Борис Левандовский

Сгоревший

1

Телефонный звонок раздался, когда Жанна вернулась из малоприятного в слякоть, но вынужденного турне по магазинам – последние запасы кончились еще вчера. Она отнесла пакеты в кухню, там же пристроила сушиться мокрый плащ и лишь затем, перейдя в комнату, сняла трубку. Телефон успел дважды умолкнуть и столько же раз начинал звонить снова.

В последнее время ей звонили не часто, и то больше ошибались номером. А сейчас, скорее всего, пытались связаться из рекрутингового агентства – ничего, никуда она от них не денется.

– Алло?

– Наконец-то, – женским тембром ответила трубка. – Ты уже дома?

Глупый вопрос.

«Нет, в дом забрался вор и говорит моим голосом».

– Кто это?

– Ах ты маленькая склеротичная сучонка…

– Марта?! – Воскликнула Жанна, едва сдержавшись, чтобы не разрыдаться в трубку. Ну конечно, только в ее манере было дозваниваться так, словно она погорелец, забытый впопыхах спасательной командой на крыше пылающего дома. – Когда ты вернулась?

– Час назад. И сразу вспомнила о своей лучшей коллежанке. Знаешь, о ком это я?

– Догадываюсь, – сказала Жанна, видя расплывшуюся, будто через стенку аквариума, комнату. – Молодец, что сразу позвонила.

– Ну? – многозначительно произнесла Марта.

– Ты о чем?

– Не о чем, а о ком – как его зовут?

– Никак.

– То есть, – протянула Марта, – хочешь сказать, что ты по-прежнему одна?

– И что в этом странного? Или, может, на меня это не похоже?

– Откуда мне знать, за пол года многое меняется.

– Ты надолго? – спросила Жанна, переводя стрелку разговора на другие рельсы.

– Недели на две, может быть, на три. Пока Роберта не направят в новый филиал. А все это время я намерена провести во Львове, так что времени у нас будет навалом… Господи, да ты даже не представляешь, как я рада тебя снова услышать, так близко.

– Тогда приезжай как можно скорее.

Марта долго молчала, как бы взвешивая их короткий разговор и прокручивая в уме фразу за фразой. Затем сказала:

– Выкладывай, что случилось?

Что она могла ответить?

Кошмар вернулся в ее жизнь после трех лет забвения и надежды, что все давно позади – надежно заперто в прошлом, где разложилось на безопасные частицы памяти, как и следует погребенному мертвецу. Вернулся целиком и внезапно, будто никуда не исчезал, а годы относительного спокойствия были всего лишь обманчивым сном.

Она точно помнила мгновение, когда этот погребенный труп вновь обрел плоть. 11 сентября – день, когда в Нью-Йорке падали небоскребы Всемирного торгового центра, а Усама Бен Ладен, усмехаясь в бороду, объявил войну всему миру. Придя с работы, она включила телевизор и увидела, как в набитое людьми огромное здание врезается пассажирский авиалайнер…

Несколько минут она в шоке следила за происходящим на экране (тем временем еще одно здание протаранил второй самолет), не понимая, то ли это какой-то жуткий розыгрыш, то ли правда, которую отказывался принимать рассудок. Когда вдруг голос диктора отдалился куда-то на задний план и вместо огромных клубов черного дыма над Манхэттеном, словно из фильма о вторжении инопланетян, и мечущихся в панике людей… она увидела лицо Анджея, кричащее ей из горящей машины.

С той ночи оно вновь стало преследовать ее в кошмарных снах, от которых, как ей донедавна казалось, она избавилась навсегда, – каждую ночь в течение последних восьми недель. Днем оно выжидало в темной глубине, чтобы тут же проявиться, как фотоснимок на бумаге, стоило ей только закрыть глаза или оказаться в плохо освещенном месте. Оно преследовало ее повсюду.

Но она не могла и не желала говорить об этом по телефону, потому что наверняка разревелась бы, даже не начав, а если бы и смогла… слова, перенесенные проводами, звучат так натянуто и глупо – невозможно донести до кого-то то, что твориться у тебя внутри и не может увидеть никто посторонний, даже если это твоя лучшая подруга.

– Приезжай.

После разговора с Мартой гнет невидимых тисков чуть ослабился, но по горькому опыту Жанна знала, что это ненадолго – к ночи они вновь сдавят ее вязкими объятиями, только гораздо сильнее, чем днем.

В десять вечера она приняла сразу три дозы снотворного, чтобы избавить себя от сновидений хотя бы на несколько часов, и отогнала мысль, что, возможно, уже в следующий раз этого количества ее организму, быстро привыкающему к маленьким добрым пилюлям, окажется не достаточно.

2

…Их машина неслась по проселочной дороге, подскакивая на ухабах и ревя мотором – глушитель отвалился и остался лежать поперек колеи, но Анджея это только раззадорило. Он по-идиотски хихикал, вдавливая акселератор до предела и оглядываясь на нее с пьяным злорадством. Жанна проклинала себя за то, что позволила ему опять приложиться к бутылке перед возвращением в город.

Ничего особенного не произошло – всего лишь мелкая ссора. Но подмога в виде дополнительных градусов в мозгу Анджея быстро обрела перевес над здравым рассудком, и его понесло. Теперь он хотел одного: напугать ее до смерти.

И, надо сказать, у него это получилось.

Они каким-то чудом избежали столкновения с встречной машиной, едва успевшей увильнуть с их пути, и Жанна закричала, чтобы он немедленно остановился. Он не реагировал. Тогда она завопила что было сил, почти перекрывая оглушительный рев двигателя и срывая голос. Анджей, продолжая хихикать как ярмарочный идиот, наотмашь ударил ее по лицу и велел заткнуться.

Жанна ткнулась затылком в подголовник сидения и вдруг с каким-то внутренним опустошением поняла, что беды не избежать. Это был первый и единственный раз, когда он ее ударил.

Ощущение обиды и крови на языке стало последним, что она запомнила, до того, как на одном из виражей машину вынесло с дороги и правое переднее крыло зацепило ствол толстого дерева. Затем все слилось перед глазами в размазанный пестрый хаос…

Они лежали выброшенные в поросший высокой травой и редким кустарником овраг, скорчившись в салоне в неестественных позах. Снаружи доносился шелест вращавшихся по инерции колес, вздыбленных в небо с застывшими, как на картинке, облаками.

Ей, наконец, удалось вывернуть голову так, чтобы увидеть Анджея. Его глаза были закрыты, лицо залито кровью. Дыхание было частым и хриплым. Она позвала его. Через несколько секунд его глаза медленно открылись.

– Мы… разбились?

– Да, – теперь, глядя на Анджея, почти уже трезвого и залитого кровью, она испытывала жалость и страх за него – в большей степени, чем за себя. – Это было дерево. Нас перевернуло, видишь?

– О Йезус… Ты цела?

Она пошевелилась.

– Кажется, да. Только немного болит нога, но, думаю, ничего страшного. Боюсь, тебе досталось гораздо сильнее. Как ты?

Анджей попытался повернуться к ней и завопил от боли.

– Что? Что? – Она сама почти кричала.

– Кажется, у меня все сломано! Грудь… Мне тяжело дышать. И руки…

– Сейчас, – она кое-как умудрилась открыть дверцу со своей стороны и выбралась наружу. Прихрамывая из-за боли в правом колене, обошла машину и попробовала открыть дверцу с его стороны.

Стекло уцелело, но замок заклинило.

– Я не могу! – Жанне вдруг показалось, что, пока она обходила их перевернутый «фиат», Анджей умер. Но с облегчением заметила, как он слабо шевельнул рукой.

– Нужно позвать на помощь. Я быстро.

Она похромала к дороге, обходя крутой спуск, где забираться наверх было бы труднее. Ушибленное колено отдавало резкими всплесками боли при каждом шаге.

На полпути она услышала, как Анджей ее окликнул. Это был не просто стон, в его голосе звучало что-то такое, что заставило ее оглянуться с чувством новой беды.

Лишние объяснения не требовались. Из-под открывшегося при ударе капота вились темные струйки дыма. Жанна двинулась обратно к машине, изо всех сил борясь с приближающейся истерикой. Через несколько секунд в сгущающемся дыму блеснули первые язычки зеленовато-желтого огня.

– Ты ничего не можешь для него сделать, – сказал вдруг кто-то за ее спиной.

Жанна повернула голову и замерла на месте. В трех шагах от нее в воздухе висело тело ее отца, раскачиваясь, будто погруженное в морскую пучину.

– С ним покончено, – сказал отец, вернее, изъеденное рыбами и крабами подобие человека, в котором она инстинктивно узнала своего отца. В его колышущихся вокруг головы волосах запутались длинные буро-зеленые водоросли, свисавшие до голых ступней и исчезавшие где-то в траве.

