Анна и Сергей ЛИТВИНОВЫ

ЭКСКЛЮЗИВНЫЙ ГРЕХ

Пролог

Тело лежало в неудобной позе.

Мертвая женщина когда-то была красива. Однако над ее лицом сначала долгие десятки лет потрудилась жизнь. А затем – пару часов – смерть. Усилия смерти оказались разрушительными.

Некогда милое лицо с правильными, породистыми чертами застыло в бесконечном сне. Худая фигурка нелепо раскинулась, запрокинув руку, на грязном полу подъезда. Пальто расстегнуто. Ноги безжизненно вытянуты. На шее и на груди – темно-малиновые пятна крови. Под телом натекла вязкая лужа. В гадком тусклом свете подъезда лужа казалась черной, словно битум. Но сверкнул блиц милицейского фотографа, и в его блеске стало на мгновение видно, что жидкость на полу темно-красного цвета.

Вспышки высветили происходившую вокруг трупа деловитую суету. Люди, наклонившиеся над телом, было очевидно – заняты привычной, даже прискучившей работой.

Два человека, оба в штатском, оба, как на подбор, в кожаных куртках и кепочках, перебрасывались между собой негромкими репликами:

– Ножевые…

– Да, пять или шесть…

– В область сердца, кажется, два…

– Похоже, отморозки…

– Похоже. Нож тут нигде не валяется?

– Вроде не видать. А где ее сумочка?

– Нету сумочки.

– Притырили, твари.

– А может, добрые люди подобрали…

– Или не было у нее никакой сумочки.

– Ты когда-нибудь видел, чтобы женщина выходила из дому без сумочки?

Случайные зрители, ставшие свидетелями трагедии, стояли остолбенев. Жались к подъездной стеночке. Невозвратимые перемены, происшедшие в мертвом человеке, его окаменение и немота, были им внове. Смерть оглушила их. Одна из женщин, в тапочках с помпонами, потрясение прижимала к груди ткань своего халатика. Другая, в пальто и шапке, беззвучно плакала. Стирала слезы со щек носовым платком. Подросток баскетбольного роста глазел на труп, полуоткрыв рот. “Кому сказала: иди домой!” – прошипела ему женщина в халатике. “Ну, мам…” – пробасил подросток.

К свидетелям подступил молоденький румяный человек в шинели. На его погонах блистали золотом две новенькие маленькие звездочки.

– Вы знали потерпевшую? То есть вот эту женщину? – Он указал на труп.

Плачущая женщина мелко затрясла головой. Вторая (та, что в халате) с трудом проговорила:

– Это моя соседка. С моего этажа. Из тринадцатой квартиры.

– Как ее звали?

– Евгения Станиславовна.

– Фамилия?

– Не помню.

– Она жила одна?

– Да.

Вопросы сыпались один за другим. Лейтенант чуял, что нашел ценного свидетеля, и спешил продемонстрировать рвение перед вышестоящими товарищами – теми, что в кожаных куртках.

– Она была совсем одинокой? – продолжал наседать он.

– Сын. Иногда к ней приезжал сын.

Глава 1

Надя

В воскресенье моросил дождь. Москвичи спешили поставить на выходных жирную точку, растекались по ресторанам, кафе, дискотекам. Где-то там, в центре столицы, мерцали витрины, гремела музыка, люди встречались, обнимались, смеялись. Где-то там рекой лилось пиво, и народ давился в очереди на очередной блокбастер в “Пушкинский”, и надутые швейцары отворяли перед гостями двери в казино.

Надю совсем не тянуло в суету, в центр. И денег на всякие баловства нет, и желания в такой дождь куда-то тащиться. Она сидела дома и была счастлива. Почти счастлива.

" – Посмотрите, как хорошо! – сказал я, невольно понизив голос.

– Да, хорошо! – так же тихо отвечала она, не смотря на меня. – Если б мы с вами были птицы, как бы мы взвились, как бы полетели… Так бы и утонули в этой синеве…"

Надя вздохнула, отложила книгу, откинулась в кресле, задумалась… Хорошо в промозглый осенний выходной побыть дома: почитать, помечтать. За окном сырость и мерзость, а в квартире натоплено, уютно, оконные стекла исполосованы струйками ледяного дождя. Ни пылинки, ковер тщательно выметен, в “стенке” – милые сувениры: мраморный слоник и голландская ветряная мельница, репродукция Себастьяно дель Пьомбо над столом, недошитое платье в одном из кресел… Надя любила свою квартиру, срослась с ней. Но если бы только было можно… “Рейн лежал перед нами весь серебряный, между зелеными берегами, в одном месте он горел багряным закатом золота… Меня особенно поразила чистота и глубина неба, сияющая прозрачность воздуха. Свежий и легкий, он тихо колыхался и перекатывался волнами…"

И Надя представляет, как она идет по берегу Рейна, и как покойно кругом, и как солнце играет в величавой воде. “Побывать бы на этом Рейне. Но как? И с кем?!"

…Под окном Надиной комнаты резко взвизгнули тормоза. Хлопнула брошенная сильной рукой дверца. Послышался требовательный рык:

– Юлька! Юлька!!! Ну где ты там?! Выходи давай! Надя досадливо захлопнула форточку. Когда эта соседка Юлька выйдет наконец замуж – или еще куда из их дома денется?! Вечно ее бешеные поклонники все настроение нарушают.

Читать больше не хотелось. Надя закрыла затертый томик и бережно вернула его на полку, просунула книгу в дальний, второй, ряд. Вовсе не нужно, чтобы Тургенев бросался в глаза гостям. “Тургеневской девушкой” быть нынче немодно, и Надя даже лучшей подруге Ленке не рассказывала, что перечитывала “Асю” как минимум восемь раз. О Надиных пристрастиях знала только мамуля – и, конечно, посмеивалась над мечтательницей-дочкой. Вот и сейчас мама заглянула в комнату и деловито спросила:

– Опять в облаках витаешь?

Надя не сердилась на маму. На то они и родители, чтобы желать, как лучше. Она неопределенно пожала плечами.

– Ты занята? – поинтересовалась мама.

– Платье вот хотела дошить… – Надя махнула рукой в сторону кресла, где топорщился утыканный булавками кусок ткани.

– Вижу я, как ты шьешь, – понимающе проворчала мама. И попросила:

– На кухне мне поможешь?

– С посудой? – нахмурилась Надя. Возню у раковины она ненавидела. Не потому, что сложно, – просто времени жаль. Сколько тарелки ни мой, все равно опять испачкаются, после следующей трапезы придется мыть их снова.., а жизнь так и утекает под журчание воды и бормотание кухонного репродуктора.

– Да не бойся, не посуда, – утешила мама. – Я там с рыбой вожусь.

Рыба! Еще хуже! Надя отлично помнила, как мама притащила с рынка живого карпа и забивала его молотком. У карпа – глаза огромные, перепуганные, и кровь во все стороны брызжет…

– Мам, ну боюсь я этих рыб, – жалобно проговорила Надя.

– М-да, хозяйки из тебя не выйдет, – скептически проворчала та.

– Ну ма-ам… – прохныкала Надя еще жалобней.

Но мама не сдавалась:

– Пошли, лентяйка, пошли!

В кухне тем временем зашипело, зафыркало.

– Суп убегает! – всполохнулась мама, метнулась из комнаты. Но Надя ее опередила, первой домчалась до конфорки, убавила газ, сняла с кастрюли крышку. Суп спасен, так что зря мама сердится, что она неловкая и небыстрая.

Живого карпа в кухне, по счастью, не наблюдалось, в миске лежали аккуратно разделанные кусочки филе. А раз обойдется без рыбоубийства, можно маме и помочь.

– Ну ладно, говори, что делать, – пробурчала Надя.

– Тесто для фритюра. Взобьешь яйцо, потом добавишь в него пиво…

Надя только головой покачала. Вечно мамуля чего-нибудь учудит. Рыбу в пиве жарить, где ж это видано? Она, Надя, на такие изыски не способна. Только борщ готовить и умеет – целый месяц училась.

Под чутким маминым руководством обед удался. Ни в каком ресторане так не накормят. Одно обидно: мама купила свежий хлеб. А кто удержится от нежнейшего, ароматнейшего, еще теплого батона? Надя съела под супец да под рыбку целых три куска – что означает плюс как минимум килограмм. Поэтому теперь ей придется сидеть без ужина. Или, что еще хуже, валяться на ковре и крутить “велосипед”, сгоняя вес. Что у нее за фигура такая! Право, несносная – чуть больше съешь, немедленно полнеть начинаешь. Вон, подруга Ленка лопает, как три грузчика, а выглядит тоще завалящей селедки.

– Конституция. Аэробика. Сигареты, – оправдывала свой идеальный вес подруга.

С конституцией Наде и впрямь не повезло – что поделаешь, наследственность, мамуля вон уже пятьдесят четвертый размер разменяла. На аэробике Надежде не понравилось. Во-первых, скучно, все движения похожи. А во-вторых, за шустрой тренершей разве поспеешь? А курить Надя тоже не любит. Пофорсить с сигаретой в руке, в общем-то, можно – но потом от самой себя так противно воняет! Никакая жвачка не спасает. Да и мама бурчит насчет рака легких.

Оставалась диета. Тоже, конечно, приятного мало. Когда сидишь за хорошей книгой, так и тянет пожевать то сушку, то сухарик… Может, ей теннисом каким заняться? Или в фитнесс-клуб пойти? Только с их доходами в фитнесс-клуб с теннисом как раз прямая дорога. Маминой пенсии едва на продукты хватает. А Наде приходится обеспечивать все остальное – одежду, обувь да скромный отдых. Учится она добросовестно – стипендия почти всегда повышенная. После занятий работает на полную ставку, с двух и до девяти, в Исторической библиотеке. Но студентам платят гроши, а библиотекарям и того меньше. А стоять на рынке, как Ленка, Надя не умеет и не хочет. Попробовала однажды книгами торговать – так у нее в первый же день с прилавка сперли дорогущую секс-энциклопедию. Пришлось собственные триста рублей выкладывать. Хорошо хоть, мама ее всегда поддерживает:

– Тебе в библиотеке работать нравится? Ну и работай. С голоду не помрем.

В библиотеке Надя согласна работать хотя бы из-за одного запаха. Так вкусно в библиотеке пахнет! Переплетаются ароматы новых глянцевых книг, пыльных старинных томов, газет, древнего, изъеденного жучком паркета… И еще пахнут цветы – они на пару с начальницей, заведующей профессорским залом, развели на подоконниках целую оранжерею и сурово отчитывают рассеянных ученых, что в задумчивости ощипывают лепестки. Вообще публика у них в Историчке классная. Например, старушки-ученые, приходящие в их профессорский зал. Надя, кажется, физически на расстоянии ощущает их ум, и железную, совсем не женскую логику, и аромат давно забытых духов… Молодые доценты – не те, что являются в затерханных джинсиках, а успешные, работающие на западные гранты, – просто фантастика. От них пахнет “Хьюго Боссом”, и хорошими сигаретами, и еще каким-то особенным, очень Мужским запахом. Так и хочется немедленно рвануть в хранилище и самолично разыскать для них какое-нибудь редкое Уложение шестнадцатого века…

– Давно бы кого из них подцепила! – советует Ленка.

Только как их подцепишь? Кто обручальным кольцом сверкает – с такими Надя не связывается. А другие – шоколадки дарят, но телефончик не просят…

– Ты еще в балахон нарядись. И в чадру, – издевается подруга, оправдывая невнимание к Наде со стороны мужиков.

Верная Ленка давно пытается приучить Надю к кофточкам в обтяжку да к легкомысленным юбкам. Но за мини-юбку заведующая без гарнира сжует. А узких кофточек Надя сама стесняется. Грудь у нее подкачала – выросла, будто на силиконе. Натуральные пышки. Хачики с рынка так и норовят цапнуть. Такие булки выпячивать – себе дороже. По улице спокойно не пройдешь, да и профессоров в греховные мысли вводить боязно…

– Все у тебя будет, – успокаивает Надю мама. – Просто ты молодая еще.

– Ну ничего себе, молодая – двадцать три уже! – возмущается Надя.

А мама говорит ей, что женщины делятся на “свистушек” и “настоящих”. “Свистушки” выскакивают замуж сразу после школы, немедленно обзаводятся кучей детей и годам к тридцати выходят в тираж, стареют и меркнут. А “настоящие”, говорит мама, в тридцать лет только расцветают, наливаются соком, мудреют. “Молодость для них – как для брильянта огранка, – уверяет мама. – Свистушки, пока молоды, водку пьют. А настоящие – ума набираются. И к тридцати – засияют. Как алмаз “Орлов” – засияют!"

Надя вздыхала, слушая мамины утешения. Никто не спорит, хорошо мечтать, что скоро ты превратишься в бриллиант. Но только так скучно весь выходной сидеть в своей комнате! И лишь читать про то, что где-то есть и любовь, и секс, и разочарования, и жизнь, и праздник… А выходной уже катится к вечеру, и вот соседка Юлька с довольной мордочкой выпорхнула из подъезда. Одета в неизменную кожаную юбочку, грузится в чей-то потертый, но – джип. Уносится на поиски приключений. А у нее, Нади, приключения только в книгах. И в них же – страсть, ненависть, ревность. А настоящей жизни будто и нет. Стоит она, как Гаврош, у манящих витрин, а зайти внутрь не может.

"Кожаную юбку себе, что ли, купить? – думает Надя, уже засыпая. – Ноги-то у меня длинные…"

Дима. То же самое время

Дима сидел в кабачке на Дам-сквер, пил пиво. Расслабленно улыбался. За натертым до блеска окном шумела Европа. Из автобусов выплескивались бесконечные волны туристов. Хмурый уборщик сосредоточенно оттирал еле видное пятнышко на асфальте. Амстердам, заграница, бочковой “Хайнекен” – все позади, завтра домой.

"Ведь отписываться придется, – вяло думал Дима. – А о чем писать – фиг его знает. Ну ладно, прорвусь. Чего-нибудь да придумаю. Путеводитель куплю, в самолете почитаю…"

О, Амстердам, лихорадочный, бешеный, беспредельный, отвязный город! Что можно о нем рассказать? Написать о неулыбчивых барменах из кафе-шопов? О добропорядочных бюргерах, стыдливо хихикающих над непристойными сувенирами? Сувенирные магазинчики Амстердама полны всяких развратных штучек. Себе Дима приобрел “сладкую парочку”: два пластмассовых зайца, один позади другого. Поворачиваешь ключик – звери начинают.., э-э.., м-мм… Когда Дима в лавчонке самолично завел развратных зайцев и те принялись совершать возвратно-поступательные движения, он ржал на всю Голландию. Зайцы работали до уморы сосредоточенно. А рожица одного из зверей – того, что внизу, – удивительно напоминала постную физиономию главного редактора. Дима немедленно приобрел сувенир. Он поставит его на свой стол и будет заводить после летучек-планерок.

"Хорош я, хорош, – со смешливым уничижением думал Полуянов, потягивая терпкое свежее пиво. – Неделя в Амстердаме, а материала – с заячий э-э.., ну, скажем, хвостик. Никаких тебе культур-мультур – одна порнуха”.

Пиво шло замечательно, осенний день золотился прохладным солнцем, и Дима на самом деле особо не переживал. Он знал цену строгому с виду заданию “написать культурно-исторический очерк об Амстердаме”. Слава богу, не первокурсник журфака, понимает, что к чему. Впрочем, первокурсника в Голландию и не послали бы. Такие поездки достаются людям опытным, уважаемым. Это что-то вроде премии. Или аванса.

Рекламный отдел родимой газеты, “Молодежных вестей”, вовсю осваивал бартер. В том числе – туристский. Фирма “Амстердам-сервис” оплатила газете одну путевку. Взамен фирмачам пообещали “очерк на полполосы, а в конце – модульную рекламу турфирмы”. В редакции немедленно началась тихая война за халявную поездку. Начальница рекламного отдела уверяла, что лучше ее никто не напишет – тем более что договор добыла именно она. Зам главного прочил в поездку свою фаворитку из отдела писем. Даже вечно витающий в высших сферах завотделом культуры внезапно спустился с небес и предложил свои услуги по “полномасштабному освещению культурологических пластов Амстердама”.

Но в поездку отправили его, Полуянова. Чего уж скрывать – очень приятно. Даже не из-за Голландии – подумаешь, фуфло, и сам мог бы путевку купить, – а потому что, выходит, его в газете ценят. Берегут. Боятся потерять. Привязывают к “Молвестям” заграничными вояжами.

– Отдыхай, Полуянов, набирайся сил, – напутствовал его редактор. – И смотри мне там – без кафе-шопов…

– Как можно? – округлил глаза Дима. Просвещенные коллеги уже успели его напутствовать: мол, только в прогрессивном Амстердаме можно забить добрый косячок, не рискуя попасть за это в кутузку. И Дима решил, что обязательно попробует голландской “травки”. Немного, пару затяжек. А то журналист называется – до тридцати лет дожил, а марихуаны не употреблял ни разу. Но уж в Амстердаме, где косяки в каждой кафешке скручивают, он своего не упустит!

Впрочем, еще в самолете и даже в амстердамском аэропорту со смешным названием Схыппол Дима честно собирался ходить на экскурсии и в музеи. Записырать впечатления, цифры и факты. Приобретать местные газеты на английском…

Но в первый же вечер, когда его группа разбрелась по номерам, Дима отправился на вылазку. Как можно спать, когда ты – в Амстердаме, а на часах полночь, и улицы шумят-гудят, и под окнами фланируют расслабленные, аппетитные туристки… В конце концов, он даже “Хайнекена” настоящего еще не попробовал! Дима без сожаления покинул отель и немедленно осел в симпатичной пивнушке. Потягивал “Хайнекен” – хорошим пивко оказалось, не то что в Москве! Глазел на девушек. Девушки, почти все, призывно улыбались в ответ. Только выбирай! Он подкатился к типичной, на его взгляд, фламандке – пухленькой и белокурой. Впрочем, лапуля уверяла, что она француженка, но какая, собственно, разница, когда у девчонки глаз горит и она соблазнительно облизывает влажные, пухлые губки!

– Ты “траву” курить умеешь? – немедленно поинтересовалась новая подруга.

– Нет. Но хочу попробовать, – честно ответил Дима.

– И мне косяк купишь?

– Нет вопросов!

Девчонка радостно подскочила. Они потащились сначала в один кафе-шоп.., потом – в другой.., везде брали один косяк на двоих. Девчонка и смолила за двоих, а Дима старался дым почти не вдыхать. Однако очень скоро он отчего-то почувствовал себя сильным и бесшабашным. И готовым к разным безумствам. После второго косячка они с девушкой целовались в чистой голландской подворотне. После третьего новой подружке пришла в голову фантастическая идея: пойти в район красных фонарей и взять стройную мулатку – одну на двоих. Полуянов браво согласился. Но месторождения мулаток они не нашли. В проституточьем квартале за стеклянными витринами восседали все больше раскормленные блондинки. Дима во все глаза пялился на их мини-трусики и мини-лифчики и обнимал новую подругу за разные места все крепче.

Когда Дима перешел к более решительным действиям, француженка потребовала с него за любовь сто баксов. Оскорбленный, уставший и пьяный Дима покинул меркантильную нахалку и долго блуждал по ночному городу, пытаясь отыскать дорогу в гостиницу. Оказавшись наконец в отеле – часов в пять утра, – Дима понял, что встать к восьми, к завтраку и неизбежным экскурсиям, он решительно не сможет.

"Ну и город! – ошарашенно думал Дима. Он проснулся в час дня и, лежа в постели, потягивал ледяной сок из бара. – Здесь ухо востро держать нужно! Все, больше никаких косяков! И никаких француженок!"

Он прислушался к собственному организму. Ломки вроде не было, тяги к наркотикам тоже. Зато разыгрался волчий аппетит. Орешки из мини-бара голод не утоляли, и Полуянов решил пообедать в приличном месте. Он вышел из гостиницы, поспешно миновал вчерашнюю свою первую пивнушку, прошел мимо множества кафе-шопов и наконец выбрал некий “Саппер-клуб”. Его привлекло благородное, респектабельное название – “Клуб для ужина”.

Метрдотельша провела его в зал, и Дима растерянно остановился на пороге. В комнатке, выкрашенной в белый цвет, имелось несколько белых лежаков – точно, как на пляже. На них и возлежали посетители, сосредоточенно поглощавшие пищу. – – А где столы? – озадаченно спросил Дима. Метрдотельша очаровательно улыбнулась:

– Столы – это в обычных ресторанах.

Дима пожал плечами и устроился на указанном лежаке. Немедленно явилась официантка. Водя пальцем по меню, Полуянов украдкой посматривал под ее коротенькую юбку. Девушка отвечала благосклонными взглядами, и, принимая из ее рук аперитив, Дима осмелел настолько, что погладил милашку по кругленькой попке. Официантка хихикнула. Димина рука неловко соскользнула – и вдруг!.. О, ужас! Под юбочкой официантки он нащупал ощутимую выпуклость. Она – мужчина!

Он отдернул руку, как от кипятка. Расстроенная официантка, то бишь официант, ушла (ушел) на кухню за заказом.

Полуянов присмотрелся к прочим дамочкам из обслуги. Да они здесь все – мужики! У этого щетина пробивается, а у того накладные груди перекосились! Гомики! Хотя нет, это не гомики. Это – трансвеститы!

Но не бросать же заказанную еду! Избегая смотреть на фальшивых официанток, Дима принялся поглощать суши с лососем, а обслуга, которой явно пришелся по душе ясноглазый, румяный Димочка, оказывала ему повышенные знаки внимания. Торопливо покончив с пищей, оплатив счет и отклонив игривую просьбу официанта “помочь ему в подсобке”, Полуянов направился к выходу. Заглянул в туалет, но и здесь его ждал сюрприз. В “Саппер-клубе” сортир оказался общим и для мужчин, и для женщин. Туристы женского полу без стеснения подтягивали чулки, туристы-мужчины оккупировали писсуары. От такой картины Дима, кажется, даже умудрился покраснеть и отказался справить нужду.

"Нет, мне нужна приличная девушка! – решил он, придя в себя после “Саппер-клуба”. – А то в этой Голландии или гомиком сделают, или наркоманом!"

Приличная девушка сыскалась в тот же вечер. Дима подцепил ее в ресторане быстрого питания – его привлекли очочки в золотой оправе и газета “Тайме” в руках. Девчушка оказалась американкой, баптисткой и студенткой Уортона. Она с энтузиазмом разделила Димино отвращение к кафе-шопам и гей-клубам. Однако музеи, галереи и концерты новую подругу тоже не интересовали. Потому парочка пять дней жила по примитивному, но приятному распорядку: ресторан – бар – отель. Изредка в холле своей гостиницы Дима встречался с руководительницей группы и ловил ее укоризненно-завистливые взгляды.

И вот теперь, когда американочка убыла в свой Уортон, да и Димина поездка подходила к концу, он понял, что практически ничего не знает ни о Голландии, ни об Амстердаме. К примеру, он слыхал, что здесь до черта каналов. (Кажется, больше ста?) Он слышал, что центральная площадь города называется Дам-сквер. (В честь Жан-Клода Ван Дамма?) Еще откуда-то вылезла информация, что в год сюда приезжает до шести миллионов туристов (о, как он их понимает!) и что именно в Амстердаме можно увидеть картину Рембрандта “Ночной дозор”… Он даже репродукцию этого “Дозора” наблюдал каждый день – с позиции “мужчина сзади” Рембрандт в его номере смотрелся изумительно. Вот, кажется, и вся полезная информация. Музей секса, куда Дима с американкой забрели однажды под утро, в очерк вставить удастся, видимо, лишь краешком.

Но разве опытных журналеров может напугать отсутствие материала? К тому же не все еще потеряно. До Москвы лету – три с половиной часа. Он возьмет в самолете пару интервью у более сознательных туристов. А пока выпьет еще один настоящий, ядреный “Хайнекен”.

Мобильник зазвонил, когда Дима расплачивался с барменом. “Не иначе руководительница группы меня окончательно потеряла”, – досадливо подумал Полуянов, нажимая на кнопку приема.

– Дима? – услышал он в трубке далекий и властный голос. Звонил главный редактор. Дима слегка напрягся. По пальцам можно было пересчитать случаи, когда главный звонил ему по приватным телефонам: в основном по поводу острых моментов в его статьях. Но сейчас у Димы в секретариате не имелось ни одного “гвоздя”. Чего же тогда главный звонит?

– Да, Василий Степанович, это я, – проговорил Полуянов.

"Может, главному донесли о моем “плохом поведении” в Голландии? – мелькнула даже мысль. – Да нет, не те времена. Кого это сейчас колеблет…"

– Димочка, боюсь, у меня для тебя плохие новости.

– Что случилось? – напрягся Дима.

– Твоя мама…

– Что?! – выкрикнул в трубку Дима, предчувствуя нечто недоброе.

– Она… Она скончалась. Скоропостижно. Мне очень жаль.

– Как?!

– Кажется, ее убили.

– Убили?!

– Да. Похоже, какие-то хулиганы. В подъезде. Я тебе искренне соболезную. И все сотрудники – тоже. Мы тут приняли решение, что затраты на похороны редакция возьмет на себя. А ты… Словом, выражаю тебе свое соболезнование. И ждем тебя в Москве.

То же самое время

По вечернему темному проспекту автомобили катились в основном в противоположную сторону: к окраинам Москвы. Обратно просвистывали редкие фары. Прохожие промозглым вечером отсутствовали как класс, как вид, как отряд. И ровно никого не было возле телефонной будки, неподалеку от которой остановилась машина, ехавшая в сторону центра.

Мужчина выключил мотор, вылез из авто. Невзирая на пустоту проспекта, запер машину. Вошел в тесное пространство телефонной будки. Вдвинул в прорезь карту, снял трубку. Не снимая перчаток, отщелкал на клавиатуре семь цифр. Трубку взяли после пятого гудка.

– Мама ? – радостно прокричал тот, что звонил из будки.

– Какой вы номер набрали? – ответил раздраженный голос.

Человек растерянно назвал.

– Не правильно, – сухо проговорили на другом конце провода и тут же повесили трубку.

Человек вышел из будки, вернулся к машине, завел, отъехал от тротуара.

Спустя пятнадцать минут, когда он уже стоял в пробках внутри Садового кольца, человек достал из бумажника телефонную карту, по которой только что звонил. Потом зашвырнул ее на полосу встречного движения.

А тот мужчина, которому звонил автомобилист, сразу, как положил трубку, провел на листе бумаги короткую резкую черту. Или тире? Или минус? Затем добавил после минуса цифру “два”.

Подумал недолго, а потом косой диагональной чертой преобразовал двойку – в восьмерку. Затем – задумчиво заштриховал ее внутренности. Наконец отложил ручку, смял бумажный лист и легким движением кисти бросил комок в корзину. Катыш лег точно в цель. “У меня всегда все получается”, – произнес про себя человек любимую, почти магическую фразу.

Глава 2

Дима. Прошло четыре дня

Его разбудила музыка. Вырвала из сладкого сна. Снилась ему свобода – в виде яхты, скользящей вдаль от берега по искрящимся волнам. И еще снилась любовь – в образе двух девчонок в купальниках рядом с ним, на той самой яхте.

Проигрыватель разбудил, как положено, в восемь. К музыке отчего-то приплеталось мяуканье. Откуда у него в музыкальном центре кошка? Кошачий визг вернул его из сладких нитей сна к непоправимой яви.

Орет мамин кот. Он перевез его к себе домой.

Потому что вчера он похоронил маму.

Вспоминать об этом было невозможно. Поэтому Дима немедленно вскочил и отправился на кухню. Жирный кот Бакс побежал, непрерывно крича, вслед за ним. Котяра просил еды. И, наверное, хотел в туалет. Ни кошачьей пищи, ни песка в холостяцком быту Димы не было. Надо было тащиться в магазин за всякими там “муркасами”. Что ж, Дима готов был заняться чем угодно, лишь бы не думать о маме.

Голова трещала со вчерашних поминок. Кажется, он здорово перебрал. Во всяком случае, как возвращался домой (с котом в руках?), Дима не помнил. Похмелье тоже помогало не думать о маме. Можно было представлять себе, что она не умерла, а просто уехала. Сейчас ее нет в Москве, но мама обязательно вернется. Когда-нибудь.

Слишком остра и неожиданна была потеря. Всего несколько дней назад она была жива, и Дима вспоминал о ней в Амстердаме – как о живой. Он купил ей там на алмазной фабрике колечко с крошечным бриллиантиком. У бедной мамы во всю ее жизнь не было ни единого бриллианта. Он представлял в Голландии, как приедет к ней домой в однокомнатную квартирку на проезд Шокальского, достанет бархатную коробочку, протянет… А она примет подарок, опасливо раскроет, обрадуется – и смутится. И наверное, покраснеет, словно девчонка.

А оказалось: некому краснеть, радоваться, смущаться.

Постылое кольцо Дима запрятал поглубже в сервант. И старался все эти дни до похорон не думать о маме. Право, если начать думать – в этих мыслях можно было слишком далеко зайти. И вообще – перестать думать о чем-нибудь, кроме нее. И значит, просто выйти из строя.

А Дима совсем не хотел выходить из строя. Теперь, помимо обычных ежедневных забот, у него появилось новое дело. Он хотел отомстить. Найти этих сволочей, что испыряли ножами его мамулю. Кто они были: наркоманы? алкоголики? отмороженные подростки? бомжи? Все равно. Против этих гадов Дима чувствовал красную, огненную, яркую злобу. И уж вот это чувство он в себе притушать не собирался.

Небритый, неумытый, Дима вывалился на улицу и побежал в ближайший супермаркет. Надо позаботиться о бедном животном.

Одинокие кассирши в магазине смотрели на него с удивлением: неопохмеленный, небритый красавчик покупает с утра пораньше странный набор: баночки с кормом, плошку для кормления домашних животных, лоток и наполнитель для кошачьего туалета…

Вернувшись домой, Дима дал животному еды. Бакс от избытка чувств стал лизать ему пальцы. Вот ведь продажная тварь – за плошку “муркаса” готов руки целовать. А ведь когда кот жил с мамой, он на Диму только посматривал – нагло, свысока…

Наконец-то Дима выпил крепчайшего кофе “лаваццо”. Совершил гигиенические процедуры, выкурил первую с утра, самую сладкую сигарету.

Оделся. Спустился во двор.

Его “шестерка” покрылась капельками росы после осенней ночи.

Мысли вернулись к маме. “Конечно, – подумал он, – я не стану сам искать их, этих подонков. Для этого есть милиция. Пусть мильтоны наконец займутся делом. Не все им сшибать с водителей полтинники по обочинам шоссе. Или шерстить на улицах лиц неславянской внешности. А чтоб надавить на ментов, я употреблю все свои связи. И задействую весь авторитет собственной газеты – весьма заметной газеты. И все знакомства своих коллег или друзей…"

Дима сел за руль. Мотор завелся с пол-оборота. Круглые часики на панели “шестерки” показывали девять пятнадцать, как обычно. Ему предстоял неблизкий путь: из Орехова-Борисова в центр, в редакцию. Хорошо, что он поедет на машине. Утренние пробки отвлекут его от мыслей. Когда тебя по-хамски подрезает “Мерседес”, не до рефлексий.

Дима включил заднюю передачу и, осторожно лавируя среди расплодившихся в последнее время соседских машин, вырулил со двора.

Надя. То же самое время

Надя проснулась точно по будильнику, в восемь. За окном едва рассвело, шумел дождь, и вставать решительно не хотелось.

Мама давно поднялась, суетилась на кухне. Выманивала дочь на запах блинчиков и свежесваренного кофе. Но вот незадача: и блинчиков хочется, и вставать неохота…

Десять минут Надя дремала, еще пятнадцать – нежилась, а потом минут двадцать вертелась с боку на бок, уговаривая себя наконец подняться… Спохватилась она только ближе к девяти, когда поняла, что безнадежно опаздывает на первую пару. Вскочила, накинула халатик, кое-как причесалась – понимая, что в институт она уже не успевает. И кого в том винить? Дождь? Серую хмарь за окном? Или нежное пуховое одеяло?.. И чего теперь делать? Спешить-лететь, на ходу глотая завтрак? Или уж – ну ее к богу в рай, эту первую пару, эти принципы организации библиотечных каталогов? Подумаешь, каталоги, ящички-карточки… Она и так о них все знает – какие только книги не приходилось искать в Историчке для привередливых доцентов.

У мамы на кухне вовсю кипела работа. Возвышалась кастрюля, полная свежего теста, шкварчали маслом две раскаленные сковородки. Надя чмокнула маму в разгоряченную, жаркую щеку:

– Доброе утро!

– Проспатушки? – ласково спросила мама. Надя улыбнулась в ответ:

– Не-а… Валятушки. – И добавила:

– Это, мам, ты во всем виновата. Сама одеяло мне такое купила, так и лежится под ним, так и лежится…

Мама всегда поругивала Надю, называла лежебокой. Кажется, и сейчас она хотела сказать свое вечное:

"Так всю жизнь пролежишь”. Но отчего-то передумала. Промолчала. Ловко шлепнула в тарелку очередной блинчик – душистый и тонюсенький, словно пергамент. Угостила сковороду новой порцией теста. Прикрикнула на дочь, уже пристроившуюся подле стола:

– Иди, глаза хоть промой!

Надя приказание проигнорировала. Ухватила блинчик, макнула его в клубничное варенье… Мама только головой покачала, но сердиться опять не стала. Налила дочери кофе, присела рядом.

– Мамуль, ты сегодня какая-то мирная… – пробурчала Надя с набитым ртом. – Я думала, ты ругаться будешь…

– А чего мне на тебя ругаться? – улыбнулась мама.

– Ну, лекцию я проспала, глаза не вымыла… Мама задумалась – на секунду, на полсекунды. Надя не сводила с нее глаз и отчего-то разволновалась: мамуля хочет сказать ей что-то неожиданное? Но мамочка только тряхнула головой и кивнула в сторону окна, залитого беспросветным дождем:

– Проспала – и ладно. В такую погоду я тоже училище прогуливала. – И спросила:

– А чего тогда вскочила? Валялась бы себе хоть до девяти…

Надя покончила с очередным блинчиком и объявила:

– А я себе сейчас мэйк-ап буду делать.

– Чего-чего?

– Ну, макияж. Тени там, пудры…

Надя замолчала, наблюдая за маминой реакцией. Сейчас начнет небось выведывать: а не влюбилась ли ты, милая дочка?

Но мама ничего выспрашивать не стала. Вздохнула:

– Созрела наконец… Или это Лена тебя сподвигла?

– Ну, частью Ленка… – Надя увлеченно закатала в блин полную ложку варенья. – А частично сама решила. У меня лицо.., как это говорят.., нуждается в подчеркивании.

– Могу помочь, – охотно предложила мама.

– А ты умеешь? – поддела дочь.

– Спрашиваешь! Я на работе всех девчонок красила. Чего-то, наверное, и сейчас еще помню…

– Мамуль, ты у меня – золото! – просияла Надя. – И стрелки мне подведешь?

– Могу и стрелки! – браво заявила мама. Надя вытерла сладкий от блинчиков рот, чмокнула маму в щеку и понеслась в ванную. Ей не терпелось побыстрей умыться и приступить к мэйк-апу. То-то девчонки ахнут, когда Надежда явится на вторую пару с настоящими стрелками!

Дима. Тот же день, 10.30

Коллеги знали о его потере. В длинном редакционном коридоре, по пути к своему кабинету, Дима поймал на себе пару сочувственных женских взглядов. He-сколько человек, особо близкие к нему корры-мужики, были вчера на похоронах. Помогали нести гроб. От имени редакционного коллектива на свежую могилу Евгении Станиславовны Полуяновой возложили венок.

Дима вошел в свой кабинет, повесил куртку на плечики, включил компьютер. Это означало: я здесь, я на рабочем месте. Даже не просмотрев электронные письма, набившиеся в его почтовый ящик за последние пару дней, вышел из кабинета. Он хотел поговорить с главным редактором – пока того не закрутило ежедневное редакционное веретено: летучки-планерки, разборки с авторами и героями публикаций, интриги с издателями и визиты в “сферы”.

– У себя? – спросил он, входя в “предбанник” у кабинета главного.

– Да-да, Димочка, заходи, – сказала Марина Михайловна, пятидесятилетняя секретарша, сказала ласковей, чем обычно. Поглядела на молодого спецкора сочувственно.

Главный редактор, как всегда по утрам, просматривал внушительную кипу свежих газет.

– Проходи, Дима, – сказал он, не поднимая головы. – Садись.

Сам встал из-за стола и сел напротив Полуянова за столик для визитеров. Тем самым продемонстрировал: он понимает, что разговор предстоит неофициальный. Спросил:

– Тебе отпуск не нужен?

– Нет, – твердо ответил Дима.

– Ну и правильно. Работа – лучшее лекарство. А когда надо будет, поможем и с памятником, и со всеми прочими делами. У нее ведь никого, кроме тебя, не было?

– Нет, Василий Степанович.

– Соболезную. Еще раз – соболезную. – Главный побарабанил пальцами по столу. Молчал. Молчал и Дима. Тогда главный спросил:

– Чем еще мы можем помочь?

– Я бы хотел, чтобы убийцы матери были пойманы. И наказаны.

– Понимаю тебя. – Пауза. – Я могу, конечно, позвонить начальнику ГУВД. Или даже министру. – Пауза. Перестук пальцев по столу. – Но давай отложим этот вопрос на два-три дня. Пока мне подобное давление на следствие представляется несвоевременным. Дело, насколько я понимаю, расследует окружное управление. А мильтоны там – “на земле”, как они говорят, – очень ревниво реагируют, когда на них начинает давить начальство: указывать им, помыкать… Так что давай лучше я тебе устрою встречу с начальником окружного Управления внутренних дел. Прямо сегодня. Не против?

Дима дернул плечом:

– Можно.

– Похоже, – продолжил редактор, – убийцы – тамошние отморозки. Поэтому местные менты поймают их скорей, чем кто бы то ни было. А если через три-четыре дня результатов не будет, я сам отзвоню лично министру. Не против?

Дима опять пожал плечами.

– Только, пожалуйста, Полуянов, – слегка нахмурился главный, – давай без самодеятельности. А то ты любишь!.. – Он покрутил в воздухе рукой, словно рисуя нечто неопределенное, но до крайности завиральное и сомнительное. – То ты, понимаешь ли, с парашютом прыгаешь из рейсового самолета. То к мафии в плен попадаешь. То телепата на видео снимаешь – помнишь, какие тогда у нас с эфэсбэшниками неприятности были?.. Так что ты береги себя, Полуянов! – сказал редактор с оттенком не заботы, но скорее легкой угрозы. И продолжил:

– Каждый должен заниматься своим делом. Мильтоны – ловить преступников. А журналисты – об этом писать. Но не наоборот. Кстати, можешь пообещать начальнику окружного УВД от моего имени: найдет убийц твоей матери – дадим о нем и его людях очерк на полосу. И фотку его лично, в мундире и медалях, на четыре колонки дадим – так дадим, как раньше только Брежнева печатали… В каком, говоришь, округе твоя мама проживала?

– В Первом Северном.

– Прямо сейчас тамошнему милицейскому боссу и позвоню. Я его немного знаю.

Главный редактор встал из-за столика, давая понять Диме, что аудиенция окончена.

Надя. Тот же день, 16 часов 45 минут

– Профессоров наших, похоже, дождем залило! – вздохнула начальница.

Время вроде самое ходовое – а в читалке профессорского зала сидит лишь парочка старушек.

Надя вместе с начальницей давно переделали все дела: “сброшенные” книги сданы в хранилище, свежие газеты подшиты, и даже пустившую побеги фиалку рассадили по двум горшкам. Выпили уже по три чашки чая и все удивлялись: в Историчке такое затишье бывает редко. Не иначе мерзкая погода виновата. Студентам-то все нипочем, их зал набит под завязку – а профессора, видать, приболели.

– Может, магнитные бури сегодня? – предположила Надя. – Вот старички наши и расхворались?

– Может, и бури, – пожала плечами начальница. Она взглянула на часы:

– Почти пять. Отпустить тебя домой, что ли?

– Как скажете, – равнодушно произнесла Надя. Краем глаза она заметила: в начальничьей сумке пестрит обложкой какой-то дамский роман. Наверняка шефиня, пользуясь затишьем, за него и возьмется. Но при Наде ей неудобно. Разве пристало читать Сандру Браун заведующей профессорским залом?!

Надя с удовольствием осталась бы в Историчке, она давно заказала из хранилища парочку нужных книг для курсовой. Но начальница, бедняга, на свою сумку с романом так и косится, не терпится ей почитать про то, как “соски ее напряглись”. Ну и пусть читает.

– Мамуль, я домой еду, – позвонила Надя.

– Правда? – обрадовалась мама. – Приезжай, Надюшенька, я тебя жду.

Дима. То же самое время

Главный редактор не подвел. На семнадцать ноль-ноль назначил Полуянову встречу с начальником Управления внутренних дел Первого Северного округа, генерал-майором с говорящей фамилией Ухваткин.

Первое Северное УВД располагалось на улице Адмирала Макарова. Места Диме были знакомы. Здесь поблизости находились редакции русского “Плейбоя” плюс всяких там “Космополитэнов” и “Домашних очагов”. В “Плейбое” Димочка как-то, года три назад, опубликовал большое интервью с молодящимся политиком Борисом Земцовым – и был, помнится, приятно поражен гонораром, составившим четырехзначную долларовую сумму. Очень порадовали его тогда и расфуфыренные, стройненькие, все как на подбор, девочки и дамочки в редакционном буфете. Он в тот вечер сорил нежданным гонораром направо-налево, и мало кто ушел из буфета, не облагодетельствованный джином и виски за Димин счет. А домой он уехал с очаровательной стервочкой из молодежного журнальчика “Йес!”.

(“Давай, давай, вспоминай об этом! О чем угодно вспоминай! Только о маме не думай!”) Вечерние пробки еще не разлились по столице, поэтому до улицы Адмирала Макарова Дима добрался раньше назначенного срока. Посидел в машине, покурил. Послушал по одной из FM-радиостанций заголовки сегодняшних новостей. “Министр топлива и энергетики Иван Кочугин заявил, что отключений электричества в Приморье больше не будет… Проведены обыски в рабочем кабинете министра путей сообщения Арсененко… Лидер правого меньшинства Государственной думы Борис Земцов заявил о необходимости начать переговоры с чеченскими террористами…"

"Ну и тягомотина!.. Хоть бы чего веселого рассказали!"

Часы на приборной панели “жигуленка” показали шестнадцать пятьдесят пять. Дима выключил радио. Несмотря на всю свою внешнюю расхлябанность, он терпеть не мог опаздывать.

В кабинет однозвездного милицейского генерала Ухваткина он вошел ровно в семнадцать. Моложавый, похожий на медведя генерал встретил Полуянова как родного. Авторитет самой тиражной в России газеты пока еще, похоже, действовал на милицейское начальство. Генерал вышел из-за стола, сделал семь шагов Диме навстречу, сжал его ладонь мощной ручищей, усадил. Затем вернулся за стол и широко улыбнулся. Он, кажется, изо всех сил изображал “рубаху-парня”:

– Чайку? Кофейку? Или, – он подмигнул, – чего покрепче?

Безулыбчивые глаза его между тем тщательно изучали лицо, фигуру, руки Полуянова. Генерал, видимо, пытался понять, насколько может быть опасен нежданный журналюга. Опасен – ему лично и его службе. Сделав для себя некие выводы, он тут же постарался придать своим глазам максимально радушное выражение. Весь аж лучиться стал.

– Ничего крепкого я пить не буду, – сказал Полуянов, – а вот чайку – можно. Как раз самое время для файф-о-клока.

– Вы в Англии работали? – вдруг спросил генерал.

– Нет. Но я там бывал, – незамедлительно отреагировал Полуянов.

Генерал усмехнулся. Рекогносцировка, кажется, была завершена, и Ухваткин нажал кнопку селектора.

– Лидочка, чайку мне. И все, что там полагается! Молодая деваха (в форме прапорщицы внутренних войск, между прочим) чуть ли не через секунду внесла в кабинет поднос с чаем, сахаром, печеньем и почему-то рахат-лукумом. Дима оглядел ее фигурку и как бы в пространство бросил:

– Говорят, мужчинам форма идет. А оказывается, она и женщинам идет. И даже очень.

Девушка-секретарша поощрительно улыбнулась ему.

(“Все, что угодно, делай: флиртуй, ухаживай, неси пургу девчонке, наезжай на генерала – или уговаривай его… Только о маме, о маме не думай!”) Когда файф-о-клок был сервирован и красотка в мундире вышла, генерал, глядя в сторону, пробасил:

:

– – Знаю о вашем горе. Сочувствую вам. Приношу глубокие соболезнования. И, со своей стороны, заверяю, что вверенный мне личный состав сделает все возможное – и невозможное! – чтобы найти и задержать преступников.

– А что конкретно для этого делается? – немедленно спросил Дима и вытащил из внутреннего кармана пиджака микродиктофон “Сони М-425”.

– Секунду. – Генерал сделал жест типа “повремени, мол, писать-то”. Ткнул пальцем в селектор. Коротко бросил Полуянову:

– Это – не для записи.

По громкой связи тут же браво отрапортовал голос:

– Слушаю, товарищ генерал!

– Савельев! Что у тебя по убийству на Шокальского?! Секундное замешательство, а потом бодрый выдох:

– Работаем, товарищ генерал!

– Что значит “работаем”?! – не смог сдержать наигранного гнева генерал Ухваткин. – Давно пора закрыть дело! У меня тут, между прочим, сидит журналист! И не откуда-нибудь, а из “Молодежных вестей”! И он, этот журналист, – сын той самой пострадавшей! Сын погибшей! Ты знал об этом, Савельев?!

Пауза в селекторе, вздох:

– Никак нет, товарищ генерал.

– А почему не знал?! Нет ответа.

– В общем, так. Ты, Савельев, учти: дело у меня – под личным контролем. – Генерал вытащил из настольного прибора золоченую ручку, демонстративно черканул чего-то в перекидном календаре. – И у нашей прессы – тоже.

Ухваткин покосился на Диму.

– Неделю тебе, Савельев, даю, – продолжил он в селектор. – Найдешь супостатов – честь тебе и хвала. Не найдешь – на горный курорт поедешь, вне очереди! Понял?!

– Так точно, товарищ генерал. – Вздох.

– Ты там не вздыхай. Работать надо, а не вздыхать! В общем, так: через десять минут зайдешь ко мне. Сначала опросишь товарища журналиста. Как свидетеля по данному делу опросишь. А потом доложишь ему, как идет работа над делом. Естественно, в рамках допустимого доложишь. Не раскрывая всех секретов оперативно-разыскной деятельности. А вот мне, – внушительно повысил голос генерал, – ты будешь докладывать дело в полном объеме. И – ежедневно! Понял, Савельев?!

– Так точно.

– Все! Работай! – Ухваткин сердито отключил селектор.

Когда бы речь шла не о маме, Дима, пожалуй, ухмыльнулся бы: настолько наигранной выглядела сцена. Слушая спектакль, в ходе которого генерал, что называется, перевел стрелки на неведомого Савельева, Дима впервые подумал, что его вера во влияние прессы на ментуру была, пожалуй, преувеличенной. “Замотают менты дело, – с тоской подумалось ему. – Как пить дать, замотают. А если и поймают гадов, то случайно… Что же, просить главного звонить министру внутренних дел?.. Так ведь звони министру, не звони – все равно крайним окажется какой-нибудь Савельев”.

Когда Ухваткин повернулся к журналисту, Дима быстро спросил:

– Вы упоминали про “горный курорт вне очереди”. Это что – Чечня?

– Так точно, – вздохнул генерал. – У меня за год три офицера там погибли. – И добавил задушевно:

– Эх, какие ребята были, если б ты знал, журналист!..

Генерал с легкостью перескочил на “ты”, будто бы гибель его бойцов (и, стало быть, его собственная, полная опасностей работа) давала ему на это неоспоримое право.

– Сочувствую, – пробормотал Полуянов.

– Знаешь, корреспондент, – в прежней доверительной манере проговорил генерал, – мы, конечно, не те менты, как в телевизоре показывают. Но я тебя уверяю: мы тоже кое-что умеем. И я твое горе понимаю. И я тебе обещаю – я, лично! – я сделаю для тебя все, что смогу. Слово офицера.

"Какой артист в нем помирает, – подумал Полуянов. – С какой легкостью необыкновенной генерал меняет настороженность на радушие. А радушие – на начальственный гнев. А гнев – на задушевность… Как же он до генерала-то дослужился, если столько на публику работает? А может, именно потому и дослужился?"

В дверь постучали, потом заглянули.

– А, Савельев!.. – проговорил генерал, опять меняя тон – теперь на отеческий. – Давай, Савельев, проходи, садись. Заждались мы тебя. Вот, познакомься: тот самый корреспондент. Из всеми нами любимой и уважаемой газеты – “Молодежных вестей”.

Дима привстал. Навстречу ему по красному генеральскому ковру прошагал стандартно одетый кожаный молодой человек. На устах – приклеенная улыбка. “А лицо у него – хорошее. Честное лицо”, – успел подумать Дима.

Молодой оперативник представился Полуянову:

– Капитан Савельев. – Потом улыбнулся не по-казенному, а, кажется, от души и добавил:

– Вася.

Полуянов почему-то подумал: “Пожалуй, если кто и сможет найти убийц матери, то этот самый оперативник. Капитан Савельев. Вася”.

Дима. Тот же день. 18 часов 05 минут

Кабинет, где размещался капитан Савельев, оказался убогим и тесным. Три стола. Один компьютер. Один продавленный диван. Один старинный сейф. На стене грошовый календарь “Осень”. На другой – карта Москвы: огромная, подробная (указан каждый дом).

– Садитесь, – кивнул капитан в сторону дивана. – Можете курить.

Сам сел за стол. Придвинул к Диме пепельницу, уже полную окурков. Устало потер лоб. Вдруг сказал:

– Я твои статьи читал. Про красный бриллиант – это ведь ты писал, да? Дима кивнул.

– Нормально, – удовлетворенно кивнул Савельев. – Врешь мало.

– Что значит “мало”? – оскорбился Дима. – Я вообще не вру.

– Ну, не то чтобы “врешь”… Не так сказал. Ошибаешься мало. И этого, как сказать… – пафоса, что ли? – у тебя нет.

– Спасибо на добром слове, – усмехнулся Полуянов.

– Кушайте на здоровье, – в тон ухмыльнулся Савельев. – Нам не жалко.

"Кажется, мы ровесники, – подумал Дима. – Ему под тридцать. Надо позвать этого опера выпить. И вообще с ним задружиться. А потом сделать о нем очерк. Настоящий, теплый человеческий очерк. Как когда-то старший Аграновский писал. Сто лет таких очерков не было. Конечно, при условии, что этот опер Савельев убийц найдет”.

Савельев молчал. Что-то, казалось, взвешивал про себя, а потом, поморщившись, проговорил:

– Я тебе, Полуянов, одну вещь расскажу про убийство на Шокальского… Только ты об этом не пиши ничего. И не болтай никому. Сам понимаешь: тайна следствия и все такое. Хрен знает, к кому эта информация в конце концов может приплыть…

– Я, знаешь, не из тех, кто ради красного словца замочит и отца.

– Да вроде действительно не из тех, – оценивающе глянул на Диму опер. Похлопал себя по карманам. – Слушай, ты сигаретками не богат? Расстреляли к концу дня.

Дима протянул Савельеву пачку.

– Можете курить, – сказал, пародируя милицейские ухватки.

– Спасибо, – оценил юмор Савельев, усмехнулся, закурил, с удовольствием выпустил дым. – Так вот, Полуянов, сначала мы отрабатывали версию, что маму твою убили ради какой-нибудь вшивой сотни местные наркоманы-отморозки. Или алкашня. Или бомжи какие-нибудь. Ну, или, допустим, хохлы-строители загуляли, вразнос пошли… Но в таком случае, можешь мне поверить, я этих гадов сегодня бы уже тебе предъявил. Участковый там у них на Шокальского толковый. Да и вообще… Алкашня, наркоши – их, как ты понимаешь, я бы нашел да за шкирятник взял бы легко… А оказалось – не все так просто.

– Маньяк орудовал? – предположил Дима. – Доктор Лектер?

– Да нет, похоже, что не маньяк. Там, возможно, другое… Знаешь, Полуянов: когда мы жилой сектор отрабатывали, двое свидетелей показали – независимо друг от друга! – следующее. Примерно в то время, когда произошло убийство, из подъезда дома, где проживала твоя матушка, вышли двое мужчин. Без особых примет. В коже, крепкого телосложения. Типичные, короче, бойцы. Они вышли из подъезда на улицу. – Савельев показал пальцами по столу: “топ-топ”. – Не спешили. Не суетились. Прошли примерно сто пятьдесят метров вдоль проезда Шокальского по направлению к метро “Бабушкинская”. А там оба сели в машину. И на ней, на этой машине, скрылись.

– Поймали тачку, что ли?

– В том-то и дело, что нет. Машина ждала их. С включенным движком. Понимаешь?

– Понимаю.

– Чего понимаешь?

– Какая-то нехарактерно тщательная подготовка – для убийства пенсионерки. Так, по-моему, обычно банкиров убивают.

– Вот именно, товарищ журналист.

– Может, свидетели ошиблись?

– Может, и ошиблись. Может, эти двое, что вышли из подъезда, никакого отношения к преступлению не имеют. Только… Только имеется еще один факт. Сумка твоей матери вместе с пенсионным удостоверением на ее имя – однако, правда, без денег – была обнаружена вот здесь. – Капитан подошел к карте на стене. Ткнул пальцем. – Здесь, на пустыре на берегу Яузы. В конце Полярной улицы. У самой автомобильной дороги. На обочине. Пешком тащиться сюда от дома на Шокальского явно далеко. А вот если они, эти убийцы, поехали в сторону центра на машине – очень даже по пути. Ехали, ехали, а потом вспомнили и выкинули сумку из окна.

– А что за машина, на которой они умотали? Марка, цвет? Что свидетели говорят?

– Правильные вопросы задаешь… – усмехнулся Савельев. – Они говорят, что характерное такое авто. Серая “девятка” – а может, черная. Вечером все кошки серы… Окна у машины тонированы. А номера залеплены грязью.

– Господи, да кому она нужна, мать моя, пенсионерка, чтобы вот так ее убирать?!

– Не знаю я, товарищ журналист. Пока не знаю, – вздохнул опер. – Может, на самом деле эти двое – случайные люди. Просто какие-нибудь “чисто конкретные пацаны” были как раз в тот момент в гостях у другого “конкретного пацана”.

– В “хрущевке”? – иронически спросил Дима.

– А че, пацаны не люди, что ли? – спародировал блатной базар опер Савельев. Однако тут же вернулся к серьезному тону:

– Но все равно нам эту версию придется отрабатывать. А она, есть у меня такое подозрение, посложней будет, чем версии про алкашню, наркоманов или даже маньяка-одиночку…

– А орудия убийства?

– Что “орудия убийства”?

– Их нашли?

– В том-то и дело, что нет. Тоже не очень характерно для случая с наркоманом-алкашом.

– А экспертизу проводили? – насел Дима. – В том смысле, что при современном развитии криминалистики можно, наверное, определить: один человек орудовал ножом? Или действовали двое? Или – трое?

– Спрашиваешь правильно. – Опер помолчал: подумал, видимо, говорить или нет. Потом все-таки сказал:

– Скорей всего, их было именно двое.

– Глупость какая-то…

– Глупость не глупость, но… – Савельев внушительно прихлопнул по столу ладонью. – Я, гражданин Полуянов, сейчас вынужден опросить вас в качестве свидетеля. Где вы, кстати, находились в момент убийства?

– Я? Я пребывал в городе-герое Амстердаме, Голландия.

– Н-да?.. – кажется, разочарованно произнес Савельев. И добавил:

– Ну, вы знаете: это легко проверяется.

– Могу предъявить загранпаспорт. Там дата и время прохождения паспортного контроля – Я вам верю, Полуянов, – хмыкнул Савельев. – И в таком случае меня интересует: с кем дружила ваша маменька? С кем враждовала? Могут ли иметься люди, желающие ее смерти? На почве, скажем, личной неприязни. Или корыстных побуждений. Кто, кстати, после нее квартирку наследует? Единолично вы, товарищ журналист?

Дима вздрогнул. Опер вроде бы не шутил. Смотрел на него стальным милицейским взглядом. “Все они такие, эти менты!.. Только что он меня чуть не конфидентом, соратником своим, сделал! Все тайны следствия выдал. А теперь – бах! – полный поворот кругом: не ты ли, сволочь, собственную маменьку замочил?! А я еще губы раскатал: очерк, мол, о нем напишу!.."

– Я вчера мать похоронил, капитан. – Дима выдержал взгляд опера. – Поэтому я таких намеков не понимаю. Могу и в глаз засветить. Из чувства личной неприязни.

– Да что вы, товарищ Полуянов, – пошел на попятную опер.

В глазах его явственно читалось: “Ах, ты, блин, – “пресса”! Отправил бы я тебя щас в “пресс-хату”. Попрыгал бы ты у меня петушком!” Вслух, однако, Савельев сказал:

– Никто, гражданин Полуянов, не собирался оскорблять вашу честь и достоинство. Просто мы обязаны рассматривать все возможные версии. А уж с вас, родного сына убитой, получить объяснение сам бог велел. – Опер достал из стола бланк. – Тем более что вы сами к нам пожаловали. – Савельев прихлопнул сверху бланк ладонью.

– Погоди, капитан, – поморщился Полуянов. – То, что ты мне про “девятку” и этих двоих рассказывал, – правда? Или это просто “бла-бла-бла”?

– Святая и истинная правда, товарищ спецьяльный кр-рыс-пондент. Так что дело это, говоря между нами, – довольно тухлое. Есть у меня такое подозрение. “Висяком” попахивает. Но генерал меня теперь заставит землю рыть. Понял, да?

Глава 3

Тот же день. 20 часов 30 минут

Дима выбрался из кабинета капитана Савельева почти через два часа.

Итогом беседы стало заполненное с обеих сторон “Объяснение”. В две странички уместилось жизнеописание и нынешний статут Евгении Станиславовны Полуяновой. Ее сорокалетний непрерывный трудовой врачебный стаж: сперва в ординатуре, затем на “Скорой”, после в клинической больнице, а далее банальным участковым терапевтом в различных, самых ординарных, поликлиниках: в одной, второй, третьей… (Так, чтоб было поближе к дому, Димочкиному садику, Димочкиной школе.) Муж, отец Димы, ушел из семьи двадцать пять лет назад, никаких связей Евгения Станиславовна с ним не поддерживала. Других мужчин в ее жизни в последние десять лет не наблюдалось. Из родственников, кроме Димы, имелась только двоюродная сестра. Надо ли писать, что в Димочке мама души не чаяла? Нет, наверное, в протоколе не надо.

Тем не менее запишем, что с сыном, Дмитрием Полуяновым, потерпевшая встречалась два-три раза на неделе. Как правило, дважды приезжала из своих Медведок в Димину квартиру в Орехове-Борисове: готовить обеды. По воскресеньям Дима (если, конечно, бывал свободен) навещал маму в ее доме.

Все прочее безразмерное пенсионерское время Евгения Станиславовна уделяла добыванию продуктов (подешевле), просмотру телевизионных передач, чтению книг. Кроме того, она посещала утренние (благотворительные) сеансы в кино, ходила на выставки (отдавая почему-то предпочтение фотографическим). Бывала и в театрах. Дважды совершила автобусные экскурсии по Европе – осталась премного довольна и благодарна сыну (он за них платил).

Порой Евгения Станиславовна встречалась с подругами. Их у нее оставалось немного. Одна – еще по литературной студии. Две другие подруги Евгении Станиславовны сохранились со славных времен учебы в медицинском. Еще одна подружка – это тетя Рая, или Раечка: медсестра, с которой мама тридцать лет проработала. Ну и еще пара женщин – тоже коллеги по совместным местам работы: одна невропатолог, другая – гинеколог. Вот и все друзья-родственники, товарищ капитан. Ах да – имелся у мамы еще кот Бакс. Жирная наглая тварь. В нем мама души не чаяла. А больше ничего интересного.

Никаких врагов. Никаких разборок. Никаких наездов. Никакого наследства.

– Да, капитан, к сожалению, никакого наследства. Квартиру рыночной стоимостью двадцать тысяч долларов я наследством не считаю, в моих кругах за такой куш не убивают.

– Н-да?.. Ну что ж: прочитайте, Полуянов, ваше объяснение. Напишите: мною прочитано, с моих слов записано верно. На каждой странице проставьте внизу подпись, число.

– Ошибки исправлять можно?

– В моих кругах в документах ошибок не бывает…

Можете быть свободны. Давайте пропуск, я отмечу.

– Подвезти тебя, капитан?

– Я сам себя подвезу.

…Дима спустился вниз, на второй этаж. Капитан Савельев оставил у него сложное впечатление. И генерал Ухваткин – тоже. Наша милиция Словно роман Кафки: ты приходишь сюда как ревизор, а вдруг становишься обвиняемым. Мильтон-дружбан в течение получаса неожиданно обращается во врага, а потом снова становится другом… Нет, лучше во всем этом пока не разбираться. Лучше вообще на время выбросить из головы впечатления трех последних дней: морг, кладбище, поминки, кабинет генерала, закуток капитана Савельева… Лучше постараться отвлечься.

И – развлечься.

Очень, к примеру, Диме приглянулась девушка в приемной. Та самая прапорщица, что приносила им с генералом чай. Никогда еще в его жизни не случалось женщины в форме. Это возбуждало. И вообще сейчас его нервы, раздрызганные вчерашними похоронами, сегодняшним похмельем и нелепым вечером в ментовке, срочно нуждались в успокоении. А лучшего успокоения, чем “мягкое, женское”, он не знал.

Но увы, увы! В резиденции генерала его ждал облом. Приемная оказалась закрыта. Видать, “енерал” убыл, и девушка-прапорщица не стала засиживаться. Дима бесцельно подергал дверь. “Черт! Значит, я ее больше никогда не увижу? Во невезуха! Хотя… Если я очень захочу, то… Телефон-то генерала у меня есть… Значит, когда-нибудь смогу до нее добраться”.

Когда-нибудь… Но, увы, не теперь… Дима представил, как прапорщица в сей самый момент в одиночестве едет на метро домой. А потом войдет в пустую квартиру и будет, одинокая, смотреть телевизор. При этом, очень может быть, вспомнит Диму. А он… Он что, тоже должен коротать вечерок у телевизора? Нет уж!

Ладно, пусть не военнослужащая, а какая-нибудь женщина требовалась ему не в неопределенном будущем, а сейчас, сегодня же вечером. Даже совсем не обязательно трахаться. Можно просто посидеть, поговорить. Выпить винца. Поиграть в увлекательную игру под названием “флирт”… Очень уж, признаться, генерал Ухваткин и капитан Савельев утомили Диму своей брутальностью.

"Ладно, сейчас сяду в машину – кого-нибудь по мобиле да вызвоню. Не ехать же одному домой и с мохнатой тварью, моим новым сожителем, обжиматься”.

* * *

Дима отъехал метров пятьсот от управления. Рядом с этим зданием не хотелось говорить – даже по личному мобильному телефону, даже внутри личной машины. Набрал номер первой девушки. “Абонент не отвечает или временно недоступен…” Выбрал следующую – опять облом: “Кати нет дома… Что ей передать?.."

Ладно. Номер третий. “Ах, ты болеешь?.. Хочешь, я приеду? Привезу апельсинового сока? И еще: я великолепно ставлю горчичники… Ах, тебе совсем плохо? В следующий раз? Ну, как скажешь…"

Кто еще? Девушки-друзья? Татьяна Садовникова? Наташа Нарышкина? Нет, совсем неохота видаться и говорить с дамами-друзьями, выслушивать их соболезнования…

Вот так. Москва раскинулась всеми своими огнями, переживает вечер. Девять миллионов жителей плюс четыре миллиона приезжих. Как минимум – один миллион женщин, в принципе достойных внимания. И сто тысяч дам, достойных самого пристального внимания. А ему – скоротать вечерок не с кем. Не везет так не везет.

И вдруг подумалось Диме: кто бы теперь в его жизни ни появился, какая бы неземная любовь ни пришла – все равно ни одна женщина на свете не будет радоваться его приходу домой так безоглядно и бескорыстно, как мама.

Дима постарался отогнать эту мысль. Слишком тяжело от нее стало.

И тут телефон, который он по-прежнему держал в руке, зазвонил сам собой. Дима глянул на определитель: вместо номера – прочерки, кажется, звонят из автомата. Нажал на “прием”.

– Дима? – раздался в трубке напряженный девичий голос.

– Да. Слушаю внимательно.

– Это Надя.

"Девушка? На ловца и зверь бежит? – пронеслось в голове. – Но я не знаю никакой Нади! И голос незнаком. Может, это та, из Ялты? Но той Наде я телефон свой не оставлял. Тем более мобильный…"

– Дима, извините, что я звоню. – Голос совсем не кокетливый и как бы официальный. Таким из вендиспансера звонят. – Вы вчера мне свой телефончик оставили, помните?

Ничего он такого не помнил. Поэтому промолчал. Хотя вчера на маминых поминках была какая-то деваха. Может, и Надя.

– Дима, я тети Раи дочка. Подруги вашей мамы, медсестры. Мы с вами, когда я была маленькой, много встречались. И вчера тоже виделись.

– Ох, что ты раньше-то не сказала! – с преувеличенным радушием воскликнул Дима. В башке (может, потому, что настрой был соответствующий) мгновенно пронеслись, как американцы говорят, pick-up chances. Да, была вчера на поминках Надя. Молчаливая тихоня. Плотненькая такая. Очень грудастая и очень серьезная. И положительная. Не в Димином вкусе. Такую разик поцелуешь – глядь, а она тебя уже в загс ведет. Зачем же он ей вчера номер своей мобилы дал? Совсем, что ли, пьяный был?

– Дима, я вам звоню, потому что вы журналист, – продолжила напряженным голосом Надя. – Может, у вас есть знакомые в Институте Склифосовского?

– А что случилось?

– Здесь моя мама.

– Тетя Рая?!

– Да.

Тетю Раю Дима помнил отлично. Еще с младенчества. И любил ее. Веселая, шумная и простая тетка. Но, позвольте, она же была вчера на похоронах! И молча держала Диму за руку, и он был благодарен ей за это…

– Что случилось?

– Ее машина сбила.

– Что?!

Надя решила, что он не расслышал, повторила покорно:

– Ее сбила машина.

– Что ж ты раньше-то молчала! Что с мамой?!

– Меня к ней даже не пускают. Говорят, состояние очень тяжелое.

– Ты где, Надя?

– Я из автомата звоню.

– Откуда, я спрашиваю?!

– Снизу, из вестибюля Склифосовского.

– Главный корпус? Большой такой, стеклянный?

– Да.

– Я сейчас приеду.

– Я в “сочетанной травме” буду. На шестом этаже.

– Еду. Жди, Надя.

Дима завел авто и с пробуксовочкой, с визгом шин вырулил на проезжую часть, в сторону центра. “Пристегните ремни, – пробормотал он сквозь зубы самому себе, – сейчас будем летать”.

Дима. Тот же вечер, 23 часа 50 минут

Вот не ждал Полуянов, что вечер он закончит в больнице!.. Склифосовский вытеснил все предыдущие впечатления бестолкового, раздрызганного дня – несмотря на то что Дима в больнице провел всего два часа.

От Первого Северного окружного управления милиции, с улицы Адмирала Макарова, он помчался к Сухаревке. И дороги вроде были меньше забиты, чем днем. И выбрал Дима “левый” маршрут, избегая проспектов, ехал огородами. И вел авто активно: подрезал попутные, проскакивал на желтый, на встречную выезжал. А все равно: до Склифа (всего километров десять, если по прямой) он добирался целый час.

По пути думал, какие знакомства можно задействовать, чтобы помочь тете Рае. Бывало: заводили Диму в Склифосовского большие журналистские дороги. Имелись у него там знакомцы. Доктор Гусев, например, – зав, отделением. И дважды доктор (по профессии и ученому званию) Вахтанг Георгиевич. Беда только, что первый отделением лечебной физкультуры заведовал. А второй работал в отделении нейрохирургии. Как-то не по теме. Во всяком случае, пока не по теме. (Будем надеяться, что тетя Рая пойдет на поправку и когда-нибудь ей пригодится лечебная физкультура. А нейрохирургия не понадобится вовсе.) Димочка мог, конечно, прямо с дороги позвонить домой и одному доктору, и второму. Номера их телефонов имеются в безразмерной памяти мобилы. Плевать, что ночь. Они же врачи. Не отказали бы – помогли спецкору всероссийской молодежки. Однако, решил Дима, незачем спешить. “Будем действовать по обстановке. Порой шоколадка для медсестры бывает полезней, чем “тонна” баксов для главврача”.

Бессонная, по-советски уродливая громада Склифа возвышалась над прилегающим районом. Несмотря на позднее время, окна горят неоновым белым или ярко-синим светом.

Дима загнал авто на стоянку.

Через охрану он прорвался, потряся коленкоровыми корочками “Молодежных вестей”. Прошел к лифтам.

Что за печальный интерьер в главном госпитале российской экстремальной медицины! Линолеум – волнами. Полутемные коридоры. Убогие лифты. Все время встречаешь озабоченных толстых женщин южных кровей. Они в черном, громко переговариваются на гортанных наречиях. Расхаживают “бойцы” в кожанках. То ли охраняют кого, то ли навещают. А может, собственные старые раны долечивают. А вот врачей и сестричек не видать.

Надю Дима заметил в коридоре шестого этажа. Она стояла к нему спиной, смотрела в окно. Хоть он ее видел, считай, один раз во взрослой жизни, все равно сразу узнал. Издалека. Печальная спина. Горестные плечи. Всматривается куда-то в уличную темноту. Его, Диму, что ли, с такой надеждой ждет?

Подошел, положил ей руку на плечо. “Ой!” – она дернулась, испуганно обернулась. Узнала, воскликнула удивленно-радостно: “Дима, это вы!” – и рванулась обнять его, прислониться к его плечу – да спохватилась, остановила саму себя на полудвижении…

Косметика чуть смазана. Глаза припухшие. Смотрит на Диму снизу вверх: во взгляде горечь и надежда.

– Как мама?

– Меня к ней не пускают. Была операция. А сейчас она в реанимации. В отделение могут перевести только завтра.

– Что врачи говорят?

– Что состояние тяжелое. Она без сознания.

– И это все, что они говорят?

– Сказали: у нее множественные переломы ребер. Кажется, еще и таза. Внутренние кровоизлияния. Сотрясение мозга.

На глазах Нади выступили слезы.

– Кто дежурный врач? – продолжил наседать Дима.

– Я.., я не знаю… Женщина какая-то, – растерянно пробормотала Надя.

"Ох, овца ты, овца!..” – чуть не выругал ее Дмитрий вслух. Но вместо этого проговорил:

– Ладно, жди здесь. Я все узнаю.

Потом он долго искал дежурную врачиху. Она, оказывается, в ординаторской пила чай с тортиком. На столе стояла початая бутылка коньяку.

– Что вы хотите? – не слишком ласково она встала К нему навстречу. Тут же в кармашек ее халата перекочевала из Диминой руки стодолларовая купюра. Врачиха скосила глаза на перелет банкноты. Ничего не сказала, но стала явно любезней.

Потом был долгий рассказ о состоянии больной Митрофановой, уснащенный множеством медицинских терминов. По их обилию, а скорее по сочувственному выражению лица докторицы Дима понял: дела тети Раи, кажется, дрянь.

В конце беседы он прямо спросил:

– Она выживет?

Врачиха проговорила стандартное:

– Мы делаем все возможное.

– И все-таки?

– А кто вы ей? – полюбопытствовала в свою очередь женщина.

– Зять, – соврал Дима. – Будущий зять.

– А дочка-то ее здесь?

– Да.

– Знаете что, будущий зять: забирайте-ка вы свою.., свою невесту и поезжайте домой. Ни врачам, ни самой больной вы сейчас ничем помочь не можете. Только сами измучаетесь. А завтра с утра ситуация, возможно, прояснится.

– Так есть надежда?

– Все в руках божьих. А надежда – она всегда есть. В коридор к Наде Димочка вышел с непрошеной мыслью: “Кажется, мне предстоят еще одни похороны”. Вслух, конечно, сказал девушке совсем иное:

– Поедем-ка отсюда. Врачи говорят: все будет хорошо.

– Правда? – просияла Надя.

Дима. Та же ночь. 02 часа 35 минут

Он думал: ни за что не заснет в незнакомой постели. А только смежил веки – сразу провалился в глубокую и длинную угольную шахту. И ему ничто не снилось.

…Хотя сниться могло многое. Когда они с Надей вышли на ступеньки Склифа, во влажный воздух осенней Москвы, Дима вдруг почувствовал дичайший голодный спазм. Он вспомнил, что не обедал – не говоря уже об ужине.

– Я отвезу тебя, – сказал он Наде. – Только давай сначала куда-нибудь заедем перекусим. В какой-нибудь ночной фаст-фуд. Есть хочу – сейчас протекторы начну глодать.

Надя улыбнулась. После лживых вестей, что принес Дима от врачихи, ее настроение явно улучшилось.

– Извини, я, наверное, твои планы на вечер нарушила, – проговорила Надя.

… – О чем ты? Знаешь, для тети Раи я готов хоть неделю голодать.

– А зачем нам куда-то в фаст-фуды заезжать? – Цэчти весело сказала Надя. – Я тебя у нас дома покормлю. У нас сегодня на ужин “паста болоньезе”. Мы с Лимой приготовили…

Вдруг она осеклась и стала краснеть. Сперва покраснели щеки. Потом шея, лоб… Затем она вся залилась мучительным, почти багровым румянцем. С трупом проговорила:

– Я ничего такого не имела в виду. Я хотела сказать: именно поесть.

– Ну что ты, Надя, – ласково произнес Дима. Его растрогала ее несовременная застенчивость. – Я все понял правильно. Когда говорят “поесть”, это действительно значит “поесть”. Погнали. Чтоб я когда от “пас-1Ц болоньезе” отказался!..

– По пути Надя, глядя в сторону, начала в полутьме машины (только встречные фары, редкие фонари) рассказывать ему, как дело было.

– Мама пошла с Родионом гулять…

– Кто это – Родион?

– Такса наша. Мальчик.

– А-а.

– А потом вдруг соседка прибегает. Надя, кричит, твою маму машина задавила. Я к окну. А у нас одно окно на дорогу выходит. А мама… – Голос Нади вдруг сорвался. – Она на асфальте лежит.

– А Родион? – вдруг спросил Дима.

– Что – Родион? – не поняла она.

– Он-то как?

– У него все нормально, – улыбнулась она сквозь слезы. – Он дома. Нас ждет. То есть… – Она опять покраснела. – То есть меня.

– Там у меня в “бардачке” есть салфетки. Если надо, бери.

– Да, спасибо. – Она отыскала в перчаточном ящике салфетку, высморкалась в нее. Другой вытерла слезы. Скомкала бумагу, но на дорогу в окошко выбрасывать не стала. И в машине не бросила. Сунула в собственную сумочку. Почему-то это ужасно понравилось Диме. Нервы его после длинного, похмельного, странного дня были напряжены до чрезвычайности. В таком состоянии он обостренно замечал самые незначительные детали (и порой умилялся им).

– Скажи, – осторожно спросил Дима, – а кто твою маму сбил?

– Я не знаю.

– Машина не остановилась?!

– Нет.

– А милицию вызывали?

– Я не знаю.

– Не знаешь?!

– Ну, понимаешь, Дима, я же мамой занималась! В “Скорую” звонила. Слава богу, что они быстро приехали. Всего минут через десять. И сразу – сюда. В смысле – в Склиф. Я тоже вместе с мамой поехала.

– Она в сознании была?

– Нет. Только дышала тяжело.

– Ну а ты не слышала, что соседи говорили: кто ее сбил?

– Слышала. Краем уха.

– Ну?

– Говорили, что какая-то иномарка. Или “Жигули”, ну, новые какие-то, которые не квадратные…

– Какая иномарка? Какие “Жигули”? Модель? Цвет?

– Не знаю я, Дима. Я же говорю: я сразу в больницу поехала.

Еще пару минут они проехали в молчании. Езда по ночным московским проспектам – совсем не та, что дневная: лети себе по темной дороге. Только к антирадару прислушивайся. И посматривай, чтобы не выбежал под колеса пешеход: в октябре, когда ночи темны, но снег еще не выпал, люди на дороге особо неприметны.

– Значит, водила, сволочь, не остановился… – задумчиво проговорил Дима. – Надя, я, пожалуй, у тебя ночевать останусь. – И скосил на нее глаза: покраснеет или нет.

Она куснула губу, бросила на него удивленный Взгляд – и опять начала краснеть. Дима, наслаждаясь произведенным эффектом, проговорил:

– Я на твою честь покушаться не собираюсь. – Она гневно дернула подбородком. – Я хочу соседей твоих расспросить. Вызывали на происшествие милицию или нет. И какая машина твою маму сбила. Как выглядела, с какой скоростью ехала… Но сейчас, – он указал пальцем на кругленькие часы на панели “шестерки”, – час ночи. Если я пойду с расспросами сегодня, соседи твои меня пошлют. И будут правы. Ну а завтра с утра я с ними потолкую.

– Ты что, – с оттенком восхищения проговорила Надя, – хочешь сам найти этого урода-водителя?

– Возможно. А еще я хочу понять: случайное ли это совпадение. Пять дней назад какие-то подонки убили мою мать. А сегодня покушались на твою.

– Покушались? Ты правда думаешь, что на мою маму – покушались?

Дима только плечами пожал:

– А кто его знает?

…Вот таким образом Дима оказался в квартире Нади и тети Раи Митрофановых. Они с Надей поели “пасты болоньезе”, Дима с огромным удовольствием выпил бутылку темной “Балтики”. Затем Надя постелила ему свежее накрахмаленное белье – в комнате тети Раи. Дима разделся до трусов, рухнул и прокричал на кухню Наде:

– Будильник мне на девять поставь!

– Зачем так рано? – спросила через стенку она.

– Главному нашему буду звонить, что я на работу не выйду!

Надя хотела поинтересоваться, не будет ли ему чего за прогул? И правда ли, что у журналистов такой свободный режим? Потом решила спросить, а нужно ли ему, чтобы она его сопровождала, когда он по ее соседям пойдет. И будет ли он звонить в милицию? Через стенку все это спрашивать было неудобно, и она вошла в комнату, где пахло мамой, а в постели при свете ночника лежал почти совсем незнакомый и довольно-таки красивый мужчина. Она открыла рот, чтобы задать первый вопрос, – но… Но Дима уже спал.

Надя тихонько подошла к кровати и погасила ему ночник. Он даже не пошевелился.

Надя. На следующий день, 9 часов 15 минут

Дима вышел на кухню заспанный, всклокоченный, в одних трусах.

Он что, ее, Надю, не стесняется совсем? Как рабыню какую-то?

Просипел:

– Извини. Где у тебя тут кофе? Без него я – труп.

– Есть только растворимый, – сказала она виновато и обиженно. Диме было не до нюансов ее настроения. Он чуть не вырвал из рук банку “Нескафе классик”. Всыпал себе в чашку целых три ложки (“Да он наркоман кофейный!”). Залил кипятком, сахару бухнул. Размешал, стал пить прямо стоя. Надя в сердцах вышла из кухни. Фигуру полуобнаженного Димы меж тем поневоле разглядеть успела. Ничего не скажешь, хорошая фигура. Ножки стройные. И попа тоже. Плечевой пояс развитый: широкий, надежный.

Спустя три минуты Дима (уже в брюках, но по-прежнему голый по пояс) показался на пороге ее комнаты. Кофе действительно оказал на него животворное воздействие. Черты лица разгладились. Взгляд стал осмысленным. И голос прорезался:

– Надь, у тебя бритва есть?

– Не-ет, – потрясла она головой.

– А чем же я бриться буду?

– Можно один день и не побриться, – слегка огрызнулась она. – Сейчас это модно.

– Нет, старушка. Бритье – это ежеутренний ритуал. Если я небрит, это означает, что я не контролирую ситуацию. Такое, извини, со мной всего дважды в жизни было.

Надя не стала спрашивать, что это за два необыкновенных случая (хотя такого вопроса он явно ждал), только буркнула в ответ:

– Ну, будет третий раз.

