Константинов Андрей

Дело об обиженных журналистах

Андрей Константинов

Дело об обиженных журналистах

Рассказывает Владимир Соболин

Соболин Владимир Альбертович, 26 лет, русский. В прошлой — профессиональный актер. После окончания Ярославского театрального училища работал в театрах Казани, Майкопа, Норильска и Петербурга.

В агентстве возглавляет репортерский отдел.

Мобилен, инициативен, имеет хорошие контакты с сотрудниками правоохранительных органов.

Женат. Имеет сына. Жена — Соболина А. В. — также работает в агентстве. После того, как стало известно, что Соболин состоял в интимной связи со следователем прокуратуры города Л. Смирновой (по версии Соболина этот роман облегчал ему контакт с источником), отношения между супругами остаются напряженными, что негативно сказывается на их деятельности в агентстве…

(Из служебной характеристики)

— Чтобы завести автомобиль без ключа, угонщику достаточно такой Т-образной рукоятки. Вгоняешь ее со всего размаха в замок зажигания, пробиваешь до контактов, поворачиваешь, контакты замыкаются… Все — можно ехать, — рассказывал я.

— Значит, от угонщиков защититься нельзя?

— Нельзя — если уж захотят угнать ваш автомобиль, — непременно угонят. Но можно максимально усложнить им задачу — если выяснится, что на угон придется потратить слишком много времени, они, скорее всего, могут и не рискнуть.

— Все, снято. Только, Володя, огромная просьба, ты уж на моей машине не показывай. Примета дурная. — Бородатый оператор «Информ-ТВ» снял с плеча камеру. — Ну, ладно, смотри себя сегодня в 23.15.

Э-э-э, нет, в 23.15 я буду заниматься кое-чем гораздо более захватывающим, чем просмотр себя по телевизору.

Я вылез из-за руля его «четверки» с фирменным знаком передачи на борту — интервью для вечернего обозрения городской прессы было готово. Пускай телезритель знает обо всех премудростях угона — этому была посвящена моя статья в последнем номере ежемесячника «Явки с повинной», который выпускало наше агентство.

Надо было приниматься за работу. Я поскакал вверх по лестнице доисторического здания, второй этаж которого занимала «Золотая пуля». В дверях столкнулся с главным нашим журналистом по мат. части — Алексеем Скрипкой.

— Телевизионщики были? — обеспокоенно спросил Скрипка — с появлением у агентства своей газеты на его накачанные борцовские плечи легла еще одна забота — продвигать наше издание везде, где можно и нельзя, именно Скрипка и сосватал меня рассказать ребятам с петербургского телевидения об автомобильных угонах.

— Все — тип-топ, — успокоил его я.

— Был у меня один приятель — профессионал большого эфира, — начал рассказывать одну из своих бесчисленных историй Скрипка, — так он в эфир не мог выйти, не выпив за полчаса до этого литр пива. Причем исключительно «Балтики». И исключительно номер четыре. Давление в мочевом пузыре придавало ему блеск в глазах и ощущение ритма эфира. Правда, сразу после команды «Стоп» он как бешеный несся в сортир.

Произнеся это, Скрипка потопал вниз по лестнице, бросив мне в спину требование постирать фирменную майку с логотипом «Золотой пули» на груди и надписью на спине по кругу мишени «Не стреляйте, я журналист, пишу как умею…».

Было 18.15 — время валить с работы. Репортерская банда еще была на месте… Частично. Восьмеренко, как всегда, невзирая на строгий запрет начальства всех мастей, гонял на стареньком «пентиуме» в виртуальный футбол. Клавиатура только жалобно скрипела под мощными ударами его рук, с губ великого футболиста срывались изысканные, но непечатные филологические обороты. Витя Шаховской сидел на телефоне. Валя Горностаева засовывала блокнот в свою сумочку, намереваясь покинуть наш информационный рай.,

— Володя, я могу идти?

— Конечно, — разрешил я.

Все агентство знало, что у них со Скрипкой роман, и сейчас он ждет ее на улице Росси за рулем своей побитой «шестерки» цвета мурена. Могли бы и не строить из себя конспираторов.

Света Завгородняя в эту пятницу на рабочем месте так и не появилась. Утром она позвонила и убитым голосом заявила, что страшно болит голова и придти она не сможет, но постарается обзвонить источников из дома. Ну-ну, главное, чтобы потом не пришлось всем агентским кагалом вытаскивать ее из «мерседеса» какого-нибудь бритоголового братка — знаем мы ее головные боли.

— Кто сегодня дежурный? — задал я риторический вопрос.

— Я, — ответил Шах, оторвавшись на минуту от трубки.

— Витя, я сваливаю. Если что срочное — сбрасывайте на пейджер.

В коридоре я встретил начальницу архивно-аналитического отдела Агееву с двумя огромными папками в руках.

— Уже уходишь, Володечка? Счастливый, а нам опять до полночи пахать — очередной заказ для шведов делать. Анечке привет передавай…

— И рад бы, да не могу. Она с Антошкой — на даче, а мне придется в городе париться — главу «Криминального Питера — третье тысячелетие» сдавать надо.

— Завидую я тебе, Володя. Ты писучий, а нам старухам…

Агеева кокетничала — для своих лет она выглядит просто изумительно, а уж романы крутит — Светке Завгородней на зависть. К тому же, скорее всего, она знала, что я лукавил, говоря о причинах своей непоездки на выходные к семье.

До семи вечера оставалась еще уйма времени. Как раз, чтобы, не торопясь, пешком пройти половину Невского проспекта и занять свободный столик в «Идеальной чашке» — не стоит опаздывать на свидание, если уж сам его назначил…

* * *

Разбитое можно склеить. Вот только целым оно уже не будет. Конечно, я виноват больше: все эти прокурорши, дочери олигархов и «выдающиеся художницы» — все эти мои интрижки нашу с Анютой жизнь не укрепляли, даже если до поры до времени она ни о чем и не догадывалась…

Но и моя благоверная хороша — сама в разгул не хуже меня ударилась. И с кем? С Повзло… Я вот, например, на работе и помыслить не мог интрижку себе завести, хотя и было на кого обратить внимание: Валя Горностаева, Нонна Железняк, Света Завгородняя (эта, впрочем, особый случай), в конце концов, кто-нибудь из многочисленных стажерок, которые у нас в «Золотой пуле» паслись табунами.

Несколько месяцев назад я был уверен, что наш брак с Анютой пришел к окончательному финалу. Взаимные упреки, слезы, крики… Мне надоело спать на гостевом кресле-кровати, к тому же я прекрасно видел, как смотрели друг на друга Повзло с Анютой даже на работе.

— Давай поживем какое-то время отдельно, — предложил я супруге, и она согласилась.

Легко сказать — на работе-то все время рядом, друг у друга на глазах. Я старался как можно меньше времени проводить в конторе: мотался по источникам, стирал ноги, а информацию сбрасывал выпускающему редактору по телефону. Стоило мне появиться в агентстве, Анюта забивалась в свой информационно-аналитический отдел и даже покурить в коридор не выходила. Зато с работы они уходили вместе с Повзло почти в открытую (как, наверное, ликовала Агеева — роман-то у них с ее подачи начался).

Я кочевал по друзьям и подругам. В сумке всегда был НЗ — необходимый запас: мыло, зубная щетка, паста, расческа, полотенце, чистое белье: кто знает, где доведется встретить ночь. Недели через две кочевок с одного конца города на другой я понял, что лучше все-таки ночевать в конторе: диван в нашем отделе имелся, туалет, вода, чайник… Что еще для жизни надо? Компьютер, чтобы тексты писать — вот он, да и не один. Теперь к часам к шести-семи вечера после беготни по городу в поисках достойных освещения сюжетов я спешил в контору и располагался на ночевку.

Кто знает, сколько бы длилось мое кочевье, если бы не Обнорский и Завгородняя.

В тот вечер мы столкнулись с нею в дверях. Светка окинула меня сострадательным взглядом и неожиданно поинтересовалась:

— Володечка, ты мне не составишь компанию поужинать сегодня вечером?

Отчего нет? Не работай Завгородняя в моем отделе, я бы сам охотно положил на нее глаз. В тот день на ней под роскошной чернобуркой (поди, подарок очередного бритоголового воздыхателя на «мерседесе» или БМВ) было нечто воздушное в черно-красных тонах, сквозь которое соблазнительно просвечивали ее впечатлительные формы. Платье ее скорее открывало, чем прикрывало.

— Конечно, Светик, только сумку в агентстве оставлю…

Ужинали мы неподалеку — в недавно открытом на Малой Садовой подвальчике: трактир «Маша и Медведь» называется. Там, посреди зала, действительно медведь (чучело, разумеется) в полный рост с берестяным коробом за плечами, а оттуда кукла Маша высовывается с пирожком в руке. Да и вся остальная обстановка в фольклорном духе: тяжелые деревянные лавки, огромные столы, бармен в косоворотке, официантки в домотканых сарафанах — лепота, одним словом, а уж кухня — вкусно и недорого.

Светка ела немного, налегала на вино. Мы довольно быстро приговорили первую бутылку, затем вторую… В голове зашумело, окружающее подернулось теплой вязкой пеленой.

— Володя, может водки закажем?.. — Завгородняя тоже поплыла от выпитого.

— Не люблю мешать, да и тебе не советую, Светик. — Я, если честно, терялся в догадках, чего это Завгородняя меня ужинать потащила — обычно она других кавалеров предпочитала.

Мы болтали о том о сем, но Светлана, все время старалась увести беседу к теме моей «несчастной семейной жизни» и моих реальных и предполагаемых измен Анюте. Я как-то вяло говорил, что сам виноват. Часам к десяти вечера все было съедено и выпито, и мы вышли на свежий воздух. Светку слегка покачивало, и она вцепилась в мой локоть. Мы дошли почти до входа в метро, когда она умоляющим голосом попросила довести ее до агентства:

— Надо носик попудрить — боюсь, до дома не дотяну…

Что ж, носик так носик. Наша парочка довольно скорым шагом добралась до конторы. Минут пять мы жали на кнопку звонка, прежде чем наш дежурный «пинкертон» Григорий впустил нас внутрь.

— Поздновато, вы, братцы, — он окинул нас ехидным взглядом.

Стоило свернуть нам за угол и оказаться вне досягаемости чужих взглядов, как Завгородняя неожиданно крепко обвила меня руками и горячо зашептала в самое ухо, несколько сбиваясь с мысли:

— Вовка, ты такой несчастный последнее время… Я же вижу, как тебе приходится… Я уже давно на тебя смотрю, я тебя специально решила подпоить и… — мою очаровательную коллегу понесло, и она все крепче прижималась ко мне.

Бывает же в жизни этакое. Я, если честно, и не сопротивлялся — да разве устоишь против такого девичьего напора? Одной рукой крепко обнимая Завгороднюю, я второй нашарил ключи от двери нашего отдела. Горячечно целуясь, мы ввалились в комнату. Шуба слетела со Светкиных плеч под ноги, я, путаясь в рукавах, срывал с себя зимнюю куртку. До дивана было совсем недалеко. Светка выгнула руки за спину, в ее платье что-то треснуло. Затем она рванула на мне рубашку — горохом посыпались пуговицы по паркету…

— Это еще что за блядство?! — рявкнуло в дверях. Вспыхнул свет.

