной модели своего русского коллеги Михаила Козловского. На стене павильона были начертаны строки из поэмы Торквато Тассо, где этот певец позднего Ренессанса самозабвенно хвалил государыню на итальянском языке: «Тебе, которой послало небо и даровала судьба желать справедливого и иметь возможность достигнуть желаемого».

Храм Екатерины

Храм Екатерины стал сооружением, завершившим перспективу одной из главных дорог парка, протянутой у подпорной стены нижней террасы. К тому времени все остальные заложенные в проекте перспективы имели подобные завершения в виде строгой вертикали двух увенчанных орлами мемориальных колонн. Заменив собой прежние пирамиды, они были посвящены императору Александру I, навещавшему Архангельское в 1816 году, и Николаю I, побывавшему здесь 10 годами позже.

Потратив огромную сумму на восстановление Архангельского, Юсупов добился своей цели: о его великолепной усадьбе знала вся Россия, и каждый мечтал попасть в число ее гостей.

Так, вихорь дел забыв для муз и неги праздной,

В тени порфирных бань и мраморных палат,

Вельможи римские встречали свой закат.

И к ним издалека то воин, то оратор,

То консул молодой, то сумрачный диктатор

Являлись день-другой роскошно отдохнуть,

Вздохнуть о пристани и вновь пуститься в путь.

(А. С. Пушкин, «К вельможе»)

Впоследствии многие могли приехать сюда, чтобы прогуляться по аллеям парка, но приглашение «в дом» получали только избранные: император, великие князья и княгини, русские вельможи, иностранные послы, а также знаменитости менее сановные, зато более полезные для ученых бесед. Князя посещали художники, музыканты, писатели, поэты, и почти все они старались запечатлеть увиденное так, как требовал их профессиональный долг. Благодаря обилию подобного рода гостей наши современники могут увидеть Архангельское на картинах, рисунках, в макетах, прочитать о нем в стихах и прозе, представив его таким, каким оно было при Николае Борисовиче.

Чайная пара с портретом Екатерины II. Фарфор из фондов музея-усадьбы «Архангельское»

Пушкин впервые получил приглашение от князя зимой 1827 года. Будучи в то время занятым, сразу он приехать не смог, но обещал сделать это позже, «лишь только первая позеленеет липа». Визит состоялся ранней весной, гость прибыл верхом, и просвещенный вельможа встретил его «со всею любезностью гостеприимства». Великий поэт не был бы таковым, если бы поэзия не охватывала все стороны его жизни. Так получилось и с тем приглашением, ответ на которое был написан не просто строчками в рифму, а в виде полноценного стихотворения «К вельможе» – произведения, вызвавшего шума, споров и толков больше, чем все пушкинское творчество в целом. Русские социалисты попрекали им поэта и при жизни, и после смерти, не понимая, как можно восхищаться высокомерным богачом, обласканным царями сановником, к тому же поместив его на пестром фоне английского парламента, Вольтера, Байрона, Бомарше, Трианона и французской революции.

К тебе, приветливый потомок Аристиппа,

К тебе явлюся я; увижу сей дворец,

Где циркуль зодчего, палитра и резец

Ученой прихоти твоей повиновались

И вдохновенные в волшебстве состязались.

(А. С. Пушкин, «К вельможе»)

Вскоре после написания стихи, опубликованные в «Литературной газете», по словам огорченного Пушкина, «преданы были всенародному проклятию…». Взбудоражив народ, несчастное для поэта послание разделило столичную общественность на два враждующих лагеря. Первые, вдохновляемые Виссарионом Белинским, горячо защищая любимого поэта, увидели в его стихах «полную, диковинными красками написанную картину русского XVIII века». Вторые во главе с Ксенофонтом Полевым осудили поэта, посчитав неприличным посвящать шедевр лицу, которое того не заслуживает: «Все единогласно пожалели об унижении, какому подверг себя Пушкин. Чего желал он, чего искал он? Похвалить богатство и сластолюбие? Пообедать у сановника, насладившись беседою полумертвого, изможденного старика, недостойного своих почтенных лет?». Полевой напечатал статью в приложении к «Московскому телеграфу», сопроводив свои слова рисунком «Утро в кабинете знатного барина», обидным для поэта, и оскорбительным для Юсупова. Вскоре после этого лишился должности цензор Глинка, которому вменялся пропуск статьи, «возбуждавшей по дерзким и явным намекам на известную по своим заслугам государству особу, негодование всех благомыслящих людей».

Столь резкое расхождение во взглядах на одну и ту же вещь неудивительно, ведь если обыватель, зачастую не взяв на себя труда углубиться в произведение, судит о нем без отрыва от личности автора, то человек творческий оценивает само произведение, а оно в данном случае было блистательным. «Некоторые крикливые особы, – отмечал Белинский, – ничего не поняв, осмеливались в своих полемических выходках бросать тень на характер гения, думая видеть лесть там, где должно видеть только в высшей степени художественное постижение и изображение целой эпохи в лице одного из ее замечательных представителей». Истина в том споре не родилась, но враждующих примирило время, более того, судьба воздала каждому из участников по заслугам: Пушкин, Белинский и даже Юсупов в представлении не нуждаются, а для того, чтобы узнать о Полевом, нужно заглянуть в очень крупную энциклопедию, где он упоминается как ненавистник классицизма и публицист, высказавший немало неприятного в адрес лучших представителей русской литературы – Богдановича, Дельвига и того же Пушкина.

Памятник Пушкину в восточной части парка

Поэта эта история сильно расстроила, он сочувствовал невинно пострадавшему Глинке, переживал собственную травлю («…с той поры слава моя упала совершенно») и жалел князя, которого уважал и которому был многим обязан. Небогатые родители Пушкина одно время снимали московский дворец Юсуповых, тот самый, в Большом Харитоньевском переулке. Дом был окружен дивным разбитым на восточный манер садом, где Александр Сергеевич играл ребенком и куда не раз приходил будучи взрослым. Позже образ этого места появился в прологе к «Руслану и Людмиле» и в седьмой главе «Евгения Онегина»: по саду дворца у Харитонья волей автора бродила Татьяна Ларина. Кстати, Пушкин сделал свою любимую героиню родственницей Юсуповых, в одной из сцен отправив ее к тетке, княжне Алине. Известно, что в годы написания романа в том же дворце жила сестра Николая Борисовича – старая дева Александра Борисовна, которую все звали княжной Алиной. Сильное впечатление на поэта произвели беседы с князем, частью переданные в произведениях знаменитой болдинской осени. Свои чувства по поводу его кончины в 1831 году Пушкин выразил печально и кратко: «Мой Юсупов умер». За год до этого, заподозрив приближение смерти, князь вновь пригласил поэта в усадьбу, и тот приехал сразу, захватив с собой Петра Вяземского. Друзья выехали из Москвы ранним утром, и через пару часов коляска, преодолев 18 верст, отделявших Архангельское от столицы, остановилась у портика юсуповского дворца. Хозяин принял их лично – худой, сгорбленный от болезни старичок в домашнем камзоле и напудренном парике с косичкой сам вышел к гостям, несмотря на то что ходил уже с трудом и только опираясь на трость. Именно таким Николай Борисович предстает в стихотворении «К вельможе», где, нисколько не польстив своему герою, поэт славил его как истинного ценителя прекрасного, человека, который умел «жить для жизни» и низменному мирскому предпочитал «влиянье красоты». Осмотрев дворец, насладившись обедом в Парадной столовой, они отправилась гулять, беседуя, прошлись по дорожкам парка и….

О том, что было дальше, можно узнать из рисунка Николя де Куртейля, ныне хранящегося в усадебном музее. Эта карандашная зарисовка без даты с едва заметной подписью «De Courteille» не является художественным шедевром, зато вызывает интерес у тех, кого занимает русская история. Французский художник изобразил старого князя с гостями – Пушкиным и Вяземским – во время их визита в Архангельское. Только по нему, несмотря на отсутствие пояснения, появилась возможность определить, что она состоялась 28 или 29 августа. На первый взгляд автор изобразил слащавую феодальную идиллию, какую почти всегда писали крепостные художники. Однако, если не увлекаться техническими деталями, в ней можно отыскать кое-что любопытное, например четкое изображение одного из снесенных павильонов или непарадный портрет Юсупова, принимающего дары и поздравления от крестьян в день престольного праздника. Судя по всему, действие происходило недалеко от церкви. Выделив людей, Куртейль не забыл нарисовать колокольню, ограду и башенки больницы, некогда находившейся подле ограды. Здание, на пороге которого стоят московские гости, является одним из малых усадебных дворцов, которые располагались вдоль дороги к церкви, позади больницы. Изображенный на рисунке пейзаж соответствует последним дням августа: зрелые фрукты, деревья в зеленом уборе, господа и крестьяне без головных уборов, в летних одеждах, а дети и вовсе без нее.

В тот жаркий августовский день Архангельское подействовало на Пушкина так, словно он, уже гостивший здесь однажды, увидел его впервые:

…Ступив за твой порог,

Я вдруг переношусь во дни Екатерины.

Книгохранилище, кумиры, и картины,

И стройные сады свидетельствуют мне,

Что благосклонствуешь ты музам в тишине,

Что ими в праздности ты дышишь благородной.

(А. С. Пушкин. «К вельможе»)

Летом 1899 года исполнилось 100 лет со дня рождения Пушкина, и вся Россия посчитала долгом как-нибудь отметить память поэта. Юсуповы сделали это, обустроив в Архангельском ту самую аллею в восточной части парка, где Александр Сергеевич любил гулять с Николаем Борисовичем. Получив название Пушкинской, она осталась таковой навсегда, сохранив вместе с обозначением вид, который ей придали потомки князя. Несколькими годами позже в глубине аллеи был установлен бюст поэта. Выполненный неизвестным, но, видимо по традиции, московским мастером, он послужил последним штрихом на сей раз полностью завершенной композиции «Великие мужи Античности», в которой, как оказалось, не хватало лишь русского поэта.

Ты понял жизни цель: счастливый человек,

Для жизни ты живешь. Свой долгий ясный век

Еще ты смолоду умно разнообразил,

Искал возможного, умеренно проказил;

Чредою шли к тебе забавы и чины.

Не изнемог от сладкой их отравы;

Ученье делалось на время твой кумир:

Уединялся ты.

(А. С. Пушкин, «К вельможе»)

Пушкинская аллея

Последние годы своей жизни Николай Борисович провел в Москве, где все, исключая сторонников Полевого, очень его уважали. Порицанию подвергалась лишь одна его черта, а именно пристрастие к женскому полу. Если бы не был он крайне женолюбив, мог бы остаться в памяти народной человеком во всех отношениях примерным и добродетельным. Впрочем, защитники указывали на восточное происхождение князя, что в определенной мере объясняло эту слабость. По слухам, он всю жизнь хранил в тайне любовь к Екатерине II. Кто-то из друзей якобы видел прекрасную картину, на которой императрица и сам Юсупов, еще молодой и красивый, были представлены в виде мифологических любовников Венеры и Аполлона. Опять же по непроверенным данным, Павел Петрович, став императором, узнал про «неприличное» полотно и приказал его убрать. Князь повиновался и перевесил картину в тайную комнату, поместив рядом с другими портретами – свидетелями любовных страстей, поэтому некоторым, например, графу Толстому, довелось их увидеть.