Отец погиб, когда ей было шесть лет, выпав ночью в открытом море за борт торгового судна, на котором служил матросом. По словам одного из членов команды, что приезжал к ним домой на поминки и представился его близким другом, здесь не обошлось без помощи зеленого змия. Все, что Жанна помнила об отце, могло уместиться в спичечном коробке ее памяти и еще осталось бы много свободного места. Крепкая загорелая шея с шелушащейся кожей над самым воротником рубашки, смешанный запах табака и одеколона, наполнявший квартиру, когда он приезжал домой в недолгие отпуска – большую часть времени он находился в рейсах, а они с матерью восемь-девять месяцев в году проводили, ожидая его возвращения. И еще ей запомнился вечер перед последним, как оказалось, отъездом отца. «Ты опять будешь плавать на большом корабле, папа?» Он улыбнулся и усадил ее к себе на колени. «Нет, плавают известные вещи, а моряки – ходят в море», – ответил отец. Она хотела спросить, что такое «известные вещи», но забыла и потом долгое время, если слышала это выражение, думала, что речь идет о чем-то, связанным с морем.

И вот теперь, спустя много лет, когда в десятке шагов от нее в разбитой машине умирал ее будущий муж, ей среди бела дня явился этот морок.

Она услышала, как Анджей вновь позвал ее, и только тогда сдвинулась с места. Но по дороге не смогла удержаться и оглянулась назад. Если там, над травой, что-то и было, говорившее с ней голосом ее отца, то теперь оно исчезло.

Жанна, хромая, поспешила к машине. Этот эпизод был надолго вытеснен из ее памяти тем, что последовало вскоре.

Рядом с «фиатом» она ощутила сильный запах бензина, языки пламени из-под капота уже облизывали задранные вверх передние колеса; левое еще продолжало медленно вращаться. Жанне казалось, что время невероятно растянулось, будто внутри него раскрылись тайные ниши, глубокие, как артезианские скважины. На самом деле с момента аварии прошло меньше трех минут.

Она наполовину пролезла в салон через открытую дверь и потянула Анджея за руку:

– Давай с этой стороны!

Он завопил от боли.

– Другого выхода нет! – Жанна потянула снова. – Помоги мне!

– ОТПУСТИ!

Она знала, что причиняет ему невыносимую боль, однако едкий дым уже просачивался внутрь салона через смятый триплекс ветрового стекла.

– Ты должен мне помочь, я не смогу сама!

– НЕЕЕЕТ!.. – заорал он, когда Жанна решительно вцепилась в него обеими руками, и взглядом указал на дверь с его стороны.

– Ее заклинило! У нас нет времени! Мы…

– Еще раз!

– …взорвемся!

Спорить дальше было невозможно. Задыхаясь и кашляя от дыма, Жанна выбралась из машины; огонь успел опалить ей волосы.

– Куда?! Вернись, курва! ВЫТАЩИ МЕНЯ! – заорал Анджей.

Она снова оббежала «фиат» и стала дергать дверцу водителя. Искаженное лицо Анджея все время было прямо перед ней; огонь уже добрался до его тела, устроив жуткую трапезу, о чем Жанну оповестил запах горящей плоти.

Дверь не поддавалась.

Возможно, она продолжала бы это безнадежное сражение с намертво заклинившим замком, пока на ней самой не вспыхнула бы одежда – и тогда, может быть, она все равно продолжала бы дергать и дергать – но, когда Анджей вдруг крикнул, что все случилось из-за нее, Жанну это внезапно сломало.

Она стала отползать от машины; высохшая, скрученная жаром трава хрустела под ее коленями. Почти теряя сознание, Жанна посмотрела туда, откуда неслись страшные звуки, издаваемые человеком, за которого через месяц она собиралась выйти замуж. И навсегда пожалела об этом.

Сквозь пламя она увидела, что волосы у Анджея уже исчезли, кожа на лице вздулась огромными волдырями и, будто оплавляясь, пластами сползала вниз. Только его глаза выглядели не тронутыми огнем, они были переполнены исступленной ненавистью и… Они были жадными.

Он что-то продолжал кричать сквозь гул огня, что-то по-польски, и Жанна, к счастью для себя, уже почти ничего не понимала. Этот кошмар, казалось, тянулся недели и месяцы… Она желала только одного: чтобы Анджей наконец…

3

– Умри же… умри! – В тот раз конец его крикам положил взрыв, в этот – и в сотнях других – пробуждение от кошмара.

Жанна подобрала с пола упавшее одеяло, укрылась с головой, вновь переживая события того Дня, когда жизнь поделилась на «до» и «после», события, что возвращались в ее снах с фотографической точностью каждой детали.

Родственники Анджея, приехавшие из Польши, чтобы увести его останки домой, ни разу не навестили ее в больнице; впрочем, Жанну это не слишком удивило. Даже сам Анджей никогда не скрывал, что его мать и прочие члены его многочисленной семьи с самого начала не одобряли его выбора.

Через несколько недель после катастрофы она стала постепенно приходить в себя, через два месяца он перестал сниться ей каждую ночь и звать из охваченной огнем машины, через полгода – она уже могла подолгу не вспоминать о нем вообще.

Как странно, о той аварии на ее теле совершенно не сохранилось никаких напоминаний – ни шрамов, ни даже следов от десятков мелких ожогов. Ничего.

И вот что-то вдруг сдвинулось не в том направлении в огромных вселенских часах.

Она провалялась в постели до половины пятого утра, хотя еще раньше знала наверняка, что больше не сможет заснуть. Затем поднялась, сварила кофе и занялась уборкой квартиры. Последний раз она мыла полы вчера, незадолго до того, как легла спать – ну и что с того?

Когда-то, до тринадцати лет, Жанна очень хотелось научиться писать стоя – привилегия, которой Бог обделил половину человечества. Теперь она не стала бы жаловаться на то, что родилась женщиной, потому что всегда могла отыскать себе какое-нибудь бесполезное занятие по дому и не сожалеть о напрасно потраченном времени.

Когда-то она вообще думала иначе.

4

– Но зачем было кидать работу, вот чего я не могу понять. Ведь тебе уже не двадцать, чтобы…

– Ладно, поздно слезы лить. – Жанна выбила ногтями мелодичную дробь о край бокала с шампанским, которое принесла Марта и которое, подобно джину, было выпущено из бутылки по случаю их встречи сразу после того, как они обнялись в коридоре и минуту разглядывали друг друга в поисках примет, оставленных временем за те шесть месяцев, что они не виделись.

– Вообще-то, меня оттуда попросили, но позволили сохранить лицо, – добавила Жанна, вставая с кресла перед журнальным столиком, чтобы наполнить обедневшие бокалы.

– Даже так? – изумилась Марта. – И ты не стала бороться после тех лет, что им отдала? К тому же, такие референты, как ты, по-моему, на дороге не валяются. Они еще будут жалеть.

– Честно сказать, я даже была рада, – Жанна грустно улыбнулась. – Удивительно, что меня вообще так долго терпели… последнее время все буквально валилось из рук.

– Неужели все так серьезно?

Жанна не ответила, только подумала, что ей уже и не двадцать восемь – и очень скоро первая цифра ее возраста одним щелчком сменится более солидной «тройкой», будто в маленьком окошке счетчика такси: щелк! и что-то в тебе меняется – незримо, но что-то важное, что понимаешь, лишь оглянувшись назад. Поэтому боишься. Только ее такси снова несется в полосе непроглядного тумана, из окна не разглядеть дороги впереди… И от этого страх становится еще сильнее.

– Ты меня слушаешь? Ау, я где-то здесь, – Марта была вынуждена подать знак, чтобы привлечь ее внимание, словно стояла на другом конце лесной поляны и встречала заблудившуюся подругу.

– Что? Да, конечно… Извини.

– Да что с тобой такое?

– Я просто подумала, что когда тебе двадцать, кажется, жизнь только начинается, а к тридцати считаешь, что все лучшее уже в прошлом.

– Осень, – сказала Марта. – Это все долгая осень. Сколько помню этот город: немного зимы, немного лета, остальное – осень. Если бы стали выбирать столицы для времен года, я бы голосовала за Львов как за столицу с сентября по ноябрь. Наверное, так оно и есть на самом деле – тут Ее главная резиденция. Ответ – осень. И еще нерегулярная половая жизнь. Все, что нужно для черной депрессии.

Если Марта хотела заставить ее улыбнуться, то ей это удалось. Как почти всегда удавалось (слава Богу, ей хватило такта не завести речь о психиатре, как героине второго плана в какой-нибудь дурацкой мыльной опере).

– Представь себе, первая новость, которую я услышала, вернувшись в этот город, была о парне, перестрелявшем своих бывших одноклассников на похоронах в Брюховичах. А последнюю пулю выпустил себе в рот.

– Я тоже слышала, – кивнула Жанна. – Кажется, он убил пятерых или шестерых, если не считать родителей, которых позже нашли дома.

Марта передернула плечами.

– Не могу даже представить, что способно толкнуть перерезать глотку собственной матери. Но знаешь, что самое странное? – Она с некоторым замешательством посмотрела на Жанну. – Он приснился мне в самолете, когда мы с Робертом летели из Брюсселя в Киев. Я хочу сказать… я ведь тогда еще ничего не знала, понимаешь? Во Львове мы оказались только через два дня, пока Роберт не решил кое-какие дела в Киеве, да и у меня не было времени смотреть телевизор. В том сне я увидела, как этот парень стрелял, и они падали, один за другим… А до того, как пустить пулю в себя, он встал над вырытой могилой, куда едва успели опустить гроб, и начал кричать: «Мы выиграли? Мы выиграли?» – словно обращался к кому-то. Это было так жутко. А потом выстрелил последний раз. Многое из того, что я слышала позже, совпало. Веришь?