Такого женского крика я еще не слышал. Благо он вибрировал в стенах агентства недолго. Светка обмякла в моих руках и сползла на пол. Я, чувствуя, как волосы встают дыбом, а уши прижимаются к черепу, обернулся и сам чуть не завопил.

В дверях стоял… стояло… кожаная куртка плотно обтягивала крепко сбитый торс, массивный золотой «болт» с зеленым камнем на среднем пальце правой руки, изящные очки, столь неподходящие к смутно знакомому лицу на обритой наголо голове. Господи, да это же — Обнорский.

— Андрей? — я оторопело смотрел на неузнаваемого шефа. — Что происходит?

— Это я спрашиваю, что происходит? — Обнорский не намерен был снижать взятого тона. — Устроили из агентства… дом свиданий. Вон отсюда оба, немедленно!

Я помог Завгородней, уже пришедшей в себя, но все еще смотревшей на шефа с оттенком безумия во взгляде, подняться на ноги. Светка спряталась за мной и завозилась, приводя в порядок разруху в своем костюме.

Мы оделись и понуро поплелись к дверям.

— Соболин! — окликнул меня шеф. — Постой. Не хватало только, чтобы вы вместе куда-нибудь завалились… А вы, Светлана Аристарховна, — вон из конторы! Завтра на работу к десяти, нет, к девяти утра. А сейчас — вон!

Съежившаяся Светка пулей выскочила за дверь.

— А ты!.. — Шеф смотрел на меня с нескрываемым презрением (при всей неприятности ситуации я не мог удержаться от ухмылки, так потешно он выглядел с обритой головой). — Ладно завтра поговорим, донжуан хренов.

В ту ночь я остался в конторе. Несмотря на все пережитое, спалось сладко: крепко и без сновидений.

В 8.25 стальная дверь нашего кабинета отворилась — уборщица Лида начала свою ежеутреннюю работу по приведению имиджа нашего агентства в достойный вид.

А в 9.15 (необычно рано для себя) директор «Золотой пули» г-н Обнорский пригласил начальника репортерского отдела г-на Соболина к себе в кабинет и имел с ним беседу воспитательного характера. За ночь на обритой наголо голове шефа волос не прибавилось. Беседа наша носила характер монолога: говорил исключительно Обнорский, я понуро молчал, кивал, сопел и активно изображал полнейшее раскаяние в собственном свинстве.

— В общем так, — подвел итог шеф, — пора вам с Анной заканчивать эту «санту-барбару» — вам с Повзло не хватало еще только дуэль на «золотых перьях» учинить. Не наладите семейную жизнь обратно — выгоню всех троих. Плакать буду, а выгоню. Понял?

— Понял…

— Тогда пошел вон.

«Длинное ухо» в конторе донесло потом, что подобные беседы имели место и с моей благоверной, и с Повзло.

Мы с Анютой напряглись и попробовали начать все сначала… Ну, если и не начать, то, по крайней мере, сделать вид. Какое-то время это удавалось. Пока я не встретил Марину Ясинскую.

Воспоминаний хватило на дорогу от агентства до «Идеальной чашки».

* * *

Воздух в заведении состоял из смеси кофейных ароматов, табачного дыма и женского парфюма. Часы над барной стойкой отсчитывали сорок третью минуту моего ожидания, вторая чашка «Черного леса» (кофе, ром, ваниль, стружка шоколада, взбитые сливки) давно показывала донышко. Третью я заказывать не хотел — боялся, что кофе из ушей польется.

Пропустить Маришку я не мог — по привычке выбрал место подальше от входа, но так, чтобы хорошо видеть всех входящих и выходящих.

Ну, что с этими женщинами делать? С глупыми — скучно. С умными — тяжело.

Из всех загадок цивилизации для меня самая удивительная — женская пунктуальность. Вернее, ее полное отсутствие. Все представительницы прекрасного пола, которых я на своем веку поведал немало, имели одну общую привычку: опаздывать на назначенные встречи.

Я вынул из кармана табак, трубку и все необходимые для их использования принадлежности. Прием сработал — через каких-то пару затяжек в дверях показалась она, Марина Ясинская, двадцати трех лет, глаза серые, рыжая копна волос до плеч, на носу конопушки, которые она стремилась извести на нет разнообразными косметическими средствами, факультет журналистики — не помню, четвертый или пятый курс, статьи о новостях поп — и рок-музыки в «Телескоке».

В этот раз что-то во внешности моей милой было не так — по лицу размазан грим, светлая футболка перепачкана. А что с прической? Вместо гривы какие-то обдерганные сосульки…

— Мариша… — Я кинулся навстречу, стараясь не опрокинуть кофеманов с их столиками.

Вблизи Марина выглядела совсем неважно: щека расцарапана, на лбу синяк, волосы обкромсаны беспорядочными клоками.

Уткнувшись мне в плечо, Мариша зарыдала. О приятном времяпрепровождении можно было забыть.

Я поймал машину, втиснул нервно всхлипывающую Марину на сиденье, сел следом, назвал адрес. Вез я ее туда, куда и собирался везти изначально, назначая свидание — на квартиру к Ваське Политову, своему бывшему сослуживцу по одному из питерских театров.

Вот и приехали. Типовой «корабль» на Гражданке. Четвертый этаж, мы на месте — однокомнатная Васькина квартира с крохотной кухней. Хозяин, оставив мне ключи, на пару дней отъехал на гастроли в Волхов, радовать детишек «Котом в сапогах». Возле кровати цветы, в холодильнике — шампанское, фрукты. Все это я завез загодя, предвкушая наши послекофейные развлечения. Не до них.

Мою спутницу колотила крупная дрожь. Успокоить женскую истерику — примерно то же самое, что голыми руками тормозить паровоз. Тут-то шампанское и сгодилось — хлопнула пробка, и я силой влил в Марину несколько глотков. Поперхнулась, закашлялась, но лекарство подействовало. Я усадил ее на стул на кухне и принялся втолковывать, как маленькой:

— Котенок, ты можешь ничего не рассказывать, даже не отвечать, просто кивай… Сейчас я тебя отведу в душ. Хорошо?

Кивок.

— Мне придется тебя раздеть…

Замерла… Кивнула. Вот и ладушки.

Я включил в ванной свет и осмотрелся — ничего, сойдет, сейчас не до высот эстетики. Сполоснул ванну, пустил горячую воду. Вернулся на кухню, где, привалившись к холодильнику, сидела Марина.

Я перенес ее в ванну. Осторожно стащил с девушки перемазанные грязью джинсы и футболку, затем трусики — лифчик юная леди не носила принципиально, но сейчас мне было не до эротических фантазий. От кучки одежды на полу почему-то несло помойкой.

Марина сама забралась в ванну. Я присел на эмалированный бортик и стал аккуратно смывать с нее грязь, слезы и размазанную косметику…

Потом закутал девушку в огромное махровое полотенце, уложил ее на диван, сверху накинул плед с тиграми. Вскоре поспел чай…

Марина вроде бы окончательно успокоилась. Я сел рядом на краешек дивана, обхватил ее ладонь своими руками.

— Котенок, теперь, если можешь, расскажи, что с тобой случилось?

* * *

Пару недель назад на улицах появились афиши, извещавшие, что в городе пройдут «эксклюзивные четырехдневные гастроли» легендарных рок-звезд с Британских островов «Боди Джи». Радовать слушателей они собирались в двух престижных ночных клубах на Невском проспекте: «Лаки чен» и «Голден боллс».

И «Счастливого китайца» и «Золотые шары» — именно так переводились на русский названия этих заведений — «держали» колоритные и небезызвестные в самых различных кругах братья — Станислав и Виктор Карпенко. Клубы были не из дешевых Я, к примеру, ни в том, ни в другом ни разу не был. Хотя, говорят, там было на что посмотреть: концерты звезд, раскрученные ди-джеи в качестве ведущих дискотек, полуобнаженные официантки, стриптиз, «марки» ЛСД, коксовые «дорожки» и золотая молодежь с малопонятными источниками дохода…

Билеты на «Боди Джи» стоили дорого — самые дешевые шли по полсотни долларов, самые дорогие — для VIP-ов тянули под тысячу «зеленых». Удивительно, но билеты смели за несколько дней. Ажиотаж подогревало и то, что выступлений должно было быть всего лишь четыре — по два в каждом из заведений.

Перед началом первого выступления заезжих звезд в «Лаки чене» собрали десятка два журналистов из «музыкальной» тусовки. Осветить, так сказать, предстоящие звездные выступления в нужном ключе. В этих двух десятках оказалась и Марина.

Несмотря на почти что ангельскую внешность, Марина была неплохим журналистом и — главное — хорошо разбиралась в мире рок-музыки. У нее возникли сомнения в том, что в клубах братьев Карпенко будут выступать настоящие «Боди Джи» (музыканты этой группы вообще гастролировали очень редко, а если и давали концерты, то не в ночных клубах). Поговорив с парой продюсерских фирм, занимавшихся организацией гастролей иностранных исполнителей, и сделав звонок в Великобританию, Марина пришла к выводу, что в Петербург приехали не сами «Боди Джи», а их двойники.

Марина поделилась своим открытием с несколькими коллегами. В итоге на следующий после пресс-конференции день братья Карпенко с удивлением обнаружили в ворохе восторженных публикаций о предстоящих гастролях несколько заметок, в которых с той или иной степенью уверенности говорилось, что выступления «Боди Джи» в петербургских ночных клубах — не более чем мошенничество и афера.

Таких «гнусных поклепов» на братьев Карпенко оказалось четыре (включая и Маринину статью в «Телескоке»). Братья сочли себя оскорбленными, к тому же часть поклонников «Боди Джи» уже требовали вернуть обратно деньги за билеты (были и такие, кто пытался «забить» братьям «стрелку», чтобы разобраться «по понятиям» и получить «ответку за базар»).

В общем, вышел скандал. Гастроли пришлось отменить. А тщательно лелеемый братьями образ коммерсантов новой формации дал трещину.

На следующие сутки после выхода статей Карпенко решили разобраться с журналистами. С Мариной особо не церемонились. На подходе к редакции «Телескока» путь ей преградили два мордоворота, посадили в вишневую «девятку». Правда, эта операция не обошлась без сюрпризов: одному из амбалов Марина ногтями расцарапала ухо, второму отодрала лацкан его пиджака «от Версаче» (видимо, «Версаче» был поддельным). Мордовороты тоже не церемонились: один из них заехал журналистке в ухо.

Машина доставила Марину во двор «Лаки чена», и через несколько минут она предстала перед хозяевами клуба.

Как я уже говорил, в последние несколько лет оба Карпенко: и старший Виктор, и младший Станислав — тщательно работали над своим образом «интеллигентных петербургских коммерсантов новой волны, не чуждых политике, здоровому либерализму, исконной петербургской культуре». Они действительно старались, чтобы память об их делах в период «первоначального накопления капитала» стерлась как можно скорее. И во многом это им удавалось.