Князь умер в 1831 году, имея чин сенатора и действительного статского советника, будучи членом Государственного совета, бывшим главноуправляющим императорских театров, Эрмитажа, Кремлевской экспедиции и Оружейной палаты, директором дворцовых стекольных, фарфоровых и шпалерных заводов. Припомнили, что он восстанавливал после французского нашествия памятники Кремля, в частности Оружейную палату, где в 1814 году он же открыл общедоступный музей. Завершая жизненный путь, Николай Борисович выразил желание покоиться рядом с отцом в родовой вотчине, намекая на «именьице в селе Котове, которое в 20 верстах от Первопрестольной, по Рогачевке, немного в сторону». Там его и похоронили.

Другой знаменитый гость Архангельского в своих литературных воспоминаниях отдал дань восхищения усадьбе, отметив ее художественное совершенство. «Гордый аристократ, – писал Герцен, – собрал растения со всех частей света и заставил их утешать себя на севере; собрал изящнейшие произведения живописи и ваянияи поставил их рядом с природою, как вопрос: кто из них лучше? Но тут уже самая природа не соперничает с ними, изменилась, расчистилась в арену для духа человеческого, который, как прежние германские императоры, признает только те власти неприкосновенными, которые уничтожены им, а затем им же восстановлены, как вассалы».

Воспоминания Александра Герцена считаются лучшими из всего, что было написано об Архангельском. Одно время, еще не впитав в себя народовольческих идей, он служил под началом Бориса Николаевича в Кремле и, видимо, имел с ним хорошие отношения. Летом 1833 года молодой князь пригласил его в усадьбу, куда Герцен приехал с друзьями по университету. Впечатления о той поездке позже вошли в «Записки одного молодого человека», где упоминаются две круглые беседки-миловиды, стоявшие у спуска к реке. Свое название они получили за то, что открывали в самом деле милые картины заречных далей: «Мы опять вышли в сад и отправились на гору, в беседку, у ног которой Москва-река. Река тихо струилась узенькой ленточкой, довольная своим аристократическим именем; поля, леса, синяя даль – природа именно этой далью, этой безграничностью приводит в восторг». Ни одна из тех беседок, к сожалению, не сохранилась, уцелел только арочный мостик, ведущий к одной из них.

Герцен единственный из своих современников нарисовал словами цельную картину усадьбы середины XIX века, причем очень живую и образную. Главным персонажем этой литературной композиции писатель сделал себя, причем сомнений, прилично ли петь дифирамбы крепостнику или нет, обличитель русского рабства не испытывал. «Глаза разбежались, – отмечал Герцен, – изящные образы окружали со всех сторон. Уныние сменялось смехом, Святое семейство – нидерландской таверной, Дева радости – видом моря. Пышный Гвидо Рени роскошно бросает краски, и формы, и украшения, чтобы прикрыть подчас бедность мысли, и суровые Ван Дейка портреты, глубоко оживленные внутренним огнем, с заклейменной думой на челе, и дивная группа Амур и Психея Кановы, – все это вместе оставило нам воспоминанье смутное, в котором едва вырисовываются отдельные картины, оставшиеся Бог знает почему, тоже в памяти. Помнился, например, портрет молодого князя, верхом, в татарском платье, помнился портрет дочери м-м Лебрен. Она стыдливо закрывает полуребячью грудь и смотрит тем розовым взглядом девушки, которой уже не много до поцелуя, волнующего ее душу чистую, как капля росы на розовом листке, и огненную, как золотое аи. Не раз, быть может, старый князь останавливался перед ней, желая отодрать ее от полотна, восстановить растянутые в одну плоскость формы, согреть их, оживить и крепко прижать к своему татарскому сердцу».

Комната в усадебном доме. Картина неизвестного художника, начало XIX века

Вместе с восхищением усадьбой Герцен, подобно Пушкину, прямо высказал свою симпатию к ее владельцу. Из уст революционера-народника, основателя общества «Земля и воля», испытавшего арест и 6-летнюю ссылку, это звучало несколько странно. Однако на сей раз общество не возмутилось. Писатель, нашедший ответ на вопрос, кто виноват (конечно же помещик), с легким сердцем наслаждался тем, что, согласно своему мировоззрению, должен был презирать. Более того, он пользовался комфортом и был за то благодарен помещику Юсупову, которого явно отделял от обобщенного образа русского аристократа: «Иностранцы дома, иностранцы в чужих краях, праздные зрители, испорченные для России западными предрассудками, а для Запада – русскими привычками. Они представляли какую-то умственную ненужность и терялись в искусственной жизни, в чувственных наслаждениях и нестерпимом эгоизме».

Прошло немного времени после смерти старого князя, а усадьба все еще хранила былое великолепие. Гостям князя молодого нравилось все; как отмечал Герцен, их романтизм не возмущался ни видом подстриженного кустарника, ни рядами белоснежных бюстов, ни массивными фигурами царей, античных героев и воинов из желтоватого мрамора – тех самых упоминавшихся в описи «гладиаторов». По обе стороны дороги все так же чопорно возвышались деревья с четкими контурами крон, напоминая лакеев XVIII века, наряженных во французские парики и перчатки. Зеленели лужайки, пестрели клумбы и дамские платья, пение птиц заглушало доносившиеся с террасы звуки оркестра, в оранжереях публику обдавало благоуханием юга – одним словом, со смертью Николая Борисовича расцвет усадьбы закончился, но упадок наступил не сразу.

Младые поколенья

Экономический итог жизни Юсупова на первый взгляд мог бы показаться неутешительным. Официально потомки князя получили 27 тысяч рублей наличными и должны были выплатить в 100 раз больше долга. Между тем в действительности все выглядело не так печально. Остались многочисленные имения, производства и доходные дела, крепостной театр, собранная покойным коллекция картин (свыше 600 полотен), скульптуры, керамики, в том числе и древней, уникальная библиотека с весьма дорогими современными книгами и вовсе драгоценными инкунабулами. Живописное собрание Юсупова на тот момент было занесено в иллюстрированный каталог, подробные описи удостоверяли, что он владел образцами фарфора всех заводов России. Основным наследником князя стал его единственный сын Борис Николаевич, о котором намекал Пушкин в своем скандальном послании «К вельможе»:

…Все, все уже прошли.

Их мненья, толки, страсти

Забыты для других. Смотри: вокруг тебя

Все новое кипит, былое истребя.

Свидетелями быв вчерашнего паденья,

Едва опомнились младые поколенья.

Жестоких опытов сбирая поздний плод,

Они торопятся с расходом свесть приход.

(А. С. Пушкин, «К вельможе»)

Семейство Юсуповых не испытывало нужды, однако ни сын, ни внуки покойного князя не имели желания поддерживать славу Архангельского. В остальном же Борис Николаевич – человек с тяжелым нравом, сухой и расчетливый – постарался продолжить семейные традиции. Его должности, как и деятельность в целом, удивляли разнообразием. Побывав предводителем петербургского дворянства и членом Мануфактурного совета, в 1848 году, незадолго до своей смерти, он добился места гофмейстера при дворе. Борис Николаевич никогда не разделял взглядов отца и, в отличие от него, не был столь общительным. Такие похвальные качества, как независимость, откровенность и прямота высказываний, оттолкнули от него друзей, зато обеспечили изрядное число врагов. Рассказывают, что предводителем его выбрали не за ранг и состояние, а за порядочность.

В молодости он наделал много долгов, но сумел вовремя остепениться и тогда же поменял мировоззрение настолько кардинально, что едва не стал революционером. Впрочем, именно таким Юсупов показал себя, выдав вольные всем своим крепостным. Этот поступок, странный на взгляд окружающих, помог ему ликвидировать все долги – и отцовские, и собственные. В денежных вопросах Борис Николаевич проявлял гораздо большую жесткость, чем покойный родитель. Будучи транжирой в молодости, разменяв четвертый десяток, он стал расходовать мало, благо искусством и женщинами не увлекался, а приобретал много, добывая средства где можно и где нельзя. Так, лишь на спекуляциях заводами и шахтами в Донбассе князь Борис в несколько раз увеличил состояние семьи. В музее-усадьбе «Архангельское» хранится его портрет кисти Гро, где отнюдь не романтичный Юсупов позировал на коне и в татарском костюме, видимо, пожелав напомнить себе и потомкам о ногайских корнях своего рода. Борис Николаевич выказывал компетентность всегда и везде, любую работу, будь то государственная служба или частные дела, выполнял тщательно и к тому же обладал лучшими человеческими качествами. Опять же в отличие от отца своим крестьянам он был не столько господином, сколько благодетелем. Те, кто нуждался в помощи, от него получали больше, чем просили, и даже больше, чем могли представить. Современники вспоминали, что забота Юсупова простиралась до того, что во время холеры он – богач и придворный сановник – лично ухаживал за больными вместо усадебного фельдшера. Зараза обошла его стороной в ту эпидемию, но настигла в другую: в 1849 году Борис Николаевич заразился тифом от одного из своих крестьян и умер.

Ж. А. Гро. Конный портрет князя Бориса Николаевича Юсупова, середина XIX века

Колоссальное наследство принял Николай Борисович Юсупов, единственный сын князя, которого, дабы не путать с дедом, прозвали младшим. Немало досталось и вдове Зинаиде Ивановне, в девичестве Нарышкиной. Княгиня вышла замуж юной девушкой, родила сына и дочь, которую вскоре похоронила, после чего заявила прилюдно, что «рожать мертвецов» больше не будет, как, впрочем, и не будет возражать против забав супруга с «дворовыми девками». Оставшись вдовой с порядочным состоянием, княгиня Юсупова, всегда имевшая репутацию добропорядочной, хозяйственной дамы, вдруг резко переменилась. Ее бурные романы служили главной темой салонных бесед, но больше всего толков вызвало увлечение юным народовольцем. После того как возлюбленный попал в Шлиссельбургскую крепость, 40-летняя княгиня Зинаида демонстративно покинула свет, заявив, что садится в темницу вместе с ним. Этого ей, конечно, не разрешили, но регулярных встреч с юношей, причем не в камере, а в своем петербургском дворце, она все же добилась. Как ни странно, общество Зинаиду Ивановну не осудило ни за эту любовную историю, ни за последующие, и неудивительно, ведь знатное происхождение и деньги обеспечивали право на любое сумасбродство.

Достигнув преклонных лет, порезвившись вволю, Юсупова купила дом на Литейном проспекте, где поселилась… с мужем. Избранником старой княгини стал не старый еще француз, спустивший за ломберным столом состояние своей знатной семьи. Вскоре «молодые» решили уехать во Францию, и Зинаида Ивановна, теперь уже не княгиня Юсупова, а графиня де Шаво маркиза де Серр покинула Россию навсегда.

Ее сыновья и внуки не забыли историю с народовольцем, напротив, вспоминали о ней часто и охотно. За годы слухи переросли в легенду, которой в свое время воспользовались большевики. В поисках юсуповских сокровищ, якобы спрятанных во дворце на Литейном, были сломаны стены и подняты полы. Однако драгоценностей не нашли, зато была обнаружена тайная комната рядом со спальней княгини, где, как говорили, стоял гроб с забальзамированными мужскими останками: может быть он и был тем самым революционером, которого, как известно, повесили, а Зинаида Николаевна выкупила тело, устроив в своем доме нечто похожее на мавзолей.

