Анна и Сергей Литвиновы

Оскар за убойную роль

Пролог

Париж.

13 июля 1987 года.

Валерий Петрович.

Блондинка за рулем «Пежо» и в самом деле была хороша.

Она ловко припарковала свое авто у тротуара – в крохотное пространство меж двух машин. Заглушила двигатель, открыла дверцу. Стала видна ее стройная ножка в мини-юбке. Блондинка засмеялась и что-то сказала человеку, сидевшему на пассажирском сиденье (его лица пока было не разглядеть). Через минуту из автомобиля вышел и мужчина. Теперь он прекрасно был виден в безжалостном свете летнего полудня.

«Да, это он», – вздохнул про себя Валерий Петрович. Отодвинул чашечку из-под эспрессо. Поднял руку, подзывая официанта. «Десять франков – кофе, – просчитал он в уме, – плюс двадцать два франка – бутылочка перье. Грабеж среди бела дня. Если так и дальше пойдет, от моих командировочных ничего не останется. Я Танюшке и куклу-то обещанную не привезу… Но самое поганое, конечно, не это. Самое поганое, что все подтвердилось. Это действительно она. А главное – с нею точно он».

Валерий Петрович отсчитал деньги за кофе и воду, добавил чаевые и оставил на столе тридцать пять франков.

«Мерси, мсье!» – пропел официант.

Пока рассчитывался, Валерий Петрович по-прежнему рассматривал блондинку и молодого человека. Они не подозревали, что за ними наблюдают, вели себя естественно, и поведение их не оставляло никаких сомнений относительно их намерений. Молодой человек вышел из машины, оглянулся по сторонам. Валерия Петровича он не заметил – тот сидел в уличном кафе на расстоянии метров пятидесяти, в тени зонтика, прикрыв лицо темными очками.

Молодой человек что-то сказал блондинке, которая уже открывала дверь подъезда своим ключом. Та расхохоталась и фамильярно похлопала его пониже спины. В подъезд они вошли обнявшись.

Валерий Петрович грустно усмехнулся и встал из-за столика.

* * *

В лифте блондинка обняла молодого человека. Он нагнулся к ней и стал ее целовать. На шестой этаж лифт тащился долго, и молодой человек успел расстегнуть три пуговицы на блузке девушки.

Они ввалились в полутемную комнатенку мансарды и принялись судорожно срывать друг с друга одежду.

– О Жюли, – пробормотал он по-русски, – я так хочу тебя!

– Подожди, Николя, подожди, – отвечала она по-французски и смеялась, – какой ты нетерпеливый – настоящий медведь!..

* * *

– О Жюли, я так хочу тебя!

– Подожди, Николя, подожди, какой ты нетерпеливый – настоящий медведь!

Эти голоса доносились из большого кассетного магнитофона.

Двое мужчин в наушниках, слушавших запись, обменялись выразительными взглядами.

– О черт! – сказал первый по-английски. – Опять придется слушать эту порнуху.

Из магнитофона стали доноситься звуки любовной борьбы: постанывание, учащенное дыхание, интимный сбивчивый шепот.

Один из мужчин, поморщившись, сделал звук тише.

Магнитофон продолжал писать вздохи и стоны, раздающиеся за стеной, в мансарде.

Наши дни.

21 июня, понедельник.

Таня.

Кто сказал, что понедельник – день тяжелый?

Татьяна Садовникова любила понедельники. Во-первых, в понедельник легче вставать – организм, отоспавшийся за выходные, терпимее относится к будильнику. Во-вторых, в понедельник на улицах Москвы (замечено многолетней практикой) гораздо меньше машин, чем в прочие будни. То ли народ с дач уехать не спешит, то ли в воскресенье так накеросинится, что на следующий день и за руль сесть боится. В общем, красота, пробок почти нет, и на работу поэтому можно выехать попозже.

Вот и сегодня Татьяна вышла из подъезда не в полдевятого, как обычно, а ровно в девять. Одного часа ей должно хватить, чтобы доехать до службы – в район Маяковки. А если она, несмотря на понедельник, вдруг застрянет в заторе – не беда, может и припоздать чуток. Ведь она теперь не простой клерк, а креативный директор – второй по значимости человек в рекламном агентстве. А начальство – как всем хорошо известно (в особенности самому начальству!) – не опаздывает, а задерживается.

Быть начальником Татьяне нравилось. Что уж прибедняться – приятно, когда у тебя отдельный кабинет, и кожаное кресло, и личная секретарша… А еще – приличная зарплата, и статус, и возможность покомандовать! Только самым приятным для Тани были (и это, как говорит отчим, «классический парадокс женской логики») совсем не солидная должность и не круглая сумма в зарплатной ведомости.

Больше всего Садовникова гордилась тем, что совсем не тянула «на директора». Начальницы – они ведь какие бывают? Или старухи-командирши, или стервозные гранд-дамы, или, на худой конец, изможденные молодые женщины с жесткими взглядами. А про Татьяну, что она – директор, ни один человек не догадается, пока не сунешь визитку. У нее типаж совершенно «неначальничий» – молодой и бесшабашный. Фигура – стройная, если брючки – то в обтяжку, если юбка – то выше колена, волосы – пышные, морщин – не имеется. В общем, иногда даже подростки клеятся. На дискотеки в студенческие общаги приглашают… А вечная молодость – это так здорово! Вот бы она еще хотя бы лет десять продлилась!

Однако на одни лишь милости природы и собственный генетический код Таня Садовникова не надеялась – а просто прилагала все силы, чтоб ей никто не давал ее – о ужас! – двадцати семи. Как ни уставала – всегда изыскивала время, чтобы побегать по корту, сходить в бассейн или выдавить стаканчик отвратительного на вкус морковного сока. Как ни лень было – а никогда не забывала, что лицо само по себе молодым не останется. И кусочками льда протиралась, и маски накладывала, и задыхалась над кастрюлей с кипятком, чтобы очистить поры… Иногда – особенно после тяжелых переговоров или затянувшегося рабочего дня – в спортзал она шла, как на каторгу, и от одной мысли, что надо чистить морковку, а потом давиться невкусным соком, ее передергивало. Вместо спорта хотелось в кроватку, вместо здорового напитка тянуло на коньяк… Но Татьяна с искушениями обычно справлялась. Обзывала самое себя лентяйкой и слабачкой. И отправлялась на теннисный корт или в бассейн, а когда возвращалась домой, румяная и усталая, то, прежде чем рухнуть в постель, тщательно очищала лицо и накладывала тонизирующую маску… «Я сама – мой главный капитал!» – повторяла Татьяна. И очень радовалась, что она хоть и начальница, а выглядит – пусть не школьницей, конечно, но задорной студенткой лет двадцати двух. Да и чувствует себя совсем молодой – ходит быстро, чуть не вприпрыжку, и уходящий автобус может догнать на раз…

Правда, на автобусах Таня теперь ездила редко – в основном передвигалась за рулем собственной машины: творческий директор все-таки, какой уж тут общественный транспорт!

В этом году она купила – спасибо должности и высокой зарплате – небольшой джип небесно-голубого цвета – «Тойоту». Как говорят французы, «ноблесс оближ» – положение обязывает. Не пристало второму человеку в «Пятой власти» ездить на маленьком «Пежо», словно какой-нибудь аспирантке.

Когда Таня только задумывалась о покупке более солидной машины, она и предположить не могла, что это приведет ее к сильнейшим нравственным страданиям. Новое авто – это, конечно, круто и здорово, только как с любимцем «пёжиком»-то поступить? Оставить «про запас»? Но двух машин для одной девушки явно много. Два гаража, двойное техобслуживание, два раза ездить в ГАИ на техосмотр – обалдеешь, да и никаких денег не хватит. К тому же соседи начнут коситься и тут же запишут в буржуи. А продавать «пёжика» рука не поднимается. Ведь верный красный автомобильчик прошел с Татьяной огонь, и воду, и медные трубы, он живой, он любит свою хозяйку и просто не переживет, если она отдаст его в чужие, равнодушные или неумелые руки.

Таня решила подарить «пёжика» маме, но Юлия Николаевна, бесконечно далекая от техники, на дочь только руками замахала: «Боже избавь!» Таня обратилась с тем же предложением к отчиму – Валерий Петрович только иронически усмехнулся: «Да я своей тушей такую крошку раздавлю!» А больше никого, кому не жалко подарить любимца, у Тани и не было…

Значит, решила она, так тому и быть. Раз не хочет «пёжик» от нее уходить, то и бог с ней, с новой машиной, будет на нем до самой пенсии – его или своей собственной – ездить. Но тут вдруг вспомнила: Димка Полуянов, давний, верный приятель, журналист из газеты «Молодежные вести», до сих пор катается на затрапезной «шестерке»! Может, предложить «пёжика» ему? Как только эта мысль пришла в голову, Таня тут же (не любила откладывать ничего в долгий ящик!) позвонила ему и попросила приехать по срочному делу.

Полуянов Таниному предложению порадовался. Расцеловал ее, но потом помрачнел и сказал:

– Гусары с женщин денег не берут. И машин тоже. Сколько твой «пёжик» стоит?

– На твое усмотрение, – дернула плечом Таня.

– Три тысячи долларов хватит? – осторожно осведомился журналист.

– Лады.

– А в кредит можно? А то у меня таких денег сейчас нет…

– Ты, – закричала Татьяна, – золотое перо, ведущий репортер «Молодежных вестей» – и у тебя денег нет?! Трех тысяч долларов?..

– «Мне и рубля не накопили строчки», – откликнулся меланхолической цитатой Полуянов.

И Татьяна знала, что Димка не врет. Еще бы у него водились деньги! Получает он, конечно, много, но и тратит немерено. То за свой счет расследование двойного убийства ведет, то в Америку ездит разбираться с похищенными из библиотеки манускриптами…[1]

В конце концов они с Таней договорились, что Полуянов будет выплачивать ей оговоренную сумму в рассрочку – по триста баксов в месяц. Таким макаром меньше чем за год и рассчитается.

Ударили по рукам – Димка запрыгал от счастья. А для Садовниковой главным было, что «пёжик» не уйдет в чужие руки. Полуянов хоть и лихач, но к самой машине будет относиться бережно: чистить, мыть и холить. К тому же он обещал: по первому Татьяниному слову давать «пёжика», если ей вдруг понадобится или просто захочется покататься.

Сделку провернули весной, и теперь Таня стала рассекать по столице на новеньком маленьком джипчике. Всем хороша машинка – шустрая, приемистая, послушная! Одна беда: дать «Тойоте» собственное имя у Тани пока не получалось. Именовать джип, согласно цвету, «Голубым» – не годилось, возникали ненужные ассоциации. Окрестить «Рафиком» – похоже то ли на азербайджанское имя, то ли на латвийский микроавтобус. «Четверка» – тоже не подходит, вызывает совершенно лишние аллюзии с отечественным автопромом…

…Вот и сегодня, утром двадцать первого июня 20** года, Татьяна всю дорогу до офиса вполуха слушала радио и крутила в голове всевозможные ласковые имена… «Джипяра»? Грубо. «Голубичка»? Плоско. «Джипунчик»? Длинно. Настолько увлеклась этой игрой, что ехала, считай, не глядя – водительский опыт у нее большой, можно уже рулить совершенно машинально…Так Таня и доехала, словно на автопилоте, от Новогиреева до офиса на Маяковке. И, погруженная вся в свои мысли, конечно, не заметила, что за ней от самого ее дома следует микроавтобус «Форд-транзит» с затененным лобовым стеклом.

* * *

В девять сорок пять, за пятнадцать минут до начала рабочего дня, Татьяна уже въезжала в подземный гараж рекламного агентства «Пятая власть». Охранник, дежурящий на парковке, встретил ее улыбкой и комплиментом:

– Шикарно выглядите, Татьяна Валерьевна!

– А, просто выспалась! – отмахнулась она (не рассказывать же, что вчера весь вечер проторчала у косметолога и чуть не задохнулась под маской из разноцветных глин). – Ну, как жизнь? Какие новости?

– Жизни без вас, Татьяна Валерьевна, – никакой, – вздохнул охранник (он с удовольствием разглядывал ее ноги, обтянутые модными в этом сезоне розовыми брючками). – А новостей – тоже пока никаких. Никто ж не пришел еще! Вы сегодня первая…

Таня хмыкнула:

– Горю на работе!

Еще раз улыбнулась охраннику, пошла к лифту – и с удовольствием чувствовала, что он провожает ее заинтересованным взглядом: между прочим, не на всех директоров – ох, далеко не на всех! – такими глазами смотрят!

…Агентство «Пятая власть» занимало симпатичный двухэтажный особнячок в районе Маяковки. Домику хоть и больше ста лет, а выглядит как новенький. Только что закончились перепланировка и ремонт, пахнет свежей краской.

По гулкому бетонному коридору Таня подошла к лифту, нажала кнопку вызова. Лифт дзынькнул своим звоночком: мол, я здесь, готов везти, куда хотите. Но двери не открывались: чтобы войти, сначала требовалось оставить отпечаток своего указательного пальца в сканирующем устройстве – новая система безопасности, ее установили по инициативе шефа «Пятой власти» Андрея Федоровича Теплицына.

– На, получи! – Хоть лифт и бездушный, но ему Таня тоже улыбнулась. Приложила указательный палец к сканеру.

– Добро пожаловать! – механическим голосом откликнулся лифт.

– Мерси, – усмехнулась Таня, проходя в кабину.

Поначалу Тане не нравились подобные меры безопасности. Она ведь не на ракетной базе работает и не в секретном институте! Но вскоре Таня привыкла. А что, даже удобно: ни надоедливый поклонник на работу не заявится, ни заботливая мамочка, ни шизофреник, свихнувшийся на рекламе. Теперь, после ремонта, любых гостей агентства никогда и ни за что – будь это хоть самый разнаиважнейший клиент! – вообще не пускали выше первого этажа.

Особняк перепланировали так: первый этаж – только для посетителей. Тут располагались приемная и три просторные переговорные комнаты, снабженные всем необходимым для многочасовых толковищ – бумагой, ручками, минералкой и кофе. А на второй этаж, где помещались рабочие кабинеты, допускались исключительно сотрудники агентства. Таня уже успела оценить, что в этом, помимо заботы о безопасности и конфиденциальности, имелся важный психологический момент. На встречи с клиентами рекламисты, словно небожители, спускались в переговорные комнаты откуда-то сверху – и это действовало на заказчиков впечатляюще. Кроме того, никто из неизбранных не видел внутреннюю кухню агентства: столы, заваленные бумагами, эскизы плакатов на стенах, немытые чашки и недоеденный пирожок в отсеке для чаепитий.

…Таня вознеслась на лифте на второй этаж.

Вдоль пустынного коридора тянулись кабинеты. Первым от двери был ее отдел – креативный. Таня снова вложила указательный палец в сканирующее устройство. Дверь щелкнула и отворилась.

Как и предупреждал охранник с парковки, она оказалась сегодня в офисе первой. Рекламисты – люди творческие, по утрам любят поспать и на работу чаще опаздывают, нежели приходят вовремя.

Ее встретили четыре молчаливых компьютера, четыре стола в полном творческом беспорядке. Здесь сидели двое копирайтеров и двое дизайнеров – две творческие пары, подчиненные непосредственно ей.

Таня пересекла рабочую комнату и вошла в отсек своей личной секретарши – Наташки. Сразу же за крошечным секретарским предбанником располагался Татьянин кабинет. Она толкнула дверь. Внутри отдела двери не запирались – и не то чтобы на электронный замок, а даже на обычный ключ.

В Танином кабинете – таком родном, таком привычном – все было как всегда: опущенные жалюзи, стол, сейф, удобнейшее кожаное кресло. На столе стояла немытая кофейная чашка – в пятницу Татьяна засиделась допоздна, секретарша Наташка к тому времени уже ушла, а мыть самой посуду Тане не захотелось. Словом, кабинет выглядел совершенно так же, как в тот момент, когда она покинула его два дня назад.