Наверное, со стороны это выглядело потешно: благоухающие изысканным парфюмом господа в стильных, дорогих костюмах орали и брызгали слюной, как подзаборные «синяки», промышляющие сбором пустых бутылок. Но Марине было не до смеха. «Сучка» и «соска вшивая» были самыми ласковыми эпитетами, которыми ее наградили. Претензии Карпенко сводились к тому, что из-за «пустозвонства» Марины и ее «недотраханных дружков» братья попали на крупные бабки («Тебе, соска вшивая, такие деньги и не снились…»).

— Мы вас, щелкоперов, на счетчик поставим! Вы нам по гроб жизни за свои писульку башли отстегивать будете!

Руганью дело не ограничилось. Младший Карпенко схватил Марину за шею и долго тряс. Затем отпустил несколько оплеух (браслет его часов и оставил царапину на Марининой щеке).

— Квартира у тебя есть? Не будет у тебя квартиры, — кричали Марине. — На помойку отправишься к бомжам… — Эта идея неожиданно вдохновила братьев, — Сейчас и видок тебе сделаем, для помойки в самый раз!

Пока охранники братьев держали Марину, Станислав вооружившись ножницами, защелкал ими по кудрям журналистки.

Наконец он посчитал работу законченной, и охранники получили от своих хозяев указание отправить «говнючку» на помойку.

Выполнили амбалы приказание буквально. Марину выволокли на задний двор «Лаки чена», откинули крышку помоечного бака и сунули девушку внутрь. Да сверху еще и крышкой закрыли…

К концу рассказа Маришку совсем сморило. Она отключилась.

* * *

Интересно, подумал я, только Марина попала под горячую руку Карпенко или еще кто-нибудь из наших коллег «понюхал помойки»? Впрочем, всем этим у меня будет время заняться утром. Сейчас меня ждали более насущные дела: стирка измазанных брюк и футболки Марины…

Утром Марина выглядела неважно. Но все равно очаровательно.

— Я всю ночь думал, — сказал я, — на твоем месте я бы пошел в РУБОП и написал на обоих Карпенко заявление.

— Нет. Я боюсь!

Тогда я попытался выяснить, с кем еще из ее коллег братья могли провести воспитательные мероприятия, но она наотрез отказалась говорить со мной на эту тему.

Еще чуть-чуть, и истерики было бы не избежать. Я не стал настаивать. В конце концов, и сам могу все выяснить.

Маринина одежда уже высохла.

— Одевайся, я отвезу тебя домой… Все будет хорошо, — попытался успокоить ее я.

Мы расстались возле дверей ее квартиры на Петроградской. Я пообещал позвонить ей вечером.

— Посиди некоторое время дома, на работе не появляйся, — попросил Марину я напоследок. — Ты же можешь заболеть на пару дней?

* * *

Теперь предстояло заняться кое-какими изысканиями. Я отправился в контору. Была суббота. Но многие коллеги появлялись в агентстве и по выходным: кто поработать, а кто и отдохнуть. Восьмеренко, например, обычно общался с кем-то по казенному интернету. А Спозаранник опять кого-то допрашивал с пристрастием в своем кабинете с решетками на окне — из-за двери слышались приглушенные мужские рыдания.

Мне повезло. Агеева оказалась в агентстве/Ее, как всегда, загрузил срочным заказом Обнорский.

— Марина Борисовна, вы не дадите мне посмотреть, что у нас есть на обоих Карпенко? Очень надо. Все, что есть, включая свежий скандал с «Боди Джи».

Агеева посопротивлялась для вида, но затем смирилась и выдала мне толстую папку распечаток и газетных вырезок. Раскурив трубку, я зашелестел бумагами.

Минут через двадцать передо мной лежал список тех журналистов, кого могли пригласить для вправления мозгов к братьям Карпенко. Он был невелик. Кроме Марины Ясинской в нем оказались Алик За-борин из «МК в Питере», Витя Кожевников из питерской «Комсомолки» и Толик Мартов из «Смены». На выходных я имел шанс разыскать только Забори-на, домашних координат других у меня не было.

Потом я стал изучать досье на братьев Карпенко. Оно было толстым.

Разница в возрасте у братьев была десять лет. Карпенко владели сетью кафе, ресторанов, ночных клубов, казино и дискотек. Им принадлежало несколько журналов и газет (в основном бульварных). Кроме того, Карпенко были акционерами нескольких крупных компаний, занимающихся фармацевтикой, нефтебизнесом и грузовыми перевозками. Оба брата в разное время становились депутатами городского парламента, а старший даже просидел один срок в Госдуме, но последние выборы проиграл.

Ходили слухи и о нелегальном бизнесе братьев. Известно было, что оба они входили в ближний крут одного из крупнейших городских авторитетов Михаила Ломакина (он же — Лом). Против братьев дважды возбуждались уголовные дела: за мошенничество и хищение. Они даже провели некоторое время за решеткой, но затем дело благополучно развалилось. Правда, в РУБОПе интерес к Карпенко не потеряли и только и ждали, когда они на чем-нибудь проколются. Но даже РУБОПу подступиться к влиятельным братьям было трудно.

Видимо, чувствуя свою безнаказанность, рассуждал я, Карпенко и обнаглели — история с Мариной тому подтверждение.

Изучив бумаги, я понял, что «гарнира», как любит говорить шеф, у меня уже более чем достаточно, а вот «мяса» в этой истории следовало добавить (рассказ Маришки требовалось дополнить еще чьими-нибудь показаниями).

Записная книжка у меня в жутком беспорядке. Я раза три перелистал ее от корки до корки, прежде чем отыскал домашний телефон Алика Заборина. Позвонил. На том конце ответили после девятого гудка — мужской голос.

— Привет, Алик, Соболин беспокоит. Не забыл еще такого?

Мы обменялись еще парой ничего не значащих фраз, прежде чем я решил взять быка за рога и предложил Заборину пересечься со мной где-нибудь в центре.

— Да нет, ты знаешь, я тут последние дни все больше дома сижу (Опа! Вот оно!..), — ответил Заборин. — А что за интерес у тебя ко мне?

— Хочу побеседовать о последствиях одной твоей публикации. Про гастроли «Боди Джи»…

— Уже знаешь? — голос моего собеседника поскучнел. — Черт с тобой, приезжай. Только пива купи. И рыбки захвати…

Он продиктовал адрес. Ехать предстояло на юго-запад.

Через час тридцать пять минут я звонил в дверь квартиры Заборина на третьем этаже девятиэтажного дома на Маршала Жукова. Когда он открыл мне дверь, я присвистнул. Видок у него был еще тот. На месте левого глаза фиолетовая с отливом опухоль.

— Ну, чего вылупился? Битого журналиста не видал? Не стой столбом, Соболин, входи. Любуйся последствиями столкновения неподкупной журналистики с кровавой мафией.

Заборин посторонился, пропуская меня в квартиру.

— На лицо смотреть неприятно, но болит меньше. Хуже всего — ребра, дышать тяжело… — Заборин отобрал у меня бутылки с пивом. — Да не сиди пнем, сгоняй на кухню, там возле мойки бокалы какие-то есть.

Стаканы оказались не первой свежести, но я их сполоснул под краном…

— Ну, Алик, — перешел я к делу, когда две бутылки пива практически опустели, — я так понимаю, у тебя есть к братьям Карпенко небольшой счет. Думаю, мы в состоянии его предъявить к оплате.

— Вы там у Обнорского своего всей конторой крышей поехали?

— У меня к братьям есть свой счет, — сказал я и рассказал ему все (или почти все) про историю с Мариной Ясинской.

Заборин вздохнул, поморщился от слишком глубокого вздоха и тоже рассказал мне все, что посчитал нужным.

Заборина не отлавливали по дороге в редакцию. Ему просто позвонили по телефону. Позвонил знакомый — «коллега по журналистскому цеху» — и пригласил попить пивка в «Лаки чен».

Но бедному Алику даже пива попить не дали. Едва он вошел в клуб, как к нему подошли два амбала и попросили пройти к руководству клуба. Заборин не сопротивлялся — все равно бесполезно.

Оказавшись перед Карпенками, Заборин на свою беду начал хорохориться. Тогда братья приказали своим мордоворотам оттащить его куда-нибудь, где никто не услышит, и поработать над ним. Охранники приказание исполнили, увели Заборина в небольшой спортзал, скрывавшийся, как выяснилось, в глубинах «Лаки чена», и минут сорок отрабатывали на нем приемы восточных единоборств, используя Алика в качестве говорящей макивары.

До дома он еле добрался — мало того что все тело болело, так еще и в машину никто сажать не хотел. К тому же бумажник его остался в клубе.

— Ты представь, Соболин, там же не только деньги были, там моя кредитная карточка была — нам из Москвы на нее зарплату перечисляют.

Я не представил. У меня у самого никогда никаких кредитных карточек не было.

— Что делать собираешься? — поинтересовался я.

Заборин пожал плечами:

— Прижать бы как-нибудь негодяев… Да только что с ними сделаешь?..

— Можно в РУБОП пойти, ими там давно занимаются.

— Думаешь, поможет? С их-то связями и депутатской неприкосновенностью?

— Старший-то мимо неприкосновенности пролетел на последних выборах, как веник над Парижем…

— Ты всерьез дурак или прикидываешься? — Алик замахал на меня руками.

Пришла моя очередь пожимать плечами.

Я поинтересовался, как отыскать двух оставшихся журналистов, нехорошо написавших о Карпенко.

Заборин не знал — посоветовал звонить в понедельник в редакции.

* * *

Субботний день катился к вечеру. Я нашел ближайшую телефонную будку и позвонил Марине.

— Я соскучился… Не говори ничего, скоро приеду.

Желтые розы я купил у входа на «Ленинский проспект» — у «Петроградской» вышло бы раза в полтора дороже. А неподалеку от ее дома заскочил в кондитерскую и купил несколько пирожных. Выглядела Ясинская уже получше, но все равно неважно. Я понял, что эту ночь мы вряд ли проведем вместе. Кофе мы тем не менее выпили и пирожные съели.

— Не бойся, котенок, — я чмокнул ее в лоб, уходя, — мы их еще прищучим. Я позвоню тебе завтра.

Делать до наступления ночи было совершенно нечего. Пешком я прошел по Каменноостровскому проспекту. Оставил позади Австрийскую площадь (мне она всегда напоминала площадь Звезды из «Трех толстяков»). В бывшей столовой, где когда-то я пил маленький двойной за двадцать шесть копеек в перерывах между съемками «Афганского излома», теперь находился китайский ресторан. На пляже перед Петропавловкой уселся прямо на песок, выбрав местечко почище. Пришло настроение раскурить трубку. Достал ее из кармана жилетки и стал набивать табаком.

