Борис Левандовский

Обладатель великой нелепости

Пролог

Когда анонимный тест дал положительный результат, Герман в первый момент не испытал никаких эмоций, словно был к этому готов. Ни страха, ни паники.

Все вышло ужасно нелепо, начиная с самой затеи сделать этот анализ. У него не было (и не могло быть!) причин подозревать, что он подхватил нечто подобное. Просто в один прекрасный день (как правило, именно в такие прекрасные дни у нас и начинаются особо БОЛЬШИЕ неприятности) что-то «стрельнуло» в голову. Возможно, частый в жизни порыв – лишний раз убедиться в том, в чем абсолютно уверен.

И только спустя неделю, когда повторный анализ подтвердил положительную реакцию, пришло внезапное чувство, будто мир для него кувыркнулся, мелькая черепашьими ногами…

* * *

Вернувшись с результатом второго теста, Герман окинул пристальным взглядом свое холостяцкое пристанище, которым последние два года ему служила просторная пяти-комнатная квартира. Она в определенном смысле, не просто намекала, а заявляла в полный голос любому визитеру о социальном, финансовом и прочем благополучии своего владельца. Словно на каждой стене красовался аршинными буквами рельефный лозунг-утверждение: «ТАК ЖИВУТ ПРЕУСПЕВАЮЩИЕ БИЗНЕСМЕНЫ!»

Однако любая, мало-мальски искушенная женщина уже через секунду почувствовала бы среди этого праздника материальных благ, таящуюся не так уж и глубоко, простую истину: здешний хозяин на самом деле чрезвычайно далек от личного благополучия. Казалось, эта истина витала в самой атмосфере дорого – и со вкусом хорошего дизайнера – обставленных комнат; тихо шептала из темных углов поздними вечерами и смотрела на вас угрюмым взглядом вашим же лицом из всех зеркал в доме. То единственное НЕблагополучие, способное лишить большей части смысла все остальное.

одиночество

Как старая хроническая болезнь с привычными симптомами, как самый легкий налет пыли, сводящий на нет блеск любой роскоши, заставляющий внести небольшую, но существенную поправку в лозунг-призрак на стенах:

«Так живут ОДИНОКИЕ преуспевающие бизнесмены».

Взгляд Германа блуждал по квартире в поисках особых (и только теперь заметных) метаморфоз в обстановке, ее деталях.

«А почему, собственно, что-то должно было измениться?» – саркастически заметил крошечный наблюдатель в его голове – Независимый Эксперт – та грань нашего сознания, которая частенько выводит нас из себя.

Верно, вирус гнездился в нем и вчера, и неделю назад (здесь злополучный тест не играл, конечно же, никакой роковой роли), и, возможно, живет в его организме уже не первый год. Просто он этого НЕ знал. До сегодняшнего дня. Циничная, но неприступная логика. Тем не менее, Герман усилием воли заставил заткнуться мерзкий голос Независимого Эксперта По Всем Вопросам, медленно прошел в гостиную и остановился в центре комнаты.

Его взгляд продолжал искать.

«Может быть, вы знали?» – мысленно обратился он к вещам. – «Знали и…»

«Это глупо!..» – пискляво встрял Независимый Эксперт, и тут же был вышвырнут Германом в самый темный и глубокий подвал подсознания. Теперь он, кажется, отстал надолго.

«…И молчали…»

Вещи хранили ответ в будоражащем воображение безмолвии.

Герман безнадежно махнул рукой и с мрачной ухмылкой подумал, что, будь в этот момент кто-то рядом, он действительно выглядел бы полным идиотом, несмотря на всю трагичность (трагикомичность?) сложившейся ситуации. В этом крошка-эксперт (блуждавший сейчас в поисках выхода наверх) был, безусловно, прав.

Хотя… Кто-то буравил Германа насмешливым взглядом со стены. Откуда-то слева. Он повернулся и увидел собственный фотопортрет, сделанный еще в школьные годы. Мальчик, казалось, скривил губы в лукавой усмешке:

«А я-то с самого начала знал!»

Его глаза действительно улыбались.

– Вот как? Ну, и когда же это случилось? И, главное, КАК? – фыркнул Герман.

Казалось, мальчишка чуть прищурил один глаз. Из-под лацкана синего школьного пиджачка выглядывал загнутый уголок пионерского галстука. Фотограф явно перестарался с насыщением цвета, и это походило на высунутый ярко-красный язык фантастического существа из второсортного фильма ужасов.

– Так как это произошло?

«Какая разница? Это неважно…»

– Это принципиально! – Герман почувствовал, что, как это ни глупо, но он всерьез начинает злиться.

«Не важно…»

– А для меня…

«Ладно, – взгляд мальчишки стал снисходительнее. – И что же для тебя принципиальнее: «КОГДА или КАК?»

О! Он еще и должен выбирать?!

– Как! Однозначно – КАК!

Герман почти услышал, как мальчишка чуть не поперхнулся едким смехом:

«Ха! Во всяком случае, не так, как у всех, по крайней мере, не так, как у большинства. Не ТАК!»

– На что ты намекаешь?

«Не заводись, тебе лучше знать», – ухмыльнулся двенадцатилетний Гера.

– Ты!.. – Герман осекся. Его мнимый собеседник был единственным, кроме Господа Бога, от кого невозможно было утаить правду: не смотря на все отчаянные усилия, в личном плане жизнь Германа никак не желает налаживаться – как осколки раздробленного магнита нипочем не желают собраться опять в одно целое. И хотя девственность Герман потерял еще в шестнадцать, с тех пор к нынешним тридцати не был с женщиной ни разу. За исключением, пожалуй, единственного случая, когда год назад он наконец решился испытать удачу в обществе дорогой проститутки. И (как того и следовало ожидать, не без помощи вездесущего внутреннего Эксперта) опростоволосился как неопытный, перегоревший от волнения мальчуган. В редкие моменты, подшучивая над собой, Герман думал, что в попытке распутать узел его проблем сломал бы ногу не только черт, но даже старина Фрейд.

Итак, чего же он добивается, глядя на старый школьный портрет? Неужели он настолько выбит из колеи, что уже не способен уяснить элементарную вещь: перед ним всего лишь кусок простой старой фотобумаги, наклеенной на простой и не менее старый картон?

«Вот именно – дурак!» – донесся из бесконечной дали мальчишеский голос.

Часть I.

Великая нелепость: начало

Глава 1

«Мах на мах»

Если в положении Германа можно употребить слово спокойствие, то оно наступило уже спустя несколько дней. Хотя, скорее, это было тем притупленным апатичным состоянием, когда пик эмоций достигает своего естественного предела, и психика возводит барьер, рождающий эту иллюзию спокойствия.

В какие-то моменты Герман понимал, что продолжает негласный поиск ответов на «когда» и «как».

Мысли о возможном лечении его навещали реже; зная, что такового не существует, он не строил особо оптимистических планов на будущее. Герман воспринимал ВИЧ – как бомбу замедленного действия, с непредсказуемым и неотвратимым механизмом, готовым сработать в любой момент (о чем изредка попискивал далекий голосок вечно трезвого в своих суждениях Эксперта). Вопрос лишь в сроках: завтра или через годы (разумеется, в пределах ближайшего десятилетия или, скорее, пятилетия). Но это обязательно произойдет – болезнь взорвется. Невидимая стрелка уже бежит по делениям его жизни, а на финише – …

С самого начала Герман твердо решил никого не вводить в курс дела. Мысль прожить последние месяцы или годы в роли изгоя (относительно нормальные месяцы или годы), которому, возможно, внешне будут сочувствовать, но одновременно сторониться, как прокаженного, – казалась ему мало привлекательной.

В свое время все и так обо всем узнают. А пока он собирается просто жить (доживать?!) – настолько нормально, насколько получится. Вот уже потом ему будет безразлично.

Впрочем, чтобы окончательно уничтожить в себе остатки сомнений, он прошел тест в третий раз. В результате Герман не обманулся, скорее, это напоминало акт милосердия к самому себе. Как просьба утопающего, который знает, что шустрые зубастые рыбки пираньи давно объели всю его нижнюю половину до костей, но который также знает и то, что все равно будет стремиться к берегу, – дать ему веслом по шее.

Конечно, он не обманулся.

Два самых долгих в его жизни месяца Герман боролся, пытаясь не думать и не замечать, но через два месяца и три дня сдался. В действительности, жить, как раньше, оказалось уже невозможно.

Тогда у него еще не возникло повода думать, что тест принял за СПИД нечто иное.

И что Добрые Доктора уже идут по его следу.

* * *

– Мне нужен отпуск, – сказал Герман без предисловий, сев в кресло напротив директорского стола.

– Я надеюсь, ты шутишь. Первое апреля давно прошло.

«У меня теперь каждый день первое апреля…»

– Мне необходим этот отпуск… очень.

– Забудь, об этом не может быть и речи, – сидевший по другую сторону стола, будто по другую сторону баррикад (во всяком случае, у Германа ситуация вызывала именно такую ассоциацию), категорически покачал головой.

Они были с Германом одногодки и еще несколько лет назад считали друг друга почти братьями; формально оставались таковыми и теперь. Формально. Но если все это дерьмо сейчас назвать братской дружбой, то нужно полагать, что и Гитлер до сих пор пытается осуществить свой план «Барбаросса».

Все изменилось, когда они основали собственную страховую компанию. Доля Германа в деле на целый нолик в конце уступала сумме его партнера, поэтому он считался лишь вторым человеком, не равноправным партнером, а вторым. О чем недвусмысленно сообщал один, почти неприметный, пунктик соглашения сторон, о котором, в свою очередь, конечно же, позаботился Алекс (разумеется, в этом присутствовала некоторая доля справедливости: бизнес есть бизнес, а распределение доходов в нем – не последнее дело). Однако, если говорить об условиях этого договора, Алекс не посчитал нужным обсудить его с Германом, даже некоторые из пунктов, особо важные. Да и о существовании этого пресловутого пунктика, по крайней мере, в той форме, в которой его представил Алекс, Герман узнал, когда компания начала свою деятельность, и вся машина (и в юридическом, и в других смыслах) была запущена. Впрочем, «пунктик» был далеко не единственной причиной. Уже вскоре после презентации новоиспеченной компании, их дружба превратилась в сдержанные отношения между директором и замом. Хотя, кроме Германа, этого, наверное, никто не почувствовал. Даже шеф.

– Мне никогда не было это так необходимо, как сейчас.

– Гера, очнись! Начало финансового года, вал работы! – Алекс уже не на шутку встревожился. Возможно, от него не укрылись и те перемены, которые произошли в Германе за последние два месяца. Об этом, правда, он ни разу не упоминал.

– Я не шучу, – с нажимом сказал Герман, но все же избегал смотреть Алексу в глаза. – Не шучу.

– Не шутит… Постой-ка, ты женишься?

Германа даже слегка передернуло, словно он только сейчас ощутил, насколько они с Алексом отдалились за последнее время. Даже обычные знакомые – не друзья, а просто знакомые – почти никогда не узнают о таких событиях в последнюю минуту. И допуская, что Герман вот-вот может жениться, Алекс ничуть не смутился.

– Нет. Я не женюсь.

– Ха! Так какого числа, конспиратор? Трех дней хватит?

Герман почувствовал растущее раздражение, будто превратился в бутылку шампанского, поставленную на раскаленный противень.

– Нет! – ответил он, стараясь сохранить внешнее спокойствие, но, видимо, не очень успешно, потому что выражение лица Алекса сразу же изменилось. – Не женюсь.

– О, черт, тогда в чем дело? Болен?

Герман отрицательно покачал головой.

– Возникли серьезные проблемы? – на этот раз в голосе Алекса Герману послышались нотки дружеского участия. Если бы все это происходило хотя бы года три назад…

Герман промолчал, хотя в душе и вспыхнула кратковременная борьба.

«Нет, дружище, ты первым бросишь в меня камень, уж это я точно знаю».

– Прекрати морочить мне голову. Скажешь, наконец, в чем дело?

Герман вновь отвел глаза в сторону. Не потому, что боялся встретиться взглядом с Алексом. Не хотел выдать своей уверенности, что в данную минуту что-то окончательно менялось в их отношениях. Он готов был поклясться, что, когда закроет дверь этого кабинета, между ними уже все будет по-другому. Окончательно.

– Не важно.

– «Не важно»? И это все, что ты можешь мне сказать? – Алекс встал из-за стола, потом снова сел. На лице отразилось смущение. – Не хочешь говорить даже мне. – На этот раз он уже не спрашивал, а констатировал. – Даже мне…

«Да, дружище, даже тебе», – с мрачным сарказмом подумал Герман, а вслух произнес:

– Поверь, я действительно не могу.

– Но что за спешка? Непонятно… – В последнем слове явное отчуждение – вот теперь это снова привычный Алекс. – Ладно, а если я отвечу «нет»?

Герман несколько удивленно приподнял голову. Хотя, разве он ожидал иной реакции своего партнера? Пардон, старшего партнера.

Теперь между ними словно материализовалась ледяная стена.

Одно дело – ожидать, но почти видеть эту стену – совершенно другое.

– Это ничего не изменит, я все равно уйду. Мне нужен месяц… или два.

– Значит, ты в любом случае намерен поступить по-своему и тебе на все наплевать – я правильно тебя понял?

– Если вопрос только в этом – да…

– Вот как? – Алекс неестественно выпрямился в своем кресле. – Ты далеко заходишь.

Теперь стена отчуждения превратилась в целый айсберг враждебности, казалось, даже стол между ними покрылся толстым слоем инея.

– А если… – начал было Алекс и запнулся. Похоже, ему еще что-то мешало перешагнуть через многие годы дружбы.

Наконец он выговорил это, словно выплевывая свинцовые пули:

– Если все-таки уйдешь… И без объяснений… – он сделал паузу. – Потеряешь свою долю в деле, понял?

Вот оно: окончательный разрыв, полный и бесповоротный.

«Ну и прекрасно! Давно пора…» – Герман даже ощутил какое-то облегчение. Молча поднялся и вышел из кабинета, подчеркнуто тихо прикрыв за собой дверь.

Пожалуй, даже чересчур подчеркнуто.

* * *

В баре было мало посетителей – только Герман и еще две пары, которые, видимо, как и он, намеренно пришли до начала здешнего «часа пик».

Герман сидел в дальнем затененном углу зала, вглядываясь вглубь наполовину опорожненной бутылки французского коньяка.

Бармен Павел (или Пол, как он обычно отрекомендовывался перед новыми посетителями) сегодня был несколько озадачен двумя странными обстоятельствами. Во-первых, неожиданным появлением постоянного и дорогого клиента (главное – щедрого практически всегда) в столь необычное для того время; причем, после более чем двухмесячного отсутствия. Во-вторых, его (Германа) заказом – целой бутылкой коньяка, – а он, как известно, напиток не из легких. Видать, у парня случилась лажа, мысленно заключил Пол. Безошибочно угадывать такие вещи – было одной из сторон его профессии. Однако, как и всякий опытный в своем деле человек, он давно уяснил одно неизменное Правило: не лезть в чужую душу как намыленная клизма в задницу. В принципе он допускал исключения, но при строжайшем условии, что его об этом настоятельно попросят. Сегодня его об этом не просили. И, судя по всему, не попросят. Что ж, оно и к лучшему – обычно после этих разговоров он долго чувствовал себя окунувшимся в чужое дерьмо. У чувака жестокий депресняк, вот и все. Это было последней его мыслью, связанной с Германом, после чего тот снова превратился для него в одного из частых клиентов.

Со стороны так и выглядело: молодой тридцатилетний человек, слегка не в настроении (хотя от мимолетного взгляда проницательного бармена не укрылось, что за этим непростым настроением стоит нечто большее, чем обычная «лажа»), сделал заказ и, сев за самый дальний столик, углубился в свои мысли.

Герман был похож на одного из тех парней, что обычно сразу привлекают внимание женщин: довольно высокий, худощавый. Однако его тип привлекательности был адресован женщине-домоседке, мечтающей о надежном супруге, с которым без лишних потрясений можно встретить глубокую старость. Поэтому почти сразу многие из них навсегда теряли к нему интерес, по крайней мере, как к мужчине. Это был тот случай, когда обладаемое одерживало верх над обладателем. В чем именно проявлялась эта черта, сказать определенно было невозможно, поскольку основное и выдающееся качество всех внутренних флюидов – их неуловимость.

Короче – он не был тем парнем, который снится по ночам пятнадцатилетним девочкам-подросткам. И дело не в том, что сейчас он выглядел просто-таки «убитым». Даже бармен этого заведения давно определил, что у него не все в порядке вообще. Личная жизнь, – мимоходом решил Пол еще в первый визит Германа в этот бар около года назад.

И был абсолютно прав. Чертовски.

А Герман в сотый раз прокручивал в голове последний разговор с Алексом. Мосты сожжены, восстановлению не подлежат. Необратимые процессы… В памяти навсегда сохранился этот холод уже ничем не прикрытой неприязни, может быть, даже ненависти.

Впрочем, это давно назревало. Не доставало лишь последнего толчка, чтобы сорвать нарыв. А ведь смело – нет худших врагов, чем бывшие друзья. Неизвестно, сколько бы еще все это тянулось, если бы не…

(вирус)

Итак, каков его следующий шаг? Уехать? Куда угодно, в любом направлении? Уехать лишь бы уехать… Как действие ради самого действия. Разумеется, это не бегство. Он не настолько глуп. Просто это как… погребальное путешествие. Или лучше звучит – турне?

А смысл всей этой затеи? Герман с силой вдавил окурок в пепельницу – откуда у него эта дурацкая привычка во всем искать смысл! Никакому дерьмовому смыслу уже давно нет места в его ситуации. Равно как и нет разницы, уедет он куда-нибудь или останется подыхать на месте!

«Эй! Не беги впереди паровоза – твой драгоценный вирус еще спит».

Верно.

Пока.

«Эй, чувак, да ведь у тебя – СПИД! Ты понимаешь это?»

Сейчас это был уже не голос Эксперта. Герман будто услышал самого себя со стороны, – свой собственный голос. Он на мгновение вернулся к тому моменту, когда впервые по-настоящему осознал, что ИНФИЦИРОВАН, что это с НИМ произошло. Воспоминание вызвало тошноту, и он сделал усилие, чтобы протолкнуть назад скользкий комок в горле.

«Ты хотя бы понимаешь, что жил, возможно, не первый год взаймы и даже не подозревал об этом?»

Да, кажется, он уже кое-что начинает понимать.

«А ЧТО ты успел увидеть в своей чертовой жизни? Что сделал просто для себя? Ты можешь хотя бы вспомнить, когда это было в последний раз?»

Нет, честно говоря, он этого не мог.

«Тебе еще не осточертело жить по чужим правилам, или ты собираешься поступать так даже сейчас?»

Разумеется, он не собирается, не хочет, не желает.

«К чему тогда все эти колебания и глупые поиски смысла? Окончательный разрыв с Алексом – шаг номер один, верно? Машина запущена».

Машина запущена…

С этой минуты он готов.

Он сделает второй шаг… и третий, и четвертый, если потребуется.

Герман поднялся из-за стола, бросил по старой привычке на скатерть купюру и направился к выходу по узкому проходу между аккуратно расставленными столиками, сам не замечая, что бормочет вслух «и третий… и четвертый…», притягивая к себе взгляды немногочисленных посетителей.

* * *

Всю дорогу от бара домой Герман проделал пешком, выветривая из мозгов остатки алкогольных паров и удовлетворенно отмечая про себя, что идея оставить машину у дома, когда он отправлялся на памятную (почти эпохальную) встречу с Алексом, была, как минимум, неплохой.

Нет, эта идея была просто отличной.

А ведь все могло сложиться совершенно по-другому, сядь он за руль своего «BMW»…

Лучшая его идея за последние… несколько лет… (тысячу жизней?).

Несомненно.

* * *

Дома его «встретил» маленький Гера.

«Возьмешь меня с собой?»

– Что?..

«Я хочу, чтобы ты взял меня с собой», – мальчишка просил, но смотрел нагло.

ОТКУДА ОН УЖЕ ОБО ВСЕМ ЗНАЕТ?!

Ах, ну да… конечно.

«Так как?»

– И не мечтай.

Глаза Геры сощурились в его обычной манере, когда тот держал козырь в рукаве. Герман, конечно, уже не помнил, какое выражение было у него в двенадцать лет, когда родители отчаянно нуждались в маленьком добром шантаже. И знал ли он когда-то об этом? Вероятно, нет. Специальных репетиций перед зеркалом он не проводил. Но сейчас у Германа возникло сильное предчувствие, что именно это как раз и происходит: мальчишка что-то держит наготове.

– Ладно, что у тебя там?

Он почти услышал, как тот удовлетворенно хмыкнул.

«Мах на мах – идет?»

– Не понял. Что это должно означать?

«Уже забыл? – в голосе Геры прозвучали и презрение, и снисходительность одновременно. – Обмен, значит. Когда-то так говорили».

Герман беззвучно рассмеялся.

Да, действительно. Он забыл.

– Ну, и?..

«У меня есть кое-что для тебя. Ты получаешь свое, ну, а я…»

– Конкретнее! – напрягся Герман. – Что ты припрятал?

Мальчишка хохотнул и некоторое время выжидающе смотрел на Германа, словно намеренно (впрочем, еще как намеренно! – уж в этом можно было не сомневаться) играл у него на нервах.

«Кое-какие ответы, – наконец сказал он. – Ответы на два вопроса. Если они, конечно, тебя еще интересуют».

Маленький ублюдок над ним еще и издевается?!

– Всего на два? У меня их много. Слишком много для тебя, – ответил Герман.

«На два главных».

Ага, вот и пришла пора вытряхнуть все, что таилось в рукавах – давай, вперед, парнишка! Не расстраивай папу.

– Сомневаюсь, очень сомневаюсь.

«А ты попробуй».

Вот так, маленький говнюк, уже лучше.

– Ну, выкладывай.

«Ответы на «КОГДА» и «КАК».

На этот раз ответ был дан без паузы – разговор становился серьезным.

Герман задумался.

С ответом на КОГДА пока что можно было и повременить.

– Меня интересует – КАК? – он пристально всматривался в лицо Геры. – Надеюсь, ты меня правильно понял, правда? И не станешь повторяться: что-то вроде «не так как у всех» меня не устроит.

«Нет, теперь без дураков».

– Заметано.

«Мах на мах – не забудь!»

– Парень, ты начинаешь меня доставать.

«Ладно-ладно, – голос мальчишки едва заметно изменился. – Вспомни: ПОЛТОРА ГОДА НАЗАД».

Герман тупо продолжал смотреть на Геру.

– И это ВСЕ? – выдохнул он разочаровано. Давненько он не чувствовал себя таким болваном, пожалуй, с тех пор как потерпел фиаско в кровати с проституткой около года назад.

Маленький ублюдок его просто дразнил!

Он, к тому же, имел в виду КОГДА, а не КАК.

– Щенок!

Герман резко отвернулся от портрета и ушел в другую комнату.

* * *

Он пытался сосредоточиться на своих финансовых делах, бесцельно перекладывая с места на место бланки счетов, какие-то документы и кредитные карточки. При этом его мысли витали где-то очень далеко.

В прошлом.

ПОЛТОРА ГОДА НАЗАД

Никаких особо памятных событий тогда не произошло. Почему именно полтора года? Может быть, мальчишка действительно его только дразнил?

Но где-то, на недосягаемой пока глубине сознания, что-то затаилось, храня этот секрет.

Герман сложил кредитные карточки в одну стопку и машинально перетасовал, словно колоду игральных карт.

ПОЛТОРА ГОДА

Он пытался хоть за что-нибудь зацепиться. Синапсы мозга педантично перебирали пыльные архивы памяти, возвращая к жизни похороненные в сознании образы и события.

Полтора года.

Возможно ли еще их воскресить? В некоторых обстоятельствах подобное занятие превращается пытку и способно свести с ума.

ПОЛТОРА ГОДА

Что это было?

«Слушай, все это пустая затея, – он без труда узнал этот голос. – Что изменится, даже если ты и вспомнишь? В тебе сидит бомба с самым хитрым детонатором в мире. И никакие воспоминания не смогут его вырубить, ты сам это прекрасно знаешь».

Да, скорее всего, это так. Но я также еще знаю, дружок, что если не сумею отыскать ответы на ЭТИ вопросы, они будут преследовать меня до самого морга той больницы, где я отдам концы на последней стадии болезни, когда мои волосы вокруг кровати будет собирать уборщица, а все остальное превратится в гнилые мощи, обтянутые прозрачной кожей. Поэтому, можешь катиться ко всем чертям со своей рациональной Логикой.

Итак, что могло произойти полтора года назад?

Фактически то же, что всегда: работа, работа, работа… Изредка прерываемая командировкам в другие города (собственно, все та же работа) в качестве коммерческого директора компании. Еще более редкие вечеринки, которые Герман всегда ненавидел, причем, с каждым разом все сильнее. Одно только упоминание о близящемся мероприятии вызывало у него гадкое сосущее чувство в области живота. Удивительно, как он вообще стал преуспевающим бизнесменом при таком подходе к жизни. Вероятно, здесь была все-таки заслуга не его, а Алекса, стоит отдать тому должное. Посещал же Герман вечеринки, в основном, чтобы избежать недоумения окружающих и нравоучительных разговоров с шефом.

Вот, пожалуй, и все, что он мог вспомнить.

И еще операция на аппендицит, который едва не вколотил гвозди в его гроб.

Ровно полтора года назад.

Боль напала еще в киевском аэропорту незадолго до обратного вылета домой, во Львов. Когда объявили шестичасовую задержку рейса, Герман решил вернуться в гостиницу, но потом передумал, купил в аптечном киоске упаковку анальгина, принял сразу три штуки и вернулся в зал ожидания, где, скорчившись в кресле, отсидел все шесть часов. К тому моменту от целой упаковки анальгина осталась одна таблетка, треснувшая почти пополам и напоминавшая два молочных зуба. Киоск был уже закрыт. А потом бодрый голос диспетчера обрадовал пассажиров, летевших с Германом одним рейсом, объявив из динамиков о дополнительной трехчасовой задержке. Герман чувствовал, что у него начинается жар. По дороге в туалет он едва держался на ногах и чуть не свалился прямо на колени очень полной многодетной женщине, сидевшей у общего входа с большими буквами «М» и «Ж» на разбухшем под тяжестью ее туши чемодане в окружении четырех или пяти отпрысков, как свиноматка в окружении своего помета. Пятый (или шестой) в этот момент, должно быть, тужился где-то поблизости. Дети захныкали, а женщина завизжала, приняв Германа за пьяного. Моментами он действительно почти ничего не видел, только знал, что ему становится все хуже. Он практически не помнил, как оказался в самолете. Но «скорая» увезла его уже из дому только в конце следующего дня. Очнувшись после операции, Герман со слов дежурного врача узнал, что жить ему оставались считанные минуты – начался абсцесс. Его едва успели спасти.

Все это случилось как раз полтора года назад.

Герман вскочил.

– Вот! – он ударил кулаком по столу, испытывая какое-то злобное удовлетворение.

Как он мог этого не учесть, – ведь это было до смеху элементарно!

Он быстро глянул на часы: без пяти три.

Еще успеет.

Хватая на бегу пиджак, он пронесся через гостиную комнату в коридор.

Секундой раньше мелькнуло удивленное лицо маленького Геры.

«Что за спешка?»

– Отстань! – Герман чуть не порвал шнурок, затягивая его на ботинке.

ЭЛЕМЕНТАРНО.

Машина ждала его у подъезда.

* * *

– Вряд ли смогу вам помочь, – пожала плечами молоденькая медсестра, сидевшая по другую сторону окошка регистратуры. – Возможно, вам стоит подняться наверх, в хирургическое отделение, где вам провели операцию. У них свой отдельный архив.

– А если там мне не помогут? Куда я мог бы еще… – Герман почти просунул голову в окошко, чтобы лучше расслышать слабенький голос регистраторши, но та, видно, истолковала это по-своему.

– А… – сестра запнулась, когда их глаза встретились, и через секунду зарделась, словно Герман навязчиво выяснял дату ее первой менструации. – Вам там ответят на все вопросы.

– Спасибо.

Он направился к лестнице и услышал, как захлопнулось окошко регистратуры. Конечно, гораздо проще было пересечь холл, где на противоположной стороне от регистратуры находились двери лифтов. Однако под каждой дверью с зелеными мигающими огоньками вверху собралось по маленькой толпе. Герман решил, что доберется до хирургического отделения, которое располагалось на четвертом этаже, гораздо быстрее, если воспользуется лестницей.

Поднимаясь по ступеням с заметными углублениями в середине, протертыми за много лет тысячами ног, он вспоминал то время, когда провел здесь не самые лучшие три недели в своей жизни.

ПОЛТОРА ГОДА НАЗАД

Возможно, именно здесь с ним и произошло это…

Герман видел поблекшие стены с серыми пятнами облупившийся масляной краски на синих панелях в рост человека. «Ничего не изменилось», – с легким недоумением отметил он про себя, – «Совершенно ничего…» В памяти пронеслось мимолетное ощущение радости, которую он испытывал, спускаясь по этим (именно этим) ступеням после выписки, что все закончилось, и ему, возможно, не придется когда-нибудь вернуться сюда опять.

Когда он достиг пролета между третьим и четвертым этажами, где курящие пациенты устраивали регулярное «воскурение фимиама», как древние служители культа Ваала, сквозь легкую пелену дыма, заслонявшую людей, Герман увидел… себя самого. И чуть не растянулся на полу, зацепившись о ступеньку. В последний момент ему удалось схватиться за перила. Кто-то выпустил густую струю дыма, и лицо мужчины скрылось. Через секунду Герман с заухавшим в груди, как сумасшедший сваебой, сердцем преодолел пролет. Затем все же решился повернуть голову туда, где стоял его двойник. Между ними теперь было не более одного метра, и мужчина совершенно не был на него похож.

Пройдя через белые двустворчатые двери, над которыми висела большая табличка с надписью «ПЕРВОЕ ХИРУРГИЧЕСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ», Герман увидел знакомый длинный коридор – сейчас безлюдный, если не считать двух больных, которые прогуливались в его дальнем конце. Пустой, в данный момент, сестринский пост с нависшей над столом настольной лампой, напоминающей голову одинокой грустной цапли. Здесь царили тишина и какое-то безвременье. Только редкие звуки доносились со стороны лестницы, напоминая о существовании внешнего мира. И еще откуда-то сверху – как призрачный шепот. Звуки отражались от стен и уносились вдоль длинного коридора с дверями притихших палат по обеим сторонам.

Это место вдруг показалось Герману зловещим, словно он попал в узкий подземный туннель, уносящийся в таинственную молчаливую темноту, где вместо дверей палат темнели провалы древних гробниц, в сумраке которых терпеливо таилось нечто, ожидавшее его эти полтора года. А те двое больных, что прохаживались в дальнем конце коридора…

«Сегодня пятница, – наконец сообразил Герман, – после обеда почти все отправились домой».

Он медленно направился вдоль коридора, ожидая встретить медсестру или дежурного врача. Вокруг витали характерный запах больницы и еще какой-то. Какой именно, Герман не мог определить, но этот запах был ему знаком. Когда он прошел закрытую дверь со строгой табличкой «ОРДИНАТОРСКАЯ», резко усилился дух медикаментов, упреждавший, что следующей или через одну будет дверь процедурной, или перевязочной. И действительно – следующая дверь, приоткрытая на два пальца, словно приглашавшая войти, оказалась перевязочной. Герман ее отлично вспомнил, со всей обстановкой и стоящим в центре столом, напоминавшим операционный. В голове сами собой всплыли строчки:

…всех излечит, исцелит –

добрый доктор Айболит!

А затем почему-то:

ДОБРЫЙ ДОКТОР АЙБОЛИТ

В ПЕРЕВЯЗОЧНОЙ СИДИТ…

Перед глазами Германа вдруг появился образ доброго доктора, как на картинке в детской книжке, которая была у него когда-то очень давно. Маленький доктор в аккуратном белом халате весело улыбался, только его глаза оставались совершенно стеклянными, и в руке он держал не слушательную трубку, а огромный блестящий скальпель, с которого капало что-то красное, образовывая у самых ног доброго доктора темно-бурую лужу.

…всех излечит, исцелит –

добрый доктор

А-аай! БОЛИТ!!!

Герман мрачно ухмыльнулся этому видению.

В ПЕРЕВЯЗОЧНОЙ СИДИТ…

Из-за ближайшей к нему двери раздался долгий приглушенный стон.

У Германа по спине пробежались колющие паучьи лапки; он почувствовал, как деревенеет кожа на его лице. В этот момент дверь резко открылась, едва не ударив Германа по плечу, и он едва удержался, чтобы не вскрикнуть.

Уже не молодая постовая сестра вынесла из палаты капельницу и посмотрела на Германа. На ее лице не трудно без труда читалось: «Ты еще кто такой? Мне хватает и того, что я должна выполнять чужую работу, таскаясь по всему отделению с этими проклятыми капельницами, потому что кое у кого чешется в одном месте. И эта дрянь сбежала на целый час до того, как закончилась ее смена. Так что лучше катись отсюда и не морочь мне голову, понял?»

– Сейчас не приемные часы. Кто вам нужен?

– Дежурный врач, – ответил Герман. – Или кто-то из…

– Не знаю, не знаю, где он, – она так замотала головой, будто все, что происходит в этой больнице, ее решительно не касается. – Приходите в другой раз.

«Убирайся отсюда, мне и без тебя хлопот хватает!»

Сзади донеслись шаги, и Герман с медсестрой одновременно повернули головы.

В отделение вошел мужчина в белом халате.

«А вот и добрый доктор».

Даже издали легко было определить, что он не относится к низшему медперсоналу. Он направлялся в их сторону. Его Герман не помнил.

– Вот он, дежурный врач, – сказала сестра, и, оставив Германа одного, отправилась вместе с капельницей по своим делам. Ножка штатива цеплялась за линолеум, издавая шипение раздраженной змеи.

Герман сделал несколько шагов навстречу врачу.

– А в чем, собственно, дело? – сразу же насторожился тот. Герман не был похож на больного, который задержался в отделении дольше остальных и не смылся с другими ходячими пациентами. Вполне ходячими, чтобы самостоятельно добраться домой.

«Да, я знаю, что не похож на тех, кого ты привык видеть здесь каждый день, добрый доктор. Не похож, по крайней мере, сейчас, а не полтора года назад. Но в действительности даже тот стонущий старик, которого ты сейчас осматривал, имеет больше шансов на жизнь через пять лет, чем я!»

– Я вас слушаю. – Док был уже заметно седеющим мужчиной лет за пятьдесят, полноватым, в очках с дымчатыми стеклами, почти такими же, как у генерала Пиночета, и точно такими, как у другого генерала – поляка Ярузельского.

– Полтора года назад, – начал Герман, видя свое двойное отражение в затемненных стеклах, – я был доставлен в это отделение. Острый аппендицит…

– Перитонит, – машинально отметил док.

– …и прооперирован. Мне необходимо выяснить кое-какие детали.

– Угу, – качнул головой врач.

– Нужно просмотреть архивные данные, – пояснил Герман.

– Угу, – снова ответил док. – Ничем не могу быть полезен, – он развел руками, наглядно демонстрируя свою беспомощность. – Ключи от архива у старшей медсестры, на общей связке. А она теперь появится только в понедельник. Сожалею, молодой человек.

«Как же, на общей связке, козел».

Подобная тактика Герману была хорошо знакома.

Когда врач уже собирался сделать недвусмысленный жест, означавший, мол, «все вопросы на сегодня решены, не пора ли вам, молодой человек отправляться домой; приходите в понедельник, а еще лучше – никогда», Герман вложил в лапу дока десятидолларовую купюру.

– Я бы хотел выяснить интересующие меня детали без лишних проволочек. Вы меня понимаете?

На сей раз врач проявил к Герману более живой интерес. Теперь он его отлично понимал.

– Минутку, – он сунул деньги в карман халата. – Я посмотрю…

Дежурный док прошагал по коридору, открыл ключом дверь с надписью «ОРДИНАТОРСКАЯ» и скрылся за ней.

– Вам повезло, молодой человек, – заявил он, вернувшись через минуту. – Ключи оказались на столе.

Затем бодрым шагом повел Германа в архив.

«Разумеется, они оказались на столе».

Это был самый крошечный архив, который ему доводилось видеть: казалось, здесь негде было одновременно развернуться даже двум паукам, прилипшим к потолку у самого плафона, внутри которого находилась тусклая сорокаваттовая лампочка. Когда док включил свет, насекомые лениво дернулись, но остались на месте. По сути, это была просто маленькая кладовка, в которую какому-то умнику пришло в голову впихнуть стеллаж, забить его под самую завязку картонными папками и затем гордо назвать этот паучиный рассадник архивом.

– Вы что, не можете приобрести компьютер? – спросил Герман, глядя на эту чудовищную тесноту.

– Не хватает средств, – док вошел первым и едва втиснулся между стеллажом и стеной.

Герман подумал, что если последует за ним, паукам придется потесниться. Оставшись в дверях, он оперся о косяк.

– Полтора года назад? Значит… март или апрель, – проговорил док, роясь в каких-то пыльных папках с выражением, которое ясно говорило: «Нет, ты видишь, как я вынужден пачкать свой белый халат за твои несчастные десять баксов?!»

– Как ваша фамилия?

Герман назвал.

Док с громким сопением (вероятно, виной тому была пыль) копался минут десять, подолгу всматриваясь в каждую отобранную им папку и в каждую страницу отобранной папки, отчего у Германа возникло забавное подозрение, что тот разучился читать и пытается отыскать знакомые буквы.

– Э-э… – наконец произнес док и расправил свободной рукой загнутый уголок страницы. – Вот и ваша стационарная карта.

Герман непроизвольно весь напрягся: сейчас он узнает… сейчас он узнает… СЕЙЧАС…

На лбу выступил холодный пот, рубашка тоже моментально взмокла.

– Так, посмотрим… – бормотал док, а в линзах его темных очков Герман видел подпрыгивающие значки слов наоборот.

– Так… Диагноз… Острый перитонит… Проведена операция… Оперировал… Угу… Состояние удовлетворительное… Ага – вот как! На следующий день было ухудшение… Анализы… Проведено переливание крови в объеме…

– А что именно вас интересует? – он поднял глаза на Германа.

– Ничего… Я уже выяснил, – глухо отозвался Герман и без церемоний развернулся.

элементарно

Он вышел из старого больничного корпуса, еще польской постройки, и задержался на мгновение у входа, чтобы глотнуть влажный воздух: это был запах долгих дождей – чуть-чуть грустный, как прощальные духи уходящего лета. Небо еще оставалось чистым, но Герман чувствовал, что за самыми дальними крышами домов уже собираются серые клубящиеся тучи, объединяясь в гигантский мокрый кулак.

Машина ожидала Германа на стоянке, тремя кварталами ниже по улице. Он направился к ограде больничного двора мимо двух чахлых кленов, на которых взбалмошная ранняя осень, как проходивший мимо неряшливый художник, уже кое-где тронула листья красно-желтой краской.

«Элементарно – вот КАК» – подумал Герман.

* * *

– Ты оказался прав, парень, – они влили мне зараженную кровь.

«Элементарно, да?» – снисходительно усмехнулся Гера.

Выходит, именно так все и было: в тот день он часто терял сознание из-за мучившей его лихорадки, и все события первого (и частично второго) дня скрылись за мутной завесой бредовых видений, жара и боли. Он не помнил о переливании, и это было элементарно. Похоже, что позднее сообщить ему об этом либо не посчитали нужным, либо – просто забыли.

Добрые доктора…

Герман вытащил из шкафа большую спортивную сумку – старого путешественника, что уже много лет, медленно покрываясь пылью, дожидался своего часа. Он поставил сумку на пол. Вверх немного прогнулся, и, казалось, темно-синяя сумка с потертой надписью «МАСТЕР» улыбается открытой молнией на боковом кармане, словно забытый друг, о котором неожиданно вспомнили: «Как в старые времена, Гер?»

Он начал укладывать вещи. Что ему может понадобиться? Только самое необходимое: пара сменного белья, свитер, спортивная куртка на случай ранних холодов, сигареты, да однодневный запас еды – несколько бутербродов, термос горячего кофе, три банки консервов… Сумка получилась легкой, чуть больше трех килограммов – в самый раз.

Герман грустно улыбнулся, поняв, что забыл одну простую вещь: он же собирается путешествовать машиной, сумка словно заставила его вернуться в те времена, когда он, бедный студент университета, брал с собой большого «МАСТЕРА» на отдых в Карпаты и на дружеские пикники за городом. Сейчас, в немногочисленных командировках, его сопровождала новая престижная сумка «Стентор», отстраненно наблюдавшая из-под вешалки за его сборами: хромовые пряжки тускло мерцали, отражая свет лампы в прихожей.

Герман присел у старого «МАСТЕРА», собранного в дорогу и ожидающе оттопырившего бок, и несколько минут вспоминал друзей-однокашников.

Наконец, проглотив мягкий ком, выпрямился и побрел в гостиную.

Аккуратно распределил по карманам все наличные деньги, которые находились в доме, а кредитные карточки и особо важные документы, лежавшие на столе его кабинета, спрятал в плоском сейфе-тайнике, гнездившемся в дне массивного аквариума, занимавшего почти четверть стены в гостиной. Рыбы удивленно глазели через толстое стекло на непостижимую для них процедуру, наводнившую шумом их крошечный мирок и почему-то не посылавшую ожидаемого корма.

Герман настроил таймер автоматической кормушки и выбил пальцами по стеклу короткую дробь – охраняйте! Мобильный телефон остался в ящике стола. Затем вышел в коридор, закинул на плечо «МАСТЕРА» (сумка дружески хлопнула его по спине) и направился к двери.

«А как же Я?! – негодующе воскликнул маленький Гера. – Мах на мах – ты ОБЕЩАЛ!»

Герман вернулся к портрету и зачем-то повернул его лицом к стене.

От хлопка двери портрет слегка качнуло.

Казалось, он знал еще КОЕ-ЧТО.

Глава 2

Гера (I)

На дрожащей от сквозняка двери с тонкой серебристой трещиной в стекле покачивалось изображение Мишки – талисмана только что завершившейся московской Олимпиады. Одной лапой он придерживал висевший на шее любительский фотоаппарат, похожий на «Смену», другой – приглашал посетить салон желающих сберечь на память короткое мгновение этого дня.

Из распахнутого этажом выше окна доносилась веселая песенка «Смоки»: Крис Норман пел про хорошую девушку Алису, настолько хорошую, что ее стоило проводить до самых дверей; а с подоконника взирала на мир кошачья физиономия, щуря зеленые глаза на жарком августовском солнце.

Двенадцатилетний мальчишка, стоявший под дверями фотосалона, шлепал кедом о тротуар в такт музыке. Яркие знойные лучи заливали размягчившийся асфальт дороги, от которой вверх поднимался дрожащий, густо пахнущий воздух. Жара металась между едущими машинами, лезла прохожим за шиворот, и вместе со своей подружкой-пронырой – уличной пылью – устраивала людям привычные летние трудности. Она пыталась забраться в доверчиво открытые форточки, и, подпрыгивая с плиток тротуаров, дышала открытой печью в лицо. По одну сторону улицы тротуар делился узкой продольной тенью от идущих в ряд домов – прохожие, почти все как один, ныряли в эту освежающую спасительную зону.

Мальчишка тоже прятался в этой тени и часто оглядывался на дверь фотосалона: время от времени они поскрипывали, выпуская посетителей, и каждый раз разочарованно кривился – он ожидал друга битых полчаса и никак не мог взять в толк, чем вызвана эта странная задержка. Неужели, чтобы сделать фотографию, нужно столько времени? Но это было еще не все. Кое-кто, из вошедших позднее его товарища, уже покинули салон, он знал это точно – у мальчишки была хорошая память. Неужели все эти бессовестные взрослые лезли без очереди, оттеснив его друга! А тот тоже хорош…

Двери тонко взвизгнули на ржавых навесах, мальчишка обернулся, – и снова с досадой хлопнул ладонью о штанину. Его терпению близился конец. Он решил: если в следующий раз опять выйдет какая-нибудь жирная тетка, а не его друг, – то он отправится туда сам и разберется, наконец, что там происходит.

В общем-то, он давно бы уже сделал это, но полагал, что этот шаг может стоить ему серьезных неприятностей. В мае он едва не разнес стекло на дверях этого фотосалона мячом для большого тенниса. Слава Богу, стекло отделалось лишь трещиной (сейчас он мог в любой момент повернуть голову и снова вспомнить, как ему тогда повезло), а он – серьезным испугом. Уже через три секунды из салона выскочил разъяренный фотограф, и ему едва удалось от него удрать. Если бы в тот момент не было очереди желающих сфотографироваться, все могло закончиться по-другому. Мальчишке сначала надрали бы уши (причем все, кто мог позволить себе это удовольствие, – начиная с фотографа и заканчивая отцом; безусловно, к последнему посчитал бы своим долгом присоединиться еще и старший брат, в качестве дополнительной воспитательной меры), а его отцу пришлось бы потрясти кошельком за разбитую витрину (потом ему снова надрал бы уши отец, ну, и, конечно же, Старший Брат). Хотя с момента того злополучного броска мячиком прошло почти три месяца, он допускал, что если войдет в салон, фотограф его узнает и тогда… далее по списку, – где в конце, разумеется, Старший Брат.

Машинально отметив про себя, что стекло в двери фотосалона до сих пор почему-то не поменяли, мальчишка подумал о том, что беспокоило его в этот момент гораздо сильнее: как поступить, если он простоит здесь так же безуспешно еще полчаса или больше? Желание заходить в салон (если следующим окажется НЕ его Друг) после всех этих воспоминаний пропало.

Он вспомнил фотографа. У него тогда были просто бешеные глаза…

А может… – предположил он (и, не смотря на жаркую погоду, ему вдруг стало зябко), – может, фотограф – маньяк, который охотится на детей. Или, чего хуже, людоед. Хитрый тайный людоед под маской приветливого хозяина фотосалона. И никто об этом даже не подозревает! Разве эти взрослые способны догадаться или заметить такое? – нет, конечно. А он, тем временем, спокойно уводит детей из-под самого их носа. Он облизывает длинным языком свои острые зубы и ухмыляется: «Вам никогда меня не поймать, никогда не догадаться, я умнее вас…». Он разделывает детские тела у себя в кладовке или прямо в фотолаборатории (ведь там темно, и кроме него туда никто не заходит, разве не так?) маленьким кухонным топориком, а потом… Нет, еще, наверное, он все это фотографирует (ну да, конечно, ведь он же фотограф!), чтобы потом делать всякие гадости, а вот уже после этого… Господи, неужели его друг сейчас умирает (или уже мертв!), а он стоит здесь и… Ведь тот даже не догадывается, что фотограф… каннибал, как говорил его отец. Заманил доверчивого мальчишку в темную лабораторию. Там, в тусклой кроваво-молочной мгле от фотофонаря, с потолка, извиваясь, словно живые, свисают змеи негативных пленок. «Хочешь посмотреть, как я это делаю?» – вкрадчивым голосом спрашивает фотограф. И пока ребенок удивленно разглядывает разные хитрые приспособления, он тихо крадется к столу и выдвигает ящик. Его глаза ярко блестят тем же светом, что и красный фонарь, даже ярче; по уголкам рта начинает течь слюна. Он облизывает острые, как у акулы, зубы и плотоядно ухмыляться. Потом достает из ящика свой любимый разделочный топорик, тихо приближается сзади к ничего не подозревающему…

Дверь протяжно заскрипела.

Мальчишка обернулся и с облегчением выдохнул:

– Ну, наконец-то! А я уже думал…

– Чего? – нахмурился Гера и отпустил двери, которые сами захлопнулись с помощью примитивного устройства на пружине.

Геру заметно шатало, лицо было бледным, словно покрытым небольшим слоем воска; через согнутый локоть болтался небрежно скомканный школьный пиджак.

– Ну, у тебя и вид. Сколько мне еще здесь торчать? Скоро корни пущу!

– Только без нытья. Мне пришлось хуже, – хрипло выдавил Гера.

Сказать правду, выглядел он ужасно.

– Это… фотограф? – глаза его друга расширились. Но что-то ему подсказывало, что фотограф здесь все же ни причем.

– Что? Да нет, – Гера устало отмахнулся свободной рукой. – Меня вдруг стошнило. Чуть не облевал весь пол в салоне. Пришлось отсидеться. А фотограф так испугался, что уже хотел вызывать «скорую». Вообще, хороший дядька. Зря ты ему тогда стекло разбил. Воды мне дал, – Гера замолчал на секунду. – Хотя, он какой-то странноватый, конечно…

Он стянул с шеи уже распущенный пионерский галстук и запихал в карман брюк.

Воспоминания о родителях, настоявших сделать портрет на память, вызвали новый прилив тошноты. «Гера! Как ты не понимаешь, это же останется на многие годы, – говорила мама. Вот именно, я до сих пор жалею, что не сделал фото в твоем возрасте», – поддерживал ее отец.

И вот, летние каникулы еще не закончились, а он должен, как идиот, напяливать школьную форму и тащиться в какой-то фотосалон (не дай Бог еще встретить по дороге знакомых!), да к тому же, в такую жару.

Друзья медленно направились вдоль улицы, стараясь вжаться в тонкую полоску тени от домов.

– Может, это жара? – предположил товарищ.

– Нет, это не жара, – Гера отрицательно мотнул головой; в его голосе звучала уверенность, а в глазах было такое выражение, будто совсем недавно он был чем-то сильно испуган, – не жара, это кое-что другое.

Друг с любопытством глянул на него:

– Расскажешь?

– Когда придем, – ответил Гера.

* * *

Они пролезли через дыру в рваной сетке забора, окружавшего детский сад. Игровая площадка была пустынна. В здании, стоявшем неподалеку от песочниц и качелей, похоже, также никого не было, кроме сторожа. Мальчишки пересекли площадку по диагонали, направляясь в сторону крошечного домика-теремка, стоящего в тени высокого раскидистого тополя. Солнечные лучи пробивали крону дерева и яркими длинными полосами ложились на домик.

Когда они приблизились вплотную, Гера (понемногу начавший приходить в себя) резко остановился и предостерегающе поднял руку. Мальчишки прислушались. Из-за теремка доносился едва слышный отрывистый звук, какой издают очень пожилые люди перед тем, как откашляться. Затем послышалась тихая возня и… все прекратилось.

Мальчишки молча переглянулись.

Гера пожал плечами, мол, мало ли что это могло быть.

Звук неожиданно повторился; сиплое сопение и возня на этот раз были слышны громче.

Гера вновь поглядел на друга, а тот пошарил по земле глазами, и, сделав осторожный шаг в сторону, поднял палку.

Он первым двинулся к углу теремка, за которым пряталось… это. Следом, стараясь ступать тише, шел Гера.

Он неожиданно толкнул товарища в спину, и тот вылетел вперед с криком, похожим на воронье карканье, неуклюже махая палкой над головой. А потом замер, глядя на то, что находилось за углом домика. Через секунду к нему присоединился Гера.

Они увидели пару дворняг, сваявшую поскуливающего в две глотки тянитолкая. Собаки беспокойно затоптались; та, что стояла мордой к мальчишкам, тихо заворчала, а другая, по всей видимости, сука, затравленно начала дергаться, пытаясь оглянуться.

– А ну, пошли отсюда! – товарищ Геры снова замахнулся палкой.

«Тянитолкай» испуганно присел, вжав обе головы, но остался на месте.

– Да ладно, оставь их, – посоветовал Гера, к которому вдруг начало возвращаться мрачное настроение. – А то сторож услышит.

Палка отлетела к забору. Мальчишки снова обошли теремок, вернувшись к входу, и по очереди влезли внутрь почти игрушечного строения.

Выпрямиться в полный рост здесь было невозможно, но зато было удобно и уютно сидеть. Из маленьких окошек умиротворенно струился уличный свет, жары не здесь не ощущалось. Этими летними каникулами мальчишки приходили сюда часто.

Гера смотрел себе под ноги, что-то вычерчивая носком по усеянному песком дощатому полу; его друг вынул из кармана две помятые сигареты «Космос», которые стянул накануне из отцовской пачки, и протянул одну Гере. Тот неловко подставил руку и чуть не уронил сигарету на пол.

– Так что произошло в фотосалоне?

Гера оглянулся на двух пробежавших мимо входа собак, и, немного подумав, сказал:

– Это объектив… все из-за него. Туда смотришь… Это как взгляд в будущее. Понимаешь?

Друг слегка разочаровано пожал плечами.

С видом заправских курильщиков они растянули по сигарете и некоторое время пыжились, сдерживая кашель от первой затяжки: кто не удержится – тот слабак.

Гера шмыгнул несколько раз носом и закашлялся.

– Да не переживай ты, – товарищ похлопал его по колену. – Блеванул – и полегчало. Все это фигня.

Гера мотнул головой:

– Нет, не фигня – это… было.

– Было – что?

– Понимаешь, короткий щелчок… возникает глаз диафрагмы. Он расширяется. Я это видел. Кажется, что этого не может быть, но я видел – он расширялся очень медленно. А потом мне показалось, что я куда-то перемещаюсь. Будто что-то происходит и со мной, и со временем. Мне показалось, что я… – Гера взволнованно затянулся сигаретой. – Что я пробыл очень долго в каком-то другом месте.

– Что-что? – переспросил друг.

– Это как… не знаю… это что-то странное. Иногда у меня появляется такое ощущение, когда я фотографируюсь, совсем немного. Но сегодня…

– Тогда не фотографируйся больше, вот и все.

Гера глянул на товарища так, будто перед ним сидел самый непроходимый тупица в мире.

– Блин! – да разве дело в этом?

Он сплюнул на пол и растер влажную песочную кашицу.

– Понимаешь, такое ощущение, что ты много-много лет торчишь на какой-то стене и смотришь, смотришь… И это продолжается очень долго, наверное, десятилетиями.

Его товарищ хрюкнул от смеха, но, увидев лицо Геры, изобразил серьезную мину. Гера сделал вид, будто не заметил этого.

– Когда все это закончилось, меня стошнило.

– Ну, допустим. И где же ты был?

Гера не смог определить, подтрунивает ли его друг, или интересуется всерьез. Он почесал ухо и затер окурок под скамейкой.

– Ну, когда щелчок аппарата замолкает, или… прекращается, – не знаю, как сказать это правильнее – это трудно вообще объяснить словами. В общем, ты словно возвращаешься назад и все забываешь.

– О чем?

– Черт! – да о годах!

– Висения на какой-то стене где-то в будущем?

– Наконец-то… дошло, – выдохнул Гера.

– А может, валяния в старом пыльном альбоме? – продолжил перечислять друг. В уголках его глаз плясало лукавство.

– Альбоме? – Гера секунду подумал. – Нет, на стене. Точно. Да и фото было на портрет.

– Ты что, хочешь сказать…

Гера усиленно закивал.

– А может, это фотограф виноват? Даже тебе он показался странноватым. А я вообще думаю, что он ненормальный. Я думаю, он – кан-н-нибал, – последнее слово друг Геры произнес уже шепотом.

На миг обоим мальчишкам стало страшно в этом полутемном, несмотря на солнечный день, тихом домике.

– А знаешь, – продолжил тот, – когда я стоял под салоном, и тебя долго не было, то подумал… Слушай! Все эти твои ощущения… Может, он подсыпает какой-то порошок, чтобы…

– Куда подсыпает? – перебил его Гера.

– Ну, как куда? Давал он тебе что-то пить, или нет?

– Да когда это было! Уже после всего, – отмахнулся Гера.

– Да пошел ты… – обиделся друг. – Сам всякое мелешь… объектив… будущее… стена…

Гера сжал кулаки:

– Я думал, тебе можно…

– Ерунда все это! Так не бывает!

– А каннибалы?!!

– Это же обыкновенный фотоаппарат. Щелк! – и все. Одно мгновение. А ты о каком-то конце, начале… Щелк! Невозможно уследить. Годы! Ха!

Гера пожал плечами и как-то сразу сник.

– Может быть, мне и правда, все это показалось. Может быть, оно все так и вышло… Алекс.

– Как? Кто? – удивился тот.

– Алекс… а что?

(щелк!)

– Постой, почему ты меня так назвал?

– Не знаю… Знаешь, я сразу и не заметил, как это у меня вырвалось, – пробормотал Гера.

(щелк!)

– Ты никогда раньше меня так… Звучит непривычно, как-то по-иностранному.

Гера вдруг усмехнулся:

– А знаешь, между прочим, неплохо – Алекс! Ха! Александр или Алекс – какая разница? Так даже лучше.

(щелк!)

– Вот черт! А где это ты подцепил? – спросил «новоокрещенный» друг.

Гера на секунду нахмурился.

(ЩЕЛК! ЩЕЛК! ЩЕЛК!)

– Может быть, сегодня, – медленно сказал он. – В бесконечном путешествии по будущему?

– Ну… тогда с возвращением! – Алекс схватил его за плечи и повалил. – Зачем ты меня толкнул тогда?

* * *

Через три дня портрет был готов.

Гера держал его в вытянутых руках, рассматривая свое лицо, запечатленное на снимке.

Всю дорогу домой он гадал, каким тот вышел. Гера хорошо помнил свое состояние в момент съемки. Оно было…

Он тихо открыл дверь своим ключом, осторожно, чтобы не создавать шума, разулся и на цыпочках пробрался в свою комнату: как назло, фотограф выписал ему талон на 17-30, и родители были уже дома – а он хотел увидеть портрет первым. Тихо закрыл дверь своей комнаты и начал распечатывать пакет из черной плотной бумаги, который упрямо не хотел поддаваться.

Гера настороженно отметил про себя: зачем было прятать портрет в конверт, да еще заклеивать его, – а если бы ему захотелось посмотреть на месте? Тогда пришлось бы разрывать все это прямо там. Но большой запечатанный пакет будто бы говорил: «Раскрой меня только дома и никому не показывай фото, пока сам не убедишься, что ты не похож на чудовище. Чтобы успеть уничтожить до того, как его увидит кто-нибудь другой».

Это еще больше усилило подозрения Геры – должно быть, он настолько плох, что фотограф не решился отдать ему портрет в открытом виде! Это означало, что родители обязательно пошлют его переделывать фотографию, чего он отчаянно боялся. При одном только воспоминании о расширяющемся (как пасть!) зрачке диафрагмы, подступала отвратительная тошнота. Черная Дыра за линзой объектива, готовая вырваться наружу.

Бумага вся измялась, но продолжала держаться. Эти черные фотоконверты всегда напоминали Гере пакетики для рвоты, которые выдают в самолете, только без специфического запаха и другого цвета. Он летел самолетом всего один раз, в шестилетнем возрасте. Самого полета он почти не запомнил, но вот пакетики… – ведь это же совсем другое дело, правда?

Наконец, он справился с упрямой бумагой, сунул руку в конверт и нащупал картонку: одна сторона ее была немного шершавой, другая – гладкой и скользкой. Несколько секунд он просто держал руку в пакете, чувствуя подушечками пальцев обе стороны картонки. Потом решительно извлек портрет из конверта и вытянул на руках перед собой.

Несмотря на все опасения Геры, портрет вышел неплохим. Это и утешало и одновременно заставляло недоумевать. Его лицо на фотографии почти улыбалось (не было и намека на ужас, который он испытал в фотосалоне), а в глазах (Гере показалось, что они постоянно чуть-чуть меняют выражение), в глазах был даже интерес к чему-то (происходящему?) перед ними.

«Взгляд в будущее…» – всплыли в памяти его собственные слова.

Если это так, то ТАМ должно было что-то случиться, – решил Гера, – и не просто «что-то», а НЕЧТО!

С ним? Что-то странное? Или даже страшное?

Впрочем, – подумал он, – увидеть будущее – это уже НЕЧТО…

Гера положил портрет на свою кровать и осмотрел комнату, подыскивая место, где лучше его пристроить.

(щелк!)

Возможно, это и хорошо, что он забыл об уведенном ТАМ. В свое время, через годы или десятилетия, ОНО все равно непременно…

* * *

Как он того и ожидал, родителям портрет понравился. Они повесили его на стену напротив кровати Геры.

«Вот это – другое дело, сынок! Теперь у тебя останется память!»

Вечером, когда он погасил свет и лег спать, фотография темнела на стене черным рельефным прямоугольником, словно провал, что разверзся в бездонный континуум Времени. Гера вглядывался в эту пропасть… Той ночью он долго не мог уснуть. Казалось, что прямоугольник начинает постепенно терять правильные очертания; его края плавно колышутся и медленно расползаются по стене жадно чавкающей массой, неумолимо пожирающей комнату и Настоящее, подбираясь к самому Гере.

Будущее всасывало беспомощную перед Временем Вселенную в свой бесконечный Туннель…

ЩЕЛК!

Глава 3

Погребальное турне: начало

В нескольких километрах за чертой города Герман остановил «BMW».

Он вынул из бардачка суконную тряпочку и вышел из машины; протер ветровое стекло. В двадцати метрах находилась заправка. Со стороны Киевской трассы она была ближайшей к городу и, вероятно, последней, на предстоящем пути Германа, отрезком в пятьдесят, а, может быть, и сто километров. Конечно, он мог и ошибаться – эта трасса была Герману плохо знакома – и следующая, а за ней и другие станции, могли попадаться каждые час-полтора езды. Но он не был в этом до конца уверен. Особенно, если учесть, что его предстоящее путешествие не располагало к регулярным заботам такого рода, как поиск горючего.

Герман открыл багажник, вынул две канистры по двадцать литров и направился к заправке.

Уже темнело. Над площадкой станции минуту назад загорелись неоновые огни, от которых колонки ощетинились серыми круговыми тенями, словно невиданных размеров морские ежи. Над крышей станционной конторки светилась желтая реклама фирмы «Shell»; из открытого окошка кассы доносилась музыка на волне «Радио-Люкс»: крутили «На железных собаках» – хит «Братьев Карамазовых».

Герман расплатился с хмурым типом, высунувшимся в окошко только после настойчивого стука костяшками пальцев о стекло, когда «Братья Карамазовы» успели закончить первый куплет. Одутловатая физиономия кассира выглядела так, будто тому пришлось оторваться от более насущных дел, чем работа.

Машин на станции, видимо, давно не было. Пока Герман отправлял свой бумажник на место, а кассир выписывал чек, сквозь музыку послышался женский голос, как ему показалось, слегка пьяный. Герман взял чек, чтобы тут же отправить его в урну, по всей видимости, для того здесь и стоявшую в качестве серьезного дополнения к основному сервису: «Вам, конечно, ни к чему этот жалкий клочок бумаги, если им нельзя даже подтереться».

Герман поднял с земли пустые канистры и направился к колонкам. Кассир буркнул ему вслед порядковый номер – Герман готов был поспорить, что ширинка у того оставалась не застегнутой.

Он сунул раструб «пистолета» в горлышко канистры и услышал, как бензин наполняет емкость; звук показался ему очень громким, неестественным. Как давно он уже не выезжал за город?

Голос, не к месту многословного ведущего, оборвал «Карамазовых» в середине последнего куплета и взахлеб начал сообщать слушателям об условиях нового телефонного конкурса. Герман поморщился. Он не был поклонником творчества группы «Карамазовых», но в этот раз ему почему-то показалось, что они исполняли «На железных собаках» именно для него: общий смысл песни был далек от его жизни в настоящем времени, но что-то зацепило Германа в словах «…догонит меня…».

Когда он начал наполнять вторую канистру, у ведущего закончился приступ словесного поноса (в короткой паузе Герман расслышал женский смех, просочившийся через открытое окошко кассы; так могла смеяться только настоящая шлюха, через секунду ее голос перекрыл один из старых хитов «Spice Girls»).

Он закончил наполнять последнюю канистру и вернулся к машине. В быстро сгущающихся сумерках «BMW», стоявший на обочине дороги, выглядел грустно и одиноко. Герман положил обе канистры в багажник и на секунду обернулся, чтобы увидеть огни города.

Затем сел за руль.

* * *

Примерно через час езды Герман задумался.

Конечно, вся эта затея с поездкой была совершенно бесцельной в смысле достижения какого-то определенного пункта. Она преследовала совсем другую цель. Однако даже на этом ее этапе следовало определить, куда он едет, знать хотя бы направление. Примерно. То, что его темно-зеленый «BMW» (сейчас практически черный) наматывает километры по Киевской трассе, вовсе не означает, что существовал или уже существует какой-либо план. Герман просто-напросто использовал ближайшее шоссе, выводившее за пределы города, не задумываясь.

«А разве подобный экспромт не именно то, что делает любое путешествие – настоящим путешествием?»

Возможно, но не в его случае. В данном случае.

Он не может подобно Дон Кихоту колесить по всей стране на своем «BMW», как на старой испанской кляче герой Сервантеса, и сражаться с ветряными мельницами в его собственной голове. Иначе уже очень скоро окажется в психушке в компании других Великих Путешественников.

Впрочем, эта поездка преследовала одну цель, конкретное ее название Герман сформулировал как МОЕ ПОГРЕБАЛЬНОЕ ТУРНЕ, – и этого ему было достаточно. Как и ответа на «зачем» – «мне это просто нужно, вот и все». Он чувствовал, что к нему, наконец, возвращается ощущение реальности, кажется, впервые с момента получения результатов анонимного теста. Поэтому он должен определить маршрут своего движения (если не сегодня, то не позднее, чем завтра утром), и не только это – он просто обязан знать, сколько времени продлится его Турне. Вся штука в том, – Германа все сильнее наполняло чувство реальности, – что жизнь будет продолжаться в привычном для нее направлении, независимо от того, как он будет реагировать на сложившиеся обстоятельства, что будет при этом думать и как поступать. Это была правда – его собственная или объективная – не важно. Главное, она состояла в том, что он должен будет вернуться обратно в старую жизнь, и, возможно, еще долго жить этой жизнью, и не смотря на все чертовы вирусы на Земле, он будет что-то делать, – хочет он того, или нет, – и это была ПРАВДА. И ему совсем ни к чему превращаться в загнанное животное, которое мчится, не разбирая дороги и ничего не замечая перед собой, кроме собственного страха.

Герман заметил, что за время его размышлений стрелка спидометра медленно сползла до отметки 50 километров в час, и добавил газу.

Итак, не позднее, чем завтра утром он уже будет знать, куда направятся колеса его «BMW». Если потребуется купить новый дорожный атлас, то он сделает и это. А так же спланирует, сколько времени (плюс-минус один день) продлится его отсутствие в городе.

Все, а теперь хватит! – приказал он себе. – Хватит об этом!

Было уже совсем темно. Поток встречных машин постепенно становился все реже, пока совершенно не иссяк. В течение довольно длительного отрезка пути мимо него промчался только один дальнобойный грузовик-рефрижератор. Его мощные фары на мгновение ослепили Германа и исчезли где-то сзади, оставив в его глазах медленно гаснущие пляшущие пятна.

Герман посмотрел на светящийся циферблат вмонтированных в приборную панель часов: почти половина первого ночи. И еще по привычке сверился со счетчиком километров (он сбросил трехциферное вспомогательное окошко на «ноль», когда отъехал от заправочной станции за чертой города), – он успел проехать почти две сотни километров. Не так уж и много… Впрочем, какое это имело значение?

Герман понял, что ехать сейчас уже нет смысла (тем более что своего реального маршрута он еще не спланировал). Да и пора отдохнуть. Вероятно, внутренние часы уже давно пытались ему об этом напомнить, но он их не замечал, как увлеченный интересным сном человек не замечает тарахтение глупого будильника, который добросовестно сообщает, что пора бы его хозяину заняться более важными делами.

Все верно, на сегодня хватит, – решил Герман.

«Угр-р-р…» – согласился с ним его желудок, – кстати, когда он в последний раз ел?

Герман подумал, что будет лучше остановиться вне пределов какого-либо населенного пункта. Так было безопаснее – он ведь, разумеется, собирался провести ночь в машине; искать гостиницу в подобном месте было попросту глупо. Он представил себя стучащим в какую-нибудь темную хату почти в час ночи и усмехнулся.

Он проехал еще минут десять, так, чтобы с ближайшим селом (которое выдавали в ночной темноте всего два одиноких огонька) его разделяло не меньше семи-восьми километров. Он, конечно, понимал, что весь мир не идеален, но, как и всякий стопроцентный горожанин, не имевший корней (ближайших, по крайней мере) в народе, испытывал особое недоверие к людям, живущим вдали от основной цивилизации, да еще на их территории.

Герман ехал медленно, и именно это спасло жизнь какого-то выскочившего на дорогу зверька, возможно, зайца, прибежавшего со здешних полей поглазеть на городского парня. Герман даже не успел притормозить; серое тельце зверька промелькнуло в свете фар и исчезло.

Наконец, он съехал с дороги и остановился.

Включив свет в салоне, он достал из Большого «МАСТЕРА», который всю дорогу трясся на заднем сидении, как безмолвный пассажир, свой импровизированный ужин. Измученный желудок сначала недоверчиво принял пищу, а потом активно взялся за дело.

Выпив горячего кофе из термоса, Герман вышел из машины по малой нужде. Откуда-то издалека долетал голос цикады, ей вторили два или три сверчка где-то у самой машины Германа. Он направился к ближайшим кустам, темневшим размытой массой в нескольких шагах от «BMW», на ходу расстегивая ширинку. За кустами едва различались силуэты высоких деревьев. Судя по шуму листвы, колышимой слабым ветерком, там начинался лес. Небо было кое-где затянуто тонкими перистыми облаками, сквозь которые проглядывали многочисленные звезды (даже в такую погоду их можно было увидеть куда больше, чем в городе в самую прозрачную ночь). Герман прибил на своей щеке комара, выкинул окурок и начал орошать куст.

И вдруг его вырвало.

Это произошло без всяких позывов, спазм или даже намеков на тошноту. Его просто вывернуло так же быстро и легко, как хитрый мешочек фокусника с двумя окрашенными в разный цвет сторонами – за одну секунду весь его ужин оказался под ногами. Это произошло так неожиданно, что Герман обмочил себе руку.

Чертыхаясь, он вернулся в машину, стараясь ни к чему не прикасаться мокрой рукой, и достал из бардачка тряпку, которой обычно протирал стекло.

Наверное, ничего удивительного в этом не было. Скорее, это было даже закономерно: именно так и мог закончиться один из самых долгих и сумасшедших дней в его жизни. Этот день был неимоверно тяжелым для Германа; уже просто дожить его до конца – граничило почти что с подвигом. С самого утра он планировал эпохальный разговор с Алексом, (один только он, состоявшийся чуть позже в офисе компании, стоил Герману один Бог знает чего), затем он просидел не менее двух часов в баре, ломая голову, какой следующий шаг ему предпринять в ближайшем будущем. Потом испытал безумный натиск на свои мозги назойливой необходимости выяснить ответ на вопрос КАК (и – о чудо! – ему это удалось), пережил ужасные полчаса ожидания в не менее ужасной больнице, общаясь с «добрым доктором». И, наконец, после всего этого провел несколько часов за рулем своей машины, отправившись в веселое, как полуразложившийся труп, Погребальное Турне. И вот теперь он здесь.

Господи, – подумал Герман, неловко пытаясь извлечь непослушными пальцами сигарету из пачки, – неужели все это произошло сегодня… всего за один день?!

И вот теперь он здесь, и нет ничего удивительного, что его вывернуло, как пустой целлофановый мешок на ветру – возможно, это была наименьшая цена, которую он мог заплатить за этот день.

Ему неожиданно вспомнился один почти забавный эпизод, когда он, Алекс и еще несколько их общих друзей по факультету лет десять назад (ну да, они тогда учились на предпоследнем курсе) отправились устроить небольшой пикничок на загородных озерах под Винниками, что в 15 километрах от Львова. Тогда они и впрямь славно повеселились, набравшись до самого животного состояния, в каком Герман был способен себя упомнить (кажется, он даже мычал). Но всех их, несомненно, превзошел Алекс, – умудрившись не только обрыгать себя с ног до головы, но и ДВАЖДЫ опорожниться себе в штаны. Следующие несколько дней после этого тот провел в самом угрюмом расположении духа, не без оснований переживая, чтобы за ним теперь не приклеилась кличка вроде «засранца» или «говнюка». Он почти каждый час звонил Герману домой, чуть ли не вымаливая очередное «честное благородное» слово, что тот никому и никогда не расскажет о случившемся. Уже гораздо позже Герман узнал, что за молчание остальных Алекс расплатился деньгами. Сейчас это воспоминание доставило Герману особенно тонкое удовольствие.

Он автоматически затушил сигарету в пепельнице и открыл дверную форточку, чтобы выпустить дым наружу.

Только теперь он по-настоящему ощутил, какая нечеловеческая усталость овладевает его телом и разумом.

Громко шурша крыльями, в открытое окошко водительской двери влетела большая ночная бабочка, привлеченная светом в салоне…

…Внезапно Герману стало плохо. Невыносимо. Его голова словно оказалась в безжалостных стальных тисках, готовых в любую секунду расколоть череп на бесконечное количество мелких осколков. Он чувствовал, как его глаза начинают медленно вылезать из орбит, и если это продлиться достаточно долго – они запросто лопнут, как два яйца, сжатых в сильной руке.

У него вырвался сдавленный, почти беззвучный стон. Боже, что со мной?! – вспыхнуло в онемевшем сознании. – Что происходит?! Он думал, что знает, что такое плохо, знает, что такое сильная и даже едва выносимая боль. Но только сейчас понял…

Он впился в свое лицо руками.

«ЕСЛИ ЭТО ПРОДЛИТСЯ ЕЩЕ ХОТЯ БЫ НЕСКОЛЬКО СЕКУНД…»

Глава 4

Алекс в ярости

Утром, после ухода Германа из офиса, Алекс был чрезвычайно подавлен. Он резко отвечал на любые телефонные звонки, вскакивал при каждом постороннем шуме за дверями его кабинета и курил одну сигарету за другой.

Не смог он успокоиться и вечером, когда вернулся домой. С самого порога рявкнул на жену; та молча удалилась в самую дальнюю комнату и тихо провела там весь вечер, зная, что в такие моменты лучше не раздражать мужа своим присутствием.

Алекс долго галопировал по всей своей огромной квартире в поисках чего-то, чего сам не знал. Из-под спадавших на лоб прямых темно-русых волос его глаза, казалось, были готовы испепелить взглядом все, что окажется на их пути. Наконец, он влетел в свой кабинет и зашагал из угла в угол.

Как он посмел?! Этот тюфяк всем был обязан ему! Мало ли что именно Герману принадлежала идея основать их компанию, которая теперь процветала, все равно это он – именно он! – отыскал и вложил в дело почти девяносто процентов начального капитала (в отличие от Германа, который кинул с гулькин нос). Именно Алексу пришлось порядочно потрясти всех своих родственников – от ближайших до седьмой воды на киселе – богатых дядюшек, тетушек, зажиточных дальних родственников жены и прочих. Перед каждым, разумеется, пришлось унижаться, смахивать пыль с их обуви, дарить щедрые подарки их драгоценным чадам – маленьким неблагодарным ублюдкам…

Какое Герман имеет моральное право теперь так с ним поступать?!

Алексу на миг вспомнились глаза и выражение лица его партнера и друга.

Возможно, у Германа и возникли кое-какие проблемы – он явно многого не договаривал.

Алекс плюхнулся в кресло перед рабочим столом и поморщился: как назло, еще и задница болела. Половину прошлой ночи он провел на унитазе, сражаясь с сильнейшим запором, и вышел победителем. Когда, наконец, из него вывалилось что-то огромное и тяжеленное, обдав снизу брызгами воды, он почувствовал себя матерью-героиней, но взглянуть на результат этих маленьких родов так и не решился. Теперь задница ныла, будто его изнасиловал целый барак зеков. Алекс вспомнил вчерашние потуги и усмехнулся: жаль, он не поэт – в мире стало бы на одну поэму больше.

Ладно, он даст этому сукину сыну одну… ну, две недели.