– Не. Я хочу владеть ситуацией. Я даже в окопах за собой следил.

– Ну, и чем я тебе могу помочь?

– А ты что, ноги не бреешь?

Она почувствовала, как лицо ее против воли опять стала заливать краска. Пр-роклятый румянец! Она тихо проговорила:

– Брею.

Вот за это ее современные мужики и не любят! За то, что она – ужасно правдива и совсем не кокетлива. И не умеет острым словцом поставить хама на место. И – развернуть ситуацию в свою пользу.

– Ну так давай мне этот свой дамский “Жиллетт”! – радостно воскликнул Дима. – Розовенький, наверное? Или голубенький? – Он, кажется, наслаждался тем, что опять смутил ее. – И еще полотенце давай с шампунем. У тебя, кстати, в ванной курить можно?

Пока Дима долго, вдумчиво плескался в ванной, Надя, словно в отместку за его хамство, пошла на преступление: обследовала карманы его куртки.

Там имелось: очень внушительное удостоверение с большими буквами, золотыми на красном: ПРЕССА, а на оборотной стороне: МОЛОДЕЖНЫЕ ВЕСТИ. Удостоверение было выдано на имя Дмитрия Полуянова в тысяча девятьсот девяносто пятом году, а должность Димы называлась разъездной корреспондент при секретариате. Кроме того, во внутреннем кармане куртки вперемешку лежали: маленький диктофончик “Сони”, водительские права (шоферский стаж – целых одиннадцать лет) и документы на автомобиль “ВАЗ-21063”. И еще – паспорт. Надя немедленно пролистала его. Дмитрий Сергеевич Полуянов, русский, родился в тысяча девятьсот семьдесят третьем году в городе Ленинграде. Не женат. Детей нет. Она быстренько сунула документы на место.

В другом кармане имелся красивый кожаный бумажник “Петек” (внутрь его она не посмела полезть). А еще, россыпью, – пять презервативов компании “Дюрекс”. Зачем ему так много?

* * *

После того как Дима закончил водные процедуры, он вытребовал телефон. Устроился с ним на кухне. Налил себе еще кофе. Принялся названивать и прихлебывать.

Надя волей-неволей слышала из своей комнаты его разговоры. Сперва он позвонил (как поняла Надежда) своему начальнику – главному редактору газеты. Разговаривал Дима с ним, на взгляд Нади, чересчур независимо (если не сказать – по-хамски). Сказал, что на работу сегодня не придет – оттого что вышел на “шикарную тему” и у него, видите ли, “назначено полно встреч”. (Своей начальнице в библиотеку Надя позвонила и отпросилась уже давно, сразу как проснулась. О несчастье с мамой не сказала.) Далее Дима приглашал к телефону какого-то Вахтанга Георгиевича (видимо, врача) и у того просил содействия в судьбе “Раисы Митрофановой, которая у вас лежит в Склифе в “сочетанной травме”. Просил перезвонить, оставил свой мобильный номер. Затем с абсолютно такой же просьбой обратился к некоему доктору Гусеву. (Надя сегодня первым делом, как проснулась, позвонила по справочной Склифа, и ей равнодушным голосом сказали, что состояние мамы тяжелое.) Затем Дима принялся названивать разным людям – кажется, официальным и незнакомым ему. Все выспрашивал у них о дорожно-транспортном происшествии на Северодвинской улице. Его, кажется, повсюду посылали – потому что Дима, когда клал трубку, комментировал свои неудачливые звонки короткими репликами: “С-со-баки!.. С-скоты!” И даже дурашливым: “Президенту напишу!” Потом он позвонил, видимо, своему знакомому – из числа милицейских работников. С ним он говорил заискивающе. Умолял узнать все, что можно, о “ДТП на Северодвинской”.

А затем ему позвонили на мобильник. Надя сразу поняла: кто-то из докторов из Склифа. Усидеть в своей комнате она не смогла, выскочила на кухню. Стояла и смотрела на Диму. Пыталась по его лицу понять, что говорят о маме. Однако лицо журналиста было непроницаемым – как у Леонардо Ди Каприс, когда тот в “Титанике” в покер играл.

Наконец Дима положил трубку (ожидание было мучительным). Объявил, глядя в сторону:

– Маме твоей легче. Но она по-прежнему без сознания. Все, что надо, у врачей есть. Тебя к ней все равно пока не пустят. Может, потом дадут возможность навестить. Я тебя тогда отвезу в Склиф. Вот такие дела… А сейчас… Пошли, Надежда, м-м, батьковна, по соседям. Будем собирать показания.

* * *

Они поднялись на седьмой этаж к Ефимовне, которая все всегда про всех в доме знает – однако едва Надя представила молодого человека соседке, как тому позвонили на мобильник. Дима (воистину человек без комплексов) без приглашения прошел в комнату к Ефимовне. Спасибо, хоть ботинки снял. О чем говорил по своей трубке, непонятно, только гукал. Может, по делу – а может, ему девушка звонила.

Ефимовна успела зорко оглядеть парня, с коим пожаловала Надежда, а затем жарко набросилась на Надю с расспросами: что мама, где лежит да как себя чувствует. Она и на половину вопросов не ответила, как в коридоре появился Дмитрий. Он пробурчал Наде:

– Собирайся. – Ефимовне сказал гораздо вежливей:

– Извините, пожалуйста, что мы вас побеспокоили. – И снова Наде:

– Опрос свидетелей отменяется.

Что оставалось делать Надежде? Только попрощаться, как дуре, с Ефимовной, неудовлетворенной скудной информацией, и вывалиться вслед за Димой в подъезд. Здесь уж она спросила сердито:

– Ну? Что опять случилось?

Журналист ответил не сразу. Выдержал “мхатовскую” паузу, затем буркнул:

– Менты нашли машину, которая сбила твою маму.

– И?..

– Ее бросили, понимаешь? А за десять часов до.., до преступления – угнали.

Надя не очень поняла, что он сказал, переспросила:

– А водитель?

Дима терпеливо сказал:

– Повторяю еще раз. Вчера утром у некоего человека от офиса был угнан автомобиль “ВАЗ-2110” серого цвета. Примерно в двенадцать дня этот человек заявил о совершенном угоне в ГИБДД, а затем написал о сем происшествии заявление в милицию. А около девятнадцати часов вчерашнего дня данный автомобиль явился, судя по всему, виновником дорожно-транспортного происшествия. Характер повреждений кузова автомобиля, а также следы крови на лобовом стекле свидетельствуют, что он совершил наезд на человека. Данный автомобиль, объявленный в розыск еще днем, экипаж патрульной службы обнаружил около двух часов сегодняшней ночи во дворе дома номер двадцать по улице Малыгина…

– Это же от нас два шага! – ахнула Надя. Они уже спустились к ней на этаж, и Надежда открывала дверь.

– Вот именно, – мрачно сказал Дима. – Видишь, что получается: вчера днем кто-то угнал “десятку”. Вечером этот “кто-то” сбил на улице твою маму. А потом бросил сие “паленое” авто…

– А может… Может, маму сбил сам хозяин “десятки”? Дима посмотрел на нее снисходительно. Саркастично произнес:

– Ага. Хозяин “десятки” – пенсионер семидесяти лет, полковник запаса. Значит, он откуда-то заранее знал, что вечером собьет тетю Раю, поэтому днем объявил свою собственную машину в розыск.

Надя поняла, что сморозила не то, и убежденно сказала:

– Значит, пацаны. Какие же сволочи. Украли машину. А ездить не умеют, вот и сшибли маму…

– Да, наверно, пацаны, – сказал Дима и нахмурился.

– Где же их искать?

– Понятия не имею, – буркнул Полуянов. Они уже стояли в тесном коридорчике Надиной квартиры. Журналист скривил губу и произнес:

– Знаешь что? Одевайся-ка ты, и поедем. Я подкину тебя до Склифа. А сам… Сам – домой. У меня там кот некормленый сидит. И еще вот чего. Дай-ка мне записные книжки твоей мамы.

– Зачем?

– Дай. Я тебе потом все объясню.

Надя. Тот же день, 12 часов 20 минут

Она вышла из подъезда, когда Дима уже прогрел свою красную машину. Сидел за рулем, хмурился. Выйти и открыть перед ней дверцу даже не подумал. “Вот такие они, современные мужики. Пусть и самые лучшие”.

Когда Надя уселась на переднее пассажирское сиденье, Дима, однако, не поспешил трогаться. Он достал из внутреннего кармана куртки бумажник (тот самый, что она видела, – кожаный “Петек”). Вытащил из него стодолларовую купюру. Сказал:

– Будешь в Склифе, найдешь заведующего отделением – того отделения, где мама лежит. Сунешь ему (или ей) вот эту бумажку. Знакомства – это, конечно, хорошо, а прямая подкормка – лучше…

Надя отчаянно замотала головой:

– Я не умею! И потом это неудобно!..

– Неудобно трахаться на лыжах в гамаке. Надя покраснела, выкрикнула:

– Почему я должна брать у тебя эти деньги?!

– Потому что у тебя их нет. И еще потому, что мама твоя, тетя Рая, меня из школы забирала. И обедами кормила. И читала мне “Таинственный остров”. Я, знаешь ли, это хорошо помню…

– Я не возьму никаких денег!

– Слушай, Митрофанова, не зли меня. Ты что это? Вынуждаешь меня самому опять идти в Склиф? И искать завотделением, и беседовать с ним?.. А у меня дома – кот, скотина такая, без пищи страдает. Ты-то своего Родиона уже два раза кормила!

Аргумент насчет Родиона оказался убедительным. Надя примолкла. Дима положил зеленую бумажку поверх ее сумочки, торопливо включил передачу и выехал со двора.

Спустя минут десять, когда они уже ехали по улице Летчика Бабушкина, вдоль длинных трамвайных путей, Надя, все это время молчавшая, хмурившаяся, закусывающая губу, наконец спрятала деньги в сумку. Вздохнула, тихо проговорила:

– Я тебе их обязательно отдам.

– Я не сомневаюсь, – немедленно откликнулся Дима. Спустя еще пять минут они уткнулись в пробку на выезде на проспект Мира. Журналист произнес, к Наде вовсе не обращаясь, словно бы сам с собой:

– Мою маму убили пять дней назад. На твою покушались – вчера. Странное какое-то совпадение по времени.

– Странное, – глухо проговорила Надя.

– И чем-то ведь покушения похожи. И в случае с мамой, и в случае с тетей Раей имели место автомобили.

– И с твоей.., твоей, – Надя отчаянно засмущалась, – мамой разве тоже был автомобиль? Дима неохотно ответил:

– Менты говорят, свидетели видели: из подъезда, сразу после убийства, вышли двое. Их ждала машина с включенным движком. Но ты только не болтай об этом, ради бога!

– Я никогда не болтаю, – огрызнулась она. Дима кивнул и продолжил:

– И тогда, и теперь преступления кажутся вроде бы такими простыми-простыми!.. Очень простыми – да концов не найдешь.

– Ты думаешь, их обеих специально пытались убить? – Надя глянула на Диму: он сидел за рулем нахмуренный, сосредоточенный.

– Да, пытались… А мою маму даже убили… Но кому, спрашивается, нужно убивать двух пенсионерок? Кому они, старушки, могут помешать?

– Может, наследство? – робко предположила Надя.

– От кого? У моей мамани на книжке осталось шестнадцать рублей девяносто копеек. Может, у твоей есть золото-бриллианты?

– Боюсь, что нет, – через силу усмехнулась она.

– Тем более что я – единственный, кажется, наследник своей мамы. А ты – если не дай бог что случится – у своей единственная наследница?

– Наверное, – пожала плечами Надя. Она и краешком думать не хотела о том, что “не дай бог что слупится”.

– Значит, – цинично усмехнулся Полуянов, – убрать старушек выгодно прежде всего – кому? Мне и тебе. А что, замечательный сюжет. Я в Амстердаме, у меня стопроцентное алиби – а ты в это время убиваешь мою маманю. А потом я краду машину и сбиваю твою мать. А потом мы с тобой наследуем шестнадцать рублей девяносто копеек и две квартиры. И живем в них, поживаем, добра наживаем…

– Слушай, прекрати юродствовать, а? – с неожиданной для нее твердостью сказала Надя. – Заткнись. Пожалуйста.

Дима искоса глянул на нее, излишне резко рванул со светофора и тихо произнес:

– Извини.

Еще десять минут они проехали в молчании, а потом Надя сказала:

– Они же очень долго, твоя мама и моя, работали вместе. Вдруг они были свидетельницами какого-то преступления? А сейчас их пытаются убрать…

– Угу, – усмехнулся Дима. – Они не работают вместе уже чертову тучу лет. И все эти годы убирать их никто не пытался. А теперь вдруг они кому-то помешали.

– Может, шантаж?

– С чьей стороны?.. Эй, подруга! – Дима обернул к ней изумленное лицо. – Ты что, представляешь себе мою мать в роли шантажистки? Или – свою?

– Да, я как-то не подумала… – пробормотала она, отвернувшись к окошку. Справа тянулись сталинские дома. У метро “Проспект Мира” вовсю торговали цветами. – Извини, – добавила Надя.

– Может быть, произошло другое, – сказал Дима. – Они обе стали свидетельницами преступления – сейчас. И этим кому-то помешали. Очень помешали.

Они уже подъезжали к повороту с проспекта Мира налево, в переулок. Отсюда до нового корпуса Склифа рукой подать. Наде нравилось, как Дима ведет машину. Вроде бы никуда не спешит, а получается быстро.

– Знаешь, Надечка, – проговорил Дима, когда они стояли в длинном ряду машин, ожидающих левого поворота, – ты подумай, пожалуйста: когда наши мамы друг с другом в последнее время видались? Где бывали? Что делали?.. И я тоже вокруг этого подумаю…

Загорелась зеленая стрелка, они свернули налево. Потом поблуждали по дворам. Наконец Полуянов остановил машину в одном из дворов в непосредственной близости от Института Склифосовского. Выключил мотор.

– Знаешь, – сказал он, повернувшись к Наде и внимательно изучая ее лицо, – что-то мы с тобой заигрались в Шерлоков Холмсов. А тебе сейчас лучше поиграть в доктора Айболита.

– А тебе? – слабо улыбнулась она.

– А мне – в дедушку Дурова. Кота поеду дрессировать. – Он потянулся к ней и легко, по-дружески поцеловал в щеку. – Давай, дорогая. Тете Раечке привет. Звони мне обязательно, как у нее дела. На трубу брякай или домой, или на работу – куда хочешь. И я тебе буду звонить.

– До свиданья, Дима. Спасибо тебе за все. И… И деньги я обязательно верну.

– Забудь об этом, – досадливо проговорил он. Она выбралась из машины, сделала пару шагов к больничному корпусу. Потом обернулась.

Дима разворачивал машину в тесном дворике. В ее сторону ни разу даже не посмотрел.

Глава 4

Дима. В тот же день

Дима накормил кота и заварил себе крепчайшего чаю – две ложки на стакан. Есть совершенно не хотелось. Подумал: не выпить ли коньку? Решил: лучше не пить.

Чай безо всякого спиртного привел мозги в порядок. Вчерашний суматошный день (плавно перешедший в суматошный сегодняшний) словно бы остался за порогом квартиры. Собственное жилье располагало Диму к уединению и размышлениям.

Дима перешел из кухни в единственную комнату и улегся на диван. Кот прошествовал мимо, посмотрел на нового хозяина скептически.

"Сдается мне, что два покушения – на маму и на тетю Раю – между собою связаны, – подумал Дима, устраиваясь поудобней на диване. – И что же дальше? А далее… Далее, господа, мы имеем два множества людей. Первое из них – знакомые и друзья мамы. Второе – близкие тети Раи. Эти два множества пересекаются. То есть имеются знакомые мамы, которые одновременно являются знакомыми тети Раи. И если два покушения связаны, то, возможно, именно среди тех людей, которых знали обе женщины, следует искать убийцу. Или человека, который что-то знает об убийстве”.

Дима перевернулся на другой бок. “Ай да я! Что за безупречное логическое построение! Почему я математиком не стал? У меня по алгебре одни пятерки были… Но… Но мама всегда хотела, чтоб я стал журналистом. Не врачом, заметьте, а именно журналистом. Она свои нереализованные мечты во мне воплощала. Сколько себя помню, вечно она чего-то писала. Дневники, письма, et cetera…"

Острая душевная боль при воспоминании о маме пронзила его. Усилием воли он отогнал ее. Она мешала ему сейчас.

"И мама оказалась права. Спасибо тебе, мамочка. Нет интересней профессии, чем журналистика. Особенно по молодости… Но… Что там все-таки с нашим множеством общих знакомых? Итак. Мыслим строго и логично. Множество знакомых моей мамы имеет отображение в ее записной книжке. А множество знакомых тети Раи – в ее. Поэтому: будем искать пересечение двух множеств. Будем искать фамилии, совпадающие в обеих книжках”.

Дима встал с дивана. Взял лист бумаги, ручку и две записные книжки – мамину и тети Раи. Снова лег. Положил их рядом с собой. Мамина книжка была старой, разлохмаченной. Имена и телефоны записаны разными чернилами: то синими, то черными, то зелеными. Некоторые номера вычеркнуты, а поверх вписаны новые. Кое-где из-за нехватки места вклеены новые листочки. Записная книжка тети Раи представляла собой полную противоположность. Новенькие, чистенькие листочки. Неизменно аккуратный, щегольской почерк старательной хорошистки. Всего по паре-тройке телефонов на каждую букву.

Дима развернул каждую из книжек на букву А. В маминой на первом листике значились “Аэрофлот, справочная” и “Аэрофлот, международная”, а также: Олег Ахмалетдинов, Акопов Александр, Ахмедуева, Анисимова, Апресян, Алешина и, непонятно зачем, АЗЛК.

В аккуратной книжечке тети Раи на букву А имелись только Антонова и Афонин.

Ни одного совпадения.

Дима перевернул листочки и вздохнул.

Ему предстояла скрупулезная, кропотливая работа.

Надя. То же самое время

В коридоре было тихо. Ни больных, ни докторов. Только вдалеке санитарка ожесточенно намывала пол. “Вот и хорошо, что никого нет, – подумалось Наде. – Пройду тихонько в мамину палату. Посижу около нее. А вдруг она уже очнулась?"

Когда Надя проходила мимо поста, ее окликнула медсестра:

– Эй, девушка, вы к кому?

– К Митрофановой. В восьмую палату. Медсестра посмотрела на Надю внимательно, потом сказала:

– Подождите секундочку.

Выскочила из-за своего стола и умчалась, чуть не бегом. Только полы халата развевались. Надя заметила, что сестричка примерно ее возраста, и еще – она, кажется, чем-то напугана. Нехорошее предчувствие кольнуло в сердце.

Через пару минут к Наде подошел молодой доктор. На ходу он вытирал губы платком. Медсестра следовала за ним на три шага сзади.

– Вы к Митрофановой? – строго спросил врач.

– Да, – пролепетала Надя.

– А кто вы ей?

– Я ее дочь.

– Дочь… – протянул он. – А зовут вас?..

– Надя. Надя Митрофанова.

– Мне очень жаль, Надя… – проговорил доктор, глядя в сторону. А медсестра, наоборот, жадно всматривалась в лицо Нади. – Мне очень жаль, – повторил врач, – но мама ваша скончалась. Сегодня, в половине первого дня.

Надя молчала. Она не понимала ничего.

– Поверьте, мы делали все возможное, – продолжил врач. – Но… Но характер и тяжесть травм, которые она получила, оказались несовместимы с жизнью…

Надя вдруг почувствовала, что куда-то уплывает. Так однажды было с ней в Сочи – давно. Когда она очнулась, рядом с ней сидела тогда мама, отирала ей лоб ледяным платком и говорила: “Это солнечный удар, дочка, солнечный удар…"

– Надя! – тут резко прикрикнул на нее доктор.

– Да? – безвольно отозвалась она.

– Мама ваша не страдала, – проговорил врач. – И в сознание не приходила. Она умерла спокойно… Лена! – рявкнул врач, обращаясь теперь к медсестре. – Стул принеси! И спиритус аммони <Нашатырный спирт (лат.).>.

То же самое время

Какое странное задание. Можно даже сказать – забавное. Семь человек. По нарастающей, один сложнее другого. Номер два пребывал в Латинской Америке. Командировку туда Седов счел нецелесообразной. Тем более что номер два ожидался прибытием через четыре дня. Номер три – перешел на нелегальное положение, его местонахождение выяснялось.

Хорошо б еще, чтобы он сам, Седов, понимал, а чем они, все семеро, между собой связаны… Не очень-то приятно играть втемную. Играть практически за болвана.

Даже за такие большие бабки – все равно такая игра неприятна. И опасна.

Но не спрашивать же хозяина: а в чем дело? За что ему платят так не кисло? Отчасти – за высокий профессионализм. И за то, что у него никогда, тьфу-тьфу, не было сбоев. А еще потому, что он никогда не задает вопросов. (И уж тем более – никому и никогда не даст ответов – если его вдруг начнут спрашивать.) А понять – все равно было бы интересно. Может, если он поймет, он сумеет сыграть в свою игру? Или однажды просто намекнет хозяину: я, мол, знаю, что к чему. И благодаря этому увеличит сумму? Получит больше денег.

Да, больше денег… Или – пулю в затылок. Как было заведено в условиях связи, он остановил машину у случайного, неприкаянного автомата на обочине. Вышел из авто, зашел в будку. Вставил карту, набрал номер. Сегодня он должен был звонить по мобильному номеру. Значит, можно говорить подробнее. Он был уверен, что тот сотовый, номер которого он сейчас набирал, – абсолютно левый. Телефон, наверное, активировали только сегодня, а после его звонка (а может, еще чьих-нибудь звонков) мобилу эту уничтожат. Наверное, сегодня же вечером. Хозяин никогда не экономил на конспирации. Даже, можно сказать, помешан на ней был.

– Привет, – сказал он в трубку.

– Добрый день, – ответили ему. Имен все равно, конечно, никто не называл. – Бабуля улетела.

– Ты о второй ?

– Да.

– Это хорошо.

Дима. То же самое время

Среди общих знакомых мамы и тети Раи, в пересекающемся множестве, оказалось восемь фамилий. Пятеро проживали, судя по номерам телефонов, в Москве. Еще двое в Питере. Один почему-то в Мурманске.

Дима со списком в руках встал с дивана. Пошел на кухню. Взял сигареты и телефон (с некоторых пор он всегда клал трубку домашнего радиотелефона на “базу”) <См.: Литвиновы А, и С. “Проигравший получает все”>. По пути вглядывался в список. Среди тех пяти общих знакомых мамы и ее верной медсестры Раечки, что проживали в Москве, он лично знал троих. Эти трое присутствовали на поминках по маме. Одна – мамина двоюродная сестра. Вторая – гинеколог из последней поликлиники, где мама с тетей Раей трудились перед пенсией. Третий знакомый – очень навязчивый, яркий и благодарный больной, не знавший меры в цветах и конфетах. Кажется, он был слегка влюблен в маму и больше всех по ней во время позавчерашней тризны горевал. Звали его Семеном Яковлевичем.

"Вот с них мы и начнем. Может, кто-то из них видел что-то. Или что-то слышал. Или что-то знает – да сам значения тому не придает”.

Зазвонил мобильный телефон. Дима взглянул на определитель номера. На дисплее высветился домашний телефон Нади Митрофановой.

Дима догадывался, что означает этот звонок. Сегодня утром, когда он звонил в Склиф, знакомые врачи ясно дали ему понять: тетя Рая – безнадежна. Вопрос ее смерти – это вопрос дней или даже часов. Естественно, он не сказал об этом Наде.

Дима не взял трубку. Сейчас у него не было ни времени, ни сил, ни желания утешать малознакомую, милую и слишком серьезную Надю.

Однако номер справочной Склифа все же набрал.

– Митрофанова? Раиса Алексеевна? – растерянно переспросили на другом конце провода. – А вы кто ей будете?

– Коллега, – коротко ответил Полуянов, догадываясь, что его недобрые предчувствия оправдываются.

– Она скончалась. Сегодня, в двенадцать тридцать.

– Она.., она в сознание приходила? – зачем-то спросил Дима.

Справочная тетка сочувственно сказала:

– Не знаю, милый. Лечащему врачу звони…

Дима. Прошло три часа

Телефонные разговоры с московскими друзьями, общими для мамы и тети Раи, не дали Диме решительно ничего.

Было много соболезнований, отвлеченной болтовни, воспоминаний, сожалений, даже слез.., и только.

Ровным счетом ничего, что могло бы навести Диму на след убийцы (или убийц), он не услышал.

Телефонные беседы его утомили. Они слишком были похожи на интервью – то есть на его работу. К тому же эти интервью были совсем особенными – потому что он хотел узнать неизвестно что. И потому не знал, какие вопросы задавать собеседникам.

Дима вышел на кухню. Уже стемнело. Проклятый кот терся об ноги, клянчил пищу. Удивительно быстро животное забыло прежнюю хозяйку. И совсем о ней не тосковало.

Дима достал из холодильника баночку с салатом “оливье”. Позавчера, на поминках по маме, кто-то из хозяйничавших женщин заботливо переложил в баночку салат; дал Диме, сиротке, с собой домой. Кажется, это была тетя Рая.

Прямо из банки Дима поел салату. Салат уже (как обычно говаривала мама) “задумался” – но есть было можно.

Кажется, его затея с записными книжками и пересекающимися множествами не дала никаких результатов.

Впрочем, у него оставалось еще три фамилии. Две питерских и одна мурманская. Надо звонить по межгороду. Ничего, на три звонка он как-нибудь разорится. Тем более что уже восемь вечера – льготный тариф.

Дима вернулся в комнату. Набрал первый из петербургских номеров. Он принадлежал некоему Аркадию Михайловичу. Когда-то тот был главврачом поликлиники, где вместе работали мама и тетя Рая. Диме даже казалось, что в его смутных детских воспоминаниях этот Аркадий Михалыч присутствовал: усы как у Буденного, жесткие волосы, цепкие сильные руки. Кажется, он однажды приходил к маме домой с бутылкой коньяка и цветами, а маленькому Димочке принес резиновый четырехцветный мяч. Очень давно это было. Дима помнит, как мама смущалась, как Аркадий Михайлович щекотал его сильными пальцами, а потом, когда мама зашла в комнату поцеловать Димочку на ночь, от нее сильно и вкусно пахло коньяком. Папы тогда уже не было на горизонте.

Кажется, это был единственный визит Аркадия Михайловича к ним домой. А может, о прочих посещениях Димочка не узнал.

На другом конце линии, где-то в Петербурге, очень долго разливались длинные гудки. Дима уже хотел положить трубку, но тут вдруг ответили. Молодой, женский, суровый и грустный голос.

– Мог бы я поговорить с Аркадием Михайловичем? – ласково сказал Дима.

– А кто его спрашивает?

"Наверное, это дочь? Что ей говорить? Спрашивает сын давней любовницы Аркадия Михайловича? Или “давней подчиненной Аркадия Михайловича”? Звучит еще двусмысленней”.

– Это из Москвы звонят. Редакция газеты “Молодежные вести”. Специальный корреспондент Дмитрий, э-э, – Дима на всякий случай зажевал фамилию:

– П-ллл-анов.

– Аркадий Михайлович не может подойти, – прервал его женский голос.

– А когда он будет?

– Он скончался.

– Скончался?!

– Да.

– Простите… – пробормотал потрясенный Дима. – Приношу вам свои соболезнования… А давно, извините, он умер?

– Сегодня были похороны.

– Сегодня?!

– Да, молодой человек.

– Значит, он умер…

– Третьего дня.

– Вы меня простите, – торопливо проговорил Дима, – я спрашиваю потому, что когда-то, еще мальчишкой, хорошо знал Аркадия Михайловича – а вот теперь редакция поручила мне сделать очерк о враче, и я подумал: а почему бы не о нем… – “Ох, ну и вранье же! Впрочем, мне не привыкать”.

– Аркадий Михайлович не был врачом, – прервала его женщина. – Он был главным врачом. К тому ж он уже три года как на пенсии. Был на пенсии, – поправилась телефонная собеседница.

– Мои соболезнования… – еще раз расшаркнулся Дима. – А отчего же Аркадий Михайлович умер?

Полуянов внутренне напрягся. “Сейчас мне скажут, что его сбила машина. Или – что его порезали ножами в подъезде”.

– Инсульт, – коротко проговорила женщина.

– Как! – воскликнул Дима. – Он же еще такой молодой! То есть я хочу сказать: относительно молодой… Он что, сильно болел?

– Нет, молодой человек, все случилось, как говорится, в одночасье.

– Какая трагедия! Вы, наверное, были рядом с ним?

– Нет, молодой человек. К сожалению, нет.

– О господи! И как же это случилось? Вы меня извините за этот вопрос, но я сам совсем недавно потерял маму…

– Аркадий Михайлович поехал на нашу дачу в Белоостров. Один. – Женщина, кажется, становилась словоохотливей: начала рассказывать безо всякого понуждения со стороны Димы. Рассказывала как по писаному – видно, не раз уже повествовала о случившемся. – Он хотел проверить, как работает дренаж… К вечеру папа собирался вернуться. Но вот уже девять – а его нет. И в десять нет. И в одиннадцать… Ну, тогда мы с мужем садимся в машину и едем туда, чтоб успеть обернуться, пока мосты не развели; мы-то сами в Купчине живем… Приезжаем. А папа лежит в избе на полу. И – все. И не дышит. Я хотела “Скорую” вызвать, а муж мой, он у меня хирург, говорит: бесполезно, папе уже ничем не поможешь…

– Диагноз – инсульт? – уточнил Дима.

– Да. Умер мгновенно. Не мучился.

– А вы, простите, его дочь?

– Нет. Я – невестка. Жена сына.

Странная идея пришла в голову Диме, и он спросил:

– А вы не знаете, не приезжал ли Аркадий Михайлович в последнее время в Москву?

– Нет, – категорично ответила дама. – С тех пор как началась эта ваша демосратия-пердостройка, он никуда из Ленинграда не выезжал.

– Еще один вопрос. – Привычная стихия интервью завладела Димой. – На каком кладбище Аркадия Михайловича похоронили?

– На Северном. А зачем вы спрашиваете? “Не отвечать же ей: потому что я хотел бы, быть может, добиться эксгумации трупа. И провести экспертизу”.

И Дима сказал:

– Я собираюсь в Петроград. Хотел бы навестить его могилку. Аркадий Михайлович когда-то много сделал для моей мамы… Вас, если что, я смогу найти в Питере по этому же телефону?

– Да. Мы с мужем живем здесь.

– А зовут вас?

– Элла Максимовна.

И, упреждая всяческие вопросы, Дима протараторил скороговоркой:

– Еще раз вам спасибо, Элла Максимовна, и примите мои соболезнования – вам и вашему мужу.

Дима шваркнул трубкой о “базу”.

Ну ни фига себе! Три смерти за шесть дней. Сначала мама. Затем, значит, спустя два дня, – скоропостижно скончался петербургский бывший главврач Аркадий Михайлович. Потом, еще через два дня, тетя Рая. И все трое имеют отношение к медицине. Точнее, все трое – в прошлом имели отношение к медицине. И все трое когда-то работали вместе.

Не может быть, чтобы это оказалось простым совпадением.

Дима. На следующий день

Квартира еще хранила мамин запах.

Дима не собирался возвращаться сюда. Месяц, или два, – или три. До тех пор, пока не уляжется первая, самая острая, боль утраты. Но вот пришлось…

Женщины, командовавшие поминками (в том числе тетя Рая), тщательно прибрали в мамином доме. Молодцы они. Поминальный стол сложен. Скатерть постирана и развешана. Посуда перемыта… Вот только стоит она не на привычных – не на маминых! – местах.

Надо сделать паузу. Попить чаю, покурить. Мама всегда запрещала ему курить в своей квартире. Теперь некому запрещать. Дима заварил себе чаю в любимой кружке, вынул пепельницу, ранее стоявшую в серванте и вынимавшуюся лишь для самых почетных гостей, и откинулся на кухонном диванчике…

…Сегодня с утра Дима провернул два важных дела. Сперва отправился в редакцию и попросил у главного командировку в Петербург. Легкая тень неудовольствия пробежала по челу редактора. “Петербург – красивый город”, – проговорил он.

– Париж – еще красивей, – дерзко ответил Полуянов. – Но туда я не прошусь.

– Тема?

– Расследование трех загадочных убийств.

– А поточнее?

Дима коротко изложил свои подозрения: мама, тетя Рая, главврач… Главный задумался. Потом сказал:

– Я понимаю твои чувства, но… – Скептически скривил рот. Еще подумал и добавил:

– Ладно, впрочем, поезжай. Развеешься. Только… Ты поработай там над какой-нибудь резервной темой. – И написал в углу заявления на командировку: “В приказ”. – Ты, Полуянов, береги себя, – напутствовал, уже вставши из-за стола, главный. – Не нарывайся там. Кстати! – вроде бы только вспомнил он. – Я еще не читал твой материал по Амстердаму.

– Он в отделе, – не моргнув глазом соврал Дима. “Сегодня же напишу и переправлю в контору электронной почтой”.

– Учти: из фирмы, что за твою поездку платила, мне уже три раза звонили. Смотри, не пролететь бы нам, как фанера над Парижем. Со всеми отсюда вытекающими последствиями.

Дима кротко выслушал глухую, неопределенную угрозу главного, буркнул: “Учту” – и выкатился из кабинета колбаской. Помчался, пока не припахали к редакционным делам, в бухгалтерию – получать командировочные.

…Другая встреча состоялась у него двумя часами позже. Журналист упросил капитана милиции, опера Савельева, о рандеву. Причем где-нибудь вне стен окружного управления. “Мужик он, кажется, дельный, – размыслил Полуянов. – Сволочь, конечно, как все менты, – но, с другой стороны, вроде парень неплохой”.

С Савельевым Дима встретился у выхода из метро “Водный стадион”. Предложил посидеть в своей машине – опер отказался. (“Что он, думает: я ему взятку стану совать? Нет у меня денег на взятки”.) Савельев направился к лотку с горячими сосисками: “Я пока пообедаю”. Дима пожал плечами, заказал себе чай и, покуда опер вгрызался в хот-доги, изложил ему свои подозрения: три таинственных смерти – и каждая с интервалом в два дня… Умерли (а возможно, были убиты) трое бывших медиков… Мама, Евгения Станиславовна Полуянова. Затем, в хронологическом порядке, – ее бывший главврач, проживающий в Петербурге. Потом – медсестра тетя Рая. Все они когда-то работали вместе. В семидесятые годы, в тогдашнем Ленинграде. “Могут ли три смерти быть случайным совпадением?” – задал почти риторический вопрос Полуянов.

Савельев слушал внимательно и не менее внимательно жевал. Вытер кетчуп с губ. Тщательно оглядел Полуянова с ног до головы профессионально ментовским взглядом, задумчиво проговорил:

– Теория заговоров…

– Что? – не понял Дима.

Савельев повторять не стал. Вместо того выстрелил серией вопросов: “В какие годы эти медработники трудились вместе?.. Что еще связывало их троих – помимо служебных отношений?.. Встречались ли они, трое, после того как прекратили совместную трудовую деятельность?.. Состоял ли упомянутый вами мужчина в интимных отношениях с кем-то из женщин?.. Питал ли кто-нибудь из этих троих неприязненные отношения к кому-то другому?..” Дима озлился:

– А я думал, на эти вопросы должен не я отвечать, а милиция.

– Хочешь пивка? – вдруг миролюбиво спросил опер.

– Пивка? Нет. Я за рулем.

– Ну тогда, – Савельев глянул на часы, – разбежимся. – Хлопнул Диму по плечу. – Ты не волнуйся, кр-рыс-пондент, я твою информацию воспринял. Лете, как говорится, кип коннекшен <Давай поддерживать связь (англ.).>.

,И он, не оглядываясь, потрусил в перспективу улицы Адмирала Макарова. Дима не успел даже вслух подивиться, откуда это столичные милиционеры вдруг знают английский.

И, только садясь в машину, понял: Савельев недаром задавал ему эти вопросы. Опер хотел, чтобы на них ответил Дима. Сам.

…И вот он сидит в маминой квартире и пытается на них отвечать.

Начал он с того, что из всех ящиков вывалил прямо на пол мамины архивы. Какое счастье, что мама жила в эпоху бумажных технологий! После любого жизненного события оставались материальные следы: бумаги, испещренные буквами. Не то что нынче: отправил электронное письмо – как бутылку с запиской бросил в волны эфира. А получил чужой и-мэйл, прочел, а после, очищая компьютерный почтовый ящик от ненужной информации, нажал Delete <Уничтожить (англ.).>… И – все. Никаких следов. Нет никаких писем. И никаких тебе поздравительных открыток. И никаких вырезок из газет (зачем? В каждом издании имеются электронные архивы). И нет в нынешнюю эпоху ни Почетных грамот, ни шутливых стенгазет, ни доморощенных стихотворных поздравлений…

То ли дело мамины времена! Архив Евгении Станиславовны, разложенный по аккуратным папкам, занял почти весь пол. Папки громоздились и на диване. “Что я ищу здесь? Что мне надо?” – спросил сам себя Дима. Глядя на эвересты бумаг, он не очень понимал, что ему разыскивать. Огромность бумажных свидетельств маминой жизни подавляла его. Словно отгораживаясь от безразмерного архива, Дима схватился за то, что было ему знакомо: альбом огромного формата. Сюда мама заботливо вклеивала каждую заметку, написанную Димочкой, каждое слово, подписанное его фамилией. Она некогда справедливо рассудила, что ее безалаберный сын ни в коем случае не станет заводить архива. И занялась этим сама.

Первая вырезка в альбоме называлась “Чему нас учат?”. Подпись – “Дмитрий Полуянов, ученик 9-го класса”. Рядом подписано маминой рукой – двадцать восьмое июня восемьдесят восьмого года, “Комсомольская правда”. А возле – позднейшая приписка, другими чернилами: “Первая Димина статья”. Хотя в статье той было от силы строк восемьдесят. Щенячий гласно-перестроечный пафос. Слишком советские, мол, темы сочинений на свободную тему дают на экзаменах в школе: “Социализм – свободный труд” да “Ленин великий нам путь озарил”. Ах, “Комсомолка” восьмидесятых!.. “Алый парус”, молодой, но внушительный его “капитан” – Валя Юмашев…

Дима перелистал альбом. Вот его гордость: “Тайна рейса 2315”. Статья в пяти номерах с продолжением. Описание его необыкновенных приключений, в которые он по счастливой случайности ввязался <Подробнее см.: Литвиновы А, и С. “Отпуск на тот свет”>. Настоящий триллер тогда получился – с ним, Димой, в главной роли. Потом редакция сделала на основе этого суперматериала спецвыпуск, и он разошелся фантастическим для новых времен тиражом – пятьсот пятьдесят тысяч экземпляров. Настоящая Димина удача. Такое теперь, может, и во всю жизнь не повторится.

Дима насильно оторвал себя от вдохновенного перечитывания собственного творчества и взглянул на часы. Ешкин кот! Он в маминой квартире уже полтора часа – но ровным счетом ничего полезного не сделал. Нет, так дело не пойдет. Если не наладить систему поиска, в мамином архиве можно погрязнуть с головой.

И потому для начала надо пойти покурить, выпить еще чаю и подумать: какие именно документы хочет он здесь найти?

* * *

Голос в трубке мобильного телефона был безжизненным настолько, что казался механическим – Возьмите новые данные, – сказал голос. – Там же. Плюс два – два пятнадцать. – И связь тут же оборвалась.

Седов хорошо понял, что означало указание в трубке: на том сайте в Интернете, который в данное время использовался для связи, через два часа появятся новые вводные. Вводные провисят на сайте пятнадцать минут, а затем без следа исчезнут.

Он не стал ни на секунду задумываться о том, а какими будут эти вводные: фамилия, или фотография, или маршрут, или адрес. А может, все, вместе взятое. Через два часа и три минуты он выйдет (через мобильник с WAP-функцией) в Интернет. Войдет на сайт (зарегистрированный почему-то в Финляндии) и считает новые данные.

Новые данные означают новую работу. А новая работа – дополнительные деньги.

А деньги никогда не помешают.

Дима. Спустя два часа

Дима обозначил для себя – и даже на бумажке записал! – круг своих поисков. Итак, предположим, что три смерти чем-то связаны. Значит, надо найти ответы на вопросы:

Когда мама, тетя Рая и главврач Аркадий Михайлович работали вместе ? Как давно они знакомы ?

Где они трудились ? Как называлось это медучреждение ? Номер его ? Адрес ?

В каких они состояли отношениях ?

Встречались ли они все вместе с тех пор?

Хорошо бы найти мамину трудовую книжку. Или, допустим, черновик ее автобиографии для отдела кадров. Или дневник тех времен, когда она работала с тетей Раей и Аркадием Михайловичем. “Ведь она всю жизнь вела дневники – то пару строк запишет за месяц, а то каждый день кропала. Но мне записи никогда не показывала…"

И вот теперь, поставив перед собой цель, Дима взялся за поиски. Но все равно работа шла медленно. Мама хоть и держала все документы в папках, но подписаны они не были. Кроме того, система, по которой она располагала свои бумаги, вроде бы имелась – однако понять ее Дима не мог. В папке с чьими-то письмами вдруг оказывался гарантийный талон на велосипед “Дружок”. (“Помню, помню я этот велик – мой самый первый! Ох, как я радовался!”) Из папки, где лежали конспекты для Университета марксизма-ленинизма, вдруг вылетала веселенькая программка Театра имени Кирова (а на ней мужской рукой записан телефон некоего Ивана Андреевича).

К тому же Дима не был организованным человеком (и сам прекрасно знал это). А документы относились к его маме (а порой к нему самому). Поэтому он то и дело застревал в бумагах, безусловно, интересных – но к его расследованию никакого отношения не имеющих. $(о разве мог он, например, не прочесть письма к маме от загадочного Володи, датированные шестьдесят трещим годом? (“Маме двадцать, до моего рождения еще десять лет. И никогда ни о каком Володе не рассказывала…”) Письма, судя по контексту, присылались в Ленинград из армии, где таинственный Володя служил Лейтенантом. Они неожиданно начались в октябре шестьдесят третьего и спустя год так же неожиданно оборвались. “…С 9 до 11 писал конспект занятий с солдатами по ОМП – оружию массового поражения. Причем уже с утра было известно, что выступать мне не придется. Однако комбат сказал, что занятия может И не быть, а конспект быть обязан…” Забавно. Однако – никаких признаний. Никакой любви. И – никакого отношения к его делу.

Все время Дима нырял в полуизвестные, малоизвестные и вовсе неизвестные эпизоды маминой жизни, погружался в них, барахтался и сожалел, что мамы нет. И некого ему теперь расспросить: что стояло за этими письмами, записками, фотографиями, театральными программками, грамотами?.. Потом Дима вдруг спохватывался: чего ж я отвлекаюсь?! Выныривал, умственно отряхивался от очередного эпизода маминой жизни. А потом снова нырял – и опять оказывался неизвестно где; но, во всяком случае, вдали от цели своих разысканий.

Переписанные ясным маминым почерком стихи Мандельштама… Его собственная тетрадь по истории за пятый класс двести одиннадцатой ленинградской школы с оценкой “пять с плюсом”… Ее недописанный конспект “Материализма и эмпириокритицизма”…

При подобном, безалаберном, поиске Дима если и мог что найти, то только случайно. Вот и выпорхнула невзначай из одной из папок отпечатанная на мелованной бумаге Почетная грамота. На обложке – Кремль, красный флаг и серп с молотом. Дима открыл грамоту. На развороте – вождь в профиль и слова: “Первая производительная сила всего человечества есть рабочий, трудящийся”. Подпись: “В. И. Ленин”. А на соседней странице – впечатанный старательной машинкой текст:

Администрация, партбюро и профком поликлиники

Ленинградского технического университета

Награждают

ПОЛУЯНОВУ ЕВГЕНИЮ СТАНИСЛАВОВНУ

За инициативную добросовестную работу и в связи с 60-летием Великой Октябрьской социалистической революции

Главный врач А. М. СТАВНИКОВ

Секретарь партбюро К.К.ПРОКОПЕНКО

Председатель профкома Р.А. МИТРОФАНОВА

Г. Ленинград

5 ноября 1977г.

"Ну, вот оно, – почти равнодушно подумал уставший от поисков Дима. – Все сошлось. Полуянова, Ставинков, Митрофанова. Значит, все они, трое, работали в студенческой поликлинике в семьдесят седьмом году. И, наверное: до семьдесят седьмого. И какое-то время – после. В те годы люди подолгу трудились на одном месте… А тетя Рая, оказывается, председателем профкома была… Ну и что мне это дает?"

Надя. То же самое время

Надя в очередной раз набрала Димин домашний номер – он молчал. Позвонила на мобильный – звонок прошел, но длинные гудки были ей ответом. “Он не хочет со мной говорить, – отстраненно подумала она. – Телефон высветил ему мой номер, и он не берет трубку. – В другой момент она была бы уязвлена – но не сейчас. По сравнению с горем от потери матери блекла любая личная досада. – Дима, наверное, на похороны к моей маме не хочет идти. Почему ж он такое участие к ней проявлял, пока она была жива?.. А вдруг с ним самим случилось что?"

Однако долго Надя о Диме не думала. Назавтра предстояли похороны, поминки… Полно хлопот.

Дима. То же самое время

Определитель Диминого мобильного телефона высвечивал Надины звонки. Но он не отвечал: чувствовал, как ему тяжело сейчас будет выговорить любые, пусть стандартные, слова соболезнования. К тому же на похороны, вторые за неделю, идти будет тягостно. Поэтому он поступал, как подросток: не брал трубку – словно скрывался от влюбленной одноклассницы. Словно прикидывался больным, чтоб не идти на нелюбимый урок. “Бог меня простит, – оправдывал он себя. – Пока тетя Рая была жива, я делал все, что мог”.

Давно стемнело, а он продолжал копаться в маминых архивах. К двенадцати ночи Дима, кажется, просмотрел все. Кучка отобранных им документов помещалась на журнальном столике.

Он нигде не смог обнаружить мамины дневники. И вообще – в архиве оказалось до обидного мало записей, сделанных ее рукой. Ну, писем нет – это понятно. Мама не из тех, кто пишет письма под копирку. Но нет и его писем, адресованных ей. А он их писал. Например, в Дрезден, где мама провела полгода по обмену (кажется, в начале восьмидесятых). Или в дома отдыха. (Бывало, мама отправлялась в отпуск без Димочки: вот трагедия была, пока ему не стукнуло четырнадцать. И, прямо скажем, радость – когда он стал старше.) Но его письма отсутствовали. Не имелось и маминых дневников.

А ведь было и то и другое! Должно было быть!

Правда, нашлось кое-что, связывающее маму с Ленинградом, с тетей Раей, с Аркадием Михайловичем Ставинковым, со студенческой поликлиникой.

Во-первых, Дима откопал четыре поздравительные открытки. Одна с Восьмым марта, две – с Первомаем и одна – с Новым годом, адресованные из Ленинграда в столицу и подписанные инициалами А.М.С. Три открытки, датированные восемьдесят пятым годом (они с мамой тогда только-только перебрались из Питера в Москву). Еще одна – восемьдесят седьмым годом. В первых трех посланиях А.М.С. – то есть главврач Аркадий Михайлович Ставинков – передавал “горячие приветы ДД” – стало быть, Диминому отчиму. В последнем поздравлении приветов ДД не было – к тому времени гордая Евгения Станиславовна уже разбежалась с Диминым “папой номер два”, и, выходит, главврач о сем факте откуда-то знал.

Все четыре открытки от Аркадия Михайловича были выдержаны в духе слегка индифферентного поздравления от бывшего коллеги по работе. Однако почудилось в них Диме нечто большее. Некая сдержанная, затаенная и неудовлетворенная страсть. К примеру, следующий пассаж (из последней открытки, когда мамин “муж номер два” уже исчез далеко и надолго): “Мне часто снится Ваше лицо со светлой прядкой, склоненное над писаниной…” Интересно, что мама отвечала Аркадию Михайловичу на подобного рода признания? Наверное, хранила гордое молчание – раз переписка оборвалась… А может, она вовсе не оборвалась, а, напротив, стала более страстной? И вследствие этого оказалась уничтоженной? Что гадать!.. Пожалуй, об этом ему уже не суждено узнать…

Еще в стопке отобранных Димой документов имелись три фотографии. Одна из них запечатлела, очевидно, эпизод внутриполиклинического междусобойчика. О сем свидетельствовала казенная меблировка; столы, покрытые не скатертями, но белой бумагой; разнокалиберные рюмки. По бумажной гирлянде, протянувшейся вдоль стены на заднем плане, можно было предположить, что праздновали Новый год. Костюмы людей, изображенных на фото (длинные воротнички кофточек, широкие лацканы пиджаков, рубашки с планками), и их прически (“видал-сэссун”) свидетельствовали, что действо происходило в поздние семидесятые. На черно-белой картинке были изображены трое: в первой даме Дима безошибочно распознал маму – лет на двадцать моложе. Второй была тетя Рая. Естественно, тоже моложе на два десятилетия. “Черт возьми, – подумалось Диме, – а обе они хорошенькими были! Жаль, что мы не в одно время родились. Вот бы я за обеими приударил!.. А тетя Рая на Надьку похожа. Точнее, конечно, наоборот: Надька похожа на нее, молодую”.

Третьим на давнем снимке – являя, так сказать, идейный центр композиции – был мужчина. Слегка старше (или, во всяком случае, солидней) обеих дам, импозантный, тонкогубый, он сидел между ними с рюмкой в руке и снисходительно щурился в объектив. С одной стороны к мужчине клонилась тетя Рая. Однако мужик, напротив, как бы перенес центр тяжести своего тела – и своего внимания – в противоположную сторону, к маме. А та всей своей позой демонстрировала, что она полностью безразлична к его интересу.

"Недаром в памяти компьютера одна-единственная фотка занимает около сотни килобайт. Как пара добрых статей, – подумалось Диме. – В самом деле, сколько информации передается на невербальном уровне: позами, жестами, выражением глаз… Взять эту композицию: чудится за ней настоящий любовный треугольник. Тетя Рая тянется к Нему, а Он – к маме. По-моему, это очевидно!.. Правда, треугольник сей схвачен с выдержкой одна пятисотая секунды. Поэтому непонятно, как долго длились “треугольные отношения”: может, один тот давний пьяный вечер. А может, неделю. Или год”.

Мужчина, изображенный на любительском снимке, повторялся (причем снова рядом с мамой) на другой фотографии, профессиональной. Фото являло собой пожелтевшую вырезку из газеты. Судя по верстке – из тех же семидесятых годов. Снимок был отвратительным, крупнозернистым, выцветшим и, очевидно, постановочным. Он изображал четверых человек в белых халатах, сидевших за полированным столом – и по замыслу фотографа что-то оживленно (а на деле натужно) обсуждавших. Подпись под клише гласила: “Большое внимание уделяет советская медицина здоровью подрастающего поколения. Работники поликлиники Ленинградского технического университета обсуждают лечебные мероприятия. НА СНИМКЕ (слева направо): врач Е.С.ПОЛУЯНОВА; и.о. главного врача A.M. CTAВИНКОВ; председатель профкома медицинская сестра Р.А. МИТРОФАНОВА; секретарь партбюро К.К.ПРОКОПЕНКО”.

А. М. Ставинков, и.о. главврача, был тем самым мужиком, к кому клонилась на предыдущем снимке тетя Рая (и от кого словно бы отклонялась мама). На обороте газетной вырезки (видать, фото удостоилось “Шпигеля”) <Правая верхняя часть первой газетной страницы.> сохранились полстолбца статьи на международную тему (в ней мелькало слово “разрядка”) и, самое главное, выходные данные газеты: “Вечерний Ленинград, 2 стр., 19 июня 1975 г.”. Значит, и в семьдесят пятом мама, тетя Рая и Ставинков работали вместе.

Дима нашел и еще одну карточку. Судя по одеждам, прическам и возрасту изображенных на ней людей, снята она была еще раньше: в конце, а то и в середине шестидесятых. На ней, на фоне Невы и Петропавловки, запечатлена была парочка: Аркадий Михайлович Ставинков – и мама. Совсем юные. Целомудренно стоят в определенном отдалении друг от друга. Улыбаются. Ветер дует с Невы, пытается растрепать мамину прическу а-ля Брижит Бардо…

Дима отправился на кухню. Разложил перед собой находки: грамоту, две любительские фотокарточки и вырезку из “Вечернего Ленинграда”.

"Итак, что мы имеем?” По давней привычке, вколоченной в него еще на журфаке, Дима не доверял своей памяти. Старался все факты, имеющие отношение к делу, переносить на бумагу.

Он написал вверху блокнотного листа: мама. Подчеркнул тремя чертами. А ниже – все о ней. Ее биография. То, что он помнил сам и о чем узнал сегодня.

Родилась в эвакуации в 1942 году.

В 1959 году поступила в медучилище в Питере.

В 1962 году как отличница была принята без экзаменов в мединститут.

В 1969-м закончила его. Пошла работать. Возможно, в ту самую студенческую поликлинику.

В 1972-м вышла замуж. Я родился в семьдесят третьем. В семьдесят пятом она выгнала отца.

В семидесятые годы мама работает в поликлинике технического университета. Во всяком случае, две даты установлены точно: 19 июня 1975-го (фото в газете) и 5 ноября 1977-го (грамота). В то же самое время здесь вместе с нею трудятся Ставинков и тетя Рая. Возможно, между Ставинковым и мамой имеются более теплые отношения, нежели простые служебные. А между Ставинковым и тетей Раей?..

В 1985 году мама второй раз выходит замуж, и мы переезжаем к отчиму в Москву. Мама работает в столичной больнице номер 57, затем в поликлинике номер 80. По-прежнему поддерживает связь с т. Раей: по телефону и посредством писем.

"Где они, кстати, – письма тети Раи?"

В 1987-м мама расстается со своим вторым мужем.

В 1988 году (кажется) в Москву перебирается из Питера и тетя Рая. Ее мать – бабушка Надьки – живет в столице, одинока, отвратительно себя чувствует, и потому т. Рая всеми правдами-не правдами добивается московской прописки. Мать берет т. Раю работать в свою поликлинику – к себе медсестрой. Подруги опять воссоединяются.

Мама дослуживается до заместителя главврача поликлиники и с этой должности уходит на пенсию в 1997 году. Тетя Рая, так и оставшаяся простой медсестрой, отправляется на пенсию в 1998 году.

"Ни фига себе, – подумал Дима, – сколько лет эти подруги-коллеги вместе. Только в Москве мама с тетей Раей лет десять бок о бок работали. Сколько всего за это время могло произойти! Но скорее всего, если что-то произошло, то в Питере. Они и там лет десять, наверное, вместе работали. И именно в Петербурге только что умер еще один человек – бывший главврач Ставинков. Или его смерть – случайность?.."

Дима вдруг ощутил дикий приступ голода. Время близилось к полуночи. “Не поеду я домой, – подумал. – Опять тащиться через всю Москву. Кот – обойдется. С утра я его кормил, а кошки – те же львы. Хищники. А хищникам вполне хватает одноразового питания… Переночую здесь, на Шокальского. А завтра поеду домой, отпишусь за дурацкий Амстердам, скину статью в редакцию по и-мэйлу, пристрою кому-нибудь кота, а в ночь выеду в Питер. А пока надо понять: зачем я еду в Питер ? Что я там хочу найти ?.. Однако как есть-то хочется!.."

Из съестного в квартире Евгении Станиславовны отыскались макароны. Мамуля их еще покупала… Масла не нашлось, холодильник был отключен. Зато имелась нераспечатанная бутылочка кетчупа.

Дима сварил макароны. Щедро сдобрил их кетчупом. Съел горку, запил чаем. Сыто закурил на кухне. На мгновение к нему вернулось ощущение из юности: мама уехала в санаторий, он дома один – а значит, свободен. Та свобода была ему в радость. Он употреблял ее на запретное: сигареты, девочек и вино.

Теперешняя свобода от мамы была бесконечной. И потому совершенно безрадостной.

Перед сном он собрал все архивы и кое-как запихнул их обратно в стенку. Его не покидало чувство, что он не нашел чего-то важного. Чего-то не заметил. Упустил.

К тому же: где, спрашивается, мамины дневники? Куда они, черт возьми, делись?

И, только уже засыпая на диване в так называемой “большой” (пятнадцать квадратных метров) комнате, он кое-что про мамины дневники вспомнил. И подумал: “Поездку в Питер, пожалуй, придется отложить”.

Глава 5

Дима. На следующее утро, 12 часов 30 минут

Дорога ему лежала, по московским меркам, долгая. Из одной дыры (изящно называемой “спальным районом”) в другую. С севера столицы, из Медведкова, – к себе домой, на юг, в Орехово-Борисово. Дима решил поехать через центр. Экстремальная езда по улицам Белокаменной не давала расслабиться и помогала проснуться.

Счастье еще, что в маминой квартире оказался кофе. Она сама его не пила – приберегала на случай, если удастся заманить на ночевку Диму. Дима запустил радио в машине во всю мочь. Слушал музыку, новости, полубессмысленный треп диджеев. Искурил по дороге четыре или пять сигарет.

Последняя еще дымилась в его руке, когда он закрыл машину во дворе дома и вошел в свой подъезд. “Сейчас задам корма скоту, – думал он, – да отпишусь про этот несчастный Амстердам…"

Дима поднялся на лифте к себе на восьмой этаж. Сигарета догорела и жгла пальцы. Открылись лифтовые двери. Дима вышел и сделал шаг – но не налево, в сторону своей квартиры, а направо, к мусоропроводу: хотел выкинуть в мусорку сигарету. Именно этот неожиданный поворот спас ему жизнь.

Шагнув из лифта, Дима лицом к лицу столкнулся с человеком. Рука его была занесена. В ней сверкал нож.

Мужчина, видимо, на секунду оторопел: он увидел перед собой не спину, как он ожидал, а – лицо жертвы. И его удар задержался на пару мгновений. Нож дрогнул. Но затем все равно пошел сверху вниз, в самую середину Диминой груди.

Тело Димы среагировало на угрозу. Среагировало раньше, чем мозг. В школе он занимался самбо. В секции они отрабатывали защиту от нападения с ножом. У Димы неплохо получалось. Руки его теперь сами вспомнили навыки, разученные на сотнях тренировок.

Блок левой рукой. Его предплечье встретило чужое. Нож не дошел до Диминой грудной клетки. Остановился сантиметрах в двадцати. Дима выбросил вперед правую руку. Перехватил кисть нападавшего. Левая рука летит на помощь правой. Двумя большими пальцами Дима давит на костяшки кисти врага. Выворачивает ее.

Мужчина рычит от боли. Кисть разжимается. Нож звенит о пол. Дима пинает человека носком ботинка прямо в коленную чашечку. Рык переходит в стон.

И в это время – шум шагов с черной лестницы. В дверном проеме возникает еще одна фигура. Второй враг вытаскивает из-под куртки пистолет.

Дима отступает на два шага. Все происходит быстро. Двери лифта еще не успели закрыться. Дима пятится внутрь его. И тут двери начинают съезжаться – заслоняя его от нападавших… В последнюю секунду перед тем, как двери захлопываются, Дима видит: второй убийца направляет пистолет прямо на него. Но бандит, кажется, опоздал. Двери сомкнулись. Дима нажимает на кнопку первого этажа. Выстрела нет. Лифт ухает вниз.

"Скорее, скорее”, – мысленно подгоняет Дима механизм. Если враги бросятся вниз по лестнице, они прибегут на первый этаж одновременно с лифтом.

Вот и первый. Лифт останавливается. Раскрываются двери. Плевать на предосторожности – сейчас все решает скорость!

Дима выскакивает из лифта. По черной лестнице сверху грохочут ботинки. Кажется, они где-то на втором этаже.

Дима бросается вниз, к выходу. Настежь – дверь в тамбур, настежь – еще одна, и вот он уже выскакивает на улицу. Соседка с двумя собачками на поводке удивленно глядит на него. “Будут ли они стрелять здесь, на улице? У всех на виду?"

Одним прыжком Дима добегает до машины. Отпирает дверцу, плюхается за руль. Движок не остыл. Мотор схватывается с полоборота. Полуянов включает заднюю передачу. И тут из подъезда выходит мужик – тот, что был с пистолетом. Выходит неторопливо. Пистолета в его руке нет. Он внимательно смотрит на Диму. И на машину, и на Диму. Лицо его бледное, с мелкими чертами и будто застывшее. Никаких особых примет. Встретишь и не узнаешь.

Дима лишь долю секунды видит врага. Бросает сцепление, нажимает на газ. “Шестерка” с ревом мчит задним ходом к выезду со двора. Подъезд с мужиком, застывшим на пороге, исчезает из виду.

На выезде со двора Дима, не снижая скорости, резко крутит рулем. Машина выскакивает на улицу, идет юзом. Отчаянно пищат шины. “Шестерку” саму собой разворачивает на девяносто градусов. “Надо же, – думает Дима, – у меня получился почти “полицейский разворот”. Жаль, не видит никто”. Он давит на газ, и “шестерка”, ревя, мчится по улице, удаляясь от Диминого дома.

* * *

Только минут через десять, спустя шесть светофоров, к Диме вернулась способность соображать. Кажется, погони за ним нет.

И тут его стало колотить изнутри. Организм его наконец осознал: только что он избежал смерти. Однако сознание Димы никак не могло понять, что же произошло.

– Кажется, меня только что хотели убить, – произнес он вслух. Однако эти слова ничего не значили. Он не понимал их смысла.

Дима выехал на Каширское шоссе и помчался к центру. Направление движения выбрали его инстинкты. Они так решили сами по себе. И кажется, правильно. Ближе к Кремлю – больше машин, больше людей. Легче затеряться.

Вот развилка Каширского шоссе и проспекта Андропова. Каширка идет прямо, проспект – правее. Светофор, будка дорожно-патрульной службы, скучающий сержант.

Дима на полной скорости свернул на проспект Андропова.

И тут Дима заметил в зеркале заднего вида подозрительную “девятку”.

"Девятка” явно спешила – металась из ряда в ряд, подрезала. Вот она оказалась на два авто сзади полуяновского, и он сумел рассмотреть ее.

Типичная “БМБ” – “боевая машина братвы”: серый цвет, широкие “лапти” колес, наглухо тонированные стекла. Не по его ли душу?.. “Да нет, – успокоил Дима себя, – мало ли в Москве подобных пижонски уродских машин!.."

И все же в сердце толкнулась тревога.

"Девятка” поравнялась с Димой и ехала рядом, бок о бок. Сквозь тонированные стекла за ним, казалось, наблюдали. А может, целились в него? Полуянов почувствовал себя неуютно. Нервы не выдержали. Он глянул в зеркало – сзади никого нет – и резко нажал на тормоз.

"Девятка” по инерции проскочила дальше. Заметила пропажу “шестерки” и тоже тормознула. А Дима нажал на газ и вывернул руль влево.

Акселератор в пол!.. Вторая передача, третья, четвертая!.. “Шестерка”, ревя, помчалась вперед. “Девятка” бросилась ему наперерез, по диагонали, но… Дима набрал хорошую скорость, к тому же дорога шла под уклон. Его машина вырвалась вперед.

Впереди, у метро “Коломенская”, светофор давно горел зеленым. Вот-вот зажжется желтый. “Я должен проскочить! Пусть на красный!” – подумал Дима и еще прибавил ходу. “Девятка” неслась за ним, и расстояние между машинами сокращалось.

Дима вылетел на широкий перекресток, когда красный сигнал уже загорелся. Он понадеялся: а вдруг у водителя “девятки” сдадут нервы.., и он тормознет – но…

Но – нет. Серая “девятка” благополучно – увы! – миновала перекресток и продолжала погоню.

Однако Дима оторвался от преследователей метров на двести. Он уже подъезжал к мосту через Москву-реку. Мчался в крайнем правом ряду.

Еще не доехав до середины моста, Дима опять уткнулся в пробку. Машины впереди него он подгонял – фарами и гудком. На верхней точке моста посмотрел назад и увидел: “девятка” мчалась на подъем. Как назло, в ее окружении машин оказалось гораздо меньше. Дистанция, отделявшая Диму от преследователей, опять сокращалась.

Мост пошел под горку. Следующий после моста светофор – пешеходный. Горел красный. Справа, среди замерших машин, имелось свободное место. Дима, разогнавшись, подлетал точнехонько к нему.

Расстояние до машины преследователей составляло теперь метров двести.

"Девятка” шла следом в том же, крайнем правом, ряду – но ее вот-вот отсечет выворачивающий от остановки автобус.

"Проскочу на красный”, – мелькнуло у Димы. Все равно пешеходов нет, скорость около восьмидесяти, он вписывается в пустое пространство у “зебры”, ну!..

И в этот момент Дима каким-то чудом – может, через ветровые стекла стоящих у светофора автомобилей? – заметил: по переходу следует одинокий человек. Дяденька – похоже, пьяный – вышагивает по “зебре” не спеша, с чувством собственного достоинства. Железный табун покорно ждет его. А Дима… Он почувствовал интуитивно', путь его “железяки” пересечется с неспешной траекторией пешехода. Обязательно пересечется.

И… Инстинкты сработали раньше разума. Дима нажал на тормоз. Колодки завизжали на всю Нагатинскую пойму. Машина, изо всех сил тормозя, несмотря ни на что, все-таки летела прямо на пешехода. Пьяненький мужик появился в той прорехе между машин, куда мчался Дима. Появился – и замер. Застыл, впал в ступор. И с любопытством, словно в кино, смотрел, как несется на него автомобиль. Как машина отчаянно пытается остановиться, сигналит – но все равно летит…

"Не успеваю, – гибельно подумал Дима, когда до пешехода, замершего прямо на его пути, оставалось метров двадцать. – Не выторможу. Надо выворачивать. Вправо. В бордюр, в столб”. И тут к пьяному пешеходу вдруг вернулась способность двигаться. Он гигантским скачком отпрыгнул вправо, на тротуар. Димина “шестерка” пролетела мимо. Одну тонну металла и шестьдесят килограмм человеческой плоти разделила десятая доля секунды. Или – полметра пространства.

Когда Дима пришел в себя от пережитого ужаса, то увидел в зеркало: “девятка” тоже проскочила перекресток. Их разделяло теперь метров сто. И – ни единой машины между ними.

Удача отвернулась от журналиста. “Девятка” шла на полном ходу – и уже почти настигла его. Вот она поравнялась с ним. Обходит слева. Вот в “девятке” приоткрыли окошко. (Дима видел это боковым зрением.) Оттуда выглянуло пистолетное дуло. Не видно ни лица, ни руки. “Почему они не стреляют? Боятся – на такой-то скорости. За свои шкуры боятся – попадут, и тогда меня занесет прямо на них”. Дима еще прибавил ходу. Корпус “девятки” дрогнул и чуть сместился назад.

Оба авто далеко оторвались от остальных.

В “девятке”, кажется, разозлились. Они опять догнали Диму. Что делать: у новой “девятины” движок явно сильнее, чем у старой “шестеры”. Пока не стреляли.

"Девятка” обошла “шестерку” и ехала теперь левее, впереди на полкорпуса.

Преступники решили сменить тактику. Нос вражеской машины стал потихоньку, но неотвратимо, смещаться вправо, к Диме. Ему уходить было некуда. Справа от него – высокий бордюр. Убийцы заставляли Диму затормозить, притирали его к обочине. Вот уже между бортами осталось не более десяти сантиметров…

Дима знал: случись касание бортами – и машины разлетятся по всей дороге, вылетят на встречную, перевернутся… Инстинкт самосохранения вопил в нем:

"Тормози!.."

Но… Дима когда-то учился в школе экстремальной езды. И он стал делать то, чему его учили – и против чего бунтовал его инстинкт самосохранения. Он не притормозил и не отвернул. Наоборот, чуть подал руль влево – в сторону атакующей “девятки”. И прибавил газу. Ну!.. Сейчас они либо столкнутся, либо… Либо бандиты дадут слабину и пропустят его!.. Ну?!

Скорость – километров сто двадцать в час. Расстояние между бортами не больше пяти сантиметров. Пауза. Время застыло. Пространство свернулось. Дима не отступал, наоборот, сместился еще на сантиметр левее. И…

"Девятина” отвалила. Не выдержала, ушла влево, дала Диме дорогу.

"Но скоро они догонят – и все-таки начнут стрелять, – тоскливо и отстраненно подумал Полуянов. – Они разозлились, а я – попался”.

Дима понял, что у него остается последний шанс.

На виадуке над третьим автомобильным кольцом Дима начал резко смещаться влево. “Девятка” упустила этот маневр и не успела перекрыть ему путь. Теперь Дима шел посреди дороги. Враги оказались впереди и правее.

Сразу после моста имелся очередной светофор. Для попутных он всегда горел зеленым. А слева, в специальном “кармане” на осевой, машины ждали зеленой стрелки, чтоб повернуть налево. А по встречной катит сплошной поток авто.

"Ну! Или грудь в крестах – или голова в кустах! Боженька, помоги!.."

И из центрального ряда, не снижая скорости, по широкой дуге, наперерез плотному потоку авто, Дима бросился налево, на Автозаводскую.

Ему надо было проскочить – в поперечном направлении – пять рядов машин.

Время для него будто замедлилось. Казалось, оно стало вязким, словно глицерин. Преодоление поперечного движения (на скорости восемьдесят километров в час) длилось долго, очень долго – вечность.

Сначала ему повезло: ни в крайнем левом встречном ряду, ни в следующем машин не было. “Шестерка” благополучно миновала первую полосу, потом – вторую… Дима непрерывно давил на клаксон.

С тем, кто ехал в третьем ряду, столкновение казалось неминуемым. Дима видел выпученные от ужаса глаза деда за рулем – на такой же, как у него, “шестерке”. И… Дед, кажется, сделал невозможное. Он сумел притормозить!..

Дима пролетел в полуметре перед чужим капотом. Но теперь его машина должна была неминуемо ахнуть со всего маху в бок бетономешалки. Водительская кабина грузовика уже миновала траекторию Диминого движения. Шофер, даже если б успел, все равно не смог бы ничего сделать.

Диме казалось: перед его лицом, словно в рапидной съемке, движется, вращаясь вокруг своей оси, – и одновременно неохотно уползает вперед полосатая туша бетономешалки. “Ну, быстрей!” – даже, кажется, успел подумать Дима. И.., то ли бог услышал его, то ли шофер действительно каким-то чудом ускорил свой гигантский “миксер”… А может, пространство расступилось перед Димой – только бетономешалка успела миновать летящую наперерез “шестерку”. И лишь краешком, чуть-чуть, по касательной, Димина машина задела хвост бетоновозки.

Этого легкого касания оказалось достаточно, чтобы “шестерка” изменила направление и полетела вбок.

В устье Автозаводской улицы полуяновская “шестерка” въехала боком. Ее проволокло, неуправляемую, пару десятков метров. И опять счастье: на пути не оказалось ни пешехода, ни машины, ни дерева – только гладкий асфальт:

Через секунду Дима пришел в себя. Оживил заглохший мотор. Вывернул руль. Тихонько поехал по Автозаводской улице. Он даже не смотрел назад. Он почему-то был уверен, что ничего страшного за его спиной не произошло.

Дима подрулил к метро “Автозаводская”. Вышел из машины. Ему казалось, что он совершенно спокоен. Однако руки его тряслись так, что он с трудом попал ключом в замок на дверце.

Дима с третьей попытки запер-таки машину и быстро пошел ко входу на станцию “Автозаводская”. В портмоне нашел недоиспользованную карточку на метро. Шагая, словно в полусне, миновал турникеты.

Кажется, вот теперь – все кончилось. Оторвался. Или – еще нет? Все-таки – нет?

Дима посмотрел на часы. Они показывали двенадцать часов пятьдесят девять минут. Всего лишь – без одной час. Остановились, что ли?

Неужели он сел в лифт в своем подъезде всего двадцать девять минут назад?

* * *

Станция “Автозаводская” неглубокая. Едва Дима ступил на лестницу, как услышал громыханье приближавшегося состава. “Нужно успеть!” – требовал мозг. А тело не слушалось. Скрежет тормозов. Поезд встал. На платформе показались вышедшие пассажиры. И только тут Полуянов наконец побежал. Механический голос уже объявлял: “Следующая станция “Павелецкая”. Двери потянулись закрываться. “Держи!” – истошно выкрикнул Дима. Возглас отдался эхом, пассажиры вздрогнули над своими газетами-книгами. Парнишка, стоявший около последней двери, среагировал быстрей всех: прижал неумолимые врата ногой, и Дима ворвался в вагон. Состав тронулся. “Спасибо, брат”, – поблагодарил Полуянов парня. “На здоровье!” – ухмыльнулся тот.

"Точно. На здоровье. А то и – на жизнь”, – подумал Дима, падая на сиденье. Ноги его едва держали. Он жив, жив! Он оторвался! Уж в этом-то поезде их точно нет.

Состав несся в сторону “Павелецкой”, и колеса мирно стучали, и в сердце пульсировала дерзкая, яростная радость: “Ушел. Убежал! От профессионалов – ушел!"

В том, что его преследовали профессионалы, Дима не сомневался. Он еще успеет подумать, кто они, и зачем они, и почему… А сейчас – он просто счастлив, и его переполняет гордость и нескромные мысли: “Ай да я, ай да Шумахер!"

Дима поднял голову и улыбнулся своим мыслям. Девушка с банкетки напротив ответила на улыбку. “Красотуля, стройняшка, на коктейль согласится”, – немедленно, в автоматическом режиме, оценил случайную попутчицу мозг.

"Отлично. Раз на девок реагирую – значит, я в порядке, – порадовался за себя Дима. – Но извини, подруга. Не до тебя”.

На “Павелецкой” он вышел. Неопытные пассажиры ломанулись к переходу-колбасе – где приходится топать чуть не километр. Дима ринулся к эскалатору. Поднялся, спустился – и вот он уже на Кольцевой, и его как раз ожидает поезд в сторону “Таганской”. Дима растолкал толпу неловких провинциалов и вскочил в состав, когда двери начали закрываться. “Сейчас – точно ушел, – решил Полуянов. – Какими бы профессионалами они ни были”.

Метро, мчавшееся само по себе, расхолаживало. Когда тебя везут, так и тянет откинуться на сиденье, расслабиться, уверить себя в том, что все хорошо. Что дикая погоня по пустынному проспекту имени кагэбэшника Андропова – просто нелепая случайность.

На “Таганской” Дима опять вышел. Сделал еще одну пересадку и доехал до станции “Китай-город”. Здесь уж точно можно и остановиться, и оглянуться. Парни из “девятки” явно его потеряли.

Радость победы померкла. Да, хорошо. Он жив. Он – в относительной безопасности. Но – что дальше? Куда идти? Что делать?

Дима вышел из метро. Вокруг него тек большой равнодушный город. Мелькали озабоченные лица, сияли веселенькие витрины. Розовела пряничная церквушка. Ни одного праздношатающегося. Всем есть куда идти. Всем, кроме него.

В глаза бросилась неприметная вывеска: “Чебуречная”. Маленькое кафе с истертыми ступеньками. На пороге стоит красномордый товарищ, разит перегаром на всю Солянку.

– Наливают? – коротко спросил Дима, кивнув на заведение. Добрый стакан сорокаградусной – вот чего ему сейчас не хватало.

– Кому наливают, – грустно протянул алкаш, – а кому… – Он развел руками.

– Не хватает? – спросил Полуянов. – Могу спонсировать. – Его охватил приступ благотворительности.

– Катька, зараза, все равно мне не нальет, – плюнул дядька и сделал неверный шаг в сторону метро.

Полуянов вошел в чебуречную. Здесь остро пахло кипящим маслом и перегаром. Заведение наполняли поддатые мужики. С кухни неслось шипенье жарящихся чебуреков. За стойкой возвышалась могучая тетка. “Вам чего?” – спрашивала она каждого посетителя. Получала ответ и громогласно ретранслировала его кассирше. Разнообразием заказы не отличались. Посетители просили как заведенные: “Два чебурека и сто водки”.

Дима спросил не сто, а двести граммов кристалловки.

– Закусывать чем будем? – деловито осведомилась толстая тетка-подавальщица. “Видно, та самая строгая Катька”.

– После первой не закусываю, – улыбнулся Полуянов.

Подавальщица нахмурилась и приказала кассирше:

– Двести водки. И два чебурека еще пробей. Пусть зажует. А то возись с ним.

Дима спорить не стал. Перед ним явился напиток вкупе со съестным. Чебуреки исходили маслом. Водка, налитая в пластмассовый стаканчик, пахла полиэтиленом. Он отошел к самому дальнему столику. Горло обожгло первым глотком. Не выжидая, не отдыхиваясь, Дима отхлебнул еще. В желудке мгновенно потеплело, на душе – полегчало. Почему-то отчаянно захотелось есть, и Дима благодарно откусил навязанный подавальщицей чебурек. Еле уклонился от брызнувшего фонтаном масла, вгрызся, оценил – вполне приемлемо. Он сделал еще глоток. Водка хорошая, неразбавленная. Мелькнула незваная мысль: “Машину сегодня отогнать не удастся. Гаишный прибор водку в течение восьми часов чует”. Впрочем, о чем это он? Какая машина? О “шестере” можно забыть. Скорей всего, возле нее его и ждут! Ждут, ждут… Дима снова отхлебнул водки и расправился со вторым чебуреком. Кто они? Что за ребята – те, кто хотел его убить? Братки, бандиты? “Девятка” их явно с усиленным движком, водят они профессионально. Оружие – сто пудов не газовое, а натуральное. Но… Но: посмотрим правде в глаза. Если они бандиты – то бандиты не случайные. Смешно говорить о случайных бандитах – после трех подряд “медицинских” смертей. “Что же ты знала, мамуля?! Чему стала свидетелем?” – очередной раз тоскливо подумал Дима.

Он покончил и с водкой, и с чебуреками. Ни повторять, ни уходить не спешил. Ох, какое блаженство Водка растопила дикое напряжение последнего часа. Безумная погоня по проспекту Андропова казалась теперь далекой и невсамделишной.

Подошла уборщица, забрала пустой стаканчик и пропитанную маслом тарелку из-под чебуреков. Повозила по столу грязной тряпкой, метнула в Полуянова острый взгляд, проворчала:

– Поел – так иди.

– Я, бабуль, еще сейчас возьму, – пообещал Полуянов.

Он прикрыл столик шарфом – зарезервировано, значит. Отошел к стойке и заказал, “как люди”, – сто водки и два чебурека. Вернулся. Отпил, закусил. Снова задумался. “Ничего в жизни не бывает вдруг. Значит, дело все-таки в маме и в тете Рае. И в неведомом Аркадии Михайловиче. Сначала убрали их. А теперь принялись за меня. Почему за меня? Потому что понимают: я просто так мамино убийство не оставлю! Или – потому что вдруг узнали: я копаю это дело! Узнали – откуда? От нашего главного? Быть не может. Он мужик, конечно, скользкий. Но не из тех, кто сдает своих сотрудников. Тем более – бандитам. У него, в конце концов – раз уж я с ним поделился своими подозрениями, – были другие способы меня остановить. Если бы он хотел меня остановить… Не подписывать мне командировку в Питер, например, а послать куда-нибудь в Улан-Удэ. Поэтому зачем ему сдавать меня бандюкам? Слишком сложно. Братки, “девятка”, гонки… А еще… Еще о моих подозрениях знал опер Савельев. Капитан милиции. Ай да капитан!.. Ты, выходит, еще на кого-то работаешь? Присягу нарушаешь? “Зеленые” срубаешь?! Ах ты, скользкая тварь!.. А может, это не он?.. Нет, нет – не бывает таких совпадений: три убийства трех человек, когда-то знакомых между собой. С интервалом в два дня. А потом вдруг – покушение на меня любимого… Как раз тогда, когда я решил взяться за это дело. И – поделился с Савельевым своими подозрениями”.

Дима снова приложился к стаканчику, покончил с чебуреками. Сейчас они показались ему особенно вкусными. Коту бы тоже, наверно, понравились. Наверняка бы даже с тестом сожрал.

Что за мысли в голову лезут? Плевать он хотел на эту жирную мохнатую тварь. Не до кота.

Полуянов вновь подошел к стойке. На этот раз он заказал минералку без газа.

– Правильно, – похвалила подавальщица. Не поленилась, сбегала на кухню, принесла бутылку из холодильника. Дима оставил ей десятку на чай.

– Приходи, красавчик, еще! – колыхнулась в улыбке грозная Катька.