Однако… Однако профессионал – к примеру, опытный разведчик (каковым был Татьянин отчим Валерий Петрович) – по мельчайшим изменениям в обстановке смог бы заметить, что за прошедшие выходные здесь кто-то успел побывать.

* * *

Постепенно агентство наполнилось народом. Пришли дизайнеры, копирайтеры – Полина с Родиком да Мишка с Артемом. Каждый счел своим долгом заглянуть в Татьянин кабинет и поздороваться с ней. С традиционным двадцатиминутным опозданием вбежала запыхавшаяся секретарша Наташка. Рухнула за свой столик, принялась лихорадочно краситься. Татьяна прервала это увлекательное занятие, выглянув в предбанник – секретарша немедленно приняла виноватый вид. Таня не стала распекать подчиненную, просто холодно сказала:

– Наталья, будь любезна, сделай мне кофе. – А потом смягчила стальные нотки в голосе: – Да и сама можешь попить.

На столе у Татьяны лежал список немедленных, срочных, неотложных дел: «12.00 – презентация проекта; позвонить в «Кока-Колу»; позвонить в Би-Би-Ди-О…» – и так далее, из двадцати двух пунктов. Начиналась обычная, будничная круговерть.

В Танин кабинет вошел шеф. Как всегда, без стука. Татьяна приподнялась в кресле, приветствуя его. Босс, Андрей Федорович Теплицын, ответил на ее рукопожатие.

– Здравствуйте, Андрей Федорович.

– Привет, Татьяна Валерьевна.

Андрей Федорович был ушлым, умным и хитрым. Татьяна отдавала себе отчет в том, что процентов восемьдесят заказов добывал для агентства именно он, генеральный директор. Связи его казались безграничными. Он был вхож во многие правительственные, думские, банковские и «нефтяные» кабинеты. И пуще того – был своим в соответствующих саунах и охотничьих домиках. Приближенность Андрея Федоровича к власти и деньгам приносила сочные плоды, и зачастую Танина работа над тем или иным проектом начиналась после того, как в ее кабинет входил Теплицын и с деланой небрежностью бросал: «Я тут для нас заказец раздобыл».

Смета заказа всякий раз оказывалась как минимум полмиллиона долларов.

У Андрея Федоровича имелась еще одна черта, зело способствующая его карьере: он был невероятно, умопомрачительно красив. Тонкие черты лица, ясные голубые глаза, волевой подбородок, прямой нос. При улыбке на щеках его появлялись задорные юношеские ямочки. Одевался шеф тоже шикарно, с тщательно продуманной дорогой небрежностью. Сегодня он был особенно хорош. Таня поневоле залюбовалась элегантными коричневыми ботинками, голубой рубашкой с красным галстуком и стильным светлым костюмом – не иначе как от «Этро». Да, шеф умеет себя подать, и нет, пожалуй, ни одной женщины на свете, которая не обратила бы внимания на столь яркого тридцатисемилетнего красавца. Татьяна сама не раз думала: «А что, если вдруг он… И я с ним… Ну, словом, что будет, если он вдруг проявит ко мне неслужебный интерес?» Впрочем, эти ее раздумья ни разу проверить на практике не удалось: к ней Андрей Федорович (равно как и к другим женщинам в агентстве) относился по-деловому – и никак иначе. При этом он не являлся «голубым» (каковых чересчур много развелось в творческих кругах). Теплицын был женат, обожал двух своих крошек-дочурок, а если и имел любовниц, то они таились где-то настолько далеко от агентства, что до подчиненных доносились о его похождениях только глухие, смутные слухи.

– Как дела, Танюшка? – спросил Андрей Федорович, присаживаясь на край Таниного стола. На людях они были по имени-отчеству, тет-а-тет переходили на «ты».

– Хорошо идут дела, все нам родина дала, – прибауткой откликнулась творческий директор.

После пары необязательных реплик – как прошли выходные? как семья? – Андрей Федорович начал разговор по делу:

– Давай-ка мы с тобой посмотрим «объективку» на Брячихина. Надо начинать по нему работать.

Брячихин был депутатом Госдумы – незаметный, из второй сотни, но очень богатый. Он жаждал сделать политическую карьеру и собирался на ближайших выборах выдвигаться в мэры Москвы. Но о его амбициозных планах мало кто знал. В основном его ближайшее окружение, в которое теперь волей-неволей вошли еще двое: Андрей Федорович с Татьяной. Именно в их агентство (хвала связям Теплицына!) Брячихин обратился, чтобы раскрутить свою персону.

Работа с Брячихиным началась с того, что чрезвычайно доверенный психолог после двух дней возни с депутатом – собеседований, тестов, ролевых игр – составил его объективный психологический портрет. Манеры, свойства, черты характера политика были тщательно проанализированы и препарированы. На основе этой «объективки» «Пятая власть» собиралась первым делом составить для депутата рекомендации: что в его внешности и характере выпячивать на публике, а что – тщательно скрывать.

Психологическая «объективка» на Брячихина являлась документом чрезвычайной секретности. Немудрено: любому человеку было бы крайне неприятно, если бы его нелицеприятный психологический портрет стал вдруг достояниям гласности, – а тут публичный политик, депутат Госдумы, будущий (возможно) мэр Москвы. Поэтому с психолога, работавшего с Брячихиным, была взята строжайшая подписка о неразглашении. В самом агентстве «Пятая власть» видели документ только двое: Андрей Федорович и Татьяна. Больше того: его даже компьютеру не доверили – психолог написал «объективку» от руки. Теперь она лежала у Садовниковой в сейфе.

– Прямо сейчас начнем? – спросила она у босса. – А то в двенадцать у меня презентация проекта по сети супермаркетов.

– Давай прямо сейчас. Успеем покумекать.

Таня достала из сумочки ключ от сейфа. Повернулась на своем вертящемся кресле к железному ящику, вставила ключ в скважину. Сделала пару оборотов.

– А код? – спросил бдительный Андрей Федорович.

– А, я не выставляла, – беспечно откликнулась Татьяна.

Босс скорчил недовольную гримасу.

Таня распахнула дверцу сейфа – и остолбенела.

Сейф был пуст.

Строжайше секретный документ исчез.

* * *

Спустя час Татьяна снова рулила на своей «Тойоте». Теперь она ехала по проспекту Мира на окраину. Таня направлялась к отчиму.

Она была неисправимой оптимисткой и почти не сомневалась: все будет хорошо. Сейчас она приедет к Валерию Петровичу и все ему расскажет. А потом даст «вводные»: кто имел доступ к сейфу, как зовут подозреваемых. И тогда отчим посидит в кресле, полуприкрыв глаза, пошевелит губами в стиле Ниро Вульфа – и выдаст решение. Подумаешь, проблема: какая-то бумажка из сейфа исчезла!

…Хотя Андрей Федорович, узнав об исчезновении документа, взбесился дико. Переменился в лице, стал нервно крутить аристократически тонкие пальцы. Все повторял: «Катастрофа. Иначе не скажешь». А Татьяна пыталась его утешать, говорила, что «все образуется». Лично она и правда никакой катастрофы пока не видела. Ей вообще казалось, что пропажа «объективки» на Брячихина – просто чья-то шутка, довольно неуместная. Она даже предложила собрать ее креативный отдел, объявить всем о пропаже и попросить «шутника» вернуть документ на место.

– Нельзя этого делать!!! – завопил в ответ на ее предложение Андрей Федорович.

– А что же, по-твоему, можно? – ледяным тоном процедила Татьяна, которая не терпела, когда на нее кто-либо повышал голос.

Теплицын стал вслух перечислять варианты, и получалось, что нельзя ничего. В милицию обращаться, ввиду полной конфиденциальности документа, – нельзя. К бандитской «крыше» – тем более. И даже к частным детективам, по тем же причинам, – совсем нежелательно. Тогда Таня сказала:

– У меня есть человек, который может нам помочь.

– Кто? – скептически откликнулся Теплицын.

– Мой отчим.

– Его зовут Шерлок Холмс? – по-прежнему не скрывал своей иронии Андрей Федорович.

– Нет, Ниро Вульф.

Брови Теплицына удивленно поползли вверх.

– То есть?

– Мой отчим – Валерий Петрович Ходасевич.

– Кто он такой?

– Полковник ФСБ. Аналитик, бывший разведчик-нелегал. И абсолютно надежный человек.

– Н-да? Насчет разведчика и полковника – охотно верю. Но… Ты можешь гарантировать, что он – абсолютно надежный?

– А я у него – любимая падчерица. Как дочка, только ближе. Он все для меня сделает.

Скрепя сердце Теплицын согласился. А что ему еще оставалось делать – своих-то предложений не было… И тогда Татьяна объявила в отделе, что уезжает по срочной служебной надобности, поручила Мишке Колпину и Артему Пастухову самим провести презентацию проекта, а Наташке – переадресовывать все важные звонки на мобильник. Подчиненные не могли скрыть своего удивления поведением начальницы. Полина и Родик, творческая парочка, во все глаза глядели на взбудораженную Садовникову. Вторая пара, Тема и Миша, переглядывалась между собой, а секретарша Наташка даже кончик язык высунула – так разбирало ее любопытство…

«А ведь один из них, – мелькнула у Татьяны непрошеная мысль, – вор. Или, того хуже, подставщик «. Она спешно отогнала неприятное, похожее на изжогу чувство подозрительности и на рысях помчалась в гараж.

…Валерий Петрович удивился и обрадовался нежданному визиту падчерицы. Удивление свое постарался скрыть, а вот радость маскировать не счел нужным.

– Как раз к обеду, – прогудел он, расцеловывая Татьяну в обе щеки. – Пойдем, подкормлю тебя.

– Ой, Валерочка, – отмахнулась она, – да я еще совсем не голодная.

Ходасевич обычно просыпался рано, на заре, и обедал с давно заведенной пунктуальностью ровно в полдень.

– А у меня на обед язык по-старомосковски и цыпленок по-каталонски.

– Мм… Звучит изысканно.

– Вот и пойдем, потрапезничаем вместе.

– Все забываю тебя спросить: где ты так хорошо научился готовить?

– Ну, ты же знаешь: мама твоя, Юлия Николаевна, стряпать никогда не любила. Так что у меня просто не оставалось выбора.

– И все равно: чтобы готовить так, как ты, нужен особый талант.

– А он у меня есть.

– И еще большая практика. Стажировка в каком-нибудь крутом ресторане.

– У меня и она имеется.

– Как это? – удивилась Татьяна. – Откуда?

– Я ведь четыре года поваром в посольстве проработал.

Татьяна вытаращила глаза на отчима.

– Ты никогда не рассказывал! В каком посольстве?

– В одной заграничной столице.

– В какой?

– Ну, какая разница…

– В нашем посольстве? Советском?

– Нет, – покачал головой отчим. – Другой державы. Иностранной.

– Какой? Где? Ну, скажи! – затормошила его Татьяна. – Что ты там делал? Ну, Валерочка, милый!

Она готова была забыть о собственных неприятностях, чтобы только узнать хоть какие-то подробности секретной службы полковника Ходасевича.

– Не могу, дорогая, – развел руками Валерий Петрович. – «Совсекретность» с дела еще не сняли. Вот выйдет срок давности – обязательно расскажу.

– А когда он выйдет?

– Через семьдесят восемь лет.

– Да ты смеешься надо мной! Шпион несчастный! Боров! – закричала Татьяна и двинула отчима кулачком в плечо.

Ходасевич легонько перехватил Танину руку и вроде бы шутливо завел ее на прием.

– Ой-ой, больно! – запричитала Таня, хотя ей не было ни капельки больно.

Ей нравилось в общении с отчимом порой изображать ребенка – и чувствовать себя соответственно. Все взрослые, реальные заботы куда-то отступали, и возникало чувство, словно она в далеком, давно прошедшем детстве… Будто бы она девочка, а отчим – взрослый, мудрый, сильный человек – снова ведет ее за ручку в зоопарк и, усадив на свои широченные плечи, показывает, как бултыхаются в искусственном пруду белые медведи…

…Обед действительно получился изысканным. Таня сама не заметила, как уплела и три кусочка языка, и цыплячью ножку, а потом и добавку – крылышко, да с гарнирчиком – цветной капустой в яйце и сухарях… В общем, «быть мне толстой коровой!». Но, с другой стороны, она навещает отчима не так уж часто, а сегодняшние лишние калории можно будет в спортзале сбросить…

После кофе Таня достала из сумочки сигару в тубусе и протянула ее Валерию Петровичу.

– Вот, держи. Купила тебе по дороге. Настоящая «гавана».

– Спасибо, Танюшка! – искренне обрадовался Ходасевич. И добавил с самоиронией: – А я все думаю, чего мне еще для сходства с Черчиллем не хватает!

Он аккуратно обрезал сигару серебряной карманной гильотинкой (которую тоже когда-то подарила Таня) и засунул ее в рот. При этом ловко изобразил из себя британского премьер-министра военной поры: насупленные брови, оттопыренная нижняя губа, брюзгливое выражение лица. Сходство получилось столь впечатляющим, что Таня расхохоталась:

– Да ты, Валерочка, артист!

Воистину: с отчимом, этим замечательным дядькой, напрочь забываешь о собственных проблемах. Никому на свете не удается смешить ее так, как ему.

Окно кухни было распахнуто в тихий московский дворик, оттуда струилось мягкое тепло июньского лета. Сизые клубы ароматного дыма окутывали мощный торс отчима. От раннего сытного обеда в теле разливалась приятная истома. Тане хотелось забыть обо всем, чтобы все на свете проблемы отлетели прочь… Но Валерий Петрович смахнул пепел с сигары и проговорил:

– Ну, выкладывай, что случилось.

Таня удивилась. Она ни словом, ни намеком не упомянула пока о своих проблемах.

– А откуда ты знаешь, что у меня что-то случилось?

– Я знаю тебя, – грустновато усмехнулся отчим. – Стала бы ты в будний день, да еще с утра, вместо работы, срываться ко мне, старику.

– Ну, во-первых, ты далеко не старик… – машинально возразила Таня. – А во-вторых… Во-вторых, у меня действительно неприятности.

– Рассказывай.

И Таня поведала о пропаже из своего сейфа, о том, как кража обнаружилась сегодня утром, и о беспрецедентной конфиденциальности исчезнувшего документа.

– Что ты сама обо всем этом думаешь? – спросил ее отчим, когда она изложила историю в общих чертах. Лицо его разительно переменилось с того момента, когда он наслаждался вкусным обедом, балагурил и изображал из себя Черчилля. Взгляд стал цепким, губы сжались, на широком лбу проявилась морщина.

– Представления не имею, – пожала плечами Татьяна.

– Кого может заинтересовать пропавший документ?

– Да кого угодно! Всех!

– А точнее?

Вопросы Валера задавал резко, отрывисто.

– Ну, я не знаю… Конкурентов депутата Брячихина… Его врагов… Прессу… Спецслужбу какую-нибудь…

– Что уж такого страшного написано в этой вашей «объективке»? – с делано невинным видом поднял брови отчим.

– Что? – Татьяна усмехнулась, на секунду сосредоточилась и процитировала на память: – «Субъект обладает гипертимным типом личности на грани психопатологии… Имеет склонность к экзальтированно-демонстративному поведению… В реакциях на внешние возбудители субъекта проявляются маниакально-истерические черты его характера …»

– Звучит как диагноз.

– Вот именно. И это только одна страница. А там таких – четырнадцать.

– Психологи – они такие. Умеют припечатать, хоть святых выноси, – ухмыльнулся Валерий Петрович.

– На деле-то ничего страшного нет, – развела руками Татьяна. – Брячихин просто активный болтун, товарищ Обещалкин… Только в «объективке» все это написано такими мудреными словами, что народ сразу решит: по нему дурдом плачет…

– И фамилия депутата в документе упоминается?

Таня, скривив недовольную гримасу, кивнула.

– Да, причем с полным титулом!

– Неразумно, – покачал головой отчим.

– Так это ж документ для внутреннего пользования!