А вообще, ему плевать с высокой башни на проблемы Германа, когда речь заходит о благополучии компании.

Черт! – но, как назло, именно в его руках находятся главные, жизненно важные нити всего бизнеса, и во многом от присутствия Германа зависел успех дела.

Две недели…

А если тот не вернется – Алекс начнет принимать меры.

Сначала, конечно, он просто ему «намекнет». Но, если «намек» не дойдет, он возьмется за него круче.

Время от времени Алекс поглядывал на телефон – может, все удастся утрясти гораздо проще? Но он был почти уверен, что Германа не окажется дома, или тот просто не станет снимать трубку. Он был также уверен, что, если Герман уже куда-то уехал, то оставил свой мобильный телефон где-нибудь в ящике стола.

Он выкурил до часа ночи полпачки сигарет и, в конце концов, набрал номер мобильного телефона Германа.

Тот не отвечал.

Глава 5

Погребальное турне: окончание

…Внезапный приступ отступил. Это произошло так же мгновенно, как началось. Приступ оставил после себя отвратительную тошноту, не сравнимую ни с каким похмельем, и зудящее покалывание во всем теле тысяч крошечных иголок. Герман даже не мог определить, сколько времени продолжался приступ – несколько мгновений или несколько минут?

– Что это?.. – он отер с лица обильно выступивший пот и тяжело откинулся на спинку сидения. В глазах плавала приборная панель, словно он видел ее сквозь воду, по которой катятся волны.

Герман ощутил во рту гадкий привкус чего-то настолько отвратительного, названия чему он даже не представлял. Но примерно через минуту он с удивлением обнаружил, что этот странный привкус исчез.

На Германа навалился тяжелый липкий ужас. Наверное, он испугался бы куда меньше, если бы увидел выползающего из темноты перед его машиной тоскливо воющего монстра. С этим он хотя бы мог как-то бороться – запустить мотор «BMW» и впарить газу, но…

«…догонит меня…»

Вот оно? Уже?! Началось?!

Герман попытался закурить, однако после первой же затяжки его едва снова не вырвало. Он хотел затушить сигарету в пепельнице и не смог; даже это потребовало стольких усилий, сколько он не был в состоянии себе позволить. Длинный окурок остался тлеть в своей будущей могиле.

Так что же все-таки случилось? Было ли это очным знакомством с его вирусом?

От испуга его дыхание производило судорожные свистящие звуки; грудь часто и резко вздымалась.

Почему так скоро? Не успело пройти и… Ах да! – он узнал о присутствии вируса в его организме всего два месяца назад, но мог быть инфицирован уже не один год. Полтора года, если быть точнее. Он просто не знал, вот и все.

«Вот именно, почему бы ни начать как раз сегодня? Чем этот день лучше или хуже тех, что были или будут? Может быть, для него сейчас самое подходящее время, а?»

Герман с большим усилием отрегулировал кресло, переведя то в лежачее положение, вынул из Большого «МАСТЕРА» спортивную куртку и попытался укутаться. Погода за бортом машины была довольно теплой, не смотря на ночь, но Германа била крупная дрожь. Он вытянулся на сидении и закрыл глаза.

Снаружи проникал шелест листвы сотен деревьев; он напоминал шум морского прибоя в ветреную погоду – не очень громкий, но мощный, словно таящий в себе какую-то таинственную, на время притихшую силу. Откуда-то из темной шуршащей травы в него вклинивался неровный стрекот кузнечика, как излишне торопливое гитарное соло в исполнении неопытного музыканта. Под капотом «BMW» лениво посвистывал ветер; время от времени пощелкивал уже почти остывший двигатель, трудившийся много часов подряд. В салоне машины Герман чувствовал себя, как космический путешественник в своем спецвездеходе, очень надежном и очень уютном (большой мотылек, сидевший на спинке соседнего кресла, только усиливал это чувство). Вокруг расстилалась таинственная ночь неизвестной планеты, и только здесь, внутри, можно было быть уверенным, что ты в безопасности. Постепенно с Германа сходило нервное и физическое напряжение. Он в безопасности. Теперь он в безопасности. Все прошло. ОНО – то непонятное, что случилось с ним недавно – уже закончилось. У него действительно был невероятно тяжелый день. Похоже, это был обычный физический срыв. Ничего больше. Это не обязательно должен быть проснувшийся вирус. Он просто воспринял случившееся в чересчур преувеличенном свете, под влиянием всей этой непривычной для него обстановки: он совершенно один, вокруг на многие километры его окружает почти что дикая природа, ночь… Конечно, все это могло запросто найти выход в виде таких проявлений.

Возможно, у него резко подскочило кровяное давление. Что он может знать о таких вот припадках? Толком – ничего. Тем более что он знает о вирусах? о ВИЧ? Конечно же, снова ничего. А что он знает вообще обо всем этом, чтобы начинать строить всяческие предположения, подобно знахарю-недоучке из глухой деревни, где верят в лепесток цветка Чудотворной Петрушки или в разгневанный Дух несправедливо рано зарезанного поросенка на прошлой неделе, черт возьми! Что он знает, чтобы лепить из притянутых за уши аргументов идиотскую версию, что его знание теперь каким-то образом провоцирует инициацию вируса? Он просто ведет себя как паникер: в соседнем доме кто-то выпустил газы, а ему уже слышится Гром Небесный!

Злость на себя помогла Герману почти целиком вернуться в нормальное состояние.

А теперь ему требуется хороший сон.

Герман снова почувствовал, как на него наваливается неимоверная усталость, на время отступившая перед страхом, вызванным приступом, но теперь она была уже готова как следует взяться за каждую клеточку его измученного тела.

Он потянулся, чтобы выключить лампочку салонного освещения и вдруг увидел свою руку. Конечно, он видел ее и раньше, но теперь он действительно ее рассмотрел.

Внутри у Германа будто что-то оборвалось.

Он медленно поднес к свету другую руку. Они обе тряслись от волнения; кончики пальцев трепетали, как лапки большого агонизирующего насекомого.

«Господи, я же тут один… совершенно один!»

Руки выглядели так, словно двадцать минут пробыли в горячей воде. Герман интуитивно понял, что совсем недавно они показались бы ему еще хуже, потому что сейчас они проходили – это было похоже, как если бы после трети часа пребывания в очень горячей ванне им дали некоторое время обсохнуть, и кожа успела восстановить почти что прежние гладкость и цвет. Герман не знал, как давно это творилось с его руками. Он лихорадочно пытался вспомнить, было ли в его руках что-то странное, когда он в последний раз подкуривал сигарету (ведь тогда руки долго находились перед глазами, достаточно долго, чтобы заметить такие серьезные изменения, несмотря на слабое освещение). И все же – видел ли он это хотя бы краем глаза, видел и просто не придал особого значения, приняв за какую-нибудь тень, но что-то такое, о чем можно было бы судить теперь? Потому что сейчас они проходили…

Память оказалась бессильной.

Не смотря на сильное утомление, Герман продолжал держать руки перед маленькой лампочкой внутреннего освещения, пока, наконец, не сообразил, что они стали нормальными. И начал проваливаться куда-то в другую реальность, где нет ни света, ни звуков, ни мыслей…

Он упал на спину, взмахнув рукой, но так и не попал по выключателю.

Его поглотил тяжелый бездонный сон, будто над головой с мягким хлопком сошлась густая болотная жижа.

Глава в главе

…она услышала Его, хотя было еще очень далеко – что-то усиливало Его запах; она была слишком стара, и ей оставалось совсем не долго; вся ее жизнь прошла в нескончаемом поиске того, что она никогда сама не знала; у нее был лишь ее Голод, который только сам мог подсказать, как его удовлетворить; он был постоянен с момента ее рождения и первым ощущением в ее жизни был тоже он; когда миновало почти все отпущенное ей время, она поняла, что Голод станет также и последним, что она будет чувствовать, умирая…

и вот, вдруг, она услышала Его, когда ее время почти вышло, и начала двигаться по запаху – да, это то, что может удовлетворить ее Голод…

но что-то усиливало его…

она приближалась, и он становился сильнее и сильнее; скоро она уймет свой Голод и почиет в покое…

и вот она на месте; возможно, до нее тут успели побывать и другие, хотя сейчас она никого не слышала; но что-то подсказывало ей…

она погрузила клюв в теплую мякоть, где находилось То, Что насытит ее Голод…

но что-то…

железы послали вперед свое содержимое…

ее охватило ликование – сейчас!..

неожиданно она остановилась – Древний Инстинкт загородил ее желание…

здесь была Хворь, она должна умереть голодной…

Погребальное турне: завершение окончания

Герман проснулся оттого, что кто-то или что-то временами касалось его лица. Снаружи было уже утро. Он приподнялся и посмотрел на часы, вмонтированные в приборную панель «BMW»: ровно девять часов. В салоне машины еще витала прохлада прошедшей ночи; воздух наполнял запах травы и старого сигаретного пепла.

«Кем-то», разбудившим Германа, оказалась большая ночная бабочка, залетевшая через открытую ветровую форточку еще ночью. Герман аккуратно выпроводил ее, открыв дверь машины, и вышел сам. Секундой позднее он спохватился, ощупал лицо – форточка оставалась открытой всю ночь, – чем, без сомнений, должны были воспользоваться все кровососущие насекомые в округе. Однако он не обнаружил следов каких-либо укусов. Затем подошел к кустам, чтобы справить утреннюю нужду; он старался встать так, чтобы его скрыла машина – в двух десятках метров позади него находилась трасса, на которой сейчас было оживленное движение.

Затем Герман вернулся в машину, сделал пару глотков чуть-чуть остывшего кофе из термоса и закурил. Во всем теле ощущалась странная ноющая слабость с примесью неестественной легкости, словно земное тяготение уменьшилось на треть.

Он внимательно осмотрел свои руки, вспоминая, что ему довелось пережить ночью. Руки выглядели сносно. Сейчас Герман чувствовал себя спокойно. Что бы ни произошло этой ночью, он дожил до утра и может спокойно все обдумать. Сначала нужно решить, будет ли он продолжать это Турне или же должен вернуться домой? Если Турне закончилось, – то каков его следующий шаг? Его Герман собирался обдумать во время поездки, но планы, кажется, менялись. Возвращаться к работе в компании, особенно после недвусмысленно закончившегося разговора с Алексом, смысла не имело, да и не хотелось.

«Не уходи от Главной темы… – прозвучал обличающий шепот в его голове. – Рано или поздно, но тебе все равно придется думать об этом; не пытайся обмануть самого себя, ведь ты уже начал понимать…»

Чтобы прогнать или хотя бы приглушить этот шепот, Герман снова вышел из машины.

Солнце еще пряталось в покачивающихся верхушках леса, окрашивая деревья в тона от ярко-оранжевого до темно-пурпурного. День предстоял не жаркий и не холодный – нормальный день для начала сентября.

«И начала финансового года…» – Герману вспомнились слова бывшего шефа и бывшего друга. Дерьмо! Сейчас он это понял. Вся его жизнь именно дерьмо, сплошное и окончательное. Бизнес, деньги, бизнес… – одна и та же погоня за одним и тем же. Осознание этого произошло само собой, легко и естественно. Только, – подумал Герман, – слишком поздно… наверное, слишком поздно.

Он пытался отвлечь себя планированием каких-то несущественных дел, но что-то продолжало настойчиво шевелиться в его сознании, словно он сделал какое-то важное открытие, но еще не осознал его полностью. Или не решается это сделать. Скорее всего, причина была в догадке, которая осенила Германа еще ночью, в тот самый момент, когда он проваливался в сон. Но он не решался сейчас ухватиться за эту мысль. Может быть, потому что с одной стороны она обнадеживала, с другой – казалась невероятной. Слишком невероятной.

А еще она пугала.

* * *

«BMW» выбрался с обочины на шоссе и свернул направо, набирая скорость в направлении Львова.

Герман машинально покрутил настройку приемника, поймал какую-то волну, передававшую песню из кинофильма «Генералы песчаных карьеров». Мимо проносился сельский пейзаж; кое-где высились двухэтажные особняки зажиточных фермеров. Между селами тянулись участки посевных полей; на некоторых происходило еще какое-то движение. Вдоль дороги он иногда обгонял местных жителей, идущих пешком или едущих на велосипедах. Когда закончилась песня из «Генералов песчаных карьеров», без переходного встревания ведущего зазвучала шутливая песенка «Это любовь», а следом за ней еще одна «Что ты имела?..» в исполнении все того же «Несчастного случая». (Герман усмехнулся: похоже, у бедолаги ведущего случилось несварение желудка – пока он не может выбраться из туалета, диск продолжает крутиться).

Он снизил скорость до 80 километров в час и, поглядывая на дорогу, чтобы вовремя пропускать обгонявшие его машины, разглядывал уже подзабытый загородный пейзаж. Между тем, его неотступно преследовало впечатление, что он просматривает дневной вариант своего вчерашнего путешествия, снятого на кинопленку и прокручиваемого в обратном направлении.

«Что ты имела в видуу-у!..» – неслось из динамиков.

Он потянулся за пачкой сигарет, лежавшей на переднем пассажирском сидении. И вдруг заметил, как в зеркальце заднего обзора мелькнуло… чужое лицо.

«Что ты имелаа-а?!.»

Мгновенно позабыв о сигаретах, Герман резко выпрямился.

«Что ты имелааа-а?!! Аааа-а!!.»

Он испытывал острое желание оглянуться назад, но вместо этого вырубил приемник.

Герман еще несколько секунд продолжал вести машину, зафиксировав замерзший взгляд в точке, которая находилась в пяти метрах от передних колес «BMW». Несущийся навстречу асфальт шоссе почти загипнотизировал его…

«…Аааааа-а-а-а!!!!!» – все еще вопил у него в голове голос Кортнева.

Герман буквально заставил свою ногу ударить по тормозу. На миг ему даже показалось, что нога не желает подчиняться.

«BMW» издал тошный скрип, машину едва не развернуло на 90 градусов. По счастью, в тот момент сзади никого не оказалось, чтобы войти в жесткий контакт. Ремень безопасности едва не вдавил грудь Германа в позвоночник.

За ту долю секунды, пока он поворачивал голову назад, в его мозгу успел пройти целый геологический период, словно его разум ускорил в несколько тысяч раз мыслительные процессы; сотни вопросов уже получили сотни предполагаемых ответов, а воображение успело нарисовать множество возможных картин и их дальнейшее развитие в нескольких направлениях.

Однако… на заднем сидении никого не оказалось.

Где-то на дальнем плане через окно был виден черный извилистый след от стертых покрышек.

Галлюцинация?

Герман отстегнул ремень безопасности, потер ноющую грудь, затем снова повернулся назад и для верности заглянул за спинки кресел.

Никого.

Что-то вновь зашевелилось в его подсознании, на сей раз гораздо сильнее и настойчивее. Он сделал медленный глубокий вдох, потом – выдох; сердце стало понемногу замедлять ритм.

Сзади просигналила какая-то машина.

Герман, как во сне, завел «BMW» и съехал на обочину.

Он не хотел верить в то, что увидел в водительском зеркальце, он не желал в это верить! Но его руки ночью…

«Не пытайся обманывать себя, ничего из этого не выйдет. Ты отлично знаешь, что ты видел. Ты не можешь себе бесконечно врать, что ни о чем таком не начал догадываться еще прошлой ночью. Это было и продолжает происходить. И все это время ты об этом знал! Будь мужчиной и посмотри наконец правде в лицо».

Герман медленно протянул руку к водительскому зеркальцу и повернул его на себя.

Да, это был он.

* * *

На оставшемся до города отрезке пути Герман заставил «BMW» показать все, на что тот был способен; временами стрелка спидометра переваливала за отметку 180 километров в час. Когда-то именно так загоняли лошадей (благо мощный мотор «BMW» мог разогнаться и за 200, если бы покрытие дороги было лучше).

Герману потребовалось около получаса, чтобы вновь взяться за руль, тем не менее, он несколько раз едва избежал столкновения при обгоне с несущимся по встречной полосе транспортом.

Перед глазами с детальной четкостью продолжала стоять картина, которую продемонстрировало водительское зеркальце.

Да, это был он. И это не было ни галлюцинацией, ни случайной игрой воображения.

Когда зеркальце рассказало Герману, каким за ночь стало его лицо, наконец, все то, что пыталось достучаться из его подсознания, сумело вырваться на поверхность. Он не мог больше заставить замолчать вопившие в его голове голоса, которые настойчиво твердили о том, что он понял еще ночью. Утром он вел себя, как человек, которому переехал ноги трамвай, но он продолжает убеждать себя, что ужасная боль это просто от ушиба и его ходули на месте, в то же время понимая, что если он приподнимет голову, то увидит…

Когда он снова увидел свое лицо, то не смог удержаться от крика. Не потому, что оно стало другим или, вернее, не только потому. Его заставило закричать именно то, что оно было узнаваемо, – прежде всего это. Если бы его лицо изменилось настолько, что он не смог бы признать его своим, то все, наверное, воспринялось бы иначе. Но в том и был весь ужас: изменения коснулись того, что ему было знакомо, – его собственное лицо, которое за все годы жизни он знал и изучил больше и лучше, чем что-либо другое. Оно состарилось. Так, будто за одну ночь он повзрослел лет на двадцать пять или тридцать. Примерно вот так он мог бы выглядеть в пятьдесят пять-шестьдесят, имея уже научившихся хулиганить внуков.

Однако оно не просто постарело – оно стало… Несколько минут Герман с ужасом рассматривал свое лицо в зеркальце (в этом присутствовала даже некоторая доля злой иронии: в маленьком прямоугольнике он мог видеть только небольшую часть лица – отдельно глаза, или рот, или скулу… потом все это приходилось складывать в воображении в одну картину, как увлекательную мозаику на досуге). Затем Герман начал ощупывать его рукой; сначала одной, потом двумя одновременно. Ладони скользили по одрябшей потускневшей коже, задерживаясь в тех местах, где попадались особенно глубокие и неестественно рельефные морщины. Он осторожно касался набухших под глазами мешков, будто боялся, что от неосторожного движения они могут лопнуть, и по его щекам растечется что-то мерзкое и липкое.

И еще седина. Ее было много: почти все волосы на голове стали белыми, как у Барби-блондинки; седина тронула даже щетину, отросшую за двое последних суток.

Это лицо было ужасно, не просто старым – в нем проступало что-то отвратительное, вызывающее тошноту, что-то, поднимающееся откуда-то из глубины. Так мог бы выглядеть очень неудачно загримированный под старика молодой человек, вот на что это было похоже.

Всю дорогу Герман невольно поглядывал на свои руки. Конечно, теперь он замечал разницу. Они, как и прежде, держали руль привычной хваткой – вверху, близко одна к другой, – но они не были теми же самыми. Они были испачканы в дороге, однако никакая грязь не могла этого скрыть.

«Они не были грязными, Герман, они не были настолько грязными, чтобы ты не заметил этого еще утром. Ты просто НЕ ХОТЕЛ этого замечать!»

* * *

Да, за секунду до его провала в забытье минувшей ночью, Герман успел подумать, что его вирус может оказаться не обычным видом СПИДа. Какой-нибудь новой «модификацией», усовершенствованной мутациями или чем-то другим из того же разряда. Старый «добрый» ВИЧ не мог заявить о себе подобным образом, и если Герман уже заболел, – не мог прогрессировать с такой скоростью! И потом, Герман никогда раньше не слышал и не читал о том, чтобы этот вирус заставлял больных стареть. Конечно, любой, переносящий тяжелую и неизлечимую болезнь человек, может сдавать прямо на глазах, – но не так!

Это определенно было похоже на какую-то чудовищную мутацию. Загрязнение окружающей среды химическими промышленностью, ядерные испытания, радиоактивные осадки, Чернобыль… да и кто знает, сколько всего могло вызвать такие изменения в этом чертовом вирусе! И не только в нем, ведь почти каждый год яйцеголовые с удивлением обнаруживают все новые виды таких давних друзей человечества, как гепатит или даже грипп! А может, они и сами помогают появляться на свет божий этим новым вирусам в своих чертовых лабораториях.

Господи, – Герман отер стекающий на глаза пот, – неужели мне достался один из тех ужасных мутантов?.. Вирусы – это ведь даже не совсем живая материя, – вспомнил он из давнего, как Потоп, курса биологии. Выходит, у него какая-то мгновенно протекающая форма «нового» СПИДа, который способен убить его буквально за один день… в лучшем случае, за два… Господи!

Герман опять начал поддаваться растущей в нем панике.

Не заезжая домой, прямиком ворваться в первую попавшуюся клинику с криками о помощи? Или вернуться домой и уже оттуда вызвать «скорую», а потом объяснить ребятам, что он стал старше в два раза за одну ночь? Размахивать перед ними паспортом, как сигнальным флагом, доказывать, устроить торжественный просмотр фотографий? Что еще, черт возьми?! Пока истина начнет доходить хотя бы до одного человека, ему давно уже будет забронировано комфортабельное место на полке в морге!

Нет, он лучше примет неизбежное, находясь в собственном доме. И…

«А если это вообще НЕ ВИЧ? Ты об этом думал? Если проверочный тест ошибочно принял нечто, пробудившееся в тебе этой ночью, за вирус СПИДа? Но, на самом деле, это… разве ты не подумал об этом почти сразу, когда увидел свои руки? – сначала рвота, затем тот мучительный припадок, а под конец – эти, словно отмоченные в горячей воде, руки? Разве нет? Ты думал об этом. И тебя это испугало».

Герман снял одну руку с рулевого колеса и уже в который раз провел ладонью по правой половине лица. Потом резко одернул ее и вцепился пальцами в правое бедро.

* * *

Он остановил «BMW» перед въездом на стоянку, которая находилась в нескольких минутах ходьбы от его дома. Ворота стоянки были открыты, но стальная цепь, исполнявшая роль импровизированного шлагбаума, осталась натянутой поперек дороги, загораживая въезд. Герман посигналил; и тут же пожалел об этом.

Тяжелые потрясения способны влиять на людей по-разному. Иногда они могут заставить целиком поменять взгляды на самые главные в жизни вещи, изменить привычки, мышление и даже характер. Но никакое, самое ужасное потрясение не в силах вынудить человека перестать следовать повседневным мелочам. Лежащий на смертном одре часто просит закрыть дверь, чтобы не сквозило, или проверить оплачен ли последний телефонный счет; он отдает последние распоряжения и почти всегда – это какая-нибудь мелочь.

У Германа не возникло даже намека на мысль бросить машину где-нибудь на улице или просто оставить у своего дома. Накрепко зацементированная в сознании необходимость следовать привычным мелочам привела его к воротам стоянки.

Любой из трех, работавших посменно сторожей обычно узнавали «BMW» Германа еще издалека и приветственно махали рукой. Когда машина просигналила, на дальнем конце стоянки появилась фигурка человека, в котором Герман узнал Севу – отставного военного, получавшего за работу на стоянке некоторое дополнение к своей пенсии. Тот помахал рукой и направился к воротам.

Герман чертыхнулся, что вовремя не сообразил выбрать другую стоянку для «BMW». Сева мог его узнать и…

Он не стал представлять, что могло из всего этого получиться. Пока тот шел к сторожке у ворот, чтобы опустить цепь, Герман быстро открыл бардачок, молясь о везении. К счастью, большие темные очки оказались на месте; на полке перед задним стеклом он взял валявшуюся с давних времен джинсовую кепку. Все это Герман водрузил себе на голову и мельком глянул в водительское зеркальце: в немного пасмурный день такой прикид выглядел странновато, но что возьмешь со старого чудака, который просто еще не понял, что лето закончилось на прошлой неделе.

Цепь опустилась, и Герман заехал на стоянку, лихорадочно выдумывая легенду. Кто он? – сослуживец, которого попросили сделать одолжение пригнать машину, пока Герман занят неотложными делами? Знакомый?

Он выбрал свободное место (оно было не тем, где Герман обычно ставил свою машину), затем вышел из машины, закрыл дверь на ключ – все это он старался проделывать как можно медленнее – легенда еще не была придумана.

В конце концов, он направился в сторону выхода. Ему навстречу, как обычно, торопился Сева. Почти всегда, когда Герман пригонял на стоянку «BMW», они минут десять-пятнадцать обсуждали последние новости, если сторож не заводил свою излюбленную тему о длившихся еще перестановках в армии после развала огромной страны (всего несколько лет назад он командовал танковым полком).

Между ними оставалось не больше двадцати шагов, а Герман все еще искал подходящий вариант своей легенды. Сева улыбался; он был невысоким, ладно сбитым стариканом, успешно сохранявшим военную выправку после тридцати лет службы. Конечно, он узнал Германа издалека не только благодаря машине, но еще и по фигуре, когда тот вышел из «BMW».

Сева уже перекладывал ключи от сторожки из правой руки в левую, чтобы поздороваться с Германом, но когда между ними осталось несколько шагов, на его лице промелькнула тень удивления.

– Гер… – выражение удивления сменилось замешательством, но он все еще продолжал улыбаться по инерции.

Герман тоже выдавил улыбку, и тут его осенило:

«Он узнал твою машину и, конечно же, знает тебя, – но Сева никогда не видел твоего отца – импровизируй!»

– А вы, наверное… Сева? – стараясь говорить как можно естественнее, начал Герман. При этом он пытался слегка изменить свой голос (к его удивлению это получилось очень естественно; О Боже! неужели болезнь уже затронула и голос?!) – Герман сказал мне, что сегодня, скорее всего, будете дежурить вы.

Сева молча разглядывал Германа.

– Это… мой сын, – пояснил тот.

Выражение сторожа несколько изменилось, он кивнул:

– А-а…

– Он передавал вам привет.

– А, да-да, спасибо, – сторож снова улыбнулся. – Вы удивительно похожи с сыном. Просто невероятное сходство. Издалека я принял вас за него.

– Да, я так и понял. – Герман почувствовал облегчение, словно сдал невероятно трудный экзамен по актерскому мастерству. – Нас часто путают.

Герман сделал вид, что чрезвычайно торопится, и протянул руку:

– Рад был познакомиться… Спокойного дежурства.

– Спасибо, – Сева ответил крепким рукопожатием. – Передавайте Герману привет.

Герман кивнул и направился к открытым воротам.

Сторож проводил его взглядом. В глазах отставника мелькнуло сложное выражение: что-то подсказывало ему – что не все, произошедшее здесь минуту назад, было правдой. Потом, когда спина «отца» Германа скрылась за поворотом улицы, он пожал плечами и направился к дежурке.

Только оказавшись за поворотом, Герман смог нормально перевести дыхание. Вскоре за деревьями, образовывавшими небольшую аллею, показался его дом. Он прибавил шагу, мечтая как можно быстрее укрыться от посторонних глаз.

Герман, вот твое Убежище…

Наконец он вошел в дом.

Его Погребальное Турне завершилось.

Он как раз открывал верхний замок своих дверей, когда услышал шаги на лестнице – кто-то спускался сверху. Герман одной рукой проверил, не видны ли сзади его белые волосы, выглядывающие из-под кепки, покончил с верхним замком и занялся нижним. Шаги уже раздавались прямо за его спиной; он напрягся, ожидая, когда они начнут удаляться, и надеясь, что это не окажется хорошо знающая его словоохотливая соседка. Или сосед.

Герман сделал последний поворот ключа и взялся за ручку двери.

Шаги сзади замедлились.

– Здравствуйте, Гера!

Герман мысленно чертыхнулся. Это была соседка из квартиры двумя этажами выше. Одинокая сорокалетняя женщина, довольно состоятельная (впрочем, все жильцы в доме Германа были людьми состоятельными, – он строился по специальному заказу; строительная компания начала собирать средства с будущих жильцов еще за полгода до начала строительства). Длинные языки судачили, что наследство досталось ей от бывшего мужа, который сначала выгнал ее за измену, а потом умер от инфаркта во время бракоразводного процесса. К «языкам» Герман не прислушивался, однако липкий взгляд Лизы не оставлял шансов на сомнения, в чем именно причина ее внимания к нему. При каждом удобном случае она старалась завести с ним разговор, не важно, на какую тему. Главным было – в конце пригласить его к себе «на чашку кофе», и Герман это прекрасно понимал. Однажды он, и правда, едва не принял одно их таких приглашений, но перед тем как нажать на кнопку звонка ее дверей, передумал и, тихо ступая, вернулся к себе.

– Здравствуйте, – ответил он, не поворачивая головы. Дверь его квартиры уже приоткрылась.

– Я вижу, были на отдыхе.

– Да, проветрился немного.

Его голос действительно менялся! – с холодком в душе отметил Герман.

«Да отцепись же! Проваливай! Иди к черту!»

– Вы не больны? – почти с натуральным с беспокойством спросила Лиза, которая вовсе не собиралась никуда «проваливать»; еще бы, упустить такой повод могла только старая дева на восьмом десятке, разбитая параличом. – Мне не нравится ваш голос. Кажется, вы простудились. Хотите, я…

– Нет, не хочу, – внезапно обрадовался Герман. – Я болен… и ужасно устал. Хочу быстрее оказаться в постели.

– Я могла бы вам принести… – не сдавалась Лиза.

– Нет, я уже все купил, – отрезал Герман и похлопал по Большому «МАСТЕРУ», словно демонстрируя, что скупил половину аптеки.

«Господи, ее даже не смущает, что я все время стою к ней спиной!»

– А может…

Но Герман, наконец, решительно толкнул дверь вперед.

– Извините… – он ступил на свою территорию и, не оборачиваясь, захлопнул дверь.

Лиза что-то еще говорила, однако Герман ее уже не слушал.

Он оставил «МАСТЕРА» под вешалкой в прихожей, а сам, не разуваясь, прошел в кухню и тяжело опустился на табурет. В голове шумело. И он даже знал, почему.

Я болен… Я ужасно болен…

Глава 6

Герман сомневается

В постель Герман ложиться не собирался, хотя его состояние явно ухудшалось. Оказавшись на кухне, он вспомнил, что с самого утра (а сейчас было около половины четвертого после полудня) ничего не ел, если не считать пары глотков подстывшего кофе и остатка бутерброда, которые он закинул в желудок еще утром в машине. Герман открыл холодильник, пробежал взглядом по полкам, соображая, что приготовить на обед, и обнаружил, что совершенно не голоден.

Он захлопнул холодильник и почувствовал, как к нему возвращается ощущение странной легкости, испытанное сегодня утром на обочине дороги.

Герман присел на табурет, опершись локтями о стол, и закрыл глаза. На какую-то секунду ему действительно захотелось оказаться в постели, но… Мог ли он позволить себе это сейчас?

Через несколько минут состояние, когда кажется, что Земля решила поиграть со своим притяжением, прошло; во рту у него снова появился неприятный привкус.

Он подошел к коридорному зеркалу и высунул язык. По краям языка образовался толстый слой грязно-серого налета; Герман провел пальцем, и он размазался, как паста. Его едва не стошнило прямо на пол. Он быстро прошел в ванную и усиленно начал вычищать рот зубной щеткой.

А потом его все равно вырвало… Основательно. Хотя он практически ничего не ел с самого утра. Он с угрюмым удивлением рассматривал в унитазе вращающиеся на поверхности воды сгустки, которые напоминали свернувшуюся кровь. Что-то подобное он выковыривал из дырки в десне, когда ему вырвали зуб – Герман поддевал маленькие скользкие шарики языком и выплевывал в умывальник. Тогда ему было пятнадцать или шестнадцать. В первый момент, когда Гера ощутил в кровоточившем отверстии что-то скользкое и упругое, он испугался, подумав, что врач, рвавший зуб, перестарался и оторвал от десны кусочек мяса. Действие новокаина тогда еще полностью не закончилось, и он мог проверить это только на ощупь. Он достал первый сгусток и некоторое время растерянно смотрел на него, не зная как поступить. А потом неожиданно нащупал языком еще один… Когда появился следующий, он все понял.

Сейчас эти странные сгустки напомнили Герману ту историю с вырванным зубом. Только эти были гораздо крупнее и… зеленоватого оттенка.

Выглядело это крайне отвратительно.

Герман нажал на рычаг спуска воды, и она смыла этот кошмарный натюрморт. Туалетную комнату заполнил тяжелый неприятный запах.

Интересно, что показал бы анализ? – подумал Герман, слушая, как журчит вода в наполняющемся баке унитаза.

АНАЛИЗ!

Он быстро перешел в гостиную и снял трубку телефона. Номер телефона Герман запомнил на всю жизнь.

Итак, сегодня суббота, вторая половина дня, но оставалась некоторая доля вероятности, что пункт анонимной проверки крови на СПИД еще мог работать. Сейчас он был уже почти уверен, что его состояние никакого отношения к вирусу ВИЧ не имеет. Что бы там ни окопалось в его организме, тест ошибочно (трижды!) принимал это за СПИД. Но, когда он проходил тест, это еще вело себя тихо – теперь же, когда оно «проснулось», результат мог измениться.

Герман почувствовал всколыхнувшуюся надежду – если это не ВИЧ, то, возможно, его болезнь излечима! Однако сразу же вспомнились зеленоватые сгустки в унитазе, и надежду вытеснил страх.

Здесь твое Убежище, только тут ты в безопасности…

Он помедлил еще несколько секунд, затем опять снял трубку телефона и набрал первую цифру.

«Но ты не подумал вот еще о чем, – это был голос Независимого Эксперта, – твой вирус может действительно оказаться каким-нибудь ВИЧ-мутантом. И пусть даже этот анонимный тест его «не узнает» – что от этого изменится? Кроме того, – допустим, это совершенно иной вирус, – какая гарантия, что и он не является смертельным?»

Старина Эксперт умел поддержать в трудную минуту.

Герман опустил трубку телефона на рычаг и поднялся.

Так что ему делать?

Допустим, его организм разрушает один из страшных мутантов ВИЧ, но вероятность этого была очень мала. Знаменитый вирус, как Герману было известно, воздействовал, прежде всего, на иммунную систему. В его же случае…

«А может, он ускоряет процессы старения организма? – именно этот вариант мутанта? Что ты на это скажешь?»

Герман задумался. Нет, это было не просто старение, достаточно было посмотреть в зеркало, чтобы понять.

Это было… была… какая-то другая…

ХВОРЬ

Слово само всплыло в голове. Как зимний утопленник в начале весны.

Герман сделал несколько шагов к окну; в этот момент отчаянно захотелось увидеть хоть кого-нибудь.

На площадке перед домом около дюжины мальчишек из средних классов гоняли в футбол на одни ворота; под деревьями, исполнявшими роль ворот, маленькой горой возвышались сложенные портфели и сумки. Малорослому худенькому вратарю доставались подзатыльники от игроков обеих команд, когда грязный старый мяч залетал в ворота.

Герман отвернулся от окна и снова подошел к телефону.

Он хочет знать – вот и все. Просто знать…

На другом конце провода долго не снимали трубку, и Герман уже решил, что сегодня пункт работал только до обеда. Но на восьмом или девятом гудке ему ответили. Пункт работал. Еще Герман узнал, что он будет открыт до семи вечера, потом возобновит анализы только в понедельник; однако последнее Германа мало интересовало. Во-первых, он собирался получить результаты теста еще до закрытия сегодня; во-вторых, понедельник находился в невообразимо далеком будущем, как в романе Уэллса.

Герман сразу начал собираться.

Когда он взялся за ручку входной двери, то неожиданно сообразил, что затея не так уж легко выполнима, как думалось вначале: пункт находился довольно далеко от его дома, а «BMW» остался на стоянке. Возвращаться за ним Герман опасался, чтобы лишний раз не сталкиваться с Севой или каким-нибудь другим сторожем. Значит, придется добираться своим ходом – двумя видами общественного транспорта – и если ему снова станет плохо…

Герман внимательно прислушался к своему нынешнему состоянию. Хотя это, конечно, еще ничего не означало, – достаточно было вспомнить, сколько неожиданностей вирус успел выкинуть только за последние четырнадцать часов.

Однако сейчас ничего подозрительного Герман не ощутил и решил рискнуть.

Он вышел на лестничную площадку и секунд десять постоял, прежде чем закрыть дверь, чтобы успеть шмыгнуть назад, если кто-то из соседей окажется поблизости. Особенно Герман не хотел встречаться второй раз за день с Лизой; побеседовать, стоя к ней спиной, вряд ли бы снова удалось.

Все было тихо; какое-то движение происходило только шестью–семью этажами выше. Но это его не беспокоило, главное, чтобы никто не заметил его выходящим из квартиры. Сейчас, в больших темных очках и с пышной седой шевелюрой на голове, его могли узнать только близко знавшие Германа люди.

Он избежал нежелательных встреч не только при выходе из дому, но и по дороге к остановке трамвая.

* * *

До пункта, где проводился анонимный тест, Герман добрался без особых приключений. Если не считать одного момента, который его неприятно поразил.

По дороге от остановки к станции переливания крови, где в небольшой пристройке, мостившейся к зданию, располагался тест-пункт, Герман решил зайти в магазин, чтобы купить сигарет. Перед входом в магазин сидел привязанный к фонарному столбу огромный пятнистый дог. Когда Герман приблизился, здоровенный пес сначала пристально посмотрел на него. Взгляд собаки был почти человеческим: «Эй, проходи спокойно, я не укушу, представляешь, что выйдет, если я испробую на прочность чью-нибудь шею?» Затем, когда Герман подошел еще ближе, пес усиленно зашевелил носом, и в его глазах промелькнуло нечто, похожее на испуг. Наверное, так оно и было, потому что когда расстояние между ними сократилось до одного метра, огромный дог прижался к столбу и заскулил, глядя на Германа взглядом затравленного щенка. Герман не помнил, чтобы его когда-нибудь боялись собаки. Кусали – да, но чтобы вот так…

Он вошел в магазин с неприятным холодком в груди, а когда вышел обратно, дога уже не было.

Вдоль фонарного столба, как сброшенная змеиная шкура, свисал оборванный поводок…

Войдя в пристройку тест-пункта, Герман с удовлетворением отметил отсутствие очереди. В комнатке, напоминающей процедурный кабинет, у него взяли десять кубиков крови. Когда он раскатывал обратно рукав, то заметил, что медсестра, освободившая его от лишних десяти кубических миллиграммов крови, морщит нос, но старается делать это незаметно для Германа.

От него шел запах.

Он происходил из-под рубашки (Герман не снимал ее со вчерашнего дня). Теперь и Герман ощутил его. Похожий на тот, что был в туалете, когда его вырвало.

Неужели он весь так смердит под одеждой?

Герман как можно быстрее застегнул рукав рубашки и натянул сверху свитер. Затем глянул на часы и спросил медсестру, когда вернуться за результатом.

Ответ был – в понедельник.

Герман едва не закричал.

В ПОНЕДЕЛЬНИК?!

Если до этого времени вирус его не убьет, будет ли он способен добраться сюда в понедельник? А если да, как тогда он будет выглядеть? Вообще, известно ли ему, с какой скоростью продвигается его старение? Герман, не без оснований, полагал, что оно происходит рывками, короткими периодами активных процессов; он посмотрелся в зеркало последний раз перед уходом из дому и никаких изменений не заметил. Но это, конечно, не означало, что они не произойдут до понедельника, а до понедельника с ним могло произойти что угодно.

«Послушай, а разве не все равно, узнаешь ли ты результаты этого чертового теста – или нет?»

А может, тебе устроить очередную ссылку, дружок? – мысленно обратился Герман к сующему нос во все дела Эксперту.

Тот умолк.

– Послушайте… – обратился Герман к медсестре и закашлялся, – послушайте, мне срочно нужны результаты этого теста. Почему только в понедельник?

Та сочувственно посмотрела на Германа и ответила:

– Сегодня суббота, лаборант ушел сразу после обеда, мне жаль.

– А не мог бы кто-то… – начал Герман.

Медсестра отрицательно покачала головой:

– Он специалист. Никто, кроме него, из здешнего персонала не имеет права работать в лаборатории. Я тоже. К тому же, даже если бы удалось кого-нибудь найти на станции переливания крови, что находится рядом, в основном здании, – наш лаборант всегда забирает ключи от своего кабинета с собой.

Герман резко выдохнул.

Снова закрытые двери… ключи… (неужели он посещал «архив» больницы, в которой ему делали операцию, всего лишь… вчера?)

Все повторялось снова, только в несколько ином варианте.

И здесь определенно пахло Айболитом.

Он полез в карман брюк, где находился бумажник, но на полпути остановился и посмотрел на медсестру. Нет, она явно не принадлежала к племени Добрых Докторов; она говорила правду.

– Спасибо, – с трудом произнес Герман. – Во сколько мне придти… в понедельник?

– В любое время, – сказала сестра. В ее глазах он снова прочел неподдельное сочувствие, – видимо, она догадалась, что Германа привело сюда не праздное любопытство (что, впрочем, наверное, было не трудно), как большинство других, и его спешка… И еще она его не осуждала, ее глаза оставались спокойными и добрыми.

– В любое время, – повторила она. – Лаборант приходит за час до открытия. Народа сегодня было не много. Приходите с самого утра, ваш тест будет уже готов.

Герман вдруг понял, что, если задержится тут еще хотя бы на минуту, то обо всем расскажет этой незнакомой женщине с удивительно добрыми глазами.

– Спасибо… извините… – Герман быстро вышел, надеясь в душе, что если доживет до понедельника и вернется сюда, то попадет на ее смену.

* * *

Это был самый кошмарный, самый долгий вечер в его жизни. Время тянулось мучительно, превращая мгновения в минуты, а минуты – в часы.

Герман сидел перед включенным телевизором, но совершенно не улавливал смысл происходящего на экране. Вместо агентов ФБР Скалли и Малдера, активно бравших за задницу очередного монстра, он видел, будто на сменяющихся слайдовых картинках, отражение разных частей своего лица в маленьком квадратике водительского зеркальца; зеленоватые сгустки слизи в унитазе; сморщенные, как от воды, руки; двух пауков, мостившихся у тусклого пыльного плафона на потолке в каком-то ужасно тесном помещении; добрые глаза немолодой медсестры; лицо Алекса, говорящего о начале финансового года; какой-то старый фотоаппарат на треноге с непропорционально большим объективом, в глубине которого чернела, медленно расширяясь, черная точка; оборванный кожаный поводок, свисающий вдоль фонарного столба, как дохлая змея…

* * *

Около двенадцати часов ночи Герман вспомнил, что так ничего и не ел сегодня. При этом его желудок хранил совершенное молчание. Германа это обстоятельство немного удивило, но не более того, – чем дальше развивалось его знакомство с вирусом, тем больше он терял способность удивляться.

Сильнее его тревожило другое: он не только ничего не ел, но и не пил, у него даже не возникало такого желания.

Он выключил телевизор с помощью пульта и взял с журнального столика квадратное зеркало на пластмассовой подставке, чтобы вновь проверить, насколько далеко зашли его дела. В сравнении с тем, как выглядело его лицо утром, дальнейших изменений он пока не обнаружил. Через секунду Герман резко отвел взгляд от своего отражения из-за сдавившего горло чувства и вытянул руку, чтобы поставить зеркало на место. В последний момент рука дрогнула, и зеркало, пролетев мимо журнального столика, разбилось.

* * *

В половине первого он вспомнил, что, после возвращения домой, он собирался принять ванну. Он уже почти не ощущал идущего от него запаха, даже когда снял рубашку, но все равно решил помыться, хотя бы ради того, чтобы найти себе, наконец, осмысленное занятие. Спать не хотелось, несмотря на поздний час.

По дороге в ванную он обратил внимание на повернутый к стене портрет.

– Ну, что скажешь, парень? Я совсем забыл о тебе, – Герман привел портрет в нормальное положение.

Гера молчал. Только глаза мальчишки, мерившие Германа осуждающим презрительным взглядом, будто говорили: «Трепач! – вот ты кто».

Казалось, Гера на фото заметно возмужал.

* * *

Пока в ванной набиралась вода, прошло около семи минут, но за этот небольшой срок Герман сделал два открытия.

Сначала из ванной, где шумела вода, он отправился на кухню, чтобы подымить в форточку (дыма в помещении Герман не любил и крайне редко позволял себе закурить даже в машине). Как только сигарета оказалась в привычном месте между указательным и средним пальцами, он понял, что курить совершенно не хочет. Он покрутил ее, слушая, как под тонкой бумагой шуршит табак, а затем отправил в мусорник. Секунду спустя только начатая пачка «кэмэла» последовала за сигаретой, как взвод солдат в тесном броневике за смелым разведчиком-добровольцем – парни отправлялись в долгий путь, где в конце их подберет на свалке какой-нибудь обрадованный бомж, или они попадут под дождь, потемнеют и разбухнут как покойники в своей тесной братской могиле.

Выходит, он бросил курить? Герман заглянул в мусорное ведро с саркастической ухмылкой. Эта ситуация напомнила ему то ли эпизод из какого-то старого фильма, то ли не менее старый анекдот, где приговоренному к смерти, которому предстояло через пять минут отправиться на эшафот – предлагалось бросить курить.

Затем, пока еще набиралась вода в ванной, Герману пришла мысль измерить температуру. Он отыскал термометр в старой пыльной аптечке, Бог знает с каких времен валявшейся в кухонной антресоли, и сунул подмышку. Герман вынул градусник ровно через пять минут. Он долго всматривался в шкалу, начав уже опасаться, что его зрение стало угасать. Однако скоро выяснилось, что мелкие деления он видит превосходно; просто серебристая полоска ртути… осталась на прежнем месте – на отметке 34,6.

Если первое открытие Германа позабавило, то второе – пожалуй, озадачило (Ха! Он все еще боится смерти? А может, он УЖЕ умер?). Герман на всякий случай попытался отыскать на руке пульс. Его не… так-то и легко удалось найти; он был слегка замедленным – ударов пятьдесят в минуту – но, если прижать палец в нужной точке, прослушивался довольно отчетливо.

«Ну конечно, а чего ты ожидал? Ты ведь дышишь, – зачем снабжать кровь кислородом, если сердце остановилось?»

* * *

Едва начав опускаться в ванну, Герман вдруг закричал. Казалось, кто-то, обладающий весьма специфическим чувством юмора, решил подшутить над любителями ночного душа и пустил по водопроводу кислоту. Герман буквально выпрыгнул из ванны, – кожа в местах соприкосновения с водой мгновенно стала пурпурно-красной, будто ее ошпарили кипятком, и сильно пекла, как при настоящем ожоге.

Чертыхаясь, Герман аккуратно промокнул полотенцем воспаленные участки, и, надев только трусы, вернулся в гостиную.

Он сел в кресло, тупо глядя мимо пространства, и… ему вдруг стало совершенно наплевать, на все: каким окажется результат теста на ВИЧ; как поступить в ситуации с непрошеными гостями, если кому-то неожиданно взбредет в голову нагрянуть к нему в дом; на вирус; на то, как он будет выглядеть в понедельник; и даже на то, доживет ли он вообще до вечера следующего дня – абсолютно на ВСЕ…

– Мне плевать… – сказал он в безмолвную комнату.

* * *

Он лежал в одноместной больничной палате. Рядом с его кроватью высился белый штатив капельницы; из перевернутой вверх дном бутылки с физраствором, зажатой в держателе штатива, тянулась длинная прозрачная трубка, соединенная через толстую иглу с веной в его руке. Ко дну бутылки поднимались веселые рои маленьких пузырьков. В палате горело две люстры в круглых матовых плафонах. У изголовья кровати стояла старая больничная тумбочка, окно занавешено длинными портьерами (судя по всему, был поздний вечер). В углу палаты стоял стул на металлических ножках с низкой жесткой спинкой, похожий на конторский. У противоположной стены – повернутое вбок инвалидное кресло.

Герман лежал на спине, чувствуя холодок в сгибе руки, куда была подсоединена капельница, и притупленную пульсирующую боль в правой нижней части живота.

– У вас лихорадка, – сказал врач, осматривая Германа. – Впрочем, иначе быть и не могло. – Он склонился над вспухшим разрезом шва внизу живота Германа.

Шов был не меньше двенадцати сантиметров в длину, стянутый поперечными стежками хирургических ниток, глубоко врезавшихся в воспаленную темно-лиловую кожу. В центре шва, где находилось сморщенное кровоточащее отверстие, торчал конец тонкой резиновой трубки, из которой, пульсируя в такт ударам сердца, лилась струйка мутного гноя.

– Мы едва успели вас спасти, – произнес врач, осматривая шов. – Но, боюсь, осложнений не избежать. Кажется, началось заражение.

Врач выглядел совсем как добрый доктор Айболит, нарисованный на обложке старой детской книжки: низенького роста, с круглым румяным лицом, лучиками морщинок вокруг глаз, которые появились от привычки часто улыбаться (либо приходить в ярость), в аккуратном ослепительно-белом халате. Рукава халата были немного длинноваты – из-под накрахмаленных манжет выглядывали розовые пухлые руки.

Когда врач наклонился над Германом, он заметил, что у того в кармане халата что-то перевалилось: что-то длинное, узкое вверху и расширяющееся к низу. Под таким углом обзора Герман мог увидеть только кончик узкой верхней части. Это имело металлический блеск. Маленький яркий зайчик сверкнул Герману в глаза, отразив свет люстры.

– Больно? – врач надавил пальцем на вспухший участок; в его голосе прозвучало скорее утверждение, чем вопрос.

Германа выгнуло дугой, но он сумел удержать стон внутри.

Он еще не успел до конца осознать, что с ним произошло, и как он здесь очутился; почему к его руке присоединена капельница, и что так сильно болит внизу живота.

едва успели вас спасти…

«Мне сделали операцию?»

Герману смутно припомнился аэропорт, пачка белых таблеток, купленная в аптечном киоске рядом с залом ожидания… Он успел принять их все (почти – последняя раскрошилась… это был анальгин, кажется), пока длилась задержка рейса. Ему вспомнилась толстуха в окружении своего выводка, сидевшая на расплющившемся чемодане рядом с входом в общественный туалет – вроде бы, он на нее свалился? – или… А потом был самолет, такси… его квартира… боль… жар… И, кажется, он сам вызвал «скорую». Дальше он не помнил. Интересно, кто их впустил? Или кому-то пришлось ломать дверь?

Он собирался спросить у врача, что с ним произошло, но внезапно передумал. Что-то его настораживало в этом маленьком докторе, похожем на Айболита.

Возможно, это аппендицит… да, скорее всего, именно так – аппендицит – он и сам догадался.

В палате было прохладно (почему он тут один? – возник мимолетный вопрос). К стене над креслом-каталкой был прилеплен пластырем большой глянцевый календарь – сидящий пятнистый дог в белой круглой шапочке на голове, с красным крестом в центре. Высунутый язык пса был одного цвета с крестом на шапочке; его глаза смотрели куда-то в сторону, однако Герману показалось, что дог время от времени поглядывает на него.

Он замерз, потому что одеяло было откинуто, а одежда – его любимый тонкий синий гольф и какая-то желтая байковая пижамная куртка (в которую его, видимо, обрядили уже в больнице) – задрана к верху под самые подмышки для осмотра.

– Будем принимать экстренные меры, – произнес врач.

В его голосе звучала озабоченность, но на другом уровне интонации (где-то в глубине, как урчание желудка во время разговора) просквозило нечто, от чего Герману стало еще холоднее, будто доктор сказал не «будем принимать экстренные меры», а «СЕЙЧАС МЫ ПЕРЕРЕЖЕМ ЕМУ ГЛОТКУ, КАК СВИНЬЕ, ТОЙ ЗДОРОВОЙ ОСТРОЙ ШТУКОЙ, ЧТО ЛЕЖИТ В ПРАВОМ КАРМАНЕ МОЕГО ХАЛАТА».

Он посмотрел на Германа:

– Как вы себя чувствуете?

ПРИГОТОВЬСЯ, СЫНОК, МЫ СКОРО НАЧНЕМ. НО МЫ НЕ БУДЕМ СЛИШКОМ ТОРОПИТЬСЯ, ЧТОБЫ РАСТЯНУТЬ УДОВОЛЬСТВИЕ, ПРАВДА?

Герману вдруг показалось, что он находится не в больничной палате, а в помещении, которое лишь приблизительно напоминает ее. Нет никакой больницы, никаких операционных, процедурных, и нет коридора за дверями в его «палате», длинного больничного коридора, по которому ходят люди в белых халатах и прогуливаются выздоравливающие больные. На самом деле ничего этого нет. Есть лишь это помещение, ставшее его казематом. Как маленький остров в ужасающей пустоте страшного серого мира, наполненного криками и стонами, населенного страшными обитателями, только внешне похожими на людей – добрыми Ай-Болитами – Добрыми Докторами и их помощниками. И если выглянуть в окно, отодвинув эти длинные тяжелые портьеры (которые, несомненно, предназначались для Германа, чтобы он не увидел лишнего), то можно было бы рассмотреть… Потому что это был мир врачей-мясников, вивисекторов.

Из дому его забрала не настоящая «скорая помощь» – те приехали чуть-чуть позже и уже никого не застали – это была Их машина. Машина Добрых Докторов. Они каким-то образом узнали о нем и поспешили за ним. Их «неотложка» опередила другую, настоящую, потому что появилась, как Летучий Голландец, прямо из сумрака под деревьями, стоявшими у дома Германа, и там же исчезла, уже вместе с ним. Они забрали его и никому неизвестным путем привезли сюда – в это ужасное место.

Теперь он целиком в Их власти.

мы вас едва успели спасти…

ПОТОМУ ЧТО УМЕРЕТЬ ОТ ПРОСТОГО ПЕРИТОНИТА БЫЛО БЫ СЛИШКОМ ЛЕГКО – СЛИШКОМ БЫСТРО

Не для этого Их машина появилась под его домом, появившись из тени, как призрак из тумана.

СКОРО НАЧНЁМ – НО МЫ НЕ БУДЕМ СЛИШКОМ ТОРОПИТЬСЯ – ЧТОБЫ РАСТЯНУТЬ УДОВОЛЬСТВИЕ (НАШЕ И ТВОЕ)… ПРАВДА? ПРАВДА?.. ПРАВДА…

Герман содрогнулся, внезапно поняв, куда исчезают люди – десятки людей ежедневно по стране. Не все, но какая-то их часть.

Их забирают Добрые Доктора…

Рация Их «скорой помощи» (нет, на Их машине по бокам написано не «скорая», а «добрая помощь») перехватывает вызовы из квартир или с мест аварий, и Они стараются прислать свою машину раньше, чтобы потом привести больных сюда.

Герману вдруг показалось, что противоположная стена, у которой стояло кресло-каталка с вывернутыми колесиками, стала прозрачной, и он увидел другую палату – гораздо больше, чем эта, но хуже освещенную. В ней стояло десять или двенадцать коек – столько он смог рассмотреть – остальные терялись в темных углах, заслоняемые неведомо откуда взявшимися странными тенями. В палате были люди…

«Тебя еще нет с ними, потому что ты здесь еще новичок, Герман», – прошептал кто-то в его голове.

МЫ НЕ БУДЕМ СЛИШКОМ ТОРОПИТЬСЯ…

«Присмотрись к этим людям внимательно – и все поймешь».

Герман вгляделся в сумрак палаты, проявившейся сквозь стену, как проступает изображение на фотобумаге, опущенной в ванночку с проявителем. Стена словно превратилась в огромную мрачную эфемерную картину, – казалось, что эта палата стала продолжением той, где лежал Герман. Свет из его палаты туда не проникал, наталкиваясь на невидимую преграду: это было похоже на жутковатый театр теней, устроенный в неожиданном месте, как если бы вдруг посреди поля или улицы возникла резкая граница между днем и ночью.

«Смотри внимательно, Герман – на этих людей… – настойчиво шептал голос. – Все они когда-то начинали с твоей палаты, а теперь…»

Сперва Герман не мог понять, чем заняты те, кто находится в движении, – их было больше половины, остальные лежали неподвижно на тусклых, ничем не застеленных матрацах. Наконец, ему удалось рассмотреть полулежавшего на койке молодого человека, лет двадцати, лицо которого было обращено в сторону Германа (у него возникло ощущение, что парень смотрит прямо ему в глаза). Он находился ближе других к стене и, соответственно, к Герману.

Каждые несколько секунд тот с усилием зажмуривал, а затем снова открывал воспаленные глаза, словно в них попало по пригоршне соли. Зажмурил… открыл… зажмурил… открыл… – парень проделывал это с четкой регулярностью метронома – зажмурил… открыл… На него было так тяжело смотреть – что у Германа самого защипало в глазах.

«Да что же он делает?»

…зажмурил… открыл… раз… два… раз… два…

«ЧТО ОН ДЕЛАЕТ?!» – внутри у Германа зашевелилось нечто мерзкое, поднимаясь к горлу ритмичными волнами.

…раз… два… раз… два…

«Ты уже начал понимать, Герман, – вновь появился шепот, – разве не так? Однажды, его, как и тебя, забрали сюда Добрые Доктора… Ты уже отлично разглядел и понял, что он делает… и ЧТО с ним сделали Они…

Ты всегда так поступаешь, Герман – начинаешь понимать, а потом пытаешься придушить все то, что тебе не нравится или пугает тебя. Твой девиз – «Лучше обмануть себя, чем принять ЭТО».

Ведь ты уже понял, что, если он прекратит моргать, то умрет от удушья; он должен делать это каждые пять или шесть секунд – и днем, и ночью, даже во сне. Наверное, он давно бы уже умер, но он каждый раз просыпается, когда в крови начинается нехватка кислорода. Возможно, несколько раз он уже синел во сне, потому что от многодневной усталости не мог не спать, но сумел выжить; а потом у него укрепился рефлекс – он уже никогда не сможет перестать играть в эти смешные зажмурки. Похоже, Добрые Доктора находят его забавным, а ты? Парню просто закоротили в мозгу несколько нервных окончаний…

Но лучше посмотри на того, что сидит за ним…»

Герман увидел мужчину средних лет с таким сосредоточенным выражением лица, которое ему прежде не доводилось видеть; оно было подобно маске из окаменевшей кожи, на виске тускло поблескивала спускавшаяся к уху капелька пота, чуть выше пульсировала напряженная выпирающая жилка. Мужчина смотрел куда-то в сторону; иногда его взгляд перемещался себе под ноги, а затем возвращался к прежней точке, словно у наводчика противотанковой пушки, проверяющего уровень прицела относительно холма, из-за которого вот-вот должна была появиться вражеская железная машина. В правой руке он все время сжимал что-то похожее на резиновую грушу. Правый рукав его грязно-коричневой пижамы был отрезан, из него выпирало неправдоподобно раздутое предплечье, то напрягавшееся, то расслаблявшееся в такт сжимания груши. Казалось, натянутая на гипертрофированных мышцах кожа может в любой момент лопнуть. Натруженное предплечье опоясывала густая сеть огромных вен. Герман заметил, что от груши отходят две трубки: одна прозрачная, видимо, пластиковая, другая – резиновая. Обе трубки уходили под одежду мужчины в отверстие пижамной куртки на уровне груди, слева. По прозрачной трубке бежала очень темная красная жидкость.

«Ты прав, теперь у него такое сердце – новое, придуманное Добрыми Докторами…» – подтвердил шепчущий голос.

Герман был потрясен. Но какая-то часть его сознания (вероятно, та, которой заведовал Независимый Эксперт) хладнокровно отметила, что Добрые Доктора хоть и преуспели в своей извращенной изобретательности, – в ней, однако, присутствовало явное однообразие. Хотя, возможно, Они продвинули свою профессиональную фантазию несколько дальше – например, расположили в желудке у одного из своих «пациентов» вкусовые рецепторы. Чтобы посмотреть, что из этого выйдет. Наверное, в этом жутком мире для Добрых Докторов возможно абсолютно все – это был Их Мир.

Герман попытался рассмотреть следующего обитателя Сумрачной палаты, но лишь успел увидеть невероятно тощую костлявую фигуру, корчившуюся на полу, как раненное насекомое… Когда стена, разделявшая две палаты, вновь «встала» на свое место, – салатная побелка с синими ромбиками, выполненными под трафарет, календарь с догом в наряде собачьего медбрата.

Это произошло в тот момент, когда врач, осматривавший Германа, произнес:

– Я спрашиваю, как вы себя чувствуете?

Герман вздрогнул, словно вышел из транса.

Что это было? Мимолетный, но удивительно продолжительный в субъективном времени бред? Может, у него сильный жар? Сколько успело пройти времени? Герману показалось – не менее получаса, но, вероятно, не более нескольких секунд.

Герман перевел взгляд на врача. Голос дока звучал совершенно нормально, и выглядел тот без намеков на профессиональное сумасшествие – обыкновенный врач в белом халате, немного похожий на Айболита из детской книжки, которого заботит состояние Германа.

Теперь все выглядело совершенно нормально.

Врач продолжал смотреть на него, ожидая ответ на свой как минимум дважды заданный вопрос.

Герман выдавил кислую виноватую улыбку:

– Неплохо, но могло бы быть и лучше.

Врач понимающе кивнул: мол, понятное дело.

Перед глазами у Германа все еще продолжала стоять Сумрачная палата. Он вдруг подумал, что не заметил там ни одной женщины. Конечно, Добрые Доктора забирали и женщин. Должно быть, те находились в специально отведенных женских палатах. Наверное, здесь были еще и дети…

«О чем ты думаешь?! – мысленно сказал себе Герман. – Тебе это просто привиделось, вот и все!»

Врач окончил осмотр и помог Герману привести в порядок одежду. Герман укрылся одеялом, ожидая, что ему станет теплее, однако по-прежнему было холодно, он ужасно продрог.

– У вас здесь не жарко, – заметил он, посмотрев на врача.

– Неполадки в котельной, – сказал док и, приоткрыв двери палаты, позвал медсестру.

– Готовьте пациента к переливанию крови, – распорядился он, когда через минуту в палату заглянула медсестра.

У Германа при этих словах защемило в груди.

– Это обязательно? – он попытался поднять голову с подушки. Длинный разрез внизу живота сковывал движения, – рассеченные мышцы пресса мучительно болели при каждом движении, требовавшем их участия (Герман немало удивился, открыв для себя, что без них невозможно было даже высморкаться); если бы его кто-то сильно рассмешил, то от боли он мог бы запросто потерять сознание.

– Лежите, – приказал врач, заметив его попытку приподняться, и снова обратился к медсестре: – Выясните по анализам группу и резус-фактор.

– Но я… – опять начал Герман; на этот раз ему удалось оторвать затылок от маленькой больничной подушки. Живот моментально отозвался резкой болью.

– Всего несколько часов назад вы перенесли тяжелую – очень тяжелую операцию. Вам нельзя делать резких движений, успокойтесь! – Доктор произнес это мягко, но последнее слово прозвучало скорее как приказ.

Медсестра с интересом посмотрела на Германа и вышла исполнять распоряжение. Он смог лишь бессильно проводить ее взглядом.

Врач стал прохаживаться по палате взад-вперед. Глядя на него, Герман запаниковал.

ОНИ СОБИРАЮТСЯ СДЕЛАТЬ ЕМУ ПЕРЕЛИВАНИЕ!

Его охватил животный страх.

«Они уже начинают, Герман, – но не станут СЛИШКОМ ТОРОПИТЬСЯ».

Добрые Доктора.

Он снова перевел глаза на прохаживающегося по палате врача.

Почему он остался? Почему не ушел вслед за медсестрой?

«Чтобы проконтролировать тебя, чтобы ты ничего не натворил, – чего-нибудь, не входящего в Их планы».

Док время от времени теребил что-то в правом кармане халата; на его круглом лице блуждала странная улыбка, похожая на сдержанное предвкушение чего-то, что должно было вскоре произойти.

– Может быть… – нерешительно подал голос Герман, – обойдемся без этого?

– Что?.. – врач остановился и посмотрел на него с таким видом, словно его оторвали от приятных мыслей в самый неподходящий момент.

– Наверное, переливание не единственный способ… – Герман лихорадочно соображал, подыскивая подходящие аргументы.

– Вот что, молодой человек, – врач решительно шагнул к его кровати. – Давайте каждый будет заниматься своим делом!

Он был небольшого роста, но сейчас возвышался над Германом, как неумолимый великан; Герман почувствовал себя нашкодившим мальчишкой, которого отчитывают за глупое упрямство.

Неожиданно обнаружилось, что врач больше не напоминает Айболита из детской книжки. С ним произошла какая-то перемена – где-то на внутреннем уровне, – но явно изменившая его даже внешне. Теперь он был похож на доброго доктора с обложки в той же степени, в какой восковые фигуры людей из музея мадам Тюссо – на своих живых прототипов.

Собрав всю силу воли, Герман произнес, чеканя каждое слово:

– Я не хочу.

Врач медленно приблизил к нему побагровевшее лицо; глаза его округлились. Герман увидел, что у него больше нет ресниц, лишь тонкий ободок, окаймляющий веки.

– Мне показалось, или вы действительно что-то сказали? – громко прошептал тот.

«Герман, он начинает злиться! Да посмотри же на него внимательно – он ненормальный!»

– Я…

«Он опасен!»

– Я не хочу… НЕ ХОЧУ!

Врач, не сводя взгляда с Германа, выпрямился; лицо стало неправдоподобно пурпурным, и вдруг резко побледнело.

– МОЛЧАТЬ! – взревел док. – Здесь я решаю! Если каждый начнет диктовать мне, что делать и что не делать, хотеть или не хотеть!.. – его глаза постепенно становились выпуклыми, словно стекляшки. – Ты мой пациент! Мой больной! Я решаю! Понял?! Ты мой! МОЙ!

ТЫ НАШ… НАШ… ЗДЕСЬ ТОЛЬКО МЫ РЕШАЕМ!!! ТОЛЬКО МЫ!!!

Герман сделал попытку снова поднять голову…

…И получил неожиданно сильный удар между глаз!

Потом холодная и твердая, как деревяшка, рука врача (которая сейчас вряд ли уже была пухлой и розовой) с силой вдавила его голову в подушку. Над Германом повисло перекошенное от бешенства лицо.

– Хочешь лошадиную дозу наркоза?!

Он лишился дара речи, низ живота пронизала ужасная боль.

В этот момент в палату вкатили аппарат для переливания крови двое огромных, как нефилимы, санитаров.

«Это Помощники, это Их Помощники…»

– Нет! Постойте!.. – запротестовал он с новыми силами и, забыв на какое-то мгновение о боли в животе, попытался оттолкнуть от себя врача, который продолжал вдавливать его голову в подушку своей жесткой холодной клешней.

Он легко отбросил Германа на место и ударил снова. Герману показалось, что у него едва не вылетели мозги.

ВАМ НЕЛЬЗЯ ДЕЛАТЬ РЕЗКИХ ДВИЖЕНИЙ…

– Снимите с него капельницу! – сказал врач Помощникам.

Чья-то грубая рука выдернула иглу из вены; Герман вскрикнул.

– Не делайте этого… Я не хочу… – подниматься он уже не решался, но попробовал увернуться в бок.

Его заставили вернуться обратно.

– ПРЕКРАТИТЕ!..

Помощники крепко удерживали руки и ноги. Он начал извиваться, но силы быстро оставили его – страх парализовал, а боль в животе выросла до размеров вселенной.

– Нее-е… – его голос неожиданно сорвался.

Добрый Доктор продолжал вдавливать его голову в подушку. Герман увидел, как вторая рука врача метнулась в правый карман халата и через секунду зависла над ним, сжимая огромный сверкающий скальпель.

Скальпель резко опустился вниз у самой головы Германа, вспоров подушку с глухим чмокающим звуком. Лезвие зацепило ухо, и в нем сразу стало тепло и сыро.

– Тебе уже стало спокойнее? В следующий раз я отрежу его совсем и не стану пришивать… – просипел Добрый Доктор.

Врач приблизил лицо к Герману и глянул в упор. Его глаза стали быстро меняться, – они стали как линзы фотообъектива – выпуклые и безжизненные, мертвые стекляшки. В их глубине пульсировали, сужаясь и расширяясь, черные, как провалы в Бездну, зрачки-диафрагмы.

(ЩЕЛК!)

– Начинайте! – приказал Помощникам Добрый Доктор; его голос зазвенел долгим эхом, многократно отразившись от стен палаты.

Сбоку к Герману стало приближаться что-то длинное и блестящее с узким острым концом, с которого свисала вязкая коричневая капля.

– Стойте! ЧЬЯ ЭТО КРОВЬ?!

Рядом (со стены) раздался громкий собачий лай…

– ЧЬЯ ЭТО КРОВЬ?!

Гигантская игла с мучительной болью разорвала вену…

Герман проснулся от собственного крика.

* * *

Сквозь шторы пробивался утренний свет. Герман сел на кровати и посмотрел на часы: восемь. Отер ладонью мокрый от пота лоб и отправился в ванную, чтобы сделать как минимум две вещи: во-первых, проверить, насколько он изменился за ночь (в ванной висело большое, почти во весь рост зеркало); во-вторых, умыться, чтобы холодная вода окончательно прогнала видения из кошмара.

Впрочем, еще на пути в ванную Герман с содроганием отметил, что часть волос осталась на подушке, тело одряхлело сильнее, а мышцы заметно ослабли и уменьшились в объеме – вирус не спал этой ночью, продолжая наносить разрушения, как червь точит дерево. Как тысячи огромных прожорливых червей.

С самым мрачным предчувствием Герман подошел к большому зеркалу.

Первое, что бросилось в глаза, он стал на пять-семь сантиметров ниже; еще вчера макушка головы (с того расстояния, откуда он обычно смотрелся в это зеркало) немного не умещалась в верхнюю границу, сейчас же – оставалось еще достаточно свободного пространства, чтобы поместиться небольшим рожкам. На лице проявилось больше морщин, волосы поредели (как того и следовало ожидать, если вспомнить подушку) – местами просвечивались островки залысин.

В общем, парня, которого увидел Герман в зеркале, рановато было еще отнести к ровесникам Тутанхамона, но и на моложавого пятидесятипятилетнего дядю он явно уже не тянул. Скорее, это был мужчина под семьдесят.

Но, прежде всего, внимание Германа обратило на себя кое-что другое – он перестал напоминать крайне неудачно загримированного молодого актера под персонажа, годящегося ему в далекого, но еще шаркающего по маршруту койка-сортир-койка предка.

Старик в зеркале был настоящим.

Смотрясь в зеркало, Герман испытывал сразу два чувства: облегчение, что дела за ночь зашли не так далеко, как он того опасался, и разочарование – вирус, похоже, не собирался останавливаться. Где-то в глубине души еще жила надежда.

Вероятно, он еще увидит завтрашний день, но что касалось столь отдаленной эпохи, в которой находился понедельник…

Он, наконец, оторвал взгляд от зеркала и открыл кран с холодной водой. Ночной кошмар уже успел выветриться из головы, как пары алкоголя из открытой бутылки, даже образ Доброго Доктора ощутимо потускнел.

Памятуя, к какой реакции привел контакт кожи с водой, Герман осторожно подставил под струю одну руку и выждал несколько секунд. Он ощутил легкое жжение на внутренней и тыльной стороне ладони, зуд под ногтями, – но не более того. Вероятно, вчерашний неудачный опыт объяснялся сверхчувствительностью его кожи, – поэтому горячая вода оказалась для нее все равно, что кипяток.

Его вырвало прямо в умывальник, когда он вычищал рот от скопившегося за ночь грязно-серого налета. Уже знакомые зеленоватые сгустки забрызгали половину зеркала, висевшего над умывальником (со стороны можно было решить, что хозяин квартиры пользуется пастой-гелем для зубов марки «BLEND-A-MED»), а также часть стены. Зеленоватые слизни медленно сползали вниз по кафелю, оставляя мокрые дорожки.

* * *

10:00.

Герман открыл форточку в гостиной и остановился перед окном, глядя во двор.

С третьего этажа двор, образованный домом Германа и пятиэтажкой напротив, просматривался целиком, – но в то же время не был далеким пейзажем, как на фотографии в журнале, или Неизвестной Землей под крылом самолета, – если выглядывать с верхнего этажа шестнадцатиэтажного дома.

По траве между деревьями важно расхаживали вороны – нештатные дворники, облаченные в строгие фраки. Птицы таскали по двору корки хлеба, попутно стараясь отнять добычу у конкурентов, каркали, хлопали крыльями. Те, которым удалось добыть корку «пожирнее», улетали с трофеем, чтобы, устроившись где-нибудь на дереве, спокойно поработать клювом. Одна ворона, сидевшая на ветке высокого клена, словно происходивший вокруг пир ее совершенно не касался, предостерегающе закаркала, заметив со своего наблюдательного пункта выползшую из подвального окошка пушистую грязную кошку. Вероятно, наблюдатель на дереве спас как минимум одну воронью жизнь; команда пернатых «дворников» разлетелась в стороны, а затем расселась на ветках деревьев, с интересом разглядывая с безопасного расстояния разоблаченную кошку. Несколько ворон каркало, их возгласы были похожи на ругательства.

Герман продолжал стоять у окна, глядя, как ретируется неудачливая кошка. Он превратился в обычного наблюдателя. Где-то глубоко внутри блуждал страх. Но он уже не был прежним, будто каким-то загадочным образом вирус выравнивал эмоции, не давая Герману сойти с ума.

Выйдя из ванной, он попытался заставить себя хоть немного поесть.

Это было похоже на кормежку сытого младенца, который вываливает назад все, что мать пытается впихнуть ему в рот маленькой ложкой; сколько вошло – столько и вышло… Пищевод Германа будто научился действовать подобно насосу, работающему в обратную сторону. Главное, организм отторгал жидкость, – особенно, воду в чистом виде. Но, не смотря на это, Герман совершенно не страдал от ее нехватки; его язык даже и не думал распухать как у путника, блуждающего в пустыне. Докучал лишь прогорклый привкус серого налета, который в больших количествах постоянно образовывался на деснах и языке. Впрочем, раньше этот налет вызывал более неприятные ощущения – Герман начал подозревать, что его вкус и обоняние стали притупляться.

Он стоял перед окном, наблюдая за улицей внизу, наблюдая за собой.

Независимый Эксперт и другие обитатели его головы, чьи голоса он слышал или представлял реже, оставили его…

* * *

13:00.

Герман выяснил, что он стареет постоянно.

Достаточно было не подходить к зеркалу в течение часа, – и разница становилась очевидной. Это напоминало путешествие во времени: Герман, словно экспериментатор, испытывающий новую темпоральную машину, наблюдал, как в ускоренном темпе ветшает эта старая знакомая постройка – его тело. Только правда была в том, что «путешествовал» не он, а его тело, путешествовало в своем собственном времени…

Насколько Герман мог судить, процесс продвигался уже не скоротечными периодами, как во время его Погребального Турне, когда случился первый неожиданный приступ – сейчас он шел плавно, с одинаковой скоростью. Ему приходилось заставлять себя смотреться в зеркало не чаще, чем один раз в час, хотя давалось ему это лишь огромным усилием воли.

Чтобы определить, пускай приблизительно, в каком темпе идет его старение, Герман собирался применить фотосъемку, делая регулярные снимки через одинаковые промежутки времени. В одном из ящиков его письменного стола уже больше года хранился совершенно новый «полароид», который отлично подходил для этой цели. Он был подарен Герману на день рождения одним из работников страховой компании, однако по сей день коробка с фотоаппаратом оставалась даже не распечатанной. К «полароиду» прилагалась обойма из двадцати чистых снимков и батарейки – все это находилось в том же ящике. «Полароид» мог позволить ему наблюдать свой регресс в наглядной динамике.

Он выдвинул ящик; коробка с «полароидом» даже не покрылась пылью. Герман уже подсчитывал в уме, хватит ли для его затеи двух десятков кадров и достаточно ли энергии сохранилось в батарейках, пролежавших более года… когда вдруг понял, что фотоаппарат так и останется нераспечатанным.

Когда-то в детстве с Германом произошел один неприятный случай, в котором фотокамера сыграла не последнюю роль. Этот эпизод плохо сохранился в его памяти, – осталась только крепкая неприязнь к любой фотосъемке. За все минувшее с того дня время Герман фотографировался лишь дважды: для выпускного школьного альбома и для еще одного, институтского, причем, на обеих фотографиях его глаза были почти целиком прикрыты веками, что придавало Герману совершенно осоловелый вид, словно для снимка его разбудили посреди ночи и заставили сесть перед камерой. Позднее, когда выпускники получили альбомы, Герман стал мишенью для нескольких остряков: «Что, тебя застали во время крепкого бодуна? Случайно в тот момент ты не разгадывал «кто это мне напустил в штаны?».