Сумасбродство старушки-матери никак не повлияло на карьеру ее сына. Николай Борисович Юсупов-младший унаследовал титул и огромное фамильное состояние, будучи 22-летним юношей. Диплом Петербургского университета, где он прошел полный курс правоведения, не принес успехов на государственной службе, что для человека молодого, не тщеславного и к тому же очень богатого не стало даже малой неприятностью. Место гофмейстера императорского двора перешло к нему по наследству, было не слишком хлопотным и потому удобным для основной деятельности, в которой князь Николай смог проявить способности и даже страсть – в опекунских советах Общества призрения и училища глухонемых ему работалось гораздо приятнее, чем при дворе. Во время Крымской войны на юсуповские средства воевали 2 пехотных батальона, а молодой Юсупов, так и не понюхав пороха, получил звание камер-юнкера.

Кабинет княгини, он же Музыкальный салон

Продолжив семейную традицию, Николай Борисович стал таким же, как и дед, меценатом и коллекционером предметов искусства. Живопись и скульптура его почти не увлекали, зато музыка захватила целиком, порой преобладая над любимой литературой. Оказывая поддержку музыкантам и композиторам, в этой сфере он многого добился и сам, к почтенным годам заслужив звание почетного члена Римской и Парижской консерваторий. Современники знали князя Николая не только как музыканта, но и как писателя – историка и философа-богослова, – посвятившего немалую часть жизни сочинению «О роде князей Юсуповых».

Изданное в 1860-х годах в виде роскошного двухтомника, оно пополнило фонды Императорской библиотеки, которой автор управлял в должности вице-директора.

Николай Борисович был женат на Татьяне Александровне, графине де Рибопьер. Супруга подарила ему троих детей, но, к огромному сожалению отца и к несчастью для семьи, единственный сын Борис умер в младенчестве от скарлатины. Дочери выросли девушками красивыми, умными, к радости родителей, болели редко, может быть потому, что постоянно жили в Архангельском. Николай Борисович, очень занятый на службе, в деревню приезжал редко и ненадолго. Рассказывали, что княжна Татьяна много читала, а княжна Зинаида больше книг любила конные прогулки. Княгиня, озабоченная будущим дочерей, приглашала в усадьбу знакомых, изредка устраивая небольшие праздники, но чаще всего музыкальные вечера в одноименной гостиной, служившей одновременно и кабинетом.

Кабинет княгини – последняя парадная гостиная южной анфилады. Имея второе название «Музыкальный салон», эта комната завершает ряд парадных гостиных. Следующая далее восточная часть дворца состоит лишь из жилых, не столь эффектно оформленных помещений. Ее интерьер, выдержанный в стиле позднего классицизма, представляет собой прекрасный образец единства стиля. Кроме внешней красоты, создатель кабинета княгини показал превосходное владение художественными средствами, точнее, приложением их к архитектуре. Орнаментально-декоративные мотивы росписей (лебеди и грифоны) повторяются в форме мебели, в данном случае выполненной из карельской березы. Включенные в живопись венки из цветов и листьев можно разглядеть в обивке кресел, на осветительных приборах и портьерах. Когда-то здесь звучала музыка, возможно, старый князь слушал здесь стихи Пушкина и Вяземского, а гостей княгини Татьяны Александровны развлекали певцы из Императорской оперы. О былом напоминают изящный столик для нот, а также рояль фирмы Франца Минценберга, выписанный из Вены в начале XIX века – единственный сохранившийся в Архангельском музыкальный инструмент.

Рояль от Минценберга

Из мебели первым взгляд притягивает дамский рабочий стол красного дерева с фарфоровыми цветочными вставками, сделанный в России французскими мастерами. Думается, за ним работали мало, поскольку при Юсуповых он служил не столько письменным столом, сколько подставкой для цветов: верхние крышки боковых шкафчиков снимались и внутрь ставились горшки или вазы. По обе стороны от столика-жардиньерка расположились 2 темных шкафчика явно русской работы, но с флорентийской мозаикой в виде тонких пластинок из разных камней. Умело подобранные по цвету, с изображениями плодов, цветов, птичек, каменные картинки воссоздают сочные краски природы.

Изысканный декор комнаты дополняют статуэтки, фарфоровая ваза с ландышами, а также бронзовые каминные часы в форме античной колесницы с медальонами – изделие завода Веджвуда. Вид настольных ламп согласуется с элегантным обликом хрустальной люстры с двумя помещенными друг над другом вазами красного стекла и букетом бронзовых цветов. В большом зеркале над камином отражаются полотна французских, итальянских, германских и фламандских живописцев.

«Флорентийская птичка» на шкафу в Кабинете княгини

Цветовая палитра кабинета княгини выдержана в спокойных светло-коричневых тонах. Золотистые краски настенной росписи, кремовые ткани, пастельный ковер создают приглушенный тон, который, действуя успокаивающе, подчеркивает разнообразие и великолепие собрания картин. Более 30 размещенных строго симметрично полотен составляют прекрасный, в некотором роде символичный художественный ансамбль. Даже с первого взгляда заметно, что в этой явно женской комнате преобладают женские портреты: дамы разных эпох, обнаженные, в античных туниках, в тяжелых ренессансных платьях, как «Неизвестная» Антониса ван Дейка, или в легких нарядах времен Французской революции, в каком перед зрителем предстает Татьяна Васильевна Юсупова-Энгельгардт, одна из хозяек Архангельского. На левой стене большая часть картин выполнена художниками французской школы. Среди них особенно выразительны 2 морских пейзажа («Кораблекрушение», «Туманный вечер в гавани») Клода Жозефа Верне, очень популярного в свое время мариниста, который был принят при многих европейских дворах. Портрет госпожи Юсуповой написал француз Жан Лоран Монье в годы своего пребывания в России. Вместе с ним Москву и Петербург навестила, задержавшись ненадолго, художница Элизабет Виже-Лебрен, снискавшая громкую славу своими женскими образами. Юсупов приобрел сразу 2 ее работы: известный только россиянам портрет княгини Марии Кочубей и знакомый всей Европе портрет итальянской певицы Анджелики Каталани. Обладательница великолепного сопрано, она завоевала любовь европейской публики еще в молодости. Русские смогли оценить ее виртуозные импровизации в 1825 году, когда знаменитая итальянка по приглашению государя выступила на открытии Большого театра. Чудесный голос Каталани заставил трепетать не одно русское сердце и, может быть, именно так подействовал на Юсупова, которому посчастливилось приобрести ее портрет, к тому же созданный знаменитой художницей.

Антонис ван Дейк. «Портрет неизвестной». Картина из фондов музея-усадьбы «Архангельское»

Итальянская живопись конца XVIII века в Архангельском представлена восхитительными видами Венеции: небольшие городские пейзажи, «Площадь Сан-Марко» и «Мост Риальто», пленяющие не столько тщательным выполнением, сколько любовью автора, Франческо Тирони, к своему родному городу.

Гордостью княжеской коллекции некогда являлся «Портрет неизвестной» ван Дейка. Сохранив то же значение и поныне, эта картина ценна не только тем, что написана мастером, оказавшим влияние на всю европейскую живопись. Ее уникальность заключается в красоте колорита, которого художник достиг, эффектно соединив в одной композиции блеск золотистого атласа (драпировка), мерцание серебристой парчи (платье героини) и черную глубину бархата (мантия). Юсуповым не удалось приобрести больше ни одной картины великого фламандца, но работы некоторых представителей легендарной школы в усадьбе все же имелись. До сих пор кабинет княгини украшает полотно «Минерва защищает плодородие от бога войны Марса», написанное Абрахамом ван Дипенбеком – антверпенским художником, которого великий Рубенс считал своим лучшим учеником.

Полотна голландских реалистов XVII века начали скапливаться в Архангельском к середине века XIX, когда русские художники робкими шагами приближались к этому и поныне актуальному стилю. Все, чем представлена голландская школа в кабинете княгини, создано художниками, которые, будучи равными по мастерству, отличались друг от друга оригинальными сюжетами. «Ночной пейзаж» относится к творчеству Арта ван дер Нера, мастера эффектов вечернего и ночного освещения. «Схватку» написал Воуверман, виртуозно передававший военные и охотничьи сцены, а «Пейзаж со стадом» принадлежит Дюжардену, предпочитавшему деревенскую идиллию, подобную той, что существовала в Архангельском при внуке старого князя.

Семейное счастье Юсуповых закончилось уже в 1888 году, когда от тифа умерла 22-летняя княжна Татьяна. После смерти сестры наследницей оказалась Зинаида, которой суждено было оборвать линию прямых потомков Юсуфа-мурзы.

Могила Татьяны Юсуповой в парке Архангельского

Младшая княжна Юсупова родилась красавицей и оставалась ею до старости. «Она была для всех ее знавших, – писал Лев Толстой в своих “Автобиографических записках”, – совершенным типом очаровательной светской женщины. Казалось, Зинаида Николаевна задалась целью всякого обворожить и очаровать, и всякий, кто к ней приближался, невольно попадал под ее очарование. Очень приятное лицо с очаровательными светло-серыми глазами, которые она то прищуривала, то как-то особенно открывала, улыбаясь при этом прелестным маленьким ртом, стройная фигура и рано поседевшие волосы придавали ей впоследствии вид напудренной куколки…».

Притягательность этой женщины была так велика, что даже передвижники – угрюмые реалисты, презиравшие нарочитую красоту, парадность, высший свет и всех, кто к нему относился, – соглашались писать не только ее, но и некоторых из семейства Юсуповых. Портреты красавицы-княгини создавали лучшие живописцы того времени – Владимир Маковский и Валентин Серов. Последний, как впрочем и первый, «чванливых и богатых» не писал, но Юсуповой отказывать не стал, сказав, что «если бы все богатые люди были похожи на нее, не осталось бы места несправедливости». В ответ художник неожиданно для себя услышал: «Несправедливости не искоренить, тем более деньгами». Впрочем, Зинаида Николаевна рассуждала с высоты своего положения, говоря не о социальной справедливости, а о другой, которой Юсуповы, по ее мнению, были лишены; воспитанная в роскоши, она считала бедность следствием безделья и недостатка ума, а значит вполне справедливой.

В. А. Серов. Портрет княгини Зинаиды Николаевны Юсуповой, 1902

После смерти младшей дочери Николай Борисович Юсупов стал настойчив в вопросе замужества старшей. Он чувствовал себя больным и боялся, что не дождется внуков. Не желая расстраивать отца, княжна согласилась встретиться с князем Баттенбергом, наследником болгарского престола, который приходился русскому императору родственником и хотел породниться с Юсуповыми. Помолвка состоялась, но женихом стал не будущий монарх, а скромный офицер из его свиты – граф Феликс Сумароков-Эльстон, приглашенный для того, чтобы представить князю будущую супругу. На следующий день после знакомства Зинаида отказала претенденту и приняла предложение Феликса. Для нее, красавицы и самой богатой невесты России, эта внезапная любовь оказалась первой и единственной. Николай Борисович расстроился, но препятствий чинить не стал и весной 1882 года Феликс повел Зинаиду к алтарю.