– Был, Таня. Был.

– Ты думаешь, все так плохо? – прикусила губу Таня.

– Сама посуди. К некому «икс» попал в руки этот документ. Раз он оказался у него – значит, уже стал достоянием гласности.

– И что теперь делать?

– Есть здесь некая нелогичность… – раздумчиво проговорил Валерий Петрович. Сигара догорала в его толстых пальцах, окутывая всю его фигуру дымом.

– А именно?

– Вот смотри. Допустим, некто «икс» – человек или организация – работает против вашего депутата Брячихина. Он, этот «икс», естественно, заинтересован в секретных сведениях, характеризующих возможности, силы и слабости депутата. Эти сведения имеются в вашем документе… Пока – полная аналогия с секретным докладом о состоянии некой страны, которым интересуются шпионы другой страны… Правильно?

– Допустим.

– Но если шпиону попадает в руки подобный доклад, – продолжил свои рассуждения полковник Ходасевич, – что он обычно делает?

Он пристально посмотрел на Татьяну.

Та пожала плечами. Она не понимала, куда клонит отчим.

– Он снимает доклад на микропленку, – продолжал Валерий Петрович. – А затем кладет его на место… Почему? – Он нацелил на Татьяну сигару.

Она не ответила, только досадливо пробарабанила пальцами по столешнице.

– Во-первых, потому, – сказал полковник, – чтобы агента, работающего на противника, не разоблачили. А во-вторых, чтобы неприятель – в данном случае этот ваш Брячихин – не проведал, что противник на самом деле о нем все знает…

Отчим положил сигару дотлевать в пепельнице.

– В вашем же случае все наоборот, – заявил он. – Похищение произошло демонстративно. Документ просто выкрали.

– Может, – с легкой язвительностью возразила Таня, – наш шпион непрофессионал? И у него, совершенно случайно, не оказалось с собой микрофотокамеры?

– А ксерокс в вашем отделе есть? – прищурился отчим.

– Есть, – опустила Таня глаза.

– Вот тебе и ответ.

– А может… – заспорила она, понимая, впрочем, что спор уже проигран, однако природное упрямство не позволяло ей никогда уступать без борьбы, и она продолжала сражаться даже в самой безнадежной ситуации. – Может, наш шпион не знал, что у нас есть ксерокс? Или не умел им пользоваться?

– А может, он вообще слабоумный слепоглухонемой, – саркастически проговорил Ходасевич, и Татьяна смирилась.

– Но тогда что все это значит? – воскликнула она.

– Возможно, – протянул Валерий Петрович, – демонстративное исчезновение документа означает, что кого-то хотели подставить…

– Подставить? – вскинулась Татьяна. – Кого конкретно?

– Трудно сказать. Может, ваше агентство в целом. Может, твоего босса Теплицына. А может, лично тебя.

* * *

Московский ресторан «Венеция» был совсем новым и располагался неудобно – на обочине третьего транспортного кольца, поэтому посетители его своим вниманием пока не баловали. В сени псевдоколонн скучали человек десять официантов в париках и камзолах, а гостей присутствовало только двое. Один лет пятидесяти, другой значительно моложе – годов, наверное, тридцати, оба безупречно одетые и постриженные. Они сидели за столиком в углу и тихо беседовали, запивая красным вином мясо по-неаполитански.

– Ну, я тебя поздравляю, – произнес тот, что помоложе. – Дело пошло.

Собеседник небрежно кивнул:

– Знаю. Уже видел.

– Ну, и как тебе? – вкрадчиво спросил молодой.

Пожилой скривился:

– Посмотрим, что будет дальше…

Молодой отодвинул тарелку, впился в собеседника внимательным взглядом и требовательно спросил:

– О чем ты?

Пожилой не смутился. Спокойно выдержал его взгляд и сказал:

– О том, что пока меня твоя затея не впечатляет. – И припечатал: – Мелко, банально, скучно.

– Ну, это же только начало, – пожал плечами молодой. – Как говорится, разгон. Первая передача. А дальше-то все веселей пойдет. Чем выше скорость, тем острей ощущения.

– Чем дальше, тем лучше, говоришь? – кисло откликнулся тот, что постарше. – А я думаю, что ударным должно быть именно начало. Зацепка. Лихой старт.

– Тут ты не прав, – твердо сказал молодой. – Нельзя же всех под одну гребенку причесывать! У нас подходы другие. И задача иная. Так что начало совершенно нормальное. Все по плану, как доктор прописал. А дальше все завертится так, что пальчики оближешь.

– Ты раньше времени-то не радуйся, – предостерег старший. – Ты, по-моему, не отдаешь себе отчета, с кем связался. Они люди умные, хитрые и с большими связями. Поэтому будь предельно осторожен. Понял? Предельно!

– Да все я понимаю! – досадливо откликнулся молодой. – Будь спок! Всё под контролем, и все будет хоккей. Мы еще покажем им небо в алмазах! Да и сами получим удовольствие.

Он снова придвинул к себе тарелку и принялся торопливо доедать остывающее мясо по-неаполитански.

Понедельник, день.

Таня

Таня запросила у отчима чаю – цыпленок по-каталонски оказался островат. Но пить захотелось не только поэтому. Теперь, по нешутейно озабоченной реакции отчима, она наконец осознала всю серьезность случившегося и всю неприятность своего собственного положения, и ей требовалось взять тайм-аут, подумать, «переварить»… Валера засыпал в заварной чайник чаю, затем сходил в комнату и вернулся на кухню с большим кожаным блокнотом.

– Пройдемся по деталям, – предложил он, усаживаясь на подушки кухонного уголка.

– Как скажешь, – смиренно отозвалась Татьяна.

– Начнем с окна в твоем кабинете. – Отчим нацепил на переносицу большие очки и открыл кожаный кондуит. Пристально глянул на Татьяну из-под очков. – Сейчас лето. Возможно, его перед уходом забыли закрыть?

– Нет, ну что ты! Я его всегда закрываю, когда ухожу. К тому же оно на сигнализации. Если вдруг не запрешь – сирена будет визжать, охрана тут же прибежит.

– Хорошо. – Валерий Петрович сделал пометку в блокноте. – Теперь двери. Как они запираются?

– Я же тебе рассказывала: у нас новейшая система охраны. Какая-то американская. Пускают только по отпечатку пальца. Не думаю, что такую систему можно сломать. Или взломать.

– Хорошо. – Еще одна пометка. – А что насчет самого сейфа?

– Сейф какой-то новый, маленький. Тоже импортный. Помимо ключа, у него был код, но я… – Таня горестно вздохнула. – Я им не пользовалась. Боялась, что забуду или перепутаю. У меня в голове и так целая каша из этих кодов: пин для кредитки, пин для мобильника… Ну, я и решила, что с кодом для сейфа будет явный перебор…

– А ключ?

– Я его носила на своей связке. Вместе со всеми другими ключами: от машины, квартиры.

– Где ключи лежали у тебя в рабочее время?

– В сумочке. Я их никогда не вынимала.

– А сама сумочка?

– На моем столе. – Татьяна пожала плечами. – Ну, или на стуле. Или на подоконнике. В общем, где угодно в пределах моего кабинета.

– А у кого запасной ключ от сейфа?

– Он один и только у меня.

– Так не бывает, – жестко сказал отчим и посмотрел на нее поверх очков. – Всегда есть запасной.

Тане послышался металл в голосе Ходасевича, и она внутренне поежилась, представив, насколько неуютно чувствовали себя те люди, которых полковник допрашивал по-настоящему. Валерий Петрович испытующе глядел на нее.

– Говоришь, есть запасной? – проговорила она растерянно и отвела глаза. – Не знаю… Я не знаю, где он хранится.

На секунду ее обуял страх: как в детстве, словно она набедокурила в школе, получила двойку или дурацкую запись от училки в тетрадь – и идет домой, холодея от того, что Валерочка узнает и станет ругаться. Валерочка…Она никогда, даже в самом раннем детстве, не называла его папой и знала, что он ей – не отец. Но он никогда не ругал ее. Никогда. Мама – та кричала и наказывала. А Валерочка – нет. Однако, несмотря ни на что, не маму, а именно его Таня всегда боялась, когда делала что-то неправильное. Вот и сейчас она нервно облизнула губы.

– Чай уже заварился, – промолвила она. По сравнению с детством Таня ловко научилась скрывать страх и владеть своими эмоциями. И уводить разговор в сторону.

Она разлила душистый «Липтон» по чашкам.

– Есть варенье – мамино, крыжовенное, – предложил полковник.

– Мамино крыжовенное? – скорчила гримаску Татьяна. – Не хочу. А конфет у тебя нет?

– Не держим-с.

– Все худеешь?

– Пытаюсь. – Отчим развел руками.

– По-моему, не очень получается, – заметила жестокосердная падчерица.

– Смотря что считать целью. Если твои пятьдесят килограммов – то мне до них далеко. А если мои обычные шесть пудов – я почти в норме. – Валерий Петрович похлопал себя по пузу, а потом отхлебнул чай и придвинул к себе кожаный блокнот. – Ладно, вернемся, как говорят французы, к нашим мутонам. Итак, похищен важный документ. Кто, скажи мне, Танюшка, знал, что он находится у тебя в сейфе?

– Кто? Я знала, – легкомысленно откликнулась Татьяна.

– Это естественно. – Полковник метнул на падчерицу строгий взор. – Еще?

– Андрей Федорович Теплицын, наш начальник, тоже знал.

Полковник кивнул.

– Дальше.

– А дальше… Я не знаю… Вроде больше никто.

– Значит, – Валерий Петрович пристально взглянул на Татьяну, – получается, что если документ не брала ты, его взял Андрей Федорович?

Таня пожала плечами.

– Но может, – предположила она, – кто-то залез в сейф, не подозревая, что там? Случайно?

– Случайно? А что он тогда в сейфе искал? Золото-бриллианты?

– Ну, там у нас порой деньги лежат. «Черный нал».

– Большие суммы?

– Иногда. Но не больше десяти тысяч долларов.

– Когда последний раз там были деньги?

Таня задумалась.

– Да уже месяца два назад.

– Так. – Отчим постучал авторучкой по столу. – Значит, точно знали о содержимом сейфа двое: ты и Теплицын. А кто мог подозревать о наличии там документа?

– Я думаю, – вздохнула Татьяна, – любой человек из моего отдела. Мы с Андреем Федоровичем о существовании «объективки» специально не распространялись, но и тайны особой из этого не делали.

– Что ты имеешь в виду?

Татьяна пожала плечами.

– Мы с боссом пару раз разговаривали о документе. Разговоры могли слышать мои сотрудники.

– Каким образом? Вы что, в коридоре о нем болтали? Или в столовой?

– Нет, но кабинет у меня маленький. Двери в него я обычно не закрываю. Наташка, моя секретарша, тоже, в свою очередь, не закрывает дверь из своего предбанника в отдел.

– Жизнь на виду, за стеклянными стенами, – усмехнулся отчим. – Евгений Замятин, роман «Мы».

– Просто мне так удобнее, – парировала Татьяна. – Я всегда слышу, кто из моих сотрудников чем занимается.

– А они – чем занимаешься ты, – припечатал полковник.

– Но я же главнее, чем они, – не сдавалась Таня.

Отчим только рукой махнул от такого упрямства и не счел нужным дальше спорить с падчерицей.

– Значит, все указывает, – сказал он, откидываясь на спинку диванчика, – на то, что документ похитил кто-то из своих.

– Мне бы очень не хотелось так думать… – протянула Таня. – Но что еще остается? Доступ в нашу контору – по отпечатку пальца; доступ в отдел – тоже. В базу данных замка, я знаю, внесены пальчики семерых человек: меня, Андрея Федоровича и пятерых моих сотрудников. Вот и весь круг подозреваемых.

– А если в этот ваш «дактилоскопический ключ» засунет палец кто-нибудь посторонний?

Татьяна пожала плечами.

– Дверь не откроется. И раздастся сигнал на пульте охраны. Мы ради интереса проверяли.

– А я думал, – иронично заметил отчим, – что эта ваша система чужой палец откусывает.

– Нет, слава богу, – усмехнулась Таня.

– Кто же у вас тогда в кабинетах убирается? – не оставив ироничного тона, спросил полковник. – Неужели вы сами?

– А чего ты усмехаешься? – неожиданно обиделась Татьяна.

– Просто не могу тебя представить со шваброй в руках.

– Да я, в общем-то, и сама себя со шваброй не могу представить, – согласилась Таня.

– Каким же образом к вам в отдел попадает уборщица?

– Уборщица приходит по четвергам и понедельникам. И убирает кабинеты она в рабочее время, когда все на месте.

– Это же неудобно, – заметил отчим. – Сидишь за компьютером, а тебе мокрой тряпкой по ногам елозят.

– Согласна. Зато есть гарантия, что уборщица не выкинет эскиз какого-нибудь важного макета. И не скоммуниздит для конкурентов результаты наших исследований или разработок.

– Значит, – ухватился за последнюю фразу Валерий Петрович, – у вашего агентства есть еще что скрывать – помимо того документа?

– Конечно, всяких конфиденциальных данных полно. И исследования рынка по той или иной группе товаров. И результаты эффективности нашей рекламы… Конкуренты за такую информацию дорого бы дали.

– «Дорого» – это сколько?

– Ну, это я фигурально выразилась. Как-то с трудом могу представить, чтобы какое-нибудь всемирно известное агентство, типа «Огилви» или «Ясперс энд бразерс», шпионило за нами. Я подобных случаев в нашем бизнесе вообще не припоминаю.

– О коммерческом шпионаже вряд ли кричат на каждом углу, – рассудительно заметил отчим. – Хорошо, теперь поговорим о последствиях кражи. Если всплывет информация, что у вас в компании пропал важный документ, – это сильно ударит по вашей репутации?

– Думаю, изрядно, – кивнула Таня.

– Есть ли среди твоих сотрудников те, кто в обиде на вашу фирму?

– В обиде? Вряд ли. По-моему, они все в достаточной степени к нам с Андреем Федоровичем лояльны. Платим мы им хорошо. Никто за последний год никакого открытого недовольства не высказывал. Бурчат, конечно, по углам…

– О чем бурчат?

– В основном что в выходные и по вечерам приходится работать… Но, Валерочка, я не могу представить, чтобы кто-то из них…

– А представить придется, – жестко прервал Татьяну полковник. – Потому что похитить документ больше некому.

* * *

Хотя никто никаких объявлений не делал, весть о том, что что-то случилось, по агентству разнеслась быстро. Сотрудникам достаточно было сопоставить крайне озабоченное лицо Андрея Федоровича, вышедшего из кабинета Садовниковой, и поведение самой Татьяны, которая следом выскочила из своего закута как ошпаренная кошка и куда-то унеслась. Работники «Пятой власти» немедленно отложили дела, взялись пить кофе и вслух строить различные предположения о том, что же произошло. Поскольку люди все были творческие, версии звучали злоязычно – в диапазоне от юмора до гротеска.

– Босс предложил Садовниковой руку и сердце, и она помчалась свадебный букет заказывать, – высказался копирайтер Мишка Колпин.

– Нет, они оба расстроенные были, – рассудительно возразила секретарша Наташка.

– Значит, Танька беременна от Теплицына, – заявил дизайнер Артем Пастухов, – и тот погнал ее делать аборт.

– Круто! – оценил шутку напарника Мишка.

– Они, наверное, узнали, что от нас какой-нибудь важный клиент уходит, – попыталась вернуть коллег к реальности другой копирайтер, Полина Павленко. И уколола: – Например, ваши колбасники, которым вы в четвертый раз макеты переделываете.

Родик Щапов – напарник Полины, дизайнер – опять перевел разговор в шутейную плоскость:

– А Танюха, чтобы клиента вернуть, срочно поехала ему отдаваться.