– Зачем тебе выдумывать, – уклончиво сказала Жанна.

Может быть, потому, что с ней самой однажды произошло нечто, о чем она не решилась бы заговорить даже с Мартой. Она никогда не сомневалась, что действительно видела что-то или кого-то, выглядевшего как ее погибший отец и говорившего с ней так, словно его рот был набит морской капустой. Это висело над сочной травой, когда рядом в машине заживо сгорал Анджей.

Жанна неожиданно испытала сильное искушение рассказать обо всем Марте, но вместо этого спросила:

– Так что за женщина, про которую ты говорила?

– Ну, видишь ли, я сама в такие вещи не особенно верю, – Марта сделала волнообразный жест рукой и отпила из бокала. – Но, может, она сумеет чем-то помочь тебе. Помнишь, я как-то долго искала серьги, которые мне подарил Роберт незадолго до нашей свадьбы, просто сходила с ума. И одна знакомая посоветовала мне обратиться к этой вот… ну, ворожее или что-то вроде того. А чертовы серьги, оказывается, все это время лежали на видном месте, как письмо из рассказа Эдгара По. Короче, я справилась сама. Но ее адрес у меня остался в записной книжке.

– Ладно, я возьму, – согласилась Жанна, хотя вовсе не думала воспользоваться дурацким предложением Марты, просто боялась нечаянно обидеть ее своим отказом.

Позднее, вспоминая этот разговор о женщине, которая «умела снять порчу и указать местонахождение пропавших вещей», Жанна пыталась выяснить, не возникло ли у нее еще тогда каких-нибудь дурных предчувствий.

Но нет, похоже, их действительно не было.

Чего ей не забыть, так это осознание своего полнейшего одиночества, которое захлестнуло ее после слов Марты «Неужели все так серьезно?». Она, по правде говоря, надеялась, что их разговор сложится совсем иначе, и это несколько ослабило радость встречи. Наверное, она желала получить слишком многого – в какой-то момент Жанне показалось, что она несет бессвязный вздор, сплетенный из воспоминаний о трагической смерти Анджея и ночных кошмаров, посещающих ее с регулярностью вампира… и ей вдруг стало стыдно. Она пыталась сказать то, что всегда ложится бременем на других и ставит всех в одинаково неловкое положение: потому что есть вещи, которые человек заведомо обречен разрешать в одиночестве, вот и все. Заговорив об этом вслух, она сразу ощутила свое поражение. Такие дела, подруга.

– Ты права, все дело в осени. А во Львове представлен ее худший вариант – тот, что сводит людей с ума. Как парня с пистолетом, – сказала Жанна, проводя черту под темой.

И сама отчасти поверила, что за все в ответе мерзкая старуха, сбивающая кривой клюкой листья с деревьев и поливающая город дождем. Кончится этот проклятый длинный сезон, и снег заметет ее депрессию вместе с грязной землей.

Жанна в глубине души испытала внезапную уверенность, что все именно так и произойдет – чувство было невероятно сильным и глубоким, как озарение, и в то же время чистым и простым, как первый снег.

Но только всему этому что-то должно было предшествовать – но что именно, Жанна не знала.

– Наверное, тебе сейчас нужны деньги, – спохватилась Марта, когда они вышли в коридор. – Я бы могла одолжить до лучших времен.

– Нет, все в порядке, – сказала Жанна, надевая плащ, чтобы проводить ее до остановки автобуса. – Решив от меня избавиться, начальство вдруг расщедрилось, и мне выплатили трехмесячное выходное жалование. Но все равно спасибо.

– Да! – Марта хлопнула себя по лбу. – Ведь чуть не забыла.

Она извлекла из сумочки записную книжку, полистала и вырвала один листок, который протянула Жанне:

– Думаю, мне он уже не пригодится.

– Что это?

– Адрес женщины. Живет она, правда, далековато – пару часов от города электричкой, в Судовой Вишне. Ну, в общем, если надумаешь повидаться с ней, разберешься.

– Угу, – Жанна машинально сунула листок в карман плаща и сразу же о нем забыла.

Взяв зонты, подруги вышли на улицу. Дождь прекратился, но воздух заметно похолодел, выдавая зиму, что подкрадывалась к городу.

– Заезжай к нам, как только сможешь, – сказала Марта перед тем, как сесть в автобус. – Роберт тоже будет рад тебя видеть. Кстати, он передавал тебе привет.

– Спасибо, передай ему и от меня.

И они расстались.

В следующий раз Жанна встретилась с Мартой лишь через пять лет – и то случайно. Они разошлись, обоюдно сделав вид, что не узнали друг друга.

Поворачивая назад к дому, Жанна увидела прикрепленный к стеклянной стене остановки большой религиозный плакат, в верхней части которого доводилось до ее ведома крупными заглавными буквами:

ИИСУС ЛЮБИТ ТЕБЯ

а в нижней, под изображением распятия с агонизирующим телом, вопрошалось:

ОТКРОЕШЬ ЛИ ТЫ ДВЕРЬ ИИСУСУ?

Жанна, вернувшись домой, выпила чашку чая и пораньше отправилась в постель. Впервые за много ночей ей приснился не Анджей, а любвеобильный Христос, обгорелый, как головешка, который скребся в дверь ее квартиры и дурным голосом умолял его впустить.

5

О чем знала Эмма

Эмма Гительсон похоронила мужа в день своего сорокалетия. Следующие восемь лет она провела за разучиванием рекламных роликов по ТВ и составлением биографий героев мыльных опер, получая пенсию по инвалидности и стряпая курсовые для студентов. Пока в конце 98-го не загнулась ее тетка, последняя из живых родственников, оставив ей дом и небольшое хозяйство в местечке, находившемся в полутора часах езды электричкой от Львова.

Эмма продала свою квартиру в городе и сменила обстановку – тетка при жизни никогда ее не жаловала, презирая еврейскую половину крови, что досталась племяннице от отца. Но Эмма утешилась наследством. Благослови Господь дыру в земле, что приютила старую суку.

В последнюю ночь на львовской квартире Эмма открыла глаза и поняла, что не одна. Кто-то смотрел на нее. Она не видела, кто, и это присутствие не было чем-нибудь выдано. Эмма просто знала: он там, в темноте. Ждет и смотрит на нее.

«Ты теперь всегда будешь со мной?» – прошептала она.

Ждущий Впотьмах ничего не сказал. Но Эмма все равно узнала, что он ответил «да».

«Даже если я уеду в другое место?»

И он опять ответил «да».

Эмма знала.

За три года, что она прожила в Судовой Вишне, к ней из города приезжало около двухсот человек. Некоторые бывали всего один раз, некоторые больше. Только люди из города. Впотьмах сказал, что так лучше.

Жители Вишни не интересовались «жидовской полукровкой» – мы не желаем знаться с нею, говорили они себе. Эмма с ними – еще меньше. Находясь в курсе (ей много чего было известно о жителях Вишни), Эмма оставалась довольна: она их тоже ненавидела, с их плебейскими замашками людей земли. Амхааретс. Но возвращаться обратно в город не хотела.

В тот день с самого утра Эмма знала, что к ней приедет еще один человек из города.

Молодая женщина.

О чем знали вишенские дети

Однажды в конце лета трое мальчишек (пяти, девяти и одиннадцати лет) возвращались домой из лесу, неся корзинку грибов. Они увидели, как Жидовка Гительсонша ходит вокруг своего огорода на заднем дворе и что-то высматривает на земле. Потом Жидовка Гительсонша нагнулась, чтобы поднять какую-то штуку, и долго ее рассматривала, вертя в руке туда-сюда. Дети наконец поняли, что она держит собачью какашку. Жидовка Гительсонша стояла к ним спиной в пол-оборота, поэтому не знала, что за ней наблюдают.

Сунула какашку в рот и начала жевать.

Младший из детей, которому было пять, хотел засмеяться… но вместо этого расплакался. И всем вдруг стало страшно. Дети бросились бежать и никому не рассказали, что Жидовка Гительсонша ест собачьи говешки.

А корзинку с грибами потом так и не нашли. Наверное, ее забрала себе Жидовка Гительсонша.

О чем не знал никто

Никто не знал о том, что маленький жучок-точильщик случайно заполз Эмме во влагалище и через два дня, когда она спала, благополучно выбрался наружу из ее левой ноздри. Его путь был трудным.

Потом жучок провалился в половую щель, чтобы спокойно умереть.

6

Жанне редко доводилось бывать в сельской местности, поэтому прошло немало времени, пока ей удалось правильно сориентироваться и отыскать нужное направление среди преимущественно одноэтажных домов с хозяйственными пристройками. Без того уставшая после почти двухчасовой тряски в электричке, она месила ужасающую грязь размытых осенней непогодой улочек Судовой Вишни, всматриваясь в редкие указатели названий улиц и номеров домов.

Непривычный не городской запах мало рассказал ей о здешней жизни, зато служил постоянным напоминанием, что она тут чужая. Может быть, поэтому Жанна не стремилась никого расспрашивать, как ей отыскать нужный дом, решив положиться на собственные силы. Возможно, поэтому, а возможно, по иной причине – у нее возникла странная уверенность, что ее расспросы о женщине, с которой она намеревалась встретиться, не вызовут у местных жителей особого воодушевления. У нее были еще кое-какие догадки – что эта причина в ней самой: она полагала, что выглядит для здешних людей подозрительно. Ведь она приезжая.

