Сьюзан КУЛИДЖ

ЧТО КЕЙТИ ДЕЛАЛА

ПРЕДИСЛОВИЕ

Сьюзан Кулидж — псевдоним известной американской писательницы Сары Чонси Булей (1835 — 1905), чьи произведения неизменно занимают почетное место в любых сериях книг для детей и юношества, издаваемых как в англоязычных, так и во многих других странах.

Будущая писательница родилась в Кливленде (штат Огайо) в семье, принадлежавшей к академическим кругам. Живая и бойкая Сара росла в обществе трех младших сестер, брата и кузена, которых всегда вовлекала в придуманные ею веселые и необычные игры и которым рассказывала не менее необычные истории и сказки собственного сочинения. Образование она получала сначала в частных школах Кливленда, а затем вдали от семьи — в пансионе в городке Ганновер (штат Нью-Гемпшир). Впечатления детских и юношеских лет позднее послужили материалом для ее самых известных произведений.

С 1855 по 1870 г. Сара жила вместе с родителями в Нью-Хейвене (штат Коннектикут), где ее дядя Теодор Дуайт Вулси был ректором Иельского университета. В период гражданской войны между Севером и Югом США (1861 — 1865) она работала медсестрой в госпитале.

Значительные перемены в ее жизни начались в 1870 г., когда после смерти отца она переселилась в Ньюпорт. Следующие годы оказались заполнены для нее литературной работой и путешествиями в Европу и на Запад США — в Калифорнию и Колорадо. Ее первые книги и рассказы для детей увидели свет в 1871 — 1872 гг. Особенное внимание читателей привлекла вышедшая в 1872 г. повесть «Что Кейти делала», и уже в следующем году, откликнувшись на многочисленные просьбы, Кулидж написала продолжение — повесть «Что Кейти делала в школе». Позднее писательница еще трижды возвращалась к судьбе своей столь полюбившейся читателям героини, ее сестер и братьев: в 1886 г. вышла в свет повесть «Что Кейти делала потом», в 1888 г. — «Кловер» и в 1891 г. — «В долине Хай».

Среди других известных произведений Сьюзан Кулидж такие, как «Быстроглазая» (1879), «Ворчунья» (1881), «Деревенская девочка» (1885), «Ровно шестнадцать» (1881). Она также писала критические статьи и подготовила к печати письма известных английских писательниц конца XVIII — начала XIX века Фрэнсис Берни и Джейн Остин.

Книги о Кейти Карр впервые вышли в свет более ста лет назад, но до сих пор эта героиня остается добрым другом многочисленных юных читателей, среди которых немало таких же, как она, — искренних, порывистых, веселых, подвижных и шумных, всегда исполненных самых лучших намерений, но почему-то так часто совершающих досадные промахи и навлекающих неприятности на себя, своих друзей, братьев и сестер. Искать ответы на вопросы, подобные тем, что встают перед Кейти, приходится почти каждому ребенку или подростку: что значит стать взрослым, как завоевать доверие и любовь окружающих, как не опустить руки и не отчаяться под жестокими ударами судьбы, как не озлобиться, столкнувшись с человеческой несправедливостью, как противостоять чужой грубости и жестокости. В своих книгах Сьюзан Кулидж помогает найти ответы на все эти и многие другие вопросы, и делает она это не при помощи сухих рассуждений или холодного анализа, но живо и ярко показывая читателю, как, пройдя через физические и нравственные страдания, Кейти взрослеет, становится сильной, мужественной, ответственной, требовательной к себе и вместе с тем отзывчивой, доброй, наблюдательной, чуткой к окружающим. Простота и ясность стиля, логически выверенное и убедительное построение сюжета каждой повести, цельность образов персонажей, мягкий юмор и живость изложения делают книги о Кейти привлекательными не только для юных, но и для искушенных читателей.

М. Ю. Батищева

Посвящение

К ПЯТИ

Мои родные, помните, когда-то

Играли мы под сенью вязов тех —

Все шестеро — веселые ребята…

Мне чудится и ныне там наш смех.

Лучи нам солнца ласково сияли,

Но не всегда был ясен небосвод:

Бывали грозы, но не устрашали

Отважный наш, хоть маленький народ.

Поссорившись, мы всё кончали миром, —

Как это было, память, нарисуй —

Как от ушибов, шишек эликсиром

Нам был волшебный мамин поцелуй.

Мы взрослые теперь уж стали люди,

Надежность, деловитость — наш девиз;

Мы в комитетах — полнит гордость груди,

Мы в шляпках, фраках — смотрим сверху вниз.

И наши дети, веселы и шумны, —

Ужели станут взрослыми людьми? —

Не верят, что мы были неразумны,

Им кажется, мы не были детьми.

— Вы маленькими были? Неужели? —

В недоуменье спрашивают нас.

Ах, как бы объяснить мы им хотели,

Что мы душою дети и сейчас.

Любимое и милое Сегодня,

К тебе возможно ль равнодушным быть?

Но все же и честней, и благородней

Стараться и Вчера не позабыть!

Так улыбнитесь светлому былому,

Как улыбаюсь я ему сейчас:

Вернемся вместе к детству золотому,

Примите, дорогие, мой рассказ.

Что Кейти делала

Глава 1

Дети доктора Kappa

Как-то раз, не очень давно, я сидела на лугу возле маленького ручья. День был жаркий. Белые облака, словно большие лебеди, медленно проплывали по ярко-голубому небу. Прямо напротив меня были заросли зеленых камышей с темными бархатистыми колосками, а среди них — один высокий ярко-красный цветок, который склонялся над ручьем, словно желая увидеть в воде отражение своего прекрасного лица. Но при этом он совсем не казался самовлюбленным.

Вокруг было так красиво, что я долго сидела, любуясь. Неожиданно неподалеку от меня два негромких голоска завели разговор или песню — не знаю, как назвать точнее. Один голосок был визгливый, другой, более низкий, звучал очень решительно и сердито. Они явно о чем-то спорили, снова и снова произнося одни и те же слова: «Кейти делала». — «Кейти не делала». — «Она делала». — «Она не делала». Я думаю, они повторили это не меньше сотни раз.

Я встала, чтобы поискать спорщиков. И действительно, на одном из камышей я обнаружила двух крошечных бледно-зеленых существ. Они, вероятно, плохо переносили солнечный свет, так как на обоих были черные очки. Каждое из существ имело по шесть ног — две короткие, две подлиннее и две очень длинные. На самых длинных ногах виднелись суставы, похожие на рессоры экипажа; пока я наблюдала, существа начали взбираться вверх по камышу, и тогда я увидела, что они передвигаются покачиваясь, точь-в-точь как старинные кабриолеты. Я даже думаю, что, не будь я такой большой, смогла бы услышать, как они скрипят на ходу. Они ничего не говорили, пока я смотрела на них, но стоило мне отвернуться, как они снова начали ссориться, произнося все те же слова: «Кейти делала». — «Кейти не делала». — «Она делала». — «Она не делала». — «Она делала».

По дороге домой я задумалась о другой Кейти — о Кейти, которую я когда-то знала и которая хотела сделать много замечательного, но потом делала не то, что собиралась, а нечто совершенно другое — нечто такое, что сначала ей совсем не нравилось, но в конечном счете оказывалось гораздо лучше всего того, о чем она мечтала. И пока я шла и думала, в голове у меня сложилась небольшая история, и я решила записать ее для вас. А в память о моих двух маленьких знакомых на камыше я дала этой истории их название. Вот оно — история о том, ЧТО КЕЙТИ ДЕЛАЛА.

Полное имя Кейти было Кейти Карр. Она жила в городке Бернет, не очень большом, но росшем быстро. Дом, принадлежавший ее семье, стоял на окраине городка. Это был большой массивный дом, белый, с зелеными ставнями и крыльцом, которое посаженные рядом с ним розы и ломоносы превратили в настоящую беседку. Четыре высоких куста акаций затеняли усыпанную гравием дорожку, что вела к воротам. С одной стороны от дома располагался сад; с другой — поленницы, амбары и ледник. За домом находился огород, отлого спускавшийся к югу, за ним — пастбище, а на нем — ручей, несколько ореховых деревьев и четыре коровы — две рыжие, одна желтая, с острыми рогами в жестяных наконечниках, и еще одна — хорошенькая, маленькая, беленькая — по кличке Маргаритка.

В семье Карров росло шесть детей — четыре девочки и два мальчика. Кейти, самой старшей, было двенадцать; маленькому Филу, самому младшему, — четыре.

Доктор Карр, их папа, милый, добрый, очень занятой человек, отсутствовал дома целыми днями, а иногда и ночами, так как должен был посещать больных. Мама умерла, когда Фил был еще младенцем, — за четыре года до начала моей истории. Кейти помнила маму довольно хорошо; для остальных же это было лишь печальное и дорогое имя, произносимое по воскресеньям и во время молитвы или еще тогда, когда папа был особенно ласковым и серьезным.

Маму, которую дети помнили так смутно, им заменила тетя Иззи, папина сестра. Она приехала, чтобы заботиться о них, когда мама отправилась в то долгое путешествие, из которого, как в течение многих месяцев продолжали надеяться малыши, ей, возможно, еще предстояло вернуться. Тетя Иззи была маленького роста, худая, с резкими чертами лица, довольно старая на вид и очень аккуратная и требовательная во всем.

Она стремилась быть доброй с детьми, но те все время ставили ее в тупик тем, что ни капельки не походили на ту маленькую девочку, какой сама она была в детстве. А была она кроткой, неизменно опрятной и любила сидеть в гостиной и шить длинные швы. Ей нравилось, когда старшие гладили ее по головке и говорили ей, что она хорошая девочка. Кейти же умудрялась рвать свое платье каждый день, шитья терпеть не могла и ничуть не стремилась к тому, чтобы ее назвали «хорошей», а Кловер и Элси шарахались в сторону, точно норовистые лошадки, как только кто-нибудь делал попытку погладить их по головке. Это весьма озадачивало тетю Иззи, и ей было нелегко полностью простить детям то, что они такие «странные» и так не похожи на хороших мальчиков и девочек, которых она помнила по воскресной школе своего детства и которые были для нее самыми приятными и понятными детьми.

Да и сам доктор Карр тоже огорчал тетю Иззи. Он хотел, чтобы дети росли смелыми и выносливыми, и поощрял их лазить по деревьям и предаваться буйным играм, несмотря на то что это приводило к шишкам и рваным платьям. Лишь полчаса в течение всего дня тетя Иззи чувствовала, что вполне довольна своими подопечными. Это были полчаса перед завтраком, когда по заведенному ею порядку они все сидели на своих стульчиках и учили очередной стих из Библии. В это время она смотрела на них с улыбкой удовлетворения: они были такие безукоризненно опрятные, в таких чистеньких курточках и платьицах, с такими аккуратно причесанными волосами. Но как только раздавался звонок к завтраку, радости тети Иззи приходил конец. С этой минуты на детей, по ее словам, было «страшно смотреть». Соседи очень ее жалели. Утром каждого понедельника они насчитывали по тридцать белых панталончиков, развешанных на просушку, и говорили друг другу, какая куча стирки с этих детей и как, должно быть, приходится трудиться бедной мисс Карр, чтобы дети всегда ходили чистыми и опрятными. Но бедная мисс Карр совсем не считала, что дети опрятные, — и это было хуже всего!

— Кловер, пойди наверх и вымой руки! Дорри, подними с пола свою шляпу и повесь ее на крючок! Не на этот — на третий от угла!

Такого рода замечания тетя Иззи делала целыми днями. Дети слушались довольно охотно, но, боюсь, не очень любили ее. Они всегда называли ее «тетя Иззи» и никогда — просто «тетушка». Мальчикам и девочкам известно, что это означает.

Я хочу показать вам детей доктора Карра и думаю, что самым подходящим для этого будет день, когда пять из шести восседали на коньке двускатной крыши ледника, словно цыплята на насесте. Ледник был одним из их излюбленных мест. Он представлял собой просто низкую двускатную крышу над ямой в земле, и так как располагался посредине двора, детям всегда казалось, что самый короткий путь куда бы то ни было проходит вверх по одному скату и вниз по другому. Они также любили взбираться на коньковый брус и сидя съезжать оттуда вниз по нагретым солнцем доскам. Это, конечно, плохо отражалось на их туфлях, платьицах и брючках, но что из того? И туфли, и брючки, и вообще одежда были делом тети Иззи, а их делом было съезжать с крыши и радоваться.

Кловер, самая старшая после Кейти, сидела посредине. Это была невысокая, пухленькая и беленькая девчушка с толстыми светло-каштановыми косичками и близорукими голубыми глазами, в которых, казалось, всегда стояли готовые вот-вот пролиться слезы.

На самом деле Кловер была самой веселой девочкой на свете, но эти печальные глаза и нежный, воркующий голосок всегда заставляли окружающих жалеть ее, ласкать и во всем вставать на ее сторону. Однажды, еще в раннем детстве, она схватила куклу Кейти и бросилась бежать, а когда Кейти догнала ее и попыталась отнять куклу, Кловер вцепилась в куклу изо всех сил и не пожелала отдать. Доктор Карр, который не особенно вник в происходящее и лишь слышал жалобный голосок Кловер: «Не отдам! Моя кукла!», крикнул резко и повелительно, даже не выясняя, в чем дело: «Как тебе не стыдно, Кейти! Сейчас же дай ей ее куклу!» Удивленная Кейти подчинилась, а Кловер с торжеством замурлыкала, словно довольный котенок. Кловер была жизнерадостной, с мягким характером, немного ленивой, очень скромной, несмотря на то что ловкостью превосходила остальных во всех играх, и по-своему чрезвычайно озорной и забавной. Все любили ее, и она любила всех, а особенно Кейти, на которую смотрела снизу вверх, как на одну из умнейших на свете.

Рядом с Кловер сидел хорошенький маленький Фил, и она крепко держала его одной рукой. Следующей была Элси, худенькая, смуглая восьмилетняя девочка с красивыми темными глазами и короткими кудряшками, покрывавшими всю ее головку. Бедная маленькая Элси была «непарной» среди детей доктора Карра. Она, казалось, не принадлежала ни к старшим, ни к младшим. Ее заветной мечтой было ходить повсюду вместе с Кейти, Кловер и Сиси Холл, знать обо всех их секретах и обмениваться с ними записочками через маленький «почтовый ящик», который они устанавливали во всевозможных потайных местах. Но старшим не нужна была Элси, и они вечно говорили ей: «Беги, поиграй с маленькими», что глубоко обижало ее. Если же она не уходила, то, как мне ни грустно об этом говорить, они убегали от нее, что было совсем нетрудно, ведь ноги у них были длиннее. Оставшись в одиночестве, бедная Элси заливалась слезами, а так как гордость не позволяла ей слишком часто играть с Дорри и Джоном, главной ее утехой было выслеживать старших и раскрывать их тайны, в особенности отыскивать «почтовый ящик», существование которого вызывало у нее наибольшую досаду. Глаза у Элси были быстрые и зоркие, как у птички. Она подглядывала и заглядывала, выслеживала и наблюдала, пока наконец в каком-нибудь странном, совершенно невероятном месте — в развилке дерева, посредине грядки со спаржей или на самой верхней ступеньке подвала — не находила маленькую картонную коробку, полную записочек, каждая из которых заканчивалась словами: «Смотри, чтобы Элси не узнала». Тогда она хватала коробку, решительно направлялась к остальным и, швырнув ее на пол, с вызовом говорила: «Вот ваш дурацкий почтовый ящик!», но при этом ей все время хотелось плакать. Бедная Элси! Почти в каждой большой семье есть такой одинокий, не имеющий товарища ребенок. Кейти, которая всегда строила прекраснейшие планы в надежде совершить что-нибудь «героическое» и полезное, никогда не замечала, беспечно и равнодушно проходя мимо, что здесь представляется ей тот самый удобный случай, которого она так искала, — принести утешение тому, кто в нем нуждается. Но Кейти никогда этого не видела, и некому было утешить Элси.

По концам крыши сидели Дорри и Джоанна. Дорри был шестилетним мальчиком, бледным, маленьким и толстеньким, с серьезным выражением лица и запачканными патокой рукавами курточки, а Джоанна, которую остальные называли «Джон» или «Джонни», — крепкой коренастой девочкой, на год младше Дорри; ее большие глаза смотрели решительно, а широкий ярко-розовый рот всегда был готов растянуться в еще более широкой улыбке. Эти двое были большими друзьями, хотя Дорри выглядел как девочка, по ошибке надевшая костюм мальчика, а Джонни — как мальчик, который для смеха позаимствовал платье у сестры. И вот, когда все они сидели там, болтая и смеясь, послышался радостный крик, окно наверху отворилось, и в нем появилась Кейти. В руке она держала десяток чулок и с торжеством размахивала ими.

— Ура! — закричала она. — Все заштопано, и тетя Иззи говорит, что мы можем идти. Вам надоело ждать? Я никак не могла быстрее, дырки были та-акие большие. Давай, Кловер, живо, собирай вещи! Мы с Сиси сейчас спустимся.

Обрадованные дети вскочили и съехали с крыши ледника. Кловер притащила из дровяного сарая пару корзин. Элси побежала за своим котенком. Дорри и Джон приволокли два огромных пука зеленых сучьев. Как раз тогда, когда все были готовы, хлопнула боковая дверь и во двор вышли Кейти и Сиси Холл.

Я должна рассказать вам о Сиси. Она жила в соседнем доме и дружила с детьми доктора Карра. Дворы двух домов разделяла лишь живая изгородь, так что Сиси проводила две трети всего времени у соседей, где стала почти членом семьи. Это была чистенькая и нарядная девочка, со скромными и сдержанными манерами, беленькая, румяная, со светлыми блестящими волосами, которые всегда оставались прилизанными, и изящными ручками, которые никогда не становились грязными Как отличалась от нее моя бедная Кейти! Волосы у Кейти вечно были растрепаны, платья всегда «сами» цеплялись за гвозди и рвались, и, несмотря на свой возраст и рост, она была легкомысленной и простодушной, как шестилетний ребенок. Более долговязой девочки, чем Кейти, свет не видывал. Как она умудрялась расти с такой скоростью, никто не знал; но она уже была папе до уха и на полголовы выше тети Иззи. Каждый раз, когда ей случалось задуматься о своем росте, она становилась неуклюжей и ей казалось, что вся она состоит из коленей, локтей, углов и выступов. К счастью, в голове у нее было столько всяких других мыслей, планов, идей и фантазий, что она редко находила время, чтобы вспомнить, какая она высокая. При всей своей невнимательности и беспечности Кейти была доброй, отзывчивой девочкой и каждую неделю принимала множество похвальных решений, но, к сожалению, никогда не следовала ни одному из них. Иногда она вдруг вспоминала о своей ответственности перед младшими братьями и сестрами и у нее появлялось горячее желание подать им хороший пример, но возможность подать его чаще всего представлялась тогда, когда она об этом уже забывала. Дни у Кейти проносились как вихрь; когда она не учила уроки, не шила и не штопала с тетей Иззи — всего этого Кейти ужасно не любила, — в голове у нее роилось так много восхитительных планов, что единственным ее желанием было иметь десять пар рук, чтобы эти планы осуществить. Все тот же изобретательный ум вечно навлекал на нее всевозможные неприятности. Она любила строить воздушные замки и мечтать о том времени, когда она что-нибудь совершит, станет знаменитой и каждый услышит о ней и захочет с ней познакомиться. Ей так и не удалось решить, какой именно чудесный подвиг принесет ей славу, но, размышляя об этом, она часто забывала выучить урок или зашнуровать ботинки, за что получала плохую отметку или нагоняй от тети Иззи. В такие минуты она утешалась тем, что строила новые планы — постепенно стать красивой, всеми любимой и кроткой, как ангел. Для достижения этой цели многое должно было измениться в ней. Ее черным глазам предстояло стать голубыми, носу — удлиниться и выпрямиться, а ее рту, слишком большому, чтобы он мог годиться для лица героини, — превратиться в нечто напоминающее бутон розы. Пока же эти чарующие изменения еще не произошли, она, насколько это было в ее силах, забывала о своей внешности, хотя я полагаю, что дама на этикетке «Tricopherous»note 1 с чудесными волосами до земли неизменно оставалась той, кому Кейти больше всего завидовала.

Глава 2

Рай

Место, куда направлялись дети, представляло собой густую рощицу в нижней, топкой части поля, неподалеку от дома. Рощица не была большой, но казалась такой из-за того, что деревья и кусты росли очень близко друг к другу и было не видно, где рощица кончается. Зимой, когда земля была сырой и болотистой, никто не ходил туда, кроме коров, которые не боялись промочить ноги; но летом почва просыхала и все становилось зеленым, свежим, полным манящих чудес — диких роз, сассафрасаnote 2, птичьих гнезд. Узкие извилистые тропинки, протоптанные бродившими здесь коровами, вели во всех направлениях. Дети называли эту рощицу Раем, и она казалась им не менее неизведанной, бесконечной, обещающей множество приключений, чем какой-нибудь волшебный лес в сказочной стране.

Путь в Рай проходил через несколько деревянных изгородей. Кейти и Сиси преодолевали их, прыгая с разбега, а младшим приходилось пролезать под брусьями. Оставив изгороди позади, дети оказались в открытом поле и, с общего согласия, пустились бежать, пока не достигли опушки рощи. Там они остановились и неуверенно переглянулись. Входить в Рай в первый раз после долгой зимы всегда было необыкновенно интересно. Кто знает, что могли натворить здесь феи за то время, пока никто из детей сюда не заглядывал.

— По какой тропинке пойдем? — спросила наконец Кловер.

— Проголосуем, — сказала Кейти. — Я предлагаю — по Тропе Пилигримов к Холму Трудностей.

— Я — за! — поддержала Кловер, которая всегда соглашалась с Кейти.

— По Тропе Покоя тоже было бы неплохо, — заметила Сиси.

— Нет, нет! Мы хотим по Сассафрасовой Тропе! — закричали Джон и Дорри.

Однако Кейти, как всегда, настояла на своем. Было решено, что они пойдут по Тропе Пилигримов, а потом тщательно обследуют все свое маленькое королевство и посмотрят, что изменилось с тех пор, как они были в нем в последний раз. После этого они наконец вступили в рощу. Кейти и Сиси возглавляли процессию, а Дорри, волочивший за собой огромный пук веток, замыкал шествие.

— Ах, вот и милый Розовый Букет! Он цел! — закричали дети, когда добрались до вершины Холма Трудностей и увидели высокий пень, из середины которого рос куст дикой розы, уже покрывшийся молоденькими зелеными листиками. Этот Розовый Букет обладал для детей волшебной притягательной силой. Они сочиняли о нем все новые истории и вечно боялись, как бы какая-нибудь проголодавшаяся корова не прельстилась их любимым розовым кустом и не съела его.

— Да, он цел, — сказала Кейти, гладя пальцем один из листиков, — хотя в одну из зимних ночей ему грозила большая опасность. Но он был спасен.

— О! Как это было? Расскажи! — закричали остальные, так как Кейти славилась в семье своими историями.

— Это произошло накануне Рождества, — продолжила Кейти таинственным тоном. — Фея нашего Розового Букета заболела. У нее начался ужасный насморк, и фея вон того тополя сказала ей, что чай из сассафраса хорошо помогает при простуде. И вот она выпила большую чашку этого чая — чашка была сделана из шапочки желудя, — а потом уютно улеглась в темной и густой чаще леса и заснула. А в полночь, когда она сладко посапывала во сне, в лесу раздался топот. Это мчался страшный черный бык с горящими глазами. Он увидел наш бедный Розовый Букет и широко разинул свой громадный рот, чтобы перекусить его пополам. Но в эту минуту из-за пня высунулся маленький толстенький человечек с волшебной палочкой в руке. Это конечно же был Санта-Клаусnote 3. Он так сильно стукнул быка своей волшебной палочкой, что тот отчаянно замычал и приставил к своему носу переднее копыто, чтобы проверить, остался ли нос на месте. Нос оказался на месте, но быку было так больно, что он снова заревел и ускакал в глубь леса так быстро, как только мог. Тогда Санта-Клаус разбудил фею и сказал ей, что, если она не будет как следует заботиться о Розовом Букете, он поставит на ее место какую-нибудь другую фею, а ее саму отправит охранять самый колючий куст ежевики.

— Здесь вправду есть феи? — спросил Дорри, который слушал этот рассказ разинув рот.

— Конечно, — ответила Кейти, а затем, наклонившись к нему, добавила, стараясь говорить сказочно сладким голосом: — И я тоже фея, Дорри!

— Вот еще! — отозвался Дорри. — Ты — жирафа; так папа сказал.

Тропа Покоя получила такое название потому, что на ней всегда было тихо, темно и прохладно. Высокие кусты почти смыкались над ней и наводили тень даже в полдень. Вдоль тропы росли белые цветы, которые дети называли «сладкокорень», так как не зналиих настоящего названия. Они задержались, чтобы набрать букеты этих цветов, а затем Джон и Дорри накопали еще и охапку корней сассафраса, так что к тому времени, когда они прошли по Аллее Поганок, Кроличьей Долине и другим знакомым местам, солнце поднялось и стояло уже прямо надих головами.

— Я хочу есть, — сказал Дорри.

— Нет, нет, Дорри, ты не должен хотеть есть, пока не будет готова наша беседка! — в испуге закричали девочки, зная по опыту, что Дорри быстро впадает в уныние, если его заставляют ждать обеда. Поэтому они торопливо принялись за постройку беседки. Это не заняло много времени: нужно было лишь развесить принесенные с собой сучья и ветки на скакалки, привязанные к тому самому тополю, фея которого посоветовала простуженной фее Розового Букета пить чай из сассафраса.

Когда беседка была готова, дети уютно устроились в ней. Она была очень маленькая — места в ней хватило только для них самих, их корзинок и котенка. Я думаю, что больше туда не смог бы втиснуться никто, даже второй котенок. Кейти, сидевшая в центре, развязала веревочку и приподняла крышку самой большой корзинки, в то время как все остальные с нетерпением заглядывали внутрь, чтобы узнать, что там лежит.

Сначала из корзинки появилось великое множество кусков имбирной коврижки. Их аккуратно разложили на траве. Затем были извлечены галеты, сложенные по три, с ломтиками холодной вареной баранины между ними, и, наконец, дюжина сваренных вкрутую яиц и толстые бутерброды с солониной. Видите ли, тете Иззи уже случалось готовить завтраки для Рая, и она неплохо знала, чего ожидать в отношении аппетита.

Каким вкусным казалось все в этой беседке, где кругом были солнечный свет и сладкие запахи леса, а над головой шелестели на свежем ветру листья тополя и распевали птицы! Ни один званый обед не приносил взрослым и половины того удовольствия, какое получали дети в своей беседке. Наслаждение доставлял каждый съеденный кусочек, а когда исчезла последняя крошка, Кейти достала вторую корзинку, и там — о, какой замечательный сюрприз! — лежали семь маленьких пирогов — пирогов с патокой, запеченных в блюдцах, — каждый с темной корочкой и хрустящим засахарившимся краем, и на вкус они были как ириски и лимонные корочки и всевозможные вкусности, вместе взятые.

Раздался общий радостный крик. Даже обычно сдержанная Сиси выглядела довольной, а Дорри и Джон затопали от восторга. Семь пар рук одновременно протянулись к корзинке, семь зубастых ртов принялись за дело не медля ни минуты. За невероятно короткое время от пирогов не осталось и следа, и вся компания погрузилась в блаженную неподвижность.

— А что теперь будем делать? — спросила Кловер, в то время как маленький Фил переворачивал вверх дном корзинки, чтобы убедиться, что в них не осталось ничего съедобного.

— Не знаю, — отозвалась Кейти полусонно. Она перебралась со своего прежнего места на низкий кривой сук орехового дерева, висевший почти над головами детей, и полулежа расположилась там.

— Давайте играть, будто мы взрослые, — предложила Сиси, — и расскажем друг другу, что мы собираемся делать.

— Хорошо, — кивнула Кловер, — начинай. Что ты собираешься делать?

— Я собираюсь носить черное шелковое платье, розочки на шляпке и длинный шарф из белого муслина, — сказала Сиси. — Я буду выглядеть в точности как Минерва Кларк! И еще я буду очень хорошей, такой же хорошей, как миссис Бедл, только гораздо красивее. Все молодые джентльмены будут приглашать меня кататься с ними верхом, но я совсем не буду обращать на них внимания, потому что мне будет некогда — я буду учить детей в воскресной школе и посещать бедных. А однажды, когда я, склонившись над какой-нибудь старушкой, буду кормить ее смородинным вареньем, мимо пройдет поэт и увидит меня. И он пойдет домой и напишет обо мне стихи, — с торжеством закончила Сиси.

— Фу! — сказала Кловер. — Я думаю, в этом нет ничего хорошего. Вот я собираюсь быть красавицей — красивее всех на свете! И жить я буду в желтом дворце с желтыми колоннами у подъезда и площадкой на крыше, как у мистера Сойера. Мои дети будут играть там, на крыше. А в окне будет подзорная труба, чтобы все разглядывать. Я буду каждый день носить золотые и серебряные платья и кольца с бриллиантами, а если стану вытирать пыль и делать что-нибудь грязное, буду надевать белый атласный передничек. А посредине заднего двора у меня будет пруд, полный одеколона, и каждый раз, как мне понадобится одеколон, я просто буду выходить во двор и черпать его из пруда бутылочкой. И я не буду учить детей в воскресной школе, как Сиси, — мне это не нравится; но зато каждое воскресенье я буду приходить к воротам школы, и, когда ученики Сиси пойдут домой, я буду смачивать одеколоном их носовые платки.

— У меня будет то же самое! — воскликнула Элси, чье воображение воспламенила эта великолепная картина. — Только мой пруд будет еще больше, а я еще красивее, — добавила она.

— Ты не можешь быть красивее, — отозвалась сверху Кейти. — Кловер собирается быть самой красивой на свете.

— А я буду еще красивее, чем самая красивая на свете, — упорствовала бедняжка Элси. — И я буду большая и буду знать все секреты. И все тогда будут добрыми ко мне и никогда не будут убегать и прятаться, и почты никакой не будет, и вообще ничего неприятного.

— А ты кем будешь, Джонни? — спросила Кловер, желая переменить тему, так как тон Элси становился все более плаксивым.

Но у Джонни не было сколько-нибудь ясных представлений о будущем. Она только засмеялась и очень крепко сжала руку Дорри — и это было все. Дорри оказался более откровенным.

— Я собираюсь каждый день есть индейку, — объявил он, — и пудинги, не вареные, а такие — маленькие, печеные, с блестящей темной корочкой, и на них будет много соуса. А я буду такой большой, что никто не скажет: «Три порции — вполне достаточно для маленького мальчика».

— О, Дорри, ты обжора! — воскликнула Кейти, а все остальные неудержимо расхохотались.

Дорри был глубоко оскорблен.

— Сейчас же пойду и скажу тете Иззи, как ты меня обозвала, — сказал он, вскакивая ужасно сердитый.

Но Кловер, которая была прирожденной примирительницей, схватила его за руку, и в ответ на ее уговоры и мольбы Дорри наконец сказал, что останется; тем более что все остальные тоже стали очень серьезны и пообещали ему больше не смеяться.

— А теперь твоя очередь, Кейти, — сказала Сиси. — Расскажи, кем ты будешь, когда вырастешь.

— Я не знаю точно, кем я буду, — отозвалась сверху Кейти. — Конечно же я буду очень красивой. Ну, и хорошей, если смогу. Только не такой хорошей, как ты, Сиси, потому что, наверное, приятно прокатиться верхом с молодыми джентльменами, иногда. И еще я хотела бы иметь большой дом и отличнейший сад, и тогда вы все могли бы приезжать и жить у меня, и мы играли бы в саду, а Дорри ел бы индейку пять раз в день, если б захотел. И у нас была бы машина, чтобы штопать чулки, и другая, чтобы убирать в ящиках стола, и мы никогда не шили бы, не вязали и не делали ничего такого, что нам не хочется. Вот кем я хотела бы быть. А теперь я расскажу вам, что я собираюсь делать.

— Разве это не одно и то же? — спросила Сиси.

— Конечно нет! — ответила Кейти. — Это совсем другое. Я собираюсь сделать что-нибудь замечательное. Я еще не знаю, что именно, но, когда вырасту, узнаю. — Бедняжка Кейти всегда говорила «когда я вырасту», забывая о том, насколько она уже выросла. — Может быть, — продолжила она, — я буду выходить на лодке в море и спасать утопающих, как девочка в той книжке, которую мы читали. Или, может быть, я возьму и стану сиделкой в госпитале, как мисс Найтингейлnote 4. Или возглавлю крестовый поход и поеду перед войском на белой лошади в доспехах, со шлемом на голове и священным знаменем в руке. А если я всего этого не буду делать, то буду рисовать картины или петь или стану скальп… скульптором — как их там называют? — буду делать фигуры из мрамора. Во всяком случае, что-нибудь делать я непременно буду. И когда тетя Иззи увидит это и прочитает обо мне в газетах, она скажет: «Милое дитя! Я всегда знала, что она станет гордостью семьи». Люди часто потом говорят, что они «всегда знали», — заключила Кейти с проницательным видом.

— Ах, Кейти! Как это будет чудесно! — сказала Кловер, складывая руки. Кловер верила Кейти не меньше, чем Библии.

— Я не верю, что в газетах найдутся такие дураки, чтобы печатать что-нибудь о тебе, Кейти, — вставила Элси мстительно.

— Найдутся! — заявила Кловер и толкнула Элси.

Вскоре Джон и Дорри убежали куда-то по своим собственным таинственным делам.

— Ну и смешной же этот Дорри со своей индейкой, — заметила Сиси, и все снова рассмеялись.

— Если вы обещаете ничего ему не говорить, — сказала Кейти, — я покажу вам его дневник. Он вел его весной почти две недели, а потом бросил. Я нашла эту тетрадку сегодня утром в шкафу, в детской.

Все обещали сохранить секрет, и Кейти вынула из кармана дневник. Он начинался так:

"12 марта — Ришил висти днивник.

13 марта — На обед был рост биф, и картошка, и капуста, и яблочный совус, и рисавый пудинк. Я не люблю такой рисавый пудинк как у нас. У Чарли Слэка пудинк гараздо лутше. Каша с сиропом на ужин.

19 марта — Забыл што делал. Жареные пирашки на завтрак. Дебби очень плохо их зажарила.

24 марта — Воскресенье. На обед саланина. Учил урок из Библии. Тетя Иззи сказала што я жадный. Ришил не думать столько о еде. Хачу стать харошим мальчеком. Ничево особенново к чаю.

25 марта — Забыл што делал.

27 марта — Забыл што делал.

29 марта — Играл.

31 марта — Забыл што делал.

1 апреля — Ришил больше днивник не висти".

На этом записи обрывались. Казалось, что прошла всего лишь минута после того, как все отсмеялись, а длинные тени уже начали сгущаться, и появилась Мэри, чтобы сказать им, что нужно возвращаться домой к чаю. Это было ужасно — взять пустые корзинки и идти домой, чувствуя, что чудесная долгая суббота кончилась и другой не будет целую неделю. Но было приятно помнить, что Рай всегда здесь и нужно всего лишь преодолеть несколько изгородей — совсем невысоких, и к тому же ни у одной из них даже не стоял ангел, преграждающий путь огненным мечом, — войти и вступить во владение своим Эдемомnote 5.

Глава 3

День неудач

Школа миссис Найт, где учились Кейти, Кловер и Сиси, стояла на противоположном конце городка. Это было низкое, одноэтажное здание, за которым находился двор, где девочки играли во время перемены. К несчастью, в непосредственном соседстве располагалась школа мисс Миллер, такая же большая и с не меньшим количеством учениц, и позади нее тоже был двор. Только высокий дощатый забор отделял друг от друга эти две площадки для игр.

Миссис Найт была полная ласковая женщина, медлительная в движениях, а лицом напоминавшая добродушную и дружелюбную корову. Мисс Миллер, напротив, была неизменно проворной и энергичной, с пронзительными черными глазами и закрученными штопором черными кудряшками над ними. Школы вели постоянную вражду, в основе которой лежало сопоставление достоинств учителей и качества получаемых знаний. Девочки миссис Найт по какой-то неизвестной причине считали себя воспитанными, а девочек мисс Миллер — грубыми и не пытались скрыть свое мнение, а девочки мисс Миллер, со своей стороны, в отместку досаждали им как только могли. Во время перемен они занимались главным образом тем, что строили рожи через отверстия в заборе и поверх него, если им удавалось на него взобраться, а это было не так-то просто, потому что забор был довольно высоким. Девочки миссис Найт тоже неплохо строили рожи, несмотря на всю свою воспитанность. Их двор имел одно большое преимущество перед соседним: на нем стоял дровяной сарай, на крышу которого, возвышавшуюся над забором, было нетрудно взобраться. Там обычно и усаживались в ряд, лицом к соседнему двору, девочки миссис Найт, чтобы позлить врагов своими язвительными выкриками. Вражда «найтш» и «миллериток» — как называли они друг друга — была такой яростной, что порой оказывалось совсем небезопасным для какой-нибудь «найтши» столкнуться на улице с «миллериткой». Все это, как легко представить, чрезвычайно благотворно влияло на манеры и моральные качества всех этих юных леди!

Однажды утром — это было вскоре после проведенной в Раю субботы — Кейти опоздала в школу. Она никак не могла найти свои вещи. Ее учебник алгебры, как она выразилась, куда-то «запропастился и провалился», ее грифельная дощечка тоже пропала, а от шляпки оторвалась одна ленточка. Кейти бегала по дому, отыскивая свои вещи и хлопая дверями, пока не вывела из терпения тетю Иззи.

— Что до твоей алгебры, — сказала она, — то если это та ужасно грязная книжка без задней обложки и с исчирканными страницами, ты найдешь ее под кухонным столом. Фил сказал перед завтраком, что это свинья; и неудивительно — у нее такой вид, что иначе не скажешь. И как ты, Кейти, умудряешься приводить свои учебники в такой вид, не могу даже представить. Не прошло и месяца с тех пор, как отец купил тебе новую алгебру, а посмотри на этот учебник теперь — противно в руки взять. Когда только ты поймешь, что книги стоят денег!.. Про твою грифельную дощечку ничего не знаю, но вот твоя ленточка от шляпы, — заключила она, вынимая ленточку из кармана.

— О, спасибо! — сказала Кейти, торопливо прикалывая ее булавкой к шляпке.

— Кейти! — почти взвизгнула мисс Иззи. — Что ты делаешь? Прикалывать булавкой завязки к шляпе! Господи помилуй! Какую еще глупость ты выдумаешь? Стой смирно и не вертись! Никуда не пойдешь, пока я не пришью ее как следует.

«Стоять смирно и не вертеться» было нелегко, так как тетя Иззи разволновалась и не переставала отчитывать Кейти, то и дело по неосторожности тыкая своей иголкой ей в подбородок. Но та терпела как могла, лишь непрерывно переминаясь с ноги на ногу и иногда издавая короткое фырканье, словно нетерпеливая лошадь. Освободившись, она в ту же минуту влетела в кухню, схватила свой учебник алгебры и вихрем помчалась к воротам, где ее терпеливо ожидала давно собравшаяся и ужасно боявшаяся, что они опоздают, Кловер.

— Придется бегом! — воскликнула уже запыхавшаяся Кейти. — Тетя Иззи меня задержала. Такая противная!

Они бежали быстро, но время бежало еще быстрее, и часы на башне пробили девять, когда девочки были на полпути. Всякая надежда успеть была потеряна. Это очень рассердило Кейти, так как хотя она часто опаздывала, но всегда горячо желала прийти рано.

— Ну вот, — сказала она, резко останавливаясь. — Я скажу тете Иззи, что это она виновата. Какая досада! — И она зашагала дальше в глубоком раздражении.

День, который начинается таким образом, скорее всего и кончится плохо — это известно большинству из нас. Все утро дела шли скверно. Кейти дважды ошиблась на уроке грамматики и скатилась в результате на более низкое место в классе. А когда она переписывала свое сочинение, рука у нее так дрожала, что почерк, и без того не очень красивый, стал почти неразборчивым, и миссис Найт сказала, что придется переписывать заново. От этого Кейти рассердилась как никогда и, прежде чем успела подумать, шепнула Кловер: «Вот досада!» А потом, когда перед большой переменой всем, «кто шептался», ведено было встать, ее охватил такой приступ раскаяния, что она вскочила вместе с другими и увидела, как черная галочка появилась в списке напротив ее фамилии. Слезы подступили к ее глазам от огорчения, и из опасения, что другие девочки заметят это, она, как только прозвенел звонок, стрелой помчалась через двор, влезла на крышу дровяного сарая и села там совсем одна, спиной к школе, пытаясь справиться со слезами и придать лицу обычное выражение, прежде чем подойдут остальные.

Часы мисс Миллер примерно на четыре минуты отставали от часов миссис Найт, и потому соседний двор оставался пустым. День был теплый и ветреный, и неожиданный порыв ветра сорвал с головы Кейти шляпку, ленты которой были плохо завязаны. Шляпка покатилась по крыше.

Кейти попыталась схватить ее, но было слишком поздно. Шляпка подпрыгнула — раз, другой, третий — и затем исчезла за забором, так что мчавшаяся следом за ней Кейти увидела ее уже в самом центре вражеского двора — примятый сиреневый комок.

Это было ужасно! Ужасно было не то, что она лишилась шляпки, ибо Кейти была совершенно равнодушна ко всему, происходившему с ее одеждой, но то, что она лишилась ее таким образом! Через минуту ученицы мисс Миллер выйдут во двор. И Кейти казалось, что она уже видит, как они исполняют воинственные танцы вокруг злосчастной шляпки, надевают ее на шест, играют ею в футбол, размахивают ею над забором и во всем остальном обходятся с ней как индейцы с захваченным в бою пленником. Вынести такое? Никогда! Лучше умереть! И с чувством человека, который решился скорее встретить гибель, чем потерять честь, Кейти стиснула зубы, быстро соскользнула с крыши, ухватилась за забор и одним решительным прыжком перенеслась во двор мисс Миллер.

Как раз в этот момент прозвучал звонок, и маленькие «миллеритки», сидевшие у окна и вот уже две секунды умиравшие от желания сообщить остальным волнующее известие, запищали: «Кейти Карр в нашем дворе!»

«Миллеритки», большие и маленькие, повалили во двор. Их гнев и негодование, вызванные этим дерзким вторжением, не поддаются описанию. С криками ярости они ринулись на Кейти, но та была не менее проворной, чем они, и, сжимая в руке спасенную шляпку, уже лезла на забор.

Есть моменты, когда очень хорошо быть высоким. И в данном случае длинные руки и ноги Кейти сослужили ей отличную службу. Никто, кроме паука-долгоножки, никогда не карабкался так быстро или так отчаянно, как Кейти на этот раз. В одну секунду она очутилась на заборе. Но в самое последнее мгновение одна из подскочивших «миллериток» схватила ее за ногу, еще остававшуюся на вражеской стороне забора, и почти стянула с нее ботинок. Почти, но не совсем, благодаря прочности нитки, которой тетя Иззи пришила к ботинку пуговицы. Неистово дрыгнув ногой, Кейти освободилась, с удовлетворением увидев поспешное отступление противника, и с криком торжества и испуга стремительно нырнула в группу столпившихся у забора родных «найтш». Те с открытыми ртами прислушивались к шуму в соседнем дворе и теперь, остолбенев, взирали на одну из соучениц, вернувшуюся живой и невредимой из стана врага.

Я не в состоянии описать последовавшие за этим гвалт и суматоху. «Найтши» были вне себя от гордости и торжества. Все целовали и обнимали Кейти и заставляли ее снова и снова рассказывать, как это было. Ликующие девочки расселись рядами на крыше дровяного сарая, чтобы торжествовать над посрамленными «миллеритками». А когда позднее враги собрались с силами и начали выглядывать из-за забора и отвечать оскорблениями на оскорбления, одна из высоких девочек подняла на руках Кловер, вооруженную деревянным молотком, и та била врагов по костяшкам пальцев, лишь только они появлялись на верхней перекладине забора. Она трудилась с таким рвением, что «миллеритки» были рады поскорее упасть с забора в свой двор и лишь бормотали о мести с безопасного расстояния. В целом это был великий день для школы, день, которому суждено было запомниться надолго. Что же до самой Кейти, то она, возбужденная своим приключением, а также похвалами и ласками старших девочек, с каждой минутой становилась все более безрассудной и едва ли сознавала, что говорит или делает.

Многие ученицы жили слишком далеко от школы, чтобы ходить домой во время большой перемены. Поэтому они обычно приносили свои завтраки с собой в корзинках и оставались в школе весь день. Кейти и Кловер принадлежали к их числу. В этот день, после того как завтраки были съедены, кто-то предложил поиграть во что-нибудь в классной комнате, и несчастливая звезда Кейти навела ее на мысль изобрести новую игру, которую она назвала «Игрой в реки».

Играть в нее надо было так: каждая девочка выбирала себе название реки и прокладывала свой путь через комнату, пробираясь между партами и скамьями и издавая при этом низкий, ревущий звук, напоминающий шум воды. Сиси стала Платт; Марианна Брукс, очень высокая девочка, — Миссисипи; Элис Блэр — Огайо, Кловер — Пенобскотnote 6 и так далее. Им было приказано время от времени наскакивать друг на друга, потому что, как объяснила Кейти, «реки так делают».

Сама же Кейти стала «отцом-океаном» и, устрашающе рыча, металась по возвышению у доски, где обычно сидела миссис Найт. То и дело, когда остальные оказывались в дальнем конце класса, она вдруг выкрикивала: «Реки сливаются!», после чего «реки», подпрыгивая, толкаясь и визжа, поворачивались и бежали к «отцу-океану», а он рычал громче их всех, вместе взятых, и метался туда и сюда, изображая движение волн на морском берегу.

Такого шума, какой производился во время этой прекрасной игры, не слыхивали в Бернете ни до, ни после. Он напоминал мычание быков, визг поросят, бормотание индюков и хохот гиен — все сразу; к этому добавлялся грохот опрокидываемой мебели и топот множества ног по голому деревянному полу. Проходившие мимо школы люди останавливались в изумлении, дети плакали, какая-то старушка спрашивала, почему никто не бежит за полицейским; а девочки мисс Миллер слушали все это со злорадством и сообщали каждому, что ученицы миссис Найт «всегда поднимают такой шум во время перемены».

Возвратившаяся после обеда миссис Найт была необычайно удивлена, увидев толпу людей, собравшихся перед ее школой. Когда она подошла ближе и шум достиг ее ушей, ее охватил настоящий страх — она подумала, что в принадлежащем ей здании кого-то убивают. Она бросилась к двери и, распахнув ее, увидела классную комнату в совершенно устрашающем виде: поваленные стулья, перевернутые парты, струящиеся по полу чернила, и среди всего этого разгрома стремительно мчались неистовые «реки», а старый «отец-океан» с пылающим лицом скакал как сумасшедший на возвышении у доски.

— Что это значит? — задыхаясь от ужаса, еле вымолвила миссис Найт.

При первом же звуке ее голоса «реки» замерли, а «отец-океан» резко оборвал свои курбеты и поскорее спрыгнул с возвышения. Каждая из девочек, казалось, вдруг осознала, в каком состоянии комната и как ужасно то, что они сделали. Робкие съежились за партами, смелые пытались напустить на себя беззаботный вид. Вдобавок ко всему, те ученицы, которые ходили обедать домой, начали возвращаться. Они с изумлением смотрели на произведенные разрушения и шепотом спрашивали, что здесь происходило.

Миссис Найт позвонила в колокольчик и, когда установился некоторый порядок, велела поставить на место парты и стулья, а сама принесла мокрые тряпки, чтобы вытереть с пола чернила. Это было сделано в глубоком молчании. Выражение лица миссис Найт было таким пугающе торжественным и суровым, что повергло в полное уныние виновные «реки», а «отцу-океану» захотелось оказаться за тысячу миль от школы.

Когда класс был приведен в обычный вид и девочки заняли свои места, миссис Найт обратилась к ним с короткой речью. Она сказала, что никогда в жизни не была так возмущена; она полагала, что может доверять им, и надеялась, что и в ее отсутствие они будут вести себя как настоящие леди. Мысль о том, что они способны на столь возмутительное поведение, могут поднимать такой шум и пугать прохожих, никогда даже не приходила ей в голову, и случившееся глубоко ее огорчает. Это подает плохой пример всему соседству — под которым миссис Найт подразумевала конкурирующую школу, — и мисс Миллер только что прислала маленькую девочку узнать, не пострадал ли кто-нибудь и не может ли она, мисс Миллер, чем-нибудь помочь. Это, естественно, усугубляло ситуацию! Миссис Найт выразила надежду, что они сожалеют о содеянном; она считает, что они должны и сожалеть, и стыдиться. Теперь занятия пойдут как обычно. Виновные, разумеется, подвергнутся наказанию, но ей нужно подумать, прежде чем решить, в чем оно будет заключаться. Пока же она хочет, чтобы все они серьезно об этом подумали, и если какая-нибудь из них чувствует, что виновата больше остальных, то сейчас самый подходящий момент встать и признаться в этом.

Сердце у Кейти замерло, но она храбро поднялась.

— Я придумала эту игру, и я была отцом-океаном, — сказала она изумленной миссис Найт, которая пристально смотрела на нее с минуту, а затем ответила торжественно:

— Очень хорошо, Кейти, садись, — что Кейти и сделала, чувствуя себя еще более пристыженной, но вместе с тем и успокоенной. Есть в словах правды спасительная благодать, которая помогает правдивым людям преодолевать самые тяжкие из невзгод, и теперь Кейти это обнаружила.

Вторая половина дня была долгой и томительной. Миссис Найт ни разу не улыбнулась, и Кейти после бурных и волнующих событий утра теперь почувствовала себя несчастной. Она получила не один сильный удар во время «слияния рек» и наставила себе синяков, даже не зная об этом, когда задевала парты и стулья. Все эти ушибленные места теперь начали болеть, в голове стучало так, что она почти ничего не видела, а на сердце, казалось, лежала огромная тяжесть.

Когда занятия кончились, миссис Найт поднялась и сказала:

— Прошу всех, кто принимал участие в игре во время большой перемены, остаться в классе.

Остальные вышли, и дверь за ними закрылась. Это был ужасный момент: оставшиеся в классе никогда не смогли забыть его, так же как и полный безнадежности стук, с которым захлопнулась дверь за последней из уходящих учениц.

Я не могу сообщить вам, что именно говорила миссис Найт, скажу лишь, что все было очень трогательно, и вскоре большинство девочек заплакало. Было объявлено и наказание за их прегрешения: три недели без большой перемены, но даже это было далеко не так тяжело, как видеть миссис Найт такой «серьезной и огорченной» — так потом рассказывала своей маме Сиси. Одна за другой всхлипывающие грешницы покидали классную комнату. Когда большая часть их ушла, миссис Найт подозвала к себе Кейти и отдельно сказала ей несколько слов. Они не звучали по-настоящему сурово, но полной раскаяния и усталой Кейти немного было нужно, чтобы из глаз ее хлынул ливень или целый океан — тот самый, который она изображала прежде.

В результате мягкосердечная миссис Найт была так глубоко растрогана, что сразу отпустила ее и даже поцеловала в знак прощения, отчего бедный «океан» зарыдал еще горше. Всю дорогу домой Кейти всхлипывала; верная Кловер, бежавшая рядом с ней в глубоком горе, умоляла ее не плакать и пыталась, хоть и тщетно, висящими рваными клоками закрыть дыры на ее платье, которое было разорвано по меньшей мере в десяти местах. Но Кейти не могла перестать плакать, и просто счастье, что тети Иззи случайно не оказалось дома и единственной, кто видел Кейти в этом жалком состоянии, была Мэри, нянька, которая души не чаяла в детях и всегда была готова прийти им на помощь. И теперь она принялась ласкать и утешать Кейти точно так, как если бы это была Джонни или маленький Фил. Мэри взяла ее на колени, омыла пылающий лоб, расчесала волосы, положила компрессы из арникиnote 7 на синяки, переодела ее в чистое платье, так что к тому времени, когда все сели пить чай, бедняжка, если не считать покрасневших от слез глаз, выглядела как обычно, и тетя Иззи ничего не заметила.

Каким-то чудом доктор Карр оказался дома в этот вечер. Такое событие всегда было большой радостью для детей, и Кейти почувствовала себя совершенно счастливой, когда младшие ушли спать, а она получила папу в свое полное распоряжение и смогла рассказать ему всю историю.

— Папа, — сказала она, присев к нему на колено, что очень любила делать, хоть и была уже совсем большой девочкой, — почему одни дни бывают такие удачные, а другие — такие неудачные? Вот сегодня все началось с плохого, и все, что случилось за день, было плохо, а в другие дни и начинается хорошо, и идет хорошо целый день. Если бы тетя Иззи не задержала меня утром, я не получила бы плохую отметку по грамматике, и тогда я не рассердилась бы и, возможно, не попала бы и во все остальные переделки.

— Но из-за чего тетя Иззи задержала тебя?

— Чтобы пришить ленту к моей шляпке.

— Но как случилось, что лента была не пришита?

— Боюсь, — сказала Кейти неохотно, — это была моя вина: она оторвалась во вторник, а я ее не пришила.

— Ну вот видишь, нам придется вернуться не к тете Иззи и сегодняшнему утру, а еще дальше, чтобы найти начало этого твоего несчастливого дня. Ты когда-нибудь слышала старую присказку о тупом гвозде и потерянной стране?

— Нет, никогда. Расскажи! — воскликнула Кейти, которая и теперь любила всякие истории не меньше, чем когда ей было три года.

И доктор Карр сказал:

Как-то раз в стране одной

Оказался гвоздь тупой,

А из-за гвоздя плохого

Не служила срок подкова:

Был когда в разгаре бой,

Лошадь сделалась хромой.

На хромающей лошадке

Всаднику пришлось несладко:

Всем в бою он лишь мешал,

Войску славы не стяжал —

И в решающем сраженье

Потерпели пораженье.

Завладел страною враг,

А привел к тому пустяк:

Как на грех, в стране родной

Оказался гвоздь тупой!

— О, папа! — воскликнула Кейти, крепко обняв его и слезая с его колена. — Я поняла, что ты хотел сказать! Кто бы мог подумать, что такая мелочь, как лента, не пришитая к шляпе, имеет значение! Но я надеюсь, что больше со мной не случится ничего подобного, потому что я всегда буду помнить:

Завладел страною враг,

А привел к тому пустяк:

Как на грех, в стране родной

Оказался гвоздь тупой!

Глава 4

«Кикери»

И все-таки, как мне ни грустно об этом говорить, моя бедная, неразумная Кейти забыла и попала в новую историю, и к тому же не позднее чем в следующий понедельник.

Понедельник всегда был бурным днем в доме Карров. Это был день большой стирки, и тетя Иззи казалась более придирчивой, а слуги гораздо более сердитыми, чем в остальные дни. Но я думаю, что отчасти виноваты в этом были и дети, особенно резвые и шумные после тихого воскресенья и особенно склонные к всевозможным проделкам.

Для Кловер и Элси воскресенье начиналось еще в субботу, когда они ложились спать со смоченными водой и накрученными на бумажные папильотки волосами. У Элси волосы вились и без этого, так что тетя Иззи не считала необходимым накручивать их на бумажки слишком туго, но жесткие и прямые волосы Кловер приходилось закручивать как можно туже, чтобы на них появился хоть малейший изгиб, и поэтому для Кловер ночь с субботы на воскресенье была ночью мучений. Она вертелась в постели, пытаясь заснуть сначала на одном боку, потом на другом, но, как бы она ни легла, твердые бумажные папильотки и острые булавки впивались в голову, причиняя боль. Заснуть удавалось лишь лежа лицом вниз и зарывшись носом в подушку, что было очень неудобно и отчего снились плохие сны. По причине этих страданий Кловер терпеть не могла кудряшек и, сочиняя сказки для младших, неизменно начинала так: «Волосы у прекрасной принцессы были прямые, как палки, и она никогда не накручивала их на бумажки — никогда!»

Воскресное утро начиналось с чтения Библии, а затем на завтрак подавали печеные бобы. Филу Библия и бобы представлялись совершенно неотделимыми друг от друга. После завтрака дети учили урок для воскресной школы, потом к крыльцу подъезжал большой экипаж и они отправлялись в церковь, до которой была добрая миля пути. Церковь была большая, старинная, с галереями и длинными скамьями, на высоких сиденьях которых лежали красные подушки. Участники церковного хора сидели в конце зала за зеленой занавеской, которую они раздвигали в стороны, когда начиналась проповедь, а в остальное время держали задернутой, так что их не было видно. Кейти всегда думала о том, как они, должно быть, славно проводят время там, за зеленой занавеской, — грызут апельсинные корки или листают учебники воскресной школы, — и ей часто хотелось оказаться там, среди них.

Скамья, принадлежавшая семейству доктора Карра, была такой высокой, что никто из детей, за исключением Кейти, не мог достать до пола даже носком ботинка. Поэтому ноги у них немели, и, почувствовав странное колотье, которым сонные ноги обычно пытаются себя разбудить, дети сползали со скамьи и сидели внизу на корточках, чтобы избавиться от неприятных ощущений. А оказавшись там, где они были совершенно скрыты из виду, было почти невозможно не шептаться. И хотя тетя Иззи хмурилась и качала головой, пользы от этого было мало, особенно потому, что Фил и Дорри обычно спали, положив головы ей на колени, и обе руки у нее были заняты — нужно было придерживать спящих, чтобы они не скатились со скамьи. Когда мистер Стоун, старый добрый священник, произносил: «Итак, братья мои», она принималась будить их. Иногда это было совсем не просто, но обычно ей удавалось достичь цели, и во время пения последнего псалма оба стояли бок о бок на скамье, вполне бодрые и освеженные сном, держа вдвоем одну книжку псалмов и делая вид, что поют, как взрослые.

После церковной службы были занятия в воскресной школе, которую дети очень любили, а затем ехали домой — обедать. Воскресный обед всегда был одним и тем же: холодная солонина, печеный картофель и рисовый пудинг. Если им не хотелось, они могли не ехать в церковь после обеда, но тогда их атаковала Кейти и заставляла слушать чтение вслух религиозной газетки, которую сама выпускала. Газетка носила название «Воскресный гость», текст был написан частью рукописными, а частью печатными буквами на большом листе бумаги, украшенном сверху карандашным рисунком и крупно выведенным названием. Чтение обычно начиналось со скучной статейки того рода, что у взрослых называется «передовицей». Она носила заголовок «Об опрятности», или «О чистоте», или «О послушании». Слушая ее, дети всегда вертелись; я думаю, их раздражало то, что в своей газете Кейти проповедовала в качестве легкодостижимых именно те добродетели, которые сама находила столь трудным воплощать в жизнь. За этим следовали рассказы о собаках, слонах и змеях, взятые из учебника по естественной истории и не очень интересные, ибо слушатели уже знали их наизусть. После этого шли один или два псалма или стихи собственного сочинения и, наконец, очередная глава из страшной сказки «Маленькая Мария и ее сестры», в которую Кейти вкладывала столько поучений и делала такие обидные намеки на недостатки остальных, что это было для них почти невыносимо, а однажды даже вызвало в детской восстание. Я должна сказать вам, что несколько недель подряд Кейти, поленившись готовить новые выпуски «Воскресного гостя», заставляла детей садиться в ряд и слушать чтение вслух старых номеров, начиная с самого первого! В таких больших дозах «Маленькая Мария» звучала еще хуже, чем обычно, и, объединившись на этот раз, Кловер и Элси решили, что дольше терпеть невозможно. Улучив удобный момент, они унесли все издание в кухню и там, бросив его в печь, с забавной смесью страха и восторга на лицах наблюдали, как оно горит. Они не осмелились признаться в содеянном, но было невозможно делать вид, что ничего не знаешь, когда Кейти носилась по дому, обшаривая все углы в поисках своего утраченного сокровища, так что она все же заподозрила их в преступлении и в результате была очень разгневана.

Воскресный вечер всегда проводили вместе с папой и тетей Иззи за чтением псалмов. Это было большим удовольствием, так как все должны были читать поочередно и даже была борьба за то, кто получит любимые псалмы, такие, как «Закрыл врата златые запад» или «Иди с сияющей зарей». Вообще, воскресенье было хорошим и приятным днем, так думали и сами дети, но оно оказывалось намного тише и спокойнее других дней, и поэтому в понедельник они всегда просыпались полными жизни и огня, готовыми вспениться в любую минуту, словно бутылки с шампанским, когда проволочки, прикрепляющие пробки, уже перерезаны.

В понедельник, о котором я собираюсь рассказать, шел дождь, так что об играх во дворе, которые обычно позволяли дать выход накопившейся энергии, в этот день не могло быть и речи. Просидев весь день в тесной, душной детской, младшие стали совершенно необузданными. Фил был не совсем здоров и потому должен был принять лекарство. Оно называлось «Эликсир Про» и являлось излюбленным лекарством тети Иззи, которая всегда держала под рукой бутылку с этим средством. Бутылка была большая и черная, с привязанной к горлышку этикеткой, и дети всегда содрогались при виде ее.

Когда Фил перестал кричать и хрипеть и в детской снова начались игры, куклы, что вполне естественно, тоже заболели, а с ними и Пикери, маленький желтый стульчик Джонни, с которым она всегда играла, как с куклой. К спинке его всегда был привязан старый передничек, и Джонни даже брала Пикери с собой спать — не в кровать, конечно, это было бы неудобно, но просто привязав его на ночь к столбику кровати. Сейчас, как она сообщила остальным, Пикери был тяжело болен. Ему нужно было дать лекарство, точно так же как Филу.

— Дай ему воды, — посоветовал Дорри.

— Нет, — возразила Джонни решительно, — оно должно быть черное и из бутылки, а то не поможет.

Немного подумав, она на цыпочках пробежала по коридору в комнату тети Иззи. Там никого не было, но Джонни знала, где хранится эликсир — в шкафу на третьей полке. Она выдвинула один из нижних ящиков шкафа, влезла на него и достала бутылку. Дети были в восторге, когда она снова появилась в детской с бутылкой в одной руке и пробкой в другой и щедрой рукой налила лекарство на деревянное сиденье Пикери, которое она называла его коленями.

— Ну-ну, бедный мой мальчик, — сказала она, похлопывая его по плечу, то есть по спинке, — проглоти-ка это — тебе сразу станет лучше.

В эту минуту в детскую вошла тетя Иззи и, к своему ужасу, увидела стекающую со стула на ковер струйку чего-то черного и липкого. Это было лекарство, которое Пикери отказался проглотить.

— Что это такое? — спросила она раздраженно.

— Мой ребеночек болен, — запнувшись, ответила Джонни, показывая ей бутылку с эликсиром.

Тетя Иззи стукнула ее наперстком по голове и назвала «очень непослушной девочкой», отчего Джонни надула губы и немного поплакала. Тетя Иззи вытерла черные потеки и, забрав эликсир, понесла его в свой шкаф, бормоча при этом, что «никогда не видела ничего подобного» и что «такое всегда бывает по понедельникам».

Сколько еще и каких проделок было совершено в тот день в детской, я даже не осмеливаюсь сказать. Но во второй половине дня в детской раздался ужасный визг, и, когда все, кто был в доме, примчались, чтобы узнать, в чем дело, оказалось, что дверь комнаты закрыта на ключ и внутрь не попасть. Тетя Иззи кричала в замочную скважину, чтобы дверь открыли, но рев в детской был совершенно оглушительным, и она долго не могла получить ответа. Наконец Элси, отчаянно рыдая, объяснила, что Дорри закрыл дверь на ключ, а теперь ключ не поворачивается и они не могут открыть дверь. Неужели они останутся в детской навсегда и умрут с голоду?

— Конечно же нет, глупые вы дети! — воскликнула тетя Иззи. — Боже мой! Что еще вы выдумаете? Перестань плакать, Элси, слышишь? Все вы выйдете оттуда через несколько минут. И в самом деле вскоре задребезжали ставни и на приставленной снаружи к окну высокой лестнице появился Александр, батрак, и закивал детям головой. Забыв все свои страхи, они бросились к окну и прыгали и скакали вокруг Александра, пока тот влезал в комнату и открывал дверь. Им показалось совершенно великолепным быть выпущенными на свободу таким образом, и Дорри даже возгордился, что их запер.

Но тетя Иззи не разделяла такого взгляда на происшедшее. Она как следует отчитала их и заявила, что они доставляют всем массу хлопот и с них ни на минуту нельзя спустить глаз. Она даже пожалела, что обещала в этот вечер присутствовать на лекции.

— Как могу я быть уверена, — заключила она, — что в мое отсутствие вы не подожжете дом или кого-нибудь не убьете?

— Нет, нет! Мы не подожжем! И не убьем! — захныкали дети, глубоко взволнованные этими пугающими предположениями. Но ручаюсь, что через десять минут они обо всем этом совершенно забыли.

Все это время Кейти сидела на выступе книжного шкафа в библиотеке, склонившись над книгой. Это был «Освобожденный Иерусалим» Торквато Тассоnote 8. Автор был итальянцем, но кто-то переложил его сочинение на английский язык. Довольно необычно, чтобы девочку увлекла такая книга, но почему-то она очень нравилась Кейти. В ней рассказывалось о рыцарях и дамах, великанах и битвах, и все время, пока она читала, ее кидало то в жар, то в холод и казалось, будто это она должна куда-то бросаться, кричать и наносить удары. Кейти любила читать. И папа поощрял ее в этом. Он спрятал под замок лишь несколько книг, а остальные предоставил в ее полное распоряжение. Она читала все, что попадало под руку: книги о путешествиях, проповеди, старые журналы. Ничто не казалось ей настолько скучным, чтобы она не смогла дочитать до конца. А если ей попадалось что-нибудь особенно интересное, то чтение увлекало ее настолько, что она даже не замечала происходящего вокруг нее. Девочки, в гостях у которых она бывала, знали это и, ожидая ее к чаю, обычно заранее прятали подальше свои книжки. Если они забывали сделать это, Кейти непременно хватала одну из книг и погружалась в чтение, и тогда было бесполезно звать ее или дергать за платье — она ничего не видела и не слышала, а потом уже пора было возвращаться домой.

В этот понедельник она читала «Освобожденный Иерусалим», пока не стемнело так, что читать стало нельзя. Поднимаясь наверх, она встретила на лестнице тетю Иззи, в шляпке и шали.

— Где ты была? — спросила тетя Иззи. — Я зову тебя вот уже полчаса.

— Я не слышала, мэм.

— Да где же ты была? — настаивала тетя Иззи.

— В библиотеке, читала, — ответила Кейти.

Тетя Иззи хмыкнула, но привычки Кейти ей были хорошо известны, и она ничего не добавила к этому.

— Я иду пить чай к миссис Холл, а затем собираюсь посетить вечернюю лекцию, — продолжила она. — Проследи, чтобы Кловер выучила уроки, а если, как обычно, придет Сиси, то отошлите ее домой пораньше. В девять все вы должны быть в постелях.

— Хорошо, мэм, — сказала Кейти. Но боюсь, думала она в этот момент лишь о том, как замечательно, что тети Иззи не будет дома. Мисс Карр очень добросовестно относилась к своим обязанностям и редко оставляла детей даже на один вечер, так что, когда она все-таки отлучалась из дома, они испытывали необычное чувство свободы, которое было как приятным, так и опасным.

И все же я уверена, что на этот раз у Кейти не было на уме никакого озорства. Как все легковозбудимые люди, она редко совершала что-нибудь плохое преднамеренно — она просто делала то, что вдруг приходило ей в голову. Ужин прошел вполне благополучно, и все могло бы пойти хорошо и дальше, если бы после того, как уроки были выучены и появилась Сиси, речь не зашла о «Кикери». Так называлась игра, которая была очень популярна у них год назад. Они придумали ее сами, а название взяли из старой сказки. Игра напоминала одновременно жмурки и пятнашки — только вместо того, чтобы завязывать кому-то глаза, они играли в темноте. Водящий оставался в передней, которая была тускло освещена горевшей на лестнице лампой, а остальные прятались в детской. Спрятавшись, они кричали: «Кикери!» Этот возглас был сигналом для водящего, что он может прийти и начать искать их. Конечно, войдя в темную детскую с освещенной лестницы, он ничего не видел, да и остальные видели его не совсем ясно. Это было так интересно — стоять, съежившись где-нибудь в углу, и следить, как медленно бредет, спотыкаясь и ощупывая все справа и слева от себя, чернеющая в темноте фигура, и слышать, как то и дело кто-нибудь, только что избежавший ее хватки, выскакивает в переднюю с радостным криком: «Кикери, Кикери, Ки!» Тот, кто был схвачен, занимал место водящего. Эта игра довольно долго была самым любимым развлечением маленьких Карров, но она приводила к стольким ссадинам, к такому количеству опрокинутых и разбитых вещей в детской, что в конце концов тетя Иззи распорядилась никогда больше в эту игру не играть. С тех пор прошел почти год, но, вспомнив об игре, все вдруг захотели попробовать поиграть в нее опять.

— Ведь мы же ничего не обещали, — сказала Сиси.

— Нет, и папа ни слова не говорил о том, что нельзя играть, — добавила Кейти, для которой папа был авторитетом и с его мнением всегда следовало считаться, в то время как требованиями тети Иззи можно было иногда пренебречь.

И все пошли наверх. Дорри и Джону, хоть они уже и были полураздеты, тоже позволили присоединиться к игре. Фил крепко спал в соседней комнате.

Это была великолепная забава! Один раз Кловер вскарабкалась на каминную полку и сидела там, так что когда Кейти, которая водила, схватилась в темноте за ступню Кловер, то никак не могла понять, откуда эта ступня торчит. Дорри получил большую шишку и заревел, а в другой раз Кейти зацепилась за ручку ящика комода и ужасно разорвала платье, но все это были слишком заурядные происшествия, чтобы хоть в малейшей степени испортить удовольствие от игры в «Кикери». Чем дольше они играли, тем веселее становилось в детской. Все были возбуждены и не замечали, как летит время. Неожиданно в самый разгар игры послышался резкий отдаленный звук — стук дверцы экипажа у бокового крыльца. Тетя Иззи вернулась с лекции!

Ужас и замешательство в детской невозможно описать! Сиси на цыпочках спустилась вниз по лестнице и полетела по дорожке, которая вела к ее дому, так, словно страх придал ей крылья. Миссис Холл, пожелав тете Иззи доброй ночи, закрыла за собой парадную дверь дома доктора Карра и, вероятно, была поражена тем, что в тот же миг словно эхо до нее донесся отдаленный стук парадной двери ее собственного дома. Но она была доверчивой женщиной, и у нее не зародилось никаких подозрений; а когда она поднялась наверх, одежда Сиси, аккуратно сложенная, лежала на стуле, а сама Сиси была в постели и, казалось, крепко спала, только румянец на ее щеках был немного ярче обычного.

А в это время тетя Иззи тоже поднималась наверх, и какая паника царила в детской! Кейти позорно бежала в свою комнату, где постаралась как можно скорее забраться в постель. Но для остальных лечь в кровать оказалось гораздо труднее: их было так много — все толкались и попадали друг другу под ноги, и в темноте ничего не было видно. Дорри и Джонни, полуодетые, влезли под одеяло, Элси куда-то исчезла, а Кловер, слишком медлительная, чтобы суметь последовать их примеру, услышав шаги тети Иззи, сделала нечто совершенно ужасное: упала на колени и, уткнувшись лицом в сиденье стула, начала с чрезвычайным усердием читать молитву.

Тетя Иззи, вошедшая со свечой в руках, остановилась в дверях, изумленная этим зрелищем. Затем она села и стала ждать, пока Кловер кончит молиться; Кловер же не осмеливалась сделать это и в отчаянии снова и снова повторяла первую строку молитвы. Наконец тетя Иззи сказала очень сурово: «Довольно, Кловер! Вставай!» Кловер поднялась с колен, чувствуя себя преступницей, и не зря, ибо притворяться, что молишься, было гораздо худшим проступком, чем не послушаться тетю Иззи и не лечь в постель до десяти часов, хотя, я думаю, Кловер едва ли понимала это тогда.

Тетя Иззи сразу начала раздевать ее и одновремено задала столько вопросов, что вскоре уже знала всю правду. Она строго отчитала Кловер и отправила ее мыть залитое слезами лицо, а сама подошла к постели, где лежали, притворяясь спящими, Джонни и Дорри и посапывали так явно, как только умели. Вид постели показался тете Иззи несколько странным, и это заставило ее взглянуть внимательнее: она приподняла одеяло, и там, разумеется, лежали они — полуодетые и в уличных ботинках. Обнаружив это, тетя Иззи так встряхнула маленьких плутов, что тут проснулись бы даже самые неисправимые сони. Отшлепав, отругав, раздев и снова уложив Джонни и Дорри, тетя Иззи потеплее укрыла их одеялом и только тогда в первый раз хватилась Элси.

— Где моя бедная Элси? — воскликнула она.

— В постели, — коротко отозвалась Кловер.

— В постели! — повторила тетя Иззи, весьма удивленная.

Затем, наклонившись, она решительным рывком выкатила из-под кровати Джонни и Дорри низенькую кроватку на колесиках, и там действительно лежала Элси, одетая и в башмаках. Она спала так крепко, что никакие толчки, щипки и окрики не могли ее разбудить. И все время, пока тетя Иззи снимала с нее платье, расшнуровывала ботинки, надевала на нее ночную рубашку, Элси спала и благодаря этому единственная из детей не получила в эту ужасную ночь заслуженного нагоняя.

Кейти даже не попыталась сделать вид, что спит, когда тетя Иззи вошла в ее комнату. Мучимая запоздалым раскаянием, она лежала в постели, чувствуя себя очень несчастной из-за того, что навлекла неприятности и на себя, и на остальных и что снова осталось неосуществленным принятое ею решение «быть примером для младших». Ей было так тяжело и горько, что суровые слова тети Иззи принесли чуть ли не облегчение: и хотя она уснула в слезах, было это, скорее, от собственных гнетущих мыслей, чем оттого, что ее отругали.

Она плакала еще горше на следующий день, после того как доктор Карр поговорил с ней серьезнее, чем когда бы то ни было. Он напомнил ей о тех днях, когда мама умирала, и о том, как она сказала тогда: «Кейти, когда подрастет, заменит младшим мать». А потом он спросил Кейти, не кажется ли ей, что уже пришла пора для нее занять это дорогое место матери в отношении младших детей. Бедная Кейти! Она рыдала так, словно сердце ее разрывалось на части, и, хотя она ничего не обещала, я думаю, что она никогда больше не вела себя так безрассудно, как в тот понедельник. Что же до остальных, папа собрал их всех вместе и дал ясно понять, что впредь они не должны играть в «Кикери». Папа так редко запрещал какие-либо игры, даже самые буйные, что этот приказ произвел большое впечатление на непослушный выводок, и они ни разу не играли в «Кикери» с того дня и по сей день.

Глава 5

На сеновале

— Ну и ну! — сказала мисс Петингил, опустив шитье. — Ох уж эти дети! Ничего подобного не видела! Да что же это такое они затевают?

Мисс Петингил сидела в маленькой комнатке, выходившей окнами на задний двор. Она всегда занимала ее, когда на неделю поселялась в доме Карров, чтобы помочь починить и переделать старую одежду. Это была милейшая и забавнейшая старушка из всех, какие когда-либо зарабатывали на жизнь поденным шитьем. У нее было круглое лицо, наводившее на мысль о хорошо испеченном яблоке, — столько на нем было веселых морщинок и добродушных складочек. Она была маленькой и худенькой, носила чепчик и накладную челку из искусственных волос, цветом напоминавших очень запыленную спину ньюфаундлендаnote 9. Зрение у нее было слабое, и ей приходилось носить очки, но, несмотря на это, она была отличной швеей. Все любили мисс Петингил, хотя тетя Иззи и сказала однажды, что язык у старушки «подвешен посредине». Тетя Иззи выразилась так в минуту раздражения и, разумеется, никак не ожидала, что Фил сразу же пойдет и попросит мисс Петингил «высунуть язык». Старушка любезно откликнулась на его просьбу, а остальные дети столпились вокруг них, чтобы поглядеть. Всем показалось, что язык ничем не отличается от других языков, но Фил упорно искал в нем чего-нибудь необыкновенного; ведь что-то должно быть, раз он подвешен таким странным образом!

Куда бы ни отправлялась мисс Петингил, все ее сокровища были при ней. Дети любили смотреть, как она распаковывает в день приезда свои вещи, — это было почти как сказка или цирк. Мисс Петингил очень боялась грабителей и иногда лежала без сна далеко за полночь, прислушиваясь, не лезут ли они в дом. Ничто на свете не могло заставить ее отправиться куда-либо, не взяв с собой то, что она называла своим «столовым серебром». Это пышное название относилось к шести чайным ложечкам, очень старым, тонким, острым и блестящим, и ножу для масла, надпись на ручке которого разъясняла, что это было «Подношение в знак благодарности за спасение жизни семилетнего Итуриела Джобсона, пораженного флегмонозной ангиной». Мисс Петингил очень гордилась своим ножом. Он и ложечки путешествовали с ней в маленькой корзинке, висевшей у нее на локте. Мисс Петингил никогда не оставляла эту корзинку вне поля зрения, даже когда члены семейства, на которое она работала, были наичестнейшими людьми на свете.

Мисс Петингил никогда не отправлялась в путь не только без корзинки со столовым серебром, но и без Тома, своего пестрого кота. Том был красавцем и знал свою силу; он правил старушкой железной рукой и всегда занимал кресло-качалку, где таковое было. Неважно, говорила хозяевам мисс Петингил, где будет сидеть она, но Том очень нежное создание, и ему непременно должно быть удобно. Большая семейная Библия, красная, из мериносовой шерсти, подушечка для булавок, гравированные портреты старых мистера и миссис Петингил и Питера Петингила, который утонул в море, и фотографии миссис Портер, в девичестве Марши Петингил, ее мужа и всех их детей также всегда сопровождали мисс Петингил. Возила она с собой и множество маленьких коробочек и баночек с лекарствами домашнего изготовления, а также пузырьков и бутылочек, наполненных травяными чаями. Не имея всего этого под рукой, мисс Петингил не смогла бы заснуть, ведь, как объясняла она, кто знает, не заболеет ли она «вдруг» чем-нибудь и не приведет ли отсутствие маленькой дозы имбирного бальзама или мятной настойки к скоропостижной смерти?

Мисс Петингил часто приглашали в дом доктора Карра, и она хорошо знала, какой ужасный шум вечно поднимают дети доктора, поэтому только нечто совершенно из ряда вон выходящее могло заставить ее, как на этот раз, бросить работу и подскочить к окну. Гвалт во дворе действительно был поистине потрясающим: Дорри кричал «ура», слышался топот ног и пронзительные радостные возгласы. Выглянув в окно, мисс Петингил увидела, как все шестеро — нет, семеро, так как Сиси тоже была здесь, — вереницей появились из двери дровяного сарая — впрочем, это была даже не дверь, а просто высокий проем в стене — и помчались с криками через двор. Их возглавляла Кейти, которая несла большую черную бутылку без пробки, а остальные держали в каждой руке что-то похожее на печенье.

— Кэт-рин! Кэт-рин! — пронзительно закричала мисс Петингил, громко застучав в оконное стекло. — Разве ты не видишь, что идет дождь! Как тебе не стыдно тащить во двор всех братишек и сестренок, чтобы они вымокли!

Но никто не слышал ее; пробежав через двор, дети исчезли в другом сарае, где ничего не было видно, кроме мелькающих панталончиков, которые поднимались вверх по тому, что издали казалось лестницей в задней части сарая. С недовольным брюзжанием мисс Петингил втянула голову в плечи, водрузила на нос очки и снова принялась за починку принадлежавшего Кейти платья из шерстяной шотландки, на переднем полотнище которого были две огромные поперечные зигзагообразные прорехи. Как ни странно, но платья Кейти всегда рвались именно в этом месте!

Если бы глаза мисс Петингил были немного позорче, она увидела бы, что дети поднимались вовсе не по лестнице, а по высокому деревянному столбу, в который на расстоянии фута друг от друга были вбиты гвозди. Чтобы шагнуть с одного гвоздя на другой, нужно было высоко задрать ногу, и младшие могли подняться наверх только благодаря тому, что снизу их усердно подталкивали Кловер и Сиси, а сверху, протянув им руку, тащила Кейти. Наконец все благополучно оказались наверху, в восхитительном укромном месте, которое я собираюсь описать.

Представьте себе темный сеновал с низким потолком и без окон; свет проникает лишь через квадратное отверстие в полу, куда ведет утыканный гвоздями столб. Сильно пахнет кукурузными початками, хотя кукурузу уже убрали; по углам множество пыли и паутины, на досках несколько мокрых пятен, так как крыша немного протекает.

Таким было то место, которое по какой-то неизвестной мне причине дети доктора Карра предпочитали любому другому в дождливые субботние дни, когда нельзя было играть на открытом воздухе. Тетя Иззи, вероятно, не меньше меня была озадачена столь странным вкусом. Когда сама она была маленькой (это было в столь далекие времена, что ее племянники и племянницы не очень в это верили), у нее не было подобных странных склонностей — залезать во всевозможные дырки, углы и прочие потайные, укромные местечки. Она охотно запретила бы детям лазить на сеновал, но доктор Карр уже дал свое разрешение, так что все, что ей оставалось, это сочинять истории о детях, которые переломали себе кости разными ужасными способами, когда лазили по столбам и приставным лестницам. Но эти рассказы не производили должного впечатления ни на одного из детей, кроме маленького Фила, и своевольный выводок продолжал в том же духе: все лазили по столбу с гвоздями всякий раз, когда им этого хотелось.

— А что в бутылке? — спросил Дорри в ту же минуту, как только был надлежащим образом «вознесен» на чердак.

— Придет время — узнаешь, — ответила Кейти строго. — Но могу тебя уверить: это нечто восхитительное. — Заставив таким образом Дорри замолчать, она продолжила: — А теперь всем вам лучше отдать мне ваше печенье, и я его пока спрячу. Иначе вы наверняка съедите его еще до пира, а тогда, сами понимаете, не из чего будет делать пир.

Все вручили ей свое печенье. Дорри, который уже попробовал свое, пока поднимался наверх, подчинился с неохотой, но он слишком привык с почтением относиться к Кейти и потому не осмелился ослушаться. Большая черная бутылка была поставлена в угол, а вокруг нее выросла кучка печенья.

— Отлично, — продолжила Кейти, которая, как самая старшая и самая высокая, всегда брала на себя руководящую роль во всех играх. — Теперь мы готовы и наше Fetenote 10 может начаться. Первым номером программы идет «Трагедия в Альгамбре», автор — мисс Холл.

— Нет-нет, — закричала Кловер, — сначала «Голубой Чародей, или Эдвига с Гебридских островов»! Ты же знаешь, Кейти!

— Разве я вам еще ничего не говорила? — отозвалась Кейти. — С этой рукописью случилось ужасное несчастье.

— Что? Как? — закричали все, так как «Эдвигу» в семье очень любили. Это была одна из тех многочисленных историй с продолжением, которые Кейти вечно сочиняла. Речь в ней шла о прекрасной даме, храбром рыцаре, голубом Чародее и пуделе по кличке Боп. Повествование растянулось на столько месяцев, что все уже забыли начало и никто даже и не надеялся дожить до того, чтобы услышать конец, но все же известие о безвременной кончине этого произведения оказалось тяжелым ударом.

— Я расскажу вам, как все произошло, — начала Кейти. — Сегодня утром в гости к тете Иззи зашел старый судья Кирби. Я учила уроки в маленькой комнате, но видела, как он вошел в гостиную, выдвинул большое кресло вперед и сел. Я чуть не закричала вслух: «Стойте!»

— Почему? — воскликнули дети.

— Как вы не понимаете? Я засунула «Эдвигу» между спинкой и сиденьем этого самого кресла. Это был отличный тайник, но сверток с рукописью такой пухлый, а старый судья Кирби занимает так много места, что я испугалась, как бы чего не вышло. И точно — едва он опустился в кресло, как раздался громкий хруст. Судья тут же вскочил и воскликнул: «Господи помилуй! Что же это такое?» Он начал шарить, и шарил, и шарил, и в ту минуту, когда он вытащил сверток и надел очки, чтобы разглядеть, что это такое, вошла тетя Иззи.

— И что же было дальше? — закричали хором дети, которых очень занимала вся эта история.

— О! — продолжила Кейти. — Тетя Иззи тоже нацепила очки и сощурила глаза — знаете, как она это обычно делает, — и они с судьей немного почитали — ту главу, помните, в начале, где Боп крадет голубые таблетки, а Чародей пытается столкнуть его в море. Вы представить себе не можете, до чего смешно было слушать, как тетя Иззи читает «Эдвигу» вслух. — И Кейти даже скорчилась от смеха при этом воспоминании. — Когда она дошла до слов «О, Боп, мой ангел Боп!», я просто свалилась под стол и заткнула себе рот концом скатерти, чтобы не расхохотаться. А потом я услышала, как она позвала Дебби, отдала ей рукопись и сказала: «Я хочу, чтобы вы немедленно сожгли всю эту чушь в кухонной печи». А мне она потом заявила, что, по ее мнению, мне не исполнится и двадцати, как я попаду в сумасшедший дом. Жалко, — заключила Кейти со смехом и слезами, — что сгорела и новая глава, и все остальные. Хорошо еще, что тетя не нашла «Фею старой шкатулки» — другую рукопись, которую я засунула в то же самое кресло, только глубже.

Ну что ж, — продолжила церемониймейстерша, — начнем. Мисс Холл, прошу вас.

«Мисс Холл», весьма взволнованная столь изысканным обращением, поднялась. Щеки у нее были очень красные; в руках она держала листок бумаги.

— «Однажды, давным-давно, — начала она, — лунный свет заливал своим сиянием залы Альгамбры, а рыцарь, в нетерпении расхаживавший по галерее, уже начал бояться, что она никогда не появится».

— Кто? Луна? — уточнила Кловер.

— Нет, конечно нет, — ответила Сиси. — Не луна, а дама, в которую он был влюблен. В следующем предложении говорится о ней, только ты меня перебила. «На ней был серебряный тюрбан с бриллиантовым полумесяцем. Когда она тихо скользила по коррехидору, луч луны упал на бриллианты, и они засверкали, словно звезды. „Ты здесь, Зулейка?“ — „О да, мой повелитель“. В это мгновение послышалось бряцание доспехов, и к ним бросился одетый в кольчугу отец Зулейки. Он выхватил свой меч, и рыцарь сделал то же самое. Мгновение спустя оба они, мертвые и неподвижные, лежали в лучах луны. Зулейка в отчаянии закричала и упала на их тела. Она тоже была мертва!» Так кончается «Трагедия в Альгамбре».

— Прелесть, — сказала Кейти, глубоко вздохнув, — только очень уж печально! Какие красивые истории ты пишешь. Сиси! Но лучше бы ты не всегда всех убивала. Почему, например, рыцарь не мог убить отца и… нет, я думаю, тогда Зулейка не вышла бы за него замуж. Ну, тогда отец мог бы… Ох, глупости! Почему вообще кто-то должен кого-то убивать? Почему бы им всем не броситься друг другу на шею и не помириться?

— Ну что ты, Кейти! — воскликнула Сиси. — Тогда это не была бы трагедия. Ты же знаешь, что название этой истории — «Трагедия в Альгамбре».

— Конечно, конечно, — сказала Кейти торопливо, так как Сиси уже начала надувать губы, а лицо ее покраснело еще сильнее, так, будто она собиралась заплакать. — Наверное, это красивее, чтобы все умерли. Только, понимаешь, у тебя всегда все умирают — и дамы, и рыцари, — и я думала, что для разнообразия… Какое великолепное слово «коррехидор»! Что оно означает?

— Не знаю, — ответила Сиси, уже успокоившись. — Оно было в «Завоевании Гранады». Что-то вроде коридора, я так думаюnote 11.

— Следующий номер нашей программы, — продолжила Кейти, заглянув в свою бумажку, — «Гав, простое стихотворение», сочинение мисс Кловер Карр.

Все дети захихикали, но Кловер спокойно встала и продекламировала следующее:

Жил на свете песик Гав —

Шерстяной клубок.

Он имел веселый нрав —

Вечно прыг да скок.

Словно бусинки глаза

И метелка-хвост,

Как вертел им егоза!

Был тот жест не прост.

Жил он весело, легко,

Был игрушкой всем.

Пил обычно молоко —

Выпил вдруг кольдкрем

В детской прямо со стола.

(Длинная строка!)

И та порция могла

Погубить быка.

Заболел и умер он.

Я закончу тут,

Ведь под похоронный звон

Песен не поют.

Последовали бурные аплодисменты; все смеялись, кричали, хлопали в ладоши, так что весь сеновал гудел и дрожал. Но Кловер сохраняла прежнюю сдержанность и села на место, все такая же серьезная, и лишь в уголках ее рта появились маленькие ямочки — ямочки отчасти природные, а отчасти, как я с сожалением вынуждена заметить, приобретенные благодаря тому, что Кловер имела привычку углублять их острым карандашом для грифельной дощечки, когда учила уроки.

— Теперь, — сказала Кейти, когда шум несколько утих, — прослушаем «Библейские стихи», декламируют мисс Элси и мисс Джоанна Карр. Держи голову выше, Элси, и говори отчетливо, а ты, Джонни, не смей хихикать, когда настанет твой черед читать!

Но Джонни в ответ на этот призыв только еще сильнее захихикала, крепко прижимая руки к лицу и выглядывая из-за пальцев. Элси же держалась торжественно, как маленький судья, и с большим достоинством начала:

От райских нег к земным трудам

Пошли и Ева и Адам,

И ангел огненным мечом

Позвякивал за их плечом.

И, покидая птиц, зверей,

Рыдала Ева у дверей.

Жизнь сладкую жалел Адам

И тоже волю дал слезам.

В этом месте Дорри фыркнул, но степенная Кловер сразу заставила его замолчать.

— Не смейся, — сказала она. — Ты же знаешь — это из Библии. Теперь твоя очередь, Джонни.

Но Джонни упорно зажимала рот руками, а ее пухлые плечики вздрагивали от смеха. Наконец с огромным усилием она придала лицу серьезное выражение и, стараясь говорить как можно быстрее, разразилась следующими стихами:

Хоть ослица Валаама

Зрела ангела упрямо,

Его не видел Валаам —

Для человека это срам.

После этого она опять спрятала лицо в ладони, а Элси продолжила:

Илия по воле неба

Ел досыта мяса, хлеба,

Ежедневный рацион

Получая от ворон.

— Ну, давай, Джонни, — сказала Кейти, но неисправимая Джонни опять затряслась от смеха, и все, что они смогли разобрать, это:

Две медведицы из леса

Вышли, чтобы съесть… съесть…

«Библейские стихи» представляли собой часть большого проекта, над которым Кловер и Элси трудились больше года. Это было нечто вроде переложения Библии в стихах для самых маленьких; по завершении предполагалось издать его в красной обложке и с портретами авторов. «Поэтическая Библия для юношества» — так предстояло называться этой книге. Папа, которого очень позабавили однажды услышанные отрывки, предложил другое название — «Книжка выдвижной кроватки», так как сочинялась она главным образом именно там, но Элси и Кловер выразили в ответ крайнее негодование и не пожелали прислушаться к этому предложению.

После «Библейских стихов» наступила очередь Дорри. Отрывок для декламации ему позволили выбрать самому, что, как оказалось, было достойно сожаления, ибо вкус у него был своеобразный, чтобы не сказать пугающий. В данном случае он выбрал для чтения псалом, начинавшийся следующими бодрящими словами:

Ты слышишь глас печальный из могил?

И он начал декламировать скорбным голосом и с большим выражением, причмокивая после таких строк, как:

Цари, лежать в земле вам глубоко,

Хоть башни ваши взмыли высоко…

Старшие дети слушали его как зачарованные, чувствуя даже что-то вроде удовольствия, когда по спинам пробегала холодная дрожь, и жались друг к другу, когда замогильный голос Дорри эхом отзывался в темных углах сеновала. Однако для Фила это было слишком: к концу чтения он уже был в слезах.

— Не хочу оста-а-ваться здесь! Не хочу, чтобы на меня… стонали! — всхлипывал он.

— Дорри, противный мальчишка! — воскликнула Кейти, рассердившись от сознания того, что самой ей это мрачное представление понравилось. — Вот что ты натворил своим мрачным псалмом — напугал нас до смерти, а Фил даже плачет! — И она слегка встряхнула Дорри. Тот захныкал, а так как Фил по-прежнему ревел и Джонни тоже начала всхлипывать из сострадания к ним обоим, стало казаться, что Fete на чердаке скорее всего закончится печально.

— Я скажу тете Иззи, какая ты противная, — заявил Дорри, спуская одну ногу в отверстие в полу.

— Нет, подожди, — сказала Кейти, хватая его за руку, — останься, ведь теперь у нас будет пир! Перестань реветь. Фил, и ты, Джонни, не будь дурочкой, давай-ка лучше раздавай печенье.

Слово «пир» мгновенно изменило настроение собравшихся. Фил сразу развеселился, а Дорри раздумал уходить. Черная бутылка была торжественно поставлена посредине, и Джонни, расплывшись в улыбке, начала раздавать печенье. Оно было с зубчатыми краями, семечками тмина внутри и очень вкусное. На каждого пришлось по два печенья, а когда исчез последний кусочек, Кейти сунула руку в карман и под громовые аплодисменты извлекла оттуда великолепное дополнение к пиршеству — семь длинных палочек из теста с корицей.

— Чудесно, правда? — сказала она. — Дебби оказалась сегодня такой покладистой, что позволила мне самой запустить руку в коробку, так что я выудила самые длинные палочки, какие там были. А теперь. Сиси, тебе, как гостье, предоставляется право первой глотнуть из бутылки.

Обещанное «нечто восхитительное» оказалось слабой фруктовой водичкой с уксусом, к тому же довольно теплой. Но почему-то там, на чердаке, водичка эта, которую пили прямо из горлышка бутылки, казалась необыкновенно вкусной. Вдобавок они не называли ее просто фруктовой водой — конечно нет! Каждый давал своему глотку особое название, словно бутылка была волшебной и могла выдавать дюжину напитков одновременно. Кловер назвала свою долю «малиновым шрабом», Дорри окрестил свою «имбирным лимонадом», а Сиси, которая была романтичной особой, сделала свои три глоточка под названием «хайдомель» — это было, как она объяснила, нечто чудесное, изготовленное, по ее мнению, из пчелиного воска. Последняя капля фруктовой воды была выпита, последний кусочек коричной палочки с хрустом разгрызен, и вся компания была опять в отличном настроении и готова услышать из уст Фила стишок «Капельки дождя», каковое проникновенное произведение он читал, насколько они могли припомнить, каждое воскресенье. После этого Кейти объявила литературную часть Fete завершенной, и началась игра в «почтовый дилижанс», которая, несмотря на тесноту и набитые о низкую крышу синяки и шишки, была такой увлекательной, что звонок, призывавший к чаю, был встречен общим возгласом разочарования. Я полагаю, что печенье и фруктовая вода испортили им аппетит, так как ни один из них, казалось, не был голоден, а Дорри совершенно ошеломил тетю Иззи тем, что, с неудовольствием обозрев стол, заявил: "Фу! И всего-то — засахаренные сливы, бисквит и горячее печенье! Я не хочу ужинать".

— Что это с ребенком? Он, должно быть, заболел, — сказал доктор Карр, но Кейти объяснила:

— Нет, папа, он не болен — просто у нас был пир на сеновале.

— Ну и как? Хорошо провели время? — спросил папа, а тетя Иззи что-то недовольно проворчала. Дети ответили хором:

— Преотлично!

Глава 6

Задушевные друзья

— Тетя Иззи, можно пригласить к нам в субботу Имоджен Кларк? — воскликнула Кейти, влетев в комнату.

— Кто это такая? Я никогда не слышала этого имени, — отвечала тетя Иззи.

— Ах, это очаровательнейшая девочка! Она только недавно начала ходить в школу миссис Найт, но мы уже большие друзья. Она настоящая красавица, тетя Иззи! Ручки у нее белые как снег и не больше чем… вот такие. У нее самая тонкая талия в школе, и она такая милая, такая самоотверженная, такая бескорыстная! И потом, я думаю, дома у нее не очень весело. Тетя Иззи, разрешите мне пригласить ее!

— Как это ты успела узнать, что она милая и самоотверженная, если только недавно с ней познакомилась? — спросила тетя Иззи не слишком обнадеживающим тоном.

— О, она мне все рассказывает! Мы все время ходим вместе во время перемены. Я уже все о ней знаю, и она просто прелесть! Ее папа прежде был очень богат, но теперь они бедные, и Имоджен даже пришлось дважды отдавать ботинки в починку прошлой зимой. Я думаю, она — краса и гордость своей семьи. Вы представить себе не можете, как я ее люблю! — заключила Кейти с глубоким чувством.

— Нет, я не могу на это согласиться, — сказала тетя Иззи. — Я никогда не могла понять эту твою страсть так неожиданно заводить с кем-нибудь дружбу. Я предпочла бы, Кейти, чтобы ты не приглашала к нам эту Имоджен — или как ее там, — пока мне не представится случай расспросить кого-нибудь о ней.

Кейти в отчаянии заломила руки.

— О, тетя Иззи! — воскликнула она. — Имоджен знает, что я зашла в дом, чтобы спросить вас, можно ли ей прийти. И в эту минуту она стоит у ворот и ждет, что вы ответите. Пожалуйста, позвольте мне пригласить ее, только на этот раз! Мне будет так стыдно ей отказать.

— Ну что ж, — сказала мисс Иззи, тронутая удрученным видом Кейти, — если ты уже пригласила ее, мне нет смысла говорить «нет», как я полагаю. Но запомни, Кейти, чтобы больше такого не было! Я не желаю, чтобы ты сначала приглашала девочек, а затем приходила ко мне за разрешением. И твоего отца это совсем не обрадует. Он теперь обращает большое внимание на то, с кем ты дружишь. Вспомни, какая вышла история с миссис Спенсер!

Бедная Кейти! Склонность проникаться страстной любовью ко всем новым людям вечно навлекала на нее множество неприятностей. С тех самых пор как она начала ходить, «задушевные друзья Кейти» стали одной из излюбленных тем домашних шуток.

Однажды папа даже решил вести список, но количество друзей росло так быстро, что он в отчаянии отказался от этой идеи. Первой в списке была маленькая ирландская девочка по имени Марианна О'Рилли. Марианна жила на улице, по которой Кейти проходила каждый день, направляясь в школу. Тогда она ходила не в школу миссис Найт, а в начальную школу, ту, в которую теперь ходили Дорри и Джонни. Марианна обычно строила куличики из песка перед домом, где жила со своей матерью, и Кейти, которая была на пять лет старше, часто останавливалась, чтобы помочь ей. Благодаря этим совместным кулинарным трудам они стали так близки, что Кейти решила удочерить Марианну и воспитать ее в каком-нибудь безопасном, укромном уголке.

Она посвятила в свой план одну лишь Кловер. И вдвоем, всецело захваченные своей восхитительной тайной, они начали каждый вечер откладывать кусочки хлеба и печенье от своего ужина. Постепенно им удалось собрать изрядную кучу сухих корок и прочей снеди, которую они складывали на чердаке. Они также в течение двух недель приберегали для будущей дочки все яблоки, которые им давали, а в большом пустом ящике устроили кровать, положив туда байковые одеяльца и подушечки из кукольного дома. Когда все было готово, Кейти раскрыла свои планы любимой Марианне и без труда уговорила ее бежать и вступить во владение своим новым домом.

— Мы ничего не скажем папе и маме, пока она не вырастет, — сказала Кейти, обращаясь к Кловер, — а тогда мы приведем ее вниз, и то-то они удивятся! И еще — давай больше не будем называть ее Марианной. Это некрасиво. Лучше назовем ее Саскуэханнаnote 12 — Саскуэханна Карр. Помни, Марианна, ты не должна отзываться, если я назову тебя Марианна, а отзывайся, только когда я скажу Саскуэханна.

— Хорошо, мэм, — очень кротко отвечала Марианна.

Все шло замечательно целый день. Саскуэханна сидела в своем деревянном ящике, съела все яблоки и самое свежее печенье и была счастлива. Кловер и Кейти по очереди прокрадывались на чердак и играли с «ребеночком», как они называли Марианну, хотя та была даже больше, чем Кловер. Но когда наступил вечер и нянька увела Кейти и Кловер, чтобы уложить их в постель, чердак вдруг показался мисс О'Рилли ужасным местом. Выглядывая из своего ящика, она видела в углах странные черные силуэты — она не помнила, чтобы видела их там в дневное время. На самом деле это были все те же сундуки, швабры и металлические грелки, но почему-то в темноте они казались совсем другими — большими и страшными! Сначала бедная маленькая Марианна терпела, как могла, но, когда возле ее ящика в стене начали скрестись крысы, мужество совершенно покинуло ее и она завизжала во весь голос.

— Что это? — спросил доктор Карр, который только что вошел в дом и поднимался вверх по лестнице.

— Похоже, что звук идет с чердака, — сказала миссис Карр (это было еще до того, как мама умерла). — Неужели кто-то из детей вылез из постели и бродит наверху во сне?

Но нет, Кейти и Кловер спокойно спали в детской. Тогда доктор Карр взял свечу и поспешил на чердак, откуда доносились все более отчаянные вопли. Когда он добрался до верхней ступеньки лестницы, крики прекратились. В первую минуту ничего не было видно, затем из большого деревянного ящика высунулась маленькая головка и жалобный голосок захныкал:

— Ах, мисс Кейти, я не могу больше тут сидеть! Тут крысы!

— Да кто ты, скажи на милость? — спросил изумленный доктор.

— Я «ребеночек» мисс Кейти и мисс Кловер. Но я больше не хочу быть «ребеночком». Я хочу домой, к маме. — И бедная крошка снова закричала и заплакала.

Я думаю, что доктор Карр ни разу в жизни не смеялся так, как тогда, когда наконец выяснил, в чем дело, и понял, что Кейти и Кловер «удочерили» девочку. Но он очень хорошо обошелся с бедной Саскуэханной и отнес ее на руках вниз, в детскую. Там, в постели, рядом с другими детьми, она скоро забыла свои горести и заснула.

Кейти и Кловер были приятно удивлены, когда, проснувшись утром, обнаружили, что их «ребеночек» спит рядом с ними. Но радость сменилась слезами, когда после завтрака доктор Карр отвел Марианну домой к ее матери, которая была в ужасе из-за исчезновения девочки, и объяснил детям, что от выращивания «ребеночка» на чердаке придется отказаться. Разочарование в детской было огромным; но так как Марианне было позволено иногда приходить, чтобы поиграть с ними, они постепенно оправились от горя. Несколько месяцев спустя семейство О'Рилли покинуло Бернет, и это положило конец первой дружбе Кейти.

Следующая дружба была, пожалуй, даже еще смешнее. Неподалеку от школы, где училась Кейти, в маленьком домике в одиночестве жила странная чернокожая старуха. Характер у нее был ужасный. Соседи рассказывали о ней всякие страшные истории, так что дети боялись проходить мимо ее дома. Обычно, чтобы обойти его, они переходили на другую сторону заросшей травой улочки, и делали это так регулярно, что протоптали заметную дорожку. Но по какой-то непонятной причине маленький домик словно манил к себе Кейти. Ей нравилось слоняться возле его двери, хотя она всегда была начеку, чтобы в любой момент увернуться и убежать, если бы старухе вдруг вздумалось выскочить и броситься на нее с помелом. Однажды Кейти выпросила у Александра большой кочан капусты, который и прикатила затем к двери домика. Старухе он, кажется, понравился, и после этого Кейти всегда останавливалась побеседовать с ней, когда проходила мимо домика. Иногда она даже решалась присесть на порог и понаблюдать за тем, что делает старуха. В этом была своеобразная прелесть риска. Это было почти то же, что сесть у входа в клетку льва, не зная, в какой момент его величеству может прийти в голову прыгнуть и съесть вас.

А потом Кейти прониклась любовью к сестрам-близнецам, дочерям немца-ювелира. Они были уже взрослыми девушками, но одевались всегда совершенно одинаково, и едва ли кто-нибудь мог отличить одну из них от другой. Они очень плохо говорили по-английски, а Кейти не знала ни слова по-немецки, поэтому их общение ограничивалось улыбками и вручением букетиков, которые Кейти перевязывала ленточкой и дарила им всякий раз, когда они проходили по улице мимо ворот. Она была слишком застенчива и просто давала им в руки цветы и убегала; но, очевидно, девушкам все равно было очень приятно, так как однажды Кловер случайно увидела в окно, как они вошли в ворота, привязали к кусту маленький сверток и быстро ушли. Разумеется, она сразу позвала Кейти, и вдвоем они помчались посмотреть, что это за посылка. В пакете лежала шляпка — красивая кукольная шляпка из голубого шелка, украшенная искусственными цветочками; к ней была приколота записка, написанная странным незнакомым почерком: «Милой маленькой девочке, которая так любезно дарит нам цветы». Судите сами, были ли обрадованы этим Кейти и Кловер.

Тогда Кейти было шесть лет. Я не берусь точно сказать, сколько разных друзей завела она с тех пор. Это были мусорщик и капитан парохода. Это была кухарка, служившая у миссис Сойер, ласковая пожилая женщина, которая научила Кейти делать заварной крем и печь бисквит. Это была модистка из шляпного магазина, хорошенькая и нарядная, которую, к большому неудовольствию тети Иззи, Кейти упорно называла «кузина Эстелла». Это был и сидевший в местной тюрьме вор, под окном камеры которого Кейти часто стояла, восклицая: «Как мне жаль вас, бедный!» и «А у вас есть дочки, такие, как я?» — самым жалобным тоном. Вор спускал из окна веревочку, и Кейти привязывала к ней розочки или вишни, а вор втягивал их наверх. Все это было так интересно, что Кейти очень тяжело пережила перевод этого человека в главную тюрьму штата. За этим последовал недолгий период дружбы с Корнелией Перэм, милой, добродушной девочкой, отец которой торговал фруктами. Боюсь, впрочем, что главную роль в завязывании дружеских отношений здесь сыграла любовь Кейти к черносливу и белому винограду. Какое это было удовольствие — ходить вместе с Корнелией в большой магазин ее отца, где для их развлечения открывали ящики с изюмом или коробки с инжиром и где им позволяли ездить вверх и вниз на грузоподъемнике сколько душе угодно. Но самым странным из всех странных знакомств Кейти было все же знакомство с миссис Спенсер, о котором упомянула тетя Иззи.

Миссис Спенсер была таинственной женщиной, которую никто никогда не видел. Ее муж, красивый, неприветливого вида человек, прибыл в Бернет из неведомых краев и снял маленький домик. По всей видимости, у него не было никакого конкретного занятия, и он часто отсутствовал дома. Было известно, что его жена тяжело больна, и, говоря о нем, люди качали головами и удивлялись, как бедная женщина остается одна в доме, когда ее муж в отъезде.

Конечно, Кейти была слишком мала, чтобы понять ходившие по городу слухи или причины, по которым люди были склонны плохо думать о мистере Спенсере. Ее очень занимала романтичность ситуации — закрытая дверь домика и женщина, которую никто не видел. Кейти часто останавливалась напротив домика и вглядывалась в окна, пытаясь угадать, что же происходит внутри, пока наконец у нее не возникло чувство, что она должна это узнать. И однажды, взяв букетик цветов и Викторию, свою любимую куклу, она смело направилась к дому Спенсеров.

Она постучала в парадную дверь, но никто не отозвался. Постучала еще раз. По-прежнему никто не отвечал. Попробовала, заперта ли дверь. Дверь была закрыта на замок. Тогда, закинув Викторию на плечо, она побрела к задней двери дома. Проходя мимо бокового крыльца, она заметила, что дверь приоткрыта. И так как опять никто не отозвался на стук, Кейти вошла и принялась стучать во все двери, выходившие в маленькую переднюю. Казалось, что в доме нет ни души. Кейти заглянула в кухню. Там было пусто и неуютно. Все было загромождено самой разной посудой. Огня в печи не было. Гостиная оказалась ненамного лучше. На полу посредине ее валялись ботинки мистера Спенсера. На столе лежали грязные линзы. На каминной полке стояло блюдо с костями от мяса. На всем лежал толстый слой пыли, и дом производил такое впечатление, словно в нем не жили по меньшей мере год.

Кейти попыталась открыть еще несколько дверей, но все они были закрыты на ключ, и тогда она направилась наверх. На верхней ступеньке лестницы она остановилась, крепко сжимая в руке свой букет и не зная, что же делать дальше. Вдруг из спальни послышался слабый голос:

— Кто там?

Это был голос миссис Спенсер. Она лежала в постели, несвежей и смятой, как будто ее не перестилали в то утро. Спальня была такой же пыльной и в таком же беспорядке, как и остальной дом, а капот и ночной чепчик миссис Спенсер не отличались чистотой, но лицо у нее было прелестное, а по подушке рассыпались красивые вьющиеся волосы. Она, очевидно, была тяжело больна, и, учитывая все обстоятельства, Кейти прониклась к ней глубокой жалостью, большей, чем к кому бы то ни было в своей жизни.

— Кто ты, девочка? — спросила миссис Спенсер.

— Я дочка доктора Kappa, — ответила Кейти, направляясь прямо к кровати. — Я принесла вам цветы. — И она положила букет на смятые простыни.

Кажется, цветы понравились миссис Спенсер. Она подняла их и долго нюхала, ничего не говоря.

— Но как ты сюда попала? — произнесла она наконец.

— Дверь была открыта, — запинаясь пробормотала Кейти, вдруг ужаснувшись своей дерзости. — Говорят, что вы больны, и я подумала, что, может быть, вы обрадуетесь, если я зайду навестить вас.

— Ты милая девочка, — сказала миссис Спенсер и поцеловала ее.

После этого Кейти являлась в маленький домик каждый день. Иногда миссис Спенсер вставала и с трудом передвигалась по комнате, но чаще она лежала в постели, а Кейти сидела рядом с ней. Дом никогда не выглядел намного лучше, чем в тот, самый первый, день, но через некоторое время Кейти стала расчесывать волосы миссис Спенсер и обмывать ее лицо смоченным в воде концом полотенца.

Я думаю, что ее посещения стали утешением для бедной женщины, которая была очень больна и одинока. Иногда, когда она чувствовала себя лучше, она рассказывала Кейти о своем детстве и о доме, где жила прежде со своими родителями. Но она никогда не говорила о мистере Спенсере, и его самого Кейти видела лишь один раз и была тогда так напугана, что несколько дней не смела даже подойти к домику. Но наконец Сиси сообщила, что видела, как он уезжал куда-то в почтовом дилижансе со своим саквояжем, так что Кейти снова решилась зайти. Увидев ее, миссис Спенсер вскрикнула.

— Я думала, ты никогда больше не придешь, — сказала она.

Кейти была тронута и польщена тем, что о ней скучали, и после этого приходила, не пропуская ни одного дня. Она всегда приносила с собой самые красивые цветы, какие только могла найти, а если кто-нибудь угощал ее особенно спелым персиком или веточкой винограда, она оставляла их для миссис Спенсер

Тетя Иззи была всем этим очень обеспокоена. Но доктор Карр не желал вмешиваться. Он сказал, что это тот случай, когда взрослые ничего не могут сделать, и что если визиты Кейти приносят утешение бедной женщине, то он очень рад. Кейти тоже была рада, и это знакомство приносило ей не меньше пользы, чем самой миссис Спенсер, так как глубокое сочувствие, которое она испытывала по отношению к больной, делало ее мягкой, кроткой, терпеливой, какой она никогда не была прежде.

Однажды она, как обычно, остановилась у дверей домика по пути из школы домой. Боковая дверь была заперта, задняя — тоже. Все ставни плотно закрыты. Это было очень странно. Она все еще стояла во дворе, когда из окна соседнего дома высунулась женщина.

— Стучать бесполезно, — сказала она, — все уехали.

— Куда уехали? — спросила Кейти.

— Никто не знает, — ответила женщина. — Он вернулся среди ночи, а сегодня утром, еще затемно, у дверей была телега. Он погрузил на нее чемоданы и больную и уехал. Здесь уже много людей побывало с тех пор. Все стучат, но ключ у мистера Паджета, и, чтобы зайти в дом, нужно сначала сходить к нему.

Все это была сущая правда. Миссис Спенсер уехала, и Кейти никогда больше ее не видела. Через несколько дней стало известно, что мистер Спенсер был очень плохой человек и подделывал деньги — фальшивомонетчик, как говорили взрослые. Полиция разыскивала его, чтобы посадить в тюрьму, и именно поэтому он вернулся в такой спешке и увез свою бедную больную жену. Тетя Иззи плакала от стыда, когда услышала об этом. Она сказала, что, по ее мнению, это позор, что Кейти бывала в семье фальшивомонетчика. Но доктор Карр лишь засмеялся в ответ. Он сказал тете Иззи, что этот вид преступления незаразителен, а что до миссис Спенсер, так ее можно только жалеть. Но тетя Иззи так никогда и не избавилась от чувства досады и часто вспоминала о случившемся в минуты раздражения, хотя все это произошло так давно, что большинство людей совсем забыли об этом, а Фил и Джонни перестали играть в «Сажаем в тюрьму мистера Спенсера» — игру, которая долгое время была у них одной из самых любимых.

Кейти всегда остро переживала то, что тетя Иззи так недоброжелательно отзывалась о ее бедной больной подруге. И сейчас, когда она шла к воротам, в глазах у нее стояли слезы, а лицо было таким печальным, что Имоджен Кларк, которая стояла там в ожидании, заломила руки и простонала:

— Ах, я вижу, что твоя аристократическая тетя отказала!

Настоящее имя Имоджен было Элизабет. Это была довольно красивая девочка с сентиментально сложенными губками, блестящими темными волосами и маленьким аккуратным завитком на каждой щеке. Можно было подумать, что эти завитки приклеены к щекам, так как они никогда даже не смещались, сколько бы она ни смеялась и ни качала головой. От природы Имоджен была живой и сообразительной девочкой, но она прочитала так много романов, что у нее совершенно помутилось в голове. Она очень любила рассказывать о себе самые невероятные истории. Отчасти именно это и привлекало к ней Кейти, которая считала Имоджен настоящей героиней романа.

— Нет, нет, — ответила Кейти, едва удерживаясь от смеха при мысли, что тетя Иззи — «аристократическая родственница», — тетя сказала, что будет очень pa… — Но в этот миг Кейти ощутила что-то вроде угрызений совести, и фраза завершилась невнятным «гм, гм». — Так что приходи в субботу, хорошо, дорогая? Я так рада.

— Ах, я тоже! — сказала Имоджен, театрально закатывая глаза.

С этого часа и до конца недели дети говорили лишь о предстоящем визите Имоджен и о том, как чудесно они проведут время. В субботу перед завтраком Кейти и Кловер усердно трудились, сооружая под деревьями новую красивую беседку из сучьев. Все игрушки были приведены в порядок. Дебби испекла для детей пирожные с корицей. Котенку повязали на шейку розовую ленточку, а все куклы, включая Пикери, были наряжены в лучшие платья.

В половине одиннадцатого появилась Имоджен. На ней было светло-голубое барежевое платье с низким вырезом и короткими рукавами, белые атласные туфельки, желтые перчатки, а в волосах коралловые бусинки. Перчатки и туфельки были довольно грязные, а платье старое и заштопанное; но дети, одетые для игры в полотняные платьица и белые фартучки, были совершенно ослеплены столь великолепным видом своей гостьи.

— Ах, Имоджен, ты совсем как красавица из книжки! — воскликнула простодушная Кейти, после чего Имоджен вскинула головку и еще усерднее зашелестела своими юбками.

Казалось, что вместе с этим изысканным нарядом Имоджен достала и надела изысканные манеры, совсем непохожие на те, что она имела на каждый день. Вы могли бы заподозрить, что это была другая Имоджен, которую большую часть времени держали в коробке и вынимали лишь по воскресеньям и в особо торжественных случаях. Она грациозно семенила, жеманно улыбалась, шепелявила, смотрелась в зеркало и напускала на себя неестественно взрослый вид. Когда с ней заговорила тетя Иззи, Имоджен занервничала и повела себя настолько странно, что Кловер чуть не расхохоталась, и даже Кейти, которая не замечала недостатков в тех, кого любила, была рада поскорей увести ее из дома.

— Пойдем в беседку, — сказала она, обнимая затянутую в голубой бареж талию.

— В беседку! — воскликнула Имоджен. — Какая прелесть! — Но когда они подошли к развешанным на скакалках сучьям, лицо у нее вытянулось. — Но тут нет ни крыши, ни колонн, ни фонтана! — сказала она.

— Конечно нет, — ответила Кловер, удивленно уставившись на нее, — мы сделали ее сами.

— О! — сказала Имоджен. Она была явно разочарована. Кейти и Кловер почувствовали себя обиженными, но, так как гостье не понравилась беседка, они попытались придумать что-нибудь другое.

— Пойдем на сеновал! — сказали они.

И все побежали через двор. Имоджен осторожно выбирала путь в своих белых атласных туфельках, но, увидев столб с вбитыми в него гвоздями, вскрикнула:

— О, только не туда, дорогая, только не туда! Нет, нет!

— Да ты попробуй! Легче легкого! — уговаривала Кейти, влезая и спускаясь несколько раз подряд, чтобы показать, как это просто. Но убедить Имоджен оказалось невозможным.

— И не проси, — сказала она жеманно, — мои нервы не вынесут такого испытания! И потом — мое платье!

— А зачем ты его надела? — спросил Фил, который был очень откровенным и очень любил задавать вопросы.

А Джонни шепнула Дорри:

— Какая глупая девчонка! Пойдем куда-нибудь и поиграем сами.

И один за другим младшие ускользнули, предоставив Кейти и Кловер вдвоем развлекать свою гостью. Они хотели было поиграть в куклы, но оказалось, что Имоджен не любит кукол. Тогда они предложили посидеть в тени и поиграть «в стихи» — их любимая игра, где нужно было поочередно читать стихи, начинающиеся с того слова, на котором остановился предыдущий играющий. Но Имоджен сказала, что хотя и обожает поэзию, но никогда не помнит стихов наизусть. Кончилось тем, что они пошли в сад, где Имоджен съела превеликое множество слив и ранних яблок и, как кажется, была довольна. Но когда она уже не могла есть больше, вся компания почувствовала смертельную скуку. Наконец Имоджен сказала:

— Вы никогда не сидите в салоне?

— Где? — удивленно спросила Кловер.

— В салоне, — повторила Имоджен.

— О, она хочет сказать — в гостиной! — воскликнула Кейти. — Нет, мы не сидим там обычно; только когда тетя Иззи приглашает кого-нибудь к чаю. Там все так мрачно и чопорно. На улице и во дворе гораздо приятнее. Разве не так?

— Да, пожалуй, иногда, — ответила Имоджен с сомнением в голосе. — Но мне кажется, что сейчас было бы приятно пойти и посидеть там. У меня страшно болит голова на этом кошмарном солнцепеке.

Кейти не знала, что делать. Дети почти никогда не ходили в гостиную, которую тетя Иззи считала чем-то вроде священного места. Она держала все стулья в чехлах из страха перед пылью и никогда не открывала ставни из страха перед мухами. И чтобы дети в пыльных ботинках ходили туда «посидеть»! Что за фантазия! Но, с другой стороны, услужливая по характеру Кейти ни в чем не могла отказать своей гостье, о чем бы та ни попросила. К тому же было неприятно думать, что Имоджен может потом сказать другим: «Кейти Карр не разрешают сидеть в парадных комнатах, даже когда у нее гости!» С трепещущим сердцем она направилась в гостиную. Открыть ставни Кейти не осмелилась, и поэтому в комнате было очень темно. Она едва видела усевшуюся на диван Имоджен и Кловер, смущенно вертевшуюся на табурете перед пианино. Кейти все время прислушивалась, не идет ли тетя Иззи, да и вообще гостиная казалась ей ужасным местом — куда приятнее была беседка, где они чувствовали себя на свободе и в полной безопасности.