Дима покинул гостеприимную чебуречную. Минералка приятно холодила горло.

"Хрен вам я это так и оставлю, – говорил взбодренный водкой Дима, обращаясь к невидимым врагам. – Хрен вам сойдет это с рук”.

Оставалось узнать: кому это – вам?

* * *

“Мне нужно укрытие. И – машина. И еще – надежный друг. Чтоб помог, если что”, – думал Дима.

Скрыться в общаге? Отпадает, слишком открытое место. У кого-нибудь из подружек? Нет. Много щебета, много вопросов – а машин почти ни у кого нет. Остаются друзья. Желательно – с квартирой и без жены. Еще лучше – надежные. И, совсем бы хорошо, не очень близкие. Не из тех, кого они начнут проверять в первую очередь.

"Колька? Запойный. Иван? Женат, детей двое. Илья? Сам квартиру снимает. Сашка Давыдов? Зануда. Ну и что?"

Полуянов подсмеивался над Давыдовым с первого курса. Как не подтрунивать над человеком, который каждое утро жмет натуральные соки, ежедневно протирает пыль, а когда простужается – обязательно рисует в “экселе” собственные температурные графики? И при этом – учится на развратном эмгэушном журфаке.

"Конспекты – он мне всегда давал. Декану – не сдал, когда я в Ленинской аудитории блеванул. А что видимся редко – так это хорошо. Занудство его – как-нибудь перетерпим. Главное, что Санек – не болтливый. И – не сволочь. Подумаешь, пророщенные бобы жрет. Только бы дома, змей, оказался”.

Саша снял трубку с восьмого гудка и неласково буркнул:

– На проводе!

– Привет, зануда.

– О господи. Полуянов! – Саша узнал бывшего однокурсника. – Как ты, как жизнь, как здоровье?

Дима не стал хмыкать, заслышав дурацкий вопрос про здоровье. Сразу взял быка за рога:

– У меня проблемы. – И добавил:

– Кстати, можешь меня послать – пока мои проблемы не стали твоими.

– Баран, – буркнул Саша. Он не раз упрекал Дмитрия в том, что тот говорит, как пишет. А пишет – как пишут в бульварных боевиках. Сам Александр по окончании журфака ушел в пресс-секретари в фармацевтическую фирму и изрядно поднаторел в написании скучных медицинских статеек. – Чем могу? – немедленно откликнулся Саша. Особой радости в его голосе Полуянов не уловил.

– Скрыться на пару дней.

– Ладно. Приезжай. Скрывайся.

– Не на чем. У тебя машина на ходу?

– Слушай, ты всегда теперь такой борзый? – буркнул Давыдов. Он только успел порадоваться, что на улице начался дождь, а его свежевымытый “Опель” тихонько дремлет себе в гараже.

– Сань, я тебя часто о чем-то прошу? – не принял вызова Полуянов.

Глава 6

К дому номер пятнадцать по Новороссийской улице подъехал аккуратненький, надраенный “Опель”. Тачила – смотреть тошно. Бока сияют, стекла намытые, даже диски и то протерты. Откуда только такие чистоплюи берутся – под проливными-то дождями? Машинка двигалась медленно, берегла свои лакированные бока. Но огромные лужи, образовавшиеся после недавнего ливня, просто так не объедешь…

– Сейчас херакнется! – злорадно предсказал Мутный.

Он уже изучил местный рельеф и знал, что на пути “Опеля” лежит здоровенная выбоина, замаскированная водой.

Громкого удара не последовало – “опелек” ехал слишком медленно. Но скрежет все равно вышел знатный.

– Поддон как пить дать погнул! – констатировал Мутный.

– Заткнись! – досадливо буркнул Стилет.

Стилет был не в духе. Он ненавидел просиживать штаны в тухлых засадах. Разве это задание для него – париться в “месте вероятного появления”? А Стилет ведь не салага, а профи. Его уровень – работать наверняка. Неужели тот идиот снова сунется туда же, где его пару часов назад пытались убрать?

Мутный послушно заткнулся. Он с интересом наблюдал, как из “Опеля” выбрался отутюженный, ухоженный хер, как принялся приседать, совать морду под днище машины, пачкать ботинки и руки.

Фраер оглядывал свою тачку минут десять, не меньше. Потом почистил щеточкой ботинки, отер ручки белоснежной салфеточкой, пригладил волосы, вытащил с заднего сиденья букетик цветов и направился к подъезду.

– Давай за ним, – коротко приказал Стилет.

– За каким?.. – пискнул Мутный.

Стилет наградил его таким взглядом, что оспаривать приказ сразу же расхотелось. Мутный выскочил из “девятки” и потрусил вслед за чистеньким фраером. Тот оказался шустер – когда Мутный домчал до лифта, двери уже закрывались.

В кабине пахло розочками и мужской туалетной водой.

– Какой вам этаж? – вежливо спросил баклан.

– А тебе? – буркнул Мутный.

– Мне – девятый, – вежливо ответил тот и повел носом – то ли цветочки свои нюхает, то ли прочухал, что Мутный в душе давно не был.

– Жми, – велел Мутный.

Лифт остановился. Фраер вальяжно протопал к квартирам. Мутный придержал дверь лифта ногой, дождался звонка в дверь, радостного бабского писка: “Ой, пу-сик! Пришел! Ой! Цветуечки!"

Вот коза.

Мутный сплюнул и нажал кнопку первого этажа.

* * *

Как и предупреждал Полуянов, Ирка с девятого этажа оказалась болтушкой-хохотушкой. Но роль свою отыграла превосходно. Даже, на взгляд Сани, слегка перестаралась: прыгать ему на руки и обвивать ногами было вовсе не обязательно.

Она провела Сашу в комнату и немедленно забросала вопросами: “А зачем тебя Дима прислал? В шутку? Ха-ха-ха! И цветы можно оставить? В натуре? Вот мой Васька прибалдеет! Ха-ха-ха!"

Саша спросил разрешения пройти в кухню, окном выходившую на подъезд. Здесь он долго пил предложенную хозяйкой кипяченую воду и незаметно поглядывал во двор. Вот его попутчик по лифту вышел из подъезда.., прошаркал к своей “девятке”.., уселся. Но с места машина не двинулась. Ждут, гады. Не уезжают. “А я не верил Димону, подкалывал его… Но и правда следят! “Девятка" – то во дворе действительно, похоже, про нашего Полуянова. Бандитская. Стекла тонированы. Номера, гады, заляпали”.

Саша попрощался со словоохотливой Ирочкой и пешком пошел по черной лестнице на восьмой этаж. Шагал почти бесшумно – по системе буддийских монахов. Спустившись, выходить к лифтам не спешил. Остановился, прислушался. Кажется, на площадке действительно никого нет – звуков не слышится, людской ауры не чувствуется.

Саша осторожно выглянул с лестничной клетки. Пусто. Похоже, враги заняли единственный пост – у подъезда. А непосредственно за квартирой никто не наблюдал, чтобы не привлекать внимания соседей. С чего бы иначе бандюган из “девятки” поперся за ним на девятый этаж?

Саша без труда отомкнул дверь полуяновской квартиры. В нос бросился запах пыли, а в ноги ему мохнатым шариком выкатился кот. Саша быстро оттеснил животину обратно в квартиру, проскочил в коридор и запер за собой дверь. Ну и грязища у Полуянова! “От такой пыли я весь исчихаюсь!” – огорченно подумал Давыдов.

Разуваться он не рискнул – полы, кажется, здесь не мылись неделями. Прошел в комнату, поднял с пола – “где-то в углу валяется” – дорожную сумку. Принялся скидывать в нее с дивана записные книжки и блокноты. Кот крутился у его ног и жалобно подмяукивал.

Давыдов открыл шкаф. “Оп-па, а моль-то тут явно водится, нюхом чую. И бардак какой! Самое подходящее место для хранения огнестрельного оружия”.

Давыдов покинул полуяновскую квартиру через пятнадцать минут. На его плече болталась туго набитая дорожная сумка. Саша незаметно придерживал ее и слегка придушивал кота, чтоб тот не дергался.

Проходя мимо “девятки”, он достал из кармана мобильник и прокричал в ни с кем не соединенную трубку – так громко, чтоб могли расслышать пассажиры за тонированными стеклами:

– Взял, взял я у Ирки твою передачку!! Домой везу!..

* * *

Дима расстегнул сумку. Развязал коту лапы и принялся вытаскивать из пасти свернутый цилиндриком носовой платок. Дима заранее приготовился, что Бакс издерет его в кровь – тот никогда не отличался покладистым нравом. Но тварь после перенесенных приключений даже не пыталась царапаться. Покорно ждала, покуда Дима избавит ее от кляпа. Куда только подевались нахальный взгляд и громогласный, противный голос? Бакс робко высунул из сумки морду и жалобно, тоненько мяукнул.

– Кончается, – с затаенной надеждой сказал Саша.

– Типун тебе, – огрызнулся Дима. И встревоженно добавил:

– Что-то он даже не орет. Ослаб от голода.

Полуянов вынул Бакса из сумки, уложил на колени, запустил руки в пушистую шерсть. Кот ткнулся в его ладонь мокрым носом и робко, вполголоса, замурлыкал.

– Он машину мне не обгадит? – озабоченно спросил Саня.

– Сначала он обгадит мне джинсы, – пожал плечами Дима. – Так что езжай быстрей. Только у палатки остановись, я ему харчей куплю.

– Да взял я ему харч. В сумке лежит. Под бумагами, – досадливо сказал друг.

– Спасибо, брат, – с чувством проговорил Дима.

– Не брат я тебе, неряха… – проворчал Давыдов. – Ну и бордель у тебя в квартире! Лучше б эти рыла иг “девятки” у тебя порядок навели.

– Чего ж ты их не попросил? – усмехнулся Полуянов.

Надя. На следующий день

Гости чувствовали себя неуютно. Пили мало, поглядывали на часы и разошлись быстро, еще девяти не было. Надя никого не удерживала. И только Ленке, уходившей позже всех, сказала с упреком:

– На днях рождения-то чуть не до утра сидишь! Ленка вспыхнула, ее глаза засуетились.

– Да у меня коллоквиум завтра… – промямлила она.

Надя полсекунды подумала, вспомнила и процитировала:

– Коллоквиум – лучший предлог.

Неужели Ленка не помнит, что сама со смехом рассказывала, как ловко ей удается отделываться от скучных поклонников? “Не могу, дорогой, нужно учиться, коллоквиум на носу…"

Подруга совсем смешалась, неловко затопталась в прихожей.

– Ладно. Спасибо, что пришла, – ледяным тоном сказала Надя и распахнула ей дверь.

Ленка пулей вылетела из квартиры и пропищала уже с лестничной площадки:

– Надюша, мне очень жаль… Правда… Но Надя ее не слушала, шваркнула входной дверью с такой силой, что Родион в страхе уши прижал. Она опустилась на пол, обняла собаку и разрыдалась. Это не может быть правдой! Все, все, все ошибаются! Невозможно поверить в то, что мамули нет, что ее больше нет!

Родион принялся скулить, тыкаться мордой в Надино лицо. Она всмотрелась в его тоскливые глаза – кажется, в них отражалась мама – и оттолкнула собаку:

– Замолчи! Прекрати выть! Уйди отсюда!

Выкрикнула – и прикрыла рот руками. В чем Родион-то виноват?!

Часы показывали начало десятого. Как ей вытерпеть черную, одинокую, страшную ночь? Руки занять и то нечем. Гости всю посуду перемыли – так и норовили убраться в кухню, чтоб спрятаться подальше от Нади, от ее беды. Тоже мне, верные друзья, соседи и родственники… А Полуянов даже не появился. Не появился единственный человек, кого Надя сегодня хотела бы видеть…

Она прошла в кухню – чистота, заняться нечем. Какая-то добрая душа даже раковину с плитой отдраила. Заглянула в свою комнату, бесцельно пошарила глазами по книжным полкам. Верная стопка любимых книг отчего-то вызвала приступ злости. Только чтива о красивой любви ей сейчас и не хватает! Включила телевизор. По ящику или глупо шутили, или убивали с потоками бутафорской крови, или пели дурацкие песни. Родион таскался за ней и все время норовил запрыгнуть на руки.

– Уйди, колбаса, – прикрикнула Надя. Она не могла смотреть на собаку, ей все время казалось, что рядом должна быть мама…

Дима позвонил, когда Надя уже чуть не кричала от зловещей тишины квартиры. Когда услышала в трубке его мягкое: “Надя?” – губы задрожали. Он вспомнил и позвонил! Хоть кому-то она нужна!

Голос Полуянова звучал встревоженно и сочувственно:

– Надюша, как ты? Держишься?

Она всхлипнула и горячо, сквозь слезы, заговорила:

– Нет, Дима, нет! Не держусь, мне ужасно, мне плохо!.. Димочка! Я не могу, я просто не могу больше. Все гости ушли, мне так страшно! Я как дура мечусь по квартире и смотрю в окно, не идет ли мама, Родион за мной ходит, скулит, а мне его задушить хочется!

Надя глубоко вздохнула, проглотила комок рыданий и тихо добавила:

– Пожалуйста, приезжай.

Она не сомневалась, что он коротко скажет: “Еду”. Но вместо этого Дима сухо спросил:

– Ты там, часом, не пьяна? Надя задохнулась от возмущения.

– Да как ты може… Дима ее перебил:

– Не пьяна. Понял. Тогда собирайся. Жду тебя через сорок минут. У часов. Договорились?

Значит, Полуянов к ней не приедет! Ну, конечно же, нет, с чего это она вдруг решила?! Разумеется, никому не хочется делить с ней пустоту квартиры и видеть мамину фотографию, перечеркнутую траурной лентой, и стопку водки, прикрытую куском хлеба, и мамины книги, и ее одежду, и косметику, и цветы! Надя почувствовала, как недавние слезы закипели от гнева. Она в ярости выпалила:

– Ты такой же.., такая же, – она полсекунды поколебалась и выпалила непривычное слово, – сволочь! Как и все они! Всем вам на меня наплевать!!!

– Надя, ты поняла, про какие часы я говорю? – спокойно переспросил Полуянов.

– Оставь меня в покое! – Рыдания опять вернулись, бились в горле, душили.

– Прекрати истерику! – рявкнул Дима. – И не вздумай бросать трубку. У нас проблемы, ты понимаешь? У обоих – проблемы! А ты канючишь. Хорошо, сиди дома, реви. Только на мои похороны потом не забудь заглянуть, о'кейчик?

– Ты.., ты о чем?

– Я тебе сказал – приезжай к часам! – проклокотал он. – Все узнаешь. Через сорок минут, чтоб была, ясно?!

Родион приплелся на разговор. Тыкался мокрым носярой в Надину ногу, тихонько постанывал. “Не могу его видеть!” – Надя еле удержалась, чтобы не отшвырнуть собаку.

– Хорошо, я приеду. – Она изо всех сил старалась, чтобы ее голос звучал по-деловому и сухо. И положила трубку.

Надя хорошо поняла, о каких часах говорил Дима. Ей даже вспоминать не пришлось. Ну конечно: Полуянов имеет в виду часы на фасаде Кукольного театра имени Образцова. Это у них единственная точка соприкосновения, та ниточка, что тянется из Надиного детства. Тогда они только переехали в Москву, и на первые в жизни каникулы мама подарила ей билеты в Театр кукол. Радостно размахивала заветными бумажками, рассказывала, с каким трудом удалось их достать. Надя тогда не очень понимала, что значит “достать”, но была счастлива и за себя, и за маму. Они обе готовились к важному событию – в театр-то не каждый день ходишь и даже не каждый месяц! Вымыли головы, отутюжили одежду… А в тот день мама заболела, и Надя переживала за нее и расстраивалась, что билеты пропадут. Но мамуля, конечно же, нашла выход. “В театр тебя поведет Дима, – сказала она. – Сын тети Жени. Он уже взрослый, восьмиклассник. Так что веди себя как большая”.

Надя на всю жизнь запомнила, как пришел красивейший из всех мальчишек Дима в костюме с настоящим галстуком, как они вместе ехали в метро и как он говорил ей: “Смотри мне, мелкота, не канючь. Я тебе не мама, по лбу дам – и все дела”. Но Надя и не канючила. Разве можно капризничать, когда тебе так повезло? Все малыши пришли в театр с родителями, их волокут за руки, на них покрикивают, а с тобой обращаются, как со взрослой! Дима действительно вел себя с ней, как с равной. Он объяснил, что денег у них ровно на одно мороженое или на две газировки: “Что покупаем, прекрасная принцесса?” Он шептал ей в ухо комментарии к “Необыкновенному концерту”: “Этот медведь-то явно с похмелья!” – и Надя еле сдерживалась, чтобы не захохотать на весь зал. А потом Дима пообещал, что, когда Надя вырастет, он подарит ей точно такие же красивые часы со сказочными героями, как над театром. И класса до пятого Надюша его обещанию верила и с нетерпением ждала.

Поэтому, что за часы, – она хорошо поняла. Но времени осталось впритык – пока доедешь до “Цветного бульвара”, а там еще пешком в длинном платье да по лужам… Надя полминутки подумала и сбросила траурный наряд – и косынку, и платье. Полуянов не тот человек, кто осудит ее за нарушение традиций. Натянула свитер и старые джинсы. Поймала себя на первой приятной после похорон мысли: кажется, от переживаний она слегка похудела, “молния” застегнулась вполне свободно.

Надя ловко оттерла от двери Родиона – пес рвался идти вместе с ней, преданно заглядывал в глаза. “Вернусь – погуляю с тобой. Честно”, – пообещала она. Заперла квартиру и, не ожидая лифта, кинулась вниз по лестнице – чтоб не слышать, как скулит обиженный Родион. И, только торопливо шагая в сторону метро, Надя вдруг подумала: “Стоп. А ведь Полуянов, кажется, не из тех, кто боится чужого горя. Так почему же он не приехал ко мне домой? Нес какую-то чушь про свои похороны… Выпендривался? Но ему ж не пятнадцать лет. И зачем эта конспирация – с часами? Он хочет меня развлечь? Вряд ли. Он спятил? По голосу не похоже…"

Слишком много вопросов. И совсем нет ответов. Лучше прибавить шагу, поскорее добраться до часов, повидать наконец Диму и обо всем его расспросить.

Дима. То же самое время

Дима издалека увидел Надю. “Идет себе, бредет по лужам… – непроизвольно подумалось ему. – Сразу видно: кавалерами девушка небогата. И понятно – почему. Иная – ни кожи, ни рожи, а шествует как королева, огненными взорами блистает. А у этой – и мордашка красивая, и фигурка – класс, плотная, крепко сбитая, настоящая русская краса. А грудь вообще – супер. Но подать себя совершенно не умеет. Тащится, в землю смотрит… И это не потому, что мать сегодня похоронила, – Надька всегда такая. Заняться, что ли, ее воспитанием? – и Дима впервые по отношению к Наде испытал что-то похожее на сексуальное чувство: проще говоря, его дружок зашевелился в штанах. – Впрочем, не время сейчас, не место…"

Когда Надя миновала припаркованный “Опель”, Дима выскочил из машины, схватил Надю сзади за руку и проревел с псевдогрузинским акцентом:

– Эй, красавыца, поэдем, покатаимсса! “Красавица” выдернула руку и оглянулась с таким выражением злобы на челе, что Дима аж отпрянул.

– Ой, Дима… – Надино лицо переменилось. – Что за шутки?

– Извини, моя принцесса. Давай, садись в машину. – Он распахнул перед ней пассажирскую дверцу. Надя устроилась на сиденье. Дима сел за руль.

– У тебя новая машина? – спросила она.

– Почти. Дали покататься… Времени у нас мало, поэтому, Митрофанова, скажи: ты мне доверяешь?

– Да, – без малейших раздумий ответила она.

– Хорошо. Тогда поехали. – Дима завел мотор.

– Поехали – куда?

– Сначала к тебе домой. Заберем Родиона. Потом – в хорошее место.

– В какое такое “хорошее место”? Дима отчалил от тротуара и не спеша поехал по “рукаву” Садового кольца в сторону Сухаревки.

– К моему другу, – туманно сказал он.

– С какой стати?

– Так надо, – еще более глубокомысленно пояснил Дима. – Все расскажу. Со временем. А завтра… Завтра у меня для тебя, госпожа Митрофанова, будет особое задание.

* * *

То же самое время* * *

Условия связи в этот раз ничем не отличались от обычных.

Такой же, как всегда, телефон-автомат на отшибе. Вечер. Никого вокруг – ни людей, ни машин.

Человек вошел в будку и набрал номер. Руки его слегка дрожали.

– Что с сыночком ? – первым делом спросил человека Седов.

Самый неприятный вопрос.

– Мы проработали эту проблему.

– “Проработали” ? Как ?

– Как и планировали. Мы исходим из того, что он мальчик умный. И намеки понимает. Мы ему намекнули. Думаю, он понял.

– А если нет ? Если он намеков НЕ понимает ?

– Тогда будем работать с ним дальше.

– Что-то вы сложно работаете… Где юноша сейчас?

Ему очень не хотелось говорить правду – но… Предоставление точной и адекватной информации (причем с обеих сторон: и от него, исполнителя, и от них, заказчиков) было одним из условий его успешной работы. Поэтому человек сказал:

– Он напуган. Скрывается.

– Скрывается?! И после этого ты хочешь сказать, что сыночек понял намек ?!

– Думаю, что – понял. Но несколько неадекватно. Пауза. Потом решительный голос в трубке:

– Нет уж, мой милый. Найди его. И не надо больше никаких намеков. Поступай с ним, как и со всеми остальными. Понял?

– Так точно, – сказал человек. – Все будет. Седов не отставал:

– Что с номерами вторым и третьим ?

– Второй ожидается через несколько дней. К третьему – подбираемся.

– Это не разговор. Представьте мне план оперативных мероприятий. Сегодня же, – потребовал Седов.

– Все будет, – с глухим, невысказанным раздражением повторил человек.

– Я не сомневаюсь, – с готовностью откликнулся его собеседник. И подчеркнул-добавил:

– Пока не сомневаюсь.

– Тогда – до связи.

– Ну, будь здоров.

Глава 7

Надя. На следующий день

Электричка ехала бесконечно долго. Закончились Москва, потом Королев и Мытищи, промышленный пейзаж сменился лесами-полями. Изредка проглядывали кирпичные коттеджи в обрамлении ухоженных деревьев. Но с каждым километром дальше от столицы дома становились плоше. Да и люди, мелькавшие на платформах, постепенно “переодевались” из хороших кожаных курток в убогие пальто, а то и вовсе в телогрейки.

– Деревня наша – страшная глушь, – предупреждал ее Дима. – И ехать долго, и потом еще пешком топать…

Но Надя, как оказалось, не вполне представляла себе всех масштабов глуши и сложности задания, с которым ей предстояло справляться.

Через два с половиной часа электричка доставила ее в городок Балакиреве. Подле платформы драные собаки играли свадьбу. У магазинчика кучковались озабоченные мужички. Ни одного трезвого среди них не было. Надя с достоинством пропустила мимо ушей их комментарии насчет “сисек, как у коровы” и быстрым шагом отправилась в сторону центра – туда, где высились пятиэтажные хрущобы. У первого же трезвого с виду мужика Надя спросила, как добраться до села Рюмина. Неулыбчивый житель городка Балакиреве ответил, что ходу туда один час. Потом прищурился на Надю и добавил: “А тебе – и все полтора. – Неопределенно махнул рукой:

– Иди прямо, а потом указатель увидишь”.

Указатель гласил, что до деревни Хрюмино (буква Х была пририсована от руки) – шесть километров. Надя попыталась вспомнить, когда в последний раз так далеко ходила пешком. “Может, вернуться? Нет. Дима засмеет. Дойду. Не расклеюсь. Да и в Москве делать мне абсолютно нечего”.

Надя плотней запахнула куртку и направилась в сторону Рюмина.

"И всегда, во всякое время тиха и неспешна здесь жизнь… И какая сила кругом, какое здоровье в этой бездейственной тиши…” – это, кажется, из “Дворянского гнезда”.

Надя шагала по залитой недавними дождями грунтовой дороге, вспоминала любимого Тургенева. И чуть не впервые в жизни подумала: “А ведь прав оказался другой классик. Верно говорил о декабристах – и, наверное, о дворянах вообще: страшно далеки они от народа… Какая тут, где – сила? Какое – здоровье ? Глушь, убожество, пьянство…

Сначала Надя надеялась поймать попутку. Но пока ей попался трактор с развеселыми мужичками в кабине. Завидев Надю, проржавелый агрегат услужливо притормозил. Мужички принялись наперебой зазывать ее в кабину. Их речь была густо сдобрена матюками. Надя быстро осмотрела разгоряченные выпивкой физиономии и с достоинством ответила: “Спасибо, я прогуляюсь”. Но назойливый трактор еще долго шел на малом ходу, надеясь заполучить большегрудую молодую попутчицу. Когда водитель, отчаявшись, прибавил газу, обдав Надю отвратительным запахом солярки, она решила: “Услышу мотор – в лесу буду прятаться. Пока не проедет. Такие попутки ловить – себе дороже”. И – снова мысленно обругала Полуянова. Ехал бы сам в свое Рюмине! А то ее в чертову глушь послал – и сидит, видите ли, срочную статью пишет.

Надя быстро поняла, что обходить лужи бесполезно. Только силы зря тратишь. Она месила сапогами – своими единственными, кстати! – непролазную грязь и, чтобы развлечься, глазела по сторонам. Но смотреть было решительно не на что. Справа возвышался лес – реденький, но заросший подлеском. Ничего общего с прозрачными березняками и величественными дубравами, воспетыми великими русскими писателями. Слева, так сказать, колосились поля – рожь вроде убрана, но колосков осталось столько, что все Балакиреве, наверное, накормить можно.

Над дорогой нависали низкие осенние тучи. От деревенских красот Надю уже воротило. И ей пришла в голову непривычная, странная мысль: “Может, не зря надо мной мама подсмеивалась? Может, она права? И вся русская классика – и Пушкин, и Лермонтов, и мой любимый Тургенев – действительно безнадежно устарела?"

* * *

Михалыч, участковый из Балакирева, как всегда, приперся некстати. Впрочем, когда они кстати, эти менты? Нинка к его приходу прибрать успела – и слава богу. Пока Михалыч по двору шел, она и самогонный аппарат дерюжкой прикрыла, и на Ромку цыкнула:

"Гаси свой косяк! Быстро, ну!” Ромка, гаденыш, заметался по кухне – все искал, куда б заховать недокуренную папироску. “У, урод”, – прошипела Нинка. Вырвала у сына слюнявый косяк, опустила в карман. Авось ее-то Михалыч шмонать не будет.

Участковый в сенях не задержался, немедленно протопал в кухню, повел желтыми от табака ноздрями:

– Та-ак, Нина Алексеевна… Запашок.

– Какой такой запашок? Где запашок? – запетушился Роман.

– А ты, огурец, замолкни, – презрительно велел Михалыч. И Ромка тут же послушался, съежился на лавке.

Нинка, уже ученая, спорить с участковым не стала. Заскрипела дверцею шкафа, зазвенела рюмашками, отослала Романа в погреб за огурцами. Ласково приговаривала:

– Хрустики, Иван Михайлович, молодого посола, с перчиком, с кинзочкой, под водочку, а?

Участковый благосклонно прищурился на запотелую бутыль.

– Ладно. Наливай по чуть-чуть. Разговор к тебе есть.

Нинка разлила – Михалычу полстакана, себе четверть. Суетившегося в кухне Романа хлопнула по руке и самогонки не предложила. Приказала:

– Геть отседа, шпана!

Ромка Михалыча опасался – потому шустро убежал в сени.

Участковый хряпнул стопочку, аппетитно заел огурчиком, раскраснелся. Самолично налил себе вторую, опустил локти на стол, задушевно сказал:

– В общем, так, Алексеевна. Вот тебе мое сообщение. Сын твой с испытательным сроком не справляется. Так что будем его в колонию оформлять.

Нинка так и застыла. Недопитая рюмка задрожала в руке, пролилась на стол мутными каплями.

– Но! – веско сказал Михалыч и опустошил вторые полстакана. – Есть у тебя, Нинка, выход. Если будешь со мной сотрудничать.

– Сотрудничать – это как? – осторожно спросила она. – Спать, что ли? Махалыч хрюкнул:

– Да нужна ты мне. Будешь меня информировать.

– Стучать?! – охнула Нинка. А участковый быстро сказал:

– Не на наших. Соседи твои московские давно объявлялись? Сигнал на них поступил…

* * *

Димин дом оказался на околице села, почти у самого кладбища.

Надя отчаянно устала и теперь изо всех сил старалась самое себя развеселить. Она скептически осмотрела хмурое одноэтажное строение из почерневших от времени бревен и подумала: “Да уж, принц мне достался знатный. Тоже мне, дача преуспевающего журналиста”. Правда, Дима говорил ей, что он это Рюмино терпеть не может и никогда туда не ездит. “А мамуля моя наведывалась, все воздуха здешние нахваливала…"

Ничего особенного в местном воздухе Надя не нашла – сено пополам с навозом. И еще от реки, что протекает совсем рядом, сыростью тянет – так и хочется зябко передернуть плечами. Наверное, оттого и замок на калитке заржавел. Ключ с грехом пополам вставился, но прокручиваться никак не хотел. Надя вертела им и так и сяк, на истошный скрежет сбежались, кажется, все местные собаки. “Ну почему же я не умею лазить через заборы?” – отчаянно думала она, сражаясь с непокорным замком. Впрочем, забор невелик, не выше метра – отчего бы не попробовать? Сначала Надя попыталась подтянуться на руках – не вышло. Ни сил нет, ни привычки. Тогда она, держась за верхнюю кромку, закинула на нее одну ногу и быстро, чтоб не упасть, подтянула вторую. Ура, получилось! А прыгать с высоты в метр вовсе и не страшно.

Дальше дело пошло веселее. Входная дверь отперлась легко, и свечки быстро нашлись – в коридоре, как и говорил Дима. Надя нетерпеливо вступила на территорию Полуянова. Хотя Дима и говорил ей, что Рюмино на дух не переносит, но все-таки это его дом. Первое его жилье, куда оказалась допущена Надя.

Обычная, очень небогатая дачка. Мебель с бору по сосенке – поцарапанный сервант, кривенькое кресло, старинная кровать с панцирной сеткой. Пахнет сыростью и осенью. Никаких даже минимальных излишеств. Никаких свидетельств о личности хозяев – ни безделушек, ни фотографий. “Все имущество на зиму в Москву увозим, – говорил ей Дима. – А то своруют”.

За окном быстро серело, на Рюмино наваливались ранние сумерки. Надя представила, как она идет обратно – в полной темноте, на нее нависает мокрый осенний лес, – и еле справилась с дрожью в коленках. Искать, быстрей искать – хотя бы чтоб выйти засветло!

Она определила круг поисков. Комод? Пуст. Сервант, нижний отдел? Нет, здесь только дешевенькая пластмассовая посуда. Сундук в сенях? Вряд ли, там скорее старая одежда. Точно – целый ворох отсыревших, штопаных-перештопаных рубашек. А если под ними? Надя просунула руку в глубь тряпья и быстро нащупала прохладную коленкоровую поверхность. Вот оно! Как все просто! Четыре кожаные тетрадки. Прохладные, толстые. Она нетерпеливо распахнула одну из них. На первой странице значилось: “Евгения Полуянова. Мой двадцатый век”.

"Ай да тетя Женя! – весело подумала Надя. – Ее, понимаешь ли, двадцатый век! Это, видать, дневник. Дима, правда, еще про какие-то письма упоминал…"

Надя снова погрузила руки в горы тряпья, принялась ворошить – ничего. За окном стало совсем темно. “Ну и бог с ними, с письмами. Хватит с Полуянова и дневника. Лентяй. Сам-то сейчас небось дома сидит, чаи гоняет”.

Надя быстро бросила тетради в сумку, захлопнула сундук и пошла было к выходу.., но на полпути обернулась. Нехорошо как-то – разуться она и не подумала, вся комната теперь затоптана. Надя нашла в прихожей тряпку и быстро затерла грязные следы. Делов – на две минуты, зато теперь можно уходить с чистой совестью. Она распахнула входную дверь – и на пороге столкнулась с неопрятной бледноглазой женщиной. От неожиданности Надя ойкнула, отступила назад. Незнакомка немедленно ввалилась за ней.

– Та-ак, – протянула она. – Подворовать решила, красавица?

– Подво.., что? – не поняла Надя. Женщина осерчала. Гаркнула:

– Ты целку-то из себя не строй! Ну-ка, давай, открывай сумку!

До Нади наконец дошло. Ее бросило в краску, руки задрожали:

– Вы.., вы не поняли! – пролепетала она. – Я не воровка! Я – знакомая Дмитрия Полуянова, сына Евгении Станиславовны. Вот ключи – от дома и от калитки, только калитку я открыть не смогла… Дима попросил меня забрать одну вещь… А вы.., вы, наверное, соседка? Нина Алексеевна? Дима мне говорил.

Женщина, казалось, была разочарована. Но глянула подозрительно:

– А чегой он сам не приехал? Вещь-то свою забрать?

– Занят. Работает много, – вдохновенно лепетала Надя. – А я как раз в отпуске…

– А ты кто ему будешь? Баба его, что ли? – с деревенской бесцеремонностью спросила женщина.

"Почему я должна ей отвечать?” – возмущенно подумала Надя. Но бунтовать не решилась. Покорно ответила:

– Нет, не баба. Просто знакомая.

– И звать тебя как?

– Надя. Надя Митрофанова. “Почему я ей отвечаю? Почему не пошлю куда подальше?!"

– Простите, мне надо идти. – Надя постаралась, чтобы в голосе прозвучал хотя бы намек на твердость.

– А живешь ты где? – не отставала тетка.

– Послушайте! – разозлилась Надя. – Вы что, из милиции?

– Я-то не из милиции, – зловеще проговорила соседка. – Но паспорт мне свой покажь.

– И не подумаю, – отрезала Надя. Баба сверкнула глазами – и немедленно вцепилась в ее плечо стальными пальцами.

– Покажешь, шалава! А не то в ментуру тебя доставлю.

– Что вы делаете? – пискнула Надя.

– Давай, доставай! – наступала соседка, сжимая пальцы все крепче. – Сейчас участкового кликну!

Надя чувствовала, как под железными руками тетки на плече появляются синяки.

– Послушайте, – подступила она с другой стороны, – я покажу вам паспорт. Но скажите – зачем? Вы что, мне не верите?

Баба наконец отцепилась от Надиного плеча. Злорадно ухмыльнулась:

– Вот то-то. Давай, доставай, показывай. Надя пожала плечами и протянула ей паспорт. Женщина пролистала его – шевеля губами, хмуря лоб: явно запоминала и фамилию, и адрес.

Надя, ошарашенная неожиданной догадкой, проговорила:

– Это.., это вам приказали? Вам что, велели следить за теми, кто сюда приходит?!

– Никто мне тут не указ, – буркнула тетка. Глаза, однако, смущенно отвела, и Надя разглядела на ее щеках лживый румянец.

– Кто приказал? – не отставала Надя. – Бандиты? КГБ? Милиция?

– Ничего тебе не скажу, – отрезала баба, возвращая ей паспорт. И велела:

– Давай, чеши отсюда. Нет, стой. Сумку свою покажь!

Надя не стала спорить. Она покорно продемонстрировала пожитки: книга, расческа, кошелек, зеркальце и четыре кожаные тетрадки.

– Ладно. Привет Станиславовне, – недобро усмехнулась соседка.

Надя взглянула в холодные, неприветливые глаза женщины и решила, что совсем не обязательно говорить о том, что тетя Женя умерла. Этой соседке, сразу видно, все равно на тетю Женю наплевать.

Они вместе вышли из дома. Надя заперла дверь и пошла к калитке – придется опять перелезать через забор. Соседка молча направилась в другую сторону. Надя не утерпела, спросила:

– А вы куда?

– На задах в заборе дыра есть, – снисходительно ответила тетка.

"Чтоб ей сразу не сказать?” – подумала Надя, но промолчала. Сумерки уверенно переросли в ночь, и, когда она вышла из поселка, на дороге уже было совершенно темно. Надя ускорила шаг. Она старалась не глядеть на мрачные кроны деревьев – кто знает, что за нечисть там прячется. “Эх, Дима, Дима.., куда ты меня втравил!” – думала Надя, вздрагивая от каждого лесного шороха и хруста. Но, верная себе, от попуток с алкашами она пряталась. Заслышав шум мотора, ныряла в кусты. Один раз мимо проплелся мотоцикл – очень старый, с коляской. Наде удалось разглядеть, что за рулем ее давешняя знакомица, соседка Евгении Станиславовны. “Куда это она на ночь глядя? – вяло подумала Надя. – Докладывать о моем приезде? Может быть, попроситься к ней? Нет уж, на фиг!"

До станции она доползла только к восьми вечера.

К счастью, электричка до Москвы как раз стояла на платформе. Надя с облегчением плюхнулась на сиденье и чуть не расплакалась – от света, от безопасности, от таких милых и шумных попутчиков… Она немедленно купила у проходящей по вагонам торговки четыре сладкие булки и литр сока – после сегодняшней прогулки о диетах можно забыть, по крайней мере, на пару дней. Двенадцать километров быстрым шагом – это сколько ж калорий сгорело?!

Электричка тронулась. Прощай, мимолетно увиденный райцентр Балакиреве. Не хотелось бы Наде сюда возвращаться… Скорей домой, в Москву.., к Диме… К Диме? Надя сама смутилась от своих мыслей. Она безжалостно вытеснила из памяти Димино красивое и озабоченное лицо. Покончила с булками и соком. И нетерпеливо открыла тетрадку с интригующим названием “Мой двадцатый век”.

Но едва поезд тронулся, машинист принялся экономить на свете. В вагонах стояла такая тусклость, что дневники Евгении Станиславовны пришлось отложить – зрение дороже. Надя смотрела в темное, заляпанное окошко. Стекло поливало дождем, качались на ветру неприветливые, почти без листьев, деревья. Холодная, вечерняя, темная электричка, кажется, настраивала: думать и думать о маме, о том, что ее больше нет… Но Надя изо всех сил гнала от себя мрачные мысли – и с удивлением поняла, что сейчас, после опасной прогулки в село Рюмине, ей это почти удается. Боль, разрывавшая мозг в последние дни, отошла, притупилась. “Думать о другом. Развлекать себя. Забивать голову!” – приказывала себе Надя. Она считала столбы, наблюдала за пассажирами, рассматривала товар, что носили по вагонам многочисленные коробейники. Вспоминала противную соседку Полуяновых. Ломала голову над тем, кто ее нанял. А вот цитаты из Тургенева – любимое некогда развлечение! – больше не вспоминала. Не к месту сейчас Иван Сергеевич. И не ко времени.

К Ярославскому вокзалу Надя накопила более трех тысяч столбов, отсидела на неудобном сиденье попу и зачем-то купила у коробейников две гелиевые ручки, четыре “вечные” пальчиковые батарейки, а также моток особо прочного скотча.

Наконец она вышла на платформу. Время – начало двенадцатого. Что ей теперь, спрашивается, делать? Позвонить Диме? Нет, поздно. Она никогда и никому не звонила после одиннадцати вечера – неприлично. Надя побрела к метро – привычно пропуская мимо ушей комментарии бесцеремонных кавказцев насчет ее “сисек”. Значит, придется ехать домой? А как же вчерашние Димины намеки, что это небезопасно? И неужели этот вечер она проведет в одиночестве? Потащится одна до Медведок, а там на автобусе, а потом придет домой, отопрет дверь в пустую квартиру, пройдет в одинокую, гулкую кухню… Зачем она тогда вообще ехала до вокзала? Могла бы выйти раньше, на Лосе – была бы уже дома…

– Нет! – вслух проговорила она. И решительно направилась к телефону-автомату.

Дима ответил (по мобильному телефону) со второго гудка. От его голоса – взволнованного, бархатного – на душе сразу потеплело:

– О господи, Надюшка, наконец-то!

– Да, это я. – Надя почувствовала, как губы растягиваются в глупую, радостную ухмылку. Она даже хихикнуть, кажется, умудрилась.

– Ты в порядке?

– Да, все сделала. Но так устала…

Наде хотелось услышать от него и похвалу за то, что “все сделала”, и сочувствие, потому что “так устала”. И – еще немного бархатистости в голосе. Но добрый Дима уже превратился в прежнего Диму – холодноватого, резкого, знающего себе цену.

Он недовольно сказал:

– А что так долго? Уже двенадцатый час!

– Ты уже спишь? – глупо спросила она. Могла б догадаться, что он рассердится: приличные люди никогда после одиннадцати не звонят.

– Ладно, сама виновата, – продолжил Дима. – Значит, поедешь, в чем есть.

– О чем ты? Куда поеду? – заволновалась Надя.

– Мы уезжаем в Питер, – отрезал Полуянов.

– Что-о?

– Мы с тобой, ты да я, сейчас едем в Санкт-Петербург. В Ленинград. В Северную Пальмиру. В город на Неве. Поняла?

– Но…

– Никаких “но”. С “трех вокзалов” не уезжай. Переходи на Ленинградский и жди меня там. Возле касс.

Скоро буду.

В голове у Нади вертелся миллион вопросов: зачем? Почему так срочно? Где они в Питере будут жить? И чем заниматься? Но Дима все равно по телефону ей ничего не расскажет. А Надя сейчас хоть на Чукотку готова ехать – только б не домой. И только бы не быть в одиночестве.

Она сжала руками горло – испытанный способ, чтобы голос не дрожал и не срывался.

– Хорошо, Дима. Я тебя жду. Может быть, мне пока купить билеты?

Полуянов, кажется, уже настроившийся на ее миллион вопросов, облегченно сказал:

– Умничка. Жди… А про билеты забудь. Лучше зубную щетку купи. И чего там еще тебе нужно.

* * *

Дима сказал, что поедут они “по-левому” – договорятся с проводницей.

– В общем вагоне? – уточнила Надя.

– Почему в общем? В спальном.

– В СВ?! Туда уж точно не пустят, – предсказала Надя.

Но они вышли на перрон, смешались с потоком пассажиров, остановились подле спального… У остальных вагонов кипела веселая суета, а здесь стояла лишь грустная проводница. “Билет в СВ дороже, чем на самолет, – объяснил Полуянов. – Вот никто и не ездит”.

Он уверенно подкатился к тетеньке в новой, с иголочки, железнодорожной форме. Надя стояла в сторонке, смущенно сутулилась. Она очень не любила, когда отшивают. Однако… Димина просьба была встречена на “ура”. Проводница заулыбалась, засверкала золотыми зубами: “Проходите, устраивайтесь! Сейчас печеньица принесу!"

Дима подал Наде руку и помог войти в вагон. Она с удовольствием осмотрелась. Ну и красота! Пол устилает чистенькая ковровая дорожка, на окнах – накрахмаленные занавески, по стене развешаны кашпо с ухоженными цветами. Надя порадовалась, что успела отчистить в вокзальном туалете сапоги от деревенской грязи. В таком вагоне наследить – нога не подымается!

В купе оказалось уютно, как в западном фильме: топорщатся крахмальными наволочками подушки, со столика подмигивает букет астр. А на полке напротив – Дима. Усталый, измученный и.., такой красивый!

Поезд тронулся, и во второй раз за сегодняшний день мимо Нади стали уплывать – теперь в темноте – московские дебаркадеры, заборы, замусоренные шпалы и насыпи, полинявшие пятиэтажки.

Дима начал устраиваться в купе с наивозможным комфортом. Сменил, во-первых, здоровенные ботинки на клетчатые тапочки. Достал, во-вторых, из дорожной сумки “Рибок” фляжку коньяку. Оттуда же явилась шоколадка и набор алюминиевых штофов. В-третьих, он самолично посетил проводницкое купе – итогом этого визита стали два стакана чаю в уютных подстаканниках, а также тарелка с печеньем и вафлями.

– Можно жить, – потер он руки, откупорил коньяк и плеснул огненно-коричневую жидкость в два алюминиевых штофа.

– Ой, я не буду, – неуверенно запротестовала Надя.

– Не будешь – не будь, – не стал уговаривать Дима. – Однако, как сын врача, – а, стало быть, сам немного врач, – я рекомендовал бы вам, мадемуазель, добавить две ложечки коньяку в ваш чай. Чрезвычайно полезно после долгих пеших переходов.

Сам же Дима хватил рюмку и со вкусом зажевал коньяк шоколадкой.

"Пусть мне будет хуже, – решила Надя. – Пусть я потеряю самоконтроль. Пусть!..” – И тоже выпила коньячный штоф.

Немедленно затеплело в желудке, а вскорости горячая волна поднялась снизу и ударила в голову. Коньяк смыл и неловкость, и неуверенность в себе, и мысли о неопределенности собственной судьбы и положения.

– Дима, – строго спросила Надежда. – Зачем это все? Зачем тебе дневники Евгении Станиславовны? Зачем мы едем в Ленинград? Почему все наспех? И тайно?

– Хорошие вопросики, – хохотнул Полуянов. Приподнялся, запер дверь в купе и притушил верхний свет. – В одном я тебя могу заверить, Надежда. Это НЕ романтическое путешествие. Совсем неромантическое. – Посмотрел на Надю наглым глазом и добавил:

– Несмотря на твои столь очевидные достоинства.

Надя покраснела. Отчего-то ей почудилось, что под “столь очевидными достоинствами” Дима имел в виду только ее грудь, и ничего больше. Что, право, за шуточки! На уровне вокзальных пошляков!

– Тогда скажи: что происходит? – довольно зло спросила Надя.

"Ну не урод ли!.. – подумалось ей. – Утащил меня из дома. Везет зачем-то в Питер. Без ночнушки, без запасной одежды, без тапочек, наконец!.. Где мы там будем жить? И, в конце концов, – на какие деньги?.."

– Мы едем, – спокойно ответил Дима, – потому, во-первых, что мы скрываемся. А во-вторых, потому – что хотим установить истину.

– Какую истину? И от кого скрываемся?

– Рассказываю. Конспективно – но без умолчаний, цензуры и купюр.

И Дима поведал Наде о странной смерти бывшего главврача Аркадия Михайловича Ставинкова. И о загадочной временной связи его кончины со смертями Евгении Станиславовны и тети Раи. И о том, что три эти смерти имеют отчетливо криминальный оттенок. И о том, что на него самого, Диму, позавчера явно покушались. И он вынужден скрываться. И еще он волнуется за Надю. И поэтому хочет, чтобы она тоже исчезла из столицы.

В рассказ Димы трудно было поверить – однако повествовал он довольно складно. Надо отдать ему должное, концы с концами сходились.

– Почему ты мне сразу не сказал, что на тебя покушались? – строго спросила Надя. – Еще вчера – не сказал?

Дима обворожительно улыбнулся:

– Нервировать раньше времени не хотел. Вдруг бы ты тогда в Рюмино не поехала?

У Нади на языке так и вертелось: “Дурак”. Но вслух она произнесла:

– Значит, эту тетку и правда кто-то нанял…

– Какую тетку? – немедленно насторожился Полуянов.

Надя рассказала ему о соседке по Рюмину, о ее просьбе показать паспорт и отчетливом ощущении: бабе велели следить за Диминым домом.

– В концепцию вписывается, – задумчиво протянул Дима. – Значит, правильно, что мы уезжаем.

– Но кто они, эти люди? Кто? – отчаянно и громко вскрикнула Надя. Дима поморщился:

– А вот визжать, Надежда Батьковна, вовсе не обязательно…

И тут же смягчил резкий тон:

– Не все, Наденька, сразу. А версия у меня одна. Наши матери, твоя и моя, а также главврач Аркадий Михайлович стали свидетелями какой-то ужасной тайны. Какой? Не знаю. Например, где закопана Янтарная комната. Или “Либерия” Ивана Четвертого. Или, напротив: они дознались, что нашему президенту был когда-то поставлен диагноз “шизофрения”. Или каким-то чудом узнали, отчего умер Собчак. Или – кто убил Старовойтову. Или Александра Меня. Или Листьева…

– Это – понятно, – перебила Надя. – А ты? Почему охотились за тобой?

– А может, – пожал плечами Дима, – я тоже что-то знаю? Знаю – да сам не знаю, что я – знаю?.. Я удовлетворил тебя? – двусмысленно спросил он и снова глянул на Надю циничным взором.

– Почти, – проговорила она, прикладывая все усилия, чтобы опять не покраснеть. На этот раз, кажется, удалось.

– Давай тогда пить чай, – сказал он, – а то он совсем остыл.

Чай он, однако, пить не стал, а налил себе очередную рюмку коньяку и с видимым удовольствием ее опрокинул.

– И как же ты думаешь искать истину? – спросила, прищурясь, Надя.

– Как? Для начала я допрошу тебя.

– Да?! Ну нет – это я для начала допрошу тебя!

– Н-да? – Дима удивился ее неожиданному напору, однако скрестил на груди руки и поощрил ее:

– Ну-ну, валяй.

– Где мы в Питере будем жить? – требовательно спросила Надя. – И на что жить? И что там делать?

– На что жить – это ты не волнуйся. – Дмитрий вытащил из заднего кармана джинсов бумажник, достал из него кредитную карточку. – Вот это видела? – с мальчишеским хвастовством помахал кредиткой. – “Виза”. Да не простая, а золотая… Далее. Насчет “где жить” – у меня тоже все схвачено. Жить будем в неге и роскоши. Сама увидишь… А вот чем в Питере заниматься – я у тебя хотел спросить.

– У меня?

– Точней, не спросить, а посоветоваться… Вот скажи, моя боевая подруга, что связывало бывшего главврача Аркадия Михайловича Ставинкова и твою мать?

Надя слегка покраснела.

– Н-ничего.

– А точнее? – строго спросил Дима.

– Н-ну, я знаю, что они когда-то работали вместе…

– Твоя мама была влюблена в него?

– Нет! Нет. Она просто очень уважала его… Как специалиста и…

– ..и как мужчину, – подсказал Дима.

– Какая чушь!.. – фыркнула Надя. – Сразу – “как мужчину”! Будто других отношений в жизни не бывает!..

– А что – бывают?.. – делано изумился Дима. – Ладно, тогда другой вопрос: а когда твоя мама с этим Аркадием Михалычем виделась в последний раз? Или по телефону разговаривала?

– Они не перезванивались. Это я точно знаю. Иначе мама бы мне сказала. Она мне все про себя рассказывала. А виделись… Мы лет пять назад вместе с мамулей в Питер ездили, на экскурсию. Ну, тогда она ему и позвонила. Мы все втроем встретились. Он нас пригласил в какое-то кафе. Детское. Такое, знаешь, с пластиковыми столиками… Дешевое… Посидели мы там, попили кофе с пирожными. Повспоминали они, как вместе работали. Через полтора часа разбежались… И, знаешь, – ты, конечно, можешь думать все, что тебе угодно! – но они с мамой не производили впечатления людей, между которыми… – Надя запнулась, но потом все-таки докончила:

– Между которыми что-то было.

– А мать тебе не рассказывала о каких-нибудь происшествиях, связанных с нею и с Аркадием Михайловичем? Или с ним и с моей мамой? Из той, ленинградской, жизни? Или об их прежних отношениях?

– Да нет… Разве что… – Надя прикусила губу. – Разве что мама моя рассказывала мне, что Аркадий Михайлович какое-то время был влюблен в твою маму. Но та ему взаимностью не отвечала. Она была очень строгих правил, твоя мама.

– Ну вот, – удовлетворенно хмыкнул Дима. – А ты говоришь: “Как будто других отношений не бывает”!.. Конечно, не бывает! Где мужчина и женщина – там любовь, где две женщины – там ревность… Ну, ладно. Значит, был влюблен… А они, моя мать и этот Ставинков, не знаешь ли – встречались? Бывали где-то вместе?

Надя покачала головой.

– Не думаю. Он ведь женат был, этот Аркадий Михалыч. Не очень удачно, но женат. Так что если они даже встречались, то свидания свои не афишировали.

– Чего только не узнаешь о родной-то матери… – В голосе Димы под всегдашней насмешкой Надя почувствовала затаенную боль. – Ну да бог с ним, со Ставинковым… – продолжил он. – Ты вот мне скажи: а какие-нибудь случаи из своей медицинской практики тетя Рая тебе рассказывала?

– А Евгения Станиславовна – тебе?..

– Здесь вопросы задаю я, – шутливо нахмурился Дима. – Впрочем… Моя-то мне рассказывала. Да я их мимо ушей пропускал…

– Нет, а я помню кое-что… – задумчиво проговорила Надя, глядя в стекло вагона, за которым было черным-черно и где отражалось ее лицо. – Мама мне эти истории по многу раз рассказывала. С педагогическими целями.

– Например?

– Ну, например: жила-была студентка-грязнуля, – начала Надя напевно, словно детскую сказочку. – Однажды руки не помыла и стала салат “оливье” готовить. И не только сама дизентерией заболела, но и подружек своих заразила. Они очень долго все животом маялись и даже в больнице лежали… – На глаза Нади навернулись непрошеные слезы. Голос дрогнул. Она сморгнула, справилась с собой и продолжила:

– Эту историю мама рассказывала, когда я совсем маленькой была… А когда я выросла, она уже рассказывала про другое. Жила-была, мол, студентка: красавица, спортсменка, даже отличница… Но она была ужасно неразборчива. И встречалась со всеми парнями подряд. И даже контрацептивами не пользовалась. И однажды, в один прекрасный – а точнее, ужасный – день она обнаружила, что беременна. Но к врачу не пошла, а стала сама от ребенка избавляться… Ну, и довела себя до заражения крови и от этого умерла. Так и похоронили ее…

– Душераздирающая история… – пробормотал со смешком Дима. Надя порой убить его была готова за вечную журналистскую насмешливость. – Оч-чень, очень назидательная… – И вдруг серьезно спросил:

– А как эту девушку звали?

– Откуда ж я знаю? Врачебная тайна.

– А в каком году это случилось?

– Ой, давно. По-моему, еще до моего рождения.

– Значит, в те времена, когда наши мамы работали вместе?

– По-моему, да.

– А еще что-нибудь, – Дима повертел в воздухе пальцами, – этакое?

– Ну… Ну, еще она, например, рассказывала, что, когда она в студенческой поликлинике работала, каждый год у кого-нибудь из студентов крыша съезжала. Их в психушку отправляли. Обычно это зубрилы были, отличники… И мама мне всегда говорила, что во всем нужна мера. И в учебе тоже: надо за знаниями гнаться, а не за отметками.

– Да, прогрессивной женщиной была тетя Рая… – задумчиво пробормотал Дима. И добавил:

– Я смотрю, много интересного случалось в те годы в Ленинградском техническом университете. Многие тайны хранят кабинеты студенческой поликлиники. Надо, ох надо нам туда наведаться… Прямо завтра… А сейчас давай-ка, Надежда, спать. Два часа скоро. Давай, на посошок, и пойди погуляй в коридоре. Я улягусь.

Дима в одиночку налил и быстро выпил рюмку коньяку.

Надя пить не стала, послушно вышла в коридор.

Когда она вернулась через десять минут, Дима уже спал – навзничь, прикрыв лицо одной из тетрадок с дневниками своей мамы. Слегка похрапывал. Надя потушила ему ночник, вытащила из его пальцев тетрадь и принялась укладываться сама.

Глава 8

Надя. То же самое время

Надя никак не могла уснуть. Ну что у нее за организм! И устала ведь, и выпила, и лежать мягко – а сна ни в одном глазу. Понятно, когда в плацкартном вагоне ворочаешься, в духоте да галдеже. Но не спать в СВ, где сладко пахнет крахмальным бельем, и мягко постукивают колеса, и тихонько урчит кондиционер!..

Надя пересчитала целое стадо овец. Затем – табун верблюдов. Пропела про себя пару детских песен. Бесполезно. Не помог даже любимый, надежнейший способ: представлять, как нитка наматывается на катушку… Нет, невозможно спать, когда у тебя в душе полный раздрай. Остается только вздохнуть, уставиться в потолок и… И начать приводить мысли в порядок… Ведь все эти дни после маминой смерти она просто существовала – слепо, как автомат. Сначала – похороны и поминки, тут командовали соседские бабки. Надя безропотно готовила кутью, и заказывала какие-то специальные ленты для венков, и покупала особые, черно-белые, полотенца на рукава тем, кто нес гроб… Потом Надя перешла в подчинение к Полуянову. Дима приказывает – она выполняет. Дима решает – она делает… Нет, нужно разобраться самой: почему и зачем?

Надя полуприсела на полке, подложила под спину подушку. Итак, что мы имеем? Она едет в Питер. С Полуяновым. Дима ей вроде как друг детства, но, в сущности, человек едва знакомый. Едет она на его деньги. И не совсем понятно, зачем едет. Неизвестно даже, в качестве кого. В общем, идиотка. Но! Но самое странное заключается в том, что это приключение ей нравится… Нравится все: и Димино общество, и роскошный вагон, и даже полная неопределенность их положения. Что она, совсем с ума спятила?!

"Может быть, ты, подруга, просто под его влияние попала? – спросила себя Надя. И ответила:

– А что, и попала. Полуянов ведь парень хоть куда. Красивый, успешный, с золотой кредиткой в бумажнике. Этому типу так и хочется повиноваться, делать все, что он ни велит. А Полуянов и рад: знай себе командует. Езжай, Надя, в Рюмине. Увози Родиона к моему другу. Срывайся – без вещей, без денег – в Питер.

Помнится, мамуля говорила когда-то: у тебя, дочурка, характер мягкий, из тебя лепить можно что угодно. Так, может, ты, Надька, просто сильную руку слушаешься? Полуянов свистит, словно факир в дудочку, – а ты, завороженная змейка, под его дудочку и танцуешь.

Но, – продолжала Надя, – нужно отдать Полуянову должное: излагает он складно. Целый заговор сплел. Три смерти. Дима считает, что не случайные. Но это он так считает. Сегодня вечером уставшая Надя, словно робот, с ним просто соглашалась. Целиком и полностью. А сейчас, ночью, Надя – homo sapiens, человек разумный – будет думать и решать самостоятельно.

Итак, тетя Женя. По официальной версии – убита пьяными подростками. Такие преступления, как говорят в “Дорожном патруле”, – из числа заурядных. Дима, разумеется, с мнением милиции не согласен. Прав он, не прав – в точности неизвестно. Но вот что сомнительно: тетя Женя одно время подростковым врачом работала. И Надя сама помнит, как та хвалилась, что вся районная шпана с ней на короткой ноге, здороваются, погоду обсуждают. Какой-то местный гаврош ей даже сумки таскал… Неужели один из бывших ее пациентов позарился на грошовую пенсию?! Убил – из-за тысячи рублей? Или то были пришлые подростки? Беспредельщики?..

Теперь мама. Горе, похороны, поминки – даже времени не было ни о чем думать. Мамы – НЕТ. Вот и все, о чем тут размышлять… А надо бы. Итак, мама сбита машиной (не реви, Надька, не до эмоций! Думай!!!). И Дима опять прав – ее смерть тоже выглядит странной. Хотя бы потому, что сбила ее угнанная машина. Но, помимо этого, мамуля такой правильной была. “Посмотри налево, а дойдешь до середины улицы – посмотри направо. Неважно, что машин нет, – все равно жди зеленый”. Впрочем, если водитель пьяный – знание правил уже не поможет…

Ставинков. Не помню я этого Ставинкова, но тетя Женя, кажется, про него рассказывала. Как он холестерин все подсчитывал да воду фильтровал. Не пил, не курил, ледяной душ принимал. “Вот зануда, – смеялась тогда Евгения Станиславовна над Ставинковым. И предсказывала:

– До ста лет проживет”. Ошиблась… Но все-таки очень странно, что инсульт приключился именно с помешанным на здоровом образе жизни Ставинковым – хотя миллионы алкоголиков и курильщиков его возраста живут себе и в ус не дуют.

В общем, – решила Надя, – Дима не может доказать, что все три смерти – не случайны. Эта связь – исключительно его домысел. Но почему тогда произошли они одна за другой?! Почему коснулись людей, когда-то работавших вместе? А покушение на Диму? А странная тетка, что прицепилась ко мне в Рюмине? Нет, Полуянов прав. Тут действительно что-то нечисто”.

Состав качало на стыках, в окно бились всполохи фонарей. В купе темно, тихо – только Дима на соседней полке еле слышно посапывает. Хорошо думается на мягкой постели, под утонченный запах коньяка и Диминой туалетной воды…

"Хорошо. Будем вспоминать. Питер. Детство. Я – вся в веревочках. На шее – вечный ключ, всегда теряющиеся варежки – на резинке. Мама очень много работала. Приходила поздно, а я пыталась побаловать ее пирожным “картошка”, крутила в мясорубке старое печенье, смешивала его с какао и сгущенным молоком… Редкостная получалась гадость… Были ли у мамы проблемы? Ох, ну как же теперь узнать? Помню, как-то она весь вечер проплакала, а я терлась вокруг, лезла к ней на колени и тоже ревела в голос… Почему она плакала? Мама мне так и не сказала… Помню, пришла как-то к нам тетя Женя – сколько мне тогда было? Года три, не больше. Они с мамой три часа сидели на кухне. И меня не пускали, сердились, когда я вбегала. Почему? Говорили, им надо обсудить серьезный вопрос. Я, конечно, подслушивала под дверью, но ничегошеньки не поняла. Только фразу одну запомнила, зазубрила, как попугай: “Это, Раечка, не невоспитанность. Это – психастения”. Мама так и не объяснила мне, о чем они тогда говорили… А потом, когда я стала постарше? Я всегда просила мамулю “рассказать про работу”. И она мне рассказывала. Только без фамилий и даже без имен, “одна девочка”, “один студент”… А однажды – мне тогда, кажется, шестнадцать было – я все думала, в библиотечный мне идти или в медицинский, мама сказала: “Медицина, Надюшка, на самом деле страшная вещь… Жаль, всего тебе рассказать не могу”. Я еще тогда фантазировала: “Может, мамуля с тетей Женей какого-нибудь большого начальника не спасли, он умер, а у них неприятности? Или – они свое лекарство изобрели? Секретное?!"

Надя поуютней устроилась в гнездышке из подушек (подумать только, на полке целых две подушки!). Сон убежал окончательно. “Нет, Полуянов прав. Было, было у наших матерей что-то, какая-то тайна – и случилось что-то именно там, в любимом городе на Неве… Потому туда ехать надо. И это раз. А два – поездка в Питер лично мне очень кстати. Потому как дома сидеть я не могу. Не могу – и все. Вон, с вокзала была готова куда угодно поехать, лишь бы не домой, не в пустую квартиру. А тут подвернулся Димочка с его безумной питерской идеей. Бах, шарах, без вещей, без билетов, сумасшествие какое-то. Впрочем, я ведь ни разу в жизни не делала ничего сумасшедшего. Все – строго по морали, науке и правилам. К черту. Надоело.

А третья причина для поездки: Димка, что скрывать, – классный. Не тупой, как качки из микрорайона, но и не дохлый, как несчастные однокурснички. Хам, правда. И выпить любит. И курит много. И самомнения столько, что я самой себе дохлой курицей кажусь. Но.., что уж скрывать.., таких, как он, у меня никогда не было… И, наверно, не будет…

Поезд стал тормозить, остановился на каком-то полустанке. Одинокий фонарь высветил лицо Полуянова: сонное, расслабленное, совсем не высокомерное… “Он хороший, – затопила Надю теплая волна. – Только все строит из себя неизвестно чего… Ну и пусть выпендривается. Мне не жалко!"

На душе стало удивительно легко. Она вытащила из-под спины подушку, откинулась на мягкой полке и немедленно провалилась в сон.

…Под утро Наде приснился Родион. Пес тыкался носом в руку, просился гулять. “Уйди, зануда!” – пробормотала Надя. Оттолкнула нахальную морду и проснулась. Растерянно заморгала, не понимая, где она и что происходит. Но пронзительно свистнул локомотив, и Надя немедленно вспомнила: она – с Димой! В поезде! На пути в Питер! А Родион, бедняга, остался в Москве. Как там ему живется – у Сашки, Диминого друга?

Надя взглянула на часы – половина седьмого. Спала она всего ничего. Может, еще подремать? Нет, лучше не надо. Вдруг она разоспится, а Дима проснется раньше и увидит, какая она со сна бледная и лохматая. Не включая света, Надя пошуршала в сумке, выудила косметичку. Бесшумно выскользнула из купе.

В СВ она ехала первый раз и подивилась, что туалет открыт и очереди никакой. А вот зеркало до такого блеска проводники натерли зря. Слишком правдивое отражение. И вмятинка от подушки на щеке видна, и бледность, и синяки под глазами… Придется померзнуть: от холодной воды проступает здоровый, яркий румянец. Надя умывалась долго – аж зубы от холода застучали. Потом причесалась. Сделала было хвостик. Передумала. Когда волосы гладкие, из нее какой-то бобик получается: только пухлявые щечки и видны. Лучше волосы распустить. Она сдернула резинку, слегка начесала волосы, распушила челку. Теперь – чуть-чуть туши и бесцветного блеска для губ… Вот, вроде то, что надо. Без вызова, но и без библиотечной бледности. Она еще раз осмотрела результат – разглядывала себя придирчиво, долго. Хорошо ехать в СВ! Никто не торопит, в туалетную дверь не стучит. Интересно, сколько Дима проводнице заплатил? Хорошо бы отдать ему свою половину – только, интересно, как? В кошельке у нее осталось пятьсот рублей, на все про все. Кто, спрашивается, мешал в собес сходить, получить пособие? Ведь похоронный агент говорил, что от государства ей полагается помощь: две тысячи рублей, кажется…

Ну вот, зачем она опять об этом подумала?! Надя почувствовала, что на свежеумытых глазах проступают слезы. Мама, мамуля… Она всхлипнула. И вдруг вспомнила, как Дима вчера сказал: “Слабые, Наденька, – плачут. А сильные – мстят”. Жесткие слова. Но справедливые. Надя расправила плечи и вышла наконец в коридор.

Возле туалета стояла проводница, натирала окошко чем-то чистящим и душистым. Надя приготовилась выслушать ее недовольство: еще бы, торчала в сортире чуть не сорок минут! А туалет, наверное, закрывать пора. Но проводница ругать ее не стала. Даже улыбнулась. Спросила:

– Вы кофе будете?

Надя благодарно кивнула. Она всю жизнь ездила только в плацкарте. Привыкла, что поездка там – постоянная борьба. За дополнительное одеяло, за жидкий чай, за три минутки в туалете. Надя всегда считала, что железнодорожное хамство – это норма, бороться с ним невозможно. Проще потерпеть. Однако поди ж ты, бывает по-другому – и вагоны чистые, и проводницы вежливые! И это другое – куда как приятней! “Всегда теперь в СВ буду ездить”, – решила Надя, принимая из рук проводницы два стакана с ароматным и, судя по запаху, крепким кофе. Надя пока не придумала, каким образом она станет зарабатывать на билеты в дорогом спальном вагоне, но новый, непривычный стиль жизни ей определенно нравился.

Полуянов, видно, только проснулся. Сидел на своей полке всклокоченный, тер сонные глаза. Унюхав кофейный запах, оживился:

– Молодец, Надька, правильно!

Она в таком тоне Родиона хвалит, когда пес приносит ей тапочки! Нет бы с чувством “спасибо” сказать или комплимент сделать!

Впрочем, она же ночью решила, что Димке выпендриваться – еще важней, чем дышать. Так что пусть самоутверждается.

– Служу России. – Она протянула ему подстаканник.

Дима сделал жадный глоток, сказал разочарованно:

– “Маккону” подсунула проводница-негодяйка… С ума сойти, “Маккона” его, видите ли, не устраивает! Наде вагонный кофе понравился. Гораздо вкусней, чем “Нескафе классик”, который они пили с мамой. Буржуй он, этот Полуянов, вот что.

Дима жадно глотал свой кофе, хрустел печеньем. Глаза его постепенно прояснялись. “Возвращается к жизни”, – поняла Надя. И наконец осмелилась задать давно мучивший вопрос;

– Дим.., а где мы в Питере остановимся? В гостинице?

– В гостинице, – кивнул он. Надя почувствовала, что краснеет. Полуянов с удовольствием припечатал:

– Если хочешь – можем даже в одном номере. Надя беспокойно задала следующий вопрос – но вовсе не тот, какого ожидал Полуянов:

– А гостиница дорогая?

– Бесплатная, – коротко ответил Дима.

– Это как? – не поняла Надя.

– Потом объясню, – отмахнулся он. Взглянул на часы и приказал:

– Давай-ка, Надежда, погуляй. Я оденусь. И проводницу попроси, чтоб туалет не закрывала.

– Ну расскажи, что значит – бесплатная? – не сдавалась Надя.

Полуянов отвечать не стал. Бесстыдно скинул с себя простыню, блудливо оскалился. Надя снова увидела его стройные ноги в густом, курчавом лесу волос. Интересно, какие они на ощупь? Должно быть, мягкие…

Надя закраснелась, поспешно выскочила в коридор. Проводница, продолжавшая натирать окошки, обернулась:

– Твой-то умываться будет? Через пятнадцать минут подъезжаем.

– Сейчас идет, – кивнула Надя. Она поймала себя на мысли, что уже перестала смущаться великолепия спального вагона. Туалет только из-за Димы не закрывают, ждут его? Ну и что? Положено – вот и ждут.

Питер встретил их обычной для Северной столицы погодой: густой, влажный воздух, низкие тучи. На перроне стояли редкие встречающие – кто с цветами, кто просто с выражением радостного предвкушения на лице. “А нас здесь никто не ждет…” – грустно подумала Надя и зябко передернула плечами. Но Дима, выпрыгнув из вагона, уверенно направился к тетечке, державшей в руках табличку с непонятной аббревиатурой: “СПБГУП”.

– Я Полуянов, – коротко сообщил он.

– Здравствуйте, Дмитрий! – радостно откликнулась тетечка. А стоявший рядом с ней мужик потянулся взять у Полуянова сумку.

Надя растерянно захлопала глазами.

– Вы один? – прощебетала встречающая.

– Нет. Девушка со мной. – Небрежный кивок в сторону Нади.

Мужик потянулся и к ней. Но в Надиных руках не было никакой сумки, кроме маленькой, женской. Потому ему пришлось ограничиться Диминой. Встречающий шустро пошел в сторону вокзала.

– Это шофер, – объяснила тетенька и ловко повела их через вокзальную толпу. Дима шел рядом с ней. Надя, ничего не понимающая, плелась сзади.

У самой выходной двери прямо под знаком “остановка запрещена” нагло сверкал черный джип. Надя прочитала на задней двери: “Тойота Лендкрузер”. Шофер стоял рядом, распахивал перед ней дверцу. Проходившие мимо пассажиры с баулами, казалось Наде, все как один бросали на нее завистливые взгляды. С ума сойти, до двадцати трех лет дожила – но еще ни разу ее не встречали на машине. Да на такой! Надя опасливо влезла в джип. Вот красотища! Не то что полуяновские грязные и тесные “Жигули”. Она никогда раньше не ездила в таких авто – просторных, с сиденьями из светлой, терпко пахнущей кожи, с отделкой под красное дерево… Интересно, а Дима тоже поражен? Надя взглянула на него, поняла: похоже, Полуянов принимает и машину, и встречающих абсолютно как должное. Когда расселись, тетенька спросила:

– Вы жить в университете будете?

– Да. Дел много.

– Тогда в университет, – коротко приказала тетечка шоферу.

"Тойота” мягко тронулась с места. Стоявший подле гаишник махнул им палочкой.

– Останавливает? – тревожно спросила Надя.

– Здоровается, – пояснила встречающая. И добавила:

– Это личная машина Запесоцкого. Ее многие знают.

– Кто такой Запесоцкий? – восхищенным шепотом спросила Надя у Димы.

– Мой друг, – коротко ответил тот. – Старший товарищ. Ректор лучшего в Питере вуза. – Но вдаваться в детали не стал.

С вокзала поехали по Лиговке в сторону Купчина. Движение оказалось довольно плотным, почти как в Москве. Но “Лендкрузеру” пробки, кажется, не мешали. Он никому не сигналил, фарами не светил. Просто приклеивался к бамперу впереди идущей машины так плотно, что Надя аж в сиденье вцеплялась – но джип тут же и пропускали. Путь занял от силы минут пятнадцать. Вскоре они уже выгружались у огромного, похожего на замок, здания красного кирпича. Дима отобрал у шофера свою спортивную сумку:

– Сам донесу. Спасибо, брат. Классно водишь. Шофер довольно осклабился и вернулся в джип. Надю с Димой провели путаными коридорами – вокруг текли-галдели студенты – до гостиницы.

Здесь было по-домашнему тихо. Стены украшали фотографии. Надя успела узнать Ростроповича, Рязанова, Боярского, Гранина. Великие люди, по-домашнему одетые, распивали чаи на одной и той же уютной кухне. Надя пошарила глазами – и увидела эту самую кухню: вот она, расположена позади стола дежурной. С ума сойти – значит, сам Ростропович здесь жил?!

Надю с Димой встретила приветливая горничная. Первым делом она попыталась отобрать у Полуянова сумку (он не позволил). Потом спросила:

– Где вы будете кушать? На кухне, в столовой или в своем номере?

– А нам обязательно надо – кушать? – попробовал отказаться Дима.

– Как же не кушать?! – возмутилась женщина. – Яичница сегодня исключительная. И булки еще теплые.

– Давайте сначала поселимся, – улыбнувшись, попросил Полуянов.

Немедленно явились ключи – к Надиному облегчению, от двух номеров. Ей достался двести девятый, Диме – двести семнадцатый, наискосок, по другой стороне коридора.

– Располагайся, Надька. Сейчас я к тебе приду, – велел ей Дима.

Она хотела было ехидно ответить, что располагать ей, кроме косметички да в спешке купленной зубной щетки, нечего, но не нашла слов, промолчала. Интересно, как она будет все время ходить в одной и той же одежде? Джинсы вон уже запылились, да и свитер не мешало бы постирать.

Надя отомкнула свой номер и вошла внутрь. Небольшой холл, вешалка, удобства – все чистенько и довольно стандартно. А что за номер? Из холла выходили две двери. Надя распахнула первую и в изумлении застыла на пороге. Ух ты, да тут целый будуар! Метров двадцать, как их с мамой гостиная. Тяжелые присборенные шторы, широченная кровать, белоснежные шкафы-купе. Телевизор. Магнитофон. Холодильник. Надя опасливо присела на кровать – матрас оказался мягким. Откинула покрывало – белье чистейшее, в уютный цветочек. Как дома. Зачем тогда вторая комната, если в спальне есть все, что нужно для шикарной жизни? Надежда выбежала в холл, распахнула дверь в другое помещение. Здесь располагался кабинет – с кожаным диваном и двумя кожаными креслами. Массивный рабочий стол, за ним высится внушительный сейф. Еще один телевизор, ковер… Дворец, настоящий дворец. Почему ж Димуле – и ей тоже – создают такие роскошные условия?!

Впрочем, Дима, вскоре явившийся в Надин номер, удивленно присвистнул:

– Ишь ты, Надька, как устроилась! А у меня – обычная комнатуха. Маленькая. А у тебя тут кабинетище… Поменяться с тобой, что ли?

– Конечно, давай я переселюсь, – покорно согласилась она.

– Ф-фу, дурочка, – фыркнул он. И добавил дурашливо:

– Рази ж я, чисто конкретно, не джентльмен, блин? Живи уж тут. Жируй.

Он угнездился в глубоком кресле и добавил:

– Отрабатывать будешь. Кофе мне варить. Вон, видала – здесь даже кофеварка-“Эспрессо” есть.

– Прямо сейчас варить? – серьезно спросила она. Прозвучало довольно глупо.

– Сперва кофий надо купить, – ухмыльнулся Дима.

– А какие у нас планы?

– Сначала завтракаем. Потом едем в поликлинику, где наши матери работали. Подсказывает мне моя журналистская интуиция: надо порыться там в архиве. Как думаешь, медкарты за семидесятые годы у них сохранились?

Надя уже думала об этом, потому быстро кивнула:

– Думаю, да. Обязаны они их хранить. Архивные правила – до сих пор строгие. По крайней мере, у нас, в Исторической библиотеке… Кстати, как мы в архив попадем? Специальный допуск нужен…

Дима высокомерно хмыкнул:

– Ничего, прорвемся.

– А что ты хочешь там искать? Дима пожал плечами:

– Пока не знаю. Может быть, знакомые фамилии. Или – компрометирующие диагнозы. Или – свидетельства о смерти…

– Вряд ли в студенческой поликлинике лечили по-настоящему серьезные болезни, – задумчиво протянула Надя.

– Согласен. Но мы же можем найти в медкартах направление. Скажем, в психушку? Или – в питерский Склиф?.. Все, Надюха, хватит базарить. Погнали!

* * *

Санкт-Петербургский технический университет располагался на Васильевском острове. Там же – общаги и студенческая поликлиника. Надя с Димой отправились туда своим ходом. Сперва долго тряслись на трамвае номер двадцать пять. Несчастный трамвай жалобно чмокал, выл на перегонах, а ближе к Лиговке застрял в безнадежной пробке.

– В джипе как-то быстрей. И приятней, – весело призналась Надя. И улыбнулась. На самом деле, ей нравилось быть рядом с Димой – пусть даже и в плотной трамвайной толпе. Но она все равно спросила:

– А почему нам личный джип не выделили?

– Ну ты хамло, Надька, – ахнул Дима. – Уже личный джип ей подавай!

– К хорошему привыкаешь быстро, – пожала плечами она. И поинтересовалась:

– А откуда ты этого Запесоцкого знаешь? И вообще – кто он?

– Ректор того университета, где мы живем. Называется – гуманитарный университет профсоюзов. Только от “профсоюзов” там одно название. Учат здесь по всем гуманитарным специальностям и на экономистов-менеджеров – тоже. А профессоров и докторов тут, по-моему, больше, чем во всем остальном Питере. Борис Парыгин, слышала?

Надя покачала головой.

– Он родоначальник социальной психологии в Советском Союзе… Юра Зобнин – крупнейший специалист по Серебряному веку вообще, а по Гумилеву в частности… Он тут завкафедрой литературы – моего возраста парень, между прочим…

– А ты-то тут при чем?

– Я когда-то об этом университете профсоюзов писал. Запесоцкому, ректору, статья оч-чень понравилась. Он и велел обращаться, что бы мне в Питере ни понадобилось. А человек он в городе влиятельный. Я, как ты понимаешь, этим знакомством не злоупотреблял. А сейчас вот пригодилось. И живем в хорошем месте, и, что самое главное в нашем положении, безо всякой регистрации.

– А почему мы с ректором не встречаемся?

– Запесоцкий сейчас на конференции в Гааге. И хорошо, что не встречаемся. Ты бы быстро в него влюбилась.

– Чушь говоришь, – сердито сказала Надя. Но не покраснела.

Дима улыбнулся. Кажется, Надька потихоньку перевоспитывается. И краснеть стала реже, и болтает вон без умолку.

– Кстати, Надежда, в университетский спорткомплекс можешь сходить. Там тренажеры и сауна. И солярий, корт, массажи всякие…

– А что, и схожу, – браво ответила она. – Давай сначала дело сделаем.

"Ого, Надька-то уже командовать пытается! – весело подумал Дима. – Растет ребенок”.

* * *

В студенческой поликлинике, принадлежащей Санкт-Петербургскому техническому университету, стоял галдеж, как в институте на переменке. По коридорам сновали озабоченные молодые люди и девушки. В руках держали справки, медкарточки, рентгеновские снимки… На взгляд Нади, все они выглядели – здоровей не бывает. Летали обрывки фраз: “Коллоквиум.., препод – зверь.., с курсовиком не успеваю”.

Старушка-гардеробщица, принимавшая их одежду, понимающе улыбнулась:

– Тоже, детки, разболелись? Надя отчего-то смутилась и хотела было объяснить, что они вовсе не студенты, но Дима встрял первым:

– Да вот, подругу мою тошнит… На огурчики соленые тянет…

Бабуля немедленно метнула профессиональный взгляд на Надину талию, а у девушки отчаянно заполыхали щеки. Она наградила Диму уничижительным взглядом. Ну что за манера – смеяться, прикалываться, издеваться! Ни на секунду с ним нельзя расслабиться…

Когда они отошли от гардероба, Надя хотела сказать Диме, что ей не нравятся его идиотские шутки. Подумала – и решила промолчать. Она начала понимать: обижаться на Полуянова бесполезно и глупо. С Димой нужно бороться его же оружием.