До двадцати пяти лет я не курил и нос воротил от табака. А потом Света Завгородняя подарила мне на день рождения трубку и пачку табака. Этакий отдарок — за год до этого я привез нашей супермодели по ее собственному заказу из Стокгольма длинный мундштук для папирос. Подарили — надо пользоваться. После первой в жизни выкуренной трубки минут на десять я поплыл. А потом ничего, привык, даже стал находить удовольствие в процессе курения.

Я и забыл, когда последний раз сидел вот так, просто глазея на окружающее, позволяя мыслям течь, как заблагорассудится, перескакивая с предмета на предмет. Когда буду богатым — куплю себе островок в шхерах рядом со Стокгольмом, буду сидеть, курить трубку, глядеть на волны и проплывающие мимо пароходы…

* * *

Спал я крепко и допоздна. Высыпался с запасом на всю следующую неделю. Хотя ни разу мне этого запаса даже до среды не хватало. В воскресенье я тоже не поехал к Анюте и Антошке на дачу — скинул жене сообщение на пейджер, что замучили до головной боли неотложные дела.

Насчет головной боли это я, конечно, приврал. Но дел у меня и вправду было немало. Для того чтобы выяснить координаты Кожевникова, пришлось опять отправиться на работу и залезть в одну хитрую компьютерную базу. Я — не хакер, но некоторые кнопки на компьютере нажимать умею. Из всех данных Виктора Кожевникова, журналиста «Комсомолки», я знал лишь имя, фамилию и примерный возраст: двадцать семь — тридцать лет — не густо, но под эти характеристики подошли только двое из всех обнаруженных мной Кожевниковых. Я выписал их адреса и домашние телефоны и засел за телефон. По первому никто не отвечал. Я стал пытать удачу второй раз. И она мне улыбнулась. Трубку на том конце подняла женщина.

— Добрый день, простите, ради Бога, могу ли я поговорить с журналистом «Комсомолки» Виктором Кожевниковым?

— А кто вы?

Я объяснил, что я коллега — журналист Владимир Соболин из «Золотой пули». Это оказалось лучшей рекомендацией.

— Той самой знаменитой «Золотой пули»?

— Да, да, той самой. И тот самый знаменитый Владимир Соболин. Так могу я поговорить с Виктором?

Трубку передали Кожевникову. Я начал все сначала:

— Это Владимир Соболин из Агентства журналистских расследований Андрея Обнорского.

— Чем обязан?

— Мне бы хотелось обсудить это при личной встрече. Если хотите, я подойду завтра к вам в редакцию.

— Я вряд ли там появлюсь в ближайшие пару недель. Я — на больничном. Очень плохо себя чувствую.

Все-таки мне удалось уломать Кожевникова, что я могу зайти к нему домой сегодня же вечером. Из вежливости я записал его адрес, хотя он уже был у меня записан.

Виктор Кожевников жил на Васильевском острове — на тринадцатом этаже в двухуровневой квартире неподалеку от гостиницы «Прибалтийская».

Я минуты три жал на кнопку звонка, прежде чем за дверью раздалось хоть какое-то шевеление.

— Кто там? — с опаской спросил женский голос.

— Это Соболин из «Золотой пули».

— А документ у вас есть какой-нибудь?

Я поднес к глазку редакционное удостоверение. Наконец щелкнул замок, и меня впустили внутрь…

Кожевников сидел в кресле в гостиной, уложив на пуфик загипсованную ногу. Обе кисти у него тоже были забинтованы. А вот с лицом у него, в отличие от Марины и Алика, все было в порядке.

— Что вы хотели обсудить со мной, — спросил меня Кожевников.

— Это касается ваших травм.

— Я упал на тренировке по мини-футболу и повредил связки на ноге.

— Это падение удивительно совпало с выходом вашей статьи о проделках с двойниками «Боди Джи» и последующей встречей с братьями Карпенко.

Кожевников молчал. Я решил надавить:

— Виктор, вы не первый, с кем я беседую об этой истории. Карпенко встречались и с другими журналистами. Они тоже вышли после этих встреч не в лучшей своей форме.

— Володя, вам лучше во все это не соваться. Расчлененки, убийства, мелкие чиновники-взяточники, блудливые адвокаты — занимайтесь лучше этим.

— Похоже, вас эта история здорово подкосила. — Я допил чай и отставил чашку на поднос.

Я слышал, что после некоторых публикаций у Кожевникова бывали проблемы и раньше. Один раз после статьи об одном воротиле шоу-бизнеса известный питерский бард, любитель серых волков и певец лиговской шпаны, прилюдно обозвал Виктора «пису-чей ублюдочной мразью», но тогда Кожевников в ответ только посмеялся. А теперь в его глазах был страх…

Но тут Кожевникова прорвало. Почти на одном дыхании он выложил мне: как люди братьев вломились к нему в квартиру, как сами Карпенко измывались над ним в своем кабинете, как ему топтали каблуками пальцы («чтобы эта сука шелудивая больше никогда авторучку в руки взять не смогла!»), как его спустили с лестницы, в результате чего у него оказалась сломана нога…

Я даже почувствовал раскаяние, что заставил его рассказывать все это, но что сделано, то сделано.

Когда он выговорился, я намекнул, что уж ему-то сам Бог велел обращаться в РУБОП, но Кожевников только замахал на меня руками.

— Я на тот свет еще не собираюсь. Да и вам не советую. И вообще, забудьте, что я вам тут наговорил…

* * *

Утром в понедельник настроение у меня было препаскудное. Во-первых, впереди целых пять рабочих дней: сидеть на телефоне, метаться по городу, добывать информацию и отписывать ее для нашей сводки новостей с десяти утра до позднего вечера — дело довольно утомительное, а когда еще и пять дней подряд, так вообще — труба.

Во-вторых, в понедельник у нас «летучка» в кабинете шефа, и это тоже не добавляет безмятежности настроения. Правда, существенных проколов наш репортерский отдел за истекшую неделю не допустил, напротив даже, мы с Валечкой Горностаевой показали чудеса трудового героизма и энтузиазма, отписав за пять рабочих дней по три с половиной десятка информации каждый. Но кто его знает, что Обнорскому в голову придет, он ведь к любому пустяку прицепиться может (например, к Восьмеренко, который вместо того, чтобы писать о пожарах, предпочитал дуться с компьютером в футбол).

В-третьих, я совершенно не представлял, где мне ловить Мартова, который был просто необходим для завершающих мазков в описании истории прохвостов Карпенко.

Мне повезло: Обнорский в очередной раз отправился в Швецию к своему закадычному приятелю Ларсу Тингсону. А в его отсутствие «летучка» прошла быстро и без чтения нотаций кому ни попадя.

После «летучки» я часов до двух вместе со своими репортерами активно вспахивал криминальную почву Петербурга в поисках новостей. Понедельник тяжелый день и потому, что за два выходных дня криминальных событий успевает накопиться великое множество. Наше счастье, что в основном они имеют под собой пьяно-бытовые причины, так что мы оставляем их за бортом нашего профессионального интереса. Но все-таки кое-что приключилось: на овощебазе в Купчине в воскресенье из-за неисправности проводки сгорели дотла в одном из боксов три легковушки — в боксе, как выяснилось, располагался подпольный «отстойник» для угнанных автомобилей, где их либо разбирали на запчасти, либо перебивали номера и продавали новым владельцам целиком по поддельным документам. В ночь с воскресенья на понедельник кто-то швырнул небольшую «адскую машинку» в продуктовый магазин на проспекте Просвещения. Поначалу решили, что это криминальные разборки с конкурентами, но уже через пару часов оказалось, что взрыв — детские шалости. В остальном понедельник проходил на удивление спокойно: ни заказных убийств, ни крупных разбоев, ни краж антиквариата.

Когда стало посвободнее, я позвонил в РУБОП знакомому оперу Вадику Резакову — может быть, он знает, кто у них там занимается братьями Карпенко. Вадик как раз работал в отделе, который разрабатывал криминальных авторитетов.

С Резаковым я познакомился случайно: года три тому назад написал статью по материалам одного уголовного дела, где среди прочего подробно расписал, как к негодяям-бандитам внедрялись опера РУБОПа. На следующий день после выхода статьи Вадик позвонил мне в редакцию и долго орал в трубку, что таким журналистам, как я, надо оборвать уши и обрезать язык, чтобы не раскрывали впредь секреты оперативно-розыскной работы, а потом велел явиться к себе на Чайковского, 30.

Все оказалось не так страшно. Уши мне отрывать не стали, а язык я все-таки обжег — черным кофе, которым меня напоил Резаков. В мягкой и доступной форме мне раз и навсегда объяснили, что можно писать об оперативных разработках, а что все-таки не стоит. Расстались мы хорошими знакомыми. С тех пор периодически созванивались и встречались. Вадик иногда рассказывал что-нибудь интересное. Например, некоторые подробности из биографии Обнорского Андрея Викторовича, которые сам шеф вспоминать не очень-то любил.

До Вадика я дозвонился около трех дня. Мне повезло. Тему Карпенко в РУБОПе разрабатывал именно он. Мой рассказ он выслушал не без интереса. И предложил подъехать к нему часам к пяти.

* * *

До пяти мне нужно было попытаться отыскать Толика Мартова — последнюю жертву братьев Карпенко.

Я решил, что легче всего это сделать в буфете Ле-низдата, в здании которого располагались редакции несколько газет, в том числе и «Смены». В «Смене» регулярно тискал свои опусы Мартов, и, по моим агентурным данным, сегодня там должны были давать зарплату за конец прошлого года.

Я уже был в дверях, когда меня нагнал телефонный звонок.

— Соболин! — заорал мне в спину Восьмеренко, снявший трубку. — Тебя!

Пришлось вернуться. Оказалось, на счастье. Звонил Михаил Витальевич — начальник одного из отделов милиции Кировского РУВД.

— Володя, у нас тут в воскресенье поутру на Красненьком кладбище вашего коллегу откопали. Некоего Анатолия Мартова. Не слыхали?

— В каком смысле откопали? — севшим голосом спросил я, по спине пополз ледяной ручеек пота.

— Да его там какие-то придурки по шею в землю врыли, а утром сторож обнаружил. Идет себе старичок по аллейке между могилками и вдруг какие-то звуки слышит. Подходит, а там из земли одна голова торчит. Старик едва кони не откинул от такого зрелища. А потом оклемался, нам позвонил да откапывать его стал.

— А как этого Мартова занесло на кладбище?

— Сам он что-то темнит. Говорит, мол, с приятелями поспорил, что проведет ночь на кладбище. А те, чтобы он их не обманул, решили его закопать, а на следующее утро откопать. А сторож, мол, раньше них успел.

— И вы верите?

— Может, и поверил бы, если бы на теле этого Мартова не обнаружились многочисленные синяки и ссадины. Похоже, что закопали его все же не приятели. Только он ведь заявления никакого не подал, а без его заявления мы возбудить ничего не можем.

— А Мартов сейчас у вас?

— Да нет, мы с него объяснение взяли и еще вчера домой отпустили.

— Адрес его и телефон можете дать?

— Сейчас, погоди, мне справку принесут.

Через пару минут он уже диктовал мне адрес и телефон Анатолия Мартова.