Причина была в безотчетном страхе, который он начинал испытывать при виде чего-то, напоминающего объектив (как он сам называл фотофобия), иногда это могла быть даже обычная линза увеличительного стекла или простые очки (возможно, поэтому среди его друзей никогда не было очкариков). Но главное – это объектив фотокамеры.

Нет, он обойдется без «полароида».

Коробка так и осталась в ящике стола.

* * *

18:00.

К этому моменту Герман сумел определить, чему равен один час реального времени для его стремительно стареющего организма – шестьдесят минут примерно были равны полугоду.

Правда, чертов вирус не в полной мере имитировал его раннюю «старость». Например, он совершенно не затронул зубы – они и не думали выпадать и даже не шатались, только слегка пожелтели, виной чему, наверно, был постоянно образующийся налет. А также не коснулся зрения; Герману иногда казалось, что оно не только не потеряло былой остроты, но даже несколько прибавило.

Что касалось всего остального, то мышцы атрофировались катастрофическими темпами, словно были надутой воздухом резиной, из которой кто-то выдернул пробку. От приличной еще утром шевелюры остались одни воспоминания да пару клочков седого пуха; кожа продолжала темнеть и сморщиваться – на каждом новом этапе своего дряхления (черт возьми, а ведь иначе и не назовешь!) Герман полагал, что двигаться дальше уже не возможно, однако каждый раз ошибался.

И конечно, он быстро терял в весе. С другой стороны, если бы не это – дряхлеющие мышцы не справились бы с прежними нагрузками. Теперь Герман весил не больше шестидесяти килограммов против почти девяноста еще два дня назад. Его часто рвало, он ничего не ел и, что казалось уже совершенно не объяснимым – до сих пор не мог влить в себя ни капли жидкости.

С пяти часов вечера он начал обеспокоено заглядывать себе в трусы. После того, как почувствовал довольно сильную эрекцию, которая, впрочем, быстро прошла. В обычных обстоятельствах Герман не стал бы придавать значение этому любопытному явлению природы, скорее, он опасался непредсказуемого поведения со стороны вируса – не задумал ли тот какой-нибудь фокус с его детородным органом…

Несколько раз Герман порывался включить компакт-проигрыватель или телевизор, но всякий раз, занося палец над кнопкой «ON», передумывал. В основном он либо стоял, глядя в окно гостиной, либо – лежал на диване, прислушиваясь к своему телу. Иногда он слышал в ушах сухое потрескивание, как если бы кто-то ходил по снегу в морозный день. Что касалось слуха, тот оставался в норме, во всяком случае, достаточно хорош, чтобы расслышать выход очередной порции газов – это происходило раз или два каждые полчаса. У Германа еще достало сил улыбнуться при мысли, что таким образом его тело празднует следующий «квартал».

* * *

22:00.

В зеркале отражался восьмидесятилетний старик.

«Тебе не кажется, что пора хоть кому-нибудь позвонить?» – спросил себя Герман и в очередной раз перебрал в памяти возможных претендентов. Родители? Те слишком далеко, да и что он им скажет? Что умирает от какой-то неизвестной хвори, начнет посвящать в подробности, причем по телефону (Герман вообще сомневался, что мать или отец смогут узнать его голос)? Родители совершенно не подходили для роли его душеприказчиков. Друзья? Знакомые? Сослуживцы? Старые школьные и институтские товарищи? Может быть… Алекс? Кому…

Герман только покачал головой. Взгляд старика в зеркале был горьким; в выцветших воспаленных глазах (это твои глаза, Герман?!) набухли слезы.

Из левой ноздри побежала струйка крови, капая на подбородок, а затем ему под ноги. Герман замер, продолжая отрешенно наблюдать, как между тапок образуется темно-красная, очень густая лужица, пока тугая струя зеленоватой рвоты не ударила прямо в его отражение изо рта и из носа сразу…

Интересно, что решат патологоанатомы, когда обнаружат его тело? Кто его опознает? Что сообщат родителям? Что вообще здесь будет происходить? А похороны?.. Кто…

Герман вытер лицо навсегда пришедшим в негодность полотенцем.

* * *

23:30.

Не смотря ни на что, его голова оставалась ясной.

Герман где-то слышал или читал, что последние часы в ожидании смерти пролетают мгновенно, словно время назло ускоряет свой бег. С ним это происходило совершенно иначе: проклятое время тянулось бесконечно, как телесериал «Санта-Барбара», а часто ему казалось, что оно остановилось вовсе.

Какого черта, его голова оставалась ясной?!

Он лежал в постели, пытаясь уснуть.

О завтрашнем дне он не думал; Герман искренне надеялся, что тихо и безболезненно умрет во сне…

И все закончится.

* * *

Герман медленно плелся от остановки трамвая в сторону тест-пункта, находящегося в трех кварталах, что раньше для Германа составило бы минут десять ходьбы в среднем темпе. Он едва переставлял тяжелые непослушные ноги, часто останавливаясь, чтобы отдышаться, держась за столб, или присаживался на подвернувшуюся скамейку, когда ноги начинали отчаянно протестовать. Слабость все сильнее одолевала его тело. Теперь безобидное расстояние, отделявшее остановку от пункта, он мог преодолеть не скорее, чем за час.

Не умерев ночью, утром Герман открыл глаза и с удивлением понял, что по-прежнему жив.

Облегчения это не принесло – только какое-то отстраненное удивление… и все.

Почти ползком добравшись до коридора, он увидел в зеркале глубокого сморщенного старика, совершенно лысого, с ввалившимися щеками и лихорадочным блеском в слезящихся глазах. Он выглядел просто древним.

Лет под сто.

Он проснулся довольно рано – около семи утра, – но чтобы собраться и выйти на улицу, Герману потребовалось почти два часа. Одеваясь, он слышал, как хрустят суставы; звук был отвратительным, будто его кости разламываются на мелкие кусочки.

Герман даже задумался, стоит ли вообще тащиться в его состоянии за результатами последнего теста, тем более что, похоже, тот уже не играл никакой роли, – что бы там ни выяснилось. Правда, через некоторое время, он почувствовал себя немного лучше и решил довести задуманное до конца, раз вирус предоставлял ему такой шанс.

Но если бы он знать наперед, каких усилий это будет стоить, то, скорее всего, остался бы дома. А теперь было слишком поздно поворачивать назад – он уже почти достиг своей цели.

Некоторые прохожие заинтересованно оглядывались ему вслед; одна сердобольная «самаритянка» (в действительности годившаяся Герману в матери) помогла ему перейти дорогу и, негодуя, спросила, сколько граммов совести сэкономили дети и внуки (возможно, даже праправнуки) Германа, выпустив его одного на улицу – «этакого хрыча-доходягу на подсевших батарейках»? – хотела она сказать.

Все можно было бы устроить гораздо проще, если бы Герман воспользовался такси, поймав его по дороге, чтобы не привлекать лишнего внимания соседей. Тогда ему не пришлось бы добираться двумя видами общественного транспорта да еще преодолеть значительный кусок пути пешком. Однако если бы с Германом во время поездки случилась одна из его нынешних неприятностей (что-нибудь вроде приступа рвоты а-ля «BLEND-A-MED»), водитель такси прямиком отправил бы его в пункт «скорой помощи», развернув колеса машины одним движением баранки. В данном же случае Герман избавлялся от конкретных лиц, которые несли за него ответственность.

Добрые Доктора всегда на чеку

Выяснить результат анонимного теста по телефону он не мог.

Он остановился у очередного фонарного столба, переводя дыхание. Чтобы не упасть, Герман ухватился рукой за торчавший на уровне груди металлический стержень. Перед глазами плясали наклеенные на столб объявления; ветер теребил углы бумаги перед самым его носом. Черные буквы напоминали иероглифы.

Этой ночью Герману приснился новый кошмар.

Он – совершенно голый, весь покрытый коростой – мечется по своей квартире; его живот раздут как у беременной женщины, и что-то пытается выбраться наружу, кусая и царапая изнутри. Временами он слышит истошные вопли, глухо доносящиеся из его утробы. Германа швыряет от стены к стене – это, в его животе, все сильнее прорывается вперед. Он видит, как чьи-то пальцы надавливают на кожу изнутри; она, наконец, не выдерживает дикого натиска и начинает рваться в нескольких местах, вниз падают огромные куски темной коросты, обнажая гноящиеся раны на его теле, темно-коричневая кровь капает ему на ноги… Герман оседает по стене. Оно усиливает напор и вот-вот вырвется. Но все это происходит не так, как с маленьким чудовищем-паразитом в «Чужих». Его живот разваливается на куски, будто с ветхой стены опадает штукатурка. На пол выплескивается ядовито-зеленая рвота, из дыры высовывается облепленная слизью голова и медленно поворачивается к Герману. Он может различить только глаза, все остальное скрыто под густым слоем зеленой слизи, которая постепенно сползает вниз, открывая повернутое к нему лицо. Они молчат и долго смотрят друг на друга. И Герман постепенно начинает узнавать лицо, обращенное к нему. Еще один слой зеленой субстанции стекает вниз… это лицо двенадцатилетнего Геры – оно уже мертвое…

– Вам сегодня уж-жасно повезло! – неожиданно сказал кто-то за спиной Германа.

«Не только сегодня, – мысленно согласился он. – Мне чертовски везет уже целых три дня».

Герман медленно, чтобы не потерять равновесия, обернулся. В шаге от него стоял молодой человек в элегантном темно-зеленом костюме с большой фирменной сумкой на длинном ремне через плечо. Бока сумки выпирали, как во сне живот Германа, словно в ней находилось расчлененное тело. Парень улыбался.

– Вам ужж-жасно повезло, просто с ума сойти! – повторил он.

Герман недоуменно воззрился на него:

– Чего тебе?

– Отличный вопрос, просто замечательный вопрос! – радостно воскликнул тип в костюме. – Просто с ума сойти!

Он бодро подхватил свою сумку и начал расстегивать молнию, продолжая попутно тараторить, что Герману вообще стоило родиться на свет божий ради того, чтобы дожить до сегодняшнего дня, потому что сегодня самый счастливый День в его жизни, и это настолько здорово, что от всего этого запросто можно свихнуться!

Когда парень начал с диким энтузиазмом потрясать какой-то коробкой перед его носом, Герман, наконец, сообразил, что имеет дело с прилипалой из какой-то компании, промышляющей уличной торговлей.

– …мая лучшая терка в мире… Сдуреть!

– Отстань… – тяжело дыша, проговорил Герман. Однако торговец его, похоже, не услышал.

– …шестнадцать операций – свихнуться можно! А вот еще! – он выхватил из сумки следующую коробку и попытался всучить Герману в свободную руку; другой он продолжал держаться за штырь. – Без этого просто не возможно…

Герман на секунду увидел, как тот вытянул из сумки отрезанную человеческую кисть – «Самое лучшее! рубль за полкило – просто с ума сойти! еще есть ливер! – так это вообще можно…»

– …сдуреть! Фантастика! Всего за…

– Мне не нужно. Мне ничего не нужно!.. – выдавил Герман с усилием.

Но парня это нисколько не смутило.

– Тогда это… обязательно… – он запустил руку за очередной коробкой. – Обалдеть! Последняя! Просто крыша едет! Как юбилейному… Вот! – он извлек из сумки мятую картонную упаковку с яркой наклейкой и затряс перед лицом Германа. – Сегодня по прошлогодним ценам… специально для вас! Обторчаться!

Герман набрал побольше воздуха и, возвысив тон, прохрипел:

– Отвали, мудак гребаный!..

Прилипала осекся, но уже в следующую секунду, когда он намеревался что-то ответить…

…Герман, сам того не ожидая, обдал его с головы до ног тугой струей своей фирменной рвоты.

– Вот это действительно с ума сойти, чувак. Просто обторчаться… – и тронулся в путь.

* * *

– Вы, наверно, ошиблись, – поликлиника находится в соседнем здании, за станцией переливания крови, – первой обратилась к Герману медсестра, сидевшая в приемной; он даже рта раскрыть не успел. Она мерила его снисходительным взглядом, которого удостаиваются только убогие или слабоумные.

Было около десяти часов утра, и в тест-пункте собралась небольшая группа посетителей, которые пришли либо сделать анализ, либо забрать уже готовый результат. Всего пять человек: женщина лет сорока очень высокого роста в короткой юбке, трое молодых мужчин и совсем юная, стройная девушка, наверное, еще школьница, чей стиль одеваться наводил на мысль, что бедняжка вынуждена подрабатывать проституцией между уроками в школе и выполнением домашнего задания.

– Нет-нет, – возразил Герман, – я ничего не перепутал, мне нужно получить результат теста. Я сделал анализ в субботу, в конце дня.

Он вспомнил женщину с Добрыми Глазами, но его надежды не оправдались – сегодня была не ее смена.

– М-да?.. – бросила девица, заправлявшая сейчас в приемной. На ее лице отражалось явное недоумение: какого черта этому чудаковатому хрычу потребовалось проводить тест на ВИЧ, если его последнее любовное свидание, должно быть, состоялось перед сражением на Куликовом поле.

Она фыркнула снова и, будто вспомнив о чем-то важном, что могло быстро расставить все на свои места, сказала:

– Талон… он у вас есть?

Герман вынул из кармана картонный номерок и протянул девице. Та удивленно изучила талон. Затем ей ничего не оставалось, как начать ковыряться в длинном ящике с результатами готовых тестов, занимавшем половину стола. Рядом с ящиком высился новый компьютер – то ли местное руководство слишком поторопилось с его приобретением, предварительно не обучив работников пункта жать на кнопки, то ли он исполнял чисто мебельные функции – этакая деталь современного интерьера («Мы ведь как-никак теперь Европа!») Глядя на бесполезный компьютер, Герман вспомнил слова из песни, которую исполняла давно ушедшая в небытие группа «Технология»: «Нажми на кнопку – получишь результат…»

Пока девица ковырялась в архаичном ящике, все трое мужчин по очереди успели сдать кровь и уйти. Остались только женщины, которые, не сговариваясь, решили пропустить почетного ветерана секса, то есть Германа, вперед.

«Сколько это будет еще тянуться?» – он следил за медлительной девицей, ощущая растущее напряжение (а ведь он уже, кажется, посчитал, что этот драный тест его мало волнует).

Нескладная женщина гренадерского роста почти в упор разглядывала Германа с боку; он мог слышать ее дыхание и запах пота, пробивавшийся сквозь навязчивый аромат дешевых духов (Господи, как же, должно быть, от нее разило, если даже его ослабевшее обоняние…). Непропорционально полные ноги, буквой Х, оставались почти не прикрыты короткой юбкой фасона «последний шанс» до того самого места, откуда росли.

Юную гейшу Герман не видел, та маячила на заднем плане, вероятно, подсчитывая, какой сейчас начался урок в школе.

Кто-то в белом халате высунулся из двери лаборатории и застыл на месте (Герман безошибочно определил, что его исследует удивленный взгляд). Через несколько секунд дверь захлопнулась, и из кабинета в холл приемной донесся гомерический хохот.

Девица, ковырявшаяся в ящике (похоже, она намеренно не торопилась, чтобы вдоволь насладиться ситуацией – подобное явление наверняка происходит не каждый день), в ответ на вопли за дверью кабинета, которые уже переходили в рыдания, тоже всхлипнула; ее голова, опущенная почти в самый ящик, тряслась как у заводной куклы.

Сзади Герман уловил тонкое похрюкивание школьницы.

Женщина-гренадер держалась железно – ни звука.

Герман отлично представлял картину со стороны. Кроме того, комичность подчеркивала его одежда, буквально висевшая мешком на его мощах: брюки модного покроя, свободный, молодежного фасона пиджак, из-под которого выглядывала черная стильная рубашка. Весь его нынешний прикид был куплен в престижном салоне мод во время одной из деловых поездок в Киев (с тех пор, как дела страховой компании пошли в гору, он любил одеваться с шиком). Короче, древний, как христианство, плейбой заскочил мимоходом выяснить, не пополнилась ли его коллекция новым боевым трофеем.

Герман – некоторые процессы он уже не мог полностью контролировать – громко выпустил газы…

Девчонка-школьница зашлась истерическим хохотом и бросилась к выходу, видимо, рассчитывая успеть добежать до ближайших кустов.

Девица, которая уже перерыла ящик вдоль и поперек минимум раз пятнадцать, чуть приподняла голову.

– Любопытно – кто же счастливица? – она сказала это не понижая тона, в расчете, что времена, когда Герман мог бы ее расслышать, закончились, когда ее бабушка была еще девственницей.

Наконец она извлекла из ящика запечатанный конверт с нужным номером и протянула Герману. Вероятно, поиск были ускорен благодаря запаху; маленький курносый нос уже начал морщиться.

Перед лицом Германа застыл небольшой квадратный конверт розового цвета, в котором находился результат. У него перехватило дыхание.

«Возьми… да возьми же его, наконец, черт тебя побери!» – мысленно заорал на себя Герман.

Однако его руки так затряслись от волнения, что он решился попросить девицу распечатать конверт за него.

Та секунду помялась, но разорвала тонкую розовую бумагу и уставилась смеющимися глазами в маленький листок с логотипом здешней медицинской организации на обратной стороне, обращенной к Герману. Только его он и мог созерцать бесконечно долгую секунду.

– Ну?.. – вырвалось у него помимо воли. Он с тревогой вглядывался в лицо девицы, которая наконец оторвала взгляд от листка с результатом.

– Конечно же, все нормально, – фыркнула та.

Герман напрягся – нормально?

– Что… что именно «нормально»?

– Да все в порядке! Результат отрицательный! – ее взгляд откровенно говорил: «Представление окончено, старый пердун…». В уголках глаз еще прятались едкие смешинки: об этом грех не рассказать всем знакомым – наверняка они надорвутся от смеха.

Герман и сам понял, что здесь его больше ничего не задерживает. Он машинально поблагодарил ехидную девицу (посмотрел бы я на тебя лет эдак через пятьдесят или хотя бы тридцать, сучка!), развернулся и заторопился к выходу. Пожалуй, «заторопился» – слишком сильно сказано. Взял курс.

Женщина-гренадер проводила его долгим пристальным взглядом.

результат отрицательный

На выходе Герман столкнулся с едва не налетевшей на него школьницей. Она задорно ему подмигнула и исчезла за спиной.

Герман последний раз в жизни переступил порог тест-пункта.

отрицательный

* * *

«Итак, ты выяснил, – говорил себе Герман. – Это не СПИД – теперь ты это знаешь.

Это Хворь – никому не известная. Возможно, она существует уже не одну тысячу лет, но, если о ней кто-то и знает, то, несомненно, очень узкий круг людей, специалистов или… А если его вирус как-то по особенному избирателен? Если последний, кто мог о нем что-то знать, умер еще в средние века? И за всю историю тысячи, может, миллионы людей являлись его носителями, но только единицы познали его реальную сущность на себе… может такое быть? Загадочная, ужасная ХВОРЬ…»

Герман сидел на скамейке недалеко от остановки трамвая. Отрезок в сто пятьдесят метров казался марафонской дистанцией; ноги все чаще отказывались повиноваться, перед глазами плыли темные пятна. На другом конце скамьи села пожилая женщина с двумя тяжелыми продуктовыми сумками; она минуту отдыхала и оставила Германа снова одного, смерив ироническим взглядом.

Неподалеку располагался уютный сквер, откуда тянуло приятной прохладой, доносились шум листвы на деревьях, голоса играющих детей. Начинал моросить мелкий дождь, предвещавший скорый приход зрелой осени.

отрицательный

Внезапно у Германа зародилась надежда, – что если современная медицина способна его спасти? Результат последнего теста, казалось, говорил, что у него имеется шанс. В таком случае, выбранная им тактика может оказаться банальным самоубийством!

Герман попытался представить.

Итак, он обращается за помощью и… что происходит дальше? Его подвергнут особому секретному карантину? Станут в срочном порядке изобретать специальную вакцину ради его спасения? Привлекут группу лучших экспертов по вирусологии? Задействуют самые современные…

НЕТ!

Тысячу раз – нет! Это откровенно утопическая картина. Бред сумасшедшего, причем самого наивного образца. Если он обратится к Специалистам, все будет выглядеть совершенно иначе.

Если его не пристрелят сразу, яйцеголовые раз и навсегда упекут его в какой-нибудь безумно засекреченный исследовательский центр (разумеется, с непосредственным участием военных) – из него сделают подопытное животное! Он пройдет через ад нескончаемых исследований, опытов, анализов, каждую минуту его жизни они превратят в бесконечный эксперимент и даже, когда он сдохнет, его тело до грамма, до последней молекулы будет изучаться еще многие годы. Они заставят его испражняться у них на виду в хитрую посуду, ссать в специальные колбы (вообще, черт знает еще во что!), чтобы потом всласть наковыряться в его дерьме, удовлетворяя свою тягу. Фанатики-ученые станут душить друг друга за право первым добраться до проб его тканей и крови, и будут кончать прямо в штаны, заглядывая в свои микроскопы. Нет, они раздерут его на тысячи мелких кусков, даже не дожидаясь, пока он умрет сам.

Вот что произойдет в действительности.

Им займутся… Добрые Доктора.

Вплотную.

«Они уже ждут тебя, Герман… Они уже все знают… и надеются, что скоро ты придешь к Ним сам… – зазвучал в его голове почти осязаемый шепот, тот, что был с ним во сне. – Они уже приготовили для тебя место в Сумрачной палате…»

Герман, в который раз за последние дни, почувствовал нарастающий страх. Оказывается, он еще не утратил способность бояться?

Неужели он и вправду верит, что однажды у его подъезда остановится машина с надписью на борту «добрая помощь»?

И Добрые Доктора постучат в его дверь.

Мелкий дождь прекратился, но теперь ему на смену пришли тяжелые крупные капли. Герман задрал голову, чтобы посмотреть на небо (шейные позвонки жалобно хрустнули); вверху большая клубящаяся туча наплывала на белое облако, «пожирая» его, словно темно-серый великан заблудившуюся овцу.

Есть ли в мире Добрых Докторов небо? Наверное, если оно существует, то сплошь затянуто такими же серыми зловещими тучами…

«Прекрати о них думать, – произнес голос вернувшегося Независимого Эксперта. – Прекрати. Они все равно не успеют добраться до тебя, ведь ты отлично знаешь, что произойдет вскоре. Разве нет?»

О! Это было нечто, невероятное событие – Независимый Эксперт уверовал в Добрых Докторов!

«Они не успеют».

– Спасибо, утешил… – пробормотал Герман, поднимаясь со скамейки.

Дождь уверенно перерастал в ливень.

Герман прошел несколько шагов и резко остановился; вокруг по асфальту колотили тяжелые капли. Его внезапно осенило.

Наплевав на все предосторожности, Герман пересек тротуар и поймал такси, чтобы по пути домой побывать еще в одном месте.

Глава 7

Карина: на пороге

Герман захлопнул дверь квартиры так резко, что осыпалась штукатурка, и что-то еще с глухим стуком свалилось в гостиной.

Кто-то спускался вниз по лестнице, причем шаги стали приближаться внезапно двумя или тремя этажами выше, как только он начал ковыряться ключом в замке; не было ни предварительного хлопка дверей, ни шагов, ни какого-либо другого движения вообще. Словно его специально поджидали… Кто? Зачем его соседям устраивать за ним слежку? Или…

Кажется, ему удалось заскочить в квартиру еще до того, как некто, спускавшийся сверху, достиг его этажа и успел рассмотреть его лицо. И не только.

Герман осторожно приложил глаз к дверному глазку.

На площадке, видимой словно через обратную сторону бинокля, – было пусто. Только на самой границе обзора Герман уловил какое-то движение, где начинался лестничный пролет, ведущий на четвертый этаж. Похоже на клочок материи. Расцветка была ему хорошо знакома.

«Все ясно», – он отошел от двери и направился в гостиную. Последние дни Герман в основном проводил в этой комнате.

На лестнице его караулила Лиза. Любопытно, сколько же времени она там его поджидала? Упавшим предметом в гостиной оказался портрет маленького Геры. Он валялся на полу, уткнувшись «лицом» в паркет. Герман машинально отметил, что поступил правильно, когда отказался от идеи заключить его в рамку со стеклом. Иначе сейчас оно бы разбилось, и по всей комнате разлетелась масса мелких острых осколков, собрать которые до конца не смогла бы никакая уборка; пара-тройка обязательно сумела бы притаиться, дожидаясь своего часа, чтобы затем нежданно впиться в незащищенную руку или ногу, напомнив тот гребаный день, когда повзрослевшего дебила на портрете посетила счастливая идея запихнуть его под стекло, как музейный экспонат – «вот какая у меня была рожа в двенадцать лет! – ну не замечательно ли? Просто обторчаться!»

Герман, кряхтя, медленно согнулся, чтобы поднять фотографию. Однако какое-то неприятное предчувствие заставило его оставить портрет в покое, словно он опасался увидеть, что и Гера стал каким-то образом меняться или действительно сейчас заговорит с ним.

Или произойдет что-то еще.

Сев прямо на пол, Герман принялся за тяжкий труд – начал разуваться.

* * *

Он продолжал стареть, хотя казалось, что дальше просто некуда. Теперь он мог наглядно представить себе, как выглядят рекордсмены-долгожители. Должно быть, ужасно достигнуть такого возраста, постепенно все более и более становясь похожим на сморщенное безволосое существо, лишь отдаленно напоминающее человека или то, что миллион лет назад им являлось.

Герман медленно провел темной иссохшей рукой по своему лицу – «господи, они же почти через всю свою жизнь прошли стариками; и ничего, ничего – кроме воспоминаний о далекой молодости – больше ничего.

Вечные старики…

«Ты прав – они вечные старики. Но не пытаешься ли ты заглушить этими глупыми размышлениями страх перед собственным концом. Сам понимаешь – тебе осталось недолго. Может быть, всего несколько часов. Ведь даже эти старики до самой могилы, с дыханием которой они свыклись за многие годы, любили жизнь, мечтали о вечности, и что бы они ни представляли собой на пороге смерти, они с радостью готовы были отдать все – ВСЕ ЧТО УГОДНО – за еще одно короткое мгновение жизни. И никто из них, никто уже не верил в свое бессмертие, в чем бы они ни пытались убеждать себя всю жизнь. Потому что там нет ничего, пустота и холод, вечный холод – они ощутили его, услышав близость могилы – не холод, но Холод.

Ты снова пытаешься обмануть себя, Герман, по дороге назад ты выдумал очередную сказку! Не верь в нее, Герман – иначе очень об этом пожалеешшшь!..» – бесплотно провещал в его сознании Незнакомец.

От Него – Явившегося Из Ниоткуда – веяло Холодом…

* * *

Под вечер желание кому-нибудь позвонить стало мучительным. Он хотел не просто услышать чей-то голос, он нуждался в присутствии – хотя бы заочном, посредством телефонного провода.

«Где твои друзья, Герман?»

Кто ему нужен?

И внезапно понял – кто.

Костя Хайтиди, его однокашник. «Хайдик» – так звали его те далекие школьные времена – подчеркнуто нелюдимый, но неожиданно умевший раскрыться при более близком знакомстве поразительным чувством юмора и кладом оригинальных идей. Такого мечтателя Герман больше никогда не встречал. За мрачновато-угрюмой внешностью скрывался неподражаемый импровизатор и выдумщик, чьи сумасшедшие выходки скрасили немало ностальгических воспоминаний его бывших однокашников, в том числе и Германа. Однажды они вдвоем отправились «обчистить» магазин, объявив родителям, что не прочь оказать им помощь с крупными закупками. Хайдик тщательно все спланировал заранее. Они объявились в магазине в самое людное время и незаметно рассовали по ведрам, кастрюлям и прочим емкостям, стоявшим на полках, спичечные коробки, наполненные специальной начинкой – фото-фиксаж в порошке с таблетками гидропирида. Затем им только оставалось дождаться, когда план Хайдика начнет работать. Минуты две спустя весь торговый зал оказался в «заложниках» у целой армии «джиннов», которые с дьявольским шипением вырывались из всевозможной посуды, почти неотличимые от тех, что показывают в старых детских фильмах, только без бородатых физиономий. Все, от продавца на кассе в отделе самообслуживания до последнего покупателя, застыли и начали удивленно таращиться на «хоттабычей»; при этом вокруг быстро распространялся запах тухлых яиц. Тем временем они с Хайдиком совершенно спокойно прошмыгнули мимо изумленной очереди и кассира с заранее набитыми доверху сумками, в которых размещался родительский заказ. Афера принесла каждому по два червонца на карманные расходы, как говорил Хайдик – «Без ущерба для семейного бюджета». Красить раствором ртути трехкопеечные монеты в подсобке кабинета химии, превращая в их «двадцать» копеек, Хайдик считал для себя крайне унизительным занятием. Почти каждый, кто его когда-то знал, мог бы рассказать несколько таких историй, но эти истории никогда не были похожи одна на другую – Хайдик постоянно выдумывал что-то новое. Главное, он обладал поистине редчайшим Даром немногочисленного племени людей – пребывать в Стране Вечного Детства. Внешне он, конечно, стал взрослее, выше, массивнее, но его глаза…

Примерно года полтора назад Герман случайно столкнулся с ним на улице. В недолгом разговоре он узнал, что Костя стал писателем-фантастом, правда, пока не вышедшим еще из аматоров, но уже помышлявшем о настоящей писательской карьере. Он подрабатывал ночным сторожем, так сказать, «два в одном»: и литература, и кусок хлеба – все на одном месте. Заговорщицки подмигнув, он даже поделился, что как раз начал перерабатывать сюжет «Буратино» в роман ужасов, хотя было ясно, что это шутка. Герман хохотал до слез. Похоже, парень и впрямь нисколько не изменился.

Герман отыскал свой старый блокнот, искренне радуясь, что не выбросил его когда-то, и начал набирать телефонный номер.

На четвертой цифре трубка едва не вывалилась у него из рук, от досады на себя даже защемило в груди.

В разговоре Костя коротко упомянул, что… поменял квартиру. А Герман, державший себя с ним несколько свысока, на какой-то дистанции (возможно, потому, что Костя до сих пор никем не стал), НЕ ПРЕДЛОЖИЛ обменяться номерами телефонов – он также последние полгода жил на новом месте, в нынешней квартире, – хотя заметил, что в конце разговора Костя это явно ожидал. Но проявить инициативу первым не решался, по вине Германа…

Какой идиот! Хайдик уже кем-то был – всегда, даже когда они с Алексом и близко себе не представляли, чем займутся, окончив школу (учеба в университете стала не более чем отсрочкой для принятия каких-либо серьезных решений).

«Проклятье! Болван…» – Герман отбросил в сторону бесполезный блокнот и отвернулся от телефона.

Когда тот вдруг сам зазвонил.

* * *

От неожиданности Герман вздрогнул и пустил ветра.

Сперва он решил, что это Алекс.

Последние дни телефон упорно молчал, по крайней мере, когда Герман находился дома. Обычно ему звонили в двух случаях: либо по вопросам работы, либо ошибались номером. Значит, Алекс. Разговаривать с ним у Германа желания было не больше, чем вызывать «добрую помощь» – он долго смотрел на телефон, ожидая, когда тот наконец сам заткнется. В конце концов, сам того не ожидая, Герман снял трубку, но за секунду до его порыва телефон замолчал.

Герман медленно, совершенно по-стариковски шаркая, побрел в кухню, чтобы… собственно, ему туда идти было незачем, он направился в нее, не задумываясь. Вероятно, сказывалась сила неистребимой привычки – проводить какое-то время на кухне ежедневно. Сколько лет, сидя за обеденным столом, человек успевает прожевать к тридцати годам? И ведь это только начало, не так ли?

Через полминуты телефон зазвонил снова. Времени как раз достаточно, чтобы набрать номер снова. Герман довольно хорошо знал манеры Алекса: убеждаться вторичным звонком, что соединили правильно в прошлый раз, если трубку не снимают, – не было его политикой.

Значит, это не Алекс.

Герман быстро (насколько позволяло его нынешнее состояние) вернулся к телефону и уже без долгих размышлений снял трубку.

– Слушаю… – он старался говорить ровным голосом, чтобы скрыть дребезжащий старческий фальцет.

– Здравствуй… Гера, это ты? – ответил женский голос после несколько затянувшейся паузы.

Герман удивленно приподнял брови; не мог припомнить ни единой женщины (кроме собственной матери), которой бы вдруг понадобилось ему звонить домой, да еще в такое позднее время. Но, как ни странно, этот голос, хотя и искаженный связью – он знал.

– Да, это я, – ответил он, соображая.

– Извини, что вот так неожиданно решила… – в ее голосе Герман уловил волнение, – …тебя побеспокоить. Я хотела сказать, мне очень жаль, что у вас с Алексом все так вышло… В офисе пока молчат, но я уже в курсе. Он так себя вел после вашего разговора… Ты решил уйти?

– Карина, ты? – Герман был более чем удивлен.

– Да… – казалось, она смутилась еще сильнее.

Только вот, почему?

Карина была секретаршей Алекса и работала в компании с первого дня ее существования. Помнится, Алекс настоял, чтобы устроить едва ли не аналог шаолиньского испытания для кандидатов на эту вакансию: помимо серьезного опыта и обычных секретарских навыков, Алекс ввел еще несколько обязательных требований (некоторые Герману показались совершенно не важными: знание как минимум двух иностранных языков, наличие водительских прав). Карина пришла первой на собеседование и, к удивлению обоих боссов, стала единственным участником конкурса – после короткого совещания они с Алексом решили, что рассматривать другие кандидатуры уже не имеет смысла. Она не только отвечала всем требованиям; выяснилось, что и ее родственные связи также могут послужить интересам компании. При всех ее бесспорных талантах, Карине было только двадцать пять лет, не замужем, без детей. И, что весьма выгодно сочеталось с вышеперечисленным и благоприятствовало имиджу компании, она обладала бесспорно незаурядной внешностью. Словом, в лице Карины к ним в руки попал настоящий клад (особенно, если учесть, что начальное жалование, которое могли предложить ей новоиспеченные боссы, было довольно скромным).

Впрочем, насколько ценным сотрудником являлась Карина, в скором времени для Германа оказалось вопросом второстепенным. За многие годы она стала единственной женщиной, в которой Герман увидел свой шанс, шанс отыскать нормальные человеческие отношения, создать наконец семью, возможно даже, узнать, что такое любовь. Это был его Шанс. Как это часто случается в подобные моменты, Герман почувствовал его сразу.

Возможно, что это и была любовь. Или чувство, способное в нее перерасти со временем.

Если бы…

Проклятое если бы вынудило Германа скрывать свои чувства целых два года, ежедневно встречаясь с Кариной в офисе компании, при совместной подготовке деловых бумаг, и даже на немногочисленных вечеринках, устраиваемых по инициативе Алекса (так сказать, для пользы дела – сплоченный в неформальной обстановке коллектив работает лучше).

То, что напрочь подавило в Германе всякое стремление сблизиться с Кариной, стало вторым по силе из самых болезненных событий в его жизни после поездки в Ригу, когда ему исполнилось шестнадцать лет.

Примерно через месяц после того как Карина начала работать в компании, Герман решился на попытку «навести мосты». Уже вскоре представился удобный случай – небольшая вечеринка в офисе, приуроченная Алексом к подведению итогов работы компании за начальный период, точнее, всего только за первый месяц (цифры, конечно, были еще весьма скромными, однако в полтора раза превысили первоначальные ожидания, что давало повод испытывать оптимизм относительно будущего всего предприятия).

Поначалу все шло неплохо. Герман дважды пригласил Карину на медленный танец; ему даже удалось завести непринужденный разговор (начатый во время первого танца и продолженный за вторым). Однако если бы цель заключалась только в том, чтобы потрепаться, держась друг за друга, Герман мог с тем же успехом пригласить кого угодно… хоть Алекса. Или какую-нибудь из других пяти женщин, присутствовавших на вечеринке. Разумеется, это было лишь подготовительным этапом, – так войска перед главной атакой проводят артподготовку и, естественно, за всем этим наблюдает еще и разведка. План Германа предусматривал следующее развитие событий: он приглашает Карину в третий раз (причем попытка была последней – вечеринка близилась к завершению), ведет непринужденный разговор, начатый еще во время первого и второго танца, а затем делает предложение проводить ее домой.

Именно отсюда и началась полоса неудач. Сперва он слишком разволновался; ладони ужасно потели, и Герман постоянно тер их о штаны, сидя в углу комнаты и ожидая начало медленного танца. Потом он зацепился ногой за ножку стула, продвигаясь к Карине, чтобы пригласить ее. Проклятый стул перевернулся и, словно назло Герману, загремел, как тысяча сто одиннадцать африканских тамтамов. Кое-где послышались смешки. А итогом проваленной «операции» стал «перехват» Карины одним из подчиненных Германа. К счастью, медляк оказался не последним, и Герману удалось пригласить Карину со следующей попытки. Но разговор совершенно перестал клеиться, Герман чувствовал себя неуверенно, как прыщавый мальчишка, впервые взявший девушку за талию. Он заикался через каждое слово, мысленно проклиная себя за нерешительность и волнение… и в итоге – так и не сделал предложения.

Оглушенный разочарованием, он вышел выкурить сигарету на улицу. Когда его мысли понемногу пришли в порядок, Герман подумал, что еще далеко не все потеряно. Во-первых, никто не мешает ему поговорить с Кариной этим же вечером, например, когда все начнут расходиться; во-вторых, он мог попытаться сблизиться в любой другой день. «А вообще, ты ведешь так, словно тебе четырнадцать лет», – думал он, глядя в небо, на котором высыпали первые звезды.

Он почувствовал себя бодрее, выбросил окурок и уже собирался вернуться наверх, когда заметил два силуэта, которые появились из другого входа здания. Силуэты направлялись к располагавшейся в тридцати метрах автомобильной стоянке. В желудке у Германа запульсировала пустота: он узнал Карину и Алекса. Они явно торопились. Куда, спрашивается, мог торопиться Алекс со своей секретаршей?

Они сели в машину и уехали, сопровождаемые остекленевшими взглядом Германа. На первый взгляд, в этом ничего не было такого: шеф (Алекс, ни разу не притронулся к спиртному за всю вечеринку), будучи «на колесах», решил подвезти свою секретаршу домой. Если бы не два обстоятельства: Карина жила всего в нескольких кварталах от офиса, и ее дом находился совершенно в другой стороне.

В будущем Герман неоднократно спрашивал себя – может быть, той, самой первой трещиной в их с Алексом отношениях послужил не пресловутый Пунктик партнерского соглашения, а именно тот случай?

Однако стоит сказать, что в последующие два года Герман был серьезно озадачен, не заметив между Алексом и Кариной ни малейшего намека на то, что их отношения выходят за рамки чисто служебных. Возможно ли, чтобы они оба сумели так тщательно и долго скрывать от окружающих свою связь? Или что-то произошло между ними всего лишь один раз и тут же осталось в прошлом? Или… или… или…

Впрочем, главным для Германа сейчас было то, что ему неожиданно позвонила сама Карина, и что это была женщина, в которой он однажды увидел свой шанс, и что когда-то был воздвигнут барьер, который ему так и не удалось преодолеть.

– Извини… я не сразу тебя узнал, – он прилагал огромные усилия, чтобы правильно модулировать свой голос.

На некоторое время в разговор втиснулась неловкая пауза.

Герман молчал.

– Гера, – наконец произнесла она. – С тобой все в порядке?

«Она заметила, что мой голос изменился».

– Нет, ничего особенного, – поспешно ответил Герман, – легкая простуда… голос немного осип, вот и…

«Конечно, совсем немного, дорогая, случайно подхватил какой-то славный вирус. Совершенно ничего особенного! – всего лишь несколько суток не ем и не пью, прямо на глазах превращаюсь в без пяти минут усопшего долгожителя… а в остальном так, легкое недомогание, пару таблеток аспирина – и все снимет как рукой. Как насчет вечеринки в четверг?»

– Я понимаю, – сказала Карина. – Наверное, тебе сейчас не до…

Снова повисла пауза.

«Не до… чего?»

– Значит, я права, теперь ты не скоро появишься в офисе? Если вообще… – ее голос становился все неувереннее. – Я подумала, может быть, мы могли бы увидеться… встретиться где-нибудь?

– А…

– Может, в «Романтике»? Или… что ты об этом думаешь? – «Я уже давно поняла, что ты неровно дышишь в мою сторону, – пробивалось сквозь волнение в ее тоне, – я просто устала ждать, когда ты сделаешь первый шаг (ты ведь не из тех мужчин, правда?). Вот, самое трудное я сделала за тебя».

В тот момент, когда до него дошел смысл сказанного, Герман был ошарашен, просто в нокауте.

– Я… – он изо всех сил пытался собраться с мыслями.

И вдруг, сам того не ожидая, сказал:

– А как же Алекс?

«Зачем ты это сделал?! Олух! Ты все испортил!»

А впрочем, что теперь он мог испортить?

– Алекс? Наш Алекс? – Карина неожиданно рассмеялась. – Причем здесь он?

– Я подумал… – пробормотал Герман; его голос от волнения стал почти что прежним. – Разве между вами…

Карина продолжала смеяться.

Он молчал.

Наконец Карина сказала:

– Гера, Алекс – мой родственник, муж моей сестры. Думаю, в это уже давно стоило тебя посвятить. Мы с ним, в общем-то, в не очень близких отношениях, просто он согласился взять меня на работу… – она что-то объясняла дальше, но Герман уже ничего не слышал; он лишь тупо продолжал вдавливать трубку в ухо. Его охватило чувство, что он оказался одним из главных действующих лиц некой «мыльной оперы», где в конце все оказываются родственниками, кроме парочки бастардов из предыдущего сериала. С другой стороны это кое-что объясняло, например, появление Карины в компании, а «завышенные» требования Алекса к кандидатам были чистейшей воды фарсом и были заранее рассчитаны на конкретного человека. Все затем, чтобы не вызвать подозрений Германа – в свое время между ним и Алексом состоялся серьезный разговор, в конце которого было принято джентльменское соглашение не брать на ответственные должности родственников.

Ха-ха! – вот вам и иллюстрация к картине «Алекс сегодня», вот вам и страшный Барьер!

«Отличная возможность посмотреть очередной правде в глаза, не так ли, Герман? Кто в этом виноват – злодей Алекс или, может быть, Карина, сделавшая Первый шаг, поняв, что ты не в силах справиться с собственной нерешительностью? Или тот злополучный случай во время поездки в Ригу, когда тебе было шестнадцать? Но сначала хорошо подумай, не сам ли ты позволил ему влиять на всю свою жизнь, перестал бороться, сдался?»

«Не будь настолько мелочным. И вообще, мне сейчас не до тебя», – раздраженно бросил Герман Независимому Эксперту.

Однако… разве тот был не прав?

– Гера, почему ты молчишь? – спросила Карина с заметным беспокойством.

Вдруг до Германа дошло, что за последнюю минуту он не произнес ни слова.

«О Господи, какая нелепость!»

Он был готов заорать в трубку:

«Почему, почему это не произошло раньше? ГДЕ ТЫ БЫЛА РАНЬШЕ?»

И где был он?

«Несвоевременность – вечная драма…» – как пел Игорь Тальков.

– Извини, меня это немного вышибло из колеи, – наконец произнес Герман. – Я думаю, то, что ты сказала, очень хорошая идея.

«То, что ты сказала»! – послушай только себя со стороны! Даже сейчас ты боишься называть вещи своими именами! Не «встретиться», не «увидеться» – а ты сказала! Жалкий ублюдок!»

– Кар… Карина, я обязательно тебе перезвоню, как только справлюсь с кое-какими проблемами.

«Нет, ты действительно ублюдок!»

– Отлично, – ее голос повеселел. – У тебя есть номер моего домашнего телефона?

– Да, у меня есть список телефонов всех, кто работает в компании.

На этот раз Независимый Эксперт презрительно промолчал.

– До встречи, Герман.

– Да… обязательно позвоню. Пока.

Связь прервалась.

Несколько минут он просидел перед телефоном, закрыв лицо ладонями.

Поздно…

* * *

Его больше не рвало. После разговора с Кариной прошло более двух часов. За это время он ощущал несколько раз спазмы, но ничего не происходило, словно его нутро давало осечку. Герман отрешенно наблюдал, как слабеет все быстрее.

«Это случится сегодня…»

Раздевшись догола, он встал перед зеркалом в ванной комнате и разглядывал то, что от него осталось. Зрелище перестало казаться ужасным – оно было каким-то химерическим и жалким.

СКОРО…

Германа шатнуло, – катастрофически атрофировавшиеся мышцы отозвались тупой далекой болью (как вскрик из запертого погреба) и затрепетали под свисающей пластами пергаментной кожей. Словно мыши, копошились в старом пустом мешке…

Глядя на свое лицо, он легко мог изучить очертания собственного черепа, вплоть до самых мелких деталей.

Его снова зашатало, и Герман тяжело осел на край ванны, зацепившись за ее края тонкими слабеющими пальцами, как раненое насекомое цепляется лапками за кусочек облупившейся на стене штукатурки.

Он быстро удалялся. Сознание начало заволакивать сгущающимся туманом. Все быстрее с каждой минутой.

ТЫ НА ПОРОГЕ… ОН УЖЕ БЛИЗКО…

Спустя минуту или миллиард часов он вышел из ванной и направился в кухню. Ему внезапно захотелось выпить всю воду в мире, все пресные запасы, до последней капли.

Он почти не почувствовал боли в окаменевшем желудке, когда стал стакан за стаканом вливать в себя воду, хотя в животе словно забурлил кипящий котел. Где-то на границе мутнеющего сознания и непроглядного небытия (или Страны Мертвых?) Герман отметил, что вместе с водой к нему возвращаются силы. Но что с того, если он не может ими воспользоваться, будто связанный тугими веревками, веревками усталости. Он нечеловечески Устал…

Потому что уже почти достиг Порога.

Он продолжал вливать в себя один стакан за другим, набирая воду прямо из-под крана. И делал это, пока сквозь кожу не выступили, как бисер, капельки крови.

Затем, почти ничего не видя перед собой, медленно направился в гостиную. Свет в глазах феерически мерцал. С каждым шагом все больше нарастал шум в ушах, похоже, дело было в крови: она разжижилась, как вязкое болото под проливным дождем, и распирала стенки капилляров. Где-то в недрах груди ухало обезумевшее сердце.

ПОРОГ БЛИЗКО

Когда он добрался до середины коридора, по голени левой ноги разлилась режущая боль. Герман упал и будто со стороны услышал собственный стон. Собрав последние силы, чтобы сконцентрировать внимание, он осмотрел ногу: от лодыжки до колена вспух громадный сине-лиловый кровоподтек. Видимо, лопнула большая икроножная вена…

Он двинулся ползком. По паркету за ним потянулись блестящие красные дорожки, которые искрились в свете коридорной лампы, как только что пролитая краска.

Герман продолжал ползти, каждую секунду удлиняя на несколько сантиметров кровавый след за собой.

СКОРО…

Он полз, хотя где-то на самом дне угасающего сознания понимал, что Порог находится не где, – а когда.

Начавшая подсыхать с дальнего конца Тропа к Порогу все удлинялась, удлинялась…

Перед глазами Германа неожиданно всплыла забытая картина из детства. Крошечный домик-теремок, выкрашенный яркими синими, желтыми и зелеными полосами – как фрагмент ушедшей в далекое прошлое Радуги Детства – косые солнечные лучи падают на его крышу сквозь крону высокого, раскинувшего под самыми облаками свои ветви-крылья тополя. Ослепительные солнечные блики мерцают на досках, листва колеблется и тихо шуршит на ветру. Они с Алексом в несчетный раз пересекают площадку опустевшего детского сада и идут к домику. В какие только планы и тайны не были посвящены его дощатые, с тонкими щелями стены, произнесенные в их загадочной спокойной тиши.

Сейчас Герман не помнил ничего, только видел эту картинку из прошлого, как яркий объемный снимок на белой стене его памяти, спроецированный неким своевольным слайдером Времени.

Резкая пекущая боль вновь пронзила тело, одновременно в нескольких местах – лопались вены и сосуды. Он чувствовал, как под кожей набухают огромные горячие волдыри; тяжелые, будто наполненные растопленным металлом.

Он вполз в комнату, медленно протащив измученное тело через порог дверного проема.

Над ним нависала стена, казавшаяся голой без привычно занимавшего свое место школьного портрета. Но Герман этого не замечал; его нога только слегка зацепила рамку на полу и чуть-чуть сдвинула портрет с места, где ему предстояло пролежать еще очень долго.

Герман прополз еще чуть больше метра.

СКОРО!

И замер на полу гостиной, устремив невидящие глаза в потолок.

Он улыбался.

Потому что больше не боялся Добрых Докторов.

Он достиг Порога.

И он умирал…

Часть II.

Добрые доктора: за порогом

Глава 1

Маркевич

Доктор Маркевич с наслаждением вытянул ноги на диване и растянул губы в самодовольной улыбке: день выдался не простым, однако «конец дело красит» – или как там? – завершился превосходно, по полной программе. Такая молоденькая раздвигушка у него уже давно не гостила. К тому же, глупа, как гусь: всецело убеждена, что его слово перед главврачом весит больше, чем Коран для мусульманина. Впрочем, что-то таки весит. Придется ей сюда зачастить, разумеется, в надлежащее на то время – он-то знает, как придержать таких на крючке и, естественно, не станет тратить время зря. Пока его опостылевшая как мигрень стодесятикилограммовая толстуха горбатится на даче, словно неповоротливый комбайн, – док-что-надо употребит время с толком.

Маркевич снял очки генерала Пиночета с дымчатыми стеклами, положил на журнальный столик и, жмурясь, потер переносицу.

Практикантка ушла десять минут назад – на большом овальном циферблате напольных часов серебряные сердечки стрелок указывали острыми хвостиками на без пяти минут одиннадцать.

К этому времени его обычно начинало клонить ко сну, но возбуждение после близости с молодой практиканткой еще не улеглось, и, прежде чем отправиться в постель, Маркевич решил почитать.

Скорый выход на пенсию его не тревожил. Сидеть на бобах он не собирается: пяти-комнатная квартира «люкс» в старом добротном доме еще польской постройки, нафаршированная антиквариатом, две дачи (на одной из которых сейчас ползал его «комбайн») да кое-какие сбережения на черный день – подпольные аборты сделали свое дело. Пенсия? Ну так и черт с ним, с насиженным местом в больнице и вымученной многими годами должностью! Клиенты, вернее, клиентки все равно останутся. За ошибки нужно платить, дорогие дамы, и не только слезами – уж так заведено местными правилами хорошего тона.

Он выключил огромную хрустальную люстру, неизвестно уже кем и когда подаренную, и зажег бра над диваном, нащупав в короткий момент темноты шнурок с кисточкой. В пояснице что-то щелкнуло; Маркевич поморщился и решил, что виной тому глупая девка, чересчур сильно сжимавшая его своими волосатыми ляжками, кончая (интересно, она действительно кончила или притворилась, чтобы сделать ему приятно?). А ведь ляжки у нее действительно оказались куда более волосатыми, чем он предполагал до того, как она стянула чулки; почти как у обезьяны, – но Маркевича это только сильнее возбудило. Ноги его благоверной, даже в молодости, напоминали ему свиные окорока с этикетки на банке тушенки.

Тишину комнаты нарушала частая дробь дождя, идущего весь вечер. Капли монотонно барабанили по подоконнику, будто осени мало было придти на улицы – она стучала в человеческое жилище, желая, чтобы ее как вампира пригласили в дом. Порывы ветра заставляли скрипеть незакрытую форточку: а-аай!.. – долгий-долгий скрип. Будь Маркевич ребенком, этот звук показался бы ему жутким.

Он словно прилетел из тех времен, когда Маркевичу было пять, и он думал, что такой звук издает мохнатое существо со скверным характером и злыми глазами, которое приходит по ночам к непослушным детям, появляясь из-под кровати, где терпеливо сидело в пыльном сумраке целый день и наблюдало за его поведением. Даже став значительно старше, он не раз представлял себе медленно вылезающего из-под его кровати мохнатого монстра. Серая подкроватная пыль медленно опадает с его вытянутой морды. А он не может даже закричать, потому что тугой комок ужаса как пробка застрял где-то на полпути между горлом и легкими, словно вата – та самая вата, из которой сделаны ноги во сне, когда сзади настигают злые голодные существа. Иногда подобное снилось уже взрослому Маркевичу, и если ему, еще находящемуся на границе между сном и явью, приходилось вставать в туалет, то преодоление темного коридора становилось настоящим испытанием. Но страшнее всего было открыть дверь уборной, потому что…

Форточка будто пыталась о чем-то докричаться на своем особом языке до мальчишки, что давно вырос, и стал слишком самоуверенным. Маркевич уже много лет как забыл этот язык. Он безмятежно продолжал читать, не обращая внимания ни на колыхаемую ветром длинную портьеру, ни на взвизгивающую за ней форточку. Обычно это продолжалось до тех пор (чертова форточка скрипела хронически), пока терпение Маркевича не лопалось, и он, чертыхаясь, не шел завязывать распустившийся шнурок, поскольку заняться починкой защелки руки никак не доходили.

Этим вечером он чересчур увлекся, чтобы быстро обратить внимание на странный запах, который начал расползаться по квартире почти сразу после ухода практикантки.

Минут через десять он все-таки оторвал глаза от книги и посмотрел туда, где в полумраке тонули большие напольные часы, громко тикающие в такт раскачиваниям маятника. Маркевич ощутил смутное беспокойство. Что-то закопошилось в груди, похожее на детский страх. Но дело было не в запахе, который расползался по комнате, как туман с ночного болота – у него промелькнула мысль: не придется ли однажды иметь дело с еще одним, весьма паскудным абортом – в виде платы за сегодняшний вечер. А за ней попыталась вылезть на поверхность еще одна, но Маркевич быстро подавил ее.

По его лицу скользнула тень облегчения – нет, все в порядке, в таких делах он битая собака. Просто выскочила из головы вся эта возня с презервативом; его он сразу спустил в унитаз, не поленившись специально сходить в уборную. Не дай Бог, хренов балахон завалится в какую-нибудь щель, где его найдет эта толстая бочка с жиром… Маркевич на миг представил, как он стоит перед медленно багровеющей тушей, будто школьник, ожидающий хорошую взбучку, наспех выдумывая безнадежные оправдания.

Нет, все в порядке, он не сплоховал.

Наконец он перестал думать об этом, почесал мошонку и вернулся к чтению.

Странный запах тем временем усилился, достигая уже своими незримыми щупальцами самых отдаленных уголков комнаты.

…А-аай! А-аай! – глупо вскрикивала форточка.

Существовала, по крайней мере, еще одна причина, побуждавшая Маркевича уйти с головой в повествование книги. У этой причины даже имелось имя – Феликс Лозинский, с которым сегодня днем у Маркевича произошла очередная перепалка в отделении больницы, где им обоим не посчастливилось работать вместе. Бывший военврач Лозинский с приходом в больницу несколько лет назад стал для Маркевича огромной ноющей занозой. Неотесанный мужлан и солдафон, прилюдно посмевший назвать его сегодня «гребаным слизняком от медицины». Гнида! Дешевка! Слава Богу, давно прошли времена, когда таких, как он, считали героями!

После ухода практикантки эти мысли снова полезли ему в голову, как назойливые насекомые. Плевать ему на все военные заслуги Лозинского перед страной – которой тоже, слава Богу, давно больше нет – плевать с самой высокой колокольни! Но книге действительно удалось его немного отвлечь.

Он как раз закончил читать очередную главу, когда опять ощутил какое-то беспокойство.

И вновь в глубине заворочался этот странный детский страх.

Он посмотрел в сторону окна, заметив теперь, как неприятно скрипит форточка. Временами она сильно хлопала об оконную раму, и это напоминало удары кнута между чьими-то испуганными вскриками.

…А-аай!.. Тум!.. А-аай!..

Маркевич отложил книгу и поднялся, чтобы привязать чертову форточку. Оказавшись на ногах, он ощутил странный запах, витавший в комнате. Он был не слишком сильным, зато очень неприятным, что заставило Маркевича моментально забыть о своем намерении.

Он растерянно оглянулся по сторонам, шмыгая носом.

Странно…

На всякий случай Маркевич обнюхал себя, убеждаясь, что сам не является причиной этого запаха. И поймал себя на мысли, что ведь это абсолютно невозможно. Подобная вонь… Могла ли, например, девка-практикантка, проведшая у него довольно долгое время, иметь к этому какое-то отношение? Он подумал и решил, что вряд ли.

Он включил в гостиной яркий свет, прошелся по комнате, но ничего необычного не обнаружил. Затем заглянул во все углы. И снова ничего. Ничего, что могло бы издавать этот проклятый запах.

Чертовски странно.

Вернувшись на диван, Маркевич попытался определить происхождение той гадости, которая все сильнее (теперь он заметил и это) расползалась по комнате. Ведь причина была просто обязана существовать. Тем более что неожиданно запах показался Маркевичу знакомым. На секунду странный детский страх отступил перед раздражением. Но вскоре вернулся снова.

Этот запах явно был ему знаком.

Маркевич побледнел, как будто его посыпали тальком. Это напоминало… Что за чушь?! Он снова принюхался. На его лице отразились одновременно страх и отвращение. Однако это определенно был… запах трупного разложения. Тяжелый и чуть сладковатый.

Взгляд Маркевича метнулся к телефону.

И?

Вот именно.

Он попытался рассуждать логично. Может, в квартиру забралась уличная кошка? Очень больная кошка, и, где-то спрятавшись, издохла. Проклятье! Прямо у него в квартире, в его квартире! Версия была не лишена смысла – Маркевич жил на первом этаже. Уличная кошка? – почему бы и нет.

Только этого ему не хватало… Чертыхаясь, он нервно зашагал по комнате, решительно настроенный найти эту подлую тварь. Вернее, ее труп, который грозил навечно провонять квартиру. Маркевич несколько раз подряд чихнул, – виной тому был все усиливающийся чертов запах, а на его обоняние он оказывал такое же воздействие, как звук льющейся воды на желание опорожнить переполненный мочевой пузырь. Итак, сейчас он должен немедленно покончить со всем этим говном. Прежде всего, найти проклятую кошку. Маркевич серьезно принялся за поиски, даже надел очки.

Но вскоре он резко остановился и приподнял брови в неприятном удивлении: почему запах появился так внезапно? Страх завозился в груди с удвоенной силой, несмотря на яркий свет в комнате.

Или… уличные мальчишки забросили дохлую кошку ему в окно? Воспользовались открытой форточкой на первом этаже. Маленькие вонючие питекантропы!

Не смотря ни на что, эта мысль принесла облегчение. Теперь нужно было срочно обыскать всю квартиру, потому что в гостиной он ничего не обнаружил.

Маркевич перешел в смежную комнату. Тут запах заметно усиливался, даже приобрел некую бархатистость. Лицо Маркевича перекосилось: так могла смердеть только целая дюжина дохлых котов, лежалых много дней под жарким солнцем на какой-нибудь свалке. Маркевич вновь оглушительно чихнул, брызгая слюной, и включил свет, одновременно опасаясь, чтобы его, не дай Бог, не стошнило на дорогой, недавно переложенный паркет.

И окно, и форточка в комнате оказались закрытыми. Плотно и надежно.

Он перешел в следующую комнату, где находилась их с женой спальня. О, только не здесь! Запах проник и сюда, но, к облегчению Маркевича, не так сильно, как он опасался. Он даже повеселел. Если бы кошачий труп оказался в спальне, это было бы хуже всего.

Кабинет был следующим пунктом проверки. Кажется, форточка оставалась в нем открытой. Да и дверь после недавнего ремонта…

– Неплотно прилегает… – вслух закончил Маркевич. Звучание собственного голоса ему не понравилось.

Или всему виной проклятый смрад?

Чтобы попасть в кабинет, нужно было пройти по длинному коридору. Здесь располагались двери двух кладовок, огромный, почти до самого потолка в три с половиной метра, шкаф с раздвижными зеркальными дверцами, привезенный в разобранном виде из Польши – гордость этой старой жирной свиньи. В небольшой нише стояла пара старых кресел и журнальный столик – рухлядь, с которой ей было тяжело расстаться. Все это тонуло сейчас в моторошном полумраке. Лишь нехотя долетавшие клочки света из открытых дверей комнаты позволяли разглядеть контуры предметов. А выключатель (какой идиот его там придумал!) находился в противоположном конце коридора, похожего сейчас на неуютную шахту в старых катакомбах.

Идти по коридору Маркевичу хотелось не больше, чем засовывать голову в пасть к голодному льву.

Он открыл шире дверь спальни, чтобы свет падал как можно дальше, и шагнул в сумрак коридора.

«Почему она их не бреет?..» – внезапно возникла мысль о практикантке из медучилища.

Маркевич дошел уже до середины коридора, где стояли старые журнальный стол и кресла, когда вдруг прямо за его спиной раздался громкий хлопок…

Ноги Маркевича едва не подкосились от ужаса. Он вскрикнул и сумел преодолеть оставшийся отрезок пути до конца коридора одним рывком. Дотягиваясь до выключателя, он споткнулся одной ногой о небольшой, выступающий над полом порожек, другой сильно ударился чуть выше колена об угол арки, которой заканчивалась эта часть коридора. Но боли в тот момент не почувствовал. Широко раскрытые глаза смотрели в залитый светом коридор, грохот выскакивающего из груди сердца наполнил весь мир.

Это была лишь стопка старых журналов, которую он нечаянно зацепил бедром в темноте; журналы рассыпались по полу замысловатым изогнутым веером.

Маркевич облегченно выдохнул, машинально потер ушибленное место над коленом и взглянул на тапок, носком которого зацепился о порожек. Подошва отодралась до половины и, казалось, что тапок голодно раскрывает рот.

Маркевич чертыхнулся и снова удивился неприятному звучанию своего голоса – как из могилы.

…А-аай… – доносилось из гостиной уныло-испуганное скрипение форточки. Маркевич поежился. Такого страха ему не доводилось испытывать с детства. Просто дерьмо какое-то…

Он минуту постоял у коридорной арки, опасливо оглядываясь, и, наконец, медленно двинулся к двери кабинета.

Дверь была действительно приоткрыта на три-четыре пальца. Маркевич толкнул ее ногой и некоторое время, глотая слюну, вглядывался в темноту. Затем решился просунуть руку и включить свет.

Никаких дохлых котов…

Оставалось проверить последнюю комнату. В кухне делать было нечего, так как после недавнего ремонта там почти круглые сутки работала мощная вытяжка. Туалет и ванная тоже полностью исключались, – там не было окон, выходивших на улицу. Если только… распухшие от гниения коты не заползли туда сами… О господи, о чем он думает!

В этой комнате раньше обитал сын Маркевича, до того как уехал учиться за границу. Теперь она все время пустовала; иногда они с женой сносили в нее шерстяные вещи, «чтобы на открытом месте сохранить от личинок моли» – как выражалась эта бройлерная свинья с гримасой мудрой предусмотрительности, что внутренне всегда выводило Маркевича из себя.

Бывшая комната сына, – а ныне форпост шерстяной одежды, с раскиданными по всем углам засохшими апельсиновыми шкурками, где моли должно было показаться очень неуютно, – находилась в двух шагах от дверей кабинета.

Искать больше негде, либо это находится там, либо…

Маркевич замер в нерешительности. Он видел перед собой плотно закрытую дверь. Но ведь она наглухо закрыта, а запах успел проникнуть уже почти в каждый уголок квартиры.

Он взялся за ручку. Липкими гнилыми водорослями его обволокло какое-то жуткое ожидание. От невыносимой вони в горле пульсировал вязкий комок тошноты; взмокшая от пота домашняя рубашка с короткими рукавами облепила тело, словно сырая тряпка. Находись он в проветренном помещении, от него несло бы как от взмыленного борова.

Маркевич, ощущая поверхность медной ручки в виде головы ящерицы, почему-то в этот момент вспомнил один мерзкий сон, от которого проснулся среди ночи около полугода назад. Да, это было как раз весной, когда оставалось несколько дней до дня рождения этой жирной свиньи.

Кошмар запомнился именно потому, что ужасал своей реальностью от начала и до конца. Он лежит в постели и просыпается ночью – жена поднялась в туалет. Лежит, проклиная ее за прерванный сон, и пытается как можно быстрее заснуть снова. Ему это почти удается, хотя он слышит, как вернулась в постель жена и начинает прижиматься к нему сильнее и сильнее (с чего бы это?). Она обхватывает его руками сзади и все сильнее притягивает к себе, когда до него постепенно начинает доходить, что это вовсе не руки, а какие-то мохнатые лапы с очень длинными когтями. И в этот момент он слышит, как в уборной жена сливает воду…

Он проснулся с хриплым воплем. Рядом в две дырки сопела эта корова; жаль, она почти не храпела той ночью: возможно, он проснулся бы раньше от ее позывных готовой к случке самки гиппопотама. После этого он уже действительно не смог заснуть до самого утра, продолжая ощущать на груди и плечах объятия того, кого он больше всего боялся в детстве и в кого верил куда сильнее, чем в Бога или Деда Мороза.

Наконец, внутренне содрогаясь, Маркевич повернул ручку двери и ступил в бывшую комнату сына. На какое-то мгновение ему показалось, что запах резко усилился. Но… только показалось. Ничего больше.

Никаких котов. И ничего, что могло бы издавать этот мерзкий запах. Док Маркевич уже в который раз растерянно осмотрелся по сторонам. Откуда же, черт возьми…

В самый раз было надевать респиратор. Такой ему, еще в студенческие годы, выдавали в морге…

О Господи! – Маркевича передернуло. Создатель никогда раньше не вызывал у него столько симпатии, как в эту минуту. Похоже, что прямо сейчас по его квартире бродит мертвец…

Маркевич снова вышел в длинный коридор, мысленно благодаря себя за то, что догадался оставить включенным свет везде, где проходил раньше. Заглянуть на всякий случай в большой коридорный шкаф было выше его моральных сил.

По мере продвижения назад Маркевич заметил, что запах усиливается, перерастая уже в настоящий смрад. Тяжелый приторный запах гниения глумился над обонянием и затуманивал голову.

Входя в гостиную, Маркевич уловил какой-то посторонний звук. Но вскоре выяснилось, что это всего лишь форточка – а-аай!

Ничего больше.

Он собирался было перевести дух, когда что-то тяжелое опустилось сзади на его плечо…

Глава 2

Алекс в бешенстве

Алекс носился по своему домашнему кабинету, не находя себе места. Несколько до зарезу важных договоров сорвались сегодня днем прямо в офисе компании. И единственной причиной этой неудачи являлся Герман, вернее, его отсутствие. Впрочем, стоит ли удивляться, что подписание данных договоров отложено на неопределенный срок (или даже навсегда) – в свое время именно Герман привлек людей, чьи интересы были представлены в этих бумагах. Разумеется, его отсутствие в такой момент не могло их не обеспокоить. Алексу же, несмотря на все его убедительные речи (иногда даже откровенные уговоры), они не доверяли. Герману – да, ему – нет.

Алекс встал перед столом и нервно мял не зажженную сигарету пальцами. На часах, вмонтированных в массивный кусок мрамора, из которого какой-то неведомый умелец сотворил прибор для письменных принадлежностей, было двадцать минут первого.

Не смотря на поздний час, Алекс не мог себе представить, чтобы вот так просто отправиться в постель и заснуть – лишь при одном упоминании самого незначительного из эпизодов сегодняшнего провала, назойливо прокручиваемых памятью вопреки его воле, все внутри закипало снова. Планы компании на ближайшее время полетели кувырком черту под хвост.

Все слова о перенесении сроков подписания сегодняшних документов были ничем иным, как тактичной формой отказа. И все из-за необъяснимой легкомысленности Германа! Возможно, даже предательства.

«А может, он действительно попал в какие-то трудные обстоятельства?» – в который раз мелькнула мысль. Или это все-таки была блажь человека, которому на все наплевать («…если вопрос только в этом, то мне на все наплевать…»)? В любом случае, Алекс практически уже не сомневался, что Герман намерен не объявляться к ожидаемому сроку. Прошло целых шесть дней после их разговора в офисе, а от него ни слуху, ни духу. А ведь поначалу Алекс не принял это всерьез. Абсолютно. Был несколько встревожен – да, но чтобы думать, что дело зайдет настолько далеко… К тому же, разве он не мог отнестись к ситуации надлежащим образом с самого начала, когда Герман отказался давать какие-либо пояснения своим взбалмошным планам? А ведь действительно, ни черта не захотел объяснить. Даже не попытался. И это после стольких лет…

Ни единого звонка с тех пор, неужели его не волнует, были ли подписаны эти гребаные договора? Кто-кто, а Герман забыть о них просто не мог. Невозможно. Ведь он сам посвятил несколько месяцев подготовительной работе.

А может, сахарная барышня обиделась? Из-за его угрозы лишить Германа доли в компании? Или…

Он продолжал крутить между средним и указательным пальцами измятую сигарету, пока она не рассыпалась прямо между ними, как перст высохшей мумии. Алекс машинально отряхнул руку в пепельницу, вытянул из пачки новую сигарету и закурил.

Дождь монотонно барабанил за темным окном, со двора доносился унылый шелест желтеющей листвы на деревьях. За стеной кабинета спала Анжела – его жена, после его возвращения домой в далеко не самом лучшем расположении духа не сказавшая ему ни единого слова за весь вечер. Это было обычным явлением в последние год-полтора, – когда Алекс возвращался с работы не в духе, она старалась раньше, чем всегда, отправиться в постель. Может быть, стоило уже подумать и о детях – как никак, они целых три года в браке? Почему бы нет? Вполне… только не сейчас, не подходящий период. Немного позже.

«Кстати, – подумал Алекс, снова вернувшись в мыслях к Герману, – может, это связано с женщиной? После того случая с поездкой в Ригу прошло уже достаточно времени, чтобы… Или нет? Неужто за все эти годы у него не было ни единой бабы? Тогда как же, черт возьми, он справляется с этим до сих пор? Мастурбирует как прыщавый подросток?»

Докурив сигарету до фильтра, Алекс тут же достал из пачки следующую. Желудок быстро отозвался привычным жжением, глухо заворчал. Если он и дальше будет столько курить и нервничать, нервничать и курить – его давний гастрит запросто может перерасти в язву, притом, очень скоро. Угроза налицо.

Некоторое время он тупо смотрел на поверхность письменного стола, чувствуя, что постепенно у него вызревает определенное решение.

Ну что ж, Алекс не станет звонить первым. Может быть, он бы это и сделал… если бы были подписаны эти важнейшие договора. А теперь – нет.

Но и сидеть сложа руки тоже не будет.

С него хватит.

Глава 3

Бука

…Родив сдавленный писк, Маркевич начал оседать на пол, пытаясь оглянуться назад и одновременно ужасаясь того, что могли увидеть его вылезшие из орбит глаза. Но так и не решился закончить поворот головы к своему плечу, на которое опустилось нечто тяжелое, издающее жуткий смрад.

У Маркевича возникло ощущение, что мир под ногами опрокидывается, словно его втянуло в цепкий, как клещ, ночной кошмар, из которого невозможно выбраться. Пережитый им в первые секунды ужас был настолько глубок, что, казалось, разом вместил все до единого страхи, испытанные Маркевичем за предыдущую жизнь.

Бука, – как шилом пронзило мозг. – Его Бука!.. Он вернулся… Он все-таки пришел заним…

Маркевич наконец достиг пола и, уткнувшись лицом в согнутые колени, тонко заскулил. В этот момент он был готов расстаться даже со всем содержимым замурованного в кабинете тайника, где хранил все свои сбережения, только бы не поднимать глаз, не видеть, КТО нависал над ним.

– Я ничего не сделал… Это… Ош-шибка!.. – Маркевич был уверен, что Бука пришел его наказать.

Бука только для того и приходит…

К плохим детям, чтобы наказать.

Но…

В памяти неожиданно всплыл образ молодой женщины, находившейся на пятом месяце беременности. Она скончалась через два дня после того, как Маркевич убедил ее, что все обойдется, если провести аборт.

Он до сих пор до мельчайших деталей помнил выражение ее лица во время операции, хотя это происходило настолько давно, что он не смог бы точно ответить, в каком именно году. Однако тонкая струйка крови, бегущая по ее подбородку из прикушенной губы…

Это не Бука из его детства.

Потому что это она.

– Я не виноват!.. – Маркевич сделал попытку отползти в сторону. – Это с-случайность! Этого не должно было…

Гостья многозначительно безмолвствовала.

Мирослава Маркевича часто трясло, будто он ухватился за оголенные провода под высоким напряжением. Он уже совершенно точно знал, что не увидит следующее утро.

– Ч-что… вы собираетесь сделать? Я… – Маркевич скорее почувствовал, чем услышал, как она приблизилась. Оно…

И съежился, когда услышал голос:

– ТЫ ОТКРЫВАЛ АРХИВ…

Маркевич дернулся. Причем здесь архив?!

И вдруг вспомнил молодого человека лет тридцати, который приходил в больничное отделение на днях. В его дежурство. Хотел выяснить кое-какие детали, даже заплатил деньги. И он его впустил.

Это и был тот Грех, за который он сейчас понесет Расплату? Ведь он даже не понял, что именно интересовало визитера.

– Я не виноват! – проблеял Маркевич неожиданно пронзительным голосом. – Он… он заставил меня!

– ТЫ МРАЗЬ, ДОБРЫЙ ДОКТОР! – прохрипело Оно, наклоняясь еще ближе.

– Нет! Не так… не так! – Маркевич смекнул, что ляпнул не то, что следовало.

– МНЕ НУЖНО ИМЯ ВРАЧА, ПРОВОДИВШЕГО ПЕРЕЛИВАНИЕ… ТОГО ВРАЧА!

Переливание? Чего… крови? Да, верно, что-то такое в бумагах было.

Но врач…

– Я не знаю… не помню.

Плохой ответ, очень плохой – он будет наказан.

– ТЫ ОБЯЗАН ЗНАТЬ!

– Сейчас… сейчас… – Маркевич изо всех сил напряг память.

Он обязан знать.

Это правда. Потому что он действительно прочитал фамилию того врача. И он не хотел умереть смертью, которой мог наградить его Гость. В наказание за плохую память.

Маркевич радостно встрепенулся: какая удача!

– Лозинский… Точно – Лозинский! – но по-прежнему не решался посмотреть вверх.

Да, в стационарной карте того человека стояла фамилия Лозинского. Как можно было забыть! Теперь он поквитается с ним… Не взирая на ужас, Маркевич почувствовал дикое злорадство – он вернет долг этому неотесанному солдафону, который не далее, как сегодня днем, назвал его прилюдно «гребаным слизняком от медицины». И за это, и за все остальное.

Вот так, уважаемый коллега…

– АДРЕС! – голос Гостя был как шелест копошащихся в гробу жуков.

К великому облегчению и радости Маркевич смог без труда вспомнить нужный адрес, хотя приходил домой к Лозинскому лишь однажды, несколько лет назад, когда они еще не успели стать заклятыми врагами.

– УЧТИ, ЕСЛИ ТЫ СОЛГАЛ – Я ВЕРНУСЬ!

Маркевич ни на миг не усомнился, что Оно может выполнить свое обещание.

– Клянусь! Правда! – Его захлестнула сумасшедшая радость. Оно собиралось уйти. Оно просто хотело кое-что выяснить, и ничего больше. Оно не собиралось его УБИВАТЬ!

– ТЫ ПОНЯЛ МЕНЯ… ДОБРЫЙ ДОКТОР?