В. А. Серов. Князь Феликс Феликсович Юсупов, граф Сумароков-Эльстон, 1903

Выбор княжны Юсуповой, после замужества утратившей свой княжеский титул, пал на человека достойного. Ее муж, хоть и не имел равного с женой состояния, мог похвастать родословной и обладал многими завидными человеческими качествами. Праправнук фельдмаршала Кутузова, внук прусского короля, Феликс служил отчизне в звании генерал-лейтенанта, а позже занял место губернатора Москвы. Скорее всего, не деньги, а почтение перед столь громкими фамилиями заставило императора Александра III согласиться на просьбу Юсуповых (тогда еще был жив Николай Борисович, умерший в 1891 году) и разрешить графу Сумарокову-Эльстону называться князем Юсуповым: «дабы фамилия не пресеклась». По специальному высочайшему указу княжеский титул могли наследовать не все дети в семье, а лишь старшие сыновья.

Зинаида Николаевна подарила мужу двоих сыновей, сначала Николая, а затем Феликса. Оба мальчика росли в счастливой семье и были обожаемы родителями, оба прошли университеты (старший учился в Петербурге, а младший – в Оксфорде) и, став юристами, строили планы на будущее. В детстве Николай огорчал мать, открыто выражая неприязнь к младшему Феликсу, но подростками братья сошлись, однако их отношения больше напоминали дружбу чужих людей, нежели любовную привязанность родных. Старший внешне походил на отца, имея материнский нрав и приобретя свойственные ей пристрастия. Как и Зинаида Николаевна, он страстно любил музыку, увлекался театром, а не актрисами, играл на рояле и немного сочинял, писал акварелью и маслом. Еще большего успеха князь Николай добился в литературе: его лирические рассказы выходили в печати под псевдонимом Роков, и, не зная автора, сам Лев Толстой хвалил их за самобытность и легкий слог.

Беда пришла, как всегда, неожиданно. Княгиня уже начала подыскивать старшему сыну невесту, но тот нашел ее сам, увлекшись некой Марией Гейден. К несчастью, избранница была помолвлена с графом Арвидом Мантейфелем и вскоре вышла замуж. Новобрачные отправились в свадебное путешествие, а Николай поехал вслед за ними, зная наверняка, что скандала не избежать. Летом 1908 года 26-летний князь Юсупов получил вызов. Соперники не собирались покидать Петербург, решив устроить поединок в имении князей Белосельских-Белозерских на Крестовском острове. Говорят, что молодой Юсупов не хотел убивать и стрелял в воздух, а Мантейфель, видимо, хотел и не промахнулся.

Княгиня Зинаида Николаевна в костюме боярыни на костюмированном балу. Фотография, 1903

«Раздирающие крики слышались из комнаты отца, – спустя многие годы написал Феликс Юсупов в свой книге “Перед изгнанием 1887–1917”. – Я вошел и увидел его, очень бледного, перед носилками, где было распростерто тело Николая. Мать, стоявшая перед ним на коленях, казалась лишенной рассудка. Мы с большим трудом оторвали ее от тела сына и уложили в постель. Немного успокоившись, она позвала меня, но, увидев, приняла за брата. Это была невыносимая сцена. Затем мать впала в прострацию, а когда пришла в себя, то не отпускала меня ни на секунду». Тело князя Николая сначала поместили в часовню, а затем перевезли в Архангельское, где похоронили поблизости от тетки Татьяны. Княжеский титул вместе с фамилией с позволения Николая II перешел к брату покойного, который с тех пор именовался Феликсом Феликсовичем, князем Юсуповым графом Сумароковым–Эльстон.

Последний из Юсуповых

Один из последних потомков Юсуфа-мурзы в детстве был замкнутым, молчаливым, не имел друзей и выглядел одиноким даже среди родственников. Зинаида Николаевна, по ее собственным словам, старалась приблизить Феликса к себе, но настоящего сближения не получалось, ведь она постоянно помнила свой ужас, когда еще ребенком он сказал ей: «Я не хочу, чтобы у тебя были другие дети». Их больше и не было, поскольку княгиня, не отличаясь от своих бабок, слишком серьезно относилась к легенде о фамильном проклятии. Впрочем, к тому времени стало ясно, что старое предание сбывается – в каждом поколении Юсуповых до 26 лет доживал только один сын.

Феликс Юсупов. Фотография начала XX века

Внешность Феликса оправдывала прозвище порочного херувима, которым наградили его советские литераторы: изящная фигура, классические черты лица, большие глаза, тонкий нос, чуть припухлые губы. Он удивительно походил на мать, но если Зинаиду Николаевну сравнивали с ангелом, то ее сына именовали не иначе как ангелом падшим. Презирая семейные традиции, младший Юсупов увлекался искусствами так же мало, как и государственной службой, при том не проявляя интереса и к военному делу, несмотря на звание офицера. Его жизнь заполняли вечеринки, карты, актрисы. «Не играй, – увещевала сына княгиня, – ограничь веселое времяпрепровождение, работай мозгами!». Но князь Феликс, обожая мать, к советам ее не прислушивался. Лишь притворство Зинаиды Николаевны, заявившей однажды о том, что она тяжело больна и боится умереть, не увидев внуков, заставило его подумать о женитьбе. Невесту для самого богатого жениху России подыскивали родители, как обычно, «в самых верхах». Случай подвернулся на Рождество 1913 года. Семья собралась встретить праздник в Архангельском, куда приехал погостить и великий князь Александр Михайлович. Отец шестерых детей (спустя 4 года появился и седьмой), он не меньше Юсуповых был озабочен вопросом женитьбы и, как говорят, завел разговор сам, предложив в невесты 26-летнему Феликсу свою 18-летнюю дочь Ирину. Предложение было заманчивым, ведь юная княжна Романова приходилась племянницей императору, имела солидное приданое и по красоте могла сравниться разве что с Зинаидой Николаевной.

Феликс и Ирина Юсуповы. Фотография начала XX века

Помолвка состоялась в тот же день, и уже в феврале следующего года молодые обвенчались. Для такого торжественного случая была выбрана церковь Аничкова дворца. Поздравить молодоженов прибыли все Романовы, а через год чуть менее пышное торжество прошли по поводу рождения у Ирины и Феликса дочери, которую назвали в честь матери Ириной.

Событие в конце следующего года никакими торжествами не сопровождалось, хотя его значение было намного более важным и для семьи, и для всей России. О роли молодого Юсупова в убийстве Распутина рассказывалось много и на удивление слаженно. Поведал о нем и сам князь Феликс. С большой долей уверенности можно заявить, что о произошедшем той жуткой декабрьской ночью 1916 года известно все, начиная с того, как группа заговорщиков – доктор Станислав Лазоверт, великий князь Димитрий Павлович, член Государственной думы Владимир Пуришкевич и поручик Александр Сухотин – приняла решение об убийстве зловредного старца. Не является секретом и то, что им довольно легко удалось заманить его в юсуповский дворец на Мойке, ведь Распутину, как известно, очень неравнодушному к женщинам, пообещали свидание с Ириной Александровной. Около полуночи Юсупов приехал к нему на автомобиле, за рулем которого сидел переодетый в костюм шофера Лазоверт, поднялся в квартиру, застав хозяина как никогда чистым и нарядным, в белой шелковой рубашке, вышитой васильками и подпоясанной малиновым шнуром с двумя большими кистями, черных бархатных шароварах, начищенных до блеска высоких сапогах с фетровыми калошами, шубе и бобровой шапка.

«И вдруг охватило меня чувство безграничной жалости к этому человеку, – писал Феликс Юсупов. – Мне сделалось стыдно и гадко при мысли о том, каким подлым способом, при помощи какого ужасного обмана я его завлекаю к себе. В эту минуту я был полон глубочайшего презрения к себе; я задавал себе вопрос, как мог я решиться на такое кошмарное преступление? И не понимал, как это случилось».

Последний ужин Распутина. Композиция с восковыми фигурами в Юсуповском дворце

Спустя время князь вспомнил все, и даже в мелких подробностях. В столовой юсуповского дворца, куда гость был приглашен «выпить чаю», князь, по его собственным словам, освободился от угрызений совести. Больше его ничто не смущало, и в течение длинного разговора спокойствие нарушала лишь мысль о том, как заставить Распутина съесть миндальные пирожные, отравленные цианистым калием, и выпить мадеру из всех отравленных рюмок. Действие яда должно было сказаться сразу, но, проглотив и выпив все предназначенное, фаворит царицы, к изумлению князя, оставался если не бодрым, то вполне живым: наевшись и напившись отравы, он ждал Ирину Александровну, попросил Феликса спеть под гитару, пытался петь сам и даже пустился в пляс. Ничего не произошло и через 2 часа, когда Юсупов начал подозревать, что «этот дьявол бессмертен». А «дьявол» тем временем разгуливал по столовой, продолжал разговаривать, иногда прикладывая руку к горлу, словно ему что-то мешало глотать. Выражение лица Распутина резко менялось от хитро-слащавого до злобного, и в такие минуты князь, постепенно терявший самообладание под тяжелым взглядом гостя, «его особенно ненавидел и готов был наброситься на него и задушить». В столовой царила зловещая тишина, и также тихо было в кабинете наверху, где в ожидании конца томились остальные заговорщики.

Видя, что старец и не думает умирать, Юсупов поднялся к друзьям, и после недолгого совещания решено было сойти вниз, чтобы убить Распутина всем вместе. Однако Юсупов, уговорив их не делать этого – тот был слишком хитер, – решил закончить дело один. Взяв у Димитрия Павловича револьвер, он спустился в столовую и после недолгой паузы выстрелил ему в бок. Распутин, взревев, грузно повалился на пол: пуля прошла навылет в области сердца, не оставляя сомнений в том, что гость наконец-то был убит. Юсупов вышел из гостиной, поспешив сообщить остальным радостную весть, заговорщики спустились, осмотрели тело, а потом, закрыв на ключ дверь столовой, вновь поднялись в кабинет.

Спустя несколько минут Феликсу захотелось взглянуть на убитого, и он вернулся в столовую. То, с чем он там столкнулся, лучше всего узнать из его мемуаров: «Из раны его мелкими каплями сочилась кровь, падая на гранитные плиты. Вдруг его левый глаз начал приоткрываться. Спустя мгновение правое веко, также задрожав, в свою очередь приподнялось, потом оба глаза Распутина, какие-то зеленые, змеиные, с выражением дьявольской злобы впились в меня. Как в кошмаре, стоял я, прикованный к каменному полу. И тут неистовым резким движением Распутин вскочил на ноги; изо рта его шла пена. Он был ужасен. Комната огласилась диким ревом, и я увидел, как мелькнули в воздухе сведенные судорогой пальцы. Вот они, точно раскаленное железо, впились в мое плечо и старались схватить меня за горло. Глаза его скосились и совсем вылезли из орбит. Распутин – отравленный и простреленный труп, поднятый темными силами для отмщения своей гибели, – хриплым шепотом непрестанно повторял мое имя. Я пытался вырваться, но железные тиски держали меня с невероятной силой. Началась борьба. Распутин, хрипя, повалился на спину, держа в руке мой погон. Сначала он лежал неподвижно, весь скрючившись, но вскоре снова зашевелился. Я бросился наверх, зовя на помощь».