Не вешая трубку, я нажал на аппарате рычажок отбоя и снова стал набирать номер — теперь уже квартиры Мартова.

— А Толика нет, — ответили мне, — он в редакцию уехал за деньгами. И вряд ли вернется в ближайшие дни — сказал, что на неделю уезжает в командировку. В Москву, кажется, — ответила мне какая-то тетка, судя по всему, мамаша Толика.

Вот оно, что называется, в масть попасть. Теперь, главное его в Лениздате поймать. Я потерял еще около минуты на звонок в криминальный отдел «Смены». Попал я на редактора отдела Васю Боборыкина.

— Василий Алексеевич, родной, это Соболин звонит. Умоляю, Мартов у вас появится, задержи его. Он мне позарез нужен.

— Да он здесь уже, в очереди за деньгами стоит.

— Не дай ему уйти, я через две минуты подбегу.

Бежать было недалеко. Я еще успел залететь в магазинчик на первом этаже Лениздата и купить там бутылку водки — для Мартова лучшей приманки не было. А вот и сам Толик, порывающийся вырваться из объятий Боборыкина, который всеми правдами и неправдами пытался его удержать. Надо было срочно действовать.

— Вася, Толя! Какая встреча! — Я ринулся к ним навстречу, держа бутылку высоко над головой, словно переходящий приз. — У меня радость — книжка вышла. Проставляюсь!

Конечно, это была ложь. Но нужен же был какой-то предлог, чтобы взять Мартова в свои руки. Толику, конечно, очень хотелось побыстрее смыться — это по глазам его видно было. Но соблазн выпить на шару все же перевесил. Наша троица поднялась в кабинет Боборыкина. Когда-то в этом самом кабинете начинал свой журналистский путь под псевдонимом Серегина наш незабвенный Андрей Викторович Обнорский. Как память о тех временах, в кабинете криминального отдела сохранялся откидной лежак тюремного типа, на котором не раз коротал в свое время ночи Обнорский, огромный сейф, крашенный суриком, и металлическая входная дверь с вечно заедающим замком и хитрым ключом.

Мы расположились за столом. Боборыкин смахнул с него бумаги, вытащил из сейфа три стакана и целлофановый пакетик с бутербродами и огурцами (завтрак, собранный заботливой супругой). Опрокинули по первой. Я нес какой-то бред о несуществующей книге, а сам все подливал и подливал Мартову, чтобы он дошел до нужной кондиции. Толик, и правда, вскоре поплыл и вполне созрел для дальнейшего. Да и бутылку мы уже приговорили.

Что ж, каштаны надо таскать из огня, пока они горячие.

— Спасибо, Вася, по гроб жизни тебе обязан. — Я подхватил под руку Мартова и повел его на улицу.

— А куда это мы? — Толик пытался проявить остатки здравого смысла, но я не дал ему этого сделать.

— Мартов, друг! — На самом деле я был не настолько пьян, как стремился это показать. — Ну его к черту, этого зануду Боборыкина. Ты один можешь понять томящуюся душу криминального репортера. Поедем, я угощаю.

— Куда поедем-то?

В ответ я только неопределенно махнул рукой. Машину мы поймали довольно быстро. Я впихнул Толика на заднее сиденье, сам сел рядом с водителем.

— На Чайковского, пожалуйста, между Литейным и проспектом Чернышевского.

Толик очень удивился, что мы вошли не в кафе, а в резные двери особняка, где раньше размещался райком КПСС, а теперь сидели борцы с организованной преступностью. Но сил сопротивляться у него не было. Я набрал по внутреннему телефону номер Резакова.

— Вадик, это Соболин. Я внизу. Со мной ценный груз. В смысле гость.

Мне очень помогло опьянение Мартова. Будь он трезв, давно бы сбежал. А так он покорно позволил нам с Резаковым провести его в кабинет Вадика.

— Вот тебе живой укор тому, что оба твоих фигуранта (я имел в виду братьев Карпенко) до сих пор на воле гуляют. Посмотри, что они с человеком сделали… — я кивнул на обмякшую на стуле фигуру Мартова.

— Напоили, что ли, его?

— Нет, напоил его я, чтобы до тебя в целости довести. А они его на Красненьком кладбище закопали.

— Хотели бы они его закопать, он бы с нами здесь не сидел сейчас, — Резаков смотрел на меня с недоверием.

— Не веришь, позвони территориалам, которые его вчера откопали, — я протянул рубоповцу пачку распечатанных страниц со своим отчетом по всей этой истории, — здесь про остальных рассказано. Так что материалов даже не на одно уголовное дело хватит.

Вадик скептически взглянул на мое произведение, затем перевел взгляд на Мартова.

— Ну, терпила, рассказывай, как все было…

Толик поначалу уперся. Мол, действительно, забился на спор с приятелями, что проведет ночь на кладбище. Ну, а они его, чтобы не убежал…

— Толя, хватит ваньку валять, — я тронул его за плечо, — этих твоих приятелей, поди, братьями Карпенко зовут…

Это замечание его добило. Да, на кладбище его закопали братки, работающие в службе безопасности у Карпенко. А сделали они это по прямому указанию самих братьев после того, как те приватно побеседовали с Трликом у себя в «Лаки чене».

Рассказывал Толик подробно. Наконец фонтан красноречия у Мартова иссяк:

— Хочу в Москву податься на несколько недель, пересидеть там, пока все не уляжется…

— А вот этого не советую, — сказал Резаков.

— Вы меня, что ли, от этих отморозков защитите? — окрысился Мартов. — Что ж вы их до сих пор за решетку не отправили.

— Дай срок, отправим, — осадил его Резаков. — Ты лучше скажи: следователю на протокол все, что здесь рассказал, повторить сможешь?

Мартов сморщился.

— Да не трясись ты, сможем мы тебя от них спрятать, пока все не закончится, — убеждал его Вадик.

— А оружие мне дадут? Для самообороны… — глаза у Мартова загорелись.

— Дадут… Догонят и еще дадут.

В общем, Мартов согласился на сотрудничество. Резаков куда-то позвонил и поручил Мартова заботам подошедшего оперативника. Тот увел Толика в соседний кабинет. Мы остались с Резаковым вдвоем. Пока я докуривал свою трубку, Вадик листал мой отчет. Наконец он отложил последнюю страницу в сторону.

— Что скажешь? — поинтересовался я.

Дело против братьев могло выгореть. Благо, старший не так давно потерял вместе с креслом депутата Государственной думы свою депутатскую неприкосновенность. А у младшего, Станислава, депутата местного Законодательного собрания, неприкосновенность не распространялась на дела, не связанные с его депутатской деятельностью.

— Боюсь только, что показаний одного этого клоуна может быть недостаточно. Были бы показания остальных — следствию не отвертеться, дело бы пришлось возбуждать. Сможешь сделать так, чтобы они подтвердили здесь то, что тебе рассказали?

— Попробую.

— Добро, держи меня в курсе. Если меня нет на месте, звони на трубу. — Вадик продиктовал мне номер своего мобильника.

На этом мы и расстались. Было уже около семи вечера. Но я решил вернуться на работу и позвонить Кожевникову, Заборину и Маришке.

* * *

Во дворе конторы Восьмеренко копался в своей «Победе». Стоило тратить четыре сотни долларов, чтобы поставить эту рухлядь, как «Аврору», на вечный прикол. Но Восьмеренко не терял надежд реанимировать свой допотопный агрегат и по вечерам пытался вдохнуть жизнь в эти железяки.

В отделе было пусто: ни Шаховского, ни Горностаевой — мы подвиги совершаем исключительно в рабочее время, а после шести вечера… ищи ветра в поле.

Я оседлал телефон.

— Алло, добрый вечер, можно Виктора Кожевникова? Это Володя Соболин… Как нет? Куда уехал? Надолго?..

Вот это номер. Кожевников спешно слинял из города. Струсил. Так слинял, что даже сломанная нога не помешала.

Одним свидетелем меньше. Что ж, счет сравнялся: один — один. Но игра в самом разгаре, мы еще посмотрим, за кем останется последний удар.

Заборин оказался дома. Он же и взял трубку.

— Привет, болящий! О нашем разговоре не забыл?

Мое предложение приехать в РУБОП у Алика энтузиазма не вызвало.

— Я уж лучше дома посижу…

Ладно. Не хочет Магомет к горе идти? Мы — не гордые, мы не горы, мы к нему сами отправимся. Резакова я поймал на трубе.

— Вадик, есть шанс встретиться со вторым терпилой, но нужно подъехать к нему на юго-запад.

Я объяснил, где живет Заборин. Рубоповец досадливо присвистнул.

— Ты, Володя, совсем рехнулся — на ночь глядя к черту на куличики тащиться… Ладно, ты где сейчас?

— В конторе.

— Через пятнадцать минут выходи на Зодчего Росси, я буду на машине. Подхватим тебя.

Через четверть часа на вымершую в этот вечерний час улицу Зодчего Росси со свистом тормозов вылетел похожий на отлакированный средний танк «шевроле блейзер». Иномарка остановилась рядом.

— Влезай давай, — Вадик высунулся с переднего пассажирского сидения и махнул мне рукой, он кивнул на водителя: — Знакомься, Антон Лагутин из нашей конторы.

— А кучеряво вы, борцы с оргпреступностью, живете!.. — Я поерзал на мягком заднем сиденьи роскошного авто, устраиваясь поудобнее. — Откуда дровишки?

— Из лесу, вестимо, — откликнулся Резаков. — Даты не думай, он арестован нами у одного чучела «комаровского», а служебный транспорт — в разгоне. Не на своих же двоих до твоего Заборина добираться.

Сказать, что Заборин не пришел в восторг от нашего визита, значит ничего не сказать. Но деваться ему было некуда: рубоповцы обработали его быстро и профессионально. Через полчаса беседы Алик согласился дать официальные показания на братьев Карпенко.

— Счет: два — один, — заметил я, когда мы покинули квартиру Заборина.

— Что? — встрепенулся было Резаков.

— Да это я о своем, о девичьем…

— Признавайся, есть еще что-нибудь по теме в твоем загашнике?

— Может быть, и есть, только для начала мне надо сделать один звонок.

Я огляделся в поисках ближайшего телефона. Ага, вот он. Трубку сняла Маришка.

— Ты одна? Могу я тебя увидеть?

— Можешь… если хочешь…

Духу сказать Маришке, что приеду не один, у меня не хватило. В машине я как мог обрисовал Реза-кову всю пикантность ситуации. Тот свистнул, узнав, что у меня в деле свой корыстный интерес.

— Я уж думал, ты в филантропы записался…

— Ты только Обнорского во все детали не посвящай, я очень прошу.

* * *

Дверь открылась на четвертый звонок. Синяков и царапин на лице у Марины заметно не было, но глаза у нее были совсем больные. Она кинулась было мне навстречу, но, увидев моих спутников, отступила в глубь прихожей.

— Кто с тобой?

— Я обещал тебя защитить? — Она кивнула в ответ. — Это ребята из РУБОПа, мои хорошие знакомые: Вадим Резаков, Антон Лагутин. Они как раз занимаются обоими Карпенко. Сможешь им рассказать то же, что и мне?