Оно снова опустило свою огромную руку Маркевичу на плечо. И стиснуло с ужасной силой. Врачу показалось, что его рука выдавливается из плечевого сустава. Маркевич издал череду судорожных свистящих звуков, чувствуя, как опорожняется его кишечник, словно в штаны полился горячий пластилин…

– ТЫ ВЕДЬ… ДОБРЫЙ ДОКТОР? – прохрипело Оно ему в самое ухо.

– Н-нет!.. Нет! – заплакал Маркевич. – Я плохой… я очень плохой…

Оно отпустило его плечо.

И Маркевич услышал, как Гость… уходит!

Облегченно вздохнув, он продолжил смотреть в пол медленно стекленеющими глазами.

И только испуганный скрип форточки нарушал тишину…

Глава 4

За порогом

Герман воспринял наступающую смерть, как нечто, дарующее освобождение.

Страха не было.

Все пережитое в последние дни уносилось куда-то в туманную пелену прошлого, не оставляя ни чувства утраты, ни сожаления… ничего. Картина собственной смерти, множество вариаций которой Герман нарисовал в своем воображении раньше, нисколько не походила на то, что происходило с ним теперь.

Он просто закрыл глаза, ожидая развязки.

ТЫ НА ПОРОГЕ

Он слышал, как лопаются, словно пузыри в кипящей смоле, набрякшие сосуды и вены; все тело нестерпимо пекло. Очаги пульсирующей боли перемещались от конечностей к груди, спине и лицу, а затем возвращались назад, захватывая все новые участки. Это продолжалось до тех пор, пока все тело не стало напоминать кусок агонизирующего трепещущего мяса, погруженного в кислоту.

Боль казалась невероятной, шокирующей – вынести такую пытку в обычном состоянии было бы не возможно, но Герман воспринимал происходящее отстраненно, словно наблюдатель, следящий через подзорную трубу, как средневековая инквизиция развлекается на площади, поджаривая на костре извивающегося как червь мученика.

Затем в его ощущениях что-то изменилось.

Конец?

ТЫ ПЕРЕСТУПИЛ ПОРОГ, ГЕРМАН

ТЫ ЗА НИМ

Герман внезапно обнаружил, что боль куда-то исчезает. Неопределенное время он провел в таком состоянии, когда, наконец, осознал, что продолжает… жить.

Боль сменилась повсеместным онемением, создававшим чувство подвешенности в НИГДЕ.

Наконец Герман решился открыть глаза и увидел, что, как и прежде, лежит на полу гостиной. Сквозь шторы в комнату уже проникали первые нерешительные лучи восходящего солнца.

Из кухни доносился звук льющейся в раковину воды; видимо, кран остался с вечера незакрытым. В гостиной продолжала гореть люстра. Все выглядело до странности обыденно и буднично: хозяева очень торопились на вечерний поезд и впопыхах забыли о паре мелочей – закрыть краны и погасить свет.

Герман пошевелился, затем сжал ладонь в кулак. Это, к его удивлению, легко получилось. Насколько он мог судить, мышцы сокращались нормально. Одновременно Герман отметил, что полностью лишен чувства осязания.

Он поднес руку к лицу, пытаясь ее рассмотреть в еще несильном утреннем свете. Рука имела странный, почти гротескный вид: она напоминала надутую резиновую перчатку, отчего выглядела раза в два больше. Кожа натянулась как барабан и покрылась расплывчатым узором красно-сине-лиловых пятен, наползавших друг на друга, как разводы краски.

Герман подумал о сосудах, капиллярах…

Невероятно, но он ЖИВ!

Пытаясь убедиться в реальности происходящего, он внимательно осмотрел другую руку. Затем, сделав некоторое усилие, сел. Боли по-прежнему не было, вернее, не было абсолютно никаких ощущений, словно все его тело было накачано новокаином.

Он опустил голову, осматривая себя полностью…

Но в этот момент чудовищные тиски сдавили его череп. Герман захрипел, к горлу подкатил огромный ком мучительной тошноты, которая, казалось, поднимается из бездонных глубин его собственного тела.

Приступ был подобен тому, что застиг его в машине, памятной ночью Погребального Турне.

Несколькими секундами позднее, сдавшись, Герман сорвался в черную пропасть…

* * *

Что-то назойливо жужжало у самого уха.

Герман открыл глаза. Одиноко горящая лампочка в четырехрожковой люстре, за окном темнота…

Сколько он пробыл без сознания?

Пятнадцать-двадцать больших мух с зелеными блестящими брюшками как крошечные бомбардировщики кружили над его головой. Герман неуклюже отмахнулся, чтобы их отогнать. Однако мухи проявляли странную настойчивость, словно не желали признавать, что он не является объектом, достойным их пристального внимания.

Поднимаясь на ноги, Герман машинально отметил, что, не смотря на явный интерес к нему, мухи не решаются садиться, словно что-то в нем и притягивало их, и пугало одновременно.

Оказаться на ногах удалось легче, чем он ожидал. Впрочем, Герман едва сразу же не растянулся на полу, как человек, впервые вставший на коньки. Он совершенно не чувствовал своего тела. Однако, закрыв глаза, мог точно определить положение своего тела. Повсеместное онемение избавило его только от чувства осязания – тело будто превратилось в человекоподобного робота-андроида, потерявшего управление. В остальном Герман чувствовал себя на удивление сносно. По крайней мере, физически.

Он сделал два неуверенных шага, словно заново учился ходить, и оказался рядом с тумбочкой. Взгляд упал на электронные часы с зелеными светящимися цифрами. Выяснилось, что скоро пять утра – он пролежал без сознания около двадцати часов!

Затем его взгляд медленно заскользил по собственному телу…

Зрелище вынудило его отвести глаза.

Господи…

Но после секундного колебания Герман посмотрел на свою обнаженную плоть. Потом направился в ванную, где висело большое зеркало.

По дороге он отмахнулся от особо наглой слоноподобной мухи – летающий насос едва не спикировал ему прямо в глаз, но за тысячную долю секунды до столкновения муха резко свиражировала в сторону. От резкого движения рукой Герман вновь едва не потерял равновесие.

Подгибающиеся непослушные ноги принесли его наконец в ванную.

Увидев себя в зеркале, Герман издал громкий Ох!

А затем его губы, как у надувного клоуна, расползлись в широченной ухмылке.

Глава 5

Гера (II)

Занятия в школе начинались в половине девятого, поэтому, когда Гера ровно в восемь стоял у порога квартиры Алекса, в запасе оставались еще целых полчаса – ровно столько, чтобы средним шагом поспеть к звонку на первый урок.

Дверь открыл отец Алекса.

– А, это ты, Гера.

Тот поздоровался.

– Заходи, – мужчина пропустил его в прихожую; всегда бодрый, рано начавший седеть, он работал главным бухгалтером на каком-то городском предприятии. – Саша уже почти собрался.

– Угу! – донеслось из туалета. – Уже… п-почти!..

– Привет, – усмехнулся Гера. – Смотри, не прилипни там!

Отец и мать Алекса, которая вынесла в коридор рабочий портфель мужа, рассмеялись. В ответ донеслось кряхтение труженика.

– Вот-вот, – улыбаясь, подтвердила она. – А то оба опоздаете в школу.

– Скажи-ка мне, Гера, – произнес отец Алекса, поправляя галстук перед коридорным зеркалом и через него же пристально глядя на друга своего сына. – Скажи, только честно – вы часто с ним балуетесь сигаретами?

Гера, совершенно не ожидавший столь прямого вопроса, растерялся.

– А-а… – начал он и запнулся, чувствуя, как предательская краска заливает лицо. – Ну-у… как мы… Нет!

– Серьезно? – улыбнулся мужчина, продолжая смотреть на него через зеркало. На красивом и еще молодом лице матери Алекса моментально появилось такое выражение, словно ей сообщили, что ее сын принимал активное участие в насилии над маленькой девочкой, а не собственным здоровьем. Она обеспокоено повернулась к мужу:

– Толя, ну что ты такое говоришь?

Тот пожал плечами, затягивая узел галстука туже:

– Ну, видишь ли, сегодня трудно встретить пятнадцатилетнего парня, который бы ни разу не попробовал…

– Да! Да, конечно, папа! – выкрикнул Алекс, из туалета. – По три пачки в день! Иногда, даже и по четыре! Герыч, подпишись!

Отец неопределенно хмыкнул, а мать облегченно вздохнула и поправила упавшую на глаза челку прямых русых волос, как у сына. Затем подошла к мужу и легонько шлепнула его по ягодицам.

– Не пугай меня.

Тот мягко обнял ее за талию одной рукой и, улыбаясь, подмигнул Гере: «Но мы-то с тобой отлично знаем, как на самом деле, правда, сынок? Женщины ни фига в этом не смыслят – а мне ведь тоже когда-то было пятнадцать… да и мой нос, как ты заметил, пока на месте».

Гера улыбнулся в ответ, но покраснел еще больше.

– Папа! – заявил Алекс, выходя из туалета. – А ты знаешь, что средний курильщик за год выпускает на ветер велосипед, а за двадцать – легковой автомобиль?

– Мать! – воскликнул мужчина, с наигранным ужасом округляя глаза и театрально отстраняясь от жены на полшага, при этом едва не наступив на пару летних туфель, стоявших под вешалкой. – Только послушай его, ты родила мне еврея!

– Не может быть! – подыгрывая мужу, та сделала вид, будто падает в обморок. А супруг подозрительно ощупал ладонью макушку головы.

Затем они рассмеялись, глядя на стоящих посреди коридора со скептическим видом мальчишек, которые поняли разыгранную сценку лишь поверхностно, не уловив ее главной сути.

– Ладно, нам пора, – наконец сказал отец Алекса, поцеловал жену и подтолкнул мальчишек к дверям, – а то опоздаем и нам всем влетит от начальства. Кстати, я сегодня решил пройтись пешком, так что нам будет по пути.

Мальчишки переглянулись с кислыми минами. Потому что ни в какую школу идти сегодня не собирались.

* * *

Отец Алекса, говоря, что сегодня трудно встретить парня-подростка, который бы ни разу не попробовал вкус сигареты, был абсолютно прав и знал об этом.

Однако существовала еще одна элементарная истина, что так и осталась не высказанной вслух этим утром. Еще труднее встретить двух пятнадцатилетних друзей, которые бы не собирались прогулять школьные занятия в самом начале учебного года, когда осень еще полностью не вступила в свои права, улицы по-августовски залиты ярким солнцем, а в воздухе еще витает притягательный аромат едва успевших закончиться летних каникул. Именно это отец Алекса и прочитал в глазах мальчишек – собственного сына и его давнего друга.

Идея проконвоировать их до самой школы пришла ему этим утром в голову совсем не случайно.

Впрочем, на полпути ему показалось, что тот особенный блеск в их глазах поутих и сменился выражением смиреной готовности глотать пресные пилюли знаний, должно быть, как верный признак близившийся зрелости. Он сел в автобус, предоставив двум балбесам (которые незаметно обменялись победными улыбочками) добираться до школы самостоятельно.

Но, как известно, коктейль из таких ингредиентов, как хорошая солнечная погода плюс только что начавшийся учебный год вызывают стойкое отвращение к школьным классам не только у мальчишек-подростков, а также и у их ровесниц. У большинства и тех, и других эйфория по поводу первого сентября раз и навсегда улетучивается уже к завершению лета следующего года, когда приходит пора отправляться во второй класс начальной школы. Теперь-то и начинается капитальная переоценка взглядов, они уже знают, что реально стоит за такими понятиями, как «первый звонок» или «вводный урок», и что ожидает их за приветливой вывеской «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!» над дверями школы. Рабская кабала в виде длинного перечня домашних заданий, бесконечной гонки за баллами успеваемости, контрольных, просиживанием за партой, где каждая выемка и процарапанная буква на поверхности до тошноты знакома… И с каждым годом вытерпеть это становится все труднее. За исключением, может быть, тех, кто, выйдя во взрослую жизнь, станет инспектором налоговой полиции или очень плохим писателем.

Взрыв происходит лет в четырнадцать, когда жизнь внезапно распахивает свои ранее невидимые двери, когда просмотр очередного мультсериала превращается в глупую детскую забаву, а помощь родителям в пустую трату драгоценного времени.

И все это именуется таким неожиданно сухим формулярным определением, как половое созревание.

Когда Гера и Алекс пришли в условленное место, которым служил главный вход в центральный городской парк, называемый Стрийским, их уже кое-кто ожидал – две девчонки-одногодки из соседней школы. Мальчишки познакомились с ними в минувшие выходные, в этом же парке. Сходили в кафетерий, побродили, болтая о том о сем, по длинным тенистым аллеям, а когда стало пора расходиться, кто-то (теперь уже трудно было вспомнить, кто именно) подал идею вместе прогулять школьные занятия; даже определили конкретный день – в среду. Идея, конечно, была принята на «ура».

– Вы опоздали на целых десять минут, – упрекнула их Марина, симпатичная кареглазая девчонка, показывая на свои часики – девочка Геры.

– Да, – кивнула вторая, высокая и худая, в очках с тонкой изящной оправой. – Мы уже думали, что вы не придете, – по идее, девочка Алекса. Ее звали Анжела.

– Его старик чуть все не завалил, – Гера кивнул в сторону Алекса. – Правда, Ал?

Тот слегка покраснел и буркнул:

– Ну так не сорвалось же…

* * *

– Смотрите, – сказал Алекс, показывая на афишу в разделе СЕГОДНЯ, когда четверка проходила мимо кинотеатра «Львов», расположенного в глубине парка.

На плакате изображался некто лохматый, в ком только благодаря богатому воображению угадывался человек, переодетый в костюм гориллы. Одной рукой он размахивал над головой (при этом на его лице застыла перекошенная гримаса не то ужаса, не то нечеловеческой ярости, которая по замыслу художника, наверное, должна была означать радостную улыбку), другой – держал за волосы (или длинную шерсть) такую же «улыбающуюся» голову от обезьяньего костюма. Внизу афиши большими буквами значилось: АНДРИАНО ЧЕЛЕНТАНО В ФИЛЬМЕ «ЧУДОВИЩЕ»!

– Следующий сеанс через час, – констатировал Алекс.

– И денег хватит на четыре билета, – добавил Гера. Девчонки переглянулись и согласно кивнули.

– Ребята, а почему вы не в школе? – неожиданно раздалось за их спинами.

Все четверо вздрогнули и оглянулись назад. Вопрос задал мужчина лет сорока, невысокого роста, похожий на мелкого чиновника из государственной конторы. Невзрачный дешевый галстук, поношенный пиджак, подмышкой кожаная папка, в каких обычно носят документы. Он с неодобрением рассматривал их школьные сумки.

– М-мы… – открыл было рот Алекс.

Но Анжела нашлась быстрее:

– Нам отменили спаренный урок, учитель заболел, – сказала она, не мигнув глазом.

– Да? – с сомнением произнес мужчина. – Вот как?

– Да, вот как! – неожиданно взвинтился Гера. – И еще я думаю, что кое-кого это вообще не касается. Мы ведь не спрашиваем, почему этот кое-кто не на работе?

Все удивленно таращились на него. Любознательный прохожий озадаченно мигнул, будто спрашивая себя: «А действительно, какого черта я здесь делаю?» И уже менее уверенно произнес:

– Со своим отцом ты тоже так разговариваешь?

– Мне, слава богу, достался нормальный отец, а не какой-то задрипанный урод! Катись отсюда, козел плешивый! – опасно ухмыляясь, с расстановкой проговорил Гера.

Обе девчонки залились краской, а побледневший Алекс закрыл глаза, представляя, как мужчина сейчас накинется на его друга с кулаками. И ведь ему может перепасть…

Но тот лишь окинул четверку тоскливым взглядом, потоптался на месте и ретировался, не сказав ни слова.

– Вали, придурок! – громко бросил ему в спину расхрабрившийся Алекс, вдруг ощутивший себя Голиафом среди саранчи в потертых пиджаках с папками подмышками.

– Ты всегда такой… крутой? – спросила Марина, с восхищением глядя на Геру.

– Ну… – замялся тот, неожиданно смутившись. – Просто что-то нашло… – почему-то в этот момент ему вспомнился зрачок диафрагмы. Три года назад, делая фотографию для портрета… что-то шевелилось в его черной бездонной глубине. Затем видение исчезло.

* * *

После того как были куплены билеты, у них оставалось еще около часа свободного времени. Они снова прошли мимо афиши с человеком-обезьяной и свернули на боковую аллею, выходившую перпендикулярно кинотеатру.

– Кстати, в афише ошибка. В том фильме играет другой актер, – сказала Анжела.

– Правда? – медленно произнесла Марина, настороженно следя за пьяным мужчиной, который сначала проковылял мимо них, затем развернулся, обогнал компанию и теперь петлял по замысловатому курсу в десяти шагах впереди.

– Да, я только не помню, как его зовут, – добавила Анжела.

– А-а… – Марина, не отрываясь, смотрела на пьяного.

Наконец тот плюхнулся на подвернувшуюся скамейку. На нем были джинсы и светлая рубашка, выпачканные землей – наглядная карта пройденного маршрута. Откинувшись на спинку скамьи, он пьяно улыбался каким-то своим мыслям, карикатурно напоминая довольного жизнью миллионера на отдыхе под пальмой. Между ног на джинсах расплылось темное мокрое пятно.

– Штормит! – хохотнул он, заметив проходящую мимо компанию.

– Да он… обдулся! – хихикнула Анжела.

– Тихо… И не смотри на него! – шикнула Марина. – Я их ужасно боюсь.

– Кого – их? – спросил Алекс.

– Пьяных, – ответил за Марину Гера. – Разве не ясно?

– Представляешь, он ведь может прямо сейчас броситься на тебя, – зловеще ухмыльнулся Алекс, и сделал вид, что хватает Марину за плечо. Но ей было не до шуток.

– Отстань, – сказал ему Гера с улыбкой, но в его глазах не было и капли веселья.

– Я только пошутил.

Они направились вдоль аллеи, оставив пьяного позади.

– Эй, молодые люди! – вдруг долетело со стороны скамейки.

Они остановились и повернули головы. Марина крепко сжала руку Геры (тот вздрогнул от еще не испытанного чувства).

У пьяного в уголке рта торчала не зажженная сигарета, но он никак не мог совладать со спичками.

– Не поможете? – он протянул в их сторону коробок. Четверка секунду-другую молчала, наконец, Гера, которым в тот момент полностью находился во власти эйфории от ощущения руки Марины в своей ладони, подался вперед.

– Конечно, что может быть проще.

– Постой, – Марина попыталась его удержать. – Не надо, посмотри, какой он здоровый. Как буйвол. Идем, пожалуйста.

– Да ничего не случится, он просто не может запалить спичку, – беспечно возразил Гера, в ту минуту готовый делать добро всему свету. Марина даже не подозревала, что сама является причиной его упрямства.

– Тогда пойдем все, – предложила она.

– Зачем? – удивился Гера.

– Пойдем, правда? – Марина посмотрела на Алекса с Анжелой. Те нехотя кивнули.

– Ладно, если ты так этого хочешь, то Ал пойдет со мной, а вы подождете нас здесь, – сказал Гера.

Марина пожала плечами, но согласилась.

– О'кей, – кивнул Алекс, и они направились к скамейке.

– Зачем все это? – вздохнула Марина и посмотрела на подругу. – Иногда, я просто не могу понять парней, почему они всегда куда-то лезут?

Анжела покачала головой:

– Наверное, мы их никогда не поймем.

Они напряженно следили, как Гера и Алекс подходят к скамейке.

– Прогуливаете, пока другие квасятся в классах? – усмехнулся «моряк» и, не дожидаясь ответа, мотнул головой: – Ясное дело… Ну-ка, подсоби, я слегка не в форме, – он протянул коробок Гере.

Их глаза ненадолго встретились, но что-то во взгляде пьяного мужчины успело измениться. Он быстро перевел взгляд на Алекса, снова улыбаясь, но как-то уже напряженно.

Гера чиркал спичкой о коричневую полоску на коробке. Но либо полоска стерлась, либо спички отсырели, – он очень долго не мог добиться от своих действий ничего толкового. И даже начал заметно нервничать.

В конце концов – слава огню и сере! – одна из спичек вспыхнула, и Гера, прикрывая ее ладонью от ветра, поднес спичку к лицу мужчины. Подкуривая, тот наклонился, и их глаза снова встретились. Мужчина замер, а затем внезапно резко выпрямился с необъяснимо сложным выражением на лице. Сигарета во рту так и осталась не зажженной.

– Перестань смотреть на меня.

– Что?

– Мне не нравятся твои глаза, парень, – Гере показалось, что сейчас тот не более пьян, чем любой из них. – Как будто я в них что-то вижу, но не понимаю… Да прекрати смотреть, мать твою!

Горящая спичка обожгла Гере пальцы; он резко отряхнул ее на землю и глянул на Алекса:

– Чего он хочет? Ты что-нибудь понял, Ал?

ЩЕЛК!

Алекс скептически скосил глаза:

– А ты разве еще не заметил, что он вдрызг… Ладно, раз ты ему не нравишься… – он протянул руку за коробком. Гера отдал ему спички.

В памяти уже второй раз за этот день всплыл старый фотообъектив с бездонной пропастью диафрагмы. Которая все расширяется, расширяется…

ЩЕЛК!

Алекс ловко зажег спичку с первой попытки:

– Не пойму, что вы имели против моего друга.

– Тебе и не нужно понимать, – беззлобно ответил «моряк», подкуривая. – Спасибо, парень, – он затянулся сигаретой и снова откинулся на спинку скамейки.

Теперь Гера был просто уверен, что мужчина абсолютно трезв. И почему-то его это совсем не удивило.

– Ну и хер с тобой, – сказал Алекс. Правда, еле слышно, разворачиваясь вслед за другом.

ЩЕЛК!

* * *

Их билеты указывали на места в середине зала, но они заняли кресла в последнем ряду: на утренний сеанс народу собралось немного, в основном, такие же школьники, несколько пенсионеров и те, у кого еще не успели закончиться отпуска – всего человек тридцать. От этого зал большого кинотеатра на тысячу мест выглядел совершенно пустым. Когда перед киножурналом погас свет, у всей четверки было одинаковое чувство, что они остались совсем одни в огромном темном зале, и только для них загорелся широкий экран по другую сторону тихой пропасти рядов.

Во время фильма Алекс увидел, как Гера осторожно кладет руку Марине на плечо, а затем так же осторожно целует ее – сначала в щеку, а когда она, не поворачивая головы, начинает улыбаться – в губы. Алекс впервые в жизни ощутил укол ревности. Возможно, потому, что Марина ему тоже нравилась. В то время как его девчонка казалась ему длинной и тощей, как глиста. И обнять ее, даже ради эксперимента, у него не возникло никакого желания. Почему подруга Марины оказалась совсем не похожей на нее, – мысленно сожалел Алекс. С другой стороны, именно Гера инициировал знакомство, и первенство выбирать справедливо принадлежало ему. Возможно, если бы у Алекса хватило духу в тот день не прятаться за спиной друга, а подойти первым, то Марина сейчас…

Вообще как-то странно получалось: в их с Герой тандеме лидерство чаще всего доставалось именно ему – за исключением, может быть, редких моментов, как сегодня с тем блюдителем школьной дисциплины у кинотеатра (впрочем, с Герой иногда такое случалось, когда на него вдруг находило что-то). Но что касалось отношений с девчонками…

Он бросил еще один взгляд на целующуюся парочку и один – совсем мимолетный (не дай Бог, подумает, что он собирается ее обнять) – на свою очкастую красавицу. Ему вдруг показалось, что Анжела очень близко наклонилась к нему, а ее колени вот-вот соприкоснутся с его.

После сеанса Алекс в этом уже не сомневался, когда Анжела наградила его красноречивым взглядом, в котором явно читалось и разочарование, и презрение – взглядом, которым женщины одаривают только очень нерешительных или трусливых мужчин.

Но главное было не в этом: Алекс наконец признался себе, что Анжела, в определенном смысле, ни чуть не хуже своей подруги, она просто другая, а он – сопливый олух. Этот взгляд он будет помнить еще много лет, как и Анжелу, потому что именно в тот самый миг поклянется в душе, что ни одна женщина в жизни больше не получит права так на него смотреть.

Уже скоро он узнает, что на Долгом Пути мужчины и женщины именно без слов открывают друг другу самые важные вещи. И однажды это еще произойдет между ним и Анжелой, когда через десять лет он случайно встретит ее на вечеринке у друзей, а через двенадцать они станут супружеской четой. И только на четвертом году совместной жизни, вспоминая школьные годы, вдруг выяснят, что когда-то они уже были знакомы; вспомнят этот день в начале сентября и воскресят в памяти подробности своих отношений, даже специально приобретут кассету с видеозаписью того фильма. И каждый раз будут смеяться, и выдумывать все новые подробности.

А пока что они шли на некотором отдалении, отставая на несколько шагов от обнявшихся Геры с Мариной. Просто шли, стараясь не смотреть друг на друга.

«Почему так? – думал Алекс, глядя на своего лучшего друга. – Почему из нас двоих он всегда первый – в этом первый?»

В тот день он даже не мог допустить, что такое положение вещей будет сохраняться еще недолго. Пока через год шестнадцатилетний Гера не возвратится из своего первого в жизни самостоятельного путешествия, проведя короткие осенние каникулы в Риге у родственников отца.

Глава 6

Топ-топ…

3а порогом все возможно

В тот день, когда Герман возвращался из тест-пункта с результатом отрицательный, и до момента, когда он переступит Порог, оставалось примерно двенадцать часов – на полдороги домой его настигло внезапное озарение. Он не умрет.

В действительности Герман был очень далек от настоящей веры в свое бессмертие. Скорее, это напоминало вспышку бессознательной интуиции, когда нечто, спрятанное глубоко внутри, вдруг начинает вещать безапелляционным тоном. Такое случается, может быть, всего несколько раз за всю жизнь – и тот, кто слышит этот голос, не задумываясь, готов верить каждому слову.

Он не умрет – вот и все.

Уверенность исчезла так же мгновенно, как и возникла. Но Герман успел предпринять один шаг – побывал в больнице, чтобы выяснить имя и адрес врача, носившего очки генерала Пиночета.

Пара стандартных хитростей – и осуществить затею оказалось совсем не сложно.

Герман не отдавал себе отчет, зачем это делает. Но некто внутри, говоривший безапелляционным тоном, видимо, умел заглядывать в будущее.

Врача в пиночетовских очках звали Мирослав Маркевич.

* * *

Когда большое зеркало в ванной продемонстрировало Герману невероятно распухшее существо, покрытое наползающими друг на друга темными пятнами, – на его лице (на том, что недавно им было) расползлась широченная ухмылка.

Разглядывая ее, Герман уже знал, кому в скором времени предстоит испытать сполна всю магию этой очаровательной улыбки – двум Добрым Докторам. Но не из Сумрачной палаты.

А, во-первых, той крысе в затемненных очках и, во-вторых – проводившему злополучное переливание крови. Особенно ему.

Первый исполнял только роль компаса.

* * *

«Если собираешься выжить, то не должен допустить, чтобы кто-нибудь узнал о твоем существовании – о таком существовании».

Кому бы ни принадлежал этот голос, он был прав: Герман не мог допустить, чтобы о нем узнали. Это означало бы конец, и в его случае – конец был бы совсем не простым.

Отсюда вытекало следующее: он должен как можно быстрее научиться управлять своим практически бесчувственным телом.

В обычной жизни покинуть квартиру, выйти из дома – казалось простым и естественным делом. Теперь же это было невозможно и даже опасно; теперь это была уже не только квартира – жилье под крышей, которую он делит еще с пятью-шестью сотнями людей. Здесь находилось его Убежище, за пределами которого с ним могло произойти все, что угодно.

Поэтому, если он хочет выжить, то должен научиться управлять этой непослушной машиной – собственным телом, – принимающим команды мозга, словно с пульта управления, расположенного на Луне.

Но на этом его проблемы далеко не заканчивались. Вздувшаяся плоть местами начала разлагаться: процесс коснулся, к счастью, только верхних слоев, там, где кожный покров разошелся, будто ветхая ткань. Как быстро и далеко способен зайти этот процесс, Герман мог лишь гадать.

Далее. Он совершенно не представлял, как и чем может теперь поддерживать свой организм, восполняя потери. Ни воды, ни пищи его тело не принимало. И не требовало.

«А не думал ли ты, что никаких восполнителей для тебя теперь попросту не существует? – не преминул высказаться по этому поводу Внутренний Независимый Эксперт По Всем Вопросам, чей голос изредка еще появлялся в голове Германа. – Тебе не кажется, что все, происходящее сейчас – всего лишь несколько затянувшийся акт чертовски любопытной комедии под названием АГОНИЯ?»

Впрочем, с некоторых пор слова Эксперта Германом в расчет больше не принимались.

И, наконец, уже в скором времени кто-нибудь мог заинтересоваться его длительным отсутствием. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Лиза, Алекс, Карина… Кто-нибудь из соседей? Да кто угодно! Существовала даже гипотетическая вероятность, что его могли обнаружить случайно. Например, самый обычный вор-домушник. Почему бы и нет? Вряд ли такая возможность была менее реальна, чем то, что происходило с ним в последнее время. Вор-домушник… хм! Это, пожалуй, было бы даже забавно. Ну, добро пожаловать…

Короче, он собирается выжить, – в который раз напомнил себе Герман, – и продержаться как можно дольше. У него еще остались кое-какие дела.

По ту сторону Порога.

– Топ-топ!.. – рассмеялось существо, похожее на чудовищную надувную куклу, вывалянную в отходах скотобойни.

– Топ… то-оп… – его голос утонул в тишине темных комнат с плотно задвинутыми шторами на окнах. В просторном склепе с ненужными удобствами, окруженном сотней человеческих жилищ.

* * *

За первый день Герман научился обходиться без опоры при ходьбе. Предметы все реже выпадали из рук (чаще всего трудности возникали с чем-нибудь легким).

Он опрокидывал стулья, постоянно цеплялся за что-нибудь, раз двадцать падал сам. Оставалось только надеяться, что соседи не обратят слишком пристального внимания на все эти стуки-грюки. Пришла пора притворяться, что хозяин квартиры в бессрочном отъезде. На другой день с наступлением темноты он решил больше не включать свет.

Герман безучастно просидел около получаса, наблюдая, как комнату постепенно завоевывают сумерки. Мышцы и суставы отзывались тупой болью на каждое движение – результат его тренировок в последние два дня.

Затем, поколебавшись, он включил телевизор, уменьшив звук «ящика» до минимума. Изображение на экране неприятно удивило размытостью красок и контуров. Он нажал на пульте дистанционного управления кнопку автонастройки, но это ничего не дало. Казалось, экран виден через стеклянную призму, наполненную мутной водой.

Герман несколько минут насиловал глаза, с раздражением вспоминая, как распинался агент по продаже, который всучил таки ему эту хваленую модель «Sony», даже пытался вспомнить, когда заканчивается гарантийный срок… И вдруг подскочил и бросился в ванную, где без опаски можно было включить свет.

Только этого ему не хватало, неужели он начал терять зрение!?

Включив свет, он осмотрел ванную комнату, главным образом пытаясь сосредоточиться на мелких деталях: рисунке на керамической плитке, изображавший синего кита, выпускающего аккуратный фонтан воды, куске мыла, раковине умывальника, бритвенном станке «Gillette» в прозрачном стаканчике…

Он уже лишился двух чувств из пяти, – возможно, ощущение вкуса пропало тоже (с приходом полного неприятия пищи Герман не удосужился это специально проверить). И, черт возьми! – готов расстаться с третьим, но только не со зрением! Он не может после всего этого вот так взять и ослепнуть!

Однако в ванной быстро выяснилось, что его зрение в полном порядке.

результат отрицательный

Герман вернулся в комнату, заключив, что во всем виноват хваленый кинескоп телевизора. Тот по-прежнему давал размытое изображение, впрочем, Герману даже показалось, что теперь оно стало еще хуже – мелкие детали совершенно утонули в светлом тумане.

Он долго переключал каналы, пока наконец не обнаружил, что на экране больше нет ничего, кроме ровного серо-стального мерцания. У Германа даже возникло впечатление, что оно выдается чуть-чуть вперед за границу кинескопа.

На всякий случай он покрутил ручку настройки звука:

– …А теперь мы опустим пушки и будем спокойны как слоны. Ты видел когда-нибудь нервных слонов? Вот и мы будем…

Герман заглушил звук.

А если…

Он резко выпрямился и едва успел подхватить за спинку падающий стул. А затем принялся за поиски нужной ему вещи, которые затруднялись почти полной темнотой. Но он все-таки находился в знакомой обстановке, где не ступала нога женщины, и поэтому все наверняка оставалось на своих местах.

То, что ему требовалось – небольшое автомобильное зеркальце заднего обзора, которое он поменял на «BMW» несколько месяцев назад из-за трещины от выстрелившего из-под колеса щебня – было найдено сразу. Оно лежало в нижнем ящике комода, где Герман и рассчитывал его отыскать.

Повернувшись спиной к работающему телевизору, он направил зеркальце на экран, стараясь поймать отражение в маленьком прямоугольнике.

«Тебя не удивляет, что ты смог его так быстро отыскать без осязания и практически в полной темноте, а?»

Вопрос так и остался без ответа, потому что в этот момент Герман совершенно четко увидел Джона Траволту, выходящего со своим темнокожим подельщиком из кафе, набитого перепуганными людьми.

Он растерянно обернулся к затянутому мерцающей мглой экрану, потом снова перевел взгляд на зеркальце.

Его зрение менялось.

«Ты за Порогом – не забывай, здесь возможно все».

* * *

Герман только успел заснуть, как его разбудил настойчивый звонок в дверь.

Он посмотрел на часы, стоявшие на тумбочке рядом с диваном – светящиеся цифры выглядели размыто, но Герман все же смог их различить – восемь минут двенадцатого.

Какого черта, спрашивается, кому-то понадобилось беспокоить его в такое время?

Пока он раздумывал, в дверь позвонили снова, уже настойчивее.

Стараясь производить как можно меньше шума, Герман поднялся и осторожно направился к двери. По дороге он задел ножку стула – тот опасно накренился, но не упал, а только ударил деревянной спинкой о край тумбочки, издав глухой стук, который в тишине позднего вечера прозвучал слишком громко. Достаточно громко, чтобы его мог услышать тот, кто звонил в дверь. Герман мысленно выругался, хотя звукоизоляция здесь, конечно, ни шла ни в какое сравнение с той, что была на его прежней квартире.

Звонок пропищал в третий раз, когда он уже наклонялся к двери, заглядывая в глазок.

Лиза…

Какого хрена опять нужно этой прилипчивой суке?!

Впрочем, он догадывался.

Он наблюдал за ней через дверной глазок, рассчитывая, что, не дождавшись ответа, она уйдет.

– Герман, откройте, я за вас беспокоюсь, – сказала она довольно громко. – Откройте, я знаю, что вы дома… – конечно, она могла услышать, как он зацепил стул.

На миг у Германа появилось подозрение, что она может видеть его, приникшего к глазку, даже через дверь. Его охватило чувство беспомощности: «Если я ей не открою, то она может…»

Словно подтверждая его мысль, Лиза произнесла:

– Я знаю, что вам нехорошо. Вы тогда выглядели просто ужасно, я боюсь за вас.

Герман продолжал лихорадочно соображать.

– Гера, это глупо. Откройте!

Его рука потянулась к дверному замку.

– Откройте, иначе я вызову… – она не уточнила, кого именно собирается вызвать, но Герман не сомневался, что ее угроза может быть приведена в исполнение.

Он взялся за ручку.

«Остановись! Прекрати это немедленно! Ее могли подослать Добрые Доктора! Ты переступил Порог…»

Плевать он хотел на них вместе с Помощниками… и вообще, что за чушь?

Если он не откроет…

Хватит!

«Разве ты не обратил внимания, который теперь час? Подумай и не будь идиотом!»

– Гера, по крайней мере, ответьте мне, с вами все в порядке? – похоже, она действительно не собиралась отказаться от своих намерений просто так.

Однако он продолжал молчать, чувствуя, как его начинает захлестывать ярость.

Если эта дура не уймется, он будет вынужден…

– Герман, если вы сейчас же мне не откроете… – Лиза сделала паузу и продолжила уже более уверенно: – Я позвоню, куда следует. Не заставляйте меня делать это, – слова просачивались сквозь дверь тяжелыми упругими волнами, как приговор из зала суда.

Герман сжал крепче защелку замка – черт с ней, если она так на этом настаивает!

«И что дальше? Подумай как следует хоть секунду! Ты похож на резинового монстра в натуральный рост, накачанного с помощью автомобильного насоса через дырку в том месте, где у человека находится анус. Когда она тебя увидит…»

– Гера, я прошу вас в последний раз!

А может, послать ее через двери ко всем чертям или еще подальше, сказать…

– Все, я ухожу, – Герман увидел через глазок, как она отступила назад. – И вы…

Дверь квартиры распахнулась, его рука крепко схватила все еще говорившую Лизу за руку и втянула в темный коридор, дверь захлопнулась.

Все произошло настолько быстро, что женщина договорила уже в квартире Германа:

– …зываю!.. О-о!..

Она ошарашено вертела головой в темноте.

– Гера? Что произошло? Почему… Господи, что тут за запах?!

Он больше не держал ее, но был прямо перед ней; ярость все сильнее накатывала на него мощными пьянящими волнами.

Герману казалось, что его позвоночник, от копчика до шеи, превратился в раскаленный стержень, покрытый толстой коркой космически холодного льда.

Не сходя с места, Лиза пошарила рукой по стене и зажгла свет.

Увидев его, она собиралась закричать, но шок не оставил ей даже этой возможности – Лиза только таращилась на Германа, ее лицо приобрело тот оттенок, что можно встретить лишь в стенах больничных кабинетов. Когда она стала медленно оседать на пол, домашний халат распахнулся, обнажая одну грудь – маленькую и вялую, как на картинах художников-абстракционистов. Затем рот Лизы искривился наподобие изогнутой концами вниз линии, когда собираются сказать что-то презрительное или осуждающее, и она наконец выдавила:

– О, боже мой… Гера!?

Ему показалось, что она пытается себя ущипнуть за бедро.

– Каким же вы стали… Да вы ведь просто… жуткий УРОД! – она даже хихикнула, а ее неестественно бледные щеки залились ярким румянцем, словно кто-то хляпнул красной гуашью на лицо трупа.

Герман опешил.

– УРО-О-ОД!!! – Лиза стала хохотать, катаясь по полу коридора. Она вдруг схватила Германа рукой за сучковатый предмет, некогда бывший его пенисом.

– А это ЧТО?! Разве это похоже на то, что я думала?! Это… – она буквально захлебывалась собственным хохотом.

Герман на шаг отступил от Лизы, извивающейся, будто в припадке. И со всей силы ударил кулаком по искривленному в издевательском хохоте рту. Женщина отлетела к стене, гулко хлопнувшись об нее затылком. Смех оборвался, но она все еще продолжала всхлипывать, глядя на Германа и пуская окровавленным ртом с выбитыми зубами красную пузырящуюся пену.

– Урод… – прошептала она, оскалившись в безобразной ухмылке; к распухшим губам прилипли мелкие осколки зубов, изуродованные десны казались глубокими озерцами, наполненными вязкой черной жижей.

Герман ударил ее снова, уже ногой – голова Лизы откинулась назад, впечатавшись затылком в стену со звуком ломающейся корки берегового льда, и завалилась на плечо с навечно застывшей гримасой брезгливости. По стене медленно стекали вниз ошметки ее мозгов, будто компания слизней, совершающих неторопливое путешествие.

Он снова перевел взгляд на мертвое лицо.

«А ведь ты убил ее! Ты ее прикончил!..» – прокомментировал один из завсегдатаев в его голове; в голосе звучало даже нечто похожее на восторг.

Ярость, охватившая Германа, оставалась еще сильна, но уже отступала, как морская вода во время отлива, оставляя на голом берегу жухлые водоросли сомнений и суетливо ползающих крабов вернувшихся страхов. Лиза продолжала смотреть ему в глаза с застывшей ухмылкой.

«Не сомневайся, Герман, ты поступил правильно – она сама нарвалась на неприятности, она не оставила тебе другого выбора…» – произнес кто-то голосом, который был похож на его собственный, однако в нем присутствовала… какая-то новизна?

«Герман!.. – а этого он узнал сразу – старина Независимый Эксперт, всегда говорящий то, что в конкретную минуту желаешь услышать меньше всего. – Неужели ты не видишь, что превращаешься в чудовище? Ведь ты мог хотя бы попытаться с ней поговорить. Да, она повела себя… Но знаешь, что самое худшее? В том, что ты заранее все решил, еще до того, как открыть дверь. Ты собирался именно так решить эту проблему. Признайся, ты хотел убить ее, разве нет?»

«Ты можешь распинаться, сколько тебе угодно, дружище, – мысленно ответил Эксперту Герман, – но на этот счет у меня свое мнение». Он рассматривал, как указательный палец Лизы скребет длинным наманикюренным ногтем по полу рядом с его ногой.

Да, у него имелось на этот счет совершенно иное мнение, о котором, как это ни странно, у Независимого Эксперта не было ни малейшего представления.

Еще до того, как Лиза с животным воем успела вцепиться кровавыми останками передних зубов в его лодыжку – Герман окончательно убедился, что все случившееся – просто сон.

* * *

В то же мгновение все исчезло – коридор его квартиры, мертвая Лиза, кромсающая плоть его ноги – вместо этого возникла пустая темнота (впрочем, не совсем пустая, казалось, что-то шевелится в этой темноте), и Герман понял, что теперь просто лежит с закрытыми глазами.

Ну, что скажешь теперь, всезнайка?

«Да, все это оказалось сном, но… – не взирая на промашку, по тону Независимого Эксперта нельзя было сказать, что тот готов капитулировать. – Суть в том, что если бы дело коснулось реальных событий… Сон только смоделировал на безопасном полигоне ситуацию, которая могла бы произойти. Ты обязан признать, что ОН коснулся уже не только твоего тела, Герман, еще немного, и это будешь уже не ты».

«Как бы там ни было, но все произошло в этом чертовом сне! – раздражаясь, мысленно огрызнулся Герман. – Поэтому нет никакого повода подымать панику».

«Отлично! Как же ты поступишь, если сейчас за твоей дверью появится настоящая Лиза и потребует впустить ее, а не то она подымет шум? Может быть… снова убьешь ее?»

«Возможно», – ухмыльнулся Герман, не открывая глаз. И быстро начал погружаться в сон.

Последнее, что он с удивленным злорадством отметил, прежде чем окончательно уснул, было: каким образом сон провел не только его, но даже Эксперта, и как вышло, что он сумел обо всем догадаться раньше этого умника?

С этой минуты рейтинг Независимого Эксперта упал в его глазах еще на несколько важных пунктов.

* * *

Благодаря мучительным тренировкам Герману удалось достичь настоящего прогресса, хотя до прежней ловкости и координации, конечно, было еще очень далеко. Теперь он был способен управиться с такими задачами, которые лишь два дня назад могли показаться фантастикой – например, расставить в надлежащем порядке стулья или пройтись по всей квартире, ни разу не споткнувшись и не зацепив чего-нибудь. Кроме того, он научился ходить тихо, почти бесшумно, что поначалу представлялось уже совсем невозможным.

Дело пошло на лад, как только он понял, что вместо обычного осязания часто можно использовать ощущение внутреннего давления на мышцы и суставы – Герман окрестил эту находку как глубокое осязание.

В конце того же дня, темным дождливым вечером, впервые с момента, как был переступлен Порог, Герман решился покинуть свое Убежище.

* * *

Вечер 22 сентября выдался ветреным и дождливым; серые тучи сплошным фронтом затянули небо, словно грязное гигантское покрывало, натянутое над городом. Стемнело в считанные минуты, будто время ускорило свой привычный бег, и заметно раньше, чем следовало в эту пору года. В ветре сквозило сырое бронхитное дыхание октября; улицы города быстро опустели, став унылыми и маленькими.

Герману потребовалось около сорока минут, чтобы добраться пешком к дому, где жил Мирослав Маркевич. По масштабам такого сравнительно небольшого города, как Львов, они находились в отдаленных друг от друга районах – первый, в околоцентральном, всего в нескольких кварталах от городского военного госпиталя, другой – в окрестностях автобусного завода ЛАЗ.

Этот трудный путь Герман то ли по счастливой случайности, то ли благодаря собственной осторожности преодолел без приключений и около половины десятого уже находился у подъезда нужного дома.

У него не было четко продуманного плана действий, скорее, он полагался на случай. Главное, чтобы полученный им адрес оказался верным, а дальше… Имя и координаты Доброго Доктора, проводившего переливание крови в тот злополучный мартовский день 1998 года, – вот что ему было нужно от Маркевича.

Он вошел в подъезд и не спеша приблизился к двери с табличкой №1.

Обострившийся слух Германа (ему показалось, что за последние сутки он утончился как минимум в два раза) не уловил за дверью квартиры никаких признаков движения. «Есть ли у него жена? – подумал Герман. – Было ли обручальное кольцо на пальце врача?» Но его память молчала.

Выяснив, что в квартире никого нет, Герман осмотрелся, мысленно отмечая, что в начале века, создавая человеческое жилье, архитекторы и строители знали в своем деле куда больший толк, чем его современники.

Широкая округлая лестница с покрытыми лаком изящными перилами уходила одним концом вверх, соединяя плавной спиралью лестничные площадки высоких (примерно, в три с половиной метра каждый) четырех этажей, а другим концом – опускалась под первый этаж: там, видимо, находилось либо какое-то цокольное помещение, либо подвал.

Вход в него перекрывала массивная деревянная дверь с английским замком, который не оставлял практически никаких шансов на бесшумный взлом, – как без особой радости отметил Герман. Дубликаты ключей, вероятно, хранились у всех жильцов.

Однако…

Ему вспомнилась предусмотрительная привычка некоторых людей хранить дубликат ключа от помещений общественного пользования в каком-нибудь потаенном, но легко доступном месте.

Впрочем, этот тайник еще следовало отыскать, даже если его предположение было верным. Для начала он решил проверить самые «неожиданные» места, оригинальность которых восходила к эпохе, когда алхимики еще пытались превратить свинец в золото, а Земля считалась плоской – под подстилкой перед входом и на верхней планке дверного косяка. Вариант с подстилкой отпал сразу же, за отсутствием таковой, а вот… Каучуковая ухмылка победно натянулась на вспухшую физиономию Германа – что ж, он едва не переоценил изобретательность тех, кому принадлежал этот ключ.

Правда, когда тот слишком туго вошел в замочную скважину, он испытал кратковременный укол сомнения, но через секунду выяснилось, что все дело в грубо выточенном дубликате. Замок пригласительно клацнул, и дверь отворилась.

Герман, предварительно вернув ключ на законное место, вошел и, не касаясь выключателя, расположенного перед еще одним спуском, аккуратно прикрыл за собой дверь. Так, чтобы снаружи все выглядело как всегда.

Это был самый обычный подвал. Оставалось надеяться, что кому-нибудь не приспичит спуститься за картошкой или за чем-нибудь еще.

Спустя пять или шесть минут он услышал сквозь шум дождя приближающиеся шаги. Затем кто-то вошел в подъезд и начал подниматься по лестнице. Герман сразу понял, что это не тот, кто ему нужен. Двумя этажами выше хлопнула дверь, и подъезд снова затих.

Герман начал опасаться, что его бдение может длиться еще очень долго, но уже через минуту различил новые шаги. На сей раз людей было двое. Входящие обменялись парой коротких фраз; один голос принадлежал мужчине, второй – несомненно, молодой женщине или девушке.

Внезапно Герман понял, что обладателем мужского голоса является врач Маркевич; что же касалось другого… скорее, это могла быть его дочь, нежели супруга – он звучал слишком молодо. Но вскоре Герман уловил в их разговоре интонации, наводившие на мысль о несколько ином варианте.

Вот как – доктор в темных очках а-ля Пиночет втихаря изменяет своей жене (если таковая у него имелась, конечно) или просто полюбляет молоденьких медсестер?

– А!.. – чересчур громко собиралась что-то сказать девушка, когда они подошли к двери, но доктор предостерегающе шикнул на нее.

«Ясно, – решил Герман. – Значит, жена все-таки есть, вероятно, временно отсутствует – раз он боится привлечь внимание соседей».

Неплохой шанс прямо сегодня добраться до доктора в темных очках, доктора, который так сильно любит деньги и молоденьких: медсестер? Возможно.

Скорее всего, его пассия скоро уйдет, и тогда он останется один. Существо за дверью подвала вновь ухмыльнулось и плотнее прижалось ухом к доскам, облепленным паутиной.

Девушка: «Мне кажется, в подъезде чем-то воняет… словно дохлая кошка. Вы разве не слышите?» – уже осторожно, в полголоса.

Врач: «Что?» – до Германа донеслось ковыряние ключом в замке.

Девушка: «Я говорю…»

Дверь квартиры открылась.

Врач: «Давай, заходи!»

Герман мог поспорить, что штучка в его штанах уже приняла положение гаубицы, готовой к залпу, – похотливому лекарю не терпится поскорее вскочить на молодую кобылку и понестись галопом.

Затем дверь квартиры захлопнулась, и Герман, в определенном смысле, снова остался в одиночестве.

* * *

Ожидание казалось вечным, словно время, властвовавшее в темном подвале, подчинялось своему собственному особому ритму: то, что представлялось здесь часами, по другую сторону дверей – отмеряло те же промежутки жизни минутами и секундами.

Несколько раз кто-то входил и выходил из подъезда; каждый раз, когда открывались двери какой-нибудь из квартир и слышались приближающиеся шаги, Герман внутренне сжимался – не в подвал?

Вот, снова кто-то подходит к подъезду – он слышит цоканье каблучков. Молодая женщина проходит совсем близко, в нескольких шагах, поднимается по лестнице (металлические набойки на каблучках, касаясь жестких ступенек под мрамор, щелкают теперь особенно звонко – клац!.. клац!.. клац!.. – как подковы чистокровного скакуна на параде). Похоже, она чем-то расстроена: Герман уловил всхлип, до него долетает нецензурное слово, сказанное шепотом, но эхо вечернего подъезда усиливает его в несколько раз. Щелкает замок, открывается дверь на третьем этаже (Герман посчитал, сколько пролетов она миновала) – и резкий хлопок…

Внезапно ему непередаваемо захотелось оказаться в совершенно другом месте – на берегу речной заводи, с удочкой в руке, как в детстве с отцом, попыхтеть папироской, глядя, как дергается поплавок, скачущий на рябой воде – то ли от ветра, то ли от поклевки; а рядом, в волнах, приплясывает жизнерадостным ярко-оранжевым пятном – солнце…

Наконец в двери квартиры №1 щелкнул замок, посылая понятный лишь Герману кодовый сигнал – приготовься!

Сколько прошло времени? – прикинул Герман и решил – наверное, около часа.

И только теперь вдруг понял, что совершенно не представляет, как попадет в квартиру Маркевича.

Может, дождаться, когда уйдет его кобылка и через полминуты позвонить в дверь? Док Маркевич решит, что гостья что-нибудь забыла в квартире и решила вернуться. Почему бы и нет?

В этот момент дверь квартиры №1 открылась, и кое-что сразу же не могло не привлечь внимания притаившегося за входом в подвал существа: никаких разговоров, даже слов на прощание, ничего.

Девушка (а это, несомненно, была она) закрыла дверь квартиры и направилась к выходу. Через десять секунд Герман услышал хлопок раскрывшегося зонта, потом ее шаги утонули в шелесте дождя.

Выходит, доктор Маркевич, получив свое, даже не потрудился проводить до дверей свою юную любовницу. Что означало это откровенное пренебрежение? Может, вышла ссора (например, док предложил что-нибудь экзотическое, чем вогнал девушку в конфуз)? Или… Нет, скорее, это походило на сделку: ты – мне, я – тебе. Так, видимо, и есть, иначе на кой бы черт ей понадобился этот старый козел.

Впрочем, все это Германа не волновало. Главное, в момент, когда она вышла – что-то произошло. Он еще не мог понять, что именно, но…

Он внимательно прислушался: кроме шума дождя, долетавшего с улицы, ему удалось расслышать лишь низкий лай крупной собаки – дога или сенбернара – на третьем или четвертом этаже. И, выскользнув из своего укрытия, приблизился к двери дока Маркевича.

Тот слил воду в туалете. А затем…

Затем Герман наконец понял, что его смутило в момент ухода его гостьи.

Он запер подвал на ключ и снова вернулся к квартире №1. Осторожно нажал на ручку дверей и толкнул вперед.

Уходя, девушка забыла (а может, сделала это намеренно) повернуть «собачку» дверного замка.

Он не услышал щелчка – вот что это было.

* * *

Оказавшись в квартире Великого Охотника на юных практиканток, Герман направился вдоль длинного коридора. Через прямоугольную щель по периметру косяка одной из дверей сочился свет. Из комнаты не доносилось ни звука.

Он распахнул дверь (навесы повернулись бесшумно) и, сделав два шага вперед, увидел Маркевича, который сидел к нему спиной с книгой в руках. Над ним висело включенное бра, выхватывая врача из общего полумрака комнаты ярким кругом света, словно сценический прожектор – актера, играющего немую роль в затянувшемся акте нудной пьесы. Не выдержав, все зрители покинули зал, оставив его «доигрывать» в одиночестве.

Форточка за тяжелыми гардинами зловеще скрипнула, будто реагируя на появление нового персонажа – жуткого существа из детских снов.

Герман неожиданно вспомнил, что он совершенно голый, поскольку его разнесло до такой степени, что он не мог влезть ни в какую одежду из своего гардероба. Впрочем, за Порогом это не имело никакого значения. Или почти никакого. Что решит док Маркевич, увидев его, Германа не волновало (вряд ли тот вообще примет его за человека). А вот дождь… Вода, видимо, стала катализатором разрушительных процессов. Когда он попал под дождь, гниющие язвы покрыли все тело, расползаясь по нему, словно щупальца раковой опухоли. Из них сочилась какая-то зеленоватая дрянь наподобие той, что он блевал в первые дни. Благо Герман совершенно ничего не чувствовал.

Он стоял целую минуту, рассматривая Маркевича.

Врач до сих пор не реагировал на запах разложения, расползавшийся по комнате. Сам же Герман только знал о его существовании.

Пора было взять этого слизняка за горло и вытрясти все, что тот знал о Добром Докторе, который отправил его в увлекательное путешествие под названием Долгое Погребальное Турне.

«Слушай, а почему немного не развлечься с этим говнюком?» – хихикнул в голове Германа ехидный голосок.

Существо, похожее на прошлогоднего утопленника, недобро ухмыльнулось.

Итак, СВЕТ!.. КАМЕРА!..

* * *

Но игра под названием «Найди Своего Монстра» Герману вскоре наскучила.

К тому же, Маркевич, вот-вот мог выбросить от страха какой-нибудь фокус, не входящий в «сценарий» – выскочить на лестничную площадку или завопить на весь дом до того, как он успеет заткнуть ему пасть.

Но главное, до Германа вдруг дошло, что это – вовсе НЕ ИГРА.

* * *

Маркевич извивался на полу и скулил – очень легко Герман получил то, ради чего пришел: имя и адрес Доброго Доктора. Его Дока.

Глядя на закрывшегося руками и хнычущего почти по-детски Большого Любителя Молодежи, Герман ощутил в позвоночнике уже знакомые раскаленно-ледяные волны накатывающей нечеловеческой ярости.

Он опустил руку на плечо дрожащего Маркевича и сжал его, словно кусок поролоновой плоти тряпичного чучела.

УБЕЙ ЕГО! СМЕЛЕЕ! ОН ЗАСЛУЖИЛ! – подбодрил голос, тот, которому невозможно не поверить. Голос, так похожий на его собственный.

Верно, это больше не игра.

Это не было игрой с самого начала.

Он сжал плечо врача еще сильнее, ощущая глубоким осязанием, как суставы стали отделяться один от другого, слыша, как в этот момент Маркевич опорожняется себе в штаны…

УБЕЙ ЕГО! – яростная обжигающая мысль, раскаленно-ледяная спица, пронизывающая позвоночник, и утихомирить ее можно только одним способом.

УБЕЙ! ОН С НИМИ ЗАОДНО!

С ними?

Герман несколько ослабил хватку и наклонился к самому уху Маркевича:

– Ты ведь… Добрый Доктор?

Ответ Маркевича заставил его поколебаться – Плохой Доктор?!

Хорошо, пусть живет…

* * *

В четырех кварталах от дома врача Герман резко свернул с темной обочины дороги и разнес в щепки детские деревянные качели…

* * *

Герман сидел в центре своей темной гостиной, разглядывая стену, которая разделяла его квартиру с соседней.

Где-то рядом слышалось басистое гудение невидимой мухи, зачарованной ароматом его разлагающейся плоти, что наводило на размышления о некрофилии большинства земных созданий из шустрой компании насекомых. Крошечных монстров – безжалостных, не знающих сомнений и страха – и одновременно таких наивно-непосредственных, что, будь они чуточку больше, то безраздельно властвовали бы над миром.

Минуло двое суток со дня визита к Маркевичу. С тех пор Герман ни разу, ни днем, ни ночью, не покидал пределов своего Убежища.

У него даже возникла забавная мысль, что появись он на людях в светлое время, это послужило бы поводом для грандиозной сенсации (если бы, разумеется, им еще до этого не успели заняться специальные службы, в основном, секретные). Интересно, как звучали бы заголовки газет?

ЖИВОЙ МОНСТР НА УЛИЦАХ ЛЬВОВА!

Или что-то вроде:

ВТОРОЙ ЗАЛП ЧЕРНОБЫЛЯ – БЛИЗИТСЯ ВОЛНА НАСТОЯЩИХ ПОСЛЕДСТВИЙ!

Очень возможно, что именно так.

И, конечно, сообщения в вечернем выпуске новостей. Глядя в камеру со скабрезной миной – «Это похоже на полнейший бред… но я всего лишь выполняю свою работу…» – диктор произносит:

– …Сегодня на одной из улиц старинного Львова толпа из нескольких сотен людей, держась на безопасном расстоянии, окружила… человекообразное существо, словно шагнувшее прямо со страниц романа ужасов. Срочно выехавший на место происшествия оперативный наряд с трудом сумел пробиться сквозь толпу. В давке пострадало…

Потом краткий рассказ о начале необычного следствия, демонстрация сделанных наспех любительских снимков, по качеству точь-в-точь таких же, как с изображениями НЛО. Заявления каких-нибудь уполномоченных типов при галстуках. Противоречащие друг другу идиотские версии случившегося каких-то, не понятно откуда взявшихся экспертов.

А под занавес – обещание миллионам телезрителей держать в курсе дальнейшего развития событий и анонс скорого выхода специальной программы, посвященной суперзвезде уходящего века Герману – забывшему дорогу к своему кораблю Марсианину…

Однако он вовсе не собирается становиться суперзвездой – ни города, ни планеты, ни века, ни даже одного дня.

Назойливая муха продолжала гудеть где-то рядом, словно через гостиную проходила линия электропередачи.

Все из-за проклятой вони… Неощутимая для него, она могла запросто всполошить соседей.

Более суток Герман потратил на то, чтобы позатыкать и позамазывать все щели в квартире, используя все пригодные для этого материалы, бывшие в его распоряжении: от канцелярского клея и полосок нарезанной бумаги до старых жевательных резинок.

Из-за отсутствия нормального осязания работа продвигалась чертовски медленно. Ему потребовалось двадцать восемь часов. Не заклеенной осталась только одна форточка – для доступа свежего воздуха, которую он чуть-чуть приоткрывал в ночное время. Что бы там с ним не происходило, воздух был ему нужен.

Потом он просто рухнул на пол и мгновенно провалился в тяжелый черный сон.

Проснувшись, Герман сразу занялся планированием нового маршрута. К цели, на которую указал Маркевич.

Чтобы свести риск к минимуму – при составлении этого маршрута ему требовалась карта.

А пока он с интересом рассматривал стену, где демонстрировался увлекательный фильм из жизни его соседей.

Жужжание мухи стало казаться неправдоподобно громким, будто по комнате кружил сошедший с ума вентилятор.

Впрочем, Герман ее видел.

Муха уселась на краешек стула между его ног… Хлоп!.. – должно быть, последняя во всей квартире.

На «экране» стены двигались два пестрых размытых пятна, напоминающих человеческие силуэты. Один высокий, другой – чуть ниже. Стас и его жена Ольга. Пару раз Герман проводил с ними уик-энды. Они жили в другом подъезде, но его квартира граничила двумя комнатами с их обителью.

Пара танцевала под песню Криса Ри «Дорога в ад». По яркому зеленовато-желтому пятну над ними угадывалась включенная люстра.

При желании он легко мог подслушать, о чем они говорят.

Он продолжал меняться…

И мог только гадать, как далеко способен зайти этот процесс.

С другой стороны, какое это имело значение, если он продолжал разлагаться с устрашающей скоростью. Еще немного и его тело буквально начнет разваливаться на куски. Что ему тогда, спрашивается, делать? Заполучить патент на новый конструктор под маркой «Собери себя сам»? Или больше подходит – разбери?

Пара больше не танцевала, хотя теперь от них доносилась мелодичная тема Эндрю Ллойд-Уэббера. Стас и Ольга теперь просто стояли обнявшись, только на уровне их голов сохранялась еле уловимое движение, будто они пытались коснуться кончиками носов с закрытыми глазами. Затем силуэт повыше отступил куда-то в сторону, исчезнув на мгновение из поля зрения, и шарообразное сияние вверху стало меркнуть, остывая.

Силуэты вновь сблизились, становясь ярче, переливаясь всеми цветами радуги и превращаясь в один цельный искрящийся орнамент.

– Это секс… Сейчас они займутся сексом, – прокомментировало существо, бывшее некогда Германом.

* * *

Он расстелил на полу комнаты крупномасштабную карту города и продолжил составление безопасного маршрута.

Новой целью был Добрый Доктор по фамилии Лозинский.

Внезапный звон бьющегося стекла заставил его вздрогнуть.

Из-под портьеры вывалилось несколько крупных осколков. Приблизившись к окну, Герман выглянул в узкую щель. По противоположной стороне улицы спешно удалялись два силуэта.

Он сильнее напряг синее зрение, одновременно ослабляя красное, и почти не удивился, узнав в одной из фигур двоюродного брата Алекса – здоровенного двадцатидвухлетнего балбеса, который частенько околачивался в офисе компании, клянча деньги у своего преуспевающего родственника. Герман даже не мог припомнить его имени, но внешне тот давно примелькался. Второго, с длинными патлами, он не знал.

И что же сие должно означать? Впрочем, он нисколько не сомневался, что за этой выходкой стоит Алекс.

Прозрачный намек… на что? С его уходом у компании возникли проблемы? Что ж, вполне возможно – многие важные контакты находились в руках Германа.

Ах, да! Конечно… Он вдруг вспомнил, что на днях должно было состояться подписание нескольких важных договоров, над которыми именно он и корпел.

Чертовски важных.

Выходит, не состоялось?

Ответ очевиден.

«Однако ж, Алекс… – Герман криво усмехнулся и расправил портьеру на окне. – Ну и гнида! Чего же он желает добиться таким образом?»

Просто смешно…

«Но, – кольнула Германа тревожная мысль, – выходит, тот знал, что я нахожусь дома. Кто-то следил днем за окнами?»

Нет, вряд ли. Скорее, Алекс предполагал, что Герман дома или бывает время от времени. Или когда-нибудь появится, поскольку днем последние несколько суток окна были плотно зашторены, а по вечерам в квартире не включается свет. Значит, просто предполагал. И что? Вот так по-мальчишески разбить окно…

Ответ пришел сам собой, когда нога Германа зацепила что-то твердое, покатившееся по полу с жестким и одновременно шуршащим звуком.

Это оказался обернутый листом бумаги камень, которым и было разбито окно.

Герман нагнулся и развернул послание.

Почерк принадлежал не Алексу, а, скорее всего, той руке, которая его сюда зашвырнула. Хотя сама «депеша», естественно, от него. Квадратными, почти печатными буквами синей шариковой ручкой было выведено:

«Тебе лучше объявиться. Когда закончишь кое-что, можешь катиться ко всем чертям».

Что ж, коротко и ясно.

В самом низу листка, явно вырванного из тетради, вместо постскриптума значилось:

«срок до 20-го октября».

Ага, вот теперь все окончательно встало на свои места, каждое яйцо в соответствующей ячейке лотка. Подписание договоров, как он и предполагал, действительно не состоялось, однако – выяснилась подробность, – было перенесено на 20-е октября, а от Германа требовалось лишь принять личное участие, чтобы на этот раз все прошло, как по маслу… затем он мог катиться ко всем чертям. Во как!

Конечно, Его Мудейшеству Алексу ничего не стоило бы просто позвонить Герману, но, видимо, тот не был настроен на какие бы то ни было разговоры, и посчитал, что в сложившихся обстоятельствах такой способ окажется более действенным.

Что ж, на человека, многие годы считавшегося его лучшим другом, это было совсем не похоже, а вот на Алекса – сегодняшнего Алекса – тянуло в самый раз.

Прежде чем вернуться к карте, чтобы продолжить составление маршрута, Герман занялся разбитым окном. Он вскользь вспомнил, как однажды ему предлагали установить пластиковые окна – пожалуй, не стоило откладывать это дело. В наружном стекле камень пробил лишь дырку размером со средний кулак; от нее, извиваясь ломаными линиями, к краям рамы разбегалось несколько серебристых трещин. Но внутреннее стекло вылетело почти целиком. Герман залатал отверстие с помощью прозрачной клеенки, обмазав ее по краям остатками клея.

По всей видимости, звон бьющегося стекла не привлек особого внимания соседей. Отлично.

Закончив с окном, Герман вновь занялся картой, моментально переключив на нее все свое внимание – ни одна мысль, о недавнем происшествии не тревожила его. Скомканное в «снежок» послание, прилетевшее к нему в дом посредством булыжника, как барон Мюнхгаузен на пушечном ядре, забытое, валялась в углу гостиной.

* * *

Позднее, когда на хронометре со светящимися зелеными цифрами перевалило за половину первого ночи, тщательное планирование маршрута «Пациент – Доктор», отмеченного на карте красным пунктиром фломастера, было завершено.

Герман аккуратно сложил карту города, затем его взгляд внезапно застыл, словно у человека, вспомнившего о чем-то важном. С той лишь разницей, что люди в подобные моменты обычно не склоны ухмыляться от уха до уха.

Когда, наконец, в его глазах появилось выражение, похожее на осмысленное, он направился быстрыми уверенными шагами в коридор, кое-как освободил входные двери от герметизирующих полосок бумаги и выскользнул из квартиры.

Ключ от замка остался под ковриком.

* * *

Герман вернулся через сорок минут.

Телефон затрезвонил, когда он входил в гостиную. В ночной тиши трели казались оглушительными. Герман чертыхнулся, жалея, что в свое время не поменял это старье с цифровым диском на современную модель.

Затем удивленно сверился с часами: 01:17.

Бывший босс и друг решил снизойти до личного контакта? Либо…

Телефон загремел снова.

Проклятье!

Несколько секунд Герман простоял в нерешительности – снимать трубку или нет? Что-то подсказывало…

Пока Герман раздумывал, телефон успел подать голос еще дважды. Наконец до него дошло, что короткие интервалы между сигналами означают междугородную связь.

Герман снял трубку.

– Алло? Как вы меня слышите? – прозвучало из динамика трубки, и, не дожидаясь от ответа, женский голос сообщил: – Сейчас будете разговаривать с Канадой.

Герман испытал одновременно и облегчение, и досаду – отец или мать (все верно, сейчас там практически обеденное время). Как некстати! Ну тогда уж лучше мать.

В трубке раздалось пару щелчков, затем он услышал:

– Алло! Герман! – как назло слышимость была отличной. Все-таки отец. Будто звонил из соседнего дома или горланил Герману прямо в ухо через свернутый в трубочку журнал.

Чтобы имитировать плохую связь, он отвел микрофон подальше ото рта, перевернув трубку почти на 180 по вертикали, оставляя динамик прижатым к уху.

– Привет, папа.

Отец секунду молчал.

– Что с твоим голосом? – его тон не просто был подозрительным, казалось, он пытался увидеть Германа, как следует рассмотреть, будто обычная телефонная связь могла передать изображение собеседника на другом конце провода, даже если тот пользовался древним как мир дисковым аппаратом.

Герман поморщился: вот чертов старик!

– Телефон барахлит.

– Телефон? – отец никогда не принадлежал к тем, кого можно было так вот запросто провести. – Значит, телефон? – и неожиданно взорвался: – Прекратите меня разыгрывать, я вам не мальчик! По-вашему, я не способен отличить голос собственного сына от… Позовите Германа! И вообще, кто вы такой?

Несколько секунд Герман молча соображал.

– Немедленно позовите Германа! И не начинайте убеждать, что я набрал неправильный номер!

Герман уже жалел, что вообще прикоснулся к телефону – он не ожидал, что старик бросится с места в карьер.

– Я бы хотел вас предупредить, молодой человек… или не знаю, какой вы там… что ваше присутствие в доме моего сына в столь поздний час… сколько там у вас? – половина второго ночи или около того? – мне очень не нравится! Объясните, где Герман и что вы там делаете? Учтите, я прямо сейчас могу связаться кое с кем во Львове, чтобы проверить, что там происходит! Вы поняли меня?

Хуже всего – старик действительно мог это сделать. Однако пока отец выплескивал свою тираду, Герман собрался с мыслями (точнее даже, ощутил ледяное равнодушие к происходящему), и угроза старика, хотя и реальная, его ни сколько не взволновала.

– Послушайте, к чему вся эта паника? – холодно улыбаясь, произнес он в трубку, приведенную уже в нормальное положение. – Герман просто отправился в длительную командировку по делам компании, вот и все. А перед отъездом попросил меня присмотреть за его квартирой. Сожалею, что он забыл вас об этом уведомить.

Старик некоторое время молчал.

– А вы, простите… кто?

– Друг.

– Ах, вот как… друг, – по тону отца Герман наконец понял…

«Все ясно, он считает меня гомиком!»

Если раньше отец только подозревал, то теперь – с этого момента – знал (или вообразил, что знает уже наверняка) о сексуальных предпочтениях своего сына.

Поводом для этих подозрений послужило резкое изменение в поведении Германа в шестнадцать лет после поездки в Ригу (отец, видимо, догадался, что с ним за тот недельный промежуток времени – бесконтрольный промежуток – что-то произошло). Когда он резко прекратил встречаться с девчонками (и всячески уходил от наводящих тем в разговорах) и либо сидел дома, либо проводил время исключительно в мужском обществе, чаще всего с Алексом, или в компаниях одноклассников, а затем – университетских однокурсников.

Сейчас Герман был готов поспорить, что старик уже тогда всячески пытался уловить в его поведении некую жеманность и характерные для «голубых» манеры. Но отец никогда не задавал ему прямых вопросов и не заводил разговоров на тему сексуальных меньшинств, даже не интересовался, как Герман относится к такому явлению вообще. Лишь однажды утром, когда Герман, которому тогда было семнадцать, вернулся домой после ночевки дома у Алекса, родители которого уехали в тот момент на несколько дней куда-то отдохнуть, отец, как бы между прочим, спросил: «Гера, вы с Сашей ничем таким не занимались?» Он тогда подумал, что отец имел в виду, не употребляли ли они спиртное или наркотики, но истинный смысл этого вопроса Герман понял намного позже. Как и тот особенный взгляд отца.

Теперь старик наверняка думал, что упустил нечто важное в прошлом, когда так и не смог понять до конца своего сына. А сейчас полагал, что обнаружил бесспорные доказательства своим давним подозрениям (когда он произнес «Ах, вот как… друг…» – в его интонации прозвучало и какое-то горькое торжество, и обида, а главное – почему это случилось так поздно, слишком поздно, чтобы теперь он мог вмешаться и что-то изменить), наконец-то застукав любовника Германа ночью в его квартире. Убежденный в своей абсолютной правоте, отец даже не учитывал, что Герман действительно мог находиться в отъезде, а человек, с которым он беседует («Я-то тебя сразу раскусил, паршивый педераст!»), на самом деле исповедует стопроцентно гетеросексуальный образ жизни.

Сейчас эта ситуация могла Германа лишь позабавить: его старик искренне считал, что педофилия – это худшее, что может произойти в жизни с его сыном. Герман даже хихикнул мимо трубки.

– И когда же он вернется? – спросил отец потускневшим голосом, в котором отчетливо звучали враждебно-брезгливые интонации: «Что, черт возьми, происходит, почему я вынужден разговаривать с этим ублюдком, предпочитающим использовать задний проход мужской задницы…»

– Точно пока не известно. Это будет зависеть от того, как сложатся обстоятельства…

– В каком он городе? – перебил старик.

– В… Киеве.

– Герман не оставлял номер тамошнего телефона, чтобы с ним связаться?

– К сожалению, нет.

– Так когда же он все-таки намерен появиться дома?

«Ого! Оказывается, старик способен устроить перекрестный допрос даже по телефону!»

– Может быть, через две или три недели.

– А вы что там у него… спите?

– Не каждый день, раз или два в неделю.

– Так значит, Герман отсутствует уже давно?

– Да, около двух недель, или, скорее, дней девять, – поправился Герман, назвав дату своего отъезда в Погребальное Турне. В какой-то степени это было правдой: Герман – тот Герман – уехал именно тогда. И еще не вернулся.

Что же касалось других дат, относившихся к его возвращению…

– Что ж, ладно, – внезапно более покладисто произнес отец, – недели через две я обязательно перезвоню, – он особо подчеркнул «обязательно».

Герман кивнул, словно старик мог его видеть, и посмотрел себе под ноги, где на полу за время их беседы образовалась лужица свежей крови. Она скапывала из разкуроченной шеи оторванной собачьей головы, которую Герман держал во время всего разговора правой рукой за одно ухо. Второе свисало вниз вдоль морды, покрытой свалявшейся рыжевато-коричневой шерстью; на лбу темнело похожее на кляксу пятно черного окраса. Приоткрытая пасть обнажала желтые зубы и пару сточенных нижних клыков; между ними вывалился, покачиваясь в такт движениям Германа, длинный грязно-розовый язык, на котором тускло поблескивала еще не высохшая слюна, смешанная с остатками последнего ужина собаки. По краям пасти упругими сосульками подрагивала кровавая пена. Открытые глаза, уже начавшие затягиваться мутной пленкой, напоминающей катаракту, грустно созерцали окружающее пространство.

– Если Герман вернется раньше, передайте, что звонил отец. Ну, пока… друг, – не дожидаясь, когда ему ответят, старик положил трубку.

Заныли гудки.

– Пока-пока… – сказал Герман в пустоту, кладя трубку телефона на рычаги.

Затем поднял голову дворняги на уровень своих глаз и посмотрел в ее быстро мутнеющие зрачки-пуговицы.

– Ты слышал? Он считает меня педиком! – Собачья голова неопределенно покачивалась, будто взвешивая каждое слово. – Нет, он дейст…

В этот момент невидимая могучая рука швырнула Германа на пол.

Голова собаки с грохотом свалилась на паркет и как бильярдный шар покатилась по гостиной, отчего во все стороны полетели кровавые плевки, пока, наконец, не уткнулась в портрет маленького Геры.

Герман бился в конвульсиях, сжав бесчувственными ладонями виски.

Начался третий приступ…

Глава 7

Лозинский

Вечером во вторник 28 сентября Лозинский вошел в свою квартиру и хлопнул дверью так, что на пол посыпалась штукатурка. Настроение было препаскуднейшим, как никогда за все годы, что он работал в городской больнице № Х.

Не снимая обуви, врач прошел в единственную комнату; по паркету потянулись мокрые грязные следы. На улице уже неделю бушевала непогода, мрачные низкие тучи нависали надо Львовом, словно притягиваемые волшебным магнитом со всех концов земли.

