Кэтрин Коултер

Наследство Валентины

Глава 1

Окрестности Балтимора, штат Мэриленд

Март 1822 года

Ипподром округа Слотер.

Воскресные скачки.

Последний заезд: полторы мили.

Все кончено. Сейчас он проиграет – в этом нет ни малейших сомнений. И подумать только, кому – этой наглой соплячке Джесси Уорфилд!

За спиной, совсем близко, раздавался громовой стук копыт нагонявшего их Риальто: голова вытянута, каждый мускул под блестящей от пота шкурой напряжен.

Он в отчаянии оглянулся. Риальто мчался быстрее, чем любовник, застигнутый обманутым мужем в спальне жены. Да у этого проклятого пятилетки выносливости больше, чем у восточного шаха с кучей требовательных жен!

Джеймс пригнулся как можно ниже, почти припав к шее Тинпина. Он всегда разговаривал со своими лошадьми до и после скачек, чтобы как следует оценить их силы и настроение. Добродушный Тинпин напоминал ему открытую книгу. Как большинство скаковых лошадей, он был свирепым соперником и неутомимым борцом. И так же страстно стремился к победе, как и Джеймс. И проиграл всего однажды, когда неумелый жокей огрел его кнутом. Тинпин пришел в страшную ярость и чуть не убил чертова идиота, потеряв, конечно, при этом верное первое место.

Джеймс слышал прерывистое дыхание старика Тинпина. Он, скорее, непревзойденный спринтер в скачках на четверть дистанции, так что у Риальто перед ним преимущество как в силе, так и в опыте. Тинпин скакал полторы мили всего второй раз. Джеймс пришпорил лошадь, ласково нашептывая Тинпину, что он придет первым, взяв верх над этой жалкой, ни на что не годной скотиной. Что вполне способен лягнуть Риальто, названного к тому же в честь какого-то дурацкого венецианского моста. Нужно вырваться вперед именно сейчас, иначе будет слишком поздно.

Джеймс обещал задать Тинпину лишнее ведро овса, плеснуть шампанского в его воду. Конь прибавил ходу, но этого оказалось недостаточно.

Он проиграл всего на корпус. Бока Тинпина вздымались, с шеи падали хлопья пены. Воздух с шумом вырывался из легких. Джеймс взял его под уздцы и начал выхаживать, прислушиваясь к стонам и воплям толпы. Он поглаживал взмыленного коня, ласково повторяя, что Тинпин – храбрый и смелый борец и обязательно победил бы, если бы в седле сидел не Джеймс, а кто-то другой. И это, вероятно, было чистой правдой, черт возьми, несмотря на то, что Джеймса единодушно считали истинным волшебником во всем, где дело касалось лошадей. Некоторые даже искренне верили, будто Джеймс чуть ли не сам переносил своих коней через финиш. Ну что же, все в прошлом. Теперь вряд ли кто поверит в это...

Собственно говоря, он пришел даже не вторым, а третьим. Вслед за Риальто меловую линию пересек еще один чистокровный гнедой из конюшен Уорфилдов – четырехлетка Перл Дайвер, в последний момент обогнавший Тинпина всего лишь на голову и нагло мазнувший хвостом ногу Джеймса.

В конце концов не столь уж тяжелый круп был у Тинпина, и, кроме того, дистанция не так велика – не четыре, а всего полторы мили, и круп в данном случае особого значения не имеет! Беда в том, что сам Джеймс весил непомерно много. Будь на спине Тинпина всадник полегче, наверняка первое место было бы за ним!

Джеймс выругался, раздраженно хлопнув по сапогу хлыстом.

– Эй, Джеймс, чтоб тебе пропасть, из-за тебя я потерял целых десять долларов!

Джеймс с низко опущенной головой вел Тинпина к конюшне, где уже ждал конюх. Услышав знакомый голос, он постарался взять себя в руки и улыбнулся зятю, Джиффорду Попплтону, решительно устремившемуся навстречу с видом укрощенного, приглаженного бычка – приземистый, широкоплечий, ни унции лишнего жира. Джеймс любил Джиффа и искренне радовался за свою сестру Урсулу, сумевшую заполучить такого мужа.

– Ты вполне можешь себе это позволить, Джифф! – крикнул он в ответ.

– Разумеется, но не в этом дело, – отмахнулся Джифф, шагая рядом неспешной, ленивой походкой. – Ты старался изо всех сил, Джеймс, но чертовски тяжел для жокея и прекрасно это знаешь. Остальные жокеи весят на четыре стоуна[1] меньше, чем ты! Пятьдесят с лишним фунтов – чересчур большая разница!

– Черт возьми, Джифф, да ты просто гений! – сказал Джеймс, вставая в позу. – Жаль, я до этого не додумался! Мне казалось, подобное известно только знатокам!

– Ну, я много чего знаю! – объявил Джифф, ухмыляясь. – Черт, ни за что бы не поставил на тебя, если бы Урсула не настояла!

– Это отродье весит даже меньше, – вздохнул Джеймс.

– Отродье? А, Джесси Уорфилд! Это точно! Жаль, что бедняга Редкот сломал ногу во втором заезде. Вот это жокей! Ты прекрасно его обучил! Сколько он весит? Сотню фунтов?

– Девяносто! И знаешь, как он сломал ногу? Кто-то из жокеев прижал его крупом коня к дереву.

– Да, и я ужасно расстроился! Джеймс, я считаю, что кому-то пора позаботиться и ввести на скачках хоть какие-то правила. Вся эта бесконечная свалка просто смехотворна! Я читал, что в Виргинии перед самыми скачками отравили лошадь-фаворита.

– Может, это и смехотворно, – пожал плечами Джеймс, – и иногда опасно, но зато забавно, Джифф. Оставь все как есть, просто впредь не заключай пари с кем попало.

– Словно тебе не все равно! Эй, Ослоу, как поживаешь?

Ослоу Пенни управлял конным заводом Джеймса, однако в дни скачек становился главным конюхом, заботившимся о том, чтобы все кони были доставлены к месту соревнований целыми и невредимыми. Джеймс называл его ходячей устной энциклопедией коневодства, и члены «Мэриленд Джоки-клаб» безоговорочно с этим соглашались. Ослоу знал родословную каждой скаковой лошади от Южной Каролины до Нью-Йорка. Кроме того, он мог назвать каждого жеребца-производителя, каждую матку и все их потомство в Америке и Британии.

Ослоу шагнул к ним, что-то рассерженно бормоча себе под нос, и осторожно взял у Джеймса поводья. Он был кривоног, костляв, и таких сильных рук Джеймс ни у кого другого не видел. На морщинистом обветренном лице светились умом и проницательностью карие глаза.

Слегка прищурившись от яркого солнца, он воззрился на Джиффорда.

– Доброе утро, сэр. Я-то в порядке, совсем как Лилли Лу на скачках в Виргиния-Хай-Эбб. Во всяком случае, лучше, чем мистер Джеймс. Ну а ты как, парнишка? Устал, верно? Но и ты сделал все, что мог, не то, что Дауэр Кег, та кляча, которую старый Уиггинс еще выводит на скачки! Черт, я даже не помню, от кого он, вот до чего паршивая коняга!

– Ты ставил на мистера Джеймса, Ослоу?

– Только не я, мистер Попплтон, – хмыкнул Ослоу, проводя заскорузлой, покрытой вздувшимися венами рукой по шее Тинпина. – Обязательно поставил бы, если бы на малыше скакал Редкот, но мистер Джеймс слишком отяжелел, совсем как Литл Нелл, которая так разъелась, что с трудом дотащилась последней до финиша на скачках Дики в Северной Каролине.

– Как, по-твоему, я справился бы лучше? – засмеялся Джиффорд.

– Взгляните на свои руки, мистер Попплтон, – пожал плечами Ослоу, презрительно сплюнув. – Прошу прощения, сэр, но у вас здоровенные тупые ручищи, совсем не то, что у мистера Джеймса, у которого пальцы, словно волшебные палочки!

– Спасибо и на этом, – буркнул Джеймс. – Ну, Джиффорд, пойдем-ка к Урсуле. Надеюсь, вы не привезли с собой матушку?

Потрепав Тинпина по холке, он отошел.

– Нет, слава Богу. Она пыталась отговорить Урсулу от поездки в это богопротивное место.

Джеймс рассмеялся. Улыбка еще не успела сойти с губ, когда он увидел девчонку Уорфилд, шагавшую прямо к ним. Ни дать ни взять мальчишка, особенно в этой жокейской шапочке, из-под которой выбивались огненные пряди. Лицо покраснело на нестерпимо палящем солнце. На носу россыпь веснушек.

Он не хотел останавливаться, но пришлось, хотя это оказалось чертовски трудно. Конечно, лучше бы век ее не видеть, но он все-таки джентльмен, чтоб ее...

– Поздравляю, – выдавил из себя Джеймс, пытаясь разжать зубы.

Она неизменно брала над ним верх с тех самых пор, когда была четырнадцатилетним неуклюжим подростком с острыми коленками, но он так и не смог к этому привыкнуть и каждый раз с трудом удерживался от грубости.

Джесси Уорфилд, не обращая ни малейшего внимания на Джиффорда Попплтона, вице-президента балтиморского «Юнион-бэнк», решительно встала перед Джеймсом и, прищурившись, объявила:

– Вы хотели спихнуть меня в канаву на втором круге.

Темно-русая бровь издевательски приподнялась.

– Неужели?

Джесси встала на носочки, оказавшись нос к носу с Джеймсом.

– Вы прекрасно это знаете! И не пытайтесь лгать, Джеймс. Не будь я чертовски хорошим жокеем, наверняка свалилась бы! Но я удержалась в седле. Удержалась и как следует вас проучила!

– Совершенно верно, – небрежно бросил Джеймс, у которого так и чесались руки наподдать ей!

Вот и говори после этого о порядочности! Что взять с женщины! Будь на ее месте мужчина, тому и в голову не пришло бы напоминать проигравшему сопернику о неудаче. Впрочем... когда он все-таки выиграет, постарается хорошенько ткнуть ее носом прямо в грязь!

– Знаете, у вас губы потрескались, – ехидно сообщил он. – И даже с этого расстояния можно пересчитать все ваши веснушки! Одна, две, три... Господи, да на это уйдет не меньше недели!

Девчонка мгновенно отскочила.

– Попробуйте снова выкинуть такое и отведаете моего хлыста! – прошипела она и, прежде чем гордо удалиться, облизнула обветренные губы и погрозила Джеймсу.

– Но, Джеймс, – вмешался Джиффорд, – похоже, ты действительно собирался сбросить ее в канаву.

– Да, но понарошку. Просто хотел немного отвлечь ее. Но это чепуха по сравнению с тем, что она устроила мне на июньских скачках в Хэклфорде.

– И что же она сделала, это грозное создание?

– Я попытался потеснить ее немного, только чтобы проучить. Но она знает все грязные трюки! Так или иначе, девчонка немного отвела коня, как раз настолько, чтобы тот лягнул меня в ногу, притом с такой силой, что я вылетел из седла!

Джиффорд засмеялся, думая, что Джеймс все-таки довел девицу Уорфилд до точки кипения. Глядя вслед гордо удалявшейся Джесси Уорфилд, игравшей на ходу кнутом, он осведомился:

– Она выиграла те скачки?

– Нет, пришла последней. Потеряла равновесие и врезалась в другую лошадь. Началась настоящая свалка. Конечно, выглядело бы крайне смешно, если бы я не катался в это время по земле, пытаясь защититься от копыт. Только посмотри на нее, Джифф! Выше всех моих знакомых дам, смотрит мужчинам прямо в глаза, и, глядя на нее со спины, никто не скажет, что это женщина.

Джифф вовсе не был так уж уверен в правоте Джеймса, но мог понять гнев шурина, и поэтому лишь мягко заметил:

– Она прекрасная наездница.

– Да, надо отдать должное соплячке, черт возьми!

– Кто это рядом с Урсулой?

– Еще одна дочь Уорфилдов. Их всего трое. Старшая и самая младшая абсолютно не похожи на эту негодяйку. Обе прелестны, хорошо воспитаны, настоящие леди... правда... вероятно, не совсем, но все же достаточно близки к такому определению. Это Нелда, старшая. Замужем за Браменом Карлайслом, миллионером-судовладельцем. Пойдем я познакомлю тебя. Вы, наверное, не встречались, потому что обе дочери жили с тетей в Филадельфии и приехали сюда только два месяца назад.

– Брамен Карлайсл? Господи, Джеймс, да Карлайсл старше, чем форт Мак-Генри! Он сражался еще в революцию! И был свидетелем капитуляции Корнуоллса в Йорктауне. Древнее самой Земли! Сколько лет этой Нелде?

– Года двадцать два.

Джиффорд лишь фыркнул в ответ.

Явно раздраженная чем-то, Урсула послала в сторону мужа взгляд, обещавший неземное блаженство, если тот постарается избавить ее от Нелды Карлайсл.

Джиффорд с апломбом богатого банкира, каковым он и являлся на самом деле, галантно снял шляпу:

– Миссис Карлайсл, как я счастлив наконец познакомиться с вами!

– Взаимно, мистер Попплтон. Ах, Джеймс, примите мои сожаления по поводу последнего заезда. Джесси выиграла, хотя совершенно незаслуженно! Все дамы вокруг со мной согласились! Просто отвратительно! Уверена, отец поговорит с ней и как следует отчитает! Такое поведение недостойно настоящей леди и позор для всей семьи!

– Ваш отец, несомненно, побеседует с ней, Нелда. И вероятно, выпьет за ее здоровье лучшего шампанского! Ах, не смущайтесь, она чертовски хороша! Вам стоило бы петь ей дифирамбы, – неожиданно для себя бросился на защиту девушки Джеймс.

Господи, что же он за ублюдок!

– Что вы! – вздохнула Нелда, пристально разглядывая носки туфелек. – Подумать только, жокей! Что за увлечение для молодой девушки! – И, слегка вздрогнув, добавила: – Клянусь, я не могу пойти ни к кому на чай без того, чтобы...

Джеймс, который втайне был уверен в том, что Джесси заслуживает хорошей порки, еще с большим упрямством выпалил:

– Она превосходная наездница. Вам следует быть немного терпимее, Нелда. Она просто не похожа на остальных, вот и все.

– Возможно, – согласилась Нелда, легонько касаясь затянутыми в перчатку пальцами его плеча. – Ваша лошадь прекрасно скакала.

– Не так прекрасно, как лошади вашего отца.

– Все дело в том, что вы слишком рослый, Джеймс. Кстати, вы не приехали меня навестить. Теперь, став старой, почтенной замужней дамой, я чувствую себя гораздо свободнее, чем раньше.

Урсула тактично откашлялась.

– Что ж, Нелда, передайте привет Брамену. Нам нужно поскорее возвращаться. Мама гостит у нас до понедельника.

Теща. Джиффорд предпочел бы остаться здесь до полуночи. Его теще Вильгельмине не было равных. Джеймс, в отчаянной попытке сохранить рассудок, два года назад переселил мать из своего дома в Марафоне в очаровательный особнячок из красного кирпича на Джермен-сквер, недалеко от центра Балтимора. Тем не менее она частенько навещала Урсулу и Джиффорда, благо жила всего в миле от элегантного четырехэтажного здания, где обитали дочь с зятем, заявляя при этом, что задыхается в стенах своей крошечной убогой лачуги. Впрочем, она жаловалась непрерывно и каждую минуту пребывания в доме дочери.

Однако Нелда не подумала распрощаться и вместо этого лишь подвинулась ближе к Джеймсу.

– Надеюсь, дорогая Вильгельмина может подождать еще немного! Джеймс, мой дражайший муж упоминал о том, что вы собираетесь навсегда поселиться в Балтиморе.

– По крайней мере на этот год, – ответил Джеймс. – Кендлторп, моя йоркширская племенная ферма, в хороших руках. Марафон же, напротив, требует много сил и внимания.

– Марафон?

– Я назвал свой конный завод, вспомнив того эллинского воина, который погиб от разрыва сердца, успев перед этим добежать до Афин и рассказать о победе над персами при Марафоне. Будь у него одна из моих лошадей, он остался бы жив после того, как сообщил радостное известие.

– Но, Джеймс, – кокетливо надула губки Нелда, – вам следовало бы выбрать другое название, что-то более достойное, легче узнаваемое. Марафон звучит как-то уж слишком по-иностранному.

– Это и есть иностранное название, – вставила Урсула, – и довольно неприятное.

– О! – внезапно воскликнула Нелда, помахав рукой. – Это Элис и Аллен Белмонд. Сюда, Элис!

Джеймс словно оцепенел. Он взглянул на Джиффа, который, подмигнув шурину, весело воскликнул:

– Добрый день, Элис! Прелестно выглядите! Белмонд, – добавил он, кивнув человеку, который женился на Элис из-за приданого и теперь пытался вытянуть у тестя как можно больше денег, что, к счастью, ему не всегда удавалось.

Он старался разбогатеть на скачках, что, по мнению Джеймса, было так же сложно, как жениться на богатой девушке; впрочем, последнее Белмонду удалось довольно легко. Однако сегодня его лошадь пришла шестой из десяти.

От мрачных мыслей Джеймса отвлекли слова Белмонда:

– Я хотел бы, чтобы Соубер Джон покрыл одну из моих кобыл, Суит Сьюзи. Ваши цены высоки, Уиндем, но, возможно, дело того стоит.

– Пожалуйста, – небрежно бросил Джеймс и поскорее обратился к Элис: – Мне нравится ваша шляпка. Розовое вам идет.

Элис покраснела, как всегда, легко, словно по команде – свойство, которому Джеймс не переставал удивляться. Его так и подмывало объяснить ей, что такие вещи далеко не столь действенны, а уж на него совершенно не влияют. Но он знал Элис с детства и искренне ей симпатизировал и потому всего лишь улыбнулся, когда она сказала:

– Вы так милы со мной, Джеймс, и мне ужасно жаль, что вы проиграли, но я рада, что Джесси победила. Разве она не изумительна? Я только сейчас говорила Нелде, как восхищаюсь Джесси. Она делает все, что ей вздумается, и не подчиняется власти бесконечных скучных правил!

– Но этикет специально и создан для защиты дам, – вмешался Аллен Белмонд, похлопав жену по плечу, очевидно, не слишком нежно, поскольку Джеймс заметил, как поморщилась Элис. – Им не следует жаловаться на правила.

– Да, конечно, Джесси поступает так, как угодно ей, – согласилась Урсула. – Пойдем, Джеймс нам пора. Нелда, передайте мужу наше почтение. Элис и Аллен, желаю хорошо провести день. Увидимся завтра в церкви.

Джеймс улыбнулся Нелде, поспешно шагнувшей к нему навстречу.

– От меня пахнет, как от взмыленного коня, поэтому вам лучше держаться подальше. Если увидите отца, передайте, что сегодня я буду в его конюшнях с бутылкой лучшего кларета, хотя уверен, что он уже на это рассчитывает. Пусть злорадствует сколько душе угодно.

– Вы и мои отец по-прежнему пьете вместе?

– Когда я выхожу победителем, он появляется в Марафоне с бутылкой шампанского.

– Но в таком случае, – заметила Элис, – вам следует привезти кларет Джесси. Именно она сегодня победительница, а не ее отец.

– Но это его конюшня, – возразил Джеймс, жалея, что здесь нет соплячки, – по крайней мере можно было бы снова пересчитать ее веснушки.

Это в два счета отбило бы у нее охоту открывать рот в присутствии старших.

– Я все расскажу матери, – пообещала Нелда. – Отца в последнее время почти не вижу. А что касается Джесси... к чему нам встречаться? Не правда ли, она ужасно странная? И я не согласна с Элис, что бы она ни говорила. Дамам необходим этикет, иначе, что стало бы с цивилизацией?! И очаровательные джентльмены нужны, чтобы защищать нас, наставлять, ободрять и...

– Какой длинный список, – пробормотала Урсула, нетерпеливо сжимая руку мужа.

Джеймс, чистосердечно считавший Джесси самым неестественным и неприятным созданием противоположного пола, торопливо вступился:

– Она вовсе не такая уж странная, Нелда. И кроме того; Джесси – ваша сестра. Не расстраивайтесь и до свидания. Джифф, увидимся завтра.

– Мама тоже будет в церкви, – мрачно напомнила Урсула, хотя ее глаза лукаво сверкнули.

– Что ж поделаешь, – пробормотал Джеймс и, самоуверенно усмехнувшись, начал пробираться сквозь редеющую толпу.

– Ну, – объявила Нелда Карлайсл, сияя ослепительной, как полуденное солнце, улыбкой, – и мне тоже пора. Урсула, надеюсь, теперь, когда мы обе стали замужними дамами, будем видеться почаще. Возможно, я выберусь навестить тебя! Мне в конце концов удалось убедить мистера Карлайсла купить очень милый городской особняк на Джордж-стрит. Это довольно близко от твоего дома, не так ли?

– Да, – согласилась Урсула, при этом со злостью подумав:

«Я немедленно перееду на Феллз-Пойнт, если ты появишься в городе, Нелда. Была б ты немного поделикатнее, заигрывая с моим бедным братом! О Господи, какой громкий скандал разразится, если Нелда умудрится подцепить Джеймса на крючок! Нет-нет, брат никогда не охотится в чужих угодьях!»

Урсула и Джифф молча наблюдали, как Нелда наклоняется к Элис, которая была гораздо ниже ростом, кладет руку на ее рукав и что-то говорит, а потом мило улыбается Аллену Белмонду, хотя, насколько знала Урсула, она терпеть его не может.

– О чем ты думаешь, Урс?

– Я? О, всего лишь о том, что Феллз-Пойнт – прелестное местечко.

– Ты там была недавно?

– Нет, просто поверь мне на слово.

Глава 2

Если бы лорд Дерби в 1780 году не угадал, какой стороной упадет монета, возможно, сейчас это называлось бы Кентукки Банбери.

Исторический анекдот

Светила огромная круглая луна. Сейчас, в конце марта, погода была довольно теплой – лишь легкий ночной ветерок шелестел в ярко-зеленой весенней листве, только что распустившейся на огромных старых дубах, росших вдоль подъездной аллеи фермы Уорфилдов.

Джеймс трусил рысцой на Соубер Джоне, жеребце таком же сером, как оловянная чаша великолепной работы, украшавшая обеденный стол в гостиной, насвистывая при этом английские политические куплеты, с год назад сочиненные Дачесс[2]. Дачесс, иначе говоря, графиня Чейз, одна из английских Уиндемов, была неиссякаемым источником новых и весьма остроумных идей. Впрочем, это неудивительно, если учесть полнейшее безумие Георга IV и невыносимый идиотизм британских политиков, постоянно снабжавших ее невероятно скандальными сюжетами. Кроме того, и мелодия оказалась запоминающейся и, конечно, довольно лихой.

Джеймс улыбнулся, представив, как Маркус Уиндем, граф Чейз и муж Дачесс, лежа в ванне, поет во весь голос куплеты ее сочинения, а горничные, пробегая по коридору мимо огромной хозяйской спальни в Чейз-парк, переглядываются и весело хихикают.

Джеймс легонько потрепал коня по холке. Двадцатилетний жеребец был главной надеждой и опорой конного завода. Его отпрыски участвовали в скачках на четыре мили по всей Америке – от Массачусетса до Кентукки. Соубер Джон был чистокровным породистым конем, настоящим стайером, о выносливости которого ходили легенды. Теперь же его слава жеребца-производителя обошла все племенные фермы.

Яркий лунный свет отражался от белоснежной деревянной ограды, также выстроенной вдоль подъездной аллеи. Племенная ферма и конюшни Уорфилдов были доходным и хорошо управляемым предприятием. Джеймс восхищался ими и мечтал лишь о том, чтобы в один прекрасный день добиться такого же успеха с Марафоном. Особенно нравился ему этот белый бесконечный забор, простиравшийся насколько хватало глаз и исчезавший в темноте за дубовой рощицей. Господи, сколько же сил понадобилось, чтобы выкрасить эту проклятую изгородь! Он подъехал к конюшням, и молодой чернокожий раб выбежал навстречу, чтобы взять у него поводья. Джеймс швырнул ему монету:

– Разотри его хорошенько, Джемми.

За спиной раздался густой хриплый бас:

– Продай мне Соубер Джона.

– И не мечтай об этом, Оливер.

Хозяин и гость обменялись рукопожатием. Волосы старика были еще краснее, чем у соплячки, хотя в отличие от ее косм были пронизаны серебряными прядями и казались такими же серовато-рыжими, как щетка, которой Джеймс каждое утро причесывался. Выцветшие голубые глаза, тоже не похожие на глаза соплячки, – влажно-зеленые, цвета мокрого мха на берегу пруда с грязной водой, в самой середине болот, – пристально смотрели на гостя.

– На сегодняшних скачках у тебя было четыре победителя – и все они от Фра Така. Эта двухлетка Мисс Луиза – она еще долгие годы будет брать первые места, если с ней ничего не случится, конечно. Тебе Соубер Джон ни к чему.

– Да будь он моим, ты бы навсегда остался не у дел, мой мальчик.

– Надеюсь, эта мысль грызет тебя по ночам, не давая спать.

Оливер тяжело вздохнул.

– Я старею. Недуги и без того лишают сна. О дьявол, да будь мне столько лет, сколько тебе, я бы украл Джона, вызвал бы тебя на дуэль и всадил пулю в живот. Но теперь мне остается лишь подвывать и лаять, словно старому беззубому псу.

– Старому псу, который обожает кларет.

Оливер Уорфилд расплылся в улыбке, обнажив потемневший передний зуб, которому скоро предстояло пасть жертвой дантиста.

– У тебя три победителя – не так плохо для новичка в этом деле, и было бы больше, не сломай ногу твой жокей Редкот.

– Он не сломал бы ее, если бы этот мерзавец из Ричмонд Рай не прижал его к дереву.

– Тебе следует раздать своим жокеям пистолеты, Джеймс, некоторые владельцы так и поступают, сам знаешь. Входи, мальчик мой. Где кларет? Мне не терпится немного позлорадствовать. Джесси велела мне как следует над тобой поиздеваться, особенно после того, что ты пытался с ней сегодня сделать.

– Вряд ли это возможно.

– Что именно?

– Пытаться сделать что-то с Джесси. По-моему, она просто смазывает седло клеем, прежде чем сесть. Мне пришлось бы силой ее отрывать!

Джеймс направился вслед за Оливером в большую контору, пристроенную в конце конюшни. Здесь уже горели четыре лампы. В воздухе стояла густая смесь запахов кожи, лошадиного пота, сена и льняного масла. Джеймс полной грудью вдыхал знакомые, любимые с детства запахи. Оливер показал ему на глубокое кожаное кресло, а сам, откупорив бутылку, налил себе и гостю по солидной порции кларета.

– За твою победу, – выдавил из себя Джеймс ненавистный тост.

Оливер прекрасно понимал это, старый ублюдок.

– За мою победу, – подтвердил он, чокаясь с гостем, и осушил залпом едва ли не полбокала. – Много народу было сегодня на скачках? Мне пришлось уехать пораньше. Проклятая подагра с каждым годом становится все подлее.

– Доктор Денси Хулахен, конечно, не раз предупреждал тебя, что кларет вреден при подагре.

– В таком случае тебе нужно выигрывать почаще.

– Черт, не я же виноват в твоей подагре.

– Не ты, так твой проклятый кларет. Стоит мне выиграть, и ты уже тут как тут, да еще и с бутылкой.

– Да, лучшего чертова кларета.

Оливер Уорфилд, широко улыбнувшись, вновь поднял бокал.

– За мою проклятую подагру и твой чертов превосходный кларет. Ну, мальчик, много ротозеев явилось на скачки?

– Довольно много, и среди них немало дам, что само по себе неплохой знак. Пуритане из кожи лезут, чтобы объявить скачки вне закона, но, думаю, здесь у них ничего не выйдет. Таких грешников, как мы, не сосчитать.

– Это верно. Ах, как приятно позлорадствовать! Я всегда после этого чувствую себя лучше. В теплый солнечный день никогда нет недостатка в зрителях. Жаль, что я не высидел до конца.

– И для пущего веселья несколько человек переломали кости, – буркнул Джеймс. – Послушай, Оливер, я лишь немного подтолкнул Джесси. И не пытался по-настоящему сбросить ее. Просто хотел стереть с ее рожицы эту ухмылку.

– А она утверждает совсем другое, но, говоря по правде, Джесс всегда недолюбливала тебя, Джеймс. Не понимаю, почему она так тебя не выносит. Странно, моя девочка ничуть не похожа на ханжу, нет, сэр, только не она. Но вот с самой первой встречи терпеть тебя не может... когда это было? Не меньше шести лет назад. Совсем малышкой была.

– Она в жизни не была малышкой! И в четырнадцать лет особенно – одни ноги да острый язык.

– Что же, наверное, ты прав, – согласился Оливер. – Зато она здорово побила тебя, Джеймс. Джеймс налил себе и ему еще кларета.

– За твою победу, – снова повторил он, зная, что придется еще не раз произнести эти слова, прежде чем вечер окончится.

Господь свидетель, чтобы дожить до этой счастливой минуты, ему понадобится немало кларета.

– Так много побед за все эти годы, – задумчиво произнес Оливер, ослабив галстук.

Возраст давал ему право иногда пофилософствовать, особенно с Джеймсом, молодым и неопытным. Правда, выигрыш куда лучше философии, но и то и другое... о чем еще мечтать пожилому человеку?!

– Тебе, конечно, известно, что конюшни Уорфилдов были построены еще в начале XVIII века моим дедом. Да-да, он как раз приплыл из Бристоля, худой, как палка, от того, что все плавание его выворачивало наизнанку. Приехал всего с одной скаковой лошадью, но полный юношеского оптимизма...

Оливер сделал большой глоток и вздохнул.

– От отца к сыну, от отца к сыну. По мужской линии. А я... только и смог, что наплодить кучу дочерей. Три чертовы девки! Достаточно, чтобы довести до слез любого мужчину.

– Ты говоришь о них, как о кобылах Карла II.

– Нет, они не столь высоко ценятся!

– Может, это начало женской линии Уорфилдов.

– Вряд ли. На что годятся девчонки? Выходят замуж, покидают родительский дом, изменяют фамилии и рожают – детей, а не жеребят. Я не жалуюсь. Таково их предназначение. Погляди на моих женщин. Всего один муж, да и то старше меня. Видел его тощие ножки и огромное брюхо? Весь сморщенный, как прошлогодняя картошка! Я всего лишь покачал головой да сказал Нелде, что она круглая дура, но ее мамаша велела мне не совать нос в чужие дела и заниматься лошадьми. Старый Брамен богат, ничего не скажешь. Что прикажешь делать отцу?!

– Нелда, кажется, счастлива, – не колеблясь объявил Джеймс, покривив душой. – Я видел ее сегодня. Не волнуйся, Оливер, что сделано, то сделано. Наслаждайся жизнью со всеми ее недугами и болячками. Скоро получишь еще одного зятя. Гленда – красивая девушка с хорошим приданым, мужчины так и вьются около нее. О чем тебе тревожиться?

– Ты забыл о Джесси.

– А в чем дело?

Джеймс отхлебнул кларета. Бокалы были старыми, с отбитыми краями, но неплохого качества и когда-то украшали обеденный стол. Наверное, миссис Уорфилд до сих пор свято верит, что они давно уже выброшены на помойку.

– Она повзрослеет, забудет о той чепухе, которой забита ее голова, и захочет стать женой и матерью, как все остальные женщины, только дай ей время.

– Бедняжка. Ей следовало родиться мальчиком. Джесси вся в меня, сплошные гордость, упрямство и ехидство. Даже унаследовала мои рыжие волосы. А что касается веснушек на носу... миссис Уорфилд все твердит, что в этом моя вина, не стоило, мол, ей разрешать носиться по полям и лугам, как дикому жеребенку.

Джеймс ничего не ответил. Обоим было прекрасно известно, что у леди не должно быть ни веснушек, ни обветренных губ.

Оливер Уорфилд мрачно свел густые красные брови.

– Джесси не хочет выходить замуж. Сама сказала мне это на прошлой неделе.

Джеймс совсем притих. Взглянув на почти пустую бутылку кларета, он пожалел, что не принес две.

– Заявила, что все мужчины свиньи, эгоисты и к тому же близоруки.

– Немного сильно сказано даже для такой ехидины, как Джесси, не находишь?

– Ей никогда не хватало терпения и выдержки там, где дело не касалось лошадей.

– В жизни не считал себя близоруким.

– Ты молод. И, конечно, близорук. Поэтому Нелда и вышла за старого Брамена. Устала тебя дожидаться. Правда, теперь это уже не важно. У Брамена денег больше, чем мы с тобой, вместе взятые, скопим за всю жизнь. Только не вздумай стать любовником Нелды. Да, Джеймс, я не глухой и не слепой и знаю, что Нелда хотела бы затащить к себе в постель здорового молодого мужчину. И хочет она именно тебя. Но что мне делать с Джесси? Налей-ка еще кларета. У тебя хороший погреб, Джеймс. Думаю, пора заставлять проигравшего приносить две бутылки. Сегодня явно не хватило. Но как я уже говорил, миссис Уорфилд во всем винит меня, дескать, я разрешил Джесси носить бриджи и ездить верхом по-мужски, и теперь она совсем не похожа на женщину и превратилась в какое-то странное, неестественное создание. Джесси все твердит, что быть женщиной скучно, а юбки слишком ее стягивают. Заявляет, что не собирается гулять в туфлях, которые постоянно жмут. И не желает обращаться с мужчинами так, будто все они до единого умны и очаровательны, ведь это чистое вранье. Мужчины женятся и толстеют, а потом еще и рыгают за обедом. Она считает всех их идиотами, которые к тому же ничего не смыслят в верховой езде. Не знаю только, что она хочет всем этим сказать, но зато Джесси – чертовски хороший жокей, уж это точно. Вот Гленда у нас красотка, в самый раз для тебя и к тому же настоящая леди. Согласен, Джеймс?

Джеймс поспешно глотнул кларета. Он не так уж хорошо знал Гленду, но, судя по страдальческим взглядам Урсулы, девушка избалована так же, как и ее прелестная сестрица. По крайней мере Джесси нельзя назвать капризной. Просто соплячка, но ничуть не испорчена. Что же касается Гленды, та играла на арфе и декламировала стихи, которые сама же сочиняла. От декламации ему удалось отделаться, но вот от музыки...

– Гленда любому мужчине станет прекрасной женой. Милая и такая воспитанная!

Джеймс что-то буркнул. Гленда была маленькой и кругленькой, с прелестными грудками, которые привыкла обнажать гораздо сильнее, чем остальные знакомые девушки. Иногда она жеманно пришептывала, что, по-видимому, было в большой моде среди балтиморского общества. Кроме того, она имела весьма неприятную привычку время от времени пристально разглядывать проступающие сквозь брюки чресла. Однажды Джеймсу пришлось поспешно скрыться за огромной комнатной пальмой, чтобы избежать подобных знаков внимания.

Он допил кларет. Сладкое тягучее вино теплым комом покатилось в желудок.

– Я здесь, чтобы позволить тебе позлорадствовать, Оливер, только и всего, так что оставь свои попытки женить меня на одной из оставшихся дочерей.

– Верно, но нужно же человеку думать о будущем! Если женишься на Гленде, сможешь объединить заведение Уорфилдов со своим Марафоном. Как велика твоя племенная ферма в Англии?

– Кэндлторп? Вполовину меньше Марафона. Граф Ротермир, который владеет...

– Я знаю все о семействе Хоксбери, Джеймс. У него один из лучших заводов в северной Англии. Я слышал, Филип Хоксбери женился на шотландке, настоящей волшебнице во всем, что связано с лошадьми.

– Да, Френсис молодчина. Просто поразительно, как она разбирается в лошадях! Она и Зигмунд, мой старший конюх, присматривают за моим жеребцом-производителем, пока я в Америке. Соубер Джон у меня от Экстази, из конюшен Ротермира, а его лошади – потомки араба, Годолфина.

– Продай мне Соубер Джона.

– Забудь об этом, Оливер.

– Придется, – кивнул Оливер. – Но я от тебя не отстану; может, придется даже послать одну из моих девочек, чтобы тебя смягчить.

– Только не Джесси. Она скорее сунет мне кинжал между ребер!

Джеймс вытянул длинные ноги.

– Больше тебе не побить меня, Оливер, – объявил он, прикрыв глаза и скрестив руки на груди.

– С чего ты взял, мой мальчик?

– Посмотрим, старик, посмотрим.

Открыв глаза, он протянул хозяину пустой бокал. Оливер фыркнул и влил в бокал несколько оставшихся капель кларета. В этот момент раздался оглушительный треск, вопль и глухой стук от удара об землю.

Мужчины мгновенно оказались на ногах и помчались к двери конторы, но, не успев выйти, ошеломленно застыли.

– Какого черта? – взорвался Оливер Уорфилд при виде дочери, одетой как мальчишка и успевшей запихнуть волосы в шерстяной колпак.

Соплячка лежала на спине, широко раскинув руки и ноги. По всей видимости, она рухнула сверху прямо в кормушку, по счастью, заполненную сеном.

– Джесси! Во имя Господа, что тут случилось? Ты жива, девочка? Сломала что-нибудь? Да скажи ты хоть слово!

Послышался тихий неубедительный стон. Джеймсу было достаточно одного взгляда на дрогнувшие ресницы, чтобы заявить:

– Таких, как она, ничто не берет. Я скажу тебе, что она делала. Соплячка сидела наверху, подслушивала и подсматривала, вперившись в щели между балками. Верно, Джесси?!

Глава 3

– Отвечай, девчонка! – прогремел Оливер, легонько похлопав дочь по щеке.

Она снова застонала, но Джеймс не собирался ей сочувствовать. Призвав на помощь английское высокомерие, тоном, который, по мнению Джеймса, мгновенно заставит Джесси обо всем позабыть и ринуться в атаку, он бросил:

– Да скажи что-нибудь, Джесси. Твой отец и я желаем поскорее вернуться к нашему кларету. Ты, как всегда, не вовремя. И если немедленно не встанешь, я вылью тебе на голову ведро воды. Это сразу тебя приободрит. Оливер, посмотри, кажется, на поверхности плавает зеленая пленка? И немного плесени?

Джесси Уорфилд неохотно открыла глаза, противясь искушению опрокинуть ведро на Джеймса Уиндема. Больше всего на свете ей хотелось бы исчезнуть, но ничего не оставалось, кроме как смело встречать грозу.

– Со мной все в порядке, папа. Упала, но просто немного ушиблась, только и всего.

– А по-моему, тебя с рождения ушибли головкой, – проворчал Джеймс, протягивая ей руку.

Джесси уцепилась за нее, позволила вытянуть себя из кормушки и принялась долго, старательно отряхиваться.

– Ты вправду подслушивала, как сказал Джеймс? – допрашивал Оливер.

Она продолжала отряхиваться с преувеличенным усердием.

– Ну же, Джесси, сознайся, конечно, ты не отрывала уха от потолка. Наверное, хотела узнать, не выдам ли я каких-нибудь скаковых секретов.

– Собственно, – процедила Джесси, глядя Джеймсу прямо в глаза и легко попадаясь на удочку, – ваши секреты ничуть меня не интересуют. Вы и половины того не знаете о скачках, сколько я, Джеймс!

– Но, Джесси, Джеймс только сейчас признал, что, несмотря на то, что он бывает близорук, это у него от излишней молодости.

– О чем ты толкуешь, папа?

– Разве не помнишь? Сама сказала, что не хочешь выходить замуж, потому что все мужчины – свиньи, эгоисты и близоруки.

– Ты ведь слышала, Джесси, как я признавался в своей близорукости? Откровенно говоря, ты слышала все. Освежи мою память. Кажется, мы говорили о тебе и твоих бесчисленных недостатках?

Джесси опустила глаза, и он посмотрел на девушку сверху вниз. Для этого ему не пришлось слишком сильно наклоняться, поскольку соплячка была чертовски высокой и почти такой же длинноногой, как он сам.

– Что это у тебя на щеках и на носу, девочка?

Джесси схватилась руками за лицо, поспешно отступила, ударилась о кормушку и снова повалилась в сено, размахивая руками.

Джеймс рассмеялся, покачал головой и пояснил:

– По-моему, Оливер, твоя дочь пытается вывести веснушки каким-то зельем, известным лишь женщинам, что заставляет меня гадать, откуда она узнала рецепт.

– Но, Джеймс, Джесси все-таки девушка. Да вот, помню, она не смогла скакать в прошлом месяце, потому что...

Оливер испуганно осекся. Его дочь на этот раз самостоятельно выкарабкалась из кормушки и без единого слова метнулась к двери, оставив ужасно сконфуженного, молчаливого отца и такого же безмолвного Джеймса Уиндема.

– Э-э-э... – наконец, запинаясь, выговорил Оливер, – расскажи мне о графе и графине Чейз. Как ты думаешь, они когда-нибудь приедут в Мэриленд?

Джеймс рассеянно кивнул. Неожиданный полет Джесси позабавил его, однако ему было самую малость жаль соплячку. Кроме того, отец, попытавшийся прийти к ней на помощь, только смутил ее еще больше. Да к тому же они застигли ее врасплох с этим снадобьем на мордашке. Пахло чем-то вроде огурцов.

– Что, Оливер? Ах, да, мои английские кузены. Теперь у них слишком много дел, а кроме того, Дачесс только три месяца назад родила второго мальчика. Назвали его Чарльз Джеймс. Я крестный отец младенца. Темноволосый, совсем как его папаша, но с синими глазами, как у матери. Правда, у Маркуса тоже синие глаза.

– Дачесс. Какое странное имя.

– Это не имя. Маркус прозвал ее так, еще когда ей было девять, а ему четырнадцать. Очень сдержанная, хладнокровная женщина, из тех, на кого можно положиться. Она сызмальства такая, но беззащитна, если речь идет о Маркусе. Он знает это и зачастую ведет себя в присутствии жены просто невыносимо, чем и сводит ее с ума. Иногда, правда, крайне редко, она позволяет себе даже кричать, если уж очень разозлится.

– Это она пишет политические куплеты? Богатая графиня не гнушается подобным занятием?

– Да, у нее поистине непревзойденный талант.

– Но это мужское дело.

Джеймс недоуменно поднял брови.

– Наверное. Я никогда раньше об этом не думал. Все принимают ее дар как должное, по крайней мере сейчас.

– Совсем как моя Джесси – вот кто умеет ловко обращаться с лошадьми, – заметил Оливер и потащил Джеймса назад, в контору. – У нас еще осталось немного кларета.

– Нет, только глоток в моем бокале, – печально вздохнул Джеймс. – Интересно, на что ей понадобились огурцы?

Два дня спустя Соубер Джон покрыл Суит Сьюзи. Ослоу лично наблюдал за конюхами, сводившими жеребца и кобылу.

– Пора, – наконец решил Ослоу. – Я все проверил сам, и Соубер Джон готов.

Загон был большим, чистым и примыкал к конюшне. Каждый из пяти конюхов знал, что делать. Они обернули копыта жеребца ватой, чтобы тот не поранил кобылу. Ее держали под уздцы, пока Ослоу подводил коня. Соубер Джон возбужденно втягивал ноздрями знакомый запах и даже сильно укусил кобылу за круп. Несколько секунд в загоне царил хаос, поскольку один из парней оказался неопытным и упустил Суит Сьюзи. Наконец Соубер Джон с огромным энтузиазмом приступил к выполнению своих обязанностей. Позже Ослоу сам отвел дрожащего жеребца в стойло, тихо приговаривая, что тот молодец и за это ему полагается лишняя мера овса. Во время случки самым трудным было сохранить вес жеребца. Кроме того, Джону полагалась еще одна бадья с настоем альфальфы.

Джеймс, потрепав Суит Сьюзи по потной холке, медленно повел ее назад, к выгону, чтобы она немного остыла в тени громадных дубов. Кобыла тяжело дышала и все еще нетвердо держалась на ногах. Он дал ей три ведра свежей воды и расчесывал скребницей, пока кобылка наконец не потерлась мордой об его руку. Аллен Белмонд все-таки привел ее и неохотно заплатил Джеймсу требуемую сумму.

Белмонд купил небольшую скаковую конюшню к югу от Балтимора после того, как женился на Элис. Сначала он хотел сделать предложение Урсуле, но та не проявляла к нему ни малейшего интереса. Кроме того, Джеймс подозревал, что и приданое у сестры было не таким уж большим, чтобы привлечь Аллена. Правда, их мать страстно желала видеть Белмонда своим зятем, и скандалы, устроенные ей по этому поводу, не раз заставляли соседей сочувственно улыбаться Джеймсу.

Он надеялся, что жеребенок Суит Сьюзи будет настоящим победителем. Это укрепит репутацию Соубер Джона и, следовательно, Марафона. Джеймс дал кобыле морковку, потрепал ее по крупу и сказал:

– Это твоя вторая случка, крошка. Я нюхом чую, что ты ожеребишься. Одиннадцать месяцев, девочка моя, и ты станешь матерью.

Поскольку это будет первый жеребенок Суит Сьюзи, Джеймс считал, что придется не спускать с нее глаз, особенно в начале следующего года.

Джеймс направился к дому, большому особняку из красного кирпича в георгианском стиле, окруженному цветущими яблонями, сливами, вишнями и когда-то прекрасным розарием. Томас, его дворецкий, посадил на задах огромный огород.

Джеймс купил дом три года назад у Бумера Бэнкса, которого поймали на краже воды из общественного источника. В преступлении участвовали две дюжины рабов, которых Джеймс немедленно освободил. Все до одного пожелали остаться с ним. Он потратил все деньги на новые домики для женатых рабов и пристроил к конюшне большую общую спальню для конюхов. Кроме того, Джеймс роздал всем семена и доски на мебель.

В конце концов у него не осталось денег. Полуистлевшие зеленые обои в гостиной до сих пор вызывали у него тошноту, как и выщербленные, вытертые полы, а конский волос набивки вылезал из протершихся кресел и диванов. Кухня, казалось, была ровесницей века, но кухарка, старая Бесс, знала, как заставить работать подручных. Уборная так омерзительно воняла, что стоять рядом было невозможно. Джеймс заставил всех обвязать лица платками, и вместе они зарыли старую выгребную яму и построили новый клозет, засыпав его известью, так что теперь никому не приходилось зажимать нос.

Потом он переименовал ферму в Марафон, решив похвастаться на сей раз знанием латинского и греческого, как заявил Маркус, хлопнув кузена по спине и добавив при этом, что вряд ли колонисты знакомы с подобными вещами. За последний год Джеймс проводил все больше времени в Балтиморе. Иногда он даже подумывал, не продать ли ему ферму в Йоркшире, но всякий раз решительно прогонял эту мысль. Нет, он не откажется ни от одного своего дома. Он любил Кендлторп, любил Англию и тамошних родственников.

Он обошел конюшни, машинально проверяя все, что сделано за утро, и думая о том, что придется еще сделать, Внезапно при звуках низкого тихого голоса Ослоу, чарующе действовавшего на любого слушателя, он замер и мгновенно навострил уши.

– Ну да, Диомед выиграл скачки для трехлеток в Эпсоме, в 1780-м, но потом его словно подменили. Ни разу не пришел первым. Тогда его сделали производителем, но и тут он потерпел неудачу. Потерял плодовитость. Его привезли сюда в 1800-м, купили за бесценок. И знаете, что случилось, мисс Джесси? Наш добрый американский воздух и хороший корм сотворили чудо: он покрыл едва ли не каждую кобылу в Штатах. Да, будь Диомед человеком, наверняка стал бы чертовым Казановой. Он предок всех американских скаковых лошадей. Единственный в своем роде им и останется, мисс Джесси.

– О Господи, Ослоу, помню, когда он издох, я была еще совсем маленькой... в каком это году?

– В 1808-м. Великий был старик. В колониях его смерть оплакивало больше людей, чем кончину Джорджа Вашингтона.

Девушка звонко рассмеялась.

Обойдя конюшню, Джеймс увидел сидевшего на бочонке Ослоу. Джесси примостилась рядом на земле, скрестив ноги и жуя соломинку. Старая шляпа опять залихватски сидела на голове, а густые рыжие, выбившиеся из-под шпилек волосы разметались по плечам. На ней красовались такие же отрепья, как на любом конюхе, – старые шерстяные штаны пузырились на коленях и доходили лишь до щиколоток, Однако Джеймсу показалось, что веснушки на носу немного посветлели.

– Признайся, Джесси, – сказал он, подходя поближе, – какое снадобье ты применила? По-моему, оно пахнет огурцом.

– Какое еще зелье? – удивился Ослоу, кивая Джеймсу.

Но тот лишь покачал головой.

– Значит, ты рассказываешь о Диомеде?

– Ничем я не пользуюсь. Просто люблю огурцы. Вы когда-нибудь видели Диомеда, Джеймс?

– Однажды, еще в детстве. Отец взял нас с братом на скачки, и он был там, великий старик, как говорит Ослоу. Стоял величественно, как король, и все мы, проходя мимо, кланялись. Да, такое зрелище нескоро забудешь. Утверждаешь, Джесси, что постоянно носишь с собой огурцы и ешь?

– Иногда.

Джесси резко встала и отряхнулась. Джеймс заметил, что штаны слишком туго обтянули круглую попку, и нахмурился. Джесси увидела это, и объявила с видом банкира, пойманного на воровстве из кассы:

– Я зашла на несколько минут, чтобы повидать Ослоу. Не думайте, я не шпионила, ничего в таком роде. Ослоу говорит, что Соубер Джон покрыл Суит Сьюзи.

– Да. Все прошло как по маслу.

– Мне хотелось бы его купить.

– У тебя денег не хватит, Джесси. Никогда и ни за что.

– Когда у меня будет собственная скаковая конюшня, я стану самой знаменитой и богатой владелицей конного завода в Америке.

Ослоу тоже встал.

– Ничуть не удивлюсь, мисс Джесси. Ничуть. Ну а пока веди себя хорошо, девочка. И напомни, чтобы я рассказал тебе о коте Грималкине.

Он, насвистывая, отошел.

– И как долго ты беседуешь с Ослоу?

– Мы знакомы чуть не с самого моего рождения. Он мой друг и знает все о каждой лошади каждой породы. Вам известно, что Соубер Джон прямой потомок арабских скакунов?

– Известно. Просто я никогда тебя здесь не видел раньше. Ты часто приходишь к Ослоу?

Девушка смущенно шаркнула носком ботинка по земле.

– Джесси, я не обвинял тебя ни в шпионаже, ни в попытке отравить лошадей.

– Да я скорее вас отравлю, нежели причиню зло лошади! Ладно, сознаюсь, я приходила сюда совсем маленькой. Еще когда мистер Бумер жил здесь, он всегда давал мне бокал кларета, разбавленного лимонадом.

– Господи, какой ужас!

– Да, но он пытался меня порадовать. Просто не разбирался в детях. Бедный мистер Бэнкс, никудышный из него преступник. Он был слишком милым и добрым.

– Он был жалким трусом и стоял перед всеми на коленях, умоляя не вызывать его на дуэль. Предпочел идти в тюрьму, чем встретиться с людьми, которых обманывал.

– Мне он не казался жалким трусом.

– У тебя нечего было красть. Но довольно об этом. Надеюсь, ты ничего не сломала, падая сверху?

– Нет, отделалась лишь несколькими синяками и царапинами. Папа вчера велел починить потолок. Проклятые доски насквозь прогнили в том месте, где я оперлась коленкой.

– Смею ли я надеяться, что это чему-то тебя научило?

Он снова заговорил с противным английским акцентом, зная, как это обозлит ее. И действительно, плечи девушки дрогнули, но она так и не подняла головы.

– Верно, – шепнула Джесси, наконец-то взглянув на Джеймса. – Я поняла, что, прежде чем пускаться в приключения, нужно сначала разведать территорию.

Джеймс, не в силах сдержаться, громко расхохотался.

– Хочешь зайти в дом и выпить бокал кларета?

Джесси внезапно превратилась в ребенка, которому предложили невиданное лакомство. Джеймс постарался скрыть торжествующую улыбку.

– Разбавленного лимонадом, конечно, – добавил он.

Перед ним снова была прежняя Джесси Уорфилд, смотревшая мимо него, на заросший сорняками розарий.

– Спасибо за ваше любезное предложение, но мне нужно возвращаться. Сад ужасно запущен, Джеймс. Вам бы следовало приказать кому-нибудь привести его в порядок.

И, не дожидаясь ответа, повернулась и побежала, перебирая длинными, как у жеребенка, ногами, пока не оказалась возле Риальто, проклятого коняги, побившего Тинпина. Джеймс молча наблюдал, как она, погладив бархатистую морду жеребца, проверила подпругу и одним прыжком оказалась в седле. Потом, надвинув шляпу на глаза, легонько пришпорила Риальто, и, не оглядываясь, поскакала по аллее. Длинная прядь огненных волос, выбившаяся из-под шляпы змеилась по спине.

Джеймс мог бы поклясться, что ощущает запах огурцов. Уж не набила ли она ими карманы? Что-то эти самые карманы чересчур подозрительно оттопыриваются!

Глава 4

Гленда Уорфилд вызывающе уставилась на чресла Джеймса Уиндема. Пусть даже мужчина не смотрит на нее, как сейчас Джеймс, пусть он полностью погружен в беседу с Алленом Белмондом, этим темноволосым смуглым типом, чье мужское достоинство Гленда никогда не удостаивала внимания, поскольку неизменно пугалась его странных безжизненных глаз. Кроме того, Гленда не выносила его жену, тощую суетливую коротышку Элис, хотя та неизвестно почему обожала Джесси и вечно превозносила ее независимость, так что Гленда с трудом подавляла тошноту, слушая ее бесконечные тирады.

Она глазела на Джеймса. Если не сводить с него глаз достаточно долго, он обязательно обернется, и она заметит в его взгляде похоть, а потом и настоящую боль, как только он сообразит, что ничего не сможет сделать для удовлетворения этой самой похоти.

Но прошло уже немало времени, а Джеймс все не оборачивался. Только когда его зять, Джифф Попплтон, громко поздоровался, Джеймс оглянулся и встретился взглядом с Глендой, коротко кивнул, но тут же рассмеялся какой-то шутке Джиффа. Гленде это пришлось не по вкусу. В свои восемнадцать она считалась довольно хорошенькой. Предметом ее особой гордости были груди – полные, молочно-белые. Мужчинам нравилось на них смотреть, она поняла это еще два года назад. Конюхи приходили в невероятное возбуждение, стоило ей только появиться у конюшни, что она проделывала неоднократно за эти два года, поскольку была готова проверить силу своих чар на любом мужчине.

Почему же все-таки Джеймс Уиндем равнодушен к Гленде? Должен же он понимать, что, если женится на ней, сможет присоединить конюшни Уорфилда к своим владениям?!

– Совершенно непонятно.

– Что непонятно, дорогая?

– О, мама, я просто подумала, что Джеймсу Уиндему следовало бы поскорее сделать мне предложение, вместо того чтобы меня игнорировать!

– Ты совершенно права, – кивнула Порция Уорфилд, хмурясь от сознания столь очевидной несправедливости. – Действительно, его поведение необъяснимо. Лично я совершенно сбита с толку. Кстати, твоя шемизетка сползла, крошка. Поднимемся в дамскую комнату, и я поправлю ее. Надеюсь, ты не хочешь, чтобы другие леди посчитали тебя слишком доступной?

– Конечно, нет, мама, – пробормотала Гленда и покорно вышла вслед за матерью из большой гостиной Попплтонов.

Мать и дочь начали подниматься по широкой лестнице вишневого дерева на второй этаж.

– Я только сейчас вытянула из твоего отца, что Джеймс был женат на англичанке, – сообщила Порция. – Правда, твой отец не захотел рассказывать дальше, но я заставила. Наконец он сдался, когда я пообещала, что велю приготовить на ужин все, что он пожелает. Женщина, на которой женился Джеймс, дочь барона, была очень молодой. К концу первого года их брака она умерла при родах. По всей вероятности, он еще переживает ее кончину... насколько вообще мужчина способен переживать смерть жены. Да, и ребенок тоже умер. Вероятно, любого мужчину огорчит потеря наследника, но, если я не ошибаюсь, с тех пор прошло уже три года. В Балтиморе достаточно прелестных девушек, чтобы он наконец утешился.

– У него есть любовница. Он не нуждается в прелестных девушках, пока не решит снова жениться, чтобы получить наследника.

– Любовница? – переспросила миссис Уорфилд, застыв на месте и поджимая губы. – Почему я об этом ничего не слышала? Тебе известно, кто она, Гленда? Говоря по правде, девушкам не полагается знать о подобных непристойностях, но тем не менее кто она?

Гленда наклонилась поближе к матери:

– Миссис Максуэлл.

– Конни Максуэлл? Господи, да ведь ей не меньше тридцати пяти! Она уже год как овдовела! Подумать только! Ты уверена, дорогая?

– О да! Мэгги Хармон слышала, как ее папа говорил маме, будто видел, как они целовались и смеялись в ее саду, а потом исчезли за огромным розовым кустом, и смех сразу стих.

– Интересно, – протянула миссис Уорфилд. – Конечно, нельзя назвать Конни старой клячей, но и свежим бутончиком вроде тебя ее не посчитаешь. Должна признать, она сохранила фигуру, и лицо у нее довольно хорошенькое, и эти светлые волосы... а кожа такая белая, что мне часто хотелось пристрелить ее! Ну что же, Джеймс – мужчина, так что удивляться нечему. Но скоро ему придется найти себе жену. Ему уже должно быть около тридцати.

– Джеймсу двадцать семь, мама, – расстроенно поправила Гленда, – да и то исполнилось всего три недели назад. Он еще молод для мужчины.

– Не слишком, – возразила Порция. – Не хмурься, ангел мой, иначе лобик будет в морщинах.

– Что, если Джеймс снова решит жениться на англичанке? Или уже встретил такую? Его кузен – граф, и сам он аристократ. Может выбрать кого угодно.

– Зачем ему еще одна англичанка? Первая не продержалась и года. Хотя он и говорит с британским акцентом, английского в нем всего лишь половина, да и то, без сомнения, худшая. Половина, которая до сих пор страдает, но не настолько, чтобы сам Джеймс не заботился о мужских развлечениях. Так вот, твой отец утверждает, что Джеймс пробудет здесь до конца года. Значит, времени у нас немало. Но послушай, дорогая, почему бы тебе не обратить внимание на другого поклонника?

– На кого же, мама.

– Например, на Эмерсона Маккаддла. Приятный молодой человек, и отец его сказочно богат.

– Но у него изо рта дурно пахнет.

– Позволяй ему целовать тебя только в щеку и старайся при этом задерживать дыхание.

– Эмерсон – адвокат. Он не интересуется ни скачками, ни разведением лошадей. Что он будет делать с конюшнями и производителями?

– Это верно. Что же касается Джеймса, возможно, он скоро одумается. Или устанет от Конни Максуэлл. Не вечно же ей оставаться молодой... правда, я бы на это не рассчитывала. Потанцуй с ним сегодня, дорогая. И давай не будем подтягивать шемизетку слишком высоко, хорошо?

Джесси осторожно отступила подальше в кусты. Она могла бы поклясться, что Джеймс смотрит прямо на нее! Но, конечно, это невозможно. На улице очень темно, а небо освещает лишь тонкий месяц, как раз слева от нее, за цветущими яблонями.

Девушка услышала, как четверо музыкантов в глубине гостиной заиграли вальс. Хотя Джесси так и не научилась танцевать, однако любила вальс, легкие, порхающие звуки которого, казалось, звали к полету. Ей так и хотелось кружиться, кружиться бесконечно, смеясь от удовольствия.

Она снова выползла вперед и взглянула на окна. Как раз в этот момент Джеймс склонился над Глендой и увлек ее в толпу танцующих, внимательно слушая то, что она ему говорит. Он улыбается! Джесси не смогла припомнить, когда в последний раз улыбалась словам сестры.

Девушка заметила, как ее мать подошла к Вильгельмине Уиндем, матери Джеймса и Урсулы. Урсула с мужем тоже танцевали, весело переглядываясь с Джеймсом.

Джифф что-то крикнул. Снова громкий смех. Людей в зале все прибавлялось. Даже мистер Орнек, толстый, как фаршированный гусь, радостно подпрыгивал и кружился со своей тощей женой.

Джесси осторожно коснулась щек кончиками пальцев. Огуречная смесь уже успела затвердеть. Сегодня утром она пристально рассматривала себя в зеркало. Веснушки на носу явно посветлели; Джесси просто уверена!

Она принюхалась. Джеймс прав – пахнет огурцами! Не такой уж неприятный запах, правда, резкий и не совсем обычный.

Джесси, вздохнув, продолжала наблюдать за гостями, считая шаги, раскачиваясь в такт танца. Когда музыка стихла, она увидела, как Джеймс ведет Гленду к матери, все еще говорившей что-то миссис Уиндем. Темное облако закрыло луну, и девушка отвернулась от окна. Зная балтиморский климат, можно предположить, что в любую минуту пойдет дождь.

Джесси поднялась, и отряхнула брюки. Но тут послышались голоса, доносившиеся из открытой стеклянной двери. Она узнала Джеймса и его зятя, Джиффорда Попплтона.

– Говорю же, я сам видел ее прижатую к стеклу физиономию!

– Вздор, Джифф! Ты перебрал собственного пунша! Разбавлял его ромом, верно? Какого черта здесь делать соплячке?

Джесси оцепенела. О Боже, нужно поскорее выбираться отсюда! Они приближались, спускаясь по лестнице, ведущей с балкона в сад.

Джесси встала на четвереньки и поползла через низкие розовые кусты, тянувшиеся до самых ворот, футов на тридцать. Нужно постараться не высовываться и выбраться отсюда как можно незаметнее!

Но при следующем вопросе Джеймса она замерла.

– Гленда Уорфилд удостаивала взглядом то, что находится у тебя внизу живота, Джифф?

– Я слышал, она проделывает это с каждым мужчиной! – расхохотался тот. – Пристрастилась к этому занятию с год назад, если верить Урсуле. Она и на мне практиковалась, когда мы приехали из Бостона в конце января. Да, незабываемое впечатление. Правда, сейчас она уже не вытворяет это так открыто. То есть глазеет не на каждого холостяка, а лишь на тех, кто, по ее мнению, может на ней жениться. Ты сегодня тоже оказался в числе счастливчиков?

– Да, и места себе не нахожу от смущения.

– Возможно, Джесси Уорфилд смогла бы кое-чему поучиться у сестры, поскольку сидела в кустах и подсматривала в окна.

– Да ты просто спятил, Джифф. Ну вот, мы и пришли. Окна на месте, а где же Джесси?

– Должно быть, услышала разговор и сбежала. Удрала через садовые ворота. Они выходят прямо на Шарп-стрит. Готов побиться об заклад, там привязана ее лошадь.

– Теперь уже ничего не докажешь. Она исчезла. Интересно, почему соплячка вздумала явиться сюда... если, конечно, тебе не показалось.

Голоса стихли, и Джесси наконец-то осмелилась перевести дыхание. Вздумай Джеймс пройти через ворота, наверняка увидел бы Бенджи, привязанного к кусту живой изгороди как раз рядом с входом.

Джесси вздрогнула, представив собственные стыд и унижение, если бы ее обнаружили. Она ни за что не осмелилась бы повторить такое.

Девушка, пригнувшись, побежала к воротам и исчезла в темноте. Джеймс, стоя рядом со стеклянной дверью, выходившей на балкон, наблюдал всю сцену.

«Создатель, – покачал он головой, – Джифф был прав! Что делала здесь соплячка? Интересно, ее пригласили на бал? Наверняка. Но вряд ли можно ее представить в чем-то, кроме неприлично потрепанных штанов, рубашек не по росту и засаленных шляп. Нет, она, конечно, казалась от приглашения туда, где необходимо хотя бы несколько часов побыть женщиной».

Джеймс погасил тонкую сигару, повернулся и направился к конюшне.

– Ужасная дорога, не так ли, Джесси? Лайлак все время спотыкается.

Джесси так напугалась, что едва не свалилась с седла. Он, похоже, ехал по обочине дороги, поросшей густой травой.

– Джеймс! О Господи, что вы тут делаете? И что вам нужно?

– Увидел тебя и поехал следом. Не поверил Джиффу, когда тот сказал, что ты подсматриваешь за гостями. Но потом, стоя на балконе, я заметил, как ты проскользнула в садовые ворота. Почему ты стояла в саду, Джесси?

– Ничего подобного, – бросила девушка и, не тратя лишних слов, воззрилась куда-то вдаль с раскрытым ртом и расширенными от удивления глазами.

Как только Джеймс обернулся, чтобы узнать, в чем дело, она пришпорила коня и попыталась удрать. Но сегодня Джесси взяла Бенджи, доброго, медлительного двенадцатилетнего мерина, так что Лайлак в мгновение ока догнала ее. Джеймс наклонился к девушке и заметил:

– Твоя шляпа сейчас упадет. Правда, твои волосы настолько спутаны, что, может, она и удержится.

Джесси, не глядя на него, пристукнула ладонью высокую тулью.

– Похожа на старую шляпу Ослоу. Вероятно, он отдал ее тебе после того, как не захотел больше носить.

Джесси наконец посмотрела на него и плотно сжала губы. Она выглядела куда более разъяренной, чем Джеймс в то утро, когда Гренд Мастер укусил за плечо его, а не кобылу, на которую собирался взгромоздиться.

– Идите к черту! Я не желаю говорить с вами, Джеймс. Уходите!

Бенджи плелся все медленнее. Джеймс знал, что она не станет загонять несчастного старикана. Вскоре обе лошади пошли шагом. Бенджи немного задыхался. Лайлак закинула голову и фыркнула.

– Звучит совсем, как ваша речь, – процедила Джесси, упорно глядя вперед, между ушей Бенджи. – Несносная и нетерпеливая. Вы привезли ее из Англии?

– Тебе не нравится мой английский акцент? – осведомился он, растягивая каждое слово с преувеличенно противным британским выговором.

– По-моему, так говорят только педерасты.

Джеймс судорожно дернул за поводья Лайлак, и кобыла оступилась.

– Что ты сказала?

– Вы прекрасно слышали.

– Откуда тебе вообще известно это слово, черт побери? Ни одна леди не осмелится произнести его вслух, тем более признаться, что знает его значение!

Джесси медленно повернулась к нему. В тусклом лунном свете Джеймс увидел старую шляпу и космы красных волос, обрамлявших лицо.

– Я не глупа. И много читала.

– Позволь спросить, что именно?!

– Все. И, конечно, полностью согласна, что «педераст» – слово из мужского лексикона.

Джеймс расстроенно провел рукой по лбу.

– Просто не верится. Сейчас почти полночь. Мы в Балтиморе, и каждую минуту может пойти дождь, а ты знаешь о педерастах. Хуже того, ты и меня, меня обозвала педерастом.

– Но именно им вы и кажетесь, когда начинаете объясняться с этим идиотским акцентом. Вы делаете это намеренно, чтобы придать себе больший вес, выделиться из нас, жалких колонистов! Заставить нас чувствовать себя ничтожествами лишь потому, что ваш кузен – проклятый английский граф! Хотите, чтобы все позабыли о том, что вы и сами колонист. Вы мошенник, Джеймс.

Ей страстно хотелось пустить Бенджи в галоп, но это, конечно, было невозможно.

– Я мошенник? А как насчет тебя, соплячка несчастная? Тебя, с твоей мужской одеждой, лохмами, как у ведьмы, свисающими на спину? Выглядишь, как один из тех хулиганов, которые бьют окна в Феллз-Пойнт. Нет, может, ты совсем не обманщица, и твой отец не прав? Ты всего-навсего женщина, и твое тело доказывает это раз в месяц.

Джесси что-то прорычала, но Джеймс, не обратив внимания, продолжал:

– Итак, объясни, что ты делала сегодня под балконом моей сестры?

Джесси молчала, хмурая, как нависшие над ними облака.

– Ну? Есть у тебя ответ? Или снова что-то неприличное?

Джесси дернулась, но Джеймс был неумолим.

– Готов побиться об заклад, что знаю, почему ты там появилась. Глазела на мужчин. Вероятно, пыталась найти кого-нибудь, чтобы вломиться к нему в дом и украсть подходящие штаны. Господь свидетель, твоя матушка отказывается покупать тебе мужскую одежду. Я прав, не так ли, Джесси?

Он все-таки смог довести ее. Джесси поклялась, что на этот раз не позволит ему, но ничего не вышло. Уиндему всегда удавалось ее взбесить, и, надо сказать, делал он это артистически. Джесси вздернула подбородок и почти истерически взвизгнула:

– Я хотела видеть тебя, Джеймс Уиндем, дьявол бы тебя унес!

Она тряслась, как в лихорадке, зная, что подставляет себя, делает мишенью его мерзких шуточек и острот! Сейчас последует очередной удар. Джесси ждала. Минуту. Другую.

Но удара не последовало. Вместо этого Джеймс покачал головой:

– Это ужасно странно, соплячка. Зачем я тебе понадобился? Потому что Гленда охотится за мной, бедняжкой, и ты хотела удостовериться, что я достаточно хорош для нее? Собиралась убедиться, что я не буду колотить ее после свадьбы? Заметила, как я глазею на ее груди, которые она вечно выставляет напоказ, и пожелала узнать, сумею ли я сдержаться?

Джесси потрясенно уставилась на него. Он не уничтожил ее двумя-тремя издевательскими словами, но ранил больше, чем она могла вынести. Джеймс был мужчиной – в этом все дело. Мужчиной, а значит, таким же тупым болваном, как Притти Бой, мопс матери, которого Джесси называла недоумком, когда той не было поблизости.

Она не сводила с него взгляда, и Джеймс, недоуменно нахмурившись, спросил:

– Ну? Все дело в Гленде, не так ли?

– Да, – выдавила из себя Джесси, – именно. Я еду домой, Джеймс, не стоит провожать меня дальше. Спокойной ночи.

Она послала Бенджи вперед. К ее облегчению, Джеймс не последовал за ней. Джесси хотела обернуться, но вынудила себя смотреть вперед.

Направляясь к Марафону, Джеймс не переставая мучился вопросом, зачем ему понадобилось догонять Джесси. Сестра будет недовольна тем, что он так рано уехал, а Джифф начнет поддразнивать его, дружески пихать под ребра и ехидно осведомляться, куда это шурин исчез.

Может, он отправился на свидание к Конни Максуэлл, которой сегодня не было на балу. Джеймс мог бы объяснить ему, что сын Конни приехал на каникулы из Гарварда и, следовательно, им придется подождать, пока Денни вернется в университет.

На нос упала дождевая капля. Проклятие! Джеймс пришпорил Лайлак, и кобылка, ненавидевшая дождь, помчалась к конюшне как ветер.

Если уж Джесси озабочена тем, каким мужем он станет ее сестре, значит, остальные считают, что он уделяет Гленде слишком много внимания. Но на самом деле это вовсе не так! Ему не нравится Гленда! Просто Джеймс нервничал, потому что во время танца ее пальчики игриво поглаживали его ладонь. Гленда раздражала его опущенными глазами и постоянными намеками на то, как бы ей хотелось увидеть прекрасную Англию весной, летом и даже зимой – время года не имело для нее особого значения. А уж эта декламация... Джеймс мог поклясться, что те две минуты, когда Гленда, закатив глаза к небу, читала стихи собственного сочинения, были самыми неприятными в его жизни. Он вздрогнул при мысли о том, что придется сидеть и слушать, как она играет на арфе.

Он снова пришпорил Лайлак, но это не помогло. К тому времени, как они добрались до дома, он промок до нитки, был зол, почти боялся, что Гленда Уорфилд гонится за ним, и чувствовал, что набросится на каждого, кто осмелится ему перечить.

У конюшен творился ад кромешный. Ослоу с десятком конюхов, не обращая внимания на сплошную стену воды, растерянно бегали взад и вперед, очевидно, дожидаясь хозяина. Старая Бесс размахивала огромной черной сковородкой. От кого она собиралась отбиваться? Томас величественно высился в дверях, сложив руки на груди. Даже он, казалось, был готов к немедленным действиям. Под навесом стоял разъяренный Аллен Белмонд. Выяснилось, что кто-то украл Суит Сьюзи из загона, пока Джеймс веселился у Попплтонов. Аллен приехал потому, что один из конюхов отправился за Джеймсом и, не обнаружив его, обо всем рассказал хозяину кобылки.

– Прекрасное завершение приятного вечера, – сокрушенно вздохнул Джеймс, окруженный вопящими конюхами во главе с непрерывно сыпавшим проклятиями Алленом Белмондом.

Только этого ему и не хватало!

Глава 5

Шляпа Джесси, давний подарок отца, практически не пропускала воды, и лицо оставалось сухим, зато одежда промокла насквозь, а с плеч стекали дождевые струи.

Она ехала, опустив голову, злая и несчастная. Будь проклят этот Джеймс!

Но за что? Что он сделал? Ничего... и именно поэтому она его и проклинает.

Услышав ржание и стук копыт мчавшихся навстречу коней, она натянула поводья Бенджи и пробормотала:

– Уже почти полночь. Кому еще, кроме меня, понадобится разъезжать под этим чертовым дождем?

В темноте раздавались мужские голоса. Неизвестные спорили, ругали дождь, ссору с партнерами, глупую кобылу, завлекавшую коня, на котором ехал Билли.

– Да эта подлая кляча все еще в течке! – завопил Билли. – Дьявол бы тебя побрал, держись подальше от моего бедного парня! Он слишком стар для таких, как ты, и, кроме того, у него в жилах не такая голубая кровь, как у тебя, чертова кукла!

Что еще за «подлая кляча»?

– Заткнись лучше, Билли! – проорал другой. – Закрой глупую пасть! Лучше пришпорь своего бродягу, иначе худо нам придется! Только посмотри, эти двое хотят поладить прямо здесь, под дождем! Вот негодяи!

Джесси услышала, как коротко заржала лошадь, а затем послышался пронзительный визг Билли. Раздался глухой стук. Кажется, конь сбросил седока, чтобы поскорее добраться до кобылы.

Девушка послала Бенджи вперед, держась заросшей травой обочины, и, добравшись до поворота, поспешно натянула поводья. Суит Сьюзи терлась крупом о лошадь, хозяин которой сидел в грязи посреди дороги и гнусно ругался. Жеребец, явно непородистый, с готовностью пытался взгромоздиться на кобылу.

Если бы Джесси не сообразила, что мужчины украли кобылу с фермы Джеймса и, вероятно, перед ней опасные бандиты, то непременно рассмеялась бы при виде коня и кобылы, пытавшихся укусить друг друга: глаза бешено вращаются в орбитах, гривы разметались под проливным дождем, льющимся неиссякаемыми потоками.

Сообщник Билли пытался оттащить конягу от Суит Сьюзи, стремясь одновременно сохранить равновесие, и орал на Билли, приказывая тому немедленно поднять задницу и помочь ему. Однако ему явно не везло. Конь Билли желал оседлать Суит Сьюзи во что бы то ни стало. Суит Сьюзи, со своей стороны, жаждала того же.

Джесси поняла, что настал ее час. Она завопила что было сил, послала Бенджи в бешеный галоп и оказалась между двумя лошадьми, едва не раздавив Билли, отчаянно пытавшегося встать на колени. Она добилась того, что конь Билли вырвался от незнакомца, перепрыгнул через канаву и помчался по полю вдоль дороги. Девушка схватила Суит Сьюзи за повод и вонзила каблуки в бока Бенджи. Тот фыркнул и рванулся вперед. Суит Сьюзи, которой явно пришлось по душе фырканье Бенджи, взбрыкнула и помчалась за ним.

До Джесси донеслись крики мужчин, требовавших отдать лошадь, обзывавших ее воровкой, но девушка лишь громко расхохоталась.

Теперь бы только добраться до фермы Джеймса, прежде чем они смогут ее догнать. Ей даже не хотелось думать о том, что тогда случится. Оставалось надеяться, что второй похититель не покинет своего напарника Билли. У них немало времени уйдет, чтобы поймать старого доброго конягу Билли. До фермы Марафон около трех миль. Если скакать по дороге, ее скорее всего быстро догонят.

Джесси подождала, пока Бенджи доберется до первого же поворотами направила его в рощицу вязов. Суит Сьюзи волей-неволей следовала за ними по очень узкой тропинке, пока они не достигли пруда Джипсома, после сильного ливня переполненного настолько, что вода выходила из берегов. Лошади то и дело оскальзывались в грязи, но все обошлось благополучно. За прудом расстилался огромный луг, окруженный дубами. Суит Сьюзи была не только в течке, но к тому же и голодна. Джесси неустанно твердила кобылке, что Бенджи сделает все, как она пожелает, если только Суит Сьюзи будет по-прежнему бежать за ним и не остановится, чтобы попастись. Суит Сьюзи только мотала хвостом в знак согласия и продолжала бежать.

Прогремевший выстрел так напугал Джесси, что она едва не скатилась с седла. Обернувшись, девушка заметила одного из похитителей ярдах в пятидесяти от нее. Билли остался на дороге. Проклятие!

Прежде чем она успела пригнуться, раздался еще один выстрел, и, к изумлению Джесси, пуля нашла свою цель. Она ощутила ледяное дуновение над самым виском. Если она больше ничего не почувствует, значит, дела не так уж плохи. По крайней мере этот идиот ранил ее, а не Суит Сьюзи.

– Бенджи, дьявол, вперед! Быстрее, кому говорят! – закричала Джесси. Она не имеет права упасть, не имеет права потерять сознание, иначе все пропало.

Девушка из последних сил вцепилась в гриву Бенджи и повод Суит Сьюзи. Преследователь больше не стрелял, очевидно сообразив, что может попасть в кобылу и тогда всем замыслам придет конец.

Дождевая вода струилась по лицу, попадала в рот. Джесси слизнула назойливые капли и поняла, что это не дождь. Что-то липкое, соленое, со странным металлическим привкусом. Кровь! Ее кровь!

Джесси начало тошнить, закружилась голова. Так она ранена, в самом деле ранена!

Стоило ей осознать эту ужасную истину, как висок пронзила жгучая боль. О нет. Она должна держаться, пока не доберется до Марафона.

Джесси увидела впереди зеленые пастбища фермы, стоящие то тут, то там могучие вязы, услышала громкие крики. Нужно продержаться совсем немного!

Она подъехала прямо к дверям дома, не обращая внимания на то, что люди поспешно разбегаются, боясь попасть под копыта, и лишь при виде Джеймса, сбегавшего с крыльца, натянула поводья.

– Какого дьявола ты здесь делаешь, Джесси?

– Еще раз здравствуйте, Джеймс. Я привела вам Суит Сьюзи, – пробормотала девушка, покачнувшись в седле.

– Да что с тобой случилось?

Он в мгновение ока очутился рядом с Бенджи и, осторожно вытащив поводья из кулачка девушки, отдал их одному из конюхов.

– Ослоу, возьмите Суит Сьюзи и приглядите за ней. Ну соплячка и в чем же дело?

Томас принес зажженный фонарь, отбрасывающий мертвенно-желтый свет на всю сцену.

– Господи, да что с вашим лицом, мисс?! – неожиданно воскликнул Томас, тыча фонарем в бок Бенджи.

Тот, разобидевшись, быстро прянул в сторону, задрал голову, и Джесси сползла на землю. Джеймс едва успел ее поймать. Она тяжело навалилась на него.

– Подними лампу, Томас, – приказал он.

– Господи, да что же с ее хорошеньким милым личиком? – растерянно повторил тот.

– И почему ни с того ни с сего у Джесси Уорфилд оказалась моя лошадь?! – завопил Аллен Белмонд, вылетая из дома. – Плевать мне на то, что она девушка! Я добьюсь, чтобы ее посадили в тюрьму! Вечно вбивает в голову Элис идеи, о которых порядочной женщине и думать непристойно! Посмотрите-ка, что она наделала! Воровка! Настоящая воровка! Если ее чертов папаша считает, что может посылать дочь делать за него всю грязную работу, тогда он...

– Помолчите, Аллен, – очень мягко велел Джеймс тихим и спокойно-зловещим тоном.

Белмонд заткнулся, и Джеймс осторожно прижал Джесси к себе. Она едва не теряла сознание.

– По-моему, она ранена, – заметил Джеймс Аллену, удивляясь, что способен оставаться хладнокровным в подобной ситуации. – Боже, она действительно ранена!

– Давайте войдем в дом и посмотрим, насколько тяжела рана. Девочка, конечно, расскажет нам, как кобыла оказалась у нее.

Джеймс подхватил ее на руки. Старая шляпа свалилась на землю, и Джеймсу пришлось бежать, чтобы защитить Джесси от дождя. Только попав в гостиную, он сообразил, что за спиной толпится не менее дюжины человек.

– Иисусе, мистер Джеймс, – охнула старая Бесс, – вы только взгляните на бедняжку! Сколько крови! Что с ней произошло?

Кухарка была права: волосы над виском Джесси слиплись от крови и воды, красные струйки сползали по щеке на грудь.

– Томас, пожалуйста, немедленно пошлите за доктором Хулахеном. Передайте, что Джесси ранена. Бесс, принесите одеяло. Она насквозь промокла.

Дожидаясь, пока приказание будет выполнено, Джеймс продолжал стоять посреди комнаты с девушкой на руках. Он и представить себе не мог такого завершения сегодняшнего вечера. Правда, в его расчеты не входило и обнаружить здесь Аллена Белмонда с воплями насчет украденной лошади. Интересно, откуда у Джесси Суит Сьюзи?

Он подошел ближе к камину.

– Я могу стоять на ногах, Джеймс.

– Заткнись. Хотя ты весишь больше, чем полагается молодой девушке, я вполне способен подержать тебя еще несколько минут.

Она попыталась вырваться.

– Прекрати, черт бы тебя взял. – прошипел Джеймс. – И не смей шевелиться! Не желаю, чтобы ковер оказался весь в крови!

– Мистер Джеймс, вот самое теплое одеяло.

Но этого было недостаточно. Соплячка промокла еще больше, чем он. И если ее сейчас же не переодеть, она просто подхватит воспаление легких.

К своему огромному облегчению, он заметил, что кровь почти перестала течь.

– Пойдем, Бесс, нужно срочно снять с нее эти лохмотья, или она действительно заболеет, только чтобы мне досадить. Думаю, не стоит ждать доктора Хулахена.

Он машинально шагнул к спальне, но тут же, опомнившись, повернул к лучшей комнате для гостей.

– Я позабочусь о ней, мистер Джеймс, – пообещала Бесс. – Вам тоже не помешает переодеться. Господь видит, вы такой же мокрый, как бедняжка мисс Джесси. Не беспокойтесь, я все сделаю.

Несколько минут спустя Джеймс постучался в дверь, и старая Бесс разрешила ему войти. Она успела укрыть Джесси тремя одеялами и натянуть на нее одну из ночных сорочек Джеймса, которые тот никогда не носил. И где только старуха откопала ее?

Волосы девушки были аккуратно расправлены на подушке, и кухарка осторожно протирала влажной тряпочкой рану чуть повыше левого виска. Слава Богу, пуля не прошла ниже! А это была действительно пуля – Джеймс сразу догадался. И страшно перепугался. Хотя то, что она не потеряла сознания, – хороший знак. При ранениях головы потеря сознания зачастую означает смерть.

Сама мысль об этом заставила его вздрогнуть. Джеймс облегченно вздохнул, заметив, что глаза соплячки по-прежнему остаются ясными, не замутненными болью и страхом.

Джесси молча наблюдала, как Джеймс подходит к кровати. Волосы его были спутаны, рубашка застегнута не на те пуговицы, и выглядел он взволнованным. Тревожится за нее? Нет, скорее за Суит Сьюзи!

– Я посижу с ней, Бесс. Идите вниз и подождите доктора Хулахена.

– Да, мистер Джеймс.

Старая Бесс наклонилась, подобрала с пола свою сковороду и пошла к двери. Глядя ей вслед, Джесси заметила:

– Эта комната нуждается в ремонте. Обои такие старые, и... ой!

– Сожалею, но тебе пока стоит держать рот на замке. Не шевелись, я осмотрю рану.

Девушка сжала зубы и закрыла глаза.

– Больно.

– Не сомневаюсь. Пуля рассекла кожу. Поэтому ты и истекаешь кровью, как только что зарезанная свинья. Черт возьми, соплячка, да не дергайся ты! И не пытайся отстраниться. Попробуй только заснуть, я тебе покажу!

Он неожиданно смолк, заметив слезы, медленно ползущие из-под опущенных ресниц. Джеймс расстроился, но, не зная, что делать, пробормотал:

– Прости, Джесси, я больше не дотронусь до тебя. Сейчас приедет доктор Хулахен.

Он слегка коснулся мягкой тряпочкой ее щеки, чтобы вытереть слезы, чувствуя себя последним болваном.

– Лежи спокойно. Вот так. Не двигайся; просто лежи и отдыхай. Но только не спи.

Девушка открыла глаза и уставилась на Джеймса.

– Суит Сьюзи все еще в течке. Она терлась о коня Билли.

– Объяснишь позже. А сейчас полежи спокойно и...

– И не спи. Я не настолько глупа, Джеймс, и знаю, что с такой раной спать нельзя.

Она закрыла глаза, но боль не уменьшилась, а с каждым мгновением становилась все мучительнее. Как она может расслабиться, если ей хочется свернуться клубочком и заплакать?

– Этот идиот не подумал, что может попасть в Суит Сьюзи. Наконец он сообразил, в чем дело, и больше не стрелял, боясь ранить ее. Суит Сьюзи хотела даже Бенджи. Ее нужно держать подальше от жеребцов, Джеймс.

– Обещаю.

Девушка глубоко вздохнула, растянула губы в улыбке и отключилась, чем до смерти перепугала Джеймса. Она не должна была терять сознание. Не сейчас. Господи, а что, если эта рана гораздо серьезнее, чем он думает?! Что, если...

– Джесси?! Джесси, очнись! О Господи! Ну же, приди в себя!

Он принялся трясти ее за плечи, но голова девушки бессильно моталась по подушке. Джеймс начал сыпать ругательствами, приказывая ей открыть глаза и больше его не пугать. Но тут отворилась дверь, и в комнату вошел доктор Хулахен. Джеймс частенько удивлялся, откуда у него такая странная походка. Он не шел, а семенил мелкими деликатными шажочками. Эта манера ходить, как и сама внешность доктора, тридцатилетнего коротышки с густой копной белых волос и раскосыми голубыми глазами, обычно раздражала Джеймса настолько, что руки чесались хорошенько врезать ему, но в этот момент он так обрадовался при виде доктора, что, вскочив с постели, закричал:

– Скорее, Денси, она ранена! Правда, пуля слегка ее поцарапала, и кровь идет не очень сильно, но Джесси потеряла сознание, а я знаю, что это не к добру. О Иисусе, поспешите же!

– Все в порядке, Джеймс. Отойдите от кровати... вот так. Дайте мне побольше места!

Денси Хулахен, конечно, не отличался красотой и имел дурную привычку семенить, однако голос у него был глубоким и успокаивающим, как бас вашингтонского епископа Моргана. Кроме того, у него была легкая рука, и он неукоснительно соблюдал правила гигиены, что было крайне важно как при осмотре людей, так и лошадей. Доктор осторожно ощупал края раны, наклонился и прижал ухо к груди Джесси, а потом посчитал пульс, приоткрыл ей глаза и проверил зрачки.

– Ну вот, она приходит в себя. Джесси, девочка моя, просыпайся и не пугай хозяина этого дома.

Джесси застонала и подняла веки. Зеленые глаза потемнели от боли, став почти черными.

– Не могли бы вы дать ей немного настойки опия, Денси?

– Не сейчас. Сами знаете, такие ранения опасны. Она вынесет боль, но главное, чтобы девочка осталась жива. Держись, Джесси. Ты меня слышишь?

– Да, конечно. Я же не глухая.

Доктор Хулахен рассмеялся глубоким, добрым смехом, который скорее мог бы принадлежать гораздо более крупному мужчине, например, Джеймсу.

– Молодец! Ну а теперь я сбрею волосы вокруг раны. Получится небольшая лысина, но у тебя такие густые локоны, что этого никто не заметит.

Он вынул бритву из черного кожаного футляра.

– Джеймс, велите Бесс принести горячей воды. Мне нужен и бинт из чистого белого полотна.

Последующие часы были самыми длинными в жизни Джеймса. Джесси беззвучно плакала, зажмурив глаза и сжав кулаки. Именно Джеймс поморщился, когда доктор брил волосы вокруг раны. Джесси не шевельнулась, Денси отбросил на пол длинные пряди. Девочке невероятно повезло. Возьми стрелявший чуть ниже, она погибла бы. И все потому, что спасала Суит Сьюзи. У доктора чесались руки самому пристрелить девушку.

Денси перебинтовал голову Джесси и отступил. Она выглядела в эту минуту такой маленькой и жалкой, что Джеймс невольно улыбнулся, слушая, как Денси спрашивает, сколько он поднял пальцев, когда у нее день рождения, заставляет перечислить клички всех лошадей, на которых она скакала на прошлой неделе. И после каждого ответа доктор смотрел на Джеймса, ожидая подтверждения. Джеймс не понимал, откуда, черт возьми, он должен знать, правильно ли отвечает соплячка, но только послушно кивал.

– Прекрасно, – объявил наконец доктор. – Давайте дадим ей опия, чтобы девочка смогла уснуть.

Уже засыпая, Джесси пробормотала:

– Джеймс, их было двое. Одного зовут Билли. У них гнедые лошади, по виду не старше десяти лет. У первой на лбу белая звездочка, а у второй – белая полоска, от лба до самого носа.

Джеймс не попросил ее описать грабителей. Вряд ли она сумеет. Зато о лошадях Джесси говорила до тех пор, тока язык не стал заплетаться.

– Хорошо, Джесси. Спи. Поговорим утром.

Но Джеймс не ушел, пока не услышал ровное дыхание девушки. Подтянув одеяло до самого ее подбородка, он погасил свечи и тихо закрыл за собой дверь спальни.

Аллен Белмонд, доктор Хулахен, Томас, Ослоу и старая Бесс ожидали его в гостиной. У Бесс был такой вид, будто она вот-вот огреет Аллена сковородкой.