Жанна подумала, что ни за что на свете не согласилась бы на жизнь вне города.

Затем ей удалось выбраться к дому, что стоял несколько в стороне от дороги с заполненными грязной водой колеями, и Жанна вздохнула, выяснив, что наконец пришла.

Ничем не примечательный одноэтажный дом, окруженный штакетным забором высотой метра в полтора. Во дворе размещался серый сарай, к которому тулилась собачья конура (что-то в ней сразу наводило на мысль, что прежний ее хозяин отбыл в страну Телячьей Кости, не оставив преемника), росло несколько яблонь, уже облетевших и похожих на обгорелые трупы многоруких великанов.

Калитка была открыта. Жанна вошла.

По пути ее обогнала стоически худая курица, ощипанная так, словно едва унесла ноги от кастрюли с кипятком; забилась в щель под крыльцом, где и затихла.

Жанна поднялась по ступенькам и, не обнаружив звонка, постучала в дверь.

Буквально через секунду ей открыла женщина лет пятидесяти с заколотыми по бокам седыми волосами, совсем не похожая на местную, – так, словно специально ее поджидала. От неожиданности Жанна вздрогнула. Но сразу заставила себя улыбнуться.

– Я Эмма, – сказала женщина, не дав ей даже открыть рта. – Заходи в дом.

Исполненная противоречивых чувств, Жанна последовала за ней и оказалась в маленькой опрятной прихожей, откуда была видна часть комнаты, похоже, единственной в доме.

– Идем, – Эмма провела ее за собой в комнату, когда Жанна сняла плащ и разулась. – Тебя прислала подруга, так?

Жанна утвердительно кивнула головой и почти не удивилась, когда хозяйка добавила:

– Ты хочешь поговорить о человеке, который собирался стать твоим мужем, но погиб в аварии. Сгорел. Ты была тогда с ним, – Эмма не спрашивала, она об этом знала.

Сперва Жанна подумала, что до нее успела побывать Марта. Но в следующий момент поняла, что это слишком маловероятно: во-первых, она не стала бы скрывать от нее этот визит; во-вторых – у нее и в планах не было, потому-то Марта и отдала ей адрес, вырвав листок прямо из записной книжки. Да и к тому же, когда бы она успела это сделать? Они виделись только вчера, а Жанна отправилась на пригородный вокзал с самого утра.

И только тут до нее дошла одна вещь: Эмма с первых слов заговорила с ней по-русски. Эмма! – еще одна не менее странная вещь. Неужели она столкнулась с еврейкой в этой глубинке?

Эмма, которая оказалась совсем не похожей на колдунью из народной сказки (зато в ее внешности Жанна теперь определенно находила черты дочери Авраама), усадила ее на мягкую софу и спросила:

– Кофе или чай?

– Мне все равно, – отчасти Жанна была уверена, что ей все это снится.

– Тогда кофе, – Эмма взяла со столика круглый поднос и ушла с ним в кухню. После чего Жанна смогла перевести дух и осмотреться.

Снаружи этот дом выглядел как обычное сельское жилище, ничем примечательным не выделяясь среди других (разве что, несколько запущенным состоянием). Внутри же, подобно своей хозяйке, он слегка шокировал Жанну совершенно городской обстановкой. Казалось, выглянув в окно, увидишь не усыпанные палой листвой огороды, а вид одной из центральных улиц Львова. Видно, чтобы добиться такого (намеренного) эффекта, Эмма потратила целую уйму денег. Даже оконные рамы, выглядевшие обычными снаружи, оказались модными в городе пластиковыми окнами. В подборе мебели чувствовался вкус. По углам комнаты стояли большие горшки с фикусами.

В проеме между двумя изящными книжными шкафами ее внимание привлекла ниша, необычно выделявшаяся среди прочего. Она выглядела наподобие арки, узкой и высокой, что никак не указывало Жанне на ее назначение. Внутри, несмотря на яркий дневной свет в комнате, было очень темно, будто за аркой находился глубокий грот или внутренняя поверхность была оббита черным бархатом. Присмотревшись, Жанна поняла, что так и есть.

Длительное всматривание в арку вызвало у нее легкое покалывание по всему телу, которое только усилило сновиденческое ощущение происходящего. Не следовало сюда приходить, сказала себе Жанна. Но осталась на месте. Куда ей было теперь деваться?

Неожиданно что-то серое мелькнуло у нее под ногами, пронеслось через комнату и скрылось за дальним горшком с особенно пышным фикусом. Жанна успела заметить, что это мышь. Мгновенно подтянула ноги под себя и едва не заверещала. Глупо, конечно, не такая уж она и трусиха, но мышей не выносила.

Она просидела так минуты три-четыре, напряженно вслушиваясь, не заскребется ли мышь где-нибудь прямо под софой или за ближайшим горшком, чтобы выскочить снова и… взобраться на нее прямо по толстым стоденовским колготам…

Инцидент с мышью заставил сердце Жанны застучать в два раза быстрее, зато ощущение, что, переступив порог этого дома, она вошла в сон наяву, исчезло.

В тот момент, когда Жанна решилась вновь опустить ноги на пол, в комнату вошла Эмма, неся поднос с чашками и распространяя божественный аромат кофе. Жанна отметила, что хозяйка успела переодеться в темно-сиреневый байковый халат, и теперь окончательно уверилась, что видит настоящую горожанку, которую занесло в эту глушь неизвестно каким ветром.

Эмма подкатила маленький столик на колесиках ближе к софе, затем опустила на него поднос.

– Если не возражаешь, – и села рядом с Жанной.

Запах кофе казался ей просто волшебным, еще бы – после той дороги, которую она проделала.

– Я рада, что твоя подруга сумела обойтись без моей помощи. Надеюсь, эти серьги ей очень идут, – сказала Эмма.

Жанне потребовалось напрячься, чтобы понять, что конкретно она имеет в виду. Кожу на спине и затылке кольнули сотни крошечных иголочек.

– Да, они ей очень дороги. Ведь это подарок ее жениха. Тогда еще жениха.

– Ну да, конечно, – закивала Эмма, беря чашку и сразу ставя назад, после того, как убедилась, что кофе еще слишком горячий.

Жанна тоже потянулась к столику, но та упредила ее мягким жестом:

– Осторожно, – пальцы Эммы легонько коснулись ее руки, совсем чуть-чуть, но Жанне все равно стало неприятно. – Можно обжечься. Давай лучше поговорим о тебе.

– Хорошо, – сказала Жанна, – за этим я сюда и приехала.

– Ты поступила правильно, – проворковала Эмма.

Жанна заметила, что она сидит как-то уж слишком близко к ней, и осторожно, чтобы не было заметно, подалась назад.

– Это все из-за того несчастного случая?

– Да.

– Он никак не идет у тебя из головы, не дает покоя ни днем, ни ночью. Особенно ночью.

– Да…

– Эмма тебя утешит, – она мягко опустила руку Жанне на плечо и улыбнулась, глядя ей в глаза. – Эмма знает, как.

– Что вы де… – Жанна хотела развернуться, но у нее ничего не вышло. У хозяйки дома были крепкие объятия.

Затем ее другая рука скользнула Жанне на грудь.

– Давай же, не бойся… – зашептала Эмма, приближаясь лицом к ее волосам. Теперь ее рука уже нырнула Жанне под свитер, нашла вторую грудь, пытаясь пальцами нащупать под блузкой сосок… еще секунда и они уже расстегивали пуговицы, стремясь добраться до лифчика, продолжавшего держать яростную оборону. Крепкий кофейный аромат захлестывал комнату могучими пульсирующими волнами…

– Ну иди же ко мне!.. – горячо шептала Эмма.

Жанна, застыв на миг от ужаса и изумления, взглянула ей прямо в глаза, которые словно заволокло прозрачной пленкой, вскочила на ноги, одновременно отталкивая от себя Эмму, и бросилась в прихожую к своей одежде. Через секунду она поняла, что опрокинула кофейный столик. В сознании пойманной птицей билась единственная четкая мысль: убраться из этого чертового дома как можно скорее. И главное – подальше от его сексуально неразборчивой хозяйки.

Первые несколько секунд Жанна была уверена, что Эмма последует за ней. Но, к счастью, ей не пришлось отбиваться от новых объятий уже в прихожей. Эмма осталась сидеть на софе, растрепанная, с блестящими от желания глазами, и молча наблюдала за ней через дверной проем. Грудь ее часто вздымалась.

Собравшись с максимальной быстротой, Жанна выбежала на улицу.

7

– Она милашка, – сказала Эмма, глядя в темную арку между книжными шкафами, когда дверь за Жанной захлопнулась. – Еще какая милашка.

Ждущий Впотьмах был согласен, но чем-то обеспокоен… или заинтересован?

– Может, еще передумает и вернется?

В глубине арки, оббитой черным бархатом, Эмма уловила… не движение, просто что-то изменилось. Или ей примерещилось? Такого раньше никогда не бывало. Какой-нибудь случайный блик…

язнаюее

– Правда? – Эмма почувствовала внезапное раздражение, что-то похожее на ревность. На ее экссудативный вариант.