Но тут Имоджен, которая, кажется, впервые за время своего визита почувствовала себя удобно, начала говорить. Все ее речи были о ней самой. Какие истории рассказывала она о том, что случалось с ней в жизни! Даже все юные девы в Библии, вместе взятые, не могли бы похвастаться большим количеством невероятных приключений. И вскоре Кейти и Кловер подошли поближе; присев на корточках возле дивана, они слушали Имоджен с открытыми ртами. Кейти забыла прислушиваться, не идет ли тетя Иззи. Дверь гостиной приоткрылась, но она даже не заметила этого. Она даже не слышала, как хлопнула парадная дверь, когда папа пришел домой обедать.

Доктор Карр остановился в холле, чтобы просмотреть заголовки в принесенной почтальоном газете, когда вдруг до него донесся из гостиной высокий звонкий голос. Сначала он не вслушивался, но затем его внимание привлекли следующие слова:

— Ах, это было прелестно, девочки, совершенно восхитительно! Я полагаю, что выглядела неплохо, так как вся была в белом, с распущенными волосами и одной розой, приколотой вот здесь. Он склонился ко мне и сказал глубоким, низким голосом: «Миледи, я разбойник, но ваша красота покорила меня. Вы свободны!»

Доктор Карр приоткрыл дверь в гостиную чуть пошире. Ничего не было видно, кроме нескольких неясных фигур. Затем он услышал голос Кейти, в котором звучало нетерпение:

— Ах, ну продолжай. Что же было дальше?

— Кого это дети принимают в гостиной? — удивленно спросил он у тети Иззи, которую нашел в столовой.

— В гостиной! — гневно вскричала мисс Иззи. — Зачем они туда забрались? — Затем, подойдя к двери, она окликнула: — Дети, что вы делаете в гостиной? Сейчас же выходите оттуда. Я думала, что вы играете на улице.

— У Имоджен болит голова, — пробормотала Кейти в виде объяснения. Девочки вышли в холл; у Кейти и Кловер был испуганный вид, и даже обворожительница разбойников выглядела удрученной.

— О, вот как, — сказала тетя Иззи мрачно, — грустно это слышать. Разлитие желчи, вероятно. Не хочешь ли камфары или еще чего-нибудь?

— Нет, спасибо, — отозвалась Имоджен кротко. Но чуть позже она шепнула Кейти: — Я думаю, что твоя тетя не очень-то приятная женщина. Она вылитая Джекима — помнишь, я рассказывала? — та отвратительная старуха, что жила в пещере разбойника и готовила еду.

— А я думаю, что невежливо с твоей стороны говорить мне такое, — ответила Кейти, очень рассерженная этой речью.

— Ах, дорогая! Не принимай это так близко к сердцу! — отозвалась Имоджен сладким тоном. — Мы не виноваты в том, что у нас не очень приятные родственники.

Визит явно оказался неудачным. Папа был очень обходителен с Имоджен за обедом, но не переставал внимательно наблюдать за ней, и Кейти видела в его глазах веселые искорки, что ей совсем не нравилось. У папы были лукавые, насмешливые глаза. Они, казалось, видели все и были порой выразительнее всяких слов. Кейти пала духом. Она признавалась потом, что вынесла этот день лишь благодаря тому, что два или три раза сбегала наверх, чтобы утешиться чтением «Розамунды».

— Разве ты не рада, что она ушла? — шепнула Кловер, когда они вдвоем стояли у ворот, глядя вслед удаляющейся Имоджен.

— Ах, Кловер! Как можно такое говорить? — воскликнула Кейти. Но она крепко обняла Кловер, и я думаю, что в глубине души она все же была рада.

— Кейти, — сказал папа на следующий день, — ты вошла вчера в столовую точь-в-точь, как твоя новая подруга, мисс Кларк.

— Как? Не понимаю, о чем ты говоришь, — ответила Кейти, заливаясь густым румянцем.

— А вот так, — сказал доктор Карр. Он встал, приподнял плечи, согнул руки в локтях и сделал несколько мелких шажков. Кейти не могла удержаться от смеха. Это было так забавно и вместе с тем так похоже на Имоджен. Потом папа снова сел и притянул ее к себе. — Дорогая моя, — сказал он, — ты очень добрая девочка, и я рад этому. Но не стоит растрачивать попусту свои лучшие чувства. Мне совсем не понравилась эта вчерашняя девочка. Чем она так нравится тебе?

— Мне она тоже не понравилась вчера, — призналась Кейти неохотно. — В школе она бывает гораздо милее.

— Рад это слышать, — сказал папа. — Мне было бы грустно думать, что тебя могут восхищать такие глупые манеры. А что это за чепуху о разбойниках она тебе рассказывала?

. — Но это правда случи… — начала было Кейти, но, встретив папин взгляд, закусила губу, потому что папа смотрел очень насмешливо. — Я думаю, — продолжила она со смехом, — что на самом деле этого, конечно, не было. Но это было очень интересно, папа, даже если и выдумано. А Имоджен ужасно милая. Все девочки ее любят.

— В выдумках, — сказал папа, — нет ничего плохого, пока люди не пытаются заставить нас поверить, что это правда. Но когда они делают это, их выдумки становятся опасно похожими на ложь. На твоем месте, Кейти, я поостерегся бы клясться в вечной любви к мисс Кларк. Может быть, она и милая, как ты говоришь, но боюсь, что через два или три года она совсем не покажется тебе такой милой, как сейчас. А теперь поцелуй меня, моя птичка, и беги — пора, Александр уже подает мне экипаж.

Глава 7

Кузина Элен

В один из июльских дней несколько девочек вместе возвращались домой из школы. Когда они приблизились к воротам дома доктора Карра, Мерайя Фиск увидела красивый букет, лежащий прямо посредине тротуара.

— Ах, смотрите! — воскликнула она. — Кто-то уронил! Я подниму. — И она наклонилась. Но в тот самый момент, когда ее пальцы коснулись стеблей цветов, букет, словно по волшебству, отпрыгнул. Озадаченная Мерайя попыталась схватить его, но букет побежал все быстрее и быстрее, пока не исчез под воротами. С другой стороны живой изгороди послышался смех.

— Вы видели? — взвизгнула Мерайя. — Эти цветы сами убегают!

— Чепуха, — сказала Кейти. — Это шутки глупых детей. — Затем, открыв ворота, она позвала: — Джонни! Дорри! Выходите, покажитесь! — Но никто не ответил и никого не было видно. Впрочем, букет лежал на дорожке, и, подняв его, Кейти показала девочкам конец длинной черной нитки, привязанной к стеблям. — Это любимая проделка Джонни. Они с Дорри всегда привязывают нитку к цветам и кладут на дороге, чтобы дразнить людей. Вот, Мерайя, возьми, если хочешь. Только не думаю, что Джонни составляет букеты с большим вкусом.

— Как это замечательно, что начинаются каникулы! — сказала одна из старших девочек. — Что вы собираетесь делать в каникулы? Мы поедем на море.

— Папа сказал, что возьмет меня и Сузи на Ниагарский водопад, — сказала Мерайя.

— Я поеду в гости к тете, — сказала Элис Блэр. — Она живет в чудеснейшем месте; там есть пруд, и Том — это мой двоюродный брат — обещает научить меня грести. А ты что будешь делать в каникулы, Кейти?

— О, не знаю. Просто играть и веселиться, — ответила Кейти, подбрасывая и снова ловя свою сумку с учебниками. Но остальные девочки посмотрели на нее так, как будто не считали, что это очень приятно; они как будто жалели ее, и Кейти вдруг почувствовала, что ее каникулы будут не такими хорошими, как у остальных.

— Хорошо бы папа тоже повез нас куда-нибудь, — сказала она Кловер, когда они зашагали к дому по гравиевой дорожке. — Папы всех других девочек так делают.

— Он слишком занят, — ответила Кловер. — А кроме того, я думаю, что мы проведем каникулы гораздо лучше, чем остальные девочки. Элин Робинсон всегда говорит, что и миллиона долларов не пожалела бы, лишь бы у нее были такие замечательные братья и сестры, чтобы было с кем играть. А у Мерайи и Сузи, сама знаешь, жизнь дома просто отвратительная, хоть их и возят отдыхать во всякие разные места. Миссис Фиск такая придирчивая. Она всегда говорит «нельзя». И ни двора у них при доме нет, и никакого другого места, где поиграть. Я бы ни с кем из них не поменялась местами.

— Я тоже, — сказала Кейти, ободренная такими мудрыми речами. — Ах, как чудесно, что завтра никаких занятий! Каникулы — это просто замечательно! — И она еще раз подбросила в воздух свою сумку. Та упала на землю с грохотом и треском.

— Ого, ты, наверное, разбила грифельную дощечку, — сказала Кловер.

— Неважно. Она мне не понадобится целых восемь недель, — беззаботно отозвалась Кейти, и они взбежали по ступенькам крыльца.

Распахнув парадную дверь, девочки помчались наверх с криками:

— Ура! Ура! Каникулы! Тетя Иззи, каникулы!

Но вдруг они резко остановились, так как — подумать только! — весь холл второго этажа был в полнейшем беспорядке. Из комнаты для гостей доносились звуки уборки. Кругом стояли столы и стулья, а раскладная кровать, казалось, сама собой выехала из дверей и остановилась у самого края лестницы, загородив девочкам путь.

— Странно! — сказала Кейти, пытаясь пролезть мимо кровати. — Что бы это могло быть? О, вот тетя Иззи! Тетя Иззи, кто-нибудь приезжает? Зачем вы вынесли вещи из Голубой комнаты?

— Ох, батюшки! Это вы, девочки? — отозвалась тетя Иззи, взбудораженная и разгоряченная. — Вот что, послушайте, нечего вам тут стоять и задавать вопросы. У меня нет времени вам отвечать. Кейти, оставь кровать в покое — ты ее сейчас в стену вдавишь. Ну вот, я же говорила! — вскрикнула она, когда Кейти в нетерпении толкнула кровать. — Останется теперь метина на обоях. Что ты за несносный ребенок! Идите сейчас же вниз, обе, и не поднимайтесь сюда до ужина. У меня тут столько дел, что раньше мне не управиться.

— Только скажите нам, зачем все это, и мы сразу же уйдем! — закричали девочки.

— Ваша кузина Элен приезжает в гости, — коротко ответила мисс Иззи и исчезла в Голубой комнате.

Это и в самом деле была поразительная новость. Кейти и Кловер сбежали вниз в большом волнении и, посовещавшись, решили удалиться на сеновал, чтобы там, в тишине и покое, обсудить услышанное. Приезжает кузина Элен! Это казалось почти таким же невероятным, как если бы вдруг сама королева Викторияnote 13, в золотой короне и парадном облачении, пожелала бы выпить чаю в семействе Карров. Или как если бы герой какой-либо книги, скажем Робинзон Крузоnote 14, приехал бы с чемоданом и объявил о намерении погостить недельку. В воображении детей кузина Элен была такой же интересной и нереальной особой, как герои сказок — Золушка, или Синяя Борода, или сама, дорогая и любимая, Красная Шапочкаnote 15. Но было в их представлении о кузине Элен и что-то от учебника воскресной школы, потому что кузина, несомненно, была очень, очень хорошей.

Никто из них никогда не видел ее. Фил был уверен, что у нее нет ног, потому что, по словам старших, она никогда не выходит из дома и все время лежит на диване. Но остальные знали, что кузина Элен больна. Дважды в год папа ездил навестить ее. Он любил рассказывать о ней детям — о том, какая она кроткая и терпеливая и какая у нее красивая комната. Кейти и Кловер так долго играли «в кузину Элен», что теперь мысль о встрече с ней вызвала у них и испуг, и радость.

— Как ты думаешь, она захочет, чтобы мы все время читали ей псалмы? — спросила Кловер.

— Нет, конечно, не все время, — ответила Кейти. — Ты же знаешь, больные быстро устают, и ей придется спать после обеда. К тому же она, наверное, много читает Библию. Ох, как же тихо нам придется себя вести! Интересно, долго она у нас пробудет?

— А как, по-твоему, она выглядит? — продолжила Кловер.

— Я думаю, она похожа на Люси из книжки миссис Шервудnote 16 — голубые глаза, кудри и длинный прямой нос. И она будет все время держать руки сложенными вот так, неподвижно лежать на диване в «капоте с оборками» и никогда не будет улыбаться, а только смотреть с таким терпеливым выражением лица. Знаешь, Кловер, боюсь, что все время, пока она будет гостить у нас, нам придется снимать ботинки в передней и подниматься наверх в одних чулках, чтобы не шуметь.

— Ну и забавно же будет! — хихикнула Кловер, лицо ее оживилось при мысли о том, что их ждут не одни лишь псалмы.

Время в ожидании следующего вечера, когда должна была приехать кузина, тянулось очень долго. Тетя Иззи была в большом волнении и давала детям множество наставлений, касающихся их поведения. Они должны были делать то-то и то-то и не делать того-то и того-то. Наконец Дорри даже объявил, что уж лучше бы кузина Элен оставалась дома. Кловер и Элси, которые втайне были того же мнения, обрадовались, услышав, что кузина едет на лечебные воды и потому прогостит у них только четыре дня.

Пробило пять часов. Все сидели на крыльце в ожидании прибытия экипажа. Наконец он подъехал. Папа сделал детям знак не подходить и затем помог вылезти из экипажа очень миловидной женщине, которая, как объяснила детям тетя Иззи, была сиделкой кузины Элен. Потом он очень осторожно взял на руки кузину Элен и внес ее в дом.

— А вот и птенчики! — Это были первые слова, которые услышали дети, и произнесены они были таким веселым, приятным голосом. — Посадите меня где-нибудь, дядя, я так хочу поскорее их всех увидеть!

И папа положил кузину Элен на диван в холле. Сиделка принесла подушку, и, когда больную устроили поудобнее, доктор Карр подозвал детей.

— Кузина Элен хочет вас видеть, — сказал он.

— Очень хочу, — зазвучал оживленный голос. — Так это Кейти? О, какая замечательно высокая! А это Кловер! — И она поцеловала Кловер. — А это милая маленькая Элси. И все именно такие, какими я ожидала вас увидеть. — Она обнимала и целовала их так, что было ясно — это не просто вежливость по отношению к родственникам. Она делала это так, словно всегда любила их и всю жизнь стремилась к ним душой.

Было что-то в лице и манерах кузины Элен, что позволило детям сразу почувствовать себя совершенно непринужденно в ее присутствии. Даже Фил, который сначала попятился, заложив руки за спину, внимательно смотрел на нее минуту или две, а затем рванулся вперед, чтобы получить свою долю поцелуев.

И все же первым чувством Кейти было разочарование. Кузина Элен оказалась совсем не похожа на Люси из книжки миссис Шервуд. Нос у нее был чуточку вздернутый, волосы темные и прямые, кожа смуглая, глаза яркие и живые, и, когда она смеялась или говорила, в них играли огоньки. Правда, лицо ее было худым и бледным, но если бы не это, невозможно было бы догадаться, что она больна. Она не складывала руки, не принимала страдальческий вид, но, напротив, была довольной и веселой. Одета она была не в «капот с оборками», а в свободное дорожное платье из красивой серой ткани с розовым бантом и круглую шляпку с серым пером, а на руках у нее были браслеты. Все фантазии Кейти о «кроткой святой» улетучились в одно мгновение. Но чем больше она наблюдала за кузиной Элен, тем больше та ей нравилась. Кейти чувствовала, что настоящая кузина Элен гораздо лучше, чем та особа, которую они с Кловер создали в своем воображении.

— Она совсем такая же, как все люди, правда? — шепнула Сиси, которая тоже пришла взглянуть на гостью.

— Да-а, — отозвалась Кейти неуверенно, — только гораздо, гораздо милее.

Вскоре папа отнес кузину Элен наверх. Дети хотели пойти следом, но папа сказал, что она устала и ей нужно отдохнуть. Поэтому они пошли во двор — поиграть до ужина.

— О, можно я отнесу поднос? — воскликнула Кейти, когда увидела, как тетя Иззи готовит ужин для гостьи. И какой великолепный ужин! Холодная курица, малина со сливками и чай в прелестной бело-розовой фарфоровой чашке. И какой снежно-белой салфеткой тетя Иззи накрыла поднос!

— Ну уж нет, — сказала тетя Иззи, — ты первым же делом его уронишь.

Но Кейти смотрела так умоляюще, что вмешался доктор Карр:

— Позволь ей отнести поднос, Иззи. Мне приятно, когда девочки помогают по хозяйству.

И Кейти, гордая поручением, взяла поднос и осторожно понесла его через холл. Там на столе стояла ваза с цветами. Когда Кейти проходила мимо, в голову ей пришла блестящая идея. Она поставила поднос на стол и, выбрав одну из роз, положила ее на салфетку рядом с блюдцем малины. Это было очень красиво, и Кейти даже заулыбалась от радости.

— Ну что ты там застряла? — крикнула из столовой тетя Иззи. — Смотри, осторожней, Кейти. Право же, лучше бы Бриджет отнесла поднос.

— Нет-нет, — возразила Кейти. — Я уже почти наверху. — И она заторопилась и чуть ли не бегом стала подниматься по лестнице. Ох эта злополучная торопливость! Кейти была возле самой двери Голубой комнаты, когда наступила на собственные шнурки, которые, как всегда, волочились по полу, и споткнулась. Она попыталась схватиться за дверь, чтобы удержаться на ногах, но дверь распахнулась, и Кейти вместе с подносом, сливками, малиной, розой и всем прочим упала на ковер.

— Я же тебе говорила! — крикнула тетя Иззи с нижней ступеньки лестницы.

Кейти никогда не могла забыть, как добра была к ней кузина Элен в этих ужасных обстоятельствах. Она лежала в постели и конечно же испугалась этого неожиданного грохота и падения Кейти на пол в ее комнате. Но она лишь сначала вздрогнула, а затем — невозможно было утешать ласковее, чем утешала она несчастную Кейти. И как весело отнеслась она к случившемуся! Так что даже тетя Иззи забыла отругать виновницу происшествия. Разбитая посуда была собрана, ковер отчищен, а тетя Иззи тем временем приготовила второй поднос, такой же великолепный, как первый.

— Пожалуйста, позвольте Кейти принести его! — попросила кузина Элен своим приятным голосом. — Я уверена, на этот раз она будет осторожна. И еще, Кейти, я хочу точно такую же розу на салфетке, как в первый раз. Ведь это была твоя идея, правда?

Кейти действительно была осторожна на этот раз, и все прошло хорошо. Поднос был благополучно водружен на маленький столик возле кровати, и Кейти с теплым, нежным чувством в душе сидела и смотрела, как ужинает кузина Элен. Я думаю, мы более всего благодарны людям тогда, когда они помогают нам вернуть себе самоуважение.

Аппетит у кузины Элен был не очень хороший, хотя она и заявила, что ужин восхитительный. Кейти видела, что кузина очень утомлена.

— Теперь, — сказала она, закончив ужин, — если ты взобьешь эту подушку и немножко подвинешь ту, другую, я, пожалуй, постараюсь заснуть. Спасибо — то, что нужно! Дорогая Кейти, ты прирожденная сиделка. Поцелуй меня. Доброй ночи! Завтра наговоримся вволю.

Кейти спустилась вниз очень счастливая.

— Кузина Элен — просто прелесть, — сказала она Кловер. — И какая у нее красивая ночная рубашка, вся в кружевах и сборках. Ну совсем как в книжке!

— Разве это хорошо — больная, а наряжается? — спросила Сиси.

— Я уверена, что кузина Элен не может делать что-то нехорошее, — сказала Кейти.

— А я рассказала маме, что у нее браслеты, и мама сказала, что, вероятно, ваша кузина очень суетная, — возразила Сиси, поджимая губки.

Кейти и Кловер были очень огорчены высказанным мнением. Они долго говорили об этом, когда раздевались, чтобы лечь спать.

— Завтра я спрошу об этом саму кузину Элен, — сказала наконец Кейти.

На следующее утро все дети встали очень рано. Как они были рады, что начались каникулы! Иначе им пришлось бы уйти в школу, не повидав кузину Элен, потому что она проснулась поздно. Они были очень раздосадованы задержкой и так часто бегали наверх послушать у двери, не проснулась ли она, что тетя Иззи наконец запретила им появляться наверху. Кейти была возмущена этим запретом, но утешилась тем, что пошла в сад и собрала самые красивые цветы, чтобы вручить их кузине Элен в первый же момент, как только увидит ее.

Когда тетя Иззи разрешила ей пройти наверх, кузина Элен лежала на диване уже одетая. На ней было платье из голубого муслина, голубые ленты в волосах и красивые красновато-коричневые туфельки с бантиками. Диван был повернут спинкой к окну. На нем лежала подушка в красивой гофрированной наволочке, какой Кейти никогда не видела. Были в комнате и еще несколько незнакомых красивых вещей, которые придавали ей совсем другой вид. Весь дом всегда был в полном порядке, но почему-то у тети Иззи комнаты никогда не были красивыми. Глаза детей быстро замечают такие перемены, и Кейти сразу увидела, что Голубая комната никогда не выглядела так прежде.

Кузина Элен казалась бледной и усталой, но ее глаза и улыбка были все такими же оживленными. Ее обрадовали цветы, которые Кейти вручила ей довольно смущенно.

— Прелестно! — сказала кузина. — Я должна немедленно поставить их в воду. Кейти, дорогая, будь добра, возьми ту маленькую вазу, что стоит на комоде, и поставь на этот стул рядом со мной. Только, пожалуйста, налей в нее сначала воды.

— Какая красота! — воскликнула Кейти, взяв в руки изящную белую вазу в форме чаши на позолоченной ножке. — Это ваша, кузина Элен?

— Да, это моя любимая ваза. Дома она всегда стоит рядом со мной на маленьком столике, и я подумала, что курорт покажется мне более похожим на родной дом, если я возьму ее с собой. Но почему у тебя такой смущенный вид, Кейти? Тебя удивляет, что ваза путешествует в чемодане?

— Нет, — ответила Кейти медленно, — я только подумала… Кузина Элен, если у больного человека красивые вещи, он суетный?

Кузина Элен рассмеялась от души.

— Почему тебе пришло в голову спросить об этом?

— Сиси сказала это, когда я рассказала ей о вашей красивой ночной рубашке.

Кузина Элен снова засмеялась.

— Хорошо, — сказала она, — я скажу тебе, Кейти, что я думаю. Красивые вещи не делают человека суетным. Плохо лишь, когда они портят нас, делая тщеславными или равнодушными к другим людям. А болезнь — это такая неприятная вещь сама по себе, что если больные люди не приложат больших усилий, чтобы сделать привлекательной свою обстановку, они очень скоро станут чем-то оскорбляющим взор — и для себя, и для окружающих. К тому же, — добавила она, улыбаясь, — когда у человека болит спина, голова и все тело, невелика опасность, что он станет вдруг тщеславным или суетным из-за лишней оборки на ночной рубашке или кусочка яркой ленты в волосах.

Затем она начала расставлять цветы в вазе, нежно, с любовью касаясь каждого из них.

— Какой странный звук! — воскликнула она, вдруг замерев и прислушиваясь.

Звук и в самом деле был странным — что-то вроде сопения и храпения, словно моржи прогуливались под дверью туда и сюда. Кейти подошла к двери и открыла ее. Смотрите-ка! Это были Джонни и Дорри, очень красные от долгого расплющивания носов возле замочной скважины в тщетной надежде увидеть, не встала ли кузина Элен и не готова ли она принять гостей.

— О, пусть заходят! — крикнула кузина Элен с дивана.

И они вошли, а вскоре за ними последовали Кловер и Элси. Какое же веселое это было утро! Оказалось, что у кузины Элен особый талант рассказывать разные истории и предлагать всевозможные игры, в которые можно было играть прямо вокруг ее дивана, не производя при этом больше шума, чем она могла вынести. Тетя Иззи, заглянувшая в Голубую комнату около одиннадцати, застала там такое веселье, что сама не заметила, как и ее вовлекли в игру. Это было нечто невиданное! Тетя Иззи сидит на ковре с тремя длинными жгутами из бумаги в волосах и весело играет в «добрую леди»note 17. Дети были совершенно зачарованы этим зрелищем, так что едва могли следить за игрой и все время забывали, сколько у них «рогов». В глубине души Кловер была уверена, что кузина Элен — волшебница, и папа, когда вернулся домой в полдень, сказал почти то же самое.

— Что ты с ними сделала, Элен? — спросил он, когда, открыв дверь, увидел веселую компанию на ковре. Прическа тети Иззи совсем растрепалась, а Фил катался по полу от хохота. Но кузина Элен сказала, что она совсем ничего с ними не сделала, и вскоре папа тоже сидел на ковре и играл с таким же азартом, как и остальные.

— Я должен положить этому конец! — воскликнул он, когда все уже устали смеяться и голова каждого была утыкана бумажными трубочками, словно спина дикобраза иголками. — Вы совсем замучаете кузину Элен. Ну-ка бегом отсюда, и не подходить к этой двери, пока не пробьет четыре. Бегом, бегом! Кыш! Кыш!

Дети выпорхнули из комнаты, словно стая птичек, — все, кроме Кейти.

— Папа, я буду сидеть тихо-тихо! — умоляюще сказала она. — Можно мне остаться?

— Позвольте ей! — сказала кузина Элен.

И папа ответил:

— Хорошо.

Кейти села на ковер возле дивана, держа за руку кузину Элен. Разговор кузины с папой показался ей интересным, хотя речь шла о событиях и людях, которых она не знала.

— Как Алекс? — спросил доктор Карр наконец.

— Теперь уже довольно хорошо, — ответила кузина Элен с оживленным видом. — Весной он переутомился, и мы были немного встревожены, но Эмма уговорила его поехать отдохнуть, и через две недели он вернулся в отличном состоянии.

—Ты часто видишься с ними?

— Почти каждый день. А маленькая Элен приходит ежедневно ко мне на уроки.

— Она все такая же хорошенькая?

— О да; я думаю, она даже похорошела. Она прелестное создание, и то, что она так много времени проводит со мной, — одна из самых больших радостей в моей жизни. Алекс даже говорит, что она немного похожа на меня, такую, какой я была прежде. Но это такой комплимент мне, что я не смею его принять.

Доктор Карр неожиданно наклонился и поцеловал кузину Элен, так, словно было невозможно не сделать этого.

— Дорогое мое дитя, — только и сказал он, но что-то в его тоне вызвало любопытство Кейти.

— Папа, — сказала она после обеда, — а кто этот Алекс, о котором ты говорил с кузиной Элен?

— Но почему ты спрашиваешь об этом, Кейти?

— Сама не знаю… только у кузины Элен был такой взгляд… и ты поцеловал ее… и я подумала, что это что-то интересное.

— Да, ты права, — сказал доктор Карр, притянув ее к себе. — Я хочу рассказать тебе об этом, Кейти, потому что ты достаточно большая, чтобы понять, как это прекрасно, и достаточно сообразительная, надеюсь, чтобы не болтать и не задавать вопросов кузине Элен. Алекс — это имя человека, которого кузина Элен, давно, когда была здоровой и крепкой, любила и за которого должна была выйти замуж.

— Ах, но почему же она за него не вышла? — воскликнула Кейти.

— С ней случилось ужасное несчастье, — продолжил доктор Карр. — Долгое время думали, что она не выживет. Потом она стала медленно поправляться, и доктора сказали ей, что, хотя она, вероятно, проживет долго, ей придется всегда лежать на диване, оставаясь всю жизнь беспомощной калекой. Алекс был в отчаянии, когда узнал об этом. Но он хотел, несмотря ни на что, жениться на кузине Элен и ухаживать за ней. Однако она не согласилась. Она разорвала их помолвку и сказала ему о своей надежде на то, что когда-нибудь он встретит и полюбит другую женщину. Через несколько лет он действительно женился, и теперь он и его жена живут по соседству с кузиной Элен. Их маленькую дочку зовут Элен, и все они лучшие друзья. Алекс и его жена обсуждают с кузиной Элен все свои планы, и нет на свете человека, которого бы они ценили больше, чем ее.

— Но разве кузине Элен не горько, когда она видит, как они гуляют и развлекаются, а она даже не может двигаться? — спросила Кейти.

— Нет, — сказал доктор Карр. — Нет, потому что кузина Элен почти ангел и любит других больше, чем себя. Я очень рад, что она хоть раз смогла приехать к нам. Она пример для всех нас, Кейти, и я не желал бы большего, чем то, чтобы мои девочки были похожи на нее.

«Как это, наверное, ужасно — быть больным, — сказала себе Кейти, когда папа ушел. — Если бы мне пришлось пролежать в постели хоть неделю, я умерла бы, точно знаю, что умерла бы».

Бедная Кейти! Ей казалось, как это бывает в молодости почти со всеми, что нет ничего легче, чем умереть в ту самую минуту, когда что-то происходит не так, как нам хочется!

После этого разговора с папой кузина Элен стала в глазах Кейти еще более интересной. Это было «совсем как в книжке» — оказаться в одном доме с героиней такой грустной и красивой любовной истории.

Игры во дворе в этот день часто прерывались, так как каждые несколько минут кто-нибудь из детей бежал посмотреть, который час. Ровно в четыре все шестеро галопом примчались наверх.

— Давайте теперь рассказывать истории, — предложила кузина Элен.

И все рассказывали, а кузина Элен — лучше всех. От одной из ее историй, где говорилось о грабителе, у слушателей по спине поползли восхитительные мурашки — у всех, кроме Фила. Он был так взбудоражен, что стал очень воинственным.

— Я не боюсь грабителей, — заявил он, с важным видом расхаживая по комнате. — Когда они придут, я разрублю их пополам мечом, который мне папа подарил. Они уже приходили однажды. И я разрубил их на две, на три, на пять, на одиннадцать частей!

Но в тот же вечер, когда младшие уже пошли спать, а Кейти и Кловер еще сидели в Голубой комнате, из детской послышались жалобные крики. Кловер побежала взглянуть, в чем дело. Она увидела Фила — он сидел на постели и звал на помощь.

— Под кроватью грабители! — всхлипывал он. — Очень много грабителей!

— Ну что ты. Фил! — сказала Кловер, для пущей убедительности заглядывая под кровать. — Там никого нет!

— Нет, есть! Говорю тебе — есть! — заявил Фил, вцепившись в ее руку. — Я слышал. Они жевали мои галоши!

— Бедный малыш! — сказала кузина Элен, когда Кловер, успокоив Фила, вернулась, чтобы сообщить о случившемся. — Это урок на будущее — не рассказывать историй о грабителях. Но эта моя история кончалась так хорошо; я и не предполагала, что кто-то испугается.

Начиная с этого дня было бесполезно устанавливать какие-то правила относительно времени посещения Голубой комнаты. С тем же успехом тетя Иззи могла издать приказ мухам держаться подальше от сахарницы. Всеми правдами и неправдами дети пробирались наверх. И когда бы тетя Иззи ни вошла в Голубую комнату, она неизменно находила их там, и каждый старался очутиться как можно ближе к кузине Элен. И кузина Элен просила тетю Иззи не мешать им.

— Мы можем побыть вместе только три или четыре дня, — говорила она. — Пусть приходят когда хотят. Это меня ничуть не утомляет.

Маленькая Элси прониклась горячей любовью к новой подруге. Глаза у кузины Элен были зоркие, и она сразу заметила печаль на лице Элси и потому старалась быть с ней особенно нежной и ласковой. Такое предпочтение, оказываемое сестре, вызвало у Кейти ревность. Она не желала ни с кем делить свою кузину.

Когда наступил последний вечер перед расставанием и все поднялись после чая в Голубую комнату, кузина Элен открыла коробку, которую ей только что принес посыльный.

— Это прощальная коробка, — сказала она. — Вы все сядете в ряд, а я буду вынимать по два подарка и прятать руки за спину, чтобы вы по очереди выбирали для себя подарок.

И все они выбирали.

— В какой руке — правой или левой? — И с видом мудрой феи кузина Элен доставала из-за подушки за ее спиной что-нибудь замечательное для каждого. Сначала появилась ваза, точно такая, как ее собственная, которой Кейти так восхищалась. Кейти даже вскрикнула от восторга, когда взяла вазу в руки.

— ax, какая прелесть! Я буду хранить ее до конца моих дней!

— Если так, то это будет первый случай, когда тебе удалось сохранить что-то, не разбив, больше недели, — заметила тетя Иззи.

Вслед за вазой появилась красивая, маленькая и плоская, фиолетовая дамская сумочка для Кловер. Это было именно то, чего она хотела, так как незадолго до этого потеряла свое портмоне. Затем из-за подушки был извлечен прелестный маленький медальон на бархатной ленточке, которую кузина Элен повязала на шею Элси.

— В нем прядь моих волос, — сказала кузина. — Элси, дорогая, что случилось? Не плачь так горько!

— Ах, вы такая кра-асивая и такая ми-илая! — всхлипывала Элси. — И вы уезжа-аете.

Дорри получил в подарок коробку домино, а Джонни — настольную игру в виде доски, где по желобкам и между колышками нужно было запускать шарик. Филу была вручена книжка — «История кота-грабителя».

— Она будет напоминанием тебе о той ночи, когда приходили воры и жевали под кроватью твои галоши, — сказала кузина Элен с лукавой улыбкой. Все засмеялись, и Фил громче всех.

Никто не был обойден. В «прощальной коробке» оказались записная книжка для папы и блок глянцевой бумаги для тети Иззи. И Сиси тоже получила подарок — «Книгу о прекрасных поступках», где рассказывалось о мальчиках и девочках, которые совершили что-нибудь смелое и благородное. Сиси была так рада, что в первую минуту не могла найти слов.

— Ах, спасибо, кузина Элен! — сказала она наконец. Конечно, Сиси не была кузиной, но она и дети доктора Карра привыкли делиться друг с другом своими дядями, тетями и прочими родственниками точно так же, как и другими хорошими вещами.

На следующий день пришло время печального расставания. Дети стояли у ворот и махали носовыми платками вслед отъезжающему экипажу. Когда он скрылся из виду, Кейти убежала всплакнуть в одиночестве.

«Папа сказал, что хотел бы, чтобы все мы были похожи на кузину Элен, — думала она, вытирая глаза, — и я буду стараться стать такой. Хотя, боюсь, что даже если я буду стараться тысячу лет, мне все равно не стать и вполовину такой хорошей, как кузина Элен. Но я буду учиться, буду стараться держать свои вещи в порядке и буду очень добра к младшим. Ах, вот если бы вместо тети Иззи была кузина Элен, как мне тогда было бы легко! Но ничего — я все время буду думать о кузине Элен и начну завтра».

Глава 8

«3автра»

«Завтра я начну», — думала Кейти, засыпая в ту ночь. Как часто это бывает с нами! И как жаль, что, когда наступает утро и завтра превращается в сегодня, мы нередко просыпаемся с совершенно другим чувством — беспечные или раздраженные и совсем несклонные делать то хорошее, о чем мечтали засыпая.

Иногда кажется, что есть на свете маленькие злые чертенята, которые крепко связаны, пока светит солнце, но прокрадываются в наши комнаты, когда мы спим, чтобы дразнить нас и злить. А иначе почему, ложась спать добродушными и любезными, мы потом просыпаемся вдруг такими сердитыми? Именно это и случилось с Кейти. Когда она засыпала, ее последней мыслью было намерение стать сущим ангелом и как можно более походить на кузину Элен, а когда утром она открыла глаза, то была совсем не в духе и даже не на шутку сердита! Старая Мэри сказала бы, что Кейти встала не с той ноги. Интересно, между прочим, нет ли на свете кого-нибудь столь мудрого, кто мог сказать нам, какая нога «не та», чтобы мы всегда вставали с другой? Как бы это было удобно!

Вы, конечно, знаете, что, если мы начинаем день сердитые, непременно случаются всевозможные неприятности, словно нарочно для того, чтобы усилить наше раздражение. Самое первое, что Кейти сделала в то утро, — это разбила свою драгоценную вазу, ту, которую подарила ей кузина Элен.

Ваза стояла на комоде, а в ней был букет красных роз. На том же комоде было и зеркало на шарнирах. Когда Кейти расчесывала волосы, зеркало чуть-чуть наклонилось верхней частью вперед, и ей стало не видно своего лица. Будь она в хорошем расположении духа, это не раздражило бы ее. Но уже сердитая, она рассердилась еще сильнее и с силой толкнула верхнюю часть зеркала назад. Нижняя часть зеркала выдвинулась вперед, послышался звон — и первое, что увидела Кейти, были красные розы, рассыпавшиеся по полу, и осколки прелестного подарка кузины Элен.

Кейти тут же села на ковер и заплакала так горько, как если бы была не старше Фила. Тетя Иззи услышала ее причитания и вошла в комнату.

— Очень жаль, — сказала она, собирая осколки, — но ничего другого я и не ждала. Ты такая неаккуратная, Кейти. Ну, нечего сидеть тут и реветь! Встань и оденься. А то опоздаешь к завтраку.

— Что случилось? — спросил папа, увидев красные от слез глаза Кейти, когда она садилась за стол.

— Я разбила мою вазу, — ответила Кейти со скорбным видом.

— Было очень легкомысленно ставить ее в таком опасном месте, — сказала тетя Иззи. — Ты должна была знать, что зеркало может повернуться и стукнуть по ней. — Затем, увидев большую лужу слез посредине тарелки Кейти, она добавила: — Право, Кейти, ты слишком большая, чтобы вести себя как ребенок. Даже Дорри было бы стыдно так реветь. Возьми себя в руки!

Этот выговор не улучшил настроения Кейти. Она продолжила завтрак в мрачном молчании.

— А что все вы собираетесь сегодня делать? — спросил доктор Карр, желая перевести разговор на более приятную тему.

— Качаться! — крикнули хором Джонни и Дорри. — Александр повесил для нас в дровяном сарае отличные качели.

— Нет, — сказала решительным тоном тетя Иззи, — на качелях сегодня не качаться! Запомните, дети. Сегодня нельзя! А завтра, только если я разрешу.

Это было неразумно со стороны тети Иззи. Лучше бы она объяснила все до конца. А дело было в том, что, когда Александр вешал качели, надломилась одна из скоб, прикреплявших качели к балке под крышей сарая. Александр собирался днем заменить скобу, а пока предупредил мисс Карр, чтобы она не позволяла никому качаться, так как это действительно было небезопасно. Если бы тетя Иззи объяснила это детям, все было бы хорошо, но она считала, что дети должны слушаться старших без всяких объяснений.

Джонни, Элси и Дорри — все надулись, услышав это распоряжение. Элси первая вновь обрела хорошее расположение духа.

— Ну и пусть, — сказала она. — Мне все равно будет некогда. Я должна написать письмо кузине Элен.

— О чем? — спросила Кловер.

— О! Кое о чем! — ответила Элси с таинственным видом, покачав головой. — Никто из вас не должен знать. Так сказала кузина Элен. Это наш с ней секрет.

— Я не верю, что кузина Элен тебе вообще что-то говорила, — сказала Кейти сердито. — Она не доверила бы секрет такой глупой маленькой девчонке.

— А вот доверила! — возразила Элси гневно. — Она сказала, что мне можно доверять, как большой. И еще сказала, что я — ее любимица! Вот так-то, Кейти Карр!

— Перестаньте спорить, — сказала тетя Иззи. — Кейти, в верхнем ящике твоего комода полнейший беспорядок. Такого безобразия я в жизни не видела. Дети, сегодня постарайтесь держаться в тени. Слишком жарко, чтобы бегать на солнце. Элси, сходи в кухню и скажи Дебби, что мне нужно с ней поговорить.

— Хорошо, — сказала Элси с важностью, — а потом я вернусь писать письмо кузине Элен.

Кейти медленно, еле волоча ноги, пошла наверх. День был жаркий и томительный. Голова у нее немного болела, а глаза щипало и веки были тяжелыми оттого, что она так долго плакала. Все казалось скучным и противным. Она подумала, что тетя Иззи очень жестока — заставлять ее работать в каникулы! — и со стоном отвращения выдвинула верхний ящик комода.

Нужно признать, что мисс Иззи была права. Ящик едва ли мог выглядеть хуже, чем он выглядел. Он напоминал рецепт пудинга Белого Рыцаряnote 18, начинавшийся с промокательной бумаги и кончавшийся сургучом и порохом. Все вещи лежали в таком беспорядке, словно кто-то взял длинную палку и хорошенько перемешал ею содержимое ящика. Здесь были и книги, и коробки с красками, и исписанные листки бумаги, и грифельные карандаши, и щетки. Чулки развернулись и закрутились вокруг носовых платков, лент, белых воротничков. Гофрированные манжеты, все смятые, торчали из-под тяжелых предметов, а сверху лежали разные маленькие коробочки, раскрытые и пустые, — сокровища, которые в них когда-то хранились, провалились на дно ящика и исчезли под кучей остальных предметов.

Нужно было много времени и терпения, чтобы навести порядок в этой свалке. Но Кейти знала, что тетя Иззи скоро поднимется наверх, и потому не осмеливалась остановиться, пока все не было сделано. К концу своей работы она очень устала. Спускаясь вниз, она встретила на лестнице Элси, поднимавшуюся наверх с грифельной дощечкой в руках. Увидев Кейти, она спрятала дощечку за спину.

— Не смотри, — сказала она. — Это мое письмо кузине Элен. Никто, кроме меня, не знает секрет! Все уже написано, и я собираюсь отправить его по почте. Вот, видишь — марка. — И она показала уголок дощечки. Действительно, на рамку была наклеена марка.

— Дурочка! — сказала Кейти раздраженно. — Это нельзя посылать по почте. Дай сюда дощечку. Я перепишу то, что ты написала, на бумагу, а папа даст тебе конверт.

— Нет-нет, — закричала Элси, сопротивляясь, — не смей! Ты увидишь, что я написала, а кузина Элен велела мне не говорить. Это секрет. Отдай мою дощечку, я говорю! Вот скажу кузине Элен, какая ты злая, и тогда она не будет тебя ни капельки любить!

— Ну и держи тогда свою дурацкую дощечку! — сказала Кейти мстительно, толкая ее. Элси поскользнулась, взвизгнула, хотела схватиться за перила, но промахнулась, покатилась вниз по лестнице и с глухим стуком упала на пол в холле.

Она упала с не слишком большой высоты — всего полдюжины ступенек, но ударилась сильно и завопила так, словно ее убивали. На место происшествия тут же примчались тетя Иззи и Мэри.

— Кейти… меня… толкнула, — рыдала Элси. — Она хотела узнать мой секрет, а я ей не сказала. Она плохая, противная!

— Кейти, как тебе не стыдно! — сказала тетя Иззи. — Срывать зло на бедной маленькой сестре! Твоя кузина Элен была бы очень удивлена, услышав такое. Ну-ну, Элси, не плачь! Пойдем со мной наверх, дорогая. Я сделаю тебе компресс из арники, а Кейти больше не будет толкаться.

И они пошли наверх. Кейти осталась внизу. Она чувствовала себя несчастной: раскаивающейся и негодующей, недовольной собой и сердитой на других — все сразу. Она не хотела обидеть Элси, и ей было стыдно, что она толкнула сестру, но упоминание о кузине Элен слишком рассердило ее, чтобы она могла признаться себе или кому-нибудь другому в том, что виновата.

— Чепуха, — пробормотала она, подавив слезы. — Элси — просто плакса. А тетя Иззи вечно ее защищает. И все это только оттого, что я велела этой дурочке не посылать по почте такую большую и тяжелую дощечку!

Кейти вышла во двор через боковую дверь. Когда она проходила мимо дровяного сарая, в глаза ей бросились новые качели.

«Тетя Иззи всегда так! — подумала она. — Не качаться, пока она не разрешит! Наверное, думает, что слишком жарко или еще что-нибудь. Ну уж мне-то она не указ!»

Кейти села на качели. Качели были отличные — с широким удобным сиденьем на толстых новых веревках. Сиденье было подвешено как раз на той высоте от пола, на какой нужно. Александр отлично умел вешать качели, а дровяной сарай был прекраснейшим из всех возможных мест для этого.

Сарай был большой, с очень высокой крышей. В это время года дров в нем оставалось немного, а то, что оставалось, было аккуратно сложено вдоль стен, так что свободного места было много. На дворе стояла жара, а здесь, в сарае, было прохладно и темно и, когда качели покачивались, казалось, что веет ветерок. Он, словно огромный веер, развевал волосы Кейти и наводил сон. Вялые, сонные мысли возникали у нее в голове. Она двигалась туда и сюда, словно маятник огромных часов, раскачивая качели движениями тела и ловко отталкиваясь ногой от пола. Качели взлетали все выше и выше. Она уже подлетала к самому верху высокой двери сарая. Там она почти касалась ногой поперечной балки над дверью и через маленькое квадратное окошко видела на крыше сарая голубей, чистящих перышки, и проплывающие по голубому небу белые облака. Она никогда не взлетала так высоко, когда качалась прежде. Это был настоящий полет, подумала она и еще сильнее качнулась вперед на сиденье, пытаясь взлететь еще выше и коснуться крыши носком ботинка.

Неожиданно, когда она была в самой верхней точке полета, раздался резкий треск. Качели бешено дернулись, очертили полукруг и подбросили Кейти в воздух. Она схватилась за веревку… почувствовала, как та вырвалась из руки, и затем… вниз… вниз… вниз… она упала. В глазах потемнело, и больше она ничего не помнила.

Когда Кейти снова открыла глаза, она лежала на диване в столовой. Тетя Иззи смачивала чем-то холодным ее лоб, а Кловер стояла рядом на коленях с бледным, испуганным лицом.

— Что случилось? — спросила Кейти слабым голосом.

— Ах, она жива — жива! — И Кловер обняла Кейти шею и зарыдала.

— Тише, тише, дорогая! — Голос тети Иззи был необычно мягок. — Ты упала, Кейти. Ты не помнишь?

— Упала? Ах, да — с качелей! — К Кейти медленно возвращалась память. — Веревка разорвалась, да, тетя Иззи?Я не помню.

— Нет, Кейти, не веревка. Скоба отломилась от балки. Она была надломлена, и качаться было опасно. Я предупреждала, чтобы вы не качались сегодня. Ты забыла?

— Нет, тетя Иззи… Я не забыла… Я… — Но здесь Кейти не выдержала. Она закрыла глаза, и из-под век покатились крупные слезы.

— Не плачь, — шепнула Кловер, плача сама, — пожалуйста, не плачь. Тетя Иззи не будет тебя ругать.

Но Кейти была слишком слаба и слишком потрясена, чтобы не плакать.

— Я лучше пойду наверх и лягу в кровать, — сказала она. Она попыталась встать с дивана, но все поплыло у нее перед глазами, и она опять упала на подушку. — Я не могу встать! — прошептала она с испуганным видом.

— Боюсь, ты себе что-нибудь растянула, — сказала тетя Иззи, которая и сама выглядела довольно испуганной. — Лучше полежи спокойно, дорогая. Не пытайся встать. А вот и доктор! Как я рада. — И она пошла ему навстречу. Это был не папа, а доктор Элсеп, который жил неподалеку от них. — Как хорошо, что вы смогли прийти. Вы меня так выручили, — сказала тетя Иззи. — Моего брата нет в городе, он вернется только завтра, а одна из девочек упала и сильно ударилась.

Доктор Элсеп сел на стул рядом с диваном и прежде всего сосчитал пульс Кейти, а потом начал осматривать ее всю.

— Ты можешь двинуть этой ногой? — спросил он. Кейти сделала слабое движение.

— А этой?

Движение было гораздо слабее.

— Тебе было больно? — спросил доктор, заметив страдальческое выражение ее лица.

— Да, немного, — ответила Кейти, собрав все силы, чтобы не заплакать.

— В спине, да? Боль поднималась вверх или спускалась? — И доктор несколько минут постукивал по позвоночнику Кейти, отчего она ежилась и извивалась.

— Боюсь, есть какое-то повреждение, — сказал он наконец. — Но пока еще невозможно сказать, какое именно. Может быть, это всего лишь вывих или растяжение, — добавил он, заметив выражение ужаса на лице Кейти. — Вам, мисс Карр, лучше поскорее отнести ее наверх и раздеть. Я оставлю рецепт состава для растираний. — И, взяв листок бумаги, доктор Элсеп начал писать.

— Мне придется лежать в постели? — спросила Кейти. — А как долго, доктор?

— Это зависит от того, как быстро ты поправишься, — ответил доктор. — Надеюсь, недолго. Может быть, только несколько дней.

— Несколько дней! — с отчаянием повторила Кейти.

Когда доктор ушел, тетя Иззи и Дебби подняли Кейти и медленно понесли наверх. Это оказалось непросто, так как каждое движение было для нее болезненным, а еще больше ей досаждало чувство беспомощности. Когда ее раздели и положили в кровать, она не могла удержаться от слез. Все казалось таким ужасным и странным. «Ах, если бы папа был здесь», — думала она. Но доктор Карр уехал за город, к кому-то, кто был тяжело болен, и мог вернуться только завтра утром.

Какой это был длинный, длинный день! Тетя Иззи прислала наверх обед, но Кейти не могла есть. Губы у нее запеклись, голова отчаянно болела. Солнце начало светить в окно и комната — нагреваться. Мухи с жужжанием влетали в окно и мучили Кейти, то и дело неожиданно садясь ей на лицо. В спине ощущалось болезненное покалывание.

Кейти лежала с закрытыми глазами, так как ей было больно смотреть на свет, и в голове у нее проносились разные тревожные мысли. "Если спина и в самом деле растянута, мне, наверное, придется лежать здесь целую неделю, — сказала она себе. — Какой ужас! Я немогу лежать. Каникулы всего лишь восемь недель, а я собиралась столько сделать за это время! И где это люди, вот как, например, кузина Элен, берут терпение, когда им приходится лежать неподвижно? Как она огорчится, когда услышит обо мне! Неужели она уехала только вчера? Кажется, что уже год прошел. Ах, если бы я не садилась на эти дурацкие качели!" И тут Кейти начала воображать, как все было бы, если бы она не садилась. В этот день они с Кловер собирались отправиться в Рай. И сейчас они были бы там, в прохладной тени деревьев. Эти мысли проносились в голове, и голова становилась все горячее, а кровать все неудобнее.

Вдруг она почувствовала, что свет стал менее ярким, а лицо ее овевает свежий ветерок. Она подняла тяжелые веки. Шторы были задернуты, а у кровати сидела Элси, обмахивая ее веером из пальмовых листьев.

— Я разбудила тебя, Кейти? — спросила она робко.

Кейти изумленно смотрела на нее.

— Не волнуйся, — сказала Элси. — Я тебя не потревожу. Нам с Джонни так тебя жалко. — Губы ее задрожали. — Но мы решили, что не будем кричать и хлопать дверью в детской и не будем шуметь на лестнице, пока ты не поправишься. А я принесла тебе кое-что — очень хорошее! Кое-что от Джонни, кое-что от меня. За то, что ты упала с качелей. Смотри! — И Элси с торжеством указала на стульчик, который придвинула поближе к кровати. На нем были аккуратнейше разложены: первое — игрушечная оловянная чайная посуда; второе — коробка со стеклянной крышкой, на которой были нарисованы цветы; третье — кукла со сгибающимися руками и ногами; четвертое — прозрачная грифельная дощечка и, наконец, два новых грифельных карандаша!

— Это все твое — насовсем! — сказала щедрая маленькая Элси. — Можешь взять и самого Пикери, если хочешь. Только он слишком большой, и потом, я боюсь, ему будет одиноко без Джонни. Тебе нравятся подарки, Кейти? Они очень красивые, правда?

Кейти казалось, что доброта Элси жжет ей совесть, как раскаленные уголья. Она смотрела то на сокровища, разложенные на стуле, то на лицо Элси, светящееся любовью и самопожертвованием. Она хотела заговорить, но вместо этого заплакала, чем очень испугала Элси.

— Так больно? — спросила она, тоже заплакав — от сочувствия.

— Ох, нет! Я не из-за этого, — всхлипывала Кейти. — Я была такой злой сегодня утром, Элси, и толкнула тебя. Прости меня, пожалуйста, прости!

— Но все уже зажило, — сказала Элси, чуть удивившись. — Тетя Иззи положила мне примочку на шишку, и все прошло. Хочешь, я сбегаю и попрошу ее сделать и тебе примочку? Я сбегаю. — И она бросилась к двери.

— Нет-нет! — крикнула Кейти. — Не уходи, Элси. Лучше подойди и поцелуй меня.

Элси обернулась, словно сомневаясь, действительно ли это приглашение обращено к ней. Кейти раскрыла объятия. Элси бросилась к ней, и большая и маленькая сестры обменялись поцелуем, который сблизил их, как никогда прежде.

— Ты мое сокровище! — пробормотала Кейти, крепко обнимая Элси. — Я вела себя с тобой просто отвратительно. Но больше я никогда не буду тебя обижать. Ты будешь играть со мной, Кловер и Сиси сколько хочешь, и играть с нами в почту, и все остальное.

— Ах, отлично, отлично! — воскликнула Элси, подпрыгивая от избытка чувств. — Какая ты прелесть, Кейти! Я буду тебя любить не меньше, чем кузину Элен и папу! И, — она задумалась, чем бы отблагодарить за такую удивительную доброту, — я скажу тебе секрет, если ты очень хочешь. Я уверена, что кузина Элен мне это позволила бы.

— Нет, — ответила Кейти, — мне не нужен твой секрет. Я не хочу, чтобы ты мне его говорила. Лучше сядь у кровати и обмахивай меня веером.

— Нет! — упорствовала Элси. Теперь, когда она решила расстаться с драгоценным секретом, ее нельзя было остановить. — Кузина Элен дала мне полдоллара и велела отдать Дебби и сказать ей, что кузина Элен очень благодарна за вкусную еду, которую Дебби для нее готовила. И я отдала. И Дебби была очень довольна. И я написала об этом кузине Элен в письме. Вот какой секрет! Отличный, правда? Только никому не говори — никогда, до самой смерти.

— Хорошо! — ответила Кейти, слабо улыбаясь. — Не скажу. Весь оставшийся день Элси сидела у постели с веером, отгоняя мух и шикая на других детей, когда они заглядывали в дверь.

— Тебе правда приятно, что я здесь? — не раз спрашивала она и улыбалась (и с каким торжеством!), когда Кейти отвечала «да».

Но хотя Кейти говорила «да», боюсь, это была полуправда, так как вид милой и великодушной маленькой девочки, с которой она прежде так плохо обращалась, приносил ей больше душевных страданий, чем удовольствия.

«Я буду очень добра к ней, когда поправлюсь», — думала она, продолжая беспокойно метаться в постели.

В эту ночь в ее комнате спала тетя Иззи. У Кейти была лихорадка. Когда наступило утро, вернулся доктор Карр. Он увидел ее — страдающую от боли, горячую и беспокойную, с широко открытыми, встревоженными глазами.

— Папа! Мне придется лежать здесь целую неделю? — Это было первое, что крикнула она, увидев отца.

— Боюсь, моя дорогая, что да, — ответил отец, выглядевший очень обеспокоенным и печальным.

— Боже мой! — всхлипнула Кейти. — Как я это вынесу?

Глава 9

Печальные дни

Если бы в тот самый первый день кто-нибудь сказал Кейти, что и к концу недели она по-прежнему будет лежать в постели и страдать от боли, не зная, когда ей можно будет встать, я думаю, это совершенно сразило бы ее. Она была такой деятельной и нетерпеливой, что лежать неподвижно казалось ей одним из самых тяжелых испытаний на свете. Но лежать неподвижно, когда постоянно болит спина, было еще хуже. Каждый день дрожащими губами она спрашивала папу:

— А сегодня мне еще нельзя встать и спуститься вниз?

И когда он в ответ отрицательно качал головой, ее губы дрожали еще сильнее, а на глазах появлялись слезы. Но если она все же пробовала встать, ей становилось так больно, что она была рада снова упасть на мягкий матрас и подушки, приносившие облегчение ее бедным косточкам.

А затем пришло время, когда Кейти перестала даже спрашивать, можно ли ей встать. Время, когда острая, страшная боль, такая, о какой она прежде не имела представления, овладела ею. Время, когда дни и ночи слились и перепутались между собой, а тетя Иззи, казалось, никогда не спит. Время, когда папа постоянно находился в ее комнате. Когда приходили другие доктора и стояли над ней, и ощупывали ее спину, и говорили друг с другом шепотом. Все это было словно длинный дурной сон, от которого она не могла очнуться, хотя очень старалась. Лишь иногда ей удавалось очнуться, и тогда она слышала голоса, или видела, что у дверей стоит и тихо плачет Кловер или Элси, или замечала, как тетя Иззи в поскрипывающих туфлях проходит по комнате на цыпочках. Потом все это словно ускользало, и она погружалась во тьму, где не было ничего, кроме боли, или в сон, позволявший забыть об этой боли и потому казавшийся чем-то самым прекрасным на свете.

Мы не будем подробно останавливаться на этом столь печальном для Кейти времени. Постепенно боль утихала, а сон становился спокойнее. Потом, когда боль стала еще слабее, Кейти как будто пробудилась — начала замечать, что происходит вокруг, и задавать вопросы.

— Сколько времени я болею? — спросила она однажды утром.

— Вчера было четыре недели, — ответил папа.

— Четыре недели! — удивилась Кейти. — Неужели? Я и не подозревала, что так долго. Я была очень больна, да, папа?

— Да, дорогая. Но теперь тебе гораздо лучше.

— Что я повредила себе, когда упала с качелей? — спросила Кейти необычно бодрым для последнего времени голосом.

— Боюсь, я не смогу объяснить это так, чтобы ты поняла.

— Но все же попробуй, папа.

— Знаешь ли ты, что у человека в спине есть длинная кость, которую называют позвоночником?

— Я думала, позвоночник — это болезнь, — сказала Кейти. — Кловер говорила, что у кузины Элен «позвоночник»!

— Нет, позвоночник — это кость. Она представляет собой ряд маленьких косточек, или позвонков, а в середине ее что-то вроде веревочки из нервов, которая называется спинным мозгом. Нервы, как ты знаешь, это то, что позволяет нам чувствовать. Так вот, этот спинной мозг завернут для сохранности в мягкую оболочку. Когда ты упала с качелей, ты ударилась одним из позвонков и нарушила оболочку спинного мозга. Нерв воспалился, и поэтому у тебя в спине боль. Понимаешь?

— Немного, — сказала Кейти, которая не совсем поняла, но была слишком утомлена, чтобы расспрашивать папу подробнее. Немного отдохнув, она все же задала еще одинвопрос: — А теперь, папа, все прошло и я могу встать и пойти вниз?

— Боюсь, пока еще рано, — сказал доктор Карр, стараясь при этом, чтобы голос его звучал бодро.

Больше вопросов Кейти не задавала. Прошла еще одна неделя и еще. Боль почти исчезла. Она возвращалась лишь изредка на несколько минут. Теперь Кейти могла спать, есть и сидеть в постели, не опасаясь головокружений. Но ее прежде такие бодрые ноги лежали тяжело и безжизненно, и она не могла ни ходить, ни даже стоять.

— У меня такое странное ощущение в ногах, — сказала она однажды утром. — Как у принца из сказок «Тысяча и одна ночь», чьи ноги превратились в черный мрамор. Почему это, папа? И скоро ли они снова станут такими, как были?

— Не скоро, — ответил доктор Карр. И добавил про себя: «Бедняжка! Уж лучше ей узнать правду». Поэтому он продолжил вслух: — Дорогая, ты должна приготовиться к тому, что тебе придется провести в постели много времени.

— Сколько? — спросила Кейти, испуганно взглянув на него. — Еще месяц?

— Я не могу точно сказать сколько, — ответил отец. — Другие доктора думают так же, как и я, что характер твоей травмы позволяет надеяться на выздоровление, тем более что ты юная и сильная. Но это может потребовать немало времени. Возможно, тебе придется лежать здесь несколько месяцев, а быть может, и больше. Единственные лекарства при твоей болезни — время и терпение. Это тяжело, дорогая, — добавил он, так как Кейти отчаянно зарыдала, — но у тебя есть надежда, которая должна помочь тебе. Подумай о бедной кузине Элен, которая все эти годы переносит свои страдания без всякой надежды!

— Ох, папа! — простонала Кейти между всхлипываниями. — Разве это не ужасно: несколько минут на качелях — и столько вреда! Из-за такого-то пустяка!

— Да, пустяк! — повторил доктор Карр печально. — А другой пустяк — забыть приказ тети Иззи не качаться на качелях. Все произошло только из-за того, что не было маленького «гвоздя» — послушания!

Много лет спустя Кейти сказала кому-то, что самыми длинными в ее жизни были те шесть недель, что последовали за этим разговором с папой. Когда она узнала, что надежды на быстрое выздоровление нет, дни стали бесконечно длинными, и каждый новый казался скучнее и печальнее предыдущего. Она пала духом. Ничто не интересовало ее. Тетя Иззи приносила ей книжки, но она не хотела ни читать, ни шить. Кловер и Сиси приходили посидеть с ней, но их рассказы об играх и о том, что они делали, вызывали у нее такие горькие слезы, что тетя Иззи велела девочкам навещать больную пореже. Им было очень жаль Кейти, но ее комната казалась такой мрачной, а сама Кейти такой сердитой, что они не очень огорчались, когда им не позволяли заходить к ней. Кейти заставляла тетю Иззи держать ставни плотно закрытыми и лежала в темноте, думая о том, как она несчастна и какой несчастной будет она всю оставшуюся жизнь. Все проявляли по отношению к ней большую доброту и терпение, но она была слишком себялюбиво несчастна, чтобы замечать это. Тетя Иззи носилась вверх и вниз по лестнице, весь день была на ногах, стараясь найти что-нибудь, что могло бы обрадовать Кейти, но та едва открывала рот, чтобы проронить: «Спасибо», и никогда не замечала, какой у тети Иззи усталый вид. Пока Кейти была вынуждена оставаться в кровати, она не могла быть благодарна окружающим, что бы они ни делали ради нее.

Но какими бы печальными ни были дни, ночи оказывались еще хуже. Когда тетя Иззи засыпала, Кейти лежала без сна и плакала, долго и безнадежно. В это время она думала обо всех тех планах, которые строила прежде, обо всем том прекрасном, что она собиралась сделать, когда вырастет. «А теперь я никогда ничего этого не сделаю, — повторяла она себе, — а только буду лежать и лежать здесь. Папа говорит, что со временем я поправлюсь. Но я не поправлюсь. Я знаю, что не поправлюсь. Но даже если и поправлюсь, годы будут потеряны и остальные вырастут и уйдут вперед, и я не смогу помогать им, да и никому другому. О, как это ужасно!»

Первым, что изменило столь плачевное положение дел, было письмо от кузины Элен, которое однажды утром принес и вручил тете Иззи папа.

— Элен пишет, что едет домой на этой неделе, — сказала тетя Иззи, обернувшись от окна, к которому подошла, чтобы прочитать письмо. — Жаль, конечно, что она не остановится у нас, но, я думаю, она совершенно права: и с одним инвалидом в доме вполне достаточно забот. Именно так: у меня и с Кейти хлопот полон рот.

— ax, тетя Иззи! — воскликнула Кейти. — Кузина Элен будет проезжать мимо нас? Ах, уговорите ее остановиться в нашем доме! Хотя бы на один день! Попросите ее! Я так хочу ее видеть! Я не могу выразить, как сильно я этого хочу! Пожалуйста! Пожалуйста, папа!

Она чуть не плакала.

— Ну конечно, дорогая, если ты так этого хочешь, — сказал доктор Карр. — Тетя Иззи так добра, что, хотя это и принесет ей немало хлопот, я уверен, она согласится, если это доставит тебе столько радости. Ведь ты согласна, Иззи? — И он просительно взглянул на сестру.

— Конечно! — сказала мисс Иззи от всей души.

Кейти была так рада, что впервые в жизни по собственной воле обняла тетю Иззи и поцеловала.

— Спасибо, тетушка, милая! — сказала она.

Тетя Иззи, казалось, была очень довольна. У нее было отзывчивое сердце, но ее суетливость и ворчливость скрывали это, а Кейти никогда прежде не болела и не могла об этом узнать.

Всю следующую неделю Кейти была в горячке ожидания. Наконец кузина Элен приехала. На этот раз Кейти не встречала ее на крыльце. Но вскоре папа принес кузину Элен на руках в комнату Кейти и посадил в кресло возле кровати.

— Как у тебя темно! — сказала кузина, когда они поцеловались и поговорили минуту или две. — Я совсем не вижу твоего лица. Ты боишься, что будет больно глазам, если впустить немного света?

— Нет, — ответила Кейти. — Глазам не больно, только я терпеть не могу, когда в комнате солнце. Почему-то я тогда хуже себя чувствую.

— Кловер, раздвинь немного шторы… Вот теперь я вижу тебя, Кейти, — сказала кузина Элен.

Вид Кейти вызывал сострадание. Лицо ее похудело, под глазами от постоянных слез — красные круги. Тетя Иззи дважды расчесывала ее волосы в то утро, но беспокойная Кейти так часто запускала в них пальцы, что теперь они стояли у нее на голове, как нестриженый куст. Ее ситцевый халатик, хоть и чистый, был очень некрасивой расцветки, а комната при всей ее опрятности имела пугающий вид из-за выстроенных вдоль стен стульев и целого ряда бутылок с лекарствами на каминной полке.

— Отвратительно, правда? — вздохнула Кейти, когда кузина Элен огляделась вокруг. — Все отвратительно. Но вы приехали, и мне уже не так тяжело. Ох, кузина Элен, я пережила такое страшное, страшное время!

— Я знаю, — сказала кузина с сочувствием. — Я обо всем знаю, Кейти, и мне так жаль тебя. Бедняжка моя, это такое тяжелое испытание.

— Но как, — воскликнула Кейти, — как вам удается оставаться такой доброй, красивой, терпеливой, когда вы все время плохо себя чувствуете и ничего не можете делать — ни ходить, ни стоять? — Голос ее прервался, она зарыдала.

Кузина Элен помолчала. Она просто сидела и гладила руку Кейти.

— Кейти, — сказала она наконец, — папа говорил тебе, что со временем ты поправишься?

— Да, — ответила Кейти, — он говорил. Но может быть, это будет очень, очень не скоро. А я столько всего хотела сделать. Но теперь я ничего не могу!

— Что же ты хотела делать?

— Учиться, и помогать людям, и стать знаменитой. И я хотела воспитывать младших. Мама надеялась, что я буду заботиться о них. А теперь я не могу ходить в школу, не могу учиться. А если я когда-нибудь поправлюсь, все дети будут уже почти взрослые и я им буду не нужна.

— Но почему ты должна ждать, пока поправишься? — спросила кузина, улыбаясь.

— А что я могу сделать лежа в кровати?

— Немало. Хочешь, Кейти, я скажу тебе, что, как мне кажется, я сказала бы себе, будь я на твоем месте?

— Конечно, — ответила Кейти чуть недоуменно.

— Я сказала бы так: "Ну вот, Кейти Карр, ты хочешь ходить в школу и учиться, чтобы стать умной и полезной людям, и здесь тебе представляется очень удобный случай сделать это. Бог может взять тебя в Его школу — в школу, где Он учит всяким замечательным вещам. Может быть, он продержит тебя в ней только одно полугодие, а может быть, три или четыре. Но как бы ни случилось, ты должна постараться извлечь из этого как можно больше пользы".

— Но что это за школа? — спросила Кейти. — Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Она называется Школой Страдания, — ответила кузина Элен с самой милой улыбкой. — А место, где будут проходить уроки, — твоя комната. Правила в школе довольно суровые, но хороший ученик, подчиняющийся им, вскоре понимает, насколько они справедливы. Уроки в этой школе тоже не из легких, но чем прилежней учишься, тем интереснее учиться.

— Какие же это уроки? — спросила Кейти с интересом. У нее было такое чувство, словно кузина Элен рассказывает ей увлекательную историю.

— Вот, например, уроки Терпения. Это один из самых трудных предметов. Им не овладеешь сразу, но каждый урок, который ты заучиваешь наизусть, делает следующий легче. Или уроки Оптимизма. Или уроки, на которых учат, Как Использовать Вещи Наилучшим Образом.

— Иногда нет совсем ничего, что можно было бы использовать наилучшим образом, — с грустью заметила Кейти.

— Есть, и всегда! Все в мире имеет две ручки, за которые можно взяться. Ты этого не знала? Одна ручка гладкая. Если ты берешься за нее, поднять эту вещь легко и просто. Но если ты схватишься за шершавую ручку, то и руку повредишь, и поднять вещь будет трудно. Некоторые люди умудряются всегда хвататься не за ту ручку.

— Тетя Иззи — тоже «вещь»? — спросила Кейти. Кузина Элен с радостью услышала ее смех.

— Да, тетя Иззи — «вещь», и у нее тоже есть хорошая, приятная ручка, нужно только постараться ее найти. Также и у твоих братьев и сестер! Только у всех эти ручки разные. Ты же знаешь, что человеческие существа не сделаны все одинаково, как красные цветочные горшки. Мы должны нащупывать и угадывать, где у кого ручка и как за нее держаться. Это очень интересно. Я советую тебе попробовать. А пока пробуешь, узнаешь много такого, что позволит тебе помогать другим.

— Если бы только суметь! — вздохнула Кейти. — А есть в этой школе другие предметы, кузина Элен?

— Да, есть такой предмет, как Надежда. Им займется с тобой очень много учителей. Солнце тоже такой учитель. Оно весь день за окном и только и ждет возможности прокрасться в комнату и встретиться со своей ученицей. Оно — замечательный учитель. Будь я на твоем месте, я не стала бы отгораживаться от него… Каждое утро, проснувшись, я прежде всего говорила бы себе: "Я поправлюсь, так думает папа. Может быть, это произойдет завтра. Так что на случай, если это последний день моей болезни, я постараюсь провести его красиво и сделать комнату, где я сейчас лежу больная, такой красивой, чтобы всем было приятно вспоминать ее".

Есть в школе и еще один предмет — Опрятность. Ты же знаешь, что в классной комнате всегда должен быть порядок. Больной человек должен стремиться быть свежим и очаровательным, как роза.

— Но это же столько хлопот, — попыталась оправдаться Кейти. — Вы, наверное, и понятия не имеете, какое это для меня беспокойство, если всегда нужно быть опрятной. Ведь вы никогда не были такой растрепой, как я. Уж вы-то от природы аккуратная и всегда такой были.

— Всегда ли? — сказала кузина. — Что ж, Кейти, не будем спорить об этом, но, если хочешь, я расскажу тебе историю о девушке, которую я когда-то знала и которая небыла аккуратной от природы.

— Расскажите! — воскликнула Кейти, как зачарованная. Визит кузины Элен уже принес свою пользу: Кейти впервые за много дней оживилась, отбросив прежнюю апатию.

— Эта девушка была совсем юной, — продолжила кузина Элен. — Сильная, подвижная, она любила бегать, гулять по холмам, скакать верхом и делать многое другое, веселое и интересное. Но однажды пришла беда — несчастный случай, — и девушке сказали, что всю оставшуюся жизнь она будет лежать на спине и страдать от боли и никогда не сможет ходить и делать все то, что так радовало ее прежде.

— Совсем как вы и я! — прошептала Кейти, сжимая руку кузины Элен.

— Может быть, как я, но не так, как ты. Ты же знаешь, мы все надеемся, что ты скоро выздоровеешь. Сначала, когда девушке сказали об этом, ей было все равно. Она была так тяжело больна и так уверена, что умрет! Но потом ей стало лучше, и она начала думать о предстоящей ей долгой жизни, и это оказалось еще мучительнее, чем всякая боль. Девушка чувствовала себя такой несчастной, что стала равнодушна ко всему. У нее не было тети Иззи, чтобы позаботиться о ней, и вскоре ее комната оказалась в ужасном состоянии. Беспорядок, пыль, грязные ложки, пузырьки с лекарствами… Она держала шторы спущенными, не расчесывала волосы, и все это в целом было ужасным зрелищем.

У этой девушки был добрый старик отец, — продолжила кузина Элен. — Он каждый день приходил посидеть у ее постели И вот однажды он сказал ей: «Дочь моя, боюсь, тебе еще долго жить в этой комнате. Не могла бы ты сделать кое-что ради меня?» — «Что я могу сделать?» — спросила она. Ей было странно слышать, что есть еще что-то такое, что она может для кого-то сделать. "Я хочу, чтобы ты убрала все эти пузырьки с лекарствами и сделала свою комнату красивой и приятной для меня. Видишь ли, я собираюсь проводить здесь много времени, но я не люблю пыль, беспорядок и темноту. Я люблю цветы на столе и солнечный свет. Ведь ты сделаешь это, чтобы доставить мне удовольствие?" — «Хорошо», — сказала девушка, но при этом вздохнула. Она подумала, что это будет ужасно хлопотно. "И еще одно, — продолжил ее отец. — Я хочу, чтобы ты тоже выглядела красиво. Разве не могут ночные рубашки и халаты иметь отделку и быть такими же привлекательными, как платья? Грязная и неопрятная больная женщина — неприятное зрелище. Только чтобы доставить мне удовольствие, пошли за каким-нибудь красивым нарядом. Я хочу опять увидеть тебя прелестной. Мне невыносимо думать, что моя Элен превратилась в неряху".

— Элен! — воскликнула Кейти, широко раскрыв глаза от удивления. — Это были вы?

— Да, — сказала кузина, улыбаясь. — Это была я, хотя я не хотела, чтобы имя так скоро сорвалось у меня с языка. Так вот, когда мой отец ушел, я попросила подать мне зеркало. Что это был за вид, Кейти! Волосы — настоящее мышиное гнездо, а лоб — весь исчерчен морщинами, как у старухи, оттого что я хмурилась, когда страдала от боли.

Кейти растерянно уставилась на гладкий лоб и блестящие волосы кузины Элен.

— Не могу поверить, — сказала она. — Ваши волосы не могли быть всклокочены.

— Были! И выглядели хуже, гораздо хуже, чем твои сейчас. Но этот взгляд, брошенный в зеркало, оказался полезным для меня. Я задумалась о том, как эгоистично вела себя, и захотела исправиться. И после этого, когда боль возвращалась ко мне, я лежала и расправляла складки на лбу пальцами, чтобы потом на моем лице не было видно следов пережитых страданий. Постепенно морщинки исчезли, и хотя я намного старше теперь, они никогда не появляются вновь.

Сначала потребовалось немало труда, чтобы придумать, как сделать меня и мою комнату неизменно красивыми. Но спустя некоторое время новый порядок вошел в привычку, и тогда стало легче. А радость, которую это доставило моему отцу, вознаградила меня за все. Прежде он всегда гордился своей здоровой, сильной и бодрой дочерью, но я думаю, она никогда не была для него таким утешением, как тогда, когда лежала в постели больная. Именно в моей комнате он больше всего любил сидеть и проводил там так много времени, что теперь и сама комната, и все вещи в ней напоминают мне о нем.

Кузина Элен умолкла. В глазах ее стояли слезы. Но Кейти, казалось, обрела бодрость духа. Было, оказывается, время, когда кузина Элен не являлась таким совершенством, как сейчас! Это было большой неожиданностью, но почему-то одновременно принесло Кейти облегчение.

— И вы на самом деле думаете, что я могу сделать то же самое? — спросила она.

— Что сделать? Расчесать свои волосы? — Кузина Элен снова улыбалась.

— Ах нет! Стать милой, ласковой, терпеливой и нести утешение людям. Вы понимаете, что я хочу сказать.

— Я уверена, что сможешь, если постараешься.

— Но с чего бы вы начали? — спросила Кейти, которая, усвоив новую для себя идею, горела желанием претворить ее в жизнь.

— Ну, для начала я бы полностью раздвинула шторы, чтобы комната выглядела не так мрачно. Ты сейчас принимаешь лекарства из всех этих бутылочек?

— Нет, только из той большой бутылки с голубой этикеткой.

— Тогда ты могла бы попросить тетю Иззи убрать остальные. А я попрошу Кловер, чтобы она каждый день ставила на твой столик букет свежих цветов. Но я что-то не вижу маленькой белой вазы.

— Она разбилась на следующий день после того, как вы уехали. И в тот же день я упала с качелей, — сказала Кейти с грустью.

— Ничего страшного, милочка, не смотри так печально. У тебя будет другая такая же. А потом, когда в комнате будет приятно находиться, я на твоем месте велела бы принести учебники и занималась бы по нескольку часов каждое утро.

— Ox! — воскликнула Кейти с гримасой отвращения.

Кузина Элен улыбнулась.

— Я знаю, это кажется таким скучным — учить географию и решать задачки в полном одиночестве. Но я думаю, что если ты сделаешь усилие над собой, то со временем будешь этому рада. Ты не потеряешь время и не отстанешь от других в том, что касается образования. Учеба будет похожа на работу в саду, где цветы с трудом дают ростки, и каждый из тех, что ты вырастишь, будет твоей гордостью, и ты будешь ценить его в два раза больше, чем обычный цветок, вырастить который не стоило никаких хлопот.

— Ну что ж, — сказала Кейти довольно уныло. — Я попробую. Но учиться в одиночестве — никакого удовольствия! А что еще я должна делать, кузина Элен?

В этот момент послышался скрип, и в дверь робко просунула голову Элси.

— Ах, Элси, не мешай нам! — крикнула Кейти. — Мы с кузиной Элен разговариваем. Зайди попозже.

Кейти говорила совсем не сердито, но лицо Элси омрачилось, она явно была разочарована. Однако она ничего не сказала — просто закрыла дверь и исчезла.

Кузина Элен без слов наблюдала эту маленькую сценку. Несколько минут после ухода Элси она, казалось, размышляла.

— Кейти, — сказала она наконец, — ты выражала сожаления о том, что, пока ты больна, не можешь помогать младшим. Знаешь, я думаю, что тут нет причин для сожалений.

— Как так? — спросила Кейти изумленно.

— Ты можешь быть полезна. Мне кажется, что теперь у тебя гораздо больше возможностей влиять на младших, чем раньше, когда ты была здорова и так занята своими делами. Ты можешь добиться от них всего, чего захочешь.

— Я так не думаю, — печально сказала Кейти. — Ведь часто я даже не знаю, где они и что делают. А встать и пойти к ним я не могу.

— Зато ты можешь сделать свою комнату таким чудесным местом, что они сами захотят приходить к тебе! Разве ты не понимаешь, что больная обладает огромным преимуществом — она всегда на месте. Каждый, кому она нужна, точно знает, где ее найти. И если люди любят ее, она становится душой дома. Дай однажды младшим почувствовать, что твоя комната — это место, куда все они могут прийти, когда устали или счастливы, горюют или сожалеют о чем-нибудь, и что Кейти, которая живет здесь, всегда встретит их с любовью, — и успех обеспечен! Ты же знаешь, мы никогда не приносим людям пользы, читая наставления. Сделать людей лучше можно, лишь живяих жизнью и понемногу помогая им то в одном, то в другом. А когда собственная жизнь на время отходит на задний план, как твоя сейчас, самое время заняться жизнью других людей, то есть сделать то, чего мы не могли сделать прежде, когда были так суетливы и так заняты собой. Но я не собиралась читать проповедь. Боюсь, ты устала, дорогая.

— Нет, ни капельки, — сказала Кейти, крепко держа руку кузины Элен в своих. — Вы и представить себе не можете, насколько мне стало легче. Ах, кузина Элен, я буду стараться!

— Это потребует усилий, — ответила кузина. — Будут дни, когда окажется, что болит голова, что ты сердита и раздражена, что тебе совсем не хочется думать ни о ком, кроме себя самой. Будут и такие дни, когда Кловер и остальные придут в твою комнату, как только что приходила Элси, а тебе, занятой чем-то другим, покажется, что их приход — лишь помеха твоим делам. Но ты должна помнить, что каждый раз, когда ты оказываешься раздраженной и эгоистичной, ты разочаровываешь их и отталкиваешь от себя. У них любящие сердца, и они так жалеют тебя сейчас, что как бы ты ни поступала с ними, это их не рассердит. Но понемногу они привыкнут к тому, что ты больна, и если тебе не удастся завоевать их дружбу, они отдалятся от тебя, когда станут старше.

В эту минуту в комнату вошел доктор Карр.

— О, папа! Ты ведь не хочешь забрать кузину Элен, нет? — воскликнула Кейти.

— Именно это я и хочу сделать, — улыбнулся отец. — Я думаю, что большая и маленькая больные говорили слишком долго. У кузины Элен утомленный вид.

На мгновение Кейти захотелось заплакать. Но она подавила слезы. «Это первый урок Терпения», — сказала она себе и сумела слабо улыбнуться, когда папа взглянул на нее.

— Правильно, дорогая, — шепнула кузина Элен, когда наклонилась, чтобы поцеловать ее. — И еще одно, Кейти. В той школе, где учимся ты и я, есть одно большое удобство, которое заключается в том, что Он всегда рядом. Он никогда не покидает нас. И если что-то нас смущает, всегда есть Он, готовый все объяснить и все сделать легким. Постарайся не забывать об этом, дорогая, и не бойся попросить Его о помощи, если какой-нибудь урок покажется тебе слишком трудным.

В ту ночь Кейти приснился странный сон. Ей снилось, что она пытается учить урок по книжке, которая не открывается полностью. Она могла видеть только маленький кусочек страницы, к тому же текст был на языке, которого она не понимала. Как ни старалась она, все было напрасно. Она не могла понять ни слова, но, несмотря на это, книга казалась ей очень интересной и ей очень хотелось ее прочесть.

— О, если бы кто-нибудь помог мне! — воскликнула она в нетерпении.

Неожиданно из-за ее плеча появилась чья-то рука и коснулась книги. Книга мгновенно открылась, и стала видна целая страница. Указательный палец руки скользил по строкам, и слова становились понятными, так что Кейти легко могла прочесть их. Она подняла взгляд. Над ней склонялось прекрасное Лицо. Глаза встретились с ее глазами. Губы улыбнулись.

— Почему ты не звала меня прежде, маленькая ученица? — спросил голос.

— Ах, это Ты — Ты, о ком говорила мне кузина Элен! — воскликнула Кейти.

Она, должно быть, пробормотала эти слова во сне, так как тетя Иззи проснулась и спросила:

— Что? Тебе что-нибудь нужно?

Сон прервался. Кейти проснулась. Она лежала в постели, первые лучи солнца уже пробирались в окно, а тетя Иззи, приподнявшись на локте, смотрела на нее сонно и удивленно.

Глава 10

Санта-Клаус и святой Валентин

— А что сегодня делают дети? — спросила Кейти, откладывая в сторону книгу «Норвегия и норвежцы», которую читала в четвертый раз. — Я не видела их с самого завтрака.

Тетя Иззи, которая сидела с шитьем в другом конце комнаты, подняла взгляд от работы.

— Не знаю, — сказала она. — У Сиси, наверное, или еще где-нибудь. Но, я думаю, они скоро вернутся.

Ее голос звучал немного странно и таинственно, но Кейти не заметила этого.

— Мне пришла вчера в голову чудесная мысль, — продолжила Кейти. — Я хочу, чтобы завтра вечером все они повесили свои чулкиnote 19 здесь, а не в детской. Тогда я увижу, как они достают подарки. Можно, тетя Иззи? Это было бы так весело.

— Я думаю, возражений не будет, — ответила тетя Иззи. Вид у нее был такой, словно она еле сдерживает смех. Кейти удивилась. Что это с тетей?

Прошло уже больше двух месяцев с тех пор, как уехала кузина Элен. Зима вступила в свои права. За окном валил снег. Кейти могла видеть, как, кружась, падают крупные хлопья, но это зрелище не пронимало ее холодом. Напротив, комната казалась еще теплее и уютнее. Это была теперь красивая комната. В камине горел яркий огонь. Кругом царили чистота и порядок, а в воздухе носился сладкий аромат резеды, маленький букетик которой стоял на столе. И Кейти, которая лежала в постели, была совсем не похожа на жалкую Кейти из предыдущей главы.

Визит кузины Элен, хоть и длился только один день, принес огромную пользу. Не то чтобы Кейти вдруг стала совершенством, — такого не бывает ни с кем, даже в книжках. Но главное — это встать на правильный путь. И Кейти была теперь на этом пути. И хотя она часто спотыкалась и скользила, часто останавливалась, обескураженная, ей все же удавалось продвигаться вперед все быстрее, даже несмотря на то, что были и плохие дни, когда она говорила себе, что стоит на месте.

Эти плохие дни, когда все казалось трудным, а сама она была сердитой и раздражительной и прогоняла детей из своей комнаты, приносили ей немало горьких слез. Но потом она снова собиралась с духом и снова шла к цели, с еще большим упорством. И я думаю, что, несмотря на все трудности, «маленькая ученица» неплохо справлялась с учебой в новой «школе».

Все это время кузина Элен оказывала ей большую поддержку. Она никогда не забывала Кейти. Почти каждую неделю от нее приходила какая-нибудь весточка. Иногда это была карандашная записка, которую кузина написала лежа на диване, иногда — интересная книжка, или новый журнал, или какая-нибудь красивая мелочь для комнаты. И красный халатик, в который была одета Кейти, и висевшая на стене яркая хромолитография с изображением осенних листьев, и маленькая подставка для книг — все это тоже были подарки кузины Элен. Кейти нравилось смотреть вокруг, когда она лежала в постели. Казалось, что в комнате витал добрый дух кузины Элен.

— Я хотела бы положить красивый подарок в чулок каждому из них, — продолжила она печально. — Но у меня есть только шерстяные напульсникиnote 20 для папы к игрушечная уздечка для Фила. — Она вынула из-под подушки забавную уздечку, связанную из яркой шерсти, с нашитыми тут и там бубенчиками. Она вязала ее сама, понемногу, маленькими кусочками. — Есть еще мой розовый пояс для платья, — вспомнила она вдруг. — Я могла бы подарить его Кловер. Я надевала его лишь один раз и надеюсь, что не посадила на него пятен. Принесите и покажите его мне, тетя Иззи. Он в верхнем ящике комода.

Тетя Иззи принесла пояс. Он оказался совершенно новым, и вдвоем они решили, что он отлично подойдет Кловер.

— Мне не скоро понадобится пояс, — сказала Кейти довольно печальным тоном. — А этот — загляденье.

Когда она заговорила снова, голос ее опять звучал бодро.

— Как бы я хотела сделать очень хороший подарок Элси! Знаете, тетя Иззи, я думаю, что лучше Элси нет и не было на свете.

— Я рада, что ты это поняла, — сказала тетя Иззи, которая всегда питала к Элси особую любовь.

— Больше всего она хотела бы получить ящик-секретер, — продолжила Кейти. — А Джонни хочет санки. Но это такие крупные вещи. А у меня только два доллара с четвертью.

Тетя Иззи молча вышла из комнаты. Когда она вернулась, в руке у нее было что-то свернутое в трубочку.

— Я не знала, что подарить тебе на Рождество, Кейти, — сказала она, — потому что Элен посылает тебе столько подарков, что, кажется, нет ничего, чего бы у тебя еще не было. Так что я подумала, что дам тебе это, чтобы ты сама выбрала, что купить. Но если ты так хочешь сделать подарки детям, может быть, тебе лучше взять эти деньги сейчас. — И с этими словами тетя Иззи положила на постель новую, хрустящую пятидолларовую бумажку.

— Как вы добры! — воскликнула Кейти, вспыхнув от удовольствия. И действительно, тетя Иззи стала удивительно доброй в последнее время. Может быть, Кейти сумела взяться за ее гладкую ручку.

Располагая теперь семью с четвертью долларами, Кейти могла позволить себе королевскую щедрость. Прежде всего она описала тете Иззи ящик-секретер, который хотела бы подарить Элси.

— Совсем необязательно покупать очень большой, — сказала Кейти. — Но он непременно должен быть обит голубым бархатом и иметь чернильный прибор с серебряной крышкой. И еще, пожалуйста, купите маленьких листиков бумаги, конвертов и ручку, самую красивую, какую найдете. И еще должен быть замочек и ключик. Вы не забудете, тетя Иззи?

— Хорошо. Не забуду. Что еще купить?

— Я хотела бы, чтобы санки были зеленые, — продолжила Кейти, — а на них написано красивое имя. Хорошо бы «Полет», если будет такое. Джонни видела однажды такие санки и сказала, что название замечательное. А если еще останутся деньги, тетушка, купите, пожалуйста, хорошую книжку для Дорри, еще одну для Сиси и серебряный наперсток для Мэри! А то в ее старом полно дырок. Ах, и конфет! И что-нибудь для Дебби и Бриджит — какую-нибудь мелочь. Я думаю, это все!

Можно ли накупить столько на семь с четвертью долларов? Тетя Иззи, вероятно, была волшебницей, если сумела справиться с таким поручением.

Но она справилась, и на следующий день драгоценные свертки уже были в доме. Как радовалась Кейти, развязывая веревочки на покупках!

Все было точно такое, как нужно.

— «Полета» не оказалось, — сказала тетя Иззи, — и я взяла «Простор» вместо этого.

— Очень красиво, и совсем не хуже! — довольная, воскликнула Кейти. — О, спрячьте, спрячьте! — вдруг закричала она испуганно. — Кто-то идет! — Но «кто-то» оказался всего лишь папой. Он просунул голову в дверь, а тетя Иззи, нагруженная свертками, торопливо направилась в другую комнату.

Кейти была рада, что папа застал ее одну. Ей нужно было обсудить с ним один маленький секрет. Он касался тети Иззи, Для которой у Кейти пока не было подарка.

— Может быть, ты, папа, сумеешь найти такую же книгу, как та, что была у кузины Элен и так понравилась тете Иззи, — сказала она. — Я не помню точно ее название. Какая-то «Тень». Но я уже потратила все мои деньги.

— Ничего, — улыбнулся доктор Карр. — Все будет сделано. Она называлась «Тень креста». Я куплю сегодня же.

— Спасибо, папа! Только, пожалуйста, в коричневой обложке, если можно, — у кузины Элен была в коричневой. И чтобы тетя Иззи не узнала заранее, хорошо? Будь осторожен.

— Да я скорее проглочу эту книгу, прямо с коричневой обложкой, — сказал папа, сделав смешное лицо. Ему было приятно видеть, что Кейти опять чем-то так заинтересована.

Все эти чудесные секреты так занимали ее, что не оставалось времени, чтобы заметить отсутствие детей, которые обычно часто навещали ее, но которых в последние три дня совсем не было видно. Однако после ужина они явились в полном составе с очень веселым видом, как будто очень хорошо где-то проводили время.

— Ни за что не угадаешь, что мы делали, — начал было Фил.

— Помолчи, Фил, — сказала Кловер предостерегающе.

Затем она раздала всем чулки, которые держала в руке, и все принялись вешать их.

Дорри повесил свой чулок по одну сторону камина, а Джонни — по другую, точно напротив. Кловер и Фил повесили чулки рядом, на две ручки комода.

— А мой пусть будет здесь, поближе к Кейти, чтобы утром она его сразу увидела, — сказала Элси, привязав чулок к столбику кровати.

Потом все сели у камина, чтобы написать свои желания на листках бумаги, бросить их в огонь и посмотреть, сгорят они или вылетят в трубу. Если вылетят — верный знак, что Санта-Клаус выполнит желания.

Джонни захотела санки, кукольную посуду и продолжение книги «Швейцарские робинзоны». Список желаний Дорри гласил:

Кекс с коринкой

Новая Библия

Харри и Люси

Калейдоскоп

Все, что Санта-Клаус хочет.

Оба бросили свои списки в камин. Но в этот миг огонь вспыхнул, и бумажки исчезли. Никто не видел, как именно это произошло. Джонни думала, что они вылетели в трубу, но Дорри сказал, что сгорели.

Фил бросил свою бумажку в огонь очень торжественно. С минуту она горела, затем превратилась в пепел.

— Значит, не получишь! — сказал Дорри. — А что ты написал, Фил?

— Ничего, — ответил Фил. — Просто «Фил Карр».

Дети зашумели.

— Я написала на моем листике «секретер», — печально заметила Элси, — но бумажка сгорела.

Услышав это, Кейти незаметно усмехнулась.

Теперь свой список представляла Кловер. Она прочитала вслух:

— «Старайся и достигай»,

Пару лайковых перчаток,

Муфту,

Хороший характер!

Затем она бросила свой список в огонь. Удивительно, но он сразу же взлетел прямо в трубу.

— Странно, — заметила Кейти. — Этот единственный из всех, который не сгорел.

А дело было в том, что Кловер, лукавая маленькая смертная, прежде чем бросить список своих желаний в огонь, потихоньку подкралась к двери и приоткрыла ее. В результате, естественно, получился сквозняк — и бумажка взлетела в трубу.

Вскоре в комнату вошла тетя Иззи и прогнала всех спать.

— Уж я-то знаю, что будет утром, — сказала она. — Вы все вскочите и помчитесь сюда, как только забрезжит рассвет. Так что если идти спать, то прямо сейчас.

Когда они ушли, Кейти вспомнила, что никто не предложил повесить чулок для нее. Она почувствовала себя немного обиженной, когда подумала об этом. «Они просто забыли», — сказала она себе в утешение.

Чуть позднее папа и тетя Иззи вошли, чтобы наполнить чулки подарками. Как это было весело! Папа и тетя Иззи подносили все чулки лежавшей в постели Кейти, чтобы она могла заполнить их как следует. Пальцы чулок были набиты конфетами и апельсинами. Затем шли свертки всех форм и размеров в белой бумаге с ленточками и наклейками.

— Что это? — спросил доктор Карр, когда тетя Иззи принялась втискивать в уже наполненный чулок Кловер длинный узкий сверток.

— Щетка для ногтей, — ответила тетя Иззи. — Кловер нужна новая.

Как смеялись папа и Кейти!

— Я думаю, что у Санта-Клауса никогда не было ничего подобного, — сказал доктор Карр.

— Тогда он очень нечистоплотный старый джентльмен, — заметила тетя Иззи сурово.

Ящик-секретер и санки были слишком велики, чтобы толкать их в чулки, поэтому их завернули в бумагу и поставили под чулками. Было десять часов, когда все было кончено и папа и тетя Иззи ушли. Кейти долго лежала, разглядывая странной формы чулки в свете догоравшего камина. Потом она уснула.

Казалось, прошла лишь минута, и вдруг что-то коснулось ее и разбудило. Ну и ну! Уже был день, а на постель влезал Фил, в ночной рубашке, чтобы поцеловать Кейти. Остальные дети, полуодетые, приплясывали вокруг с чулками в руках.

— С Рождеством! С Рождеством! — кричали они. — Ах, Кейти, какие отличные, отличные подарки!

— Ах! — воскликнула Элси, которая в этот момент рассматривала свой секретер. — Санта-Клаус его все-таки принес! Но тут написано «от Кейти»! Кейти, как замечательно и как я счастлива! — И Элси крепко обняла Кейти, всхлипнув от радости.

Но что это такое странное возле кровати? Кейти уставилась перед собой и протерла глаза. Совершенно точно, этого не было, когда она засыпала. Откуда это взялось? Маленькая елочка, посаженная в цветочный горшок, который был оклеен полосками золотой бумаги, золотыми звездочками и крестиками, отчего казался очень веселым. Ветки деревца были увешаны апельсинами, орехами, блестящими красными яблоками, шариками воздушной кукурузы и нанизанными на нитки ягодами. Висело на нем и множество маленьких цветочков, перевязанных красными и голубыми ленточками. Елочка была такой красивой, что Кейти невольно вскрикнула от восторга и неожиданности.

— Это маленькая рождественская елочка для тебя! — наперебой кричали дети, пытаясь обнять Кейти все сразу.

— Мы все сделали сами, — сказал Дорри, прыгая вокруг елочки на одной ноге. — Я клеил звезды на горшок.

— Я делал воздушную кукурузу! — крикнул Фил.

— Нравится? — спросила Элси, ласково прижимаясь к Кейти. — Это мой подарок — вон тот, что завязан зеленой ленточкой. Но конечно, я хотела бы подарить тебе что-нибудь получше. Посмотришь все подарки сразу?

Конечно, Кейти захотела посмотреть их сразу. Из маленьких свертков появлялись на свет самые разные вещицы. Все их дети сделали сами. Ни одному взрослому не было позволено помогать.

Подарком Элси оказалась перочистка с аппликацией в виде котенка, вырезанного из серой фланели. Джонни подарила кукольный подносик из красной жести.

— Красиво, правда? — сказала она, любуясь.

Подарком Дорри, как я с сожалением вынуждена сказать, был огромный красно-желтый паук, который начинал бешено стрекотать, стоило лишь дернуть за конец привязанной к нему веревочки.

— Они все не хотели, чтобы я его покупал, — сказал он, — но я купил! Я подумал, что ты будешь с ним забавляться. Ведь правда он смешной, Кейти?

— Да, очень, — согласилась Кейти, смеясь и быстро моргая, так как Дорри размахивал пауком прямо перед ее глазами.

— Ты сможешь играть с ним, когда нас здесь нет и ты совсем одна, — заметил Дорри, очень обрадованный.

— Но ты еще не обратила внимания, на чем стоит елка, — сказала Кловер.

Это было кресло, очень большое и необычное, со скамеечкой для ног и высокой мягкой спинкой.

— Папин подарок, — объяснила Кловер. — Смотри, спинку можно наклонить назад — и получается почти кровать. Папа думает, что очень скоро ты сможешь сидеть в этом кресле у окна и тебе будет видно, как мы играем во дворе.

— Он правда так сказал? — спросила Кейти с недоверием. Ей все еще было больно, когда ее приподнимали или передвигали.

— А посмотри, что привязано к ручке кресла, — сказала Элси.

Это был маленький серебряный колокольчик с выгравированным на ручке именем Кейти.

— От кузины Элен. Чтобы ты звонила всякий раз, когда захочешь кого-нибудь позвать, — объяснила Элси.

Новые сюрпризы! К другой ручке кресла была привязана красивая книга. На обложке заголовок «Широкий, широкий мир», а внутри имя Кейти и надпись: «От любящей подруги Сиси». А сверху на книге лежала большая пачка чернослива — подарок миссис Холл. По общему мнению детей, чернослив у миссис Холл всегда был восхитительный.

— Как вы все необыкновенно добры! — сказала Кейти со слезами благодарности на глазах.

Это было замечательное Рождество. Дети объявили, что лучшего еще не бывало. И хотя Кейти не могла сказать этого, она тоже радовалась и была очень счастлива.

Прошло несколько недель, прежде чем Кейти смогла пользоваться креслом. Но потом оказалось, что оно очень удобное, и она привыкла к нему. По утрам тетя Иззи одевала ее, наклоняла спинку кресла так, что она оказывалась на уровне постели, и осторожно перемещала Кейти с постели на кресло. Поездка на колесах по комнате всегда причиняла боль, но было так приятно сидеть у окна и смотреть на облака, на проходящих мимо людей, на играющих на снегу детей. Насколько это было приятно, понять могут лишь те, кто, как Кейти, пролежал шесть месяцев в постели, не имея возможности взглянуть на мир за окном. С каждым днем она становилась все оживленнее и радостнее.

— Какой милый Санта-Клаус навестил нас в этом году! — сказала она как-то раз в разговоре с Сиси. — Хорошо бы еще какой-нибудь святой пришел к нам. Но других святых, кроме кузины Элен, я не знаю, а она не может.

— Есть святой Валентин, — заметила Сиси.

— Правильно. Отличная мысль! — воскликнула Кейти, хлопнув в ладоши. — О, Сиси, давай устроим что-нибудь забавное на Валентинов день!note 21 Такая хорошая идея пришла мне в голову!

И девочки погрузились в долгую и таинственную дружескую беседу. О чем шла речь, мы увидим дальше.

Валентиновым днем была следующая пятница. Когда в четверг дети вернулись домой из школы, в холле их встретила тетя Иззи. К их большому удивлению, она сказала, что сегодня придет пить чай Сиси и все они должны пойти наверх и привести себя в порядок.

— Но Сиси приходит почти каждый день, — заметил Дорри, который не видел связи между этим обстоятельством и необходимостью лишний раз мыть лицо.

— Да, но сегодня вы все приглашены на чай в комнату Кейти, — сказала тетя Иззи. — Вот приглашения — отдельное для каждого из вас.

И в самом деле, каждый получил аккуратную маленькую записочку с приглашением посетить в этот вечер, в шесть часов, «Дворец принцессы Кейти».

Разумеется, это совершенно меняло дело. Дети помчались наверх и довольно скоро, тщательно умытые и причесанные, с официальным видом стучали в дверь «Дворца». Как прекрасно звучало это слово!

Комната выглядела яркой и привлекательной. Кейти сидела у окна в своем кресле, Сиси — рядом с ней на стуле. Круглый стол был накрыт белой скатертью, на нем — чашки с молоком, печенье, земляничное варенье и пончики, а посредине — глазированный торт. На глазури виднелись какие-то розовые буквы, и Кловер, нагнувшись, прочитала вслух:

— «Святой Валентин».

— Это зачем? — спросил Дорри.

— Завтра день святого Валентина, — ответила Кейти. — Дебби, должно быть, вспомнила — вот и написала.

Больше о святом Валентине ничего сказано не было. Но когда последняя розовая буква была съедена, посуда убрана и все дети сидели у огня, вдруг послышался громкий стук в дверь.

— Кто бы это мог быть? — сказала Кейти. — Посмотри-ка, Кловер!

И Кловер открыла дверь. На пороге стояла Бриджет. Она с трудом сдерживала смех, а в руке держала письмо.

— Записка к вам, мисс Кловер, — сказала она.

— Мне! — воскликнула Кловер с огромным удивлением. Затем она закрыла дверь и подошла с запиской к столу. — Странно! — сказала она, разглядывая зелено-белый конверт. Внутри было что-то твердое. Кловер распечатала. Из конверта выпала маленькая зеленая бархатная подушечка для булавок в форме клеверового листика с маленькой ножкой из проволоки, обмотанной зеленым шелком. К подушечке была приколота бумажка со следующими стихами:

Хоть георгины, розы

Достойны королей,

Они поэтов грезы —

Ты, клеверnote 22, мне милей!

Ты баловень природы,

А вовсе не людей:

Пью аромат свободы,

Ты, клевер, — чародей!

Прочь бабочка умчалась,

Нарядна, весела;

Но я с тобой осталась,

Как верная пчела.

Это было первое в жизни Кловер поздравление к Валентинову дню. Она была восхищена.

— Ах, как вы думаете, кто это написал? — воскликнула она.

Но не успел еще никто ответить, как снова раздался громкий стук в дверь. Все даже вздрогнули. Снова Бриджет — с новым письмом!

— На этот раз для вас, мисс Элси, — сказала она, широко улыбаясь.

Все бросились к письму, и конверт был распечатан в мгновение ока. Внутри лежал маленький брелок из слоновой кости, а на нем старинными буквами было написано: «Элси». К брелоку был прикреплен листок с такими стихами:

Образ девочки прелестной

В сердце верном я ношу;

Добротой ее небесной

И живу я, и дышу;

Имя Элси я цветами напишу.

В темных локонах головка,

Черных глаз нет веселей,

Словно черный бархат бровки,

Зубки жемчуга белей;

Элси — имя славной девочки моей.

Резвы маленькие ножки,

Пчелкой голосок жужжит —

Осчастливит все дорожки,

По которым пробежит;

Имя Элси всех мечтой заворожит.

Все движенья так свободны,

Все слова ее милы,

Все порывы благородны,

Чувства все ее светлы,

И малы все в адрес Элси похвалы!

— Совсем как в сказке, — сказала Элси. Глаза ее от удивления становились все больше и больше, пока Сиси читала эти стихи вслух.

И снова стук в дверь! На этот раз целая пачка писем. Все получили по одному, а Кейти, к своему огромному удивлению, — два.

— Что бы это могло значить? — пробормотала она. Но, заглянув в один из конвертов, она узнала почерк кузины Элен и убрала письмо в карман. Первым вскрыли письмо, адресованное Дорри. В верхней части листка бумаги был изображен пирог. Я должна объяснить, что незадолго до этого бедный Дорри перенес немало мучений в кабинете дантиста.

Принаряженный Джекnote 23,

Лет семи человек,

Ел пирог (а в нем столько варенья!)

Крик ужаснейший вдруг

Поразил всех вокруг,

И от Джека он шел, без сомненья.

Его нежная мать,

Чуть успела вбежать,

Принялась вмиг дитя утешать.

— Что случилось, дружок?

Что ж не ешь пирожок? —

Стала с лаской она вопрошать.

И взволнованный Джек

Ей в отчаянье рек:

— Зуб мой каждый болит и шатается…

Больно сладкое есть!

Ох, болит здесь и здесь!

Что теперь с пирогом моим станется?

Кто бы вам передал,

Как кричал и рыдал

Вышеназванный здесь господин;

На другой день дантист,

В своем деле артист,

Зубы вырвал ему как один.

После этой «валентинки» дети долго не могли отсмеяться.

В конверте, адресованном Джонни, лежали бумажная кукла с надписью «Красная Шапочка» и стихи:

Портрет мой, Джонни, шлю тебе —

Будь счастлива в надежде;

Не плачь ты о моей судьбе —

Ведь я жива, как прежде.

И вовсе я не съедена

И даже не укушена!

Неверны в книжке сведенья —

Нет волка столь бездушного!

С моею милой бабушкой

Как прежде мы живем

И вкусные оладушки

По-прежнему печем.

Сама удостоверишься,

Что живы мы вполне,

Когда к нам не поленишься

Приехать по весне.

Джонни была безмерно рада, так как очень любила Kpacную Шапочку.

В письме, полученном Филом, лежал кусочек резины, а на большом листе бумаги черными буквами было выведено следующее:

Я был очень нехороший

И забрался под кровать,

Чтоб украсть твои галоши,

Но решил их вдруг сжевать.

«Кто там?» — был мне крик твой брошен.

Я, несчастный, задрожал,

Выронил из рук галоши,

Но кусок во рту держал.

Я жалею, что был скверным,

Шлю назад кусок галош;

Буду другом тебе верным,

Если ты меня поймешь.

— Вы только послушайте, что мне написали, — сказала Сиси, делавшая вид, что удивлена не меньше остальных и сгорает от нетерпения, не в силах ждать, пока кончат читать стихи, присланные Филу. Затем она прочитала вслух:

К СИСИ

Если б с тобою мы птичками были,

Как бы тогда мы, счастливые, жили?

Жили б тогда мы в тенистых садах,

Пели бы звонко в душистых цветах,

Гулять бы летали за многие мили —

Так бы тогда мы, счастливые, жили.

Если б с тобою мы рыбками были,

Как бы тогда мы, счастливые, жили?

Мы бы резвились в морской глубине,

Мы б танцевали в искристой волне,

Море б шептало седые нам были —

Так бы тогда мы, счастливые, жили.

Если б с тобою мы пчелками были,

Как бы тогда мы, счастливые, жили?

Мы бы летали в лугах и лесу,

Пили с цветов бы нектар и росу,

Много бы меду в наш домик носили.

Так бы тогда мы, счастливые, жили.

Валентин

— Я думаю, это стихотворение лучше всех, — сказала Кловер.

— А я — нет, — заявила Элси. — Мое лучше всех. И к тому же у Сиси нет брелока. — И она с нежностью погладила маленький брелок, который все это время держала в руках.

— Кейти, ты должна была прочитать свое письмо первой, потому что ты старшая, — заметила Кловер.

— Оно недлинное, — ответила Кейти и прочитала:

Ромашки и розы — цветы,

Из их же семейства и ты,

Так же душиста, красива,

Стройна, как береза, как ива.

— Какая плохая «валентинка»! — воскликнула Элси, сверкнув глазами. — Какая досада, Кейти! Ты должна была бы получить лучшую из всех.

Кейти едва удержалась от смеха. Ведь дело было в том, что стихи для всех остальных заняли у нее слишком много времени и его совсем не осталось, чтобы сочинить стишок для себя. Но, подумав, что, если не будет никакого письма для нее, это может вызвать подозрения, она в последнюю минуту написала этот старый стишок и вложила в адресованный себе конверт.

— Да, не очень хороший стишок, — сказала она, стараясь смотреть как можно печальнее, — но что же поделаешь!

— Какая досада! — повторила Элси, стараясь усиленными ласками загладить нанесенную Кейти обиду.

— Какой замечательный вечер! — сказала Джонни, а Дорри добавил:

— Да, мы никогда так весело не проводили время, пока Кейти не заболела.

Кейти услышала это со смешанным чувством радости и огорчения. «Я думаю, дети стали любить меня больше в последнее время, — сказала она себе. — Но, ах, почему я не могла так же привлечь их к себе, когда была здоровой?»

Она не распечатывала письмо кузины Элен, пока все остальные не ушли, Я подозреваю, что кто-то, вероятно, написал кузине о предстоящей вечеринке со стихами, так как вместо записки в конверте тоже лежали стихи, написанные четким, красивым почерком. Это не была настоящая «валентинка» — стихи были слишком серьезными. Так объяснила Кейти на следующий день, беседуя с Кловер.

— Но, — добавила она, — эти стихи гораздо красивее, чем любая «валентинка».

И Кловер была с ней согласна.

Вот эти стихи:

В НОВОЙ ШКОЛЕ

Летел за днем веселый день

В счастливой школе детских лет,

Но мне учиться было лень.

Чтоб я ценила знанья свет,

Учитель Жизни дал приказ:

В Страданья Школу, в младший класс.

Порядок здесь весьма жесток:

Пока еще учусь азам,

Но каждый так суров урок,

Что волю я даю слезам.

И знаю, что еще трудней

Задачи предстоящих дней.

Один учитель наш — Любовь,

Светла, прекрасна и нежна.

Узнав ее, я вновь и вновь

Хочу, чтоб здесь была она.

Но часто педагог другой

Приходит с целью к нам благой.

Неласков этот педагог,

Его Страданием зовут,

Но иногда один урок

Вдвоем учителя ведут;

Тогда мне их не различить.

Как это можно объяснить?

Я знаю, есть здесь класс другой,

В нем учит лишь Любовь одна,

Туда Страданье ни ногой —

Его там сила не нужна.

Быть может, за усердный труд

Меня в тот класс переведут.

Хочу уйти в Любви я класс

И о Страдании забыть,

Но понимаю, что подчас

Должна его благодарить:

Любовь и Счастье ценит тот,

Страданья Школу кто пройдет.

Я в ожиданье перемен

Учу прилежно свой урок,

И не ропщу на тяжкий плен,

И знаю, что настанет срок,

Когда смогу в конце пути

Сказать Страданию: «Прости».

Глава 11

Новый урок

Прошло немало времени, прежде чем дети перестали обсуждать события того веселого вечера. Дорри объявил, что хотел бы, чтобы Валентинов день был каждую неделю.

— А ты не думаешь, что святой Валентин устал бы писать стихи? — спросила Кейти. Но и ей эта веселая игра доставила огромное удовольствие, и яркие воспоминания очень помогали ей в оставшиеся дни этой долгой, холодной зимы.

Весна в тот год началась поздно, но пришедшее ей на смену лето оказалось жарким. Кейти очень страдала от жары и духоты. Она не могла, как другие, переходить с одного места в другое и следовать за тенью и прохладой от окна к окну. После каждого долгого жаркого дня она чувствовала слабость, губы были запекшимися, голова клонилась — и вся она, казалось, увядала, как цветы на садовых клумбах. Но ей было даже еще хуже, чем цветам, так как их каждый вечер поливал водой из шланга Александр, но никто не мог принести лейку и полить ее тем, в чем она больше всего нуждалась, — холодным, свежим воздухом.

Нелегко сохранять добродушие в подобных обстоятельствах, и вряд ли кто-нибудь посмел бы винить Кейти, если бы ей иногда случилось забыть о принятом ею решении и стать сердитой и раздражительной. Но она не становилась… или если становилась, то не очень часто. Случались иногда плохие дни, когда она чувствовала себя унылой и несчастной. Но долгий год учебы «в новой школе» научил ее владеть собой, и, как правило, все неудобства переносились терпеливо. Но все же она худела и бледнела, и папа с беспокойством наблюдал, как шло лето и Кейти становилась слишком вялой, чтобы читать, учиться или шить. Она просто сидела часами, сложив руки и печально глядя в окно.

Он попробовал вывезти ее на прогулку. Но движение экипажа и перенесение вверх и вниз по лестнице причиняли ей столько боли, что Кейти взмолилась и попросила папу больше не уговаривать ее поехать на прогулку. Так что не оставалось ничего другого, как только ждать более прохладной погоды.

Лето проходило медленно, и все, кто любил Кейти, обрадовались, когда оно кончилось.

Когда пришел сентябрь с холодными утрами и вечерами, свежими ветрами, бодрящим ароматом сосен, все, казалось, ожило — а вместе со всем и Кейти. Она начала вышивать тамбуром и читать, а спустя некоторое время достала учебники и попыталась заниматься, как советовала ей кузина Элен. Но после стольких праздно проведенных недель это оказалось более тяжелым трудом, чем когда-либо прежде. Однажды она попросила папу позволить ей брать уроки французского.

— Понимаешь, я забываю, что знала, — сказала она. — Кловер собирается в этом году начать заниматься французским, и я не хочу, чтобы она ушла намного вперед. Как ты думаешь, папа, мистер Бержер согласится приходить сюда, чтобы давать мне уроки?

— Думаю, что да, если мы его попросим, — ответил доктор Карр, радуясь, что Кейти снова пробуждается к чему-то, похожему на жизнь.

Мистер Бержер согласился давать уроки. Он приходил дважды в неделю, садился на стул рядом с большим креслом Кейти и проверял ее упражнения, помогал учить спряжение глаголов, поправлял произношение. Это был маленький, подвижный старик француз, и уж он-то знал, как сделать свои уроки приятными.

— Вы прилагаете гораздо больше усилий, чем прежде, мадемуазель, — сказал он как-то раз, — и если продолжите так и дальше, то станете моей лучшей ученицей. А если это повреждение спины заставило вас учиться, то, пожалуй, было бы неплохо, если бы с некоторыми другими моими ученицами случилось то же самое.

Кейти засмеялась. Но, несмотря на уроки мистера Бержера, несмотря на все ее усилия быть всегда занятой и бодрой, вторая зима оказалась тяжелее первой. Так часто бывает с больными. На первых порах больной взволнован переменой своего положения, и это волнение помогает. Но месяцы проходят, а все идет по-прежнему, один день сменяет другой, все они похожи друг на друга, все утомительны. Смелость покидает больного, он падает духом. И весна казалась далеко-далеко, когда Кейти думала о ней.

«Хорошо бы что-нибудь случилось», — часто говорила она себе. И действительно, «чему-то» предстояло случиться. Но едва ли Кейти догадывалась, что именно это будет.

— Кейти, — сказала Кловер, входя в комнату в один из ноябрьских дней. — Ты не знаешь, где камфара? У тети Иззи ужасно болит голова.

— Нет, — ответила Кейти, — не знаю. Или… подожди… кажется, Дебби приходила за ней на днях. Попробуй посмотри в ее комнате.

«Странно! — сказала она себе, когда Кловер ушла. — Не припомню, чтобы у тети Иззи была когда-нибудь прежде головная боль».

— Как там тетя Иззи? — спросила она, когда в полдень к ней зашел папа.

— Не знаю, что сказать. У нее температура и очень болит голова. Я посоветовал ей полежать и не вставать сегодня вечером. Старая Мэри придет тебя раздеть. Ты ведь не против, дорогая?

— Не-ет! — протянула Кейти неохотно. Но все же ей это не понравилось. Тетя Иззи уже знала все ее привычки. Никто другой не мог угодить ей так, как тетя Иззи.

— Странно, что приходится объяснять Мэри все вплоть до мелочей, — заметила она в разговоре с Кловер довольно капризным тоном.

Еще более странным показалось то, что прошел день, и еще один, и еще, а тетя Иззи так и не появилась в комнате Кейти. Только теперь Кейти поняла, насколько она привыкла во всем полагаться на тетю Иззи, и остро переживала ее отсутствие.

— Когда же тетя Иззи поправится? — спрашивала она отца. — Мне она очень нужна.

— Всем нам она нужна, — сказал доктор Карр. Вид у него был встревоженный и озабоченный.

— Она тяжело больна? — спросила Кейти, испуганная выражением его лица.

— Боюсь, что да, — ответил он. — Я собираюсь пригласить сиделку для ухода за ней.

Болезнью тети Иззи оказался брюшной тиф. Доктора сказали, что в доме должно быть тихо, так что Джонни, Дорри и Фил были отосланы в дом миссис Холл. Элси и Кловер тоже должны были уйти, но они так просили и давали столько обещаний хорошо вести себя, что наконец папа разрешил им остаться. И они ходили по дому на цыпочках, вели себя тихо, как мышки, разговаривали шепотом и ухаживали за Кейти, которая без них была бы в полном одиночестве, так как все внимание взрослых было поглощено тетей Иззи.

Это было время растерянности и грусти. Все три девочки мало знали о болезни тети Иззи, но серьезное лицо папы, непривычная тишина в доме, отсутствие младших — все это угнеталоих.

— Ах! — вздыхала Элси. — Как я хочу, чтобы тетя Иззи поскорее поправилась!

— Мы все будем слушаться ее, когда она поправится, правда? — говорила Кловер. — Я никогда не буду ставить мои галоши на подставку для шляпы, потому что ей это не нравится. И я всегда буду по вечерам собирать крокетные мячи и складывать их в коробку.

— Да, — добавила Элси, — я тоже буду это делать, когда она поправится.

Но ни одной из них не приходило в голову, что тетя Иззи может не поправиться. Дети склонны считать, будто взрослые такие сильные и такие большие, что с ними ничего и никогда не может случиться.

Кейти была более встревожена. Но все же и она не до конца сознавала опасность. Поэтому она испытала неожиданный и жестокий удар, когда, проснувшись однажды утром, увидела тихо плачущую и вытирающую платком глаза старую Мэри. Тетя Иззи умерла этой ночью!

Все добрые, покаянные мысли о ней, все решения угождать ей, все планы слушаться ее и не доставлять ей хлопот были чересчур запоздалыми! И в первый раз три девочки, рыдая в объятиях друг друга, осознали, каким добрым другом была для них тетя Иззи. Вся ее ворчливость и докучность были забыты. Они помнили теперь только о том, как много доброго сделала она для них. Как жалели они теперь, что раздражали ее прежде, что говорили сердитые и резкие слова о ней в разговорах между собой! Но теперь было бесполезно сожалеть.

«И что мы будем делать без тети Иззи?» — думала Кейти, наплакавшись и засыпая в ту ночь. И вопрос этот вставал перед ней снова и снова, когда прошли похороны, младшие вернулись домой от миссис Холл и все пошло обычным порядком.

Несколько дней она почти не видела отца. Кловер передавала, что он выглядит очень утомленным и редко говорит хоть слово.

— Папа обедал? — спросила Кейти как-то раз.

— Поел немного. Он сказал, что не голоден. К тому же сын миссис Джексон приехал за ним еще до конца обеда.

— Боже мой! — вздохнула Кейти. — Надеюсь, что уж он-то не заболеет. Какой дождь! Кловер, сбегай вниз, возьми его туфли и погрей их у огня. И попроси Дебби сделать сливочные гренки к чаю. Папа их любит.

После чая доктор Карр поднялся наверх, чтобы немного посидеть в комнате Кейти. Раньше он часто делал это, но этот его приход был первым со времени смерти тети Иззи. Кейти с тревогой вглядывалась в его лицо. Ей показалось, что он постарел за последнее время, и выражение у него было такое печальное, что у Кейти сжалось сердце. Как ей хотелось сделать что-нибудь для него, но все, что она могла, это пошевелить дрова в камине, чтобы они горели ярче, и затем завладеть его рукой и нежно гладить ее. Не так уж много, конечно, но, я думаю, папе было приятно.

— Что ты делала весь день? — спросил он.

— Ничего особенного, — сказала Кейти. — С утра занималась французским. А после школы пришли Элси и Джонни и принесли свое шитье. Мы работали и разговаривали. Вот и все.