И хотя Татьянины подчиненные ни разу не замечали ни оттенка каких-либо особых отношений между нею и Теплицыным, ни ее излишнего кокетства с заказчиками, все равно злоязычный разговор крутился вокруг секса. Словом, в отсутствие Тани сотрудники вели себя так, как ведет себя любой коллектив в отсутствие начальства: вдохновенно об этом самом начальстве злословили.

…В творческом отделе за чайным столом собралось пятеро.

Один человек из этих пяти прекрасно знал, что на самом деле случилось, но недоумевал наравне с остальными коллегами.

Он очень хорошо играл свою роль.

* * *

В то же самое время Валерий Петрович отставил чашку из-под чая и спросил Татьяну:

– Ты кого-нибудь подозреваешь?

– Понятия не имею, – дернула та плечиком. – Пожалуй, никого.

– Тогда расскажи мне о каждом из своих сотрудников.

– С кого начинать?

– С того, кто тебе больше нравится.

Таня вспыхнула.

– А с чего ты взял, что мне вообще кто-то из них нравится?

– Ну, в любом коллективе, – примирительно прогудел отчим, – кто-то нравится меньше, кто-то – больше.

Таня пожала плечами, как бы принимая извинения Валерия Петровича.

– Все пятеро моих подчиненных, – начала она, – люди молодые. Никому еще и тридцати нет. У всех – высокая зарплата.

– Какая конкретно? – перебил полковник.

– У копирайтеров с дизайнерами – около тысячи плюс бонусы. У Наташки, секретарши, – примерно семьсот. Долларов, я имею в виду.

Отчим покачал головой.

– Я всегда знал, что в рекламе жулики работают, – заметил он иронически, – но не думал, что работа этих жуликов настолько высоко оплачивается.

– А как же! – в тон ему отыграла Татьяна. – Чтобы народ дурить, большой ум нужен. И квалификация.

Ей приятно было, что с «допрашивательного» тона Валерий Петрович хоть иногда соскальзывает на иронический: тогда он выглядит не как суровый полковник ФСБ, а как любимый отчим.

– Расскажи о каждом своем сотруднике персонально, – попросил Валерий Петрович. Его лицо снова стало серьезным, взгляд сверлил Татьяну. – Начни с женщин.

– Почему с женщин? Ты же спросил, кто мне больше нравится. А мне по жизни больше нравятся мужчины, – ответила Таня, стараясь удержать юмористически-отстраненный тон: так ей было легче.

– Женщины – существа более коварные, чем мужики.

– Ох, поспорила бы я с тобой, – вздохнула Таня, – да не хочу отвлекаться… Ладно, с женщин так с женщин… Номер один – Полина Павленко. Ей двадцать семь лет. Копирайтер. Окончила Институт стали и сплавов…

– Подожди, – перебил отчим. – Ты меня всегда учила, что копирайтер – это человек, который рекламные тексты пишет. А тут – «стальной» институт…

– Всяко бывает, – пожала Татьяна плечами. – В нашу профессию откуда только не приходят. Можно хоть арбузо-литейное ПТУ окончить – главное, чтобы талант был. Вот и у Полинки он тоже есть… Она еще лет в девятнадцать приняла участие в каком-то конкурсе для рекламщиков-любителей. Заняла шестое место. Ее пригласили в одно агентство поработать – сначала бесплатно. Она себя проявила и после института пошла туда уже на ставку.

– Эта Полина Павленко давно у вас работает?

– Года четыре.

– Дольше тебя, – заметил отчим.

– Да, – кивнула Таня. – И она, конечно, хотела, чтобы ее на мое место назначили – начальником креативного отдела.

– Почему ж назначили не ее?

– Она странная.

– В смысле?

– Одевается, как хиппи. Носит сережку в носу. Иногда молчит целыми днями. Обратишься к ней, а она ответит односложно – и снова молчит.

– Настоящая творческая личность, – заметил Валерий Петрович.

Таня кивнула.

– Ага. Только она слишком уж творческая, чтобы быть начальником.

– А по работе к ней претензии есть?

Татьяна задумчиво помотала головой.

– Она очень толковая. Иногда такие слоганы и тексты выдает – закачаешься. Даже я, бывает, завидую. Совсем как-то странно, парадоксально у нее мозги работают.

– Она замужем?

– Нет, но живет с бойфрендом. Уже года два.

– Успехом у мужчин пользуется?

– Не особенно, – хмыкнула Таня. – Она дылда, больше ста восьмидесяти. Фигура у нее какая-то нескладная. И нос длинный, висячий. Вечно лохматая, никогда никакой прически. Ногти грызет. А потом, она, по-моему, мыться не любит. Даже потом от нее иногда попахивает. Представляю, какой кавардак у нее в квартире творится.

– Как же вы такое терпите? – изумился Валерий Петрович. – А этот, как его, – «дресс-код»? Внутрифирменная этика?

– Полинка с клиентами не общается, а мы… Мы и потерпеть можем. Хотя… Мне самой как-то неудобно, но Наташка, секретарша, пару раз делала ей замечания.

– Как у Полины обстоят дела с наркотиками?

– А почему ты вдруг спросил?

– Типаж у нее уж больно подходящий.

– Точно не знаю, – покачала головой Татьяна. – Хотя вряд ли. Может, иногда травкой и балуется. Но тяжелые наркотики наверняка не употребляет. Иначе она бы в творческом отделе работать просто не смогла. Героин мозги напрочь выжигает.

– Это точно, – кивнул полковник. – Но продолжим о Павленко. Может, у нее есть какие-то проблемы? На чем ее могли бы зацепить?

– Я не знаю. Мне она никогда ни на что не жаловалась.

* * *

На расстоянии километров десяти по прямой от того места, где разговаривали Татьяна и Валерий Петрович – в рекламном агентстве «Пятая власть», – Полина Павленко вышла из комнаты творческого отдела в коридор. Оглянулась. В коридоре не было ни души. Никто, кажется, не мог ее подслушать.

Полина подошла к окну, присела на подоконник и вытащила из кармана линялых джинсов мобильный телефон. Набрала номер. Когда соединение установилось, она, не здороваясь, тихо спросила:

– Ну, что? Чем он сейчас занимается?

* * *

Валерий Петрович записал скорописью в свой кожаный кондуит данные на Полину Павленко. Спросил Таню:

– Ее адрес?

– Точно не знаю. Она где-то в Строгине квартиру снимает.

– Телефон?

Таня достала мобильник, выудила из записной книжки домашний и сотовый номера Полины, сообщила их отчиму. Тот записал, попросил:

– Хорошо. Кто там у нас следующая?

Таня вздохнула:

– Опять про женщину? Не выйдет. Нелогично.

– Почему?

– Потому что у каждого копирайтера есть, как мы говорим, «творческая половина». Ну, вторая, как бы неотделимая, часть. А в паре с Полиной работает мужчина. Родик. Ну, или Родион Щапов. Дизайнеры вообще всегда работают с копирайтерами в паре. Копирайтер выдает идеи, придумывает образы и стиль, а дизайнер его идеи воплощает: делает эскизы, рисует макет или раскадровку ролика. Иногда, правда, и сам дизайнер что-нибудь выдумывает – и тогда они с копирайтером пляшут от его изобразительного решения. Но это не в случае с Родиком. У него вата вместо мозгов.

– Зачем же вы его тогда взяли? – поинтересовался Валерий Петрович.

– Он художник классный. Просто, что называется, милостью божьей. Стиль у него легкий, веселый. То, что в рекламе как раз и надо. Он на нас на всех шаржи нарисовал. Да так похоже! Кстати, не хочешь ли – он и на тебя шарж сварганит?

– Нет уж, спасибо, – поморщился отчим. – Я со своим пузом и так выгляжу как шарж. На самого себя.

– Ты выглядишь очень мило и колоритно, – подольстилась Татьяна.

– Зеркало мне обычно сообщает обратное… Ладно, что еще ты знаешь о Щапове?

Таня дернула плечиком.

– С Полиной Павленко они – идеальная парочка. Я имею в виду не секс, а по части работы. Понимают друг друга с полуслова. Все ее гениально-безумные идеи он подхватывает и воплощает. И очень хорошо получается. Полинкиных мозгов им с Родионом на двоих хватает.

– А их сотрудничество не переросло во что-то большее?

– Нет, – уверенно покачала головой Татьяна. – Во-первых, Щапов на полголовы ниже Павленко. Во-вторых, он красавчик писаный и цену себе знает. На такую швабру, как Павленко, вряд ли польстится.

– А с кем-нибудь в агентстве у него был роман?

Таня слегка покраснела.

– Он ко мне клинья подбивал, – призналась она. – Но без всякого успеха. Ты же знаешь, Валерочка, я не люблю глупых мужчин.

– Получив от тебя атанде, он обиделся на тебя? Разозлился? Может быть, злобу затаил?

– Да не похоже. Он, мне кажется, и атаковал меня без особой надежды на успех. Так, для порядка. И мой отказ воспринял как должное.

– Он женат?

– Нет. Живет один. Говорят, большая квартира на Чистых прудах. Шестикомнатная.

– Откуда у него такое богатство?

– Родители Родика вроде бы умерли (или погибли – я точно не знаю), и квартира ему в наследство осталась.

– Годков ему сколько?

– Под тридцать.

– Пороки, слабости?

– Он не пьет. Не курит. Вот разве что в казино захаживает.

– Играет по-крупному?

– Обычно нет. Он играть раз в месяц ходит, в полнолуние.

– Как это? – изумился полковник.

– Я ж тебе, по-моему, говорила: в рекламном бизнесе одни фрики[2] работают. Родька говорит, что в полнолуние у него интуиция обостряется. И карта прет.

– Он не людоман[3] часом?

– Да вроде нет. Остановиться может. И по-крупному редко проигрывает. Правда, однажды, месяца три назад, всю зарплату в «Византии» просадил. Мне Наташка, моя секретарша, рассказывала. Он тогда у всех деньги занимал до получки.

– Это любопытно, – пробормотал отчим, делая пометки в блокноте. Затем попросил у Татьяны номера телефонов дизайнера Щапова и тоже аккуратно занес их в ежедневник.

* * *

Родион Щапов вышел из творческого отдела и направился в сторону туалета. Походка его была беззаботной, попутно он напевал приятным баритоном:

Ты прости меня, малыш, – ду-ду-ду – дуру,

Если любишь, то простишь – ду-ду-ду – дуру…

Однако когда Щапов вошел в «комнату отдыха», от его деланой веселости не осталось и следа. Он закрылся в одной из кабинок и вытащил из внутреннего кармана пиджака какую-то бумагу. Это было письмо – мятое, все в пятнах. На конверте вместо марки расплывался чернильный штемпель.

Родион надорвал конверт и вытащил тетрадный листок, испещренный булавочно-мелкими буковками. Щапов вздохнул и принялся читать.

Он не знал, что за ним наблюдает скрытая видеокамера.

* * *

Валерий Петрович Ходасевич встал и прошелся взад-вперед по кухне. Нашарил пачку своей любимой вонючей «Явы» и закурил.

– Валерочка, вот ты о моих сослуживцах расспрашиваешь, – промолвила, воспользовавшись паузой, Татьяна. – А что ты собираешься дальше делать?

Отчим отвечал неопределенно.

– Посмотрим, – буркнул он. Потом уселся на свое место за столом, придвинул поближе к себе пепельницу и спросил, окутываясь клубами ядовитого дыма: – Кто у нас там следующий?

– Что за вонь ты всегда куришь! – поморщилась Таня, отгоняя от себя рукой зловредный дым. – Если говорить о женщинах, то следующая на очереди – моя секретарша, Наташка.

– Слушаю тебя со всем возможным вниманием.

– Наталья Соколова, – словно бы по писаному начала Татьяна. Ей уже изрядно надоел допрос отчима. (А чем еще была их нынешняя кухонная беседа, как не допросом?) – Ей двадцать три года, с мужем развелась. Окончила полиграфический институт. У нас работает два года. Проживает с родителями. Характер совсем не выдержанный и далеко не нордический. Неоднократно замечена в порочащих ее связях.

– Посерьезней, Татьяна. – Отчим постучал авторучкой по столу. – Что значит «замечена в порочащих связях»?

– То и значит, – фыркнула Таня. – Прошлым летом была беременна, болтала, что замуж выходит, на свадьбу нас звала, а потом бац – с женихом разругалась и сделала аборт. А вообще вы, мужики, про таких, как она, говорите: «слаба на передок». Партнеров Наталья меняет как перчатки. Нередко снимает в клубах мужиков на одну ночь – а утром до свидания.

– А ты откуда знаешь?

– Да она сама обо всем треплется. А я у нее вроде наперсницы или старшего товарища.

– А с вашими коллегами у нее интимные связи были?

– С Родиком Щаповым – да, она мне сама рассказывала. Но недолго. Два или три свидания. Потом он ей, как она сама выразилась, «осточертел, оттого что слишком глупый». Кажется, и с другим дизайнером, Темкой Пастуховым, у нее тоже были шашни, но тут Наташка почему-то молчала как рыба. И Теплицына нашего она, конечно, хотела бы соблазнить – только это у нее вряд ли получится.

– А почему нет? Теплицын что – нетрадиционной ориентации?

– Да нет, вполне традиционной. Просто у него, во-первых, принцип: «Не гуляй, где живешь». Во-вторых, Наташка – в общем-то создание примитивное и не очень-то красивая, а Теплицын наш – человек с запросами. И со вкусом.

– Какой-нибудь скелет в шкафу у этой Натальи имеется?

Таня пожала плечами.

– Да, похоже, нет. Живет она с родителями, не пьет, не курит, наркотики не употребляет, в азартные игры не играет.

– А как бы ты охарактеризовала ваши с ней личные отношения?

– Какое это имеет значение? – слегка нахмурилась Таня.

– Все-таки ты – ее начальница. На две ступени выше ее стоишь. Она тебе кофе подает. А вы ведь почти ровесницы.

– Не знаю, Валерочка, – вздохнула Татьяна. – С виду она – сладкая-сладкая. А на самом деле, может, меня и ненавидит. Только скрывает это.

* * *

В это самое время Наталья Соколова сидела в своем закутке в агентстве «Пятая власть» и что-то быстро-быстро печатала. Руки вдохновенно порхали над клавиатурой. Вид у нее был самый деловой.

Однако человек, вдруг заглянувший ей через плечо (а была бы на работе Таня, она б непременно так и сделала), увидел бы: Наташка печатает личное электронное послание, испещренное смайликами.

«Миленький мой, – писала она, – я по тебе уж-ж-жасно соскучилась. Когда мы увидимся, я преподнесу тебе один клевый сюрприз. Не спрашивай какой, но, обещаю, тебе понравится. Очень-очень-очень. У нас сегодня на работе тишина. Начальница моя, грозная Татьяна, куда-то свалила. У нее из сейфа какой-то важнейший документ украли. Будем надеяться, что Теплицын за это как следует ее вздрючит. Или вообще уволит.

Сегодня мне снилось, как мы с тобой гуляли по белому-белому пляжу, а на нас сверху падали кокосовые орехи. Ты их разрезал и кормил меня из рук.

Целую тебя тысячу раз.

Твой котенок».

Наталья перечитала письмо, вздохнула и щелкнула мышкой по иконке «отправить».

Тот, кто исподволь наблюдал бы за нею, был бы немало удивлен – потому что столь интимное письмо оказалось послано одновременно трем разным адресатам.

* * *

– Итак, у нас осталось трое твоих сослуживцев, – сказал отчим.

– Почему трое? Двое! – удивилась Татьяна. – Вторая творческая парочка, дизайнер Артем и копирайтер Мишка. И все.

– А что, своего Теплицына ты априори исключила из числа подозреваемых? – прищурился отчим.

– Нет, не исключила… – слегка смешалась Татьяна. – Но… Ему-то зачем красть документ?

Таня подошла к открытому окну, сунула нос меж прутьев решетки, втянула пахнущий сиренью воздух. Улыбнулась стайке воробьев, деловито клюющих землю. Позавидовала двум подросткам – они сидели на лавочке у подъезда и с самым беззаботным видом пили пиво.