Лозинский остановился посреди комнаты, одной рукой нервно теребя щетинистый подбородок, другой – все еще сжимая капающий на пол сложенный зонт. Наконец он заметил, что продолжает держать скомканный мокрый зонт, и с силой зашвырнул его в коридор. Немного отлегло на душе, когда зонт глухо врезался в вешалку и полетел вниз, сбивая с крючков дешевый пластиковый набор обувных ложек, сыпанувших на пол с каким-то неистовым рвением.

Да, теперь стало немного лучше…

Лозинский присел на край дивана с неубранной постелью и медленно начал разуваться. По дороге из больницы он пару раз оступался в глубокие лужи, носки выглядели теперь так, будто на них вообще не надевалось обуви.

Лозинский мрачно выругался, сменил носки, наскоро ополоснув ноги под краном в ванной, и отнес раскисшие ботинки сушиться на отопительную батарею, с сожалением думая, что старым ботинкам, к которым он привык за последние восемь лет, вскоре придется подать в отставку. А жаль, эти офицерские ботинки – паршивая, но такая родная казенщина – были получены им еще на службе, всего за полгода до того, как комиссариат списал его по «состоянию здоровья» статья такая-то пункт такой-то.

Те самые полгода из пятнадцати лет службы военным хирургом.

Жаль, хорошие были ботинки…

Лозинский был высоким сорокапятилетним мужчиной, рано поседевшим и осунувшимся, с худым смуглым лицом, которое бороздили глубокие каналы морщин, отчего он лет на десять-пятнадцать выглядел старше. Над правой бровью светлой нитью тянулся длинный бледно-розовый шрам, как «памятник» шести годам проведенным полевым хирургом в стране, где среди знойных гор и ущелий бродят сердитые бородатые люди с оружием, говорящие на чужом гортанном языке – годам, о которых он часто вспоминал с ужасом и болью… но в то же время с какой-то ностальгической печалью. «Памятников» о том времени у него немало сохранилось и под рубашкой. Еще больше – там, где никому не дано увидеть глазами.

Казарменную обстановку квартиры Лозинского составляла лишь самая необходимая мебель: старый продавленный диван, небольшой письменный стол, пара стульев, тумбочка да массивный трехстворчатый шкаф. На полу в углу комнаты две книжные полки, стоящие одна на другой, забитые детективами в мягких обложках и подшивками журналов. У окна – черно-белый телевизор «Электрон» выпуска 73 года, на четырех тонких ножках.

После развода с женой в прошлом декабре, квартира первые нескольких месяцев казалась ему пустой и молчаливой, как город, покинутый жителями. Теперь он с трудом представлял возвращение к той жизни. Он привык быть один, привык неожиданно быстро и, кажется, навсегда. За последние два месяца он ни разу не вспомнил о женщине, с которой прожил более двадцати лет. Сейчас она вышла замуж за отставного генерала и переехала в Москву, там же теперь жил и сын, заочно учась в мединституте.

Лозинский подкурил от конфорки плиты – правой передней, всегда включенной – «Приму» без фильтра и занялся приготовлением нехитрого ужина.

Уволившись из армии, он остался не у дел. Не раз обращался в штаб с просьбой найти ему «достойное место для применения знаний и опыта военного врача» – как часто указывалось в его письменных прошениях. И неизменно натыкался на отказы – иронично-презрительные, иногда даже грубые. В армии поголовное сокращение, кому нужен списанный по ранению вояка, пускай и медик. Просился в военный госпиталь округа – не брали. Но обещали обязательно сообщить, если у них возникнет необходимость… суки! Он хорошо знал цену этим заверениям. Ему было тогда под сорок, а жизнь, казалось, уходила из-под ног. Затем несколько лет пустой гнетущей жизни, слегка разбавленной книгами, телевизором и случайными беседами в пивбаре – не жизни вообще-то, а самого паскудного существования.

В конце концов, летом 95-го он решился обратиться в одну из городских больниц. Это, конечно, не госпиталь, однако получать ничтожную пенсию, провожать по утрам жену на работу, а вечером встречать, словно не муж, который на два года ее младше, а старый больной отец, представлялось куда более страшным бедствием, чем работать с гражданскими.

Он знал наперед, что трения в отношениях с новыми коллегами ему гарантированы. Знал, даже предвидел существование гребаных слизняков, вроде Маркевича и ему подобных, с их самодовольной болтовней, цинизмом и хитрожопием. Его заведомо тошнило от их присутствия – всех этих засраных лицемеров, рассуждающих о всеобщем благе, дающим штампованные клички своим женам, будто домашним животным…

Но все равно пошел.

Он претендовал на вакансию хирурга, его послужной список был блестящим.

Его взяли.

И это было главное…

* * *

…для мальчишки, который когда-то очень давно твердо решил связать свою жизнь с армией, но чего хочет по-настоящему – понял только много позже, в четырнадцать лет.

Когда произошел тот самый Случай, что придал окончательную форму его мечте. Как обычно это и бывает – внезапно и светло. Когда лишь один миг способен решить дальнейшее будущее, миг, когда выбор мальчика, случайный или нет, навсегда определяет путь взрослого мужчины.

Это произошло в школе. Во время длинной двадцатиминутной перемены, когда можно было сходить в школьную столовую, чтобы купить сдобную булочку с маком и стакан яблочного компота или списать домашнее задание; обсудить вчерашний фильм или просто отправиться с закадычными друзьями подальше от глаз преподавателей на задний двор школы выкурить по сигарете.

В тот день сигареты принес Гарик – целую пачку. Они, четырнадцатилетний Феликс Лозинский, его одноклассники Гарик и толстый парень с редкостным, почти экзотическим именем Арнольд, да двое ребят из параллельного класса, часто проводившие время в одной компании, отправились на задний двор школы. Место было удобным: сюда выходили окна всего двух или трех классных кабинетов.

Ребята уселись прямо на траву, росшую вокруг прямоугольной заасфальтированной площадки, раскурили по сигарете, наслаждаясь теплым, пронизанным майским солнцем воздухом. По ярко-голубому небу скользили легкие перистые облака, похожие на распушенные кусочки ваты, а игривый порывистый ветер гонял по площадке двора мелкий мусор. Близилось окончание учебного года, и как-то само собой разговор зашел, кто куда пойдет учиться после окончания средней школы или восьмилетки.

Парни из параллельного класса сказали, что собираются окончить полный курс средней школы и пойти в армию, а там будет видно. Толстый, похожий на борова, Арнольд думал после десятилетки поступать в университет. Гарик уже через год видел себя в ремесленном училище (Арнольд хмыкнул, но не сказал ничего), чтобы еще через два года попасть на керамический завод в бригаду к старшему брату. Феликс Лозинский промолчал – все и так знали – он будет военным, может быть, даже начнет с суворовского училища, хотя школа ему еще не настолько осточертела.

Все, кроме Гарика, закурили по второй сигарете подряд. Он заглянул в «расстрелянную» пачку «Ленинграда», засунул ее в карман пиджака и сказал:

– Слушайте потрясный анекдот, вчера брат рассказал.

Двое ребят из параллельного класса критически отмахнулись:

– Да ну, всегда треплешь какое-нибудь старье, – сказал один из них. Впрочем, остальные тоже не слышали от Гарика ни одного анекдота моложе его девяностодвухлетнего прадеда. Все, к тому же, знали, что и рассказчиком он был никаким.

– Нет! – запротестовал Гарик. – Совсем новый… и про жидов.

– Опять как Хайм с Сарой лежат в постели, и Хайм говорит… – начал Феликс, безнадежно махая рукой.

– Ну нет же! – почти обиделся Гарик. – Я же говорю: ПРО ЖИДОВ!

Ребята засмеялись. Все невольно стрельнули глазами в сторону толстого Арнольда – тот, хотя и не был евреем (все знали, что его отец немец, а мать полячка), но, стоило упомянуть жидов, как почему-то у всех тут же возникала ассоциация с Арнольдом.

– А мы думали, что Хайм и Сара китайцы, – прыснул он, чувствуя смущение от этих скользящих по нему взглядов, его полные щеки начали покрываться ярким румянцем. Чтобы знать об этих взглядах, необязательно их было видеть.

Вся компания засмеялась.

– Ладно, рассказывай… только не тяни резину, как ты любишь, – добавил Арнольд, краска уже начала сходить с его лица. Он привык, что мальчишки в его компании всегда шлепают его по мясистому заду и смеются, когда кто-то шутит о евреях, но он также знал, что они умеют быстро переключаться.

– Значит… встречаются два жида, – начал Гарик.

– Где? – спросил Феликс и спрятал улыбку.

– Черт! Ну какая разница?! – фыркнул Гарик, обвел взглядом четверку ребят, кашлянул и начал снова: – Так… э-э-э… да! Встречаются два жида, и один у другого спрашивает…

Арнольд вскинул голову, приподнялся с травы, направляя указательный палец вверх у лица, принявшего крайне сосредоточенное выражение… и оглушительно пукнул. Потом с превосходством оглядел всю четверку. Ребята ответили одобрительными смешками.

Кроме Гарика.

– Ну, вы будете слушать меня или этого пердуна? – он бросил раздраженный взгляд на Арнольда.

– Значит… встречаются два жида, – опять начал Гарик. – И один у другого спрашивает: «Слушай, откуда у тебя такие клевые часы?» А тот ему отвечает…

– Тетя Мойва прислала из Китая? – встрял парень из параллельного класса.

– Что? Какая еще мойва? Да нет! Чего лезешь? – Гарик отвесил ему подзатыльник. – Дай рассказать!

– Ладно, дай ему рассказать, – поддержали остальные.

– Так вот, – продолжил Гарик. – Значит, встречаются два жида…

– Черт! – сказал Феликс. – А ты можешь быстрее, это уже было.

Гарик закатил глаза:

– Кто-нибудь может не перебивать! Я снова сбился.

– Ладно-ладно, – успокаивающе произнес Арнольд. – Давай дальше, только, ради бога, быстрее.

– Ага… на чем я остановился? Да, вот! Встречаются два жида…

Ребята начали давиться со смеху, но уже никто не рисковал перебить Гарика, а тот, наверное, пытался не замечать скуксившиеся физиономии друзей, знавших, что если они опять собьют такого блестящего рассказчика, как Гарик, им придется выслушивать все с самого начала.

– Да, в общем, два жида. И один у другого спрашивает: «Слушай, откуда у тебя такие клевые часы?» А тот ему отвечает, – Гарик сделал паузу и оглядел компанию; сторонний наблюдатель решил бы, что он старается для вящего эффекта, но тот просто хотел убедиться, что его никто не собирается перебить в этот раз. Лица ребят были напряженными, но почти серьезными.

Он продолжил:

– А тот, значит, ему отвечает…

– Дядя Шлема подарил на восьмое марта? – не выдержал Арнольд.

Багровея, Гарик окинул компанию бешеными глазами. Четверка с хохотом покатилась по траве. Гарик развернулся, в сердцах отшвырнул недокуренную сигарету и решительно направился к выходу со двора.

– Да пошли вы!.. Козлы! – в его голосе звучала такая обида, словно он готов был вот-вот расплакаться. Впрочем, так и было. Отойдя на десяток шагов, он повернулся, слезы катились по щекам: – Мудаки вонючие! Придурки! Свис… Свистоплясы ебаные!

Последняя фраза заставила вою компанию забиться уже в настоящих конвульсиях, словно на площадку забрела команда эпилептиков, сраженных общим припадком.

Гарик отвернулся с выражением отвращения и обиды и быстро потопал прочь.

– Так… так что же он ему ответил? – задыхаясь от смеха, бросил ему вдогонку Феликс Лозинский. Тот не обернулся, только ускорил шаг.

– Классный анекдот, чувак! Давно… не слышал ничего подобного! Просто обоссаться!.. – прохрипел Арнольд, держась двумя руками за огромный живот. Казалось, под легкий свитер у него засунут глобус из кабинета географии. – Я сейчас уссусь!.. Прямо тут!

– Что он ему ответил?! – гаркнул Феликс из последних сил.

Гарик уже скрылся за углом главного корпуса школы, но оттуда едва слышно донеслось: «Что-что… папа перед смертью продал…»

Компания оборвала смех, ребята несколько секунд молча смотрели друг на друга, переваривая концовку анекдота… и снова плюхнулись на спины. В сравнении с новым взрывом хохота, все предыдущее было хихиканьем старых дев в светском обществе. Когда через две минуты до них донесся звонок на урок, никто по-прежнему не мог подняться с земли. Слезы ручьями катились по лицам, похожим на переспелые томаты; кто-то уже начал просто задыхаться, с трудом, как рыба на берегу, хватая жадные глотки воздуха между спазмами. Это переходило в настоящее сумасшествие. И всем четверым одновременно пришла в голову одна и та же шелудивая мысль: подобное закончится добром просто неможет.

Наконец, через пять минут после звонка, первым стал приходить в себя Феликс. Еще судорожно всхлипывая, он медленно поднялся на ноги и склонился над остальными.

– Л-л-ладно, хватит… пора идти… н-нам влетит от… хим-м-мички…

– Да… ч-черт!.. а нам от… ха-ха-ха!.. – простонал парень из параллельного класса, ударяя рукой по земле. Феликс хотел помочь ему подняться, но свалился рядом на траву. Однако дышать стало уже чуть-чуть легче, нездоровые спазмы смеха понемногу отступали.

Арнольд, который продолжал валяться на земле, хватаясь руками за свой огромный живот, снова так «бабахнул», что Феликс невольно глянул на туго обтягивающие его задницу штаны, словно ожидал увидеть там образовавшуюся дырку.

Он подполз к Арнольду и заглянул ему в лицо – багровое рыло маленького хохочущего гиппопотама, в глубине которого судорожно дергался розовый язык. Казалось, его губы по краям рта вот-вот начнут рваться, как истонченное полотно.

– Ну… все, хватит!.. Включай тормоза! – Феликс толкнул дергающегося толстяка в бок и хрюкнул, сам не в силах остановиться полностью.

Другие пока даже не пытались подняться.

– Ну хватит! – Феликс мотнул головой в сторону здания школы. – А то за нами пришлют кого-нибудь из учителей.

Он безуспешно подождал полминуты и снова пихнул Арнольда носком кеды в мягкий податливый бок:

– Давай, поросенок!

Тот попытался что-то сказать, но из его глотки вырвались лишь несвязные хлюпающие звуки. Продолжая смеяться, правда, уже без надрыва как другие, Феликс наклонился к самому лицу Арнольда:

– Что?.. – и вдруг понял, что тот уже давно не смеется, а вопит от какой-то ужасной боли.

– Ох… ох!.. не могу… свистоплясы… папа… перед смертью… – гундосил кто-то сзади, катаясь по траве. – Я больше… не м-могу!..

А Феликс всматривался почти сомнамбулическим взглядом в лицо товарища и испытывал странную, еще неизведанную смесь чувств – его тело продолжали сотрясать нелепые смешки, но откуда-то из глубины постепенно наползал липкий страх, как черная огромная тень, заслоняющее солнце. А он все смотрел…

– Ох!.. Не могу!.. – доносилось сзади. Почти как рыдание.

Арнольд умоляюще смотрел на Феликса, но не мог произнести ни слова, потому что… потому что его рот просто не закрывался. Он был неестественно широко раскрыт, одна сторона перекосилась вниз, а в районе виска, там, где дужка нижней челюсти входит в паз рядом с ухом, что-то резко выпирало и быстро набрякало, отчего кожа в том месте выглядела лоснящейся, как на зреющем нарыве. Арнольд несколько раз попробовал заговорить, но из его глаз только катились слезы боли и страха, стекая к вискам. Подбородок мелко трясся, и было видно, как даже невольное это движение причиняет ему сильное страдание.

– Мать твою… – испуганно выдохнул Феликс, затем легонько коснулся нижней челюсти парня в районе подбородка. Тот взвыл (скорее, от испуга), издав широкое «Уоооу!», словно из бочки.

Из-за спины Феликса донесся ответный вой.

– ДА ЗАТКНИТЕСЬ ВЫ! – рявкнул он на остальных. – У нас тут… неприятности. Кажется, у Арнольда выскочила челюсть… от смеха… – и сам едва удержался, чтобы не прыснуть.

Трагикомичное заявление заставило всех сначала заткнуться, но затем рассмешило не меньше, чем история с гариковым анекдотом. Правда, уже не надолго.

Через минуту, все еще хихикая, парни из параллельного класса присоединились к Феликсу, с растерянным интересом разглядывая бешено вращающего глазами Арнольда. Тот продолжал лежать на спине и не решался пошевелиться, его рот был широко разинут, как на приеме у дантиста, но его неестественная кривизна выглядела пугающе.

– Черт! Что будем с ним делать? – нерешительно спросил один из мальчишек.

Смеяться больше никому не хотелось.

– Может, вызвать «скорую»? – предложил второй.

Феликс пожал плечами и снова нагнулся к Арнольду:

– Сильно болит? Подняться сможешь? – он говорил спокойным поставленным тоном – тоном опытного врача, привыкшего к общению с тяжело страдающими пациентами.

Арнольд скорчил такое выражение, будто о том, чтобы пошевелить даже пальцем ноги, не могло быть и речи.

– Да он просто боится, – прокомментировал один из мальчишек. Толстяк моментально перевел на него настороженный взгляд и что-то промычал.

– Эй! Что у вас там? – донеслось до них от угла школьного корпуса.

Все повернули головы (даже Арнольд чуть-чуть искривил шею): в их сторону медленно направлялся Гарик. Уже с обсохшим лицом, но в глазах еще корчилась обида.

– Почему ты не пошел на урок? – спросил Феликс.

Гарик отмахнулся:

– Вас идиотов ждал у главного входа, – его взгляд остановился на лежащем Арнольде. – А что тут у вас…

– У Арнольда челюсть вылетела, – просто ответил Феликс и снова нагнулся к пострадавшему.

– Какая еще челюсть? – буркнул Гарик, но, собираясь сказать что-то еще, быстро захлопнул рот, как только подошел ближе и рассмотрел Арнольда с нелепо разинутым бормотальником.

Некоторое время висела задумчивая пауза, которую иногда нарушали хлюпающие звуки из пересохшего горла Арнольда, когда тот пытался сглотнуть.

– Вот что, – наконец сказал Феликс, оглядываясь на остальных. – Вы двое, – он указал на оболтусов из параллельного класса, – топайте к себе на урок. А ты, Гарик, если хочешь, можешь остаться. Я попробую сам…

И добавил через секунду:

– Никому ни слова. А то получите.

Все это он произнес так, словно привык быть среди них командиром, хотя никому из ребят еще никогда не доводилось слышать от него чего-нибудь в таком тоне.

Но они приняли этот тон, подчинившись без возражений и протестов.

Через минуту на заднем дворе школы остались лишь трое мальчишек: Феликс, Гарик и несчастный Арнольд.

– Послушай, – спокойно (во всяком случае, стараясь выглядеть спокойно) сказал Феликс, глядя в воспаленные кроличьи глаза Арнольда. – Сейчас я кое-что собираюсь сделать. Возможно, тебе будет немного больно, но я думаю… если ты не станешь мне мешать, только одну секунду… или две. Понял?

Мысленно Феликс при этом сжимал губы Гарика, чтобы тот не начал задавать вслух ему какие-нибудь дурацкие вопросы. Но Гарик молчал.

Пока все шло хорошо.

Однако главное было еще впереди.

– Понял?

Арнольд слабо дернул головой. На его лбу выступили крупные капли – то ли от боли, то ли из-за переживаний о том, что задумал Феликс, а, скорее, и от того, и от другого вместе. Парень, понятное дело, чертовски боялся.

– Ладно? – потом Феликс глянул на Гарика: – Придержи его голову. Только крепко. А то у меня может не получиться, и я только зря сделаю ему больно.

Он сказал это внятно, однако надеялся, что толстяк не слишком-то станет обращать внимание на слова, обращенные не к нему лично, потому что всецело занят своей челюстью.

Когда Гарик выполнил свою часть работы – приподнял голову Арнольда над землей, подставив под нее одно колено, и крепко обхватил ее руками с обеих сторон чуть повыше висков – Феликс взялся правой рукой за нижнюю челюсть толстяка. Стараясь делать это как можно аккуратнее, чтобы не причинить лишней боли, и в то же время четко зафиксировать большой и указательный пальцы, между которыми втиснулся мясистый подбородок Арнольда. Он словно удерживал хрупкую деталь некоего анатомического конструктора, которую нужно было вставить в соответствующий паз одним плавным, но точным и быстрым движением. Ладонью левой руки Феликс осторожно ощупывал место, где выскочила «дужка» челюсти, пытаясь определить, насколько сильно натянуты связки. К тому же, его очень беспокоила мысль, не выскочит ли челюсть с другой стороны.

– Скоро ты? – одними губами спросил Гарик, за лицом которого «раненый» не мог следить, как за лицом Феликса.

Феликс сжал чуть сильнее нижнюю челюсть толстяка, стараясь не обращать внимания на его предостерегающие возгласы. Руки уже начинали предательски трястись от волнения, со лба стекал обильный пот… и неожиданно Феликс понял, что действительно сможет!

Он СМОЖЕТ.

Он еще не знал, как именно, но обрел вдруг абсолютную уверенность, что об этом знают его руки.

– Может… лучше «скорую»? – подал голос Гарик, но он даже не посмотрел в его сторону.

Феликс отпустил руки, дав им полную свободу.

Секунда…

…клад! клац! – раздался двойной щелчок… означавший, что челюсть встала на место!

Даже спустя много лет Лозинский, будучи уже опытных хирургом, так и не смог понять, как ему – четырнадцатилетнему мальчишке – удалось сделать это без специальной подготовки и знаний. Сотни раз прокручивая в памяти эти несколько минут – без сомнений, самых напряженных и страшных в его жизни – он так и не смог отыскать ответ, почему он тогда вдруг почувствовал себя настолько уверенным, и как он вообще мог на это решиться!

После двойного (казалось, невероятно звонкого) щелчка Феликс выпустил челюсть Арнольда и невольно отпрянул назад, ожидая криков боли своего первого в жизни пациента, – он уже почти их услышал… когда глаза толстяка испуганно округлились (клац! клац!), а его рот захлопнулся, словно где-то там у него вылетела какая-то пружинка.

Однако он всего лишь несколько раз мигнул… и вдруг улыбнулся одними губами.

– Щерт! – радостно произнес он, не разжимая зубов. – Щерт! Мне шавшем не было больно… Щерт!

Феликс и Гарик облегченно переглянулись.

– Ну ты даешь, Феля! – воскликнул Гарик, с восторгом глядя на товарища. – Это же класс! Ты просто… гений!

Феликс вытер тыльной стороной рукава рубашки пот со лба и тяжело рассмеялся.

Через секунду к нему присоединился Гарик.

А еще через мгновение довольно замычал толстый, как бочонок, Арнольд, держась обеими руками за свою драгоценную нижнюю челюсть, словно теперь боялся ее потерять. Из глаз его все еще катились слезы.

В течение трех недель Арнольд носил специальный бандаж, охватывающий нижнюю половину лица и крепившийся на голове, делая его похожим на хоккейного вратаря поросячьей сборной; с ним же сдавал годовые экзамены. В тот год он получал чуть завышенные оценки. А потом целое лето всем рассказывал о случившемся. Правда, по просьбе Феликса он не упоминал всех подробностей. Пока врачи разрешали Арнольду употреблять только бульоны, молоко и компот, он похудел на восемь килограммов, став похожим уже не на толстяка, а просто на упитанного мальчика. Однако к сентябрю успел наверстать потерю веса с лихвой, уже окончательно превратившись в огромного жирного борова. Он даже выглядел года на четыре старше всех своих одногодок.

Спустя многие годы Феликс Лозинский узнал, что Арнольд умер в возрасте тридцати двух лет от ожирения сердца.

После окончания средней школы Лозинский его так ни разу и не видел, однако веселый добрый толстяк сыграл важную роль в его жизни, в тот далекий майский день 1967 года, в те полчаса, проведенные на заднем дворе школы…

До того случая мальчик Феликс мечтал стать военным.

Конечно, еще раньше ему очень нравилось смотреть фильмы, в которых главными героями были врачи. Любил чистить картошку, выбирая специально ту, что имела побольше глазков, и представлять, как он – хирург медсанбата времен Второй мировой войны – удаляет из какого-нибудь поврежденного органа раненого солдата – желудка или печени – осколки вражеской гранаты; или вырезает раковую опухоль, когда попадалось черное пятно, уходящее вглубь картофелины. Но он никогда не находил этому дальнейшего развития в своих фантазиях.

После памятного случая с Арнольдом решение стать не просто военным, а военным врачом, хирургом – пришло как-то легко и естественно. Если бы его спросили через год: сколько лет он думает о своей будущей профессии, то он, не задумываясь, ответил бы – всю жизнь.

Он уже видел себя в продуваемой насквозь брезентовой палатке далекой санитарной части под бомбежкой или артиллерийским огнем. Как полевые хирурги Второй мировой…

Только иногда ему стали сниться странные сны. Даже пугающие. Словно на экране телевизора перед ним появлялся маленький пухленький доктор в аккуратном белом халате, очень похожий на Айболита с обложки детской книжки, которую он однажды видел на витрине книжного магазина. Но почему-то Феликс сразу понимал, что на самом деле этого доктора зовут Ай-Болит, и что он страшно плохой. Какое-то время он всматривался в Феликса, будто изучал его и советовался о чем-то со своими мыслями в маленькой голове с белыми пучками волос, обрамляющей розовую лысину, а затем клал одну пухленькую ручку в карман белоснежного халата и спрашивал:

«Ведь ты хочешь стать доктором, Феликс?»

Голос у Ай-Болита был мягким, доверительным и даже приятным, – именно такой голос должен быть у настоящих врачей, думал Феликс. Но его глаза оставались холодными и безжизненно-равнодушными – стеклянными глазами мертвой куклы, лежавшей одиноко в темном сыром подвале какого-нибудь заброшенного дома на окраине города или похороненной в одном гробу со зверски убитой маленькой девочкой. Глубоко под землей…

«Правда ведь, хочешь?»

Спрашивает Ай-Болит и понимающе улыбается одними лишь уголками губ:

«Это хорошо, это очень хорошо».

Мальчик согласно кивает, но не может улыбнуться в ответ. Потому что еле дышит от страха.

«Да, ты действительно это можешь. Это прекрасно…»

Ай-Болит немного подается вперед, словно хочет шепнуть ему что-то очень важное, но так, чтобы этого не смог подслушать кто-нибудь посторонний. Его лицо очень близко, однако кажется, что его от мальчика отделяет невидимый барьер, который он не может переступить, или выжидает, пока ему не позволят это сделать.

«Но я открою тебе один маленький секрет…»

Шепчет пухленький розовый доктор. Мальчик слышит, как что-то совсем близко посвистывает, когда врач дышит, будто у него в каждую ноздрю вставлено по маленькой свистульке, очень глубоко, так, что невозможно увидеть, но зато, если приблизится почти вплотную, можно отчетливо расслышать, – такой же свистящий звук вылетает из ноздрей отца мальчика, когда тот выпьет спиртного больше обычного и завалится на постель. И еще… Теперь совсем близко блестят стеклянные глазки маленького доктора, иногда в них можно поймать свое отражение, но оно какое-то странное… Кажется, будто с ним что-то происходит внутри… там, в глубине этих глаз, и оно слишком миниатюрное, чтобы разглядеть за те две-три секунды, пока доктор, похожий на Айболита, вновь не пошевельнет головой.

«Очень важный секрет, – шепчет доктор. – Ты можешь стать не просто врачом, хирургом… ты можешь стать Большим Доктором!»

«Я не знаю… – отвечает мальчик. – Как это?»

«О-о-о! – многообещающе подымает розовый пальчик Ай-Болит. – Это здорово! Ты не можешь себе представить! У тебя всегда будет много пациентов, очень много… Но главное…»

Он приближает свое лицо со стеклянными глазами уже совсем вплотную к лицу мальчика, их разделяют каких-нибудь два сантиметра невидимого барьера.

«Главное, ты сможешь делать с ними все, что захочешь… ВСЕ! АБСОЛЮТНО ВСЕ! И никто не будет тебе мешать… твоим исследованиям… самым смелым экспериментам… Только ты сам начнешь решать, что для них хорошо, а что…»

Взгляд маленького доктора иступленный, он принадлежит сумасшедшему, Ай-Болит хихикает, как маленькая девочка.

«…А что еще лучше! У-у-у! Ты можешь себе это представить?»

Феликс с ужасом смотрит в глаза Ай-Болита, но не в силах сказать ни слова, он боится, очень боится этого маленького доктора с пухленьким личиком, на котором эти глаза блестят как стеклянные пуговицы… и что-то происходит там с его отражением. Но что именно – невозможно уловить.

«Да, я знаю, – улыбаясь, шепчет доктор, и все время что-то теребит в кармане своего белоснежного халата. – Ты, наверное, хочешь подумать, правда? А, Феликс? Разве тебе не хочется стать таким Доктором? Я навещаю многих мальчиков и девочек, которые собираются стать докторами, когда вырастут. И даже некоторых – уже взрослых, настоящих врачей… Ну, ты уже решил? Когда я смогу…»

«Нет! – кричит мальчик, он по-прежнему шепчет, но теперь – это крик. – Нет, уходи!»

Он неожиданно вспоминает, что Ай-Болит приходит к нему уже не в первый раз.

«Уходи! Уходи, пожалуйста! Я не хочу… Я тебе уже много раз говорил… я не хочу…»

Добрый Доктор отскакивает от него, словно мальчик швырнул в него камнем.

«Глупый дерьмовый мальчишка! Глупый… дерьмовый… мальчишка!..»

Он выхватывает из кармана халата неожиданно огромный скальпель, его лицо перекошено от ярости, а глаза, наконец, оживают, но их жизнь – это всепоглощающая ненависть и разочарование.

Мальчик уже знает, что произойдет дальше.

И с ужасом наблюдает, потому что не может отвернуться.

Доктор визжит и начинает кромсать себя огромным скальпелем: полосовать лицо, втыкать в грудь, строгать свои пальцы, словно карандаши… Во все стороны летят куски мяса, ярко-красная кровь ручьями заливает белоснежный халат доктора, который похож теперь на халат мясника или живодера.

«…Глупый!» – удар в шею…

«…Дерьмовый!» – опять удар…

Скальпель рассекает верхнюю губу, та падает вниз, открывая ровный ряд верхних зубов… «…Мальчишка!» – и в сторону летит кончик носа…

ГЛУПЫЙ… ДЕРЬМОВЫЙ… МАЛЬЧИШКА…

Что-то в памяти мальчика подсказывает: когда Ай-Болит вернется снова, на нем не будет видно ни единого шрама… а может, больше уже не вернется… и этот кошмар случается последний раз? – вспыхивает робкая надежда.

Но маленький розовый доктор, похожий на Айболита из детской книжки, будет приходить к нему во сне еще много раз и много лет, пока мальчик окончательно не вырастет. Но даже тогда он еще неоднократно напомнит о себе.

Когда доктор прямо через халат распарывает себе с сочным рвущимся звуком живот, выворачивает наружу кишки и начинает их наматывать через локоть себе на руку, как бельевую веревку, продолжая взвизгивать: «глупый!.. дерьмовый!.. мальчишка!..» – Феликс начинает плакать и просыпается…

Часто простыня под ним оказывается мокрой, насквозь пропитанная холодным липким потом, и не всегда только им.

Но несмотря ни на какие сны, он все равно очень хочет стать доктором – хорошим, настоящим доктором.

И это главное – было и остается…

* * *

…для подполковника медицинской службы в отставке Феликса Лозинского, стоявшего у плиты в кухне своей квартиры поздним вечером 28 сентября 1999 года.

Разбив о край сковородки первое яйцо вдребезги, Лозинский выругался шпилевидным небоскребом, коим дословно не рискнула бы украсить свой выпуск ни одна бульварная газета в нижнем углу последней страницы самым мелким шрифтом.

Нервы…

На работе снова были неприятности. Кое-кому, видишь ли, пришлось не по нраву его отсутствие на похоронах Маркевича, которого он и при жизни на дух не переносил. Этого червя, слизняка! Лозинский снова выругался вслух – на сей раз в адрес покойного. Таких, как этот, в энском полку…

Похороны Маркевича состоялись в субботу 25 сентября, на них собралась почти вся больница, включая родственников с обеих сторон четы Маркевичей, некоторых соседей и просто любителей бесплатной дармовщины – рыцарей стакана и закуски.

Появиться среди этих Лозинский посчитал для себя равносильным окунанию с головой в выгребную яму. К тому же, практически всем было известно о его отношениях с покойным Маркевичем. Он даже не представлял себя пришедшим «отметиться» на кладбище, так сказать, отдать последний долг – перед таким, как эта крыса, у него никогда не было и не могло быть никаких долгов!

С другой стороны… разве он не мог плюнуть на все это дерьмо и прийти, хотя бы на кладбище? Не ради их вонючих рож и дохляка в деревянном ящике, а ради себя, ради собственного спокойствия, разве он не понимал, что дает отличный повод тем, кто готов с радостью вышвырнуть его вон из больницы? И что все это наверняка не пройдет ему даром?

Конечно, все так.

Но это было именно тем, что его отец называл «чугунным хребтом» – человеком, не умеющим идти на компромисс, близоруким поклонником Принципа, прущим напролом… и расшибающим лоб. «Такие не меняются, сынок, – вздыхал отец, особенно часто, когда Лозинскому исполнилось шестнадцать. – Не меняются… либо они сломают общество, либо общество раздавит их. Но, к сожалению, всегда случается только второе… а может быть, и к счастью».

Самым тяжелым было постоянно ощущать этот «чугунный хребет», знать о нем, таскать, словно мул, за собой эту неудобную поклажу. Но Лозинский никогда не пытался от нее избавиться или хотя бы снять часть этой ноши, чтоб обрести хотя бы долю гибкости.

Потому что очень быстро привык к своему негнущемуся «хребту», даже сроднился с ним. Приспособился (если подобное слово вообще когда-либо было уместно ставить рядом с именем Феликса Лозинского с какой-нибудь стороны) к специфическим отношениям в обществе, в которое попадал. Как черное и белое – его либо целиком принимали, либо абсолютно отвергали, пытаясь исторгнуть за пределы орбиты, как инородный объект.

Развод с женой, ранняя отставка, его часто натянутые отношения с людьми и прочее – причина всему одна и та же. Иногда он думал, что уже давным-давно мог бы дослужиться до полковника, остаться в армии (невзирая ни на какие ранения и все остальное) и сейчас спокойно заведовать отделением госпиталя или вести кафедру, удержать падающую башню семьи…

Впрочем, на то и чугунный хребет…

Пока готовилась яичница, Лозинский сходил в комнату за новой пачкой «Примы», подкурил от конфорки, чувствуя, как нарастает боль в голове.

На фоне постоянного пережевывания его «солдафонских замашек», последние высказывания о «дезертире, расшатывающем сплоченные ряды…» – или, тьфу! как там у них? – «выскочке, ставящем себя вне коллектива!» – ясное дело, ему указывали на дверь. Ибо в случае с Маркевичем он «зашел слишком далеко, перешагнул некое святое табу!» и так далее в том же духе. В результате что-то там у кого-то лопнуло.

И весь этот бред пришлось выслушивать больше часа в кабинете завотделением, вот так – стоять и выслушивать, словно он нашкодивший мальчишка! Да еще после сумасшедшего дежурства, проведения двух экстренных операций. Казалось, полгорода попало в одну огромную аварию и захлебывается в крови…

В такие дни ему хотелось сделать что-то с кем-нибудь из пациентов. Например, изыскав возможность остаться наедине с пострадавшим в автомобильной катастрофе… пройтись без анестезии тупым скальпелем по открытым переломам, а затем щедро полить это кровавое месиво из раздробленных костей, трепещущих кусков плоти и сухожилий прямо из банки с йодом. Или кислотой. Может, кипятком? А потом…

(…ты сможешь делать с ними все, что захочешь… ВСЕ! АБСОЛЮТНО ВСЕ!)

…посмотреть, что из этого получится. Или вкачать через анус с помощью большой клизмы концентрированный раствор хлора, которым уборщицы пользуются для дезинфекции туалетов. Или использовать точно так же разбавленную в воде негашеную известь и затем поднести к выходу прямой кишки зажженную спичку…

В такие моменты он вдруг ловил себя на том, что даже о самом принципе действия он рассуждает совсем не как врач, а как некий сумасшедший экспериментатор… в этом было даже что-то детское, по-зверски детское… и какое-то патологически однообразное. Но он практически никогда не связывал это напрямую с ушедшими в далекое прошлое мальчишескими снами о маленьком пухлом докторе… кажется, его звали Ай-Болит – впрочем, тот никогда не представлялся, и знание возникло как-то само собой.

Испытывать подобные желания было мучительно. Обычно, Лозинский пытался чем-нибудь отвлечься, иногда, неожиданно покидал даже палату реанимации, чтобы привести мысли в порядок, успокоиться, не видя никого вокруг, и выкурить две, а то и три сигареты подряд.

Он иногда подозревал, что страдает каким-то слабовыраженным психическим расстройством (не профессиональным ли?), причиной которого запросто могли послужить шесть лет проведенных полевым хирургом в Афганистане. Но что бы там ни было, он надеялся, что никогда не позволит себе ничего подобного. Никогда. А если однажды он начнет понимать, что оно сильнее…

Хотя, возможно, именно здесь и таилась главная опасность – когда он это поймет, может оказаться уже слишком поздно.

Такие вот дела, дорогие друзья и коллеги.

Когда желтки целиком прожарились, Лозинский переложил яичницу со сковородки на тарелку и приступил к ужину. Пакет молока нагревался рядом у плиты. Хирург порезал содержимое тарелки на примерно равные части, затем полил густым слоем кетчупа «Чумак» с чесноком – с приправой, как иногда шутил сам Лозинский, он был готов сожрать даже кусок старого собачьего дерьма.

Одной рукой, в которой находилась вилка, он подцепил одну дольку яичницы, другой снова потер висок с левой стороны: головная боль усиливалась, возможно, уже из-за погоды.

Ну и плевать! В конце концов, на их больнице свет клином не сходится, и Земля не изменит орбиту, если он уйдет сам. Еще не известно, кто от кого избавится – они от него или он от них!

Приняв окончательное решение, Лозинский удовлетворенно подул на раскачивающуюся дольку яичницы и поднес ко рту…

Когда из единственной комнаты донесся приглушенный звук упавшего на пол предмета.

Лозинский вытаращился на кусочек яичницы, болтавшийся перед носом, словно стрелка импровизированного метронома, и, тупо пронаблюдав секунды три за его колебаниями, вернул в яичный батальон, дислоцировавшийся на поверхности тарелки.

Хирург медленно поднялся из-за стола, головная боль исчезла моментально.

Прислушался.

Это могла быть книга, свалившаяся на пол, которую он читал перед уходом на дежурство в больницу и оставил на краю тумбочки. Сборник детективов…

Лозинский вошел в комнату, стараясь удерживать в поле зрения все ее пространство.

«Ты в курсе, – спросил он себя, глядя на сборник детективов, лежащий рядом с тумбочкой, – что некоторые предметы имеют обыкновение валится на пол, если их бросить, как попало? Слышал о законе всемирного тяготения?»

Только… откуда у него это странное ощущение чужого присутствия?

Лозинский нагнулся за книгой и вдруг замер, уже не сомневаясь в постороннем присутствии.

Что это было? Движение? Или, может быть…

Одно теперь он знал наверняка – на его территорию вторгся неизвестный враг.

Лозинский схватил с тумбочки длинную отвертку, повернулся вокруг своей оси и занял позицию спиной к стене.

Вся комната была перед ним как на ладони – спрятаться было попросту невозможно.

Однако, поворачиваясь, он боковым зрением успел заметить метнувшееся в сторону гибкое и стремительное нечто. Настолько стремительное, что инерционность зрения не позволила определить направление движения этого… кого?

Вот именно.

Лозинский продолжал осматриваться по сторонам. Казалось, той чертовой хреновине, проникшей в его квартиру, спрятаться просто негде. Негде, черт возьми! Но он все равно не мог это увидеть. Происходящее было совершенно ирреальным. Нелепым.

С другой стороны, он не привык не доверять своим ощущениям. И что бы там ни пробралось к нему в дом, он собирается достать это.

Достать и хорошенько вздрючить!

– Ладно! – произнес он вслух, обращаясь неизвестно к кому, но, по его убеждению, явно находившемуся в комнате, и, выставив немного вперед свое импровизированное оружие, медленно, шаг за шагом, пересек комнату по диагонали. – Хватит морочить мне… голову, черт возьми! Такие фокусы со мной не пройдут, ясно?

Никакой реакции на это грозное заявление…

Сосредоточившись, Лозинский продолжал двигаться по комнате, решив выждать, когда неведомый противник обнаружит себя сам. Вопросы типа «кто» и «зачем» его сейчас не интересовали. Всему свое время.

Он почувствовал, как воздух за спиной колыхнулся… Лозинский сделал резкий крутой разворот, и отвертка со свистом рассекла…

…Пустоту.

Врач выругался.

А через секунду кто-то вновь оказался за его спиной. Лозинский решил на этот раз не торопиться – замер на месте… и вдруг услышал:

– Никудышная реакция, док! Вы слишком медлительны…

(словно у вас чугунный хребет…)

– Удивительно, как вы вообще сумели выжить до сегодняшнего дня в этом мире… х-х-хххх!!! Хх-ххрр-х!!!

Это было произнесено невообразимо режущим голосом, полоснувшим словно бритва по барабанным перепонкам.

И что это за «хххррр»? Будто какой-то огромный рот собирается смачно харкнуть, только этот звук все равно казался намного резче и суше – пронзительнее, как…

Лозинский болезненно поморщился.

Он больше не двигался, однако попытался определить расстояние до обладателя это самого мерзкого голоса, который он когда-либо слышал в жизни. Сколько? Если до стены за его спиной (беря во внимание шкаф перед ним, как точку отсчета) около полутора метров…

Итак, левее или правее?

– Я выбрасываю это, – сказал Лозинский, медленно отводя руку с отверткой в сторону и разжимая пальцы.

Когда та звякнула о паркет, хирург быстро развернулся к гостю, одновременно начиная переносить вес тела на левую ногу, а правую слегка сгибать в колене, чтобы нанести удар внешней стороной стопы…

Но когда нога распрямилась и по идее должна была попасть в цель – она просто мотнулась, не встретив никакой преграды на своем пути, и Лозинский, потеряв равновесие, грянулся об пол.

Падение оглушило его, как удар по голове средней силы.

Тоже нашелся Уокер Техасский Рейнджер!.. – фыркнул он про себя.

Впрочем, что-то говорило ему, что основная причина этого досадного промаха совсем не в нем, хотя, конечно, он постарел, еще как. Падая, Лозинский успел заметить некое серо-желтое, гибкое и стремительное, невероятно худое существо, похожее на человека, но скорее напоминающее гигантского двуногого паука, двигавшееся с непостижимой быстротой и даже какой-то сюрреалистической грацией. Он увидел все это на какую-то долю секунды. И будь на его месте хоть сам Чак Норрис в пике своей спортивной формы, исход этого момента…

Неизвестная тварь двигалась слишком уж реактивно.

Лозинский прохрипел ругательство и потянулся за отверткой, лежавшей в метре от него. И в то же мгновение на его руку, расплющивая пальцы, опустился странный жесткий предмет, который отдаленно ассоциировался с человеческой ногой. Затем вновь раздался тот самый режущий ухо звук, словно скребли тупым гвоздем по стеклу или огромный пересохший рот собирает несуществующую слюну…

…Ххх-хххх-ррррхх!!!

Лозинский невольно прижал ладонь свободной руки к уху.

– Все, достаточно. Я… – он собирался произвести нечто, чего еще ни разу в жизни ему не приходилось говорить. – Я… сдаюсь… СДАЮСЬ! – Гаркнул он через силу. – Слово офицера… больше никаких штучек… я хочу подняться.

Он секунду смотрел на гротескную ступню, придавившую его руку; к шелушащейся желтоватой коже прилипли кусочки влажной земли, засохшая травинка…

Наконец ступня отпустила его кисть.

Лозинский машинально помассировал руку несколькими быстрыми движениями и стал подниматься, испытывая все время неловкое желание смотреть в пол. В конце концов, наступил момент, когда ему пришлось прямо взглянуть на гостя.

В трех шагах перед ним стояло нечто, одновременно напоминающее и человеческую мумию, и эфемерного двуногого паука, и дерево с какой-то далекой планеты – бродячий ужас из кошмаров полоумного ребенка.

– Я пришел тебя убить, Добрый Доктор!

* * *

Прячась в густой листве, Герман провел на дереве около двух часов, наблюдая за окнами квартиры Лозинского. Старый раскидистый каштан, служивший ему наблюдательным пунктом, рос в тридцати шагах от дома хирурга.

Было уже примерно половина первого ночи, но, несмотря на столь позднее время, тот не появлялся. Возможно, его задерживали связанные с работой дела, дежурство в отделении больницы, например, предположил Герман.

Снаружи моросил противный дождь, создавая серо-серебристую мряку, колеблемую, как влажная шаль под порывами сырого промозглого ветра. Временами он усиливался до ливня.

Однако Герман не ощущал ни капель дождя, ни холода ветра – ничего. Впрочем, отсутствия этих ощущений он тоже не замечал. Просочившаяся сквозь крону каштана вода лилась тонкими струйками на его тело и, минуя изгибы, беспрепятственно падала вниз, словно Герман являлся лишь еще одной ветвью дерева или странным наростом на его стволе, обладающим собственным разумом.

Он неотрывно следил за окнами хирурга Лозинского. Придет ли тот сам или кого-то приведет? Судя по всему, врач был одинок, возможно, в разводе. Даже с такого расстояния Герман видел, насколько грязны окна его квартиры, как небрежно задвинуты мятые шторы… Окна одинокого мужчины. Окна, которые так неуловимо похожи на его собственные – не внешне…

Подъездная площадка дома располагалась с другой стороны, и поскольку Герман не представлял, как выглядит Лозинский, при выборе места наблюдения остановился на огромном каштане, откуда хорошо просматривались окна его квартиры. Ее месторасположение Герман сумел вычислить снаружи – когда-то он сам жил несколько лет с родителями в таком же доме. Форточка комнатного окна была открыта. Именно таким путем он рассчитывал оказаться в квартире хирурга, когда придет время и сложатся благоприятные обстоятельства. Возможно, это произойдет как раз сегодня. То, что жилище Лозинского располагалось на верхнем, третьем, этаже, его нисколько не смущало. Теперь без особых затруднений Герман способен был подняться до третьего этажа, цепляясь за оконные рамы и узкие просветы между кирпичами, без лишнего шума. За считанные секунды. Его самого это уже нисколько не удивляло. Как и то, что он узнает о приходе Лозинского, даже если тот не станет включать свет, – он просто увидит за шторами блуждающий по квартире огонек размытой человеческой фигуры, похожей на некую разновидность радиоактивного призрака.

После третьего приступа Герман пролежал без сознания до полудня 25 сентября, то есть около десяти часов. Открыв глаза, он увидел прямо перед собой собачью голову с открытыми, затянутыми мутной пленкой глазами и вывалившимся языком. Вокруг все было густо заляпано запекшимися сгустками крови – паркет, нижняя часть стены и даже журнальный столик.

Герман, не понимая, что произошло, несколько минут смотрел на голову мертвой собаки, затем кое-что в памяти начало проясняться. Он более или менее помнил разговор с отцом, адскую боль, когда начался приступ, но что касалось собаки, вернее, ее головы…

Здесь возникало впечатление, будто воспоминания, связанные с ней, принадлежали кому-то другому, – настолько смутно и удивительным образом отстранено мозг воспроизводил отдельные части этих воспоминаний. Это походило на фильм, виденный десять лет назад, точнее, отрывки этого фильма, и даже его название вытерлось из памяти. В его же случае это был один единственный «кадр»: бездомная дворняга, привязанная к скамейке за заднюю лапу куском бельевой веревки, вероятно, детьми ради забавы. Собаку либо забыли отвязать, когда расходились домой, либо оставили там намеренно. Когда Герман к ней приблизился, холка и шерсть на спине собаки встали дыбом, однако она не издала ни единого звука – кажется, она пыталась заскулить, но… не посмела? Не смогла? О том, что произошло дальше, Герман мог только гадать.

Он отвернулся от неприятного зрелища в углу гостиной, стараясь привести мысли в порядок. Недавний приступ не оставил после себя боли, однако в ощущениях Германа появилось что-то новое.

Внезапно в голове Германа заговорил всегда узнаваемый голос Независимого Эксперта:

«Знаешь, что все это означает? Временами ты полностью теряешь над собой контроль… Твое превращение еще не закончилось – оно продолжается, и ты уже ничего не можешь с этим поделать. Он не остановится, пока не получит над тобой абсолютную власть. Но ты должен хотя бы попытаться противостоять ему… Потому что в следующий раз на месте собаки может оказаться…»

Тирада Эксперта, прошла мимо сознания Германа. Его внимание целиком было обращено к странному звуку, заполнявшему все окружающее пространство. Этот звук был подобен тому, что витает над оседающей пеной – шипящий и немного трескучий, – что-то похожее он слышал в детстве, когда подносил ухо к стакану только что взбитого миксером молочного коктейля. В первый момент Герман подумал, что причиной этого звука был дневной свет, проникающий в комнату сквозь задвинутые шторы (и эта мысль почему-то не показалась ему странной); вроде бы это трескучее шипение исходило именно со стороны окна.

Но потом Герман обнаружил, что источник этого странного звука – его тело.

Оно ощутимо, раза в два, уменьшилось в объемах, словно усохло. Пожелтевшая кожа съежилась, как поверхность воздушного шара; местами она свисала огромными пластинчатыми струпьями. Когда Герман начал подниматься, струпья посыпались с него как старая штукатурка, – от них и исходил тот негромкий шипящий звук, что издает оседающая пена. На полу остался след, повторяющий очертания его тела – будто на противне, где пережарилась рыба.

Затем Герман обнаружил у себя прогрессирующую способность двигаться с непостижимой скоростью. А в последующие три дня, когда процесс нового преображения завершился, он невольно стал напоминать себе нечто промежуточное между гигантским двуногим пауком и воскресшей мумией.

Его кожа превратилась в подобие брони, обтягивающей тело как панцирь, сохраняя некоторую эластичность лишь в районе подвижных частей – на сгибах локтей, коленей, пальцев и так далее.

Иногда до его внутреннего слуха доносился панический голос Независимого Эксперта (но все реже и слабее), который пытался докричаться из своего нового местопребывания – убогой кельи в самом темном и необитаемом краю сознания. Он вещал зловещие пророчества, одно мрачнее другого…

Впрочем, кого интересовали эти глупые вопли?

Теперь Герман чувствовал себя необычайно сильным и быстрым – лучше, чем когда-либо. Его больше не интересовало, сколько еще протянет организм, лишенный пищи и воды. И совершенно не заботило будущее.

Поздним вечером 28 сентября он покинул Убежище.

До района, где жил хирург Лозинский, Герман добрался в несколько раз быстрее, чем рассчитывал, составляя по карте будущий маршрут. Затем отыскал его улицу, дом, окна и, укрывшись в желтеющей кроне большого каштана, застыл в ожидании.

Герман не особо задумывался, способен ли он прикончить врача вместе с женой. Или заодно с кем-нибудь другим, кто мог оказаться рядом с ним. Он рассматривал ситуацию с хладнокровной рациональностью паука, который торопится к жертве на другом конце паутины.

Хотя временами он ощущал раздвоенность и какое-то необъяснимое беспокойство. Обе половины его «Я» выступали за смерть Лозинского, но их мотивация была различна.

Тогда как первое, естественное, «Я» Германа требовало лишь слепого возмездия, второе – приобретенное, а может, высвобожденное из каких-то глубин его разума – настаивало на смерти врача, используя мотив первого, не более чем повод. Оно открыто стремилось убивать – требовало жертвоприношений, как отвратительное крошечное божество, поселившееся в его голове. И чем дальше, тем все больше этот кровавый божок занимал места в его сознании. А временами, как уже выяснилось, мог целиком взять его под свой контроль.

Первое «Я» с каждым днем слабело, уменьшалось, без сопротивления отступая перед Пришельцем (или Освобожденным), который был подобен механическому чудовищу, для которого человеческие представления хорошего и плохого, добра и зла – абсолютно бессмысленны.

Глава в главе

…Он вечно пребывал в кромешной тьме и лишь иногда смотрел на мир Его глазами посредством других. Он никогда не принадлежал самому себе, но являлся одной из Граней Целого.

Он мог быть всем и ничем одновременно. Он часто ошибался, но еще чаще оказывался прав. Он легко находил решение сложных дилемм, но не был способен постичь сути простых вещей.

Он был цифрой, словом… голосом скептика, даже циника, но не редко становился Его совестью. Он объявлял во весь голос то, что считал правдой, когда совокупность остальных Граней и даже само истинное «Я» опускались до самообмана… он становился гирькой на другом конце Качелей.

Он был лишь «винтиком» в гигантской, почти бесконечной вселенной Его сознания, но, случалось, прятал и собственные секреты.

Он был тем, кого «Я» и другие называли – Независимый Эксперт.

…Вирус породил катастрофу, уничтожившую множество Граней, а из их останков создал «машину», пожирателя-мертвеца. Она поглощала и подчиняла других: теперь ей рабски прислуживали даже Грани Воображения и Логики – первая одарила ее особым «голосом», вторая – подобием разума.

Независимый Эксперт был единственной Гранью, которую «машина» не могла уничтожить, растворить в себе. Но она способна была вытеснить его за пределы обозримого сознания истинного «Я». С каждым днем Эксперт слабел все больше и уже ощущал начало своего падения в Ничто…

«Машина» не обладала качествами личности, зато была хитра – ее оружием становились инстинкты самосохранения, поглощенные вместе с некоторыми Гранями – она сумела подорвать доверие «Я» к нему, как это произошло во сне о Лизе. «Машина» к тому моменту была уже достаточно сильна, чтобы использовать самое уязвимое место Эксперта – процесс его анализа основывался исключительно на косвенной информации, поэтому зачастую он оказывался не способен отличить явь от сновидений. Как-то по-своему «машина» понимала, что Эксперт – это последняя преграда на ее пути к взятию полного контроля над истинным «Я», и использовала любые возможности, чтобы окончательно разрушить все его связи с другими, еще находившимися за пределами ее влияния Гранями. Но, прежде всего – с истинным «Я». И ей это уже почти удалось. Еще немного…

Но как бы далеко не зашли дела, сама природа Независимого Эксперта не позволяла ему сдаваться. Та же его природа помогала ему частично восполнять собой потерю Граней, обращенных на службу «машине».

Он попытался донести до истинного «Я», почти усыпленного, почти уже безвольного – реальное положение вещей – образ механического чудища, мертвого, лишенного настоящего сознания. Он использовал обходные пути, чтобы его «голос», потерявший доверие «Я», не был узнан.

Однако это не дало результата.

Он должен искать другие пути, пока «машина» еще не настолько сильна, чтобы выбросить его вон за пределы обозримого сознания. Он должен попытаться найти выход, разбудить настоящее «Я».

Но что у него оставалось в запасе?

Независимый Эксперт не был обособленной частью разума (хотя, во многом, самостоятельнее остальных), и все же обладал способностью замечать то, что другие оставляли без внимания, или помнить то, что другие забывали или их заставляли забыть. Например, он знал: когда Герман, покинув свое Убежище, отправился к Лозинскому этой ночью, кто-то некоторое время за ним наблюдал.

Что же касалось памяти, Эксперт был единственным из всех, кто по-настоящему помнил, что произошло летом 1980 года в фотосалоне, – что увидел двенадцатилетний Герман в объективе.

Это знание – его последнее оружие против «машины», единственное оставшееся средство разбудить настоящее «Я». Только Оно способно победить вирус, застав того врасплох…

Продолжение главы «Лозинский»

Наконец в квартире Лозинского вспыхнул свет.

Красное зрение сообщило Герману, что врач вернулся домой один – что ж, это упрощало задачу.

Он начал спускаться с дерева.

* * *

– Я пришел тебя убить, Добрый Доктор!

«Ого, – подумал Лозинский, глядя на стоящее перед ним существо. – Если эта тварь заявит, что сбежала из адского хора, все окончательно станет на свои места – значит, я сошел с ума…»

Герман в это же время подумал, что ход событий мог сложиться совершенно иначе, если бы он случайно не зацепил небрежно брошенную на краю тумбочки книгу. Реакция Лозинского вызвала у него любопытство. Он даже восхитился самообладанием хирурга: сейчас на лице Лозинского скорее отражалось крайнее изумление, нежели панический страх.

– Однако… – наконец, после длинной паузы произнес врач, продолжая рассматривать Германа, словно редкостный музейный экспонат или аномального зародыша, заспиртованного в банке.

– Однако… – эхом отозвался Герман. Лозинский в очередной раз поморщился от звука его голоса и, не отрывая глаз от гостя, сказал, будто комментируя:

– И все же… все же передо мной живой человек. Не нормальный… измененный, но человек.

Герман промолчал.

Лозинский неопределенно хмыкнул, его взгляд непрерывно блуждал по телу Германа.

– Прежде, чем вы меня убьете… я могу спросить вас кое о чем? – и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Во-первых, что с вами произошло и каким образом вы до сих пор остаетесь живы? Во-вторых…

«Неужели ему действительно наплевать прикончу я его или нет?» – вяло удивилось первое «Я».

«Не верь ему, он просто морочит тебе голову!»

– Во-вторых, каким именно способом вы собираетесь меня убить? Оторвете конечности? Размозжите череп? Или как-то иначе? Я не сомневаюсь, что это вам под силу. Я, наверное, и заметить не успею, когда это случится, – Лозинский криво усмехнулся.

– Это совсем не смешно, Лозинский! – резко ответил Герман.

– Что?! – лицо врача вытянулось, но на нем по-прежнему не было и следов страха. – Проклятье… Выходит, вы меня знаете и оказались здесь не случайно? – Он опустил глаза и потер переносицу большим и указательным пальцами. – А я уже подумал… Ну да – добрый доктор… Значит, вам нужен именно я? – док посмотрел на Германа.

– Вы удивительно проницательны.

– Постойте-ка, не собираетесь же вы сказать, что однажды я допустил какую-то ошибку, как врач… Что? С вами? Господи, но это же невозможно! Посмотрите на себя!

Он запнулся, глядя на гостя, будто увидел его только теперь.

– Слушайте, – хирург вновь целиком взял себя в руки. – Раз уж вы меня в чем-то обвиняете… тогда объясните. А потом делайте, что хотите. Я… – голос Лозинского стал увереннее. – Я много раз видел смерть – нет, не на операционном столе, я имею в виду – свою смерть. На войне. И ни разу не бегал от нее, притом, что был куда моложе, и не собираюсь делать этого теперь. Тем более, убежать от вас…

Он пододвинул стул и указал Герману:

– Давайте сядем и поговорим. Конечно, я слишком долго занимался врачебной практикой, чтобы заявлять, будто моя совесть кристально чиста. Однако… в вашем случае я даже не представляю, какой должна была оказаться ошибка! Скорее, это похоже на какой-то нечеловеческий эксперимент или чудовищную мутацию, но я никогда не занимался подобными вещами… Объясните мне, в конце концов!

Врач пододвинул себе другой стул. Вскользь посмотрел на Германа и сел.

– Я же сказал: потом можете хоть четвертовать меня. Но выяснить эти обстоятельства – мое право, черт возьми! Я посвятил спасению людей – как бы пафосно это ни звучало! – всю жизнь. Вы даже не представляете, насколько ваше обвинение…

– Ладно, – кивнул Герман неожиданно для себя самого (скорее для второго «Я»), но остался стоять в двух шагах перед сидящим Лозинским.

– Только ради Бога не стойте над душой, я этого ужасно не люблю, – сказал Лозинский с искренним раздражением. – Сядьте, наконец. Если вам, конечно, ничего не мешает на заднице…

…И захрипел от удушья – Герман сдавил ему глотку своей жесткой, как кусок окаменевшей древесины, рукой:

– Любишь язвить, док? Это была твоя предпоследняя острота… и учти: я согласен поговорить, но если ты выкинешь еще хоть один фокус, я оторву тебе голову!

– Еб!.. понский городовой!.. Мои перепонки… – прохрипел хирург. – Я уверен, что оглохну задолго до этого.

Отпустив его, Герман сел на ранее предложенный стул, хотя это положение действительно причиняло ему неудобство.

– Случайно… не вы побывали у Маркевича перед его смертью? – спросил врач, потирая ладонью покрасневшую шею.

– Он умер? – удивился Герман.

Лозинский откашлялся.

– Выходит, вы его все-таки знали… Да, умер. При очень странных обстоятельствах, поговаривают, это был не возрастной инфаркт. Намекали на убийство.

– Продолжайте.

– В общем-то, и правда, все выглядело странновато: незадолго до смерти он навалил целую гору дерьма… я имею в виду, обгадился как сосунок, словно от испуга. Меня, вообще-то, это не особо удивляет; кроме того, экспертиза действительно обнаружила в его крови большой процент адреналина. А на плече нашли огромную гематому – словно, кто-то с невероятной силой сжал его. Судя по всему, плечо едва не вылезло из сустава, половина связок оказалась порвана…

– Ясно. И что дальше?

– Но самое странное, когда его нашли – это была жена, вернувшаяся утром – в квартире стоял жуткий трупный смрад, хоть топор вешай. С момента наступления смерти не прошло даже шести–восьми часов, и тело, можно сказать, было еще совсем… свежим. Откуда возникла та ужасная вонь, никто не знает. Правда, патологоанатом настаивал, что этот запах не принадлежал трупу – ни Маркевича, ни кому-либо вообще – почему, не знаю, – но он определил его, как результат иного органического гниения. Насколько мне известно, теперь по этому случаю ведется следствие, хотя я сильно сомневаюсь, что удается что-нибудь прояснить. Короче, вся эта история очень занимательна, но лично меня мало интересует. Вот, собственно, и все.

– Вы не ошиблись, – сказал Герман. – Это именно я побывал у Маркевича тем вечером. Чтобы добыть этот адрес.

– Вот как, значит… – проговорил Лозинский.

Герман оглядел комнату:

– Вы что, живете один?

– Давайте вернемся к нашим баранам, – отрезал Лозинский.

Герман рассказал, что произошло, начиная с момента, когда ему стали известны результаты анонимного теста на ВИЧ. Лозинский часто морщился от острых, как зубная боль, резонирующих частот его голоса.

Несмотря на неожиданно возникшую симпатию к хирургу, Герман ни на миг не допускал, что оставит его в живых. Каждую секунду он испытывал еле сдерживаемое желание оборвать разговор и, бросившись с места, разорвать врача на фонтанирующие кровавые куски, вспороть его живот и затолкать набитые дерьмом и наполовину переваренной пищей кишки в его же агонизирующую глотку…

– Вы забыли представиться, – напомнил Лозинский, когда Герман завершил свое повествование.

– Это не имеет значения.

– Как знаете, – хирург приподнялся со стула. – Вы не возражаете, если я закурю?

– Нет, – Герман проследил, как Лозинский выходит из комнаты, но не двинулся следом. Куда он денется…

Тот вернулся из кухни с зажженной сигаретой во рту и сел на прежнее место.

Герман подумал, как странно и нелепо сложилась ситуация.

Лозинский сделал несколько глубоких затяжек, что-то обдумывая, и, наконец, сказал:

– Ваша история – это самое невероятное, что мне приходилось слышать в своей жизни. И вряд ли я был бы готов нее поверить, если бы не видел вас сейчас прямо перед собой… несмотря на то, что в мире в последние годы творится много страшных и необъяснимых вещей… действительно, что-то происходит… Однако многое в вашем рассказе… Эта непоколебимая уверенность в некоторых моментах, да и сам ваш визит ко мне – все это выглядит абсолютно нелогично.

– Что именно? – Герман почувствовал, как обжигающий ледяной стержень пронизывает его позвоночник.

– Ну, например, не могу понять, почему вы считаете именно меня виновным в своих… своей беде. Дело даже не во мне лично – как вы вообще можете обвинять кого-либо в происходящем с вами кошмаре – вот, что конкретно я имею в виду.

– Я так и знал, что ты попытаешься выгородить себя, Добрый Доктор! – проскрипел Герман и чуть-чуть подался вперед, едва сдерживаясь, чтобы не ухватить Лозинского за горло, на этот раз намереваясь услышать хруст его шейных позвонков. – Я это знал!

Хирург видел, что для него наступил критический момент.

– Я хочу сказать… Какая-нибудь случайная женщина… Ведь вам совершенно не известно, каким путем передается этот чертов вирус. И проведенное мной переливание крови здесь может оказаться совсем ни при чем. Каков его инкубационный период и сколько времени он находится в вашем организме, вы тоже знать не можете! В конце концов, у вас, как, впрочем, и у меня, нет ни малейшего представления, что за дрянь вы подцепили вообще! Я не знаю, чтобы кто-либо когда-нибудь сталкивался с подобным! Можете мне поверить, потому что даже если бы сто или двести лет назад произошел хотя бы один подобный случай, то сегодня его изучали бы во всех медицинский вузах на планете, существовало бы, по меньшей мере, несколько десятков больших научных работ! Я уверен, никто не собирался причинить вам вреда! – Лозинский наконец заметил, что перешел на крик; он провел ладонью по взмокшему лбу, стряхнул пепел с сигареты прямо на пол и уже на сотню децибел тише добавил:

– Все эти ваши так называемые факты… притянуты за яйца.

В последовавшую минутную паузу в комнате был слышен лишь звук дождя, доносившийся с улицы.

– Значит, по-вашему, НИКТО НЕ ВИНОВАТ? – наконец произнес Герман.

Сказанное хирургом, в какой-то мере, его потрясло – вернее, только одну часть его разума.

Другая часть его «Я» настаивала (и еще кое-кто в глубине просто знал) – Когда и Как он стал жертвой Великой Нелепости, а именно – ПОЛТОРА ГОДА НАЗАД В ХИРУРГИЧЕСКОМ ОТДЕЛЕНИИ БОЛЬНИЦЫ, где сидящий сейчас перед ним человек провел ему переливание крови.

– Конечно, я не исключаю возможности, что все произошло именно так, как вы утверждаете… кто знает, – сказал Лозинский. – В таком случае, вы вправе призвать меня к ответу за качество той проклятой крови.

Герман не мог понять: иронизирует врач или говорит всерьез.

Однако приступ ярости немного отступил.

– Все, что я хотел вам сказать по этому поводу, я сказал. – Лозинский подкурил следующую сигарету от окурка предыдущей.

– А что вы можете сказать о вирусе?

Тот пожал плечами и посмотрел на Германа:

– Можно мне кое о чем вас спросить?

Герман ничего не ответил, и хирург принял это за его согласие.

– Вы несколько раз назвала меня добрым доктором… или Добрым Доктором… – врач произнес эти слова с особым ударением. – Это… что-то должно означать, какой-то скрытый смысл?

– Это вас не касается.

– Да?.. – произнес Лозинский, пытаясь что-то вспомнить. Но ничего, кроме неожиданно всплывшего в памяти образа маленького доктора с обложки детской книжки, ему воскресить не удалось. Он вернулся к теме:

– Я, конечно, не вирусолог, чтобы составить более или менее ясную картину происходящего с вами. Тем более, пользуясь данными исключительно с ваших слов и весьма непродолжительных собственных наблюдений. Прежде всего, меня удивляет, почему вы не умерли практически сразу от чудовищной интоксикации организма, и как ваше сердце до сих пор способно выдерживать такие колоссальные нагрузки. Без пищи, воды… Просто невероятно… Большинство ученых с радостью отдали бы половину жизни только за один анализ вашей крови… черт! Простите…

Герман внешне никак на это не отреагировал.

– Итак, – продолжил Лозинский, – вы сказали, что на неактивной стадии специальный тест распознал этот вирус как ВИЧ, а при переходе в активную – вдруг перестал узнавать вообще. Сколько времени прошло между этими двумя тестами?

– Вы имеете в виду – период между тем, когда я впервые узнал, что инфицирован и днем, когда вирус проснулся?

Лозинский кивнул:

– Да, именно проснулся. Очень неплохое сравнение.

– Примерно два месяца, или чуть больше. Это что-то дает?

– Вообще-то сомневаюсь, – ответил хирург, – но кто знает. В вашем случае установить что-либо точно… отыскать нити… без специальных лабораторных исследований, без… практически всего – невозможно. Мне остается только догадываться. Единственное, что я могу сейчас сказать: это какой-то совершенно не известный науке вирус – надеюсь, не способный создавать очаги эпидемий, – развивающийся в организме при переходе в активную стадию нерегулярными скачкообразными фазами. Начало каждого нового цикла сопровождается припадочным состоянием, так?

– Звучит правдоподобно, – ответил Герман.

– Меня, как медика, просто поражают побочные явления в вашем организме, которые сопровождают развитие этого загадочного вируса. Отторжение воды… Просто непостижимо – я и близко не способен представить, что может вызывать такую реакцию по отношению к основному жизненному элементу – чистейшей воды бред, простите за каламбур. Но, черт возьми, это происходит! Я смотрю на вас и совершенно не понимаю, как вы живете, что поддерживает ваш организм… Затем, практически полная перестройка зрения. Феноменальная скорость реакции. И ведь еще совершенно не известно, что будет происходить дальше. Хотя не исключено, что основные процессы уже завершены… хотелось бы в это верить, во всяком случае.

– А если нет?

– Не знаю, – пожал плечами врач, – если это еще не все, остальное даже страшно представить. Вы уже подобны чудовищу. И ваши эти умопомрачительные трюки… В общем, разве что не летаете.

– Кто вам сказал? – близко посаженные, глубокие как шахты глаза Германа остановились на лице Лозинского.

– Господи… – прошептал док.

– Ладно, это была шутка. У вас есть предположения, откуда мог взяться этот вирус?

На лицо хирурга вернулось прежнее выражение, он развел руками:

– Да откуда угодно! Возможно, эта дрянь прилетела из космоса – теперь даже я готов поверить в эксперименты зеленых человечков, которые те проводят на Земле, как часто пишет бульварная пресса. Или это мутировал какой-нибудь наш, родной, вирус, под воздействием радиации, может быть, даже ВИЧ… Как по мне, так этот вариант выглядит более всего правдоподобно, если учитывать первый результат вашего теста. А может, просто яйцеголовые не сумели отгородить свое новое детище от мира. Впрочем, при желании можно допустить и существование тысяч других возможностей. Но на самом деле – я незнаю! И, тем более, не могу представить, как эта дрянь оказалась в вашем организме. А если была заражена та кровь – то, черт возьми, ума не приложу, как инфекция попала к донору.

– Лично я склонен думать, – сказал Герман. – Что это какой-нибудь чернобыльский мутант СПИДа или результат старания яйцеголовых.

На самом деле Герман соврал, чтобы продлить над собой контроль. Почему-то это подействовало – что-то внутри его сознания билось о невидимые преграды, выступая против обсуждения этой темы, и требовало немедленно превратить Лозинского в кровавый труп с вывороченными наружу потрохами.

– Возможно, – сказал хирург. – Однако… – он внезапно замолчал и категорически замотал головой, что-то обдумывая. Затем продолжил:

– По-моему, все эти предположения – полнейшая чушь. Я сейчас кое-что вспомнил из вашего рассказа, – это многое меняет, если, конечно, вы ничего не перепутали.

– Что именно?

– Странное поведение животных, они стали вас панически бояться.

– Вы думаете, это связанно с тем, что они инстинктивно распознали мою… болезнь?

– Вот именно, – инстинктивно.

– Значит, я… болен какой-то древней Хворью? И этот вирус оставался неизвестен, несмотря на то, что существует тысячи, а может быть, уже миллионы лет? Я вас правильно понял, док?

– Да… Да! – отмахнулся Лозинский, сосредоточенно потирая переносицу. – Ради Бога, не мешайте, я хочу кое-что обдумать. Кажется, у меня сейчас родилась одна мысль, невероятная, но… Просто дайте мне немного времени, хорошо?

Раскаленная спица пронзила позвоночник Германа. Но ему снова удалось сдержать себя. Возможно, в последний раз.

Лозинский подкурил новую сигарету.

– Наверное, моя гипотеза покажется вам сумасшедшей, не достойной квалифицированного медика…

– После всего, что со мной произошло, я могу поверить даже в Мэри Поппинс.

– А я бы никогда не подумал, что прагматик, вроде меня, способен состряпать такую идиотскую версию.

– Люди иногда меняются, – заметил Герман.

– Так вот, – сказал Лозинский, глядя куда-то в сторону. – Я считаю, что вы имеете дело с вирусом, который, возможно, совершенно безопасен для человека.

Герман собирался что-то сказать, однако Лозинский остановил его решительным и нетерпеливым жестом; сейчас он вел себя как сумасшедший ученый, которому наплевать на все, кроме предмета своих исследований, даже если ему угрожает жестокая расправа от химерического существа, бывшего некогда членом людского общества.

– Так вот, возможно, он опасен только для животных и поэтому они реагировали на этот вирус, когда тот вошел в активную фазу. Но повторяю – для человека он должен быть абсолютно безопасен. Иначе о таких, как вы, давным-давно заговорил бы весь научный мир. И не только научный. Я считаю все дело в ваших антителах. Вирус каким-то образом сумел выжить в вашем организме. Вероятно, они оказались не способны его уничтожить или хотя бы воспрепятствовать его развитию. Причем, данная несостоятельность антител проявилась странным образом избирательно: иммунитет не сработал исключительно по отношению к этому вирусу – вы ведь ничем другим не заболели, так? При нормальных условиях, наверное, он должен был просто погибнуть. Однако в вашем случае он не только не погиб, но сохранился и в один чудесный день… «проснулся». Какое-нибудь животное, скорее всего, умерло бы в считанные часы, не выдержав той имитации внезапной старости. Кстати, я не думаю, что колоссальное ускорение метаболизма имеет к этому какое-либо отношение. Так вот, любое животное почти мгновенно умерло бы, вы же – остались живы. Может быть, потому что вы – человек. Но это еще не все. Я думаю… все мои коллеги до единого сочли бы меня сумасшедшим, однако я готов предположить следующее: что ваши антитела вначале не смогли его нейтрализовать, а «пробудило» его – ваше знание! Вот, если вкратце, моя авантюрная гипотеза. Похоже на бред средневекового шарлатана? Не спорю. Но я не вижу других возможностей. Правда, и не имею ни малейшего представления, как подобное возможно.

– Вы считаете – он разумен? – голос Германа проскрипел настолько сильно, что Лозинский не сразу понял вопрос.

– Нет, но я убежден, что этот вирус каким-то образом связан с сознанием. Знаете, не смотря на все достижения современной науки, человечество во многих аспектах познания окружающего нас мира ушло не так уж и далеко от темных знахарей, живших три тысячи лет назад. И такая наука, как вирусология, совсем не исключение. Например, до сих пор вспыхивают споры в научных кругах о том, какова вообще природа вирусов, к какому типу материи их относить – живой или не живой. Они обладают признаками обеих. Я думаю, в вашем случае все дело в череде каких-то до нелепости редких совпадений.

– Великая Нелепость, – сказал Герман.

– Вот именно! Это очень точное определение.

Лозинский откинулся на спинку стула, несколько секунд молчал, что-то соображая, затем вдруг подался вперед:

– Мне пришло в голову… может, существует возможность избавить вас от всего этого. Или стоит хотя бы…

Герман моментально ощутил взрыв ярости, который уже не мог контролировать; позвоночник пылал раскаленным льдом. В долю мгновения к нему с удесятеренной силой вернулось желание разорвать Лозинского в клочья.

– Я хочу сказать, – тем временем продолжал хирург, – вам совершенно нечего терять. Он подчистую выкачивает все ресурсы вашего организма…

– Как бы не так, Добрый Доктор! Может, ты лично желаешь заняться мной?! – с чудовищным резонансом проскрипело существо, сидящее перед ним…

Лозинский скривился от страшной режущей боли в ушах.

…и вскочило на ноги единым движением, за которым не мог уследить человеческий глаз.