– Она рассказала, что случилось? – осведомился Белмонд. – Призналась, что украла Суит Сьюзи?

– Джесси по глупости спасла вашу кобылу от двух воров. Девочка не сумела описать мужчин, но зато хорошо рассмотрела их коней. Беспородные, гнедые. Один с глубокой седловиной, другой с короткой спиной и мускулистый. Иными словами, в нем четверть благородной крови.

– Она вспомнит больше, – заверил Ослоу, – как только ее бедная головка заживет.

– Чертова девчонка! – прошипел Белмонд. – Поверить не могу, что она перехитрила двоих мужчин! Невероятно!

– Можете поблагодарить ее завтра, – посоветовал Джеймс, – после того, как я задам ей хорошую трепку.

Томас неловко откашлялся.

– Я послал конюха на ферму Уорфилдов. О Боже, кажется, мистер Оливер приехал! Вне себя от злости!

Оливер Уорфилд, громко топая, ввалился в гостиную Уиндема, выглядевшую не так убого в мягком свете свечей. Из слов посыльного он понял достаточно, чтобы смертельно перепугаться.

– Где моя девочка?! Черт возьми, Джеймс, где она? Немедленно веди меня к ней, я как следует выпорю ее за глупость! Неужели она действительно спасла вашу чертову кобылу, Аллен? Кому нужна эта кляча?

– Твоя дочь поправится, Оливер, – заверил Джеймс. – Если не веришь, спроси доктора Хулахена.

Денси Хулахен, кивая, просеменил поближе к Оливеру и громко, уверенно объявил:

– Она сейчас спит, Оливер, Прекратите рвать и метать. Пуля задела голову и разорвала кожу. Ничего страшного.

– Что ж, если Белмонд тут ни при чем, значит, виноват ты, Джеймс. Черт бы тебя побрал, почему ты не охранял Суит Сьюзи как следует? Мою девочку едва не убили, и все из-за твоего разгильдяйства!

– Оливер прав, – ехидно добавил Аллен Белмонд. – Это ваша вина, Уиндем. Я доверил вам лошадь, и видите, что случилось! Будь я проклят, если ваше место не в тюрьме! Может, вы и наняли этих двух грабителей, чтобы самому украсть и продать кобылу!

– Вы просто идиот! Не смейте угрожать и бросаться смехотворными обвинениями! Джеймс в жизни ничего не украл, кроме разве только первого места на скачках, как любой хороший жокей!

Присутствующие изумленно обернулись. В дверях, пошатываясь, стояла Джесси Уорфилд, завернувшись в черное шерстяное одеяло. Медные волосы рассыпались по плечам, почти закрыв белую повязку на голове. Ночная сорочка Джеймса из тонкого белого полотна, сшитая его заботливой маменькой, едва прикрывала колени.

Глава 6

– Какого дьявола ты вскочила с постели?! – закричал Джеймс, подбегая, чтобы подхватить ее: казалось, девушка вот-вот потеряет сознание.

Однако она по-прежнему держалась на ногах, только прислонилась к двери.

– Мне пришлось... э-э-э... заняться кое-какими... личными делами, – пояснила она. – А потом я открыла дверь спальни и услышала, как вы кричите друг на друга.

Она посмотрела в сторону Аллена Белмонда, который словно застыл на месте у продавленного дивана с розовой обивкой. Джеймс едва не рассмеялся при виде девушки. Она выглядела куда хуже, чем он после ночи безудержного пьянства, но тем не менее шагнула было к Белмонду, однако, тут же передумав, угрожающе потрясла кулаком:

– Попробуйте только еще раз пригрозить Джеймсу, Аллен! В Марафоне лучший конский завод во всем Мэриленде, если не считать, конечно, папиного. Даже не окажись я на дороге, Джеймс нашел бы способ отыскать Суит Сьюзи! Он не знал бы ни сна, ни отдыха, пока не добился бы своего! И если вы считаете иначе, значит, просто глупы! Говорила я Элис, чтобы не выходила за вас, но она не послушалась и, подумать только, как теперь несчастна по вашей милости! А вы еще и обвиняете Джеймса в краже вашей проклятой кобылы!

– Спасибо, Джесси, – торжественно произнес сбитый с толку, но почему-то развеселившийся Джеймс. – Ну а сейчас немедленно в постель!

– Джеймс, – вмешался Оливер Уорфилд, вставая между ним и дочерью. – Джесси – незамужняя девушка. Она не может находиться у тебя без компаньонки или кого-то из родных! Проклятие, придется мне переночевать здесь! Есть в доме еще одна спальня?

– Готова поклясться, она тоже нуждается в ремонте, – вставила Джесси, опираясь на дверной косяк. – По крайней мере у моей ужасный вид, а это лучшая комната. Обои противно зеленые и выцвели, за исключением тех мест, где они промокли. Целые полосы вздулись и вот-вот отвалятся!

– Спасибо, Джесси, – повторил Джеймс, на этот раз испытывая желание устроить ей хорошую взбучку.

– При чем тут обои?! Не желаю слушать подобный вздор! И немедленно забираю отсюда Суит Сьюзи! – прошипел Аллен. – Я не собираюсь больше рисковать ее безопасностью!

– Конечно, Аллен, – небрежно бросил Джеймс. – Ослоу, вели растереть и приготовить Суит Сьюзи.

– Не стоит, – покачал головой Ослоу, обернувшись к Аллену. – Послушайте, сэр, Суит Сьюзи до сих пор в течке – вы же слышали, что сказала Джесси. Нет ничего хуже, чем перевести ее в другую конюшню, не дождавшись, пока она перестанет гоняться за каждым жеребцом. Это ей может повредить. Здесь мы сумеем ее сберечь.

– В точности как сегодня?

– Я узнаю, что произошло, – пообещал Ослоу, – и сам стану ее охранять.

– Делайте, как считаете нужным, Аллен, – хмыкнул Джеймс. – Лично мне в высшей степени наплевать.

Он взял Джесси за руку и вывел в коридор.

– Об этом все услышат, Уиндем!

– Позвольте мне врезать ему, Джеймс, – попросила Джесси, стараясь вырваться.

Но Джеймс только усмехнулся и покрепче сжал ее руку.

– Тебе стоит лишь пристально посмотреть на него, чтобы перепугать до смерти.

– Я так плохо выгляжу?

«О дьявол», – подумал он, глядя в ее бледное лицо.

В зеленых глазах плескалась боль, боль, которой не было мгновением раньше. Неужели он ранил ее чувства? Нет, только не чувства Джесси Уорфилд. Да ведь у девчонки нет ни капли тщеславия, из нее такая же женщина, как из...

– Нет, просто ты такая грозная, как настоящая женщина-пират. Я хотел сказать, что при одном взгляде на тебя он тут же заткнулся. Жаль, что ненадолго.

– Я никогда не любила Аллена Белмонда. Он плохо обращается с Элис. И с лошадьми тоже. Не позволяйте ему забрать Суит Сьюзи. Купите ее!

– Джесси, она принадлежит ему. Ну вот, ты сейчас упадешь! Я возьму тебя на руки. Хорошо?

– А мне показалось, вы говорили, что я слишком тяжелая.

– Верно, зато я силен и вынослив. Не вырывайся.

– Я сейчас приду, – окликнул их доктор Хулахен. – И дам тебе еще немного опия, Джесси. Оливер, с вашей дочерью все будет в порядке! Джеймс знает, что делает.

Джесси положила голову на плечо Джеймса. Густые спутанные волосы лезли ему в лицо, щекотали нос. До сих пор он не знал, что у нее столько волос!

– Ты еще не спишь?

Джесси молча качнула головой. Джеймс уложил ее в постель и рассыпал длинные пряди по подушке, чтобы они просохли, точь-в-точь как это делала Бесс.

– Как ты себя чувствуешь?

– Как стойло, которое месяц не чистили.

– Значит, паршиво. Спасибо, Джесси, за то, что ты встала на мою защиту.

– Ненавижу Аллена. Элис сделала такую ошибку, выйдя за него, а теперь уже слишком поздно. Но обещаю, Джеймс, Аллену плохо придется, если он еще раз вздумает вам угрожать!

– Благодарю, – прошептал Джеймс и увидел, как зеленые глаза закрылись.

Лицо было таким бледным, что веснушки на носу горели крохотными огоньками. В дверях появился доктор.

– Она спит, Денси. Оставим ее в покое.

Он поднялся и потушил свечу на ночном столике.

– Скажи, что нужно для нее сделать.

На следующее утро Джеймс стоял у ее постели, широко расставив ноги и подбоченясь.

– А теперь ты подробно расскажешь мне, что случилось. И объяснишь, как посмела рисковать жизнью из-за дурацкой лошади.

«Он в ярости», – подумала Джесси, наблюдая, как у него на шее бешено бьется жилка.

Откуда только сегодня взялась его стальная сдержанность?! Обычно Джеймс орал во все горло, особенно если разозлится, как сейчас. Почему он ни разу не крикнул на нее прошлой ночью?

Девушка ухмыльнулась. Он просто боялся, что она умрет, поэтому и был так спокоен. Но теперь, убедившись, что Джесси жива, готов палить изо всех пушек.

– Отвечай, черт бы тебя побрал! И не прикидывайся, что тебе ужасно больно! Ты все это заслужила, сама понимаешь!

– Прекрасно.

– Что именно?

– Я отвечу вам. Вчера я не успела ни о чем задуматься. Увидела Суит Сьюзи, сообразила, что это единственная возможность ее вернуть, особенно когда она начала тереться о коня Билли и кусать его за круп. Жеребец уже сбросил хозяина, поэтому я вклинилась между ними, а конь Билли перепрыгнул через канаву и удрал в поле. Я схватила повод Суит Сьюзи и ускакала. Надеялась, что они сначала поймают коня Билли, но второй вор оставил их и погнался за мной. Он выстрелил дважды, прежде чем понял, что может попасть в кобылку, а, потом остановился. Вот и все, Джеймс. Не такая уж интересная история.

– Ты глупенькая и храбрая, но мне это не нравится, Джесси. Почему ты решилась на такое?

– Я уже сказала. Чтобы спасти Суит Сьюзи. Мне в голову не пришло, что у похитителя может быть револьвер.

– Следовало вернуться сюда и все рассказать мне. бы взял людей и погнался за негодяями.

Джесси уставилась на него. Легкая головная боль снова превратилась в пытку, раздирающую виски.

– Но что бы я объяснила вам, Джеймс?

– Не знаю, но могла бы привести меня на то место, где их видела.

– А вы позволили бы мне? Шел сильный дождь. Не побоялись бы, что я заболею? В конце концов, я ужасно хрупкая. Нет, думаю, вы заставили бы меня ехать домой, а сами вместе со своими людьми слонялись бы по всей округе и не получили бы ничего, кроме простуды. Я спасла Суит Сьюзи. Пора смириться с этим, Джеймс.

– Джесси, девочка, как ты себя чувствуешь? Мы с Бесс принесли тебе завтрак. Доктор Хулахен предупредил, что сегодня утром ты будешь умирать от голода! Посмотри, что для тебя приготовила Бесс! Овсянка и яичница-глазунья, как ты любишь, и поджаренный хрустящий бекон, и...

Уорфилд осекся, глядя на дочь, лежавшую с крепко зажмуренными глазами. Затем перевел взгляд на Джеймса, стоявшего у постели: прямой как палка, руки скрещены на груди. Пожалуй, его молодой приятель выглядел куда более грозным и опасным, чем щитомордник, которого Оливер согнал с нагретого солнцем камня на прошлой неделе.

– Какого дьявола здесь происходит, Джеймс? Надеюсь, ты не кричишь на мою дочь?

– Я и голоса не повысил. И говорю совершенно спокойно, что Джесси – несчастная дурочка. Не могу поверить, что она ринулась на этих воров, и разыграла героиню. Глупо, нелепо и...

– И мне удалось спасти лошадь. Поэтому заткнитесь, Джеймс.

– Молодец! – нежно сказал Оливер, давая дорогу Бесс, внесшей в комнату огромный серебряный поднос, на котором было достаточно еды для двух толстяков.

– Покажи ему, Джесси!

– Вы немного раздражительны сегодня, не так ли? – осведомился Джеймс, отодвигаясь, чтобы Бесс взбила подушки больной и помогла ей сесть.

– Ну, малышка, ешь лучше и не обращай внимания на этих мужчин! Что они вообще понимают?! Расхаживают, как петухи, отдают приказы и ожидают, что пичужка вроде вас просто притихнет и ничего не осмелится возразить. Говорите, мисс Джесси, да погромче щелкайте зубами, как большая черепаха. Мистер Джеймс не привык, чтобы на него зубами щелкали!

– Ты все время командуешь мной, Бесс, – заметил Джеймс. – Не смей ничего советовать этой соплячке! Она и так вытворяет все, что в голову взбредет! Ты называешь ее малышкой? Да любого мужчину просто стошнит от этого!

– А мне нравится это слово. Спокойно, Джеймс. Вы злитесь, потому что я спасла Суит Сьюзи и ваше уязвленное тщеславие невыносимо вас донимает.

– Черт возьми, Джесси, ты прекрасно знаешь, что это не имеет ничего общего с моим тщеславием.

– Ха!

– Довольно, мистер Джеймс! Я не желаю, чтобы у девочки началась лихорадка!

– Нет, ты хочешь, чтобы она ела до тех пор, пока не растолстеет так, что не пролезет в эту дверь, и поэтому будет вынуждена остаться здесь и жаловаться с утра до вечера. Заметила что-то еще, требующее ремонта, Джесси? Ничего особенного с этими обоями, по-моему, не случилось, черт возьми!

Старая Бесс поудобнее устроила поднос на коленях Джесси и расплылась в сияющей улыбке.

– Съешьте все, что я принесла, мисс! Вот увидите, я в два счета поставлю вас на ноги! Будете у меня, как пушистый котеночек!

– Котеночек с лысинкой, – вставил Джеймс.

– Вам необходимо отремонтировать дом, Джеймс. Простите, Бесс, но я не голодна.

– Были бы голодны, если бы не позволяли мистеру Джеймсу вас дразнить. Идите-ка оба отсюда!

Джеймс, направляясь к двери вместе с Оливером, бросил через плечо:

– Ешь, Джесси. Предпочитаю видеть тебя толстой, не костлявой соплячкой, которая подсматривает за гостями, прижав нос к стеклу.

– О чем это ты, Джеймс? – удивился Оливер.

Джесси прикрыла глаза, сминая между пальцами ломтик бекона, и как сквозь сон услышала ответ Джеймса:

– Собственно говоря, я имел в виду не окно, а потомок и ее уши, а не нос.

– Вот как, – кивнул Оливер, – а я уже начал недоумевать.

Когда на следующий день к дому Джеймса подъехал экипаж с Глендой и миссис Уорфилд, решившими забрать Джесси, Джеймс сначала подумывал, как бы удрать. Он даже заранее выставил дозорного Джипсома, помощника Ослоу, который должен был свистнуть дважды. Джеймс как раз успел бы оседлать Тинпина и лететь куда глаза глядят. Но план, к сожалению, не удался. Джеймс успел добраться лишь до верхней ступеньки, когда Томас открыл дверь, чтобы приветствовать миссис Уорфилд и Гленду. Что, дьявол побери, случилось с Джипсомом?

– Миссис Уорфилд – пролепетал он, взяв себя в руки, – рад вас видеть, мэм. Гленда! Я собирался отнести Джесси чай. А где Оливер?

– Мы ваши спасители, Джеймс, – объявила Гленда, вплывая в гостиную, как всегда, с обнаженной до последних пределов приличия грудью. – Мы приехали избавить вас от Джесси. Она, наверное, непрерывно жалуется? Впрочем, как обычно. Уверена, вам тяжело пришлось.

– Ничуть. Джесси сегодня чувствует себя гораздо лучше. Хотите последовать за мной или подождете в гостиной?

– О, мы, конечно, пойдем, – уверила Гленда и направилась к Джеймсу, не сводя глаз с застежки его брюк.

Она встала чуть ниже, с таким расчетом, чтобы груди чуть касались его рукава. Но миссис Уорфилд одарила их благосклонным взглядом.

– Да, – кивнула она, – пойдем проведаем милую Джесси.

Милая Джесси чувствовала себя отвратительно. Голова раскалывалась. Джеймс не позволял ей читать «Федерал газетт», объясняя, что голова только еще больше заболит. Ей все надоело. Она хотела, чтобы пришел Джеймс, с ним можно поспорить или поссориться... или просто поглядеть на него. И когда он неожиданно появился на пороге, Джесси показалось, что солнечные лучи прорвали черные тучи. Она широко улыбнулась, но тут заметила Гленду и мать, протиснувшихся мимо Джеймса, и улыбка поблекла.

– О моя дражайшая Джесси, – промолвила миссис Уорфилд, хмурясь.

– Ах, сестрица, какая ты уродливая с этими растрепанными волосами и повязкой на лбу!

Джеймс на мгновение прикрыл глаза.

– Здравствуйте, мама, Гленда. Все в порядке. Я просто плохо выгляжу. А где папа?

– Твой дорогой папаша сказал, что у него нет времени приехать за тобой. Ты вывела его из себя, Джесси, своими последними проделками! Бедному Оливеру пришлось ночевать в чужом доме, чтобы спасти твою репутацию!

Но папа обещал вернуться за ней и даже подмигнул, и Джесси поняла, что он решил избавить ее от визита матери. Значит, не удалось.

Джесси с тоской взглянула на чайник в руках у Джеймса и осмелилась возразить:

– По-моему, папе здесь понравилось. Он объяснял Джеймсу, сколько всего потребуется, чтобы привести дом в порядок.

– Верно, миссис Уорфилд. Ваш муж прекрасно провел время, – подтвердил Джеймс.

«И выпил весь мой бренди», – добавил он про себя.

Гленда расхаживала по маленькой спальне, глядя в пространство. Джеймс долго не мог понять, что это значит, и наконец сообразил – она преподносит ему себя в выгодном свете – со всех сторон. Не слишком неприятное зрелище.

Повернувшись, она мило улыбнулась хозяину:

– Почему бы нам не спуститься вниз, Джеймс, пока мама поможет Джесси одеться?

– О Господи, – охнула мать, – я забыла одежду. Придется тебе надеть платье, в котором ты была прошлой ночью.

Джесси вспомнила о своих брюках и побледнела. Джеймс, ставя поднос, весело заметил:

– Простите, миссис Уорфилд, но дождь совершенно испортил платье. Бесс пыталась спасти его, но безуспешно.

– Твой папа так и не сказал, почему ты разъезжала верхом под дождем, Джесси. Тысячу раз я твердила тебе, что такое поведение не пристало молодым девушкам. Что же нам теперь делать?

– Если Джеймс одолжит мне свою ночную сорочку и халат, я смогу вернуться домой.

– С удовольствием, Джесси, – пообещал Джеймс, слегка кланяясь.

– Так мы спустимся вниз, Джеймс? – осведомилась Гленда, подходя к нему очень близко.

Он почувствовал аромат розового масла и едва не чихнул.

– Думаю, не стоит, Гленда, – покачал он головой. – Миссис Уорфилд, позвольте мне снести Джесси вниз. Но сначала я достану халат. Джесси, не двигайся, сейчас приду.

Гленда, дождавшись, пока Джеймс вышел из комнаты, повернулась к сестре:

– Джеймс так красив. Он расспрашивал тебя обо мне?

– Не припомню.

– Конечно, расспрашивал! Ведь я танцевала с ним балу у Попплтонов! Он сразу же подошел ко мне, стоило мне появиться в зале. Не сводил с меня глаз и все повторял, как грациозно я танцую.

Джесси упрямо покачала головой. Гленда отдернула руку от мокрого пятна на стене:

– Я тебя знаю, Джесси! Вынудила его обратить на себя внимание, не так ли? Притворилась, что больна, и ему пришлось оставить тебя ночевать! Готова побиться об заклад, что ты стонала и закатывала глаза, лишь бы не дать ему уйти! Он держал тебя за руку, верно? Так вот, вовсе не желал этого делать, сестричка! Он даже не считает тебя женщиной, и ты это знаешь.

– Довольно, Гленда, – велела миссис Уорфилд, нервно оглядываясь.

– А теперь ты заставляешь его тащить тебя вниз по лестнице! Какой позор, Джесси! Клянусь, ты нарочно испортила платье!

– Довольно, Гленда, – повторила мать, видя, что Джесси бледна как смерть. – Возможно, твоей сестре действительно нездоровится. Оставь ее в покое. Выгляни в окно, дорогая. А, Джеймс, вот и вы.

Джеймс машинально шагнул к кровати и уже собрался надеть на Джесси халат, но миссис Уорфилд громко охнула:

– О нет, Джеймс, так неприлично! Нет, милый мальчик, лучше прогуляйтесь с Глендой, пока я переодену Джесси. Гленда, иди с Джеймсом.

Джеймс понес Джесси вниз. Съежившись от неловкости, она камнем повисла у него на руках, замкнувшаяся, ушедшая в себя. Даже он чувствовал это. Джеймс успел подслушать большую часть разговора с Глендой, и угрызения совести за то, что он избавляется от Джесси, терзали его. Вероятно, жизнь девушки в родном доме совсем не легка. Неудивительно, что она все время проводит с лошадьми. Джесси чистила стойла. Чинила сбрую. Ездила верхом и участвовала в скачках. И, как правило, приходила первой. Так что, похоже, вполне способна справиться со своей мамашей и завистливой сестрой, а если же нет... что ж, ей было куда скрыться – конюшни не так уж далеко от дома.

Джеймс донес ее до экипажа и бережно усадил.

– Ну вот, все в порядке. Завтра приеду узнать, лучше ли тебе. Лежи подольше. Побереги себя.

И, улыбнувшись миссис Уорфилд и Гленде, добавил:

– Леди, хорошенько позаботьтесь о Джесси. У нее была тяжелая ночь.

– Непонятно почему, – пробормотала Гленда, пожирая глазами то место, которое находилось у него пониже пояса.

– Еще успеем узнать, – успокоила ее миссис Уорфилд, милостиво позволяя Джеймсу помочь ей устроиться в экипаже.

– Подвинься, Джесси, – велела она и улыбнулась Джеймсу.

– Спасибо за то, что приютили ее.

«Приютил... словно бездомного щенка», – горько подумала Джесси.

Джеймс смотрел вслед катившемуся по длинной аллее экипажу. Сквозь гравий, которым была усыпана аллея, пробивалась сорная трава. Нужно послать кого-нибудь выполоть ее и разровнять гравий граблями. Все такое голое, неустроенное! Хорошо бы посадить еще деревья – вязы и дубы. Марафон должен утопать в зелени, выглядеть процветающим поместьем. Джесси права, черт бы ее взял! Здесь требуется так много труда. Есть к чему приложить руки!

«Бедная Джесси», – подумал он и тут же рассмеялся.

Да, ему жаль ее... до первых же скачек, в которых будут участвовать оба.

Глава 7

В четверг утром Джеймс, щурясь от яркого солнца, шагал по Калверт-стрит, мимо бесчисленных издательств и книжных лавок, к дому 27. Он стал завсегдатаем лавки Комтона Филдинга еще с тех пор, когда бегал в коротких штанишках.

Он вошел в отделанный темными панелями прохладный зал, заваленный от пола до потолка стопками книг, казалось, безнадежно перепутанных, – известный научный труд Мейсона по дренажным системам валялся поверх «Памелы» Ричардсона. Но беспорядок был кажущимся – Филдинг мог в любую минуту безошибочно вытащить нужный том. Сегодня в лавке никого не было, и Джеймс обрадовался, поскольку услышал накануне, что из Парижа получены пьесы Корнеля. И теперь Джеймсу не терпелось во всех подробностях обсудить книгу с Филдингом.

Джеймс повернул за угол и остановился как вкопанный при виде Джесси Уорфилд, погруженной в серьезную беседу с хозяином. Какого черта она здесь делает? Уж конечно, она пришла сюда не за тем, чтобы покупать книги. Кроме лошадей, ее ничто не интересует!

Ухмыльнувшись, он подошел чуть ближе. Если она не стесняется подслушивать, ему сам Бог велел.

– Мистер Филдинг, вот уже в третий раз вы просите меня читать старые дневники. О чем говорится в этом?

Комтон Филдинг, известный всему Балтимору ученый, прекрасный скрипач, часто выступавший на благотворительных балах и вечерах, человек, славившийся обширными познаниями в самых различных областях, осторожно развернул ломкие страницы.

– Видите, Джесси, ему свыше ста лет, я бы сказал, он относится к началу восемнадцатого века. Жаль, что автор не ставил даты! Элиша Бентуорт посоветовал мне отыскать старые календари и сопоставить дни с датами, но где найти силы на такое? Так вот, этот бесценный дневник охватывает трехлетний период, и большую часть этого времени автор провел на Карибском море. Что вы знаете об этом, Джесси?

– Ничегошеньки, мистер Филдинг, но если хотите, я прочту его. Мне понравились и первые два, только очень трудно было разобрать некоторые слова.

– Но результат стоил усилий?

– О да. Особенно описание жизни первых колонистов в Чарльстоне.

– А, мемуары мистера Нестора. Немного странный тип, этот мистер Нестор, но я так и думал, что вам понравится. И поскольку вы не уверены, хотите ли познакомиться со сказаниями Карибского моря, почему бы вам не взять дневник домой и не прочитать его без спешки? Если захотите оставить его у себя, вернетесь и заплатите.

Джесси уже бережно перелистывала дневник.

– О, послушайте только, мистер Филдинг!

«Мы приехали на Ямайку лишь затем, чтобы попасть под непрерывный унылый дождь и обнаружить, что здешний мерзкий ром прожигает дыры во внутренностях. Разгорелась ссора, и мне пришлось всадить шпагу в живот Дейви, этого паршивого ублюдка».

Девушка подняла сияющее лицо:

– Это о пиратах? Господи, какие же они кровожадные!

– Думаю, брат торговца ромом сам был пиратом или знал кого-то из этих людей, – задумчиво кивнул Филдинг, забирая у девушки дневник. – Вы правы, такое не для молодой леди.

– Я возьму его, – решительно заявила Джесси, и Джеймс едва не рассмеялся.

– Ну что ж... если вы уверены... Прочтете и расскажете мне.

Джеймс наконец решил обнаружить свое присутствие.

– Доброе утро, Джесси. Здравствуйте, Комтон. Что это за унылый дождь и мерзкий ром? О чем идет речь?

– Вы подслушивали, – охнула она, но тут же, вспомнив собственные грехи, смущенно уставилась в пол.

– Да, но ниоткуда не падал и цел и невредим, – заметил Джеймс.

– Я дал ей дневник, которому больше ста лет. Правда, не знаю, о чем он. Джесси прочтет и расскажет мне.

– Не знал, что ты вообще умеешь читать, – заметил Джеймс.

– Собственно, на что вы намекаете, Джеймс Уиндем? Думаете, я совершенно безграмотна?

– В жизни не видел тебя с книжкой. Да и здесь не встречал.

– То же самое можно сказать и о вас. Так что же вы здесь делаете, Джеймс? Я всегда считала, что вы с утра до вечера осматриваете свои владения, объезжаете лошадей и отдаете приказания конюхам.

Поскольку Джеймс точно так же думал о ней, то счел за лучшее промолчать.

– Я открыл для себя лавку Комтона с тех пор, как был мальчишкой. Он и приобщил меня к французским романам и пьесам.

Мистер Филдинг был известен огромным собранием французских книг, но Джесси, ни слова не знавшая по-французски, никогда не обращала на них особого внимания. Зато она прочла все романы, которые смогла найти, и в последнее время Филдинг стал давать ей дневники. Джесси признавала, что они довольно интересны, хотя сюжет начисто отсутствовал. Никаких красавцев героев, похищавших героинь, никаких любовных трагедий. О да, Джесси обожала подобные вещи.

– Вы коннозаводчик и жокей, Джеймс. И, конечно, не знаете французского.

– Ошибаетесь. Я провел много времени во Франции.

Джеймс внимательно осмотрел девушку с головы до ног.

– Да на вас платье! Где, черт возьми, вы его откопали? Слишком короткое и омерзительно желтого оттенка и, кроме того, висит на груди мешком. А, понимаю! Обноски Нелды или Гленды! Хотите позаимствовать пару моих носков, чтобы запихнуть за корсаж?

Комтон Филдинг смущенно откашлялся.

– Джеймс, не желаете ли посмотреть собрание пьес Корнеля, которое я только что получил? Вы особенно хотели прочесть «Сида». Туда же входят «Цинна» и «Гибель Помпеи», но лично я предпочитаю «Сида». Остальные пьесы немного утомительны и слишком напыщенны, в лучших традициях классицизма.

Джеймс в последний раз одарил Джесси крайне неприязненным взглядом и последовал за Комтоном к маленькому письменному столу в глубине лавки. В воздухе стояла такая густая смесь запахов старого дерева, полуистлевшей бумаги и книжной пыли, что Джеймс невольно задался вопросом, как удается Филдингу дышать после нескольких часов, проведенных в чреве древнего магазинчика.

Взяв книгу Корнеля, он осторожно раскрыл ее на «Сиде» и начал читать последнюю сцену между Эльвирой и Хименой.

– Вы действительно понимаете это? – осведомилась Джесси, заглядывая в книгу через плечо Джеймса. – По мне это чистая тарабарщина.

– Конечно, понимаю. Иначе зачем бы я стал покупать ее?

– Возможно, чтобы поставить меня на место. Меня и других оборванцев колонистов. Верно, Джеймс? Вы считаете нас всех невежественными болванами.

– Я никогда не считал тебя невежественной, Джесси, особенно сейчас, когда увидел, что ты читаешь. Подумать только, дневники! Интересуешься историей? Я потрясен.

– Но прежде чем я подсунул ей дневники, она прочитала все готические романы, которые мне удалось найти.

– Ничуть не удивляюсь, – рассмеялся Джеймс.

У Джесси был такой вид, словно она готова заживо содрать с него кожу, но девушка, ничего не ответив, лишь плотнее сжала губы. Странно. На нее, во всяком случае, не похоже.

Почувствовав себя немного виноватым, Джеймс решил сделать ей приятное и попытаться помириться:

– Пойдем, Джесси, я куплю тебе мороженое на Балтимор-стрит. Как тебе нравится такое предложение?

Девушка просияла от удовольствия.

– Наверное, нравится. Самую малость.

Джеймс заплатил Филдингу за Корнеля и проводил Джесси вместе с драгоценным дневником на улицу. Он был поражен, заметив, что сегодня она даже захватила зонтик, изящную цветастую безделушку, которую, правда, держала наперевес, как палку. Огненные волосы были слишком туго схвачены черной бархатной лентой на затылке.

– Мы идем к Болбони?

– Совершенно верно. Сын мистера Болбони Грей хочет изучить основы управления конными заводами. Я подумываю взять его к себе.

– О Боже!

– При чем тут Бог?

– Там ваша любовница, миссис Максуэлл. Она машет вам рукой.

И действительно, Конни Максуэлл стояла на другой стороне улицы, перед редакцией газеты Эзеки Найлса, и нетерпеливо махала рукой. Он знаком попросил подождать его и повернулся к Джесси:

– По-моему, тебе вообще не следует знать ни о каких любовницах!

– Возможно, но зато Гленде все известно насчет нее. Я сама слышала, как она рассказывала маме о миссис Максуэлл. Гленда боится, что вы женитесь на Конни, а не на ней, но мама считает, что этого не произойдет. Миссис Максуэлл слишком стара для вас и вряд ли сможет рожать. Мама сказала, что вам нужна молодая девушка, хорошо воспитанная, послушная, покорная и милая, которая принесет вам деньги, словом, кто-то вроде Гленды. Однако мама созналась, что миссис Максуэлл прекрасно выглядит, и так оно и есть. Она прелестна. И совсем не кажется старой.

Джеймс зачарованно уставился на нее, потрясенный тем, что столь бесхитростная речь может так чудовищно звучать в устах юной девушки.

– Джесси, я не собираюсь жениться на твоей сестре.

– Разве?

Вот оно – опять этот полный надежды взгляд, задумчиво-радостный, точно у ребенка, которому предлагают рождественские сладости.

– Конечно. И ты снова подслушивала?

– О нет... то есть может быть, не помню. Иногда они говорят при мне, словно меня нет в комнате.

– Но на этот раз все было по-другому? Ты подслушивала?

– Да, но по крайней мере я не шумела и ниоткуда не падала.

– Джесси, ты знаешь, что такое любовница?

– Та, на которую вы можете влезть, когда захотите.

– Влезают лошади. Люди занимаются любовью. Тебе известно, что это такое?

– Думаю, что бы вы там ни говорили, это похоже на то, что происходит между жеребцами и кобылами, – много шума, суматохи и очень больно.

– Больно?

– Кобылы всегда кричат и мечутся, а жеребцы кусают их за холки и крупы. Но тем не менее и те и другие по-прежнему делают это, значит, им нравится. Суит Сьюзи готова была принять любого жеребца, даже бедного старину Бенджи. Когда мы удирали от этих типов, я попросила Бенджи пообещать Сьюзи, что он даст ей все на свете, только бы она продолжала бежать. И она быстро бежала, Джеймс.

– Джесси, я просто ушам не верю! Пожалуйста, отправляйся к Болбони. Я догоню тебя через несколько минут, хорошо?

– Ладно. О Джеймс, мне нравится миссис Максуэлл. Она такая хорошенькая и веселая. И ко мне так добра. Всегда ставит на меня на скачках.

– Знаю. Она мне говорила. Ты права, она очень милая. Подожди меня, Джесси.

Она смотрела, как он пробирается на другую сторону улицы между телегами, ломовыми лошадьми, экипажами и фургоном, груженным бочками с пивом, как подходит к миссис Максуэлл, здоровается, а дама улыбается и кладет ему руку на плечо. Джесси отвернулась и с такой силой сжала ручку зонтика, что она сломалась.

– А, будь я проклята, – пробормотала она и зашагала на Балтимор-стрит, к кондитерской мистера Болбони.

Джесси ела ванильное мороженое из маленькой голуби креманки. Не прошло и пяти минут, как в помещении появился Джеймс. Он сел напротив, заказал себе мороженое и объявил:

– Конни передает тебе привет. Она сказала также, что мой вкус значительно улучшился. Я объяснил, что ей нужны очки. Но она возразила, что я должен упросить тебя дать мне несколько советов по части скачек.

– Я могла бы дать вам не один совет, Джеймс, но сомневаюсь, что вы станете слушать. Стоит мне робко предложить что-то, как вы готовы живьем меня съесть. Кроме того, вам советы ни к чему, Говоря по правде, вы слишком высоки и тяжелы для жокея. Мне очень жаль, но должны же вы смириться с фактами. Да будь вы настоящим жокеем, не смогли бы так важничать. Кстати, как Редкот? Будет скакать в субботу в Эксминстере?

– Нет, мне снова придется его заменить. Нога заживет только через пару месяцев, не раньше. Я обучал Питера, но парень еще не готов. Ты шутя его обгонишь, а остальные жокеи постараются попросту выбить его из седла и опрокинуть в канаву на полном скаку. Нет, ему нужно больше времени, чтобы набраться злости. Так что в субботу мы снова станем соперниками. Ты поскачешь на Риальто?

– Нет, он растянул сухожилие. Подозреваю, что конюх не уследил. И поскольку скачка на четверть мили, я возьму Джигга и Бонни Блека. Они побегут быстрее ветра. Как насчет вас?

– Тинпин. И на этот раз мы придем первыми, Джесс. У тебя нет ни малейшего шанса. Я всю неделю уговаривал его, предлагал лакомства, объяснял, что ты всего лишь глупая девчонка и что, если он снова позволит тебе себя побить, ему придется удалиться в ссылку и пропасть в безвестности. Тинпин готов к бою и жаждет крови.

– Только держитесь от меня подальше, Джеймс. И не пытайтесь притиснуть к дереву или столкнуть в канаву. Возьмите с собой и Консола. Никогда в жизни не встречала более добродушной лошади.

Джеймс уже ничему не удивляясь, медленно кивнул:

– Ты права. Консол, может быть, чуть крупнее, чем надо, но сердце у него доброе. Я всегда боюсь, что оно разорвется, если дистанция больше четверти мили, так он старается.

– А вы никогда его не подгоняете. Поэтому я считаю вас превосходным наездником. Не таким, конечно, как отец, но тоже неплохим. Кстати, хорошенько все обдумав, Джеймс, я решила, что Конни Максуэлл не совсем та, кого можно назвать любовницей.

– Ты совершенно права. Мы испытываем взаимную симпатию и доставляем друг другу наслаждение. Любовницам обычно платят. Конни очень независима. Она может расстаться со мной, если я ей надоем. Однако, Джесси, для молодой незамужней девушки подобные темы просто неприличны. Гленда, конечно, не смутилась бы, но ты... нет, это просто ужасно! Ешь мороженое и молчи.

– Я ем. Оно просто восхитительное. Я хочу еще.

– При условии, что ты больше не попросишь таскать себя на руках.

– Считаете, я очень толстая?

– Господи, Джесси, да ты тоньше ножки стола! Я просто шучу.

– Вчера к ужину приехали Нелда с мужем. Он ужасно жирный, Джеймс, и ест, как Фра Так, которого перевели в производители. Иногда он попросту жрет, как свинья. Вряд ли Нелда очень его любит.

– Кого? Фра Така или мужа?

Джесси облизнула ложку с мороженым.

– Нелда вообще терпеть не может лошадей, так что, вероятно, я имела в виду того и другого. Гленда объявила, что к концу сентября выйдет за вас замуж. Сказала, что будет прелестной сентябрьской невестой. И еще добавила, что к этому времени вы будете готовы на ней жениться. Мама согласилась. Она считает, что вы уже не скорбите, если вообще скорбели, поскольку мужчины обычно не предаются скорби. О чем вы должны скорбеть, Джеймс?

– Я был женат, – ответил он необычайно глухим голосом, холодным, как дуновение арктического ветра. – Моя жена умерла при родах. Это было три года назад. Я уже говорил, что не собираюсь жениться на твоей сестре. Почему бы тебе не намекнуть об этом за ужином? Не хочу быть с ней грубым, Джесси, но не имею ни малейшего намерения жениться.

– А я вам нравлюсь?

– Нет, не особенно. Ты несносная приставала, Джесси. Но зато хорошая наездница. И не смотри на меня так страдальчески. Хорошо, хорошо, нравишься... иногда. Ты доела? Хочешь еще?

– Нет. Если бы от этого я хоть немного прибавила в груди, дело другое, но все напрасно. Гленда всегда выставляет грудь напоказ. Она очень хорошенькая.

– Кому это интересно?

В следующий четверг Джесси вошла в книжную лавку Комтона Филдинга не в лучшем настроении, поскольку Джеймс, как и обещал, обогнал ее в субботу на добрых два корпуса. Отец долго ворчал, а потом отправился в Марафон с бутылкой шампанского, и они с Джеймсом напились, как забулдыги.

Джесси надеялась, что наутро Джеймс проснется с жесточайшего похмелья, но он был в церкви на воскресной службе вместе с матерью, сестрой и Джиффом и слушал, как Уинси Иеллот уговаривает в своей проповеди прихожан быть скромнее в повседневной жизни. Джесси злобно ухмыльнулась Джеймсу.

Она подождала, пока мистер Филдинг отпустит покупателя, и подошла к ученому, протягивая дневник.

– Ну что скажешь, Джесси?

– Увлекательно. Описания настолько живые, словно я сама там побывала. Не все, конечно, но я читала с огромным интересом.

– В таком случае почему ты хмуришься?

– О, просто вспомнила, как пару раз подумала, что все это мне смутно знакомо. Глупо, конечно. Мне бы хотелось купить его, мистер Филдинг. Может, у вас есть еще один для меня? Если, конечно, вы не получили новых романов?

У мистера Филдинга действительно оказался еще один дневник, и Джесси немедленно заплатила за него. Дневник был написан английским моряком, который в начале XVIII века преследовал пиратские корабли и вешал пиратов на реях.

Мистер Филдинг вышел вместе с Джесси на улицу и сказал на прощание:

– Наберитесь терпения, Джесси. Этот парень был, по всей вероятности, не очень умен и то и дело повторяется, но, возможно, вы найдете забавными его откровения.

– Надеюсь...

Джесси испуганно осеклась, одновременно увидев и услышав летевший прямо на нее фургон. Возница нахлестывал лошадей, ронявших на землю хлопья белой пены. Копыта громко стучали по утоптанной земле. Этот человек, должно быть, безумен. Или пьян. Джесси едва удалось отпрыгнуть обратно на тротуар. Она тяжело дышала, не в силах опомниться от страха, подобного которому в жизни не испытывала. Однако фургон по-прежнему мчался на нее. Кучер бешено размахивал кнутом, направляя лошадей к тому месту, где стояли мистер Филдинг и Джесси.

В последний момент Комтон схватил ее и отбросил прямо на дверь лавки. Джесси ударилась головой о створку и потеряла сознание.

– Боже мой, Джесси! Очнитесь, девочка!

Через несколько секунд Джесси пришла в себя и уставилась на бледного как смерть Комтона.

– Голова болит. Этот человек – сумасшедший. Он пытался меня убить.

– Нет, – покачал головой Филдинг. – Думаю, он просто был пьян и все это глупая случайность. Не стоит беспокоиться, Джесси.

– В таком случае почему же он гнал прямо на меня?

– Не знаю, но порасспрошу людей.

– Может, он охотился на вас, мистер Филдинг?

– Возможно, – согласился тот и широко улыбнулся: – Вероятно, он когда-то просил меня давать уроки игры на скрипке, а я отказался.

Только тогда Джесси слегка усмехнулась. За ужином она обо всем рассказала родным.

– Ни один человек в здравом уме, – категорично заявила мать, – не стал бы убивать тебя, Джесси. Впрочем, бывает всякое. Либо Комтон Филдинг был прав, и у него появились враги.

Гленда положила в рот кусочек бланманже, облизнула губы и небрежно бросила:

– Мама права. Кто может заинтересоваться тобой настолько, чтобы захотеть убить? Вздор! И твоя история – сплошная чепуха!

Отец, до сих пор молчавший, медленно выговорил:

– Все произошло точно так, как ты сказала, Джесси? Хорошо, я сам поговорю с Комтоном. А пока забудь об этом, дорогая. Ешь тушеную свинину. Вот и молодец.

Отец больше не упоминал об этом. Ко дню следующих скачек Джесси и сама забыла о случившемся, поклявшись ни за что не уступить Джеймсу. Но жокей из Виргинии попытался выбить ее из седла рукояткой хлыста, и вообще день выдался ужасным – многие жокеи были ранены и покалечены, и ни Джеймс, ни она не пришли первыми.

Глава 8

Идеальная чистокровная лошадь рождена, чтобы участвовать в скачках, натаскана на выигрыш и мчится вперед, пока не разорвется сердце.

Балтимор, штат Мэриленд

Апрель 1822 года

Увидев Джесси, выходившую из маленькой модной лавки, Джеймс никак не мог уразуметь, какого дьявола она там делала. Он приветливо помахал девушке и пригласил к Болбони поесть мороженого. Джеймс сам не знал, что сподвигло его на это, но так уж вышло. Вероятно, потому, что оба проиграли на последних скачках.

Однако восторг Джесси снова был тревожно очевиден, и это совсем не понравилось Джеймсу. Они обсудили скачки и, ко взаимному удивлению, обнаружили, что сочувствуют друг другу, а подобное случалось крайне редко. Джеймс даже заказал ей вторую порцию мороженого и при этом не отпустил ни одной ехидной реплики.

В этот момент мистер Парвис, старый репортер из «Федерал газетт», ворвался в кондитерскую с воплем:

– Аллен Белмонд только что найден застреленным! Пуля прошла через рот!

– О Боже! – воскликнула Джесси. – Так он мертв, мистер Парвис?

– А, Джесси, это вы! Да, мертвее скумбрии, пойманной в Патапко неделю назад! Весь затылок разнесло! Бедняжка – жена нашла его в одной из шорных кладовых.

– Какой ужас! – ошеломленно проговорил Джеймс. – Не могу представить, что Аллен способен застрелиться.

– О нет, – – покачал головой мистер Парвис, потирая руки. – Кто-то прикончил его.

Джесси подумала о милой, беспомощной, хрупкой Элис и вздрогнула. Она любила Элис, возможно, потому, что та никогда дурного слова не сказала о ее пристрастии к скачкам и мужской одежде. Именно Элис посоветовала ей огуречный сок для осветления веснушек.

Представив, во что превратилась голова Белмонда, девушка задохнулась: ее чуть не вырвало прямо в подтаявшее мороженое.

– Джесси, ты расстроена из-за бедной Элис Белмонд, – произнес Ослоу Пенни, – и я вполне тебя понимаю. Завтра увидитесь, и сможешь кудахтать над ней, сколько душе угодно. Но сегодня никаких вздохов и слез. Вот так. Лучше пожуй соломинку, надвинь пониже шляпу, чтобы защитить от солнца свою красивую белую кожу, и послушай историю кота Грималкина.

– Хорошо, Ослоу.

Джесси опустила пониже вытертую кожаную шляпу, устроилась поудобнее на вязанке сена, подтянула колени к подбородку и впилась зубами в толстую соломину.

– Ты помнишь, что все американские чистокровки произошли от трех жеребцов.

– Да. Турок Байерли, араб Годолфин и араб Дарли.

– Совершенно верно. Так вот, араб Годолфин родился в 1724 году. И выбрал себе в товарищи не конюха, не своего владельца и даже не ослика. Он подружился с котом Грималкином. Чертов полосатый котяра взбирался на него и ехал, гордый и самодовольный, взирая на мир, словно какой-нибудь проклятый принц. Кот ел вместе с жеребцом, расчесывал когтями его гриву и спал, обвившись вокруг его шеи. Никто не мог понять, почему конь и кот так неразлучны, но самое страшное случилось, когда Грималкин сдох. Жеребец словно с ума сошел. Не ел целыми днями, никого не подпускал и чахнул на глазах. Пытался затоптать любую кошку, которая попадалась ему на пути. Говорят, его даже похоронили рядом с Грималкином.

– Хорошая история, Ослоу. Но я думаю, ты все выдумал.

– Вовсе нет. Ослоу сказал чистую правду.

– Господи, Джеймс, вы-то что здесь делаете?

– Питер шепнул, что вы обмениваетесь совершенно невероятными историями.

– Она расстроена из-за несчастной Элис Белмонд. Правда, не понимаю, почему. Ведь та наконец избавилась от негодяя мужа. Я хотел немного развеселить ее, и мне это удалось.

– Прекрасно. Не изводи себя, Джесси, не стоит. Это новая шляпа?

– Я нашла ее в сундуке на чердаке. Ее нужно только почистить и немного переделать. Но она мне нравится.

– Да, она тебе определенно идет. И защищает твой нос от солнца. Однако я, кажется, чувствую запах нафталина. Сколько лет этой штуке, Джесси?

– По-моему, она принадлежала еще моему деду.

Он снова оглядел Джесси, покачал головой и объявил:

– Пришел Гордон Диккенс, здешний судья. Он хочет поговорить об Аллене Белмонде. Кажется, Гордон прослышал о том скандале, что произошел за несколько дней до гибели Аллена, когда тот был так зол, что хотел немедленно забрать Суит Сьюзи. Джесси, почему ты хватаешься за горло? И с чего ты так побелела?

– Я действительно угрожала ему, Джеймс. В присутствии свидетелей. Вам пришлось едва ли не силой оттащить меня от него. Как, по-вашему, меня повесят?

– Нет. Неужели я и впрямь оттаскивал тебя от него? Странно, ничего подобного я не помню. Ну же, поднимайтесь оба! Денси Хулахен здесь, так что все герои того вечера в сборе.

Гордон Диккенс ненавидел чай с того времени, как мачеха заставляла пить его, пока штанишки пасынка не становились мокрыми. «Превосходное наказание для языкастого маленького негодяя», – удовлетворенно заявляла она каждый раз, как он терял выдержку и мочился.

Гордон ненавидел даже тех, кто пьет эту мерзость, потому что ему немедленно хотелось облегчиться. Он едва сдерживался, наблюдая, как Джесси Уорфилд подносит чашку к губам, но поделать ничего не мог. Он здесь, чтобы выполнить свой долг. И нужно быть настороже. Необходимо не только прислушиваться к словам, но и тщательно изучать выражение их лиц.

Отец частенько повторял:

«Если знать, что искать, можно всегда распознать вину в глазах мужчины или женщины».

Он не слишком понимал, что это значит, но всегда внимательно присматривался. Сейчас он даже не имел права думать о своей пухленькой жене, теплой и обнаженной, с восхитительно спутанными волосами, ожидавшей его в супружеской постели.

Гордон судорожно сглотнул и вынудил себя думать о служебных обязанностях. Он перевел взгляд с девушки на Денси Хулахена и Джеймса Уиндема и откашлялся.

– Хотите горячую булочку, Гордон?

– Нет, Джеймс, спасибо. Я бы желал услышать, что случилось после того, как Джесси Уорфилд привела обратно кобылу. Томас, вы тоже зайдите. Вы ведь были здесь той ночью.

– Совершенно верно, мистер Диккенс, – сухо произнес Томас, давая понять, что знает свое место. – Бедная мисс Джесси была вся в крови, а мистер Джеймс едва успел подхватить ее. Да, сэр, не до веселья нам было.

– Расскажите подробнее обо всем, что произошло.

Вытянув из собравшихся все факты, Гордон пригладил усики, уставился на Джесси и заметил:

– Насколько я понимаю, вы и мистер Уиндем – соперники. Я всегда ставлю на Джеймса, но вы в пяти случаях из десяти приходите первой, что, конечно, никуда не годится. Я сам видел, как вы пытались теснить его конем и даже брыкались, а он хотел загнать вас в канаву. Вы враги. С какой стати вы вдруг защищаете его и угрожаете Аллену Белмонду? И почему вообще взяли на себя труд спасти кобылу? Она вам не принадлежит.

– Мне нравится Суит Сьюзи. Прекрасная кобылка. Вы, конечно, не нашли тех, кто ее украл? Или того, кто нанял этих двоих?

Гордон был слишком занят, готовясь к собственной свадьбе, а потом стараясь поскорее приобщиться к радостям брачной постели, чтобы уделить внимание грабителям, но, конечно, не признался ни в чем подобном. Он вспомнил о том, как провел утро, и, покраснев, поспешно встряхнулся. Кому нужна эта проклятая лошадь, когда Элен лежит и ждет его, улыбаясь, протягивая руки.

– Пока еще нет, – сказал он вслух, голосом таким же ледяным, как весенний балтиморский ливень. – Вы не ответили на мои вопросы, мисс Уорфилд.

– Для меня не имеет ни малейшего значения, что ее хозяином был Аллен Белмонд, не слишком приятный человек. Я постаралась бы спасти Суит Сьюзи, принадлежи она даже Мортимеру Хэки, поистине омерзительному негодяю. Аллен Белмонд раздражал окружающих, сыпал обвинениями в адрес Джеймса, причем совершенно необоснованными, и мне хотелось огреть его чем-нибудь.

– И, возможно, вместо этого вы его пристрелили.

Джеймс, который до сих пор стоял, прислонившись к каминной полке, рванулся вперед, угрожающе навис над Гордоном и, схватив его за воротник, начал трясти что было сил:

– В жизни не слышал более смехотворного вздора! Да взгляните на нее – она же белее стенки! Придержите язык, или вам не поздоровится!

– Но послушайте, Джеймс, я всего лишь выполняю свой долг. Она угрожала ему и, кроме того, разыгрывает из себя мужчину, так что скорее всего и владеет оружием, как мужчина, и...

Желая отвлечь Джеймса, явно примерявшегося, как получше врезать кулаком в челюсть Гордона, доктор Хулахен поспешно вмешался:

– Вряд ли вам известно, что Аллен Белмонд когда-то хотел жениться на Урсуле Уиндем, сестре Джеймса?

Джеймс круто обернулся, глядя на доктора с таким видом, словно у того выросла лишняя пара ушей.

– Но он не женился на Урсуле, и у меня не было причин стрелять в него. Откуда вы знаете об этом, Денси, черт возьми?!

– Жена мистера Белмонда вскоре после свадьбы заболела. Кроме того, она выглядела угнетенной, бледной и была готова каждую минуту разразиться слезами. Рассказывала, что сразу же после венчания муж начал ее избегать и несколько раз во время... скажем... э-э-э моментов... близости называл Урсулой.

Джеймс ошеломленно уставился на Денси Хулахена и, даже не заметив, что выпустил Гордона Диккенса, машинально поправил воротник его сюртука и мягко толкнул обратно в кресло.

– Я предупреждал Элис, что не стоит выходить за него замуж, – вздохнул он. – Аллен женился на Элис Стоддарт назло Урсуле, когда та вышла за Джиффа, в надежде заставить ее ревноватть. Только он не добился своего. Аллен никак не мог поверить, что Урсула к нему равнодушна и предпочитает Джиффа Попплтона. Элис мне тоже не поверила.

Он взглянул Гордону прямо в глаза.

– Вы будете держать язык за зубами, Гордон. И все остальные тоже, слышите? Это касается и вас, Денси.

Да-да, я понимаю, почему вы внезапно вытащили это на свет Божий. Успокойтесь, я вполне владею собой и не собираюсь сводить счеты с Гордоном, по крайней мере в последующие пять минут. Запомните только, что все это никак не связано с убийством Аллена. Диккенс нервно потеребил галстук.

– Повторяю, я всего лишь выполняю свою работу. Однако вы правы, Джеймс, все это не имеет ничего общего с безвременной кончиной Белмонда.

– Кто же, по-вашему, убил мистера Белмонда, Джеймс? – поинтересовалась Джесси.

– Не имею ни малейшего понятия. Как ты сама сказала, Джесси, он был не слишком приятным человеком. Послушайте, Гордон, у Аллена Белмонда было два деловых партнера. Вы допрашивали их?

– О да. Они ненавидели друг друга. Обвиняют один другого в воровстве, обмане, подделке документов. Кошмар! Во всей этой путанице невозможно разобраться! – Гордон Диккенс поднялся. – Я надеялся, что один из вас окажется виновным. Тогда все было бы куда проще.

– Ну, Гордон, огромное вам спасибо, – обиделся доктор.

– А как насчет скачек? – вставил Ослоу. – Мистер Белмонд играл по крупной и, как я слышал, не всегда платил проигрыш. Кроме того, ходили слухи, что он приложил руку к отравлению Рейнбоу, чистокровной четырехлетки от Беллертона и Медли в прошлом году, на соревнованиях на кубок Балтимора. Лошадь, на которую он ставил, пришла первой, и мистер Белмонд выиграл кучу денег. Конечно, все это не доказано.

– Ничто не доказано, – горестно покачал головой Гордон Диккенс и, поднявшись, одернул сюртук, ставший последнее время слишком свободным.

Он похудел. Это хорошо. И все из-за непривычно резвой возни с женой в постели.

– Черт бы побрал Белмонда, – проворчал он, глядя на остальных с угрюмым раздражением. – Почему он просто не мог броситься вниз с того обрыва у Миллерз-Джамп? Тогда это считалось бы несчастным случаем, и дело можно было закрыть.

Миссис Вильгельмина Уиндем мертвой хваткой вцепилась в руку сына.

– Кто это приехал к бедняжке Элис? Как бы то ни было, избавься от него, Джеймс, и поскорее. Мы уже здесь, и, следовательно, кроме нас, никто не должен выражать ей соболезнование. У некоторых людей омерзительные манеры! Но что взять с этих деревенщин!

Джеймс отправился в городской дом Белмондов на Сент-Пол-стрит, чтобы предложить вдове помощь и поддержку, и у самых ворот столкнулся с матерью, выходившей из ландо, которое он сам ей купил три года назад.

– Ты предупредила Элис, что собираешься навестить ее?

– Конечно, нет, но какое это имеет значение? Иди же, Джеймс, делай, как я велела!

Джеймс молча улыбнулся матери, зная, что никакие силы, кроме разве урагана, не смогут отвлечь ее от цели. А возможно, и ураган окажется куда слабее этой женщины.

Гостями Элис были Гленда и Джесси Уорфилд.

Тощая сгорбленная женщина впустила Уиндемов в гостиную Белмондов. Гленда чинно сидела на диванчике, изящно сложив ручки и разложив вокруг себя юбку красивыми складками. Джесси стояла подле Элис, обняв худенькие плечики вдовы. На ней снова были обноски сестры, платье из светло-серой шерсти, в котором она выглядела молодой монахиней, примерившей рясу сестры-настоятельницы. Как и все остальные, платье было слишком коротко и широко в груди. Еще с порога Джеймс услышал, как Джесси говорит:

– Элис, миссис Партридж сказала, что ты почти ничего не ешь. Ну же, смотри, вот свежие лепешки. Давай я намажу их для тебя маслом и клубничным джемом, хорошо?

Элис ответила беспомощным взглядом, и Джеймсу мгновенно захотелось подхватить ее на руки и прижать к себе, как ребенка. Он считал, что все остальные относятся к Элис точно так же. Но, очевидно, Джесси не входила в их число. Она буквально пригвоздила его к полу, твердо заявив:

– Довольно, Элис. Ты съешь эту лепешку, даже если придется силой запихать ее тебе в горло!

На бескровных губах Элис заиграла робкая улыбка. Она даже чуть-чуть выпрямилась и подняла глаза, когда миссис Партридж громко откашлялась.

– О миссис Уиндем! Джеймс! Входите!

Элис молниеносно взметнулась с кресла, и Джесси поняла почему. Любой человек вскакивал с места, стоило Вильгельмине Уиндем приблизиться на несколько шагов. Эта леди и ее пугала до смерти, но раньше Джесси умудрялась избегать ее. Но теперь выхода не было.

Вильгельмина взглянула на Элис, на щеках которой загорелись два ярко-красных лихорадочных пятна, и строго заметила:

– Вы скорбели три дня, Элис. Поверьте, Аллен Белмонд большего не заслуживает, не говоря уже о том, что вы еще и не едите! Наверное, вы пережили потрясение при виде мертвеца! Кажется, это вы его нашли? Ну а потеря не так уж велика. Мне бы хотелось выпить чашку чая с одной из тех лепешек, о которых говорила Джесси.

– Да, мэм, – пролепетала Элис и выпорхнула из гостиной.

– Понятия не имела, что она может двигаться с такой быстротой, – пробормотала Джесси. – Прекрасная работа, мэм.

Вильгельмина мельком взглянула на Джесси, вздернула подбородок и обратилась к Гленде, выжидательно вытянувшейся на диване:

– Выглядишь неплохо, Гленда, но уж слишком низкий вырез на платье! Вся грудь наружу. Возьми.

Она протянула девушке белоснежный батистовый платок. Гленда взяла его, не понимая, что делать дальше.

– Прикрой грудь, дорогая, – посоветовала Вильгельмина. – А ты, Джесси... нет, сначала мне необходимо сесть. От тебя трудно ждать каких-то сюрпризов. По крайней мере сегодня от твоих волос не несет лошадьми. У меня больше нет платков, иначе я дала бы и тебе один, чтобы немного заполнить тот мешок, что у тебя на месте груди. Нужно поговорить с твоей матушкой. Пусть сошьет тебе несколько платьев! Хватит носить чужое старье! Джеймс, уже привыкший к выходкам матери, особенно, когда та рвалась в бой, тем не менее едва не поперхнулся.

– Мама, я думаю, тебе следует сесть. А вот и миссис Партридж с чаем и лепешками. Лучше возьми сразу две. Ну же, Элис, не маячьте у двери. Я хочу поговорить с вами. Пойдем в кабинет Аллена.

Кабинет Аллена Белмонда оказался темной комнатой с тяжелой, обтянутой кожей мебелью и книжными полками, расставленными вдоль стен. Джеймс был уверен, что Белмонд в жизни не открыл ни одной книги. Он усадил Элис в кресло, присел перед ней на корточки и взял в ладони ее тонкие белые пальчики.

– Моя мать – настоящий тиран, Элис, но она права. Аллен не стоит ни одной вашей слезинки. Кроме того, вспомните о большом поместье, которым надо управлять. От вас зависят десятки людей.

– Я женщина, Джеймс, и ничего не знаю. Аллен никогда ни о чем со мной не советовался. Он всегда говорил, что мое дело – вести хозяйство и рожать детей. Теперь, когда его не стало, я чувствую себя так... словно застыла. Некому объяснить мне, что делать.

– Вы любили его, Элис?

– Хотела полюбить, Джеймс. Вы это знаете. Верила, что смогу заставить его забыть Урсулу, но так ничего и не вышло. Он всегда твердил, что Урсула никогда не говорит таких глупостей, как я, не ноет и не жалуется. Нет, больше я его не люблю и поэтому после смерти пойду в ад.

– А мне кажется, что вас, наоборот, оттуда выпустили. Вы сумеете справиться с этим, Элис.

– Его партнеры уже успели сообщить, что дело не приносит дохода и мне ничего не причитается. Мне все равно, потому что отец обо мне позаботится. Он выдавал мое приданое Аллену по частям, каждый год, и Аллен был вне себя от злости. Отец уже сказал, что будет по-прежнему давать мне те же деньги и что, если я не захочу, нет нужды, снова выходить замуж.

– Я рад, Элис. И не тревожьтесь насчет проклятых партнеров, адвокат Аллена Дэниел Реймонд разберется с этими негодяями. Деньги, возможно, вам не нужны, но должна существовать справедливость. Кроме того, нужно подумать о ферме, Элис. Вам неплохо узнать побольше об управлении племенной фермой.

– Именно так и сказала Джесси. Она пообещала, что научит меня.

Джеймс осекся. Что, черт возьми, задумала Джесси?

– Я не знал, что вы и Джесси такие хорошие друзья.

– О да, вот уже много лет. Нелда и Гленда тоже мои подруги. Мои родители всегда меня оберегали. А Джесси – такая вольная пташка, делает все, что захочет, и не боится, что мать накричит на нее, запрет в спальне на неделю, если она загорит или порвет платье. Джесси всегда была храброй, не то что я, трусиха. Но она говорит, что теперь никто не имеет права указывать мне, что делать, и я могу вести себя так, как заблагорассудится. Она считает, что я должна оттаять и деньги мне в этом помогут.

Джесси утверждала все это? Неужели он ошибался? Джеймс всегда считал, что Элис Стоддарт Белмонд – одна из тех дам, которые просто не могут обходиться без опеки мужа или по крайней мере старшего брата, чью роль взял на себя Джеймс. Он нисколько в этом не сомневался. Но теперь лишь тупо глазел на Элис. Неужели в этом бесплотном голоске слышатся твердые нотки?

– Джесси не так уж свободна, – осторожно заметил он. – Она все-таки женщина. Живет в семье. И обязана слушаться мать.

Глаза Элис наполнились слезами.

– Думаете, она не сумеет помочь мне, Джеймс?

– Я этого не сказал. Просто все много сложнее, нежели кажется на первый взгляд. Так или иначе, я и Реймонд встречаемся с бывшими партнерами Аллена. Он приедет попозже с бумагами на подпись. Сейчас главное для вас – побольше есть и оттаять, как говорит Джесси.

– А что делать с Мортимером Хэки? – едва заметно вздрогнула Элис.

Хэки владел небольшим конным заводом к западу от Балтимора. Мелочный, бесчестный человек, позоривший саму идею скачек.

– Какое отношение имеет к вам этот негодяй?

– Он хочет купить ферму. И, по-моему, заодно занять место Аллена. Появляется здесь не меньше пяти раз на дню. Слишком долго держит меня за руку, а один раз даже поцеловал в щеку. Меня едва не стошнило. Он омерзителен.

– Велите миссис Партридж больше его не впускать. Я поговорю с ним, Элис.

Они направились в гостиную, и Джеймс еще в коридоре услышал зычный голос матери, который, по-видимому, можно было слышать в конце Сент-Пол-стрит.

– Нет зрелища более отвратительного, чем не уважающая старших девушка. Джессика Уорфилд, я запрещаю говорить со мной подобным образом! Как ты смеешь не соглашаться с тем, что ясно, как день!

– Но, мэм, Нелда вышла замуж по собственной воле. Мама вовсе не заставляла ее стать женой Брамена. Что же касается папы, он объявил, что у него все внутри переворачивается при мысли о том, что дочь выходит замуж за человека старше, чем он сам. Нет, мэм, это была идея Нелды.

Вильгельмина Уиндем фыркнула, крайне неизящно, но весьма грозно.

– Ты всего-навсего глупая девчонка, Джессика, и ни в чем не разбираешься. Зато я знаю все. Твоя мать – расчетливая интриганка и крайне преуспела в этом. Я многому ее научила. Она хотела, чтобы Нелда купалась в деньгах, и поэтому вцепилась в Брамена. Нелда голоса не смела подать. Так вот, попробуй еще раз возразить, и я пожалуюсь твоей матушке. И объясню, как с тобой справиться.

Джесси гордо вскочила.

– Гленда, нам пора. Я должна попрощаться с Элис.

– Я с места не сдвинусь, Джесси. Не смей грубить миссис Уиндем. Если все пойдет как надо, у нее появится полное право вмешиваться в нашу жизнь.

– И что это должно означать? – рявкнула Вильгельмина, пригвоздив Гленду к дивану уничтожающим взглядом. – Я тебя хорошо изучила, Гленда Уорфилд. Тебе понадобился мой сын. Так вот, дорогая, если тебе не терпится видеть меня своей наставницей, это, пожалуй можно осуществить. Я уже не раз напоминала ему, что его неблагоразумная, несчастная женитьба на англичанке не кончилась бы так трагически, если бы он слушался меня. Собственно говоря, этого брака вообще бы не было.

– Мама, нам пора идти, – очень тихо окликнул ее Джеймс с порога. – Элис устала и хочет отдохнуть. Пойдем, мама.

– Сейчас, дорогой Джеймс.

Она величественно поднялась, пригладила локоны, обрамлявшие ее все еще красивое лицо, и протянула руку сыну, которому, говоря по правде, хотелось придушить ее. Джесси выглядела разъяренной до крайности. Гленда что-то тихо напевала себе под нос, перебирая ткань юбки белыми мягкими пальцами.

– Джесси, позволь мне проводить тебя домой, – предложил Джеймс. Гленда встала так стремительно, что платок миссис Уиндем выпал у нее из-за корсажа.

– В этом нет нужды, Джеймс. Джесси и мне давно пора быть дома. До свидания, Элис.

Когда они выходили из дома, к воротам подкатил экипаж Нелды. Сестры обменялись всего лишь кивками.

Глава 9

Джесси истово молилась, чтобы дождя не было, но, кажется, Господь ее не услышал. В конце концов это Балтимор, и большинство его жителей свято верили, что Бог, рассердившись или просто придя в плохое настроение, разверзал хляби небесные, даже если десять минут назад светило беспощадное солнце.

Дул холодный ветер, воздух был плотным и влажным, мрак – беспросветным, на небе ни звездочки. Джесси поплотнее закуталась в мужское пальто и перегнулась через розовый куст, чтобы получше разглядеть бальный зал Бланчардов. Джеймса она заметила едва ли не сразу же. Он был выше почти всех остальных мужчин. И когда смеялся, запрокидывал голову, показывая загорелую шею. Интересно, что его так развеселило? Ей это, честно говоря, никогда не удавалось, по крайней мере в ее присутствии он никогда не хохотал столь заразительно.

Ее тоже пригласили на бал, но Джесси отказалась, как всегда, только на этот раз мать снова и снова оглядывала ее с головы до ног и лишь потом, поджав губы, сухо, недобро улыбнулась. Дело не в том, что она не желала дочери приятно провести время. Просто Джесси, как всегда, будет выглядеть настоящей дурой и, что ужаснее всего, опозорит семью, особенно если появится разодетая не хуже Гленды и неуклюже попытается вести себя, как настоящая леди.

Нет, ничего не выйдет. Мать права. Джесси вздохнула и подобралась ближе к окну. Сегодня решающий вечер. Она подслушала, как Гленда вместе с матерью строили грандиозные планы.

Но Джесси не позволит им заманить Джеймса в ловушку. Он не слишком хороший человек и, возможно, заслуживает наказания, но не такого же. Страшно подумать, что ему придется провести остаток дней своих рядом с Глендой в качестве спутницы жизни. Если бы он любил ее, дело другое, но Джеймс ясно дал понять, что не женится на Гленде по доброй воле. Нет, она не допустит, чтобы мать и Гленда восторжествовали.

А вот и сестра – направляется прямиком к Джеймсу. Как странно – ее взгляд устремлен не на его лицо, а в какую-то точку ниже талии.

Джесси заметила, как Джеймс, улыбнувшись, кивнул Гленде, прежде чем возобновить разговор с Дэниелом Реймондом, адвокатом, помогавшим бедняжке Элис начать жизнь сначала.

Но от Гленды так просто не отделаешься. Джесси распознала все тревожные признаки. Подбородок вздернут, грудь вызывающе выпячена вперед, и этот непонятный взгляд куда-то вниз. Гленда протянула мягкую белую ручку и коснулась рукава Джеймса. Тот, нахмурившись, вопросительно посмотрел на нее, но почти сразу же сказал что-то Реймонду и повел Гленду в центр зала. Они закружились в вальсе.

Джесси заползла подальше в розовые кусты и быстро подбежала к прекрасному старому вязу, росшему посреди сада Бланчардов. Схватившись за толстую длинную ветку, она подтянулась и села. Нельзя, чтобы ноги болтались, – ее могут заметить. Поэтому девушка легла плашмя на ветку и набралась терпения. Оставалось ждать.

Вальс давным-давно должен был кончиться. У Гленды было достаточно времени, чтобы «упасть в обморок». Но Джесси боялась пошевелиться. Что, если они уже в саду и она их просто не слышит? Что, если кто-нибудь остановится под деревом и случайно поднимет глаза? Ее просто поймают, как воровку, и тогда всему конец.

Левая нога затекла. Джесси попыталась потрясти ею в воздухе, но это не помогло. Почувствовав, что скользит, девушка судорожно схватилась за ветку и расцарапала щеку.

Но тут раздались чьи-то голоса, и Джесси замерла. О Господи, они уже почти под деревом. Только Гленды не было. Это двое мужчин, и один из них – Джеймс. Они громко спорили.

– Послушайте, Уиндем, я собрался ее купить, и вас это не касается.

Джесси узнала хриплый бас Мортимера Хэки. Злобный, подлый тип, заполучивший состояние неведомыми путями. Его жокей всегда старался ударить хлыстом остальных жокеев, оказавшихся рядом во время скачек.

– Не понимаю, зачем я согласился прийти сюда с вами, – ответил Джеймс. – Мне больше нечего вам сказать, Хэки. Элис собирается учиться управлять племенной фермой сама, поэтому забудьте об этом.

– Сукин сын! Как вы смеете вмешиваться! Черт, да я даже мог бы жениться на этой маленькой штучке, кто знает. Аллен утверждал, что в постели она ни на что не годится, но мне плевать. Зато я заполучу ферму.

– Повторяю в последний раз, Хэки, оставьте Элис в покое. И если я услышу, что вы снова докучаете ей, изобью до полусмерти.

– Ты угрожаешь мне, чертов маменькин сынок, со своими английскими фокусами!

Судя по голосу, он был разъярен до такой степени, что Джесси до смерти перепугалась. Однажды он говорил таким же тоном с жокеем, проигравшим скачку, прежде чем раскроить тому хлыстом лицо.

Девушке удалось осторожно вытащить из кармана пистолет и сесть верхом на ветку, чтобы получше разглядеть споривших. От увиденного кровь застыла у нее в жилах. Мортимер Хэки держал Джеймса на прицеле.

– Никто не знает, что вы здесь, Уиндем. Я специально следил. Ни один человек не обратил на нас внимания. Я знаю все о вас и Элис Белмонд. Как я слышал, вы спали с ней, пока бедняга Аллен гонялся за каждой шлюхой в Балтиморе. Но вы откажетесь от нее. И не станете мешать. Иначе, Уиндем, я просто вышибу ваши жалкие мозги.

– Спал с Элис? Глупый ублюдок!

Хэки взвел курок, но в это мгновение Джеймс кинулся на него и схватил за руку, выворачивая ее вверх. Раздался грохот выстрела, и на них посыпалась листва. Мужчины, сцепившись, покатились по земле, награждая друг друга тумаками. Джесси увидела, как Джеймс, потяжелее и помоложе Хэки, ударил его в живот. Хэки взвыл, вырвался вскочив на ноги, снова поднял пистолет.

– Ты, жалкий щенок, тварь...

– Джеймс? Где вы? – раздался голос Гленды.

Джеймс не шелохнулся. Хэки на секунду отвлекся, и Джеймс прокричал:

– Не подходите, Гленда!

Хэки громко расхохотался.

– Подонок поганый, я...

Джесси прицелилась и выстрелила. Послышался удивленный крик, затем протяжный стон. Секунду назад она прижимала пистолет к плечу, а сейчас отдача толкнула ее обратно. Девушка в отчаянном порыве попыталась схватиться за ветку, но лишь расцарапала пальцы и, потеряв равновесие, с шумом рухнула вниз.

Джеймс успел взглянуть в направлении неожиданного выстрела, но тут Джесси свалилась ему прямо на голову. Джеймс растянулся на земле, а сверху на него плюхнулась Джесси.

Мортимер Хэки стоял над ними с пистолетом в руке.

– Господи Боже, Джесси Уорфилд! Ты пыталась меня убить, чертова ведьма! Прострелила ногу! Я из тебя...

У Джеймса все поплыло перед глазами, но каким-то чудом он умудрялся держаться. Заметив, как разозлен Хэки, он вообразил, что тот попытается убить Джесси, и приготовился закрыть девушку своим телом. Но в этот миг снова послышался крик Гленды:

– Джеймс!

И тут же миссис Уорфилд набросилась на дочь с упреками:

– Но, дорогая, ты не должна гулять по саду с нашим милым Джеймсом! Неужели ты не знаешь, какие ходят слухи? И что это означает! Поостерегись, Гленда... постой что-то тут неладно. А где же Джеймс?

Они были всего в нескольких шагах от дерева. Джесси ошеломленно трясла головой, чтобы хоть немного прийти в себя. Джеймс тяжело дышал, но не шевелился. Джесси испугалась, что он потерял сознание, но все же кое-как выдавила из себя:

– Мистер Хэки, вам лучше убраться отсюда. Вы не можете убить нас обоих. В саду, кроме нас, еще люди.

Я не хотела ранить вас в ногу. Говоря по правде, я целилась в руку.

Мортимер Хэки цветисто выругался, пнул Джеймса в ребра, а Джесси – в бедро и направился к садовой калитке.

Джесси приподнялась на локтях и начала похлопывать Джеймса по щекам.

– Ну же, Джеймс, очнитесь. Простите за то, что свалилась на вас. Пожалуйста, очнитесь. Только бы все обошлось!

Джеймс моргнул и открыл глаза. Джесси лежала на нем, прижавшись грудью к его груди. Лицо девушки было так близко, что он чувствовал ее теплое дыхание. Не будь так темно, он смог бы сосчитать веснушки у нее на носу.

– Ты убила меня, – с трудом выговорил он. – С тобой все в порядке?

– Немного испугалась. Дайте мне минутку, и я с вас слезу.

– Не торопись, – разрешил он и поднял руки, чтобы немного подтолкнуть ее.

Правая нога болела – на нее пришлась основная тяжесть.

– Сейчас ты кажешься настоящей женщиной, Джесси.

– Но я и есть женщина. О небо, я понимаю, о чем вы.

– Не стоит напускать на себя девическую скромность. Вдохни поглубже и сползай...

– Я слышала голоса Гленды и матери.

Джеймс не успел столкнуть с себя Джесси. У нее тем более не осталось никакой возможности вскочить и выбежать из сада.

– О Господи милостивый! – завопила миссис Уорфилд. – Гленда, это твоя сестра с Джеймсом! Святители, да она лежит на нем! Как это могло произойти?

Внезапно в наступившей тишине прогремел еще один разъяренный женский голос:

– Джеймс, дорогой мальчик, почему это Джесси лежит на тебе? Обнимает и гладит?!

Джеймс не верил своим ушам. Неужели это ему не пригрезилось? Откуда взялась его мать?! Сзади послышался возбужденный гул. Кажется, все гости собрались здесь!

Джеймс закрыл глаза. Нет, это невозможно!

– Джесси Уорфилд, подлая сучонка! – взвыла Гленда. – Отойди от Джеймса! Он мой! Ты его не получишь! Подумать только, отдаться ему прямо здесь, в саду! И опять она в мужских штанах!

– Ну, – заключила Порция Уорфилд, воинственно подбоченясь, – кажется, мы попали в переделку, да еще какую! Но не волнуйся, Гленда, дорогая, все образуется.

– О Господи, – охнул Джеймс.

Джесси была измучена, покрыта синяками; все тело надсадно ныло. Впрочем, и Джеймс чувствовал себя не лучше.

Девушка, обхватив чашку ладонями, медленно пила чай, наслаждаясь каждым глотком, пытаясь согреться. Джеймс пил бренди, задумчиво глядя в пространство.

Они сидели в гостиной миссис Уиндем, по мнению Джесси, весьма мило обставленной, если не считать того, что ей действовали на нервы бесчисленные оттенки персикового цвета. Светло-персиковая парча на диване, темная – на креслах и стульях. Повсюду тона персикового. Миссис Уиндем жила по соседству от Бланчардов, и именно поэтому здесь собрались все участники скандала.

Джесси хотелось лишь одного – умереть. Она снова взглянула на Джеймса. Он уставился на каминную доску с таким видом, словно решил съесть ее или немного пожевать и выплюнуть в кого-нибудь, скорее всего именно в Джесси.

Отец, мать и Гленда тоже были здесь, но, к счастью, еще не успели высказаться.

Миссис Уиндем восседала на диване напротив Джесси и казалась погруженной в глубокую задумчивость.

Наконец Гленда грациозно порхнула к креслу Джеймса и опустилась на колени.

– Джеймс, не следует ли послать за доктором Хулахеном и попросить его вас осмотреть?

– Нет, – бросил Джеймс, не глядя на нее. – Он, без сомнения, возится с Хэки. Ты в ногу попала, Джесси?

– По-моему, да. Он вроде как приплясывал на левой ноге. И пинал вас левой.

– И тебя тоже. В бедро?

– Да, но ничего страшного.

– Оливер, ты готов меня выслушать?

Оливер Уорфилд с силой потер челюсть:

– Не знаю, Джеймс. Я видел Джесси, распростертую на тебе. Видел, как она тебя целовала.

– Она не целовала меня.

– Но гладила по лицу. Все это заметили. Свидетелей полно. Ну да ладно. Что ты хотел объяснить?

– Я поспорил с Мортимером Хэки. Он намеревался прибрать к рукам Элис Белмонд и ее племенную ферму. И потребовал, чтобы я не вмешивался. Спор становился все горячее, пока не перерос в ссору. Я не собирался идти с ним в сад, но пришлось – не устраивать же сцену посреди бального зала Бланчардов. Слухи дошли бы до Элис и расстроили ее. Когда он вытащил пистолет, я бросился на него. Пуля пошла в небо. Он явно брал верх, и я врезал ему кулаком в живот. Хэки вырвался и снова прицелился в меня. И тогда раздался еще один выстрел, и Джесси свалилась с дерева прямо мне на голову. Вот и все.

Оливер Уорфилд вздохнул.

– Не понимаю, почему ты очутилась там, Джесси, – вставила миссис Уорфилд. – Ты не собиралась на бал к Бланчардам. И откуда у тебя пистолет? Что ты делала на том дереве?

Все, включая Джеймса, воззрились на Джесси. Она не сводила глаз со своих исцарапанных пальцев, больше всего на свете желая в данную минуту приобрести оттенок персикового цвета и раствориться в узоре ковра на полу гостиной. Взглянув на Джеймса, девушка каким-то образом поняла: он не захочет узнать правду о том, что заставило ее взобраться с пистолетом на чертов вяз, во всяком случае, не перед собравшимися.

– Кстати, интересно, почему в саду внезапно оказалось так много людей? – поспешно осведомился Джеймс. – Я слышал, как Гленда окликает меня, а вы, миссис Уорфилд, спрашиваете Гленду, где я.

– О, ничего особенного, не стоит вашего внимания, – небрежно бросила миссис Уорфилд и обратилась к Вильгельмине: – Я с удовольствием выпила бы еще немного чая, дорогая.

– Так вот оно что, – медленно выговорила Вильгельмина, глядя на давнюю подругу, которую всю жизнь унижала и третировала. – Вы попросили меня выйти в сад и привести побольше друзей, потому что там нас ждет восхитительный сюрприз, особенно меня. Боже, вам потребовалось как можно больше свидетелей! Я говорила Гленде, что вы холодная, расчетливая, хитрая интриганка, Порция, но на этот раз ничего не выйдет. Вы хотели, чтобы все увидели Гленду и Джеймса вместе? Расставили ему ловушку и даже не посоветовались со мной?

– Нет!

– Да, Порция. Взгляните на Гленду. Она краснее рака, а на лбу с успехом может висеть табличка «Виновна». Но Хэки и Джесси сорвали ваши замыслы. Теперь репутация Джесси погублена, мой сын получил клеймо соблазнителя молодых девиц, и вам не стоит отрицать, что вы и Гленда задумали поймать Джеймса в сети брака. Если бы вы догадались во все посвятить меня, я помогла бы вам справиться с трудностями. Но вы предпочли промолчать, и поглядите, что из этого вышло!

Джесси почувствовала, что с нее довольно. Она ухитрилась кое-как подняться на ноги, даже не застонав от боли.

– Это просто смехотворно! При чем здесь моя репутация?! Кроме того, я последняя девушка на Земле, которую Джеймс попытался бы соблазнить. Все вы прекрасно понимаете, что это дурацкое недоразумение и ничего больше. Я отправляюсь домой. Отец, ты едешь со мной?

– У тебя все лицо расцарапано, – заметил Джеймс, медленно вставая. – Промой его хорошенько.

– Обязательно. И не волнуйтесь насчет Хэки, Джеймс. Завтра он выставит на скачки свою клячу-трехлетку, и я постараюсь, чтобы его жокей приземлился прямо в грязь.

– Джесси, занимайся своими делами и не суй нос в мои. Ну, надеюсь, все выяснено и на этом вы успокоитесь?

– Все-таки я не поняла, что Джесси там делала, – вмешалась миссис Уорфилд, вскакивая и обращаясь к дочери. – Что тебе понадобилось на этом дереве, Джесси?! Мне нужна правда.

В следующее мгновение Джеймс оказался рядом с девушкой:

– Я сыт всем по горло! Мне плевать, по какой причине Джесси пряталась на дереве, но я чрезвычайно этому рад. Думаю, она спасла мне жизнь, поскольку Мортимер наверняка бы меня пристрелил. Мне пора. Леди, Оливер, доброй вам ночи.

– Я тоже ухожу, отец, – бросила Джесси и, хромая, побрела к двери, хотя мать громко вопила, призывая непокорную дочь остаться.

Джеймс вышел вместе с ней.

– Пойдем, Джесси. Я провожу тебя домой. Это самое малое, чем я могу отплатить тебе за помощь.

Они ехали бок о бок по Шарп-стрит к Ватерлоо-роуд, а потом свернули на Калверт-стрит. Снова пошел дождь – с неба нескончаемыми потоками хлынула ледяная вода. Стояла непроглядная тьма, на мрачном небе – ни единой звездочки. На обоих были шляпы, но это мало что меняло. Дул сильный ветер, и косые струи били по спинам, забирались под воротники. Внезапный порыв ветра сорвал шляпу Джесси и закатил в канаву. Девушка поспешно схватилась за виски, но было слишком поздно.

– О Господи, – выдохнула Джесси, – эта была последней, что я смогла найти в сундуках.

Джеймс протянул свой цилиндр. Но девушка лишь покачала головой, и Джеймс снова нахлобучил его. Они дрожали от холода, молча проклиная дождь, и каждый гадал, о чем думает спутник. Наконец Джеймс, не выдержав, спросил:

– Джесси, почему ты сидела на дереве?

– Чтобы спасти вас.

– Спасибо, ты меня спасла. Но с какой целью ты оказалась на дереве с самого начала?

– Чтобы спасти вас.

Джеймс вздохнул, глотнув при этом дождевой воды.

– Я так и думал. Ты знала, что затеяли Гленда и твоя мать?

– Да, я действительно подслушивала, к счастью вас, Джеймс. Так что нет смысла рвать и метать по этому поводу.

– О, ни за что. Но если бы ты не спасла меня от Мортимера и вероятной смерти, что бы ты сделала, Джесси? Прикончила Гленду, если бы та попыталась упасть в обморок, или начала бы расстегивать мои брюки?

– Нет, просто выстрелила бы в землю у ваших ног. Гленда ненавидит оружие и подпрыгивает, как ошпаренная, услышав выстрел. Она помчалась бы со всех ног обратно в бальный зал.

– Но почему ты хотела спасти меня от Гленды?

Лишь сейчас Джесси осмелилась взглянуть на него. Мокрые волосы прилипли к лицу, плечам и спине. Губы посинели от холода. Она, должно быть, чувствует себя так же отвратительно, как выглядит.

– Я должна была это сделать, – выговорила она наконец и, пришпорив Бенджи, послала его вперед.

Мерин послушно потрусил рысцой, торопясь поскорее добраться до теплого стойла.

– Я промок и замерз, – окликнул ее Джеймс. – И на мне места живого нет. Тебе, конечно, тоже не сладко. Так и быть, Джесси, я оставлю тебя в покое, но с условием, что завтра после скачек ты обо всем мне расскажешь.

– Нет.

– Что?!

– Нет смысла снова рисковать тем, что нас застанут вдвоем, Джеймс. Забудьте об этом. Не хотела бы я еще раз вас спасать, так что будьте поосторожнее со всеми этими подлыми жокеями.

Она рванулась вперед и вскоре свернула на прекрасную широкую подъездную аллею, над воротами которой красовались буквы из кованого железа:

«Конюшни и племенная ферма Уорфилдов».

Джеймс не помчался за ней, не попытался подгонять Димпл, добродушную старую кобылу, помнившую его еще мальчишкой. Она не любила торопиться. И хотя дождь ей нравился не больше, чем хозяину, лошадка понимала – если без устали перебирать ногами, вскоре она окажется дома.

Если бы Джеймс мог заглянуть в будущее и узнать, что случится в последующие два дня, он, вероятно, поддался бы искушению оседлать коня, уехать на север и никогда больше не возвращаться в Балтимор.

Глава 10

Будь он лошадью, никто бы его не купил

Уолтер Багот

Дождя, слава Богу, в этот день не случилось, но беговые дорожки были покрыты лужами, и в воздухе разливалась ледяная сырость. Поэтому дамы не сочли нужным приехать, да и из мужчин лишь самые закаленные делали ставки. Впрочем, сегодня они предавались этому с гораздо меньшим энтузиазмом, чем обычно. Однако напряжение не ослабевало. Все любили скачки на четверть мили, обещавшие короткую, жестокую борьбу.

В третьем заезде Джеймс должен был скакать на Консоле. Конь рвался в бой, возбужденно пофыркивая и закидывая голову. Ослоу потрепал серого по мускулистой холке и заметил:

– Погоди немного, старина, мистер Джеймс покажет тебе, что такое настоящая скачка.

– Точно, – согласился Джеймс и быстро проверил подпругу, машинально подтянув ее, как только Консол выдохнул. – Ну а теперь немного пройдемся и поболтаем.

Он увел коня подальше от толпы, не переставая объяснять:

– Сегодня мы оставим попытки сбросить Джесси в канаву. Может, на следующей неделе, но не сегодня. Вот жокей Мортимера Хэки – дело другое. Видел того сморщенного бродягу, которого привел старик Мортимер?

Консол повернул голову и утвердительно фыркнул.

– Совершенно верно. Я заставлю его пожалеть, что на свет родился.

Жеребец снова фыркнул.

Сегодняшняя дистанция была особенно опасной и скользкой из-за камней и сломанных веток. Джеймс припал к шее Консола, не прекращая тихо беседовать с ним. Потом прислушался. Консол готов. Ему скучно. Он хочет вырваться на волю и полететь.

Консол в два счета обогнал Джесси, скакавшую на вороном трехлетке Джигге. В заезде участвовало двенадцать лошадей. Копыта утопали в мокрой земле, комья грязи летели во все стороны, перепачканные с головы до ног жокеи громко ругались.

Консол заплясал бы от радости, если бы Джеймс позволил. Он мчался, как ветер, не боясь острых камешков, готовый прикончить любую лошадь или жокея, попытавшихся бы помешать ему.

Заметив слева жеребца Мортимера Хэки, Джеймс прошептал Консолу:

– Вот он. Задай ему жару.

Консол подался влево, ударил головой в холку соперника, так что тот споткнулся, а жокей, вылетев из седла, приземлился в луже. Сам же он пересек финиш, счастливый, словно викарий, который только что обратил в праведную веру последнего грешника в приходе.

Консол выиграл двести долларов и при этом, ничуть не устав, снова рвался в битву, однако Джеймс вручил его поводья Ослоу:

– Задай ему лишнее ведро овса. Он заслужил это. Выбил жокея Хэки из седла.

– Я видел. Молодец, парень, – проворчал Ослоу, гладя шею Консола.

Тот громко заржал.

В этот день состоялось еще шесть заездов, и скачки, возможно, продолжались бы, но после третьего вновь зарядил сильный ливень, разогнавший всех зрителей.

Джеймс пришел первым в пятом заезде и вторым в шестом. Бонни Блек, на котором скакала Джесси, взял первое место в шестом.

Ослоу с помощью трех конюхов накрыл лошадей попонами и повел их к ферме Марафон, как раз в тот миг, когда Мортимер Хэки загородил Джеймсу дорогу. Тот широко улыбнулся:

– Как ваша нога, Хэки?

– Чертов ублюдок, вы посмели сбросить моего жокея! Нарочно ударили моего коня своим! У жокея сотрясение мозга, и все из-за вас! Хулахен говорит, что пройдет не меньше трех недель, прежде чем он вновь сядет в седло!

Но Джеймс лишь невозмутимо зевнул.