Дима остановил симпатичную медсестричку и принялся выспрашивать у нее, где найти главврача. Надя стояла в сторонке и злилась – Димина беседа с медсестрой явно затягивалась. Слов слышно не было, но по тому, как белохалатная девчушка заливалась смехом, Надя безошибочно поняла, что разговор давно уже не касается местоположения главврача… Наконец Дима оставил медсестру в покое и вернулся к Наде. Коротко приказал:

– Идем на четвертый этаж.

Надя обиженно промолчала и поплелась за Полуяновым.

Четвертый этаж, кажется, ремонтировали лет двадцать назад. Отделан он был во вкусе начальственной роскоши тех времен. На полу возлежала ковровая дорожка – теперь уже изрядно истоптанная, стены, обитые деревянными панелями, – испещрены студенческими граффити. Когда-то здесь, в торжественной тишине, восседал, верно, главврач Ставинков. Но теперь начальству пришлось потесниться. Часть кабинетов была отдана новомодным специалистам. “Лечение табако курения” (пациентов – ноль), “мануальная терапия и массаж, доктор Каха Кахиани” (в очереди – четыре возбужденные девушки).

– Что такое “герудотерапия”? – на ходу спросил Дима, кивнув на одну из табличек.

– Пиявки, – пояснила Надя.

– Фу! – передернулся Полуянов.

– Между прочим, тебе бы не помешали, – ввернула Надя. – Ставишь на ночь парочку за уши – и не храпишь.

– Я что, в поезде храпел? – помрачнел Дима.

– Да как сказать… – тонко улыбнулась она. Полуянов впервые не нашелся, что ответить. Ура! Они подошли к приемной главного врача. Дима без стука отворил дверь. Надя, не привыкшая к подобной решительности, ссутулила плечи. Сейчас главный на них как гаркнет!

Главврач, перебиравший бумаги, действительно смотрел неулыбчиво и на Димино небрежное “здрасьте” не ответил. А тот как ни чем не бывало извлек из кармана корочки с золотыми буквами ПРЕССА и проговорил:

– Я – Дмитрий Полуянов, из Москвы, корреспондент газеты “Молодежные вести”. Надежда Митрофанова, стажер, моя помощница. – Снисходительный кивок в сторону Нади. – Мы хотели бы…

– Садитесь, – разулыбался доктор и показал на стулья:

– Чем можем помочь столичной прессе?.. Чай, кофе?

…Надя пила жидкий поликлинический кофе и восхищенно слушала Полуянова. Когда он только эту легенду придумать успел?! И так складно все у него выходит…

– “Молодежные вести” начинают выпускать вкладку “Ваше здоровье”, – разливался соловьем Дима. – Интервью с врачами, новости из мира медицины, полезные советы, очерки о талантливых докторах… Но лично я занимаюсь более глубокой журналистикой. Аналитикой. Я готовлю проблемный очерк, в котором хотел бы сравнить: чем болела молодежь раньше, лет двадцать назад, и чем болеет сейчас? Что изменилось? Отличается ли уровень заболеваемости? Длительность болезней? Диагнозы?

Доктор, по имени Степан Степанович, внимательно слушал, прихлебывал кофе и понимающе кивал.

– А почему вы обратились именно ко мне? – вдруг спросил главврач. – У вас что, в Москве студенческих поликлиник нет?

Надя внутренне вздрогнула. Вот оно, слабое звено.

Но Дима нисколько не растерялся.

– Почему ж нет? – тонко улыбнулся он. – Я уже побывал в студенческих поликлиниках МГУ и Бауманского, поработал у них в архивах. И хотел бы теперь сравнить данные по ведущим московским вузам с данными по институтам питерским.

– Ну-ка, ну-ка, – оживился Степан Степанович. – И что же вы выкопали: чем болеют столичные студенты? – Слово “столичные” он произнес с еле уловимыми нотками петербургского снисхождения. Дима быстро, без паузы, ответил:

– Ну, определенные наработки у меня уже появились…

Надя бросила на него острый взгляд и поняла: Дима не знает, что говорить. Сейчас начнет переливать из пустого в порожнее. Она быстро вспомнила свои вечерние посиделки с мамой и сказала:

– Я отвечу?

Дима бросил покровительственно (но во взгляде его сквозило облегчение):

– Давай, Надюша.

Она глубоко вздохнула и начала:

– Во-первых, помолодели костные заболевания. Остеохондрозы, сколиозы, грыжи межпозвоночных дисков. Раньше этими болезнями страдали от силы процентов двадцать молодых людей. А сейчас – более половины. Причина, на мой взгляд, очевидна – меньше физической активности. Сидячий образ жизни, компьютеры, видео, телевизор…

Доктор слушал ее с интересом. Полуянов – с нескрываемым удивлением.

– Во-вторых, – продолжила Надя. – Помолодели сердечные заболевания. У двадцатилетних уже встречается гипертония – вплоть до гипертонических кризов. Сердечная недостаточность – вплоть до инфарктов. Степан Степанович согласно покивал. А Надя, вдохновленная вниманием мужчин, продолжила:

– Раньше, как я поняла, студенты чаще обращались с простудами, с ангинами. После гриппа сдавали анализы – вдруг осложнение? А сейчас.., что такое ангина? Вообще не болезнь. Напился “Колдрекса” – ив институт. Или на дискотеку. А потом удивляется – с чего это у него миокардит?!

– Вы, Надя, случайно, не медицинский ли оканчивали? – заинтересованно спросил доктор.

Полуянов незаметно скорчил ей рожу. Она отрицательно помахала головой: “Увы”, – и закончила:

– А вот предохраняться от нежелательной беременности стали лучше – особенно в среде студенчества, то есть людей образованных. Лет двадцать назад, как я поняла, аборты делали чаще…

– Исчерпывающий ответ, – похвалил доктор. – Добавить просто нечего. Не знаю уж, чем я могу вам помочь…

Полуянов быстро сказал:

– Помочь вы нам можете. Мы хотели бы побывать в архиве, посмотреть старые медицинские карточки. По правилам ведь медкарты хранятся семьдесят лет…

Доктор хотел возразить, но Дима закончил вместо него:

– Конечно, на самом деле – семьдесят лет их никто не хранит. Но карты двадцатилетней давности у вас ведь остались?

Глава 9

Веселый шум и румяные студенты (вроде как больные гриппом) остались высоко наверху. В подвале царит темнота и сырость. Где-то вдалеке монотонно выстукивают капельки воды, потолки нависают прямо над головой, под ногами что-то шелестит – уж не крысы ли?!

Руководствуясь указаниями главврача, Дима с Надей долго шли темными коридорами, пригибались под переплетеньями труб. Порой сбивались с пути, заходили в тупички. А вода все капала и капала, и от унылого звука на сердце у Нади становилось все тревожнее.

– Хоть бы сопровождающего дал! – ворчал на главврача Дима.

Надя молчала. Она вдруг поймала себя на странной мысли: пусть в подземелье мерзко, пусть на душе тоска, но когда рядом Дима – она не боится даже кромешной темноты и подвальных крыс…

"Ну и дура”, – ответила себе Надя фразой из любимого фильма “Джентльмены удачи”.

…Архив нашелся внезапно. Дима с Надей гуськом прошли по совсем уж узкому, смурному коридору и уткнулись в дверь. Тусклая лампочка высветила пузатые бронзовые буквы: “АРХИВЪ” – именно так, с твердым знаком.

– Девятнадцатый век? – пробормотал Дима и распахнул врата.

Прошлое продолжалось. Прямо против двери стоял стол – неприступный, массивный, кажется, красного дерева. Сбоку, отбрасывая неровный свет, помещалась совсем уж старинная зеленая лампа. А навстречу им поднималась дама. Выглядела она необычно – Надя аж глазами захлопала: высокая прическа, маленькие очки, похожие на пенсне, блузка с рукавами-колоколами, юбка – похоже, что на турнюре. И не старуха – лет, наверное, пятидесяти. Живая иллюстрация к Чехову или Лескову. Только корсета не хватает… А может, она и носит корсет? Талия вон какая стройная.

Надя растерянно затопталась на пороге. Дима оставил ее, решительно шагнул к архивной даме, приложился к ручке. Та приняла галантность как должное. С достоинством произнесла:

– Прошу садиться. Степан Степанович мне уже позвонил.

Когда они расселись, архивная дама с достоинством произнесла:

– Меня зовут Анастасия Андреевна. Я вас слушаю. Надя перевела взгляд с антикварного стола на бесконечные, уходящие в перспективу стеллажи. С наслаждением вдохнула такой привычный запах лежалой бумаги. Медкарты, оказывается, пахнут немного не так, как книги! Бумажный аромат поликлиники более резок, чем в библиотеке. В нем проступает запах чернил и, кажется, рентгеновской пленки.

Дима, подобравшийся, с прямой спиной – ни дать ни взять, гусар на великосветском приеме, – повторил уже рассказанную главврачу легенду о сравнении болезней.

– К вашим услугам, – вежливо кивнула хозяйка архива.

Надя не удержалась, встряла:

– У вас тут как в музее. Ваш стол, и одежда, и лампа – это все старинное, да?

Дима метнул на Надю сердитый взгляд – чего, мол, лезешь со всякими глупостями? Но Анастасия Андреевна не обиделась. Тонко усмехнулась в ответ:

– Здесь все-таки – архив. Собрание отслуживших свое документов. Такому заведению полагается, на мой взгляд, особый антураж. А одежда… – она улыбнулась, и в глазах ее Надя увидела застенчивость восемнадцатилетней курсистки, – это так.., маленькая блажь… Но давайте к делу.

– Давайте, – охотно согласился Дима. Надя вздохнула. Отчего-то ей совсем не хотелось беспокоить строгий порядок на стеллажах. Анастасия Андреевна тоже не спешила запускать Полуянова в святая святых. Она сказала:

– Сначала я объясню вам принципы нашей работы. Дима хотел было возразить, но архивная дама отмахнулась от него в столь властной манере, что тот немедленно примолк. А Анастасия Андреевна принялась рассказывать:

– Как вы понимаете, карты мы храним не хаотично. Они отсортированы по факультетам и по годам выпуска. Например, физический факультет в восемьдесят втором году выпустил… – Анастасия Андреевна на секунду задумалась, – сто тридцать четыре молодых специалиста. Карта в среднем занимает десять-двенадцать страниц. Получается пачка… – дама опять задумалась и сосчитала в уме гораздо быстрее Нади, – ..примерно на полторы тысячи страниц. Архивная дама продолжала:

– В принципе, выпускник по окончании института должен получить на руки не только диплом, но и свою медицинскую карту. Передать ее в поликлинику по дальнейшему месту жительства. Но вы же понимаете… Ля женесс, ля женесс <Молодость, молодость (фр.).>…

– Не берут, – кивнул Дима.

– Не забирают, – машинально поправила его дама и продолжила:

– Три года после окончания института карты хранятся наверху, в регистратуре. А потом их отправляют сюда, ко мне…

– В так называемый глубокий архив, – блеснула познаниями Надя.

– Совершенно верно, – согласилась Анастасия Андреевна.

Дима снова наградил Надю своим фирменным, скептически-усмешливым взглядом. “Вот он, мужской шовинизм в действии”, – мимолетно подумала девушка.

Архивистка между тем продолжала:

– Карты хранятся в связках. Каждая снабжена табличкой, где указан год ухода в архив. Какой отрезок времени вас интересует?

– Годы от тысяча девятьсот семьдесят второго до восемьдесят четвертого, – быстро ответил Дима.

– Значит, данные документы ушли в архив с семьдесят пятого по восемьдесят седьмой, – подытожила дама. Совсем уж мимолетно, на полсекунды, задумалась и выдала:

– Это восемнадцатый ряд, стеллажи с сорок четвертого по сто шестьдесят восьмой. Пойдемте?

Анастасия Андреевна встала, и Надя еще раз с восхищением рассмотрела ее юбку, расширяющуюся книзу, – фасон изумительно подчеркивал тонкую талию. “Лет пятьдесят – а такая стройная!” – завистливо подумала она.

– Пожалуйста, вот вам семьдесят второй год выпуска, – объявила архивная дама.

Надя растерянно взглянула на бесконечные ряды карточек. Ничего себе объем! Она постаралась не выказать своего удивления и решительно взяла первую пачку.

Ей достался физический факультет. Надя нетерпеливо открыла первое досье: Абакумов Андрей Георгиевич.

Общие данные: рост, вес, давление, пульс, зрение – единица, хронические болезни – гастрит, дискинезия желчных путей. Почерк – незнакомый… Дана справка в бассейн.., на втором курсе – ангина… Подпись врача неразборчива. Но вроде бы это писал мужчина – почерк резкий, слова без окончаний.

Дима склонился над своей стопкой карт – кажется, из семьдесят восьмого года. По его расстроенному лицу Надя поняла: он тоже видит, что карта заполнена не маминым почерком, и поражен количеством предстоящей работы, и думает: как бы ему сузить круг поисков?

Анастасия Андреевна не уходила. Стояла рядом, смотрела сочувственно. Произнесла:

– Кажется, вам предстоит большая работа.

– Н-да… Хотелось бы этот объем сократить… Мы ведь не диссертацию пишем, – раздумчиво произнес Полуянов. И спросил:

– Скажите, а сколько тогда здесь было врачей?

– Участковых терапевтов – семь. Плюс, конечно, специалисты, – без запинки ответила дама.

– А по какому критерию студент попадал к конкретному терапевту? По месту жительства?

– При чем здесь место жительства, если мы – институтская поликлиника, – несколько раздраженно сказала архивистка.

– То есть? – вежливо попросил объяснить Полуянов.

– Все элементарно, – ответила Анастасия Андреевна с видом ученого, которого оторвали от интегралов ради таблицы умножения. – В университете – девять факультетов. Врачей семь. Вот и получается: каждому терапевту – свой факультет. А кибернетиков и радиофизиков тогда было мало, их раскидывали по всем докторам.

Надя напрягла память.., ведь говорили же они с мамой… Ведь рассказывала же она… Наконец вспомнила. Попросила Анастасию Андреевну – изо всех сил стараясь скрыть радостные нотки в голосе:

– Давайте ограничимся, скажем, механико-математическим факультетом.

Дима остро взглянул на нее. Надя уверенно кивнула.

– Как скажете, – пожала плечами Анастасия Андреевна. К счастью, она не стала спрашивать, почему гости заинтересовались именно мехматом. Только проследила, чтобы пачки с картами студентов-физиков аккуратно вернулись на свои места. Потом повела их к следующему стеллажу. А Надя, кажется, услышала голос мамы: “Мехматовцы мои такими дохляками были… Изноешь, Надюшка, с каждым годом они все более хилыми становились. Простуды – бесконечные. Мигрени! Представляешь, молодые совсем пацаны – и уже мигрени! Ну а в сессию, конечно, они нам с Евгенией Станиславовной целую эпидемию устраивали…"

И вот наконец родной мамин почерк, такая знакомая завитушка над твердым знаком в слове “объективно”…

Объективно – студент Авдюшкин, пришедший жаловаться на лихорадку и острую боль в горле, имеет температуру нормальную, пульс – шестьдесят, давление – сто двадцать на восемьдесят. Слабая гиперемия небных миндалин. Рекомендован раствор белого стрептоцида (0,8%) – с ума сойти, стрептоцидом уже давно не лечат! – для полоскания и щадящий режим. Бедный, бедный студент Авдюшкин! Явно заявился в поликлинику за освобождением от учебы. Однако справку ему выбить не удалось. “Дурачок ты, разве маму мою вместе с Евгенией Станиславовной обманешь? – фамильярно подумала Надя. – Даже не додумался подмышку перцем натереть – “это они так температуру нагоняли, и знаешь, Надя, иногда мы на эту удочку попадались!"

Внизу – размашистая подпись, сделанная рукой тети Жени Полуяновой. Засвидетельствовала, значит, запись своей медсестры. А вот следующая помета в карте, от одиннадцатого марта семьдесят четвертого года, сделана уже лично Евгенией Станиславовной. Студент Авдюшкин, кажется, подрался: “носовое кровотечение, гематома в области предплечья, ссадина левого коленного сустава. Кровотечение остановлено, наложена повязка – бактерицидный пластырь. Явка через три дня”.

Надя быстро долистала карту. Студент Авдюшкин на третьем курсе переболел-таки настоящей ангиной, на четвертом умудрился подхватить детскую болезнь ветрянку, на пятом заработал перелом локтевого отростка… В семьдесят восьмом году получил диплом, а медицинскую карту, конечно, не забрал.

Надя прикинула: а сколько лет сейчас этому Авдюшкину, незадачливому симулянту? Давно за сорок. Кто он? Программист в крупной фирме? Институтский преподаватель? Бизнесмен? Или пьяница? Как он выглядит? Женат ли? Есть ли у него дети и кто они?

Дима с неудовольствием взглянул в ее мечтательное лицо, буркнул:

– Давай, Надежда, шевелись! Она взглянула на часы: на просмотр одной карты у нее ушло девять минут. А всего карт – две тысячи.

– Может, еще как-то круг поисков сузить? – неуверенно спросила Надя. – Этак мы тут неделю просидим…

– Да хрен его знает – как его еще сужать! Я уже голову сломал, – буркнул Дима. – Не мечтай, лучше давай работай…

На этот раз Надя не обиделась: Дима прав. Она послушно открыла следующую карту. И вскоре увлеклась – не воспоминаниями, а именно работой. Перестала задумываться о судьбах бесконечных Авдюшкиных, Беловых, Воротниковых, Гнездиных. Более не ностальгировала, глядя на мамин такой родной почерк. Она быстро, за минуту, проглядывала карту. Убеждалась, что та содержит стандартный набор болячек. Откладывала. Брала следующую. И еще успевала отвечать на дурацкие Димины вопросы: “А ты знаешь, что такое панариций? Обычный нарыв? Тю-ю, а я думал, что-то серьезное. А крыловидная плева, это что за ночной кошмар?.. Ах, болячка на глазу… Фу, скучища!"

Анастасия Андреевна их не беспокоила, удалилась к своему столу. Шуршала там вдалеке бумажками. Она заставила Диму принести для Надежды стул. Включила все освещение. Но стул оказался жестким, а слабосильные лампы с полумраком не справлялись. У Нади быстро заломило и спину, и глаза. Спасибо хоть, у мамули почерк круглый, не по-медицински разборчивый. Не то что у тети Жени.

Дима тоже про себя, вполголоса, ворчал:

– Ну, мамуль, ты и пишешь… Как курица лапой! Фу, не могу больше!

Он отложил стопку, потянулся за следующей… И тут Надя услышала его возмущенный возглас:

– Что за херь?!

Она повернулась к нему:

– Чего ругаешься?

Дима держал в руках связку бумаг с табличкой:

"Механико-математический факультет, 1984 год”. Такую уже привычную связку.

– Чего ты? – удивленно повторила Надя.

Дима перебирал стопку, не отвечал. Даже в полу мраке Надя углядела, какое растерянное у него лицо. Она встала, подошла, присмотрелась… Ну и ну! Пачка ничем – ни длиной, ни высотой, ни толщиной – не отличалась от прочих. И табличка с годом выпуска такая же, как на других. Но только вместо стопки медицинских карт Дима держал листы абсолютно чистой бумаги.

* * *

Когда они вышли из поликлиники, Дима устроил шоу: подпрыгнул, заорал: “Йи-ех!” – и пару раз ударил кулаком воздух. Как футболист, закативший мяч в ворота. Надя глянула на него как на дурачка-несмышленыша.

– Ты понимаешь, что произошло, Надька? – Он обнял ее за талию, навалился и горячо зашептал на ухо:

– Осознаешь, Надюшка? Мы с тобой угадали! Мы на правильном пути! Действительно – у них в поликлинике что-то было. Что-то нечисто. И мы даже знаем – когда! В какие годы! Ай да мы! Ай да молодцы!..

…Хранительница архива аж побелела, когда увидела стопки резаной бумаги взамен положенных карт. Чуть в обморок не грохнулась. Запричитала, и глаза ее заблестели от слез: “Да что же это… Да что же такое делается!..” Порывалась немедленно бежать к главврачу. Дима придержал ее за локоток и аккуратненько допросил. Иного слова Надя и подобрать не могла, глядя, как он остро выстреливает вопросами: “Когда исчезли настоящие карты?.. Кто из посторонних в последнее время сюда приходил?.. Где находятся ключи от архива?.. Кто к ним имеет доступ? Есть ли запасной ключ?"

Из ответов тетеньки-архивариуса следовало: еще пару недель тому назад – это совершенно точно! – карты преспокойно стояли на полках. Никого посторонних в последнее время в архиве не было. Один ключ от помещения все время находится у нее, хранительницы. Запасной лежит в ящике стола у секретарши главврача.

Оттуда его, похоже, мог вытащить кто угодно: “Секретарша у Степан Степаныча – редкостная, извините, бардачница; как он только ее держит!"

"Могли ключ вытащить – значит, вытащили”, – пробормотал Дима и не стал более удерживать архивную даму, рвущуюся к главврачу – чтобы, значит, доложить о случившемся, и покаяться, и кого-нибудь обвинить…

…Надя с Димой шли по Дворцовому мосту. Ледяной ветер задувал с Балтики, выбивал слезы из глаз. Нева поднялась, плескалась короткими угрожающими волнами. Шпиль Петропаловки был в лесах. На мосту образовалась пробка, машины сигналили – а из пешеходов одни только Надя с Димой находились на всем пространстве моста. И, несмотря на холод и ветер – пронзительный, кинжальный, – у Нади, как всегда на Неве, аж дыхание перехватило от окружавшей ее красоты и простора. И от любви к родному городу, Ленинграду-Петербургу…

Дима тоже жадно вдыхал сыро-соленый питерский воздух, и лицо его выглядело счастливым: то ли оттого, что он шагает по любимому городу, то ли потому, что они, похоже, подобрали ключ к их загадке.

– Слушай, Надька, что там такое могло быть, в этих картах?! – азартно проговорил он.

Надя уже обдумала ответ – пока они выбирались темными коридорами из архивного подвала.

– Могла быть пометка, что такой-то студент направлен на консультацию к участковому психиатру. Могла фигурировать серьезная драка. Или нежелательная беременность. Или подозрение на вензаболевание. Или…

– Надька, ну кого это сейчас волнует?! – горячо воскликнул Дима. – Кого, пардон, колебет трипак, залеченный хрен знает сколько лет назад?!

Надя холодно перебила:

– Дай мне закончить. Там могло упоминаться убийство.

– Чего?

– Например… – загорячилась она. – Это, кстати, я не сама придумала – мне мамуля рассказывала. Представь: на улице обнаружен труп. Тело нашли и сообщили об этом в милицию какие-то студенты. Но раньше милиции на месте оказались врачи – дело-то в студенческом городке происходит! И в карте трупа – ну, того студента, кого убили, – упоминаются фамилии тех, кто его нашел. Просто как свидетели они упоминаются! А вдруг это и были убийцы? А милиция не разобралась?!

– Тебе мама о таком рассказывала? – недоверчиво спросил Дима. Надя смутилась:

– Мама.

И, упреждая следующий вопрос, жалобно сказала:

– Но я.., я ее почти не слушала. Совсем не помню… Где? Когда? С кем? Случай такой – точно был. Но в Москве это было или в Питере?.. Не помню даже, о студентах шла речь или о ком-то с ее городского участка…

– Плохо ты маму слушала, – ворчливо-назидательно сказал Полуянов.

– Можно подумать, ты свою хорошо слушал, – огрызнулась Надежда.

Дима склонил голову:

– Согласен. Придется исправляться… – Он погрустнел и добавил:

– Очень жаль, что мамули наши этого теперь не оценят…

Пару минут они шли молча. Надя подставляла лицо ледяному ветру, Дима, наоборот, прикрывал щеки воротником куртки, хмурил лоб.

– Ладно, не все сразу, – подытожил он, оборачивая к Наде покрасневшее от ветра лицо. – Зато теперь мы знаем, когда искать. Отсутствуют карточки студентов мехмата, отправленные в архив в одна тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году. Значит, эти студенты окончили технический университет в восемьдесят первом. То есть поступили в семьдесят пятом… Те, кто похитил медицинские карты, сами указали нам на временные рамки наших поисков. Итак: мы ищем что-то, происшедшее на мехмате ЛГТУ в этот период. Правда, мы не знаем, что ищем. Или – кого. Но это мелочи, правда?

Надя улыбнулась, ничего не ответила. Они сошли с Дворцового моста и повернули направо, на Адмиралтейскую набережную. Хоть как-то спасаясь от ожесточенного ветра, перебежали через проезжую часть на противоположный тротуар. Надя взяла Диму под руку.

– А может быть… – внезапная идея пришла Наде в голову – настолько странная идея, что девушка остановилась.

– Что? – поторопил ее Дима.

– Да так, чепуха…

– Слушай, подруга: в нашем деле чепухи быть не может. Так что не бойся саму себя. Говори! – Он властно сжал ее локоть.

– Может, в университете в те годы случилась эпидемия? – вдохновенно сказала она. – Какой-нибудь страшный вирус вырвался на свободу? Вроде сибирской язвы? Или чумы?.. Я читала: такое бывало… Зараза улетела из наших лабораторий, где готовились к биологической войне. И в университете началась эпидемия. А потом этот случай строго-настрого засекретили. И поэтому медкарты из поликлиники изъяли.

– Хм… Хорошая мысль… Только я никогда не слышал, чтобы бактериологическое оружие разрабатывали в городе на Неве… Впрочем… Мало ли чего я не слышал! При Совдепии оч-чень много было секретов… Но зачем тогда врачей убивать? Сейчас, в наши дни?

– А может, бывший главврач, – Наде понравилась Димина похвала, – этот самый Аркадий Михалыч Ставинков, сохранил где-нибудь споры сибирской язвы – и теперь захотел их продать? Каким-нибудь арабским террористам?

– Версия завиральная, – хмыкнул Дима. – Но интересная. А ты, оказывается, умеешь мыслить, подруга. Продолжай и дальше в том же духе. Раскрепощай свою фантазию.

Они наконец свернули с продуваемой насквозь набережной на площадь Декабристов. Сразу стало теплее. Сквер с Медным всадником был весь окружен строительным забором. Впереди возвышалась темная громада Исаакия. От Диминых похвал у Нади поднялось настроение.

– Ну, что мы делаем дальше? – спросила она.

– Ищем тихое приличное кафе. Там обедаем. А потом долго, очень долго в нем сидим. И изучаем мамины дневники. С семьдесят пятого по восемьдесят первый год.

– А что, дневники у тебя с собой? – удивилась Надя.

– А то как же! – Дима помахал своей сумкой “Рибок”. – Все мое – всегда со мной.

– Тогда пошли в тепло, мой дорогой мистер Холмс, – проговорила, улыбаясь, она.

* * *

Они прошли мимо “Астории”, потом по Синему мосту, миновали Мариинский дворец. На пути им встретились три или четыре кафе, которые Дима отверг по каким-то, одному ему видимым, причинам. Наконец выбрал одно, под названием “Котлетная”, решился, зашел. Надя последовала за ним.

Ни единого посетителя здесь не было. Блистали белые скатерти. Буфетчица с головой погрузилась в чтение Кортасара. “Ой, здесь, наверно, дорого”, – прошептала Надя. “Для Питера, может, и дорого, – отвечал Дима. – А для командированных из Москвы – в самый раз”. Они разделись в гардеробе, уселись за крахмальный столик. Откуда ни возьмись возникла официантка, поприветствовала их – с искренним, казалось, радушием. Подала две папки меню. Дима спросил: “Ты доверяешь мне?” Надя кивнула. Он бегло пролистал меню, знаком подозвал девушку и сделал заказ:

"Лосось в гриле – для дамы, киевскую котлетку для меня, сто граммов водки, минералку, а на десерт – два “эспрессо” и взбитые сливки с клубникой”. Официантка быстренько все записала и ускакала на кухню.

Дима вздохнул и достал из сумки пару тетрадей. Одну из них протянул Наде. Клеенчатая обложка, производство ленинградской фабрики “Светоч”, цена – сорок четыре копейки. На первом развороте выведены от руки красивые цифры: “1976”. Надя украдкой взглянула на Диму – тот уже погрузился в чтение дневника за другой год. Она вздохнула, перевернула титульную страницу и прочитала:

"1 января.

Новый год встречали у П. Димочку отвезли к свекрови. Все бы хорошо, если б только Т., офицерская жена, не хвасталась всю дорогу: “Ах, когда мы были в Берлине… Ах, когда мы были в Праге…” И не приступ совершенно немотивированной ревности у С.

Вернулись на первом метро. Спала долго. Сквозь сон слышала, как С, смотрел хоккей (наши играли с канадцами). Потом он уехал к свекрови за Димочкой. Их долго не было, я села смотреть телевизор. Показывали новый фильм “Ирония судьбы, или С легким паром” в постановке Рязанова. Получила огромное удовольствие. И смешно, и грустно, и трогательно, и мило. Как это редко бывает в нашем кино!.. Я даже всплакнула. Прелестные актеры. Прекрасные песни – мужским голосом, за Андрея Мягкова, поет Сергей Никитин, а кто женским, за Брыльску, – я не разобрала.

С, привез Димочку поздно и пьяненький. Сразу рухнул спать. Что с ним делать, ума не приложу”.

Надя оторвалась от тетрадки.

– Здесь очень личное, – краснея, сказала она. – Ты уверен, что мне нужно это читать?

– Нужно, Надя, нужно, – строго сказал Дима, поднимая голову от своей тетрадки. – Считай, что это – работа.

Впрочем, тут официантка принесла хлеб, минералку и водку в запотелом графинчике с двумя запотевшими же рюмками. Чтение дневников Евгении Станиславовны пришлось на время отложить. Обед оказался очень вкусным. Надя слопала даже взбитые сливки, от которых первоначально планировала гневно отказаться. Угрызения совести по этому поводу мучили ее, однако, не долго. “Я работаю, – сказала она себе. – А частным детективам, как и летчикам, положено усиленное питание”.

* * *

Они просидели в кафе пару часов. Короткий северный денек за окнами успел погаснуть и смениться вечером. В кафе заходили редкие посетители: наскоро перекусывали или выпивали у стойки кружку пива. Дима с Надей давно отобедали, но официантка их не торопила. Порой, впрочем, подходила, меняла Диме пепельницу – тот, не отрываясь от маминых дневников, заказывал себе еще “эспрессо”. Читал он раза в три быстрее Нади. Во всяком случае, когда она добралась до даты “2 августа 1976 г.”, он уже покончил со своей тетрадкой, относившейся к семьдесят седьмому году.

– И ничего-то здесь нет… – протянул разочарованно. – В основном маманя с отцом разбирается…

И тут Надя сделала первую находку. “7 сентября 1976 года, – прочла она. – Сегодня два наших сирийца (я их немного знаю) привели ко мне на прием своего, как они сказали, земляка. Впрочем, впоследствии выяснилось, что он даже не сириец, а палестинец по имени Абу Эль-Хамад. Не наш, то есть не из университета. По-русски почти не говорит. Где он в Союзе учится или работает – тоже не говорит. Прикидывается, что совсем не понимает языка – даже такие простые вопросы. Один из сирийцев остался в кабинете как переводчик. Жалобы – острая боль в подложечной области. Пальпирую: живот твердый, болезненный, симптомы Щеткина – Блюмберга, Ровзинга, Ситковского положительные. Ясно, аппендицит. Спрашиваю – через его “земляка" – переводчика, – как давно наблюдается боль. Говорит:

"Три дни”. И только сейчас сообразили прийти к врачу!!! Срочно вызываю перевозку. Та приехала только через 40 мин. Безобразие!.. Сдаю им наконец этого Абу Эль-Хамада. Один из “земляков” едет с ним в клинику. А потом, уже вечером (я задержалась на работе из-за партсобрания), звонок из клиники, от самого Золотарева, с претензией: отчего я, мол, тянула с больным?! У этого араба, дескать, перитонит. Чистили три часа. Еле вытащили с того света. Я Золотарева тоже, конечно, отчитала. Вообще разговор велся на повышенных тонах. И отчего-то у меня создалось впечатление, что этот араб, несмотря на молодость, – важная шишка”.

– Вот! – Надя дочитала до конца записи и торжествующе протянула тетрадь через стол Диме.

Тот прочел, поморщился (“Расстроился, наверное, что не он первый нашел”). Сказал снисходительно:

– Опять “арабский след”… Впрочем, заложи… Вернул ей тетрадку, она заложила страницу про араба зубочисткой и в отместку за Димину снисходительность зачитала вслух:

– “Димочка сегодня после садика говорит, что он хочет штанишки “из “Березки”. Спрашиваю его: “Что такое “Березка” ?” А он и отвечает: “А это такое дерево:

"Во поле березонька стояла”, – и поет и танцует… Чудо что за мальчик…"

Дима окислился, будто лимон съел.

Надя улыбнулась и снова погрузилась в чтение дневника далекого семьдесят шестого года: “Партсобрания.., венгерская курица и кило гречки в праздничном заказе – икру в этот раз не дали.., достала Димочке велосипед “Дружок”…

Свекровь научила делать салат из редьки.., прочитала “Круглые сутки нон-стоп” в “Новом мире” – Аксенов прекрасен и легок, но опять слишком много (как выражаются сегодняшние студенты) выпендривается…"

* * *

– А вот смотри, какие страсти, – буднично сказал Дима, едва взявшись за новую тетрадь, посвященную семьдесят восьмому году. Надя оторвалась от своего семьдесят шестого. Дима тихо зачитал:

– “Пятнадцатое января семьдесят восьмого. Сегодня у нас в университете произошла страшная трагедия. Моя девочка, с мехмата, Л.К., выбросилась в общежитии с балкона шестого этажа. Прибежали в поликлинику почему-то за мной (поликлиника от общежития отстоит на расстоянии двухсот метров). Мы с Раечкой бросились туда, только спросили, вызвали студенты “Скорую” или нет. Оказалось, вызвали. Но когда мы прибежали на место, сразу стало ясно: помочь мы не в состоянии. У Л.К., судя по всему, перелом основания черепа. Пульс не прощупывался, дыхание отсутствовало. Тут подъехала “Скорая” – ей оставалось только зафиксировать летальный исход. В толпе говорили, что Л.К., умница и красавица, сегодня завалила экзамен. Не могу понять!.. Покончить с собой из-за какого-то несданного экзамена ?! Да может ли такое быть? Перед ней ведь вся жизнь открывалась! Всего-то девятнадцать лет!..” – Дима скривил рот и сказал:

– Конец цитаты. – И прокомментировал:

– Ну и дурища эта “Л.К.”!

– О мертвых хорошо – или ничего, – строго сказала Надя.

– De mortuis aut bene aut nihil, – немедленно повторил то же по-латыни Полуянов: щегольнул эрудицией. Но добавил:

– Ладно, больше не буду. Если это оскорбляет твои чувства.

– А что у тебя дальше написано про самоубийство? – спросила Надя.

Дима полистал дневник.

– Вот есть еще одно упоминание. – И зачитал:

– “Восемнадцатое января. Говорят, по факту гибели Л.К. заведено уголовное дело…” Вот и все… Что ж, занесем, так сказать, в анналы… – Дима заложил страничку зубочисткой.

Красавица официантка в очередной раз выглянула из кухни, посмотрела вопросительно на Полуянова. Он ей явно тянулся – вот ведь красавчик несчастный!.. Дима отрицательно помотал головой, и официантка снова исчезла, оставив их совсем одних в пустом зале.

– Так, может, эту девушку убили ? Из окна столкнули? – сказала Надя, переключая Димино внимание на себя. (“Эх, мне бы фигурку, как у той официантки!.. Нет, нет! Больше никаких взбитых сливок!..”) – Девушку столкнули? – высокомерно протянул Дима. – Если так, это установило бы следствие. – И продолжил назидательно:

– Современная криминалистика может по положению тела установить: выбросился человек из окна – или случайно выпал. Или его кто-то столкнул.

– Так то современная криминалистика, – упорствовала Надя. – А тогда, может, не умели?

– И тогда умели, – безапелляционно сказал Дима и снова погрузился в чтение.

Наде ничего не оставалось, как вернуться к тетрадке из семьдесят шестого года.

Спустя пару минут Полуянов присвистнул.

– Что такое? – встрепенулась Надя.

– Вот, послушай. – Дима зачитал:

– “Двадцатое января семьдесят восьмого. Сегодня ко мне на прием явились трое моих студентов, третьекурсники с мехмата.

Я их неплохо знаю – это Ш., К, и Ж. Они не разлей вода, их еще “тремя мушкетерами” называют. Вместе учатся, вместе живут, вместе в стройотрядах и в СТЭМе…"

– А что такое СТЭМ? – спросила Надя.

– Студенческий театр эстрадных миниатюр, – пояснил Дима. – Что-то вроде КВНа. Не перебивай.

– Хорошо, – смиренно сказала Надя.

– “…Так вот, одного из них, Ш., изрядно, как говорят в простонародье, избили. Носовое кровотечение, рассечена бровь, гематома на щеке слева. Пальцевые следы на шее. Мы с Раечкой оказали ему первую помощь. Я сказала, что вызываю перевозку и отправляю Ш. в стационар. Он взмолился: нет, пожалуйста, не надо! Завтра экзамен! Последний!.. Спрашиваю: кто избил? За что? Ш. супится. Отвечает: избил неизвестный на улице, почему – не знаю. По лицу его вижу: врет. Выглядываю в коридор, там К. и Ж. ждут, как верные оруженосцы. Выпроваживаю из кабинета избитого, вызываю К. Допрашиваем его вместе с Раечкой, что называется, с пристрастием. Тот наконец признается, как дело было. Выгоняю его, завожу в кабинет Ж. – тот подтверждает слова К. Снова наседаем на Ш. – тот тоже говорит всю правду… В то же время все трое, включая избитого, умоляют меня: не отправлять Ш. в больницу и не давать делу хода. Чего, мол, не бывает… Ничего им не обещаю. Впрочем, отпускаю Ш. домой, то есть в общагу, и предписываю ему постельный режим. Категорически рекомендую лежать, не вставая, ничего не читать, ни к какому экзамену не готовиться. Завтра тихонечко идти сдавать. Говорю: что успел выучить, то и выучил. И никакого алкоголя после сдачи!..” – Дима закончил чтение и резюмировал:

– Вот такая кровавая драма.

– Мало ли драк в общагах бывает, – пожала плечами Надя.

– Много, – охотно согласился Дима. – Но вот смотри: здесь есть позднейшая приписка. Сделана маминой рукой. – И он протянул тетрадку через стол.

Надя глянула: другими, красными, чернилами был обведен инициал студента “К.”, красная линия от инициала тянулась к полям, а рядом написано: “Тот самый?"

– “Тот самый”… – вслух повторила она. – Кто – “тот самый”?

– А я знаю? – хмыкнул Дима. – Что за манера: не писать настоящие фамилии. Даже в дневнике. Подумаешь: врачебная тайна! Клятва Гиппократа!.. Кстати, посмотри – там есть еще одна приписка.

Действительно: поперек тетради, на полях, было что-то написано малоразборчивым почерком – чрезвычайно меленькими, совсем крошечными буковками. Запись явно относилась к истории с дракой: о сем свидетельствовала стрелка, ведущая к данной записи. Надя повернула тетрадь на девяносто градусов, напрягла глаза и с трудом разобрала: “История получила неожиданное продолжение. Долгое время я была не уверена, правильно ли я поступила. Теперь перечитала свою запись и снова уверилась: абсолютно правильно”.

– Какое “продолжение”? – вслух размыслила Надя. – Что такого сделала Евгения Станиславовна? Правильного или не правильного?

– Тайна. Страшная тайна общежитского подвала, – пожал плечами Дима вроде усмешливо – однако Надя видела, что он не может скрыть разочарования. – Но, – резко сменил он тему, – что-то мы здесь засиделись. Я уже снова есть захотел… Девушка! – крикнул он возникшей вдали официантке.

Когда та, покорно улыбаясь, подошла, скомандовал:

– Еще два кофе и две порции взбитых сливок.

– Нет! – горячо воскликнула Надя. – Сливки – одни!

* * *

Дима покончил со сливками (с видимым удовольствием, обжора!) и попросил официантку принести счет. Глянул на часы:

– Ого! Уже половина седьмого!.. Значит, слушай, Надюха, мою команду. Сейчас разбежимся. Я потащусь домой, то есть в гостиницу, поработаю дальше над мамиными дневниками…

– А я? – обиженно сказала она.

– А ты, извини, поработаешь над моим кошельком. Не ходить же тебе в одних и тех же, пардон, трусах? Мы, похоже, в Питере надолго застряли.

Надя начала хмуриться. Полуянов сделал отстраняющий жест.

– И свитерок себе купи. Не будешь же ты в одном, – снисходительный кивок в район ее груди, – вечно щеголять!

– Но…я…

– Отставить разговорчики. На завтра у нас большие планы. А ты – в несвежем свитере. Что люди подумают?!

Надя машинально взглянула на рукава. Что он врет? Ничего свитер не грязный! Но как же она себя глупо чувствует! Дима, конечно, прав. Запасная одежда ей нужна. Но какой ощущаешь себя идиоткой, когда нет денег…

– Все. Дискуссия окончена, – подытожил Дима. – Пройдемся сейчас вместе до Гостиного, я “капусту” с карточки сниму. И куражься себе. Баксов на сто-двести.

– Дима… – смущенно сказала Надя. – Извини, конечно.., а чего ты так деньгами швыряешься? Много зарабатываешь?

– Раз в десять больше тебя, – отрезал он. – Могу себе позволить. Да не щемись ты. Разбогатеешь – отдашь.

Надя не знала, каким образом она сможет разбогатеть. Но покорно кивнула. Она обязательно отдаст ему деньги! Слава богу, не из тех, кто одалживается.

Дима облегченно вздохнул:

– Ну и чудненько. Закончишь с магазинами – возвращайся в университет, в гостиницу. Потом вместе в маминых дневниках покопаемся. Дорогу в Купчино найдешь?

Что было отвечать? Оставалось только кивнуть.

* * *

Дима раскинулся за начальственным столом в роскошном кабинете гостиничного номера. Кожаное кресло Димочке здорово шло. И вообще выглядел он бодренько – хотя шел уже двенадцатый час, а ночью в поезде они болтали до самой Твери. А Надя еле удерживалась, чтоб не закрыть глаза и не провалиться в сон прямо здесь же, на кабинетном диванчике. В отличие от Димы, сладко храпевшего от Твери до самого Питера, она уснула только после Бологого. А встала – не было семи утра… А потом такой насыщенный день: джип, гостиница, главврач, архив, прогулка по Питеру, изучение дневников в ресторане… И наконец, самое нелюбимое занятие: хождение по магазинам в “экономном режиме” – чтоб выбрать и недорогое, и симпатичное… А Димка, гад, глянул на ее обновку и едко прокомментировал: “Слишком широкий свитер. Тебе, Надежда, вещи в обтяжку покупать надо! М-м, персик!.."

Надя сидела в кресле перед Диминым столом и украдкой массировала точку между большим и указательным пальцем – проверенный способ, чтобы взбодриться… А Полуянов, зануда, кажется, настроился на серьезный, долгий разговор.

– Ну-с, подведем итоги, – внушительно постукал Дима по столу карандашиком, играя в большого начальника. – Наденька, я попрошу вас стенографировать.

Глаза совсем слипались – китайский массаж помогал слабо. Но не могла она дать слабину перед Димой! Поэтому послушно взяла лист бумаги, карандаш и навострилась писать.

– Подведем итоги наших сегодняшних разысканий, – произнес Дима. – Что мы, товарищи, имеем? А имеем мы, товарищи, следующее… Версия первая, предложенная младшим оперуполномоченным Митрофановой… Итак: идут семидесятые годы. Зловещий вирус вырывается из суперсекретных ленинградских лабораторий и начинает косить направо-налево беззащитных студентов местного государственного технического университета…

– Подожди-подожди, я не успеваю…

– Да не пиши ты все подряд, дурында!.. Записывай конспективно: “вирус” – и все!.. Продолжаю… Сам факт эпидемии в ту тяжкую эпоху борьбы двух социальных систем засекречивают. Именно этим объясняется, что ни слова о ней не говорится в дневниках моей матери – послушного советского человека. Правда, неоднократно мы находим в дневниках глухие упоминания, что у мамы с тетей Раей, мол, “много работы”. И эти упоминания совпадают с теми годами, когда в университете могла свирепствовать эпидемия. Впрочем, ремарка “много работы” может означать что угодно. “Много работы” – постоянная планида участкового врача… К тому же версия с бактериологическим заражением никак не объясняет недавнего, чуть ли не вчерашнего, исчезновения медкарт из архива. И – смертей бывших врачей Полуяновой и Ставинкова, а также медсестры Митрофановой… – Дима глубоко вздохнул и продолжил уже не дурашливым, но человеческим тоном:

– Не могу я, хоть убей, представить себе, что твоя или моя мать продают споры сибирской язвы какому-нибудь арабскому террористу… И пенсионера, бывшего советского врача Аркадия Михайловича, я тоже в этой роли представить не могу.

– А может, – пискнула Надя, – ту эпидемию решили засекретить только сейчас? В связи с международной актуальностью…

– Может быть, все может быть… – задумчиво продолжил Дима. – И данная гипотеза нуждается в проверке. Каковую мы и проведем завтра в Санкт-Петербургском техническом университете…

Надя не спросила, как Дима собирается проверять гипотезу, а он пояснять не стал.

– Версия вторая…

От версии номер один у Нади осталась запись:

"7. Вирус? Бактериологическое оружие? Эпидемия?” Она поспешно нарисовала на листе двойку и обвела ее кружочком.

– ..В дневниках моей мамы, – продолжил Дима, – пока некоторые предавались покупательской лихорадке, я отыскал душераздирающую историю о том, как сбрендил и был доставлен в психушку студент мехмата с инициалами Н.Е. Вот эта история, – Дима помахал тетрадкой, – желающие могут позже ознакомиться с нею… Кстати, оказалось, что карты именно того курса, на котором учился несчастный псих, выкрадены из архива. Выдвигаем версию: студент Н.Е. вырос, стал законченным маньяком и принялся мстить врачам, когда-то поставившим ему диагноз…

– Но разве за тобой, Димочка, охотился маньяк? – возразила Надя. – Ты же рассказывал, что на тебя нападали настоящие бандиты на “девятке”… А маньякам даже прав водительских не дают… И мамулю твою разве маньяк убил? И мою?.. Оба раза так тщательно все спланировали…

– А вдруг этот Н.Е. не простой маньяк, а высокопоставленный? – немедленно заспорил Дима. – Например, какой-нибудь депутат или министр? Или – того выше? Сталин вон параноиком был, а страной почти тридцать лет правил. И всех врачей замочил, которые ему психический диагноз ставили – Бехтерева, например. Тоже ленинградца, кстати.

Надя покачала головой, но послушно записала:

"2. Маньяк-руководитель. Месть врачам”.

– Дальше, – скомандовал Дима. – В записях моей мамы мы находим жуткую историю. О том, как покончила с собой девушка с инициалами “Л.К.”… К сожалению, моя мама слишком тщательно блюла клятву Гиппократа. Поэтому даже в ее личных дневниках мы не находим полных имен и фамилий… Однако у меня имеется план, как мы можем сию тайну разгадать…

– Как?

– Все вопросы – позже, – сделал отстраняющий жест Полуянов. – Вернемся к несчастной самоубийце. Итак, дева сия училась на мехмате, на том самом курсе, карточки которого бесследно исчезли из архива. Выдвигаем версию: мог ли ее отец, или брат, или возлюбленный стать от потрясения маньяком? И начать убивать всех, кто имел отношение к ее смерти?..

– Не слишком ли много у тебя маньяков?

– Ладно, – великодушно согласился Полуянов, – пусть не маньяк. Пусть, предположим, дело о самоубийстве расследовали тогда тяп-ляп. А на самом деле эту Л.К. убили. А теперь убийца стал крупным руководителем… Кстати, ты заметила, что у нас сейчас все крупные руководители именно из Ленинграда?.. И он, этот большой босс, теперь стирает с лица земли все следы того убийства – чрезвычайно, конечно, его компрометирующего… Может такое быть?

Надя хотела возразить: “А не слишком ли много крупных руководителей?” – однако решила не перечить. И без того спать хотелось смертельно. А еще надо перед сном помыть голову. Поэтому она только пробормотала: “Все может быть…” – и записала:

"З. Самоубийство девушки. Ликвидация всех следов”.

– Далее, – продолжил раздухарившийся Дима, – мы имеем историю об избиении студента, зашифрованного в маминой тетради под инициалом Ш. История не стоила бы выеденного яйца – мало ли драк бывает в общагах. Но! В дневниках есть упоминание о двух других студентах, оказавших этому Ш. первую помощь. А именно – неких Ж, и К. В этом тоже нет ничего удивительного: ну, подумаешь, помогли другу… Однако рядом с инициалом К, имеется мамина собственноручная позднейшая помета. Она гласит: “Тот самый?” И вот эта помета заставляет нас рассмотреть данное происшествие четвертьвековой давности подробнее…

– К. – это был Касьянов, Клебанов или Клинтон, – пошутила Надя. Дима хохотнул:

– Молодец, старуха! Не теряешь чувства юмора.

Надя послушно записала:

".4. Избили Ш. Свидетели – некие Ж, и К. Рядом с фамилией К, пометка: “Тот самый?” Что бы это значило ?"

Дима наконец-то протяжно зевнул, глянул на часы, удивленно сказал:

– Ого! Пять минут первого. Пора баиньки… Ну, ладно, запишем последнюю версию… Итак, моя мамочка в дневниках пишет, что у нее на приеме был некий Абу Эль-Хамад – вроде бы палестинец. Кстати, это один из немногих случаев, когда мамуля указывает полностью фамилию больного. Видимо, потому, что тот – не постоянный ее пациент, из технического университета, а человек со стороны… Этого Абу прямо с приема мама отправила в больницу с диагнозом “аппендицит”. Вопрос: может ли этот самый араб Хамад оказаться, допустим, матерым террористом? Типа Хоттаба или Бен Ладена?.. Тогда сам факт его пребывания в Ленинграде компрометирует Россию. И теперь, когда началась мировая война с терроризмом, наши спецслужбы стараются, допустим, его связь с СССР скрыть. И не останавливаются ни перед чем – даже перед убийствами свидетелей? А, Наденька?..

"5. Абу Эль-Хамад – араб-террорист, – записала Надя. – Спецслужбы скрывают факт его пребывания у нас”.

– Ну, вот, кажется, и все, – вздохнул Дима. – Завтра будем эти версии проверять… А сейчас – сдавайте конспекты, – противным голосом проговорил он, подражая, видимо, какому-то преподавателю. Надя протянула ему листок с версиями. Полуянов проглядел, сказал:

– Толково, – сложил лист и сунул его в задний карман джинсов. Потом заявил:

– Ну а теперь – всем спать! Благодарю за службу! – И не успела Надя спросить его, во сколько завтра вставать и что они собираются делать, как он выскользнул из кабинета, оставив после себя крепкий аромат настоящего “Мальборо” и еле уловимый запах одеколона “Кензо”.

Глава 10

С утра пораньше они опять отправились в Санкт-Петербургский технический университет.

Поймали на перекрестке Бухарестской и Фучика старинные “Жигули”. Машина оказалась раздолбанной донельзя: воняла бензином, трясла на выбоинах, ревела и дергалась на перекрестках. К тому же Дима, разумеется, уселся спереди и завел с шофером нуднейший разговор о каких-то крестовинах, термостатах, сцеплениях… Надя со скуки стала смотреть со своего заднего сиденья в забрызганное окошко. Глядела – и не узнавала родного Ленинграда-Петербурга, где она, слава богу, десять лет прожила. Может, забыла все на свете, а может, вез их водитель такими улицами, где она и не бывала ни разу. Мосты, автобазы, акведуки, пустыри, линялые многоэтажки, кладбища… Не Питер, а Мытищи какие-то или Челябинск… Лишь когда они выскочили на Московский проспект – строгий, прямой и в своем, сталинском, роде державный, – Надя стала узнавать и вспоминать любимый город.

Наконец они переехали Неву по мосту Лейтенанта Шмидта, стали колесить по линиям Васильевского острова. Вот здесь все было мучительно знакомо. Все время казалось: вот еще полквартала они проедут – и будет их с мамой дом… Правда, здания вокруг как будто съежились по сравнению с детством… И вдруг всплыло воспоминание: на перекрестках раньше стояли деревянные будочки, и в них продавали пиво. Вспыхнула яркая картинка: отец протягивает внутрь будки бидончик. Наде снизу, с низины ее роста, видны только огромные белохалатные руки продавщицы, руки с покрасневшими пальцами, принимающие в будке бидон. Через пару минут бидон возвращают отцу уже полным. Шапка пива пузырится над ним. Струйки стекают по округлым бокам. А следом – из тьмы будки появляется огромная кружка: желтая, светящаяся. И над ней тоже пузырится, стекает пиво. Надя просит: “Дай пи-я!..” – и отец смеется, протягивает ей со своей вышины кружку, и она осторожно лижет бархатистую, горькую пену… “Где он теперь, мой отец?.. Что с ним? Он и не знает, поди, что мама умерла?.. Да и жив ли он сам?.. Может, найти мне его – пока я тут, в Ленинграде?.. Кто бы знал, как это, оказывается, тяжело – быть круглой сиротой…"

– Вставай, красавица, проснись!.. – закричал с переднего сиденья Дима, вырывая ее из плена воспоминаний. – Приехали!..

Он расплатился с дедком-частником. Тот просил сотню, Полуянов ограничился семьюдесятью рублями. Частник, впрочем, и тому обрадовался, развернулся и уехал, оставив их перед многоколонным фасадом главного корпуса Петербургского технического университета.

…Здесь Надю ожидало разочарование: в кабинет ректора Дима ее с собой не взял. “Жди, – сказал перед дверью в приемную. – Я скоро выйду”. Ну, правильно: он – опытный журналист, можно сказать – звезда, а кто она? Не пришей кобыле хвост. “Помощница”!.. К главврачу поликлиники ее еще можно с собой прихватить, а вот к ректору – извините. Вдруг ляпнет чего-нибудь?

Не желая и дальше себя расстраивать (и растравливать), Надя заходила по коридору перед ректорской приемной. Хождение всегда ее успокаивало: даже малая доза сжигавшегося при ходьбе адреналина возвращала ей ровное и бодрое состояние духа.

Надя ходила взад-вперед по пустынному, полутемному, гулкому коридору. Было очевидно, что Технический университет переживает не лучшие свои времена. Даже его главный, административный, этаж выглядел куда плоше, чем рядовые коридоры университета Запесоцкого.

Стены – последний раз крашенные в уныло коричневый цвет, наверное, еще при Брежневе – побурели от грязцы. Известка на беленом потолке кое-где разлохматилась. В углу расплывались годовыми кольцами следы от многочисленных протечек. За дверями с внушительными вывесками: “Проректор по учебной работе”, “Приемная комиссия”… – не слышно было голосов… Да и народу в гулком коридоре ни души. Завершая очередной свой виток по коридору (“Что-то Дима у ректора засиделся!”), Надя оглянулась и увидела вдали, на фоне окна, знакомый силуэт. Только одна женщина во всем Техуниверситете – а может, и в целом Петербурге – может расхаживать в юбке до пола, раздувшейся, словно на турнюре, и в кофточке с рукавами-буфф. Да, да, конечно же, это она! По пустынному административному коридору торопливо шла вчерашняя архивариус, Анастасия Андреевна. Надя поспешила ей навстречу, и они сошлись с архивной тетечкой, двух шагов не доходя до кабинета ректора.

Анастасия Андреевна казалась необычно возбужденной. На лице расплывались два багровых пятна. Она начала разговор первой:

– Надя! Вы что, тоже участвуете в совещании?

– В к-каком совещании? – опешила Надежда.

– Ну как же! Ректор сейчас назначил совещание по поводу пропаж документов. Вы слышали? В главном университетском архиве тоже исчезли личные дела студентов. Тех же самых студентов!.. С мехмата, выпуск восемьдесят первого года!.. Скажите: вы знали об этом? Заранее знали? Потому к нам с Дмитрием и приехали?

Ошеломленная Надя хотела было выпалить: “Да ни о чем таком мы не знали!..” – однако подумала: а что бы в таком случае сказал Дима? И – удержала готовую сорваться фразу. Произнесла слегка загадочно:

– Мы не знали – но мы предполагали. – Получилось хорошо, внушительно.

– Правда?! – ахнула Анастасия Андреевна.

– А, скажите, исчезнувшие дела в университетском архиве тоже заменили чистой бумагой? – спросила Надя.

– Нет! Их там просто нет! Они исчезли! Их украли!.. Пропажу заметили позавчера! И на сегодня ректор назначил совещание, с участием зампроректора по режиму, нашего главврача – он, кстати, еще не пришел? – и проректора по учебе! Первый случай в истории института! Кому, спрашивается, нужны были архивные дела и медкарточки!..

Надя подумала да и сказала:

– Может, кто-то хочет что-то скрыть? – “Нам, наверное, не повредит, если к поискам подключится университетское начальство – а может, и милиция. Тем более что они на этом совещании и сами, пожалуй, решат заявить в милицию”.

– Вы думаете?! – ахнула архивная дама. – Скрыть – но что?!

И тут из кабинета ректора вышел Дима. Ничуть не удивился, увидев архивариуса, вежливо поздоровался.

– Извините, дорогая Анастасия Андреевна, мы спешим.

– Да-да, – встрепенулась женщина, – мне тоже пора к ректору.

– Пойдем быстрей, – Дима потянул Надю за руку. – У нас полчаса до первого интервью.

Надя дала себя увлечь по тусклому коридору и только в конце его остановилась, оглянулась. Увидела, что Анастасия Андреевна вошла в ректорский кабинет. Придержала Диму и выпалила ему новости.

– Н-да… – протянул Дима, когда Надежда окончила рассказ. – Ну я и дурак… Должен был догадаться! Должен!.. Еще вчера!.. Вот ведь fucking shit! – Журналист с досады шандарахнул кулаком по коридорной стене. А Надя… Она еле ухитрялась скрывать торжество: ведь она, пусть нечаянно, – но добыла для их расследования важнейшую информацию!..

– Что мы теперь будем делать? – словно равноправный партнер (каковым она в данный момент себя чувствовала) спросила Надя.

– Ректор дал мне список преподавателей… – рассеянно сказал Дима. Он, кажется, переживал, что его обставила Надежда: младший, видишь ли, оперуполномоченный. – Я ректору навешал лапши: работаю над статьей о том, как ученые старшего поколения, невзирая ни на какие трудности, продолжают пестовать студентов… Вот мне ректор и надиктовал – пятнадцать фамилий всяких преподов и профессоров. В данном списке – пятеро выпускников мехмата. Из них трое – наши клиенты. Все они – выпускники того самого, восемьдесят первого, года. Вообще, ректор говорит, тот выпуск был звездным. О нем легенды ходили… Так что, – Дима посмотрел на часы, – через двадцать пять минут у меня интервью с одним профессором в крыле “А”. А через сорок пять минут – со следующим, совсем в другом корпусе, “М”.

– А мы успеем? С одной встречи на другую?

– Успеем, – ухмыльнулся Дима. – Потому что на одно из интервью пойдешь ты.

– Я?! – ахнула Надя.

…И теперь Надя, совершенно в одиночку, стояла перед дверью на кафедру кибернетики Санкт-Петербургского технического университета и отчаянно трусила.

Совещание на кафедре кибернетики, которую возглавлял профессор Резин, выпускник мехмата восемьдесят первого года, затягивалось. В дверную щелку она видела профессора. Тот нависал над начальственным столом, хмурил лохматые брови, рокотал хриплым басом. Сердитый человек, сразу видно. Подчиненные ежатся вокруг приставного столика, а он их, дикий лев, р-р-разносит…

Специально, что ли, Полуянов для нее выбрал самого злого из всех преподов? Сейчас Резин и ее пушить начнет!.. Надя в сотый, наверное, раз прокрутила в голове “школу юного журналиста”, что устроил для нее Полуянов: “Главное, Надька, веди себя уверенно. Никаких интеллигентских штучек: “Ах, не позволите ли?” да “Простите за беспокойство”. Держись с таким видом, будто ты ему одолжение делаешь. Ты, мол, дядя, – провинциальный профессор, а я – корреспондент столичной газеты. Захочу – расхвалю тебя, а захочу – обругаю”.

Когда Дима соловьем разливался, Надя только кивала – так у него выходило складно. Но сейчас, стоя под дверью грозного профессора, она чувствовала, что вся трясется от страха. Давай, Резин, поскорее кончай свое заседание, а то я совсем струшу. Дезертирую в буфет.

Наконец на кафедре зашаркали, зашумели стульями. Надя немедленно приоткрыла дверь. Преподаватели сбились в стайки, что-то горячо заобсуждали. К Резину прилепилась длинноногая деваха, по виду аспирантка. Внимательно его слушала, кивала, вымученно улыбалась. Надя решительно (“Не плетись, не сутулься, глаза не прячь”, – учил ее Полуянов) распахнула дверь, не постучав (еще один урок Димочки: журналисты никогда и никуда не стучатся). Подошла к профессору. Тот на нее – ноль внимания. Слушает свою аспирантку и хмурится. А преподаватели примолкли, с интересом смотрят на Надю – кто, мол, такая, с чем пожаловала?

– Михаил Дмитриевич, здравствуйте. Я – Надежда Митрофанова, корреспондент газеты “Молодежные вести”.

Реплика прозвучала хорошо, солидно. Не зря Дима ей внушал, чтобы голос не дрожал, не срывался.

Профессор немедленно уставился на Надину грудь. Такая реакция ее порадовала. Значит, этот Резин – обычный мужик. Такой же, как хачики с рынка.

– Чем могу, Надежда.., м-м…

– Кирилловна, – с достоинством сказала она. И радостно отметила, что в глазах аспирантки-красотки явственно засверкали искорки зависти. Еще бы! Приходит девчушка, в два раза младше, и профессор сразу величает ее по имени-отчеству.

Теперь главное – не сбиться, повторить заученную фразу как по писаному:

– Мы готовим материал под условным названием “Знания, проверенные временем”. Он будет посвящен университетским преподавателям, – тут, как учил Полуянов, нужно загадочно улыбнуться. – И мы решили, – продолжала Надя, – поговорить с теми учеными, у кого большой опыт, солидный стаж и огромный багаж знаний…

Как и предупреждал Дима, при этих словах профессор Резин приосанился, помягчел и стрельнул глазами по сторонам – слышат ли Надю коллеги? Коллеги – слышали. А она быстро закончила:

– Ваш ректор рекомендовал обратиться именно к вам. (“Себе-то Димка наверняка более перспективного препода забрал”.) Ай да молодец я! Справилась! Целый монолог прочитала!

– А в каком жанре будет ваш материал? – вдруг спросил ее Резин.

Ну вот, началось. Пошли неподготовленные вопросы. И как, интересно, ей отвечать? “Статья – это что такое? Жанр или не жанр? А интервью? А зарисовка?"

Надя приложила все силы, чтобы: а – не покраснеть, б – чтобы голос не дрожал и в – снисходительно улыбнуться. В конце концов, этот Резин – кибернетик. Чего он там понимает в жанрах?!

– Это будет очерк. Большой, прочувственный очерк, – ответила Надя. Эту формулировку она недавно слышала от Димы. Авось сгодится – хорошо бы только профессор не заметил ее замешательства.

– Сколько вам нужно времени для интервью? – продолжал пытать Резин.

Дима говорил ей, что интервью обычно занимает минут сорок. “Но тебе. Надежда, и полчаса хватит. Нет ничего хуже, когда сидишь и не знаешь, о чем спросить. А заготовленные вопросы, скажу по опыту, быстро кончаются”. Надя же, наоборот, боялась, что профессор начнет нести всякую отсебятину и она не сможет переключить его на нужную тему.

– Мне нужен час.

* * *

Дмитрий Полуянов нарушал университетские правила. Курил прямо в коридоре и даже цигарку в руке не прятал, дымил демонстративно. Во-первых, народ весь на лекциях, а во-вторых, Дима нервничал. И злился – в первую очередь сам на себя. Зачем он послал Надьку к этому Резину? Попросил ее накоротке побеседовать, а она уже битых два часа сидит. Впрочем, сам виноват. Отправил на дело “чайника”. Вот и мучайся теперь, жди – потому как следовало предполагать, что безответная Надя окажется не в силах заткнуть профессорский красноречивый фонтан. Ну и ладно, пусть знает, каков на вкус журналистский труд. А то свалилась ей с неба удача с архивариусом – тут же нос задрала. Он-то заметил, с каким торжеством она поглядывала на него. Подумаешь!.. Повстречала архивную тетеньку – заметьте, совершенно случайно – и не менее случайно узнала новость про кражу в “большом” университетском архиве.

Полуянов в который раз заглянул в дверную щелку. Увидел гривастого Резина и поникшую Надю рядом. До Димы донесся тихий, басистый гул – профессор рта, кажется, не закрывал. А Надька только кивала. Обычное дело – интервьюируемый заговорил вусмерть журналиста-новичка. “Сколько можно? Прервать их, что ли?!” Дима закурил вторую сигарету и услышал наконец, что на кафедре раздались шаги, к двери приблизились голоса.

– Не забудьте, Надежда Кирилловна, материал мне на визу прислать, – услышал Полуянов строгий басок. А в ответ – лепет Надьки:

– Безусловно, Михаил Дмитриевич. Вы мне дали такую бесценную информацию…

Дима фыркнул. Дверь отворилась, и его взору явилась измученная, бледная Надя. Увидела его – просияла, затопотала каблучками, чуть не бегом подбежала.

– Ой, Дима, это такой кошмар! Так сложно, ты не представляешь! Он мне свою диссертацию пересказывал, и студентов ругал, и президента – что зарплата у ученых маленькая… Наука разваливается!.. Я и слова вставить не могла!

Полуянов постарался скрыть улыбку. Первое интервью, оно у всех одинаковое. Он это уже проходил – пятнадцать лет назад. Твой собеседник говорит, говорит… О себе, о политике, о любимой собаке – а ты, как дурак, киваешь. И мучительно понимаешь, что статьи у тебя не получится… Надьке-то хоть никакой статьи писать не надо.

Дима подхватил девушку под руку, повел прочь от кафедры. Ее кожа казалась раскаленной, пальцы слегка подрагивали в его руке. Перенервничала, бедняга! Дима с удивлением поймал себя на мысли, что он чувствует некоторую братскую нежность по отношению к этой старательной, возбужденной, уставшей девочке… А Надя немедленно принялась оправдываться:

– Представляешь, этот Резин ничего мне про студенческие годы рассказывать не хотел. Даже злился: почему, мол, вас это интересует? Я его про эпидемию спрашиваю, а он так противно улыбнулся и говорит:

"Какие там эпидемии?.. Разве что воспаления хитрости!.."

Надин возбужденный голосок громко звенел под университетскими сводами, и Диме пришлось успокаивающе погладить ее по руке и сказать ласково:

– Тише, Надюшка, тише. Ты молодец. Все сделала правильно. Успокойся. Расслабься.

Ее рука дрогнула, обмякла. Дима слегка сжал ее пальцы:

– Мы с тобой – молодцы. Оба. Кстати, сказать, что я узнал? Ту девушку, самоубийцу, звали Леной Коноваловой.

Надя сразу понурилась. Дима поспешно добавил, утешая ее:

– Мне просто повезло больше. Препод, как и твой Резин, – наполовину тухлый. Но я его разговорил… Эпидемий никаких, он говорит, в его время точно не было. Так что, Надежда, извини: твоя версия про бактериологическую войну, кажется, благополучно и бесславно развалилась…

– Нам же лучше, – пробормотала Надя. Безусловно, она расстроилась: и узнала у своего Резина мало, и версия ее лопнула.

– А еще мой доцент, – продолжил Дима, – дал мне шикарную наводку. У нас в три часа новая встреча.

Надя не удержалась – облегченно вздохнула. Он ясно сказал: “у нас”. Значит, слава создателю, кажется, больше у нее в одиночку никаких интервью не будет.

Графу “редакция” можно было вычеркивать.

Там действительно никто ничего не знал. В “Молодежных вестях” ответили одинаково: и “директору Института питания, Полуянов брал у меня интервью, где гранки?”. И “старому другу, я на два дня в Москве, Полуянов мне очень нужен”. Ответы оказались идентичными. Они подтверждали первоначальную версию. А она означала самое неприятное. А именно: Полуянов, похоже, идет по следу. Ответы, данные Седову в редакции, были просты: “Он в Санкт-Петербурге”. На дальнейшие расспросы следовали пояснения: “Где Полуянов будет конкретно, он не сообщал. Звоните ему на мобильный, у него в Питере роуминг”.

Однако сотовый телефон Полуянова не отвечал. Воспользовались услугами Связиста. Тот сообщил: мобильный телефон Полуянова отключен, батарея снята, разряжена. Местонахождение аппарата определить невозможно. Кажется, журналист – тертый калач. Подстраховался. Или это случайность ?

"Ближний круг” журналиста также молчал. Связист прослушивал аппараты троих коллег, двух близких и двух неблизких друзей, пятерых девушек, пары соседей… Ничего.

Седов дал указание расширить круг “возможных контактеров”. С завтрашнего дня к прослушке подключат еще семерых знакомых Полуянова.

Был и еще один вопрос. Хотя в редакции и говорили, что журналист отправился в Санкт-Петербург, – билетов ни на поезд, ни на самолет он не приобретал. Еще раз, на всякий случай, проверили билетные кассы. Расширили сферу запроса. Теперь, когда исключили поезд и самолет из Москвы, уточнялось, не приобретал ли гражданин Полуянов билетов в ближайших к столице городах: в Туле, Твери, Истре, Егорьевске, Красногорске и других. Оставалась вероятность, что журналист добрался до Санкт-Петербурга, воспользовавшись по доверенности автомобилем кого-то из знакомых (его личный “ВАЗ-21063” по-прежнему оставался припаркованным близ метро “Автозаводская”). Имелась также возможность, что Полуянов доехал до Питера благодаря услугам нечистоплотных проводников Октябрьской железной дороги. Слишком много дыр нынче у столицы, слишком много способов беспрепятственно выскользнуть из нее…

Были запрошены гостиницы Санкт-Петербурга. Там сообщали, что гражданин Полуянов у них не останавливался. Возможно ли, что у него имеется паспорт на чужое лицо? Эта вероятность прорабатывалась.

Была проведена проверка у троюродной сестры Полуянова, проживавшей с мужем и тремя детьми в Санкт-Петербурге по адресу: улица Красного Курсанта, сорок девять, квартира два. Оперативные источники неопровержимо свидетельствовали: в поле зрения данной семьи гражданин Полуянов в последнее время не появлялся. Других родственников у него в Питере не имелось.

Был также опрошен собственный корреспондент газеты “Молодежные вести” в Санкт-Петербурге. Он показал, что объект на контакты с ним не выходил. Значит, если Полуянов находится в Питере, он, выбирая место проживания, либо воспользовался неизвестным контактом, либо поселился в частном секторе.

В Санкт-Петербурге Полуянов оставил единственный след. Вчера в 19.31 с его кредитной карточки были сняты наличные в банкомате в Гостином дворе. Однако вполне могло быть, что след этот – ложный и карточкой журналиста пользовался кто-то еще. Но в совокупности с подписанной главным редактором командировкой в Питер эти данные заслуживали самого серьезного рассмотрения.

На самом деле вариантов могло быть два.

Первый – журналист отчаянно напуган и потому умело скрывается где-то в столице или Подмосковье. Трюк же с кредиткой – либо сознательная дезинформация с его стороны, либо сбой в системе слежения. Однако существовала и другая вероятность, а именно: Полуянов находится в Петербурге, при этом он скрывается, а значит, осознает опасность – и, возможно, сам идет по следу.

По давней привычке – надеяться на лучшее, но рассчитывать на худшее – Седов остановился на последнем варианте. В столице все равно делать ему было нечего. Номер второй и номер третий по-прежнему находились вне пределов досягаемости.

Утренним рейсом Седов снова, как и неделю назад, вылетел в Петербург. Если Полуянов идет по следу, надо находиться к нему поближе. И самому отправиться по его следам.

А Полуянов, скорее всего, заявится в семью погибшего главврача студенческой поликлиники Ставинкова.

Журналист считает, что он – самый умный. Наверняка пожелает лично убедиться, что смерть старого хрыча не случайна. Что ж, пусть попробует.

Имелся также вариант, что в поисках истины журналист, как дурачок, отправится в Санкт-Петербургский технический университет. Ну-ну. Милости, как говорится, просим.

Надя и Дима. То же самое время

В столовке Технического университета пахло не слишком обнадеживающе: клейкими макаронами и жареной рыбой.

Надя с Димой ограничились растворимым кофе и сохлыми пирожками.

Отгремел очередной звонок, началась пара, и столики были пусты, лишь в дальнем уголке компания прогульщиков праздновала свой бесконечный праздник.

– Ты как, за едой работаешь? – поинтересовался Дима. Он достал из сумки диктофон, поместил его между тарелками. Предложил с некоторой гордостью:

– Хочешь настоящее интервью послушать? Надя немедленно заершилась:

– А что, мое было не настоящим, что ли? Игрушечным?

Дима снисходительно улыбнулся, включил диктофон и разломил пирожок с капустой.

– Добрый день, Николай Андреевич, – тихонько провещал диктофон голосом Димы. Надя глянула: тот слушал самого себя с очевидной любовью. Мелькнула мысль: “Уж не Нарцисс ли он?” – Я Дмитрий Полуянов, корреспондент газеты “Молодежные вести”, – продолжил диктофон. Кроме них двоих, никто не мог слышать запись, да и никому это было не интересно. – Как тут у вас уютно! Неужели сами такие цветы разводите?

– Сам, сам…

– Драцена у вас исключительная.

– Спасибо, польщен.., я…

– Николай Андреевич, вы ведь этот университет заканчивали? В восемьдесят первом году – мехмат, кажется ?

– Да.., а откуда вы…

– Тогда только вы сможете мне помочь. Я пишу материал о том, чем нынешние студенты отличаются от студентов вашего поколения. Вы ведь, когда учились, в общежитии жили… Студенческую жизнь знали изнутри… Как вы думаете: может в наше время случиться нечто подобное тому, что произошло с той девушкой-самоубийцей ?

– Сразу беру быка за рога, – прокомментировал Дима самого себя в диктофоне.

– ..Помните: студентка с вашего курса покончила с собой. В семьдесят восьмом году, кажется, это было…

На пленке вздох, затем – грустный голос преподавателя:

– Ox, да, помню… Конечно, помню, хотя сколько уж лет прошло. Бедная Леночка…

– Абсолютно естественная реакция, – прокомментировал Дима. – Он не вздрогнул, не отшатнулся, не побелел, не покраснел…

– А фамилия ее была… – продолжил “диктофонный” Дима.

– Коновалова. Леночка Коновалова. Красавица. Умница. Талантливая…

– Вот так. Фамилия установлена, – гордо прокомментировал Полуянов.

– Да, я тоже слышал, – продолжил Дима внутри диктофона, – что человеком она была незаурядным. Но все-таки – что с ней тогда произошло? Неужели правда – из-за того, что завалила экзамен? Или – любовь? Или.., может, депрессия, мозг не выдержал перегрузок?

– Нет, Лена была не из тех, кто впадает в депрессии. Всегда следила за собой, какие-то травы заваривала, зимой все на катке пропадала… Веселая, хохотушка. Но учиться тоже успевала, отличницей была круглой… Она сама из пригорода, из К. На первом курсе дома жила, переехала в общежитие только на втором, когда предметов прибавилось. В электричке, говорила, ей учиться тяжело… Не нравилось ей сначала у нас в общаге, после маминых-то пирогов, а потом – ничего, привыкла.

– А правда, что в тот день она не сдала экзамен ?

– Правда. Тензорное исчисление. Этот профессор… Как его фамилия-то, господи… Романишин!.. Зверь!.. С похмелья, что ли, тогда был… Восемь двоек поставил. Восемь!.. И Леночке в том числе. А она – отличница, ленинский стипендиат. В зачетке не то что тройки – ни одной четверочки не было… Ну, она и психанула…

В диктофоне – вздох, шипенье пленки. Потом – Димин голос:

– Но остальные-то живы…

– Почему живы? Профессор Романишин умер. От инфаркта. Через три года. Очень он этот случай переживал. Из университета ушел…

– Но другие-то студенты тоже двойки получали, но никто из окон не бросался… Так, может, все же любовь?

– Точно не знаю. Болтали про нее разное. И про любовь тоже… Но, по-моему, это чушь собачья. Я ее и с парнем-то ни разу не видел. Ни в университете, ни в Доме культуры, ни на катке… Нет, она совсем не синий чулок была. И в компаниях бывала. И танцевала на дискотеках.. Но, знаете, я ни разу не видел, чтобы она с кем-нибудь там целовалась, или шла в обнимку, или, простите, обжималась на лестнице… Чистая она была, светлая… Впрочем, извините, никогда не любил сплетни собирать. Так какой у вас ко мне вопрос?

– Говорят, у вас курс был замечательный. А были у вас на курсе, что называется, хранители традиций ? Те, кто организовывал, например, встречи выпускников…

– Да, есть такие… Вот Юлечка, например, Снегуркина… Она, кстати, недавно встречу выпускников проводила. Я, к сожалению, на ней не присутствовал – болел.

– Снегуркина, вы говорите? А по батюшке как?

– Юлия Павловна, в учебной части нашей работает. Так какой у вас ко мне все-таки вопрос?

– Я об этом, собственно, и говорю. Чем, на ваш взгляд, современные студенты отличаются от студентов вашего поколения ?

– Ленивые. Циничные. Ничего святого… Дима остановил запись:

– Там дальше еще немного бла-бла-бла – про век нынешний и век минувший… – Щелкнул ногтем по циферблату наручных часов:

– Учись, пока я жив, Надька. На все про все – тринадцать минут. А не два часа, как у некоторых.

– Чего мне учиться? – буркнула Надя. – У меня своя работа есть. – И добавила с ехидцей:

– А где ж твой вопрос про эпидемию?

– Дальше, – не моргнув глазом ответил Дима. – В самом конце. Согласно законам жанра интервью: о самом главном спрашивай, когда прощаешься.

– Зато я про диссертацию Резина тебе могу рассказать. В подробностях, – возразила, улыбаясь, она.

– О'кейчик, Надя, ты умница. Но давай, миленькая, собираться к Снегуркиной. Будем надеяться, что хранительница традиций расскажет нам чего-нибудь интересненькое.

Глава 11

Наде сразу понравилась Юлия Павловна Снегуркина. Улыбчивая, милая, она встретила их с Димой с непоказным радушием.

– Проходите, молодые люди, располагайтесь. Хотите чайку?

– А кофейку не найдется? – спросил нахал Дима.

– Найдется и кофеек. Сейчас чайничек поставим. Выглядела госпожа Снегуркина в соответствии со своими сорока с чем-то годами: “гусиные лапки” у глаз, крашеные белые волосы, шею предусмотрительно прикрывает белый шарфик. Однако была она худенькой, легконогой, изящной, и Надя представила себе, что в молодости, когда женщина училась на мехмате, студенты называли ее, верно, Снегуркой или Снегурочкой. Пожалуй, это прозвище как нельзя лучше отражало ее светлую внешность и добродушный характер.

Чайник вскипел, Снегуркина налила всем кофе, с улыбкой поставила чашки перед Надей с Димой. А тут и солнце вдруг появилось из-под низких питерских туч, проникло сквозь чисто вымытые окна, легло прямоугольным пятном на стену – совсем ласково стало в кабинете.

– С чем пожаловали к нам, москвичи? – проговорила Снегуркина. В ее обращении “москвичи” не прозвучало сарказма, какой обычно вкладывают жители Северной столицы в это слово, – одно только радушие.

– Мы готовим для нашей газеты, “Молодежных вестей”, – начал Дима, – материал под условным названием “Двадцать лет спустя”: как сложились судьбы тех студентов, что закончили вуз двадцать лет назад? Как прожили они эти непростые годы, изменившие страну? Чем занимаются сейчас?

"Вот ведь – врет и не покраснеет, – подумалось Наде. – Все они, журналисты, такие. Ректору Дима лепит одно, главврачу – другое, этой Снегурке – третье… А если Снегуркина с тем же Резиным встретится? Сличит наши, так сказать, показания?.. Впрочем, мы с Полуяновым тогда уже будем далеко… На это Дима и рассчитывает”.