– Вот она – любимая песенка всех Докторов!

Лозинский смотрел на обезумевшее чудовище и, кажется, впервые по-настоящему испугался.

– У вас сложилось обо мне превратное мнение. Я вовсе не предлагал сделать из вас подопытное животное.

– Мне надоело слушать твою болтовню, Добрый Доктор! Будь благодарен и за те два лишние часа жизни, которые тебе удалось заработать!

Оно стало приближаться к Лозинскому, но явно не торопилось.

– Да… с чего и начиналось, – проговорил Лозинский, поднимаясь со стула. – Не хочется умирать сидя… – у него было выражение человека, сделавшего неожиданно мрачное открытие. Хирург только сейчас ощутил резкий кислый запах, исходивший от существа, с которым провел в одной комнате почти два часа.

Врач скосил глаза на отвертку, валявшуюся на полу… понимая, что его шансов справиться с наступающей тварью за последние сто двадцать минут совсем не прибавилось.

– Даже если ты завопишь как сотня мучеников, я успею получить достаточно времени, чтобы понаблюдать за твоими корчами от начала и до конца, – пообещало чудовище и, словно издеваясь, легонько толкнуло хирурга в грудь указательным пальцем, твердым и шершавым, как кусок металлической арматуры.

– Жаль, что ты не способен вспомнить тот день, когда ты так здорово позаботился обо мне – восьмое марта прошлого года. Ничего, я ограничусь тем, что имею. Ведь это уже немало, правда, Добрый Доктор? Хотя, знаешь, – палец-сук вновь ткнулся в грудь Лозинского, на этот раз уже сильнее, – вообще-то мне на все эти сантименты абсолютно насрать!

– Восьмое марта? – пробормотал хирург, и его лицо как-то сразу приобрело серый оттенок.

– Что такое, Добрый Док? Тебе нехорошо, может, валерьянки? – палец-сук снова ударил в грудь, Лозинский пошатнулся.

– Не может быть… – врач почти шептал, но то, что некогда было Германом, отчетливо слышало каждое его слово. – Да, восьмое марта… разве перепутаешь. Это был ты, конечно. Теперь я тебя вспомнил – еще нет и тридцати, острый перитонит… Кажется, Геннадий или Герман… – палец существа двинулся к его груди, но неожиданно замер.

– Что все это значит, Добрый Доктор? Похоже, ты не просто вспомнил… что-то еще?

– Кажется, тебе действительно нужно сделать то, ради чего ты сюда явился, – перед взглядам хирурга сейчас была картина, далеко отстоявшая во времени от 8 марта 1998 года.

Душманы сбили «стингером» вертолет, в котором находился капитан медицинской службы Феликс Лозинский, перелетавший в составе спасательной группы из кабульского госпиталя в горы, где вследствие долгих боев было много раненых. Летчики сумели посадить почти неуправляемую машину и продержаться до прибытия помощи. Однако Лозинского тяжело ранило осколком гранаты. Он потерял много крови и едва цеплялся за жизнь. По прибытии в санчасть ему требовалось срочное переливание. К счастью, удалось быстро найти обладателя необходимой первой группы и главное – с отрицательным резусом. Донором был один из пленных «духов»…

– Ты снова морочишь мне мозги, Добрый Доктор? Говори, что произошло в твоей хитрой седой голове, иначе – я убью тебя очень медленно… – прохрипело существо в самое его ухо; из него в раковину засочилась тоненькая струйка крови.

– Ты умирал… Редчайшая комбинация. Времени не было и необходимой крови тоже. Наша больница не американский госпиталь из телесериала… Теперь ясно?

– Нет! – существо схватило врача за волосы и резко вывернуло его голову лицом вверх, так, что хрустнули шейные позвонки. – Неееет!

– Я – твой донор.

Существо толкнуло врача, и тот упал на пол вместе с подвернувшимся стулом.

То, что когда-то было Германом, зашлось в невыносимом для человеческого уха скрежете – оно смеялось.

Кровь хлынула ручьем из обоих ушей Лозинского. Тот пытался закрыть их ладонями; красные струйки, просачиваясь между пальцами, устремились на паркет.

Монстр внезапно умолк и отступил назад.

– Прощай, док.

Лозинский приподнялся на локте; по бледно-серому лицу длинными полосами размазалась кровь, глаза беспорядочно метались по комнате.

– Теперь ты тоже знаешь.

Лозинский потерял сознание, и его голова глухо ударилась о паркет…

Часть III.

Обитатели ночи

Глава 1

Мелочи жизни

Серое тельце крысы бесшумно скользнуло у самого лица мужчины, спящего на старом, знавшим лучшие времена матраце, расстеленном на бетонном полу крошечной конуры. Крыса подбежала к свесившейся на пол левой руке человека, ее маленький нос задвигался, в такт аккуратным прямым усам. Затем тварь замерла, устремив неподвижный взгляд черных глазок-бусинок на руку мужчины, и легонько ткнулась в нее мордочкой. Мужчина приоткрыл сонные глаза.

«А, это ты…» – буркнул он. Крыса нетерпеливо задергала коротким хвостом, похожим на жирного солитера, выглянувшим из задницы поглядеть, что там новенького во внешнем мире.

«Сейчас…» – мужчина сел (конский волос матраца издал под ним тихий скрип), бросил короткий взгляд на старый механический будильник «Слава», тикавший в углу каморки на деревянном табурете, и открыл стоявший у изголовья «дивана» прямоугольный деревянный ящик.

Мужчина убрал со лба прядь длинных давно не мытых волос, наблюдая, как крыса жадно хватает с пола свой ужин в виде колбасных шкурок и кусочков слипшейся гречневой каши, перемешанных с остатками салата из квашеной капусты.

В подвале было тихо, только обычный фон: журчание воды в трубах да какофония, проникавшая сюда с первых этажей – человеческие голоса, смех, звучавшие размыто и приглушенно, словно доносились они с поверхности радостной, освещенной солнцем земли, в огромный, упрятанный глубоко под корнями деревьев темный склеп. Болтовня и музыка из громко работающих телевизоров, одинокий вой стиральной машины…

Что ж, скоро настанет ночь, и это означает, что он, по крайней мере, до утра может ни о чем не беспокоиться. Разумеется, если очередная вылазка пройдет благополучно. Мужчина отошел от двери и снова присел на матрац, глядя, как крыса заканчивает свой торопливый ужин.

Крохотную комнатку три на два метра освещала маломощная лампочка, хитроумно соединенная прямо с оголенными выводами проводов под низким потолком. Центр каморки занимал матрац, на деревянном табурете неровно тикал будильник с проржавевшим в некоторых местах металлическим корпусом и одинокой часовой стрелкой, – слышалось, как маятник то и дело дает сбой, будто старое больное сердце. В углу у дверей возвышался маленькой стопкой гардероб из пары свитеров, потертых джинсов, нескольких пар носков и одной сменной рубашки. Впрочем, что-то подсказывало, что владелец не так давно причислялся к тем, кого в обществе называют бомжами.

Оставив после себя остатки раскрошенного ужина, Крыска быстро облизалась, подбежала к двери и поскреблась лапкой. Выждала секунд пять и поскреблась снова. Мужчина нехотя поднялся с матраца, скинул крючок с петли – не ахти какая защита от внезапного вторжения, однако меньше шансов проснуться от удара по голове каблуком ботинка или уткнуться носом в оскаленную морду бешеной собаки, к чему стоит быть готовым, если ты бездомный бродяга.

Молодая крыса серой тенью выскользнула наружу.

О ее возвращении мужчина не беспокоился, это произойдет к утру, как обычно. Другой вопрос, что ему делать, когда его питомица в один прекрасный день принесет приплод в виде десяти или двенадцати писклявых крысиных выродков?..

Три месяца назад, оказавшись в этом подвале, он первым делом прибил кем-то забытой хоккейной клюшкой огромную матерую крысу – ее мамашу – со всем пометом, который окружал ее как поросята свиноматку. Семейка во главе с крысоматкой устроилась как раз в этой пустовавшей каморке. А потом заметил, что под телом издохшей крысы копошится уцелевший в бойне крохотный серый комок. Он снова замахнулся и… внезапно понял, что не сможет.

Затем неделю за неделей, выхаживая, он наблюдал, как Крыска невероятными темпами превращается из шустрого детеныша во взрослую особь. Привыкнуть к ее специфическому запаху оказалось не так трудно, как он полагал.

А однажды вдруг понял, что Крыска – стала его семьей…

Мужчина вернулся на матрац и подсчитал, сколько времени должен еще провести в бездействии до наступления момента, когда сможет покинуть подвал незаметно. Пока что никто из жильцов не подозревал о его присутствии.

Пока.

Внутри шершаво заелозила уже привычная мысль, что рано или поздно, но его все равно обнаружат. И тогда у него останется только два выхода: либо отправиться на вокзал, либо присоединиться к группе настоящих опытных бомжей – в среду, где ему просто не выжить. Потому что он не один из них, потому что… он всего лишь случайная жертва совершенно дикой и нелепой истории, затянувшей его в непредвиденный жизненный катаклизм – жертва Великой Нелепости.

Да, именно так.

И плевать, что в данный момент он потерял все и вся, почти без всякой надежды когда-нибудь вернуть снова.

Он не один из них!

Как первая глобальная заваруха в истории человечества – Первая мировая война – началась с одного единственного выстрела, так катастрофа его жизни брала истоки в совершенно незначительной мелочи – …

* * *

… в развязавшемся шнурке на ботинке, ха-ха!

Причем даже не на его ботинке – злополучный шнурок торчал двумя свисающими до земли концами, как усы флегматичной донной рыбины, из обуви мужчины лет сорока-сорока пяти, с виду военного в штатском, стоявшего рядом с ним на остановке в ожидании рейсового автобуса около половины восьмого утра в понедельник 5 апреля 1999 года.

Мужчина не подозревал о распустившимся шнурке на ботинке, явно офицерском, с характерными очертаниями непреходящей солдатской моды и поперечным швом между носком и шнурованной частью. Он курил зловонную дешевую сигарету без фильтра и время от времени стряхивал пепел себе под ноги щелчком указательного пальца.

Когда Игорь – именно так его звали в те невероятно далекие времена – подошел к нему и остановился рядом, то даже не подозревал, что оказался всего в полушаге от места, где наступит на зловеще притаившуюся мину, способную легко, как тонкую проволоку, покорежить рельсы его жизни, превратив в некий эквивалент американских горок с единственным крутым виражем, ведущим только вниз.

Этой миной оказался конец свисающего на тротуар шнурка, торчавшего из ботинка мужчины, похожего на военного. Потому что именно на него он и наступил в тот момент, когда к остановке подъехал автобус №15. Наступил на этот чертов шнурок…

Задние двери автобуса распахнулись прямо перед ними. Мужчина, похожий на военного в штатском, двинулся к ним первым… вернее, собирался, потому что потерял равновесие, удивленно ухнул, взмахнул руками и повалился вперед, успев в последний момент выставить одну руку, спасшую его от удара лицом о верхнюю ступеньку. Однако рука подогнулась, и неприлично громкий звук, напоминающий одиночный удар по бас-барабану, сообщил теснившейся сзади толпе, что лоб военного вошел в тесный контакт с покрытой тонкой резиной верхней ступенькой автобуса. Несколько человек заржало.

Одновременно с этими событиями, занявшими в объективном времени не более двух секунд, Игорь чувствовал, как что-то дергается под подошвой его туфли и, натягиваясь, пытается вырваться, словно хвост маленького, но сильного зверька.

Первым, кто понял ситуацию, оказался все тот же офицер в штатском. Он проигнорировал протянутую для помощи руку Игоря, поднявшись самостоятельно, потер ушибленный лоб, на котором уверенно росла внушительная шишка цвета спелой сливы, и коротко врезал Игорю под дых. А потом почти сразу, когда тот начал хватать ртом воздух, – в скулу.

Люди, начавшие входить в автобус, убавили темп. Вскоре вокруг двух мужчин образовалось некоторое свободное пространство. Толпа молчаливо требовала зрелища.

Удержавшись на ногах благодаря кому-то за спиной, Игорь взорвался. Началась драка. Он был лет на пять или семь моложе военного в штатском, но явно проигрывал тому в остальном: и в росте, и в массе. И еще, наверное, в агрессивности.

Из толпы доносились подбадривающие выкрики, доказавшие, что у обеих сторон появились болельщики. Даже водитель автобуса с интересом наблюдал за ходом событий, поглядывая через боковое зеркало.

Вскоре результаты потасовки отразились на лицах дерущихся: у Игоря два быстро зреющих синяка, один под правым глазом, другой, на левой скуле, разбитый нос и налитое кровью правое ухо, словно побывавшее в опытных пальцах строгого учителя. Офицер потерпел значительно меньший ущерб, отделавшись рассеченной нижней губой. Если не считать все еще растущей как на дрожжах лиловой шишки на лбу.

На этом, скорее всего, дело могло бы и закончиться, тем более что военный неожиданно потерял всякий интерес к своему визави и уже начал поворачиваться, чтобы войти в автобус. Если бы к остановке не подъехала милицейская «лада», и стражи порядка не обратили внимания на странную толпу у задних дверей автобуса.

После короткого дознания на месте (нашелся даже кто-то, заявивший, что видел, как Игорь ТОЛКНУЛ военного в спину), его и военного в штатском задержали. Однако тот неожиданно заявил, что ничего особенного не случилось и что никаких претензий к Игорю он не имеет (подумать только! – он не имел к нему никаких претензий!). И вообще – он хирург, его ожидает сегодня две сложных операции, короче, о его задержании не может быть и речи. Что произвело глубочайшее впечатление на старшего по званию мента, словно офицер произнес некий секретный пароль агента спецслужбы или намекнул, что является самым ближайшим родственником его непосредственного начальника.

В результате задержали только Игоря…

Тут и начинается его головокружительная гонка на американских горках с единственным глубоким виражем, ведущим только вниз.

Конечно, проклятый шнурок был лишь исходной точкой для начавшихся далее неприятностей, и развитие последовавших затем событий могло неоднократно менять направление. Но все началось именно с той мелочи – распустившегося гребаного шнурка…

Даже не на его ботинке.

Итак, он был задержан, и это было чертовским невезением (еще одна с-с-с-случайность?).

Потому что именно этим утром должен был состояться его первый выход на новую работу, работу, которой он добивался в течение полугода. Что, черт возьми, было совсем не просто с его специальностью – чертежник. Результат многомесячного обивания порогов проектных институтов и тому подобных учреждений, где могли понадобиться его навыки. Ему наконец дали зеленый свет в одном из них с возможностью принимать участие в выполнении коммерческих заказов. Все это было как нельзя кстати: их с женой долги уже составляли внушительную сумму; большинство кредиторов пока молчало, однако хватало и тех, кто все чаще напоминал о себе как старая болячка.

Вдобавок его жена, которой было тридцать два и которая негласно считалась бесплодной, после многолетних попыток зачать ребенка, неожиданно забеременела и к тому моменту уже находилась на шестом месяце.

Но утром заветного дня он оказался в камере временного задержания отделения милиции, расположенного в сером неприглядном здании. Отлично уже понимая, что…

После обеда к нему в камеру, которую он занимал в глубокомысленном одиночестве, заглянул некто в милицейской форме с погонами майора и, не сказав ни слова, вышел.

Вскоре его отвели умыться и привести себя в порядок, а затем… просто отпустили.

Поэтому он все-таки явился на работу 5 апреля. Правда, с некоторым опозданием – почти на целый рабочий день – и опухшей физиономией с лихорадочно бегающими глазами нашкодившей собаки.

И узнал, что, разумеется, он уволен…

О последовавшем затем отрезке времени в несколько недель он предпочитал не вспоминать даже потом.

Он каждый день отправлялся на поиски новой работы (какой угодно) и каждый раз возвращался ни с чем, скудные остатки средств неумолимо таяли, а на попытки занять еще немного был вынужден подолгу выслушивать уже откровенные намеки, что прежде чем влезать в новые долги, ему следовало бы научиться возвращать старые. Отношения с женой становились хуже с каждым днем.

Начав покупать газеты по трудоустройству, он быстро обнаружил, что заработать на жизнь благодаря публикуемым предложениям – если ты не энтузиаст, не великий умелец убеждать в чем-либо других людей или не профессионал высокого уровня в ходовой, но специфической области – столь же реально, как стать миллионером, упорно дергая за шнурок унитаза.

«Но другие же как-то выкручиваются!» – с горечью разочарованной в муже женщины констатировала жена и все чаще бросала обеспокоенный взгляд на свой округлившийся живот.

Другие? И тогда ему в очередной раз приходилось объяснять, что большинство львовских безработных способно годами находится в подобном положении и при этом не особо ощущать нехватку продуктов в холодильнике, а иногда даже добыть копейку-другую. Потому что они, эти другие, в своей массе выходцы из расположенных вокруг города сел, где почти у каждого или, как минимум, у одного в семье, имеется свое личное хозяйство, – а у них с женой нет местных корней, и им буквально все приходится покупать, поэтому-то им так и трудно.

Нет, он не собирался оправдывать себя, сидя сложа руки, и заглядывать себе под зад в надежде дождаться золотого яйца. Со временем усилия просто обязаны были снова оправдаться, как бывало и раньше.

Вот только этого самого времени на этот раз в запасе не было.

В начале мая, когда последние деньги практически вышли (как и вещи, которые можно было еще продать), а живот у жены начал выпирать вперед, подобно баскетбольному мячу, спрятанному под одеждой, стало ясно – их спасет только радикальный шаг.

Дальше все произошло само собой. Неожиданно ему позвонил давний знакомый и поинтересовался, не знает ли тот кого-нибудь, кто мог бы инвестировать сумму пять или шесть тысяч долларов в организованное им дело по закупке-продаже автомобильных запчастей. Вопрос сперва вызвал у Игоря ироничную реакцию, но секунду спустя в его голове будто щелкнул какой-то переключатель, и он сказал, что знает. Затем попросил перезвонить через два-три дня и положил трубку мимо телефона.

Просто этим человеком он собирался стать сам.

Когда он сообщил жене о своем решении продать их однокомнатную квартиру, та бурно и решительно запротестовала, а под конец заявила, что никогда не даст своего согласия.

Весь оставшийся день он ходил за ней попятам, убеждая, что другого выхода у них просто не осталось. Описывал, какие почти безграничные возможности им это дает. Говорил о вечных мытарствах в поисках заработка и тех жалких грошах, которые он приносит – карабканье на ледяную гору – сколько усилий не прикладывай, все равно оказываешься там, откуда начал. Разве ей не надоело каждый день ломать голову, что приготовить на обед (ужин, завтрак) из горстки ячневой крупы и нескольких картофелин? экономить на транспорте? задыхаться в долгах? И у них, особенно теперь, когда она на седьмом месяце, нет права тупо стремиться к верхушке этой горы – тем более, что существуют иные возможности. И так далее… Кажется, подобного красноречия он сам от себя не ожидал.

Короче говоря, либо они воспользуются этой улыбкой фортуны, либо очень скоро для них настанет конец света. А квартиру они, естественно, купят снова – возможно даже, двух– или трехкомнатную. Потому что скоро их станет как минимум трое.

Жена сдалась к ночи.

Остальные события замельтешили будто в сумасшедшем калейдоскопе…

К концу мая квартира была продана, долги розданы, устно договорено о временном жилье. Они оставались еще на старой квартире, когда утром 28 мая у них появился без пяти минут деловой партнер Игоря и объявил о чрезвычайно выгодной сделке, которую боялся упустить. Сумма, которую планировалось пустить в дело, без оформления документов перешла из рук в руки. Новоиспеченный партнер попрощался, и больше они никогда его не видели. Во всяком случае, живым.

Затем безумная ночь, когда тот не появился в договоренное время, телефонные объяснения с его женой, которую Игорь никогда не видел и которая бесцветным голосом сообщила, что муж погиб в автокатастрофе, и ни о каких делах и деньгах она не знает. Двое суток, проведенных словно в угаре… Похороны несостоявшегося партнера, на которые он явился для объяснений с вдовой и был жестоко избит кем-то из родственников покойного, когда довел ее до истерики своими требованиями вернуть деньги… Утро на следующий день, когда вместо Александры обнаружил на ее подушке записку, где сообщалось, что она уезжает к матери на Урал со всеми оставшимися у них деньгами и жалеет о годах, прожитых с таким ни на что не годным придурком, как он… День, когда должны были появиться новые хозяева, и он, не дожидаясь их прихода, просто вышел на улицу и побрел в случайном направлении, потому что идти ему было некуда…

Под вечер он оказался на парковой скамейке, уставший от бесцельной ходьбы, голодный и мучимый жаждой, где просидел до ночи, тупо наблюдая, как сгущаются тени между деревьями, и слушая высокий звон в опустевшей голове.

Когда в парке, который темнел загадочным оазисом напротив здания Университета имени Франко, не осталось ни души, он еще раз пересчитал все свои деньги. Их, как и раньше, было ровно двадцать восемь копеек…

Он превратил кулек с одеждой в импровизированную подушку, а скамейку – в диван, приобретая первый опыт бездомного бродяги. Уже скоро выяснилось, что по удобству парковая скамейка сравнима с прокрустовым ложем. Игорь проворочался на жестких деревянных брусках минут сорок, ощущая нарастающую боль во всем теле (в этом процессе активно участвовали еще и ушибы, полученные на кладбище), и решил переместиться на траву. Подходящее место он обнаружил всего метрах в шести-семи от скамейки; свет от паркового фонаря туда не доставал: он только сейчас понял, что выставил себя на обозрение случайных прохожих, когда устроился на прежнем месте.

Внезапно его взгляд о что-то зацепился и снова прыгнул к желтому пятну света под фонарем, сердце заколотилось почти у самого горла… Кажется, только что легкий ветерок проволок по земле какую-то странную цветную бумажку. Ему почудилось, что эта бумажка подозрительно смахивает на деньги, причем на купюру крупного достоинства – 50, а может быть, и все 100 гривен!

Он сорвался с места и бросился вслед за бумажкой, чтобы ее не унесло далеко от света, где он уже не сможет ее отыскать. Игорь лихорадочно шарил глазами по земле, изо всех сил напрягая зрение, и наконец (о чудо!) заметил предмет своих возбужденных поисков. Немного помятый листок, размерами действительно напоминающий денежную купюру, зацепился за нижнюю ветку небольшого куста.

Игорь поднял заветную бумажку и направился к фонарю с ожиданием игрока сделавшего самую крупную ставку в своей жизни. По пути он осторожно тер подушечками пальцев гладкую поверхность, пытаясь обнаружить характерную для денег шершавость, однако был настолько взволнован, что в один момент ему казалось, что это просто какая-то красочная обертка, в другой – действительно ему повезло найти нечто более ценное.

Оказавшись прямо под фонарем, он медленно раскрыл ладонь… Сердце замерло будто в сюрпляце – он до конца распрямил пальцы и правда увидел стогривенную купюру!

Но только на одну секунду – его желание на миг пересилило объективную реальность, и сознание выкинуло маленький фокус. Потому что в действительности на его ладони лежал цветной рекламный листок.

ЛИНЕКС – НОРМАЛЬНЫЙ СТУЛ У ВСЕЙ СЕМЬИ!

ТРЕБУЙТЕ В АПТЕКАХ!

… издевательски бодро гласили яркие буквы.

Он сплюнул на землю, как игрок, обнаруживший, что карточка с целиком угаданной комбинацией не была отправлена, смял идиотскую бумажку и швырнул в темноту.

А через секунду ему вдруг стало плохо по-настоящему – выглядывая из-под подошвы его левого ботинка, на него смотрел уголок зеленой бумаги с отчетливо различимой цифрой «5»…

Очистив пятидолларовую банкноту от кусочков налипшего дерьма, Игорь сунул ее в задний карман брюк, будучи абсолютно уверенным, что утром обнаружит там либо обертку от шоколада, либо, в лучшем случае, неудачную ксерокопию.

Затем вернулся к своей постели на траве и на удивление быстро уснул.

В последующие дни Игорь приспосабливался к своему новому статусу. Ночевал в парках, постоянно меняя место. Собирать бутылки поначалу было ужасно стыдно, он подрабатывал, разгружая ящики у магазинов – это позволяло ему посещать дешевую столовую один раз в день, иногда дважды – выручали пять долларов, найденные в первый памятный день его бродяжничества и, по счастью, оказавшиеся настоящими.

Дважды его били другие бродяги (впрочем, не то чтобы «били», скорее, прогоняли со «своих» мест; он же предпочитал с ними не связываться), один раз цеплялась милиция, в общем, с ним происходили все те обычные вещи, которые и должны происходить в жизни бродяги.

Через неделю скитаний он стал время от времени совершать одно и то же открытие: он свободен, вот теперь он действительно обрел свободу, он сам себе хозяин. Думать об этом ему нравилось, хотя он понимал, что расплачиваться за такую свободу приходится постоянным унижением и массой неудобств. Но иногда ему даже казалось, что он начинает понимать тех бродяг, которые не желают возвращаться к прежней «правильной» жизни, если им предоставляется такой шанс. Наверное, они уже просто не могут, потому что за два или три года успевают стать другими – прежде всего внутренне – людьми, играющими только по собственным правилам, или думающими, что это так.

Горечь обиды на жену бесследно исчезла. Он ее даже не прощал, скорее, его целиком поглотила новая жизнь; в первую неделю он не вспоминал об Александре, во всяком случае, не вспомнил о ней ни разу по-настоящему.

Однажды, примерно через две недели с начала его свободной жизни, он проснулся оттого, что какая-то старуха-бродяжка пыталась стянуть ботинки прямо с его ног. Благо вечером он не стал их снимать.

После этого эпизода он понял необходимость как можно скорее поменять способ ночлега. Еще ему припомнился один случай, о котором писали в газетах года три назад: несколько мальчишек-подростков нашли в кустах уснувшего пьяницу, обложили газетами и заживо сожгли. Бедняга, кажется, даже не успел придти в сознание. Впрочем, существовал и более глобальный вопрос – лето, как и все на этом свете, не длится вечно.

Он блуждал по городу без определенного маршрута – день выдался на редкость приятным для такого засушливого лета, облака укрыли Львов от солнца – пока не оказался в окрестностях огромного здания центрального универсама, носившего название города. Проходя по тенистой зеленой аллее между двумя длинными пятиэтажными домами, он увидел ключ, забытый кем-то из жильцов в замочной скважине дверей от подвала.

Так он нашел свое нынешнее пристанище. Он обнаружил два никем не занятых помещения без замков на дверях; одно ему вполне подходило.

Его нисколько не смутило то обстоятельство, что жилье в каком-то смысле было уже занято. Огромной матерой крысой и ее потомством.

С того дня в его бродяжнической жизни начался новый этап.

Правда, спустя два месяца его ожидала одна еще более знаменательная ночь, – когда он неожиданно откроет, что мир устроен куда сложнее, чем он себе представлял, и под покровом темноты способен скрывать свои особые тайны.

Насколько было возможно, он благоустроил свое новое жилье, перетаскивая по ночам разную утварь.

Зарабатывал сбором бутылок, собирая их в темное время, храня в тайнике и сдавая раз в неделю на пункт приема. В такой день он обычно отсутствовал «дома» около суток, чтобы не попасться на глаза кому-нибудь из жильцов. Ему даже удавалось посещать общественную баню – запах немытого тела все еще сводил его с ума. Считалось, что лето 99-го выдалось самым жарким за последние сто лет.

Временами он бывал даже счастлив. И это ощущение не проходило по несколько дней подряд. Если в такие моменты Игорь вспоминал жену, ему становилось ее искренне жаль, потому что Александра так и не сумела понять, что в жизни далеко не все зависит от собственных желаний или даже от неких правильных решений, что человек может оказаться совершенно беспомощным перед нелепым случаем, мельчайшей соринкой в огромном механизме обстоятельств – перед мелочью. Неужели она всерьез считает, что, бросив его и уехав к матери (одна, с еще не родившимся ребенком), через год-два забудет о бедности, начнет одеваться от Коко Шанель – и все только потому, что его не будет рядом!

Наивная.

Иногда он гадал, кто у него родился, и тогда мысли о жене уходили на дальний план, как мелкая деталь на фотографии, выпавшая из фокуса.

Периоды депрессии посещали его значительно реже, но были мучительны; в такие дни не радовала даже Крыска – она превращалась в серую мерзкую тварь, с которой жить рядом мог только безумец.

Однажды, в один из подобных периодов, Игорь оглянулся во времени на несколько месяцев назад и сделал потрясающее открытие: все события, начиная с того злополучного утра 5-го апреля, будто специально складывались так, чтобы заведомо лишить его иного выбора… чтобы привести именно к такому итогу.

И потом очень долго ему снились отвратительные перепутанные клубки из огромных извивающихся шнурков…

Вынужденный вести ночной образ жизни, Игорь открыл для себя, таинственный и незнакомый мир. Мир, который всегда существовал где-то рядом, но оставался бесконечно недоступен. Здесь господствовали свои особые законы, и протекала странная жизнь, его наполняли загадочные звуки и мелодии – мир Ночи. Его населяли иные обитатели, словно на время оживавшие от дневного сна. Когда гасло солнце, они пробуждались и меняли зыбкую реальность города…

С каждым разом он все дальше углублялся в этот чуждый мир, пока однажды едва не столкнулся лицом к лицу с одним из его законных обитателей.

Всего в нескольких шагах от входа в подвал. И это не было плодом его воображения.

И еще – то, что монстр его не заметил, бесспорно, спасло Игорю жизнь.

В ту ночь он решил выйти наверх немного раньше обычного, – дождливая сентябрьская погода разогнала всех жильцов по квартирам. Большинство окон в его доме свидетельствовало, что лето закончилось. Ближайшее, светящееся, находилось на втором этаже и принадлежало соседнему подъезду. Что касалось других домов – их «иллюминация» его тревожила мало.

Со стороны детской площадки, расположенной параллельно аллее между длинными пятиэтажными домами, долетало негромкое, но настойчивое тявканье собаки. Игорь машинально отметил, что, не смотря на холодный моросящий дождь, псина остается на открытом месте, продолжает скулить и тупо мокнуть. До собаки было не больше двадцати-двадцати пяти метров, но ему пришлось преодолеть почти половину этого расстояния, прежде чем он смог различить в темноте веревку, которой была привязана собака за заднюю лапу к скамейке.

Первым его порывом было освободить бедное животное, скорее всего ставшее жертвой забывчивых детей. Но неожиданно Игорь заметил, что его кто-то успел опередить, направляясь к скамейке.

Высокая, очень крупная фигура.

Он посчитал за лучшее остаться на месте, правда, не совсем еще отдавая себе отчет, почему у него возникло такое желание – кажется, появление этого темного силуэта вызвало у него неприятное сосущее чувство под ложечкой.

Игорь присел за кустами невысокого палисадника, расположенного перед домом. Когда фигура приблизилась к скамье, а собака перестала скулить, ощущение, что к желудку присосалась огромная жадная пиявка, стало еще сильнее.

Какое-то время темный силуэт склонялся над скамейкой. А потом Игорь вдруг услышал нечто такое, из-за чего весь его скудный ужин едва не удобрил почву под чьими-то окнами. Он даже не сразу понял, что произошло. Но ничего более мерзкого, чем тот звук, донесшийся до него через темноту, ему слышать не доводилось.

Затем темный силуэт выпрямился и медленно направился прочь от детской площадки, в сторону, откуда пришел. В одной его руке болтался какой-то предмет, напоминающий плюшевого медвежонка, которого ребенок волочит за ухо…

Чем именно являлся тот предмет, он понял только минуту спустя.

Некто вызвал у Игоря еще больший ужас, когда начал удаляться. На первый взгляд это было похоже на поступь выпившего человека. Но, если присмотреться, напрашивался совершенно иной вывод. Так мог двигаться человек, абсолютно утративший чувство своего тела. Если это вообще было человеком.

Когда силуэт проходил под светившимся окном, Игорю открылось поистине гротескное зрелище: в сорока метрах спиной к нему неуклюже шагала раздутая тварь, сплошь покрытая гигантскими разводами темных пятен, словно вывалянный в жидкой грязи прошлогодний утопленник. В ту же секунду порыв ветра донес до него отголосок какого-то ужасного зловония.

Так, заворожено глядя вслед уходящему чудовищу, он простоял почти целую минуту. А затем произошло нечто уже совершенно необъяснимое – на этот раз с ним. Вместо того чтобы двинуться в безопасном направлении (по ходу пытаясь убедить себя, что увиденное было лишь галлюцинацией), Игорь последовал за существом из кошмара.

Следующие десять минут плохо сохранились в его памяти. Только благодаря случайным обрывкам воспоминаний много позже ему кое-как удалось составить представление, что с ним происходило дальше.

Неожиданно оказалось, что чудовище направляется к одному из подъездов многоэтажного дома, находящегося всего в полусотне метров от детской площадки, где была привязана собака, и стоявшего перпендикулярно к дому Игоря – подъезд, в котором скрылся Утопленник, был расположен как раз напротив его торца.

Войдя в подъезд за объектом своего наблюдения, он услышал осторожный щелчок замка; выяснить, на каком этаже, труда не составило – загадочное существо тянуло за собой не только шлейф жуткого смрада, но и видимый след – дорожку темных капель крови, сочившейся из оторванной собачьей головы. След обрывался на третьем этаже перед одной из дверей.

Не зная, что предпринять дальше, Игорь топтался перед дверью, затем его взгляд вернулся к извилистой кровавой дорожке. Повинуясь какому-то импульсу, он поднял ковровую постилку у дверей соседней квартиры и принялся спешно уничтожать ее обратной стороной следы, которые оставил за собой Утопленник.

Он продвигался назад, пока не спустился до первого этажа. Местами остались небольшие красные разводы, но их скрыла слякоть, занесенная с улицы в подъезд.

После этого Игорь вернулся снова к двери, положил на место постилку… и, словно подхлестнутый отрезвляющей мыслью: какого дьявола он всем этим здесь занимается?! – поспешил вниз.

Ответ скрывался где-то очень далеко от его понимания.

Остаток той ночи он провел в своем подвале; до позднего утра его била неуемная крупная дрожь. Он пообещал себе, что ничто на свете больше не заставит его заночевать под открытым небом…

* * *

Через двадцать минут после ухода Крыски бомж наскоро перехватил холодный ужин, не многим лучший трапезы его серой питомицы, и стал собираться.

Прежде чем покинуть подвал, он задержался в общем коридоре, чтобы выглянуть в маленькое квадратное окошко, расположенное в двух ладонях над уровнем земли, откуда хорошо просматривался подъезд соседнего дома, в котором памятной ночью скрылась его тайна. С каждым днем она все сильнее влекла его к себе. Желание приблизиться к ней постепенно стало занимать все его мысли.

Вскоре он точно определил, куда выходят окна нужной квартиры, но пока ничего подозрительного не заметил. Кроме того, что вчера в стекле одного из окон появилась заклеенная дыра размером с кулак.

Он наблюдал.

Две ночи назад его упорство было вознаграждено. Он увидел, как что-то гибкое и невероятно быстрое появилось из подъезда и исчезло в темноте.

Оно совершенно не походило на ту громоздкую неуклюжую тварь, но бомж сразу понял, что тайна каким-то образом преобразилась.

Проведя тогда перед окошком еще целый час, он вдруг допустил, что нынешние события как-то связаны… со шнурками человека, стоявшего на автобусной остановке 5 апреля.

Наверное, искать подобную связь было безумием. Но особое чувство, которое стало развиваться у него, твердило, что здесь все же существует некая связь – странная и непостижимая.

Сегодня ему ничего не подсказывало, что он сможет ее увидеть этой ночью. Бомж вздохнул и направился к выходу из подвала, вытягивая из кармана ключ.

Глава 2

Город ночью (I)

…Она бежала из последних сил, уже понимая, что они ее все равно настигнут. Это было делом ближайшей минуты, в лучшем случае – двух.

Преследователи гнались молча, был слышен лишь их топот, разносившийся гулким эхом по ночной парковой аллее. Теперь их осталось только двое: среднего роста блондин в кожаной темно-коричневой куртке и высокий здоровяк с прической а-ля Арнольд Шварценеггер. Третий, слишком тучный для длинной дистанции, отстал и, вероятно, вернулся к машине ожидать остальных вместе с четвертым, который был за рулем.

Бежать становилось все труднее, моментами ей казалось, что гравий шуршит уже не под ее собственными, а под чужими ногами. Икры онемели – то ли от страха, то ли от чрезмерной усталости (черт! сколько раз отец предлагал ей бегать вместе по утрам). Похоже, те двое когда-то занимались спортом.

Она в сотый раз мысленно выругала себя: свернуть с улицы в парк было непростительной глупостью. Теперь, даже если она и начнет кричать во все горло, ее никто не услышит. Дура!

На миг у нее зародилась надежда унести ноги, когда ей показалось, что преследователи начали отставать. Но в действительности здесь просто был короткий участок парковой дорожки, где между гравием попадалось больше песка, что создало временную иллюзию, будто топот за ее спиной стал тише. Блондин и здоровяк даже немного выиграли на песчаном участке, метра три-четыре, потому что ее туфли вязли в мягком грунте. Сейчас расстояние между ними составляло уже не более пятнадцати метров.

Парковая дорожка выровнялась, и некоторое время сохранялась постоянная дистанция. Пару раз ей приходила идея резко свернуть в сторону, чтобы попытаться укрыться среди темных кустов или затеряться между деревьев, но это, скорее всего, ничего не дало бы – слишком маленьким было разделявшее их расстояние для такого маневра. Какого черта она решила бежать через этот парк!

Впрочем, еще умнее было бы вообще отказаться сесть в их машину. Видите ли, ей захотелось прокатиться в «мерседесе» с крутыми парнями, ей захотелось новых впечатлений! И они сами показались ей вполне ничего, особенно, поначалу.

Может быть, если бы она чаще общалась с теми из своих шестнадцатилетних ровесниц, которые уже знали кое в чем толк (или хотя бы мать дала несколько дельных советов по теме: «Первый в жизни секс может произойти не обязательно, когда она этого захочет»), а не с теми зализанными скрипачками Милой и Томой из музыкального колледжа, – то никогда не решилась бы на подобный эксперимент. Но она села в машину, потому что ничто не помогает так постичь реалии жизни, как личный опыт. Особенно, если с самого детства рассматриваешь окружающий тебя мир через надежные пуленепробиваемые стекла отцовских очков.

Потом был ресторан, масса впечатлений, первый за шестнадцать лет глоток шампанского, на который она решилась в каком-то отчаянном порыве. И внутреннее сожаление, что ее серенькие подружки-скрипачки не могут сейчас все это видеть…

Первым тревожным сигналом для нее было, когда толстый, как беременная цистерна, тип спросил ее с масляной улыбкой: не посещает ли она после школы вечерние курсы под названием «Умелые губы»?

Она глупо хихикнула, другие заржали. И как-то сама собой пришла мысль о близкой полуночи, о родителях, которые, наверное, еще час назад стали с беспокойством поглядывать на часы, возможно, начали звонить ее подругам…

Тревожная нота в ее сознании звучала сильнее с каждой минутой, но она все равно долго колебалась, перед тем как сказать, что ей пора домой, и, ощущая себя так, будто всего за полтора часа повзрослела на половину прожитых лет одним внезапным рывком.

Они настигали. Близкий топот за спиной предвещал ей скорое начало еще одного открытия этой ночи.

«И со всеми… а ты как думала?» – крутилась в голове фраза, брошенная блондином на выходе из ресторана, точнее самого обычного кабака среднего пошиба. Потом ее просто втолкнули в машину…

Каким-то чудом ей удалось выскочить из автомобиля и броситься наутек, когда те остановились закупиться спиртным и сигаретами у круглосуточного ларька. Парни явно не ожидали такой прыти, и она заработала неплохую фору, от которой, впрочем, теперь почти ничего не осталось. Метров пять? Шесть? Кажется, они разделились. Точнее, один, начав выдыхаться, отстал от другого на десяток шагов.

Сердце гнало кровь импульсами ритмичной боли, поднимавшейся к вискам. Чувствуя, что последние силы на исходе, она резко свернула с аллеи и, преодолев по инерции еще десяток метров среди кустов и деревьев… внезапно натолкнулась на чью-то темную фигуру.

От неожиданности она вскрикнула и упала.

Самое забавное, что ближайший ее преследователь упал почти одновременно, зацепившись за бровку дорожки, когда среагировал на ее маневр.

Девушка сделала попытку подняться, но темный силуэт в этот момент склонился к ней и прошептал:

– Не бойся… теперь ничего не бойся, – его голос звучал словно шорох высохших листьев, таскаемых сквозняком по коридорам заброшенного дома.

– Все в порядке, не бойся… И не двигайся… я скоро вернусь и обязательно позабочусь о тебе…

Затем он буквально растворился в темноте. А она осталась лежать на земле и зачем-то закрыла лицо руками, чувствуя, что уже не имеет сил даже заплакать.

Рядом с ней (всего в нескольких шагах) кто-то прошел. А через секунду со стороны аллеи донеслось: «Вон она! Уже на другой стороне… между деревьями, видишь?». Мимо нее снова кто-то прошел в обратном направлении. «И когда только успела, сука…» – уловила она громкий шепот блондина.

Только тогда девушка позволила себе сделать первый глубокий вдох с того момента, как налетела на кого-то, кто странно наводил на мысли о говорящем дереве, разгуливающем после захода солнца по своим владениям.

– Вон она… – ткнул пальцем в темноту здоровяк, указывая подошедшему блондину на деревья. В этой части парка фонарей почти не было, и тому пришлось напрячься, чтобы рассмотреть очертания человеческой фигуры среди теней и стволов деревьев. – Видишь?

– Кажется… Да, теперь вижу, – заулыбавшись, кивнул блондин. – Смотри-ка, утомилась. Ладно, ты жди, я потом позову.

– Всегда лезешь снять сливки первым, – проворчал здоровяк, но остался на месте.

– Отдохни, для тебя эта целка скачет слишком быстро, – посоветовал блондин и шутя ударил его в живот. Здоровяк что-то промычал и полез в карман за сигаретами.

Дальше блондин пошел один.

Тень продолжала оставаться на месте, без движений, даже когда между ними осталось всего два шага. Ему показалось, что каким-то образом девушка стала значительно выше, но в этой чертовой темноте и на неровной земле… Он то и дело старался не зацепиться за корни деревьев.

– Заждалась? – нарочито медленно он начал расстегивать «молнию» на ширинке джинсов, другой рукой он выудил из кармана куртки зажигалку.

Силуэт молча продолжал стоять перед ним. Ветер колыхал над его головой ветвями дерева с тяжелыми мокрыми листьями; со стороны дороги сюда едва доносился слабый шум редких ночных автомобилей.

– Ну, так что скажешь? – рука блондина извлекла что-то из промежности наружу, что казалось в темноте вытянутым светлым пятном. – Может, для начала поработаешь…

В этот момент его зажигалка брызнула искрой, и маленькое пламя выхватило из мрака неподвижный силуэт.

Представшее перед блондином в неверном свете зажигалки существо могло бы занять достойное место в его частых ночных кошмарах. Он отшатнулся назад, на секунду парализованный ужасом.

– Конечно, милый, – проскрежетало режущим барабанные перепонки фальцетом существо. – Мы будем делать все, что ты захочешь. Дай мне его скорее…

Блондин оглушительно пустил ветра – в окружающей тишине могло показаться, что у него в штанах разорвался небольшой артиллерийский снаряд. Но это вырвало его из оцепенения, и он напрямик через кусты бросился к аллее.

Расстояние до места, где его ожидал здоровяк, прислонившись плечом к стволу дерева, он преодолел за считанные секунды и выбежал прямо на него. Вялая бледная култышка как дохлый червь-могильник беспорядочно колотилась о внутреннюю сторону бедер.

– Девка!.. – прохрипел блондин. – Эта девка… она превратилась в мумию!

Последнее слово он произнес, уже понимая, что силуэт, лениво опиравшийся плечом о дерево, выглядит гораздо суше здоровяка.

– Ай-яй-яй… – укоризненно погрозил пальцем силуэт. – Так обнадежить бедную девушку и бросить одну в темном лесу! Хсссс!.. Плохой мальчик…

Это сделало почти неуловимое глазом движение, и через миг блондин ощутил внезапную жгучую боль у висков, будто просунул голову между раскаленных металлических прутьев.

Его рот непроизвольно открылся в беззвучном крике…

Утомленные ожиданием водитель и толстяк повернули головы, когда услышали чьи-то шаги на выходе из парка. Толстяк обстоятельно успел обдумать, как именно он оттрахает эту маленькую самодовольную сучку, которая теперь наверняка присмирела. Белый и Хрящ должны были постараться на славу. Только вот почему-то к машине возвращался кто-то один…

Вдруг он увидел блондина, который странной походкой вышел под свет фонаря. Глядя вперед бессмысленными, широко раскрытыми глазами, тот шел прямо на них, но явно ничего не замечал вокруг.

В руках, прижимая к груди, Белый нес какой-то овальный предмет, из которого лилось что-то темное, густо окрашивая его одежду. Затем толстяк снова перевел взгляд на блондина: его рот был приоткрыт и, казалось, набит кусками сырого мяса, голова по бокам залита кровью, а между ног…

Когда между ними оставалось всего несколько шагов, толстяка с водителем стошнило на землю. Круглым предметом, который блондин прижимал к груди, была оторванная вместе с верхней частью шеи голова здоровяка. Глаза головы были широко раскрыты: один смотрел куда-то вниз, будто заглядывая под землю, другой – вытек, и что-то студенистое и светлое растеклось по щеке и нижней челюсти. Изо рта блондина, искривленного, словно в саркастической усмешке, торчали края его собственных ушей.

Недостающую часть окровавленного огрызка между его ног обнаружили позднее в заднем кармане его джинсов…

Блондин врезался в «мерседес» и рухнул на асфальт, выронив свою ношу.

Толстяк опустился рядом с ним на колени и совсем по-детски заплакал.

Она дрожала от сырого промозглого ветра; вся ее одежда насквозь промокла из-за сырой травы – меньше часа назад прошел дождь.

Но посмела приподняться, только когда услышала близкий знакомый шепот:

– Не бойся, теперь все в порядке. Я вернулся, чтобы позаботиться о тебе…

Она устало улыбнулась, подняла голову, собираясь что-то ответить, но короткий хруст ее собственных шейных позвонков стал последним звуком в ее жизни…

Глава 3

Лозинский убеждается

Весь следующий день после вторжения своего бывшего пациента Лозинский оставался дома. Выходной он провалялся в постели, почти ничего не ел и даже курил в несколько раз меньше, чем обычно.

Хирург помнил, как очнулся около пяти часов утра на полу комнаты, долго соображая, что произошло с ним ночью. Затем обнаружил скопившиеся в ушных раковинах сгустки запекшейся крови, кое-как привел себя в порядок, перелег на кровать и проспал уже естественным сном до полудня.

К вечеру Лозинский обнаружил, что начинает глохнуть. Если первую половину дня он ощущал только легкое жжение в ушах и чувство, будто они набиты ватой, то позднее дела заметно ухудшились. Он уже не просто слышал плохо, – звуки словно умирали, едва достигнув нервных окончаний. Собственные шаги он воспринимал как серию коротких отрывистых щелчков, а скрип матрацных пружин – как чей-то сухой кашель под кроватью. Почти то же самое происходило и со словами, произнесенными вслух, – он мог отчетливо расслышать только один-два первых слога. Завершенную форму обретали лишь фразы, звучавшие в сознании.

Но даже постоянно прокручиваемая перед внутренним слухом мысль принадлежала не ему – «Теперь ты знаешь…» Она повторялась настолько часто, что вскоре окончательно потеряла для него всяческий смысл.

В первый день Лозинский практически не пытался осмыслить разговор с его бывшим пациентом, превратившимся в чудовище; в его голове образовался хаос, быстро перешедший в полную апатию.

Приходить в себя хирург начал только следующим утром. Но главной тому причиной послужил не начавший медленно возвращаться слух – впервые за много лет Лозинскому приснился Ай-Болит. Его приход точь-в-точь как в детстве повторял прежние явления.

«Здравствуй, Феликс! – словно старому знакомому подмигнул пухленький розовощекий доктор, совершенно не изменившийся за прошедшие годы. – Ты ведь никогда не забывал о нас, правда? Даже если тебе так казалось. – Было похоже, что Добрый Доктор чем-то очень доволен. – Кстати, как там поживает наш пациент? Ты ведь догадываешься, кого я имею в виду? Мой и… твой – наш. А? Да-да, Герман. Как ты его находишь? Великолепно, не так ли? Ну, ну, Феликс, это лишнее… Может, ты еще до конца не понял, однако ты вовсе никакая не жертва – ты один из его создателей, пускай даже твои функции сводились лишь к бессознательному механическому исполнению. Да! Да! Вся эта глупая болтовня о знании, неумышленной передаче вируса посредством собственной крови и так далее – ЧУШЬ! Ты чист, абсолютно чист. Если не веришь, можешь сам убедиться в этом. Ведь это проще простого! Но…» – Ай-Болит поднял вверх указательный палец.

На какой-то миг Лозинскому показалось, что тщедушная фигурка Ай-Болита затрепетала, как дымный фантом от сквозняка, и из-за маски-миража выглянула истинная сущность Доброго Доктора. Это длилось не более чем долю секунды, но вполне достаточно, чтобы Лозинский пережил глубокое потрясение, – настолько увиденное было чуждо всему человеческому.

«…Но, главное, теперь ты стал одним из нас! Хотел ты того или нет. Это факт, Феликс, доказанный факт».

«Мне плевать на все это, ты, ряженый урод! – наконец ответил Лозинский. – Я не знаю, кто вы, но я не дурак! Возможно, вы действительно использовали меня, хотя я могу только гадать, почему вам требуется чья-то помощь, однако даже мое невольное участие в чем-то, не может превратить меня в одного из вас!»

«Дурачок, – снисходительно усмехнулся Добрый Доктор, – разве ты не понимаешь, что твой личный выбор лишен всякого смысла. Ты тот, кем являешься. Человек никогда не решает это самостоятельно. Это не его выбор. Сколько раз твои намерения соответствовали реальным поступкам? Если это и происходило, то только потому, что планы кого-то большего случайно совпадали с твоими. Ты посчитал, что предложение рождается благодаря возможности выбора? В принципе это так. Но в ином смысле: ты либо выбираешь добровольно, либо – под принуждением. Посмотри теперь – разве вышло иначе? Конечно, конечно! Когда я говорю один из нас – это не означает, что ты действительно способен подняться на наш уровень, стать в буквальном смысле, как я или… не важно, – а подразумевается быть на одной стороне. Если хочешь, назови это взаимовыгодным сотрудничеством. Не будь глупцом, игры закончились, а упрямство бессмысленно – ты уже один из нас, и куда разумнее было бы извлечь для себя пользу, добровольно исполняя то, от чего тебе все равно никуда не деться».

«Это мы еще посмотрим!» – бросил Лозинский и неимоверным усилием заставил себя проснуться.

Уже через час разговор с Ай-Болитом казался ему не больше, чем реакцией на пережитый стресс, воскресившим в памяти давно забытые детские кошмары.

Другое дело – Герман. И вирус…

Придя в больницу, он первым делом подал заявление о своем увольнении. Никто, разумеется, не возражал.

Но перед этим он все-таки успел сделать еще кое-что – побывать в архиве хирургического отделения, чтобы отыскать какие-нибудь документы, связанные с пребыванием Германа в больнице. Главным было узнать его адрес.

Но ни стационарной карты, ни каких бы то ни было отметок в журнале за период весны 1998 года, да и вообще ничего, связанного с Германом, ему обнаружить не удалось. Создавалось впечатление, что такой пациент никогда не поступал ни в отделение, ни в больницу.

Озадаченный, Лозинский прекратил поиск нитей. Впрочем, он довольно смутно представлял, как поступил бы, выяснив местопребывание Германа.

Выйдя из здания больницы, Лозинский испытал чувство, которое ожидал меньше всего – облегчение.

Раскрыв зонт, он медленно направился к центральной части города, где находилась автобусная остановка. На полпути Лозинский неожиданно свернул и пошел в совершенно другую сторону. Временное облегчение исчезло. Он кружил в течение часа по мокрым улицам, купил в киоске три пачки сигарет, выкурил пару штук подряд, стоя под каким-то навесом, после чего продолжил блуждание по городу. При этом он не вполне осознавал, что движется по сужающейся спирали, постепенно приближаясь к подсознательно намеченной цели.

Кем бы или чем бы ни являлся Добрый Доктор Ай-Болит…

Лозинский почти не удивился, когда обнаружил, что стоит перед входом в тест-пункт.

Он так и не явился в назначенный срок за результатами анализа, потому что тот внезапно утратил для него какое-либо значение.

Уже на следующий день город потрясли новости о волне чудовищных убийств. Их отличало невероятное зверство и не укладывавшийся ни в какие рамки способ исполнения. И еще их совершенная бессмысленность.

Все, вышедшие в тот день, местные газеты на первых полосах сообщали о появлении в городе неслыханного киллера-маньяка, которого сразу окрестили Отрывателем голов.

Это прозвище родилось не случайно, поскольку большинству своих жертв убийца в буквальном смысле отрывал голову. Поражала не только ужасающая жестокость этих убийств, но и их количество – только за первую ночь их было десять! И это из числа тех, которые удалось зафиксировать. Многие в шоке задумывались: сколько же их на самом деле? В многочисленных статьях журналисты решились подробно описать детали некоторых убийств. В конце они задавались вопросом, словно предлагая читателям сделать собственные выводы: кто был способен на подобное? Версии о разгуливающем по ночным улицам обычном сумасшедшем (все убийства, как удалось установить, были совершены исключительно ночью) отпали сразу, потому что это никак не объясняло целый ряд странных фактов.

А загадок Отрыватель преподнес столько, что тем, кому предстояло заняться их разрешением, можно было только посочувствовать. Эксперты ломали головы, каким образом ему удалось за одну ночь завалить город трупами, найденными в далеко расположенных друг от друга местах. Вариантов существовало несколько, но сомнений не вызывало только то, что все убийства были совершены одним и тем же лицом. Делались выводы, что Отрыватель, по всей видимости, обладает способностью появляться и исчезать «как призрак», не оставляя практически никаких следов, позволявших милиции заполучить хоть какую-нибудь стоящую зацепку.

В действиях маньяка не прослеживалось четкой системы. В одной газете перемещения Отрывателя – благодаря более или менее точно установленному времени некоторых убийств – сравнивались с броуновским движением, то есть как абсолютно хаотические. В другой, читателей «утешили», что, видимо, эту систему удастся обнаружить в дальнейшем.

Строились бесчисленные догадки о мотивах этих ужасающих преступлений, но чаще всего их авторы сами себя заводили в тупик – так и оставалось непонятным, почему среди жертв маньяка находились люди обоих полов и разного возраста, никто не был ограблен или изнасилован.

И, в конце концов, доводило до полной растерянности, почему ночной киллер расправляется со своими жертвами именно таким… «трудоемким способом»? Вообще этой теме уделялось чуть ли не самое пристальное внимание. Специалисты утверждали, что феноменальная физическая сила Отрывателя находится далеко за пределами обычных человеческих возможностей. Однако возникали предположения, что загадочный киллер пользуется специальными механическими устройствами, чтобы отчленять головы жертв от туловища. Те же, кто располагал результатами экспертиз, доказывали полную несостоятельность версии о применении каких-либо устройств и утверждали, что Отрыватель, как это ни укладывалось в сознании большинства, действует исключительно руками.

Кое-кто выдвинул рискованное предположение, что дело не столько в физической силе неведомого убийцы, сколько в скорости его движений во время совершения этих «нечеловечески исступленных актов насилия». Правда, и они соглашались, что это также находится за гранью возможностей человека, даже под воздействием известных науке препаратов.

В послеобеденных выпусках газет все большую популярность приобретали версии, что Отрыватель голов вообще не является человеком. Бульварная пресса, резко взметнувшая свои тиражи до уровня популярных изданий, пестрела гигантским количеством псевдонаучных, а то и откровенно сомнительных статей об инопланетянах, радиоактивных мутантах и прочем. Почти в каждом случае их авторы пытались в конце связать эти темы с появлением Отрывателя голов. Некоторым иногда даже удавалось вполне логично представить его как часть еще малоизвестных паранормальных явлений.

Вечером в тот же день освещать события взялось и местное телевидение. Появились новые подробности, – прежде всего, количество обезображенных трупов, найденных за последние часы, выросло до пятнадцати. Представители правоохранительных органов, дававшие интервью с явной неохотой, пытались скрыть свою беспомощность и что-то бормотали о «всех принятых в настоящее время мерах». Но зато не скупились раздавать смелые обещания в ближайшие дни положить конец «зверской расправе над жителями города» и «снова сделать улицы ночного Львова безопасными для граждан»; давали и без того понятные каждому советы и рекомендации, как не стать жертвой маньяка, – некоторые пункты вызвали у людей старшего поколения прямые ассоциации с периодом военных действий, – что особенно усилилось благодаря намеку одного из чиновников о необходимости введения в городе комендантского часа.

На следующий день сообщения о Львовском киллере проникли в выпуски новостей главных телеканалов страны. Но выглядели скомкано и поверхностно, детали упоминались вскользь, а о точном числе жертв не говорилось вообще, что вызвало у львовян сначала недоумение, затем волну возмущения и наконец ощущение прострации.

Впрочем, большинство сошлось во мнении, что иной реакции средств массовой информации ожидать не приходится – слишком пристальное внимание к Отрывателю голов отвлекало население страны от решающего этапа предвыборной президентской кампании.

Правда, за дело активно взялись представители некоторых заграничных пресс-служб, однако, как скоро выяснилось, их руководство тоже куда больше было заинтересовано освещением политических событий, происходящих в Украине раз в пять лет.

В результате Отрывателем голов по-настоящему занимались лишь местные телевидение, радио и пресса.

Киллер, между тем, каждую следующую ночь заваливал город новыми трупами. Средства массовой информации, подвергавшие милицию беспощадной критике первые три дня, на четвертый стали принципиально избегать всякого упоминания о ней.

Лозинский почти все это время проводил дома, ожидая каждого последующего выпуска новостей, лишь изредка выходя за газетами. Ночами ему с трудом удавалось забыться на несколько часов, и, вскакивая по утрам, он первым делом включал телевизор. И каждый раз испытывал заведомую уверенность, что найдет подтверждение своих самых худших предчувствий: неведомый вирус взял окончательно Германа под контроль. Вероятно, это случилось в течение одной или двух ночей после того, как состоялась их встреча, и он – единственный, кто имеет представление о том, что происходит на самом деле. Потому что напрямую связан с этим.

На седьмой день число жертв Отрывателя голов достигло семидесяти восьми человек.

Но кое-кто при этом заметил, что киллер стал убивать реже в последние два дня, точнее, ночи. Некоторые эксперты объясняли это «стабилизацией в психологическом состоянии маньяка», и выказывали надежду, что теперь будет значительно легче выявить систему в его действиях и наконец-то поймать, – хотя здесь пахло явным противоречием. Впрочем, когда в течение одной недели погибает около восьми десятков ни в чем не повинных людей, а об убийце по-прежнему ничего не известно – искать спасения в здравой логике уже не приходится.

Даже редкие счастливчики, которым чудом удалось остаться в живых после встречи с Отрывателем голов, были либо настолько изувечены, либо пребывали в таком состоянии, что попытки использовать их свидетельства для помощи следствию равнялись безнадежному нолю. В лучшем случае они несли бессвязную ахинею о материализовавшихся призраках или агрессивных инопланетных пришельцах. Может быть, из всего этого бреда по характерным, часто повторяющимся деталям и удалось бы извлечь нечто полезное, но выживших было слишком мало: всего несколько человек. Если чему-то это реально и способствовало, так обрастанию историй об Отрывателе голов новыми противоречивыми слухами и рождению уже настоящих легенд.

Единственным фактом, не подлежавшим сомнению, было то, что Отрыватель, безусловно, самый кровавый и загадочный из всех известных серийных убийц, на фоне которого даже Чекатило выглядел «просто тщедушным парнем немного не в себе» – как прокомментировал обозреватель криминальной хроники одной из газет.

К восьмому дню Отрыватель голов унес жизни еще шестерых человек. Точнее, пятерых – одно из убийств экспертиза определила как «замаскированное под».

Утром девятого дня сразу по окончании выпуска первых теленовостей, войдя в ванную, Лозинский хирургическим ланцетом вскрыл себе вены…

Глава 4

Город ночью (II)

Когда Задумчивый и Смешливый поднялись на крышу, уже час как стемнело. Мастер ожидал их, стоя спиной к чердачным дверям и глядя на обозримую отсюда часть города, включившего огни. Рядом с ним темнел хрупкий силуэт мольберта, очертаниями напоминавший скелет какого-то диковинного животного. Видимо, пока было еще светло, он успел хорошо поработать и, возможно, даже закончить картину. Так оно или нет, однако название полотна было заранее известно – учитель этого не скрывал – «Город Ночи».

– Хорошо, что вы решили придти именно в такое время, – сказал Мастер, не оборачиваясь к ним. Ученики знали, что он не выносит постороннего присутствия во время работы. И особенно, когда та близится к завершению.

– Да, – продолжил Мастер, словно подтверждая их догадку, – это дало возможность закончить уже сегодня.

Усмехнувшись, художник достал из кармана балониевой куртки небольшой фонарик и показал юношам:

– Представляете, как я пользовался этим, чтобы сделать последние мазки, когда стемнело?

Ученики переглянулись, будто говоря один другому: «Ну что взять чудака в его возрасте? Рембрандт, помнится, и не такое выкидывал…»

– Будет лучше, если вы ее завтра рассмотрите. А этим вечером… – художник жестом пригласил учеников встать рядом с ним. – Сегодня я хочу вам кое-что показать. А потом услышать, что вы увидели.

– Что? – спросил Смешливый.

– Город, – старик очертил рукой в воздухе полукруг, охватывая раскинувшуюся внизу панораму цветных огней. – Город ночи…

– Это ведь название вашей картины… – Задумчивый посмотрел на землю с высоты четырнадцати (плюс еще немного) этажей и пожал плечами. – Ничего особенного, как по мне, город как город. Темно. Высоко. Мы видели это уже тысячу раз… И я совсем не нахожу это интересным. Для себя, по крайней мере.

Мастер посмотрел на ученика, как смотрит человек, испытывающий нарастающее подозрение, что его давний собеседник страдает полной слепотой, и эта слепота совсем не временная. Он положил ладонь на плечо Задумчивого. Осторожно, словно имел дело с очень хрупким материалом.

– Кажется, ты сегодня не в духе?

Тот снова пожал плечами:

– Да нет, не то чтобы… – однако спустя секунду добавил: – Наверное.

– Что-то серьезное? Может быть, хочешь…

Задумчивый отрицательно замотал головой.

Смешливый усиленно изображал полное безразличие к их разговору, но если бы не темнота, его ухмылка не осталась бы незамеченной. Он, как никто другой знал, как часто его другу свойственно подобное состояние – унылое, будто ему только что сообщили о быстро прогрессирующей неизлечимой болезни, и одновременно раздраженное. А в этот раз Смешливому была известна даже причина: его товарищ безнадежно влюбился в женщину, которая лет на десять-двенадцать была старше его. Но главное, чувство осталось безответным.

– Что ж, – после минутной паузы сказал художник. – Я не настаиваю. Личное всегда должно оставаться…

– Причины нет, – отозвался Задумчивый. – По крайней мере, мне она не известна.

Смешливый прыснул, но сделал вид, будто закашлялся. Впрочем, не слишком успешно, и тогда заговорил, переводя тему в иное русло:

– А с вами так бывало, маэстро?

– Да, иногда, – улыбнулся художник. – И сейчас случается. Изредка… И точно так же – без видимого повода.

– А я думаю, причина всегда найдется, – заявил Смешливый. – Даже если она остается невидимой, как то, что заставило ухмыляться Монну Лизу.

– Улыбаться… Возможно, ты прав. – Мастер вглядывался куда-то в темную даль, словно пытался достигнуть тонувшего в ночи горизонта. – Но иногда тебя действительно гложет что-то, что упорно не хочет показаться при свете дня… особенно, когда стареешь. Или начинаешь понимать… Только, поверьте мне, вас это затронет еще очень не скоро.

– А как вы справляетесь с этим, когда причина… ну, скажем… – запнулся Задумчивый, краснея и одновременно радуясь, что в темноте никто не заметит этого. – Я имею в виду…

– Я тебя понял, – кивнул художник. – Конечно, это зависит от самой причины, – он продолжал смотреть туда, где как крылья гигантской птицы проплывали низкие тяжелые тучи, угадываемые лишь по гаснущим звездам. – Я чаще всего просто начинаю думать о чем-нибудь значительно большем, чем я сам. Например, о звездах, – он указал рукой на чистый клочок неба со светлой точкой, светившейся в центре.

– Это не звезда, это Марс, – вставил Смешливый. Товарищ незаметно пихнул локтем его в бок; то ли за то, что тот перебил учителя, то ли вообще за его манеру лезть везде и всюду со своими репликами.

– Я не имел в виду конкретно… эту планету, – заметил художник, глянув на Смешливого, в прищуренных глазах которого мелькнул лукавый отблеск Луны, выглянувшей в просвете «крыла» гигантской тучи-птицы и тут же скрывшейся. – Если на то пошло, это не Марс, а Венера, знаток.

Смешливый с невинным лицом развел руками.

– Так вот, – продолжил художник. – Я пытаюсь… лишь пытаюсь представить себе, насколько велика одна только наша солнечная система. Вспоминаю, сколько времени потребовалось бы самому быстрому самолету или поезду – обычному пассажирскому поезду – чтобы достичь Юпитера или Плутона. Теоретически, конечно, но когда-то я действительно занимался подобными вычислениями. Либо – сколько тысячелетий это заняло бы у человека, идущего пешком. И так далее. А потом сравниваю этот фантастически длинный путь с расстоянием хотя бы до ближайшей звезды… скопления… масштабами Млечного Пути, миллиардами звезд, намного превосходящих наше солнце, которые как частички пыли образуют его. Затем, наконец, я пытаюсь вообразить Вселенную в целом, где наша невероятно огромная галактика не более чем крошечная мерцающая искра, летящая сквозь бесконечное пространство среди миллиардов, а может, и квинтиллионов таких светляковых роев… И, в конце концов, спрашиваю себя: ЧТО мои проблемы – какими бы они всеобъемлющими и катастрофическими мне не казались, да и я сам – по сравнению с ЭТИМ?

Мастер умолк, глядя на учеников с видом человека, которому посчастливилось отколоть для себя личный кусочек от неприступной скалы Истины.

– Карлик… – проговорил Задумчивый.

– Ничто… – бросил Смешливый.

– Вот именно, – как-то сразу оживившись, согласился Мастер. – Даже меньше, чем ничто. Гораздо меньше, несоизмеримо…

– И как? Помогает? – спросил Смешливый. – В отношении проблем, я хочу сказать.

Старый художник непонимающе взглянул на лукаво усмехавшегося ученика, застегнул «молнию» куртки под самый верх, и внезапно рассмеялся сам:

– Если честно, не всегда… а в последнее время совсем редко. Чаще – просто помогает отвлечься.

Смешливый повернул лицо к огням ночного города, будто давая понять, что тема упадочности духа исчерпана, и Столбам Мироздания ничто не грозит.

– Так мы будем смотреть на город или нет?

– Конечно, – ответил Мастер, продолжая улыбаться. Не важно, где они встречались – на крыше или в художественной мастерской – Смешливый нравился ему с каждым разом все больше. Из парня определенно может выйти что-то толковое… даже если он бросит живопись, – думал старик.

– Конечно будем.

Задумчивый еле слышно пробормотал что-то неразборчивое; похоже, идея смотреть на город его ни чуть не вдохновляла.

Минут десять они молча стояли на крыше дома. Здесь, наверху, особенно сильно ощущался сырой осенний ветер, налетавший внезапными, как ночной хищник, порывами и исчезавший так же неуловимо, как и появлялся, оставляя после себя лишь отголосок ледяного дыхания, предвестника ранней зимы.

Где-то вдали полыхали подобно гигантским фотовспышкам фиолетовые блики молний, но их рокочущий голос не достигал слуха трех людей, застывших между землей и небом, будто в ожидании скорого неведомого чуда. Под ними, как феерия угасающего праздника, мигали тысячи, десятки тысяч огоньков – рисунок этой разноцветной мозаики непрестанно изменялся как полотно большой ожившей картины.

– Я подумал… – первым нарушил молчание Смешливый, сейчас в его голосе не было обычной иронии. – Каким видит наш мир Отрыватель голов?

– Иначе… – отозвался художник.

Задумчивый, стоявший чуть сзади учителя и друга, заметил, как тот вздрогнул.

– Иначе. Но не стоит об этом говорить.

Что-то в голосе Мастера заставило Смешливого пожалеть о своих словах.

Они помолчали еще несколько минут, глядя на засыпающий город, который постепенно погружался во мрак, медленно подчиняясь необходимости признать законную власть ночи и отдаваясь в ее бесплотные объятия. Здесь, близко к окраине, это ощущалось особенно.

– Ну, что ж, друзья мои, – сказал старый художник, повернувшись к ученикам. – Становится поздно, пора… С кого начнем? Может быть, с тебя? – с тщательно скрываемым сомнением и в то же время с какой-то отцовской надеждой он посмотрел на Задумчивого.

Тот собирался что-то сказать, но лишь неохотно кивнул. Похоже, он предпочел бы вообще не открывать рта – в такие моменты он всегда чувствовал себя не уютно, казалось, все мысли куда-то исчезали, как мелкие деньги, когда они тебе больше всего необходимы. Но худшее было в другом.

Вот, к примеру, взять Смешливого… Как говорил Мастер – «Несмотря на неизлечимое косоглазие в изображении перспективы, он все же умеет видеть». Смешливому почти всегда удавалось вызвать одобрительную улыбку старика, и при этом парню легко давалось вести себя так, будто его это совершенно не волнует (а может, так оно и было?). Они, конечно, друзья, но… Смешливый будто почти всегда говорил то, что художник желал от него услышать – не дословно, наверное, – но в принципе. Задумчивый этого не понимал и раздражался еще сильнее. Потому что не мог взять в толк, чего именно от него пытаются добиться. Он без особого труда мог изобразить с точностью до мелких деталей (даже по памяти) любой пейзаж или натюрморт, виденный лишь мельком – причем, гораздо реалистичнее (почти фотографически) и лучше владел кистью, чем остальные, – в том числе и Смешливый. Так чего же от него еще хотят? Почему старик…

– Ну… – Задумчивый вздохнул как человек, заведомо убежденный, что перед ним поставлена непосильная задача (а главное, совершенно бессмысленная на его взгляд), – Дома… Улицы… Фонари… Я не понимаю! – внезапно вспылил юноша. – Черт! Ну зачем все это? Разве не гораздо важнее в точности передать то, что реально существует? То, что может увидеть каждый, то, что есть! Для чего нужны все эти выверты? Почему я должен что-то выдумывать?!

В глазах художника пронеслось чувство какой-то безнадежности, но он сумел спрятать этот взгляд, отвернувшись в сторону ночного города.

– Не выдумывать… видеть. По-твоему, выходит, живопись умерла еще сто лет назад, когда появилась фотография?

Задумчивый промолчал.

– Нет, не умерла, – тихо проговорил старик. – И этого никогда не случится, пока существует мир, человечество… и люди, очень редкие люди, по-настоящему способные делать видимой скрытую суть вещей – для каждого. А вот уже какую именно ее грань – зависит от самого художника. Я надеюсь, ты понимаешь, что мне хотелось сказать, или когда-нибудь поймешь… Ну, что ж, давай оставим это. – Он повернулся к зааплодировавшему Смешливому. – Может, тебе удалось что-то увидеть?

Тот кивнул. Задумчивый подумал, что его сейчас стошнит от его самодовольной рожи.

– Я вижу огромный пещерный остров. Он населен маленькими суетливыми существами, построившими его. Сейчас, с приходом ночи, они разбежались, чтобы спрятаться в этих многоуровневых пещерах правильной геометрической формы. Каждый в своей собственной дырке. Там они чувствуют себя уютно и безопасно…

Задумчивый поморщился – опять эти чертовы бредни. Но, похоже, старик как раз и хотел услышать что-то подобное. Парень перевел взгляд со Смешливого, впавшего в бред, на художника, стараясь рассмотреть его выражение. Тот как всегда улыбался, будто меломан, дождавшийся, когда по радио запустят любимую песенку. Задумчивый внезапно понял, с какой радостью увидел бы их обоих сейчас в гробу – старого учителя и старого друга. Обоих.

– …Эти существа. Они многое изобрели для удобной жизни, – описывал свое видение Смешливый. – Выстроили ровные дороги, чтобы быстро по ним передвигаться в пещерном городе в своих железных ящиках на колесах и успевать во все концы. Придумали тысячи специальных правил для поддержания порядка, множество способов развлечения и еще… черт знает сколько всего…

Смешливый перегнулся через невысокий парапет, глядя вниз:

– Они… – и запнулся, заметив там что-то.

По отвесной стене прямо на него надвигалась странная тень. Уже через секунду он рассмотрел какой-то резко очерченный силуэт. Это нечто цеплялось за выступы оконных рам, балконов, неровности в стене и перебирало конечностями с быстротой и ловкостью насекомого. Зрелище было абсолютно нереальным. Всего через две секунды это уже приблизилось настолько, что Смешливый мог различить глаза – две бездонные шахты, уходящие в глубину чужого отвратительного мира – в них таилось какое-то нечеловеческое торжество.

– Господи… – выдохнул Смешливый, глядя на приближающегося монстра. – Господи! Я понял, кто…

За этими словами старый художник и Задумчивый увидели, как дикая неизвестная сила вырвала Смешливого с крыши, протащила через парапет и увлекла вниз. Парень словно исчез. Как в параличе, они слушали его быстро удаляющийся вопль. Скорее удивленный, нереально растянувшийся крик, который оборвался несколькими секундами позже – внезапно, будто наступили на горло тяжелым сапогом. И больше ничего. Кроме тоскливого завывания ветра…

Больше ничего.

Не решаясь принять случившееся, Задумчивый и художник ошеломлено переглянулись.

– О нет… – глухо выдавил Задумчивый. Его лицо стало похоже на угольный набросок, выведенный на белой стене в темном переулке.

Когда его взгляд вернулся к месту, где недавно стоял Смешливый, ему показалось, что чьи-то холодные пальцы осторожно ощупывают его живот изнутри… Там, у парапета, возвышался темный причудливый силуэт. Их разделяло всего пять-шесть метров. На миг у Задумчивого появилась надежда, что… Но эта странная фигура совсем не походила на Смешливого.

Тот, кто стоял у парапета, сделал к ним один шаг – его движения напоминали попытку эпилептика двигаться плавно во время припадка – и остановился, как бы раздумывая.

Затем прозвучал резкий, вызывающий озноб скрежет, на который было не способно ни одно живое существо.

– Это не он… – задыхаясь от ужаса, проблеял Задумчивый. – Это… кто-то другой…

– Этонеон!.. – безумственно режущий голос вновь заставил вздрогнуть обоих людей.

Если бы старый художник обладал таким же острым зрением, как его ученик, то чудовище, возникшее в нескольких шагах перед ним, вызвало бы у него ассоциацию с обретшим плоть бредом помешанного эксгибициониста. Но старик мог видеть только темную фигуру на фоне огней города. Он бросил взгляд на застывшего, словно каменное изваяние, ученика, который видел больше, и шагнул к неизвестному.

– Кто вы? Что происходит?

Еще один шаг навстречу:

– Где мальчик?

– Не подходите!.. – простонал Задумчивый, уже поняв, кто в этот вечер составил им компанию на крыше. Наверное, то же самое понял и Смешливый за секунду до своего падения. – Ради Бога, не делайте этого!