– Но ты обещал всегда быть со мной…

тымненадоела

И Впотьмах шагнул на свет.

8

Добравшись до станции, Жанна немного успокоилась, хотя ее продолжала бить крупная дрожь – никто еще не прикасался к ее телу так гадко.

С какой-то стороны она была обязана этим Марте. С другой – та, скорее всего, ни о чем не подозревала, давая ей адрес Эммы; она только хотела помочь. В любом случае Жанна решила немедленно позвонить Марте, как только доберется домой, и рассказать обо всем, что с ней случилось.

Выйдя на платформу, она была вынуждена открыть зонт: снова хлынул дождь. Вместе с ней ожидали электричку еще человек десять, растянувшись длинной неровной цепочкой. По расписанию оставалось ждать минут тридцать.

Электричка запоздала почти на четверть часа, и все это время Жанна не могла расстаться с мыслью, что ее бегство было позорным и глупым. Теперь, когда ей удалось отчасти восстановить равновесие духа, казалось, что она была просто обязана врезать этой суке на прощание; или хотя бы озвучить в нескольких смачных тезисах, кто она такая и чего заслуживает.

Но только усевшись у окна в полупустом вагоне электрички, Жанна сообразила, насколько же ей в действительности повезло. Ведь Эмме ничего не стоило, к примеру, подсыпать ей какую-нибудь дрянь в кофе или пуститься на более изощренный трюк; одному Богу ведомо, что могло ей придти в голову. К тому же, ей откуда-то о многом было известно, – откуда, Жанна не решалась даже предполагать – но Эмма знала о таких вещах, о которых знать попросту не могла, и при желании наверняка сумела бы этим воспользоваться. Выходит, она все время находилась у нее в руках: Эмма играла с ней. А потом, встретив сопротивление, позволила вырваться (она даже не сдвинулась с места, когда птичка упорхнула в коридор, так ведь?), позволила уйти – она ее отпустила. Быть может, у старой развратницы (лесбиянки, тебя пыталась совратить старая еврейская лесбиянка, так и говори) был свой взгляд на подход. Или по какой-то другой причине. Так что тебе крупно повезло, милочка, что ты вообще унесла ноги. И даже не пытайся представить, что может находиться у нее в подвале… Но она очень осторожна, старушка Эмма. Потому что много чего знает.

Электричка тронулась, набирая скорость.

Господи, – мысленно произнесла Жанна, – когда я нуждалась в Тебе больше всего, Ты всегда был занят чем-то другим, я слишком рано осталась без отца, его тоже не было рядом, а теперь я давно взрослая, и даже с мамой у нас разная жизнь, я совсем одна, совсем, одна, если Ты слышишь, дай мне пройти через все это…

За окном проплывало бесконечное унылое полотно пейзажа, написанного ноябрем. Капли дождя бежали вниз по стеклу, сливаясь в кривые дорожки и трепеща от ветра. Прощаясь, желтоглазая дама роняла скорбные слезы.

– Жанна…

Она медленно оглянулась. Вдохнула прохладный воздух вагона, пахнущий старыми листьями… выдохнула. Позади нее через ряд сидели двое парней, наверняка братья, коротая время за игрой в карты. На ряд дальше – старик в кепке, забавно клюющий носом, когда вагон подскакивал на рессорах. По другую сторону места пустовали.

Жанна вновь отвернулась к окну. Что ж, ничего удивительного: всего лишь очередное доказательство тому, насколько в действительности расшатались ее нервы за последние недели.

Электричка замедлила ход, подъезжая к какой-то станции. Динамик прохрюкал название, которое Жанна пропустила мимо ушей. Через минуту она оказалась в жизнерадостно шумном окружении ребятни из младших классов, едущих на экскурсию в сопровождении троих взрослых и хмурой девочки-подростка, сидевшей всю дорогу так, будто дожидалась своей очереди под кабинетом зубника с репутацией садиста.

В этой компании она оставалась до прибытия в город.

9

Желание немедленно броситься к телефону и позвонить Марте иссякло еще задолго до того, как Жанна переступила порог квартиры. Вместо этого она расстелила постель и легла – пару часов нормального сна, вот в чем она сейчас нуждалась в первую очередь.

Жанна принадлежала к тому числу людей, что скорее предпочтут защемить пальцы в дверях, нежели быть не вовремя выдернутыми из дневного сна. Если такое все же случалось, она долго чувствовала себя будто попавшей в Зазеркалье.

Телефон затрезвонил через час двадцать минут после того, как Жанне удалось уснуть. Рассуждая философски, часть ее сознания (та, на дальнем плане, что всегда остается в бодрствующем состоянии) заметила, что иначе и быть попросту не могло, и поэтому чертов телефон не мог НЕ зазвонить в самый неподходящий момент, когда ее сон достиг той глубины, из которой нельзя безнаказанно вылететь на поверхность без соответствующей декомпрессии, особенно днем, – когда дела складываются хуже некуда (в том числе, когда ты приходишь в последней надежде за помощью к ворожее – да простит Господь в своей великой милости ей этот грех, ибо она уже за все расплатилась сполна, – а та норовит забраться к тебе под юбку), то так происходит во всем; против тебя восстает даже твой собственный телефон.

– Ал… кха!.. алло? – Жанна приложила трубку к уху; благо телефонный столик находился в голове кровати, и ей не пришлось специально вставать. Комната плыла перед глазами.

– Хто то? – отозвался настороженный голос в трубке. Словно тот, кому он принадлежал, спустив штаны, увидел что-то необычное.

– Что значит – «хто то»? Кто вам нужен?

– Хто-хто? – последовал изумленный ответ.

– Я гово… – Тут до Жанны, наконец, дошло, что она пытается объясниться с каким-то не похмелившимся рагулем, у которого вместо головы задница, а вместо мозгов дерьмо. Она бросила трубку.

Легла обратно на подушку, начала медленно приходить в себя. Слишком медленно, почти не ощущая этого. Стены комнаты вращались, будто края огромной виниловой пластинки на включенном проигрывателе, а ось находилась где-то в районе кровати. Обычно после таких пробуждений Жанна с трудом могла разобраться, что было «сегодня», а что «вчера». Нужно было его отключить, подумала она.

Но тут телефон зазвонил опять.

Хто то? Приемная слушает! Хто-хто? Нет, к сожалению, все места в нашем дурдоме сейчас заняты. Обратитесь через год.

Звонок.

– Чтоб. Твою. Маа-ать! – Глядя в потолок, заорала Жанна. На людях она никогда не позволяла себе ничего подобного, но жизнь в одиночестве имеет ряд преимуществ; одно из них – возможность выражать вслух свое отношение к чему-нибудь с предельной откровенностью, и плевать на ханжеский Свод правил хорошего тона в домашней обстановке.

Следующий звонок.

– Да заткнись ты, мудозвон!

Еще.

– Чтоб у тебя отсохло!

После очередного звонка она не выдержала и схватила трубку.

– Да!

Оказалось, это из рекрутинговой фирмы. Жанна хихикнула. Ей предлагали явиться завтра в офис, чтобы получить направление для собеседования в новой компании. В первых четырех, где она уже успела побывать, ей ответили отказом (похоже, Марта была права, она больше не девочка и с каждым днем найти желаемую работу для нее будет все труднее).

Жанна записала время встречи, опустила трубку на рычаг и посмотрела на часы: половина пятого. Что ж, остальное, если повезет, она доспит ночью, а теперь пора вставать – второй телефонный звонок окончательно лишил ее шансов снова уснуть.

Комната по-прежнему вращалась перед глазами, но, когда Жанна привела себя в вертикальное положение, это движение существенно замедлилось.

Чашка крепкого кофе быстрее привела ее в себя, хотя и вызвала невольные ассоциации (Эмма тебя утешит… Эмма знает, как…).

Около шести она позвонила Марте. Ответила ее свекровь. Она сказала, что молодежь отправилась на премьеру какой-то постановки в Оперный театр и вернется поздно.

Когда-то они с Мартой посещали такие мероприятия вместе, но эти времена безвозвратно ушли. Однако Марта по-прежнему оставалась ее лучшей подругой; в определенный момент начинаешь понимать, что либо должен научиться сохранять старых друзей, либо, скорее всего, уже не будешь их иметь никогда.

Пожалуй, времена стали меняться, когда замужество превратилось для Марты в навязчивую идею, – кажется, это произошло после того, как Жанна объявила о своей помолвке с Анджеем. Анджей погиб, и все ее планы унес черт, а Марта через год и восемь месяцев вышла замуж за преуспевающего Роберта. Как они сошлись, почему-то так и осталось для нее загадкой.

Марта несколько раз хотела свести ее с кем-нибудь из холостых друзей Роберта. Но не слишком настаивала, за что Жанна осталась ей искренне благодарна. Просто она была… ну, что ли более идеалистичней своей подруги и все еще верила в Счастливый Случай и Настоящую Любовь, которую не возможно встретить на организованных и утвержденных планом смотринах – даже сама мысль об этом была способна повергнуть ее в сардонический хохот. Может, именно поэтому после смерти Анджея в ее жизни так и не появился Он.

А неуловимый пижон Счастливый Случай кадрил мадам Настоящую Любовь, видно, совсем не на ее улице.