— Я думаю о том, как мы теперь устроимся с домашним хозяйством, — начал доктор Карр. — Нам придется поискать кого-нибудь, кто сможет переехать к нам и взять этот труд на себя. Но очень нелегко найти подходящего человека. Миссис Холл знает одну женщину, которая могла бы нам подойти, но она сейчас уехала на Запад, и пройдет неделя или две, прежде чем мы сможем узнать о ее согласии. Как ты думаешь, тебе удастся продержаться еще несколько недель без посторонней помощи?

— О, папа! — в ужасе воскликнула Кейти. — Неужели нам придется пригласить в дом кого-то чужого?

— Ну а как, ты полагаешь, мы можем устроиться иначе? Кловер слишком мала, чтобы заняться хозяйством. К тому же она весь день в школе.

— Не знаю… Я об этом не подумала, — сказала Кейти растерянно.

И она начала думать. Она думала весь вечер и задумалась снова, когда проснулась утром.

— Папа, — сказала она, когда отец очередной раз зашел к ней. — Я подумала о нашем вчерашнем разговоре — о том, чтобы взять кого-то, кто будет вести хозяйство. Помнишь? Так вот, я хочу, чтобы ты никого не приглашал. Я хочу, чтобы ты разрешил мне попробовать. Право же, я думаю, что справлюсь.

— Но как? — спросил доктор Карр, очень удивившись. — Я, право, не понимаю. Если бы ты была здорова, то возможно… но даже тогда ты была бы слишком юной для такого бремени, Кейти.

— Через две недели мне будет четырнадцать, — сказала Кейти, стараясь сесть в кресле как можно прямее, чтобы казаться выше. — А если бы я была здорова, папа, то я ходила бы в школу и тогда, конечно, не могла бы заниматься хозяйством. Вот послушай, какой у меня план. Я обдумывала его весь день. Дебби и Бриджет служат у нас так давно, что хорошо знают порядки, заведенные в доме тетей Иззи. И они такие славные женщины. Все, что им нужно, — это кое-какие указания время от времени. Так вот, почему бы им не подняться сюда ко мне, когда потребуется, — точно так же, как я спускалась бы к ним, если была бы здорова? А Кловер и старая Мэри проследят и скажут, если что-то не так. Быть может, поначалу не все будет как следует, но ведь это не страшно? Ведь ты знаешь, я буду учиться на своих ошибках. Позволь мне попробовать! Это будет так хорошо! У меня будет о чем подумать, пока я сижу здесь одна. И это гораздо лучше, чем иметь в доме чужую женщину, которая ничего не знает ни о детях, ни о нас. Я уверена, что стану счастливее от этого. Пожалуйста, скажи «да», папа! Пожалуйста, скажи!

— Это будет слишком тяжело для тебя, чересчур тяжело, — ответил доктор Карр. Но нелегко было противиться этой мольбе Кейти, и вскоре разговор закончился следующим:

— Ну что же, дорогая, можешь попробовать, хотя я сомневаюсь в результатах опыта. Я попрошу миссис Холл пока не писать в Висконсин. А через месяц посмотрим.

— Бедная девочка готова на что угодно, лишь бы забыть о своем положении! — бормотал он, спускаясь вниз. — К концу месяца она с радостью откажется от этих обязанностей.

Но папа ошибся. В конце месяца Кейти горела желанием продолжить эксперимент. И папа сказал: «Хорошо — пусть пробует до весны».

Ведение хозяйства оказалось не таким уж трудным делом, каким представлялось вначале. Прежде всего, у Кейти было много свободного и спокойного времени, когда она могла подумать. Дети весь день были в школе, посетителей было немного, так что Кейти могла планировать свое время и придерживаться принятых планов. Это огромное удобство для домохозяйки.

К тому же строгость и пунктуальность тети Иззи так привились слугам, что домашнее хозяйство, казалось, шло само собой. Как Кейти и предполагала, все, что нужно было Дебби и Бриджет, — это «кое-какие указания» изредка.

Как только посуда после завтрака была вымыта и убрана, Дебби повязывала чистый передник и поднималась к Кейти за распоряжениями относительно обеда. Сначала Кейти думала, что это отличная забава. Но когда она заказала обед много раз, это начало становиться скучным. Она была слишком неопытна, и ей казалось невозможным придумать достаточно блюд, чтобы обеспечить разнообразие.

— Дайте подумать… ростбиф… баранья нога… вареная курица, — бормотала она, загибая пальцы. — Ростбиф, баранья нога, вареная курица. Да, Дебби, вы могли бы зажарить курицу. Ах, хорошо бы кто-нибудь изобрел новое животное! Куда подевались все кушанья, понять не могу!

Затем Кейти велела принести ей все кулинарные книжки, какие были в доме, и корпела над ними до тех пор, пока у нее совсем не пропадал аппетит, словно она уже проглотила штук двадцать обедов. Бедная Дебби стала бояться этих книжек. Она стояла у двери, и ее добродушное румяное лицо все было собрано в складки, пока Кейти читала ей вслух рецепт какого-нибудь совершенно невероятного блюда.

— Похоже, это что-то восхитительное, Дебби. Я хочу, чтобы вы попробовали приготовить. "Возьмите галлон устриц, фунт мяса, шестнадцать штук галет, сок из двух лимонов, четыре дольки чеснока, стакан белого вина, веточку майорана, веточку тимьяна, лавровый листок, нарезанный лук-шалот…

— Простите, мисс Кейти, что это такое?

— О, неужели вы не знаете, Дебби? Это, вероятно, что-то очень распространенное, встречается почти во всех рецептах.

— Нет, мисс Кейти, я никогда о нем прежде не слышала. Мисс Карр никогда не требовала от меня никаких «шалотов», никогда, никогда!

— Боже мой, какая досада! — вскрикивала Кейти, размашисто листая страницы своей поваренной книги. — Придется попробовать что-нибудь другое.

Бедная Дебби! Если бы она любила Кейти не столь преданно, я думаю, терпение ее истощилось бы. Но она переносила все испытания покорно и ворчала лишь иногда, когда оставалась наедине с Бриджет. Доктору Карру пришлось съесть немало странных кушаний в те дни. Но он не роптал, а что до детей, они наслаждались всем этим. Каким волнующим стал каждый обед, когда никто не мог точно сказать, из чего приготовлено любое стоящее на столе блюдо. Дорри был кем-то вроде доктора Ливингстонаnote 24 в том, что касалось непривычной еды, — он снимал первую пробу, и, если говорил, что это съедобно, остальные следовали его примеру.

Со временем Кейти стала благоразумнее. Она перестала изводить Дебби новыми кушаньями, и семейство Карров вернулось просто к жареному и вареному, к большому удовлетворению всех заинтересованных лиц. Но за этим последовала Другая серия экспериментов. Кейти отыскала книгу о правильном питании, и ее охватила страсть к здоровой пище. Она уговорила Кловер и остальных отказаться от сахара, масла, соусов, подливок для пудинга, гречишных оладьев, пирогов и почти всего, что они особенно любили. Вареный рис казался ей самым разумным десертом, и она держала на нем семью до тех пор, пока Дорри и Джонни наконец не взбунтовались, и доктор Карр был вынужден вмешаться.

— Дорогая, боюсь, ты перестаралась, — сказал он, когда Кейти открыла свою книгу и приготовилась объяснять свои воззрения. — Я не против, чтобы дети ели простую, здоровую пищу, но вареный рис пять раз в неделю — это, право же, слишком.

Кейти вздохнула, но уступила. Позднее, когда уже пришла весна, у нее был приступ сверхозабоченности, и она постоянно посылала Кловер вниз спросить Дебби, не подгорел ли поставленный в печь хлеб или уверена ли она, Дебби, что маринованные овощи не забродили в своих банках. Она приставала к детям с напоминаниями — надеть галоши или не снимать пальто и в целом вела себя так, будто все заботы мира легли на ее плечи.

Но все это были естественные ошибки начинающего. Кейти относилась к делу серьезно и не могла не добиться успеха. Из месяца в месяц она училась управлять делами, и они шли все лучше и лучше. Заботы перестали раздражать ее. Доктор Карр видел новую живость в ее лице и манерах и чувствовал, что опыт удался. Ничего больше не говорилось о том, чтобы пригласить «кого-то чужого», и Кейти, сидя наверху в своем большом кресле, крепко держала в своих руках все нити управления домом.

Глава 12

Два года спустя

Было чудесное утро в начале июня. Теплый ветерок шелестел едва появившимися из почек молоденькими листочками, густо усыпавшими деревья, которые казались похожими на фонтаны зеленых брызг, взмывающих высоко в небо. Парадная дверь дома доктора Карра была распахнута настежь. Из окна гостиной доносились звуки фортепьяно — кто-то играл гаммы, а на крыльце, под распускающимися розами, прилежно склонялась над шитьем маленькая фигурка.

Это была Кловер, все та же маленькая Кловер, хотя с тех пор, как мы видели ее в последний раз, прошло уже более двух лет, и теперь ей было четырнадцать. Но Кловер никогда и не надеялась стать высокой. Глаза ее были все такими же голубыми и ласковыми, а щеки — розовыми, как яблоневый цвет. Но темные косички были уложены на затылке в круглый тугой узел, а нежное лицо обрело почти женское выражение. Старая Мэри твердила, что мисс Кловер становится настоящей леди, и «мисс Кловер» также вполне это сознавала и была невероятно довольна. Ей нравилось укладывать волосы в высокую прическу, и она строго следила за тем, чтобы подол ее платья закрывал верхнюю часть ботинок. Она также отказалась от прежних оборок вокруг шеи и носила вместо этого строгие воротнички и маленькие манжеты на красивых пуговках, пристегивающиеся к рукавам. Эти пуговки были подарком кузины Элен и нравились Кловер больше всего. Папа уверял, что она даже спать без них не ложится, но, конечно, это была лишь шутка, хотя никто никогда не видел ее без этих пуговок днем. И сейчас, сидя за шитьем, она часто на них поглядывала, а время от времени откладывала свою работу, чтобы придать им более выгодное положение или просто любовно потрогать их указательным пальцем.

Вдруг хлопнула садовая калитка, и из-за угла дома выбежал Фил. Он стал совсем большим мальчиком за эти два года — прелестные детские локоны были отрезаны, а прежние платьица уступили место куртке и брючкам. Он что-то держал в руке. Что именно, Кловер было не видно.

— Что это у тебя? — спросила она, когда Фил подбежал к крыльцу.

— Я иду наверх, к Кейти, чтобы спросить, спелые они или нет, — ответил Фил, показывая несколько ягод смородины с чуть заметными красноватыми прожилками.

— Конечно же неспелые! — сказала Кловер, взяв одну из ягод и положив ее в рот. — Разве ты сам не чувствуешь — по вкусу? Зеленее не бывает!

— Ну и что! Если только Кейти скажет, что они спелые, я буду их есть, — заявил Фил с вызовом, входя в дом.

— Зачем это Фил пошел наверх? — спросила Элси, выходя из двери гостиной и глядя вслед поднимающемуся по лестнице Филу.

— Узнать, спелая ли смородина и можно ли ее есть.

— Как он теперь стал осторожен — всегда спрашивает! — заметила Элси. — Боится получить новую порцию английской соли.

— Думаю, что так, — отозвалась со смехом Кловер. — Джонни говорит, что то была самая ужасная минута в ее жизни когда папа окликнул их из окна и они увидели его с ложкой в одной руке и бутылкой лекарства в другой!

— А Дорри, — подхватила Элси, — держал лекарство во рту, а потом убежал за угол дома и выплюнул. Папа сказал, что очень хотел заставить его проглотить вторую ложку соли, но потом подумал, что бедный Дорри и так дольше всех держал во рту эту горечь, и не стал давать ему новую порцию лекарства… Это было ужасное наказание — эта соль, правда?

— Да, но и очень благотворное — ни один из них с тех пор не трогает зеленый крыжовник… А ты уже кончила играть гаммы? Кажется, час еще не прошел.

— Нет, не прошел — всего двадцать пять минут. Но Кейти велела мне не сидеть на месте больше получаса подряд. Она говорит, что нужно встать и пробежаться, чтобы отдохнуть. Вот я и собираюсь дважды пройти до ворот и обратно. Я ей обещала. — И Элси направилась к воротам, быстро хлопая в ладоши то перед собой, то за спиной.

— А что это Бриджет делает в папиной комнате? — спросила она, во второй раз вернувшись к крыльцу. — Она вытряхивает что-то из окна. Разве слуги наверху? Я думала, они убирают столовую.

— Они делают уборку и наверху, и внизу. Кейти решила, что раз папы нет дома, будет очень удобно выколотить оба ковра. И обеда сегодня не будет — только хлеб с маслом, молоко и холодная ветчина, и есть будем наверху, в комнате Кейти, так как Дебби тоже помогает убирать, чтобы все поскорее кончить и не мешать папе, когда он вернется. А еще, видишь? — Она показала свое шитье. — Кейти шьет новую наволочку на папину подушечку для булавок, а я подрубаю оборочку, чтобы обшить ее кругом.

— Как ты красиво шьешь! — сказала Элси. — Я тоже хочу чем-нибудь украсить папину комнату. У меня есть салфеточки и коврики для умывальника, но та салфетка, что для мыльницы, еще не закончена. Как ты думаешь, Кейти позволит мне не играть гаммы в оставшиеся полчаса? Тогда я смогла бы доделать эту салфетку. Пожалуй, я схожу и спрошу ее.

— Она звонит! — воскликнула Кловер, когда со второго этажа донеслось слабое позвякиванье колокольчика. — Я сама спрошу ее, если хочешь.

— Нет-нет, позволь мне пойти. Я узнаю, что ей нужно.

Но Кловер уже была в передней, и обе девочки, бок о бок, помчались наверх. Между ними часто было небольшое соперничество, кто из них отзовется на звонок Кейти. Им обеим так нравилось услуживать ей.

Когда они вошли в комнату, Кейти двинулась им навстречу. Не на ногах — это, увы, все еще оставалось отдаленной надеждой, — а в кресле с большими колесами, в котором она самостоятельно могла передвигаться по комнате. Это кресло очень облегчило ее жизнь. Сидя в нем, она могла добраться до шкафа или комода и сама взять то, что ей было нужно, никого при этом не беспокоя. Начать пользоваться этим креслом она смогла лишь недавно. Доктор Карр рассматривал эту перемену как благоприятный признак улучшения ее состояния, но никогда не говорил об этом самой Кейти. Она уже сумела привыкнуть к своей новой жизни в качестве инвалида и даже умудрялась не унывать, так что, по мнению доктора Карра, было неразумно волновать ее, порождая надежды, которые могут в конце концов привести к новым разочарованиям.

Кейти встретила девочек веселой улыбкой и сказала:

— Это ты мне была нужна, Кловер! Я так беспокоюсь, что Бриджет будет трогать вещи на папином столе. Ты же знаешь, он любит, чтобы все всегда оставалось, как он положил. Пожалуйста, пойди и напомни ей, чтобы она ничего не перекладывала на столе. А когда ковер выбьют и снова положат на место, будь добра, вытри сама пыль со стола, чтобы я могла быть уверена, что все вещи снова возвращены на свои места. Хорошо?

— Конечно, я все сделаю! — ответила Кловер, которая была прирожденной домохозяйкой и которой очень нравилась роль премьер-министра принцессы Кейти. — Может быть, мне захватить и принести тебе подушечку для булавок, пока я буду там?

— Да-да, пожалуйста! Я хочу примерить наволочку.

— Кейти, — сказала Элси, — мои салфеточки почти готовы, и я хотела бы дошить их, чтобы положить на папин умывальник до его возвращения. Можно мне сегодня больше не играть гаммы, а вместо этого прийти сюда с шитьем?

— Ты думаешь, что у тебя хватит времени разучить новые упражнения, прежде чем мисс Филлипс придет к тебе?

— Думаю, что хватит. Следующий урок музыки только в пятницу, ты же знаешь.

— Ну, тогда, я думаю, можешь заняться шитьем. Только Элси, дорогая, сбегай сначала в папину комнату и принеси мне верхний ящик из его стола. Я хочу сама навести в нем порядок.

Элси охотно бросилась исполнять поручение. Вернувшись она поставила ящик на колени Кейти, и та начала вытирать пыль с лежавших в нем вещей и аккуратно укладывать их. Вскоре к девочкам вернулась и Кловер.

— Вот подушечка, — сказала она. — Теперь мы мило и спокойно проведем время втроем, правда? Я люблю такие дни, когда никто к нам не приходит и не мешает.

Лишь только она сказала это, как кто-то постучал в дверь.

— Войдите! — откликнулась Кейти.

В комнату вошел высокий широкоплечий паренек, с серьезным и выразительным лицом, осторожно держа в руках небольшие настольные часы. Это был Дорри. Он очень вырос и похорошел с тех пор, как мы видели его в последний раз, и стал гораздо умнее и благоразумнее во многих отношениях. Среди прочего у него обнаружились большие способности к механике.

— Вот твои часы, Кейти, — сказал он. — Я их починил, и теперь они бьют каждый час, как и положено. Только будь осторожна и не задень ударный механизм, когда запускаешь маятник.

— Починил, правда? — воскликнула Кейти. — Ну, Дорри, ты просто гений! Я так тебе благодарна.

— Сейчас без четырех минут одиннадцать, — продолжил Дорри. — Так что скоро они должны бить. Я думаю, мне лучше остаться и послушать, чтобы убедиться, что все в порядке. Разумеется, — добавил он вежливо, — если ты не занята и не предпочитаешь, чтобы я ушел.

— Я не могу быть слишком занята, чтобы радоваться твоему приходу, дружище, — сказала Кейти, поглаживая его руку. — Вот, в ящике порядок. Дорри, ты не мог бы отнести его в папину комнату и поставить в стол? У тебя руки посильнее, чем у Элси.

Дорри, казалось, был польщен. Когда он вернулся, часы как раз начали бить.

— Вот! — воскликнул он. — Замечательно, правда?

Но, увы, часы не остановились на одиннадцатом ударе. Они продолжали бить — двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать!

— Боже мой! — воскликнула Кловер. — Что это значит? Должно быть, уже послезавтра!

Дорри замер, раскрыв рот и уставившись на часы, которые не переставали бить, словно хотели расколотить собственный футляр. Элси, взвизгивая от смеха, продолжала считать:

— Тридцать, тридцать один — о, Дорри! — тридцать два! Тридцать три! Тридцать четыре!

— Ты заколдовал их, Дорри! — воскликнула Кейти, радуясь не меньше остальных.

Затем все принялись считать хором. Дорри схватил часы, встряхнул их, стукнул по ним, перевернул их вверх дном. Но резкие, вибрирующие звуки не прекращались, словно часы, получив однажды свободу, решили бить, пока не лишатся сил. Наконец, ударив в сто тридцатый раз, часы вдруг умолкли, и Дорри с пылающим и изумленным лицом обернулся к смеющейся компании.

— Очень странно, — сказал он, — но я уверен, что ничего такого не делал. Впрочем, я думаю, что смогу починить их, если ты позволишь мне попробовать еще раз. Ты ведь позволишь, Кейти? Я обещаю их не испортить.

На мгновение Кейти заколебалась. Кловер дернула ее за рукав и шепнула:

— Не давай!

Но, заметив обиженное выражение на лице Дорри, Кейти приняла решение.

— Да, я согласна, возьми их, Дорри. Я уверена, что ты будешь осторожен. Но на твоем месте я сначала сходила бы с ними в мастерскую Уэтрелов и поговорила бы с часовщиком. Вместе вам легче было бы понять, в чем дело. Как ты Думаешь?

— Наверное, — сказал Дорри. — Да, пожалуй, я так и сделаю. — И он вышел из комнаты с часами под мышкой, а Кловер крикнула ему вслед, поддразнивая:

— Обед в сто тридцать два часа — не забудь!

— Не забуду! — откликнулся Дорри. Два года назад он не отнесся бы столь добродушно к тому, что над ним смеются.

— Как ты могла разрешить ему снова унести твои любимые часы? — удивилась Кловер, когда дверь за Дорри закрылась. — Он их сломает. А тебе они так нравятся.

— Я подумала, что он обидится, если я не позволю ему попробовать починить их еще раз, — ответила Кейти спокойно. — Я думаю, он их не сломает. Часовщик Уэтрелов любит Дорри и конечно же скажет ему, что нужно сделать.

— Это очень мило с твоей стороны так поступить, — заметила Кловер, — но если бы это были мои часы, боюсь, я так не смогла бы.

В этот момент дверь снова распахнулась и в комнату влетела Джонни, ставшая за прошедшие два года заметно выше, но в остальном — точно та же, то и прежде.

— Ох, Кейти! — задыхаясь, вымолвила она. — Пожалуйста, скажи Филу, чтобы он не мыл цыплят в бочке с дождевой водой! Он уже запустил туда всех цыплят Пеструшки и теперь взялся за цыплят Леди Дурден. Я боюсь, что один — маленький, желтенький — уже мертв…

— О, нельзя этого делать, конечно нельзя! — воскликнула Кейти. — Да с чего ему такое пришло в голову?

— Он говорит, что цыплята грязные, потому что вылезли из яиц! И утверждает, что они желтые, потому что испачканы яичным желтком. Я говорила ему, что это не так, но он и слушать не хочет. — Джонни в отчаянии заломила руки.

— Кловер, — сказала Кейти, — сбегай и позови Фила ко мне. Только говори с ним ласково, хорошо?

— Да я и говорила ласково — право же, ласково, но все бесполезно, — откликнулась Джонни, на которую страдания цыплят, очевидно, произвели глубокое впечатление.

— Ну и озорник же этот Фил! — сказала Элси. — Папа говорит, что его следовало бы назвать Вьюном!

— Вьюнки — очень милые цветочки, — ответила Кейти, засмеявшись.

Довольно скоро в комнате появился Фил в сопровождении Кловер. Вид у него был несколько вызывающий, но Кейти знала, как обращаться с ним. Она посадила его к себе на колени, что ему всегда очень нравилось, хоть он и был уже совсем большим мальчиком, и так ласково и проникновенно заговорила с ним о бедных маленьких дрожащих и мокрых цыплятах, что сразу совершенно смягчила его сердце.

— Я вовсе не хотел им вреда, — сказал он, — но они были совершенно грязные и желтые — от яиц. И я подумал, что ты обрадуешься, если я их вымою.

— Но это совсем не от яиц, Фил, — это просто хорошенькие маленькие чистенькие перышки, как на крылышках у канарейки.

— Правда?

— Конечно. А теперь цыплятам холодно и плохо, так же как было бы холодно и плохо тебе, если бы ты свалился в пруд, а потом никто не предложил бы тебе переодеться в сухую одежду. Ты не думаешь, что тебе следовало бы пойти и согреть их?

— Как?

— Ну… в ладонях, очень нежно. А потом я пустила бы их побегать на солнышке.

— Хорошо, — сказал Фил, слезая с ее колен. — Только поцелуй меня сначала, потому что я не нарочно, ты же знаешь. — Фил очень любил Кейти. Мисс Петингил говорила, что просто чудо, как Кейти удается справиться с этим ребенком. Но, я думаю, секрет заключался в том, что Кейти вовсе не «справлялась», она просто старалась быть неизменно доброй, ласковой и всегда принимать во внимание чувства Фила.

Не успели еще замереть на лестнице звуки шагов Фила, а в дверь уже просунула голову старая Мэри. На лице ее было скорбное выражение.

— Мисс Кейти, — сказала она, — поговорили бы вы с Александром, чтобы он привел в порядок дровяной сарай. Вы и не знаете, какой там ужасный вид!

— Разумеется, не знаю, — сказала Кейти с улыбкой, но затем вздохнула. Она ни разу не видела дровяной сарай с того самого дня, когда упала с качелей. — Не беспокойтесь, Мэри, я поговорю с Александром, и он все сделает.

Мэри, довольная, торопливо засеменила вниз по лестнице. Но через несколько минут она снова была наверху.

— Там пришел человек с ящиком мыла, мисс Кейти, и принес счет. Он говорит, что мыло было заказано.

Кейти потребовалось некоторое время, чтобы найти кошелек, затем ей понадобились карандаш и приходно-расходная книга, а Элси пришлось уйти с ее места за столом.

— Ах, — сказала она, — хоть бы все эти люди перестали приходить и мешать нам. Интересно, кто будет следующим?

Ей не пришлось долго оставаться в неведении. Не успела она произнести последнее слово, как снова послышался стук в дверь.

— Войдите! — сказала Кейти довольно устало.

Дверь открылась.

— Можно? — произнес высокий голос. Послышался шелест юбок, постукивание каблучков, и в комнату вплыла Имоджен Кларк. Сначала Кейти даже не смогла догадаться, кто перед ней. Она не видела Имоджен почти два года.

— Парадная дверь была открыта, — продолжила Имоджен, — но никто не вышел на мой звонок, и я решилась пройти прямо наверх. Надеюсь, я вам не помешала?

— Ничуть, — сказала Кейти вежливо. — Элси, дорогая, придвинь, пожалуйста, этот низкий стул. Садись, Имоджен. Извини, что никто не вышел на твой звонок, но все слуги сегодня заняты уборкой дома, и, я думаю, они просто его не слышали!

Имоджен села и, по своему обыкновению, принялась болтать, в то время как Элси, стоявшая за спинкой кресла Кейти, внимательно обозревала платье гостьи. Оно было из дешевой ткани, но весьма замысловатого покроя, с отделкой, оборками и буфами. На шее у Имоджен было блестящее черное ожерелье, а в ушах — длинные черные серьги, которые позвякивали и побрякивали при каждом движении ее головы. У нее были все те же маленькие круглые завитки на щеках, и Элси вновь задумалась о том, что же удерживает их на месте.

Постепенно выяснилась цель визита Имоджен. Она пришла попрощаться. Семейство Кларк возвращалось в родной Джексонвилл.

— А ты снова встречалась с тем разбойником? — спросила Кловер, которая не могла забыть богатую бурными событиями историю, рассказанную однажды в гостиной.

— Да, — ответила Имоджен, — несколько раз, и довольно часто получаю от него письма. Он великолепно умеет писать письма. Хорошо бы у меня было с собой хоть одно, чтобы я могла прочитать вам некоторые отрывки. Я думаю, вам понравилось бы. Минуточку — может быть, у меня есть с собой его письмо. — И она сунула руку в карман. Конечно же там оказалось письмо. Кловер не могла отделаться от подозрения, что Имоджен отлично знала об этом с самого начала.

У разбойника был четкий почерк, писал он черными чернилами, а почтовая бумага и конверт были в точности такие, как и у любого иного человека. Но возможно, его шайка просто отняла коробку с письменными принадлежностями у какого-нибудь разносчика.

— Сейчас, сейчас, — сказала Имоджен, пробегая глазами страницу. — Вот… «Обожаемая Имоджен…» Это вам не интересно… гм, гм, гм… ах, вот здесь есть кое-что! «Я обедал в Рок-хаусе накануне Рождества. Но там было так одиноко без тебя. Я ел жареную индейку, гуся, ростбиф, сладкий пирог, плам-пудинг с орехами и изюмом. Неплохой обед, правда? Но ничто не вызывает восхищения, когда друзья вдали от нас».

Кейти и Кловер смотрели на письмо в величайшем изумлении. Такой слог, да из уст разбойника!

— «Джон Биллингс купил новую лошадь», — продолжала Имоджен, — гм, гм, гм… Пожалуй, тут больше нет ничего интересного для вас. Ах, да! Вот здесь, в конце, стихи:

"О, голубь на лазурных крыльях,

Примчись, прильни к моей груди".

Прелесть, правда?

— Он, наверное, исправился? — спросила Кловер. — Похоже на то, если судить по письму.

— Исправился?! — воскликнула Имоджен, резко вскинув голову, и серьги ее зазвенели. — Да он всегда был таким хорошим, что лучше и быть нельзя.

Нечего было сказать в ответ. Кейти почувствовала, как у нее подергиваются губы, и из опасения, что она может расхохотаться и тем самым показаться грубой, поскорее перевела разговор на другую тему. Она поймала себя на том, что все время присматривается к Имоджен и думает: «Неужели она и вправду когда-то нравилась мне? Как странно! Ах, какой же папа проницательный!»

Имоджен провела у них полчаса, а затем попрощалась и Удалилась.

— И даже не спросила о твоем здоровье! — с негодованием воскликнула Элси. — Я заметила, она даже не вспомнила об этом ни разу.

— Ну что же… Я думаю, она забыла. Ведь мы говорили о ней, а не обо мне, — ответила Кейти.

Маленькая компания снова принялась за свою работу. На этот раз целых полчаса прошло без помех. Но затем зазвонил колокольчик у парадной двери, и Бриджет с озабоченным лицом поднялась наверх.

— Мисс Кейти, — сказала она, — там пришла старая миссис Уоррет, и похоже, она собирается провести у нас весь день, так как принесла с собой свою сумку. Что ей передать?

Кейти, казалось, пришла в ужас.

— Боже! — сказала она. — Что за несчастье! Что же нам делать?

Миссис Уоррет была старой подругой тети Иззи и жила на ферме в шести милях от Бернета. Обычно она приходила в дом доктора Карра обедать в те дни, когда приезжала в город за покупками или по делам. Бывало это нечасто, и Кейти еще ни разу не доводилось принимать ее в гостях.

— Скажем ей, что вы заняты и не можете ее принять, — предложила Бриджет. — Вы же знаете, в доме ни обеда, ни вообще ничего.

Та Кейти, какой она была два года назад, вероятно, с радостью ухватилась бы за такую идею. Но Кейти, какой она стала теперь, была куда более внимательной к другим.

— Не-ет, — протянула она. — Я не хочу так поступать. Мы должны постараться перенести это мужественно, Бриджет. Кловер, дорогая, сбегай вниз. Будь умницей и скажи миссис Уоррет, что в столовой идет уборка и мы собираемся обедать наверху и что я буду рада, если она отдохнет и поднимется сюда, ко мне. И еще, Кловер! Не забудь первым делом дать ей веер. Ей всегда так жарко. А вы, Бриджет, подадите нам сюда поесть, только достаньте еще банку персикового варенья и приготовьте чашечку чая для миссис Уоррет. Она, кажется, всегда пьет чай… Мне неприятно было бы отослать просто так бедную старую женщину, ведь она проделала такой долгий путь, — объяснила она Элси, когда Кловер и Бриджет ушли. — Придвинь кресло-качалку чуть ближе, Элси. И кстати, поверни те маленькие стульчики спинкой вперед, а то миссис Уоррет сломала один такой стульчик, когда была у нас в последний раз, — помнишь?

Миссис Уоррет потребовалось некоторое время, чтобы отдохнуть, так что прошло около двадцати минут, прежде чем тяжелые шаги на поскрипывающей лестнице объявили о приближении гостьи. Элси начала хихикать уже заранее. Сам вид миссис Уоррет всегда вызывал у нее смех. Кейти успела лишь предостерегающе взглянуть на сестру. Дверь открылась.

Второй столь невероятно толстой особы, как миссис Уоррет, свет, вероятно, не видывал. Никто не осмеливался даже строить догадок относительно ее веса, но, судя по ее внешности, она могла весить и тысячу фунтов. Лицо у нее было чрезвычайно красное. Даже в самую холодную погоду казалось, что ей жарко, а в теплые дни у нее был такой вид, словно она вот-вот расплавится. Она вошла, обмахивая себя веером. Ленты ее шляпки развевались от движения воздуха, а комната вся словно дрожала, пока миссис Уоррет продвигалась к креслу-качалке.

— Ну, дорогая моя, — начала она, плюхнувшись в кресло, — как поживаешь?

— Хорошо, спасибо, — ответила Кейти, растерянно думая о том, что прежде миссис Уоррет не казалась ей и вполовину такой толстой, как сейчас, и спрашивая себя, как же она будет развлекать такую гостью.

— А как ваш папа? — осведомилась миссис Уоррет.

Кейти отвечала вежливо, а затем спросила о здоровье самой миссис Уоррет.

— Да и у меня тоже все кругленько, — ответила та, и этот ответ вызвал приступ судорожного смеха у Элси, стоявшей за стулом Кейти.

— У меня было срочное дело в банке, — продолжила гостья, — и я думала, что заодно загляну к мисс Петингил и попрошу ее приехать ко мне, чтобы расставить в талии мое черное шелковое платье. Оно сшито довольно давно, и я, похоже, пополнела с тех пор, так что никак не могу застегнуть крючки, когда его надену. Но оказалось, что мисс Петингил нет дома и я зря туда притащилась. Вы не знаете, у кого она шьет сейчас?

— Не знаю, — ответила Кейти, чувствуя, как трясется спинка ее кресла, и с трудом сохраняя серьезное выражение лица. — Она была у нас на прошлой неделе — шила школьное платье Джонни. Но после этого я ничего о ней не слышала. Элси, будь добра, сбегай вниз и попроси Бриджет принести э… э… стакан холодной воды для миссис Уоррет. Ей, кажется, жарко после прогулки на солнце.

Элси, отчаянно пристыженная, метнулась прочь из комнаты и, спрятавшись в стенном шкафу в передней, дала волю долго сдерживаемому смеху. Через некоторое время она вернулась в комнату с совершенно серьезным лицом. Обед был подан наверх. Миссис Уоррет хорошо поела и, казалось, была всем очень довольна. Ей было так удобно и приятно, что она не двинулась с места до четырех часов дня! Ах, каким долгим показался тот день бедным девочкам, сидевшим в комнате в обществе своей массивной гостьи и усердно старавшимся придумать, о чем бы еще заговорить с ней!

Но наконец миссис Уоррет поднялась с кресла и приготовилась уходить.

— Ну, — сказала она, завязывая ленты своей шляпки, — я чудесно отдохнула и очень хорошо себя чувствую. Может быть, кто-нибудь из вас, молодых, захочет приехать навестить меня? Я с удовольствием приняла бы вас у себя. Не каждая девочка умеет так позаботиться о старой толстой женщине, чтобы та почувствовала себя как дома. А ты это умеешь, Кейти. Ах, если бы ваша тетя могла увидеть, какими вы все стали! Она была бы очень довольна, я в этом уверена.

И эта последняя фраза показалась Кейти очень приятной.

— Не смейтесь над ней! — сказала она позднее в тот же вечер, когда дети после чая, который они пили в чистой, пахнущей свежестью столовой, поднялись наверх посидеть в ее комнате; с ними была и Сиси в очаровательном платье из розового батиста и с белой шалью на плечах, заглянувшая в гости на часок-другой. — Она, право же, добрая старая женщина, и я не хочу слушать ваших насмешек над ней. Не ее вина, что она такая толстая. И тетя Иззи ее очень любила, вы ведь знаете. И, проявляя внимание к одной из ее старых подруг, мы тем самым делаем что-то ради самой тети Иззи. Я была недовольна, когда пришла миссис Уоррет, но теперь, когда все позади, я даже рада.

— Так приятно, когда болело, а потом прошло, — заметила Элси лукаво, а Сиси шепнула, обращаясь к Кловер:

— Ну скажи, разве Кейти не прелесть?

— Конечно! — ответила Кловер. — Я хотела бы стать хоть вполовину такой доброй, как она. Знаешь, иногда я думаю, что мне будет грустно, если она вдруг поправится. Она такая милая, когда сидит здесь в своем кресле, что кажется, будет не так приятно, если она покинет его. Но, конечно, я понимаю, что это гадко с моей стороны так думать. И я не верю, что она изменится и станет такой противной, как другие девочки, даже если и поправится.

— Нет, конечно, не станет! — ответила Сиси.

Глава 13

И наконец…

Однажды, примерно полтора месяца спустя после визита миссис Уоррет, Кловер и Элси, которые были чем-то заняты на первом этаже дома, вдруг вздрогнули от трезвона колокольчика Кейти. Звук был неожиданным, резким, возбужденным. Обе бегом бросились наверх, прыгая через ступеньку, чтобы узнать, что нужно Кейти.

Она сидела в своем кресле, взволнованная и раскрасневшаяся.

— Ах, девочки! — воскликнула она. — Только подумайте! Я стояла!

— Что? — крикнули в один голос Кловер и Элси.

— Правда! Стояла! Я стояла на ногах! Сама встала!

Девочки были так удивлены, что не могли вымолвить ни слова, так что Кейти продолжила свои объяснения:

— Это произошло неожиданно, понимаете? У меня вдруг возникло чувство, что если я попробую встать, то мне это удастся, и не успела я подумать, как попробовала — и уже стояла здесь, возле кресла! Но только все время держалась за его ручки! Не помню, как я снова села, — я была так испугана. О, девочки! — И Кейти закрыла лицо руками. — Как вы думаете, я смогу еще когда-нибудь встать? — спросила она, снова поднимая взгляд. Глаза ее были мокрыми от слез.

— Конечно сможешь! — уверенно сказала Кловер, а Элси вертелась возле кресла, с тревогой повторяя:

— Будь осторожна! Ах, будь осторожна!

Кейти сделала новую попытку встать, но вся энергия куда-то исчезла. Она не могла даже двинуться с кресла и начала бояться, что все случившееся было лишь сном.

Но на следующий день, когда Кловер была в комнате Кейти, та неожиданно вскрикнула, и Кловер, обернувшись, увидела, что сестра стоит на ногах.

— Папа, папа! — пронзительно закричала Кловер, бросившись вниз по лестнице. — Дорри, Джон, Элси — сюда! Смотрите!

Папы не было дома, но все остальные столпились в комнате Кейти, которой на этот раз было совсем не трудно встать еще и еще раз. Казалось, что воля ее прежде дремала, но теперь пробудилась, и тело воспринимало приказы и подчинялось им.

Пришел папа, и новость взволновала его не меньше, чем всех детей. Он все ходил и ходил вокруг кресла, задавая Кейти множество вопросов и заставляя ее вставать и садиться.

— Я в самом деле поправляюсь? — спросила она почти шепотом.

— Да, милая моя. Я думаю, что так, — ответил доктор Карр и, подхватив Фила, подбросил его в воздух и снова поймал. Никто из детей никогда прежде не видел, чтобы папа был так похож на мальчишку.

Но вскоре, обратив внимание на пылающие щеки и взволнованные глаза Кейти, папа принял спокойный вид, отослал всех остальных из комнаты и сел рядом с Кейти, чтобы постараться успокоить ее.

— Дорогая, я думаю, что выздоровление не за горами, — сказал он ласково, — но все же этот процесс потребует времени, и ты должна запастись терпением. Ты была так терпелива все эти годы, и я уверен, что ты не совершишь ошибки и теперь. Помни, любой опрометчивый поступок откинет тебя назад на твоем пути. Ты должна довольствоваться малыми улучшениями. Легкого способа начать ходить нет — этому нужно учиться. Любой ребенок познаёт это на опыте.

— Ах, папа! — сказала Кейти. — Пусть даже это займет год — только бы мне наконец поправиться.

Как счастлива была она в ту ночь — слишком счастлива, чтобы уснуть! Утром папа заметил темные круги у нее под глазами и покачал головой.

— Ты должна быть осторожна, — сказал он ей, — а иначе опять сляжешь. Новое воспаление отодвинет предстоящее выздоровление на годы.

Кейти знала, что папа прав, и старалась быть осторожной, хотя это оказалось совсем нелегко, когда в каждой клеточке ее тела пульсировала новая жизнь. Улучшение было медленным, как и предсказывал доктор Карр. Сначала она могла стоять на ногах лишь несколько секунд, потом минуту, потом пять минут и все время крепко держалась за ручку кресла. Затем она решилась выпустить ручку и стояла, ни за что не держась. А после этого она начала делать шаг за шагом, толкая перед собой кресло, как дети, когда они учатся ходить. Кловер и Элси сопровождали ее, как встревоженные и озабоченные мамаши. Это было смешное и немного жалостное зрелище: высокая Кейти, робко, неуверенно продвигающаяся вперед, а рядом с ней маленькие фигурки ее энергичных младших сестер, пытающихся оградить ее от возможных опасностей. Но Кейти не считала происходящее ни смешным, ни жалостным — для нее это было просто замечательно! Это было самое замечательное из всего, что могло быть на свете. И ни один годовалый ребенок не гордился своими первыми шагами больше, чем она.

Постепенно она становилась все смелее и отваживалась на более дерзкие походы. Однажды Кловер, вбежав в свою собственную комнату, остановилась как вкопанная при виде сидящей там Кейти, раскрасневшейся, запыхавшейся, но чрезвычайно довольной устроенным сюрпризом.

— Понимаешь, — объяснила она извиняющимся тоном, — меня охватила жажда путешествия. Ведь столько времени я не видела ни одной комнаты, кроме моей собственной. Но, дорогая, какой длинный этот холл! Я и забыла, что он такой длинный. Так что мне придется хорошенько отдохнуть, прежде чем я пойду обратно.

Кейти хорошенько отдохнула, но чувствовала себя на следующий день очень усталой. Впрочем, этот опыт не причинил ей вреда, а через две-три недели она уже ходила по всем комнатам второго этажа.

Это доставляло ей огромное удовольствие, не меньше, чем чтение какой-нибудь увлекательной книги. Было так интересно видеть все эти новые вещи, все маленькие перемены, происшедшие за время ее болезни. Она все время чему-нибудь удивлялась.

— О, Дорри, — говорила она, — какая красивая книжная полка! Давно она у тебя?

— Эта? Да она у меня уже два года. Разве я не говорил тебе о ней?

— Может быть, и говорил, — отвечала Кейти, — но, понимаешь, я ведь ни разу не видела ее, так что твои слова не произвели впечатления.

К концу августа она так окрепла, что начала говорить о том, чтобы спуститься вниз. Но папа ответил:

— Подожди. Спуск по лестнице утомит тебя гораздо больше, чем прогулки в пределах одного этажа. Лучше немного подождать, пока ты не будешь совершенно уверена в своих силах.

— Я тоже так думаю, — сказала Кловер. — А кроме того, я хочу, чтобы во всем доме были наведены порядок и красота, прежде чем мы представим его вашему проницательному взору, мисс Домоправительница. О, знаете что? Мне пришла в голову такая чудесная идея! Ты, Кейти, заранее назначишь день, когда сойдешь вниз, и все мы приготовимся встретить тебя и отпраздновать твой приход. Это будет великолепно! Папа, когда она сможет спуститься?

— Я думаю, дней через десять это будет вполне безопасно.

— Через десять дней? Седьмого сентября, да? — уточнила Кейти. — Знаешь, папа, если можно, я хотела бы спуститься в первый раз восьмого числа… Это мамин день рождения, — добавила она негромко.

Итак, все было решено.

— Отлично, отлично! — закричала Кловер, прыгая вокруг отца и хлопая в ладоши. — Ничего чудеснее в жизни не слышала! Папа, когда ты пойдешь вниз? Я страшно хочу с тобой поговорить!

— Уж лучше мне пойти прямо сейчас, пока ты еще не оторвала полы моего сюртука, — ответил доктор Карр, смеясь, и они ушли вдвоем, а Кейти осталась сидеть у окна в самом безмятежном и счастливом расположении духа.

«Ах, неужели это правда? — думала она. — Неужели Школа, о которой говорилось в стихотворении кузины Элен, осталась позади? И теперь я скажу Страданию: „Прости“. Но была и Любовь в этом Страдании. Теперь я понимаю это. Как добр был ко мне дорогой Учитель!»

Кловер, похоже, была очень занята всю следующую неделю. По ее словам, ей нужно «проследить, как слуги моют окна», но этим едва ли можно было объяснить ее длительное отсутствие или таинственное ликование, явно написанное на ее лице, не говоря уже о звуках молотка и пилы, доносившихся с первого этажа. Остальным детям, очевидно, был дан приказ ни о чем не говорить Кейти. Лишь раз или два у Фила вырвалось: «Ах, Кейти!», но он тут же обрывал сам себя, поспешно добавляя: «Чуть не забыл!» Любопытство Кейти росло день ото дня. Но чувствуя, что существование секрета, в чем бы он ни заключался, приносит огромное удовлетворение всем, кроме нее самой, она, хоть ей и очень хотелось узнать, в чем дело, решила не портить другим удовольствие лишними вопросами.

Наконец остался лишь день до торжественного события.

— Взгляни, — сказала Кейти, когда Кловер зашла к ней, — мисс Петингил принесла мое новое платье. Я хочу надеть его, когда пойду вниз.

— Какое красивое! — воскликнула Кловер, разглядывая платье из мягкого голубоватого кашемира, украшенное лентой того же оттенка. — Но я поднялась к тебе, Кейти, для того, чтобы закрыть дверь в твою комнату. Бриджет собирается подметать холл, а в твоей комнате уже подметали сегодня утром, и я не хочу, чтобы сюда залетела пыль из холла.

— Что за странное время вы выбрали, чтобы подметать холл! — удивилась Кейти. — Почему не подождать до утра?

— Бриджет не сможет мести утром! У нее… она… ну, я хочу сказать, что завтра у нее будут другие дела. Поэтому для нее гораздо удобнее сделать это сейчас. Не волнуйся, Кейти, дорогая! Только пусть дверь в твою комнату будет закрыта. Хорошо? Обещай не открывать!

— Хорошо, — ответила Кейти, удивляясь все больше и больше, но уступая горячим просьбам Кловер, — я не буду открывать дверь. — Однако любопытство ее было возбуждено до предела. Она взяла книгу и попыталась углубиться в чтение, но буквы прыгали у нее перед глазами, и она не могла не прислушиваться к тому, что происходило за дверью. Бриджет производила своей шваброй нарочитый шум, но и сквозь него Кейти слышала другие звуки — шаги на лестнице, стук открывающихся и закрывающихся дверей, а один раз — чей-то приглушенный смех. Все это было очень странно.

— Не буду обращать внимания, — сказала она, решительно затыкая уши. — Я все узнаю завтра.

Рассвет следующего дня был прохладным и ясным — самое великолепное начало для сентябрьского дня.

— Кейти, — сказала Кловер, входя в комнату с охапкой цветов, собранных в саду, — твое платье — просто прелесть! Ты никогда не была такой красивой, как сегодня! — И она приколола одну ярко-розовую гвоздику на грудь Кейти, а другую прикрепила к ее волосам.

— Вот так! — сказала она. — Теперь ты наряжена. Через несколько минут придет папа, чтобы помочь тебе спуститься по лестнице.

В этот момент в комнату вошли Элси и Джонни. Так же как и на Кловер, на них были лучшие платья. Этот день в доме явно считали праздничным. Вслед за ними появилась и Сиси, приглашенная именно для того, чтобы посмотреть, как Кейти спустится вниз. На Сиси тоже было новое платье.

— Какие мы все нарядные! — сказала Кловер, заметив это великолепие. — Ну-ка, повернись. Сиси. Смотрите, кринолин! И какой пояс! Мисс Холл, вы становитесь ужасно взрослой.

— Никто из нас не может быть «взрослее» Кейти! — засмеялась в ответ Сиси.

И тут появился папа. Очень медленно все они направились вниз. Кейти опиралась на папину руку, с другой стороны рядом с ней шел Дорри, девочки — сзади, а Фил громко топал впереди. Из дверей кухни на них смотрели Дебби, Бриджет и Александр, а милая старая Мэри даже плакала от радости.

— Парадная дверь открыта! Какая она красивая! — сказала Кейти восхищенно. — Какая отличная обивка! С тех пор как я была здесь, ее успели обить заново.

— Не задерживайся! Что на это смотреть! — воскликнул Фил, который почему-то очень спешил. — Обивка совсем не новая. И дверь такая уже давным-давно! Пойдем лучше в гостиную.

— Да, пойдем в гостиную, — сказал папа. — Обед еще не совсем готов, и у тебя есть время, чтобы немножко отдохнуть после прогулки по лестнице. Ты замечательно справилась с этим походом, Кейти. Очень устала?

— Ни капельки! — ответила Кейти бодро. — Я думаю, что могла бы спуститься и совсем одна. Смотрите-ка! Дверцу книжного шкафа починили! Как он теперь хорошо выглядит.

— Не задерживайся, ну не задерживайся же! — повторял Фил в горячке нетерпения.

И все двинулись дальше. Папа открыл дверь гостиной. Кейти перешагнула порог — и остановилась. Лицо ее запылало, она схватилась за ручку двери, чтобы не упасть. Что же она увидела?

Нет, не только саму комнату с новыми муслиновыми занавесками и вазами, полными цветов. И не широкое красивое окно, освещенное ярким солнцем, и не кушетку, маленькую и удобную, которая стояла рядом со столиком и, вероятно, была приготовлена специально для Кейти. Нет, было в комнате и кое-что еще! На середину был выдвинут диван, а на нем, облокотясь на подушки, полулежала кузина Элен! Увидев Кейти, она раскрыла объятия ей навстречу.

Кловер и Сиси в один голос утверждали потом, что никогда в жизни не испытывали такого неожиданного страха, как в тот момент, когда Кейти, забыв о своей болезни, выпустила папину руку и прямо-таки побежала к дивану.

— Кузина Элен! Дорогая кузина Элен! — восклицала она, а потом упала на колени рядом с диваном, и объятия слились, а лица прижались друг к другу, и несколько мгновений не было слышно ни звука.

— Отличный сюрприз, а? — закричал Фил, перекувырнувшись в воздухе, чтобы дать выход накопившимся чувствам, а Джонни и Дорри в это время исполняли вокруг дивана нечто, напоминающее пляску древних воинов.

Оказалось, что удачная мысль пригласить на «празднование» кузину Элен принадлежала Кловер. Это она убедила папу и сделала все необходимые приготовления к приему гостьи. И — какая плутовка! — заставила Бриджет мести холл после обеда, чтобы Кейти не слышала звуков у парадной двери и не догадалась заранее о приезде кузины.

— Кузина Элен собирается остаться у нас на три недели — замечательно, правда? — сказала Элси, а Кловер не переставала с тревогой вопрошать:

— Но ты действительно ни о чем не подозревала? Ни чуточки? Ни самой малюсенькой капельки?

— Нет, совершенно ни о чем. Могла ли я подозревать, что меня ждет такая радость? — И Кейти снова с восторгом поцеловала кузину Элен.

Каким коротким показался им всем этот день! Столько всего нужно было узнать, спросить, обсудить, что час пролетал за часом, и наступление вечера оказалось для всех сюрпризом.

Кузина Элен, возможно, была самой счастливой во всей этой компании. Она не только была рада узнать, что Кейти почти здорова, ей также было приятно увидеть своими глазами, как заметно изменились к лучшему за эти четыре года ее маленькие двоюродные братья и сестры, которых она так любила. Было интересно наблюдать за каждым из них. Наибольшие перемены, как ей показалось, произошли с Элси и Дорри. Элси совсем забыла свой прежний плаксивый вид и обиженный тон и была такой оживленной и сияющей, какой можно только пожелать быть каждой двенадцатилетней девочке. Угрюмое выражение исчезло с лица Дорри, оно стало открытым и выразительным, а в его манерах появились добродушие и любезность. Он по-прежнему был очень серьезным мальчиком и, хотя не отличался живостью ума, обещал вырасти достойным человеком. И для него, и для всех остальных детей Кейти, очевидно, была центром притяжения и солнцем, вокруг которого все они вращались. Они полагались на Кейти во всем. Кузина Элен наблюдала, как Фил, который упал и больно ушибся, бросился искать утешения у Кейти, как Джонни шептала на ухо Кейти «очень важный секрет», как Элси умоляла Кейти помочь ей в шитье. И кузина Элен видела, как Кейти откликалась на любое обращение любезно и ласково, в манерах ее не было ничего властного, а в тоне — прежней запальчивости. Но лучше всего перемена была заметна во внешности Кейти: нежное выражение глаз, женственность, приятный голос, вежливость, тактичность.

— Кейти, дорогая, — сказала кузина Элен день или два спустя после их встречи, — мне так приятно гостить у вас на этот раз — ты даже представить не можешь. Как все не похоже на прежнюю нашу встречу, когда ты была так тяжело больна, а все в доме так печальны. Помнишь?

— Конечно. И как добры вы были ко мне! И как вы помогли мне! Я никогда этого не забуду.

— Я очень рада, но ведь я так мало могла сделать для тебя. Ты сама училась все это время. И, Кейти, дорогая, я очень довольна, что ты сумела так мужественно перенести все трудности. Я вижу это по всему — и папа, и дети, и ты сама. Ты заняла то место в доме, которое — помнишь, я говорила тебе? — может и должен попытаться занять больной человек: ты действительно стала душой дома.

— Ах, кузина Элен, не говорите так! — сказала Кейти, и глаза ее вдруг наполнились слезами. — Я не была мужественной. Вы и представить себе не можете, как ужасно я вела себя иногда, какой сердитой и неблагодарной, какой глупой и тупой я была. Изо дня в день я видела, что мне следует делать, но не делала этого. Это так замечательно, что вы похвалили меня, но не надо… Я этого не заслуживаю.

Но хотя Кейти и сказала, что не заслуживает похвал, я думаю, онаих вполне заслужила!

Что Кейти делала в школе

Глава 1

Плоский Холм

Вскоре после того счастливого дня, о котором я рассказала в конце книги «Что Кейти делала», Элси и Джонни совершили свою знаменитую поездку на Плоский Холм — поездку, которую они навсегда запомнили и которая долго служила в семье предметом шуток.

Лето в тот год было прохладное, но, как это часто случается после холодного лета, осень выдалась необычно жаркая. Можно было подумать, что месяцы играют в какую-то игру и меняются местами по кругу. Казалось, сентябрь был полон решимости показать, что, если только захочет, легко сумеет сделаться душным и жарким под стать августу. Всю вторую половину пребывания кузины Элен в доме Карров дни были невероятно знойными, и она с трудом переносила жару и духоту, хотя дети делали все, что могли, чтобы облегчить ее положение, — закрывали в комнатах ставни, приносили холодную воду, обмахивали кузину веерами. Каждый вечер мальчики выкатывали ее диванчик на колесиках на крыльцо, надеясь, что там можно будет найти прохладу, но все было бесполезно: вечера были такими же жаркими, как дни, а от висевшей в воздухе желтой пыли солнечный свет казался густым и горячим. На деревьях появилось несколько ярких листьев, но они были некрасивого цвета и все сморщенные. Кловер сказала, что, наверное, их сварили и потому они теперь красные, как омары. В целом месяц оказался мучительно неприятным, и наступление октября также не принесло почти никаких перемен: в воздухе по-прежнему висела пыль, стояла жара, а ветер, если и дул, то не освежал совсем — казалось, он уже пронесся над какой-то печью, жар которой выжег из него всю жизнь и аромат.

И все же, несмотря на неприятную погоду, было радостно наблюдать, как Кейти день ото дня крепнет и набирается сил. Сначала она спускалась в столовую только к обеду, потом стала приходить и к завтраку. Вечерами она сидела на крыльце; за столом — разливала чай. В первое время остальные смотрели на то, как она ходит по дому, словно на чудо, но все же привыкли к этому на удивление быстро — люди легко привыкают к хорошему. Лишь один человек никак не мог к этому привыкнуть, никогда не принимал это как нечто само собой разумеющееся — и человеком этим была сама Кейти. Сбежать вниз по лестнице, выйти в сад, открыть кухонную дверь, чтобы отдать какое-то распоряжение, — делая все это, она не могла не ощущать в душе невыразимую радость и ликование. Новая жизнь, более активная и не ограниченная отныне стенами одной комнаты, придавала ей новые физические и духовные силы. Щеки ее округлились и порозовели, а глаза стали ярче. Папа и кузина Элен наблюдали эти перемены с неописуемой радостью, а миссис Уоррет, которая как-то раз заглянула к ним пообедать, прямо-таки вскрикнула от удивления, увидев Кейти.

— Подумать только! — воскликнула она. — Когда я приезжала сюда в прошлый раз, вид у тебя был такой, словно ты приросла к своему креслу до конца твоих дней, а вот ты уже топаешь, да до того быстро, что мне бы так. Ну и ну! Прямо чудеса. Сердце радуется, как погляжу на тебя, Кэтрин. Хотела бы я, чтобы твоя бедная тетя была здесь сегодня, — вот чего я хотела бы. Как она была бы рада!

Сомнительно, впрочем, что тетя Иззи была бы так уж рада: обжитой вид парадной гостиной ужаснул бы ее до крайности. Но в ту минуту подобная мысль не пришла Кейти в голову. Она была тронута неподдельной добротой, звучавшей в голосе миссис Уоррет, и охотно приняла ее поцелуй. Кловер принесла лимонад и виноград, и обе девочки целиком посвятили себя тому, чтобы удобно устроить и угостить старую леди. Уже перед тем, как уходить, она сказала:

— Что ж это никто из вас никогда не заглянет ко мне на Плоский Холм? Я, кажется, достаточно часто повторяю мое приглашение. Вот Элси, например, да и Джонни — они как раз в таком возрасте, когда приятно провести время в Деревне. Почему бы не отправить их ко мне на недельку?.. Джонни сможет кормить цыплят, да и гоняться за ними тоже, если захочет, — добавила она, так как в этот момент перед их глазами неожиданно предстала Джонни, преследующая одну из бентамок Филаnote 25. — Скажи ей об этом, Кейти, хорошо? На ферме множество цыплят. Она сможет гонять их с утра и до ночи, если хочет.

Кейти поблагодарила миссис Уоррет за приглашение подумала, что вряд ли детям захочется ехать на Плоский Холм. Она передала Джонни слова миссис Уоррет а затем совершенно выскочило у нее из головы, и потому она была удивлена, когда несколько дней спустя Элси снова заговорила на эту тему. Вся семья была в то утро в подавленном состоянии, так как накануне кузина Элен покинула их. Элси лежала на диване, обмахиваясь большим веером из пальмовых листьев.

— Ox! — вздохнула она. — Как ты думаешь, Кейти, будет в этом мире опять прохладно когда-нибудь? Похоже я больше не вынесу этой жары.

— Ты нездорова, дорогая? — с тревогой спросила Кейти.

— Нет, не то чтобы нездорова, — ответила Элси. — Вот только эта отвратительная жара, и никуда от нее не уйти. Я все думаю о деревне. Как бы я хотела оказаться там и почувствовать дуновение ветра. Не позволит ли папа мне и Джонни съездить на Плоский Холм погостить у миссис Уоррет, как ты думаешь? Может быть, он позволит, если ты его попросишь?

— Но, Элси, — сказала изумленная такими речами Кейти, — Плоский Холм — это не настоящая деревня. Он находится возле самого города — всего в шести милях отсюда. А дом миссис Уоррет, по словам папы, стоит возле самой дороги. И ты думаешь, дорогая, что тебе там понравилось бы? Там наверняка ненамного прохладнее, чем здесь.

— Прохладнее! Намного! — возразила Элси чуть раздраженным тоном. — Там очень близко лес, мне миссис Уоррет говорила. К тому же на ферме всегда прохладнее. Там место более открытое, и ветер дует, и… все гораздо приятнее! Ты представить не можешь, как я устала от этого раскаленной дома. Прошлую ночь я почти совсем не спала, а когда задремала, мне приснилось что я — буханка черного хлеба и Дебби сажает меня в печку. Препротивный сон. Я так обрадовалась, когда проснулась. Ты ведь спросишь папу, нельзя ли нам поехать?

— Спрошу, конечно, если ты так этого хочешь. Но только… — Кейти не договорила. Образ толстой миссис Уоррет всплыл у нее в памяти, и она не могла не сомневаться в том, найдет ли Элси ферму на Плоском Холме такой приятной, как надеется. Но иногда истинная доброта заключается именно в том, чтобы позволить людям воплотить в жизнь их неразумные желания. Да и взгляд у Элси был такой печальный, что у Кейти не хватило духу возразить или отказать в просьбе.

Доктор Карр тоже, казалось, был полон сомнений, когда услышал о предложенном плане.

— Слишком жарко, — сказал он. — Я думаю, девочкам там не понравится.

— Понравится, папа! Конечно понравится! — закричали Элси и Джонни, медлившие у дверей в ожидании ответа на свою просьбу.

Доктор Карр улыбнулся, взглянув на полные мольбы лица, и вид у него при этом был чуть лукавый.

— Хорошо, — сказал он, — вы можете поехать. Завтра мистер Уоррет будет в городе — у него какие-то дела в банке. Я попрошу его передать миссис Уоррет, что вы приедете, и вечером, когда будет попрохладнее, Александр отвезет вас.

— Отлично, отлично! — закричала Джонни, запрыгав, а Элси бросилась папе на шею и крепко сжала его в объятиях.

— А в четверг я пришлю за вами, — продолжил он.

— Но, папа, это же всего два дня, — запротестовала Элси, — а миссис Уоррет говорила «на недельку».

— Да, она сказала на недельку, — вмешалась Джонни, — и у нее так много цыплят, и я буду кормить их и гоняться за ними, сколько захочу. Только слишком жарко, чтобы много бегать, — добавила она задумчиво.

— Ты ведь не пришлешь за нами в четверг, правда, папа? — с тревогой настойчиво спрашивала Элси. — Я хотела бы остаться там надолго, но миссис Уоррет сказала «на недельку».

— Я пришлю за вами в четверг, — повторил доктор Карр твердо. Затем, увидев, что губы у Элси дрожат, а глаза полны слез, он добавил: — Не смотри так печально, киска, Александр приедет за вами, но если вы захотите погостить подольше, то можете отослать его обратно с запиской, в которой напишете, когда за вами приехать. Это вас устроит?

— Конечно! — ответила Элси, вытирая глаза. — Вполне устроит. Только такая жалость, что Александру придется ехать дважды в такую жару. Мы совершенно уверены, что захотим остаться на недельку.

Папа только засмеялся и поцеловал ее. Теперь, когдавсе было решено, девочки начали готовиться к поездке. Сколько волнений! Нужно было упаковать вещи, решить, что брать,а что не брать. Элси оживилась и повеселела от этой предотъездной суеты. Она заявила, что уже сама мысль о деревне — прохладной зеленой деревне — делает ее совершенно счастливой. Но, по правде говоря, она была в лихорадочном возбуждении и не совсем здорова и не знала точно, чего она хочет или что чувствует.

Отправление в путь было приятным, если не считать того, что Александр вывел из равновесия Джонни и оскорбил Элси, спросив, когда они выезжали из ворот: «А знают ли маленькие мисс, куда они хотят ехать?» Часть дороги шла через леса. Они были довольно болотистыми, но зато густые кроны деревьев не давали проникнуть сюда солнечному свету, и здесь была прохлада, пряный запах елей и папоротников. Элси почувствовала, что хорошее время явно пришло, и ее настроение улучшалось с каждым поворотом колес.

Вскоре леса остались позади и экипаж снова оказалсяна солнцепеке. Дорога была пыльной, такими же пыльными были и поля, уставленные снопами кукурузных стеблей. На траве, под садовыми деревьями, лежали кучи пыльных красных яблок. Мучимые жаждой коровы медленно брели по тропинке и мычали так уныло, что детям тоже захотелось пить.

— Я ужасно хочу воды, — сказала Джонни. — Как ты думаешь, Элси, еще далеко ехать? Александр, когда мы доберемся до дома миссис Уоррет?

— Мы почти приехали, мисс, — ответил Александр кратко.

Элси высунула голову из экипажа и с любопытством огляделась. Где же восхитительная ферма? Она увидела стоящийу дороги желтовато-оранжевый дом — но это конечно же не могла быть долгожданная ферма! Но Александр подъехалк воротам дома и соскочил с козел, чтобы помочь девочкам вылезти из экипажа. Это действительно была ферма! От неожиданности у Элси на мгновение перехватило дыхание.

Она огляделась вокруг. Леса, конечно, были, но лишь в полумиле от дома, за полями. Возле дома деревьев не было совсем — только несколько кустов сирени с одной стороны. Не было и зеленой травы. Гравиевая дорожка занимала весь узкий передний двор, а из-за пламенного цвета стен и отсутствия ставней на окнах казалось, что дом стоит на цыпочках и упорно на что-то таращится — на дорожную пыль, вероятно, так как больше таращиться было не на что.

Сердце у Элси замерло, когда они с Джонни очень медленно вылезли из экипажа и Александр, протянув руку через забор, громко постучал в переднюю дверь. Прежде чем на стук ответили, прошло несколько минут. Сначала послышались тяжелые шаги и скрип пола в передней, и кто-то начал возиться с засовом, который не поддавался. Затем голос — они узнали миссис Уоррет — позвал:

— Изафина! Изафина! Иди сюда, может быть, ты сумеешь открыть дверь?

— Ну и смех! — прошептала Джонни, начиная хихикать. Изафина, вероятно, была наверху, так как вскоре они услышали, как она сбежала вниз, после чего началась новая шумная возня возле упрямого засова. Но дверь по-прежнему не открывалась, и в конце концов миссис Уоррет прижала губы к замочной скважине и спросила:

— Кто там?

Голос прозвучал так глухо и загробно, что Элси подскочила.

— Это я, миссис Уоррет. Элси Карр, — ответила она. — И Джонни тоже здесь.

За дверью что-то защелкало, послышалось перешептывание, после чего миссис Уоррет снова прижалась губами к замочной скважине и крикнула:

— Дети, обойдите вокруг дома! Я никак не могу открыть эту дверь. Она совсем разбухла от сырости.

— От сырости? — прошептала Джонни. — Да дождей-то не было со второй половины августа. Папа вчера об этом говорил.

— Это неважно, мисс Джонни, — заметил Александр, услышав ее слова. — Здесь люди нечасто открывают парадные двери — только если свадьба, похороны и прочее такое. Так что вполне вероятно, что эту дверь не открывали лет пять. Я помню, что, когда в последний раз возил сюда мисс Карр перед ее смертью, было точно так, как сейчас, и ей тоже пришлось идти к задней двери.

Джонни широко раскрыла глаза от удивления, но времени на то, чтобы что-то сказать, уже не было, так как они повернули за угол дома, где в дверях кухни их ожидала миссис Уоррет. Элси показалось, что на этот раз хозяйка Плоского Холма выглядит даже толще, чем обычно; но миссис Уоррет поцеловала их обеих и сказала, что очень рада видеть наконец хоть кого-то из Карров в своем доме.

— Как жаль, — продолжила она, — что я заставила вас ждать. Но дело в том, что я заснула, и когда вы постучали, то вскочила и спросонья не могла понять, кто бы это мог быть. Изафина, отнеси вещи девочек наверх и поставь в комнате для гостей. Как здоровье папы, Элси? И Кейти? Надеюсь, она не слегла опять.

— Нет-нет! Ей, похоже, все лучше день ото дня.

— Ну и правильно, — с чувством ответила миссис Уоррет. — А то, пожалуй, в такую жару, да когда гости в доме, и все такое… Вон цыпленок, Джонни! — воскликнула она, неожиданно прервав свою речь и указав на длинноногого петушка, пробежавшего мимо двери. — Хочешь прямо сейчас его погонять? Погоняй, если хочешь. Или вы хотите сначала пройти наверх?

— Лучше наверх, — ответила Джонни вежливо.

Элси в это время подошла к двери и посмотрела вслед Александру, уезжающему по пыльной дороге. У нее было такое чувство, словно их покинул последний друг. Затем вместе с Джонни она направилась наверх следом за Изафиной. Сама миссис Уоррет, по ее словам, никогда не «лазила наверх» в жаркую погоду.

Спальня для гостей располагалась под самой крышей. Там было очень жарко и душно, словно окна ни разу не открывали с того дня, как дом был построен. Как только девочки остались одни, Элси подбежала к окну. Она толкнула вверх оконную раму, но едва лишь отпустила ее, как та упала опять с грохотом, от которого задрожал пол и запрыгал, задребезжав, кувшин на умывальнике. Девочки ужасно испугались, особенно когда услышали голос миссис Уоррет. Она стояла у нижней ступеньки лестницы и спрашивала, что случилось.

— Это просто окно, — объяснила Элси, выходя на лестничную площадку. — К сожалению, оно само закрывается. Что-то с ним не в порядке.

— А вставила ли ты гвоздь? — спросила миссис Уоррет.

— Гвоздь? Нет, мэм.

— Так как же тогда, скажи на милость, ты хочешь, чтобы оно не закрывалось? Вы, молодежь, никогда не обращаете внимания на то, что у вас перед глазами. Посмотри на подоконник и увидишь гвоздь. Он там специально положен.

Элси в полной растерянности вернулась в комнату. На подоконнике действительно лежал большой гвоздь, а в боковой части оконной рамы было отверстие, куда этот гвоздь надо было вставить. На сей раз она открыла окно без происшествий, но длинная штора из голубой вощеной бумаги вызвала новое замешательство. Свисая вниз, она закрывала окно, не давая доступа воздуху. Элси не знала, как закрепить эту штору.

— Скатай ее и заколи булавками, — предложила Джонни.

— Я боюсь порвать бумагу. Ах, ну что это за гадость, — ответила Элси с отвращением в голосе.

Однако она все же вколола пару булавок и закрепила штору так, чтобы та не мешала. После этого девочки оглядели комнату. Она была обставлена очень просто, но царили в ней чистота и порядок. На комоде, накрытом белым полотенцем, лежала подушечка для булавок, на которой вколотыми булавками была выведена надпись «Вспоминай о Рут». Джонни залюбовалась и подумала, что ни за что не решилась бы испортить узор, вынув хоть одну булавку, как бы сильно она в этой булавке ни нуждалась.

— Какая высокая кровать! — воскликнула она. — Нам придется сначала встать на стул, чтобы на нее забраться.

Элси потрогала кровать.

— Перина! — воскликнула она с ужасом в голосе. — Ох, Джонни! Зачем мы только приехали? Что мы будем делать?

— Я думаю, мы это переживем, — ответила Джонни, которая чувствовала себя отлично и рассматривала несходство новой обстановки с заведенными дома порядками скорее как нечто забавное, чем трагическое. Но Элси застонала. Провести две ночи на перине! Как она это вынесет!

Они сошли вниз к ужину, который был подан в кухне. Небольшой огонь, который развели там, чтобы вскипятить чай, уже почти догорал, но было душно и жарко, а сливочное масло совсем растаяло, и миссис Уоррет подцепляла его ложкой. Над столом с жужжанием вились мухи, целый отряд их облепил тарелку с пирогом. Хлеб был отличный, а также и творог, и печеная айва; но Элси не могла есть. От жары ее лихорадило. Миссис Уоррет была очень огорчена таким полным отсутствием аппетита, так же отнесся к этому и мистер Уоррет, добродушный на вид, лысый старик, которому представили девочек. Он вышел к ужину без пиджака, в одной рубашке, и казался столь же необыкновенно тощим, сколь необыкновенно толстой его супруга.

— Боюсь, Люсинда, такой ужин не нравится малышке, — сказал он. — Ты должна приготовить для нее завтра что-нибудь другое.

— Ах, нет, не в этом дело! Все очень вкусно, но только я не голодна, — принялась оправдываться Элси, чувствуя, что вот-вот заплачет. И она в самом деле немного поплакала после ужина в сумерках, когда мистер Уоррет сидел у двери на свежем воздухе, курил свою трубочку и бил комаров, а миссис Уоррет спала в большом кресле-качалке, производя при этом весьма громкие звуки. Однако Элси постаралась скрыть свои слезы даже от Джонни, так как чувствовала себя самой дурной девочкой на свете, оттого что ведет себя так скверно, когда все вокруг так добры к ней. Она повторяла это себе снова и снова, но пользы от этого было мало. Любая мысль о доме, о Кейти, о папе вызывала отчаянное желание вернуться к ним, и тогда глаза Элси снова неожиданно наполнялись слезами.

Ночь прошла плохо. Не было ни одного дуновения ветерка, свежий воздух не доходил до жаркой постели, где лежали маленькие сестры. Джонни спала совсем неплохо, несмотря на жару и комаров, но Элси почти не сомкнула глаз. Один раз она встала и подошла к окну, но голубая бумажная штора неожиданно с шумом упала, стукнув Элси по голове, чем очень ее испугала. В темноте было невозможно найти булавки, так что пришлось оставить штору висеть развернутой. Бумага хлопала и шелестела всю оставшуюся ночь, что также мешало заснуть. Все же около трех часов ночи она задремала, а уже минуту спустя — так ей показалось — проснулась. Комната была залита ярким солнечным светом, а под окнами кукарекало и квохтало полдюжины петушков и курочек. У Элси ужасно болела голова. Ей очень хотелось остаться в постели, но она побоялась, что это сочтут невежливостью. Она оделась и вышла к завтраку вместе с Джонни, но была такой бледной и ела так мало, что миссис Уоррет весьма взволновалась и сказала, что лучше бы Элси не выходить во двор, а просто полежать на диване в парадной гостиной и «развлечься книжкой».

Диван в парадной гостиной был обит очень скользким вощеным ситцем фиолетового цвета. Это был очень высокий и очень узкий диван. Боковых спинок не было, поэтому подушка постоянно выскальзывала и голова Элси неожиданно откидывалась назад, что было отнюдь не приятно. И, что еще хуже, задремав, Элси сама свалилась на пол, соскользнув с гладкого ситца, словно с ледяной горки. Это происшествие до того взволновало ее, что, хотя Джонни принесла два стула и поставила их возле дивана, чтобы предотвратить новое падение, Элси так и не решилась опять задремать. Тогда она решила последовать совету миссис Уоррет и «развлечься книжкой». Книг в парадной гостиной было немного. Элси выбрала толстый черный том, на котором было написано «Полное собрание сочинений миссис Ханны Mop»note 26. Часть тома занимала проза, а часть — поэзия. Элси начала с главы под названием «Советы относительно формирования характера юной принцессы». Но там оказалось слишком много длинных и непонятных слов, так что Элси обратилась к другому произведению — «Целебс в поисках жены». Там рассказывалось о молодом человеке, который хотел жениться, но не был уверен, найдутся ли на свете девицы, которые будут достаточно хороши для него. Поэтому он ездил то к одной, то к другой девице, но, погостив несколько дней, обычно говорил: «Нет, она не подойдет» — и затем уезжал. Наконец он все-таки нашел юную леди, которая казалась именно такой, какая была ему нужна: она посещала бедных, рано вставала, всегда ходила в белом и никогда не забывала заводить часы и исполнять свой долг. Элси уже почти была уверена, что теперь привередливый молодой человек удовлетворится и скажет: «Это та, что мне нужна». Но — увы! — увлекшись, она не заметила, как во второй раз скатилась с дивана, теперь уже в компании миссис Ханны Мор. Они приземлились на подставленные заранее стулья, откуда Джонни, подбежав, и подобрала их обеих. Вообще говоря, лежать на диване в парадной гостиной было не очень успокоительно. По мере того как день проходил и бившее в окна солнце нагревало комнату, Элси чувствовала себя все более и более утомленной, тоскующей по дому и безутешной.

Тем временем Джонни была очень занята благодаря усилиям миссис Уоррет, в уме которой прочно укоренилось представление о том, что для любого ребенка главная радость в жизни — гонять цыплят. Стоило одному из них промелькнуть мимо кухонной двери, что происходило через каждые три минуты, она кричала: «Джонни, вот еще один. Погоняй-ка его!» И бедная Джонни чувствовала себя обязанной выскочить на солнцепек. Она была очень вежливой девочкой, и ей не хотелось говорить миссис Уоррет о том, что бегать в жару неприятно: в результате к обеду Джонни была совершенно измотана и, как казалось Элси, должна была бы рассердиться, но Джонни не умела сердиться — она никогда не сердилась. После обеда ей пришлось еще тяжелее, так как солнце стало жарче, а цыплята, которым жара была нипочем, пробегали мимо дверей кухни каждую минуту. «Ну-ка, Джонни, вот еще один», — слышалось постоянно, так что наконец Элси пришла в отчаяние. Она встала и, войдя в кухню, попросила утомленным тоном:

— Миссис Уоррет, позвольте, пожалуйста, Джонни посидеть со мной, потому что у меня очень болит голова.

После этого Джонни получила отдых, ибо миссис Уоррет была добрейшей из женщин. Она была уверена в том, что развлекает свою маленькую гостью самым замечательным образом.

Было около шести часов вечера, когда головная боль у Элси стала проходить и они с Джонни, надев шляпы, вышли прогуляться в сад. Там почти не на что было смотреть: грядки с овощами да несколько кустов смородины — вот и все. Элси, прислонившись к изгороди, глядела на дом миссис Уоррет и пыталась понять, почему у него такой вид, словно он встал на цыпочки. Неожиданно послышалось громкое ворчание, и что-то коснулось ее макушки. Она вздрогнула, обернулась и увидела огромную свинью, которая стояла на задних ногах по другую сторону изгороди. Свинья, когда стояла таким образом, была выше Элси, и то, что коснулось головы девочки, было холодным свиным рылом. Так или иначе, но появившаяся таким неожиданным образом свинья показалась девочкам каким-то страшным диким зверем. Они завизжали от ужаса и бросились в дом, откуда Элси более не решилась выйти во все оставшееся время их пребывания в гостях у миссис Уоррет. Джонни время от времени гонялась за цыплятами, но это было сомнительное удовольствие, к тому же она все время с опаской следила за маячившей в отдалении свиньей.

В тот вечер, когда миссис Уоррет спала в своем кресле, а мистер Уоррет курил, сидя у дверей дома, Элси почувствовала себя столь несчастной, что совсем потеряла присутствие духа. Она положила голову на колени Джонни, вместе с которой сидела в самом темном углу парадной гостиной, и плакала, и рыдала, стараясь не шуметь. Джонни утешала ее, ласково поглаживая и похлопывая, но не смея сказать ни слова из страха, что миссис Уоррет проснется и застанет их на месте преступления.

Когда пришло утро, единственной мыслью Элси было, приедет ли за ними после обеда Александр. Весь день она смотрела то на часы, то на дорогу в лихорадочной тревоге ожидания. Ох, а что, если папа передумал и решил позволить им остаться на Плоском Холме на целую неделю? Что она будет делать? Проволноваться до вечера и остаться в живых, пожалуй, еще можно, но если их заставят провести еще одну ночь на этой перине, с этими комарами, слушая, как стучит голубая штора, и дрожа час за часом, — она умрет, она наверняка умрет.

Но Элси было не суждено ни умереть, ни даже узнать, как легко пережить небольшие неудобства. Около пяти часов она была вознаграждена за свое тревожное ожидание появлением на дороге облака пыли, из которого вскоре появились уши старого Сивки и верх хорошо знакомого экипажа.

Экипаж остановился у ворот. В нем был Александр, оживленный и улыбающийся. Он был очень рад снова увидеть своих «маленьких мисс» и обнаружил, что они также очень рады вернуться домой. Миссис Уоррет, впрочем, не узнала, что они рады отъезду, нет, нет, ни в коем случае! Элси и Джонни были слишком хорошо воспитаны для этого. Они поблагодарили хозяйку и очень любезно попрощались с ней, так что после их отъезда миссис Уоррет сказала мужу, что было совсем нехлопотно принимать в гостях этих детей и что она надеется на их новый приезд. Ведь им так здесь понравилось; жаль только, что Элси выглядела такой бледненькой и осунувшейся. А в этот самый момент Элси сидела на полу экипажа, уткнувшись головой в колени Джонни и плача от радости, что визит окончен и они едут домой.

— Если только я доберусь туда живой, — сказала она, — никогда, никогда не поеду больше в деревню! — Это было довольно глупое заявление, но мы должны простить ее, так как бедняжка была не совсем здорова.

Ах, каким чудесным показалось все дома! Семья собралась на тенистом крыльце — Кейти в белом платье, Кловер в таком же, с розовыми бутонами у пояса, — и все были готовы приветствовать и ласкать маленьких путешественниц! Сколько было объятий и поцелуев, сколько рассказов о том, что случилось за два дня их отсутствия: пришло письмо от кузины Элен, у Белой Маргаритки четверо котят, таких же белых, как она сама, Дорри построил водяное колесо, которое поворачивалось в корыте с водой и которое папа назвал «поистине хитроумным», а Фил выменял одного из своих бентамских цыплят на брахмапутраnote 27 у Юджина Слэка. И никто не потребовал отчета о поездке до того самого времени, когда все сели вокруг накрытого к чаю стола. Элси уже вздохнула с облегчением и как раз думала о том, как все замечательно — начиная от персикового компота и кончая льдом, позвякивающим в кувшине с мороженым, — когда папа задал ужасный вопрос:

— Значит, Элси, ты все-таки решила вернуться через два дня. Как же так? Почему вы не остались на неделю? Ты, мне кажется, бледна. Не слишком ли много веселилась? Расскажи-ка нам все о поездке.

Элси посмотрела на папу, папа посмотрел на Элси. Глаза у папы чуть-чуть поблескивали, но в остальном он был совершенно невозмутим. Элси заговорила, потом засмеялась, потом заплакала, и данное объяснение прозвучало как единый взрыв слов, смеха и слез.

— О, папа, это было ужасно! То есть миссис Уоррет была очень добра, но такая толстая; и ах, какая свинья! Я никогда не видела такой свиньи. И тот ужасный диван был такой скользкий, что я свалилась пять раз и один раз очень сильно ушиблась. И у нас была кровать с периной, и я так скучала по дому, что весь вечер проплакала.

— Я думаю, это было очень приятно для миссис Уоррет, — вставил папа.

— О, нет — она об этом не знала. Она спала и храпела так, что никто ничего не слышал. А мухи! Какие мухи, Кейти! И комары, и наше окно закрывалось, пока я не вставила гвоздь. Я так рада, что вернулась домой! Я никогда больше не захочу поехать в деревню, никогда, никогда! Ах, что было бы, если бы Александр не приехал!.. Кловер, над чем ты смеешься? И ты, Дорри… Это так жестоко. — И Элси, подбежав к Кейти, спрятала лицо у нее на груди и заплакала.

— Не обращай внимания, дорогая, они не хотели тебя обидеть. Папа, у нее очень горячие руки. Нужно дать ей что-нибудь на ночь. — Голос Кейти чуть дрогнул, но она не хотела обидеть Элси, показав, что ей тоже смешно.

Папа действительно решил дать Элси «что-нибудь», перед тем как она пошла спать, — очень умеренную дозу, как я полагаю, так как докторские дочки обычно не принимают лекарств, — и на следующий день ей было гораздо лучше. По мере того как становились известны подробности приключений на Плоском Холме, семья смеялась все больше и больше, пока не стало казаться, что насмешки никогда не кончатся. Фил обычно изображал свинью, с торжеством стоящую на задних ногах и тыкающую Элси рылом в затылок, и много-много раз фраза: «Это кончится тем же, чем и твой визит на Плоский Холм» — оказывалась полезной и отрезвляющей, когда Элси была упряма и настаивала на каком-нибудь плане, на минуту показавшемся ей замечательным. Одно из положительных последствий наших детских ошибок в том, что каждая из них чему-нибудь учит нас, и так, ошибаясь, мы становимся все умнее, пока не придет время и мы не окажемся готовы к тому, чтобы занять свое место среди удивительных взрослых людей, которые никогда не совершают ошибок.

Глава 2

Новый год и новые планы

Когда лето медлит уходить и продолжается в октябре, часто кажется, что зима, словно желая увидеть его, немножко спешит, и в результате люди остаются без осени. Так было и в тот год. Едва лишь перестало быть жарко, как стало холодно. Листья, вместо того чтобы медленно гаснуть мягкими красками увядания, как облака на закате, стали желтыми за один день, а ветер унес их все за одну бурную ночь, оставив деревья голыми и унылыми. Пришел День Благодаренияnote 28; а не успел еще окончательно выветриться из дома запах жареной индейки, как настало время вешать чулки у камина и наряжать рождественскую елочку. В тот год в доме доктора Карра была большая елка в честь того, что Кейти поправилась и спустилась вниз из своей комнаты. Сиси, которую осенью отдали в пансион, на Рождество вернулась домой; и все было замечательно, если не считать того, что дни летели слишком быстро. Кловер очень удивлялась тому, что в жизни стало вдруг гораздо меньше времени, чем обычно. Она не могла понять, куда же оно девалось — ведь прежде его было так много. Кловер была почти уверена, что виноват Дорри, — он, должно быть, починил все часы в доме кое-как, и оттого они били так часто.

Однажды, вскоре после Нового года, доктор Карр вошел в комнату с распечатанным письмом в руке и сказал:

— Мистер и миссис Пейдж едут к нам в гости.

— Мистер и миссис Пейдж? — удивилась Кейти. — Кто это, папа? Я их когда-нибудь видела?

— Да, один раз, когда тебе было четыре года, а Элси тогда была младенцем. Конечно, ты не можешь их помнить.

— Но кто они такие, папа?

— Миссис Пейдж — троюродная сестра вашей мамы. Одно время она жила в семье вашего дедушки и была как родная сестра маме и дяде Чарльзу. Я не видел ее уже довольно много лет. Мистер Пейдж работает инженером на железной дороге. Он едет по делам в наши края и вместе с женой остановится у нас на несколько дней. Миссис Пейдж — твоя тетя Оливия — пишет, что сгорает от желания увидеть всех вас, детей. Постарайся принять их как можно лучше, Кейти.

— Конечно, постараюсь. В какой день они приезжают?

— В четверг, нет, в пятницу, — ответил доктор Карр, заглянув в письмо. — Вечером в пятницу, в половине седьмого. Закажи ужин посытнее, Кейти, на тот вечер. Они будут голодны после путешествия.

Следующие два дня Кейти трудилась не покладая рук. И раз двадцать, по меньшей мере, заходила она в Голубую комнату, чтобы удостовериться, что ни о чем не забыла, и повторяла, словно затверженный урок: «Банные полотенца, полотенца для рук, спички, мыло, свечи, одеколон, запасное одеяло, чернила». В пятницу после обеда в спальне для гостей был разведен небольшой уютный огонь, а другой, яркий и красивый, — в гостиной, которая выглядела очень привлекательно с зажженной лампой и цветами Кловер — геранью и китайскими розами — на окне. Чтобы накрыть стол, достали лучшее столовое белье и розово-белый фарфоровый сервиз. Булочки у Дебби получились очень воздушные. Яблочное повидло вышло из формы чистым и ровным, а заливное из курицы выглядело очень аппетитно с большим венком петрушки. Был к ужину и тушеный картофель, и конечно же устрицы. Принимая гостей, жители Бернета всегда подавали к ужину устриц, которые считались особым лакомством, так как были довольно дороги и не всегда можно было их достать. Бернет лежал за тысячи миль от моря, поэтому устрицы там бывали только консервированные. Консервные банки придавали им удивительный привкус — жести или, быть может, оловянного припоя. Но так или иначе, а жители Бернета очень любили таких устриц и даже уверяли, что консервные банки значительно улучшают вкус устриц по сравнению с тем, какой они имеют на родных им морских берегах.

Все, казалось, было как нельзя лучше, когда Кейти стояла в столовой, в последний раз обозревая результаты своих приготовлений к приему гостей. Она ожидала, что папа останется доволен, и надеялась, что мамина кузина найдет ее, Кейти, хорошей хозяйкой.

— Я не хочу надевать другую курточку, — заявил Фил, просунув голову в дверь. — Это непременно нужно? Эта куртка тоже хорошая.

— Дай-ка я взгляну, — сказала Кейти, осторожно поворачивая его. — Да, она вполне хорошая, но все же я предпочла бы, чтобы ты надел другую, если ты не очень возражаешь. Ты же знаешь, мы хотим, чтобы все сегодня было как можно лучше, потому что это папины гости, а это так редко бывает.

— Только одно маленькое пятнышко — подумаешь! — сказал Фил довольно мрачно, послюнив палец и пытаясь оттереть липкое пятно на рукаве. — Ты действительно думаешь, что лучше переодеться? Ну, тогда я переоденусь.

— Умница, — сказала Кейти, целуя его. — Только поторопись, гости будут с минуты на минуту. И пожалуйста, поторопи Дорри. Он так давно ушел наверх.

— Дорри — ужасный франт, — заметил Фил доверительно. — Он смотрится в зеркало и корчит рожи, если пробор не получается прямой. Я не стану столько возиться с моей одеждой. Это только девчонки возятся. Джим Слэк говорит, что из мальчишки, который помадит волосы, никогда не выйдет президента, проживи он хоть тысячу лет.

— Что ж, — сказала Кейти со смехом, — быть чистым — это само по себе уже чего-то стоит, даже если не сможешь стать президентом. — Ее совсем не встревожила недавняя перемена во вкусах Дорри в пользу украшения собственной особы. Довольно скоро он спустился вниз, безупречно опрятный, в своем лучшем костюме, и попросил Кейти завязать ему под воротник голубую ленту, что она сделала весьма любезно, хотя он и был очень привередлив в том, что касалось размера банта и длины концов, и заставил ее не один раз снова развязать и завязать ленту. Кейти как раз сумела завязать бант так, чтобы угодить брату, когда у дома остановился экипаж.

— Вот и они! — воскликнула Кейти. — Беги открой дверь, Дорри.

Дорри побежал, Кейти последовала за ним. В передней они увидели папу, вводившего в дом высокого мужчину и даму, которая не была высокой, но казалась такой благодаря своему римскому носу, длинной шее, а также отпечатку вкуса и моды на всей ее внешности. Кейти пришлось наклониться, чтобы дать себя поцеловать, но, даже несмотря на это, она чувствовала себя маленькой, слишком юной и неразвитой, пока мамина кузина снова и снова разглядывала ее со всех сторон.

— Послушай, Филип, — сказала миссис Пейдж доктору Карру, — неужели эта высокая девушка — твоя дочь? Боже мой, как летит время! А я-то представляла себе тех же малышей, которых видела, когда была здесь в прошлый раз. А эта большая особа — неужели Элси? Та малютка? Быть не может! Я не могу этого постичь. Право же, я никак не могу этого постичь!

— Не хотите ли присесть у камина, миссис Пейдж? — спросила Кейти довольно робко.

— Не зови меня «миссис Пейдж», дорогая; говори просто «тетя Оливия». — Затем гостья, шелестя шелками, проследовала в гостиную, где ждали своей очереди быть представленными ей Джонни и Фил. И опять она заявила, что «не может этого постичь». Не знаю, почему неспособность миссис Пейдж «постичь это» должна была вызывать у Кейти чувство неловкости, но такое чувство возникло.

Ужин прошел хорошо. Гости ели и хвалили; доктор Карр, казалось, тоже был доволен и сказал: «Мы считаем, что Кейти замечательная хозяйка для своего возраста», отчего Кейти покраснела и была в восторге, пока не перехватила устремленный на нее, испытующий и озадаченный, взгляд миссис Пейдж, вызвавший у нее смущение и новое чувство неловкости. Так продолжалось весь вечер. Мамина кузина была веселой и интересной и рассказывала занимательные истории, но дети постоянно чувствовали, что она наблюдает за ними и составляет о них свое мнение. Когда взрослые внутренне проводят подобные заседания личной следственной комиссии, дети очень быстро об этом догадываются и всегда обижаются.

На следующее утро, пока Кейти мыла посуду после завтрака, кормила канареек и выполняла другую домашнюю работу, миссис Пейдж сидела и наблюдала.

— Дорогая моя, — сказала она наконец, — до чего же ты серьезная девочка! Если судить по твоему лицу, можно подумать, что тебе все тридцать пять. Неужели ты никогда не смеешься и не резвишься, как другие девочки твоего возраста? Моя Лили, которая старше тебя на четыре месяца, — все еще сущий младенец; порывистая, как дитя, и кипит весельем с утра до ночи.

— Я провела много времени в четырех стенах моей комнаты, — сказала Кейти, в попытке оправдаться, — но я не знала, что я серьезная.

— Именно этим, моя дорогая, я и недовольна: ты не знаешь, что ты серьезная. Ты в целом старше своего возраста. И, по моему мнению, это очень вредно для тебя. Все это домашнее хозяйство и хлопоты — совершенно неподходящее и неестественное занятие для юных девочек, таких, как ты и Кловер. Мне это не нравится, право же, не нравится.

— Хозяйственные заботы ни капельки не вредят мне, — возразила Кейти, пытаясь улыбнуться. — Мы часто замечательно проводим время, тетя Оливия.

Но тетя Оливия только выпятила губы и повторила:

— Это нехорошо, моя дорогая. Это неестественно. Это очень вредно для тебя. Находиться на твоем иждивении — куда это годится?

Слушать такое было неприятно, но, что еще хуже, хотя Кейти об этом и не знала, миссис Пейдж решительно приступила с этим вопросом к доктору Карру. Он был очень огорчен, узнав, что она считает Кейти слишком серьезной и измученной заботами, совсем не такой, какой должна быть девочка ее возраста. Кейти заметила, что он смотрит на нее растерянно.

— Что такое, папа, милый? Тебе что-нибудь нужно?

— Нет, детка,ничего. Что это ты там делаешь? Чинишь штору, да? Но разве не может Мэри заняться этим и дать тебе возможность порезвиться вместе с другими девочками?

— Папа! Будто я хочу резвиться! Я думаю, что ты ничуть не лучше тети Оливии. Она все твердит, что я должна кипеть весельем. А я не хочу кипеть. И не умею.

— Да, боюсь, что ты не умеешь, — отозвался доктор Каррсо странным вздохом, заставившим Кейти задуматься. О чем папа вздыхает? Разве она что-то делает не так? Она начала рыться в памяти — не могло ли то-то и то-то быть причиной? А если нет, то чем же это могло быть вызвано? Подобный самоанализ никогда не приносит пользы. В результате Кейти лишь стала выглядеть еще более «серьезной», чем обычно.

В целом миссис Пейдж не стала любимицей семьи Карров. Она была полна самых лучших намерений в отношении детей своей кузины, которым «так не хватает матери, бедняжкам!», но ей не удалось скрыть того, что их поведение кажется ей странным и не нравится. И дети замечали это, как всегда и всё замечают дети. Миссис и мистер Пейдж были очень любезны. Они хвалили отличный порядок в доме и то, как ведется хозяйство, говорили, что нет и не было на свете детей лучше, чем Джонни, Дорри и Фил. Но за всеми этими словами Кейти видела скрытое неодобрение и не могла не обрадоваться, когда гости уехали.

С их отъездом жизнь возвратилась в прежнюю колею, и Кейти забыла о неприятных впечатлениях. Правда, папа выглядел серьезным и озабоченным, но у докторов часто бывает такой вид, когда они думают о каких-нибудь тяжелых случаях болезни среди своих пациентов, и потому это обстоятельство не привлекло особенного внимания. Никто также не отметил того, что от миссис Пейдж пришло несколько писем, но ничего не было сказано об их содержании, кроме: «Тетя Оливия передает привет». Поэтому для Кейти было большой неожиданностью, когда папа позвал ее в свой кабинет, чтобы изложить новый план. Она сразу поняла, что ее ждут важные новости: голос папы звучал так серьезно. Кроме того, он сказал: «Дочь моя» — обращение, которое использовал только в самых волнующих обстоятельствах.

— Дочь моя, — начал он, — я хочу поговорить с тобой о том, что я задумал. Не отправиться ли вам с Кловер вдвоем в школу?

— В школу? К миссис Найт?

— Нет, не к миссис Найт, а в пансион в одном из восточных штатов, где два года учится Лили Пейдж. Ты не слышала, как кузина Оливия говорила об этом, когда была у нас?

— Да, кажется, слышала. Но, папа, ты же не пошлешь нас туда, правда?

— Думаю, что пошлю, — сказал доктор Карр мягко. — Послушай, Кейти, не огорчайся так, дитя мое. Я обдумал этот план во всех подробностях, и он кажется мне удачным, хотя, конечно, мне тяжело расстаться с тобой. Но «это чересчур», как выражается твоя тетя Оливия: все эти домашние заботы, которые я не могу отнять у тебя, пока ты дома, старят тебя раньше времени. Видит Бог, я вовсе не хочу превратить тебя в какую-нибудь глупенькую, вечно хихикающую мисс, но я хотел бы, чтобы ты наслаждалась юностью, пока она принадлежит тебе, и не стала особой среднего возраста, не достигнув и двадцати.

— Как называется эта школа? — спросила Кейти почти с рыданием.

— Девочки, которые там учатся, называют ее «Наш Монастырь». Она находится в городке Хиллсовер. Это на реке Коннектикут, довольно далеко к северу от нас. Зимы там, по моему представлению, довольно холодные, но воздух хороший и здоровый. Это одно из обстоятельств, которые склонили меня в пользу этого плана. Климат там именно такой, какой тебе нужен.

— Хиллсовер? Там, кажется, есть мужской колледж?

— Да, Эрроумауский колледж. Похоже, в каждом городке, где есть женский пансион, есть и мужской колледж: хотя почему, я, хоть убей, не могу догадаться. Впрочем, это совсем несущественно. Я уверен, что у тебя не будет никаких глупых неприятностей, какие иногда бывают у девочек.

— Неприятности из-за мужского колледжа? А как они могли бы со мной произойти? Нам ведь не придется иметь там никаких дел с мужским колледжем, не правда ли? — сказала Кейти, так широко раскрыв от удивления простодушные глаза, что доктор Карр засмеялся, потрепал ее по щеке и ответил:

— Нет, моя дорогая, никаких… Следующий семестр начинается со второй половины апреля, — продолжил он. — Так что ты должна начать собираться уже сейчас. Миссис Холл только что отправила в пансион свою Сиси, поэтому она сможет сказать тебе, что понадобится вам с Кловер. Тебе лучше посоветоваться с миссис Холл прямо завтра.

— Но, папа, — воскликнула Кейти, начиная осознавать, что происходит, — а что же будете делать вы без меня? Элси — прелесть, но она еще так мала. Не знаю, как вы справитесь. Уверена, что тебе, так же как и детям, будет не хватать нас.

— Конечно, — сказал доктор Карр с улыбкой, перешедшей во вздох, — но мы отлично сумеем справиться, Кейти, не бойся. Нашим хозяйством займется мисс Финч.

— Мисс Финч? Ты имеешь в виду золовку миссис Найт?

— Да. Ее мать умерла прошлым летом, так что никакого особенного хозяйства у нее теперь нет, и она охотно согласилась на год переехать к нам. Миссис Найт говорит, что мисс Финч — отличная хозяйка, и, смею думать, она заменит нам тебя, в известной степени. Хотя, конечно, мы не можем рассчитывать на то, что она будет для нас тем, чем была ты. Такие надежды, разумеется, были бы нелепы. — И доктор Карр, обхватив Кейти за талию, поцеловал ее так нежно, что в порыве чувств она прильнула к нему, восклицая:

— О, папа! Не заставляй нас уезжать. Я буду резвиться, сделаюсь настолько юной, насколько смогу, и не превращусь в особу среднего возраста или в кого-нибудь неприятного, если ты только позволишь нам остаться! Не слушай тетю Оливию, она ничего не понимает. Кузина Элен не посоветовала бы такого, я уверена.

— Напротив, Элен очень хорошего мнения об этом плане. Ей только хотелось бы, чтобы школа была поближе, — ответил доктор Карр. — Нет, Кейти, не уговаривай меня. Я уже решил. Это будет хорошо и для тебя, и для Кловер, и, когда вы привыкнете к Хиллсоверу, будете там очень счастливы. Я в этом уверен.

Когда папа говорил таким решительным тоном, убеждать его было бесполезно. Кейти знала это и перестала упрашивать. Она пошла к Кловер, чтобы сообщить ей новость, и девочки долго и горячо плакали вместе. Эти слезы оказались чем-то вроде «очищающей грозы», так как, когда они наконец вытерли глаза, жизнь предстала в более ярком свете и они увидели хорошую сторону предложенного плана.

— Сама поездка будет, наверное, очень приятной, — выразила свое мнение Кловер. — Мы никогда прежде не уезжали так далеко от дома.

Элси, которая все еще смотрела очень печально, снова разразилась слезами, услышав эти слова.

— О, не плачь, дорогая! — сказала Кейти. — Подумай, как приятно будет тебе посылать нам письма и получать письма от нас. Я буду писать тебе каждую субботу. Будь умницей, сбегай за большим атласом, и мы посмотрим, куда нам предстоит ехать.

Элси принесла атлас, и три головки с интересом склонились над картой. Кловер вела указательным пальцем вдоль маршрута предстоящего путешествия. Каким увлекательным оно казалось! Железная дорога вилась через полдюжины штатов, черные точки вдоль нее изображали городки и деревни — и все их предстояло увидеть. Потом дорога поворачивала к северу и шла вдоль реки Коннектикут прямо к горам. Им уже доводилось слышать о том, как красива долина Коннектикут.

— Подумать только! Мы будем совсем близко от нее, — заметила Кловер, — и увидим горы. Я думаю, они очень высокие, гораздо выше, чем гора в Болтоне.

— Надеюсь, что так, — засмеялся доктор Карр, который как раз в эту минуту вошел в комнату. Гора в Болтоне была предметом одной из его любимых шуток. Когда мама впервые приехала в Бернет, она решила посетить друзей в Болтоне. Однажды во время прогулки друзья спросили, хватит ли у нее сил взобраться на вершину горы. Мама привыкла к горам там, где она жила прежде, поэтому она сказала «да» и пошла, очень обрадованная тем, что и здесь, в этой равнинной местности, тоже есть гора, хотя и немного удивляясь при этом, почему же они ее не видят. Наконец она спросила, где же обещанная гора, — и представьте, они как раз в это время добрались до вершины! Склон горы был таким пологим, что мама даже не заметила, как они поднимались по нему. Доктор Карр не раз рассказывал эту историю детям, но ему никогда не удавалось объяснить им, в чем здесь шутка. Более того, когда Кловер ездила в Болтон, ее немало поразила та самая гора — она была гораздо выше, чем песчаные утесы вокруг озера в Бернете.

Предстояло немало приготовлений к тому, чтобы в середине апреля девочки могли отправиться в школу. Миссис Холл была очень любезна, а ее советы полезны, хотя, если бы не доктор Карр, девочки вряд ли догадались бы купить столько мехов и шерстяной фланели, сколько нужно для такого холодного климата, как в Хиллсовере. Необходимо было продумать наряды для зимы, так же как и для лета, поскольку было решено, что девочки не приедут домой на осенние каникулы, а проведут их в гостях у миссис Пейдж. Это было, пожалуй, самым неприятным в предложенном плане. Кейти умоляла позволить им приехать домой хотя бы на Рождество, но, узнав, что дорога займет три дня туда, три — обратно, а каникулы длятся меньше недели, отказалась от этой идеи, а Элси попыталась утешиться размышлениями о том, какую она приготовит чудесную коробку с рождественскими подарками для сестер. В связи с приготовлениями к отъезду девочки были постоянно заняты, так что не оставалось времени ни на что другое. То миссис Холл хотела чтобы они пошли с ней в магазин, то мисс Петингил требовала, чтобы они примерили то, что она шила, — и так пролетали дни. Наконец все было готово. От швеи на дом принесли полдюжины отлично сшитых на швейной машине комплектов нижнего белья, и крахмалившая их Бриджет пролила немало слез в воду с синькой, думая об отъезжающих юных мисс. Миссис Холл, отличавшаяся умением упаковывать вещи, сложила все в новые дорожные сундуки. И все сделали девочкам подарки, словно они были невестами, отправлявшимися в свадебное путешествие.

Папа подарил каждой из них часы. Часы не были новыми, но девочки нашли их очень красивыми. Те, которые получила Кейти, принадлежали прежде ее матери. Они были большие и старомодные, в футляре тонкой работы. Часы, полученные Кловер, были еще больше; когда-то эти часы носила бабушка. На их задней крышке был старинный узор — что-то вроде «двойного узла»note 29, выполненного из золота разных оттенков. Девочки были чрезвычайно рады этим часам. Они носили их на черных муаровых лентах и поминутно взглядывали на них, чтобы узнать, который час.

Элси, пользовавшаяся полным доверием папы, заранее узнала о том, что он собирается подарить девочкам часы, и потому ее подарком сестрам оказались футляры для часов, склеенные из перфорированной бумаги и вышитые. Джонни подарила Кейти коробку карандашей, а Кловер получила от нее перочинный ножичек с перламутровой ручкой. Дорри и Фил объединили свои капиталы, чтобы купить коробку с почтовой бумагой и конвертами, которые девочкам предложили разделить между собой. Мисс Петингил пожертвовала бутылку имбирного бальзама и баночку оподельдока, чтобы девочки могли использовать их в случае простуды. Приношением старой Мэри была пара игольничков в виде книжечек из ткани, полных острых блестящих игл.

— Ножницы я вам не подарю, — сказала она, — а иголкой любовь — да и ни что другое — не отрежешь.

Мисс Финч, новая экономка, появилась у Карров за несколько дней до отъезда девочек, так что у Кейти было время, чтобы провести ее по дому и объяснить, что необходимо делать и чего не делать для удобства папы и детей. Мисс Финч оказалась доброй и любезной. Она была рада поселиться в удобном, хорошем доме. И Кейти почувствовала, что новая экономка будет снисходительна к мальчикам и не станет досаждать Дебби и доводить ее до того, чтобы та вышла замуж за Александра и отказалась от места, — событие, которое тетя Иззи часто предрекала. Теперь, когда все было улажено, Кейти и Кловер нашли, что предвкушают перемены в своей жизни с удовольствием. Было во всем этом что-то новое и интересное, что возбуждало их воображение.

Последний вечер был унылым. Прежде Элси, целиком погруженная в приготовления к отъезду сестер, не имела времени, чтобы вполне осознать предстоящую утрату, но, когда пришло время закрывать дорожные сундуки на ключ, она совсем лишилась присутствия духа и так предалась скорби, что все остальные тоже загрустили. И неизвестно, что бы произошло, если бы не посылка, которая отвлекла их внимание. Посылка была от кузины Элен, чьи подарки, как и она сама, имели свойство появляться в тот самый момент, когда в них больше всего нуждались. В посылке были два красивых шелковых зонтика — один коричневый, другой темно-зеленый. На ручке первого были выгравированы инициалы Кейти, на ручке второго — Кловер. Открывая и закрывая эти сокровища и восторгаясь ими, семья чудесно сумела скоротать этот вечер, а следующее утро принесло всю суматоху отъезда, так что ни у кого не было времени плакать.

Когда отзвучали последние поцелуи и только Фил, взобравшийся на подножку экипажа, настойчиво умолял: «Еще один, ну, еще один», доктору Карру, глядевшему на печальные лица, пришла в голову замечательная идея. Он велел Александру запрячь в бричку старого Сивку и отвезти Элси, Джонни, Дорри и Фила на мыс Уиллет-Пойнт, чтобы они могли махать платочками, когда пароход поплывет мимо. Это предложение подействовало на настроение всех как волшебное заклинание. Фил принялся скакать, а Элси и Джонни побежали за шляпами. Полчаса спустя, когда пароход огибал мыс, стоявшая там маленькая компания сияла улыбками, радостно посылала воздушные поцелуи и изо всех сил махала носовыми платками. Это было приятным прощальным видением для тех двоих, что стояли на палубе рядом с папой. И когда они махали в ответ, и затем когда смотрели вперед на голубые воды, за которыми ожидали их новые незнакомые места, обеим казалось, что новая жизнь начинается хорошо и обещает быть в самом деле очень интересной.

Глава 3

В пути

Путешествие из Бернета в Хиллсовер было очень долгим. Оно заняло почти три дня, и, так как доктор Карр хотел поскорее вернуться к своим пациентам, ехали без остановок — одну ночь провели на пароходе, другую — в поезде. Папе это показалось утомительным, но девочки, для которых все было ново, сочли, что это замечательно. Они радовались своей каюте с узкими подвесными койками так, словно это был кукольный домик, а они — двое детей, играющих в нем. Устроиться на ночь в тесном купе вагона тоже казалось чудеснейшей на свете забавой. То, что раздражало взрослых, вызывало у девочек смех. Все было интересно — от телеграфных столбов, стоящих вдоль дороги, до лиц пассажиров. Им было весело наблюдать за незнакомыми людьми и придумывать о них разные истории — куда они едут и в каком родстве состоят. Другие пассажиры, в свою очередь, бросали любопытные взгляды на их счастливые лица, но Кейти и Кловер не обращали на это внимания или, вернее, даже не замечали этого. Они были слишком захвачены собственными впечатлениями, чтобы думать о себе или о впечатлении, которое они производили на других.

Был ранний утренний час третьего дня, когда поезд, пыхтя, с пронзительными гудками подошел к вокзалу Спрингфилда. Там было множество поездов, ожидавших отправки; стоял такой шум от свистков и фырканья паровозов, виднелись такие клубы дыма, что Кейти почти испугалась. Папа, который дремал, вскочил и велел девочкам поскорее собрать сумки и книжки, так как им предстояло сойти с поезда, позавтракать в гостинице и познакомиться с Лили Пейдж, которая должна была ехать в Хиллсовер вместе с ними.

— Ты думаешь, она уже здесь? — спросила Кейти, засовывая путеводитель в дорожный саквояж и со щелчком закрывая его.

— Да, мы встретим ее в гостинице. Она и ее отец должны были провести там ночь.

Гостиница была совсем рядом. Не прошло и пяти минут, как папа и девочки уже сидели за столом в красивом зале. Они заказывали завтрак, когда вошел мистер Пейдж в сопровождении своей дочери — хорошенькой девочки со светлыми волосами, тонкими, хотя довольно резкими, чертами лица и с той же изысканностью манер, какая была присуща ее матери. Ее дорожное платье было сшито просто, но отличалось тем изяществом, какое умеет придать самой простой вещи французский портной. Все остальные детали ее костюма — ботинки, шляпа, перчатки, воротничок, лента, завязанная на шее, — были столь великолепны, каждая в своем роде, что Кловер, переведя взгляд на свое собственное платье из серой шерсти, а затем на платье Кейти, вдруг почувствовала себя деревенской и бедной.

— Вот, Лили, это твои кузины, — сказал мистер Пейдж, сердечно поприветствовав девочек.

Лили произнесла лишь:

— Как поживаете?

Кловер заметила, какой взгляд кузина бросила на их серые платья, и почувствовала, что румянец заливает ей щеки. Но, вероятно. Лили посмотрела и на что-то еще кроме платьев, так как вскоре ее обращение изменилось и стало более дружеским.

— Вы заказали вафли? — спросила она.

— Вафли? Нет, кажется, не заказывали, — ответила Кейти.

— О! Почему? Разве вы не знаете, что эта гостиница славится своими вафлями? Я думала, это все знают. — Затем она позвенела вилкой по стакану и сказала подошедшему официанту: — Вафли, пожалуйста, — с видом, который необычайно поразил Кловер. Кузина показалась ей юной леди из книжки — такой элегантной и самоуверенной. Она задумалась. Неужели все девочки в Хиллсовере будут такие?

Подали вафли, хрустящие и горячие, а к ним отличный кленовый сироп. Вся компания плотно позавтракала. Лили, несмотря на свою утонченность, проявила замечательный аппетит.

— Понимаешь, — объяснила она Кловер, — я не надеюсь получить никакого приличного блюда до следующего октября — никакого! Так что я хочу использовать эту последнюю возможность наилучшим образом.

В полном соответствии со своим намерением она разделалась с девятью вафлями, прежде чем нашла время произнести что-либо, кроме «Масло, пожалуйста» или «Не передадите ли мне горшочек с патокой?». Когда она проглотила последний кусок доктор Карр, взглянув на часы, сказал, что пора отправляться на поезд. Мистер Пейдж пошел проводить их. Переходя через улицу, Кейти с удивлением заметила, что Лили, казавшаяся лишь за минуту до этого совершенно безмятежной, начала плакать. Когда они подошли к вагону, слезы усилились и их дополнили рыдания: Лили была почти в истерике.

— О, папа, не заставляй меня ехать, — умоляла она, цепляясь за руку отца. — Я буду так тосковать по дому! Это убьет меня; я знаю, что убьет! Ну, пожалуйста, позволь мне не ехать! Пожалуйста, возьми меня домой!

— Ну, ну, дорогая, — возразил мистер Пейдж, — это глупо. Ты же знаешь, что это глупо.

— Я не могу иначе, — ревела Лили. — Не мо-гу. Папа, не заставляй меня ехать. Не заставляй, папа. Я этого не вы-не-су.

Кейти и Кловер чувствовали себя очень неловко на протяжении этой сцены. Они были приучены всегда рассматривать слезы как нечто такое, чего следует скорее стыдиться, подавлять, если возможно, а если нет, то плакать в укромном уголке — в темноте стенного шкафа или за кроватью в детской. Видеть элегантную Лили, ревущую, как младенец, прямо в железнодорожном вагоне на глазах у чужих людей, было для них чем-то совершенно шокирующим. Впрочем, все это продолжалось недолго. Раздался свисток, проводник закричал: «Посадка окончена!», и мистер Пейдж, поцеловав Лили в последний раз, освободился из ее объятий, посадил ее на сиденье рядом с Кловер и торопливо вышел из вагона. Несколько секунд Лили громко рыдала, затем она вытерла глаза, подняла голову, поправила вуальку и краги своих застегнутых на три пуговки перчаток и сообщила:

— Я всегда так уезжаю. Мама говорит, что я сущая плакса, и, я думаю, она права. Не понимаю, как это другие могут быть спокойными и сдержанными, покидая свой дом, а вы? Я думаю, вы будете реветь точно так же завтра, когда придет время для вас прощаться с вашим папой.

— Надеюсь, что нет, — возразила Кейти. — Папе было бы очень неприятно.

Лили взглянула на нее удивленно.

— Я подумаю, что вы ужасно бессердечные, если вы не заплачете, — заявила она оскорбленным тоном.

Кейти не обратила внимания на этот тон, и вскоре Лили забыла свою раздражительность и начала рассказывать о школе. Кейти и Кловер с любопытством задавали вопросы. Им не терпелось услышать все, что могла сообщить им Лили.

— Вы будете обожать миссис Флоренс, — сказала она. — Все девочки ее обожают. Она очаровательная женщина! И с любым сделает, что захочет. Даже студенты из мужского колледжа считают, что она совершенно замечательная, хотя она очень строгая.

— Строгая со студентами? — спросила Кловер озадаченно.

— Нет, с нами, девочками. Она никогда никому не позволяет посещать нас, если только это не брат, родной или двоюродный. Но и тогда родители должны сначала письменно попросить разрешения. Я хотела, чтобы мама написала и попросила разрешения для Джорджа Хикмена навестить меня. Он, конечно, не двоюродный, но его папа женат на сестре папиной свояченицы. Так что это почти то же самое. Но мама плохо к этому отнеслась. Она говорит, что я еще мала для того, чтобы ко мне приезжали с визитами молодые люди! Не понимаю, почему! Столько девочек принимают гостей, а сами еще моложе меня… В каком коридоре вы будете жить? — продолжила она.

— Не знаю. Никто не говорил нам ничего о коридорах.

— Есть три коридора: Шекер, Квакерnote 30 и Чердак. На Чердаке лучше всего — он выше всех и дальше всего от комнат миссис Флоренс. Моя комната на Чердаке. Мы с Энни Силсби заняли ее в прошлом семестре. А вы, наверное, будете в Квакер-коридоре. Там обычно помещают новых девочек.

— Это хороший коридор? — спросила Кловер заинтересованно.

— Неплохой. Конечно, там не так хорошо, как на Чердаке, но куда лучше, чем у Шекеров. Уж там-то совсем близко от миссис Флоренс и ни капельки нельзя развлечься, без того чтобы она не услышала. На вашем месте я попыталась бы заполучить комнату в конце коридора. Мы с Мэри Эндрюс там один раз жили. Оттуда отлично видны окна Берри Сирлса.

— Берри Сирлса?

— Да; может быть, вы слышали: мистер Сирлс — ректор мужского колледжа, а Берри — его младший сын. Он славный малый. Все девочки на нем помешались — совершенно помешались! Дом ректора прямо рядом с Нашим Монастырем. А комната Берри в самом конце здания, точно напротив последней комнаты Квакер-коридора. Это было так здорово, когда мы с Мэри там жили! Он сидел у своего окна, а мы у своего — в пансионе отведен час, когда все девочки должны заниматься самостоятельно и разговаривать между собой не разрешается, — так вот он делал вид, что тоже читает, а сам все время поглядывал на нас поверх книжки и старался нас рассмешить. Один раз Мэри рассмеялась вслух, а мисс Джейн услышала и вошла. Но Берри быстрый, как молния, — он нырнул под подоконник, и она его не увидела. Это было так смешно!

— Кто это — мисс Джейн? — спросила Кейти.

— Отвратительнейшая особа. Она племянница миссис Флоренс и помолвлена с каким-то миссионером. Миссис Флоренс держит ее нарочно, чтобы шпионить за нами, девочками, и докладывать ей всякий раз, когда мы нарушаем правила. Ох эти правила! Вот подождите, вы их тоже прочитаете. Они висят на двери в каждой комнате — тридцать три правила, и просто невозможно их не нарушить, как ни старайся.

— Что за правила? Какого рода правила? — воскликнули Кейти и Кловер в один голос.

— Ох! Насчет того, чтобы вовремя читать молитву и отгибать матрас для проветривания, прежде чем идти к завтраку, и не разговаривать в коридоре или в те часы, которые отведены для самостоятельных занятий, и вешать полотенце на свой крючок в умывальной, и все такое.

— В умывальной? Что это значит? — спросила Кейти в ужасе.

— Умывальная в Квакер-коридоре, в самом начале. Все девочки там умываются; только по субботам нас водят в баню. У каждой есть свой таз, мыльница и крючок для полотенца. А что? Почему ты делаешь такие большие глаза?

— Никогда ничего отвратительнее не слышала! — воскликнула Кейти, когда к ней вернулся голос. — Неужели ты хочешь сказать, что у девочек нет умывальников в их комнатах?

— Ты к этому привыкнешь. Все привыкают, — ответила Лили.

— Я не хочу к этому привыкать, — заявила Кейти, решив сразу обратиться к папе, но папа ушел в вагон для курящих, и ей пришлось подождать. Тем временем Лили продолжала болтать.

— Если вам дадут комнату в конце Квакер-коридора, вы увидите все интересное, что бывает, когда приходит время выпуска в колледже. Миссис Сирлс дает большой бал в своем доме, и вы сможете сидеть у окна и видеть людей и стол, накрытый к ужину, как если бы сами были там. Прошлым летом Берри и Эльфус Секомб взяли кучу пирожных и конфет со стола, вышли во двор и бросали все это, одно за другим, Розе Ред и ее подруге по комнате. Хотя у них была даже и не последняя, а предпоследняя в ряду комната.

— Роза Редnote 31! Какое смешное имя! — заметила Кловер.

— Ее настоящее имя — Розамонда Реддинг, но девочки зовут ее Роза Ред. Она величайшая чаровница во всей школе, не то чтобы красивая, понимаете, но уморительная и прелестная. И она вечно попадает в самые ужасные истории. Миссис Флоренс уже давным-давно исключила бы ее из школы, если бы она не была всеобщей любимицей и к тому же дочкой мистера Реддинга. Понимаете, он член конгресса и все такое, и миссис Флоренс гордится тем, что Роза учится в ее школе… Берри Сирлс такой смешной! — продолжила Лили. — Его мать — кошмарная старуха и вечно ему надоедает. Иногда у него собирается компания приятелей и они играют в карты, а мы видим, как она движется по дому со свечой, а когда дойдет до его двери, то пробует открыть, а потом стучит и кричит: «Эбернези, сынок!» И все его приятели суют карты в карманы, а бутылки под стол, в один миг вынимают книжки и словари, и, когда Берри открывает дверь, все они усердно занимаются. И у миссис Сирлс бывает такой разочарованный вид! А однажды вечером я думала, просто умру от смеха. Мы с Мэри Эндрюс так хохотали.

Я совершенно уверена, что если бы доктор Карр присутствовал при этом разговоре, он вышел бы из поезда на следующей же станции и забрал своих девочек назад, в Бернет. Но он вернулся из вагона для курящих уже тогда, когда все истории о Берри были исчерпаны и Лили снова заговорила о миссис Флоренс.

— Она совсем как королева, понимаете. Все прислушиваются к ее словам. Она высокая и всегда красиво одета. И глаза у нее прелестные, но, когда она рассердится, становятся просто ужасными. Роза Ред говорит, что предпочла бы встретитьсясразъяренным быком, чем с миссис Флоренс, когда та в гневе! А Розе лучше знать, потому что она получила больше выговоров, чем любая другая девочка в школе.

— А сколько в школе девочек? — спросил доктор Карр.

— В прошлом семестре было сорок восемь. А сколько будет в этом — не знаю. Говорят, что миссис Флоренс собирается уходить. А это именно из-за нее все хотят учиться в этой школе.