В то же время Задумчивый с безнадежной тоской думал о ведущем вниз открытом выходе с крыши, словно вопившем: СЮДА! СПАСЕНИЕ ЗДЕСЬ! БЫСТРЕЕ! – но находившемся слишком далеко, чтобы успеть добежать и захлопнуть за собой надежную неприступную дверь из толстых стальных листов – тяжелую и мощную, как броня танка. Но он не успеет, НЕ УСПЕЕТ… Даже если Мастер отвлечет чудовище на себя.

«А что потом, парень, если бы и удалось, что потом?..»

– Не надо!.. Не подходите БЛИЗКО!

Художник, не реагируя на его крик, сделал еще один шаг к монстру.

«Господи, неужели он не видит?!»

– НЕТ! ЭТО ОТРЫВА…

В этот момент старик замахнулся:

– Ты!.. Зачем ты сбросил его, ублюдок?! – но ударить не решился и вдруг как-то сник, замерев с поднятой рукой.

Ситуация все больше начинала походить на сон или на эпизод из какого-нибудь дурацкого романа ужасов. Но для Задумчивого, который находился всего в нескольких шагах от старого художника и монстра, стоявших лицом к лицу, все было слишком реальным.

Однако события, последовавшие дальше…

Чудовище сделало последний шаг навстречу учителю, – теперь их разделяло не больше вздоха.

«Неужели он до сих пор НЕ ВИДИТ?!»

Голос проскрежетал мучительно даже для Задумчивого, стоявшего дальше:

– Па-рень… яоченьнелюблюрезкихдвижений! – лапы монстра сомкнулись на шее художника (Задумчивый вдруг почувствовал, как резко похолодало на крыше) и взметнулись вверх…

Раздался звук, который показался Задумчивому хлопком лопнувшего воздушного шара, но не таким звонким – как хлопок немного сдутого шара.

Движение чудовища было таким молниеносным, что ноги художника ни на миллиметр не поднялись над землей, когда его голова отделилась от туловища. Простояв еще целых три секунды, тело художника повалилось обмякшим мешком, обдав Задумчивого горячим фонтаном крови, хлещущим из разорванной артерии. Дважды конвульсивно дернулось и застыло. Хлюпанье в нижней части шеи затихало неправдоподобно долго…

Задумчивый заворожено следил, как под уродливым обрубком, на котором когда-то находилась голова его учителя, вырастает огромная темная лужа… Он даже не заметил, когда монстр оказался прямо перед ним.

Отрыватель, держа голову Мастера за волосы, поднес ее к самому лицу Задумчивого:

– Кактебетакоевыр-ражжение!..

Рот художника был широко открыт (Задумчивому на миг показалось, что глубоко запавший язык судорожно дернулся, будто пытался распрямиться…), а в выкатившихся глазах застыл бесконечный ужас человека, одиноко подвешенного в провале пространства между двумя отдаленными галактиками.

Задумчивый подался назад, уже давно перестав ощущать тяжелую возню жирных крыс в нижней части своего живота. Он зацепил плечом мольберт с законченной картиной, и тот опрокинулся вместе с полотном на просмоленное покрытие крыши. Где-то на краю сознания у Задумчивого билась мысль, что всего в полуметре под ним находятся люди и даже не подозревают о том, что происходит прямо у них над головой.

– Отврах-хтительноезрелище!.. Правда? – монстр потряс головой Мастера перед самым его носом: пару капель крови – странно тепловатых и тяжелых – упали Задумчивому на щеку.

(Неужели эта тварь его о чем-то спросила?)

– Гнустх-хное!.. – казалось, слова Отрывателя рождаются от вибрации самого пространства. А язык, на котором он говорил, принадлежал какому-нибудь племени зловещих ночных существ – пожирателей трупов или кого-то в том же роде.

Однако до Задумчивого вдруг дошло, что он способен понимать этот язык. Он наконец сообразил, что Отрыватель не говорил на каком-то темном наречии, как орки, тролли и прочие герои Толкиена. Все дело в том, как он произносил слова и… в его голосе.

Как бы убеждаясь в своем утверждении, монстр отвел в сторону голову Мастера, словно некий кошмарный ваятель, оценивающий результат своих творческих потуг.

– Давай!.. сох-хтрем!.. его!.. – проскрежетал Отрыватель голов.

(«Он сказал… давай сотрем?..)

Чередой мелькающих, как лопасти винтов, движений руки чудовище содрало слой плоти с мертвого лица художника, будто освобождая от прилипшей маски. Не в силах отвести взгляда от этого жуткого процесса, Задумчивый пошатнулся. Весь окружающий мир наполнился непрерывным дурманящим звоном.

– Ужегораздолучше!.. – Отрыватель продемонстрировал перед его мутнеющими глазами стертое до цинично «улыбающегося» черепа лицо, не так давно принадлежавшее человеку, которого последние два с половиной года он считал своим учителем. То, что осталось от лица напоминало куски белого мрамора, медленно проступающего сквозь липкую грязь.

Задумчивый шатнуло.

– Чтоскаххжешь!.. – Отрыватель ткнул обезображенную голову художника ему в лицо.

Затуманенный взгляд Задумчивого внезапно прояснились: взрыв ярости был подобен вспышке сверхновой – казалось, правая рука самостоятельно сложилась в кулак, и тот с оглушительной силой врезался в голову монстра.

Через миг его рука до самой кисти превратилась в кровавое месиво.

Однако удар попал в цель – Отрыватель выронил изувеченную голову Мастера, пошатнулся и даже отступил на полшага.

Задумчивый удивленно поднес к глазам изменившую форму руку; что-то внутри недоумевало, почему он до сих пор не чувствует боли – а она должна была оказаться убийственной. Если он доживет до момента, когда мозг справится с перегрузкой, и уже точно направленные импульсы этой боли попадут по назначению…

Он перевел взгляд на Отрывателя. Тот с легко угадываемой насмешкой покачал головой, твердой как гранит, показывая, что намеренно позволил Задумчивому ударить себя.

– Яхорошодержх-хуудар!.. А ты?

Откуда-то, из невыразимой дали, Задумчивого достигли первые отголоски боли в руке…

Ответный удар чудовища вмял средину его лица, как у резиновой куклы. Глазные яблоки вылетели, будто мячи для тенниса, выпущенные из пневматической пушки, и исчезли в темном пространстве за пределами крыши. При этом парень даже не шелохнулся.

А когда его тело начало валиться грудью вперед, то Задумчивый был уже давно мертв.

Монстр поднял упавшую картину, на которой был изображен вид, что открывался с этого места на крыше. Заключительные мазки, нанесенные Мастером около полутора часов назад, еще не остыли и светились живым теплом, с удивительной точностью повторяя мир, каким его видел Отрыватель голов.

– Простообторчххх!..

Глава 5

Гера (III)

– Знаешь, я собираюсь поехать осенними каникулами в Ригу, к родственникам отца. На целую неделю и… без предков, – сообщил Гера, когда они с Алексом вышли на воздух из длинного вагончика с громко играющей музыкой, – такие строения всегда узнаются с первого взгляда, даже если не заметить больших ярких букв, складывающихся в простое и короткое слово ТИР.

– Клево! – удивился Алекс.

К лету 84-го «Алекс» окончательно стал его вторым именем. Ему это даже льстило, позволяло чувствовать себя парнем из-за границы, например, американцем, изъездившем половину мира, может быть, даже побывавшего на живых концертах «ROLLING STONES», «KISS», «SMOKIE»; парнем, оставившим где-то там, за океаном, на время очередного путешествия (как всегда, это было поездкой в Советский Союз) сногсшибательную блондинку, влюбленную в него по уши, шикарную машину с откидным верхом, какие бывают только в иностранных фильмах, и, конечно, массу чертовски важных дел. На худой конец это помогало вообразить себя просто крутым парнем. К лету 84-го «Алекс» стал неким кодом, магическим заклинанием, позволяющим надеть никому не видимые волшебные очки, изменявшие мир по твоему желанию.

– Это действительно клево! – повторил Алекс. Друзья остановились, чтобы раскурить по сигарете. – Просто класс! И как собираешься провести там это время? – прожив почти шестнадцать лет, он еще ни разу не пускался в одиночное плаванье.

Гера неопределенно пожал плечами:

– Еще не знаю. Но думаю, неплохо, – он проводил взглядом двух молодых женщин, похоже, слегка выпивших по какому-то секретному женскому поводу, и поэтому разговаривавших чуть-чуть громче естественного.

– …когда он так делает, то прямо-таки похож на чудовище! – доверительно поведала подруге высокая крашеная блондинка. – На гадкое, отвратительное чудовищеее!.. Но мне это даже очень…

Та хихикнула и мельком глянула на заухмылявшихся Геру с Алексом.

– Кстати… о чудовищах: эта помада тебе не идет, – сказала блондинка; ее спутница споткнулась и икнула.

Парни рассмеялись, а когда парочка разминулась с ними, повернули головы вслед, продолжая хохотать, как люди, внезапно открывшие у себя такую способность. Подруга блондинки оглянулась и игриво вильнула задом. Алекса это настолько потрясло, что тот выронил сигарету. Гера был готов лопнуть от смеха.

Через пару минут они вышли на Главную Улицу Развлечений, где начинались аттракционы городского Парка культуры, – она тянулась метров на восемьсот; по обеим сторонам широкой дорожки рассыпались увеселительные точки.

Здесь было многолюдно и так, как это бывает только в хороший летний день, весело! Но не дай вам Бог увидеть местные окрестности поздней осенью или ранней весной – нет в мире ничего более унылого. Из нескольких мест одновременно неслась музыка; от касс аттракционов тянулись пухлые очереди, напоминающие столпотворение на остановках транспорта в час пик. По левую сторону тянулись различные карусели, переходя в более «серьезные» аттракционы – «авторалли», «орбита», «цепочки», «сюрприз»… По правую – на сотню метров раскинулся покрытый зеленой ряской пруд, от которого в любую жару веяло прохладой и спокойствием. Дальше шли комнаты смеха, многочисленные кассы, между которыми крутился старый фотограф с настоящей живой обезьянкой на поводке. Неподалеку находились другие атрибуты его профессии, неизменно вызывавшие детский восторг: миниатюрный старинный автомобиль без крыши, картонный дракон в человеческий рост, ярко раскрашенный пластиковый мотороллер – они терпеливо жарились под солнцем, ожидая своего ребенка, как хитрые гоблины. Дальше высилось двухэтажное здание клуба «Романтик» с рестораном и площадкой для дискотек. Затем Улица Развлечений постепенно забиралась вверх, где заканчивалась большим Чертовым колесом. Вдоль всего «пути по аттракционам» выстроились передвижные лотки с газированной водой, сладкой ватой и мороженым. В теплом солнечном воздухе витала легкая прохлада от проплакавшего минуту назад слепого дождя.

Несмотря на окружающее веселье и праздничный пейзаж, к Гере внезапно вернулось мрачное настроение, которое одолевало его в последние дни. Казалось, сегодня утром, смилостивившись, оно решило наконец отпустить, но…

И все из-за того случая четыре дня назад.

Они дошли до середины Улицы Развлечений, оказавшись между «орбитой» и комнатами смеха, когда ЭТО снова нахлынуло на него, отчетливо до самых незначительных деталей, услужливо подсунутых памятью, некстати проявившей свои возможности. И он будто снова очутился в автобусе, едущем в три часа дня по маршруту №11.

Пассажиров в автобусе было ровно столько, чтобы занять почти все сидячие места. Гера сидел у окна, глядя на залитые солнцем улицы и проплывающие мимо дома, и думал о предстоящей через несколько месяцев поездке в Ригу. На второе сидение опустилась пожилая женщина. Он не обратил на нее внимания, только подумал, что бабушка, к которой он ехал «на блины с вареньем», скорее всего, попросит его сбегать в магазин – как всегда. Затем его думы вернулись к поездке в Ригу – иногда он даже начинал жалеть, что планы ее организовать стали известны ему заранее… слишком заранее. До этого самым длинным самостоятельным путешествием в его жизни была лишь возможность проехаться самому на междугороднем автобусе изо Львова в Тернополь, где его встретили родители. Некоторые его ровесники уже успели объехать полстраны в одиночку или в компании таких же сверстников.

Он в очередной раз представлял, как будет здорово ощутить себя по-настоящему взрослым, когда поезд, вагон и перрон вокзала сдвинутся с места, оставляя машущих руками мать с отцом где-то там, в прошлом, за той границей, откуда начинается новый этап. Да, верно, новый этап жизни – тогда ему уже исполнится шестнадцать, и он получит паспорт. Эта картина прощания повторялась в его воображении столько раз, что Гера стал относиться к ней словно к реальному воспоминанию. А когда через двенадцать минут его поезд, огибая город по плавной окружности, минует темную гору Высокого Замка, он отправится в тамбур, чтобы выкурить первую в этом долгожданном путешествии…

И вдруг он испытал внезапный приступ ужаса: что-то завопило внутри о необходимости выйти из неторопливо едущего по залитым солнцем улицам автобуса, заполненного чуть больше половины… выйти немедленно!

Через три с половиной квартала находилась ближайшая остановка, и Гера, подчиняясь этому внезапному импульсу, решил заранее добраться до дверей, чтобы сразу выскочить на улицу.

Он повернулся к сидящей рядом женщине, собираясь выйти, но, едва приподнявшись с кресла, тут же опустился назад – женщина с ужасом рассматривала свои руки, словно в них копошились черви. Он заметил, что кожа на руках побледнела и сморщилась, как если бы они какое-то время находились в горячей воде.

«Что это?.. – бормотала женщина. – О, Бог мой! Что с ними? – она обернулась к Гере с мольбой в глазах. – Что-то с моими руками? Мальчик, помоги мне… Мальчик!..»

Гере казалось, что его тело погрузилось выше головы в какую-то прозрачную вязкую субстанцию. Он не мог пошевелиться, не мог выдавить из себя ни единого звука.

«Помоги мне, мальчик!.. – завопила женщина. – ПОМОГИ! МОИ РУКИ!»

Однако краем глаза Гера отметил с еще большим удивлением, что никто из пассажиров, даже те, кто находился рядом, не смотрит в их сторону. Они словно очутились в ином измерении. Вот молодая мамаша поддерживает маленькую девочку, чтобы та могла дотянуться до окна и оторвать от стекла кем-то прилепленный на жвачку проездной билет… Двое мужчин в военной форме, читающие одну газету и обсуждающие что-то между собой… Парень лет двадцати, пытающийся проникнуть взглядом в загадочную глубину декольтированного выреза сидящей рядом девушки… Кондуктор, устало бредущий по проходу между кресел…

Всем им было абсолютно безразлично, они ничего не замечали, они казались запрограммированными зомби, сосредоточенными только на себе.

мальчик!.. помоги… мои руки!..

Крики женщины перешли в пронзительный визг.

Гера видел, как ее руки меняются, разбухают, покрываются темными лилово-красными пятнами…

мааальчиииииик!..

словно под натянутой, как поверхность надутых резиновых перчаток, кожей лопаются…

помогиии!..

Сидящая впереди средних лет брюнетка развернулась вполоборота к мальчишке третьего или четвертого класса, засунувшего в рот пальцы, и звонко шлепнула по руке: «Не грызи ногти, Алик!» Его уши густо покраснели; сзади хихикнула какая-то девчонка. Уши Алика запылали еще ярче.

Гера продолжал наблюдать за меняющейся картиной: теперь это были уже не «пятерни тролля» с почерневшими ногтями – руки женщины резко уменьшились в объеме, казалось, кожа на них сначала одрябла, затем, желтея, подобралась, сморщилась и затвердела, обтягивая кости… Это были уже не руки, а какие-то скрюченные птичьи лапы с узловатыми пальцами-когтями. Женщины, впрочем, тоже больше не было. На ее месте сидело ухмыляющееся высохшее как мумия существо, чем-то напоминающее гигантского паука, и хрипло смеялось режущим слух голосом.

Гера понял, что еще немного – и он закричит. Его рот уже открылся, воздух до предела наполнил легкие, но… ничего не произошло, он не издал ни звука.

«Ххррхс-с!..» – издало существо, ухмыляясь и обнажая темно-коричневые зубы, похожие на сучки обгорелого в пожарище дерева. И потянулось к шее десятилетнего Алика, страдающего привычкой грызть ногти, который сидел впереди вместе с мамой. Тот как раз снова машинально заглотил палец. Лапы монстра обхватили сзади его голову и потянули вверх. Голова мальчика отделилась, будто у сломанной куклы; только между плеч остался торчать белый штырь позвоночника, да кровь из огромной рваной раны вокруг заливала воротник ярко-голубой рубашки. Его, с обгрызенными ногтями, пальцы продолжали искать несуществующий рот…

Голова мальчика, которую монстр теперь держал одной рукой за волосы, повернулась как волчок вокруг своей оси и остановилась, указывая заострившимся восковым носом на Геру, словно стрелка компаса – на север. Гера совершенно реалистично ощущал, как кровь из разорванной шеи мальчишки теплым бульоном льется ему на колени.

«Я же сказала: не грызи ногти!» – мама Алика строго оглянулась на безголового сына, чьи руки упорно продолжали искать рот, и опять залепила по ним ладонью. Откуда-то сзади раздался смешок все той же девочки. Безголовое тело Алика дернулось как от электрического удара, руки опустились и смущенно нырнули в щель между сведенными вместе коленями. Его голова, обращенная лицом к Гере, безжизненно болталась в лапе чудовища, которое, казалось, окаменело совсем и выполняло функцию гротескной вешалки.

Вдруг бледные веки мальчика дрогнули, глаза широко открылись и встретились взглядом с глазами Геры. В них корчились беспредельный ужас и мольба.

«Это он! – закричала голова Алика голосом Геры. – Это он! Он приближается! Он придетза тобой! Часть тебя уже знает… ЗНАЕТ, когда это случится!»

И тогда Гера закричал сам.

Салон автобуса дрогнул перед его глазами… и он обнаружил, что стоит, застряв между коленями пожилой женщины и спинкой переднего сидения, где Алик в очередной раз совершал очередную стыковку Палец – Большая Точилка (Гера успел заметить, что на обслюнявленном указательном пальце практически уже не осталось даже понятия «ноготь»).

На самом деле он не кричал, а только выпускал широкий поток воздуха через открытый рот, словно астматик, пытающийся вызвать у себя приступ.

Через противоположное окно Гера увидел, что за время его ухода из реальности (но что это было в действительности? галлюцинация? бред?.. и сколько это длилось в его собственном восприятии? три минуты? пять?) автобус успел проехать не больше половины квартала! Несколько человек, в том числе и женщина на соседнем сидении, обеспокоено смотрели на него – особенно женщина, которой он чуть не плюхнулся на колени.

Гера выбрался в проход и с нетерпением ожидал, когда автобус подъедет к остановке. Казалось, водитель нарочно сбавляет скорость, чтобы дольше удержать его в салоне автобуса. Несколько раз он бросил взгляд от дверей на тонкую шею мальчишки по имени Алик, пытаясь убедиться, что на ней действительно не осталось следов, после того как скрюченные лапы монстра…

Наконец он доехал до остановки и выпрыгнул из автобуса раньше, чем скрипучие двери полностью открылись, а сам автобус еще катился по инерции с малой скоростью.

В тот день у бабушки Гера так и не появился, хотя оказался всего в десяти минутах ходьбы от ее дома. Сойдя на долгожданной остановке, он сразу же направился домой. Пешком.

В ближайшую ночь ему снились многосерийные кошмары, от которых невозможно было спастись ни вставанием в туалет, ни попытками покурить в форточку, чего он никогда раньше себе не позволял. Даже пробуждение не играло никакой роли – кошмарные видения из автобуса будто обладали способностью проявляться из темноты, как изображение на фотобумаге, опущенной в ванночку с фотохимикатами.

В итоге он провел вторую половину ночи, сидя с включенным светом. Последний раз ночник исполнял роль его охранника десять или одиннадцать лет назад, когда, наслушавшись от других детей страшных историй – рассказанных Старшими Братьями, – он боялся появления из-под кровати злого волосатого Бабая или мертвого дедушки, который соскучился за три года под землей и пришел поиграть с внуком…

часть тебя уже знает

Следующие три дня Гера с облегчением ощущал, как этот страх постепенно уходит… вернее, отступает куда-то на дальний план, чтобы затаиться и дождаться своего времени. Правда, иногда ему мерещилось что-то в людской толпе, или казалось, что в одном из окон дома напротив он видит иссохшую зловещую фигуру, машущую ему рукой.

Особенно Геру донимал его собственный портрет, висевший напротив кровати; словно он ощущал некую тайную связь случившегося в автобусе с тем далеким днем, когда побывал в фотосалоне… и тогда ведь тоже что-то произошло? Что-то…

ЩЕЛК!.. это случится… часть тебя уже знает… ЩЕЛК!..

Он не мог избавиться от странной уверенности, что уже видел это существо (Отрывателя голов… так ведь?) где-то раньше – когда-то давным-давно – быть может, с того момента прошло даже больше времени… чем он живет на свете. Намного больше, чем минуло с того дня, когда он издал свой первый вопль в родильном доме. Но как такое возможно?

На пятый день все вроде бы прекратилось. Через пару часов у него намечалась дружеская встреча с Алексом. Жизнь возвращалась в норму.

Но в парке это вновь попыталось дотянуться до него.

– Нет, ты видел, как она крутанула задницей? – воскликнул Алекс, не в силах успокоиться.

– Попкой… – отстранено уточнил Гера, чувствуя, как гнетущие воспоминания уходят снова.

– Попкой, – повторил он и растянул губы в пошловатой ухмылке заправского волокиты, знающего несомненную разницу между такими понятиями женской анатомии, как «попка» и «задница». И надеялся, что вскоре сможет существенно расширить свой небогатый теоретический кругозор в этой сфере. Благодаря практическому опыту, когда с ним впервые произойдет это. Например, в Риге.

Да, скоро он поедет в Ригу. И уже не вернется назад прежним, – это чувство было слишком сильным, чтобы обмануть. Когда тебе пятнадцать, то кажется, достаточно лишь внешней смены декораций, чтобы с легкостью добиться исполнения самых заветных желаний. Впрочем, наверное, тихая вера в это никогда не умирает до конца.

Алекс о чем-то мечтательно сказал и толкнул Геру, ожидая реакции.

– Что? – отозвался тот, провожая взглядом странного, одетого не по сезону, в длинный плащ, мужчину с таким напряженным выражением лица, которое не могло не привлечь его внимания. На секунду ему показалось, что одна рука мужчины, опущенная в карман плаща, что-то ритмично сжимает – эспандер или…

«Сердце… там его сердце… – пронеслась внезапная мысль. – Там, под плащом, тянутся трубки…»

Что за бред?

Мужчина в плаще смешался с толпой, и Гера потерял его из виду.

– Я говорю, может, стоило познакомиться с ними? – сказал Алекс.

Гера фыркнул:

– Им лет по двадцать пять, идиот, мы дли них просто два сопляка, – он снова усмехнулся, уже с долей высокомерного юношеского презрения: – Может быть, ты собирался это сделать?

– Я… – начал Алекс и осекся, краснея. Проблема Первого шага все еще оставалась для него непреодолимой. Волшебные очки магического «Алекса» – американского парня с тачкой, стройной красоткой где-то там за океаном и прочим – вдруг утратили силу.

Минут через пятнадцать, когда друзья поднялись к Чертовому колесу, и, покинув Парк культуры, оказались в Стрийском парке, – которые разделяла лишь покрытая брусчаткой дорога. – Гера направился к скамейке, где сидели две девчонки, по виду года на два младше их с Алексом. Тот, как обычно остановился неподалеку, предоставив более решительному другу «наладить контакт». Если у Геры получалось, он присоединялся минутой позже; иногда образ застенчивого друга выходило даже удачно обыграть.

До скамейки оставалось еще шагов десять, но Гера уже точно знал, какая из девочек будет его (в случае удачи, разумеется). Он хорошо различал ее красивый профиль. А вот что касалось ее подружки… Он уже давно выявил безоговорочную, как аксиома, тенденцию – у красивых девчонок всегда страшненькие подружки (во всяком случае, в девяти вариантах из десяти). И испытал внутреннее злорадство, рассмотрев, что это правило может сработать и сегодня. Предпочитаешь оставаться в стороне, Алекс, наблюдать из укрытия, когда я все сделаю сам? – получай толстушку, ха-ха!

Девушки обратили на него внимание, лишь когда он близко подошел к их скамейке.

– Привет, – сказал Гера, стараясь придать своей улыбке то самое выражение (приветливое и немного смущенное, какое, по его мнению, может понравиться девушке, с которой знакомятся на улице), что он усердно репетировал последние пару недель перед зеркалом, узнав о предстоящей поездке в Ригу.

– Привет, – ответила симпатичная девочка и с любопытством посмотрела на него. Толстушка не сказала ничего, только прыснула и смущенно отвернулась.

Гера перевел взгляд опять на ее подругу и, отчаянно стараясь не покраснеть, подумал, какие у нее красивые серые глаза. Черт! – да ему вообще никогда не доводилось говорить с такой красивой девчонкой!

Внезапно все заготовленные заранее слова и фразы куда-то улетучились. Гера почувствовал, что готов влюбиться – впервые по-настоящему. И ему было все равно, что безымянной девочке четырнадцать, а может, и всего тринадцать лет. Это ведь не так уж и важно, правда? Особенно, если тебе самому еще нет шестнадцати.

– Мы с другом… – начал он и запнулся, чего с ним не случалось уже года два в подобных ситуациях. – Мы с другом тоже сегодня решили погулять здесь.

«Отличное начало, придурок! Просто неотразимо! Да она сейчас рассмеется над тобой… и даже эта ее жирная подружка. Придумай наконец что-нибудь…»

– В-вот… – закончил Гера, словно подошел только затем, чтобы сообщить эту потрясающую новость. Толстушка хихикнула, глядя куда-то в сторону, а он понял, что уже не может сдержать краску смущения на лице.

– Мы тоже, – ответила сероглазая девочка. И… к облегчению Геры, она не смеялась над ним; ее взгляд был приветливым.

Это помогло Гере почувствовать себя увереннее, он ободрился:

– Да, мы хотели бы познакомиться с вами. Погулять… можно сходить в кино, поесть мороженое. А потом… ну, не знаю… Если хотите, покатаемся на Чертовом колесе. Составите нам компанию?

Девушка улыбнулась (неужели согласна принять его предложение?) и вопросительно оглянулась на подругу.

– А где же твой друг? – спросила она. Гера не мог оторвать глаз от ее улыбки.

– Ну, он… слишком застенчивый, понимаешь? – их взгляды встретились снова, и Гера заметил большое сходство во внешности – большое, но не сразу ощутимое – этой незнакомой сероглазой девочки с Анжелой, подружкой Марины, с которыми он и Алекс десять месяцев назад прогуливали школьные занятия в этом же парке. Но, несмотря на сходство, она была намного симпатичнее Анжелы. Нет, она была потрясающе красивой!

– Вон он стоит. – Гера показал на Алекса, стоявшего метрах в тридцати и усердно делавшего вид, что происходящее здесь, его совершенно не касается.

– Забавный, – улыбнулась сероглазая девочка. – Тебе, наверное, очень весело с таким другом, – и опять посмотрела на него.

Сейчас должен был наступить решающий момент, когда все окончательно прояснится.

– Позвать его? – Гера чувствовал необычайное волнение, у него даже перехватило дыхание. Да что это с ним!

Она, тоже смутившись от понимания ситуации, слегка прикусила нижнюю губу, но уже в следующий миг по ее взгляду Гера с облегчением понял, какой последует ответ. Она колебалась секунду-другую, снова глянула на подругу, сидевшую с безучастным видом (ну чем ни парочка Алексу!), и согласно кивнула.

У него получилось!

– Кстати… меня зовут Гера, – счастливо выпалил он. Алекс теперь мог и подождать. – А тебя? – и, спохватившись, повернулся к подружке-толстушке. – И те…

Та, все время разглядывавшая свои туфли, вдруг вздернула голову и пронзительно засмеялась, так, что Гера отшатнулся от скамейки. Ее глаза почернели и глубоко ввалились, из перекошенного рта выглядывали похожие на обгорелые сучья зубы.

– А ты угадай! – проскрипела пухленькая подружка невыносимо режущим и таким уже знакомым голосом. – Угадай, как меня зовут!

Не в силах с собой совладать, Гера вскрикнул и бросился бежать со всех ног от скамейки.

Ничего не понимающий Алекс беспомощно смотрел ему вслед…

ЩЕЛК!..

Этот случай, в череде остальных, связанных с посещением фотосалона летом 1980-го года, где за дверью с нарисованным олимпийским Мишкой и длинной серебристой трещиной в стекле делал снимки странный фотограф, – стал для Геры последним. Видения больше не преследовали его, и вскоре он о них позабыл. А все, что имело к ним отношение, со временем выцвело как старая одежда, став всего лишь одними из множества смутных воспоминаний детства и его последних месяцев в 84-ом. Все это осталось где-то там, за далеким туманным порогом, который возможно преодолеть только один раз и лишь в одном направлении. А мало ли чего случается в детстве…

Это ушло.

Но не навсегда, потому что являлось частью его будущего, а то, что принадлежит будущему, – всегда возвращается. И оно вернулось, через пятнадцать лет – терпеливо дождавшись его в том времени, которому принадлежало.

И часть его об этом знала…

ЩЕЛК!..

– Я сразу поняла, что он ненормальный, – сказала толстая девчонка своей сероглазой подруге, которая уже минут десять задумчиво смотрела на поворот аллеи, где скрылся тот странный парень.

Гера…

– Нет, я так не думаю, – медленно ответила она. – Что-то случилось.

– А я тебе говорю – он сбежал из психушки, Карина…

ЩЕЛК!..

Глава 6

Город ночью (III)

20 октября, среда, 00:59 ночи

…Когда металлическое нутро мусоропровода издало внезапный грохот чего-то большого и твердого, увлекаемого силой притяжения вниз, десятилетний Артем Резь невольно отпрянул от пустого бака, который меньше пяти секунд назад подставил под трубу. На миг грохот стал настолько сильным, что едва не оглушил его. Затем в пустой недавно опорожненный бак полетели… человеческие головы.

Одна…

Другая…

Третья…

Всего их было пять.

Они ударялись о днище бака с тупым звуком, как вилки гнилой капусты. Странное звенящее эхо отражалось от тонких металлических стенок посудины. Четвертая и пятая головы от удара забрызгали стены маленького узкого помещения бурыми сгустками крови и какой-то студенистой слизи, мутно блестевшей, отражая свет электрической лампочки, торчавшей из потолка на засиженном мухами патроне. Потом все мгновенно закончилось, и наступила многозначительная тишина.

Щуплый мальчик в перепачканной старой одежде сначала думал позвать кого-нибудь, правда, не слишком рассчитывая, что у него это выйдет в такое позднее время (а что сделала бы мама?). Но остался на месте, продолжая глядеть на то, что вылетело из трубы мусоропровода.

Залитые кровью и еще чем-то головы походили на диковинные переспелые плоды какого-то Химерного Дерева из фантазий душевнобольного иллюстратора книг с произведениями Р. Маккаммона.

Он потоптался на месте, испытывая странную смесь чувств, но, в конце концов, превозмогло простое детское любопытство. Мальчик медленно приблизился к низкому, по колено, мятому баку с двумя проржавевшими ручками и неожиданно для себя самого хихикнул…

Действительно – мусорный бак, набитый доверху человеческими головами – разве это не смешно?

Будь мальчик по имени Артем Резь немного старше, он мог бы сказать: если ты единственный ребенок одинокой и уже не молодой женщины, страдающей несколькими хроническими болезнями сразу, одна из которых органическая гипертония, то можешь не сомневаться, что тебе с частой и неотвратимой регулярностью придется забывать о своих десяти годах. Еще хуже, если твоя больная мама с невероятным трудом удерживается на должности дворника. Потому что тогда беззаботное детство закончится в тот самый день, когда у тебя окажется достаточно сил, чтобы оттащить полный бак, наполненный разной гадостью, к большому контейнеру, махать метлой во дворе, а зимой удержать в руках широкую совковую лопату для уборки снега. Именно с того дня можешь смело считать себя взрослым человеком… по крайней мере, в отношении своих обязанностей.

Но еще придется выслушивать не особо щепетильные упреки своих коллег – настоящих взрослых дворников с соседних участков, – что плохо убранный мусор переносится ветром на их территорию. Вставать в половине пятого утра, чтобы после уборки не опоздать в школу. Получать тумаки от старших ребят, собирающихся вечером у подъезда, когда пора менять баки под мусоропроводом. Терпеть едкие насмешки сверстников, которым повезло немного больше, и, вероятно, именно потому считающих себя гораздо выше… ведь им не приходится ковыряться в отходах своих соседей, верно?

А как насчет того, чтобы отгонять от мусорников бомжей (нередко становящихся неожиданно агрессивными, видя, что им противостоит ребенок), способных в считанные минуты свести на нет весь твой тяжелый труд, перерыв верх дном весь контейнер и превратив в открытую помойку подъездную дорожку перед самым приездом машины из службы по очистке города?

Но особенно доставало, когда какой-нибудь пришлый или местный забулдыга прямо на твоих глазах старательно облевывает только что вымытую лестницу. А потом, проходя мимо и замечая уже приготовленную тряпку, похлопывает по плечу: «Все верно, сынок, чистота прежде всего». И обдает лестницу новой струей зловонной жижи пятью ступеньками ниже. Вероятно, чтобы закрепить урок.

Сперва, когда все это только начиналось (не сразу, но зато уверенно и все чаще), – когда он вдруг превратился во взрослого, он думал: почему? Почему он? И с недоверчивым удивлением смотрел на своих ровесников… Да, конечно, у него ведь очень больная мама, нет рядом отца, нет даже старшего брата или хотя бы сестры. Они с мамой сильно нуждаются, и поэтому мамина работа это единственное, что позволяет им как-то еще держаться на плаву.

Но все равно – ПОЧЕМУ?

Где-то через полгода, когда он свыкся с новым положением вещей, его начала преследовать одна нехорошая мысль (которую он никогда не решился бы обсуждать с кем-нибудь): а не слишком ли понравилось его маме, пускай и очень больной, иметь такого рано повзрослевшего сына? Бывали месяцы, когда ему приходилось выполнять за нее больше половины работы… нет-нет! – мама не пила ничего спиртного, даже пиво (ей ведь ни в коем случае нельзя!). Просто она была очень, очень больной женщиной.

И все же… он заметил, что в последнее время приступы сильных головных болей слишком уж участились, особенно, когда накапливалось много работы во дворе.

(«Ах ты, негодный мальчишка, как ты только смеешь так думать о своей МАМЕ?! Я стирала твои засранные пеленки, не спала сотни ночей, когда ты…»)

Этим вечером он поздно вернулся домой, поскольку сегодня был благополучный для мамы день, и он засиделся у одного из немногих своих друзей, живущего в соседнем доме. Когда мальчишки очнулись, поняв, что время близится к полуночи, Артем пулей помчался домой, надеясь, что мама не станет слишком его ругать. Ведь уже почти три недели по ночным улицам бродит этот ужасный и неуловимый киллер Отрыватель голов, а ему нужно было идти по темному переулку. И как назло у них в квартире не было телефона, чтобы позвонить и успокоить маму, которая уже наверняка не находит себе места.

Но, вернувшись и открыв дверь своим ключом, он сразу понял, что ожидаемой трепки этим вечером не будет. Мама лежала на тахте в своей комнате и громко стонала, зарывшись лицом в подушку (от чего ее голос походил на утробное ворчание злого недовольного существа, живущего под детской кроватью). Ему, конечно, было очень жаль маму… но, господи! – как же он успел возненавидеть эти ее проклятые стоны – неужели ей действительно так больно? На табурете у изголовья тахты громоздились привычные флаконы с каплями, упаковки таблеток, чашка, графин с водой – они глядели на него с наглой уверенностью хозяев положения. Запах лекарств и еще чего-то неуловимого наполнял комнату, освещенную лишь приглушенным светом торшера в углу.

Услышав, как он вошел, мама медленно приподнялась на локте и сообщила, что осталось еще много работы, которую необходимо закончить до завтра. Прежде всего, надо разобраться с мусоропроводом, потому что бак не менялся с самого обеда, и к утру на полу может вырасти целая гора отходов, которую потом придется убирать, а он и сам знает, как это будет тяжело.

А еще, что она опять очень, очень сильно заболела… И ему прямо сейчас придется доделывать сегодняшнюю работу – жаль, что он пришел домой так поздно – и, скорее всего, взять на себя весь завтрашний день.

Минуту назад он хотел обнять эту измученную женщину с большими темными кругами под глазами, которая была его матерью, – как всегда делал раньше – сказать несколько успокаивающих слов… Но этим вечером он молча вышел из ее комнаты, быстро переоделся в рабочую одежду, думая о двух-трех часах сна, которые у него останутся в запасе на отдых, чтобы успеть до школы убраться во дворе, быстро глянул на часы в кухне (00:17), вышел из квартиры и спустился вниз…

Рассмотреть толком можно было лишь две верхние головы. Вряд ли он знал этих людей хорошо, если знал вообще, потому что сейчас…

Мальчику не хотелось касаться руками мертвых голов, поэтому он помог себе короткой палкой, чтобы развернуть их в удобное для опознания положение.

Это было жуткой, но удивительно захватывающей игрой.

Он не ощущал страха – может быть, потому, что вовсе не был маленьким взрослым, как считала его мама, а был просто десятилетним мальчишкой. Скорее, он испытывал странное, захватывающее дух возбуждение. Это было даже интереснее, чем солнечное затмение 11 августа минувшим летом, когда он с друзьями рассматривал тонкий перевернутый вниз «рогами» серпик раньше всегда полного солнца через закопченное на свечке стекло. А вокруг становилось все темнее и темнее… Но не стемнело настолько, как ему хотелось, – например, чтобы можно было увидеть звезды – настоящие звезды днем! Позже кто-то из взрослых сказал, что затмение в этот раз не было полным. Впрочем, он и сам это понял.

И вот теперь он чувствовал себя так, словно неожиданно увидел эти свои звезды.

К тому же, сейчас он мог их видеть только один.

В конце концов, ему удалось перевернуть две верхние головы в нужное положение и хорошо рассмотреть. Через минуту мальчик кивнул, будто соглашаясь с самим собой. Да, он знает этих людей, вернее… эти лица. Целая семья, пять человек… Для доказательства не стоило даже оглядывать те головы (поменьше), что находились под двумя верхними. Он прекрасно помнил, как они переехали в его дом пять или шесть недель назад. Ему эти люди понравились: муж с женой лет по сорок (две верхние головы), двое детей, обе девочки чуть старше его, и старушка – мать кого-то из супругов. Смерть обезобразила лица почти до неузнаваемости, но он все же сумел… как это? – идентифицировать?

Теперь, когда за этими зловещими останками возникли образы реальных людей, игра больше не казалась интересной, – она стала отвратительной… и еще откуда-то из грязных углов маленького помещения неторопливо начал выползать страх.

Мальчик отвернулся. Посмотрел на прикрытую дверь в трех шагах перед собой. Сзади что-то шевельнулось и глухо ударилось о стенку бака. Артем вздрогнул, но заставил себя не оборачиваться, – просто одна из голов опять завалилась на бок… правда? Ему же ничего не грозит, ведь так? Если бы головы вдруг ожили и попытались напасть на него как в страшном кино, подкатиться к ногам и вцепиться зубами в его ногу, то они все равно не смогли бы выбраться из бака. И вообще, разве такое может произойти в реальной жизни?

Хотя… он не был до конца уверен, что не может. И поэтому все-таки бросил один опасливый взгляд себе за спину.

Никакого движения, никаких попыток со стороны голов потихоньку выбраться из бака, пока он отвернулся. И глаза по-прежнему закрыты, по крайней мере, у тех двоих…

Страх чуть-чуть отполз в тень, из которой выбрался.

Вероятно, ему стоит опасаться кое-кого другого.

Мальчик осторожно приблизился к двери и прислушался.

Выходит, Отрыватель голов начал забираться уже в дома. Устоялось мнение, будто он может нападать на людей только на открытом пространстве. Это было подкреплено даже заявлениями большинства аналитиков, выступавших в местной прессе и на телевидении. Правда, некоторые не соглашались и предупреждали, что как только напуганные жители Львова перестанут выходить на улицы с наступлением темноты, киллер, лишенный неограниченного числа легких жертв, а их количество теперь составляло в среднем от четырех до шести человек за ночь, легко освоится с новой тактикой нападения, – то есть, начнет проникать в дома.

Артем Резь, как и все жители города, был наслышан об этих дискуссиях и теперь понимал, что, возможно, стал первым, кто узнал: киллер уже освоил «новый стиль». Если, конечно, не считать тех, чьи головы наполняли мусорный бак за его спиной.

Черт! Ведь Отрыватель мог пройти мимо него, пока он возился с баками.

Он снова прислушался у двери. Похоже, сейчас за ней никого не было. И быстро приоткрыл, чтобы просунуть руку. На ощупь вынул из замка ключ, который остался торчать с наружи, захлопнул дверь и закрылся на максимальное число поворотов.

Он решил, что не выйдет из помещения, по крайней мере, пока не рассветет, – его внутренние часы в этом никогда не ошибались. (Мысль, что мама сойдет с ума от волнения, словно забыла появиться.)

Затем оттащил бак с головами от мусоропровода, а на его место поставил пустой. Еще два бачка, наполненные до верху, подперли дверь в помещение – не столько для надежности, сколько для успокоения. Он двигал их туда-сюда минуты две, пристраивая с фанатичной тщательностью, может быть, затем, чтобы заглушить в собственной голове постоянно повторяющийся звук, который доносился из бачка с головами. Когда он двигал его, возникло впечатление, будто головы, готовясь к ночи, укладываются поудобнее. Несмотря на сильную вонь вокруг, от бака буквально разило запахом меди.

После всех приготовлений мальчик почувствовал, насколько вымотался за этот день («Но не забывай про утро: жаль, что ты пришел так поздно, сынок, я очень сильно заболела… скорее всего, тебе придется взять на себя и весь завтрашний день…»), и забился в холодный угол подальше от бака с головами пяти мертвецов.

Он надеялся, что не проснется от их возни.

Когда уже минут через пять его неотвратимо потянуло в сон, Артем вдруг подумал: а стала бы мама настаивать, чтобы он отправился заканчивать работу, если бы знала, что Отрыватель начал забираться в дома?

«Маленький неблагодарный ублюдок! Как ты смеешь думать подобные вещи о МАТЕРИ! Прекрати это немедленно!»

И, уже готовый провалиться в холодный тревожный сон, он неожиданно честно себе признался…

СТАЛА

* * *

Грязный тощий бомж, почти ничего не евший всю последнюю неделю, стоял перед маленьким подвальным окошком. Но для него давно не существовало понятия о голоде. Не существовало вообще ничего, кроме нее.

Его глаза лихорадочно поблескивали, вглядываясь в темноту – там, впереди, всего в двух десятках шагов была его тайна. Он видел ее. Видел прямо сейчас. Сухая стремительная тень…

Только ради этого короткого мгновения он жил весь этот день, как и предыдущие… сколько? Впрочем, это не имело значения. Он мог наблюдать за ее явлением теперь каждую ночь, ожидая перед маленьким квадратным окошком, как одержимый маг перед волшебным зеркалом. И этого ему было вполне достаточно, чтобы жить. Больше ничего.

Он не мог покупать газет, смотреть телевизор и слушать радио, но из случайных разговоров во время редких вылазок наружу днем был наслышан о появлении в городе неуловимого загадочного убийцы, монстра, нападающего по ночам на людей, отрывающего им словно у кукол конечности и головы.

(«Ты помнишь собаку? В тот вечер… Она была привязана к скамейке рядом с домом. Первая встреча с тай…»)

Если судить по времени, то получалось, что его тайна и Отрыватель – одно и то же. Но для него это не имело ровно никакого значения.

Главное, он больше не сомневался, что его появление здесь и все, что произошло раньше, включая тот злополучный шнурок – не было случайностью.

Вот, что теперь имеет значение.

Все остальное не важно.

Глава в главе

…Однажды, Отрыватель случайно повстречался с Ним. С кем свела его темная улица глубокой безлунной ночью на окраине города – «машина» так и не сумела понять. Может быть, Он был просто чудовищным уродом, несущим бремя какой-нибудь Великой Нелепости, отвергнутый жестоким миром людей. Или это был одинокий мутант, не способный даже осознать зловещей сути собственной реальности. Либо Он – результат некого страшного эксперимента. А быть может, житель иного мира.

Для обоих эта встреча навсегда осталась загадкой.

Они только ощутили гигантскую пропасть, разделявшую их, бездну пустоты и чуждости – еще большую, чем ту, что каждого из них отделяла от людей.

…И медленно разошлись в разные стороны, как порождения несовместимых светов, которым никогда не понять один другого и больше никогда не встретиться…

* * *

20 октября, 3:44 ночи

В четырех километрах от подвала, где в тот момент истощенный бомж с иступленной надеждой фанатика всматривался в маленькое окошко, в другом месте – грязном и холодном – очнулся и закричал от ужаса десятилетний мальчик.

Это случилось, когда его правая нога нечаянно дернулась в тревожном сне и ударила по баку, стоявшему особняком от других. Тот на одно мгновение накренился, и этого хватило, чтобы из него выпала человеческая голова. Она прокатилась по полу с тихим шуршанием волос – так, словно сама избирала направление – и уткнулась мальчику между разведенных ног. Скорее всего, из-за внезапно прерванного сна мальчику показалось, что у головы лицо его матери.

А за секунду до своей смерти он увидел, что она собирается его укусить…

Часть IV.

Три визита: явление

Глава 1

Нет худшего врага…

21 октября, 23:01

Что-то было не так в этой квартире.

Это почувствовали все четверо, когда дверной замок щелкнул с запоздалым сомнением старого сторожевого пса, обманутого чужаком, рядящимся в хозяйское пальто (использовалась хитрая отмычка), и они вошли.

Худощавый брюнет в модном костюме спортивного покроя, бывший за главного в четверке, для начала включил свет в коридоре, кухне и гостиной, осматриваясь. Двое – крепыш лет тридцати, похожий на боксера благодаря расплющенному носу, и парень года на четыре младше с рано поседевшими висками – начали молча распаковывать две большие сумки, принесенные с собой. Четвертый – его лицо хранило постоянно глуповатое выражение, из-за постоянно косящего глаза и такой же неизменной привычки слегка улыбаться уголками губ, – не зная чем заняться, прошел на кухню и стал шарить в холодильнике; судя по звукам, доносившимся оттуда, без малейшей надежды обнаружить что-нибудь ценнее кастрюли с давно прокисшим супом. Главный мельком подумал, что Косого стоило оставить внизу в машине; от него здесь все равно не было никакого толку.

А может, все дело в этом паскудном ощущении?..

Поначалу он даже не мог определить, что его насторожило, – это словно маячило перед самыми глазами, но в то же время, как воздух, сохраняло свою невидимость.

Возможно… что-то в обстановке? Или…

В принципе, ему сразу не понравилась вся эта затея, а сейчас не нравилась еще больше. Проклятье! – если бы у него было хотя бы немного времени на раздумье, он мог бы найти и другой способ рассчитаться с долгами перед Алексом, своим шефом, разве нет? Похоже, тот и сам принял решение под воздействием эмоций, а он согласился. Зря, не стоило…

Во-первых, он всегда был в хороших отношениях с Германом – тем более, именно Герман год назад взял его на работу в компанию и лично способствовал его дальнейшему продвижению по служебной лестнице. Во-вторых, не в его правилах участвовать в разборках между старыми друзьями. Но теперь слишком поздно…

Он прошелся по гостиной, слыша, как Седой и Боксер выгружают из сумок канистры. Ладно, к черту – скоро все останется в прошлом, главное, он избавится от этих гребаных долгов. В конце концов, ничего страшного ему делать не нужно. Например, убивать. Шеф всего-навсего горел желанием отыграться в отместку за вчерашний провал на переговорах, не более того. Как утверждал Алекс, это случилось по вине Германа. Хотел просто сорвать злость. Возможно, он потому и согласился на это дело, что так оно и было. Если бы шеф желал всерьез рассчитаться с Германом, нанял бы хиттера – и точка.

Но все-таки, почему так паскудно на душе?

Он подошел к огромному аквариуму и постучал пальцами по стеклу. Сонное после темноты население отреагировало лениво; компрессор и фильтр работали на малой мощности, автоматическая кормушка была заполнена наполовину. Он зачем-то включил подсветку из трех узких длинных ламп, расположенных вверху – картина мгновенно преобразилась в каплю экзотического речного дна – и быстро выключил; спустя несколько минут этот красивый подводный мирок должен превратиться в отвратительный кипящий бульон вместе со всеми его обитателями.

Поморщившись, главный отвернулся от аквариума с беззаботными рыбками, достал из внутреннего кармана пиджака мобильный телефон и набрал домашний номер Алекса.

«А все-таки, – подумал он, удивляясь глубокой правоте старой пословицы, пока в трубке раздавались короткие щелчки, – нет худшего врага, чем бывший друг».

Все, хватит! – его это не касается, он только отрабатывает свои долги перед Алексом.

«Однако признайся, ты не раз думал, что предпочел бы видеть на его месте Германа…»

Алекс ответил так быстро, будто держал руку на телефонной трубке все это время. Что ж, очень возможно, – главный мрачно усмехнулся.

– Да, мы на месте. Похоже, здесь давно уже никого не было.

– Все в порядке? – Алексу чем-то не понравился его тон.

– Да, все в полном порядке… – медленно проговорил главный, осматривая гостиную, словно только что ее увидел. Комната (теперь казалось, что и вся квартира) походила на жилье вконец свихнувшегося педанта. И дело было даже не в идеальном порядке, а какой-то неестественной для человека симметрии (да, все в полном порядке), которую создавали движимые части обстановки. И мелкие предметы, в том числе – особенно они. Старой модели телефон и электронные часы со светящимися зелеными цифрами на тумбочке; стопка газет, шариковая ручка, металлическая расческа и бензиновая зажигалка «Зиппо» на журнальном столе – были разложены на равном расстоянии от края и с одинаковым промежутком друг от друга, причем, в необъяснимом механическом порядке, который возможно почувствовать, лишь увидев. Стулья, кресла, карманная мелочь на телевизоре…

Но это не главное. Было еще присутствие чего-то неуловимого, рождающего подсознательную тревогу, крепнущую с каждой минутой и требующую убираться отсюда как можно быстрее.

– В полном порядке…

– Ты уверен? – настаивал Алекс.

– Уверен…

(Почему в одних местах так много пыли, а других ее практически нет?)

…конечно, уверен.

(И еще не забывай про замок: ведь двери почему-то были заперты только на один… Если хозяин уезжает надолго…)

– Ладно, – проговорил Алекс, о чем-то раздумывая. – Где ты сейчас?

– В гостиной.

– Хорошо, тогда проверь что с окном, оно разбито? Главный подошел к окну и отодвинул портьеру:

– Было, но сейчас…

– Ладно, не важно, – перебил шеф. – На полу ничего не лежит, конечно же… – Было не ясно, спрашивает он или утверждает.

– Нет, ничего. А что…

– Все, оставь это. Да, вот еще: прежде чем приступить, проверь всю квартиру, там может ночевать один тип. На всякий случай, понял?

– Да, но я думаю…

– Мне насрать, что ты думаешь! – рявкнул Алекс. – Сделай это! Когда закончите, сообщи.

– Хорошо, как только сядем в маш… – он не договорил, связь прервалась гудками.

Он думал, что после разговора с Алексом ему станет легче, однако дурное предчувствие только усилилось.

Главный вернулся в коридор. Боксер с Седым уже закончили с сумками и о чем-то тихо переговаривались, сидя на корточках. Косой копался в открытом коридорном шкафу.

– Давайте шевелиться, – бросил главный. – Но сначала проверьте все комнаты.

Седой и Боксер поднялись. Главный сам заглянул в туалет и в ванную, – их двери находились рядом, в маленьком отростке коридора, ведущем в кухню.

– И еще: ничего не брать, – добавил он тоном человека, знающего цену своим словам. Впрочем, все трое и сами отлично знали, что ослушаться было бы крайне небезопасно для здоровья.

В этот момент Косой с видом счастливого кладоискателя извлек с нижней полки коридорного шкафа стопку порнографических журналов.

– Глядите-ка! Это любимые девочки нашего пай-мальчика Геры. Ого! Ты только посмотри на эти буфера! – Косой сунул обложку верхнего журнала под нос обернувшемуся Боксеру. – Прямо как у твоей…

– Пошел ты… – огрызнулся тот.

– Времени мало, – главный посмотрел на Косого. – Оставь это и займись делом.

Тот нехотя расстался с журналами, положив на прежнее место, и направился через гостиную, чтобы заглянуть в другие комнаты, попутно бормоча, кому это нужно и, мол, чего там проверять.

Боксер и Седой взялись за канистры:

– Куда?

– Начинайте с кухни, – сказал главный несколько торопливо, хотя, конечно, особенно спешить было незачем – просто хотелось поскорее убраться отсюда к чертовой матери, из этой пропитанной каким-то неживым духом квартиры – быстро сделать и убраться, все очень просто. Но его вдруг испугало выражение лиц своих подчиненных, словно те тоже что-то ощущали.

«Неужели и они почувствовали? Заметили это? Значит, оно не кажется только мне… Или парни просто разволновались из-за того, что им приходится участвовать в поджоге?»

Что касалось Косого, то, похоже, только он один находился в своей придурковатой тарелке. Хотя, кто его знает – с такой рожей и идиотской манерой держаться трудно было понять, когда он шутит, а когда начинает нервничать.

– После кухни перейдете… – продолжил главный.

Но тут из глубины квартиры его прервал жуткий вопль Косого.

* * *

21 октября, 23:06

Алекс швырнул телефонную трубку, не дослушав до конца заверений своего человека.

Этот звонок из квартиры Германа заставил его всерьез усомниться в своем намерении отомстить бывшему другу и партнеру за вчерашние переговоры, – вернее, за их полный провал. Герман не явился, и все полетело к черту. По самым приблизительным расчетам компания потеряла на этом от полутора до двух с половиной миллионов долларов, для их еще не окрепшего дела – это было чересчур много. Не смертельно, но много.

Он буквально взбесился, и поэтому утратил над собой контроль. И, кажется, серьезно лоханулся.

Во-первых, за последние пару недель он сам начал приходить к выводу, что с Германом происходит нечто настолько худое, что интересы компании для него действительно потеряли всяческий смысл, и его отношение, даже к важным переговорам, которые приближались с каждым днем, объяснялось именно этим, а не упрямым желанием настоять на каком-то глупом принципе. В конце концов, разве это было похоже на того Германа, которого он знал столько лет? Конечно, совместный бизнес дал заметную трещину в их отношениях, однако… Если вспомнить их последний разговор в офисе кампании, состоявшийся примерно месяц назад – не нужно было быть провидцем или старым другом, чтобы заметить, что в жизни Германа случилось нечто из ряда вон выходящее.

Во-вторых, звонок отца Германа ему прямо в офис несколько дней назад подтверждал именно такой вывод. Старик сообщил, что уже долгое время не может связаться с сыном и очень рассчитывает, что Алекс поможет ему прояснить ситуацию.

Еще он упомянул одну странную вещь: когда он в конце сентября пытался поговорить с Германом, трубку в его квартире поднял какой-то ненормальный тип, вначале пытавшийся выдать себя за Германа и вообще «вел себя крайне подозрительно». Правда, в последующие разы, когда старик пытался вновь дозвониться, трубку никто не брал. Затем, он уточнил: действительно ли Алекс отправил Германа в длительную командировку в связи с делами компании? – именно этим объяснил «ненормальный тип» отсутствие Германа дома. Алекс отлично помнил весь разговор, и тот момент, когда что-то вдруг заставило его соврать и подтвердить слова «ненормального типа». Потом он сам какое-то время недоумевал по этому поводу. И еще оставалось совершенно непонятно – зачем нужно было врать самому Герману или неизвестному человеку в его квартире? Если, конечно, это не был сам Герман.

Хватало и других причин пуститься в долгие размышления.

Однако вчерашний день словно заново перечеркнул начавшее приходить понимание. Упущенные возможности заставляют искать виновников. В данном случае ответ был предельно ясен – виновен Герман. Ярость была настолько ослепительной, что он совершил еще несколько серьезных промахов – прежде всего, лично поручив поджег квартиры Германа людям, с которыми вместе работал; при том, не одному или двум, а целой группе. И более того – непрофессионалам. Все это непростительная глупость. Вот именно, глупость – свойственная черта почти всех решений, принятых под властью эмоций. Пожалуй, если бы он дал себе немного времени подумать…

Черт! Неужели он действительно способен вот так мстить человеку, с которым была связана вся его сознательная жизнь? – вот что было хуже всего. И вот что испугало его, когда он бросил трубку.

Алекс закурил сигарету и по привычке, когда решалось что-то важное, стал расхаживать по домашнему кабинету из угла в угол. Почему-то мелькнула мысль: хорошо, что он отправил жену еще утром погостить с неделю у родственников, живущих в Венгрии. Может быть, так ему было спокойнее… – только спокойнее что?

Он остановился у стола и посмотрел на полупустую чашку с давно остывшим кофе. Тревога, ноющая в груди подобно зловещей опухоли, усиливалась.

Это ощущение неясной, но близкой беды особенно возросло во время разговора с человеком, руководившим теми тремя недоумками, которые должны были устроить поджог в квартире Германа. Да, именно в тот момент, словно по радиотелефонной связи к нему проникло какое-то необъяснимое вибрирующее напряжение. И еще что-то, вызывающее острое чувство иррациональности и безотчетного страха, подобного тому, что испытывает человек, вскакивающий в постели в липком поту посреди ночи, но не может вспомнить самого кошмара.

Хуже того, по какой-то скользнувшей интонации в голосе главного Алексу показалось, что тот испытывает нечто подобное, но тщательно пытается это скрыть.

Алекс перевел взгляд с чашки холодного кофе на телефон. Там, в квартире Германа, что-то не ладно, что-то не так… что-то такое, о чем даже не хотелось думать.

«А может, все отменить?»

Он медленно потянулся к трубке и с неприятным удивлением заметил, как сильно дрожит его рука.

Конечно, именно так и нужно поступить, – это внезапно окрепшее решение, которое нарастало в нем весь вечер и, наконец, стремительно, как воздушный пузырь со дна океана, вырвалось на поверхность сознания – принесло мгновенное облегчение. Он прямо сейчас даст отбой, и его люди вернутся. Все закончится.

Секундой позже, едва рука Алекса опустилась на телефонную трубку, его сердце вдруг пронзила игла тошнотворного чувства обреченности.

Что он опоздал…

* * *

21 октября, 23:08

Когда Косой закричал, все трое оцепенели.

Спустя две или три секунду первым в себя пришел главный. Чтобы голосом не выдать собственного испуга, он молча дал знак Седому и Боксеру следовать за ним. Эти даже не пытались скрыть, насколько им плохо: у обоих были перекошенные бескровные лица, как у пассажиров терпящего катастрофу самолета.

Они уже пересекли половину гостиной, когда им навстречу, немного пошатываясь, вышел Косой. На его лице блуждала самая юродивая улыбка, которую им только приходилось у него наблюдать: правый глаз чудовищно косил, казалось, еще немного и он полностью вывернется обратной стороной, – радужная оболочка почти скрылась из виду где-то рядом с переносицей. Главный с отвращением подумал, что так можно увидеть собственные мозги.

– Какого черта?.. – он тряхнул Косого за плечи. Поскольку с тем ничего не случилось, он ожидал какого-то облегчения, но этого не произошло. Даже наоборот – у него возникла уверенность, что теперь они приблизились еще больше к чему-то мерзкому и ужасному, терпеливо наблюдавшему за ними в этой квартире.

Вместо вразумительного ответа Косой захихикал, и главный, отпустив его плечи, наотмашь ударил того по лицу. Косой заткнулся и схватился за разбитый нос; между пальцев просочилась тонкая струйка крови. Но это пошло на пользу – его выражение стало более осмысленным.

– Там… в спальне… – пробормотал он, вытирая под носом тыльной стороной ладони. – У стены стоит… какое-то дерьмо. Я включил свет…

– Что именно?

– Не знаю, – Косой снова хихикнул. – Сами посмотрите, я такого еще не видел, – он с виноватым видом осмотрел всех троих. – Я просто не ожидал, вот и все. Это выглядит… как мумия.

Сердце главного подскочило. Здесь не хватало только засохшего покойника… (Да, покойника, который устроил собственный склеп прямо в жилом доме, и еще очень любит наводить порядок по ночам… а сейчас как раз…)

Кто-то из двоих за спиной главного, то ли Седой, то ли Боксер, громко сглотнул.

Словно сквозь густой кисель до главного дошло понимание, что все люди оказались на грани глубокой паники, в том числе и он сам. Но если именно он сейчас поддастся ее влиянию, наступит нечто вроде цепной реакции, после чего его авторитет навсегда упадет в их глазах до нуля; и не только у этих троих – что он потом скажет Алексу? «Извини, босс, Косой обнаружил в одной из комнат какое-то «дерьмо» и мы врезали деру, потому что едва не наложили в штаны». Это? Или, может быть, поделится своими наблюдениями, как выглядела квартира, и какие при этом у него возникли ощущения? Или расскажет о чувстве, будто кто-то за ними наблюдает? О беспричинной жути, охватившей его, когда они только вошли, словно вызванной самой атмосферой этого места? Меньше всего на свете он хотел бы услышать, что бы ему на все это ответили…

– Ладно, – проговорил главный и обвел взглядом всех троих. – Ничего не произошло, (пока ничего не произошло – может, так?) причин волноваться нет. Сейчас мы просто проверим, что там, а потом быстро покончим с этим делом. Через пять, максимум, семь минут уже будем ехать в машине и рассказывать глупые анекдоты.

Главный с удовлетворением отметил, что лица у всех троих немного расслабились, во всяком случае, с них исчезло затравленное выражение. Он повернулся и направился к одной из двух дверей, вероятно, спален, путь к которым лежал через гостиную, – к той, что осталась приоткрытой после позорного бегства Косого.

За ним последовали остальные, невольно держась на дистанции в три шага. В спальне был включен свет, но это еще не означало, что там не окажется ужасных голодных тварей, которые скопом набросятся на незваных гостей. Здесь была их территория, их Убежище, коварно устроенное в этом большом доме среди человеческого жилья. Примерно так мысленно рассуждали все четверо, словно за считанные минуты по наитию этого места превратились в перепуганных мальчишек, случайно заблудившихся в темных сырых катакомбах, где даже звучание собственного голоса становится чужим и зловещим, как из склепа.

Вид приоткрытой в спальню двери вызвал у всех одинаковые мысли о голодных затаившихся монстрах, поджидающих сразу четырех жертв, и в чем-то схожие воспоминания из детства, когда каждый пережил что-то особенно страшное.

Для Боксера это был момент, когда однажды утром он проснулся рядом с посиневшим младшим братом, умершим во сне от удушья. Месяцев восемь после этого он просыпался каждую ночь от боязни обнаружить под боком холодное дергающееся тело брата.

Косой вспомнил отдых в пионерском лагере и незабываемое купание в реке. Тогда, нырнув на спор, что подымет со дна в самом глубоком месте брошенную пятидесятикопеечную монету, он врезался прямо в утопленника. Вода была очень мутной, и он догадался об этом лишь после того, как пальцы, обшарив лицо, попали в рот с распухшим языком, – он едва не захлебнулся сам, сообразив, в компании с кем оказался на дне реки. Следующий раз он решился искупаться в море только через шесть лет, но ни в одной реке его больше не видели.

Седой заново пережил случай, когда в третьем классе вернулся домой после отмененных уроков и лицом к лицу столкнулся с вором. От растерянности тот так хлопнул его головой об стену, что десятилетний Седой около восьми суток находился в коме, а затем до седьмого класса боялся один входить в квартиру, если знал, что родителей нет дома, и иногда по два-три часа болтался под домом, ожидая, когда они вернутся с работы.

Для главного – на этом коротком, и в то же время растянутом на километры, пути к дверям спальни, скрывавшей в себе нечто, – это была долгая белая ночь, проведенная с другом на ненецком кладбище двадцать один год назад. В то время он жил на Крайнем севере в небольшом таежном поселке, окруженном дикими лесами, отрезанном на сотни километров от всей цивилизации. Тогда ему и его товарищу было по тринадцать лет, заканчивался июль. Они чересчур увлеклись поисками мест, куда в начале сентября могли отправиться на охоту с взрослыми (в расчете, что если они сами укажут такие места, то их возьмут с собой). И заблудились в тайге. Несколько раз они проходили маленькие озера, около пяти часов пытались пересечь обширное болото с множеством «окон», уходящих на неизвестную глубину. При каждом шаге создавалось впечатление, что твердая и надежная на вид земля колышется прямо под ногами и разбегается ленивыми концентрическими волнами, словно тонкая упругая сетка, натянутая над невидимой водой – впрочем, так оно и было. Если простоять на одном месте достаточно долго, то ноги начинали медленно погружаться вниз и скрываться под выступающей из-под «земли» водой. На счастье, они сумели выбраться из болота, но к тому времени оба уже окончательно потеряли ориентиры. Солнце зашло, однако было вполне светло, чтобы читать газету. Казалось, день и ночь слились воедино, образуя неподвижный белесый сумрак, без звезд, солнца и луны на бесцветном плоском небе. Когда под резиновыми сапогами перестало чавкать, и тишину нарушало лишь мерное гудение комариных туч да мошкары, сквозь которое даже редкий порыв ветра напоминал немое легкое прикосновение к открытой коже, они ступили на настоящую землю и снова углубились в лес. За ними осталась идеально ровная, поросшая темно-зеленым ягелем топь, раскинувшаяся на многие километры. Кое-где, словно осколки гигантского зеркала поблескивали вкрапления «окон». Через полчаса, измученные до предела, они набрели на свободное место, напоминавшее большую поляну, и замерли от удивления. Вся поляна была сплошь заставлена странными маленькими скамейками, врытыми в землю. Они были разбросаны совершенно хаотично от периметра к центру. Мальчишки присели на одну такую скамейку и попытались сообразить, на что они набрели. Сидеть было очень не удобно, так как странная скамейка состояла из двух вертикальных палок и узкой перекладины. Кое-где попадались сооружения сделанные из обломков досок. Их размеры были примерно одинаковы – около метра в длину и полметра в высоту. Некоторые уже покосились от старости; некоторые лежали на земле из-за того, что дерево прогнило от сырости. Что бы это ни было – выглядело оно крайне уныло и неприветливо. Возможно, у мальчишек появилось бы немало предположений, чем являлась эта поляна, если бы не было еще одной необычной детали: к перекладинам большинства скамеек проволокой или рыбацкой леской были привязаны самые неожиданные предметы – помятый ржавый чайник, гильза от охотничьего ружья, заплесневелый ботинок, какие-то металлические обломки… Отчего все это напоминало некую сюрреалистическую свалку. Предметы уныло раскачивались между стоек при каждом порыве ветра. Те, что состояли из нескольких металлических частей или крепились проволокой, тихо позвякивали или поскрипывали, словно «говорили» друг с другом, вспоминая печальные истории – от этого у мальчишек пропало всякое желание даже обмениваться короткими репликами. Похоже, что даже комары чувствовали себя здесь не слишком уютно: их стало заметно меньше, а те, что упрямо пытались добраться до открытых участков тела – рук и лица – утратили прежнюю проворность. Хотя, возможно, мальчишкам это только показалось. Немного передохнув, они оправились вглубь поляны, которая была около ста метров в диаметре, и начали осматривать странные скамейки. На некоторых, что выглядели поновее, вместо случайного хлама были подвешены плоские предметы, иногда деревянные, иногда – железные, напоминающие таблички. Кое-где даже просматривались фрагменты надписей, сделанные либо от руки простым карандашом, либо, если это была железная пластинка, нацарапанные острым предметом. На последних разобрать что-либо было уже невозможно из-за толстого слоя ржавчины. Но вскоре им попалась довольно хорошо сохранившаяся табличка, изготовленная из фанеры, с поблекшей, но отчетливой надписью, выведенной шариковой ручкой: «Пяк Ефим – 1964». А рядом обнаружилась еще одна скамейка с разборчивой надписью на табличке. На этот раз роль таблички играла пожелтевшая пластмассовая крышка от дорожных шахмат, на ней с внутренней стороны читалось: «Айвоседо Харитон-1969». Затем нашлись и другие. На всех присутствовали «Кунин», «Камин», «Пяк» и «Айвоседо» – распространенные в данной местности ненецкие фамилии. После каждого имени через черточку значился год. Наконец кто-то из них сообразил: «Черт! Это ненецкие могилы…» И оба побледнели, глядя друг на друга. Поляна, и до этого выглядела неприветливо, но теперь казалась самым страшным местом на земле. Их первым порывом было бежать как можно быстрее и дальше от этой «поляны», окруженной глухим мрачным лесом, с ее надгробиями-«скамейками». Но мальчишки были настолько уже измотаны, что решились остаться на месте. Они только перебрались к самому краю, где между лесом и могилами образовалось немного свободного пространства. Сильно хотелось пить, ныли уставшие от многочасовой ходьбы по тайге и болоту ноги. Они решили спать поочередно, но так оба и просидели с перепуганными, опухшими от многочисленных укусов кровососущих насекомых лицами до самого восхода солнца, тихо перешептываясь и вздрагивая от каждого шороха, бряцанья и поскрипывания на тонущей в белой мгле «поляне». Утром, с воспаленными глазами и неподвижными, как маски, лицами, они снова отправились в путь, ориентируясь по далеким точкам вертолетов, курсировавших между поселком и буровыми. Абсолютно молча. Они сумели-таки отыскать верную дорогу домой к середине дня, и скоро впереди замаячили очертания знакомой местности. Но ни один из мальчишек даже не улыбнулся…

Впервые за много лет главный испытывал то же отвратительное чувство, что и тринадцатилетним перепуганным мальчишкой на старом ненецком кладбище. Нет, это не было полным дежа-вю, но и тогда, и сейчас присутствовал тот же безотчетный, почти мистический ужас, заставляющий волосы приподниматься на затылке.

Он первым вошел в спальню. За ним медленно последовали остальные. В первый момент чисто автоматически главный отметил, что в этой комнате поработала та же педантичная рука, что в гостиной, на кухне и в коридоре; относительно ванны и туалета сказать было сложно – тогда, не включая свет, он лишь убедился, что там никого нет.

У противоположной от дверей стены, широко расставив ноги и вытянув вдоль туловища тонкие узловатые руки, стояло темно-желтое нечто.

Оно напоминало человека, сначала умершего, а затем высушенного в огромной микроволновой печи. Глаза были закрыты, и тонкие морщинистые веки глубоко ввалились в глазницы, словно прикрывали пустоту. Это действительно походило на мумию, как посчитал Косой. Но, присмотревшись, главный нашел, что сходство с мумией только поверхностное – скорее, это ассоциировалось с чучелом гигантского человекообразного насекомого.

«Неудивительно, что Косой чуть не обгадился, когда включил свет», – подумал главный.

– Просто какое-то… какой-то… – выдохнул Боксер, но, не сумев отыскать в своем лексиконе подходящего сравнения, нецензурно выругался.

– Может, просто кукла… что-то вроде монстра из какого-нибудь фильма, а? – предположил Седой.

Главный поморщился, уловив в его голосе панические нотки.

(Ну разумеется, «что-то вроде» – не выкопал же Герман эту штуку на Лычаковском кладбище, чтобы притащить домой для украшения своей спальни…)

Главный двинулся вперед и приблизился к этой иссохшей фигуре на расстояние вытянутой руки. Последовать за ним желающих не нашлось. Остальные, сбившись в толпу, застряли в дверях.

Он увидел, что «чучело» стоит под небольшим углом к стене, упираясь в нее затылком; от этого скрюченные как когти пальцы ног оказались немного приподняты над полом.

«Все верно, так было бы и с обычным манекеном… или с каким-нибудь дурацким чучелом. Ведь ты же не думаешь, что это – и есть тот самый педантичный хозяин… это же глупо, правда? Разве ты можешь представить, как оно двигается? Как ходит по квартире, сторожит ее? Очень глупо считать, что оно сожрало Германа и поселилось здесь. И вообще исчезновение Германа как-то связано…»

Косой вдруг хрюкнул, проглотив смешок.

– Точно, кукла… Представляю, как пай-мальчик Гера с ней развлекается! – попытался шутить он.

Никто не отреагировал.

– До сегодня я думал, что он просто педик, – продолжил Косой. – А оказывается, настоящий извращенец. Нет, вы только гляньте на это! Готов поспорить, у этого чучела имеется даже специальная дырка в заднице! Клянусь!

Кто-то прыснул, но смешок прозвучал натянуто, будто крик умирающей птицы. Несмотря на ту чушь, которую нес Косой, главный поймал себя на том, что рассматривает жуткую фигуру с какой-то надеждой обнаружить намек на правоту его слов.

«Но даже если у Германа и были скрытые ото всех сексуальные предпочтения, вроде некрофилии, – отметил главный с отвращением и с все больше возрастающим беспокойством, – эту штуку вряд ли можно было приобрести в секс-шопе. Она, скорее, является настоящей мумией кого-то, очень похожего на человека (но, господи… откуда?!), или бесподобным произведением искусства – и весьма сомнительно, чтобы изготовленным из пластика».

Однако потрогать это, чтобы удостовериться, особого желания у него не возникло. «Кукла» (если, черт возьми, это действительно было куклой!) казалась не просто зловещей – она казалась живой… и у главного, стоявшего к этому ближе всех, возникло впечатление, будто это прислушивается к происходящему.

«Что это за странный кисловатый запах? Когда он появился? Вначале, кажется…»

– Все! Насмотрелись… – главный повернулся к остальным.

«Просто кучка перепуганных людей… Что же это за кисловатая вонь? Воздух и раньше был затхлым, но… ЗАБУДЬ! – скоро все кончится!»

– Пора за дело, – он направился к дверям.

Похоже, все только этого и ждали – повторять не пришлось. Выходя последним из гостиной, главный увидел на стене школьный портрет Германа. В нем тоже было что-то не так.

«Лучше скажи, что здесь так? Эта гребаная квартира будто переполнена привидениями…»

Казалось, мальчишка наблюдает за ним неприязненным взглядом, сверлящим даже в спину.

Зайдя на кухню, где собрались остальные, он почувствовал себя значительно лучше. Все, – главный глянул на часы – и, правда, давно пора приступать к делу, они и так здесь чересчур долго задержались.

«Но не настолько уж – всего около десяти минут, а такое впечатление, словно на несколько суток…»

– Смотрите, – главный поставил на пустой кухонный стол десятилитровую пластиковую канистру с бензином, которую захватил в коридоре по дороге, и открутил крышку на горлышке. Затем, вытащив из бокового кармана пиджака целлофановый пакетик с четырьмя одноразовыми блюдцами, которыми пользуются в дешевых забегаловках, и четырьмя средней толщины свечками, начал объяснять.

Все выглядело чрезвычайно просто: по центру блюдца нужно было установить свечку, после чего наполнить его бензином, поджечь свечку и рядом поставить пластиковую канистру. И больше ничего, потому что далее…

Когда свечка догорала до определенного уровня, бензин в блюдце воспламенялся, расплавлял края одноразового блюдца и растекался вокруг огненной лужей, которая, в свою очередь, захватывала канистру, наполненную бензином, и очень скоро все вокруг превращалось в неуправляемое жадное пекло. По сути, получалось что-то вроде зажигательной бомбы замедленного действия – простой до примитивности, но чертовски эффективной по результату. И почти никаких следов. Таким образом, если кто-то случайно заметил и даже запомнил незнакомых людей, приехавших на «лянче» и входивших в тот вечер в подъезд, никто не связал бы их появления с пожаром, охватившим квартиру Германа лишь под утро.