— Зачем? Я забыть хочу этот кошмар и не могу,

а ты опять предлагаешь душу травить?!

Я не ангел. И в жизни своей делал немало такого, чего потом стыдился. Вот только женщин я никогда не бил. Наверное, и Карпенко с их «быками» — не абсолютное зло. Охотно верю, что даже в нашей Северной Пальмире есть люди значительно и опаснее, и злобнее этих индивидов. Но безнаказанность еще ни к чему хорошему не приводила. Они считают, что преподали «зарвавшимся писакам» урок? Урок в ответ не помешает и им самим.

Все это я постарался объяснить Маришке. Красноречие не подвело. Вчетвером мы разместились на огромной кухне квартиры Ясинских. Марина рассказывала, опера задавали вопросы.

— Марина, а вы могли бы написать заявление нам? Обо всем, что там произошло, в «Лаки чене»? — спросил Резаков.

Она отчаянно замотала головой.

— Я боюсь… нет, ради Бога, нет. Мне некуда уезжать. А они меня достанут!.. — ее передернуло от ужаса.

— Послушай, котенок, — я посмотрел прямо в ее зареванные глаза, — и Мартов, и Заборин натерпелись никак не меньше твоего, но ведь написали в РУБОП.

— Это их беда! Если бы я знала наверняка, что завтра Карпенко отправятся за решетку…

Ситуация была патовая. Два заявления, конечно, хорошо, но, зная связи братьев Карпенко в некоторых верхах города, можно было предположить, что этого может и не хватить для возбуждения уголовного дела, а уж тем более для ареста Карпенко. Даже если РУБОП сработает четко и задержит обоих: дня через три закончится 122-я (по 122-й статье уголовно-процессуального кодекса можно задержать на трое суток до предъявления обвинения), и они опять пойдут гулять на волю. Чтобы их засадить как следует, аргументы должны быть не просто железными, а стальными или даже титановыми.

— Что скажешь, Вадик? Есть шанс, что этих деятелей точно упакуют за решетку?

— Как в прокуратуре карта ляжет, — он неопределенно пожал плечами. — Володя, ты же понимаешь, тут уже политика мешается.

— Какая, на хрен, политика — журналистов мутузить!

Тут меня словно током ударило:

— Вадик! А ведь уголовное дело можно возбудить и по факту газетной публикации!

Мы тут же составили план действий. Я пишу статью, основываясь на собранных материалах, публикую ее и поднимаю шум в СМИ. Резаков по своим каналам со статьей и собственноручными показаниями потерпевших старается нажать на прокуратуру, чтобы возбудили, дело, а братьев Карпенко отправили в «Кресты».

— Сколько тебе времени надо, чтобы написать? — спросил он.

— Завтра вечером она будет готова. — Я прикинул сроки выхода нашей «Явки с повинной». — Либо в эту пятницу в нашей собственной газете, либо в следующий понедельник в «Новой».

— На следующий день после публикации Карпенко будут за решеткой. Как минимум, на трое суток, — но большой уверенности в голосе Резакова я не услышал.

Заявление Марина написала. Я не решился оставить ее одну дома. Выпроводив Резакова с Лагутиным, я остался утешать Маришку. Утешал полночи, да так, что утром едва не проспал на работу — на написание статьи оставалось часов пять.

* * *

В контору я влетел, как ошпаренный. Личный состав репортерского отдела был на месте, исключая Восьмеренко, который, по словам остальных, «только что был здесь, но куда-то испарился». Впрочем, к этим его исчезновениям я привык, только одного не мог понять, как ему так удается растворяться в окружающей обстановке без остатка. Ведь, действительно, и стул за его компьютером еще не успел остыть, а самого нет, словно и не было никогда на этом свете.

— Витя, оставляю тебя за старшего! — Шаховскому в плане организации в нашем отделе я доверял больше, чем кому бы то ни было еще, — если уж он с братками тамбовскими несколько лет справлялся, то и с этой гопой управиться несколько часов сможет. — Я выполняю ответственное спецзадание… в стенах нашего агентства. Если что экстренное, я — у расследователей. Мне нужно несколько часов плотно поработать. Ясно?

Шаховской заверил, что будет бдеть. Девушки: Горностаева с Завгородней (Света наконец-то соизволила объявиться на работе) — согласно закивали головами. Будем надеяться, что сегодня нас минуют взрывы в казино, убийства депутатов и падения самолетов. С остальным мой отдел мог прекрасно справиться и без меня.

Теперь предстоял еще один сложный и щекотливый момент. Необходимо было обработать Колю Повзло, чтобы несуществующий пока материал стал либо в «Новую» газету, либо в «Явку с повинной».

С Колей я в последние несколько месяцев старался пересекаться как можно реже и только по крайней необходимости. Сейчас необходимость была наикрайнейшей.

Тук-тук… Я отстучал дробь по двери кабинета соперника в сердце моей законной супруги и правой руки нашего великого шефа.

— Николай Степанович, вы на месте? — не дожидаясь положительного ответа, я шагнул через порог.

Повзло был в кабинете.

— Николай Степанович, не откажите в милости пристроить статейку о бесчинствах двух небезызвестных вам граждан.

— Кого еще? — Коля сделал стойку, словно спаниель при виде низко летящей утки.

— Братанов Карпенко. — Я в красках пересказал Повзло историю с воспитанием четырех журналистов. — Только надо напечатать это все в ближайшие дни. Сможем? .

Повзло задумался, прикидывая что-то про себя, а потом уверенно махнул рукой.

— Думаю, да. Давай текст, я его посмотрю.

— Он будет у тебя через три-четыре часа.

В срок я уложился. Через три с половиной часа семь страниц стандартного машинописного текста лежали на столе перед Повзло. Николая все более или менее в тексте устроило, кроме названия. В оригинале мой опус назывался: «Закопаем журналиста!..», но в Повзло взыграли редакторские жилки, и он переименовал текст в «Криминальный дуэт». Я не стал к этому цепляться.

Повзло пообещал, что статья встанет в пятничный номер «Явки с повинной». Ради этого он готов передвинуть на следующий номер один из эпохальных текстов Спозаранника о коррупции в руководстве детского садика в Калининском районе.

Теперь оставалось поставить в известность о сроке и месте публикации Резакова. Что я и сделал. Можно было умывать руки — мавр свое отработал. Пусть теперь суетятся РУБОП и прокуратура. В любом случае за ближайшие два дня до выхода газеты в этом деле вряд ли что сдвинется, если только обоих Карпенко не грохнут злобные киллеры. Но тогда я только скажу им спасибо, независимо от того, по каким причинам им пришло в голову всадить в головы Виктора и Станислава по девять граммов свинца…

Насчет киллеров я погорячился. Жизни братьев-негодяев до пятницы ничто не угрожало. В остальном я оказался прав — ничего сверхъестественного не приключилось. Даже в нашей репортерской работе образовался некоторый подозрительный застой. Писать было не о чем. Мы обрывали телефоны в поисках новостей, но все, что происходило, было как-то мало достойно нашего внимания. В безумной голове Восьмеренко родилась поражающая своей новизной идея: раздобыть канистру с бензином и поджечь Апраксин Двор.

— А почему именно Апраксин? — вяло поинтересовался Шаховской.

— Так ходить далеко не надо, — ответил Восьмеренко.

— Тогда уж надо Суворовское училище поджигать, — лениво заметила Завгородняя, — у нас на него как раз окна выходят…

— Дураки вы все! — подвела итог дискуссии Горностаева.

* * *

В пятницу я явился в контору, как обычно, около десяти утра. Вахтер, он же охранник, Григорий сидел на своем посту, уткнувшись в еще пахнущий типографской краской номер «Явки с повинной».

— Привезли уже? — поинтересовался я.

— Угу…

Я взял верхний номер из распечатанной пачки и двинулся в сторону нашего кабинета, разворачивая газету на ходу и марая пальцы в краске. Вот он, целый разворот. Даже с фотографиями обоих Карпенко. Молодец Повзло — удачно получилось.

Первым делом я набрал номер трубы Резакова.

— Привет, Вадик. Видел?

— В метро прочитал. Здорово сработано.

— Дело за вами.

Резаков велел звонить ближе к вечеру: возбуждение уголовного дела — не такая быстрая процедура, как иногда кажется.

Весь день я не находил себе места. Чтобы хоть как-то унять охвативший меня зуд, попытался с головой уйти в работу. Но, как на грех, пятница выдалась тихой. И все же ощущение, что как раз к вечеру случится что-нибудь из ряда вон выходящее, меня не покидало. Пятница — роковой для нашего репортерского отдела день. В последнее время в Питере пошла мода учинять всяческие безобразия именно в пятницу под вечер: то склад артиллерийский взорвется, то депутата или «авторитета» какого грохнут (я, впрочем, в последнее время перестал делать большие различия между этими двумя категориями активного народонаселения), то фанаты зенитовские полгорода разнесут в порыве своих фанатских чувств. Но пока все было тихо.

Часа в четыре в наш кабинет просунулась взлохмаченная голова Родиона Каширина. Он обвел нас слегка ошалевшим взглядом и задержал его на мне.

— Соболин, пошли пиво пить в Катькин сад!..

— А пошли, Родион, — может хоть пиво меня успокоит? — Орлы, я вернусь минут через двадцать. Шеф будет спрашивать: я — на почте… получаю заказное из Штатов.

Орлы-репортеры понимающие переглянулись и заверили, что сделают все, как я сказал.

Мы с Родионом расположились за столиком летнего кафе у самой ограды Екатерининского сада. Из еды в кафе были только чипсы, зато пиво было самое разнообразное. Каширин заказал «Балтику» седьмой номер, а я решил попробовать «Толстяка».

Родион по своей старой оперской привычке рыскал незаметно по сторонам глазами. Хотя, думаю, он все больше на красоток в мини-юбках глазел.

— Володя, ты только не дергайся, — неожиданно тихо, но внятно сказал он, — сдается мне, за нами хвост.

— В смысле?

— Только башкой своей глупой не верти по сторонам. Три человека: один возле машины у ограды Аничкова дворца — БМВ темно-синяя; второй возле стойки стоит, пиво берет; третий в самом Катькином садике ошивается — делает вид, что за шахматистами наблюдает. Они нас от самого агентства вели. Эта БМВ напротив нашей арки стояла.

Причин не доверять профессиональному глазу Каширина у меня не было. Как-никак человек опером в уголовном розыске отработал: правда, всего год и в приполярном Диксоне (за кем он там следил, за медведями белыми, что ли?), но все-таки.

— Ты номера можешь срисовать?

— Уже. Придем в контору, попробуем пробить. Давай немного пройдемся, проверимся. Ты только сам не крутись, я отслежу.

Мы, не торопясь, допили пиво и пофланировали в сторону Невского. Пересекли его, завернули в Елисеевский (надо же было как-то оправдать наши передвижения), а затем повернули обратно, в сторону улицы Зодчего Росси.

— Ну? — нетерпеливо спросил я, когда мы поднялись на наш второй этаж.