Все это время поезд продвигался к северу, и с каждой милей местность становилась все красивее. Весна еще не совсем вступила в свои права, но уже зеленела травка, а раскрывающиеся почки деревьев придавали лесам такой вид, словно на них опустилась нежная зеленоватая дымка. Дорога везде шла вдоль реки, которая то и дело изгибалась и петляла. Горизонт закрывали ряды голубоватых гор, и то тут, то там поднималась какая-нибудь ближе расположенная гора. Воздух был прохладным и полным бодрящего аромата, который девочкам с Запада никогда не приходилось вкушать прежде. Кейти казалось, будто она пьет шипучий напиток. Она и Кловер бросались от окна к окну с такими восторженными восклицаниями, что Лили была удивлена.

— Не понимаю, чем тут восхищаться, — заметила она. — Это всего лишь Дирфилд. Довольно маленький городок.

— Но какой красивый! И как уютно устроился он среди гор! Горы — прелесть, правда, Кловер?

— Эти горы — ерунда. Вот видели бы вы горы Уайт-Маунтинс, — сказала опытная путешественница Лили. — Мы с мамой провели там три недели в прошлые каникулы. Там было совершенно замечательно.

После обеда Кейти отвела папу на заднее сиденье и там призналась ему в своих огорчениях относительно умывальников.

— Папа, разве это не отвратительно? Тетя Иззи всегда говорила, что истинная леди должна обтираться губкой по утрам, но как можно это осуществить, если находишься в одной комнате с сорока восьмью другими девочками? Не знаю, что мы будем делать.

— Я думаю, мы все устроим; не огорчайся, дорогая, — ответил доктор Карр. И Кейти была удовлетворена, так как, если папа брался за дело, все всегда было в порядке.

Когда они добрались до последней остановки, был почти вечер.

— Еще две мили в дилижансе — и мы в нашем противном Монастыре, — сказала Лили. — Фу! Посмотрите на этот снег. Здесь тает гораздо позже, чем дома. Терпеть не могу эту станцию! Я буду ужасно тосковать по дому; знаю, что буду.

Но в этот момент она заметила дилижанс, стоявший на посадке, и настроение ее изменилось, так как там было полно девочек, которые прибыли на станцию другим поездом.

— Ура! Вон Мэри Эдвардс и Мэри Силвер, — воскликнула она, — и, смотрите-ка, Роза Ред! О, драгоценная моя! Как поживаешь? — И, вскарабкавшись на подножку дилижанса, она бросилась к девочке с вьющимися волосами и розовым лукавым лицом и принялась пылко ее целовать. Роза Ред, похоже, не пришла в такой же восторг.

— А, Лили, как поживаешь? — сказала она и затем продолжила разговор с девочкой, сидевшей рядом с ней, чью руку она держала. Лили тем временем двинулась вдоль скамьи, целуя других и получая ответные поцелуи. Она не представила Кейти и Кловер другим девочкам, а так как папа сидел снаружи на козлах рядом с кучером, девочки почувствовали себя очень одиноко и непривычно. Все остальные весело болтали и, очевидно, были хорошо знакомы друг с другом. Лишь Кейти и Кловер оставались вне общего разговора.

Кловер наблюдала за Розой Ред, чье лицо ей понравилось. Оно наводило на мысль о пунцовой гвоздике или о ярком цветке шиповника с дерзко торчащими из-под него бурыми листиками. Что бы она ни сказала, что бы ни сделала, все, казалось, было полно ее собственного, особого аромата. Ее глаза, голубые и не очень большие, сверкали весельем и озорством. Ее щеки были круглыми и пухлыми, как у ребенка, и, когда она смеялась, на них появлялись две ямочки, вызывавшие желание засмеяться вместе с ней. Стройная белая шейка, словно стебель цветка, поддерживала эту хорошенькую головку, и вся она была как цветок, если не считать того, что цветы не говорят, а она болтала не переставая. Все, что она говорила, вероятно, было очень забавным, так как девочки, окружавшие ее, то и дело принимались хохотать, но Кловер могла уловить лишь отдельные слова среди шума, который производил движущийся дилижанс. Вдруг Роза Ред наклонилась вперед и коснулась руки Кловер.

— Как тебя зовут? — спросила она. — У тебя глаза,каку моей сестры. Ты едешь в Наш Монастырь?

— Да, — кивнула Кловер, улыбаясь в ответ. — Меня зовут Кловер — Кловер Карр.

— Какое миленькое имя! Именно такое тебе подходит!

— Так же как и тебе — Роза Ред, — смущенно сказала! Кловер.

— Такое смешное имя! — возразила Роза Ред, пытаясь сделать вид, что надувает губки. В этот момент дилижанс остановился.

— Что такое? Кто выходит у гостиницы? — хором закричали девочки.

— Я, — ответил доктор Карр, просунув голову в дверь с улыбкой, пленившей всех девочек. — Кейти, Кловер, выходите. Я решил, что вы пойдете в школу только завтра.

— Вот это да! Мне бы такого папу! — воскликнула Роза Ред.

Дилижанс снова тронулся в путь.

— Кто эти девочки? Как их зовут? — закричали все. — Какие милые!

— Это мои дальние родственницы, они приехали с Запада, — ответила Лили, которая теперь, когда заметила, что доктор Карр произвел на всех приятное впечатление, была не прочь признаться в родстве.

— Почему же тогда ты их не представила? Как это на тебя похоже, Лили Пейдж! — вставила Роза Ред с негодованием. — У них был такой несчастный вид, что мне захотелось их обеих приласкать и погладить. У младшей такие чудесные глаза!

Тем временем Кейти и Кловер вошли в гостиницу, очень довольные отсрочкой и возможностью провести еще один тихий вечер наедине с папой. Им нужно было привести в порядок свои мысли и восстановить силы после всей суматохи этого дня и необычных рассказов Лили. Было очевидно, что Монастырь совсем не таков, каким они ожидали найти его, но также очевидно было и другое — скучно там не будет! Одна Роза Ред, без всякой посторонней помощи, уже могла это обеспечить.

Глава 4

«Наш Монастырь»

Ночь показалась короткой, так как утомленные путешествием девочки спали как сурки. Около семи часов Кейти разбудил стук, и, открыв глаза, она увидела Кловер, стоящую у окна и выглядывающую в щель между приоткрытыми ставнями. Услышав, что Кейти зашевелилась, Кловер воскликнула:

— Иди скорей сюда! Так интересно! Я вижу колледж, церковь и, как я думаю. Монастырь, только я не совсем уверена, потому что все дома так похожи.

Кейти вскочила и подбежала к окну. Гостиница стояла возле сквера. Он был обнесен выкрашенной в свинцово-серый цвет оградой, гравиевые дорожки шли через него по диагонали. Напротив гостиницы, по другую сторону сквера, тянулся длинный ряд красных домов, в котором виднелись два коричневых здания с куполами, — все это, очевидно, принадлежало колледжу. А большое серое здание со шпилем, вероятно, было церковью. Но догадаться, какой из множества белых с зелеными ставнями домов, расположившихся с двух других сторон от сквера, был Монастырем, девочки не могли. Кловер предполагала, что это тот, рядом с которым находится сад, но Кейти так не думала, потому что Лили ничего не говорила ни о каком саде. Они спорили так долго, что звонок к завтраку прозвучал неожиданно для них и пришлось одеваться второпях, чтобы не заставлять папу ждать.

После завтрака доктор Карр велел им надеть шляпы и сказал, что они пойдут с ним в школу. Кловер взяла папу под Руку с одной стороны, Кейти с другой, и все трое прошли за свинцово-серую ограду и затем по одной из диагональных дорожек, ведущих через сквер.

— Вот и школа, — сказал доктор Карр, указывая на один из домов.

— Совсем не тот, что ты выбрала, Кловер, — заметила Кейти.

— Не тот, — ответила Кловер, немного разочарованная. Дом, на который указал папа, был далеко не так хорош, как тот, который выбрала она.

Это было высокое узкое здание со слуховыми окнами в крыше и квадратным портиком с выбеленными колоннами. Возле колонн было нагромождено множество дорожных сундуков Сверху доносились звуки голосов. Когда ворота повернулись на петлях, из окон верхнего этажа высунулось несколько голов когда открылась дверь, появилось еще больше голов, глядевших вниз через балюстраду лестничной площадки второго этажа.

Гостиная, куда провели доктора Карра, Кейти и Кловер, была обставлена массивной старомодной мебелью. Диван и стулья, обитые черной волосяной тканью, стояли у самой стены. На столе лежало несколько книг — они лежали по две, одна на другой, и каждая верхняя строго под прямым углом к каждой нижней. В камине стоял пук сухой травы. Картин не было кроме одного написанного маслом портрета, изображавшегонеприятного старого господина в парике и в очках, который сидел величественно, заложив палец в полуоткрытую Библию. В целом комната не была веселой, рассчитанной на то, чтобы подбодрить вновь прибывших, и Кейти, которую длительное заточение в четырех стенах сделало очень чувствительной к виду помещений, невольно придвинулась ближе к папе, когда они вошли в эти гостиную.

Навстречу им поднялись две дамы. Одна, высокая, величественная, была миссис Флоренс, директриса. Другую она представила так:

— Моя заместительница, миссис Нипсон.

Миссис Нипсон была невысокой. У нее было круглое лицо, узкие губы и полузакрытые серые глаза.

— Миссис Нипсон руководит школой вместе со мной, — объяснила миссис Флоренс. — Когда я оставлю должность, она полностью примет на себя управление делами.

— И скоро это произойдет? — спросил доктор Карр, удивленный и не очень довольный тем, что учительница, о которой он столько слышал и на попечение которой предполагал оставить своих дочерей, собирается уступить свое место незнакомке.

— Срок еще не назначен, — ответила миссис Флоренс. Затем она изменила тему разговора, вежливо, но так решительно, что у доктора Карра не было никакой возможности продолжить расспросы. Она говорила о занятиях в школе, о том, какие предметы предстоит изучать Кейти и Кловер. Наконец она предложила отвести девочек наверх, чтобы показать отведенную им комнату. Она сказала, что папа может пойти вместе с ними.

— Лили Пейдж сказала мне, что она ваша кузина, и, я полагаю, она уже описала вам устройство нашего здания, — заметила она, обращаясь к Кейти. — Комната, которую я предназначила для вас, находится в задней части дома — в «Квакер-коридоре», как называют его девочки. — При этих словах она улыбнулась, и Кейти, впервые встретившись с ней глазами, поняла, что Лили была права: миссис Флоренс, действительно, была в известном смысле «королевой».

Они прошли наверх. Несколько девочек, смотревших вниз через перила лестницы, поспешили прочь при их приближении. Миссис Флоренс покачала головой им вслед.

— В первый день занятий всегда такие вольности, — заметила она, направляясь к двери в конце не покрытой ковром лестничной площадки, откуда, спустившись на несколько ступенек, они вошли в квадратную комнату, где с трех сторон висели полки с тазами и кувшинами. Сверху на крючках висели полотенца. Кейти догадалась, что это была та самая умывальная, которой она так боялась.

— Наша умывальная, — заметила миссис Флоренс любезно. За умывальной шел очень длинный коридор; свет проникал в него через расположенные по концам окна. Двери с обеих сторон были пронумерованы — 1, 2, 3 и так далее. Некоторые из дверей были полуоткрыты, и, проходя мимо, Кейти и Кловер мельком видели девочек, открытые сундуки, кровати, заваленные вещами. У двери с номером 6 миссис Флоренс остановилась.

— Вот комната, которую я предполагаю дать вам, — сказала она.

Кейти и Кловер с любопытством огляделись. Комната была маленькая, но в окно весело светило солнце. Кленовая кровать, стол, пара стульев, полка с книжками — вот и все, если не считать того, что в стену были вделаны выдвижные ящики с черными ручками, а над ящиками — дверки буфета.

— Это вместо комода, для вашей одежды, — объяснила миссис Флоренс, выдвигая один из ящиков. — Надеюсь, когда вы устроитесь, вам будет удобно. Комнаты маленькие, но молодым и не нужно так много места, как людям более старшего возраста. Впрочем, ваша старшая дочь, доктор Карр, выглядит гораздо более взрослой, чем я ожидала. Сколько вы сказали ей лет?

— Исполнилось шестнадцать; но она так долго не покидала своей комнаты по причине болезни, о которой я вам писал, что, возможно, вы найдете ее в некоторых отношениях заметно отставшей от других девочек. И кстати, в связи с этим, — пап проявил большую находчивость, — я очень хочу, чтобы и школе она придерживалась той системы, к которой была приучен дома, — среди прочего это обтирание холодной водой каждое утро. И так как я вижу, что спальни не оборудованы умывальниками, я прошу вашего позволения купить один для моих девочек. Не будете ли вы добры посоветовать, где мне лучше присмотреть умывальник?

Просьба доктора Карра была отнюдь не приятна миссис Флоренс, но возразить ей было нечего. Она назвала магазин. Сердце Кейти радостно забилось. Она подумала, что с умывальником комната номер 6 может оказаться очень удобной. Даже голые стены и простота обстановки имели в себе какое-то очарование новизны. Было и нечто занимательное в мысли о целом доме, полном девочек.

Осмотрев комнату, они не задержались в школе, а отправились за покупками. Магазинов в Хиллсовере было мало, и находились они на большом расстоянии друг от друга; но папа и девочки все-таки нашли маленький аккуратный кленовый умывальник и кресло-качалку, и еще папа купил низкий удобный стул со спинкой из реечек и подушкой — для Кейти.

— Никогда не сиди за уроками подолгу, чтобы не заболела спина, — сказал он ей. — Если устанешь, полежи на спине полчаса. Это по моему указанию — объясни миссис Флоренс.

— Или миссис Нипсон, — невесело рассмеялась Кейти. Миссис Нипсон ей не понравилась, и перспектива ухода из школы миссис Флоренс ее совсем не радовала.

Затем они второпях пообедали в гостинице, и пришло время доктору Карру уезжать. Все вместе они пешком дошли до школы и простились на пороге. Девочки не плакали, но прильнули к папе и вложили столько чувства в прощальные поцелуи, сколько не выразят и полдюжины отчаянных приступов плача. Лили, вероятно, сочла бы их бессердечными, но папа — нет; папа лучше разбирался в этом.

— Вот и славно, мои девочки! — сказал он. Потом он поцеловал их еще раз и торопливо ушел. Может быть, он не хотел, чтобы они заметили, что его глаза тоже затуманены слезами.

Когда девочки перешагнули порог школы и дверь за ними закрылась, они вдруг осознали, что остались одни среди чужих. Ощущение было не из приятных, и, поднимаясь вверх по лестнице и шагая вдоль Квакер-коридора к комнате номер 6, Кейти и Кловер чувствовали себя одинокими и несчастными.

— Ага! Значит, вы будете жить в соседней комнате! — произнес веселый голос, когда они поравнялись с комнатой номер 5. Из двери высунулась голова Розы Ред. — Я очень рада, — продолжила она, сердечно пожимая им руки. — Я предполагала, что там поселят кого-то из новеньких, но кого, еще не знала. А среди новых девочек есть такие надутые гусыни… Как вы обе поживаете?

— Ах! Значит, мы соседи! — воскликнула Кловер, оживляясь.

— Да. И это весьма благородно с моей стороны не злиться на вас, потому что я сама хотела получить комнату в конце, но миссис Флоренс мне ее не дала. Заходите, я познакомлю вас с моей соседкой по комнате. Конечно, это против правил, но неважно — никто не соблюдает правила в первый день.

Они вошли. Комната номер 5 была точно такой же, как и номер 6, по форме, размерам, меблировке, но Роза уже распаковала свой сундук и украсила комнату самыми разными мелочами. Стол был завален книжками и коробками, по стенам развешаны хромолитографии, огромная розетка из голубой ленты украшала изголовье кровати, шторы были связаны вместе розовой ленточкой, а в верхней части окна прикреплена гирлянда еловых веток, свежих, с пряным ароматом. Впечатление от комнаты было странным, но радостным, и Кейти и Кловер в один голос воскликнули:

— Как красиво!

Соседкой Розы Ред по комнате была бледная застенчивая девочка с полуиспуганным взглядом и маленькими руками, которые она смущенно сплетала, когда двигалась и говорила. Ее звали Мэри Силвер. Мэри и Роза были до того не похожи друг на друга, что Кейти показалось странным их желание поселиться в одной комнате. Позднее причина стала яснее. Роза любила покровительствовать, Мэри — быть под покровительством; Роза — болтать, Мэри — слушать. Мэри явно считала Розу самой интересной особой на свете. Все шутки Розы вызывали у Мэри приступ безудержного смеха, но потом она всякий раз неожиданно умолкала и испуганно прикрывала рот рукой, словно смех был чем-то предосудительным.

— Только подумай, Мэри, — начала Роза после того, как представила Кейти и Кловер, — эти юные леди получили комнату в конце. Как ты полагаешь, почему миссис Флоренс не дала ее нам? Это очень странно.

Мэри смущенно засмеялась. Казалось, она могла бы сказать, в чем причина, но не смеет.

— Ну да ничего, — продолжила Роза, — говорят, испытания — это хорошо для человека. Если уж мы не можем поселиться в той комнате сами, приятно хотя бы то, что там будут жить хорошие люди. Вы ведь хорошие? — обернулась она к Кловер.

— Очень! — ответила та со смехом.

— Я так и думала. Я почти всегда могу определить это не спрашивая. Но, разумеется, лучше получить подтверждение из самого авторитетного источника. Мы будем добрыми друзьями, правда? Посмотрите-ка сюда! — Она вынула один из ящиков стенного шкафа и положила его на кровать. — Видите?! Ваши ящики прямо за нашими. И в «час молчания», то есть когда мы должны сидеть тихо и учить уроки, если я вдруг захочу что-нибудь сказать вам, я просто постучу и суну записку в ваш ящик, а вы сможете так же мне ответить. Отлично придумано, а?

Кловер сказала «да», но Кейти, хоть и засмеялась, отрицательно покачала головой:

— Не втягивай нас в проказы.

— О Боже! — воскликнула Роза. — Значит, вы собираетесь быть паиньками — обе? Если так, то сообщите мне эту ужасную новость сразу. Надеюсь, что сумею это пережить! — Она обмахивала себя веером с таким забавным видом, что невозможно было удержаться от смеха. Мэри Силвер тоже засмеялась, но тут же, как всегда неожиданно, умолкла.

— Вот, возьмем Мэри, — продолжила Роза. — Ее фамилия Силверnote 32, но она — чистое золото! Она — Образец! Это тяжкое испытание для меня — жить в одной комнате с Образцом. Но если еще несколько Образцов поселится рядом — уж лучше скажите честно и сразу, и я упакую вещи и переселюсь к грешницам на Чердак. Впрочем, вы не похожи на Образцов. Ты особенно, — кивнула она в сторону Кловер. — У тебя глаза как фиалки. Но такие же у Сильвии, — это моя сестра, — а она величайшая чаровница в Массачусетсе. Глаза ужасно обманчивы. Что же касается тебя, — обратилась она к Кейти, — то ты такая высокая, что я не могу охватить тебя целиком, но те части, что я вижу, ничуточки не пугают.

Роза говорила все это, сидя на подоконнике. Вдруг наклонившись, она, очаровательно краснея, раскланялась с кем-то во дворе. Кейти взглянула вниз и увидела красивого молодого человека, надевающего шляпу, которую он, вероятно, перед этим приподнял.

— Это Берри Сирлс, — сказала Роза. — Он сын ректора и всегда ходит через двор в свою комнату. Вон его окно — с красной шторой. Оно прямо напротив вашего окна — неужели не видите?

— Ах вот что! — воскликнула Кейти, вспомнив, что рассказывала в поезде Лили. — Значит, это и была причина… — Она умолкла, испугавшись, что оказалась груба.

— Причина, по которой мы хотели получить комнату номер шесть? — спросила Роза с невозмутимым видом. — Гм, не знаю. Мне не приходило в голову взглянуть на дело в таком свете. Мэри! — воскликнула она неожиданно суровым тоном. — Неужели это Берри Сирлс был у тебя на уме, когда ты так упорствовала в своем желании получить ту комнату?

— Роза! Как ты можешь такое говорить? Ты же знаешь, что я никогда ни о чем таком не думала, — запротестовала бедная Мэри.

— Надеюсь, что так. Иначе я сочла бы моим долгом поговорить об этом с миссис Флоренс, — продолжила Роза важным и предостерегающим тоном. — Я считаю себя ответственной за тебя и за твою нравственность, Мэри. Но давайте оставим эту неприятную тему. — Несколько мгновений она очень серьезно смотрела на трех девочек. Потом губы ее дрогнули, на щеках появились неотразимые ямочки и, снова упав на стул У окна, она разразилась смехом. — О, Мэри, ну что ты за глупышка! Когда-нибудь ты меня окончательно уморишь! Боже мой, как я себя веду! Просто возмутительно. Но я не хотела — я собираюсь быть по-настоящему хорошей в этом семестре. Я обещала это маме. Прошу вас, забудьте об этом, и не сердитесь на меня, и заходите еще, — добавила она задабривающе, когда Кейти и Кловер поднялись, чтобы уйти.

— Разумеется, — ответила Кейти. Что же до благоразумной Кловер, она уже была отчаянно влюблена в Розу в самый первый день!

Через несколько часов усердной работы комната номер шесть была приведена в порядок и казалась совсем другим местом. На столе и умывальнике лежали полотенца с каемками. Фотография доктора Карра и несколько красивых цветных литографий украшали стены, возле окна стояли кресло-качалка и низкое рабочее кресло, на сундуки были надеты чехлы из мебельного ситца, специально сшитые для этой цели старой Мэри. На подоконнике стояла ваза кузины Элен; Кейти привезла ее с собой, заботливо упаковав среди одежды.

— Вот так, — сказала она, связывая шторы лентой в подражание Розе Ред, — а когда у нас в вазе появится букетик полевых цветов, все будет как нужно.

Стук в дверь. Вошла Роза.

— Вы устроились? — спросила она. — Можно зайти поглядеть? Как красиво! — воскликнула она, оглядевшись. — Интересно, как в один миг можно понять, что за девочка перед вами, стоит только посмотреть на ее комнату! И я знаю, что вы всю жизнь были аккуратные, хозяйственные и со вкусом. А вы сразу поймете, что я — Мэдж Уайлдфайрnote 33, Эллен Грей — святая, Салли Сатерли — вертушка, а Лили Пейдж — притворщица и мямля… ах, я забыла! Она ваша кузина, да? Как я невежлива! — Она улыбнулась Кловер, и та не могла удержаться от ответной улыбки. — Вот это да! — продолжила Роза. — Умывальник! Где вы его взяли?

— Папа купил, — объяснила Кейти. — Он попросил разрешения у миссис Флоренс.

— Как это мило с его стороны! Сейчас же напишу моему папе, чтобы он тоже попросил разрешения.

Так она и поступила. В результате в школе возникла мода на умывальники, и столько пап «попросило разрешения», что миссис Флоренс сочла необходимым отказаться от общей умывальной и ввести умывальники во всем доме. Просьба Кейти оказалась началом перемен. И я не думаю, что это обстоятельство расположило руководительниц школы в ее пользу.

— Кстати, где Лили? — спросила Кейти. — Я ее не видела сегодня.

— Хочешь знать? Могу тебе сказать. Она сидит на кончике одного стула, ноги поставила на подножку другого, а голова ее на плече у соседки по комнате (которой до смерти хочется уйти, чтобы разобрать вещи в своих ящиках комода), и Лили плачет…

— Откуда ты знаешь? Ты ходила наверх и видела ее?

— Нет, я ее не видела. В этом нет необходимости. Я уже видела ее в прошлом семестре и в позапрошлом. Она всегда проводит так свой первый день в школе. Хотите сами убедиться? Пойдемте со мной наверх.

Кейти и Кловер, которых очень позабавило описание, сделанное Розой, последовали за ней по лестнице. И точно: Лили сидела именно так, как предсказывала Роза. Лицо ее распухло от слез. Когда она увидела девочек, рыдания усилились.

— Разве это не ужасно? — вопрошала она. — Я умру; я знаю, что умру. О! Зачем папа заставил меня ехать сюда?

— Слушай, Лили, не будь дурой, — сказала Роза без всякого сочувствия.

Затем она села на пол и принялась строить самые нелепые рожи, подмигивая и прищелкивая пальцами вокруг головы «Ниобеи»note 34, как она назвала Лили; все остальные девочки расхохотались, сама «Ниобея», хоть и пожимала плечами с обиженным видом и говорила: «Что за глупости!», была принуждена сдаться: сначала она улыбнулась, потом рассмеялась и наконец объявила, что ей стало легче.

— Ну и отлично, Ниобея, — сказала Роза. — Теперь умойся и приготовься идти к ужину. Скоро будет звонок. А ты, Энни, вполне успеешь привести в порядок свои ящики, — добавила она, лукаво подмигнув. Энни убежала со смехом, который тщетно пыталась подавить.

— Бессердечная! — воскликнула Лили. — Я думаю. Роза, ты каменная, у тебя нет ни капли чувства. И у тебя, Кейти, тоже. Ты ни слезинки не пролила.

— Дано: снаружи — нос, красный, как свекла, — продолжила противная Роза. — Спрашивается: высока ли температура сердца внутри, и vice versanote 35?

Звонок к ужину прозвучал как раз вовремя и предотвратил новый поток слез Лили. Она сердито и торопливо расчесала волосы, и все поспешили вниз не по главной, а по боковой лестнице; по ней, в соответствии со школьными правилами, как объяснила Роза, всегда должны были спускаться девочки. Столовая была небольшая, за столом хватало места только для части девочек, так что приходилось устанавливать очередность: те, что одну неделю ели первыми, в следующую уступали это право другим.

Миссис Нипсон сидела за чайным прибором, рядом с ней миссис Флоренс. За другим концом длинного стола сидела сурового вида особа, которую Лили шепотом представила, как «эту противную мисс Джейн». Еда была очень скромная — чай, хлеб с маслом и вяленое мясо. Ели в молчании, девочкам не разрешалось говорить, они могли лишь попросить то, что им было нужно. Однако Роза Ред, сидевшая рядом с миссис Флоренс, разговаривала с ней и даже раз-другой осмелилась немного пошутить, чем вызвала у Кловер восхищение и изумление. Остальные не говорили ничего, кроме «масло, пожалуйста» или «передайте хлеб». Когда после этой унылой трапезы все они потянулись наверх, их встретили шеренги голодных девочек, ожидавших своей очереди спуститься в столовую и шептавших: «Как вы долго! А что к чаю?»

Вечер прошел за составлением списков классов и расписания, с указанием помещений и часов занятий. Кейти была рада, когда пришло время ложиться спать. Этот день, со всеми его новыми впечатлениями и незнакомыми лицами, показался Кейти запутанным сном. Они с Кловер разделись очень тихо. Днем они прочитали среди правил, вывешенных на двери комнаты, такое: «Всякое общение между соседями по комнате после звонка ко сну строго запрещено». Тогда им показалось, что соблюдать это правило несложно. И только после того как задули свечу, Кловер решилась шепнуть — очень-очень тихо, так как, кто знает, не подслушивает ли у двери мисс Джейн?

— Ты думаешь, тебе здесь понравится?

И Кейти таким же осторожным шепотом ответила:

— Я не совсем уверена.

Так кончился первый день в Монастыре.

Глава 5

Розы и шипы

— Что это? Что случилось? — воскликнула Кловер, резко приподнимаясь в постели на следующее утро, когда пронзительный металлический звук неожиданно пробудил ее от крепкого сна. Но это был всего лишь звонок побудки, звучавший в конце Квакер-коридора.

Кейти поднесла свои часы к тусклому свету, лившемуся в окно. Она едва могла видеть стрелки. Да, часы показывали шесть. Это в самом деле было утро! Кейти и Кловер вскочили и начали одеваться, как могли быстро.

— У нас только полчаса, — сказала Кловер, сняв с гвоздя правила и поднося их поближе к окну, — полчаса, а тут сказано, что мы должны отогнуть матрасы, расправить простыни под валиками и провести пять минут в безмолвной молитве! Нам придется спешить, чтобы все это сделать, да еще и успеть одеться!

Нелегко быть проворным, когда спешишь. Все словно ополчается против тебя. Пальцы становятся деревянными, платья не застегиваются, булавки не держатся. Даже при всей спешке Кейти и Кловер едва успели одеться, когда прозвучал второй звонок. Когда они торопливо спускались по лестнице, — Кейти, закалывая булавку на груди, а Кловер, пристегивая манжеты, — к ним присоединились другие девочки, некоторые полусонные, некоторые полуодетые; все зевали, терли глаза и жаловались, что приходится вставать так рано.

— Разве это не отвратительно? — простонала Лили Пейдж, спеша мимо без воротничка и с волосами, кое-как заправленными под сетку. — Дома я никогда не встаю раньше девяти. Мама оставляет для меня завтрак. Она говорит, что я должна высыпаться, пока есть такая возможность.

— Ты, похоже, не совсем проснулась, — заметила Кловер.

— Да, потому что не умылась. Я часто не успеваю умыться до завтрака. Этот противный матрас нужно проветрить, и когда я просплю, то просто переворачиваю его первым делом, а потом кое-как натягиваю на себя одежду. Только бы не получить замечания!

После молитвы и завтрака у девочек было полчаса на то, чтобы привести в порядок свои спальни, и можно было надеяться, что Лили найдет время умыться. После уборки начинались уроки и продолжались до часа дня. За этим следовал обед и час отдыха, а затем звонок возвещал наступление «часа молчания», когда девочки сидели с учебниками в своих спальнях и им не разрешалось разговаривать между собой. После этого была прогулка.

— С кем ты собираешься гулять? — спросила Роза Ред встретив в коридоре Кловер.

— Не знаю; наверное, с Кейти.

— Вот как! Значит, вы любите друг друга, да? Знаешь вы первые такие из всех сестер в школе, каких я знаю! Как правило, сестры ужасно ссорятся. Вот сестры Стирнс, которые были здесь в прошлом семестре, почти не разговаривали друг с другом. Они даже не жили в одной комнате, и Сара Стирнс вечно наговаривала на Сью, а Сью на Сару.

— Как это гадко! Я никогда не слышала о таких подлостях! — в негодовании воскликнула Кловер. — Я не стала бы сплетничать про Кейти, даже если бы мы очень поссорились. Впрочем, мы никогда и не ссоримся. Кейти такая милая.

— Должно быть, так оно и есть, — сказала Роза не без сомнения, — но знаешь, я ее как-то побаиваюсь. Наверное, потому, что она такая высокая. Высокие люди всегда меня пугают. И к тому же у нее такой серьезный и взрослый вид! Только не говори ей о том, что я сказала, потому что я хочу ей понравиться.

— Ничуточки она не серьезная и не взрослая! Она самая веселая на свете. Подожди, вот познакомишься с ней поближе!.. — ответила верная Кловер.

— Я бы что угодно дала, лишь бы гулять с тобой хотя бы часть этого семестра, — продолжала Роза, обняв Кловер за талию. — Но понимаешь, к несчастью, я уже договорилась с другими заранее и на весь срок. Мы, старые ученицы, все так делаем. Эту неделю и следующую я гуляю с Мэй Мэйзер, месяц — с Эстер Дирборн, потом две недели с Лили Пейдж, а все остальное время с Мэри. Не знаю, почему я обещала Лили гулять с ней. Я совсем этого не хочу. Я попросила бы Мэри освободить меня от данного обещания, только, боюсь, ей будет неприятно. Слушай, может, договоримся прямо сейчас, что будем гулять вместе всю первую половину следующего семестра?

— Но это будет только в октябре! — сказала Кловер.

— Я знаю, но приятно приготовиться заранее. Так ты согласна?

— Конечно, но при условии, что Кейти тоже найдет какую-нибудь девочку, с которой ей будет приятно гулять, — ответила Кловер, весьма польщенная предложением пользующейся таким успехом Розы. Вместе они побежали вниз и заняли свои места в длинной процессии девочек, парами отправлявшихся на прогулку. Впереди шла мисс Джейн, а мисс Марш, другая учительница, замыкала шествие. Роза Ред шепнула, что все это похоже на сочетание похоронной процессии с караваном — «мрачные катафалки по обоим концам и строптивые животные посредине».

Дорога вела через лесок; предстояло пройти милю туда и милю обратно. Запрещалось останавливаться, нарушать строй или позволять себе иные вольности, которые обычно и делают прогулку приятной. Все же Кейти и Кловер были рады. В воздухе пахло весной, леса начинали хорошеть. Девочки даже нашли маленькое земляничное деревце, которое цвело в солнечной долинке. Прямо перед ними шла Лили и развлекала их рассказами о других девочках, указывая на них в растянувшейся процессии. Это Эстер Дирборн — подружка Розы Ред. Красивая, правда? Но ужасно язвительная. Следом за ней — Эми Элсор и Эллен Грей. Они всегда ходят вместе, потому что очень дружат. Да, они довольно милые, только до отвращения хорошие. Эми не получила ни одного замечания за весь прошлый семестр! Эта малявка с косичками — Белла Аркрайт. С чего это Кейти пришло в голову про нее спрашивать? Это препротивная девчонка.

— Она такого же роста, как Элси, — ответила Кейти. — А кто та красивая девочка с розовой бархатной лентой на шляпе?

— Скажите на милость! Вы думаете, она красивая? Я так не думаю. Ее зовут Луиза Эгнью. Она живет в Ашборне — довольно близко от нас, но мы с ними не общаемся. Ее семья не принадлежит к хорошему обществу.

— Как жаль! Она такая милая, истинная леди. Лили вскинула голову.

— Довольно заурядное семейство. Живут в малюсеньком домике, а ее папа рисует портреты.

— Но, я думаю, это замечательно. Она когда-нибудь брала тебя с собой посмотреть его картины?

— Брала меня! — негодующе воскликнула Лили. — Еще бы она попробовала! Я же говорю, мы не встречаемся. Я говорю с ней, только когда мы здесь, а дома я ее никогда не вижу.

— Вперед, вперед! Почему вы остановились? — крикнула мисс Джейн.

— Да-да, вперед, — пробормотала сзади Роза Ред. — Вы слышали приказ полицейского Икс.

После прогулки и до ужина опять был «отдых». Лили воспользовалась этим временем, чтобы посетить комнату номер 6. Прежде чем сблизиться с кузинами, ей хотелось посмотреть как их примут в школе; но теперь, когда Роза Ред отозвалась о них благосклонно. Лили была готова вступить в дружеские отношения.

— Какая прелесть! — сказала она, глядя вокруг. — Вы все-таки получили комнату в конце? Теперь замечательно будете проводить время! Как хорошо вам видно окно Берри Сирлса! Он уже с вами говорил?

— Говорил с нами? Конечно, нет! С какой стати? — ответила Кейти. — Он не знает нас, мы не знаем его.

— Пустяки, половина девочек в школе кланяется, разговаривает и флиртует с молодыми людьми, которых не знает. А так у вас не будет никаких развлечений, если будете слишком разборчивы.

— Я не желаю такого рода развлечений, — выразительно ответила Кейти. — И Кловер тоже. Не понимаю, как могут эти девочки так себя вести. Это совершенно не подобает истинной леди.

Кейти очень любила выржение «истинная леди». Она всегда произносила его с особым ударением. Для нее оно каким-то образом было связано с кузиной Элен и означало все хорошее, изящное, милое.

— Скажите на милость! Я и понятия не имела, что ты такая правильная! — Лили надула губы. — Мама говорила, что ты важная и чопорная, как старушка, но я и не предполагала…

— Какие злые слова! — вмешалась Кловер, загоравшаяся гневом при всяком оскорблении, наносимом Кейти. — Важная и чопорная! Ничего подобного! Кейти куда веселее, чем все твои остальные девочки, но ее развлечения — хорошие развлечения, не то что эта гадость со студентами. И лучше бы твоя мама не говорила такого.

— Я не… она не… я не совсем это хотела сказать, — забормотала Лили, испуганная полным негодования взглядом Кловер. — Все, что я хотела сказать, — это что Кейти ужасно достойная и нам, плохим девочкам, нужно брать с нее пример. Так что сердиться ни к чему, Кловер. Я убеждена, что это очень хорошо быть правильной и подавать всем пример!

— Я не собираюсь никого поучать, — отозвалась Кейти, — и я не думала ни о каком примере. Но, право же, Лили, разве твоя мама и мамы всех этих девочек не пришли бы в ужас, если бы узнали о ваших поступках!

— Да уж, воображаю! Мама меня убила бы. Ни за что на свете я не хотела бы, чтобы она узнала о моем поведении!

В этот момент Роза выдвинула ящик в стене и попросила Кловер зайти к ней на минутку. Лили воспользовалась ее отсутствием и сказала:

— Я пришла нарочно для того, чтобы пригласить тебя, Кейти, гулять со мной следующие четыре недели. Согласна?

— Спасибо, но я обещала гулять с Кловер.

— С Кловер! Но она твоя сестра, ты можешь отказаться.

— Я не хочу отказываться. Мы с Кловер очень любим ходить вместе.

Лили взглянула на нее с удивлением.

— Я такого еще не слышала, — сказала она. — Вы очень романтичные. Девочки будут звать вас «неразлучницы».

— Я не прочь быть неразлучной с Кловер, — засмеялась Кейти.

Следующим днем была суббота. Формально это был выходной, но на него намечалось столько дел, что вряд ли его можно было назвать таковым. Девочки занимались в гимнастическом зале, чинили свою одежду и приводили в образцовый порядок ящики стенного шкафа, так как во второй половине дня приходила с проверкой мисс Джейн. В субботу писали также письма домой, так что в целом это был самый напряженный день недели.

Рано утром в Квакер-коридоре появилась мисс Джейн с листками бумаги в руке, по одному из которых она оставляла У каждой двери. На листках был указан час, когда девочкам предстояло идти в баню.

— Каждая должна нести с собой холщовое полотенце, губку и мыло, — объявила она Кейти. — Вы должны быть на нижней лестничной площадке ровно двадцать пять десятого. За опоздание записывается замечание. — Мисс Джейн всегда говорила как машина, резко закрывая рот после каждого предложения.

— Противная! Хоть бы ее миссионер поскорее приехал и увез ее. Впрочем, я не виню его за то, что он медлит, — заметила Роза Ред из своей двери, строя рожу вслед мисс Джейн, удаляющейся по коридору.

— Я не поняла, что это за баня, — сказала Кейти. — Она принадлежит школе? Где она находится?

— Нет, баня не принадлежит школе. Это баня мистера Перрита, и в ней могут мыться все, только по субботам она заказывается для нас, монашек. Вы не заметили ее когда мы ходили на прогулку? Она находится на той же улице, где и булочная. Мы ходим в баню через парк и мимо дома профессора Секомба, так что нас всю дорогу отлично видно из колледжа, и эти противные мальчишки конечно же сидят у окон с биноклями и таращатся на нас. Это просто ужасно! «Холщовое полотенце, губка и мыло» — вот уж действительно! Хотела бы я заставить мисс Джейн съесть все те куски мыла, которые она заставила меня пронести через эту деревню.

— Что ты, Роза! — запротестовала Мэри Силвер.

— Да-да, очень хотела бы. А потом и полотенце — на десерт, — ответила неисправимая Роза. — Но ничего! Вот подождите! Мне пришла в голову отличная идея!

— Что такое? — хором воскликнули Кейти, Кловер и Мэри, но Роза только выпятила губы, приподняла брови, исчезла в своей комнате и закрыла дверь на ключ.

Мэри Силвер, очутившись перед запертой дверью, села в коридоре, покорно ожидая, когда Роза соизволит открыть дверь. Ждать пришлось до самого отправления в баню. Когда Кейти и Кловер проходили по коридору. Роза выглянула из-за двери и сказала, что сейчас спустится.

Группа, отправлявшаяся в баню, состояла из восьми девочек и мисс Джейн в качестве сопровождающей. Они были на полпути через сквер, когда мисс Джейн заметила, что все трясутся от еле сдерживаемого смеха и только Роза шагает со скромным и серьезным видом, словно и не подозревая, что есть над чем посмеяться. Мисс Джейн быстро переводила колючий взгляд с одной девочки на другую, потом вдруг остановилась и воскликнула:

— Розамонда Реддинг! Как вы посмели!

— В чем дело, мэм? — спросила Роза с невиннейшей миной.

— Ваше полотенце! Ваша губка! — задыхалась от негодования мисс Джейн.

— Да, мэм. Все здесь, — ответила дерзкая Роза, приложив руку к своей шляпе. И действительно, к тулье было прикреплено длинное холщовое полотенце, свисавшее сзади в виде вуали, сбоку, в виде большой кокарды, была пришпилена губка, а спереди, аккуратно приколотый к середине черного бархатного банта, являлся взорам кусок розового мыла.

Мисс Джейн схватила Розу и в мгновение ока сорвала эти украшения.

— Посмотрим, что скажет миссис Флоренс о таком поведении, — мрачно заметила она и затем, сунув мыло и губку в свой карман, велела Розе идти рядом с ней, словно та была преступницей, взятой под стражу.

Баня была очень чистая, с восьмью маленькими кабинками, хорошо обеспеченными горячей и холодной водой. Баня показалась бы Кейти очень приятной, если бы не мысль об обратной дороге. Какой у них, должно быть, будет нелепый вид с их губками и мокрыми полотенцами!

Мисс Джейн сдержала слово. После обеда Розу вызвала к себе миссис Флоренс и беседовала с ней два часа. Роза вышла от нее с заплаканными глазами и закрылась в своей комнате, безутешно хлопнув дверью. Вскоре, однако, она пришла в себя настолько, что смогла постучать по ящикам и переслать записку со следующими словами:

"Сердце мое разбито!

Р. Р.".

Кловер прибежала утешить ее. Роза сидела на полу, держа в руке очень чистый носовой платок. Она заплакала и прижалась головой к колену Кловер.

— Наверное, я самая противная девчонка на свете, — сказала она. — Миссис Флоренс так думает. Она сказала, что я оказываю дурное влияние на других учениц. Разве это не жестоко? — всхлипнула она. — Я хотела быть очень хорошей в этом семестре. Но что толку хотеть? С тем же успехом рыба может пытаться играть на рояле! Это всегда было так, даже когда я была младенцем. Сильвия говорит, что во мне сидит бесенок. Ты в это веришь? Неужели я от этого такая плохая?

Кловер заговорила мягким, успокаивающим тоном. Было невыносимо видеть Розу такой несчастной.

— А правда, мисс Джейн смешно выглядела? — продолжила Роза, вдруг блеснув глазами. — А ты видела Берри и Альфреда Секомба?

— Нет, где они были?

— Недалеко от нас, стояли у забора. И пока мисс Джейн откалывала полотенце от моей шляпы, они надрывались от хохота, а Берри состроил мне такую рожу, что я чуть тоже не расхохоталась. У него талант строить рожи. Раньше он вечно пугал Сильвию и меня почти до обморока, когда мы были совсем крошками и приезжали сюда в гости.

— Значит, ты знала его еще до того, как приехала в школу?

— Боже мой, ну конечно же! Я знаю всех мальчиков в Хиллсовере. Раньше мы вместе строили куличики. Теперь они взрослые — большинство из них — и учатся в колледже, и когда мы встречаемся, то держимся очень важно и говорим «мисс Рединг», «мистер Секомб» и «мистер Сирлс», но остаемся по-прежнему добрыми друзьями. Когда я прихожу пить чай к миссис Секомб, Альфред обычно приглашает и Берри, и мы очень весело проводим время. Но, боюсь, в этом семестре миссис Флоренс меня не отпустит: она так рассердилась из-за полотенца.

Кейти почувствовала некоторое облегчение, когда Кловер передала ей содержание этого разговора. Все же Роза, при всем ее озорстве, была истинной леди. Кейти не могла поставить ее в один ряд с теми девочками, которые флиртуют с незнакомыми студентами.

Было удивительно, как быстро Кейти и Кловер освоились в школе и привыкли к новой жизни. Не прошло и полутора месяцев, а они чувствовали себя так, словно прожили в Хиллсовере годы, и отчасти потому, что здесь было так много дел. Никогда время не летит так быстро, как тогда, когда занята каждая минута и каждый час отведен для определенной работы.

У них появилось несколько подруг, лучшими из которых были Эллен Грей и Луиза Эгнью. Эта последняя привязанность глубоко возмущала Лили, которая, казалось, рассматривала ее как личное оскорбление. Ни с кем, однако, Кейти не была так близка, как Кловер с Розой Ред. Поначалу это стоило Кейти нескольких мучительных приступов ревности. Она так привыкла считать Кловер исключительно своей собственностью, что теперь было нелегко делить ее с кем-то еще. Иногда Кейти чувствовала себя обиженной, оскорбленной и забытой. Впрочем, такие чувства возникли лишь на мгновение. Кейти была слишком здравомыслящей, чтобы позволить развиться недобрым чувствам, и со временем она полюбила Розу, а Роза ее, так что в конце концов подруга, как и все остальное, что было у них хорошего, стала для сестер общей, и ни одна из них не ревновала другую.

Но как ни была очаровательна Роза, за удовольствие дружить с ней приходилось расплачиваться. Ее кипучий дух и сидевший в ней «бесенок» вечно втягивали ее в разные проделки, в которые часто оказывались вовлечены и ее подруги. После каждой такой проделки она очень горевала и раскаивалась, но это ничего не меняло — и в следующий раз она была такой же озорной, как всегда.

— Что ты делаешь? — спросила Кейти, столкнувшись однажды с ней в коридоре. Роза несла кучу черных шалей и передников.

— Тес! — шепнула Роза с таинственным видом. — Ни слова! Сенатор Браун умер — наш сенатор, понимаешь? Я собираюсь вывесить траурные флаги в моем окне — вот и все. Это надлежащий знак уважения.

Два часа спустя миссис Нипсон, степенно проходившая через сквер, заметила в боковом дворе дома ректора группу студентов, которые глядели вверх на окна Монастыря. Она подошла ближе. Студенты любовались окном Розы, которое было задрапировано черной тканью и украшено фотографией покойного сенатора в венке из ветвей плакучей ивы. Разумеется, миссис Нипсон бросилась наверх, сорвала все шали и передники, а Роза, само самой разумеется, получила нагоняй и письменное замечание. Но видит Бог, была ли от этого польза! На следующий же день, когда Кейти и Кловер сидели вместе в час, отведенный для самостоятельных занятий, нижний ящик их стенного шкафа стал легко и бесшумно выдвигаться вперед, пока не был вытолкнут совсем. Ящик лежал на полу, а в образовавшемся в стене отверстии появилось лукавое и озорное лицо Розы. Она ползла к соседкам через стенной шкаф!

— Вот здорово! — шепнула она. — Как это мне прежде в голову не пришло! Мы можем ходить друг к другу в гости в часы учебы и все такое прочее.

— Роза, полезай назад! — прошептала Кловер с отчаянной мольбой в голосе, хоть и не переставая смеяться.

— Назад? Ни за что! Я иду к вам, — ответила Роза продвигаясь чуть ближе. Но в этот момент дверь открылась: на пороге стояла мисс Джейн! Она проходила мимо и, уловив звуки голосов, зашла взглянуть, что происходит.

Роза, ужасно испуганная, сделала резкое движение, чтобы уползти обратно. Но отверстие было слишком узким — она застряла и не могла двинуться ни вперед, ни назад. Ей пришлось покорно принять помощь мисс Джейн, которая рывками помогала ей выбраться, в то время как Кейти и Кловер сидели рядом не осмеливаясь ни засмеяться, ни предложить свою помощь. Когда Роза встала на ноги, мисс Джейн отпустила ее, напоследок встряхнув, — жест, от которого она, казалось, была не в силах удержаться.

— Идите в свою комнату, — сказала она. — Я доложу обо всех вас начальству за это чудовищное нарушение правил.

Роза ушла, но через две минуты ящик, который мисс Джейн поставила на место, опять выдвинулся — в нем была записка:

"Если обо мне больше никогда не услышат, передайте поклон моей семье и скажите им, как я умерла. Я прощаю моих врагов и оставляю Кловер мой браслет.

Благословляю вас обеих.

С глубочайшим почтением,

ваша несчастная подруга, Р. Р.".

Миссис Флоренс очень рассердилась, узнав о случившемся. Она не пожелала слушать никаких объяснений, и Кейти и Кловер также получили замечание за нарушение правил. Это было очень несправедливо, и Роза глубоко из-за этого страдала. Она умоляла миссис Флоренс отменить ее решение, но та ответила лишь: «Вина обоюдная, и я в этом не сомневаюсь».

— Она совершенно не та, что прежде, — объявила Роза. — Не знаю, в чем тут дело. Теперь она мне даже и вполовину так не нравится, как нравилась до этого.

Дело было в том, что миссис Флоренс решила окончательно порвать все свои связи со школой к середине лета. И, считая теперь это учебное заведение скорее школой миссис Нипсон, чем своей, она не считала нужным дать себе труд изучить характеры и внимательно подойти к вопросу о степени вины учениц, с которыми ей, по всей вероятности, недолго предстояло иметь дело.

Глава 6

О. И. Л.

Это было в субботу после обеда. Кловер, которая успела позаниматься в гимнастическом зале и закончила уборку и починку одежды, села у окна комнаты номер 6, чтобы спокойно отдохнуть два-три часа. Все было в полном порядке и лишь ожидало инспектирующего ока мисс Джейн, а сама Кловер сидела в кресле с ящиком-секретером на коленях, и казалось, что чувствует она себя необыкновенно уютно и удобно.

На секретере лежало недописанное письмо к Элси, но на Кловер нашла лень, и, вместо того чтобы писать, она мечтательно смотрела в окно. Там во дворе Берри Сирлс и несколько других студентов играли в мяч. Кловер не думала о них, да и ни о чем другом. Ею владело неясное ощущение приятной праздности, когда вдруг, словно прерывая сновидение, распахнулась дверь и вошла Кейти. Она вошла не тихо и спокойно, как по обыкновению входила, но торопливо, резко и шумно, словно была чем-то раздражена. Увидев, что Кловер сидит у окна, она запальчиво крикнула:

— Кловер, не делай этого!

— Чего не делать? — спросила Кловер, не поворачивая головы.

— Не сиди у окна и не смотри на этих мальчишек.

— А почему нет? Они меня не видят. Ставни закрыты.

— Все равно. Это ничуть не лучше, чем если бы они тебя видели. Не делай этого. Для меня невыносимо, что ты это делаешь.

— Ну, хорошо, не буду, — сказала Кловер добродушно, поворачиваясь спиной к окну. — Да я, строго говоря, на них не смотрела. Я думала об Элси и Джонни и о том… Но что случилось, Кейти? Почему ты так вскипела из-за этого? Ты и сама много раз смотрела, как играют в мяч.

— Ну да, я тоже смотрела. Я не хотела злиться, Кловер. но дело в том, что эти девочки с их непрерывной болтовней о студентах совершенно вывели меня из равновесия. Такое поведение не подобает истинным леди, и это так нехорошо, особенно для младших. Вообрази, эта крошка Кэрри Стил сообщила мне, что «влюблена» в Гарри Кросби. Влюблена! Такая маленькая! Да ей ли знать о существовании любви!

— Да, я знаю, — сказала Кловер со смехом. — Она написала его имя на мятной таблетке, проделала в ней дырочку и носила на шее на голубой ленточке. Но таблетка таяла и прилипала к платью, и ее пришлось снять.

— После чего Кэрри ее съела, — добавила Роза, которая в эту минуту вошла в комнату.

Девочки засмеялись, но скоро Кейти снова помрачнела.

— Невозможно удержаться от смеха, — сказала она, — но разве то, что происходит, не возмутительно! Ты только представь Кловер, что наша Элси так бы себя вела! Папу удар бы хватил! Мне, право же, ужасно хочется создать общество по искоренению флирта.

— Создай! — сказала Роза. — Это было бы очень забавно! Назови его «Долой юношей». Я присоединюсь.

— Ты! Как бы не так! — Кейти укоризненно покачала головой. — Будто я не видела, как Берри Сирлс бросил букет цветов тебе в окно не далее как сегодня утром!

— Что ты говоришь! Он бросил букет? Мне придется еще раз поговорить с Мэри. Совершенно возмутительно, что она так себя ведет. Но, в самом деле, давайте создадим общество. Это было бы так весело! Мы могли бы встречаться по субботам, писать стишки, завели бы свои особые сигналы и тайну, как то общество, в котором состояла Сильвия, когда была в пансионе. Создай такое общество, Кейти! Молодец, что это придумала!

— Но, — возразила Кейти, которую застало врасплох то, что ее непродуманная идея была так неожиданно подхвачена, — если бы я создала такое общество, то все было бы всерьез — это было бы общество по борьбе с флиртом. А ты сама знаешь, Роза, что просто не можешь от него удержаться.

— Могу! Ты ко мне очень несправедлива. Я не веду себя так, как эти девочки, которые живут на Чердаке. И никогда не вела. Я раскланиваюсь только с Берри и другими, кого действительно знаю, а больше ни с кем. И ты должна понять, дорогая Кэтрин, что было бы верхом неблагодарности, если бы я не отвечала на поклоны тех мальчиков, которые, когда я была маленькой, строили для меня куличики, одалживали свои стеклянные шарики и всячески проявляли свою доброту. Разве не так? — вкрадчиво заключила она.

— Ну… может быть, — согласилась Кейти с улыбкой. — Но ты такая чаровница.

— Нет, поверь мне, нет. Я буду надежной опорой общества, если только ты создашь такое общество, которому я смогу стать опорой. Ну, Кейти, давай — ах, очень тебя прошу!

Когда Роза бралась уговаривать, противиться ей могли лишь немногие. Кейти уступила, и так с шутками этот серьезный вопрос был решен. Кейти предстояло встать во главе начинания и пригласить других в члены нового общества.

— Сначала пригласим только нескольких, — предложила Роза. — Когда дело пойдет и все захотят присоединиться, примем еще двух-трех в виде большого одолжения. Какое возьмем название? Но в любом случае хранить его будем в секрете. Иначе неинтересно — что за общество без тайны?

Каким же должно быть название? Роза придумала с полдюжины, одно нелепее другого. Хорошо звучало бы «Анти-Джейн общество». Или нет! «Не флиртуй с ним» — еще лучше! Но в конце концов остановились на таком — «Общество истинных леди».

— Но только мы никогда не будем употреблять полное название, — сказала Роза. — Будем произносить ОИЛ. Коротко и отрывисто — вся школа с ума сойдет от любопытства. Как будет весело! Я прямо-таки умираю от желания поскорее начать!

На следующую субботу было назначено первое собрание. За неделю Кейти представила план «немногим избранным»; все они приняли его восторженно. Единственной отказавшейся от участия была Лили Пейдж. Она сказала, что это будет глупо; что касается ее, она не ставит себе задачу быть «правильной» или лучше, чем она есть, и в любом случае она не желает связываться с обществом, в котором состоит «мисс Эгнью». Девочек не особенно огорчил этот отказ. Они считали себя обязанными пригласить ее по причине родственных отношений, но испытали что-то вроде облегчения, узнав, что она не хочет к ним присоединиться.

Комната номер 6 была переполнена, когда в субботу члены ОИЛ собрались на свою первую встречу. Всего присутствовало десять девочек. Кроме Кейти, Кловер и Розы здесь были Мэри Силвер и Луиза Эгнью, а также близкая подруга Розы — Эстер Дирборн. Остальные четыре — Салли Элсоп, Элин Эрскин, Элис Гиббонс (одна из новых учениц, которую они еще не очень хорошо знали, но которая всем нравилась) и Эллен Грей, бледная тихая девочка, с веселыми голубыми глазами, забавно сложенным ротиком и умением говорить смешные вещи таким притворно сдержанным тоном, что половина тех, кто ее слушал, не понимал, где нужно смеяться. По случаю собрания были позаимствованы стулья из комнаты Розы. Три девочки сидели на кровати, три на полу. Было немного тесно, но места хватило для всех.

Кейти была избрана председателем общества, и ее попросили занять почетное место — кресло-качалку. Она сделала это с большой торжественностью и приступила к чтению Устава и Регламента Общества, составленных Розой Ред и переписанных на огромный лист голубой бумаги.

Документ гласил:

УСТАВ ОБЩЕСТВА ИСТИННЫХ ЛЕДИ,

известного непосвященным как ОИЛ

Статья I

Цель настоящего Общества носит двоякий характер: она объединяет приятное времяпрепровождение со стремлением к ДОБРОДЕТЕЛИ.

СтатьяII

Приятное времяпрепровождение имеет место в комнате номер 6 Квакер-коридора с 4 до 6 часов пополудни каждую субботу.

Статья III

Характер приятного времяпрепровождения определяется специальной Комиссией, назначаемой каждую субботу членами Общества.

Статья IV

К ДОБРОДЕТЕЛИ члены Общества стремятся в любое время и при любых обстоятельствах, что выражается в решительном осуждении установившейся порочной практики, как-то: отвечать на поклоны и говорить с незнакомыми юными джентльменами, махать носовым платком, подавать знаки из окон, а также и иных видов поведения, которые все положительные люди и особенно мамы членов Общества могут счесть неподобающими истинной леди.

Статья V

Члены Общества торжественно присягают использовать свое влияние для искоренения вышеуказанной практики,воздействуянаставлениями и личным примером.

В удостоверение чего свои подписи ставят

Кэтрин Карр, ПРЕЗИДЕНТ

Розамонда Реддинг, СЕКРЕТАРЬ

Кловер Э. Карр

Мэри Л. Силвер

Эстер Дирборн

Салли П. Элсоп

Эми У. Эрскин

Элис Гиббонс

Эллен Уитворт Грей.

За этим следовал Регламент. Кейти не видела необходимости иметь какие-то правила внутреннего распорядка, но Роза настояла, заявив, что не слышала ни об одном обществе без регламента и что было бы «противозаконно» от него отказаться. Ей стоило немалых трудов изобрести положения Регламента, но в конце концов написано было следующее:

Правило 1

Члены ОИЛ пользуются следующими сигналами:

1. Рукопожатие. Производится путем всовывания большого и среднего пальца правой руки одного члена Общества между большим и безымянным пальцами левой руки другого члена с одновременным вращательным движением мизинца.

NBnote 36. Только длительная тренировка позволит членам Общества обмениваться этим сигналом так, чтобы не привлечь внимания посторонних.

2. Сигнал Опасности. Используется в случае появления на горизонте мисс Джейн или любой другой враждебной особы. Заключается в интенсивном потираний носа с одновременным троекратным ударом по полу левой ногой. Производится как бы безотчетно.

3. Сигнал Обращения за Консультацией. Используется в случае необходимости безотлагательных контактов между членами Общества. Представляет собой щипок в спину правой рукой, сопровождаемый словом «Олоферн», которое следует произносить шепотом.

Правило 2

Члены ОИЛ торжественно клянутся хранить в глубокой тайне все, что касается деятельности Общества.

Правило 3

Члены ОИЛ приносят на субботние заседания свои стишки с целью поддержания общего веселья.

Правило 4

Члены общества, получившие из дома посылки, имеют право пожертвовать такую часть их содержимого, какую пожелают, на вышеупомянутое поддержание общего веселья.

На этом Регламент заканчивался. Он вызвал много смеха, особенно его последнее положение.

— Зачем ты это добавила, Роза? — спросила Эллен Грей. — Мне показалось, что такое правило вряд ли необходимо.

— Я добавила его, — ответила Роза, — чтобы приободрить Мэри Силвер. Скоро ей должна прийти посылка, и я знаю, что Мэри будет изнемогать от желания поделиться с Обществом. Но она слишком робка и побоится предложить нам это сама. Так что я решила подготовить почву.

— Вот истинная доброта! — засмеялась Кловер.

— Теперь, — сказала председательница Общества, — перейдем к развлекательной части собрания. Начнем со стихотворения «Земляничное дерево»note 37, сочинение Кловер Карр.

Кловер не хотелось читать первой, но она все же согласилась после долгих увещеваний Розы, которая вследствие этого пожаловала ей имя Quintia Curtianote 38. Смущение охватило Кловер, когда она встала перед собранием с листком в руке, и голос ее заметно дрожал. Но через минуту она овладела собой и читала уверенно.

ЗЕМЛЯНИЧНОЕ ДЕРЕВО

Ищу весенний ранний цвет —

Он розовато-белый —

Как будто робкий жду привет

С губ детских неумелый.

Цветок — румяное дитя

В зелененькой кроватке,

Забрался он туда, шутя?

Со мной играет в прятки?

Откину одеяльца край

И загляну украдкой:

Откроется мне милый рай,

Увижу, как там сладко!

Как будто на небе звезда,

Он на земле на серой;

Его найду я без труда,

Искать лишь нужно с верой!

О, вот он, славный озорник!

Цветок прелестный, нежный!

Головкою к земле приник

С улыбкой безмятежной!

Нашла любимый мой цветок!

Как сладостно свиданье!

Не бойся, не сорву, дружок!

Цвети, очарованье!

Это произведение вызвало настоящую сенсацию: девочки никогда прежде не слышали стихов Кловер и нашли это стихотворение чудесным.

— Ничуть не хуже Таппера! — воскликнула Салли Элсоп. Она сказала это в качестве комплимента, так как увлекалась «Философией в пословицах»note 39.

Следующим в программе было стихотворение «Мисс Джейн» Эстер Дирборн с величайшей помпой и достоинством поднялась с места, откашлялась, надела очки и начала:

МИСС ДЖЕЙН

Чуть я нарушу правил свод,

Не извинит и не поймет,

Мой промах помнить будет год

Мисс Джейн.

Стоит под дверью каждый раз,

Пока течет «молчанья час»,

Всех замораживая нас,

Мисс Джейн.

Велит прийти, велит уйти,

Держать желанья взаперти,

И на моем всегда пути —

Мисс Джейн.

В стене хватает Розу вдруг

И вызывает тем испуг

Трех незадачливых подруг

Мисс Джейн.

При ярком свете и впотьмах

Стоит как будто на часах

Погибель наша, враг и страх —

Мисс Джейн.

— И вот крадется там сейчас,

Не зная, как поймать всех нас,

И… —

подхватила Роза, импровизируя.

В этот момент раздался стук в дверь. Это была мисс Джейн. — Ваши ящики, мисс Карр… ваш стенной шкаф, — сказала она, проходя по комнате, чтобы проверить каждый из ящиков по очереди. Все оказалось в безупречном порядке, и она удалилась, бросив перед этим подозрительный взгляд на смеющихся девочек и заметив, что сидеть на кровати — плохая привычка, это очень портит матрас.

— Ты думаешь, она слышала? — шепнула Мэри Силвер.

— Нет, думаю, не слышала, — ответила Роза. — Но конечно же она заподозрила нас в каком-то озорстве — она всегда всех подозревает. Теперь, Мэри, твоя очередь доставить нам интеллектуальное наслаждение. Начинай.

Бедная Мэри отпрянула, краснея и протестуя.

— Ты же знаешь, я не умею, — сказала она. — Я слишком глупая.

— Чепуха! — воскликнула Роза. — Ты самая славная девочка на свете. — И она ободряюще похлопала Мэри по плечу.

— На этот раз мы прощаем Мэри, — вставила Кейти. — Сегодня наше первое собрание, так что я буду снисходительна. Но в будущем каждый член общества должен представлять что-нибудь для каждого собрания. И я собираюсь строго следить за этим.

— Ох, я никогда ничего не сумею сочинить! — воскликнула Мэри.

— Глупости! Замолчи! — рассердилась на нее Роза. — Ты все можешь. И прочитаешь стишок, даже если мне придется сочинить его для тебя!

— К порядку! — призвала председательница, постучав карандашом по столу. — У Розы есть что прочитать нам.

Роза поднялась с величайшей торжественностью.

— Я попросила бы на минуту отложить начало моего выступления, с тем чтобы члены Общества могли достать носовые платки, — сказала она. — Мое стихотворение очень трогательное. Я не стремилась к этому, но так получилось. Мы не всегда можем оставаться веселыми. — Прозвучал вздох, вызвавший у членов ОИЛ дружный смех, и Роза начала:

ШОТЛАНДСКОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

Волынка и ветер поют,

Их пиброх унылый помнился.

И птички своих гнезд не вьют,

Они ждут, чтоб дуб их свалился.

Смотри, здесь ведь праздник их был,

Украшен был старый их клахан,

Но коллопс давно уж остыл,

И горько здесь матер рыдахан.

Ах, брошены дурлах и килт !

Ах, бедная бледная матер!

Ах, дети без коллопса силт!

Ах, ветер несет им грозатер!note 40

— Что это значит? — закричали девочки, когда Роз свернула свой листок и села.

— Значит? — переспросила она. — Ну уж этого я не знаю. Это шотландское стихотворение — я же вам сказала! Нечто наподобие тех стихов, которые все читают и потом говорят: «Одна из прелестнейших жемчужин, когда-либо написанных Бернсом!»note 41 Я решила проверить, не смогу ли и я сочинить что-нибудь подобное. И обнаружила, что любой может: это совсем нетрудно.

Все стихи были прочитаны, и Кейти предложила поиграть в «Слово и вопрос». Они с Кловер часто играли в эту игру дома, но для некоторых других она была совсем новой.

Каждой девочке дали листок бумаги и карандаш и попросили написать на самом верху листка какое-нибудь слово, затем загнуть бумагу и передать сидящей слева.

— Ох, я не знаю, что написать, — сказала Мэри Силвер.

— Напиши что-нибудь, — сказала Кловер.

Мэри послушно вывела на листке «что-нибудь» и загнул бумагу.

— Что дальше? — спросила Элис Гиббонс, когда каждая из девочек получила от своей соседки загнутый листок.

— Теперь вопрос, — сказала Кейти. — Пишите под сгибом и загните еще раз. Нет, Эми, не на сгибе. Разве ты понимаешь, что если ты напишешь вопрос там, он окажется на обратной стороне листка, когда мы начнем читать.

Вопросы вызвали больше трудностей, чем слова, и нескольку минут девочки сидели, хмурясь и покусывая концы своих карандашей. Наконец все было готово. Листки собрали, и Кейти сложив их в крышку от своей рабочей корзинки, хорошенько перемешала.

— Теперь, — сказала она, обходя присутствующих с крышкой в руках, — каждая вытаскивает один листок, читает и пишет стишок, в котором есть слово и ответ на вопрос. Стишок может быть всего из двух строк, если хотите. Ну, Роза, бери, ты первая!

— Ой, какая сложная игра! — воскликнули некоторые из девочек, но очень скоро увлеклись и принялись трудиться над своими стихами.

— Я необыкновенно хочу знать, кто написал это кошмарное слово, — сказала Роза с отчаянием в голосе. — Я думаю, Кловер, это ты, негодница!

Кловер заглянула ей через плечо, кивнула и засмеялась.

— Хорошо, тогда… — Она выхватила у Кловер ее листок, а ей вручила свой. — Тогда ты можешь написать это сама. Я не могу! В жизни не слышала такого слова! Ты нарочно его выдумала!

— А вот и нет! Это из Библии, — ответила Кловер, спокойно усаживаясь за новый листок.

Роза же, развернув листок, который отняла у Кловер, опять застонала.

— И этот не лучше! — воскликнула она. — Верни мне тот, Кловер, будь умницей!

— Ну уж нет! — сказала Кловер, загораживая рукой свой листок. — Один раз поменялась — теперь оставь себе тот, что есть.

Роза сделала гримасу, пожевала кончик карандаша и затем принялась быстро писать. Несколько минут никто не произносил ни слова.

— Написала! — сказала наконец Эстер Дирборн, бросая свой листок в крышку от корзинки.

— Я тоже! — воскликнула Кейти.

Один за другим листки были собраны в крышку и перемешаны между собой. Затем Кейти, еще раз окончательно встряхнув крышку, извлекла один из листков и прочла:

— "Слово : Редиска.

Вопрос: Каким бы вы хотели видеть своего священника?

Пусть в воскресенье проповедует усердно,

А в понедельник — пусть немилосердно,

Средину же недели и конец

С прохладцей пусть пасет своих овец.

И старым должен быть он, как мой папа,

Но не сырым и красным, как редиска".

— Ну и рифма! — воскликнула Кловер.

— А что же еще придумать? — сказала Эллен Грей, но тут же умолкла и закусила губу, вспомнив, что никто не должен догадаться, кому принадлежит то или иное стихотворение.

— Ага! Это твое, Эллен? — вмешалась Роза. — Ты ужасно умная! Настоящее украшение нашего ОИЛ! Давай дальше, Кейти.

Кейти развернула второй листок.

— "Слово : Что-нибудь.

Вопрос: Что бы вы предпочли: быть глупее, чем кажетесь, или казаться глупее, чем есть на самом деле?

Я предпочла бы третье что-нибудь,

Что глупую мою исправило бы суть".

— Неплохо, — заметила Роза, кивнув на Салли Элсоп, которая густо покраснела.

На третьем листке было написано:

"Слово: Магер-шелал-хаш-баз.

Вопрос: А знает ли твоя мамаша, что ты ушла из дома?"

Роза и Кловер переглянулись.

"Ну конечно, знает мама,

Что не дома я;

Я иду все прямо, прямо,

Милая моя!

Мамы выполню заданье —

Не сверну с пути!

Говорила на прощанье:

«Милю тут пройти!»

Но иду я долго-долго —

Ноги уж гудят!

Вот как кончится дорога —

Поверну назад!

Шла пока, в твою записку

Глянула не раз:

Знаю слово я ПА-пистский,

Но — МА-гершелалхашбаз?!"

— Какая же ты сообразительная, Кловер! — воскликнула Роза среди взрывов общего смеха. Но Мэри Силвер побледнела от ужаса.

— В жизни не слышала ничего страшнее этого слова! — сказала она. — Если бы мне оно досталось, я тут же упала бы в обморок — точно знаю, что упала бы!

Дальше шло:

"Слово : Пуговицы.

Вопрос: Как сделать дом счастливым?

Доказывать не нужно — аксиома:

От пуговиц зависит счастье дома".

— Я подозреваю, что это сочинила Эми, — сказала Эстер. — Она образец в том, что касается уборки и починки одежды.

— Нечестно строить такие догадки вслух, — строго заметила Салли Элсоп. Салли всегда говорила за Эми, а Эми — за Салли. «Голос и Эхо» — так называла их Роза, только, как добавляла она, никто не может сказать, кто именно из них «Эхо», а кто «Голос».

Следующим словом было «Нипсон», а вопрос звучал просто: "Вы любите цветы?

Люблю ли я цветы? — Пардон и книксен! —

Любить цветы на шляпке миссис Нипсон?!

Зачем они так сини и так серы,

Так пыльны и потрепаны не в меру?

Посажены так криво для примера?

Живым цветам я написала бы сонет,

Но, к сожаленью, я посредственный поэт".

Никто не мог угадать автора этих стихов. Кейти подозревала, что их сочинила Луиза, а Роза подозревала, что Кейти. На шестом листке было написано очень мало.

"Слово : Когда.

Вопрос: Вы согласны?

Если б не была согласна, то сказала бы

Когда… Ох, мне никак!"

— Что за необыкновенная рифма! — начала Кловер но Роза, заметив, что Мэри краснеет и смотрит очень огорченно, торопливо вставила:

— Отлично. Жаль, что не я это написала. Продолжай, Кейти.

И Кейти продолжила:

— "Слово : Бесчувственность.

Вопрос: Пойдете ли вы на рыбную ловлю или предпочтете другое занятие?

Я не без чувства состраданья —

Зачем мне слушать рыб рыданья?"

— Но что-то я не вижу в этом стихе заданного слова, — заметила Роза. — Не напишет ли почтенный автор другой стишок?

«Почтенный автор» не откликнулся на это предложение, но через минуту-две Эстер Дирборн — «без всякой личной заинтересованности», как она заявила, — заметила, что в конце концов «без чувства» — почти то же самое, что и «бесчувственность». В ответ послышался хор недовольных голосов, а Кейти сказала, что непременно наложит штраф на тех, кто будет и впредь прибегать к подобным хитростям и уловкам. Но так как это первое собрание, она на сей раз будет снисходительна. Сделав это заявление, она развернула следующий листок.

— "Слово : Блоха.

Вопрос: Что бы ты сделала, милая?

Что бы сделала я, милая? Не знаю!

Ставь свои вопросы поточней!

Если б ты дала цветы, предполагаю —

В вазу их поставила б скорей.

Если бы там оказался милый ротик,

Поцелуй мой встретил бы его.

Если бы сидел, мурлыкая, там котик,

Гладила бы — больше ничего.

Ты зачем блоху в записке мне прислала?

У меня был настоящий шок!

Увидав ее, я в ужасе кричала:

„Дайте мне персидский порошок!"note 42"

В крышке оставались всего два листка. Один принадлежал самой Кейти. Она узнала его по тому, как он был свернут, и почти неосознанно избегала его, оставляя напоследок. Теперь, однако, она набралась смелости и развернула его. Там стояло слово «корь» и вопрос «Кто была мать Изобретательности?» За этим следовали строки:

"Та ночь была темна на горе!

В Ковчеге ночью — вспышка кори!

Все дети Хама, Сима, Иафета,

Не зная, что такое есть конфета,

Просили и моллюсков, и картошки,

И в визге жутком заходились крошки.

"Что делать мне? Под ливнем и одной! —

Сказала бабушка их, миссис Ной. —

Вот что я сделаю! Возьму изюм,

Спущусь за старой львицей в трюм.

Она, конечно, спит, — я разбужу

И крепко к двери детской привяжу.

Дам ей изюм — рычит пусть из последних сил.

А детям, чтоб никто картошки не просил,

Скажу, что к ним впущу сию особу —

Пусть с каждого из них снимает пробу!

Таким путем их вылечу от хвори…

В каютах прячутся все взрослые от кори…"

Бабули выдумку венчал большой успех!

Не оценить все это просто грех!

Не побоюсь ее я именно назвать

Изобретательности мать!"

— Это гораздо лучше всех остальных! — объявила Элис Гиббонс. — Интересно, кто его написал?

— Неужели вам так понравилось? — сказала Роза, жеманно улыбаясь и изо всех сил стараясь сделать вид, что краснеет.

— Ты в самом деле это написала? — спросила Мэри, но Луиза засмеялась и воскликнула:

— Не пытайся. Роза, нас не проведешь!

— Теперь последнее, — объявила Кейти. — Слово «подливка», а вопрос: "Где берут начало сны?

Ночь. Уснули все монашки,

Миссис Нипсон лишь в рубашке

Тенью страшной вдоль дверей крадется.

Чудятся ей вздохи, стоны —

Все иллюзии матроны!

Видно, спать совсем ей не придется!

А монашенки во сне все до одной

Видят милых папу, маму, дом родной,

Кур едят, творог и сливки,

Масло, мясо и подливки.

Сладко им в счастливых их виденьях —

Горько миссис Нипсон в ее бденьях!"

— Кто это написал? — воскликнула Роза. Никто не ответил. Девочки переглядывались, а Роза пристально всматривалась по очереди в каждую.

— Ну и ну! В жизни не видела такой выдержки! И вида не подадут, — сказала она. — А как я покраснела, когда читали мой стишок.

— Проказница! — шепнула Кловер, которая в этот момент увидела почерк на последнем листке.

Роза ущипнула ее в знак предостережения, и обе беззвучно засмеялись.

— Что! Звонок к ужину! — воскликнули все. — А мы хотим еще поиграть!

— Полнейший успех! — шепнула Роза в восторге, когда они вышли в коридор. — Все девочки говорят, что еще никогда не проводили время так весело. Как я рада, что не умерла в детстве от кори!

— Ну как? — спросила Лили. — Общество спесивиц провело первое собрание? Как оно прошло?

— Восхитительно! — ответила Роза, причмокнув, как при воспоминании о чем-то очень приятном. — Но ты не должна задавать вопросов. Лили. Ты посторонняя и не имеешь ничего общего с ОИЛ. Все, связанное с деятельностью Общества, не подлежит огласке. — И она побежала вниз по лестнице вместе с Кейти.

— Ну и противные же вы! — крикнула Лили им вслед и добавила, обращаясь к себе самой: — Просто хотят подразнить. Я знаю, что была там скучища.

Глава 7

Несправедливость

Лето, как всегда в Хиллсовере, запаздывало, но наконец все же пришло. Леса и горы расцветились новыми красками и похорошели. И даже обычно скромный, прозаичный городок не отставал и становился все великолепнее. На верандах расцветали вьющиеся растения. Яркие глицинии обагряли выбеленные стены. В сквере бурые сучья вязов превратились в низко свисающие гирлянды свежей зелени. Каждый раз выходя на прогулку, девочки замечали все новые перемены и делали все новые открытия — горицвет, фиалки, папоротники, яблони в цвету или начинающая краснеть лесная земляника. И цветы, и мхи, и даже птицы и птичьи песни — все было новым для наших девочек с Запада. Летом Хиллсовер был намного красивее, чем Бернет, и Кейти и Кловер начали действительно радоваться тому, что поехали в школу.

Однако в конце июля произошло событие, вызвавшее у них совсем иные чувства, — событие настолько неприятное, что мне очень не хочется о нем рассказывать, но так как оно имело место, мне придется о нем рассказать.

Это случилось в субботу утром. Кейти и Кловер только что вернулись из бани и шли наверх, смеясь и в самом веселом настроении. Кловер сочинила забавный стишок для предстоящего собрания ОИЛ и читала его сестре, когда на самом верху лестницы они столкнулись с Розой Ред. У нее, очевидно, были неприятности — раскрасневшаяся и взволнованная, она следовала за мисс Барнс, шагавшей с видом грозного полицейского. Поравнявшись с девочками, Роза широко раскрыла глаза и изобразила на лице ужас.

— Что случилось? — шепотом спросила Кловер. Но Роза сделала лишь еще одну гримасу, изобразив, что вцепляется ногтями в спину мисс Барнс, и исчезла в коридоре, который тел к комнате миссис Флоренс. Девочки остановились, глядя ей вслед.

— Ох! — вздохнула Кловер. — Я так боюсь, что Роза опять попала в какую-нибудь историю.

Они направились к Квакер-коридору. В умывальной, стоя тесным кружком, шепталось несколько девочек. Увидев Кейти и Кловер, они замолчали и с любопытством уставились на них.

— Зачем Роза Ред пошла к миссис Флоренс? — спросила Кловер, слишком встревоженная, чтобы обратить внимание на странное поведение девочек. Но в этот момент ее глазам представилось нечто до того изумившее ее, что она забыла о своем вопросе. Она увидела не что иное, как свой собственный сундук с меткой «К. Э. К.», который несли по коридору два работника За ними следовала мисс Джейн с охапкой платьев и книг сверху лежала хорошо знакомая алая подушечка для булавок, принадлежавшая Кейти, а в руке мисс Джейн держала расческу Кловер.

— Что же это такое? — ахнула Кловер.

Вдвоем они бросились следом за мисс Джейн, которая вошла в одну из комнат. Это была комната номер 1, расположенная в самом начале коридора, — комната, в которой никто не хотел жить по причине ее малых размеров и отсутствия света. Окно выходило на близко расположенную кирпичную стену, и потому в комнату никогда не заглядывало солнце. Миссис Нипсон превратила это мрачное помещение в склад пустых сундуков. Но теперь сундуки были вынесены, а кровать завалена вещами Кейти и Кловер.

— Мисс Джейн, что случилось? Почему вы переносите наши вещи, — в волнении закричали девочки.

Мисс Джейн опустила свою ношу и взглянула на них сурово.

— Вы знаете причину не хуже, чем я, — произнесла она ледяным тоном.

— Нет, я не знаю. Я не имею ни малейшего представления о том, что вы имеете в виду! — воскликнула Кейти. — О, пожалуйста, осторожнее! Вы ее разобьете! — Мисс Джейн бросила пару ботинок прямо на вазу кузины Элен. — Боже мой! Кловер, твоя бутылочка с одеколоном перевернута и весь одеколон вылился! Что же это значит? Нашу комнату будут красить?

— Вашей комнатой, — ответила мисс Джейн, — отныне будет эта — номер один. Комнату номер шесть займут мисс Бенсон и мисс Джеймс, и остается только надеяться, что они будут вести себя более прилично, чем вы.

— Чем мы?! — переспросила Кейти, не веря собственным ушам.

— Не повторяйте мои слова! Что за дерзость! — сказала мисс Джейн резко. — Да, чем вы!

— Но что мы такое сделали? Произошла какая-то ужасная ошибка. Скажите нам, мисс Джейн, что вы имеете в виду. Насколько мне известно, мы не совершили ничего плохого.

— Неужели? — ответила мисс Джейн язвительно. — У вас, должно быть, очень своеобразные понятия о плохом и хорошем. Советую вам больше ничего не говорить на эту тему. Радуйтесь, что миссис Флоренс вообще оставила вас в школе, вместо того чтобы исключить. Ее удержало только то обстоятельство, что ваш дом так далеко.

Кейти почувствовала, как вся кровь закипела в ней, когда она услышала эти слова и встретилась взглядом с мисс Джейн. Прежняя вспыльчивость, которая, казалось, почти исчезла за годы, полные страданий и терпения, неожиданно возродилась к жизни, как вспыхивает ярким пламенем тлеющий уголь именно тогда, когда мы меньше всего этого ожидаем. Она выпрямилась во весь рост, со жгучим гневом в глазах посмотрела на мисс Джейн и, поддавшись внезапному порыву, выскочила из комнаты и бросилась вниз по лестнице и по коридору к двери комнаты миссис Флоренс. Встречавшиеся ей на пути девочки отскакивали в разные стороны — она казалась такой высокой и двигалась так стремительно, что просто пугала их.

— Войдите, — сказала миссис Флоренс в ответ на громкий и резкий стук в дверь,

Кейти вошла. Розы в комнате уже не было; миссис Флоренс и миссис Нипсон сидели рядом, что-то обсуждая.

— Миссис Флоренс, — сказала Кейти, слишком взволнованная, чтобы почувствовать хотя бы малейшее смущение, — скажите мне, пожалуйста, почему наши вещи переносят в комнату номер один.

Миссис Флоренс вспыхнула от негодования. Прежде чем ответить, она с минуту смотрела на Кейти, а затем произнесла сурово:

— Это сделано по моему распоряжению и совершенно обоснованно. Причины известны вам не хуже, чем мне.

— Нет, мне они неизвестны! — ответила Кейти так же гневно, как сама миссис Флоренс. — Я не имею ни малейшего представления о том, что это за причины, и настаиваю, чтобы вы мне о них сказали!

— Я не могу отвечать на вопросы, задаваемые таким, совершенно неуместным, тоном, — сказала миссис Флоренс, сделав движение рукой, означавшее, что Кейти должна уйти. Но Кейти не двинулась с места.

— Я сожалею, если мой тон неуместен, — сказала она, стараясь говорить спокойно, — но, я думаю, у меня есть право спросить, что все это означает. Если нас обвиняют в чем-то нехорошем, будет только справедливым сказать нам, что это за обвинения.

Миссис Флоренс сделала то же движение рукой, но тут вмешалась смущенно ерзавшая в кресле миссис Нипсон:

— Извините меня, миссис Флоренс, но, возможно, было бы лучше — и мисс Карр была бы удовлетворена, — если бы вы высказались более определенно.

— Мне кажется, что мисс Карр не нуждается в каких бы то ни было объяснениях, — возразила миссис Флоренс. — Когда юная леди тайно пишет записки юному джентльмену и бросает их из окна и записки эти обнаружены, она, разумеется, должна ожидать, что это вызовет у порядочных людей возмущение и отвращение. Мисс Карр, ваша записка, адресованная мистеру Эбернези Сирлсу, была обнаружена его матерью. Она нашла ее, когда чинила карманы его брюк, и вручила мне. Теперь, надеюсь, вас не удивляет, что я не считаю возможным позволить вам и впредь жить в том конце здания. Я не предполагала, что в моей школе есть девочка, способная на такие поступки.

Кейти была настолько потрясена, что не сразу смогла заговорить. Она оперлась о стул, чтобы не упасть, и побледнела, а затем снова покраснела. Неудивительно, что внимательно смотревшие на нее миссис Флоренс и миссис Нипсон сочли все это свидетельством ее вины. Как только к ней вернулся голос, она запинаясь выговорила:

— Но я не писала никакой записки! Никогда не писала! И ни за что на свете не написала бы! О, миссис Флоренс, прошу вас, поверьте мне!

— Я предпочитаю верить собственным глазам, — возразила миссис Флоренс, вынимая из кармана листок бумаги. — Вот эта записка! Я полагаю, вы вряд ли станете отказываться от вашей собственной подписи.

Кейти схватила записку. Она была написана круглым, еще несформировавшимся почерком и гласила следующее:

"Дорогой Берри, я видела вас вчера вечером на лужайке. Я думаю, вы просто замечательный. Все наши монашки так думают. Я очень часто смотрю на вас из окна. Я спущу вниз веревочку, а вы привяжите, пожалуйста, к ней пирожное, такое же, какое бросили в окно Мэри Эндрюс в прошлом семестре. Привяжите два пирожных, пожалуйста. Одно для меня и одно для моей соседки по комнате. Веревочка будет висеть в конце коридора.

МиссКарр ".

Даже несмотря на волнение, Кейти не смогла удержаться от улыбки, когда читала это нелепое послание. Миссис Флоренс заметила это и еще более суровым тоном заявила:

— Будьте добры, верните мне записку. Она послужит мне оправданием в случае, если ваш отец будет возражать против переселения вас в другую комнату.

— Но, миссис Флоренс, — воскликнула Кейти, — я не писала эту записку! Это не мой почерк, это не моя… Конечно же вы не можете думать, что я это написала! Это слишком смешно.

— Сейчас же идите в вашу комнату, — сказала миссис Флоренс, — и радуйтесь, что вам определено такое мягкое наказание. Если бы вы не жили так далеко отсюда, я написала бы вашему отцу и попросила бы его забрать вас из школы. Но я вместо этого просто переселяю вас в другой конец коридора, где у вас не будет возможности для продолжения подобного рода переписки.

— Я сама напишу папе, и он немедленно заберет нас отсюда! — воскликнула Кейти, задетая за живое этой упрямой несправедливостью. — Ни я, ни Кловер не останемся здесь, где не верят нашим словам и так с нами обращаются. Папа знает лучше! И он никогда, ни на миг не усомнится в нас, если мы скажем ему, что все это неправда!

С этими пылкими словами она покинула комнату. Не думаю, что после ее ухода у миссис Флоренс или у миссис Нипсон осталось приятное чувство.

В этот ужасный вечер у девочек было слишком тяжело на сердце, чтобы они могли устраиваться на новом месте и пытаться сделать комнату номер 1 удобной. Они лежали на постели среди своих разбросанных вещей, горевали и принимали соболезнования подруг. Собрание ОИЛ было отложено. У Кейти не было настроения выступать в роли председателя, так же как у Кловер — читать ее смешные стихи. Роза Ред и Мэри Силвер сидели рядом с сестрами, то и дело целуя их и заявляя, что все это безобразие. По одному заходили и другие члены общества, выражавшие те же чувства.

— Уж хоть бы кого-нибудь другого, — сказала Элис Гиббоне, — но обвинить Кейти! Именно Кейти! Это уж слишком!

— Я так и заявила миссис Флоренс, — всхлипнула Роза Ред. — Ох, ну почему я уродилась такой плохой? Если бы я всегда была хорошей и служила вам всем образцом, она, быть может, поверила бы мне, вместо того чтобы браниться еще сильнее.

Мысль о Розе в качестве «образца» вызвала у Кловер улыбку, несмотря на всю скорбь и уныние.

— Это возмутительно, — заявила Эллен Грей. — Если бы только миссис Флоренс знала, как много обе вы сделали для того, чтобы мы, остальные, вели себя как истинные леди!

— Вот именно, — всхлипнула Роза, хорошенькое личико которой совершенно распухло от слез. — С тех пор как они приехали, я с каждым днем становлюсь все лучше и лучше. — С этими словами она обняла Кловер и зарыдала еще сильнее.

В самый разгар этих страданий мисс Джейн сочла целесообразным зайти и «проверить состояние комнаты». Увидев, что девочки плачут, а все кругом валяется как попало, она очень рассердилась.

— Я запишу вам обеим замечание за беспорядок, — сказала она. — Встаньте с кровати, мисс Карр. Сейчас же повесьте ваши платья, Кловер, и сложите туфли в мешок для обуви. Стыд и срам! Когда через пятнадцать минут я вернусь, все должно быть в полном порядке, иначе я пожалуюсь на вас миссис Флоренс.

— Нам все равно. Мы не собираемся здесь оставаться, — пробормотала Кейти. Но вскоре ей стало стыдно за эти слова. Гнев остывал, и место его заняла печаль. «О, папа! Папа! Элси! Элси!» — шептала она про себя, медленно вешая платья в шкаф. Незаметно для девочек она зарылась лицом в складки серого дорожного платья Кловер и пролила первые горячие слезы. До этого момента она была слишком разгневана, чтобы плакать.

Она сохраняла это более спокойное настроение весь вечер, в то время как Кловер и Роза продолжали обсуждать случившееся, не давая остыть своему гневу. Кейти не говорила почти ни слова — она чувствовала себя слишком утомленной и подавленной.

— Кто мог написать эту записку? — снова и снова спрашивала Кловер. Догадаться было невозможно. Казалось нелепым подозревать в этом кого-то из старших девочек, но, с другой стороны, как предположила Роза, нелепое содержание, так же как и подпись, могло иметь целью избежать разоблачения.

— Я знаю лишь одно, — заметила Роза, — я очень хотела бы убить миссис Сирлс. Мерзкая старуха! Шпионить и рыться в карманах! Она вообще не имеет права жить на этом свете.

Кровожадные заявления Розы всегда казались особенно забавными в сочетании с ямочками на ее розовых щеках.

— Ты напишешь папе сегодня же, Кейти? — спросила Кловер.

Кейти отрицательно покачала головой. У нее было тяжело на душе и разговаривать не хотелось. Крупные слезы, не видимые никем, скатились по щекам и упали на подушку. Потом Роза ушла, свечу погасили, и Кейти плакала в темноте, пока не уснула.

Она проснулась рано и долго лежала в тусклом свете едва забрезжившего утра и думала, пока Кловер крепко спала рядом с ней. «Утро вечера мудренее», — гласит старая пословица. В данном случае она казалась очень справедливой. Кейти, к своему удивлению, обнаружила, что к ней пришла целая вереница новых мыслей — мыслей, которых не было, когда она засыпала. Она вспомнила свои страстные слова и чувства вчерашнего дня. Теперь, когда прежнее настроение прошло, они показались ей ничуть не лучше, чем вызвавшая их обида. Так часто бывает со вспыльчивыми и великодушными людьми. Кейти стало нужно простить саму себя, и потому ей оказалось легче простить миссис Флоренс.

"Я сказала вчера, что напишу папе, чтобы он забрал нас из школы, — думала она. — Зачем я это сказала? Пусть даже он заберет нас — что пользы в этом? Разве так заставишь кого-нибудь не верить этой отвратительной сплетне? Все просто решат, что я захотела уехать, потому что меня разоблачили. И папа будет так огорчен и разочарован. Ему стоило и денег и трудов собрать нас и отправить сюда, и он хотел, чтобы мы пробыли здесь год. Если мы сейчас уедем домой, все деньги окажутся потраченными зря. И все же, как противно оставаться здесь после такого! Боюсь, теперь для меня будет невыносимо встречаться с миссис Флоренс. Я должна написать папе.

Но тогда, — текли дальше мысли, — и дома все будет не так, если мы уйдем из школы с позором, зная, что все верят в истинность этой истории… Положим, вместо этого я просто напишу папе, чтобы он приехал и во всем разобрался. Он сумеет выяснить правду и заставит миссис Флоренс понять, как она несправедлива. Но на это потребуется много времени, а я знаю, что ему не следовало бы во второй раз за такое короткое время снова покидать дом. Ах, как трудно решить, что делать!

А что сказала бы кузина Элен?" — продолжала думать Кейти. В воображении она присела у дивана своей дорогой подруги — той, что стала для нее «второй совестью».

Кейти закрыла глаза и мысленно представила длинный разговор — свои вопросы и ответы кузины Элен. Но, как всем известно, невозможно играть в крокет с самим собой и быть при этом еще и беспристрастным судьей в игре. Кейти заметила, что заставляет кузину Элен играть — то есть отвечать — так, как ей самой, Кейти, хочется. Что-то шептало ей, что, будь кузина Элен действительно рядом, ответы были бы не такими, как в воображении.

— Я опять прежняя «маленькая ученица», — сказала она почти вслух. — Я ничего не вижу. Я не знаю, как поступить. — Она вспомнила сон, который видела однажды, — прекрасное Лицо и Руку помощи. — И это была реальная помощь, — бормотала она, — и теперь эта помощь так же реальна и так же близка, как тогда.

Результатом этих долгих размышлений стало то, что, когда Кловер проснулась, сестра склонилась к ней, чтобы поцеловать ее и пожелать доброго утра. Вид у Кейти был радостный и решительный.

— Кловер, — сказала она, — я подумала и решила совсем не писать папе об этом деле.

— Не писать? Почему? — Кловер была озадачена.

— Потому что это только встревожило бы его, а пользы не принесло. Конечно, он приехал бы и сразу забрал нас, я в этом уверена. Но миссис Флоренс, все учительницы и большинство девочек так и продолжали бы думать, что эта отвратительная и смехотворная история — правда. Для меня это невыносимо. Давай лучше останемся и убедим их, что это не так. Я думаю, нам удастся убедить их.

— Я гораздо охотнее поехала бы домой, — сказала Кловер. — Здесь нам уже никогда не будет хорошо. Жить придется в этой темной комнате, мисс Джейн станет еще больше к нам придираться, девочки будут думать, что ты написала эту записку, Лили Пейдж — говорить гадости! — Она с ожесточенным видом застегивала свои ботинки.

— Пустяки, — ответила Кейти, стараясь казаться смелой. — Конечно, это будет неприятно, но, я уверена, такое решение самое правильное. А Роза и все те девочки, мнением которых мы дорожим, знают, как обстоит дело.

— Это невыносимо, — вздохнула Кловер со слезами на глазах. — Какая жестокость — говорить о тебе такое!

— Я думаю, что, прежде чем мы уедем отсюда, о нас скажут нечто совсем другое, — ответила Кейти, погладив сестру по голове. — Кузина Элен посоветовала бы нам остаться, я в этом уверена. Только что я думала о ней и, кажется, слышала ее голос, повторявший снова и снова: «Заставь их забыть! Заставь их забыть! Заставь их забыть!» — Кейти почти пропела это и, пританцовывая, сделала несколько легких шагов.

— Что ты за девочка! — заметила Кловер, утешившись тем, что видит Кейти такой оживленной и веселой.

Миссис Флоренс, сидевшая в то утро в своей комнате, была очень удивлена появлением Кейти. Девочка казалась бледной, но совершенно спокойной и кроткой.

— Миссис Флоренс, — начала она, — я пришла сказать вам, что не буду писать папе и просить его забрать нас из школы.

Миссис Флоренс вместо ответа чопорно поклонилась.

— Я уверена, — продолжила Кейти, глаза ее чуть вспыхнули, — что он ни на миг не усомнился бы в моих словах. Но он хотел, чтобы мы провели здесь год, и я не намерена разочаровывать его. Так что лучше я останусь. И еще, миссис Флоренс, мне жаль, что я так говорила с вами вчера. Я поступила нехорошо, но я была сердита и чувствовала, что вы несправедливы ко мне.

— А сегодня вы признаете мою справедливость?

— О, нет! — ответила Кейти. — Этого я не могу сделать. Вы, действительно, были несправедливы, так как ни я, ни Кловер не писали этой записки. Мы ни за что на свете не совершили бы такого отвратительного поступка. Я надеюсь, что когда-нибудь вы нам поверите. Но говорить с вами так, как я говорила вчера, мне не следовало.

Лицо и голос Кейти, когда она говорила все это, дышали такой искренностью, что миссис Флоренс поколебалась в своем мнении о ней.

— Не будем больше говорить об этом, — сказала она более любезным тоном, — и если впредь ваше поведение будет совершенно безупречным, это поможет вам загладить вашу вину.

Нет ничего более досадного, чем быть прощенным за то, чего ты не делал. Кейти чувствовала это, уходя из комнаты миссис Флоренс. Но она не позволила себе снова рассердиться. «Заставь их забыть!» — прошептала она, входя в классную комнату.

Немало пришлось вынести им с Кловер в следующие две или три недели. Они скучали по своей прежней солнечной комнате с красивым видом из окна. Им не хватало Розы Ред, которая оказалась теперь в другом конце Квакер-коридора и не могла заглядывать к ним так часто, как прежде. Мисс Джейн была с ними особенно строгой и резкой, а те из девочек, которым не нравились откровенные речи Кейти и создание общества для борьбы с флиртом, с радостью воспользовались представившейся возможностью досадить ей. Среди них была и Лили Пейдж. На самом деле она не верила, что Кейти виновата, но ей нравилось дразнить кузину, притворяясь, что она верит.

— Подумать только! Председательница святейшего Общества Искусных Лицемерок поймана с поличным! — язвительно говорила она. — Куда же идут наши великие реформаторши? Вот если бы то же сделала такая грешница, как я, никто не удивился бы!

Естественно, все это раздражало, и даже жизнерадостная Кловер втайне пролила немало слез из-за этих унижений. Но сестры переносили все неприятности мужественно и ни разу не упомянули о случившемся в письмах домой. Впрочем, были среди этих горестей и связанные с ними радости. Роза Ред осталась верна своим подругам и неизменно поддерживала их. Все члены ОИЛ сплотились вокруг своего председателя. После той печальной субботы собрания возобновились и проводились с прежним энтузиазмом. Уравновешенность, неизменная вежливость и мягкий характер Кейти производили впечатление даже на тех, кто был бы рад поверить гадкой сплетне, и вскоре дело о записке перестало быть предметом обсуждения — было почти забыто, если не считать горечи в сердце Кейти и одной страницы в дневнике Розы Ред, где под датой того рокового дня были написаны следующие слова, предваренные пугающим изображением черепа со скрещенными костями:

"NBnote 43. Отомстить мисс Джейн".

Глава 8

Перемены

— Кловер! Где Кловер? — крикнула Роза Ред, просунув голову в дверь классной комнаты, где сидела и писала сочинение Кейти. — Ax, Кейти, ты здесь! Ты мне тоже нужна. Приходите сейчас же в мою комнату. Мне та-акое нужно вам сказать!

— А что? Скажи и мне! — воскликнула Белла Аркрайт. Белла была тем самым «маленьким кувшинчиком»note 44, о котором говорит нам пословица, и отличалась неутомимой жаждой знать все, что известно другим.

— Сказать вам, мисс? Хотела бы я знать, с какой стати! — ответила Роза, которая отнюдь не питала к Белле нежных чувств.

— Ты ужасно противная и злая, — заныла Белла. — Думаешь, что ты взрослая и можешь заводить секреты. А ты вовсе не взрослая! Ты тоже еще девочка — ненамного старше меня! Так-то вот!

Роза скорчила рожу, зарычала и сделала вид, что хочет наброситься на Беллу, — та с визгом помчалась по коридору. Вернувшись в классную комнату, Роза сказала:

— Приходи, Кейти! Найди Кловер — и быстро ко мне! Вы в самом деле мне очень нужны. Я взорвусь, если срочно не расскажу кому-нибудь о том, что я узнала.

Кейти почувствовала любопытство. Она отыскала Кловер, которая занималась в другой комнате, и втроем девочки побежали в конец Квакер-коридора.

— Ну так вот, — сказала Роза, закрыв дверь и подтолкнув вперед два стула — один для Кейти и другой для Кловер, — поклянитесь, что никому не расскажете, так как это настоящий секрет — величайший секрет, и миссис Флоренс кожу с меня живьем бы содрала, если бы знала, что я все знаю! — Она сделала паузу, чтобы полюбоваться произведенным на слушательниц впечатлением, и вдруг начала как-то странно принюхиваться. — Девочки! — произнесла она торжественно. — Эта маленькая негодница Белла здесь — в этой комнате! Я уверена.

— Почему ты так думаешь? — удивленно воскликнули Кейти и Кловер.

— Я чувствую запах этой отвратительной помады, которой она мажет свои волосы! Вы не чувствуете? Она где-то прячется. — Роза с минуту быстро и внимательно оглядывала комнату, затем стремительно нагнулась и вытянула из-под кровати маленький брыкающийся комок. Это и была преступница Белла.

— Что ты там делала, скверная девчонка? — строго спросила Роза, схватив дрыгающие в воздухе ноги и крепко держа их.

— И не хочу я знать твой секрет, — ревела Белла. — Ты противная девчонка, Роза Ред, и я тебя ни капельки не люблю.

— Твоя любовь отнюдь не то, без чего я чахну, — резко и колко возразила Роза, усаживаясь на кровать и держа перед собой преступницу за концы ее коротких косичек. — Я не хочу, чтобы маленькие девочки, которые занимаются тем, что прячутся и подслушивают, любили меня. Я бы предпочла, чтобы они меня не любили. А теперь слушай. Знаешь, что я сделаю, если ты еще раз без разрешения придешь в мою комнату? Сначала я отрежу тебе волосы — вместе с помадой и всем прочим — моим перочинным ножиком, — (Белла взвизгнула), — а затем я превращусь в медведя — большого бурого медведя — и съем тебя! — Роза произнесла эту угрозу с потрясающей силой и сопроводила ее страшным рычанием, показав при этом зубы. Белла завопила от страха, выдернула свои косички, открыла дверной засов и умчалась. Роза не преследовала ее, но, спокойно сидя на стуле, время от времени издавала грозный рык, пока ее жертва не оказалась вне пределов слышимости. Затем она встала и снова заперла дверь. — Как хорошо, что этот чертенок так любит вонючую помаду! — заметила она. — Всегда знаешь, где ее искать. Почти как если бы у нее на шее висел колокольчик!.. Теперь о секрете. Обещаете никому не рассказывать? Ну, тогда… Миссис Флоренс уходит из школы через неделю… и более того — она выходит замуж!

— Не может быть!

— Сущая правда. Она выходит замуж за священника.

— Откуда ты знаешь?

— Это самое интересное. Видели голубое батистовое платье, которое шьет мне мисс Джеймс? Сегодня утром я пошла к ней на примерку, в сопровождении мисс Барнс, разумеется. А пока мисс Джеймс подгоняла лиф по фигуре, к ней зашла миссис Секомб и села на диван рядом с мисс Барнс. Они начали разговаривать, и вскоре миссис Секомб сказала: «Когда уходит миссис Флоренс?» — «Через неделю, в четверг», — сказала мисс Барнс. Она пробормотала это себе под нос и посмотрела, не слушаю ли я. Я не слушала, но после этого, разумеется, стала слушать — как могла внимательно. «А где пройдет церемония?» — спросила миссис Секомб. Она такая забавная со своим маленьким ртом и длинными словами. Вечно у нее такой вид, словно каждое из этих слов большая пилюля, которую она хочет проглотить и не может. «В Льюисберге, в доме ее сестры», — ответила мисс Барнс. Она бормотала еще невнятнее, но я расслышала. «Какая тяжелая потеря для нашего маленького кружка!» — сказала миссис Секомб. Я не совсем поняла, что они имели в виду, когда говорили о церемонии. Но что вы думаете! Когда я вернулась к себе, меня ждало письмо от Сильвии. Вот что она пишет: «Обожаемая вами миссис Флоренс собирается замуж. Боюсь, у всех вас разобьются сердца. На днях мама была в гостях у знакомых и видела жениха. Она говорит, что человек он, кажется, умный, но совсем некрасивый. Очень жаль, ведь миссис Флоренс — красавица и, на мой взгляд, может любого свести с ума. Мы слышали, что он блестящий проповедник, и, вероятно, с ее прибытием приход будет доведен до совершенства Но как вам понравится оказаться отданными на милость миссис Нипсон?..» Вам доводилось слышать что-нибудь забавнее? — продолжила Роза, сворачивая письмо. — Только подумайте! Оба события произошли в один и тот же день! Это как арифметический пример с ответом в конце учебника, правда?

Роза рассчитывала произвести большое впечатление своим сообщением, и ее надежды действительно оправдались. Весь оставшийся день девочки не могли ни думать, пи говорить ни о чем другом.

Странным оказалось то, что не прошло и двух дней, а каждая ученица в школе уже знала, что миссис Флоренс выходит замуж! Как тайна стала известной, никто не мог догадаться. Роза уверяла, что это не ее вина — она была чудом осторожности и выдержки, сущим сфинксом, но в глазах ее при этом был хитрый смех, и Кейти подозревала, что сфинкс когда-то все же смягчился. Ничего столь захватывающего не происходило прежде в Монастыре. Некоторые из старших учениц былибезутешны. Они оплакивали свою долю и собирались по углам чтобы упиться скорбью. Единственным, что облегчило их страдания, было предложение организовать «подношение» для миссис Флоренс.

Вопрос, каким должен быть этот памятный подарок, вызвал в школе немало споров. У каждой ученицы была своя идея, и каждая была уверена, что ее идея лучше всех остальных. Деньги на подарок внесла вся школа. Набралось около сорока долларов. Что же купить? Были выдвинуты самые разные предложения. Лили Пейдж настаивала, что не может быть более подходящего к случаю подарка, чем букет восковых цветов под стеклянным колпаком. Была и многочисленная партия сторонниц серебряных ложек. Энни Силсби предлагала подарить «скульптуру», кто-то другой — часы. Роза Ред выступала за пианино, и Кейти стоило большого труда убедить ее, что за сорок долларов никакое пианино не купишь. Белла требовала подарить миссис Флоренс «орган».

— Уже лучше шарманку, а тебя приложить к ней вместо обезьянки, — сказала Роза, заставив тем Беллу подпрыгнуть от негодования.

Наконец после долгих споров и ряда ссор остановились на корзинке для пирожных. Выяснилось, что Сильвия Реддинг как раз в это время отправляется в гости в Бостон, и Розе было поручено попросить ее выбрать подарок и прислать его в школу с нарочным. Девочки едва могли дождаться его прибытия,

— Надеюсь, корзинка будет красивая, — снова и снова говорили они друг другу.

Когда коробку наконец привезли, все собрались посмотреть, как ее будут открывать. Эстер Дирборн вытащила гвозди, полдюжины рук подняли крышку, и Роза, развернув папиросную бумагу, открыла взорам долгожданную корзинку.

— Какая красота! — воскликнули все.

Корзинка была сплетена из крученой серебряной проволоки. Две детские фигурки с крылышками и гирляндами роз поддерживали с двух сторон ручку. Посредине ручки, на маленьком диске, были выгравированы инициалы миссис Флоренс, рядом с которыми нежнейшим образом целовалась пара голубков.

— Никогда не видела ничего подобного! А не тяжеловата ли она? Роза Ред, твоя сестра просто молодец! — кричали все хором, пока Роза, очень довольная, показывала корзинку.

— А кто вручит подарок? — спросила Луиза Эгнью.

— Роза Ред, — сказали некоторые из девочек.

— Нет-нет, что вы! Я ростом маловата, — возразила Роза. — Нужно кого-то, кто сможет торжественно войти в комнату и произвести большое впечатление. Я предлагаю Кейти.

— О нет! — сказала Кейти, попятившись. — Я, наверное, не справлюсь. Может, лучше поставим на голосование?

Эллен Грей нарезала маленьких бумажек; каждая из девочек написала имя и бросила свою бумажку в коробку. Когда голоса были подсчитаны, оказалось, что имя Кейти стояло на всех листках, кроме трех.

— Будем считать, что принято единогласно, — в полном восторге заявила Роза. Девочки согласились, и Роза, вскочив на стул, закричала: — Троекратное ура в честь Кейти Карр! Все дружно — раз, два, три — гип-гип-ура!

«Ура» прокричали с энтузиазмом, так как Кейти, сама о том не ведая, стала пользоваться в школе большой любовью. Она не сразу смогла заговорить, так как была слишком тронута и обрадована. Но затем, заговорив, попыталась возразить против своего избрания.

— Эстер сумела бы сделать это лучше, — сказала она, — и мне кажется, что корзинка больше понравится миссис Флоренс, если ее вручу не я. Вы ведь знаете, что с тех пор как… — Она не договорила. Даже сейчас ей было трудно спокойно говорить об истории с запиской.

— Она все еще не может забыть о той смехотворной записке, из-за которой миссис Флоренс подняла такой шум! — вскрикнула Луиза. — Как будто кто-то верит, что ты написала ее! Кейти, я думаю, что даже мисс Джейн не так глупа, чтобы в это верить. Но даже если она и верит, тем больше причин поручить именно тебе передать наш подарок, чтобы показать, что мы другого мнения. — Она поцеловала Кейти, как бы поставив этим точку в своей речи.

— Да-да, тебя выбрали, и ты должна вручить подарок! — закричали остальные.

— Хорошо, — сказала Кейти, очень довольная, — но что же я скажу?

— Мы сочиним для тебя речь, — откликнулась Роза. — Говори приятным голосом, Кейти, и ни в коем случае не сутулься. А то кажется, будто ты стесняешься своего роста. Это дурная привычка, дитя мое, и мне всегда неприятно на это смотреть, — заключила она тоном мудрой мамаши, дающей полезные наставления.

Удивительно, что в школе может происходить столько событий, которых не замечают и о которых не подозревают учителя. Миссис Флоренс и не догадывалась о том, что всем девочкам известен ее секрет. Она собиралась уехать якобы на время и предоставить миссис Нипсон объяснять, что произошло. Поэтому для нее было полной неожиданностью появление Кейти державшей в руках красивую корзинку, полную свежих роз: алых, белых, розовых. Боюсь, что пришлось несколько смягчить суровые правила ОИЛ, чтобы позволить Розе Ред получить эти цветы: они конечно же не росли нигде в Хиллсовере, кроме сада профессора Секомба!

— Девочки поручили мне преподнести вам этот подарок с выражением глубокой любви от всех нас, — сказала Кейти, чувствуя странную робость и едва решаясь поднять глаза. Она поставила корзинку на стол. — Мы очень надеемся, что вы будете счастливы, — добавила она чуть тише и направилась к двери.

Миссис Флоренс, которая сначала была слишком удивлена, чтобы найти слова ответа, теперь вдруг воскликнула:

— Подождите! Вернитесь на минутку.

Кейти возвратилась. Щеки миссис Флоренс окрасил румянец. Она казалась очень красивой.

— Скажите девочкам, что я очень благодарна. Это очень красивый подарок. Я всегда буду дорожить им. — Она покраснела еще сильнее. Кейти тоже покраснела, ей показалось, что в глазах миссис Флоренс стоят слезы. Было непривычно видеть эту всегда спокойную женщину такой взволнованной.

— Что, что она сказала? — спрашивали девочки, собравшиеся группками у дверей классной комнаты, чтобы услышать отчет о встрече.

Кейти повторила слова миссис Флоренс. Некоторые из девочек были разочарованы.

— И это все? — сказали они. — Мы думали, она встанет и произнесет целую речь.

— Или хотя бы небольшое стихотворение, — вставила Роза Ред. — Несколько строк, сочиненных экспромтом; например, таких:

Я подарка не ждала,

Но корзиночка мила!

Пусть пирожными она

Будет всякий день полна

И за чаем всякий раз

Пусть напомнит мне о вас!

Раздался общий смех, на звук которого из классной вышла мисс Джейн.

— Соблюдайте порядок! — закричала она, звоня в колокольчик. — В чем дело? Начался час занятий.

— Нам жаль, что миссис Флоренс уходит, — сказал кто-то из девочек.

— Откуда вам это известно? — резко спросила мисс Джейн, но никто не ответил.

На следующий день миссис Флоренс уехала. Кейти провожала ее взглядом с тайной грустью в душе.

— Ах, если бы она тоже сказала, что не верит, будто я написала ту записку! — сказала она Кловер.

— Мне все равно. Пусть верит! Она глупая и несправедливая женщина! — ответила независимая в суждениях Кловер.

Отныне руководство школой было возложено на одну миссис Нипсон. Прежде она никогда не занималась хозяйственными делами школы, но имела на сей счет ряд собственных излюбленных теорий и ждала лишь ухода миссис Флоренс, чтобы осуществить их на практике. Одна из теорий миссис Нипсон — очень удобная и экономная для нее, но очень неприятная для ее подопечных — заключалась в том, что очень вредно молодым девушкам есть мясо каждый день в жаркую погоду. Поэтому три раза в неделю школьный обед состоял теперь из пудинга и хлеба с маслом.

Пудинг был из бездрожжевого теста, в котором кое-где попадалась черная смородина или изюм. Но подъем в шесть часов, легкий завтрак и четыре с половиной часа учебы — все это чудесным образом возбуждает аппетит, что охотно засвидетельствуют все, испытавшие на себе подобный режим. Бедные девочки спускались к обеду голодные как волки и смотрели на большие бледные ломти, лежавшие на тарелках, с гневом и отвращением, которые я и не пытаюсь описать. Ломти были очень толстые, к ним подавалось много сладкой подливки и хлеба с маслом, но так или иначе, а еда не насыщала, и девочки уходили наверх не менее голодные, чем были до обеда. Те, кто ел во вторую смену, обычно висели на перилах лестницы, ожидая пообедавших, и, когда в ответ на вопрос: «Что вы ели?» слышалось: «Пудинг!», тихий стон проносился по лестнице и всеми овладевало уныние.

Вероятно, именно вследствие этих тяжких испытаний заказы к 4 июляnote 45 в тот год были необычно большими. В школе было давней традицией, что девочки праздновали День независимости, покупая столько сластей, сколько хотели. В Хиллсовере не было кондитерского магазина, поэтому миссис Нипсон принимала заказы и затем посылала в Бостон за покупками, записывая их в счета как дополнительные расходы. В этих счастливых обстоятельствах девочки чувствовали, что могут позволить себе быть расточительными, и составляли свои заказы, даже не думая об их стоимости. Заказ Розы Ред в тот год выглядел так:

Два фунта шоколадных конфет.

Два фунта засахаренного миндаля.

Два фунта лимонного драже.

Два фунта конфетного ассорти.

Два фунта миндального печенья.

Дюжина лимонов.

Коробка инжира.

Коробка засахаренных слив.

Миндальный торт.

Следствием этого изрядного заказа было то, что, после того как прибывшие в огромной бельевой корзине посылки были розданы и школа двадцать четыре часа предавалась непривычным излишествам. Розу нашли лежащей на кровати со страдальческим видом и мертвенно-бледную.

— Никогда ничего больше не говорите мне о сладком, пока я жива! — простонала она. — Говорите о маринадах или соленьях или о кислых яблоках, но даже не намекайте на сахар ни в каком виде, если вы меня любите! О зачем, зачем я заказала эти убийственные сласти?

Но все было съедено, и школа вернулась к своему прежнему состоянию. А три недели спустя пришло время выпускного акта в мужском колледже.

— Вы с Кловер «чаши» или «симпозиумы»? — спросила Лили Пейдж, встретив Кейти в коридоре за несколько дней до этого важного события.

— Что это такое?

— Разве вам еще никто не говорил? «Чаша» и «Симпозиум»note 46 — два студенческих общества в колледже. И все девочки плетут гирглянды для того или другого, чтобы украсить их залы в день выпуска. Мы работаем в нашем гимнастическом зале: «чаши» — в восточной половине, «симпозиумы» — в западной. А когда гирлянды становятся слишком длинными, мы свешиваем их из окон. Это так весело! Я из «симпозиумов»! Присоединяйтесь!

— Я должна сначала подумать, — сказала Кейти, втайне решив присоединиться к тому обществу, в котором состоит Роза Ред. Оказалось, что это «Чаша», так что Кейти и Кловер записались в число «чаш». За три дня до выпускного акта началось изготовление гирлянд. Все послеобеденное время было отдано работе, и, вместо того чтобы выходить на прогулку или играть гаммы, девочки сидели в гимнастическом зале, вплетая дубовые листья в длинные гирлянды. В зал все время подносили новые корзины свежих листьев, и между соперничающими обществами шла борьба: кто сплетет больше.

Это действительно, как говорила Лили, было очень весело — сидеть среди зеленых ветвей, приятного запаха листьев, радостного жужжания голосов и общего ощущения праздника. Художники нашли бы немало материала для своих картин, если бы побывали в те дни в гимнастическом зале, но, к несчастью, ни один художник туда допущен не был.

Однажды, опорожняя очередную корзину. Роза Ред случайно наткнулась на белый сверток, спрятанный под листьями.

— Лимонное драже! — воскликнула она, действуя при этом двумя пальцами с азартом, достойным сладкоежки Джека из стишка Кейти. — «Чаши», нам подарок! Вам не жаль «симпозиумов»?

Но на следующий день в корзине, предназначенной для «симпозиумов», оказалась большая пачка мятных леденцов, так что ни одно общество не могло похвалиться преимуществом перед другим. Были они почти равными и в длине сплетенных гирлянд: «чаши» насчитали 900 ярдов, «симпозиумы» — 902.

Что же до залов колледжа, которые были украшены этими гирляндами и которые девочки смогли увидеть вечером накануне торжества, невозможно было сказать, какой из них лучше. Каждое общество предпочитало свой, а ректор Сирлс сказал что оба делают честь юным леди.

А в день выпуска все девочки сидели на галерее в церкви и слушали речи. День оказался очень жарким, а речи — на такие темы, как «Влияние республиканской формы правления на литераторов» или «Абстрактный закон справедливости применительно к делам человеческим», — не были особенно интересными. Но музыка и толпа, вид шести сотен дам, одновременно обмахивающихся веерами, — все это было занимательно, и девочки ни за что не согласились бы пропустить такое зрелище. Позднее в тот же день им представилось и другое развлечение в виде вереницы дам в розовом и голубом и кавалеров в белых перчатках, направлявшихся на прием в дом ректора мимо здания пансиона. Но девочкам недолго пришлось наслаждаться этой картиной, так как мисс Джейн, догадавшись о происходящем, прошла по комнатам и распорядилась, чтобы все легли спать.

Казалось, что после выпускного дня Хиллсовер погрузился в глубокий сон. Большинство профессорских семей отправилось отдыхать в горы или к морю, оставив закрытыми свои дома. Городок приобрел сонный, заброшенный вид. Не было видно мальчиков, играющих в мяч в сквере или качающихся на воротах колледжа; на улицах — никаких признаков жизни. Погода стояла по-прежнему теплая, учеба, шедшая заведенным порядком, становилась скучной, и потому учителя и ученицы были одинаково рады, когда наступила середина сентября, а с ней и начало осенних каникул.

Глава 9

Осенние каникулы

Последний день семестра был днем предотьездной суеты. Все здание школы было отдано сундукам и упаковке вещей. Миссис Нипсон сидела у себя за столом, выписывая счета и выслушивая просьбы о распределении комнат на следующий семестр. Мисс Джейн пересчитывала учебники и атласы, обращая внимание на каждое чернильное пятно или загнутый уголок страницы. Девочки бегали по дому в поисках забытых вещей, решали, что взять с собой, а что оставить, договаривались, кто с кем будет гулять предстоящей зимой. Все правила распорядка были забыты. Белла дважды съехала вниз по перилам лестницы и не получила замечания, а Роза Ред, обхватив Кейти за талию, в вальсе прошлась с ней вдоль всего Квакер-коридора.

— Я до того счастлива, что мне хочется кричать! — объявила она, когда, повернувшись последний раз, они оказались прижатыми к стене. — Какая прелесть — каникулы! Но, Кейти, ты, похоже, совсем не рада.

— Ты же знаешь, мы едем не домой, — ответила Кейти довольно печально. Они с Кловер не так радовались приходу каникул, как остальные девочки. Провести месяц с миссис Пейдж и Лили было, разумеется, совсем не то, что провести его с папой, Элси, Джонни, Дорри и Филом.

Но на следующее утро, когда к школе подъехал большой дилижанс и его заполнили девочки, когда миссис Нипсон встала в дверях и ласково махала рукой на прощание, а горничные, вытиравшие пыль в комнатах верхнего этажа, размахивали из окон своими тряпками, девочки обнаружили, что общее волнение передалось и им, и всей душой предались веселью, которое усиливалось по мере того, как дилижанс удалялся от школы. Все чувствовали себя такими счастливыми и добродушными, что некоторые даже посылали воздушные поцелуи мисс Джейн.