– А вы пытались пристрелить меня, Хэки. Думаете, я подставлю другую щеку? Кроме того, ваш жокей вечно норовит пустить в ход хлыст. Его давно нужно было проучить.

– Еще один шаг, и на сей раз вам не поздоровится, мистер Хэки.

Джеймс поспешно вмешался:

– Джесси, Бога ради! Мортимер не хотел ничего плохого. Просто он немного расстроен, поскольку его жокей упал в третьем заезде.

Мортимер, прорычав что-то, погрозил им кулаком и ринулся прочь, едва не свалившись в глубокую лужу.

– Я все видела. Хорошая работа.

– Спасибо. Консолу тоже понравилось. Иногда, если захочет, он бывает ужасно злобным мерзавцем. Как ты себя чувствуешь, Джесси?

– Я? О, чудесно. А вы?

– Переживу. Уиндемы слишком стойкое племя, чтобы ныть и жаловаться.

Джесси молча кивнула и ушла, не обращая внимания на потоки воды, хлеставшие по лицу. Сегодня она без шляпы. Джеймс хотел было спросить, как родные обращаются с ней, но не решился. Кажется, все обошлось.

Дождь кончился так же внезапно, как начался. Ну и погодка – огненный шар солнца в два счета высушил землю, и стало жарко, как в преисподней. Но скачки на сегодня закончены – зрители и почти все участники разъехались по домам.

Джеймс, насвистывая, обогнул знаменитый фургон Лютера Суонна, покрытый белой парусиной и раскрашенный синими полосами, и, подняв голову, замер от неожиданности. Джесси была прижата к боковой стенке фургона, а Лютер Суонн, коварный и злобный, как змея, целовал ее, стискивая груди девушки и прижимаясь к ней бедрами.

– Оставь ее, негодяй! – проревел опомнившийся Джеймс, устремляясь вперед.

Почему, черт возьми, Джесси не сопротивляется? Почему стоит как статуя, позволяя издеваться над собой?

– А? Что? Это вы, Джеймс? Я просто решил немного позабавиться с этой крошкой. Всегда хотел узнать, какова на ощупь Джесси Уорфилд. Ничего грудки, свеженькие, как две булочки!

– Убирайся прочь, Лютер, и немедленно!

– Никак сам хочешь ее? Ну да, еще бы! Взял девчонку прошлым вечером в саду Бланчардов, чуть не на глазах у всех, а потом бросил, как ненужную ветошь, а ее па это позволил. Так почему и мне нельзя попользоваться?

Джеймс сгреб Лютера за шиворот и, оторвав от Джесси, швырнул на землю, а сам подбежал к молчаливой бледной девушке, по-прежнему жавшейся к фургону.

– Джесси, Бога ради, почему ты позволила ему прикоснуться к себе?

И лишь в этот миг, заметив кровавую струйку, ползущую по ее горлу, осторожно коснулся неглубокой ранки.

– Он грозил тебе ножом?

Джесси побелела еще больше, но не двигалась, притворяясь, что не замечает Джеймса. Девушка продолжала стоять, словно застыв, глядя на Лютера, медленно поднимавшегося на ноги. Она заметила, как тот убрал нож в карман мокрого пальто.

Джеймс круто развернулся, вцепился в его лацканы, дернул на себя, саданул кулаком ему по челюсти и стал бить негодяя, пока тот не рухнул. Затем снова поднял его и еще долго обрабатывал и остановился лишь, когда чьи-то руки оттащили его, а мужчины попросили успокоиться.

Наконец он с трудом понял, что Лютер без сознания валяется у его ног, и тряхнул головой, пытаясь прийти в себя.

– Что здесь происходит? – настойчиво допрашивал Оливер Уорфилд. – Какого дьявола ты так измолотил беднягу Лютера?

– Беднягу? Черт возьми, да ведь ты ее проклятый папаша, Оливер! Пора бы следить за дочерью! Он пытался изнасиловать ее! Приставил нож к горлу и вынудил стоять смирно и не кричать! Спроси ее сам!

– Не могу, Джеймс. Она исчезла.

Лютер уже успел очнуться и сесть.

– Я всего лишь взял то, что она предлагала, Джеймс, – протянул он и завопил от страха, когда Джеймс угрожающе надвинулся на него.

– Хватит, Джеймс! Взгляни на свои руки! Костяшки сбиты в кровь!

– Я правду говорю, мистер Уорфилд, – продолжал Лютер, пытаясь искать помощи у отца Джесси. – Ваша дочь ведет себя как мужчина, вечно расхаживает в тесных штанах, выставляет себя напоказ! Все знают, на что она напрашивается. Так вот, она позволила Уиндему взять себя прошлой ночью. Ты, Сэм, говорил, что тоже хочешь ее попробовать! Не помнишь? Мы бросили монетку, кому первому переспать с ней.

– Боже, – охнул Оливер и, ринувшись на Лютера, начал молотить его кулаками.

Джеймсу с трудом удалось его оттащить.

– Боже, – повторил Оливер и, резко повернувшись, отошел.

Джеймс устремился следом:

– Оливер, погоди! Черт возьми, нужно же делать что-то!

Оливер остановился, долго молча глядел на Джеймса, наконец пожал плечами:

– Вчера ты, не задумываясь, отказался от нее. Чего же ждешь от меня? Хочешь, чтобы я избил еще десяток, или сам этим займешься?

– Не знаю, – медленно протянул Джеймс, чувствуя себя куда более беспомощным, чем в тот день, когда вороной жеребец протащил его по земле пятьдесят ярдов. – Я, как и Джесси, просто посчитал все это вздором. Не могу представить, чтобы кто-то поверил, будто мы с ней предавались любви в саду Бланчардов.

– Люди обожают скандалы и сплетни и даже если это неправда, перебирают и смакуют подробности, пока больно не ранят ни в чем не повинного человека. Сегодня у тебя хороший день, Джеймс. Ты побил Джесси в трех заездах, но, если не возражаешь, я предпочел бы не появляться нынче в Марафоне с бутылкой этого мерзкого шампанского, которое ты так любишь.

И с этими словами он ушел. Джеймс долго смотрел ему вслед, чувствуя, как в душе борются угрызения совести и гнев. В случившемся нет его вины. Будь прокляты Гленда и ее гнусная мамаша! А также эта выскочка Джесси. Если бы она не вмешивалась... Говоря по правде, не сиди она на дереве, он сейчас бы лежал в гробу.

Гленда, не постучав, вошла в комнату Джесси. Сначала она не увидела сестру. Она редко заходила в эту спальню, а точнее, не была здесь уже года три-четыре, с тех пор как поняла, что Джесси не такая, как все. И поскольку Гленда слыла хорошо воспитанной леди, значит, она просто не могла позволить себе обращать внимание на эту странную особу, которая по чистой случайности произошла от тех же родителей, что она сама.

Комната оказалась небольшой, немного меньше спальни Гленды. Но в ней было то, что Гленде не нравилось, – несколько окон в ряд, выходивших на запад. Солнечный свет струился сквозь стекла, такой яркий, что глазам было больно. И ни одной занавеси. Какой ужас! Знает ли мать, что Джессика их сняла?

Здесь стояли всего лишь кровать, большой шкаф и крохотный письменный стол. Туалетного столика не было. Гленда вспомнила, что на внутренней дверце шкафа висело узкое длинное зеркало.

– Что тебе нужно, Гленда?

– А, Джесси, вот ты где! Я и не заметила тебя у окна. Солнце слишком яркое. Я хотела с тобой поговорить.

– Да?

Джесси не дала себе труда пошевелиться. Она слишком устала после пяти заездов, в которых скакала сегодня, синяки и царапины нестерпимо болели, а порез на горле пульсировал, наливаясь жаром. Она сама перевязала его и намотала поверх яркий шарф.

– Мама просила передать, чтобы ты не ходила завтра с нами в церковь. Особенно после того, что случилось сегодня. Она считает, что тебе не стоит некоторое время показываться на людях. Говорит, что если мужчины пытаются использовать тебя, женщины просто разорвут на части.

– Разорвут?

– Да. Мама говорит, что женщины набрасываются на своих же сестер с куда большей злобой и азартом, чем целая армия мужчин. И что тебя они не пощадят.

– Мать тебя не посылала, Гленда. Она, конечно, не хочет, чтобы я пошла с вами завтра, но предпочтет сама сказать мне об этом. Ну а теперь объясни, чего же все-таки ты хочешь.

– Я хочу, чтобы ты уехала в Нью-Йорк, к тете Дороти. Если ты попросишь папу, он отправит тебя туда как можно скорее.

Тетя Дороти, младшая сестра отца, была так же великодушна и добра, как бешеная собака, и куда благочестивее фанатика-реформатора. Вдова священника с огромным состоянием, она терроризировала трех сестер Уорфилд едва ли не с самого рождения. Джесси однажды подслушала, как отец говорил матери, будто ничуть не сомневается, что его зять разбогател на краже денег из церковной кружки после каждой воскресной службы.

– Я скорее умру, чем поеду к тете Дороти. Ты отлично знаешь, что она собой представляет, Гленда.

– Да, но есть ли у тебя выход? Стоит тебе выйти из дома, и мужчины посчитают, что могут делать с тобой все, что угодно. Они верят, что ты потаскуха и что Джеймс уже спал с тобой. Дамы тебя не пощадят. Папа сказал, что не позволит тебе больше участвовать в скачках. Твоя репутация погибла, Джесси. Есть только один выход – ты должна уехать.

– Если я уеду, ты и мама попытаетесь обманом заставить Джеймса жениться.

– Это не твое дело. О, я поняла! Ты была в саду, потому что подслушала нас. Хотела помешать мне получить Джеймса! Но я его получу во что бы то ни стало.

– Он не стоит тебя, Гленда.

– Если он действительно благородный и порядочный человек, значит, когда-нибудь будет достоин меня, и постарается заслужить мою руку. Но Джеймс должен знать, что женитьба на мне принесет большое приданое. Конюшни Уорфилдов.

– А как насчет меня? Разве здесь нет моей доли?

Гленда, улыбнувшись, подплыла к стулу у письменного столика и уселась.

– Но отец, несомненно, что-нибудь для тебя сделает. Все эти годы ты была прекрасным жокеем и выиграла много призов. Он о тебе позаботится.

Видя, что Джесси ничего не отвечает, Гленда добавила:

– Я дам тебе достаточно денег, чтобы добраться до Нью-Йорка. Это все, что у меня есть, но я охотно отдам тебе триста долларов.

– Немалая сумма, – обронила Джесси.

Она сама отложила почти тысячу долларов, начиная еще с той поры, когда зрители бросали малышке мелкие монетки.

– Да, но думаю, что тебе они пригодятся. Я без сожалений расстаюсь со своими сбережениями, так что не тревожься. Возьми деньги, Джесси. Уверена, что у тебя все будет хорошо. Я даже написала тете Дороти и сообщила о твоем приезде. Естественно, я писала от имени мамы. Увидишь, Джесси, все к лучшему.

– Триста долларов.

– Да, и два платья.

– Два твоих лучших наряда или обноски трехлетии давности?

– Ну... ладно! Одно из моих лучших платьев и три немного похуже.

– – И новый плащ лимонного цвета, подбитый бархатом.

– Но это грабеж!

– Как хочешь, Гленда.

– Но ты поклянешься, что уедешь?

Джесси выглянула в окно, на розарий, гордость матери и доказательство ее способности отыскать лучшего садовника в округе. Скоро воздух наполнится нежным ароматом. Только ее уже здесь не будет, она так и не полюбуется изумительными белыми цветами, которые садовник вывел в прошлом году. Но какое ей теперь дело до проклятых роз?

– Клянусь, – выговорила она.

Джеймс отправился в церковь. Он всегда ходил в церковь – матери доставляло удовольствие, когда сын ее сопровождал. Кроме того, он очень любил Уинси Иеллота, священника. Уинси свято верил, что французы – народ неисправимый и все как один безбожники. Он доказывал это цитатами из Вольтера, бесконечно остроумного человека и, кроме того, закоренелого атеиста. Джеймс обычно безнадежно проигрывал в споре, потому что безудержно хохотал над чудовищным произношением Уинси, до неузнаваемости коверкавшим Вольтера.

Утро выдалось сумеречным. Джеймс помог матери выйти из кареты и, как только оказался в церкви, понял, что ищет глазами Уорфилдов. Они сидели на своих обычных местах, в пятом ряду.

– Не слишком близко, – заметил как-то Оливер – чтобы помешать человеку хорошенько вздремнуть, но достаточно далеко, чтобы Уинси не привязывался лично ко мне.

Но Джесси почему-то с ними не было. Джеймс, нахмурившись, разглядывал прихожан. Ему очень хотелось выбросить из головы назойливые тревожные мысли, но ничего не получалось. Джесси нет в церкви, потому что ее мать знала – остальные будут избегать девушку, как прокаженную. Поэтому ее оставили дома.

В нем нарастала неудержимая ярость. Все улыбались ему, заговаривали, справлялись о здоровье, лошадях и Марафоне. Джесси же пришлось бы выносить всю тяжесть позора.

Он с нетерпением дожидался конца проповеди Уинси, осуждающей рабство. Балтимор только что присоединился к союзу штатов, отменивших рабство, и Джеймс всем сердцем соглашался с этим договором.

Он не знал, что следует предпринять насчет Джесси, но этого так оставить нельзя. Когда служба наконец окончилась, он поднял глаза и увидел, как упорно Гленда уставилась на его чресла.

Только вечером он узнал, что Джесси уехала в Нью-Йорк, к тете Дороти. Гленда успела сообщить об этом всем желающим. Джеймс, который слышал жуткие рассказы Джесси о тете Дороти еще с той поры, когда девушке было четырнадцать лет, почувствовал себя самым большим подонком на свете.

Глава 11

Англия, неподалеку от Дарлингтона Чейз-парк, родовое поместье Уиндемов

Май 1822 года

– Милорд!

Маркус Уиндем, восьмой граф Чейз, поднял глаза на дворецкого Самсона, который умудрился неслышно пересечь огромную гостиную.

– Опять вам это удалось! Черт бы вас побрал, Самсон, откуда взялась эта кошачья походка?!

– Прошу прощения, милорд?

– Не важно. Когда-нибудь я привыкну. По крайней мере я приучился запирать дверь, когда мы с графиней заняты... ладно, оставим это. Что вам нужно?

– Появилась какая-то незнакомая молодая особа, милорд. Я никогда ее раньше не видел. Подошла к двери и постучала. Чем-то похожа на мою Мэгги в роли несчастной оборванки, требующей провести ее к хозяину поместья.

– Думаете, ей нужна работа? Пошлите девушку к миссис Эмори.

– Видите ли, милорд... в ней есть что-то, помимо того очевидного факта, что она из колоний[3].

– Что? Черт возьми, Самсон! Колонии, говорите? – Граф поднялся, потирая руки. – Она должна знать Джеймса. Может, он ее и прислал. Вы уверены, что это не тетя Вильгельмина, Самсон? Стало быть, она спрашивала меня?

– Нет, милорд. Она не эта женщина. Что же касается юной особы... она, собственно, справлялась о Дачесс. Я немного приукрасил действительность, поскольку Дачесс неважно себя чувствует.

– После обеда ей стало гораздо лучше. Вот что, Самсон, позовите графиню, и мы вместе потолкуем с молодой особой из колоний, чем-то похожей на Мэгги. Знаете, как ее зовут?

– Джессика Уорфилд, милорд.

Десять минут спустя Самсон, получивший почетную должность дворецкого Чейзов в двадцать пять лет, ввел очень бледную, но полную решимости молодую особу в комнату Зеленых Квадратов, названную так из-за потолков, раскрашенных геометрическими фигурами. Она была обставлена великолепной позолоченной мебелью, а турецкие ковры на полу, так же как сто лет назад, сверкали яркими красками в лучах солнца, льющихся сквозь оконные стекла. На стенах висели картины, написанные раньше, чем Америка стала государством.

Джесси была потрясена и смущена. Более того, напугана. Большей дуры, чем она, свет не видывал!

Девушка послушно шагала за представительным, интересным мужчиной, очевидно, дворецким, который, однако, не важничал и не задирал носа. Она вспомнила, как Джеймс рассказывал о Самсоне, женившемся на бывшей актрисе, рыжеволосой горничной Дачесс. Во всяком случае, Джесси надеялась, что это Самсон, потому что Джеймс всегда широко улыбался, вспоминая о нем. Самсону единственному удалось покорить Мэгги, а с годами пришлось проявить немало изобретательности, чтобы держать жену в руках.

– Милорд. Миледи. Это молодая особа из колоний. Мисс Джессика Уорфилд.

«Так, значит, это и есть Маркус и Дачесс», – подумала Джесси, заставляя себя шагнуть вперед. Маркус смуглый, темноволосый и такой красивый, что девушка едва не лишилась чувств, хотя раньше не испытывала ничего подобного в мужском обществе. Совсем темный, но с синими глазами ангела. Но на лицах ангелов всегда сияет улыбка. Он же не улыбался. Правда, и не хмурился.

Джесси взглянула на женщину, стоявшую рядом с графом. Дачесс. Это она пишет остроумные куплеты, которые Джеймс иногда мурлыкал себе под нос, но чаще распевал во все горло. Говорят, она зарабатывала на жизнь задолго до того, как стала графиней Чейз. Но ведь она слишком красива, чтобы быть такой изобретательной и смелой. Просто Господь несправедливо поступает, наделяя одного человека столькими достоинствами и талантами!

У графини были такие же темные волосы и синие глаза, как у мужа, а столь белой кожи Джесси в жизни не видела. В отличие от графа Дачесс улыбалась ей, широко, искренне, отчего Джесси еще больше разнервничалась.

– О Господи, – пробормотала она, переводя взгляд с графа на графиню. – Простите за неожиданное вторжение. Понимаю, все это совершенно неуместно, и мне ужасно стыдно. Но Джеймс так много рассказывал о вас... о Баджере, и Спирее, и Самсоне, и Мэгги, и...

– Джеймс Уиндем? Мой кузен? – перебил граф.

– Да, мы вместе участвовали в скачках, и я почти всегда приходила первой. О Боже, я не то хотела сказать. Теперь вы в жизни не поверите, что я – леди.

Девушка выступила вперед, протягивая руки.

– Мне с самого начала ваше имя показалось знакомым, мисс Уорфилд. Джеймс часто писал о вашей семье. Добро пожаловать в наш дом. Мы всегда рады друзьям Джеймса. Входите и садитесь. Самсон, принесите чай и булочки с тмином. Позвольте мне взять у вас накидку.

Джесси с радостью избавилась от уродливой накидки горчичного цвета. Зато Джесси казалось, что в этой хламиде она по крайней мере выглядит женщиной. Гленда так и не выполнила обещания подарить ей свой новый плащ, будь она проклята! Но Дачесс аккуратно, словно нечто ценное, сложила накидку и повесила на спинку кресла, в котором, возможно, сидели члены королевской фамилии. Правда, нынешний король Англии, Георг IV, ужасно толстый. Джесси надеялась, что он не вздумает приехать в гости к Чейзам и не сядет в это кресло. Ножки тут же подломятся. Но Джесси тоже не хотела садиться. Кресло наверняка распознает в ней простолюдинку и рассыплется от возмущения.

– А теперь скажите, – произнесла Дачесс, грациозно опускаясь на узкий, изящный, явно французский стульчик напротив Джесси, осторожно примостившейся на краю диванчика, обитого голубой парчой, – у Джеймса все в порядке?

– Не забудь про тетю Вильгельмину, Дачесс.

– Страшно даже упоминать ее имя, – вздохнула Дачесс, – но раз ты настаиваешь, хорошо. Как здоровье тетушки и дорогой Урсулы? Как поживают американские Уиндемы?

– Шесть недель назад все было в порядке, мэм.

«Интересно», – подумала Дачесс, одарив гостью чарующей улыбкой.

– Мисс Уорфилд, чем мы можем помочь вам?

– Видите ли, мэм, я приехала сюда не для того, чтобы участвовать в скачках, поскольку знаю, что в Англии все женщины должны вести себя прилично и ни в коем случае не носить мужских брюк и не могут быть жокеями и скакать в заездах...

Граф повелительно поднял руку:

– Сколько вам лет, мисс Уорфилд?

Джесси, немного сбитой с толку, все же удалось промямлить:

– Двадцать, сэр. А Джеймсу двадцать семь и...

– И все путешествие из Балтимора в Лондон вы проделали одна?

Джесси знала, что англичане очень строги в вопросах этикета, и поэтому поспешно и весьма убедительно солгала:

– Я взяла с собой горничную, но она ужасно страдала от морской болезни. Когда разыгрался шторм, бедняжка Друзилла кое-как выбралась на палубу, перегнулась через поручень в приступе рвоты, и ее смыло за борт. Поэтому мне ничего не оставалось, кроме как сесть в Плимуте в почтовый дилижанс.

Дачесс посмотрела на мужа, казалось, едва сдерживавшего смех, и немедленно перевела взгляд на очень юное и очень испуганное личико.

– К сожалению, такие несчастья не редкость. Весьма трагично, что бедная Друзилла раньше времени встретилась с Создателем, но вы прекрасно со всем справились.

– Говоря по правде, произошло нечто ужасное. Недалеко от города, кажется Хейфилда, дилижанс остановили трое с масками на лицах и потребовали деньги и драгоценности. Перед этим я успела спрятать деньги под... юбкой... то есть, Господи... так или иначе, я дала им всего пять долларов. Они так злобно уставились на монету... а потом главарь плюнул на нее, швырнул обратно и сказал, что ему не нужна всякая восточная дрянь. По крайней мере мне показалось, он именно это имел в виду. Очень трудно было его понять.

На этот раз Джесси осеклась сама, потрясенная тем, что умудрилась наговорить. Теперь, конечно, ее посчитают вульгарной безмозглой особой.

– Извините, – пробормотала она. – Я слишком много болтаю – обычно со мной такого не бывает. Просто я очень боюсь.

Напряжение последних двух месяцев, которое до сих пор не отпускало Джесси, сейчас с неудержимой силой вырвалось наружу. Девушка закрыла лицо ладонями и расплакалась, громко, некрасиво всхлипывая, шмыгая носом, размазывая по щекам слезы.

Прошло несколько минут, прежде чем она замолчала так же неожиданно, как начала, и, подняв мокрые глаза, попросила:

– Пожалуйста, простите меня. Обычно я ничего не боюсь. Не знаю, что на меня нашло.

– А вот и Самсон. Выпейте чаю.

– Джеймс всегда говорит, что в Англии чай – это решение любой проблемы.

– Кажется, он прав, – протянула Дачесс, вручая Джесси чашку. – Ну а теперь пейте поскорее и увидите, насколько лучше вам станет.

Джесси сделала большой глоток и задохнулась.

– Да это сильнее того зелья, что гонит старый Гасси! Вы хотите сказать, что это чай? Всего лишь невинный чай?

Граф поднялся и похлопал ее по спине. Ужасно худенькая. Немало, должно быть, ей пришлось всего пережить, пока она добралась сюда. Одна на судне. Добрых пять дней в почтовом дилижансе. Подумать страшно.

Граф подал Джесси знаменитую лимонную булочку с тмином, которыми так славился Баджер. Джесси очень хотелось выказать хорошие манеры, но она мигом уничтожила булочку и тут же почувствовала себя грубой дикаркой, случайно попавшей во дворец.

– Съешьте еще одну, – велела, улыбаясь, Дачесс.

На вторую булочку ушло немного больше времени, но такая выдержка нелегко далась Джесси.

– Когда вы ели в последний раз, мисс Уорфилд? – как бы между прочим осведомился Маркус Уиндем.

– Говоря по правде... вчера. Видите ли, мои доллары были спрятаны... э-э-э... под сорочкой, но по ночам я их вытаскивала, и кто-то пробрался в мою спальню и украл все. Остался лишь доллар, который я сунула в носок левого бртинка.

– Рад слышать, что вас обокрали не тогда, когда вы были еще далеко от Дарлингтона, – заметил Маркус и, поднявшись, встал над девушкой, любуясь безмятежно выбившимися из-под уродливой соломенной шляпки ослепительно-яркими локонами. Да, волосы такого же цвета, как у Мэгги, а возможно, еще краснее.

– Как давно вы знакомы с Джеймсом?

– С четырнадцати лет. Он не знает, что я вообще существую на свете. То есть знает, конечно, но ему все равно. Это очень угнетает. О Господи, опять я за свое! Честное слово, сэр, обычно я не так болтлива.

– Пожалуйста, не смущайтесь, – галантно запротестовал граф. – Вы, должно быть, устали. Вы – наша гостья, и нам лучше все выяснить после того, как вы хорошенько отдохнете. Я велю кухарке послать вам наверх завтрак поплотнее.

Такого Джесси не могла допустить. Она вскочила, запуталась в юбках и полетела прямо на прекрасный серебряный чайный сервиз, без сомнения, находившийся в семье не один век. Граф едва успел вовремя подхватить ее.

– С вами все в порядке, мисс Уорфилд? – озабоченно спросил он.

– Да, сэр, но я не могу быть вашей гостьей. Джеймс не знает, что я здесь. И никто не знает. Я убежала, потому что дома было невыносимо. И ничто никогда не изменится, поэтому я туда не вернусь. Я хочу работать у вас. Конечно, жокеем мне быть нельзя, но я люблю детей, и Джеймс сказал, что у ее милости только что родился еще один малыш и он – его крестный. Я хотела бы стать помощницей няни. Разумеется, ребенок слишком мал, чтобы брать уроки верховой езды, но когда-нибудь я расскажу ему все о чистокровках, особенно первых, тех, что положили начало династиям. Мой любимый конь – турок Байерли, которого захватили в Буде в 1688 году.

– Да, вы, пожалуй, правы, – согласился граф. – Но Чарльз быстро всему научится – он очень сообразительный парень – и к году скорее всего захочет оказаться в седле. Ну, Дачесс, что скажешь? Позволим Джессике...

– Простите, сэр, но меня все зовут Джесси. Понимаю, это звучит слишком провинциально, в духе колоний, но я привыкла.

– Очаровательно, – весело объявил граф, не кривя душой, поскольку эта необычная девица действительно понравилась ему с первого взгляда. – Джесси – так Джесси. Что скажешь, Дачесс?

Дачесс поднялась, грациозно направилась к Джесси, сжав ее пальцы, с улыбкой произнесла:

– Чарльз – настоящий сорванец, весь в отца, думаю, он будет вас обожать, особенно ваши великолепные волосы. Берегитесь, как бы не облысеть от его рук. Дo6po пожаловать в Чейз-парк, Джесси.

– Но мои волосы вовсе не великолепны. Вы слишком добры... Джеймс не раз это повторял.

– Конечно, прекрасные волосы. Скажите спасибо, Джесси.

– Спасибо, мэм.

Вскоре Джесси уже плелась за Самсоном, подробно распространявшимся, что он всегда хотел побывать в колониях. Он никогда не видел индейцев и признался, что не прочь позаимствовать у них немного боевой раскраски, поскольку она наверняка понравится его жене.

А в это время Дачесс говорила мужу:

– Маркус, согласись, это интересно! Что, по-твоему, произошло между ней и Джеймсом, заставившее ее примчаться сюда? Просто не верится, что девушка способна на такую глупость.

– Готов побиться об заклад, что большую часть пути она проделала в брюках и только перед тем, как появиться здесь, переоделась в эти отрепья. Не волнуйся. Мы все скоро выясним. Ну а теперь угадай, что скажет Мэгги, когда увидит женщину с такими же, как у нее, волосами, только еще краснее?

Мэгти, вот уже шесть лет бывшая женой Самсона, выглядела поистине ослепительно. Джесси, кутаясь в вытертый до ниток халат, не сводила с нее взгляда. Девушка успела принять ванну и чувствовала себя восхитительно чистой. Она легла на огромную постель с пологом из желтой парчи и четырьмя высокими столбиками, украшенными прекрасной резьбой, и закрыла глаза. Перина была набита гусиными перьями, и Джесси казалось, что она покоится на облаке. Однако заснуть она не смогла – слишком велики были испуг и облегчение. В эту минуту в спальне Джесси, расположенной рядом с детской, появилась Мэгги. Платье, надетое на ней, было еще роскошнее, чем у Дачесс во время их первой встречи в комнате Зеленых Квадратов. А волосы... волосы просто великолепные.

– Пылают жарче страстей грешника, – самодовольно пояснила Мэгги, когда Джесси выразила свое восхищение, и, поправив прическу, улыбнулась: – Ваши волосы тоже не так уж плохи, мисс Джесси. Конечно, не такого чисто рыжего оттенка, как мои, но довольно приемлемы. Правда, все эти непокорные пряди никак не уложишь, но можно...

Она замолчала и окинула девушку задумчивым взглядом.

– О, пожалуйста, зовите меня просто Джесси. Никакая я не мисс. Вы правы, у меня ужасно непослушные волосы. Кстати, я буду здесь чем-то вроде няни Чарльза.

– Да, мой Самсон уже успел сказать, что вы собираетесь обучить Чарльза всему, связанному с лошадьми, скачками и Байерли Кингом...

– Собственно, его настоящая кличка – Турок Байерли. Это лошадь, а не мужчина.

– Очень жаль. Мужчины гораздо интереснее лошадей, но, конечно, у вас по этому поводу может быть другое мнение. Осмелюсь предсказать, что у вас все кончится хорошо, кем бы ни был этот Турок. Ну давайте посмотрим, что можно сделать с вашими локонами. Сегодня вечером вы ужинаете с графом и Дачесс. Надеюсь, вы хорошо вымыли голову, когда принимали ванну?

– О да, она была ужасно грязной, – вздохнула Джесси, садясь перед зеркалом и озирая спутанную гриву рыжих волос.

– Не волнуйтесь, Джесси. Дачесс сказала, что я вам нужна, и теперь понимаю, почему. Она хочет, чтобы я привела вас в надлежащий вид. Хорошо еще, что я достаточно талантлива и разбираюсь в подобных вещах... упоминала ли я, что была актрисой до того, как спасла в Плимуте жизнь мистера Баджера? О, вы еще не встречались с мистером Баджером и мистером Спирсом? Скоро познакомитесь.

– Джеймс так много рассказывал мне обо всех. Он говорил, что вы невероятно красивы.

Признаться, Джеймс утверждал, что, когда ему было уже двадцать лет, Мэгги едва не довела его до нервного потрясения тем, что бесцеремонно шлепнула по заду.

– Да, Джеймс – прекрасный человек. Мы все им гордимся. Эти бездонные зеленые глаза будоражат чувства. Никогда не замечали, какие длинные у него ресницы? И почти белые волнистые волосы? Настоящий красавец наш Джеймс и стал таким высоким и широкоплечим, как сам граф, его кузен. Ну а теперь успокойтесь и закройте глаза, пока я буду творить чудеса.

– У Джеймса и впрямь удивительные глаза, – согласилась Джесси.

Ее собственные были закрыты, поэтому она не заметила улыбки Мэгги. Она не сразу начала делать девушке прическу, а наложила ей на лицо приятно пахнущий крем.

– Разве не чудесно? Дачесс говорила, что вы провели на борту корабля целых шесть недель. Океанский воздух и соленая вода вредны для кожи. Этот крем немного ее смягчит. Будете пользоваться им каждый день и ухаживать за телом после ванны. Для уроженки колоний у вас хорошая кожа, Джесси. Ну а теперь посмотрим, что можно сделать с волосами.

Джесси чувствовала себя настоящей дурочкой. И боялась переступить порог спальни, казавшейся ей куда наряднее, чем покои матери в доме Уорфилдов. Эта комната называлась Осенней из-за занавесей и покрывал красивых золотистых оттенков. И все это предназначено для няни Чарльза?!

Джесси опасалась выходить в длинный широкий коридор, в нишах которого стояли обнаженные греческие статуи, а на стенах висели портреты предков Уиндемов.

Ей не хотелось снова запутаться в подоле великолепного платья, присланного Дачесс. Что, если она попросту растянется под всеми этими картинами?!

Когда в дверь постучали, Джесси уже находилась в состоянии, близком к панике, и тряслась, словно от озноба, проклиная себя за эту дрожь.

Открыв дверь, она увидела высокого немолодого джентльмена, одетого куда более элегантно, чем все мужчины, которых она до сих пор видела. В темных волосах таинственно поблескивали серебряные нити, черные глаза хладнокровно рассматривали ее.

Незнакомец вежливо улыбнулся:

– Я пришел, чтобы проводить вас вниз, мисс Уорфилд. Дачесс посчитала, что вам будет спокойнее идти со мной под руку, чем одной, под взглядами всех этих Уиндемов, от которых, по ее словам, просто дурно становится.

– Спасибо, сэр.

Она неловко взяла его под руку и шагнула в коридор.

– Меня зовут Джесси.

– Вы, колонисты, так непосредственны! Просто очаровательно! Подбородок вверх! Насколько я понял, мистер Джеймс весьма тревожится за вас.

– О нет, ему все равно, только...

– Да?

– Простите, вряд ли для вас имеет значение, что Джеймс меня даже не замечает. Возможно, он немного расстроен, поскольку был одной из причин моего падения.

– Интересная вещь эти падения. Было ли ваше таким занятным или простым, обыденным и повседневным?

Девушка невольно разразилась звонким и неудержимым смехом, а Представительный Незнакомец лишь снисходительно улыбался, пока она наконец не успокоилась.

– Вы знаете, что я вот уже почти два месяца не смеялась? Господи, как хорошо!

– Осмелюсь сказать, вы будете смеяться еще громче, когда сядете на коня и отправитесь на прогулку.

– Верхом? Как дома? О сэр, очевидно, граф и графиня не настолько распустили своих слуг, чтобы позволять им подобные вещи! В Америке я была бы служащей, но здесь я всего лишь ничтожная служанка.

– Которая, однако, ужинает с графом и графиней.

– Это совсем другое дело. Они хотят узнать о Джеймсе. Вероятно, скучают по нему.

– Да, он человек необычный. Многое пережил, но все вынес и стал лишь сильнее.

– Да, я знаю о смерти его жены и ребенка.

– Это еще не все. Осторожнее, ступеньки слишком крутые и опасны для женщин... как, впрочем, и для мужчин, если те слишком много выпьют.

Джесси ничего на это не ответила, и Представительный Незнакомец повел ее по великолепной дубовой лестнице в холл, выложенный черно-белыми плитками итальянского мрамора, который, как оказалось, был гораздо больше, чем первый этаж отцовского дома.

Она ощущала себя безнадежной провинциалкой. Теперь Джесси было не до смеха. Осматриваясь, она испытывала такой же ужас, как в ту минуту, когда впервые вошла в эти высокие двойные двери, похожие на соборные, с огромным сверкающим медным молотком в виде львиной головы.

– Никогда не представляла, что на свете существуют подобные дома, сэр.

– Вы привыкнете. В детстве Дачесс ненавидела его, считала холодным и неприветливым, зато теперь чертовски им гордится. Ну что же, пойдем к графу и Дачесс. Сегодня они ужинают в маленькой золотой столовой. Мистер Самсон считает, что там вы будете чувствовать себя лучше в свою первую ночь в этом доме.

– Джеймс говорил, что граф прозвал ее Дачесс, когда ей было всего девять лет.

– Совершенно верно.

– Вы здесь гостите, сэр? И тоже граф? Или, возможно, герцог?

– Насколько мне известно, нет. Ну а теперь выше голову, расправьте плечи и улыбайтесь. Представьте, что вы – королева Америки, решившая навестить простых смертных. Попытаетесь?

– Попытаюсь, – пообещала Джесси, задохнувшись от собственной смелости. – Вы идете со мной?

– Не сегодня. Увидимся завтра.

– Спасибо, сэр.

– Не за что, дорогая. Всегда рад помочь.

Глава 12

Джесси была не в силах осознать происходящее. Подумать только, это она, она сидит на бесценном позолоченном стульчике, которому Бог знает сколько лет, держит тяжеленную серебряную вилку и пытается нанизать на зубья зеленый горошек, раскатившийся по тарелке, на которой золота больше, чем во всех обручальных кольцах Балтимора.

Конечно, ужин проходил не в величественном банкетном зале, а в уютной маленькой столовой, не больше огромной гостиной миссис Уорфилд. Стены, выкрашенные в светло-желтый цвет, словно испускали сияние. Легкие шелковые занавеси на окнах были откинуты, открывая ухоженный газон с тщательно подстриженной травой, тянувшийся до самой дубовой рощи. Внезапно оттуда раздался странный звук, испугавший девушку настолько, что она уронила вилку.

– Все в порядке, – успокоила ее Дачесс. – Это Фред.

– Фред?

– Павлин. Он безумно увлечен Клориндой, но она не желает иметь с ним ничего общего. Кокетливая, непостоянная маленькая коричневая павлиниха. Он все время распускает свой ослепительный хвост, но, увы, напрасно. И поэтому Фред нам жалуется. Не обращайте на него внимания.

– Хорошо.

Не обращать внимания на влюбленного павлина? Что же, поскольку это Англия, придется привыкать к самым невероятным вещам.

– Вам нравится, как Мэгги причесала вас? – осведомился граф.

Девушка смущенно схватилась за толстые косы, уложенные венком вокруг головы.

– А теперь несколько маленьких «ручейков», как я их называю, – сказала Мэгги, – чтобы смягчить общий эффект, – пусть обрамляют ваше милое личико. Нужно просто вытянуть прядки и предоставить им свободно виться.

– Я чувствую себя совершенно другим человеком, – призналась Джесси.

– С точки зрения мужчины, вы кажетесь необыкновенной красавицей, – заметил граф, отправляя в рот кусочек вареной бараньей ноги в белом соусе и жмурясь от удовольствия. – Видите ли, Баджер сегодня сам готовил обед в вашу честь.

Джесси послушно попробовала телячью котлету с гарниром из молодой моркови и риса. Восхитительно. Она откусила раз, другой, третий...

– Джеймс рассказывал, как Баджер посрамил королевского главного повара в Карлтон-Хаусе.

– Отведайте рагу из утки с зеленым горошком, – посоветовала Дачесс. – Джеймс всегда клянется, что умер и попал в рай для обжор, когда Баджер стряпает для него.

Джесси блаженно вздохнула и, подражая графу, прикрыла глаза.

– Как вы оба ухитряетесь оставаться такими худыми, просто не пойму.

Если девушка не ошиблась, граф только что ухмыльнулся Дачесс с видом человека, сумевшего похитить поцелуй у жены священника. Дачесс рассерженно нахмурилась и пояснила:

– Баджер не все время балует нас.

– Совершенно верно, – поспешно согласился граф. – Ну а теперь признайтесь, что вы на самом деле думаете о Мэгги и ее талантах?

– Мэгги сказала, что я выгляжу великолепно.

В голосе девушки звучали такое недоверие и полнейшее недоумение, что хозяева дружно расхохотались.

– Мэгги права, – кивнул граф. – Попробуйте форель по-женевски. Кроме того, платье Дачесс вам очень идет. В нем она всегда выглядела слишком бледной, особенно с ее унылыми черными волосами и невыразительной внешностью. Но вы просто ослепительны в изумрудно-зеленом. Я лишь удивлен, что оно еще раньше не попало в гардероб Мэгги.

– Мэгги позволила Джесси его примерить, – вмешалась Дачесс, – но при этом предупредила, что, если Джесси не будет в нем неотразима, она заберет его, пока та будет спать. Затем станет носить сама, поскольку такой наряд заслуживает, чтобы его показывали на людях. Мэгги считает, что он вам идет, Джесси?

– Она оглядела меня и начала что-то напевать.

– Превосходный знак, – решил граф. – Вы упомянули, что были жокеем?

– Да, признаюсь, поскольку уже все разболтала. Уверена, что у вас немало опытных жокеев-мужчин.

– Но между няней и жокеем весьма мало общего, – заметила Дачесс. – Вы уверены, что хотите возиться с Чарльзом?

– Он ужасно слюнявый, Джесси. Всех слюнявит, кроме Спирса. Это просто несправедливо! Смотрит на меня, улыбается, а потом злобно щурится, и стоит взять его на руки, как я уже весь мокрый. Кроме того, сейчас у него режутся зубки, и он капризничает. И любит кусать меня за подбородок.

– Он грызет все, до чего может дотянуться.

– Рада буду с ним познакомиться. Жаль, что я не слишком много времени проводила с младенцами, зато очень люблю новорожденных жеребят. Играю с ними, расчесываю, разговариваю и...

– Это уже кое-что. Дети мало чем отличаются от жеребят, верно, Дачесс?

– Почти ничем, – подтвердила жена. – Должна предупредить, Джесси: Энтони, брату Чарльза, только исполнилось шесть, и он будет ревновать, узнав, что у Чарльза новая няня, поэтому за ваши юбки будут цепляться не один, а двое.

Глаза Джесси азартно сверкнули.

– Энтони ездит верхом?

– Как маленький кентавр, – нежно улыбнулась Дачесс. – Возможно, вы согласитесь быть его наставницей?

– И научите его всему, что знаете о лошадях. И расскажете, что большинство английских коней произошли от берберских жеребцов, ввезенных во Францию через Северную Африку.

– О да! – воскликнула Джесси, забывая о восхитительном обеде, о драгоценном обюссонском ковре, на котором покоились ее ноги в дешевых туфлях, о том, что она жалкая уроженка колоний, попавшая в аристократический дом. – Лучше и придумать нельзя! Вы не возражаете?

– Нисколько, – заверил граф. – А вот и Баджер явился выслушать похвалы. Баджер, это Джесси Уорфилд, приехавшая из колоний. Друг Джеймса.

Баджер оказался уродливым великаном с огромными кулаками и широкой улыбкой, одетым, как джентльмен, по ошибке натянувший широкий белый передник, завязанный вокруг пояса.

– Вы Баджер.

– Совершенно верно. Вам понравился суп «жюльен»?

– О да!

– А баранья нога в белом соусе?

– Она воздала должное каждому блюду, Баджер. Ну что у вас в руках?

– Пудинг «Нессельроде».

Он торжественно водрузил блюдо в центр стола, пока трое лакеев ловко меняли приборы и ставили новые тарелки, на которых блестело столько же золота, сколько на прежних.

Закончив, Баджер кивнул Самсону, сделал знак лакеям и заявил:

– Я поговорю с вами завтра, мисс Джесси. Постарайтесь получше отдохнуть. Мастер Энтони будет так рад и взволнован вашим приездом, что способен пробраться в спальню и с разбегу прыгнуть на вас. Это потому, что вы американка, конечно. Он постарается поближе все разглядеть, чтобы убедиться, нет ли у вас лишних пальцев или ушей. Доброй ночи, милорд, Дачесс.

Он исчез, и вместе с ним лакеи.

– Доброй ночи, – откликнулся Маркус. – Обратите внимание на слова мистера Баджера, мисс Джесси. Этот мастер Энтони – настоящая дикая обезьянка.

– Обязательно, – пообещала Джесси, глядя вслед Самсону, торжественно покидавшему маленькую столовую, где, как ей казалось, жило эхо давно ушедших голосов.

– Ну а теперь, дорогая, – предложил граф, поудобнее усаживаясь на стуле, – прежде чем мы перейдем в гостиную попробовать невероятно вкусного кофе Баджера, расскажите, что произошло между вами и Джеймсом и почему вам пришлось в такой спешке бежать в чужую страну.

Девушка перевела взгляд с мужа на жену и выпалила:

– Просто я не хотела ехать к тете Дороти в Нью-Иорк. Это младшая сестра отца – мелочная, злобная и чересчур благочестивая. Она считает, что вы должны быть благодарны, когда она раскрывает все отвратительные стороны вашего характера.

– Я бы тоже в жизни к ней не поехала, – поддержала Дачесс. – Слишком она напоминает мать Джеймса.

– Мать Джеймса – настоящий кошмар. При встрече с ней мне всегда хочется провалиться сквозь землю. Однажды она сказала мне в лицо, что такая шлюха, как я, заслуживает порки. И тут же притворилась, будто ничего такого не говорила и имела в виду, что у меня юбка распоролась. Но на самом деле ничего подобного не произошло, я смотрела.

Джесси вздохнула и добавила:

– Мне больше некуда было деваться. Простите, что явилась так неожиданно и нарушила ваш покой.

– Иногда покой следует нарушать, – возразил граф. – Слишком уж мы становимся благодушными. Можете вмешиваться во все, что угодно, Джесси. Так что случилось между вами и Джеймсом?

– Гости вышли в сад Бланчардов и застали нас вдвоем. Я лежала на Джеймсе, но, честное слово, не целовала его, просто хотела убедиться, что он не потерял сознания, и потому хлопала его по щекам и приблизила губы к его рту, чтобы проверить, дышит ли он. Оказывается, у Джеймса красивый рот, только это не важно сейчас... Словом, моя репутация была навеки погублена, а Джеймса никто не осуждал, потому что он мужчина. Что мне было делать? Джеймсу я не нужна. И никому не нужна, если не считать одного мужчины, но только он вовсе не джентльмен и напал на меня после скачек и позволил всяческие вольности. Но Джеймс спас меня. Заметьте, я и сама бы не оплошала, но Лютер приставил нож к моему горлу. Джеймс очень рассердился, но это, к сожалению, уже ничего не изменило.

– Понятно, – протянула Дачесс. – Возможно, вы попробуете объяснить нам, что вы делали, лежа на Джеймсе?

Джесси глубоко вздохнула и пересказала печальные события, предшествующие ее побегу.

– Значит, ваша репутация погибла, – кивнул граф.

– Да. Как несправедливо, что мужчины при этом не страдают.

– Но, – заметил граф, – мужчина, застигнутый в таком положении, обязан жениться. Разве не так, Дачесс?

– Да.

– Он, может, и женился бы, но я совсем не нравлюсь Джеймсу. И никогда бы так с ним не поступила. И не стала бы навязываться.

– Понятно, – повторила Дачесс, глядя в глаза Джесси.

Прекрасные зеленые глаза, чуть светлее, чем у Джеймса, и полные такой невыразимой боли, какую вряд ли вынесет уязвимое беззащитное создание вроде Джесси Уорфилд. Дачесс пришла в восторг, когда Джесси вошла в столовую, гордая и перепуганная одновременно, готовая показаться в новом обличье или при малейшей опасности сбежать. Дачесс сказала девушке, что та чудесно выглядит, но Джесси приняла это за грубую лесть. Правда, Дачесс от своего не отступится. Она постарается укрепить в девушке уверенность в себе. Возможно, именно это – все, в чем нуждается Джесси, – уверенность и немного выучки. Дачесс хотела бы видеть ее в седле.

Мэгги неплохо поработала над Джесси. Конечно, девушку нельзя было назвать классической красавицей, но в зеленых глазах светились ум и юмор, а уголки губ с готовностью приподнимались в улыбке. Кроме того, природа наградила ее прекрасными белыми зубами, а подбородок был еще упрямее, чем у Джеймса. Безупречная кожа, а веснушки на носу просто очаровательны. Что это случилось с Джеймсом? Неужели он до сих пор скорбит по Алисии? Ведь ее вот уже три года нет на свете.

Джесси осторожно подняла ресницы и уставилась в синие глаза, светившиеся всего в дюйме от ее лица. Девушка громко взвизгнула.

– Тише, – прошептал очень юный мужской голос. – Иначе явится Спирс, сунет меня под мышку и унесет. Я не хотел вас пугать.

Незваный гость оказался ребенком, говорившим с тем же смехотворно-странным напыщенным акцентом, как все в этой непонятной стране.

– Хорошо, – согласилась она, – я не стану кричать. Не понимаю, почему я так испугалась. В конце концов, ты даже не коснулся меня. Не выношу людей, которые вопят по каждому пустяку.

– Я тоже.

– Но ты довольно тяжелый. Не можешь немного подвинуться?

– Конечно. Вот так лучше?

Джесси снова дышалось свободно. Ей показалось, что она уже синеет от недостатка воздуха. Собственно говоря, именно поэтому она и проснулась.

– Гораздо. Ну а теперь...

– Вы очень смешно говорите, совсем как дядя Джеймс, когда приезжает домой. Папа считает, это потому, что он приезжает из дикой страны, и приходится заново ци-ви-ли-зо-вать его. Я всегда помогаю дяде Джеймсу снова выучить английский.

– Ты Энтони.

– Да. Меня так назвали в честь Энтони Уэллса, графа Клер, очень хорошего друга моего дедушки. Я никогда не видел ни того, ни другого, но граф Клер, наверное, был блестящим джентльменом, который полгода жил в Италии, а остальные полгода – в Англии.

Джесси окончательно проснулась, заинтересованная этим потоком откровенных признаний из уст маленького мальчика, обещавшего вырасти таким же красавцем, как отец.

– Твой папа сказал мне, что ты ездишь верхом, как кентавр.

– Папа вправду так сказал? Уверены, что правильно поняли его? Ведь вы американка и поэтому могли ошибиться!

– Даю слово, так и было. Ты – Энтони, а меня зовут Джесси. Я няня Чарльза и, кроме того, буду учить тебя всему, что сама знаю о лошадях. Я тоже держусь в седле, как кентавр, и даже участвовала в скачках.

– Неужели? Мама говорит, что тетя Френсис – единственная леди из ее знакомых, которая иногда скакала на приз.

– Ты просто засыпаешь меня незнакомыми именами. Дай мне немного прийти в себя, Энтони, и добавляй каждый день по имени, но не больше, хорошо?

– Мне следовало бы знать, что ты не упустишь случая помучить бедную Джесси.

– Папа!

Энтони скатился с постели, путаясь в ночной рубашке, и бросился к двери, где стоял отец в костюме для верховой езды и высоких, блестевших, как зеркало, черных сапогах. Граф подбросил сына к потолку и тут же, стиснув, поцеловал.

– Твоя мама посчитала, что ты ускользнул из сетей Спирса. Уж очень ты верткий, мальчик мой.

И, взглянув на Джесси, судорожно старавшуюся натянуть одеяло до подбородка, пояснил:

– Мы уже решили запирать его по ночам в подземелье, но у проказника появилась привычка надувать губки, а подбородок при этом так трогательно вздрагивает, что слуги каждый раз попадаются на удочку. И в жизни не позволяют ему оставаться в подземелье больше пяти минут. Что прикажете делать? Но зато я обнаружил Энтони, притом именно там, где его мать ожидала. Ну, Энтони, признавайся, ты не разбудил бедняжку Джесси?!

– О нет, – поспешно заверила графа Джесси. – Я проснулась сама и увидела, что Энтони стоит на пороге, тихий, как мышка, и ожидает, что я скажу.

Энтони, наградив ее одобрительным взглядом, заметил:

– Она ужасно смешно говорит, совсем как дядя Джеймс. Я рассказал ей о тете Френсис, но она объяснила, что уже слышала слишком много имен, и попросила меня умерить пыл.

– Превосходная идея. Ну а теперь беги к Спирсу, и пусть он тебя оденет. После завтрака мы все поедем кататься верхом.

Энтони в последний раз стиснул шею отца и спрыгнул на пол.

– Увидимся за завтраком, Джесси! – крикнул он и вылетел в коридор.

– Он похож на вас, как две капли воды, милорд, – удивилась Джесси. – Погодите, вот вырастет, и женщины десятками будут падать к его ногам.

– Я постараюсь не обращать внимания на то, что застала вас в спальне леди, милорд!

На пороге появилась Дачесс в изящной темно-синей амазонке и лихо сдвинутом набок крохотном цилиндре синего бархата со страусовым пером, загибавшимся у самой щеки. Видя их, стоявших плечом к плечу, Джесси только сейчас поняла, как они похожи. И неудивительно, ведь Маркус и Дачесс – кузены. И очень красивые люди.

– Доброе утро, Джесси. Как спали?

– Как убитая, – призналась Джесси и, не сумев сдержаться, зевнула.

– Я увожу мужа, с тем чтобы дать вам умыться и одеться. Вот и Нед с лоханью и водой. Увидимся внизу.

– А Чарльз?

– В отличие от своего брата, – объяснил граф, – Чарльз не знает о вашем приезде. В эту минуту молодому человеку ни до чего нет дела, поскольку Дачесс кормила его едва ли не целый час, а теперь ему необходимо отдохнуть.

Мэгги появилась в спальне двадцать минут спустя, после того как Джесси закончила заплетать косы, стараясь причесаться в точности, как вчера, Под мышкой Мэгги несла темно-зеленую бархатную амазонку. Критически оглядев девушку, горничная заявила:

– Сядьте-ка, Джесси. Думаю, вы не совсем поняли, что нужно делать.

Джесси послушно села.

– Послушайте, дорогая, вы же не хотите все время выглядеть вызывающе красивой, как я. Мой долг перед этим домом и собственным мужем переливаться, как жемчужина, днем и сверкать, как бриллиант, вечером, а ночью... ну, этого вам пока знать не полагается. Но вы, Джесси, совсем не то, что я. Не хотите же вы постоянно заплетать и расплетать косы – это ужасно утомительно. Нужно чувствовать себя удобно, и поэтому давайте оставим эту прическу на вечер, а утром будем заплетать всего одну косу. Ну вот, а теперь мы ее сворачиваем и закалываем на затылке. Остается лишь немного ослабить волосы.

Пригладив и без того туго стянутые пряди, Мэгги ручкой щетки немного ослабила их на макушке и у висков, а потом вытащила несколько «ручейков», и те мгновенно завились тонкими локонами, обрамляя лицо. Один довольно сильно щекотал ухо, но Джесси решила, что придется привыкать, и в изумлении уставилась в зеркало. Просто поразительно!

– Видите, это все, что вам надо. Завтра сами попробуете уложить их под моим наблюдением.

– Спасибо, Мэгги. Настоящее чудо! О, вы снова собираетесь намазать мне лицо кремом!

– Да, и на этот раз оставлю вам всю склянку. Пользуйтесь им по утрам и перед тем, как лечь в постель. Если бы вы были замужем, я посоветовала бы вам накладывать его до того, как муж посетит вас ночью. Мой Самсон говорит, что если бы Баджер добавлял немного ванили в крем, он с радостью бы слизал... впрочем, не важно. То ли еще будет, когда мы нарядим вас в амазонку! Этот цвет сделает ваши глаза совсем темными и таинственными.

– Но я не могу принимать одежду от Дачесс.

– О, эта амазонка не ее, а моя. Она хотела одолжить вам ту, в которой вы выглядели бы омерзительно бледной, – ярды абрикосового бархата, унылого и противного. Нет, эта прекрасно вам подойдет. Я не езжу верхом, но мой дорогой Самсон считает, что мне нужно иметь наряды на любой случай. Иногда, чтобы угодить ему, я усаживаюсь в седло какой-нибудь из лошадей графа и принимаю горделивую позу. Самсон доволен до умопомрачения, недаром я – его Далила!

Когда через несколько минут Джесси вышла из спальни в амазонке Мэгги и высоких ботинках графини, представительный, улыбающийся джентльмен уже ждал ее.

– Очень мило, – объявил он, предлагая ей руку.

– Вы в самом деле так считаете, сэр?

– Стоит вам всего лишь с недельку послушать правду о себе, и вы обретете такую же уверенность и хладнокровие, как его милость. Хотя... возможно, это не так уж хорошо. Я подумаю, стоит ли игра свеч. Ну а теперь позвольте проводить вас к завтраку.

Джесси с легким сердцем зашагала рядом, в полной уверенности, что ее спутник – очень важная персона, которая по какому-то капризу или из прихоти сочла возможным оказывать ей покровительство. Однако джентльмен оставил ее у двери столовой.

– Вы не будете есть с нами, сэр?

– Только не сегодня. Я уже успел позавтракать. Желаю хорошо прокатиться, Джесси. Не позволяйте мастеру Энтони съезжать с Монмутского утеса, что на южном конце Фенлоу-Мур.

– Ни за что.

Представительный Незнакомец снова улыбнулся ей, величественно повернулся и исчез. Девушка не успела открыть дверь, как лакеи, одетый в ослепительную темно-синюю с золотом ливрею, неслышно проскользнул вперед и повернул ручку.

«Так вот что называется семейным обедом», – подумала Джесси, вынуждая себя стоять спокойно, пока тот же самый лакей выдвигал для нее стул.

Энтони, в прекрасном настроении, рассуждал о своем пони, накалывая на вилку полоску бекона.

– Бог мой! – потрясенно воскликнул граф, и Джесси поспешно подняла голову, – Бог мой, – повторил он. – Разве она не великолепна, Дачесс?!

– Все дело в ваших рыжих волосах, Джесси. Мой муж испытывает непреодолимое вожделение к рыжим волосам.

– Что такое «вожделение», мама?

– Новый корм для лошадей, – пояснил, смеясь, граф. – Твоя мама считает, что лучшего корма быть не может. По-моему, она готова сама его съесть.

Дачесс бросила в мужа кусочком тоста, который, к счастью, не успела намазать маслом.

– Джесси еще не замужем, милорд. Придержите язык, или это плохо для вас кончится.

– Знаете, – пожаловался граф, – что в прошлом месяце она швырнула в меня тарелкой? Прямо с яичницей вместе. Хорошо еще, что после свадьбы она потеряла всю меткость, так что пострадал лишь мой сюртук. Спирса это ничуть не тронуло. Он только улыбнулся и заверил, что в следующий раз она прицелится получше.

– Что вы наделали, милорд, чтобы заслужить такую «награду»?

– Зовите меня Маркусом. Что я наделал? Да ничего особенного. Сейчас даже и не вспомнить.

– Напомню тебе позже, дорогой, – зловеще пообещала Дачесс, окидывая взглядом сына, не сводившего с отца глаз.

Интересно, разбилась ли тарелка? Джесси искренне надеялась, что нет. Да она, вероятно, стоит дороже, чем ферма отца!

Девушка переводила взгляд с Дачесс на Маркуса. Дачесс корила Энтони, который жадно, словно маленький дикарь, хватал овсянку. А в это время Маркус пожирал овсянку с еще большим аппетитом.

Ей повезло. Больше чем повезло! И, кажется, теперь удача ей не изменит. Джесси будет хорошей няней Чарльзу и научит Энтони мчаться на лошадях, как ветер.

Она невероятно тосковала по Джеймсу, будь он проклят.

Глава 13

Джесси пробыла в Чейз-парке вот уже полторы недели, когда граф и графиня решили дать ужин. И несмотря на то, что Джесси считалась няней Чарльза, ее пригласили как почетную гостью.

Джесси согласилась лишь потому, что увидела неприкрытое волнение в прекрасных глазах Дачесс, а когда граф подарил ей наряд из мягчайшего желтого шелка с низким вырезом и длинными узкими рукавами, ей захотелось плакать. Джесси в жизни не видела такого красивого туалета и сомневалась, известно ли кому-нибудь в Балтиморе, что подобные платья существуют на свете, Мэгги сама причесала ее, уложив косу короной на голове, а остальные волосы распустила длинными волнистыми прядями по спине. Легкие локоны кокетливо обрамляли лицо. Джесси не могла отвести глаз от зеркала.

– Ну вот, теперь чуть-чуть помады на губы.

– О Господи, да мать удар бы хватил!

– Да, разве не замечательно, что вы здесь, а она в Балтиморе?

– Мэгги, неужели такое возможно?! Все веснушки исчезли!

– Нет, немного осталось – – милые стойкие солдатики; по крайней мере я именно так их называю. Рассыпаны как раз на переносице. Просто очаровательно. Уверена, что остальные юные леди, увидев их, немедленно отправятся домой и нарисуют такие же на собственных носиках. Кстати, в этом платье у вас прелестные груди. Я принесла на всякий случай несколько платочков, чтобы засунуть за корсаж, но, кажется, они вам не понадобятся. Мистер Спирс заявил, что не стоит выставлять напоказ ложбинку между ними, но иметь ее не помешает. Да, ему понравится. И ни единой веснушки на этих точеных плечиках. Почти такие же белые, как у меня, но моя кожа чуть глаже. Правда, и у вас совсем не так уж плоха. Ну вот, все в порядке.

– Но, Мэгги, я не танцую.

– Что?!

– Я не умею танцевать.

– О небеса! Сколько у нас времени?

– Совсем мало.

Мэгги задумчиво покачала головой.

– У меня идея! – объявила она. – Спускайтесь вниз, Джесси, и не волнуйтесь. Желаю хорошо провести время.

Представительный Незнакомец, как всегда, ожидал за дверью. Он выглядел поистине великолепно в черном фраке с белым галстуком. Незнакомец придирчиво оглядел ее, и Джесси неожиданно для себя затаила дыхание в ожидании приговора. Наконец он объявил, гладя подбородок длинными пальцами:

– Мэгги прекрасно справилась. Сейчас вы познакомитесь со всеми нашими прославленными соседями. Я хочу, чтобы вы подчеркивали еще больше ваш чарующий акцент. Растягивайте слова, да посильнее. Покажите им, что вы иная и, возможно, гораздо лучше их. Сможете вы сделать это, Джесси?

Джесси взглянула на джентльмена, которого считала по меньшей мере герцогом, и сокрушенно прошептала:

– Вы в самом деле верите, что я сумею, сэр?

– В самом деле. Дайте вашу руку, и спустимся вниз.

На этот раз девушка не спросила, будет ли он ужинать с ними, а добравшись до подножия широкой лестницы, просто улыбнулась и сказала:

– Огромное вам спасибо, сэр.

– А сейчас, – произнес граф, обнимая ее за талию, – мы будем танцевать вальс. У нас осталось время на один урок, прежде чем начнут прибывать гости. Мэгги утверждает, что вы очень сообразительны и быстро научитесь.

Самсон играл на пианино, выделяя каждую первую ноту такта. Рука у него была тяжелой, и музыка получалась немного неуклюжей. Джесси была перепугана и одновременно восхищена. Правда, сначала графу пришлось беречь ноги, но уже к концу вальса девушка выучила основные па.

– Вы должны чувствовать себя непринужденно и довериться партнеру, – объяснял Маркус, но тут же, нахмурившись, добавил: – Возможно, слово «доверять» здесь не совсем уместно. Большинство мужчин – просто неуклюжие болваны и могут отдавить вам ножки, остальные же – просто развратники и попытаются вас соблазнить. Я буду подсказывать, с кем вам танцевать, хорошо?

Джесси с радостью согласилась.

Ужин накрыли в банкетном зале. За столом сидели двадцать четыре человека, вокруг суетились двенадцать лакеев, и столько еды Джесси никогда еще не видела. Она сидела между графом Ротермиром, джентльменом, на попечение которого Джеймс оставил своего жеребца, когда уехал в Америку, и мистером Багли, помощником приходского священника, увлеченно рассказывавшим о Норманнском кафедральном соборе в Дарлингтоне. После того как подали вареную лососину под соусом из омара, седло барашка и шпинат, Филип Хоксбери, граф Ротермир, обратился к Джесси:

– Попробуйте эту вареную лососину. Слава Богу, ужин сегодня готовил Баджер! Я так мечтал об этом! Предлагал ему все, что угодно, лишь бы он перешел ко мне на службу, но старик упорно отказывается. Черт бы побрал Маркуса и Дачесс! Я убеждал его, твердил, будто мы с женой такие тощие, что все ребра пересчитаешь, но он лишь улыбался и предлагал мне отведать все новые блюда. В последний раз он угощал меня чем-то вроде пирожков с устрицами. Я был на верху блаженства.

Джесси рассмеялась, хотя чувствовала себя самозванкой и мошенницей. Она не сводила глаз с Дачесс и во всем пыталась ей подражать. Но Дачесс была так грациозна, так невозмутимо безмятежна, что даже ее вилка двигалась словно сама по себе. Нет, стать такой, как Дачесс, невозможно!

Девушка испытала невероятное облегчение, когда Дачесс поднялась и увела дам в комнату Зеленых Квадратов. Несмотря на то, что Дачесс представила Джесси как приехавшую из колоний приятельницу, все были вежливы, но сдержанны. Джесси подчеркивала акцент изо всех сил, но не могла сказать, заинтересовались ли дамы или просто его не слышат. Через минуту в комнату вошли джентльмены, и оркестр начал настраивать инструменты.

Во время первого вальса Джесси сидела рядом с женой помощника священника, потихоньку отбивая ногой такт. Второй вальс она танцевала с Маркусом, и он поднял ее в воздух всего три раза, чтобы предотвратить несчастье и спасти собственные ноги, а потом передал графу Ротермиру.

– Хорошенько позаботьтесь о ней, Хок. Она танцует третий раз в жизни.

– Значит, новичок, – кивнул граф, наградив Джесси ослепительной улыбкой.

Он танцевал куда энергичнее Маркуса и так закружил Джесси, что та задыхалась и смеялась одновременно. Когда музыка стихла, она едва нашла в себе силы заметить:

– Граф предупредил меня насчет неуклюжих болванов и распутников, но ничего не сказал относительно вулканов, милорд.

– Вечно он забывает, – посетовал Филип Хоксбери. – Вы прекрасно танцевали, Джесси.

Позже она прокралась наверх с мороженым для Энтони. Мальчик сидел на верхней площадке лестницы, готовый скрыться в одной из ниш, каждый раз когда леди поднимались в дамскую комнату. Увидев Джесси, он удивился:

– Вы кажетесь совсем другой, Джесси. Лицо почему-то очень красное.

– Это потому, что из-за твоего папы я с ног валюсь. Не пропускает ни одного танца. Баджер прислал тебе мороженое и велел передать, что ты уже съел не меньше пяти порций и больше не получишь.

– Странно, что Баджер не смог сосчитать как следует, – недоуменно пожал плечами Энтони. – Говоря по правде, я съел пять порций, это шестая. Не понимаю, как это он ошибся, – такого раньше не случалось.

Когда Джесси вышла из спальни, Энтони увлеченно облизывал пальцы.

– Какой чудесный вечер, – заметила она. – И все так добры ко мне.

– Пусть только попробуют не быть добрыми – мама и папа прибьют их гвоздями к стене!

Девушка невольно улыбнулась.

– Мне пора возвращаться. А тебе – идти в постель.

– Еще рано. Спирс дал мне сегодня лишних полчаса. И велел пристально наблюдать за джентльменами и запоминать все, что они сказали или сделали такого, что, по моему мнению, неверно или плохо. Завтра утром я должен это перечислить.

– Думаешь, твой папа тоже попадет в этот список?

– Я спросил Спирса, а он ответил, что папа – единственный такой на свете и служит исключением из любого списка.

Джесси поцеловала его на ночь и начала спускаться вниз. В этот миг послышался стук дверного молотка, и Самсон, великолепный в своем черном фраке, открыл дверь. На пороге стоял Джеймс. Черный плащ развевался на холодном ветру. Голова была непокрыта.

– Наконец-то вы прибыли, мастер Джеймс! – обрадовался Самсон.

– Проклятая соплячка тут, Самсон?

– Кого вы имеете в виду, мастер Джеймс?

– Вы прекрасно понимаете, кого! Она здесь, не так ли?

– Естественно, здесь. Где еще ей быть?

Джеймс поднял глаза и увидел Джесси, но тут же перевел взгляд на Самсона.

– Дачесс и Маркус дают бал?

– Да, но ваше присутствие никого не стеснит. Вас ожидают. Мистер Баджер, вне всякого сомнения, оставил для вас ужин. Он вот уже три дня это делает. Мы все обсудили и решили, что вы появитесь через неделю после ее приезда.

– Скажите мне, что с ней все в порядке, Самсон.

– Джеймс, – вмешалась Джесси.

Он посмотрел на нее, покачал головой и отвернулся.

– Где она, черт возьми?!

– Джеймс!

На этот раз Джеймс шагнул к ней и присмотрелся повнимательнее:

– Джесси?

– Да.

– Ты не Джесси. Ничего общего с Джесси, кроме разве голоса. Что ты сделала с Джесси?

Джесси, не видя иного выхода, начала медленно спускаться, боясь, что запутается в подоле и сломает шею. На самом деле ей хотелось бежать. Броситься ему на шею, прижаться покрепче и никогда больше не выпускать, даже ради ужина мистера Баджера.

Она добралась до нижней ступеньки. Джеймс направился к ней и неожиданно остановился в трех футах, не сводя с нее взгляда.

– Здравствуйте, Джеймс. Не ожидала вас увидеть.

Джеймс несколько бесконечно долгих минут молча смотрел на нее.

– Господи, просто глазам не верю! Что ты с собой сделала?! О, знаю. Мэгги за тебя взялась.

– Да, – подтвердила она, вздернув подбородок, чувствуя себя королевой, женщиной, которой Джеймс Уиндем может восхищаться или стремиться завоевать, как Конни Максуэлл. – И не только Мэгги.

Джесси сознавала, что груди у нее белые и круглые, а между ними – соблазнительная ложбинка, волосы идеально причесаны, а спускающиеся по спине и обрамляющие лицо локоны придают ей романтичный вид. Длинные букли, идущие от висков, почти касались плеч. На губах чуть заметный слой помады. Легкая россыпь веснушек осталась только на носу. Она поглядела в зеркало, когда поднялась в спальню, и была уверена, что выглядит такой же прелестной, как любая дама из кружившихся сейчас в вальсе. Даже руки стали мягкими от крема Мэгги.

– Ты выглядишь невыносимо смехотворной!

Девушка открыла от неожиданности рот.

– Что вы сказали?

– Джеймс перенял от своей матушки манеру говорить и иногда выражается весьма странно. Он хотел сказать, что вы выглядите просто неотразимой.

– Ничего подобного, Самсон, – бросил Джеймс, не оборачиваясь. – Вы бы и раунда не выстояли против моей матушки. И вообще, не ваше это дело. Ну, девочка моя, что это ты вытворяешь, дьявол тебя возьми?! Выглядишь, как раскрашенная потаскуха, с этой краской на губах! А груди вот-вот вывалятся из платья! Или ты насовала туда платков, чтобы казались полнее, иначе откуда они вообще у тебя взялись? И где веснушки? Как ты от них избавилась? Заперлась на два месяца в темной комнате и извела гору огурцов? Только взгляните на это проклятое платье! Да ты шагу не сделаешь без того, чтобы не споткнуться о подол или запутаться в собственных длинных, как жерди, ногах! А волосы такие, словно ты должна появиться на сцене в каком-то дурацком спектакле из эпохи Средневековья! Готов побиться об заклад, что ты боишься повернуть голову из страха, что все шпильки немедленно вылетят! Господи Боже, это действительно шпильки, не так ли?! Что, спрашивается, все это значит?!

Безжалостные слова летели в нее, как камни, сокрушая своей тяжестью. Уверенность в собственной красоте разбилась и лежала руинами у ее ног, ног, которые действительно немного болели, поскольку туфли Дачесс были слегка маловаты. Однако Джесси нашла в себе мужество сказать:

– Я могу вертеть головой, не боясь, что прическа рассыплется.

Джеймс рассеянно пригладил шевелюру, подошел ближе и, схватив Джесси за руки, чуть приподнял, но тут же поставил обратно на мраморный пол.

– А, все это вздор. Забудь, что я сказал. На секунду потерял голову. Главное, что ты здесь и в безопасности. Я молился, чтобы Маркус тебя приютил. Ты так чертовски жалка, поэтому я и сомневался, что он может вышвырнуть тебя!

– Я вовсе не жалка, по крайней мере не теперь, но вам по-прежнему не нравлюсь. Черт бы вас побрал, Джеймс, я прекрасна. Маркус сам это сказал. И Самсон. И Мэгги.

– Неужели? Но они не знали тебя с четырнадцатилетнего возраста, не видели, как ты валишься с дерева, словно подстреленная утка. Не лицезрели, как ты жуешь соломинку, надвинув старую фетровую шляпу на глаза и напевая самые рискованные куплеты из тех, что сочинила Дачесс. И не нюхали гнилые огурцы, которыми ты вечно мазала физиономию!

– Какое теперь это имеет значение? И к тому, что я стала красивой. Взгляните на меня, Джеймс! Проклятие, да взгляните же хорошенько!

– Смотрю. И боюсь коснуться – вдруг ты рассыплешься на множество сверкающих осколков. Ну а что говорит Спирс насчет столь неожиданной метаморфозы?

– Я еще его не видела.

– Странно. Обычно Спирс первым сует нос не в свое дело. Куда он подевался, Самсон?

– Как всегда здесь, мастер Джеймс, в доме.

Джеймс раздраженно отмахнулся и снова взъерошил волосы так, что они встали дыбом.

– Я ничего не понимаю, и видит Бог, несколько раз за последние семь недель повторял все, что хотел тебе сказать, а теперь постоянно сбиваюсь. И не могу прийти в себя, а во всем виновата ты и эти проклятые перемены. Я ожидал встретить тебя, а не какую-то девицу, о существовании которой даже не подозревал. Может, ты и чулки носишь?

Джесси без малейших колебаний подняла тонкие шелковые юбки, верхние и нижние, и показала светло-желтые чулки.

Глаза Джеймса едва не выкатились из орбит.

– Немедленно опусти платье! Достаточно было простого кивка. Ты не умеешь себя вести. И так же похожа на леди, как Дачесс – на пропитую потаскуху из Сохо. Так почему же ты сбежала, Джесси? Да-да, слава Богу, я вспомнил – это первый вопрос, который я собирался тебе задать. Почему, Джесси?

– Глупый вопрос. Вы прекрасно знаете, что я сбежала, потому что моя репутация была погублена. Все знают это. Гленда заплатила мне триста долларов за то, что я уеду. Обещала дать еще несколько платьев и плащ, но обманула. Она посчитала, что я отправлюсь к тете Дороти в Нью-Йорк, но я и не подумала туда ехать!

– Да, именно об этом со слезами объявила Гленда. Она сказала, что ты опозорила семью и не желаешь и дальше навлекать на нее бесчестье. Я никогда и не думал, что ты отправишься к тете Дороти. Старая карга – настоящая ведьма, еще почище моей дорогой мамаши! Ты идиотка, Джесси, но я никогда не считал тебя глупой и поэтому немедленно поехал на пристань и выяснил, какие корабли отправились в Англию. «Флаинг Баттресс» отошел от причала в то утро, когда ты исчезла. Один из докеров вспомнил тебя, поскольку много раз видел на скачках. Он объяснил, что ты была одета в брюки и пыталась выглядеть, как мужчина, но, конечно, никого не ввела в заблуждение. Черт тебя побери, Джесси, ты даже не потрудилась оставить мне записку, не говоря уже об отце! Сложила в саквояж свои драные штаны и скрылась. Я сказал Оливеру, что еду за тобой в Англию. Он хочет, чтобы ты вернулась. Не знаю, правда, что взбрело ему в голову, но он действительно этого хочет.

– Папа, возможно и да, но Гленда права. Больше я никому не нужна.

– Вздор! К тому времени, когда мы вернемся в Балтимор, ни один человек не вспомнит, что ты лежала на мне и гладила по лицу, а твои губы были едва ли не в дюйме от моих.

– Собственно говоря, мастер Джеймс, – вставил Самсон, подвигаясь к Джесси чуть ближе, – мистер Спирс, мистер Баджер, Мэгги и я обсудили создавшееся положение, и, по нашему мнению, Джесси не примут больше в балтиморском обществе. По крайней мере не в ее теперешнем состоянии.

– Согласен. Только взгляните на нее. Теперь на эту леди посыплются десятки предложений. Мужчины при одном взгляде на нее будут терять рассудок.

Эти слова, если Джесси не ошиблась, ничуть не напоминали оскорбление.

– Какие именно предложения?

– Молчать, Джесси! Самсон, убирайтесь. Или по крайней мере хотя бы отойдите на три ступеньки. Я не собираюсь душить ее, во всяком случае, пока. Благодарю вас. Джесси, такой глупости я от тебя не ожидал. Погоди... как-то в одной из скачек ты так страстно хотела меня обогнать, что решила сократить дорогу и заставила коня перепрыгнуть через поваленное дерево, но лошадь споткнулась и ты полетела в канаву с водой.

– Помню! Я тогда скакала на Авеле. А вы еще хохотали до потери сознания. Даже не закончили скачку: натянули поводья, остановились на краю этой грязной канавы, смотрели на меня и смеялись, смеялись...

Джеймс также вспомнил, как перепугался едва ли не до смерти, пока не увидел, что ее голова показалась над водой, а сама девчонка выглядела словно мокрая мышь – волосы прилипли к лицу, на щеках грязь, но, к счастью, она отделалась ушибами и синяками. Только тогда он не выдержал и рассмеялся от облегчения. Только тогда.

Джеймс что-то невнятно промычал.

– Но ничего уже нельзя изменить, Джеймс. Я здесь, и вы здесь, и мне интересно знать причину вашего появления.

– Плевать мне на то, что считают Оливер и все остальные, но я не виноват в твоем бесчестье, Джесси.

– Конечно, нет. Я всем, включая отца, это твердила.

– Но ему совершенно все равно. Он заставил меня терзаться угрызениями совести. У меня не осталось иного выбора, кроме как последовать за тобой и притащить тебя домой. Пришлось оставить Марафон. И Элис, которая, надеюсь, сумеет держаться подальше от Мортимера Хэки. Проститься с Конни. И все из-за тебя, Джесси, из-за какой-то девчонки, которая умудрилась ранить Хэки в ногу, а потом свалиться на меня с дерева.

– Но я спасла вашу жизнь, Джеймс. И уберегла от Гленды.

– Верно, но это не важно. Главное, я не собирался в Англию до конца этого года, но пришлось ехать. Только чтобы доставить тебя домой.

– Я не поеду, Джеймс. Я не могу вернуться.

– Джесси абсолютно права, мастер Джеймс, – вмешался Самсон. – В нынешних обстоятельствах ей нет смысла возвращаться.

– Совершенно верно, Джеймс. Никому я в Балтиморе не нужна, кроме, может быть, того негодяя, который осмелился напасть на меня.

Джеймс с силой ударил кулаком в стену и закричал:

– Будешь делать так, как тебе говорят, черт возьми!

– Прекратите вопить. Вы мне никто. И не имеете права приказывать.

– Считай, что я тебе вместо отца. Он хочет видеть тебя дома. Я его посланец и представитель.

– Ха! Забудьте об этом, Джеймс. Я буду поступать, как пожелаю, и собираюсь остаться здесь. Я нахожусь на службе у графа и графини. У меня есть теперь работа и серьезные обязанности. И не смейте рычать на меня, Джеймс Уиндем.

– Неужели? И чем ты тут занимаешься?

– Я няня Чарльза и обучаю Энтони верховой езде.

– О небо, еще хуже, чем я думал! Послушай, Джесси, у Чарльза куча нянек! Не меньше десятка! И Энтони может всему научиться от отца, матери и любого конюха! Маркус и Дачесс позволили тебе остаться из жалости. Но эта бессмыслица должна прекратиться!

Самсон смущенно откашлялся.

– Мастер Джеймс, – тихо окликнул он.

Джеймс медленно повернулся и увидел Маркуса и Дачесс, стоявших в дверях зала и молча смотревших на гостя.

– Добро пожаловать домой, Джеймс, – приветствовал Маркус и, подойдя к кузену, крепко обнял его. – Чертовски плохо выглядишь! Неужели совсем не спал? Худой, как щепка. Ты все это время тревожился о Джесси, да? Ну что же, она жива и здорова. И стала настоящей красавицей. Присмотрись повнимательнее!

– Благодарю, Маркус, за столь своевременные и точные наблюдения. Здравствуйте, Дачесс. Жаль прерывать ваше веселье, но я явился прямо сюда, надеясь найти здесь соплячку, и так оно и вышло. Только она на себя не похожа. Почему вы позволили ей раскраситься, как потаскушке, и одеться лондонской куртизанкой? Она даже не может держать юбки опущенными. Не постыдилась выставить передо мной напоказ чулки, которые слишком для нее хороши.

– Джеймс, дорогой, – невозмутимо заметила Дачесс своим музыкальным голосом, – мы рады вашему приезду и давно ожидали вас, но ради вашего же блага я посоветовала бы не говорить на повышенных тонах и придержать язык. Джесси выглядит ослепительной и куда прелестнее остальных дам. И мы не питаем к ней жалости. Она права. Джесси очень нужна мальчикам и нам тоже.

– Ха.

– Будь вы прокляты, Джеймс, что это с вами?

– Джесси, не вмешивайся. О, черт бы все побрал, я, кажется, наделал глупостей. И поэтому еду домой, в Кендлторп.

– Вы с места не тронетесь, пока не поужинаете, мастер Джеймс. До Кендлторпа два часа езды, и сегодня вы ночуете здесь. Миссис Эмори уже готовит для вас спальню Синих Треугольников. Пойдемте на кухню. Мистер Баджер ждет вас. Дачесс, милорд, Джесси, возвращайтесь к гостям. Я позабочусь о мастере Джеймсе.

Джесси танцевала до трех утра.

– По-моему, я уже неплохо передвигаю ноги, – сказала она, улыбаясь Маркусу, кружившему ее в последнем вальсе.

– Вы правы.

Маркус зевнул и пожаловался:

– Кроме того, вы слишком молоды для меня, Джесси. Я окончательно выдохся. Даже Дачесс похожа на прекрасную, но поникшую розу. Думаю, стоит подождать до завтра, прежде чем начать обучение различным сельским танцам. Самсон любит играть их на пианино.

Полчаса спустя Джесси, кое-как распустив волосы и раздевшись, легла в постель. Шпильки с непривычки исцарапали ей голову. После полуночи ей удалось избавиться от туфель, потихоньку засунув их под кресло. Дорогие чулки были окончательно испорчены, но дело того стоило. Она заплатит Дачесс из собственного жалованья, составлявшего теперь два фунта в неделю.

Она спала и видела во сне Джеймса. На этот раз девушку не мучили кошмары, в которых издающий омерзительное зловоние мертвец обвинял ее в краже сокровища. За последние несколько месяцев этот ужас повторялся четырежды, но сегодня ночью Джеймс не сердился на нее. Наоборот, страстно прижимал к себе, осыпал безумными поцелуями, и губы его были влажными и очень-очень горячими.

Проснувшись, Джесси обнаружила Демпера, маленького спаниеля Энтони, сидевшего у нее на груди, – мокрый нос прижат к ее лицу, длинный шершавый язычок вылизывает рот и подбородок. Девушка, смеясь, сбросила песика и вытерла губы ладонью.

– Ах ты, несчастный маленький бродяга! Это Энтони пустил тебя в спальню?

– Нет, не Энтони. Я.

Глава 14

Джеймс выглядел великолепно. Он, по-видимому, только что вернулся с прогулки верхом – лицо разрумянилось от ветра, кожаные бриджи плотно обтягивают ноги. В волосах, отросших почти до плеч и выгоревших на солнце, мелькают пряди разных оттенков – от соломенного до рыжеватого, а глаза, казалось, стали еще зеленее, потемнели и превратились в глубокие лесные озера.

– На что это ты, спрашивается, уставилась?

Ей даже не пришло в голову солгать.

– На вас. Вы прекрасно выглядите. Мне так нравятся ваши разноцветные волосы.

Скромно подтянув одеяло до самого подбородка, она села в постели. Джеймс на мгновение замер, но тут же нашелся:

– А ты снова непохожа на себя прежнюю. Волосы стоят дыбом, взъерошены, словно ты лежала в постели с любовником. Вчера они были так стянуты, что глаза превратились в щелочки.

Он шагнул в спальню, носком сапога отбросив Демпера от двери.

– Мы с Маркусом проехались верхом. Ты совсем вымотала его своими танцами, он даже запросил пощады, хотя утверждает, что ты быстро всему научилась и танцуешь почти так же хорошо, как Дачесс. Я, конечно, ему не поверил. Кроме того, пора вставать. Уже девять утра. Я еду в Кендлторп. Хочешь составить мне компанию?

– Вы просите меня взглянуть на ваш английский дом? – медленно выговорила Джесси, от волнения еле ворочая языком.

Но нужно было убедиться, что она правильно его поняла. Не стоит ему знать, что она готова отбросить одеяло, вскочить и закружиться от радости.

– Да, поедем вместе. Я просто боюсь оставлять тебя одну. Ты способна снова исчезнуть или сбежать от меня.

– Вот оно что.

Ей больше не хотелось спрыгнуть с постели.

– Сколько времени у тебя уйдет на одевание?

– Час.

– Час? Прежней Джесси хватило бы десяти минут.

– Вы предпочитаете прежнюю Джесси?

– Да. Нет. То есть не важно. Только поторопись.

– Минутку, Джеймс. Я теперь на службе и должна спросить Дачесс, можно ли мне взять выходной.

– Собственно говоря, именно Дачесс предложила, чтобы ты сопровождала меня в Кендлторп. Она считает, что ты слишком много времени проводишь с детьми, и поэтому боится за твой рассудок. Так что не теряй времени.

Он устремился в коридор, оставив ее сидеть на постели. Зря она начала его расспрашивать. Лучше бы не слышать горькой правды.

Девушка, вздохнув, потянула за шнур сонетки.

Прошло не менее полутора часов, прежде чем Джесси вышла из спальни, и обнаружила, что Представительный Незнакомец по-прежнему ждет ее с улыбкой на лице.

– Доброе утро, – приветствовал он, предлагая ей руку. – Я слышал, на вчерашнем балу вы имели огромный успех. Граф и Дачесс говорят, что вы искрились весельем.

– Это было прошлой ночью, – уныло пробормотала девушка. – Вы видели сегодня Джеймса, сэр?

– О да. Мы вместе завтракали. Правда, он еще не успел проголодаться после того великолепного ужина, которым его напичкал мистер Баджер, поэтому лишь нехотя жевал овсянку и пригубил черного кофе. И потребовал объяснить, что здесь происходит.

– И что вы сказали ему, сэр?

– Объяснил, что теперь вы стали членом этой семьи и, кроме того, редко приходится встречать столь достойную молодую леди.

– Он рассмеялся, верно? Или выругался! Это больше похоже на Джеймса. Он умеет очень цветисто ругаться, не хуже графа, когда того в среду укусил Кленси.

– Насколько я припоминаю, граф лишь что-то проворчал.

– Оказывается, Дачесс посоветовала Джеймсу взять меня в Кендлторп, – сообщила Джесси, мельком глянув на портрет одной из давно усопших графинь Чейз в огромном белом парике, украшенном тремя птицами неизвестной породы и гнездом в натуральную величину.

– Спирс, что, черт возьми, вы делаете в обществе Джесси? – рявкнул Джеймс снизу.

– Я ее личный лакей.

Джесси повернулась к Незнакомцу, открыв рот от изумления.

– Вы Спирс? Тот самый Спирс?

– Имею честь им быть, – согласился Спирс, слегка кланяясь.

– И даете честное слово, что вы не граф и не герцог?

– Спирс, – раздраженно закричал Джеймс, – это вы посоветовали ей заниматься по полтора часа своим туалетом, только чтобы выглядеть настоящей потаскухой? Взгляните на нее! Эта амазонка принадлежала Дачесс – я ее узнаю, а на Джесси выглядит просто смехотворно. Она американка, настоящий сорванец, непоседа, соплячка и не носит таких модных...

– Насколько я понимаю, Джеймс, – перебил Спирс решительно и твердо, продолжая вести Джесси по лестнице, – в конце своего словесного пути вы можете сорваться с обрыва, что приведет вас прямо в могилу.

Джеймс невольно закусил губу, выругался и со вздохом признался:

– Наверное, вы правы. Но что с тобой, Джесси? Ты не знала, что это Спирс?

– Нет. Я считала, что это граф или герцог, который здесь гостит, и из жалости помогает мне привыкнуть к новой жизни. – Она прыснула со смеху и понизила голос: – Джеймс, нам нужно прекратить эти свидания на лестнице.

– Теперь ты выражаешься, как жеманная барышня. Глупо хихикаешь! Нет, тебе нужно поскорее вернуться домой, Джесси, прежде чем ты станешь совершенно другим человеком.

– Я бы сказал, Джеймс, – вмешался Спирс, выпуская руку Джесси и ободряюще гладя ее затянутые в перчатку пальчики, – что Джесси – одна из тех женщин, которые прекрасно приспосабливаются к любым обстоятельствам. Ну а теперь ей пора завтракать.

– Но Джеймс хочет уехать поскорее, Спирс, и...

– Ваш завтрак, Джесси.

– Да, Спирс.

Кендлторп оказался очень уютным, ухоженным поместьем, правда, гораздо меньше Марафона, но зато дом выглядел таким же вечным и впечатляющим, как окружающие его холмы. Квадратное трехэтажное здание из красного кирпича, построенное не менее двухсот лет назад, сливалось с окружающим пейзажем; конюшни так сверкали свежей краской, а по обеим сторонам расположились обнесенные оградой загоны. Повсюду росли дубы и вязы, на вид такие древние, что Джесси посчитала свидетелями нашествия римлян.

– Джеймс, скажите, римляне дошли до Йоркшира?

– Конечно. Неподалеку отсюда находится очень милая деревушка, Олдборо, бывшая когда-то римским поселением. Там почти ничего не сохранилось, кроме двух великолепных мозаичных тротуаров. Возможно, в будущем археологи разыщут еще что-то. А почему ты спрашиваешь?

– Деревья. Они кажутся такими старыми, что, возможно, помнят еще римских центурионов. Все это очень романтично, не так ли?

Джеймс услышал громкое ржание лошади и усмехнулся:

– Это Беллини, самый красивый арабский скакун, которого я видел в жизни. Маркус подарил его мне в прошлом году. Он уже стал отцом двух кобыл и трех жеребцов. Пойдем, сама увидишь.

Беллини был черным, как сны грешника, и таким же умным, как его хозяин. Джесси высказала скакуну все это и, погладив жеребца по бархатистой морде, объявила:

– Он просто душка.

– Все кобылы того же мнения. Прошлой зимой, как раз перед тем как я собирался вернуться в Балтимор, кобыла из Ротермира добралась до бедняги Беллини и даже сильно лягнула одного из конюхов, пытавшегося ее оттащить.

– Вы все это выдумываете.

– Нет, ничуть. Пойдем же, и все сама увидишь.

Джесси познакомилась со старшим конюхом, Зигмундом, который пришел к Джеймсу с племенного завода Крофтов, знаменитого лошадьми, происходившими по прямой линии от самого Турка Байерли.

– Прекрати распускать слюни, Джесси, – посоветовал Джеймс, наблюдая, как она нежно гладит лошадей, кормит каждую морковкой и уверяет, какие они все красавцы и умницы.

– Но это ужасно трудно, – призналась она, улыбаясь.