10

Зайдя в ванную, чтобы напустить воды, Жанна уловила какой-то странный душок. Присутствие этого запаха – он чем-то напоминал тот, что витает в окрестностях мангала с шашлыками, где хозяйничает беззаботный кулинар, – удивило ее. И в то же время напугало. Почему-то она сразу подумала, что это запах горелого человеческого мяса. Будто кто-то из соседей решил покончить с собой при помощи зажженной спички и бензинового душа, а вентиляция известила окружающих, что одна из квартир срочно нуждается в услугах хорошего маклера.

Секундой позже она с облегчением поняла, что никакого постороннего запаха в ванной нет. А значит, скорее всего, и не было – ей просто показалось. Еще один повод вспомнить о нервах, только и всего. Если так пойдет и дальше, эта проклятая осень доконает ее окончательно. Хто то? У нас появилась одна свободная койка, в самый раз для вас! Хто? Да-да, приезжайте немедленно!

Тут она вспомнила о парне, на днях перестрелявшем как сусликов полдюжины своих бывших однокашников (Влад, Влад Грендус, так его звали. Кладбищенский Стрелок – имя, которое дали ему некоторые газетчики. Они же поставили его вторым в печальном рейтинге по числу и жестокости совершенных убийств за последнее десятилетие во Львове, напомнив о событиях двухгодичной давности, когда город потрясла серия жутких убийств от рук так и не пойманного маньяка, прозванного Отрывателем Голов, что исчез так же внезапно, как и появился. В ту памятную ужасами осень погибло 137 человек – и это был абсолютный рекорд не только во Львове, а и в стране. Но по разным причинам та история так и не получила широкой огласки, и только львовяне хранили в своих сердцах ужас предпоследней осени столетия). Жанна не слишком бы удивилась, узнав, что перед тем, как навалить кучу трупов, открыв счет собственными родителями и закрыв собой, тот парень чувствовал себя в чем-то так же, как она.

Совсем бы не удивилась.

Приняв ванну, она посмотрела до одиннадцати телевизор, потом легла спать. Не забыв, конечно же, о маленьких добрых пилюлях.

11

Этой ночью ей снова приснился не Анджей. И даже не Иисус, скребущийся в ее дверь. Она была в доме Эммы. Только самой хозяйки нигде не видно. Жанна стоит в центре единственной комнаты и не помнит, как здесь очутилась.

Она слышит, как за одним из больших горшков с фикусом возится мышь. Ее глаза блуждают по комнате, ненадолго задерживаясь то на одном, то на другом… пока что-то наконец повелительно не притягивает ее взгляд.

Темная узкая арка в стене.

Жанна подходит ближе, не в силах отвести глаз, будто заиндевевших в глазницах и стремящихся вопреки ее воле проникнуть в черную бездонную глубину. В этой плоти пустоты, сотканной из множества теней, таится непостижимая для нее жизнь. Она ощущает на своей коже касание чужого взгляда, что приходит оттуда. Ее охватывает ужас, но она делает еще один шаг вперед. Ожидающий в глубине арки будто желает рассмотреть ее получше. Нет, еще не достаточно близко… ближе… ближе…

Глаза ее по-прежнему ничего не видят в этой угольно-вязкой черноте, но Жанна вдруг чувствует, как что-то начинает оттуда двигаться к ней навстречу, и кричит…

12

Именно этот крик и позволил ей вырваться из когтей сна, который вот-вот обещал превратиться в настоящий кошмар. Если судить по двум последним ночам, то злой киномеханик, что обосновался у нее в голове, явно решил сменить репертуар. Только это открытие Жанну не слишком ободрило – ее «ночное кино» по-прежнему оставалось в рамках жанра.

Меньше всего ей хотелось сейчас вылезать из-под одеяла и опускать ноги с кровати, чтобы дойти до выключателя. Недавний кошмар оживил в ней нелепые детские страхи – и сделал это куда успешнее, чем все предыдущие.

Но ей было нужно по-маленькому.

Жанна быстро, чтобы не дать страху накопиться до критической отметки, соскочила на пол и двинулась к выключателю со скоростью, на которую была способна в темноте, чувствуя, как воздух комнаты обдувает выступивший пот на теле и заставляет ее покрываться гусиной кожей.

Все в порядке, сказала она себе, все в полном порядке. Сейчас загорится свет, и все вернется в норму…

Только выключателя не было. Ее ладонь шарила по гладкой стене, не обнаруживая знакомые контуры… Господи, выключателя нигде не было! Что происходит? Паника ликующе ухмыльнулась ей из темноты щербатым ртом… Стена была абсолютно гладкой, как поверхность стола.

До того, как окончательно потерять над собой контроль, Жанна все же успела подумать, что, двигаясь по комнате не слишком собранно, она могла потерять правильную ориентацию. Она внесла поправку, и – выключатель оказался в полуметре дальше от того места, где она бы искала его хоть до самого рассвета, застенчиво хихикая и пуская слюни.

Пописав, она успокоилась. Вымыла руки под горячей водой и глянула на себя в зеркало. Ваши дела плохи, сударыня. Еще полгода назад вот те морщинки можно было увидеть только в компании с хорошей шуткой. Кстати, вы не забыли, что назавтра вам предстоит встреча с новым работодателем? А как вам эти набрякшие сливы под глазами? И что вы скажете о… об этой вони, словно кто-то решил подержать немного руку над горящей конфоркой?

Жанна принюхалась. Снова откуда-то взялся тот запах, что она ощутила днем. Неужели опять… Она продолжала смотреть в зеркало, теперь уже себе за спину, туда, где стоял Анджей. Не такой, каким она его знала всегда, а каким видела последний раз в горящей машине. Лишенная волос голова, закопченное лицо, хранящее прикосновения огня… И все те же жадные глаза. Он стоял в прожженных лохмотьях, небрежно откинувшись назад к стене со скрещенными на груди руками, словно только что вернувшийся из круиза по аду любовник, желающий сделать сюрприз и знающий, что тот удался.

Жанна всхлипнула, будто ей в рот попала смешинка, и ноги сами бросили ее к открытой двери. Хотя еще до того, как она очутилась в коридоре, боковое зрение убедило ее, что никого там нет.

Никого там нет, – сказала она себе строгим тоном, – ты сама видела.

А как насчет зеркала, – парировала Жанна-пессимист сварливым голоском, – разве в него ты не смотрела, подруга?

Угу, смотрела. И, может быть, видела там тебя?

Жанна-пессимист не нашлась с ответом и вернулась к пассивному наблюдению.

Вот и не выпендривайся, подруга.

Однако Жанна продолжала в нерешительности смотреть на дверь ванной. Затем пересилила себя и открыла.

– Привет, – ухмыляясь, сказал Анджей. Он стоял на том же месте, только на этот раз Жанна смотрела прямо на него.

– Ты мне вроде как не рада?

Она захлопнула дверь и, подумав секунду (если то, что творилось у нее в голове, имело что-то общее с нормальным мыслительным процессом), повернула наружную защелку в положение «закрыто».

13

Когда Жанна стала набирать номер Марты, на часах было без четверти три. Но какое значение могло иметь сейчас время? К тому же, это была первая мысль, которая ей пришла в голову.

Последовало четыре долгих длинных гудка. В тот момент, когда сняли трубку на другом конце провода, из ванной донесся звук разбившегося стеклянного предмета и резкий смех (именно так смеялся Анджей незадолго до того, как они разбились на проселочной дороге).

Еще Жанна успела подумать, что хлипкая дверная защелка – не такая уж серьезная преграда для того, кто…

– Какого черта? – пробормотал у нее в ухе глухой бесполый голос.

– Марта, это я! – По счастью, трубка сразу оказалась в нужных руках. Это позволило ей избежать лишних (и наверняка не очень приятных) объяснений с Робертом.

– Господи, ты соображаешь…

– Он здесь!

– Что стряслось?

– Анджей здесь!

– А ты в своем уме?

– Я…

– Подожди секунду, – Жанна услышала, как Марта что-то объясняет мужу. Судя по всему, ее звонок среди ночи привел Роберта в не так чтобы очень благодушное настроение. Не смотря ни на что, Жанна не смогла удержаться от улыбки, представив его жирную сонную физиономию. С этим мог поспорить только боров, отнятый от свиньи на решающей стадии случки.

Наконец прения, отголоски которых достигали ее слуха, завершились, и Марта вновь вышла на связь:

– Послушай, – начала она тоном практикующего психиатра, – то, что случилось, всего лишь результат чувства ложной вины, которая копилась в тебе эти годы. Часть тебя все еще считает, что ты могла его спасти.

– Но я видела его, ты должна мне верить. Это был Анджей…

Жанна как-то вдруг утратила уверенность, что поступает правильно. Она не должна была звонить Марте среди ночи, чтобы сообщить настолько чумную новость. (На общем фоне скользнула мысль, что она еще даже не успела рассказать ей о своем визите к Эмме.) Неудивительно, если теперь ее единственная подруга станет считать ее тронутой кубитой; лишенной радостей сексуальной жизни – не так ли?

– Ну, и где же он? – спросила Марта, явно стараясь подавить зевок.

Жанна вкратце поведала ей о последних десяти (а может, пятнадцати? или трех?) минутах своей жизни, лишенной маленьких утех.