Не часто встретишь на железной дороге такую необузданную компанию пассажиров. Им предстояло всем вместе доехать до узловой станции, и мистеру Грею, отцу Эллен, чьим заботам миссис Нипсон поручила всю компанию, приходилось прилагать множество усилий, чтобы поддерживать хоть какой-то порядок. Это был робкий немолодой джентльмен, и, как заметила Роза, своим видом он напоминал степенную курицу, которая вдруг обнаружила, что отвечает за поведение целого выводка утят.

— Ах, что вы! — слабо протестовал он. — Вы хотите купить еще сластей? Вы не думаете, что столько орехов может быть вредно для вас?

— Нет-нет, сэр, — ответила Роза, — орехи никогда еще мне не повредили. Я могу есть их тысячами! — Но так как в этот момент в вагон вошла полная дама и сделала несколько шагов к свободному месту рядом с Розой, та дико выкатила глаза и сказала: — Извините, но, пожалуй, мне лучше сесть с краю, чтобы я легче могла выйти, если у меня будет припадок.

— Припадок! — вскрикнула полная дама и удалилась со всей поспешностью. Роза засмеялась с плутовским видом девочки прыснули со смеху, а мистер Грей явно содрогнулся.

— Она действительно подвержена припадкам? — шепнул он дочери.

— О нет, папа! Это все ее шалости! — извиняющимся тоном сказала Эллен, смеявшаяся вместе со всеми. Но мистер Грей не чувствовал себя спокойно и был очень рад, когда они добрались до узловой станции и половина его беспокойных подопечных пересела на другой поезд.

В шесть часов они прибыли в Спрингфилд. Полдюжины пап ожидали там своих дочерей, поезда уже были поданы на посадку, последовал хор прощальных восклицаний. Мистер Пейдж был всецело поглощен Лили, которая непрестанно целовала его и болтала без умолку, так что он не замечал ничего другого. Луизу увел ее дядя, в доме которого она должна была переночевать, а Кейти и Кловер оказались совсем одни. Им не хотелось мешать Лили, и они отошли в сторону и сели на скамью, остро ощущая свое одиночество и тоску по дому; и хотя ни одна не сказала этого, я уверена, что они думали о папе.

Это продолжалось лишь минуту. Мистер Пейдж заметил их и, подойдя, так любезно приветствовал, что чувство заброшенности мгновенно исчезло. Как оказалось, им предстояло провести ночь в той же гостинице, где полгода назад они впервые встретились с Лили. Мистер Пейдж взял их саквояжи, и все пошли к гостинице, где для них уже были заказаны комнаты.

Они поднялись наверх, чтобы умыться и причесаться, а затем спустились в столовую.

— Скорей за вафли, — шепнула Лили.

Она заказала столько еды и таким трагическим тоном объявила себя «умирающей от голода», что два улыбающихся официанта сразу бросились на помощь и посвятили себя обеспечению ее нужд. Всё новые хрустящие вафли, одну горячее другой, приносили эти многострадальные официанты, пока не иссяк даже аппетит Лили и она была вынуждена признать, что не может больше проглотить ни куска. Достигнув этой высшей точки, они прошли в гостиную, где девочки сели у окна понаблюдать за людьми на улице, которая после тихого Хиллсовера казалась блестящей и людной, как Бродвей.

Людей в гостиной было немного. Поодаль сидела за столиком серьезного вида пара, а по комнате бегал хорошенький мальчик в бархатной курточке. На вид ему было лет пять, и Кейти, очень любившая детей, протянула руку, когда он пробегал мимо, поймала его и посадила себе на колени. Он не выглядел робким и взглянул ей в лицо серьезно, как взрослый.

— Как тебя зовут, дружок? — спросила она.

— Дэниел Д'Обиньи Спаркс, — ответил мальчик чопорно, отчетливо выговаривая слова.

— Ты живешь в этой гостинице?

— Да, мэм. Я остановился здесь с моими родителями.

— Что же ты здесь весь день делаешь? Есть здесь маленькие мальчики, с которыми ты можешь поиграть?

— Я не хочу играть ни с какими маленькими мальчиками, — ответил Дэниел Д'Обиньи с чувством собственного достоинства. — Я предпочитаю общество моих родителей. Сегодня мы ходили на прогулку. Мы осмотрели красивую оранжерею в окрестностях города. Там есть Victoria Regia. Я много слышал об этом чудесном растении, а в последнем номере лондонского «Musee» есть его изображение, представляющее маленького чернокожего ребенка, стоящего на одном из листьев. Мой папа выразил мнение, что это невозможно, но когда сегодня мы увидели это растение, то убедились, что в иллюстрации не было никакого преувеличения. Размер листа таков, что маленький ребенок вполне может стоять на нем.

— Ну и ну! — воскликнула Кейти, чувствуя себя так, словно случайно посадила себе на колени пожилого университетского профессора. — Простите, а сколько вам лет?

— Почти девять, мэм, — отвечал мальчуган с поклоном.

Кейти в смятении не знала, как продолжить беседу, и позволила ему соскользнуть с ее колен. Но мистер Пейдж, которого очень позабавил этот разговор, решил продолжить его. Дэниел, вскарабкавшись на стул и скрестив свои короткие ножки, беседовал со всей серьезностью старика. Речь шла главным образом о нем самом — его вкусах, его приключениях, его взглядах на науку и искусство. Иногда он упоминал о папе и маме, а один раз заговорил о своем дедушке.

— Мой дедушка с материнской стороны, — начал он, — был замечательным человеком. В юности он несколько лет провел во Франции. Он был там во время революции и даже присутствовал при казни несчастной королевы Марии Антуанеттыnote 47. Конечно, это было не преднамеренно. Так вышло случайно. Мой дедушка сидел у цирюльника — ему подстригали волосы. Вдруг он увидел, что мимо идет большая толпа, и вышел, чтобы узнать, в чем дело. Толпа была такой огромной, что ему не удалось выбраться из нее. Его унесло помимо его воли, и не только унесло, но и вынесло вперед, так что он был принужден стать свидетелем всех подробностей ужасной сцены. Он часто рассказывал моей маме, что после казни когда палач показал голову королевы народу, глаза ее были открыты и было в них выражение не боли, не страха, но огромного удивления.

Этот исторический анекдот вызвал «огромное удивление» у выслушавшей его компании. Мистер Пейдж усмехнулся, сказав: «Ну и ну!», встал и вышел из комнаты. Девочки высунулись в окно, чтобы можно было посмеяться украдкой. Дэниел смотрел на их вздрагивающие плечи с недоуменным видом, пока серьезного вида пара, которая уже несколько минут с тревогой смотрела на происходящее, не подошла и не напомнила чудо-ребенку о том, что ему пора спать.

— Доброй ночи, юные леди! — снисходительно прозвучал его голосок. Лишь у Кейти хватило самообладания ответить на его слова. Было приятно узнать, что Дэниел вообще ложится спать.

На следующее утро они увидели его за завтраком. Он сидел между родителями и ел хлеб с молоком. Увидев девочек, он поклонился им из-за своей чашки.

— Отвратительный маленький педант! Им следовало бы заспиртовать его как диковинку. Больше он ни на что не годится, — заметил мистер Пейдж, который нечасто выражался о ком бы то ни было с подобной резкостью.

Луиза присоединилась к ним на станции. Ей предстояло проехать оставшуюся часть пути под опекой мистера Пейджа, и Кейти была очень встревожена поведением Лили по отношению к Луизе. С каждой милей Лили держалась все более холодно и все менее вежливо. К тому времени, когда они добрались до Ашборна, Лили стала просто груба.

— Поскорей приезжайте навестить меня, девочки, — сказала Луиза, когда они расставались на станции. — Я очень хочу, чтобы вы познакомились с моей мамой и с малышкой Дейзи. Ах, вот и папа! — Она бросилась к высокому симпатичному мужчине, который нежно поцеловал ее, пожал руку мистеру Пейджу и, приподняв шляпу, приветствовал Лили. Та едва кивнула в ответ.

— Пансион — такая гадость! — заметила Лили чуть позже. — Приходится общаться с людьми, которых и знать-то не желаешь, — людьми совершенно не нашего круга.

— Как ты можешь говорить такие глупости? — возмутился ее отец. — Эгнью вполне достойные люди, а мистер Эгнью — умнейший человек из всех, кого я знаю.

Кейти была рада, что мистер Пейдж сказал это, но Лили с недовольным видом пожала плечами.

— Папа слишком демократичен, — шепнула она Кловер. — Его ни капли не интересует, кто те или иные люди, были бы они только умные и достойные.

— Ну, а почему это должно быть иначе? — возразила Кловер, вызвав у Лили еще большее неудовольствие.

Ашборн был большим и богатым городом, раскинувшимся на склонах живописной горы под сенью прекрасных вязов. Пока экипаж везих по улицам, Кейти и Кловер мельком видели оранжереи, обсаженные кустами аллеи, красивые дома с эркерами и верандами.

— Это наш дом, — сказала Лили, когда экипаж свернул в большие ворота. Лошади остановились, и мистер Пейдж спрыгнул на землю.

— Вот мы и дома, — сказал он. — Осторожно, Лили, не ушибись. Ну, дорогие мои, очень рады наконец видеть вас в нашем доме.

Девочки были рады этому любезному приветствию, так как их немного ошеломили размеры и великолепие дома и они несколько оробели. Им еще не доводилось видеть ничего подобного. В холле были мраморный пол, бюсты и статуи. С обеих сторон открывались двери в большие залы, а миссис — Пейдж вышла им навстречу в тяжелом шелковом платье со шлейфом и в кружевах. Вид у нее был такой, словно она оделась для приема гостей.

— Наша гостиная, — объявила Лили, в восторге от того, что девочки так поражены. — Великолепная, правда? — Она ввела их в пышно обставленную, но неуютную и холодную комнату, где все ставни были закрыты, шторы опущены, а вся мебель спрятана в полотняные чехлы. Даже рамы картин и зеркала были зашиты в чехлы, чтобы их не засидели мухи Лишь бронзовые и алебастровые украшения на камине и etagerenote 48 призрачно поблескивали в тусклом свете. Кейти подумала, что комната производит гнетущее впечатление. Невозможно было представить, чтобы кто-то сел здесь читать или шить или заниматься еще чем-нибудь приятным; впрочем, комната, вероятно, и не предназначалась для этого. Миссис Пейдж вывела их из гостиной, и они проследовали за ней в другую, меньшего размера, комнату, куда вела дверь в задней части холла.

— Ну как, нравится вам Хиллсовер, Кейти? — спросила миссис Пейдж.

— Очень нравится, мэм, — ответила Кейти, но без энтузиазма.

— Да, нужно время, чтобы избавиться от домашних привычек, — сказала миссис Пейдж, покачав головой. — Трудно научиться ладить с молодыми, после того как столько времени прожила с людьми более старшего возраста и переняла их привычки. Со временем тебе больше понравится в пансионе.

В глубине души Кейти сильно в этом сомневалась, но ничего не сказала в ответ. Вскоре после этого Лили предложила отвести их наверх в комнату. Сначала она показала им три большие изысканно обставленные спальни, которые, как она объяснила, предназначались для важных гостей, а затем провела в другую, гораздо меньшую, расположенную в крыле здания.

— Мама всегда отводит ее для моих подруг, — заметила Лили. — Она говорит, что эта комната вполне хороша для школьниц, чтобы им в ней беситься.

— Что она имеет в виду? — в негодовании воскликнула Кловер, когда дверь за Лили закрылась. — Мы не бесимся!

— Понятия не имею, — ответила Кейти, которая тоже была рассержена. Но скоро она засмеялась: — Люди такие забавные. Не обращай внимания, Кловер. Комната совсем неплохая.

— Как ты думаешь, мы должны распаковать вещи и переодеться? Или можем спуститься прямо так, в наших дорожных платьях? — спросила Кловер.

— Не знаю, — ответила Кейти неуверенно. — Может быть, лучше переодеться. Тетя Оливия всегда так наряжается! Вот твое голубое муслиновое, под самой крышкой сундука. Ты можешь надеть его, а я — мое фиолетовое.

Девочки были рады, что переоделись, так как этого от них, очевидно, ожидали. Лили сделала прическу и нарядилась в новое белое платье. Миссис Пейдж оглядела платья Кейти и Кловер и сказала, что голубое — прелестно, но оборки совсем вышли из моды, и все нужно носить с баской. Она предполагала, что им понадобится куча новых вещей, и уже пригласила для них портниху.

— Спасибо, — ответила Кейти, — но, я думаю, нам ничего не нужно. У нас есть зимние платья, сшитые перед тем, как мы уехали в школу.

— Зимние платья! С прошлой весны! Дорогая, о чем ты думаешь? Они, должно быть, совершенно немодные.

— Вы понятия не имеете, как мало жители Хиллсовера знают о модах, — ответила Кейти, смеясь.

— Но, дорогая, сделай это ради себя самой! — воскликнула миссис Пейдж, огорченная этими беззаботными заявлениями. — Завтра я посмотрю на ваш гардероб и тогда буду знать, что вам нужно.

Кейти не решилась сказать «нет», но все в ней восстало против этого. Когда чаепитие было в самом разгаре, открылась дверь и вошел мальчик.

— Как ты поздно, Кларенс, — сказал мистер Пейдж, а миссис Пейдж нахмурилась и заметила: — Кларенс опаздывает нарочно. Право же, он заслуживает, чтобы его оставили без ужина. Закрой дверь, Кларенс. Помилуй! Зачем так хлопать! Когда ты научишься закрывать дверь как следует? Это твои кузины — Кейти и Кловер Карр. А теперь посмотрим, можешь ли ты пожать им руки как джентльмен, а не как мальчишка от плуга.

Кларенс, коренастый, веснушчатый мальчик лет тринадцати, с рыжеватыми волосами и рыжеватыми отблесками в глазах, казалось, был очень рассержен этим заявлением матери. Он не стал пожимать руки кузинам, но, подняв плечи, пробормотал угрюмо: «Как поживаете?», сел за стол и без промедления уткнулся в стакан с молоком. Мать с отвращением вздохнула.

— Ну что ты за мальчик! — сказала она. — Твои кузины подумают, что тебя совершенно не воспитывают. Но это не так, я потратила на тебя в два раза больше сил, чем на Лили. Я прошу прощения за него, Кейти. Но бесполезно пытаться учить мальчиков вежливости!

— Вы так думаете? — сказала Кейти, вспоминая Фила и Дорри и не понимая, что миссис Пейдж имеет в виду.

— Привет, Лили! — бросил Кларенс, только теперь заметив сестру.

— Как поживаешь? — отозвалась Лили небрежно. — Я как раз думала о том, сколько времени пройдет, прежде чем ты соизволишь заметить мое существование.

— Я тебя не видел.

— Я знаю, что не видел. Кто еще так может? Что есть у тебя глаза, что нет…

Кларенс бросил на нее сердитый взгляд и продолжал есть. Но мать, казалось, была не в силах оставить его в покое. «Кларенс, не бери так много в рот! Кларенс, прошу тебя пользоваться салфеткой! Кларенс, ваши локти на столе, сэр! Кларенс, не пытайся говорить, пока не проглотишь весь хлеб, что у тебя во рту!» — звучало поминутно. Кейти было очень жаль Кларенса. Конечно, манеры его были из рук вон плохи, но казалось ужасным, что к ним постоянно привлекали общее внимание.

Вечер прошел довольно скучно. Гостиная производила впечатление приведенной в порядок исключительно для гостей, отчего все держались чопорно. Миссис Пейдж не шила, не читала, а просто сидела в кресле, словно леди с модной картинки, и задавала вопросы о жизни в Хиллсовере. На некоторые из них было нелегко ответить, например: «Есть ли у вас другие близкие подруги в школе, кроме Лили?» Около восьми часов пришли два очень молодых джентльмена, увидев которых полусонная до этого Лили оживилась и стала болтлива. Один из них был тот самый мистер Джордж Хикмен, чей отец был женат на сестре свояченицы мистера Пейджа, и это неким непостижимым образом делало его «двоюродным братом» Лили. Он был студентом Эрроумауского колледжа и, казалось, имел такой запас шуток, над которыми им с Лили нужно было посмеяться, что вскоре они удалились на диван в глубине гостиной, где беседовали шепотом. Другой молодой человек, представленный девочкам как мистер Илс, остался развлекать остальных трех дам, каковую обязанность исполнял, посасывая в полном молчании набалдашник своей тросточки, пока они говорили с ним.

Он тоже был студентом второго курса Эрроумауского колледжа.

Неожиданно посреди разговора дверь, стоявшая приоткрытой, распахнулась чуть шире, и стала видна голова собаки, а затем хвост, так умоляюще махавший о разрешении пройти дальше, что Кловер, которая любила собак, протянула руку со словами:

— Ну, иди сюда, бедняга!

Пес сразу бросился к ней. Он не был красив — крапчатый, «цвета перца с солью», тупоносый, с неопределенной формы хвостом. Но вид у него был добродушный, и Кловер дружески приласкала его, в то время как мистер Илс вынул набалдашник изо рта, чтобы спросить:

— Что это за порода, миссис Пейдж?

— Понятия не имею, — ответила она, а Лили с дальнего дивана добавила жеманно:

— О, это ужаснейший пес, мистер Илс. Мой брат подобрал его на улице, и никто ничего о нем не знает, кроме того, что это самая вульгарная порода — дворняжка, я думаю.

— Неправда! — раздался суровый голос из холла. Все подскочили на месте, а Кейти заметила в приоткрытую дверь блестящий мстительный глаз, уставившийся на Лили. — Это очень ценная порода — полумастиф-полутерьер с примесью бульдога. Так-то, мисс!

Эффект был потрясающим. Лили взвизгнула, миссис Пейдж бросилась к двери, но пес, услышав голос хозяина, также метнулся к двери и проскочил перед миссис Пейдж, едва не сбив ее с ног. Кейти и Кловер не могли удержаться от смеха, и мистер Илс, встретив их веселые взгляды, снова вынул тросточку изо рта и сделался разговорчив.

— Этот Кларенс — забавный мальчуган, — заметил он доверительно. — И сообразительный к тому же. Славный был бы малый, если бы его не пилили столько. Нагоняи никогда не приносят человеку пользы. Вы согласны, мисс Карр?

— Конечно, не приносят.

— Послушайте, — продолжил мистер Илс. — Я, кажется, видел вас в Хиллсовере? Вы ведь обе из Монастыря?

— Да, но сейчас каникулы.

— Я уверен, что вас видел. Вы жили в комнате прямо напротив дома ректора, да? Я так и подумал. Мы в колледже не знали ваших имен и называли вас «настоящие монашки».

— Настоящие?

— Да, потому что вы никогда не смотрите на нас из окон. Настоящие монашки и мнимые монашки — разве непонятно? Почти все юные леди в пансионе — мнимые монашки, кроме вас и еще двух, хорошеньких, на верхнем этаже — пятое окно с конца.

— О, знаю! — сказала Кловер, которую очень позабавило данное им определение. — Он говорит о Салли Элсоп и Эми Эрскин, Кейти. Они такие милые девочки!

— Да? — отозвался мистер Илс, с видом человека, старающегося запомнить имена, чтобы повторить их впоследствии другим. — Я так и думал. Они не такие веселые, как некоторые другие, но человеку нравится в девушках не только веселость. Если бы моя сестра была в таком пансионе, я предпочел бы чтобы она вела себя, как вы.

Кейти заботливо сохранила в памяти эти слова для пользы ОИЛ.

Вскоре вернулась миссис Пейдж, и мистер Илс снова взялся за свою тросточку. О Кларенсе в тот вечер больше не было сказано ни слова.

На следующее утро тетя Оливия осуществила свою угрозу и тщательно пересмотрела гардероб девочек. Разглядывая простые, без отделки платья из мериносовой шерсти и толстые суконные пальто, она качала головой.

— Бесполезно. Но очень жаль. Вам было гораздо лучше подождать и сшить платья по моде. Может быть, еще можно поправить эти шерстяные и прибавить к ним что-то вроде баски. Я поговорю об этом с мадам Шонфлер. А пока я закажу по одному красивому теплому платью для каждой из вас, и сшиты они будут по моде. Уж без этого вам никак не обойтись.

Кейти была довольна, что дело ограничилось лишь этим, и не стала возражать. И в тот же день миссис Пейдж взяла ее и Кловер «выбирать материал», как сказала миссис Пейдж, но на самом делеим пришлось просто сидеть рядом, пока она выбирала его для них. То же самое повторилось у портнихи: девочки терпеливо ждали, пока все решалось за них и отдавались необходимые указания.

— Смешно! — шепнула Кловер. — Но мне это все ни капли не нравится. А тебе? Это как если бы Элси заказывала наряды для своей куклы.

— Что ж, это платье не мое, а тети Оливии, — ответила Кейти, — и она вольна сделать ему такую отделку, какая ей нравится.

Но когда сшитые платья доставили на дом, Кейти была просто вынуждена остаться довольной: они не имели вида «пышного наряда», не были перегружены отделкой, хорошо сидели на фигуре и отличались той завершенностью, которую девочки прежде заметили и оценили в одежде Лили. Кейти почти забыла, что возражала против новых платьев как совершенно ненужных.

— В конце концов, приятно все-таки хорошо выглядеть, — призналась она Кловер.

Других развлечений, кроме посещения портнихи, в первую половину каникул было мало. Миссис Пейдж иногда брала девочек прогуляться в экипаже, а Кейти нашла в библиотеке дома интересные книги и много читала. Кловер тем временем подружилась с Кларенсом. Я думаю, она покорила его сердце в тот первый вечер, когда обратила внимание на Гостя, пса непостижимой породы — «полумастифа-полутерьера с примесью бульдога». Кларенс горячо любил Гостя и был благодарен Кловер за внимание к бедному животному, у которого мало было друзей в доме. Вскоре Кларенс стал относиться вполне дружески к Кловер и довольно дружелюбно к Кейти. Девочки нашли его, как и говорил мистер Илс, «сообразительным» и даже довольно приятным и добродушным, если только правильно понимать его поведение. Лили же никогда не понимала его, и поэтому в отношениях с ней он был очень неприятным, грубым и задиристым.

— Очень ты не любишь апельсины! Очень! Как бы не так! — сказал он однажды за обедом в ответ на ее вполне невинное высказывание. — Я видел, как ты съела два подряд без остановки. Папа, Лили говорит, что не любит апельсины! Я видел, как она съела два подряд без остановки! Очень она их не любит! Я видел, как она съела два подряд без остановки! — Он продолжал твердить это минут пять, глядя по очереди на всех сидевших за столом. — Очень она не любит! Очень! — повторял он, пока Лили чуть не начала плакать от досады, и даже Кловер захотелось дать ему пощечину. Никто не был огорчен, когда мистер Пейдж приказал ему выйти из комнаты, что он и сделал с последним мстительным «очень!», обращенным к Лили.

— Как Кларенс может так себя вести? — сказала Кейти, когда они с Кловер остались вдвоем.

— Не знаю, — ответила Кловер. — Он иногда такой милый, но когда не милый, то просто отвратительный — отвратительней я не видала. Я хочу, чтобы ты поговорила с ним, Кейти и сказала ему, как это ужасно, когда он говорит такое.

— Ну уж нет! Будет гораздо лучше, если он выслушает это от тебя. Ты ближе ему по возрасту, и ты сумеешь поговорить с ним мягко и ласково, так что у него не будет такого чувства будто его снова ругают. Бедняга, сколько его уже ругали в жизни!

Кловер ничего больше не говорила об этом, но продолжала размышлять. Она была необыкновенно тактична для девочки ее возраста и, прежде чем приступить к поучениям, постаралась привести Кларенса в особенно дружеское расположение духа.

— Послушай-ка, скверный мальчишка, как ты мог так изводить Лили вчера за обедом? Гость, скажите-ка, сэр, вашему хозяину, каким он был нехорошим!

— Вот так так! Ты тоже собираешься меня пилить? — проворчал Кларенс обиженно,

— Нет, не собираюсь ничуточки. Я обещала не пилить. Но только скажи мне, — и Кловер погладила его по всклокоченным рыжеватым волосам, — только скажи мне, почему ты это делаешь? Ведь это совсем некрасиво.

— Лили такая противная! — проворчал Кларенс.

— Ну… да, иногда. Я знаю, — признала Кловер откровенно. — Но то, что она противная, вовсе не значит, что ты можешь вести себя так, как не подобает мужчине.

— Не подобает мужчине! — воскликнул Кларенс, краснея.

— Да. Я называю это вести себя не по-мужски — дразнить, ссориться и спорить вот так, как ты вчера. Девчонки так себя ведут иногда, но я не думала, что мальчик станет так поступать. Я думала, ему будет стыдно!

— А Дорри никогда не ссорится и никого не дразнит? — спросил Кларенс. Он любил слушать, когда Кловер рассказывала ему о своих братьях и сестрах.

— Он иногда вел себя так, когда был маленький, но теперь — никогда. Он ни за что на свете не стал бы говорить с девочкой так, как ты говорил с Лили. Он счел бы, что это не по-джентльменски.

— Опять вся эта чушь насчет джентльменов и всего прочего! — отозвался Кларенс. — Мать все уши мне этим словом прожужжала, пока я его не возненавидел.

— Конечно, это неприятно, когда все время напоминают, я согласна. Но ничего удивительного, что твоя мама хочет, чтобы ты, Кларенс, был джентльменом. Я надеюсь, что Фил и Дорри вырастут такими, как папа, а все говорят, что он настоящий джентльмен, и я горжусь, когда это слышу.

— А что это вообще значит? Мать говорит, что это то, как ты держишь вилку, жуешь, как надеваешь шляпу. Если это все, то я думаю, это слово не много значит.

— О, это не все! Это значит быть благородным, разве ты не понимаешь? Благородным и любезным со всеми, таким же вежливым с бедными, как и с богатыми, — горячо и быстро заговорила Кловер, стараясь объяснить, что имеет в виду. — И никогда не быть себялюбивым, или крикливым, или занимать чужое место. Вилки, шляпы и все такое — это только мелочи, которые нужны, чтобы сделать человека приятным для других. Джентльмен — это джентльмен внутри, насквозь! О, как я хотела бы, чтобы ты понял, о чем я говорю!

— А, значит, вот как, да? — пробормотал Кларенс. Понял он или нет, принес или нет этот разговор какую-то пользу, Кловер не знала, но у нее хватило благоразумия ничего больше не говорить, и, очевидно, Кларенс не обиделся, так как с этого дня полюбил ее сильнее, чем прежде. Лили не помнила себя от ревности. Она никогда особенно не стремилась к тому, чтобы Кларенс полюбил ее, но ее задевало то, что ей предпочитают кого-то другого.

— Я думаю, что это несправедливо, — сказала она Кловер. — Кларенс тебя во всем слушается, а ко мне относится отвратительно. Это абсолютно несправедливо! Я его родная сестра, а ты только троюродная.

Все это время девочки почти не виделись с Луизой Эгнью. Однажды она заходила в гости, но Лили, которая принимала ее вместе с девочками, держалась так холодно и чопорно, что Луиза тоже стала так держаться и пробыла в доме Пейджей совсем недолго, а когда девочки заехали с ответным визитом, Луизы не оказалось дома. Но за несколько дней до окончания каникул от нее пришла записка:

"Дорогая Кейти, мне очень жаль, что я так мало видела тебя и Кловер в эти каникулы. Не хотите ли вы приехать и провести у нас среду? Мама передает вам привет и надеется, что вы приедете пораньше, чтобы пробыть у нас весь день. Она очень хочет с вами познакомиться. А я очень хочу показать вам нашу малышку и все остальное. Приезжайте! А вечером папа отвезет вас домой. Передайте привет Лили. У нее так много друзей, с которыми она встречается в каникулы, что я уверена, она простит меня за то, что я похищаю вас у нее на один день.

Любящая вас,

Луиза".

Кейти нашла, что Луиза очень любезно извинилась перед Лили. Но Лили, выслушав, вскинула голову и сказала, что «право же, мисс Эгнью могла бы оставить в покое ее, Лили, когда пишет свои записки».

Миссис Пейдж, казалось, очень жалела девочек. Конечно, они должны, как она полагает, поехать, ведь это подруга по школе. Но она боится, что им будет скучно. Эгнью — странные люди, совсем не светские. Говорят, что мистер Эгнью очень умный человек, но она мало знает об этой семье. Вероятно, будет нехорошо, если девочки откажутся поехать.

Кейти и Кловер даже думать не хотели о том, чтобы отказаться. Они отправили записочку, в которой с сердечной благодарностью приняли приглашение, и в назначенный день рано утром отправились в путь, оживленные и с самыми приятными ожиданиями.

Дом Луизы находился довольно далеко от дома мистера Пейджа и стоял не на столь великолепной улице, но выглядел очень милым и уютным. Перед ним был маленький садик с яркими клумбами, а на тенистой веранде, увитой плющом, сидела за маленьким рабочим столиком миссис Эгнью. Она была красива и молодо выглядела, а ее голос и улыбка сразу позволили девочкам почувствовать себя как дома.

— Можете не представляться, — весело сказала она. — Луиза так часто мне вас описывала, что я отлично знаю, кто из вас Кейти, а кто — Кловер. Я так рада, что вы смогли приехать! Не хотите ли пройти в мою комнату — дверь у того длинного окна — и раздеться? Луиза говорила вам, что я хромая и почти никогда не хожу, так что, надеюсь, вы не найдете странным, что я не провожаю вас сама. Луиза сейчас придет. Она побежала наверх, чтобы принести малышку.

Девочки вошли в спальню миссис Эгнью. Это была красивая и необычная комната. Мебель была очень простая, но кровать, туалет и окна убраны белой тканью с оборками, а стены увешаны картинами, фотографиями, рисунками, выполненными пером, и акварелями — большинство из них без рамок и развешаны в беспорядке, но так, чтобы обеспечить каждой по возможности лучшее освещение. Это была странная манера вешать картины, но Кейти понравилось, и она охотно задержалась бы в комнате, чтобы рассмотреть каждую из них. Однако она не решилась сделать это из опасения, что миссис Эгнью ждет их и ей покажется странным их долгое отсутствие.

В ту минуту, когда они снова вышли на веранду, сверху спустилась Луиза с маленькой сестрой на руках.

— Я завивала ей волосы, — объяснила она, — и не слышала, как вы приехали. Дейзи, поцелуй Кейти. А теперь — Кловер. Ну не прелесть ли она? Разве не красавица? — добавила она, сама с восторгом целуя ребенка.

— Просто прелесть! — воскликнули девочки, и скоро уже все три сидели на полу веранды, передавая Дейзи друг другу из рук в руки, словно какое-то лакомство. Вероятно, это было привычным для малышки, и она вполне добродушно позволяла целовать себя, качать на колене, подбрасывать и вообще ласкать. Миссис Эгнью сидела поблизости и смеялась, глядя на них. Когда ребенка унесли, чтобы уложить поспать после обеда, Луиза провела девочек в гостиную — другую красивую и странную комнату, полную гравюр, эскизов и всевозможных картин, одни в рамах, другие с веткой осенних листьев или плюща вокруг них в качестве завершающей детали. На столе стояла ваза с красивыми поздними розами, и хотя, вероятно, одна камчатная штора миссис Пейдж стоила больше, чем вся мебель в гостиной Эгнью, все здесь казалось таким радостным, по-домашнему уютным и приятным для взора, что сразу согрело сердце Кейти. Они рассматривали портрет Луизы с Дейзи на коленях, написанный ее отцом, когда вошел мистер Эгнью. Девочкам сразу понравилось его лицо. Оно было красивым и открытым; и ничего не могло быть приятнее, чем видеть, как он поднял свою прелестную больную жену, словно она была ребенком, и понес в столовую, чтобы посадить ее на место во главе стола.

Кейти и Кловер впоследствии сошлись во мнении, что это был самый веселый обед в их жизни, с тех пор как они покинули родной дом. Мистер Эгнью рассказывал о живописи и о художниках и был очарователен. Не менее приятна была и задушевная беседа в комнате Луизы после обеда, и веселая возня с Дейзи, и долгий вечер, проведенный за книгами и фотографиями. День пролетел незаметно. Когда в десять часов они вышли из дома в сопровождении мистера Эгнью, из-за дерева появилась темная фигура и присоединилась к Кловер. Это был Кларенс!

— Я решил просто прогуляться по этой дороге, — объяснил он. — Дома было ужасно скучно весь день без вас.

Кловер была невероятно польщена, но удивление миссис Пейдж на следующее утро не знало границ.

— Право же, — сказала она, — я начинаю наконец питать некоторые надежды в отношении Кларенса. Не припомню, чтобы прежде он хоть раз сопровождал кого-нибудь.

— Слушай, Кловер, — сказал Кларенс вечером накануне того дня, когда девочкам предстояло вернуться в школу. Слушай, может, напишешь когда-нибудь человеку.

— Ты имеешь в виду себя, когда говоришь «человеку»? — засмеялась Кловер.

— Ты же не думаешь, что я имею в виду Джорджа Хикмена или этого осла Илса? — возразил Кларенс.

— Нет, не думаю. Я не против написать человеку, если этот человек ты, при условии, что человек будет отвечать на мои письма. Ты будешь отвечать?

— Буду, — грубовато ответил он, — только не показывай моих писем другим девочкам и не смейся над моим почерком, а то я перестану писать. Лили говорит, что я пишу как курица лапой. Не так уж много, впрочем, она об этом знает — я ей не пишу! Ну, обещай писать, Кловер!

— Обещаю, — сказала Кловер, довольная тем, что Кларенс сам предложил переписываться.

На следующее утро девочки уехали в Хиллсовер. Дружба с Кларенсом и воспоминание о дне, проведенном в гостях у Луизы, были самым приятным, что девочки увезли с собой после этих осенних каникул.

Глава 10

Пачка писем

"Хиллсовер, 21 октября

Дорогая Элси.

я не писала тебе в прошлую субботу, так как в этот день мы вернулись в школу и с тех пор у меня не было ни одной минуты свободной. Мы надеялись, что, может быть. мисс Джейн освободит нас от воскресного изложения, так как это все же был первый день занятий, и я собиралась написать тебе вместо этого, но она не освободила. Она сказала, что единственный способ удержать девочек от озорства — это чем-нибудь их занять. Роза Ред уверена, что за время каникул с миссионером мисс Джейн случилось что-то плохое — она ужасно сердитая. Ах, как это неприятно вернуться и снова слушать ее выговоры!

Не помню, рассказывала ли я тебе о воскресных изложениях. Мы пишем их после воскресной проповеди и должны привести текст, названия разделов и содержание, сколько сумели запомнить. Иногда пастор Принс начинает так: «Я разделю обсуждаемый вопрос на три части» — и говорит, что это будут за части. Когда он так делает, большинство девочек достает карандаши, записывает, а потом уже не слушает. Но мы с Кейти слушаем, так как Кейти говорит, что нехорошо не слушать проповедь. Мисс Джейн делает вид, что читает все наши изложения от начала до конца, но на самом деле не читает, так как однажды Роза Ред, чтобы проверить ее, написала прямо посреди своего изложения: «В эту минуту я сижу у окна, а по улице идет рыжая корова. Интересно, не родня ли она корове миссис Секомб?». а мисс Джейн ничего не заметила и все равно поставила ей «отлично». Смешно, правда?

Еще я должна рассказать тебе о нашем обратном путешествии. Мистер Пейдж проехал с нами весь путь до школы и был такой милый. Кларенс ехал с нами в экипаже До станции. Он сделал мне прощальный подарок — очень красивый ластик и золотой карандаш. Я думаю, что ты и Дорри тоже полюбили бы Кларенса, только, может быть, поначалу ты сказала бы, что он довольно грубый и сердитый. Я тоже так думала, но теперь очень его люблю. Тетя Оливия подарила Кейти вязаный воротничок и манжеты, а мне носовой платочек с вышитым на уголке листиком клевера. Какая она добрая, правда? Мне жаль, что я написала в последнемписьме, будто мы не радовались каникулам. Конечно, каникулы были не очень веселые, но это не совсем вина тети Оливии. Она хотела, чтобы нам было весело, только не знала, что для этого нужно. Понимаешь, некоторые люди этого не знают. И не говори никому,чтоя написала, хорошо?

Роза Ред приехала в школу поездом, раньше, чем мы. Она была так рада, когда нас увидела, что заплакала. Она говорит, это потому, что она очень тосковала по дому пока сидела одна в Монастыре, ожидая нас. Роза такая милая! У нее были замечательные каникулы — три вечеринки и один пикник. И знаешь что? Ее зимняя шляпкаиз черного бархата с розовой отделкой — и у меня точно такая же! Я сначала хотела голубую, но тетя Оливия сказала, что розовое более модно. И теперь я рада, потому что мне приятно быть как Роза.

В этом семестре мы с Кейти живем в комнате номер 2. Здесь гораздо лучше, чем в нашей прежней комнате, а в коридоре, сразу за дверью, — печка, так что нам будет очень тепло. Есть и солнце, только миссис Нипсон велела прибить на окна толстую хлопчатую ткань, так что остается только небольшой открытый кусочек наверху. Теперь все окна в доме так закрыты. Ты представить не можешь, как все девочки сердиты из-за этого. В первый вечер у нас было стихийное собрание, и все приняли гневную резолюцию, а некоторые девочки сказали, что не останутся в школе — напишут своим папам, чтобы они приехали и забрали их домой. Но, впрочем, ни одна не написала. А вообще это очень грустно, когда не можешь выглянуть в окно. Ах, как я хочу, чтобы скорее пришла весна!

У нас новая столовая. Она гораздо больше, чем прежняя. так что теперь мы едим все вместе, а не по очереди. Это гораздо приятнее, потому что раньше я становилась такой страшно голодной, пока ждала, что даже не знала, что делать. Одно только очень неприятно: каждая девочка должна за обедом что-нибудь сказать по-французски. Высказывания должны быть на тему, которую задает миссис Нипсон. Сегодня это было«Les oiseaux»note 49, и Роза Ред сказала: "J' aime beaucoup les oiseaux, et surtout ceux qui sont rotis"note 50, и мы все расхохотались. А эта забавная маленькая Белла Аркрайт сказала:"F'aime beaucoup les oiseauxqui поют"note 51. Онадумала, что «поют» — французское слово! Каждая девочка начинала так:"J'aime beaucoup lesoiseaux!"note 52Завтрашняя тема«Jules Cesar»note 53.Ума не приложу, что сказать! В Оллендорфеnote 54 нет о нем ни слова.

В этом семестре не так много новеньких, как в прошлом.

Девочки думают, что это потому, что миссис Нипсон не пользуется такой любовью, какой пользовалась прежде миссис Флоренс. Две или три из новеньких, кажется, милые, но я еще не знаю. Луиза Эгнью самая милая здесь после Розы. Лили Пейдж называет ее вульгарной, потому что папа Луизы рисует картины и они незнакомы с теми людьми, которых знает тетя Оливия, но на самом деле Луиза совсем не такая. Мы ездили к ней в гости, перед тем как уехать из Ашборна, и провели у нее целый день. У нее замечательные папа и мама. А в доме полно всяких необычных и интересных вещей и картин. Мистер Эгнью очень много рассказывал нам о художниках и о том, что они делали. Одна его история была о мальчике, который делал из сливочного масла фигурки львов, а потом стал знаменитым. Я забыла, как его звали. Мы чудесно провели время у Луизы. А видели бы вы маленькую сестренку Луизы — Дейзи! Ей всего два года, но она настоящая маленькая красавица. У нее десять зубов, и она почти никогда не плачет.

Пожалуйста, спроси папу…"

В тот момент, когда Кловер дошла до этого места, в комнату вбежала Кейти, прямо в шляпе и с пачкой писем в руках.

— Смотри! — воскликнула она. — Замечательно, правда? Мисс Марш взяла меня с собой на почту, а там столько писем! Три — тебе, два — мне, одно — Розе. Подожди минутку, я отдам Розе ее письмо, а потом мы прочитаем наши письма вместе.

Через минуту обе уютно сидели рядышком, открывая первое письмо. Оно было от папы.

«Дорогие мои девочки…»

Видишь, это нам двоим, — сказала Кейти.

"На прошлой неделе пришло ваше письмо от 31-го, и мы были рады узнать, что вы здоровы и готовы к возвращению в школу. К тому времени, когда вы получите это письмо вы уже снова будете в Хиллсовере и начнется ваш зимний семестр. Постарайтесь извлечь как можно больше пользы из учебы, так как все мы чувствуем, что никогда больше не сможем отпустить вас из дома. Джонни говорит, что когда вы вернетесь, она намажет ваши платья рыбьим клеем, чтобы вы и пошевелиться не могли. У меня самого почти те же мысли. Сиси вернулась из пансиона и ведет себя как взрослая леди. Элси очень занимают вечерние платья, которые миссис Холл заказала для Сиси, и она каждый день бегает к ним посмотреть, не привезли ли что-нибудь новое. По этой причине я, пожалуй, даже рад, что вас нет здесь сейчас, так как вам было бы нелегко сохранять хладнокровие и продолжать учебу, когда столько всего происходит по соседству. Я послал кузине Оливии чек за те вещи, что она купила для вас. Я очень благодарен ей за то, что она проследила, чтобы у вас было все необходимое. Кейти была совершенно права, что подумала о расходах, но я хочу, чтобы у вас было все, что вам нужно. Я вкладываю в письмо две десятидолларовые бумажки — по одной для каждой из вас — на карманные расходы. Большой привет от всех детей.

Любящий вас

Филип Карр.

Р.S.У кузины Элен был тяжелый приступ, но теперь она поправляется".

— Как я хотела бы, чтобы папа писал письма подлиннее, — вздохнула Кейти. — Он всегда посылает нам деньги, но не прикладывает к ним и половины тех слов, что нам хотелось бы. — Она свернула письмо и нежно его погладила.

— Он всегда так занят, — ответила Кловер. — Помнишь, как он всегда садился за стол и строчил письма, а кто-нибудь всегда непременно звонил в дверь, прежде чем он успеет дописать? Я очень рада, что он прислал денег, так как теперь я могу вернуть тебе шестьдесят два цента, которые задолжала. Теперь моя очередь читать. Это от Элси. Какое длинное! Отложи пока эти записки, Кейти, а то они потеряются. Вот так, теперь начнем вместе.

"Дорогая Кловер,

ты даже не знаешь, как я рада. когда приходит мой чередполучить от тебя письмо, адресованное лично мне. Конечно, я читаю, что вы пишете папе и всем остальным дома, но мне кажется, что ты говоришь со мной, только когда ты начнешь с «Дорогая Элси». Мне иногда хочется, чтобы ты вкладывали в свои письма маленькую записочку для меня с пометкой «лично», которую другим читать необязательно. Это было бы так интересно! Пожалуйста, напиши мне такую записочку. Я думаю, вам ужасно не понравилось у тети Оливии. Когда я прочитала, что она назвала ваши дорожные платья «допотопными», то не на шутку рассердилась. Но, наверное, в школу вам тоже не очень хочется возвращаться, хотя иногда там, должно быть, просто замечательно. Джонни назвала свою старую тряпичную куклу — ту, которую раньше звала «блинолицая», — «Ниппи», в честь миссис Нипсон. Я сделала ей муслиновый чепец, а Дорри пририсовал очки вокруг глаз. Теперь она настоящее пугало, и Джонни все время играет в то, что с Ниппи происходят всякие ужасы. Джонни колет ее булавками, изображает, что у куклы болит ухо или что она спотыкается и ушибается, так что мне иногда становится ее жаль, хотя все это только игра. Когда тынаписаланам, что у вас на обед один лишь пудинг, я не могла съесть ни крошки. А Джонни положила Ниппи в шкаф с лоскутками и морит ее голодом с тех самых пор, и Фил говорит, что так ей и надо! Ты представить себе не можешь, как мне иногда ужасно одиноко без вас. Если бы не Элен Гиббс, та новенькая девочка, о которой я тебе писала, не знаю, что я стала бы делать. Она самая красивая девочка в школе мисс Мак-Крейн. У нее такие же вьющиеся волосы, как у меня, только в четыре раза длиннее и в миллион раз гуще, а талия у нее, честное слово, ненамного толще, чем столбик кровати. Мы большущие друзья. Она говорит, что любит меня так, как если бы я была ее настоящей сестрой, но у нее никогда не было настоящих сестер. На днях она на меня очень рассердилась, потому что я сказала ей, что не могу любитьеетаксильно, как тебя и Кейти, и она всю большую перемену со мной не разговаривала, но теперь мы помирились. Доррив нееужасно влюблен, так что я иногда не могу уговоритьеговойти в комнату, когда она к нам приходит.Онкраснеет, когда мы его дразним из-за нее. Но это большой секрет. Мы с Дорри каждый вечер играем в шахматы. Он почти всегда у меня выигрывает, если только папа не подойдет и мне не поможет. Фил тоже научился играть потому что он всегда хочет делать то же, что и мы. Дорри отдал ему ладью и слона, и коня, и четыре пешки, а потом выиграл в шесть ходов. Фил так рассердился, что мы не могли удержаться от смеха. Вчера вечером он спрятал своего короля под курточку, застегнул ее на все пуговицы и сказал : «Вот теперь ты уж никак не поставишь мне мат!»

Сиси вернулась домой. Она теперь взрослая — делает совсем другую прическу и носит длинные платья. Этой зимой она будет выезжать на вечера, и миссис Холл собирается устроить для нее вечер в четверг, на следующей неделе, с настоящими взрослыми гостями. У нее красивые новые платья — из белого муслина, из голубой кисеи, из розового шелка. Розовое шелковое, по-моему, самое красивое. Сиси такая добрая и разрешает мне рассматривать все ее вещи. У нее прелестная брошь, новый веер из слоновой кости и много всего другого. Я очень хотела бы быть взрослой. Это, должно быть, так приятно. Я хочу тебе что-то сказать, только не говори никому, кроме Кейти. Помнишь, Сиси раньше всегда говорила, что не будет кататься с молодыми джентльменами, а собирается сидеть дома и читать Библию бедным людям? Так вот, она говорила неправду, потому что уже три раза ездила в двуколке с Сильвестром Слэком. А когда я сказала, что она не должна этого делать, потому что это нарушение обещания, она только засмеялась и сказала, что я глупенькая маленькая девочка. Странно, правда?

Я хочу рассказать тебе, какую ужасную ошибку я недавно совершила. Мерайя Авери пригласила меня на чай, и папа разрешил мне пойти. Я не очень хотела идти, но не знала, как отказаться, и потому пошла. Ты же знаешь, какие они бедные и как тетя Иззи всегда говорила, что они «обидчивые», так что я подумала, что постараюсь посидеть подольше после чая, чтобы они не подумали, будто мне у них не понравилось. И я сидела и ждала, и ждала, и ждала, и мне так захотелось спать, что пришлось себя щипать, чтобы не уснуть. Наконец я решила, что уже наверняка около девяти часов, и попросила мистера Авери отвезти меня домой. И знаешь, когда мы добрались до нашего дома, былоуже четверть одиннадцатого и папа собирался ехать за мной. Дорри сказал, что, наверное, мне было очень хорошо в гостях, раз я так засиделась. Я три дня никому об этом не говорила; я знала, что они будут смеяться, и они действительно смеялись. Ведь смешно, правда? А у старой миссис Авери был такой же сонный вид, как у меня, и она все время потихоньку зевала в руку. Я сказала папе, что, если бы у меня были свои часы, я не дала бы таких промахов. Он засмеялся и сказал: «Посмотрим!» Как ты думаешь, это значит, что он собирается подарить мне часы?

Мы очень гордимся Дорри. Он получил две награды на экзаменах. Ему дали вторую награду по латыни и первую по математике. Мистер Пулман говорит, что Дорри один из самых вдумчивых мальчиков, каких он видел. Приятно, правда? Наградили его книжками. Одна — «Жизнь Бенджамина Франклина»note 55, а другая — "Жизнь генерала Батлера "note 56. Папа говорит, что он не очень высокого мнения о «Жизни генерала Батлера», но Дорри начал читать и говорит, что книжка замечательная. Фил сказал, что, когда ему дадут награду, он хотел бы, чтобы это были конфеты и новый перочинный ножик, но ему придется долго ждать, если только он не станет учиться усерднее, чем сейчас. Он только что пришел и пристает ко мне, чтобы я пошла с ним на чердак и помогла достать его санки. Он думает, что пойдет снег, но нигде никакого признака, и погода стоит довольно теплая. Я спросила его, что тебе передать, а он сказал: "Напиши, чтобы приезжала домой, и всеостальное, что хочешь". Я сказала: «Может быть, передать от тебя привет и написать, что ты здоров?», а он сказал: «Да, мисс Элси, я думаю, ты считала бы, что очень хорошо себя чувствуешь, если бы у тебя каждый день так болела голова, как у меня». Но ты не пугайся, потому что он такой же румяный и пухлый, как всегда, хоть почти каждый день говорит, что болен, когда приходит время идти в школу. Когда папа уезжал по делам, мисс Финч поверила Филу и два дня оставляла его дома И неудивительно: ты представить себе не можешь, какая у него была физиономия. Но выздоровел он так быстро, что теперь она на него не обращает внимания. На днях папа встретил его на дороге около одиннадцати часов: он шел один, бросал камни в птиц и шумел, как только мог. Папе он сказал, что ему было так плохо в школе, что учительница отпустила его домой. Но папа заметил, что у него липкий рот, иоткрылего корзинку с завтраком. Оказалось, что маленький плут съел по дороге все, что там было, — солонину, хлеб с маслом, большой кусок сладкого пирога и шесть груш. Папа не мог не рассмеяться, но велел ему повернуть обратно и идти прямо в школу.

В моем последнем письме я рассказывала тебе, что Джонни ходит теперь в школу вместе со мной. Она очень этим гордится и все время рассказывает о «нашей с Элси школе». Она гораздо сообразительнее всех остальных девочек ее возраста. Мисс Мак-Крейн посадила ее в класс, где пишут сочинения на грифельных дощечках. Первая тема была «Котенок», и Джонни начала так: «Он милый, маленький, пушистый, царапучий, только лучше не тянуть его за хвост, но он очень умный». Все девочки засмеялись, а Джонни крикнула: «Все равно это правда!»

Больше писать не могу, мне надо учить урок по-латыни. К тому же письма длиннее этого, наверное, не бывало. Я пишу его уже четыре дня. Пожалуйста, пришли мне такое же длинное. Старая Мэри и все дети передают привет, а папа говорит: «Скажи Кейти, что если на пудинговой диете она вдруг опять начнет расти, то должна будет немедленно вернуться домой, так как я не могу этого допустить». Ах, как я хотела бы вас повидать! Пожалуйста, передай от меня привет Розе Ред. Я думаю, что она просто прелесть.

Любящая тебя

Элси".

— Милая Элси! Как это на нее похоже! — сказала Кловер. — Я думаю, у нее настоящий дар писать письма. Ты согласна? Она рассказывает обо всех мелочах, и так смешно. Никто не пишет таких замечательных писем, как она. А это от кого, Кейти?

— От кузины Элен. Как долго оно шло! Только посмотри дату! Двадцать второе сентября — месяц назад!

Затем она начала читать.

"Дорогая Кейти,

прошло довольно много времени с тех пор, как мы писали друг другу, но в последние недели я неважно себя чувствовала, так что было трудно писать. Вчера я впервые села, а сегодня оделась и пришла в себя. Мне хотелось бы, чтобы ты могла увидеть мою комнату, — мне часто этого хочется, но сегодня особенно. Она так красива. Маленькая Элен принесла большую корзинку цветов и осенних листьев, и мы украсили комнату так, что теперь она само совершенство. Здесь четыре вазы с розами, кувшин хризантем, вокруг моих картин — ветки с красными листьями. Это листья дикого винограда. Конечно, это убранство ненадолго, но, пока не увяло, выглядит прелестно. А еще Элен принесла птичье гнездо — садовник нашел его на ветке боярышника, который растет на лужайке. Элен повесила его сбоку от моих книжных полок. А с другой стороны — еще одно гнездо, совсем другого рода: огромное серое осиное гнездо, размером со шляпную картонку. Мне прислали его с гор в прошлом году. Интересно, есть такие в лесах возле Хиллсовера? Несмотря на красивые листья, тепло как летом, и окна в моей комнате широко раскрыты. Я думаю, у вас прохладнее, чем здесь. Сейчас вы, должно быть, в Ашборне. Надеюсь, вы хорошо проводите их от начала и до конца.

19 октября.

Дорогая Кейти, я не закончила это письмо в тот день, когда начала его, а на следующее утро оказалось, что я еще не совсем здорова, и мне пришлось снова лечь в постель. сейчас я все еще лежу и, как видишь, пишу карандашом. Но не тревожься обо мне: доктор говорит, что я поправляюсь, и я надеюсь, что скоро опять буду в моем кресле. Красных листьев больше нет, но розы все так же прелестны — маленькая Элен по-прежнему приносит их мне. Она только что приходила, чтобы прочитать мне свое сочинение. Тема — «звезды». Ты представить не можешь, сколько она сумела сказать о них. Она очень сообразительная малышка, и учить ее — одно удовольствие. Я почти никогда не бываю так больна, чтобы она не могла прийти ко мне на урок, и онабыстро делает успехи. Мы договорились, что, когда она будет знать больше меня, начнет давать уроки мне, и я уверена, что это время не так уж далеко,

Я должна рассказать тебе о моем Бене. Это канарейка которую мне подарили летом. В последнее время он становится таким удивительно ручным, что мне кажется, будто это не птичка, а сказочный принц, поселившийся со мной чтобы развлекать меня. Дверца его клетки теперь всегда остается открытой, и он влетает и вылетает из нее, когда хочет. Это славный, бойкий и любопытный малый и охотно летает по всей комнате, пробует каждый новый для него предмет клювом, чтобы проверить, нельзя ли его есть, а потом садится, чтобы узнать, удобно ли на нем сидеть. Свое отражение в зеркале он принимает за другую канарейку и иногда целых полчаса сидит на подушечке для булавок, щебечет и ухаживает за своим отражением. Наблюдать за ним — одно из моих самых приятных развлечений, особенно сейчас, когда я так много времени провожу в постели. Иногда он прячется и сидит так неподвижно, что я не могу догадаться, где он. Но стоит мне позвать: «Бен, Бен!» — и протянуть палец, слышится шорох крылышек, он вылетает и садится на мой палии,. Он совсем не боится и часто сидит у меня на голове или на плече, целует меня своим клювиком. Сейчас он рядом, на подушке, наскакивает на мой карандаш, к которому смертельно меня ревнует. То же самое с моими расческами и щетками для волос, если я пытаюсь причесаться: он хочет, чтобы я играла только с ним. Я очень хотела бы показать его вам с Кловер.

Маленькая Элен только что пришла ко мне с бисквитным тортом, который сама покрыла глазурью. Она шлет вам привет и говорит, что, когда вы следующим летом приедете навестить меня, она сделает для вас такой же торт. До свидания, моя Кейти. Мне не о чем было писать, и я написала все это, так как не люблю подолгу молчать, а также не хочу, чтобы ты подумала, будто тебя забыла

твоя любящая кузина

Элен.

Р.S.Когда будешь выходить на прогулки зимой, непременно надевай теплое пальто. И еще, Кейти, дорогая,ты должна есть мясо каждый день. Вероятно, теперь, когда становится холодно, миссис Нипсон откажется от своих любимых пудингов; но если нет. напиши папе".

— Она вся в этом письме, правда? — заметила Кейти. — Так мало говорит о своей болезни, такая оживленная и веселая, я ведь она действительно тяжело больна. Папа написал «тяжелый приступ». Она самая милая на свете — после папы, я хочу сказать.

— Да, это правда. Другой такой нет. Я очень надеюсь, что мы сможем навестить ее следующим летом. Теперь мой черед читать. Ума не приложу, от кого это письмо. О, от Кларенса! Я не могу тебе его показать, Кейти. Я обещала никому не показывать его писем, даже тебе!

— Хорошо, хорошо! Но ведь ты получила и другое. От Дорри, верно? Прочитай его сначала, а потом я уйду и не буду тебе мешать.

И Кловер начала:

"Дорогая Кловер,

Элси говорит, что собирается писать тебе сегодня, но я все равно тоже напишу, потому что в следующую субботу буду занят — пойду удить рыбу со Слэками. В Голубом ручье ужасно много форели. Юджин на днях поймал шесть штук — нет, пять, один был пескарь. Папа подарил мне отличную удочку, можно ею взмахнуть выше дома. Я думаю, что сумею на нее поймать форель. Александр говорит, что она очень понравится рыбам, так что они не смогут не клюнуть, но он просто поддразнивает. Мы с Элси почти каждый вечер играем в шахматы. Она неплохо играет для девочки. Иногда папа ей помогает, и тогда она выигрывает. Мисс Финч здорова. Она не так ведет хозяйство, как Кейти, и не так нравится мне, как ты, но ничего, довольно славная. На днях мы ходили собирать орехи и устроили пикник, и она дала нам с Филом большой пирог и шесть маленьких пирожков с айвой. Мальчики прокричали троекратное «ура» в ее честь, когда это увидели. Писала ли вам Элси, что я изобрел новую машину? Называется «Интеллектуальное Устройство для очистки персиков». Там есть место, куда поставить книжку, чтобы читать, пока снимаешь с персиков шкурку. Очень удобно. Не могу придумать, о чем бы еще написать. Сиси приехала домой, и на следующей неделе у них будет вечеринка. Она говорит, что теперь взрослая, и причесывается по-новому. Волос у нее теперь гораздо больше, чем раньше. Элси говорит, что так кажется, потому что подложены валики, но я ей не верю. У Элси новая подруга. Ее зовут Элен Гиббс. Довольно красивая.

Твой любящий брат

Дорри.

Р.S.Джонни хочет вложить записку".

Записка Джонни была написана круглым крупным почерком, который было так же легко читать, как печатные буквы.

"Дорогая Кловер,

я здорова и надеюсь, ты тоже. Я хочу, чтобы ты написала мне отдельное письмо. Я теперь хожу в школу вместе с Элси. Мы пишем соччененея. Их трудно писать. Мы теперь влезаем на чердак не так часто, как когда вы были здесь. Миссис Уоррет приходила обедать на прошлой неделе. Она говорит, что весит двести восемдесят фунтов. Я думаю, ужасно столько весить. Я вешу токо 74. Я уже достаю головой до той метки на двери, где была твоя голова, когда тебе было двенадцать лет. Высокая, правда? До свидания. Поцелуй за меня Кейти.

Твоя любящая

Джонни".

Когда они кончили читать эту записку, Кейти ушла, оставив Кловер в одиночестве, чтобы она могла распечатать письмо Кларенса. Оно было написано совсем не так красиво и грамотно, как письмо Дорри.

"Дорогая Кловер,

не забудь, что обещала. На счот того, чтобы не показывать. И не говори Лили, что я тебе пишу. Если скажешь, она разозлится до смерти. С тех пор как вы уехали, ничево особенного у меня не произошло. Занятия в школе начались вчера, и я рад, а то было ужасно скучно без вас. Мать говорит, что у Гостя блохи, и больше не пускает его в дом. Так что я остаюсь с ним в сарае. Он здоров и машет хвостом — шлет тебе привет. Мы с Джимом сделали ему ошейник.Черный, а на нем Г. П. — Гость Пейдж. На прошлой неделе все мальчики ночевали в палатках. Я с ними ходил. Было здорово, но мама не позволила мне остаться на ночь, так что все лучшее я пропустил. Они жарили рыбу на костре. Лагерь был на Харстнет-Хилл. Приедешь в следущий раз, сведу тебя туда. Папа уехал в Мэн по делам. Он сказал, что оставляет дом на меня, так что я одолжил у Джима револьвер, и если грабители влезут, собираюсь их перестрелять. Я приставляю к двери швабру, прежде чем лечь спать, чтобы проснуться, как только они откроют дверь. Сегодня утром я подумал, что они приходили ночью, потому что швабра исчезла и револьвер тоже. Но это была лишь Бриджет. Она открыла дверь, и швабра упала, но я не проснулся. Тогда она забрала ее, а револьвер положила в шкаф. Ну и разозлился же я!

Это короткое письмо, но надеюсь, ты скоро ответишь. Передай привет Кейти и скажи Дорри, что если хочет, то я пришлю ему компас для его машин, потому что у меня два.

Твой любящий кузен

Кларенс Пейдж".

Это было последнее письмо в пачке. Когда Кловер свернула его, раздался звонок к ужину, который привел ее в ужас.

— Ох! Ужин! — воскликнула она. — А я не кончила писать письмо Элси. Куда пропал день? Но какой замечательный он был! Хотела бы я всю оставшуюся жизнь получать по четыре письма в день.

Глава 11

Рождественские посылки

Октябрь оказался замечательным месяцем, ясным и искрящимся, но в начале ноября погода изменилась и стало очень холодно. Все покрыл густой иней, листья исчезли с деревьев, все до одного, а в садах только почерневшие стебли напоминали о том, что летом здесь были цветы. Несмотря на печку возле самой двери, в комнате номер 2 стало холодно, и Кейти не раз обнаруживала по утрам, что ее зубная щетка заледенела.Но это было лишь слабое подобие того, что предстояло испытать зимой, и девочки заранее содрогались.

В конце ноября мисс Джейн сильно простудилась. Безжалостная к себе не меньше, чем к другим, она продолжала, как обычно, слушать ответы учениц, и никто в классе не обращал особого внимания на ее хрипоту и пылающие щеки, пока ей не стало так плохо, что пришлось лечь в постель. Она пролежала почти четыре недели, и за это время жизнь в школе заметно изменилась. Девочки, избавленные от ее резкого голоса и колючих глаз, испытывали такое облегчение, что, боюсь, были скорее рады ее болезни, чем сожалели о ней.

Кейти разделяла это чувство облегчения. Ей не нравилась мисс Джейн, и было приятно, что не приходится ни видеть ни слышать ее. Но проходил день за днем, а мисс Джейн по-прежнему была больна, и Кейти почувствовала укоры совести. Однажды ночью она долго лежала без сна и слышала, как надрывно кашляет мисс Джейн. Кейти испугалась, что мисс Джейн, может быть, тяжело больна, и задумалась, кто же ухаживает за ней все эти дни и ночи. Ни одну из девочек она не интересовала, служанки всегда были заняты. И миссис Нипсон, которая не любила мисс Джейн, тоже была занята.

Утром, во время занятий, Кейти поймала себя на том, что думает об этом. Наконец она спросила мисс Марш:

— Как чувствует себя сегодня мисс Джейн?

— Все так же. Доктор говорит, ее болезнь не опасна. Но она очень сильно кашляет, и у нее температура.

— Кто-нибудь сидит с ней?

— О, нет! В этом нет необходимости. Сюзан отвечает на звонок, а лекарства на столе под рукой.

Все это звучало невесело. Кейти сама так долго лежала больная, не покидая своей комнаты, что знала, как это ужасно остаться совсем одной с «лекарством под рукой» и кем-то, иногда приходящим на звонок. Ей стало жаль мисс Джейн, я почти невольно она прошла по коридору и постучала в ее дверь.

— Войдите, — прозвучал очень тихий ответ, а сама мисс Джейн, лежавшая в постели, выглядела слабой и унылой, совсем непохожей на ту решительную, грозную особу, которую так боялись девочки. Появление Кейти изумило ее, и она сделала слабую попытку поднять голову и заговорить как обычно.

— В чем дело, мисс Карр?

— Я зашла узнать, как вы себя чувствуете, — сказала Кейти, испуганная собственной смелостью. — Вчера ночью вы так сильно кашляли, что я испугалась, не стало ли вам хуже. Не могу ли я чем-нибудь помочь?

— Спасибо, — сказала мисс Джейн. — Вы очень добры.

Подумать только! Мисс Джейн кого-то благодарит и называет добрым!

— Мне было бы очень приятно помочь вам. Что я могу сделать? — повторила несколько ободренная Кейти.

— Не знаю. Может быть, подложите еще полено в огонь, — сказала мисс Джейн не очень любезным тоном.

Кейти выполнила просьбу и, увидев, что жестяная кружка, стоящая на печи, пуста, наполнила ее водой. Затем она оглядела комнату. На столе были разбросаны книги и бумаги, чистое белье, принесенное из стирки, лежало на стульях, все было не на месте, и Кейти, зная, какое значение придает порядку требовательная мисс Джейн, догадалась, как, должно быть, неприятен больной вид ее комнаты.

— Не хотите ли, чтобы я убрала это? — спросила она, коснувшись стопки белья.

Мисс Джейн нетерпеливо вздохнула, но не сказала «нет», и Кейти, приняв молчание за знак согласия, открыла ящики комода и положила в них белье, чутьем угадав верные места и стараясь производить как можно меньше шума и движений. Затем она также тихо подошла к столу, где разобрала бумаги, сложила стопкой книги, положила ручки и карандаши на предназначенный для них подносик. Наконец, она начала вытирать пыль со стола своим носовым платком. Этого мисс Джейн не вынесла.

— Не надо! — сказала она. — В шкафу есть тряпка.

Кейти не могла удержаться от улыбки, но достала тряпку и продолжила приводить в порядок комнату. Она положила на столик у кровати чистое полотенце, поставила часы, лекарство и ложку для него так, чтобы мисс Джейн могла их достать. Мисс Джейн лежала и наблюдала за ней. Я думаю, она удивлялась тому, что позволяет Кейти делать это, не меньше, чем Кейти удивлялась, что ей это позволяют. Больные часто бывают покладистыми только потому, что чувствуют себя слишком слабыми, чтобы возражать. Все же мисс Джейн было приятно, что кто-то пришел и избавил ее от беспорядка, десять дней оскорблявшего ее непривычный к неопрятности взор.

Наконец, расправив одеяло, Кейти спросила, не хочет ли мисс Джейн, чтобы ей взбили подушку.

— Все равно, — прозвучало в ответ. Слова обескураживали но Кейти смело схватила подушку, взбила, расправила и снова положила на место. Затем она вышла из комнаты, стараясь при этом не шуметь. Мисс Джейн не поблагодарила ее и, кажется, даже не заметила, что она вышла.

Роза Ред и Кловер едва могли поверить собственным ушам, когда услышали от Кейти, где она была. Они уставились на нее, как на человека, побывавшего в логове льва.

— Вот это да! — воскликнула Роза, переведя дух. — Быть не может! И она не откусила тебе голову?

— Ни кусочка, — ответила Кейти, смеясь. — И больше того, я пойду к ней опять.

Она сдержала слово. После того, первого, раза она очень часто заходила к мисс Джейн. Почти всегда находились какие-то мелочи, которые она могла сделать: поправить огонь в камине, наполнить водой кувшин, открыть или закрыть по просьбе мисс Джейн шторы. Постепенно мисс Джейн привыкла видеть Кейти в своей комнате. Однажды утром она даже позволила ей причесать ее, и прикосновения Кейти были такими легкими и приятными, что после этого мисс Джейн просила ее об этой услуге каждый день.

— Как вы стали такой хорошей сиделкой? — спросила она как-то раз, довольно неожиданно.

— Я сама была больна, — ответила Кейти мягко. Затем в ответ на новые вопросы она рассказала о четырех годах своей болезни, о том, как не покидала своей комнаты, вела хозяйство и учила уроки в одиночестве. Мисс Джейн ничего не сказала, когда Кейти кончила свой рассказ, но девочке показалось, что мисс Джейн смотрит на нее по-новому — добрее и мягче.

Так продолжалось до Рождества. В тот год оно пришлось на пятницу, отчего, к великому огорчению многих девочек, каникулы укорачивались на один день. Лишь некоторые из учениц ехали домой, остальным предстояло развлекаться по мере возможности в стенах школы до понедельника, когда занятия должны были возобновиться.

— Не очень-то веселое Рождество, — вздохнула про себя Кловер, подняв взгляд к верхней части окна, не закрытой полотном, и увидев, как, бешено крутясь, несутся мимо крупные хлопья снега. В комнате номер 2 было холодно и мрачно, и Кловер с радостью сменила ее на классную, где к теплой печке жались собравшиеся в кружок девочки. Настроение у всех было плохое, всем хотелось поговорить о родном доме, о том, как хорошо там сейчас всем домашним и как плохо им самим здесь, в пансионе.

— Как гру-устно! Я буду плакать всю ночь; я знаю, что буду. Я так скучаю по дому, — глотала слезы Лили. Она завладела плечом своей соседки по комнате и нарочито рыдала.

— Ты прямо вторая миссис Гаммидж из «Дэвида Копперфилда»note 57, — сказала Роза. — Помните, девочки? Когда каша сгорела, «все мы были разочарованы, но миссис Гаммидж переживала это тяжелее всех». Правда же, Лили — настоящая миссис Гаммидж?

После этого замечания Лили перешла от слез к гневу.

— Какая же ты противная и гадкая, Роза Ред! — крикнула она сердито и выбежала из комнаты, хлопнув дверью.

— Ну вот! Пошла наверх злиться, — сказала Луиза Эгнью.

— А хоть и так, мне все равно, — капризно ответила Роза, которая была не в духе.

— Напрасно ты так сказала, Роза, — шепнула Кловер. — Лили действительно страдает.

— Ну и что из того? И я страдаю, и ты, и все мы. Лили не брала патент на страдания, который не давал бы другим права страдать. И зачем она заставляет нас страдать еще сильнее, утверждая, будто нам хуже всех на свете?

Кловер ничего не сказала, а снова взялась за книгу, которую читала. Не прошло и десяти минут, как Роза, чей характер никогда не позволял ей омрачаться надолго, уже стояла рядом с ней, просительно улыбаясь.

— Я тебя прощаю, — шепнула она, слегка ущипнув Кловер за руку повыше локтя.

— За что?

— За то, что ты права. Насчет Лили, я хочу сказать. Я признаю, что поступила довольно скверно. Но ничего. Когда она спустится, я с ней помирюсь. Второго такого крокодила, как она, не сыщешь, но, раз она твоя кузина, я буду к ней добра. Поцелуй меня поскорее в знак того, что не сердишься.

— Сержусь? Ну что ты! — сказала Кловер, целуя ее в самую середину розовой щечки. — Неужели кто-нибудь оставался сердит на тебя десять минут подряд, на тебя, Розочка-козочка?

— Конечно же! Вот мисс Джейн, например. Я для нее хуже отравы, и она все время… Конечно, я знаю, что сейчас она больна. Но что ж из того? «Нет, отец, солгать я не могу»note 58. А где Кейти?

— Пошла к ней, я думаю.

— Недалек тот день, — пророчески заявила Роза, — когда Кейти войдет в ту комнату и больше из нее не выйдет! Мисс Джейн возвращается в кусачее состояние. Я посоветовала бы Кейти поостеречься… Что это за шум? Колокольчик! Сани, точно! — Она вскочила на парту и выглянула в окно. — Девочки, кому-то пришла посылка — большая! Очень большая! Там у дверей старый Джойс на своих санях. Да кому же это посылка, как вы думаете?

— Мне! Я уверена, что это мне! — закричало сразу несколько голосов.

— Белла, милая моя, взгляни с лестницы, не видно ли на посылке имя! — крикнула Луиза.

Поручение пришлось Белле по вкусу, и она мгновенно исчезла на лестнице.

— Нет, не могу, — доложила она, вернувшись. — Надпись повернута к стене. Но там две посылки! Одна большая и одна маленькая!

— Ах, для кого же это? — зашумели девочки. Половина учениц ожидала посылки из дома, и весь день девочки следили за разыгравшейся метелью с ужасным страхом в душе — неужели дороги будут занесены снегом и это задержит прибытие ожидаемых сокровищ?

В этот момент в классную вошла миссис Нипсон.

— Сегодня будут обычные вечерние занятия. Вы будете готовить уроки на понедельник, — объявила она. — Мисс Карр, пожалуйста, выйдите со мной на минутку.

Кловер, удивленная, последовала за ней на лестницу.

— Вам пришли две посылки, — сказала миссис Нипсон. — Я полагаю, что в них рождественские подарки. Я дам распоряжение вынуть гвозди из крышки ящика и поставить обе посылки в вашу комнату сегодня же вечером, но, надеюсь, вы воздержитесь от осмотра их содержимого до завтрашнего дня. Как вам известно, каникулы начинаются сегодня только после вечерних занятий, а тогда будет уже слишком поздний час, чтобы разбирать посылку.

— Хорошо, мэм, — ответила Кловер сдержанно. Но лишь только миссис Нипсон повернулась к ней спиной, она подпрыгнула и побежала в классную.

— Девочки! — закричала она. — Что бы вы думали? Обе посылки для нас с Кейти!

— Обе?! — отозвался хор разочарованных голосов.

— Да, обе. Миссис Нипсон сказала. Мне вас жаль. Но как замечательно для нас! Вы знаете, мы еще ни разу не получали из дома посылку, и я даже не надеялась когда-нибудь получить — мы живем так далеко. Замечательно!.. Но я надеюсь, вы тоже получите посылки сегодня вечером.

В голосе Кловер при всей ее радости звучало такое сочувствие к другим, что никто не смог не порадоваться за нее и Кейти.

— Милая! — воскликнула Луиза, обнимая ее. — Я рада, что это ваши посылки. Все мы часто получаем что-нибудь из дома, а вы с Кейти еще ничего и никогда. Надеюсь, посылки окажутся хорошие.

— Конечно, хорошие! Ведь это же из дома, — ответила Кловер со счастливой улыбкой и побежала искать Кейти, чтобы сообщить ей чудесную новость.

Час вечерних занятий тянулся в тот день необычно долго. Как только он закончился, сестры побежали в комнату номер 2. Там уже стояли посылки — большой деревянный ящик с вынутыми из крышки гвоздями и маленькая картонная коробка, аккуратно перевязанная бечевкой и запечатанная. Девочкам казалось почти невозможным подчиниться распоряжению миссис Нипсон и не заглянуть в ящик.

— Там что-то твердое, — объявила Кловер, сунув палец под крышку.

— Правда? — воскликнула Кейти. Затем, сделав над собой героическое усилие, она прыгнула в кровать. — Это единственный выход, — сказала она. — Тебе, Кловер, тоже лучше лечь. Задуй свечу и постарайся быстро заснуть, чтобы поскорее наступило утро.

В ту ночь Кейти снился родной дом. Может быть, поэтому она проснулась так рано. Еще не было и пяти часов, и в комнате было совсем темно. Ей не хотелось будить Кловер, и поэтому она лежала не шевелясь. Казалось, прошли часы, прежде чем слабый серый рассвет пробрался в комнату и стали видны очертания большого ящика, стоящего у окна. Тогда Кейти не вытерпела — тихонько выбралась из кровати, на цыпочках пробежала по холодному полу и, приподняв крышку, сунула руку в ящик. Она ощутила что-то в крошках, немного липкое а когда вынула руку, на палец, словно кольцо, было надето круглое печенье с дырочкой посредине.

— Ах, «колечко» Дебби! — воскликнула она.

— Где? Что ты делаешь? Дай мне тоже! — крикнула, вскакивая, Кловер.

Кейти пошарила под крышкой, нашла второе печенье и, полузамерзшая, бегом вернулась в кровать. Они лежали вдвоем, грызли печенье и говорили о доме, пока не рассвело окончательно.

Завтрак в этот день был на полчаса позже обычного, что оказалось очень удобно. Как только он кончился, девочки принялись распаковывать свой ящик. День был таким холодным, что они закутались в шали, а Кловер надела капор и теплые перчатки. Роза Ред, проходившая мимо двери вих комнату, заглянула, расхохоталась и посоветовала ей добавить к ее наряду галоши и зонтик.

— Входи, — закричали сестры, — и помоги нам разобрать наш ящик!

— Ах вот как, вы получили посылку, да? — сказала Роза, прекрасно осведомленная об этом важном событии и явившаяся в надежде, что ее пригласят присутствовать при рассматривании подарков. — Спасибо, но, может быть, мне лучше зайти в другое время. Я могу вам помешать.

— Притворщица! — воскликнула Кловер, в то время как Кейти, схватив Розу, втащила ее в комнату. — Вот, сядь на кровать, смешная ты дурочка, и накинь мой серый плащ. Не зайдешь! Как ты можешь говорить такую чепуху? Ты же знаешь, что мы хотим, чтобы ты зашла, и знаешь, что пришла к нам нарочно.

— Неужели? Ну, может быть, и нарочно, — засмеялась Роза.

Кейти сняла крышку ящика и прислонила ее к двери. Это был волнующий момент.

— Только посмотрите! — вскричала Кейти.

Верхняя часть ящика была занята в основном четырьмя квадратными картонными коробками, вокруг которых были втиснуты свертки всех форм и размеров, заполнявшие свободное место. Все вместе было чудом упаковочного искусства. Чтобы сделать это так красиво, мисс Финч потребовалось три утра, помощь старой Мэри и множество советов Элси.

В каждой из четырех коробок были разного рода печенья. В одной — «колечки», в другой — имбирные пряники, в третьей — жареное витое печенье, в четвертой — большой кекс с коринкой, покрытый глазурью и украшенный уложенным в кружок засахаренным миндалем. Какими восхищенными восклицаниями встречало все эти яства трио взволнованных голосов!

— Даже не предполагала, что может быть так вкусно, — объявила Роза с набитым печеньем ртом. — А эти пряники — просто великолепны… Что же может быть во всех этих очаровательных свертках? Кейти, открой поскорей хоть один.

Милая маленькая Элси! В первых двух свертках были ее подарки — белый капор для Кейти, голубой — для Кловер; оба она связала сама и пришила красивую отделку. Девочки были восхищены.

— Как она научилась вязать! — заметила Кейти. — Вяжет лучше нас с тобой, Кловер.

— Нет второй такой умной и милой девочки на свете! — отозвалась Кловер.

Они разглаживали капоры, примеряли их перед зеркалом и так долго восторгались, что Роза потеряла терпение.

— Посылка, конечно, не моя, — сказала она. — Я это знаю, но если вы не откроете поскорее другие свертки, я отправлюсь к себе. Похоже, что при таком холоде и с таким любопытством я не в силах ждать.

— Хорошо, — сказала Кейти, откладывая свой капор в сторону и бросая на него последний любовный взгляд. — Вынимай Другие свертки, Кловер. Теперь твой черед.

Из свертка появилась «Эванджелина» в голубом с золотом переплете для Кловер, а вскоре из другого — «Золотая легенда» в таком же переплете для Кейти. Оба подарка были от Дорри. Затем из ящика была извлечена пара круглых свертков одинакового размера. В них оказались чернильные приборы, покрытые юфтью. На одном была надпись «Кейти от Джонни», на другом — «Кловер от Фила». Было очевидно, что дети делали покупки вместе, так как вскоре из двух длинных свертков появились резные ручки для перьев, совершенно одинаковые, с надписями «Кейти от Фила» и «Кловер от Джонни».

Как было весело раскрывать эти свертки! Девочки старались продлить удовольствие — они вынимали подарки по одному восклицая, восторгаясь и показывая Розе, прежде чем достать новый сверток. Они смеялись, они шутили, но, боюсь, немного было нужно, чтобы каждая заплакала. Это было почти невыносимо трогательно — видеть все эти доказательства любви и верности, присланные детьми. Казалось, каждый предмет зримо и ощутимо напоминал о доме.

— Что бы это могло быть? — сказала Кейти, когда, развернув бумагу, увидела красивую круглую коробочку. Она открыла ее. Не было видно ничего, кроме розовой ваты. Кейти заглянула под нее и вскрикнула: — О, Кловер! Какая прелесть! Это от папы! Конечно, от него. Неужели это мне? Поразительная красота!

«Прелестью» была длинная изящная золотая цепочка для часов. Кловер тоже была необычайно восхищена красотой этого подарка, и ее радости не было границ, когда в результате дальнейших поисков из другой коробочки появилась вторая, точно такая же цепочка, для нее. Этого они уже не могли вынести и в самом деле заплакали от радости.

— Нет другого такого папы на свете! — восклицали они.

— Есть, Мой папа такой же славный, — объявила Роза, смахивая маленькую слезинку с ресниц. — Не плачьте, дорогие. Ваш папа — ангел, без сомнения. В жизни не видела таких прелестных цепочек. А что до детей, то они просто душечки! Какая у вас чудесная семья! Кейти, мне до смерти хочется узнать, что лежит в том голубом свертке.

Голубой сверток был от Сиси, и в нем лежала красивая голубая лента для Кловер. Был и розовый сверток с розовой лентой для Кейти. Никто не забыл о девочках. Старая Мэри прислала каждой мерную ленту, мисс Финч — коробку, полную ниток всех цветов. Александр наколол целый мешочек орехов.

— Слыхано ли такое! — сказала Роза, увидев этот подарок. — Хорошо, когда все тебя любят! Миссис Холл? Кто такая миссис Холл? — спросила она, когда Кловер развернула маленькую резную подставку для книг.

— Это мама Сиси, — объяснила Кловер. — Как она добра — прислала мне эту подставку. А тут фотография Сиси в рамке — для тебя, Кейти.

Не было еще на свете такого чудесного ящика! Можно было подумать, что у него нет дна. Под подарками лежали кульки с инжиром, черносливом, миндалем, изюмом, конфетами, а под ними — яблоки и груши. Казалось, сюрпризам не будет конца.

Наконец все было извлечено.

— Теперь, — сказала Кейти, — давайте положим яблоки и груши обратно в ящик, а потом вы поможете мне разделить остальное и сделать кулечек для каждой из девочек. Все они так разочарованы, что не получили своих посылок. Я хочу поделиться с ними. Ты согласна, Кловер?

— Конечно. Я только что собиралась это предложить. И Кловер нарезала двадцать девять квадратов белой бумаги, Роза и Кейти разобрали и разделили лакомства, и очень скоро имбирные пряники, миндаль и леденцы были разнесены по коридорам, и довольное похрустывание показало, что девочки нашли себе приятное занятие. Ни одна из посылок, застрявших в пути из-за снежных заносов, не пришла до понедельника, так что, если бы не Кейти и Кловер, в школе не было бы никакого рождественского угощения. Они также отнесли большой кусок кекса и корзинку красивых красных яблок миссис Нипсон. Не были забыты остальные учительницы и служанки. ОИЛ было созвано на пир; что же до Розы и других особенно близких подруг, их осыпали лакомствами столь щедрой рукой, что они наконец воспротивились.

— Вы все раздаете. Вы ничего не оставите себе.

— Нет, мы оставили — и много, — сказала Кловер. — Ах, Роза! Такая отличная груша! Ты должна ее взять.

— Нет! Нет! — запротестовала Роза, но Кловер сунула грущу ей в карман.

Посылка сестер Карр впоследствии всегда упоминалась в Монастыре как пример того, что могут сделать папы и мамы, если они такие, как надо, и действительно хотят осчастливить школьниц.

Раздача этих богатств заняла у Кейти и Кловер всю первую половину дня, так что только после обеда они нашли время, чтобы открыть маленькую посылку, но, увидев, что лежит в ней, пожалели о промедлении. Коробка была полна цветов — розы, герань, гелиотропы, красные и белые гвоздики были уложены в вату, так что мороз не добрался до них. Но все же они казались немного озябшими, и Кейти поспешила поставить их в теплую воду, что, как она слышала, было лучшим способом оживить поникшие цветы.

Их прислала кузина Элен, а внизу — пришитые к коробке, чтобы не сдвинулись и не помяли цветы, — были два плоских свертка в папиросной бумаге, перевязанные белой ленточкой изящно, как все, что делала кузина Элен. В свертках оказались два ящичка для перчаток, обитые шелком, надушенные, белый и сиреневый. К каждому была приколота записка с сердечными пожеланиями веселого Рождества.

— Как все невероятно добры к нам! — воскликнула Кловер. — Я думаю, теперь мы должны стать самыми хорошими девочками на свете.

Наконец Кейти произвела самый тщательный отбор среди своих запасов и, взяв отличное яблоко, пару лучших груш, кулечек изюма и инжира и несколько самых свежих цветов, поставленных в стакан с водой, спустилась по лестнице и постучала в дверь мисс Джейн.

Мисс Джейн впервые за последнее время сидела, закутанная в шаль, очень худая и бледная. Кейти, которая уже почти перестала ее бояться, вошла бодро и радостно.

— Мисс Джейн, мы получили чудесную посылку из дома. Там так много всего и так весело было ее разбирать! Я принесла вам яблоко, груш и этот букетик цветов. Какое это радостное Рождество для нас!

— Да, — сказала мисс Джейн, — в самом деле очень радостное. Я слышала, как кто-то в коридоре говорил, что вам пришла посылка. Спасибо, — добавила она, когда Кейти поставила корзинку и цветы на стол. — Цветы очень милые. Желаю вам веселого Рождества.

Это было слишком необычно для мисс Джейн, которая говорила кратко даже тогда, когда была очень довольна. Кейти, обрадованная, удалилась.

Но в тот же вечер, незадолго до звонка ко сну, произошло нечто такое, что, даже рассказывая потом о случившемся Кловер, Кейти не переставала спрашивать себя, а уж не приснилось ли ей все это. Было часов восемь вечера, она проходила по коридору, когда ее окликнула и попросила зайти к ней в комнату мисс Джейн. Щеки мисс Джейн пылали, говорила она быстро, словно полагала, что раз уж решила что-то сказать, то чем скорее покончить с этим, тем лучше.

— Мисс Карр, — начала она. — Я хочу сказать вам, что, на мой взгляд, мы несправедливо поступили с вами в прошлом семестре. Нет, не ваша забота обо мне во время моей болезни заставила меня изменить мое мнение о вас — это произошло еще до того, как я заболела. Ваше поведение в целом и то благотворное влияние, которое, как я заметила, вы оказываете на других девочек, — вот что убедило меня. Мы были не правы в нашем суждении о вас. Это все. Я подумала, что, возможно, вам будет приятно услышать это от меня. Я скажу то же самое миссис Нипсон.

— Спасибо, — ответила Кейти. — Вы даже не знаете, как я рада! — Ей захотелось поцеловать мисс Джейн, но это почему-то казалось совершенно невозможным, так что она просто сердечно пожала ей руку и помчалась в свою комнату так, словно на ногах у нее выросли крылья.

— Так хорошо, что даже не верится. Мне хочется плакать от счастья, — сказала она Кловер. — Какой это был чудесный день!

И я думаю, что Кейти нашла это объяснение мисс Джейн лучшим из всех рождественских подарков.

Глава 12

В ожидании весны

Школа стала казаться более счастливым местом после этого. Миссис Нипсон никогда не упоминала об истории с запиской, но ее обращение с девочками изменилось. Кейти чувствовала, что за ней больше не следят и не относятся к ней с подозрением, и у нее стало легче на сердце.

На следующей неделе мисс Джейн почувствовала себя настолько хорошо, что смогла опять проводить опросы в классе. Болезнь почти не изменила ее. Это только в романах ревматизм смягчает характеры и превращает неприятных людей в приятных. Большинство девочек по-прежнему очень ее не любило. Ее речи были такими же резкими, а манера держаться неприветливой. Но Кейти с тех пор чувствовала разницу: нет, мисс Джейн не была ласкова с ней — это было не в ее суровой натуре, — но она была вежлива, внимательна и сдержанно-дружелюбна и постепенно у Кейти возникло чувство, напоминающее симпатию.

Знает ли кто-нибудь из вас, какой невероятно долгой кажется зима в климате, где термометр неделями стоит на нуле? Есть что-то безнадежное в таком холоде. Человек думает о лете как о чем-то таком, что бывает только в книжках, и зима кажется единственной реальностью в этом мире.

Кейти и Кловер тоже ощущали эту безнадежность, когда проходили дни, а погода становилась все более и более суровой. Десять, двадцать, даже тридцать градусов ниже нуля — не было ничего необычного в таких отметках температуры для хиллсоверских термометров. Такой холод почти пугал девочек, но никто, кроме них, не был ни испуган, ни удивлен. Это был сухой, искрящийся холод. Снег, покрывший землю еще в декабре, продолжал лежать и в марте, а расчищенные дорожки оставались все такими же твердыми и похрустывающими, и только белые стены с обеих сторон от них становились все выше и выше, пока над ними не стало видно ничего, кроме движущейся вереницы капоров и капюшонов, когда школьниц выводили на ежедневную прогулку. Утро за утром девочки, просыпаясь, обнаруживали, что окна покрыты толстой коркой льда, а вся вода в кувшине на умывальнике до последней капли превратилась в лед. Ночь за ночью Кловер, которая всегда очень зябла, лежала в постели дрожа и не могла уснуть, несмотря на горячие кирпичи, положенные к ногам, и кучу пальто и плащей, наваленных на нее Кейти. Самой Кейти холод казался скорее бодрящим, чем гнетущим. Было что-то в ее крови, что отзывалось жизнью на жестокое пощипывание мороза, и она удивительным образом набиралась новых сил в эту зиму. Но долгие метели сказывались и на ее настроении. Она тосковала о весне и о доме, хоть и не хотела в том признаться, и чувствовала необходимость перемен в их однообразной жизни, где томительные дни казались неделями, а недели растягивались и становились почти такими же длинными, как месяцы в другом климате.

Девочки прибегали ко всевозможным средствам, чтобы сохранить живость и бодрость в это мрачное время года. В школе одно за другим возникали повальные увлечения. Одно время это было «брызганье», когда на всех лицах и пальцах то и дело появлялись пятна туши и едва ли осталась во всем заведении хоть одна расческа или щетка для волос, пригодная для употребления по назначению. Затем возникла страсть к плетению кружев, ее сменила лихорадка вышивания, когда все одновременно проникались любовью к одному и тому же узору и снимали и переснимали его друг у друга, пока наконец уже никто не мог вынести его вида. Один раз Кловер насчитала восемнадцать девочек, одновременно трудившихся над одинаковой вышивкой — крестом и узелками — для подушечки для булавок. Позднее наступил недолгий период декалькоманииnote 59, а затем пришла безумная страсть к альбомам, когда 33 девочки из 39 купили альбомы, переплетенные в красный сафьян, и стали собирать автографы и изречения. Здесь также проявилась склонность к повторениям.

Салли Остин добавила к своему автографу следующие строки собственного сочинения:

"Когда, альбом листая на досуге,

Увидишь этот стих, то вспомни о подруге!

Салли Дж. Остин,

Галвстон, Техас".

Девочки нашли это двустишие очаровательным, и по меньшей мере десяток из них позаимствовал его, и в половине школьных альбомов вы смогли бы прочитать: «Когда, альбом листая на досуге…»

Эстер Дирборн вписала в альбом Кловер: «Без осторожности нет и доблести». Почему она это написала или почему это было более подходящим для Кловер, чем для кого-либо другого, — этого никто не знал; но изречение стало популярным и повторялось снова и снова с самыми разными, аккуратно выведенными подписями. Было и соперничество — кто сможет похвастаться самой большой коллекцией автографов. Некоторые девочки писали домой и просили прислать им автографы каких-либо известных особ, а затем вклеивали их в свои альбомы. Всех, впрочем, превзошла Роза Ред.

— Я когда-нибудь показывала вам мой альбом? — спросила она как-то раз, когда почти все девочки собрались в классной.

— Нет, никогда! — закричало множество голосов. — Дай посмотреть!

Конечно, дам. Сейчас принесу, если хотите, — ответила Роза любезно.

Она пошла в свою комнату и вернулась со старой, бесцветной и потрепанной книгой в руках. У некоторых девочек был разочарованный вид.

— Обложка не очень хороша, и на днях я собираюсь отдать ее в переплет. Но, понимаете, это старый альбом, не школьный но он очень дорог мне. — Она сентиментально вздохнула. — Здесь автографы всех моих друзей.

То, как Роза сказала это, произвело сильное впечатление на девочек. Но когда они начали листать страницы альбома то были еще более поражены. Очевидно, Роза была в дружеских отношениях с самыми выдающимися людьми. Половина автографов принадлежала джентльменам со всех концов света.

— Только послушайте! — воскликнула Луиза и прочла:

"Быть может, ты забудешь меня, но никогда, никогда я не забуду тебя!

Альфонсо Кастильский,

Эскуриал, 1 апреля".

— Кто это? — спросили преисполненные благоговения девочки.

— Вы никогда не слышали о нем? Младший брат испанского короля, — ответила Роза небрежно.

— Вот это да! А это — только послушайте! — воскликнула Энни Силсби и прочла:

"Если когда-нибудь, мисс Роза, ты соизволишь обратить свои мысли ко мне, вспоминай меня всегда как

Твоего верного слугу,

Потемкина де Монморанси,

Санкт-Петербург".

— И это! — вскрикнула Элис Уайт.

"Любовь! Заноза ты иль ты стрела?

Как глубоко ты в сердце мне вошла!

Антонио, граф Валамброзский".

— Ты знаешь графа? Честное слово? — спросила Белла, попятившись от Розы с широко раскрытыми глазами.

— Знаю ли я Антонио де Валамброза! Смею думать, что да, — ответила Роза. — Никто в нашей стране, я полагаю, не знает его лучше, чем я.

— И он написал это для тебя?

— Ну а как еще могла эта запись оказаться в моем альбоме?

Возразить было нечего, и с того дня Роза стала в представлении Беллы и остальных совершенно выдающейся особой. Кейти, однако, была не настолько глупа и, как только застала Розу одну, приступила к ней с вопросом:

— Розочка-козочка, признайся! Кто написал все эти нелепые автографы в твой альбом?

— Нелепые автографы? Что ты хочешь сказать?

— Все эти графы и прочее. Нет, не отпирайся. Не улизнешь, пока не скажешь!

— А, Антонио и милый Потемкин? Ты о них говоришь?

— Конечно, о них.

— И ты действительно хочешь знать?

— Да.

— Ну, тогда… — Она разразилась смехом. — Я написала их сама — все до одного.

— Неужели? Когда?

— Позавчера. Я подумала, что надо осадить Лили, а то она так кичится своими автографами Уэнделла Филипса и мистера Сьюарда, что я не вытерпела — просто села и исписала всю книжку. Это заняло всего полчаса. Я и еще хотела написать. У меня одно даже было совсем готово:

"Да, я убит, совсем убит,

И погубил меня Давид!

Голиаф из Гефы".

Но я побоялась, что такое даже Белла не проглотит, так что пришлось вырвать страницу. Но теперь я жалею, что вырвала, потому что уверена — эти дурочки во все поверили бы. Понимаешь, — добавила она в виде пояснения, — это было написано им в последние минуты жизни, чтобы сделать одолжение одному из моих предков.

— Плутовка! — воскликнула Кейти, смеясь. Но она сохранила секрет Розы, и я полагаю, что некоторые из хиллсоверских девочек и до сей поры верят в подлинность этого чудесного альбома.

Спустя некоторое время пришло печальное для Беллы известие. Ее отец умер. Они жили в Айове, слишком далеко от школы, чтобы Белла могла поехать на похороны, так чти бедняжка осталась в школе нести свое горе, как могла, в одиночестве Кейти, которая всегда любила детей и которую Белла с самого начала привлекла тем, что ростом и фигурой очень напоминала Элси, стала теперь особенно ласкова с ней, и Белла платила ей за это глубокой привязанностью, на какую только было способно ее маленькое капризное сердечко. Проявления ее любви были отчасти обезьяньего характера и нередко докучны, но Кейти неизменно была терпелива и нежна с ней, хотя Роза и даже Кловер выражали недовольство этой, по их словам, «странной дружбой».

— Бедная маленькая душа! Ей так тяжело нести это горе, ведь ей всего одиннадцать лет, — отвечала им Кейти.

— Она иногда так забавно на тебя смотрит, — сказала Роза, которая была очень наблюдательна. — Точно белка, которая украла и спрятала орех и хочет, чтобы ты нашла его, и едва сдерживается, чтобы не указать на него лапкой. У нее что-то на совести, я уверена.

— С десяток проделок, весьма вероятно; она такая озорная, — добавила Кловер.

Но ни одна из них не догадывалась, что было «на совести» у Беллы.

В начале января миссис Нипсон объявила, что намерена через месяц дать soireenote 60. Будут допущены все те, кто не получит ни одного замечания за весь предстоящий период. Это объявление вызвало огромное волнение, и все решили быть образцовыми, но так легко получить замечание, и постепенно девочки одна за другой теряли свой шанс, пока в назначенный день в большую гостиную смог спуститься лишь узкий круг избранных, а остальные вместо того, чтобы присоединиться к празднеству, остались наверху вздыхать о своих грехах. Кейти и Роза были среди тех, кому не повезло. Роза навлекла на себя кару, переслав записку подруге во время занятий в классе, а Кейти была наказана за пятиминутное опоздание к обеду. Они утешались тем, что наряжали и причесывали Кловер, стараясь, чтобы она оказалась как можно красивее, а затем заняли наблюдательный пост на верхней площадке лестницы, чтобы следить за ее успехом в обществе и, по возможности, постараться получить удовольствие от происходящего внизу.

Довольно скоро они увидели Кловер под руку с профессором Секомбом. Это был приятный, добродушный мужчина с лысой головой, и у девочек было модно восхищаться им.

— Хорошо она выглядит, правда? — шепнула Роза. — А посмотри на миссис Сирлс, Кейти. Она улыбается Кловер словно Чеширский котnote 61. А какой у нее чепец! Она носила его еще тогда, когда Сильвия училась в этой школе, — восемь лет назад.

— Тише! Она услышит!

— Не услышит — Эллен начинает играть. Я знаю, она волнуется. Слышишь, как она ускоряет темп!

— Ну вот, они наконец собираются за столом! — воскликнула Эстер Дирборн, когда в гостиную понесли подносы с лимонадом и корзиночки с пирожными. — Ужасно, что приходится сидеть здесь, наверху.

— Профессор Секомб! Профессор! — позвала Роза дерзким шепотом. — Сжальтесь над нами! Нам до смерти хочется пирога!

Профессор вздрогнул, затем отступил на шаг и взглянул наверх, а увидев обращенные к нему голодные лица, скорчился от смеха.

— Подождите минутку, — прошептал он и исчез в гостиной. Вскоре девочки увидели, как он пробирается через толпу, держа в каждой руке по огромному куску фунтовогоnote 62 пирога.

— Вот, мисс Роза, ловите!

Но Роза сбежала вниз и на середине лестницы получила пирог, а затем, расплывшись в благодарной улыбке, отступила назад, в темноту лестничной площадки, откуда послышались звуки, которые очень развеселили профессора, и, корчась от еле сдерживаемого смеха, он вернулся в гостиную.

Довольно скоро наверх пробралась Кловер, чтобы дать отчет о вечере.

— Весело? Лимонад хороший? С кем ты говорила? — посыпались вопросы.

— Вечер неплохой. Но все очень старые. Я ни с кем особенно не говорила, а лимонад — всего лишь подкисленная водичка. Я думаю, у вас наверху веселее, — ответила Кловер. — Я должна идти, моя очередь играть. — И она сбежала вниз.

— Если не считать блеска самого бала, нам здесь лучше чем ей, — заметила Роза.

На следующей неделе был день святого Валентина. Некоторые девочки получили шутливые открытки из дома, многие написали их друг другу. Кейти и Кловер получили по открытке от Фила с одинаковой красной птичкой посредине и надписью: «Я тебя люблю», выведенной внизу печатными буквами. Они объединили свои усилия, чтобы изготовить великолепную открытку для Розы, по всей вероятности пришедшую от Потемкина де Монморанси, героя ее альбома. Но самую удивительную «валентинку» получила мисс Джейн. Письмо было принесено вместе с остальными открытками, когда вся школа сидела за обедом. Девочки видели, что мисс Джейн покраснела и взглянула очень сердито, но ничего не сказала.

После обеда от Беллы стало известно, что «письмо для мисс Джейн было в стихах и она рассердилась не на шутку». Перед ужином в комнату номер 5, где Кейти сидела у Розы, прибежала Луиза.

— Девочки, вообразите! В письме, которое получила утром мисс Джейн, была «валентинка»! Отвратительная, но какая смешная! — Она засмеялась.

— Откуда ты знаешь? — воскликнули Кейти и Роза.

— Мисс Марш сказала об этом Элис Гиббонс. Вы ведь знаете, они родственницы, и мисс Марш часто рассказывает ей, что происходит у учителей. Она сказала, что мисс Джейн и миссис Нипсон в ярости и решили выяснить, кто это написал. Письмо было от мистера Хардэка, миссионера мисс Джейн… или нет, не от него, а от людоеда, который только что его съел и посылает мисс Джейн прядь его волос и рецепт, по которому его сварили. Они нашли его «очень вкусным и довольно нежным». Это было в одной из строчек стишка. Вы слышали что-нибудь подобное? Как вы думаете, кто мог ее написать?

— Кто это мог быть? — спросили и две другие девочки. На минуту у Кейти возникло ужасное подозрение, но, бросив быстрый взгляд на спокойное и невинное, как у младенца, лицо Розы, она убедилась в несправедливости своих подозрений. Не может быть, чтобы она была автором этой злой проделки! Дело в том, что Кейти не имела доступа к дневнику Розы и не знала ни о записи «Отомстить мисс Джейн», ни о том, что Роза только что добавила к этой записи следующую: «Сделано. 14 февраля 1869 г.».

Никто так никогда и не нашел написавшего эту дерзкую «валентинку». Роза хранила свой секрет, а мисс Джейн, вероятно, сделала вывод о том, что «без осторожности нет и доблести», так как угроза провести расследование не была приведена в исполнение.

До конца семестра оставалось лишь три недели. Девочки считали дни и применяли всевозможные приспособления, чтобы заставить время идти быстрее. Эстер Дирборн, обладавшая способностями к арифметике, занялась точными подчетами того, сколько часов, минут и секунд должно пройти, прежде чем настанет счастливое время. Энни Силсби нанизала на нитку 42 картонных квадратика и каждый вечер снимала по одному и сжигала его на свече. Другие вычерчивали клеточки по числу дней и каждый вечер с торжеством заштриховывали одну из них. Но ни одно из этих приспособлений не могло заставить время поторопиться. Оно никогда не тянулось медленнее, чем теперь, когда жизнь казалась состоящей из одного всеобщего ожидания.

Но хотя одной мысли о доме было достаточно, чтобы сердце Кейти забилось от почти невыносимой радости, она все же сказала Кловер:

— Знаешь, как сильно ни хочу я домой, мне все же немного жаль уезжать! Это расставание с тем, чего больше никогда не будет. Дома — замечательно, и мне больше всего хочется быть именно там, но, даже если мы с тобой доживем до ста лет, мы никогда больше не будем ученицами в пансионе.

Глава 13

Возвращенный рай

— Осталось вычеркнуть только семь дней, — сказала Кловер, водя карандашом по одной из клеточек на диаграмме времени, приколотой к стене рядом с ее зеркалом. — Еще семь, и тогда — какая радость! — папа будет здесь и мы отправимся домой.

Ее размышления прервал приход Кейти с письмом в руке, бедной и расстроенной.

— Кловер! — крикнула она. — Папа не может приехать за нами. Какая досада! И она прочитала:

"Бернет, 20 марта

Дорогие мои девочки,

выяснилось, что я не смогу приехать за вами на следующей неделе, как собирался. Несколько человек тяжело больны, а старую миссис Барлоу неожиданно парализовало, так что я никак не могу уехать. Я очень огорчен и знаю, что вы тоже будете расстроены, но ничего не поделаешь. К счастью, миссис Холл только что узнала о том, что ее знакомые переезжают на Запад, и написала им письмо с просьбой взять вас под свою опеку. Недостаток этого плана в том, что вам придется одним ехать до Олбани, где мистер Питерс (знакомый миссис Холл) встретит вас. Я написал мистеру Пейджу, чтобы он посадил вас в поезд и поручил заботам проводника. Это будет во вторник утром. Надеюсь, вы доберетесь без происшествий. Мистер Питерс встретит вас на станции в Олбани, а если что-нибудь ему помешает, вы должны сразу ехать в гостиницу Делавэн-Хаус, где они остановились. Я вкладываю в письмо чек на дорожные расходы. Будь Дорри лет на пять постарше, я послал бы его за вами.

Дети ждут вашего возвращения с нетерпением. У мисс Финч заболела невестка, и ей пришлось уехать, так что до вашего возвращения хозяйство будет вести Элси.

Благослови вас Господь и помоги вам, дорогие доченьки, благополучно добраться домой.

Ваш любящий

Филип Карр".

— Как это грустно! — сказала Кловер, губы ее дрожали. — Теперь папа не увидит Розу.

— Да, — откликнулась Кейти, — и ни Роза, ни Луиза, ни остальные не увидят его. И это хуже всего. Я так хотела их познакомить. И подумай, как грустно, что нам придется ехать с людьми, которых мы совсем не знаем. Очень, очень обидно!

— Могла бы эта старая миссис Барлоу отложить на неделю свой паралич, — ворчала Кловер. — Пропадает половина удовольствия от возвращения домой.

Девочек можно извинить за то, что они сердились, так как это было для них большим разочарованием. Но, как сказал папа, ничего не поделаешь. Они могли только вздохнуть и примириться с судьбой. Предстоящее путешествие, которого прежде ждали с таким нетерпением, теперь не казалось им удовольствием, а только неприятной необходимостью — чем-то, что надо вынести, чтобы добраться домой.

Пять, четыре, три дня — последний маленький квадратик был заштрихован, последний обед съеден, последний завтрак тоже. Среди девочек, которым предстояло вернуться в школу еще на год, было много сожалевших об отъезде Кейти и Кловер. Луиза и Эллен Грей были безутешны, а Белла, крепко зажав в кулачке мокрый носовой платок, то и дело цеплялась за Кейти и, плача, уверяла, что не отпустит ее. В последний вечер перед отъездом она последовала за Кейти в комнату номер 2 (где ужасно мешала упаковывать вещи) и после ряда странных ужимок и таинственных недоговоренных фраз сказала:

— Послушай, ты никому не расскажешь, если я тебе что-то скажу?

— Что такое? — спросила Кейти рассеянно, расправляя и аккуратно свертывая свое лучшее платье.

— Кое-что, — повторила Белла, таинственно покачав головой, еще больше, чем всегда, напоминая вороватую белку.

— Ну, что такое? Скажи.

К удивлению Кейти, Белла разразилась слезами.

— Мне ужасно жаль, что я это сделала, — ревела она, — ужасно жаль! И теперь ты больше не будешь меня любить.

— Буду. Ну, что такое? Не плачь, Белла, милая, и скажи мне все, — ответила Кейти, встревоженная исступленными рыданиями.

— Это было в шутку, честное слово. Но и пирожного мне тоже очень хотелось, — заявила Белла, сильно шмыгая носом.

— Что?!

— И я не думала, что кто-то может узнать. Берри Сирлсу наплевать на нас, маленьких, он думает только о старших девочках. И если бы я написала «Белла», он ни за что не дал бы мне пирожное. Поэтому я написала «мисс Карр».

— Белла, ты написала эту записку? — От удивления Кейти едва могла говорить.

— Да, и привязала веревочку к вашим ставням, чтобы потом зайти и поднять, пока вы будете в гимнастическом зале. Но я не хотела ничего плохого, и, когда миссис Флоренс так разозлилась и перевела вас в другую комнату, мне было вас очень жаль, — простонала Белла, вдавливая глаза костяшками пальцев. — Ты не будешь теперь меня любить?

Кейти привлекла ее к себе и заговорила так серьезно нежно, что раскаяние Беллы, которое было лишь наполовину искренним, стало глубоким, и она заплакала от души, когда Кейти поцеловала ее в знак прощения.

— Разумеется, ты сейчас же пойдешь к миссис Нипсон, — сказали в один голос Кловер и Роза, когда Кейти поделилась с ними этим неожиданным открытием.

— Нет, думаю, что не пойду. Зачем? Это лишь навлечет ужасные неприятности на бедную маленькую Беллу, а ведь ей предстоит вернуться сюда на будущий год. Миссис Нипсон больше не верит в ту глупую историю — да и никто не верит. Мы, как я и надеялась, «заставили их забыть». И это гораздо лучше, чем любые опровержения.

— Я так не думаю и с удовольствием бы посмотрела, как бы хорошенько высекли эту маленькую негодяйку, — упорствовала Роза. Но Кейти была непреклонна.

— Ради меня, обещайте не говорить ни слова об этом, — настаивала она, и ради нее девочки согласились.

Я думала, Кейти была права, когда говорила, что миссис Нипсон больше не верит в ее виновность в истории с запиской В последние месяцы она была дружески расположена к обеим девочкам, и, когда Кловер принесла ей свой альбом и попросила об автографе, она сделалась сентиментальна и написала: «Я не променяю скромную Кловер на самый пышный цветок в нашем цветнике и молю Тебя, верни ее любящей учительнице, Марианне Нипсон». Это душевное излияние совершенно ошеломило «скромную Кловер» и вызвало у Розы следующее замечание: «Не хочет ли она заполучить тебя еще на год?» Мисс Джейн два раза сказала: «Я буду скучать о вас Кейти» — слова, которые заставили Кейти остолбенеть, «как Валаам», если опять процитировать Розу. Сама Роза не собиралась возвращаться в школу на следующий год. Роза и Кейти с Кловер расстались, почти убитые горем. Они изливали друг на друга слезы, поцелуи, обещания писать и клятвы вечной любви. Все они сошлись на том, что ни одна из них никогда и никого больше так не полюбит. Последний момент расставания был бы, пожалуй, совсем трагичным, если бы не озорство Розы. Дилижанс уже стоял у дверей, и она ступила на порог, как вдруг, осененная счастливой идеей, опять бросилась наверх, собрала девочек, и каждая, подскочив к окну, сорвала ткань и распахнула створки. Одновременный взмах множества белых флагов заставил вздрогнуть стоявшую внизу миссис Нипсон. Кейти, которая уже сидела в дилижансе, получила все преимущества от этого зрелища: с тех пор, когда она думала о Монастыре, в памяти всплывала именно эта сцена — миссис Нипсон на пороге, за ней заплаканная Белла, а наверху окна, облепленные оживленными смеющимися девочками, которые с торжеством машут длинными полосами ткани, столько месяцев затмевавшими им дневной свет.

На следующее утро в Спрингфилде Кейти и Кловер простились с мистером Пейджем и Лили. Поездка до Олбани оказалась легкой и спокойной. С каждой милей настроение их поднималось. Наконец-то они действительно были на пути домой.

В Олбани, выйдя на платформу, они с тревогой оглядывали переполненную людьми станцию в поисках мистера Питерса. Сначала никто не появлялся, и у них было время разволноваться, прежде чем они увидели добродушного, измученного заботами, невысокого человека, шагавшего по направлению к ним в обществе проводника.

— Я полагаю, вы те самые юные леди, которых я пришел встречать, — сказал он. — Извините, что опоздал. Дела задержали. Столько хлопот! Так трудно вывезти семью на Запад. — Он удрученно вытер пот со лба, затем помог девочкам сесть в экипаж и дал распоряжение вознице, — Мы лучше оставим ваш багаж в камере хранения, когда будем проезжать мимо, — сказал он, — потому что завтра нам придется выехать очень рано.

— Во сколько?

— Баржа отправляется в шесть, но мы должны быть на борту в половине шестого, чтобы успеть устроиться в каютах до отплытия.

— Баржа? — спросила Кейти, удивленно раскрыв глаза.

— Да, канал Эри, знаете? Наша мебель идет этим путем, и мы решили, что нам лучше присмотреть за ней самим. Никогда не расставаться со своей собственностью, если только можно, — вот мое правило. «Красавица прерий» — лучшая баржа на канале.

— Когда мы доберемся до Буффало? — спросила Кейти, с досадой вспоминая о том, что, как она слышала, корабли на канале движутся очень медленно.

— Буффало? Дайте подумать. Сегодня вторник — среда, четверг… ну, если повезет, мы должны быть там в пятницу вечером, так что, если не опоздаем к вечернему парому на озере, вы будете дома в субботу после обеда. Да, думаю, мы вполне уверенно можем сказать, в субботу после обеда!

Четыре дня! Девочки переглянулись с ужасом. Элси ждет их самое позднее в четверг. Что делать?

Телеграф — был единственный пришедший в голову ответ. Кейти быстро нацарапала телеграмму: «Едем по каналу. Раньше субботы не ждите» — и попросила мистера Питерса отправить ее. Девочки шепотом сошлись во мнении, что это ужасно, но они должны вынести это, собрав все свое терпение.

Ох это терпение, которое необходимо для путешествия по каналу — для путешествия, в котором не столько движения, сколько неподвижного стояния на месте! Безумное желание выпрыгнуть и помочь еле ползущей барже, толкая ее сзади! Как человек начинает ненавидеть медленное однообразное скольжение, скучные берега и завидовать всему быстро движущемуся, что попадает в поле его зрения: каждому человеку верхом на лошади, каждой проносящейся в воздухе птице.

Миссис Питерс была худой беспокойной женщиной, проводившей жизнь в ожидании всевозможных несчастии. С ней ехали ее дети — три маленьких мальчика и младенец, у которого начали прорезаться зубы, вдобавок она везла такую кучу свертков, корзинок и коробок, что Кейти и Кловер втайне недоумевали, как бы она совершила это путешествие без их, девочек, помощи. Вилли, старший из мальчиков, все время просил позволить ему высадиться на берег, чтобы прокатиться на буксирных лошадях; Сэмми, среднего, можно было удержать на месте, только предложив ему изогнутые булавки, привязанные к ниткам, на которые он пытался удить рыбу; а младший, Пол, испытывал такой интерес к нижней части баржи, что пять раз за три дня уронил за борт свою новую шляпу и мистер Питерс вместе с юнгой возвращались каждый раз назад, гребя на маленькой лодке, чтобы вернуть шляпу. Миссис Питерс сидела на палубе с младенцем на коленях и пребывала в постоянном смертельном страхе, что шлюзы заработают неправильно, или утонет кто-нибудь из мальчиков, или они не услышат предупреждающего крика: «Мост!», и всем им снесет головы с плеч. Ничего подобного не произошло, но бедная женщина перенесла страдания десятка несчастных случаев в страхе перед одним, который так и не произошел.

Койки, где они лежали ночью, были маленькие и узкие; беспокойные дети все время просыпались и кричали, каюты были тесные, на палубах холодно и ветрено. Не на что было смотреть, нечего делать. Кейти и Кловер сошлись на том, что хотели бы никогда больше не видеть этот канал.

Они очень пригодились миссис Питерс — забавляли мальчиков, удерживали их от озорства, и она сказала мужу, что наверняка не пережила бы этого путешествия, если бы не мисс Карр — такие добрые девочки и так любят детей. Три дня показались всем ужасно длинными, но наконец они остались позади. До Буффало девочки добрались как раз вовремя, чтобы пересесть на озерный паром, и, лишь усевшись на его палубе, чувствуя быстрое движение и зная, что каждый удар гребных колес по воде приближает их к дому, девочки почувствовали, что вознаграждены за долгое испытание их терпения.

На следующий день в четыре часа они увидели Бернет. Задолго до того, как паром подошел к пристани, Кловер заметила среди других экипажей старого Сивку и Александра на козлах. На краю пристани появилась знакомая фигура.

— Папа! Папа! — закричали они. Казалось, что девочки не могут дождаться, когда паром остановится и будут положены сходни. Как чудесно — снова обнять папу! Какое приятное чувство родного дома, утешения, защиты пришло с его прикосновением!

— Я никогда больше не уеду от тебя, никогда, никогда! — повторяла Кловер, крепко держа его за руку, когда они уже ехали вверх по холму. Доктор Карр смотрел на девочек и был так же счастлив, как они, — такие веселые, такие любящие и нежные. Нет, он никогда не сможет расстаться с ними ни ради учебы в пансионе, ни ради чего другого!

— Вы, должно быть, очень устали, — сказал он.

— Ничуточки. Я теперь почти никогда не устаю, — ответила Кейти.

— ox! Я забыла поблагодарить мистера Питерса за заботу о нас, — сказала Кловер.

— Ничего. Я сделал это за вас, — ответил ей отец.

— О, этот младенец! — продолжила она. — Как я рада, что он уехал в Толидо и мне не нужно больше слушать его плач! Кейти, Кейти! Вот и дом! Мы у ворот!

Девочки с нетерпением выглянули, но никого из детей не было видно. Они поспешили к дому по гравиевой дорожке, под ветвями на которых начинали раскрываться почки. Над парадной дверью была арка из еловых ветвей, а на ней алыми буквами сияло «Кейти» и «Кловер». Когда они подбежали к крыльцу, дверь распахнулась и из передней шумной толпой выскочили дети. До этого они сидели на крыше и высматривали паром в бинокль.

— Мы и не знали, что вы уже так близко, пока не услышали, как открывают ворота, — объясняли Джонни и Дорри, пока Элси обнимала Кловер, а Фил, сцепив руки на шее у Кейти, дрыгал ногами в воздухе в порыве любви так, что она запросила пощады.

— Ах, как все вы выросли! Дорри, ты с меня ростом! Элси, дорогая, какая ты красивая! Как это чудесно, чудесно, чудесно снова быть дома.

Стоял такой гул нежных речей и объяснений, что доктор Карр едва мог обратить их внимание на свои слова.

— Кловер, — кричала Джонни, — у тебя теперь осиная талия! Ты как прекрасная принцесса в книжке у Элси.

— Ведите девочек в гостиную, — повторил доктор Карр. — Здесь холодно — дверь открыта.

— Поведем их наверх! Вы не знаете, что там наверху! — закричал Фил, а Элси нахмурилась и покачала головой, глядя на него.

Какой веселой была гостиная с нарциссами, гиацинтами и вазами, полными восхитительно пахнущих синих фиалок! Сиси, по словам Элси, помогала украшать гостиную. И как раз в этот момент вошла сама Сиси. Ее прическа напоминала подушечку для булавок — с большими буфами и рядом локонов наверху, где прежде никаких локонов не было. В целом она казалась очень изящной и модной, но в остальном это была все та же любящая Сиси; она обняла девочек и запрыгала вокруг них так же, как делала это и в двенадцать лет. Сиси объяснила, что ждала, пока они перецелуют всех один раз, а потом больше уже не могла ждать.

— Теперь пойдем наверх, — предложила Элси, когда Кловер согрела ноги, и девочки восхитились цветами, и все по десять раз сказали, как это хорошо, что девочки снова дома, и девочки ответили, что так же приятно им самим быть здесь.

Все пошли наверх, Элси впереди.

— Куда ты идешь? — воскликнула Кейти. — Это же Голубая комната!

Но Элси не остановилась.

— Видишь ли, — объяснила она, положив руку на ручку двери, — мы с папой подумали, что теперь, когда вы взрослые, вам нужна большая комната! И мы устроили все здесь для вас, а твоя прежняя комната станет теперь комнатой для гостей. — Затем она распахнула дверь и ввела девочек. — Смотри, Кейти, это твой комод, а это — Кловер. И посмотри, какие красивые ящики папа велел вделать в стенной шкаф — два для тебя, два для нее. Правда, удобно? Тебе нравится? И правда, гораздо лучше, чем твоя старая комната?

— Гораздо лучше! — воскликнули девочки. — Все в ней замечательно. — Сюда были перенесены из прежней комнаты Кейти все ее сокровища. Здесь было ее кресло с подушками, ее стол, ее книжная полка, ее картины со стен. Было и несколько новых вещей — голубой ковер, новые занавеси на окнах, а также новые голубые обои. Элси сшила по изящной подушечке для булавок для каждого комода, а Джонни связала коврики для умывальника. Это был прелестный приют, какого только могут пожелать две сестры, только что превратившиеся в юных леди.

— А что это за красивые надписи висят с каждой стороны кровати? — спросила Кловер.

Это был подарок к их возвращению, присланный кузиной Элен: два текста, один — утренний, другой — вечерний, как объяснила Элси. Вечерний текст: «Усну сном спокойным, ибо Ты, Господи, хранишь меня» — был выполнен нежными лиловыми и сиреневыми красками, его венком окружали маки и серебряные лилии, среди которых сидела маленькая птичка — она крепко спала, сунув голову под крыло. Утренний текст: «И, пробудясь, я по-прежнему с Тобой, Господи» — был написан яркими красками — алой, голубой, золотой — и окружен гирляндами роз, порхающими бабочками и щебечущими птичками. Девочки подумали, что им не приходилось видеть ничего красивее.