Джеймс оцепенел, не в силах ни пошевелиться, ни выдавить из себя хоть слово. Солнечный луч, проникавший в дверь, падал на плечо девушки, зажигая золото волос, сверкающих, словно закат на побережье Ирландии, обрамляя лицо переливающимся ореолом. Она продолжала улыбаться, и эти ее странные лохмы, заплетенные в толстую косу, казались совершенно другими. Джеймс только сейчас понял, что они стянуты совсем не туго, а выбившиеся крошечные локоны воистину прелестны.

Джеймс отвернулся. Новая Джесси нисколько ему не нравилась.

– Это Калипер, старожил йоркширских ферм, много повидавший на своем веку.

Калипер получил две морковки и больше ласковых слов от Джесси, чем, очевидно, заслуживал.

– Ну а теперь пора в дом.

Джесси сразу догадалась, что комнаты обставляли под присмотром самой Дачесс и именно поэтому они выглядели такими уютными. Ей неожиданно захотелось сообщить Джеймсу, что она тоже сможет сотворить чудо с Марафоном, если... ох, не стоит, довольно об этом.

Девушка решительно тряхнула головой и погладила спинку кресла, обитого красивой темно-синей парчой. Совершенно новой. На полу гостиной лежали два обюссонских ковра, были расставлены кресла и диванчики. На стенах висели несколько пейзажей, но в отличие от Чейз-парка ни одного фамильного портрета. Стены были выкрашены в бледно-желтый цвет, отчего комната казалась просторнее и светлее.

Джесси познакомилась с миссис Кэтсдор и ее сыном Харлоу, которые присматривали за Кендлторпом в отсутствие Джеймса, а также с мистером Гудбоди, садовником, и его помощником Карлосом, прибывшим в Скарборо лет пять назад. Он был уроженцем Испании и говорил на ломаном английском, но избегал рассказывать о своей жизни.

– Сады просто чудесные, – признала Джесси, стоя у широких стеклянных дверей, выходивших на идеально ухоженный восточный газон размером намного меньше, чем лужайки в Чейз-парке, но утопающий в цветущих розах, гиацинтах, ромашках и гортензиях.

– Это все по настоянию Дачесс, – заметил Джеймс.

– Вы кажетесь почти смущенным. Разве так уж плохо поклоняться красоте?

– Дачесс обожает цветы. Я позволил ей делать все, что заблагорассудится, – пожал плечами Джеймс, не обратив внимания на ее вопрос. – Кстати, что тебе больше нравится – Кендлторп или Марафон?

– Мне бы хотелось владеть обоими. Каждый по-своему хорош. Но вы ведь не продадите ни один из них, верно, Джеймс?

– Только если разорюсь. Хочешь лимонада?

– Нет, честно говоря, мне ужасно хотелось бы прокатиться на Беллини.

Джеймс широко улыбнулся.

– Лучше в следующий раз. Он настоящий дьявол, хотя, если захочет, ведет себя идеально. Кстати, ты надела сегодня чулки под эту непристойно модную амазонку?

Как и вчера, девушка, не задумываясь, подняла юбку и показала безупречно белые чулки над высокими черными сапожками.

– Дачесс скоро окончательно обанкротится, оплачивая счета за твои наряды.

Джеймс, непонятно почему, мрачно хмурился. Она посчитала его реплику шуткой, но Джеймсу, очевидно, изменило чувство юмора.

– Вовсе нет. Мое жалованье два фунта в неделю. Я верну ей деньги.

– Два фунта в неделю? Целое богатство! Она платит тебе деньги лишь затем, чтобы получить их обратно? Послушай, Джесси, не можешь же ты оставаться в Чейз-парке до самой старости.

Они уже успели выйти в сад, и сейчас Джесси отошла, чтобы коснуться лепестков темно-алой розы.

– Знаю, – кивнула она, не глядя на Джеймса, и, загнувшись, глубоко вдохнула нежный аромат.

– И что же ты собираешься делать?

Она наконец повернулась и взглянула на человека, которого любила с четырнадцати лет.

Тогда Джеймс был героем, которому она поклонялась, богом, великолепным созданием, иногда улыбавшимся ей, иногда ругавшим, не скупившимся на доброе слово, будто знал, как нуждается этом девочка.

Потом она выросла и поняла, что Джеймс был всего лишь человеком, но, как ни странно, ее чувства к нему стали более глубокими и постоянными. Сильными и неизменными.

Но какое это имеет значение? Джеймс по-прежнему смотрит на нее, как на четырнадцатилетнюю девчонку, и считает, что в модных нарядах она выглядит потаскушкой. Нет, все это совершенно не важно.

– Я решила несколько лет прослужить у Дачесс и графа. Скоплю немного денег, а потом вернусь домой и куплю племенную ферму. Стану участвовать в скачках и выигрывать.

Джеймс не рассмеялся, и Джесси удивилась столь непривычному поведению. И почему-то была благодарна. Она просто не вынесла бы его издевательств.

– На это нужны большие деньги, Джесси, – объяснил он, и, как ни странно, в голосе не слышалось снисходительных ноток. – Два фунта в неделю – это приблизительно сорок долларов в месяц. Даже если ты будешь экономить каждое пенни, через два года у тебя наберется всего около тысячи долларов.

– Знаю. Но думаю, этого хватит. Отец наверняка продаст мне подешевле нескольких жеребцов и кобыл. Главное – начать. Потом я расширю ферму и добьюсь успеха, точно так же, как вы.

Джеймс отвернулся и устремил взгляд на густые клены, взбегавшие по крутому холму.

– Ты не все обо мне знаешь, Джесси. Я женился на девушке с большим приданым. И для начала у меня было куда больше тысячи долларов. Собственно говоря, Кендлторп – это свадебный подарок отца Алисии. Поэтому и Марафон имел все шансы на успех. Первые два года я мог позволить себе нести убытки.

– Сколько же у вас было, Джеймс?

– Приданое Алисии составляло почти двадцать тысяч фунтов.

Джесси быстро произвела в уме необходимые вычисления.

– Господи, Джеймс, да ведь это гораздо больше ста тысяч долларов...

– Да, знаю. Я разбогател лишь потому, что влюбился в девушку, отец которой оказался бароном, к тому же очень богатым. Она была его единственным ребенком. Он очень любил дочь. И даже сейчас просит меня навещать его. Считает своим сыном, хотя Господь знает, я ничем не заслужил такого отношения. Он не винит меня в смерти Алисии, хотя я сознаю, как велика его утрата.

– Но почему он должен винить вас в ее смерти?

– Она умерла, рожая моего ребенка. И малыш погиб вместе с матерью. После свадьбы не прошло и года.

– Понимаю.

– Ничего ты не понимаешь, Джесси. Ты молода и смотришь на мужчин как на соперников по скачкам. Ты и представить себе не можешь, как... ладно, не стоит об этом. Теперь ты видишь, что без денег начать почти невозможно.

– Но почему вы считаете себя причиной ее смерти?

– Доктор оказался невеждой. И трусом. Схватки были долгими и тяжелыми. Меня прогнали из спальни, сказав, что это женское дело и мужчины не должны вмешиваться. Я, как последний дурак, ушел и, вернувшись, услышал нечеловеческие вопли. Когда я ворвался в спальню, она едва дышала. Он бросил ее, потому что ничего не смыслил в своем ремесле. С тех пор я много читал о родах, беседовал с лондонскими врачами. Сейчас я знаю, что ее скорее всего можно было спасти. Если бы только я отнесся ко всему серьезнее, и Алисия, и наш ребенок были бы живы.

По щекам девушки покатились слезы. Плечи тряслись молчаливых рыданий, и Джеймс почти силой повернул лицом к себе.

– Слезы, Джесси? Я даже не думал, что ты способна плакать. Все это случилось три года назад, и мне не стоило рассказывать тебе об этом. Вытри глаза, Джесси, пожалуйста.

Но вместо того, чтобы успокоиться, девушка закрыла лицо руками и громко разрыдалась. Джеймс тихо выругался и притянул ее к себе.

– Ш-ш-ш, Джесси. Все это было давно. Кануло в прошлое, покрылось пеплом воспоминаний, и мне уже не так больно. Успокойся, иначе тебе станет плохо.

Джесси подняла голову, уставилась на него огромными, сияющими глазами, а потом медленно протянула руки и сомкнула их у него на шее.

– Джеймс, – только и выдохнула она.

Джеймс не знал, почему сделал это. Не понимал, что им двигало в ту минуту. Склонившись к ней, он припал к этому чуть влажному рту. Плотно сомкнутому. Очень мягкому рту, на котором еще оставались легкие следы помады. И ощутил приступ вожделения такого сильного, что по спине побежали мурашки. Вожделения? К Джесси Уорфилд? Да такого просто быть не может!

Он провел языком по ее нижней губе и почти неслышно пробормотал:

– Открой рот, Джесси. Чуть-чуть. Да, вот так.

Желание становилось невыносимым, острое, пронизывающее, невероятное... Джеймс на мгновение потерял голову. Сжав ладонями округлые ягодицы девушки, он чуть приподнял Джесси и прижал к своему разгоряченному телу. Девушка застыла, словно кролик при виде лисы.

Джеймс почувствовал себя гнусным насильником и поэтому немедленно выпустил Джесси и мягко отстранил.

– Прости, я сам не знаю, что на меня нашло.

Джесси не сводила взгляда с пуговицы на его куртке.

– Вы меня испугали. Такого со мной еще не было. Возможно, не стоило так быстро отпускать меня. Вероятно, вам стоило дать мне привыкнуть к тому, как сильно ваши руки могут сжимать мой... э-э-э... зад. Скорее всего...

– Замолкни, Джесси. Проклятие, я же сказал, что сожалею. Несмотря на новое обличье, ты по-прежнему остаешься все той же Джесси Уорфилд, и с моей стороны просто подлость так набрасываться на тебя.

– Но это было очень приятным нападением. Вы не могли бы еще раз меня поцеловать?

– Нет, – отказался он, но тут же снова прижал ее к себе и впился в ее губы так, словно хотел проглотить...

Джесси неожиданно прыснула. Джеймс отстранился и улыбнулся.

– Я так тебя развеселил?

– Прошлой ночью я видела вас во сне. Вы меня целовали, крепко прижимали к себе, и ваши губы были точно такими же горячими. Но, проснувшись, я обнаружила, что это Демпер сидит на мне и лижет нос.

Джеймс, словно обжегшись, опустил руки.

– Значит, ты видишь меня во сне, лишь когда проклятая собачонка лижет тебя в нос. Да, мне следовало бы знать свое место.

– О нет. Не могу представить, что вы сидите у меня на груди.

Она посмотрела на его рот и, судорожно сглотнув, попросила:

– Пожалуйста, еще раз, Джеймс.

– Нет! – воскликнул он куда более свирепо, чем намеревался. – Пора обедать. Пойдем, миссис Кэтсдор наверняка что-нибудь уже успела приготовить.

Глава 15

Он чувствовал себя так, словно предстал перед трибуналом. Не хватало лишь завитых буклями белых париков и длинных острых носов. Любопытно, позволит ли Мэгги надеть на себя подобную штуку? Возможно, если она достаточно заинтересована в исходе дела.

Правда, Джеймс сидел не на скамье подсудимых, а на позолоченном стульчике, подаренном Дачесс, в собственной гостиной, с чашкой чая в руках. «Трибунал» в полном составе смотрел на него поверх чайных чашек. К маленьким сандвичам с огурцом и ломтикам лимонного кекса, тщательно разложенным миссис Кэтсдор на серебряном подносе, никто не притронулся. Он знал, что экономка приготовила их, желая произвести впечатление на Баджера, к которому относилась с благоговением. Известно ли Спирсу, что миссис Кэтсдор просто обожает Баджера и его поварское искусство здесь ни при чем?

Они по-прежнему не сводили глаз с Джеймса. Тот ощущал себя преступником.

– Ну же, хватит молчать, – бросил он наконец, когда ожидание стало нестерпимым. – Почему вы здесь собрались? Что я сотворил на этот раз?

Спирс поставил на стол чашку и откашлялся:

– Джеймс, мы приехали в Кендлторп, потому что подробно обсудили ситуацию и пришли к решению.

– Но сначала, надеюсь, объявили это решение Маркусу и Дачесс?

– Нет, мы хотим сказать вам первому, – покачал головой Баджер.

– И что же вы успели обсудить?

Мэгги расправила юбки из яркого изумрудно-зеленого атласа и отчетливо произнесла:

– Вы выросли прекрасным человеком, Джеймс. Именно так я сказала Джесси и при этом не покривила душой. Однако наступила пора взять себя в руки и совершить правильный поступок. Подобающий порядочному человеку.

– Правильный поступок?

– Да, Джеймс, – вмешался Самсон, один из участников «трибунала». – Дело касается вас, а не его милости или Дачесс. То есть оно затрагивает и их, но не в такой степени, как вас.

– Могу я все-таки узнать, что вы имеете в виду под правильным поступком?

Джеймс поднялся и направился к камину. Возможность беспрепятственно передвигаться по собственной гостиной давала ему иллюзорное чувство свободы. Он небрежно прислонился к каминной полке, скрестил руки на груди, что оказалось весьма нелегко, поскольку он все еще держал чашку.

– Ну же, Спирс, выкладывайте все начистоту.

– Прекрасно, Джеймс.

Спирс тоже встал, суровый, как судья, готовый объявить приговор. Сделав три размеренных шага, он повернулся к остальным. Даже Гаррику[4] на сцене Друри-Лейн[5] не удалась бы роль лучше.

– Мы считаем, что вы должны жениться на Джесси.

Джеймс воззрился на него. Он с самого начала предчувствовал, что они подразумевают под так называемым правильным поступком, но не мог с этим смириться. Теперь все сказано, все расставлено по местам. Джеймс не хотел, чтобы все произошло именно так... Нет... может... где-то в глубине души он понимал, но не желал задумываться. Да-да. Подобное просто не для него. По крайней мере он еще не готов жениться на ком бы то ни было.

Джеймс неловко переступил с ноги на ногу под внимательным взглядом «трибунала». Ничто не помогло. Пришлось оправдываться.

– По-моему, это не ваше дело, – заявил он. – Джесси не ваша родственница. И не имеет со мной ничего общего. Наверное, она ныла и жаловалась, что я ее обесчестил? Но это вовсе не так. Я вообще не имею к происшедшему никакого отношения. Я все объяснил отцу девушки, но он ничего не пожелал слушать и продолжал меня донимать. Джесси положила этому конец и сбежала. Значит, теперь она сменила песенку, не так ли? Теперь она хочет получить мое имя?

Мэгги, внимательно изучавшая свои ногти, медленно, очень медленно повернула на пальце обручальное кольцо.

– Это самая огромная глупость, которую я когда-либо слышала от вас, Джеймс. Джесси невинна... кроме того, она крайне беззащитна и уязвима. Одна, в чужой стране и до сих пор не знает, в чем ее счастье, хотя в последние три дня наши намеки стали куда более прозрачными. Она готова отдать свою жизнь за вас. И никакой песенки не меняла. Не думаю, что она вообще хочет быть вашей женой.

– Видите? Я был прав. Я ее совершенно не интересую.

– Как уже указала миссис Мэгги, – вмешался Баджер, – единственная причина нежелания Джесси выйти за вас кроется в том, что она свято убеждена, будто нисколько вам не нравится.

– Будь вы прокляты, назойливые болтуны, вечно сующие нос не в свои дела! Хотите правду? Я и впрямь редко обращаю на нее внимание. Можно пересчитать по пальцам все случаи, когда она мне нравилась хотя бы немного.

Спирс поднял руку, требуя тишины, и только потом произнес:

– Мы постарались как следует расспросить Джесси, но она замкнулась, словно моллюск, пытающийся уберечься от надоедливого вторжения. Мы добились от нее всего лишь признания в том, что она находит Кендлторп великолепным, и сочли это крайне обнадеживающим. Во всяком случае, многозначительным.

– Что это значит, черт возьми? Многозначительным?! Да это просто свидетельствует, что у нее достаточно острое зрение и некая толика здравого смысла. Кендлторп – действительно чудесное место, кто может отрицать это?

Самсон и его жена переглянулись. Баджер внимательно рассматривал тонкие ломтики лимонного кекса. Он выбрал один, долго пережевывал, полузакрыв глаза, и одобрительно кивнул. Спирс принял еще более суровый вид.

– Так мы ни к чему не придем, – заявил Баджер, забыв о кексе.

Такого холодного тона Джеймс никогда еще не слышал.

– Послушайте, мистер Спирс, проще выложить карты на стол. Джеймс, вы должны жениться на Джесси Уорфилд, причем сделать это незамедлительно. Другого выхода нет. Она не сможет вернуться в колонии с высоко поднятой головой, пока на пальце у нее не будет обручального кольца. Какова бы ни была ваша роль в случившемся, позор пал именно на Джесси. Если вы настоящий джентльмен, значит, исправите содеянное, не теряя времени.

– Джеймс, – вставила Мэгги, потрогав изумрудные серьги тонкой работы, – Джесси любит вас с самого детства. Она станет вам прекрасной женой.

– Мэгги, вы заблуждаетесь. Она любит меня не больше, чем я – ее.

– Надеюсь, мы не ошиблись, предположив, что вы больше не так сильно скорбите по ушедшей жене? – осведомился Самсон.

– Да, – поддержал Баджер. – В противном случае все осложняется.

– Нет, я больше не в трауре по Алисии. Я научился жить без нее. Все вы знаете, как это было трудно. Но сейчас чаша моей жизни полна до краев. Мне ни к чему другая жена. И тем более не нужна американская девчонка-сорванец, которая много раз побеждала меня на скачках, но теперь полностью переродилась и одевается как проклятая потаскуха.

– Она красавица! – воскликнула Мэгги, негодующая, словно Клоринда, когда Фред умудрялся подобраться к ней достаточно близко, чтобы заработать хороший удар клювом. – Ей просто нужно немного привыкнуть к новому облику, вот и все. И уж конечно, она не выглядит потаскухой. Это крайне несправедливо с вашей стороны, Джеймс.

– Она на себя не похожа. Раньше я по крайней мере знал, чего от нее ожидать! Джесси не нужно привыкать ни к чему подобному! Только вчера я заметил, что она заплетает косу, но не стягивает волосы так туго, как прежде! Это вы научили ее выпускать дурацкие маленькие локончики, свисающие на уши! Она может прохаживаться в бриджах и скакать на лошади без этих идиотских штучек!

– Я называю их «ручейками», – вставила Мэгги.

– Не стоит вдаваться в излишние подробности, – решил Спирс. – Вы женитесь на ней, Джеймс, и это обсуждению не подлежит. Неужели вы хотите, чтобы она служила у его милости и Дачесс до конца жизни? Подумайте, какое пятно на вашем добром имени! Почему его милость и графиня должны нести пожизненную ответственность за девушку?! В ней есть все – ум, остроумие, пикантность, не говоря уже об обычном здравом смысле. Женитесь на ней.

– Да, сделайте это.

– Правильно, правильно!

– Как насчет следующей недели? Мы с Дачесс вполне успеем. О, я знаю, какой подвенечный наряд ей пойдет. Я уже все представила. Вам очень понравится, Джеймс.

– Уверен, это нечто необыкновенное, любовь моя, – заметил Самсон, целуя мягкую белую ручку жены.

Баджер съел крохотный сандвич с огурцом и едва заметно нахмурился. Джеймс швырнул чашкой в стену.

Джесси вошла в детскую с Чарльзом на руках. Щекоча его, она приговаривала, что уже через год он будет разбивать женские сердца и что маленькие женщины наверняка найдут его манеру кусать все, что недостаточно быстро движется, совершенно очаровательной. Она была так увлечена, что едва не наткнулась на Джеймса, стоявшего у самого порога и глядевшего на нее с явной неприязнью, напоминающей скорее отвращение.

– Джеймс! Что вы здесь делаете?

– Где ты была?

– Чарльз захотел посмотреть на розы своей мамочки. Они великолепны, особенно красные, совсем как бархат, и...

– Заткнись, Джесси! Ты прекрасно знаешь, почему я здесь, черт бы тебя побрал!

Чарльз перевел взгляд с Джеймса на Джесси. Подбородок малыша задрожал.

– Не повышайте голоса, – велела Джесси, подбрасывая Чарльза, чтобы тот не заплакал. – Ну, успокойся, милый, все хорошо. Твой крестный немного похож на вулкан. Так же шумно извергается, а потом успокаивается и затихает. Конечно, трудно вынести...

– Заткнись, Джесси, – повторил Джеймс, на этот раз гораздо тише, и протянул руки Чарльзу.

Маленький предатель восторженно залопотал что-то и пошел к крестному.

– Это несправедливо! Разве вы хоть однажды нянчили его? Укладывали? Он когда-нибудь пачкал вашу сорочку?

– Бывало как-то, – ответил Джеймс, укачивая Чарльза. – Причем без зазрения совести. Мой маленький крестник распознал во мне мужчину. Он понимает, что мужчина должен управлять собственной жизнью и уметь принимать решения. Правда, он знает, что я не могу этого сделать. И поэтому жалеет меня и утешает единственным известным ему способом – дергает за волосы и слюнявит шею.

– Что вы хотите сказать этим? Почему не считаете себя хозяином своей жизни? У вас есть Кендлторп и Марафон. Чего вам еще желать? У вас, вероятно, и в Англии есть кто-то вроде Конни Максуэлл! Это правда, не так ли, Джеймс? Как ее зовут? И перестаньте качать головой – я ни за что вам не поверю. Моя мать часто твердит, что мужчины никогда не удовлетворяются одной женщиной и вечно гоняются за новыми, должно быть, потому, что так непостоянны по природе. О чем вы толкуете, Джеймс?

– В этом платье ты должна быть немного более похожей на прежнюю Джесси, но ничего подобного я не замечаю.

– Это потому, что платье сшито по мне – – не слишком короткое и не висит мешком на груди.

– Цвет тебе идет. Никогда не думал, что ты будешь выглядеть прилично в сером! Кажешься такой скромницей. Что же касается этих «ручейков» у тебя на голове...

– Вы говорили с Мэгги.

– Да, и она утверждает, что это не локончики, а «ручейки».

– И что насчет них?

В это мгновение Джеймс понял: она боится, что он начнет издеваться над «ручейками», назовет их уродливыми или, хуже того, смешными. Его так и подмывало сделать именно это. Сказать, что она уродлива и неуклюжа, что он не желает жениться на ней и лучше бы ему никогда ее не видеть. Потому что, не повстречай он ее шесть лет назад на ипподроме в Уэймуте, где проклятая девчонка шутя обогнала его в третьем заезде, Джесси никогда не оказалась бы на этом дурацком дереве, откуда свалилась на него и тем самым навеки себя погубила. И не сидела бы сейчас в Англии.

Но вместо этого Джеймс выдавил из себя:

– Они просто очаровательны. Но думаю, когда ты поскачешь, ветер будет бросать их тебе в лицо. Придется быть поосторожнее.

– Вам они действительно нравятся, Джеймс?

В ее голосе прозвучало столько невысказанной надежды, что Джеймс невольно стиснул Чарльза, отчего тот послушно срыгнул. Джеймс погладил малыша по спинке. Чарльз снова срыгнул.

– Дачесс только что его покормила, – пояснила Джесси. – Вы так хорошо с ним управляетесь.

– Я люблю детей. Не хотела бы ты отправиться со мной на прогулку в розарий?

Они оставили Чарльза мирно спящим в колыбели и вышли в сад. По небу плыли темные тучи, предгрозовой воздух был тяжелым и душным.

– Дождь все скоро вымоет, – нарушил молчание Джеймс, не зная, что сказать.

Джесси шла рядом, опустив голову, упорно разглядывая носки туфель.

– Чем скорее он пойдет, тем лучше, – добавил Джеймс хмуро.

Джесси наконец соизволила взглянуть на него:

– Что вам нужно, Джеймс?

– Разве Спирс, Баджер, Мэгги и Самсон тебе не сказали?

– Нет, просто как-то поймали меня на кухне и начали задавать вопросы, пока у меня глаза на лоб не полезли.

– Это их любимое занятие. Они достигли в этом настоящих высот. И, дьявол бы их унес, они обычно оказываются правы. Даже если руки чешутся их пристрелить, все равно получается, что ты сидишь один, мучаешься угрызениями совести и не можешь уснуть, потому что они никогда не ошибаются.

– Они о чем-то говорили с вами?

Джеймс решил, что ей ни к чему знать, по какой причине вся компания внезапно собралась в гостиной Кендлторпа, оставив Чейз-парк, и буквально приперла его к стенке. Джесси будет больно обнаружить, что ее кому-то навязывают, силой тащат жениха к алтарю.

– Они всегда пытаются наставлять меня, – раздраженно сообщил он. – Последние семь лет делают все, чтобы усовершенствовать мою натуру.

– И это им удалось?

– Не уверен, но в некоторых отношениях они преуспели.

– У Дачесс изумительные розы.

– Да, все, к чему она прикасается, становится идеальным, если не считать Маркуса. Но Дачесс с этим смирилась и даже утверждает, что любит его именно таким, противным и отвратительным. Считает, что, пока Маркус остается самим собой, это не позволяет ее мозгам заржаветь и лишь оттачивает сообразительность.

– Почему они так добры ко мне, Джеймс?

Джеймс поднял голову, чтобы определить, скоро ли пойдет дождь, и без обиняков пояснил:

– Потому что любят меня и тебя и уверены, что мы поженимся.

Ну вот, наконец-то главное сказано. И Джеймс ринулся вперед очертя голову:

– Ты выйдешь за меня, Джесси?

И облегченно вздохнул. Дело сделано. Остается ждать ответа. Но результат превзошел его ожидания. Джесси дернулась, как от удара. Потрясенно моргнула, словно пробуждаясь от сна. Затем повернулась и ушла... нет, прошагала фута три, и вдруг подобрала подол скромного серого платья и ринулась прочь, совсем как прежняя Джесси, которую не мог обогнать ни один мальчишка. Белые нижние юбки путались в ногах, затянутых в прелестные белые чулочки. А туфельки! Красивее трудно себе представить. Джеймс привык видеть на ней лишь сапоги, уродливые, крепкие, грубые сапоги.

– Джесси, да подожди же!

Он помчался следом. Низко нависшая ветка вяза ударила его по лицу. Джеймс громко выругался, но не замедлил бега и настиг Джесси у маленького озера. Она прислонилась к дереву и, тяжело дыша, обняла ствол.

– Джесси, – повторил он, переведя дыхание, – что за дурацкие выходки? Ты исцарапаешь щеки, если эудешь прислоняться к коре.

Она не шевельнулась, только, кажется, теснее прижалась к чертову дереву.

– Ты не хочешь стать моей женой, Джесси? В этом все дело?

Девушка по-прежнему молчала. Джеймс почувствовал, как в нем вспыхивает и разливается раздражение.

– Почему, будь ты проклята? Я знаю тебя с тех пор, когда ты была еще подростком! Тогда ты походила на длинноногого неуклюжего мальчишку... если бы не эти непокорные рыжие лохмы, вечно выбивающиеся из-под уродских шляп, которые ты норовила нахлобучить на самый нос. Я знаю тебя так хорошо, что сразу могу определить, когда ты лжешь. Правда, ты совершенно не умеешь этого делать. Знаю, что у тебя совсем нет грудей, по крайней мере я так думал, но, увидев тебя в этом шлюшном бальном наряде, переменил мнение. Ты можешь растереть коня и убрать стойло почти так же быстро, как Ослоу, и разбираешься в лошадях не хуже меня. И великолепная наездница, хотя я могу кое-чему тебя поучить.

– За последние шесть лет я много раз приходила первой, Джеймс.

– А, вот это немного вывело тебя из равновесия, верно? Ты даже соизволила повернуться и посмотреть на меня. Ну что, какой ответ ты мне дашь?

– Вы хотите жениться на мне, потому что знаете, когда я говорю неправду?

– Есть и другие причины. Могу перечислить. Мы прекрасно поладим. У нас одни и те же цели – мы хотим участвовать в скачках, иметь собственные племенные фермы, а выйдя за меня замуж, ты станешь совладелицей Марафона и Кендлторпа.

– Все эти причины ничего не стоят, Джеймс, – процедила она, снова отворачиваясь. – Уходите. Мне больше нечего вам сказать. Вы не опозорили меня. И не несете ответственности за мою репутацию. Я уже объяснила, чего жду от будущего. У меня будут свои конюшни и конный завод. И я добьюсь успеха.

– У тебя столько же шансов добиться успеха, как у Чарльза – обзавестись всеми зубами за неделю. Не будь дурой, Джесси.

– Теперь я все поняла, – охнула Джесси, медленно оборачиваясь. – Спирс и его приятели отправились к вам и объявили, что вы должны на мне жениться. Именно так все и было?

– Нет.

– Значит, это ваша идея?

– Да.

«Сейчас главное – отвлечь ее чем-нибудь, и слава Богу, у меня есть для этого средство», – подумал Джеймс и объявил вслух:

– Я привез тебе письмо от отца.

Тишину расколол удар грома. Несмотря на то, что еще не наступил полдень, с каждой минутой становилось все темнее.

– Письмо от папы? – вскинулась Джесси.

– Да, он велел передать его тебе. Хочешь прочесть?

– А вы его читали?

– Конечно, нет! Оно адресовано тебе.

Джесси, нахмурившись, вскрыла конверт и вытащила аккуратно сложенный листок бумаги.

«Моя дражайшая Джесси!

Надеюсь, Джеймс нашел тебя и ты здорова и в безопасности. Я тревожусь за тебя больше, чем могу выразить. Если дорогой Джеймс еще не образумился, ты должна сделать ему предложение. Он джентльмен и поэтому примет его. Вернись домой, Джесси...

Твой любящий отец, Оливер Уорфилд».

Джесси, не говоря ни слова, вручила письмо Джеймсу и постаралась не глядеть на него, пока тот читал. Не могла перенести гримасы отвращения на его лице. Вместо этого она посмотрела на чернеющие тучи. Они не успеют добраться до дома, прежде чем небеса разверзнутся и хлынет ливень.

Она отстранилась от дерева и пустилась в обратный путь.

Джеймс шел рядом. Он выглядел задумчивым, но почему-то не особенно рассерженным.

– Джесси, ты сделала бы мне предложение, не опереди я тебя? – спросил он наконец.

– Нет.

Джеймс покачал головой, взял ее за руку и сказал:

– Давай поспешим! Твои «ручейки» не вынесут грозы.

Джесси во второй раз подняла юбки и побежала вслед за Джеймсом, смеясь, когда первые капли упали ей на нос. Завернув за угол особняка, они увидели Фреда, распустившего хвост и надвигавшегося на Клоринду.

– Фред, развратник ты этакий, – завопила Джесси, – немедленно оставь ее в покое!

Джеймс расхохотался, но Фред, кажется, приняв угрозу всерьез, гордо развернулся и пронзительно закричал, вторя очередному удару грома. Джеймс схватил Джесси за руку и потянул за собой.

– Смотри, он может атаковать нас за то, что мы вмешиваемся в его любовные делишки и позорим перед дамой сердца. Поторопись, мы уже у дверей.

Они почти не промокли и вскоре оказались в огромной библиотеке Чейз-парка.

– Письмо, – вспомнила Джесси. – Где оно?

– Я сунул его в карман, чтобы не намокло.

Они обернулись к окну, и в эту минуту раздался оглушительный треск. Огненный зигзаг прочертил небо. Дождь хлестал как из ведра.

– Успели, – облегченно вздохнула Джесси, приглаживая крохотный локон, упавший на щеку. – По-моему, мои «ручейки» уцелели.

– Кажется, да.

Медная прядка обвилась вокруг пальца Джеймса. Он отпустил ее, и она лениво легла на ухо Джесси, свисая почти до шеи.

– Но ты должна быть поосторожнее, Не стоит рисковать и навлекать на себя недовольство Мэгги, хотя обычно она очень сдержанна.

– Вы действительно считаете, что я выгляжу потаскухой в платьях, которые сшиты по мне?

Джеймс провел рукой по ее лбу. Мокрый. Наверное, от пота и дождя. Джесси всегда бегала очень быстро.

– Джесси, – с трудом выдавил он из себя, – ты когда-нибудь видела потаскуху?

Джесси отнеслась к вопросу со всей серьезностью и надолго задумалась. Джеймс отвел ее к камину, где весело плясал огонь.

– Погрейся, – предложил он, потирая руки.

Джесси отряхнула юбку.

– Вряд ли я когда-нибудь встречала потаскух. Они в самом деле похожи на меня, если я стараюсь выглядеть получше?

– Нет, они выглядят кричаще безвкусными и аляповато раскрашенными. Кроме того, их сразу можно узнать, ведь они и одеваются так, чтобы привлечь мужчин.

Джесси старательно отвела глаза, продолжая отряхивать совершенно сухие юбки.

– Нет, ты не кажешься потаскухой, – вздохнул Джеймс. – Так ты собираешься сделать мне предложение, Джесси, если я скажу тебе, что мое собственное – просто притворство и чистый обман?

– Нет. Я никогда бы так с вами не поступила.

– Почему же?

Джесси села на пол и протянула руки к огню.

– Никакой особой тайны в этом нет, Джеймс. Вы меня не любите. Я хочу выйти замуж за того, кто примет меня такой, какая я есть, и не станет делать различий между прежней и теперешней Джесси. Отец любит меня, но это совершенно другое, не правда ли? Я – прекрасный работник, и ему не приходится мне платить – – он лишь кормит меня и дает крышу над головой.

Она немного отодвинулась от огня и уселась поудобнее.

– Ты к себе несправедлива.

– Возможно. Но это ничего не меняет. Мне лучше сразу знать, на что я могу рассчитывать.

– Ты хочешь иметь детей?

– Да, но, вероятно, у меня их не будет. Кроме того, сначала нужен муж.

Джеймс неожиданно нахмурился, и Джесси наконец поняла, как он рассержен.

– Черт побери, почему ты так принижаешь себя?! Присмотрись внимательнее, ты прелестна... конечно, скромной, неяркой красотой, но все же...

– Да, я знаю, – кивнула Джесси.

– Не смей вести себя, как побитая собачонка! И пытаться выглядеть такой рассудительной, такой скромницей! Почему ты не желаешь, чтобы я пожертвовал собой и спас тебя от бесчестья и позора? Я сам прошу принести меня в жертву.

Он уселся рядом, схватил ее за руки, опрокинул на ковер и придавил к полу всем телом.

Глава 16

Джесси с детства умела драться и, подняв ноги, пнула Джеймса в спину, а потом принялась барабанить кулаками по его груди и плечам. Джеймс распластался на ней, схватил за косу, чтобы удержать на месте, нагнул голову и поцеловал ее.

Джесси успела отвернуться, и он, промахнувшись, попал сначала в подбородок, потом в кончик носа и лишь после этого впился в ее губы.

– Прекратите, Джеймс! Вы вырвете мне волосы!

Но его язык уже скользнул в ее рот. Джесси пустила в ход зубы, и Джеймсу пришлось спешно ретироваться, радуясь, что язык остался цел. Она, кажется, действительно взбесилась, если собралась откусить ему язык!

Джеймс приподнялся на локтях, готовый отступить, немного откинулся и уставился на нее.

– Твои волосы пахнут лавандой и дождем.

– Идите к черту, Джеймс! И прекратите эти глупости! – раздраженно прикрикнула Джесси. – Не знаю, о чем вы думаете, но все это...

Он быстро наклонился, снова поцеловал девушку и, умудрившись раздвинуть ей ноги, лег между ними.

Знакомые ощущения нахлынули на него, настолько сильные, что Джеймс невольно закрыл глаза, наслаждаясь жаром, исходящим от ее тела. Джеймс прижался теснее, и Джесси охнула.

– Ты, кажется, решил изнасиловать меня прямо в библиотеке, идиот?

Джеймс ошеломленно потряс головой.

– Просто я собираюсь обесчестить тебя по-настоящему. Лучше, когда мужчина лежит на женщине, пытается засунуть ей в рот язык и при этом прижимается к ее животу. Да, это единственный способ опозорить женщину. Я никогда не думал об этом раньше, но мне приятно держать тебя в объятиях, Джесси. Разве тебе не нравится чувствовать мой вес? Понимаешь ли ты, как я тебя хочу?

Его плоть восстала и была в эту минуту тверже ножки позолоченного стула, стоявшего в двух шагах.

– Да, и это странно. Ты сейчас похож на жеребца, верно?

– Не совсем, за что ты должна мне быть крайне благодарна. Ну, Джесси, ты выйдешь за меня?

– Нет, ничего не изменилось. То, что ты испытываешь сейчас, не что иное, как вожделение. Мама рассказывала нам с сестрами об этом. Она считает, что мужская похоть – это единственное, что женщина может использовать, чтобы добиться желаемого. И еще она утверждает, мужчины постоянно сгорают от похоти. Даже после того, как женятся. Похоть гонит их из дому на поиски приключений.

– Твою мать следует пристрелить.

– Разве это неправда?

– Нет... то есть отчасти. Почему, черт возьми, Гленда постоянно выставляет напоказ почти голые груди? Нет, не смей отбиваться... Я немного приподнимусь, но если ты попытаешься меня ударить, я снова придавлю тебя к полу. Хочешь знать, на какие еще проделки пускается Гленда? Она вечно глазеет на то, что находится у мужчин в брюках, и я не раз корчился под ее взглядом... Так что нечего разливаться в жалобах насчет того, какие мужчины мерзкие хищники и как вечно ищут новую жертву.

– Значит, мама не права?

– Иногда.

Он снова прижал ее, поскольку ничего не мог с собой поделать.

– Где эта дурацкая сонетка?

Джесси саданула его кулаком в челюсть, достаточно сильно, чтобы привлечь его внимание. Джеймс откинулся назад, схватил ее за руки и прижал их к туловищу.

– Нет никакого смысла бесчестить тебя без свидетелей, а ведь до сих пор никому не пришло в голову застать нас. Так где же все-таки эта чертова сонетка?

– Похоже, Джеймс, она вам больше не понадобится. Я здесь. Вместе с мистером Баджером, Самсоном и Мэгги. Мы все очень рады.

Джеймс поднял глаза и увидел теплую компанию кружком стоявшую над ними. Какие самодовольные, улыбающиеся лица! Спирс даже одобрительно кивал!

– Поднимайтесь, Джеймс, – велел Баджер. – Дело сделано.

– Но мне кажется, она еще недостаточно опозорена, – запротестовал Джеймс. – Не могли бы вы сходить за Дачесс и его милостью?

– Я сейчас же приведу обоих, – вызвался Самсон. – Оставайтесь на месте, Джеймс. Я немедленно вернусь.

– Даже не верится, что вы все стоите и позволяете Джеймсу издеваться надо мной! Он целовал меня и даже пытался сунуть мне в рот язык! Почему вы допускаете эти вольности?!

– Все идет как надо, – объявил Баджер с ангельской улыбкой на уродливом лице. – И я приготовил восхитительное филе трески под устричным соусом, чтобы отпраздновать это событие.

– Я пробовала! – возвестила Мэгги, постукивая по обюссонскому ковру носочком изумительной фиолетовой туфельки. – Мистер Баджер, вы снова превзошли себя.

– Джеймс, негодяй ты этакий, отпусти же меня!

– Джесси, подобные выражения вряд ли понравятся вашему будущему мужу, – заметила Мэгги, отдергивая фиолетовую атласную юбку от сапог Джеймса. – Мой Гленройял, так зовут мистера Самсона, считает, что ругательство, непроизвольно вырвавшееся в минуту наивысшего душевного волнения, вполне уместно, но сейчас совершенно не тот случай!

– Вы абсолютно правы, Мэгги, – вмешался Спирс. – А, кажется, я слышу шаги. Они идут. Может, вы внесете дополнительные штрихи в живую картину, Джеймс?

Джеймс широко улыбнулся Джесси и поцеловал ее в сомкнутые губы. Он по-прежнему осыпал ее поцелуями с возрастающим энтузиазмом, когда в дверях появились Дачесс и Маркус, сопровождаемые Самсоном.

– Прекрасно! – объявила Дачесс, присоединяясь к наблюдателям. – Джеймс, дорогой, ты уверен, что Джесси еще дышит?

– Подними немного голову, Джеймс, – посоветовал Маркус, присаживаясь на корточки. – Помню, мне пришлось учить Дачесс, как правильно целоваться. Это заняло немало времени, но теперь никто не может сравниться с ней. Прежде, однако, лицо у нее сразу синело, как сейчас у Джесси.

Джеймс приподнялся на локтях, по-прежнему не сводя глаз с девушки.

– Ну, Джесси, как, по-твоему, теперь ты достаточно опозорена?

– Я убью тебя, Джеймс.

– Оказывается, она дышала, Маркус, – сообщил Джеймс и снова наклонил голову.

Джесси безуспешно попыталась увернуться, но он отыскал ее губы и припал к ним.

– По-моему, она дышит носом! – заметил Баджер. – Мы все говорили Джеймсу, что Джесси – очень хорошая девушка. И такая смышленая! Уверен, что она станет ему прекрасной женой.

Джесси посинела, но не от недостатка воздуха, а от ярости и начала сопротивляться с новой силой, застав Джеймса врасплох. Он так старательно изучал, каковы на вкус ее губы, что на мгновение обо всем позабыл. Джесси удалось высвободить руку и вцепиться ему в ухо. Джеймс взвыл и тотчас отскочил.

Джесси немедленно взметнулась с пола и уставилась на него, потрясая кулаками. Она уже подняла было ногу, собираясь лягнуть противника, но в последнюю минуту передумала и закричала:

– Ты, ничтожный лгун! Утверждал, что они не уговаривали тебя жениться на мне! Да они просто приперли тебя к стенке! Сыграли на чувстве вины, выставили меня жалкой несчастной дурочкой, которая скорее всего не вынесет обиды и бросится с утеса! Проклятие, Джеймс, ты твердил, что это твоя идея!

– О Боже, – покачал головой Баджер. – Мне очень жаль, Джеймс. Болтуны могут натворить много бед! Надеюсь только, что моя бедная треска под устричным соусом не останется забытой.

– Кто сказал, что дорога к истинной любви должна быть усыпана розовыми лепестками? – вмешалась Мэгги. – Только взгляните на его милость и Дачесс!

– Я бы предпочла горсточку розовых лепестков, Мэгги, – возразила Дачесс, на что муж немедленно отозвался:

– Неплохая мысль, Дачесс. Так и вижу, как ты идешь к кровати, босая и без всякой одежды, а лепестки ласкают твои прелестные ножки. Что ты об этом думаешь?

– Думаю, милорд, – ответил вместо нее Спирс, – что ваше воображение занесло вас в совершенно неуместную в данную минуту область. У Джеймса возникли проблемы из-за серьезного промаха мистера Баджера. Джесси сильно расстроилась.

Джеймс поднялся на четвереньки и хорошенько встряхнулся, чтобы прийти в себя.

– Мэгги, метафоры ужаснее я за всю свою жизнь не слышал. Истинная любовь и лепестки роз? Что же касается тебя, Маркус, ты в своей стихии. Ни о чем не можешь думать, кроме спальни. Наверное, в следующий раз ты бросишься жевать розовые лепестки, прилипшие к ножкам Дачесс. А из-за тебя, Джесси, у меня в ушах звенит!

Он снова тряхнул головой и осторожно потер ухо.

– Что ты на это скажешь?

Джесси медленно пятилась к порогу.

– Я ухожу! Это настоящий сумасшедший дом. Джеймс вовсе не хочет на мне жениться. Почему бы вам не понять это? Вы заставили его мучиться угрызениями совести, и лишь поэтому он был вынужден сделать мне предложение. Когда же я отказалась и спасла его от самого себя, он повалил меня на пол и держал так до вашего прихода. Ему даже пришлось целовать меня до тех пор, пока у меня не осталось сил сопротивляться.

– Черт возьми, Джесси, почему, по-твоему, я стал тверже кочерги, если настолько к тебе равнодушен?!

– Сожалею относительно вашей трески под устричным соусом, Баджер, – вздохнула Джесси и, подбежав к стеклянным дверям, открыла их и исчезла в струях дождя.

– О дьявол, – прошипел Джеймс, – придется снова ее ловить. Бегает она быстро, несмотря на все эти юбки! Баджер, приготовьте чай. На ней только легкие туфельки. Ноги скорее всего у нее уже промокли.

– Мокрая одежда, – провозгласил его милость, глядя вслед умчавшемуся кузену, – и последующее переодевание становятся иногда великолепным развлечением в ненастную погоду.

– Увидим, милорд, – ответствовал Спирс. – Мистер Баджер, держите наготове одеяла и горячий чай. Надеюсь, никто из них не заболеет вследствие избытка эмоций.

– Джесси погубит все «ручейки», – расстроилась Мэгги, прикасаясь к мягким локонам, обрамляющим лицо.

Джеймс отыскал Джесси в конюшне. Та безуспешно пыталась оседлать могучего жеребца Кленси. И дело не в том, что седло оказалось тяжелым, просто Кленси был слишком высок в холке, и Джесси не сумела закинуть на него сбрую. Наконец она уронила седло, топнула ногой и выругалась. Что же касается Кленси, не раз в приступах ярости сбрасывавшего своего хозяина – графа Чейза, тот тихо ржал, тыкаясь мордой в плечо девушки и при этом казался умирающим от любви пылким юношей или мирной домашней болонкой. Будь у чертова животного побольше мозгов, он упал бы на колени, чтобы позволить Джесси покрепче себя обнять!

– Ты никуда не едешь, Джесси. И почему ты выбрала Кленси? Он настоящий разбойник, может убить тебя, если ему в голову взбредет, и, кроме того, ты даже не в силах его оседлать. Посмотри, что ты наделала, сломила его дух. Жаль, он не догадался лизнуть тебя в лицо. Погладь его в последний раз и пойдем домой.

– Ни за что.

– Джесси, ты сделаешь, как тебе велено. Я устал за тобой гоняться. Совсем забыл, что ты резвее горной козы. У меня больше нет сил. Поэтому прекрати разыгрывать драму, и вернемся поскорее в дом.

– Дом! Ха! Скорее уж чертов замок! В нем комнат больше, чем в целом квартале Балтимора!

Джеймс несколько секунд непонимающе смотрел на нее.

– И потом, Кленси не разбойник, – добавила Джесси. – Он просто душка.

– Именно такого мнения Дачесс о Маркусе. О Господи, надеюсь ты не пыталась скакать на нем!

– Почему же? Мы объездили все окрестности! Он показал мне всю округу.

– Хочешь сказать, что Маркус позволяет такое?

– Он не знает. Лэмкин посчитал, что это лучше, чем разлитие желчи у его светлости.

– Джесси, ты насквозь промокла. И я тоже. Немедленно идем со мной.

– Чтобы ты снова прижал меня к полу?

– Нет, не к полу. На этот раз я распластаю тебя на матрасе.

Джесси обеими руками подняла седло и швырнула в него, но, к сожалению, промахнулась.

Джеймс оперся о стену, стараясь не раздражать Кленси, закатившего глаза при виде летящего седла, и объявил:

– Господи, во что же ты превратилась! Стоило надеть платье, и куда силы девались! И все «ручейки» прилипли к голове, а корсаж облепил грудь. Весьма интересно. Отчего бы мне не притиснуть тебя к стенке стойла?

Он шагнул к ней, коварно улыбаясь. Но девушка нырнула под брюхо Кленси и вышла с другой стороны.

– Ты совсем из ума выжила?! Кленси мог лягнуть тебя, Джесси. Пойдем же отсюда.

Она уже и сама поняла, что пора уходить. Конечно, она нравилась Кленси, но ссоры и споры выводили его из себя. Джесси погладила его по холке, поцеловала в морду и выскользнула из стойла. Джеймс бросился следом и поймал ее за руку, прежде чем она успела скрыться.

– Довольно! – прошипел Джеймс и притянул ее к себе.

Джесси дрожала – от холода и волнения. Большие ладони Джеймса скользнули у нее по спине, совершенно не напоминавшей спину неуклюжей долговязой девчонки. Это странно возбуждало Джеймса. Груди тоже принадлежали отнюдь не зеленому подростку.

Джеймс, вдыхая ее запах, прикусил зубами мочку уха и выплюнул попавший в рот мокрый «ручеек».

– Выходи за меня, Джесси, и покончим с этим.

Джесси плакала. Так вот почему она трясется! Он покрепче обнял ее за талию и приподнял подбородок девушки:

– Почему?!

Она не издала ни звука. Слезы непрерывным потоком лились из глаз и падали на и без того мокрое платье.

– Почему ты плачешь, Джесси? Потому что приходится сдаваться? Неужели ты воспринимаешь все это как проигрыш? На самом деле мы оба выигрываем, и ты поймешь это, если хорошенько подумаешь.

Джесси прижалась лбом к его плечу, и Джеймс понял, что она больше не плачет. Она словно застыла на несколько минут и наконец тихо проговорила, не отрывая головы от мокрого батиста его сорочки:

– Джеймс, ты единственный мужчина, который меня целовал.

Джеймс, ухмыльнувшись, чмокнул ее в макушку.

– Я буду целовать тебя, пока мы оба не отправимся на тот свет, если ты, конечно, позволишь.

Джесси отступила, чтобы получше его разглядеть.

– Позволю. Но сначала хочу, чтобы ты согласился кое на что.

Джеймс оцепенел, твердо зная, что ему это «кое-что» не понравится, однако все же уточнил:

– На что именно?

– Ты словно пес, ухвативший кость, и не успокоишься, пока не уничтожишь ее... или меня. Ты рассматриваешь всю ситуацию, как скачки, которые необходимо выиграть. Жаждешь победить меня, заставить смириться с поражением. И не имеет значения, что ты считаешь, будто поступаешь правильно. Я сделала глупость. Мне следовало бы сразу же согласиться. В этом случае ты, возможно, побледнел бы, пробормотал, заикаясь, что совершил ужасную ошибку, и немедленно исчез.

– Что ты хочешь доказать, Джесси? И на что просишь согласиться?

Девушка глубоко вздохнула, отбросила со щеки прилипший локон и сказала:

– Для меня замужество – это навсегда, Джеймс. Для многих мужчин – тоже, но они не способны хранить верность одной женщине, а именно жене. И поскольку ты меня не любишь, значит, я быстро тебе надоем. Ты захочешь вернуться к Конни Максуэлл или к другим, таким же как она. Я готова смириться с этим, если ты предоставишь мне ту же свободу. Когда ты устанешь от меня, я буду заводить любовников. Не желаю, чтобы между нами стояла ложь.

– Ты много чего наговорила, Джесси. Позволь мне кое-что прояснить. Никаких любовников. В отличие от мужчин ты можешь забеременеть, а мне не нужен ребенок от другого.

– О, я об этом не подумала. И нет способов не зачать ребенка?

– Почему же? Есть несколько!

– И?

– Ты не поймешь, даже если я объясню.

– Хочешь сказать, что женщины, с которыми ты спишь, знают, как предохраняться?

– Да, но всегда бывают промахи.

– В таком случае мой возможный любовник будет так же осторожен. Стоит предположить, что мужчина, который неверен жене, не захочет иметь незаконных детей.

– Я уже сказал, никаких любовников, Джесси.

– Если ты не будешь мне изменять, тогда и я не буду.

Джеймс раздраженно пригладил мокрые пряди.

– Проклятие, я просто ушам не верю! Кленси только что подтолкнул меня в плечо. Он считает меня круглым идиотом, который стоит здесь и слушает весь вздор, изливающийся из твоего глупого ротика. Немедленно заткнись, Джесси. Позволь заметить, что Конни Максуэлл не захочет оставаться любовницей женатого человека. Это тебя удивляет?

– В общем, да! Будь я на ее месте, наверное, не смогла бы отвергнуть тебя.

Джеймс шумно втянул в себя воздух, словно получил неожиданный удар в живот.

– Хватит! Больше я этого не вынесу! Мы оба мокрые до нитки. Не желаю, чтобы кто-то из нас подхватил воспаление легких. Давай вернемся.

Джесси шагала рядом, молчаливая, глядя прямо перед собой. Дождь все еще шел, но уже не такой сильный, превратившись в легкую морось. Поднялся туман, окутавший окружающий пейзаж мягким серым покрывалом. Донесся крик Фреда, резкий, гортанный, словно вопль бьющегося в агонии стервятника. Сам павлин, очевидно, считал его страстным любовным призывом.

Джесси рассмеялась. Джеймс посмотрел на нее, но девушка ничего не объяснила. Он сжал ее пальчики. Они направились к дому рука об руку.

Ни тот ни другая не простудились. Когда они вошли в кухню, там уже ожидал «трибунал», готовый к любому несчастью.

– Вот и вы, – облегченно вздохнул Баджер. – Мы надеялись, что вы придете на кухню. И даже приготовили халаты. Джесси, идите первой в кладовую и переоденьтесь. Потом вы, Джеймс. Есть горячий чай и изумительные яблоки по-португальски, рецепт которых я только что получил почтой от повара-француза, живущего в Руане.

– Ну а потом мы обсудим приготовления к свадьбе, – вмешался Спирс. – Его милость поговорит с мистером Багли, помощником священника. О Господи, нужно же сделать оглашение, а это займет три недели. Никто не желает ждать так долго.

– Джеймс, можно получить специальное разрешение, с помощью его милости, конечно, – предложил Баджер.

– Я уже поговорила с Дачесс насчет свадебного наряда Джесси, – вставила Мэгги.

Джеймс просунул голову в дверь кухни.

– Я позвал его милость и Дачесс. Они оба здесь.

Из-за плеча Самсона выглянул граф:

– Ну? Пригласить мистера Багли?

– Да, – ответил Джеймс.

– Да, – повторила Джесси.

– Может, – спросил Маркус Джеймса, – ты расскажешь, как завоевал ее? Сделал что-то романтическое? Совершил подвиг? Прижал ее к мокрой траве и научил дышать? Или наоборот, закрыл собой от дождя и ласкал, пока она не начала стонать от желания?

– Дорогой муженек, – вмешалась Дачесс, проскальзывая между ним и Самсоном, – мне кажется, Джесси слегка раскраснелась... вероятно, потому, что тебе никогда не приходит в голову придержать язык, прежде чем облечь мысли в слова.

– Но ей это понравилось, – возразил граф. – Присмотрись к ней повнимательнее. Видишь, как она косит глазами? И все потому, что смотрит на Джеймса. Я считаю, их нужно поженить как можно скорее, прежде чем она швырнет его на пол кухни и сделает с ним то, чего давно желает.

– Специальное разрешение, – пропыхтел Джеймс. – Только подскажи, что делать, Маркус, и я немедленно этим займусь.

– Пока вы и Джесси переодеваетесь, – объявил Спирс, – мы обсудим, что предпринять, а потом расскажем вам.

Джеймс бросил полотенцем в Спирса, который немедленно принял крайне оскорбленный вид.

Граф рассмеялся:

– Я голоден, Баджер. У вас не осталось от обеда этих восхитительных пышек с изюмом?

Глава 17

В чем сходство между породистой лошадью и мужем? Оба должны обладать необычайной выносливостью, неиссякаемой выдержкой и безгранично храбрым сердцем

Народная мудрость

– Да, – произнес Джеймс и выжидательно взглянул на необычно бледную Джесси.

Подвенечный наряд изумрудно-зеленого цвета оттенял ослепительную белизну ее плеч. Изумрудно-зеленый шелк, идеально подходивший Джесси. Рыжие волосы казались пламенными.

Джеймс неожиданно осознал, что последние пять дней только подобные наблюдения как на грех застревали у него в мозгу. Он купил Джесси белые туфельки вместо испорченных во время беготни под дождем. И до сих пор помнил, как она повела себя, когда он вручил ей прелестную обновку, завернутую в серебряную бумагу. При одном взгляде на содержимое свертка девушка замерла.

– Они тебе в самый раз, Джесси, – успокаивала Дачесс. – Мы с Мэгги отдали твои старые туфли мистеру Доббсу, сапожнику, чтобы тот сшил новые по мерке.

Однако Джесси по-прежнему молчала. Лишь спустя несколько минут она подняла глаза, и Джеймс мог бы поклясться: она чего-то боится. Это было совершенно непохоже на Джесси. Боится, но чего именно?

– Спасибо, Джеймс, – выдавила она и, повернувшись, отошла.

– Снова отправилась к Чарльзу, – вздохнула Дачесс. – В его присутствии она словно обретает некую уверенность.

На что Джеймс, последовав примеру невесты, тоже повернулся и молча удалился.

И теперь он не сводил глаз с Джесси все то время, пока епископ Йоркский, один из высших церковных сановников, согласившийся проводить церемонию из почтения к могущественному графу Чейзу, призывал ее повиноваться мужу. Сам Джеймс предпочел бы мистера Багли, но Маркус решил, что излишняя торжественность не помешает.

Два прихотливых «ручейка» свисали над ушами Джесси. Белые маленькие ушки. Он никогда не думал, что у Джесси Уорфилд такие белые изящные ушки.

Так много... и так мало изменилось с того дня. Она превратилась в странное, совершенно непонятное создание, ничем не напоминавшее даже новую Джесси. Сдержанная, тихая, молчаливая, открывавшая рот, лишь когда к ней обращались. Возможно, пыталась походить на Дачесс? Но в таком случае это ей не удалось! Ничуть не удалось! Джесси избегала Джеймса и почти все время проводила с Чарльзом и Энтони. Но это Джеймса не волновало. Он был так занят своими конюшнями в Кендлторпе, что откровенно радовался, не замечая на лице Джесси ни обиды, ни разочарования, ни упрека в те дни, когда принимал приглашение Дачесс поужинать и являлся в Чейз-парк. Он не представлял себя в роли опьяненного любовью поклонника, особенно поклонника девушки, которую жаждал втоптать в землю на каждой скачке, где они оказывались соперниками. Скорее всего, Джесси тоже не надеялась, что он будет почтительно и нежно за ней ухаживать. Глупо ожидать от него каждодневных визитов в Чейз-парк только затем, чтобы он нашептывал ей о поэзии, страсти, восторгах и тому подобной чуши. Джеймс уже однажды разыгрывал романтика, когда ухаживал за Алисией, и не собирался вновь рядиться в эту личину. Тогда он был совершенно иным человеком, действительно по уши влюбленным, и едва мог связно выговорить несколько слов в присутствии дамы сердца. И он хотел ее. Умирал от желания. Думал только о том, как бы поскорее очутиться рядом с ней. Множество раз он сгорал от стыда, поскольку стоило лишь притронуться к ее руке, чтобы плоть мгновенно закаменела. Он без конца представлял, как обнаженная Алисия стонет под ним, извиваясь в судорогах блаженства, и при этом не сомневался, что она желает его так же сильно, как он – ее.

Джеймс прислушался к певучему голосу епископа, благословлявшего союз, ставший возможным благодаря его светлости графу Чейзу. Интересно, осознает ли Джесси, что епископ все же дает понять, будто они двое дикарей, обращенных в истинную веру пэром королевства.

Маркус должен был бы взорваться, услышав подобный вздор, или подождать, пока все кончится, чтобы потом всласть нахохотаться.

Джеймс решил не слушать, чтобы не поддаться искушению заехать епископу прямо в длинный острый нос. Остается надеяться, что Дачесс удержит Маркуса от столь же необдуманного порыва.

Говоря по правде, ему было трудно представить Джесси в роли пугливой застенчивой барышни, сидящей в беседке, увитой розами, в ожидании, пока он начнет читать какие-нибудь тошнотворные вирши.

Джеймс был так погружен в собственные мысли, что испуганно вскинул голову, когда Джесси сказала «да» голосом, столь же тонким, как прелестные чулочки, которые он заметил, когда она подняла юбку, чтобы позволить ему надежнее завязать шелковую ленту.

Ему никогда в жизни не снилось, какое неотразимое впечатление могут произвести обыкновенные чулки на мужчину. Джеймсу немедленно стали тесны брюки.

Епископ Йоркский благословил новобрачных и обратился не к жениху, а к графу Чейзу:

– Церемония завершена, милорд. Они могут поцеловаться, как все остальные пары, после венчания. Господь верит, что умеренное проявление симпатии, сопровождающее его службы, укрепляет союз и усиливает радость свидетелей события.

Джеймс нежно поднял подбородок Джесси указательным пальцем и легко коснулся губами ее губ, холодных, как морковный суп, который Баджер забыл подогреть к вчерашнему ужину. Никто, правда, не сказал ему ни слова, поскольку он настоял на том, что будет готовить свадебный обед, и потому последние несколько дней отличался некоторой рассеянностью.

– Все будет хорошо, Джесси, – прошептал Джеймс, снова осторожно припадая к ее ротику. – Доверься мне. Ну же, поцелуй меня. Усилим всеобщую радость.

Джесси ничего не ответила, глядя на Джеймса, словно не понимая, во сне она или наяву. Она замужем за человеком, о котором мечтала вот уже шесть лет, с тех пор как встретила его на скачках в Уэймуте.

В тот день небо было ясным, но ее словно громом поразило. Всего один удар – и для Джесси все было кончено.

Джесси поцеловала мужа. Не так горячо, как хотела бы, но в присутствии такого количества людей это было бы несколько неловко, пусть епископ даже дал официальное разрешение. Она поцеловала Джеймса еще раз для ровного счета. Он улыбнулся и погладил ее по щеке.

– Молодец. Ну а теперь давай поговорим с гостями. Мистер Багли с женой тоже пришли на церемонию.

Джесси он всегда казался очень милым человеком. Бедняге, правда, не стоило зачесывать длинные пряди поперек лысины, да еще приклеивать их помадой. Джесси жалела, что не он их венчал, но Дачесс сказала, что, поскольку они хотели получить специальное разрешение обвенчаться как можно скорее, не обойтись без епископа. Обидно!

Хозяева пригласили и семейного врача, Джорджа Рейвна, с молодой женой. Поскольку Джордж, по словам Маркуса, не раз спасал жизнь Дачесс и его собственную, граф не возражал против его общества, особенно теперь, когда тот женился и перестал смотреть на графиню с таким неприкрытым вожделением, как раньше. Хорошо бы он находился рядом – никогда не знаешь, что случится, да еще во время такого важного события, как свадьба.

Епископ Йоркский был страшно разочарован, осознав, что ни один человек из присутствующих не удивляется невероятному факту женитьбы кузена самого графа Чейза на ничтожной няньке мастера Чарльза, обладающей к тому же совершенно неприличными для женщины познаниями в лошадях. Однако, будучи человеком осмотрительным и благоразумным, он поделился своими сомнениями исключительно с графом, который немедленно начал рвать на себе галстук, забыв, что потратил добрых десять минут, пытаясь завязать его как следует. Но ничего не попишешь, пришлось применить срочные меры, чтобы хоть как-то успокоиться, иначе он попросту впечатал бы несчастного в обюссонский ковер.

Френсис Хоксбери, графиня Ротермир, поздравила Джеймса и обратилась к новобрачной.

– Ну а теперь, когда вы сумели накинуть на него уздечку, дорогая, – объявила она, легонько похлопав ее по плечу, – покажите ему, кто хозяин, когда он начнет брыкаться, а потом правьте бархатной ручкой в железной перчатке.

– Джеймс, – вмешался подошедший Маркус, – вижу, тебя уже сравнивают с норовистым жеребцом.

– И это очень ему идет, – заметила Джесси, улыбаясь графине Ротермир.

– Я буду кусать ее за шею, чтобы держать в повиновении, – объявил Джеймс, – а возможно, и отвешу ей легонький шлепок по крупу, чтобы она шла в том направлении, какое укажу я.

– Вы оба просто невыносимы, – рассмеялась Дачесс. – Однако все закончилось благополучно; епископ уже поглядывает на бутылку шампанского, а Баджер приготовил свадебный обед, после которого все гости будут молить дать им приют в нашем доме.

– Все-таки удивительно, как вы ухитряетесь оставаться такими худыми, – покачала головой Джесси.

– Это все проклятая узда, – пожаловался Маркус. – Я лягаюсь и лягаюсь в попытке добраться до Дачесс, но она лишь улыбается и приказывает мне скакать дальше, утверждая, что некоторые ограничения полезны э-э-э... Для определенных органов моего тела.

За здоровье новобрачных было провозглашено немало слов. Наконец Джеймс поглядел на жену и присвистнул:

– Да ты пьяна, Джесси! Признайся, ты никогда не пила вина, верно?

Джесси икнула и попросила еще один бокал.

– О Господи, – охнула Дачесс. – Ты все еще собираешься отправиться в Кендлторп на ночь, Джеймс?

– Да. Я хочу домой.

– Пойдем, Джесси, – попросила Дачесс ангельским голоском, которому никто не мог сопротивляться, и повела новобрачную наверх.

Поскольку они должны были ехать верхом, Дачесс и Мэгги помогли ей переодеться в роскошную амазонку, заказанную самой графиней, цвета обработанного золота с более темной отделкой на плечах и по подолу. Удивительный оттенок придавал коже смуглое сияние, а волосам – отблеск великолепного заката.

Когда Джесси была одета и Мэгги любовно поправила последний «ручеек», Дачесс прикрепила к ее волосам крошечный цилиндр и отступила. Выкрашенное в желтый цвет страусовое перо красиво обрамляло щеку.

– Вы прекрасны.

– А что, если Джеймс скажет, что я похожа на потаскуху? – встревожилась Джесси. Действие двух бокалов шампанского давно выветрилось.

– В таком случае он просто идиот. А если он будет вести себя как идиот, – посоветовала Мэгги, – возьмите и укусите его. Мужчинам нравятся любовные укусы, исправительные укусы, как я их называю. Дорогой Самсон мурлычет, как мерзкая ободранная кошка его светлости, когда я прихватываю зубами его за плечо, а потом...

Дачесс тактично откашлялась.

– Мэгги, ты не посмотришь, готов ли Джеймс к отъезду?

Мэгги, которой нельзя было отказать в сообразительности, подмигнула Джесси и вышла, бросив на ходу:

– Вы выглядите ослепительно, Джесси. Вне всякого сомнения. Я хочу, чтобы вы смотрели на мужчин, пока будете спускаться вниз. Увидите, каждый будет страдать от приступа острой похоти, стоит им лишь бросить на вас взгляд.

– Это правда, – подтвердила Дачесс, как только Мэгги очутилась за порогом. – Ну, Джесси, вы хотите о чем-то спросить меня?

– Спросить? Ах, да, насчет постели?

– Совершенно верно. Считайте меня старшей сестрой и ничего не стесняйтесь.

– По-моему, я все знаю, Дачесс. В конце концов, я росла вместе с лошадьми, Джеймс зайдет мне за спину, приподнимется и воткнет в меня эту штуку. Вот и все.

Дачесс очаровательно улыбнулась.

– Что же, возможно, вас ждет сюрприз. Но можете поверить, Джеймс все сделает как надо.

– Конечно.

Джесси отвернулась, подошла к окнам и уставилась на широкий восточный газон. Интересно, куда подевались Фред и Клоринда сегодня, в день ее свадьбы.

– Он был женат раньше. И все знает о женщинах, – тихо пробормотала она.

– Джесси? Это вас тревожит?

Джесси взмахнула рукой, словно пытаясь отогнать неприятные мысли, и снова повернулась лицом к Дачесс.

– Нет, это глупо. Я только сейчас об этом подумала. Просто, если у него уже была жена, ему известно обо всем больше, чем мне. Она была красивой, Дачесс?

– Алисия? Д-да... в общем, красива. Очень маленькая, с золотистыми волосами, как у ангелов на картинах, и самыми синими глазами на свете. Но довольно о ней. Бедняжка умерла давным-давно. Трагедия, конечно, но что общего это имеет с вами, Джесси?

– Она помогала Джеймсу в Кендлторпе?

– Если вы имеете в виду, помогала ли она ему объезжать лошадей и чистить стойла, ей это даже в голову не приходило.

– Она просто сидела в гостиной и разливала чай? Не ездила верхом и не участвовала в скачках? – с таким ужасом спросила Джесси, что Дачесс невольно улыбнулась.

– Забудьте о ней. Ну а теперь посмотрим, готов ли ваш муж к отъезду.

Епископ Йоркский воззрился на Джесси, словно та была экзотической птичкой, залетевшей в Чейз-парк неведомо откуда. Возможно, после такого количества шампанского он даже не узнал в ней новобрачную.

– Полагаю, – звучно произнес он, – этот золотистый костюм для верховой езды сшит по американской моде? Но одобрила ли ее милость столь нетрадиционный покрой?

– Одобрила, – поспешно вставила Дачесс и, взяв Джесси за руку, поскорее оттащила прочь. Новобрачная попрощалась с гостями и умоляюще поглядела на хозяйку.

– Вы очень хорошо отнеслись ко мне, хотя я этого не заслужила. Могу я иногда видеться с Чарльзом и Энтони?

– В любое время, – ответил подоспевший граф, обнимая Джесси. – Кстати, эти чертовы зануды, именуемые нашими слугами, ждут на крыльце, чтобы пожелать вам счастья.

– Да, пойдем, Джесси, – попросил Джеймс и, взяв ее затянутую в перчатку руку, повел к огромным массивным дверям, ведущим к истертым десятками ног каменным ступенькам, на которых уже стояли все четверо «зануд» с широкими улыбками на лицах.

Баджер вручил Джеймсу огромную закрытую салфеткой корзину.

– Я положил вам несколько бараньих котлет, огурцы, немного яблочного пудинга и ваше любимое блюдо, вареную телячью ножку. Вам, конечно, захочется пить, так что я сунул туда и шампанское. Оно очень холодное. Выпейте его поскорее.

– А это склянка с кремом для вас, Джесси, – перебила его Мэгги. – Не забывайте, теперь вы не можете накладывать его перед сном, иначе муж начнет либо смеяться, либо плакать, в зависимости от настроения.

– Я хочу подарить вам серьги, Джесси, – объявил Самсон. – Моя Мэгги заверяет, что они будут исключительно смотреться в ваших крохотных ушках.

– Господи, Самсон, да это сапфиры!

– Да, Мэгги примерила их, желая убедиться, что они вам пойдут. Приложите их к мочкам – вот так, и пусть остальные скажут. Что вы думаете, мистер Баджер?

– Мне кажется, – медленно выговорил Баджер, внимательно изучая серьги, – они не идут к золоту. Слишком яркий цвет, и убивает именно этот оттенок желтого. Да, это все равно, что я подал бы сладкий картофель с черникой! Никогда не носите сапфиры с этой амазонкой!

– А по-моему, цвета прекрасно дополняют друг друга, – возразил Спирс, мягко отодвигая Баджера, чтобы получше видеть. – Но я согласен, мистер Баджер, сладкий картофель ужасно выглядит рядом с черникой.

– Что ж, – вздохнула Мэгги, – я не могу получить их обратно, поскольку Самсон уже подарил серьги вам. А как по-вашему, Джеймс?

– Мне нравятся ее уши сами по себе, без всяких украшений.

У Баджера был вид кондитера, чей торт только что безнадежно сел. Спирс поджал губы, словно строгий судья. Самсон уставился на уши жены, ухмыляясь без зазрения совести. Однако Мэгги лишь похлопала Джесси по руке и велела делать с серьгами все что захочется:

– Пусть Джеймс выберет туалеты, которые лучше всего к ним подойдут.

Спирс сурово нахмурился, и Джесси поняла, что он не сводит глаз с Джеймса. Черный костюм делал его похожим на священника.

– Спасибо, Спирс, – прошептала она.

– Позаботьтесь о Джеймсе, – посоветовал он, и Джесси едва сдержала смех.

– Да, постараюсь.

– И проследите, чтобы он не сбился с пути.

– Какого пути, Спирс? – поинтересовался Джеймс, перекладывая корзину из одной руки в другую. – Эти чертовы котлеты весят почти столько же, сколько новое седло, которое я купил для Джесси.

– Какое седло?

– Не важно. Это сюрприз. Клянешься, что будешь долго и громко удивляться, когда я наконец подарю его тебе?

– Даю слово. Так о каком пути идет речь, Спирс?

Спирс расплылся в улыбке:

– Узнаете в свое время, Джесси. Если мы понадобимся, дайте знать. Мы немедленно приедем. Обещаете?

– Обещаю, – кивнула Джесси и, привстав на носочки, поцеловала его в щеку. – От вас хорошо пахнет, Спирс. Пользуетесь кремом Мэгги?

Баджер взорвался смехом. Мэгги хмыкнула. Самсон фыркнул. Спирс не шевельнулся. Новобрачные расхохотались и, помахав руками на прощание, поскакали по чудесной, обсаженной деревьями подъездной аллее Чейз-парка. Джеймс сидел на Бертраме, сером берберском жеребце с белым носом, из конюшен Крофта, а Джесси – на Эсмеральде, гнедой кобыле, потомке Турка Байерли, купленной у графа Ротермира.

День был теплый, солнце ярко светило, по небу плыли пушистые белые облачка. Через четверть часа Джесси спросила:

– Джеймс, не можем ли мы открыть шампанское?

Джеймс удивленно покосился на жену. Она не сказала ни единого слова с тех пор, как они покинули Чейз-парк. И целиком сосредоточилась на лошади – Джеймс распознал этот решительный взгляд, которому часто был свидетелем на скачках. Но к чему сейчас такая напряженность?

Джесси разрумянилась, непокорные пряди выбились из-под кокетливой шляпки, длинное перо ласкало щеку.

Джеймс показал влево, где за невысокой белой изгородью красовалась маленькая кленовая рощица:

– Там, за деревьями, есть небольшой луг.

Они легко взяли препятствие, и Джесси поехала вслед за Джеймсом по узкой тропинке, которая неожиданно кончилась крошечной круглой лужайкой, утопающей в ярких розовых и красных розах, фиолетовых колокольчиках, белой кашке и желтых лесных фиалках. Джеймс обошел лужайку, отыскал камень, поросший мхом, достаточно плоский и большой для двух человек, поклонился Джесси и торжественно объяснил:

– Не хочу мять цветы. Мох – дело другое.

Они расстелили скатерть и разложили угощение Баджера. Джеймс открыл шампанское, разлил по бокалам и, смеясь, бросился подбирать губами драгоценную жидкость, которая переливалась через край.

– Возьми, Джесси.

Они весело чокнулись.

– Почему ты так внезапно захотела шампанского?

– Подумала, что, если выпью всю бутылку, ты сможешь побыстрее с этим покончить.

– С чем именно?

– Не будь глупым.

Она несколькими глотками прикончила шампанское и протянула ему бокал.

– О, ты хочешь забыться. И когда потеряешь сознание, я стану проделывать с тобой всякие омерзительные вещи, и дело будет сделано, а тебе больше не придется ни о чем беспокоиться.

– Совершенно верно, хотя я не стала бы описывать предстоящее столь откровенно.

– Я – мужчина и поэтому бываю груб. Все же почему тебя так беспокоит мысль, что придется спать со мной? Ты знаешь меня всю жизнь. Тебе известны все мои дурные привычки, по крайней мере большая их часть. Ты еще не слыхала, храплю я или нет.

Джесси не могла поднять на него глаз и старательно изучала кустик наперстянки, росший около ее ботинка. Она допила шампанское, и Джеймс немедленно налил снова, когда жена, не глядя на него, протянула пустой бокал.

– А, наперстянка, очень мило, – заметил Джеймс, наблюдая, как она расправляется с искристым вином и в который раз отдает ему пустой бокал.

– Да, – подтвердила Джесси, думая, что на самом деле наперстянка выглядит очень странно, поскольку почему-то все время расплывается перед глазами.

Джеймсу показалось, что его собственное волнение вполне уместно. Ему и так приходится нелегко. Он прекрасно сознавал, сколько возникнет проблем после свадьбы. Дело в том, что он всегда считал Джесси кем-то вроде младшей сестры, соплячки, которая раздражала его и вечно доводила так, что руки чесались хорошенько ее отшлепать. И вот теперь она его жена и, очевидно, так же норовиста и упряма, как Соубер Джон во время грозы. Интересно, видит ли она в нем старшего брата? Того, с кем вечно приходится соперничать? Но в эту минуту он просто не мог представить, каким образом собирается овладеть ею. Невозможно! Немыслимо! Овладеть Джесси – соплячкой Джесси! С ума сойти можно! Правда... всю последнюю неделю он смотрел на вещи немного по-другому.

Джеймс глубоко вдохнул, сотворил короткую молитву и сказал:

– Джесси, мы так давно знакомы! Признаю, что знаю старую Джесси гораздо лучше новой, но никогда, никогда я не считал тебя трусихой. Что случилось?

– Ты просто не предполагал, что я стану замужней женщиной. Мы с тобой поженились, Джеймс, лишь потому...

Она осеклась и пожала плечами.

– Ни к чему перебирать всю цепь утомительных событий. Они одинаково мучительны для нас обоих. Ты действительно хочешь покрыть меня, Джеймс?

Глава 18

– Покрыть?

Глаза Джеймса едва не выкатились из орбит, стоило ему представить, как она, обнаженная, нагнувшись, поглядывает через плечо на приближающегося мужа. Вот он становится над ней, прикасается...

Джеймс встряхнул головой. Слишком долго он обходился без женщин. Произнеси любая из них подобные слова, точно такие же видения промелькнули бы в мозгу.

– Возможно, – выговорил он наконец, сделав глоток шампанского. – Но не сейчас.

Джесси права. Неплохая идея и, похоже, единственный способ пройти через это.

– Я не Алисия. Прости, но мне пришлось расспросить о ней Дачесс. Она сказала, что Алисия была прекрасна – маленькая, светловолосая и синеглазая. Ты любил ее, но я ничуть не похожа на твою первую жену, и поэтому ты ко мне равнодушен. Не представляю, что с нами будет.

– Мы все выдержим и переживем, – пообещал Джеймс, снова наклоняя бутылку над бокалом жены.

Но на дне ничего не осталось, а хмель его ничуть не берет. Дьявол! Хоть бы она опьянела!

– Баджеру следовало бы знать, что жених и невеста больше нуждаются в спиртном, чем обычные люди. Он должен был положить еще одну бутылку.

Джесси порылась в корзинке.

– Он так и сделал! – воскликнула она, вынимая обернутую салфеткой бутылку.

Джеймс произнес благодарственную молитву за здоровье старшего повара Чейз-парка.

– Превосходный человек этот Баджер, не правда ли? Давай напьемся здесь, на этом прелестном лугу. День теплый. И когда ты окончательно потеряешь голову и ничего не будешь соображать, я подниму амазонку, расстегну бриджи и возьму твою девственность. Со всем будет покончено, и мы отправимся в Кендлторп и выспимся. Завтра все будет забыто, и мы со спокойной совестью вычистим стойла. Вероятно, тогда нам удастся настолько освоиться друг с другом, что мы станем насвистывать что-нибудь повеселее или даже споем куплеты Дачесс. Что ты на это скажешь, Джесси?

Джесси ничего не ответила. Он надеялся, что она улыбнется, уголки губ хотя бы чуть приподнимутся, но Джесси оставалась серьезной как никогда. И вообще, она была занята – пыталась вытащить пробку из бутылки. Ничего не получалось. Тогда Джесси пустила в ход зубы. Джеймс откинулся на спину. Солнце ласково светило, аромат цветов наполнял воздух. Взглянув на жену, он рассмеялся. Перед ним была прежняя Джесси-соплячка, вечно жующая соломинку, облизывающая засахаренный миндаль с пальцев и зубами открывающая шампанское. Услышав хлопок, он молча поднял бокал и протянул ей.

Джесси начала хохотать после четвертого бокала. Слава милосердному Господу!

Она взмахнула рукой, чтобы отогнать пчелу, и Джеймс предупредил:

– Осторожнее, Джесси, ты едва не разлила наше драгоценное шампанское.

Джесси рывком сунула бутылку между ног.

– Теперь с ней ничего не сделается.

В эту минуту Джеймс понял, что нужно действовать быстро, прежде чем он сам напьется до того, что будет способен лишь рыгать.

– Ты чувствуешь себя настолько поглупевшей, чтобы лечь и позволить мне целовать тебя?

Джесси немного подумала. Сейчас вид у нее был встревоженный, взволнованный и куда более испуганный, чем у грешника в комнате, полной священников.

– Да, – решила она, – давай целоваться.

– Поставь бутылку сюда. Вот так. Ну а теперь успокойся, Джесси, все будет хорошо.

– Еще немного шампанского, Джеймс, – ответила она и, налив вина, выпила залпом и наконец улыбнулась.

Она легла на спину, потянулась и сложила руки на груди, словно мертвая. Джеймс посчитал, что уместнее всего было бы сорвать цветок наперстянки и вложить ей в пальцы, однако предпочел наклониться и поцеловать ее сомкнутые губы.

– Приоткрой немного рот, – улыбаясь, попросил он. – Представь, что я – маленький сочный кусочек чего-то вкусного вроде копченого языка с гарниром, который так чудесно готовит Баджер.

Джесси немедленно послушалась, и Джеймс почувствовал себя так, словно получил беспощадный удар в живот. Вкус Джесси... шампанского и еще чего-то экзотического... Ему хотелось бесконечно целовать ее, впившись в губы. Да, в этой Джесси не было ничего от прежней соплячки, и Джеймс старался владеть собой. Он боялся, что, если начнет ласкать ее по-настоящему, она вновь превратится в четырнадцатилетнюю девчонку.

Джеймс на мгновение отстранился и посмотрел на нее. Глаза широко открыты и рот тоже. Она ошеломленно уставилась на него.

– Что, Джесси?

К его веселому изумлению, она побагровела. Залилась краской и отвела взгляд.

– В чем дело? Объясни же! Я твой муж.

– Шампанское великолепно, хотя...

– Да?

– Не будь глупым, Джеймс, мне нужно... облегчиться.

Джеймс безуспешно пытался не расхохотаться.

– Подумать только, до чего может довести бутылка шампанского! Хорошо, я подожду тебя здесь, Джесси. За кленами есть чудесные кусты.

Джесси кое-как поднялась на ноги, расправила юбки и с преувеличенной осторожностью направилась к рощице, ни разу не оглянувшись на мужа.

Он прислонился к нагретому солнцем камню и начал напевать новые куплеты Дачесс. Один, второй, третий... Потом выпил еще бокал шампанского. И наконец нахмурился, встал и, приставив ладонь к губам, окликнул:

– Джесси? С тобой все в порядке?

Молчание. Тишину нарушал только тихий шелест листьев на легком ветру.

– Джесси!

Джеймс встревожился по-настоящему и был поражен, обнаружив, что не слишком твердо держится на ногах. Поэтому он благоразумно вылил содержимое бутылки на задорные маргаритки, искренне надеясь, что они не поникнут, и направился к деревьям.

Джеймс обнаружил Джесси лежащей в забытьи под кустом. Она мирно посапывала, подложив ладошку под голову.

– Ну и ну, – охнул Джеймс.

Теперь придется все начать сначала. Что будет с Джесси, когда та очнется? Похмелье – штука неприятная.

Джеймс был готов поклясться: Баджер понятия не имел, к чему приведут его благородные намерения и какими окажутся последствия столь великодушного дара.

Джесси хотелось умереть. Она не собиралась ни с кем прощаться и желала лишь одного: тихо, медленно испустить последний вздох и отойти с миром к праотцам.

Джесси приоткрыла глаза только раз. От яркого света голова мгновенно начала раскалываться, а внутри, казалось, все скрутило, так что конец, по всей видимости, был недалек.

– Это похмелье, Джесси, – объяснил Джеймс. – Вот, выпей. Миссис Кэтсдор сделала специальный отвар.

– Джеймс? Ты здесь, со мной? – Да. Выпей.

Он умудрился влить в нее все до последней капли, но задача оказалась нелегкой, и после этой экзекуции Джесси стало еще хуже. Мерзкое зелье текло по подбородку, а сама Джесси продолжала захлебываться. Снадобье действительно было отвратительным: Джеймс знал это, поскольку успел проглотить полный стакан. Зато оно рано или поздно все-таки помогало.

– Бедная Джесси, – пожалел он и положил ей на лоб салфетку, смоченную холодной водой. – Нет, не открывай глаза. Ты в Кендлторпе, в своей спальне. Мне удалось затащить нас обоих в седло Бертрама, хотя он не проявил ни малейшего желания тащить двойную ношу, несчастный эгоист, и жаловался почти всю дорогу, да к тому же все время хлестал меня по ногам своим длинным хвостом. Мне пришлось удерживать одновременно тебя и поводья Эсмеральды, а ты то и дело норовила соскользнуть на землю. Однако кобылка посчитала поездку чем-то вроде приключения. Кроме того, она оглядывала Бертрама с чисто женским интересом.

Джесси облизнула губы, но все же оказалась достаточно сообразительной, чтобы последовать его совету не открывать глаза. Однако ей необходимо узнать все. Поскольку Джесси готовилась к смерти и не сомневалась, что ни один человек не вынесет столь изощренных мук, она все же нашла в себе силы спросить:

– Ты покрыл меня, Джеймс? Все кончено? Я не опозорилась? И, когда умру, ты вспомнишь обо мне хотя бы с чем-то вроде нежности?

Джеймс потрясенно уставился на нее, но тут же быстро передвинул салфетку ей на глаза. Он просто не мог бы солгать Джесси, взгляни она на него хотя бы мельком. Не мог и все. Впрочем, точно так же, как и она ему, – Джеймс это знал. Что же делать?

– О Господи! Неужели все было так ужасно? Скажи мне правду. Со мной было столько хлопот? Хочешь, чтобы я уехала? Только вряд ли я способна на это – конец слишком близок, так что все к лучшему, верно?

– Ну... я бы не сказал, что все было так уж ужасно – совсем нет. И, Джесси, не волнуйся, я всегда буду вспоминать о тебе с любовью.

– Лжешь. Ты столько раз проклинал меня! Гораздо больше, чем своих лошадей.

– Возможно, но смерть смягчает и лечит боли и обиды. И образы прошлого постепенно подергиваются романтической дымкой. Клянусь, месяцев через шесть после твоей кончины у меня останутся только приятные воспоминания.

– Но как тебе удалось покрыть меня, не раздевая?

– Это оказалось совсем нетрудно. Ты так покорно и послушно исполняла все мои желания... Не помнишь, как ты хотела, чтобы я поскорее покончил с этим и наши отношения стали бы прежними?

– Последнее, что я помню, – как любовалась штокрозами и думала, что никогда не встречала таких ярких оттенков розового и красного. Все остальное стерлось. А теперь слишком поздно. Я так и умру девственницей, если не плотью, то по крайней мере духом.

– Ты очень милая девственница.

– Что ты хочешь сказать?!

– Я имею в виду, духовно.

– А мое тело... плоть... тебе понравилось? Или ты не любишь девственниц?

– Не забывай, что ты была чрезвычайно податлива, Джесси. Мне понадобились немалое искусство обольщения и решимость, чтобы все завершить как надо и доставить тебя в Кендлторп.

Джесси несмело подняла руку и коснулась воротника ночной сорочки:

– Ты раздел меня? Снял всю одежду и натянул ночную сорочку?

– Да, но должен же был кто-то устроить тебя поудобнее. Мы все-таки муж и жена, Джесси.

– Ох, Джеймс, мне это совсем не нравится. Я даже не помню, как ты снимал с меня амазонку там, на лугу... и как снова надевал. Ты даже стянул чулки и ботинки? Но как же заставил меня встать на четвереньки? Я, наверное, все время валилась на землю.

– Ну, во-первых, совершенно не обязательно при этом раздеваться догола. Иногда вполне можно оставить ботинки. Они выглядят очень соблазнительно, как, впрочем, и чулки с подвязками. Кроме того, Джесси, мужчины не обязательно берут женщин сзади, поскольку не во всем подражают лошадям.

– Кажется, я должна поблагодарить тебя за то, что ты сделал все быстро и так мастерски, что я абсолютно ничего не помню.

– И то, как я просил тебя довериться мне?

Ему показалось, что лицо Джесси мгновенно приобрело тошнотворно зеленый оттенок. Джеймс поднес тазик как раз вовремя. Девушка долго содрогалась от рвоты, пока он поддерживал ее голову, стараясь, чтобы волосы не лезли в глаза. Когда наконец ей стало немного легче, Джеймс сочувственно шепнул:

– Бедняжка, мне очень жаль. Прополощи рот. Теперь тебе станет легче, вот увидишь.

– Дай мне спокойно умереть, Джеймс, пожалуйста. Уходи. Я хочу испустить последний вздох в одиночестве. Попрощайся за меня с Эсмеральдой. Ты позаботишься о ней, хорошо?

– Клянусь.

– Прощай, Джеймс. И прости, что снова остаешься вдовцом из-за меня, но это к лучшему. – Джесси глубоко вздохнула и добавила шепотом: – Хорошо, что через полгода ты будешь вспоминать обо мне с любовью.

– Возможно, даже раньше.

Джеймс снова осторожно прикрыл Джесси глаза мокрой салфеткой, сложил ей руки на груди и поднялся.

Джесси застонала, и он подождал, пока дыхание стало ровнее – очевидно, она наконец заснула.

Миссис Кэтсдор уже ждала в коридоре.

– Как она, мастер Джеймс?

– Хочет умереть в одиночестве.

– Да, это как тьма перед рассветом. Такой отвар готовила моя бабушка. Она всегда утверждала, что мой дед не мог устоять перед искушением. Поскольку она не желала, чтобы муж отправился на небо, не протянув и года, волей-неволей пришлось изобретать что-нибудь и облегчать его мучения.

– И ваш дед протянул больше года? Миссис Кэтсдор философски пожала плечами:

– Совершенно верно, мастер Джеймс. Сейчас ему семьдесят два – во рту ни одного зуба, лыс, как колено, и пьет хуже ненасытного козла. Мы похоронили бабку лет двадцать назад. И нашли несколько бочонков этого зелья в подвале. Вот уже пять годков, как дед прикончил последний галлон.

– В вашей истории мораль довольно странная, вы не находите, миссис Кэтсдор?

– Я всегда так думала, мастер Джеймс, – вздохнула экономка. – Кстати, ваша жена непривычна к спиртному, верно?

– Да, но думаю, что полторы бутылки шампанского, которые она успела в себя сегодня влить, лет на десять отобьют у нее охоту к крепким напиткам.

– Именно это не уставал повторять дедушка, когда чувствовал себя особенно мерзко. Но все его обеты и клятвы дня не выдерживали.