— Подковы гну! За нами хвост, железно. Я пошел номер пробивать.

Родион скрылся за дверью кабинета расследователей и начал взывать к Зудинцеву, умоляя того отвлечься от общения с Завгородней в буфете и заняться пробивкой номеров БМВ.

За время моего недолгого отсутствия мне позвонили трое: Заборин, Резаков и неизвестный мужчина со слащаво вежливым голоском.

— Чего он хотел? — спросил я у Восьмеренко, который беседовал с ним, пока меня не было.

— Спрашивал, в городе ли ты, когда тебя можно застать. Интересовался твоими координатами, в том числе и домашним телефоном…

— Я надеюсь, ты не сказал?

— А что тут такого? Секретные сведения, что ли? — удивился Восьмеренко.

Я аж зубами скрипнул с досады — ну кто его просил кому ни попадя мой домашний телефон выдавать? Досчитав до двадцати, чтобы не обложить его матом — все же в кабинете были девушки — я попросил этого инвалида ума налить мне кофе, а сам стал звонить. Первым я дозвонился до Заборина.

— Старик, то, что я в жопе — это фигня, я в ней давно — еще со своей встречи с Карпенко, но, похоже, что и ты теперь влетел. — Алик говорил со мной зло и ехидно. — Ты лучше сразу больничный возьми. Авансом, так сказать. После того как Карпенко с тобой побеседуют, ты и до поликлиники уже можешь не дойти.

— Алик, да им сейчас не до бесед с нами будет — они, поди, уже со следователем прокуратуры беседу ведут.

— Четверть часа назад они беседовали со мной. Слава Богу, что только по телефону. Но я намерен лечь на дно. И тебе советую, если еще не поздно.

Он повесил трубку. Вот оно — пятница, вечер. Похоже, что именно у меня будут неприятности в самое ближайшее время. Я несколько раз набирал номер служебного кабинета Резакова на Чайковского, но трубку никто не брал. Пришлось звонить ему на мобильник.

— Вадик, что с Карпенками? — задал я вопрос в лоб.

Резаков замялся с ответом, что вообще-то ему было не свойственно.

— Херня, Володя. Следователь уперся — не хочет дело возбуждать. Это, говорит, еще разбираться надо, проверку проводить. Они, мол, люди уважаемые. А если журналисты просто сговорились честных политиков и коммерсантов опорочить? Им, мол, заплатить за эту кампанию травли могли… Володя, ты это… будь поосторожнее..

Поосторожнее!

И тут мне под руку подвернулся Восьмеренко с кружкой кофе. В следующую секунду я метнул ее в стену. Брызнули во все стороны осколки, грязное коричневое пятно поползло вниз по обоям, повинуясь закону всемирного тяготения.

— Вовка, ты что? — Восьмеренко был бледен, и пальцы его тряслись.

Все удивленно уставились на меня. Трубку телефона я все еще держал в руках.

— Вадим, я перезвоню позже…

Хотелось выть. И крушить все вокруг.

— Володя, да что с тобой? — Горностаева подбежала, стала доставать из сумки какие-то таблетки.

— Извините, ребята… — я старался говорить медленно и спокойно, — я… я потом как-нибудь все объясню. Простите, но мне нужно ненадолго выйти…

К счастью, Агеева в своем крохотном кабинете была одна (и как они там всем своим архивно-аналитическим отделом умещаются?). Я попросил у нее убежища. Мне нужно было полчаса, чтобы прийти в себя.

— Володя, что случилось? На вас прямо лица нет?

— На мне, Марина Борисовна, скоро и головы не будет!..

Агеева притащила кофе, выставила на стол из заначки бутылку с прозрачной жидкостью и надписью не по-русски.

— Не обессудьте, Володечка, коньяк весь вышел.

А это ракия турецкая. Но эффект тот же.

Ракия пахла анисом и еще какой-то сладковатой гадостью. В кофе я ее лить не стал, а опрокинул в себя одну за одной три рюмки. У первой вкуса не почувствовал — просто обожгло горло. Вторая оказалась крепкой и сладкой, как лекарство от кашля. Удержался, не выплюнул. Третью рюмку выпил, словно мстя собственному организму.

Потом я допил кофе, поблагодарил Агееву за участие и на все еще слабых ногах пошел к Каширину.

— Ну, что, Родион, чья тачка?

— Похоже, что «братаны» нас выпасали. Машина оформлена на «чернобыльца». Он ее якобы ввез в Россию пару лет назад, по льготным таможенным платежам. А вот нарушали на ней в последнее время двое «отморозков» — официально-то они, конечно, частными охранниками оформлены, но, по нашим данным, плотно работали на братьев Карпенко.

Я снял трубку телефона и набрал номер Марины. Не отвечали минуты две. Неожиданно на том конце провода кто-то снял трубку. Незнакомый мужской голос.

— Кого вам?

— Ясинскую Марину можно?

— Нельзя. Она в плохом состоянии.

— А вы кто?

— Врач «скорой». У нее была попытка суицида. Нет, приезжать сюда не надо — мы ее в больницу везем. Завтра можно будет подъехать, в справочной узнать.

— А куда?

— Куда, куда… на Пряжку.

Доигрались, твою-то мать!.. Почему же мы, уроды такие, всегда забываем, что за нашими игрищами живые люди, а не картонные фигурки. Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется. Фигня это все — еще как дано. Только не лениться надо, а думать.

Ярость прошла. Теперь я чувствовал такую слабость, что ноги не держали.

— Вовка, да тебя же трясет! — Каширин заглядывал мне в глаза.

Только тут я понял, что меня колбасит. Дрожало все, что только могло дрожать. Зудинцев метнулся куда-то из кабинета, затем снова появился уже передо мной, силой влил мне в рот из кружки какую-то горькую гадость. Зелье подействовало. Трясло меня уже меньше, да и кавардак в голове несколько унялся.

— Спасибо, мужики, — сказал я.

— Может, расскажешь, в чем дело? — поинтересовался Зудинцев.

— Не, Георгий Михайлович, сам напортачил, сам и разберусь.

Каширин робко намекнул, что, может быть, сказать о хвосте Обнорскому. Этого еще только не хватало. Тогда план, который уже начал обрастать у меня в голове некоторыми очертаниями, придется похоронить. Нет, действовать надо было прямо сейчас, без промедления.

Надо двигать домой, все спокойно обдумать и начать действовать. Ха! Письменных заявлений обиженных журналистов, видите ли, недостаточно для возбуждения дела… Им что, труп журналиста нужен в кабинете Карпенко? Ну, так будет им труп…

— Я, мужики, пожалуй, пойду домой. Спасибо, что откачали в трудную минуту.

«Черт! — вспомнил я. — Там же хвост! А если они меня прямо на выходе сцапают?» На свой счет я не обольщался. Мне и с одним-то «братком» сложно было бы тягаться на равных, а с тремя…

Усилиями Зудинцева и Каширина их кабинет напоминал нечто среднее между кабинетом оперуполномоченных в РУВД и небольшим музеем: стены были обклеены зловещими фотографиями с мест происшествий, в одном углу было прикреплено переходящее красное знамя «За успехи в раскрытии преступлений», в другом — черный флаг с черепом и скрещенными костями, который каждое утро торжественно поднимали, а ежевечерне — спускали с соблюдением соответствующих церемоний.

— Слушайте, мужики, а какие-нибудь средства личной самообороны у вас имеются в коллекции?

Средства нашлись. От изделия ПР-1 (палка резиновая) я отказался — обращаться с ним не умею. Газовую систему «Удар» тоже отверг — не было уверенности, что и с нею я совладаю, хотя отзывы о ней слышал хвалебные. А вот деревянная рогатка… В сочетании с металлическими шариками от подшипников она могла стать грозным оружием, если, конечно, вспомню юность в поволжском городке. Я осмотрел индивидуальное бесшумное ручное устройство натяжно-ударного действия, проверил резинку и остался доволен. Каширин отсыпал мне в ладонь горсть шариков трехсантиметрового диаметра. Я сунул оружие в карман и вышел на улицу.

* * *

БМВ карпенковских «братков» стояла через улицу — напротив выхода из нашей подворотни. Они дали мне выйти на Зодчего Росси. Едва я повернул к Александрийскому театру, как из салона БМВ выбрались два молодца и направились в мою сторону. Третий сидел за рулем.

Я вытащил рогатку. Щелкнула резинка. Один амбал споткнулся и сложился пополам — металлический шарик угодил ему в солнечное сплетение. Второй не понял, в чем дело, прибавил ходу. Я выстрелил по нему — промахнулся. Щелкнул рогаткой еще раз. Снаряд попал в ногу. Наверное, в коленную чашечку, потому что второй мой преследователь рухнул на асфальт, закричав от боли. БМВ уже разворачивалась в мою сторону. Оставшиеся три шарика я выпустил ей по стеклам. Лобовое пошло трещинами…

Потом я побежал. Последний раз я так бежал в армии на пятикилометровом кроссе в полной выкладке. Тогда я чуть не умер. В этот раз я тоже остался жив.

Я вылетел на набережную Фонтанки, повернул направо и, задыхаясь, влетел на вахту общежития Большого драматического театра.

— Вам кого, молодой человек? — благообразная бабулька строго заступила мне дорогу.

— Я — к Яну Шапнику. Он у себя?

Ян был на месте. Когда-то мы вместе учились в театральном училище в Ярославле, правда, на разных курсах, но друг друга знали. После третьего курса Шапа, как его обычно звали в училище, перевелся в Питер. А после окончания ЛГИТМиКа попал в БДТ.

Я проскочил на второй этаж. Мне казалось, что я слышал сзади топот моих преследователей. Но, возможно, это мне только мерещилось.

Вот и Ян Шапник. Увидел меня, узнал, удивился:

— Какими судьбами, Соболин?

— Нужна твоя помощь: поспорил с коллегами, что смогу так перевоплотиться, что они меня ни в жизнь не узнают. Не одолжишь паричок, грим и еще кое-что, желательно из дамского гардероба…

У Шапника нашлось все: и грим, и седой косматый парик, и потрепанный, давно уже потерявший свой природный цвет женский плащ, и стоптанные башмачки типа «здравствуй, старость». Была даже суковатая палка.

Загвоздка была в одном — мою густую черную бороду было не закрасить никаким гримом.

— У тебя станок бритвенный есть? — Я разглядывал растительность на собственной физиономии в зеркало — жаль расставаться с тем, что отращивал с таким старанием последние три года.

— Есть. Вот только горячую воду отключили. Но мы сейчас в кастрюльке согреем.

— Ножницы тащи.

Ножницами я обкромсал бороду максимально коротко. Затем пустил в ход бритву — «первое лезвие бреет чисто, второе — еще чище… двадцать четвертое полирует кость». Минут через семь на меня из зеркала смотрела до бесстыдства голая, давно позабытая физиономия.