Каким веселым был ужин в тот вечер! Кейти не заняла своего прежнего места за чайным подносом. Ей хотелось посмотреть, как выглядит Элси в качестве хозяйки дома. И она села с одной стороны от папы, а Кловер — с другой. Элси же разливала чай со смешанным выражением восторга и важности на лице — выражением, на которое стоило посмотреть.

— А я начну завтра, — сказала Кейти.

И с этим «завтра», когда она вышла из своей новой красивой комнаты и снова заняла место хозяйки дома, можно сказать, началась ее взрослая жизнь. Так что пора мне перестать писать о ней. Взрослая жизнь может быть очень интересной, но она не может занять законного места в детской книге. Если маленькие девочки перестают быть маленькими и берутся за то, чтобы быть юными леди, они должны нести все последствия этого, одно из которых состоит в том, что мы не можем больше следить за их судьбой.

Я написала эти последние слова, сидя на том же зеленом лугу, где писала первые слова книги «Что Кейти делала». Прошел год, но ярко-красный цветок, казалось тот же самый, стоял, глядя на свое отражение в ручье, а из тростника доносились голоса. Мои маленькие пучеглазые приятели, как и год назад, обсуждали Кейти и ее поведение с не меньшим пылом. Один голос звучал редко и слабо, в то время как другой, дерзкий и вызывающий, повторял снова и снова: «Кейти не делала! Она не делала! Не делала, не делала, не делала!»

— Кейти делала, — слабо прозвучало с дальней тростинки.

— Не делала, не делала! — пищал неустрашимый спорщик. Последовало молчание. Его противник или был убежден.я или устал от спора.

— Кейти не делала! — Эти слова повторялись у меня в голове, пока я шла домой. Как много причин на свете для всяких «не делала». Какую важную роль они играют! И как я рада, что моя Кейти делала в школе много такого, чего не делали другие!

Что Кейти делала потом

Глава 1

Нежданная гостья

Веселое сентябрьское солнце заглядывало в голубую спальню. Его лучи играли на блестящих волосах и в ярких глазах двух девочек, сидевших бок о бок и подрубавших длинные оборки из белого муслина. На кровати лежало недошитое платье, и, как только очередная волнистая, шуршащая оборка была закончена, девочки добавляли ее к белоснежной куче муслина, выглядевшей как нагромождение полупрозрачных облаков или как взбитый в жесткую пену яичный белок.

Этими девочками были Кловер и Элси Карр, а платьем, для которого они подшивали оборки, — первое бальное платье Кловер. Прошло почти два года с тех пор, как Джонни ездила в Инчес-Миллз, о чем некоторые из вас читали в книжке «Девять маленьких гусят», и больше трех лет с момента возвращения Кловер и Кейти из пансиона в Хиллсовере.

Теперь Кловер было восемнадцать. Она оставалась все той же невысокой Кловер, но не так-то просто было бы отыскать где-нибудь более хорошенькую маленькую особу. Кожа у нее была такая белая, что казалось, будто ее руки и плечи, округлые и пухлые, как у ребенка, сделаны из лепестков маргариток или белых роз. Головку изящно обвивали густые каштановые волосы. Улыбка у нее была необыкновенно приятная, а глаза — в них всегда заключалось главное очарование Кловер — по-прежнему имели то трогательное выражение, которое делало их неотразимыми для мягкосердечных людей.

Элси, обожавшая Кловер, считала ее такой же красавицей, какими бывают героини книжек, и очень гордилась тем, что ей, Элси, было позволено подшивать оборки для платья, в котором Кловер предстояло впервые выйти в свет. Хотя что касается «выхода в свет», в Бернете для этого было не так уж много возможностей: чаепития, какие обычно устраивают люди среднего возраста, да изредка скромный танцевальный вечер представляли собой «развлечения» и «светское общество». Девушки начинали «выезжать» почти так же, как встает по утрам солнце — постепенно, без какого-либо определенного момента, который можно было бы считать поворотным пунктом радостного события.

— Ну вот, — сказала Элси, добавляя еще одну оборку к лежащей на кровати куче, — пятая готова. Я думаю, платье будет удивительно красивое. Я рада, что ты сделала его целиком белое — так гораздо элегантнее.

— Сиси хотела, чтобы я сделала голубые лиф и пояс, — сказала Кловер, — но я не согласилась. Тогда она попыталась уговорить меня купить длинную гирлянду пунцовых роз и пришить ее к юбке.

— Как я рада, что ты этого не сделала! Сиси всегда была помешана на пунцовых розах. Удивляюсь только, почему их не было на ней, когда она выходила замуж.

Да-да, непревзойденная Сиси, которая в тринадцать лет объявила о твердом намерении посвятить всю жизнь преподаванию в воскресной школе и посещению бедных с целью подать хороший пример своим более суетным современникам, на деле очень быстро забыла об этих прекрасных замыслах, и не исполнилось ей и двадцати, как она стала женой Сильвестра Слэка, молодого адвоката из соседнего городка! Свадьба и свадебные наряды Сиси и меблировка ее нового дома очень занимали Бернет в предыдущем году, а позднее волнующей новостью стало появление у Сиси малютки, которой было теперь уже два месяца и которая получила имя Кэтрин-Кловер, в честь двух подруг Сиси. И потому вполне естественно, что Сиси и ее дела по-прежнему были предметом постоянного интереса в семействе Карров, все члены которого часто виделись с ней, а в то время, о котором мы пишем, у нее гостила приглашенная на неделю Джонни.

— Она была в них прямо-таки влюблена, — продолжила тему пунцовых роз Кловер. — Когда я не захотела покупать эту гирлянду, она чуть ли не рассердилась. Но розы стоили дорого, и к тому же мне они совсем не были нужны, так что я стояла на своем. А потом, я всегда говорила, что мое первое бальное платье непременно будет просто белым. В романах девушки всегда надевают белое, отправляясь на свой первый бал. А живые цветы гораздо красивее искусственных. Кейти обещала дать мне своих фиалок.

— О, правда? Это будет прелестно! — воскликнула любящая Элси. — Фиалки чем-то очень похожи на тебя… Да, Кловер, а как ты думаешь, какое платье будет у меня, когда я вырасту и буду ходить на вечеринки и все такое? Это будет ужасно интересно, когда мы с тобой будем выбирать его для меня, правда?

В этот момент послышались звуки быстрых шагов, заставившие сестер поднять глаза от шитья: кто-то бегом поднимался по лестнице. Шаги иногда говорят о многом, а эти наводили на мысль о спешке и волнении.

В следующую минуту дверь распахнулась, и в комнату влетела Кейти с криком:

— Папа!.. Элси, Кловер, где папа?

— Он уехал за реку к тому мальчику, у которого сломана нога, — сыну мистера Уайта, — сказала Кловер. — А что случилось?

— Кто-нибудь поранился? — спросила Элси, встревоженная возбужденным видом Кейти.

— Нет, никто не поранился, но у бедной миссис Эш такие неприятности!

Миссис Эш, как, вероятно, необходимо объяснить, была вдовой, несколько месяцев назад переехавшей в Бернет и поселившейся в уютном домике неподалеку от Карров. Это была красивая, благородной внешности женщина с чрезвычайно приятными манерами и очень привязанная к своей единственной дочке. И Кейти, и папа сразу полюбили ее, и две семьи скоро стали дружны и близки, как иногда происходит, когда тому способствуют обстоятельства.

— Подождите минутку, я все вам расскажу, — продолжила Кейти. — Но сначала я должна найти Александра и послать его навстречу папе, чтобы тот поскорее вернулся домой. — Она снова выбежала на лестницу и громко позвала: — Дебби, Дебби!

Дебби откликнулась. Кейти отдала ей необходимые распоряжения, а затем вернулась в комнату, где сидели сестры.

— Ну вот, — сказала она уже более спокойно, — я должна объяснить все как можно короче, так как мне нужно вернуться к миссис Эш. Вы ведь знаете, что у нее гостит сейчас ее маленький племянник?

— Да, он приехал в субботу.

— Так вот, вчера он весь день чувствовал недомогание, а сегодня ему еще хуже. Миссис Эш опасается, что у него скарлатина. К счастью, Эми провела весь вчерашний день в гостях у Апемов, так что почти совсем не видела мальчика. И сегодня, как только ее мать встревожилась, что девочка может заразиться, Эми выслали в сад поиграть и с тех пор не впускали в дом, так что пока она не подверглась никакой особенной опасности. Я проходила по дороге мимо их сада и увидела, что там в беседке, сидит с безутешным видом бедная девчушка, совсем одна, с куклой на коленях. Я заговорила с ней через ограду, а миссис Эш услышала мой голос, открыла окно на втором этаже и окликнула меня. Она сказала, что Эми никогда не болела скарлатиной, и уже одна мысль о том, что девочка заболеет, до смерти пугает мать. Ведь Эми — такой слабый ребенок.

— Бедная миссис Эш! — воскликнула Кловер. — Мне так жаль ее! Ну и что же ты сделала, Кейти?

— Надеюсь, я не сделала никакой глупости, предложив взять Эми к нам. Папа не будет возражать — я почти уверена.

— Конечно же не будет! Ну и что же теперь?

— Сейчас я вернусь туда, чтобы забрать Эми. Миссис Эш должна поручить Эллен, горничной, которая не заходила в комнату больного, упаковать в мешок одежду Эми и положить его на крыльце, потом я пошлю за ним Александра… Вы представить не можете, как расстроена бедная миссис Эш. Она не смогла сдержать слезы, когда сказала, что Эми — единственное, что осталось у нее в жизни. И я тоже чуть не заплакала, так мне было ее жаль. Но ей сразу стало легче, когда я сказала, что мы возьмем Эми. Вы ведь знаете, она очень доверяет папе.

— Да, и тебе тоже. Где же ты устроишь Эми на ночь, Кейти?

— А как ты думаешь, где было бы лучше всего положить ее? Комната Дорри сейчас пустует.

— Я думаю, ей лучше поселиться здесь, с тобой, а мне перебраться в комнату Дорри. Ты же знаешь, она привыкла спать в комнате своей мамы. Ей было бы очень грустно, если бы мы оставили ее совсем одну.

— Пожалуй, ты права. Только это такое неудобство для тебя, Кловер, дорогая.

— Ничего! — бодро ответила Кловер. — Мне, пожалуй, даже нравится пожить иногда в другой комнате. Это то же самое, что путешествие, — почти то же самое.

С этими словами она отложила недошитое платье, затем открыла ящик комода, вынула из него свои вещи и начала переносить их через лестничную площадку в комнату Дорри, делая все неторопливо и аккуратно, как это всегда было характерно для Кловер. Она почти завершила свои приготовления, когда возвратилась Кейти, ведя с собой Эми Эш.

Эми была довольно высокой восьмилетней девочкой с простодушным, обычно веселым, лицом и длинными светлыми волосами, распущенными по спине. Она была похожа на Алису в стране чудесnote 63, как ее изображают на картинках, но в данный момент это была очень несчастная Алиса, так как глаза ее припухли, а на щеках виднелись следы недавних слез.

— Да что же такое случилось? — воскликнула добросердечная Кловер, обнимая Эми и крепко прижимая ее к себе. — Разве ты не рада, что погостишь у нас? Мы рады.

— Мама не поцеловала меня на прощание, — всхлипнула девочка. — Она даже не спустилась вниз. Она только выглянула в окно и сказала: «До свидания, Эми! Веди себя хорошо и не доставляй хлопот мисс Карр» — и отошла от окна. Раньше я никогда никуда не уходила, не поцеловав маму на прощание.

— Мама не стала целовать тебя, так как боялась, что может заразить тебя скарлатиной, — объяснила Кейти, в свою очередь выступая в роли утешительницы. — Она не поцеловала тебя не потому, что забыла. Я думаю, ей было еще тяжелее, чем тебе. Ее главная забота — чтобы ты не заболела, как заболел твой кузен Уолтер. Она готова на все, лишь бы этого не произошло. А как только Уолтер поправится, она поцелует тебя — десятки раз, вот увидишь! Пока же она говорит вот в этой записке, что ты должна каждый день писать ей маленькое письмо, а она будет спускать из окна на веревочке корзинку, в которую мы с тобой будем бросать наши письма. А потом, стоя у калитки, мы будем смотреть, как она поднимает эту корзинку. Как это будет забавно, правда? Мы будем играть в то, что ты моя маленькая дочка и что у тебя есть настоящая мама и «мама понарошку».

— А спать я буду вместе с вами? — спросила Эми.

— Да, вот в той постели.

— Красивая постель, — объявила Эми после того, как с минуту очень серьезно рассматривала кровать Кловер. — И вы будете каждое утро рассказывать мне сказку?

— Если ты не станешь будить меня слишком рано. До семи часов сказки у меня всегда бывают сонные… Давай-ка посмотрим, что Эллен сложила в этот мешок, а потом я отведу тебе несколько ящиков комода, и мы уберем туда твои вещи.

Мешок был набит хорошенькими платьицами и нижним бельем, в спешке засунутыми кое-как и вперемешку. Кейти вынимала вещи из мешка, пальцами разглаживала складки и расправляла примятые оборки. Когда она приподняла последнюю юбку, Эми с радостным криком налетела на что-то, лежавшее внизу.

— Это Мария-Матильда! — воскликнула она. — Я так рада! Я боялась, что Эллен забудет о ней и бедная крошка не будет знать, что и подумать, когда я и ее маленькая сестра так долго не будем навещать ее. Понимаете, у нее была корь и она лежала на дальней полке в кладовой, так что никто не услышал бы ее, как бы громко она ни кричала.

— Какое у нее красивое личико! — сказала Кейти, взяв куклу из рук Эми.

— Да, но не такое красивое, как у Мейбл. Мисс Апем говорит, что Мейбл — самый красивый ребенок из всех, каких она только видела. Вот посмотрите, мисс Кловер. — И Эми взяла другую куклу со стола, куда положила ее, когда вошла. — У нее прелестные глаза, правда? Она старше Марии-Матильды и поэтому знает гораздо больше. Она уже начала учить французские глаголы!

— Да что ты! Какие же?

— Пока только j'aime, tu aimes, il aimenote 64— то же самое, что наш класс учит в школе. За другие она не бралась. Иногда она произносит их совсем неплохо, но иногда так бестолкова, что мне приходится ее бранить. — К этому времени Эми уже успела снова прийти в хорошее настроение.

— У тебя есть только эти две куклы?

— Ах, пожалуйста, не называйте их так! — с настойчивостью в голосе попросила Эми. — Это их ужасно обижает. Я никогда не даю им понять, что они куклы. Они думают, что они настоящие дети. И только иногда, когда они уж очень плохо себя ведут, я в наказание употребляю это слово. У меня есть еще несколько детей. Среди них старая Ragazzanote 65. Это имя ей дал мой дядя. Она тряпичнаяnote 66, но у нее такой тяжелый ревматизм, что я больше с ней не играю; я лишь даю лекарство. А еще есть Эффи Динзnote 67, у нее только одна нога, и Мопса-волшебницаnote 68, она совсем маленькая и сделана из фарфора, и Пег Линкин-вадди — но она не в счет, потому что развалилась на части.

— Какие необычные имена у твоих детей! — заметила Элси, вошедшая в комнату во время этого любопытного перечисления.

— Да; имена им дал дядя Нед. Он очень чудной дядя, но милый, и всегда так интересуется моими детьми!

— А вот и папа! — воскликнула Кейти и побежала вниз, чтобы встретить его.

— Правильно ли я поступила? — с тревогой спросила она, после того как рассказала обо всем отцу.

— Да, дорогая, совершенно правильно, — ответил доктор Карр. — Надеюсь только, что Эми забрали вовремя. Я сейчас же пойду повидать миссис Эш и осмотреть мальчика. И еще, Кейти, — держись подальше от меня, когда я вернусь, и не подпускай ко мне других, пока я не переоденусь.

Удивительно, как быстро и как легко человеческие существа привыкают ко всякому новому положению вещей. Когда в дом нежданно приходит болезнь или горе, или случается пожар, или дом разрушает торнадо, за этим следует несколько часов или дней беспорядка и растерянности, но потом люди собираются с духом, с мыслями и берутся за дело. И если их жилище разрушено, они разбирают развалины, перестраивают, чинят — подобно тому как муравьи, чей муравейник растоптан, немного побегав, точно безумные, вокруг руин, начинают все вместе восстанавливать свое маленькое конусообразное сооружение, столь важное в их глазах. Проходит совсем немного времени, и перемены, которые поначалу казались такими печальными и странными, становятся чем-то привычным и обыкновенным и больше не вызывают у нас удивления.

Через несколько дней Каррам уже казалось, что Эми всегда жила у них. Необходимость избегать встречи с папой, пока он не переоденется после своего ежедневного визита к больному, уроки Эми и игры с ней, ее утренний и вечерний туалет, прогулки с «мамой понарошку», записочки, бросаемые в корзинку, — все это представлялось частью порядка вещей, который имел место долго-долго и которого, если бы все вдруг стало по-прежнему, каждому из них стало бы не хватать.

Но все отнюдь не сделалось вдруг по-прежнему. Болезнь маленького Уолтера оказалась тяжелой, а уже начав поправляться, он случайно простудился, и ему снова стало хуже. Были даже некоторые очень серьезные симптомы, и в течение нескольких дней доктор Карр не был уверен, что все обойдется благополучно. Дома он ничего не говорил о своих опасениях, но сохранял молчание и веселое лицо, как это умеют доктора. И только Кейти, которая была более близка с отцом, чем все остальные, догадывалась, что в соседнем доме события принимают угрожающий характер, но она была слишком хорошо приучена к подобным ситуациям, чтобы задавать вопросы. Пугающие симптомы, однако, исчезли, и маленький Уолтер стал медленно поправляться, но это было долгое выздоровление, и, прежде чем на щеках племянника появился румянец, миссис Эш сделалась худой и бледной. Не было никого, кому бы она могла перепоручить заботу о ребенке. Мать Уолтера давно умерла, а отцу, перегруженному работой коммерсанту, едва удавалось найти время, чтобы раз в неделю навестить сына; дома у мальчика не было никого, кроме экономки, которой миссис Эш не вполне доверяла. Так что добрая тетушка отказывала себе в удовольствии видеть собственного ребенка и отдавала все свои силы и время Уолтеру.

Прошло почти два месяца, а Эми по-прежнему оставалась у доктора Карра и была там вполне счастлива. Она очень полюбила Кейти и вполне непринужденно чувствовала себя со всеми остальными. Джонни, которая уже возвратилась от Сиси, и Фил отнюдь не были такими большими или такими гордыми, чтобы не пожелать разделить забавы восьмилетней девочки; что же до старших, то Эми стала их настоящей любимицей. Дебби пекла для нее полукруглые пирожки с начинкой и придавала всевозможные причудливые формы печенью с корицей, лишь бы доставить ей удовольствие. Александр позволял ей править лошадьми, когда она сидела на переднем сиденье большого экипажа Карров. Доктор Карр редко чувствовал себя настолько усталым, чтобы быть не в состоянии рассказать ей сказку, — и никто, на взгляд Эми, не рассказывал таких замечательных сказок, как доктор Карр. Элси придумывала всякие чудесные игры, в которые можно было поиграть перед сном, Кловер шила великолепные шляпы и пелерины для Мейбл и Марии-Матильды, а Кейти — Кейти делала все.

Кейти обладала особым даром завоевывать расположение детей — даром, который нелегко описать. У некоторых есть этот дар, у некоторых его нет. Этому невозможно научиться это врожденный талант. Она была веселой, требовательной, уравновешенной — все одновременно. Она и развлекала, и воспитывала их. Было в ней нечто пробуждавшее детское воображение, и всегда они ощущали ее сочувствие и симпатию. Эми была послушной девочкой и к тому же не по годам понятливой и сообразительной, но никогда и ни к кому она не относилась так хорошо, как к Кейти. Она следовала за Кейти повсюду, словно была влюблена в нее, осыпала ее нежными словами, дарила ласками, какими не дарила никого другого, и, взобравшись на колени к Кейти, по полчаса подряд гладила ей плечи своей нежной рукой и ворковала, как счастливый голубок, глядя ей в лицо. Кейти смеялась над этими проявлениями чувств, но они доставляли ей большую радость. Ей было приятно быть любимой, как и всем ласковым людям, но больше всего — быть любимой ребенком.

Наконец долгое выздоровление завершилось, Уолтер был перевезен к отцу — при этом были приняты все меры предосторожности против утомления и простуды, — а в доме миссис Эш появилась целая армия рабочих. Обои сорвали, штукатурку отскоблили, стены выкрасили и оклеили заново, матрасы перетянули, постельное белье и часть одежды сожгли — тогда доктор Карр объявил, что в помещениях обеспечены санитарные условия, и миссис Эш послала за своей маленькой девочкой, которая могла теперь возвратиться домой, не подвергаясь опасности.

Эми была вне себя от радости, что увидит маму, но в самый последний момент уцепилась за Кейти и заплакала так, словно сердце ее разрывалось.

— Я хочу и вас взять с собой, — всхлипывала она. — Ах, если б только доктор Карр позволил вам поселиться со мной и с мамой, я была бы так счастлива! А без вас мне будет очень одиноко!

— Глупости! — воскликнула Кловер. — Одиноко? Это с мамой-то и всеми твоими бедными детьми, которые все это время ломали голову, что же случилось с тобой! На первых порах им всем потребуется твое внимание, я уверена: кому-то надо будет дать лекарство, кому-то сшить новое платье, кого-то отшлепать — множество самых разных забот. Помнишь, я обещала сшить платье для Эффи Динз из той коричневой с голубым шотландки, из которой сшита юбка Джонни? Я собираюсь начать его завтра.

— Правда? — И Эми забыла о своем горе. — Какая это будет прелесть! Юбочку можно сделать не очень широкой: Эффи не ходит, ведь у нее только одна нога. Но она будет так рада, потому что нового платья у нее не было — уж я и не знаю, с каких пор.

Утешившись тем, что Эффи ожидает такая радость, Эми удалилась в довольно хорошем настроении, и миссис Эш была избавлена от неприятного впечатления — единственное дитя в слезах в первый вечер воссоединения с матерью после долгой разлуки. Но Эми постоянно говорила о Кейти и, казалось, так полюбила ее, что это навело миссис Эш на мысль, имевшую важные последствия, как это будет видно из следующей главы.

Глава 2

Приглашение

Любопытный факт — и он делает жизнь очень интересной — заключается в том, что, вообще говоря, никто из нас не знает о предстоящих событиях до того самого момента, когда они произойдут. Мы просыпаемся утром, понятия не имея о том, что огромное счастье совсем близко, и, прежде чем наступит вечер, оно приходит, и весь мир преображается для нас. Или мы просыпаемся веселые и бодрые, даже не подозревая о том, что тучи горя сгущаются на нашем горизонте, чтобы на время скрыть от нас солнце, и еще до полудня все для нас погружается во тьму. Ничто не шепчет нам заранее ни о радости, ни о горе. Никакой инстинкт не приказывает нам помедлить или поспешить, когда предстоит вскрыть письмо или телеграмму или отодвинуть засов двери, за которой стоит посланец с добрыми или дурными вестями. И так как может случиться — и часто случается так, что приходят счастливые вести и происходят радостные события, каждый новый день, когда он начинается для нас, подобен еще не прочитанной истории, возможно очень занимательной и полной приключений, которым предстоит сделаться нашими, как только мы разрежем страницы и начнем читать.

Ничто не шепнуло Кейти Карр, когда она, сидя у окна и зашивая длинную прореху на школьном жакете Джонни, увидела как миссис Эш входит в боковую калитку и звонит в колокольчик папиной приемной, — ничто не шепнуло Кейти, что этот визит имеет для нее какое-то особое значение. Миссис Эш часто приходила в приемную, чтобы получить профессиональный совет доктора Карра по тому или иному вопросу. Может быть, Эми не совсем здорова, думала Кейти, или пришло письмо с известиями об Уолтере, или что-то не так в доме, где все еще работали обойщики и маляры. Так что она продолжала спокойно штопать жакет нитью, выдернутой из кусочка такой же ткани, аккуратно вводя иглу в материал и выводя из него и делая красивые, ровные стежки без всякого трепета или дрожи предчувствия, тогда как если бы только она могла пронзить взглядом две стены и две двери, отделявшие комнату, где она сидела, от папиной приемной, и узнать, что говорит папе миссис Эш, школьный жакет был бы тут же отброшен и, забыв о своем росте и правилах приличия, она запрыгала бы от удивления и восторга. Ведь миссис Эш просила папу позволить Кейти сделать именно то, чего Кейти хотелось больше всего на свете, — она просила его позволить Кейти поехать вместе с ней, миссис Эш, в Европу!

— Я не очень хорошо себя чувствую, — сказала миссис Эш доктору. — Я переутомилась за время болезни Уолтера и, кажется, не могу стряхнуть усталость, как надеялась прежде. У меня такое ощущение, что перемена обстановки принесла бы мне большую пользу. Вы так не думаете?

— Я согласен с вами, — признал доктор Карр.

— Мысль о Европе не совсем нова для меня, — продолжила миссис Эш. — Я всегда хотела поехать, но отказывалась от поездки — отчасти потому, что боялась ехать одна и не знала никого, кого бы мне действительно хотелось взять с собой. Но если вы, доктор, позволите мне взять с собой Кейти, все препятствия будут устранены. Эми горячо любит ее, и я тоже. Она именно та спутница, какая мне нужна. Если она будет со мной, мне ничто не страшно. Я надеюсь, вы согласитесь.

— И как долго вы собираетесь отсутствовать? — спросил доктор Карр, испытывая одновременно и удовольствие от этих похвал в адрес Кейти, и ужас при мысли расстаться с нею.

— Думаю, около года. Пока мои планы остаются довольно неопределенными, но в мои намерения входило провести сначала несколько недель в Шотландии и Англии — у меня есть кузины, которые живут в Лондоне и были бы рады принять нас у себя; моя давнишняя подруга замужем за англичанином, жителем острова Уайт, так что, возможно, мы съездили бы и туда. А затем мы могли бы переправиться во Францию, посетить Париж и другие места и, прежде чем наступят холода, перебраться на юг в Ниццу, а оттуда в Италию. Ведь Кейти хотела бы увидеть Италию, как вам кажется?

— Полагаю, что да, — улыбнулся доктор Карр. — Было бы странно, если б она этого не хотела.

— Есть еще одно обстоятельство, заставляющее меня предполагать, что посещение Италии в предстоящую зиму было бы особенно приятным и для меня, и для Кейти, — продолжила миссис Эш. — Дело в том, что там будет мой брат. Он лейтенант военно-морского флота, и корабль «Начиточес», на котором он служит, входит в Средиземноморскую эскадру. Скоро эта эскадра должна прибыть в Неаполь, и если бы мы оказались там одновременно с ней, то Нед сопровождал бы нас и брал на различные приемы, которые устраивают на флагманском корабле, что было бы приятным разнообразием для Кейти. Затем, ближе к весне, я хотела бы съездить во Флоренцию и Венецию, а в начале лета посетить озера на севере Италии и Швейцарию. Но все зависит от того, отпустите ли вы Кейти. Если вы откажете мне, я брошу всю эту затею. Но ведь вы не откажете, — добавила она просительно, — вы не будете так жестоки. Я буду заботиться о ней и сделаю все, что смогу, чтобы она была довольна, — только согласитесь отпустить ее со мной. Я буду считать это таким одолжением с вашей стороны. И это совершенно ничего не будет вам стоить. Понимаете, доктор, все это время она будет моей гостьей. Я хочу, чтобы это было ясно с самого начала. Она едет ради меня, и я беру ее только на таких условиях. Прошу вас, доктор Карр! Я уверена, вы не откажете мне, когда я так этого хочу.

Миссис Эш была очаровательна и говорила очень убедительно, но все же доктор Карр колебался. Отправить Кейти развлекаться целый год в Европе — такое никогда не приходило ему в голову. Одна только стоимость такого путешествия уже оказалась бы непреодолимым препятствием, так как сельские доктора с шестью детьми не бывают богатыми людьми даже в ограниченном и старомодном истолковании слова «богатый». Столь же невозможным казалось и позволить ей ехать за счет миссис Эш; в то же время представившаяся возможность была так привлекательна, а сама миссис Эш так искренна и настойчива в своей просьбе, что трудно было ответить категорическим отказом. В конце концов доктор согласился не спешить с решением и сначала все хорошенько обдумать.

— Я поговорю с Кейти, — сказал он. — Девочка должна иметь возможность выразить свое мнение. Но какое бы решение мы ни приняли, позвольте мне поблагодарить вас от ее имени, так же как и от моего собственного, за вашу доброту.

— Ах, доктор, дело совсем не в доброте, и я не хочу, чтобы меня благодарили. Мое желание взять Кейти с собой в Европу — чистейший эгоизм. Я одинока, — продолжила она, — у меня нет ни матери, ни сестер или кузин моего возраста. Профессия моего брата заставляет его надолго уходить в море; я почти не вижу его. У меня нет никого, кроме нескольких старых тетушек, а они слишком слабы здоровьем, чтобы путешествовать со мной или стать мне опорой в случае необходимости. Как видите, меня, право же, нужно пожалеть!

Миссис Эш старалась говорить весело, но ее карие глаза были затуманены слезами, когда она произнесла это маленькое обращение. Доктор Карр, отзывчивый всегда, когда дело касалось женщин, был глубоко тронут. Вероятно, это отразилось на его лице, так как миссис Эш добавила с возросшей надеждой в голосе:

— Больше я не буду упрашивать. Я знаю, вы не откажете мне, если только не сочтете это правильным и необходимым. И, — продолжила она лукаво, — я очень рассчитываю на Кейти как на союзницу. Я почти уверена, она скажет, что хочет поехать.

И действительно, возглас восторга, вырвавшийся у Кейти, когда ей был предложен план миссис Эш, говорил об этом достаточно ясно, делая излишними дальнейшие объяснения. Поехать в Европу на год вместе с миссис Эш и Эми — это казалось похожим на сказку. Все, что она слышала, о чем читала — соборы, картины, альпийские вершины, знаменитые места, знаменитые люди, — вдруг пронеслось в ее воображении ошеломляющим потоком, поражающим и захватывающим своим великолепием. Нежелание доктора расстаться с ней, все его возражения растаяли в лучах ее радости. Он и не предполагал, что ей так захочется поехать. Но в конце концов, это была замечательная возможность — быть может, единственная такого рода возможность в ее жизни. Доктор знал, что миссис Эш легко могла позволить себе доставить Кейти это удовольствие; в известной степени справедливо было и то, что своим согласием Кейти делала миссис Эш не меньшее одолжение, чем та ей своим приглашением. Естественным результатом такого хода мыслей стало то, что доктор Карр начал колебаться в своем мнении.

Но прошло первое волнение, и Кейти взглянула на дело более серьезно. Как сможет папа целый год обходиться без нее? Ему будет очень не хватать ее, — это она хорошо знала, — и не окажутся ли домашние заботы слишком тяжелой ношей для Кловер? Почти все варенье уже успели сварить — и это было единственное утешение, но оставалась еще зимняя одежда, о которой следовало позаботиться: Дорри требовались новые фланелевые рубашки, платья Элси предстояло переделать для Джонни, — а засолить огурцы, а заказать уголь! Сонм хозяйственных забот начал осаждать Кейти — на лбу появилась маленькая морщинка, а лицо, такое веселое всего лишь за несколько минут до этого, приняло озабоченное выражение.

Как ни странно, но именно эта морщинка и выражение озабоченности положили конец сомнениям доктора Карра.

«Ей всего лишь двадцать один год, — размышлял он, — детство едва осталось позади. Я не хочу, чтобы она стала вечно обеспокоенной, замученной нудной работой, а ее юность прошла в заботах обо всех нас. Она должна поехать, хотя не знаю, как мы сумеем обойтись без нее. Придется маленькой Кловер выступить вперед и показать, на что она способна».

И «маленькая Кловер» храбро «выступила вперед», когда прошло первое потрясение и она отвела душу, хорошенько поплакав в одиночестве о том, что придется целый год обходиться без Кейти. Затем она вытерла глаза и начала бескорыстно упиваться мыслью об огромном удовольствии, какое предстоит сестре. Ничто не казалось невозможным, лишь бы обеспечить Кейти эту радость, и Кловер не принимала всерьез многочисленных тревог и опасений сестры.

— Деточка, — заявила она, — я не хуже тебя сумею определить, что передо мной фланелевая нижняя рубашка, когда ее увижу. Выпустить ткань из складок на платье Джонни? Вот уж поистине! Для того чтобы распороть складку, не требуется никакой сверхчеловеческой изобретательности! Дай мне твои ножницы, и я тебе сейчас это покажу. Повидло из айвы? Дебби сумеет его сварить. Ее повидло почти ничем не хуже твоего — да будь оно и хуже, разве стали бы мы горевать, если ты в это время восходишь на Монбланnote 69 и водишь дружбу с Микеланджелоnote 70 и европейскими монархами? Я замариную персики! Я закажу растопку! А если когда-нибудь случится так, что я растеряюсь и не смогу обойтись без дружеского совета, то схожу к миссис Холл. Не беспокойся о нас. Мы легко и успешно со всем справимся. На самом деле, я ничуть не удивилась бы, если б вдруг развила в себе такие способности к ведению хозяйства, что по возвращении домой тебе пришлось бы всю оставшуюся жизнь только сидеть сложа руки и смотреть, как все делаю я! Вот было бы замечательно, а? — И Кловер весело рассмеялась. — Так что, Кейти, дорогая, пусть тень не омрачает твоего чела, чтобы ты выглядела так, как должна выглядеть девушка, отправляющаяся в Европу. Да если б я ехала в Европу, так все время просто стояла бы на голове!

— Не очень-то удобное положение, чтобы упаковывать вещи, — улыбнулась Кейти.

— Удобное, если только перевернуть и чемодан вверх дном! Как подумаю обо всем том восхитительном, что ждет тебя в Европе, едва могу усидеть на месте. Как я люблю миссис Эш за то, что она пригласила тебя!

— Я тоже, — серьезно ответила Кейти. — Такая доброта! Не понимаю, почему она это сделала.

— А я понимаю, — ответила Кловер, всегда готовая защитить Кейти даже от самой Кейти. — Она сделала это потому, что ты нужна ей, а нужна ты ей потому, что ты самая милая на свете и так хорошо, когда ты рядом. Не говори, что это не так, — ты именно такая! Ну же, Кейти, не думай больше о таких пустяках, как соленья и рубашки. Мы отлично со всем справимся, уверяю тебя. Лучше думай о куполе собора святого Петраnote 71 или попытайся вообразить, что ты почувствуешь, когда впервые ступишь в гондолу или увидишь Средиземное море. Вот это будет минута! Я чувствую, как во мне развивается хозяйственная мощность в сорок лошадиных сил! А как будет весело получать письма от тебя! Мы будем доставать энциклопедию, большой географический атлас и «Историю современной Европы» и читать обо всем, что ты видишь, и обо всех тех местах, которые ты посещаешь, — и это будет как урок географии, истории и политической экономии, вместе взятых, — только гораздо интереснее! Мы все распухнем от знаний, прежде чем ты вернешься; так что твой прямой долг — ехать, хотя бы только ради нас.

Этими горячими уверениями удалось заставить Кейти почувствовать себя довольной, и это было нетрудно для нее при таких заманчивых перспективах. Стоило ей отложить в сторону свои маленькие заботы и тревоги, как мысль о предстоящем путешествии стала доставлять с каждой минутой все больше радости. Каждый вечер она, папа и дети сосредоточенно изучали карты и составляли планы поездок и осмотра достопримечательностей — планы, от которых, вполне вероятно, предстояло отказаться, как только начнется настоящее путешествие. Но они не знали об этом, да это и не имело существенного значения. Такие планы — радости, предшествующие путешествию, и неважно, что они не приводят ни к каким результатам, после того как выполнили свое назначение.

Кейти многое узнала, пока таким образом обсуждалось то, что ей предстояло увидеть в Европе. Она читала все, что только ей удавалось найти, о Риме, Флоренции, Венеции, Лондоне. Теперь самые сухие подробности, казалось, были полны очарования, так как она должна была скоро увидеть все своими глазами. Куда бы она ни шла, в кармане у нее лежали клочки бумаги, на которых было написано что-нибудь вроде: "Форумnote 72. Когда построен? Кем? Один или несколько?", "Что значит Cenacolo ?"note 73, "Цецилия Метеллаnote 74. Кто она была?", «Выяснить подробности о св. Екатерине из Сиены»note 75, «Кем была Беатрис Ченчи?»note 76 Как жалела она, что не училась более усердно и не проявляла большей любознательности прежде! Люди всегда жалеют об этом, отправляясь в Европу, — и жалеют еще больше, после того как, приехав туда, осознают, насколько велика ценность точных сведений, правильных представлений и глубокого знакомства с иностранными языками для всех путешественников и как эти знания придают еще большее очарование всему увиденному и позволяют чувствовать себя непринужденно в любой обстановке.

Весь Бернет проявлял интерес к планам Кейти, и почти каждый предложил ей совет, помощь или какой-нибудь маленький подарок. Старая миссис Уоррет, которая, хоть и стала еще толще, сохранила способность к передвижению, приехала с фермы на Плоском Холме в своем вместительном экипаже и привезла в подарок изрядно устаревший путеводитель Марре в полинявшем красном переплете — тот самый, которым пользовался в юности ее отец и который, по убеждению миссис Уоррет, должен был очень пригодиться Кейти, — а также бутылку ямайского имбирного лимонада на случай морской болезни. Золовка Дебби принесла пакетик сушеной ромашки — на тот же случай. Кто-то сказал ей, что это «полезнейшая вещь, которую обязательно нужно иметь при себе на этих пароходах». Сиси прислала чудесное — цвета старого золота с пурпуром — изобретение. Его предстояло вешать на стену каюты, и на нем были отдельные карманы для часов, лекарств, носовых платков, гребней и шпилек; к этому были приложены подушечка для булавок с надписью «Bon Voyage»note 77, образованной рядами блестящих головок аккуратно вколотых булавок, бутылочка одеколона, кусок мыла, а также молоточек и гвоздики с большими шляпками, чтобы прибивать все это приспособление к стене. Подарком миссис Холл оказались теплый и очень красивый темно-голубой капот из шерстяной фланели и пара мягких комнатных туфель с вязаным верхом под цвет капота. Старый мистер Уоррет прислал Кейти записку с советами: принимать каждый день таблетку хинина, никогда не оставаться допоздна на открытом воздухе — так как росы «там», говорят, нездоровые — и ни в коем случае не пить ни капли некипяченой воды.

От кузины Элен прибыл прелестный дорожный несессер, легкий и одновременно прочный, обеспечивающий всевозможные мелкие удобства. Мисс Инчес прислала «Историю Европы» в пяти томах, которые были такими толстыми и тяжелыми, что их пришлось оставить дома. Да и немало других подарков, полученных Кейти, пришлось оставить дома, включая бронзовое пресс-папье в виде грифона, пару больших латунных подсвечников и чернильницу из золоченой бронзы с подставкой для пера, весившую не меньше полутора фунтов. Их Кейти отложила, чтобы использовать по возвращении. Миссис Эш и кузина Элен, обе предупредили ее о неудобствах, связанных с тяжелым багажом, и по их совету она ограничилась одним дорожным сундуком средних размеров и небольшим плоским чемоданом, который могла бы держать в своей каюте.

Подарком Кловер оказался набор блокнотов, записных книжек, дневников и тому подобного. В одном из них Кейти составила списки «Что я должна увидеть», «Что я должна сделать», «Что я хотела бы увидеть», «Что я хотела бы сделать». В другом она отвела место для адресов хороших магазинов, которые называли ей многие, — сама она не собиралась делать покупки, но полагала, что адреса могут пригодиться миссис Эш. Кейти все еще была столь наивной и непрактичной, а ее жизненный опыт столь малым, что ей даже не приходило в голову, какие танталовы мукиnote 78 можно испытать, стоя перед витриной магазина, полной прелестных вещей, и не имея возможности купить ни одну из них. Поэтому она была удивлена, благодарна и неожиданно почувствовала себя очень богатой, когда примерно за неделю до отъезда отец вручил ей три маленькие тонкие бумажные полоски, которые, как он сказал, были дорожными чеками, на сто долларов каждый. Он также дал ей пять английских соверенов.

— Монетами ты сможешь воспользоваться сразу, — сказал он, — а чеки спрячь и не потеряй. Лучше обменивать их на деньги по одному, когда понадобится. Миссис Эш объяснит, как это сделать. Тебе потребуется новое платье или другая одежда, прежде чем ты вернешься домой, захочется купить какие-нибудь фотографии, а еще будут чаевые…

— Но, папа, — возразила Кейти, широко раскрыв простодушные глаза, — я не рассчитывала на то, что ты дашь мне денег, и боюсь, ты даешь мне слишком много. Ты думаешь, что можешь позволить себе такой расход? Я право же, ничего не хочу покупать. Я все увижу — и этого достаточно.

Папа только рассмеялся.

— Не пройдет и года, дорогая, как ты станешь мудрее и алчнее. На триста долларов, как ты выяснишь, не так уж много можно купить. Но это все, что я могу выделить для тебя, и надеюсь, твои расходы не превысят этой суммы и ты не вернешься домой с кучей счетов, которые я буду должен оплатить.

— Папа! Конечно же нет! — воскликнула Кейти с неподдельным ужасом.

Накануне путешествия предстояло произойти одному очень интересному событию, мысли о котором помогли и Кейти, и Кловер легче пережить последние трудные дни, когда приготовления к отъезду были почти завершены и у домашних появилось свободное время, чтобы приуныть и почувствовать себя не в духе. Кейти должна была побывать в гостях у Розы Ред.

Роза отнюдь не сидела сложа руки в те три с половиной года, что пролетели со дня, когда девочки расстались в Хиллсовере. За это время она успела куда больше, чем остальные: полтора года была помолвлена, вышла замуж, а теперь вела хозяйство в своем маленьком домике близ Бостона и имела свою собственную маленькую Розу, которая, как большая Роза рассказывала Кловер в письмах, была сущим ангелом и так прелестна, что словами не описать! Миссис Эш взяла билеты на пароход «Спартак», отплывавший из Бостона, и было решено, что Кейти проведет последние два дня перед путешествием у Розы, в то время как миссис Эш и Эми навестят старую тетушку в Хинхеме. Увидеть Розу, ее дом, ее мужа, ее малютку было почти так же интересно, как увидеть Европу. Ни одна из перемен в ее жизни, казалось, не изменила ее саму — если судить по письму, которым она ответила на записку Кейти, извещавшую о ее планах. В письме Розы говорилось:

Лонгвуд, 20 сентября

Дражайшая детка!

Получила твою записку — и запрыгала от восторга, а потом ходила на голове, отчаянно дрыгая ногами в воздухе, пока Денистон не решил, что я, должно быть, вдруг сошла с ума; но когда я все объяснила, он сделал то же самое. Это просто сказочно — все вместе. Я ставлю это выше всех приятностей, какие только были в жизни, — кроме моей малютки. Как только получишь это письмо, сразу сообщи, каким поездом ты прибудешь в Бостон, и, подкатив к вокзалу, ты увидишь две фигуры — одну высокую и могучую, другую маленькую и полненькую, — ожидающие тебя на перроне. Это будут фигуры Денистона и моя. Денистон некрасивый, но положительный, и готов тебя обожать. Малютка и положительна, и красива, и ты будешь обожать ее. Я ни то, ни другое, но ты меня знаешь, и я всегда обожала тебя и буду обожать. В данную минуту я выхожу из дома и отправляюсь к мяснику, чтобы заказать упитанного тельца специально к твоему приезду. Он будет зарезан и превращен в отбивные котлеты, как только я получу твою записку. Мой забавный — а вместе с тем и прелестный — маленький домик приобретает в моих глазах новый интерес из-за того, что его скоро увидишь ты. Он немного необычный — как и можно предположить, раз это мой домик, — но, думаю, тебе он понравится.

На днях я видела нашу Серебристую Мэри и сказала ей, что ты приезжаешь. Она все такая же мышка, как и была. Я приглашу ее и еще нескольких девочек к обеду, когда ты будешь здесь. До свидания, и полтораста поцелуев Кловер и остальным.

Преданная тебе

Роза Ред.

— Я замечаю, что она никогда не подписывается своей новой фамилией — Браун, — сказала Кловер, дочитав письмо до конца.

— Роза Ред-Браун!note 79 Это звучало бы слишком смешно! Розой Ред она должна оставаться до самого конца — никакое другое имя не подошло бы ей так хорошо, и я не могу представить, чтобы она звалась иначе. Как это будет весело — увидеть ее и маленькую Розу!

— И Денистона Брауна, — вставила Кловер.

— Почему-то мне трудно осознать тот факт, что есть какой-то Денистон Браун, — заметила Кейти.

— Возможно, это окажется легче, после того как ты увидишь его.

И вот наступил последний день, как это всегда неизбежно происходит. Дорожный сундук, в который объединенными усилиями всей семьи были самым аккуратным и тщательным образом упакованы вещи Кейти, стоял в передней, запертый на замок и перетянутый ремнями, — его предстояло открыть, лишь когда путешественницы прибудут в Лондон. Последнее обстоятельство вызывало большой интерес к сундуку у Фила и Джонни, и даже Элси взирала на него с почтением. Чемодан также был готов, и Дорри, мастер на все руки, изобразил красные звездочки на обоих сторонах сундука и чемодана, чтобы их легко можно было отличить в куче багажа. Теперь он был занят изготовлением двух квадратных карточек, одну из которых, с надписью «Трюм», предстояло наклеить на сундук, а другую, с надписью «Каюта», на чемодан. Миссис Холл сказала, что так принято.

У миссис Эш также было много дел: она приводила в порядок дом к приезду семейства, которое сняло его на время, пока она будет в путешествии, и Кейти, и Кловер не раз отрывались от собственных приготовлений, чтобы помочь ей. Наконец все было сделано и ясным октябрьским утром Кейти стояла на пристани на берегу озера в окружении родных, а комок в горле мешал ей заговорить с кем-либо из них. Она стояла так неподвижно и говорила так мало, что случайный наблюдатель, не знакомый с обстоятельствами, мог бы назвать ее «бесчувственной», в то время как на самом деле ее слишком переполняли чувства!

На пароходе ударили в колокол. Кейти сдержанно поцеловала братьев и сестер и поднялась на борт вместе с папой. Ее прощание с ним, самое трудное, прошло в самой гуще толпы, а затем ему пришлось покинуть Кейти. Когда колеса парохода начали вращаться, она вышла на боковую палубу, чтобы в последний раз взглянуть на родные лица. И вот они: Элси, уткнувшаяся головой в рукав папиного пальто и отчаянно плачущая; Джонни, смеющаяся или пытающаяся смеяться, но с катящимися по щекам крупными слезами; мужественная маленькая Кловер, бодро машущая платком, но с очень печальным выражением лица. Вид этой группки заставил сердце Кейти дрогнуть от неожиданно нахлынувших сожалений и тоски. Зачем она согласилась ехать? Что вся Европа в сравнении с тем, что она покидает? Жизнь так коротка, как могла она решиться вырвать из нее целый год, чтобы провести его вдали от тех, кого любила больше всего на свете? Если б она могла выбирать, то, думаю, тут же бросилась бы обратно на берег и отказалась бы от путешествия. Я также думаю, что чуть позже она всей душой сожалела бы о таком поступке.

Но у нее не было выбора. Стук паровых машин становился все более размеренным, а разрыв между бортом парохода и пристанью все более широким, и когда развевающийся платочек Кловер стал неразличимым пятнышком вдали, Кейти с тяжелым сердцем направилась в каюту. Но там были миссис Эш и Эми, тоже готовые предаться тоске по дому и нуждающиеся в ободрении. И, стараясь развеселить их, Кейти постепенно сама стала веселее и вновь обрела свою обычную бодрость. Бернет притягивал к себе с меньшей силой, по мере того как удалялся, а Европа казалась более манящей теперь, когда их пароход был на полном ходу. Светило солнце, озеро было ослепительно голубым, и Кейти сказала себе: «В конце концов, год — это не такой уж долгий срок, а какие радости ждут меня!»

Глава 3

Роза и Розовый Бутон

Тридцать шесть часов спустя поезд из Олбани, плавно промчавшись по зеленым равнинам за плотиной Милл-Дэм, доставил путешественниц в Бостон.

Кейти смотрела в окно, горя желанием поскорее увидеть город, о котором слышала так много. «Милый маленький Бостон! Как приятно снова его увидеть!» — услышала она слова сидевшей рядом дамы, но на каком основании его можно было назвать «маленьким Бостоном», ей было совершенно непонятно. Из окна поезда он казался большим, внушительным и очень живописным, особенно после Бернета, расположенного на равнине, отлого спускающейся к кромке озера. Она разглядывала башни, шпили и красные крыши, громоздящиеся друг над другом на склонах Три-Маунтин, и возвышающийся надо всем огромный купол здания Законодательного собрания — и про себя решила что Бостон нравится ей больше любого другого города, какой она только видела.

Поезд сбавил скорость, несколько минут шел между высокими обшарпанными кирпичными стенами, а затем с заключительным, долгим и хриплым свистком остановился в здании вокзала. Все пассажиры одновременно бросились к двери — и Кейти, и миссис Эш, задержавшиеся, чтобы собрать свои книжки и саквояжи, обнаружили, что втиснуты в свои сиденья и не могут выбраться. Это была минута замешательства — не очень приятная; такие минуты никогда не бывают приятными. Но чувство неловкости сменилось чувством облегчения, когда, выглянув в окно, Кейти увидела прямо напротив прелестное лицо — обрамленное светлыми вьющимися волосами, свежее, хорошенькое, румяное, с ямочками на щеках и полными смеха и радушия глазами, которые, очевидно, уже заметили Кейти. Это была Роза, собственной персоной, ничуть не изменившаяся за те годы, что они не виделись. Рядом с ней стоял высокий молодой человек, по всей вероятности ее муж — Денистон Браун.

— Это Роза Ред! — воскликнула Кейти, обращаясь к миссис Эш. — Какая она милая и непринужденная, правда? Подождите, позвольте мне представить вас. Я хочу, чтобы вы познакомились с ней.

Но поезд пришел в Бостон с небольшим опозданием, и миссис Эш боялась не успеть на пароход в Хинхем, так что она лишь бросила из окна быстрый взгляд на Розу, объявила, что та очаровательна, торопливо поцеловала Кейти, напомнила ей, что в субботу, ровно в двенадцать, они должны быть на пароходе, и ушла, взяв за руку Эми, так что Кейти, самая последняя в медленно движущейся цепочке пассажиров, шагнула на платформу совсем одна и сразу попала в объятия Розы Ред.

— Милочка! — приветствовала ее Роза. — Я уже начала бояться, что ты собираешься заночевать в вагоне, — так долго ты выбиралась. Как же чудесно, что ты здесь! Денистон, это Кейти; Кейти, это мой муж.

Говорившей это Розе на вид было не больше пятнадцати лет, и она казалась такой до нелепости юной, чтобы иметь мужа, что Кейти не могла удержаться от смеха, когда обменялась рукопожатием с Денистоном. Его глаза тоже весело поблескивали — очевидно, его смешило то же, что и Кейти. Это был высокий молодой человек с приятным, спокойным лицом, и его, похоже, бесконечно забавляло — хоть он и сохранял сдержанность — все, что говорила и делала его жена.

— Давайте поскорее выберемся из этой дыры, — продолжила Роза. — Я почти ничего не вижу среди этого дыма. Денистон, дорогой, пожалуйста, найди кэб, и пусть в него погрузят багаж Кейти. Я жажду поскорее привезти ее к нам и показать ей малютку, прежде чем та сжует свой новый атласный пояс или сделает еще что-нибудь ужасное и испортит свою внешность. Я оставила ее, Кейти, сидящей в лучшем наряде — во всем великолепии и в ожидании того момента, когда она будет представлена тебе.

— Мой большой дорожный сундук должны переправить прямо на пароход, — объяснила Кейти, передавая багажную квитанцию мистеру Брауну. — Так что, пожалуйста, пусть в Лонгвуд доставят только маленький чемодан.

— Ну вот, как тут уютно! — заметила Роза, когда они уселись в кэб и саквояж Кейти стоял у них в ногах. — Денистон, любовь моя, я хотела бы, чтобы ты ехал с нами. Тут есть хорошенькая маленькая скамеечка, как раз для мужчины твоего роста. Не хочешь? Ну, тогда возвращайся первым же поездом. Не забудь… Ну как, разве он не такой очаровательный, как я тебе говорила? — спросила она, едва лишь кэб тронулся с места.

— Да, он действительно очень симпатичный, насколько я могу судить после трех с четвертью минут знакомства.

— Дорогая моя, всякому, даже не обладающему исключительной проницательностью, не должно потребоваться и минуты с четвертью, чтобы понять, что Денистон — самый славный малый, какой только когда-либо жил на свете, — заявила Роза. — Я обнаружила это через три секунды после того, как впервые увидела его, и не успел он еще закончить свой поклон, когда нас представили друг другу, как я уже была в него отчаянно влюблена.

— А он был так же скор? — спросила Кейти.

— Он уверяет, что так, — мило покраснев, ответила Роза. — Но как он может говорить иначе после моего такого откровенного признания? Делать вид, что это именно так, — знак элементарной порядочности с его стороны, пусть даже он и говорит неправду. Ну а теперь, Кейти, взгляни на Бостон, разве можно не полюбить его!

Кэб уже повернул на Бойлстон-стрит, и по правую руку от них раскинулся Коммон — большой парк, по-летнему зеленый после недавних дождей, с развесистыми вязами, все еще покрытыми листвой. Длинные косые лучи осеннего послеполуденного солнца пробирались сквозь ветви и падали на дерн и дорожки, где прогуливались и сидели взрослые и весело играли дети. Это было чудесное зрелище, и у Кейти осталось впечатление простора, радости и свежести, которое потом всегда ассоциировалось у нее с Бостоном.

Розу вполне удовлетворили выражения восторга, вырывавшиеся у Кейти, пока кэб ехал по Чарлз-стрит, между Коммономnote 80 и городским садом, пламенеющим осенними цветами, а затем вдоль Бикен-стрит, где между красивыми домами виднелась сверкающая голубая полоса залива. Каждый парадный вход и эркер оживляли растения в горшках и ящики с цветами; и множество веселых, беззаботных людей пешком, верхом и в экипажах перемещалось туда и сюда, словно легкие волны спокойного моря, а солнце своим сиянием придавало великолепие всей этой картине.

— «Бостон показывает свою нежную венецианскую сторону», — процитировала Кейти. — Теперь я знаю, что хотел сказать мистер Лоуэллnote 81, когда написал это. Не думаю, что есть на свете место красивее, чем Бостон.

— Конечно нет, — решительно заверила Роза, которая оставалась преданной маленькой бостонкой, несмотря на то что почти всю жизнь провела в Вашингтоне. — Я, разумеется, видела не так уж много городов, но это неважно — я все равно знаю, что это правда. Поселиться здесь — мечта моей жизни. Неважно, в каком квартале, лишь бы в Бостоне.

— Но разве тебе не нравится Лонгвуд? — удивилась Кейти, с восхищением глядя на хорошенькие загородные домики в зелени кустов и вьющихся растений, стоящие вдоль дороги, по которой теперь ехал кэб. — Он кажется таким красивым и привлекательным.

— Да, он неплох для тех, кого влекут красоты природы, — отозвалась Роза. — Меня не влекут; никогда не влекли. Я ни к чему не испытываю такого отвращения, как к Природе! Я прирожденная горожанка. По мне, лучше жить в маленькой комнатушке на Джордане или Марше и видеть, как живет мир, чем быть владелицей самого романтичного загородного особняка, где бы он ни был расположен.

Тем временем кэб свернул в ворота, покатил по дугообразной подъездной дорожке, обсаженной деревьями, к хорошенькому каменному домику и остановился возле крыльца, увитого диким виноградом.

— Вот мы и приехали! — воскликнула Роза, выпрыгивая из кэба. — Ну, Кейти, ты не должна терять время даже на то, чтобы присесть, прежде чем я покажу тебе самую восхитительную малютку, какая когда-либо являлась на эту грешную землю. Дай-ка твой саквояж. Пойдем прямо наверх, и ты ее увидишь.

Вдвоем они побежали наверх, и Роза ввела Кейти в большую солнечную детскую, где в маленьком плетеном креслице, перевязанном поперек розовыми ленточками, под наблюдением красивой молоденькой няни сидела прелестная, пухленькая, беленькая малышка — точная копия Розы в миниатюре, так что ни у кого не могло бы возникнуть сомнений относительно степени их родства. Едва увидев свою веселую юную маму, малышка принялась смеяться и гукать, а на румяной щечке появилась точно такая же ямочка, как у Розы. Кейти была очарована.

— Ах ты прелесть! — воскликнула она. — Как ты думаешь, Роза, пойдет она ко мне на руки?

— Ну конечно пойдет! — отвечала Роза, хватая ребенка, точно это была подушка, и толкая ее головой вперед в объятия Кейти. — Ну, только посмотри на нее и скажи мне, видела ли ты за всю свою жизнь что-нибудь более обворожительное? Крупная, правда? Красивая, правда? Милая, правда? Ты только посмотри, какие у нее маленькие ручки, какие волосики! Она никогда не плачет, кроме тех случаев, когда заплакать — ее прямой долг. Смотри, как она поворачивает головку, чтобы взглянуть на меня! Ах ты ангел! — И, схватив долготерпеливую малютку, она чуть не задушила ее поцелуями. — Никогда, никогда, никогда не видела ничего милее! Понюхай ее, Кейти! Райский запах, правда?

Маленькая Роза действительно была прелестным ребенком, добродушным, пухленьким — сплошь ямочки и фиалковая пудра — с кожей нежной, как лепесток лилии, и со счастливой способностью без возражений позволять осыпать себя ласками и обнимать. Кейти не хотелось выпускать ее из рук, но на это Роза ни в коем случае не могла согласиться; могу сказать сразу что обе они потратили значительную часть того времени, которое Кейти провела в Лонгвуде, на борьбу за владение малюткой, которая смотрела на них и улыбалась победительнице — кто бы этой победительницей ни оказался — с философским спокойствием Елены Прекраснойnote 82. Девочка была такой послушной, веселой и спокойной, что ухаживать за ней и развлекать ее было не труднее, чем играть с птичкой или с котенком, но, как заметила Роза, «в сто раз интереснее».

— В детстве мне никогда не давали столько кукол, чтобы я могла вволю наиграться, — сказала она. — Вероятно, я слишком быстро их ломала, а оловянных кукол не было; с мисками было проще: мне стали давать оловянные, когда я перебила фарфоровые.

— Неужели ты была такой нехорошей девочкой? — улыбнулась Кейти.

— О, крайне испорченной! Теперь трудно этому поверить, правда? Я помню некоторые возмутительные случаи из моей школьной жизни. Однажды мне закрыли лицо моим передничком и закололи его на затылке, так как я корчила рожи другим ученицам и смешила весь класс. Но я быстро прокусила окошко в переднике и высовывала оттуда язык, пока все не стали хохотать пуще прежнего. Обычно учительница отправляла меня домой с приколотой к переднику запиской, в которой было что-нибудь вроде этого: «Маленькая Резвушка доставила сегодня больше хлопот, чем обычно. Она ущипнула каждую из младших и сбила набок шляпку каждой из старших. Мы надеемся на скорое исправление, а иначе не знаем, что нам делать».

— Почему тебя называли Маленькой Резвушкой? — спросила Кейти, отсмеявшись над воспоминаниями Розы.

— Я полагаю, что это было ласковое прозвище, но почему-то моих родных оно никогда не радовало, как должно было бы радовать. Не могу понять, — продолжила она задумчиво, — почему у меня не хватало ума скрыть от домашних эти ужасные записки. Было так просто потерять их по дороге домой, но почему-то со мной этого никогда не случалось. Маленькая Роза будет благоразумнее, правда, мой ангел? Она будет рвать эти отвратительные записки — мамочка покажет ей, как это делается!

Все время, пока Кейти умывалась и чистила платье от дорожной пыли. Роза сидела рядом с малюткой на коленях, чтобы подруга не скучала. А когда Кейти была наконец готова, забавная маленькая мама подхватила ребенка под мышку и повела гостью в большую квадратную гостиную с эркером, залитую лучами склоняющегося к западу солнца. Комната производила приятное впечатление; в ней было, как объявила Кейти, что-то «очень напоминающее саму Розу». Никто другой не повесил бы так картины, не подвязал лентами раздвинутые шторы и не догадался заполнить пространство между прутьями каминной решетки светло-коричневыми, золотистыми и оранжевыми бархатцами, чтобы изобразить огонь — от настоящего огня было бы слишком жарко в такой теплый вечер. Моррисовские обоиnote 83 и мебельный ситец «художественных» оттенков в тот период еще не вошли в моду, но вкусы Розы обгоняли время, и, в предзнаменование грядущего стиля ретро, она выбрала желтовато-зеленоватые обои для стен, на которых висели различные предметы, выглядевшие тогда куда более странно, чем выглядели бы они теперь. Там была мандолина, купленная на какой-то распродаже, блестящая металлическая грелка с чердака миссис Реддинг, две старинные, немного полинявшие вышивки шелком и множество ярко раскрашенных японских вееров и ковриков. У старой тетушки с Беверли-Фармз Роза выпросила пару необычных маленьких деревянных кресел, выкрашенных белой краской и в старинных вышитых чехлах. На мягкой спинке одного из них было вышито «Chit», на другом — «Chat»note 84. Они стояли с двух сторон от камина, наводя на мысль о дружеской беседе.

— Ну, Кейти, — сказала Роза, усаживаясь в «Chit», — придвинь «Chat», и начнем.

И они начали и продолжали, прерываемые лишь лепетом малышки Розы, пока не наступили сумерки, а из задней части дома не донеслись аппетитные запахи и щелчок замка не объявил о прибытии мистера Брауна, который вернулся домой как раз к обеду.

Два дня визита пролетели, к сожалению, чрезвычайно быстро. Нет ничего более занимательного и привлекательного для девушки, чем menagenote 85 молодых супругов ее возраста. Это что-то вроде игры в настоящую жизнь — но без тех забот и того чувства ответственности, которые непременно приносит настоящая жизнь. Роза была любительницей приключений, положение домохозяйки было все еще новым для нее, и она находила его очень интересным и с удовольствием проводила всевозможные эксперименты. Если они оказывались удачными, это было отличное развлечение, если нет — еще забавнее! Ее муж, при всех своих солидных манерах, сохранял чисто мальчишескую любовь к шалостям. Он подбивал Розу на разнообразные проделки и помогал в их осуществлении. Они держали собачку — милее которой была лишь малютка — и кошечку — милее которой была лишь собачка, и попугая, чье воспитание требовало постоянного внимания, и пару голубков в клетке, меланхолическое «уханье» и воркование которых приводило Розу в восторг. Весь дом, казалось, кипел юной жизнью. Единственным немолодым существом в нем была кухарка, известная своим тяжелым характером, — да только, вот беда, Роза так часто смешила ее, что совсем не оставалось времени сердиться.

Среди всего этого движения, оживления, веселья Кейти чувствовала себя умудренной опытом особой в годах. Ей казалось, что, вероятно, никто на свете не проводит время в своем доме так весело, как Роза, но Роза не разделяла такого взгляда на свое положение.

— Сейчас, пока стоит теплая погода, все замечательно, — сказала она, — но зимой Лонгвуд просто отвратителен. Ветер не стихает ни днем ни ночью. Он завывает, он ревет, он стонет — пока я не начинаю чувствовать себя так, словно все нервы в моем теле вот-вот не выдержат и разорвутся. И снег, брр! И ветер, брр! И воры! Что ни ночь, они приходят — или я думаю, что они приходят, — и я лежу без сна и слышу, как они точат свои инструменты, взламывают замки, убивают кухарку и крадут малютку — и так, пока мне не захочется умереть и навсегда покончить с этим! О, Природа — вещь крайне неприятная!

— Воры не Природа, — возразила Кейти.

— А что же они тогда? Искусство? Высокое искусство? Ну чем бы они ни были, я их не люблю. Ах, если когда-нибудь придет счастливый день и Денистон согласится переехать в город, в жизни даже не взгляну больше на деревню! Разве что… ну да, я хотела бы приехать потом сюда еще один раз и пнуть этот вяз у забора! Сколько ночей я лежала без сна, слушая его скрип!

— Ты можешь пнуть его, не ожидая, когда у тебя появится дом в городе.

— Я не осмелюсь, пока мы живем здесь! Никогда не знаешь, что может выкинуть Природа. Она всегда настоит на своем, даже когда это касается людей, — внушительным тоном заметила Роза.

По мнению Розы, следовало, не теряя времени, показать Кейти Бостон. Поэтому на другой день после приезда гостью с утра пораньше повезли осматривать достопримечательности — в те времена Бостон был не так богат ими, как теперь: Музей изящных искусствnote 86 был едва лишь заложен, новую церковь св. Троицыnote 87 еще только предстояло возвести, но бронзовая статуя Бетховена и большой орган были в расцвете своей славы, и ежедневно, ровно в полдень, кое-какая публика забредала в Концертный зал послушать замечательный инструмент. Кейти побывала на таком импровизированном концерте, а также в Фанейль-холле, Атенеуме, и на кладбище Грэнери, и в церкви Олд-Саутnote 88. Затем девушки посетили несколько магазинов и наконец почувствовали себя достаточно уставшими и проголодавшимися, чтобы найти привлекательной мысль о втором завтраке. По одной из дорожек они пересекли Коммон и оказались на Джой-стрит.

Кейти была очарована всем увиденным. Ее поражало то, что вокруг, так близко, было столько интересного. Ей стала очевидна одна из главных прелестей Бостона — а именно то что Коммон и прилегающие к нему улицы образуют естественный центр и нечто вроде главного пункта сбора для всего города, подобно тому как сердце является центром тела, поддерживает непосредственную связь со всеми конечностями и контролирует их жизнедеятельность. Величественные старые дома на Бикон-стрит, с их закругленными фасадами, глубокими створчатыми окнами и вставленными кое-где в оконный переплет розоватыми или лиловыми стеклами, поразили ее воображение; восхитило ее и здание Законодательного собрания, местоположение которого делало его весьма внушительным даже в то время, хотя его купол еще не был покрыт позолотой.

Поднимаясь по крутым ступеням Джой-стрит-Молл, они дошли до дома на Маунт-Вернон-стрит — дома, в котором поселились Реддинги почти три года назад, по возвращении из Вашингтона. Во время прогулки Роза уже успела показать Кейти старый семейный дом на Саммер-стрит, в котором она, Роза, родилась и который теперь целиком был отдан под склады и магазины. Ныне же Реддинги занимали один из тех больших старинных домов на гребне горы, из окон которых открывается вид на горную часть Бостона. За домом располагался просторный двор — настолько большой, что почти заслуживал название «сад», — обнесенный стеной, увитой плющом и диким виноградом, в тени которых протянулись клумбы с розами, хризантемами, бархатцами и резедой.

Ключ от дверей дома Роза носила в кармане — она сказала, что он был одним из полученных ею свадебных подарков. Этим ключом она открыла парадную дверь и ввела Кейти в просторную переднюю с выкрашенными в белый цвет стенами.

— Мы пройдем прямо на заднее крыльцо. Мама наверняка там. Она всегда сидит на крыльце — до первых морозов. Она говорит, что это напоминает ей сельскую местность. До чего же люди разные! Я и думать не желаю о сельской местности, а мне не дают ни на минуту забыть о ней. А мама так любит это крыльцо и сад.

И действительно, на заднем крыльце они нашли миссис Реддинг. Она сидела в тени плюща на плетеном стульчике, рядом с которым стояла большая корзинка с вещами для починки и штопки. Это был столь неожиданно домашний, деревенский вид — женщина за таким занятием в центре шумного, оживленного города, — что Кейти сразу почувствовала к ней нежность.

Миссис Реддинг была белокурая женщина, невысокая, едва ли выше Розы, и очень похожая на нее. Она очень радушно приняла Кейти.

— Вы не кажетесь посторонней, — сказала она. — Роза так много рассказывала нам о вас и вашей сестре. Сильвия будет очень огорчена тем, что не смогла встретиться с вами. Она уехала с визитами в деревню и вернется домой не раньше чем недели через три.

Кейти тоже была огорчена. Она много слышала о Сильвии и очень хотела познакомиться с ней. Увидев портрет Сильвии, Кейти заключила, что та совсем не похожа на Розу. Хотя обе сестры были блондинками, величественная красота высокой Сильвии ничем не напоминала румяную и пухлую прелесть Розы. Дело было в том, что Роза походила на мать, а Сильвия на отца; сходство между ними проявлялось лишь в некоторых характерных особенностях звучания голоса и в манерах, но портрет не позволял Кейти судить об этом сходстве.

Роза и Кейти приятно позавтракали в обществе миссис Реддинг, после чего Роза повела подругу осматривать дом и все то в нем, что было так или иначе связано с историей ее собственной жизни: комнату, где она раньше спала, высокий стульчик, на котором она сидела в раннем детстве и который предстояло теперь передать маленькой Розе, диван, сидя на котором Денистон сделал ей предложение, и то самое место на ковре, где она стояла во время церемонии бракосочетания! И наконец…

— Теперь ты увидишь самое замечательное и дорогое из всего, что есть в этом доме, — сказала она, открывая дверь одной из комнат на втором этаже. — Бабушка, это моя подруга Кейти Карр, о которой я тебе так часто рассказывала.

Комната была большая, очень приятная, с поблескивающим ярким огнем в камине, возле которого на маленьком столике лежала доска для пасьянса, а в кресле, обложенная подушками, сидела милая старая леди. Это была бабушка Розы по отцу. Почти восьмидесятилетняя, она была все еще красива, а ее манеры отличались полной очарования старомодной учтивостью. Год назад она упала из опрокинувшегося экипажа и с тех пор не могла спускаться вниз и принимать участие в событиях семейной жизни.

— Они приходят сюда, вместо того чтобы мне спускаться вниз, — сказала она Кейти. — У меня нет недостатка в приятном обществе; все очень добры ко мне. Каждый день на два часа ко мне приходит чтица, и сама я иногда немного читаю или раскладываю пасьянс — развлечений хватает.

Было что-то успокоительное в созерцании такой прелестной представительницы старого поколения. Глядя на нее, Кейти осознала, как много потеряла в жизни она сама оттого, что не знала никого из своих дедушек и бабушек. Она сидела и смотрела на старую миссис Реддинг со смешанным чувством сожаления и восхищения. Ей очень хотелось держать ее за руку, целовать, играть ее красивыми серебристыми волосами — как это делала Роза. Роза явно была любимицей старой леди. Они были в самых близких отношениях, и Роза смеялась, и бросала лукавые взгляды, и говорила дерзости, и рассказывала обо всех своих маленьких приключениях и о том, как растет малютка, и шутила, и болтала глупости, так же непринужденно, как и с любой особой своего возраста. Это были восхитительные родственные отношения.

— Я вижу, что ты понравилась бабушке, — сказала она Кейти, когда девушки ехали обратно в Лонгвуд. — Она всегда охотно знакомится с моими подругами, и обо всех у нее свое собственное мнение, поверь мне.

— И ты действительно думаешь, что я ей понравилась? — с теплым чувством в душе спросила Кейти. — Я очень рада, если это так, ведь я чувствую, что сама полюбила ее. Никогда прежде я не видела такого по-настоящему красивого старого человека.

— Второй такой на свете нет! — заявила Роза. — Не могу представить, что было бы без нее. — Веселое личико Розы стало печальным и серьезным. — Хорошо бы, она не была такой старенькой, — добавила она со вздохом. — Если бы только мы могли сделать ее лет на двадцать моложе! Тогда она, возможно, прожила бы столько же, сколько я.

Но увы! Нельзя перевести назад стрелки на циферблате времени, как бы сильно мы этого ни желали.

Второй день визита Кейти был отведен званому обеду, о котором упоминала в своем письме Роза и который был задуман как встреча членов ОИЛ.

Роза пригласила всех бывших учениц школы в Хиллсовере, с которыми удалось связаться. Ими оказались Мэри Силвер, разумеется, и Эстер Дирборн, жившие в Бостоне, а также Элис Гиббонс, по счастливой случайности гостившая как раз в это время у Эстер, и Эллен Грей, которая приехала из Уолтхема, где ее отец незадолго до того получил приход. Так что всего присутствовало шесть из девяти основательниц Общества, и сам Квакер-коридор никогда не слышал более веселой болтовни, чем та что оглашала прелестную гостиную Розы в первый час после прибытия гостей.

Обо всех надо было спросить, обо всем рассказать. Все девочки казались Кейти на удивление неизменившимися, но они заявили, что нашли ее очень взрослой и солидной.

— Очень странно, если это так, — заметила она. — Кловер никогда мне об этом не говорила. Но может быть, она тоже стала солидной.

— Глупости! — вскричала Роза. — Кловер способна быть солидной не больше, чем на это способна моя малютка. Мэри, сию же минуту отдай мне ребенка! В жизни не видела такой жадины, как ты: вот уже по меньшей мере четверть часа, как ты ни с кем ею не поделилась, и это нечестно.

— О, прошу прощения! — ответила Мэри, смеясь и прикрывая рот рукой, смущенно и почти испуганно, точно так, как делала это и раньше.

— Нам не хватает только миссис Нипсон, чтобы наша маленькая компания была в полном составе, — продолжила Роза, — или дорогой мисс Джейн! Кстати, что стало с мисс Джейн? Кто из вас знает?

— Она по-прежнему преподает в Хиллсовере и ждет своего миссионера! Он так и не вернулся. Берри Сирлс говорит, что когда ее миссионер выходит на прогулку, то всегда идет в сторону от Соединенных Штатов, чтобы не сокращать разделяющее их расстояние.

— Как нехорошо! — сказала Кейти, хотя тоже не смогла удержаться от смеха. — Мисс Джейн была довольно милой… нет, не то чтобы милой, но были у нее и хорошие качества.

— Были? Никогда не замечала, — иронически возразила Роза. — Для того чтобы это заметить, нужны такие глаза, как твои: «лупы сверхсильные, с увеличением в два миллиона раз». Что касалось меня, то она всегда была сплошь зубы и когти. Но, думаю, она действительно питала слабость к тебе, Кейти, и это единственное хорошее, что мне о ней известно.

— А куда делась Лили Пейдж? — спросила Эллен.

— Она в Европе вместе с матерью. Думаю, Кейти, вы с ней встретитесь там, и какое же это будет удовольствие! А про Беллу вы слыхали? Она преподает в школе на индейской территорииnote 89. Только вообразите, эта малявка — учительница!

— А это не опасно? — спросила Мэри Силвер.

— Опасно? Для ее учеников, ты хочешь сказать? Ах, из-за индейцев! Ну что ж, если она осталась верна своей любимой помаде для волос, ее скальп будет легко опознать; это единственное утешение! — заявила неисправимая Роза.

Это и в самом деле был веселый обед — так, похоже, считала маленькая Роза, которая смеялась и беспрестанно что-то лепетала. Подруги были в восторге от нее и без голосования на основании единодушного одобрения объявили ее почетным членом ОИЛ. За ее здоровье со всеми почестями выпили минеральной воды, а Роза в шутливой речи поблагодарила присутствующих. Девушки рассказали друг другу о том, что произошло с ними за эти три года; но было странно, как, в сущности, мало большинство из них могли о себе рассказать. Хотя, возможно, причина заключалась в том, что они говорили далеко не все; так, Элис Гиббоне шепотом сообщила Кейти, что, по ее подозрениям, Эстер помолвлена, и в ту же минуту Эллен Грей потрясла Розу известием о том, что некий студент-богослов из Эндовераnote 90 «очень ухаживает» за Мэри Силвер.

— Дорогая моя, я не верю, — заявила Роза. — Даже студент-богослов и тот не осмелился бы! А если б и осмелился, то я совершенно уверена, что Мэри сочла бы это крайне неприличным. Ты, Эллен, должно быть, ошибаешься.

— Нет, не ошибаюсь. Этот студент-богослов — мой троюродный брат, и его сестра все мне рассказала. Они не помолвлены, но она не сказала «нет», так что он надеется, что она все-таки скажет «да».

— О, она никогда не скажет «нет», но и «да» она тоже никогда не скажет! Ему лучше принять ее молчание за знак согласия. Вот уж не думала, что доживу до того, чтобы увидеть Мэри Силвер замужем. Скорее уж я могла ожидать, что тридцать девять догматовnote 91 предадутся флирту. Впрочем, она такая милая — золотой человек. Я буду считать, что твоему троюродному брату очень повезло, если он сумеет уговорить ее.

— Интересно, Кейти, где будем все мы к тому времени, когда ты вернешься, — сказала Эстер Дирборн, когда девочки прощались у ворот. — Год — очень долгий срок; самые разные события могут произойти за год.

Эти слова все еще звучали в ушах Кейти, когда она засыпала в ту ночь. «Самые разные события могут произойти за год, — думала она, — и не все оказаться радостными». Она почти пожалела о том, что ей вообще пришло в голову согласиться ехать в Европу!

Но когда на следующее утро она проснулась, ее ждал яснейший из октябрьских дней. С безоблачного неба сияло яркое солнце, и дурные предчувствия исчезли сами собой. Более приятного дня для отплытия и быть не могло.

В город они с Розой отправились пораньше, так как накануне старая миссис Реддинг взяла с Кейти обещание, что перед отъездом та зайдет к ней на несколько минут — попрощаться. Они застали ее сидящей, как обычно, у камина, хотя окна были открыты и в комнату лился согретый солнцем воздух. На столике стояла маленькая корзинка с виноградом, а на ней — букет чайных роз. Это был подарок от матери Розы, который Кейти предстояло взять с собой на борт парохода. А рядом с корзинкой лежало еще что-то — маленький сверточек в тонкой белой бумаге.

— Это мой прощальный подарок, — сказала добрая старая леди. — Не разворачивай сейчас. Подожди, пока будешь в море. И купи на это какую-нибудь маленькую вещицу в Европе на память обо мне.

Благодарная и недоумевающая, Кейти положила маленький сверточек в карман, а затем с поцелуями и добрыми пожеланиями она и ее новые друзья попрощались. Кейти и Роза сели в экипаж и поехали на пристань, остановившись по пути, чтобы взять с собой мистера Брауна. Они немного запоздали, так что времени для прощания оставалось мало, но Роза все же сумела улучить минутку для секретной беседы со стюардшей, которой предстояло обслуживать пассажиров в каютах. Кейти, занятая разговором с миссис Эш и Эми, ничего не заметила.

Ударили в колокол, и огромный пароход медленно попятился, а затем развернулся носом в сторону моря и пошел по заливу, оставив Розу и ее мужа на пирсе, все еще машущих носовыми платками. Кейти не отрывала от них взгляда, а когда стало невозможно различить их вдали, почувствовала, что оборвалась последняя нить, связывавшая ее с домом.

И только тогда, когда она разложила свои вещи в маленькой каюте, которой предстояло быть ее домом на протяжении следующих десяти дней, убрала для сохранности свою шляпку и платье на верхнюю койку, прибила к стене свой красно-желтый мешочек с карманами и надела шерстяное платье, свободное дорожное пальто и мягкую фетровую шляпу, которые должны были послужить ей в пути, — только тогда нашла она время, чтобы заглянуть в таинственный сверточек.

Подумать только! Это была большая, красивая золотая двадцатидолларовая монета!

— Какая милая, добрая старая леди! — сказала Кейти и поцеловала монету. — Да как она такое придумала? Не знаю, есть ли в Европе что-нибудь, на что стоит потратить эти деньги?

Глава 4

На «Спартаке»

Очень скоро дорожное пальто и фетровая шляпа снова оказались сняты, так как в море путешественников поджидал встречный ветер и «Спартак» начал испытывать сильную килевую качку. Все непривычные к морю пассажиры были рады укрыться в каютах и упасть в свои койки. Миссис Эш и Эми были среди первых жертв морской болезни, а Кейти, после того как помогла им устроиться в их каюте, почувствовала такое головокружение и дурноту, что, не в силах сидеть ни минутой дольше, поспешила в собственную каюту.

По мере того как приближалась ночь, ветер и волнение на море все усиливались. «Спартак» пользовался дурной славой ужасного «укачивателя» и, казалось, был твердо намерен оправдать свою репутацию в этом плавании. Вниз, вниз, вниз скользил огромный корпус судна, пока у Кейти не захватывало дух от страха, что он, может быть, никогда не выпрямится; затем медленно, очень медленно корпус начинал подниматься и двигался вверх, вверх, вверх, пока наклон в противоположную сторону не становился столь же пугающим. В общем и целом, Кейти предпочитала, чтобы та сторона корабля, где находилась каюта, перемещалась вниз, так как тогда легче было удержаться в койке — иначе ей постоянно грозила опасность вывалиться на пол. Ночь казалась бесконечной, так как Кейти слишком боялась падения, чтобы заснуть по-настоящему, и спала лишь урывками. А когда забрезжил рассвет и она взглянула на море через маленькое круглое стекло иллюминатора, перед ее глазами предстали только серые бушующие волны, серое небо, летящие брызги и дождь.

«Боже мой, и зачем это люди пускаются в плавание по морю, если у них нет такой необходимости?» — вяло подумала она. Ей хотелось встать и пойти к миссис Эш — узнать, как пережили ночь в той каюте, но при попытке двинуться с места она ощутила такую дурноту, что была рада снова упасть на подушки.

В каюту заглянула стюардша и предложила чай с жареными хлебцами, сама мысль о которых была просто отвратительна для Кейти, и сообщила, что другой леди "ужасно плохо, уже, чем вам, мисс", а маленькая девочка «хизрядно разбушевалась в верхней койке»note 92. Внятное подтверждение последнего обстоятельства Кейти получила очень скоро. Немного придя в себя от тошноты и головокружения, она услышала, как в каюте напротив плачет и причитает Эми. Она, похоже, была не менее сердита, чем больна, так как ругала свою бедную мать самым отчаянным образом.

— Я ненавижу море, — доносились до Кейти ее слова. — Я не хочу оставаться на этом отвратительном корабле. Мама! Мама! Ты меня слышишь? Я не останусь на этом корабле. Какая ты злая, что привела меня в такое ужасное место! Это у-жас-но, это же-сто-ко! Я хочу назад, мама! Скажи капитану, чтобы он вернул меня на берег. Мама, почему ты ничего не говоришь? Мне так плохо и я так не-счастна! Разве тебе не хочется умереть? Мне хочется!

За этим последовал новый поток рыданий, но ни звука не было слышно из койки миссис Эш, которой, как предполагала Кейти, было так плохо, что, вероятно, она не могла говорить. Кейти было очень жаль бедную маленькую Эми, метавшуюся в своей верхней койке, точно в клетке, но она была бессильна помочь ей. Она могла лишь примириться с собственными неудобствами и старалась поверить в то, что как-нибудь когда-нибудь положение дел должно измениться к лучшему — либо все они доберутся до суши, либо все пойдут на дно, и в тот момент ее не особенно волновало, какой именно исход путешествия их ожидает.

День тянулся медленно, шторм все усиливался, и судно страшно качало. Кейти дважды выбросило на пол из ее койки Затем пришла стюардша и прикрепила к койке что-то вроде съемного борта, который не давал Кейти вывалиться, но чувствовала она себя при этом как младенец в закрытой с четырех сторон детской кроватке. Время от времени она все еще слышала, как плачет и ругает свою мать Эми, и догадывалась, что ее спутницам приходится тяжело. Все это было как дурной сон. «И они называют это „путешествовать для собственного удовольствия“», — думала бедная Кейти.

Во вторую ночь имело место одно забавное происшествие — по крайней мере, забавным оно стало казаться впоследствии, но в то время Кейти чувствовала себя слишком плохо, чтобы получить удовольствие от случившегося. Сквозь шум ветра, скрип корабельной оснастки и пронзительное жужжание гребных винтов она неожиданно услышала в коридоре возле открытой двери своей каюты странные мелкие, легкие шажки, словно там был отряд мышей или игрушечных солдатиков, подскакивающих и прыгающих в беспорядке. Шаги становились все ближе и ближе, и, открыв глаза, Кейти увидела целую процессию туфель и ботинок всевозможных фасонов и размеров. Очевидно, они были оставлены на полу в коридоре возле дверей разных кают и, передвигаясь в соответствии с креном судна, собрались у каюты Кейти. Можно было подумать, что они и в самом деле живые и действуют заодно, когда, толкаясь и семеня, они бок о бок, парами проходили в дверь и подбирались поближе к койке. Несколько мгновений они оставались на месте, исполняя что-то вроде танца, а затем туфля-предводительница повернулась на каблуке, словно подавая сигнал остальным, и все они не спеша запрыгали в коридор, где и исчезли. Как потом написала Кейти в письме Кловер: «Это было совсем как в какой-нибудь сказке Андерсена»note 93. Она слышала, как они удаляются, но чем все это кончилось и получили ли владельцы ботинок и туфель обратно каждый свою пару, она так и не узнала.

Ближе к утру шторм утих, море стало спокойнее, и Кейти уснула, а когда проснулась, солнце прорывалось сквозь облака и сама она чувствовала себя лучше.

Пришла стюардша, открыла иллюминатор, чтобы впустить в каюту свежий воздух, и помогла Кейти умыться и расчесать спутавшиеся волосы. Затем она принесла мисочку с жидкой овсянкой и треугольный жареный хлебец, и Кейти обнаружила, что аппетит вернулся к ней и она вполне может поесть.

— А вот письмо для вас, мэм. Пришло по почте сегодня утром, — сказала ей любезная полная и немолодая стюардша, извлекая из кармана конверт и взирая на свою пациентку с большим удовольствием.

— По почте? — изумленно воскликнула Кейти. — Да как это может быть? — Но, увидев на конверте почерк Розы, она все поняла и улыбнулась собственной наивности.

Стюардша тоже расплылась в приветливой улыбке, пока Кейти распечатывала письмо, а затем, повторив: «Да, мэм, по почте, мэм», удалилась, оставив Кейти наслаждаться этим маленьким сюрпризом.

Письмо было недлинным, но именно таким, какого можно было ожидать от его автора. Роза представила картину того, чем, по всей вероятности, будет занята Кейти в то время, когда получит это письмо, — картину, столь близкую к истине, что Кейти заподозрила наличие у Розы провидческого дара, в особенности потому, что та любезно сопроводила описание ситуации целой серией рисунков пером, на которых Кейти была изображена лежащей ничком в койке, с ужасом отказывающейся идти на обед, с тоской глядящей назад, туда, где предположительно остались Соединенные Штаты, и выуживающей через иллюминатор при помощи согнутой булавки подводный кабель в надежде передать послание родным, чтобы те немедленно прибыли и забрали ее домой. Заканчивалось письмо короткой «поэмой», над которой Кейти смеялась до тех пор, пока миссис Эш не окликнула ее слабым голосом из своей каюты, чтобы узнать, в чем, собственно, дело.

Ты бушуй, и бушуй, и бушуй,

О капризное, вздорное море!

О пощаде тебя не прошу —

Мы с тобою связались на горе.

Хорошо малышу рыбака

Возле моря резвиться на суше!

Как на тверди земной жизнь сладка!

Там морская болезнь нас не душит.

А ужасный корабль все плывет,

Нет от качки на миг передышки,

И тоскует мой бедный живот,

И совсем мои плохи делишки.

Ты бушуй, и бушуй, и бушуй!

Потешайся над пленными вволю;

Я молитвы земле возношу,

Проклинаю тебя, свою долюnote 94.

Смех очень помогает восстановить силы после морской болезни, и письмо так взбодрило Кейти, что она ухитрилась влезть в свой халат и шлепанцы и пройти через коридор в каюту миссис Эш. Эми наконец-то уснула, будить ее не стоило, так что беседовали шепотом. Миссис Эш была еще далеко не в таком состоянии, чтобы пожелать хлеба и чаю; она чувствовала себя довольно скверно.

— Эми доставила мне столько неприятностей, — сказала она. — Вчера весь день, когда ее не тошнило, она злилась и ругала меня из своей верхней койки, а мне было так плохо, что я не могла ни слова сказать в ответ. Я еще никогда не видела, чтобы она так капризничала!.. Может, наверное, показаться, что я была очень невнимательна к вам, бедная моя девочка, — не прийти поухаживать за вами! Но я, право же, даже головы не могла поднять!

— Я тоже, и чувствовала себя столь же виноватой из-за того, что не могу позаботиться о вас, — сказала Кейти. — Ну, надеюсь, для всех нас худшее позади. Судно качает теперь далеко не так сильно, как прежде, и стюардша говорит, что мы почувствуем себя гораздо лучше, как только выберемся на палубу. Сейчас она придет, чтобы помочь мне подняться наверх. А когда проснется Эми, пожалуйста, разрешите одеть ее и тоже вывести наверх; я пригляжу там за ней, пока наша стюардесса, миссис Баррет, позаботится здесь о вас.

— Не думаю, что я смогу одеться, — вздохнула бедная миссис Эш. — Наверное, я так и пролежу здесь все время, пока мы не доберемся до Ливерпуля.

— О нет, мэм, конечно же нет, — вмешалась миссис Баррет, которая с чашкой овсянки в руке появилась в этот момент в дверях. — Я никогда не позволяю своим пассажиркам лежать в койках даже минутой дольше, чем это необходимо. Я всегда стараюсь как можно скорее вывести их на палубу, на свежий воздух. Это лучшее из всех лекарств, мэм, — свежий воздух, самое лучшее.

Стюардши всемогущи на борту корабля, а миссис Баррет была так уверена в себе и обладала таким даром убеждения, что противиться ей было совершенно невозможно. Она надела на Кейти платье, пальто и шляпу и усадила на стул на палубе, закутав ей ноги большим пледом, — все это при ничтожных усилиях со стороны самой Кейти, — а затем снова нырнула в коридор, куда выходили двери кают. Не прошло и часа, как она появилась в сопровождении высокого, крепкого стюарда, который нес на руках бледную, несчастную Эми так легко, словно котенка. Увидев Кейти, девочка вскрикнула от радости и со вздохом облегчения и удовлетворения уютно устроилась у нее на коленях под теплым пледом.

— Я боялась, что никогда больше вас не увижу, — сказала она, обнимая Кейти. — Ах, это было отвратительно! Никогда не думала, что поехать в Европу означает пережить такие ужасы!

— Это лишь начало путешествия; вот когда через несколько дней мы переплывем океан, тогда узнаем, что на самом деле означает поехать в Европу. Но почему ты так вела себя, Эми? Плакала и ругала свою бедную маму, когда ей было так плохо. Я весь день слышала через коридор твои крики.

— Слышали? Тогда почему же вы не пришли ко мне?

— Я очень хотела прийти, но мне тоже было плохо, так плохо, что я не могла двигаться. Но почему же ты все-таки капризничала? Ты так и не сказала мне.

— Я не хотела капризничать, но просто не могла не плакать. Вы тоже заплакали бы и закричали — и Джонни тоже, — если бы вас засунули в отвратительную, тесную и душную койку, откуда вам никак не выбраться, и нечего поесть, и никто не принесет воды, когда хочется пить. А мама не откликалась, когда я звала ее.

— Она не могла ответить тебе: ей было слишком плохо, — объяснила Кейти. — Конечно, моя милочка, и тебе пришлось нелегко. Надеюсь, нам больше не придется переживать такие дни. Море теперь гораздо спокойнее.

— Мейбл такая бледненькая, ее тоже тошнило, — заметила Эми, озабоченно глядя на куклу, которую держала в руках. — Но здесь ей не может быть уже.

— Ты думаешь, что платье Мейбл не станет уже? — спросила Кейти, умышленно делая вид, что не понимает.

— Так сказала та женщина — толстая, которая заставила меня подняться на палубу. Но я очень рада, что она это сделала. Здесь мне намного лучше; только я все время думаю о бедняжке Марии-Матильде, которая заперта в сундуке в том темном месте. Ей, наверное, тоже плохо, и нет никого, кто объяснил бы ей, что происходит.

— Говорят, что в трюме, ближе ко дну судна, качка ощущается гораздо меньше, — сказала Кейти. — Так что, возможно, Мария-Матильда совсем ее не заметила. Ах, какой аппетитный запах! Хорошо бы, и нам принесли поесть.

К этому времени на палубе уже было немало других пассажиров, и Роберт, официант, расхаживал между ними с подносом в руке, принимая заказы к завтраку. Эми и Кейти вдруг почувствовали, что ужасно проголодались; и когда чуть позже миссис Эш с помощью стюардши тоже поднялась по лесенке на палубу, то была изумлена, обнаружив, что они с наипрекраснейшим аппетитом едят холодную говядину и жареный картофель. «Вы были подмастерьями и прошли период ученичества, — сказал им добродушный старый капитан, — и впредь на вас распространяются привилегии морской гильдии». Так и оказалось: после первых двух тяжелых дней никто из пассажиров уже не страдал от морской болезни во время этого плавания.

Выяснилось, что у Эми такой же большой аппетит на занимательные истории, как и на холодную говядину, и, чтобы утолить этот голод, Кейти начала что-то вроде океанской повести в ежедневных выпусках под названием «История Виолетты и Эммы», которую она намеревалась продолжать до прибытия парохода в Ливерпуль, но которая на самом деле не кончалась гораздо дольше. Кейти могла бы дать своей повести и другое, вполне подходящее, название — «Приключение двух маленьких девочек, у которых не было никаких приключений», так как на протяжении всего этого затянувшегося повествования ни с Эммой, ни с Виолеттой не происходило ничего необыкновенного. Эми тем не менее нашла их совершенно очаровательными девочками и не уставала слушать о том, как они ходили в школу и возвращались домой, как попадали по легкомыслию в неприятные ситуации и выходили из них, как принимали хорошие решения и не следовали им, и о рождественских подарках и угощении в дни рождения, и о том, что они обе говорили и что чувствовали. Первая часть этого не слишком захватывающего романа появилась в тот день на палубе, а потом Эми ежедневно требовала новой главы, и эта история стала главной составляющей ее развлечений во время путешествия.

На третье утро Кейти проснулась и оделась так рано, что поднялась наверх прежде, чем матросы кончили драить палубу. Она присела на верхней ступеньке лестницы в ожидании, пока высохнут мокрые, скользкие доски палубы. Там ее заметил капитан и подошел, чтобы поговорить.

Капитан Брайс был именно таким капитаном, каких обычно находишь в книжках, но далеко не всегда в настоящей жизни. Он был полный, с проседью, смуглый и доброжелательный. Колючие голубые глаза, весело поблескивавшие, когда он бывал доволен, оживляли грубоватое, обветренное лицо. Что же до его манер, то, хоть в них и чувствовалась привычка командовать, они были очень сдержанными и приятными. На своем корабле он был придирчивым начальником, и никто из матросов, находившихся под его командой, ни на миг не осмелился бы поставить под сомнение необходимость исполнять любой его приказ. И все же они любили своего капитана — любили не менее сильно, чем боялись, так как знали, что в случае болезни или иных неприятностей им не найти лучшего друга, чем он.

Кейти и капитан довольно близко познакомились за время своего долгого утреннего разговора. Капитан любил девочек; у него были свои дочки, одна из них в возрасте Кейти, и он охотно рассказывал о ней. Люси, по его словам, была его главной опорой в доме. Ее мать уже давно «хворала», а Бесс и Ненни были еще детьми, так что, когда отец был в плавании, Люси приходилось принимать на себя командование и держать все в полном порядке, не хуже, чем на корабле.

— Она будет на своем наблюдательном посту, когда пароход войдет в гавань, — сказал капитан. — У нас есть сигнал, который, как мы с ней условились, означает «Все в порядке», — это полотенце, вывешенное в определенном окне. И всякий раз, когда пароход немного поднимается вверх по реке, я смотрю в подзорную трубу, развевается ли это полотенце, и, когда вижу его, говорю себе: «Ну, слава Богу! Еще одно плавание закончилось благополучно, и дома ничего страшного не произошло». Невеселая это работа — уходить на двадцать четыре дня в плавание, если приходится оставлять на берегу больную жену. Если б не Люси, на которую я могу положиться, мне давно пришлось бы бросить мою профессию.

— Я так рада, что у вас есть Люси; это, должно быть, большая поддержка для вас, — сказала Кейти сочувственно, так как ласковый голос капитана чуть дрогнул, когда он произносил последние слова. Кейти расспросила его о том, какого цвета волосы и глаза у его дочери, и какого она роста, и чему она учится, и какие книги любит. Люси показалась ей очень милой девушкой, и Кейти подумала, что хотела бы познакомиться с ней.

Свежий морской ветер довольно скоро высушил палубу, и, как раз в ту минуту, когда капитан, усадив Кейти на ее стул, с отеческой заботливостью укутывал ей ноги пледом, снизу появилась миссис Баррет, расплывшаяся в улыбке.

— А, вот вы где, мисс. Не могла догадаться, куда это вы пропали в такую-то рань. И как вы снова хорошо выглядите, прямо не нарадуюсь. А тут вот вам посылочка, мисс, только что пришла по почте.

— Как?! — воскликнула простодушная Кейти, а затем, смеясь над собственной недогадливостью, взяла «посылочку», надписанную характерным почерком Розы.

В посылке был томик стихов Эмерсонаnote 95 в красивом зеленом переплете; на форзаце было написано имя Кейти и указание: «Прочесть в море». Этот маленький подарок каким-то удивительным образом вдруг перебросил мост через туманную даль, разделяющую корму корабля и бостонскую гавань, и сделал друзей и родной дом гораздо ближе.

С удовлетворением, одновременно и радостным и печальным, Кейти осознала, что расстояние имеет мало значения, если люди любят друг друга, и что у сердец есть свой собственный телеграф, передающий сообщения не менее надежно и быстро, чем те кабельные линии, что связывают континент с континентом, берег с берегом.

В то же утро, спускаясь за чем-то в свою каюту, она случайно бросила взгляд в одну из открытых дверей, выходящих в коридор, и увидела бледную, измученного вида женщину, которая лежала на длинном диване. Она держала младенца, а в ногах у нее сидела совершенно неподвижно, сложив на коленях маленькие ручки, девочка лет четырех, не старше. На плечах у девочки лежали две толстые соломенного цвета косички, а при приближении Кейти на нее устремились серьезные голубые глаза, в которых была такая мольба, что, хотя девочка не произнесла ни слова, Кейти тут же остановилась.

— Не могу ли я чем-нибудь помочь вам? — спросила она. — Боюсь, вам было очень плохо.

При звуке ее голоса лежавшая на диване дама открыла глаза и попыталась заговорить, но вместо этого, к ужасу Кейти, начала плакать, а прозвучавшие затем слова почти терялись в рыданиях.

— Вы так до-бры, что спрашиваете. Если бы вы покормили мою девочку! Она ничего не ела со вчерашнего дня, а мне было так плохо. И ни-кто даже не за-шел к нам!

— Что? — воскликнула Кейти в ужасе. — Ничего не ели со вчерашнего дня! Да как же это случилось?

— В соседних каютах все чувствовали себя очень плохо, — объяснила несчастная дама, — и, как я полагаю, стюардша сочла, что нужна мне меньше, чем другим, поскольку я еду с горничной. Но моей горничной тоже стало плохо, и она думала только о себе! Она даже не захотела взять моего малютку в свою койку, и мне пришлось самой справляться с ним, когда я и головы-то поднять не могла! А маленькой Гретхен пришлось сидеть голодной, но она была такой послушной и терпеливой!

Кейти, не теряя времени, привела миссис Баррет, чье негодование не знало границ, когда она услышала о том, как беспомощное семейство оказалось лишенным заботы.

— Она новенькая, мэм, эта стюардша, — объясняла миссис Баррет, — и ужасно неумелая! Я говорила капитану, как только она появилась на судне, что я о ней невысокого мнения. Теперь он сам в этом убедится. Мне стыдно, мэм, что такое случилось на «Спартаке», стыдно, да. При Элизе, мэм, ничего подобного никогда бы не произошло. Элиза — та стюардша, которая ушла с корабля и вышла замуж перед прошлым плаванием, а эта новенькая пришла на ее место.

И пока миссис Баррет говорила все это, она усердно устраивала поудобнее миссис Уэр — так, кажется, звали несчастную даму, а Кейти кормила Гретхен хлебом и молоком из большой миски, которую принес один из стюардов. Маленькое безропотное существо, очевидно, почти умирало от голода, но с каждым глотком румянец постепенно возвращался на ее щеки, губы становились ярче, а темные круги под голубыми глазами — меньше. К тому времени, когда в миске стало видно дно, бедняжка уже могла улыбаться, но так и не сказала ни слова кроме произнесенного шепотом «Danke schun»note 96. Ее мать объяснила, что девочка родилась в Германии и что до сих пор за ней всегда ухаживала немецкая няня, так что немецкий язык был знаком ей лучше, чем английский.

Гретхен очень занимала Кейти и Эми на протяжении всего остального путешествия. Они часто брали ее с собой на палубу, и она была вполне довольна их обществом и очень послушна, хотя всегда оставалась серьезной и молчаливой. Среди пассажиров, как это всегда бывает на океанских лайнерах, оказалось немало приятных людей, а за другими, возможно не столь приятными, было любопытно понаблюдать.

Постепенно у Кейти возникло ощущение, что она много знает о своих попутчиках. Среди них была молоденькая девушка, ехавшая к родителям в сопровождении строгой гувернантки, — девушка, которой все на борту, пожалуй, даже сочувствовали. Была и другая девушка, ехавшая изучать живопись; она путешествовала совсем одна, и, похоже, не было никого, кто встретил бы ее в Европе или у кого она смогла бы остановиться, кроме подруги, примерно ее же возраста, уже начавшей учебу в Париже. Но девушка, казалось, совсем не думала о том, как она одинока, и была способна помериться силами с кем угодно и с чем угодно. Был и чудаковатый старый джентльмен, который до этого «пересек океан» одиннадцать раз и был готов дать совет и поделиться опытом со всяким, кто соглашался его выслушать; и другой джентльмен, не такой старый, но еще более чудаковатый, который за восемь лет до этого «застудил желудок», съев в жаркий летний день шестнадцать порций мороженого, одну за другой, перемежая их десятью стаканами столь же холодной содовой воды, и который рассказывал об этом своем волнующем переживании по очереди каждому на борту. Был и озорной маленький мальчик, чьи родители были не в силах справиться с ним и чье появление в любой части парохода вселяло ужас в сердца пассажиров, и хорошенькая вдова, взявшая на себя роль «первой красавицы» на пароходе; и другая вдова, не такая хорошенькая и не так стремившаяся быть «первой», но которая многое могла рассказать предусмотрительно тихим голосом о том, какая жалость, что дорогая миссис Такая-то сделала то или это, и как, «не правда ли, досадно, что она не решила поступить иначе». Большой океанский пароход — это целый мир в миниатюре, дающий человеку взглянуть мельком на людей, самых разных по своему общественному положению и характеру.

Но в целом на «Спартаке» не было никого, кто нравился бы Кейти больше, чем спокойная, уравновешенная маленькая Гретхен, если, конечно, не считать милого старого капитана. Кейти стала его любимицей; он отвел ей и миссис Эш места за столом рядом с собой, заботился о всевозможных удобствах для них и каждый вечер посылал Кейти запеченное в тесте яблоко — из тех, что делал специально для него судовой повар, совершивший немало рейсов вместе с капитаном и знавший его вкусы. Кейти не особенно любила печеные яблоки, но ценила это угощение как знак внимания и всегда ела их, когда могла.

А тем временем каждое утро приносило новый сюрприз от доброй, заботливой Розы, которая, очевидно, долго трудилась и еще дольше думала, изобретая и подготавливая все эти маленькие радости для первого морского путешествия Кейти. Миссис Баррет, в этом не могло быть сомнения, была вовлечена в заговор и больше всех радовалась шутке, являясь каждый день с одной из двух неизменных фраз: «Письмо для вас, мэм» или «Посылка, мисс, пришла по почте». На четвертое утро это была фотография малютки Розы, вложенная в маленький плоский сафьяновый футляр. Пятое принесло чудесное послание, полное потрясающих новостей — ни одна из них не соответствовала действительности. На шестое из свертка появилась длинная узкая коробочка с авторучкой. Затем «почта» принесла «Предвзятое мнение» мистера Хоуэлсаnote 97 — книгу, которую Кейти еще не читала, а затем коробочку пилюль хинина, затем — сашеnote 98 для дорожного сундука, затем — еще одно шуточное стихотворение и, наконец, кусок чудесного душистого мыла, чтобы, как гласила надпись на этикетке, «смыть запах моря с рук ее». Ожидание прибытия этого ежедневного подарка стало одной из радостей жизни на пароходе, и вопрос «Что принесла вам на этот раз почта, мисс Карр?» звучал очень часто. И каждый раз, получая подарок, Кейти думала, что, должно быть, он будет последним, но Роза была столь предусмотрительна, что обеспечила даже дополнительную посылку на случай, если плавание продлится на день дольше обычного, и «почта мисс Карр» продолжала поступать до самого последнего утра.

Кейти на всю жизнь запомнила ту дрожь, что пронзила ее, когда после долгих дней, проведенных в море, ее глаза впервые заметили вдали едва различимую полоску ирландского берега. За этим последовал интересный, полный волнений день, когда после остановки в Квинстауне и выгрузки почты пароход поспешил на северо-восток между берегами, которые были видны все более отчетливо и казались все красивее с каждым часом, — с одной стороны Ирландия, с другой — рельефная линия гор уэльского берега. Был уже конец дня, когда они вошли в реку Мерси, и успели наступить сумерки, прежде чем капитан достал свою подзорную трубу, чтобы разглядеть, есть ли белое трепещущее пятнышко в одном из окон его дома — пятнышко, так много значившее для него. Долго вглядывался он в даль, прежде чем убедился, что условный знак на месте. Наконец с довольным видом он сложил трубу.

— Все в порядке, — сказал он Кейти, которая стояла рядом почти такая же взволнованная, как и он. — Люси, храни ее Господь, никогда не забывает о сигнале! Ну, слава Богу, еще одно плавание закончено и моя Мэри все там же, где была. Прямо камень с души свалился.

Взошла луна и тихо лила свой мягкий свет на реку, когда небольшое посыльное судно перевезло и высадило в ливерпульских доках пассажиров «Спартака».

— Мы еще встретимся в Лондоне или Париже, — говорили они друг другу и обменивались адресами и визитными карточками. Затем, после непродолжительной задержки в здании таможни, они расстались. Каждый направился к своему месту назначения, и ни один никогда больше не встретил других. Именно так, как правило, происходит с теми, кто вместе путешествует по морю, и неопытным пассажирам океанских пароходов всегда кажется странным и удивительным, что люди, так много значившие друг для друга на протяжении десяти дней, могут затем исчезнуть без следа, словно недолгая близость между ними никогда и не существовала.

— Четырехколесный, мэм, или двухколесный? — спросил носильщик у миссис Эш.

— Какой, Кейти?

— О, давайте возьмем двухколесный! Я никогда ни одного не видела — только в «Панче»note 99, а там они выглядят такими изящными.

И двухколесный кэб был нанят. Миссис Эш и Кейти сели в него, Эми пристроилась между ними; откидные дверцы были закрыты и сомкнулись над их коленями, словно фартук обычного экипажа, — и они покатили по ровным мощеным улицам к гостинице, где им предстояло провести ночь. Было слишком поздно, чтобы что-либо рассматривать или делать, и оставалось лишь наслаждаться тем, что опять находишься на твердой земле.

— Как это будет чудесно — спать в кровати, у которой не поднимается то один, то другой конец и которая не качается из стороны в сторону! — сказала миссис Эш.

— Да, и которая настолько широкая, длинная и мягкая, что в ней удобно спать! — откликнулась Кейти. — Мне кажется, что я могла бы проспать две недели подряд, чтобы возместить себе бессонные ночи в море.

Все казалось ей замечательным — и место, где можно переодеться, и большой бак с чистой водой возле такого английского на вид умывальника с кувшином и вместительным тазом, и кровать с пологом из мебельного ситца, и прохлада, и тишина, — и она закрыла глаза с приятной мыслью: «Это действительно Англия и мы действительно здесь!»

Глава 5

Англия, знакомая по книгам

— Ах, неужели дождь? — было первым вопросом Кейти на следующее утро, когда пришла горничная, чтобы разбудить ее.

Красивая комната, с веселым мебельным ситцем в цветочек, с фарфором и покрытым латунью остовом кровати, казалась далеко не такой веселой, как накануне вечером, когда была освещена газовой лампой. Тусклый серый свет пробирался в окно; в Америке это безусловно означало бы, что погода портится или уже испортилась.

— Ах нет, что вы, мэм! Погожий день — не солнечно, мэм, но очень сухо, — был ответ.

Кейти никак не могла понять, что означают эти слова горничной, когда, выглянув из-за занавесок, увидела, что все окутано густой тусклой дымкой, а напротив окна блестит мокрая мостовая. Позднее, лучше познакомившись с особенностями английского климата, она тоже научилась называть «погожими» те дни, которые не были явно дождливыми, и радоваться им. Но в то первое утро она испытывала недоумение, почти раздражение.

Миссис Эш и Эми уже ждали ее в общей столовой.

— Что возьмем на завтрак? — спросила миссис Эш. — Это наш первый завтрак в Англии. Кейти, закажите вы.

— Давайте возьмем все, о чем мы читали в английских книжках и чего не бывает у нас дома, — с энтузиазмом предложила Кейти. Но когда она заглянула в меню, оказалось, что в нем не очень много таких кушаний. В конце концов она остановила свой выбор на камбале и оладьяхnote 100, а затем, подумав, добавила к ним еще и крыжовенное варенье.

— Оладьи — это так замечательно звучит у Диккенса, — объяснила она миссис Эш, — и я никогда не видела камбалу.

Когда камбалу подали, оказалось, что это вкусные небольшие плоские рыбки, которые можно жарить целиком; но они мало чем отличались от тех, что в Новой Англии называют «скап». Вся компания легко справилась с ними, но оладьи вызвали большое разочарование — жесткие, безвкусные, с запахом подпаленной фланели.

— Какие они странные и неприятные! — сказала Кейти. — У меня такое ощущение, словно я ем кружочки, вырезанные из старого одеяла с гладильной доски и намазанные маслом! И с чего это, хотела бы я знать, Диккенс так носился с этими оладьями? И варенье из крыжовника мне не нравится; у нас дома все варенья гораздо лучше. Книги вводят в такое заблуждение!

— Да, боюсь, что это так, — согласилась миссис Эш. — Мы должны смириться с тем, что многое из того, о чем мы читали, окажется далеко не таким приятным, как в книгах.

Мейбл, разумеется, завтракала вместе с ними и заметила в этой связи, что ей тоже не нравятся оладьи и что она охотнее поела бы вафель. Но тут Эми сделала ей выговор и объяснила, что в Англии никому не известно, что такое вафли, — англичане такой глупый народ! — и что Мейбл должна научиться есть все подряд и не ворчать!

А после того как прозвучало это нравоучение, обнаружилось, что им грозит опасность опоздать на поезд, и все они поспешили на железнодорожную станцию, которая, к счастью, была поблизости. Там их ожидало несколько минут изрядной суматохи и неразберихи, так как Кейти, вызвавшаяся купить билеты, была совершенно сбита с толку непривычной денежной системой, а миссис Эш, на которую была возложена обязанность позаботиться о багаже, обнаружила, что багажные квитанции не выдаются, и была озадачена, встревожена и отнюдь не расположена принять на веру утверждение носильщика о том, что ей нужно лишь запомнить, в каком багажном вагоне, считая от паровоза, находятся их сундуки, и раз или два за время поездки выйти посмотреть, на месте ли они, ну и, конечно, потребовать их сразу, как только поезд прибудет в Лондон. Тогда у нее не будет никаких неприятностей, — «пожалуйста, дайте носильщику на чай, мэм!». Тем не менее все в конце концов было улажено, и без каких-либо серьезных происшествий они устроились в вагоне первого класса, а вскоре поезд уже плавно мчал их на полной скорости через плодородные графства Центральной Англии в сторону восточного побережья — к Лондону.

Что поразило их сначала — это обилие зелени в октябрьском пейзаже и удивительно ухоженный вид сельской местности, без каких-либо неровных, усеянных пнями полей или не тронутых человеком лесов. Несмотря на то что стоял конец октября, живые изгороди и луга были почти тех же цветов, что и летом, хотя на деревьях листьев уже не было. Чарующие своим видом старинные усадьбы и фермерские домики, то и дело мелькавшие за окном поезда, были постоянным развлечением для Кейти — с их разделенными пополам каменной перегородкой окнами, замысловатыми дымовыми трубами, необычными верандами и крылечками и густо увившим все плющом. Она сравнивала их очарование с бескомпромиссной простотой и некрасивостью фермерских домиков в ее родных краях и спрашивала себя, сможет ли Америка к концу следующего тысячелетия представить в дополнение к своим живописным пейзажам такие же живописные здания, как эти английские.

Вдруг перед погруженной в эти размышления Кейти мелькнула картинка столь яркая, что у нее перехватило дыхание: поезд шел мимо мчащейся с бешеным лаем своры гончих, за которой галопом следовали всадники в красных охотничьих куртках. Одна лошадь с наездником была в воздухе над каменной изгородью, другая поднималась на дыбы, готовясь к прыжку. Остальные всадники, возглавляемые какой-то дамой, скакали цепочкой через луг к небольшому потоку, за которым неслись, преследуя невидимую лису, гончие. Это видение длилось лишь миг, напоминая собой одну из моментальных фотографий Мейбриджаnote 101 «Лошадь в движении», и Кейти сохранила его в памяти, яркое и отчетливое, как могла бы сохранить настоящую фотографию.

В Лондоне местом их назначения была гостиница «Баттс» на Дувр-стрит. Старый джентльмен, плывший с ними на «Спартаке», — тот самый, что столько раз «пересекал океан», — снабдил миссис Эш целым рядом адресов гостиниц и домов, в которых сдаются меблированные комнаты. Из этого списка Кейти выбрала «Баттс», так как эта гостиница была упомянута в романе мисс Эджуортnote 102 «Покровительство». «Это то самое место, — объясняла она миссис Эш, — где не остановился Годфри Перси, когда лорд Олдборо прислал ему письмо». Пожалуй, это было довольно странно — ехать куда-то по той причине, что там не остановился герой какого-то романа. Но миссис Эш совсем не знала Лондона и не имела собственных соображений относительно предпочтительности выбора той или иной гостиницы, а потому была вполне согласна позволить Кейти руководствоваться ее соображениями, и был выбран «Баттс».

— Это совсем как во сне или в сказке, — сказала Кейти, когда они отъехали от лондонского вокзала в четырехколесной наемной карете. — Это действительно мы и это действительно Лондон. Подумать только!

Она выглянула в окошко экипажа. На глаза ей не попалось ничего, кроме серого неба, покрытых слякотью тротуаров и длинных рядов самых обыкновенных кирпичных и каменных домов. Это мог бы быть с тем же успехом Нью-Йорк или Бостон в туманный день, но, на ее взгляд, имелось тонкое отличие, делавшее все предметы здесь непохожими на подобные предметы дома, в Америке.

— Уимпол-стрит! — вдруг воскликнула она, заметив вывеску с названием улицы на углу. — В «Мэнсфилд-парке»note 103 это улица, на которой «поселилась и открыла для гостей один из лучших домов» Мария Бертрам, после того как вышла замуж за мистера Рашуэрта. Подумать только — увидеть Уимпол-стрит! Как это забавно!

И она с любопытством выглянула, чтобы увидеть эти «лучшие дома», но все постройки на улице оказались неинтересными и старыми. Кейти подумала, что даже лучший дом, какой здесь можно увидеть, не из тех, что может примирить честолюбивую молодую женщину с присутствием скучного мужа. Кейти пришлось напомнить себе, что мисс Остин писала свои романы почти сто лет назад, что Лондон — «растущий» город и что все, вероятно, очень изменилось с тех давних пор.

Еще большая «забава» ждала их, когда они прибыли в «Баттс» и навстречу им медленно и плавно вышла хозяйка гостиницы, точно такая, с какими они часто встречались в книжках, — старая, улыбающаяся и румяная, с высоким кружевным чепчиком на голове, в шелковом платье в цветочек, с золотой цепочкой и скромно сложенными на черном парчовом переднике толстыми руками в митенках. Уже только ради того, чтобы взглянуть на нее, стоило пересечь океан, — так объявили они в один голос. Их отправленная заранее телеграмма была получена, и в гостинице для них были готовы комнаты с ярким огнем в дымящихся каминах. Стол был накрыт к обеду, и приятный, церемонный старый официант с белым галстуком, вышедший, казалось, из той же книжки, что и хозяйка гостиницы, ждал, когда прикажут подавать блюда. Все было выцветшим и старомодным, но очень чистым и удобным, и Кейти пришла к выводу, что в целом Годфри Перси поступил бы вполне разумно, если бы отправился в «Баттс», и что ему не было лучше в той гостинице, где он остановился.

Первая из «достопримечательностей Лондона», какую увидела Кейти, явилась к ней на следующее утро, еще прежде чем она вышла из своей спальни. До нее донесся звон колокольчика и странный, писклявый голосок, произносивший речь, в которой она не могла разобрать ни единого слова; за этим последовал смех и громкий крик, как будто что-то очень позабавило нескольких мальчиков. Все это возбудило ее любопытство, и, постаравшись как можно скорее кончить одеваться, она подбежала к окну гостиной, откуда видна была улица. Под окном собралась довольно большая толпа, а в центре ее был высоко поднятый на шестах странный ящик с красными занавесочками, раздвинутыми в стороны и перевязанными ленточками так, чтобы образовалась миниатюрная сцена. На этой сцене двигались и горланили марионетки. Кейти в один миг поняла, что видит первое в своей жизни уличное представление «Панч и Джуди»!note 104

Ящик и толпа начали удаляться. Кейти в отчаянии бросилась к Уилкинсу, старому официанту, который в это время накрывал стол к завтраку.

— Пожалуйста, верните этого человека! — сказала она. — Я хочу посмотреть, что он показывает.

— Какого человека, мисс? — удивился Уилкинс.

Когда он подошел к окну и понял, что имеет в виду Кейти, его чувству приличия был, похоже, нанесен тяжкий удар. Он даже решился на увещевания.

— Я не стал бы делать этого, мисс, на вашем месте. Эти Панчи — вульгарный сброд, мисс. Их следовало бы вообще запретить — право же, следовало бы. Благородные люди, как правило, не обращают на них внимания.

Но Кейти не заботило, что делают или чего не делают благородные люди, и она настояла на том, чтобы Панча позвали обратно к гостинице. Уилкинсон был принужден отказаться от своих возражений и, поступившись чувством собственного достоинства, пуститься в погоню за предметом своего отвращения. Эми, с развевающимися волосами и держа в руках Мейбл, тоже выскочила из своей комнаты; и они с Кейти получили истинное наслаждение от представления, со всеми его хорошо известными сценками — а возможно, и с несколькими новыми, так как хозяин вертепа был, кажется, вдохновлен бурными восторгами трех новых зрительниц, смотревших на него из окон первого этажа. Панч поколотил Джуди и украл младенца, а Джуди в отместку стукнула Панча, и пришел констебль, и Панч обманул его, и палач, и дьявол появились в надлежащее время, и все это было замечательно, и, по словам Кейти, «именно так, как она и надеялась, это будет, и вполне возместило обманутые надежды на оладьи».

Затем, когда Панч ушел, встал вопрос о том, какое из множества интересных мест Лондона им следует выбрать для посещения в это первое утро.

Как девяносто девять американцев из ста, они остановили свой выбор на Вестминстерском аббатствеnote 105, и действительно, на свежий взгляд тех, кто приезжает в Европу с континента, все еще именующего себя Новым Светом, нет в Англии, среди всех ее потемневших от времени великолепных древностей, ничего более заслуживающего внимания и более впечатляющего. В аббатство они и направились и бродили там до тех пор, пока миссис Эш не объявила, что падает от усталости.

— Если вы не отведете меня домой и не дадите мне поесть, — сказала она, — я упаду на одну из этих каменных тумб и так на ней и останусь. И потом меня будут демонстрировать посетителям как «хизображение» кого-то, имеющего отношение к древнейшей истории Англии.