– Ваш ректор говорил мне, – продолжал Полуянов, – что у вас, мехматовцев, выпускников восемьдесят первого года, курс был необыкновенный. Это правда?

– Ректору, конечно, видней… – улыбнулась женщина. – Но я наш курс очень люблю.

– Говорят, именно вы, Юлия Павловна, встречи выпускников обычно устраиваете?

– Есть такое дело.

– А в этом году вы двадцатилетие окончания праздновали?

– Праздновали.

– Много народу съехалось?

– Около ста человек…

– О-о!..

– ..Правда, весь выпуск у нас составлял двести пятнадцать человек. Многие не смогли приехать. Кто-то живет и работает у вас, в Москве, кто-то – в других городах. Занесло наших и в Америку, и в Израиль, и в Канаду. Трое работают в Австралии, один человек даже в Чили… Ну, кто-то не приехал по болезни или по материальным соображениям – есть, к сожалению, и такие. Кто-то сильно загружен. Трое, увы, уже скончались…

– А кто среди ваших однокурсников особенных успехов добился?

– Все, по-моему, неплохо устроились, – лучезарно улыбнулась Снегуркина. – Резин, например, – профессор, доктор, завкафедрой…

– Мы с ним уже встречались, – вклинилась Надя.

– Прекрасный ученый и человек необыкновенный, правда?.. – восхищенно проговорила женщина.

Надя согласно покивала и подумала: “Зануда он необыкновенный” – А есть те, кто изменил своей профессии? – продолжал плести свою паутину Дима.

– Вовочка Коростылев, – улыбнулась Снегуркина. – Он стал астрологом.

– Астрологом?

– Да. Вы его, наверно, по телевизору видели. Бородатый такой. Он часто на телевидении выступает.

– “Тот самый К.”, – вслух произнесла Надя. Дима метнул на нее взгляд, в котором читалось:

"Молчи, сам догадался!” – и продолжил допрос:

– У этого Коростылева, наверное, много друзей было…

– Нет, почему вы решили? Он, наоборот, все время наособицу был.

– А в СТЭМе Коростылев выступал?

– Да нет, что вы. Он все больше с книжками. Фантастику читал. Правда, никто и подумать не мог, что он астрологом станет. Тогда и профессии-то такой не было. Лженаука!..

Дима глянул на Надю. Еле заметно покачал отрицательно головой. Она ответила ему понимающим взглядом: “Я тоже думаю, что Коростылев не тот самый К, из дневника Евгении Станиславовны”.

– А других знаменитостей с вашего курса не вышло? – продолжал наседать на Снегуркину журналист. – Актеров, писателей, телеведущих?

– Депутат Госдумы – такого человека можно считать знаменитостью? – лукаво произнесла женщина.

– Депутат? – округлил глаза Дима. – Думы? Государственной?

– Государственной, – засмеялась женщина. – Самой что ни на есть Государственной.

– И кто это? – подался вперед Полуянов.

– Костя Котов. Точнее – Константин Семенович Котов.

Надя с Димой опять переглянулись. “Вот он, тот самый “К.”?"

– Что-то я не слышал о таком депутате… – тщательно маскируя азарт, произнес Полуянов.

– Ну что вы… Он в Москве уже давно. С самого Первого съезда народных депутатов, с восемьдесят девятого года. И все это время – в парламенте. В девяносто первом году вместе с Ельциным Белый дом оборонял. В девяносто третьем – наоборот, в отличие от многих коллег, Ельцину сдался. Потом его снова выбрали, уже в Думу… Но, – спохватилась Снегуркина, – Костя парень хороший. Я, правда, сама к нему никогда не обращалась – но некоторые наши ребята к нему за помощью ездили. И он всегда принимал. И помогал, чем мог. А то, что вы о нем ничего не слышали, неудивительно. Он не мельтешит, на трибуну не лезет. Работает спокойно в своем комитете или там подкомитете. Костя всегда таким был. Спокойный, умный, обстоятельный. Отличник, спортсмен – но держаться предпочитал в тени…

– Он в общаге жил?

– Да. Он откуда-то с Севера. Из Череповца, что ли.

– В комсомольской работе, наверно, участвовал… – вслух предположил Дима.

– Нет. Вы знаете – нет. От общественной работы Костя тогда уклонялся.

– А в СТЭМе выступал?

Снегуркина засмеялась каким-то своим воспоминаниям.

– Знаете, любил Костька театр. Но, как говорится, без взаимности. Таланта сценического в нем не было. Так что он вечно вокруг нашего факультетского театра сшивался, но был в основном на подхвате. Реквизитором, осветителем, суфлером… Только раз ему дали роль – почти без слов. Изображал Костя в одной миниатюре ребеночка-дебила. Ему там папаня говорит: “Что ж ты такой у меня неуч, такой тупой…” – и по голове ему стучит. А Костька делал лицо придурочное и говорил:

"Папаня, стучат…” Очень у него это “папаня, стучат” хорошо получалось. Очень к его лицу – довольно простодушному на первый взгляд – подходило. Зал обычно просто со смеху покатывался. Котова даже дразнили одно время этим “папаня, стучат”. Это его звездный час был. Он в этой роли переиграл даже того, кто роль отца исполнял – а им сам Шепилов был…

– Кто?! – в один голос воскликнули Надя и Дима – они оба вспомнили инициал Ш., стоявший в тетради Евгении Станиславовны рядом с “тем самым К.”.

– Шепилов, – удивилась их реакции Снегуркина. – А вы что, знаете его?

– Нет, – быстро сказал Дима. – А кто это?

– Друг Кости Котова. Тоже с нашего курса. Отличник, звезда… Вот у него, в отличие от Котова, настоящий театральный талант был…

– Значит, Шепилов с Котовым дружили? – уточнил Дима.

– О, не разлей вода!

Надя с Димой переглянулись, и Надежда, опережая журналиста, выпалила:

– А где он сейчас – Шепилов?

– Он тоже у вас, в Москве. И тоже – большой человек.

– Кто конкретно? – быстро спросил Дима.

– Бизнесмен. Довольно крупный. Торгует лесом, нефтью, тракторами… Всем подряд. Он приезжал в феврале на встречу курса. Все как полагается: “Мерседес” с шофером, костюм от “Хьюго Босс”… Но он, знаете ли, без этих… – Снегуркина изобразила пародийно на обеих руках “пальцы веером”, – ..новорусских понтов. По-прежнему милый парень. Без выпендрежа. Половину нашего стола тогда, в феврале, оплатил. Ой, что это я говорю!.. Не записывайте! Он же просил меня никому об этом не рассказывать!

– Это останется между нами, – успокоил женщину Полуянов. И подался вперед:

– А Шепилов с Котовым до сих пор дружат?

– В последний раз Кости Котова на встрече выпускников не было – он как раз ездил с парламентской делегацией в Страсбург. Но у меня создалось впечатление, что Котов и Шепилов дружат. Пусть не близко, как раньше, – но они порой пересекаются, там у вас, в Москве.

– Шепилов-то давно в бизнесменах ходит?

– Да. Он в Ленинграде был одним из первых кооператоров. Еще в конце восьмидесятых. Потом в Москву перебрался.

– Может, это Котов перетащил его в столицу?

– Скорей уж наоборот, Шепилов с его-то деньгами помог Косте депутатом стать. Но это мои домыслы! Не пишите!.. Вернее всего: они оба друг друга стоят. И никто никого никуда не тащил. Оба – ребята умные, дельные. И карьеру каждый сделал сам по себе.

– А они. Котов с Шепиловым, дружили в университете только вдвоем? – продолжил выспрашивать Дима. – Или у них целая компания была?

На Полуянова приятно было посмотреть: разрумянился, глаза разгорелись. Похоже, он понял: они вышли на след, и Снегуркина – для них бесценный источник информации: много знающая, бескорыстная, говорливая и обаятельная. Однако последний вопрос омрачил легкой тенью лицо их информаторши. И тут, как по заказу (или как в книге), солнце, словно решив, что хватит ему освещать гранитный северный город, исчезло за тучами. Сразу стало видно, что уже глубокая осень, и скоро сумерки, и со дня на день пойдет снег. Снегуркина вздохнула:

– С Котовым и Шепиловым еще один дружил. Да, они втроем всюду ходили. Третьего Толиком звали. Толик Желяев.

И снова Надя глянула на Диму и по его лицу поняла, что тот тоже вспомнил: третье загадочное имя в записной книжке Евгении Станиславовны, рядом с К, и Ш. начиналось на Ж… Неужели?.. Неужто они отыскали троицу друзей из семьдесят восьмого далекого года?

– Желяев – как пишется: через “е” или “и”? – спросил Дима, и голос его от волнения дрогнул, впервые за весь разговор.

– Через “е”.

Дима быстро записал фамилию в блокнот. Выстрелил следующим вопросом:

– А этот Желяев – что он за человек?

– Желяев? Очень обыкновенный. Спокойный, ровный, даже суровый. Слова из него не вытянешь.

– А они, Желяев, Шепилов и Котов, когда в университете учились, между собой ругались? Может быть, дрались?

– Дрались? Да нет, ну что вы. Никогда о таком не слышала.

– А кто он сейчас, Желяев?

– Он служит где-то в ФСБ.

– Вот как! – не удержался, чтоб не воскликнуть, Дима.

– Да, и тоже у вас в Москве. Уже в изрядных чинах. Может, полковник, а может, даже генерал.

– А не знаете, Юлия Павловна, – заторопился Дима, – они, все трое – Желяев, Шепилов и Котов, – сейчас друг с другом отношения поддерживают?

– Представления не имею. Кости Котова, как я уже сказала, на последней встрече не было. А Шепилов с Желяевым на этой встрече держались друг с другом, я заметила, довольно отчужденно. На шею, во всяком случае, друг другу не бросались. Да что вы все только о них троих расспрашиваете?

– Они чинов достигли известных, – не моргнув глазом, ответил скрытой цитатой из Грибоедова Дима. – К тому же, вы говорите, они звездами вашими факультетскими были. Стройотряды, общественная работа, самодеятельность…

– Ну, Желяев в самодеятельности никогда не блистал. Если не считать, конечно, песен под гитару. – Снегуркина саркастически скривила рот. – Причем непременно, как тогда говорили, “высокого патриотического звучания”: “Слышишь, время гудит: БАМ, на просторах крутых: БАМ!.."

– А вы не любите Желяева, – заметил Полуянов.

– Почему же не люблю? – возразила Снегуркина. – Просто я к нему абсолютно равнодушна.

Тут раздался телефонный звонок. Снегуркина сняла трубку и со сдержанной гордостью проговорила в телефон:

– У меня тут корреспонденты из Москвы. Давайте через часок, ладно?

– У меня такое впечатление, – улыбнулся Полуянов, когда та положила трубку, – что половина вашего курса в Москву уехал. Это что – тлетворное влияние фильма “Ирония судьбы”?

Снегуркина от души расхохоталась.

– Ну, бросьте, у нас и в Питере немало ребят осталось.

– А арабы у вас на курсе учились?

– Арабы?! – удивилась неожиданному повороту разговора женщина. – Нет. – Задумалась на секунду, подтвердила:

– Точно – нет. Был болгарин, трое немцев учились – естественно, из Восточной Германии, пара кубинцев… Чех по фамилии Правда. Двое монголов. Фамилия у парня монгола была, – Снегуркина улыбнулась и единым духом произнесла:

– Баззаракчагийн. А девушку звали Батджанцагийн.

– Ну, у вас и память, – восхитился Дима.

– Так ведь я старостой потока была. Помогала начальнику курса переклички устраивать. А сейчас, в феврале, приглашения на встречу рассылала… Правда, из иностранцев не приехал никто. Письма некоторые прислали. Трудно им сейчас живется, в бывших братских странах народной демократии.

– А в “академку” у вас многие уходили?

– Ну, в основном девушки, в декрет, – улыбнулась Снегуркина. – На старших курсах… У нашего курса теперь в общей сложности (мы в феврале анкеты рассылали) сто пятьдесят три ребенка, а также уже трое внуков!..

– А у вас лично?

– И у меня двое. Мальчик, – рассмеялась Снегуркина, – и мальчик. Четырнадцать лет и семь.

– Значит, вы лично в “академку” не уходили… – понимающе улыбнулся Дима.

– Бог миловал. Получала от государства полноценный больничный.

– Ну а если не в декрет, – мягко вернулся к разговору Дима, – кто-нибудь по болезни от курса отставал?

Женщина задумалась, потом покачала головой.

– Очень мало. Наташа Гринько – из-за операции… На первом курсе Эдик Мирзоев сессию не сдал и, чтоб в “академку” уйти, попросил, чтоб друзья ему руку сломали…

– О господи!.. – содрогнулась Надя.

– Да, представляете? Выпили они тогда как следует для анестезии и пошли в общаге в постирочную с ломом… Только в конце концов Эдик струхнул, и его все равно отчислили…

– Скажите, Юлия Павловна, – перебил женщину Полуянов, – ас более старших курсов, после “академки”, к вам кто-то приходил?

– Бывало. Тоже в основном под конец учебы, курсе на пятом, на дипломе: девочки из декрета.

– А из парней? – быстро спросил Дима. Снегуркина задумалась. Потом проговорила:

– На втором курсе Миша Шахновский, он из-за стенокардии год пропустил… На третьем – Сережка Бельский, он за сборную страны по гимнастике выступал, ну и побился тогда сильно… А уже ближе к диплому, на пятом курсе, к нам после “академки” пришел Коля Ефремов…

– Как? – переспросил заскучавший было Дима. В его глазах снова зажегся огонь неподдельного интереса. Надя сразу поняла почему: по одной из версий, что записывала она вчера в гостинице, убийцей их матерей был сбрендивший маньяк – а инициалы этого студента Евгения Станиславовна обозначила в своем дневнике как Н.Е. Н.Е. – Николай Ефремов. И хотя Надя мало верила в версию про маньяка-одиночку – все равно навострила ушки.

– Коля Ефремов, – ответила Снегуркина. – Николай.

– А он почему отстал? С головой были проблемы? В психушку попал?

– С чего вы взяли? Совсем он не псих. Спокойный, обстоятельный, очень умный, немного замкнутый… Да я своими глазами его справку болезни видела. Там было написано: “астенический синдром”… Я почему это словосочетание запомнила – потом фильм Киры Муратовой с таким названием видела, довольно скучный…

– Да, вы правы, – согласился Дима, – “Астенический синдром” – фильм мутный.

Надя не слыхивала про такое кино, однако на всякий случай кивнула.

Тут опять зазвонил телефон. Снегуркина взяла трубку.

"Вот видишь…” – одними губами Надя прошептала Диме. Она имела в виду: их версия про маньяка оказалась несостоятельной – если считать, что им был “Н.Е.” из дневника Евгении Станиславовны. Однако Дима наклонился к Наде и горячим шепотом сказал:

"Астенический синдром” тогда на самом деле могло означать что угодно. И злокачественную шизофрению, и паранойю!"

Судя по чрезвычайной почтительности, с какой Снегуркина говорила по телефону, ей звонил кто-то высокопоставленный. Вдруг она опасливо протянула трубку Диме:

– Это вас.

– Слушаю! – резко бросил Полуянов в телефон. Потом долго молчал, слушая монолог в трубке. Затем сказал, сухо и твердо:

– Нет, абсолютно никаких сигналов к нам в газету не поступало. Это полное совпадение.

И он передал трубку Снегуркиной. Та положила ее на рычаг. Она казалась расстроенной.

– Звонил ректор, – пояснил Дима. – Спрашивал, откуда мы заранее узнали об исчезновении документов из архивов.

– Ниоткуда мы заранее не узнали! – воскликнула Надя.

– Вот и я ему то же самое сказал, – усмехнулся Полуянов.

– Есть у вас ко мне еще вопросы? – устало спросила Диму Снегуркина. После ректорского звонка она стала слегка более официальной.

– Есть кое-какие, – с наивозможной ласковостью произнес Полуянов, пытаясь растопить льдинки, вдруг зазвеневшие в голосе собеседницы. – Например, где сейчас этот Николай Ефремов?

– О, он был на нашей последней встрече, – снова воодушевилась Снегуркина (ее природное радушие оказалось куда сильнее, чем, видимо, поступившая ректорская указивка “держать язык за зубами”). – Коля – только наполовину наш однокурсник, или даже, можно сказать, всего на четверть, но он прекрасно влился в коллектив. Выступал на встрече, произносил тосты, читал стихи. Он прекрасно выглядит, женат, трое детей…

– Где он работает?

– О, он тоже большой человек! Сейчас Коля – главный инженер завода холодильных установок. Это крупный завод, даже в масштабах Петербурга. Более двух тысяч работающих.

Надя опять бросила на Диму взгляд, означавший:

"Ну, что я тебе говорила!..” Тот недовольно покачал головой, однако упрямо занес в блокнот: “Ник. Ефремов, гл. инж., Зав. Холод. Уст.”.

– А кто-то еще из ваших стал большим начальником? – мило улыбнувшись, спросила Надя.

– Немало, немало. Директор Института точной механики в Новосибирске, например; доктор физико-математических наук, профессор… Или – доктор, полковник, профессор, завкафедрой в РАУ – Ростовском артиллерийском училище… Или – начальник службы режимов в “Севзапэнерго”, кандидат технических наук… Вам нужны фамилии?..

– Нет, – сказал, как отрубил, Дима. Надя поняла: он, кажется, и устал, и расстроен. – Фамилий нам хватит. А может, вы покажете фото с вашей последней встречи однокурсников?

– Фото? – растерянно улыбнулась Снегуркина, секунду подумала и проговорила:

– Ну отчего же не показать…

Надя удивленно посмотрела на Диму: зачем им на фотографии-то время терять? Журналист ответил ей строгим взглядом: молчи, мол, я знаю, что делаю.

Снегуркина полезла в нижний ящик стола, порылась в нем, достала картонную папку. На обложке папки имелась надпись: Наш выпуск, 1981 – 2001. Женщина развязала тесемочки: “Смотрите”. Дима встал со своего места и довольно-таки нагло (на взгляд Нади) подошел к креслу Снегуркиной, наклонился над столом, едва не касаясь ее крашеных волос своей щекой. Женщина, довольная близостью молодого красавчика, промурлыкала, доставая увесистую пачку фотографий:

– Если вам интересно… – И начала пояснения:

– Это я с Линой Савушкиной… Это – с Мишей Шахновским… Это я с тем самым Шепиловым – бизнесменом, который половину нашего стола оплатил…

Дима осторожно вытащил последнюю карточку, перебросил через стол Наде:

– Вот, смотри, – тот самый Шепилов…

Надя поняла, что Дима дал ей фото не просто так – он хочет, чтоб она тоже запомнила лицо бизнесмена. Бизнесмен оказался типичнейший: в дорогом костюме, загорелый, с кучей не своих зубов и плешивинками. Шепилов самодовольно улыбался, по-хозяйски обнимая Снегуркину за плечо.

Надя вернула фото, а дама продолжила свое бесконечное перечисление: “Это такой-то, а это сякой-то…” Дима вольготно, будто так и надо, расположился щекой к щеке тетеньки.

Иногда в перечне Снегуркиной звучали знакомые имена: “Это Коля Ефремов, главный инженер нашего холодильного завода, это он рядом с Толиком Желяевым – тем, что в ФСБ служит…” Такие снимки Дима из рук Снегуркиной нежно отбирал и передавал Наде – а она внимательно всматривалась в лица, стараясь запомнить: кто знает, может, один из них – убийца ее матери?

Наконец просмотр карточек был завершен. Дима вернулся на свое место. Снегуркина проводила его взглядом. Она разрозовелась от длительного присутствия рядом молодого мужского тела. Дима попросил:

– А вы не могли бы дать нам некоторые из этих фотографий? Для иллюстраций к очерку? Мы внизу подпишем: “Из личного архива Ю.П.Снегуркиной”…

На лице дамы явно отразилась борьба между желанием услужить красавчику, жаждой мимолетной славы – и собственническим инстинктом.

– Ой, это у меня единственные отпечатки… – растерянно протянула она. – А негативы – дома…

– Ну, на “нет” и суда нет… – не стал настаивать журналист.

– Но я могу завтра принести негативы, – торопливо произнесла Снегуркина. – И сделать нужные вам фото. Вы же завтра еще будете у нас в университете?

– Ладно, – милостиво согласился Дима. – Я думаю, Юлия Павловна, мне надо будет встретиться с некоторыми из ваших однокурсников. Есть ли у вас их телефончики?

– Да, – с готовностью кивнула та и сразу же спохватилась:

– Ой, я не знаю, насколько это этично…

– Этично, этично, – заверил ее Дима. – Вы же понимаете, что я эти номера все равно узнаю. А так вы сэкономите мне кучу времени.

Снегуркина неохотно достала из папки аккуратно распечатанный на принтере список с заголовком “Кто был на встрече выпускников”. Дима поднялся и ловко выхватил его из ее рук. Быстро просмотрел и записал в блокнотик телефоны: Николая Ефремова, главного инженера Санкт-Петербургского завода холодильных установок (рабочий и домашний); Анатолия Желяева, военнослужащего (имелся только домашний); Андрея Шепилова (домашний, служебный, мобильный, а также пейджер).

Через минуту – Снегуркина даже моргнуть не успела – Дима возвратил ей списки. И вдруг в лоб спросил:

– Вы нам скажите: что двадцать лет назад случилось с Леной Коноваловой?

– С Леной?.. Коноваловой?.. – нахмурилась от неожиданного вопроса Снегуркина. – Она погибла. Несчастный случай.

– А почему она покончила с собой, как думаете?

– Я думаю так же, как думали тогда все. – В голосе женщины прозвучало легкое неудовольствие. – Так, как случилось на самом деле. Коновалова перетрудилась. Перенапряглась. Опять же – “синдром отличницы”. Привыкла всегда во всем быть первой. А тут вдруг – двойка! Вот она и сорвалась. Сорвалась – в прямом и переносном смысле.

– Может, у нее случилось что-то личное? С парнем, например, проблема?

– У нее?! Ох, не смешите меня. Не могу себе даже представить Ленку с парнем. Нет, она симпатичная была, ничего не скажешь. Но очень себе на уме. Очень!.. У нее все было расписано на десять лет вперед: институт (обязательно красный диплом!), потом аспирантура, кандидатская… Выйти замуж – непременно за москвича или, на худой конец, ленинградца, да чтоб обеспеченный был – с квартирой как минимум. А желательно еще – и с машиной, и с дачей… Они все, провинциалки, такие: хищные, алчные… Леночка твердо знала, чего ей надо. Не то что мы, столичные жители, – тюфяки разнеженные!.. Так что никакого парня у Ленки не было. Она, я думаю, стала б встречаться только с каким-нибудь сыном академика… Вот уровень поклонника, которого она бы к себе допустила. Никак не ниже!.. Какой-нибудь сын или внук секретаря обкома… Или члена ЦК, или министра, или даже лучше члена Политбюро…

– А может, у нее и был именно такой? – с подвохом спросил Дима.

– Ой, да что вы!.. Откуда б она его взяла? Вокруг нас только наши мехматовцы, да киберы вились, да корабелы. В крайнем случае, “макаровцы” – с да-алекой, лет через десять, перспективой загранки и отоваркой “бонов” в “Альбатросе”… Впрочем, – вдруг спохватилась Снегуркина, оборвала себя и продолжила другим, сочувственным тоном:

– Жалко Ленку, конечно. Так ведь бывает: берет на себя человек ношу, с которой не может справиться. Тащит ее, тащит изо всех сил. Надрывается, но тянет… А потом – р-раз, и не выдержал. И сломался. Так и с ней произошло, наверно.

– А вы родителей Лены на свои встречи приглашаете?

Снегуркина аж отшатнулась:

– Нет. Да что вы!.. Это ж для них какая травма! Представьте: вокруг – сверстники ее дочери. Веселые, смеются… Да Ленкины родители весь вечер бы проплакали!.. И себя измучили бы, и нам бы все испортили! Что вы!

– А адреса Коноваловых у вас нет?

– Адреса? Нет. А зачем вам?

– Может, кто-то из подруг Лены его знает? – настаивал Полуянов.

– Не знаю. Вряд ли. Она где-то под Ленинградом жила – в Сясьстрое, что ли, или Вышнем Волочке…

– Давайте все же попробуем узнать, – мягко, но цепко настаивал Дима.

Снегуркина глянула на часы. Проговорила словно про себя: “Без четверти шесть… Но если вы настаиваете… Разве что Тане попробовать позвонить…” Схватила телефон, на память набрала семь цифр.

– Таня? – прокричала в трубку несколько неестественным голосом. – Танечка, у меня к тебе дело… У меня здесь сидит корреспондент. Из Москвы, из газеты “Молодежные вести”. – Искоса глянула на Диму. – Да, симпатичный. – Дима глумливо ухмыльнулся. – Но такой молоденький, что мы с тобой, старухи, ему не нужны… – Дима сделал протестующий жест. – И вот ему, журналисту, нужен адрес родителей Лены Коноваловой. Ты ведь с ними связь поддерживала? – В трубке что-то заговорили, Снегуркина закивала, а Дима напряженно смотрел в угол комнаты. – Нет? А кто?.. Записываю, – сказала женщина и придвинула к себе перекидной календарь. Черкнула что-то, бросила в трубку:

– Спасибо, Танечка. Созвонимся. – И нажала “отбой”.

– Позвольте вас поправить, – вдруг бархатным грудным голосом проговорил Полуянов. Дама недоуменно уставилась на него. – Вы совсем даже не старуха, а молодая, красивая, очень милая женщина.

Снегуркина аж вспыхнула от нежданного комплимента. “Вот такие они, журналисты, – с досадой подумала Надя. – На все готовы ради того, чтобы добыть информацию: и врать, и угодничать, и разных жилистых старух лизать…"

– У Тани их адреса нет, – произнесла донельзя довольная комплиментами Снегуркина. – А что, он вам очень нужен?

– Очень, – твердо произнес Дима.

– Тогда я попробую еще позвонить… – Снегуркина со вздохом придвинула к себе телефон.

– Вы меня очень обяжете, – бархатисто произнес журналист.

Последовало еще пять или семь звонков. Полуянов ничем не выказывал своего нетерпения. Сидел себе смиренно и временами посматривал на Снегуркину лучистыми глазами – казалось, посылал ей импульс: “Найди!.. Найди!.. Я очень тебя прошу!.."

Наконец Юлия Павловна отставила телефон и торжествующе проговорила:

– Есть! Лина, Ленкина подружка, дала мне адрес ее родителей. Записывайте! Коноваловы: Ленинградская область, поселок городского типа К., улица Погонная, дом шесть, квартира шестнадцать.

Димочка прилежно стал записывать в блокнот – аж язычок от усердия выставил, свиненок. Затем грациозно встал и подошел к дамочке. Взял ее сухую лапку в свои ручищи, проговорил масляно, низким голосом:

– Вы нам очень помогли, дорогая Юлия Павловна. – Наклонился и приник к руке карги долгим поцелуем.

Надя тоже вскочила. Бросила: “До свиданья!” – и поспешно вышла из кабинета. Дима чуть задержался – ну и пусть целуется там со своей Снегуркиной!..

Спустя минуту в коридор вышел Полуянов. Довольный, гад. Притворил дверь, пошел, не глядя на Надю, вразвалочку. Бросил на ходу с циничной усмешкой:

– У интервьюируемого после посещения журналиста должны оставаться об интервьюере самые приятные воспоминания.

– У Нади неожиданно вырвалось – да так злобно, что она сама испугалась:

– Что ж ты эту Снегуркину не трахнул?! Димочка остановился, посмотрел на Надю долгим, удивленным взглядом и присвистнул:

– Ой, Митрофанова!.. Да ты ревнуешь! Надя потупилась, закраснелась. Выкрикнула запальчиво:

– Да нужен ты мне – ревновать еще тебя! Просто смотреть тошно, как ты ее ручки лижешь! Сухие, старческие ручки! Как только не противно!

Дима посмотрел на Надежду внимательно и чуть усмешливо. Потом емко, внушительно сказал:

– Женские ручки, Наденька, страшными быть не могут… И целовать их надо всегда, в любом возрасте, хотя бы и у столетней дамы.

Он фамильярно потрепал Надежду по плечу и добавил:

– Я, Надюха, вашу, дамскую, психологию знаю. Забота вам нужна. Ласка. Комплименты. Вы без этого сохнете.

– Что ж ты мне ни разу комплимент не сказал?! – выпалила Надя.

И аж рот ладошкой прикрыла. Дима, не смутившись, ответил:

– Ты, Надюшенька, – очень умная. И смелая. И фигура у тебя фантастическая, лучше даже, чем у Венеры Милосской…

– Ладно, хватит, – зло оборвала она Полуянова. А тот, будто и не заметив ее выпада, продолжал:

– Милая Наденька! Я хотел бы сегодня пригласить вас в театр. В Мариинский, на балет, в царскую ложу. Вы не против?

– Ладно, Дима, – устало сказала Надежда. – Потрепались – и будет. Поехали домой.

Она отвернулась, скрывая невесть откуда выступившие слезы.

Полуянов ласково взял ее за руку, вложил в ладонь какую-то твердую бумажку.

– “Мариинский театр. П. Чайковский. Лебединое озеро. Ложа литеры Д. первый ряд, места 1,2”, – прочитала Надежда.

– Ой, Дима… – радостно выдохнула она.

– Что – “ой, ой”, – проворчал он. – Время уже – шесть двадцать. Опять тачку ловить придется. Надя радостно схватила его за руку:

– Димочка, милый, спасибо! Как ты узнал, что я от Мариинки без ума?

– А девчонки все балет любят, – пожал он плечами.

– А ложа Д. это где? Наверху, в ярусах?

– Обижаешь, подруга. Говорю ж тебе – царская. Там, где цари сидели. Александры – первый, второй, третий, четвертый…

– Где ж ты такие билеты взял?! – с придыханием спросила Надя.

– С шести утра в очереди стоял. В театре, – не моргнув глазом, соврал Дима и браво выдержал Надюшин восхищенный взгляд. Он не стал говорить, что билеты ему достали помощники ректора гуманитарного профсоюзного университета. Похоже, именем Запесоцкого открывались в Питере любые двери.

Надя с Димой сбежали по широкой полутемной лестнице главного корпуса Технического университета. Полуянов галантно распахнул перед девушкой тяжелые дубовые двери. Потом взглянул на часы, полушепотом чертыхнулся, бросился к проезжей части – голосовать. Пробормотал: “Хоть бы иномарку какую остановить!"

Пусть сидеть им и предстояло в царской ложе, балет в Мариинке ради них не задержат.

Глава 12

Море, пляж, яркий день. Ослепительно серебрится вода. Песок, глубокий и мягкий, пропитался полуденным солнцем. Ужасно жарко! Ни ветринки, ни зыби, ни ряби. Нужно в тень, она рядом, вот уже огромные кроны пальм совсем близко, только чуть-чуть откатиться…

Надя вздрогнула и проснулась. Никакого моря – она в гостинице, в полумраке роскошной спальни, возлежит на мягчайшем ложе. Только спит совсем не по-королевски, на самом краешке двуспальной кровати. Лежит поперек, а ноги почти касаются пола. Едва не грохнулась!

Она с облегчением откинула жаркое одеяло и взглянула на часы: семь утра. За окном уже рассвело, а в спальне темно, сонно. Осеннее питерское утро тусклое, слабенькое – никак ему не пробиться сквозь темные гардины. Ну и шторы в этой гостинице! За такими можно целыми днями спать… Только спать некогда, дел полно. Надя сама себе удивлялась: откуда такой азарт? Откуда столько желания выяснить правду, да побыстрей? Что с ней случилось? Такой активной она сроду не была… Дима, что ли, на нее так действует?

Надя бодро выпрыгнула из постели. Кофейку? Нет, после. Это некоторые без кофеина и шагу ступить не могут. Сначала – в ванную: вымыть голову, умыться, надраить зубы… А кофий они потом вместе с Полуяновым выпьют.

Впрочем, добудиться Полуянова оказалось непросто. Местный телефон в его номере не отвечал, пришлось долбить в дверь. Дима, заспанный и взлохмаченный, возник на пороге минут через пять упорного, методичного стука. Увидел Надежду, охнул, прошлепал обратно в постель, простонал:

– Ну чего т-те неймется…

– А кофе готов, – сообщила Надежда. Чашечка с кофе стояла покуда под Диминой дверью, заботливо укрытая блюдцем. Надя занесла напиток к нему в комнату. Полуянов, не открывая глаз, повел ноздрями.

– Две ложки, как ты учил. И сахару – ровно столько же, – сообщила Надежда.

Она уже усвоила: Полуянов спросонья злой, с утра его нужно улещивать и всячески демонстрировать покорность и ангельский характер.

Дима принял кофейную чашку, отхлебнул. Не открывая глаз, начальственно пробасил:

– Неплохо… Ну, каково на дворе? Приоткрыл один глаз и подмигнул. Ученость свою демонстрируете, господин журналист? Ха!

– Сыро, ваше превосходительство, – закончила цитату из “Записок сумасшедшего” Надя.

Полуянов распахнул заспанные очи, покровительственно кивнул Надежде:

– Молодец, знаешь.

– А я вообще много чего знаю. Надя присела на краешек его узкой, холостяцкой койки. Спросила вкрадчиво:

– Ну что, шеф, какие будут указания? Дима не уловил иронии в ее голосе.

– Сначала – завтрак. Распорядись подать в кабинет. А потом распределим фронт работ.

– Слушаюсь, босс, – улыбнулась Надя. – Завтрак будет через десять минут.

Она подхватила чашечку из-под кофе и покинула полуяновский номер. У входной двери украдкой обернулась. Дима уже скинул одеяло. Надя снова увидела его стройные, поросшие курчавыми волосами ноги и успела заметить, что спит Полуянов без трусов. Она поймала себя на непривычной, крамольной мысли:

"А я чего всю жизнь в пижамке парюсь?! Тоже буду теперь голяком спать”.

За завтраком Надя и не вполне проснувшийся Полуянов о делах не говорили. Пересказали друг другу сны (ничего интересного), традиционно обругали питерскую погоду (густой, влажный, смурной день). Наконец Дима отодвинул тарелку и закурил. Надя уже знала: это сигнал к началу работы.

– Хочешь, я к Коноваловым сама поеду? – немедленно предложила она.

– Ты-ы?! – Дима противно оттопырил нижнюю губу, посмотрел на Надежду скептически:

– А ты справишься?

– А чего бы мне и не справиться? – пожала плечами. – Адрес у нас есть, имена родителей – тоже. Чего же тут сложного? Приеду, попью с ними чайку, поговорю…

Полуянов хмыкнул:

– Чайку попьешь? Это вряд ли. Скорее всего, пошлют тебя куда подальше.

– А тебя они не пошлют? – ласково поинтересовалась Надя. И примиряюще добавила:

– Тут ведь как повезет. И тебя могут послать, и меня…

– Меня – не по… – попытался встрять Дима. Надя не дала ему договорить, продолжила свою мысль:

– Но мне почему-то кажется, что родителям Лены Коноваловой будет приятно. Просто поговорить с кем-то. Помянуть дочку. Повспоминать.

Она грустно вздохнула и добавила:

– Знаешь, как мне иногда хочется о маме поговорить…

Дима погрустнел, примолк, понурил голову. “Евгению Станиславовну вспомнил”, – безошибочно определила Надя. Но уже через пяток секунд Полуянов взял себя в руки. Ухмыльнулся:

– В поселок городского типа К., между прочим, дорога неблизкая. На двух автобусах трястись.

– Подумаешь!

– Один из них местного сообщения. Не забывайте гигиенические пакеты.

– Меня не укачивает.

– Смотрю я, ты у нас по глухомани специалист. То Рюмине, то теперь это К., – ехидно заявил Дима. И неожиданно предложил:

– Хочешь, я тебе нашу дачку подарю? Ну, то есть Рюмине свое. Мне эта халупа даром не нужна. А ты будешь там гусей разводить.

– Спасибо, – отрезала Надя. – Лучше деньгами.

– Молодец, – похвалил Полуянов. – Языкастая. Хочешь, стажеркой к себе в отдел возьму?

– Нет. У меня своя работа есть, – улыбнулась она и встала. – Ну так что? Я помчусь?

– Мчись, – разрешил Полуянов. – Давай только договоримся, когда встречаемся. Сходим вместе поужинаем… Я предлагаю в туристском месте: на Аничковом мосту, у коня, ближайшего к Домжуру. В семь вечера.

Надька немедленно всполошилась, взглянула на часы, запричитала:

– Уже полдевятого! Я побежала! Мне ж еще на автовокзал ехать! И как эти автобусы ходят – неизвестно…

Нет, учить Надежду еще и учить. Слишком она в себе неуверенная. Слишком суетливая.

Дима снисходительно ее успокоил:

– Успеешь сто раз. – И милостиво добавил:

– Пойдем, я тебя до остановки провожу.

Надя просияла. Как с ней все просто: до трамвая доведешь – она и счастлива. Надо будет, когда вся эта история кончится, преподать ей краткий курс на тему “как грамотно хомутать мужчину.”. А то слишком уж она проста и непритязательна.

…Дима проводил взглядом измызганный двадцать пятый трамвай, увозящий Надежду, и вернулся обратно в университетскую гостиницу. Прошел в кабинет, заварил себе очередную чашку крепчайшего кофе, закурил. Кофе и сигарета после плотного завтрака – чем не кайф, чем не подарок себе любимому?! Десять минут расслабухи, а потом – в бой, бросить вызов противнику, разодрать его, растоптать, выгрызть правду!

Он открыл блокнот с планом действий на сегодняшний день. Возле пункта Коноваловы черкнул – Н., то бишь Надька. Ему, стало быть, остаются два других пункта:

"Лбу Эль-Хамад” и “Николай Ефремов – холодильный завод”.

Араб идет первым. С него и начнем.

* * *

Учебный корпус университета профсоюзов соединялся с общагой (и гостиницей) переходом. Можно приходить на лекции прямо в тапочках.

А в университете было все – словно не университет это, а государство в государстве. И кафе – с “эспрессо” и вкуснющими пирожными, и библиотека – с огромным количеством томов и креслами коричневой кожи, и магазинчики – продуктовые и книжные. Вот только пива днем с огнем не найдешь. И другого горячительного.

Имелось здесь и Интернет-кафе. Название выпендрежное – “Желтая подводная лодка”. Проверить эту лодку, что ли?

Интернет-кафе обнаружилось в подвале. Холл оказался дорого и модно отделан: в морском стиле, а-ля боевой корабль. Иллюминаторы, люки, стальной пол, в аквариумах курсируют рыбки. За стойкой администратора возвышаются восковые фигуры Джона Леннона и Пола Маккартни, одетые в костюмы матросов.

Компьютеров в кафе оказалось изрядно. Правда, за всеми восседали студенты, и еще человек пять ждали своей очереди, попивая бесплатный кофеек из автомата. Дима уже начал высматривать безответную девчушку, кого не жалко отселить от экрана, когда к нему подошла администраторша.

– Вы хотели бы поработать? Пока все занято… – виновато улыбнулась она.

– Я – гость Запесоцкого, – произнес Полуянов.

Магическое имя сработало немедленно. Его тут же усадили за “админовский” – администраторский – компьютер.

Он пробежался по клавишам. Клавиатура, конечно, туговата, экран маловат. Зато скорость приличная. Дима немедленно вышел в любимый поисковый сервер Яндекс. Ау, господин Хамад, где ты?

Ссылок на Хамадов выползло.., девятнадцать тысяч. Абу Эль-Хамадов обнаружилось меньше, всего девятьсот сорок семь. Услужливый сервер предложил Диме ознакомиться с “желтыми страничками”, кои гласили, что двое Абу Эль-Хамадов проживают на Манхэттене, еще пятеро – в Бронксе, семеро – в Чикаго, а один – в Лос-Анджелесе, в Беверли-Хиллз…

Дима откинулся от экрана. М-да, ситуация. Тут же явилась услужливая администраторша:

– У вас проблемы? Помочь?

– Спасибо, справлюсь, – улыбнулся Дима. Женщина метнула на экран профессиональный взгляд, немедленно углядела, что Дима занят поиском, посоветовала:

– Попробуйте то же самое в Рэмблере. Или в Яхо. Или в Альта-Висте <Рэмблер, Яхо, Альта-Виста – поисковые серверы в Интернете.>.

Он, конечно, попробует. Только и без того ясно – новые поисковые системы выдадут ему новых Хамадов, вот и все.

Тактичная администраторша советы давать перестала. Предложила:

– Принести вам кофе?

Четвертую за два часа чашку?! Нет, многовато.

– Спасибо, чуть позже.

Дима вновь склонился к экрану. Будем сужать круг поисков. В графе “я ищу” написал: “Абу Эль-Хамад, террорист”.

Компьютер немедленно выдал:

Да, я Хамад, смерч городских громад,

Я пью до дна, я пью сполна,

Иэлъ пьянит сильней вина,

И смотрит на меня турист,

Абу Хамад, известный

Алкогольный террорист.

Стишок пришел с сайта липецких поэтов “Пегас.ру”.

Дима повел курсор дальше. Эль Омар Насиф, руководитель мировой исламской организации спасения, родился в местечке Хамада, отец Абу ад-Дардири, известный террорист.

И дальше – все такие же случайные, частичные, бестолковые совпадения…

Дима принял-таки предложенный кофе. Пара глотков помогли справиться с огорчением. Чего зря паниковать? Интернет – он всегда такой, приходится перелопатить стог сена, чтобы найти иголку. Он же все равно эту иголку найдет, верно? По крайней мере, должен найти. Обязан.

Круг поисков постепенно сужался. Дима побывал на сайтах новостей свободного Кавказа и Бюро федеральных расследований, посетил страничку организации “Братья-мусульмане”, зашел в гости в “Исламский культурный центр”… В глазах пестрело от абу, али, абделей, аднанов… Сердце холодили фотографии с мест терактов. Но их виновником все время выступал кто-то другой. Аллами Ахмед Хамад. Абу Эль-Мохсен. Аднан Аб-дель Самад.

Может быть, мама напутала? Не было никакого Абу Эль-Хамада. Просто никогда не было. А ее пациента звали по-другому. Или.., или.., скорей всего… Она же паспорт его не смотрела… Значит, Абу Эль-Хамад вполне может быть вымышленным именем. Какой-нибудь “Иван Петров” по-арабски. Тем более мать пишет: ей показалось, что с этим Хамадом что-то нечисто. Так что вполне мог конспирироваться.

Дима задал новые параметры поиска: Абу Эль-Хамад, палестинец, террорист, в 1976 году учился в России.

Результат: полных совпадений – ноль.

Хорошо, давайте так: Абу Эль-Хамад, палестинец, террорист, в 1976 году учился в России.

Что?! Что?!!

Полное совпадение – одно. Ссылка на страничку из досье агентства журналистских расследований. Дима едва не опрокинул простывший кофе и впился в экран:

АБУЭЛЬ-ХАМАД.

Родился в 1955 году (по другим данным – в 1958 году), палестинец, уроженец г.Каира. Отец – землевладелец Эль Сабри Хамад, руководитель революционного совета ФАТХ. В 1968 году семья покинула Каир. Некоторое время жили в Газе, затем – в Нублусе (западный берег реки Иордан). По некоторым данным, в 1976 году уехал в Советский Союз и поступил в Ленинградский государственный университет, где проучился один год. Затем, возможно, 4 месяца изучал диверсионную тактику в советском засекреченном У Ц-16 5, на спецбазе подготовки террористов в Крыму. В 1979 году вступил в Партию арабского социалистического возрождения (БААС) и ФАТХ. Быстро продвигается в ФАТХ, руководство отмечает его жесткость, инициативность, честолюбие. В 1980 году проводит первый самостоятельный теракт: захват посольства Саудовской Аравии в Лондоне, за что исключен из ФАТХ. В декабре 1982 года совершает в Афинском аэропорту убийство пятидесяти двух человек. В ноябре 1983 года отправляется в Сирию, где его принимает на службу президент страны Хафез Асад. В 1990 году переезжает в Судан. Успешен в бизнесе. На торговле оружием заработал семьдесят миллионов долларов. В мае с.г, организовал нападение на миссию Красного Креста в Нигерии, в ходе которого убито трое американских граждан. Убит в августе с.г, на палестинских территориях в результате тайной операции израильских спецслужб.

Дима не удержался от восхищенного: “Йес!” (Студенточки оторвались от своих компьютеров и впились в него любопытными глазками.) Одним глотком допил кофе. Пробормотал: “Ну, мамуль, у тебя и пациенты…” Отправил биографию Хамада на печать. Вот оно, вот, вот!

Пока принтер выдавал распечатку, Дима быстренько слазил в свой электронный почтовый ящик. Бегло просмотрел гневное письмо от ответственного секретаря, не читая, уничтожил парочку реклам, улыбаясь, прочел кокетливую депешу от малышки из отдела женских проблем. Самое свежее, только что пришедшее письмо, оказалось от опера Савельева. Оно было кратким и гласило: “Дима, срочно со мной свяжись”. Дима чуть не сорвался немедленно бежать в номер, звонить – но остановился, задумался… Ведь та бешеная гонка в Москве произошла через несколько часов после встречи с симпатичным опером. Случайность? Хрен его знает. Но звонить ему не стоит. И так уже глупость сделал, свой почтовый ящик открыл. Опытный программист без труда вычислит, что тот самый компьютер, с которого Полуянов просматривал свою почту, расположен здесь, в Питерском гуманитарном университете профсоюзов…

Надя. То же самое время

Город, где прошло детство, навсегда останется для тебя сказкой. Особенно если этот город – Питер. Питер, где живут, дышат, любят, чувствуют, как казалось Наде, совсем по-особенному.

По Москве – Надя просто ходила, спеша по делам. По Санкт-Петербургу – шла и не могла наглядеться. Дома с каменными складками-нишами, и гулкие проходные дворы, и печки, оставшиеся в особо старых подъездах, и вытертые ступеньки, впитавшие шаги тысяч давно умерших людей… Прямые, словно линейки, улицы – о, как разительно они отличались от витиеватых московских закоулков! И никакой суеты, горящих глаз, суматохи, бесконечного перезвона мобильников… Надя заглядывала в перспективы проходных дворов, в окошки кафе-подвальчиков, в магазинные витрины. Все пыталась понять, что же такого особенного в современном Питере. Город – европейский, но.., не похож на Европу. Кругом все потерто, небогато, выщерблено. Народ одет скромно, улыбается мало, и пьяных кругом изрядно – одного алкашика Надя даже помогла с асфальта поднять – его дружок не справлялся… А ведь утро на дворе!.. Но все-таки Питер совсем не такой, как Москва. Он добрей. И мудрей. И еще град Петра – помнится, Димина мама, Евгения Станиславовна, очень любила это определение – интеллигентней, чем столица.

Впрочем, загадки и очарование Северной Пальмиры немедля исчезли, едва Надя выехала из исторического центра города. Начинать путешествие в К, ей следовало с окраины, прямо противоположной Купчину, где они с Димой проживали.

Надя вздохнула. Аура Северной столицы более не ощущалась. Наступающие со всех сторон убогие панельные многоэтажки да нервные толпы на автобусных остановках – какая уж тут романтика…

Ее совсем не пугала долгая и неудобная поездка. Даже хотелось бесконечной дороги, ухабов, трудностей. И еще – одиночества. Она немного устала от Димы, его быстрой мысли, его ехидных реплик. С ним постоянно находишься в напряжении, трясешься, чтоб не попасть впросак, чтоб не выглядеть клушей, библиотечной тормознутой девчонкой, поклонницей несовременного Тургенева… Наде хотелось побыть в одиночестве. Послушать себя, свои мысли. Немного расслабиться. И заодно доказать Полуянову – всегда-все-знающему Полуянову, что она тоже кое на что способна.

Чем далее Надя удалялась от Питера, тем плоше становились дороги. Скрипящий от старости “ЛиАЗ” то и дело ухал в такие ямы, что Надя едва потолок головой не пробивала. “Куда ж меня завезут?!” – в ужасе думала она.

Но, на удивление, автовокзальная площадь города К, выглядела вполне опрятно. Благостная чистота, у каждого столба – урны и (о, что за редкость!) контейнеры для раздельного сбора разных видов мусора. Но ни одной продуктовой палатки, только полупустое вокзальное здание.

Надя без сожаления проводила взглядом отъезжавший “ЛиАЗ”. Век бы по таким дорогам не ездить! Все внутренности до сих пор трясутся. Требуют – немедленно! – чем-то себя побаловать. Например, любимым (но дорогим) грейпфрутовым соком.

Надя вышла с вокзальной площади, заглянула в первый подвернувшийся продуктовый магазин. Но в секции “Соки-воды” имелись лишь запыленные трехлитровые баллоны с тыквенным напитком. Тыквенный напиток, подумать только! Сразу школьные завтраки вспоминаются… Пришлось Наде давиться невкусной теплой фантой.

Улица Погонная, где проживали родители Лены Коноваловой, располагалась в центре К., на задах свежевыкрашенного здания мэрии. Со двора был виден развевавшийся на крыше городской администрации российский флаг. Надя отметила, что присутственные места в К, содержатся в бравом порядке. Чего не скажешь о городских задворках – начинавшихся, впрочем, прямо в центре. Облупленный трехэтажный дом, где проживали Коноваловы, смотрел на мир хмуро. Во дворе тревожно полоскалось белье. “Кажется, у них у всех тут большая стирка была”, – подумала Надя, пробираясь сквозь лабиринт простыней и пододеяльников. Она уверенно прошла к нужному ей среднему подъезду (если дом трехэтажный, то шестнадцатая квартира находится здесь, верно?). Старушонки на лавочке немедленно впились в Надю изучающими взглядами. Только бы расспрашивать не начали! Она равнодушно, стараясь не ежиться, прошла мимо. К счастью, вопросов ей задавать не стали. Она только услышала за спиной: “Не наша.., городская. К Миньке идет, что ли?"

Шестнадцатая квартира оказалась на третьем этаже. В полутьме подъезда Надя с удивлением разглядела, что потертую дверную обивку украшает выцветшая от времени переводная картинка – то ли Дюймовочка, то ли эльф: так истерлась, что и не разглядишь. Неужели еще от Леночки осталась? Надя сделала три глубоких вдоха и вдавила дверной звонок-. Он отозвался нежной, когда-то давно слышанной трелью: “тиу-ти-ти-у…” “Кажется, у нас в самой первой квартире такой звонок был”, – вспомнила Надя.

За дверью прошуршали шаги, привычного “кто там?” не последовало. Замок щелкнул.

На пороге показалась хозяйка. Она доверчиво смотрела на гостью. Надя успела отметить испещренное морщинами лицо, усталые, горькие глаза. Но при этом – совсем молодые, пышные волосы, целая грива, собранная в пучок, такой тугой, что голова женщины была слегка откинута назад.

– Здравствуйте, вы – Клавдия Алексеевна? – быстро спросила Надя.

Женщина улыбнулась, кивнула:

– Проходи, деточка.

– Я.., я, – засмущалась Надя, мучительно подбирая слова. Странные они тут, в этом К. Зачем пришел – не спрашивают. Сразу в квартиру зовут. Но топтаться на пороге она не стала. Вошла в тусклый, со вздутым линолеумом коридор.

– Кто там, Клавусь? – крикнул откуда-то из комнаты мужской голос.

– Еще не знаю! – весело ответила ему хозяйка. Надя заторопилась:

– Меня зовут Надеждой Митрофановой, я из Москвы, корреспондент газеты “Молодежные вести”. Я.., я… – Она снова засмущалась и выпалила:

– Я хотела бы поговорить с вами о Лене.

Сейчас Клавдия Алексеевна изменится в лице, в ее глазах полыхнет горе, тоска, отчаянье… Наде захотелось зажмуриться. Однако хозяйка просто удивленно спросила:

– О Лене? О нашей дочери? Но зачем? Надя едва удержалась от облегченного вздоха и смиренно произнесла:

– Я вам все сейчас объясню. В коридоре показался мужчина. Глаза из-под мохнатых бровей смотрят сурово:

– Чего тут у тебя, Клава?!

– Журналистка… Из Москвы… – растерянно пролепетала та. – О Леночке хочет поговорить…

Мужчина смерил девушку изучающим взглядом – даже в полутьме коридора видно, что не верит, – и потребовал:

– Удостоверение свое покажите.

Надя поспешно достала сложенный вчетверо бланк “Молодежных вестей” (у Полуянова имелись такие бланки, с печатью и лихо подделанной подписью главного редактора).

Хозяин включил бра и громко, с выражением, зачитал:

– “Редакция газеты “Молодежные вести” поручает специальному корреспонденту Надежде Митрофановой сбор и систематизацию материалов по теме: “Ленинградский технический университет: Вчера, сегодня, завтра”.

Он сложил бумажку, вернул ее Наде, строго спросил:

– А при чем тут наша Лена?

– Вань, давай хоть в комнату пройдем, – попросила жена. Голос ее звучал вроде бы просительно, но Надя безошибочно расслышала в нем убедительные, стальные нотки.

Надю провели в гостиную, Клавдия Алексеевна усадила ее в глубокое кресло и снова вроде бы робко обратилась к своему суровому мужу:

– Ванюш, чайку бы нам, а?

Супруг еще раз смерил Надежду цепким взглядом. Но безропотно удалился на кухню. Там зашумела вода, зазвякал чайник, фыркнула, зажигаясь, горелка.

Надя украдкой рассмотрела комнату. Никаких стенок и горок – вместо них развешаны ковры – на всех трех стенах, и даже на четвертой, меж двумя окнами, помещалось что-то вроде ковровой дорожки. Старый-престарый диванчик с двумя подушками, полированный секретер, самодельная полочка, по которой вьются-ползут цветы. И – фотографии, везде фотографии. Поверх ковров и рядом с ними. В деревянных рамках, в стальных, а то и просто в целлофане. Леночка – “снежинка”, видимо, в детском саду, Леночка – Снегурочка в школе… Она же – на коньках, на качелях, на морском берегу, счастливо улыбается… “Какая красивая!” – восхищенно подумала Надя.

Клавдия Алексеевна села в кресло напротив Нади.

Их разделял журнальный столик, на нем лежало несколько пожелтевших от времени тетрадок. Надя скосила глаза и удивленно прочитала на одной из обложек:

"Для работ по литературе ученицы 7-го “Б” Елены Коноваловой”.

Она потерянно взглянула в лицо Клавдии Алексеевны. Та смахнула слезинку, проговорила вполголоса:

– Леночка… Ей бы сейчас…

– Сорок три года было, – быстро закончила Надя. Она горячо произнесла:

– Клавдия Алексеевна, давайте.., давайте сохраним мужество…

– Мужество? – ахнула хозяйка. Ее слезы мгновенно высохли, она повысила голос:

– Какое мужество?! Леночка! Единственная дочь.., единственный ребенок…

Надя твердо выдержала осуждающий взгляд Клавдии Алексеевны и произнесла:

– У меня тоже горе. Пять дней назад я похоронила маму.

– Родители должны умирать раньше детей, – отрезала Клавдия Алексеевна. – Это закон природы.

И тут же, взглянув в Надино побелевшее лицо, залепетала:

– Ой, Наденька, извините.., простите меня, дуру старую…

– Ничего, – стиснула зубы Надя. Глаза застилало горе. А в голове билась не правильная, непрошеная мысль: “Я использую свою беду. Эксплуатирую – в собственных целях!"

Клавдия Алексеевна смотрела теперь на нее так участливо и встревоженно, что Надя поняла: теперь она может спрашивать о чем угодно.

В комнату вошел супруг, Иван Савельевич. На подносе позвякивали чашки, две вазочки с двумя сортами варенья. Он с беспокойством воззрился на обеих женщин.

– Ставь, ставь… Ставь на столик, – облегченно захлопотала Клавдия Алексеевна. – И сам садись, не маячь.

Она принялась расставлять чашки, выспрашивала Надю, сколько ей нужно заварки и сахара, потчевала вишневым и грушевым вареньем… Иван Савельевич подтянул стул, уселся, налил себе ядреного, черного, словно деготь, чаю. Надя заметила, что руки у него дрожат. Неужели алкоголик?! Нет, вроде не похож…

Чайная суета помогла Наде справиться с неловкостью, с неуверенностью в своих силах. И решение она тоже уже приняла. Вот ведь: всю дорогу ломала голову, что говорить Деночкиным родителям, как выкручиваться, да так и не придумала. А сейчас – пожалуйста, мозаика сложилась. Собственно, сложное слово “мозаика” сюда и не подходит. Она просто расскажет им все…

Надя сделала глоток душистого чая. Он источал запах малины – не синтетической добавки, а своей, руками собранной и сушенной дома. Надя отставила чашку. Произнесла:

– Клавдия Алексеевна, Иван Савельевич… Я хочу рассказать вам все. Все, что знаю сама. Ну а вы уж – решайте сами, станете вы помогать мне или нет.

И она рассказала – про три неожиданные смерти, про покушение, про дневники Диминой мамы, про то, что из архива университета исчезли медицинские карты…

Коноваловы слушали ее молча. Клавдия Алексеевна смахнула слезинку, когда Надя сказала: “Теперь – одна с Родионом, ну, с нашей таксой, осталась”. Иван Савельевич прихлебывал чай, кивал, его взгляд, обращенный на Надю, с каждой минутой теплел и смягчался. В конце своего рассказа Надежда сказала:

– Я еще раз прошу простить меня – за то, что пытаюсь ворошить прошлое. Но – вы ответите на мои вопросы?

Коноваловы переглянулись.

– Да, – твердо сказала Клавдия Алексеевна.

– Да, – повторил Иван Савельевич. – Только.., только чем же мы можем помочь?

Надя быстро спросила – на ходу вспомнив полуяновский урок, что к главному нужно подходить постепенно, через серию маловажных, простых вопросов:

– На каком курсе Лена переехала в общежитие?

– На втором… – вздохнула Клавдия Алексеевна. – На первом еще пыталась на автобусах ездить. В пять утра вставала, в десять вечера возвращалась. А потом у них курсовые пошли, коллоквиумы, не успевала, лучше б она этот институт бросила…

Надя увидела, что глаза Клавдии Алексеевны краснеют, наливаются слезами… Она быстро задала новый вопрос:

– А кто были ее соседки по комнате?

– Таня Смирнова. Катя Котенко. Лина Савушкина. – без запинки ответила мама.

– Что они сейчас?

– Танюшка Смирнова – в Штатах, преподает. Катя – где-то в Мурманске, за моряком замужем. Работает в школе. Линка… – Клавдия Алексеевна запнулась, – где Линка – не знаю. Где-то в Питере. Гуляет.

– Спилась уже, зуб даю, – вдруг брякнул Иван Савельевич.

– Вы с ними поддерживаете отношения? – продолжала Надя, сделав вид, что не заметила его резких слов.

– Катя с Таней до сих пор открытки нам шлют, – гордо сказала Клавдия Алексеевна. Слегка нахмурилась и добавила:

– Про Лину не знаю ничего.

– А.., а… – как ни старалась Надя говорить хладнокровно, голос ее все-таки дрогнул, – а с кем-нибудь из молодых людей Лена дружила?

– Не до того ей было, – немедленно отрезал Иван Савельевич. – Слишком занята была. На учебе своей помешалась. Пятерки, одни пятерки… – в его голосе звучали досада и горечь. – Все должно было быть у нее отлично: на “пять”, на “пять с плюсом”, на “шесть”, чего бы ни стоило, только – лучше всех!

Клавдия Алексеевна укоризненно взглянула на мужа:

– Ну зачем ты так, Вань… Что у нее, разве мало поклонников было? Леночка и на каток с ними ходила, и в кино… Но только так, ничего серьезного. Глупые они, говорила, маленькие, щенята…

Пора было подбираться к главному. Надя глубоко вздохнула:

– Значит, училась Леночка хорошо. Несчастной любви у нее не было… Но – почему? Почему же тогда случилось то, что случилось?! Неужели правда – из-за учебы? Или просто – несчастный случай? Что вам в милиции-то сказали?

Иван Савельевич вдруг резко встал, рывком отодвинул стул, вышел из комнаты. Клавдия Алексеевна скорбно посмотрела ему вслед. Вполголоса объяснила Наде:

– В милиции сказали – у нее психологическая травма, нервный срыв… Лена экзамен в тот день не сдала, очень расстроилась. Были свидетели. Ее… – несчастная мать снова всхлипнула. – Ее никто не толкал. А Иван в это не верит. Думает, что столкнули. А потом власти замели следы. А в милиции его и слушать не стали, даже дела заводить не хотели.

– А вы? Что думаете вы?

Глаза у Клавдии Алексеевны заметались. К ковру – поверх него висели выцветшие детские рисунки. К цветам – горшок у алоэ разрисован кривобокими человечками…

Надя не торопила ее. Сама рассматривала комнату, и сердце ее обливалось кровью, когда взгляд упирался в тертого-перетертого плюшевого мишку, в старую куклу, в школьный пенал, брошенный на серванте…

Вдруг Клавдия Алексеевна встала.

– Пойдемте, я провожу вас, – сказала она.

– Но… – растерялась Надя.

– Пойдемте, – повторила Клавдия Алексеевна и приложила палец к губам.

Они вышли в коридор. Из соседней комнаты послышался хриплый вздох, похожий на сдерживаемое рыдание.

– У Ивана сердце больное, – прошептала Клавдия Алексеевна.

Они вышли из квартиры, Клавдия Алексеевна торопливо поздоровалась с соседками, увлекла Надю прочь со двора.

Возле мэрии обнаружилась чистая, пустая лавочка. Они присели. Клавдия Алексеевна прикрыла глаза и сказала:

– Лена… Лена была беременна. Четыре месяца. Иван не знает. Узнал бы, кто отец, – убил бы.

Надя с ужасом наблюдала, как на глазах сереет лицо собеседницы. Но все-таки задала следующий вопрос:

– А вы?! Вы знаете, кто отец? От кого ребенок?!

– Не знаю, – глухо произнесла Клавдия Алексеевна. И повторила:

– Не знаю. А теперь – и знать не хочу.

Тяжело поднялась с лавочки и, не оглядываясь, пошла в сторону дома.

– Пожалуйста! Скажите! – крикнула ей вслед Надя. Клавдия Алексеевна обернулась. По щекам ее текли слезы.

– Не знаю я, Наденька, правда не знаю. И – не верю. До сих пор в это не верю. Не могла она… У нее и поклонника-то настоящего не было…

Она всхлипнула и выкрикнула:

– Леночка говорила мне, что целоваться даже не умеет!

– Может.., врачи ошиблись? – предположила Надя.

– Ошибки здесь быть не может. Сама заключение читала, – отрезала Клавдия Алексеевна.

Она быстрым шагом – будто спешила убежать от Нади – направилась к дому. Плечи ее были расправлены, пышные волосы, выбившиеся из пучка, трепетали на ветру.

Дима. То же самое время

Абу Эль-Хамад – это, конечно, суперверсия. И будь Дима журфаковским первокурсником, он бы на ней и остановился. Шутка ли – всемирно известный террорист, мультимиллионер, недавно погиб… Молодой Полуянов сказал бы себе: “С этим Хамадом явно что-то нечисто. И он может быть связан с моей мамой!.. Нужно раскручивать его, выяснять биографию, окружение, связи…"

Но Дима давно миновал возраст щенячьих журналистских восторгов. Ликовать будем, когда докажем. А доказывать что-либо еще рано. Еще не все версии отработаны.

Из “Желтой подводной лодки” Полуянов вернулся в гостиницу. Его немедленно, не слушая возражений, накормили куриным супом и отбивными с картошкой. Он отправился в кабинет, заварил себе очередную чашечку кофе и закурил послеобеденную сигарету. Запахи “Мальборо” и “Кап колумби” ласкали ноздри, а мозг ласкала уже новая, тоже очень необычная и красивая версия.

Абу Хамад – Абу Хамадом, но Колька Ефремов, зашифрованный в маминых дневниках под инициалом Н.Е., – тоже тот еще подарочек!

"В два часа ночи пришел студент Р. Я дежурила, только уснула. Он поднял с кушетки, попросил срочно прийти в общежитие. Спрашиваю, в чем дело, – мнется, говорит, его сосед по комнате, Н.Е., дурит, перебил посуду, плачет. Злюсь, говорю – что ж ты из-за ерунды такой меня будишь, я только уснула, валерьянки ему дай… А Р. помялся и говорит – да он там змей ловит… Срываюсь: неужели delirium tremens <Белая горячка (лат.).>? Прихожу. В комнате полный разгром, разбросаны книги, сломана кровать, даже белье разодрано. Н.Е., я его почти не знаю, худой, хлипкий, как только смог учинить такой погром, забился в угол, дергается, рыдает, рвет волосы, кричит: “Змеи, змеи, душат, снимите!” Обманы чувств, бессвязность мышления. Аментивный синдром, гипнагогические зрительные галлюцинации. Спрашиваю Р. – он, может, запойный? Нет, говорит, вроде непьющий. Инфекционный психоз? Пытаюсь поговорить, успокоить, беру за руку. Н., кажется, расслабляется, внимательно слушает. Потом вдруг плюет мне в лицо. Вызываю психиатрическую “Скорую”. Немедленная госпитализация. Неприятно…"

Когда Дима в первый раз, позавчера, прочитал эту запись, он был почти уверен, что несчастный Н.Е. давно уж сгинул: где-то в бездонных недрах психушек, психоневрологических интернатов и тюрем. Как же иначе, раз он в дурдом попал? В советский дурдом, что тогда означало – в лучшем случае – учет в психдиспансере, ограничение в правах, белый билет… А диагноз у него, судя по всему, серьезный: раз змей ловит да врачам в лицо плюет.

Однако поди ж ты – Николай Михайлович Ефремов от своих душевных недугов, кажется, вполне оправился. И ныне является главным инженером Санкт-Петербургского завода холодильных установок. “А в “девятке”, что гонялась за мной, сидели, наверное, старшие мастера с этого завода. Или слесаря. Или технологи”, – иронизируя над самим собой, усмешливо подумал Дима. Версия, конечно, красивая: оправившийся псих уничтожает свидетелей своего падения. Но очень уж завиральная – на уровне Надькиного биологического оружия. Но в любом случае надо бы пощипать этого Ефремова. Пощипать один на один, по-серьезному, без робкой Надюхи рядом. Конечно, напрямую его не спросишь: “А в какой ты психушке лежал? А какой у тебя диагноз?” Но Дима твердо верил в свою интуицию и недюжинные психологические способности. Ему достаточно взглянуть на Ефремова. Понаблюдать за ним. Последить за реакцией на неожиданные вопросы.

В гостиничном кабинете отыскался телефонный справочник по Санкт-Петербургу. Завод холодильных установок здесь присутствовал. Причем не сухой строчкой с адресом-телефоном, а целой рамочкой: “ПИХОЛ. Холодильник нового века”. Ну и названьице! Пихол, Питерский Холодильник, подумать только!

"Убожество небось эти холодильники, – подумал Полуянов. – Что еще псих мог сварганить?"

Телефон завода начинался на те же цифры, что номер рабочего телефона Ефремова, который он вчера списал у Снегуркиной. Однако на том Димино везение и кончилось. На звонок ответила секретарша Ефремова, оказавшаяся сущей стервой. Ни бархатный голос на нее не подействовал, ни начальственные, московские интонации. “Николай Михайлович на совещании. Я понимаю, что вы хотите с ним встретиться, но он все равно на совещании. Будете звонить генеральному директору? Пожалуйста. Только Ефремов все равно занят”. Дима едва удержался от емкого: “Сучка!” Он положил трубку и набрал номер генерального директора. Тот, увы, тоже отсутствовал. Но, как заверили Диму, вернется шеф через два часа и, безусловно, захочет принять журналиста из “самих “Молодежных вестей”.

"Сами виноваты, – пробурчал Дима. – Так бы я к вам с открытым сердцем пошел – а теперь у меня на вас на всех зуб есть”.

Дима не спеша оделся и отправился по направлению к заводу – аж на Петроградку. Сперва трясся на “двадцать пятом” трамвайчике, потом на станции “Литовский проспект” перегрузился в метро. Ехал и от нечего делать играл в уме названием питерского холодильника. “Пихол” – подумать только! Как поэтично, нестандартно, авантажно! “Пихол” – перепихон – три-хопол… Брэнд менеджеров на этом заводе, кажется, не держат. А если они есть – давно пора поувольнять за профнепригодность. И взять, скажем, моего друга Сашку. А то он в Москве засиделся”.

…Директор завода оказался на месте и немедленно принял журналиста из Москвы. С жесткой улыбкой, в очках с платиновой оправой, умело носящий костюм от “Хьюго Босса”, он встретил Полуянова радушно, но по-деловому. Первым делом сказал ему:

– Решили мы от старого названия избавляться. Уже начали новый брэнд разрабатывать. Семь рекламных агентств в тендере участвуют. Плюс конкурс на всю Россию объявим, пусть народ на нас поработает. Подберем название хорошее, слоган… Протестируем. Бюджет на продвижение новой марки уже выделен.

– А откуда он изначально вылез, этот “Пихол”? – поинтересовался Дима.

По лицу директора пробежала еле заметная тень. Он на секунду замялся.

– На собрании трудового коллектива решили. Давно, – наконец ответил босс. – Тогда еще о рекламе никто здесь и понятия не имел. Вот и ограничились аббревиатурой.

– Не иначе, Николай Михайлович придумал, – сделал ход конем Дима.

– Вы его знаете? – сверкнули острые глазки за стеклами тясячедолларовых очков.

– Нет, но слышал о нем. И хотел бы с ним встретиться, – спокойно ответил Полуянов. – Он ведь главный инженер? Кто ж лучше его о технологии расскажет?

Директор сделал пометку в органайзере.

– Хорошо, понял. Что еще?

– Сначала – пройтись по заводу, поговорить с сотрудниками. Заводской музей, если есть. Быт: столовая, комната отдыха. И – главный инженер на закуску, – быстро ответил Дима.

Его совершенно не интересовал заводской быт, и писать о заводе он вовсе не собирался. Кому оно нужно? Времена сейчас другие: производственные статьи не в моде. Внутренняя жизнь заводов читателей не интересует. А ежели какой директор хочет свое предприятие прославить – будь добр: обращайся в рекламный отдел газеты да плати бабки.

– Милюкову ко мне, – щелкнул селектором директор. – Быстро.

Щелк – другой кнопкой:

– Николай Михайлович? У нас журналист из Москвы, когда сможете принять?

Громкая связь шипела и потрескивала. Наконец сквозь помехи пробился недовольный голос:

– Сегодня никак. Завтра, в двенадцать двадцать. Дима отрицательно мотнул головой. Директор спокойно сказал:

– Сегодня. В любое время. Опять тишина, шорох страниц.

– Шестнадцать двадцать пять. И громкая связь отключилась.

– Суровый он у вас, – улыбнулся директору Дима. Тот вздохнул, холеные губы скривила еле видимая недовольная усмешка:

– Зато профессионал.

Остальные пожелания Полуянова были выполнены с легкостью. Румяная деваха-технолог провела его по заводу. Дима делал вид, что записывает, и заинтересованно кивал, когда сопровождающая гордо останавливалась то у полностью механизированного участка сбора корпусов, то у навороченного электроникой ОТК.

От музея и заводского профилактория удалось отбиться, и Дима отправился в курилку. Он с удовольствием раскинулся на мягком диванчике, задымил… Но едва успел сделать первую, самую сладкую, затяжку, как в курилку ворвалась сопровождавшая девица-технолог, Милюкова.

– Быстрей, Дмитрий, пожалуйста! – взволнованно вскричала она. – Уже двадцать минут пятого!

– Ну и что? – не понял Полуянов.

– У вас же с Ефремовым встреча через пять минут!

– Докурю – и пойдем. Девушка жалобно улыбнулась:

– Пойдемте сейчас, а? Нам в административный корпус, далеко. Опоздаем – он не примет вас совсем, я его знаю!

Полуянов пожал плечами, с сожалением затушил сигарету. Да, завод ему явно нравился – как может не понравиться место, где работают такие аппетитные, блондинистые, голубоглазые технологини?! А вот Колька Ефремов, бывший псих, а ныне главный инженер и Господин Пунктуальность, уже успел взбесить. Докурить не дали из-за его начальственной блажи! Подумаешь, Билл Гейтс, каждая секунда на счету!

Когда Дима вошел в приемную главного инженера, электронные часы, висевшие против входа, как раз мигнули и переключились на следующую минуту: “16.26”. Секретарша выскочила из-за своего столика и немедленно протолкнула Полуянова в кабинет. Он миновал неизбежные начальственные двойные двери и услышал скрипучее:

– Вы опоздали.

Ему навстречу поднимался невысокий, нескладный человечек. “Вешалка”, – мгновенно придумалось прозвище. На главном инженере действительно все висело: мешковатый, не по росту, костюм, длинные, седоватые патлы, даже нос, слишком массивный для худого, плоского личика, свисал, словно огурец.

– Извините, – обезоруживающе улыбнулся Дима.

– У вас осталось девятнадцать минут, – проскрипел главный инженер.

– Спасибо, – еще более доброжелательно проговорил Дима. – Могу я присесть?

Он подошел к столу. Великий боже, что за бардак! Вся поверхность завалена грудами, кипами, связками, снопами бумаг. Чертежи, схемы, вырванные из еженедельника странички, календарики, рекламные буклеты и вперемешку кнопки, скрепки, карандаши… Дима углядел стопку плакатов, изображавших кислолицего главного инженера. Подпись под фотографией гласила:

"Николай Ефремов – твой кандидат в городскую думу”.

"Психи рвутся во власть”, – понял Полуянов и взялся за стул. С него тут же обрушилась собранная вручную моделька космического корабля “Буран”. Дима опасливо водрузил модель на место. Выбрал другое, незаваленное, сиденье.

Ефремов, уже поместившийся напротив, вдруг поднялся, обошел стол и вернул полувыдвинутый стул с “Бураном” на место.

"Ничего не понимаю, – растерянно думал Полуянов. – С одной стороны, беспорядок редкостный. А с другой – пунктуальный, стулья чуть не по линейке ровняет. Псих, точно псих…"

– Николай Михайлович, – начал Дима. – Мне очень понравилось на вашем заводе. Все понравилось: технологии, люди, подход к делу…

Ефремов смотрел на него – глаза в глаза. Не моргал, не кивал, на комплимент никак не реагировал.

Дима, не смущаясь, продолжил:

– Мне сказали, технология производства закуплена в Италии, но переработана с учетом российской специфики. И доводили ее до ума именно вы, верно?

Опять молчание. Немигающий взгляд.

– Николай Михайлович, – чуть повысил голос Дима, – вы меня слышите?

Ефремов встряхнул головой и недовольно проговорил:

– Вам нравится завод, сотрудники, подход к делу и доработанная мною итальянская технология. Что дальше? – Взгляд на настольные электронные часы. – У вас осталось шестнадцать минут.

Дима смотрел на него чуть ли не восхищенно. Молодец, Ефремов, крепкий орешек! Надьку он, к примеру, точно б растерзал. А со мной не выйдет.

– Николай Михайлович, а какой институт вы заканчивали?

– Это имеет отношение к делу? – опять ощетинился Ефремов.

Полуянов вздохнул, решительно встал, едва не смахнув со стола неустойчивую бумажную груду:

– Спасибо, Николай Михайлович. Я обязательно упомяну в своем материале, что главный инженер завода разговаривать со мной отказался.

Ефремов пожевал губами. Снова взглянул на часы – в этот раз на наручные. Они у него оказались очень дорогими и по-купечески безвкусными: массивный золотой браслет, искры крупных бриллиантов и алые капли рубинов. Однако упоминать о том, что осталось уже десять минут, Ефремов больше не стал. Буркнул Полуянову:

– Сядьте, Дмитрий Сергеевич.

"Почти победа”, – понял Дима.

Он немедленно вернулся на свой стул. Терпеливо ждал. Что-то его беспокоило – нет, вовсе не несговорчивость Ефремова, с какими только персонажами встречаться не приходилось, обломаем ему рога, уже обломали… Нет, что-то еще… Но что именно?

Ефремов меж тем сжал виски руками, будто изгоняя из головы негодные, злые мысли. Потом – неожиданно улыбнулся. Улыбка смягчила унылые черты лица – будто фонарь загорелся на темной, невзрачной улице. Теперь казалось, что даже нос-огурец придает хозяину кабинета особый шарм.

Николай Михайлович заговорил – и голос его тоже теперь звучал по-другому, живо, радостно:

– Стотысячный холодильник в будущем месяце выпускаем, есть чем гордиться, а? Помню я, что здесь в девяносто первом творилось, когда я сюда инженером пришел…

Дима смотрел на Ефремова во все глаза – тот превратился в обычного, милого, любезного, увлеченного, компетентного человека. Отчего же он так меняется? Болезнь, что ли, проявляется? Как там маманя писала – реактивный психоз? Неустойчивая психика, резкая смена настроений…

Николай Михайлович принялся рассказывать – и говорил настолько интересно и образно, что Полуянов, вовсе и не собиравшийся включать диктофон, не удержался, нажал на запись. Ефремов согласно кивнул.

– ..Пять лет назад впервые красный холодильник выпустили. Наш завод первым был, тогда даже “Шарпов” цветных не было. Народ дивится, целыми экскурсиями в магазины ходит. Но не покупает. Мы рекламный девиз придумали: “Красный “Пихол” – для красивой жизни” – все равно не берут. Хотели уже с производства снимать – но я отсрочку выбил на месяц. Обидно же, целую линию под подкраску построили. Дал указание обвешать магазины плакатами: рабочий с колхозницей, серп, молот, стяги и подпись: “Красный “Пихол” – коммунизм к нам пришел!” И что вы думаете? Размели всю партию, подчистую… Странный народ, – артистично всплеснул руками Ефремов. – Любит ностальгировать!

Дима не удержался, хмыкнул. Николай Михайлович довольно улыбнулся, полюбовался произведенным эффектом. Положенные Полуянову двадцать минут давно истекли, но Ефремов смотрел приветливо, из кабинета не гнал.

– Почему, кстати, холодильник Пихолом назвали? Некрасиво как-то… – осторожно спросил Полуянов, пользуясь внезапным благорасположением главного инженера.

– А я дурак был, – просто ответил Ефремов. – Решил, что “Пихол” звучит необычно. Ну и подумал, что этого достаточно. А покупатели смеются. Покупают – но смеются. И вы вот смеетесь… Так что теперь новое название приходится разрабатывать, деньги зря тратить. А мне самому бюджет знаете как нужен – над морозильниками хотел поработать, срок службы до тридцати лет продлить…

Он обиженно шмыгнул носом и добавил:

– Можно подумать, вы в своем отделе расследований никогда не ошибаетесь.

И снова Диму кольнуло острым тревожным укольчиком, и снова он не понял, что же именно его беспокоит.

Разговор продолжался. Ефремов честно рассказывал, что идиллическую пастораль об их заводе, конечно, не напишешь. Только официального брака – десять процентов, и еще столько же ОТК пропускает. А рабочие, с виду такие благостные, тырят детали из дорогих сплавов и прячут в корпусах холодильников водочные бутылки вкупе с “антиполицаем”, чтоб старший мастер перегара не унюхал…

Полуянов с Ефремовым расстались совершеннейшими друзьями. “Это не он, – твердо решил Дима. – Ефремов, конечно, псих – но псих мирный. Он нашел прекрасный способ сублимации для своей болезни – в работе, в холодильниках своих. Так что я только время здесь потерял”.

Николай Михайлович проводил Диму до выхода из секретарского предбанника. Строгая секретутка удивленно глазела на них – видно, подобное случалось нечасто. Ефремов дружески потрепал журналиста по плечу:

– Извини, брат, что я на тебя порычал… Бывает у меня, характер такой. Я же этот, – он усмехнулся и хлопнул себя по черепу, – мозг, аналитик, а нам всякие слабости позволяются.

– Ничего, бывает… – улыбнулся Дима. – Мне действительно было очень приятно с вами общаться.

Он кивнул секретарше и вышел из приемной. И вдруг вслед ему раздалось:

– Евгении Станиславовне кланяйтесь.

Дима резко, ошарашенно обернулся. Но на пороге уже никого не было. И тут он понял, что именно его тревожило на протяжении всего интервью – вовсе не скачки ефремовского настроения и не его первоначальное хамство. Странных людей видеть ему не впервой.

Беспокоило другое. И сейчас, в прохладе начальственного коридора, это другое немедленно выплыло из глубин подсознания.