На белый «Форд-транзит», припаркованный метрах в двадцати от подъезда Ходасевича, она не обратила никакого внимания. И уж тем более ей не пришло в голову, что именно эта машина сегодня «провожала» ее от дома до офиса, а потом – к Валерию Петровичу…

Отчим тем временем продолжал допрос:

– Так почему же вором не может быть Теплицын?

– Андрей Федорович этот документ сто раз видел, – заупрямилась Таня. – Десять раз мог снять с него копию. И потом, он же понимает, что если эта история всплывет – нашему агентству кранты.

– И все-таки я бы не стал сбрасывать Теплицына со счетов.

– Верно, – вздохнула Татьяна. – Вы, кагэбэшники, если уж подозреваете, то подозреваете всех. Давай, записывай в свой «кляузник». Андрей Федорович Теплицын. Тридцать семь лет. Хорош собой, великолепно одевается. Ты его, наверное, в телевизоре видел – лет пять назад. Его в ту пору частенько показывали.

– Не припоминаю, – покачал головою отчим.

– Ну да, ты же по телевизору только детективы смотришь, – съязвила Таня.

– Почему только детективы? – парировал Валерий Петрович. – Еще мультики.

Вид у него во время этой реплики был пресерьезный, и Татьяна расхохоталась.

Отсмеявшись, сказала:

– Теплицын и вправду несколько лет назад гремел. Он большим агентством на телевидении руководил. Торговал рекламным временем в «ящике». Вся телевизионная реклама была в его руках. Но потом Андрея Федоровича из этого бизнеса выдавили. Кто и как – я подробностей не знаю. Он никогда не распространялся. Тогда он ушел с ТВ и решил начать все с нуля. Вот и создал наше агентство.

– Он богатый человек?

– Еще какой! – кивнула Таня. – Наверное, миллионер. Долларовый, я имею в виду.

– Зачем же такому богачу еще и работать? – удивился Валерий Петрович. – Жил бы себе где-нибудь на Майорке.

– А вот я Андрея Федоровича понимаю, – развела руками Татьяна. – Без работы скучно.

– Хочешь сказать, если б у тебя был миллион долларов, ты бы все равно работала? – скептически прищурился Ходасевич.

– Н-ну, – протянула Татьяна, – годик я бы отдохнула: в кругосветное путешествие поехала б – может, даже с тобой…

– Мерси, конечно, – вставил полковник, – но я до сих пор невыездной…

– …а потом, – закончила Таня, – я все равно стала бы каким-нибудь делом заниматься. Иначе с тоски помрешь.

– Понятно, – кивнул отчим. – Вы с Теплицыным два сапога пара. Оба трудоголики. А какие у твоего Андрея Федоровича слабости? Привычки, пристрастия?

– Он привык жить на широкую ногу. На даче у него ты, кажется, бывал.

– Хорошая хибара, – подтвердил Валерий Петрович, – просторная.[4]

– Плюс, – продолжила Таня, – у Теплицына квартира в самом центре Москвы, с видом на Кремль. Отпуск он проводит в экзотических местах: сафари в Африке и все такое… Ни в чем предосудительном замечен не был. Ведет себя как паинька. Не курит, наркотиками не балуется, пьет только по служебной необходимости: с высокопоставленными друзьями или заказчиками. Правда, охотиться любит – то на уток, то на волка…

– А есть у него поводы подставлять лично тебя?

– Не могу себе представить, – пожала плечами Татьяна, – зачем ему меня подставлять? Он и без того в два счета может меня уволить.

– Ты не ответила на вопрос. – Взгляд Ходасевича снова стал жестким.

– А мне кажется, что ответила. – Таня взбрыкнула и тоже постаралась говорить жестко. – Если Теплицын хотел бы от меня избавиться, он сделал бы это в открытую. Он не из тех, кто копит злобу и бьет исподтишка.

* * *

Андрей Федорович сидел в своем кабинете, глубоко откинувшись в качающемся кожаном кресле и возложив ноги на стол (эту американскую привычку он приобрел в Гарварде, где стажировался в ранних девяностых).

Андрей Федорович был незаурядным человеком – и сам о себе хорошо сие знал. Воспринимал он это обстоятельство как объективный факт, вроде того, что Луна вращается вокруг Земли. Правда, все детство и юность (попавшие как раз на последние советские годы) ни он сам, ни близкие ему люди не могли сформулировать: а в чем же конкретно заключается его талант? И это для подростка Андрюши было отчасти мучительно: с одной стороны, прекрасно знать, что ты выбиваешься из общей серой массы, но, с другой, не понимать – а в чем конкретно ты лучше, чем другие. В школьных успехах? Но это ведь не достижение. Любой хотя бы слегка смышленый парень (или девица с чугунной задницей) могли обеспечить себе постоянно отличные оценки. Однако лишь школьные достижения были единственным видимым – до поры до времени – талантом Андрея Теплицына.

Его родители, типичные представители советской научно-технической интеллигенции, мечтали о всесторонне развитом сыне, в духе тех инженеров начала двадцатого века, что и романсы пели, и стихи декламировали, и ложу держали в опере. Поэтому они отдали Андрюшу в английскую спецшколу, а также в школу музыкальную и на фигурное катание. Английский впоследствии ему весьма пригодился; музыкой и танцами на льду Теплицын занимался с очевидным отвращением. Да и получалось у него играть на пианино и скользить по катку весьма средне. И только во взрослом возрасте, уже поняв характер своего дарования, он пожалел, что его сызмальства учили бесполезным музыке и танцам, а не шахматам и теннису. Уже в девяностых Теплицын, конечно, и сам освоил шахматы с теннисом и в эти игры играл для дилетанта хорошо – на уровне, наверно, первого разряда. Но время младенчества, когда формируются теннисные и шахматные гении, было безвозвратно упущено – поэтому знаменитым мастером клетчатой доски или рыцарем ракетки Теплицын не стал.

А ведь мог бы. Мог, потому что он был мастером игры вообще. И именно в этом заключалось его дарование. Однако сам Андрей понял, в чем состоит его талант, только окончив институт, в конце восьмидесятых.

Когда начались первые кооперативы и Теплицын с друзьями по институту создали ЦНТТМ (Центр научно-технического творчества молодежи), он заметил, что сам быстрее и полнее любого другого соратника оценивает ситуацию, учитывает все факторы, даже малозаметные, строит хитрейшие и умнейшие схемы бизнеса, острее и точнее прочих принимает решения. Если бы не вдруг наступивший в России капитализм, эти способности Андрея, скорее всего, так и остались бы втуне – советскому человеку не нужно было умение остро мыслить и принимать мгновенные решения в условиях стремительно меняющейся ситуации. Новые времена востребовали таившийся в Теплицыне талант дельца. Востребовали, раскрыли, закалили – и вознесли Андрея Федоровича едва ли не на самую вершину в избранной им сфере бизнеса.

Он многого достиг – очень многого: и денег, и славы. Потом, правда, сорвался с вершины, упал. Не потому, что в чем-то ошибся или не принял во внимание один из факторов в своей каждодневной игре. Просто проявил прекраснодушие. Думал о своих соратниках и противниках чуть лучше, чем они того заслуживали (еще одно наследие советской семьи и школы: изначально считать, что все люди вокруг – в принципе, неплохие ребята). А против него сыграли грязно, подло, безо всяких правил. Ему не простили, что он удачлив, хорош собой, богат и всегда на виду. И он чуть не грохнулся в пропасть.

Но, слава богу, остался жив. (А ведь все, с кем он начинал в ЦНТТМ, убиты, сидят или уехали.) И упал Теплицын не на самое дно. Не вынужден бежать и скрываться. У Андрея Федоровича остались деньги, осталось дело. Сохранились друзья и влияние. И он поднимется. Снова поднимется. Дайте только срок. Он будет умным и хитрым, как прежде, но при этом он еще станет куда более жестким. Теперь он не погнушается ударами из-за угла и запрещенными захватами. «С волками жить – по-волчьи выть». Жаль, он поздновато понял эту истину – только после того, как ему в кровь ободрало всю шкуру.

…Андрей Федорович недолго анализировал ситуацию, сложившуюся после того, как из сейфа Садовниковой похитили «объективку» на депутата Брячихина. Теплицын умел мыслить быстро, мгновенно принимал самые нестандартные решения и тут же их исполнял.

Сидя в своем кабинете – ноги на стол, он набрал номер телефона. Он звонил по прямому проводу депутату Брячихину.

– А, реклама! – приветливо откликнулся тот в трубке.

– Надо повидаться, – проговорил Теплицын.

– Сейчас гляну свое расписание, – по-деловому отреагировал Брячихин и зашуршал на другом конце провода страничками еженедельника.

* * *

В этот самый момент Валерий Петрович тоже перелистнул страницу своего блокнота. Таня украдкой глянула на часы. Уже почти четыре часа они сидели на кухне у Валерочки за разговорами, едой и чаем. Татьяна начала уставать.

– Я не могу понять, – слегка капризно протянула она, – ты берешься за это дело? Или просто так меня расспрашиваешь, из чистого любопытства?

– А как ты сама-то думаешь? – строго глянул на нее отчим поверх очков.

– Думаю, берешься.

Полковник Ходасевич покивал и вздохнул:

– Куда ж я от тебя-то денусь…

– Ура! – шепотом воскликнула она и подольстилась: – Теперь-то, я уверена, все будет хорошо.

– Не говори «гоп», – строго остановил ее Валерий Петрович. – Давай-ка лучше расскажи мне о твоих оставшихся подчиненных.

– По-моему, – вздохнула Таня, – эти двое оставшихся – самые безобидные. Парочка очень талантливая. И адекватная. И без всяких тараканов. Я им всегда самые сложные заказы отдаю. За ними, я считаю, – большое будущее.

– Хватит дифирамбов, – сухо промолвил отчим. – Пожалуйста, конкретней.

– Дизайнер Артем Пастухов и копирайтер Мишка Колпин, – вздохнула Татьяна. – Обоим по двадцать семь. Работают в паре уже года три. Они, между прочим, из всех моих сотрудников – самые высокооплачиваемые.

– Ты с кем-нибудь из них спала? – огорошил ее неожиданным вопросом отчим.

– Ну, Валерочка, у тебя и вопросики!.. – Кровь прихлынула к ее лицу. – В стиле НКВД.

– Я прошу тебя ответить. – Ходасевич был спокоен, как танк.

«Обычные кагэбэшные штучки, – зло подумала она. – Внезапным вопросом выбить допрашиваемого из колеи. Ненавижу, когда Валера эти приемчики ко мне применяет!.. Впрочем, чего уж тут жаловаться: сама просила его помочь. Он и помогает: в меру своего умения и методов».

– Ни с кем из них я не спала, – ответила Татьяна тоном не то что ледяным, а скорее даже близким к абсолютному нулю.

– Но кто-то из них тебе нравится, – утвердительно проговорил отчим.

– Да! Нравится! – с вызовом ответила Татьяна. – Тема мне нравится. Он умный, толковый и добрый. И далеко пойдет. Но ничего у меня с ним не было.

– А почему? – спросил Валерий Петрович ласково, сочувствующе, по-отечески.

– Потому что это вообще не в моих правилах – смешивать работу с личным.

– Но если ты кого-то действительно полюбишь, – одновременно и прозорливо, и сочувственно заметил отчим, – никакая работа тебя не остановит.

– Ты прав, – усмехнулась Таня. Она никогда не могла долго злиться на Валеру и заговорила по-доброму, раздумчиво, доверительно: – Темка, конечно, хороший… Но он большой лентяй. По двадцать раз надо повторять, чтобы что-то делать начал. Он меня прямо из себя выводит…

– А почему его «творческая половина» не подгоняет? – Отчим продемонстрировал, что вполне усвоил рекламный сленг.

– Потому, что «половина» его, Мишка Колпин, сам работать умеет и может сутками за компьютером сидеть – но только если он в форме. А если нет – тогда все, пиши пропало…

– Не понял, – признался отчим.

– Ну, зашибает он…

– Срывы? Запои? – Отчим занес ручку над блокнотной страничкой.

– Да нет, так, алкоголик-любитель… В общем, оба они талантливы, но нуждаются в контроле. Ненадежные.

– За таким, как Артем, никогда не будешь как за каменной стеной, – кивнул отчим, будто мысли ее прочитал и договорил то, что она недосказала.

– Да, ты прав, – вздохнула она.

– А что у них с семьями?

– Оба холостые. Живут с родителями. С девушками, конечно, и тот и другой встречаются, но пока, как мне кажется, ничего серьезного нет.

– Пороки, страсти?

Таня пожала плечами.

– Ну, Мишка, я уже сказала, выпивает… В ночные клубы – оба ходят. Может, травку покуривают. В общем, ничего серьезного. – Она на секунду задумалась и с жаром произнесла: – Нет, Валера! Это не они. Если это вдруг они – значит, я совсем ничего не понимаю в людях.

– Верить людям, конечно, надо, – задумчиво пробормотал полковник Ходасевич, делая пометки в своем блокноте, – но всегда нужно уметь вовремя остановиться.

* * *

Во второй половине дня весь творческий отдел, включая секретаршу Наталью, отправился в столовую «Пятой власти» попить чаю с пирожными. Артем Пастухов в столовку не пошел. Остался в отделе, вызвался дежурить у телефонов – но никто не звонил.

Артем стоял у окна, задумчиво смотрел на летнюю улицу за окном. Редкие прохожие жались в тень, день превратился в по-настоящему жаркий. Автомобили пробирались по переулку, сторожко огибая припаркованные машины.

Вдруг кто-то тихонько подошел к Артему сзади. Не успел тот обернуться, ему прокричали в самое ухо:

– А-а, Пастухов, сволочь! Скоммуниздил у начальницы секретный документик!!

Артем вздрогнул и обернулся. Сзади стоял ухмыляющийся Мишка Колпин.

– Кретин! – пробормотал Тема и замахнулся на товарища. – Что за идиотские шутки?!

* * *

Таня с отчимом закончили разговор только в семь. Полковник звал остаться на ужин – она категорически отказалась. И тогда Валерий Петрович скрепя сердце отпустил ее, напутствовав: «Будем надеяться на лучшее. Только я прошу тебя, Татьяна. Умоляю. Никуда не лезь. И ничего без согласования со мной не предпринимай».

Выглядел отчим бодрячком – как обычно, когда Таня обращалась к нему с какой-нибудь просьбой. Весь подтянулся, глаза засияли. «А ведь я ему жизнь продляю, – мимолетно подумала Татьяна. – Что бы он делал без меня и без моих поручений! Совсем бы протух, бедолага».

Сама же Таня, в отличие от полковника, чувствовала себя усталой и разбитой. Многочасовой разговор с отчимом (порой похожий на допрос) совершенно выбил ее из колеи.

На работу возвращаться смысла никакого не было. Домой ехать – значит, провести вечер в томительных раздумьях: кто да почему похитил документ? Татьяна на секунду задумалась – а потом расплылась в улыбке. Нет, слава создателю, хватит с нее одиноких, тусклых вечеров.

Она поедет к Максу.

Как хорошо, что теперь у нее есть к кому ехать!

* * *

В свои двадцать семь Таня считала: может, ей и удается выглядеть как принцесса, только вот в чем беда: принца-то все равно не найти. Принцев нынче не существует. Вымерли. Исчезли как вид. Остались где-то там – в двадцатом, а скорее даже в девятнадцатом веке.

– Ты просто слишком разборчивая, – упрекала ее мама. – Смотри, довыпендриваешься: будешь вековать в старых девах.

– Ах, мама, оставь, – отмахивалась Татьяна. – Лучше быть одной, чем с кем попало.

Но от мамули так просто не отвяжешься.

– Как ты могла бросить Ванечку?! – упрекала Юлия Николаевна. – Он такой положительный, такой хозяйственный…

– У меня на хозяйственных аллергия, – фыркала дочь.

– А чем тебе Том не угодил? – вздыхала мама. – Богатый, красивый…

– …занудный, – подхватывала дочь.