Джеймс решил, что неплохо бы познакомиться с этим легендарным стариком.

– Пусть она хорошенько выспится, миссис Кэтсдор. Если проснется и захочет есть, не могли бы вы приготовить что-то такое, отчего бы ее не стошнило снова?

Экономка кивнула. Сам Джеймс был не слишком голоден, но ему нравилась овсянка миссис Кэтсдор, в которую та добавляла мед. Он съел целую чашку, прежде чем раздеться и лечь в постель рядом с бесчувственной женой. Однако перед тем как заснуть, Джеймс приложился ухом к груди Джесси. Сердце билось ровно и медленно.

– Вижу, ты еще не умерла, дорогая, – пробормотал он.

Глава 19

«Я жива», – подумала Джесси, почему-то довольная этим обстоятельством, и тут же ощутила невероятное облегчение, поняв, что чувствует себя далеко не так отвратительно и больше не испытывает желания отправиться на тот свет. Она осторожно подняла сначала палец, затем руку и заметила, что на ней по-прежнему была ночная сорочка, та, которую надел Джеймс вчера.

Но было ли это вчера? Яркий свет пробивался сквозь легкие муслиновые занавеси. Джесси вспомнила снадобье миссис Кэтсдор... Господи, как она страдала, считая несправедливым умирать с таким омерзительным вкусом во рту. Но не умерла! И Джеймс это прекрасно знал. Она вела себя, как последняя дура, а Джеймс позволил ей разыгрывать из себя идиотку. И сейчас наверняка утро. Да, да, конечно! Джесси еще не утратила способность соображать.

Кроме того, Джеймс сделал все, что требовалось от мужа, а она ничего об этом не помнит. Видимо, и тут все в порядке.

Она услышала храп, подпрыгнула и, повернувшись, увидела мужа, лежавшего на спине, закинув руку за голову. Другая рука покоилась на животе, едва прикрытом простыней. Он еще два раза коротко всхрапнул и смолк. Что-то в глубине души Джесси откликнулось и затрепетало при виде Джеймса, лежавшего рядом. Этот мужчина – ее муж. Грудь покрыта густыми золотистыми завитками; под мышкой виднеется мягкий кустик такой же золотистой поросли. Худощавый, мускулистый торс, слегка загоревший от работы на свежем воздухе... Больше всего на свете ей хотелось еще немного сдвинуть простыню. Посмотреть, как велико сходство между ним и жеребцом и сможет ли она припомнить, что он с ней сделал. Джесси пошевелила ногами. Совсем не больно. Вспомнив, с каким трудом ковыляли кобылы после случки, она удивленно подняла брови. Кажется, она может ходить, не спотыкаясь. Джеймс, вероятно, был с ней очень осторожен.

Она медленно встала с постели, стараясь не поддаться искушению откинуть простыню, и прошлась по комнате. Она ничуть не шатается!

Весело насвистывая, Джесси стащила сорочку и умылась в тазике с прохладной водой, стоящем на туалетном столике, постоянно оглядываясь на спящего мужа. Джеймс продолжал лежать неподвижно. Нет... кажется, простыня немного сползла.

Джесси шагнула к постели, остановилась и довольствовалась тем, что немного вытянула шею. Да, простыня теперь гораздо ниже! Она увидела тонкую полоску волос, слишком скоро, по ее мнению, исчезавшую под проклятой простыней. Живот у Джеймса оказался плоским, она уже знала это, но теперь с удовольствием убедилась. Тут его кожа была гораздо светлее, и она нашла зрелище завораживающим, хотя не понимала почему.

Джесси, все еще насвистывая, быстро оделась, в последний раз взглянула на Джеймса и неохотно покинула спальню.

– Миссис Кэтсдор?

– Господи, да это миссис Джеймс! Клянусь, вы похожи сегодня на прелестный летний букет! Яркий, душистый, готовый расцвести на солнце!

Джесси вспомнила наперстянку и улыбнулась:

– Ваш отвар – превосходное средство. Большое спасибо! Мне казалось, что я люблю шампанское, но оно меня едва не прикончило. Простите, что была недостаточно вежливой, когда приехала вчера. Как же я проголодалась!

– Еще бы, – сочувственно охнула миссис Кэтсдор, улыбаясь при воспоминании о том, как мастер Джеймс нес невесту на руках и та, тяжело обмякшая в его объятиях, казалась мертвой. Мертвой, ха! Скорее уж мертвецки пьяной!

– У меня готова овсянка. Мастер Джеймс говорит, что вкуснее не сыщешь во всей Англии и колониях! Это все мед! У меня особый рой пчел, и я никому не открываю, где находятся ульи. Их всего три, а сколько меда! Садитесь, миссис Джеймс, и я накормлю вас до отвала.

Джеймс проснулся, как от толчка. Ему приснилось, что он целует женщину, которая тихо стонет от наслаждения и повторяет, как он великолепен, когда ласкает и вонзается в нее, такой большой и могучий...

Джеймс ошеломленно встряхнулся. Типично мужской сон. Ничего больше. Всего лишь дурацкий сон. Однако что-то не так. Он в постели, но спит не справа, а слева. Он никогда не ложился справа, поскольку здесь его преследовали кошмары... хотя сегодня все оказалось не так уж плохо. Потом он вспомнил, что положил на кровать совершенно пьяную, как списанный на берег матрос, Джесси, а сам лег рядом. Ее подушка все еще была смята, одеяло откинуто.

Сама Джесси исчезла.

– По крайней мере она не умерла, – объявил Джеймс в пустоту, поднялся и надел халат.

Час спустя он отыскал жену в конюшне. Она расчесывала гриву Эсмеральды, болтая при этом с Зигмундом так непринужденно, словно знала его всю жизнь. Прежняя Джесси натянула бы бриджи, на этой же было светло-голубое платье из плотного ситца, простое и удобное. Так вот каков рабочий костюм новой Джесси!

Она заплела косу и заколола ее на голове. Пушистые «ручейки» лениво вились над ушами. Интересно, захватила Джесси с собой в Англию старую кожаную шляпу?

– Доброе утро, – поздоровался Джеймс.

– Доброго вам утречка, мастер Джеймс, – произнес Зигмунд, продолжая чистить копыто Бертрама. – Камешек застрял. Ага, вот он. Подлая штука. Все из-за того, что много проехали вчера, верно? Молодец, старина, молодец, теперь все хорошо.

– Доброе утро, Джесси. Кажется, вчерашние излишества на тебя не очень подействовали.

Джесси с нетерпением ждала этой минуты. Джеймс сказал, что, как только с неприятным делом будет покончено, они вернутся к прежним отношениям. Похоже, так оно и есть.

Джесси широко улыбнулась.

– Правда, Эсмеральда просто неотразима? Ну вот, она готова к прогулке, Джеймс. Хочешь присоединиться ко мне? Мы могли бы попробовать свистеть дуэтом.

– Нет, Бертрам, держись подальше от Эсмеральды, – остерег Зигмунд.

– Она нещадно дразнила его вчера, – заметил Джеймс.

– Зато сегодня она на него внимания не обращает, уж это точно. Течка кончилась, и она даже укусила беднягу Бертрама только потому, что он попытался проявить к ней немного дружелюбия, – пояснил Зигмунд.

– Женщины, что поделаешь, – покачал головой Джеймс. – Джесси, я не смогу поехать с тобой. Сегодня приедет мистер Де Витт с кобылой, которую должен покрыть Минотавр.

Джесси пожала плечами, оседлала Эсмеральду и ускакала. Джеймс долго смотрел ей вслед.

– Не волнуйтесь, мастер Джеймс, миссис Джеймс знает, что делает. Я провел ее по конюшне и познакомил со всеми еще раз. Она поговорила с каждой лошадью, всех оделила сахаром и так мило погладила! Клянусь, они ее запомнили и столпились вокруг, как ребята малые. Никогда не встречал женщину, которая столько знает о лошадях. И так здорово с ними обращается! Им даже в голову не приходит взбрыкнуть! Ни одна не отвернула головы, как они обычно делают, когда не доверяют кому-то.

– Вам следовало бы видеть ее на беговой дорожке.

Зигмунд недоверчиво фыркнул:

– Вот это да! Скачки, говорите? Эта рыжеволосая крошка еще и жокей? Да вы, должно быть, смеетесь, мастер Джеймс! Конечно, она умеет обиходить лошадь, не жалуется и не ноет, но скачки?! Эта славная маленькая леди?!

– Плохо вы ее знаете, – вздохнул Джеймс и, хлопнув Зигмунда по костлявой спине, отправился посмотреть на Минотавра.

– У нас шесть жеребцов и три кобылы, – объяснял Джеймс, передавая Джесси чашку с компотом из крыжовника, последним увлечением миссис Кэтсдор.

Баджер в одну из редких минут слабости, когда все четверо надоедливых «зануд» пытались притащить Джеймса к алтарю, сообщил ей рецепт, и теперь она варила компот вот уже третий день подряд.

– Минотавр покрыл кобылу Де Витта, чудесную маленькую лошадку от Томликинса из конюшни Крофтсов.

– Я читала «Справочник родословных». Джеймс, здесь все прекрасно организовано.

– Самое главное – разбираться в генеалогии лошадей и поддерживать чистоту крови. Я не раз говорил с участниками скачек в Балтиморе, и все почему-то уверены, что родословная не важна. Они довольствуются устными свидетельствами и не требуют доказательств.

– Заставь Ослоу все записывать.

– Неплохая мысль! Тебе нравится компот из крыжовника?

– Вкусно. Однако Баджер как-то сварил его, и каждый, кто пробовал, просто сознание терял от восторга.

Джеймс весело ухмыльнулся.

– Я рад, что ты не умерла, Джесси. Ты была хорошим другом и источником невыносимого раздражения слишком долго, чтобы оставить меня одного.

– Ты знал, что я не умру. И позволил мне разыгрывать дурочку!

– Да, прости меня, но ты была так свято убеждена, что настал твой час. Клянусь, я даже ни разу не рассмеялся.

– Ты спал со мной в одной постели, Джеймс.

– Да, и что? Собственно говоря, это моя постель.

– Кошка графа, Эсме, однажды спала со мной. Я нечаянно придавила ее, она взвыла, зашипела и удрала. И больше не вернулась.

– Ей нравится спать на груди у Маркуса и перебирать его волосы. Иногда он просыпается с воплем.

Джесси лениво покатала по тарелке горошины и вновь принялась за компот.

– Что мы будем делать?

Джеймс поднял брови.

– Можешь помочь Зигмунду и мне с лошадьми.

– Конечно, с удовольствием, но я не это имела в виду. Что мы предпримем насчет... того, другого?

– Чего другого?

– Джеймс, я не позволю тебе снова надо мной издеваться. Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. Я совершенно не помню, как ты взял меня, а когда сегодня проснулась, у меня ничего не ныло и не болело. Я взглянула в зеркало и обнаружила, что ничуть не изменилась.

– Ах, это...

Джеймс сосредоточенно рассматривал большой палец, на подушечке которого желтела огромная мозоль. Только через несколько минут он поднял глаза на жену. В этот миг она как никогда походила на новую Джесси, и волна неудержимого вожделения внезапно захлестнула его. Всего лишь утром, вернувшись с прогулки, она выглядела прежним сорванцом – волосы взлохмачены, шляпка свисает на лентах с луки седла, а сама Джесси сидит не как подобает леди, боком, а по-мужски и хохочет, рассказывая ему обо всех проделках Эсмеральды. Прислушиваясь к легкомысленной, жизнерадостной болтовне, Джеймс тупо думал, как невероятна сама мысль о том, что можно обладать этой девчонкой, которую он вот уже столько лет считает младшей сестрой.

Но теперь, за столом, она была молчалива, как Дачесс. И так же элегантна. И теперь ему хотелось сорвать с нее это платье.

– Все в порядке, Джеймс, – тихо выговорила она наконец. – Я понимаю, честное слово, понимаю. Ты слишком добр, чтобы попросить меня держаться подальше.

Джесси тщательно сложила салфетку, оставила ее около тарелки и поднялась.

– Я собираюсь заняться с миссис Кэтсдор расходными книгами и попрошу показать мне хозяйство. Пожалуйста, передай Зигмунду, что я позднее приду и помогу с лошадьми.

Джеймс догнал ее у самой двери.

– Не уходи, Джесси, – попросил он.

Она почувствовала тяжесть его рук, их тепло и силу и внезапно поняла: что-то изменилось. Руки не просто покоились у нее на плечах – пальцы легонько впились в плоть, мяли ее, пробуждая неведомые, но очень приятные ощущения.

– Повернись.

Джесси повиновалась, гадая, что сейчас будет.

– Взгляни на меня.

Она подняла на него полные любопытства глаза. Губы ее чуть раздвинулись, Джеймс наклонился и поцеловал жену крепким долгим поцелуем, поскольку перед ним теперь стояла новая Джесси, которую он никак не мог считать сестренкой или прежней соплячкой, постоянно раздражавшей, словно заноза, которую никак не вытащить. «Нет, я целую свою жену, – думал Джеймс, обводя языком ее нижнюю губу. – И это самая странная вещь на свете. Кроме того, Джесси верит, что я уже воспользовался своим правом, пока она лежала в пьяном забытьи».

Вспомнив это, Джеймс едва не рассмеялся вслух.

Джесси положила ладони ему на грудь и ощутила быстрое биение сердца. У него на губах остался слабый вкус крыжовенного компота. Она никогда не думала испытать такое, хотя мечтала, гадала, изводилась вопросом, что почувствует, если Джеймс прильнет к ее губам. Но от прикосновения его языка девушка на минуту лишилась рассудка.

Джесси встала на носочки, обхватила его за шею и притянула к себе. Джеймс, не поднимая головы, рассмеялся:

– Легче, легче, у нас впереди сколько угодно времени.

– Неправда.

– Возможно, ты права.

Он, не оборачиваясь, протянул руку и умудрился захлопнуть дверь и повернуть ключ в скважине, а потом обнял Джесси и оказался лицом к столу.

Изумительная белая полотняная скатерть. И блюда, которые можно сдвинуть.

Джеймс подхватил Джесси на руки и, не переставая осыпать ее поцелуями, шагнул вперед и опустил ее на стол.

Джесси недоуменно, но заинтересованно уставилась на него:

– Джеймс, что мы собираемся делать?

– Вести себя не как лошади, а как люди.

Она немного встревожилась.

– Я лежу на столе, Джеймс. У моего локтя супница с «жюльеном».

Он отставил супницу и заодно блюдо с булочками.

– Так лучше. Теперь я передвину стул. Пусть твои ноги пока болтаются. Да, это то, что надо.

Он встал между ее раздвинутых ног, наклонился и снова поцеловал. Джесси немедленно обняла его и притянула ближе.

– Ляг немного ниже, – попросил он между короткими жаркими поцелуями. – И, сжав ее бедра, наполовину стянул со стола.

– О небо, это ужасно странно, Джеймс. Я чувствую себя...

Она не успела договорить. Джеймс прижался к ней, и Джесси бессильно уронила руки.

– Это я, Джесси. Нет, не уворачивайся. Привыкай ко мне. Лежи спокойно.

Он прижался теснее, впиваясь пальцами в ее бедра и слегка приподнимая их. Его опалило жаром. У Джеймса слегка дрожали руки от неудержимого желания касаться ее, ласкать, гладить, ощущать эту бархатистую кожу.

– Ты делал так вчера?

– Нет. Мы обедали не за столом, а на камне, и я даже не помню, что было вчера.

Джесси слегка выгнулась, и Джеймс застонал.

– Обхвати меня ногами за талию, Джесси, и не смотри так, словно я потерял рассудок. Верь мне. Вот так, скрести ноги у меня за спиной. А-а-а, как хорошо.

Он наклонился и снова начал покрывать ее поцелуями. К счастью, ее модное платье застегивалось спереди. Продолжая терзать ее губами и языком, он расстегнул каждую чертову крохотную пуговку. Проклятие, их, должно быть, не меньше двух сотен!

Потеряв терпение, Джеймс просто оторвал последние пуговицы и распахнул ворот платья.

«Мэгги нанесла очередной удар», – подумал он, потрясенный и невероятно возбужденный видом атласной сорочки персикового цвета, отделанной кокетливо порочными кружевами, не скрывавшими, а подчеркивавшими красоту безупречной кожи и грудей... грудей новой Джесси.

Рука Джеймса замерла в воздухе. Ее груди бурно вздымались и выглядели при этом так же соблазнительно, как глазурь на свадебном торте, испеченном Баджером к их венчанию. Джеймс легко коснулся кончиками пальцев левого холмика и, закрыв глаза, осторожно скользнул ладонью по теплой нежной плоти. Плоти Джесси. Нет, она, конечно, не всегда казалась такой прекрасной, опьяненной страстью и не всегда смотрела на него как на бога, появившегося из древней волшебной легенды, чтобы предъявить на нее права.

И неожиданно он увидел Джесси такой, какая она была много лет назад, в ту ночь, когда он пришел в шорную кладовую конюшни ее отца с бутылкой портвейна, чтобы отпраздновать очередную победу девушки.

Она сидела, скрестив ноги, на шатком стуле, одетая в совершенно непотребные старую рубашку и бриджи, в одних толстых черных носках, еще и с дырами на пятках, в чем он нисколько не сомневался. Потные волосы прилипли к голове и были туго заплетены в косу.

И тут она произнесла противным, ехидным голоском:

– Папа сказал, что я могу поприветствовать проигравшего. Здорово я сегодня побила вас, Джеймс?! Вы не смогли сосредоточиться во втором заезде, едва не свалились с бедной лошади, когда тот жокей пытался вас пнуть. Я ужасно смеялась и, конечно, поэтому выиграла.

Потом она встала, по-прежнему нахально улыбаясь:

– Я еще не раз побью вас, Джеймс. Такова уж ваша участь.

И она нарочито расхлябанной походкой задиристого мальчишки удалилась из комнаты под громогласный хохот отца, а Джеймс даже ответить ничего не мог, только жалел, что под рукой нет веревки и он не может связать паршивую соплячку и утопить в Патапко.

Он не заметил, как пальцы перестали ласкать упругую белую плоть.

Глава 20

– Джеймс? Что случилось? Я очень сильно стискиваю тебя ногами? Тебе больно?!

– О нет.

Она изо всех сил сдавила его.

– Это уж слишком, Джесси. Это чересчур. Да-да, чересчур... но не смей ослаблять объятия.

Она уперлась пятками ему в спину, прижав его к безумно соблазнительному телу. Он скользнул пальцами по персиковому атласу, почти такому же мягкому, как ее плоть.

– Раньше ты никогда не касался меня так. Ужасно интересно. Тебе нравится сорочка?

– Совсем не в твоем стиле, – пробормотал он, не сводя глаз со своих загорелых, мозолистых, загрубевших пальцев, нежно гладивших полные белоснежные полушария.

– Может, теперь она больше мне идет.

– Скорее, Мэгги пытается вылепить тебя по своему образу и подобию.

– Ее образу и подобию каждый позавидует. Я хотела бы, чтобы ей это удалось. Эта сорочка – ее свадебный подарок.

– Она всегда и безошибочно знает, как можно угодить. А теперь, Джесси, не вырывайся. Лежи спокойно. Как ты смеешь болтать о всяких пустяках, когда я ласкаю твои груди?

Джесси повернула голову, остановила взгляд на небольшой чаше с телячьими мозгами, запеченными в масле, и тихо призналась:

– Я боюсь.

– Так значит, боишься... Мне кажется, что, если я овладею тобой, это будет не чем иным, как инцестом. Ну и парочка же из нас! Проклятие!

– Что такое инцест?

– Кровосмешение. Шесть лет, Джесси. Шесть лет ты была для меня младшей сестричкой. Бесконечно выводила меня из себя. А я столько раз чувствовал потребность тебя защитить. Помнишь, как я дергал тебя за косичку и ерошил волосы? Конечно, иногда мне хотелось задать тебе трепку, но, к сожалению, так и не удалось. Даже когда ты лежала на мне в саду Бланчардов, я не думал о тебе как о женщине. Ты была просто Джесси, соплячка в бриджах, которая вечно путается под ногами.

– Я не твоя чертова сестра, Джеймс. И вчера ты даже не думал ни о каком инцесте.

– Нет, но сегодня все по-другому.

Джеймс наклонился, накрыл ее рот губами, и пробормотал:

– Вчера ты была подшофе и только хихикала... да еще эти милые «ручейки» над ушами...

– Значит, тебе нужно напиться, чтобы думать обо мне, как о своей жене?

– Нет, дело не в этом. Черт побери, Джесси, если хочешь знать правду, вчера я ничего с тобой не сделал. Думаешь, мужчине нравится заниматься любовью с бесчувственной женщиной? Да ты даже всхрапнула пару раз, пока я взваливал тебя на лошадь! По-твоему, это способствует пылким чувствам?

– Ты ничего не сделал?!

Джесси с силой толкнула его в грудь, и Джеймс, невольно отпрянув, встал между ног Джесси, хотя ее щиколотки были по-прежнему сомкнуты у него за спиной. Почти обезумев от вожделения, он неожиданно для себя рванул ее сорочку и широко распахнул. Джесси охнула, пытаясь прикрыть груди, но он схватил ее за руки, а сам наклонился и поцеловал жену.

– Я никогда не сознавал, что ты так красива, Джесси... или переменилась с тех пор, как попала в Англию?

«Не просто прелестные груди, – подумал он, не в силах отвести взгляда. – А поистине прелестные». Белее парного молока, мягкие розовые соски... и он умирал от желания коснуться и поцеловать их, но оставался недвижим.

– Я просто пользуюсь кремом Мэгги каждый раз, как принимаю ванну.

– Волшебный крем. Ни одной веснушки ни на плечах, ни на груди.

– Только на носу остались.

– У тебя очень белая кожа, – едва выдавил из себя Джеймс, морщась, словно от боли.

Но Джесси все еще не отошла и была готова наброситься на него с новой силой.

– Ты действительно ничего вчера не сделал?

– Абсолютно.

– И не раздевал меня, когда укладывал в постель?

– Нет, о тебе позаботилась миссис Кэтсдор.

– Значит, ты впервые видишь меня без одежды?

– Да.

Он выпустил ее руки, потому что горел желанием стиснуть эту ослепительную, роскошную грудь. Но Джесси, не успев освободиться, сжала кулачок и ударила его в челюсть так, что Джеймс запрокинул голову. Он с проклятием снова схватил ее за руку.

Джесси пыталась отпрянуть, но он тяжело навалился на нее. Она снова упала на скатерть и, задыхаясь, взвизгнула:

– Ты, подонок! Лгал мне! Заставил думать, будто все кончено и мне больше не о чем беспокоиться! И вот я тут, по-прежнему девственна душой и телом, а ты стоишь как ни в чем не бывало да еще рвешь чудесную сорочку, подарок Мэгги, и бесстыдно уставился на мою... мою... И все это в самый первый раз, так что я умираю от стыда! Ненавижу! Черт бы тебя побрал, Джеймс, немедленно отпусти!

– Нет, – пробормотал Джеймс и, наклонившись, взял губами нежный сосок. – Ты не моя младшая несносная сестрица... с такими грудями. – Он снова придавил ее к столу.

Джесси опустила ноги, и они свесились со стола. Она сама почти соскользнула, с силой прижимаясь к нему, и Джеймс подумал, что сейчас умрет, если не войдет в нее. Не в следующее, а именно в это, сумасшедшее, ослепительно волшебное мгновение.

Подобного не вынес бы ни один мужчина. И Джеймс не был исключением. Он сжал губами другой сосок, поднял ее юбки, долго смотрел на длинные стройные ноги, обтянутые мягкими белыми чулками, с подвязками из персикового атласа. Подвязки в тон сорочке?

Джеймс едва не потерял остатки рассудка.

Прошло несколько мгновений, прежде чем он понял, что Джесси больше не сопротивляется. Она лежала, глядя на него широко раскрытыми, огромными глазами.

– Ты не надела панталон, – охнул Джеймс.

И действительно, на Джесси была лишь атласная сорочка, доходившая до середины бедер. Это окончательно его доконало. Даже Конни обычно носила легкие муслиновые панталоны, подвязанные под коленями красивыми лентами. Конечно, отделанные к тому же изумительными кружевами, но тем не менее надежно прикрывавшими все, что надлежало скрыть. Ему всегда нравилось целовать ноги Конни, развязывать бант зубами и медленно стягивать панталоны.

– Нет, – пролепетала она тонким, неуверенным голосом, и лоб Джеймса покрылся испариной, – Мэгги запретила мне носить панталоны целый месяц после свадьбы. Она сказала, ты обязательно потеряешь голову, зная, что под юбкой или амазонкой я совершенно голая.

– Почему именно месяц?

– В дальнейшем я должна проделывать это время от времени, чтобы ты никогда не знал, есть ли у меня что-то под сорочкой или нет. Мэгги утверждает, что такое сведет тебя с ума не меньше чем еще на шесть месяцев.

– А потом?

– Потом я должна снимать панталоны только как вознаграждение. По словам Мэгги, истинная сущность мужчины проявляется лишь через полгода, и нужно выказать немало хитрости и сообразительности, чтобы с ним справиться. Я объяснила ей, что уже давно знаю твою истинную сущность. Я видела, как ты врезал в челюсть конюху, имевшему наглость выпить бутылку джина и заснуть рядом с твоими лошадьми. Слышала, как ты орал, словно бешеный, проклиная последними словами тех, кто побил тебя на скачках. Я даже призналась ей, что наблюдала, как тебя рвет с перепоя, но это было всего однажды, и ты, меня не заметил.

– Господи Боже, – – охнул Джеймс, как никогда остро сознавая, что стоит только избавиться от брюк, и он войдет в нее.

Интересно, понимает ли она, что говорит? Нет, нужно взять себя в руки, иначе он натворит глупостей.

– Джесси, да замолчи же! Мы поговорим о стратегических уловках Мэгги позже! Именно сейчас мне лучше немедленно войти в тебя и покончить со всем этим.

– Ты смотришь на меня.

– Да. Волосы внизу живота у тебя такие же красные, как на голове. Просто невероятно, как резко они выделяются на белоснежной коже. Вся ты – сплошной бальзам для утоления мужской похоти... не знаю, смогу ли я когда-нибудь наглядеться на тебя. Признайся, ты снова огреешь меня, если я отпущу твои руки и начну целовать груди?

– Нет... может быть, позже, когда хорошенько все обдумаю.

Он разжал пальцы и вновь стиснул зубами сморщенную ягодку соска. Жар отчаянного вожделения мгновенно забурлил в крови. Глухо застонав, Джеймс втянул в рот розовую вершинку и едва нашел в себе силы поднять голову, подуть на крохотный твердый камешек и пролепетать:

– Тебе нравится?

Джесси ничего не ответила, лишь сжала ладонями его лицо и прильнула к мужу. Он никак не мог оторваться от этих нежных холмиков и, даже скользнув рукой по ее бедру, продолжал их целовать. Джесси трепетала. Кажется, это хороший знак. Когда его пальцы коснулись горячих влажных лепестков, она подалась вперед так неожиданно, что Джеймс едва не потерял равновесие и не скатился на пол.

– Джеймс, тебе это обязательно нужно? Никто никогда не дотрагивался до меня... там.

– Да... мне следовало бы ласкать тебя каждый день, часами... непрерывно... Нужно было по крайней мере проделывать это с новой Джесси. Обещай мне что-то.

Он легко, едва касаясь, провел пальцами по сокровенному местечку между бедер, ощущая обольстительное тепло, исходящее от Джесси, чувствуя, как спадает ее напряжение, как выгибается ее спина. Когда он погладил ее живот и погрузил пальцы в тесную, истекавшую истомой расщелину, Джесси едва не сбросила его снова.

– Вот так, – удовлетворенно прошептал Джеймс, одурманивая ее поцелуями.

Горячее дыхание обжигало его; Джесси прерывисто дышала, и Джеймс не выдержал. Нетерпеливо сорвав с себя бриджи, он начал входить в нее.

– Джеймс! Это... это совсем, как у жеребца, правда?

– Лежи смирно, Джесси. Не шевелись, и я войду медленно, очень медленно. Не смей ничего делать. Тебе не больно?

Она продолжала смотреть на него, впитывая почти болезненное, упрямо сосредоточенное выражение этих прекрасных глаз.

– О Боже, остановись, Джеймс. Это ужасно неприятно.

– Это твоя девственность, Джесси, – задыхаясь, пробормотал он.

У Джеймса тряслись руки... Наконец-то он оказался ней... но совсем не так глубоко... этого недостаточно... сейчас... еще мгновение...

– Поверь, Джесси, с каждой женщиной бывает такое.

Он вонзался в нее все с большей силой, понимая, что может, не сумеет остановиться, иначе просто умрет.

Джеймс улыбнулся жене, не двигаясь, пока не увидел, что она немного успокоилась и улыбнулась в ответ. И когда мощным рывком вошел в нее до конца Джесси оглушительно завопила. Джеймс от всей души надеялся, что миссис Кэтсдор не начнет колотить в дверь. Только бы Джесси не вздумала больше визжать! Она слишком тугая, он причинил ей боль, но теперь все кончено, и Джеймс нисколько не чувствовал, что изнасиловал собственную сестру! Нет, перед ним его жена, и он наконец сделал ее своей.

– Я не двигаюсь. Не отталкивай меня, не шевелись! Я мужчина, и для меня все, связанное с плотью, кажется совершенно иным.

Он припал к ее свежему рту, скользнул губами по тонкой шее, потерся подбородком о грудь.

– Тебе лучше? Боль прошла?

– Немного. Дачесс ничего мне об этом не говорила. Так всегда бывает?

Дачесс рассказывала ей о том, что происходит в постели между мужчиной и женщиной?

Но в эту минуту Джесси дернулась, и Джеймс понял, что для него тоже все кончено. Он распластался на ней, отдаваясь горячему приливу, дрожа в ознобной лихорадке.

– О Джесси, – пробормотал он ошеломленно.

Она сцепила руки за его спиной, крепко прижимая к себе мужа. Огненные волосы щекотали его щеку. Она втягивала его в себя, и Джеймс снова содрогнулся от невероятного наслаждения. Он навалился на нее всей тяжестью своего тела, но не двигался из страха, что разорвется сердце. Наконец он вновь обрел способность дышать и приподнялся. Однако она стиснула его и замолотила по спине кулачками.

– Это все, Джеймс? Осторожнее, ты едва не попал рукой в телячьи мозги!

Телячьи мозги? Он только что взял Джесси Уорфилд, чересчур любопытную соплячку, любящую подслушивать до того, что она провалилась сквозь потолок конюшни! Он взглянул туда, где они по-прежнему были соединены, на ослепительно белый живот и пламенеющий островок волос, на точеные груди, прежде чем смог наконец посмотреть ей в глаза. Она смущенно уставилась на мужа.

– Что с тобой?

– И это все? – осведомилась Джесси, опуская ноги. – Ужасно затекли, и мышцы, кажется, растянуты.

Джеймс улыбнулся и нежно коснулся набухшей, влажной плоти.

– Нет, но для тебя пока все. Прежде чем я встану, Джесси, признайся, что сказала тебе Дачесс?

– Велела мне считать ее старшей сестрой, спрашивать обо всем и ничего не стесняться. Но я объяснила, что знаю все. О случках, конечно. Только она почему-то считает, что этого недостаточно, но ты обо всем позаботишься. Правда, она не говорила, как это больно. И что ты позволишь себе такие вольности.

– Но теперь уже не так болит, верно?

– Чуть меньше, – подумав, кивнула Джесси.

– Лежи спокойно и дай мне вытереть тебя.

Он начал одеваться и только в этот миг с ужасом понял, что наделал. Лишил жену девственности прямо на обеденном столе! Джеймс на мгновение прикрыл глаза. Ни одного нежного слова... даже не нашел времени, чтобы подготовить ее, успокоить и приласкать. Но она едва не сбросила его... дважды. Значит, была готова?

Джеймс покачал головой, смочил водой салфетку и прижал к тому месту, откуда еще сочилась кровь. Наверное, салфетка слишком жесткая. Ее кожа, во всяком случае, гораздо мягче. Осторожно орудуя салфеткой, он поднял голову и увидел, что Джесси лежит, крепко зажмурившись.

– Бедняжка Джесси, – вздохнул Джеймс. – Прости, что вел себя, как бессердечный негодяй.

– Интересно, – прошептала она, не открывая глаз, – жеребцы тоже извиняются перед кобылами?

– Конечно.

Ресницы Джесси взлетели вверх.

– Неправда! Ты не можешь знать наверняка. О Джеймс, пожалуйста, помоги мне встать.

Она, казалось, лишь теперь поняла, что сидит с обнаженной грудью, и принялась поспешно застегиваться, но тут же сообразила, что ноги тоже голые, и резко одернула юбки.

– Давай я сам сделаю.

Пальцы Джеймса запутались в бесконечных петлях.

– Терпеть не могу это платье, – пробормотал он после того, как сумел справиться всего с двумя пуговками. – Обещай, что переоденешься и швырнешь проклятую тряпку в мусорное ведро!

В тот же день Джесси столкнулась с отцом первой жены Джеймса. Раздевшись догола, она плавала в маленьком пруду неподалеку от дома. На воде покачивались лилии, по берегу росли плакучие ивы и рогоз.

– Кто вы, черт возьми?!

От неожиданности Джесси глотнула воды, поперхнулась, привскочила, но тут же вновь присела, надеясь, что незнакомец не успел ничего увидеть.

– Я Джесси. А вы кто?

– Жена Джеймса?

– Да. А вы, сэр?

– Линдон Фротинджилл, барон Хьюз. Я отец Алисии, тесть Джеймса.

– Вот как, – пролепетала Джесси. Ноги по щиколотку утонули в иле, и ей хотелось поскорее выбраться на сушу.

– Не могли бы вы удалиться, сэр? Мне нужно выйти на берег.

Барон неожиданно застыл.

– Вы американка! Стоит лишь услышать ваш выговор! Словно безграмотное ничтожество! Ни одной благовоспитанной английской леди в голову не придет полезть в пруд, да еще в таком виде! Моя красавица Алисия даже плавать не умела. Да вы просто похожи на потаскуху, с этими рыжими лохмами! Вы беременны, верно? Именно поэтому Джеймсу пришлось жениться – ведь уж он-то настоящий джентльмен!

Интересно, могла она забеременеть всего после одного раза... сегодня в столовой?

Барон принял ее задумчивый взгляд за признание в постыдном грехе и, шагнув к воде, закричал, потрясая кулаками:

– Ты, сучонка проклятая, посмела поймать его, прежде чем я вмешался! Я хотел дать ему время забыть Алисию! Джеймс любил ее больше жизни! После ее смерти я боялся за него и ждал три года, пока он придет в себя! Я как раз собирался познакомить его с Лорой, кузиной моей дорогой Алисии! Именно она должна была стать его женой, а не какая-то чертова шлюха из колоний!

– Сэр, пожалуйста, я замерзла. Не могли бы вы оставить меня в покое?

Но барон Хьюз подбоченясь, без стеснения разглядывал ее полыхающими злобой глазами.

– Почему бы тебе не выйти? Хотелось бы посмотреть, какова без прикрас вторая жена Джеймса!

Джесси видела перед собой рассерженного, полного горечи человека, состарившегося раньше времени. Он наверняка ровесник ее отца, но глубокие морщины, избороздившие лицо барона, делали его похожим на старика. Однако тонкие, растянутые в ухмылке губы говорили, что их обладатель злой и мелочный человек. Каким он был при жизни дочери?

– Скорблю о вашем горе, сэр. Джеймс очень любил свою первую жену. Я не пыталась его поймать, во всяком случае, это совсем не то, что вы думаете. Я не потаскуха, а наездница. Что-то вроде жокея.

На какое-то мгновение злоба во взгляде барона сменилась потрясенным удивлением, но он тут же оправился;

– Ты даже лгать как следует не умеешь!

– Джеймс тоже так считает. Пожалуйста, сэр, позвольте мне выйти. Уходите.

– Ни за что. И поскольку ты беременна, возможно, не заживешься долго на этой земле. Впрочем, распутницы, подобные тебе, всегда цепляются за жизнь, а таких ангелов, как моя Алисия, Господь забирает до срока. Молюсь, чтобы ты издохла в родах!

– И тогда вам придется ждать еще три года, прежде чем вы подсунете ему свою племянницу?

– Зачем? Джеймс забудет тебя и женится, раньше чем твоя могила порастет травой!

– Все это крайне неприятно, сэр. Прошу вас, оставьте меня в покое. Я вежлива с вами лишь потому, что сочувствую вашему горю. Но не я виновница смерти вашей дочери. Джеймс – мой муж, и вы должны привыкнуть к этой мысли. Если вы немедленно не уйдете, я буду вынуждена сделать то, что вам, вероятно, не очень понравится.

– И что же такого ты сделаешь, чертово отродье?

– Ну...

– Думаю, сэр, что моей жене хотелось бы остаться одной.

– Джеймс!

Обернувшись, барон увидел своего бывшего зятя, стоявшего под низко нависшими ветвями ивы.

– Джесси не лгала вам. Она не потаскуха. Она жокей. Пойдемте в дом, сэр, вам не мешает выпить бренди. Джесси, хорошенько вытрись. Не хватало тебе еще простудиться!

Барон в последний раз окинул ее убийственным взглядом, пожал плечами и последовал за Джеймсом.

Завязывая ленты туфельки, Джесси подумала, что не уверена, хочет ли еще раз встретиться с отцом усопшей Алисии.

Следующие несколько часов она провела, обихаживая Селину, одну из арабских кобыл, на которой Джеймс скакал в Йорке. Джесси стояла на коленях, грязная, как последний конюх, смазывая маслом копыта Селины, когда заметила чью-то тень. Подняв глаза, Джесси увидела стоявшего над ней мужа в черных сапогах, темно-коричневых бриджах и белой рубашке с распахнутым воротом. Он выглядел чудесно – красивый, загорелый, самый привлекательный мужчина на свете. Джесси понимала, что неприлично пристально уставилась на него, да еще с открытым ртом, и поскорее отвернулась.

– Тебе еще много осталось?

– Не очень.

Она погладила Селину по ноге.

– Настоящая красотка. Сколько ей?

– Семь. Она от Януса и уже успела произвести на свет двух жеребцов, резвых, как ветер. Ну а теперь уже поздно, и ты крайне нуждаешься в хорошей ванне! Выглядишь, как прежняя Джесси. Больше я этого не допущу, поскольку чувствую себя рядом с тобой испорченным, развратным старикашкой.

Подождав минутку, он присел рядом на корточки и навил на палец выбившийся локон.

– Даже твои «ручейки» мокрые.

– Раньше у меня их вообще не было.

– Верно.

– Ты должен помнить об этом, Джеймс. Прежняя Джесси не носила атласных сорочек.

– Прости, что разорвал ее.

– Миссис Кэтсдор пообещала починить. Она уже поняла, что я не слишком хорошо управляюсь с иглой, но считает это естественным, поскольку я приехала из колоний и всю жизнь провела с лошадьми. Я объяснила ей, что по этой же причине ты тоже вряд ли умеешь шить, но она только сочувственно поцокала языком, погладила меня по руке и сказала, что я нуждаюсь в наставлении опытной женщины и она готова мне помочь.

– Она права, и ты достаточно молода, чтобы учиться.

– Он уехал?

– Барон? Да. Он несчастный человек, Джесси, и мне жаль, что все так вышло. С другой стороны, как тебе взбрело в голову купаться в пруду голой?

Вопрос был глупым, и Джесси не сочла нужным на него отвечать. Кроме того, необходимо было протереть копыто Селины. Поднявшись, она погладила лошадь и расчесала пальцами гриву.

– Теперь ты настоящая красавица, девочка моя, куда красивее меня, и я не могу бегать так быстро, как ты. Вот тебе морковка. Не кусай меня за пальцы, бери осторожно. Молодец.

Джесси отряхнула юбку, и хотя понимала, что выглядит замарашкой, однако «ручейки», влажные от пота, оставались на месте. Кроме того, на ней не было панталон. Она бросила на Джеймса лукавый взгляд.

– И что это означает?

– Я совсем голая под юбкой, – сообщила она, рассмеялась, подобрала платье и помчалась, оглядываясь через плечо, чтобы получше разглядеть Джеймса, который стоял, словно громом пораженный, и тупо смотрел ей вслед.

Глава 21

– Джеймс?

– Хм-м-м?

– Много женщин умирают родами? Джеймс оторвал губы от шеи жены и откинулся в кресле, закрыв глаза.

– Да. Но ты не умрешь, Джесси. Клянусь. Я ведь говорил, что после смерти Алисии прочел все книги по акушерству. И расспрашивал Джорджа Рейвна. Не волнуйся.

– Возможно, я вообще не забеременею, после того как всю жизнь провела в седле.

– Где ты наслушалась этого вздора? Нет, не отвечай. Опять твоя мамаша, верно?

– Да. Она сказала, что я все себе растрясла и перестала быть женщиной.

– Однако сохранила девственность.

– Да, верно! – воскликнула она и при этом казалась довольной, как Фред, который в очередной раз припер к стене Клоринду, чтобы получить очередной удар клювом. – Да, ты прав – настоящее облегчение знать об этом. Может, и все остальное в порядке. По крайней мере я на это надеюсь. Я очень люблю жеребят и Чарльза с Энтони.

Воспоминание о том, как подалась под его натиском хрупкая преграда, заставило Джеймса затрепетать от вожделения. Он снова почувствовал, как врезается в нее. Картина получилась настолько яркой, что он едва не излился.

Джеймс притянул жену к себе и снова принялся покрывать быстрыми поцелуями-укусами ее шею. Джесси сидела у него на коленях в их общей спальне. Общей. Джеймс втолковал ей это сегодня, когда они поднялись наверх после ужина. Он не позволит жене спать одной в смежной комнате. Такое положение ему решительно не нравилось.

Джесси, совершенно ничего не знавшая о том, где и как должны спать супруги, серьезно кивнула.

– Я лучше буду спать с тобой. Никогда раньше ни с кем не спала. Какое интересное приключение! – И, наморщив лоб, добавила: – Знаешь, Джеймс, мне кажется, папа и мама не спали в одной постели.

– Ты снова трещишь, как сорока, Джесси.

– Прости. Ужасно нервничаю, Джеймс. Я в ночной сорочке, и ты знаешь, что под ней я совсем голая. Ты в халате, и мне известно, что под ним ничего нет. Поневоле чувствуешь себя не в своей тарелке.

Джеймс улыбнулся, целуя ее волосы, и, крепко прижав к себе, сказал:

– Ты права – мне тоже не по себе. Никогда не думал, что буду питать к тебе какие-то чувства, кроме желания прийти первым на скачках. И теперь, развязав этот миленький бант, я могу просунуть руку за ворот и коснуться твоей груди. Ты такая мягкая... Джесси, я плохо разглядел тебя сегодня, пока ты лежала на обеденном столе. Давай распахнем сорочку.

Он развязал еще три банта и раздвинул края выреза. Мягкий муслин разошелся до самого пола. Джеймс смотрел, только смотрел, и ничего больше, и после нескольких бесконечных минут положил руку на ее бедро, повернул к себе и начал целовать, но тут же с удивлением и необычайным удовольствием почувствовал, как она распутывает пояс его халата.

– Да, – шепнул он, не отрывая губ от ее теплого рта, – я хочу ощущать прикосновение твоей груди. Боже, Джесси, это невероятно.

– Невероятно, – согласилась Джесси, трепеща от странной, настойчивой пульсации внизу живота.

Нетерпеливое предчувствие охватило ее. Твердые округлости уперлись в его поросшую светлыми завитками грудь. Она чуть шевельнулась, и оба застонали.

Джеймс рассмеялся. Именно он из них двоих обладает некоторым опытом, и ему не следовало таять, словно воск, лишь потому, что ее соски трутся о его волосы.

– Мне нравятся твои ноги, – выдохнул он, наблюдая, как его загорелые пальцы гладят ее упругие бедра.

– Спасибо. Можно мне тоже посмотреть на твои ноги, Джеймс?

– Конечно. Но больше мне этого не вынести, Джесси.

Он подхватил ее на руки, понес к постели и, стащив длинную сорочку, осторожно уложил на спину. Джесси смущенно уставилась на него – щеки пылали почти так же ярко, как волосы. Джеймс сбросил халат, решив позволить ей хорошенько рассмотреть себя, но долго не выдержал – наклонился над женой и быстро возлег на нее, придавив к кровати всем телом.

– Больше не будет боли, Джесси, – одно лишь удовольствие.

Джеймс встал на колени, сжал ее бедра и отыскал губами узкую трепещущую впадину. И почувствовал, как Джесси потрясенно оцепенела. Джеймс приподнял голову, чтобы взглянуть ей в лицо. Джесси ошеломленно тряхнула головой. Немного опомнившись, она медленно провела языком по губам.

– Я ничего не знаю об этом, Джеймс.

– Зато знаю я. Лежи спокойно и наслаждайся.

Джеймс на секунду испугался, что его постигнет неудача, но едва не рассмеялся над собственным нетерпением. Для нее это впервые, и он не слишком старался смягчить ее потрясение, только впился губами в маняще-обольстительную плоть. Но Джеймс ни о чем не успел подумать, просто захотел ее целовать и поддался порыву. Придется немного укротить свои желания и не слишком торопиться.

Джеймс отстранился, лег рядом и поцеловал ее... еще раз... еще, гладя, без слов показывая, что делать, надеясь успокоить, избавить от стыда и, возможно, боли, причиненной его неожиданной атакой.

И Джесси действительно успокоилась. Когда она начала ласкать его грудь и плечи, Джеймс вздрогнул: всего лишь через мгновение он превратился из спокойного, рассудительного человека в сладострастное обезволевшее животное.

Он знал – Джесси готова принять его, и не мог больше ждать. Просто не мог.

Джеймс быстро ворвался в нее тяжелыми толчками и почувствовал, как она все глубже втягивает его в себя, по-прежнему оставаясь тесной, такой невероятно тесной, что Джеймс потерял голову и содрогнулся, изливая в нее горячую лаву своей жизненной силы. Наслаждение было куда более острым, чем сегодня в столовой. Он думал, что подобное бывает раз в жизни, когда мужчина берет девственность женщины, – ослепительное, пьянящее ощущение. Сердце Джеймса билось так оглушительно, что он ничего не слышал, кроме этого настойчивого стука. Руки, почти такие же загрубевшие и мозолистые, как его собственные, по-прежнему скользили у него по спине. Он снова не подарил ей наслаждения. Джеймс не хотел извиняться за свое поведение зеленого мальчишки, по крайней мере сейчас, когда мысли его путались. Нужно немного прийти в себя и поговорить с Джесси; он не настолько уж эгоистичный негодяй, просто иногда мужчина теряет над собой контроль и не властвует над своими поступками.

Но сможет ли он объяснить это Джесси, которую знает добрых шесть лет и ни разу не представил, как она выглядит без одежды. Да, он обещал, что позаботится о ней в следующий раз.

«Нет, – тупо подумал он, изнемогая от усталости, – она просто не поймет, что я имею в виду. Что эта девочка знает о наслаждении? Ничего. Ни капельки».

Джеймс тихо выругался. Отпрянув от нее, он лег на спину и натянул на себя одеяло.

Джесси глядела в потолок, такой же белый, как стены. Какая красивая лепнина! Фрукты, виноградные лозы, все как живое. Она замужем вот уже два дня. Джеймс лежит рядышком, как поваленное дерево, тихо посапывая, иногда вздрагивая во сне. Его длинные прямые ноги высовываются из-под одеяла, и теперь их можно рассмотреть без помех.

Джесси медленно поднялась, чувствуя боль во всех мышцах, медленно побрела к тазику и начала обтираться. Потом шагнула к окну, откинула красивые бледно-золотистые занавески и выглянула наружу. На небе ни звездочки. Луна скрылась за тучами. Сад казался таинственным и немного зловещим. Джесси снова подошла к постели и немного постояла, оглядывая спящего мужа, гадая, где же ей лечь. За те несколько минут, что она простояла у окна, Джеймс развалился поперек кровати, раскинув ноги и руки. Джесси невольно улыбнулась. Ему нравится все, что он с ней делает. Она совершенно уверена в этом. И счастлива за него.

Джесси осторожно провела кончиком пальца по лицу Джеймса. Он был единственным мужчиной, с кем она так близка, кто захотел стать частью ее жизни. Она отдаст ему все на свете.

– Джесси, что ты там делаешь?

Джесси подскочила от неожиданности.

– О Господи, ты проснулся, Джеймс? Я не с тобой, потому что не хватает места.

– Действительно, я занял всю постель. Иди сюда, Джесси. Я хочу тебя поцеловать.

Потом он захочет не только это. Пусть будет так. Она любит его.

В комнате было темно, как на дне ведьминого котла. Джеймс сразу же понял, что Джесси меньше стесняется его в темноте и не так смущена. Прекрасно. На этот раз он не станет торопиться. И Джесси наконец познает наслаждение.

Он начал целовать ее живот, и Джесси задрожала, упираясь ногами в матрас, запутавшись пальцами в волосах мужа. Он на секунду поднял голову.

– Джесси, я хочу целовать и ласкать тебя и не желаю, чтобы ты тряслась от страха.

– Хорошо, – послушно пробормотала она и дернулась, едва его язык погрузился в ямку пупка.

Когда он раскрыл створки раковины и принялся ласкать языком крохотный бугорок, Джесси поняла, что больше не испытывает смущения. Она подняла бедра, почувствовала его горячее дыхание и выгнулась. Он тихо шептал ей нежно-непристойные слова. Джесси возбуждалась лишь от его прерывающегося полушепота. Когда его палец скользнул в тесные глубины, Джесси обезумела, теряя голову от новых, неизведанных ощущений, и словно издалека услышала свой тонкий крик. Она кричала и не могла остановиться, не хотела, чтобы это кончалось. И ослепительные вспышки экстаза продолжались и продолжались. В отличие от Джеймса она не сознавала, что тяжело дышит, вцепившись ему в волосы, вонзая короткие ногти в загорелые плечи.

Он подарил ей безудержное, бесстыдное блаженство и, когда ощутил, что волны страсти начали стихать, замедлил ритм. Какое счастье! Она наконец принадлежит ему, только ему, вся, душой и телом.

Джеймс улыбнулся в темноте:

– Ну что ты думаешь теперь, Джесси, о том, как это бывает между мужчиной и женщиной?

– Умираю, – простонала Джесси. – Ни одной целой косточки не осталось. Я никогда больше не смогу ходить. И даже шевелиться.

– Прекрасно, вот такие речи жены и нравятся мужу, – объявил Джеймс и, приподнявшись, скользнул в нее.

Она была влажной и горячей и туго обхватила его, с каждым движением бедер вбирая все глубже, и он со всхлипом излился в нее.

– Я хороший муж, – пробормотал он, перед тем как снова заснул, положив голову на ее подушку.

– Ну и ну, – сказала Джесси в пустоту. – Такого я не ожидала.

Она поцеловала ухо, потом подбородок Джеймса, осторожно выкарабкалась из-под сонного мужа и, устроившись поудобнее, тоже закрыла глаза.

Джеймс был уверен, что даже артиллерийская канонада не сможет разбудить его, но, как оказалось, ошибался. Отчаянный вопль Джесси мог бы поднять мертвого. Джеймс вскочил с заколотившимся сердцем и услышал новый вопль, на этот раз боли и страха. Джеймс встряхнул головой и наклонился над ней. Она спала. Он попытался разбудить ее, но замер, когда Джесси открыла глаза и окрикнула:

– Нет! Убирайтесь прочь! Нет, мистер Том, не дотрагивайтесь до меня так!

Она снова закричала, заплакала и вскочила.

– Джесси, проснись, у тебя кошмар.

Он тронул ее за плечо, но она не просыпалась, только стонала и пыталась увернуться от него.

– Проснись же, это всего-навсего страшный сон.

– Джеймс?

– Успокойся. Все кончено.

– Кончено, – медленно повторила она, упав на подушку.

Джеймс усомнился в том, что она его слышит. Просто он сумел разорвать пелену дурного сна. Он расплел ее косу и пропустил сквозь пальцы волнистые пряди. Джесси не шевельнулась. Джеймс осторожно расправил густые кудрявые волосы на подушке.

Да, чудесные волосы, особенно для девушки, которую он никогда не представлял своей женой. Той Джесси, которую он отчаянно хотел. Опять. Однако Джеймс понимал, что придется подождать. Но не пройдет и нескольких часов, как он снова заставит ее стонать от наслаждения.

Чувствуя, как его вновь раскачивают волны дремоты, Джеймс сонно гадал: кто такой этот мистер Том и почему жена так его боится?

– Джесси, проснись.

Джесси что-то пробормотала и съежилась, пытаясь отделаться от настойчивого голоса и лежащей на плече руки.

– Ну же, вставай. Уже очень поздно, так долго ты никогда не спала. Открой глаза.

Джесси натянула одеяло на голову. Джеймс стащил его обратно. Она почувствовала, как просел матрас, когда муж сел рядом.

– Джесси, – повторил он, осыпая ее поцелуями, приглаживая взлохмаченные локоны.

Джесси подняла ресницы и взглянула на него. В эту минуту он казался ей самым красивым и дорогим на свете – таким дорогим, что сердце сжималось от любви и боли. Вспомнив о наслаждении, подаренном ей ночью, она покраснела. Было совсем светло, и внезапный стыд не давал ей взглянуть ему в глаза после того, что произошло между ними.

Джеймс улыбался с чисто мужским самодовольством. Он чувствовал себя прекрасно – отдохнувшим, полным восхитительного блаженства. Нагнувшись, он провел кончиками пальцев по ее бровям.

– Я собираюсь снова проделать это с тобой, сегодня же. Что ты об этом думаешь? Молчишь? Нечего сказать? Вот и чудесно, Джесси. Поверь, мне доставляет огромное удовольствие смущать тебя, то, чего я так и не смог добиться, пока не провел языком по твоему животу и не спустился ниже, а потом...

– Джеймс!

Муж заглушил ее негодующий вскрик поцелуем.

– Доброе утро, – прошептал он, прикасаясь губами к кончику ее носа, подбородку и мочке уха. – Почему ты до сих пор в постели? Это я тебя измотал, правда? Ты должна была встать с петухами, Джесси, и лучиться бодростью, а не нежиться на шелковых простынях едва ли не до вечера.

Джесси улыбнулась мужу. Новая Джесси, обретшая уверенность в себе.

– Подожду, пока ты обучишь меня всему, что может быть между мужем и женой, а потом тоже смогу над тобой всячески издеваться.

– Тебе еще многому, предстоит учиться, Джесси. Ты даже представить себе не можешь, сколько времени уйдет на то, чтобы ты усвоила каждый нюанс, каждое легчайшее движение, приносящее новый оттенок наслаждения.

Глаза Джесси едва на выскочили из орбит.

– О...– только и сумела протянуть она..

– Я тебя обманул. Полдня еще не прошло. Просто я хотел позавтракать с тобой, и обсудить, что мы сегодня будем делать. Сейчас только семь, но я уже умылся, и оделся. Харлоу принесет горячей, воды, для ванны. Хочешь, миссис Кэтсдор тебе поможет.

Но Джесси не желала, чтобы кто-то, кроме Джеймса, помогал ей, однако, не могла заставить себя попросить его потереть ей спину. Джеймс направился к двери, но у самого порога обернулся.

– Кстати, Джесси, кто такой; мистер Том?

Джесси уставилась на него и повторила так тихо, что он едва расслышал:

– Мистер Том?

– Да, кто это?

Джеймсу неожиданно показалось, что жена унеслась мыслями куда-то далеко. Лицо приняло отсутствующее выражение, взгляд стал рассеянным. По всему видно, она думает о чем-то своем, и не слишком приятном.

– Не знаю, – медленно выговорила, она, наконец. – Помню, что несколько лет назад часто видела его во сне, но последнее время такого не было. Это очень странно, Джеймс. Я совсем забыла про мистера Тома. Почему он приснился мне именно вчера?

Джеймс не нашелся с ответом. Он знал Джесси шесть лет и никогда не слышал ни от нее, ни от родных упоминания о мистере Томе.

День тянулся бесконечно, минуты никак не хотели складываться в часы. Джеймс считал каждое мгновение, не в силах дождаться полудня, когда можно будет снова закрыться с женой в спальне.

Солнце пекло невыносимо. Джесси вытерла пот со лба. Она беспрестанно поглядывала на мужа, нисколько не сомневаясь в его истинных намерениях. Но только ей было известно, что под платьем она совершенно голая.

Джесси принялась чистить лошадь скребницей с таким усердием, что та невольно сделала несколько шагов в сторону, словно стремясь отойти подальше.

Услышав смех Джеймса, Джесси погрозила ему кулаком. Они обихаживали лошадей все утро, дружно, не ссорясь, честно деля обязанности. Здесь они были в своей стихии и прекрасно знали, как себя вести и что делать. И друг с другом им легко. В конце концов они были единомышленниками задолго до того, как стали любовниками.

Джесси начала что-то напевать. Ей и в голову не приходило считать, что Джеймс любит ее лишь потому, что в постели им хорошо. Самое главное, что они друзья. И отныне на этом нужно строить их отношения. Джеймс говорил, что собирается выставить Бертрама на скачки и сам участвовать в двух заездах.

Перед обедом Джесси отправилась прокатиться на Селине и была поражена невероятно выносливостью и резвостью лошади. Вероятно, в Селине есть примесь и другой крови, кроме арабской. Ни у одного араба нет такого запаса жизненных сил.

Вернувшись на конюшню, Джесси обнаружила, что Джеймс в субботу не сможет поехать в Йорк. Он сидел на земле, сыпал ругательствами, держась за щиколотку, и потрясал кулаком перед носом Клотильды, гнедой кобылы.

Пришлось послать Харлоу за Джорджем Рейвном, и тот прибыл в Кендлторп два часа спустя.

– Сильный ушиб. Вряд ли это перелом, но я не хотела рисковать. В конце концов вы здесь лучший врач.

Джордж одарил ее поистине ангельской улыбкой. Ибо, будучи ниже ростом и очень худым, он оставался самым красивым мужчиной, какого Джесси когда-либо видела в жизни. Неудивительно, что Маркус вечно к нему ревнует!

– Лошадь его лягнула?

– Да, Клотильда. По-моему, она смеялась над Джеймсом, когда тот сидел на земле и проклинал ее. У нее в глазах было этакое нечестиво-коварное выражение.

– Сейчас скажу, что с ним.

Джеймс отказался идти в спальню. Он полулежал в гостиной, на чудесном диванчике с синей парчовой обивкой. Джесси подложила под больную ногу несколько подушек. Он был разъярен, зол, несчастен и в ужасном настроении. Полдень наступил и прошел, а нога болела невыносимо. Джесси была полностью одета, и никаких надежд затащить ее в постель. Черт!

– Мне следовало бы знать, что Джесси потеряет от страха голову и пошлет за вами. Почему ты не сказала мне, что повела себя как дурочка, Джесси? Молчишь? Знала, что я надеру тебе уши, негодяйка!

– Судя по его воплям, он почти здоров. Ну же, Джеймс, хватит, оставьте в покое бедняжку Джесси. Вы женаты всего три дня, и она правильно поступила. Посмотрим, сильно ли Клотильда вас лягнула.

– Чертова тварь! Мне нужно было дать ей слабительное. Зигмунд ее держал, я делал свое черное дело, и тут она вырвалась и бросилась на меня.

– Клотильда здорово разозлилась?

– Еще бы! Молниеносно выбросила копыто вперед и угодила прямо мне в ногу. Зигмунд только сейчас велел мне передать, что с ней все в порядке. Похоже, освободившись от избытка желчи, она избавилась и от другой проблемы. Проклятая кобыла! Ой! Поосторожнее, вы, палач несчастный!

– Прошу прощения. Джесси права. Щиколотка не сломана, слава Богу, но следующие два дня вам придется провести в полном безделье, Джеймс. Старайтесь не наступать на ногу. Сидите или лежите, так чтобы нога была приподнята. Джесси, вот мазь. Растирайте ушибленное место. Боль и опухоль она не снимет, но Джеймс почувствует себя немного лучше.

– Я участвую в субботних скачках.

– Только не в ближайших. И не смейте ныть и жаловаться. Смиритесь со своей участью. Джесси, вы будете Держать его прикованным к креслу?

– Обязательно, хотя боюсь, от его проклятий крыша обрушится нам на головы.

Джордж Рейвн поднял светлые брови. Однажды, в приступе нестерпимой боли, Маркус наградил его крайне грубым прозвищем, и Дачесс, услышав новое слово, помчалась на кухню справиться о его значении. Что тут началось!

– Жаль, что вы не видели выражение лица Баджера, – улыбаясь, делилась она с доктором. – Я думала, он швырнет в меня кастрюлей с черепаховым супом!

– Вы не стесняетесь в выражениях перед молодой женой?! – охнул Рейвн.

– Слышали бы вы, что она молола, и всего в четырнадцать лет! – фыркнул Джеймс.

– Он прав, – кивнула Джесси. – Как-то раз я долго слушала Джеймса, восхищаясь его словесными упражнениями, и выучила каждое грязное ругательство, брошенное каждым балтиморским конюхом. Правда, и мой отец может похвалиться обширными знаниями в этой области.

– А как насчет твоей матушки?

– Не ехидничай, Джеймс, тебе и без того плохо. А, миссис Кэтсдор, вы как нельзя вовремя.

Джордж налил три капли настойки опия в стакан с лимонадом и вручил Джеймсу.

– Выпейте и успокойтесь. Заснуть вы не заснете, но боль немного пройдет.

Джеймс выпил содержимое, вытер рот рукой и объявил:

– Я жду. Ничего не проходит.

Джесси решила не обращать внимания на мужа.

– Моя мать, – сообщила она доктору, – научила меня многому другому.

– Хорошо бы узнать чему.

Доктор перевел взгляд с мужа на жену. Препираются, как дети малые. Конечно, Джеймс нездоров, но уместнее всего было ожидать, что Джесси станет ломать руки, причитать над мужем и, как все влюбленные, суетиться и осыпать его ласками. Эти же двое вели себя как старые знакомые, и притом не слишком влюбленные друг в друга. Интересно, в чем тут дело? Ни граф, ни Дачесс словом не обмолвились об этой парочке ни самому доктору, ни его жене Ровене.

Джордж, улыбаясь, выпрямился. Будь он на месте Джеймса, Ровена сделала бы все, чтобы его утешить.

– Убирайтесь, Джордж.

– Прекрасно, Джеймс. Джесси, постарайтесь, чтобы он поменьше двигался. Если нужно, привяжите его к постели... конечно, в прямом смысле слова. Никаких вальсов. И верховой езды. Увидимся в субботу: Не на ипподроме, а здесь.

– Приезжайте к обед, доктор Рейвн. Возможно, Ровена тоже захочет навестить нас?

Несколько минут спустя Джесси вернулась в гостиную, Джеймс оглядел ее с головы до ног и нахмурился:

– Джесси, я раз и навсегда запрещаю тебе одеваться в мужскую одежду и скакать в субботу на Бертраме!

Джесси виновато ухмыльнулась, словно воришка, залезший в карман Святого Петра.

– А я уверена, что сумела бы выиграть для нас несколько гиней, Джеймс. Кендлторп в прекрасном состоянии, но нам нужны деньги для Марафона. Он внутри выглядит хуже старого амбара. Сколько я могла бы выиграть в Йорке?

– Не слишком много, так что забудь об этом.

– Возможно, как раз столько, чтоб купить новые обои для гостиной.

– Джесси...

– Ты так романтично выглядишь, Джеймс, – совсем как медленно чахнущий поэт... скажем, Шелли, хотя он, кажется, темноволос, не так ли... Эта нога на подушках, локон, упавший на лоб, трагический взгляд.

– Обещай мне. Не хочу, чтобы Зигмунд бился в истерике лишь потому, что ты и твои бриджи исчезли вместе с Бертрамом.

– Клянусь, что возьму с собой Зигмунда. Без него я не смогу узнать дорогу.

– Хочешь, чтобы я велел тебя связать? Клянусь, Джесси, я так и сделаю, если ты немедленно не дашь мне священную клятву. Говори, Джесси! Повторяй за мной: клянусь, что не сбегу в Йорк в субботу.

Джесси одарила его бесстыдной улыбкой, беззастенчивой улыбкой старой Джесси. Он хотел войти в нее так сильно, что тупо ноющая щиколотка была ничем по сравнению с невыносимой болью в чреслах. До сих пор Джеймсу и в голову не приходило, что под новыми одеждами может скрываться прежняя Джесси.

Глава 22

Джесси знала, что, несмотря на больную ногу, Джеймс хочет ее, и сам сказал об этом перед обедом, коварно улыбаясь. Существовал единственный способ заняться с ним любовью, не потревожив ушибленную щиколотку, способ, настолько скандальный, что она краснела при одной мысли об этом.

Взглянув на Джеймса, она решила, что у него не хватит мужества попросить ее о таком. Жаль, конечно, но самое главное, чтобы муж скорее поправился.

Джеймс прекрасно разбирался в характере Джесси и потому лишь глубоко вздохнул, стиснул ее руку и снова вздохнул. Джесси лукаво усмехнулась.

– Нога скоро заживет, – сообщил он.

– Надеюсь.

– Вот и прекрасно.

Но Джеймс хотел закрепить все, чего успел достичь, если пройдет достаточно времени, возможно, он снова увидит это смущенное выражение у нее в глазах. Он не хотел, чтобы она уходила в себя, отдалялась от него.

Зигмунд и Харлоу помогли ему подняться наверх. Харлоу потребовал, чтобы ему позволили исполнять обязанности камердинера, и неплохо справился, раздев Джеймса и уложив в постель.

Джесси не выказала намерений помочь, и Джеймс не собирался ее просить. Он даже не знал, приходило ли подобное ей в голову. Одно дело – отдаваться ласкам мужа и совсем другое – раздевать мужчину, у которого щиколотка распухла до размеров дыни-дарлингтон.

Нога пульсировала, живот неприятно вздулся после неудачной попытки миссис Кэтсдор сотворить суп из зеленого горошка по рецепту Баджера, и беседа между ним и Джесси почему-то не клеилась – от постоянных расспросов жены о здоровье Джеймс отделывался междометиями. Конечно, Джесси старалась, как могла. Просто пациент из него никудышный.

Очутившись наконец в постели, укрытый одеялом до подбородка, Джеймс дождался ухода Харлоу и окликнул:

– Входи, Джесси. Я укутан одеялами и простынями, и все, возмущающее взор, прикрыто, включая и мою отвратительную ногу.

Джесси вошла через смежную дверь, и Джеймс понял – она только и дожидалась его зова. На ней сегодня был очень простой халат, по-видимому, принадлежавший прежней Джесси. Боится, что он набросится на жену, если та наденет новый халат? Возможно.

Он снова оглядел Джесси, пытаясь обнаружить у нее в глазах искорки заинтересованности.

– Собираешься спать здесь, со мной?

– Боюсь повернуться во сне и придавить твою ногу.

– Глупости. Хочу, чтобы ты легла рядом.

Джесси качнула головой, и Джеймс поспешно заметил:

– Ты можешь понадобиться мне ночью.

Жена медленно кивнула, Джеймс закрыл глаза, пока она подкладывала ему под ногу еще одну подушку. Легонько коснувшись его большого пальца, она спросила:

– Так лучше?

– Лучше, чем что?

– Джордж предупредил, что ты будешь невыносим, – вздохнула Джесси. – Когда папу несколько лет назад лягнула лошадь, только я из всех домашних могла его терпеть. Мать сказала, что ей все равно, пусть хоть захлебнется собственной желчью.

– Но я не собираюсь этого делать. Почему ты напялила этот уродливый халат?

– Не хотела понапрасну искушать тебя, Джеймс. Если я наряжусь в один из подарков Мэгги... боюсь, ты сломаешь ногу, пытаясь сорвать его с меня.

Джеймс судорожно сглотнул.

– Рассказать тебе сказку?

– Не нужно. Я очень устала. И хочу спать. О, чуть не забыла. Доктор Рейвн велел дать тебе еще стакан лимонада с опием.

Джеймс обрадовался. Он не хотел лежать без сна, томясь от боли, и слушать ровное дыхание спящей рядом с ним Джесси. Нет, лучше впасть в забытье.

Джеймс крепко проспал ночь. Джесси часто просыпалась, прислушиваясь к нему. Он не издал ни единого стона.

На следующий день опухоль почти спала.

– Кажется, – сообщил Джеймс за завтраком, с аппетитом заедая яичницу тостами, – я смогу скакать завтра на Бертраме.

– И не мечтай. Я этого не позволю, Джеймс.

– Но мне даже не придется уезжать раньше сегодняшнего вечера. Несколько лет назад Френсис, графиня Ротермир, работала с архитектором в Йорке и изобрела повозку. Благодаря этому скаковые лошади не утомляются во время долгого пути на ипподром.

– Гениально! – охнула Джесси, роняя вилку и выпрямляясь. – И на что она похожа?

– Небольшой фургон, который тянет по очереди пара лошадей. Главное, хорошенько привязать поводья коня к перекладине, чтобы он стоял смирно, и можно ехать. Верхняя часть фургона откинута, так что воздуха хватает.

– Господи, как мне хочется увидеть такой фургон! И все это идея женщины, Френсис Хоксбери?

– Да. И вопреки всеобщему убеждению ее муж вовсе не рассердился на то, что не ему пришла в голову эта мысль. Он с гордостью рассказывает об этом окружающим.

– Жаль, что я не настолько умна, чтобы придумать нечто подобное.

– Ты достаточно умна и без этого. Я подумываю заказать парочку таких фургонов, чтобы отвозить скаковых лошадей на ипподромы, скажем, Северной Каролины или Вашингтона.

– О Джеймс, это было бы чудесно! Я вспоминаю скачки на местных пони на Аутер-Бэнкс, недалеко от Окракока. Странно, но мы не наведывались туда с самого моего детства. Папа, должно быть, устал слушать жалобы матери на комаров, которые ей житья не давали. Они и Гленду кусали, а нас с Нелдой – нет. Правда, интересно?

– Комары любят сочную плоть.

– Наверное, Дачесс за такие слова швырнула бы в Маркуса тарелкой с зеленым горошком.

Джеймсу ужасно понравились кокетливые «ручейки», спускавшиеся почти до воротничка светло-желтого платья. Сегодня утром Джесси расцвела, как весенняя роза.

– Надеюсь, под этим платьем у тебя есть хотя бы сорочка, поскольку нынче я ни на что не способен?

Вилка Джесси лязгнула о тарелку. Упорно глядя на яичницу, она призналась:

– Нет. Я об этом не подумала.

У Джеймса перехватило дыхание. Боль в щиколотке не шла ни в какое сравнение с сотрясавшим тело вожделением.

– Ты терзаешь бедного, несчастного инвалида.

Джесси склонила голову набок и улыбнулась мужу кокетливой, дразнящей улыбкой, которую не задумываясь переняла бы Гленда, доведись ей стать свидетельницей столь ошеломляющего зрелища.

– Я думала, чем бы тебя развлечь. И решила взять тебя на прогулку в ландо. Мы пообедаем с Маркусом и Дачесс. Что ты на это скажешь?

Джеймс представил, какую тряску предстоит вынести его больной ноге за четыре часа путешествия в Чейз-парк и обратно, и кивнул.

– Замечательно, – объявила Джесси, отложила салфетку и поднялась.

Час спустя Джеймс прекрасно устроился в ландо. Нога, покоившаяся на подушках, была тщательно привязана к боковой стенке экипажа. Никакой тряски.

– Я вспомнила повозку Френсис. Джеймс лишь покачал головой, а Джесси, подобрав поводья Фантома, великолепного серого бербера, послала его вперед легким галопом.

Но они так и не добрались до Чейз-парка, поскольку, не проехав и двадцати минут, встретили двух всадников. Как оказалось, Маркусу и Дачесс пришла в голову та же счастливая мысль.

Среди смеха, приветственных возгласов, расспросов о здоровье Джеймса и замечаний насчет остроумного изобретения Джесси, сумевшей найти способ доставить мужа в Чейз-парк, Фантом неожиданно встал на дыбы, затряс огромной головой и попытался вырвать поводья из рук Джесси.

Джеймс перехватил поводья, умудрился встать и, проделав несколько крайне странных манипуляций, направил Фантома влево и тут же резко повернул вправо. Он повторил этот трюк трижды, прежде чем Фантом, оглушительно вздохнув, не встал с покорным видом посреди дороги.

– В чем дело?! Как ты посмел, Джеймс, вырвать у меня поводья? Почему? Что случилось?

Маркус протянул руку и погладил Фантома по холке.

– Хороший парень, – пробормотал он и обратился к Джесси: – Джеймс – настоящий грабитель. Фантом обошелся ему дешевле, чем Дачесс пара перчаток.

– Да, – подхватила Дачесс. – Почти украл из-под носа у сквайра, собиравшегося застрелить его за то, что бедняга едва не растоптал его племянника, отвратительного мальчишку, которому урок, возможно, пошел на пользу.

Джеймс рассмеялся:

– У старины Фантома вечно в глазах двоится. Увидев Маркуса и Дачесс, он посчитал, что перед ним четыре всадника, и решил, что он тут лишний. Я поворачивал его в разные стороны, чтобы он не видел лошадей.

– Это сработало, – одобрительно заметил Маркус. – Ну а теперь, поскольку мы с Дачесс уже проделали этот неблизкий путь, поедем в Кендлторп и развлечемся.

– Как вы узнали про ушиб Джеймса? – спросила Джесси, внимательно наблюдая за мужем, поворачивавшим Фантома.

Маркус и Дачесс предпочли ехать по обеим сторонам ландо.

– Вчера в Чейз-парк приезжал Джордж Рейвн. Энтони решил, что Эсме может стать превосходным компаньоном Чарльзу, и подложил ее в кроватку брату, пока тот спал. Эсме, съевшая целую форель, прижалась к малышу и тоже заснула. Чарльз проснулся и завопил от страха, да так громко, что его няня Молли вскочила, ринулась к нему, споткнулась и упала, ударившись головой и потеряв сознание. Она уже пришла в себя и вполне здорова, если не считать ужасной головной боли. Маркусу пришлось наказать Энтони.

– Каким же образом, Маркус? – осведомился Джеймс.

Граф, покосившись на жену, признался:

– Отшлепал его и заставил извиниться перед Молли, а затем отослал в спальню и сказал Спирсу, что не позволяю ему есть или играть последующие четырнадцать часов, никак не меньше.

– А потом мы уехали, чтобы Спирс спокойно смог изменить наказание по своему усмотрению, – сообщила Дачесс. – Ты это очень остроумно придумал, дорогой. Подозреваю, даже на Спирса произвела впечатление твоя стойкость.

– Хорошо, что меня нет дома: по крайней мере не знаю, как там Энтони, – вздохнул граф. – Кстати, Джеймс, что с тобой произошло?

– Джеймс давал Клотильде слабительное, и это ей не понравилось.

– И никому не понравится, – подтвердил Маркус. – Ни человеку, ни животному. Поделом тебе, Джеймс.

Дачесс осторожно сняла кокетливый черный цилиндр с ярко-красной лентой и довольно сильно ударила им мужа по руке.

– Думаешь, женщина исключение?

– Я говорил о человечестве вообще.

– Ха!

После того как оживленная перепалка наконец стихла, Джеймс почувствовал, что нога совершенно не болит.

Дачесс и Маркус не вернулись вечером домой. После ужина миссис Кэтсдор едва не лишилась дара речи от восторгов гостей по поводу вареной телячьей ножки и волованов со сливами. Остаток вечера гости и хозяева распевали куплеты Дачесс и играли в вист.

Ночью, когда Джеймс лежал в постели и наблюдал за Джесси, прошло немало времени, прежде чем он набрался мужества спросить:

– Джесси, ты не прочь испытать что-то новое?

– Что именно?

– Вдруг тебе захочется поцеловать меня?

– Не знаю, Джеймс, – прошептала она, с огромным интересом воззрившись на него. – По-моему, это не так уж мудро. Когда ты меня целуешь, сразу теряешь контроль над собой.

– Знаю, – с отчаянием умолял Джеймс, – но я надеялся, а вдруг ты рискнешь последовать моим наставлениям, и мы сможем не только целоваться. Собственно, ты могла бы сесть на меня, и...

– Сесть на тебя? Но зачем, Джеймс? С какой целью?

– Не просто сесть. Нет... ты... ты сожмешь меня в ладонях и...

Она смотрела на него с таким видом, словно Джеймс собирался привязать ее к дыбе и начать растягивать. Джеймс, мгновенно потеряв присутствие духа, осекся.

Джесси пожалела, что не дала ему договорить. Он хотел, чтобы она была сверху? Но она никогда не видела кобылу в таком положении. Мысль была явно интригующей, но опухоль на ноге Джеймса еще не спала. Проклятие несчастной судьбе, придется подождать.

Джесси, насвистывая, потушила свечи и легла рядом. Плохо, что кровать такая узкая. Она чувствовала исходящий от мужа жар, ощущала каждое его движение. Когда его пальцы коснулись ее бедра, Джесси взвизгнула.

– Возьми меня за руку, Джесси, – попросил он, и она послушалась.

Джеймс долго ворочался с боку на бок. Он почему-то считал, что Джесси с готовностью согласится испробовать новые способы; Богу известно, она куда смелее и увереннее, чем следует быть женщине! Почему же ей: не захотелось сесть на него? Джесси не глупа и, конечно, без слов поняла, что от нее требовалось. Ему совсем не нравилась эта неизвестно откуда взявшаяся застенчивость.

В щиколотку словно впивались сотни иголок. Но опий постепенно оказывал свое действие, погружая Джеймса в бездну сна.

К полудню следующего дня прибыл Баджер с фургоном, напруженным съестными припасами; этого количества хватило бы за глаза, чтобы накормить всю деревню Татли, к югу от Кендлторпа.

Миссис Кэтсдор и не подумала обижаться. Она просияла так, будто сам Господь спустился с небес, чтобы посетить ее. Прижав руки к необъятной груди, она с восторгом встречала появление каждого нового блюда:

– О мистер Баджер, какое чудесное рагу из утки! Только взгляните на этот луковый соус, приготовленный специально к нему! А как пахнет свежий базилик! И пудинг из черной смородины, который так любит мастер Джеймс! Вы поистине гений великий...

– Прошу вас, миссис Кэтсдор – перебил ее граф. – Баджер уже правит на кухне в Чейз-парке. Если дать ему волю, он завладеет всем домом.

Но Баджер возразил, что ничуть в этом не заинтересован хотя мог бы дать несколько полезных советов мистеру Криттейкеру, секретарю его светлости. Слова же миссис Кэтсдор он воспринял как должное и, завидев ковыляющего в холл Джеймса, объявил:

– Мастер Джеймс, я приготовил вам нечто особенное – мазь, от которой опухоль через час исчезнет. Доктор Рейвн превосходно справляется с переломами и болями в животе, а также избавляет леди от различных недомоганий, но не знает способов снять опухоль. Садитесь, мастер Джеймс. Милорд, не будете ли вы так добры снять с него ботинок, чтобы я смог наложить мазь...

Граф иронически поднял брови, но тем не менее согласился:

– На что только я не иду ради тебя, Джеймс! Надеюсь, ты по крайней мере благодарен.

Густая желтая мазь пахла на удивление приятно – сахаром, яйцами и сливками. Джеймс уселся поудобнее, закрыл глаза и попросил:

– Послушайте, Баджер, не могу ли я после того, как это снадобье пролежит у меня на щиколотке целый час, попробовать ложечку?

Глава 23

На следующее утро Джеймс почти не хромал и даже помог Баджеру сложить блюда и супницы обратно в фургон, а графине – сесть в седло. Он галантно поцеловал ей руку и широко улыбнулся, предвкушая, как будет ворчать Маркус, что тот и сделал, пообещав при этом извалять кузена в грязи, как только тот поправится.

Джеймс и Джесси махали вслед, пока гости не исчезли из вида. Джеймс радостно потер руки. Он был полон энергии и готов был наверстать потерянное за последние два дня. И страшно удивился за завтраком, что смотрит на Джесси, как голодный волк.

Джесси, однако, весело болтала, очевидно, не сознавая, что его вожделение ежеминутно возрастает. Он больше не мог ждать. Все тело тупо ныло. Ему нужно только одно – поскорее затащить жену в постель.

– ...Как, по-твоему, не купить ли и нам пару павлинов? Мне бы хотелось такого, как Фред, который постоянно прижимает «даму сердца» к дереву или стене.

– Джесси, заводи хоть дюжину павлинов, если пожелаешь. А сейчас доедай завтрак и поухаживай за мной.

– И что от меня требуется? – с деланной невинностью осведомилась Джесси, хотя выглядела при этом невероятно соблазнительно – локоны кокетливо подпрыгивают, когда она склоняет голову набок, глаза коварно поблескивают, щеки разрумянились, рот полуоткрыт.

– Увидишь. Ты сыта?

Джесси, отбросив салфетку, улыбнулась мужу:

– Сыта.

– Тогда пойдем.

И, конечно, он повел ее в спальню. Сначала не спеша, но вскоре Джесси, расшалившись, обогнала мужа, хотя тот изо всех сил волочил больную ногу. Пока он добрался до двери, Джесси уже стояла посреди просторной комнаты, пристально наблюдая, как Джеймс переступает порог и поворачивает ключ в замочной скважине.

– Вот и все, – мрачно объявил он, шагнув к жене.

Она протянула руки перед собой, словно пытаясь отстранить его.

– Создатель, да ведь сейчас раннее утро, Джеймс! Даже дождь не идет, и небо ничуть не потемнело, солнце такое яркое! Надеюсь, тебя не посетили плотские мысли? Твоя бедная нога, должно быть, ужасно тебя мучит!

– Да, ведьма ты этакая, – прошептал он, сжимая ее лицо ладонями. – И что из этого?

У нее на губах заиграла улыбка женщины, которая точно знает, что делает, и понимает, что делает это хорошо. Джеймс поцеловал ее, быстро, почти грубо, и отпустил.

– Джесси, ты кокетка. Ужасная. Гленда ни в какое сравнение с тобой не идет. Ты безнравственная, испорченная девчонка, которая любит дразнить мужа и доводить его до крайности. И ты прекрасно знаешь: все, о чем я думал с тех пор, как Клотильда лягнула меня, – как бы поскорее сорвать с тебя платье, увидеть, что под ним совершенно ничего нет, и целовать тебя, пока ты не завопишь и не начнешь колотить пятками по матрасу. А, вот теперь и тебя разобрало, верно? Ты еще далеко не так порочна, как считаешь. Уже два дня я не дарил тебе наслаждения, но решил, что сегодня утром заставлю тебя стонать и извиваться до потери рассудка. Больше никаких уловок. Раздевайся.

Сердце Джесси с такой силой заколотилось, что стало почти невозможно дышать. Джеймс не сводил с нее глаз, и она чувствовала, как в крови бурлит странное нетерпеливое ожидание, а по телу разливается тепло, оседающее внизу живота. Она даже не представляла, что женщина может испытывать небывалое блаженство, а мужчина дарить его. Джесси всегда считала, что мужчины испорчены до мозга костей, поскольку им недостает благородства. Но сейчас она ощущала себя большей грешницей, чем мужчина, имеющий одновременно трех любовниц.

Он хотел ее, и будь проклято все остальное. Еще утро, но ему уже не терпится увидеть ее обнаженной.

Джесси стыдливо сжалась, стараясь отойти подальше. Пусть считает, что она смущена и слишком стесняется. Джесси сняла платье трясущимися руками, но эта дрожь не имела ничего общего с застенчивостью. Она молча стояла перед мужем, пока тот рывком не притянул ее к себе, не начал целовать и ласкать, и наконец подвел к постели. У него словно выросла сотня рук, лихорадочно гладивших ее тело, груди, сжимавших талию. Влажный язык пощекотал ямку пупка. Длинные пальцы осторожно раскрыли сомкнутые лепестки, и Джеймс долго смотрел на то, что скрывалось под ними... просто смотрел, и это наполнило Джесси таким непередаваемым возбуждением, что сердце, казалось, вот-вот остановится. Она изогнулась, бессознательно поводя бедрами, Джеймс рассмеялся, быстро поцеловал ее в губы, и припал ртом к крохотному бугорку, скрытому складками нежной плоти. Джесси вскрикнула.

И это было только начало. Его пальцы проникли в нее, раздвигая, протискиваясь все глубже, глубже, и Джесси, уже не владея собой, закричала и принялась лихорадочно извиваться. Боже, что он с ней делает?! Какой вихрь ослепительных ощущений! Прежняя Джесси, Джесси новая, какая разница? Она стала настоящей женщиной!

Наконец, когда она уже задыхалась так, словно пробежалась до Чейз-парка и обратно, Джеймс склонился над ней и поцеловал, лаская языком ее язык. Она ощутила собственный вкус, и, к ее невероятному изумлению, странные чувства вновь овладели ею.

Джесси бессознательно приподняла бедра. Именно этого и добивался Джеймс. Он слегка отстранился и резко ворвался в нее. Джесси скрестила ноги у мужа за спиной, вбирая его в себя, страстно желая, чтобы он слился с ней и вошел до конца.

Джеймс продолжал двигаться, но на сей раз не спеша, и это сводило ее с ума. Джесси выкрикнула его имя, стиснула его изо всех сил и услышала, как он снова засмеялся и застонал.

В конце концов Джеймс не вытерпел этой сладостной пытки и, содрогаясь в экстазе, обессилено опустился. Прошло немало времени, прежде чем он взглянул в ее затуманенные истомой глаза.

– Проклятие, Джесси, ты сводишь меня в могилу. С тобой я не доживу до своего тридцатилетия!

– Ну и обещаньице! – качнула Джесси головой и вертелась до тех пор, пока он не улегся на спину, а сама она, удовлетворенно вздохнув, прижалась к мужу, положила голову ему на плечо, а ладонь – на живот. – Знаешь, – призналась она, обдавая грудь Джеймса теплым дыханием, – это так прекрасно! С тобой я чувствую себя звездой, пылающей в небе. Ты сделал меня женщиной, Джеймс. Теперь все мои мечты осуществились, и я безгранично счастлива.

Джеймс снова опрокинул ее на спину и начал по привычке наматывать на палец медный локон.

– Звезда, пылающая в небе?

– О да. Ты великолепный любовник, Джеймс, И лучший мужчина из всех, кого я знала. Правда... я ни с одним мужчиной не была так близка. Мне ужасно повезло.

Джесси удовлетворенно улыбнулась и захихикала. Джеймс пригладил ее растрепавшиеся рыжие волосы, коснулся груди кончиками пальцев. Такая нежная белая кожа...

Джеймс жадно глядел на нее: тонкая талия, плоский живот, длинные стройные ноги, манящие рыжие завитки между бедер. Подумав о прежней Джесси, он улыбнулся и, стиснув ладонями ее горло, слегка надавил:

– Ты жуткая кокетка, Джесси Уиндем. Я действительно заставил тебя вопить, и выбивать дробь пятками, и выделывать со мной всякие весьма приятные вещи, но этого недостаточно. Ты все еще новичок в любовных делах. Начинающая. Но ты учишься, видит Бог, и очень быстро. Теперь вот притворяешься, что сейчас ночь и ты устала. Ну нет, пора отрабатывать свой хлеб и крышу над головой. Идем-ка в конюшню. Там, как всегда, дел хватает.

Натягивая черные высокие сапоги, он обдумывал, как заставить свою языкастую жену заплатить за все ее штучки.

– Еще соли, миссис Кэтсдор, пожалуйста. Да, вот так лучше.

Джеймс отложил большую ложку. Суп с окороком готов. Все приправы положены.

– Но вы не понимаете, мастер Джеймс, я...

– Я сам подам ужин жене, миссис Кэтсдор. Вы и Харлоу на сегодня свободны.

По пути в столовую Джеймс добавил в суп еще немного соли.

– А, вот и ты, Джесси. Сегодня я твой слуга. Супа, дорогая? Миссис Кэтсдор прекрасно его готовит. Я налил тебе целую тарелку. И бокал моего лучшего портвейна. Он слишком крепкий, знаю, но подается специально к супу с окороком. Рецепт Баджера.

Поднеся ко рту первую ложку, Джесси слегка поморщилась.

– Довольно соленый, – объявила она, хватаясь за бокал. – Баджер всегда кладет так много соли?

– О да. Говорит, что ветчина так и тает во рту и запах становится сильнее. Еще портвейна, Джесси?

Четверть часа спустя Джесси уже забыла, что сам муж почти ничего не ел и не попробовал восхитительного супа, объяснив, что от окорока у него болит живот. Правда, Джесси не возражала – ей больше останется. Она никогда еще не ела такого вкусного супа.

Джеймс уселся поудобнее, сложил руки на животе и наблюдал за женой, с аппетитом уплетавшей суп и запивавшей каждый глоток портвейном. Сам он пил лишь воду и съел ломоть теплого хлеба.

– Я когда-нибудь рассказывал тебе, как мне удалось украсть поцелуй у Маргарет Титтлмор? Прямо в коровнике ее отца, рядом с теленком, бодавшим мою ногу?

– Маргарет Титтлмор? Господи, Джеймс, она давно замужем и родила уже четверых! Ты украл поцелуй?

– Нам минуло четырнадцать, и поверь, Джесси, у нее был самый миленький ротик на свете, розовый и пухлый. Так или иначе, после того как я сорвал с ее губок поцелуй, она дала мне пощечину, не очень сильную, потому что тоже хотела этого поцелуя, но я от неожиданности потерял равновесие и свалился прямо на теленка, который мычанием призвал мать. Та боднула меня в живот так, что я полетел прямо в ларь с сеном. К несчастью, один из конюхов забыл убрать вилы, и я приземлился прямо на зубья. Несколько месяцев я не мог сидеть, пока не зажили дырки в заднице.

Джесси рассмеялась, осушила бокал, подождала, пока Джеймс нальет ей еще, и снова выпила.

– Что делала Маргарет во время этой трагической сцены?

– Негодяйка стояла подбоченясь и хохотала как сумасшедшая. Мне нравится Маргарет. Она произвела на свет хороших детей.