Во-первых, Николай Михайлович называл его по отчеству – а отчества Полуянов ему не говорил. Он вообще редко представлялся по батюшке – привычки такой не было. Всегда просил называть просто Дмитрием. А во-вторых, он на заводе и вообще никому в Питере не говорил, что работает в отделе расследований. Представлялся корреспондентом “Молодежных вестей”, и точка. А Ефремов – Ефремов сам упомянул отдел расследований. И последняя капля – привет маме… Маме, которой уже нет в живых… Стараниями Ефремова?!

"Он все обо мне знает! Он следит за мной! – возбужденно думал Дима, притулившись к коридорной стене. – Но почему же тогда он так легко, можно даже сказать, намеренно себя выдает? Запугивает меня? Или настолько уверен в себе, что не боится вообще ничего? Неужели это он? Убийца, маньяк, преступник?! Этот смешной человечек с носиком-огурцом и моделькой “Бурана” в заваленном бумагами кабинете?!"

– Ну что, Ефремов вас совсем замучил? – вдруг услышал Дима участливый голос.

Обернулся. К его плечу ласково прикасалась голубоглазая технологиня.

– Нет.., да… – Полуянов с трудом выходил из транса.

– Пойдемте кофейку выпьем, – понимающе улыбнулась девушка. – У нас тут свой кафетерий есть.

– Чего у вас на заводе только нет… – пробормотал Полуянов.

Технологиня изучающе оглядела Диму, вновь прикоснулась к его плечу и повторила:

– Пойдемте! Двойной кофе вам сейчас не помешает!

Глава 13

Пошутить, вызвать смех, заинтриговать, продемонстрировать сексуальный интерес, сразу успокоить… Блеснуть глазами, невзначай коснуться руки… Наконец, пожать на прощанье руку – совсем не по-братски, взять телефончик… Во время кофепития с голубоглазкой-технологиней Дима проделывал ритуал ухаживания в силу инстинкта и заведенных привычек – но не включался, как обыкновенно, полностью в это действо. Потом он словно заведенный ехал автобусом, менял деньги на жетоны в метро, держался в вагоне за поручень, поднимался по эскалатору на “Гостином дворе”… Шел по Невскому в сторону Фонтанки, глазел на витрины, на встречных девчонок… Однако голова его была заполнена совсем другим, и только это другое по-настоящему его занимало. И наиболее живой интерес вызвали у Димы не многообещающие голубые глаза технологини с холодильного завода, но вопросы, что он задавал ей за кофе словно мимоходом. И сейчас ответы на них прокручивались в Диминой голове: “Да, Ефремов мехмат ЛГТУ заканчивал… Когда? В начале восьмидесятых… Богатый он человек? О, еще бы!.. Наш генеральный директор – его школьный друг, вот Ефремов с его помощью карьеру сделал… На чем Ефремов ездит?.. Служебная машина у него “Ауди”, с шофером, а дома – “Жигули" – “девятка”, он, типа, патриот…"

Дима шел Невским проспектом – удивительным, очаровывающим, однако не замечал его широкой, стройной красоты. В мозгу его прокручивалось одно и то же: араб Абу Хамад, террорист, делец, убийца, бывший ленинградский студент, пациент мамы, погиб два месяца назад, состояние оценивается в семьдесят миллионов американских долларов… Николай Ефремов, псих, delirium tremens, галлюцинаторный бред, главный инженер, часы с бриллиантами, завод холодильников, тридцать миллионов долларов прибыли ежегодно, пунктуален до безумия, откуда-то знает меня, ездит на “девятке”…

Получалась какая-то каша… И ни малейшего намека: кто убил маму? Почему? Зачем? За что?..

Подходя к Фонтанке, где они должны были встретиться с Надей, Дима понял, что сейчас ему надо хорошо поесть и слегка выпить. И тогда, возможно, начать думать снова. А пока… Пока лучше выбросить мысли о расследовании из головы. Все равно ничего не придумается.

Надя уже ждала его – как они договаривались – у одного из Клодтовых коней Аничкова моста. Дима увидел ее издалека – девушка стояла лицом к Фонтанке и задумчиво смотрела на воду, и он с удивлением понял, что рад встрече с нею. Во всяком случае, это был единственный человек на всей земле, кому он откровенно мог рассказать о том, что он узнал. О том, что его волнует. Одной только Наде это было действительно интересно. Дима подошел, дотронулся до ее плеча – она повернула к нему голову и просияла.

– Мы идем ужинать, – категорично сказал он, взял Надю под руку и повлек к близлежащему ресторанчику.

– А что я узна-ала… – торжествующе протянула Надя, когда они переходили проезжую часть Фонтанки.

– Только не говори, что твою маму убила Лена Коновалова, – усмехнулся он.

Шутка вышла так себе, и Надя обиженно замкнулась. Она молчала, когда они входили в ресторан, сдавали куртки гардеробщику (почему-то негру), занимали места за столиком. Ресторан был оформлен в модном ностальгически конструктивистском духе – словно над дизайном поработали, восстав из гроба, Мельников с Родченко при участии Маяковского. “Впрочем, – подумалось Диме, – эти гениальные ребята не воссоздавали бы стиль красного уголка двадцатых годов столь ученически старательно”. Тяжелые, угловатые черные стулья, красные столы, покрытые вместо скатертей вощеной бумагой. Плакаты тридцатых годов в черных рамах: “Бывшая Новая Бавария. Пиво высшего качества и вкуса. Крепость повышена”. Черно-красные железные книжные полки. Черные железные лампы на шкивах с противовесами. Стиль социалистического безумия.

Подошла милая официантка (в красном). Дима немедленно заказал себе водки, а Наде – коктейль “Гагарин”. Стал изучать меню, оформленное в духе “Окон РОСТА” – и Надя уткнулась в свой экземпляр. Поднесли аперитив, и Дима тут же, неучтиво не спросив спутницу, заказал полную корзину куриных крыльев с “термоядерным” соусом и большой бокал пива. Официантка обратилась к Наде: та чуть напряглась, но с достоинством, отложив меню, попросила форель и маленький бокал пива.

Дима единым духом выпил рюмку водки и обратился к Наде очень ласково:

– Устала, миленькая?.. Ну, расскажи, как съездила. И она немедленно оттаяла, стала рассказывать: по-женски, то есть по порядку, пункт за пунктом. Как она добралась до городка К.; как нашла дом; как встретили ее Коноваловы… Дима хотел было перебить, воскликнуть: “Ну, а суть-то в чем?!” Но потом увидел: Надя раскраснелась, она упивается своим рассказом и радуется, что у нее получилось, – и он не стал ее прерывать. И она рассказала, как решила сообщить Коноваловым правду и что супруги поведали ей в ответ… И, наконец, приступила к главному – о чем мать Коноваловой сказала ей уже на улице: о беременности дочери.

– О main Gott! – воскликнул Дима. – Лена Коновалова была беременна!.. Но от кого?!

– Мама Коноваловой не знает, – покачала головой Надя. – Даже не догадывается. У Лены никого не было.

– Все говорят: “У Лены никого не было!” – в сердцах воскликнул Дима. – Что ей – ветром надуло?!

Надя замкнулась – и лицо у нее стало расстроенным: как всегда, когда в ее присутствии повышали голос.

– Впрочем, извини… – пробормотал Полуянов. – Меня чертовски эта ситуация напрягает… Хочешь послушать, что узнал я?

Она кивнула.

Дима рассказал все, что выяснил за прошедший день, вполовину быстрее, чем Надя. Он-то излагал по-мужски, по-журналистски: сперва главное, затем детали. Первую историю, выуженную из Интернета, он начал так:

– Араб погиб два месяца назад, он был террористом и мультимиллионером…

Во втором повествовании главное звучало следующим образом:

– Маньяк благополучно руководит холодильным заводом, однако создалось впечатление, что он откуда-то знает меня…

Когда Дима закончил рассказ, принесенное для них горячее остыло, а пиво начало согреваться. И в качестве резюме Дима, раздосадованный, сказал то, что говорить совсем не думал:

– Я ничего не понимаю! Я запутался. И я не знаю, что нам делать!..

Он сразу пожалел о сказанном: “Ох, дурак я!.. Нельзя показывать Наде свою слабость! Она так на меня надеется!"

– Давай поедим и выпьем, – понимающе улыбнулась Надежда. – Голодное брюхо к детективам глухо.

Дима благодарно кивнул и принялся за жареные крылышки с пивом. А когда он покончил с едой, настроение у него явно улучшилось. Надю, похоже, тоже зацепила вкусная пища и выпивка, и глаза у нее заблестели.

– Когда я не знаю, что делать, – лукаво сказала она, – я обычно смотрю в гороскоп. Или гадаю.

– Пытаешься объяснить рациональное с помощью метафизического? – понимающе ухмыльнулся Дима. – Дельно!.. Ну, и на чем мы будем гадать? На кофейной гуще? Предупреждаю: здесь кофе по-турецки не варят, только “эспрессо”. А в нем гущи нет… Или, может, погадаем, как пифии, на птичьих внутренностях? – Дима кивнул на обглоданные им куриные крылья.

Надя расхохоталась.

– Мы будем гадать на книгах. – И она указала на конструктивистскую черную полку, протянувшуюся вдоль стены рядом с их столиком – та была уставлена скучными томами шестидесятых годов издания.

– На книгах? А на чем конкретно? – улыбнулся Дима. – Может, на этом? – Он достал с полки внушительный талмуд: Абдижамил Нурпеисов, “Кровь и пот”. Надя расхохоталась. – Или, может, на этом? – Полуянов схватил другую книгу: Сергей Сартаков, “Философский камень”. – Или на этом? – Он показал обложку: Юозас Балтушис, “Пуд соли”.

– Нет, нет, – смеялась Надя. – Смотри, что здесь есть. – И она ловко выудила книжку из серии “Библиотека школьника”, притаившуюся меж пудовыми соцреалистическими классиками: А. С. Пушкин, “Евгений Онегин”. – Что может быть лучше для гадания!

– Пушкин, брат! – фамильярно вскричал развеселившийся Дима. – А ты как здесь?

– Давай, Димуся, – серьезно проговорила Надя. – Называй страницу и номер строчки.

– На что гадаем?

– Как “на что”? На то, что случилось и кто во всем виноват. И – что нам делать.

– Тогда, – немедленно выпалил Полуянов. – Страница двести двадцать, пятая строка сверху.

Надя открыла Пушкина, нашла страницу, с выражением прочитала:

…И тихо наконец она:

"Довольно, встаньте. Я должна Вам объясниться откровенно…"

– Вот как? – всерьез удивился Дима. – Все дело в любви? Ну-ну!.. А теперь давай я. – И он азартно выхватил из Надиных рук пожелтевшего, зачитанного Пушкина. – Ваше слово! – скомандовал он.

Чуть подумав, Надя сказала:

– Сто шестидесятая, десятая снизу. Дима отлистал назад и с некоторой оторопью прочел:

… Теперь сомненья решены:

Они на мельницу должны Приехать завтра до рассвета, Взвести друг на друга курок И метить в ляжку иль в висок.

– Тебе все понятно? – улыбнулась Надя.

– Да уж, понятно, – протянул Дима. – Александр Сергеич подсказывает: мотивы убийств – любовь, страсть и ревность.

– А это мотивы любых преступлений, – убежденно сказала Надя.

– Плюс еще – деньги, – пробормотал Дима.

* * *

То ли в самом деле гаданье, то ли сытый желудок, то ли спиртное – а может, все это, вместе взятое, – помогли Диме сосредоточиться. Он молчал – и когда они пили кофе с вкуснейшим десертом (шоколад, мороженое, взбитые сливки), и когда вышли из кафе, пересекли Невский и направились вдоль Фонтанки против ее течения. В голове журналиста стали потихоньку – каждая на свою полочку – раскладываться версии и зарождаться планы.

Надя доверчиво взяла Диму под руку. В другой руке он держал привычную свою сумку “Рибок”, небрежно ею помахивал. Им достаточно было удалиться на двадцать шагов от шумного Невского, как не стало пешеходов – ни встречных, ни попутных. Только фары пролетавших по набережной машин да редкие фонари освещали питерский вечер.

Они свернули налево, в Графский переулок, бывшую улицу Марии Ульяновой.

– Вот в этой школе я учился, – указал Дима на ложноклассическое бледно-желтое здание. – А скоро я покажу место, где стоял наш дом. Все равно нам по пути.

– Стоял? А что с твоим домом сейчас?

– Снесли. Мне повезло. Один из трех домов, – горьковато усмехнулся Дима, – что снесли в Питере в прошлом, двадцатом, веке, оказался моим.

Дима замолк, и Надя не стала больше его расспрашивать. В молчании они дошли до конца переулка и свернули направо, на Владимирский проспект. Здесь было оживленнее, встречались пешеходы, шли трамваи. Впереди, слева от них, возвышался, возносился ввысь подсвеченный Владимирский собор.

– Здесь жил Достоевский, молодой, – указал Дима на один из домов. – И там, чуть дальше, на Кузнечном, – его последнее жилье…

– Я знаю. Мы с мамой были там пять лет назад.

– А знаешь, что Федор Михайлович нанимал квартиру обязательно в угловом доме, и чтобы из окон была видна церковь?

– Счастливый человек, – улыбнулась Надежда, – он мог выбирать себе место жительства.

Тут, безо всякого перехода, журналист заговорил об “их деле”:

– Завтра продолжим расследование. Приоритетными я теперь считаю следующие версии. Во-первых, беременность Лены Коноваловой. Тем более, – улыбнулся Дима, – Пушкин нам подсказывает, что все дело – в любви… Во-вторых, мне интересен араб-миллионер. И, в-третьих, я не сбрасываю со счетов маньяка с холодильного завода.

– А его-то почему?

– Потому что у него есть деньги, чтобы меня заказать. И наших матерей – тоже. И потому, что у него есть мотив: скрыть свое тяжкое, неприглядное сумасшедшее прошлое. В конце концов, он в думу собирается баллотироваться. Пусть в городскую, но все-таки… И еще: он псих. Маньяк. И откуда-то знает меня… Поэтому – мало ли что взбрело в его больную голову!..

– А как тебе нравится депутат Государственной думы, его однокашник, – господин (или товарищ) Котов? И друг Котова – миллионер Шепилов?

– Они мне оба тоже нравятся. В смысле – НЕ нравятся. Главным образом, потому, что у них у каждого хватит денег, чтобы организовать и убийства, и похищения в архивах…

– Вот жизнь настала, – философски проговорила Надя, – мы ищем не убийц, а тех, у кого хватит денег, чтобы убить…

– Что ты хочешь!.. – легкомысленно отмахнулся Дима. – Звериный оскал капитализма… Но вот каким концом к нашему делу могут относиться избранник народа Котов и бизнесмен Шепилов, я пока убей не пойму… Ну, ничего, у нас и до них руки дойдут. Мы ими обоими займемся, когда вернемся назад, в Москву.

– А что мы будем делать завтра здесь, в Питере? – спросила Надя, заглядывая на ходу снизу вверх, в Димино лицо.

– Хорошо бы найти того парня, того Р. из маминого дневника, что жил тогда с нашим холодильным психом Ефремовым в одной комнате. Это ж самый непосредственный свидетель его безумия. Или – вдруг маньяк и его тоже пришиб?.. И еще хорошо бы поднять архивы ленинградской “Скорой-психиатрички” – может, там остались следы госпитализации товарища Ефремова? Ну а если и они вдруг исчезли – это тоже многое объясняет, правда?

Они перебежали по диагонали широкую проезжую часть Владимирского проспекта. Собор теперь возвышался прямо над ними – но отчего-то не подавлял своей величиной, не отпугивал. Надя достала из сумочки малую денежку и сунула одинокой нищей: согбенной, замотанной в платок старушонке.

– А я никогда попрошайкам не подаю, – вздохнул Дима. – Я заметил: как подам кому – сразу со мной какая-нибудь пакость случается.

Надя хотела было сказать: “Это ты просто оправдываешь свою бесчувственность”, – но произнесла другое:

– А почему ты араба тоже считаешь возможным убийцей? Ведь его уже нет в живых!

– Вот именно! – воскликнул Дима. – Именно! Араб хотя и террорист, но по совместительству – мультимиллионер. А вдруг он моей и твоей маме что-то по завещанию отстегнул? Миллион-другой долларов на бедность? Ведь они ему тогда, двадцать лет назад, жизнь спасли!..

– Ну, отстегнул – и отстегнул, – дернула плечом Надя. – Убивать-то женщин зачем?

– А может, завещание палестинца его коллегам по работе не понравилось? Может, они хотят, чтоб все деньги товарища Абу на священный джихад пошли?

– А эту версию как ты проверишь?

– А я завтра в “Желтой субмарине” в Интернете адрес адвоката Абу Хамада найду. И свяжусь с ним – по электронной почте или по телефону. И сам у него про завещание расспрошу.

– Если ты адвоката найдешь, – усомнилась Надя. – И если он захочет тебе отвечать.

– Да, – легко согласился Дима, – “если” и “если”. Они свернули в Кузнечный и теперь шли по левой стороне переулка по направлению к Лиговке. Справа белой тушей проплыл рынок. Навстречу им сосредоточенно прошагал бомж: в одной руке лыжная палка, в другой – три авоськи: в первой звенели бутылки, во второй помещались расплющенные алюминиевые банки, а в третьей иные бутылки, пластиковые.

– А что с Коноваловой? – спросила Надя. Она вдруг заметила, что они уже довольно долго идут с Димой нога в ногу, и это отчего-то порадовало ее.

– Тоже загадочный случай, правда?

– Правда-то – правда, но при чем здесь наши матери?

– Понятия не имею.

– Может, Евгения Станиславовна и моя мама увидели тогда, в день самоубийства Коноваловой, что-то? Что-то, чему значения не придали? Что-то, о чем твоя мама даже в дневнике не написала?

– Не знаю, Надечка. Мало информации. Надо завтра идти в прокуратуру. Искать это дело двадцатилетней давности. Ведь уголовное дело о самоубийстве Коноваловой наверняка заводили! Значит, оно до сих пор в архиве лежит…

– Или – уже не лежит…

– Может, уже не лежит, – легко согласился Дима. – Если до архива прокуратуры так же просто добраться, как до архива Технического университета. А если папки с делом Коноваловой вдруг нет – это для нас тоже результат. Значит, мы опять-таки на след вышли… Тогда будем искать следователя, который вел тогда дело, оперов, экспертов… Отыщем подружек Коноваловой. Лину эту, других… Где-нибудь что-то да выплывет…

Они пересекли широкую улицу Марата у Музея Арктики и Антарктики.

– Вот этим маршрутом я каждый день таскался из школы, – вдруг переменил тему Дима. – Ранец, пионерский галстук, куртка нараспашку…

– Странно, а я тебя в Ленинграде совсем не помню, – вздохнула Надя.

– Конечно, не помнишь. Я тебя и знать не хотел, малявку эдакую.

– Но ты бывал у моей мамы на днях рождения. Значит, я тебя видела…

– Правильно. Но я единственно потому у вас на Васильевском бывал, что у вас тогда телефон был, а у нас в коммуналке – нет. Я закрывался от всех (и от тебя тоже) в другой комнате и названивал друзьям и подругам.

– Подругам? Да тебе всего двенадцать было, когда вы в Москву переехали!

– Правильно. Но у меня и в двенадцать все равно уже были подруги.

Может, Надя, шагавшая рядом с его плечом, или полузабытые места детства, или эйфория от выпивки и сытного обеда были тому причиной, – но Дима ощутил чувство, посещавшее его чрезвычайно редко. Он вдруг стал видеть и ощущать окружавшие его вещи и предметы необыкновенно остро и чуть странно. Вот этот отсвет фонаря на скате крыши – это блик, звезда или ангел?.. Вот эта дама, что идет навстречу – в болоньевой куртке, на руках – левретка в комбинезончике, – может, эта дама не с Пушкинской улицы в Кузнечный вывернула, а вышла прямиком из девятнадцатого века, из пролеток и крепдешина?.. А вот за яркими окнами в полуподвале сидит за столиком парочка, перед каждым пиво, а они глядят, не отрываясь, друг на друга – может, это не питерское, а парижское кафе? Зайдешь туда, а все говорят по-французски, и барменша пропоет тебе: “Бонжур, мсье”?..

И тут Дима увидел довольно медленно приближавшуюся к ним со стороны Лиговки машину. То была серая “девятка” с затененными стеклами, с заляпанными грязью передними номерами. Не будь он в странном, восторженном, остро чувствительном состоянии духа, он бы и внимания на нее не обратил – мало ли по улицам Питера ездит грязных “девяток”! Но тут его неожиданно поразило нечто похожее на дежа вю. Какая-то странная – может, ментальная, сверхчувствительная – схожесть этой машины с другой, однажды уже виденной на московском проспекте Андропова… От нее явно исходила угроза, от этой машины!

И в этот момент Дима увидел, как окошко автомобиля открывается и из него начинает высовываться длинный черный предмет. Еще не успев осознать, что происходит, он толкнул Надю влево, к домам – и сам бросился за ней, дальше от поребрика. Краем глаза он видел, как машина придвигается все ближе навстречу к ним, а предмет, высовывающийся из ее окна все дальше, есть не что иное, как дуло автомата. Впереди слева перед ними чернела прямоугольная дыра подворотни. Дима бросился туда, внутрь, в нее. Он осознавал, что тащит за собой Надю, что его левая рука яростно стискивает ее ладошку, что в глазах ее – испуг и немой вопрос. Они вбежали в подворотню. Дима не видел теперь приближение страшной машины, однако затылком, загривком, похолодевшей кожей чувствовал, что она, надвигаясь, тоже вот-вот достигнет спасительного для них отверстия. Впереди перед ним и Надей был чужой двор, там горели огни во многих квартирах, косо светил одинокий фонарь – но туда, во двор, еще надо было успеть добежать, забежать. Третий шаг – прыжок по подворотне, четвертый, пятый… Надя рядом с ним – она понимает, что что-то происходит, но не понимает – что. И вот на исходе пятого шага, когда до спасительного поворота из подворотни внутрь двора оставалось полтора-два метра, Дима вдруг понял: вот, сейчас!.. Сейчас машина убийц поравнялась с подворотней. Сейчас из нее начнут стрелять. И он бросился плашмя вниз, и Надю дернул вниз, на грязный асфальт, и постарался упасть так, чтобы прикрыть ее своим телом. Он рухнул, прикрывая ее левой рукой, плечом. И в тот же момент раздался сухой перестук выстрелов: та-та-та. Стреляли в спину, заранее изготовившись, но теперь – растерянно и почти наугад. Пули прошли мимо них, выше. Одна дзенькнула по кирпичной стене подворотни, отрикошетила, просвистела где-то рядом с лицом. Дима оглянулся: в белом проеме подворотни была видна улица и дом напротив, однако не видно было машины. Вероятно, люди в ней, растерявшись от их с Надей исчезновения, проскочили пару метров мимо. И тогда Дима вскочил, рывком поднял на ноги Надю и бросился бежать дальше во двор. Левой рукой он по-прежнему сжимал ее ладонь, а правой – сумку с мамиными дневниками и диктофоном, и, видимо, сжимал кисти так судорожно, что не чувствовал ни своих, ни Надиных пальцев, ни ручку сумки.

Они вбежали из подворотни внутрь двора и резко завернули за угол, направо. Здесь было куда светлее: фонарь и многочисленные окна за занавесочками освещали тускло-желтым весь двор-колодец. Двор не был проходным. Но Дима помнил его. Здесь он бессчетное число раз играл в прятки или спрямлял дорогу по пути из школы. Прямо перед ними, на расстоянии метров десяти, имелась каменная стена. Она была чуть выше человеческого роста: метра два вышиной. Но добрые люди положили у ее основания пару бетонных блоков: получились будто ступеньки. Благодаря им через стенку можно было перелезть. А дальше, за стеною – Дима помнил это, – начинались проходные дворы.

Дима бросился к стене. В руке он по-прежнему сжимал ладонь Нади, и она покорно и доверчиво бежала рядом с ним. Он считал шаги и видел, как приближается каменная перегородка, и в то же время кожей, затылком чувствовал, что делают в данный момент убийцы: словно внутренний метроном отсчитывал оставшееся им с Надей время.

Вот машина бандитов остановилась на Кузнечном, чуть проскочив подворотню…

Им с Надей оставалось пять шагов до спасительной стены…

Вот убийца выпрыгнул из “девятки”, автомат он держит в руке, опустив. Бросился к той подворотне, в которой они скрылись, откуда только что вбежали во двор…

Им с Надей остается три шага до кладки…

Вот убийца вбежал внутрь подворотни – они достигли стены, Дима помог Наде взобраться на ступеньки, она подняла руки и схватилась за кирпичный верх… Убийца бежит по подворотне… Дима изо всех сил толкнул Надю вверх, и она туловищем навалилась на верх стенки… Вот она неловко перекинула ногу… Исчезла за стеной, упала… А убийца, Дима чувствовал спиной, уже здесь, во дворе. Вот он ищет их глазами… Дима перебросил сумку на верх стенки, схватился за влажный камень, подтянулся на руках… И почувствовал: убийца увидел его у стенки – его незащищенную, ничем не прикрытую спину… Сейчас поднимет автомат, прицелится… Дима перебросил через стену правую ногу… Оседлал ее… Перекинул левую ногу… Он кожей чувствовал: сейчас, через долю секунды, в него станут стрелять… Дима оттолкнулся от стены и полетел вниз, в глубь второго, темного двора, где уже белело устремленное к нему напряженное, испуганное Надино лицо… И в этот самый момент раздался громкий, отраженный всем двором-колодцем, гулкий звук выстрелов – и одновременно звонкие шлепки пуль о стену, через которую они только что перелезли.

Дима едва удержался на ногах – так сильно он оттолкнулся от стены, когда прыгал вниз, спасаясь от пуль. Боль пронзила левую ногу. Подвернул?.. Он снова схватил Надю за руку и бросился вперед – туда, где серела еще одна подворотня. Этот двор был проходным, за ним еще один двор – а там широкая, полная прохожих, авто и трамваев Лиговка.

Во дворе, куда они попали, отчего-то не было света – не горели фонари и даже окна почему-то не светились. В кромешной темноте (только в одном из окон краем глаза он увидел загадочный отблеск свечи) они с Надей бросились к подворотне – та выделялась на фоне общего мрака сереющим пятном. Левая нога по-прежнему болела, но с каждым шагом все меньше. Подворотня приближалась. Что станут делать убийцы? Побегут вслед за ними? Или сделают крюк (если они хорошо знают Питер) и будут ожидать их с Надей у выхода, ведущего из двора на Лиговку? Тогда, если мерзавцы успеют, им с Надей точно каюк: они выбегут из подворотни прямо на выстрелы.

Они выскочили из первой подворотни в следующий двор – последний перед проспектом. Сейчас – если убийца решил перелезть через стенку, то уже успел это сделать, и им вслед опять станут стрелять… Дима оттолкнул Надю, крикнул: “В сторону!” – и сам побежал так, чтобы его спина не простреливалась через предыдущую подворотню. Надя поняла его, приняла левее… Сзади не стреляли. Убийца не может прицелиться? Или он все-таки решил совершить обходной маневр и встретить их, когда они выбегут на проспект из проходного двора?.. Выбегут прямо на выстрелы?

В том последнем дворе, куда Дима с Надей вбежали, было светлее. Свет проникал через подворотню, выходящую на Лиговку. Однако огни в окнах дома здесь почему-то тоже не горели. Видны были силуэты припаркованных во дворе машин. Навстречу бегущим Наде с Димой – врозь, параллельно друг другу – шел прохожий: он отшатнулся от их азартного бега, посмотрел испуганно. До спасительного – или гибельного? – прямоугольника, выходящего на проспект, оставалась пара шагов.

Погони за спиной не слышно. И у Димы не было того ужасающего, животного чувства, что он испытывал пару секунд назад: что сейчас ему в спину будут стрелять. Их решили не преследовать? Или засада ждет впереди?

Вот они вбежали в крайнюю подворотню. Внутри ее.., дверь в пышечную и в зал игральных автоматов.

А впереди – Литовский проспект, гремит трамваями, шелестит шинами.

Надя тяжело дышала. Щека ее была измазана грязью. В груди у Димы захолодело – может, сейчас они выбегут на проспект под выстрелы? Понимает ли это Надя?.. Дима опять схватил ее за руку – чтоб в случае чего прикрыть, защитить, оттолкнуть… Надя бежала уже тяжело, дышала хрипло. Ему приходилось едва ли не тащить ее. Устала? Или интуиция подсказывает – теперь не ему, а ей! – что сейчас они выскочат прямо на дуло автомата?.. И потому ее тело отказывается ей подчиняться? Некогда думать!..

Последние шаги по подворотне. Сейчас они выбегут из нее наружу. Дима внутренне зажмурился – как перед прыжком в смертельно ледяную воду.

Они выскочили на улицу, на тротуар. Вот он, такой светлый – после мрака двора – проспект. Дребезжа, посредине несется трамвай. Трое-четверо прохожих. Идут мимо, не глядят на них. Никого подозрительного. В них никто не стреляет.

Кажется, убийцы не успели совершить обходной маневр. Их никто не ждет!.. Дима повлек Надю к проезжей части, наперерез проспекту. Вероятность попасть под машину теперь – после того, как в них палили почти в упор – казалась ему чем-то не страшным, словно автомобили были виртуальными, как в компьютерной игре. Дима выбежал на дорогу в тот момент, когда авто стартовали от ближайшего светофора – перед Пушкинским переулком. Может, среди них и “девятка” убийц? Может, она совершила круг: свернула сперва на Пушкинскую улицу, а потом проехала по Пушкинскому переулку и вырулила теперь на Лиговку?.. И сейчас подлетает к ним?..

Дима был уже на середине проезжей части. Надя выпустила его руку. Бежала она совсем тяжело и отставала от Димы на два шага. “Мерседес”, рванувший на зеленый, бешено загудел ей, взял правее, промчался от нее в полуметре. Дима находился уже посреди проспекта, там, где шли трамвайные пути. Впереди, через встречную полосу, видна была суматоха Московского вокзала. Авто на полосе, отделявшей его от вокзала, ползли в пробке, машины были припаркованы в два ряда. По противоположному тротуару люди везли тележки и тащили чемоданы.

Там было спасение.

Дима оглянулся. Надя, с трудом дыша, хватая ртом воздух, добежала к нему, на островок безопасности у трамвайных путей. Казалось, каждый шаг дается ей с превеликим трудом. Дима оглянулся на ту сторону Лиговки, откуда они бежали. Ему показалось, что мужчина в черном длинном кожаном плаще стремительно идет от угла Кузнечного переулка по направлению к ним. Под полой плаща тот, казалось, что-то прячет. Надя ничего этого не видела. Она схватилась за Димино плечо рукой. Лицо ее посерело, она согнулась. Хватала ртом холодный воздух. Мужчина в черном плаще, казалось, все ближе подходит по тротуару именно к ним.

– Отставить отдых!.. – изо всех сил гаркнул Дима. – Вперед!! – И он опять схватил Надю за вялую, теперь сопротивляющуюся ладонь и повлек ее за собой на противоположную сторону проспекта, к вокзалу. Надя еле шла – ему приходилось буквально волочить ее за собой. Они пробежали, протащились, проскользнули среди медленно ползущих, злобно сигналящих им машин. Вот они уже на противоположном тротуаре. Здесь полно людей. Дима оглянулся назад, на проспект – мужчины в черном плаще нигде не видно. Надя переводила дух – полусогнулась, опиралась на него.

– Пошли! – грубо дернул он ее за руку и потащил за собою к вокзалу.

* * *

Все события последних десяти минут – выстрелы им вслед, лазанье, отчаянный бег неизвестно куда и неизвестно от кого – Надя воспринимала словно сон.

Кошмарный, тягучий, черный сон. Только в отличие от сна она чувствовала не страх, а дикую физическую усталость. Воздуха не хватало. Легкие горели пламенем. Ноги отказывались слушаться. Перед глазами летали красные мушки. Дима тащил ее мимо киосков с цветами – магазинчики казались ей одними огромными похоронами, затем по склизкой лесенке – на ней, словно на паперти, в шеренгу стояли старушки и выкрикивали: “Молодые люди, кому водочка дешевая!..” А навстречу им туго шла с вокзала черная масса людей. Наде больше всего хотелось сейчас опуститься на ступеньки и никуда, никуда не идти. Шедшая навстречу человечья масса больно ударила ей в грудь, потом пихнула в плечо. Надя вырвала руку из Диминой руки:

"Стой! Я больше не могу!!” Дима не стал ее ни тащить, ни уговаривать. Глаза его полыхнули злым огнем. Он взял ее за отвороты куртки. Резко встряхнул – так, что у нее аж сотряслось что-то в голове. А потом, без замаха, но хлестко ударил по щекам: сначала по одной, потом по второй. Она мгновенно почувствовала боль, как от крапивы, – и тут же, одновременно, и дикую ненависть к нему, и стыд за себя. Бабульки-торговки смотрели на нее с сострадательным любопытством, будто Надя была привокзальною шлюхой.

– Вперед! – гаркнул Дима. И она, сама удивляясь себе, вдруг безропотно подчинилась ему. Глаза застилали слезы, но откуда-то взялись силы, и она стала первой – лишь бы не видеть Димы, никогда не видеть! – агрессивно протискиваться сквозь вокзальную толпу.

Они миновали пригородные пути Московского вокзала, затем кассы и табло отправления дальних поездов: призывно сияли на нем зеленые строчки. Она теперь шла впереди, тараня ненавистную толпу, а Дима (от которого она теперь тоже хотела убежать!) поспешал, скотина, сзади. Наконец они пробрались туда, где находились перроны поездов дальнего следования. Надя и не хотела – да оглянулась на Диму беспомощно. Тот отрицательно помотал головой, крикнул: “Дальше!"

Они миновали уходящие направо – вдаль, перпендикулярно их дороге – железнодорожные пути, зеленые табло и уютно-зеленые поезда. Вокзал как-то незаметно кончился. Они вбежали в какой-то пустынный околовокзальный проезд. Под ногами захлюпала скользкая жижа. По обе стороны проезда стояли в шеренгу припаркованные машины. Справа и слева тянулись глухие – без окон, без дверей – кирпичные стены. Толпу словно бы выключили всю: ни единого человека рядом, только пустынные автомобили пообочь.

Они миновали закрытый автомобильный шлагбаум. Пошли теперь какой-то кривой улицей. Здесь светили редкие фонари и в глухих стенах кое-где, в беспорядке, – окна, прикрытые занавесками. Надя никогда не была в этом районе, но догадывалась, что они где-то на задах Московского вокзала и Старо-Невского проспекта. Впереди улица изгибалась. На одиноком балконе сушилось белое белье.

В спину им засветили фары. Дима подвинул Надю рукой с дороги, прикрыл своим телом ее спину. Всмотрелся в приближающийся темный слепящий силуэт автомобиля. И вдруг замахал рукой, голосуя, останавливая. Надя рефлекторно схватила его за руку, воскликнула: “Зачем ты?.."

Но машина уже остановилась рядом с ними: “Жигули-шестерка”, такая же, как Димина. Открылось окошко, из авто выглянул водитель:

– Куда?

– В Пулково, пятьсот даю! – азартно выкрикнул Дима.

– Садись! – весело махнул рукой шофер.

* * *

Через два часа они уже сидели в мягких креслах самолета “Ту-134”, совершающего рейс номер двадцать четыре – двадцать девять в Москву. Только тут Надя (всю жизнь смертельно боявшаяся неба, высоты и самолетов) почувствовала себя в полной, блаженной безопасности. И сразу подумала: как все в жизни относительно! Что ей теперь какой-то небесный перелет – после той опасности, которой они избежали!..

И тут она, впервые за последние три часа, вдруг подумала: а как она выглядит? Достала из сумочки зеркальце, оглядела себя. На нее из маленького зеркального кружка глянуло почти чужое лицо. Волосы растрепались и кое-где слиплись. На скуле – грязь и ссадина. Тушь комочками. Нос искраснелся. Но, несмотря на это, Надя сама себе – на удивление – скорее понравилась. Щеки ее, насколько было видно в зеркальце, разрумянились. Глаза блестят. Губы алые, полные. Еще бы Димы рядом не было, тогда б она смогла спокойно и тщательно привести себя в порядок и смотрелась бы на твердые “пять с плюсом”.

Надя привстала было с кресла – выйти в туалет, но ее плеча коснулась бортпроводница: “Пристегните, пожалуйста, ремни – мы взлетаем”. Надя со вздохом уселась – взгляд ее упал на собственные перемазанные привокзальной грязью сапоги. Она тихонечко застонала.

Дима, сидевший ближе к окну, истолковал ее вздох по-своему. Он накрыл ее кисть, лежащую на подлокотнике, своей большой ладонью, тихонечко пожал ее.

– Все кончилось, Надежда, все кончилось, – вполголоса проговорил он. – Сейчас мы полетим домой, в Москву. Тебя там ждет Родион, меня – Бакс. Звери наши оба живы-здоровы. Только Сашку моего объели. Я ему звонил. У него дома все тихо, спокойно. Он нас встретит. Никто его не навещал, никто ни мной, ни тобой не интересовался. И меня с ним никто никогда не свяжет. Мы с Сашкой до прошлой недели пять лет не виделись… Пересидим у него… Москва большая, никто нас там не найдет… Хоть сто лет будем скрываться…

Димин голос звучал успокаивающе, расслабляюще.

Его рука грела ее кисть. Надя почувствовала блаженную, теплую истому – будто бы предвестник сна.

– А что будет потом? – прошептала она.

– Когда “потом”? – не понял он.

– Ну, через сто лет?

– Потом? Потом я найду злодеев. Не волнуйся: у меня обширные связи. И мощные таланты.

Самолет начал разгоняться по взлетной полосе. Надя беспричинно улыбнулась. Отчего-то ей почудилось, что теперь у них все будет хорошо.

– Ты так и не показал мне свой питерский дом… – прошептала она.

– А чего там показывать? – пожал плечами Дима. – Его же снесли.

Глава 14

Надя. На следующее утро

Надя проснулась поздно, в чужой кровати. За чужими шторами чужой комнаты вовсю светило солнце – свое, московское. Сон был так крепок, что в первый момент она не могла понять: где она находится и почему? Надя перевернулась на другой бок и тут в одно мгновение, разом, вспомнила: и где она, и отчего здесь, и все, что случилось с ними вчера. Она – в Москве, в квартире Диминого друга по университету Саши. А Дима – поблизости, он дрыхнет за стенкой на раскладушке.

Вчера Саня встретил их на своем “Опеле” в час ночи в Шереметьево-1. Вез ребят по пустынной Кольцевой и всю дорогу ворчал: дом его превратили в гостиницу для бездомных собак и кошек; ему приходится давать кров странной, непредсказуемой и крайне беспокойной парочке; мало того! – его теперь вздумали использовать как ночное такси по вызову!.. Дима тогда беззлобно отшучивался, озорно блестел на Надю глазами в темноте машины, строил гримасы – и это оказалось, пожалуй, единственным, что приятно было вспомнить из всего минувшего вечера. Потом они приехали домой к Саше, в Люберцы, и она улеглась спать – опять на чужих простынях, даже не почистив на ночь зубы. Да и нечем ей было зубы чистить: новая щетка еще совсем недавно, перед выездом из Москвы, купленная в киоске Ленинградского вокзала, теперь осталась (наверно, безвозвратно!) в Северной столице: вместе с прочими пожитками в гостинице уютного университета Запесоцкого.

А все, что вчера случилось перед их внезапным отлетом из Петербурга, сегодня с утра уже казалось Наде далеким и происшедшим как бы не с ней. Их стремительный проезд от Московского вокзала в аэропорт Пулково в тряской “шестерке” – когда Надя временами в ужасе оглядывалась: не за ними ли едет эта подозрительная машина?.. А перед этим: чудовищное бегство сквозь кишащий темной толпой Московский вокзал… И – побег сквозь питерские проходные дворы: под аккомпанемент стрельбы, свист настоящих пуль… И совсем уже нереальной – как из другой жизни! – казалась сегодня утром Наде и неспешная прогулка с Димой по питерским переулкам, и ретро-кафе, где так вкусно кормили и ласково принимали… И совершенно далекой, как из другой жизни, представлялась ей поездка в К., и разговор с родителями Коноваловой, и возвращение из пригорода в Питер… А было все это тоже всего лишь вчера!

Надя глянула на наручные часы: уже половина двенадцатого!.. Из кухни доносились соблазнительные звуки и запахи: кажется, там варили кофе и жарили яичницу. Может, Дима сообразит, как ей будет приятно, если он принесет ей завтрак в постель?.. Ну да, дождешься от него!.. Надо вставать. А то с него станется: он в одиночку и кофе весь выдует, наркоман кофейный, ей не оставит.

Надя поднялась с постели, одернула пижамную курточку. Вчера хозяин Саша любезно предложил ей мужскую пижаму – ту же, что и в прошлый ее ночлег в его квартире. Пижамные штаны пятьдесят четвертого размера с нее благополучно свалились – а вот курточка оказалась вполне целомудренной: кончалась как раз чуть ниже колен.

Надя пошлепала босиком в сторону кухни. Линолеум холодил ступни. Будем надеяться, что хозяин уже ушел на службу, а Дима увлечен варкой кофе и не заметит, как она скроется в ванной – слегка привести себя в порядок. Но едва она вышла из спальни – навстречу вылетел, звонко лая, Родион. Бросился ей в ноги, стал подпрыгивать, пытался лизнуть в лицо – словом, являл собой столь бурное олицетворение радости, будто вчера и не было такой же точно бешено восхищенной встречи. Словно пес напрочь забыл, что долгожданная хозяйка наконец вернулась, и она теперь здесь, рядом, за дверью!..

Пришлось присесть, погладить Родиона, поцеловать его в холодный кожаный нос. На гавканье и прыжки выглянул из кухни-маломерки Дима, увидел Надю, просиял:

– С добрым утром! А я варю третью порцию кофе. Присоединяйся!.. С Родионом мы уже погуляли.

– А где Саша? – пробормотала она глухим со сна голосом, отворачивая неприбранное лицо от солнечного света.

– Как где? – удивился Дима. – Там же, где и весь советский народ, – на службе.

* * *

Чуть позже, когда она привела, как смогла, себя в порядок (даже зубы почистила, выдавив “Бленд-а-мед” на указательный палец!), Дима за ней таки поухаживал.

Налил чашку свежесваренного кофе, намазал хлеб маслом и положил на тарелку яичницу как минимум из трех яиц. Выглядел Дима свежо, румяно и жизнерадостно. Ничто его не брало.

– Я уже начал поиски, – немедленно доложил он, едва она взялась за кофе.

– Какие поиски? – удивилась она.

– Во всемирной компьютерной сети Интернет, – ухмыльнулся Дима. – Наш добрый самаритянин Саша оставил нам свой ноутбук. “Пентиум-четыре”, модем скоростной, сто “кило”, линия выделенная… Так что ройся в сети не хочу…

Она ничего не поняла в линиях, модемах и “пентиумах” и потому спросила:

– Ну и что ты нашел?

– Я?.. Да, признаться, ничего.

– А что искал?

– Адвоката искал. Адвоката нашего палестинского товарища Абу Хамада. Нету ни фига. Где я только не рыскал!.. И в Индексе, и в Рэмблере, и в Паблик-ру… Задавал в качестве ключевых слов и “адвокат; Абу Хамад”, и “завещание; Абу Хамад”, и даже “душеприказчик; Абу Хамад”…

Димин рассказ звучал для Нади как китайская грамота – однако она, прихлебывая кофе, старательно кивала: стыдно в наши дни столичной девушке не знать Интернета.

Дима, глотая кофий, продолжал, поощренный ее старательным вниманием:

– ..Потом я прошелся по английским поисковым серверам: Альта-Виста, Яху… Задавал бог знает что: и “advocate; abu Hamad” , и “testament; abu Hamad”, и “will; abu Hamad”, и “lower; abu Hamad"… Все без толку.

– Как твой Бакс? – прервала его неожиданным вопросом Надя.

– Бакс? – переспросил сбитый с толку Дима. – Зашугал его твой Родя! Родя-уродя!.. – (“Но-но, – сказала Надя, – не обижай собачку”.) – Бакс забился за диван, щерится, щетинится и шипит. Но кушает по-прежнему хорошо.

– А как ты думаешь, Дима, – мягко спросила (опять совсем на другую тему) Надя, – кто охотился за нами вчера?

Димино лицо на мгновение застыло.

– Тот, кто не хочет, чтобы мы занимались этим делом, – ответил он. – Тот, кто боится этого.

– А кто это?

– Откуда ж я знаю!.. Я думаю – убийца. Или его люди.

– А кто они? – настойчиво продолжала расспросы Надя.

– Я полагаю: бандиты. Хорошо информированные и неплохо подготовленные. Во всяком случае, на спецслужбы, на государство они не похожи.

– Почему не похожи? – продолжала с пристрастием допрашивать она.

– Потому что если б нас преследовали спецслужбы: милиция, комитет безопасности, охрана президента, Моссад, ЦРУ… – они не дали бы нам улететь из Питера. Как ты помнишь, когда мы брали билеты (а также перед посадкой в самолет), мы предъявляли свои паспорта. Когда б мы находились в розыске, нас взяли бы уже в Пулкове. Или – в крайнем случае! – когда мы прилетели в Шереметьево… А вот частные лица – то есть бандиты – могут, конечно, получить информацию (из баз данных авиакомпании), что мы летели на самолете. Но, я полагаю, они, скорее всего, получают эту информацию с временной задержкой. Этого времени нам хватило, чтобы успеть долететь до Москвы.

– Значит, в принципе, на нас могли напасть еще в Пулкове? Или потом в Шереметьеве?

– Могли бы. Но бандиты, скорей всего, не успели. Именно поэтому, кстати, я решил вчера не возвращаться в столицу на поезде. Там ведь тоже теперь надо предъявлять паспорт… Или опять договариваться с проводником… А за те восемь часов, пока б мы ехали, они вполне могли узнать: куда мы едем. И успели б нас перехватить… Но это все, повторяю, мои предположения.

– А как эти “они” нашли нас в Петербурге?

– Может, они вели меня от холодильного завода. Может, это сам маньяк Ефремов в нас стрелял, собственной персоной.

– Думаешь?

– Не знаю я теперь, Надька. Ничего не знаю. Может, нехорошие люди устроили засаду у дома Коноваловой. И вели не меня, а тебя.

– Звучит как фантастика. Или – плохой детектив.

– Сам знаю. Но, по-моему, в этой истории все может быть. Не исключено, например, что они вычислили меня по компьютеру.

– Это как?

– Я из Интернет-кафе в университете Запесоцкого открывал свой электронный почтовый ящик. Если мой ящик “под колпаком”, грамотному программисту ничего не стоит узнать: с какого конкретно компьютера его открывали. Вот они и вышли – сперва на университет Запесоцкого, а потом – на нас.

– Уж больно быстро, – усомнилась Надя. – Ты ведь лазил в свой почтовый ящик вчера утром?

– Да.

– А вечером они на нас уже напали.

– Вот и я думаю: дело не в этом. Скорей они вычислили меня по кредитной карточке: когда я в первый день в Питере снимал “капусту” в Гостином дворе. Для твоих, между прочим, трусов и кофточек. Правильно французы говорят: шерше ля женщина…

Надя не обиделась, но отпарировала, дернув плечиком:

– Воинствующий сексизм. Ты, между прочим, на эту свою “капусту”, снятую в банкомате в Гостином, пил водку и кофе.

Дима сделал вид, что не заметил реплики:

– Наверное, после того как они узнали, что я в Питере, они вышли на Технический университет. Вероятно, у них там есть свои люди – ведь добрались же они каким-то образом до университетских архивов… Нас там, в Техническом университете, видимо, и засекли. Позавчера. А потом вели. Вели, наверное, весь вчерашний день. А когда мы вечером встретились и оказались в тихом месте, в Кузнечном переулке, – они на нас напали… – Дима помолчал и неожиданно добавил:

– Но все это очень обнадеживает.

– Чего это вдруг?

– Это значит одно. Мы с тобой – на правильном пути.

– А эти враги – разве они не могут вычислить нас здесь, у Сани?

Дима нахмурился.

– Я думал над этим… Знаешь, в моей записной книжке – триста семнадцать телефонных номеров. И Сашка, по частоте моих звонков к нему, находится где-то во второй сотне. Мы с ним не виделись пять лет. Прежде чем отыщут Сашку, они должны будут перешерстить сотню моих главных знакомых. А это, согласись, дело долгое.

– А если Саня проболтается?

– Сашка не из болтливых.

– Ты ему рассказал все?

– Я сказал, что дело серьезное. Этого достаточно.

– Значит, мы будем прятаться здесь, у Сани… До каких пор?

– Пока не найдем убийцу.

– Или он не найдет нас.

– Да, или так, – кивнул Дима.

Дима

"Все нормально, все прекрасно, – думал Дима, слыша шум льющейся на кухне воды. – Здоровая, крепкая семья. Муж развлекается за компьютером, жена моет посуду. Вот только мы с Надькой – совсем не семья. Да и не хочу я, чтоб она была моей семьей!.. А кто тогда мы? – спросил он себя. И сам же ответил:

– Мы с ней – случайные попутчики. В общем-то, симпатичные друг другу, но – случайные. Мы – товарищи по несчастью. Несчастье кончится, мы разбежимся. Если, конечно, раньше нас не замочат… Кстати, я совсем не похож на типичного мужа. И сейчас я не в игрушки играю за компьютером. Я, типа, работаю…"

Дима потерял надежду отыскать в Интернете дополнительную информацию, имеющую отношение к палестинцу миллионеру Абу Эль-Хамаду. Три часа псу под хвост… Может, сменить направление поисков?.. Во всемирной сети чего только нет. Может, пока, для отдохновения, узнать что-то по другим версиям? Запастись информацией? Все равно пока нет никаких идей: куда сейчас бежать, с кем встречаться, что вызнавать… А на всемирной свалке информации наверняка отыщутся данные о другом подозрительном народце из дневников мамы. О других ребятишках из Ленинградского технического университета. Ну, например, о члене Государственной думы Котове. Не может ведь не быть в Интернете упоминаний о депутате?

Полуянов впечатал в окошко поискового сервера фамилию “Котов”, кликнул “мышью” по клавише “Я ищу”. Компьютер объявил, что искомое слово встречается в сети 217 645 раз. Затем развернул ссылки на интернетовские странички – заданное слово заботливо выделил жирным:

"…на выставке представлены десятки великолепных кошечек и не менее прекрасных, породистых котов…"

"…дома у писательницы живут четыре собаки, двое котов, хомячок, морская свинка…"

– Тьфу ты, безмозглая железяка!.. – выругался Дима. Да, компьютер – редкая зануда. Все, зараза, понимает буквально.

Дима впечатал в поисковое окошко не только фамилию, но и имя с отчеством: “Константин Семенович Котов”, ударил в сердцах на “Enter”.

Компьютер задумался – всего-то на пару секунд. И теперь развернул, кажется, то, что надо. Длиннющий список ссылок – на пятнадцать страниц. А под номером первым – официальный сайт группы госдумовцев по имени “Демократический депутат”: www.demdepu-tat.ru. Из него высветился на экране кусок фразы, искомые слова выделены полужирным шрифтом: “…Константин Семенович Котов родился в 1958 году в г. Череповце в семье инженерно-технических работников…"

Дима немедленно кликнул по названию сайта, и еще через полминуты открылась “объективка” на депутата Котова. Она была выдержана в строгом, но восторженном тоне:

"Константин Семенович Котов родился в 1958 г, в г. Череповце в семье инженерно-технических работников. В 1975 г, окончил среднюю школу с серебряной медалью. В том же году поступил в Ленинградский технический университет на механико-математический факультет. В ходе учебы участвовал в стройотрядном движении, занимался боксом (имеет второй разряд), играл в студенческом театре. Закончил университет в 1981 г, с красным дипломом. С 1981 по 1987 г. Котов К. С, работает в Ленинградском НИИ точной механики, учится в заочной аспирантуре. В 1986 г, защищает кандидатскую диссертацию. В том же году он возглавил лабораторию в указанном НИИ. Политикой Котов К. С, занимается с 1988 г.

В 1989 г, избран делегатом Первого съезда народных депутатов СССР по Ленинградскому избирательному округу № 206, выиграв выборы у одиннадцати кандидатов. Котов К. С, вошел в межрегиональную депутатскую группу, был близко знаком с Сахаровым А.Д. В августе 1991 г. Котов К. С, участвует в обороне Белого дома. С ноября того же года он – на работе в органах государственной власти. В первом демократическом правительстве России занимает пост заместителя главы Госкомимущества РФ. Работает в этой должности с ноября 1991 г, по декабрь 1993 г. В декабре 1993 г, избирается депутатом Госдумы России первого созыва по тому же Санкт-Петербургскому избирательному округу. Свой высокий мандат Котов К. С, подтверждает также на выборах в Госдуму в 1995 и 1999 гг. В Государственной думе Котов К. С, бессменно работает в Комитете по финансам и бюджету (в 1995 – 1999 г, он является заместителем председателя данного Комитета), а также в Комиссии Госдумы по вопросам борьбы с коррупцией. Он лично явился инициатором обсуждения и принятия Думой множества демократических Законов и Постановлений, в том числе Земельного и нового Уголовно-процессуального кодекса, Закона об обороте наркотических и психотропных веществ. Один из авторов поправок к Закону о борьбе с терроризмом.

На своем посту Котов К. С, последовательно отстаивает демократические ценности, стремится добиться того, чтобы Россия стала передовой, процветающей державой.

Женат, имеет сына семнадцати лет. Увлекается горнолыжным спортом, теннисом, борьбой дзюдо”.

А тут и фото депутата открылось: важное, официальное лицо со скорбно поджатыми уголками губ. Строгий галстук, добротный костюм. Сзади фоном – российский флаг. Лицо одновременно и так называемое “открытое”, и так называемое “волевое”. Твердый подбородок, сурово-отеческий взгляд. Настоящая физия настоящего современного политика: мать родную продаст за пригоршню баксов.

"Жуткий человек… – против воли подумалось Диме. – Или это услужливые дураки из его пресс-службы постарались? Ну и биография!.. Полный набор хлебных местечек: зампред Госкомимущества – как раз когда шла сплошная прихватизация. Потом, в течение восьми лет, – думская Комиссия по бюджету… Ох, много же бабок этот Котов К.С. должен был нахапать! Но при этом, если верить “объективке”, он – демократ, чуть ли не друг Сахарова, пламенный антикоррупционер. А также, по новейшей моде, горнолыжник и дзюдоист. Что за отвратный тип!.."

Дима решил посмотреть ссылки на Константина Котова дальше. Он надеялся, что наткнется на какой-нибудь скандал, связанный с этим именем, – очень уж тот ему априорно, по фото и хвалебной биографии, не понравился.

Однако не тут-то было. Котов, судя по дальнейшим интернетовским ссылкам, являлся либо кристально-честным человеком (во что при его биографии верилось с большим трудом), либо до чрезвычайности осторожным. Он, похоже, был предусмотрителен настолько, что никому и никогда не переходил дорогу. “А то ведь у нас с этим просто, – подумалось Диме. – Чуть прогневал влиятельного человека – и вот тебя уже “заказали”. И коллеги мои, журналеры, облили тебя с головы до ног – не разбирая, кто прав, кто виноват…"

Однако депутата Котова окружало, если верить Интернету, на редкость благостное информационное поле. Никаких тебе скандалов. Никаких разборок. Никаких наездов. Все, что сообщалось о Котове в бумажной и электронной прессе, выдержано было в нейтрально-позитивных тонах.

"…Инициатором принятия постановления стала группа депутатов демократического крыла: Юшенков, Похмелкин, Котов…"

"…Константин Котов (группа “Демократический депутат”) предложил в своем выступлении начать с Масхадовым незамедлительные переговоры…"

"…Со стороны правительства и президентской администрации во встрече участвовали Александр Волошин, Иван Кочугин, Александр Сурков; со стороны депутатского корпуса – Геннадий Селезнев, Артур Чилингаров, Владимир Чириковский, Николай Гончар, Константин Котов…"

"…Борис Земцов и Константин Котов выступили с инициативой начать сбор подписей против военной операции НАТО на Балканах…"

"Опять-таки: четыре раза подряд Котова в парламент выбирали, – подумал Дима. – Это дорогого стоит: заморочить людям голову так, чтоб они за него раз за разом голосовали! И спонсоров, видать, сумел окрутить – чтоб те на каждые выборы “капусту” давали… Хитрая, видать, бестия этот Котов”.

Надя вымыла посуду и пришла в комнату – убирать постель. “Вот жена хорошая кому-то будет, – вторым планом подумалось о ней Диме. – Чистенькая, аккуратная, домовитая… И тело у нее что надо: плотненькое, но тренированное. А я, однако, уже скоро две недели без женщины. С самого Амстердама. Свербит”. На секунду Дима представил себя в постели с Надей. Грудь-то какая роскошная! А попа!.. А что, очень даже просто. Сейчас встать, сделать два шага, обнять… И она, Дима почему-то чувствовал, не оттолкнет. Краем глаза он видел ладные движения Надиных рук – взлетающих, складывающих простыни. Ну, действуй! Греховные мысли, соблазнительные картинки роем, бешено сменяя друг друга, пронеслись в голове. Кровь прихлынула к лицу.

"Но что потом? – остудил он себя. – Надя – девочка серьезная. Ей-то, в отличие от меня, нужны отношения, а не мимолетная случка. И как я буду потом из всего этого дерьма выбираться? Я ведь ей когда-то сказки на ночь рассказывал, в цирк водил. И, как гласит семейная легенда, на горшочек сажал. И маме ее, полушутя-полусерьезно, обещал быть Надькиным верным рыцарем… Надька ведь вроде младшей сестры мне. А я ее буду в кровати под себя подминать?.."

Тут Надя сложила постель и удалилась на кухню. Момент был упущен. Дима потряс головой, остужаясь. Он рад был, что избежал греховного наваждения. И горд собой. Чтоб совсем охладиться, достал сигареты, распахнул створку окна. Зануда Сашка в своей квартире – хотя бы даже в санузле – курить категорически запретил. Приходилось высовываться в окно по пояс. Дима жадно высадил “мальборину” пополам с осенним прозрачным воздухом – и совсем остыл.

Сел за Сашкин рабочий стол и заставил себя сосредоточиться на интернетовских страницах про депутата Константина Котова.

– Ну, как, нашел арабского адвоката? – спросила Надя вроде бы мимоходом. Она вернулась из кухни с тряпкой в руке и принявшись протирать подоконник. Дразнит она его, что ли? Почувствовала, что он ее хочет – и потому вернулась и провоцирует? Девочка, эдак ведь можно доиграться!

– Нет, – коротко бросил Полуянов. – Не нашел.

– Я думаю, палестинец здесь ни при чем, – безапелляционно заявила Надежда.

– В смысле?

– В том смысле, что ни он, ни его приспешники к убийству наших матерей никакого отношения не имеют.

– С чего это ты вдруг решила? – Дима округлил глаза.

– Все очень просто, – небрежно бросила Надя с интонацией Шерлока Холмса. – Суть – в менталитете араба. В его религии. Вот представь: Абу Хамад, воин джихада, борец с неверными… И вдруг – он неверному оставляет завещание? Да не просто неверному, а женщинам-неверным? Ты можешь себе такое представить?

Я нет… Для мусульман женщины, по-моему, настолько второй сорт, что даже хуже домашних животных… Ты вот мог бы завещать свое состояние Баксу?

– Я? Конечно!.. – с жаром заверил журналист. – Все коту оставлю.

– Нет, а кроме шуток?

Дима минуту подумал, отвернулся к окну. За окном первого этажа горел, алел ковер из последних осенних листьев. Тополя лениво пошевеливали голыми ветками.

– В твоих словах есть сермяжная правда, – наконец нехотя признал Дима. И добавил не слишком уверенно:

– Но наши матери арабу все-таки жизнь спасли…

– И ты думаешь, он до конца своих дней лелеял к ним чувство благодарности? Да он, наверное, и не знал, как звали тех гяурских женщин!..

– Не буду с тобой спорить. Тем более что сейчас я уже иду по другому следу. Найди мне, пожалуйста, радость моя, те места в мамином дневнике, где говорится о драке в общаге и о той троице: Котов, Шепилов и этот.., нынешний кагэбэшник… Желатинов, что ли?..

– Желяев, – поправила Надя. – Сейчас. Можно залезть в твою сумку?

– Еще как можно. – И Дима снова погрузился в ноутбук: открывал и быстро просматривал страницы с упоминанием фамилии Котова. – Ничего интересного… – наконец пробормотал он. Вернулся к началу. Переписал биографию депутата-ленинградца в память компьютера. Затем возвратился к поисковой системе. Дал ей новое задание: напечатал в окошке “Я ищу” фамилию: “Шепилов”.

То же самое время

Константин Семенович Котов стоял у окна. Его кабинет на четвертом этаже здания Государственной думы выходил на Охотный Ряд, на серое монументальное здание гостиницы “Москва”. Из-за стены депутатского отеля выглядывала на фоне ярко-голубого неба рубиновая звезда. Правее виднелись красно-зубчатые стены Кремля и желтое здание Сената за ними.

Прямо под окном расстилалась восьмирядная, медленно ползущая автомобильная пробка. Авто не успевали проехать с Манежа прямо, а слева уже, с Тверской, наползали им в бок новые автомобили. Стоянка перед Думой в три ряда была заставлена черными машинами.

Державный пейзаж за окном всегда помогал Константину Семеновичу сосредоточиться и принять решение. Как правило, он принимал правильные решения – иначе не продержался бы столько лет в кабинете с “вертушками” и высокими потолками.

Вот и сейчас депутат Котов держал в руках только что полученную повестку. Повестку доставили с фельдъегерем ему лично, минуя обычную депутатскую почту и даже котовскую доверенную секретаршу. Предусмотрительно, надо отдать прокурорским должное. Этим жестом они словно давали Котову понять: мы, как и вы, желаем избежать несанкционированной утечки, а также как следствие дальнейших, никому не нужных кривотолков.

Повестка, выписанная по обычной форме, на гадком синем бланке, приглашала “гр-на Котова” на завтра на десять тридцать утра на допрос в Генеральную прокуратуру в качестве свидетеля.

И вот теперь, застыв у окна, Константин Семенович решал: ехать ли ему завтра в Генпрокуратуру или нет. Как лицо, защищенное броней депутатской неприкосновенности, он имел полнейшее право немедленно сунуть повестку в уничтожитель бумаг и ни завтра, ни когда-либо позднее не являться ни на какой допрос. Безо всяких объяснений.

Однако, размышлял Котов, в случае его отказа сотрудничать (демонстративного отказа или нет, это неважно) прокурорским ничего не стоит произвести, допустим, утечку в СМИ. И тогда начнется совершенно ненужная, вредная шумиха, а подозрения в его адрес будут с каждым днем только расти.

Значит, ему следует идти?.. Прямо вот так, унизительно – по первому зову? Пожалуй, да, подумал Котов. Подобной покорностью он отведет от себя часть подозрений. Вот что самое главное.

Да, по всему выходит, что лучше идти. Одному идти, безо всяких там адвокатов. И даже без машины с шофером. Лучше прогуляться, словно простому человеку, три квартала вверх по Большой Дмитровке. И договориться о том, чтобы войти в Генпрокуратуру с какого-нибудь неприметного подъезда. Какой-либо огласки следует избежать.

Да, надо идти, окончательно решил Котов. Причем завтра же. Встретить, как он привык делать, неприятности лицом к лицу, с открытым забралом.

Идти. Решено. Однако… Однако рассказывать в прокуратуре правду, об этом не может быть и речи. Значит, надо умело дозировать ложь. Мешать ее с полуправдой. Вопрос теперь заключается в следующем: каким должно быть соотношение лжи и полуправды? Что он может рассказать, чтобы история выглядела подобием правды? И чего нельзя говорить ни в коем случае?

Вот эту новую историю происшедшего ему следует придумать сегодня же. Придумать – и поверить в нее. Поверить самому настолько хорошо, чтобы ни один каверзный, неожиданный или въедливый вопрос следователя не сбил его с толку. Не застал врасплох.

В общих чертах та история, которой следовало заместить правду, в голове у Константина Семеновича была готова. На окончательную ее доводку и шлифовку у него оставалось еще более двадцати часов.

Вполне достаточный срок.

Дима. То же самое время

Фамилия “Шепилов” также имелась в Интернете, и в немалом количестве. Дима попросил, чтобы поисковый сервер рассортировал упоминания о “Шепилове” по релевантности <По значимости.>. В итоге в длинном перечне сайтов оказались вначале документы, где искомая фамилия упоминалась чаще всего. А первой в списке оказалась публикация в газете “Деловой мир” от двадцать второго ноября девяносто четвертого года. Дима открыл страничку, пробежал глазами. Типичнейшая “заказуха”.

"Скажите, Андрей Ильич (верноподданнически спрашивал Шепилова журналер), с чего начался ваш бизнес?

Шепилов: Началось все (Диме так и виделось за этими строками, как тот сидит, вальяжно откинувшись в креслах) в конце восьмидесятых годов в Петербурге, который тогда еще был Ленинградом. Я преподавал на кафедре кибернетики Ленинградского технического университета, защитил диссертацию по методам математического моделирования. Тогдашняя моя работа была тесно связана с ЭВМ. По счастью, я имел возможность часто выезжать за границу – у нашего вуза имелись тесные связи с университетом во Франкфурте. Я невольно сравнивал развитие вычислительной техники в СССР и за рубежом. И хотя наши программисты уже в те годы могли дать сто очков вперед западным коллегам, однако в оснащенности техникой, в особенности персональными компьютерами, мы отставали, как в то время мне казалось, навсегда…

И что вы тогда предприняли? (подобострастно спрашивал журналист).

Шепилов: Детали для первого персонального компьютера я привез из Германии в Питер в восемьдесят девятом году. Собрал его в своей квартире, что называется, на коленке. И подумал: а почему бы не сделать снабжение вычислительной техникой, в которой Россия тогда отчаянно нуждалась, делом жизни? Вскоре я зарегистрировал собственный кооператив, а еще через полгода он уже поставлял заказчикам до ста “персоналок” ежемесячно. Именно мне удалось удовлетворить первичный спрос города на Неве на компьютеры – ну и заработать первоначальный капитал.

Чем вы, Андрей Ильич, занимаетесь сейчас?

Шепилов: Что называется, всем понемногу. Торгую деловой древесиной, бумагой, целлюлозой, нефтью, цветными металлами. У меня есть четыре кафе, ферма, хлебопекарня. Моей компании принадлежит контрольный пакет акций четырех предприятий металлургической отрасли. Первая моя любовь – компьютеры – тоже не забыты. У меня есть компания, которая торгует ПК в России, а также фирма, производящая программное обеспечение, зарегистрированная в США. Смею вас заверить: она создает продукт не просто конкурентоспособный на мировом рынке, но – превосходящий по качеству американские.

Вы – коренной петербуржец, но встречаемся мы с вами в Москве… Где вы сейчас живете?

Шепилов: В самолете. Действительно, я в 1992 году перебрался в Москву. (“Как раз в те самые годы его друг Котов стал зампредом Госкомимущества”, – подумал Дима.) Однако дела требуют моего присутствия и в Петербурге, и в других городах России, и за рубежом. Так что я действительно провожу слишком много времени в самолете. К счастью, мне удалось купить небольшой частный самолет, и теперь мне не надо подстраиваться под расписание полетов. (“Вот самодовольный богач!” – с досадой подумал Дима.) В свое время было много шума по поводу вашей покупки Приволжского бумажного комбината, где работает около пяти тысяч человек, всего за 50 тысяч долларов. А также ввиду того, что вы приобрели Северный горно-никелевый завод за сумму 105 тысяч долларов… Как вы прокомментируете эти слухи?

Шепилов: Да, действительно, я совершил данные покупки примерно за указанную вами цену. Что я могу сказать по этому поводу? У нас сейчас, слава богу, свободный рынок. И любой товар, от сникерса до завода, продается за ту цену, которую за него готов заплатить покупатель. И если я приобрел Приволжский бумкомбинат и Северный завод в 1992 году примерно за сто пятьдесят тысяч долларов – значит, именно столько эти предприятия стоили”.

"Н-да, – скептически заметил про себя Дима. – Именно столько они и стоили… Тебе – стоили… Потому что твой приятель Котов в то время работал в Госкомимуществе и ведал распродажей народного добра… Жулики они все – ох, жулики. Растащили Россию”.

Дима не стал дальше читать “заказуху”, с досадой свернул файл. Вернулся в меню поискового сервера.

Три других заметки с упоминанием фамилии Шепилова отчего-то датировались одним и тем же днем: десятым октября нынешнего года. Еще не понимая, что сие значит, Полуянов открыл первую из них.

Заголовок гласил: “БИЗНЕСМЕНА ЗВЕРСКИ УБИЛИ В СОБСТВЕННОЙ КВАРТИРЕ”. Дима невольно присвистнул и впился глазами в текст:

"Ночью в своей квартире в фешенебельном доме близ метро “Новослободская” был зверски убит известный предприниматель Андрей Шепилов. Труп вчера утром обнаружила приходящая экономка бизнесмена. Как обычно, в 6.45 она поднялась в квартиру Шепилова на третьем этаже, чтобы приготовить хозяину завтрак. Дверь была заперта, на звонки никто не отвечал. Молчал и телефон в квартире, и оба сотовых аппарата Шепилова. Тогда горничная открыла дверь своим ключом и обнаружила хозяина, распростертого посреди гостиной. Его зверски избили, а затем задушили. На столе стояло несколько бутылок водки и вина, а также закуски. Из квартиры ничего ценного не пропало. При Шепилове осталась также немалая сумма в долларах и рублях и документы. Экономка немедленно вызвала милицию.

Следствие полагает, что убийство произошло на бытовой почве и его совершил один из знакомых Шепилова, которого тот сам впустил в квартиру. Впрочем, сыщики не исключают также, что убийство носило заказной характер”.

– Боже! – вскрикнул Дима. – Еще один!.. – Откинулся в кресле, нетерпеливо прокричал:

– Надька, беги сюда!..

С кухни быстрыми шагами пришла Надя, в руках она держала половую тряпку.

– Смотри! – Дима повернул к ней экран ноутбука. Сам вскочил, взволнованно заходил по комнате. Воскликнул:

– Девятого октября!.. Как раз я был в Амстердаме! Потому и не слышал ничего!.. Ах, я осел!.. И убили Шепилова за три дня до смерти мамы!.. Вот оно что!

Надя читала заметку на экране лэп-топа. Дима пробежался по комнате, закричал на нее:

– Ну, ладно, я был за границей, потому и не слышал ничего. А ты-то где была?! Ты что, телевизор не смотришь?!

– А что, я должна? – хладнокровно отрезала Надя. Дима остановился как вкопанный, скривил рот. Пробормотал:

– Да, действительно, не должна… Потом еще пробежался по комнате, опять остановился и проорал:

– А эта дурища, Снегуркина!.. Она позавчера нам рассказывала о Шепилове как о живом! А он уже две недели к тому времени был мертвый!.. Она – что, тоже ничего о своем однокурснике не слышала?! Телевизор не смотрит, газет не читает?!. Ох, бабы!.. Ну, бабы!.. Вам бы только шарфики вязать да пыль вытирать!..

Надежда, не обращая внимания на Димин ор, дочитала заметку до конца, повернулась к нему, спокойно спросила:

– А, собственно, что случилось?

– Ты что – не понимаешь?! – вылупил на нее глаза Дима. – Или прикидываешься?.. Серия убийств началась с него, с Шепилова!.. Не может это быть простым совпадением!.. В нем, в Шепилове, – все дело!.. Кто его замочил – тот и остальных убил! И мою маму – тоже! И твою!..

– Ну, и кто это был? – обыденно спросила Надя. Она мимоходом, машинально протирала тряпкой рабочий стол и смотрела в сторону.

– Кто? – споткнулся Дима. – Пока не знаю. Где мамины дневники с историей про эту троицу?

– Вон они, на диване. Полезные места заложены закладками. Кстати, Димочка, ты обратил внимание: тогда, в семьдесят восьмом году, избиение студента Шепилова случилось через пять дней после самоубийства Лены Коноваловой?

– Что-о?!.

– Может, это совпадение во времени – не случайное? – спокойно проговорила Надя, втихомолку наслаждаясь Диминой реакцией.

– Боже мой!.. – заорал Дима. – Fucking shit! Прошло всего пять дней?! Я идиот!.. Почему я сам не заметил этого?!

Дима схватил тетрадь, бросился перечитывать историю про давнюю общежитскую драку. Надя величественно удалилась на кухню.

"…одного из них, Ш., изрядно, как говорят в простонародье, избили. Носовое кровотечение, рассечена бровь, гематома на щеке слева. Пальцевые следы на шее. Мы с Раечкой оказали ему первую помощь. Я сказала, что вызываю перевозку и отправляю Ш. в стационар. Он взмолился: нет, пожалуйста, не надо! Завтра экзамен! Последний!.. Спрашиваю: кто избил? За что? Ш. супится. Отвечает: избил неизвестный на улице, почему – не знаю. По лицу его вижу: врет…"

– Тогда Шепилова избили, а теперь – убили, – задумчиво произнес Дима.

– Чего? – выглянула с кухни Надя. Сашкина квартира была такой крохотной, что любой звук, прозвучавший в одном ее конце, немедленно слышался в другом.

– Занимайся делом, я не тебе, – отмахнулся Дима. “Теперь все понятно… – взволнованно заходил он по комнатухе: от дивана к столу у окна, от стола к дивану; в руке – мамин дневник, заложенный в нужном месте. – Понятно, почему мать возле инициала “К.” сделала пометку: “Тот самый?” Действительно, он оказался “тем самым” – делегатом Первого съезда народных депутатов, а потом депутатом Госдумы Котовым… А вот что значит другая приписка? Вот эта: “История получила неожиданное продолжение. Долгое время я была не уверена, правильно ли я поступила. Теперь перечитала свою запись и снова уверилась: абсолютно правильно”. Что за “неожиданное продолжение”? В каком поступке мать была не уверена? А потом вдруг уверилась, что сделала все правильно? При чем здесь драка?.. Дальше в дневниках – а я внимательно их читал, очень внимательно! – об этом ни полслова, ни намека… Может, перечесть еще раз?"

Дима с размаху бросился на старый диван – аж пружины затрещали. “Нет, не хочу я ничего перечитывать!” Сейчас, он чувствовал интуитивно, наступило время не изучать материал, не накоплять его – а, напротив, делать выводы, совершать открытия. Ему почудилось, что он очень близок к разгадке. “Имеет ли отношение драка в общаге к самоубийству Коноваловой?.. Девчонка прыгнула из окна, а через пять дней избили Шепилова. Сейчас кажется, что эти два события предельно близки. Но ведь с тех пор почти четверть века прошло. Что такое пять дней в сравнении с двадцатью пятью годами!.. И после события не означает: вследствие события. Коновалова сиганула из окна – значит ли из этого, что друзья в общаге передрались из-за нее? Нет, не значит… Отнюдь не значит… Но звучит заманчиво!.. Итак: Шепилов, блестящий актер студенческого театра, заводила и лидер, встречается, допустим, со студенточкой-провинциалочкой Коноваловой. Тихонечко встречается. Так что ни Снегуркина, ни другие студиозы ничегошеньки об этом не знают… Шепилов заделывает ей ребеночка. Она требует у него: женись, паразит. Тот – ни в какую… И тут она, в отчаянии, в слезах, бросается из окна… Или: тут он выталкивает ее из окна. Бу-бух!.. Елена разбилась и умерла. Ребеночек внутри ее, естественно, тоже. Всеобщий шок и онемение в институте. Затем… Затем проходит пять дней. Коновалову похоронили. Над Шепиловым в принципе маячит статья: может, за доведение до самоубийства, а может, и за полноценное убийство. Но… О том, что у него роман с Коноваловой, никто не знает. Снегуркина вон – до сих пор не знает!.. Но друзья-то его, наверное, знали! Котов, наверно, с Желяевым – знали!.. И вот Котов с Желяевым, благородные ребята, в один прекрасный день требуют Шепилова к ответу. Или, грубо говоря, начищают ему рыло… Может ли такое быть? – спросил себя Димочка. Оглядел внутренним взором свои логические построения и сам себе ответил:

– Может!"

Вскочил с дивана, опять взволнованно заходил по комнате. И спросил себя: “Ну, и что?.. Положим, Шепилов – гад и коварный соблазнитель. Четверть века назад довел беременную девушку до самоубийства. И ему друзья за это морду набили. Очень правильно, кстати, сделали. Я б тоже набил. Ну, и что дальше?.. С тех пор все не просто быльем поросло – а целым лесом из былья. За преднамеренное убийство – срок давности пятнадцать лет. А прошло уже – двадцать пять.

Зачем Шепилова убивать сейчас? Зачем и за что убивать мою маму? Сейчас?.. И тетю Раю? И охотиться на нас с Надькой?..

Может, – сделав очередной виток по комнате, предположил Дима, – у Коноваловой был какой-нибудь несчастный возлюбленный? И этот возлюбленный искал в течение двадцати пяти лет Шепилова – соблазнителя и убийцу? А теперь – нашел и отомстил?.. Чушь! Что там искать? Шепилов – весь на виду. На личном самолете летает, газеты о нем пишут… Искать его двадцать пять лет мог только какой-нибудь олигофрен в стадии дебильности…

А может, мститель в тюрьме все эти годы сидел? Сидел, несправедливо обвиненный? И только теперь на волю вышел? Вот он и мстит?.. Нет, чепуха какая-то получается… – поморщился Дима. – Какой-то граф Монте-Кристо. Романтизм сплошной. А следственно, как нас учили в универе, – не правда. К тому же двадцать пять лет у нас в России никто не сидит. Даже тех, кому пожизненное дают, раньше амнистируют. Или скорее они помирают раньше – из-за невыносимых условий…"

Куда ни кинь, всюду выходил вздор. Части головоломки не складывались.

Дима остановился у стола и с досады забарабанил по нему кулаком – так что аж ноутбук стал подпрыгивать. Из кухни выглянула Надежда, удивленно посмотрела на него. Дима колотить не прекратил – она молча повертела пальцем у виска и снова скрылась на кухне. Дима осадил себя: “Что, в самом деле, за демонстрации… Раз задачка не решается – значит, дело не во мне. Значит, просто не хватает данных”. И он снова плюхнулся за стол и опять открыл интернетовскую страницу с заметками, посвященными убийству Шепилова.

Вторая статья о смерти Шепилова, из “Вечерней Москвы”, по фактуре точь-в-точь повторяла первую, только другим – менее глумливым, более человечным – языком была написана… Затем Дима открыл третью заметку – из деловой газеты. Она оказалась значительно больше чем первые две и претендовала на аналитичность, что следовало уже из заголовка. “ГЛАВУ КОМПАНИИ “РУССКОМ” УБИЛ КТО-ТО ИЗ СВОИХ?” – интригующе вопрошала шапка.

Полуянов бегло просмотрел заметку. В ней содержалась и новая информация – ее Дима, щелкнув мышкой, выделил черным: “Шепилов проживал на третьем этаже, один, в восьмикомнатной квартире – она была единственной на лестничной площадке. Соседи сверху и снизу не слышали ночью звуков борьбы либо криков.

В подъезде не дежурила консьержка – он охранялся только домофоном и кодовым замком. Поэтому пока неизвестно, кто конкретно побывал в квартире Шепилова. Однако это был, видимо, хорошо знакомый хозяину человек. В пользу такого предположения свидетельствует, во-первых, то обстоятельство, что замки на двери оказались неповрежденными, а, во-вторых, на журнальном столике в гостиной стояли початые бутылки с водкой и французским вином, рюмки и бокалы. Видимо, бизнесмен принимал гостя, а затем, в процессе совместного распития спиртных напитков, между ними вспыхнула ссора, которая закончилась в итоге смертью потерпевшего.

Шепилов лежал навзничь на полу в гостиной. Ему были нанесены тяжкие телесные повреждения. Странгуляционные следы от пальцев на шее свидетельствовали о том, что неблагодарный гость пытался задушить хозяина. Однако смерть предпринимателя наступила не от удушья. Гематома на правой щеке свидетельствует, что Шепилову был нанесен сильный удар слева. От удара предприниматель упал и ударился виском о мраморный угол камина. Смерть, по всей видимости, оказалась мгновенной. Это случилось от двух до четырех часов ночи.

Убийца, как утверждают сыщики, тщательно стер отпечатки пальцев со всех поверхностей: дверных ручек, бокалов, бутылок, журнального стола. Затем он покинул квартиру и дом, оставаясь незамеченным.