– У тебя все занудные! – взрывалась Юлия Николаевна. – А годы-то идут! Время уходит! Биологические часы тикают.

– У меня ничего не тикает, – беспечно отмахивалась Таня.

Она старалась не принимать причитания мамми близко к сердцу, но все равно после таких разговоров у нее напрочь портилось настроение. Хорошо хоть отчим ее всегда понимал. Да и поддерживал – в том числе и когда она кавалерам отставку давала. С Томом она рассталась – один Валера и одобрил. И согласился с тем, что примерный, хозяйственный Ванечка бесшабашной падчерице тоже не пара.

– Не паникуй, Танюшка, – утешал ее толстяк. – Все у тебя будет.

– А когда? – вздыхала она. – Вон, мамми меня биологическими часами пугает.

– Не слушай ты ее, – успокаивал Валера. – У Юлии Николаевны, мамы твоей, подход родом из девятнадцатого века, полностью устаревший. А ты – девушка нового поколения. Ты и сама пока не хочешь замуж, ведь правда?

Таня задумывалась.

– Кто его знает… Свадьбу с фатой – вроде уже хочу. А жить с дураком – нет.

– Значит, живи, как живется, и между делом ищи себе умного, – резюмировал отчим.

И Таня изо всех сил пыталась. Жила и делала вид, будто пресловутые «биологические часы» ее абсолютно не волнуют. И при этом – постоянно оглядывалась в поисках достойного кандидата. Но картина, увы, выходила удручающей. Взять хотя бы коллег. Шеф, красавец и умница, давно и твердокаменно женат. Тема Пастухов, дизайнер, хоть и талантливый, но лентяй, каких свет не видывал. Его еще можно заставить нарисовать яркую картинку, но вот по жизни… Спроворить такого мужика гвоздь забить или отогнать машину на сервис будет совершенно нереально. Копирайтер Мишка Колпин – наоборот, по Некрасову, «до смерти работает». Но, опять же по классику, «до полусмерти пьет».

И так со всеми: кто страшненький, кто глупый, а кто и вовсе «голубенький»…

«Вот странно, – думала Таня. – Я – девушка практически без дефектов, взбалмошный характер не в счет. А мужчины вокруг все какие-то слабаки. Траченные молью, побитые жизнью… Вырождаются, что ли? Неужели мамми все-таки права и нужно понизить планку?! Смириться и выбрать себе кого попроще?!»

Но так не хочется! Как можно делить кров, обеденный стол и постель с тем, кого ты не уважаешь?!

И как вообще можно уважать мужчин! Вот, к примеру, ситуация, приключившаяся с месяц назад: поздняя ночь. Точнее, уже ближе к утру – три часа. Таня, тогда еще на «пёжике», возвращается с работы. Сил после очередного аврала – никаких. Греет единственная мысль: час назад, когда все коллеги (просьба заметить: сильный пол, мужчины!) уже дезертировали, именно ей (полу слабому!) в голову наконец-то пришла идея. Настоящая, гениальная. И вместе с ней – стойкое ощущение, что и начальник, Андрей Федорович, и даже заказчик, вредный придира, выслушают Танину придумку затаив дыхание. А потом восхищенно вздохнут и, может быть, даже зааплодируют.

Но триумф придет только завтра, поздним утром. А сейчас, глухой ночью, когда даже бездомные собаки и гаишники куда-то попрятались, задача у Татьяны одна – быстро и без проблем добраться домой, из последних сил принять душ и прыгнуть в постель. И поэтому Таня, как ни устала, вела машину очень внимательно. Никаких гонок по пустым улицам, никакого «проскочу на красный, все равно вокруг ни души». Озоровать на дороге можно, только когда кураж и полная легкость в теле. А если ты почти сутки просидела в офисе и в глаза будто песку насыпали, изволь ездить согласно тягомотному правилу: «Сэкономишь минуту – потеряешь жизнь».

Вот Таня и плелась, словно чайница. Ремень безопасности пристегнут, скорость – не выше семидесяти. И даже когда нужно было повернуть налево – на абсолютно пустой дороге, – она покорно остановилась на красный свет и стала ждать зеленой поворотной стрелочки. Скучала, зевала – но ждала. И – вот проклятая усталость! – слишком поздно заметила, что сзади на огромной скорости несется джип…

Будь Таня в форме, с ее-то опытом и быстрой реакцией она бы обязательно что-нибудь придумала. Но, увы, в три часа ночи она оказалась не способной на мгновенные решения. Джип ее все-таки не раздавил, успел вывернуть на встречку и объехать «пёжика». Однако по двери, крылу и бамперу своей тушей скребанул. И, не останавливаясь, помчался дальше, навстречу новым ночным подлостям…

– Козел! – выкрикнула Таня типовое водительское ругательство.

А что самое обидное – в соседнем ряду как раз проезжала «Шкода». За рулем – молодой мужчина, с виду – сильный и благородный. Такого увидишь – и не усомнишься: всегда спасет, всегда поможет. Только современные мужики, как бы они ни выглядели, в экстремальной ситуации ведут себя обычно трусливо и подло. И водитель «Шкоды», хоть и успел, кажется, заметить всю диспозицию – что джип самым наглым образом обидел беззащитную девушку, – останавливаться не стал. Прибавил газу и, будто так и надо, порулил дальше. Ну и кто такие мужики после этого – разве не сволочи!

Что теперь делать? Мчаться за подлым джипом?

Бесполезно, слишком разные весовые категории. Крошечный «пёжик» и огромный «корабль пустыни» с движком в пять литров. Хрупкая девушка – и три лба, которые, как заметила Таня, сидели в протаранившей ее машине. Просто расплакаться и поехать на покореженном «пёжике» дальше, домой? Не ее стиль. Остается одно – вызывать гаишников. Пусть оформляют аварию и объявляют джип в план «Перехват». Хотя бы шанс остается, что негодяев поймают и прищучат. Да и страховка, которую заплатят за «пёжика», тоже не помешает. Одна беда: номера у джипа были такие грязные, что Таня только две цифры и разглядела: «0» и «5». И код региона: Москва, девяносто девятый. Ну, ничего, сколько заметила – столько заметила. А остальное – работа гаишников.

Таня включила аварийку, достала мобильник и набрала «ноль два». Сонная операторша неохотно пообещала, что наряд подъедет, и велела место аварии не покидать.

– Ага, чтобы в меня еще кто-нибудь въехал, – пробурчала злая Татьяна.

– Согласно ПДД, вы должны иметь в автомобиле знак аварийной остановки, – отбрила ее телефонная девушка.

– Спасибо, что напомнили, – едко поблагодарила Таня.

Положила трубку и выставила на дорогу не только знак, но и канистру плюс два ярких пакета из супермаркета: пусть ее будет видно издалека. Береженого бог бережет. Хотя сегодня, как ни страховалась, господь не уберег ее любимую машинку…

Таня нежно погладила «пёжика» по раненому боку и прошептала:

– Тебе больно, маленький? Не переживай, я тебя вылечу!

Она еле сдерживалась, чтобы не заплакать. Ну что за жизнь у нее такая нескладная?! На улице – ночь, а она – одна на пустой, неприветливой дороге, и «пёжика» обидели, и даже позвонить-поплакаться некому… Не будешь же из-за такой ерунды напрягать отчима? Или, допустим, Димку Полуянова, или Пашку Синичкина…

Хорошо хоть гаишники подъехали быстро и вели себя по-человечески. Один – расспрашивал Таню, второй – осматривал машину и записывал в протокол повреждения, а третий – объявлял всем постам координаты джипа-нарушителя: «Попробуем, конечно, поискать, хотя шансов немного. Вот если бы вы номер целиком запомнили!»

И в этот момент… Таня, не веря, аж глазами захлопала: глюки, что ли, начались от переживаний и усталости? – со встречной полосы, наплевав на все правила, к месту аварии подъехала «Шкода». Та самая, синяя, с благородным на вид водителем – который так неблагородно удрал, бросив Таню одну.

Гаишники, крутившиеся вокруг «пёжика», тут же приняли боевую стойку.

– Это еще что за фокусы? – зловеще произнес усталый капитан.

А молоденький лейтенант радостно потер руки и воскликнул:

– Нарывается дядя!

– Это… это… – замялась Таня.

И в тот момент из «Шкоды» выпрыгнул мужчина и, возбужденно жестикулируя, кинулся к гаишникам. Выкрикнул:

– Я засек его! Он у ресторана «Вешняки» припарковался!

– Ваши документы, – невпопад потребовал лейтенант.

– Вы… догнали тот джип? – поняла и просияла Татьяна.

– Сначала гнался, чтобы просто номер рассмотреть. Рассмотрел: А 055 ОО 99. А потом решил: чем черт не шутит, вдруг они сейчас остановятся?! И, как видите, не ошибся, – подбоченился водитель «Шкоды».

– Это свидетель, – объяснила гаишникам Таня. – Он видел, как джип меня протаранил.

– Так, давайте подробней, – приказал гаишный капитан. – И под протокол.

– Да их брать нужно, а вам – протокол! – возмутился Танин добровольный помощник. – Уедут ведь! Ресторан «Вешняки», это отсюда два шага… Быстрее, поехали!

– Ладно, проверим, – неохотно откликнулся капитан.

А Таня взглянула в глаза водителю «Шкоды» (глаза оказались зелеными, с веселыми искорками) и тихо сказала:

– Вот уж не ожидала… Спасибо.

Тот усмехнулся и вдруг спросил:

– Я знаете, о чем сейчас подумал?

– О том, какой вы молодец, – подольстилась Татьяна.

– Не угадали, – улыбнулся хозяин «Шкоды». – Совсем другая и очень странная мысль – что мы будем отвечать, если нас когда-нибудь спросят: где вы познакомились?

– Отвечайте, что на ночной дороге, – ухмыльнулась Садовникова. И подумала: вот интересная метаморфоза с ней происходит! Только что казалось, что ни капельки сил не осталось, хоть падай прямо на асфальт и спи. А сейчас всей накопившейся усталости как не бывало. И она снова улыбнулась «шкоднику»: – На самом-то деле мы пока и не познакомились…

Он протянул руку:

– Меня зовут Макс Мезенцев.

– А я – Таня. Таня Садовникова.

* * *

Вот так «пёжик» напоследок сделал еще одно доброе дело: познакомил Татьяну с героем ее романа. Хотя… Макс, конечно, не совсем герой. И «романом» их отношения, пожалуй, не назовешь. Скорее дружбой с элементами добротного секса.

На роль принца Макс, безусловно, не тянул. Во внешности – ничего царского, родовых поместий и фамильных сокровищ не имеется, вместо «Мерседеса» (современного белого коня) – скучная «Шкода». Работа – тоже самая обычная: торгует холодильниками и прочей бытовой техникой – крупный опт, мелкий опт – дело, безусловно, нужное, но тоскливое до кошмара. И даже – о ужас! – ни единой аристократической привычки. В теннис Макс не играл, на горных лыжах не катался, сигар не курил и хобби имел совершенно дурацкие: обожал копаться в машинах (дикий примитив!), решать шахматные этюды (полная тоска!) и разгадывать кроссворды (типичное развлечение обывателя). В общем, ни капельки не похож на ее прежних поклонников – ярких, неординарных, но – отставленных.

Но именно с Максом Тане на данный момент было хорошо, как ни с кем. Хорошо, потому что с ним – спокойно и надежно. И потому, что на него можно положиться – как в той истории, когда ее протаранил джип и Макс кинулся на выручку. Ну и, помимо этого, в нем еще целый набор редких для современных мужчин качеств. Таня (она любила подо все подводить научную основу) даже список составила: веселый, неглупый, по-хорошему наивный, нормально образованный и неплохо обеспеченный. И еще одна, очень важная, деталь: Макс всегда готов тебя выслушать. Не просто так, для отвода глаз – когда мужики сочувственно кивают, а на самом деле думают о своем, – а он действительно проникается твоими проблемами. Если речь идет о сломанном ногте – Макс сочувствует, если Таня жалуется на разногласия с коллегами – советует, как разрегулировать ситуацию, а если у нее, скажем, «пёжик» не заводится или кран потек – Макс, как бы ни был занят, приедет и починит. Не всякий даже, между прочим, принц будет настолько всерьез принимать твои заморочки.

Так что и гадать не надо, куда ей ехать вечером в понедельник – когда срочно понадобилось пожаловаться на жизнь!

Едва выйдя от отчима, Таня достала мобильник и нажала клавишу быстрого набора. (Макс шел у нее под третьим номером. Впереди были только мама и Валерочка. Сзади – Синичкин, Полуянов и тем более все подруги.) Когда Макс ответил, она требовательно спросила:

– Ты дома?

– Ой, Танечка, – обрадовался Макс. – Ну-ка, скажи мне: стихотворное послание трубадуров, семь букв, четвертая – «ц».

Вот так: два мира, два образа жизни. У кого-то – жизнь рушится, а у другого самая насущная проблема – кроссворд разгадать.

– Канцона, – отрезала Татьяна. И предупредила: – Я сейчас к тебе приеду. Только готовься: у меня тут – полная канцона. В смысле – конец. Капут. Аллес.

Тон Макса сразу изменился. Таня с удовольствием услышала шелест – это полетела на пол газета с кроссвордом – и тревожные нотки в его голосе:

– Можешь рассказать, что случилось?

– Могу. При личной встрече. Ну, все, выезжаю.

– Подожди, – не отставал Макс. – У тебя такой голос… Лучше я за тобой приеду.

– Не надо, – отказалась Таня. – Мне машина нервы успокаивает. Буду минут через двадцать.

– Только осторожненько, ладно? – попросил Макс.

– Вот затрепыхался, – пробурчала Таня. – Тоже мне, квочка-наседка!

– Не ершись! – беззлобно одернул Макс. – Я просто прошу тебя не гнать, вот и все. Давай, жду. Разогреваю пиццу.

Таня положила трубку и впервые за этот долгий день улыбнулась. Как приятно, когда хоть кто-то не говорит с тобой о делах и не устраивает разборки. А просто ждет тебя и греет к твоему приходу элементарную замороженную пиццу.

* * *

Макса можно любить за одну улыбку – неширокую, одними глазами, но такую теплую. Она как море в солнечный день – в ней слепящая синева, искорки волн, нежная пена прибоя…

К улыбкам мужчин Таня обычно относилась недоверчиво. Она судила по себе: ведь очень часто сама улыбалась не от души, а с умыслом. Когда, например, нужно, чтобы гаишник не отобрал права. Или если хотела усыпить бдительность несговорчивого оппонента по сложным переговорам… Так и с мужчинами – чем искреннее они тебе улыбаются, тем больше оснований держать ухо востро: мало ли что скрывается за чарующим, беззаботным оскалом? Ладно, если тебя хотят примитивно в койку затащить – а если у мужика другой умысел? Взять, например, Димку Полуянова. Таня его уже давно раскусила: раз сияет в тридцать два зуба, значит, денег в долг попросит. А шеф, Андрей Федорович, ярче всего улыбается перед тем, как устроить подчиненным грандиозный втык.

И только Макс – проверено неоднократно – никаких личных корыстных целей своей улыбкой не преследует. Таня часто приставала:

– Чего ты светишься? О чем-то приятном подумал?

Максим недоумевал:

– Приятном? А что у нас приятного?..

– Вот и я говорю, – подхватывала Таня. – На улице дождь, на работе у тебя, сам рассказывал, – завал, и в ресторане нас с тобой сейчас чуть не отравили… Ну, и чему улыбаться?

– Тебя это раздражает? – не понимал Макс.

– Конечно, – бурчала она. – На душе кошки скребут, а ты сияешь, как медный пятачок.

– Хорошо, я буду грустным, – покорно соглашался он. Пытался спрятать улыбку, хмурил брови – но, конечно, не удерживался: тут же фыркал и начинал сиять пуще прежнего.

– Ты как младенец, – пожимала плечами Таня. – Только они ржут без причины.

– А ты откуда знаешь про младенцев?