Тем временем «убитый», рыча и хрипя, как зверь, на четвереньках поднялся по ступеням, сделал последний рывок и достиг потайной двери, выходившей во двор. Дверь была заперта на ключ, но перед ним она каким-то чудом распахнулась, и Распутин на глазах у преследователей исчез в темноте! Он пополз по двору и уже приближался к воротам, когда Пуришкевич нагнал его и расстрелял в упор.

Выстрелы услышали в участке, поэтому заговорщикам пришлось объясняться с городовым: стражу порядка было прямо объявлено, что молодые дворяне, собравшиеся в доме, убили Распутина. Потом прибежали слуги, которых тоже приобщили к делу. «Меня непреодолимо влекло к окровавленному трупу, – рассказывал Юсупов, – влекло так настойчиво, что я уже не в силах был бороться с собой. Голова моя разрывалась на части, мысли путались; злоба и ярость душили меня. Какое-то необъяснимое состояние овладело мною. Я ринулся на труп и начал избивать его резиновой палкой. В бешенстве и остервенении я бил куда попало. Все божеские и человеческие законы в эту минуту были попраны. Пуришкевич говорил мне потом, что зрелище было кошмарное…».

Перед рассветом великий князь, поручик Сухотин и доктор Лазоверт подогнали к дому автомобиль, погрузили завернутый в сукно труп Распутина и отправились на Петровский остров, где сбросили его с моста в прорубь. По слухам, и в этот момент старец еще был жив, а умер, захлебнувшись в воде. Преступление раскрыли быстро. Императрица настаивала на казни заговорщиков, но поскольку среди них был великий князь, наказание ограничили ссылкой: Пуришкевич оправился на фронт, Димитрий Романов отбыл в Персию, а местом жительства Феликса Юсупова на некоторое время стало имение Ракитное.

Жизни оборванной дно

Графы Сумароковы-Эльстон постоянно жили в Петербурге, много времени проводили в Москве и за границей, изредка навещая подмосковную вотчину, которая долгие годы оставалась на попечении управляющих. В уходящем XIX веке еще поддерживался порядок в старом парке, регулярно выбивались ковры, чистились мебель и столовое серебро, на зиму заколачивалась в ящики садовая скульптура. В начале века нового все это делалось по привычке, поскольку наезды хозяев, и раньше редкие, прекратились совсем. Впрочем, иногда они все же приезжали, чтобы присмотреть на продажу кое-чего из имущества или из дорогостоящих растений ботанического сада.

Элегантное здание Колоннады меньше всего напоминает гробницу

Гости князя Феликса вовсю развлекались в парке, катались по дорожкам в экипажах и могли видеть уже обновленную церковь Михаила Архангела, но еще без глинобитной ограды, которая появилась в годы советской власти. Путь к ней проходил через главную улицу бывшего села Уполозы, где на месте крестьянских домишек давно зеленели газоны. Дальше дорога тянулась мимо заброшенных, но еще не снесенных голицынских построек и доходила до обитаемых юсуповских: в одноэтажном деревянном домике жили гости, а в двухэтажном каменном располагалась контора. Миновав их, можно было пройти к фамильной усыпальнице, возведенной в 1916 году совместными усилиями зодчих Романа Клейна и Григория Бархина. Склеп Юсуповых походил на мавзолей античного императора и, несмотря на принадлежность к новому времени, согласовывался с классическим стилем, присущим всей усадьбе.

Мысль о возведении храма-усыпальницы, где могли обрести вечный покой представители княжеского семейства, пришла Зинаиде Николаевне после смерти старшего сына. Архангельское виделось для этого самым подходящим местом, с чем согласился и знаменитый московский архитектор Клейн, предложивший проект монументального здания из серого камня, увенчанного сферическим куполом. Его мощный барабан прорезали круглые люкарны (пышно оформленные оконные проемы в крыше) и украшала крупнорельефная скульптура. Украшением самой усыпальницы являлся высокий 8-колонный портик в центре, а также 2 сквозные колоннады по бокам, из-за которых здание получило свое второе, более точное название – Колоннада. Античный мотив, так громко звучавший снаружи гробницы, повторялся и в интерьере: белоснежные колонны с пышными позолоченными капителями, кессоны по всей поверхности купола, надлежащей тематики роспись и растительный орнамент. Сегодня, находясь внутри Колоннады, трудно не поймать себя на мысли, что здесь, в помещении, похожем на бальную залу больше, чем на склеп, совсем не хочется помнить о смерти. Обладая большой площадью и отменной акустикой, оно как нельзя лучше подходит для выставок и концертов, которые устраиваются в нем с недавних пор. Мелодии Баха, Генделя, Вивальди, Моцарта – произведения музыкального искусства – кажутся еще прекраснее в зале, наполненном произведениями искусства изобразительного. Впрочем, архангельская Колоннада по прямому назначению не использовалась никогда не потому, что была чем-то нехороша или не удовлетворяла высоким запросам. Просто никто из Юсуповых не успел умереть до осени 1917 года, когда, не дожидаясь залпа «Авроры», семейство в полном составе покинуло Отечество, унеся с собой лютую ненависть к большевикам и чудом уцелевшее состояние – разумеется, движимую его часть.

Колонная галерея, из-за которой усыпальница Юсуповых получила свое современное название – Коллонада

Немногим ранее, узнав о беспорядках в Петербурге, отдыхавшая в Крыму Зинаида Николаевна навестила императрицу-мать Марию Фёдоровну. «Мы всегда с вами понимали друг друга, – сказала она гостье в завершении разговора. – Однако боюсь, что наши молитвы были услышаны слишком поздно. Господь давно наказал моего сына, лишив его головы. Собирайте семью. Если у нас и есть время, то немного».

Юсуповское богатство было таким огромным, что потратить его оказалось не так-то просто. Эльстоны не проявляли склонности к предпринимательству, но состояние пополнялось будто само собой, оставаясь лишь немногим меньше царского. Их столичные дворцы по роскоши и наличию предметов искусства не уступали резиденциям Романовых. Ежегодный доход в 15 миллионов золотых рублей приносили 250 тысяч десятин земли, окружавших 30 больших и малых поместий почти во всех российских губерниях. Хорошие деньги приносило производство: ракитянский сахарный завод, милятинский мясной завод, должанские антрацитные рудники, кирпичные и лесопильные предприятия, магазины в провинциальных городах и столицах, а также заведенные еще Николаем Борисовичем ловы на Каспийском море. Кроме того, приток средств обеспечивали 8 доходных домов и, по выражению одного из Юсуповых, «еще всякие мелочи».

К мелочам, видимо, относились их картинные галереи, все вместе сравнимые с художественным собранием Эрмитажа. Безделицей была мебель Марии-Антуанетты, купленная для будуаров Зинаиды Николаевны во дворцах Архангельского и Петербурга. Среди драгоценностей княгини имелись вещи, некогда принадлежавшие едва ли не всем королевским дворам Европы. Например, огромной жемчужиной «Пелегрина», которую она особенно любила и редко с ней расставалась, раньше владел Филипп II: испанский король украсил ею грудь, позируя для одного из своих портретов.

Вся юсуповская недвижимость вместе с некоторыми движимыми ценностями досталась советской власти. Тем не менее большевики сетовали на то, что недосчитались многих картин и статуй, которые Юсуповы заблаговременно обменяли на иностранную валюту. Не обнаружили в Архангельском нескольких портретов Рембрандта, как оказалось, проданных за 12 миллионов франков американскому коллекционеру Вайденеру. Единственное, о чем не сожалела новая власть, – это воистину бесценные юсуповские архивы, от которых в России осталась лишь ничтожная часть. «Пьяная матросня, – отмечал в своих воспоминаниях князь Феликс, – искала, прежде всего, драгоценности, а попадавшиеся ей непонятные бумаги сжигала». В этом князь был прав. Уже давно не является секретом то, что в огне погибли документы многих дворянских семей России. Позже некоторые фамильные хроники были восстановлены по государственным документам, но ввиду скудости материала нынешним историкам приходится доверять таким предвзятым трудам, как «Воспоминания» Феликса Юсупова.

В начале Первой мировой войны большая часть русской знати перевела свои капиталы из европейских банков в отечественные. Именно так поступили и Юсуповы, дав понять, что они, подобно своим патриотично настроенным согражданам, в исходе войны нисколько не сомневались. К революции в высоких сферах относились несерьезно, поэтому, когда она свершилась – буквально грянула, заставив перекреститься всю страну, – Феликс начал спасать драгоценности, переправив их сначала в Москву, а затем в Крым, откуда 13 апреля 1919 года, заняв не слишком комфортные каюты на миноносце «Мальборо», Юсуповы отбыли за рубеж. Несмотря на потерю части состояния, в эмиграции они не бедствовали. Известно, что Феликс расплачивался за паспорта и визы бриллиантами. Камни и некоторая сохранившаяся с довоенных времен недвижимость помогли обосноваться в Париже, и не где-нибудь, а в Булонском лесу. Здесь, на берегу Сены среди роскошных аллей, вековых дубов и тихих озер, Юсуповы купили небольшой дом, прожив в нем долго, спокойно и незаметно.

В первые годы эмиграции Юсуповы не бедствовали, но князь Феликс от праздной жизни не отказался, и в конце концов все имущество, имевшееся за границей и вывезенное из России, было растрачено. Старый князь Феликс Феликсович скончался в 1928 году, а Зинаида Николаевна – десятилетием позже. Ее похоронили рядом с мужем на русском кладбище Сен-Женевьев де Буа под Парижем. В 1957 году пришла очередь 70-летнего князя Феликса. Судьба не дала ему славы, которая грезилась в юности, зато обеспечила известность: заграничное общество видело в нем прежде всего убийцу Распутина. В парижских салонах при его появлении замолкали, смотрели с волнующим любопытством, хотя он уже никогда не решался ни на какие авантюры. Достигнув преклонного возраста, князь выглядел молодо, был красив, строен и подтянут, приобрел привычку принимать расслабленные позы, но не утратил заученных с детства придворных манер. На лице его все так же играла ничего не выражающая улыбка.

И. Н. Крамской. Осмотр старого дома

Последний путь последнего Юсупова был не по-княжески скромен: денег на отдельное место на кладбище не нашлось, и Феликса положили в одну могилу с матерью. Впоследствии к ним присоединилась Ирина Александровна, а спустя несколько лет всем троим пришлось потесниться, поскольку здесь же обрела вечный покой дочь Юсуповых, графиня Ирина Феликсовна Шереметева, с мужем: так бывшие соседи по усадьбам, породнившись, стали соседями и по могиле. Шереметевы не имели детей, поэтому вместе с ними ушли в историю оба рода.

Юсуповская недвижимость на родине никогда не пустовала. Заводы и фабрики перешли к государству, продолжая действовать так же успешно, как и прежде. Дворцы в Москве и Петербурге были заняты учреждениями, а имения превратились в музеи. Ворота усадьбы в Архангельском распахнулись для народа в мае 1919 года. Тогда немногие заметили, насколько изменилось экспроприированное владение, которому отчасти вернули старый облик, но в большей мере придали новый. Первое было сделано с помощью высокого искусства, точнее, посредством картин, скульптуры, мебели, различных предметов убранства, привезенных из петербургских дворцов Юсуповых. Второе возложили на плечи новых владельцев, то есть советского народа: комсомолки в красных платочках отмыли полы, стены и окна, почистили камины, заботливо, хотя и неумело, развесили полотна, расставили столы и стулья, установили бюсты, так и не угадав, кого же они изображали.