В данный момент следствие, как сообщили нам хорошо осведомленные источники в Генпрокуратуре России (а именно ей, ввиду личности убитого и сложности преступления, поручено расследование), рассматривает две основные версии случившегося: во-первых, бытовую, а во-вторых, связанную с коммерческой деятельностью убитого. Не исключается полностью и версия о заказном характере преступления. В данный момент следователи отрабатывают деловые и дружеские связи покойного.

В группе компаний “РуссКом”, которой руководил убитый, в ответ на просьбу прокомментировать его смерть заявили, – это слова пресс-секретаря покойного Марии Лейчик, что “мы просто в шоке”. Версию о связи преступления с коммерческой деятельностью убитого г-жа Лейчик отмела “как абсолютно несостоятельную”, заявив, что “в своем бизнесе г-н Шепилов поддерживал со всеми, даже с прямыми конкурентами, удивительно добрые отношения”.

В последнее время в деловых кругах ходили упорные слухи о том, что производственно-банковская империя г-на Шепилова переживает не лучшие времена. Это связывали с падением мировых цен на нефть, а также с новым переделом собственности, начавшимся в российской цветной металлургии. В этом смысле “РуссКом” возлагала большие надежды на выигрыш тендера на освоение крупного нефтяного месторождения в Ямало-Ненецком АО. Несмотря на то, что об участии в тендере заявили такие мощные структуры, как “ЛУКОЙЛ”, “Сибнефть”, “Славнефть”, а также международные консорциумы, принадлежащие “Датч шелл” и “Бритиш петролеум”, шансы “РуссКома” на победу рассматривались тем не менее как весьма высокие. Видимо, столь же высокими они пока и остаются. Во всяком случае, как заявила нам в телефонной беседе г-жа Лейчик по поводу дальнейшего участия в тендере, “не может быть и речи о том, что в связи со смертью генерального директора мы откажемся от участия в нем”.

Подробности личной жизни г-на Шепилова известны лишь в самых общих чертах. Он дважды был женат. Его первая супруга проживает в США, вторая – в Германии. Детей у г-на Шепилова не было. На официальных мероприятиях он, как правило, появлялся в одиночестве, на неофициальных его обычно сопровождали девушки модельной внешности. Друзей и деловых знакомых у г-на Шепилова было множество, и он любил принимать их в неформальной обстановке: в своей квартире на Английской набережной в Петербурге, или в охотничьем домике под Тверью, или на вилле в Майами, или в той самой злосчастной московской квартире на Новослободской.

Подобное гостеприимство, – меланхолично заканчивалась статья, – возможно, и стало для бизнесмена роковым”.

"Эх, журналеры!.. – вздохнул Полуянов по прочтении. – Коллеги вы мои, коллеги!.. Под маской показной беспристрастности меж строк сквозит то ли зависть к тому, как жил покойный… То ли злорадство по поводу того, что и он – помер. Во всяком случае, нет сочувствия, сопереживания. Один цинизм и вселенское равнодушие…"

По инерции Дима продолжил поиск фамилии “Шепилов” в соседстве со словом “убийство” в поисковом сервере и дальше. Однако позже, начиная с 11 октября и заканчивая вчерашним днем, газеты как воды в рот набрали. Возможно (но вряд ли), кто-то на высоком уровне посоветовал коллегам не касаться больше данной темы. А может (что вернее), не находилось ничего нового по поводу убийства на Новослободской.

Дима продолжал пялиться в экран компьютера, и что-то (однако совсем не только разухабистый стиль последней публикации) смутно беспокоило репортера. Ему казалось: он упустил какую-то мелочь, деталь. Какое-то крошечное обстоятельство, вроде бы малосущественное, но на деле важное. Нечто, что напрямую относилось к нему самому, к маме, тете Рае, Питеру, прошлому…

Полуянов вернулся к Интернет-странице со статьей об убийстве Шепилова. Проглядел. “Тяжкие телесные повреждения… Следы от пальцев на шее… Смерть наступила не от удушья… Гематома на правой щеке убитого…” Где-то он видел похожие слова. Совсем недавно. Почти в той же самой формулировке.

– Эврика!.. – вдруг заорал он на всю квартиру. – Надька, сюда! Я понял!.. Я все понял!.. Я – догадался! И тут в дверь позвонили.

Глава 15

На пороге стоял Сашка, хозяин, собственной персоной.

– Ты чего звонишь? – загремел Полуянов, распахивая дверь. – Ключа нет?

– Хозяйничаешь, Полуянов? – усмехнулся Саня, входя в квартиру. – Порядки свои устанавливаешь? Указываешь, что мне, – хозяину! – делать? Ох, правильно говорят китайцы: гость, как рыба, хорош первые два дня. На третий день он начинает пованивать. – Китайскую мудрость Саша произнес почему-то с грузинским акцентом.

– Вы посмотрите на него! – воскликнул Димочка, апеллируя к Наде. – Дорогие гости суток еще не провели, а он уже намекает!..

Саша вдруг осознал, что сказал бестактность, и расшаркался перед Надей:

– Это, впрочем, к вам совсем не относится, глубокоуважаемая прекрасная дама. Ваши яркие очи, ваше светлое лицо, вашу восхитительную улыбку я готов лицезреть утром, вечером, ночью – всю жизнь, стоит вам только пожелать!

Надя понимала, что парни просто дурачатся, а все равно слышать комплименты было приятно.

– Пойдемте, Саша, я вас борщом накормлю.

– О!.. Какая прелесть!.. Вот, учись, – обратился Саня к Диме, – как должны встречать хозяина настоящие дорогие гости!..

– Дай мне ключи от машины, – проговорил Дима.

– Ну вот. Опять, – страдальчески произнес хозяин, вешая плащ и переобуваясь в тапочки. – Она говорит – на, он – дай. Какие вы разные, ребятки! И Надя, честно скажу, нравится мне намного больше. На что тебе машина?

– Дела, – сухо ответил Дима. – Надька, ты едешь со мной?

– Куда?

– Я же сказал – по делам.

– Еду. Вы нальете себе борщ сами – ладно, Саша?

* * *

Они ехали по Люберцам в сторону Москвы – по бесконечному, словно кишка или зубная боль, Октябрьскому проспекту. Смеркалось. Навстречу, из столицы, уже потянулся ежевечерний поток автомобилей.

Дима рулил – хмурый, сосредоточенный. Временами он посматривал – чаще, чем обычно, – в зеркало заднего вида. Потом пробормотал вполголоса, словно про себя:

– Кажется, нас никто не ведет.

– Куда мы едем? – спросила Надя, радуясь, что он нарушил молчание.

– Просто катаемся.

– Катаемся?

– Да, катаемся.

– Что ты хотел мне рассказать? О чем ты догадался, Дима?

– Знаешь, что случилось двадцать пять лет назад?

Шепилова тогда избил Котов. Нынешний депутат и все такое. А сейчас Котов убил Шепилова.

– Почему ты так решил?

– То, как избили Шепилова тогда – это зафиксировала моя мать в своем дневнике, – очень похоже на картину нынешнего убийства. У Шепилова – гематома на правой щеке. И тогда, и сейчас. Плюс – следы пальцев на шее. Как будто его душили. И тогда, и сейчас. Надя, это сделал один и тот же человек.

– Все драки одна на другую похожи.

– Но не настолько… Надя, это сделал Котов. Депутат, большой человек.

– Почему Котов?

– Потому что у него был мотив.

– Какой?

– У Котова – тогда, четверть века назад, – был роман с Коноваловой. Не у Шепилова, а именно у Котова. И он заделал ей ребенка. И не захотел жениться. И тогда она, Коновалова, бросилась из окна… Дальше. С момента самоубийства проходит пять дней. И Шепилов – он, между прочим, актер – а значит, демонстративная личность – решает объясниться с Котовым. В присутствии Желяева. Тот – своего рода арбитр, секундант. Иначе, без свидетелей, Шепилов не может… Он – показушник. И Шепилов задирает Котова. Но справиться ему с ним – слабо. Котов – боксер. Об этом я прочитал в его биографии. Котов избивает Шепилова. Избивает крепко. Настолько, что друзья, в том числе сам Котов, пугаются. И несутся к врачам. К знакомым врачам, в студенческую поликлинику. К твоей и моей маме. Они прибегают на прием все втроем: избитый Шепилов, Котов и Желяев… Они вешают моей маме лапшу на уши: мол, Шепилова избил на улице неизвестный…

Дима замолчал. Остановил “Опель” на очередном светофоре. Надя почти дословно помнила, что написано в дневниках Евгении Станиславовны. Поэтому понимала: рассказ Димы не противоречит дневникам. Не противоречит, но и только. Дневники были единственной уликой. Косвенной уликой. И трактовать записи тети Жени можно как угодно… В том числе так, как это сделал сейчас Дима. А можно и как-нибудь по-другому.

– Ну а что было дальше? – осторожно спросила Надя.

– А потом – тогда, четверть века назад, – произошло следующее… Моя мама вместе с твоей раскололи друзей. И выведали у них, что на самом деле случилось. Ну, и говорят троим парням: Шепилова надо отправить в больницу. А о драке сообщить в милицию. Такой порядок тогда был. Да и до сих пор есть. Ну и представь себя на месте Котова! Мало того, что его друзья подозревают: он, сволочь, соблазнил Коновалову, и она покончила с собой. Так еще вдобавок милиция заведет дело по поводу избиения Шепилова. А это, по хорошему счету, – тоже статья… И тогда Котов бросается в ноги врачам, то есть нашим матерям. Просит, чтобы о драке не сообщали в ментуру. Возможно, сует им деньги…

– Ты можешь себе представить, – перебила Надя, – чтобы твоя мать взяла взятку?

– Нет, – помотал головой Дима. – Не могу.

– Я тоже.

Они миновали Кольцевую автодорогу, мимо поста ГАИ въехали в Москву. Парочка гаишников кинула на машину цепкий взгляд – но не остановила.

– Ну, значит, было иначе, – продолжил Дима. – Котов просто упросил тогда врачей, чтобы драке не дали хода. Упросил – и мою маму, и твою, и главного врача поликлиники Ставинкова. Возможно, он надарил им цветов, конфет… И, чтобы не портить парню жизнь, врачи соглашаются оставить дело без внимания. Котов счастлив… А моя мама потом приписывает по поводу этого своего решения в дневнике: я, мол, долго думала, правильно ли я поступила. И решила, что правильно… Эх, мать моя всегда была идеалисткой. Она верила в людей. Твоя, кстати, была такой же… За это их в конечном счете и убили. И за то – что они слишком много знали.

Дима остановился на очередном светофоре. Глянул на Надю. Она перехватила его взгляд – он был одновременно и суровым, и беззащитным.

– Чего уж такого особенного они знали? – осторожно, стараясь не обидеть Диму, спросила Надя. – Что два парня подрались в студенческой общаге двадцать пять лет назад? Это не компромат.

Дима свернул с оживленного проспекта налево, и теперь они ехали по улочке – тихой, многоэтажной и безликой, как все улочки на окраинах Москвы. Зажглись фонари, и в стандартных окнах стандартных домов с каждой минутой становилось все больше огней.

– Может, теперь, после убийства Шепилова, одно то обстоятельство, что они друзья с Котовым, – компрометирует депутата? – неуверенно предположил Дима.

– Об этом сотни людей знали. Весь их курс. Например, твоя Снегуркина.

– Может, еще что-то было? Что знали только моя мамуля, твоя да главврач Ставинков?.. – раздумчиво произнес Дима и вдруг скомандовал:

– Опусти солнцезащитный козырек! Там – зеркальце. Посмотри в него назад. Не оглядывайся!.. Вон та серая “девятка” – она едет за нами с Рязанского проспекта.

Дима снизил скорость километров до сорока. Надя поймала в зеркальце “девятку” – та тащилась за ними.

– На чем я остановился? – будничным тоном продолжил Полуянов. – На убийстве Шепилова… Итак:

Котов убил Шепилова. Две недели назад… Убил – ну а после стал устранять свидетелей. Всех тех, кто знал о его истинных отношениях с Шепиловым. Об их давнишней драке…

Идущая сзади них “девятка” вдруг, словно бы ей надоело следовать за “Опелем”, взревела движком, легко обогнала их и исчезла в перспективе улицы. Случайные попутчики? Или?.. Или они передали наблюдение другой машине?

Дима свернул направо, и “Опель” потащился по другой улице, более раннего архитектурного периода, – уставленной хрущобами. Надя никогда не бывала в этом районе Москвы и оттого не знала, где они находятся. И куда направляются.

– Естественно, – продолжил Полуянов, – устранять свидетелей депутат Котов стал не своими руками. Я думаю, у него хватает денег, чтобы заказать пару-тройку убийств. Вот он и заказал всяким мальчишам-плохишам работу: устранить мою маму. И твою. И на всякий случай главврача студенческой поликлиники Ставинкова. А еще – уничтожить все университетские архивы тех времен… А потом, когда он – или главный исполнитель убийств – узнал, что я газетчик и работаю в “Молвестях”, – меня тоже решили убрать. Тем более им стало известно, что мы с тобой – в Питере и идем по следу… Логично?

Дима повернул лицо к ней. Кажется, он нуждался в ее одобрении.

– А сколько стоит такая работа? – вместо ответа задала вопрос Надя. – Такой заказ? Журналист досадливо дернул плечом.

– Тысяч сто. Или двести. Долларов, естественно. Минус, – усмехнулся он, – скидка за оптовый заказ плюс надбавка за сложность работ. Такие деньги у Котова есть. И не сомневайся.

Полуянов снова повернул направо. Наде показалось, что он бестолково кружит по улицам, сам не зная, куда ехать.

Девушка посмотрела в зеркальце на солнезащитном козырьке. Ни одна машина не повернула за ними, ни одно авто не ехало следом.

– Звучит очень… – осторожно, нащупывая слова, сказала она. – Очень убедительно. Очень логично…

Но это все… Это все – домыслы. У тебя… – Она поспешно поправилась:

– У нас нет никаких доказательств. И еще: во время драки друзей было трое. Не только Котов и Шепилов, но и Желяев. Кагэбэшник Желяев. Почему все, что ты рассказал – если, конечно, это правда, – не может относиться к Желяеву? Почему не он избил тогда Шепилова? А теперь убил? Почему нас преследует не Желяев?.. Вероятность совершенно такая же, что враг – он, а не Котов!

Дима ничего не ответил. Задумчиво остановил машину. Впереди, на расстоянии метров пятидесяти, в темноте проспекта, светился вход в метро. Надя напрягла зрение: метро называлось “Кузьминки”. Полуянов повернул ключ зажигания. Мотор стих. Дима дернул ручник, поставил машину на передачу. Повернулся к ней. Сказал спокойно:

– Да, это мог быть и Желяев.

– А как ты выяснишь, кто на самом деле: Желяев или Котов?

Дима проговорил уверенным, привычно наглым своим тоном:

– А я у них спрошу. У обоих. Журналист вытащил ключи из зажигания, открыл дверцу.

– Ты куда?

– Я скоро вернусь. Пожалуйста, посмотри, не ведет ли кто меня.

– А если ведет?

– Сиди спокойно. Пусть себе ведет. Просто скажешь мне потом, когда я вернусь, ладно? И Дима зашагал в сторону метро.

* * *

Связист сидел у пульта по-американски: откинувшись в кресле, закинув ноги на стол. Читал очередной глупейший детектив. Потягивал пиво. Благословенна работа, за которую платят триста долларов в сутки. Эти деньги он ни с кем не хотел делить. Да и мало кому можно доверять в наше время. Поэтому он дежурил возле машины сам. День за днем, сутки за сутками.

Спал тут же, не раздеваясь, на продавленном диване. Раз в день, по вечерам, приезжал бритый парень, откликавшийся на имя Иван. Он привозил пиво, детективы в бумажной обложке и простую жратву: пиццу, пельмени, сосиски. Один раз привез деньги в конверте: девятьсот долларов, за первые трое суток. С тех пор набежало еще девятьсот. Наверное, их Иван привезет сегодня. Заказчики никогда Связиста не обманывали. Да и кто, если не он, бывший подполковник ФАПСИ, будет им настраивать аппаратуру? И, случись что, ее чинить?

За обнаружение объекта Связисту посулили еще три тысячи сверх посуточной оплаты. Хороший стимул.

Аппаратура была настроена так, что, когда объект обозначит себя в эфире, на пульте замигает красная лампочка и раздастся звуковой сигнал. Весьма противный сигнал, похожий на дешевую автомобильную сигнализацию. Его слышно и в туалете (он проверял), и ночью в случае чего разбудит.

Образчик речи объекта – все неповторимые частотные и амплитудные характеристики его голоса, модуляции и обертона – был занесен в память машины. Машина постоянно, круглосуточно отслеживала сто заранее заданных телефонных номеров – тех, на связи с которыми появление объекта являлось наиболее вероятным.

Однако все последние шесть суток объект ни с кем из заданных номеров не разговаривал. Связист был уверен: молчание в эфире означало, что объект крайне осторожен.

А жаль. Три тысячи баксов – неплохие деньги.

* * *

– “Молодежные вести”. Слушаю вас.

– Мариночка Михайловна? Здравствуйте, миленькая.

– Ой, Димочка! Ты откуда? Вернулся?

– Да, я в Москве. Работаю дома над материалом. А главный у себя?

– У себя, но не для всех.

– Мариночка Михайловна, я поговорю с ним, но позже, ладно? Я сейчас у вас хотел кое-что узнать. С меня шоколадка.

– Ну, узнавай.

– У вас в правом ящике стола есть замечательная книжечка. Называется “Государственная дума, телефонный справочник”.

– Есть такой.

– Откройте его, пожалуйста, на буковке К.

– И?..

– Должен там быть некий депутат Котов, Константин Семенович.

– Есть такой. Тебе его телефончик нужен?

– Ну.

– Записывай: двести два – ноль шесть – шестьдесят семь. И двести два – ноль шесть – шестьдесят девять. Все?

– Нет, еще одна просьбочка. Мне нужно узнать адрес другого человека – по его домашнему телефону и фамилии.

– Это не так сразу.

– Я понимаю. Тем более, Мариночка Михайловна, возможно, что в обычных справочниках этой фамилии нет.

– До завтра это терпит?

– Ох, Мариночка Михайловна, никак не терпит. Надо очень срочно.

– Ну, конечно!.. Теперь я все брошу и буду тебе адрес искать!..

– А вы Наташке Нарышкиной поручите, из женского отдела. От моего имени. Она меня любит. Кажется, даже больше, чем вы, моя самая любимая Мариночка Михайловна.

– Ox, лицемер ты, Дима!.. И провокатор. Давай, диктуй фамилию и телефон.

– Фамилия – Желяев. Жванецкий – Евтушенко – Литвиновы – Языков – Еще один Евтушенко – Вознесенский. Же-ля-ев.

– Записала.

– Телефон его домашний: сто тридцать пять – девяносто – двадцать четыре. Я вам перезвоню через десять минут.

– Все у тебя?

– Нет, не все, Мариночка Михайловна. Я еще с главным хотел поговорить. Очень срочно.

– Сейчас узнаю у него.

Химическая музыка в трубке, затем, очень быстро, голос главного редактора:

– Добрый вечер, Дима. Вернулся?

– Здрасьте, Василий Степаныч. Вернулся. Привез “гвоздь”. Настоящую “бомбу”.

– Когда мы все будем иметь счастье ее читать?

– Если дела пойдут неудачно, то завтра.

– А если дела у тебя пойдут удачно?

– Тогда – послезавтра.

– Ты опять вляпался в какое-то дерьмо?

– Потихоньку вляпываюсь.

– Чем я могу тебе помочь?

– Помогите Марине Михайловне найти для меня один адресок. И еще. Если я действительно во что-то вляпаюсь, завтра к вам приедет девушка. Лично к вам. Молодая, красивая, большегрудая. Привезет вам тот самый “гвоздь”. Поставьте материал в номер. Желательно – не читая.

– Имя у девушки есть?

– Она вам, Василий Степаныч, скажет, что она – от меня. Я ей дам телефон вашей мобилы.

– Хорошо. Береги себя, Дима. Ты нам нужен.

– Спасибо, Василий Степанович.

* * *

– ..Имя у девушки есть?

– Она вам скажет, что она от меня. Я ей дам телефон вашей мобилы…

Объект вышел на связь с одним из ста постоянно прослушиваемых номеров (а именно: 257-52-76) в семнадцать пятьдесят две. Машина автоматически начала запись.

Связист в этот момент находился у пульта, поэтому он сразу определил, откуда идет звонок. Оказалось: с уличного таксофона, расположенного возле выхода из метро “Кузьминки”. Связист тут же установил параметры телефонной карты, с помощью которой производился звонок: карта МГТС номер 012000157974. Это был первый разговор по данной карте. Ее только что активировали. Вероятно, объект недавно приобрел ее.

Связист ввел параметры телефонной карты в машину. Теперь машина будет автоматически фиксировать любые будущие переговоры, произведенные с помощью данной карты. Кроме того, Связист тут же ввел режим постоянной прослушки для тех двух номеров, что назвал объекту женский голос. Телефоны принадлежали Госдуме: 202-06-67 и 202-06-69. Из разговора объекта Связист понял: вскоре тот позвонит по одному из двух этих номеров.

Объект закончил разговор с главным редактором “Молодежных вестей” в семнадцать пятьдесят девять.

Связист тут же набрал номер Седова.

* * *

– Это беспокоит вас специальный корреспондент газеты “Молодежные вести” Полуянов Дмитрий Сергеевич. Мне надо поговорить с господином Котовым.

– Простите, по какому вы вопросу?

– У меня редакционное задание: сделать с Константином Семеновичем интервью.

– Извините, Дмитрий Сергеевич, но вам сперва следует обратиться к пресс-секретарю нашей депутатской группы. Возможно, он захочет ознакомиться с текстом ваших вопросов. Мне очень жаль, но таков принятый у нас порядок. Вы запишете телефон пресс-секретаря?

– Знаете, вопросы, которые я хотел бы задать господину Котову, очень личные. Возможно, он не захочет, чтобы о них узнал кто бы то ни было, включая пресс-секретаря.

– И тем не менее я не в силах изменить порядок.

– В таком случае передайте, пожалуйста, Константину Семеновичу – сейчас, немедленно… Передайте ему, что я расследую самоубийство студентки, происшедшее двадцать пять лет назад. Есть люди, заинтересованные в том, чтобы возложить вину за это самоубийство на господина Котова. Аргументы этих людей пока кажутся мне и нашей редакции убедительными. И если Константин Семенович не найдет времени встретиться со мной – причем встретиться завтра же! – тогда, возможно, изложение истории в не очень выгодном для господина Котова свете появится на страницах газеты. Вы все запомнили?

– Да. Одну минуту.

В трубке зазвучала музыка – ни больше ни меньше “Славься” Глинки.

Дима звонил от метро “Кузьминки”, автомата, соседнего с первым, – но, естественно, по той же самой карточке. Он посматривал на припаркованный в сотне метров “Опель”. Силуэт Нади был виден на переднем пассажирском сиденье: очень прямой, напряженный. Возле машины никто не отирался.

Мелодия в трубке отыграла и завелась снова. Дима напряженно ждал. Он загадал: если Котов сейчас ответит, сам ответит ему – значит, он все угадал правильно. Значит, все окончится хорошо.

– Это Котов! – раздался в трубке мужской недовольный, наступательный голос. – Что за ерунду вы нагородили моему секретарю?

– Ваш секретарь, я думаю, все передала вам правильно. Нам надо встретиться.

– Вас дезинформировали, молодой человек.

– И тем не менее эта дезинформация может появиться в печати.

– Какая глупость! – с досадой произнес депутат. – Я только что вернулся из длительной поездки… Идет обсуждение проекта бюджета страны… Ох. Я не могу уделить вам более получаса.

– Этого хватит.

– Послезавтра, в семь утра вас устроит?

– Боюсь, статья уже уйдет в типографию.

– Какая глупость!.. – повторил Котов. – Я сейчас же буду звонить вашему главному редактору! Там у вас Василий Степанович – я не ошибаюсь?

– Не ошибаетесь. Василий Степанович в курсе дела.

– Так. – Шуршание листами ежедневника. Затем звучит шутливо-жалобное:

– А потом вы же сами, журналисты, будете пинать нас, депутатов, за то, что мы не посещаем пленарных заседаний!.. Ладно, давайте завтра. Только из уважения к вашей газете. Хотя, должен заметить, у вас недобросовестные информаторы. Завтра, в одиннадцать сорок пять. Кабинет мой в Думе – четыреста семидесятый.

Котов, не прощаясь, швырнул трубку.

Дима вышел из телефонного загончика. Он еле сдерживал ликование. Только народ на улице мешал ему подпрыгнуть от радости.

"У него рыльце в пушку! Этот Котов – что-то знает. Иначе он не согласился бы встретиться со мной: сразу, завтра же. Он что-то знает, во что-то замешан. Возможно, я угадал правильно, и он – убийца. Но меня он боится!.. Еще бы ему не бояться!.."

Дима набрал еще один номер. Длинные гудки. Домашний телефон Желяева по-прежнему, как и пятнадцать минут назад, не отвечал. Он еще раз позвонит ему на обратном пути, из другой будки. И секретарше главного, Марине Михайловне, – позвонит тоже. Она к тому времени узнает домашний адрес Желяева. Полуянов быстрыми шагами пошел к машине.

Надя

Надя, Дима и Саша сидели за кухонным столом. За окном уютно шуршал осенний дождь. Мужчины с аппетитом уминали борщ, а Надя иронично думала: “Как патриархально! Как интимно! Мы – словно семья. Благостная картинка: вечер, кухня, борщ, галантные кавалеры. Отчего ж на душе так тревожно?"

Борщец у Нади вышел отличный. Даже избалованный маминой кухней (и хорошими кабаками) Полуянов потребовал половник добавки и расщедрился на скупое: “Недурственно”. А Сашка – тот вообще две тарелки слопал: одну – пока их не было, и вторую – за компанию. Ел, нахваливал и лапочкой Надежду называл, и умничкой, и хозяюшкой. Быстро уничтожив почти полную кастрюлю (девушка планировала растянуть ее на два дня), мужчины принялись за чай. Надя, продолжая играть роль хранительницы очага, взялась за посуду. Сашка с удовольствием наблюдал, как тарелки выстраиваются в мойке, блестя чистейшими боками. Он явно настроился на продолжение банкета. Приготовился болтать, вспоминать прошлое, распушать перед Надей перья. Но Дима сидел задумчивый, хмурился, отвечал невпопад. Наде тоже едва хватало сил улыбаться в ответ на Сашины цветистые комплименты.

– Ну вас к Аллаху, – наконец вздохнул Сашка. – Какие-то вы оба сегодня неживые… Он зевнул и поднялся:

– Пошел я от вас. Посплю. Надя надеялась, что Дима останется вместе с ней на кухне. Ей хотелось поговорить о завтрашнем дне, убедить журналиста, что поход в Думу – это чистейшее безумие. Выдвинуть другую, пусть завиральную, версию – лишь бы он не шел к Котову. Она даже саркастическую фразу заготовила: “Чего ж ты про маньяка Ефремова так быстро забыл? Испугался его?!"

Но Дима неожиданно встал одновременно с Сашкой:

– И верно, Сашок. Пошли, отработаем… Друзья заговорщицки переглянулись.

– Что отработаем? – возмутилась Надя. Полуянов фыркнул, пояснил:

– Взаимодействие щеки с подушкой. Минут на пятьсот-шестьсот.

А Сашка добавил:

– Это мы на военных сборах так говорили. Они покинули кухню, о чем-то забубнили в коридоре. Обиженная Надя осталась сидеть над остывшим чаем. В дверь просунулся Дима:

– Ликуй, Надька! Саша разрешил тебе Родиона в комнату взять! – Ухмыльнулся и добавил:

– Очаровала ты его. Пошел ради тебя противу всех принципов. Собачью шерсть в комнаты допустил!

"Засранцы, – устало подумала Надя. – Добрые дяди. На тебе, Надюшка, конфетку – только не плачь”.

Впрочем, Родион, уже привыкший ночевать в узком, холодном коридоре, Сашиным подарком был счастлив донельзя. Ворвался в комнату, заскулил подле кровати – сам запрыгнуть не мог, короткие ножки не позволяли. Надя не поленилась сходить в ванную, смочила тряпку, тщательно протерла псу подушечки лап – и только тогда подняла его на постель.

– Один ты, Родя, меня понимаешь, – прошептала она.

Псина доверчиво прижалась к хозяйке и принялась вылизывать ей лицо приятно шершавым языком. Надя обняла любимую таксочку, уткнулась носом в мягкую шерстку. На ее глазах выступили слезы. Одна, совсем одна, и Диме на нее наплевать, и Сашке… И завтра неизвестно что будет, потому как Полуянов затеял глупость и даже слушать не хочет ее возражений… Нужно выплакаться, а потом еще раз все обдумать и решить: как не пустить Полуянова к Котову. Может, ей в милицию позвонить? Только что она скажет? Проследите за депутатом Котовым, он готовится убить моего друга Диму? Почти: “Пошлите пятнадцать мотоциклеток найти иностранного консультанта”. Даже думать смешно. Может, пойти вместе с Димой? Но в качестве кого? В Думу без пропуска не пройдешь, а охранники там наверняка такие, что кадрись с ними, не кадрись – все равно без бумажки не пустят. Как ни верти – сплошной тупик.

Родион, пригревшийся на ее плече, глубоко вздохнул и принялся сладко посапывать. А Надя неожиданно почувствовала, как сильно устала. Думала, что до утра глаз не сомкнет, – но сон наваливался, обволакивал, укачивал… Перед глазами замельтешили лица: упрямый Дима, милый Сашка, загадочный, грозный Котов. “Борщ меня доконал, – подумала она, засыпая. – Никогда больше его готовить не буду”.

* * *

Полуянов опять проснулся раньше ее. Когда Надя открыла глаза, по квартире уже плавал ставший привычным кофейный аромат. Родион сладко посапывал на ее плече – так уютно угнездился, что даже гулять не просится. Вот ведь тяжелая псина, вся рука от него затекла! Надя подвинула нахальную собачку. Родион недовольно приоткрыл один глаз и снова засопел, лентяй несчастный. Надя скинула одеяло. Ну и жарища у Сашки! Она спала в одной легкой пижамной курточке – и то вся упарилась.

Дима услышал шевеление в Надиной комнате и немедленно, даже не постучав, показался на пороге.

– Вставай, Надюха! Нас ждут великие дела! Надя перехватила его взгляд – Дима нахально пялился на ее ноги, высунутые из-под одеяла. Накрыться? Да пошел он! Отчего-то сегодня она Полуянова совсем не смущалась. Чего стесняться соратника ? Они уже столько пережили вместе… Надя попросила:

– Может, кофейку принесешь? Полуянов сглотнул. Проворчал:

– Жирно не будет?

– Иначе не встану, – решительно заявила Надя. Она улыбнулась Диме. В голове вдруг мелькнула дурацкая мысль: уже пятый день они практически живут вдвоем – однако даже ни разу не поцеловались…

Дима стоял у кровати и внимательно смотрел на нее. А она не могла удержаться и разглядывала его мускулистую грудь, и заросли волос на животе, и стройные ноги, аппетитно обтянутые узкими джинсами. “Да что со мной такое с утра пораньше?” – оборвала себя Надя и нахмурилась. Полуянов хмыкнул, вышел из комнаты, зазвенел на кухне посудой. Быстро вернулся – с кофе и даже с рогаликами, заботливо разогретыми в микроволновке. Присел на краешек кровати, протянул Наде поднос. Его сильная рука как бы случайно коснулась ее груди… Как приятно!

– Спасибо за кофе, – произнесла Надя. Голос отчего-то прозвучал глухо.

Полуянов еще раз, уже явно намеренно, коснулся ее груди и прошептал бархатисто:

– Красотулечка ты моя…

Хорош, негодяй: глаза горят, мышцы играют! Надя робко провела пальчиком по его агрессивной ключице. Сейчас он набросится на нее…

Дима игриво намотал на палец прядь Надиных волос и – совсем не по сценарию! – взглянул на часы.

– Через час выходим. Так что давай, Надюшка, сделаем все по-быстрому…

Надя разочарованно отбросила его руку. Вот свинья! Хронометрист! Она тут размечталась, разволновалась – а он думает только о том, как бы к своему Котову не опоздать.

Надя с достоинством отодвинулась в дальний угол кровати. Отрезала:

– Извини – по часам не работаю!

Дима тоже отстранился, глухо проговорил:

– Эх… Я думал: мы с тобой друзья – а ты такая же… Такая же, как все девки… Сю-сю-сю тебе надо, пу-сю-сю… “Миленькая, любименькая, дорогая…"

– Ладно, проехали, – ледяным тоном произнесла Надя. – Давай лучше, говори, какие у нас планы. Дима снова взглянул на часы:

– Прикрой ноги, развратница. Стриптиз тут устроила…

И сам накинул на нее одеяло.

– Ладно, Надька. Вернемся к нашим баранам. Через сорок минут мы выходим из дома. По отдельности. Сначала я – потом ты.

– Почему не вместе?

– А ты будешь меня страховать. Смотреть, не идет ли кто за мной.

Надя кивнула: разумно. Только что она сделает, если за Димой станут идти? Или – нападут на него?!

– Допустим, за тобой идут. Что тогда?

– Дашь мне знать.

– Как?

– Ну.., скажем, уронишь сумочку. Воскликнешь:

"О, черт!"

"Как будто от этого его не убьют! – горько подумала Надя. – Как все призрачно, легкомысленно, опасно: я – в роли телохранителя! Смешно”. Но других идей у нее не было, и потому она только вымученно улыбнулась:

– А можно крикнуть: “О, блин”?

– Можно. Не перебивай. Значит, если все в порядке, я иду в Думу, а ты гуляешь рядом. Со входа глаз не спускай. Когда я выйду, пойдешь за мной до метро “Охотный Ряд”. Опять следишь, чтоб меня не вели. Ну… Ну, и все. В метро, в центре зала, встретимся. Будем решать, что делать дальше.

Надя залпом допила свой кофе.

– А если.., если ты не выйдешь? Если Котов – убийца?!

– Наденька, солнышко, – тепло улыбнулся Дима. – Ну ты сама подумай! Я ж не на кладбище в полночь иду, а в Думу. В полдень. Понимаешь?! В ДУМУ, в средоточие власти. Там ментов – толпы. А кагэбэшников – еще больше.

– Но если Котов – убийца?! – упрямо повторила она.

– Хорошо, пусть он – убийца, – согласился Дима. – Но Котов же не знает – откуда я буду ехать в Думу?! Наша квартира – чистая, и звонили мы ему – из автомата.

– А он нас на подходе к Думе подловит. Или в самой Думе.

– На подходе – может. Придется рисковать. Хотя – самый центр, полно народу, опять же кагэбэшники, менты… Сомнительно. А в самой Думе – вообще невозможно, – отрезал Дима. – Котов, точнее, его люди, могут вести меня от выхода из парламента. И им придется дожидаться, пока я забреду в укромное место. Типа Кузнечного переулка в Питере. И уже там… – Дима развел руками.

Надя не удержалась, ойкнула. А Полуянов спокойно сказал:

– Так что на тебя. Надежда, вся моя надежда, – он улыбнулся дурацкому каламбуру. – Увидишь за мной “хвост” – сразу стреляй.

– Стрелять?!

– Сумку роняй, бестолочь. И кричи свое: “Ай, блин!” А я попытаюсь затеряться. Хотя.., хотя…

Дима вихрем выскочил из комнаты, через полминуты вернулся. В его руках блестело что-то черное, страшное. Он швырнул предмет ей на кровать. Надя с ужасом разглядела хмурую сталь пистолета.

– Настоящий?! – выдохнула она. – Но я.., я не умею.

– И не умей, – кивнул Дима. – В сумочку положишь. Меня с ним в Думу все равно не пустят. Выйду оттуда – отдашь.

Надя опасливо прикоснулась к ледяному металлу, О разрешении на оружие и спрашивать не стала. Только уточнила, стараясь, чтоб не срывался голос:

– Он на предохранителе? Дима кивнул.

– Патрон не дослан.

"Понадобится – и выстрелю! – храбро решила Надя. И тут же себя охолонила:

– Да уж, ты выстрелишь. Никита недоделанная…” Она спросила:

– Ну, допустим, встретились мы после Думы в метро. А что дальше?

– Ну, Надька, я еще не придумал, – пожал плечами Дима. – Решим на месте, по ходу дела. Теперь – еще одно. Пока некоторые ночью храпели – на всю, между прочим, квартиру, – я написал материал. Статью на полосу – с генезисом, сущностью и тенденциями развития. Описал все наши питерские изыскания, четыре убийства. Написал, кто виноват и что делать. Вот тебе дискета – а вот телефон нашего главного редактора. Позвонишь и доставишь ему текст – он предупрежден.

– А почему не ты сам?

– А если в самом деле со мной что случится? Ты с дискеткой – мой страховой полис. Ясна задача?

Дима швырнул дискету и визитку главного редактора “Молодежных вестей” на постель. Поднялся, пихнул Родиона в толстый бок, приказал:

– Вставай, засоня, пошли гулять! А ты, Надюха, пока одевайся.

* * *

Дорогу в Думу Надя не забудет до самой смерти.

Позднее утро, начало одиннадцатого. Яркий и холодный осенний день. Час пик уже схлынул, но улицы все равно заполнены народом. Домохозяйки, молодняк, припоздавшие клерки, выходные слесари, десятки, сотни случайных прохожих. И среди них, в толпе, – Дима. А она, Надя, знает: в руках любого из этих милых людей могут оказаться пистолет, нож, взрывчатка… Эта тетка с холодным взглядом, вся в черном, почему она все время идет рядом с Димой? А этот огромный парень? Он определенно ждал ту же маршрутку. И уселся в автобусике рядом с Полуяновым. Надя отчаянно впилась глазами в небритую физию парня, в ужасе, в панике думала: “Что? Что я сделаю, если он сейчас – незаметно для пассажиров! – возьмет и пырнет Диму ножом?! Брошу сумочку и закричу: “О, блин”?"

Полуянов, кажется, нервничал не меньше ее. И только слабо улыбнулся, когда попутчик, проехав едва ли километр, попросил водилу тормознуть “возле винного”. Надя слегка расслабилась, но вскоре в маршрутку загрузились еще двое подозрительных личностей, а в метро вместе с ними вошла целая компания крепких парней… Надя готова была визжать от страха – и от своей бестолковости. Ну как разобрать: кто эти люди, по их душу они или нет?! Полуянов, стоявший в другом конце вагона, перехватил ее отчаянный взгляд, ободряюще улыбнулся: не дрейфь, мол, все в порядке.

"Сам трясешься не меньше моего”, – мрачно подумала Надя. От этой мысли ей отчего-то стало легче.

Когда они добрались до Думы и Дима скрылся в бюро пропусков, стало еще хуже. Надя болталась подле, путалась под ногами у озабоченных, как правило, хорошо одетых прохожих, наблюдала за Полуяновым сквозь огромные окна. В бюро пропусков толпился самый разношерстный народ: и восточные люди в папахах, и тетки в цветистых провинциальных костюмах, и бабульки с авоськами. Надя вздрагивала, когда кто-то из посетителей оказывался слишком близко от Димы. Вдруг в его руках нож?! Она так нервничала, что мент, стоящий у входа в парламент, принялся буравить ее подозрительным взглядом. Пришлось отойти подальше, пока с проверкой документов не прицепился. Руки у Нади дрожали, вдоль позвоночника бегал противный холодок. И все – до одного! – прохожие казались замаскировавшимися врагами. Почему, ну почему она не отговорила Полуянова ехать в эту чертову Думу?!

Дима

До того момента, пока он не переступил порог Думы, он был почти уверен: они его остановят.

Остановит Котов. Точнее, люди Котова.

Мысль об этом не покидала его всю дорогу. И даже когда он приехал в центр и шел по тихому Георгиевскому переулку к думскому бюро пропусков. И когда вошел внутрь и встал в очередь к одному из окошек. И когда протянул заокошечной милиционерше паспорт. И когда она долго листала документ и что-то набивала на клавиатуре компьютера, и даже когда уже выбросила назад Димин “серпастый-молотастый” вместе с двумя бланками пропуска. “Вот сейчас, – билась мысль. – Кто-то из посетителей. Может быть, этот щеголеватый мужчина в кожаном пальто, с кожаным бриф-кейсом… Или этот полусумасшедший в красных шароварах и ушанке… А может, этот якобы лейтенант внутренней службы…"

Но нет, Полуянова беспрепятственно выпустили из бюро пропусков. Он сделал десять шагов по переулку и вошел в стеклянные двери входа для посетителей. Оставался последний рубеж: проходная. Старлей-кагэбэшник взял Димин паспорт. Остро глянул на его лицо – затем в фотографию. И снова – на лицо и в фотографию. Потом внимательно пролистал паспорт: из начала в конец, задерживаясь на каждой странице. Дима хотел было пошутить – но во рту, оказывается, все пересохло. Чтобы охранник не различил его волнения, он смотрел в сторону.

"Достаньте все из карманов, положите на стол”.

Полуянов выложил на стол первым делом удостоверение с золотой надписью “Пресса”, затем зажигалку, сигареты, ключи, блокнот, “Паркер”. И два диктофона. Первый, большой, он попросил вчера у вечной своей палочки-выручалочки Сани. Его Дима намеревался демонстративно выложить на стол в кабинете Котова – а потом также демонстративно выключить: мол, разговор у нас не для записи. Второй диктофон – свой, маленький, – журналист думал включить тайно, в кармане куртки, в тот момент, когда он будет входить в кабинет депутата – и потом, естественно, не выключать.

Постовой открыл первый диктофон, вынул кассету, заглянул в механизм. Затем вытащил батарейки, осмотрел их, вставил обратно. Те же операции проделал со вторым диктофоном.

"Проходите через рамку, забирайте вещи”.

Полуянов прошел сквозь самолетную рамку. Стал неторопливо, чтобы руки не дрогнули, собирать свои вещи со стола.

"Возьмите. – Старлей протянул паспорт с вложенным в него одним листочком. – Перед уходом пропуск отметьте”.

Едва Дима отошел от старлея на три шага, как почувствовал удивительное освобождение от чувства опасности. “Ну, вот я и внутри. Странно… Все кончилось… – пронеслось в голове. – Здесь меня никто не тронет, с такой-то охраной… Как же они меня пропустили? Как славно!..” Только сейчас, когда опасность миновала, он почувствовал, в каком, оказывается, напряжении он был все последние полтора часа, пока добирался от Люберец до Думы. “Они нас упустили еще в Питере, – облегченно подумал он. – Упустили – а потом так и не нашли. Мы здорово спрятались. И Сашка – молодец, не проболтался”.

Увлеченный своими эйфорическими мыслями, Дима даже не заметил, как миновал стеклянный коридор-кишку, соединяющий новое здание бывшего Госплана (в Георгиевском переулке) и старое, в Охотном Ряду.

"Наверное, Котов специально дал команду меня не трогать. Он согласился встретиться со мной, потому что понял: я многое знаю. А согласившись на встречу, косвенно признал, что он в этом деле замешан. И у него, наверное, есть своя легенда: что тогда, двадцать пять лет назад, случилось. И он ее, эту легенду, будет теперь мне впаривать…. Ну-ну. Послушаем, послушаем…"

Полуянов поднялся по парадной думской лестнице, под сенью гигантской хрустальной люстры, на второй этаж. Телевизионщики с парочкой камер устанавливали свет. Группка коллег-журналеров в свитерах травила байки. Он не знал среди них никого. Прошествовали двое важных мужчин в дорогих костюмах и галстуках. По лестнице процокала каблучками парочка немолодых вышколенных секретарш.

Дима вызвал лифт. Кабина немедленно открыла двери. Он вошел, нажал кнопку четвертого этажа. Глянул на часы. Одиннадцать сорок три. Уверенность, что у него все получится (впервые посетившая Полуянова вчера, после звонка Котову), снова охватила его.

Лифт остановился. Журналист вышел на четвертом этаже. Повернул направо. Длинный коридор был совершенно пуст. Звуки шагов заглушала ковровая дорожка. На массивных дверях золотом блистали номера. Рядом со многими имелись внушительные таблички с именами и должностями хозяев.

Вот и номер четыреста семидесятый. Дверь полуоткрыта. Рядом с нею – деревянная доска с золотистыми буквами: “КОТОВ Константин Семенович”. А ниже:

"Заместитель председателя Комитета по бюджету и финансам”. Дима сунул руку в карман, включил свой маленький диктофончик на запись. Никакого плана беседы у него не было. “Пусть разговор идет как идет, – решил журналист. – Мне главное – выслушать его версию”. Он толкнул дверь.

Дима оказался в крохотном, не более шести метров, предбаннике секретарши. Здесь никого не было. На столе – пачки документов, иные в кожаных папках, иные в аккуратных стопках. Письменный прибор, календарь, часы. Четыре телефона, разных цветов. Книжный шкаф, в нем парадно – политические книги. Здесь была еще одна дверь – она вела, очевидно, в кабинет Котова. Дверь в котовский кабинет плотно закрыта, из-за нее не доносится ни звука.

Вдруг зазвенел один из телефонов на секретарском столе. Звонок резкий, частый, противный. Дима вздрогнул. Подошел к двери в кабинет Котова. Секретарский телефон все звонил и звонил. Полуянов, не постучав, открыл дверь. Изобразил на лице дежурно-снисходительную улыбку. Вошел. Звонок продолжал надрываться.

В первый момент Полуянов подумал, что в котовском кабинете тоже никого нет. Ярко горят люстры. Массивное хозяйское кресло из зеленой кожи пусто. На стопки бумаг брошены очки дужкой вверх. Включен стоящий на столе компьютер. За креслом – российский флаг, на стене – фотографический портрет президента.

А телефон в прихожей все звонит… И тут Димин взгляд споткнулся о что-то, резко диссонирующее со спокойно-державным стилем помещения. Что-то нелепое, ненужное, странное и страшное лежало на полу, на полпути от хозяйского стола к двери. Что-то, на что и смотреть-то сил не было… Полуянов, внутренне холодея, перевел взгляд на пол. На ковре, навзничь, раскинув руки, лежал человек. Пиджак расстегнут, галстук сбился на бок. На груди, на синей рубашке, – красное пятно. Оно на глазах набухает, увеличивается в размерах. И еще одно темно-алое пятно – между подбородком и воротом рубашки. Из него, пульсируя, булькая, пузырясь, кровь вытекает на темно-зеленый ковер. Возле головы человека уже образовалась лужа, и она с каждой секундой становится все больше. Лицо спокойно, умиротворенно, мертвенно-бледно. Застылость лица не оставляет никаких сомнений: человек мертв. Лицо известно Диме, он видел его вчера на фотографии в Интернете. Это – Котов.

Телефон в приемной умолкает. Наступает оглушительная, сверлящая уши тишина. Дима ни секунды не раздумывает, что ему делать. Его ведет инстинкт. Инстинкт самосохранения. Он не бросается к трупу – и так видно, что Котов мертв. Он не бросается к телефонам. Полуянов пятится назад к двери. Президент со стены наблюдает за ним с участливым равнодушием.

Дима выскакивает назад в предбанник. Здесь по-прежнему никого нет. Подходит к двери в коридор, хочет распахнуть ее – но там слышатся шаги и голоса. Доносится обрывок фразы: “…За сто четырнадцать поправок и утопить можно…” Голоса удаляются по коридору.

Полуянов выжидает, стоя у двери. И тут на столе у секретарши снова звонит телефон – противным, дребезжащим звоном. Дима вздрагивает. Звонок действует на него, словно сигнал к бегству. Он решительно распахивает дверь и выходит в коридор. По направлению к главной лестнице удаляются два мужских силуэта. Мужчины солидно хохочут. Больше никого в длинном переходе нет.

Полуянов выходит в коридор, тщательно закрывает за собой дверь. Глубоко вдохнув, быстро идет по проходу в том же направлении, что двое мужчин – он видит их спины: к свету, к главной лестнице, к людям. Дима опустил лицо, смотрит под ноги. В голове – ни единой мысли. Ни страха, ни паники. Только – ошеломление, словно его ударили под дых.

Какая-то женщина резко выходит из кабинета по пути Полуянова. Он едва не натыкается на нее. Вздрагивает, обходит ее, бормочет, глядя в сторону: “Извините…” Быстро идет дальше. Теперь ему кажется, что вот-вот ему в спину раздастся окрик. Он еле сдерживается, чтобы не побежать.

Вот и конец коридора. Большое пространство, яркий свет, люди. Много людей. Кажется, никто не обращает на него никакого внимания. Дима на секунду останавливается. Его вдруг пронзает одна мысль – она ужасает его: “Я оставил там отпечатки пальцев! На двери, на ручках!.. Вернуться? Вернуться и стереть?” Он оглядывается. Коридор, по которому он только что прошел и который еще пару минут назад был пуст, теперь, как назло, полон людьми. В полусвете длинного прохода маячат их идущие туда-сюда силуэты, доносятся голоса. Нет, возвращаться невозможно. Это все равно, что прыгнуть с разбегу в раскаленную лаву.

Полуянов идет по широкой лестнице вниз. Людей вокруг стало куда как больше, чем раньше. Он не различает ни одежд их, ни лиц. Пробегает сосредоточенно-мимо. Но никто не обращает, кажется, на него никакого внимания. “Скорее на выход, – бьется в нем инстинктивная мысль. – Надо как можно быстрей выбраться отсюда”.

Когда он спускается на третий этаж, к нему возвращается способность соображать. “Как только обнаружат труп Котова, перекроют все выходы из Думы. Не выпустят отсюда никого. И меня, конечно, тоже. А я – последним входил в его кабинет. И пропуск мой выдан – к нему. Судя по тому, что кровь еще текла, Котова убили только что. А я получил пропуск в одиннадцать двадцать пять. Котов, наверное, еще был жив. Жив – и ждал меня. И, наверное, хотел мне что-то рассказать… И его убили. Очень вовремя. Как раз перед моим приходом. Его убили и подставили меня. Это – подстава!.. Одним ударом – двух зайцев…” Дима останавливается. Теперь, когда угроза сделалась осознанной, мысли об опасности перестали вызывать у него панику и лихорадочный страх. Наоборот – появилось пьянящее чувство, как в юности – перед схваткой по самбо или перед сложным парашютным прыжком. Чувство предвкушения борьбы. Концентрация всех душевных сил. Желание во что бы то ни стало победить. Сделать это!..

Глаза его внезапно стали не просто различать лица окружающих – идущих туда-сюда, стоящих группками. Не просто видеть их обувь, одежду, портфельчики, дамские сумки… Дима вдруг даже начал замечать мельчайшие, забавные порой, детали. Вот толпа журналистов окружила одного из депутатов-ньюсмейкеров. Ослепительный свет софитов, три телекамеры, к лицу народного избранника тянутся диктофоны, гроздьями свисают косматые микрофоны на штативах… А один из журналистов, крайний в числе коллег, правой рукой вытягивает подальше диктофон, а другой – незаметно (как ему самому кажется) почесывает попу. А рядом стоящая журналистка – видать, неофит в парламенте – надела чулки и слишком короткую юбку и теперь стесняется, левой рукой то и дело одергивает свою юбчонку… Диме вдруг стало ужасно весело – он бы в голос расхохотался, когда б это не было столь неуместно. И тут новая мысль пронзила его: “Мне не отметили пропуск. Мне никто не отметил пропуск!.. Значит, постовые на входе меня не выпустят. Здесь с этим строго. Охранники из ФСБ начнут звонить Котову. Может даже, отправят кого-то к нему. Но просто так они меня не выпустят… И что теперь? Отметить пропуск в любом другом кабинете? Расписаться на нем самому?.. Но Дума – не обычная контора. Здесь все строго. На пропусках не просто расписываются – ставят печать… Попросить у кого-то из коллег, парламентских корреспондентов, дать аккредитацию? Ни одного знакомого вокруг… Нет, коллеги, конечно, выручат – но на карточке аккредитации есть фото… И опять кагэбэшники станут задавать вопросы… Ну же, Дима, думай!.."

И тут толпа журналистов перед интервьюируемым стала расступаться. Тех, кто замешкивался, отодвигали – то ли помощники высокого чина, то ли его охранники. Парламентарий пошел прямо в сторону Димы. Дима узнал его – это был известный всей стране своею эксцентричностью депутат Чириковский. Чириковского окружала свита. Первый свитский, с незаметным лицом, шел впереди, как ледокол. Двое следовали чуть впереди депутата по бокам. Еще двое прикрывали тылы. Вся компания продвигалась стремительно.

Дима решился. Когда до Чириковского оставалось два-три шага, он отчаянно выкрикнул:

– Газета “Молодежные вести”! Иван Густавович, один вопрос!

Чириковский приостановился, благосклонно глянул на Диму.

– “Молодежные вести”? Вы – хорошая газета. Вы правильно обо мне пишете, адекватно…

Произнося это, депутат продолжил вместе со свитой спускаться по лестнице, однако темп его движения замедлился. Полуянов вытащил из кармана диктофон – так и не выключенный, мотавший бесполезную ленту с того самого момента, как он вошел в пустую приемную депутата Котова. Сунул диктофон под нос парламентарию, приноровился к его шагам, пошел рядом. Охранник (или помощник?) подвинулся, давая Диме место, пошел чуть сзади.

– Убери пока эту штуку!.. – отмахнулся Иван Густавович от магнитофончика. Дима послушно опустил диктофон. Чириковский на ходу продолжил:

– Ты сказал: один вопрос хочешь задать? Почему один? Почему вы если пишете о Чириковском, то какие-то куцые заметки? В лупу не разглядишь!.. – Чириковский продолжал что-то говорить, но Дима не слушал, не мог расслышать. В его голове билось одно: получится – не получится?.. А выход из Думы все ближе, ближе… Они уже миновали два пролета и теперь оказались на парадной лестнице, шли вниз.

– Давайте сделаем с вами большое интервью, – подобострастно и невпопад сказал депутату Дима.

Внизу, у парадного выхода из Думы, – он уже видел – маячат охранники в формах младших офицеров ФСБ. Чириковский, свита и Полуянов стремительно приближались к ним.

– Да! – воскликнул депутат. – Большое интервью! Я дам тебе эксклюзив! Специально для “Молодежных вестей”! На разворот!..

Группа уже спустилась по лестнице. Пост охраны приближался.

– Мы сделаем это, – скромно сказал Дима.

– Молодец! – покровительственно похлопал его по плечу, не замедляя шага, Чириковский.

Охранники находились уже в нескольких метрах. Один из них сделал пару шагов навстречу, преграждая Диме дорогу. “Господи, неужели остановит?"

– Может быть, мы прямо сейчас и начнем интервью? – громко, чтоб слышал охранник, спросил Дима.

– Ваши документы! – Проговорил в его сторону лейтенант-кагэбэшник. “Ну, вот и все”, – упало сердце у Димы.

– Этот со мной, – бросил на ходу Чириковский, одной рукой делая охраннику отстраняющий жест, а другой – приобнимая Диму за плечо.

Охранник не рискнул спорить с Чириковским – только пристально посмотрел на Диму. Они миновали пост. Впереди идущий свитский распахнул перед Чириковским – и, стало быть, перед Полуяновым – тяжелую дверь.

– Интервью? Не сейчас! – бросил экспансивный депутат, глянув зачем-то на тяжелые золотые часы. – Я еду в Кремль.

Распахнуты вторые двери, и вот они уже на улице, на пороге. Сияние, и шум, и свет осеннего дня так и ударили в лицо Димы. Поток машин по Манежу, стоянка черных думских авто… Прохожие, группки шоферов и лакеев… “Господи, неужели я вырвался?!"

– Давай, позвони мне лично на днях. – Чириковский выудил из кармана визитку, не глядя, сунул Диме. Лакей-охранник уже распахнул перед депутатом дверцу черного “Ауди”. – Давай, “Молодежная весть”! – Парламентарий еще раз потрепал Полуянова по плечу. – Все будет хорошо! – И он подошел к авто и нырнул внутрь. Сзади следовавшая охрана Чириковского бесшумно обтекла Диму.

Полуянов, еще не веря в свое высвобождение, не веря, что вырвался, чуть ли не вприпрыжку пошел – почти побежал – вдоль мрачного здания Думы в сторону Большой Дмитровки.

Глава 16

Надя

Как только Дима вошел в парламент, Надя опрометью пробежала по переулку и выскочила через арку на Тверскую. Тут где-то палатка есть, ей срочно нужно воды, а то со страху язык к небу присох. И заодно купить газету. И принять вид влюбленной девушки, терпеливо ожидающей поклонника, который отчего-то назначил свидание в Георгиевском переулке, у входа в Малый Манеж.

Удивительно, но бульварная газета “ХХХ-пресс” действительно принесла Наде некоторое облегчение. Коммунисты и профессора могут клясть желтую прессу, как им угодно, – но в минуты, когда страх, нетерпение, ожидание переполняют тебя всю, от макушки до пяток, нет ничего лучше завиральных бульварных статеек. Подумать только: австралиец Джон Смит (какое редкое имя!) дожил до пятидесяти лет, нося в желудке зародыш своего брата-близнеца. Такое случается, когда сильный эмбрион подавляет слабого и поглощает его. Джон и жил себе – не тужил, причем целых пятьдесят лет, но неожиданно зародыш внутри него начал развиваться, доктора удалили эмбрион и пересадили его Джоновой жене, и у них родился сын, а одновременно – брат Джона. Просто голова кругом идет!

Надя фыркнула, оторвалась от газеты, взглянула на часы. Отлично, пятнадцать минут она убила. Побольше бы таких завиральных статеек!

Вокруг Думы кипела деловитая суета, толпились лимузины, шустрили чистенькие депутатские помощники. Никаких подозрительных крепких парней или машин с нечитаемыми номерами. Надя взялась было перелистывать милый сердцу “ХХХ-пресс” дальше, но вдруг увидела Полуянова! Тот шел по переулку в ее сторону. Надя кинулась было к нему, газетка полетела на землю… Потом вспомнила, замедлила шаг, пристроилась Диме в “хвост”. Почему он вышел так быстро? Что случилось? Неужели Котов не захотел с ним разговаривать, выгнал?

Вопреки договоренности, Дима двигался не направо от входа, в сторону метро, а налево – на Тверскую. Что, от расстройства все планы забыл? Надя опять подавила желание подбежать к Полуянову, схватить его за руку. Держалась метрах в пятнадцати сзади, добросовестно вертела головой. Вроде бы никому до них дела нет.

До Тверской по Георгиевскому переулку рукой подать. Дима вышел на дорогу и поднял руку. Машину ловит! Да что с ним такое? Они же совсем по-другому договаривались! И как ей, Наде, прикажете поступать? Тоже ловить машину и ехать за ним? Бред какой-то.

Повинуясь полуяновскому взмаху, притормозило желтое такси-“Волга”. Надя, в недоумении, в отчаянии, подошла совсем близко. Услышала, как Дима отрывисто сказал водиле: “К Белорусскому, сто!"

– Дима, погоди!

Он обернулся – удивленно, будто видит ее впервые. Лицо недовольное, злое. Типа: “Только тебя мне тут не хватало”. Сквозь зубы велел:

– Прыгай назад.

Надя, обиженная, ничего не понимающая, плюхнулась на заднее сиденье, Дима сел впереди, и такси резво сорвалось с места.

– Что случилось? – немедленно потребовала ответа Надя.

Полуянов обернулся к ней. Сухо ответил:

– Ничего.

И мимолетным движеньем прижал палец к губам. Господи, на нем же лица нет! Не иначе Котов послал его ко всем чертям. И Полуянов, всегда-все-умеющий Полуянов, отчаянно переживает.

– Да не расстраивайся ты так, Ди… Полуянов резко схватил ее за плечо, прошипел:

– Ты можешь помолчать?! Хоть чуть-чуть, а?!

– Не смейте обижать девушку, – вдруг строго сказал водитель, и Надя бросила ему благодарный взгляд через зеркальце заднего вида. Ну и хам этот Полуянов! Уже посторонние люди ему замечания делают!

Надя обиженно откинулась на своем сиденье. А Дима пробормотал:

– Виноват…

И добавил жалобным голосом, обращаясь к шоферу:

– Голова трещит, понимаешь… Перебрали с мужиками вчера. А она все чирикает и чирикает.

– Бывает, – философски кивнул водитель. Надя оскорбленно отвернулась, стала глядеть в окошко. Мимо пронесся снисходительный Пушкин, неухоженное здание гостиницы “Минск”…

– Останови, – внезапно приказал Дима. Машина обиженно пискнула тормозами. Полуянов швырнул водителю стольник – за пару километров езды по прямой, подумать только! Точно сбрендил!

– Что у тебя, крыша совсем поехала? – зло выкрикнула Надя, когда они оказались на мостовой, а такси влилось в плотный поток машин.

Никогда в жизни она не говорила так зло и громко, даже прохожая бабка на нее оглянулась. Дима промолчал, взял ее за руку, потянул в сторону метро “Маяковская”. Тихо произнес:

– Только не ори. И не останавливайся. Котова убили.

Надя охнула, замерла на месте. Спросила первое, что сорвалось с языка:

– Кто?! Кто убил?

– Сказал же тебе, не тормози, – досадливо и устало сказал Полуянов. – Похоже, что убил его я.

И Тверская словно взорвалась миллионом осколков. Дома, люди, осенние листья, пятна реклам, разноцветье машин… Город обратился в липкую, дрожащую массу. Надя барахталась в ней, ловила ртом воздух и понимала, что задыхается в этом клейком желе. “Не может быть!” – такая простая фраза, а сказать ее нету сил… Что это с ней, обморок? Но она вроде не падает… Но как бы хорошо было опуститься сейчас на асфальт, прижаться щекой к прохладной земле… Надя почувствовала, как ее подхватывают сильные руки, куда-то ведут… И под ногами топорщится тротуар, и улица все кружится, кружится…

Очнулась она в полумраке какой-то кафешки. Темно-бордовый интерьер, тяжелые пыльные портьеры, в углу на подставке бурчит старенький телевизор. На столе исходят паром чашечки с кофе, а Полуянов сидит рядом, взволнованный и сердитый.

– Ну что, отошла? – ворчливо спросил Дима, поймав Надин осмысленный взгляд.

– Да, все нормально, – пролепетала она. В кафе противно, душно и дымно, но, по крайней мере, ничего вокруг больше не качается.

– Дохлятина, – продолжал сердиться Дима. – И без того дело швах – а тут еще с тобой возись.

– Что.., что со мной было?

– В обморок чуть не грохнулась. Посреди Тверской. Поплыла, размякла… Царевна! Хорошо, я тебя до кафе доволок.

Дима внимательно посмотрел на нее. Неожиданно улыбнулся. И почти ласково добавил:

– Эх, ты…

Она улыбнулась в ответ. Господи, до чего же здорово, что мир вокруг не расплывается, не растекается, не меркнет… Надя хотела спросить: “Так что же с Котовым?” Но вместо этого вдруг произнесла:

– Дим! Давай водки выпьем! Нет у нее больше сил жить в этом мире – где следят, преследуют, убивают…

Брови Полуянова усмешливо приподнялись:

– Ба, что я слышу! Тургеневская девушка желает откушать водочки! А на часах и двух нет!

"Как хорошо, что он шутит! Не хочу сейчас говорить о Котове, обо всем этом, не хочу!"

– Можно подумать, ты сам водку не будешь, – ворчливо проговорила Надя.

Как хорошо, что они сидят в тихой кафешке, за мирным грязным столиком, и говорят о пустяках!

– От водки никогда не откажусь, – признал Дима.

И немедленно отправился к стойке.

"Может быть, он меня разыграл – насчет Котова? – думала Надя, наблюдая за Полуяновым. – Вовсе Димка и не нервничает. Скалит зубы с барменом. А что, шуточка вполне в его духе. Довел меня до обморока – а сам веселится”.

Дима бодрым шагом вернулся к столику.

– Смотри, Надька, какой раритет, – весело сказал он. Продемонстрировал ей два мутных граненых стакана и общепитовскую тарелку, полную кривобоких соленых огурцов. – Кто б мог подумать, что в центре столицы такие кафешки остались! Надо взять на заметку.

Полуянов еще раз метнулся к стойке и притащил графинчик с водкой.

– Ну, давай. Надежда, за помин котовской души! – Он ловко наполнил стаканы.

– Так это – правда? – недоверчиво произнесла Надя. – Его… Он мертв?!

– Мертвей не бывает. – Дима щелкнул ногтем о передний зуб и провел ребром ладони по шее.

Мерзкий дворовый жест, в духе шпаны. Как можно быть таким циничным!.. Ведь человека убили!

Дима не стал ждать, пока она выпьет. Лихо опрокинул стакан, впился зубами в брызнувший соком огурец – явная тухлятина, даже плесень на боках видна.

– Чему ж ты радуешься? – ледяным тоном спросила Надя.

– О, царевна начинает показывать зубки, – удовлетворенно проговорил Дима. – Ты водку-то пей, пей – сама просила.

Надя махом опрокинула свою треть стакана. Горло обожгло, будто пчела вцепилась. Она задохнулась, закашлялась, смахнула выступившие слезы… И быстро пришла в себя, даже закусывать не стала. Потребовала:

– Рассказывай мне, что случилось. Подробно.

– Съешь огурец.

– Сам ешь эту дрянь. Говори. Дима молча встал из-за стола. Принес от стойки тарелочку с черным хлебом и пакетик кальмаров.

– Закуси, я сказал. Ну?!

Она нехотя взялась за кальмары. Пальцы не слушались, пакетик никак не хотел разрываться. Дима молча помог ей. И неожиданно сказал:

– Спасибо тебе, Надюшка!

– За что? – не поняла она.

– Да за обморок твой дурацкий.

– Чего?

Дима смущенно улыбнулся – с ума сойти, Полуянов, оказывается, умеет смущаться!

– Да я из этой Думы совсем никакой вышел. Мог бы таких дров наломать! Но как тебя увидел – сразу в себя пришел. А уж когда мы из машины вышли и ты стала брякаться… В общем, я только и думал, как тебя в чувство привести. А пока с тобой возился – и сам оклемался.

– Всегда к вашим услугам, – не растерялась она. И добавила:

– А я думала, что Котов тебя просто выгнал. Поэтому ты и злишься. В такси на меня накричал…

Дима покачал головой. И коротко и сухо рассказал ей, что увидел в котовском кабинете. А потом – как ему удалось выбраться из парламента.

Слушая, Надя покончила с кальмарами и накинулась на черный хлеб. После водки голова работала странно. Котова убили. А она думает совсем не о том, что погиб человек. А о другом – кто его убил. И почему.

– Значит, это Желяев, – сказала Надя. – Он убил Котова. И его, и всех остальных.

Радости, что загадка разгадана, не было.

– Да, это он; – подтвердил Дима. – Больше некому. В его голосе тоже не слышалось победительных ноток. Он спокойно, просто констатируя факт, добавил:

– Все сходится. Только Желяев, генерал ФСБ, мог организовать убийство в самой Думе. И только у него был мотив убивать.

– Но что же нам теперь делать? Ты напишешь новую статью?..

Надя сама поняла: говорит она что-то не то. Дима усмехнулся.

– Статью-то я напишу. Все напишу – про трех друзей, про Леночку Коновалову, про ту давешнюю общежитскую драку. Но подумай: из этого следует, что Желяев виновен?

"Да, конечно!” – быстро ответила себе Надя. И вспомнила: еще вчера вечером, повинуясь Диминому сладкоречию, она была абсолютно уверена, что убийца – Котов.

– Дальше, – продолжал Дима. – Погибли наши мамы и врач Ставинков, убиты Шепилов и Котов. А из этого следует, что всех их пришил именно Желяев?!

Надя молчала, а Дима сам себе ответил:

– Может, и следует. Только я тебя, Надя, уверяю: на все те дни и часы, когда произошли убийства, у нашего генерала Желяева – железное алиби. Да он и не убивал своими-то руками!.. Убивали другие – исполнители. И только они могут его сдать. Но, думаю, ты понимаешь, что они его не сдадут. Потому как, скорее всего, они – сами мертвы. Или цепочка, по которой их нанимали, настолько длинная, что к заказчику, к Желяеву, никогда не приведет.

Надя молчала. Вот дура, она только сейчас начала наконец все понимать!.. А Дима безжалостно продолжал:

– А теперь, дамы и господа, присяжные заседатели, проследим за действиями другого человека – журналиста Полуянова. Рассмотрим, чем он занимался в день убийства депутата Котова. В одиннадцать двадцать пять Полуянов получает пропуск в Государственную думу, причем именно к Котову. В одиннадцать тридцать семь он проходит пост на входе в Думу. В одиннадцать сорок три Полуянов входит в кабинет Котова. Секретарша, заметьте, в приемной отсутствует, а на полу кабинета лежит сам господин Котов. Мертвый. И отчего-то мне кажется, что медицинская экспертиза засвидетельствует: еще в одиннадцать, скажем, часов Котов был жив.

Надя растерянно шарила в пустом кальмарном пакетике, все пыталась вытащить несуществующую кальмарину.

– Выбрось его! – рявкнул Дима и сам вырвал пакет из ее рук.

– Дима… – наконец проговорила она. И добавила совсем глупость:

– Милый…

Он театрально прижал руки к груди:

– Спасибо, мадемуазель, что вы мне верите. Хотя бы вы. – И добавил:

– Предлагал тебе с утра: давай трахнемся, а ты – ну ломаться… Теперь посадят меня на пятнадцать годков – ох, ты жалеть будешь!

– Хватит ерничать, – устало попросила она.

– Я вовсе не… – начал Дима и замолчал. Она вскинула на него глаза. Он смотрел в сторону, в угол, туда, где тихонько бурчал старенький “Рекорд”. Слов слышно не было. Зато с экрана широко улыбалась Димина физиономия.

– Два часа дня. Новости. Вот это оперативность! – хладнокровно сообщил Полуянов. И процедил:

– Я так и думал. Вот почему они дали нам спокойно доехать до Думы!.. Подстава! Желяев и Котова грохнул, и меня под статью подвел! Какая подстава!

Последние слова получились громкими. Бармен, до того мирно корпевший над кроссвордом, поднял глаза на Диму. Не заметив следов безобразий, перевел взгляд в телевизор. Ящик как раз показывал: из здания Думы выносят носилки с отвратительным черным пакетом. Надя протянула через стол руку, вцепилась в Димину ладонь… Сейчас бармен заинтересуется, встанет, усилит звук… Но тот только зычно зевнул, потянулся и снова уткнулся в кроссворд.

– Повезло, – прошептал Дима. И добавил совсем уже еле слышно:

– Теперь у меня одна дорога.

– В смысле?

– К Желяеву! Иначе мне от убийства Котова не отмазаться. Пропуск, менты на входе, мои отпечатки на двери кабинета, та баба, на которую я налетел в коридоре. Все, мне мандец. Впаяют на полную катушку. Так что или Желяев подпишет признание, или я его уничтожу. Своими руками. Одна мокруха на мне, две – какая разница?! Я поехал. Он поднялся.

– Дима, ты спятил, – тихо сказала Надя.

И поразилась, каким жестким стало его лицо.

– Я поехал, – хмуро повторил Дима.

* * *

Безумие. Форменное безумие. Холодное солнце горит в низком осеннем небе. Светило раскрасило Москву всеми оттенками желтого. Желтый – плохой цвет, тревожный, насмешливый. Солнце – смеется над ними.

Потешается над Надей: зачем эта дурашка покупает темные очки? Какой толк от очков? Тогда уж езжай к Большому театру, в магазинчик, где продаются усы-бороды-грим… А Дима? Стоит в телефонной будке и, прикрывая ладонью лицо, все набирает и набирает телефон Желяева… Кого обманет детская, примитивная маскировка, если все на них смотрят?! Вот на углу Тверской и Садовой-Триумфальной стоит усатый мент с добрым лицом. Он цепко вглядывается в Надю с Димой, и поднимает свою рацию, и сейчас, кажется, сообщит всем постам: преступник здесь, я его вижу! Надя затравленно смотрит на милиционера и пытается расслышать слова, которые тот произносит в рацию…

Но им удается спокойно пройти мимо, и Дима тащит ее в загаженный, гулкий подъезд, где Надя отдает Полуянову пистолет и вздрагивает от саднящего, холодного звука – клацнул передернутый затвор.

– Дима, не надо… – тоскливо и безнадежно просит Надя.

Его лицо застыло, закаменело: такие спокойные, бронзовые профили бывают у киногероев. Но только глаза у Полуянова – совсем не героические, загнанные, тревожные…

У входа в подъезд кучкуются мамаши с колясками. Завидев Надежду с Димой, они перестают щебетать, впиваются в них жадными взглядами. Одна из мамочек поспешно достает сотовый телефон – кому она хочет звонить?! Дима с Надей прибавляют шаг… Бежать!

– Езжай домой, Надя, – устало и безнадежно сказал Дима, когда они снова вышли в разноцветье Тверской.

Домой! В свою кухню, в свою постель, в свой мир!

– Нет, – качает она головой.

Его губы дергаются в нервной усмешке:

– Надюшка, прошу тебя, уезжай. Зачем тебе так рисковать?! Я сделаю все один.

Стайка проходящих подростков, расслышав его реплику, восхищенно и подозрительно посматривает на Диму. Надя изо всех сил сжимает кулаки: нельзя, чтобы руки дрожали, и нельзя, чтобы Дима видел!

– Пошли в сберкассу, – хрипло говорит она. Дима усмехается, он еще в силах смеяться:

– Квартиру тебе отписать? Я могу… Только тогда нам – к нотариусу.

– Снимем банковскую ячейку. Для дискеты и дневников, – коротко поясняет Надя.

– Умно, – соглашается Дима. И добавляет:

– Ты только концовку статьи сама потом допишешь – про убийство Котова и про то, что убийца – Желяев.

– Сам допишешь.

– Думаешь? – грустно усмехается Дима.

– Уверена, – браво говорит Надя.

– Ладно, будем надеяться. А долго это – ячейку снимать?

– Полчаса максимум, – заверяет Надежда. – А ты пока звони.

"Хотя это без толку”, – добавляет она про себя. И снова – беззащитная, саднящая душу картина. Теперь Надя смотрит на нее сквозь прозрачные окна сберкассы. Многолюдная Тверская, и открытая телефонная будка, и Дима, прикрытый хрупким защитным экраном очков, и менты неподалеку на перекрестке, и они оживленно переговариваются, а один из них достает рацию…

* * *

Деньги – пыль, когда есть результат. О том, сколько он заработал, Связист подумает позже. А сейчас он просто охвачен азартом, и его пальцы летают по клавиатуре, выстукивают срочное сообщение, и душу переполняет гордость: он это сделал, он – самый удачливый, знающий, успешный!

Карта МГТС, номер 012000157974. 14 часов 23 минуты, таксофон №… – быстрый взгляд в карту-схему – расположен у метро “Маяковская” (выход к ресторану “Патио-Пицца”). Звонок абоненту с номером 135-90-24, и проверять не надо, этот номер есть в “горячем списке”… 14 часов 29 минут, карта – та же, таксофон №.., тот же район, 3-я Тверская-Ямская… 14 часов 35 минут… Абонент 135-90-24 не отвечает. Дальнейшие действия Объекта (хоть бы карту сменил, идиот!) его не касаются, жми на enter, твое сообщение ждут…

Дима. Спустя час

Они могли ждать Желяева сколько угодно. Час. Или день. Или два. Или месяц.

Желяев мог быть в любой точке планеты. На даче (зарегистрированной, допустим, на жену или тещу). На другой квартире – своей или конспиративной. Или в отпуске. Или в загранкомандировке.

Дима и Надя могли прождать его вечность. Но вечности у них в запасе не было. Максимум – сутки. А скорее всего – лишь до конца сегодняшнего дня. Или, может, даже меньше. В сущности, времени у них было до того самого момента, как бдительные жильцы обратят внимание на подозрительного типа в подъезде и вызовут милицию – а милиция соизволит приехать. И тогда уж… Дима не хотел даже думать, как мильтоны поступят с человеком, обвиняемым в убийстве депутата Государственной думы.

Он трезво понимал: шансов у него – один на миллион.

Шансов, что Желяев именно сегодня приедет по месту своей прописки. Что ему удастся захватить его. Что он сможет выбить из Желяева под дулом пистолета признание. Что он запишет его, и благополучно скроется, и сможет опубликовать это признание в газете, и предъявить его в ментуре… И что ему поверят…

Слишком много должно совпасть благоприятных вариантов. Судьба должна оказаться чересчур уж благосклонной к нему.

Но что еще ему оставалось делать? Только сидеть здесь, на подоконнике в желяевском подъезде, на площадочке между третьим и четвертым этажом. Сидеть и тупо ждать. Сидеть и курить, надеясь на чудо.

Дима нащупал в кармане куртки пачку “Мальборо”. Пачка была почти полна. Это почему-то вселило в него оптимизм. Оптимизм, совершенно не оправданный для сложившейся ситуации. Вспомнилась песня из далеких времен его отрочества: “А если есть в кармане пачка сигарет – значит, все не так уж плохо на сегодняшний день…” Густой, низкий, обволакивающий голос Виктора Цоя… Дима вытащил сигарету и с удовольствием, даже с жадностью закурил. Он чрезвычайно мало курил сегодня. Три или четыре сигареты. Не до курева было.

Дима обернулся и посмотрел в мутное подъездное окошко. Надю было хорошо видно. Она притулилась на лавочке на детской площадке, прихлебывала из горлышка пепси-лайт и читала газету “ХХХ-пресс”. Интересно, сколько пройдет времени, прежде чем жильцы дома сочтут подозрительной девушку на детской площадке? Час, два, три?

Подоконник холодил задницу. Верхняя часть оконного стекла была отбита. Из дыры дуло в спину. “Простыть было бы совсем некстати… – мелькнуло в голове у Димы. – А почему, собственно, некстати?.. – возразил он себе. – И погони наши, и прятки, кажется, закончились. Похоже – закончились моим убедительным поражением. И если я теперь простужусь – меня положат в тюремную больничку в Лефортовском изоляторе. Да, Лефортово мне полагается по чину. Как-никак народного избранника грохнул… Что ж, спецтюрьма КГБ – место хорошее. Блатное. Солженицын там сидел. Будет о чем потом в мемуарах писать… Если меня раньше не грохнут, при задержании…"

Так, развлекая себя черным юмором автобиографического содержания, Дима докурил сигарету до фильтра. Почувствовал, что не накурился, вытащил еще одну и зажег ее от дотлевающей первой. Тут хлопнула дверь – чуть выше, на площадке четвертого этажа. Кто-то вышел из квартиры. Раздался скрежет ключа, запирающего замок. Потом шаги – женские шаги, немолодые… Дима прислушался: вызовет лифт или нет?

Не вызвала. Спускается по лестнице. Ранний пенсионный возраст, тучная, но крепкая. Ни единого седого волоса. Хозяйственная сумка в руке.

Увидела Диму. Остановилась на третьей ступеньке. Спросила настороженно:

– Вы что здесь делаете?

Журналист обезоруживающе улыбнулся:

– Дядю жду.

– Какого еще дядю?

– Дядю Толю. Из семьдесят девятой квартиры. Желяева.

– А зачем курить?

– Извините. Я думал, что можно. Это же подъезд… Извините. Я жду, нервничаю. Мы договорились с дядей Толей встретиться, я приехал – а он не открывает. И телефон не отвечает. Я волнуюсь: может, случилось что?

– А я вообще-то его давно не видела.

– Да? Как давно?

– Да недели две. Или месяц. Думала, может, он в отпуск уехал.

– Может, не встречали просто?

– А может, и не встречала, – легко согласилась тетенька. И милостиво разрешила:

– Ну, ладно, жди. Только не кури. Не дома. – И почапала вниз по лестнице.

Дима слышал ее удаляющиеся шаги. “Ну, вот, – подумал он, – начались приступы бдительности у жильцов. А легко я ее надул: подумать только, Желяев – мой дядя Толя!.."

После первого успеха Дима воодушевился. Он не стал смотреть, вышла ли женщина из подъезда. И напрасно – потому что тетенька из него не выходила.

* * *

– Внимание всем! “Объект номер семь” находится в подъезде у “гнезда”. Как поняли меня? Прием.

– Понял вас хорошо. Прием.

– Тоже понял. Уточните конкретное местоположение “объекта семь”. Прием.

– “Объект семерка” находится на площадке, на один пролет выше “гнезда”. Как поняли меня?

– Понял вас хорошо. Прием.

– Готовность минус двадцать. “Объект один” проследовал Октябрьскую площадь. Движется по направлению к вам. Расчетное время прибытия – шестнадцать пятьдесят. Как поняли меня ? Прием.