Идея этого способа поджога, как признался главному Алекс, принадлежала одному его однокашнику – весьма изобретательному типу по прозвищу Хайдик. Однажды перед окончанием летних каникул тот решил спалить школу, чтобы оттянуть начало занятий на некоторое время, но затем передумал и поделился своим изобретением с двумя-тремя одноклассниками, среди которых был и Алекс. Тому и в голову не могло придти, что когда-нибудь он захочет это использовать.

Причем, против Германа – это прочитал в глазах шефа главный.

Как там? – «нет худшего врага…»?

Одну «бомбу» нужно было установить на кухне, другие три – по всей квартире, то есть, по одной в трех из пяти комнат, указанных Алексом, хорошо знавшим планировку квартиры Германа.

Если где-то «детонатор» не срабатывал по какой-нибудь причине, например, бензин тушил пламя свечи еще до того, как успел возгореться, или еще почему-то – «бомба» расплескивалась в другом месте.

– Вот так, – закончил главный, испытывая сильнейшее желание поскорее приступить к делу и спалить это дьявольское гнездо. – Просто, как все гениальное. Вопросы?

Вопросов не было.

Только Седой, наконец, произнес вслух то, что уже давно было у всех на уме:

– Давайте быстрее. Мне охеренно не нравится эта блядская квартира… здесь как в доме с вампирами.

– Даже хуже, – согласно кивнул Боксер без тени улыбки. – Тут…

Внезапный хлопок заставил всех четверых подпрыгнуть…

– Твою мать!.. – главный с позеленевшим лицом выглянул из кухни в коридор. Кажется, звук донесся именно оттуда.

Входная дверь была немного приоткрыта.

– Кто входил последним? – главный обернулся к тройке.

– Я… – сказал Косой. Его голос сорвался.

– А замок?

– О!.. – Косой схватился за голову, но тут же облегченно вздохнул: – Сквозняк… я просто забыл. Я…

– Заткни пасть! – бросил главный. – Ты чуть не подставил нас, мудак! Такого придурка, как ты, следовало оставить в машине. От тебя и так никакого толку. Учти, Алекс обязательно об этом узнает. А теперь марш закрой на замок!

Косой безропотно повиновался.

– Все. Начинаем, – главный раздал Седому и Боксеру по блюдцу и свечке. Подумав секунду, сунул и Косому, вернувшемуся из коридора.

– Зажигалки? – он посмотрел на людей, все молча кивнули. – Хорошо, я потом все проверю сам.

Когда все повернулись, чтобы выйти в коридор за канистрами, главный задержал Боксера:

– Ты берешь спальню с той хреновиной, – и добавил вдогонку остальным: – Вы возьмете другую комнату и гостиную. Я закончу здесь.

Боксер застыл на месте, словно его послали черту в пасть.

– Нет! Я туда один не пойду! – заявил он. Ни у Седого, ни у косоглазого этот протест не вызвал агрессивной реакции. Даже наоборот.

– Я тоже, – поддержал Седой.

– И я… – хрипло каркнул Косой, пряча глаза. Правый снова стал неимоверно глубоко вращаться, словно пытался сменить орбиту.

Руки главного сжались в кулаки.

– Я сказал ПОЙДЕШЬ!

Без того тяжелая атмосфера квартиры, превратилась в плотную упругую массу, как вода на дне океанической впадины.

– Мы можем просто оставить ту комнату, от этого ничего не изменится, разве не так? – сказал Седой. – Здесь хватит даже одной канистры, чтобы спалить все к чертовой матери.

– Мы не станем ничего менять. Ничего! И все сделаем по намеченному плану, – размеренно произнес главный, стараясь взять себя в руки и не дать волне раздражения и страха захлестнуть его. Ситуация снова пыталась вырваться из-под контроля, и он едва удерживал ее в узде. Ладно, он с этими ублюдками разберется потом. А сейчас, главное…

– В чем дело? – он попытался произнести это как можно мягче и спокойнее. Однако какой-то безысходный ужас проникал в него все глубже и глубже холодными скользкими щупальцами.

– Неужели не понятно? – Боксер развел руками в стороны с видом человека, тщетно доказывающего на суде свою невиновность перед коллегией идиотов, увлеченно ковырявшихся в носу, пока сотня свидетелей подтверждала его алиби. – Разве не достаточно, что я уже рискую башкой, участвуя в этом поджоге… могут пострадать люди, даже погибнуть! Так ты еще хочешь, чтобы я добровольно сунулся в комнату с… с тем монстром…

Проявляя чудеса терпения и выдержки, главный сделал успокаивающий жест:

– Во-первых, никто не пострадает, если это тебя сейчас так сильно взволновало. В этом доме достаточно надежные стены и перекрытия – ты, кажется, забыл, что шеф руководит страховой компанией, а не борделем. И знает толк в этом деле. Все рассчитано. По-твоему, он полный дегенерат, чтобы устраивать пожар в целом доме? Вот видишь, я тоже так думаю. А во-вторых… я не говорил, что тебе обязательно нужно идти туда одному. Можешь взять с собой его, – главный указал на Седого, который все еще торчал в коридоре, ожидая вместе с Косым, чем закончится этот бунт.

– Нет… все равно не пойду! – замотал головой Боксер. – И никто меня не заставит. Ты сам видел это…

Главный сглотнул, уже понимая, что страх перед этой квартирой окончательно вырвал нити управления людьми из его рук.

И тогда он сказал фразу, которая еще каких-то полчаса назад вызвала бы истерический хохот у всех, в том числе, и у него самого.

– Хорошо… Мы пойдем туда все вместе… – если бы в тот момент хотя бы одна морда ухмыльнулась, он прибил бы зубоскала на месте. Но на всех лицах он прочел только несказанное облегчение.

Он указал Боксеру взять канистру, а сам направился вперед. В коридоре к нему присоединились двое остальных. Проходя через гостиную,

(«Господи, сколько все это будет еще тянуться? А запах… ты слышишь его?»)

главный подумал, с какими рожами те трое явятся к нему завтра, когда все это…

«А ты уверен, что все это действительно может закончиться?»

Он толкнул ногой дверь спальни, чтобы войти… и в следующий момент, когда четыре пары глаз первым делом метнулись к противоположной стене, у всех перехватило дыхание.

Мумия исчезла…

* * *

21 октября, 23:17

…Когда в квартире Германа трубку никто не снял, Алекс набрал номер мобильного телефона главного. Возможно, они уже завершили свое дело и теперь где-то на пути.

Черт возьми! Разве он не сказал, чтобы ему немедленно доложили, когда они закончат?! – ни на кого нельзя целиком положиться даже в такой мелочи!

Ах да… – Алекс хлопнул себя по лбу, – все правильно, он ведь набрал номер Германа. Это необъяснимое напряжение спутало все мысли. Конечно, его люди могут находиться еще в квартире (что-то слишком долго) – с какой стати им отвечать на звонок домашнего телефона?

Значит, они все еще возятся с этими зажигательными «бомбами».

(долго)

Сейчас главный возьмет свою мобилку, и он отменит операцию (но откуда это гнетущее чувство, что он опоздал и уже ничего нельзя…).

Пошел сигнал.

У Алекса защемило сердце – главный не отвечал.

Откуда-то издалека на него надвигалось нечто темное и бесформенное…

Алекс отключился и бессильно упал на стул.

Поздно…

Что-то стремительно приближалось.

Он продолжал сидеть и почти апатично прислушиваться к этому чувству.

Его рука внезапно метнулась к верхнему ящику стола.

Через мгновение дверь квартиры сотряс тяжелый удар…

* * *

21 октября, 23:16

Пока у всех троих за его спиной глаза продолжали медленно вылезать из орбит, главный в который уже раз за этот вечер попытался удержать себя на самом краю здравого рассудка. И снова ему это удалось, – что-то его поддержало, возможно, ответственность за троих людей, которые были рядом.

Его взгляд последний раз скользнул по пустой стене.

Все! Плевать на Алекса! С него хватит!

Главный развернулся к людям и толкнул ближайшего в грудь:

– В машину! Быстро!.. – его окрик вырвал их из кратковременной комы.

Началось движение, сперва сумбурное и неосмысленное – Косой первым бросился бежать через гостиную к коридору, но, зацепившись за угол софы, с криком и грохотом полетел кувырком. Боксер, следовавший за ним (все еще неосознанно сжимая ручку полной канистры), запутался в ногах Косого и тоже едва не упал; канистра вывалилась из руки, на ковролиновое покрытие гостиной, и из открытого горлышка заплюхкал бензин.

Главный с Седым оказались сразу за ними. Чтобы не создавать толчеи, главный пропустил Седого вперед, пока Косой, уже находившийся в коридоре, бросился к замку входной двери.

Главный скорее услышал, чем увидел, что дверь, наконец, распахнулась.

Он на секунду задержал взгляд на школьном портрете юного Геры, висевшем в гостиной…

Пяк Ефим… шестьдесят четвертый… Айвоседо Харитон… шестьдесят девятый…

Мальчишка на портрете смотрел прямо ему в глаза и словно телепатически размышлял: «А какая манда будет свисать с твоей «скамейки»?»

Господи, – взмолился главный, выскакивая в коридор, – Господи… Кришна… Святой Иуда… СПАСИТЕ НАС ОТ ЭТОГО ДЕРЬМААААА-А!!!

С момента, когда главный скомандовал «в машину!», и когда все четверо вылетели из квартиры – в объективном времени прошло всего семь секунд.

Никто, конечно, не заметил, что из трех канистр, оставшихся в коридоре, теперь было только две…

После нескольких томительных мгновений, пока Боксер лихорадочно пытался вытащить из кармана ключи от «лянчи», они, наконец, запрыгнули в машину.

– Боже… что это было? – дрожащим голосом проблеял Седой. – Меня аж мутит, как подумаю…

– Заткнись! – через плечо бросил главный, сидевший впереди рядом с Боксером, бывшим за рулем, и у которого так тряслись руки, что он не мог попасть ключом в замок зажигания.

– Быстрее! – рявкнул он на водителя и выругался.

– Неужели он… оно… А если это логово Отрывателя… – снова подал голос Седой.

– ЗАТКНИ СВОЮ ПОГАНУЮ ПАСТЬ!!! – заорал главный.

Всеми настолько овладела слепая паника, что никто не обратил внимания на сильный запах бензина в салоне машины. И что одна из дверей – левая задняя – оказалась приоткрыта, потому что ее замок был сломан снаружи. Косому, который через нее и запрыгнул в «лянчу», было не до таких мелочей. Из разбитого носа у него снова потекла кровь. Он и сейчас не замечал, что дверь не может как следует закрыться, и через щель с улицы задувает холодный ветер.

Бьющийся как в лихорадке Боксер все еще не мог справиться с зажиганием.

– Дай!.. – главный, перегнувшись в бок, выцарапал у него ключи.

При этом его левая рука оперлась о спинку водительского кресла.

– Что это? – он поднес к глазам мокрую ладонь, пытаясь ее рассмотреть в полумраке салона, и сразу почувствовал, что и сам сидит на чем-то мокром.

Пользуясь задержкой, Боксер вырвал у него ключи обратно и наконец-то попал в замок зажигания.

…Внезапно костлявая узловатая рука с тупым треском пробила заднее стекло машины и чиркнула бензиновой зажигалкой «Зиппо»…

Только один Косой успел обернуться, чтобы на миг увидеть чей-то ухмыляющийся оскал.

Через секунду после того, как салон вспыхнул, «лянча» взревела мотором и сорвалась с места, с истошным визгом стирая об асфальт протекторы шин. Мгновением позже во внутреннем кармане пиджака объятого огнем главного запищал никем не услышанный сигнал сотового телефона…

Резко набрав ход, пылающая огнем и вопящая человеческими голосами машина через двадцать восемь метров вильнула вправо и на скорости сорок шесть километров в час врезалась в толстое дерево.

Спустя три с половиной секунды ночь расколол мощный взрыв. Он выбросил из покореженной «лянчи» два и еще четверть горящих как соломенные чучела человеческих тела.

Раскаты взрыва, разбежавшиеся по ночному городу упругой звуковой волной, еще не утихли, когда Отрыватель голов был уже далеко…

Глава 2

Последний шанс эксперта

Чужаки, которые вторглись в его Убежище, не представляли особой опасности.

Вся (или почти вся) память Германа была в его распоряжении – они только слепые исполнители, жалкие марионетки, платящие свои долги перед хозяином. За ниточки дергал человек по имени Алекс – вот кто являлся настоящей угрозой. Он знал Германа как никто другой. Он мог посылать людей снова и снова, чтобы разыскать своего бывшего друга и партнера. Отрыватель прекрасно понимал, что двигало Алексом, во всяком случае, в той же степени, что Герман. Допускать это было опасно, тем более, сейчас, перед самым началом последней трансформации. Вмешательство людей и так уже нарушило ее естественный ход.

Машина посланников ярко пылала на ночной улице; взрыв разбросал вокруг нее горящие останки.

С угрозой по имени «Алекс» пора было кончать.

Он не нуждался в справочном бюро или записной книжке Германа – все, что было нужно, находилось в его голове.

* * *

Вот-вот это должно было случиться…

Независимому Эксперту, который уже болтался над Пропастью «на кончиках пальцев», представился первый и последний шанс использовать против «машины» свое тайное оружие – воспоминания о том коротком промежутке времени, когда двенадцатилетний Гера побывал в фотосалоне в 1980-ом году.

Он не знал, чем именно это способно привести «машину» к разрушению, если вообще могло причинить ей вред. Но это была единственная возможность, последняя попытка.

Его бездействие в последние недели не было промедлением, – «машина» стала слишком сильна и была способна парализовать любые его усилия.

Но сейчас близились новые перемены, и «машина» на короткий срок становилась уязвимой.

Главное, чтобы его сил хватило продержаться до нужного момента – другого шанса ему никогда больше не выпадет.

И тогда «Я» умрет…

* * *

21 октября, 23:29

Бронированная дверь прогнулась, но выдержала его удар. И, похоже, она могла продержаться еще очень долго.

Отрыватель отклонился в сторону и врезался плечом в стену метром правее косяка, – справиться с кирпичной кладкой было проще и экономнее по времени.

Теперь он быстро слабел, завершающая трансформация могла начаться с минуты на минуту. Сила и скорость реакции снизились уже почти наполовину. Если бы люди Алекса задержались с приходом в Убежище минут на тридцать-сорок…

Впрочем, даже в тот момент, когда они появились, неведомые инстинкты предтрансформационного периода уже начинали действовать.

Четвертая переходная фаза (четвертый приступ) был словно холодная волна, поднимающаяся откуда-то снизу, от которой невозможно нигде укрыться или отсрочить. Теперь нужно поторопиться – всего час назад он мог поднять планку реакции настолько, что бегущий изо всех сил человек представлялся лишь огромной двуногой улиткой, тянущей ноги-щупальца в попытке преодолеть проездную дорогу между завтраком и ужином. Сейчас же, даже собственные движения казались ему издевательски вялыми и медлительными.

После седьмого удара в стене образовалась вертикальная брешь около сорока сантиметров в ширину, и Отрыватель прорвался в квартиру Алекса.

Каким бы медлительным он себе не казался, его вторжение, с момента первого удара, заняло не более пяти секунд; проход в кирпичной стене словно продолбил тяжелый скоростной молот.

Он сразу же убедился, что в квартире находится как минимум один человек – значит, Алекс был здесь.

Отрыватель пересек обширный холл (за его спиной рухнул на пол большой слой штукатурки). Оказавшись в длинном коридоре, он миновал прохладную гостиную, еще более холодную комнату. Затем коридор в этой части квартиры повернул и закончился теплой дверью кабинета – похоже, Алекс находился здесь. Хотя свет зачем-то горел по всей квартире.

Он распахнул дверь кабинета и вошел. Часть письменного стола, спинка и сидение стула с крутящимся основанием мерцали улетучивающимся теплом. Алекса не было. Отрыватель замер, пытаясь на слух определить местонахождение хозяина – по дыханию или сердцебиению. Однако близкая трансформация сильно притупила остроту восприятия. Либо Алекс находился слишком далеко.

Он перешел в другой конец квартиры, где располагалась спальня. Алекс прятался здесь. Ручка двери совсем недавно контактировала с чем-то более горячим, чем окружающая среда.

Три четких, но невидимых человеческим глазом следа вели к платяному шкафу; на крайней левой дверце те же отчетливые теплые следы пальцев, а сама дверца уже заметно стала нагреваться изнутри, вырисовывая человеческий силуэт. Если бы не близкая трансформация, то он давно бы уже…

Отрыватель распахнул дверцы шкафа…

И Алекс, державший наготове «беретту», дважды подряд спустил курок. Один за другим хлопнули выстрелы.

Чудовище среагировать не успело (процесс изменений уже начинался). Первая пуля, попав в голову, срикошетила от черепа и разнесла изящный светильник в другом конце спальни; вторая – чиркнула по плечу и с визгом ушла в потолок, где застряла в штукатурке, как огромная запятая.

Выстрелить в третий раз Алекс не успел. Монстр выбил пистолет, сломав ему при этом запястье, а другим движением вышвырнул Алекса на середину комнаты из шкафа. Тот сразу попытался вскочить на ноги, но замер, прижимая окровавленную руку к груди и широко раскрытыми глазами глядя на Отрывателя.

– Тыслишкомнастаивалнавссс-стрече!..

На перекошенном лице Алекса взорвалось темное пятно холода – плавно и с какой-то потусторонней грациозностью, словно распустила лепестки черная роза.

– Небольхх-хшиепеременызапосссследниймесяц!.. – проскрежетал Отрыватель, наступая на него. – Началофинансовох-хогода… валработы!..

На бледном, как ком паутины, лице Алекса отразилось ошеломленное понимание:

– ТЫ?!

Проскрежетав что-то еще, монстр подался вперед, будто перегибался через невидимые перила, и схватил его обеими сучковатыми лапами за горло. Алекс отчаянно и безнадежно затрепыхался. Его ноги начали сантиметр за сантиметром отрываться от пола. На хрипящем и багровом, словно готовом лопнуть, лице лихорадочно метались выпученные глаза; вздувшиеся вены походили на беспокойно ерзающих под кожей жирных червей.

В то же время движения Отрывателя замедлялись с каждой секундой. Когда глаза Алекса начали закатываться, он неожиданно выпустил его, а сам, чтобы удержать равновесие, отступил на шаг назад.

Оказавшись на полу, Алекс закашлялся, прижимая к груди изувеченную руку. Но подняться не решался.

Комнату постепенно наполнял нарастающий пронзительный звук, который вырывался из открытого рта-дыры Отрывателя. Это походило на визг уходящей в сухое дерево циркулярной пилы. Вскоре он стал настолько невыносим, что из глаз Алекса полились слезы. Казалось, этот звук проникает до самого мозга костей. Алекс сумел только отползти на шаг дальше от начавшего раскачиваться во все стороны монстра, словно исполняющего ритуальный танец жреца из племени зомби.

В этот невыносимый сверлящий визг вдруг вклинилось что-то вроде звонкого чавканья, и Алекс увидел, как в районе лодыжек чудовища начали появляться быстро пульсирующие наросты. Затем со звуком лопнувших нарывов их прорезали загнутые костные отростки. Они вытягивались на глазах, пока не достигли полуметровой длины и не стали похожи на гротескные петушиные шпоры. Вокруг деформирующихся стоп в радиусе полутора метров на полу образовался налет голубоватого искрящегося инея, быстро тающего на границе неровного круга.

Волна изменений дрожащим маревом поднималась от стоп, продолжавших деформироваться, к шишковатым коленям…

Монстр обхватил скрюченными лапами запрокинутую вверх голову и издал непостижимый для живого существа вопль. Будто заскрипело само пространство от трения параллельных миров…

Одновременно завопил и Алекс; из его ушей полилась кровь, струясь на плечи как два миниатюрных рубиновых водопада.

Три из четырех лампочек в люстре с еле различимым хлопком лопнули, посылая вниз тысячи мелких осколков; оконное стекло с ледяным скрипом дало извилистую трещину от края до края рамы… Плаксивым резонансом ему ответили хрупкие части разнесенного пулей светильника…

Голубоватый иней расползался от стоп вопящего монстра, наступая на паркет и покрывая его, как ледяное дыхание Снежной Королевы. Воздух комнаты наполнился едким запахом.

Процесс заключительной трансформации входил в полную силу.

И в этот момент Отрыватель голов увидел…

…глазами двенадцатилетнего мальчика Геры старый фотосалон с типичным интерьером и крепившийся на треноге фотокамерой – почти довоенного образца, стоявшей в отделенном от маленькой конторки тяжелой гардиной полутемном помещении для съемок. И фотографа, спрятавшего опущенную голову черной вуалью и настраивающего объектив камеры.

Выпуклая, как единственный глаз циклопа, линза была направлена прямо на мальчика, и, казалось, будто в ее бездонной глубине что-то выжидает удобного момента, чтобы вырваться наружу.

Плохое оно или хорошее, но это все равно очень тревожит мальчика.

Тревожит настолько, что он начинает ощущать подкатывающую теплую тошноту.

Фотограф, мужчина лет за сорок с лысиной, делавшей его немного похожим на профессора (если не замечать его странного цепкого взгляда), вынырнул из-под накидки и сказал:

– Если ты будешь сидеть с таким лицом, то лет эдак через двадцать твои дети решат, что в этой стране было не такое уж и счастливое детство, – он заговорщически подмигнул Гере.

Гера не уловил сути сказанного, но его слух ковырнуло «было». Словно этот странный дядька (а ведь Саня прав – он действительно какой-то странный) мог что-то знать наперед. Но через секунду Гера об этом уже забыл.

– Ты можешь улыбнуться? – спросил фотограф. – Или хотя бы сделать вид, что улыбаешься?

Гера пожал плечами и растянул губы в вымученной улыбке.

– Ну, хотя бы уже не так пасмурно, – оценил фотограф и снова нырнул под темную накидку.

– Так-так… – донесся его голос до Геры. – Не двигайся…

На него опять смотрел стеклянный глаз объектива, черный зрачок которого должен был вот-вот раскрыться. И это родило у мальчика новые неприятные ощущения. Впрочем, «неприятные» – только намек на то, что он в действительности чувствовал. Ему хотелось как можно быстрее закончить съемку – будто входишь с больным зубом в кабинет дантиста и мечтаешь о минуте, когда выйдешь с готовой пломбой. Только это казалось еще хуже – может, из-за абсолютной неизвестности, таящейся в черной, как космос, глубине объектива. Контраст подчеркивали лучи прожекторов, слепившие глаза.

Даже искусственная улыбка долго не продержалась.

– Черт! – фотограф выпрямился, темная накидка одним концом легла ему на плечо. – Ну что опять такое?

– Не знаю… – пробормотал Гера, стараясь без необходимости не смотреть в объектив камеры. А может, – промелькнула мысль, – может, просто не смотреть, когда… Но в том-то и дело: объектив будто притягивал его взгляд какой-то магнетической силой.

– А ты, случаем, не боишься? – Гере показалось, что взгляд фотографа стал по-особому заинтересованным. И еще более цепким.

– Не то чтобы… – начал Гера и смущенно замолчал.

Фотограф подошел к нему и присел на корточки у стула.

– Возникает чувство, будто там… внутри линзы что-то скрывается, да? И если смотреть в момент щелчка, то можно что-то увидеть? Что-то такое, что… – мужчина не договорил и выжидающе смотрел на Геру.

Тот глядел себе под ноги несколько секунд, а затем нехотя кивнул.

(чего он так с тобой возится? и откуда ему известно о…)

– И так всегда? Я имею в виду, когда фотографируешься.

– Кажется, да, – ответил Гера, но на самом деле от подобного вопроса ему стало еще неуютнее.

И в то же время для него было приятной неожиданностью получить возможность поделиться с кем-то старой проблемой, – фотограф оказался первым человеком в его жизни, который серьезно отнесся к его… как это? – фотофобии?

– Только сейчас… – он запнулся и начал краснеть.

(черт! это будет звучать как будто мне не двенадцать лет, а пять!)

– Что? – фотограф смотрел на него совершенно серьезно и без малейшего намека на недоверие или насмешку. Он смотрел на него так, словно действительно понимал, о чем идет речь.

– Этот фотоаппарат такой большой, и у него такой здоровенный объектив…

Фотограф помолчал с минуту, рассматривая бледно-голубой квадрат за спиной мальчика, служивший фоном, а затем перевел взгляд на Геру.

– Вот что я тебе окажу, парень: похоже, ты фьючер.

Из конторки, отгороженной от комнаты для съемок тяжелой бархатистой гардиной, было слышно, как помощник фотографа возвращает какому-то клиенту готовые снимки.

– А что такое фьютчер? – спросил Гера.

– Не «что», а «кто», фьючеры – это люди, способные видеть свое будущее. Иногда, не только собственное. Чаще всего с ними это происходит во время фотосъемки, в тот короткий миг, когда щелкает диафрагма объектива. Она похожа на зрачок глаза.

Гера с удивлением посмотрел на фотографа – то, что он говорил, скорее, походило на пересказ какого-нибудь фантастического рассказа или выдумку – может быть, чтобы его немного успокоить и сделать хороший снимок?

– Я работаю фотографом уже больше двадцати лет, – продолжал хозяин салона. – За это время через меня прошли, наверное, тысячи людей. Да, тысяч пятьдесят, не меньше. Но я встретил только двух настоящих фьючеров. Это очень редкие люди. Кто знает, может быть, ты – третий.

– Правда? – спросил Гера. – И они… ну, эти люди… фьютчеры… что-то действительно видели?

Фотограф тихо рассмеялся.

– Видишь ли, даже среди самих фьючеров те, кто может что-нибудь вспомнить, большая редкость. Мне такие не попадались.

Гера хотел спросить, откуда, в таком случае, фотограф мог знать, кто помнит, а кто нет; и вообще, что он уже имел дело с этими фьютчерами – не мог же, например, взрослый мужчина жаловаться ему на свои страхи перед объективом… Но сдержался и промолчал.

– Они просто видят и сразу же забывают. Некоторым, правда, потом могут сниться странные сны или появляться какие-то отрывочные воспоминания – чаще это случается, когда будущее, так сказать, становится настоящим. К примеру, такому фьючеру может придти письмо, а он неожиданно вспоминает, что в нем написано. Это словно воспоминания о будущем. Но это все, конечно, не обязательно – ведь неизвестно какую часть или сторону своего будущего он наблюдал.

Будучи двенадцатилетним мальчиком, Гера еще не научился разбираться в людях, пользуясь жизненным опытом, но еще и не успел окончательно утратить одну особую детскую способность – интуитивно чувствовать, когда тебя пытаются обмануть. И это чувство сейчас настаивало, что фотограф говорит правду. Или убежден в этом (но ведь он все равно странный, очень странный… и откуда он может так уверенно…).

– А почему они обо всем забывают? – Гера невольно посмотрел на объектив большого старого фотоаппарата. Сейчас он не был… опасным? Казалось, он заснул на время – и теперь просто вызывал неприязнь.

Фотограф помотал головой с загадочной улыбкой:

– Мне это неизвестно. Я только…

(он СОВРАЛ! почему? почему он не захотел…)

…знаю, что, кроме неприязни к объективу и щелчку, они абсолютно ничего не могут вспомнить. Или почти ничего… разве что какие-то ощущения, смутные картинки, но не больше. Знаешь, может быть, это даже и хорошо.

Из конторки донесся голос помощника, который спрашивал, не сломался ли снова фотоаппарат, и не потому ли они так долго задержались. Фотограф, повысив тон, ответил, что все в порядке, и они скоро закончат.

– А еще есть одна интересная деталь, – фотограф снова повернулся к Гере. – У фьючеров стираются не только воспоминания о будущем.

Взгляд Геры стал испуганным.

– А что еще? О прошлом?..

– Да, – кивнул фотограф, но тут же добавил, заметив реакцию Геры. – Ничего страшного, совсем немного – всего несколько минут своей жизни перед самой съемкой, и то не все. Правда… – он неожиданно рассмеялся. – Правда, я знаю об одном фьючере, который потерял немного больше – после фотографирования он вообще не смог вспомнить, как оказался в салоне.

Гера вяло улыбнулся в ответ, хотя последнее сообщение испортило его настроение окончательно, пускай даже он не до конца верил всему тому, что услышал от странного фотографа.

– Ну, хорошо, – тот выпрямился на ноги с легкостью здорового человека, которому еще не скоро предстоит знакомство с костлявым мстительным стариком по имени ревматизм. – Пора браться за дело, а то там, наверное, уже собралась очередь. Ты не передумал?

– Нет, – Гера вспомнил родителей, едва не взявшихся его сопровождать в салон – «Что за капризы, разве тебе не хочется, чтобы у тебя осталась память? О, Господи, да что с тобой?! Тогда сделай это хотя бы для нас…»

Фотограф вернулся к своей камере, а Гера застыл перед объективом и опять превратился в пионера-героя под прицелом победно ухмыляющихся фашистов, – красный галстук только подчеркнул аналогию.

– Готов? – спросил фотограф, уже в который раз забравшись под черную накидку. – Вот сейчас мы и узнаем – настоящий ли ты фьючер или нет.

Хотя в тот момент Гера не мог видеть лица фотографа, но ему показалось, что тот зловеще осклабился, пряча лицо под черной вуалью камеры, словно злой колдун под черным капюшоном.

– Внимание! Сейчас вылетит…

(хе-хе, мальчик, сейчас оттуда в тебя кое-что вылетит… может быть, это будет даже объемная живая картинка твоей собственной смерти… ТВОЕ БУДУЩЕЕ!.. ха-ха!)

Прежде чем зрачок объектива начал раскрываться, у Геры успела пронестись паническая мысль, что если он действительно этот самый фьютчер, и все остальное, сказанное фотографом, правда, то он так никогда и ничего об этом не узнает – ведь получалось, что весь их странный и удивительный разговор…

(а ведь он знал!.. он знал!.. он…)

Но вдруг ему стало все равно… глаз фотообъектива начал раскрываться… Шире… Шире… И невероятно медленно… шире…

ЩЩЩЩЩЩЩ!..

…Гера почувствовал, как его уносит куда-то очень-очень далеко…

Ощущение пространства, времени и даже собственного тела растворилось в бесплотном НИГДЕ… Но особенно его поразило именно отсутствие времени – не чувствовать его течения, его существования… Понять это по-настоящему возможно было только здесь, где его попросту не было…

Темнота вдруг исчезла, и Гера увидел себя самого словно в зеркальном отражении, всего в полуметре – внимательно рассматривающим собственное лицо. Только тот – другой мальчик – был настоящий, а он (Гера почему-то понял это сразу) смотрел на него с портрета. И даже ощущал некую Границу, разделяющую их. Но кроме неясной и все же четкой границы было еще что-то.

Когда Гера-из-будущего, укрепив портрет на стене, отошел в сторону, и стала видна его комната, Гера-в-портрете сразу определил, что его зрение теперь иное: он видел не так, как если бы смотрел глазами своей фотографии на портрете, а так, как будто весь портрет превратился в его сплошной единственный Глаз. Для того, чтобы увидеть что-нибудь, ему не нужно было переводить взгляд с места на место, концентрируясь на одной точке или детали, когда все остальное становилось бы размазанной окантовкой – он видел всю картину целиком, и каждая деталь была четкой, словно рассматриваемой отдельно. А поле зрения увеличилось как по горизонтали, так и по вертикали до 180 градусов. Гера сам как будто весь превратился в Зрение. В первые мгновения (если здесь можно применить термин, определяющий время) это так потрясло его, что он не сразу обнаружил полное отсутствие звуков.

Но и тишины в обычном понимании здесь тоже не было, а присутствовало нечто такое, что позволяло ему обходится без слуха, чтобы знать о том, о чем могло бы говориться, или быть в курсе того, что происходит – не предвидение, ни телепатия, ни какое-либо из известных понятий – что-то иное. Он просто видел и знал.

А затем одна за другой, сменяясь, перед ним понеслись картины из его будущего. Комната то была светлой, то погружалась в ночную темноту, появлялся он сам, входили родители, его друзья, летний пейзаж за окном сменялся снежной зимой. Нельзя было сказать, наблюдал ли Гера все эти события в естественном или ускоренном темпе, хотя вся картина имела последовательный ход, и каждая мысль, каждый нюанс находился на своем месте – времени не было. Или здесь оно тоже было иным.

…Вот он, прикрыв дверь комнаты, внимательно прислушивается к голосам родителей, обедающих в кухне. Достает из портфеля дневник и осторожно вырывает страницу, где красными учительскими чернилами горит требование его отцу немедленно придти в школу, после того, как строгий завуч, прозванный учениками Балахоном из-за фамилии и повадок школьного инквизитора, неожиданно застал Геру в туалете с сигаретой во рту, окутанного облаками сизого дыма. Он вырывает листок с жирной росписью Балахона и, чтобы не оставлять никаких следов, вынимает из другой половины дневника вторую страницу. Но это еще не все. Хитро улыбаясь, Гера извлекает на свет из глубин нижнего ящика письменного стола совершенно чистый и новый дневник, – его он больше часа подбирал в канцелярском магазине перед началом учебного года, чтобы и цвет страниц, и расположение дырочек от скрепок идеально совпадали с приметами рабочего дневника, – вот теперь все в полном порядке…

…Гера становится заметно выше, у него более наглый тон в разговоре с матерью. Она не соглашается дать ему денег на развлечения в приезжем Луна-парке из какой-то недалекой страны. Классные развлечения с почти настоящими американскими горками; комнатами страха, через которые проносишься в маленьком открытом вагончике сквозь туманный зеленоватый свет, откуда перед самым носом возникают восставшие из гробов вампиры, проносятся огромные летучие мыши над самой головой, клацают челюстями развешанные по заросшими мхом сырым стенам скелеты, будто в подземелье старинного замка, ползают мохнатые гигантские пауки, со всех сторон до тебя пытаются дотянуться чьи-то похотливые лапы с длинными желтыми когтями и отовсюду слышны зловещие вопли и стоны… Но мать остается непреклонной – в семье не лучшие времена и сейчас не до глупых дорогих развлечений. Однако Гера не начинает ныть, как раньше, а требует. Она краснеет от раздражения и снова отрицательно качает головой, затем грозит рассказать отцу о его поведении – отец для Геры еще незыблемый авторитет…

…Они с Алексом сидят на кровати и с возбужденным интересом разглядывают измятый черно-белый журнал, который нашли под скамейкой в парке. Мальчишки обмениваются приглушенными репликами, хотя никого нет дома. Похоже, журнал самодельный, с очень некачественными фотографиями, но зато на них голые женщины с огромными как арбузы грудями. Женщины застыли в вызывающих позах; некоторые совсем без одежды, некоторые в обтягивающих странных нарядах из кожи, совершенно не прикрывающих интимные части тела. Некоторые держат во рту или руках что-то похожее на банан, но что именно, понять невозможно из-за низкого качества черно-белых фотографий. Алекс высказывает свое предположение, и они начинают смеяться.

Именно «Алекс», потому что уже давно за ним прикрепилось это прозвище, – откуда никто не знает… или не помнит. Алекс тоже значительно старше, его волосы, раньше очень светлые, теперь просто русые, черты лица потеряли детскую округлость. У Геры те же перемены.

Когда Алекс поднимается, чтобы идти домой, Гера просит оставить журнал у него на пару дней (вообще-то, они собирались его продать одному парню из соседнего двора). Алекс морщится, а когда в его глазах мелькает какая-то мысль, соглашается, но говорит, что после журнал побудет и у него пару дней – затем они его продадут.

Алекс уходит, возвращаются родители с работы, ужин…

Когда все, наконец, укладываются спать, Гера тихонько включает в комнате настольную лампу и достает спрятанный журнал…

…Гере шестнадцать…

Исполнилось на днях. Родители подарили ему конверт с поздравительной открыткой, в которую была вложена денежная купюра на двадцать пять рублей, чтобы он сам решил, какой подарок себе сделать. Впервые в жизни ему дарили деньги.

А сегодня был еще более знаменательный день – он получил паспорт. Правда, это событие было несколько подпорчено недавним посещением фотосалона (но не того, что в 80-ом году), где ему пришлось переступать снова через себя, чтобы смотреть прямо в объектив камеры. К счастью, обошлось без эксцессов – небольшое головокружение и легкая, быстро пропавшая тошнота. За последние годы он впервые фотографировался по-настоящему, – в редких случаях, когда в школьный класс сгонялся на коллективный портрет, он либо находил повод сбежать домой, либо просто закрывал глаза. Трудные отношения с фотокамерами и даже с обычными линзами для Геры так и остались неразгаданными. Он ничего не помнил из того, что двенадцатилетний Гера-в-портрете видел здесь и сейчас, и он был готов поклясться чем угодно, что никогда раньше ему не доводилось слышать слово фьютчер…

…Гера в Риге…

Почти целую неделю комната оставалось пустой. Изредка, чтобы вытереть пыль или полить цветы на подоконнике, заходила мама – всего два раза. Она теперь покрасила волосы из светло-рыжего в темно-каштановый цвет…

Мама старела (наверное, там и потом он даже не будет улавливать разницу), не сильно, но старела, – под глазами уже обозначились очертания темных мешочков, морщин почти не прибавилось, но теперь они стали глубже и заметнее. Пока он так торопил время, мечтая быстрее вырасти и стать взрослым, оно – словно требуя за это платы – было беспощадным к его маме. Двенадцатилетний Гера-в-портрете был еще слишком мал, чтобы выразить словами впервые возникшие у него чувства к времени – а это произошло именно в тот момент – но примерно их можно было сформулировать так: время – самый скупой и неумолимый мытарь, никогда не прощающий долгов. Об отце он пока что не имел почти никакого представления, – в его комнате тот почти никогда не появлялся.

Перед тем, как выйти из комнаты во второй раз, мама бросила на портрет странный пристальный взгляд. Не такой, каким обычно матери смотрят на фотографии своих подросших детей. Она будто пыталась разглядеть что-то за ним, как человек, который внезапно ощущает, что за ним наблюдают.

Потом она вышла из комнаты, но еще до того, как скрыться из виду, ее лицо уже отражало совершенно другие мысли, далекие от портрета сына, сделанного в 80-ом году.

Этот мимолетный взгляд был хорошо знаком Гере-в-портрете, – именно так часто смотрел на него сам взрослеющий Гера, особенно, после минувшего лета. Тогда за одну неделю у него случилось две ярких галлюцинации: обе были связаны с загадочным сухим чудовищем…

Гера-в-портрете еще не понимал, чем вызваны эти кошмарные и невероятно реальные иллюзии. Зато прекрасно знал, что голос в голове взрослеющего Геры, нашептывающий «часть тебя уже знает…» – безотчетно приводил его мысли к этому портрету, словно намекая на какую-то не очень ясную, но существующую связь. Правда, чем бледнее становились воспоминания о той сумасшедшей неделе, и больше проходило времени, тем реже взгляд (тот самый взгляд) Геры останавливался на портрете. А уже перед самой поездкой в Ригу, он часто просто проскальзывал по нему, не задерживаясь.

И вот именно тогда – когда Гера должен был вернуться на следующий день, – комната впервые исчезла.

Нет, она, конечно, никуда не делась, и Гера-в-портрете по-прежнему мог хорошо ее видеть. Но теперь комната как бы отодвинулась на задний план, и одновременно возникло другое место. Комната и это другое место не накладывались одно на другое, как два проецируемых на один экран изображения – они просто существовали отдельно одно от другого. Как два окна на одной стороне дома, но выходящие на разные улицы.

Это было купе железнодорожного пассажирского вагона, в котором Гера возвращался из Риги домой. Но с первого взгляда стало ясно даже двенадцатилетнему мальчику, что вряд ли это было то самое купе, где должен находится Гера. По крайней мере, что это его купе: оно принадлежало проводнику. Заваленное одеялами, с раковиной для мытья стаканов, полками только с одного бока. Да, здесь находилось купе проводника – с небольшим опозданием знающая тишина вновь обволокла его (или то, что здесь им было).

Абсолютно раздетый Гера лежал на нижней полке, а на нем восседала такая же голая женщина – очень высокая и очень мускулистая (как показалось Гере-в-портрете). Прямо на полу возле полки валялась скомканная одежда – его и ее.

Гера-в-портрете и без знающей тишины сразу сообразил, чем они занимаются. У этого было много названий, но двенадцатилетний Гера часто задавался вопросом: почему одни считаются приличными, другие не очень, а третьи можно было произносить вслух только в компании самых близких друзей, – если все они означают одно и то же?

Вначале они оба просто целовались, причем, Гера выглядел со стороны чрезвычайно скованно и неуклюже – как, наверно, выглядят все слишком юные и неопытные любовники. Чего совершенно нельзя было сказать о проводнице. Она при этом старалась быть снисходительной и терпеливой, как с ребенком, делающим первые шаги.

Все произошло неожиданно быстро и просто, он и сам не заметил, как уже оказался голым в ее купе.

Внутренне Гера все еще продолжал переживать ее откровенный вопрос, заданный как бы невзначай, когда он пришел в ее купе за лишней парой кусочков сахара к чаю… а его руки уже пытались совладать с незнакомой системой застежки на ее лифчике. Она оказала: «Парень, мне сдается, ты еще девственник, а-аа?» А когда он оторопел, продолжая тянуть застывшую в воздухе руку к коробке с пакетиками сахара, она рассмеялась, как после удачной шутки. Но вдруг совершенно серьезно добавила: «Мы могли бы это поправить».

Гера неожиданно пришел к выводу, что в настоящей жизни все так и должно происходить.

Когда волна мальчишеского смущения стала уступать место разжигающейся страсти, Гера даже попытался взять инициативу в свои руки.

Но именно тогда и началось для него самое ужасное…

Первый раз она укусила его не сильно. Гера почти не обратил на это внимания. А когда в его голове внезапно забил тревожный колокол, он понял, что происходит что-то не то… и попытался вырваться из-под нее.

Она укусила его снова… снова… и снова. Он задергался уже изо всех сил, но ничего не вышло – проводница оказалась гораздо сильнее. Паук схватил добычу и не собирался выпускать.

Когда он хотел закричать, она просто заткнула ему рот своими скомканными трусиками. И тогда он беззвучно заплакал… Не столько от боли, сколько от унижения и беспомощности. Вскоре вся его грудь покрылась множеством лилово-красных следов от укусов… а у него по-прежнему держалась эрекция и, кажется, становилась даже сильнее.

Для шестнадцатилетнего Геры этот ужас длился невероятно долго. Восседающее на нем чудовище успело несколько раз перевоплотиться: в огромную дикую скачущую обезьяну, потом в голодного вампира, и даже в клыкастого ящера… Но для двенадцатилетнего Геры-в-портрете он длился бы около двух с половиной минут, если бы там существовало время.

Когда все закончилось (для нее, но, конечно, не для Геры – для него все теперь только начиналось), женщина хрипло рассмеялась, и этот смех еще очень долго преследовал Геру в мучительных навязчивых воспоминаниях. Затем она отпустила его и буднично стала одеваться. Гера вспомнил о ее трусах во рту, только когда она подцепила их пальцем с длинным накрашенным в ярко-красный цвет ногтем и выдернула со смешком. Потом она приказала ему преувеличено ласковым тоном одеваться.

«И запомни, мальчик, – проговорила она все с той же интонацией, пока он, пряча глаза, натаскивал на себя одежду. – Если кому-то расскажешь, я заявлю, что это ТЫ пытался меня изнасиловать, а я защищалась. Как ты думаешь, кому из нас поверят, а-аа? – она хихикнула. – Будь хорошим мальчиком», – и поцеловала его в щеку. Гера едва не упал, запутавшись в штанинах брюк…

Гера-в-портрете не увидел, как тот Гера провел ночь, как ожидал минуты, когда поезд остановится на последней станции, как прятался в своем купе, боясь столкнуться с ней, вздрагивал при каждом открывании дверей другими попутчиками… – потому что перед ним снова была только его комната.

На следующее утро шестнадцатилетний Гера вернулся.

В тот же день над его письменным столом исчез большой цветной календарь со смуглой красоткой в купальнике…

…Гера заканчивает школу…

…Поступает в институт…

Иногда (уже после случая в поезде) у Геры-в-портрете возникает впечатление, что его протаскивает через самые грязные и темные закоулки жизни, которую ему только предстоит прожить…

…Окончание института…

Женщины снова привлекают его, но…

Родители, особенно, отец, выглядят невозможно старо. Не совсем старики, конечно, однако прошедшие годы собрали свою дань.

Сразу по окончании института он устраивается на работу по специальности. Но все это больше формальность – в стране длительный кризис…

…Герман уже взрослый мужчина…

С 96-го года начинаются события, которые вносят большие перемены в его жизнь. Два из них происходят почти одновременно: они с Алексом основывают собственную страховую компанию, и эмигрируют в Канаду его родители. Он теперь живет один. Бывшая его комната в основном пустует.

Но скучная картина нежилой детской длится не долго…

…Он переезжает в большую новую квартиру…

Портрет теперь висит в просторной, красивой комнате, дорого меблированной и очень светлой по утрам.

Герман много работает, часто отлучается в командировки, основную часть свободного времени проводит дома, слушая музыку, читая или глядя телевизор; иногда занимается работой даже дома; четыре-пять раз в год его посещает Алекс с женой, но, похоже, их дружба давно осталась где-то в прошлом…

…Начало марта 98-го года…

Герман возвращается домой в ужасном состоянии из служебной командировки. В конце следующего дня его забирает «скорая». Острый перитонит – врачи едва успевают его спасти…

Именно тогда Гера-в-портрете во второй раз увидел больше. Гостиная отдалилась, как когда-то его детская комната, и возникло помещение с больничной обстановкой. Это произошло ночью, на вторые сутки пребывания Германа в больнице.

Он лежал на кушетке в процедурном кабинете (знающая тишина, которая вовсе не являлась тишиной, вновь с небольшим опозданием облекла смыслом другую картину). Ему проводили переливание крови под присмотром и с непосредственным участием высокого худощавого врача, поскольку тот и являлся его донором. Врача звали Феликс Лозинский. Хирург лежал на соседней кушетке и внимательно следил за проведением процедуры, точнее, уже за ее окончанием. У него было лицо крайне усталого и истощенного человека, – он был единственным донором для Германа. Правая рука Лозинского, согнутая в локте, покоилась на груди; закатанный до бицепса рукав халата в нескольких местах был запачкан кровью.

Герман был без сознания. Выглядел ужасно. Когда переливание была завершено, ему воткнули капельницу…

Врач (Лозинский в тот момент являлся дежурным доком отделения) распорядился не тревожить пациента и не перевезти в палату интенсивной терапии позже. Затем отпустил обеих медсестер, сказав, что присмотрит за Германом, тем более, в ближайшие несколько часов это максимум, на который он способен. Беспокоить себя Лозинский приказал только в крайнем случае.

Через минуту они остались одни. В процедурном кабинете по-прежнему горел яркий свет от дюжины ламп дневного освещения; одна едва теплилась тусклым розоватым оттенком и постоянно мигала. Тишину нарушало только дыхание двух человек.

Но они не долго оставались одни, хотя дверь ни разу не открылась.

В процедурном кабинете возник маленький доктор, округлый и розовощекий, необычайно похожий на доброго доктора Айболита из детской сказки, которого именно так чаще всего изображают на картинках. И еще одна фигура – намного крупнее, чем-то напоминавшая санитара. Лицо у санитара было необычайно плоским, словно нарисованным, длинный халат, той же белизны, что и у доктора, был расстегнут на все пуговицы (точнее, все пуговицы отсутствовали), открывая середину мощной безволосой груди и мускулистого живота. Живот почему-то особенно привлек внимание Геры-в-портрете, но он сразу понял, почему. Словно чего-то недоставало.

Неожиданные посетители не выглядели столь же реально, как предметы в процедурном кабинете или двое спящих людей – они напоминали двигающиеся фигуры, слепленные из очень плотного дыма.

Маленький доктор, похожий на Айболита (у двенадцатилетнего Геры странным образом возникла уверенность, что его правильнее называть Ай-Болит), подошел к спящему Лозинскому и заговорил. Голос у маленького доктора был приятным.

«Наверно, ты не очень обрадовался бы нашей очередной встрече, Феликс, если бы мог знать, – мягко произнес Ай-Болит. – Если бы… – он захихикал, – …ты знал обо всех наших встречах. Но сейчас ты снова можешь мне оказать одну маленькую услугу. Я согласен и на такое сотрудничество… коллега, – он снова хихикнул и вытянул из кармана своего белоснежного аккуратненького халата что-то похожее на шприц с длинной иглой. Внутри него клубилась скользкая темно-серая субстанция (хотя это и находилось внутри шприца, у Геры возникло ощущение – именно чего-то скользкого). – Это мой малыш. Я очень долго работал над ним, и для меня очень важно, чтобы ты, Феликс, все сделал правильно. Я рассчитываю на тебя. Может быть, когда-то я вознагражу тебя, если ты сам пожелаешь… если прекратишь упрямиться…»

Затем он вложил странный шприц в руку Лозинского и дал короткие и четкие указания.

Сначала Гера подумал, что шприц вывалится из безвольной ладони спящего хирурга на пол, но рука врача сжалась, и он начал подниматься с кушетки. Его глаза по-прежнему оставались закрытыми. Зрелище было неприятным.

Врач обошел свою кушетку по невидимой плавной дуге и подошел к Герману. Воткнул иглу шприца в переходную резиновую трубку капельницы, соединенную с рукой Германа, и полностью ввел его содержимое. При этом он все исполнял так, будто отлично видел даже с закрытыми глазами. Хотя движениями напоминал медленного осторожного робота.

«Отлично, молодец, Феликс! – похвалил довольный Ай-Болит и забрал назад пустой шприц, когда Лозинский вернулся к себе тем же путем; и даже улегся на кушетке в той самой позе, словно никуда и не поднимался. – Очень хорошо, Феликс, это тебе обязательно зачтется, и… я не прощаюсь».

Затем, улыбаясь, маленький доктор приблизился к Герману.

«До встречи через полтора года», – его глаза, словно у мертвой куклы, ярко сверкнули в свете флуоресцентных ламп (но Гера-в-портрете был абсолютно убежден, что в глазах Ай-Болита отразились не лампы… или их отражение преломилось во что-то другое). Хотя он и улыбался, его глаза оставались совершенно мертвыми.

Но не равнодушными.

«Как тебе сегодня наш Феликс? – Ай-Болит обернулся к огромному санитару, который высился позади него, как наряженная в халат медбрата молчаливая статуя. – Правда, он может быть золотком?»

Санитар раскатисто заржал, как самый плохой актер в мире, что очень долго готовился к этому моменту.

Прежде чем картина процедурного кабинета исчезла, двенадцатилетний Гера наконец сообразил, чем именно живот санитара зацепил его внимание – на нем не доставало пупка…

…Через три недели Герман вернулся домой…

Еще спустя несколько дней, отпущенных на выздоровление, он вновь приступил к работе, и жизнь вошла в прежнее русло.

Однако Гера-в-портрете хорошо запомнил дату, названную таинственным маленьким доктором…

полтора года

…Ровно через полтора года оно отмеряло свой срок…

Все началось ночью, когда к Герману пришел во сне Ай-Болит (если это было сном). Его визит был коротким, и маленький розовощекий доктор произнес всего три фразы:

«Наш маленький дружок уже заждался, но ты должен ему немножко помочь, Гера. Сделай тест. Ему НУЖНО, чтобы ты знал о нем».

Утром Герман проснулся с внезапной (и абсолютно абсурдной) убежденностью, что ему необходимо пройти анонимный тест на ВИЧ.

Как говорится, в один прекрасный день…

…В течение двух следующих месяцев Гера-в-портрете наблюдал, как Герман-взрослый, уверенный, что инфицирован смертельным вирусом (он даже неоднократно повторил тест, чтобы развеять сомнения), лихорадочно пытается доискаться ответов на два главных вопроса: КАК и КОГДА.

Временами он даже разговаривает по много часов сам с собой, вернее, с ним – Герой-в-портрете, словно чувствуя, что…

И Гере иногда кажется, будто он ему отвечает…

…А потом начался кошмар.

Гера увидел, как…

…ЩЩЩЩЩЛК-К!..

…и обо всем забыл.

…Эта ослепительная вспышка-воспоминание, пронеслась в мозгу Отрывателя и заняла лишь ничтожную долю секунду.

Но тем сильнее был удар…

То ли потому, что «машина» увидела свое собственное обличье чужими глазами и это нарушило какое-то хрупкое внутреннее равновесие; то ли потому, что внезапный взрыв воспоминаний, объемом в десятилетия, разорвал жизненно важные связи; то ли по какой-то другой причине – но расчет Независимого Эксперта оправдался – «машина»… дала Трещину!

Монстр оборвал резонирующий, как само пространство, вопль, будучи уже на семьдесят девять долей из восьмидесяти Отрывателем и на одну восьмидесятую пробуждающимся Германом.

Процесс заключительной трансформации, которая в ближайшие минуты должна была поставить последнюю точку в его превращении, сначала замедлился, затем повернул на убыль и, наконец, сошел на нет.

Заостренные костные отростки на лодыжках, похожие на гротескные петушиные шпоры, слегка втянулись назад, но остались торчать уродливыми атавизмом. Искрящийся голубоватый иней вокруг стоп Отрывателя начал быстро таять по краям широкого круга и собираться на паркете в маленькие блестящие лужицы. Люстра с одиноко горящей лампочкой слегка раскачивалась, отчего комната казалась наполненной синхронно мечущимися тенями – то вытягивающимися, то опять сжимающимися, как черви-призраки.

Алекс по-прежнему сидел на полу и, упершись затылком в стену, истерично хохотал, пуская из уголков рта до самого подбородка длинные слюни. Его лицо пылало огнем сумасшествия.

Откуда-то с улицы доносился вой приближающихся милицейских сирен. Похоже, их вызвал кто-то из напуганных соседей.

Впервые за свою короткую жизнь Отрыватель ощутил дыхание близкой катастрофы.

И отступил.

Он выпрыгнул на улицу прямо сквозь окно в спальне Алекса с высоты четвертого этажа, желая только одного – скорее укрыться в своем Убежище.

Глава 3

Явление

Эти четверо сразу вызвали у него неприязнь. Словно он интуитивно понял, зачем они явились – посягнуть на его тайну.

Когда в знакомых окнах загорелся свет, бомжа пронзила настоящая физическая боль – она не любила свет. С тех пор, как он наблюдал за окнами ее Убежища, там всегда обитала темнота.

А теперь пришли эти люди…

Они приехали на дорогой иностранной машине, которую самоуверенно оставили напротив подъезда. Двое из четверки несли большие спортивные сумки. Эти сумки еще больше насторожили его.

Когда через минуту в окнах загорелся свет, он не сомневался ни секунды, что это именно они проникли в Убежище.

Первым его порывом было броситься из подвала туда, чтобы не дать им причинить зла ей, защитить тайну – разве не для этого он оказался здесь, пройдя трудный и долгий путь?

Но что-то удержало его на месте, приказав бестелесным, но властным голосом, что еще не время – его вмешательство потребуется позже, и он должен быть готов.

Он должен дождаться своего выхода.

К его ногам подбежала и потерлась боком вытянутая серая тень, требуя очередной кормежки. Он уже более десяти дней забывал заботиться о ней, и крыса, почти не приученная самостоятельно добывать пропитание, заметно исхудала. Бомж раздраженно бросил ругательство и обернулся лишь на секунду, чтобы отпихнуть ногой назойливую тварь, затем снова приник к маленькому квадратному окошку.

Он разразился сиплым торжествующим смехом, когда увидел, как она перехитрила их и заманила в ловушку!

Когда машина вспыхнула изнутри, набрала скорость и взорвалась, врезавшись в дерево, его смех перешел в захлебывающийся от восторга стон. Самого взрыва он видеть уже не мог, зато бушующее в стороне пламя на миг высветило из темноты быстро удаляющуюся стремительную сухую фигуру…

Сейчас его тайне ничего больше не угрожало. Но он чувствовал, что очень скоро произойдет что-то еще, что-то чрезвычайно важное – и для тайны, которой он служил, и для него.

* * *

22 октября, 01:04

Отрыватель-Герман провел уже около получаса за кустами напротив своего дома. Пожарники давно закончили работу и уехали, но служба безопасности еще продолжала опрос свидетелей – хотя настоящих очевидцев происшествия не было. В лучшем случае находились те, кто выглянул в окно или оказался на улице только после взрыва неизвестной машины.

Еще минут через десять уехал труповоз из городского морга, который увез сгоревшие останки четырех человек, выскобленные из салона «лянчи» и тщательно подобранные в радиусе двадцати метров от места взрыва. Патологоанатомам теперь предстояла кропотливая работа, которая сводилась к выяснению одного главного вопроса: Чье это?

Затем, наконец, убрались представители всех служб, но существо – являвшееся уже наполовину Отрывателем, цеплявшимся за остатки быстро разрушающейся основы, созданной «машиной», и наполовину еще ничего не способным осознать Германом, – вынуждено было продолжать оставаться в укрытии.

У дома толпились жильцы, обсуждавшие происшествие, которое не столько всех напугало, сколько внесло разнообразия в серую будничную жизнь – сегодня они косвенно оказались причастными к чему-то, о чем завтра будут передавать в новостях и писать газеты.

Большое скопление народа и десятки светившихся окон, ярко освещавших улицу, отбирали возможность вернуться в Убежище ни через окно, ни, тем более, через подъезд. Казалось, это может продолжаться всю ночь.

Обсуждались всевозможные версии случившегося: кто-то доказывал, что произошел акт группового самоубийства представителей тайной религиозной секты; несколько человек даже спорили.

Часть сознания, которую еще контролировал Отрыватель, изо всех сил пыталась сохранить неустойчивое равновесие между черной пропастью полного разрушения и безумием. Убежище было совсем близко, оно манило, обещая защиту и спокойствие. Там было безопасно, там… Но решиться на вылазку сейчас означало открыть себя перед десятками глаз, и тогда он уже никогда не найдет покоя, даже в Убежище.

Он погибал, он словно летел, и это было подобно падению в черный колодец без дна с постепенно угасающей светлой точкой где-то там далеко вверху…

Толпа у дома начала постепенно разряжаться. Первыми уходили менее любопытные и желающие быстрее оказаться в теплой постели. А под занавес особо выносливая группа – любители сплетен и просто потрепать языком – эти расходились невыносимо медленно, крайне неохотно и, скорее, вынужденно.

Когда в ближайших домах погасло большинство окон, а перед домом осталось всего около десятка жильцов, он приготовился покинуть свое укрытие. Голос близкого Убежища становился все призывнее, и ему уже почти невозможно было противиться…

Последние несколько человек, как водится в таких случаях, устроили длительную церемонию прощания.

Он уже приподнялся с земли, намереваясь преодолеть последнюю часть пути к заветному Убежищу… и тут его ослепило нечто невыносимо яркое… Оно прижало его к земле и через мгновение сменилось жестоким повсеместным спазмом, пульсирующим то абсолютной невесомостью, то давящим прессом чудовищных перегрузок – оно швыряло… разрывало на мелкие куски… выворачивало мышцы и суставы… Это походило на агонию. Отрыватель умирал…

«Я» пробуждалось.

Вдруг прямо над ним раздался испуганный детский голос:

– Мама!.. Здесь страшный бука! Ма-мааа!..

Мальчик лет пяти перебежал через дорогу к маленькой группке людей, которые расходились последними.

– Мааа!.. Вон там!..

Подбежав к матери, он схватился за ее руку и, продолжая вопить, указывал в сторону кустов. Но женщина только бросила короткий взгляд на противоположную сторону улицы и отшлепала сына по мягкому месту, отчитав за то, что он отошел далеко без ее разрешения. Получив взбучку, мальчишка разревелся еще громче, и женщина потащила его домой. Почему-то это побудило убраться скорее и остальных.

Еще минуту по ночной улице разносился голос напуганного ребенка, к своему несчастью увидевшего то, что было способно повредить рассудок любого взрослого – корчащееся в страшных конвульсиях чудовище – того, кто будет долгие годы приходить в его сны, и появляться в его невольных фантазиях из-под кровати или стенного шкафа.

СТРА-АШНЫЙ БУКА

* * *

22 октября, 01:43

Впервые он мог увидеть ее так близко после всех тех ночей, проведенных в томительном многочасовом ожидании у крошечного подвального окошка. Увидеть и даже прикоснуться к ней… К нему.

Он был ужасен и прекрасен, как ни что на свете!

В следующее мгновение он вдруг осознал, что тайна умирает… Понял за тот невероятно долгий миг, пока его рука тянулась к нему, чтобы прикоснуться… Но даже это не могло уничтожить трепетной всепоглощающей эйфории. Ее близкая смерть – не была главным. Как и то, что он уже не мог вспомнить собственного имени.

Он нужен ей – вот что было.

Он должен был отнести его в Убежище, – знание пришло само собой, простое и ясное.

…он нужен…

…в Убежище…

Сначала он попытался нести тело на руках. Но для него, истощенного до предела, это было непосильной задачей, – с таким же успехом он мог бы пытаться поднять собственную тень.

После коротких колебаний он приподнял верхнюю часть туловища и, захватив голову руками, потащил…

Путь от кустов к дому был тяжелым и медленным. Сантиметр за сантиметром он протаскивал тело сначала по мокрой земле, покрытой жухлой осенней травой, затем по асфальтированной дороге. Он двигался отрезками длинной в один-два метра, несколько секунд отдыхал и снова продолжал ползти, изо всех сил упираясь в ускользающую землю и подтягивая тело за собой. Труднее всего было преодолеть бордюр тротуара перед подъездной площадкой.

Достигнув, наконец, подъезда, он сел на порог у входа, чтобы отдышаться. Его нисколько не тревожила мысль, что их может кто-то увидеть. Впрочем, мысли у него вообще отсутствовали. Была только цель – достигнуть Убежища.

Большая часть пути уже была позади, но самое трудное только начиналось – подъем по лестнице.

Он отнял почти четверть часа и весь скудный остаток его сил.

Остановившись перед дверями Убежища, бомж, не задумываясь, повернул ручку и открыл их, так, словно заведомо знал, что дверь окажется не закрытой на замок. Он просто двигался к цели, как сомнамбула.

Когда он со своей ношей был уже в квартире, сквозняк вновь с шумом захлопнул входную дверь, словно невидимый привратник Убежища. Доволочив тело до гостиной, бомж рухнул прямо на пол рядом с ним.

Он достиг цели…

* * *

22 октября, 03:31

Игорь с трудом разлепил глаза. Казалось, будто веки склеены, только это был не клей, а запекшаяся кровь. Он увидел склонившегося над собой врача, осматривающего его голову. Заметив, что Игорь пришел в себя, врач сделал успокаивающий жест, чтобы он не двигался. Игорь моргнул в ответ.

Боль в правой передней части головы была очень сильной. Он скосил глаза в сторону и понял, что все еще находится в той же незнакомой квартире, только уже в коридоре, где потерял сознание. За спиной врача «скорой помощи» двое санитаров с молчаливой небрежностью профессионалов, делавших привычную работу, готовили носилки.

Пока врач обрабатывал на его голове рану, Игорь вспомнил, как очнулся в прошлый раз в этой квартире и совершенно не понимал, где находится.

Где-то вверху горел свет, он лежал на полу, и перед ним с какой-то полированной поверхности отражалось незнакомое бородатое лицо с длинными спутанными волосами, падавшими на глаза… в котором он с трудом узнал свое собственное. Он перевернулся на другой бок, что далось ему с огромным трудом. Он чувствовал себя так, словно долго голодал и много дней подряд занимался каторжной работой. Тело едва повиновалось, измученный желудок отозвался острой ноющей болью, будто там устроило гнездо семейство прожорливых паразитов.

Он увидел, что находится в большой меблированной комнате. Машинально Игорь отметил сильный запах бензина, смешанный еще с чем-то – резко-кисловатым.

В первую минуту он был настолько растерян, что не сразу заметил еще кое-что. В полуметре от себя. Нечто, похожее на мумию. И на какой-то миг ему даже вспомнилось…

Но головокружение заставило его снова прижаться к полу, и то, что уже было готово прорваться из тайников памяти на поверхность, исчезло.

Борясь с тошнотой, то подкатывающей как прибойная волна, то вновь падающей в бездонную пучину слабости, он пролежал неопределенное время. Когда вдруг до его затуманенного сознания дошло, что мумия шевелится…

Ее движения напоминали конвульсии.

Он собирался встать на ноги, иначе бы ему пришлось буквально перелазить через это дергающееся жуткое существо. И тогда глаза мумии открылись. Несколько мгновений они смотрели друг на друга… а затем высохшая тварь попыталась его схватить. Он готов был поклясться чем угодно – она хотела убить его!

Но, похоже, она умирала. Потому что рука, похожая на ветвь засохшего дерева, промахнувшись, мелькнула у его головы и содрала кожу от середины лба до правого уха. Словно по его черепу прошелся напильник. От шока он почти не чувствовал боли. Это даже придало дополнительные силы: вскочил одним рывком на ноги и перепрыгнул через извивающуюся тварь.

Кровь залила правый глаз и половину лица, но, казалось, его мозг заработал в несколько раз быстрее. Он мгновенно сориентировался, в каком направлении нужно двигаться, отметил каждую необходимую для отступления деталь и даже успел прикинуть в уме длину телефонного шнура, который захватил по дороге. Выскочил из комнаты и захлопнул за собой дверь, оказавшись в коридоре.

Затем снова сел на пол – голова неистово кружилась, – и подпер дверь гостиной спиной. К счастью, она открывалась наружу. В случае необходимости, это давало больше шансов ее удержать. Телефон он поставил себе на колени; теперь было нужно набрать номер – очень легкий, всего из двух цифр. Если бы он попытался опять встать на ноги, чтобы покинуть квартиру, то сразу потерял бы сознание.

Оставалось лишь набрать номер «скорой помощи» и сообщить, чтобы они сами определили адрес по телефонному звонку, – главное было успеть сказать все это раньше, чем силы покинут его окончательно. Руки тряслись от напряжения и слабости, он долго не мог повернуть диск на длинном нуле и молился, чтобы линия оказалась свободной с первого раза.

Непрерывный звон в ушах усиливался с каждой секундой, но он отчетливо слышал, как тварь в комнате ползет по полу, приближаясь с обратной стороны дверей.

Потом на двери обрушился удар… второй… третий…

Но они не были достаточно сильны и скоро перешли в частое царапанье, будто из гостиной пытались выбраться три дюжины взбесившихся котов.

Ему, наконец, удалось набрать обе цифры…

И больше Игорь ничего не помнил.

Врач закончил обрабатывать рану, сделал укол в руку и спросил, как он себя чувствует. Игорь был настолько ослабшим, что сумел лишь беззвучно, как рыба, открыть рот и моргнуть глазами. Врач кивнул и сделал жест, чтобы он не напрягался. Затем помог санитарам осторожно переложить Игоря на носилки.

Он был готов вот-вот отключиться, но с неприязнью успел отметить небрежность санитаров: его выносили ногами вперед. Впрочем, эта часть коридора была слишком тесной, чтобы развернуться.

К тому же существовали вещи…

– Там… – прошептал Игорь, указывая врачу глазами на дверь гостиной, которая все время оставалось закрытой.

Когда санитары вынесли его из квартиры на лестничную площадку, он слышал, как врач открывает дверь комнаты. Затем его веки стали слишком тяжелы, чтобы осматриваться дорогой, а шаги санитаров слишком громким, чтобы вслушиваться сквозь них, что происходит в оставшейся сзади квартире.

Он открыл глаза снова, когда оказался на улице; санитары уже подносили его к машине. Прохладный осенний ветер нежно и успокаивающе коснулся его раненой головы. До того, как его носилки поместили в салоне, Игоря странно удивила надпись на борту машины. Не «скорая медицинская помощь», а…

Вместо этого было написано ДОБРАЯ ПОМОЩЬ.

– Что это? – Добрый Доктор склонился над Германом. В его голосе смешались ярость и глубочайшее разочарование.

Когда он застал в Убежище того самозваного стража тайны (или как он там себя называл?), сразу понял, что дела в период последней трансформации пошли вопреки ожиданиям.

Но он совершенно не был готов к тому, что они настолько плохи.

Кожа Германа уже потрескалась подобно окаменевшей пустынной земле; весь пол вокруг раскинутых ног был усыпан серовато-белым костным порошком, будто мукой – «шпоры» исчезли.

– Это невозможно! – яростно просипел тот, кем являлся Добрый Доктор. Его взгляд лихорадочно заметался по комнате, словно в попытке найти объяснение.

И, наконец, остановился на стене, где висел портрет двенадцатилетнего Геры.

Глаза Доброго Доктора сузились в две холодные темные щелки:

– Вот оно что… – его рука метнулась к карману халата и, сжимая огромный скальпель, зависла над Германом.

– Ах ты поганый фьючер!..

Скальпель уже был готов погрузиться в шею Германа, однако рука Доброго Доктора неожиданно расслабилась.

– Но мы не станем слишком торопиться…

Уходя, Добрый Доктор исполосовал своим излюбленным инструментом портрет на стене.

Спустя минуту фотобумага на краях порезов обуглилась.

Эпилог

Герман уже около трех часов беспокойно слонялся по квартире, стараясь поймать не желавшую никак оформиться мысль, которая все утро не давала ему покоя. Ему казалось, он собирался что-то сделать, но… что? Что-то словно пыталось напомнить о себе из прошлого, – совсем не далекого прошлого – возможно, даже из того периода, нескольких месяцев, начисто выпавших из его жизни, о которых он совершенно ничего не помнил.

Последнее его воспоминание относилось к началу лета. Проснувшись раньше обычного, он собирался посетить какой-то пункт для проведения специального теста. Но зачем? Подозревал, что серьезно болен? Или… Дальше зияла полная неизвестность.

Он только знал, что 24 октября (спустя целую уйму времени!) дома его случайно обнаружил работник сантехнической службы, проводивший плановый осмотр участка. Герман не подавал признаков жизни и находился в состоянии крайнего физического истощения. Врачи так и не сумели придти к единому мнению, что именно с ним произошло. Единственной более или менее правдоподобной версией было: он пережил какой-то мощный стресс, повлиявший на его сознание, который привел Германа в неконтролируемое состояние и, возможно, к полной амнезии о том периоде. В результате чего, он практически все время провел у себя дома, медленно умирая от истощения. На медицинском языке все это звучало иначе с массой всевозможных специфических терминов, но Герман усвоил суть в более доступном изложении. Врачи, которые склонялись к данной версии, точные сроки определить не смогли. Но настаивали на ее обоснованности, поскольку ни серьезных физиологических изменений, ни признаков какой-либо болезни, способной погрузить Германа в подобное состояние, обнаружено у него не было.

Вчера он выписался из больницы, где провел конец октября, весь ноябрь и первую неделю декабря – в общей сложности более полутора месяца. Точнее сказать, сбежал, хотя лечащий врач рекомендовал ему задержаться в больнице еще на месяц. Но вынести вид белых халатов он больше не мог ни дня.

Слишком много было с ними связано нечто такого, чего Герман до конца не сумел бы объяснить даже себе самому.

Подкуривая сигарету, Герман остановился в центре гостиной, через которую за это утро успел пройти не меньше двадцати раз. Со стены, где раньше висел портрет вечно двенадцатилетнего бойскаута прошедших времен мальчика Геры, на него теперь смотрела картина, изображавшая ночной город с высоты птичьего полета (или крыши высотного дома). На место испорченного портрета он повесил ее вчера вечером, обнаружив за вешалкой в коридоре.

С первого же взгляда на картину у Германа возникло странное чувство, что он уже когда-то видел этот пейзаж и даже знал название картины, которое дал сам художник, хотя полотно не было подписано, – «Город Ночи». Мысленно он так ее и окрестил.

Откуда появилась эта картина у него дома, Герман мог только гадать. Похоже, он все-таки покидал квартиру в период своего беспамятства, – об этом свидетельствовали всевозможные вещи, которые он обнаружил, вернувшись из больницы; а кое-что наоборот – исчезло.

Одному Богу было известно, куда он мог уходить, и что с ним происходило…

Что-то вновь беспокойно заелозило, теребя его память. Герман сел на край дивана, глядя в расшторенное окно: за ним мерно завершали свой путь с неба миллионы густых хлопьев снега, «небесная вата» – как говорил его дед.

Алекс теперь находился в психиатрической лечебнице и, судя по словам его жены, с которой у Германа недавно состоялся телефонный разговор, вероятно, задержится там до конца своих дней.

Она также сообщила, что в связи с этим обстоятельством теперь именно она является партнером Германа по бизнесу. И между прочим поинтересовалась, не собирается ли он немного отдохнуть от дел, под чем скрывался прозрачный намек, не планирует ли он продать свою долю в компании (потенциальный покупатель, конечно, был уже известен). Герман без лукавства ответил, что подумает над этим.

Он так и не понял, была ли потрясена Анжела крахом семьи или наоборот – восприняла сложившийся порядок вещей как возможность для начала новой жизни. Хотя, впрочем, ее тактика говорила сама за себя.

Только получив известия об Алексе (интересно, кто так заботливо оберегал его от этого в течение целых шести недель, проведенных в больнице?), он по-настоящему осознал, как много всего случилось за время его отсутствия. Больше всего, такого, о чем Герману совсем не хотелось думать. Особенно после того, что произошло с ним самим.

И самым ужасным из целого списка событий было появление в городе небывало кровавого маньяка – неуловимого и обладавшего, по утверждениям многих, сверхчеловеческими способностями. Он унес жизни 137 человек (среди которых оказались и те, кого Герман знал лично – его соседка по подъезду Лиза и работавший сторожем на автостоянке отставной полковник Сева), который исчез незадолго до возвращения Германа.

Кстати, предполагалось, что Алекс повредился умом, подвергшись нападению именно Отрывателя голов. Но каким-то чудом уцелел. Анжела вскользь упомянула, что у него нашли пистолет, из которого тот стрелял дважды и, вероятно, это спасло ему жизнь.

И еще: некоторые теперь даже склонны приписать Алексу заслугу в исчезновении Отрывателя – с той ночи убийства прекратились. Они полагали, что перед тем, как скрыться, тот был смертельно ранен Алексом, хотя обе пули от «беретты» были найдены в спальне следственной группой, которая сейчас усердно искала труп по всему городу.

Но Герману не хотелось обо всем этом думать, ни потом, ни – тем более, сейчас.

Его взгляд переместился с окна на телефон, и нечто, не дававшее ему покоя все утро, наконец-то оформилось в конкретную мысль.

«Сегодня ведь выходной, правда?»

Сняв трубку, Герман набрал номер.

– Алло! – его голос звучал спокойно и уверенно. – Карина?

* * *

Через полгода

В маленькую темную каморку, когда-то устроенную в подвале жилого дома одиноким бомжем, переваливаясь, шагнула приземистая бесшеяя фигура.

– Амод!..

Content

Борис Левандовский
Обладатель великой нелепости

Пролог

Часть I. Великая нелепость: начало

Глава 1 «Мах на мах»

Глава 2 Гера (I)

Глава 3 Погребальное турне: начало

Глава 4 Алекс в ярости

Глава 5 Погребальное турне: окончание

Глава в главе

Погребальное турне: завершение окончания

Глава 6 Герман сомневается

Глава 7 Карина: на пороге

Часть II. Добрые доктора: за порогом

Глава 1 Маркевич

Глава 2 Алекс в бешенстве

Глава 3 Бука

Глава 4 За порогом

Глава 5 Гера (II)

Глава 6 Топ-топ… 3а порогом все возможно

Глава 7 Лозинский

Глава в главе

Продолжение главы «Лозинский»

Часть III. Обитатели ночи

Глава 1 Мелочи жизни

Глава 2 Город ночью (I)

Глава 3 Лозинский убеждается

Глава 4 Город ночью (II)

Глава 5 Гера (III)

Глава 6 Город ночью (III)

Глава в главе

Часть IV. Три визита: явление

Глава 1 Нет худшего врага…

Глава 2 Последний шанс эксперта

Глава 3 Явление

Эпилог