Так что Кейти пришлось оторваться от созерцания капеллы Генриха VII и Уголка Поэтовnote 106 и оторвать Эми от созерцания необычного маленького надгробия в виде колыбели с мраморной фигуркой младенца в ней. Это надгробие очень понравилось Эми, и ее удалось утешить, лишь пообещав, что скоро они снова придут к нему и она сможет рассматривать его сколько захочет.

Об этом обещании она напомнила Кейти на следующее же утро.

— Мама проснулась, но у нее болит голова, и она думает, что ей лучше полежать и не выходить к завтраку, — сообщила Эми. — И она передает привет и говорит, что вы могли бы взять кэб и поехать куда-нибудь, куда вам хочется, и что, если я вам не помешаю, она была бы очень рада, если бы вы взяли меня с собой. А я не помешаю, мисс Кейти! И знаете, куда бы я хотела, чтобы мы пошли?

— Куда же?

— Еще раз посмотреть на того прелестного ребеночка которого мы видели вчера. Я хочу показать его моей Мейбл. Она вчера не ходила с нами, а я хочу, чтобы она развивалась. И, милая мисс Кейти, нельзя ли мне купить цветов и положить их к тому ребеночку? Он столько лет там лежит и такой пыльный, что я думаю, ему давно никто не приносил цветов.

Кейти нашла это предложение неплохим и охотно зашла на площадь Ковент-Гарденnote 107, где они купили за восемнадцать пенсов букет поздних роз, вполне удовлетворивший Эми. С цветами в руке и прижимая к груди Мейбл, она вела Кейти по тускло освещенным проходам между рядами могил, через двери и проемы в решетках, вверх и вниз по ступеням. Гид следовал за ними, но его услуги не потребовались, так как Эми прекрасно помнила каждый поворот. Когда они добрались до часовни, она нежной рукой положила розы на надгробие, и в ее серых глазах было выражение сострадания и благоговения. Затем она подняла Мейбл, чтобы та поцеловала личико младенца над мраморным одеяльцем. Тут гид от удивления, похоже, совсем лишился самообладания и заметил, обращаясь к Кейти:

— Маленькая мисс — американка, это очевидно. Ни одному английскому ребенку такое не пришло бы в голову.

— Разве английские дети не проявляют интерес к надгробиям в аббатстве? — спросила Кейти.

— О да, мэм, проявляют, но они не отдают особого предпочтения той или иной могиле.

Кейти едва удержалась от смеха, особенно когда услышала, как Эми, не пропустившая ничего из разговора старших, неодобрительно фыркнула вслух и сообщила Мейбл о том, как ей приятно, что та не английский ребенок, который ничего не замечает и которому «взрослые» могилы нравятся не меньше, чем ей прелестные маленькие могилки вроде этой!

Позднее в тот же день миссис Эш почувствовала себя лучше, и все вместе они отправились к удивительной старой башне, которая была местом стольких трагедий и известна как лондонский Тауэрnote 108. Там им показали целый ряд комнат, часовен, камер заключения; среди прочего те помещения, где королеву Елизавету, в то время юную принцессу, не имевшую друзей, держали много месяцев в заточении по приказу ее сестры, королевы Марииnote 109. Кейти где-то читала раньше и рассказала теперь Эми красивую легенду о четырех маленьких детях, которые жили в Тауэре со своими родителями и часто играли с высокородной пленницей, и о том, как однажды один из них принес ей ключ, найденный им на земле, и сказал: «Теперь, миледи, вы сможете выйти, когда пожелаете», и как лорды, члены Тайного совета, до которых дошли слухи об этом, послали за детьми, чтобы допросить их, и запугали их самих и их друзей почти до смерти, и запретили им впредь приближаться к принцессе.

Исторические рассказы о детях всегда делают прошлое гораздо ближе ребенку, и рассказ о детях в Тауэре так возбудил воображение Эми, что когда они посетили какой-то темный чулан, который, как им сказали, был тюремной камерой сэра Уолтера Рэлиnote 110, она вышла оттуда бледная, с гневным выражением лица и объявила:

— Если это английская история, то я больше не собираюсь ее учить — и Мейбл тоже.

Но невозможно не узнать многое об истории Англии, даже когда просто гуляешь по Лондону. Так много мест связано здесь с историческими лицами и событиями, и когда человек видит эти места, его гораздо глубже, чем прежде, начинают волновать и исторические лица, и события, и он невольно задает вопросы и хочет узнать больше. Кейти все детство «паслась» в хорошей старой домашней библиотеке, и ее память была буквально переполнена всевозможными обрывочными сведениями и литературными ссылками, которым теперь нашлось применение. Это было то же, что иметь разрозненные части головоломки и вдруг обнаружить, что, правильно сложенные вместе, они образуют рисунок. Миссис Эш, которая никогда не была особенно прилежной читательницей, считала свою юную подругу чудом осведомленности, но сама Кейти сознавала, как неполны и неточны ее знания и как много кусочков отсутствует в рисунке ее головоломки. Она глубоко сожалела о том, о чем сожалеет каждый в подобных обстоятельствах, — что не училась более усердно и серьезно, когда у нее была такая возможность. В путешествии вам не удастся найти время для полезного чтения. Помните об этом, дорогие девушки, надеющиеся когда-нибудь отправиться в дальние края, и будьте прилежны заблаговременно.

Октябрь не самый подходящий месяц для посещения Англии. Вода, вода повсюду — вы вдыхаете ее, вы впитываете ее, она делает влажной вашу одежду и охлаждает энтузиазм. Друзья миссис Эш советовали ей и не думать о поездке в Шотландию в это время года. Постепенно пришлось отказаться от многих других намеченных экскурсий. Лишь одни сутки в Оксфорде и Стратфорде-на-Эйвонеnote 111; краткий визит на остров Уайт, где в сельской местности, вызывавшей досаду своей прелестью, которую они могли видеть лишь сквозь пелену дождя, жила подруга миссис Эш — та самая, которая вышла замуж за англичанина и, сделав это, как втайне думала Кейти, «отреклась от солнца»; взгляд из-под зонтика на Стонхенджnote 112 да час или два в соборе в Солсбериnote 113 — вот все, что им удалось, если не считать непродолжительной остановки в Уинчестере, сделанной для того, чтобы Кейти могла иметь честь увидеть могилу ее любимой мисс Остинnote 114 — как заявила миссис Эш, Кейти отправилась в Европу с ужасно длинным списком могил, которые нужно посетить. Они положили на надгробие несколько мокрых от дождя цветов и встретили служителя церкви, удивившего их своим вопросом:

— Да кто она такая, эта леди, из-за которой сюда приезжают и о которой спрашивают столько американцев? Наши англичане, похоже, не проявляют такого интереса.

— Она писала прекрасные романы, — объяснила Кейти, но старый служитель покачал головой:

— Я думаю, вы путаете, мисс, кого-то другого с той, что похоронена здесь. Здравый смысл подсказывает, что мы здесь, в Англии, услышали бы о ее книжках раньше, чем вы там, в Америке, если б они были какие-нибудь замечательные.

Вечером после возвращения в Лондон они обедали у кузин миссис Эш, о которых она говорила перед отъездом из Бернета доктору Карру. За столом Кейти оказалась рядом с необычным человеком — пожилым американцем, который прожил в Лондоне двадцать лет и знал его лучше, чем большинство лондонцев. Этот джентльмен, мистер Аллен Бич, увлекался изучением памятников старины, особенно старинными книгами, и половину времени проводил в Британском музееnote 115, а другую половину на аукционах и в антикварных магазинах на Уордор-стритnote 116.

Кейти посетовала на плохую погоду, помешавшую их планам.

— Такая досада! — сказала она. — Миссис Эш собиралась съездить в Йорк и Линкольн, во все кафедральные города и в Шотландию. И от всего этого нам пришлось отказаться из-за дождей. Так мы и уедем, почти ничего не увидев.

— Вы можете увидеть Лондон.

— Мы уже видели — то есть видели то, что видят все, кто сюда приезжает.

— Но есть так много того, чего люди, как правило, не видят. Как долго еще вы собираетесь пробыть здесь, мисс Карр?

— Неделю, я думаю.

— Почему бы вам не составить список старинных зданий, связанных с именами замечательных исторических личностей, и не посетить все их по очереди? Я сделал это на следующий год после моего переезда сюда. У меня это заняло три месяца. Было необыкновенно интересно. Я откопал немало любопытных историй и преданий.

— И почему бы мне, — воскликнула Кейти, осененная великолепной идеей, — почему бы мне не включить в этот список те места, о которых я знаю из книг — как исторических, так и художественных, — и те, где жили авторы этих книг?

— Конечно, это тоже неплохая идея, — сказал мистер Бич, обрадованный ее энтузиазмом. — После обеда я возьму карандаш и помогу вам составить такой список, если вы позволите

Мистер Бич сделал больше, чем обещал. Он не только предложил список достопримечательностей, которые стоит посетить, и набросал план их осмотра, но и два дня по утрам сам ходил с ними по городу. Его великолепное знание Лондона сделало экскурсии еще увлекательнее. Вместе с ним все четверо (Мейбл всегда брали с собой: для нее, по словам Эми, это была такая замечательная возможность развить свои умственные способности) посетили Чартер-хаус, где учился Теккерей, и примыкающий к Чартер-хаусу Дом Бедных Братьев, где полковник Ньюком отвечал: «Adsum!» — на перекличке обитателей приютаnote 117. Они взглянули на маленький домик на Керзон-стрит, о котором, вероятно, думал Теккерей, когда описывал домик Бекки Шарп, и другой дом — на Рассел-сквер, — без сомнения, именно тот, где Джордж Осборн ухаживал за Эмилией Седлиnote 118. Они посетили службу в прелестной старой церкви св. девы Марии в Темпле и думали там об Айвенго, Бриане де Буагильбере и прекрасной еврейке Ребеккеnote 119. Оттуда мистер Бич повел их в Лемб-корт, где вместе жили в меблированных комнатах Пенденнис и Джордж Уоррингтон, и в Брик-корт, где столько лет прожил Оливер Голдсмит, и к маленькой квартирке, где провели так много горестно-счастливых дней Чарлз и Мэри Лэмnote 120. На другой день они поехали к Белым Братьям из-за лорда Гленуорлока и старого права убежища, как оно описано в «Богатстве Найджела», и заглянули в Бетнел-Грин, где жил Слепой Нищий со своей «Красавицей Бесси», и в старую тюрьму Маршалси, интересную тем, что о ней говорится в «Крошке Доррит»note 121. Они также сходили посмотреть на дом Мильтона и церковь св. Джайлза, в которой он похоронен, и долго стояли перед Сент-Джеймсским дворцом, пытаясь выяснить, какие из окон были окнами мисс Берни, когда она состояла камеристкой при печальной памяти принцессе Шарлоттеnote 122. И еще они осмотрели Патерностер-роу и дом номер 5 по Чейни-уок, навсегда освященный памятью о Томасе Карлейле, и Уайтхолл, где когда-то было выставлено для торжественного прощания тело королевы Елизаветы и где был обезглавлен король Карл, и парадные покои в Холланд-хаусе, и по невероятно счастливой случайности видели мельком Джордж Элиотnote 123, выходившую из кэба.

Она на минуту остановилась, пока расплачивалась с возницей, и Кейти смотрела на нее как тот, кто видит в последний раз,и унесла в памяти отчетливое изображение некрасивого, но интересного, необычного лица.

Столько нужно было увидеть и сделать, что неделя пролетела совсем быстро, и последний день наступил прежде, чем они почувствовали себя хоть сколько-нибудь готовыми покинуть то, что Кейти назвала «Англией, знакомой по книгам». Миссис Эш решила, что им лучше переправиться на континент через порты Ньюхейвен и Дьепп, так как кто-то сказал ей, что в этом случае им будет легко и удобно посетить по пути в Париж красивый старый город Руан. Только что преодолевшим Атлантику путешественницам казалось, что переправиться через Ла-Манш — пара пустяков, и они с философским спокойствием, порожденным неведением, готовились к ночи, которую им предстояло провести на дьеппском пароходике. Они быстро были выведены из заблуждения!

Ла-Манш имеет свой собственный, присущий только ему, характер, отличающий его от всех других морей и проливов. Он, кажется, сделан капризным и упрямым самой природой и нарочно размещен так, чтобы служить барьером между двумя народами, которые слишком не похожи, чтобы легко понять друг друга, и которых делает менее опасными соседями эта полезная естественная преграда, затрудняющая сообщение между ними. В ту ночь, когда его пересекали наши путешественницы, «зыбь» была хуже, чем обычно; пароходу приходилось дюйм за дюймом пробивать себе путь среди волн. И ох какой это был маленький пароход! И ох какая длинная ночь!

Глава 6

По другую сторону Ла-Манша

Рассвет уступил место дню, и близился полдень, когда маленький отважный пароходик добрался до родного порта. Опоздание составило несколько часов; парижский поезд, очевидно, давно уже ушел, и Кейти чувствовала себя удрученной и несчастной, когда выбралась из ужасной общей каюты для дам на палубу, чтобы бросить первый взгляд на Францию.

Солнце прорывалось сквозь туман со слезливой улыбкой, и его слабые лучи ложились на беспорядочное скопление каменных дамб, более высоких, чем палуба судна, и рассеченных похожими на каналы протоками, по лабиринту которых пароходик медленно пробирался к пристани. Подняв глаза, Кейти увидела множество людей, собравшихся посмотреть, как пароход входит в порт, — рабочие, крестьяне, женщины, дети, солдаты, служащие таможни расхаживали туда и сюда, и все в этой толпе говорили одновременно и все говорили по-французски.

Не знаю, почему это так поразило ее. Она, разумеется, знала, что люди в тех странах, куда она поедет, будут, по всей вероятности, говорить на своих языках, но почему-то вид бойко тараторящей толпы, в которой каждый явно чувствовал себя вполне непринужденно со своими французскими глаголами в прошедшем времени и сослагательном наклонении и никогда не имел надобности заглядывать в Оллендорфаnote 124 или в словарь, привел ее в смятение.

«Боже мой! — сказала она себе. — Даже младенцы и те понимают по-французски!» Она мучительно старалась вспомнить то, что когда-то знала по-французски, но, казалось, мало что удержалось у нее в голове после ужасов минувшей ночи. «Ах, как же называется у них ключ от чемодана? — спрашивала она себя. — Все они начнут задавать вопросы, а я ни слова не смогу сказать, и миссис Эш будет еще больше ошибаться, я знаю». Она увидела, как таможенные чиновники подскакивают к пассажирам, одному за другим выходящим на пристань, и сердце у нее упало.

Но все же, когда очередь дошла до наших путешественниц, все оказалось не так уж плохо. Приятная внешность и любезные манеры сослужили Кейти хорошую службу. Она не былатакуверена в себе, чтобы говорить много, но чиновники, кажется, понимали ее без слов. Они кивали и жестикулировали, быстро! вставляли и вынимали ключи, и удивительно скоро было объявлено, что все в порядке, багаж прошел досмотр и он и его владелицы могут проследовать на железнодорожную станцию, которая, к счастью, была совсем рядом.

Из расспросов выяснилось, что до четырех часов дня поездов на Париж нет.

— Пожалуй, я даже рада, — заявила бедная миссис Эш. — Я чувствую себя слишком измученной, чтобы двигаться. Я полежу здесь на диване, а вы, Кейти, дорогая, посмотрите, пожалуйста, где здесь можно поесть, и возьмите какой-нибудь завтрак для себя и для Эми, а мне пришлите чашечку чая.

— Мне не хочется оставлять вас одну, — начала Кейти, но в эту минуту появилась приятная пожилая женщина — очевидно, служительница зала ожидания — и с потоком французских слов, смысл которых никто из них не мог уловить, но звучавших явно сочувственно, налетела на миссис Эш и принялась устраивать ее поудобнее. Из одного стенного шкафа она извлекла подушку, из другого одеяло и мгновенно вложила первую под голову миссис Эш, а вторым закутала ее ноги.

— Pauvre madame,— сказала она, — sipele! Si souffrante! Il faut avoir quelque chose a boire ef a manger tout de suitenote 125.

И она засеменила через зал к двери, выходившей в ресторан, а миссис Эш улыбнулась Кейти и сказала:

— Вот видите, вы преспокойно можете оставить меня. Обо мне позаботятся.

И Кейти, и Эми вышли в ту же дверь в buffetnote 126 и сели за маленький столик.

В таком помещении завтракать было особенно приятно. Там было много окон с очень прозрачными, блестящими стеклами и очень чистыми короткими занавесками из муслина, а на подоконниках стояли рядами цветущие растения в горшках — ноготки, бальзамин, настурция, многоцветная герань. Громко распевали две птички в клетках; пол был натерт воском до стеклянного блеска. Ничто не могло быть белее мраморных столов, если, конечно, не считать салфеток, лежавших на них. А какой великолепный завтрак был вскоре подан — прекрасный кофе в широких чашечках, рассыпчатые булочки и сухарики, омлет с тонким ароматом приправ, вареная курица, маленькие кусочки свежесбитого масла в форме ракушек, а на вкус как загустевшие сливки и горшочек какого-то вкусного варенья. Эми подняла полные восхищения глаза, взглянула на Кейти и, заметив: «Я думаю, что Франция гораздо приятнее этой старой Англии», энергично принялась за еду. И сама Кейти тоже почувствовала, что этот завтрак в привокзальном ресторане — образчик того, чего они могут ожидать в будущем; они в самом деле прибыли в страну изобилия.

Подкрепившись отличной едой, Кейти почувствовала, что ей по силам прогуляться, и, убедившись, что у миссис Эш есть все, что ей нужно, они с Эми (и Мейбл) отправились одни осматривать Дьепп. Не знаю, считают ли обычно путешественники этот город интересным местом, но Кейти он показался именно таким. Здесь была очень старая церковь, несколько необычных построек в стиле двухвековой давности, и даже более современные улицы имели непривычный для Кейти вид. Сначала девочки отваживались лишь раз-другой свернуть в боковые улочки, стараясь запоминать каждый угол и то и дело возвращаясь обратно, чтобы взглянуть на вокзал и убедиться, что они не заблудились. Но спустя некоторое время Кейти, став смелее, решилась задать вопрос-другой прохожим по-французски и была удивлена и восхищена, обнаружив, что ее понимают. После этого она ощутила прилив отваги и, уже не боясь заблудиться, повела Эми по длинной улице вдоль ряда магазинов — почти все они торговали изделиями из слоновой кости.

Изготовление изделий из слоновой кости — одно из основных производств в Дьеппе. Витрины и прилавки были заполнены изящнейшими гребнями и щетками для волос — как с замысловатыми серебряными и цветными монограммами, так и без них; были там и коробочки и шкатулки всех форм и размеров, Украшения, веера, ручки для зонтиков, зеркала, рамы для картин больших и маленьких, кольца для салфеток.

Кейти особенно поразил нож для разрезания бумаги, имевший форму ангела с длинными изящными крыльями, которые поднимались над его головой и смыкались, образуя острие. Он стоил двадцать франков, и Кейти испытывала большое искушение купить его для Кловер или Розы Ред. Но она благоразумно сказала себе: «Это первый магазин, в который я зашла, и первая вещь, которую мне захотелось купить, и вполне вероятно, что потом я увижу вещи, которые понравятся мне больше, так что было бы глупостью купить этот нож. Нет, я не куплю его». И она решительно повернулась спиной к ангелу из слоновой кости и ушла.

Следующий поворот привел их на маленький красочный рынок, где старушки в белых чепцах сидели рядом с корзинами и коробками, полными яблок, груш и разнообразной необычной зелени и овощей, незнакомых Кейти. В мелких корытцах с морской водой плескалась рыба всех форм и цветов. Были здесь и кучи чулок, напульсников и шарфов из ярко-голубой и красной шерсти, и грубая глиняная посуда, покрытая глазурью, с яркими узорами. Лица женщин были смуглыми и морщинистыми, среди них не было красивых, но черные глаза были полны живости и ума, а руки всех до одной были заняты вязальными спицами. И пока мелькали и позвякивали спицы, языки двигались так же быстро, занятые болтовней или спором из-за цены, без остановки или промедления, хотя покупателей было немного и торговля шла вяло.

Вернувшись на вокзал, они обнаружили, что в их отсутствие миссис Эш поспала и теперь ей было гораздо лучше, так что, заметно повеселев, они заняли свои места в четырехчасовом поезде, которому предстояло довезти их до Руана. Кейти сказала, что, выбирая гостиницу, они, как волхвыnote 127, «следуют за звездой», так как за неимением лучшего советчика они обратились к путеводителю Бедекера и выбрали одну из тех гостиниц, которые были отмечены звездочкойnote 128.

«Звезда» не обманула их доверия: «Отель де ла Клош», куда она привела их, оказался старым, интересным и очень приятным в своем роде. Спальни с выцветшей росписью на потолках и полинявшими пологами у кроватей были, по всей видимости, обставлены еще в то время, когда «Колумб пересеки океан голубой», но все было чистое, и на всем был отпечаток старинной респектабельности. Окна столовой, построенной, очевидно, в более близкие к нам времена, выходили в квадратный дворик, где олеандры и лимонные деревца стояли в кадках вокруг небольшого фонтана, чье журчание и плеск приятно сливались со стуком ножей и вилок. В углу столовой находилось обнесенное перилами возвышение, на котором сидела за столом хозяйка заведения, занятая своими бухгалтерскими книгами, но успевающая следить за всем, что происходит в зале.

Миссис Эш прошла мимо этой особы, не обратив на нее внимания, как обычно поступают в подобных обстоятельствах американцы, но вскоре наблюдательная Кейти заметила, что все остальные, входя в зал или выходя, кивают хозяйке или обращаются к ней с какой-нибудь любезностью. Позднее, уже собираясь лечь спать, Кейти вспомнила об этом и вспыхнула.

"Какими невежливыми мы, должно быть, показались! — подумала она. — Боюсь, люди здесь думают, что у американцев ужасные манеры. Французы так вежливы; они говорили "Bonsoir ", и "Merci ", и «Voulez-uous avoir la bonte»note 129 даже официантам! Что ж, выход один — я собираюсь исправиться. Завтра я буду так же вежлива, как остальные. Они подумают, что я чудесным образом изменилась к лучшему, проведя ночь на французской земле; ну и пусть! Я это сделаю".

Она была верна принятому решению, и на следующее утро поразила миссис Эш, поклонившись сидевшей на возвышении даме самым очаровательным образом и сказав ей "Bonjour, madame"note 130, когда они проходили мимо.

— Но, Кейти, кто эта женщина? Почему вы с ней говорите?

— Разве вы не видите, что все они так делают? Я думаю, она хозяйка гостиницы; во всяком случае, все ее приветствуют. И только обратите внимание, как мило эти дамы за соседним столиком говорят с официантом. Они не приказывают ему так, как делаем мы в Америке. Я заметила это вчера вечером, и мне так понравилось, что я решила: с сегодняшнего утра, как только встану, буду такой же вежливой, как французы.

И все время, пока они гуляли по великолепному старому городу, богатому резьбой, скульптурами и традициями, пока осматривали собор и удивительную церковь Сен-Уэн, и Дворец Правосудия, и «площадь Девы», где была сожжена несчастная Жанна д'Аркnote 131 и развеян по ветру ее пепел, Кейти не забывала о том, как следует вести себя, и улыбалась, и кланялась, и употребляла вежливые префиксы, произнося слова негромким приятным голосом, и так как миссис Эш и Эми следовали более или менее ее примеру, я думаю, что гиды, извозчики и пожилые женщины, водившие их по зданиям, сочли, что воздух Франции оказывает поистине цивилизующее воздействие и что эти чужеземцы из варварских стран за морем теперь имеют шансы на то, чтобы стать такими же хорошо воспитанными, как если бы они родились в более благоприятствуемых частях света!

Париж выглядел очень современным городом после своеобразной пышности и средневековой атмосферы Руана. Комнаты для миссис Эш и ее спутницы были заказаны заранее в pensionnote 132 возле триумфальной арки на площади Звездыnote 133, и туда они направились сразу по прибытии. Их комнаты оказались не в самом pension, но в доме рядом с ним — гостиная с шестью зеркалами, тремя часами и маленьким, узким, примерно футnote 134 шириной, камином; столовая, в которой помещались лишь стол и четыре стула; и две спальни. Убирать эти комнаты и подавать еду постояльцам была откомандирована горничная по имени Амандин.

Сырость, как написала потом в письме домой Кейти, была первым впечатлением от «веселого Парижа». Маленький огонек в маленьком камине был только что разведен, и стены, и простыни, и даже одеяла были холодными и влажными на ощупь. Первый вечер путешественницы провели за тем, что развешивали постельное белье возле огня и подкладывали уголь в камин; они даже поставили боком матрасы, чтобы те согрелись и просохли. Надо признать, что все это не очень воодушевляло. Эми простудилась, миссис Эш выглядела встревоженной, и Кейти дрогнула от тоски по Бернету, по такому безопасному и уютному родному дому.

Последовавшие за этим дни не были достаточно яркими, чтобы изгладить из памяти это впечатление. Казалось, что ноябрьские туманы последовали за нашими путешественницами через Ла-Манш, и Париж оставался закутанным во влажную пелену, охлаждавшую его обычный пыл и скрывавшую его обычно яркую внешность. Ездить в наемном экипаже с поднятыми окнами, выскакивая иногда, чтобы пробежать под моросящим дождем в какой-нибудь магазин, не было таким уж большим удовольствием, но это, похоже, было все, что они могли делать. Эми было еще тяжелее, так как простуда заставляла ее оставаться в помещении и лишала даже такого развлечения, как поездка в экипаже. Миссис Эш пригласила пожилую английскую служанку, которую ей очень рекомендовали, чтобы та приходила каждое утро приглядеть за Эми, пока сама миссис Эш и Кейти выезжают в город, и с этой почтенной функционеркой, чьи воззрения были сурового британского образца и чье знакомство с языками ограничивалось родным английским, бедная Эми была принуждена проводить большую часть времени. Ее единственным утешением было то, что эту невозмутимую служительницу удалось убедить принимать участие в уроках французского языка, которые Эми твердо положила себе давать Мейбл, пользуясь собственным маленьким словариком.

— Мне кажется, миссис Уилкинс делает успехи, — сказала она Кейти как-то вечером. — Она уже совсем неплохо произносит «biscuit glace»note 135. Но я никогда не даю ей заглядывать в книжку, хотя она всегда хочет посмотреть. Если она хоть раз увидит, как эти слова пишутся, то уже ни за что не произнесет их правильно. Вы же знаете, они пишутся совсем не так, как читаются.

Кейти с болью в сердце смотрела на бледное личико и тоскующие глаза Эми. Восторг, который выражала девочка, когда после долгого скучного дня встречалась с матерью, был трогателен. Париж оказался очень tristenote 136 для бедной Эми, даже при ее счастливой способности всегда чем-нибудь занять себя; и Кейти чувствовала, что чем раньше они уедут из Парижа, тем будет лучше. Поэтому, несмотря на радость, какую принесли ей краткие посещения Лувраnote 137, и удовольствие, каким было ездить с миссис Эш и смотреть, как она покупает красивые вещи, и настоящее удовлетворение, какое она получила от одного безупречно сшитого уличного костюма, что позволила себе купить, — несмотря на все это, она была довольна, когда пришел последний день и портные — настоящие артисты в деле изготовления жакетов и пелерин — прислали наконец, с опозданием, последние заказанные вещи и сундуки были упакованы. Виноваты в этом были скорее обстоятельства, чем Париж, но Кейти не полюбила, в отличие от большинства американцев, эту красивую столицу, и у нее отнюдь не возникло желания в «награду за добродетель» попасть туда после смерти!note 138 На карте Европы должны быть более интересные места как для людей, так и для духов — в этом она была уверена.

На следующее утро, когда они медленно ехали по Елисейским полям и оглянулись, чтобы бросить последний взгляд на знаменитую триумфальную арку, их внимание привлек какой-то движущийся яркий объект, смутно различимый в тумане. Это была веселая красная повозка с надписью "BonMarche"note 139, в которой везли на дом покупки обитателям жилых кварталов.

Кейти рассмеялась.

— Это символ Парижа, — сказала она, — я имею в виду, нашего Парижа. Все это было "BonMarche" и туман!

— Мисс Кейти, — перебила ее Эми, — вам нравится Европа? Что до меня, то противней места во всю мою жизнь не видела!

— Бедная моя птичка, ее впечатления от Европы пока что довольно мрачные, и неудивительно, — сказала ее мать. — Ничего, дорогая, скоро, если только удастся, я найду для тебя что-нибудь более приятное.

— Бернет гораздо приятнее, чем Париж, — заявила Эми твердо. — Дождь там не льет все время, и я могу ходить гулять и понимаю все, что люди говорят.

Весь день поезд мчал их к югу, и каждый час менялся вид окружающей местности.

То они делали остановки в больших городах, кипевших, казалось, энергией. То они неслись через протянувшиеся на мили виноградники, где на лозах все еще висели бурые листья.

Затем мелькали древнеримские руины, амфитеатры, виадуки, остатки стен или арки, или неожиданный холодок предвещал приближение гор, покрытые снегом вершины которых виднелись на горизонте. А когда длинная ночь кончилась и новый день пробудил их от прерывистой дремы, — о, как изменился мир! Осень исчезла, и лето, которое казалось им ушедшим, заняло ее место. Зеленые рощи колыхались вокруг, ветер играл свежей листвой, розы и штокрозы кивали, маня к себе, из обнесенных белыми стенами садов, и, прежде чем путешественницы перестали восклицать и восторгаться, Средиземное море внезапно предстало перед их глазами — ярко-голубое, с белой бахромой пены, белыми парусниками, белыми чайками над волнами, а над всем этим небо, такое же ярко-голубое, с белыми облаками, медленно плывущими по нему, как парусники, дрейфующие внизу. Это был Марсель.

То, что было вокруг, казалось видением рая глазам, так недавно созерцавшим осеннюю серость и сумрак. Поезд мчал их вдоль прекрасного берега, где каждый изгиб или поворот дороги открывал перед ними новый вид моря и прибрежной полосы земли, или утес, увенчанный оливковым венком, или сверкающий горный пик. С каждой милей голубизна становилась ярче, ветер нежнее, пышная зелень гуще и все больше напоминающей лето. Иерские острова, Канн, Антиб остались позади, и затем, когда они обогнули длинный мыс, стал виден солнечный город, раскинувшийся на залитом солнцем берегу. Поезд замедлил скорость, и они поняли, что путешествие подошло к концу и они в Ницце.

Все вокруг казалось смеющимся от радости, когда они ехали по Promenade des Anglaisnote 140 и мимо Английского сада, где под акациями и пальмами играл оркестр. С одной стороны тянулся ряд сверкающих окнами отелей и pensionsс балконами и полосатыми тентами, с другой — длинная желтая полоса песчаного пляжа, где на шалях и ковриках группами сидели дамы и резвились на солнышке дети, а за этой полосой раскинулось гладкое, без волн море. Декабрьское солнце грело так же, как дома в конце июня, и была в нем та же нежность и ласка. Тротуары были заполнены толпами праздного вида людей, в которых явно угадывались отдыхающие. Хорошенькие девушки в приличествующих случаю парижских костюмах скромно прогуливались со своими матерями и в сопровождении кавалеров, среди которых время от времени попадались молодые люди в хорошо знакомой форме американского военно-морского флота.

— Интересно, — сказала миссис Эш, пораженная неожиданной мыслью, — не здесь ли, случайно, наша эскадра? — Она задала этот вопрос в тот момент, когда они входили в гостиницу, и швейцар, гордившийся тем, что понимает «этот английский», ответил:

— Mais oui, madamenote 141, американский флот здесь, то эсть не здесь, а в Вильфранше, всего в четырех милях отсюда, — это то же самое.

— Кейти, слышите? — воскликнула миссис Эш. — Наши корабли здесь, и «Начиточес», конечно же, среди них; и теперь у нас будет Нед, чтобы водить нас повсюду. В таком месте, как это, дамы всегда в затруднительном положении, если их никто не сопровождает. Я прямо-таки в восторге.

— Я тоже, — сказала Кейти. — Я никогда не видела военных кораблей, но всегда очень хотела на них посмотреть. Как вы думаете, они позволят нам подняться на борт?

— Ну конечно же! — И миссис Эш обратилась к швейцару: — Дайте мне, пожалуйста, листок бумаги и конверт…Я должна сразу же сообщить Неду, что мы здесь.

Миссис Эш написала и отправила записку, прежде чем они поднялись наверх, чтобы снять шляпки. Казалось, она надеялась, что весть о ее приезде может отнести ее брату какая-нибудь птичка, — так часто подбегала она к окну, словно ожидая увидеть его. Она была слишком взволнована, чтобы прилечь или уснуть, и, после того как они с Кейти пообедали, предложила выйти прогуляться по берегу.

— Может быть, мы случайно встретим Неда, — обронила она.

Неда они не встретили, но не было недостатка в красотах, способных завладеть их вниманием. Песчаный берег был гладким и твердым, как пол. Нежно-розовый свет начинал окрашивать западный край неба. На севере высились сверкающие пики Приморских Альп, и то же розовое сияние появлялось на них тут и там, окрашивая в теплые цвета их серые и белые склоны.

— Интересно, что бы это могло быть? — сказала Кейти, указывая на скалистый мыс, ограничивавший песчаную полосу на востоке. Там стояло живописное каменное здание с массивными башнями и островерхими крышами. — Похоже и на дом, и на замок. Я думаю, это здание просто очаровательно. Как вы полагаете, там живут люди?

— Может быть, спросим у кого-нибудь? — предложила миссис Эш.

Как раз в этот момент они подошли к мелкой речке, берега которой соединял мост. На ее покрытом галькой берегу стояло несколько женщин, стиравших белье примитивнейшим способом — они клали его в воду на камни и били деревянным вальком, пока оно не станет белым. Про себя Кейти решила, что у белья мало шансов выдержать такую процедуру чистки, но вслух она этого не сказала, а лишь, последовав совету миссис Эш, спросила, стараясь произносить французские слова как можно правильнее, что за здание стоит на мысе.

— Celle-la? — отозвалась пожилая женщина, к которой она обратилась. — Maisc'est la Pension Suissenote 142.

—Pension ! Это, значит, меблированные комнаты! — воскликнула Кейти. — Как, должно быть, интересно там жить!

— Что ж, почему бы нам не поселиться там? — сказала миссис Эш. — Мы ведь собирались поискать себе хорошие комнаты, как только отдохнем с дороги и оглядимся. Давайте пойдем и посмотрим, что это за Pension Suisse. Если внутри он так же хорош, как снаружи, то, думаю, лучшего и желать нельзя.

— Ах, я так надеюсь, что не все комнаты заняты! — сказала Кейти, с первого взгляда влюбившаяся в Pension Suisse. Она почувствовала, что немало удручена тревогой, когда они подошли к двери и позвонили в колокольчик.

Швейцарский пансион оказался и внутри таким же очаровательным. Из-за большой толщины каменных стен оконные проемы были очень глубокими. На широких подоконниках створчатых окон лежали красные подушки, на которых можно было сидеть или полулежать. Из каждого окна открывался великолепный вид, так как из тех окон, что не выходили на море, были видны горы. К тому же пансион далеко не был заполнен постояльцами. Несколько номеров стояли пустые; и Кейти почувствовала себя так, словно прямиком вошла на страницы какого-нибудь романа, когда миссис Эш сняла на месяц восхитительный номер из трех комнат — гостиной и двух спален — в круглой башне с нависающим над водой балконом и боковой дверью, за которой была лестница, ведущая в маленький садик, укрывшийся за каменными стенами, где росли высокие вечнозеленые кусты и лимонные деревца и воздух был напоен ароматом желтофиоли. Кейти была безгранично довольна.

— Я так рада, что приехала сюда! — сказала она миссис Эш. — Я никогда не признавалась вам прежде, но несколько раз — когда нам было плохо в море, и когда все время шел дождь, и после того как Эми простудилась в Париже — я пожалела, на минуту или две, что мы поехали в Европу. Но теперь я ни за что на свете не согласилась бы оставаться в Бернете! Это совершенно великолепно! Я рада, рада, что мы здесь, и нам предстоит чудесно провести время, я знаю!

Они выходили из снятых ими комнат в холл здания, когда Кейти произнесла эти слова, и две дамы, проходившие по коридору, обернулись на звук ее голоса. К своему огромному удивлению, Кейти узнала в них миссис Пейдж и Лили.

— Как, кузина Оливия, это вы? — бросившись вперед, воскликнула она с теплым чувством, какое естественно возникает у человека, когда он видит знакомое лицо в чужих краях.

Вид у миссис Пейдж был скорее озадаченный, чем приветливый. Она подняла лорнет к глазам и, казалось, не могла вспомнить, кто такая Кейти.

— Это Кейти Карр, мама, — объяснила Лили. — Ну и сюрприз, Кейти! Кто бы мог подумать, что мы встретим тебя в Ницце?

В тоне Лили явно не было восторга. Она была красивее, чем когда-либо, как сразу заметила Кейти, и одета в красивое платье из мягкого коричневого бархата, которое прекрасно гармонировало с цветом ее лица и светлыми волнистыми волосами.

— Кейти Карр! Так оно и есть! — признала миссис Пейдж. — Вот уж действительно сюрприз. Мы и понятия не имели, что ты за границей. Что привело тебя сюда, так далеко от Танкета… Бернета, я хочу сказать. С кем ты здесь?

— С моей подругой — миссис Эш, — объяснила Кейти, довольно обескураженная этим холодным приемом. — Позвольте мне вас познакомить. Миссис Эш, это мои кузины, миссис Пейдж и мисс Пейдж. Эми… Но где же Эми?

Эми вернулась к двери, откуда лестница вела в сад, и, стоя там, смотрела вниз на цветы.

Кузина Оливия довольно сухо поклонилась. Быстрым взглядом она охватила все подробности фасона дорожного костюма миссис Эш и темно-синего пальто Кейти.

«Что за подруга? Какая-нибудь деревенщина из этого отвратительного западного городка, где они живут, — сказала она себе. — Как это глупо со стороны Филипа Карра стараться отправлять своих девочек в Европу! Я знаю, что это ему не по средствам».

Ее голос звучал отчужденно, когда она спросила:

— И что же привело вас сюда — в этот дом, я хочу сказать?

— С завтрашнего дня мы будем жить здесь! Мы сняли комнаты на месяц, — объяснила Кейти. — Какой это очаровательный старый дом!

— Сняли комнаты? — сказала Лили тоном, не выражавшим особой радости. — Вот как? И мы тоже остановились здесь.

Глава 7

Швейцарский пансион

— Как ты думаешь, что могло привести Кейти Карр в Европу? — спросила Лили, стоя у окна и следя за тремя медленно удаляющимися фигурами на песчаной полосе. — Уж ее-то я меньше всего ожидала здесь встретить. Я думала, она так и будет торчать в этом отвратительном месте — как там оно называется? — где они живут, до конца своих дней

— Я, признаться, сама удивлена тем, что она здесь, — подхватила миссис Пейдж. — Я и не предполагала, что ее отец может позволить себе отправить ее в такое дорогостоящее путешествие.

— А кто эта женщина, с которой она в таких хороших отношениях?

— Понятия не имею. Какая-нибудь подруга с Запада, полагаю.

— Боже мой! Как жаль, что они не пошли в какой-нибудь другой пансион, — сказала Лили с досадой. — Если б они остановились, например, в гостинице «Ривуар» или в одном из пансионов на дальнем конце пляжа, мы бы их и не видели, а то даже и не знали бы, что они в Ницце! Это так неприятно, когда люди наскакивают на тебя таким вот образом, — люди, с которыми ты не хочешь встречаться. А когда они к тому же твои родственники, еще хуже. Боюсь, Кейти будет всюду за нами тащиться.

— Нет, дорогая, не беспокойся! Некоторое сдерживающее воздействие с нашей стороны — и она не причинит нам хлопот, я вполне уверена. Но мы должны обращаться с ней вежливо Лили, ведь ты знаешь, ее мать была моей кузиной.

— Это-то и есть самое печальное! Ну, единственное скажу: я не буду брать ее с собой всякий раз, когда мы идем на флагманский корабль, — решительно заявила Лили. — Я не собираюсь навязывать лейтенанту Уэрдингтону какую-то деревенскую кузину и, кроме того, портить удовольствие себе самой. Так что, мама, я тебя ясно предупреждаю, ты должна как-то это уладить.

— Конечно, дорогая, я все сделаю. Это была бы такая жалость, если бы твой визит в Ниццу оказался каким-то образом испорчен, — притом что здесь наша эскадра и этот милый лейтенант Уэрдингтон так внимателен к тебе.

Ничего не ведая об этих планах по оказанию «сдерживающего воздействия» на нее, Кейти возвращалась в гостиницу в приятной задумчивости. Европа наконец обещала быть такой чудесной, какой казалась тогда, когда Кейти знала ее лишь по книгам и картам, а Ницца пока что казалась ей прекраснейшим местом на свете.

В гостинице их кто-то ждал — кто-то высокий, загорелый, симпатичный, в военной форме, с приветливо сияющими из-под кепи с золотым ободком карими глазами. Увидев его, Эми с развевающимися локонами бросилась вперед, а миссис Эш издала радостное восклицание. Это был Нед Уэрдингтон, единственный брат миссис Эш, которого она вот уже два с половиной года не видела, и вы можете представить, как она была рада встрече с ним.

— Значит, ты получил мою записку? — сказала она после первых горячих приветствий и после того, как представила его Кейти.

— Записку? Нет. Ты писала мне записку?

— Да, в Вильфранш.

— На корабль? Я получу ее только завтра. Нет, я узнал, что вы здесь, лишь по счастливой случайности. Я шел в гости к знакомым — они остановились на побережье недалеко отсюда — и, завернув сюда, чтобы взглянуть на список приехавших, как я это обычно делаю, увидел ваши имена; а так как швейцар не мог сказать мне, в каком направлении вы пошли, я решил подождать, пока вы вернетесь.

— Мы осматривали чудесное старое здание — Швейцарский пансион — и сняли там номер.

— Швейцарский пансион? Да это то самое место, куда я шел. У меня есть там знакомые. Очень приятный пансион, как кажется. Я рад, что вы перебираетесь туда, Полли. Это потрясающая удача, что наша эскадра пришла сюда именно сейчас. Я смогу видеться с тобой каждый день.

— Но, Нед, ты же не собираешься покинуть меня так быстро? Ты ведь останешься и пообедаешь с нами? — принялась настойчиво просить сестра, когда он приподнял кепи, прощаясь.

— Мне очень жаль, Полли, но сегодня не могу. Понимаешь, я обещал взять знакомых дам на прогулку в экипаже, и они ждут меня. — Он добавил извиняющимся тоном: — Я и не предполагал, что вы здесь, а иначе я постарался бы быть свободным сегодня. Завтра я приду пораньше и буду в вашем распоряжении, что бы вы ни собирались делать.

— Хорошо, дорогой. Мы будем ждать тебя, — улыбнулась в ответ миссис Эш, а как только он ушел, спросила: — Не правда ли, Кейти, он милый?

— Очень милый, на мой взгляд, — сказала Кейти, с интересом наблюдавшая за этой краткой встречей. — Мне так понравилось его лицо. И как он вас любит!

— Милый мальчик! Он очень любит меня. Я на семь лет старше, но мы всегда были близки. Братья и сестры не всегда бывают близки, как вам известно — или, скорее, не известно, ведь все ваши очень близки.

— Да, это в самом деле так, — счастливо улыбнулась Кейти. — Нет других таких, как Кловер и Элси… кроме, быть может, Джонни, Дорри и Фила, — добавила она со смехом.

Переезд в Швейцарский пансион состоялся на следующий День рано утром. Миссис Пейдж и Лили не вышли приветствовать их. Кейти была скорее рада этому: ей хотелось без задержек устроиться на новом месте. Было что-то очень успокаивающее в мысли о том, что им предстоит жить в этих комнатах целый месяц; это был такой долгий срок, что, казалось, вполне стоит потратить время и труд, чтобы сделать их красивыми и по-домашнему приятными. И пока миссис Эш распаковывала вещи свои и Эми, Кейти, имевшая природный талант создавать уют в помещениях, завладела маленькой гостиной: передвинула часть мебели, достала и разложила бюварыnote 143, рабочие шкатулки и немногочисленные книги, которые они привезли с собой развесила на стенах фотографии, купленные в Оксфорде и Лондоне, и перевязала лентами шторы, чтобы впустить в комнату солнечный свет. Затем она спустилась в маленький садик и вернулась оттуда с длинной веткой вечнозеленой калины, которую положила на каминной полке, и букетиком желтофиоли для их единственной вазы. По ее распоряжению горничная уложила в камине дрова и сосновые шишки, так что их оставалось только зажечь. А когда все было сделано, она позвала миссис Эш, чтобы та высказала свое мнение.

— Прелестно, — сказала та, опускаясь в большое, обитое бархатом кресло, которое Кейти придвинула к окну с видом на море. — Не видела более уютной комнаты с тех самых пор, как мы уехали из дома. Вы волшебница, Кейти, и настоящее утешение для меня. Я так рада, что взяла вас с собой! Пойдите же теперь распакуйте ваши собственные вещи и приоденьтесь ко второму завтраку. У всех нас довольно потрепанный вид с дороги. Я заметила вчера, что эти ваши кузины косо взглянули на наши старые дорожные платья. Постараемся сегодня произвести более благоприятное впечатление.

Так они и спустились к завтраку — миссис Эш в одном из своих новых парижских туалетов, Кейти в платье из оливкового сержа, а Эми в сборчатом платьице и передничке, сияя улыбкой, рука об руку с только что приехавшим дядей Недом, с которым они всегда были союзниками. И миссис Пейдж, и Лили было нелегко скрыть то, что их неприятно удивило такое неожиданное сочетание. На мгновение Лили широко раскрыла глаза и пристально уставилась на вошедших в недоверчивом изумлении, затем, опомнившись, кивнула как можно любезнее миссис Эш и Кейти и одарила лейтенанта Уэрдингтона очаровательной застенчивой улыбкой, пробормотав при этом:

— Мама, ты это видишь? Что это значит?

— Как, Нед, ты знаешь этих дам? — спрашивала в ту же минуту брата миссис Эш.

— А вы их знаете?

— Да, мы встретили их вчера. Они родственницы моей подруги, мисс Карр.

— Неужели? Между ними нет ни малейшего семейного сходства. — И мистер Уэрдингтон перевел внимательный взгляд с утонченно-миловидной Лили на Кейти, которая, по правде говоря, не выиграла от такого сравнения.

«У нее хорошее, умное лицо, — подумал он, — и выглядит она как леди, но, что касается красоты, их нельзя сравнивать». Затем он обернулся к сестре, сказавшей:

— В самом деле, ни малейшего. Более непохожих девушек быть не может. — Миссис Эш провела то же сравнение, но с совершенно иным результатом. Лицо Кейти было для нее знакомым и милым, а Лили Пейдж вовсе не пришлась ей по душе.

Однако то, что миссис Эш оказалась родственницей молодого морского офицера, вызвало удивительную перемену в отношении миссис Пейдж и Лили ко всей компании. Кейти стала особой, с которой нужно было скорее искать дружбы, чем стремиться отделаться от нее, и потому теперь не ощущалось недостатка сердечности в их обращении с ней.

— Я хочу зайти к тебе и хорошенько поболтать, — сказала Лили, продевая руку под локоть Кейти, когда они выходили из столовой. — Нельзя ли мне зайти прямо сейчас, пока мама будет у миссис Эш? — Этот маневр позволил ей оказаться рядом с лейтенантом Уэрдингтоном, и она прошла, шагая между ним и Кейти, через холл в маленькую гостиную миссис Эш. — Ах, совершенно очаровательно! Ты все здесь устраивала, с тех пор как переехала, да? Совсем домашний вид. Жаль, что у нас нет гостиной, но мама решила, что не стоит устраивать гостиную, раз мы собираемся пробыть здесь совсем недолго. А какой прелестный балкон — и прямо над водой! Можно мне выйти на него? Ах, мистер Уэрдингтон, только взгляните!

С этими словами она толкнула полузакрытую балконную дверь и вышла. Мистер Уэрдингтон, на мгновение заколебавшись, последовал за ней. Кейти остановилась в нерешительности. На балконе едва ли было достаточно места для троих, однако ей не хотелось оставить их одних — она боялась показаться невнимательной к гостье. Но Лили повернулась спиной и говорила вполголоса. В действительности это была не более чем легкая болтовня, но внешне казалось, что это какая-то доверительная беседа, так что Кейти, немного подождав, отошла, села на диван и взяла свое вышивание, присоединяясь иногда к разговору, который вели миссис Эш и кузина Оливия. Она не была возмущена невоспитанностью Лили, да и не удивлялась ей. Миссис Эш была менее терпимой.

— Не слишком ли там сыро, Нед? — окликнула она брата. — Тебе лучше накинуть мою шаль на плечи мисс Пейдж.

— Ах, нет, ничуточки не сыро! — отозвалась Лили, отрезвленная этим недвусмысленным намеком. — Спасибо, что подумали об этом, миссис Эш, но я уже как раз возвращаюсь в комнату. — Она села рядом с Кейти и начала довольно вяло задавать вопросы. — Когда ты уехала? И как там были все ваши, когда ты с ними расставалась?

— Все здоровы, спасибо. Мы отплыли из Бостона четырнадцатого октября, а перед тем я два дня провела у Розы Ред — помнишь ее? Она теперь замужем, и у нее премилый маленький домик и такая очаровательная малютка!

— Да, я слышала о ее замужестве. Не ахти какая партия для дочери миссис Реддинг, правда? Я никак не предполагала, что она может удовлетвориться меньшим, чем член конгресса или секретарь какого-нибудь посольства.

— Думаю, что Роза не особенно честолюбива, и, как кажется, она совершенно счастлива, — ответила Кейти, вспыхнув.

— Ах, ни к чему бросаться защищать ее! Я знаю, вы с Кловер всегда обожали Розу Ред, но я никогда не могла понять, какое уж такое в ней очарование. В ней никогда не было ни капли изящества, и она всегда была до невозможности груба со мной.

— Вы не были близкими подругами в школе, но я уверена, что Роза никогда не была груба, — с достоинством возразила Кейти.

— Ну уж теперь-то мы не станем ссориться из-за нее. Расскажи мне лучше, где ты побывала, куда еще поедешь и как долго будешь оставаться в Европе.

Кейти, радуясь возможности перевести разговор на другую тему, исполнила эту просьбу, и они занялись сопоставлением своих планов и впечатлений. Лили была в Европе почти год и видела, как она выразилась, «почти все». Прошлую зиму они с матерью провели в Италии, ненадолго съездили в Россию, как следует ознакомились с достопримечательностями Швейцарии, и Тироля, и Франции, и Германии и вскоре собирались в Испанию, а оттуда в Париж за покупками перед запланированным на весну возвращением домой.

— Нам, конечно же, понадобится масса вещей, — сказала она. — Никто и не поверит, что мы были за границей, если мы не привезем домой кучу нарядов. Lingerienote 144 и все такое уже заказано, но платья должны быть сшиты в последний момент, по последней моде, и я думаю, нам придется пережить ужасное время. Вортnote 145 обещал сшить мне два уличных костюма и два бальных платья, но на его слово нельзя положиться. А ты много успела, Кейти, пока была в Париже?

— Мы три раза ходили в Лувр и побывали в Версале и Сен-Клуnote 146, — сказала Кейти, нарочно делая вид, будто не поняла Лили.

— Ах, я не об этих глупостях! Я имела в виду туалеты. Что ты купила?

— Сшила на заказ один темно-синий костюм.

— Подумать только! Какая умеренность!

Посещение магазинов играло большую роль в воспоминаниях Лили. Она вспоминала те или иные места не из-за их местоположения, красоты или связанных с ними исторических событий или произведений искусства, которые там хранились, но лишь как места, где она купила то или это.

— Ах, эта прелестная Пьяцца ди Спанья!note 147 — говорила она. — Там я нашла мое ожерелье в стиле рококо; ничего прелестней ты наверняка никогда не видела. — Или: — Прага — о да! Мама купила там чудеснейшую старинную цепочку из серебра, чтобы носить на поясе, а к ней подвешены всякие вещицы — игольницы, и часы, и флакончики для духов, все из чистого серебра и с такой красивой гравировкой! — Или: — Берлин нам показался отвратительным, но янтарь там лучше и дешевле, чем в любом другом месте, — длинные бусы, с самыми крупными бусинами и такого красивого бледно-желтого цвета, всего за сто франков. Ты должна купить себе, Кейти.

Бедная Лили! Европа для нее состояла из одних «вещей». Она насобирала целые сундуки разных предметов, чтобы увезти их домой; что же до тех коллекций, которые не складывают в сундуки, то их у нее почти не было. Ум ее остался пустым, сердце незатронутым; красота, величие и пафос искусства, истории и Природы напрасно являлись перед ее закрытыми, равнодушными глазами.

Жизнь в Швейцарском пансионе скоро вошла в тихую колею, которая одновременно и успокаивала, и побуждала к деятельности. Первое, что делала Кейти утром, едва открывала глаза, — это спешила к окну в надежде хоть мельком увидеть Корсику. Она сделала открытие, что этот ускользающий остров почти всегда можно видеть из Ниццы на рассвете, но, как только солнце поднималось повыше, он исчезал, чтобы больше не появляться на протяжении всего дня. Было что-то захватывающее воображение в этих очертаниях гор, парящих между морем и небом. Она чувствовала себя так, словно у нее была назначена встреча с островом, и редко пропускала час свидания. Затем, когда Корсика опускала на свое лицо яркую вуаль и исчезала из виду, Кейти спешила одеться и принималась за дело, чтобы гостиная выглядела веселой и приятной к тому времени, когда принесут кофе и булочки — чуть позже восьми часов.

И когда миссис Эш появлялась из своей комнаты, она всегда находила зажженный камин с накрытым рядом столиком, Кейти приветствовала ее со спокойным и веселым лицом, и оживленная атмосфера этой утренней трапезы была хорошим началом дня.

За этим следовали прогулка, урок французского и отдых на берегу, когда Кейти писала письма домой, а Эми бегала и играла на солнышке. Ближе к полудню обычно появлялся лейтенант Нед и приводился в действие какой-нибудь план развлечений. Миссис Эш игнорировала очевидный penchantnote 148 брата к Лили Пейдж и претендовала на его время и внимание как на принадлежащие ей по праву. Молодой Уэрдингтон был в немалой степени увлечен хорошенькой Лили, но в силу давней преданности сестре и привычки исполнять все ее желания безропотно подчинялся ее повелениям. Он становился четвертым в экипаже, когда они ездили за чудесные горы, окружающие Ниццу на севере, к Чимьере и в долину Сен-Андрэ или вдоль берега к Вентимилье.

Он ездил с ними в Монте-Карло и Ментону и вновь и вновь сопровождал их на большие военные корабли, стоявшие на якоре в широком заливе, полупрозрачная голубизна которого делала его похожим на огромный сапфир.

Миссис Пейдж и ее дочь не раз получали приглашение и принимали участие в этих поездках, но в том, как невозмутимо завладевала миссис Эш своим братом, было что-то бесконечно раздражающее для Лили, которая до ее приезда смотрела на лейтенанта Уэрдингтона как на свою исключительную собственность.

— Лучше бы эта миссис Эш сидела в своем городишке, — говорила Лили матери. — Она все портит. Мистер Уэрдингтон теперь далеко не так мил, как до ее приезда. Я уверена, что она рассчитывает влюбить его в Кейти, но тут у нее ничего не выходит — Кейти, кажется, совсем ему не нравится.

— Кейти — довольно милая девушка, — объявила миссис Пейдж, — но она не того рода, чтобы привлечь веселого молодого человека, как я полагаю. Я уверена, что сама она ни о чем таком не думает. Тебе, Лили, нет нужды бояться.

— Я и не боюсь. — Лили надула губы. — Только это так раздражает!

Миссис Пейдж была совершенно права. Кейти ни о чем таком не думала. Ей нравился Нед Уэрдингтон, его открытая манера держаться; она признавала вполне чистосердечно, что считает его красивым, и особенно восхищалась его почтительной привязанностью к миссис Эш и его умением обращаться с Эми. Что же до нее самой, она сознавала, что он едва ли обращает на нее больше внимания, чем требует вежливость по отношению к подруге сестры; но понимание этого ничуть не беспокоило ее. Голова ее была полна интересных впечатлений, мыслей, планов. Она не привыкла быть предметом восхищения и не испытывала ничего, похожего на досаду оставшейся вдруг кем-то не замеченной светской красавицы. Если лейтенанту Уэрдингтону случалось заговорить с ней, она отвечала свободно и откровенно; если нет, она занималась чем-нибудь другим — и в любом случае она и чувствовала, и вела себя совершенно непринужденно, не испытывая неловкости, какую порождают уязвленное тщеславие и обманутые ожидания, и не имея необходимости ее скрывать.

В конце декабря офицеры флагманского корабля давали бал, ставший крупным событием сезона в светских кругах Ниццы. Естественно, что американская публика играла наиболее заметную роль на американском фрегате, а из всех присутствовавших американских девушек Лили Пейдж была бесспорно самой хорошенькой. В изящном платье, с белыми кружевами и украшениями из бирюзы на шее, руках и в волосах, она привлекала больше кавалеров, чем могла придумать, что с ними делать, получала больше букетов, чем было удобно носить, и больше комплиментов, чем нужно, чтобы вскружить голову любой девушке.

Триумф заставил ее отбросить всякую осмотрительность, и она уступила мстительному чувству, которое в последнее время росло в ее душе по причине того, что она предпочитала рассматривать как определенное нарушение долга со стороны лейтенанта Уэрдингтона, и постаралась дать ему почувствовать, каково это, когда тобой пренебрегают. Она оказалась трижды приглашенной, когда он предложил ей потанцевать, она сделала вид, что не слышит, когда он пригласил ее пройтись, она холодно отнеслась к его попытке завести с ней разговор и, казалось, была всецело поглощена другими кавалерами, военными и штатскими, толпившимися вокруг нее.

Уязвленный и удивленный, Нед Уэрдингтон направился к Кейти. Она отказалась пойти потанцевать, сказав откровенно, что не умеет и что слишком высокая. Одета она была довольно просто — в жемчужно-серое шелковое платье, которое было ее лучшим платьем в прошлую зиму в Бернете, с букетиком красных розочек, приколотым к белой кружевной шемизетке, и другим таким же (оба — подарки Эми) в руке; но казалась она приветливой и спокойной, и было в ней что-то, что успокоило и его смятенный ум, когда он предложил ей руку, чтобы прогуляться по палубе.

Сначала они почти не говорили, но Кейти была вполне довольна, когда, прохаживаясь туда и сюда в молчании, любовалась действительно красивым зрелищем — лунный свет на поверхности залива, колышущиеся отражения темных корпусов кораблей и стройных мачт, сказочное впечатление от разноцветных ламп и фонарей и яркий движущийся лабиринт танцующих.

— Вам нравятся такие вещи? — вдруг спросил он.

— Какие вещи вы имеете в виду?

— Да все это дерганье, и вальсы, и увеселения!

— Не знаю, что такое «дерганье», но на все это очень приятно смотреть, — весело ответила она. — В жизни не видела ничего столь очаровательного.

Ее радостный тон и безмятежное лицо, которое он увидел, когда она обернулась к нему, смягчили его раздражение.

— Я верю, что вы говорите то, что думаете, — сказал он, — и все же не сочтите меня невежливым, но большинство девушек нашли бы этот бал довольно скучным, если б получали от него то, что вы, — то есть, я хочу сказать, если бы они не танцевали и никто особенно не пытался их развлечь.

— Но все делается для того, чтобы развлечь меня! — воскликнула Кейти. — Не понимаю, что заставляет вас думать, будто бал может показаться скучным. Я участвую во всем, разве вы не понимаете… на мою долю тоже приходится веселье… Ах, я так глупа, я не могу вам этого объяснить!

— Нет, вы объяснили. Я думаю, что вполне вас понимаю; только это — точка зрения, очень отличающаяся от той, которой, как правило, придерживаются девушки. (Под «девушками» он подразумевал Лили!) Пожалуйста, не сочтите, что я груб.

— Вы совсем не грубы, но не будем больше говорить обо мне. Взгляните на эти огоньки между отражениями мачт на воде. Как они дрожат! Кажется, я ничего красивее не видела! А как тепло! Даже не верится, что стоит декабрь и что это почти канун Рождества.

— А как Полли собирается праздновать Рождество? Вы уже решили?

— У Эми будет рождественская елочка для ее кукол, и еще две куклы со своими маленькими хозяйками, которые тоже живут в пансионе, придут в гости. Сегодня мы ходили покупать украшения для елки — крошечные игрушечки и свечечки, как для лилипутов! Кстати, как вы думаете, можно здесь достать зеленых веток, таких, как ветки ели и остролиста у нас дома на Рождество?

— Почему же нет? Здесь полно зелени.

— Вот именно; вся зелень здесь выглядит по-летнему и от этого кажется совсем не рождественской. Но я хотела бы немного зеленых веток, чтобы украсить гостиную, — если, конечно, их можно найти.

— Я посмотрю, что можно сделать, и постараюсь прислать вам побольше.

Не знаю, почему эта самая обыкновенная беседа произвела впечатление на лейтенанта Уэрдингтона, но он не забыл ее.

«Не будем больше говорить обо мне, — сказал он себе в тот вечер, возвратившись в свою каюту. — Интересно, сколько времени прошло бы, прежде чем та, другая, захотела бы поговорить о чем-нибудь, кроме себя самой. Немало, я думаю». И он улыбнулся довольно мрачно, расстегивая портупею. Плохое предзнаменование для девушки, если она наводит на такие размышления. Попытка Лили досадить своему обожателю потерпела неудачу.

На следующий день, после обеда, Кейти сидела на своем любимом месте на побережье и трудилась над очередным из длинных писем, которые никогда не забывала еженедельно отправлять в Бернет. На коленях у нее лежал бювар, а перо быстро скользило по бумаге, почти так же быстро, как срывались бы с ее языка слова, окажись те, кому она писала, рядом с ней.

Ницца, 22 декабря

Дорогой папа и все остальные!

Мы с Эми сидим на моем старом лиловом плаще, расстеленном на песке в том же самом месте, где он был расстелен в прошлый раз, когда я писала вам. Мы играем в новую игру: я фея, а она маленькая девочка. Другая фея — которая сейчас не сидит на плаще — заколдовала эту девочку, а я указываю ей разные способы, которыми она может добиться освобождения из-под власти чар. В данный момент ее задача — найти двадцать четыре матовых красных камешка среди гальки на берегу, а если она не сумеет это сделать, то превратится в сову. Когда мы начали играть, я была злой феей, но Эми воспротивилась этому, потому что я «такая хорошая», так что я сменила роль. Жаль, что вы не видите, какой веселый блеск вызывает в ее красивых серых глазах эта детская игра, которой она предалась с таким увлечением, что почти поверила в чары. «Но ведь на самом деле я не превращусь в сову?» — говорит она с заметной тревогой в голосе.

Подумать только, что вы сейчас поеживаетесь от первых снегопадов или отправляете детей на улицу кататься на санках! Как бы я хотела, чтобы вместо этого вы были здесь со мной и Эми и могли просидеть весь этот теплый, благоуханный вечер близ линии прибоя, который окаймляет бахромой белой пены это самое голубое из всех голубых морей! Здесь хватит места для вас всех. Не много людей приходит на этот дальний участок взморья, и если бы вы были очень хорошими, мы бы взяли вас играть с нами.

Наша жизнь здесь течет замечательно. В Ницце очень много людей, и, кажется, среди них есть очень приятные. Здесь, в Швейцарском пансионе, мы видим не очень много американцев. Наши соседи по пансиону главным образом немцы и австрийцы, да иногда попадаются французы. (Эми собрала двадцать четыре красных камешка и теперь помилована и не станет совой. Сейчас она занята тем, что бросает их один за другим в море. Каждый должен долететь до воды, иначе ей грозит превращение в мускусную утку. Она не знает точно, что такое мускусная утка, и это заставляет ее еще более внимательно делать броски.) Но, как я говорила, наш маленький номер из трех комнат в круглой башне так вынесен в сторону от остальной части пансиона, что ничуть не хуже, чем собственный отдельный домик. Гостиная очень веселая и солнечная. У нас два дивана, квадратный стол, круглый столик, что-то вроде этажерки для безделушек, два мягких кресла и два не мягких, и лампа, и часы. Есть также и подушки на полу. Все, что хотите! Мы развесили на стенах все наши фотографии, включая портреты папы и Кловер, и ту плохую, гдеФил и Джонни строят друг другу рожи, и, как яркое пятно, три прелестных красно-желтых японских картинки на муслине, которые Роза Ред сунула в мой чемодан в последнюю минуту. Есть и ветки с осенними листьями, и всегда — цветы, а по утрам и вечерам зажигаем камин.

Эми сейчас ищет пятьдесят снежно-белых камешков, которым, когда она их соберет, предстоит быть погребенными в общей могиле среди валунов. Если она не сумеет сделать это, то ей придется превратиться в электрического угря. Главная трудность в том, что в некоторые камешки она просто влюбляется. Я слышу, как она говорит одному из них: «Я не смогу тебя похоронить».

Но, возвращаясь к тому, о чем я говорила, — по утрам мы очень весело завтракаем втроем в нашей гостиной. Завтрак состоит из кофе и булочек, и его подает нам смешной, ворчливыйgarconnote 149,маленького роста и беззубый; когда он быстро лопочет на своем итало-французском наречии, его очень трудно понимать. На днях он сказал мне, что он уже сорок шесть летgarcon —слишком уж, пожалуй, долгое отрочество!

Общество, которое мы встречаем позднее в столовой, довольно занимательное. Кузина Оливия и Лили ведут себя образцово по отношению ко мне, так как я путешествую с миссис Эш, а миссис Эш — сестра лейтенанта Уэрдингтона, а лейтенант Уэрдингтон — обожатель Лили, и им он очень нравится. Лили, между прочим, сообщила мне по секрету, что они почти помолвлены; но я в этом не уверена, или, может быть, она не это имела в виду. Боюсь, если это окажется правдой, дорогой Полли такая новость совсем не понравится. Она совершенно не сдерживает себя и постоянно, хотя и в вежливой форме, выказывает Лили свое пренебрежение, так что я тревожусь, как бы Лили не обиделась, но она, похоже, ничего не замечает. Кузина Оливия очень красива и великолепно одета. Она полностью затмила маленькую русскую графиню, которая сидит за столом рядом с ней и которая такая немодная и кроткая, словно приехала из Акрона, или Бингемтонаnote 150, или еще какого-нибудь места, где графинь и не видывали. Есть здесь еще два очаровательных, очень тактичных австрийца. Один, который сидит ближе всех ко мне, «соискатель» степени доктора юридических наук и бегло говорит на восьми языках. Он учит английский всего шесть недель, но добился удивительных успехов. Я хотела бы, чтобы мой французский был хотя бы вполовину так хорош, как его английский уже сейчас.

Есть здесь любящая посплетничать молодая женщина, которая живет этажом ниже прямо под нами и которую я иногда встречаю в саду. От нее я слышу самые разные романтические истории об обитателях пансиона. Одна молодая француженка умирает от чахотки и разбитого сердца, так как поссорилась со своим возлюбленным, агентом, обслуживающим путешественников.A padronanote 151,молодая и красивая, ставшая женой пожилого хозяина нашего пансиона всего несколько месяцев назад, тоже имела любовную историю. Я забыла подробности, но там был суровый родитель, и пылкий обожатель, и чаша со слабым ядом, и теперь она говорит, что уж лучше бы ей сейчас умирать от чахотки, как умирает бедняжка Альфонсина.

Но, несмотря на все это, она толстенькая и румяная, и я часто вижу, как она располагается на пороге в своем лучшем платье и большом римском шарфе и украшениях с инкрустациями, чтобы «сделать пансион привлекательным для проходящих». Так что у нее есть чувство долга, хоть она и несчастна.

Эми погребла все свои камешки и говорит, что устала играть в фею. Теперь она сидит, прислонясь головой к моему плечу, и якобы учит заданный ей на завтра французский глагол, но на самом деле, как с сожалением вынуждена сообщить, беседует со мной об отсечении головы — тема, которая со времени посещения Тауэра волнует и зачаровывает ее. «Люди умирают сразу? — спрашивает она. — Или они чувствуют один миг, и это ужасное чувство?» Она полагает, что крови при этом бывает очень много, так как на картинке, изображавшей казнь леди Джейн Грейnote 152, было так много соломы вокруг плахи, — эта картинка украшала стены нашей комнаты в Париже. Пожалуй, я рада, что маленькая, толстенькая беленькая собачка приковыляла к нам по песку и отвлекла внимание Эми.

Заговорила о Париже и словно вновь ощутила туман, который окружал, нас там. Ах, как чарует сияние солнца после нескольких унылых, пасмурных недель! Я никогда не забуду, как выглядело Средиземное море, когда мы впервые увидели его, — все голубое, и такого прелестного оттенка! Мы были примерно там, где, если верить атласу Морзеnote 153, должна бы быть большая красная буква Т на воде, но я никакой буквы не видела. Возможно, они наносят ее так далеко от берега, что замечают ее только те, кто плывет на корабле.

Вот уже сгущаются сумерки и начинает чувствоваться странная прохлада, которая словно таится под этими теплыми вечерами. Эми получила послание, написанное на таинственном белом камешке о том, что…

Тут Кейти остановилась, услышав за спиной хруст шагов

— Добрый вечер! — произнес мужской голос. — Полли послала меня забрать вас и Эми в дом. Она говорит, что становится холодно.

— Мы как раз собирались вернуться, — сказала Кейти, начиная складывать свои бумаги.

Нед Уэрдингтон сел на плащ рядом с ней. Морская даль была теперь стального серого цвета, чуть ближе виднелась фиолетовая полоска, а затем шла широкая полоса переливчатого голубого цвета, какой можно видеть на шее павлина, и эта полоса плавно переходила в длинную линию мерцающих белых бурунов.

— Посмотрите на ту чайку, — сказал он, — как она падает вертикально в море, словно решила пробить земной шар и попасть в Китай!

— Миссис Хоторнnote 154 называет жаворонков «маленькими восторгами», — заметила Кейти, — а чайки кажутся мне «взрослыми восторгами».

— Вы уходите? — сказал лейтенант Уэрдингтон удивленно, когда она встала.

— Разве вы не сказали, что Полли хочет, чтобы мы вернулись в дом?

— Да, конечно; но здесь слишком хорошо, чтобы уходить, не правда ли? Ах да, мисс Карр, я встретил сегодня здешнего садовника и заказал зеленых веток для вас! Их привезут в канун Рождества. Это вас устроит?

— Вполне устроит, и мы очень вам благодарны. — Она обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на море, и незаметно для Неда Уэрдингтона шепнула одними губами: «Доброй ночи!» Кейти очень подружилась со Средиземным морем.

Обещанная «зелень» появилась во второй половине дня накануне Рождества в виде огромной вязанки веток лавра, вечнозеленой калины, остролиста, самшита, больших ветвей апельсинных и лимонных деревьев с висящими на них зрелыми плодами, толстых побегов плюща в несколько ярдов длиной, земляничного дерева, перечного дерева и огромных веток акации, усыпанных желтыми цветами. Посыльный извинился, что принес так мало. Он сказал, что джентльмен заказал веток на два франка, но это все, что он, посыльный, смог донести; он принесет еще, если молодая леди пожелает. Но Кейти, в восторге от этого богатства, не желала ничего больше. Посыльный ушел, и три подруги взялись за то, чтобы превратить маленькую гостиную в сказочный цветник. Каждая фотография и картинка на стене была заключена в рамку из плюща, длинные гирлянды свисали с обеих сторон каждого окна, а каминная полка и дверные рамы совершенно скрылись под листвой и цветами. Вместе с ветками принесли и огромную коробку цветов, и теперь повсюду были расставлены вазы со свежими розами, гвоздиками и гелиотропом; фиалки и примрозы, бурые, с золотыми серединками примулы и острые пики вероники — все географические пояса и все времена года сошлись, чтобы сделать святки яркими и душистыми и зиму не похожей на зиму в этой маленькой гостиной.

Мейбл и Мария-Матильда вместе с двумя куклами-гостьями чинно сидели вокруг стола на коленях у своих маленьких хозяек, а Кейти, надевшая передник и изготовленный на скорую руку чепец и говорившая очень быстро с ирландским акцентом, изображала служанку и подавала им угощение, состоявшее из булочек, какао, малинового варенья и восхитительных маленьких миндальных пирожных. Веселье становилось безудержным, и лейтенант Уэрдингтон появился в дверях с полными руками свертков как раз вовремя, чтобы услышать, как Кейти тараторит с сильным акцентом:

— Та што это в шамом теле, мисс Эми! Не получите вы польше пирошных от меня сёдня! Уже четыре шьели! Не доведется вашей бедной мамаше пошпать, как будете вы ворочаться та метаться ночь напролет иж-жа твоего штрашного аппетита.

— Ах, мисс Кейти, поговорите еще по-ирландски! — кричали дети в восторге.

— Как так поговорите по-ирландски? Та это ш мой ратной изык и другого никакого я и снать не снаю! — заявила Кейти. Тут она заметила вошедшего гостя и внезапно замолчала, покраснев и засмеявшись. — Заходите, мистер Уэрдингтон. Мы, как видите, ужинаем, а я изображаю служанку.

— Пожалуйста, дядя Нед, уйдите, — попросила Эми, — а то Кейти будет вежливая и не станет больше говорить по-ирландски.

— Уш вам ли, мисс, толковать про вешливошть, когда вы этак-то вот гоните жентельмена ш комнаты! — сказала служанка, а затем сняла чепец и развязала тесемки передника. — А теперь — к елочке! — воскликнула она.

Это было очень маленькое деревце, но плоды на нем произросли необыкновенные — к «крошечным игрушечкам и свечечкам, как для лилипутов» добавились в последний момент свертки с подарками. «Начиточес» недавно возвратился из Левантаnote 155, и поэтому под елочкой появились разнообразные предметы восточных нарядов для Эми и миссис Эш, и расшитые золотом турецкие туфли, и полотенца с нашитыми на концах золотыми блестками — все те красивые ненужности, которые в изобилии предлагает Восток, чтобы вытянуть золото из карманов приезжих с Запада. На долю Кейти из того, что лейтенант Уэрдингтон называл своей «добычей», пришелся прелестный маленький кинжал с отделкой из агата и серебра, а еще он получила прекраснейший образчик тех инкрустированных изделий, которыми славится Ницца, — зеркало на подставке с закрывающимися дверками — подарок миссис Эш. Этот вечер был совсем не похож на сочельник дома, в Бернете, но в целом оставил очень приятные впечатления, и, когда на следующее утро Кейти, вернувшись с рождественской службы в английской церкви, села на берегу, чтобы закончить письмо домой, и почувствовала, как греет щеку солнце и как пролетает мимо напоенный ароматами лета ветерок, нежный, словно в июне, ей пришлось напомнить себе, что Рождество совсем не обязательно синоним зимы и снега, но означает великий свет и тепло, приход Того, кто принес свет всей земле.

Несколько дней спустя после этого веселого Рождества они покинули Ниццу. Всем им не хотелось уезжать, а Эми вслух сокрушалась по поводу необходимости переезда в другое место.

— Если бы я могла остаться здесь до того времени, когда будет пора возвращаться в Бернет, я совсем не скучала бы по дому, — заявила она.

— Но какая бы это была жалость, если бы мы не увидели Италию! — возразила ей мать. — Подумай о Неаполе, Риме, Венеции!

— Не хочу я о них думать. У меня такое чувство, будто. я учу предлинный урок географии, и это так утомительно — учить его!

— Эми, дорогая, ты нездорова.

— Здорова, совсем здорова; я только не хочу уезжать из Ниццы.

— Тебе ведь придется учить этот урок географии маленькими частями, а это гораздо более приятный способ, чем учиться по книжке, — подала утешительную мысль Кейти. Но хотя ее слова звучали весело, в глубине души она разделяла нежелание Эми уезжать.

«Все это леность, — сказала она себе. — Ницца была так хороша, что совсем испортила меня».

Утешало и делало отъезд не столь тяжелым то, что им предстояло ехать в экипаже по знаменитой дороге Корниш через Сан-Ремо, вместо того чтобы добираться до Генуи по железной дороге, как это делает в наши дни большинство путешественников. Из Швейцарского пансиона они выехали чудесным утром — было ясно и тепло, но в воздухе ощущался бодрящий намек на прохладу, придававший еще большее очарование. Средиземное море поражало своим глубочайшим фиолетово-голубым цветом; казалось, что на нем лежит слой краски. Небо походило на бирюзовый свод; каждый мыс сверкал, как драгоценность, в золотом свете солнца. Экипаж, следовавший за каждым изгибом и поворотом дороги, выбитой в виде уступа на прибрежных утесах, казалось, висел в воздухе между небом и землей — внизу море, наверху горы, а между ними сказочный мир зелени. Поездка была точно сон, полный чудес и быстро сменяющих друг друга сюрпризов, и когда она завершилась на непривычном и странном постоялом дворе в Сан-Ремо, откуда были видны мыс Бордигера в пышном оперении пальм и Корсика, на этот раз днем, четко и ясно на фоне западного неба, Кейти пришлось признаться себе самой, что Ницца, как сильно ни любила она этот городок, была не единственным и даже не самым красивым местом в Европе. Кейти уже чувствовала, как раздвигаются ее горизонты, меняются взгляды, — и кто мог сказать, что лежит еще дальше, за этими горизонтами?

На следующий день они прибыли в Геную, в отель — некогда внушительный дворец архиепископа, — где поселились втроем в огромной комнате, такой высокой, широкой и длинной, что три их кровати с пологами, за резной деревянной ширмой, были совсем незаметны в этом пространстве. Там также было целых четыре дивана и в два раза больше кресел, не считая пары монументальных платяных шкафов, но, как заметила Кейти, вполне можно было вдвинуть еще несколько роялей и никому не показалось бы, что стало теснее. С одной стороны от отеля располагался генуэзский порт, где было полно судов, прибывших со всего света, и развевались флаги десятка стран; с другой — был виден величественный старый город с поднимающимися, ярус над ярусом, церквами, дворцами, садами, а ближе всего были узкие улочки, блестевшие золотой филигранью вывесок над магазинами ювелиров. А в то время как они ходили, и смотрели, и удивлялись, Лили Пейдж в Швейцарском пансионе говорила:

— Я так рада, что Кейти и эта миссис Эш уехали! Ничего более приятного не случалось с самого их приезда. Лейтенант Уэрдингтон ужасно чопорный и глупый, и совсем не такой, как раньше. Но теперь, когда мы избавились от них, все снова будет хорошо.

— Я, право же, не думаю, что есть в чем винить Кейти, — сказала миссис Пейдж. — Я никогда не замечала, чтобы она хоть как-то пыталась привлечь его внимание.

— О, Кейти хитрая! — с мстительным чувством отозвалась Лили. — Всегда кажется, что она ничего не делает, но ей всегда как-то удается добиться своего. Она, наверное, думает, что я не видела, как она на днях задержала его на берегу, когда он пришел навестить нас, но я видела. И сделала она это просто назло — хотела досадить мне, я знаю.

— Что ж, дорогая, теперь она уехала и досаждать тебе больше не будет, — успокаивающе сказала мать. — Не дуйся так. Лили, и не делай морщинки на лбу. Это тебе не к лицу.

— Да, она уехала, — отрывисто и раздраженно добавила Лили, — и так как она едет на восток, а мы на запад, то, скорее всего, больше с ней не встретимся, чему я искренне рада!

Глава 8

Путем Одиссеяnote 156

— А ведь мы собираемся следовать тем же путем, каким следовал Одиссей, — сказала Кейти, пристально разглядывая маленькую дорожную карту в своем путеводителе. — Вы это осознаете, Полли, дорогая? Он и его спутники проплыли до нас по тем же морям, и мы увидим то, что видели они — мыс Цирцеи, остров Сирен и, быть может, — кто знает? — и самого Полифемаnote 157.

Пароход «Марко Поло» только что поднял якоря и медленно уходил из заполненного судами генуэзского порта в самое сердце все еще розового заката. Вода была совершенно спокойной, не чувствовалось никакого движения, кроме вибрации парового двигателя. В дрожащей пене длинной кильватерной струи то тут, то там появлялись фосфоресцирующие точки, а низко на восточном небе горела, как сигнальный фонарь, большая серебристая планета.

— Полифем был отвратительный великан. Я про него читала и не хочу его видеть, — заметила Эми со своего безопасного местечка на коленях у матери.

— Может быть, теперь он не такой плохой, каким был в те далекие времена. Какие-нибудь миссионеры, возможно, случайно встретили его и обратили на путь истинный. Если бы он был хорошим, ты бы ничего не имела против того, что он большой, ведь правда? — предположила Кейти.

— Н-нет, — неуверенно ответила Эми, — не имела бы. Но я думаю, очень много миссионеров понадобилось бы, чтобы сделать его хорошим. Один-единственный миссионер побоялся бы разговаривать с ним… Ведь на самом деле мы его не увидим, нет?

— Думаю, что нет. А если мы заткнем уши ватой и будем смотреть в другую сторону, то не услышим и пения сирен, — сказала Кейти. Она была в приподнятом настроении. — Ах, Полли, дорогая, есть еще кое-что, очень приятное, о чем я забыла вам сказать! Капитан говорит, что он остановится завтра на весь день в Ливорно, чтобы принять на борт груз, и у нас будет достаточно времени, чтобы съездить в Пизу и осмотреть собор, падающую башнюnote 158 и все остальное. Вот, а Одиссей этого не видел! Я так рада, что не умерла в детстве от кори, как говаривала Роза Ред! — И с этими словами она подкинула в воздух и снова поймала свою книгу, почти так, как могла бы сделать это Кейти Карр, какой она была двенадцать лет назад.

— Какой вы еще ребенок! — с одобрением в голосе сказала миссис Эш. — Вы, кажется, никогда не бываете не в духе и не устаете от впечатлений.

— Не в духе! Разумеется, ничего подобного! Да и скажите на милость, Полли, дорогая, с какой стати я сделалась бы не в духе?

Кейти в последнее время с удовольствием называла свою подругу «Полли, дорогая» — привычка, которую она неосознанно переняла у лейтенанта Уэрдингтона. Миссис Эш это нравилось; она говорила, что это по-сестрински и по-дружески и вызывает у нее ощущение, будто она почти такая же юная, как Кейти.

— А эта башня в самом деле наклонная? — спросила Эми. — То есть я хочу сказать, она сильно наклонена? Мы это заметим?

— Узнаем завтра, — ответила Кейти. — Если это не так, я утрачу всякое доверие к человеческой природе,

Доверию Кейти к человеческой природе не было суждено ослабнуть. Когда на следующее утро они добрались до площади дель Дуомо в Пизе, знаменитая башня была на своем месте и стояла совершенно наклонно, так, как ее изображают на картинках и в алебастровых макетах, и казалось, в следующую минуту упадет от собственной тяжести прямо на их головы. Миссис Эш объявила, что это настолько неестественно, что приводит ее в содрогание, а когда ее уговорили подняться на вершину башни по винтовой лестнице, у нее так закружилась голова, что они были безмерно рады, когда благополучно возвратили ее вниз, на ровную землю. А когда они направились через поросший травой участок к величественному старинному собору, она отвернулась от башни, сказав, что если будет продолжать думать о ней, то перестанет верить в земное притяжение, в которое, как ей всегда говорили, должны верить все добропорядочные люди.

Гид показал им лампу, покачивающуюся на длинной цепи, — говорят, что перед ней сидел и размышлял Галилео Галилейnote 159, когда разрабатывал свою теорию маятника. Лампа казалась близкой родственницей самого земного притяжения, и они взглянули на нее с почтением. Затем они направились в баптистерий, чтобы увидеть великолепную мраморную кафедру работы Никколо Пизаноnote 160 — множество выразительных скульптур на постаменте, водруженном на спины мраморных львов, — и столь же великолепную купель, а также отдать дань восхищения необычному, таинственному эхо, с которым их гид был, казалось, в самых близких отношениях: он заставлял эхо «говорить» то, что ему, гиду, хотелось услышать, и эхо чуть ли не «отвечало» на вопросы!

Именно тогда, когда они выходили из баптистерия, с ними произошло необычное и пугающее приключение, которое Эми так никогда и не смогла совсем забыть. Пиза — город нищенствующих монахов, и ее улицы кишат шайками религиозных попрошаек, называющих себя братьями ордена милосердия. Они носят широкие черные сутаны, сандалии на тесемках на босу ногу и маски из черного батиста с прорезями, в которых свирепо сверкают их черные глаза. В руках у них, как правило, жестяные кружки для сбора пожертвований, и эти кружки они суют под нос всем приезжим, на которых смотрят как на свою законную добычу.

Когда наши путешественницы вышли из баптистерия, двое из этих братьев заметили их и, потрясая кружками для милостыни, на которых было написано «Pour les Pauvres»note 161, и издавая звуки, похожие на звук трещотки сторожа, понеслись к ним, словно огромные летучие мыши, — черные одеяния развевались на ветру, глаза дико вращались в прорезях масок; было что-то ужасное в их внешности и стремительности движений. Эми взвизгнула и спряталась за спину матери; миссис Эш явно съежилась от испуга. Кейти не отпрянула, но на память ей пришли демоны с крыльями как у летучих мышей, изображенные на иллюстрациях Доре к поэмам Дантеnote 162, и пальцы ее немного дрожали, когда она опускала несколько монет в кружки монахов.

Однако даже нищенствующие монахи — человеческие существа, и испуг Кейти прошел, когда она заметила, что уходя, один из них вернулся на несколько шагов назад чтобы подольше посмотреть на миссис Эш, щеки которой пылали ярким румянцем волнения и которая казалась в эти минуты особенно красивой. Кейти рассмеялась, и миссис Эш вместе с ней, но Эми не могла избавиться от впечатления, что это было нападение демонов, и впоследствии часто с содроганием вспоминала о том, как эти ужасные черные существа налетели на нее и как она спряталась за маму. Мрачные картины, изображающие Торжество Смерти, которые были вскоре представлены их вниманию на стенах Кампо-Сантоnote 163, не способствовали тому, чтобы успокоить ее, и к гостинице, где предстояло пообедать, она шла с бледным, испуганным лицом, крепко держась за руку Кейти.

Путь к гостинице лежал через одну из узких улиц, населенных бедняками, — пыльную улочку с высокими ветхими домами по обеим сторонам. В широкие дверные проемы можно было мельком увидеть внутренние дворики, где лежали пустые, большие и маленькие, бочки и ржавые котлы и на огромных деревянных подносах были выставлены сушиться на солнце макароны. На одних подносах макароны были серые, на других белые, на третьих желтые, но ни одни не казались аппетитными, когда лежали так — открытые, в пыли, под развевающимся и хлопающим наверху, на протянутых от дома к дому длинных веревках, застиранным бельем. Как это всегда бывает на бедных улочках, здесь были стайки ребятишек, и появление маленькой Эми с рассыпанными по плечам светлыми волосами, сжимающей в объятиях Мейбл, произвело сенсацию. Дети, стоявшие на мостовой, что-то кричали, другие дети слышали их восклицания и тоже выскакивали из домов на улицу, а матери и старшие сестры выглядывали в двери. Казалось, будто сам воздух полон взволнованных смуглых лиц, темных кудрявых маленьких голов, то выныривающих, то исчезающих друг за другом, и любопытных черных глаз, устремленных на большую красивую куклу, которая, с ее пышной копной льняных волос, в голубом бархатном платье и жакете, шляпке, украшенной перьями, и с муфтой, казалась им каким-то чудом из другого мира. Они не могли решить, живой ли это ребенок или игрушечный, но не осмеливались подойти поближе, чтобы выяснить, и лишь толпились на расстоянии, указывая на куклу пальцами, смеясь и перешептываясь, в то время как Эми, очень довольная восхищением, какое вызывала ее любимица, подняла Мейбл повыше для всеобщего обозрения.

Наконец одна смешная девчушка в белом чепчике на круглой кудрявой голове, как кажется, окончательно уверилась, что в руках у Эми кукла, и, метнувшись во дворик, тут же возвратилась со своей куклой — жалкой маленькой деревянной фигуркой, все одеяние которой состояло из грубой красной хлопчатой рубашки. Эту куклу она показала Эми. И Эми в первый раз после своей встречи с похожими на летучих мышей монахами улыбнулась, а Кейти, взяв у нее из рук Мейбл, изобразила жестами, что куклы хотят поцеловать друг друга. Но хотя маленькая итальянка взвизгнула от смеха при мысли о bacionote 164 между куклами, она никоим образом не могла на это согласиться и, спрятав свое сокровище за спину, краснея и смеясь, быстро заговорила что-то непонятное, делая забавные жесты двумя пальцами.

— По всей вероятности, она боится, что Мейбл сглазит ее куклу, — сказала Кейти, вдруг догадавшись о значении этих жестов.

— Дурочка! — воскликнула возмущенная Эми. — Да как тебе пришло в голову, будто мой ребенок может испортить твою грязную старую куклу? Ты должна бы радоваться, что кто-то чистый вообще обратил на нее внимание.

Звук иностранной речи окончательно привел маленькую итальянку в замешательство. С визгом она бросилась прочь, и все остальные дети за ней. В отдалении они приостановились, чтобы оглянуться на непонятных и пугающих существ, не говорящих на привычном языке. Кейти, желая оставить приятное впечатление, изобразила, что Мейбл посылает им воздушный поцелуй. Это снова вызвало смех и болтовню в толпе детей, и некоторое время они следовали за нашими друзьями, продолжившими путь к гостинице.

Всю следующую ночь по гладкому, как стекло, морю «Марко Поло» скользил вдоль берегов, мимо которых проходили парусные суда Одиссея в те давние, полумифические дни, что видятся нам теперь в таком чарующем свете. Кейти проснулась в часа утра и, выглянув в окно каюты, мельком увидела остров, который, как свидетельствовала ее карта, был Эльбойnote 165 — тем местом, где Наполеон, этот беркут войны, был на время прикован к скале. Затем она снова заснула, а когда поднялась при ясном свете дня, пароход уже миновал побережье Остии и приближался к устью Тибра. За далекой Кампаньей поднимались подернутые дымкой горные вершины, а на берегу каждый мыс и каждая бухта носили имена, приводившие на память что-нибудь интересное.

Около одиннадцати на горизонте показался маленький, неясно очерченный пузырек, который, как заверил пассажиров капитан, был куполом собора св. Петра, от которого их отделяло расстояние почти в тридцать миль. Это была одна из тех «волнующих минут», о которых так любила размышлять Кловер, и Кейти, сравнивая действительность с тем, что представлялось воображению, не могла удержаться от улыбки. Ни она, ни Кловер и не предполагали, что огромный купол окажется столь невпечатляющим, когда впервые предстанет перед взором путешественницы.

Пароход продолжал продвигаться вперед, пока висевший в воздухе пузырек, привлекавший внимание пассажиров, неисчез. Эми, уставшая от вида берега, который не вызывал у нее никаких ассоциаций, и от восторгов, которые выражали взрослые и которые были ей непонятны, втиснулась на деревянный диванчик рядом с Кейти и принялась просить ее продолжить историю Виолетты и Эммы.

— Всего одну малюсенькую главочку, мисс Кейти, про то, что они делали в Новый год, или еще что-нибудь. Так скучно, когда плывешь и плывешь весь день и совсем нечем заняться! И вы уже так давно ничего мне о них не рассказывали, очень-очень давно!

Виолетта и Эмма, по правде говоря, стали уже отравлять Кейти существование. Она стремилась внести какое-нибудь разнообразие в их не богатую событиями жизнь и каждый раз ломала голову над изобретением все новых и новых подробностей, так что в конце концов ее воображение стало похоже на сухую губку, из которой выжали всю влагу до последней капли. Эми была ненасытна. Ее интерес к истории двух девочек не ослабевал, и когда ее изнеможенная подруга объясняла, что не в силах придумать абсолютно ничего на заданную тему, Эми предлагала поменяться ролями: "Тогда, мисс Кейти, можно мне рассказать вам новую главу?" За этим следовало что-либо в таком роде:

— Это было накануне Рождества… Нет, это будет у нас не накануне Рождества… Это будет за три дня до Дня Благодарения. Виолетта и Эмма встали утром и… Ну, в общем, ничего особенного они в тот день не делали. Они только позавтракали, пообедали, поиграли и немножко поучились и рано легли спать, а на следующее утро… Ну, в тот день тоже почти ничего не произошло: они только позавтракали, пообедали и поиграли.

Слушать истории Эми было еще тяжелее, чем рассказывать ей свои, так что Кейти пришлось в порядке самозащиты возобновить повествование, но возненавидела она Виолетту и Эмму смертельной ненавистью. Поэтому, когда Эми обратилась со своей просьбой на палубе парохода, Кейти вдруг почувствовала, что полна решимости покончить с этими кошмарными детьми раз и навсегда.

— Хорошо, Эми, — сказала она, — я расскажу тебе еще одну историю о Виолетте и Эмме, но она безусловно будет последняя.

И Эми, прижавшись к своей подруге, увлеченно слушала рассказ Кейти о том, как в один из предновогодних дней Виолетта и Эмма отправились вдвоем в санях, запряженных белым пони, к бедной женщине, жившей в уединенном домике, который стоял высоко на склоне горы. Они везли ей корзинку, в которой лежали индейка, пучок сельдерея, формочка с клюквенным желе и сладкий пирог.

— Они были очень довольны, что могут отвезти все эти вкусности бедной вдове Симпсон, и думали только о том, как она будет рада видеть гостей, — продолжала коварная Кейти. — Поэтому они не заметили, как почернело небо и как зловеще завывает ветер в голых сучьях деревьев. Ехали они медленно, так как дорога все время шла в гору и бедному пони приходилось нелегко. Но он был бравый малый и тянул изо всех сил вверх по скользкой крутой дороге, а Виолетта и Эмма весело болтали и смеялись, и им ни на миг не приходила в голову мысль об опасности. А на горе, как раз на полпути, был каменный уступ, нависавший над дорогой, и на этом уступе росло огромное дерево. На сучьях дерева толстым слоем лежал снег, и от этого они были гораздо тяжелее, чем обычно. В тот момент, когда сани медленно проезжали под уступом, неистовый порыв ветра налетел из ущелья и вырвал дерево, росшее на уступе, — вырвал с корнями. Оно упало прямо на сани, и Виолетту, Эмму, пони, корзинку с индейкой и всем остальным, что было в ней, расплющило в лепешку!

— И что же? — воскликнула Эми, когда Кейти замолчала. — Продолжайте! Что было дальше?

— Дальше ничего не было, — ответила Кейти ужасающе торжественным тоном, — и не могло быть! Виолетта и Эмма были мертвы, пони был мертв, вся еда в корзинке переломана. Начался сильный снегопад, снег покрыл сани и девочек, и никто не знал, ни где они, ни что с ними стало, до самой весны, пока не растаял снег.

С отчаянным визгом Эми вскочила со скамьи.

— Нет! Нет! Нет! — закричала она. — Они не умерли! Я не хочу, чтобы они умирали!

Тут она разразилась слезами, умчалась вниз по лесенке и закрылась на замок в каюте матери, откуда не появлялась в течение нескольких часов.

Сначала Кейти от души посмеялась над этим взрывом чувств, но вскоре начала раскаиваться и подумала, что поступила жестоко со своей любимицей. Она спустилась вниз и постучала в дверь каюты, но Эми не отвечала. Кейти ласково окликала ее через замочную скважину, и уговаривала, и просила, но все напрасно. Эми не было видно до вечера, а когда она наконец, еле передвигая ноги, снова поднялась на палубу, глаза у нее были красными от слез, а личико бледным и страдальческим, словно она вернулась с похорон своих лучших подруг.

Кейти почувствовала угрызения совести.

— Иди сюда, дорогая, — сказала она, протянув руку, — иди и сядь ко мне на колени — и прости меня. Виолетта и Эмма не погибнут. Они будут жить, раз уж ты их так любишь, и я буду рассказывать о них до конца моих дней.

— Нет, — возразила Эми, скорбно качая головой, — это невозможно. Они умерли и никогда не воскреснут. Все кончено, и мне так гру-устно!

Все извинения Кейти и все попытки возобновить повествование оказались бесполезны. В воображении Эми Виолетта и Эмма были мертвы, и она не могла заставить себя снова поверить в то, что они живы.

Она была слишком удручена горем, чтобы заинтересоваться легендой о Цирцее и превращении людей в свиней — легендой, которую рассказала ей Кейти, когда пароход огибал величественный мыс Цирцеи, — и острова, где прежде пели сладкоголосые сирены, тоже напрасно звали ее к себе. Солнце закатилось, на небе появились звезды, и под лучами этих бесчисленных маленьких светильников приветствуемый манящими кивками изящного молодого месяца «Марко Поло» вошел в Неаполитанский залив, миновал Везувий с его темным завитком клубящегося дыма, отчетливо виднеющимся на фоне светящегося неба, и доставил своих пассажиров к месту высадки.

На следующее утро они проснулись и очутились в атмосфере середины лета, с заливающим все вокруг ярким желтым солнцем и настоящим июльским теплом. Продавцы цветов стояли на каждом углу и настойчиво предлагали свой душистый товар каждому приезжему. Кейти не уставала поражаться дешевизне цветов, которые всовывали в окна их экипажа, медленно проезжавшего по улицам. Цветы были собраны в плоские букеты: в центре располагалась белая камелия, которую окружали уложенные концентрическими кольцами пунцовые чайные розочки, так что все вместе оказывалось размером с молочное ведерко, — и все это за сумму, соответствующую десяти центам! Но, купив два-три таких огромных букета и обнаружив, что ни одна розочка не может похвалиться длиной черенка, большей одного дюймаnote 166, и что все цветы скреплены вместе длинными тонкими проволочками, проходящими прямо через их серединки, она потеряла к ним всякий интерес.

— По мне, уж лучше одна из наших обычных роз с длинным стеблем и множеством листьев, чем десяток этих… прямо не букетов, а деревянных тарелок! — говорила она миссис Эш.

Но когда они выехали из города и возница остановился возле высоких каменных стен, увитых такими же цветами, и Кейти обнаружила, что может, встав на сиденье экипажа, собрать столько розочек, сколько душе угодно, и нарвать желтофиоли, растущей в трещинах между камнями, она почувствовала, что совершенно удовлетворена.

— Это Италия моей мечты, — сказал она.

Несмотря на всю красоту Неаполя, какое-то неясное ощущение опасности мешало путешественницам приятно проводить время в этом городе. Нездоровые запахи проникали в окна носились по улицам; казалось, в воздухе было что-то смертоносное. До миссис Эш и Кейти доходили передаваемые шепотом слухи о случаях лихорадки — слухи, которые владельцы гостиниц изо всех сил старались подавить. Говорили, что в одном отеле лежит в тяжелом состоянии какой-то американец, в другом неделю назад умерла одна дама. Миссис Эш встревожилась.

— Пожалуй, мы лишь бросим беглый взгляд на несколько главных достопримечательностей, — сказала она Кейти, — а затем уедем как можно скорее. Я так боюсь за Эми, что не нахожу себе места. Я все время щупаю ее пульс, все время мне кажется, что она как-то не так выглядит, и, хотя я знаю, что все это лишь мои фантазии, мне не терпится уехать отсюда. Вы ведь не возражаете, правда, Кейти?

После этого разговора все, что делалось, делалось в спешке. Кейти чувствовала себя так, словно ее мчит какой-то вихрь, когда они носились по городу от одной достопримечательности к другой, заполняя все промежутки между поездками посещением магазинов, которые были неотразимы — все такое красивое и удивительно дешевое. Она купила черепаховый веер с цепочкой для Розы Ред и распорядилась, чтобы на нем вырезали монограмму с инициалами Розы. Для Элси она купила коралловый медальон, для Дорри запонки, а для папы красивую небольшую бронзовую вазу, копию античной, найденной в Помпеях.

«Как это чудесно, когда есть деньги и можно потратить их в таком месте, как Неаполь! — сказала она себе со вздохом удовлетворения, разглядывая свои прелестные покупки. — Я лишь хотела бы иметь возможность купить в десять раз больше вещей и отвезти их в подарок в десять раз большему числу людей. Папа так хорошо это понимал! Удивительно, как это так получается, что он всегда знает заранее, какие будут чувства и желания у других людей!»

Миссис Эш также накупила множество вещей для себя и Эми и для того, чтобы отвезти в подарок родным и друзьям, и все было очень приятно и весело, если не считать этого едва уловимого ощущения опасности, от которого они не могли избавиться и которое не вызывало желания задержаться в городе. «Увидеть Неаполь и умереть», — гласит старинное изречение, и оно оказалось печальной истиной не для одного путешественника-американца.

Помимо разговоров о лихорадке ходило, как это всегда бывает в Неаполе и его окрестностях, немало слухов и о разбойниках. Поговаривали, что с какими-то путешественниками что-то случилось на одном из холмов близ Сорренто, и хотя никто точно не знал, в чем заключалось это «что-то», и не был готов поручиться, что сообщение соответствует истине, миссис Эш и Кейти испытывали немалое беспокойство, садясь в экипаж, которому предстояло провезти их неподалеку от того места, где произошло таинственное «что-то».

В действительности дорога из Кастелламаре в Сорренто не более опасна, чем дорога из Бостона в Бруклин, но нашим путешественницам было не легче, так как узнали они об этом лишь впоследствии. Это также и одна из самых красивых дорог в мире. Повторяя причудливые изгибы берега, она плавно вьется по широким уступам, ровно выбитым в крутых склонах скал, где наверху протянулись апельсиновые, лимонные и оливковые рощи, а внизу раскинулся, похожий на твердую полосу лазурита, Неаполитанский залив, усыпанный изумрудами островов самых живописных очертаний.

Жаль, что вся эта красота была потеряна для миссис Эш и Кейти, но они были слишком напуганы, чтобы хоть отчасти насладиться ею. Возницей их экипажа был косматый молодой дикарь, столь свирепого вида, что вполне мог и сам быть разбойником. Он громко щелкал кнутом, а время от времени еще и издавал протяжный пронзительный свист. Миссис Эш была в полной уверенности, что это сигналы, которые он подает членам своей шайки, притаившимся где-то на склонах, в тени олив. Раз или два ей показалось, что он обменялся знаками с некими подозрительного вида личностями, мимо которых они проезжали; мерещилось ей также, что люди, встречавшиеся им на дороге, смотрели на них с состраданием, как на жертв, которых везут на казнь. Ее страхи передались Кейти, так что, хотя они болтали, смеялись и шутили, чтобы развлечь Эми — которая ни в коем случае не должна была испугаться или заподозрить, что что-то не так, — и со стороны казались очень веселой компанией, на самом деле обе всю дорогу тряслись от страха и имели возможность вполне прочувствовать свои абсолютно ненужные страдания. В конце концов они совершенно благополучно добрались до Сорренто, а такой страшный на вид возница оказался весьма порядочным молодым человеком, имеющим на своем иждивении жену и детей и считающим верхом наслаждения съесть тарелку макарон и выпить стаканчик кислого красного вина; он был очень благодарен за чаевые — что-то около тридцати центов, — которые должны были позволить ему купить эти деликатесы. На следующий день миссис Эш расплачивалась за свои страхи ужасной головной болью, и они с Кейти сошлись во мнении, что вели себя глупо, и решили впредь не обращать внимания на непроверенные и неподтвержденные слухи — весьма разумное решение.

Гостиница, в которой они поселились, стояла у края отвесной скалы прямо над морем. С балкона своей гостиной они смотрели вниз, в воду, с высоты шестидесяти футов; окна их спален выходили в розовый сад, за которым тянулись апельсиновые рощи. Гостиница располагалась неподалеку от глубокого ущелья, которое делит маленький городок Сорренто почти пополам и один конец которого, обращенный к морю, образует естественную гавань. Кейти с неизменным интересом вглядывалась вниз, в эту необычную и красивую расщелину около двухсот футовnote 167 глубиной, стены которой увиты диким виноградом и другими стелющимися растениями и которая, кажется, вся трепещет, когда колышутся на ветру тонкие изящные листья папоротников, торчащих из каждой щели и трещины в скалах. Кейти и Эми часто бродили по берегу в сторону Массы и обратно, чтобы посмотреть на прелестные очертания островов, лежащих в заливе, и полюбоваться зарослями кактусов и юкки, раскинувшимися вдоль дороги. Они всегда возвращались с цветущими апельсиновыми ветками, которые можно было рвать так же свободно, как цветущие яблоневые ветки весной в садах Новой Англии. Сами апельсины в то время года были еще очень кислыми, но оправдывали романтическое «возвратиться из апельсиновой рощи» точно так же, как если бы слаще их не было на свете.

Дважды они ездили в Помпеиnote 168, куда очень легко добраться из Сорренто. Верхом на осликах они взбирались на холмы, откуда можно было бросить взгляд на далекий берег Калабрии, на естественные арки и храмы Пестумаnote 169, сверкающие на солнце за много миль от Сорренто. В день рождения Кейти, в конце января, миссис Эш предложила ей самой выбрать себе в качестве подарка очередную экскурсию, и Кейти выбрала поездку на остров Капри, где они еще не бывали. День выдался великолепный: ветер был самый подходящий для прогулки по морю и даже позволил им посетить знаменитый Голубой Грот, в который можно войти только при определенном уровне воды и высоте волн. Они взобрались на огромную скалу, где находятся развалины виллы, построенной жестоким императором Тибериемnote 170, и тот ужасный, нависающий над морем утес, с которого он, как говорят, заставлял бросаться вниз свои несчастные жертвы, пообедали в гостинице, носящей имя того же Тиберия, а на закате снова сели в лодку, чтобы вернуться в Сорренто по волшебному предночному морю. Эта поездка обратно была едва ли не самым большим удовольствием всего дня. Море лежало неподвижное; светила полная луна — она была больше и ярче, чем в Америке, и казалось, что есть в ней настоящее тепло и живые краски. Гребцы ударяли веслами по воде в такт неаполитанским баркаролам и народным песням, мерный ритм которых был, казалось, взят у пульсирующих волн моря. И когда наконец нос лодки со скрипом коснулся песков возле пристани Сорренто, Кейти, глубоко и с сожалением вздохнув, объявила, что это был лучший из подарков, которые она получила, — лучше, чем цветы Эми и чем красивый черепаховый медальон, подарок миссис Эш, лучше даже, чем письмо из дома, прибывшее по счастливому стечению обстоятельств с утренней почтой именно в этот день.

Но все приятное в жизни должно когда-то кончаться.

— Кейти, — сказала миссис Эш в один из дней в начале февраля. — Я только что слышала, как дамы в общей гостиной говорили, что гостиницы Рима быстро заполняются сейчас приезжими. До карнавала остается меньше двух недель, и все хотят оказаться там, так что если мы не поторопимся, то не найдем свободных комнат.

— Ах, как это досадно, что нельзя быть одновременно в двух местах! — сказала Кейти. — Я очень хочу увидеть Рим, но мне тяжело покинуть Сорренто. Мы были так счастливы здесь, правда?

И они снова взялись за дорожные посохи и отправились в Рим, как апостолы, «не ведая, что выпадет там на их долю».

Глава 9

Римский праздник

— О Боже! — сказала миссис Эш, свернув и отложив в сторону письмо. — Как я хотела бы, чтобы эти Пейджи уехали из Ниццы или чтобы оттуда ушла наша эскадра.

— Да почему? — воскликнула Кейти, поднимая глаза от многостраничного послания Кловер, которое сосредоточенно изучала. — Что такое?

— Ничего такого, если не считать того, что эти надоедные люди еще не уехали в Испанию, как хотели, и Нед, похоже, продолжает с ними встречаться, — раздраженно отвечала миссис Эш.

— Но, дорогая Полли, какое это имеет значение? И ведь они не обещали вам уехать в какой-то определенный срок, не правда ли?

— Н-нет, не обещали, но все равно — хорошо бы, чтобы они уехали. Хотя, конечно, Нед не такой глупец, чтобы всерьез заинтересоваться этой вздорной Лили! — Тут она засмеялась над собственной непоследовательностью и добавила: — Мне не следует плохо отзываться о ней, ведь она ваша кузина.

— Ничего, пожалуйста, — ответила Кейти весело. — Но, Полли, дорогая, я, право, не вижу причины, почему бедняжка Лили должна внушать вам такое беспокойство.

Комната, в которой происходил этот разговор, располагалась на самом верхнем этаже римского отеля «Дель Мондо». Она была очень большой, со множеством окон, и хотя в одном углу стояли, наполовину скрытые за ширмой, кровать, комод, умывальник и массивная стоячая вешалка, на которой висели платья и жакеты Кейти, остававшееся пространство с диваном и креслами, расставленными вокруг камина, с круглым столом, на котором лежали книги и стояла лампа, было вполне достаточным, чтобы использовать его в качестве гостиной. Получить отдельную гостиную миссис Эш не удалось по причине приближения карнавала и вызванного этим наплыва приезжих. По правде говоря, миссис Эш уверили, что ей, учитывая обстоятельства, и так невероятно повезло — она нашла неплохие комнаты; и те же уверения помогли ей примириться с довольно скверной едой и обслуживанием в отеле и четырьмя длинными лестничными пролетами, которые приходилось преодолевать всякий раз, когда требовалось добраться до столовой или до выхода на улицу.

Они пробыли в Риме лишь четыре дня, но уже успели увидеть много интересного. Они постояли в необычном месте, где осевшие мраморные полы и разбитые колонны представляли собой все, что осталось от величественного римского форума. Они посетили Колизейnote 171, тогда все еще увитый плющом, — не такой чистый и голый, как ныне, когда с него в большой мере «смыли» его живописность. Они видели бани Каракаллыnote 172 и мраморные скульптуры и дворцы Ватиканаnote 173, ездили в Кампанью и на виллу Памфили-Дориаnote 174, где собирали фиолетовые и красные анемоны, и на английское кладбище — взглянуть на могилу Китсаnote 175. Они заглянули также и в несколько магазинов и побывали на приеме в американском посольстве — короче, как большинство не получивших никаких предупреждений путешественников, они увидели в два раза больше, чем позволили бы им осмотрительность и опыт, обратись они к этим именитым особам за советом.

Все, что было романтического в натуре Кейти, откликалось на красоту и очарование древнего города — столицы мира, как его с полным правом можно назвать. Любая, самая непродолжительная, прогулка или поездка — и перед ними представали бесчисленные и неожиданные чудеса. То это был великолепный фонтан, изображающий мчащихся лошадей, впряженных в колесницу; на колеснице стояли огромные нимфы и тритоныnote 176 и держали чаши и рога, из которых высоко в воздух взлетали пенящиеся струи и падали затем проливным дождем в громадный мраморный бассейн. То это была каменная арка, украшенная ажурной резьбой, тонкой и изящной, как кружева, — единственный сохранившийся фрагмент языческого храма, словно выброшенный волнами времени из великолепного моря прошлого на жалкий берег настоящего. То это была часовенка в том месте, где сходятся три улицы, с горящей под изображением Мадонны тусклой лампадой и свежей розой, стоящей рядом в вазе, а перед часовенкой стояла на коленях какая-нибудь крестьянка в красном корсаже, голубой юбке и с обшитой кружевом накидкой на голове. То это была залитая солнцем и запруженная экипажами, полными красиво одетых людей, широкая терраса высоко на склоне горы, а внизу раскинулся как панорама весь Рим, огромный, величественный, с неясными очертаниями зданий, в границах, очерченных голубой волнистой линией Кампаньи и Альбанских гор. Или это могла быть широкая лестница с массивной балюстрадой и каменными вазами на колоннах, на ступенях которой сидели люди в странных костюмах и позах, точно сошедшие с каких-то картин, — на самом деле это были натурщики, ожидавшие, когда придут художники и наймут их. Неважно, что именно это было — участок каменной стены необычного оттенка со свисающим с нее пучком коричневой и оранжевой желтофиоли или лоток с овощами, на котором цикорий, эндивий и салат-латук были уложены в виде венков, украшенных крошечными оранжевыми тыковками и алыми перчиками, — все это был Рим. И уже само это слово «Рим» делало город непохожим на другие города, более интересным и наводящим на размышления, в десятки раз более таинственным, чем любое другое место на земле, — так думала Кейти.

Это обстоятельство позволяло ей примириться со всем — с блохами, с грязью, с подозрительной едой, которую приходилось есть, и с еще более подозрительными запахами, которые приходилось вдыхать! Несущественным казалось все, кроме глубокой радости и нового мира мыслей и чувств, которые вдруг появились у нее. Чувствовать себя счастливой Кейти мешало лишь то, что Эми в последнее время выглядела то ли не совсем здоровой, то ли просто непохожей на себя. Во время путешествия из Неаполя она простудилась, и, хотя болезнь не была сколько-нибудь серьезной, по этой или по какой-то иной причине девочка казалась бледной и осунувшейся. Миссис Эш говорила, что Эми, вероятно, очень быстро растет, но таким предположением трудно было объяснить печальное выражение в глазах девочки и усталость, на которую та постоянно жаловалась. Мать со смутным беспокойством начала поговаривать о том, чтобы сократить их пребывание в Риме и перевезти Эми во Флоренцию, на более здоровый воздух. Между тем близился карнавал, пропустить который они никак не могли, и отъезд решили отложить, но ощущение того, что времени остается мало, заставляло миссис Эш и Кейти стараться успеть увидеть как можно больше. Они посвящали все дни экскурсиям, ненадолго возвращаясь в гостиницу и снова покидая ее. Иногда они брали с собой Эми, но чаще оставляли ее в гостинице под присмотром доброй горничной-немки, которая довольно хорошо говорила по-английски и которую Эми очень полюбила.

— В мраморных дворцах так холодно, а эти древние статуи с отбитыми частями наводят на меня тоску, — объясняла девочка. — И нищих я терпеть не могу: они такие грязные. А от лестниц у меня болит спина. И я гораздо охотнее осталась бы с Марией и пошла на крышу, чем ехать с вами, — если ты, мама, не против.

Большая, широкая крыша гостиницы, которую Эми избрала местом для игр, представляла собой подобие висячего сада — хозяева посыпали ее гравием и расставили решетки, увитые плющом, кадки с олеандрами и апельсиновыми деревцами, а вдоль балюстрад — ящики с яркой геранью и левкоями. Там же на привязи держали ручного олененка. Эми взяла его в товарищи своих игр и в его компании, среди цветов, неплохо проводила время, когда мать и Кейти покидали ее.

Кейти всегда первым делом направлялась на крышу, как только они с миссис Эш возвращались в гостиницу после очередной продолжительной утренней или дневной экскурсии. И долгие годы потом вспоминала она с раскаянием, как трогательно рада была Эми видеть ее. Девочка клала головку на грудь Кейти и надолго крепко прижимала ее к себе, не говоря ни слова, а потом говорила только о гостинице и саде. Она никогда не спрашивала, где Кейти была и что делала; казалось, что для нее утомительны даже мысли об этом.

— Я иногда чувствовала бы себя одинокой, если бы не мой милый олененок, — сказала она как-то раз Кейти. — Он такой прелестный, что я не очень скучаю по вам и маме, так как могу играть с ним, когда вас нет. Я зову его Флорио — красивое имя, правда? Мне гораздо приятнее оставаться с ним, чем ездить с вами по всем этим отвратительно пахнущим старым церквам, где везде скачут блохи!

В результате миссис Эш и Кейти окончательно оставили Эми в покое с ее олененком, а сами спешили увидеть все, что только можно, прежде чем придет время уезжать во Флоренцию.

Миссис Эш вместе с несколькими другими путешественниками, с которыми она познакомилась в гостинице, сняла большой балкон в одном из домов на Корсоnote 177, и Кейти прочувствовала одну из тех волнующих минут, за которыми она ехала в Европу, тогда, когда, впервые выйдя на этот балкон, стояла и смотрела вниз на приливы и отливы только что начавшегося карнавала. На узкой улице стоял гул голосов множества людей всякого рода и звания. Одни были в масках, другие без масок. В толпе были дамы и господа в модных костюмах, крестьяне в ярких пестрых нарядах, удивленные путешественники в цилиндрах и полотняных пыльниках, арлекины, клоуны, черти, монахини, мужчины и женщины в домино всех цветов — красных, белых, синих, черных, а над толпой нависали балконы, цветущие, как розовые сады, только не розами, а прелестными лицами в обрамлении кружев или полуприкрытыми полями нарядных шляп. Цветы были везде — в виде венков на фасадах домов, в букетиках на ушах лошадей, в руках женщин, в бутоньерках мужчин, а торговцы бродили туда и сюда по улице с огромными корзинами фиалок, гвоздик и камелий, предлагая новые букеты покупателям. Воздух гудел от возгласов, смеха, пронзительных криков продавцов, расхваливавших свой товар — сласти, фрукты, птиц, фонарики и confetti; последнее представляло собой комочки извести, большие и маленькие, с вложенными внутрь, чтобы сделать их тяжелее, горошинами. Коробки, полные этих неаппетитных конфет, были подвешены на передней балюстраде каждого балкона, и в каждой лежал жестяной совок, чтобы, зачерпнув, разбрасывать их в разные стороны. Почти все имели на лице или несли в руках проволочные маски, чтобы защитить себя от непрерывного белого ливня, а воздух был полон тонкой пыли, висевшей над Корсо словно дымка и забивавшей глаза, носы и складки одежды всех присутствующих неприятными, раздражающими частицами.

В тот момент, когда Кейти и миссис Эш вышли на балкон, внизу проезжала колесница Пасквиноnote 178 — великолепная повозка, задрапированная шелком и везущая символ карнавала — огромное яйцо, из которого ему предстояло вылупиться. За колесницей следовала огромная телега с большим картонным домом на ней, обитателем которого был какой-то господин с пятью слугами. Слуги непрерывно снабжали его confetti, которое он щедрой рукой сыпал на головы толпящимся на улице людям.

Следом ехала повозка, изображавшая корабль с дымовой трубой и парусами; над повозкой реял британский флаг, ехала в ней шумная компания в костюмах английских матросов. Следующую повозку занимала группа веселых людей в масках с разноцветными бычьими пузырями, которыми они размахивали и хлопали. Потом появилась цирковая труппа: буланые лошади в алых попонах и гнедые в голубых, на которых ехали дамы в бархатных платьях — бледно-зеленых с серебристыми кружевами и голубых с золотистыми. Очередная повозка везла птичью клетку, представлявшую собой точную копию собора св. Петра, и в ней на жердочке сидел одинокий старый попугай. В этой композиции явно заключался политический намек, так как на пути ее встречали кто свистом, а кто аплодисментами. Все это зрелище напоминало яркие, быстро сменяющие друг друга картины чудесного сна, и Кейти, стоявшая неподвижно, с приоткрытым ртом и широко раскрытыми от изумления и удовольствия глазами, забыла, бодрствует она или спит, — забыла обо всем, кроме того, что мелькало перед ее взором.

Очнуться ее заставила обжигающая туча известковой пыли. Англичанин, стоявший на соседнем балконе, воспользовавшись тем, что она была так поглощена происходящим на улице, швырнул целый совок confetti в ее не защищенное маской лицо! Как правило, такие выходки позволяют себе во время карнавала англосаксы из наименее культурных, будь то англичане или американцы. Дает себя знать национальная любовь к грубой шутке, чему способствует атмосфера раскованности, и все изящество и очарование праздника исчезают. Кейти засмеялась, стряхнула как могла пыль и укрылась за своей маской, в то время как поменявшийся с ней местами проворный американский юноша сделал атаковавшего ее англичанина своей мишенью, орудуя совком с такой быстротой и ловкостью, что заставил противника проклинать ту минуту, когда он сам спровоцировал это американское возмездие. Вид его густо напудренной известкой головы и довольно неуклюжие попытки нанесения ответных ударов вызывали взрывы смеха на соседних балконах. Молодой американец, приехавший в Европу прямо из колледжа — с теннисных кортов и атлетических состязаний, — метал и уворачивался с ловкостью, недостижимой для его грузного врага; и каждый его меткий залп и удачное уклонение от вражеских снарядов вызывали одобрительные возгласы и аплодисменты всех наблюдавших за сражением.