Четкую границу между двумя «жизнями» усадьбы – дворянским прошлым и революционным настоящим – можно было почувствовать, открыв книгу отзывов. Ее первые страницы были заполнены в 1884 году: начертанные изящным почерком русские и иностранные фамилии, отзывы исключительно душевные, порой доходящие до восторга. Череду громких имен и титулов 6 июля 1917 года завершила графиня Шереметева. Далее идет наполовину чистая страница, а на обороте – запись, датированная тем же годом: «Приезжала договориться насчет экскурсии работниц-делегаток Бауманского района. Тов. Калинина». Следом тянутся имена делегатов III Конгресса Коминтерна, красноармейцев, пионеров, доярок, рабочих – будь жив Юсупов, он бы очень удивился, узнав, что его дворец ежегодно навещало около 20 тысяч человек.

В течение 15 послереволюционных лет Архангельское официально числилось музеем. Однако соблазн более рационально использовать огромное, хотя и изрядно запущенное пространство был слишком велик. Пока шла Гражданская война, сюда направляли на поправку здоровья военных, а когда бои закончились, их сменили чиновники московских ведомств. Справедливости ради стоит заметить, что тогда санаторные палаты устраивались не в парадных залах, а в подсобных помещениях или в парковых павильонах. Несмотря на отчеты о ходе восстановительных работ, крупное строительство в тот период не предпринималось: не было средств и, честно говоря, возможности, ведь специалистов не хватало и столицам, а юное социалистическое искусство на реставрацию было неспособно. Между тем сотрудники этого своеобразного музея могли гордиться, ведь то, что было создано для услады одного человека, теперь, доступное всем, стало местом массовых развлечений.

Дом отдыха наркомата обороны

Москва. Широким полотном легла улица Горького. Бесшумно мчится черный ЗИС мимо станций метро, трамваев, троллейбусов. За зеркальными стеклами машины чуть заметна подтянутая фигура командира Красной армии. Автомобиль давно покинул город, выехав на асфальтированную ленту шоссе, но новостройки столицы, ее стадионы, заводы, санатории и школы еще мелькают по сторонам дороги. Пассажир видит грандиозный вокзал аэропорта, автобусы, заполненные жителями пригородных колхозов и дач. С Ленинградского шоссе машина сворачивает на Волоколамское, где городские постройки уступают место полям и огородам. Ильинское шоссе… Тенистая аллея вековых лип… И перед ним открывается дом отдыха Наркомата обороны «Архангельское». Сюда, в свой дворец здоровья, приехал командир Красной армии.

Примерно так – патриотично и высокопарно – в 1930-х годах начинались очерки, посвященные бывшему родовому гнезду князей Юсуповых. К тому времени приведенная в порядок усадьба считалась лучшим в стране санаторием-профилакторием. Авторы подобных статей не лукавили, заявляя, что «здесь каждый посетитель чувствовал заботу о себе партии и правительства». В самом деле, перед ним гостеприимно распахивались двери зданий; великолепные дворцовые интерьеры обеспечивали спокойный и, главное, культурный отдых, что было важно для людей, которые большую часть жизни провели в окопах. Красные командиры пользовались новейшими достижениями медицины, получая все известные виды лечения, гуляли в чудесном лесопарке площадью 400 га, занимались физкультурой на площадках, приспособленных и для летних, и для зимних видов спорта.

После национализации в усадьбе развернулось строительство, по масштабам сравнимое с тем, которое велось при Николае Борисовиче Юсупове. За ходом работ следил маршал Ворошилов, и он же утвердил план, выразив желание увидеть Архангельское таким, каким оно было в пору своего расцвета. Учитывая новые цели – большевики хотели отдать дворянские гнезда в распоряжение трудящихся, дабы они, поправляя здоровье, повышали свой культурный уровень, – задача была невыполнимой. Единственным выходом виделась перестройка, и в итоге старые здания дополнились новыми, на сей раз отразившими достижения сталинской эпохи.

Символично, что возведение санаторных корпусов было поручено военному инженеру. К счастью, профессор В. А. Апушков проявил профессионализм и лишь пополнил ансамбль, принципиально ничего в нем не изменив. Два дворца, построенных им на месте обветшавших флигелей, имели классические фасады с белоснежными колоннами, портиками, лепными карнизами, статуями, балюстрадами и множеством высоких окон. Оба здания были тактично вписаны в существующий пейзаж. Располагаясь по сторонам Большого партера, они стояли намного ниже дворца, и потому из его окон по-прежнему просматривался весь парк вплоть до реки. Более того, постаравшись сохранить перспективу, Апушков соединил корпуса врытой в землю столовой, крыша которой послужила еще одним зеленым партером; дневной свет проникал в нее через уютный внутренний дворик, устроенный зодчим на итальянский манер.

Одновременно с Большим домом строители коммунизма отремонтировали малые, придав былой вид Капризу, Чайному домику и театру, который был украшен восстановленными декорациями Гонзага. Очищенный от мусора, вновь зазеленел партер, где среди новых клумб были расставлены юсуповские бюсты и статуи. Сотрудники тогдашнего музея не жалели сил, чтобы содержать в порядке парковую скульптуру. Ближе к зиме каждый экземпляр укутывали в деревянный чехол, таким образом предохраняя шедевры от разрушения.

Музей-усадьба «Архангельское» в 1930-х годах: церковь Михаила Архангела (1), глинобитная ограда (2), Святые ворота (3), Кладовая над оврагом (4), конторский флигель (5), Колоннада (6), домик для гостей (7), дворец (8), павильон Каприз (9), Чайный домик (10), Храм Екатерины (11), памятник Пушкину (12), памятник Минину и Пожарскому (13), беседка Розовый фонтан (14), статуя «Скоробь» (15), памятные колонны (16), театр Гонзага (17), каретный сарай (18), корпуса дома отдыха наркомата обороны (19) (рисунок художников 118)

Как известно, в сталинской Конституции впервые в истории России утверждалось право на отдых. Пользоваться им мог всякий гражданин, но не так, как было в царские времена, когда, как уверяла советская пресса, «рабочим предоставлялось единственное право – напиваться до бесчувствия и забавляться кулачными боями. Раньше в часы досуга оставались церкви, кабаки, пивные, казенные винные лавки и дома терпимости. В праздничные дни на примыкавших к свалкам пустырях шла игра в карты, на масляничной неделе вертелась карусель и зазывали публику раскрашенные балаганы. Как далеко это все от сегодняшней действительности, как непохоже на то, чем окружен гражданин страны Советов в повседневном быту». Продолжая мысль автора статьи, можно догадаться, что бедный русский крестьянин, даже перестав быть крепостным, и не мечтал о том, что его ближайшие потомки будут наслаждаться отдыхом и поправлять здоровье на курортах. Еще более фантастичным представлялось то, что им доведется жить не в тесных номерах гостиниц, не в «каморке тети Вали», а в покоях настоящих дворцов, среди роскошного убранства и произведений искусства.

Между тем возрожденное Архангельское послужило не всему народу, а лишь избранной его части. Отделка новых корпусов была закончена в 1937 году, но первые отдыхающие начали прибывать намного раньше: санаторий открылся 5 декабря 1934 года.

Один из корпусов санатория

К тому времени командный состав Красной армии сильно поредел, и немногие оставшиеся на свободе здесь могли насладиться ею в полной мере. Сначала командиров расселяли в малых – ранее жилых – залах юсуповского дворца, переоборудованных с учетом запросов новых обитателей.

Вид с санаторной террасы

В целом крупная переделка интерьеров проходила лишь в боковых частях здания и почти не коснулась парадных апартаментов. Большие парадные залы вместе с художественными салонами все еще оставались музеем, где хранились шедевры скульптуры и живописи, в том числе и чудом уцелевшие полотна ван Дейка, Буше, Виже-Лебрен, Тьеполо, Робера. По окончании работ в новых корпусах отдыхающие переместились туда, где «все подчинено одной задаче – создать культурные и красивые условия отдыха трудящихся. Внутренняя отделка отличается большим вкусом и богатством. Радостно видеть, что нет больше согбенных спин, низких поклонов, унижающих человеческое достоинство лакейских ливрей. Счастьем наполняется сердце, когда видишь, что спесивые лица вельможных владельцев усадьбы существуют только на портретах. Мрамор стен и колонн, колодец вестибюля, эффектно открывающий разрез здания в вышину, все стильно и красиво, все радует глаз. В комнатах гладко полированная, удобная мебель из драгоценных пород дерева, до блеска натертые паркеты, линкруста на стенах. Ковры и мягкие дорожки в коридорах и гостиных глушат шаг. Всюду тишина, покой…» (из брошюры «Архангельское», 1940).

Упомянув о «драгоценных породах», автор этой статьи, конечно, преувеличил: в России дуб и сосна, из которых в основном была сделана санаторная мебель, таковыми не считались. В остальном ему верить можно. Отдыхающие в самом деле пользовались библиотекой. Тогда книжное собрание Архангельского составляли как новые, так и старинные издания, вплоть до инкунабул князя Голицына. Командиры не только любовались художественными переплетами, как бы красивы те ни были, но и читали сами книги, учились по ним, восполняли запас знаний, хотя бы в области искусства, поскольку немногие из них знали, к примеру, о линкрусте. Впрочем, это слово и теперь знакомо далеко не всем, и неудивительно, ведь главным качеством этого материала считается уникальность.

Красные командиры на отдыхе в Архангельском летом

…и зимой

Лепнину для отделки стен и потолков использовали еще мастера Античности. Благородный рельеф подчеркивал выразительность строгих интерьеров и потому был востребован, несмотря на то что его создание требовало кропотливой работы и сопровождалось кучами грязи. Жаждущий красоты мир долго не знал синтетических материалов. Процесс поиска новых, не столь обременительных приемов отделки шел постоянно, но только в конце XIX века английский фабрикант Фредерик Волтон представил коллегам стеновое покрытие с необычной рельефной поверхностью, которое автор именовал по-латински – lincrusta. Термин, столь же странный, как и сам материал, был составлен их двух слов: лен (лат. linum) и кора (лат. crusta).

Смешав древесную муку с мелом, канифолью и воском, добавив льняное масло, Волтон получил массу, на удивление хорошо державшую форму, не требующую навыков при монтаже и очень пластичную, что позволяло использовать ее на неровных поверхностях. Помимо других похвальных качеств, его изобретение обладало способностью переносить высокие температуры, а потому хоть в какой-то мере обеспечивало защиту от пожаров. Основой линкруста до сих пор служит древесина, непременно качественная, от деревьев определенного возраста, здоровых, без внешних повреждений. Раньше она заготавливалась вручную и лишь в сухую погоду.

Скрученный в рулоны линкруст сразу стал пользоваться успехом во всем мире. Его применяли всюду, от королевских спален до железнодорожных вагонов. Достаточно сказать, что в Букингемском дворце он «живет» уже около столетия, не требуя больше, чем редкое мытье и покраска. То же верно и в отношении Архангельского, где дом отдыха принимал красных командиров, активно строился и мог бы разрастаться дальше, не случись война. Все лето 1941 года усадьба пустовала, а в октябре музей вместе с фондами, сотрудниками и всем, что к нему относилось, отправился за Урал. В маленьком городке Верхний Невьянск в течение 2 лет, запакованные в наспех сколоченные ящики, хранились воистину бесценные вещи: 400 малых и больших картин, люстры, часы, более 3 тысяч предметов мебели, посуды, тканевого убранства. Тем не менее почти все было сохранено, и лишь многострадальные декорации Гонзага потемнели от сырости.