– Мама рассказывала.

– Ах, мама! – беззаботно откликался Макс и тянулся к Тане с поцелуями.

Она делала вид, что рассержена и отворачивается, – а на самом деле едва сдерживалась, чтобы не встать на цыпочки и не поцеловать Макса в беззаботный, смеющийся глаз…

Вот и сегодня – Макс распахнул дверь и немедленно затопил Татьяну своей фирменной улыбкой. И она – уж насколько не в духе была! – не удержалась, растянула губы в ответной гримаске.

– Улыбаешься. Уже хорошо, – похвалил Макс.

Он ласково обнял Таню за плечи, провел в квартиру, усадил на пуфик разуваться.

– Проходи, рыбка моя золотая!

И ни вопроса о том, что случилось: изучил уже Танин характер. Знает, что она терпеть не может, когда на нее с порога набрасываются с расспросами.

– Пицца готова, вино охлаждается. На кухне поедим или в комнате?

Тоже грамотно предложил – чтобы Таня сама выбирала. Если ужинать в кухне, где нет ни телика, ни DVD-проигрывателя, – значит, обсуждать ее проблемы они начнут прямо за едой. Но можно уйти в гостиную, спокойно, под бормотание телевизора, съесть пиццу, а к неприятному разговору вернуться за чаем.

– Сначала поедим. Можно на кухне, но без расспросов. Потом будешь меня жалеть. Ну а после, может, я тебе все и расскажу, – ворчливо сказала Таня.

И подумала: «Все-таки я нахалка! Чем больше Макс со мной носится, тем больше я наглею!» Но, с другой стороны, как не наглеть, если Макс – безотказный? Что ни попроси – массаж, кинопремьеру или суси в два часа ночи – все будет. И на ворчливый тон вкупе с командными нотками Макс никогда не обижается. Вот и сейчас спокойно сказал:

– Ну, тогда пошли в кухню! Совместим два в одном: я и кормить тебя буду, и жалеть.

Стол уже был накрыт – по мужским меркам, вполне пристойно: и тарелки стоят, и ножи с вилками лежат. Шпроты, правда, остались в консервной банке, зато жестянка красуется на фарфоровом блюдце. Макс даже про хлеб не забыл – нарезал целую гору толстых ломтей, будто взвод оголодавших солдат собрался кормить, а сверху хлебной кучи поместил украшение – веточку петрушки.

Таня вновь не удержалась от улыбки. Цапнула петрушку, отправила ее в рот, проворковала:

– Какой ты смешной!

– Ну, вот. Разрушила всю композицию, – упрекнул ее Макс.

Он обвязался фартуком и взялся нарезать пиццу. Задача оказалась непростой: то маслина под нож попадет и разлетится, словно детская бомбочка, то сыр не слушается – вместо того чтоб резаться, расслаивается на сопли-тянучки.

– Горе ты мое, – вздохнула Таня.

Отобрала у Макса нож и порубила пиццу сама.

– Пицца – высший класс. Я ее своими руками улучшил, – похвастался Максим. – Долил кетчупа, побросал соленых огурчиков…

Таня только руками развела:

– Ну, ты даешь! Пицца-то – с тунцом!

– Ну и что? – не понял Макс.

– Тунец и соленые огурцы, сам подумай! Они ведь не сочетаются!

– А ты попробуй! Пальчики оближешь! – продолжал хорохориться он.

Таня пожала плечами и попробовала. М-да, вкус более чем странный. Смесь соленого с очень соленым… Но вообще-то в таком сочетании что-то есть…

– Ну, как? – нетерпеливо спросил Макс.

– Полный экстрим.

Он подмигнул ей:

– Но ты же любишь экстрим!

Таня проглотила еще один кусочек. Нет, соленое дико! А от кисло-сладкого кетчупа аж скулы сводит…

Как сговорились сегодня мужики! Отчим ее острым цыпленком по-каталонски потчевал, сердечный друг экстремальной пиццей травит. И, нахал самонадеянный, кажется, ждет, что Таня начнет осыпать его стряпню комплиментами!

Она уже открыла рот, чтобы сказать Максу: «Нет, милый, на шеф-повара ты не тянешь…»

Но – промолчала. Потому что вдруг поняла: за болтовней, за дегустацией Максовой пиццы, за жаром, которым охватило рот, проблема с похищением документа как-то отступила, стерлась, смикшировалась… И жизнь уже не казалась такой ужасной, как утром – когда Таня по просьбе Теплицына открыла сейф, или днем – когда Валера пытал ее своими допросами…

– Прорвемся! – вдруг невпопад вырвалось у нее.

Макс ее реплике не удивился. Наоборот, воспринял как должное и кивнул:

– Конечно, Танечка, прорвемся!

– Я этим гадам такое устрою! – продолжала она.

– Устроишь, – вновь согласился он.

– Сгною. Уничтожу. Разорву в клочья! – все больше распалялась Татьяна.

Макс только улыбался и кивал. А когда Танин запал наконец кончился, спросил:

– А что хоть случилось?

И тогда Таня с облегчением отставила кисло-острую пиццу и второй раз за сегодняшний день рассказала о своих неприятностях.

Макс слушал ее молча – только кивал. Никаких комментариев не делал, но его фирменная улыбка на глазах угасала…

– Ну, вот и все, – закончила Таня. И потребовала: – Что скажешь?

Вместо ответа Макс вышел из-за стола, обнял ее, ласково встрепал волосы… Таня с наслаждением прижалась к его сильному торсу, отдалась во власть крепких и одновременно бережных рук. Сидеть бы так бесконечно! Но, собрав волю в кулак, она выбралась из его объятий и попросила:

– Нет, ты меня пока не жалей. Давай сначала разберемся. Скажи мне, что ты обо всем этом думаешь?

На вопрос Макс ответил вопросом:

– А что говорит Валерий Петрович? Ты ведь к нему уже ездила?

И опять Таня поразилась: насколько Макс ее хорошо знает. Сразу же догадался, что первым делом она помчалась за советом к Валерочке.

– Да ездила, конечно, – поморщилась Таня. – И говорит он, что ситуёвина – плачевная.

– Преувеличивает, – не согласился Макс.

– Ага, преувеличивает! – взорвалась Татьяна. – Ты хоть представляешь, что будет, когда Брячихин все узнает?!

– А какие у Валерия Петровича мысли? Кого он подозревает?

– Всех, – поморщилась Таня. – Весь мой отдел. И шефа тоже. Хотя шеф-то при чем? Ты бы видел его физию, когда я сейф открыла! Его чуть инсульт не хватил!

Макс задумался. Таня терпеливо ждала. Она уже изучила: мозги у Макса работают непредсказуемо. На первый взгляд его идеи кажутся полным бредом. А потом понимаешь, что истина – это именно то, что сначала казалось полным идиотизмом…

– Как ты сама думаешь: зачем документ украли? – неожиданно спросил Макс.

– Продать конкурентам, – без запинки ответила Таня.

– Валерий Петрович с тобой согласен?

– Не вполне. Он говорит так: зачем красть, если можно просто снять копию?

– Умно, – оценил Макс. – Хотя в некоторых случаях оригинал ценится дороже, чем копия.

– А еще Валера считает, что украсть могли и по другой причине.

– По какой?

– Для того, чтобы кого-то подставить.

Макс пожал плечами.

– Подставить? Кого?

– Меня.

– Таким вот образом? По-моему, слишком сложно.

– По-моему, тоже, – согласилась Таня.

– Ну, вот. Мы с тобой одинаково мыслим. Нет, думаю, документ украли ради документа, а не ради подставы. А почему ты решила, что Теплицын здесь ни при чем?

– Но ему-то зачем?! Он столько сил положил, чтоб этот заказ хапнуть!

– А вот смотри. – По тому, как загорелись Максовы глаза, Таня поняла: сейчас он озвучит одну из своих идей – из тех, что на первый взгляд выглядят полной ерундой, а на поверку зачастую оказываются верными. – Ваш Теплицын получил заказ на раскрутку Брячихина, так? Брячихин ему кто – сват, брат, друг?

– Да вроде нет, – неуверенно ответила Таня. – Никакой особой дружбы. Просто клиент.

– Ну, вот и давай рассуждать. Кто у этого Брячихина основной оппонент?

Таня смутилась:

– Я… я даже не знаю. Мы ведь к этому заказу еще не приступали… Да и вообще я в политике не очень…

– А я тебе скажу: фамилия его оппонента – Прокудин.

– Да? – удивилась Таня. – А откуда ты знаешь?

– А я все на свете знаю… Вот и представь комбинацию: допустим, конкурент Брячихина, этот Прокудин, узнал про существование «объективки». И про то, что она хранится в вашем агентстве. А ему, кровь из носу, нужно эту «объективку» получить и Брячихина скомпрометировать. Ну, и как он поступит?

– Попробует подкупить кого-то из наших сотрудников. Меня, например. Или кого-то из моих подчиненных.

– Ответ неверный, – покачал головой Макс. – Ты исходишь из того, что конкурент Брячихина знает о том, что документ хранится именно в твоем сейфе и к этому сейфу может подобраться любой из твоих сотрудников…

– Ну, это элементарно, – возразила Таня. – Он подкупает кого-то из наших – и тот ему все выкладывает.

– А я бы на его месте поступил по-другому. Зачем работать с «шестерками», если можно договориться с главным? Зачем подкупать по мелочи, если можно просто купить оптом?

– Хотя бы потому, что это будет дороже, – не согласилась Таня.

– Не факт. Я, конечно, не уверен, пойдет ли на такое Прокудин. Но я знаю вашего Теплицына, а он тот еще жук, своей выгоды никогда не упустит. И я, Танечка, совсем не исключаю, что Теплицыну куда выгодней не раскручивать Брячихина, а продать его.

– Но зачем же он тогда взялся за этот заказ?!

– А вот затем и взялся. Чтобы устроить Брячихину собеседование с психологом и составить этот злосчастный психопортрет. А потом продать его конкурентам.

– Но почему бы ему просто не сделать копию? Брячихин, может, ни о чем бы и не узнал!

– Я же тебе говорил: в некоторых случаях подлинник ценится дороже.

– По-моему, слишком сложно, – по-прежнему не соглашалась Таня.

– А ты все-таки узнай, в каких отношениях Прокудин пребывает с твоим Андреем Федоровичем, – посоветовал Макс.

– Ладно, – неохотно согласилась Таня. – Узнавать я, конечно, ничего не буду, но Валерочке твою версию расскажу. Пусть он проверит.

Внезапно она почувствовала, как устала. Ведь целый день ее терзают. Сначала шеф орал. Потом Валерочка мучил многочасовыми расспросами. А теперь еще и Макс строит версии и совсем ее не жалеет… На глаза навернулись слезы.

Макс, умница, тут же уловил ее настроение, и сыщицкий блеск в его глазах мгновенно погас. Он встал, снова обнял Татьяну, снова дал ей уткнуться в свою грудь… И тихо сказал:

– Я не прав, Таня.

– Почему? – прошептала она.

– Потому что не о том мы с тобой говорим…

Он бережно подхватил ее на руки.

– Пойдем, моя девочка, я тебя уложу! И посижу рядом, и буду жалеть…

Таня благодарно потерлась щекой о его подбородок и промурлыкала:

– А можно, ты будешь меня не просто жалеть?

Ее губы нащупали его рот, накинулись на него – жадно, яростно, словно в последний раз. Макс ответил на ее поцелуй, и Таня, проваливаясь в исступление страсти, подумала: «Да плевать я хотела на этих Теплицыных и Брячихиных! Даже думать о них не хочу!»

Вторник, утро.

Таня

Ночь с Максом была, как всегда, хороша. Раннее утро тоже прошло роскошно: кофе в постель, теплые булочки, ласковые слова, жаркие поцелуи… А после завтрака Макс исполнил любимый Танин каприз: расчесал ей волосы – нежно, но качественно, будто парикмахер из самого что ни на есть элитного салона. Одна беда: заехать домой и переодеться Таня уже не успевала, потому пришлось следовать в офис во вчерашней одежде. Моветон, конечно, появляться в одном и том же два дня подряд, а что поделаешь? Максовы рубашки ей безнадежно велики и годятся только в качестве халатов, а запасного гардероба Таня в квартире любовника не оставляла. Держать свои вещи у мужчины – прямой путь попасть в зависимость, а Таня зависеть ни от кого не хотела – даже от лапочки Макса.

«Наташка наверняка съязвит, что я во всем вчерашнем… И Темка, сто пудов, спросит между делом, но лукаво-лукаво: «Изволили дома не ночевать, Татьяна Валерьевна?» Да и Теплицын тоже заметит, он всегда замечает, как я одета… Ну и ладно. Отшучусь-отобьюсь».

…Только шутить с Татьяной никто сегодня не стал. В «Пятой власти» ее встретили холодно. Охранник на входе, противу обычая, даже не улыбнулся и, словно видит Таню впервые, потребовал пропуск. Андрей Федорович, с которым они столкнулись в коридоре, посмотрел мимо нее и поздоровался сквозь зубы. А Мишка Колпин наоборот: глазел с любопытством и предвкушением во взоре… Так, наверное, коллекционер бабочек смотрит, когда готовится наколоть на булавку очередной экземпляр.

«Ведут себя, будто у меня гонконгский грипп», – злилась Садовникова.

Не нужно быть Кассандрой, чтобы понять: слушок по агентству уже пошел. Ясно, что деталей никто не знает, но суть очевидна: госпожа творческий директор (вызывающе успешная, неприлично красивая, чересчур самоуверенная) наконец-то села в лужу.

Даже Наташка – уж ее-то профессия обязывает быть всегда невозмутимой! – и та не удержалась в рамках бесстрастности. Едва Таня на порог, как секретарша – никогда, кстати, не вставала при ее появлении! – вскочила, стушевалась, залепетала:

– Здравствуйте, Татьяна Валерьевна… рада вас видеть… может, что-нибудь нужно?

– Как обычно: кофе и список звонков, – буркнула Татьяна, проходя в кабинет.

Мед и участие в голосе секретарши ранили ее больней, чем неприкрытая холодность Теплицына.

Таня вошла в когда-то любимый кожаный кабинет, автоматически выполнила ежеутренний ритуал: включила компьютер, достала из сумки ежедневник, открыла на страничке со списком сегодняшних дел… и поняла, что работа – такая привычная и интересная – этим утром ее совершенно не волнует. И ей абсолютно наплевать, что новая сеть сотовой связи именно сегодня обещала дать ответ – согласны ли они заказать рекламу в «Пятой власти». И как идет работа над макетом по новой марке печенья – ей тоже неинтересно. А уж думать про то, каким образом уболтать несговорчивых клиентов с колбасного завода, которые зарубили уже третью рекламную концепцию, она и вовсе не в состоянии…

«Не до работы сейчас. Значит, и нечего организм зря насиловать», – постановила Таня и захлопнула еженедельник.

Тут как раз и Наталья явилась с кофейным подносиком. Таня не преминула отметить, что чашка и сахарница отмыты до блеска и выстроены, противу традиции, в идеальном порядке, а в вазочке лежат ее любимые конфеты.

«Жалеет меня Наташка, – поняла Таня. – Хочет хоть чем-то порадовать». И от этой мысли ей стало еще грустней.

Наталья поставила поднос на Татьянин стол – опять же, против правил, без обычного грохота о полированную поверхность и звона посуды – и начала:

– Звонили из сотовой связи, говорят, что…

– Потом, – перебила Таня. И кивнула на гостевой стул: – Садись, поболтаем.

Наташка ее приказание не выполнила. Стоит перед столом, хлопает глазами и явно удивляется: как это начальницу не интересует, что сказали потенциальные клиенты-сотовики, у которых рекламный бюджет – под миллион долларов?!

– Потом все расскажешь, – повторила Таня. – Садись.

Она отхлебнула кофе. Напиток – даже в божественном Наташкином исполнении – показался ей горьким. Таня поморщилась.

– Что не так? – тут же заволновалась секретарша.