Джесси смеялась и не могла остановиться. Наконец она допила портвейн и немного успокоилась. Джеймс радостно взирал на жену, хотя старательно считал бокалы, которые она уже успела опустошить. Не хватало ей еще страдать назавтра от похмелья!

Джеймс обошел вокруг стола, отодвинул кресло и, опершись о подлокотники, наклонился к ней:

– Как ты чувствуешь себя, Джесси?

– Чудесно. О Джеймс, ты щекочешь мою нижнюю губу. Хочу еще!

Она захихикала, и желание вновь подхватило его и подняло на гребне жаркой волны. Джесси глубоко вздохнула, когда Джеймс снова поцеловал ее, на сей раз проникнув языком глубоко в рот. Он понес ее по широкой лестнице, зная, что миссис Кэтсдор, вероятно, наблюдает за этой сценой, и, пригнувшись, прикусил зубами мочку крохотного ушка.

– А что теперь ты испытываешь, Джесси?

– Хочу поцеловать тебя, – объявила она, хватая его за плечи и едва не сбивая с ног.

– Еще минута, и ты сможешь делать все, что пожелаешь, – пообещал он и пустился бежать.

Его замысел быстро оборачивался против него самого.

Наконец он раздел ее, уложил на кровать, сорвал с себя одежду и наклонился над женой, вздрагивая и трепеща, опьяненный ее податливостью, жаром, ощущением рук, гладивших его спину.

– Джеймс, – шепнула она, выгибаясь.

Джеймс припал к ее губам и прижался к ней всем телом.

– Не торопись, – пробормотал он, лизнул ее нижнюю губу и снова быстро прикусил мочку уха.

Она таяла от сладостного томления, когда он принялся целовать ее груди, сжимая их, посасывая, терся щекой о нежную плоть. Джесси, смеясь, приподнялась и впилась зубами ему в плечо.

Джейхмс улыбнулся, ткнулся ей подбородком в лоб, опуская на подушку, и начал покрывать поцелуями ее шею. Джесси лишь крепче обняла его и потянула за ухо.

– Я хочу, чтобы ты увидела сноп цветных огней. Вопила, что ты женщина и безумно счастлива и познала небеса.

– Все сразу?

– Да, и на меньшее я не согласен.

Джесси долго смотрела на него круглыми глазами, потом поцеловала, дотрагиваясь до его языка, и поддразнила:

– Мне, вероятно, не стоило говорить, как ты великолепен, но это правда. Ты ослепителен, Джеймс, просто ослепителен. У меня ужасно ноет внизу живота, но я не хочу, чтобы боль уходила, Джеймс. Пусть все будет, как раньше. И я снова увижу яркий белый свет.

– Теперь кричи, Джесси!

Когда он снова принялся ласкать ее сокровенный грот, она действительно издала вопль, едва не оглушивший Джеймса. Она задыхалась от желания, терлась об него бедрами, приподнималась, напрягаясь. Джеймс старался сохранить остатки разума. В какое-то мгновение она стиснула мужа так сильно, что он едва мог дышать, но тут же шлепнула его и, смеясь, стала целовать его грудь и плечи.

Портвейн – прекрасное вино. Но Джеймсу он ни к чему. Он забыл про игры и в беспамятстве лишь брал и давал, давал и брал, впервые в жизни познавая столь сокрушительное наслаждение.

Он с трудом сдерживался. Но не войдет в нее, пока она не забьется в экстазе. Джеймс целовал ее рот, груди, лаская, гладя, доводя ее до слепящих высот блаженства. И когда Джесси вскрикнула, вцепившись в его волосы, Джеймс понял, что счастливее его на земле нет и быть не может. Она обезумела от наслаждения и, обвив его ногами, устремлялась навстречу его толчкам, отдавая ему всю себя, и как только он вонзился в нее, Джесси, тихо застонав, прошептала:

– Ты был создан для меня, Джеймс, лишь для меня.

Джеймс согласился, хотя не совсем понял, что она имеет в виду. Еще несколько мгновений, и он дернулся, закусил губу и запрокинул голову; по телу ползли крупные капли пота. Когда все было кончено, он обессилено обмяк.

– Джеймс?

Он был почти мертв. Не хотел, не мог говорить. Не хотел и не мог думать. И лишь шумно и тяжело дышал. Он совершенно потерял голову, и она упивалась этим ощущением. Голос этой незнакомой Джесси был теплым и любящим. Джеймс вновь затрепетал, точно так же, как затрепетала ее тугая потаенная плоть, когда он удвоенной силой ворвался в нее. Джесси тихо приговаривала что-то, целуя его плечи и грудь, сжимая руками ягодицы, втягивая его в себя все глубже. Рассудок оставил Джеймса. Он не представлял такого в самых сумасшедших мечтах.

Они оба словно обезумели. Джеймс подарил жене несказанное наслаждение. Заставил забыть, на каком она свете.

– Джеймс.

Неужели она вообще способна говорить? Он не в силах поднять головы, а она произносит его имя с такой необычайной легкостью! Видимо, ему придется как-то ответить, хотя бы пошевелиться.

Наконец Джеймсу удалось что-то промычать. Но Джесси лишь весело захихикала:

– Я чувствую себя великолепно! Что это с тобой, Джеймс? Я слишком утомила тебя, верно? О Джеймс, ты видел белое сияние? И ощущаешь себя настоящим мужчиной? Будешь ли ты почитать меня до конца жизни?

Джеймс охнул, попытался подняться на руках, чтобы не давить на Джесси своим весом, но тут же снова обессилено рухнул.

– Я что-нибудь придумаю, только дай время.

Джесси обвила его руками, и призналась:

– Я, кажется, пьяна. Не так сильно, как в день свадьбы, конечно, но достаточно, чтобы знать: когда жеребцы покрывают кобыл, те не испытывают такого наслаждения, как я. Когда ты во мне... о... знаешь, если бы я выпила еще бокал портвейна или даже два... наверняка выразилась бы точнее. Или приличнее.

– О приличиях не может быть и речи. Взгляни на себя! Твоя мать прочла бы тебе лекцию. Гленда влепила бы пощечину. А что касается моей матушки... Одному Богу известно, что бы она выкинула.

– Он разговаривает, – объявила Джесси и, засмеявшись, чмокнула его в ухо. – И связно выражает свои мысли! Твое сердце забилось медленнее, Джеймс.

– Думаю, что выживу. Правда, конец был близок, но сейчас я уверен, что все обойдется.

Он умудрился приподняться, глядя в глаза жены, которую знал вот уже шесть лет. Лицо молоденькой когда-то девочки теперь разительно изменилось. Она женщина, и его жена, и он по-прежнему оставался в ней.

– Когда ты приходишь в экстаз, Джесси... ты выглядишь такой ошеломленной, словно надеешься, что происходящее станет повторяться вновь и вновь. И так всегда будет между нами. Тебе было хорошо?

– И тебе тоже. Ты весь мокрый и ужасно стонал.

– Немножко, – согласился Джеймс, целуя ее. – Правда, я изумительный любовник?

– Самый лучший в мире. А я?

Джесси немедленно пожалела об опрометчивых словах. Дура, какая она дура! Теперь ему придется солгать или сказать правду, и непонятно, что хуже. Она вспомнила о Конни Максуэлл, бесчисленных женщинах, которых знал Джеймс, включая его первую жену, Алисию. Почему она не может вовремя придержать язык?!

Джеймс задумчиво нахмурился и привстал над ней, словно устраиваясь поудобнее. Он все еще не вышел из Джесси. Волосы у него на груди щекотали нежные холмики.

– Трудно сказать, – наконец объявил он, нагибаясь, чтобы прикусить мочку ее уха. – Ты еще не так много знаешь, но орешь просто оглушительно. Мои барабанные перепонки до сих пор дрожат. Но мне нравится, как ты визжишь.

– Я не визжала.

– Ты никогда не умела лгать, Джесси. Так что помолчи. Мне приятно чувствовать тебя рядом. Каждый день, каждую ночь, возможно, после пятичасового чая, перед обедом и еще...

«Прекрасное начало», – подумала Джесси.

– Ты нарочно подпоил меня, верно?

– Ты слишком быстро трезвеешь. Да. Я хотел, чтобы ты растаяла в моих объятиях, Джесси, и добился своего. То, что я растаял вместе с тобой, означает... скажем, что мы созданы друг для друга. И еще мне нравится слушать, как ты смеешься. И я рад, что могу доставить тебе удовольствие в постели.

– Ты пересолил суп.

– Да.

– Утром мне опять захочется умереть?

– Нет, ты выпила совсем не так много. На этот раз я был очень осторожен.

– Ты все еще во мне.

Джеймс вздрогнул, ощущая, как мгновенно затвердела его плоть, и проник немного глубже. Джесси пошевелилась и подняла бедра.

– Джесси, ты снова хочешь меня?

– Наверное, Джеймс. Завтра я заставлю тебя пожалеть о том, как ты меня обманул.

– Зато у меня есть вся сегодняшняя ночь, – шепнул он и, наклонив голову, начал целовать Джесси, казалось, пронзая ее насквозь напряженной, налившейся кровью плотью.

Он проснулся от крика и, поднявшись, ошеломленно тряхнул головой. Снова вопль. Джесси опять мучают кошмары.

– Джесси, – окликнул он и легонько тронул ее за плечо.

Рассветный луч уже пробрался в комнату, и Джеймс увидел лицо жены. Она закричала.

– Джесси, проснись.

Но Джесси упорно не открывала глаз, перекатывая голову по подушке, и неожиданно произнесла ровным, спокойным тоном:

– Нет, убирайтесь прочь. Прекратите, мистер Том. О Боже, не смейте этого делать!

Джеймс не узнал голоса жены. Вернее, так она говорила много лет назад, будучи еще совсем маленькой. Испуганный насмерть ребенок. Что с ней произошло? О том же она молила в ту ночь, когда впервые на памяти Джеймса видела этот сон.

– Джесси!

Он тряс ее, пока она не очнулась. Жена подняла ресницы и взглянула на него, но тут же в ужасе попыталась отпрянуть, явно не понимая, кто перед ней.

– Джесси, все хорошо, успокойся. Это я, Джеймс.

– Конечно, ты, Джеймс. Считаешь меня совсем дурочкой?

Слава Богу, пришла в себя.

– Ты опять видела тот же сон. Нет, просыпайся, мы должны поговорить об этом. Кто такой мистер Том? Ты плакала, как малышка, которой причиняют боль. Он пытался изнасиловать тебя, Джесси?

– О Джеймс, – пробормотала она и в следующее мгновение уже спала.

Джеймс посмотрел на нее, разгладил нахмуренные брови пальцем и поцеловал безвольные губы.

– Завтра, – пообещал он, – завтра я все узнаю об этом ублюдке.

Но назавтра Бертрам лягнул Эсмеральду, которая укусила его в шею, а потом они вместе превратили в щепки перегородки стойл. Джеймс выскочил из постели и помчался в конюшню, оставив Джесси поспешно натягивать одежду.

Джесси, не веря своим ушам, переспросила:

– Кто здесь, миссис Кэтсдор?

– Барон Хьюз, миссис Джеймс. С ним молодая леди.

Предостерегающий тон экономки ясно давал понять, что сцена обещает быть не из приятных.

– Думаю, у нас все равно нет выбора. Впустите их, миссис Кэтсдор. А где мистер Джеймс?

– Я послала за ним Харлоу. Сейчас принесу чай и лимонные кексы, оставленные мистером Баджером.

Барон Хьюз стоял в дверях гостиной, глядя на Джесси так, словно был готов пристрелить ее на месте. Изобразив что-то вроде поклона, он провозгласил:

– Добрый день, миссис Уиндем. Познакомьтесь с моей племянницей, Лорой Фротинджилл, дочерью моего младшего брата.

Лора оценивающе оглядела Джесси, по-видимому, считая, что та не стоит ее внимания.

– Вы из колоний, – бросила она вместо приветствия.

– Да, как и Джеймс.

– В жилах Джеймса течет кровь одного из знатнейших семейств Англии, он потомок аристократов, а не какая-то безродная дворняжка, – прорычал барон.

– Вы уверены, что хотите находиться в одной комнате с дворняжкой, сэр?

– Не смейте издеваться надо мной, барышня!

– Хорошо. Может, вы все-таки войдете и объясните, почему взяли на себя труд приехать в Кендлторп?

– Я хотел, чтобы Лора своими глазами увидела, что заняло место моей Алисии.

В эту минуту барон выглядел совсем, как Галлен, отцовский чистокровный жеребец, глаза которого наливались кровью каждый раз, когда рядом появлялась другая скаковая лошадь.

Значит, она даже не «кто», а «что». Пусть будет так.

Джесси улыбнулась и протянула загорелую руку Лоре, которая уставилась на нее, как на конечность прокаженного. Пришлось убрать руку и мягко заметить:

– Вы очень милы, мисс Фротинджилл.

– Если бы Джеймс встретил ее раньше, она стала бы его женой.

– Сомневаюсь, – все так же безмятежно откликнулась Джесси, – особенно если бы он сейчас увидел выражение ее лица.

– Что вы хотите этим сказать? Я красива!

– Но не в эту минуту. Сейчас вы похожи на злобную кобылу, которая однажды на моих глазах ударила копытом в забор, сломала ногу, так что пришлось ее пристрелить.

– Замолчи, проклятая потаскуха.

– Мне почему-то кажется, – продолжала Джесси, не повышая голоса, – что это мой дом. Вы оба непозволительно грубы, и я прошу вас немедленно удалиться.

– Только после того, как Джеймс увидит мою милую Лору.

– А, теперь я поняла. Хотите, чтобы он пожалел о женитьбе на мне?

– Он и так уже жалеет, черт бы тебя подрал! Может, он наконец захочет от тебя избавиться?

– Возможно, сэр. И что же он предпримет? Разведется со мной или просто удушит?

Барон скрипнул зубами. Лора Фротинджилл внезапно смущенно поежилась.

– Дядя Линдон, – попросила она, дернув его за рукав, – давай уйдем. Она права. Ничего уже нельзя сделать.

– Черт возьми, ты его не получишь, мерзкая шлюха! Я не позволю, слышишь! Лучше сам прикончу тебя!

Он ринулся к Джесси, расставив руки. Лора взвизгнула. Джесси отпрянула, но, по всей видимости, недостаточно быстро.

«В собственной гостиной, – смутно подумала она, когда его пальцы сомкнулись у нее на горле. – Меня душат в собственной гостиной».

Но Джесси вряд ли можно было назвать беспомощной. Он стар, хотя и силен. Лора продолжала вопить.

Джесси обмякла. Ужасная хватка чуть ослабла. Тогда Джесси вскинула руки и с силой хлопнула его по ушам. Барон взвыл, прижимая ладони к голове, и отшатнулся, однако злоба на мгновение пересилила боль. Старик саданул костлявым кулаком в висок Джесси, и она рухнула, ударившись головой о каминную полку.

Джеймс услышал жуткие вопли, от которых холодела кровь. И тут из гостиной донесся крик миссис Кэтсдор:

– Да тише же, дурочка! Что вы сделали с моей деткой?

– Какая еще детка? О Господи, Джесси!

Глава 24

Ворвавшись в гостиную, Джеймс увидел, как миссис Кэтсдор бьет по щекам незнакомую молодую леди. Расправившись с гостьей, она набросилась на барона.

Какого черта здесь нужно его бывшему тестю?! И кто эта девица, вопящая так, словно ее режут?

– Это вы, сэр, – шипела миссис Кэтсдор, потрясая кулаками перед лицом барона, – вы во всем виноваты! Не стоило вас на порог пускать! Вы просто злобный негодяй, сэр, негодяй и подлец! Моя хозяйка не виновата в смерти вашей дочери, ничуть не виновата, а вы пытались убить ее! О Иисусе милостивый, взгляни на нее! Что с моей маленькой хозяйкой?

– Сука проклятая, – дрожащим от боли и злобы голосом рычал барон. – Она ударила меня по голове, подлый трюк, какого только и можно было ожидать от уличной девки! Да я...

Но тут Джеймс заметил Джесси, беспомощным комочком лежавшую у камина, и в мгновение ока очутился перед ней на коленях, обнаружив набухавшую шишку у нее на затылке. Нащупав пульс, он выяснил, что сердце бьется сильно и размеренно. Джеймс быстро согнул и разогнул ее руки и ноги. Ни одного перелома, слава Богу. Он на секунду закрыл глаза, пытаясь держать себя в руках и понять причину яростного нападения бывшего тестя на жену, и, наконец, медленно поднялся. Миссис Кэтсдор, благослови Господь ее верное сердце, продолжала наступать на барона – их разделял лишь изящный серебряный чайный поднос, свадебный подарок Хьюза дочери.

– Замолчите, – велел Джеймс молодой даме, которая снова испустила пронзительный визг и прижала ладони к горевшим щекам.

Голос его звучал так тихо и зловеще, что незнакомка немедленно закрыла рот и, побелев, испуганно уставилась на него.

– Она пыталась убить дядю Линдона.

– И ей это не удалось, не так ли? Вот и хорошо. Главное – не открывать рта. Сядьте и не шевелитесь.

Джеймс подошел к барону.

– Миссис Кэтсдор, вы прекрасно справились с этими людьми. Пусть Харлоу немедленно съездит в Йорк за доктором Рейвном. Миссис Уиндем ударилась головой. Сердце бьется ровно, и, кажется, она ничего не сломала. Но на голове большая шишка.

– Джеймс, я не хотел ударить ее, – пробормотал барон Хьюз, отступая.

Никогда он не видел Джеймса в таком гневе. И подумать, все это из-за какой-то жалкой твари, ничтожества, проклятой американки!

– Неправда, – покачал головой Джеймс, довольный, что способен сохранять спокойствие и не выходить из себя. – Послушайте, Линдон, я знаю, вы все еще скорбите об Алисии. Я тоже. Смерть ее – трагедия, которую невозможно было предотвратить. Она мертва, Линдон, и тут ничего не поделаешь. Прошло больше трех лет, сэр, и я женился на той, кого выбрал сам, не спрашивая вас.

– До меня дошли слухи, Джеймс. Тебе пришлось жениться, потому что она тебя соблазнила. Это потаскуха. Она ничто. Я привез Лору. Полюбуйся, какая красавица. Дочь моего брата. И приданое. Большое приданое. Она прелестна – присмотрись только! Я берег ее для тебя. Да не отворачивайся же, Джеймс. Она леди. Прошу тебя, взгляни, хотя бы мельком! Светло-каштановые волосы, точеная фигурка. Она украсит твой дом, подарит наследника и станет тебе настоящим другом. А ее мама утверждает, что при случае она готова блеснуть остроумием. Конечно, визжит она довольно пронзительно, но с леди это бывает. А та... что валяется здесь, на полу, она тебя не стоит! Посмотри на нее, Джеймс, после того, как налюбуешься очаровательной Лорой. Эти вульгарные рыжие волосы, не мягкие и длинные, как у милой Лоры, а какие-то курчавые лохмы, словно у дикарки! И она плавала голая в пруду! Нет, нет, не Лора, а та тварь! Только потаскуха способна на такое, только такая, как она, могла ударить меня ладонями по ушам, чтобы заставить разжать руки!

Глубокая печаль охватила Джеймса.

– Мне нечего сказать вам на это.

Тяжело вздохнув, он шагнул вперед и, молниеносно ударив кулаком, свалил барона на пол. Тот рухнул, как подкошенный. Лора снова начала вопить, но мгновенно замолчала, когда миссис Кэтсдор влетела в гостиную.

– Вы убили его, Джеймс, – тихо захныкала Лора, – за то, что он ударил вашу жену?

– Не будьте дурой, Лора. Вы, надеюсь, не возражаете, что я зову вас Лорой. «Мисс Фротинджилл» кажется чересчур официальным в подобных обстоятельствах, не находите?

– Зовите меня Лорой, пожалуйста. Вы бы все равно звали меня так, если бы на мне женились, – большинство мужей называют жен по имени. Простите, но для меня этот ужас оказался слишком сильным потрясением. Клянусь, я такого не ожидала. Дядя попросил меня поехать с ним в Кендлторп навестить вас, и я согласилась. Алисии здесь не нравилось, но мне было интересно посмотреть, как вы живете, и познакомиться поближе. Я не думала, что он захочет убить вашу жену.

– Все в порядке. Вряд ли мы еще раз увидимся, Лора, – кивнул Джеймс. – Спасибо за помощь, миссис Кэтсдор. Сейчас я отнесу Джесси наверх и уложу в постель.

– Я вышвырну эту парочку, как только благородный барон придет в себя, – пообещала экономка. – А вы, барышня, присмотрите за вашим драгоценным дядюшкой. Будет по крайней мере чем заняться, вместо того чтобы вопить как оглашенная.

«Интересно, что имела в виду Лора, говоря о нелюбви Алисии к Кендлторпу?» – размышлял Джеймс, унося Джесси в спальню.

Алисия казалась такой счастливой, пока не призналась, что носит их ребенка, так скоро после свадьбы, так невероятно скоро...

Джеймс вздрогнул. Он не хочет думать об этом!

Джесси тяжело обмякла у него на руках; голова свесилась, волосы почти стелились по ступенькам. Она упала две минуты назад. Почему же она не приходит в себя?

Джеймс непрерывно вытирал смоченной в холодной воде салфеткой лицо жены. Вот уже полчаса она без сознания. Что-то неладно. Джеймс вспомнил жокея, которого на скачках в Йорке лошадь ударила копытом в голову. Сердце его тоже билось ровно, как у Джесси, и все облегченно вздохнули, но он так и не очнулся. Внутри у Джеймса все сжалось от страха.

Наконец он поднялся и, потянувшись, подошел к окну, Пройдет еще не меньше часа, прежде чем появится доктор Рейвн. Небо быстро затягивали темные тучи. Скоро пойдет дождь.

Обернувшись, он заметил, что Джесси пошевелила левой рукой, сжав кулак.

– Джесси?!

Джеймсу показалось, что он сейчас умрет от радости.

– Джесси! – повторил он, наклоняясь над ней.

Глаза жены по-прежнему были закрыты. Голова бессильно перекатилась по подушке. И тут она отчетливо выговорила:

– Голова болит. И ничего смешного. Этот человек просто невыносим.

– Ты права.

Джесси снова прикрыла веки. Джеймс склонился пониже и оглушительно закричал:

– Джесси!!!

И начал трясти ее за плечи, пока она не уставилась на него. Правда, лицо Джеймса как-то странно расплывалось, а волосы образовали нимб, словно у ангела, – золотистые лучи света пробивались сквозь пряди. Неужели она умерла? И попала на небо? Но глаза Джеймса были такими же зелеными, как маленький пруд около отцовской конюшни, берега которого заросли мхом. Все знают, что у ангелов голубые глаза, и лишь у этого – зеленые, чарующие, притягивающие, дарящие неописуемые мир и покой.

Джесси моргнула, пытаясь разглядеть его получше.

– Джеймс! Это ты? Я умерла и ты ангел? Поэтому и плаваешь в воздухе? Ты такой прекрасный ангел, но я не хочу покидать Джеймса даже ради тебя. Голова ужасно болит.

– Значит, ты жива, – объявил вполне земной голос. – Надеюсь, ты это поняла.

– Да.

Она пыталась поднести руку к голове, но так и не смогла. По щекам медленно поползли слезы.

– Ты говоришь совсем не как ангел, но все же сидишь рядом, такой красивый, хотя я и вижу тебя смутно... не знаю, что и думать.

– Тогда у меня есть перед тобой преимущество. Нет, не шевелись, Джесси. Я знаю, тебе очень больно, милая. Лежи спокойно. Зрение не восстановилось?

– Немного лучше. Ты назвал меня милой. Никогда не слышала, чтобы ангелы произносили такие нежные слова. Милая. Мне это нравится. Никто никогда не называл меня милой.

Он снова положил мокрую салфетку ей на лоб. Как щемит сердце! Никто никогда не называл ее милой? Но это просто невероятно! Она такая хорошая, добрая и любящая...

– Нет, я не ангел. Если сомневаешься, спроси мою мать. Сейчас ты просто милочка. И если таковой останешься, будешь моей милой до конца жизни. Договорились?

– Да, – шепнула она и вновь закрыла глаза.

Джеймс знал, что нельзя позволить ей заснуть.

– Джесси, милая, нельзя спать! Можно не проснуться! Ну же, взгляни на меня!

Он начал поить ее чаем с ложки, но приступ тошноты не дал ей проглотить и полчашки. Джеймс держал Джесси, пока ту рвало.

– Прополощи рот. Вот так. Легче?

Джесси кивнула, но боль усиливалась с каждым мгновением, словно десятки молотов колотили в основание черепа.

– Я как следует врезала этому мерзкому барону?

– Да! Но это его ничему не научило, так что пришлось испробовать, крепка ли его челюсть. Я уложил его на чудесный эксминстерский ковер, свадебный подарок Хоксбери. Надеюсь, миссис Кэтсдор с помощью Зигмунда сумела достойно проводить гостей.

– Барон очень несчастен.

– Да, но это не дает ему права покушаться на твою жизнь.

– Он стал меня душить, и я воспользовалась приемом, которому много лет назад научил меня Ослоу. Обмякла, а потом сильно хлопнула ладонями его по ушам.

– И причинила ужасную боль. Я думал, он расплачется. Но ты молодец, Джесси. Жаль, что я не пришел раньше.

Позже он расскажет жене, что барон назвал ее вульгарной лишь потому, что она сумела спасти себя от неминуемой смерти.

– Твой тесть женат?

– Да, но его жена была не так близка с дочерью, как отец. Прошлой весной я видел ее в Татли. Она покупала ленты в шляпной лавке и, кажется, обрадовалась, увидев меня. Я всегда считал ее неплохой женщиной. Уверен, что она понятия не имела о его планах.

Он продолжал молоть чушь, зная, как необходимо во что бы то ни стало отвлечь ее, не дать заснуть.

– По-моему, лента была зеленой, под цвет моих глаз, по крайней мере именно так она утверждала.

– У тебя действительно чудесные глаза, Джеймс. Дачесс говорила, что у всех Уиндемов, кроме тебя, синие глаза. Однако она считает, что такое исключение из правил весьма необычно и привлекательно.

– Рад слышать. Всегда мечтал привлекать дам. Если позволишь, я до конца жизни буду счастлив служить предметом твоего внимания.

Это подозрительно напоминало клятву верности, хотя и шутливую, и Джесси решила подумать об этом позже.

– Как только миссис Кэтсдор впустила их, я сразу же поняла, что это не обычный визит вежливости. Мне очень жаль, Джеймс.

– Что? Глупости, Джесси, ты не сделала ничего плохого. Ну, как, по-твоему, хватит у тебя сил не заснуть? Не уверена? Хорошо, сейчас я расскажу тебе историю, которую мне поведал Ослоу.

– Возможно, я уже слышала ее.

– Значит, послушаешь еще раз. И не своди глаз с моего ангельского лица. Я приложу все усилия, чтобы в моем взгляде появилось неземное сияние. Внимательно наблюдай, сейчас я воспарю. Ну так вот, очевидно, первой породистой лошадью, переправленной из Англии в Америку, был Булл Рок. Тебе это известно?

– Ты что же, считаешь меня полной невеждой? Конечно, известно.

– Прекрасно, но знаешь ли ты, от кого произошел Булл Рок?

– О Господи, голова просто раскалывается. Я совершенно ничего не способна вспомнить, Джеймс.

Джеймс поцеловал ее в кончик носа.

– Знаю, дорогая, но головная боль – весьма неубедительный предлог, чтобы оправдать собственное невежество. Меня не одурачишь! Булл Рок родился в 1700 году не от кого иного, как от араба Дарли.

– Не верю! Ты просто сочиняешь!

– Нет! Видишь, как легко тебя провести? Нет, не закрывай глаза, Джесси, дай мне подумать. А знаешь ли ты, что Карл I задолго до того, как лишился головы, учредил впервые золотой кубок на скачках в Ньюмаркете? Джесси, черт возьми, не смей спать!

– Очень милый обычай. У меня призов больше, чем у тебя, Джеймс. То есть у отца, но это не важно.

– Ненамного больше, и вряд ли они из чистого золота. По-моему, все они латунные или в крайнем случае бронзовые. Среди моих нет ни одного золотого.

– Мать заставила отца расплавить золотой кубок несколько лет назад, когда с деньгами было совсем плохо.

– Вот как? – заинтересовался Джеймс. – И кто его плавил?

К несчастью, память снова подвела Джесси.

– Может, поэтому Нелда вышла за Карлайсла, – задумчиво протянула она, не отвечая на вопрос. – Боялась бедности, а он очень богат.

Доктор Рейвн прибыл как раз в тот миг, когда Джесси считала растопыренные пальцы Джеймса.

– Кажется, видит она достаточно отчетливо, – пояснил Джеймс. – Ее вырвало, и она успокоилась. Заговаривается немного, но уже не так сильно.

– Превосходно, – объявил Джордж и, жестом велев Джеймсу отодвинуться, занял его место. – Здравствуйте, миссис Уиндем, – вежливо приветствовал он и приподнял ее веки, а потом осторожно ощупал затылок. – Солидная шишка. Харлоу сказал, что вы ударились головой о каминную полку?

Джесси кивнула.

Закрыв глаза, Джордж, едва прикасаясь, обследовал опухоль кончиками пальцев.

– Понадобится время, чтобы она спала, миссис Уиндем.

– Пожалуйста, зовите меня Джесси. Никто, даже Энтони, не обращается ко мне иначе. Думаю, умей лошади говорить, и они последовали бы примеру людей.

– Прекрасно, – согласился доктор Рейвн, не прекращая осмотра. – Кстати, молодой человек только сегодня написал первые куплеты. Мать вне себя от восторга. Весьма остроумно, замечу. Насчет того, как отец произносит речь в палате лордов и все впадают в спячку от невыносимой скуки.

– Вероятно, Маркус в отличие от Дачесс не считает их такими уж блестящими, – заметил Джеймс.

– Трудно сказать. Во всяком случае, он сунул Энтони под мышку и пригрозил, что утопит его в озере. Ну а теперь послушайте, что нужно делать последующие три дня.

– Ужасно противно, Джеймс.

– Знаю. Пей.

Джесси залпом выпила коричневатую жидкость, приготовленную миссис Кэтсдор по одному из прославленных рецептов мистера Баджера, и бессильно упала на подушки, задыхаясь и отплевываясь.

– Господи, да это любого грешника заставит обратиться в истинную веру! Куда отвратительнее, чем то снадобье от похмелья, которое ты заставил меня проглотить.

– Мистер Баджер дает это его милости, когда тот несколько возбужден, – пояснила миссис Кэтсдор. – Он утверждает, что его милость становится кротким по крайней мере на час. Однако мистер Баджер умолчал, что при виде смирного, как овечка, хозяина, все трясутся от страха, даже судомойка на кухне. Ну а теперь съешьте немного чудесного легкого супчика, миссис Джеймс.

Джесси съела суп, широко зевнула и ровно в восемь часов заснула крепким сном. Через сорок пять минут Джеймс, лежа рядом с книгой в руках оцепенел, ощутив нежное прикосновение пальцев Джесси к своему животу. Он скосил глаза на жену. Веки опущены, длинные ресницы на щеках. Она казалась погруженной в сон. Однако шаловливые пальцы проложили дорогу к треугольнику волос, пока не замерли в самом низу. Джеймс с шумом выдохнул, только сейчас сообразив, что все это время не осмеливался дышать, и откинулся на подушку. Джесси осторожно касалась его, гладила, ласкала и наконец обхватила ладонью. Джеймс подумал, что еще немного, и он умрет от наслаждения. Она проделывает все это во сне? И к тому же в таком состоянии? Нет, Джесси, должно быть, лишилась рассудка от удара...

Пальцы чуть сжались, скользя то вверх, то вниз, и Джеймс понял, что не вынесет пытки.

– Джесси, немедленно прекрати. Я больше не выдержу. О Боже, как чудесно... не останавливайся...

– Не буду.

Джеймс чуть не подпрыгнул от неожиданности. Звуки этого спокойного голоса мгновенно отрезвили его, заставили очнуться от бредового нетерпения, которое подталкивало испытать безумный восторг освобождения.

– Джесси, негодяйка, опять ты меня дразнишь!

– Да, возможно. Я так долго хотела сделать это, Джеймс, но не решалась. Тебе хорошо?

– Но ты больна. Господи, лучше не бывает. Зачем ты сводишь меня с ума? Не останавливайся, Джесси, только не останавливайся, – простонал Джеймс.

– Ни за что. Мне нравится прикасаться к тебе, Джеймс... ласкать. Голова болит немного, но не настолько, чтобы лежать рядом с тобой и не сметь дотронуться. Ты не возражаешь, верно?

– Ужасно хорошо. Если ты не остановишься, я извергнусь сию же секунду. Впрочем, через несколько минут все начнется сначала, и тебе больше не придется ждать... это будет восхитительно.

– Согласна.

Он притянул ее к себе, рывком сдернул сорочку и прошептал:

– Садись на меня, Джесси. Вот так. Медленно-медленно.

Было почти девять, и всего несколько часов назад жена сильно ушиблась и вот теперь сидит на нем верхом и, не в силах сдерживаться, неумело поднимается и опускается, но, несомненно, получает от этого удовольствие. Он погладил ее грудь, сжал талию, провел по животу, пока не отыскал скрытое нежными складками местечко, где сосредоточилась раскаленная сердцевина наслаждения.

Джесси тяжело задышала и втянула его в себя еще глубже.

– Джесси, – едва выговорил он. – Пора.

– Именно сейчас?

– Да.

Джесси запрокинула голову, так что огненный поток заструился по плечам, и, полузакрыв глаза, тихо вскрикнула, убыстряя ритм, и Джеймс задрожал, отдаваясь нахлынувшим ощущениям.

Она распласталась на нем, щекоча его шею теплым дыханием, и Джеймс все еще был в ней.

– Но ты больна, – в который раз умудрился выдавить он.

– Мне уже гораздо лучше.

– Прекраснее тебя нет на свете. Это было просто невероятно, Джесси.

– Да, – согласилась она, лизнула его в шею, прижалась к груди и через мгновение уже спала... и он все еще не вышел из нее.

Джеймс долго лежал, гладя ее спину, сжимая упругие ягодицы.

Прежняя Джесси, новая Джесси... какое это имеет значение? Главное – она его Джесси. Только его.

Джеймс не помнил, как заснул, но, казалось, прошло всего несколько секунд, прежде чем громкий вопль заставил его вскочить.

– Господи милостивый, неужели Лора пробралась в дом?

Джесси металась, словно в лихорадке, отчаянно размахивая руками, отбиваясь от кого-то невидимого, и кричала. Вопли перемежались рыданиями, страшными хриплыми звуками, насмерть перепугавшими Джеймса.

Она соскользнула с него. Джеймс схватил жену за плечи и начал трясти, пока та не успокоилась.

– Джесси, – прошептал он, поцеловал ее и снова встряхнул.

Джесси открыла глаза, взглянула на него и вскрикнула.

– Нет, нет, это я, Джеймс. Успокойся.

– Джеймс, – повторила Джесси.

О ужас, опять этот детский певучий голосок. Волосы у него встали дыбом. А этот незнакомый голос продолжал:

– Какой Джеймс? Я не знаю Джеймса. Кто ты? И почему здесь?

– Я ухаживаю за тобой. Ты упала и ударилась головой.

– Значит, вы доктор?

– Можно считать, так.

Неужели она не узнает его? Снова вернулась в детство и навеки останется ребенком?

– Доктор Джеймс. Странно звучит.

– Скажи, что ты видела во сне?

Джеймс пытался говорить спокойно, ободряюще, как отец с перепуганным, смущенным ребенком.

И неожиданно Джесси, отпрянув, ударила его в грудь кулаком и поцарапала щеку, прежде чем ему удалось поймать ее руки. У нее в глазах застыл безумный ужас.

– Нет, нет, – твердила она, – отпустите меня! Не смейте, остановитесь, перестаньте!

Снова этот жалкий тоненький голосок, исходивший из уст взрослой женщины! Джеймс в отчаянии смотрел на жену, не зная, что предпринять.

– Джесси, – наконец произнес он. – Случившееся с тобой как-то связано с мистером Томом?

Джесси вжималась в подушки, пытаясь вырваться, глядя на Джеймса так, словно ожидала, что он намеренно причинит ей боль. Он отпустил ее. Женщина прикрыла голову ладонями, защищаясь от невидимого удара, отпрянула к краю кровати и сжалась в комочек.

– Все хорошо, – спокойно повторял он тем же ровным тоном. – Спи, Джесси. Я буду с тобой. Спи.

Все еще всхлипывая, Джесси заснула с кулачком во рту. Он боялся дотронуться до нее. Боялся разбудить. Но будет ли она, проснувшись, прежней Джесси, а не перепуганной малышкой?

Джеймс подождал, пока она не заснет крепче, и притянул ее к себе. Этой ночью кошмар больше не повторился. Только сейчас до Джеймса дошло, что она видит этот проклятый сон каждый раз после того, как они любили друг друга. Нет, в первые два раза, когда ей не довелось испытать наслаждения, ничего не случилось, но с тех пор... это повторяется почти каждую ночь. И причина всему – полученное удовольствие? Джеймсу стало не по себе.

Утро выдалось ненастным и дождливым – ливень хлестал по окнам и крыше, деревья печально шумели, сгибаясь под порывами ветра. Открыв глаза, Джесси увидела Джеймса, сидевшего рядом. Сегодня он совсем не был похож на ангела. Скорее на очень встревоженного человека. Но Джесси думала о другом. Впервые она вспомнила все, что привиделось ей в кошмарах. Сев в постели, она повернулась к мужу и сказала:

– Джеймс, мистер Том был очень плохим человеком. Но дело не только в нем. Черная Борода. Пират Черная Борода. Я все поняла.

Глава 25

– Спирс, что вы думаете об этой чепухе насчет Черной Бороды? – спросил граф Чейз камердинера, благосклонно взиравшего на спящего Чарльза.

Джордж Рейвн не нашел этому никакого разумного объяснения (что было неудивительно при полном отсутствии воображения у эскулапа), только твердил о том, как через много лет у Джесси все прояснилось в голове.

– Настоящее имя пирата Черная Борода – Эдвард Тич. Очевидно, он и есть первопричина всего случившегося, – пояснил Спирс, откашлявшись. – Не знаю, понимаете ли вы, что я имею в виду.

– Ничуть, но это никогда не останавливало вас прежде. Продолжайте, Спирс.

– Да, милорд. Я обстоятельно поговорил с доктором Рейвном. Похоже, Джесси преследуют видения. Она, кажется, помнит жуткие подробности прошлого, которые молодой девушке лучше не ведать. Джесси не рассказывала о них никому, кроме Джеймса. Очевидно, много лет назад она сильно заболела в результате ужасного случая и, очнувшись, ничего больше не помнила. Мистер Баджер со мной согласен: чтобы выжить, ребенку просто необходимо забыть. Мэгги возражает. Она уверена, что лихорадка, перенесенная в детстве, подобно удару по голове, погрузила Джесси в небытие. А новый удар возродил воспоминания.

– А каково мнение Самсона? – осведомилась Дачесс, отодвигая в сторону крохотную, изумительно сшитую распашонку, которую, как предрек муж, Чарльз испортит в первые же полчаса, обслюнявив или срыгнув на воротничок.

– Мистер Самсон заявил, что все это чепуха. Джесси должна рассказать, почему тот чертов пират так важен для нее и как связан с давним несчастным случаем. Как вам известно, милорд, мистер Самсон не любит ходить вокруг да около и сразу пытается добраться до сути дела.

Дачесс даже бровью не повела, когда Эсме прыгнула ей на колени, свернулась клубком прямо на шитье и начала умываться. Графиня невозмутимо погладила кошку, которая так громко замурлыкала, что Чарльз немедленно проснулся, посмотрел на отца, потом на Спирса и издал оглушительный вопль.

– По-моему, молодой хозяин проголодался, – заметил Спирс, – и готов приступить к обеду.

– Маленький обжора, – проворчал Маркус. – Дачесс, я подержу проклятую Эсме, если ты позаботишься о Чарльзе.

– Делать нечего, – заметила Дачесс, поднимаясь. – Скоро приедут Джеймс и Джесси, и тогда мы все узнаем. Дорогой, боюсь, Эсме не станет лежать спокойно, пока ты ее гладишь.

Маркус в ужасе опустил глаза. Кошка шаловливо выпускала когти, пытаясь оставить отметину у него на бедре.

– Кошка и жена, – вздохнул он, почесывая шейку Эсме. – Частенько я не могу различить, кто поставил мне очередную метку.

– А ты, дорогой мой, – спокойно парировала Дачесс, наклоняясь, чтобы поднять вопящего сына, – зачастую не понимаешь, когда переходишь границы.

Маркус разразился громким хохотом, потревожив Эсме, которая немедленно вскочила, глубоко запустила когти в хозяина и негодующе удалилась.

– Погоди, Дачесс, придет и мой черед. Все, чего я добиваюсь, – чтобы ты хоть раз вышла из своего гнусного равновесия и на несколько минут лишилась этого мерзкого благодушно-невозмутимого выражения. Был бы счастлив видеть это хотя бы раз в неделю.

– Дачесс, милорд, – объявил Спирс, величественно выпрямляясь и оглядывая хозяина, ухмылявшегося, словно обжора перед подносом со сладостями, – собирается вскармливать грудью вашего сына. Следовательно...

– «Вскармливать», Спирс? Вы это из Библии взяли?!

– Сомневаюсь, Маркус, – бросила Дачесс, прижимая к себе Чарльза, – что ты распознаешь цитату из Библии, даже если тебе подсунут ее прямо под нос!

– Спирс, – едва выговорил Маркус, – вы выглядите ужасно смешным и взъерошенным, как только впадаете в ярость. Когда же вы поймете, что Дачесс не нуждается в вашей защите? Уходите. Оставьте меня в покое, наедине с этой негодяйкой кошкой.

Дачесс, смеясь, выплыла из комнаты. Спирс, преисполненный оскорбленного достоинства, последовал за хозяйкой.

Баджер подал Джесси блюдо из тонкого севрского фарфора. У Джесси потекли слюнки.

– О, ваши булочки со взбитыми сливками! Какое чудо! Если бы голова у меня все еще болела, то немедленно прошла бы при виде такого зрелища!

– Булочки известны своими целебными свойствами, – заметил Баджер, пристально вглядываясь в Джесси, и лишь спустя несколько секунд начал обносить остальных.

Дачесс разливала чай. Джеймс смотрел на Мэгги. В платье из мягкого шелка персикового цвета, достаточно скромного по ее понятиям покроя, она выглядела столь же соблазнительно, как взбитые сливки Баджера. Самсон стоял за стулом жены, легонько положив ей ладонь на плечо. Мэгги время от времени гладила его руку.

– Простите, Баджер, – внезапно заявила Джесси, глядя на мужа. – По правде говоря, Джеймс – куда более эффективное средство, чем булочки.

Джеймс поперхнулся. Самсон похлопал его по спине.

– Я не желаю ничего больше слышать об этом, – сурово провозгласил Спирс, но тем не менее даже не нахмурился.

Джесси выглядела рядом с Мэгги, как экзотический цветок. Волосы свободно ниспадали на плечи – как только она пыталась их заплести, начинала болеть голова. Медная непокорная волна обрамляла бледное лицо. Она все еще не оправилась по-настоящему, что крайне тревожило Джеймса, но упросила взять ее с собой в Чейз-парк, поскольку, по ее словам, безделье было хуже любой боли, и она уже чувствовала себя толстой и неповоротливой.

– Ну вот, все подкрепились и готовы к дальнейшим невероятным открытиям и разоблачениям, – провозгласил Маркус, доедая булочку. – Настала пора узнать правду об этом парне по имени Черная Борода. Джесси ничего не захотела рассказать бедняге Джорджу. Дачесс немилосердно пытала его, но он держался мужественно и так и не смог нас просветить.

– Его милость прав, – подтвердил Спирс, как всегда величественно-снисходительно, словно герцог, случайно попавший в общество простолюдинов. – Доктор Рейвн – прекрасный врач, но лишен всяческого воображения.

Граф что-то промычал. Спирс негромко откашлялся.

– Ему никогда не проникнуть в суть вещей. Ну же, Джесси, поведайте нам все.

Джесси оглядела собравшихся. Людей, которые, не задумываясь, приняли ее в свой круг, учили, помогали и наставляли, были добры и любили, а главное – желали счастья. Джесси разразилась слезами.

– Джесси!

Джеймс, испугавшись, что она просто не в силах воскресить в памяти тот безумный детский страх, немедленно оказался рядом с женой. Он втиснулся в ее кресло и прижал ее к себе.

– Ш-ш-ш, родная, все хорошо. Просто ты еще не совсем здорова, и кошмары тебя измучили. Можешь ничего не говорить, если не хочешь.

– Джесси, – вмешался Баджер, – необходимо бренди. Мистер Самсон, налейте ей, да не скупитесь. Он проложит прямую дорожку к ее желудку, и ей сразу станет легче.

Джеймс взял бокал с лучшим бренди его милости из протянутой руки Самсона и поднес Джесси.

– Выпей поскорее. Если Баджер говорит, что это полезно, значит, так оно и есть.

Джесси сделала слишком большой глоток, поперхнулась и долго сидела с открытым ртом, боясь, что от внутренностей остались одни угольки. Наконец она ухитрилась выдавить из себя:

– Какой ужас, Баджер! Это просто опасно! Каким образом джентльмены ухитряются поглощать бренди в таких количествах и оставаться в живых?

– Джентльмены, – объявил Спирс, искоса взглянув на графа, – обладают способностью приспосабливаться к любым обстоятельствам. Это помогает им выжить, когда голова отказывается работать как полагается. Сделайте еще глоток, Джесси, только очень маленький.

Джесси послушалась, почувствовала, как тепло разливается внутри, и вздохнула.

– Ну, как теперь? Сумеете рассказать о том далеком лете?

Джесси, неожиданно смутившись, кивнула.

– Я была совсем маленькой девочкой, лет десяти, не больше. Моя семья имеет дом на Окракоке. Это крошечный островок недалеко от Северной Каролины, один из группы, которая называется Аутер-Бэнкс, или Барьерные острова, поскольку они защищают материк от штормов с Атлантики. Это прекрасное местечко, очень солнечное, с ярокими песчаными пляжами. Там много диких лошадей, которые, если верить преданиям, добрались сюда с тонущего испанского галеона в XVI веке. Островитяне даже приручили некоторых. Летом 1812 года я целые дни проводила на пляже, искала моллюсков, плавала, пока не становилась сморщенной, как чернослив, и мать угрожала привязать меня к кровати. Там я встретила человека, жившего в лачуге прямо на берегу. Все, кроме меня, звали его Старым Томом. Я обращалась к нему «мистер Том». Не знаю, был ли он в действительности таким старым, но мне он казался тогда просто дряхлым.

– Все это прекрасно, Джесси, – донесся голос Энтони из-под фортепьяно в углу комнаты, – но как насчет Черной Бороды?

– Энтони, – проговорила Дачесс невозмутимо-благодушным тоном, – немедленно подойди к отцу, и тот очень нежно зажмет тебе ладонью рот. Надеюсь, ты больше не станешь перебивать Джесси?

– Но у папы очень большая рука, мама.

– Он постарается не зажимать тебе нос, чтобы ты не задохнулся, верно, Маркус?

– Я ведь не утопил его, а соблазн был куда больше!

Энтони послушно подошел к отцу и выжидающе уставился на Джесси.

– Так вот, Энтони, выяснилось, что Старый Том приходился правнуком Черной Бороде. Черная Борода был злым, порочным человеком, гнусным пиратом. Старый Том не раз твердил мне, что гордится своим предком. Он часто повторял, что Черная Борода был самым известным, самым жестоким и безжалостным негодяем. Он грабил, убивал и наводил ужас на всех, кто осмеливался плавать в Карибском море, а также на жителей городов, имевших несчастье находиться на океанском побережье.

– Интересно, правда ли, что правительство помиловало мерзавца? – спросил Спирс.

– Да, в 1718 году Черная Борода официально отрекся от пиратства и перебрался в Окракок. В деревне сохранились развалины замка, названного замком Черной Бороды. Теперь от него остались лишь камни, так что неизвестно, был ли замок на самом деле. Есть еще и Дыра Тича, канал, находящийся почти у самой деревни. Именно туда Черная Борода приводил кренговать корабли.

– Джесси, что такое «кренговать»?

– Мастер Энтони, – вмешалась Мэгги, – кренгование – это когда вытаскивают судно на берег и переворачивают, чтобы очистить днище от ракушек и произвести необходимый ремонт.

– Откуда ты знаешь это, дорогая? – осведомился Самсон, изумленно глядя на жену.

Глаза Мэгги блеснули, но тут же, потупившись, как монахиня, она скромно ответила:

– Я знала одного матроса, незадолго до того, как спасла жизнь мистера Баджера в Плимуте. Он... э-э-э... рассказал мне много всего о кораблях и морской жизни.

– Я так и думал, – кивнул Самсон. – Моя жена, – заявил он собравшимся, – обладает бездной знаний.

– Фу, – поморщился Энтони, наблюдая, как Самсон нагибается и целует жене руку. – Лучше расскажи нам что-нибудь поинтереснее, Джесси.

– Хорошо. Черная Борода подписал бумагу и долго жил в замке, пил ром, изводил своих людей, но вскоре ему все надоело, и он принялся за старое. Тогда в Окракоке было немного жителей, и уж вовсе мало моряков, и он издевался над ними тоже. Наконец вмешались британские власти, и лейтенант Мейнард явился его арестовать. Говорят, Тич дрался, как безумный, свыше трех часов. Получил двадцать ранений, ему едва не перерезали глотку. Пять раз в него стреляли из пистолета, и все же он продолжал драться, как говорится, до последней капли крови. Прости, Энтони, но ему в конце концов отрубили голову и вывесили ее на бушприте.

– Мистер Даниель Дефо, – вмешался Спирс, – писал, что его тело швырнули за борт и обезглавленный труп, словно бросая властям вызов, три раза обогнул военный шлюп, прежде чем погрузиться в пучины морские.

– Он ел людей, Джесси?

– Вряд ли, Энтони, но многим распорол животы. Сейчас я расскажу историю, которая тебе понравится. Как-то на море стоял штиль, корабль Тича «Месть королевы Анны» покачивался на волнах, и все умирали от скуки, поскольку на горизонте не показалось ни одного судна, которое можно было бы ограбить и потопить. Вдруг Черная Борода, обезумев от рома, завопил: «Ну же, давайте устроим собственный ад и посмотрим, кто окажется самым выносливым!» Все расселись на камнях, служивших балластом кораблю. Принесли бочонки с серой и задраили люки. Черная Борода продержался дольше, чем остальные. Какой-то мужчина крикнул, что он выглядит так, словно только что сорвался с виселицы, а Черная Борода проревел, что в следующий раз они устроят виселицу и выяснят, кто больше времени провисит в петле, не задохнувшись.

– Откуда вы все это знаете? – спросил Баджер.

Джесси вздрогнула, глядя в пространство.

– Из дневников Черной Бороды. Я много раз перечитывала их Старому Тому, пока не заучила наизусть.

– Расскажи что-нибудь еще, Джесси, – попросил Энтони и, ускользнув от отца, прижался к ней.

– Позже, Энтони, обязательно расскажу. Сейчас важнее всего предание о сокровище пирата. По крайней мере Том верил, что оно существует. И считал, что ключ к разгадке тайны скрыт в записках прадеда. Он позволил мне ознакомиться с отрывками только из двух дневников Черной Бороды, в которых и упоминались эти истории, но ничего больше. Он также показал мне две тетради, исписанные его отцом Сэмюэлом Тичем, но не доверился настолько, чтобы дать их в руки. Был и еще один дневник, ужасно ветхий, на такой желтой бумаге, что я боялась до него дотронуться. Том говорил, что он был написан прабабкой Черной Бороды, задолго до того, как тот родился. Мне удалось прочесть почти половину. Безумно интересно, но не имело никакого отношения к сокровищу, хотя открывало другую тайну. Позже я расскажу вам о ней. И потом... потом...

Джесси подняла подбородок и очень отчетливо проговорила:

– Том пытался взять меня силой. Мне удалось вырваться, но он бросился на меня сзади и повалил. Сама не знаю, как у меня в руках оказался булыжник. Он рывком приподнял меня, а я ударила его по голове изо всех сил... и... и убила. Я ужасно перепугалась. Собрала дневники, завернула их в клеенку и зарыла. Насколько мне известно, они по-прежнему там. Это снилось мне несколько лет подряд. Потом все кончилось, пока мы с Джеймсом не поженились и...

– Кажется, наши интимные отношения снова вызвали к жизни кошмары. Мне это не нравится. Наслаждение, сопровождаемое жутчайшими воспоминаниями.

– Сокровище, Джесси? – выдохнул Энтони, возбужденно сверкая прекрасными синими глазами Уиндемов. – Настоящее сокровище?

– Да, сокровище, – подтвердила Джесси, сознавая, что все присутствующие смотрят на нее, все, кроме Энтони, не понимавшего, о чем идет речь.

– Был еще третий дневник, которым завладел мужчина по прозвищу Красноглазый Кримсон. Старый Том встретил его в Монтего-Бей, на Ямайке. Красноглазый искал его. Он сказал Старому Тому, что у него третий дневник Черной Бороды и, если прочитать сразу все три тетради, можно узнать, где пират зарыл клад.

– Очевидно, у Старого Тома не было с собой дневников, поэтому они решили, что Красноглазый Кримсон приедет в Окракок и там они сравнят записи. В ту же ночь Кримсон прокрался в дом моего отца и пытался похитить меня, поскольку, вероятно, видел, как я выходила из лачуги Старого Тома. Он, должно быть, понял, что это я убила Старого Тома и спрятала дневники. Спасла меня собака, но я упала, ударилась головой и пролежала без сознания три дня. Родные сказали, что у меня был сильный жар и я едва не умерла. Подробностей я не помню.

– Вы не находите, что Мэгги права? Один удар по голове погрузил вас в забытье, а другой заставил все вспомнить? – поинтересовался Баджер.

– Нет, причина в нашей любви. Не желаю, чтобы эти кошмары продолжались. Скоро Джесси не захочет ложиться со мной в постель.

Энтони взволнованно переминался с ноги на ногу, ожидая, пока взрослые успокоятся.

– Я рад, что ты убила этого ужасного человека, Джесси, но не это главное. Все дело в сокровище Черной Бороды. Еще до моего рождения папа с мамой тоже отыскали клад. Наследство Уиндемов.

– Значит, это будет твоя первая охота за сокровищами, Энтони. Уверена, что оно существует и, вероятно, зарыто около Дыры Тича. Нужно только вернуться и выкопать дневники Черной Бороды, чтобы обнаружить, где спрятаны богатства пирата. Возможно, нам не удастся это сделать, потому что третьего дневника нет. Папа говорил, что Кримсон будет сидеть в тюрьме до девяноста лет. Придется довольствоваться лишь двумя тетрадями.

Спирс поднялся.

– Я немного прочитал об этом типе, Черной Бороде, после того как доктор Рейвн о нем упомянул. И узнал, что в 1811 году бостонский театр поставил пьесу из морской жизни под названием «Пират Черная Борода». Конечно, все это было чистым вздором. Я так и не нашел никаких фактов о его жизни, кроме тех, что англичане считали его шотландцем, а все остальные – англичанином. Мы верим Джесси – дневники старого грешника и негодяя Тома действительно существовали. Обсудив все, мы решили, что, поскольку Дачесс давно хотела путешествовать, ей предоставляется идеальная возможность. Отправимся на этот самый Окракок и отыщем сокровище Черной Бороды.

– Совершенно верно, – кивнула Мэгги. – Вот уже семь лет нам не попадалось ни одного клада. Самое время поработать мозгами! На этот раз мне хотелось бы получить рубиновое ожерелье. Как ты считаешь, Самсон?

– Ты будешь выглядеть восхитительно, дорогая.

– Я мог бы приготовить местные блюда, – вставил Баджер. – Насколько я помню, Джесси, прибрежные городки славятся похлебкой из моллюсков с картофелем и морковью. Простое блюдо, но если стряпать по всем правилам, достойно королей. Я сварю его, когда мы будем на Окракоке.

– О Маркус! – воскликнула Дачесс, взволнованно выпрямляясь и на мгновение забыв о распашонке Чарльза. – Поиски нового клада и похлебка Баджера. О каких моллюсках идет речь?

– Тех, что живут в витых раковинах, Дачесс. Они очень вкусные.

– Энтони, у меня есть несколько таких раковин, – сообщила Джесси. – Ты можешь использовать их вместо рога, когда понадобится позвать кого-то.

– Значит, плывем в Америку, – объявила Дачесс. – Посетим Марафон. Познакомимся с родными Джесси. О Господи, совсем забыла! Придется встретиться с мамочкой Джеймса!

– Сожалею, Дачесс, но это неизбежно. От нее не отделаешься.

– Совсем как от чумы, – проворчал Маркус и, поднявшись, заходил по комнате. – Такие вещи сразу не решаются, Дачесс, – сказал он наконец. – Нас не будет три месяца. А впереди скорее всего ожидает немало трудностей. Океанское путешествие всегда сопряжено с риском. И как поступить с мальчиками?

– Нужно сделать все для их безопасности, – поддакнул Спирс. – Поэтому лучше всего взять детей с собой.

Энтони издал радостный вопль и начал носиться по комнате.

– Мастер Энтони, – спокойно заметил Спирс, – слух взрослых и без того слишком чувствителен. Не стоит подвергать его подобному испытанию.

Энтони быстро подошел к камину, где стоял отец, и встал рядом, в той же позе. Маркус снова принялся расхаживать. Энтони шествовал сзади, стараясь ступать так же широко. Но тут заговорила Дачесс:

– На прошлой неделе ты видел Алека Каррика, Маркус. Мы могли бы отплыть в Балтимор на одном из его судов. Это барон Каррик, – пояснила она Джесси. – Три года назад он женился на дочери владельца судостроительной компании из Балтимора. От первого брака у него осталась дочь, Холли, а теперь у Джинни родился сын, Дев Джеймс. Возможно, вы слышали о Пакстонах?

– Конечно. Я даже знаю, что Джинни Пакстон пыталась сама управлять судоверфью отца. Да-да, и все кругом только и твердили о каком-то англичанине.

– Это и был Алек. Они проводят больше времени в Англии, чем в Америке, но по крайней мере дважды в год приезжают в Балтимор. Джинни невероятно талантливая женщина. Во всяком случае, не пишет вульгарные куплеты, подобно моей жене, и не оскорбляет мой утонченный слух! Джинни умеет строить корабли!

Но Дачесс лишь мило улыбнулась.

– Не забывай о поисках клада, Маркус.

– Я не видел такой лучезарной улыбки с прошлого года, когда преподнес тебе на день рождения совершенно необыкновенный подарок. Помнишь?

В лице Дачесс не дрогнул ни один мускул, улыбка едва заметно смягчилась.

– Я все помню, Маркус. Никогда не сомневайся в этом.

Граф оглядел выжидающие лица. Посмотрел на счастливую физиономию сына. Увидел в глазах собравшихся искреннее волнение. И сам затрепетал от возбуждения и предчувствия неизведанного.

Маркус поднял на руки Энтони и медленно произнес:

– Возможно, нам стоит поразмыслить об этом год-другой. Как, по-твоему, Энтони?

– Папа! Нет! Пожалуйста! Это ужасно долго!

Маркус, засмеявшись, крепко прижал сына к груди.

– Так и быть. Если мы отплываем на следующей неделе, вы успеете собраться?

– Конечно! Я молил Бога, чтобы услышать это от тебя, – объявил Джеймс. – Мы все должны участвовать в этом. Но главное, я хочу, чтобы Джесси вернулась в лачугу на Окракоке и избавилась от навязчивых воспоминаний о мистере Томе. Пусть она все хорошенько осмотрит, припомнит каждую мелочь, навсегда забудет о причиненном зле, и лишь тогда мы сможем начать новую жизнь. Мэгги, к сожалению, не права, дело не в ударе по голове. Конечно, я должен был защитить ее не только от подобных случайностей, но не в моих силах оградить жену от снов, кошмаров, жутких видений, преследующих ее. Пусть она видит во сне меня, а не демонов прошлого. Я хочу, чтобы мы с Джесси могли заниматься...

Он вовремя осекся и бросил взгляд в сторону Энтони.

– Короче, вы меня понимаете.

– Разумеется, – подтвердил Маркус. – Такое положение вещей просто невыносимо. Верно, Дачесс?

– Наслаждение и боль? Конечно, невыносимо.

– Правда, – продолжал Маркус, лукаво сверкнув глазами, – некоторым людям очень нравится подобное сочетание...

– Прошу тебя, прекрати, Маркус.

Граф взглянул в любопытные глаза сына и вздохнул:

– Из-за этих маленьких дикарей приходится постоянно придерживать язык!

Глава 26

Копенгаген – кличка боевого коня герцога Веллингтонского в битве при Ватерлоо.

Балтимор, штат Мэриленд.

Ферма Марафон

Начало сентября

– Прости, Джесси. Если бы я только знал, наверняка предпринял бы что-то, правда, не уверен, что именно. Проклятие, может, она действительно ведьма? Нет, не отвечай, не стоит.

– Но как она оказалась здесь?

Джеймс не успел ответить. Все ужасно устали. Чарльз вертелся и икал сквозь слезы, а Энтони ныл, что проголодался и хочет пить. Спирс взял его за руку и произнес:

– Будьте таким же храбрым и стойким, как мама и папа, мастер Энтони. Все мы голодны. И все измучились. Если вы станете хныкать, мы подумаем, что вы просто малыш и слюнтяй. Ничем не лучше мастера Чарльза.

– Я не Чарльз, но все равно маленький!

– По большей части это прекрасно действует, – заметил Спирс Дачесс.

– А, Томас, ты явился раньше моей матушки... правда, ненамного. Здравствуй, мама. Позволь спросить, что ты здесь делаешь?

Миссис Вильгельмина Уиндем, не удостоив взглядом сына, со злобным блеском в глазах уставилась на Дачесс.

– Вы, – прошипела она. – Я не видела вас семь лет, но, кажется, они пролетели слишком быстро. Значит, притащили с собой всех домочадцев для защиты? Должна сказать, миссис, без них вам не обойтись. Да как вы посмели явиться в Америку? В Балтимор? В дом моего несчастного сына. Да еще и эту девицу пригрели?! Как я молилась, чтобы она исчезла навсегда и никогда больше не показывалась среди порядочных людей! Так у вас еще двое деток?! Вы их не заслужили. Бедный Джеймс потерял жену и ребенка. Почему он привез вас всех сюда? Я настаиваю, чтобы вы немедленно убрались!

– Довольно, мама, – твердо заявил Джеймс. – Мы провели на корабле шесть с половиной недель. Нам потребовалось больше времени, чем мы рассчитывали, чтобы добраться до гавани и бросить якорь. Почему вы здесь?

– Узнала о твоем приезде, – драматически объявила миссис Уиндем, всплеснув руками. – И поняла, что ты нуждаешься во мне, сын мой. И, как оказалось, была права. Я самолично выброшу отсюда этих английских негодяев, которым не место в Америке.

– Мама, – повторил Джеймс. – Прошу тебя немедленно уехать. Завтра я навещу тебя. Томас, пожалуйста, проводите мою мать к карете.

– Но, дорогой...

– Завтра я приеду, мама.

Вильгельмина наградила Дачесс взглядом, полным ненависти, кокетливо улыбнулась Маркусу и, намеренно игнорируя Джесси, направилась вслед за Томасом.

– О Господи, – вздохнула Дачесс, – ну и прием! Она права, семь лет между свиданиями – чересчур малый срок.

– Обещаю, теперь все будет по-другому, – вмешался Джеймс. – Джесси, ты устала и, кажется, даже немного позеленела. Вряд ли внизу найдется подходящая ночная ваза.

– Это ты во всем виноват, Джеймс.

– Знаю, – кивнул он, погладив жену по щеке. – Баджер дал мне слово, что ты скоро растолстеешь и начнешь переваливаться на ходу, как утка, но ты все еще слишком тощая. Тебе нужна ночная ваза прямо сейчас, верно?

– Пожалуйста, скорее, – попросила Джесси, часто, неглубоко дыша, как научила Дачесс.

– Держись, Джесси. Сегодня ты была молодцом. Тошнота скоро пройдет. А вот и Томас с ночной вазой. Превосходно.

Джесси не стыдилась того, что ее выворачивает наизнанку перед посторонними. Она уже привыкла. Трудно найти уединенное место на небольшом корабле, и за шесть с половиной недель Джесси преодолела смущение. Кроме того, последние несколько дней ей было невыносимо плохо. Ни один человек не заслуживает такого!

Джеймс вытер ей лицо мокрой салфеткой. Баджер сунул в руку стакан холодной воды. Муж помог Джесси встать и, крепко обняв, рассмеялся:

– Никогда не забуду, как ты, в полной уверенности, что умираешь, лежала на палубе, на мотке каната, и жалостно всхлипывала. Теперь же ты выглядишь гораздо лучше. Даже «ручейки» снова кокетливо подрагивают. Томас, помогите устроиться нашим гостям.

– Всех мужчин следовало бы сразу же ставить к стенке, – пробормотала Джесси.

Спирс немедленно выступил вперед и протянул руку высокому чернокожему мужчине:

– Я мистер Спирс. Вы мистер Томас?

– Извините, мистер Спирс, – медленно произнес Томас, гадая, уж не перевернулся ли внезапно мир. – Я мистер Текери.

Тут он улыбнулся широкой приветливой улыбкой, показывая ровные белые зубы.

В десять часов вечера, когда и слуг, и гостей накормили и уложили спать, в доме наконец стало тихо. Но спален явно не хватало. Впервые со дня покупки Марафона Джеймс ясно увидел, в каком плачевном состоянии находится дом. Пятна плесени на обоях, мышиные норы, ветхая мебель... Все, что он мог сделать, – непрерывно извиняться за беспорядок и бедность. Наконец Дачесс заявила:

– Довольно, Джеймс. В Кендлторпе мне почти ничего не пришлось делать. Но подождите, мы с Джесси еще сделаем Марафон самым красивым домом в округе.

Джеймс уже совсем было поверил ей, но, взглянув на Джесси, понял, что жена вот-вот упадет от усталости. Она смотрела на него огромными круглыми глазами.

– Джеймс, я буду спать с тобой, в твоей комнате? Кровать достаточно велика для нас обоих, верно?

– Больше все равно места нет. Пойдем-ка отдохнем. Мы вполне уместимся, не беспокойся.

– Ничего не поделаешь, поскольку самое плохое со мной ты уже успел сотворить.

Она никогда не видела комнату Джеймса и обнаружила, что обстановка здесь такая же убогая, как и во всем доме. Обои старые и отклеиваются, у самых окон влажные пятна, рамы выкрашены в унылый коричневый цвет. Кроме большой кровати кленового дерева с выщербленным изголовьем и шкафа с исцарапанными дверцами, столь же древнего, как кровать, другой мебели не было. На полу лежал уродливый плетеный коврик. Но сейчас Джесси было все равно – она очень устала и лишь с покорным безразличием ждала, пока Джеймс расстегнет ей платье. Наконец она осталась в чулках и нижней рубашке.

– Давай я достану тебе ночную сорочку, – предложил Джеймс, но тут же, сощурив глаза, отступил: – Нет, вдруг ты снова захочешь спать со мной нагишом. Не всегда же ты будешь чувствовать себя недозрелым персиком, в который кто-то вонзил зубы. Спирс считает, что все это продлится не больше двух недель.

Он не добавил, что Кэролайн Найтингейл, близкая подруга Дачесс, страдала почти пять месяцев, когда была беременна вторым ребенком. Нет, Джесси ни к чему это знать.

– Я всегда ношу сорочку, Джеймс, просто тебе нравится срывать ее с меня и швырять на пол.

– Прекрасно, согласен, но только на сегодня. Хорошо? В Америке я забываю о скромности и приличиях.

Порывшись в открытом чемодане Джесси, он бросил ей чистую ночную сорочку, разделся сам и лег в постель.

– Поспеши, Джесси. Я замерз.

Говоря по правде, погода в начале сентября была довольно теплой. Благодарение Богу, по пути от доков Претт-стрит до Марафона ни разу не полил дождь. Правда, солнце жгло немилосердно, но это все же лучше, чем холодные струи, размывающие дорогу.

– Дети спят с Маркусом и Дачесс. Черт возьми, я совсем забыл, какое здесь все неуютное и жалкое!

– Не переживай, – утешила Джесси, прижимаясь к мужу. – Подожди, пока они не увидят конюшни и дома работников! Тогда все поймут, на что ты истратил деньги.

– Ты и впрямь так устала, Джесси?

Она еще теснее прильнула к груди Джеймса, положив ладонь на то место, где билось его сердце.

– Нет, не очень.

На самом деле она измучилась так, что хотела бы закрыть глаза и не открывать их всю последующую неделю. Но не успели слова сорваться с ее губ, как Джеймс уже поворачивал жену лицом к себе, терзаясь невероятно мучительным желанием, которое всего лишь минуту назад не мог себе представить.

– Нет, – прошептала она, целуя его в плечо, – я совсем не устала.

– Наша первая ночь в Америке, – выдохнул Джеймс чуть позже и начал осыпать ее поцелуями, пока не увидел, что веки Джесси тяжелеют.

– Ужасно хорошо. Интересно, слышал Маркус твои вопли? Если да, мы завтра же об этом узнаем.

Джесси крепко спала до трех часов, а потом проснулась от собственного пронзительного крика, задыхаясь и чувствуя, что сердце вот-вот разорвется.

– О Боже, это снова мистер Том. Почему он не уйдет? Я уже все вспомнила! Почему он преследует меня?

– Джеймс, меня сейчас стошнит.

В комнате царил непроглядный мрак. Джеймс вскочил и успел вовремя поднести ей горшок, а потом дал напиться и вытер лицо.

– Не понимаю, почему тебе до сих пор снится этот сон, Джесси, – пробормотал он, обнимая жену. – Успокойся. Дыши медленно, вот так, молодец. Постарайся заснуть.

Проклятие, отчего каждый раз, когда он дарит ей наслаждение, гнусный кошмар повторяется вновь и вновь? Даже сейчас, когда Джесси вспомнила правду, ничто не изменилось. Он хотел завтра же отправиться на Окракок, но это невозможно. Все слишком измучены. Еще одно морское путешествие Джесси не вынесет.

Он осторожно провел кончиками пальцев по ее щеке, навил на палец «ручеек», пригладил кудрявые растрепавшиеся волосы.

– Все будет хорошо, Джесси.

– Джеймс, я спущусь на кухню. Может, найду какое-нибудь средство от тошноты.

– Нет, ты еще плохо знаешь дом. Я сам пойду.

Джеймс вышел через черный ход и направился по выложенной кирпичом дорожке к кухне. Зная Баджера, можно предположить, что он уже обосновался там и что-нибудь приготовил. Он никогда ничего не забывает.

Джеймс с удивлением заметил пробивающийся из-под двери свет. Неужели старая Бесс стряпает в такой час?

Он медленно нажал на ручку двери и прислушался.

– Надеюсь, все согласны, как следует действовать? Это, естественно, Спирс. К каким действиям он призывает?

– Старая шлюха набросится на Джесси, как только поймет, что ее дорогой Джеймс женился, – вставил Самсон. – В таком случае она хоть ненадолго оставит в покое бедняжку Дачесс.

– Скорее всего, – согласился Баджер. – Еще чаю, Мэгги?

– Спасибо, мистер Баджер. Вы положили туда какие-то травки?

– Вы угадали, Мэгги. От них сон лучше. Может, мы сумеем наконец отдохнуть. Господь милосердный знает, как мы в этом нуждаемся, если хотим справиться с множеством проблем, которые стоят перед нами.

Баджер деликатно зевнул, прикрыв рот рукой.

– Только представьте, – произнесла Мэгги, глотнув чая, – мы в колониях.

– Да, – подхватил Спирс, – и в три часа утра собрались на кухне, пытаясь сообразить, что делать дальше.

– И что же вы решили? – осведомился Джеймс, выступая на свет.

– Джеймс! – дружелюбно приветствовал его Спирс, поднимаясь со своего места во главе большого стола. – Вам следовало бы быть с Джесси.

– Я и был, но ей не очень хорошо, поэтому я пришел поискать, чем бы ей помочь.

– Я испек еще немного пресного хлеба, – сообщил Баджер и, отрезав несколько кусочков, завернул их в салфетку.

– К чему же вы все-таки пришли? – переспросил Джеймс, оглядывая собравшихся.

Спирс, как всегда элегантный, в халате из темно-синего бархата с парчовыми обшлагами, объявил:

– Садитесь, Джеймс. Мы выяснили, что никто из нас не может уснуть, кроме мистера Самсона, который, к своему счастью, способен спать стоя, как лошадь. Поэтому и собрались здесь попить чая и побеседовать. Обсудили всё и пришли к решению относительно вашей матери.

– Собираетесь удавить ее и сбросить труп в Патапко? А вы подумали о бедной рыбе?

– Неплохая идея, – обрадовалась Мэгги. – Рыбу, конечно, жаль.

Она выглядела поистине неотразимо в шелковом пеньюаре персикового цвета, который смотрелся бы куда естественнее на любовнице какого-нибудь богача. Волосы были распущены по плечам. Прелестное создание... вполне сознающее собственную прелесть.

– Как получилось, что вы такой милый человек, Джеймс, а она – настоящее Господнее наказание?

– Тайна, покрытая мраком, – улыбнулся Джеймс, садясь и принимая из рук Баджера чашку с чаем.

– Я буду говорить за себя и мистера Самсона, – произнесла Мэгги. – Ваша матушка, Джеймс, способна испортить Джесси жизнь. Мы собираемся защищать вашу жену. Всякий раз, когда сюда станет приезжать миссис Уиндем, мы поочередно будем охранять Джесси, чтобы старая потас... старая леди не смела ее терзать.

Джеймс оглядел слуг, которые вовсе не были слугами в истинном смысле этого слова и полюбили Джесси так же сильно, как Дачесс, Маркуса и самого Джеймса. Он был невероятно благодарен им за это и не знал, как высказать свои чувства.

– Конечно, этот дом не совсем то, к чему вы привыкли, – произнес он вслух. – Прошу прощения за убогую обстановку, но деньги кончились, когда я построил дома для слуг и переделал конюшни и загоны.

– А где жили слуги до того? – удивился Баджер.

– Все они негры и поэтому были рабами. Собственностью хозяина. Их всячески унижали, разлучали мужей с женами, продавали детей. Ненавижу рабство. Как только я купил имение, сразу всех освободил и начал платить жалованье. Они ютились в лачугах, которыми побрезговали бы даже свиньи. Пришлось построить им скромные, но чистые жилища. Иначе я не мог.

– И вы совершенно правы, – кивнул Спирс. – Вы не согласны, Мэгги?

– По-моему, Джеймс – человек совестливый. И как ни странно, он лишь наполовину англичанин!

– Да, – повторил Баджер.

– Судите сами, какая из моих половин – лучшая, – посоветовал Джеймс, рассмеялся и допил чай.

Поднявшись, он захватил хлеб и пожелал всем доброй ночи, но уже у самого порога обернулся и объяснил: – Дело не только в моей матери. Есть еще мать Джесси. Они никогда не выступают заодно, а нападают с разных сторон. Вы будете довольны, узнав, что моя мамаша немилосердно изводит мать Джесси. В детстве они были подругами.

Улыбнувшись озабоченным слугам, Джеймс отправился к жене. Джесси скорчилась на постели, стараясь дышать носом, но дурнота все накатывала, и она в отчаянии зажмурилась.

– Джесси говорила, – заметил Спирс после ухода Джеймса, – что отец обещал ей приданое. Этого будет достаточно, чтобы привести дом в порядок.

– Оказывается, нужно позаботиться сразу о двух матерях! – воскликнула Мэгги и, тяжело вздохнув, оперлась о кухонный стол.

– Ничего страшного, Мэгги, – успокоил ее Спирс, – мы все уладим.

– Как всегда, – кивнул Баджер. – Завтра поищу рецепт супа с моллюсками.

На следующее утро плачевное состояние дома из красного кирпича в георгианском стиле стало еще заметнее, особенно когда все собрались в столовой за старым столом, вокруг которого стояли двенадцать стульев с вытертой, когда-то ярко-голубой обивкой. Стены нуждались в покраске и новых обоях, а ковер на полу был чистым, но настолько ветхим, что буквально расползался.

Джеймс, окончательно смутившись, пробормотал:

– Я купил имение у Бумера Бэнкса. Он много лет довел и совсем запустил дом. Мне очень жаль, Джесси. Простите, Дачесс.

– Думаю, мы сможем что-то сделать, – пообещала Дачесс, усаживая Чарльза в углу, на разостланном одеяле, малыш усердно сосал леденец, подарок старой Бесс. Кухарка с первого взгляда влюбилась в Чарльза, ворковала над ним, повторяя, что еще никогда не видела такого милого создания и что его мама – самая хорошенькая куколка на свете, если не считать новой госпожи.

– Преданность, – заметила Дачесс мужу, – прекрасное качество.

– Комната довольно просторная, – вставила Джесси, – и окна большие. Вид очень живописный.

– Дом снова полон, – заметил с порога Томас. – Мы так рады, что вы стали здесь хозяйкой, миссис Джесси.

– Спасибо, Томас. О Баджер, нельзя ли еще кусочек этого хлеба?

– Конечно, Джесси. Мистер Текери, вы не передадите хлеб миссис Джеймс?

После завтрака Джеймс повел Маркуса смотреть конюшни. К счастью, Энтони, в котором энергии было куда больше, чем во всех остальных, вместе взятых, решил присоединиться к ним. Все утро он твердил, что хочет поскорее отправиться на поиски сокровищ Черной Боровы. Дачесс спокойно заметила ему:

– Вот и прекрасно, Энтони. Постарайся вместе с отцом найти нам корабль.

– Еще один, мама?

– Конечно. Мы не можем путешествовать по суше. Придется снова проделать немалый путь морем.

Энтони промолчал. Все горели желанием поскорее начать поиски, хотя и понимали необходимость короткого отдыха. Сокровище ждет их, и они свято в это верили.

Джесси, почувствовав себя немного лучше, вместе с Дачесс пошла в гостиную.

– Ну а вы, Джесси, наверное, хотите навестить родителей и сестер.

«Не особенно», – подумала Джесси и невольно съежилась, представив упорный взгляд Гленды, устремленный на брюки Джеймса. Правда, теперь, когда он женат, она, возможно, не отважится на такое.

– Я соскучилась по отцу.

– Томас предложил отнести записку вашим родителям и сказать, что вы с Джеймсом приедете к обеду. Надеюсь, вы вынесете поездку?

– Наверное. Дурнота накатывает приступами. Сейчас я чувствую себя великолепно, но кто знает, что случится через пять минут? Не исключено, что меня снова начнет выворачивать наизнанку, и тогда пропал чудесный клубничный джем старой Бесси и хлеб мистера Баджера.

Дачесс пристально оглядела ее:

– Вы сильно похудели – платье просто висит на вас. Джесси, вы должны выглядеть настоящей хозяйкой Марафона, независимой замужней дамой. Не позволяйте, чтобы они думали о вас всего лишь как о дочери, которую можно изводить и тиранить. Давайте поговорим с Мэгги. Уверена, нам удастся нарядить вас как следует.

– К несчастью, это не имеет значения, – призналась Джесси, разглядывая свои туфли. – Моя мать и мать Джеймса выросли вместе.

– О Господи!

– По крайней мере моя мать будет вежлива с вами, Дачесс.

Было уже два часа дня, когда Джеймс и Джесси уселись в старый экипаж и отправились на ферму Уорфилдов. Деревья все еще зеленели летней листвой, на лугах распускались цветы. Воздух был теплым, напоенным запахами сухой земли и трав.

– Хорошо вернуться домой, – заметил Джеймс, погоняя Беллини.

– Джеймс, Гленда опять будет бессовестно глазеть на твои чресла?

Джеймс, испуганно вздрогнув, дернул за поводья и рассмеялся, когда лошадь фыркнула.

– Думаю, нет, но там, где дело касается Гленды, ничего нельзя сказать наверняка. Так или иначе, не стоит обращать на нее внимание. Ты сумеешь, родная?

Родная. Как восхитительно слышать это от Джеймса Уиндема! Неужели он обращается так к Джесси Уорфилд, девушке, которую шесть лет считал невыносимо надоедливой соплячкой? Может, и по сию пору считает.

– Ты собираешься по-прежнему ездить к Конни Максуэлл?

Он даже не оглянулся на нее, устремив взгляд куда-то вдаль.

– Конечно, обязательно повидаю ее и расскажу, что женился.

– Вот как.

– И что это означает? Считаешь, мы по-прежнему можем быть любовниками? Да скажи же что-нибудь. Черт побери, Джесси, мы муж и жена. Я, да будет тебе известно, верю в брачные обеты. И не предам тебя. И ты не предашь меня, потому что я этого не позволю!

– Ладно, – пролепетала она, чувствуя, как слезы жгут глаза. Джесси не понимала себя: ни с того ни с сего хочется смеяться и тут же плакать от непонятной обиды. Это ужасно раздражало. Мэгги гладила Джесси по руке и объясняла, что это малыш заставляет ее вести себя таким непредсказуемым образом. Но у Мэгги нет детей. Откуда она знает?

– Вот и хорошо. Наконец-то приехали. Ты готова к встрече?

Джесси вздернула подбородок. Джеймс легонько ущипнул ее за щеку и улыбнулся:

– Выглядишь изумительно. Мне нравится твое платье. У Дачесс взяла?

– Да. Мэгги его ушила немного. И еще вымыла мне голову. Как, по-твоему, я не очень бледная?

Джеймс ненавидел эти жалкие нотки в ее голосе.

– «Ручейки» так победно развеваются, – объявил он вместо ответа.

Она действительно неплохо выглядела для женщины, сжимавшей в руке кусок хлеба, испеченного Баджером. Джеймс заметил, как Джесси откусила немного и сунула в карман остальное. Бросив поводья подбежавшему конюху, он поцеловал Джесси в губы и тихо произнес:

– Ты моя жена и не зависишь больше от семьи. Понимаешь? Как только мы выясним отношения с родными, обставим дом и отдохнем достаточно, чтобы выдержать очередное морское путешествие, немедленно отправляемся на Окракок и навеки вытравим мистера Тома из твоих мыслей и из нашей жизни.

– Да. Дачесс говорит то же самое. Велела мне не забывать, что я замужняя дама и не подчиняюсь никому, кроме мужа, иначе она напишет обо мне куплеты, которые мне не понравятся.

– Она права. Пойдем.

Он снял жену с сиденья, поставил на землю, обнял и сообщил:

– Ослоу скалился, как дурак, когда я сказал ему, что мы поженились. Твой отец тоже обрадуется.

Порция Уорфилд протиснулась мимо Полли, чернокожей служанки в белом чепце с оборками, открывшей дверь.

– Ну, – процедила она, оглядывая Джесси.

Признаться, она не знала, что еще сказать, поскольку ее блудная дочь вовсе не была похожа на ту девчонку, которая покинула Балтимор почти четыре месяца назад. Джесси казалась элегантной леди. Это раздражало. Приводило в бешенство.

– Я знаю все о твоем незаконном замужестве, Джесси Уорфилд. Джеймс, ваша мать посетила меня сегодня утром и рассказала эту возмутительную историю. Однако причины ее негодования совершенно иные, нежели у меня. Ты выглядишь не так, как следовало бы, Джесси. И не так, как четыре месяца назад! И это вместо того, чтобы вести себя, как подобает приличной даме! Все эти дурацкие наряды не идут тебе! А волосы! Прическа, как у женщины легкого поведения! Немедленно переоденься! Изволь слушаться матери!

– Не могу, мама, – пробормотала Джесси, прижимаясь к Джеймсу.

– Мы можем войти, мэм? – осведомился Джеймс. – Джесси нужно сесть. Путешествие было долгим, и она устала.

– Так уж и быть. Бедная Гленда вне себя. Терзалась все эти месяцы. Ну а сегодня узнала, что ты украла мужчину, за которого она собиралась выйти замуж. От нее одна тень осталась. Извелась, бедняжка. Почти ничего не ела за завтраком.

– Мне показалось, миссис Уиндем рассказала вам о свадьбе, – смущенно заметила Джесси. – Неужели она явилась еще до завтрака?

– Придержите язык, миссис. Твоя бедная сестра плохо спала ночью, возможно, предчувствовала твое предательство. Она не завтракала и не обедала и только села за стол, как объявили о приезде матери Джеймса. Присаживайтесь, если хотите. Я велю позвать твоего несчастного отца. Он в конюшне.

– С папой что-то случилось? – встревожилась Джесси.

– Не будь дурой, – бросила миссис Уорфилд, величественно выплывая из гостиной.

Джеймс повернулся к жене и подмигнул:

– Такая же талантливая актриса, как моя драгоценная матушка. Не обращай внимания, Джесси.

Джесси провела языком по пересохшим губам:

– Попытаюсь. Но тогда она вцепится в тебя. Это неизбежно.

– Лучше съешь хлеба.

Она послушалась его совета и все еще медленно жевала, когда в комнату с радостным криком ворвался отец.

– Мальчик мой, так ты женился на малышке? Какой счастливый день для меня! Джесси, девочка, что это ты с собой сделала? Выглядишь, как принцесса, самая настоящая принцесса в этом желтом платье! А волосы! Как красиво уложены! Только взгляните на эти очаровательные локоны! А вот и твоя мать. Ну что же, на свете нет совершенства, не так ли? Дорогая, не прикажешь принести чая? С пирожными, конечно, если можно.

И подождав, пока жена удалится, обнял дочь, обменялся рукопожатием с зятем и, взяв обоих за руки, признался:

– Боже, сколько счастья вы подарили мне! Понимаете ли вы сами, что созданы друг для друга?

– Надеюсь, папа, поскольку я жду ребенка от Джеймса.

– Что? Ты беременна? Но как? Вы женаты всего несколько месяцев, и ты уже в положении? О Боже, так я стану дедом?

– Папа, мне плохо.

Прошло не меньше часа, прежде чем Джесси вновь уселась рядом с мужем в гостиной. Волосы причесаны, платье расправлено. Однако она по-прежнему была слишком бледна, хотя и щипала себя за щеки. Зато желудок больше не бунтовал. Джеймс напоил ее слабым чаем и заставил съесть кусочек хлеба, пока Джесси отдыхала в своей старой комнате.

– Когда же родится мой внук? – допрашивал отец, потирая руки, и выглядел при этом, по мнению жены, куда более взволнованным, чем когда она сама носила их первенца.

Будь он проклят, старый дурак! Чему тут радоваться?! Ведь Джеймс женился не на ее милочке Гленде, а на этой растрепе Джесси!

– Не раньше апреля, – ответил Джеймс.

Мать глядела на нее новыми глазами. Джесси беременна! Невозможно представить такое! Миссис Уорфилд словно лишилась дара речи, и прошло немало времени, прежде чем она вновь вспомнила все свои обиды.

– Сомневаюсь, что это будет внук, Оливер, – язвительно прошипела Порция. – Если ей так плохо, скорее всего родится девочка. Еще одна! Это все, на что способны Уорфилды.

Джеймс, стиснув вялую руку Джесси, весело ответил:

– Буду рад иметь полдюжины девочек, мэм, с такими же великолепными рыжими волосами и прелестными зелеными глазами, как у Джесси!

– У нее раньше не было никаких великолепных волос, – фыркнула миссис Уорфилд. – Это волосы ее бабки. Джесси унаследовала ее проклятие, но по крайней мере бабка прятала их под уродливыми чепцами и шляпками, чтобы никто не глазел.

В эту минуту в комнату, пошатываясь, вошла Гленда, такая же бледная, как Джесси. Глаза красные от рыдании, платье помято. Джеймс поднялся и улыбнулся ей. Гленда немедленно устремила взгляд на его чресла.

Глава 27

Джеймс продолжал невозмутимо улыбаться, втайне гордясь своей выдержкой.

– Рад видеть вас, Гленда. Выглядите, как всегда, прекрасно. Теперь мы с вами породнились, и у меня появилась еще одна сестричка.

Гленда подняла глаза, уставилась на Джесси и, застонав, процедила дрожащим голосом:

– Меня предали. Втоптали в грязь. Во всем виноваты вы оба! Джеймс, как вы могли не заметить меня, единственную женщину, предназначенную небом для, вас, исполненную красоты, грации и ума и согласную разделить с вами жизнь. И что вы получили взамен? Подумать только, она родит себе подобное создание! Какой ужас!

– Что за вздор ты несешь, Гленда? – заметила Джесси.

– Ты украла у меня Джеймса, жалкая тварь! Всегда была уродливой, неуклюжей гусыней, рядившейся мальчишкой, и я не обращала на тебя никакого внимания, разве что иногда посмеивалась, когда ты вела себя особенно глупо! Но теперь... теперь ты изменилась, и это просто несправедливо! Ненавижу тебя, Джесси! Ты родишь точную копию самой себя! И снова станешь прежней! Джеймс поймет это и возненавидит тебя так же сильно, как я.

Никто не нашелся с ответом. Гленда, спотыкаясь, выбралась из комнаты, но, остановившись на пороге, круто развернулась. Ее лицо на глазах распухало, покрываясь красными пятнами.

– Я убью тебя, Джесси! – разъяренно завопила она. – Ты обесчестила себя и вынудила Джеймса жениться! Совратила его! Но это долго не продлится! Увидишь! Уже через неделю, если не раньше, ты надоешь ему до смерти! Разве ты способна заинтересовать мужчину, даже в таком виде? Никогда! Ха! Да ты просто не знаешь, с какого конца взяться за дело!

Оливер Уорфилд, откашлявшись, обратился к жене:

– Дорогая, я вынужден просить тебя поговорить с нашей дочерью. Ее поведение, говоря по правде, невыносимо. Джеймс никогда не поощрял ее даже взглядом.

– Как, впрочем, и Джесси, но сейчас она беременна.

– Это совсем другое дело, – спокойно возразил Оливер, поднимаясь. – Джесси, пойдем, посмотришь конюшни. Лошади по тебе соскучились. Может, и ты, Джеймс, присоединишься к нам?