– Понял вас хорошо. Ожидаем “объект один” в шестнадцать пятьдесят у “гнезда”. Прием.

– Конец связи.

– Есть конец связи.

* * *

В подъезде царила такая тишина, что Дима потихоньку стал различать звуки, доносящиеся сквозь толстые кирпичные стены с других этажей. Мирные звуки. Где-то бубукало радио. Плакал-заливался грудной ребенок. Далеко наверху завели магнитофон: “Мой президент не пьет и не курит – лучше б он пил и курил…"

Дима стоял теперь лицом к подъездному окну, смотрел во двор. Надя сидела на лавочке, склонилась над газетой, иногда прихлебывала пепси. Мирная картина – только внимательный наблюдатель (а таким, безусловно, был Дима) мог заметить, как подрагивают у Нади руки. Полуянов пожалел ее – и одновременно позавидовал: она на улице, на просторе, и она пьет воду. Во рту у него страшно пересохло. И еще – ему хотелось в туалет.

Глупая затея. Долго он здесь не выдержит. А Желяев и не думает появляться. Да и с чего ему появляться именно сегодня – притом что, если верить соседке, его не было в квартире две недели или даже месяц.

Может, пройти по другим квартирам, порасспрашивать? Вызнать, может, другой адрес “дяди Толи”? Или?.. Или плюнуть на все?.. Вернуться к Сашке? А оттуда, из относительной безопасности, начать поиск Желяева – по другим каналам?.. Если, конечно, они доедут до Сашкиной квартиры… Теперь, после убийства депутата, любой постовой может задержать его, любой бдительный прохожий – заложить… Но Дима готов уже был бежать, куда угодно – лишь бы не сидеть здесь в подъезде, бесполезно выжидая неизвестно чего…

Надя. То же самое время

Надю тошнило. От осеннего холода, от пузырьков пепси-колы, от неухоженного желяевского двора. Дурацкий “ХХХ-пресс” больше не помогал. Невидящим взглядом она смотрела на беспечные рожи киногероев. Гады, они же насквозь фальшивые! И до чего смешны со своими бутафорскими пистолетиками и мордами кирпичом! Надя то и дело отрывалась от газеты. Переводила глаза на подъездные окна. Димин силуэт горбился на площадке между третьим и четвертым этажом. Зачем она здесь? Зачем они оба здесь? “Я убиваю его, – горько думала Надя, глядя на полуяновскую фигуру. – Почему, почему я его не отговорила? Ведь у нас было время, мы могли бы успеть сбежать. Из Москвы, из страны, куда угодно! Это я, дура, – то обморок, то банковская ячейка… А сейчас – поздно. Мы упустили время. Я упустила время”.

Надя живо представила себе картину: казенный кабинет, и в нем – деловитый чекист, и возбужденные, радостные свидетели. Они дают показания, они все дают показания: таксист, которого Дима поймал у Думы, бармен из кафе, мамашки, что видели их у подъезда, случайные прохожие, те двое водил – один, а потом другой, что подвозили их сюда, на Ленинский проспект, к дому Желяева… Картинка получилась столь яркой, что Надя вздрогнула, судорожно скомкала газетную страницу, сдавила благостную физиономию какого-то Сигала. Может, еще не поздно? Бежать за Димой, уводить его, уезжать, уматывать отсюда? Куда угодно – лишь бы подальше от этого постылого, грязного двора!

Надя лихорадочно поправила выбившуюся на ветру прядь волос – совсем забыв, что это не просто невинный жест, а условный знак. Бежать! За ним!

Но встать со скамейки она не успела – во двор важно, снисходительно покачиваясь на ухабах, въехала очень казенная черная “Волга”.

Дима. То же самое время

Он видел: Надежда во дворе подняла голову от газеты. Всмотрелась в сторону подворотни – туда, куда не доставал Димин взор. Вот она подняла слегка левую руку. Поправляет прическу!.. Это означает, как они договаривались, сигнал: “Внимание!” Или она это случайно? Рефлекторно?

Нет! К подъезду – его подъезду – подкатила “Волга”. Черная “Волга” с двумя антеннами. Номеров Дима сверху не видел – но от “волжанки” за версту несло казенщиной. На крышу таких авто шоферы любят выставлять, в случае надобности или из прихоти, синие проблесковые маячки. Машина постояла пару минут. Затем из нее вышел пассажир – мужчина. Лица его не видно – с третьего этажа Дима мог разглядеть лишь круглую проплешину в густо-курчавых волосах. И сероватый модный габардиновый плащ. И синюю рубашку с белым галстуком. И недешевый “дипломат”. “Волга” тронула с места и отъехала. Мужчина чуть замешкался у подъезда. Судя по всем внешним приметам, то был Желяев. Но лица его Полуянов по-прежнему не видел. Что Надя?..

Надя со своей лавочки напряженно, прищурясь, всматривалась в мужчину, входящего в подъезд. Вот он уже распахнул дверь. Дима весь подобрался. И тут Надежда резко встала со скамейки. То был условленный знак: “Это он!"

Желяев – да, да, теперь Дима был уверен: это он, Желяев, скрылся в подъезде. Надя внизу, во дворе, растерянно, остолбенело стояла. Газета упала с ее колен и валялась у ног.

Дима круто развернулся. Теперь он видел вход в квартиру Желяева. Заурчал вызванный лифт. Дима сделал четыре шага по ступенькам вниз. Сейчас от двери убийцы его отделяло пять ступеней.

Лифт остановился на первом этаже. Дима слышал, как там, внизу, в него вошел человек. Хлопнула железная дверь. Полуянов запустил руку во внутренний карман куртки. Нащупал твердую и прохладную рукоять пистолета. На ощупь снял “Макаров” с предохранителя.

Лифт поднимался. Щелкнул, проезжая второй этаж… Полуянов видел сквозь панцирную сетку его идущую вверх деревянную кабину. Вытащил пистолет из кармана. Сделал еще три шага вниз по лестнице.

Лифт остановился. Здесь, на третьем этаже, совсем рядом… Дима услышал, как клацнула, распахиваясь, дверь.

Мужские шаги. Дима напружинился. Ну!.. Закрываемая дверь лифта грохнула на весь подъезд.

– Внимание! “Объект семь” вооружен! “Объект семь” вооружен!!

Мужчина сделал три шага от лифта к входной двери. Появился из-за сетки лифтовой шахты. Это был он. Плащ, черные густые волосы, “дипломат”, синяя рубашка, в руке – ключи. Он – Желяев.

Дима спрыгнул со ступеней, вскинул пистолет, уперся им в голову Желяева, прямо в жестко-курчавые волосы. Крикнул: “Руки – на стену, ноги на ширине плеч!!"

Желяев стал медленно поворачивать голову в его сторону, и тут у себя за спиной Дима услышал какой-то шорох. Он приказал себе: “Не отвлекайся, не останавливайся!” – и по-прежнему держал пистолет у желяевского виска. Но в этот момент тяжелый удар обрушился на его голову сзади. Он стал неудержимо терять сознание. Почувствовал, что полутемный подъезд, словно лифт, начинает взмывать куда-то… Потом он увидел – с какого-то странного ракурса, снизу вверх – “дипломат”, серый плащ, синюю рубашку, бритый подбородок Желяева… Потолок в подъезде, голую лампочку… А сбоку – глаза. Чьи-то еще, не желяевские, глаза – внимательно глядящие на него, сверху вниз, из прорези спецназовской шерстяной маскировочной шапочки…

Потом все потухло.

* * *

Дима дернулся.

Сознание возвращалось медленно. Голова болела нестерпимо.

"Где я? Что со мной?"

Дима чувствовал боль в затылке – она отдавалась во всей голове. Огненная боль в месте удара расползалась по всему черепу. Его тошнило. “Я еще жив”, – меланхолически подумал он. У него затекли руки. Он попробовал пошевелить ими – не удалось. И тогда он слегка приоткрыл глаза.

Горел электрический свет. Перед полузакрытыми глазами возник паркет – довольно вытертый. Был виден низ окна, плотно прикрытый шторой. Какой-то стол, уставленный пустыми пивными бутылками. Полуянов, несомненно, находился в чьей-то квартире. Довольно гадкой квартире. Почему она была гадкой, Полуянов сформулировать не мог – однако ощущение такое возникло. У окна, завешанного темной шторой, спиной к нему стоял человек. Человек всматривался куда-то на улицу сквозь щель в гардинах. Дима видел только его спину – но, кажется, то был Желяев.

Скоро выяснилось, почему Полуянов не мог пошевелить руками. Он сидел в кресле – похоже, ровно посреди комнаты. Обе руки его были прикручены к подлокотникам.

Голова болела жестоко. Справа от Димы что-то пошевелилось – и он рефлекторно дернулся. Он боялся нового удара. Боялся боли.

"Очнулся”, – раздался голос сбоку. Человек у окна обернулся. Это в самом деле был Желяев: черные волнистые волосы, непроницаемое лицо, оловянный взгляд. Таиться больше не имело смысла, и Полуянов широко открыл глаза. Это вызвало приступ головокружения, и электрический свет больно ударил по зрительным нервам. Дима снова зажмурился. “Кажется, меня убьют, – подумал он отстранение, почти равнодушно. – Ладно. Лишь бы не мучили”.

– Герой очнулся! – услышал он насмешливый голос. Это, очевидно, говорил Желяев. – Получил по башке, но очнулся!.. Что у нас за страна!.. Каждый мозгляк ходит по городу с пистолетом!

– Того и гляди – пальнет, – подхватил другой голос, раздававшийся откуда-то справа от Полуянова. Голос показался Диме странно знакомым. Где-то он его уже слышал. Наверняка слышал – причем недавно. Ему очень не хотелось, но он пересилил себя и снова открыл глаза. От света опять стало больно, но голова в этот раз не закружилась. Дима чуть повернулся направо, в сторону второго, чем-то знакомого голоса.

На диване сидел опер Савельев из окружного управления милиции. Он был в кожаной куртке, на коленях его лежал короткий автомат.

"Они все заодно, – мелькнула у Димы горькая мысль. – У меня не было шансов с самого начала”.

– Что, боевиков насмотрелся? – усмешливо-напористо спросил у Димы Желяев. – Любишь боевики?..

Дима не отвечал: зачем?.. Отвечай не отвечай – конец один… Да и не предполагали ответа издевательские вопросы Желяева.

– Похоже на голливудские долбаные боевики, а, Дима?.. – продолжал генерал-кагэбэшник, уставив ледяной взор Диме в лицо (тот не смог выдержать его, опустил глаза). – Герой попался. Его избили и связали. И сейчас злодей собирается убить его. Но перед тем как убьет, он ему обо всем расскажет. Признается во всех преступлениях… Ну а потом герой раздерет веревки и замочит злодея. И еще – пару десятков его приспешников… Так ведь в боевиках бывает, а?..

"Что за дешевое резонерство”, – мелькнуло у Димы.

– Но должен тебя огорчить, Димочка, – продолжал Желяев. – Мы не в Голливуде. И ты – не герой. Правда, и я – не злодей… Давай, Савельев, принеси-ка ему воды.

Капитан Савельев, приспешник генерала-бандита, беспрекословно встал с дивана и удалился.

– Да, тебе страшно повезло, Дима, – проговорил Желяев. – И в своем подъезде ты тогда от убийц ушел, и в Питере. И из Думы сегодня сбежал… Да и то сказать: исполнителей Седов подобрал крайне неудачных… Никто у нас не умеет работать! Даже киллеры. По всем понятиям, тебя должны были замочить еще неделю назад, у твоей квартиры, – или, на худой конец, в раздолбайке-“шестерке” на проспекте Андропова… А уж позавчера в Питере – сам бог велел… Но ты, герой, оказался живучим. И до Котова добрался. Почти добрался. И до меня…

В комнату вошел Савельев. Он нес воду в большой чашке с отбитой ручкой.

– Может, развязать его? – предложил капитан милиции.

– Не надо, – поморщился Желяев. – Еще начнет делать глупости.

Опер дал Диме напиться из своих рук. Едва Полуянов приник к чашке, как почувствовал, насколько он хочет пить: ощутил весь свой распухший, наждачный язык и губы. Дима жадно выхлестал всю пол-литровую кружку. Вода пролилась ему на подбородок, затекла за ворот, промочила рубашку. От питья почему-то сразу закружилась голова, Диму замутило. Он с трудом, как сквозь подушку, воспринимал слова Желяева – а тот все говорил и говорил…

– Каждый должен заниматься своим делом, Димочка. Твой редактор, Василий Степанович, кажется, так говорит?..

Дима совсем не удивился тому, что Желяев дословно процитировал любимое выражение редактора “Мол-вестей”. А генерал между тем продолжал:

– ..Киллеры должны убивать. Журналисты – строчить статейки. А спецслужбы – ловить преступников. А у нас весь бардак в стране оттого, что пироги печет сапожник, а сапоги тачает – пирожник…

– Хватит уже, – проговорил Дима и подивился, каким хриплым и чужим показался ему свой голос. – Кончайте!

Ему в самом деле хотелось поскорее покончить с этим. Покончить с собой. Ему и вправду было все равно. Ведь ясно, что выхода нет. Он не Джеймс Бонд. Веревки ему не разорвать, двух вооруженных и обученных товарищей из органов не замочить. И милиция, как в кино, не ворвется сюда в последний момент… Да и наплевать на него ментуре. Вон она, какая – в образе Савельева – наша милиция!.. Убивали бы побыстрей – чего нотации-то читать перед смертью!..

Желяев деревянно рассмеялся.

– На тот свет торопишься, Димуля? Ну-ну. Надо было б, конечно, тебя еще помучить. За то, что суешь свой глупый, любопытный нос не в свое дело. Но ладно, не буду. Ты и без того вот-вот обгадишься от страха… Я же сказал тебе, Дима: ты – не герой. А я – не злодей. Ты еще не понял, что ли? Не тот я, кого ты искал. Котов – тоже не тот. А уж я – тем более не тот.

Савельев, сидевший сбоку на продавленном диване, усмехнулся. Желяев по-прежнему стоял у окна лицом к Диме. Скрестил руки на груди. Говорил мерно, ровно, спокойно.

– Ты, Дима, по всему судя, нащупал правильный след. Но только – нащупал… Ты, друг мой, похоже, верно догадался: все началось тогда, в семьдесят восьмом году. Началось еще в университете с самоубийства Ленки Коноваловой. И с того, что избили Шепилова. Но ты решил, что в обоих событиях виноват Котов. Или я. А почему именно мы? Один из нас? Почему не кто-то еще ? Не третье лицо ?

Желяев сделал пару шагов ближе к Диме и впился взглядом ему в лицо. Тот невольно отвел глаза.

– Почему не предположить, что Коновалова встречалась не с Котовым, не со мной – а с другим, посторонним парнем? Почему не он довел ее до самоубийства? Почему не он избил Шепилова? Почему не он стал убивать всех сейчас?

– Я не верю, – прохрипел Дима.

– Не верь, – легко согласился Желяев. – Но если б убийцей был я, я бы тут с тобой разговоры не разговаривал. Твой труп давно бы валялся в моем подъезде. А я сам здесь даже не появился бы. Неужели это так трудно понять?

Тоненький луч – лучик надежды – засиял где-то в самой глубине Диминого существа. Сейчас, избитый, с гудящей головой, он не мог мыслить логически – да и вовсе не мог мыслить! – но подсознание его услужливо соглашалось с Желяевым. Оно прямо-таки вопило: “Он прав, прав!.. Если бы они хотели – они б давно меня убили!.. Так что же получается?.. Не все кончено? И я еще буду жить?.."

– У нас еще есть немного времени, – продолжил Желяев. – Савельев, развяжи его. А ты, Полуянов, не дергайся. Тогда я тебе все расскажу. Глядишь, напишешь ты, Дима, статейку – а она нам и поможет…

Капитан подошел к креслу. Развязал Димину левую руку, потом правую. Отошел, сел на диван, взял автомат на колени, дружески предупредил:

– Только давай без глупостей. А то ногу отстрелю. Дима с наслаждением потянулся. Затем принялся мять затекшие руки: правой – левую, левой – правую. Желяев по-прежнему стоял прямо перед ним. Сказал тусклым голосом:

– Итак, наш непрошеный детектив Дима, ты хочешь узнать, как все дело было?

– Хочу, – хрипло произнес Полуянов.

– Ну, тогда вернемся для начала в одна тысяча девятьсот семьдесят восьмой год. Ленинград, Васильевский остров, государственный Технический университет. Январь, холода, сессия… У студентки с нашего курса, высокомерной красавицы Ленки Коноваловой, действительно имел место роман. Но она – что касается дел сердечных – была девочкой скрытной. И ни с кем об увлечении своем не говорила, даже с трещотками-подружками. А хахалем ее являлся не Котов. И не я. И не Шепилов. Хотя Шепилов, замечу в скобках, был в нее влюблен. Но не ему она отвечала взаимностью. Она любила, и встречалась, и имела половую связь совсем с другим человеком – назовем его пока тот парень.

– Это был Ефремов? – вдруг спросил Дима.

– Ефремов? Колька? Холодильников начальник? – Желяев рассмеялся. – Ну уж нет!

– Тогда почему он все обо мне знает? И о моей маме?

– А Ефремов все про всех знает. Память – феноменальнейшая. Скажи ему сто телефонных номеров – он тебе их повторит, ни разу не собьется. Плюс к тому – маниакальная страсть все держать под контролем. Он же натуральный псих, Ефремов! Но при этом – мирный псих, полезный для общества и совсем не убийца. А что – он тебя, Дима, своими познаниями удивил?

– Слегка.

Желяев деревянно рассмеялся.

– А он это любит, Ефремов. Любит поражать окружающих своей памятью. Осведомленностью своей. Где-то что-то прочитал, запомнил намертво – а потом при случае выдает. Все поражены: откуда он узнал? А у него просто память, как у суперкомпьютера. У него в башке больше данных, чем во всем Интернете. Ему бы в “Кто хочет стать миллионером?” играть – наверняка бы миллион срубил… А ты и его подозревал, да, Дима?

– Подозревал.

– Нет, Ефремов здесь совершенно ни при чем.

– А кто при чем?

– Совсем другой парень. Даже не из нашего института. Но совратил он нашу однокурсницу Лену Коновалову. Леночка знала, с кем дружить: тогда тот парень был пятикурсником и кандидатом в члены партии. И секретарем комитета комсомола своего вуза. Надо ли тебе, Дима, объяснять, что тогда это значило?

– Не надо, – хрипло проговорил Полуянов. – Я представляю. Большая шишка. С большими видами на будущее.

– Вот именно… Итак, у Коноваловой был с тем парнем роман. И она, как я понимаю, очень хотела его на себе женить. Замечательный выбор!.. Он – ленинградец, без пяти минут член КПСС, делает карьеру по комсомольской линии. И карьера его обещает быть успешной. Очень успешной. А Леночка, чтобы его заарканить, от него забеременела.

– И вы, товарищ Желяев, знали об этом… – пробормотал Дима.

– Я узнал об этом через много, очень много лет. Мне рассказал Шепилов. Рассказал всего-то пару недель назад. Перед тем, как его убили… А тогда, в семьдесят восьмом, я мог только догадываться… Итак. Что же тогда все-таки произошло?.. Коновалова оказалась беременной. Вроде бы тот парень должен был на ней жениться – как честный человек?.. Она тоже неплоха была: умница, красавица, самолюбивая карьеристка. В общем, стерва еще та… Но ко времени начала событии, к январю семьдесят восьмого, он, тот парень, уже изрядно к ней охладел. Он трезво размыслил, что может рассчитывать на лучшую партию, чем Коновалова. Кто она такая? Живет в области, в квартире – убого, мать – воспитательница в детсаду, отец – слесарь… А тут еще… Он встретил другую девушку. Вот она, эта новая девчонка, ему подходила всем. Всем была хороша… Дело не в красоте или там в фигуре – Коновалова была и хорошенькая, и фигуристая… Но у новой пассии того парня было, в сравнении с Коноваловой, громадное преимущество: она была дочкой ректора. Ректора нашего университета. Ты представляешь, Дима, что означала в советские времена должность ректора?

– Представляю. Высокий полет.

– Вот именно… Правда, у нее, ректорской дочки, имелся и отдельный недостаток. Она была несовершеннолетней. Ей к началу семьдесят восьмого только пятнадцать стукнуло, и училась она в девятом классе, и занималась в физматшколе нашего университета. Однако юность – вещь проходящая. Очень быстро проходящая. Так рассудил наш парень. И с девочкой этой пятнадцатилетней тоже вступил в половую связь. И одновременно стал готовить почву для аккуратного разрыва с Коноваловой. Коновалова, скрытная, самолюбивая, долго не сообщала ему, что ждет ребенка… Но его охлаждение стала чувствовать. И хотела с ним объясниться. Вот таким было положение к тому дню: пятнадцатому января семьдесят восьмого года… Я понятно излагаю?

– Вполне.

– Итак, пятнадцатого января утром – а может, четырнадцатого вечером? – наша милая однокурсница Коновалова вдруг узнает: у нее есть соперница. Как узнает, понятия не имею. Может, сама увидела эту парочку. А может, кто-то ей про них шепнул… Естественно, у юной женщины, да на четвертом месяце беременности, все валится из рук. Все идет наперекосяк. Коновалова, отличница и ленинская стипендиатка, заваливает в тот день экзамен. А ближе к вечеру встречается с тем парнем в общежитии… Они сидят в рабочей комнате и разговаривают. В рабочей комнате никого нет. Все только что сдали экзамен и развлекаются… Коновалова, естественно, дико обижена и расстроена. Она говорит, что знает о связи того парня с малолеткой, ректорской дочуркой. Она спрашивает его: “Это правда?!” Тот спокойно отвечает: “Да”. Она плачет, обвиняет его в измене. Угрожает, что пойдет к ректору, заложит его. Он – только холодно плечами пожимает: пожалуйста, мол. Наконец она заявляет, что ждет от него ребенка. И поэтому он, тот парень, просто обязан на ней жениться…

– Вы-то откуда все это знаете? – перебил Дима. Недоверие к Желяеву, угасшее было, вновь всколыхнулось в нем. “Что, если он просто очки мне втирает? Врет? Сбивает со следа?"

– А весь этот разговор того парня с Коноваловой слышал Шепилов, – спокойно ответил Желяев. – Он подслушивал за дверью в рабочую комнату. Я же тебе говорил, что он тоже был влюблен в Коновалову.

– А вы-то как обо всем узнали? Да в подробностях?..

– Ну говорил же я тебе. Позже я все узнал, много позже. Всего-то пару недель назад. За два дня до того, как Шепилова убили. Шепилов был не из болтливых. Особенно когда дело касалось женщин. Женщин – и денег… Но я забегаю вперед. Вернемся к тому пятнадцатому января… Итак: день экзамена, рабочая комната, вечереет, за окном холодина, ветер… Коновалова объясняется с тем парнем. И ей изменяет выдержка. Она плачет, обвиняет его – однако тот парень спокоен. “Прости, – говорит, – дорогая. Прошла любовь, завяли помидоры. А ребенок – это твоя проблема. Денег на аборт я тебе, конечно, дам, а дальше – как хочешь…” Коновалова тогда просто как с цепи сорвалась. Кричит: я, мол, пойду к ректору. Отцу малолетки, которую этот парень трахал. Я, мол, кричит, ректору все расскажу. В милицию пойду – тебя посадят за совращение несовершеннолетних… А тот парень только плечами пожимает: “Ну и пожалуйста”. Он, конечно, блефовал и в душе ужасно трусил: вдруг его аморальное поведение станет известно. За это тогда можно было, что называется, партбилет на стол положить. И прости-прощай, блестящая карьера… “Ах так!.. – наконец кричит Коновалова. – Выбирай: я или она!” Тот парень спокойно отвечает: “Она”. И поворачивается уходить. И тут Коновалова совсем срывается с катушек. Вскакивает на подоконник, распахивает окно – а дело происходит на шестом этаже – и кричит как безумная: “Я или она?!” Ну, тот парень усмехается и открывает дверь, чтобы, значит, гордо выйти из комнаты. Его, мол, не проймешь истериками и прочими женскими штучками… Шепилов наш, подслушивавший, вовремя отскакивает от двери… И тут… Никто уже не узнает, что там произошло дальше: несчастный случай или вправду самоубийство. Может, ветер подул из-за раскрывшейся двери. А может, она поскользнулась на обледенелом подоконнике… А может, у нее вправду что-то помутилось и она сама шагнула вниз… В общем, она падает из окна… В последний момент цепляется за подоконник… Тот парень подбегает к ней, хочет помочь, втянуть внутрь… Следом за ним в комнату влетает Шепилов… Но поздно. Она падает вниз.

– А не сам ли он столкнул ее?

– Если б так было – уж Шепилов нам с Котовым наверняка б рассказал. Да и следствие бы это установило.

– Так кто он – тот парень? – воскликнул Полуянов.

– Пару минут терпения, Дима.

– Знаете: все, что вы мне, господин Желяев, рассказываете, абсолютно недоказуемо! С таким же успехом я могу сказать, что ее столкнули вы.

– Да. Теперь это можно сказать. Теперь – когда мертв Шепилов. И ваша матушка. И ее бывшая медсестра Раиса Митрофанова. Теперь можно утверждать все, что угодно. Когда их всех убили.

– А моя мама?.. Она-то при чем? Ее-то зачем?..

– Она видела того парня – как он рыдал внизу над телом своей любовницы. Не совсем же бесчувственный он человек… – Желяев поправился:

– Тогда был – не бесчувственный…

– Боже, почему же она в дневнике-то своем о нем не написала! – воскликнул Дима.

Желяев переглянулся с опером Савельевым. Проговорил:

– Ах, есть еще и дневник! А мы гадали: как это вы с младшей Митрофановой так быстро вышли на меня с Котовым!..

Дима спохватился. Понял, что сболтнул лишнее. Упомянув о дневнике, нарушил первейшую заповедь журналистики, расследований и жизни вообще: не выдавать посторонним ненужную информацию.

– Мама писала в своем дневнике о драке? – быстро спросил со своего дивана Савельев. Дима поколебался секунду. Голова болела по-прежнему. Думать, а тем более придумывать и врать было мучительно, и поэтому он сказал правду:

– Да, писала. – И быстро спросил:

– А кто дрался-то на самом деле?

– Коновалову через три дня похоронили в городке, где жили ее родители, – в К., – словно не замечая вопроса, продолжил Желяев. – Поминки проходили в нашем Техуниверситете, в столовой. Студентов было и там, и здесь очень много. Но тот парень ни на похоронах, ни на поминках не присутствовал. Будто он к ней никакого отношения не имеет… Правда, о том, что он с покойной Леночкой связан, никто, кроме Шепилова, тогда не знал. А Шепилов ничего никому не рассказал… Но вот потом, через пару дней после похорон, Шепилов встретил того парня в нашем студгородке. Тот шел себе, довольный, веселый, как ни в чем не бывало. Наверно, новую свою девчонку, пятнадцатилетнюю ректорскую дочку, проводил до дома. Или на свидание к ней шел… Шепилов в тот день был слегка подогретый – пивом и портвейном. Ну, он и бросился к нему – отношения выяснять. Мстить за Ленку. Слово за слово, началась драка. И хотя Шепилов был на голову выше, чем тот парень, – он Шепилова отдубасил. Он был хорошо подготовлен физически: бокс, самбо… И, как мы понимаем – к сожалению, только теперь понимаем, – тот парень, что немаловажно в любой драке, был (и остается!) человеком безо всяких моральных тормозов… Но вот тогда… Тогда, сразу после драки, мы – я, Шепилов и Котов – его пожалели… И мама ваша, Евгения Станиславовна, тоже пожалела… Напрасно, конечно, жалели. Таких говнюков чем раньше остановить – тем лучше. Для всех. Теперь, когда он большую силу взял, остановить его куда тяжелее…

Желяев сделал пару шагов по комнате, задумчиво посмотрел куда-то в сторону. Потом вдруг повернулся к Диме и, глядя ему прямо в лицо тяжелым взором, быстро спросил:

– Что твоя мать писала в дневнике о той драке? Дима пожал плечами:

– Только то, что эта драка была.

– Она называла в дневнике его имя?

– Нет.

– Где находятся дневники?

Дима помедлил с ответом. “Почему я верю им? Почему я Желяеву верю? Потому что голова лопается от боли? Потому, что мне хочется ему верить? Потому, что мне ничего другого не остается? И эта байка о мифическом том парне дает мне надежду?.. А может, все, что мне сливает Желяев, – вранье?.. Может, они оба, вместе с Савельевым, на самом деле работают на него? Или Желяев это все про себя рассказывает? Может, он и есть мифический тот парень? Как мы с Надей и думали с того момента, как Котова убили? И их с Савельевым главная цель: разузнать у меня, где находятся улики – то есть мамины дневники?!” У Димы захолодело под ложечкой.

Значит, опасность совсем даже не миновала?

Журналист грубо ответил:

– Не ваше дело, где дневники. Они – в надежном месте. А если меня убьют – они будут обнародованы.

– Да мы и хотим, чтобы они были обнародованы! – с энтузиазмом воскликнул Желяев. Энтузиазм его показался Диме несколько фальшивым. – Ведь это же улика. Пусть косвенная, но улика. Одна из немногих.

Полуянов не стал, естественно, говорить, что никакие дневники не улика. Что ничего криминального в них нет. Нет ни имен, ни фамилий, ни внятного рассказа о том, что случилось тогда, в январе семьдесят восьмого. Но… Дневники, пока их никто не видел, оставались единственным Диминым тузом в рукаве – на тот случай, если Желяев с Савельевым все-таки собрались его убрать. Плохоньким, крапленым, фальшивым – но тузом… И еще он надеялся на Надю. “Авось ее не взяли. И она доберется до нашего главного редактора и все ему расскажет. И про Котова, и про Желяева, и про меня…"

– А что тогда, в семьдесят восьмом году, случилось в поликлинике? – спросил, уводя разговор в сторону, Полуянов. – Врачей-то сейчас зачем надо было убивать?

Желяев переглянулся с Савельевым. Сказал:

– Ничего особенного не случилось. Твоя мать тогда оказала Шепилову первую помощь. Но… Она была хорошая женщина, твоя мама. Но вроде тебя: любила во все дела влезать. Мы говорили ей тогда: Шепилова избил на улице неизвестный. Но она к нам прицепилась: что за неизвестный? За что избил?.. Настоящий допрос с пристрастием устроила. Вызывала в кабинет всех по очереди. Шепилов тогда и дал слабину. Проболтался: с кем он на самом деле дрался. А может, он специально хотел-таки тому парню насолить. Правда, Шепилов тогда, в студенческой поликлинике, не сказал Евгении Станиславовне, почему его избили. Но он сказал ей – кто его избил.

– Не верю, – покачал головой Дима. – Почему тогда моя мать не дала делу ход? Не сообщила в милицию?.. Она была очень справедливым человеком. Во всех своих проявлениях. Вы ж сами говорите…

– А вот взяла и не сообщила она в милицию… – покачал головой Желяев. – И знаешь, Дима, почему?

– Почему?

– Да потому, что на следующее утро после драки тот парень первым делом примчался к нам в Техуниверситет. Сначала в общагу. С коньяком, икрой, сырокопчеными колбасами, тортами из “Севера”. Он прямо-таки умолял нас троих – меня, Шепилова и Котова – дело замять. Он чуть не плакал, чуть не на коленях стоял!.. Он же понял, чем ему грозит одна только драка с Шепиловым – даже безо всяких обвинений, что он довел Коновалову до самоубийства. Его и из кандидатов в партию бы исключили, и из комсомола. И из института – тоже. Писец пришел бы его карьере. Всей жизни – писец… Ну, мы тогда с Шепиловым и Котовым сжалились над ним. Пообещали ему, что заявлять никуда – ни в милицию, ни в студсовет, ни в комитет комсомола – не станем… Он и убежал от нас, довольный. И помчался не куда-нибудь, а в студенческую поликлинику. Тоже с цветами и конфетами. Стал твою, Полуянов, мать уговаривать, и медсестру Митрофанову, и главного врача Ставинкова… Уговаривать все о том же: не выдавать его. Не сообщать в ментуру. И мать твоя, и ее медсестра, и главврач – они все трое согласились. Не стали на него стучать. Нас он сумел разжалобить и их – тоже. Если б вы видели, как он – самбист, боксер, комсомольский секретарь – умел подличать и самого себя унижать!.. Он чуть нам ноги тогда не целовал!..

– Да, – задумчиво проговорил Дима, – моя мама была справедливым человеком – но вот стучать и закладывать она терпеть не могла.

Он подумал: а не врет ли все-таки Желяев? Рассказ его, однако, очень походил на правду. Правду, в которой было выпущено одно, самое важное звено: как звали того человека? И почему он стал убивать сейчас?..

– Вот они и поплатились – спустя двадцать пять лет. Воистину не делай людям добра – не получишь зла.

– Но почему? – воскликнул Дима. – Почему он стал убивать всех именно сейчас?!

– Джинна из бутылки выпустил наш друг Шепилов… Тот парень, после того как в семьдесят восьмом году его никто не заложил, стал делать хорошую карьеру. Даже слишком хорошую. Он закончил свой институт в семьдесят девятом – а в восемьдесят шестом году я встретил его случайно на совещании в Смольном. Он уже тогда сидел в президиуме. Мы поговорили с ним в перерыве. Он был таким любезным – прямо лучший друг. Работал он тогда уже инструктором орготдела обкома партии – высокая должность в те времена, если ты не застал…

– Слегка застал. Желяев кивнул.

– А потом он очень быстро перекрасился и стал демократом. Начал на митингах выступать, Собчака поддерживать… Потом меня в Москву перевели – а вскоре и он тоже в столицу переехал… Стал занимать посты в администрации президента, в правительстве. И лез все выше, выше, выше… Но… Но я с ним больше ни разу не встречался. Только в газетах его имя видел, по телевизору… А вот Шепилов… Шепилов – бизнесмен наш, кооператор, “новый русский” – к его услугам, оказывается, прибегал. Он нам с Котовым об этом сам рассказал. За два дня до своей смерти.

– Шепилов шантажировал его, – утвердительно сказал Дима.

– Да! Да! Правильно!.. Он шантажировал того парня – но играл легко, ненавязчиво… Сначала – еще в конце восьмидесятых, в Ленинграде, – Шепилов просил его помочь со снабжением. Самым разным дерьмом. Тогда же ничего в магазинах и на складах не было, и достать без блата ничего было нельзя… Ну, он Шепилова и снабжал всяким-разным… Винты, гайки для сборки компьютеров, потом автомобили, лес, мясо… Но совсем в небольших объемах… И Шепилов не грубо работал, не в лоб. Он прошлое с тем парнем совсем не поминал. Не говорил: “Сделай для меня то-то, или я тебя заложу”. Шепилов взял с ним иной тон: мы, мол, с тобой старые кореша, в одну девчонку были влюблены, в одни “Очки” ходили…Ты, питерец, знаешь, что такое “Очки”?.. – вдруг спросил Желяев.

– Знаю, – кивнул Дима. – Пивную так называли на канале Грибоедова. Рядом с оптикой, оттого и “Очки”.

– Правильно, – удовлетворенно ответствовал Желяев. – Так вот, в таком, с понтом, дружеском тоне Шепилов и держал себя с тем парнем. Кто, мол, старое помянет… Шепилов тоже, кстати, ему помогал. Чаще всего – деньгами. Порой давал в долг, а иногда – безвозмездно, то есть даром. А порой тот парень – он ведь в Ленинграде еще молодой был, не слишком опытный – расписочки Шепилову кое-какие оставлял, контрактики всякие левые подписывал… А Шепилов – я так думаю – уже в конце восьмидесятых стал настоящей акулой. А что в молодости его тот парень пару раз мордой об стол повозил, ему только на пользу пошло. Многому он в итоге научился… И копии этих расписочек и контрактиков с подписью того парня Шепилов сохранил… И, между прочим, – с торжеством добавил Желяев, – именно мне за два дня до смерти своей передал…

– Он, тот парень, убил Шепилова? – горячо спросил, подавшись вперед, Дима. – Своими руками? – Теперь он почти верил в историю, рассказанную Желяевым: очень получалось складно. И еще Диме хотелось верить. Ведь если не неведомый пока “тот парень”, а Желяев был убийцей – зачем ему дурить Диме голову? Он мог бы просто шлепнуть его – и все.

– Своими руками, чужими… Не торопись, Полуянов, – покачал головой Желяев. – Давай я расскажу по порядку… Итак, дружба Шепилова и того парня (если их взаимоотношения, конечно, можно назвать дружбой) продолжалась и после того, как тот – а следом и Шепилов – перебрались в Москву. Тот парень продолжал оказывать нашему однокурснику разовые, но очень полезные услуги. Иногда помогал в приобретении контрольного пакета акций небольшой, но чертовски прибыльной фабричонки. Иногда – устраивал выгодный контракт на поставку для правительства партии компьютеров (естественно, по завышенной цене). Порой – просто сливал Шепилову инсайдерскую информацию… Все услуги того парня Шепилов щедро вознаграждал. Но теперь вознаграждал уже не наличными, а переводами на номерные счета в швейцарских банках… Номера этих счетов, кстати, у нас с капитаном Савельевым имеются.

Савельев улыбнулся и согласно кивнул.

– Вы, господин Желяев, прямо сказку какую-то рассказываете, – криво усмехнувшись, заметил Дима. – Братская дружба двух верных сынов отчизны!.. Почему ж в итоге дело кончилось убийствами?

– А Шепилов зарвался. И сам это прекрасно понимал… Потому он нас с Котовым и пригласил к себе за два дня до своей смерти. Мы двенадцать лет все вместе, втроем, не встречались, а тут, видишь ли, собрались.

Шепилов нам с Котовым и вывалил: “Я, мол, хочу попросить того парня об очень и очень важной для меня услуге. Дела мои, скажу откровенно, пошли не слишком хорошо. И чтоб их поправить, – сказал Шепилов, – я хочу выиграть тендер на освоение Энского месторождения. В документацию я уже пару миллионов баксов вложил, конкурсные документы подал. И если выиграю, то получу – в перспективе, конечно, – никак не меньше пятисот миллионов долларов…” Дима присвистнул.

– Вот и мы с Котовым примерно так же отреагировали, – кивнул Желяев. – Авантюра чистой воды! Не выигрывают наши миллионеры (даже долларовые миллионеры!) таких тендеров. Их выигрывают миллиардеры!.. А Шепилов свое гнет: “Я, – говорит, – знаю, что в тендерной комиссии голос того парня – решающий. И впервые за все годы буду просить его конкретно: или ты мне, парень, поможешь выиграть тендер – или все узнают, как ты довел Леночку до самоубийства. И о том, когда, за что и сколько ты получал от меня баксов, работая в Ленинградской мэрии. И о том, на какие счета в Швейцарию я переводил тебе деньги, и за какие конкретно услуги…” А потом Шепилов нам сказал:

"Чтоб я уютней себя на встрече с ним чувствовал, возьмите-ка документы, с тем парнем связанные… И если что со мной вдруг случится – тогда обнародуйте их. Чтоб не оказался тот парень ненаказанным, а я – неотомщенным…"

– Эти документы сохранились? – быстро спросил Дима.

– Будем считать, что да… – слегка загадочно ответил Желяев и продолжил свой рассказ:

– Тогда, в тот вечер, мы с Котовым, естественно, стали Шепилова отговаривать: ведь шантаж, да еще с такими завышенными требованиями – безумие чистой воды. Но переубедить его оказалось невозможно: большой бизнес научил Шепилова быть авантюристом. А иначе и не бывает: в бизнесе в России побеждают одни только сорвиголовы… Сколько времени? – вдруг, прервав самого себя, спросил Желяев у Савельева.

– Восемнадцать сорок пять, – не глядя на часы, ответил опер.

– Включай свою тарахтелку.

Савельев отложил автомат, взял лежавшую рядом с ним на диване милицейскую рацию. Включил – из нее немедленно донеслось неразборчивое бурчание.

– У нас осталось немного времени, – сказал, снова обращаясь к Диме, Желяев. – Но почти обо всем, что случилось после, ты знаешь сам… Два дня спустя Шепилова убили…

– Тот парень – неужели он убил Шепилова сам? Своими руками?

– Скорей всего – да, – кивнул Желяев. – Они, наверно, встретились в квартире Шепилова, один на один. Шепилов, что называется, сделал ему, как и собирался, предъяву. А тот решил проучить нашего “нового русского” старым как мир способом. Как учил его уму-разуму двадцать пять лет назад, в нашем студгородке, – кулаками. Ну, и не рассчитал своих сил, натренированных боксом и самбо. Скорей всего, я думаю, произошел несчастный случай: тот ударил, Шепилов упал и стукнулся виском о свой мраморный камин… Я всегда говорил: не доводят до добра эти камины в городских квартирах…

– Неужели ваш тот парень не оставил никаких улик?

– А даже если б оставил? Как ты себе представляешь расследование? Что, капитан Савельев (или следователь из прокуратуры) придет к тому парню, большому человеку, и попросит: “А не разрешите ли вы снять ваши отпечаточки пальцев? А не позволите ли вы отправить на экспертизу ваши костюмчики – а вдруг микрочастицы с них совпадут с теми, что обнаружены на месте убийства?.. Да и вообще – а есть ли у вас алиби на ту самую ночь?.."

– Хорошо: тот парень убил Шепилова. Но зачем же ему врачей-то убивать? Маму мою?

– Я думаю, он решил обрезать все ниточки, которые могли связывать его с Шепиловым. И с теми событиями, что произошли когда-то в нашем студгородке. Твоя мать видела его в тот самый день, пятнадцатого января семьдесят восьмого года, в день самоубийства – видела, как тот парень рыдал над трупом Ленки Коноваловой… А рядом с ним, между прочим, у трупа стоял Шепилов… А на следующий день после драки с Шепиловым он приходил к твоей матери и унижался, чтобы она не дала ход делу… К тому же сын Полуяновой – то есть ты – журналист. Того и гляди, она б тебе все рассказала. А ты копать бы стал, статейку тиснул – вот скандал… Впрочем, ты и без того стал копать – потому, Дима, они и тебя захотели убрать… И в конце концов изящно подставили тебя с Котовым. Одним выстрелом убили двух зайцев. И с депутатом, очень хорошо знавшим подноготную того парня, расправились – и тебя под статью подвели. Ты ведь мало того, что был в час убийства на месте преступления – у тебя и мотив имеется, чтобы Котова загасить. Ты ведь и сам, Дима, пожалуй, до сегодняшнего утра считал, что именно Котов виноват во всем. В том числе – в убийстве твоей матери. Значит, вот он, твой мотив: ты Котову за смерть матери мстил. У тебя ведь, поди, и статейка написана. Где-то лежит – в надежном месте. Статейка, в которой ты описываешь якобы преступления Котова… А, Дима?

Полуянов не сумел сыграть непонимание и неведение. Глаза его дернулись, выдавая журналиста с головой. Желяев усмехнулся:

– Значит, статейка имеется.

– Почему же тогда, – воскликнул Дима, – тот парень не убрал вас? Ведь по логике, вас, господин Желяев, и Котова он должен был убрать раньше всех? Почему он начал с врача и медсестры? Уж вы-то с Котовым побольше, чем моя мама и тетя Рая Митрофанова, знали!

– Котов – депутат. И на следующий день после того, как убили Шепилова, он убрался в поездку – с парламентской делегацией в Южную Америку. Ну а до Венесуэлы с Аргентиной добраться – у наших наемных убийц руки коротки. А вернулся в Россию Котов только позавчера. Не просить же ему в Колумбии политического убежища! Не пропадать же ему без вести! Все-таки официальное лицо… К тому же он сильно надеялся на свою охрану – а также на то, что ко времени его возвращения из Латинской Америки я сумею разобраться с убийцами. Надежды его, увы, не оправдались. Несчастной жертвой Котов пал… – Желяев усмехнулся.

– Ну а расписочки, которые тот парень давал Шепилову? Те контрактики, что он подписывал? Номера его счетов в швейцарских банках?.. Это все у вас сохранилось?

– Сохранилось, – кивнул Желяев. – Документы лежат себе спокойно в надежном месте. Их никто из наемников даже не искал. Какую они сами по себе имеют ценность – без живых показаний живых свидетелей? Без подробного рассказа о том, что на самом деле случилось?.. Сколько было в новейшей истории России подобных документов! Ты не считал, какое количество народу с помощью расписок да номерных счетов – настоящих или липовых – пытались у нас скомпрометировать? Ну, и где сейчас все те, кого хотели через эти счета сковырнуть?.. Сидят себе на прежних местах. А то и – повыше… Ну, кое-кто, правда, ушел в отставку… Но ни один человек за швейцарские номерные счета в тюрьме не сидит. У нас же не Америка… А вот за смерть Шепилова можно очень даже конкретно сесть.

– А вы-то сами, господин Желяев, как от наемников убереглись?

– А я сразу после убийства Шепилова перешел на нелегальное положение. Слава богу, у нашей конторы конспиративных квартир пока хватает. По крайней мере для того, чтобы защитить собственных сотрудников…

Внезапная идея пришла Диме в голову. Он едва ли не выкрикнул, перебив Желяева:

– А та девчонка? Та малолетка, дочка ректора? Ради которой ваш тот парень изменил Коноваловой? Где она? Она же очень многое знает! Ее что, тоже убили?!

Желяев усмехнулся:

– Как ты понимаешь, нынче она совсем не малолетка. И она сейчас – его жена. Да, да, она – жена того парня. Сука еще та… Я не удивлюсь, если окажется, что это именно она нашептала ему идею: уничтожить всех, кто знал о его прошлом… Впрочем, доподлинно это никогда, конечно, не выяснится… Еще вопросы?

– И вы – вы прятались эти две недели? Просто прятались?

– Прятался. И одновременно – искал убийц… Кстати, ты, Димочка, не обольщайся, что сегодня это ты меня нашел. Да еще по месту официальной прописки… Когда б ты мне не был нужен – сроду б не нашел. А то развел бодягу: “Я, мол, дядю Толю жду… А вы не знаете, где он?"

– Вы что – слышали?

Капитан Савельев рассмеялся – похоже, слишком уж идиотский вид был у удивленного Димы.

– Все я слышал, – кивнул Желяев. – Эта тетенька с сумками, с четвертого этажа, – наш сотрудник. Так что повторяю для глупых: не ты меня нашел. А я – тебя.

– Зачем же я понадобился органам?

– Не органам, – усмехнулся Желяев, – а мне лично. А понадобился затем, чтоб ты все, что я тебе рассказал, подробно расписал в статье. Спецкору “Молодежных вестей” поверят скорее, чем сотруднику ФСБ.

– Пока у меня нет материала для статьи, – резко ответил Дима. – Все, что я тут слышал, – только “бла-бла-бла”. И ни одного доказательства.

– Будут тебе и доказательства… Савельев! – коротко скомандовал Желяев.

Опер кивнул. Скучным голосом проговорил как по писаному:

– В результате убийств гражданок Полуяновой и Митрофановой нами был проведен комплекс оперативно-разыскных мероприятий. В ходе их были задержаны трое лиц, предположительно причастных к данным убийствам. Их вина в данных убийствах сейчас изобличена конкретными уликами. Обнаружены орудия преступления. Те два ножа, которыми была убита гражданка Полуянова – ваша, Дима, мать… На рукоятках ножей экспертиза обнаружила микрочастицы материи, идентичной по составу той, из которой были изготовлены перчатки, изъятые у подозреваемых. На перчатках имеются также следы крови убитой… В автомобиле “ВАЗ-2110”, сбившем гражданку Митрофанову, также обнаружены следы данных трех лиц: к примеру, отпечатки пальцев.

– Неаккуратно пацаны сработали, – пояснил Желяев. – Не думали, что среди ментов найдется въедливый Савельев… Я его к себе в службу беру.

Савельев бледно улыбнулся в ответ на похвалу и продолжил:

– Под давлением неопровержимых улик один из арестованных стал давать правдивые показания. В частности, он заявил, что убийства двух данных гражданок заказал, за двадцать тысяч долларов США, некий человек, известный задержанному по фамилии (или кличке) Седов…

– Ну а мои хлопцы, – продолжил Желяев, – установили, что Седов не кто иной, как Валерий Трофимович Суватов, в недавнем прошлом – майор спецназа ГРУ. Вот так-то, Димочка.

– Так в чем же дело?! Убийцы известны. Заказчик – тоже.

– Если б все было так просто… Улик непосредственно против Седова-Суватова нет. Тот пацан – киллер, что раскололся и показал на Седова, на суде наверняка от своих показаний откажется. А если решит не отказываться, то до суда не доживет… К тому же остаются и другие вопросы: кто конкретно убил Котова – прямо в здании Государственной думы?.. Кто и каким образом устроил странную смерть бывшего главного врача студенческой поликлиники Ставинкова? Кто, наконец, охотился за журналистом Полуяновым?.. А самое главное: как доказать связь бывшего майора ГРУ Суватова – и заказчика, нашего всеми любимого того парня ?

Полуянов пожал плечами.

– Для суда фактов не хватит, а для статьи – вполне. На минуту его вдруг охватил столь знакомый ему репортерский азарт. Это чувство, порой посещавшее его, было сродни вдохновению – но ярче, чем вдохновение. Оно было сильнее даже, чем любовь или инстинкт самосохранения. Дима даже забыл на какое-то время и о смерти мамы, и о жажде мести, и о том, что сам он до сих пор находится под подозрением в убийстве – а значит, в опасности… Осталось только одно желание: сделать для родной газеты “гвоздь”, сенсацию, “бомбу” – статью, которую будут читать все и о которой будут говорить все.

– Мне нужны документы, – деловито продолжил Дима. – Копии протоколов допросов этого арестованного пацана, который показал на бывшего майора спецназа – как его там, Седова?.. Еще – фотографии всех трех задержанных. Ваши заверенные показания, – он кивнул на Желяева, – с подробностями той истории семьдесят восьмого года. Копии тех самых расписок и контрактов с подписями того парня, о которых вы говорили… Давайте все, до кучи!.. Мы уничтожим вашего того парня. Но ради бога, скажите мне наконец его имя!

Желяев с Савельевым переглянулись.

– Его зовут… – начал эфэсбэшник.

Докончить он не успел.

Надя. То же самое время

Все вроде бы шло по плану. Но Надино сердце давила, точила тоска. Не тревога, не возбуждение, не предвкушение близкой развязки, а именно тоска, тяжелая и черная. Она чувствовала себя – словно внутри детской книжки-раскраски. Только картинки в этой книжечке разрисованы не жизнерадостной акварелью, а простым карандашом. Серый дом, тусклый двор, стертые лица прохожих. Надя вспомнила: в последний раз она чувствовала себя так же плохо, когда ждала лифта на первом этаже Склифа. Вроде бы все хорошо: накануне Дима сказал, что мама поправится, и дал врачихе сто долларов, и говорил Наде обнадеживающие слова, и умом она понимала, что склифовские доктора сделают все возможное… Но Надина душа тогда уже знала о маминой смерти, и смеялась над мыслями самоутешения, и подготавливала Надю к самому страшному: мама умерла.

И сейчас – с виду тоже все хорошо. Желяев приехал один, через пару минут окна в его квартире вспыхнули уютным электрическим светом. “Все хорошо! – убеждала себя Надя. – Димка захватил Желяева, и тот во всем признается, и Дима записывает его признание на диктофон”. Но тоска, серая и тягучая, все наступала и наступала, раскрашивала желяевский двор ужасными тусклыми красками. Или то просто в Москву пришли сумерки? Надя поежилась. Действительно, день клонится к закату, и воздух свежеет, и по домам потянулись первые усталые работники. Она в тысячный, наверно, раз взглянула на часы. Сорок четыре минуты. Черная “Волга” высадила Желяева сорок четыре минуты назад. “Неужели так сложно хотя бы в окно мне крикнуть: Надя, я в порядке!” – злилась она. Или Дима давно уже мертв, а Желяев скрылся? Но она глаз не сводила с двери в подъезд! А свет в желяевском окне?

Все вроде бы идет по плану. Отчего же тогда на душе свинцовейшая тяжесть? Не может она больше это терпеть! “Я пойду к ним! Хватит меня мучить! Не могу я больше торчать в этом гадком дворе! Ну и пусть против планов, пусть! Просто сил больше нет!” Сколько можно?! Она что им, сторожевая собака?!

К подъездной двери как раз поспешала веселая парочка: судя по виду, влюбленные студенты. Надя расслышала, как девушка строго говорит своему кавалеру:

"Нет, Лешечка, только кофе. И ничего больше. А ты что подумал?"

– Подождите, ребята! – крикнула Надя.

Она войдет в подъезд вместе с ними. Парень, уже щелкнувший кодовым замком, обернулся и встал в дверях, ждал ее. Его подруга нетерпеливо топала ножкой.

Надя ускорила шаги и внезапно почувствовала, что неведомая опасность – совсем рядом, она за спиной и сейчас, сию секунду, беда навалится на нее всей тяжестью… Надя вздрогнула, обернулась.

Сначала беда засвистела гремучей змеей. Потом – изо всех сил грохнула, потом – запахла гарью… Как завороженная, Надя смотрела на окна квартиры Желяева.

Только окон в квартире больше не было, вместо них буйствовало огненно-красное полыханье. Пламя за доли секунды слизало занавески и рамы и теперь рвалось из окна во двор. Желяевская кухня превратилась в ослепительную, горящую топку. Снова грохнуло, а Надя, пугливая некогда Надя, от страха даже не присела. В голове у нее билась тоненькая, ядовитая мысль: “Ну, вот и все. Мы проиграли”.

– Ложись, дура! – услышала она чей-то крик. Но Надя даже не пошевельнулась. Ее бросил на землю студент, стоящий у входа в подъезд. Навалился на обеих девушек, Надежду и свою подружку, накрыл их своим тощеньким телом…

Глава 17

Надя. Прошло два дня

Кажется, за окном идет дождь. Да, это дождь. Окна располосованы струйками, Родион прячет носик под мышку. Бакс, Димин кот, угнездился на диванной подушке. Притворяется спящим, а сам не сводит с Надежды настороженных желтых глаз. На кухонном столе вывалена вся мамина аптечка. Корвалол, валерьянка, пустырник, настойка хмеля, травяной чай “Дивный вечер”… Не помогает ничего. Никакой “Дивный вечер” не способен изгнать из памяти: черный зев жедяевской кухни, и языки пламени, лижущие занавески, и едкий, всепоглощающий запах гари, и надсадный вой пожарных машин…

Надины питомцы, звери, кажется, чувствуют ее состояние. Родька печальной колбаской ходит за ней по квартире. И даже нахальный Бакс снисходит и запрыгивает на колени.

Кажется, приезжал Димин друг Сашка. Вроде привез продуктов: и колбасы, и сыра, и пирожных в пластмассовых упаковках. Эклерчик, она его вынула к завтраку, так и остался лежать на тарелке, уже скукожился, засох.

– Очнись, Надюха! – уговаривал Сашка. – Все закончилось, все прошло!

– Да, Саша. Конечно, – покорно отвечала она.

– Выходи на работу. В институт. Нагружай себя. Занимай. Только не молчи, хорошо?!

– Ладно, Саша. Я так и сделаю.

Проводить Сашку – и снова в тишину кухни, и в ногах калачиком свернулся Родя, а Бакс восседает у нее на коленях и тянется лапой к пакетику с валерьянкой.

Надя зачем-то взялась перешивать свитер – тот самый, в котором встречалась с Димой в день похорон мамы. Пришила на рукава оторочки из меха “под далматинцев”. Оторочки получились кривые, убогие. Для чего возилась, к чему? Даже мерить не стала, убрала свитер с глаз подальше, на самое шкафное дно. “Кто он мне, Дима? Да никто! Зло победило? Ну и что? Оно, зло, всегда побеждает! Добро торжествует только в книгах и кино!.. Должна радоваться, что сама уцелела! Сашка прав: мне пора в институт, на работу, у меня и денег-то нет! А еще – мне нужно пойти в банк, забрать из ячейки дискету, переписать статью, позвонить Диминому редактору… Нет, не могу… Позже”.

Всякий раз, когда Надя шла к телефону – позвонить начальнице в библиотеку или в Сбербанк: узнать, в какие часы можно воспользоваться своей ячейкой, – словно какая-то сила хватала, не пускала звонить, останавливала… И она снова усаживалась за кухонный стол, и опять пила мамины травы, и понимала: что-то треснуло в ее жизни. Надломилось. Оборвалось. И тогда она бралась за расческу и принималась причесывать Бакса, а кот стоически переносил экзекуцию и выпускал когти не в Надины ноги, а в кромку стола.

"Надо поесть!” – думала Надя. Шла к холодильнику и на полпути останавливалась, взглядывала в окно и все смотрела и смотрела в залитый дождем двор, пыталась понять – о чем она думает? И не понимала. Кажется, в квартире работал телевизор, и радио тоже бурчало, но Надя не разбирала слов. Лица на экране хмурились, улыбались, шевелили губами – а Надя смотрела на них, словно на уродливых кукол.

Она прислушивалась к своему состоянию. Вяло говорила себе: “Да у тебя, Надька, – депрессия. Психическое расстройство, реакция на стресс. На смерти самых близких тебе людей. Сначала – тетя Женя Полуянова. Потом – мама. Ну а потом Дима… Тебе, Надечка, не травки пить надо, а транквилизаторы. У мамы, кажется, были. Пойти поискать? Нет, ну их в болото, эти “колеса”. Сама справлюсь. Посижу, помолчу. Все пройдет. Все. Всегда. Проходит”.

И снова – тишина, и теплая тяжесть Бакса на коленях, и Родька, свернувшийся у ног, и о чем-то вещающие головы в телевизоре. Как бы увлечься глупым ящиком, зацепиться за него, вырваться из полона тоскливых мыслей?!

Но телик был неприветлив и скучен. Надя сделала над собой усилие. “Надо сосредоточиться, – сказала она себе. – Хотя бы на телевизоре. Для начала – на телевизоре. А потом – и на всей прочей жизни. Которая, увы, продолжается”.

На экране седой дядечка, внешностью и манерами похожий на протестантского проповедника, заговаривал мягким голосом свою телевизионную паству:

– ..Мы работаем в прямом эфире, телефоны в студии включены – сейчас их номера вы можете видеть на своих экранах. Звонок из Москвы бесплатный, и вы можете позвонить нам и задать любой вопрос нашему сегодняшнему гостю. Это Иван Петрович Кочугин…

Камера показала крупным планом крепко сбитого, моложавого человека в дорогом костюме. Его пышная, абсолютно седая прическа была уложена волосок к волоску. Мужчина тепло, по-отечески улыбнулся в камеру. Люди в студии отозвались искренними аплодисментами.

– Иван Кочугин – министр топлива и энергетики. Но, как вы, наверное, знаете, – продолжил похожий на пастора ведущий, – вчера президент России внес в Государственную думу кандидатуру господина Кочугина на должность премьер-министра страны. Многие аналитики считают, что Дума утвердит кандидатуру Кочугина при первом же голосовании. Таким образом, возможно, что уже на следующей неделе Иван Петрович займет второй по значимости пост в стране – премьер-министра России… – Снова – крупный план холеного седого человека. – У нас сегодня в студии, – продолжил ведущий, – присутствуют также эксперты. Это, во-первых, депутат Государственной думы Иван Густавович Чириковский…

Надя вздрогнула. Слишком живо еще в ней было воспоминание, как Димочка – молодой, красивый, веселый – рассказывал ей, по пути к дому Желяева, как он вышел из здания Думы под прикрытием говорливого Чириковского. И как она тогда самозабвенно хохотала – хохотала, несмотря на грозящую им обоим смертельную опасность… О, если бы можно было все изменить!.. Вернуть Димочку!.. Пусть хотя бы даже на минуту… Хоть на секунду… Она бы ему сказала… Она бы успела ему сказать… Глаза ее наполнились слезами…

Надя вытерла слезы рукой и досадливо щелкнула пультом.

На другом канале шел американский боевик. Громыхнул взрыв, взметнулись языки пламени, двое героев полетели вверх тормашками… О господи, как это походило на правду – и насколько веселее и нереальней было по сравнению с тем, что происходит взаправду… Ей и тела-то Диминого не показали. Сказали: “Не на что там смотреть!"

Надя еще быстрее переключила программу.

Дальше – врачи (опять-таки, судя по красивым халатам, американцы) толпились у каталки, и один из них сосредоточенно выкрикнул: “Интубацию!..” Картинка живо напомнила ей о маме – и опять о Диме. К черту, к черту!..

На следующем, музыкальном, канале певичка стиля “гранж” распевала что-то на фоне мужского туалета. Из кранов хлестала мутная вода, она переполняла раковины и вытекала на пол… Опять – мимо. Надя с омерзением переключила программу.

Надя надеялась напасть на старое доброе советское кино – вроде “Девчат” или “Кавказской пленницы”. Им бы она, кажется, заинтересовалась, вспомнила бы, поплакала – но ничего похожего не было и в помине. Она пролистала весь ассортимент программ и в конце концов вернулась к самой первой – политическому ток-шоу. И тут услышала нечто, заставившее ее остановиться и прислушаться.

– ..вы, как и президент, родом из Ленинграда? – ласково спрашивал ведущий-“пастор”.

Мужик в дорогом костюме, без пяти минут премьер-министр (как там его звали?), важно кивнул своей седовласой головой.

– Да, но познакомились мы с президентом только в Москве, работая в правительстве.

– Вы в Ленинграде учились?

– Да, и учился, и потом работал. Учился в ЛЭИС – Ленинградском электротехническом институте связи, а работал…

Тут ведущий перебил будущего премьера. Прозвучал странный вопрос:

– Вас не тяготят никакие воспоминания студенческих лет?

Легкая тень прошла по лицу интервьюируемого. Надя напряженно уставилась в экран. Вопросы о Ленинграде и студенчестве странно перекликались с последними событиями в ее жизни.

– Времена молодости, – солидно пожал плечом будущий премьер, – это время учебы, спорта, дружбы, общественной работы… Естественно, что эти годы я вспоминаю с большой теплотой.

– Совершали ли вы в юности неблаговидные поступки? – все пытал большого человека мягким, почти ласковым голосом телепроповедник.

– Не припомню, – сухо и даже слегка зло ответил высокий чин. – Ах да!.. – словно бы вспомнил он. – Однажды с друзьями мы в три часа ночи на Невском распевали песни. – В аудитории раздались смешки. – Это неблаговидный поступок? – Герой улыбнулся, однако глаза его оставались злыми.

– А имя Елены Коноваловой вам что-нибудь говорит? – вдруг резко спросил ведущий.

Надю словно бы по лицу ударили. Она дернулась и отшатнулась от экрана. И уж с этой минуты всеми своими обострившимися, напряженными чувствами ловила каждое доносившееся с экрана слово, каждый оттенок мимики и ведущего, и зрителей, и будущего премьера. Она (и, наверное, миллионы телезрителей) увидела, как на мгновение – но только на мгновение – дернулось лицо большого человека. Впрочем, он тотчас овладел собой, произнес:

– Странный вопрос… Кто это? Я что, должен ее знать?

В аудитории раздались смешки.

– Елена Коновалова, – спокойно и размеренно проговорил ведущий, – была студенткой Ленинградского технического университета. Она покончила с собой в январе тысяча девятьсот семьдесят восьмого года. Елена Коновалова выбросилась из окна…

– Соболезную ее родителям, – успел вставить будущий премьер.

– ..И вы, господин Кочугин, тогда первым оказались у ее тела. И плакали над ним. Так это было?

Пальцы Кочугина, до того спокойно лежавшие на подлокотниках, дрогнули. Струйка пота выползла из-под бойкой седой шевелюры и покатилась по щеке.

– Не припомню, – выдохнул он.

– Кроме того, рядом с вами у тела убитой оказался некий Шепилов. В будущем – бизнесмен. Вы его знали?

– У меня нет комментариев.

– Шепилов был убит в Москве, в своей квартире, восемнадцать дней назад. Что вы можете сказать по этому поводу?

– О чем это вы, уважаемый, говорите? – резко бросил Кочугин (он, кажется, теперь полностью овладел собой). – Что за вопросы мы обсуждаем? Объясните мне, какова тема передачи?

Показали крупный план студии. Все присутствующие затихли. Даже вечный дебошир (ввиду телекамер) депутат Чириковский сидел тихо-тихо: похоже, понимал, что начинается скандал, который ему не перескандалить.

Надя, по другую сторону экрана, вцепилась обеими руками в обивку дивана, подалась к телевизору.

– Задача передачи, – отпарировал ведущий, – познакомить зрителей с личностью будущего премьер-министра России. Что я сейчас и делаю… Итак, вернемся на двадцать пять лет назад. Тогда на месте самоубийства девушки, кроме вас с Шепиловым, оказались еще двое: врач студенческой поликлиники Евгения Полуянова и медсестра Надежда Митрофанова. Они обе тоже были убиты. Совсем недавно. Две недели назад. Вскоре после убийства Шепилова…

В зале кто-то ахнул.

– ..Как вы объясните сей факт? Кочугин спокойно произнес, глядя прямо в лицо ведущему:

– Я обращусь к руководству вашего канала, чтобы вас назначили вести криминальные новости. У вас получается неплохо. Но, может быть, пока вы политический обозреватель, мы обсудим темы, которые действительно волнуют население? О повышении пенсий? О финансировании оборонных расходов на будущий год? О темпах роста курса доллара?

– Думаю, население теперь больше интересуют подробности того, как произошли те три убийства, о которых я упомянул, господин Кочугин.

Кочугин пожал плечами и, адресуясь к аудитории – что, мол, взять с больного или пьяного человека, – юмористически развел руками. Кое-кто в студии засмеялся – но лучше бы Кочугин таких сложных жестов не делал: внимательный наблюдатель мог бы заметить, как у него подрагивают кончики пальцев.

– У меня просто нет слов, – вздохнул он.

– Еще вопрос… Впрочем, режиссер подсказывает мне, что сейчас у нас на связи наша студия в гостинице “Россия”. Говорите, вы в эфире!..

И тут на большом студийном экране вспыхнуло изображение: человек сидел на фоне Васильевского спуска и собора Василия Блаженного. Надя пока не различала его лица, но поворот его плеч показался ей странно знакомым. И тут режиссер перевел изображение в студии “Россия” на экран – и у Надежды закружилась голова. На экране был Дима Полуянов. Дима – живой, здоровый, веселый. Он был в той куртке, что и в день убийства, и он так же улыбался, как тогда, когда она видела его в последний раз в жизни, когда он входил в подъезд желяевского дома, и обернулся к ней, и помахал рукой… Надю затошнило. Что это?! Господи, что это? Запись? Компьютерная графика? Монтаж?

– Вы, господин Кочугин, думали, что я погиб? – усмехнулось изображение Димы на экране. – Могу вас огорчить: нет. И одновременно обрадовать всех моих друзей: я жив и здоров. Сегодня – двадцать шестое октября, и на моих часах, – Дима глянул на запястье, – как и на ваших, двадцать два часа пятьдесят восемь минут. И мы – в прямом эфире.

Тут оператор дал крупный план Кочугина. Его лицо застыло, смертельная бледность проступила даже сквозь бодренький грим. Губы подрагивали. Еще одна струйка пота выкатилась из-под седой шевелюры и пробежала по лбу.

– ..А в руках у меня, – продолжал говорить Дима, и в ушах у Нади отдавались все столь хорошо знакомые интонации его голоса, – свежий номер газеты “Молодежные вести”. Завтрашний номер. Он уже печатается в типографии. И центральное место в нем, – Дима поднял и развернул газету, – занимает моя статья…

На экране стала хорошо видна шапка: “ПРЕМЬЕР – УБИЙЦА?” А ниже – подзаголовок: “Наш корреспондент воскресает из мертвых!!!"

– Итак, главная новость этого номера, – продолжил Дима, – хорошая. Она заключается в том, что, вопреки сообщениям газет и телеканалов, я, спецкор “Молодежных вестей” Дмитрий Полуянов, – жив и здоров. Как живы и здоровы находившиеся вместе со мной в доме на Ленинском проспекте господин Желяев и капитан милиции Савельев… А еще одна новость – очень плохая для вас, господин Кочугин. Она состоит в том, что неподалеку от места взрыва желяевской квартиры задержан ваш подручный, по кличке Седов. Он же – бывший майор спецназа ГРУ Валерий Суватов. Он слегка ошибся позавчера, в тот вечер в пятницу, двадцать четвертого октября. Он действительно взорвал тогда квартиру генерала ФСБ Желяева. Он рассчитывал одним взрывом покончить и с Желяевым, и с Савельевым, и со мной. С последними из тех, кто знал подноготную этого дела… Однако мы, все трое, хотя и находились в тот момент в том же доме, в том же подъезде, но… Но мы были совсем в другой, заранее снятой оперативниками ФСБ квартире… А через десять минут после того, как наши тела, якобы обгорелые, вынесли на носилках из подъезда, ваш подручный Седов-Суватов, захваченный с поличным на месте взрыва – на месте преступления, которое он организовал, – стал давать показания. Показания против вас, господин Кочугин… Он рассказал, что именно по вашему заданию был организован взрыв в квартире Желяева. И по вашему заданию он, бывший майор спецназа ГРУ, устроил убийства пенсионерок Раисы Митрофановой и Евгении Полуяновой, моей мамы. И это его люди, действовавшие по вашему поручению, убили позавчера прямо в здании Государственной думы депутата Котова.

Камера показала крупным планом Кочугина. Он вскочил с кресла. Губа его непроизвольно дергалась. Руки шарили по лацкану дорогого пиджака, нащупывая микрофон-петличку. Слышались глухие стуки пальцев по микрофону.

– Это провокация… – бормотал он. – Пьяный бред… Я не считаю возможным более присутствовать здесь!

– Господин Полуянов, вы закончили? – спокойно спросил ведущий в студии Диму.

– В общих чертах – да, – кивнул на экране из гостиницы “Россия” Полуянов. – Подробности читайте завтра. Завтра – в “Молодежных вестях”!

– Вы сделали хороший тираж завтрашнему выпуску своей газеты, – по-доброму улыбнулся ведущий в Останкинской телестудии. – Поздравляю. Камеру в гостинице “Россия” отключили. Режиссер снова показал крупным планом Кочугина. Тубы его тряслись, руки совершали нескоординированные движения: левая пыталась сорвать петличку микрофона с лацкана, правая старалась снять передатчик с брючного пояса.

– Мои адвокаты вчинят вам иск! – выкрикнул без пяти минут премьер. – Я разорю вас и весь ваш канал тоже!.. Я не могу больше участвовать в этом балагане!

Кочугин наконец справился непослушными пальцами с микрофончиком, отстегнул его, оторвал с пояса передатчик, швырнул прибор в кресло – и широкими шагами пошел вон из студии. В зале пару секунд царило онемение, потом кто-то бешено зааплодировал, кто-то засвистел.

Ведущий по-пасторски поднял руку ладонью вверх, призывая к спокойствию.

– Что ж, несмотря на то что главный герой нашей сегодняшней программы удалился, наше ток-шоу “Время икс” продолжается. Через пару-другую минут, после рекламы, мы с вами вернемся в эту же студию…

И по экрану как ни в чем не бывало полетели прокладки с крылышками.

Надя – оглушенная, переполняемая бесконечной радостью – сначала вскочила, а потом бросилась на диван. Слезы, душившие ее все время с тех пор, как на экране нежданно-негаданно появился погибший, оплаканный ею Дима, вдруг полились ручьем. Плечи затряслись. Она, уже не сдерживая себя, зарыдала.

И в этот момент раздался телефонный звонок. ” Она вскочила, бросилась к трубке, прокричала:

– Алло!

– Привет, – раздался бодрый голос Полуянова. – Как там мой кот?

– Ди-има, – простонала сквозь слезы она, – что ж ты делаешь-то со мной, сволочь?!

– Э, Надька, не реви, – по-отечески проговорил Полуянов. – Лучше поставь-ка чайник. Я сейчас приеду.

Эпилог

На следующий день

Телеведущий передачи “Время икс” залез в свой джип “Мерседес” на обширной стоянке возле телецентра на улице Академика Королева, 12. Завел мотор.

В пассажирское стекло, покрытое каплями дождя, аккуратно постучали. Кажется, этого стука ждали. Телевизионщик отомкнул центральный замок. Пассажирская дверца распахнулась, и на сиденье влез молодой лощеный господин с элегантной кожаной папкой.

– Слушаю вас, – сухо сказал ведущий.

– Вам просили передать, что вами довольны, – слегка подобострастно проговорил гость. Телеведущий презрительно усмехнулся.

– Вам просили передать “спасибо” за то, что вы помогли свалить этого мерзавца Кочугина.

– Передайте им мое “пожалуйста”, – саркастично усмехнулся ведущий.

– Кроме того, вот. – Молодой достал из своей кожаной папки толстый запечатанный конверт большого формата. Протянул его ведущему.

Тот принял конверт, взвесил его в руке – вес был приличным. Ведущий разорвал его, залез внутрь, достал пачку долларов. Пачка была перетянута резинкой. Телеведущий рассеянно просмотрел ее – стодолларовые настоящие купюры. Заглянул внутрь конверта – подобных пачек там было еще штук двадцать. Ведущий бросил стопку денег обратно в конверт. Небрежно зашвырнул его в бардачок.

– Все? – коротко и сухо спросил у молодого господина.

– Все, – проговорил тот, открыл дверцу и, не прощаясь, вылез из джипа.

Едва он захлопнул за собой дверцу, как телевизионный человек газанул и на приличной скорости, визжа шинами, вырулил со стоянки.

То же самое время

Четверо человек, определяющих судьбы России – двое из них известные всем, а двое лишь узкому кругу посвященных, – сидели вокруг низенького стола в углу обширной комнаты.

В комнате царил полумрак. Горел лишь один светильник над столиком, да в дальнем углу потрескивал, пульсировал красноватым светом камин. Окна комнаты были наглухо прикрыты специальными жалюзи. Жалюзи, гасящие звуковые волны, не давали возможности – кому бы то ни было, включая американские разведывательные спутники – подслушивать то, что говорится в комнате.

На столике не было спиртного – хозяин кабинета не любил выпивку. Перед каждым из собеседников стояло по стакану чая (в одинаковых серебряных подстаканниках), в центре шоколадные конфеты да пара бутылок минеральной воды – своего, отечественного производства.

Ничего не изменилось в России ни за последние тридцать лет – со времен Брежнева, ни за шестьдесят – со времен Сталина. Все было так же, как три века назад, когда правил Петр Великий, или четыре столетия назад, миновавших с эпохи, когда царствовал Иван Грозный. Опять судьбы страны решались не гласно, на площадях, во дворцах и залах, а по-византийски, келейно. Решались узким кругом, состоящим из Хозяина и приближенных к нему бояр…

– Кочугин обо…лея, – заметил один из собеседников.

– Сегодня он подал мне прошение об отставке. Я подписал.

– Куда его теперь?

– Мы не можем указывать судебной власти. Прокуратура у нас независима. Пусть она сама и принимает решение. Если Генеральный прокурор полагает, что достаточно оснований для того, чтобы избрать мерой пресечения в отношении Кочугина взятие под стражу – пусть его арестовывают.

– А потом?

– Я еще раз говорю: судебная система у нас независима. Никто из нас, даже если бы хотел – повторяю еще раз, – не может и не должен влиять на нее.

– А что с уголовным делом?

– Что-то ты, Глеб, сильно волнуешься за своего Кочугина. Любишь его, а? Все вежливо посмеялись.

– А дело развалится, – заметил другой собеседник. – Седов этот от своих показаний откажется. Скажет: “Менты с гэбэшниками выбили их у меня, гестаповцы”. Запись его телефонного разговора с Кочугиным, о том, как люди Седова замочили Котова, – вообще не доказательство. Я ее слушал. Трактовать при желании можно как угодно… Так что дела не будет. Пусть Кочугин спокойно отдохнет. Сначала – на нарах. До суда. Годика три. Судебная система у нас, к сожалению, не очень поворотлива. А потом, если доживет, – посмотрим.

– А что с журналистом?

– Каким журналистом?

– Ну, этим – телеведущим. Он играет на другой стороне.

– Надо объяснить ему, что он ошибается, играя не в той команде. У нас на него что-нибудь есть?

– Еще бы не было! Неуплата налогов в особо крупных размерах. Взятки в особо крупных размерах. Злоупотребление должностными полномочиями. В общей сложности лет на пятнадцать.

– Ну, вот и надо: встретиться с ним и объяснить, что перед законом у нас все равны – что дворник, что телезвезда. Пусть твои, Сергей, люди этим займутся.

– Понял. А что с другим журналистом?

– Каким?

– Ну, этим, молоденьким, из “Молвестей”. Он нам в итоге всю игру поломал.

– А что с ним можно сделать? Молодой, зеленый, горячий. Потому – хамло. И везуч. Надо взять его на контроль. И при случае использовать.

Хозяин отхлебнул чая, промолвил: “Холодный…” Все последовали его примеру, отпили из стаканов. Один развернул шоколадную конфету.

– Все-таки я не могу понять, – спросил один из Четверки, – зачем Кочугин начал эту масштабную зачистку? Бизнесмен, врачи, депутат… Зачем убивать – да еще своими собственными силами? Что он, не понимал, что, если надо, мы его сами от чего угодно отмажем?

– Перфекционист он.

– Кто-кто?

– М…ак он, я говорю.

– А-а.

– Надо готовить запасного кандидата. С такими же параметрами, как у Кочугина.

– Готовить будем. Есть один на примете.

– А ты уверен, что у него все в прошлом – чисто? Никаких скелетов в шкафу?

– Не уверен. Но проверять уже времени нет.

От авторов

Как часто бывает в книгах (во всяком случае, в наших книгах), ВЫМЫСЕЛ И ДОМЫСЕЛ в только что прочитанном вами романе тесно переплетается с реальностью. Границу, что пролегает меж придуманным и действительным, каждый искушенный читатель без труда, мы уверены, разглядит сам.

Для читателей же менее искушенных, а также предвзятых, мы в нашу эпоху – эпоху разнообразных судебных тяжб (не самая лучшая мода, докатившаяся к нам из Америки!) – считаем своим долгом заявить:

Первое. Ни один из героев романа (тем более те, кого можно отнести к публичным политикам) не имеет никакого прообраза. Всякое сходство наших персонажей – например, несостоявшегося премьер-министра Кочугина, депутатов Котова и Чириковского, сотрудника ФСБ Желяева, а также Телеведущего – с какими бы то ни было реальными людьми абсолютно случайно. И буде кто из читателей вдруг данное сходство обнаружит – это целиком и полностью проблема его, читателя, и его разгулявшегося воображения.

Второе. Наряду с вымышленными героями в только что прочитанном вами романе действуют абсолютно придуманные организации. К примеру, в Санкт-Петербурге нет (и не было никогда) – тем более на Васильевском острове! – Ленинградского (Санкт-Петербургского) технического университета. Отсутствует (насколько мы знаем) в Петербурге и завод по производству холодильников. Соответственно, порождением авторского вымысла являются и работники Технического университета, и холодильного завода, а также торговая марка холодильников “Пихол”. Ну а в Москве отсутствует Первое Северное управление внутренних дел (и, естественно, не возглавляет его генерал Ухваткин, и не работает в нем опер капитан Савельев).

В то же время, в прочитанном вами романе есть несколько абсолютно реальных и названных вдобавок своими собственными именами учреждений и граждан. Во-первых, в НИИ Скорой помощи имени Н.В. Склифосовского действительно работают блестящие доктора Сергей Викторович Гусев и Вахтанг Георгиевич Руруа. Однако, заметим в скобках, мы не знаем ни одного сотрудника из отделения сочетанной травмы данного медицинского учреждения.

Во-вторых, в Санкт-Петербурге успешно действует Гуманитарный университет профсоюзов (СПбГУП), а возглавляет его интереснейший человек, профессор, ректор Александр Сергеевич Запесоцкий. И все, что написано в романе касательно данного университета, организации его жизни и деятельности, имеет под собой твердую документальную основу. И авторы благодарны всем работникам СПбГУПа, а также лично его ректору А. С.Запесоцкому за ту помощь, которую они оказали нам в работе над книгой.

Мы также благодарны нашим петербургским родственникам – К.И. Жолкевич, С. А. Боричевой, А.О. Боричеву.

И – всему Петрограду: за само существование этого прекрасного города на нашей земле.

Content

Анна и Сергей ЛИТВИНОВЫ
ЭКСКЛЮЗИВНЫЙ ГРЕХ

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Эпилог

От авторов