– Значит, он сейчас заперт у тебя в ванной?

Жанна больше не сомневалась, что совершила чертовски огромную глупость, позвонив Марте, и как же она ее ненавидела в тот момент. С тем же успехом Марта могла поинтересоваться, не принимает ли она наркотики. Именно это, в сущности, и означал ее вопрос; все остальное – фокусы семантики.

– Марта, неужели ты думаешь, что я лгу? – Какая-то ее часть все еще верила, что ей удастся убедить Марту в правдивости своих слов (и еще, наверное, в своем здравом рассудке) – ведь они, в конце концов, лучшие подруги. – Помнишь, ты сама говорила, что иногда в жизни происходят очень странные вещи, когда рассказывала о том парне, Кладбищенском Стрелке, что он тебе приснился в…

– Все это ерунда, – с раздражением отрезала та. – Здесь нет никакой связи. Ты заметила, какое тут ключевое слово? Прис-нил-ся. По-моему, то же самое произошло и с тобой. Только тебе еще не хватило времени это сообразить.

– Так что же мне делать? – Жанна ни на минуту не прекращала поглядывать на выход из комнаты и вслушиваться одним ухом, что творится за ее пределами. – Что мне делать?

– Господи, ну откуда мне знать? – Марта замолчала, потом добавила: – Если боишься оставаться одна… вызови, к примеру, пожарных. Или скорую.

Жанна так никогда и не узнала, издевалась над ней Марта или действительно хотела помочь.

Затем она услышала в трубке свой собственный голос:

– Спасибо за совет, лицемерная сука! А теперь полезай-ка под бок к своему хряку и оторвись чуток, может, тогда мы обе угомонимся… Йии-хо-хо, Йезус-Мария-курва-Христос!

Жанна в ужасе отшвырнула трубку, словно та была вымазана ядом, и уставилась на телефон. Нет, это невозможно… Она этого не говорила, ее губы даже не шевелились, о Боже!

– Здесь кто-то, похоже, нуждается в хорошей компании, – донеслось из коридора. – Готов обеспечить веселье на всю ночь. Как в старые времена, ты еще помнишь? Правда, кое-какие важные инструменты сильно пострадали, но думаю, мы как-нибудь обойдемся и такими.

– Какого черта тебе от меня надо? – крикнула Жанна, находясь в считанных миллиметрах от пограничной линии, за которой бились маслянистые волны необратимой истерики.

Вместо ответа она услышала, как опять что-то свалилось в ванной, разбившись вдребезги. И еще завывание осеннего ветра за окном.

Она схватила трубку телефона и набрала номер пожарной службы, потом нажала сброс и ввела другой – скорой помощи.

Возможно, совет Марты имел какой-то резон.

14

Она провела самые напряженные тридцать семь минут в своей жизни, не сводя глаз с порога комнаты, пока в квартиру не позвонили.

Когда-то ей на ум пришла гениальная идея снять с навесов комнатные двери, а проем завесить шторкой из бамбуковых палочек, нанизанных на нити. Ей казалось, что это станет оригинальной деталью интерьера. До покупки подходящей бамбуковой шторки дело так и не дошло, и проем совсем не оригинально напоминал по вечерам вход в темную гробницу, а во время готовки из кухни частенько натягивало чад. Теперь эта неоконченная затея снова вылезла ей боком – в комнате не было двери, которую она могла бы закрыть. По крайней мере, так ей было бы спокойнее.

Один раз Жанну сильно потянуло позвонить Марте и объяснить, что случилось на самом деле: что голос в трубке был не ее, хоть и очень похожим. Но она почти сразу отвергла эту мысль, как безнадежную.

Из коридора еще некоторое время долетали разные звуки: будто кто-то возится с туалетными принадлежностями, играет туда-сюда дверной защелкой… а потом вдруг все разом смолкло, и наступила тишина. Только капли дождя монотонно барабанили снаружи о жесть подоконника.

Внезапная перемена возымела такое действие, что не прошло и пяти минут, как Жанну стали одолевать сомнения. А не приснился ли ей весь этот аттракцион с привидениями, только наяву? Может, как это ни трудно было признать, Марта все-таки оказалась права?

Рациональный опыт настаивал, что, разумеется, именно так все и обстоит. Марта была права, а значит, парню в ее голове попросту остахренело крутить кино только во сне, он жаждал свободы и ускользал из-под ее контроля. Случайно, не началось ли все это еще в тот день, когда она увидела изъеденного крабами отца? Очень может быть, подруга.

Но что такое Рациональный Опыт? Всего лишь близорукий старик, страдающий метеоризмом. Еще китайцы знали, что опыт – это фонарь на спине, что освещает только пройденный путь. Его пасынок – выскочка Рациональный Опыт – и того хуже: признает лишь то, что ему по нраву. Если она начнет прислушиваться к советам Его Рациональности, то куда скорее очутится в психушке (хто то?!), чем если признает, что все это происходит с ней в действительности, даже пускай тому нет никаких объяснений.

15

Вошли врач и медсестра. На обоих поверх белых халатов были накинуты на плечи синие болоньевые куртки членов бригады скорой помощи. Жанна провела их в комнату, усадила на стулья и села сама на краю сбитой постели, стараясь походить на больную (впрочем, это не требовало от нее игры на Оскар).

Врач, мужчина средних лет в очках с толстыми стеклами, выслушал ее жалобы на боль в сердце, покивал головой и раскрыл докторский саквояж. Жанна повторила все то, что сообщила при вызове – это оказалось не трудно.

– Возможно, вы испытали сильный стресс, – сказал врач после осмотра. – Это так?

– Да, недавно я лишилась работы… и возникли еще кое-какие проблемы. – Тут до Жанны дошло, что в ее нынешнем состоянии этот вызов совсем не является ложным. Ей стало легче, ненамного, но легче. Она не привыкла чувствовать себя в роли обманщицы.

– Вы, к тому же, живете одна? Тем более неудивительно.

Жанна кивнула, что да, у меня не было мужчины уже больше трех лет, я буду жить, доктор?

Врач велел медсестре приготовить инъекцию но-шпы и димедрола, а Жанне предписал соблюдать абсолютный покой и не забывать, что полноценный сон – для нее сейчас самое верное лекарство.

Когда медсестра сделала ей укол, они поднялись. Их визит длился гораздо меньше, чем предполагала Жанна.

– Хотите кофе? – спросила она, провожая их к двери.

– Нет, спасибо, много вызовов, – улыбнулись медики, и дверь за ними закрылась.

Вернувшись в комнату, Жанна почувствовала, как недавняя встряска вкупе с уколом гонят ее в постель.

«Но ведь он может быть еще тут, – с дрожью подумала она. – Мне же нельзя сейчас спать, что я наделала!»

Зазвонил телефон.

Это могла быть только Марта. Жанна схватила трубку в надежде услышать ее голос, и заранее зная, что так и будет.

– Марта! Я не…

– Жанна…

– Алло? Кто это?

– Дорогая, я так скучал…

Жанна поняла, что вот-вот потеряет сознание. Уронила трубку и рухнула на постель. Последним ее желанием было никогда больше не проснуться.

16

Не вышло.

Она открыла глаза. В объятиях Анджея. Еще было слишком темно, чтобы разглядеть его лицо, но Жанна была уверена, что он улыбается. Это угадывалось по его дыханию, наклону головы, по тому, как его рука скользит по ее горячей коже внизу живота, спускается к бедру…

Всего этого не могло быть. Он умер три года назад у нее на глазах, в той жизни, которую она знала. Но это было так – потому что существовало место, где они могли снова встретиться и быть вместе, место, куда не в силах было дотянуться ничего не прощающее время. Их особое место. И они сумели отыскать здесь свой собственный укромный уголок.

Анджей знал верную дорогу, но она еще немного помогла ему. Ощутив его в себе, Жанна почти мгновенно достигла вершины, чувствуя, что и он тоже. Они слишком долго не были вдвоем.

А потом она увидела, что может различить в предрассветных сумерках его лицо. Он по-прежнему улыбался. Так, словно мечтал о чем-то приятном.

– Мне снился ужасный сон, – сказала Жанна.

– Да? – отозвался Анджей, продолжая улыбаться.

– Будто последние три года я жила совсем иначе. Без тебя.

– Тогда это действительно был очень плохой сон.

– Мне было так страшно… и одиноко.

Они долго лежали без слов, потому что слова казались лишними, а солнце медленно заполняло их мир.

– Я где-то читала, что наша жизнь – это сон, который мы видим в другой жизни. И наоборот. Странно, правда? Я знаю, что сплю, но этот сон мне нравится куда больше. Мне не хочется просыпаться обратно, я не хочу возвращаться туда…

Анджей повернулся и поцеловал ее в висок.

– Оставайся.

– Ты ведь больше не уйдешь от меня? – Жанна увидела маленькое родимое пятно у него на щеке. Странно, но она никогда его раньше не замечала.

– Откуда это? – она легко прикоснулась к нему губами.

Анджей таинственно улыбнулся.

– Какая большая. Почему я… Анджик, она растет! Господи, Андж… – Жанна отстранилась.

– Разве в этом есть что-то странное? – сказал Анджей, все так же улыбаясь. – Посмотри сюда, – и он отбросил одеяло в сторону.