Я раскрыл коробку грима и приступил к процессу преображения. С помощью гуммиарабика обзавелся крючковатым носом. Затем наложил общий тон. За основу я выбрал серо-желто-зеленый цвет (вспомнилась старуха, которую как-то наблюдал на Васильевском острове — у нее был как раз такой, почти мертвецкий цвет лица). Затушевал свои густые брови, так что теперь они представлялись клочковатыми седыми кустиками, оттенил щеки и глаза так, чтобы они запали поглубже, изменил яркость и форму губ, провел в нужных местах старушечьи морщины. С помощью заколок-невидимок укрепил на голове кудлатый парик. Наконец все было готово — пожилая испитая бомжовка глядела на меня из зеркала.

— Ты что, так в джинсах и пойдешь? — ехидно поинтересовался Шапник, внимательно следивший за моим преображение.

Н-да, даже у самых гениальных актеров бывают проколы. Но и тут запасливый Ян пришел на помощь — протянул мне дамские колготки. Не лайкро-вые, плотностью пятнадцать или сорок дэн, а хлопчатобумажные, плотные, с рисунком в затейливый рубчик — такие лет тридцать назад носила моя бабушка. Джинсы я все-таки снимать не стал. Колготки попытался натянуть поверх. Получилось. Переобулся в старческие ботики, надел плащ, постаравшись поглубже спрятать кисти в рукава, почти по глаза повязал косынку, выпустив из-под нее несколько лохматых седых прядей. На спине у меня вырос горб, одно плечо громоздилось выше другого. Опершись на клюку, прошаркал в угол, подцепил пустой пакет с ручками. Прокашлялся.

— Ш-та, милок, бабушке на хлебушек бутылочек пустых не дашь?

— Не ожидал такого перевоплощения… — похвалил меня Ян. — Возьми — у меня тут пара бутылок завалялась.

Я воспользовался его предложением и сунул бутылки в пакет…

* * *

Мои преследователи действительно топтались неподалеку от входа в БДТ. Но старуха не привлекла их внимания. Я свернул в Апраксин Двор — лучшего места, чтобы затеряться в Питере, нет. Главное было не расслабляться, чтобы не выдать себя неожиданным для старухи движением или слишком резвой реакцией. Шаркая и высматривая по дороге пустые бутылки, я добрался до агентства. Был уже седьмой час вечера. Улица Зодчего Росси была пустынна — многочисленные обычно автомобили к этому времени разъехались, а потому две припаркованные неподалеку от входа в нашу подворотню машины невольно обращали на себя внимание. Очень похоже, что и эти пасут меня. Я поразился желанию господ Карпенко дать мне личную аудиенцию. Впрочем, можно и предоставить им такую возможность. Только игра будет идти по моим правилам!

Ближайший телефон-автомат был на Садовой. Все так же неторопливо я свернул на площадь Островского, затем в переулок Крылова. Даже постовые у расположенных там двух отделов милиции не обратили на меня особого внимания. Из автомата позвонил Резакову на трубу.

— Вадик, это я, Соболин. Ты еще хочешь засадить Карпенко за решетку?

— Да, но…

— Они все еще у себя, в «Лаки чене»?

— По моим данным, да.

— За сколько ты с группой захвата сможешь туда добраться?

— Полчаса, минимум.

— Скажи, для этого твоего следователя будет достаточным поводом для возбуждения дела и ареста факт расправы с журналистом?

— Что ты задумал?..

— Значит, полчаса? Смотри не опоздай, а то расправа кончится плохо… Для журналиста.

Если Резаков со своими рубоповцами успеет вовремя, все срастется. Если нет…

Времени у меня оставалось только-только, чтобы добраться до «Лаки чена», пробраться внутрь и раззадорить господ Карпенко.

В образе старой нищенки я проник во двор респектабельного ночного клуба. Задворки, впрочем, оказались не столь блестящи, как фасад. Вот и та помойка, в которую засовывали Маришку. За бачками я и избавился от старушечьего образа. Колготки, плащ, косынку и парик сунул в пакет. Ботики снимать не стал — мои туфли остались у Шапника.

С гримом возникли проблемы: я измазал носовой платок, но до конца оттереть краску так и не смог. Я глянул на свое отражение в оконном стекле — похож на трубочиста, вылезшего из дымохода. Да и волосы после парика стояли дыбом. Припрятав пакет с Янкиным барахлом, я направился к служебному входу клуба. До предполагаемого приезда рубоповцев оставалось десять минут. Уложиться бы…

— Вы к кому, молодой человек? — Охранник на входе заступил мне дорогу.

— К Виктору и Станиславу Карпенко.

— Вам назначено?

— Полагаю, они мечтают меня видеть. Я — Владимир Соболин, журналист.

Охранник недоверчиво взглянул на мою растрепанную шевелюру и перемазанное лицо, но снял трубку и набрал номер. Назвав мою фамилию и выслушав ответ, он переменился в лице.

— Велено пропустить. Я провожу… — Он схватил меня за локоть и повел по коридорам «Лаки чена».

— Сюда, — мы остановились перед обитой мягкой кожей дверью.

Он остался снаружи, а я вошел внутрь, с трудом унимая дрожь. Офис как офис: несколько мягких кресел, журнальный столик с чашками и кофеваркой, бар, рабочий стол с компьютером. Оба брата были здесь — не знал бы, что они с моими коллегами натворили, никогда бы не подумал, что они на такое способны: дядьки как дядьки. Средних лет, с залысинами, в очках, щечки пухлые, костюмы дорогие…

Если они и не ожидали моего визита, то не очень-то это показывали. Один — кажется, Виктор — курил сигарету. Рассматривал меня внимательно.

— Ну, здравствуй, сучонок! — произнес наконец один из них. — Что, струхнул? Нагадил, а потом и сам обгадился? Памперсы-то захватил?

— Вах, баюс, баюс, баюс… — отчаянный страх можно било прикрыть лишь нарочитым хамством. — У вас у самих-то, господа хорошие, памперсы имеются?

Станислав полиловел от ярости, рванулся ко мне и вцепился в воротник жилетки. Хрясь. Удар кулака пришелся точно в нос. Кровь закапала на жилетку, футболку…

— Сука! — Станислав оттолкнулся от меня и стал брезгливо вытирать запачканную кровью ладонь носовым платком.

Надо было вести сцену к финалу, тем более что, по моим расчетам, рубоповцы должны были появиться с минуты на минуту. Я издал сдавленный жалобный сип, согнулся в три погибели, схватился за сердце. Рожу при этом я скорчил максимально страдальческую.

— Станислав, что с этим придурком?

— Сердце! Воды… — я захрипел и скорчился еще больше.

— Дай ему воды, а то еще загнется, не приведи Господи…

Станислав плеснул из графина воды в высокий стеклянный бокал. На донышко. Жадина! Протянул стакан мне.

Я сделал глоток. Пора! Я грохнул со всего маху бокалом по углу стола. Разлетелись осколки, но донышко с торчащими острыми краями уцелело.

Братья растерянно попятились от меня. Они всерьез опасались, что я могу кинуться на них. — Что, испугались? — я усмехнулся. Оттянул ворот футболки и располосовал ее «розочкой» почти до пупа. Теперь будет больно: вонзил стекло себе в грудь. Неглубоко, я же не сумасшедший. Прочертил кровавую полосу поперек. Затем еще одну ниже. Кровь потекла по груди. Все поплыло. Я еще видел, как Станислава вывернуло от зрелища прямо на кожаное кресло. Из коридора донесся топот. Пора. Я отбросил остаток стакана под ноги Станиславу — на ней кроме моих отпечатков пальцев были и его — пусть теперь докажет, что это не он меня так разрисовал.

Я начал сползать на пол.

Дверь распахнулась, в кабинет ворвались здоровенные лбы в камуфляже — собровцы, следом Резаков с Лагутиным.

— Лежать, суки! РУБОП! — И сплошной мат: в РУБОПе ребята работают резкие, да к тому же на Карпенко у них накопилось.

И тут я потерял наконец сознание. Не люблю вечер пятницы, обязательно какая-нибудь гадость случается…

* * *

Лежать на спине, глядя, как по беленому потолку скачут солнечные зайчики, может быть, и забавно, если делать это полчаса, максимум — час. Когда в таком положении, да еще с саднящими и горящими под плотными повязками порезами, проводишь вторые сутки — хочется волком от тоски выть.

Нет, скучать мне не давали: после того как меня, слегка подштопанного и по самые уши напичканного обезболивающими, Резаков отвез домой, у меня перебывало пол-агентства. Первым заявился Шаховской. Да не один, а с доктором. Тот еще раз осмотрел мои телесные повреждения, оставил кучу склянок со снадобьями и мазями, полтора десятка упаковок разноцветных таблеток. Витька оставался у меня до утра субботы — никогда не предполагал в нем таланта замечательной сиделки. Утром нагрянули, сменив его, Зудинцев с Кашириным, притащили яблок и винограда. После них впорхнула Завгородняя, вся в облаке полупрозрачных нарядов и дорогих духов, чмокнула меня в лоб и оставила после себя плитку горького шоколада. Спозаранник долго выспрашивал меня о подробностях обстановки офиса братьев Карпенко, а потом, загадочно подмигнув, извлек из дипломата полуторалитровую пластиковую бутылку из-под «Пепси».

— Это «Негру де Перукар» — лучшее молдавское вино. Сама королева Елизавета его в Молдове покупает для своего стола. Здесь такого не купишь. Пейна здоровье.

Я не отпустил Глеба, пока мы не приговорили половину бутыли.

Остальное мы допили с Валей Горностаевой и Лешей Скрипкой.

— Знаешь, Володя, у меня был один приятель, — рассказывал одну из своих бесконечных историй Алексей, — так он, чтобы привлечь внимание любимой девушки, подговорил своих приятелей разыграть сцену нападения на нее. Они все сделали очень натурально: обступили ее у порога дома, стали цинично приставать. И тут он появляется. Раз, раз — всех раскидал. В общем, все было разыграно как по нотам. А тут, как назло, наряд милиции — всех в кутузку и упекли. Долго потом доказывали, что это была шутка…

Под вечер своим визитом почтил Обнорский. Он долго разглядывал меня, угрюмо молчал. А потом сказал все, что думает обо мне, моих умственных способностях, дурацком характере, нарушении всех возможных норм дисциплины и субординации…

Я молчал и глядел в потолок.

— Ты меня не слушаешь!..

— Не знай я некоторых деталей твоей собственной биографии, Андрей Викторович, подписался бы под каждым твоим словом. А если ты считаешь, что мне не место в агентстве, готов подписать заявление об уходе.

Он рот разинул от такой наглости. Помолчал.

— Н-да, Володя, нам тебя будет не хватать… Две недели, — он положил на кровать конверт, — считай себя с понедельника в отпуске. Будет лучше, если вы втроем, с Анютой и сыном, проведете его подальше от Питера. Считай, что здесь твои отпускные.

В конверте была внушительная сумма. Жена с сыном приехали под самый вечер.

— Солнце мое, — сказал я Анюте, — мне так не хватало тебя эти две недели. Собирайся. Едем в Прагу…

Content

Константинов Андрей Дело об обиженных журналистах

Андрей Константинов Дело об обиженных журналистах