Вскоре после победы в Сталинграде, даже не дождавшись весны, музей вернулся в Архангельское. И вновь (уже в пятый раз!) началось возрождение усадьбы; были разобраны ящики, уцелевшие экспонаты заняли места в отремонтированных залах, в парке с первыми теплыми днями покрылись травой газоны, ожили кусты и деревья, заработали фонтаны. На расчищенных и выровненных аллеях появились скамейки, бюсты и статуи, которые сотрудники все лето выкапывали из земли, куда многое из паркового хозяйства было спрятано перед эвакуацией.

Д. Б. Тьеполо. Встреча Антония и Клеопатры, 1747. Картина из фондов музея-усадьбы «Архангельское»

Едва только закончилась война, музей принял первых гостей, сумев организовать выставку редких книг. Полностью реставрация закончилась только к 1960 году, когда для широкой публики открылись залы второго этажа. В течение следующего десятилетия музей понемногу изменялся и расширялся, конечно, в пределах усадьбы. Стали регулярными выставки живописи, графики, художественного стекла и керамики, проходившие в просторном, прекрасно оборудованном зале Колоннады. Заработала, правда, как выставочный зал, церковь Михаила Архангела. Разрешалось бродить по комнатам Каприза, которым до того любовались только снаружи.

Восстановление усадьбы не состоялось бы без помощи столичных реставраторов. Через руки специалистов из Центральных реставрационных мастерских имени академика Грабаря прошли сотни рисунков, картин, бесчисленное множество изделий из керамики, стекла и металла. Несколько лет самоотверженной работы ушло на капитальную реставрацию, казалось, погибшего полотна «Встреча Антония и Клеопатры». Восстановленная картина расположилась в зале Тьеполо, куда ее некогда определил Николай Борисович Юсупов. После ремонта помещение осталось таким же просторным и светлым из-за нежно-зеленого цвета стен. При отсутствии яркого декора его украшал отнесенный под потолок широкий фриз – живописно-лепная композиция, расписанная квадратами, внутри которых изображены реальные и символические атрибуты искусства: палитры, кисти, лиры, циркули. В культуре классицизма такая композиция была довольно стандартным приемом оформления картинных галерей. Однако теперь, в свете происходящих вокруг Архангельского событий, один ее элемент, а именно циркуль, приобрел иной, можно сказать, зловещий смысл, став олицетворением землеустройства.

Музей на продажу

Завершая рассказ об Архангельском, можно было бы ограничиться восторгами по поводу светлого будущего музея, вспомнив, например, слова писателя-академика Леонида Леонова: «Необходимо, чтобы то новое, что родилось на пространствах России, восприняло бы в полной мере великую культуру прошлого. В этом залог того, что молодое не сгниет». Между тем судьба бывшего владения Юсуповых не внушает оптимизма, более того, вызывает беспокойство. То, что тревога за уникальный памятник мучает далеко не всех, еще больше осложняет обстановку, которая сложилась вокруг него в начале XXI века.

Накануне третьего тысячелетия Архангельское, или русский Версаль, как уже давно именуют его столичные историки, целиком закрылось на реставрацию. Денег, по обыкновению, было выделено немного, но сотрудники постарались и сумели отремонтировать дворец, привести в порядок скульптуру, благоустроить парк, и главное, вернуть к жизни театр Гонзага, внесенный ЮНЕСКО в список памятников мирового значения отдельно от самой усадьбы. В общем, уже сегодня люди могут приехать сюда, чтобы увидеть обновленные постройки, погулять вдоль Большого партера, постоять у балюстрады, любуясь, подобно Герцену, красотами Подмосковья. Правда, теперь в поле зрения попадают не только классические сооружения, но и вполне современные, ведь парк пополнился особняками новых князей: с недавних пор на территории усадьбы, которая находится под охраной государства, разрешено жилое строительство.

На первый взгляд, ситуация выглядит абсурдно. Свободной земли в России много, и зачем, казалось бы, селиться именно здесь, где витает дух старины и величия прежних хозяев. Может быть, владельцы коттеджей, обретя богатство, захотели быть «чуть-чуть дворянами». В самом деле, как легко стать аристократом, поселившись в аристократическом месте, возвести несуразное жилище рядом с готовым парком, не тратясь на собственное зеленное хозяйство. Ни один из них не пожелал (или не смог за недостатком средств) развернуться вовсю, выказав настоящую русскую щедрость, как это в свое время сделали Голицын и Юсупов. Во всяком случае для приема «царей» их дома слишком малы и не столь изысканны, а по сравнению со стильным юсуповским дворцом попросту убоги.

Кариатиды на лестнице, ведущей в библиотеку дворца

Несмотря на обилие предметов искусства, Большой дом в Архангельском служил для жилья, поэтому для того, чтобы превратить его в настоящий музей, потребовались немалые усилия. В отдельных случаях об этом позаботились бывшие хозяева. Так, почти не потребовал переделки Античный зал – комната-музей, характерная для эпохи классицизма, когда каждый владелец обширного жилища считал долгом устроить у себя выставку антиков. В большинстве своем частные музеи демонстрировали не подлинные древности, а вещи, скопированные с античных оригиналов. Впрочем, исключения, в том числе и у Юсуповых, все же бывали.

Все началось в середине XVIII века, после того как были обнаружены почти забытые Помпеи и Геркуланум. Никто не ожидал, что под слоем лавы и пепла хранится такое богатство. Вначале раскопки велись неорганизованно, и те, кто интересовался римской древностью, могли буквально за гроши приобрести все что угодно, от черепков до статуй и крупных архитектурных деталей. Узнав об этом, в Италию со всей Европы ринулись «любители прекрасного». Археологи, затрачивая огромные усилия, извлекали на свет божий драгоценные останки, а так называемые знатоки тайком скупали антики у сторожей и землекопов. В конце столетия итальянцы спохватились и прикрыли лавочку, но к тому времени многие античные шедевры оказались за пределами страны, в частных и даже в государственных музеях, откуда извлечь их было гораздо труднее, чем из-под земли.

Николай Борисович родился слишком поздно, хотя кое-что из помпейского наследия досталось и ему: торс мальчика I века н. э., выполненная тогда же ступня безвестного римлянина и урна с прахом его соотечественника, тоже безымянного, но, судя по виду сосуда, ушедшего в мир иной веком позже.

Остальные юсуповские «древности» являлись копиями, производство которых в тогдашней Италии было поставлено на поток. Для размещения этих предметов князь устроил отдельный зал, просторный, светлый, с высокими зеркалами в тяжелых резных рамах работы московского мастера Сполля. Беломраморную скульптуру окружали подходящие по стилю и ценности предметы: каменные и фарфоровые вазы, уникальные изделия из бронзы, красивая крытая малиновым штофом мебель.

Античный зал

Цветовое богатство Античного зала определяла и поныне определяет французская живопись начала XIX века. Юсупов был одним из немногих в России обладателей работ художника-революционера Жака Луи Давида. Князь с гордостью показывал гостям его картину «Сафо и Фаон», к которой позже присоединились произведения мастеров той же школы – знаменитых Гро и Куртейля, менее известных Караффа и Верне, а также Анжелики Монже, любимой ученицы Давида. Трудно поверить, что женщина способна на столь масштабную работу, какой является огромное, удивительно красочное полотно «Тезей и Пейрифой» – самое большое в Античном зале и лучшее в богатом творческом наследии Монже. Художница представила греческого героя Тезея и его друга, царя Пейрифоя, в момент спасения похищенных разбойниками девушек.

Лекана. Греция, IV век до н. э. Терракота из фондов музея-усадьбы «Архангельское»

Торс мальчика. Римская статуя, I век н. э.

Декоративный характер картины «Турок и казак» Ораса Верне тоже определяет насыщенный цвет. Этот французский художник принадлежал к династии, хорошо знакомой русским знатокам искусства. Слава Армана Шарля Караффа не вышла за пределы родины, но русские коллекционеры ценили его за умение строить эффектные композиции, за прекрасную пластику человеческих фигур и яркие тона, которые сделали украшением в общем серьезное полотно «Клятва Горациев». Автор не проявил оригинальности, взяв популярный в свое время сюжет из древнеримской истории: братья-близнецы из патрицианского рода дают клятву отцу одолеть таких же близнецов Куриациев из Альба-Лонги. Однако в большинстве случаев подобные герои не представляли ничего, кроме античной красоты. У Караффа, которому пришлось поучаствовать в схватках Великой французской революции, красавцы Горации всем своим видом выражают мысль о готовности сражаться за свободу.

Женский портрет-миниатюра на слоновой кости в оправе из черненого серебра. Англия, XVIII век. Драгоценности из фондов музея-усадьбы «Архангельское»

Мужской портрет-миниатюра на слоновой кости в оправе из золота. Россия, XIX век. Драгоценности из фондов музея-усадьбы «Архангельское»

Усадебное собрание изделий из драгоценных металлов заметно уступает картинам и по численности, и по художественной ценности. Как известно, Юсуповы, покидая Россию, взяли с собой большую часть золотых и серебряных вещей, оставив обычные, на их взгляд, бытовые предметы. Теперь все эти подсвечники, подстаканники, пуговицы, табакерки, спичечницы, пресс-папье, воспринимаются как произведения искусства и являются желанными объектами для коллекционеров. Все драгоценности музея в Архангельском сделаны иностранными и русскими мастерами на рубеже XVIII–XIX веков.

Особенно любопытна небольшая табакерка из черепахового панциря – круглая, в изящной золотой оправе, с живописной миниатюрой на крышке, где зритель с хорошим зрением может разглядеть батальную сцену. Серебряный подстаканник пленяет тончайшим филигранным узором из виноградных лоз. Крошечная серебряная спичечница в виде постамента с рельефными гирляндами отмечена клеймом ювелирной фирмы Фаберже. Очень сложной работой, характерной для итальянских мастеров середины XIX века, отличаются золотые кольца с камеями, где мифологические сцены способен разглядеть только вооруженный глаз.

Любители отечественного ювелирного искусства не проходят мимо подсвечников из позолоченной бронзы с малахитом. Однако наибольший интерес вызывает пресс-папье на перламутровой подставке, выполненное в форме древнегреческого шлема. Обе вещи созданы разными, хотя и одинаково неизвестными русскими мастерами. Увидев их, отметив присущие каждой изящество форм, правильное сочетание материалов и особые, по-античному изысканные пропорции, невозможно представить, что когда-то ими пользовались в быту. С помощью пресс-папье старый князь придавливал лежащие на столе бумаги, дабы те не рассыпались, не складывались, не разлетались. Можно предположить, что последние Юсуповы уже не использовали этот уникальный предмет по прямому назначению, а сделали его, как было принято в то время, элементом оформления стола.