– О да, папа, мне просто не терпится. Джеймс?

Пока Джесси здоровалась с конюхами, гладила лошадей и оделяла их морковью и сахаром, Оливер Уорфилд потащил Джеймса в контору, извлек из ящика обшарпанного письменного стола бутылку портвейна и наполнил два бокала.

– За тебя, сынок. Как чудесно звучит! За твою женитьбу на моей любимой дочери!

– За это стоит выпить, – согласился Джеймс, чокаясь с тестем.

Мужчины молча выпили. Джеймс откинулся на спинку скрипучего старого кресла, самого удобного из тех, в которых ему когда-либо доводилось сидеть, и сказал:

– Помнишь, как Джесси съела целый арбуз, чтобы тебе не досталось ни кусочка?

– Господи, да это, должно быть, случилось не меньше пяти лет назад. С тех пор она даже не смотрит на арбузы.

– Но сейчас все изменилось.

– Просто ты сделал ее счастливой, Джеймс. Может, теперь она начнет есть арбузы? Как ты считаешь?

Улыбнувшись неожиданно строгому отцовскому тону тестя, Джеймс пожал плечами:

– Возможно. Тебе известно, что мои английские родственники, их двое детей и четверо слуг приехали с нами?

– И все остановились в Марафоне? – в ужасе пробормотал Оливер. – В твоем доме?

– К несчастью, да. Дачесс – это прозвище графини Чейз – заверила меня, что не стоит беспокоиться: все прекрасно понимают, на что я потратил деньги, и не осуждают меня.

– А мне кажется, ты перестарался. Эти рабы теперь живут лучше многих белых людей!

Знакомая ярость вмиг охватила Джеймса, но он сумел придержать язык. Нет смысла вступать в ненужные споры. Его все равно не поймут.

Он пригубил вина, чтобы немного успокоиться.

– Кстати, о деньгах, Джеймс. Нужно поговорить насчет приданого Джесси.

Джеймс заерзал в кресле. Ему было явно не по себе в качестве мужа Джесси Уорфилд, особенно рядом с Оливером, человеком, чьих жокеев он много лет пытался обогнать. Неприятно, когда между ними встают денежные расчеты.

– Хочешь еще портвейна?

– Не откажусь, – кивнул Джеймс, протягивая бокал.

Через час Джеймс и Джесси наконец отправились домой. Джесси, взволнованная и возбужденная, забыв обо всем, трещала, как сорока:

– Риальто без труда побьет Тинпина на скачках в субботу. О Господи, за кого же мне болеть? Об этом я и не подумала.

– Как ты себя чувствуешь? – осторожно осведомился Джеймс.

– Великолепно. Что мне делать, Джеймс? Я уже не говорю о Фра Таке и Мисс Луизе. Я сама ее обучала. Ей почти три года. Вполне готова для скачек! Она...

– Джесси, после смерти отца мы станем владельцами фермы.

Джесси осеклась и уставилась на мужа:

– Он оставляет нам все? Но отец мне ничего не сказал.

– Нет, не все. Последние несколько лет ему очень везло. Мне не слишком хочется знать, как ему удалось вернуть состояние. Гленде будет выделено приданое, по его словам немалое, поскольку Оливер не уверен, что ей удастся поймать мужа без денег.

– Но Гленда очень хорошенькая. Совсем не то, что я.

– Напрашиваешься на комплимент, Джесси?

Джесси наградила его долгим задумчивым взглядом.

– Кажется, ты прав, Джеймс.

– Вот и прекрасно. Я хочу, чтобы моя жена знала – она только моя, и лучше ее нет на свете.

Джесси отнюдь не была в этом уверена, но предпочла снова согласиться.

– А как насчет дома? И что будет с мамой?

– Дом переходит в ее пожизненное пользование. Потом его наследуем мы. И тут возникает проблема. Наши поместья не граничат. Мы не можем просто разрушить ограды и соединить земли.

– Придумаем что-нибудь. Не волнуйся понапрасну, Джеймс, – утешила его Джесси.

К ней вернулась прежняя энергия, и Джеймс неожиданно обрадовался. Только бы их малыш перестал мучить свою маму!

– У нас будут деньги на благоустройство Марафона? – нахмурившись, спросила Джесси, разглядывая свои затянутые в перчатки руки.

– Да. Много.

– Прекрасно! – удовлетворенно улыбнулась она и взяла его под руку. – Папа спросил меня, чего я хочу, и я рассказала, что мы с Дачесс решили заново обставить дом, и поэтому нуждаемся в деньгах. Странно, что он ничего не сказал мне про ферму.

– Подобные вопросы чаще обсуждаются мужчинами, Джесси. Твой отец верно поступил, поговорив сначала со мной. Удивительно, что он вообще завел с тобой речь о деньгах.

– Он объяснил, что все это я заработала, потому что последние шесть лет была его лучшим жокеем. А потом обнял и поцеловал меня. Я очень люблю отца, Джеймс. И не хочу, чтобы он умирал. Бог с ней, с фермой.

– Как ты можешь быть такой милой при столь надоедливой мамаше?

Джесси весело рассмеялась.

Вернувшись в Марафон, они не заметили никакого столпотворения, что само по себе уже было облегчением. Однако в гостиной восседала мать Джеймса, облаченная в фиолетовые шелка. Компанию ей составлял граф.

«Дачесс, должно быть, улизнула», – с завистью подумала Джесси и, расправив плечи, вошла в гостиную под руку с Джеймсом.

– Сын мой! – театрально воскликнула Вильгельмина, величественно протягивая руку для поцелуя.

– Матушка.

Джеймс почтительно приложился к руке со вздувшимися старческими венами.

– Удивлен твоим визитом. Я же говорил, что навещу тебя! Разве ты не помнишь?

– Я не могла ждать. Слишком давно тебя не видела. Сказала Урсуле, что сегодня ужинаю с тобой. Она и Джиффорд приедут завтра.

«Прекрасно, просто прекрасно», – снова подумала Джесси, гадая, как же ей пережить этот вечер в обществе свекрови и ни разу не выскочить из-за стола, когда тошнота станет нестерпимой.

Когда Дачесс вошла в гостиную, стройная и элегантная, настоящая юная графиня в модном бледно-желтом платье, Вильгельмину буквально распирало от возмущения.

– Вы все еще здесь? Я молила Бога, чтобы вы растворились в воздухе! Ничуть не возражаю против присутствия вашего милого мужа. Его единственный недостаток в том, что у него не было иного выхода, кроме как жениться на вас. Он превосходный человек, если не считать того, что вместе с вами захватил все, принадлежавшее мне. Но терпеть еще и вас... не намерена! И не допущу этого! Хоть бы вы сдохли во сне!

– Что вы сказали, мэм? – охнула Джесси.

– О, я лишь пожелала, чтобы у Дачесс никогда не было причин вздыхать и плакать.

– Благодарю вас, мадам, – кивнула Дачесс, наградив родственницу сияющей невозмутимой улыбкой. —

Баджер сильно уповает на то, что вы отравитесь приготовленной им едой.

– Да как он смеет!

– Но почему, мадам? Баджер просто надеется, что, отведав его стряпни, вы отправитесь домой в превосходном настроении.

– Вижу, вы нисколько не изменились, – поджала губы Вильгельмина.

Огромная грудь бурно вздымалась под темно-фиолетовым шелком.

– Вам не пристало издеваться над старшими, леди! Я не посмотрю, что вы графиня! Вы не заслужили этот титул! Расчетливая особа! Авантюристка! Охотница за состоянием! Все знают это, даже ваш бедный муж, хотя он и женился на вас семь лет назад!

– Я думал так же, – согласился Маркус. – Прекрасно сказано, мэм. Однако поскольку я уже женат на этой девице, не могу же я теперь просто швырнуть ее в колодец и посему должен защищать свою жену изо всех жалких сил. А потому, мадам, позвольте заметить, что я был бы очень рад, вздумай вы броситься с самой высокой скалы.

– О, нет, нет! Что вы говорите, милорд?!

– Я? О, лишь то, что был бы очень рад, вздумай вы броситься с самой высокой скалы!

Миссис Уиндем ошеломленно уставилась на него. Воцарилась мертвая тишина. Все воззрились на Маркуса, который выглядел безупречно вежливым джентльменом, настоящим аристократом.

– Но это делается не так, – прошипела миссис Уиндем. – Вы должны найти сходное по звучанию слово, чтобы отделаться банальным замечанием.

– О, кажется, я ни на что не годен! Мне никак не научиться! – покачал головой Маркус, стряхивая невидимую пылинку с рукава.

– Да, – согласилась Вильгельмина Уиндем, наклоняясь к графу. – Вы на худой конец могли сказать, что мне следовало бы полюбоваться чудесным видом, открывающимся с ближайшей скалы.

– Нет, это не слишком красиво, мэм. Придется хорошенько подумать, в какую форму облечь мое мнение. Когда я решу, поделюсь с вами, и вы сможете покритиковать меня.

– Буду очень рада, – кивнула Вильгельмина Уиндем и похлопала графа по рукаву: – Какая прекрасная ткань. И цвет мой любимый, темно-синий.

Дачесс закатила глаза. Неужели ее негодному мужу все сойдет с рук?

Джеймс с удовольствием прислушивался к перепалке, однако молчал, решив не вмешиваться, пока мать не набросится на Джесси.

– Не понимаю, – продолжала Вильгельмина, – почему ваш замечательный муж вас не бросит! Такой, как вы, вообще не стоит жить!

– Что, мэм?

Глаза Джесси едва не выкатились из орбит. Но граф лишь рассмеялся.

– Превосходно! Продолжайте, мэм.

– Конечно, милый мальчик. Джесси, я всего-навсего хотела заметить, что Дачесс не стоит жить здесь, в уединении, где нет блестящего общества, к которому она привыкла.

Джеймс все-таки решил вмешаться:

– Мама, позволь мне дать твоим мыслям другое, более приятное направление. В апреле будущего года ты станешь бабушкой.

Вильгельмине понадобилось всего несколько минут, чтобы оправиться от потрясения. Джесси успела почувствовать всю силу ярости свекрови.

– Итак, – провозгласила она, указывая пальцем на невестку, – ты все-таки соблазнила моего бедного сына. Когда он приехал в Англию, ты начала рыдать и жаловаться, и ему пришлось жениться. Я не возражала бы, женись он на Гленде, потому что она невежественная дурочка и я без труда могу ею управлять, как, впрочем, и ее ни на что не способной мамашей. Не понимаю, как Порция родила столь странное создание. Должно быть, во всем виноват ее муж. Оливер всегда слишком увлекался скачками. Бедняжка Порция корчится от сознания того, что ты украла жениха у несчастной Гленды, но может лишь ныть и хныкать.

– А как бы вы поступили на ее месте, мэм? – поинтересовался Маркус, окидывая Вильгельмину взглядом, способным растопить снеговую гору.

– Я превратила бы жизнь этой девчонки в такой ад, что она сбежала бы в Италию и до конца дней своих прожила в рыбацкой деревушке.

– Но, мэм, – запротестовала Джесси, поднимаясь и ломая руки, поскольку боялась, что ее сейчас вырвет прямо на туфли свекрови, – я не знаю итальянского.

– До этого, миссис, мне дела нет. Обращайтесь к своей матери! Она даже не дала вам необходимого образования! Мой Джеймс бегло говорит по-французски. И читает на этом тарабарском языке.

Джеймс поспешил на помощь жене, опасаясь, что в гостиной произойдет убийство или раздадутся раскаты оглушительного хохота, и, встав, протянул руки.

– Мама, тебе пора ехать. Поужинаешь с нами как-нибудь в другой раз. Попрощайся с Маркусом.

– Продолжайте совершенствоваться, – посоветовала Вильгельмина графу. – Можете поцеловать мне руку.

Граф молча подчинился.

– Что же касается вас, – обратилась она к Дачесс, – я вас не забуду, будьте уверены.

– Благодарю вас, мэм.

– Томас, велите подать карету моей матери. Спасибо. Я провожу тебя, мама.

– Это вы во всем виноваты, – прошипела на прощание миссис Уиндем Джесси и Дачесс и выплыла из комнаты под руку с сыном.

Джесси и представить не могла, что свекровь зашатается или начнет спотыкаться, как Гленда. Она услышала, как мать говорит Джеймсу:

– Граф – такой милый человек! Это она – какое дурацкое прозвище – Дачесс, вообразить только – не позволила графу отдать нам то, что причиталось по закону. Привози его с собой, когда вздумаешь навестить меня, милый Джеймс, но женщин оставь здесь. Так будет лучше, поверь.

Джесси взглянула на Дачесс, изучавшую обивку дивана.

– Джесси, думаю, нам стоит завтра поехать в Балтимор, посмотреть мебель. Но чтобы все было по справедливости, не мешает посоветоваться с Джеймсом.

– Да, – задумчиво кивнула Джесси. – У Джеймса насчет всего есть свое мнение. – И, вздохнув, добавила: – Уму непостижимо, как Маркус с ней обращается, но она терпит все, только глазки ему строит.

– Значит, я неотразим, – объявил Маркус.

Жена взглянула на него с улыбкой.

– Мне очень жаль, Джесси, но Вильгельмина – самая настоящая мегера. Спасибо за то, что пытаетесь защитить меня от нее. И еще я заметила, что Джеймс предпочитает отмалчиваться, пока она вас не трогает.

– Он молодец! – воскликнул Маркус. – Что еще ему прикажете делать? Вышвырнуть ее из окна или скинуть с обрыва?

Он засмеялся, встал и лениво потянулся.

– Не проехаться ли мне на лучшей лошади Джеймса? – Поцеловав жену, он погладил Джесси по щеке и прибавил: – Родственники хуже самого дьявола!

И с этими словами устремился к выходу.

– Его мать, – заметила Дачесс, – тоже обожает сыночка. Всегда толкует о его невинности и чистоте. Правда, она решила, что мы подходим друг другу, что само по себе уже огромное облегчение. Она бессовестно балует мальчиков.

– Вы представляете себе миссис Уиндем, бессовестно балующей одного из моих отпрысков? – вздохнула Джесси.

– Как-то не очень.

– Что нам делать, Дачесс? Что ни говори, она его мать.

– Бедный Джеймс.

Глава 28

Джеймс был так потрясен, что споткнулся о скамеечку, стоявшую перед большим мягким креслом, и едва не полетел на пол. С трудом сохранив равновесие, он потер подбородок и ошеломленно уставился на жену, сидевшую, скрестив ноги, посреди кровати. Она расчесывала волосы, так что каскад рыжих локонов ниспадал едва ли не до живота.

На Джесси ничего не было. Правда, Джеймс вряд ли ног разглядеть что-то: густые пряди окутывали белоснежную плоть толстой шалью. Лишь когда Джесси поднимала руку, сквозь огненное покрывало проглядывал кусочек кожи над левой грудью.

Джеймса начало трясти. Эти островки обнаженного тела, мелькавшие время от времени, могли свести с ума любого мужчину, особенно того, кто был женат всего три месяца и не касался жены вот уже два дня из страха снова вызвать жуткий образ гнусного негодяя Тома. Джеймсу страстно захотелось немедленно наброситься на нее.

– Боже, – выдохнул он, шагнув вперед.

– Добрый вечер, Джеймс, – самодовольно улыбалась жена. – Чудесная теплая ночь, не так ли?

– Да, благодарение небесам, – кивнул он и сделал еще шаг к постели.

Джесси подняла буйную массу волос, тщательно расчесывая пальцами концы.

– Джеймс, ты станешь любить меня сегодня, если я пообещаю не видеть больше страшных снов?

– Не уверен, – медленно выговорил он, – что должен доставлять тебе наслаждение. По-моему, оно как-то связано с кошмарами. Хотя, когда мы в последний раз любили друг друга, у тебя не было кошмаров. Но нет, я не имею права рисковать. И как ты можешь обещать, что не увидишь эти мерзкие сны?

Джесси не ответила. Джеймс сделал еще несколько шагов, не в силах оторвать взгляд от жены.

– Можно, я расчешу тебе волосы?

– Если хочешь, – кивнула Джесси и вручила ему щетку ручкой вперед, словно острый нож. – У меня сильная воля, Джеймс. Я не желаю, чтобы он являлся. И требую свою долю наслаждения.

Джеймс уселся рядом и прижался к ней так, что мог гладить ее бедра и запускать пальцы в треугольник рыжих завитков. Ничто не помешает сейчас ему касаться ее, готовить к тому, что ждет их этой ночью.

Джесси наклонила к нему голову. Посмотрев на ее блестящие волосы, Джеймс сказал:

– Собери их в узел.

Джесси засмеялась и погладила мужа по щеке.

– Я уже минут пятнадцать борюсь с ними. Руки устали держать эту тяжесть. Ты действительно хочешь, чтобы я забрала их, Джеймс?

– Да. Открой лицо и тело тоже. Я не представлял, что у тебя так много волос и они скрывают почти все! Забери их наверх.

– Сейчас, если ты подашь мне шпильки с туалетного столика.

Он был так близко к этой белой плоти, к пухлому рту, плоскому животу и упругим бедрам, что не находил в себе сил шевельнуться. Но пришлось встать. Джеймс собрал деревянные шпильки и вручил их Джесси. Однако сам не сел, а вместо этого ухитрился в мгновение ока остаться голым. Он даже стянул с себя сапоги, подскакивая с ноги на ногу.

Снова посмотрев на жену, Джеймс увидел, что она подняла руки над головой и спокойно собирает копну волос. Обнаженная. Ему показалось, что он тотчас же изольется, прямо на пол.

– Твои груди стали больше, – пробормотал он, подбираясь к кровати.

– Да, – гордо согласилась Джесси. – Знаешь, они почему-то всегда набухают, когда ты раздеваешься с определенными намерениями, Джеймс. Посмотри на себя! Не знай я, что ты... ты всегда такой, когда хочешь меня, завопила бы от страха и удрала из комнаты.

Жалкие остатки выдержки Джеймса сразу же испарились. Он едва не бросился на Джесси, но сверхъестественным усилием воли остановился и лишь потом направился к ней, не сводя глаз с ее широко расставленных ног.

– И тебе нравится, что я такой волосатый и совсем похож на тебя?

Джесси, широко улыбнувшись, по-прежнему наматывала длинные пряди себе на руку.

– Я выгляжу, как козье молоко, целое озеро козьего молока, с грудями, которых почти не существовало, пока ты не наградил меня ребенком. Но ты... ты, Джеймс, словно какой-то пейзаж – сплошные холмы и впадины и чудесные кущи волос то здесь, то там, а ноги... мощные и сильные! Мне нравится, как перекатываются твои мускулы при малейшем движении. У меня нет таких мышц на животе, как у тебя. Мне очень хочется коснуться твоего тела, особенно живота и... и других мест.

– Сокровенных, – подсказал Джеймс.

– Сокровенных, – кивнула Джесси.

Джеймс закрыл глаза, не в силах видеть, как дрожат ее груди, пока она закалывает волосы. Неужели ей хочется коснуться его?

Он снова вздрогнул и дотронулся до своего живота. Что Джесси говорила насчет мышц? Ей особенно нравится трогать именно живот? Но перед ними вся жизнь, и она вольна делать с ним все, что пожелает.

– Твои соски раньше были розовыми. Теперь они налились и стали темнее и еще красивее. Так и хочется впиться в них губами.

– О, я не ожидала, что ты это заметишь.

Джесси слишком долго возится, хотя возбуждена так же сильно, как он. Сколько времени нужно, чтобы забрать волосы в узел? Не так много, конечно. Она делает это нарочно.

– Джесси, ты опять меня дразнишь! Давно ты это задумала?

– После ужина мне стало чуть полегче, и я поняла, что ты избегаешь меня из-за мистера Тома. Баджер был так доволен, что я удержала в желудке восхитительно состряпанные им бараньи почки, что погладил меня по голове.

– Не закалывай узел, Джесси. Просто откинь волосы за спину, и все. Дай мне щетку. Вот так. А теперь ложись. Я хочу смотреть на тебя.

Он знал, что инициатива теперь перешла к нему, но ничего не мог поделать с собой. Если он немедленно не войдет в Джесси, просто взорвется и погибнет! Ах, наслаждение, которое он подарит ей...

Джеймс вспомнил про Тома, но тут же выбросил из головы все мысли о старом негодяе. Джесси – его жена и хочет его. Он не отвернется от нее. Скоро, очень скоро они отправятся на Окракок.

Джеймс понял, что думает не столько о проклятом кладе, сколько о том, как избавить Джесси от страшного призрака прошлого. Стоит лишь разгадать тайну, и жена будет свободна.

Он положил руку ей на живот и осторожно принялся его массировать. Живот Джесси по-прежнему оставался плоским, но плоть была мягкой, и он ласкал ее, стараясь коснуться самого низа. Наклонившись, Джеймс поцеловал островок обнаженной кожи. Руки его скользнули к покрытому волосами холмику. Джеймс начал ласкать его губами и руками. Господи, сколько еще продлится эта пытка?

Пальцы Джеймса разъединили нежные створки, и он слегка поднял голову, разглядывая мягкие набухшие лепестки с капельками женской росы на них.

– Ты самая прекрасная женщина в мире, – прошептал он, обдавая ее своим дыханием.

И хотя губы Джеймса еще не успели коснуться ее, Джесси резко выгнулась.

Джеймс тихо засмеялся и припал губами к пульсирующему бугорку.

– Джеймс!

– М-м-м, – промычал тот, не поднимая глаз.

Какой сладостный вкус с запахом гардениевого мыла, которое употребляет Джесси. Вожделение терзало его, но Джеймс знал, что нужно держаться. Что, если войти в нее лишь на этот раз? Нет, она должна узнать блаженство сегодня ночью. Правда, непонятно, почему сейчас он желает ее гораздо сильнее, чем три месяца назад.

Джесси снова выгнулась и вцепилась Джеймсу в плечи.

– Пожалуйста, Джеймс, – хрипло бормотала она, – о пожалуйста, пожалуйста...

Джеймс продолжал возбуждать ее языком. Когда его палец скользнул в истекающую влагой расселину, Джесси вскрикнула, и он застонал от этого пронзительного вопля. Она такая тесная... палец лишь немного ее растягивает.

Джеймс дернулся и снова застонал. Почувствовав, как она затрепетала в экстазе, он едва не взвился от радости, но по-прежнему ласкал жену, упиваясь ее блаженством, зная, что сейчас вонзится в нее и тогда она станет тонуть в его страсти, отдаваясь ему без оглядки. По крайней мере Джеймсу всегда хотелось этого, и Джесси ни разу его не разочаровала.

Когда наконец она затихла, Джеймс поднял голову, улыбнулся ей и шепнул:

– Сейчас, Джесси.

Привстав, он устроился между ее бедер и склонился над ней. Ему захотелось немедленно ворваться в Джесси, но он намеренно не спешил и с каждым дюймом плоти, входившей в тугие глубины, испытывал наслаждение, похожее на боль, или боль, похожую на наслаждение... он не знал, лишь боялся, что все это внезапно кончится. Он жаждал, чтобы это невероятное ощущение длилось вечно. Но он вошел в нее. До конца. Заполнил до отказа.

Джеймс лег на жену, опираясь на локти.

– Джесси, тебе хорошо?

Джесси открыла глаза.

– Мне всегда хорошо с тобой, Джеймс. Особенно когда ты становишься частью меня. Я хочу, чтобы так было всегда. Чтобы мы были едины.

Она приподнялась и обхватила ногами его спину. Джеймс с силой вошел в нее и, к своему полнейшему изумлению, почувствовал, что ее потаенные мускулы, вздрогнув, обхватили его напряженную плоть, сжимая, поглощая, и дрожь становилась все сильнее, пока Джеймс не просунул руку между их сплетенными телами и не нашел затвердевший холмик. Джесси пронзительно вскрикнула. Но Джеймс, не убирая руки, продолжал касаться крохотного влажного бутона и как раз в то мгновение, когда Джесси содрогнулась, излился в ее теплую пещерку.

– О Господи, – пробормотала Джесси, целуя мужа в плечо и притягивая к себе. – О Господи.

Джеймс припал губами к розовой мочке нежного ушка.

– Мне ужасно стыдно, Джеймс. Я испытала наслаждение дважды. Это, конечно, совершенно необычно, и я ужасно смущена.

– Хорошо, я никогда не буду больше этого делать.

Джесси укусила его за кончик носа.

– Ну... не настолько уж мне стыдно, – подумав, заявила она, снова прильнула к нему и потянула на себя.

Джеймс был очень тяжелым. Джесси задыхалась, но терпела.

– Такое бывает со всеми женщинами?

– Нет.

– Значит, я особенная.

Джеймс пожал плечами, и снова лизнул ее ухо.

– Многое зависит от мужчины, – пояснил он. – Некоторым просто все равно, другие не знают, как это делается, и поскольку у женщин обычно меньше опыта, они ничего не чувствуют вообще. Можешь представить, что до конца жизни не испытаешь блаженства в постели со мной?

– Ни за что. Не могли бы мы повторять это каждую ночь?

Она поцеловала его в плечо и стиснула еще сильнее.

– Я знаю, последние две ночи ты не прикасался ко мне из-за кошмаров, но, пожалуйста, не делай больше этого, иначе я буду настаивать на немедленной поездке на Окракок. Скоро, очень скоро мы отыщем сокровище Черной Бороды. Только подумай, драгоценности, горы драгоценностей, и все они будут наши. Тогда мы так разбогатеем, что скупим весь Мэриленд.

Она захихикала, и Джеймс улыбнулся жене.

– Мне нравится, как ты хихикаешь. Смейся почаще.

– Хорошо. Джеймс, а как быть с нашими матерями?

– Не обращать на них внимания.

– Твоя мать всем говорит ужасные вещи, а потом выкручивается, чтобы никто не понял, какую гадость она сказала?

– Нет, только некоторым людям. Когда мы приехали в Чейз-парк после свадьбы Маркуса и Дачесс, она использовала этот прием, чтобы изводить Дачесс. Но как-то Дачесс отплатила ей тем же. С тех пор мать притихла.

Джеймс вздохнул, но тут же насторожился и застыл, словно сеттер, почуявший фазана. Руки Джесси погладили его спину, поползли ниже, ласкающе провели по ягодицам. Джеймс снова наполнил ее. Пальцы Джесси проникли между его бедер, и Джеймсу показалось, что сейчас он испустит дух.

– Ты понимаешь, что делаешь?

– Надеюсь, Джеймс, надеюсь. О, да ты, кажется, тоже увеличиваешься в размерах.

– Из чистой необходимости, женушка.

– Знаешь, существует еще одна тайна.

Джеймс, измученный до такой степени, что почти не мог дышать, уставился на жену. Ему хотелось лишь одного – свалиться и заснуть, но он продолжал нависать над Джесси, опираясь на локти. Чуть раньше он едва не раздавил жену, но она не жаловалась. Только теперь в ее глазах светилось возбуждение, сменившее, к несчастью, затуманенный удовлетворенный взгляд.

«Женщины, – думал Джеймс, тряся головой, чтобы не заснуть, – так отличаются от мужчин! Сейчас она должна шептать мне любовные слова, тереться о мое вспотевшее тело, а потом заснуть, если даже моя напрягшаяся плоть снова затвердеет в ней».

Но Джесси и не думала спать, словно бесконечное наслаждение неожиданно придало ей новые силы. Сам Джеймс сейчас, кажется, смог бы проспать не меньше недели.

– Что за тайна?

На самом деле ему было совершенно все равно. Он просто не мог больше бодрствовать. Джеймс оторвался от жены, рухнул рядом и привлек ее к себе.

– Какая тайна? – снова спросил он, пытаясь вспомнить, когда в последний раз был таким блаженно довольным, в таком согласии с окружающим миром.

И причиной этих прекрасных ощущений была Джесси Уорфилд. Бывшая соплячка. Удивительно.

– О, мне очень жаль, я забыла, о чем думала. Мыслями я все время обращалась к тому, как это восхитительно, Джеймс, когда ты выскальзываешь из меня, а я трепещу от восторга.

– Помолчи, Джесси. Я на краю гибели. Какая тайна?

– Ты слышал об исчезнувшей колонии на острове Роанок?

– Конечно. Сэр Уолтер Рейли, судовладелец, финансировал экспедицию. Он доставлял колонистов на Аутер-Бэнкс, а именно на остров Роанок, где-то в конце XVI века.

– Да, в 1587 году. Там жили около сотни переселенцев из Англии, включая женщин и детей. Собственно говоря, первым ребенком, рожденным на американской земле, была Вирджиния Дэйр, внучка Джона Уайта, главы колонии. Когда сэру Уолтеру пришло время покидать остров, колонисты попросили Джона Уайта вернуться в Англию, пополнить припасы и напомнить правительству об их существовании. Однако в 1588 году Испания напала на Англию, и ни один корабль больше не посетил остров Роанок. Уайт смог вернуться туда только в 1590 году. Он и его люди высадились на сушу, но не обнаружили ни одного человека. Ни следа. Ни единой души. Массовых убийств явно не произошло – ни костей, ни скелетов, ни развалин, ни сожженных домов. Колонисты просто растворились в воздухе. С тех пор их исчезновение оставалось тайной. Многие пытались разгадать ее и выдвигали самые невероятные теории.

– К чему ты клонишь, Джесси?

– Я. Именно я ее разгадала.

– Что?!

– Но... не до конца... и все же обязательно ее разгадаю, и для этого мне не придется изучать прошлое этих несчастных. Просто дочитаю до конца дневник Валентины, кажется, так ее звали, хотя я в этом не уверена. Впрочем, она называет себя именно так. Фамилии не указывает. Только сначала нужно разыскать эти дневники.

– Что за Валентина, черт побери? Откуда ты взяла это дурацкое имя?

– Она была одной из колонисток. И к тому же прабабкой Черной Бороды. Да-да, ты не ослышался. Очевидно, от нее он перенял привычку вести дневники. Но если Валентина выжила, значит, и остальные колонисты тоже. Когда мы найдем ее дневники, я узнаю, что произошло с колонистами. Я забыла о ней, точно так же как забыла о Черной Бороде. Ее записи не помогут нам отыскать сокровище Черной Бороды. Но я смогу разрешить тайну острова Роанок. Подумай, Джеймс, как это волнующе!

– Даже не верится. Чересчур много любви, Джесси, чересчур много любви. Ты переутомилась. И не можешь мыслить ясно, особенно если будешь продолжать цепляться за какую-то древнюю, давно усопшую прабабку Черной Бороды. Просто ты хочешь, чтобы я снова начал ласкать твое нежное тело, вошел в тебя и заставил стонать и вопить.

– Что ж... наверное, ты прав.

Негодная девчонка стиснула его уже восставшую плоть, и Джеймс едва не взвился с постели.

– Немедленно перестань или раскаешься.

– Как только тебе это удается, Джеймс?

Джесси привстала и поцеловала его в грудь.

– Я так устал, что просто не в силах в эту минуту заставить тебя пожалеть о содеянном, но завтра еще не поздно сделать это. Собственно говоря, достаточно и двух часов. Мне нужно немного отдохнуть, всего чуточку. Значит, прабабка Черной Бороды? Нет, это уж слишком. И она была одним из исчезнувших колонистов? Ты просто сама не знаешь, что говоришь, Джесси, девочка моя. Пожалуй, ты очень давно не садилась в седло. И к тому же носишь чулки и все эти прелестные наряды. Или «ручейки» лишили тебя способности мыслить здраво.

Ответа не было. Приглядевшись, Джеймс обнаружил, что Джесси крепко спит, так и не разжав пальцев. Джеймс едва сдержал смех.

Этой ночью Джесси не мучили кошмары. Ни муж, ни жена не упоминали об этом на следующий день. Возможно, страшные сны навсегда прекратились. Но Джеймс не хотел рисковать. Нет, нужно ехать на Окракок. И кроме того, ему, как и всем в доме, не терпелось отыскать сокровище.

Глава 29

– Мы всесторонне обсудили это и приняли решение.

Ни Маркус, ни Джеймс ничуть не удивились заявлению Спирса. Только Джесси, еще не привыкшая к его выходкам, спросила:

– Что же вы решили?

– Мистер Баджер, не расскажете все подробно? Прошу вас.

Баджер предложил сидящим за столом изумительные пирожные с терном, пока Самсон разливал портвейн. Лишь потом, откашлявшись, он тоже уселся и произнес:

– Это насчет той женщины, Валентины, и исчезнувшей колонии на Роаноке. Вы, если можно так выразиться, добавили в блюдо еще пряностей, Джесси, и мы все нашли эту тайну весьма интригующей. Конечно, такое волнение – нелегкий для нас груз, но мы постепенно привыкаем.

– Представьте только, – вмешалась Мэгги, деликатно надкусывая пирожное, – молодая женщина, жившая так много лет назад, обращается к нам через века. И кроме того, оказывается прабабкой мерзкого пирата.

– Это, несомненно, доказывает, что исчезнувшие колонисты не погибли, – добавил Маркус. – Если Валентина родила ребенка и выжила, значит, и остальные тоже.

Однако мысли Дачесс больше занимало кресло в гостиной, которое, как она посчитала, отныне будет креслом Джеймса, – огромное, удобное, мягкое, ужасно уродливое и обитое потертой светло-коричневой парчой. Но, услышав столь интересный разговор, она тут же навострила уши:

– Что вы там толкуете насчет Валентины, Баджер?

– Джесси забыла о дневниках Валентины так же, как о тетрадях Черной Бороды. Старый Том признался, что его дед-преступник сохранил записки своей прабабки. Похоже, ему было жаль расставаться с памятью о предках.

– Верно, – согласилась Джесси. – Старый Том позволил мне прочесть ему те записи Валентины, где говорилось о жизни колонии. Уверена, в конце дневника она раскрывает тайну исчезновения колонистов. Интересно, стану ли я знаменитой, если опубликую все это с собственными комментариями?

– Мы подумаем над этим, Джесси, – пообещал Спирс. – Еще один весьма волнующий проект. Однако к делу. Мы должны отправиться на остров Окракок и вырыть дневники. Потом отыскать сокровище. Вы, Джесси, напишете свой труд, а мы поможем вам представить его миру. Думаю, почти все мы готовы к новому путешествию. В конце концов, расстояние не столь уж велико.

Мэгги захлопала в ладоши, и Самсон потрепал жену по прелестной ручке.

– Осталось еще четыре пирожных. Кто хочет? – осведомился Баджер.

– Да, отправляемся немедленно! – воскликнула Дачесс, протягивая руку за пирожным. – Нет... конечно, не завтра, но скоро. Сначала мы с Джесси должны заказать мебель, чтобы к нашему возвращению все было готово. О небо, я совсем забыла о розах! Я уже попросила Томаса найти вам садовника, Джеймс. Розы в таком ужасном состоянии, но боюсь, я не смогу ими заняться.

– Не волнуйтесь, Дачесс, – успокоила ее Джесси, – теперь, когда у нас есть мое приданое, можно нанять хоть трех садовников. Я позабочусь, чтобы к тому времени как вы вновь приедете в Америку, сады были такими, какие вы привыкли видеть.

– Джеймс, – окликнул Маркус, разглядывая последнее пирожное, – тебе не кажется, будто мы здесь вообще ни к чему и спокойно могли бы вернуться в Англию, пока женщины со всем справятся сами?

– Джеймс крайне необходим для моего счастья, – вступилась Джесси, улыбаясь мужу, которого, казалось, напугали ее слова.

Но он тут же взял себя в руки и ответил жене коварной ухмылкой.

– Моя дорогая Джесси, я не совсем то имел в виду, но возможно, стоит принять ваше заявление в расчет, – слегка поклонился граф.

– Что мне делать, Маркус? – спросил Джеймс, ловко выхватывая пирожное из-под носа у кузена. – Моя жена зачахнет без меня, если вместе с Дачесс отправится на поиски приключений.

– Мы никогда не предоставим вас самим себе. Это слишком опасно, – покачала головой Дачесс.

– Заказывайте мебель и обои, Дачесс, а потом в путь – заключил Джеймс. – Но завтра вечером мы едем к Бланчардам, на бал в нашу честь. В их саду все и началось, в ту ночь, когда Джесси свалилась на меня с дерева и прострелила ногу Мортимеру Хэки.

– Совсем забыла, – охнула Джесси. – Как, по-твоему, этот мерзкий тип будет там?

– Если он осмелится приехать, – пообещал Джеймс, поудобнее вытягивая ноги и расправляясь с пирожным, – и бросит хоть один грозный взгляд в мою сторону, ты, моя дорогая жена, можешь хорошенько повозить его физиономией по самым колючим кустам роз.

Как ни странно, Джесси не поддержала смех собравшихся и, с серьезным видом кивнув, успокоила:

– Не волнуйся насчет Хэки. Кажется, с тех пор он меня побаивается.

Джеймс закатил глаза.

– Браво, Джесси! – одобрил Спирс.

– Баджер, неужели вы не припрятали хоть одно пирожное? – взмолился Маркус. – Джеймс – ужасно негостеприимный хозяин. Стянул последнее и сунул в рот прежде, чем я сумел его выхватить.

Баджер, наградив Маркуса тем же любящим взглядом, какой он часто устремлял на Энтони, отогнул уголок салфетки, которой успел прикрыть единственное оставшееся пирожное.

Бланчарды, искренне симпатизирующие Джеймсу и Оливеру Уорфилду, но не выносившие Вильгелъмину, Порцию и Гленду, были готовы с радостью принять Джесси, особенно когда миссис Бланчард заметила, что та не носит бриджи и не пропахла по обыкновению конюшней. Собственно говоря, Бланчарды были настолько потрясены представшим перед ними видением, что хозяин велел принести из подвала еще дюжину бутылок шампанского и, потирая мясистые ладони, шепнул Джеймсу:

– Ах, Джеймс, какая милая дама ваша жена. Взгляните только на эти прекрасные волосы! Никогда не замечал их раньше. И кроме того, она явно округлилась во всех нужных местах! Какие перемены!

Джеймс, призвав на помощь чувство юмора, лишь улыбнулся и кивнул. Миссис Бланчард тоже горела желанием выразить свое восхищение, но очень смущалась Дачесс, настоящей английской графин, такой ослепительно красивой, что все приглашенные джентльмены будут драться за право первому быть представленным этой богине. А ее муж! Граф Чейз! Вообразить только, граф! И к тому же кузен Джеймса! Конечно, все знали об английских Уиндемах, но видеть их в Балтиморе, в собственном доме... нет, такое испытание оказалось не под силу миссис Бланчард. Прижав руки к груди, она с неослабевающим восторгом прислушивалась к мелодичному голоску Дачесс, с безукоризненным произношением выговаривающей самые сложные слова. Миссис Бланчард была на верху блаженства – сегодня же все балтиморские матроны узнают о выпавшей на ее долю удаче принимать сиятельных гостей. Да все общество начнет перед ней пресмыкаться! Именно это, конечно, и было истинной причиной желания хозяев дать бал в честь новобрачных. Миссис Бланчард молила Бога только о том, чтобы Вильгельмина Уиндем опоздала. Или хотя бы вывихнула ногу, выходя из экипажа. Или сломала.

Но молитвы ее не были услышаны. С крыльца послышался громовой голос миссис Уиндем. Случилось так, что она прибыла одновременно с Уорфилдами. Гленда, несомненно, будет с ними.

Джеймс не удивился, увидев Гленду, которая, гордо выпрямившись, шествовала рядом с Порцией. Как всегда, ее декольте было чересчур смелым. Признаться, она выглядела очень хорошенькой, но такой тип женщин его просто не интересовал, поскольку он понял, что внешность Джесси привлекает его гораздо сильнее.

Джеймс шепнул Джесси, чтобы та взяла его под руку, и сказал:

– Добрый вечер, Оливер. Миссис Уорфилд, как поживаете? Рад видеть вас, Гленда.

Эти слова были самыми оптимистичными из тех, что он изрек за последующие пять минут.

– Мы здесь по настоянию отца.

– Собственно говоря, – пробормотал Оливер себе под нос, но тем не менее все присутствующие услышали, – я хотел поехать один. Уверен, что мне было бы гораздо веселее одному.

– Пойдем со мной, папа, и выпьем крюшона, – предложила Джесси, и оба поскорее отошли к крюшоннице. Джеймс ухмыльнулся и тут же насладился зрелищем полнейшего усмирения тещи и золовки. Стараниями Дачесс они в несколько секунд превратились в покорные, жалкие, заикающиеся создания. Гленда даже сделала реверанс. Дачес царственно наклонила голову в знак одобрения. Проделано все это было мастерски. Маркус героически принял на себя заботу о матери Джеймса, которая вплыла в дом Бланчардов и, едва кивнув хозяйке, устремилась к Дачесс. Но Маркус вовремя перехватил ее и без обиняков заявил:

– Вежливость и обаяние иногда бывают весьма полезными качествами, если, конечно, у человека достанет ума, чтобы правильно ими воспользоваться. Вы не согласны, мэм?

Вильгельмина застыла, брезгливо подобрав юбку, хотя между ней и Дачесс оставалось добрых шесть футов, и кокетливо улыбнулась графу.

– Мой дорогой отец всегда говаривал, что Господь наградил меня редкостным обаянием.

«Это, – подумал Маркус, глядя на ее все еще красивое лицо, сохранившее сходство с Джеймсом, – возможность, которую никому в голову не пришло использовать! Ни знакомым, ни родственникам подобная мысль и явиться не могла!»

– Жажду сегодня убедиться в правоте слов вашего отца, мэм, в противном случае я вряд ли когда-либо снова заговорю с вами.

Вильгельмина поняла, что попала в ловушку. Кроме того, она сразу же поверила угрозе графа. Ей хотелось похвастаться перед соседями таким высоким родством и одновременно не терпелось высказать проклятой выскочке Дачесс все, что она о ней думает. Но сегодня этому не суждено сбыться. И без того все соседи считали, что им необыкновенно повезло видеть в своем кругу графа и подлую авантюристку!

Миссис Уиндем глубоко вздохнула. Что ж, придется воздержаться от оскорблений. И не нападать на жену Джеймса, хотя, видит Бог, это нелегко. Но нельзя же потерять расположение неотразимого графа и лишиться его остроумных бесед!

– Надеюсь, вы пригласите меня на вальс, милорд? – осведомилась Вильгельмина, приглаживая толстые короткие букольки, прикрывавшие уши.

– Несомненно, – вкрадчиво согласился Маркус. – Но первый танец джентльмен всегда танцует с женой.

– Ах ты, сладкоречивый дьявол, – шепнула Дачесс мужу, кружившему ее под звуки веселой музыки. Небольшой оркестр в дальнем углу комнаты старался вовсю.

– Буду разочарован, если нынче она все-таки сбросит узду и позволит своим эмоциям взять верх над здравым смыслом, – ответил Маркус, целуя жену в прелестное ушко. – Это будет означать, что моя... довольно мягкая угроза не возымела действия. Молись, Дачесс, чтобы тетушка меня послушалась, в противном случае моя репутация великого дипломата потерпит крах.

Дачесс, задохнувшись от неожиданности, рассмеялась и только сейчас заметила, что гости не танцуют и, собравшись в широкий круг, смотрят на них.

– Что ни говори, – самодовольно заметила миссис Бланчард, – а они почти королевские особы. Конечно, следовало ожидать, что их танец будет самим совершенством. И они такая красивая пара! Она в темно-синих шелках, и он в великолепном черном фраке! Не понимаю, что творится с Вильгельминой. Ей так повезло иметь титулованную родню, однако она стоит с таким видом, словно проглотила косточку от сливы.

– Она всегда выглядит так, словно проглотила что-то – усмехнулся мистер Бланчард. – А что касается графа, он чертовски хороший человек, хоть и англичанин. Но что поделать, предков не выбирают.

Миссис Бланчард уставилась на мужа так, будто тот внезапно лишился рассудка. Она не переставая благодарила судьбу и Бога за то, что не Вильгельмина, а она устроила бал в честь английских аристократов и новобрачных. Немного придя в себя, она обернулась к вновь прибывшим гостям – Комтону Филдингу и его матери Элизе.

– А, – воскликнул Комтон, поздоровавшись с хозяевами, – вижу, Джеймс и Джесси уже тут. Я в восторге, что они поженились. Это весьма приятный сюрприз.

– Я тоже очень удивилась, – вставила Элиза Филдинг. – Насколько мне известно, Джеймс поглядывал на ее младшую сестру, но Джесси – просто прелесть. Я помню, как уговаривала ее брать уроки игры на скрипке, но она всегда была помешана на лошадях. Какой красавицей она стала!

Джеймс повел Джесси танцевать, но опасался кружить жену, боясь, что та позеленеет и остаток вечера проведет в саду. Кроме того, ему совсем не хотелось видеть то печально знаменитое дерево, с которого Джесси свалилась ему на голову.

Вечер был в самом разгаре, когда Джеймсу наконец удалось поговорить с сестрой, зятем и Элис Белмонд. Он обнял Урсулу, хлопнул по плечу Джиффорда и сказал Элис:

– Хорошо выглядите. Как вы себя чувствуете?

Лицо Элис осветила храбрая милая улыбка. Она была рада, что он женился на Джесси, и без обиняков заявила это Джеймсу.

– Посмотрите на нее, – шепнула Элис, показывая на Джесси, беседовавшую о чем-то с Комтоном Филдингом. – Она настоящая красавица и ничуть не похожа на себя прежнюю. Удивительно, что никто из нас не догадался, что она прятала под этими старыми шляпами. А возможно, произошло чудо, когда вы надели ей на палец обручальное кольцо.

– Джесси все та же, просто она из куколки превратилась в бабочку. Она великолепна.

Элис поразилась, услышав, что Джеймс Уиндем с такой гордостью говорит о женщине, пусть даже о своей жене. Джесси действительно преобразилась. Но Элис надеялась, что душа ее подруги осталась прежней.

– Джеймс, – обратился к нему Джифф, – я одобряю твой вкус. Надеюсь, она не разучилась сидеть в седле?

– Это правда, что Джесси беременна? – осведомилась Урсула. – Мать поджимает губы и цедит слова, как только упоминает об этом.

– Да. Можете еще раз меня поздравить.

– Значит, вы все-таки ее обесчестили, – вздохнула Элис.

– Ну что вы, Элис, срок вовсе не так уж велик: всего около двух месяцев. Нужно попросить доктора Хулахена осмотреть ее.

– А вот и Нелда, – обрадовалась Элис. – Извините, но я должна с ней поговорить. Я пригласила ее завтра на чай.

Элис направилась к Нелде, а Джеймс взглянул на сестру:

– Не хочешь потанцевать со мной, Урсула?

Он повел сестру в центр зала, но не спешил увлечь в вальсе.

– Я знаю, ты гадаешь, по какой причине я женился на Джесси. И как всегда, не лезешь с расспросами. У тебя терпения больше, чем у Иова[6]. Ты никогда не позволяешь матери себя изводить. Я искренне надеюсь, что Джифф оценил тебя по достоинству.

– Джифф – человек неглупый, Джеймс. Конечно, он ценит меня по достоинству.

Сестра лукаво улыбнулась, прежде чем попросить:

– Ну а теперь расскажи, почему ты женился на Джесси Уорфилд, твоей Немезиде[7] на скаковом круге.

– Откровенно говоря, женился, потому что хотел. Только и всего. Она чудесная девушка. И у нас много общих интересов.

– Я нисколько не жалею, что никогда не узнаю правды, Джеймс. Мать совершенно зря выходит из себя. Надеюсь, она не станет набрасываться на Джесси, как только прекрасная Дачесс вернется в Англию вместе со своим красавцем мужем.

– Если она осмелится на такое, придется попросить тебя помочь заткнуть ей рот.

Урсула рассмеялась, искренне, звонко, совсем как ее муж.

– Я желаю счастья вам обоим, – шепнула она и, привстав на носочки, поцеловала брата в щеку.

– Комтон! – обрадовался Джеймс, вернувшись к Джиффу. – Пойдем выпьем бренди и поговорим о «Сиде». Изумительная пьеса. Вы человек ученый и сможете сопоставить исторические факты.

По настоянию Джеймса они говорили по-французски. Джеймс утверждал, что, если он долго не говорит по-французски, начинает забывать слова. Они немного потолковали о пьесах Корнеля, невероятно наслаждаясь беседой, и Джеймс наконец спросил:

– Кстати, Комтон, вы не слышали, узнал ли наш достопочтенный судья мистер Диккенс что-нибудь о причинах гибели Аллена Белмонда?

– Нет, он слоняется по улицам, – покачал головой Филдинг, – а потом спешит домой, в постельку к своей женушке. Впервые вижу, чтобы мужчина был так влюблен. Впрочем, возможно, и вы относитесь к этой категории, Джеймс. Я заметил, какие взгляды вы бросали на Джесси. Ваша жена изумительно выглядит.

– Я отношусь к категории одурманенных любовью? – ошеломленно повторил Джеймс. – Конечно, я очень люблю Джесси и, Господь видит, познаю и остальные радости супружества, но и только.

– Из вас вышел бы превосходный дипломат, – рассмеялся Комтон. – Кстати, Джесси понравился тот последний дневник, что я ей дал?

– Да, кажется. Интересное совпадение насчет дневников! Вы просто не поверите, что ей удалось вспомнить.

Джеймс, нахмурившись, осекся, поняв, что зашел слишком далеко, и тут же небрежно бросил:

– Ну да не важно. Расскажите о своем последнем выступлении, Комтон. Как вы играли? Жаль, что меня не было.

Он вежливо выслушал пространный ответ Комтона и, заметив Джесси, оживленно беседовавшую с Маркусом, улыбнулся жене. Та улыбнулась в ответ.

Дождавшись, пока Комтон замолчит, Джеймс снова вернулся к гибели Аллена Белмонда.

– Значит, у Гордона нет никаких идей? Ни одного подозреваемого?

– Нет.

– Мортимер Хэки не тревожил Элис?

– Насколько я знаю, не посмел. Однако Джифф с него глаз не спускал. Он занимается банковскими счетами Аллена.

– Прекрасно, – кивнул Джеймс, гадая, что задумал Мортимер.

По собственному опыту он знал, что люди, подобные Хэки, так легко не сдаются. Он заявил это зятю, отведя его в сторону:

– Я очень благодарен тебе, Джифф. Ничего не могу с собой поделать – постоянно испытываю потребность защищать Элис. – И, покачав головой, добавил: – Значит, Гордон и тебе ничего не сказал?

– Ничего, что было бы непосредственно связано со смертью Белмонда, но признался, будто одна из портовых «крыс» сообщила, что именно Белмонд – виновник того случая с Джесси – помнишь, когда кто-то пытался переехать ее. Очевидно, Белмонд нанял какого-то негодяя, хотя я не вижу для этого никаких причин.

Джеймс, не веря своим ушам, уставился на Джиффа.

– Что ты говоришь? Джесси? Кто-то пытался убить Джесси? Она и словом мне об этом не обмолвилась, черт бы ее взял!

Он обернулся и снова отыскал глазами жену, только на сей раз не улыбнулся. Джесси удивленно подняла брови.

– Да, это так. Я думал, ты знаешь. Гордон слышал, что Аллен кого-то нанял, и спросил меня, не знаю ли я, по каким причинам Белмонд хотел избавиться от Джесси. Но он пришел лишь, когда вы оба уже были в Англии. Я предположил, что все дело в том, что Джесси вечно обгоняла его на скачках. Она спасла Суит Сьюзи от грабителей, так что сам Аллен был этому рад... пока она не пообещала спустить с него шкуру, если он будет тебе угрожать.

– Это вздор, и я сам прикончу ее, – прошипел Джеймс и, нервно запустив пальцы в шевелюру, повернулся. – Мы поговорим позднее, Джифф.

Какого черта она промолчала? И почему ни одна живая душа не позаботилась ему сказать?

Джеймс остановился в нескольких шагах от жены. Она одарила его широкой улыбкой и нежным взглядом зеленых глаз, которые почему-то казались ярче ее изумрудно-зеленого платья и сверкающих волос.

– Джесси.

– О, это ты, Джеймс. Решил снова пригласить меня на вальс? Мне бы очень хотелось этого. Ты так прекрасно танцуешь и...

– Молчи. Я не желаю с тобой танцевать. Все, что мне хочется, – придушить тебя. Немедленно идем в сад.

– О Господи, неужели Мортимер Хэки здесь? Я не взяла с собой пистолет. Джеймс, прости, совершенно забыла. Ты уверен, что нужно идти в сад?

Джеймс скрипнул зубами, сжал ее руку и потащил к длинному ряду стеклянных дверей, выходивших на балкон, откуда в сад вела узенькая лестница.

– Мы постоим тут. Не знаю, что ты выкинешь, когда вновь приблизишься к тому дереву.

– Наверное, взберусь повыше, чтобы снова на тебя свалиться. Неплохо бы повторить такое еще раз. Почему ты хмуришься? Да что это с тобой?

Джеймс схватил ее за плечи.

– Почему ты мне не сказала, черт возьми?

– О чем? Что ты придумал, Джеймс? Я видела, как ты говорил с Элис, Комтоном, Джиффом и другими гостями. Что ты имеешь в виду?

– Джифф передал, что Гордон Диккенс, судья...

– Я прекрасно знаю, кто такой Диккенс. Напыщенный идиот, влиятельный отец которого добыл ему должность судьи, хотя это просто смехотворно...

– Оказывается, Гордон слышал от осведомителя, будто Аллен нанял человека, чтобы раздавить тебя насмерть. Когда это произошло?

– Ах это?

У Джесси хватило нахальства пожать плечами.

– Откровенно говоря, я совершенно забыла. И совсем не уверена, что тот человек хотел меня убить. Может, он был пьян. Или собирался покончить с Комтоном. Так ты говоришь, всему виной Аллен? Очень трудно в это поверить.

– Что случилось, Джесси?

– Это было прошлой зимой, Джеймс... нет, в конце марта. Я шла по Претт-стрит, ни на что не обращая внимания, потому что в ту минуту увидела Конни Максуэлл, и поскольку знала, что она – твоя любовница... не важно. Я вошла в лавку Комтона Филдинга и купила книгу. Он проводил меня до тротуара. И вдруг откуда-то выскочил фургон, запряженный парой лошадей, и помчался прямо на меня. Я едва не попала под копыта, и не будь Комтона, боюсь, встретилась бы с Создателем.

– Что сделал Комтон?

– Схватил меня и буквально швырнул в лавку. Фургон пролетел мимо, чуть не задев за стену. Филдинг не посчитал это несчастным случаем. Мужчина хлестнул лошадей и исчез. Я хорошо помню, как разозлилась на его жестокое обращение с бедными конягами. Ни Комтон, ни я не узнали кучера. Впрочем, для Комтона все лошади одинаковы, но я тоже не поняла, чьи они. Не меньше десятка людей видели, что произошло, но и им ничего не известно.

– Почему Комтон не сказал мне?

– Но зачем? По-моему, он просто решил, что тебе будет неинтересно.

– Он прекрасно мог бы понять, что мне интересно все, связанное с тобой. Дьявол его побери! Ты ничего не разузнала об этом человеке?

– Нет. Мой отец послал за Гордоном, и тот приехал на ферму, но обращался со мной, как со слабоумной. По-моему, он решил, что я все это придумала, но мистер Филдинг и остальные свидетели подтвердили мой рассказ. Гордон заявил отцу, что это, возможно, какой-нибудь жокей, которого я обогнала на скачках, и добавил, что искушение было достаточно велико, поскольку ни один мужчина не потерпит, когда девчонка берет верх.

– Джесси, расскажи подробнее о вознице этого чертова фургона.

– Лицо его было полускрыто большим шейным платком. Глаза темные... и черные мохнатые брови. Это я помню. И старая черная шляпа, надвинутая на глаза. Одежда рабочая. Больше ничего.

– Ты все это рассказала Гордону?

Джесси кивнула.

– Аллен Белмонд хотел меня убить? Невозможно. Никаких причин. Кроме того, повторяю, я не уверена, что покушались именно на меня. Джеймс, давай пройдемся по саду.

– Что? О нет, Джесси. Мне нужно поговорить с Комтоном.

Джесси жалобно поглядела на мужа.

– И танцевать со мной не хочешь?

– Нет. Потанцуй с Джиффом или Маркусом. Больше на тебя никто не пытался напасть?

– Никто.

Джеймс оперся о каменные перила балкона.

– Тогда все сходится, не так ли? Если это Аллен замышлял убить тебя, все попытки прекратились с его смертью. Думай, Джесси. Почему Белмонд желал твоей смерти?

Но Джесси все так же недоуменно качала головой:

– Я дружила с Элис. Возможно, он не одобрял наших отношений, но это не повод толкать человека на Убийство, правда?

– Белмонд всегда был ослом.

– Верно. А что касается его раздражения из-за моих побед на скачках, так это продолжалось последние пять лет. И ничего нового в этом не было.

– Проклятие, ты, должно быть, выкинула что-то, толкнувшее его на преступление. Иначе это просто не имеет смысла.

– Что, если осведомитель Гордона ошибается?

– Возможно. Пойдем в зал. Я хочу расспросить Комтона подробнее. Танцуй со всеми мужчинами, которые находят тебя привлекательной, особенно сейчас, когда твоя белоснежная грудь выглядывает в вырезе платья, а «ручейки» соблазнят кого угодно – так и просятся намотать их на палец и притянуть к себе, пока прямо перед глазами не окажутся твои губы, мягкие и манящие...

– И это тебе нравится, Джеймс?

У нее хватило самообладания призывно похлопать ресницами, и Джеймс, не выдержав, нагнулся и поцеловал ее пухлый ротик и, с трудом оторвавшись, провел кончиком пальца по бровям.

– Разве не странно, что некоторые дамы пронзают тебя убийственными взорами?

– Я привыкла к жалостливым. А больше мне нравятся злобные взгляды. Но Дачесс – просто ожившая статуэтка! Почему они не испепеляют ее взглядами?

– Потому, что она англичанка. И к тому же графиня. Все считают ее едва ли не членом королевской семьи, а от тебя они не ожидали такой метаморфозы, и это поколебало их привычные представления. Никому не нравится замечать перемены в других, особенно такие перемены.

Он провел костяшками пальцев по сверкающим в темноте нежным холмикам. Глаза его сузились.

– Наверное, ты прав, – вздохнула Джесси, дернув себя за тонкий локон. – Мама говорит, что с этими «ручейками» я кажусь распутной девкой.

– Твоей маме следовало бы проследить за направлением взгляда Гленды, когда та смотрит на мужчину. Ну а теперь пойдем, пока моя рука не проникла за декольте твоего платья. Там ей сейчас совсем не место.

Глава 30

За день до того, как они отправились на Аутер-Бэнкс, приступы тошноты у Джесси резко прекратились.

– Все прошло, – тупо пробормотала она, уставясь на ночной горшок, с которым не расставалась последние несколько недель. – Я великолепно себя чувствую.

– Слава Богу! – воскликнул Джеймс. – Ты такая тощая, что я мог бы поднять тебя над головой одной рукой. Хорошо бы нарастить мяса на твоих костях.

– Думаю, твое желание исполнится, и довольно скоро, – засмеялась Джесси, обнимая мужа. – Я так волнуюсь. Но мы обязательно отыщем клад.

Джеймс вовсе не был так уж уверен в этом. Ее воспоминания о дневниках были детскими, да и помнит ли она вообще, где зарыла тетради? Что, если кто-нибудь на них наткнулся – ведь прошло столько лет! С тех пор на Аутер-Бэнкс налетело немало штормов и ураганов. Волны заливали берег, а возможно, и весь остров. Кроме того, море могло изменить ландшафт прибрежной полосы и унести дневники вместе с лачугой. Шансов отыскать тетради почти не оставалось. Но никто не смел сказать этого вслух.

Вечером, когда все собрались вместе, Джесси воспользовалась возможностью рассказать им об Окракоке.

– Хочу вас сразу же предупредить. Англия – цивилизованная страна, и каждый знает, куда нужно ехать за покупками и где что приобрести. Но на Аутер-Бэнкс ничего нет. Представьте себе длинное ожерелье островов, голых, пустынных. Деревня на Окракоке в несколько раз меньше любого английского поселения. Там живут около трехсот пятидесяти человек, большинство из них – рыбаки и лоцманы.

– Что такое «лоцманы»? – осведомился Энтони, в эту минуту как никогда похожий на отца.

– Остров Окракок – в самом конце этой цепочки. Нужно обогнуть южную оконечность, и окажешься в узком заливе. Там капитаны нанимают лоцманов, людей, хорошо знающих здешние морские пути. Переплыть через пролив Памлико, чтобы добраться до материка, нелегко. Течения, приливы и отливы непредсказуемы, а мели возникают именно там, где их меньше всего ожидаешь. Только здешние лоцманы знают, где проходят новые течения и в каких местах намыло новые песчаные «банки». Безнадежно пытаться обойтись без них.

И люди, живущие там, совсем не такие, каких вы привыкли видеть. Суровые, сильные, мужественные. И невероятно стойкие. Поймите, нам предстоит столкнуться с трудностями. И там никто не кинется нам помогать. Возможно, удастся нанять человека два, не больше, и еще женщину, чтобы присматривала за домом, но поверьте, это ничуть не напоминает экскурсию в Брайтон, в Павильон Регента. В деревне кипит жизнь. Там есть методистская церковь и несколько лавок, в которых продается все, от наперстков до стиральных досок, но ничего из того, к чему вы привыкли. Все едят рыбу, и местная кухня превосходна. Энтони, тебе понравится крокер, серебристая рыбка, зажаренная в масле! Ты будешь в восторге.

– А кефаль! – воскликнул Баджер. – У меня есть несколько прекрасных рецептов.

– И бычки, – добавил Спирс. – Название, правда, неблагозвучное, но нужно попробовать.

– Моя самая любимая рыба – дром! – объявила Джесси, облизывая губы. – Но вернемся к Окракоку. Хотя вам будет не хватать многих атрибутов цивилизации, море там сверкает и искрится, воздух чист, дни еще будут стоять теплые, и вы увидите своими глазами, каким был мир тысячу лет назад. Кроме того, сезон бурь еще не настал.

– Мы все это обсудили, – объявил Спирс, – и представляем, что нас ожидает. Я и Мэгги даже беседовали с Комтоном Филдингом об Окракоке и тамошней природе. Мистер Филдинг любезно снабдил нас несколькими описаниями этих краев, и мы их внимательно изучили. И прекрасно понимаем, что нам предстоит совершить поездку в столь же отдаленную и дикую местность, как если бы она находилась на Луне. Но мы единодушно решили, что немного приключений и примитивное существование придают жизни остроту. Ничего с нами не случится, если мы не отыщем на Говард-стрит, единственной улице в деревне, уютной кондитерской или очаровательной пекарни.

– Кроме того, – добавил Баджер, – мы везем с собой приправы, которых нам хватит на две недели, а также овощи и фрукты. Его милость сможет охотиться на карликовых оленей, которых, как мне сказали, там в изобилии. Кроме того, Оливия поедет с нами и позаботится о мастере Чарльзе. Бесс тоже согласилась помочь мне и присмотреть за хозяйством. Как известно Джеймсу, мы берем Джипсома. Он станет выполнять всю необходимую работу, а также ухаживать за лошадьми, которых мы надеемся нанять в деревне.

– Мы даже советовались, как лучше разводить костер, – вставил Самсон, – если дом, в котором нам доведется жить, окажется необитаемым и неприспособленным для жилья. У нас все есть на дождливую погоду, так что мы полностью экипированы.

– Мэгги, Джесси и я, – заговорила Дачесс, как всегда спокойно и невозмутимо, – уже сшили очень простые платья и купили шляпки с широкими полями, чтобы укрываться от солнца. Все запаслись крепкими башмаками на толстой подошве. Энтони и его отец будут выглядеть совсем как те странные люди, затянутые в штаны из оленьей кожи. Кажется, все предусмотрено.

Джесси взглянула на мужа:

– А ты что сделал, Джеймс?

– Попросил твоего отца приглядывать за Марафоном в наше отсутствие. Ослоу не слишком доволен, поскольку обычно он остается за главного, но Оливер уговорил меня, и я не смог отказать.

– Собственно говоря, – ошеломленно пробормотала Джесси, – Окракок совсем не такой уж заброшенный уголок. Там есть дороги... возможно, они скорее напоминают узенькие тропинки, и много домов, конечно, деревянных и маленьких, но люди любят свой остров. Надеюсь, вам он понравится так же сильно, как и мне.

Они отплыли на маленьком клипере, сошедшем со стапелей верфи Пакстонов. Несмотря на низкую осадку, Джесси еще не видела судна быстроходнее. Каждое утро капитан Маркли благословлял по-прежнему спокойное море, простирая руки над волнами, и каждый вечер молил Бога, чтобы штиль продлился еще хотя бы несколько дней. Это стало настоящим ритуалом, и капитан просил всех делать то же самое. Энтони был в полном восторге и учился простирать руки и расставлять пальцы в подражание капитану Маркли. Правда, его отец неизменно замечал при этом, что молитвы теряют силу из-за постоянно грязных ногтей ревностного последователя капитана.

Таким же ясным солнечным утром Маркли показал на Дыру Тича, узкий пролив, где печально известный пират кренговал суденышки и провел несколько месяцев на Окракоке после получения королевского помилования, прежде чем, изнывая от скуки, вновь не начал грабить корабли. Чуть левее виднелся островок Спрингерз-Пойнт.

– Там, – сообщил капитан, – в будущем году построят маяк. Очень много людей и судов тонет каждый раз, когда налетает неожиданный шторм. Энтони, ты молился утром?

– Я даже почистил ногти, – гордо заявил Энтони.

Солнце светило по-прежнему. Путешественники жадно вдыхали морской воздух, напоенный запахами соли и водорослей. Слышались крики чаек и бакланов, сопровождавших корабль до самого Окракока. Капитану Маркли явно не нравилось такое количество бакланов. По его мнению, это предвещало сильный шторм. Дабы отвратить беду, он решил, что не помешает молиться еще и днем. Он был вне себя от тревоги, пока не обнаружил, что Энтони каждое утро прикармливает птиц хлебом, оставшимся от завтрака. Шестеро членов команды ехидно посмеивались, услышав, как капитан возносит Господу молитву за благополучие бакланов.

Через три дня после отплытия из Балтимора они прошли между островами Окракок и Портсмут и пришвартовались в бухте Окракока. Джесси рассказала всем, что давным-давно Окракок и остров Гаттераса соединял канал, уничтоженный ураганом в начале XVIII века.

Небольшая деревушка на Окракоке произвела впечатление на всех англичан, которые, честно говоря, ожидали увидеть горстку убогих лачуг, выбеленных штормами, и горы мусора.

– Вы ввели нас в заблуждение, Джесси, – упрекнул Спирс. – Деревня, судя по всему, процветает. Взгляните, сколько здесь рыбачьих судов! И сети все починены.

Причалов оказалось три – все деревянные, крепкие и надежные. Дома не теснились, а были разбросаны среди кедров и виргинских дубов. Некоторые спускались почти к самому берегу. Капитан Маркли объяснил, что залив достаточно глубок и можно подойти поближе к пристани.

– Любимое прибежище пиратов, – рассмеялся он. – Но больше вы не встретите этих негодяев. Молитвы и доблестный английский флот уничтожили их раз и навсегда.

– Да, – согласился Энтони, – это лейтенант Мейнард убил Черную Бороду. Ранил его и много-много раз пронзил шпагой.

– Верно, – кивнул Спирс, с сияющим видом глядя на мальчика.

– Какая жалость, что это волнующее время кануло в вечность, – вздохнула Мэгги, одарив капитана улыбкой, от которой его прошиб пот. Он даже подумал, не лучше ли остаться на Окракоке вместе с пассажирами, чем плыть в Пуэрто-Рико с грузом табачных листьев. Иногда долг поистине угнетает и ложится тяжким бременем на плечи мужчины!

– Возможно, местность и вправду уединенная, – заметил Баджер. – Но мистер Спирс совершенно прав. Взгляните на эту суету! Здесь кипит жизнь!

– И есть несколько небольших лавчонок, – добавила Джесси, показывая на грязную дорогу. – Мистер Гаскилл – владелец той, куда обычно ходили за покупками мои родители.

Выяснилось, что мистер Гаскилл по-прежнему держал магазинчик, в котором продавалось все на свете, как и обещала Джесси. Там можно было найти даже овес для лошадей и новые сети.

– Эге! – воскликнул приземистый старик с копной седых волос, – да это никак Джесси Уорфилд! Точно, кому еще быть, кроме вас? А какой милашкой вы были в детстве! Ваш папа здоров?

Вскоре в лавку набились другие островитяне, и Джесси окружили Беррасы, Джексоны, Фулчеры и Стайронсы. Все охали, ахали и удивлялись тому, как она выросла. На англичан местные жители посматривали с подозрительным любопытством, однако избегали с ними заговаривать.

Путешественники наняли сына мистера Гаскилла, Тимми, владельца фургона, подвезти их вместе с багажом до дома Уорфилдов, выходившего окнами на океан.

Теодор Беррас, ровесник Джесси, едва не проглотил язык при виде Мэгги и Дачесс. Он даже не посмотрел на Джесси, уже облаченную в практичную одежду – брюки, сапоги, фланелевую рубашку и кожаный жилет. Однако, по мнению Джесси, большая часть потрясенных взглядов пришлась на долю Спирса. Он выглядел настоящим королем в сопровождении свиты подданных. Манеры его были безупречны, как, впрочем, и черные шерстяные брюки и сюртук. Снежно-белый галстук был завязан изящным узлом. Спирс был поистине ослепительным.

Один из островитян даже начал сгибаться в поклоне, но тут же опомнился, выпрямился и сплюнул на землю.

– Я предпочел бы ехать верхом, – произнес Маркус при виде тесного фургона.

– Позже что-нибудь придумаем, – пообещал Спирс, когда хозяин все-таки забрался в фургон и взял Чарльза у Самсона.

– До отцовского дома не больше мили, – сказала Джесси, когда Джеймс вытянул кнутом смирную серую кобылку, едва тянувшую нелегкую поклажу. – Папа решил построить дом подальше от деревни. Дескать, это его убежище от мирской суеты.

Грязная дорога сильно сузилась. По-видимому, недавно прошел ливень, потому что в глубоких рытвинах стояла вода.

– Я словно перенеслась в другой мир, – сказала Дачесс, втягивая соленый воздух и поглядывая на гомонящих чаек, крачек и куликов-сорок. – Что это там, Джесси?

– А, это! Белый ибис. Видите красные ноги и клюв? Он не подпустит нас ближе. Там, за этой путаницей райграса, кроется болото.

– Никогда не думала, что на свете существуют такие места, – удивилась Мэгги, надвигая пониже шляпу. – Леди может мгновенно испортить внешность из-за палящего солнца и избытка соли.

Джеймс остановил лошадь у серого, облезлого деревянного дома, выглядевшего именно так, как они себе и представляли местные постройки до приезда на Окракок. Надпись на табличке, висевшей над воротами, почти стерлась.

– Он кажется таким заброшенным, – охнула Джесси, глядя на облупившуюся краску, сорняки, вымахавшие почти до пояса, и разбитые оконные стекла.

Узловатый виргинский дуб рос на переднем дворе.

– За домом должны были присматривать мистер и миссис Поттер. Почему трава такая высокая? И повсюду валяются доски? После того как я оправилась от горячки, папа не захотел сюда возвращаться, но много лет посылал Поттерам деньги на ремонт и содержание дома.

– По-видимому, – заметил Маркус, заслонясь ладонью от жгучих лучей, – Поттеры решили попытать счастья в других краях и покинули остров с деньгами вашего отца.

– Но почему никто не написал мне?! – в отчаянии воскликнула Джесси.

– Довольно причитать. Не будем зря тратить время, – перебил ее Спирс, осторожно переступая через доски от валявшегося тут же бака для воды. – Мы находим воздух живительным, а задачу, стоящую перед нами, – трудной, но достойной. Мы готовы ко всему.

При виде комнат у Джесси хлынули слезы.

– Здесь было так уютно. А теперь – взгляните: все разваливается, пахнет плесенью и чем-то таким, о чем даже думать не хочется. Почему никто не сказал нам, что здесь стряслось? Ведь все знали, что Поттеры уехали! Не могли не знать. Почему же молчали?

– Не важно, – утешил Спирс, погладив ее по руке. – Бесс готова приступить к работе, да и все мы не отстанем. Не волнуйтесь. Завтра наведем справки. Должно найтись разумное объяснение. А сейчас, Джесси, вам лучше отдохнуть.

Но Джесси не хотела отдыхать. Все засучили рукава и принялись мыть, скрести и вытирать пыль и к вечеру так устали, что лишь жареный крокер, приготовленный Баджером на ужин с гарниром из маленьких луковиц в сладком вине, картофеля, запеченного в масле с петрушкой, и горошка из огорода миссис Гаскилл, а также пирог с изюмом и миндалем немного подняли общее настроение.

Трапезничали в столовой, где Поттеры оставили длинный обеденный стол, вероятно, потому, что он был слишком тяжел. Стульев не хватало, но и это не имело значения, конечно, и кроватей было мало, но Мэгги и Бесс догадаюсь захватить сундук с одеялами и постельным бельем.

Поскольку в доме было всего четыре крохотные спальни, пришлось потесниться, но все обошлось – превосходный ужин Баджера не располагал к ссорам.

Этой ночью, после того как они с Джеймсом любили друг друга, Джесси вновь приснился тот день, когда мистер Том пытался ее изнасиловать. На этот раз видение было не столь ярким. Джесси не кричала от ужаса и словно наблюдала все со стороны, однако Джеймс прижал ее к себе и гладил ей спину, пока дыхание жены не выровнялось.

– Завтра, – наконец сказала она. – Завтра утром мы отправимся на берег и выроем дневники Старого Тома. И все узнаем.

– И чертовы кошмары прекратятся раз и навсегда, – добавил Джеймс.

Глава 31

Последняя, четырнадцатая, жена Черной Бороды была «прелестным юным созданием двенадцати лет от роду».

Утро снова выдалось теплым и солнечным. Путешественники быстро оделись и поели. Всем не терпелось приступить к поискам дневников.

На Джесси по-прежнему были брюки, ставшие со вчерашнего вечера немного теснее в талии – или ей так казалось, – старые сапоги, поношенная рубашка и самая потрепанная шляпа из всех, что видел на ней Джеймс, – а за шесть лет он повидал их немало.

Они расселись в фургоне и доехали до берега, лежавшего всего в полумиле от дома. Энтони вопил от восторга, пока отец не сунул его головенку себе под мышку и не потрепал по непокорным волосам.

– Помолчи, язычник! Твоя мама рассердится на нас обоих, если ты не успокоишься. И прежде чем ты начнешь донимать меня просьбами, скажу сам – да, ты можешь войти в воду. Только закатай как следует брюки, положи туфли и чулки подальше от прибоя. И не заходи глубже чем по колено.

– Да, мастер Энтони, – невозмутимо добавил Спирс, – надеюсь, вы сдержите свои буйные порывы до тех пор, пока в этом больше не будет необходимости. И если вы забредете в воду дальше, чем нужно, я буду крайне недоволен. И даже намекну вашему отцу, что...

– Клянусь, что буду слушаться, Спирс. Даю слово.

– Он так же убедителен, как вы, ваша светлость, – обратился Спирс к графу.

– Энтони не приблизится к воде, пока мы не найдем дневники, – объявила Дачесс, погладив сына по голове.

– Вот! – внезапно вскрикнула Джесси. – Прямо здесь! Остановите лошадь, Самсон!

Убогой хижины Тома больше не существовало. От нее осталось лишь покосившееся крыльцо, а маленькое деревянное строение давно уже развалилось. Сквозь щели и трещины в гниющем дереве проглядывала высокая трава. Очевидно, штормы и бури основательно поработали над жилищем старого грешника.

– Именно здесь и обитал Старый Том? – удивленно осведомился Спирс.

– А вы ожидали увидеть Чейз-парк? – усмехнулся Джеймс, ткнув Спирса в плечо.

Камердинер медленно повернулся и уставился на Джеймса с таким видом, словно они не были знакомы. Такой тычок можно получить от друга, но уж никак не от хозяина. Джеймс слегка улыбнулся и кивнул.

– Странно, что остались развалины, – покачала головой Джесси, пиная доски. – Но это не важно.

– Конечно, – согласился Джеймс. – Радуйся, что ты вообще нашла это место. Простите, но мы хотели бы взглянуть на то, что еще цело.

Рука об руку они подошли к разрушенной хижине. Осталась всего лишь одна стена, правда, и та покосилась. Песок и сгнившие доски – и больше ни боли, ни страха, весь ужас рассеялся давным-давно. Здесь царили такой же мир и покой, как в синем небе над головой.

– Действительно, ничего, – сказала Джесси, осматриваясь. – Кроме краба, который пытается сбежать от нас.

– Ты все еще хочешь найти дневники, Джесси?

– О да. Кажется, я могу навсегда изгнать кошмары, Джеймс.

– Превосходно.

Все долго смотрели на воду, а потом огляделись по сторонам. Длинные стрелы морской травы руппии, скрепляющей песок корнями, тихо колыхались на ветру. Дюны то и дело изменяли свои очертания. Волны с тихим шелестом набегали на берег. Солнце нестерпимо жгло, отражаясь в воде мириадами ослепительных огоньков. Чайки пикировали над самыми головами, надеясь на подачку, и, не получив ничего, ныряли за рыбой. Воздух был свеж, но не холоден.

– Не хотела бы я оказаться в воде, даже несмотря на яркое солнце, – поежилась Мэгги и обхватила себя руками.

– Где, Джесси? – спросил Джеймс, неожиданно почувствовав желание снять сапоги и ощутить, как ступни уходят в теплый песок.

– Дай подумать, – протянула она, направляясь к берегу, и, отойдя футов на тридцать, остановилась.

– Помнится, я тщательно завернула дневники в клеенку и спрятала под невысокий виргинский дуб. Если смотреть прямо на дверь лачуги, а потом повернуть голову градусов на пятнадцать вправо, тогда... Вот он! Вот этот дуб! Господи, какой же он скрюченный! Но, слава Богу, все еще тут.

Джесси помчалась к дереву. Энтони рванулся за ней, вопя громче, чем черные ножеклювы над головой, на мгновение забыв о своем желании поскорее очутиться в воде.

«Слишком легко, – подумал Джеймс. – Чересчур легко».

Дерево выглядело действительно очень странным. Перекрученный, узловатый ствол, усеянный омерзительными наростами и дуплами, склонился почти до земли. Он не видел дерева уродливее.

– Принесите лопату, Самсон, – попросил Джеймс и направился к Джесси, которая уже рыла землю руками, стоя на четвереньках.

Энтони тоже трудился, бросая через плечо пригоршни песка. Синий краб поспешил скрыться от назойливых пришельцев. Крачки и песочники, почуяв добычу, начали снижаться. Наглее всех оказались чайки, едва не подбиравшиеся к рукам Джесси, но убегавшие, как только Энтони в волнении издавал очередной вопль. Пальцы мальчика ударились о корень.

– Папа!!!

– Осторожнее, Энтони, – предупредила Джесси, оттаскивая его. – Ты ведь не хочешь погубить дерево. Аккуратно рой около корней. Вот так.

Но они ничего не нашли. Четверть часа спустя все собрались вокруг чахлого дуба, походившего теперь на окруженный рвом замок.

Джесси разочарованно качала головой.

– Я не могла вырыть такую глубокую яму. Где же они?

Джеймс сжал плечи жены и притянул ее к себе.

– Прошло десять лет, Джесси. Ты сама говорила, что здешний ландшафт может разительно измениться всего за день. Десять лет – очень долгий срок, а за это время было немало жестоких штормов.

– Как обидно, – вздохнула Мэгги, встряхивая ярко-рыжими, заблестевшими на солнце волосами и не обращая внимания на то, что юбки вздымаются от ветра. – Джесси, ваш «ручеек» зацепился за воротник. Вытащите его, пусть свободно развевается. Так гораздо лучше.

– А я-то надеялся, что мы отыщем сокровище, Джесси, – пожаловался Энтони. – А без дневников вы не можете сказать, где он спрятал клад? Это мое первое сокровище, и я его не найду, – охнул мальчик и, усевшись на песок, начал снимать чулки и туфли.

– Послушайте, Джесси, – неожиданно воскликнул Самсон, – это дерево выглядит так, словно пересажено из ведьминого леса. Взгляните только на это странное вздутие. Просто горб какой-то! Не знал, что такое бывает на стволах! Словно старик с огромным зобом!

Джесси нахмурилась, выступила вперед и провела рукой по большому наросту.

– Я слышала истории о том, – промолвила она, сверкнув глазами, – как нахлынувшая вода вырывает деревья с корнем. Предположим, что-то было зарыто у самых корней. Сверток мог просто подняться вверх и застрять в ветвях. Ну а дерево продолжало расти, и сверток поднимался вместе с ним.

– Ты хочешь сказать, – спросил Джеймс, – что это мерзкое вздутие и есть сверток, вросший в дерево?

– Почему нет? – ответила Джесси. – О Боже, придется уничтожить дуб. Правда, ничего уродливее я не видела.

– Пойду принесу топор, – вызвался Энтони и ринулся к фургону.

Спирс последовал за ним.

Белый ибис стоял футах в двадцати от них и наблюдал, как незнакомцы рубят дерево.

– Мне ужасно стыдно, – пробормотала Джесси. – Я чувствую себя такой виноватой из-за этого несчастного дерева.

Дуб раскололся надвое. Энтони, измазавшийся, как уличный оборванец, взвизгнул:

– Смотри, папа, оно полое!

– Это твои дневники. Твое сокровище, – улыбнулся жене Джеймс. – Сейчас мы узнаем, верна ли твоя теория, Джесси.

Джесси осторожно сунула руку в дыру. Пальцы нащупали какие-то наросты, щепки, губчатую массу, о происхождении которой она предпочла не думать, и, наконец, скользнули по гладкой клеенке. Джесси ошеломленно подняла глаза на Джеймса.

– Невероятно, – едва выговорила она, – я тяну, а он не поддается.

Джеймс отстранил ее и умудрился вытащить покрытый гнилью сверток, который поднял на вытянутых ладонях, словно драгоценный дар. Клеенка раскрылась. Внутри оказалось пять тетрадей, в не слишком хорошем, но приемлемом состоянии.

– О небо, – благоговейно прошептал Энтони.

– Джесси, – спросил Джеймс, – это дневники Черной Бороды?

– Да. Эти два он написал сам. Эти два – принадлежат перу его внука, Сэмюэла Тича. А этот, такой ветхий, что вот-вот рассыплется в руках, писала Валентина.

– Но это же бессмысленно, Джесси, – вмешалась Дачесс, откидывая густую прядь с лица. – Если к внуку попал дневник деда, почему он сам не отыскал клад? И что насчет сына Черной Бороды? Почему он не откопал сокровище?

– Вероятно, – заметил Маркус, – и сын, и внук были недостаточно умны, чтобы понять намеки Черной Бороды.

– Готов побиться об заклад, – вставил Баджер, – что и сын, и внук угодили на виселицу, прежде чем смогли начать охоту за сокровищем. Оба кажутся мне никчемными мотами и бездельниками.

– Не забудьте Красноглазого Кримсона и мистера Тома, – напомнила Джесси.

Энтони, хоть и с трудом, но смог держать себя в руках и сидеть спокойно, пока Джеймс погонял лошадь. Фургон медленно катился к дому Уорфилдов. Все собрались в маленькой гостиной. Джесси уселась на вытертый ковер и сложила тетради перед собой. Баджер принес чай, приготовленный старой Бесс.

– Хорошо, – произнес Маркус, – но все же почему ни внук, ни сын не откопали наследство? А что, если сокровищ вообще не было? Это единственно разумное объяснение.

Он осекся. Джесси нетерпеливо трясла головой.

– Мистер Том говорил, будто сын Черной Бороды не добрался до клада, потому что британцы поймали его как раз в тот момент, когда он нашел отцовские дневники на чердаке дома. У него хватило времени только передать их сыну, Сэмюэлу Тичу. Не знаю, почему Сэмюэл не отправился за кладом. Надеюсь выяснить это, когда мы прочтем дневники.

– Красноглазый Кримсон! – воскликнул Джеймс. – Что с ним случилось, Джесси? Ты, кажется, говорила, что он попал в тюрьму?

– Мне сказали, что его приговорили к длительному заключению. Я очень рада этому.

– Предположим, – задумчиво протянул Джеймс, стискивая руку жены и гладя ее ладонь большим пальцем, – только предположим, что он все-таки освободился. И именно Кримсон убил Белмонда, обнаружив, что тот покушался на тебя. Что, если он и есть твой спаситель и твое проклятие? Может, он сам хотел добраться до тебя, но ему не повезло застать тебя одну? Потом ты уехала в Англию и вернулась в Балтимор, окруженная целой толпой.

Джесси вздрогнула.

– Не хочу и вспоминать ту ночь, когда явился Красноглазый. Он был в таком бешенстве. Хотел прикончить меня, но не мог, пока я не покажу ему место, где спрятала дневники. К счастью, мне удалось от него отделаться.

– Если Джеймс прав, – произнес Маркус, – это значит, что Красноглазый Кримсон все еще скрывается неподалеку. Возможно, он здесь, на Окракоке, и следит за нами, догадавшись, за чем мы охотимся.

– Бдительность не помешает, – согласился Джеймс. – У кого-нибудь есть пистолет?

– Естественно, – просто кивнул Спирс. – Я никогда не отправляюсь в путешествие без соответствующей защиты. Если помните, милорд, в тот вечер, в Париже, когда мы уговаривали вас жениться на Дачесс, я тоже был вооружен. Ах, какое это было время, – вздохнул он и, к удивлению Джесси, казалось, немного смутился. – Я немедленно принесу его. Но этого недостаточно. Мы все должны вооружиться. Можно купить пистолеты в деревне, Джесси?

Джесси молча кивнула, чувствуя, как рушится мир. Красноглазый Кримсон пристрелил Аллена Белмонда, потому что тот пытался убить ее? Немыслимо. Невероятно. И потом, зачем Аллену понадобилась ее смерть?

– У мистера Стайронса прекрасная коллекция оружия, – промолвила она наконец. – Если он не продаст нам пистолеты, то может одолжить.

– Что же, одной заботой меньше, – заметил Джеймс. – Это обезопасит нас от Кримсона.

– Да, – вздохнула Джесси. – А теперь давайте смотрим дневники, хорошо? Все готовы?

Глава 32

– Ну вот, – сказала Джесси, снова обращаясь к дневнику. – Это последняя запись. Очень короткая, и здесь не упоминается ни об «английских ублюдках», ни о том, что запасы рома подходят к концу, ни о месте, где спрятаны сокровища. Похоже, у него было четырнадцать жен, и последнюю он называет «очаровательным созданием двенадцати лет. Ее зовут Валентина, так же, как мою прабабку. Я взял ее именно поэтому. Посмотрим, не слишком ли она молода, чтобы дать мне ребенка. Люблю маленьких негодников. Они заставляют человека чувствовать себя бессмертным, даже когда он играет с дьяволом в аду».

Джесси подняла ошеломленные глаза.

– Валентина не совсем обычное имя. Это интересно. Я рассказывала Джеймсу о другой Валентине, которая жила в колонии сэра Уолтера Рейли, на острове Роанок. Потом колонисты исчезли бесследно, примерно между 1587 и 1590 годами. Никто не знает, что с ними случилось. Но мы разгадаем эту тайну.

Джесси подняла дневник Валентины.

– Здесь говорится о том, что произошло не только с Валентиной, но и с остальными колонистами.

Она положила тетрадку на колени:

– Знаете, что я думаю? Последняя жена Черной Бороды, вторая Валентина, действительно была прабабкой старого Тома. Вполне логично, не так ли?

– Кажется, события прошли полный круг, прежде чем завершиться, – кивнул Маркус.

– Все эти бабки, прабабки...– уныло пробормотал Баджер, – с ума можно сойти. Давайте еще раз выясним, Джесси. Первая Валентина, жившая на Роаноке, – прабабка Черной Бороды. Вторая Валентина – прабабка Старого Тома, а сам Черная Борода – его прадед.

– Совершенно верно.

– Все это прекрасно, – вставил Маркус, – но, как и Мэгги, я хочу знать, где спрятано проклятое сокровище. Черная Борода даже не упоминает о нем, негодяй!

– Может, мы узнаем больше о том, что случилось с женой пирата, бедной двенадцатилетней девочкой, когда прочтем дневник внука Черной Бороды, – предположил Спирс и, нагнувшись, потрепал Джесси по плечу. – Не теряйте надежды, Джесси.

Энтони насупился, расставил ноги и скрестил руки на груди.

– У нас три разных дневника. Мы прочли лишь тот, что написал Черная Борода. Думаю, необходимо прочитать дневники его внука. Возможно, его бабка, Валентина, жена Черной Бороды, тогда была еще жива и что-то шепнула ему. Нельзя сдаваться, пока мы не прочтем каждое слово в каждом дневнике.

– Ты прав, Энтони, – согласился Джеймс, не слишком, однако, убежденно.

– Пират был сообразительным мерзавцем, – медленно произнес Баджер, покачивая седой головой. – И чтобы заставить мозги работать в полную силу, я, пожалуй, приготовлю на обед запеченного тунца. Джипсом поймал его сегодня утром с причала. Весит добрых двенадцать фунтов. Да, вот именно, запеку рыбу и подам этот вкусный зеленый горошек, который Бесс купила у миссис Фулчер. Милая леди настояла, чтобы Бесс попробовала ее сидра. Бесс вернулась, улыбаясь во весь рот, словно помешанная.

Этим вечером, после ужина, все, включая Бесс и Джипсома, собрались в гостиной.

– Почему нет? – решил Маркус – Они такие же участники экспедиции, как и мы.

– Сейчас мы прочтем дневники, написанные внуком Черной Бороды, Сэмюэлом Тичем. Мэгги и ты, Энтони, начинайте. Мы отложим дневник первой Валентины и прочтем его позднее.

Энтони, Самсон и Мэгги сидели рядом. Внезапно тишину нарушил вопль Энтони. Мэгги рассмеялась и дала ему подзатыльник.

– Давай, Энтони, прочти вслух, что мы обнаружили.