Прямо напротив них, на балконе, задрапированном белым шелком, сидела дама — вероятно, очень знатная, так как иногда слуги вводили к ней то какого-нибудь офицера в сверкающем мундире, то сановника в орденах и звездах и тот кланялся ей с чрезвычайным почтением, а после непродолжительного разговора удалялся, поцеловав перед тем ее затянутую в перчатку руку. Дама была настоящая красавица — с блестящими черными глазами и темными волосами, к которым бриллиантовыми звездочками была прикреплена кружевная накидка. Она была одета в бледно-голубое платье с приколотыми к нему белыми цветами и, как Кейти потом написала Кловер, напомнила ей ту самую принцессу, в которую они играли в детстве и из-за которой ссорились, так как каждая хотела быть этой прекрасной принцессой и никем иным.

— Интересно, кто она такая, — вполголоса сказала миссис Эш. — Если судить по ее виду, она может быть одной из самых значительных особ. Она все время посматривает на нас, Кейти. И знаете, мне кажется, вы ей очень понравились.

Так, вероятно, и было, поскольку почти сразу же дама повернула голову и что-то сказала своему лакею, который без промедления вложил ей в руку какой-то предмет. Это была маленькая блестящая бонбоньерка, и дама, поднявшись, бросила ее прямо в Кейти. Увы! Бонбоньерка ударилась о перила балкона и упала вниз на мостовую, где оборванная маленькая крестьянская девочка в красной блузе подняла ее и возвела полные изумления глаза к небесам, словно уверенная, что подарок свалился прямо оттуда. Кейти наклонилась вперед, чтобы узнать судьбу бонбоньерки, и жестами изобразила перед дамой сожаление и отчаяние, но та лишь засмеялась и, взяв у слуги другую бонбоньерку, бросила ее с большей меткостью, так что она упала прямо к ногам Кейти. Это была позолоченная коробочка в форме мандолины, хитрым способом заполненная круглыми леденцами. Кейти послала обеими руками воздушные поцелуи даме в знак признательности за полученную прелестную игрушку и, отколов от своего платья букетик розочек, бросила его в виде ответного подарка. После этого главным развлечением для прекрасной незнакомки, как кажется, стало кидать Кейти конфеты. Одни подарки долетали, другие нет, но еще до конца дня на коленях у Кейти оказалось множество бонбоньерок и безделушек: розочки, засахаренный миндаль, обитая атласом шкатулочка, посеребренная коробочка в форме подковы, крошечная клеточка с апельсиновым цветочком на жердочке вместо птички, маленькая гондола с глазированным орехом в качестве пассажира и — самая прелестная игрушка из всех — миниатюрная арфа из слоновой кости с гирляндами малюсеньких эмалевых фиалок вместо струн. За все эти подарки она могла предложить взамен лишь несколько конфет с длинными бумажными хвостиками и вымпелами из ярких ленточек. Их дама ловила очень ловко, редко терпя неудачу, и посылала всякий раз воздушные поцелуи в знак признательности.

— Она совершенство, правда? — воскликнула Кейти, глаза ее сияли от возбуждения. — Вы видели кого-нибудь столь же прелестного, Полли, дорогая? Я — никогда. Вот, смотрите! Она покупает тех птичек… чтобы выпустить их, я уверена.

Это действительно было так. Продавец птиц с помощью длинного шеста поднял на балкон клетку с несчастными маленькими пленниками, и «подруга Кейти», как окрестила ее миссис Эш, заплатила за всю клетку. С балкона, где сидели Кейти и миссис Эш, было видно, как дама открыла дверцу клетки и с ласковым выражением лица пытается заставить птичек улететь. Но бедные маленькие создания съежились и сидели в нерешительности, не зная, что делать с предлагаемой свободой, пока наконец одна, храбрейшая из всей компании, не подпрыгнула к дверце, чтобы с ликующим щебетом взмыть прямо вверх. Затем и другие, ободренные ее примером, последовали за ней и в мгновение ока исчезли из виду.

— Ах, вы ангел! — крикнула Кейти, перегнувшись через перила балкона и в порыве восторга посылая даме воздушные поцелуи обеими руками. — В жизни не видела никого милее вас! Полли, дорогая, я думаю, что карнавалы — настоящее волшебство. Как я рада, что этот продлится целую неделю и что мы сможем приходить сюда каждый день! А как Эми обрадуется всем этим конфетам! Надеюсь, моя дама будет здесь и завтра.

Ей и в голову не приходило, что она никогда больше не выйдет на этот балкон! Любой из нас почти никогда и не подозревает, какое будущее ожидает его, пока оно не приблизится настолько, что его невозможно не видеть, и нельзя ни закрыть глаза, ни отвернуться, чтобы не смотреть.

На следующее утро, едва забрезжил рассвет, миссис Эш постучала в дверь Кейти. Она была в пеньюаре, а глаза у нее были большие и испуганные.

— Эми заболела! — воскликнула она. — Всю ночь у нее был жар, и она жалуется на страшную головную боль. Что мне делать, Кейти? Нам надо срочно пригласить доктора, а я не знаю имени ни одного здешнего доктора.

Кейти села в постели и с минуту ошеломленно молчала. В голове у нее был вихрь мыслей, но вскоре все прояснилось, и она поняла, что нужно делать.

— Я напишу записку миссис Сэндс, — сказала она. Миссис Сэндс была женой американского посланника и одной из тех немногих соотечественниц, с которыми они познакомились по приезде в Рим. — Вы помните, как она была любезна и как понравилась нам. И она живет здесь так давно, что наверняка знает все насчет здешних докторов. Вам не кажется, что разумнее всего поступить именно так?

— Да, это самое разумное, — согласилась миссис Эш с облегчением. — Удивляюсь, как мне самой это не пришло в голову, но я в таком замешательстве, что не в состоянии ни о чем подумать. Пожалуйста, Кейти, напишите прямо сейчас эту записку. Я позвоню, чтобы вам принесли все необходимое, а потом я должна как можно скорее вернуться к Эми.

Кейти без промедления отправила записку. Ответ был получен уже через полчаса, а к десяти в гостинице появился порекомендованный миссис Сэндс врач. Внешне доктор Хилари был типичным смуглым и щуплым итальянцем, но его мать была шотландкой, и он очень хорошо говорил по-английски, что оказалось большим утешением для бедной миссис Эш, которая не знала ни слова по-итальянски и не очень хорошо говорила по-французски. Он долго щупал пульс Эми и измерял температуру, но не высказал окончательного мнения относительно диагноза, лишь оставил рецепты и рекомендации и сказал, что зайдет позднее в течение дня и тогда сможет судить с большей определенностью, чем скорее всего обернется этот приступ.

Его сдержанность заставила Кейти опасаться наихудшего. О том, чтобы пойти в этот день на карнавал, не было и речи; ни у кого не было желания веселиться. Вместо этого Кейти провела время в попытках припомнить все, что когда-либо слышала об уходе за больными — что надо делать сначала, а что потом, — и в поисках перовой подушки в ближайших магазинах — предмета роскоши, которого настоятельно требовала Эми. В римских отелях подушки, как правило, набиты шерстью и очень жесткие.

— Я не хочу больше лежать на этой отвратительной подушке! — кричала бедная Эми. — В ней кирпичи! У меня от нее болит шея. Забери ее, мама, и дай мне хорошую мягкую американскую подушку. Я не хочу больше ни минуты лежать на этой. Ты слышишь, мама? Забери ее!

Так что, пока миссис Эш как могла успокаивала Эми, Кейти поспешила на поиски желанной подушки, которая оказалась почти недостижимой роскошью в вечном городе. Но в конце концов, после долгих поисков, она раздобыла надувную подушку, маленькую пуховую подушечку и старую перовую, которая поступила в магазин с какой-то распродажи и, вероятно, несколько лет пролежала в углу на полке. Когда на эту перовую подушку надели чистую фланелевую наволочку, она оказалась вполне подходящей, и ропот Эми несколько утих, но ночью ей с каждым часом становилось все хуже, и когда доктор Хилари появился на следующий день, ему все же пришлось ясно произнести наводящие страх слова «римская лихорадка». У Эми был приступ этой болезни — легкий, как надеялся доктор, — но все же им лучше было знать правду и быть готовыми ко всему.

Миссис Эш была совершенно подавлена этим заключением и в первые минуты, в полной растерянности, не знала, что делать. Кейти, к счастью, не потеряла головы. У нее было то преимущество, что она уже успела подумать и заранее решить, какие действия необходимо будет предпринять «в крайнем случае». О это зловещее «в крайнем случае»! Посовещавшись с доктором, она отыскала хозяйку гостиницы и, даже не намекая на то, чем именно больна Эми, сняла только что освободившиеся комнаты в конце коридора, несколько удаленные от помещений, занятых другими постояльцами. Новых комнат было три: большая, угловая с окнами на две стороны, маленькая, дверь в которую открывалась из большой, и примыкающая к ним еще меньшая, которая могла служить кладовой или подойти для сиделки.

Без особых консультаций с миссис Эш — которая казалась совершенно ошеломленной и сидела неподвижно, устремив глаза на Эми и отвечая лишь: «Конечно, дорогая, как хотите», когда к ней обращались, — Кейти постаралась устроить все в этих комнатах в соответствии с собственными представлениями об удобстве и требованиях гигиены, почерпнутыми из замечательной брошюры мисс Найтингейлnote 179 об уходе за больными. По ее распоряжению из большой комнаты убрали ковер, шторы и почти всю мебель, пол вымыли горячей водой с мылом, а кровать отодвинули от стены, чтобы обеспечить свободную циркуляцию воздуха вокруг больной. Меньшую комнату она постаралась сделать как можно комфортабельнее для миссис Эш, выбрав для этого самый мягкий диван и самый удобный матрас из всех, какие имелись в наличии, поскольку понимала, что ее подруге предстоит огромное напряжение всех физических и духовных сил, в случае если болезнь Эми окажется серьезной. Когда все было готово, Эми, заботливо укутанную в одеяла, перенесли по коридору в новую комнату и уложили в свежезастланную кровать с мягкими подушками, и Кейти, проходя туда и обратно по коридору, пока переносила одежду и книги и заполняла комод в комнате, предназначенной для миссис Эш, чувствовала, что они подготовились к долгому, тяжелому испытанию своей веры и мужества.

На следующий день стало очевидно, что требуется сиделка, и после обеда Кейти в небольшом наемном экипаже отправилась на поиски. У нее был список адресов, и первым делом она обратилась к английским сиделкам, но, обнаружив, что все они уже наняты, велела вознице отвезти ее в один из женских католических монастырей, где, как она надеялась, можно будет нанять монахиню, умеющую ухаживать за больными.

На пути в монастырь требовалось пересечь Корсо. Она настолько забыла о карнавале со всем его веселым безумием, что на мгновение растерялась, неожиданно оказавшись в шумной пестрой толпе, настолько плотной, что вознице пришлось натянуть вожжи и на некоторое время совсем остановить лошадей.

Здесь были те же самые маски и домино, те же живописные костюмы крестьян, которые лишь три дня назад показались ей такими веселыми и красивыми. Вокруг звучали те же шутки и радостный смех, но теперь все казалось неуместным. Ледяной страх и ощущение одиночества, овладевшие ею, убили всякую способность веселиться, тягостные предчувствия и тревога наполняли ее сердце, и от этого легкомысленная болтовня и визг толпы казались неприятными и бездушными. Яркие краски оскорбляли ее печальный взор; она не хотела их видеть. Кейти откинулась на подушки экипажа, чтобы терпеливо перенести вынужденную задержку, и полузакрыла глаза.

Туча известковой пыли заставила ее очнуться. Confetti бросала в нее компания нескольких дородных мужчин в масках и белых домино, чьей повозке также пришлось остановиться в толпе. Кейти показала жестами, что у нее нет ни confetti, ни защитной маски, что она, по сути дела, «не играет», но эта просьба оставить ее в покое не возымела никакого действия. Маски продолжали осыпать известкой ее волосы, одежду, весь экипаж, и это занятие так и не наскучило им, пока перерыв в процессии, двигавшейся вдоль Корсо, не позволил их повозке проехать вперед.

Кейти как могла стряхивала с платья и с зонтика их щедрые дары, когда над самым ее ухом раздалась странная быстрая и невнятная речь, и смех толпы привлек ее внимание к заднему сиденью ее экипажа. Оказалось, что участник маскарада, наряженный красным чертом, влез под складной верх экипажа и примостился прямо у нее за спиной. Она взглянула на него и отрицательно покачала головой, но он лишь точно так же покачал головой в ответ и, продолжая быстро говорить и гримасничать, склонился вперед так, что его страшная маска почти задевала ее плечо. Как она быстро поняла, не было иного спасения, кроме как проявить благожелательность, и, вспомнив, что в сумочке у нее еще остались одна или две карнавальные конфеты, она достала их и предложила красному черту в надежде умилостивить его. Демон попробовал одну из них, чтобы убедиться, что это сахар, а не известка, в то время как толпа хохотала еще громче, чем прежде; затем, как кажется, вполне удовлетворенный, он произнес обращенную к Кейти небольшую речь на быстром итальянском — речь, из которой она не поняла ни слова, — поцеловал ей ручку, выпрыгнул из экипажа и, к ее великому облегчению, исчез в толпе.

Вскоре возница заметил возможность проехать и успешно ею воспользовался. Теперь они были по другую сторону Корсо, шум и суета карнавала постепенно замирали в отдалении, и Кейти, кончив стирать пыль со своего платья, стерла и несколько слезинок со щек.

«Как это все было отвратительно!» — сказала она себе. Затем ей пришла на память вычитанная где-то фраза: «Как тяжело вращаются колеса чужой радости, когда твое сердце полно печали!», и она почувствовала, что это правда.

В монастыре ее встретили благожелательно и обещали прислать одну из монахинь на следующее утро, с условием, что через день она будет возвращаться в монастырь, чтобы выспаться и отдохнуть. Кейти была слишком благодарна за любую помощь, чтобы выдвигать какие-то возражения, и отправилась домой. Перед глазами ее проносились в видениях праведные монахини со строгими, бледными лицами, выражающими покой и смирение.

Сестра Амброджиа, появившаяся на следующий день в гостинице, не вполне соответствовала этим представлениям Кейти. Это была толстенькая маленькая особа с румяными щеками, серьезными черными глазами, упрямо сжатым ртом и решительно выдвинутым подбородком. Вскоре выяснилось, что природные склонности в сочетании с правилами, установленными в монастыре, весьма ограничивают круг тех обязанностей, которые, по ее представлению, имеет сиделка. Если миссис Эш просила ее спуститься в контору гостиницы с каким-либо поручением, она отвечала: «Мы, сестры, ухаживаем за больными; нам не разрешается разговаривать с гостиничным персоналом». Если Кейти предлагала ей на пути в монастырь заехать в аптеку и оставить там рецепт на лекарство для Эми, ответом было: «Мы, сестры, лишь сиделки, мы не ходим по магазинам». А когда ее спросили, может ли она приготовить бульон, она ответила спокойно, но твердо: «Мы, сестры, не кухарки».

Фактически, все, что была способна или соглашалась делать сестра Амброджиа (помимо умывания лица Эми и расчесывания ее волос, что, надо признать, она делала очень ловко), — это сидеть возле постели больной и читать молитвы, перебирая четки, или плести маленьким эбеновым челноком длинную полосу кружев. Но принести даже ту пользу, какую от нее все же можно было ожидать, ей помешало то обстоятельство, что Эми, к тому времени уже находившаяся в полубредовом состоянии, с первого взгляда прониклась отвращением к монахине и не желала ни на минуту остаться наедине с ней.

— Я не хочу оставаться здесь одна с сестрой Амброзией! — кричала Эми, если мать и Кейти выходили в соседнюю комнату, чтобы минутку отдохнуть или что-то обсудить. — Я терпеть ее не могу! Вернись, мама, вернись сейчас же! Она строит мне рожи и трещит, как старый попугай, — я ни слова не понимаю! Мама, убери сестру Амброзию, слышишь? Вернись, я говорю!

Голосок Эми поднимался до пронзительного визга, и миссис Эш и Кейти, торопливо вернувшись, заставали девочку сидящей на подушках с мокрыми от слез, пылающими щеками и лихорадочно горящими глазами, готовую выброситься из постели, в то время как не слишком хорошо разбирающаяся в тонкостях английского языка сестра Амброджиа, не менее спокойная, чем Мейбл, чья кудрявая голова лежала на подушке рядом с ее маленькой хозяйкой, невозмутимо перебирала четки и вполголоса бормотала молитвы. Некоторые из этих молитв, я не сомневаюсь, имели отношение к выздоровлению Эми, если не к обращению ее в католическую веру, и произносились из самых лучших побуждений, но в существовавших обстоятельствах вызывали немалое раздражение!

Глава 10

Ясное солнце после дождя

Когда проходит первое потрясение и те, кому предстоит долго ухаживать за больным, осознают неизбежное и смиряются с ним, погружение в рутину жизни помогает им не чувствовать, как томительно тянутся дни. Механизм ухода налажен. Каждый день необходимо делать одно и то же в одни и те же часы одним и тем же способом. Каждую нужную мелочь держат под рукой; и, как бы печальны и усталы ни были дежурящие у постели больного, само однообразие и размеренность их занятий дают им возможность на чем-то остановиться мыслями.

Но в том, чем приходилось заниматься миссис Эш и Кейти, было слишком мало этой монотонности, чтобы помочь им пережить время болезни Эми. О какой размеренности и методичности могла идти речь, если постоянно случалось что-то непредвиденное, а самых необходимых вещей часто просто не было в наличии? Обыкновенные удобные приспособления для комнаты больного — точнее, те, которые считаются обыкновенными в Америке, — было невероятно трудно достать, и у Кейти уходило немало времени на то, чтобы придумать, чем можно их заменить.

Требовался лед? Приносили ведро грязного снега, в котором было полно соломинок, палочек и прочего мусора и который, очевидно, соскребли с мостовой после ночных заморозков. Ни крошки этого льда нельзя было положить в молоко или воду; все, что оставалось, — это использовать ведро в качестве холодильника и опускать в него для охлаждения чашки и стаканы.

Нужен был поильник? Он появился, громоздкий и старомодный — вероятно, им пользовался в детстве Геркулес, — но современная Эми ужасалась и отказывалась пить из него. Такую вещь, как стеклянная трубочка, невозможно было найти во всем Риме. Резиновую грелку Кейти тоже так и не удалось найти.

Но труднее всего пришлось с крепким бульоном. Это была единственная пища Эми и почти единственное ее лекарство, поскольку доктор Хилари считал, что в случаях лихорадки лучше всего предоставлять природе действовать почти самостоятельно. Однако из гостиничной кухни им присылали под названием бульона смесь растопленного жира и горячей воды — смесь, которую вообще нельзя было давать Эми. Напрасно Кейти протестовала и объясняла, как нужно готовить бульон. Напрасно она сама спустилась в кухню, чтобы перевести повару подробный рецепт приготовления бульона и сунуть ему в руку блестящую пятифранковую монету, которая, как надеялась Кейти, пробудит его энергию и смягчит его сердце. Напрасно она заказывала отдельный запас лучшего мяса с рынка. Повара крали мясо, не обращали внимания на рецепт и изо дня в день присылали наверх бутыль все с той же жирной жидкостью, которую Эми не желала даже взять в рот и которая не принесла бы ей никакой пользы, даже если бы она выпила ее до последней капли. Наконец, доведенная до крайности, Кейти купила несколько бутылок из прочного толстого стекла и каждое утро медленно и аккуратно резала на мелкие кусочки два фунта мяса, раскладывала его по бутылкам с водой, запечатывала их с помощью собственного кольца-печатки и отправляла вниз, в кухню, с указанием кипятить в течение определенного времени Дело пошло лучше, так как вороватый повар не осмеливался подделать ее печать; но это был долгий и трудоемкий процесс, отнимавший у Кейти куда больше времени, чем она могла ему уделить, — ведь постоянно были поручения, которые не мог выполнить никто, кроме нее, и бесконечная утомительная беготня по лестнице, казавшейся с каждым днем все длиннее.

Наконец явилась добрая самаритянка в образе некоей американской дамы, которая жила в Риме в собственном доме и которая, услышав об их злоключениях от миссис Сэндс, взялась обеспечивать Эми ежедневно великолепным крепким бульоном из своей кухни. Это принесло Кейти неописуемое облегчение и казалось, что, избавившись от этой заботы, стало легче справляться с остальными.

Еще легче стало, когда спустя некоторое время доктору Хилари удалось найти английскую сиделку вместо приносивших мало пользы монахинь — сестры Амброджии и ее заместительницы, сестры Агаты, которую Эми в своем полубредовом состоянии упорно называла «сестрой Рогатой». Новая сиделка, миссис Свифт, была высокой, жилистой, угловатой особой, сделанной, как казалось, наполовину из железа, наполовину из пластинок китового уса. Она никогда не уставала; она могла поднять кого угодно и сделать что угодно; и было похоже на то, что она испытывает нечто вроде отвращения к регулярному ночному отдыху в постели, предпочитая сидеть в кресле и задремывать ненадолго, когда это удобно.

Миссис Свифт прекрасно справлялась с Эми, которой сразу пришлась по душе. Никто другой не мог так хорошо успокоить больную, когда та была в бреду. До приезда новой сиделки пронзительный голосок, казалось, не умолкал, и днем и ночью звучали бессвязные исступленные крики или, что было еще печальнее, глухие жалостные стоны. Заглушить эти звуки было невозможно. Постояльцы гостиницы, занимавшие комнаты внизу и за стеной, были вынуждены переехать, так как крики Эми не давали им заснуть, а бедная миссис Эш не могла ни на миг покинуть свою дорогую девочку, пока звучал этот отчаянный плач. Но неторопливая, сдержанная англичанка, похоже, оказывала гипнотическое действие на Эми, которая с момента появления новой сиделки никогда не впадала в неистовство. Кейти была несказанно рада этому, так как ее главным тайным опасением — опасением, в котором она не смела откровенно признаться даже себе самой, — было то, что здоровье «дорогой Полли» может пошатнуться, прежде чем Эми начнет поправляться, и тогда — что будут делать они тогда?

Она заботилась о своей подруге как только могла. Она заставляла ее есть, ложиться отдыхать, глотать ежедневную порцию хинина и портвейна и старалась избавить от каждого лишнего шага. Но никто, каким бы любящим и услужливым он ни был, не мог снять с плеч миссис Эш груз горя и забот, превративший ее румянец в тусклую бледность и положивший темные круги под красивыми серыми глазами. Она мало думала о том, как она выглядит, с тех пор как Эми заболела. Мелочи, которые прежде делали ее туалеты привлекательными, завитки и локоны — все исчезло, и тем не менее почему-то никогда еще она не казалась Кейти такой прелестной, как теперь — в простом черном платье, которое носила весь день, с волосами, стянутыми в узел на затылке. Строгая простота наряда лишь подчеркивала подлинную красоту ее черт, которым непритворное выражение чувств придавало особое очарование. Никогда еще Кейти так не восхищалась своей подругой, как в эти дни усталости и томительной неопределенности, никогда так глубоко не осознавала, насколько ценны те качества, которыми обладала миссис Эш, — мягкость характера, самоотверженность, способность посвятить себя другим.

"Полли держится замечательно, — писала Кейти отцу. — Первые дни она была совершенно подавлена, но теперь проявляет удивительное мужество и терпение. Когда подумаю, как дорога ей Эми и как одинока будет она, если девочка умрет, едва могу удержаться от слез. Но Полли не плачет. Она спокойна, решительна, почти всегда бодра и занята выполнением необходимых дел. Она никогда не жалуется, а выглядит прямо-таки красавицей! Я и не знала прежде, какими замечательными качествами она обладает".

Все это время от лейтенанта Уэрдингтона не было никаких известий. Миссис Эш написала ему сразу же после того, как Эми заболела, а затем отправила еще и две телеграммы, но не поступило никакого ответа, и это странное молчание усиливало ощущение одиночества, беспомощности и оторванности от дома, которое приходится переносить тем, кого в чужих краях подстерегла болезнь.

Медленно тянулась сначала одна, затем другая неделя. Лихорадка не прекратилась на четырнадцатый день, как надеялись, и, по словам доктора, болезнь должна была пройти еще одну стадию, однако жар был уже не таким сильным, что могло считаться хорошим признаком. Эми стала спокойнее и бредила реже, но была очень слаба. Красивые локоны пришлось отрезать, отчего худенькое личико казалось совсем маленьким. Одновременно пришлось пожертвовать и золотыми кудрями Мейбл. Эми настаивала на этом, а они не осмелились ей перечить.

— У нее тоже лихорадка, и гораздо более тяжелая, чем у меня, — утверждала она. — Щеки у нее как огонь. Надо положить ей лед на лоб, а как это сделать, когда у нее такая густая челка? Отрежьте ей волосы, все-все, и тогда я дам отрезать свои.

— Лучше уступить ребенку, — сказал доктор Хилари. — Она в таком состоянии, что не стоит раздражать ее по пустякам. Да это даже и к лучшему, так как инфекция может сохраняться и в голове куклы, и мне все равно пришлось бы подвергнуть ее обеззараживанию, что могло бы испортить ее вид.

— Она не кукла! — воскликнула Эми, услышав его слова. — Она моя дочка, и не смейте обзывать ее! — И, крепко сжав Мейбл в объятиях, она с вызовом посмотрела на доктора.

Кейти, с сожалением, аккуратно отрезала локоны Мейбл, голова которой стала гладкой, как бильярдный шар, и Эми, вполне удовлетворенная, ласково гладила свою дочку, пока стригли ее собственные волосы, и бормотала: «Ничего, дорогая, может быть, потом они отрастут и будут маленькими кудряшками, как это было с Джонни Карр», а затем погрузилась в самый спокойный за последнее время сон.

На следующий день после этого Кейти, выполнив несколько поручений, вернулась в гостиницу и увидела, что миссис Эш стоит прямая, бледная и с испуганным взглядом, прислонившись спиной к двери в комнату Эми, словно защищая ее от кого-то. Напротив нее стояла мадам Фрюлини, padrona, или хозяйка гостиницы. Щеки у мадам были красные, глаза блестели и в них было свирепое выражение. Она, очевидно, была в ярости и изливала свой гнев в потоках взволнованного итальянского, вставляя иногда французское или английское слово в виде знака препинания, и все это так быстро, что только натренированное ухо могло уловить смысл ее речи.

— Что случилось? — спросила Кейти в изумлении.

— Ах, Кейти, я так рада, что вы пришли! — воскликнула бедная миссис Эш. — Я не понимаю почти ни слова из того, что говорит эта ужасная женщина, но кажется, она хочет выгнать нас из гостиницы, хочет, чтобы мы перевезли Эми в какое-нибудь другое место. Это убьет девочку — я знаю, что убьет! Я ни за что, ни за что не соглашусь переехать, если только доктор не скажет, что это совершенно безопасно для Эми. Я не должна… я не могу… она не может меня заставить, ведь не может, Кейти?

— Мадам, — сказала Кейти, и глаза ее сверкнули так, что padrona чуть попятилась, — что все это значит? Почему вы приходите беспокоить мадам, когда ее ребенок так тяжело болен?

Последовал новый поток объяснений, которые ничего не объясняли, но Кейти все же сумела разобрать достаточно слов, чтобы понять, что миссис Эш была совершенно права в своих догадках и что мадам Фрюлини просила — нет, настаивала, чтобы они немедленно увезли Эми из гостиницы. В городе, по ее словам, было полно свободных комнат теперь, когда окончился карнавал, — ее кузина сдает комнаты неподалеку отсюда, — так что это легко устроить, а из «Дель Мондо» каждый день уезжают постояльцы из-за того, что в доме лихорадка. Это невозможно, это недопустимо, голос хозяйки срывался на крик: «Ребенок должен уехать!»

— Вы жестокая женщина, — сказала Кейти с негодованием, когда поняла причину этой яростной вспышки. — Это подлость, это трусость — прийти и нападать вот так на бедную женщину, которая находится в вашем доме, когда ей и без того так много пришлось перенести. Там, в комнате, лежит ее единственный ребенок — единственный, вы понимаете, мадам? — и она вдова. То, о чем вы просите, может убить его. Я не позволю вам и вашим людям войти в эту дверь, пока не придет доктор, а когда он придет, я расскажу ему о том, как вы вели себя, и послушаем, что он на это скажет. — С этими словами она повернула ключ в замочной скважине, вынула его и положила в карман, а затем решительно обернулась к хозяйке и взглянула ей прямо в глаза.

— Мадемуазель, — горячилась хозяйка, — честное слово, уже четверо уехали из гостиницы из-за шума, который производит маленькая мисс. И другие уедут. Я не получу никаких доходов за эту зиму — никаких! — и будут говорить, что в «Дель Мондо» лихорадка, и никто больше не поедет ко мне. Полно других гостиниц и комнат, удобных — очень удобных! Я не допущу, чтобы целый сезон пропал для меня зря из-за этой болезни, нет, я не допущу!

Голос мадам Фрюлини опять срывался на крик.

— Замолчите! — сказала Кейти сурово. — Вы испугаете ребенка. Я сожалею, что вы лишитесь кого-то из постояльцев, мадам, но лихорадка здесь и мы здесь, и здесь мы должны оставаться, пока переезд будет представлять опасность. Мы не двинем ребенка с места, пока доктор не даст своего разрешения. Деньги — еще не все на свете! Миссис Эш возместит вам по справедливости ваши потери, но сейчас вы должны покинуть эту комнату и не возвращаться, пока не появится доктор Хилари.

Впоследствии Кейти никак не могла догадаться, откуда взялась у нее способность так долго и связно говорить по-французски. Она пыталась объяснить это тем, что волнение вдохновило ее на минуту, но как только эта минута прошла, вдохновение исчезло, оставив ее совершенно безмолвной и смущенной.

Кловер сказала, что ей этот случай напоминает библейское чудо с заговорившей ослицей Валаамаnote 180, и Кейти весело согласилась, что, вполне возможно, и с ней произошло то же самое и что ни в одну эпоху ни один осел на свете не был, вероятно, более благодарен Провидению, чем она, за неожиданно открывшийся дар речи.

— Дело не в деньгах — дело в моем престиже! — заявила хозяйка.

— Слава Богу! Доктор здесь, — воскликнула миссис Эш. Доктор, действительно, уже несколько мгновений стоял в дверях и слышал часть беседы Кейти с мадам Фрюлини. Рядом с ним стоял другой мужчина, при виде которого миссис Эш заплакала от радости. Это был — наконец-то! — ее брат.

Когда итальянец сталкивается с итальянцем, начинается состязание в употреблении бранных слов. Доктору Хилари не потребовалось и секунды, чтобы увлечь хозяйку в коридор, откуда было слышно, как они набрасываются друг на друга, словно два разъяренных кота. Шипение, громовые раскаты, захлебывающаяся речь, взаимные упреки и обвинения! В пять минут мадам Фрюлини была, метафорически выражаясь, поставлена на колени, и доктор, стоя над ней с обнаженным мечом, заставил ее взять обратно все ее слова и угрозы.

— Престиж твоей жалкой гостиницы! — гремел он. — Где будет этот престиж, если я возьму и расскажу англичанам и американцам — всем, кого я знаю, до одного! — как ты обошлась в своем доме с их соотечественницей! Как ты думаешь, очень поможет тебе твой престиж, если доктор Хилари поставит позорное клеймо на твою дверь? Я тебе говорю: не поможет! И в следующем году ни один иностранец не съест и тарелку макарон под твоей поганой крышей! Я пропечатаю тебя и твое поведение во всех иностранных газетах — в «Фигаро», и «Галиньяни», и в «Швейцарских ведомостях», и в той английской, которую читает вся аристократия, и в нью-йоркской «Геральдо», которую внимательно читают все американцы…

— О, доктор… простите меня… я сожалею, что сказала… я в отчаянии…

— Я развешу объявления на вокзалах, — неумолимо продолжал доктор, — я попрошу моих пациентов написать всем их друзьям и предостеречь их, чтобы они не останавливались в твоем полном блох «Дель Мондо». Я извещу все пароходные компании в Генуе и Неаполе. Ты увидишь, что из этого выйдет, — клянусь, увидишь!

Повергнув таким образом мадам Фрюлини во прах, доктор соблаговолил перевести дух и выслушать ее мольбы о пощаде, а вскоре снова появился в комнате вместе с ней, на этот раз рассыпающейся в извинениях и уверениях, что дамы неверно истолковали ее слова, что она хотела всем только добра, что у нее не было ни малейшего намерения обеспокоить или обидеть их и что сама она и весь персонал гостиницы к услугам «маленького ангела». После этого доктор с выражением презрительной терпимости отпустил ее и взялся за ручку двери, ведущей в комнату Эми. Дверь была заперта!

— Ах, я забыла! — воскликнула Кейти со смехом и достала ключ из кармана.

— Вы ге-ро-иня, мадемуазель! — сказал доктор. — Я видел, как вы стояли перед этой тигрицей, и глаза у вас были как у фехтовальщика, следящего за рапирой противника.

— О, она держалась так мужественно и так помогла мне! — воскликнула миссис Эш, порывисто целуя Кейти. — Ты, Нед, и представить не можешь, как она поддерживала меня вэти недели и как облегчала мою жизнь.

— Вполне могу, — заверил Нед, бросив полный теплоты и благодарности взгляд на Кейти. — Я охотно поверю всем добрым словам о мисс Карр.

— Но где же были вы все эти недели? — спросила Кейти, чувствуя себя смущенной этим потоком комплиментов. — Нас так удивляло, что от вас нет никаких известий.

— Я был в десятидневном отпуске и охотился на муфлоновnote 181 на Корсике, — объяснил мистер Уэрдингтон. — Телеграммы и письма Полли я получил лишь позавчера и отправился в Рим, как только смог получить разрешение продлить мой отпуск. Очень жаль, что я не мог приехать сразу. Я всегда буду сожалеть об этом.

— Теперь, когда ты приехал, это неважно! — сказала сестра, прислонившись головой к его плечу с выражением облегчения и спокойствия, которое было приятно видеть. — Теперь все пойдет хорошо, я уверена.

— Кейти Карр была сущим ангелом для меня, — заметила она в разговоре с братом, когда они остались наедине.

— Молодец девушка! Я застал заключительную часть этой сцены с хозяйкой гостиницы, и — честное слово! — мисс Карр была великолепна. Я и не думал, что она может выглядеть такой красавицей.

— Пейджи уже уехали из Ниццы? — спросила сестра без всякой видимой связи с его словами.

— Нет… Во всяком случае, в четверг они еще были там, но, кажется, их отъезд был назначен на сегодня, — небрежно отозвался мистер Уэрдингтон, но лицо его омрачилось.

Он не мог забыть небольшую сценку, имевшую место перед самым его отъездом из Ниццы. Он сидел в Английском саду с Лили и ее матерью, когда ему принесли телеграммы сестры, и он прочитал их вслух, отчасти для того, чтобы объяснить, почему он вынужден немедленно покинуть дам и почему вечером не состоится прогулка в экипаже, о которой они только что договорились. Неприятно, когда ваши планы срываются, и, так как ни миссис Пейдж, ни ее дочь не питали никаких чувств к маленькой Эми, не было ничего удивительного в том, что они испытали прежде всего разочарование. И все же этим нельзя было оправдать вырвавшееся у Лили восклицание: «Вот досада!» И хотя она тут же пожалела о своей неосмотрительности и выразила приличествующее случаю сочувствие и надежду, «что бедняжке скоро станет лучше», дядя Эми не мог забыть покоробившей его фразы. Она завершила длительный процесс освобождения из-под власти чар, а так как случается иногда, что сердца после разочарования в одной любви быстро предаются другой, миссис Эш была не так уж неразумна, когда сделала благоприятные для своих смутных сестринских надежд выводы из его очевидного восхищения храбростью Кейти и неожиданно пробудившегося внимания к ее приятной внешности.

Но ни нежным чувствам, ни сватовству не могло быть и места, пока жизнь Эми все еще висела на волоске. Всем троим нашлось немало дел в следующие две недели. Лихорадка не отступила и на двадцать первый день. Началась еще одна неделя мучительного ожидания. С каждым днем опасные симптомы становились все менее выраженными, но каждый день был отмечен и потерей сил у ребенка, так долго подвергавшегося тяжелому испытанию. Эми была теперь в полном сознании и лежала спокойно, много спала и редко говорила. Не оставалось ничего иного, кроме как ждать и надеяться, но пламя надежды едва теплилось порой, когда огонек маленькой жизни дрожал, словно готовый погаснуть, как светильник под порывом ветра.

Иногда мистеру Уэрдингтону удавалось уговорить сестру выйти вместе с ним на улицу — проехаться или прогуляться пешком на свежем воздухе, которого она так долго была лишена, и раз или два он убедил Кейти сделать то же самое, но каждому из них, казалось, было тяжело надолго оставлять свое место у постели Эми.

Близкие отношения складываются быстро, когда людей объединяет общая тревога и они изо дня в день разделяют опасения и надежды друг друга, говорят и думают об одном и том же. Веселый молодой офицер в Ницце, так мало значивший в жизни Кейти, исчез, а занявший в Риме его место добрый, заботливый, мягкосердечный мужчина был в ее глазах совершенно другим человеком. Кейти начала считать Неда Уэрдингтона другом, от которого можно ждать помощи, понимания и сочувствия и к которому можно с уверенностью обратиться в случае необходимости. Она чувствовала себя с ним вполне непринужденно, просила сделать то или это, прийти и помочь ей или, напротив, уйти — и все это так же свободно, как если бы перед ней был Дорри или Фил.

Он же со своей стороны нашел чарующей эту непринужденную близость. После недолгого увлечения прекрасной Лили сама непохожесть Кейти на ее кузину привлекала его к ней. Эта непохожесть заключалась, среди прочего, в том, что Кейти была искренней во всем, что говорила и делала. Окажись на ее месте Лили, она, вероятно, тоже помогала бы миссис Эш и заботилась об Эми, но мысли о себе пронизывали бы все, что она говорила и делала, а необходимость следить за тем, чтобы неизменно выглядеть изящной и привлекательной, определяла бы ее поведение даже в чрезвычайных обстоятельствах.

Кейти же, напротив, поглощенная насущными заботами, обращала мало внимания на то, как она выглядит или что думают о ней другие. Привычка к аккуратности заставляла ее раз в день уделять время тщательному туалету — она причесывалась, приводила в порядок одежду, что было ее обыкновением, — но, отдав эту дань личным удобствам, она уже больше не обращала внимания на свою внешность. Она изо дня в день надевала все то же старое серое платье, которое Лили ни за какие сокровища не надела бы и на полчаса — таким непривлекательным оно было. Но лейтенанту Уэрдингтону нравилось и это серое платье, как нечто, составляющее часть самой Кейти. А если ему случалось принести розу, чтобы оживить мрачную неподвижность комнаты больной, и Кейти прикалывала цветок к своему платью, сразу казалось, что она наряжена, чтобы покорять сердца. Красивые платья очень хороши на красивых людях — они действительно играют важную роль в нашем странном маленьком мире, но уверяю вас, дорогие девушки, права женщины на внимание влюбленного никогда не установлены более ясно и недвусмысленно, чем тогда, когда он перестает замечать или обдумывать, во что она одета, и безусловно принимает ее наряд, каков бы он ни был, как часть дорогого ему человеческого существа, которое стало или становится для него лучшим и самым прелестным на свете.

Серое платье сыграло свою роль и в ту долгую, тревожную ночь, когда все они сидели и, затаив дыхание, ожидали, к лучшему или к худшему изменится состояние дорогой Эми. В полночь зашел доктор и снова ушел, чтобы вернуться на рассвете. Миссис Свифт сидела, суровая и бдительная, возле подушки больной, иногда поднимаясь, чтобы коснуться лба девочки, пощупать пульс или влить ей в рот ложку бульона или лекарства. Двери и окна были распахнуты, чтобы дать доступ в комнату свежему воздуху. В смежной комнате все было тихо. В углу за ширмой горела тусклая лампа, заправленная оливковым маслом. Миссис Эш лежала на диване, закрыв глаза и перенося напряжение ожидания в полном молчании. Брат сидел рядом с ней, держа в своей руке ее горячие руки, нервные движения которых были единственным, что говорило о вздымающихся в ее душе надежде и страхе. Рядом в большом кресле отдыхала Кейти; ее печальные глаза были устремлены на маленькую фигурку Эми, смутно различимую в полутьме; она следила за каждым звуком, доносившимся из комнаты больной.

Так они бодрствовали и ждали. Иногда Нед или Кейти тихонько поднимались, подходили на цыпочках к постели, а затем возвращались, чтобы шепотом сообщить миссис Эш, что Эми пошевелилась или что она, похоже, заснула. Это была одна из тех ночей, какие нечасто бывают в жизни, — ночей, которые люди никогда не забывают. Темнота кажется полной значения, тишина — смысла. Бог далеко. Он держит в правой руке утреннюю зарю, держит вместе с солнцем наших земных надежд — придет ли рассвет в горе или в радости? Мы на осмеливаемся спросить, мы можем только ждать.

Слабое дуновение ветра и чуть забрезживший свет заставили Кейти очнуться от оцепенения и неясных мыслей. Она еще раз на цыпочках прошла в комнату Эми. Миссис Свифт предостерегающе прижала палец к губам: Эми спит, показала она жестом. Кейти шепотом передала это известие неподвижной фигуре на диване, а затем бесшумно вышла из комнаты. Огромная гостиница крепка спала, ни один звук не нарушал глубокую тишину темных коридоров. Желание вдохнуть свежего воздуха привело ее на крышу.

Рассвет только что слабо окрасил восток — глубокая таинственная синева, обычная для неба Италии, была заметно даже в этот ранний час. Дул свежий трамонтанаnote 182, и Кейти поспешила закутаться в шаль.

Вдали над туманной Кампаньей вздымались Альбанские горы а за ними еще более высокие Сабины и Соракта, ясно вырисовывающаяся на фоне неба, словно волна, застывшая в тот миг, когда должна была разбиться о берег. Внизу лежал древний город, с его необычным слиянием старого и нового, с частицами прошлого, повсюду вкрапленными в настоящее, — или этонастоящее набросило тонкий покров на богатое и величественное прошлое — кто скажет?

Отдаленный стук колес и поднимавшиеся кое-где столбики дыма говорили о том, что Рим просыпается. Свет незаметно сменял темноту. Пунцовое сияние зажгло горизонт. Флорио зашевелился в своем загончике, вытянул свои крапчатые ножки, а когда на крыше блеснул первый солнечный луч, поднялся, бесшумно прошел по покрытой гравием черепице и ткнулся своим мягким носом руку Кейти. Она погладила его с мыслью об Эми и склонилась над цветочными ящиками, вдыхая запах резеды и левкоев и устремив глаза вдаль, но сердце ее было в эти минуты дома со спящими там родными, и глубокая тоска охватила ее… Скоро ли кончится это мрачное время, отпустят ли их на свободу, чтобы они могли уехать без гнетущего своей тяжестью горя и снова быть беззаботными и счастливыми в своей стране?

Звук шагов заставил ее вздрогнуть. Нед шел по крыше на цыпочках, словно боясь кого-то потревожить. Лицо его было решительным и взволнованным.

— Я хотел сказать вам, — произнес он приглушенным голосом, — что доктор здесь. Он говорит, что у Эми нет лихорадки и что при соблюдении известной осторожности можно считать, что она вне опасности.

— Слава Богу! — воскликнула Кейти, разразившись слезами.

Длительное утомление, страхи, так упорно сдерживаемые, только что минувшая бессонная ночь взяли свое, и она плакала и плакала, так, словно никогда не сможет перестать, но с такой радостью и благодарностью в сердце! Она чувствовала, что Нед обнял ее за талию и крепко сжимает обе ее руки, но душевное волнение настолько объединило их в этот момент, что ничто не казалось странным.

— Какое чудесное солнце! — сказала она, освобождаясь из его рук, и счастливая улыбка блеснула сквозь слезы. — Кажется, что оно так давно не было по-настоящему ярким. Как это глупо плакать! А где же дорогая Полли? Я должна сейчас же спуститься к ней. Ах, а что она говорит?

Глава 11

А потом…

Отпуск лейтенанта Уэрдингтона был почти на исходе. Он должен был вернуться на свой корабль, но отложил отъезд до самой последней минуты, чтобы помочь сестре перебраться в Альбано, куда было решено перевезти Эми. Девочка должна была немного оправиться на свежем горном воздухе от болезни, прежде чем они могли предпринять более длительное путешествие во Флоренцию.

И в одно прекрасное утро в конце марта дядя перенес на руках маленькую бледную племянницу и посадил в экипаж, которому предстояло отвезти их в старинный городок, раскинувшийся на склонах гор — тех сверкающих гор, на которые они смотрели издали на протяжении стольких недель. Весна пришла в Италию в своем самом очаровательном облике. Кампанья лишилась прежних бурых и рыжеватых красок и наряжалась в более свежие, яркие цвета. Дружно распускались деревья в оливковых рощах. Миндаль простирал свои ослепительные сучья на фоне синего неба. Аронник, аканф и плющ заполняли каждую лощинку, розы приветливо кивали из-за каждой калитки, а луга покрыл ковер фиалок, цикламенов, первоцветов и наполнял чудесным ароматом каждый пролетающий над ним ветерок.

Когда же Кампанья с ее длинными акведуками, арками и древними надгробиями осталась позади и экипаж начал медленно подниматься все выше и выше по горным склонам, Эми стала возвращаться к жизни. С каждым глотком все более свежего воздуха ее глаза делались ярче, а голос громче. Она поднимала Мейбл, чтобы та могла взглянуть на окрестности, и смеялась, и этот смех, хоть и слабый и невыразительный, звучал в ушах ее матери как музыка.

На голове у Эми был забавный маленький чепчик на шелковой подкладке, из-под которого виднелся постепенно становившийся все гуще светло-каштановый пушок, уже начинавший завиваться маленькими колечками, что для Эми, всегда желавшей стать кудрявой, было огромным утешением. Удивительно, но точно то же произошло и с Мейбл: у нее тоже выросли мягкие кудряшки. Дядя Нед и Кейти объездили весь Рим в поисках этого кукольного паричка, позволившего сбыться всем надеждам Эми, касавшимся ее дочки. Во время этих поисков Нед и Кейти купили и материалы для нового красивого весеннего костюма, в который теперь была одета Мейбл, поскольку оказалось необходимым пожертвовать ее гардеробом из-за возможно притаившихся в нем микробов лихорадки. Эми была так восхищена жемчужно-серым платьем и шляпкой, жакетом, отделанным бахромой, и маленьким, обшитым кружевами зонтиком, что почти примирилась с утратой голубого бархатного костюма и горностаевой муфты, которая была предметом ее гордости с тех самых пор, как они покинули Париж, и в уничтожении которой они едва осмелились ей признаться.

Так, выше, выше и выше, взбирались они, пока, миновав въездные ворота старого городка, экипаж не остановился перед большим, необычным зданием — некогда резиденцией епископа, но ныне известным как «Отель де ла Пост». Здесь они вышли из экипажа, и их провели наверх по широкой внушительной лестнице в отведенные им комнаты с выходящими на солнечную сторону окнами, из которых открывался вид на обнесенный стеной сад, где рядом с фонтанами, охраняемыми скульптурами львов и античных божеств с отбитыми носами и недостающими пальцами на руках и ногах, росли розы и лимонные деревья, и на фиолетовые дали Кампаньи, протянувшейся на многие мили туда, где стоял на своих семи холмах Рим и высоко вознесся в сияющее небо купол собора св. Петра.

Миссис Свифт сказала, что Эми должна немедленно лечь в постель и хорошенько отдохнуть. Но Эми чуть не заплакала, услышав такое предложение, и объявила, что ни капельки не устала и что не заснет, если пойдет в постель. Перемена воздуха уже принесла ей пользу, и она была больше похожа на прежнюю Эми, чем за эти долгие последние недели. Спор был урегулирован путем компромисса, и Эми согласилась прилечь на диване, где, хорошо укутанная, вскоре уснула, несмотря на все свои заверения, и тем дала взрослым возможность осмотреться и устроиться на новом месте.

Какие это были огромные комнаты! Пройти от стены до стены и то уже было целым путешествием. На каменных полах были разложены квадратные ковры, казавшиеся нелепо маленькими на том большом пространстве, которое они должны были закрыть. Кровати и столы, хоть и обычных размеров, выглядели почти как кукольная мебель в просторных спальнях. Старинные бумажные обои с огромными узорами из баньянов и пагод, покрывавшие стены, кое-где прямоугольными ровными трещинками выдавали существование потайных дверей.

Эти таинственные двери волновали воображение Кейти и не давали ей покоя, пока она не открыла каждую из них и не выяснила, куда они ведут. Одна открывалась в маленькую ванную комнату. Другая вела через узкий темный коридор на какое-то подобие балкона или лоджии, нависающей над садом. Третья приводила в пыльную каморку с проделанной в стене щелью, через которую можно было заглянуть в бывшую гостиную епископа, которая теперь была превращена в общую столовую гостиницы. Щель была явно предназначена для тайного наблюдения, и Кейти мысленно представила целую череду почтенных прелатов, прижимающихся ухом к щели, чтобы подслушать, что говорят о них в соседнем помещении.

Но самое удивительное открытие она сделала, лишь когда ложилась спать на вторую ночь после приезда и уже была уверена, что знает все о таинственных дверях и о том, куда они ведут. Но необъяснимый слабый сквозняк, заставлявший дрожать огонек ее свечи, выдал существование еще одной двери, столь искусно скрытой благодаря подобранному рисунку обоев, что она не заметила ее прежде. Почти содрогаясь, она натянула халат, взяла свечу и вошла в узкий коридор, куда вела дверь.

Коридор был недлинный и кончался дверью в крошечную молельню, где стоял маленький мраморный алтарь со скамеечкой для коленопреклонения, подсвечниками и большим распятием на стене над ним. В подсвечниках еще оставались огарки восковых свечей, а в вазах, стоявших по обе стороны от них, пыльные бумажные цветы. На скамеечке лежала выцветшая шелковая подушка. Епископ, несомненно, часто опускался здесь на колени. Кейти чувствовала себя так, словно она была первой, кто вошел в молельню с тех пор, как оттуда в последний раз вышел епископ. Здравый смысл говорил ей, что это спальня гостиницы, в которой на протяжении многих лет постоянно жил кто-нибудь из приезжих, и что кто-то из них должен был обнаружить эту дверь и войти в маленькую молельню, но здравый смысл иногда не так приятен, как романтичность. Кейти нравилось думать, что она была первой, и «делать вид», будто никто больше не знает об этой двери, и придумывать легенды об этой гостинице, легенды, которые Эми находила более интересными, чем любые сказки.

Прежде чем лейтенант Уэрдингтон покинул их, в саду состоялся его разговор с сестрой. Она сама вызвала его на этот разговор, так как было немало такого, что лежало у нее на сердце и заставляло желать объяснений брата, но он так легко поддался на ее маленькие хитрости, что, очевидно, не питал отвращения к занимавшей ее идее.

— Ну полно, Полли, не ходи ты вокруг да около, — сказал он наконец; ее полунамеки и тонкая женская дипломатия позабавили и немного рассердили его. — Я знаю, о чем ты хочешь спросить, и, поскольку бесполезно делать из этого секрет, я спрошу тебя в свою очередь: есть у меня какая-нибудь надежда, как ты думаешь?

— Какая-нибудь надежда! Ты имеешь в виду Кейти? Ах, Нед, ты меня осчастливил!

— Да, конечно, я имею в виду Кейти.

— Не знаю, почему ты говоришь «конечно», — заметила сестра с присущим ее полу своенравием, — если всего лишь пять или шесть недель назад я не могла спать по ночам от страха, что тебя подцепит эта Лили Пейдж.

— Такая опасность была, — ответил брат серьезно. — Она очень красива и прекрасно танцует, и все другие молодые люди сходили по ней с ума, и… ну, ты сама знаешь, как это бывает. Теперь я и не знаю, что это было, — почему она так нравилась мне, да и тогда, наверное, не смог бы сказать. Но без малейших затруднений я могу сказать, что нравится мне в другой.

— В Кейти? Да уж разумеется! — выразительно воскликнула миссис Эш. — Эти две девушки сравнимы не больше, чем… чем хлеб и молочный пунш. На одном можно прожить, на другом нет.

— Ну, ну, Полли, мисс Пейдж не так уж плоха. Она довольно приятная девушка и очень красивая — красивее, чем Кейти; я не так безумно влюблен, чтобы не видеть этого. Но не будем говорить об этом, речь сейчас совсем не о ней. Вполне вероятно, что ей нечего было бы сказать мне в любом случае. Я был лишь один из целого десятка, и она никогда не давала мне повода предположить, будто я интересую ее больше, чем остальные. Поговорим о твоей подруге. Как ты думаешь, могу я на что-то надеяться?

— Нед, какой же ты милый! Я предпочла бы Кейти в качестве сестры любой другой девушке, какую только знаю. Она такая славная во всех отношениях — такая искренняя, милая, надежная.

— У нее есть все эти и другие качества. Она женщина, с которой можно соединиться на всю жизнь и всегда быть уверенным в ней. Она была бы прекрасной женой для любого мужчины. Я и вполовину ее не стою, но вопрос остается — и ты еще не ответила на него, Полли, — на что я могу рассчитывать?

— Не знаю, — помедлив, ответила ему сестра.

— Тогда я должен спросить у нее самой, и я сделаю это сегодня.

— Не знаю, — повторила миссис Эш. — «Она женщина, и потому ее необходимо завоевать»note 183. И я думаю, еще никто не опередил тебя, — это все, чем я могу тебя обнадежить, Нед. Кейти никогда не говорит о таких вещах, и, хотя она так откровенна, я не могу сказать, думает она об этом или нет. Впрочем, ты ей нравишься, в этом я уверена. Но, Нед, неразумно говорить ей что-либо сейчас.

— Неразумно! Почему?

— Да, неразумно. Вспомни, что еще совсем недавно она смотрела на тебя как на поклонника другой девушки, и к тому же девушки, которая ей не очень нравится, хотя они и кузины. Ты должен дать ей время избавиться от этого впечатления. Подожди — вот мой совет, Нед.

— Я готов ждать сколько угодно, если в конце концов она скажет «да». Но тяжело уезжать, не услышав ни слова надежды, и, мне кажется, было бы мужественнее высказаться открыто.

— Слишком рано, — настаивала сестра. — Ты же не хочешь, чтобы она думала о тебе как о непостоянном молодом человеке, влюбляющемся в новую девушку в каждом новом порту и забывающем о ней, как только корабль отплывает. У моряков плохая репутация в этом отношении. Ни одной женщине не льстит внимание такого мужчины.

— Боже мой! Не сомневаюсь в этом! Ты хочешь сказать, что мое поведение представляется ей именно таким?

— Нет, я имела в виду не совсем это. Но подожди, Нед, дорогой, я уверена, так лучше.

Вооружившись этим мудрым советом, лейтенант Уэрдингтон уехал на следующее утро, ничего не сказав Кейти, хотя, возможно, глаза и голос оказались менее скрытны. Он взял с сестры обещание, что ему будут посылать каждый день письмо с известиями о состоянии Эми, и, так как миссис Эш часто перекладывала эту обязанность на Кейти, а ответы приходили в виде длинных писем, Кейти вскоре обнаружила, что ведет с Недом довольно регулярную переписку, даже не имея такого намерения. Нед Уэрдингтон писал чрезвычайно хорошие письма. Он обладал умением, чаще встречающимся у женщин, чем у мужчин, дать живую картину происходящего с помощью нескольких выразительных штрихов и описать что-нибудь смешное или типичное при помощи одной удачно составленной фразы. Его письма постепенно становились одним из удовольствий в жизни Кейти, и иногда, замечая, как румянец становится ярче на ее щеках, когда она читает письмо, ее подруга чувствовала, как ее собственное сердце бьется радостной надеждой. Но она была по-своему мудрой женщиной и очень хотела, чтобы Кейти стала ее сестрой, поэтому она не сказала ни одного слова, не бросила ни одного взгляда, который мог бы удивить или смутить девушку, но предоставила событиям развиваться самим собой, что всегда оказывается наилучшей тактикой в делах любви.

То, насколько улучшилось состояние Эми за время их пребывания в Альбано, было совершенно удивительным. Миссис Свифт следила за ней, как рысь, никогда не ослабляя бдительности. Эми заставляли есть, спать, гулять и отдыхать с регулярностью часового механизма, и эта строгая система в сочетании с хорошим воздухом творила чудеса. Девочка набиралась сил с каждым часом. Было явно видно, что она прибавляет в весе, — так утверждала ее мать. Лихорадка, если она не приводит к смерти, действует порой как костер, разводимый весной в саду: сжигает все плохое и ненужное и оставляет почву свободной для прекраснейших растений, И Эми обещала со временем стать лишь здоровее и сильнее благодаря этому тяжелому испытанию.

Когда пришло время отправляться во Флоренцию, Эми казалась уже настолько окрепшей, что они почти не боялись предстоящего путешествия, однако результат оказался хуже, чем они предполагали.

Они не смогли получить отдельное купе и были вынуждены ехать в одном отделении с двумя англичанками и тремя католическими священниками, одним старым и двумя молодыми. Пожилой священник был, по всей видимости, важным лицом, так как провожать его пришло довольно много людей, которые встали на колени, чтобы получить его благословение, когда поезд тронулся. Молодые люди, как догадалась Кейти, были студентами духовной семинарии и находились под его опекой. Главным развлечением для нее во время этой долгой неинтересной поездки было наблюдать за тем, какие мучения доставляет одному из молодых семинаристов его собственная шляпа. Это был большой черный треугольный предмет с острыми углами и невероятно жесткий, и казалось, вечная борьба идет между ним и его владельцем, который был явно несчастен, когда шляпа находилась у него на голове, и еще более несчастен, когда она находилась в любом другом месте. Если он клал ее себе на колени, она непременно соскальзывала и с глухим стуком падала на пол, откуда он поднимал ее, отчаянно при этом краснея. Затем он клал ее на сиденье, когда поезд останавливался на очередной станции, и выскакивал из вагона с видом облегчения, но, вернувшись, неизменно забывал о шляпе и садился на нее и тут же с ужасом вскакивал, услышав издаваемый ею громкий треск. После этого он заталкивал ее в сетку для багажа, висевшую над головой, откуда она вскоре слетала — как правило, прямо на колени одной из степенных англичанок, которая с глубоко оскорбленным видом вручала ему его шляпу, замечая при этом своей спутнице:

— Такого со мной еще никогда не было. Вообрази! Это уже четвертый раз, как его шляпа падает на меня. Этот молодой человек — сущее веретено! В жизни не видела никого, кто бы так вертелся.

Молодой семинарист не понимал ни слова из того, что она говорила, но по ее тону все было ясно и без переводчика, и бедняга краснел еще отчаяннее.

Короче, мысли о шляпе не выходили у него из головы. Кейти видела, что он думает о ней, даже когда листает свой требник и делает вид, что читает.

Наконец поезд вышел из долины Арно, и их глазам открылась прекрасная Флоренция среди холмов, покрытых оливковыми рощами, с великолепной колокольней Джотто и огромным разноцветным, неярких оттенков, собором, квадратной башней Старого дворца и удивительными мостами через реку, точно такими, какими они выглядели на фотографиях, и Кейти была бы в восторге, несмотря на дорожную пыль и усталость, если бы Эми не казалась такой измученной и осунувшейся. Они были серьезно обеспокоены ее состоянием и в эту минуту не могли думать ни о чем другом. К счастью, утомление не имело тяжелых последствий, и день или два отдыха помогли девочке оправиться.

По счастливой случайности в самый день их приезда в современном квартале города освободилась хорошенькая маленькая квартирка, и миссис Эш сняла ее на месяц с мебелью и всеми удобствами, включая горничную по имени Мария, обслуживавшую только что уехавших жильцов.

Мария была очень высокой женщиной, ростом не меньше шести футов и двух дюймовnote 184, и имела прекрасный голос — глубокое контральто, который иногда упражняла, занимаясь в кухне своими кастрюльками и сковородками. Было так странно слышать все эти торжественные арии и речитативы из маленькой кухоньки, что Кейти приложила все усилия к тому, чтобы удовлетворить свое любопытство на этот счет. С помощью словаря и благодаря настойчивым расспросам удалось выяснить, что в юности Мария получила некоторую вокальную подготовку, но в конце концов было решено, что она слишком высокая и тяжеловесная для сцены, и бедная «великанша», как окрестила ее Эми, была вынуждена отказаться от карьеры певицы и постепенно из подающей надежды вокалистки превратилась в обычную служанку. Кейти подозревала, что неповоротливость ума, так же как и тела, стала, должно быть, препятствием для Марии, так как хоть та и была добродушной великаншей, сообразительностью не отличалась.

— Мне кажется совершенно замечательным то, как люди здесь могут поселиться на новом месте через пять минут после того, как дадут объявление, что ищут квартиру, — воскликнула Кейти в конце первого дня ведения их нового домашнего хозяйства. — Хорошо бы, то же самое было у нас в Америке. Как здесь уже уютно!

Было и в самом деле уютно. Их новые владения состояли из угловой гостиной с мебелью, обитой ярко-желтой парчой, и с окнами, обращенными на юг и запад; очаровательной маленькой столовой; трех спален с кроватями под канифасовыми пологами; квадратной передней, по вечерам освещаемой высокой изящной медной лампой, сдвоенные фитили которой были пропитаны оливковым маслом; и уже упомянутой крошечной кухни, позади которой находилась спаленка, уютная, но слишком уж маленькая, чтобы подходить служанке-великанше. В комнатах были обеспечены всевозможные удобства: кресла, диваны, множество комодов и туалетных столиков и угловой камин, в котором в холодные дни жгли необычную растопку, состоявшую из сосновых шишек, брикетов прессованных опилок, похожих на нарезанный ломтиками черный хлеб, и нескольких деревянных палочек, уложенных для экономии особым образом, так как топливо во Флоренции на вес золота. Спальня Кейти была самой маленькой, но нравилась ей больше всех по той причине, что ее единственное большое окно выходило на железный балкончик, возле которого рос куст вьющихся роз со стеблем в руку толщиной. Как раз в это время он был покрыт множеством мелких белых цветочков, аромат которых был невыразимо восхитителен, так что каждый вдох, сделанный поблизости от них, становился наслаждением. Солнце лилось со всех сторон в маленький домик, стоявший на сужающемся клине земли в том месте, где сходились три улицы, и из разных окон можно было бросить взгляд на отдаленные горные вершины — Сан-Миниато в одном направлении, Белло-Сегуардо в другом, а в третьем — на длинный, поросший оливами склон Фьесолы, увенчанный серыми башнями собораnote 185.

Удивительно, как легко и быстро наладилось все в их маленьком хозяйстве. Каждое утро, в шесть часов, англичанин-булочник оставлял у их двери две маленькие буханки душистого черного хлеба и десяток булочек. Следом являлся молочник и приносил свежесбитое масло, маленькие кусочки которого имели форму листиков, большую бутылку молока и две маленькие бутылки густых сливок, каждая была закупорена туго скрученным виноградным листом. Затем приходил contadinonote 186 с бутылкой красного вина кьянти, залитого сверху для сохранности тонким слоем оливкового масла. Во Флоренции все вынуждены пить вино, хотят они этого или не хотят, поскольку употреблять без какой-либо примеси местную воду, насыщенную известью, небезопасно для здоровья.

Обед приносили из trattorianote 187 в жестяном ящике, в котором стоял и горшочек с горячими углями, чтобы блюда не остыли по дороге; этот ящик слуга нес на голове. За установленную плату они ежедневно получали суп, два мясных, два овощных и одно сладкое блюдо, при этом всего было так много, что всегда что-нибудь оставалось на другой день к завтраку. Салат, фрукты и свежие яйца Мария покупала для них на рынке. От кондитера они получали pane santonote 188— нечто вроде легкого пирога, для которого вместо муки использовали аррорутnote 189, а иногда, в виде особого угощения, квадратный кусок pan forte de Sienanote 190, изготовленного из меда, миндаля и шоколада — смеси столь же вредной, сколь и вкусной, которая могла бы получить медаль где угодно за гарантированное обеспечение ночными кошмарами.

Эми скоро научилась узнавать магазины, из которых поступали эти лакомства. Были у нее и свои любимцы среди разносчиков, торгующих апельсинами и мелким, очень сладким инжиром, который сушат на солнце без добавления сахара и которым издавна славится Флоренция. Они в свою очередь тоже стали узнавать ее и поджидали, когда в окне появится ее маленькая головка в чепчике рядом с пышной белой шевелюрой Мейбл. Завидев ее, они принимались расхваливать свой товар с самыми мелодичными интонациями, столь просительными, что Эми тут же бежала к Кейти, выступавшей в роли экономки, и умоляла ее «пожалуйста, купить» что-нибудь: «Потому что это мой старый знакомый и он так хочет, чтобы я у него что-нибудь взяла».

— Но, птенчик, на сегодня у нас много инжира.

— Ничего, купите еще, пожалуйста. Я съем все; съем, правда.

И Эми держала слово. Аппетит у выздоравливающей был невероятный.

Был и другой товар, приносивший такое же большое удовольствие им всем. Красота и дешевизна цветов во Флоренции — источник постоянного удивления для иностранца. Каждое утро, вскоре после завтрака, одолев два длинных пролета поскрипывающей лестницы, ведущей к квартире миссис Эш, в дверь стучал старик и, как только она открывалась, всовывал в переднюю потертый локоть и большую низенькую корзину, полную цветов. И каких цветов! Множество алых и кремовых тюльпанов, белые и золотистые нарциссы, подобранные по цвету и связанные вместе розы всех оттенков, гвоздики, глицинии — тяжелые головки на длинных побегах, дикие гиацинты, фиалки, темно-малиновый и оранжевый шелковник, giglios, или дикие ирисы, — эмблема Флоренции, — такого глубокого фиолетового цвета, что кажутся почти черными, анемоны, клейтонии, бледные цветы жимолости, связанные в большие неровные букеты, побеги плюща, ветки цветущих плодовых деревьев — все прекрасное и душистое, что только можно вообразить. Этот соблазнительный товар старик выкладывал на стол. Миссис Эш и Кейти выбирали что хотели, а затем начинался процесс заключения сделки, без которого в Италии не происходит ни одна покупка. Старик называл невероятно высокую цену, в пять раз больше той суммы, какую надеялся получить. Кейти предлагала очень маленькую, значительно меньше того, что она собиралась заплатить. Старик подскакивал от ужаса, заламывал руки, уверял дам, что он умрет от голода и вся его семья вместе с ним, если он возьмет меньше, чем названная им сумма, а затем снижал цену на полфранка. Так продолжалось пять минут, десять, иногда четверть часа; цена, требуемая стариком, постепенно снижалась, цена, предлагаемая ему Кейти, постепенно повышалась, на цент или два каждый раз. Затем в эту борьбу вмешивалась великанша. Она выскакивала из кухни, бранила торговца; хватала его цветы, заявляла, что они плохо пахнут, снова бросала, изливая негодование в многословных упреках и брани, и казалась такой огромной в этом возбужденном состоянии, что Кейти удивлялась, как это старик еще осмеливается ей отвечать. Наконец неожиданно наступало затишье. Старик пожимал плечами и, заметив, что он, его жена и его престарелая бабушка останутся без хлеба в этот день, раз уж такова воля синьоры, брал предложенные деньги и уходил, оставив после себя такое множество цветов, что Кейти начинала бояться, не заплатили ли они ему и в самом деле слишком мало, и чувствовала некоторые угрызения совести, пока не замечала, что торговец спускается по лестнице, буквально приплясывая от радости, а Мария мрачна и раздражена расточительностью своих хозяек.

— Эти американцы — нация транжиров, — бормотала она про себя, обмахивая растопку в своей забавной маленькой кухонной плите веером из пальмовых листьев, чтобы огонь поскорее разгорелся. — Они выплескивают деньги, как воду. Ну что ж, тем лучше для нас, итальянцев! — И она пожимала плечами.

— Но, Мария, мы заплатили всего лишь шестнадцать центов, а взгляните на эти цветы! Здесь по меньшей мере полкорзины!

— Шестнадцать центов за такой мусор! Лучше бы синьорина позволила мне торговаться вместо нее. Cia!Cia!note 191 Ни одна итальянка не заплатила бы больше одиннадцати су за такую бесполезную robanote 192. Видно, соотечественники синьорины объедаются дома золотом, если они с такой легкостью его выбрасывают!

В целом же благодаря уюту и тишине их маленького домика, бесчисленным достопримечательностям и восхитительным местам, которые нужно было увидеть, и богатой библиотеке Вьессо, где они могли брать книги по своему желанию, чтобы стало понятнее все то, что они видят, — благодаря всему этому месяц во Флоренции прошел чрезвычайно быстро и стал одним из тех этапов их путешествия, о котором впоследствии они вспоминали с большим удовольствием. Эми становилась все крепче, и то, что теперь, после долгих утомительных страхов и опасений, можно было больше не тревожиться за нее, было невыразимо успокоительно и живительно и для души, и для тела.

Самой последней и самой приятной из всех предпринятых ими экскурсий была экскурсия в старинный амфитеатр во Фьесоле, и вот там-то, когда они сидели наслаждаясь теплом тихого вечера и связывая в букетики фиалки, которые собрали под стенами, заложенными раньше, чем сам Римnote 193, сверху раздался веселый зов и их взорам неожиданно предстал сюрприз в виде лейтенанта Уэрдингтона.

— Я не писал вам, что подал прошение об отпуске, — объяснил он, — поскольку казалось маловероятным, что меня отпустят так скоро после предыдущего отпуска. Но мне повезло: Каррадерз, который должен был следующим получить отпуск, растянул связки ноги и оказался прикован к постели, так что коммодорnote 194 разрешил нам поменяться. Я выжал все, что мог, из болезни Эми, но, честное слово, я почувствовал себя обманщиком, когда только что, разыскивая вас, случайно встретил в Кассино ее вместе с миссис Свифт. Как она поправилась! Никак не подумал бы, что это тот же самый ребенок.

— Да, кажется, она опять совершенно здорова и так же бодра, как и до лихорадки, хотя наша дорогая старушка Свифт по-прежнему бдительно следит за ней. Она не позволила нам взять сюда Эми сегодня из опасения, что мы можем не вернуться до того, как выпадет роса. Ах, Нед, просто замечательно, что ты смог приехать. С тобой поездка в Венецию представляется совсем по-другому; правда, Кейти?

— Я не хочу, чтобы она представлялась совсем по-другому, — засмеялась Кейти, — ведь эта поездка всегда была моей мечтой.

— Надеюсь, что мое присутствие по крайней мере не сделает ее менее приятной, — сказал мистер Уэрдингтон, когда его сестра остановилась, чтобы сорвать фиалку.

— Нет, что вы! Я рада! — сказала Кейти. — К тому же мы все будем там впервые, не так ли? Кажется, вы говорили, что никогда еще не были в Венеции. — Она говорила просто и искренне, но чувствовала странную робость.

— Я просто не мог выносить это дольше, — признался сестре Нед, когда они остались наедине. — Я только и думал, что о ней, так что не мог сосредоточиться на своей работе. А потом мне вдруг пришло в голову, что, возможно, это для меня последний шанс, ведь скоро вы подадитесь на север, в Швейцарию и дальше, куда я не смогу последовать за вами. Так что я выложил все начистоту коммодору, и славный старина, который питает слабость к влюбленным, повел себя молодцом и тут же устроил так, чтобы я смог уехать.

Миссис Эш не присоединилась к этим похвалам в адрес коммодора, ее внимание привлекла другая высказанная братом мысль.

— Значит, ты больше не сможешь приехать ко мне? После этого отпуска я тебя уже не увижу! — воскликнула она. — Боже мой! Прежде я не отдавала себе в этом отчета. Что же я буду делать без тебя?

— У тебя будет мисс Карр. Она одна стоит многих, —заметил Нед, но сестра отрицательно покачала головой.

— Кейти — сокровище, — сказала она, чуть помолчав, — но почему-то женщине хочется опереться на мужчину. Без тебя, Нед, я совсем впаду в уныние.

Месяц их самостоятельного хозяйствования завершился в тот вечер плотным ужином с чаепитием в честь приезда лейтенанта Уэрдингтона, ужина, который потребовал мобилизации всех ресурсов маленького хозяйства. Марию срочно отправили купить pan forte da Siena u vino d'Astinote 195, и свежие яйца для омлета, и куриные грудки, тушенные в сливках, из ресторана, и артишоки для салата, и цветы, чтобы все украсить. И гость ел, и хвалил, и восхищался, а Эми и Мейбл сидели у него на колене и все ему объясняли, и всем было очень хорошо вместе. Их веселость была так заразительна, что передалась и бедной великанше, которая перед тем весь день была очень задумчива из-за предстоящей ей потери такого хорошего места и которая теперь вдруг возвысила свой голос в величественной арии из «Орфея», и вся кухня гудела от настойчиво и страстно задаваемого вопроса: «Che faro senza Eurydice?»note 196 Великолепные звуки, полные огня и скорби, доносились из-за соусников ничуть не хуже, чем если бы это была рампа, и Кейти, тихонько встав из-за стола, приоткрыла дверь в кухню, чтобы слушатели не пропустили ни одной ноты.

На следующий день они приехали в Венецию. Это действительно была «волнующая минута», когда Кейти впервые села в гондолу и смотрела из-под черного балдахина на стены дворцов, мимо которых они медленно скользили по Большому каналу. Одни были кремово-белые с черным, другие оранжево-коричневые, третьи восхитительного матово-красноватого цвета, не то розового, не то алого; но все, и постройки, и отделка, было непохожим на дворцы во всех других городах. Перед ней высоко на носу гондолы стоял гондольер; его темный силуэт отчетливо вырисовывался на фоне неба — он раскачивался и склонялся над своим длинным веслом, иногда поднимая голову, чтобы издать громкий мелодичный возглас в виде предупреждения другим приближающимся гондолам. Все это было точно сон. Нед Уэрдингтон сидел рядом с ней, больше глядя на перемены в ее выразительном лице, чем на дворцы. Он, как и Кейти, впервые был в Венеции; но и Кейти была чем-то новым в его жизни, причем даже более интересным, чем Венеция.

Следующие десять дней они были наверху блаженства. Их приезд удачно совпал с началом большого народного праздника, из-за которого почти целую неделю Венеция была в состоянии непрекращающихся великолепных торжеств и веселья. Все эти дни они провели на воде; на сушу выходили лишь иногда, чтобы посмотреть на какое-нибудь знаменитое здание или вид или чтобы съесть мороженое на площади перед прекрасным фасадом собора св. Маркаnote 197. Обедать или спать казалось совершенно бесполезной тратой времени! Вечера тоже проводили на воде, так как каждый день сразу после захода солнца от Дворца дожейnote 198 в путь по Большому каналу отправлялась великолепная пышная процессия, в которой наши друзья всегда принимали участие. Центром ее была барка, увешанная узорными коврами, где среди апельсиновых деревьев сидели музыканты. Барку окружала целая свита яликов и гондол с яркими тентами, украшенных цветными фонариками и флажками; каждой управлял гондольер в живописной форменной одежде. Все это вместе покачивалось, поворачивалось и плыло вперед в каком-то ритмичном волнообразном скольжении, словно в такт музыке, а на пути процессии с фасадов дворцов и отелей лились ослепительные ливни света и вставали радуги цветных огоньков. Каждое движение сказочной флотилии повторялось в сияющей воде, отражавшей каждый факел, каждый алый фонарик, каждый лучистый зеленый или розовый огонек. И на все это смотрела с неба, словно удивляясь, яркая полная луна. Это было волшебно прекрасно. Кейти чувствовала себя так, словно все ее прежние трезвые представления о жизни и об окружающем растаяли. На миг все в мире перевернулось вверх дном. Не осталось ничего трудного, или надежного, или плохого; это была сказка, и она была в этой сказке, как и хотела прежде, в детстве. Она была той самой принцессой, окруженной удовольствиями, в которую она, Кловер и Элси играли в «Раю», только здесь все было еще чудеснее, и — Боже мой! — кто же был этот принц, который тоже оказался в этой сказке и приобретал все большее значение с каждым днем?

Все сказки имеют свой конец. И в сказке Кейти была неожиданно перевернута последняя страница, когда на исходе этих счастливых двух недель миссис Эш вошла в ее комнату с выражением человека, которому предстоит сообщить другому неприятные известия.

— Кейти, — начала она, — вы будете ужасно разочарованы и сочтете меня совершенно бессовестной, если мы вернемся домой сейчас, а не осенью, как собирались?

Кейти была слишком ошеломлена, чтобы отвечать.

— Я стала такой трусихой, — продолжила миссис Эш. — Меня так измучило и ослабило пережитое мною в Риме, что я чувствую себя не в силах даже подумать о том, чтобы отправиться одной в Германию и Швейцарию, где не будет Неда, который позаботился бы обо мне. Вы сущий ангел, дорогая, и я знаю, что вы сделали бы все возможное, чтобы облегчить мне тяготы путешествия, но я такая дурочка, что просто не осмеливаюсь. Думаю, что, должно быть, у меня сдали нервы, — добавила она со слезами в голосе, — но сама мысль о том, чтобы еще пять месяцев переезжать с места на место, вызывает у меня отчаянную, просто невыносимую тоску по дому. Наверное, потом я пожалею об этом, да и сейчас я говорю себе, что это глупо, но все бесполезно — мне больше не знать покоя, пока Эми не будет снова в Америке, в безопасности и под наблюдением вашего отца.

Я выяснила, — продолжила она после еще одной небольшой паузы, — что мы можем доехать вместе с Недом до Генуи и сесть там на пароход, который доставит нас в Нью-Йорк без всяких промежуточных остановок. Мне ужасно неприятно разочаровывать вас, Кейти, но я почти решила поступить так. Вы будете очень сильно возражать? Сможете вы когда-нибудь простить меня? — Теперь она явно плакала.

Кейти пришлось проглотить стоявший в горле комок, прежде чем она смогла ответить, — таким горьким было разочарование, — и, несмотря на все ее усилия, в голосе было почти рыдание, когда она сказала:

— Ну что вы, дорогая Полли, тут нечего и прощать. Вы совершенно правы, что едете домой, если считаете это разумным. — Затем, снова проглотив комок, она добавила: — Вы подарили мне чудеснейшие шесть месяцев, и я была бы ужасно жадной девушкой, если бы жаловалась на то, что путешествие оказалось немного короче, чем мы предполагали.

— Вы такая милая и добрая, что не сердитесь! — воскликнула подруга, обнимая ее. — И от этого я чувствую себя вдвойне виноватой… Я не стала бы делать этого, если бы только могла, но я просто не могу. Я должна вернуться домой. Может быть, когда-нибудь, когда Эми будет взрослой или благополучно выйдет замуж за кого-нибудь, кто будет как следует заботиться о ней…

Эта отдаленная перспектива представлялась слабым утешением. Чем больше Кейти думала о случившемся, тем больше огорчалась. Она теряла не только возможность — вероятно, единственную в ее жизни — увидеть Швейцарию и Германию, но и многое другое, менее значительное. Теперь они должны были плыть домой на незнакомом корабле с незнакомым капитаном, а не на «Спартаке», как планировали прежде, и сойти на берег им предстояло в Нью-Йорке, где никто не будет ждать их, и лишиться удовольствия войти в Бостонский залив и увидеть на пристани Розу, которая обещала их встретить. Более того, им предстояло жаркое лето в Бернете вместо прохладных альпийских долин, и дом Полли сдан чужим до октября. Ей и Эми придется поселиться где-то в другом месте, возможно даже не в самом Бернете. Боже мой, как жаль! Как ужасно жаль!

Затем, когда прошло первое потрясение и замешательство, появились другие мысли, и, осознав, что через три, самое большее четыре, недели ей предстоит увидеть папу, Кловер и остальных дорогих ее сердцу домашних, она почувствовала себя такой счастливой, что едва могла ждать, когда же настанет это время. В конце концов, в Европе не было ничего столь же замечательного.

"Нет, я не грущу, — говорила она себе, — я рада. Бедная Полли! Неудивительно, что она так боится после всего того, через что ей пришлось пройти. Надеюсь, я не выказала ей раздражения. И это очень приятно, что лейтенант Уэрдинггон проводит нас до самой Генуи".

Следующие три дня прошли в заботах. Не было больше поездок в гондолах, кроме как по делам. Все покупки, которые они откладывали на будущее, следовало сделать сейчас, а также упаковать чемоданы. Каждый вспомнил о последних поручениях и заказах домашних. Были постоянные уходы, приходы, суета, беспорядок, и среди всего этого то и дело выскакивала бурно радующаяся Эми и требовала от всех ответа: разве они не рады, что возвращаются в Америку?

Кейти так еще и не купила подарок для себя на деньги старой миссис Реддинг. Она все выжидала, думая, что увидит что-нибудь еще более соблазнительное в следующем месте, куда они приедут. Но теперь, сознавая, что «следующих мест» уже не будет, она решила не ждать и с сотней франков в кармане отправилась на главную торговую площадь Венеции, чтобы выбрать что-нибудь из великого множества продающихся там вещей. В одном из магазинов, продающих безделушки, ее внимание еще накануне привлек браслет из старинных римских монет, и она направилась прямо туда, задержавшись по пути лишь для того, чтобы купить кувшин из бледно-голубого переливчатого стекла для Сиси Слэк и проследить за тем, как его аккуратно упакуют в морские водоросли и мягкую бумагу.

Цена браслета оказалась несколько выше, чем она ожидала, и пришлось довольно долго торговаться, чтобы запросы продавца снизились до той суммы, которую она могла потратить. Она только что добилась успеха и отсчитывала деньги, когда появились миссис Эш и ее брат, заметившие Кейти с другой стороны площади, где они покупали фотографии в одном из магазинов. Кейти показала им свою покупку и объяснила, что это подарок.

— Конечно же, я никогда не смогла бы так хладнокровно пойти и купить браслет для себя, — сказала она со смехом.

— Прелестный магазинчик, — заметила миссис Эш. — Интересно, сколько стоит эта старинная цепочка для пояса, на которой подвешены бутылочки для духов.

Цена оказалась высокой, но миссис Эш была уже довольно хорошо знакома с магазинным итальянским, состоящим главным образом из нескольких слов, повторяемых много раз, и вскоре цена упала под воздействием ее настойчивых troppo и u moltocaronote 199, сопровождаемых пожатиями плеч и удивленными взглядами. В конце концов она купила цепочку менее чем за две трети первоначально запрошенной суммы. Когда она положила сверток в карман, брат сказал:

— Если ты уже сделала все покупки, Полли, не прокатиться ли нам в последний раз по каналу?

— Кейти, наверное, могла бы поехать, но я не могу, — ответила миссис Эш. — К шести мне обещали принести перчатки из магазина, и я должна быть дома, чтобы заплатить за них. Возьми Кейти в Лидоnote 200, Нед. Самый подходящий вечер для прогулки по воде, и закат обещает быть великолепным. Вы ведь не заняты сегодня, Кейти, не правда ли?

Кейти не была занята.

Миссис Эш повернулась, чтобы покинуть их, но вдруг резко остановилась.

— Кейти, взгляните! Ну не прелестная ли картинка? «Картинкой» была Эми, пришедшая на площадь в сопровождении миссис Свифт, чтобы покормить голубей у собора св. Марка, что было одним из ее любимых развлечений. Эти красивые птицы — баловни всей Венеции — так привыкли к ласкам и вниманию незнакомых людей, что стали совершенно ручными. Эми в тот момент, когда ее увидела мать, сидела на мраморном парапете с одним голубем на плече и двумя другими на коленях, усыпанных крошками, а еще несколько птиц кружило над ее головой. Она смотрела вверх и звала их нежным голосом. Солнечные лучи падали на ее головку, заставляя блестеть маленькие пушистые завитки волос. Голуби, один за другим, опускались на мостовую; их жемчужные, серые, розоватые и белые перья, их алые ножки и золотистые колечки глаз создавали впечатление движущегося беспорядочного смешения красок, когда все они прыгали, порхали, ворковали вокруг девочки, не пугаясь даже ее звонкого смеха. Рядом стояла миссис Свифт, бдительная и суровая, но довольная.

Мать наблюдала со слезами счастья на глазах.

— Только подумайте, Кейти, где была она несколько недель назад, и посмотрите на нее теперь! Смогу ли я когда-нибудь в полной мере возблагодарить Господа?

Она порывисто сжала руку Кейти и отошла, то и дело оборачиваясь, чтобы еще и еще раз взглянуть на Эми и голубей, а Нед и Кейти в молчании подошли к пристани и сели в гондолу. Это был великолепнейший венецианский вечер с покачивающимися и убаюкивающими серебряными волнами под розово-опаловым небом, и ощущение того, что это их последняя прогулка по этим волшебным водам, заставляло смотреть на каждый миг как на вдвойне драгоценный.

Я не могу точно сообщить вам, что сказал Нед Уэрдингтон Кейти во время этой прогулки или почему на то, чтобы сказать ей это, ему потребовалось так много времени, что они возвратились домой лишь после того, как село солнце и на небо вышли звезды, чтобы взглянуть на оживленные, сияющие лица этих двоих, отраженные в воде Большого канала. Да и никто не может сообщить, так как никто не слышал, кроме Джакомо, смуглого гондольера в желтой куртке, но так как он не понимал ни слова по-английски, то не мог и повторить, о чем они говорили. Впрочем, венецианские лодочники отлично знают, что это означает, когда джентльмен и леди, оба молодые, находят много такого, что им нужно сказать друг другу приглушенными голосами под навесом гондолы, и так медлят, прежде чем дать распоряжение возвращаться, и Джакомо, испытывая глубокую симпатию к ним, греб так тихо и держался так незаметно, как только мог, — проявление такта, отмеченное вознаграждением в виде большой монеты, которой лейтенант Уэрдингтон на пристани «посеребрил ему руку».

Миссис Эш начала ждать их задолго до того, как они появились, но я думаю, она не была ни удивлена, ни огорчена тем, что они так задержались. Кейти торопливо поцеловала ее и тут же ушла — упаковывать вещи, как она сказала, — Нед был в равной степени сдержан; но оба выглядели такими счастливыми, что «дорогая Полли» была вполне удовлетворена и не задала никаких вопросов.

А пять дней спустя, когда пароход «Флорио» вошел в генуэзский порт, чтобы забрать пассажиров, они простились со своим спутником. Расстаться было нелегко. Миссис Эш и Эми плакали, и Мейбл, как утверждалось, была в глубоком горе. Но были и облегчавшие разлуку надежды. Осенью эскадра возвращалась домой, и офицерам предстояло получить отпуск, чтобы навестить родных, и лейтенант Уэрдингтон, конечно же, должен был приехать в Бернет — в гости к сестре. Пять месяцев пройдут быстро, уверял он, но, несмотря на все эти бодрые заверения, лицо его было довольно печальным, когда он долго и крепко сжимал руку Кейти, а лодка ждала его, чтобы отвезти на берег.

После этого было лишь ожидание того, когда их довезут и они увидят Сэнди-Хук и Неверсинкnote 201, — ожидание, в которое внесли разнообразие увиденные мельком Марсель и Гибралтар да замеченные вдали в океане один или два кита и айсберг. Погода на протяжении всего путешествия была хорошей, а океан спокойным. Эми не уставала сокрушаться по поводу собственной забывчивости: она так и не выпустила Марию-Матильду из заключения в сундуке, пока они не покинули Венецию.

— Этот ребенок, с тех пор как мы отплыли из Америки, почти все время лежал в сундуке, — говорила она. — Бедняжка не видела ничего — только краешком глаза Ниццу, когда ее там ненадолго вынимали. Мне будет очень стыдно, когда другие дети будут ее расспрашивать. Пожалуй, я буду играть в то, что ее оставили в пансионе и она вообще не ездила в Европу. Ты не думаешь, мама, что так будет лучше всего?

— Ты могла бы играть в то, что она сидела в тюрьме за какой-нибудь плохой поступок, — высказала предположение Кейти, но Эми с презрением отвергла эту идею.

— Она никогда не совершает плохих поступков, потому что она вообще никаких поступков не совершает. Она просто глупая, бедная детка! Это не ее вина.

Тридцать шесть часов, которые заняла дорога из Нью-Йорка в Бернет, показались Кейти длиннее, чем то время, которое заняло все остальное путешествие. Но наконец и они прошли, когда «Королева Озера», развернувшись, подошла к знакомой пристани, где стоял в окружении всех своих мальчиков и девочек доктор Карр, точно так же как стоял он в прошлом октябре, с той лишь разницей, что теперь никакое облачко грусти не омрачало ничье лицо и Джонни прыгала от радости, а не от горя. Это была такая длинная минута, пока укладывали сходни, но, едва они оказались на месте, Кейти ринулась вперед, первая из всех пассажиров, и в тот же миг уже была в объятиях отца.

Миссис Эш и Эми провели с ними следующие два или три дня, пока подыскивали себе временное жилье, и все эти дни в доме царила веселая суматоха — разговоры, объятия, восклицания и раздача подарков. Но после их отъезда жизнь вошла в привычную колею и стало ощущаться некоторое однообразие. Все, что могло произойти, произошло. Путешествие в Европу, о котором так долго говорили, осталось позади. Кейти снова была дома, на несколько месяцев раньше, чем они ожидали, — и тем не менее удивительно веселая и довольная! Кловер не могла понять этого; не могла она и найти объяснения одной или двум личным беседам между Кейти и папой, в которых ее не пригласили принять участие, и приходящим иногда письмам «из-за границы», о содержании которых ничего не говорилось.

— Ужасно жаль, что тебе пришлось вернуться так скоро, — сказала она однажды, когда они с Кейти были вдвоем в спальне. — Чудесно, конечно, что ты дома, но мы приготовились обходиться без тебя до октября, а сколько всего интересного ты могла бы сейчас видеть и делать в Европе!

— Да, конечно, — отозвалась Кейти, но было совсем не похоже, что она особенно разочарована.

— Кейти, я не понимаю тебя, — настаивала Кловер, — почему ты почти не расстраиваешься? Ты лишилась чудеснейших пяти месяцев, а тебе, похоже, ничуточки не жаль! Случись со мной такое, я не помнила бы себя от горя. Да тебе и не было необходимости так срочно возвращаться, и это-то хуже всего. Просто каприз Полли. Папа говорит, что Эми вполне могла продолжить путешествие. Почему ты не огорчаешься, Кейти?

— Не знаю! Может быть, потому, что я и так получила много впечатлений — на всю жизнь хватит, я думаю, — хотя я хотела бы поехать в Европу еще раз. Ты представить не можешь, какие прекрасные картины остались у меня в памяти.

— Не думаю, что ты так уж много видела в Европе, — продолжила раздосадованная Кловер. — Ты была там лишь чуть больше шести месяцев — я не считаю само плавание, — и из них столько времени отнял уход за Эми! У тебя не могло остаться приятных воспоминаний об этой части поездки.

— Некоторые остались.

— Хм, хотела бы я знать какие. Сидела ты там в затемненной комнате, до смерти напуганная и до смерти усталая, и видела только миссис Эш и эту старую сиделку… Ах да, там еще был некоторое время этот брат! Я про него забыла…

Неожиданно Кловер умолкла в изумлении. Кейти стояла спиной к ней, приглаживая щеткой волосы, но лицо ее отражалось в зеркале. При последних словах сестры щеки Кейти вспыхнули ярким румянцем. Он становился все гуще и гуще под удивленным взглядом Кловер, пока даже шея сзади не стала пунцовой. Затем, словно не в силах выносить это дольше, Кейти уронила щетку, повернулась и выбежала из комнаты, а Кловер, глядя ей вслед, воскликнула комически испуганным тоном:

— Да что же это значит? Боже мой, неужто это — то самое, что Кейти собирается делать дальше?

Примечания

1

Средство, ускоряющее рост волос.

2

Американский лавр, размножается корневыми отпрысками; кора корней содержит много эфирного масла.

3

Дед Мороз, рождественский дед, приносящий детям подарки.

4

Флоренс Найтингейл (1820 — 1910) — английская сестра милосердия и общественная деятельница.

5

Рай.

6

Платт, Миссисипи, Огайо, Пенобскот — реки на территории США.

7

Лекарственное растение.

8

Торквато Тассо (1544 — 1595) — итальянский поэт. Историческая поэма «Освобожденный Иерусалим» была написана им в 1574 г.

9

Порода собак.

10

Празднество (франц .).

11

Коррехидор — глава местной власти в Испании, совмещающий функции администратора и судьи.

12

Название реки на северо-востоке США.

13

Виктория I — королева Великобритании с 1837 по 1901 г.

14

Робинзон Крузо — герой романа английского писателя Даниэля Дефо (1659 — 1731).

15

«Золушка», «Синяя Борода», «Красная Шапочка» — сказки французского писателя Шарля Перро (1628 — 1703).

16

Шервуд Мэри Марта (1775 — 1851) — английская писательница, автор многочисленных книг для детей и юношества.

17

Детская игра. Первый из участников произносит фразу: «Я добрая леди, всегда добрая; я дочь доброй леди, всегда доброй; позвольте сообщить вам, что мой корабль только что прибыл из Китая с грузом абрикосов». Следующие играющие должны повторить эту фразу, заменив слово «абрикосы» словом, начинающимся на букву "б", "в", "г" и т. д. Тому, кто ошибается или делает паузу, в волосы вставляют жгут, скрученный из бумаги, и после этого, произнося все ту же фразу, он должен называть себя «однорогой леди» (или «двурогой» и т. д., в зависимости от того, сколько он уже сделал ошибок и сколько «рогов» у него в волосах).

18

Персонаж сказки английского писателя Льюиса Кэрролла (1832 — 1898) «Алиса в Зазеркалье» (1871).

19

По старой английской традиции, дети вешают на Рождество у камина свои чулки, чтобы Санта-Клаус положил в них подарки.

20

Шерстяная повязка, носимая на запястье с целью защиты от холода или предохранения от растяжения связок.

21

14 февраля — день святого Валентина, покровителя всех влюбленных. В этот день принято обмениваться шутливыми любовными посланиями.

22

Кловер — по-английски означает «клевер».

23

Джек Хорнер — шаловливый мальчуган, герой популярных английских стихов для детей.

24

Ливингстон Давид (1813 — 1873) — шотландский исследователь Африки.

25

Порода мелких кур.

26

Ханна Мор (1745 — 1833) — английская писательница-маралистка; назидательный роман «Целебс в поисках жены» был написан ею в 1809 г.

27

Азиатская порода кур.

28

Официальный американский праздник в честь первых колонистов Массачусетса (отмечается в последний четверг октября); в этот праздник принято подавать к столу жареную индейку.

29

Символ любви и преданности.

30

Шекер и квакер — названия членов американских религиозных сект. Названия образованы от английских слов shake — дрожать, трястись и quake — трепетать, вздрагивать. Эти названия были выбраны ученицами школы миссис Флоренс в шутку.

31

Ред — по-английски «красный».

32

Силвер — по-английски «серебро».

33

Мэдж Уайлдфайр (букв. «блуждающий огонек») — безумная девушка, персонаж романа «Эдинбургская темница» (1818) английского писателя В. Скотта (1771 — 1832).

34

Ниобея — в греческой мифологии жена фиванского царя, мать четырнадцати детей, которую за насмешку над богиней Лето, имевшей лишь одного сына, Аполлона, и одну дочь, Артемиду, Зевс лишил всех детей и превратил в скалу, источающую слезы.

35

Наоборот (лат .).

36

Нотабене (лат.) — отметка, служащая для того, чтобы обратить внимание на какую-либо часть текста.

37

Род небольших вечнозеленых деревьев и кустарников.

38

Имя женского рода, в шутку образованное от имени Квинтия Курция Руфа — древнеримского историка и ритора, жившего в I в. н. э.

39

«Философия в пословицах» — сочинение английского поэта Мартина Таппера (1810 — 1889), пользовалось большой популярностью в США (к 1881 г. было продано свыше миллиона экземпляров), однако неизменно являлось мишенью критики в связи с банальностью и избитостью мыслей и тем автора.

40

Волынка — шотландский народный музыкальный инструмент; пиброх — мелодия для волынки, клахан — деревушка, коллопс — запеканкаизмясного фарша, дурлах — кожаная сумка, килт — клетчатая юбка (шотл .).

41

Роберт Бернс (1759 — 1796) — величайший шотландский поэт. Многие из его стихотворений написаны на шотландском диалекте.

42

Персидский порошок — средство от блох.

43

См. сноску на стр. 206.

44

Намек на английскую пословицу: «У маленьких кувшинчиков большие ушки» (т. е. «дети любят подслушивать разговоры взрослых»).

45

4 июля — День независимости — национальный праздник США.

46

Симпозиум — у древних греков пирушка, сопровождавшаяся музыкой, развлечениями, беседой.

47

Мария Антуанетта (1755 — 1793) — французская королева, казнена во время Великой французской революции.

48

Этажерка, горка (франц.).

49

Птицы (франц.).

50

Я очень люблю птиц, и особенно жареных (франц .).

51

Я очень люблю птиц, которые… (франц.).

52

Я очень люблю птиц (франц.).

53

Юлий Цезарь (франц.).

54

Система Оллендорфа — популярный в XIX в. метод изучения иностранных языков по специальным пособиям, разработанный X. Г. Оллендорфом (1803-1865).

55

Бенджамин Франклин (1706 — 1790) — американский государственный деятель, ученый, просветитель.

56

Батлер Уильям Орландо (1791 — 1880) — американский генерал, командующий американскими войсками во время Мексиканской войны (1846 — 1847 гг.).

57

«Давид Копперфилд» (1849) — роман английского писателя Чарлза Диккенса (1812 — 1870). Миссис Гаммидж — персонаж этого романа, вдова, вечно жалующаяся на тоску и одиночество и утверждающая, что ей всегда тяжелее других.

58

«Нет, отец, солгать я не могу. Я сделал это моим топориком». Согласно известному преданию, когда Джордж Вашингтон (1732 — 1793), первый президент США, был еще мальчиком, он срубил деревце в саду своего отца и затем честно признался в этом проступке.

59

Нанесение рисунка на керамику, изготовление переводных картинок.

60

Вечер (франц.).

61

«Улыбаться как Чеширский кот» — улыбаться загадочно. Это выражение стало популярным благодаря известной сказке «Алиса в стране чудес» (1865), написанной английским писателем Льюисом Кэрроллом (1832 — 1898).

62

Пирог, для приготовления которого берут по фунту каждого из его ингредиентов (мука, масло и т. д.).

63

«Алиса в стране чудес» (1865) — фантастическая повесть английского писателя Льюиса Кэрролла (1832 — 1898).

64

Я люблю, ты любишь, он любит (франц.).

65

Девочка, девушка (итал.).

66

По-английски rag — лоскут, тряпка

67

Эффи Динз — героиня романа В Скотта «Эдинбургская темница» (1818)

68

«Мопса-волшебница» — популярная в конце XIX — начале XX в. детская книжка американской писательницы Джин Инглоу.

69

Монблан — самый высокий горный массив в Савойских Альпах, на границе Швейцарии, Франции и Италии.

70

Микеланджело Буонарроти (1475 — 1564) — великий итальянский художник и скульптор.

71

Собор святого Петра — крупнейший памятник итальянской архитектуры эпохи Возрождения, расположен на берегу реки Тибр в Риме.

72

Форум — во времена Древнего Рима центральная площадь в каждом крупном городе. Там проходили выборы, заключались торговые сделки, там же находились важные общественные здания. Позднее единый форум уступил место двум форумам — один предназначался для политической деятельности, другой для торговли.

73

Cenacolo — «Тайная вечеря», знаменитая картина великого итальянского живописца Леонардо да Винчи (1452 — 1519), выполненная им в виде фрески на стене трапезной монастыря Санта Мария делле Грацие в 1495 — 1497 гг.

74

Цецилия Метелла — жена древнеримского политического деятеля, триумвира Красса. Ее знаменитый мавзолей расположен на Аппиевой дороге, в миле от итальянского порта Сан-Себастьяно. В середине века был перестроен и превращен в бастион.

75

Св. Екатерина из Сиены (1347 — 1380) — одна из знаменитых итальянских святых, автор религиозных наставлений и поэм.

76

Беатрис Ченчи (1577 — 1599) — дочь итальянского аристократа, жестоко обращавшегося со своими детьми и убитого ими. По приговору Папы Римского она и ее родственники были казнены. Эти события легли в основу драмы «Ченчи» (1819) английского поэта Шелли.

77

«Доброго пути» (франц.).

78

По древнегреческому мифу, лидийский царь Тантал был осужден богами на вечные муки голода и жажды. Он стоял по горло в воде под деревом с плодами, но ему не доставалось ни воды, ни плодов.

79

Red — красный, brown — коричневый (англ.).

80

Коммон — название зеленого массива во многих городах США и Англии, первоначально являвшегося общинной землей.

81

Лоуэлл Джеймс (1819 — 1891) — американский поэт и критик.

82

Елена Прекрасная — славившаяся красотой жена спартанского царя Менелая, была похищена троянским царевичем Парисом, что якобы послужило поводом к Троянской войне.

83

Моррисовские обои — обои по рисункам художников-прерафаэлитов, пропагандировавших во второй половине XIX в. возврат к старым (существовавшим до Рафаэля) канонам и технике живописи и прикладного искусства. Во главе этого течения стоял английский писатель и художник Уильям Моррис (1834 — 1896).

84

Chit-chat— болтовня, беседа о том о сем (англ .).

85

Домашнее хозяйство (франц.).

86

Бостонский музей изящных искусств был основан в 1870 г.

87

Церковь св. Троицы (Тринити-черч) была возведена в 1873 — 1877 гг.

88

Фанейль-холл — административное здание, выстроенное на свои средства и подаренное городу местным торговцем Питером Фанейлем в 1742 г. Фанейль-холл часто называют «колыбелью американской свободы», так как в период войны американских колоний за независимость от Англии (1775 — 1783) он служил местом проведения собраний и встреч революционно настроенных бостонцев. Атенеум — крупнейшая бостонская библиотека, одно время ей принадлежала большая картинная галерея, ставшая позднее ядром коллекции Музея изящных искусств. Кладбище Грэнери — место захоронения многих знаменитых бостонцев. Олд-Саут — церковь, построенная в 1729 г.; известна как место проведения множества собраний против британской колониальной политики в Америке.

89

В соответствии с законодательным актом 1834 г. на землях, ныне входящих в штат Оклахома, была создана «индейская территория», отведенная нескольким племенам индейцев, где было запрещено создавать поселения белым жителям США. Однако постепенно белые поселенцы все же проникали на эти индейские земли, а в 1889 г. запрет на создание поселений был снят.

90

Один из старейших богословских институтов в США; основан в 1807 г.

91

Имеются в виду тридцать девять догматов англиканского вероисповедания.

92

Стюардша — англичанка, вероятно жительница Лондона, поэтому американке Кейти кажется непривычной ее манера опускать звук "h" в начале слов, там, где его произносят американцы, и, наоборот, произносить там, где американцы его опускают.

93

Андерсен — датский писатель-сказочник (1805 — 1878).

94

Шуточная переделка известного стихотворения английского поэта А. Теннисона (1809 — 1892).

95

Эмерсон Ралф Уолдо (1803 — 1882) — американский философ, поэт, эссеист.

96

«Большое спасибо» (нем.).

97

Хоуэлс Уильям Дин (1837 — 1920) — американский писатель; роман «Предвзятое мнение» был написан им в 1875 г.

98

Наполненная твердыми ароматическими веществами подушечка, которая кладется в белье для придания ему приятного запаха.

99

Название лондонского юмористического журнала.

100

Так называемые «маффинз» — оладьи из пористого дрожжевого теста, подаются горячими, с маслом.

101

Эдвард Мейбридж — известный американский фотограф-экспериментатор.

102

Эджуорт Мария (1767 — 1849) — английская писательница.

103

«Мэнсфилд-парк» (1814) — роман английской писательницы Джейн Остин (1775 — 1817).

104

«Панч и Джуди» — традиционное английское уличное кукольное представление вроде русского Петрушки Его главные действующие лица — горбун Панч с крючковатым носом, воплощение оптимизма, и Джуди, его жена. неряшливая и нескладная.

105

Одна из главных достопримечательностей Лондона, усыпальница королей, государственных деятелей и других знаменитых людей.

106

Капелла короля Генриха VII — одна из построек Вестминстерского аббатства (возведена в 1503 — 1519 гг.), Уголок Поэтов — участок аббатства, где похоронены многие известные поэты и писатели.

107

Площадь, где был расположен овощной и цветочный рынок в Лондоне.

108

Замок Тауэр (заложен около 1078 г.) — бывшая резиденция английских королей, затем тюрьма для политических заключенных.

109

Речь идет о единокровных сестрах Марии Тюдор (1516 — 1558), дочери Генриха VIII и Екатерины Арагонской, и Елизавете Тюдор (1533 — 1603), дочери Генриха VIII и Анны Болейн. Мария занимала английский престол в 1553 — 1558 гг., Елизавета — в 1558 — 1603 гг.

110

Сэр Уолтер Рэли (1552 — 1618) — английский политический деятель, поэт, историк, мореплаватель; в 1580-х гг. фаворит королевы Елизаветы Тюдор. В 1603 г. был обвинен в причастности к заговору против вступления на престол короля Якова I Стюарта, приговорен к смерти и без отмены приговора заключен в Тауэр. В 1616 г. представил королю план разработки золотых рудников в Гвиане и возглавил экспедицию, оказавшуюся неудачной. По возвращении в Англию казнен на основании неотмененного приговора.

111

Оксфорд — старинный университетский город. Стратфорд-на-Эйвоне — место рождения выдающегося английского драматурга и поэта У. Шекспира (1564 — 1616)

112

Стонхендж — древнее сооружение из гигантских камней, имевшее культовое назначение.

113

Собор в Солсбери — знаменитый готический собор, построенный в 1220 — 1266 гг. Шпиль собора был возведен около 1320 — 1330 гг.

114

См. сноску на с. 345.

115

Британский музей (открыт в 1759 г.) — один из крупнейших в мире музеев, коллекции которого пополнялись с 1700 г. В Британском музее находится богатейшее собрание памятников искусства и материальной культуры стран Древнего Востока, Греции и Рима.

116

Лондонская улица, знаменитая своими антикварными магазинами.

117

Чартерхаус — дом для престарелых в Лондоне. Раньше там была и школа для мальчиков.

Теккерей Уильям Мейкпис (1811 — 1863) — английский писатель. Полковник Ньюком — герой романа Теккерея «Ньюкомы» (1853 — 1855).

AdsumI — Я здесь! (Лат.)

118

Бекки Шарп, Джордж Осборн, Эмилия Седли — герои романа Теккерея «Ярмарка тщеславия» (1847 — 1848).

119

Темпл — архитектурный комплекс в центральной части Лондона.

Церковь св. девы Марии — старинная лондонская церковь, один из пяти оставшихся в Англии средневековых храмов круглой формы, возведена в XI — XII вв.

Айвенго, Бриан де Буагильбер, еврейка Ребекка — герои романа «Айвенго» (1820) английского писателя В. Скотта (1771 — 1832).

120

Пенденнис и Джордж Уоррингтон — герои романа Теккерея «Пенденнис» (1848 — 1850).

Оливер Голдсмит (1728 — 1774) — английский писатель.

Чарлз Лэм (1775 — 1834) — английский писатель, поэт, критик и эссеист. В 1797 г., после бурных и трагических событий в семье (его отец впал в слабоумие, сестра, Мэри-Энн, в припадке безумия пыталась заколоть ножом их мать, а сам Чарлз пережил единственный за свою жизнь приступ мании), он поселился в Лондоне и посвятил себя литературной работе и уходу за сестрой, которая в ее светлые периоды становилась соавтором его произведений.

121

Лорд Гленуорлок — герой романа В. Скотта «Богатство Найлжела».

Бетнел-Грин — район в восточной части Лондона

Слепой Нищий и «Красавица Бэсси» — отец и дочь герои народной английской баллады XV в., сюжет которой использовали позже в своих произведениях несколько поэтов и драматургов.

«Крошка Доррит» (1855 — 1857) — роман Ч. Диккенса.

Тюрьма Маршалси — долговая тюрьма в Лондоне, описанная в романе «Крошка Доррит».

122

Мильтон Джон (1608 — 1674) — выдающийся английский поэт и общественный деятель.

Сент-Джеймсский дворец — бывшая королевская резиденция.

Мисс Берни Фанни (1752 — 1840) — английская писательница, фрейлина при королевском дворе.

Шарлотта Августа (1796 — 1817) — английская принцесса, безвременная кончина помешала ей вступить на престол.

123

Патерностер-роу — центр оптовой книжной торговли в Лондоне.

Чейни-уок — небольшая фешенебельная улица в Лондоне.

Томас Карлейль (1795 — 1881) — английский публицист, историк, философ, жил с 1834 до самой смерти в доме № 5 на Чейни-уок, позднее этот дом был превращен в мемориальный музей.

Уайтхолл — с первой половины XVI в. и до конца XVII в. главный королевский дворец.

Королева Елизавета — см. сноску на с. 349.

Король Карл (Карл I) (1600 — 1649) — английский король (с 1625 г.) из династии Стюартов, потерпел поражение в гражданской войне и был казнен по приговору суда.

Холланд-хаус — лондонский дворец XVII в. с примыкающим к нему дворцом (назван по имени владельца, лорда Холланда). В XVIII — начале XIX в. стал местом встреч политических деятелей оппозиции и писателей.

Джордж Элиот — псевдоним английской писательницы Мэри-Энн Эванс (1819 — 1880).

124

Популярные в XIX в. учебники, составленные X. Г. Оллендорфом (1803 — 1865), разработавшим особый метод самостоятельного изучения языков.

125

Бедная мадам, такая бледная! Такая несчастная! Нужно сейчас же что-нибудь выпить и съесть (франц.).

126

Буфет (франц.).

127

Волхвы — в Библии восточные мудрецы (Каспар, Мельхиор и Валтасар), которые пришли поклониться новорожденному Христу. К месту рождения Христа их привела звезда, которая шла весь путь перед ними (Евангелие от Матфея, гл. 2, стих 9).

128

Звездочками в путеводителе были отмечены гостиницы, особо рекомендуемые вниманию путешественников. «Бедекер» — немецкое издательство, выпускавшее путеводители на разных языках по всем странам мира.

129

«Добрый вечер»… «Спасибо»… «Не будете ли вы добры» (франц.).

130

«Добрый день, мадам» (франц.).

131

Церковь Сен-Уэн — церковь старинного аббатства, основанного еще при римлянах и реорганизованного в VII в. архиепископом Сен-Уэном. Дворец Правосудия — одно время здание казначейства, а позднее место заседаний парламента Нормандии; построен в XV в. Жанна д'Арк (1412 — 1431) — народная героиня Франции. Возглавляла освободительную борьбу французского народа против англичан во время Столетней войны (1337 — 1455). Сожжена на костре по приговору церковного суда, обвинившего ее в ереси и колдовстве.

132

Пансион (франц. ).

133

Триумфальная арка была возведена в 1806 — 1837 гг. в честь военных побед французских революционных и наполеоновских войск.

134

Около 30 см.

135

Глазированный бисквит (франц.).

136

Унылый, скучный (франц.).

137

Лувр — выдающийся памятник французской архитектуры в Париже, первоначально королевская резиденция, позднее был превращен в один из крупнейших в мире художественных музеев.

138

Намек на известное высказывание американского писателя и художника Томаса Эпплтона (1812 — 1884): «Хорошие американцы после смерти попадают в Париж».

139

«Дешево» (франц.).

140

Английская набережная (франц.).

141

Да, конечно, мадам (франц.).

142

То?… Да это Швейцарский пансион (франц. ).

143

Бювар — папка с листами промокательной бумаги для хранения почтовой бумаги, конвертов, корреспонденции и пр.

144

Белье (франц .).

145

Ворт Чарлз Фредерик (1825 — 1895) — англичанин по происхождению, знаменитый французский модельер; среди его заказчиц было девять королев.

146

Версаль — юго-западный пригород Парижа, знаменит памятниками архитектуры и собраниями произведений искусства, в 1682 — 1789 гг. главная резиденция французских королей. Сен-Клу — небольшой городок к западу от Парижа, славится красивым парком, фонтанами и старинным замком, с которым связаны многие события французской истории.

147

Площадь в Риме; знаменита целым рядом памятников барочной архитектуры.

148

Интерес, склонность (франц.).

149

Официант (франц.). Также это слово означает «мальчик».

150

Небольшие города на северо-востоке США.

151

Хозяйка гостиницы (ит.).

152

Леди Джейн Грей (1537 — 1554) — английская принцесса: в мае 1553 г. вышла замуж за лорда Дадли, а в июле того же года король Эдуард VI накануне своей смерти назначил ее престолонаследницей, несмотря на то что его сестры Мария и Елизавета (см. сноску на с. 349) имели больше прав на престол. Решительные действия Марии помешали замыслам лорда Дадли, леди Джейн и их сторонников. В том же 1553 г. Мария вступила на престол, а леди Джейн и ее муж были казнены после неудачной попытки отца леди Джейн поднять восстание против Марии.

153

Отец и сыновья Морзе — известные американские географы и изобретатели (XVIII — XIX вв.).

154

Хоторн Роза (1851 — 1926) — американская филантропка и писательница, с 1896 г. возглавляла созданный ею приют для неизлечимых раковых больных.

155

Левант — старое название прибрежных областей Восточного Средиземноморья.

156

Одиссей (Улисс) — царь Итаки, герой древнегреческой эпической поэмы «Одиссея», описывающей его странствия.

157

Цирцея — согласно греческой легенде, волшебница, превращавшая людей в животных и жившая в их окружении в своем дворце. По традиции считается, что этот дворец находился на одном из островов близ Италии («остров Цирцеи») или на так называемом «мысе Цирцеи» — уединенном мысе на юго-западном побережье Италии. Во дворец Цирцеи попал во время своих странствий Одиссей, и волшебница превратила его спутников в свиней.

Сирены — в древнегреческой мифологии нимфы моря, завораживавшие своим сладким пением моряков и губившие их. Считалось, что они обитают на острове, расположенном где-то между «островом Цирцеи» и Мессинским проливом.

Полифем — в «Одиссее» одноглазый великан, один из сицилийских циклопов, живший в пещере на горе Этна. Одиссей и его спутники, застигнутые бурей, нашли убежище в пещере Полифема, который, возвратясь, съел нескольких из них. Одиссей напоил великана виноградным вином, а затем, спящего, ослепил и спас себя и своих спутников.

158

Знаменитый Пизанский собор был построен в 1063 — 1160 гг., а падающая башня, так называемая «кампанила», — в 1174 — 1372 гг.

159

Галилео Галилей (1564 — 1642) — итальянский физик, механик, астроном, поэт, филолог, критик.

160

Пикколо Пизано (ок. 1220 — между 1278 и 1284) — итальянский скульптор.

161

«Для бедных» (франц.).

162

Доре Гюстав (1832 — 1883) — французский график.

163

Знаменитое кладбище с фресками XV — XVI вв.

164

Поцелуй (итал.).

165

Остров, на который был отправлен в апреле 1814 г. Наполеон, потерпевший поражение в войне с коалицией ряда европейских стран.

166

Около 2,5 см.

167

Около 60 м.

168

Помпеи — город в Южной Италии, близ которого находятся руины древнеримского города, разрушенного при извержении Везувия в 79 г. н. э.

169

Пестум (Посейдония) — древний город на юго-западе Италии, археологический музей под открытым небом.

170

Тиберий Клавдий Нерон (42 до н. э. — 37 н. э.) — в 14 — 37 гг. н. э. римский император.

171

Колизей (75 — 80) — памятник древнернмской архитектуры.

172

Бани (термы) Каракаллы (206 — 217) — древнеримское сооружение.

173

Ватикан — город-государство; резиденция главы католической церкви.

174

Вилла Памфили-Дориа — дворец, возведен в XVII — XVIII вв., ныне картинная галерея.

175

Китс Джон (1795 — 1821) — английский поэт, похоронен на протестантском кладбище в Риме.

176

В античной мифологии — морские божества с человеческим туловищем и рыбьим хвостом.

177

Одна из центральных улиц Рима, на которой расположены особняки аристократов и роскошные магазины.

178

Исторический персонаж — римский башмачник, живший в XV в., автор едких эпиграмм на высокопоставленных лиц; позднее его именем называли статую в Риме, на которой вывешивали сатирические стихи на злобу дня.

179

См. сноски в «Что Кейти делала» (гл. 2).

180

См.: Библия, Книга числ, гл. 22, стих 21 — 34.

181

Муфлон — дикий баран, водится в горах Корсики и Сардинии.

182

Холодный северный и северо-восточный ветер в Италии и Северной Испании.

183

Несколько измененная цитата из трагедии У. Шекспира «Тит Андроник».

184

Около 188 см.

185

Фьесола — город в трех километрах к северо-востоку от Флоренции. Знаменит этрусскими руинами (этруски — древние племена, жившие в 1-м тысячелетии до н. э. на территории современной Италии) и собором Сан-Ромоло, основанным в XI в.

186

Крестьянин (итал.).

187

Ресторанчик (итал.).

188

Святой хлеб (итал.).

189

Крахмал из корневищ или клубней некоторых южных растений.

190

Сиенский пряник (итал.).

191

Ну да! Ну да!.. (Итал.)

192

Вещь (итал.).

193

См. сноску на с. 401.

194

В Англии и США командир соединения кораблей, не имеющий адмиральского звания.

195

Сиенский пряник и вино асти (итал.).

196

«Что буду делать без Эвридики?» (Итал.).

197

Пятикупольный собор св. Марка (Сан-Марко) построен в 829 — 832 гг. и перестроен в 1073 — 1095 гг.

198

Дворец дожей был начат в IX в. и завершен в XIV — XVI вв.

199

«Слишком много» и «очень дорого» (итал.).

200

Лидо — популярное место отдыха на полоске земли, отделяющей лагуну от моря; расположено в двух километрах к юго-востоку от Венеции.

201

Сэнди-Хоук — мыс, Неверсинк — река в штате Нью-Йорк.

Content

Сьюзан КУЛИДЖ
ЧТО КЕЙТИ ДЕЛАЛА

ПРЕДИСЛОВИЕ

Посвящение

К ПЯТИ

Что Кейти делала

Глава 1 Дети доктора Kappa

Глава 2 Рай

Глава 3 День неудач

Глава 4 «Кикери»

Глава 5 На сеновале

Глава 6 Задушевные друзья

Глава 7 Кузина Элен

Глава 8 «3автра»

Глава 9 Печальные дни

Глава 10 Санта-Клаус и святой Валентин

К СИСИ

В НОВОЙ ШКОЛЕ

Глава 11 Новый урок

Глава 12 Два года спустя

Глава 13 И наконец…

Что Кейти делала в школе

Глава 1 Плоский Холм

Глава 2 Новый год и новые планы

Глава 3 В пути

Глава 4 «Наш Монастырь»

Глава 5 Розы и шипы

Глава 6 О. И. Л.

ЗЕМЛЯНИЧНОЕ ДЕРЕВО

МИСС ДЖЕЙН

ШОТЛАНДСКОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

Глава 7 Несправедливость

Глава 8 Перемены

Глава 9 Осенние каникулы

Глава 10 Пачка писем

Глава 11 Рождественские посылки

Глава 12 В ожидании весны

Глава 13 Возвращенный рай

Что Кейти делала потом

Глава 1 Нежданная гостья

Глава 2 Приглашение

Глава 3 Роза и Розовый Бутон

Глава 4 На «Спартаке»

Глава 5 Англия, знакомая по книгам

Глава 6 По другую сторону Ла-Манша

Глава 7 Швейцарский пансион

Глава 8 Путем Одиссея

Глава 9 Римский праздник

Глава 10 Ясное солнце после дождя

Глава 11 А потом…

Примечания