В коллекции музея-усадьбы имеются две очаровательные миниатюры – портреты мужчины и женщины, написанные на слоновой кости и оправленные в золото и серебро. Ни одна миниатюра не подписана, но предполагается, что женский портрет является работой английских мастеров конца XVIII века. Тогда же его для своей коллекции приобрел Николай Борисович. Довольно точную датировку определяет легкое, в романтичном духе письмо, платье героини, ее прическа и колорит, решенный в мягких пастельных тонах. Безымянный мужской портрет создан на полвека позже, явно в России, поскольку выписан четко, в темных мрачноватых красках. Кроме того, автор наделил своего героя душой, представив не только внешность, но и характер, как делали русские реалисты XIX века. К тому времени уже давно популярная в России портретная миниатюра достигла вершины расцвета: живописцы, презирая манерность и парадность, изображали своих героев живыми, непосредственными, стараясь как можно точнее передать их внешние черты и раскрыть внутренний мир.

Золотое пресс-папье в виде греческого шлема. Россия, XIX век. Драгоценности из фондов музея-усадьбы «Архангельское»

С такой же настойчивостью мир Архангельского осваивают новые «князья», и нужно сказать, им это удается если не лучше, то гораздо быстрее, чем предшественникам. Коттеджи наступают на 200-летний парк с ужасающей быстротой. По документам романтичные княжеские рощи, когда-то вынесенные за пределы усадьбы, теперь относятся к музею.

Однако, в отличие от парка, сегодня они выглядят дикими, неухоженными – обычный подмосковный лес, какой, по мнению заботливых чиновников, так и просится в аренду лет эдак на 50. Именно на такой срок получили право на владение рощами Архангельского те, кто приобрел их на недавнем аукционе, кстати, прошедшем официально и совершенно законно. Цена аренды не оставляет сомнения в том, что лесочки каким-то образом будут давать доход и культурное значение скорее всего утратят. В настоящее время Аполлонова роща медленно превращается в свалку – владельцы коттеджей не утруждают себя вывозом мусора.

Все происходящее в Архангельском уже повторялось в других подмосковных усадьбах и даже в похожей последовательности: сначала в парке позволяли просто отдыхать, затем в виде исключения давали разрешение на малое строительство, а в итоге вместо ожидаемых временных сооружений – прогулочных дорожек, скамеек, качелей, уютных павильонов – получали особняки, окруженные бетонными заборами, с колючей проволокой и собаками.

Впрочем, не стоит ругать все частные предприятия Архангельского. Некоторые из них заслуживают похвалы. Таков, например, ресторан «Усадьба», расположенный в дальнем уголке пейзажного парка, в здании, классическом внешне и обставленном так, как это делали русские помещики в пору классицизма. Он открылся в 1996 году и с успехом действует до сих пор, по праву считаясь лучшим заведением подобного рода. Добравшись до него, гости музея имеют возможность не только забыть о суете большого города, но и безо всякого кощунства прикоснуться к старине.

Отдыхая в любом из 2 залов ресторана, на террасе или во дворе, за столиком у фонтана, можно ощутить себя аристократом. В отсутствие цыган, крепостного оркестра, медведей и танцев на столах это гарантирует стопка водки с кусочком сала (440 рублей) или салат «Царский» (580 рублей) с кусочками семги и перепелиными яйцами или, если кошелек не опустеет после закуски, стерлядка в шампанском (910 рублей), похожая на ту, которой, по уверениям сотрудников ресторана, частенько баловал себя князь Юсупов. Для мужчин отличным завершением ужина будет «Кайф» (не вызывающий привыкания маковый бисквит, 170 рублей), тогда как дамам лучше всего выбрать «Коктейль за 10 копеек» – правда, в этом случае следует помнить, что копейка в «Усадьбе» равняется 13 рублям.

Солонка из Мейсена, XVIII век. Фарфор из фондов музея-усадьбы «Архангельское»

После еды можно совершенно бесплатно насладиться покоем и тишиной наступающего вечера, к чему располагает спокойная, приглушенная, но слышная во всем заведении музыка, а также тщательно продуманный интерьер. Удачное цветовое решение, общий вид отделки, «старинная» мебель, колонны, картины, скульптура – все это делает честь создателям Главного зала, где торжествует природа: темно– и светло-зеленые стены, зеленые круговые диваны с красными подушками, зеленоватые скатерти, стулья с обивкой из полосатого зеленого шелка, зеленые шторы и повсюду живые цветы. Природному великолепию нисколько не противоречат белоснежный камин, зеркала в массивных рамах и так же обрамленные картины, конечно, не из юсуповской коллекции, но тоже неплохие.

Мало того, что Малый зал, имея отдельный вход и сигарную комнату, изолирован от остальных помещений, у его дверей дежурит статуя, которая никому не позволит нарушить деловую беседу или веселый праздник. В этом зале не слишком строгий классицизм узнается лишь по колоннам, в остальном здесь царит эклектика: красные обои на стенах, разнородные светильники, черная скульптура, стулья, которые выглядят так, будто обтянуты посадскими платками.

В теплую погоду гости ресторана могут поужинать на террасе с красными диванами и плетеной мебелью, посидеть в дворике-патио среди клумб рядом с беломраморным фонтаном, где как нигде ощущаются покой и умиротворение старого парка.

Кухне «Усадьбы» могли бы позавидовать даже князья. Ни одно блюдо ресторана, будь оно приготовлено на основе старых, проверенных временем рецептов или новых, экзотических, не оставит равнодушным даже самого взыскательного гостя. Отведав холодную закуску «Усадьба» (куриное мясо и листья салата, завернутые в лаваш) или выпеченный по грузинскому рецепту сырный пирог, можно не только насытиться, но и узнать, чем же 200 лет назад русские дворяне угощались на балах и званых вечерах.

Складывается впечатление, что в эпоху, когда рукописи не горели, но продавались, когда поэты оставляли свои стихи в дамских альбомах, когда мужчины погибали на дуэлях, светское общество с удовольствием поглощало селедочку с лучком, грибочки белые, тоже с лучком, огурчики малосольные, лепестки семужки с горячими блинчиками, сдобренный хреном язык, а также икру – не заморскую, а свою, русскую, баклажанную с дымком, – какую, если верить меню, готовили наши бабушки.

В окружении колонн и античной скульптуры совсем уж экзотикой могут показаться обычные русские разносолы: помидоры соленые, огурцы малосоленые, неведомый бедным провинциалам чеснок марин, известный из сибирских романов чеснок-черемша, яблоки моченые и до боли знакомая русскому человеку капуста, квашенная, разумеется, в бабушкиной кадушке.

Супница с завода Гребенщикова, XVIII век. Майолика из фондов музея-усадьбы «Архангельское»

Судя по ресторанному меню, любимым лакомством Юсуповых были крабы. Во всяком случае они входят в салат «Юсуповский», составляя основу грандиозного блюда под названием «Жемчужина Юсупова» – настоящей ракушки, доверху наполненной камчатскими крабами и шейками раков, плавающими в сливочно-сметанном соусе.

Чуть меньшая (только по стоимости) ценность ресторана – блинчики со всяческой икрой. Еще дешевле обойдется блинный узелок в сливочном соусе из курицы или морепродуктов. Гости среднего достатка наверняка, остановятся на сулугуни, жаренном с помидорчиками и зеленью – не совсем по-русски, зато по приемлемой цене. Каждой даме официант поможет ощутить себя императрицей, предложив вкусить одноименное блюдо, представляющее собой грибной жюльен в валоване.

Рюмочная передача с Императорского завода. Фарфор из фондов музея-усадьбы «Архангельское»

Помня о фамилии прежних владельцев, кажется, что уж супов-то в усадебном ресторане будет великое множество. Однако здешний повар ограничился наварами из благородной рыбы – белуги, семги, осетра. Наряду с «Княжеским борщом», он может сварить обычную солянку или бедняцкую «Гороховую похлебку», похожую на ту, которую едали крепостные Юсупова.

В трактовке усадебных кулинаров обретает царственность даже палтус, ибо здесь эта примитивная рыба подается с рисовой пирамидой. Тем, кто не удосужился посетить ресторан Архангельского, о вкусе припущенной в шампанском семги остается только мечтать. То же можно сказать о фонтане, у которого струи заменяют буженина, ростбиф и бастурма, о филе белуги с гарниром из тыквы, но не простой, а золотой.

В залах «Усадьбы» никогда не бывает шумно – ресторан не страдает от наплыва посетителей, но тем не менее может сам себя содержать, в отличие от музея. Вопреки ожиданиям, последние реставрационные работы в Архангельском затянулись и к тому же потребовали дополнительных средств. Во дворце пришлось менять крышу, обновлять перекрытия на всех этажах; не завершены работы по восстановлению исторических интерьеров, поэтому двери Большого дома все еще закрыты для широкой публики. Нетерпеливые поклонники старины говорят, что теперь Робер мог бы писать развалины, не покидая Архангельского. Нынешние туристы разочарованно бродят вокруг дворца, не имея возможности зайти внутрь, но окончания реставрации не предвидится, ведь для этого музею-усадьбе денег нужно столько, сколько не имели Николай Борисович Юсупов.

Так получилось, что настоящие, или, выражаясь по-старинному, справные, хозяева владели усадьбой ровно по 107 лет: в 1703–1810 годах – Голицыны, а в 1810–1917 – Юсуповы. Не слишком вдаваясь в мистику, все же стоит ожидать новой эпохи, которая по несложному подсчету наступит в 2024 году, после 107 лет советско-новорусского безвременья. Подключив к арифметике воображение, можно представить, что Архангельское, если не погибнет до того времени, вновь попадет в заботливые руки. Опять приобретет благородный вид парк, Большой дом примерит беломраморный наряд, оживут прелестные рощицы и будет также прекрасен вид окрестностей. Не любопытствующие, а истинные христиане потянутся к храму Михаила Архангела, чтобы, помолившись, спуститься на берег чистой Москвы-реки, где снова забьет из-под корней старого вяза Юсуповский родник.

Иллюстрации с цветной вкладки

Усадьба. Въездная арка с коваными воротами

Усадьба. Беломраморная скульптура террас

Дворец. «Амур и Психея» – украшение вестибюля

Дворец. «Кастор и Поллукс» – пара «Амуру и Психее»

Дворец. Овальный бальный зал

Дворец. Императорский зал – символ верноподданичества

Дворец. Парадная спальня, или будуар герцогини Курляндской

Дворец. Зал Тьеполо: аллегория живописи и живопись реальная

Дворец. Египетская столовая

Парк. Прогулочная аллея в Большом партере

Парк. Арка-руина на выходе из трельяжа

Парк. Храм Екатерины

Парк. Фонтан «Амур с дельфинами», 1889

Парк. Скульптурная композиция «Артемида с ланью», начало XIX века

Парк. Статуя «Скорбь», 1908

Парк. «Розовый фонтан»

Парк. Флигель дворца Каприз

Content

Елена Николаевна Грицак
Архангельское

Введение

Церковь без пения, село без хозяина

Дворец из брусчатого леса

Большой дом

Щеголять и показывать

Расходная деревня

Деньги и залы

Театр, который построил Гонзага

Живописное заведение

Архангельские капризы

И стройные сады…

Гости съезжались в усадьбу…

Младые поколенья

Последний из Юсуповых

Жизни оборванной дно

Дом отдыха наркомата обороны

Музей на продажу

Иллюстрации с цветной вкладки