– Послушай, папа, – попросил Энтони, осторожно забирая тетрадь из рук Мэгги. – Дед Старого Тома, Сэмюэл Тич, пишет: «По-моему, моя бабка Валентина просто спятила, бедняжка. Все время твердит о золотом ожерелье, которое подарил ей дорогой муж Эдвард, пират Черная Борода». Сэмюэл объясняет, – продолжал Энтони голосом примерного ученика, – что он точно записал ее рассказ, поскольку кто знает, что из этого получится.

«...Он вышел в ночь, штормовую ночь, когда огромные волны бились о черные скалы у входа в залив, а дождь хлестал по скрученным стволам деревьев. Ушел, оставив меня с тремя своими людьми в маленьком каменном замке, где было холодно и сыро даже в самую жаркую погоду, но я едва набралась храбрости пробормотать ему хотя бы слово. Конечно, я предпочитала молчать. Ах, эта ночь! Я предложила Эдварду послать кого-нибудь из людей, если ему что-то нужно, но он лишь велел мне подогреть ром, именно так, как он любит. Вернувшись, он выглядел поистине устрашающе – черная борода вымокла и спуталась, от одежды поднимался пар, особенно когда он подошел к огню, а в черных кожаных сапогах с отворотами, заляпанных грязью, хлюпала вода. Я подала ему ром. Муж прикончил его одним глотком и ухмыльнулся мне, а потом вытянул из-под рубахи длинную толстую цепь из золота и, громогласно расхохотавшись, обмотал ее дважды, нет, трижды вокруг моей шеи. Ожерелье весило почти столько же, сколько я сама. «Очень мило с его стороны», – подумала я и поднесла ему еще рома, ведь я девушка неглупая. Он снова осушил кружку, рыгнул, заметив, что скоро начнет дышать огнем, как дракон, и вытащил еще одно ожерелье, на этот раз из цветных камней – прозрачных, как лед, красных, темных и таинственных, и синих, которым могло позавидовать летнее небо. Было даже несколько зеленых, но они не сверкали, как остальные. Он сказал, гладя меня по лицу огромной, заскорузлой лапищей, что случайно отыскал ожерелья в маленьком сундучке, плававшем около затонувшего судна.

Я серьезно кивнула, но ни на минуту ему не поверила. Он так же злобен и подл, как флаг «Веселый Роджер», который развевается на мачте корабля «Месть королевы Анны». Я не дура и давно знала, что он где-то запрятал сокровища, а теперь воочию убедилась. Его не было всего три четверти часа. Хорошо, что я это заметила! Я хочу это сокровище. Я заслужила его. Родной папаша продал меня этому ублюдку. Да, я заслужила сокровище.

...Той ночью мне исполнилось тринадцать лет. Но не прошло и месяца, как этот гнусный дьявол нашел свою смерть. Его пристрелили, но перед тем проткнули шпагой с десяток раз. Ни один нормальный человек не выдержал бы такого! Слава Богу, этот английский лейтенант отсек ему голову и повесил ее на бушприте! Эдвард оставил меня беременной твоим отцом. Твой отец был настоящим негодяем, даже когда под стол пешком ходил. Я поклялась, что никогда не скажу ему об ожерельях. Сын оставил меня, чтобы вернуться много лет спустя и привезти тебя с собой, Сэмюэл. Я продавала эти украшения по частям и неплохо жила, а твой отец снова и снова допытывался, как это мне удается иметь такой чудесный дом и даже нанимать слуг. Я объяснила ему, что стала гулящей. Он сразу же поверил, мерзавец. Сэмюэл, сокровище существует. Ты умен, и я хочу быть богатой, прежде чем умру. Найди сокровище, Сэмюэл».

– Сэмюэл считал ее безумной, хотя признавал, что видел у бабки огромные драгоценные камни. Он верил в ожерелья, но думал, что они не из клада Черной Бороды, – вставила Мэгги. – Он утверждал, что бабка просто бредит от старости, но хотел получить все, что осталось от ожерелий. Ожидал, что, когда она умрет, он сможет их найти. И Сэмюэл не собирался покидать бабку, потому что, по его словам, был обязан ей. Она приняла его в дом, растила, хорошо обращалась и даже наняла домашнего учителя. Кроме того, у них было двое слуг.

– И все это на деньги, вырученные от продажи подарков мужа, – спокойно заметила Дачесс.

– Какая очаровательная компания, – покачал головой Джеймс.

– Сэмюэл – отец Старого Тома, – вздохнула Джесси. – Старый Том тоже был весьма обаятельным человеком, Джеймс.

Она вздрогнула: на мгновение перед ней снова всплыла отчетливая картина всего, что произошло в тот день. Джеймс привлек жену к себе и поцеловал в ушко.

Энтони поднял голову. Темно-синие глаза весело блеснули. Казалось, мальчик вот-вот подпрыгнет до потолка.

– Теперь мы точно знаем, что клад существует на самом деле. Ура!

– Жена Черной Бороды, – медленно выговорила Джесси. – Двенадцатилетняя Валентина. Пират подарил ей два ожерелья. Сокровище спрятано где-то в сорока пяти минутах ходьбы от замка, а возможно, и меньше, если учесть время, которое потребовалось на то, чтобы его вырыть.

– Где этот проклятый замок? – осведомился Самсон, помогавший Баджеру разливать чай.

Баджер ухитрился даже испечь лимонные кексы.

– Он давно уже разрушился, – откликнулась Джесси. – В детстве я любила лазать в развалинах, но и тогда это были просто груды камней. Многие считают замок выдумкой. Кто знает? Если какая-то постройка и существовала, островитяне давно уже растащили все для своих нужд. Но я помню место, где он якобы стоял. Только какое это имеет значение? Сорок пять минут? В каком направлении?

Джеймс дожевал последний кусочек кекса, прикрыл глаза от удовольствия и откашлялся.

– Той ночью шел дождь. Его сапоги были в грязи. Попытаемся поискать во всех направлениях от того места, где стоял замок.

– Да, – поддержал его Маркус. – Кроме того, в сорока пяти минутах ходьбы от замка по большей части находится лишь вода, так что искать придется не очень долго. Кажется, существует возможность, хотя и слабая, что мы что-то обнаружим.

– Думаю, стоит продолжать чтение, – предложила Мэгги, вожделенно глядя на последний кекс, но со скорбной решимостью качая головой. – Если мы не найдем что-то еще, осуществим идею с замком.

– Местные жители сочтут, что мы спятили, – заметил Джеймс, улыбаясь жене. – Представляете, в каком виде мы выберемся из этой кучи грязи и камней?

В старом доме все стихло. Ни шороха, ни треска, поскольку, как надеялся Джеймс, все давно заснули. По крайней мере он тешил себя этой мыслью, не сомневаясь, что любой шум, любой звук, который издадут он или Джесси, немедленно донесется до каждого уголка.

Джесси лежала на спине. Изящная батистовая сорочка прикрывала ее тело от шеи до кончиков пальцев. Атласные ленты персикового цвета завязаны под подбородком. У Джеймса просто руки чесались поскорее развязать эти ленты.

– Маркус прав, – тихо говорила Джесси. – Куда бы ты ни направился от замка, через сорок пять минут очутишься либо в океане, либо в заливе Памлико.

Джеймс приподнялся на локте и склонился над женой.

– Сегодня такая лунная ночь...

– Что? Да, Джеймс. Я даже вижу дьявольские огоньки в твоих глазах.

– Это не дьявольские огоньки, а вожделение.

Джесси ласково провела пальцем по его щеке.

– Не знаю, почему я не сказала тебе раньше, что люблю тебя, но говорю сейчас. Я люблю тебя, Джеймс, всегда любила.

Паника, неодолимая паника охватила Джеймса. Любовь? Конечно, он неравнодушен к Джесси, наслаждается ее телом. Она ему очень нравится. Но любовь?

Ее улыбка не погасла, но Джеймс заметил, что в прекрасных глазах жены появилась грусть.

– Не имеет значения, – поспешно пробормотала Джесси, хотя Джеймс сразу понял, что это неправда. – У меня хватит любви на двоих. Ты будешь любить наше дитя, Джеймс? Несмотря на то, что это и мой ребенок?

– Не будь дурочкой, Джесси. Как ты можешь быть не безразлична? Ты моя жена. Просто...

– Ты не забудешь, что мы оба любим лошадей, верно? Не знаю, как я отношусь к детям и смогу ли я стать хорошей матерью?

– И не сомневайся. Ты будешь чудесной матерью.

– А ты, Джеймс?

– Лучшего отца не сыщешь во всем мире! Но, Джесси, я почти уверен, что все в этом чертовом доме уже спят. Если дашь слово не кричать, я буду любить тебя до потери сознания.

Он легонько коснулся ее сосков.

– Очень чувствительны?

– Да, но ты всегда так нежен.

Джесси закрыла глаза, ощущая, как его пальцы медленно касаются ее груди, прикрытой батистовой сорочкой.

– Вряд ли Маркус или Дачесс спят, – шепнула она. – Видел бы ты, какие взгляды он бросал на нее в гостиной.

– Маркусу не везет, разве не помнишь? В их спальне спит Энтони.

– Нет, Энтони с Баджером и Спирсом. Я слышала, как Маркус договаривался со Спирсом. Чарльз с Мэгги и Самсоном.

Джеймс громко рассмеялся, но тут же, спохватившись, закусил простыню. Немного отдышавшись, он заметил:

– Имея такую жену, как Дачесс, Маркус вряд ли оставит ее в покое хотя бы на день.

– Хотелось бы мне быть такой же ослепительно красивой, Джеймс, но, увы, я – всего лишь я. Боюсь, тебе не выпало особенного счастья.

– Снова напрашиваешься на комплименты, Джесси? В таком случае ты делаешь это очень неумело. Слишком жалобный голосок. Ну а теперь молчи.

Наклонившись, Джеймс поцеловал ее в кончик носа. Глаза Джесси были открыты, и, когда он опустил голову ниже, она проследила за ним взглядом. Джеймс снова захохотал, на этот раз забыв об осторожности. Вскоре оба были поглощены любовной игрой: щекотали друг друга, осыпали поцелуями, резвились, как дети, пока Джесси внезапно не сжала его набухшую плоть и Джеймсу стало не до смеха. Из головы вылетело все: дневники, сокровище и, кажется, даже собственное имя – все, кроме теплой руки, дерзко ласкающей его. Джеймс застонал, но Джесси и не думала останавливаться. Через минуту он ощутил ее теплое дыхание и прикосновение языка к животу.

«Это уж слишком», – подумал Джеймс, но тут же взмолился, чтобы Джесси не пришла к такому же заключению.

Он едва не излился ей в рот, но в последнее мгновение ухитрился перевернуть Джесси на спину и приподняться. И тотчас же припал губами к раскаленному бугорку. Джесси едва не потеряла сознание от потрясшего ее ослепительного экстаза. Когда он вонзился в нее, резко и глубоко, она вздохнула, выгнулась и прошептала:

– Лучше тебя никого нет, Джеймс. Поцелуй меня, чтобы я ощутила свой вкус.

Джеймс окончательно потерял голову. Прошло не меньше пяти минут, прежде чем он сумел отдышаться и пробормотать:

– Джесси, ты едва меня не прикончила.

– Если будешь мил со мной, – шепнула она в ответ, целуя его вспотевшее плечо, – я попытаюсь повторить это еще раз.

Джеймс застонал, но, к собственному удивлению, вновь ощутил небывалый прилив сил. Позднее он сказал:

– Ты говоришь, что любила меня с четырнадцати лет. Однако всегда старалась побить меня на скачках, вечно устраивала всяческие проделки, оскорбляла. Какая же это любовь?

– Думаю, это был мой брачный зов, – пояснила она, укусила его за шею и засмеялась. – Просто я не знала, чем еще привлечь твое внимание. Ты считал меня надоедливой соплячкой и награждал снисходительными взглядами, ясно давая понять, с каким удовольствием отвесил бы мне затрещину, а я не могла вынести этого. И доводила тебя до исступления, лишь бы не видеть твоего равнодушия.

– Ты приводила меня в бешенство столько раз, что и припомнить невозможно, – ухмыльнулся Джеймс. – Но забавнее всего было в тот раз, когда ты проломила потолок и приземлилась в кормушку с сеном... а потом еще размазывала по физиономии огурцы, и все это за три месяца до того, как я на тебе женился.

– Но я вовсе не собиралась падать, – запротестовала Джесси и ударила мужа в живот, но тут же поцеловала ушибленное место.

– Что ты делаешь, Джесси! – выдохнул Джеймс.

Но Джесси лишь прошептала, не отрывая губ от его мгновенно затвердевшей плоти:

– О, я всегда знаю, что делаю, особенно когда ласкаю тебя, Джеймс.

Ее ладони были мягкими, а губы – теплыми.

– На сей раз я не вынесу, Джесси.

И Джесси постаралась добиться этого.

В эту ночь ей не снились кошмары, и Джеймс утром заметил:

– Так и знал, что, если ты увидишь это место глазами взрослого человека, ужас рассеется навсегда. И я оказался прав.

Он самодовольно ухмыльнулся, поцеловал ее в нос и удалился, насвистывая один из куплетов Дачесс.

– Да, – промолвила Джесси, – ты действительно был прав.

Глава 33

Тот, кто первым съел устрицу, был поистине дерзким человеком.

Джонатан Свифт

Судя по выражению лица Дачесс за завтраком, Джесси показалось, что эта ночь была незабываемой и для английской ветви Уиндемов.

Однако уже через пару часов все впали в глубокое уныние. Они снова перечитали дневники Сэмюэла Тича от корки до корки.

– Ничего, – вздохнул Маркус. – Проклятие, и к тому же я едва не умер от скуки.

– Черт бы его взял, – присоединилась Джесси. – Он почти не упоминает о сокровище. Неужели ни разу не пробовал его найти?

– Очевидно, нет, – покачала головой Дачесс и погладила Чарльза по спине.

Малыш послушно срыгнул, пока мать тихо повторяла, какой он милый и хороший мальчик.

– Значит, остается замок, – решил Маркус. – Весьма шаткая надежда. Почти несбыточная.

Даже у Энтони упало настроение.

– Давайте пока забудем обо всем и прогуляемся к океану, – предложил Баджер.

Все с радостью согласились.

День выдался прекрасный, хотя немного прохладный, но это не остановило Энтони, который, словно выпущенный на волю зверек, резвясь, подбежал к самому краю воды и громко взвизгнул, когда накатившая волна обрызгала его пеной. Дачесс устроилась под высоким виргинским дубом, чья густая крона служила некоторой защитой от жаркого солнца. Баджер догадался захватить лимонад и восхитительные булочки с тмином. Никто не знал, когда ему удалось их испечь – ведь он проспал всю ночь, а утром готовил завтрак.

Мужчины подвернули брюки и так же, как Энтони, бегали по берегу, бросаясь камешками, падая и хохоча.

– Это несправедливо, – проворчала Джесси, обнимая поднятые к подбородку колени. – Я тоже так резвилась, когда была маленькой. Теперь же боюсь лишний шаг сделать, опасаясь повредить ребенку.

– Мужчины, – объявила Мэгги, – всегда остаются детьми.

– Да, зато им весело, Мэгги. Вы хотели бы орать и гоняться за волнами, искать крабов, толкать друг друга в песок и все такое?

Вздрогнув, Мэгги не удостоила Джесси ответом, лишь подчеркнуто аккуратно поправила локон, растрепавшийся на ветру.

– Бесполезно, Джесси, – рассмеялась Дачесс. – Самое большее, на что я отважилась бы, – подойти к воде. Здесь так чудесно и совсем не похоже на нашу жизнь в Англии.

Она подняла Чарльза, только что пробудившегося от сна, и принялась ему нашептывать, какой он умный и красивый. Потом Дачесс положила его на одеяло, но мальчик тут же пополз на песок.

– Господи, – охнула мать, бросаясь за ним. – Мне следовало бы знать, что он не усидит на месте.

– У моего дорогого Самсона есть идея, – внезапно объявила Мэгги, но тут же осеклась.

– В чем дело, Мэгги? – заинтересовалась Джесси. – Что узнал Самсон?

– Он просил меня никому не говорить, поскольку хочет все хорошенько обдумать. Но ведь он ужасно сообразительный. И считает, что ключ к сокровищам каким-то образом спрятан в записях первой Валентины, тех, что мы еще не прочли.

– Но как это может быть? – удивилась Дачесс, когда ей наконец удалось поймать Чарльза. – Ведь первая Валентина была прабабкой Черной Бороды.

– Она могла навести его на мысль, где спрятать клад, – пояснила Мэгги. – По крайней мере так считает Самсон. Сама того не зная, Валентина подсказала правнуку идеальное место, где скрыть награбленное. Вы сами говорили, Джесси, что первая Валентина была одним из колонистов, живших на Роаноке, и что колонисты кочевали вместе с индейцами? Может, индейцы добрались до этих мест? Кто знает?

– Да, – медленно ответила Джесси, глядя на Чарльза, умудрившегося вытащить из песка синего краба, который отчаянно пытался улизнуть. – И она могла попасть сюда. Вполне возможно.

Джесси вскочила, глядя на женщин невидящими глазами.

– Больше чем возможно.

Она бросилась бежать к мужчинам, которые в приступе веселья швыряли друг в друга песком и во все горло распевали куплеты Дачесс.

– Самсон – настоящий гений! – закричала она. – Идите сюда! У нас полно работы! Торопитесь! Сокровища ждут!

Поскольку идея принадлежала Самсону, именно ему предоставили честь разбирать поблекшие от времени, написанные витиеватым почерком фразы, принадлежащие давно ушедшей женщине. Он очень долго читал про себя и наконец, подняв глаза, улыбнулся и произнес вслух:

– «Скоро месяц, как мы поселились у индейцев племени кроатон. Без них мы не выжили бы – не было еды, и многие заболели. Они помогли нам собрать вещи и привели в свою деревню. Лечили больных местными травами и зельями, которые им известны уже сотни лет.

...Манатоа – мой друг. Сегодня он взял меня с собой ловить рыбу в крохотный залив, лежащий в самом конце островной цепи. Поймав едва ли не больше рыбы, чем могла поднять его маленькая лодка, он погнал суденышко через узкий канал, по обоим берегам которого росли старые тополя. Над деревьями возвышался холм. Оказалось, что канал вел в гораздо больший залив. Манатоа объяснил, что теперь мы находимся лицом к материку, что узкого канала двадцать лет назад не было и здесь все постоянно меняется».

– По-твоему, это Дыра Тича? – осведомилась Дачесс, вытаскивая изо рта Чарльза кулачок.

– Вполне возможно, – кивнула Джесси. – Мне говорили, что много лет назад здесь все выглядело по-иному. Теперь тополей почти не осталось, а холм исчез.

– «...Манатоа сказал, что дюну за ночь может разрушить ветер, а штормы могут пробить канал через весь остров или засыпать уже имеющийся. И что ураган валит целые рощи деревьев, вырывает их с корнем и уносит в море. Он никогда не прятал что-то в земле – – море все украдет.И велел мне не забывать этого....Манатоа показал мне сегодня одно из многочисленных болот и предупредил, чтобы я никогда не входила в него и даже не опускала руку в грязную воду. Там, сразу под поверхностью, живут змеи, и от их укуса человек мгновенно умирает. Он рассказал мне весьма странный случай. Как-то его односельчанин прибежал в деревню и завопил, что болото обмелело. Такого никогда не бывало раньше. Из всех остальных болот во время отлива вода уходила, из этого же – никогда. Все думали, что его питает какой-то подземный источник, но никто не знал наверняка. Индейцы отправились подивиться на громадную яму. В грязи извивались змеи, бегали крабы и отвратительно смердели гниющие водоросли. Кто уверял, что это чудо, кто боялся недоброго предзнаменования. Друг Манатоа зашел в болото и обнаружил груды огромных круглых камней. Он ужасно перепугался. И поделился этим только с Манатоа – остальным боялся признаться. Его могли прогнать из племени за глупый проступок, особенно если бы случилась беда. Он мог навлечь на всех проклятие. Манатоа добавил, что камни были очень большие и никакой шторм не сдвинул бы их с места. Похоже, они очень долго пролежали на дне. И возможно, никогда не исчезнут. Манатоа убежден, что только они и могутсохраниться навсегда на этих островах».

– Что это за камни? – удивился Джеймс.

– Черная Борода строил замок из известняка, добытого на материковых каменоломнях, близ Чарльстона. Я слышала, как мистер Гаскилл толковал об этом с мистером Беррасом. Но что касается камней в болоте... Круглые? Как странно, – удивилась Джесси.

– Ничуть, – возразил Маркус, отряхивая рукав и ухмыляясь, словно пират, только что потерявший черную повязку.

Распрямившись, как пружина, он вскочил картинно раскинул руки:

– Балласт, Джесси. Корабельный балласт.

– Как те камни, на которых восседали Черная Борода и его люди, когда в трюме тлела сера, – пробормотал Баджер. – Господи Боже.

– Валентина подсказала правнуку, где спрятать сокровище, не опасаясь зыбучих песков, – охнул Самсон. – Боже, просто восхитительно!

– И это была твоя идея, дорогой! – нежно воскликнула Мэгги и, взяв мужа за руку, перецеловала каждый палец. – Ты великолепен!

Энтони с отвращением фыркнул. Чарльз грыз кулачок едва прорезавшимся зубом.

– Джесси, – спросил Джеймс спокойно, хотя его пальцы нервно теребили кружево на рукаве ее платья, – где именно это болото?

Наступили сумерки. Трое «разведчиков» стояли у болота, глядя в темную топь. Они решили пойти втроем, не желая привлекать внимания. Не хватало, чтобы островитяне заинтересовались их странными действиями! Джеймс, Джесси и Баджер стояли на самом краю болота, лежавшего в полумиле от деревни, на стороне, обращенной к внутренним водам. Джесси не могла без дрожи смотреть на зловонную черную воду.

– Омерзительное зрелище, – шепнула она.

– Да, и запах не из приятных, – согласился Баджер и, опустившись на корточки, уставился на неподвижную поверхность.

Внезапно по воде пошла рябь. Огромная змея – водяной щитомордник – высунула голову, и Баджер, охнув, повалился на землю.

– Как Черная Борода достал ожерелья, если вода стояла так высоко? – спросила Джесси. – Неужели осмелился сунуть туда руки?

– Нет, – покачал головой Джеймс, помогая Баджеру подняться. – Наверное, воспользовался чем-то вроде длинного шеста с крюком на конце.

– По-видимому, мистер Самсон прав, – заметил Баджер. – Он считает, что клад должен храниться в чем-то металлическом, чтобы эта чертова вода до него не добралась. Вероятно, железный сундук надежно привязан цепью к балластным камням.

– Да, мы с Джесси тоже так думаем. Нужно прийти во время отлива, а пока выстругать длинные крепкие шесты, чтобы вытащить клад. Как только крюк ударится о металл, следует ухитриться вытащить сундук, не сломав шеста.

– Вот и начало, – сказала Джесси, прижавшись к Джеймсу по пути к дому Уорфилдов, теперь уже не казавшемуся таким заброшенным. – Как волнующе!

– Почти так же, как видеть тебя расцветающей моим ребенком, – задумчиво произнес Джеймс, оглядывая аккуратно скошенный газон и гостеприимно открытую дверь. – Думаю, твоему отцу захочется навестить это место. Здесь так красиво и не похоже на все, что я до сих пор видел.

– Знаешь, как весело мчаться на лошади по берегу?! – оживленно откликнулась Джесси. – Наверное, сейчас, с тобой, это будет еще веселее.

– Надеюсь. Давай попробуем, прежде чем ты растолстеешь настолько, что не сможешь сесть в седло, обхватив меня сзади руками. Не желаю, чтобы ты свалилась с лошади.

Джесси засмеялась, наградила его дружеским тычком в плечо, и они вошли в дом, и в нос им ударил запах устриц, которые Баджер готовил в вине, с луком и розмарином.

– Думаю, он знает что делает, – пробормотал Джеймс. – Устрицы – такие мерзкие, скользкие создания! Какой человек в здравом уме осмелится положить их в рот?

Но осмелились все. Если Джесси и Спирс были равнодушны к устрицам, Джеймс и Маркус пространно обсуждали, что они испытывают, когда устрицы скользят по пищеводу. Дачесс швырнула устрицей в мужа, который оторвал ее от груди, вытер салфеткой и церемонно преподнес Джеймсу. Присутствующие решили, что устрицы – неплохое блюдо при условии, что мистер Баджер будет их готовить.

На следующее утро Джесси проснулась, полная сил и энергии. Проходя мимо кухни, она столкнулась с Баджером, сыпавшим проклятиями.

– Что случилось?

– Сломал любимую деревянную ложку! Иду в лавку мистера Гаскилла посмотреть, не найдется ли чего-нибудь подходящего.

– Я сама схожу. Вам больше хотелось бы выстругивать шесты вместе с остальными мужчинами.

Баджер рассеянно кивнул и отправился в небольшой заросший сорняками садик на задах дома, где действительно собрались все мужчины, в руках у которых было полно инструментов, а в головах – оригинальных идей, которые, к несчастью, друг другу противоречили.

– Черт возьми, Спирс, – услышала Джесси крик Маркуса, – да у вас каша вместо мозгов! Эти зубья от вил недостаточно прочны! Может, вам потребуется еще два шеста, чтобы опора была надежнее?

До Джесси донеслась яростная перебранка. Покачав головой, она улыбнулась, ничуть не раскаиваясь в том, что подслушивает.

– Мужчины, – томно вздохнула подошедшая сзади Мэгги. – Есть вполне приемлемое решение, но никому из их высочеств оно не пришло в голову. Значит, моя идея не так уж хороша.

– Они что-нибудь придумают, верно? – кивнула Джесси.

– Возможно. Кстати, ваши «ручейки» немного сбились, Джесси. Стойте смирно. Не забывайте поправлять их каждый раз после того, как Джеймс вас ласкает. Кажется, он неудержим, не так ли?

Десять минут спустя Джесси захватила зонтик для защиты от палящих лучей утреннего солнца и направилась в деревню. Она весело напевала, зная, что скоро станет ясно, верны ли их догадки относительно спрятанного сокровища. По крайней мере она на это надеялась.

Джесси пела куплет Дачесс о бедах на флоте Его Величества, которые приходится терпеть матросам, страдающим от цинги и постоянных бобов на обед. Эти куплеты распевали повсюду, и Маркус сказал, что в министерстве иностранных дел их возненавидели и были вынуждены ввести в рацион лимоны, что привело к немалым дополнительным расходам. Потом Маркус ухмыльнулся и заявил, что его жена – настоящая подстрекательница и это вовсе не смешно.

Джесси была искренне удивлена, когда Комтон Филдинг внезапно загородил ей дорогу.

– Мистер Филдинг! Какой сюрприз! Что вы делаете на Окракоке?

Комтон, улыбнувшись, предложил ей руку.

– Наслаждаюсь честно заработанной неделей отдыха. Проводить вас в деревню, Джесси? Я как раз собрался навестить вас и Джеймса. И вот вы возникаете здесь, передо мной.

Джесси, улыбаясь, взяла его под руку.

– Вы очень счастливы с Джеймсом, – произнес он задумчиво, как человек, которому нужно оплатить два счета, а деньги есть только на один. – Поразительно. Вы постоянно ссорились. Меня это забавляло. Признаться, – добавил он, глядя на пролетавшую мимо королевскую крачку, – некоторое время я был убежден, что вы одна из тех женщин, которых прославляла Сафо, греческая поэтесса.

– Кто это? Наверное, она не вела дневников, иначе вы дали бы мне почитать. По-моему, я ни разу о ней не слышала.

– Неудивительно. Вы американка, женщина, помешанная на лошадях, и вам не стоит знать, что сотни лет назад женщины воспевали любовь к своему полу. Сафо жила в VI веке до Рождества Христова, на острове Лесбос. Говорят, там обитали только женщины. Ее стихи дошли до наших дней. Очень страстные стихи, ни одна женщина не смогла бы написать такие. У вас ужасно глупый вид, Джесси. Мы говорим не просто о духовной любви, какую дочь может питать к матери или сестра – к сестре, а о любви плотской, когда женщины сжимают друг друга в объятиях, ласкают, целуются.

Джесси почувствовала, что бледнеет. Она догадалась, что мистер Филдинг старается ее шокировать. Но почему?

– Я вас не понимаю, – медленно выдохнула она. – Зачем вы говорите мне все эти вещи?

– Потому что, дорогая Джесси, вы у меня в руках, и я не отпущу вас, пока не получу свою долю сокровищ Черной Бороды. Не весь клад, конечно, не весь, мне просто не справиться с таким богатством, но значительную долю, достаточную, чтобы уехать в Европу и жить по-королевски до конца жизни.

Джесси остановилась и взглянула на него. Ей всегда нравился мистер Филдинг, она проводила уйму времени в его книжной лавке и старалась постоянно туда заглядывать, особенно когда узнала, что Джеймс часто там бывает. И мистер Филдинг был неизменно добр к ней, никогда не смотрел сверху вниз, давал читать книги, особенно дневники. Дневники?!

– Вы не можете меня похитить, мистер Филдинг. Ведь это Окракок. Здесь негде скрыться. Кроме того, зачем? К чему весь этот вздор о сокровище Черной Бороды?

Едва успев договорить, она с силой выдернула руку и, подхватив юбки, побежала к дому Уорфилдов.

Глава 34

Джесси по-прежнему была полна сил, но путалась в нижних юбках. Она то и дело спотыкалась, проклиная Мэгги за то, что позволила ей отговорить себя надеть бриджи. Филдинг легко догнал ее, прыгнул сзади и толкнул на колени. Джесси тяжело дышала, морщась от боли в ушибленных до крови пальцах. Впервые Джесси испугалась, по-настоящему испугалась. Во всем виновата она сама! Как она осмелилась отправиться так далеко одна? Почему не подумала, что это опасно? Никто не сообразил этого – все были так возбуждены поисками клада, что ни ей, ни Баджеру это просто в голову не пришло.

– Что вы хотите?

Филдинг рывком поставил ее на ноги и, повернув к себе лицом, ударил сначала по левой щеке, потом по правой.

– Ты больше не сбежишь, Джесси, или я тебя убью! Ты не так уж мне и нужна! Стоит лишь послать записку Джеймсу и сообщить, что ты у меня и я требую свою долю, он тут же согласится на все! И даже не узнает, что ты мертва, пока все не кончится! Подчиняйся мне беспрекословно, Джесси, или я удушу тебя прямо здесь. Мне абсолютно нечего терять.

Джесси медленно кивнула. Мысли лихорадочно метались в поисках выхода. Что делать? Как избавиться от...

– Идем со мной. Тебе понравится мое уютное прибежище. Я живу здесь уже два дня. Благодарение Богу, зимние штормы еще не начались. Я все узнал об Аутер-Бэнкс еще до отплытия. Не хотел бы найти свою смерть в холодной воде, когда корабль сядет на одну из вечно меняющихся мелей.

– Но штормы могут начаться в любой день.

– Нет. Я чувствую это. Наконец-то удача мне улыбнулась.

Джесси шла рядом с Филдингом. Вскоре они свернули с узкой, заросшей травой тропинки, ведущей в деревню, и направились к океану.

– Да, – деловито продолжал Комтон, – долгое время я считал, что ты любишь женщин. Многие мужчины питали страсть друг к другу, но таких женщин я почти не знал. Я наблюдал за тобой, нисколько не сомневаясь, что ты, которая вечно строила из себя мужчину, истинная последовательница Сафо. Именно по этой причине, Джесси, Аллен Белмонд желал твоей смерти.

Джесси, в жизни не представлявшая, что женщины могут целоваться так, как она целуется с Джеймсом, потрясенно уставилась на него, качая головой.

– Аллен Белмонд? Что вы говорите? Бред какой-то!

Филдинг походя прихлопнул огромную муху.

– Прежде чем я убил его, Белмонд признался, – начал он, – естественно, не без моей помощи, что покушался на твою жизнь, в полной уверенности, что Элис собирается развестись с ним и жить вместе с тобой, своей любовницей. Сама мысль об этом не слишком возмущала Аллена, но он был в отчаянии, что потеряет деньги, если жена его оставит. Ее отец, отнюдь не дурак, сумел защитить дочь. Аллен много раз унижался, чтобы получить деньги на уплату игорных долгов. Поэтому он пытался убить тебя. Если припоминаешь, я оттащил тебя и спас жизнь. И до сих пор благодарен судьбе за то, что очутился рядом с тобой. Уже тогда я знал – ты будешь мне нужна, и, когда узнал, что за покушением на тебя стоит Белмонд, уничтожил его. Ты должна быть мне признательна.

– Спасибо, мистер Филдинг, – пробормотала окончательно сбитая с толку Джесси. – Но я не понимаю...

– Как ни странно, Аллен оказался прав. Его жена действительно собиралась развестись с ним, но не ради тебя, Элис любит другую. Твою сестру. Они прекрасно заживут вместе, когда старый Брамен преставится.

– Нелда? Она поклоняется этой Сафо?

– О да. Насколько я понимаю, она и Элис переедут в Нью-Йорк, подальше от скандала, который может вызвать их необычный союз. Но это и не важно. Естественно, Брамен обеспечит Нелду в своем завещании. Они прекрасно уживутся вместе. Я просто хотел, чтобы ты знала, скольким мне обязана. И должна поделиться драгоценностями.

– Но зачем вам это было нужно? Откуда вы узнали о Черной Бороде? Я сама вспомнила о Старом Томе и дневниках всего месяц назад.

– Поверни сюда, дорогая. Да-да, прямо в эту дубраву. Деревья густые, и даже солнце не пробивается сквозь листву. Но какие же уродливые, верно? Согнутые, скрюченные, с узловатыми стволами, словно старухи, ковыляющие по дороге.

– Мне они всегда казались стариками.

– Теперь сюда, Джесси.

Она молча подчинилась, все еще ничего не понимая, но зная, что ему доставляет удовольствие рассказывать ей все, что он успел сотворить. Комтон, кажется, гордился этим. Джесси чувствовала, как в нем пылает едва сдерживаемое возбуждение. Боже, как она была счастлива сегодня утром, а теперь... попала в лапы убийцы. Что делать?

– Садись, Джесси. Тебе нравится мое пристанище? Видишь, как я сплел ветки, чтобы они образовали нечто вроде крыши? Пока дождей не было, и я не знаю, послужит ли она хорошей защитой. Зато здесь уютно. Ночи не слишком холодные. Садись, и я доскажу, что случилось дальше. Времени у нас хватит. Я пошлю записку Джеймсу только в конце дня. Хочу, чтобы он успел узнать о твоем исчезновении, хорошенько поволновался и наконец пришел в отчаяние.

Он легко коснулся кончиками пальцев щеки Джесси. Она отпрянула, широко раскрыв глаза.

– Нет, я не собираюсь насиловать тебя. Говоря по правде, увидев, как ты преобразилась, я был потрясен собственной слепотой. Моя мать считала, что я наделен огромной проницательностью и интуицией, но твой случай особенный. И теперь ты носишь ребенка. Ребенка Джеймса. Кто бы мог подумать, что вы поженитесь? Кто мог представить, что Джеймс вообще захочет затащить тебя в постель? Но и это сейчас не важно. Ты, возможно, помнишь Красноглазого Кримсона? Джесси уставилась на него:

– Откуда вы знаете про Кримсона? Боже, все мы думали, что именно от него меня и следует защищать. Папа говорил, что он пробудет в тюрьме до девяноста лет.

– Оливер ошибался. Как-то, в конце декабря, Красноглазый Кримсон ворвался в мою лавку. Ему потребовались дневники Черной Бороды. Но, конечно, у меня ничего подобного не было. Я никогда не слышал, что этот негодяй вообще умел писать, тем более вести дневники. Но мне было любопытно, почему Кримсон, это жалкое создание, интересуется Черной Бородой. Я напоил его, и он, в конце концов, признался, как договорился встретиться с партнером, Томом Тичем – ты звала его Старым Томом – на берегу, сравнить дневники и узнать, где сокровище. У него был последний дневник пирата, ничего не стоивший без остальных. Кримсон был убежден, что Черная Борода – хитрый ублюдок – спрятал ключ к местонахождению сокровищ не в одной, а во всех трех тетрадях. Собственно, он не намеревался убивать Тома, пока не заполучит клад. Кримсон едва не плакал, когда рассказывал, что обнаружил Тома мертвым. Он видел, как ты крадучись покидала лачугу, и был убежден, что его смерть – твоих рук дело. Похоже, он не знал, где ты зарыла дневники. Ты ведь спрятала их, верно?

– Да, мы нашли их позавчера.

– Я все видел. Наблюдал за вами, дожидаясь случая заполучить тебя. Вам повезло, что дневники вросли в дерево, очень повезло. Но вернемся к Красноглазому, Он попытался захватить тебя, но ты вырвалась, а потом, после болезни, все забыла. Организм ребенка обладает изумительными способностями самозащиты. И ты пережила такой ужас, что попросту забыла о нем. Что же касается бедняги Красноглазого, он действительно попал в тюрьму, но сумел сбежать и вернулся в Балтимор, за тобой, желая довершить начатое. Я отослал свою дорогую матушку в Филадельфию навестить сестру. Все шло хорошо до тех пор, пока не вмешался Аллен Белмонд. Я, конечно, догадался, что ты не помнишь ни о Старом Томе, ни о Черной Бороде, ни о дневниках. Тогда я попросту объяснил Красноглазому, что придется подождать. Если он и похитит тебя, ничего хорошего не выйдет, поскольку ты забыла все, что произошло. Поэтому я стал подсовывать тебе дневники, Джесси, относящиеся к тому времени – XVI веку. Если ты помнишь, я пытался также подробно расспрашивать тебя, даже заговаривал о жизни на Окракоке.

Теперь Джесси стало ясно, почему мистер Филдинг так настойчиво предлагал ей дневники, авторы которых жили не меньше двухсот лет назад.

– Я ничего не заподозрила, – растерянно пробормотала Джесси. – Иногда у меня бывали ужасные сны, но к утру я обычно все забывала. Правда обнаружилась только в Англии. Я упала, ударилась головой, а когда очнулась, вспомнила все.

– Знаю. Красавица Мэгги Самсон рассказала. Она помогла мне воскресить в памяти облик человека, пытавшегося переехать тебя фургоном. Очаровательное создание твоя Мэгги. Однако рядом с тобой и Джеймсом трудно было сохранять спокойствие – я был слишком возбужден, зная, что теперь начнется самое главное. К этому времени пришлось прикончить Красноглазого – я понимал, что держать его в руках невозможно. Этот никчемный болван без умолку твердил, что я во всем виноват, что не стоило меня слушать и нужно было похитить тебя и вырвать признание. Так что я снова спас тебя, Джесси, и убил его. Не было смысла позволять ему жить, поскольку я уже прочел последний дневник Черной Бороды. Пират писал, что ответы на все загадки содержатся в дневнике его прабабки. Сейчас попробую процитировать: «Мое сокровище покоится в глубокой яме, скрытое от глаз на все времена». Ты не представляешь, как долго я пытался найти ответ. Мне был нужен этот дневник. Старый Том, должно быть, оказался круглым идиотом. Но ты уже сообразила, где находится клад, и без подсказки Черной Бороды, верно?

Джесси кивнула, Нет смысла лгать, по крайней мере сейчас. Это ей ничего не даст.

– Подсказка не понадобилась. Его прабабку звали Валентиной. Там все ясно написано. Теперь вы убьете меня, мистер Филдинг?

– Не хотелось бы. Не вынуждай меня на это.

– Обещаю. Отправляйтесь к Джеймсу, расскажите ему все, что поведали мне, и он даст вам вашу долю, поверьте. Объясните, что дважды спасали меня. Он будет благодарен вам. И конечно, разделит с вами сокровище.

– Так ты к нему неравнодушна? До меня дошли слухи, что, хотя ты и стала настоящей красавицей, он все равно тебя не любит. Ему пришлось жениться, потому что он тебя соблазнил.

Джесси громко перевела дыхание.

– Возможно, но Джеймс – порядочный человек. Он отдаст все, чтобы вернуть меня.

– Посмотрим. Мне нужно подумать. Когда я обсуждаю с тобой подробности, мой мозг начинает лучше работать. Хочешь узнать что-то еще?

– Откуда вам стало известно, что Нелда поклоняется этой самой Сафо? И что они с Элис Белмонд любят друг друга?

– Я видел их. Пришел выразить соболезнования дорогой Элис. Поверь, я действительно жалел бедную девочку, имевшую глупость выйти за такого негодяя, как Аллен Белмонд. Было уже поздно, но у нее, по-видимому, засиделись гости. Я решил подождать. Наконец от дома отъехал один экипаж, но другой остался. Я не мог понять, почему странный визитер так задержался, и в конце концов решил, что на самом деле Элис – хитрая плутовка и еще при жизни мужа завела любовника. Я подкрался к окну и заглянул. Твоя сестра сжимала Элис в объятиях. Они не просто утешали друг друга, Джесси, а сгорали от страсти. Признаюсь, меня это удивило, но кровь в жилах невольно закипела. Разве не странно? Потом я много раз представлял эту картину, изнемогая от желания. Вот и все.

В глубине души Джесси росло предчувствие, что он не отпустит ее. Комтон уже убил двоих. И конечно, не признается в своих истинных намерениях. А Джеймс? О Господи, она должна защитить Джеймса, ведь Филдинг, не задумываясь, прикончит и его... как, впрочем, любого, кто встанет у него на пути. И нужно во что бы то ни стало уберечь своего нерожденного младенца.

Она инстинктивным жестом прикрыла живот.

– Может, тебе необходимо облегчиться? Я знаю, что беременные женщины делают это чаще. Но мне придется пойти с тобой, Джесси. Не имею права рисковать и выпустить тебя из поля зрения. Даю слово, что не стану подглядывать.

Ей пришлось поднять юбки в его присутствии, зная, что он стоит не дальше чем в трех футах. Филдинг действительно не смотрел – по крайней мере Джесси так казалось. Когда она поднялась, Комтон отвел ее назад.

Обоим не хотелось говорить, и молчание стало невыносимым. Джесси охватил панический ужас. Никогда в жизни она так не боялась. Ужас завладевал ею медленно, постепенно, но от этого становилось еще хуже. Настанет миг, когда он беспощадно убьет ее. И вместе с ней погибнет ребенок. Что делать?

– Вы ученый, – – выговорила она наконец. – Вам интересно будет узнать, что случилось с затерянной колонией на острове Роанок.

Светло-серые глаза Филдинга блеснули. Он облизнул губы, подался вперед, но тут же видимым усилием взял себя в руки и рассмеялся:

– Да ведь над этой тайной бьются уже два столетия! И, вероятно, никогда не разгадают.

– Ошибаетесь. Видите ли, прабабка Черной Бороды, Валентина, была не кем иным, как одним из членов колонии на острове Роанок. И обо всем написала в дневнике, который мне удалось прочитать.

– Колонистка с острова Роанок стала прародительницей Черной Бороды? Боже, какой сюрприз! Ее звали Валентина? Странное имя для уроженки Англии!

– Мне известно, что случилось с ней и с остальными колонистами. По глазам вижу, вам не терпится тоже узнать.

Филдинг снова рассмеялся:

– О Джесси, вы ужасно сообразительны! Конечно, не терпится. Но поверьте, стоит мне разбогатеть, и я не вспомню о подобном вздоре. Это просто один из способов, которыми бедный, но неглупый человек пытается поднять себя во мнении окружающих и выглядеть достойно. Знаю, это кажется весьма жалким, но вскоре я уже не буду одним из таких людишек. Стану богат и независим.

Филдинг глубоко вздохнул, прислонился к узловатому виргинскому дубу и обхватил себя руками.

– Колонисты голодали, – ответила Джесси, – и кроме того, началась эпидемия. Им грозила гибель.

Глаза Комтона сузились, но Джесси заметила блеснувший во взгляде интерес и плотно сжала губы.

– В пакете, который лежит рядом с вами, есть немного еды. Я голоден, да и вы, должно быть, тоже. Скоро Джеймс начнет о вас тревожиться. Побежит в деревню, примется расспрашивать. Поймет, что вы исчезли. Приготовьте мне бутерброды, Джесси.

– Хорошо, – согласилась она, стискивая рукоятку тупого ножа.

– И не пытайтесь вонзить его в меня. Я ударю кулаком в ваш маленький круглый животик, и посмотрим, что случится с вами и тем отродьем, которое у вас внутри.

Джесси не смогла проглотить ни кусочка, хотя в свертке оказались тонкие ломтики холодной, жаренной с пряностями рыбы, переложенные кусочками хлеба из овсяной муки. Хоть бы Комтон пощадил ее, если она расскажет об острове Роанок! Ей, несомненно, удалось привлечь его внимание. Придется придумать что-то еще.

Она очень удивилась, когда некоторое время спустя Филдинг произнес:

– Я знаю, что произошло с колонистами. Как, впрочем, почти все образованные люди. Общеизвестно, что в западной части Виргинии жило племя индейцев, отличающееся голубыми глазами и светлой кожей.

– Вы жестоко ошибаетесь, – возразила она.

– Предположим, особенно если Валентина – действительно прабабка Черной Бороды и родом из Англии. Да, настоящая головоломка.

У него был вид голодного, и Джесси знала – это вовсе не потому, что он хочет есть. Но она лишь покачала головой. Больше он ничего не узнает.

– Хорошо, – наконец кивнул Комтон Филдинг. – Будем развлекаться. Я стану задавать вопросы о колонистах и ждать ответов.

– Ни за что, если не дадите слова, что не причините зла Джеймсу и моему малышу.

Комтон, продолжая улыбаться, поднес к ее лицу кулак.

Глава 35

Джесси дернулась и перекатилась на бок, прикрывая живот руками. Но Комтон не ударил ее. Только рассмеялся.

– Я и без того скоро выясню, что случилось с Валентиной и исчезнувшими колонистами. Сядьте, Джесси. Мне просто хотелось, чтобы вы поверили в серьезность моих намерений. Приятно видеть, что я добился своего. Кроме того, вы переживаете за ребенка. Следовательно, будете посговорчивее.

– Что вы собираетесь делать? – прошептала Джесси и, выпрямившись, прислонилась к дереву и сложила руки на груди.

Сердце колотилось так сильно, что Комтон, несомненно, слышал стук.

– Я уже говорил. Мы...

Он осекся. Не более чем в двадцати футах от них послышался крик.

– Миссис Джесси! Где вы? Миссис Джесси!

– Попробуйте только пикнуть, и я убью того, кто прибежит.

Джесси поверила. Это кричал Джипсом. Значит, лучше сидеть не шевелясь, может, он уйдет.

Но ее надежды не оправдались. Джипсом, спотыкаясь, выбрался на поляну и остановился как вкопанный, не сводя глаз с Джесси и мистера Филдинга, направившего уродливый пистолет прямо на него.

– Миссис Джесси, – беспомощно пробормотал Джипсом, – я видел, как вы шли с этим человеком и уронили шляпку...

– Вы нарочно уронили шляпку, Джесси?

– Нет, – покачала она головой, моля Бога, чтобы Филдинг поверил. – Все в порядке, Джипсом.

– На самом деле это не так, Джипсом, – мило улыбнулся Филдинг. – Миссис Джесси сопровождала меня в этот очаровательный уголок. Почему бы тебе не сесть? Ты ведь конюх Джеймса, не так ли? Он говорил, что ты хорошо обращаешься с лошадьми. Садись на траву, вот так. Да, что-то здесь многовато народа. Как по-твоему, Джесси? Прикончить его или отослать к Джеймсу, чтобы все наконец выяснилось?

– Отошлите его к Джеймсу. Он ничего вам не сделал. Не причиняйте ему зла.

– Я собирался написать записку, но, возможно, так даже лучше. Однако теперь Джипсом знает, где ты. Что же делать?

– Но зачем вообще меня скрывать? Пойдемте вместе туда, где спрятано сокровище. Джипсом приведет Джеймса. Тогда вы сможете взять все, что хотите, и оставить нас в покое.

– В ваших устах все слишком просто звучит, дорогая девочка. Интересно, так ли будет на самом деле? Хорошо. Джипсом, слушай внимательно, поскольку жизнь твоей хозяйки зависит от того, будут ли выполнены мои условия.

Через пять минут Джипсом нырнул под низко нависшие ветви и исчез из вида.

– Ну а теперь, милая, почему бы нам не отправиться туда, где зарыт клад?

– Комтон Филдинг? Владелец книжной лавки? Тихий книжный червь, который к тому же играет на скрипке и прекрасно говорит по-французски? Этот Комтон Филдинг?

– Да, мистер Джеймс. Он передумал меня убивать и послал к вам. Я до сих пор трясусь от страха.

– Итак, – медленно повторил Джеймс, радуясь, что Джипсом догадался отвести его в сторону и сейчас рядом больше никого не было. – Он требует, чтобы мы отправились на болото с шестами, а сам приведет туда Джесси. Мы достанем сокровище, и Филдинг заберет все, что захочет. На этих условиях он оставит нас в покое.

– Да, мистер Джеймс. Он велел передать, что вы обязаны ему жизнью миссис Джесси. Вроде бы он спас ее дважды, Мистер Джеймс!

– Что?

– По-моему, он неплохо к вам относится, но я ему не доверяю. У него неладно с головой.

Джипсом покрутил пальцем у виска и закатил глаза.

– С Джесси все в порядке? Ты уверен?

Миссис Джесси была растрепанна, бледна и ужасно взволнованна, но Джипсом понимал, что не должен расстраивать хозяина, и поэтому поспешно заверил:

– Все хорошо, мистер Джеймс. Клянусь.

– Джипсом, мы уходим. Никому ни слова.

Джеймс сунул в сапог маленький «дерринджер», пистолет, не раз выручавший его в трудную минуту. Больше пока ничего не предпримешь. Как ни странно, но их, кажется, никто не видел, так что обошлось без вопросов. Джеймсу было ужасно неприятно исчезать из дома тайком, без объяснений, но он не имеет права рисковать жизнью Джесси и ребенком.

Джеймсу доводилось знавать страх, но ничего подобного он еще не испытывал. Если Комтон пожелает, он отдаст ему все сокровища Черной Бороды. Разве это может сравниться с потерей Джесси? Джесси, обладавшей силой духа и бесстрашием лучших породистых лошадей? И это тревожило Джеймса еще больше. Что, если она попытается удрать от Филдинга? С нее станется напасть на него.

При одной мысли об этом кровь стынет в жилах!

«Да, поистине неожиданное открытие», – думал Джеймс, направляясь с шестом в руке по узкой тропинке вслед за Джипсомом.

Он просто не представляет как будет жить без нее! Жизнь – ужасно странная штука! Но Джеймс не возражал против сюрпризов судьбы. Правда, больше всего на свете он ненавидел, когда события выходили из-под контроля, вот как сейчас.

– Здравствуйте, Джеймс. Вижу, Джипсом все рассказал. Я наблюдал за вами обоими. К счастью, тут есть маленький холмик, который, вероятно, просуществует до следующего шторма, и я бы сразу заметил, приведи вы кого-то еще. Но вы не выдали меня и этим, возможно, спасли две жизни – свою и Джесси.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Джеймс, не сводя глаз с жены.

– Все хорошо, Джеймс.

– Прекрасно. Послушайте, Комтон, вы можете забрать хоть весь клад. Мне он ни, к чему. Однако вы должны понять, что за сто лет многое произошло. Возможно, сундук по-прежнему прикреплен к одному из балластных камней. Но что, если цепь разорвалась и он затонул? Что, если кто-то уже отыскал его? Или там вообще ничего не было?

– Скоро узнаем. Начинайте, Джеймс, но помните, я, не задумываясь, убью ее. Мне терять нечего.

– Я попробую найти сокровище. Если оно там, берите все, что хотите, и оставьте нас в покое.

– Я всегда считал вас разумным человеком. Вы молоды, но не по годам рассудительны. Найдите это сокровище для меня, Джеймс, или я очень рассержусь.

Джеймс взял длинный шест с крюком на конце, опустил в темную вонючую воду и быстро отыскал первый камень.

– Балласт на месте, – кивнул он, продолжая шарить по дну.

Камней оказалось очень много, и было трудно понять, все ли он ощупывает. Джеймс начал отчаиваться, понимая, что Комтона Филдинга снедает нетерпение. Он может просто посчитать, что Джеймс решил его надуть.

– Минуту, – крикнул Джеймс, – кажется, я что-то нашел! Да, цепь, обернутую вокруг камня.

В точности, как они считали. Хоть бы цепь осталась достаточно прочной, чтобы выдержать все бесчисленные штормы, бури и ураганы!

– Джеймс, вы обнаружили его?

– Да, – облегченно вздохнул Джеймс. – Стань вот тут, Джипсом. Нужно поработать двумя крюками. Если найдем железный сундук на конце цепи, учти, он может оказаться очень тяжелым. Хорошо, если шесты выдержат.

Несколько минут они безуспешно пытались зацепить сундук. Джеймс уже решил было, что Черная Борода просто обвязал цепями балласт, вздумав подшутить над потомками, но в эту минуту металл звякнул о металл. Сундук!

– Я его держу!

Задача предстояла утомительная и нелегкая. Сначала нужно было подвести крюки под металлический ящик, а потом медленно поднимать и молиться, чтобы шесты выдержали тяжесть грязного сундука. Медленно, очень медленно мужчины поднимали шесты. Сундук был тяжелее лошади, однажды придавившей Джеймса во время скачки на четыре мили. Тогда ему повезло – он отделался лишь сломанными ребрами. Если сейчас он упустит сундук, судьба явно отвернется от него. Это будет означать смерть, его и Джесси. И гибель их нерожденного ребенка. Джеймс ни минуты не сомневался, что Филдинг осуществит свою угрозу.

Джипсом неожиданно поскользнулся. Джеймс в одиночку не сумел удержать сундук, и он снова упал в грязь. Джеймс выругался и, обернувшись, крикнул:

– Не беспокойтесь, Комтон, сейчас мы все начнем сначала! Погоди, Джипсом, я кое-что нащупал. Да, цепь обернута вокруг другого камня по меньшей мере три раза. Хорошо, что она такая длинная, иначе нам не удалось бы подтащить сундук к поверхности.

– Джипсом, ты, кажется, поскользнулся? Боишься, парень?

Комтон Филдинг хладнокровно поднял пистолет, тщательно прицелился и выстрелил. Пуля ударила в мокрую глину у ног Джипсома. Тот отскочил, потерял равновесие и свалился в болото, издав страшный вопль. Черная грязная вода тут же сомкнулась над его головой.

– Будьте вы прокляты, Комтон! – вскрикнул Джеймс, в последний миг успев схватить Джипсома за руку и вытянуть на берег. – Мне без него не обойтись, чертов идиот!

Джипсом стоял, дрожа от страха, с головы до ног покрытый слизью и водорослями.

– Там ужас сколько змей, мистер Джеймс, – бормотал он. – Змеи! Я почувствовал, как одна проползла по руке! О Господи!

– Впредь будешь осторожнее, Джипсом. Принимайтесь за работу, пока я не потерял терпения! В следующий раз я прикажу Джеймсу оставить тебя в болоте!

– Если вы убьете кого-то из нас, – спокойно ответил Джеймс, разъяренный настолько, что готов был собственными руками удушить Филдинга, – кто вытащит ваше дурацкое сокровище?

– Свяжу Джесси и встану рядом с вами. Я предпочел бы не делать этого, но никаких ошибок больше не допущу. Ну же, начинайте. Я хочу получить все, что мне причитается.

Джеймс принялся за работу, слушая, как Комтон запугивает Джесси, объясняя, что, если ее драгоценный муженек упустит клад, его жена останется без головы. Он выстрелит ей прямо в рот, и пуля разнесет череп на куски.

Джеймс сходил с ума от страха и тревоги. Случайно взглянув на Джипсома, он поразился сосредоточенному выражению его лица. Таким Джеймс его никогда не видел. От конюха несло гнилью, грязь, покрывавшая его, уже успела затвердеть. Но Джипсом был стойким бойцом. Еще до того, как Джеймс купил его и освободил, Джипсом овладел искусством выживания. Жаль, если с ним что-то случится.

Наконец Джеймсу удалось размотать цепь. Теперь они просто не имеют права потерять чертов сундук!

– В нем есть ручки, Джипсом? – очень тихо спросил Джеймс. – Ты не нащупал их?

– Не знаю, мистер Джеймс. Я боюсь искать, а вдруг уроню свой конец цепи? Я не могу этого позволить, мистер Джеймс, иначе он снова швырнет меня в эту яму.

– Именно так Черная Борода называл это место, – вмешался Филдинг. – «Глубоко в яме», – писал он. Конечно, это дает ключ к разгадке, но без дневника Валентины ничего не стоит. Ну, Джеймс, как близко к поверхности сундук?

Он потянул Джесси за собой к болоту. Под ногами хлюпала вода, запах гнилых водорослей, болотных газов был почти невыносим. Но Джесси слишком боялась, чтобы попытаться отойти.

– Мы распутали три витка цепи, обернутой вокруг камня, и теперь ее длина позволяет подтащить сундук к берегу. Но я не уверен, удастся ли это. Ради Бога, имейте терпение и не позволяйте Джесси упасть.

– Нет, я крепко держу ее, Джеймс, не тревожьтесь. Удивительно только, что вы не попросили вам все рассказать. Аплодирую вашей выдержке. Как я уже заметил, вы способны здраво мыслить. И понимаете, что сейчас важнее всего, Позже, Джеймс, вы все узнаете.

На поверхности появилась крышка сундука. Раздалось оглушительное чавканье – болото неохотно отпускало свою добычу. Джеймсу и Джипсому удалось подтащить его поближе. Джеймс долго смотрел на сундук, ибо до сих пор не верил до конца в его существование.

– Слава Богу, – выдохнул он наконец, – нам удалось.

– Превосходно, – кивнул Филдинг, задыхаясь от возбуждения.

Как и Джеймс, он несколько минут не мог отвести глаз от старого железного ящика, покрытого грязью и илом. На вид сундук казался совершенно целым.

– Теперь я получу то, ради чего трудился.

– Вашего труда тут нет! – неожиданно бросила Джесси. – И вы не заслужили и ржавой монеты!

Джеймс был готов заткнуть ей рот первой попавшейся тряпкой.

– Не важно, – поспешно вставил он. – Это все ваше, Комтон, если, конечно, мы сумеем его открыть.

Джеймс умудрился отыскать вросшую в боковую стенку ручку и потащил сундук по скользкой сырой траве. Он был довольно большим и тяжелым.

– О нет! – бешено завопил Комтон, размахивая оружием. – Проклятие, взгляние только, в нем дыры! Это металл! Откуда взялись эти чертовы дыры?!

Он злобно дернул Джесси так, что она упала на колени, и начал возиться с замком. Но крышка не поддавалась. Отпрянув, Комтон выстрелил в защелку. Осколки разлетелись по всему болоту и беззвучно ушли на дно.

Филдинг сдавленно рассмеялся, откидывая крышку.

– Господи, какая грязь! Но сколько здесь драгоценностей и монет... Слава Богу, они не провалились в эти проклятые дыры. Драгоценности не гниют и не ржавеют. Да-да, драгоценности! Я богат!

Филдинг выронил пистолет и запустил руки в сундук по самый локоть.

И дико закричал.

Он стоял на коленях перед сундуком, неестественно согнувшись, по-прежнему не вынимая рук. Из глубины поднялась змея, уродливее которой Джеймс не видел, – – тело почти такой же толщины, как мужская шея, а омерзительная ворсистая пасть мертвенно-белого цвета. Из этой широко разинутой пасти свисала нить жемчуга, совсем как удила, когда лошадь их закусывает, а поводья волочатся по земле. На мгновение рептилия уставилась на Комтона Филдинга, но тут же бросилась вперед, вонзив зубы ему в плечо. Из сундука появился еще один щитомордник, на этот раз с изумрудным ожерельем в пасти. Слюна отчистила камни настолько, что теперь они сверкали глубоким зеленым огнем. Змея грациозно обвила руку Комтона, медленно, лениво разинула пасть, вытолкнула изумруды и впилась ему в ладонь.

– Комтон, да вытащите же оттуда руки, черт возьми! Шевелитесь! Бросайте проклятый сундук!

Комтон Филдинг визжал, не переставая, но не двигался с места. Казалось, он потерял способность к действию и мог лишь кричать. Третий щитомордник, скользнув сквозь дыру в сундуке, пополз по груди Комтона к подмышке и злобно ужалил его, раз, другой, третий, прежде чем снова скрылся среди сокровищ.

Комтон Филдинг взвыл сильнее, но по-прежнему остался недвижим. Или просто не мог пошевелиться? Джеймс не знал, что делать. Он снова окликнул его. Безуспешно. Джеймс успел оттащить Джесси, когда одна из рептилий повернулась к ним, угрожающе зашипев. Лишь когда они оказались на безопасном расстоянии, Джеймс осознал, что прошло всего несколько секунд.

– Да уходите же, Комтон! Бросьте чертов сундук!

Комтон Филдинг слегка повернул голову, чтобы видеть Джеймса, и произнес тихим, усталым голосом:

– Не могу. Видите змей, Джеймс? Они проникли в сундук, потому что тоже хотели заполучить сокровище. Взгляните на ту, которая держит жемчужную нить. Она даже не выплюнула ее, когда жалила меня. О Господи, как их много...

Из сундука выползали все новые твари. Они двигались неспешно, словно знали, что добыча не уйдет. И так же свирепо жалили Комтона в шею, плечи, грудь, а потом ускользали обратно в сундук или падали в болото.

Джеймс лихорадочно поискал глазами пистолет Комтона, но, тут же вспомнив, что спрятал свой в сапог, выхватил оружие и выстрелил. Одно из чудовищ, все еще обвивавшееся вокруг руки Комтона, тут же уползло, и исчезло в сундуке. Джеймс снова выстрелил, ощущая полнейшую беспомощность. Что толку в пистолете? И почему Комтон не удирает?

Гнусные твари пожирали его заживо. Теперь Филдинг даже не вздрагивал от очередного укуса. Просто стоял на коленях перед этим ужасным ящиком, позволяя гадам жалить его.

– Джипсом, уведи Джесси. Тут могут быть еще змеи. Уйдите подальше.

– Я сам позабочусь о ней, – раздался голос Баджера.

Он осторожно подхватил Джесси на руки.

– Да, Джеймс, все мы здесь, – вмешался Маркус. – Неужели ты ничего не заподозрил, видя, что никого не оказалось рядом, когда вы с Джипсомом покидали дом, захватив шесты? Да этот парень почти мертв! Кто он, черт возьми?

– Мы вот уже много лет не видели преступников, – заметила Дачесс, однако не сделав ни шагу вперед. – Ненавижу змей. Какой ужас! Осторожнее, не то они набросятся на нас!

– Что можно сделать для этого человека? – спросил Спирс. – Я, как и Дачесс, ненавижу змей.

– Хорошо, что Мэгги нет с нами, – вздохнул Самсон, – иначе ей стало бы плохо при виде этих чудовищ.

– Отойди, Джеймс, – велел Маркус. – Посмотрим, не удастся ли избавиться от остальных щитомордников.

Он выстрелил, и Спирс последовал его примеру.

Джеймс выжидал. Но груда монет и драгоценностей оставалась неподвижной. Наконец ему удалось оттащить Филдинга от сундука. Вздувшееся лицо несчастного приняло цвет змеиной пасти – такой же отвратительный, мертвенно-белый.

– Комтон?

– Да, Джеймс? – хрипло прошептал тот. – Я не вижу вас, но слышу словно издалека. Где Джесси?

– Я здесь.

– Пожалуйста, расскажи, что случилось с колонистами на Роаноке?

– Индейцы племени кроатон приняли их, когда еды больше не осталось. Думаю, что, немного оправившись, они стали вести себя, как хозяева, забыв о том, что индейцы их спасли. Дикари, обозлившись, продали их испанцам. Позже Валентине удалось бежать в Англию и выйти замуж за бристольского торговца. Остальные колонисты, по-видимому, так и прожили в Испании до конца дней.

– Спасибо, – выдохнул Комтон. – Джеймс, прошу, не говорите моей маме, что я убил Аллена Белмонда. Он всегда нравился ей, хотя я считал его негодяем.

– Не скажу, – пообещал Джеймс.

– Благодарю, – охнул Комтон, дернулся и застыл.

Огромный щитомордник выполз на берег и с невероятной скоростью пробрался сквозь мокрую траву, все еще сжимая в пасти жемчужную нить, концы которой волочились за ним по земле.

– Он мертв, – пробормотал Джеймс, – и все из-за проклятого сокровища.

– Но что мы будем делать с кладом? – спросила Джесси, с отвращением разглядывая сундук.

Не успела она договорить, как очередная гадина высунула треугольную голову.

– Омерзительно, Джеймс, просто омерзительно, – пролепетала Джесси, не в силах отвести глаз от сундука. – Все эти драгоценности и монеты награблены у несчастных людей, которых убил Черная Борода. Я этого не вынесу.

– Согласен, – ответил Джеймс, оглядев сначала Спирса, потом Баджера и Самсона и наконец Маркуса и Дачесс.

Все по очереди кивнули.

– Пусть грязь и змеи снова им завладеют! – решительно воскликнула Дачесс. – Пусть лежит на дне!

Джеймс и Джипсом уперлись ногами в сундук и сильно толкнули. Он рухнул в болото и начал медленно тонуть. Когда над поверхностью осталась только крышка, толстый щитомордник поднялся из воды и тут же исчез. Черная муть пошла огромными ленивыми пузырями, которые лопались с негромким треском. Никто не произнес ни слова. Все молча наблюдали, пока вновь не стало тихо.

– Господи, меня до сих пор трясет, – жалобно проговорил Джипсом, – Раньше я хотел стать богатым, но не таким способом, мистер Джеймс. Не таким.

Дачесс внезапно нагнулась и подняла что-то с отсыревшей земли.

– Взгляните на это, – удивилась она, порывисто вытирая находку о юбку. Она держала ожерелье, золотую цепь тонкой работы. В центре сиял рубин, кроваво-красный, как закат на Аутер-Бэнкс. Дачесс почистила его ладонью и протянула Джеймсу.

– Посмотри. Он выполнен в форме лебедя.

Джеймс перевернул драгоценность, чтобы получше рассмотреть. Огромный рубин почему-то казался теплым.

– Здесь что-то выгравировано, – сообщил он, поднося цепь поближе к глазам.

– Что там написано? – заинтересовалась Джесси. «Валентина Суон[8] 1718 Эдвард Тич».

Они ошеломленно уставились друг на друга.

Глава 36

За какую лошадь болеть? Все они кажутся совершенно одинаковыми

Аноним

– Вперед, Джигг! Давай, мальчик, давай! – надрывалась Джесси, вставая на носки, чтобы получше разглядеть своего любимого шестилетнего рысака, которого никто еще не мог догнать в скачках на четверть мили.

Джигг рванулся вперед, оставив позади остальных всадников.

– Нехорошо, Джесси, – громогласно упрекнула ее свекровь, перекрывая общий шум. – Ты Уиндем, а не Уорфилд, а болеешь за лошадь отца.

– О Господи, да ведь скачка всего на четверть мили! Я ничего не успею! Давай, Консол! Давай, малыш! Ты можешь, парень, можешь!

Отец, нахмурившись, погрозил дочери пальцем.

– Ты болела за Джигга! Почему же теперь поддерживаешь лошадь Уиндемов? Где твоя дочерняя преданность, Джесси?

– О Боже! Ну же, вы двое! Бегите! Шевелись, Джигг! Консол, ты же самый резвый!

Джеймс скакал на Консоле и проигрывал. Остальные жокеи весили куда меньше. Джеймс сыпал проклятиями, уверяя, что следовало бы пристрелить самых отчаянных. Но он все-таки рвался к победе, почти распластавшись на шее Консола.

Джесси ничего не смогла с собой поделать. Подавшись вперед, она завопила что было сил:

– Джеймс, пришпорь Консола хорошенько! Ему это нравится!

Джеймс последовал совету жены. Консол ринулся вперед, как пушечное ядро, и толпа на мгновение удивленно стихла. Даже те, кто ставил против него, в эту минуту невольно восхитились.

Джеймс выиграл этот заезд. Консол обогнал Джигга почти на корпус. Мокрый от пота, широко улыбающийся Джеймс спрыгнул на землю, бросил поводья Ослоу и походкой героя-победителя направился к бледной как полотно жене, с отчаянием глядевшей на него.

– Что это с тобой стряслось? Я услышал тебя, Джесси, и хорошенько ткнул Консола в бок. Сработало, верно?

Он крепко поцеловал ее, стиснул в объятиях с такой силой, что Джесси охнула, и, не выпуская жену, обернулся к тестю.

– Ну, Оливер, что скажешь? Думаю, что после того, как лошади Марафона выиграют остальные заезды, ты явишься к нам с шампанским и будешь всячески пресмыкаться перед победителем. Не забудь поздравить Джесси. Как-никак, она жена победителя.

Джесси дернула его за рукав. Джеймс шагнул к тяжело дышавшему, но явно довольному Консолу.

– Только взгляните на него! Какое у него сердце! Джесси была права, он тут же помчался, как птица. Я сам едва не остался позади!

Он радостно потер руки, все еще не успев опомниться от неожиданного выигрыша, и снова повторил, что теперь Оливеру следует навеки сдаться, заказать несколько ящиков шампанского, поскольку Уорфилды больше не должны питать никаких надежд на победу. Но Джесси снова дернула его за рукав.

– Что, любимая? – улыбнулся Джеймс. – Хочешь наградить своего героя поцелуем?

– Джеймс, – отчетливо произнесла Джесси, выговаривая каждое слово, – по-моему, малыш вот-вот появится на свет.

Джеймс недоуменно уставился на жену.

– Нет, Джесси, этого не может быть. Ребенок должен родиться не раньше чем через неделю. Разве не помнишь? Ты сама сказала, что тебе будет полезно побывать сегодня на скачках, подышать свежим воздухом и поупражнять легкие, болея за лошадей. Нет, ты, конечно, ошибаешься. Кстати, я не слыхал, чтобы ты болела за лошадь отца. Ты этого просто не сделала бы.

– Сделала, – немедленно сообщила Вильгельмина. – Однако я в два счета привела ее в чувство.

Джесси неожиданно охнула, схватившись за огромный живот.

– О Боже! – прогремел Оливер Уорфилд. – Джеймс, сделай что-нибудь! Не может же она родить моего первого внука прямо здесь, на ипподроме! Черт бы тебя побрал! Что ты сотворил с моей девочкой?!

Джеймс точно знал, что делать, но ему не позволили и пальцем шевельнуть. Как только он положил Джесси на постель в спальне Марафона, доктор Хулахен, уже дожидавшийся в доме, начал его выпроваживать.

– Вы не доктор, а всего-навсего муж. Убирайтесь, Джеймс. Здесь вам не место.

Но Джесси прошептала сухими, потрескавшимися от крика губами:

– Джеймс, не покидай меня. Ты обещал, что не позволишь случиться ничему плохому.

Джеймс смерил доктора вызывающим взглядом и уселся рядом с женой.

– Это не займет много времени, Джесси. Крепче держи меня за руку, как только начнутся боли. Скоро все кончится, клянусь. Верь мне, я знаю.

– Какого черта вам известно, сколько это займет времени? – осведомился доктор, поднимая глаза. – Конечно, вы помогаете кобылам ожеребиться, но это далеко не одно и то же. Это первый ребенок Джесси. И уж, конечно, он родится не через двадцать минут! На это уйдут часы, а может быть, и дни. Я помню случай, когда первенец появился на свет только через четверо суток.

Джесси в ужасе застонала.

– Не болтайте вздор, черт бы вас побрал, – прошипел Джеймс. – Вы до смерти ее запугали, да и меня тоже! Делайте поскорее все, что нужно, и молчите. А ты не слушай его, Джесси. Слушай меня. Я твой муж и знаю, что говорю. Денси годится только на то, чтобы зашивать раны, но больше ни в чем не разбирается. Болтает о каком-то ребенке, родившемся через четыре дня! Нет, у тебя все будет по-другому. Скоро все кончится.

Доктор Хулахен презрительно фыркнул.

– Ненавижу, – пробормотала Джесси, закрывая глаза и чувствуя, как руки доктора скользят у нее между бедер и по животу.

Но тут ее скрутила такая страшная боль, что Джесси стало все равно, пусть даже население целого Балтимора ворвется в спальню и станет обмениваться замечаниями о ее поднятых, согнутых в коленях ногах. Четыре дня? Нет, такое невозможно представить. Ни одно живое существо не вынесет такую пытку четыре дня.

– Я не переживу этого, Джеймс, – процедила она сквозь стиснутые зубы. – Моя мама не говорила мне, что это так ужасно. Хуже, чем ужасно. Жаль, что мы не можем с тобой поменяться местами. Почему, дьявол все побери, это не можешь быть ты?!

Доктор Хулахен насмешливо ухмыльнулся.

– Да Джеймсу такое просто не под силу! Он превратится в жалкое хныкающее существо уже после часа схваток! Женщины куда выносливее! Подумайте, какое у вас высокое предназначение! Господь предназначил женщине стать священным сосудом, в котором вынашиваются все будущие поколения. Благословенны жены...

Джесси вскрикнула, едва не сорвавшись с кровати.

– Закрой свою чертову пасть, Денси, – чуть не закричал Джеймс. – Нет, Джесси, я не тебе, вопи сколько угодно. Все идет прекрасно. Сколько минут между схватками, Денси?

– Очевидно, они следуют одна за другой, но у меня и без того много дел, Джеймс! Я не смотрю на часы! Если вам так уж интересно, засеките время сами.

– Ты уже почти у цели, любимая, – прошептал Джеймс. – Вот так, тужься, да посильнее.

К невероятному изумлению и некоторой досаде доктора Хулахена, ровно через двадцать минут Джесси произвела на свет мальчика.

– Просто глазам не верю, – пробормотал доктор, поднимая младенца за ножки и звонко шлепая по крохотной попке.

Тот издал пронзительный вопль, заставивший новоиспеченных родителей улыбнуться.

– Невероятно! Вы поставили нечто вроде рекорда, Джесси. Я напишу об этом в медицинские журналы. Конечно, они посчитают меня лжецом, пытающимся упрочить свою репутацию. Джесси, если мне не поверят, вы согласитесь прийти и засвидетельствовать, что ребенок действительно родился через двадцать минут?

– Вряд ли, Денси, – покачала головой Джесси, не сводя глаз с младенца, которого доктор держал на руках. – Прошу вас, не обижайтесь.

– Конечно, нет, – кивнул доктор, глядя на ребенка, который вдруг снова оглушительно завопил.

– Голос совсем как у тебя, Джеймс, – заявила Джесси.

– А мне показалось, что в точности как у тебя.

– Честно говоря, – вмешался доктор Хулахен, вытирая малыша и заворачивая его в мягкое полотенце, – я словно услышал вашу матушку, Джеймс.

Родители дружно застонали.

Час спустя Джесси, вымытая, одетая в свежую ночную сорочку, с расчесанными, заплетенными в косу волосами, полулежала на подушках. Младенец спал в колыбельке рядом с кроватью. Джесси наблюдала, как Джеймс посмотрел на бесценный сверток, а потом нагнулся и нежно поцеловал сына в лоб. Обернувшись к жене, он широко улыбнулся.

– Тебе это удалось. И всего за двадцать минут. Сначала мне показалось, что Денси вот-вот расплачется, но я вовремя напомнил ему, что он может написать в журналы о новом рекорде. Тогда он немного утешился и даже попросил меня уговорить тебя подумать над его предложением. Боюсь, он не шутил. И будет страшно рад представить тебя своим коллегам.

Джеймс рассмеялся и покачал головой.

– Я посоветовал ему выпить по такому радостному случаю.

Наклонившись, он поцеловал все еще слишком бледную жену в губы, сел рядом, сжал ее руку и прошептал:

– Джесси, я должен был сказать тебе это раньше. Я люблю тебя.

– Мне больно, – пробормотала она, не глядя на него.

– Потерпи, все скоро заживет. Разрывов нет, а это самое главное. И я правда люблю тебя. Очень. Я понял это в ту минуту, когда Джипсом сообщил, что ты попала в руки Комтона Филдинга. Я не знаю, что бы со мной стало, случись с тобой что-нибудь.

– Ты говоришь это лишь потому, что я подарила тебе сына. Каждый мужчина хочет наследника, даже если утверждает обратное. Рождение сына пробудило в тебе огромную благодарность.

– Где ты подхватила эту сомнительную мудрость?

Джесси покраснела и, стыдливо отводя глаза, призналась:

– От твоей мамы.

Джеймс раздосадованно ударил себя по лбу.

– Я люблю тебя! Люблю нашего сына. И точно так же любил бы нашу дочь. Какого дьявола ты веришь россказням моей мамаши?

Джесси, задумчиво нахмурившись, погладила ладонь мужа. Затем рука ее поползла вверх, к плечу, подбородку, шее.

– В первый и последний раз, клянусь.

– Смотри, чтобы больше этого не было.

– Он как две капли воды похож на отца, – объявила миссис Вильгельмина Уиндем, ни к кому в особенности не обращаясь и разглядывая внука, которому исполнилась уже неделя.

– А подбородок! Идеально выточен, в точности, как у Аполлона!

– А по-моему, он похож на мою маленькую Джесси, – возразила Порция Уорфилд. – Взгляните на эти зеленые глаза и милую крошечную ямочку! У Джесси была точно такая в детстве, но почему-то исчезла, когда ей исполнилось пять лет.

– Все это вздор, Порция, – сурово оборвала ее Вильгельмина. – У нее отродясь не было никаких ямочек. Это у моего Джеймса была ямочка. И, кстати, насчет глаз. Глаза у новорожденных вечно меняют цвет, но у этого драгоценного ребенка они будут зеленые, точь-в-точь как у Джеймса, гораздо темнее и ярче, чем у Джесси. Да-да, у него будут глаза Джеймса.

Джеймс перевел взгляд с матери на тещу и объявил:

– По-моему, он, скорее, копия Беллини, моего трехлетки, когда тот только что родился.

Обе матери на мгновение гневно застыли, исполненные праведной ярости. Джеймс рассмеялся.

– Посудите сами, он был такой же мокрый, беспомощный, почти лысый, зато постоянно открывал ротик, так что все могли видеть розовый язычок. Совсем как новорожденный Беллини.

– Джеймс, какую чушь ты несешь! – процедила мать. – Немедленно прекрати подобные сравнения!

– Да, Джеймс, это все-таки мой внук! Прекрасный младенец! Просто идеальный.

– Погодите, пока он не начнет плакать. Сбежите из комнаты, заткнув уши, – пообещала вошедшая в гостиную Джесси, широко улыбаясь. – Собственно, его давно уже пора кормить. Через минуту он поймет, что голоден.

Все уставились на белый сверток в руках Джеймса. Ровно через минуту, и ни секундой больше, Тейлор Джеймс Уорфилд Уиндем издал вопль, от которого задрожал хрусталь на каминной полке.

Йорк, Англия

Декабрь 1825 года

Йоркские скачки – день, когда Джесси Уиндем побила всех.

Джесси сразу же поняла, что все вокруг жокеи защищают ее от жокеев из других конюшен. Сначала ей захотелось прикрикнуть на них, наградить каждого грязным ругательством, услышанным от конюхов. Но, немного поразмыслив, она рассмеялась. Пусть стараются, это не помешает!

Джесси вонзила каблуки в бока Дорсетта, и лошадь рванулась вперед. Ветер трепал волосы, обжигал лицо, в ушах стоял гром десятков копыт. Но Джесси была счастлива. Господи, как она была счастлива! Как стосковалась по скачкам!

Она быстро обогнала свою почетную стражу, но тут же краем глаза увидела одного из них. Джесси понимала, что уважающий себя жокей не позволит какой-то девчонке выиграть скачки. Но она легко побила их всех и засмеялась, когда Дорсетт молнией пересек финиш, тяжело дыша и вскидывая голову. Проигравшие, встав в круг, громко поздравляли ее и бросали в воздух шляпы. Джеймс с разъяренным видом направился к жене.

О небо, неужели он ослеп? Ничего опасного, если не считать того, что кто-нибудь из защитников мог нечаянно толкнуть своим конем Дорсетта. Но Джесси не допустила бы такого, поскольку была слишком хорошей наездницей.

– Мадам, что это вы вытворяете, черт возьми? – осведомился Джеймс и, стиснув руками ее талию, снял жену с седла. – Посмотри на себя – «ручейки» спутались и прилипли ко лбу. А эта гнусная шляпа... выглядишь хуже нищенки! Не знаю, что я с тобой сделаю!

– Как насчет того, чтобы поприветствовать победителя, Джеймс?

Джеймс уставился на нее, отвел длинный локон от мокрой шеи и отступил.

– Господи, даруй мне терпение, – взмолился он и, сорвав шляпу с головы Маркуса, подбросил ее в воздух, вопя при этом: – Пусть наш сын станет таким же превосходным наездником, как его мать!

– Верно, верно, – поддержала Дачесс.– Прекрасно сказано, Джеймс.

– Я убью ее, когда мы окажемся одни, – пообещал Джеймс. – Ты обогнала своих защитников. Заставила их глотать пыль. Наплевала на собственную безопасность. Ты...

Он взглянул в глаза жены, без слов шепча то, что подсказывало ему сердце:

«Ты, Джесси Уиндем, была великолепна!»

И, взяв своего сына Тейлора из рук Спирса, спросил:

– Ну, что ты об этом думаешь? Как, по-твоему, следует мне задать трепку твоей мамочке?

Трехлетний Тейлор незамедлительно ответил, ясно и громко:

– Мама говорит, что во всем свете нет жокея лучше ее. И дедушка сказал, что это правда. Ты тоже неплох, папа, но слишком тяжелый для того, чтобы участвовать в скачках. Мама надеется, что я вырасту не таким огромным, как ты.

Джеймс застонал, прижал Джесси к себе и вздохнул:

– Кажется, мне против вас не выстоять.

Джесси подняла к нему сияющее лицо:

– Разве жизнь не прекрасна, Джеймс?

– Прекраснее не бывает, – кивнул он и, наклонившись, поцеловал жену. Вокруг послышались радостные крики. Но всех перекрыл пронзительный вопль Тейлора, от которого отец едва не упал.

– Доктор Хулахен был прав, Джеймс, – сказала Джесси. – Это легкие твоей матушки. И с каждым годом они будут все сильнее.

Эпилог

Маркус Уиндем, граф Чейз, не только стал отцом четырех детей, рожденных от Дачесс, но и приобрел шумную известность в палате лордов при премьер-министре Мелбурне. В 1837 году он был назначен советником королевы Виктории и, если верить слухам, она вышла бы за него замуж, если бы могла, поскольку, по ее остроумному замечанию, он был «грешно прекрасен и так восхитительно зол на язык».

Дачесс, графиня Чейз, слыла самым знаменитым автором куплетов своего времени, хотя королева Виктория не раз жаловалась, что некоторые ее сочинения граничат с пошлостью, на что один дерзкий журналист ответил в своей заметке:

«В таком случае, Ваше Величество, не читайте их и предоставьте сей неприятный труд вашим просоленным насквозь морским волкам».

До сих пор ее знаменитая «Матросская песня» остается одной из самых любимых на флоте.

В 1837 году Энтони Годуин Рутвен Уиндем, виконт Редклиф, старший сын Маркуса и Дачесс, женился на Сесилии Деруент Найтингейл, старшей дочери Норта и Кэролайн Найтингейл, чьи буйные выходки восхищали Энтони и шокировали ее родителей. Он звал ее своим дьяволенком. Граф Чейз убедил королеву Викторию стать крестной матерью его внука. Маркус Джеймс Бентфорд Уиндем родился в 1838 году. Говорят, что немало любопытных дам загибали пальцы, подсчитывая месяцы, оставшиеся до появления на свет ребенка, который осчастливил родителей всего неделей раньше положенного срока.

Чарльз, второй сын Маркуса и Дачесс, женился на русской графине, матерью которой была англичанка, и переехал в Санкт-Петербург, но вернулся на родину, пережив всего лишь одну русскую зиму. Позже Чарльз стал британским послом в России, хотя дважды отказывался от столь почетного поста, утверждая, что «даже жгучие поцелуи дорогой жены не могут согреть меня в этом ужасном климате». Его супруга, Марианна Шелли Палинская-Уиндем, любила распевать куплеты свекрови красивым глубоким сопрано и написала два готических романа в шестидесятых годах прошлого столетия.

Норт и Кэролайн Найтингейл, виконт и виконтесса Чилтон, помогли возродить добычу олова в Северном Корнуолле с помощью Рафаэла и Виктории Карстейрс. У них было пятеро детей, все буяны и невыносимые озорники. Отец, отчаявшийся наставить их на путь истинный, утверждал, что пример подает старшая дочь Сесилия, всегда готовая на любую рискованную выходку. Две младшие голубоглазые девочки вышли замуж за близнецов, баронов-разбойников[9] из Нью-Йорка и перебрались туда. Сыновья Норта и Кэролайн, Эдмунд и Александр, к всеобщему удивлению, оба стали викариями после того, как перебесились и наделали в округе шума, которого хватило бы на целый кавалерийский полк, если верить словам отца, который лишь сокрушенно покачивал головой при виде сыновей – священников, проповедующих с амвона своей пастве.

Раз в год Норт отправлялся охотиться с гончими на поросшие вереском равнины лишь для того, чтобы напомнить себе, как хороша жизнь, и с удовольствием услышать веселый смех жены, встречающей мужа.

Оуэн Ффолкс женился на мисс Мэри Патрисии. Его приемный сын Оуэн стал знаменитым скрипачом и композитором и жил в Праге. Его первая соната была посвящена матери, Элис, умершей родами. Отец Оуэна Ффолкса оставался в Ханимид-Мэнор до того дня, как любящая жена нашла его мертвым в канаве осенью 1832 года. Она всегда утверждала, что причиной смерти дорогого муженька стало слишком большое количество выпитого виски, но никто не позаботился по-настоящему ее допросить.

Кэролайн до конца дней оставалась такой же веселой и жизнерадостной. Она часто поговаривала, что ее сыновья пытаются вдвоем утроить население Корнуолла. В день, когда родился ее четырнадцатый внук, Норт, взглянув на него, объявил, потирая от удовольствия руки, что в будущем он еще покажет своим родителям! Какое великолепное отмщение за все, что пришлось пережить Кэролайн и Норту в связи с проделками своих отпрысков!

Джеймс и Джесси Уиндем жили подобно Прозерпине[10] – полгода в Кендлторпе (Йоркшир), полгода в Марафоне. У них родилось трое детей. Тейлор, старший, был так же помешан на лошадях, как его родители. В 1844 году он женился на своей кузине, Мэриэль Элизабет Уиндем, родившейся всего на шестнадцать месяцев позднее, чем он. После свадьбы Тейлор объявил, что «знал Мэриэль с тех пор, как мне исполнилось полтора года, так что стоит, пожалуй, остаться с ней навсегда и посмотреть, что из нее выйдет».

Они были очень счастливы, и Мэриэль стала больше американкой, чем англичанкой, хотя иногда и употребляла не к месту типично американские выражения.

Джеймс и Джесси редко вспоминали о сокровище Черной Бороды, но иногда летом приезжали на Окракок. Там они скакали на неоседланных лошадях по берегу, и «ручейки» Джесси неукротимо развевались на ветру. Джесси опубликовала труд об исчезнувшей колонии Роанока, но принят он был прохладно. Ее немедленно обвинили в грубой подделке дневника Валентины, поскольку, будучи женщиной, она, конечно, не смогла освоить более тонкие методы фальсификации.

Вильгельмина Уиндем нещадно третировала своих внуков до той самой минуты, пока не предстала перед Создателем и не получила последнее заслуженное вознаграждение за праведную жизнь под дружные молитвы родственников о том, чтобы таковое было истинно справедливым.

Элис Белмонд и Нелда, вдова Брамена Карлайсла, оправдали предсказания Комтона Филдинга, После смерти мужа в 1824 году Нелда с подругой переехали в Нью-Йорк, где обе стали хозяйками знаменитого литературного салона. Джесси передала ожерелье Валентины старшей дочери. Оно все еще находится в семье Уиндемов, несмотря на более чем щедрые предложения коллекционеров.

Спирс и Баджер остались с Маркусом и Дачесс, став крестными отцами всех отпрысков Уиндемов, как американских, так и английских. Каждый год они не меньше месяца проводят в Балтиморе, причем Спирс объяснил Маркусу, что они «сознают свой долг и рады помочь Джесси и Джеймсу в воспитании детей».

Маркус, не любящий жаловаться, однако, воздерживается от написания речей для палаты лордов до возвращения Спирса из Америки. Говорят, что Баджер как-то готовил речь для самого президента Эндрю Джексона. Самсон и Мэгги тоже остались в доме Уиндемов. В 1825 году Мэгги родила сына, Дамона Артура Ланселота Самсона, Дамон стал одним из самых известных актеров XIX века, блестяще сыграв на лондонской сцене Отелло, Гамлета и Шейлока. Он был необыкновенно красив, обаятелен и остроумен, но так и не женился. И всегда благодарил свою красавицу мать за то, что, как он любил повторять, «она пожертвовала своей сценической карьерой ради тягот материнства», Никто никогда не оспаривал это утверждение.

Уиндемы и Найтингейлы повсюду. Возможно, один из них – ваш сосед.

Примечания

1

Стоун – мера веса, равная 14 фунтам. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Героиня книги К.Коултер «Наследство Уиндемов» по прозвищу Дачесс – герцогиня.

3

Так в Англии называли Америку еще долго после получения независимости.

4

Знаменитый английский актер.

5

Известный театр в Лондоне.

6

Библейский персонаж. Господь послал ему тяжкое испытание, но он все вынес со смирением.

7

В древнегреческой мифологии – богиня возмездия, карающая за преступления.

8

Лебедь (англ.).

9

Американские капиталисты в XIX веке.

10

Прозерпина – в древнеримской мифологии – богиня земного плодородия, владычица подземного мира. Полгода проводила на земле, полгода – под землей.

Content

Кэтрин Коултер
Наследство Валентины

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Эпилог

Примечания