Через мгновение Жанне в нос ударила мощная волна гари. Ей показалось, она задохнется в ней. Взгляду открылись обугленные останки человеческого тела. Жанна медленно подняла глаза выше, на подушку…

Этот сон ей вовсе не снится.

Анджей по-прежнему улыбался.

17

Жанна не думала, что когда-нибудь вернется в этот дом.

Но она снова была здесь и уже во второй раз пересекала неухоженный двор с пустующей собачьей конурой и тянущими к тяжелому небу голые ветви яблонями; а впереди было крыльцо, по которому ей предстояло подняться, чтобы войти в прихожую, откуда видна комната словно из городской квартиры со странной аркой, заполненной вязкими тенями даже днем. И так же, как вчера, ее обогнала гротескно худая грязная курица и забилась под крыльцом.

На стук в дверь ей никто не ответил. Тогда Жанна, сделав над собой усилие, взялась за ручку и толкнула вперед. Страх, который гнал ее сюда, был сильнее того, что она испытывала перед новой встречей с Эммой.

Дверь поддалась, и Жанна вошла. Комната пустовала. Значит, хозяйка была занята какими-то делами вне дома. Жанне вспомнился ее сон, и ее охватило чувство полнейшего дежа-вю. Она быстро оторвала взгляд от темной арки в стене и поспешила вернуться в прихожую, размышляя, что делать дальше – оставаться ждать внутри или выйти во двор. Вряд ли бы ей достало решимости приезжать сюда в третий раз. Она предпочла остаться в доме.

Идя через коридор в кухню, Жанна думала, что похожа на воровку, и безотчетно старалась ступать как можно тише. Еще она вспомнила о том, что примерно через двадцать минут ей надлежало бы оказаться в совершенно ином месте. Что ж, похоже, рекрутинговой компании придется подыскать своим клиентам другую кандидатуру. Сожалею, господа.

Заходя в кухню, Жанна уловила, как где-то в доме скребется мышь. Маленькая любимая мышка тетушки Эммы. Мышка… На фоне кухонного окна Жанна увидела ее – ровно день назад похотливо тискавшую ее грудь, знавшую то, что знать было невозможно, и почти наверняка имевшую отношение к кошмару, преследовавшему ее всю ночь.

Эмма стояла в сюрреалистической позе, будто стремилась упасть, но была внезапно застигнута моментальным снимком, остановившим время.

После сумрака прихожей оконный свет сперва заслепил ей глаза, поэтому Жанна не сразу увидела, что Эмму удерживает тонкая бельевая веревка, петлей накинутая на шею и тянувшаяся к прогнутому карнизу. Руки Эммы безвольно свисали вдоль туловища, слегка отклоняясь вперед, ноги были подогнуты. Веревка глубоко врезалась в распухшую шею, которая приобрела багрово-синюшный оттенок. Глаза были закрыты, но Эмма еще дышала – грудь едва заметно вздымалась.

В следующую секунду Жанна с внезапной ясностью поняла, что здесь произошло: собираясь повеситься, Эмма не рассчитала стойкости карниза, и теперь зависла в этом полупридушенном состоянии, медленно умирая от ослабленного притока крови к мозгу и нехватки кислорода. Если бы она сильнее подогнула ноги, то сила натяжения была бы тут же восстановлена гибкостью карниза.

Возможно, Эмма уже не раз пыталась это сделать, но оказалась в препаскуднейшей ловушке, которую построила себе собственными руками и которая гарантировала ей мучительную тягучую смерть. Похоже, и отступить у нее не оставалось больше сил.

Это понимание вызвало у Жанны одновременно и ужас, и приступ отвратительного утробного смеха.

Эмма шевельнулась и открыла глаза. На короткий миг в них отразилось узнавание. Жанну передернуло. Эмма издала череду тусклых переливистых сипов, будто в горле у нее застряла сломанная губная гармоника, пытаясь что-то сказать.

Только тут Жанне пришло в голову подхватить ее (испытывая мгновенное отвращение от этого прикосновения), дотянуться до кухонного столика одной рукой, где лежал небольшой нож, и перерезать веревку.

Она опустила Эмму на пол; ее лицо моментально покраснело, будто ошпаренное кипятком – кровь, наконец, устремилась к голове, как вода, заполняющая пересохшие каналы. Жанна увидела, что на ее лбу и верхней части лица проступили багровые пятна, ставшие заметными лишь сейчас, – они выделялись даже на красном фоне ее кожи и причудливо складывались в отпечаток большой узкой ладони.

Эмма продолжала шевелить губами, ее дыхание стало несколько свободнее, хотя и резало слух ржавым скрипом дверных навесов. Она вдруг зашлась кашлем, и изо рта полетели огромные сгустки крови, шлепаясь на пол вокруг ее головы.

Лихорадочно соображая, Жанна минуту стояла над ней, пока не услышала снизу:

– Он ушел…

Она наклонилась, перебарывая отвращение.

– …ушел… – сказала Эмма. Снова кашлянула и умерла.

Закрыв ей глаза, Жанна вышла во двор.

Уже по дороге в город, сидя в электричке, она хотела припомнить, видел ли кто-нибудь, как она выходила из дома Эммы (рано или поздно ее тело обнаружат, а потом кто-то обязательно удивится, как это трупу удалось перерезать веревку и аккуратно улечься на пол: «А если все было немного иначе, ребята?»), но обнаружила, что это ее очень мало занимает.

Она думала о красном отпечатке ладони на лице Эммы.

18

Выйдя на конечной остановке, Жанна прошла несколько минут пешком, отделявшие ее от здания главного вокзала, и купила билет на вечерний поезд в Киев. Уехать к матери и пожить у нее какое-то время, казалось ей единственным разумным выходом. Мать, конечно, вряд ли будет рада ее приезду, если учесть их неровные отношения в последние годы, но на пару недель передышки она может рассчитывать. А дальше – покажет время.

Вернувшись домой, Жанна начала собирать вещи. Это не бегство, говорила она себе, упаковывая дорожную сумку, совсем не бегство, мне только хочется повидать маму. Последний раз они общались по телефону девять месяцев назад, когда мать сообщила, что собирается снова выйти замуж. Это было бы ее третьим замужеством после смерти отца. Жанна вспылила и услышала в ответ короткие гудки.

Когда вещи были почти уложены, Жанна почувствовала его у себя за спиной. Ощущение, что он все время держится где-то рядом, не покидало ее ни на минуту с того самого момента, когда она очнулась утром в пропитанной гарью постели. А теперь…

– Ты была такой голодной этой ночью.

Жанна вздрогнула и повернулась, так, будто от ее головы шли невидимые ниточки, которые могли оборваться. Сначала она его не увидела.

Он смотрел на нее с полированной поверхности шкафа, будто являлся собственным отражением.

– Хватит, – Жанна отвернулась и принялась застегивать сумку непослушными руками. – Он умер, а ты – не он. Так же, как и не мой отец. Ведь это ты был там… в тот день.

Она закончила сборы и, выйдя из дома, поймала такси. До отправления поезда оставалось еще целых пять часов, но Жанна скорее предпочла бы провести сутки на вокзале, чем задержаться у себя в квартире на несколько лишних минут. Водитель всю дорогу поглядывал на нее через зеркальце заднего вида, но лишь у самого вокзала решился спросить, хорошо ли она себя чувствует. Жанна ответила, что чувствует себя превосходно, и даже улыбнулась.

Только ее улыбка не вызвала у водителя ответной реакции.

19

Первые три с половиной часа Жанна бесцельно слонялась в окрестностях вокзала: заходила в мелкие магазинчики, рассматривая не нужные ей вещи, бродила вдоль крытых лотков, долго изучала ряды книжек в мягких обложках, но так ничего и не выбрала. Затем вошла в маленькое уютное кафе и заказала чашку кофе. Сделав глоток, поморщилась и вспомнила, что не ела толком со вчерашнего вечера.

Она представляла, как мать откроет ей дверь и будет долго смотреть на нее – прохладным взглядом, будто она дальняя родственница, живущая разъездами между членами большой семьи. Пардон, мадам, на нынешней неделе ваша очередь. Или все произойдет совсем иначе. Она не знала. Жанна с большим опозданием сообразила, что нужно было позвонить матери и сообщить о своем приезде. Она безуспешно пыталась отвлечь себя какими-то посторонними мыслями и не думать о том, что гнало ее к человеку, который стал ей давно чужим, но которого она по инерции продолжала считать самым близким. Но не смогла.

Неужели это я? – думала она, глядя на свое отражение в темном кафешном окне. У высокой стойки молодая женщина повернула голову и ответила ей таким же долгим молчаливым взглядом. А кто же еще, конечно я.

Она отпила еще глоток, поставила чашку на столик и за темной поверхностью, в призрачно-коричневом мире по ту сторону кофе, встретила тот же взгляд. Потом вышла из кафе и направилась к зданию вокзала, чтобы забрать вещи из камеры хранения. Некуда ей бежать.

20

Жанна подошла к окну и раздвинула шторы, впуская утренний молочный свет. Повсюду девственно белой простынею лежал первый снег, укрывая на мгновения своей недолгой жизни темную кожу земли.

Ей было спокойно и легко.

– Ты ведь навсегда останешься со мной? Ведь навсегда?

Content

Борис Левандовский
Сгоревший

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20