– Все так, – отмахнулась Таня, бросая в чашку дополнительный кусок сахара. – Не трепыхайся. Надо поговорить.

– Поговорить? – Наталья взметнула выщипанные в струнку брови. – Так я ж и пытаюсь рассказать, вот, из сотовой связи звонили…

– Ох, Наташка, не умеешь ты прикидываться, – вздохнула Таня. Вышла из-за своего стола, поманила секретаршу в уютные гостевые кресла – отчим не раз замечал: чтобы разговорить человека, его сначала надо расслабить.

– В общем, сотовики сказали, что берут тайм-аут и будут думать еще. – Наталье все-таки удалось закончить мысль.

– Пусть думают, – небрежно бросила Таня.

В рекламном бизнесе фраза «мы берем тайм-аут» – эвфемизм отказа, и Тане это было совершенно ясно, однако расстраиваться еще и по этому поводу сил совершенно не осталось.

Наташка внимательно посмотрела Тане в лицо (Садовникова пыталась выглядеть бесстрастной) и с деланым оптимизмом выпалила:

– Мы их еще зацепим! Гарантирую, Татьяна Валерьевна!

– Возможно, – равнодушно кивнула та. И в третий раз, уже с трудом сдерживаясь, кивнула на гостевое кресло: – Ну, ты сядешь, наконец, или нет?

Наташка с опаской села (впрочем, хотя и посматривала на Таню испуганными глазами, а изящно скрестить ноги в новых туфельках не забыла).

Таня обновку, разумеется, заметила и немедленно похвалила:

– Отличные шузики! Сержио Росси?

– Увы, – вздохнула секретарша. – В Росси не влезаю, они ж узкие, будто их на графинь шьют! А у меня стопа крестьянская, мне б что попроще…

– «Босс», например, – подхватила Татьяна (уже успела разглядеть выбитый на каблуке лейбл). – Кучеряво живешь, Наталья батьковна!

– Да у них распродажа была, скидки – бешеные, – забормотала секретарша.

А Таня подумала: «Странная у нас, в России, психология… Покупают люди дорогие обновки, но никто не признается, сколько они на самом деле стоят. Цена варьируется в зависимости от того, кто твой собеседник. Для начальницы – «туфли с распродажи», соседке-пенсионерке вообще врешь, что с рынка, зато уж подружкам или бывшим одноклассницам называешь такую цену, чтобы у них глаза от зависти сразу на лоб полезли…»

Впрочем, не та сейчас ситуация, чтобы размышлять об особенностях национального мышления. И не время ждать «подколки» по поводу того, что она сама явилась на работу во вчерашнем наряде: Наташка дрожит, как осенний лист после проливного дождя, ей явно не до шпилек. Интересно, почему она так волнуется?

Таня задушевно спросила:

– Наташ, а ты уже в курсе, что у нас в агентстве – форс-мажорные обстоятельства?

– Это вы про документ, что ли? – тут же откликнулась секретарша.

– Про документ? – Таня сделала вид, что не понимает.

– Ну, который из вашего сейфа сперли, – со знанием дела уточнила Наталья.

«Ага. Значит, уже не абстрактный слух. А вполне достоверная информация».

– И что же это был за документ? – продолжала прикидываться Таня.

Наташка посмотрела на нее с удивлением:

– Ну, тот, дико секретный.

– Какой именно? – невинно спросила Таня.

– А их что, сразу несколько украли?! – тут же вскинулась секретарша. – Что за документы-то, хоть намекните!

Таня только плечами пожала и подвела итог:

– Значит, насчет пропажи ты в курсе.

– Так только глухой не в курсе! – воскликнула секретарша. И уточнила: – В смысле наш отдел. Полька. Родик. Тема. Мишка. Ну, и я.

– А откуда узнали-то? – Таня хоть и гордилась собственным аналитическим умом, но до сих пор не понимала.

– Ну, во-первых, мы не глухие, – с очаровательной непосредственностью изрекла Наталья. – А во-вторых, мы же все вчера к шефу на ковер ходили! Он нам такой допрос-разнос устроил!

– Вот как… – протянула Татьяна.

Значит, Андрей Федорович решил заняться самодеятельностью. Поиграть в инспектора Лестрейда (на Холмса или даже на Ватсона шеф, при всей его красоте и деловой хватке, на Танин взгляд, не тянул). Что ж, он – начальник, имеет право. Но только чего Теплицын добился? Судя по ледяному взгляду, которым он наградил Татьяну на входе в агентство, никаких отрадных результатов достичь не удалось и поиски похитителя не продвинулись ни на дюйм. Зато теперь, как верно заметила Наталья, только глухой не знает, что из сейфа «Пятой власти» пропадают строго конфиденциальные документы. И весьма вероятно, что сия нелицеприятная новость скоро выплеснется из «аквариума» их агентства, пойдет гулять по всей столичной рекламной тусовке. Как бы до самого Брячихина и его команды не дошло…

– И о чем же вас шеф спрашивал? – Таня постаралась, чтобы вопрос звучал словно бы между делом, будто они продолжают о туфельках говорить.

– А, ерунда. В комиссара полиции играл! – отмахнулась Наталья. – Во сколько ушли, во сколько пришли, чего подозрительного видели…

– Ну а вы что?

– А что мы? Мы потом все обсудили. Никто ничего не видел, идей, подозрений, конструктивных мыслей не имеется.

Наташка, кажется, приготовилась рассказывать: кто в ту злосчастную пятницу (последний день, когда документ еще точно лежал в Танином сейфе) уходил с работы последним. Но… Садовникова знала от отчима еще одно правило допросов: постоянно и неожиданно менять темы, – поэтому спросила совсем о другом:

– Слушай, а как у Полинки с ее ненаглядным? Все наладилось?

– Ой, вы знаете?! – опешила Наташа.

Таня небрежно пожала плечами:

– Конечно.

На самом деле она не знала ничего. Просто однажды, когда меняла в туалетной кабинке «поехавшие» колготки, случайно услышала, как всегда сдержанная Полина яростно шипит – судя по всему, в трубку мобильника: «Чмо! Куроед! Слизень!» Таня тогда еще оценила богатый словарный запас подчиненной, а одно из словечек даже использовала в рекламном девизе для кошачьего корма: «Я – котенок-куроед, «Муркас» – лучший мой обед».

– Так помирились они? – уточнила Татьяна.

– Не-а. Разбежались, – вздохнула Наташка. И, хотя Таня больше ни о чем и не спрашивала, уточнила: – Хахаль Полинкин – сволочь еще та. Хотел, чтобы она квартиру свою заложила. Бизнес ему, видите ли, приспичило открывать, стартовый капитал понадобился.

– Ну а что Полинка? – живо поинтересовалась Татьяна.

– Полинка – молодец, – похвалила Наталья. – Сказала, чтоб искал капитал в другом месте. – И с легким, чисто женским злорадством добавила: – Ну, он и ушел от нее. Другую ищет. Может, и нашел уже. А Полина плачет и антидепрессанты пьет. Ой, Татьяна Валерьевна, только это между нами!

– А что плохого в антидепрессантах? – пожала плечами Таня. – Вон вся Америка на них сидит.

Она уже с неделю как подметила, что соображать Полинка стала гораздо туже, однако списала ее мозговой застой на творческий кризис, у любого рекламиста бывает. А причина, оказывается, в личной драме и сильнодействующих таблетках…

– Я ей предложу в отпуск съездить, – пообещала Таня. – Пусть махнет куда-нибудь… в Испанию или на острова.

– Она хотела в какую-то хипповскую деревню смотаться. Где-то в Голландии, что ли… – сообщила Наталья.

– В общем, пусть едет, куда захочет, – подвела итог Садовникова.

И, пользуясь тем, что Наташка смотрит на нее влюбленными глазами (типа: «клевая у меня шефиня, все понимает и реагирует как надо!»), задала следующий, опять неожиданный вопрос:

– Слушай, а вы, когда все обсуждали… не выяснили: кто-нибудь из наших в выходные на работу выходил?

Наташка сразу помрачнела, пробурчала:

– Тоже, значит, допрашиваете, Татьяна Валерьевна…

– Наташ, да не допрашиваю я тебя! – Тане сроду не приходилось разговаривать с собственной секретаршей столь заискивающим тоном. – Просто вора хочу найти! И шкуру свою спасти: документ-то – на мне висит!

– Ну, допустим, кое-кто в воскресенье на работу и выходил! – с вызовом сказала Наталья. – И что теперь? Сразу в преступники записывать?!

– Да никто никуда никого не записывает, – успокаивающе сказала Таня. – И ничего это, по большому счету, не значит. Просто так спрашиваю, чтобы полная картина была…

– Я в субботу приходила, – буркнула Наташка. – С двенадцати двадцати до четырнадцати ноль-ноль, на посту охраны все отмечено.

– Решила наконец разобрать письменный стол? – попыталась пошутить Таня.

Над Натальиным столом, в котором можно было найти и конфеты, и косметику, и открытки, но никогда – скрепок или бумажных стикеров, давно уже потешалось все агентство.

– Нет, до стола пока руки не дошли, – серьезно ответила секретарша. – Как обычно: в Интернете нужно было полазить, вы же знаете – дома у меня компьютера нет…

– В моем кабинете лазила? – уточнила Татьяна.

– А где же еще? – удивилась Наташка. – У вас кресло самое удобное.

– Нашла, что искала? – спокойно спросила Таня.

– В смысле? – не поняла Наталья.

– То, что в Интернете искала, нашла? – повторила Садовникова.

– Да… нет… – засмущалась Наташка. Жалобно взглянула на Таню и пропищала: – Я… это… просто по сайтам бродила. Ну, так… Поболтать с кем-нибудь, познакомиться… – И выпалила последний аргумент: – Я и Андрею Федоровичу об этом рассказала. Он мне последнее китайское предупреждение сделал. Чтобы не использовала служебное оборудование в личных целях. Я больше не буду, честно!

Вот и слезы уже на глазах выступили, и носик зашмыгал и покраснел…

– Детский сад, Наталья, – поморщилась Таня и поднялась с кресла. – Ладно, иди. И ни с кем, кроме Теплицына, меня не соединяй.

Едва секретарша вышла, Таня подключилась к Интернету. Она точно помнила, что в пятницу, перед тем как уйти с работы, она ходила на сайт «parter.ru» – заказывала билеты в Большой театр. Как давно это было – мирная пятница, шикарное, уже «отдыхательное» настроение, вежливое подтверждение сетевого администратора: «Два билета на «Жизель» в первый ряд ложи бенуара для вас забронированы»…

Таня кликнула по списку посещений сайтов. Нет, Наташка не обманула: в последний раз с ее компьютера выходили вовсе не на театральный сайт, а на сплошь несерьезные «narod.ru», «tusovka.ru», «wedding.ru». И соединения, как и сказала секретарша, проходили в субботу, с половины первого до без пяти минут два…

Да, похоже, тщательно продуманный и выстроенный допрос Наташки никакой полезной информации не дал. Или она, Таня, этот допрос просто продумала плохо? И выстроила неумело? Ловушки неправильные придумала? Но разве много она понимает в допросах и ловушках? Не зря же отчим несколько раз повторил: «Никуда не лезь, ничего не предпринимай!»

– Да ладно, что я особенного предприняла-то? – пробормотала Татьяна. – Хуже-то всяко не будет… Зато теперь я знаю наверняка: с Наташкой, похоже, все в порядке. Она, конечно, полная дура, но не преступница.

Однако вызывать в кабинет Родиона – а пока ехала в офис, Таня придумала вопросы и для него – она не стала. Снова открыла ежедневник, вздохнула и с видимым отвращением сосредоточилась на работе. Вечером у нее очередная презентация по колбасам, и дел еще невпроворот.

Вторник, вечер

Родя Щапов, дизайнер рекламного агентства «Пятая власть», был счастлив: ему удалось отбиться от презентации по колбасам. Она намечалась на восемь вечера и планировала затянуться как минимум до десяти. По заведенным в «Пятой власти» правилам всему коллективу в такие моменты полагалось находиться на рабочих местах – и торчать в агентстве до победного. А торчать, конечно, никому не хотелось – ни его «творческой половине» Полинке, ни Теме с Мишкой, ни секретарше Наташке. Но коллеги хоть и бурчали по углам, а никто, трусы, у шефини отпрашиваться не решился. Сказали, что все равно бесполезно. Только он, Родя, рискнул. Ведь кто не рискует – без шампанского остается, верно? Ему и подфартило, да еще как, круче, чем в прошлый раз в казино! Повезло ему, что начальница, Танька Садовникова, сегодня какая-то необычная: совсем вялая и рассеянная.

– Я схожу вечером к зубному? – без надежды, просто на всякий случай, попросил Родион. (Зубы у него не болели – но очень уж не хотелось торчать в офисе допоздна.)

Обычно Татьяна в ответ на такие заходы безапелляционно отрезала: «Никаких зубных, пока презентацию не проведем». А сегодня вдруг возражать не стала. Рассеянно проблеяла: «Да-да, конечно, Родик. Иди».

Он и ушел – под завистливыми взглядами коллег – точно по КЗоТу, ровно в восемнадцать ноль-ноль. Выходил из офиса и радостно думал: «А эти дурачки пускай мучаются!»

…Родя никогда не ездил на работу на машине. До дома на Чистых прудах добраться раз плюнуть: всего пара остановок на метро, а по хорошей погоде можно даже пешком дотелепать.

Настроение у Родиона было безоблачным, каким оно бывает только у недалеких людей с безукоризненно чистой совестью. До чего ж хорошо, что вечер оказался свободным – ни тягомотины с колбасной презентацией, ни даже свидания с очередной девчушкой. Очень клево, когда вдруг выдаются такие вот пустые вечера!

Щапов помахивал кожаным портфельчиком, где лежали пара глянцевых журналов, плеер и маленький цифровой фотоаппарат. Напевал привязавшуюся с самого утра мелодийку: «Хорошо! все будет хорошо! все будет хорошо, я это знаю…» Посматривал на верхние этажи домов, где отражалось клонящееся к закату солнце. И вдруг… Вдруг получил сильнейший удар в плечо. Родиона отбросило в сторону, а его портфельчик даже выпал из рук. Встречный гражданин, летящий куда-то по делам, со всего маху задел его своим корпусом.

– Смотри, куда прешь! – злобно выкрикнул Родик – и был, пожалуй, не прав в своей гневливости, потому что его обидчик остановился, оглянулся и с искренним раскаянием проговорил:

– Ох, простите! Вы не ушиблись? – И бросился поднимать с асфальта портфель Щапова. Поднял и протянул его Родиону. – Простите меня, ради бога… – еще раз извинился он.

«Какой, право, интеллигентный…» – Родик почувствовал раскаяние за свою несдержанность и посмотрел на прохожего повнимательней. Это был пожилой мужчина, едва ли не вдвое старше его: лысоватый, толстый, одет в свеженаглаженный летний костюм. Из ворота рубашки торчит щегольской шейный платок, а глаза скрыты под солнцезащитными очками.

– Ладно, чего уж там… – пробормотал Щапов, принимая из рук обидчика портфель.

И в этот момент случилось странное: человек приблизил свое лицо прямо к лицу Родиона и прошептал:

– Здравствуй, Родик.

Тот отшатнулся. Но не успел он даже начать свое недоуменное: «Откуда вы меня знаете?..» – как мужчина снова прошептал:

– У меня есть сообщение от твоей матери.

Лицо прохожего было Родику абсолютно незнакомо. Щапов готов был поклясться, что видит его впервые в жизни.

– Кто… вы? – растерянно пробормотал он.

– Пойдем, – тоном, не терпящим возражений, проговорил пожилой щеголь. Цепкими, жесткими пальцами он взялся за локоть Родиона и повлек его за собой. Щапов безмолвно подчинился.

Пару десятков шагов они прошли в молчании, и Родик прямо физически чувствовал исходящие от господина флюиды жесткости и властности. Тот словно безмолвно брал над ним верх, и с каждым шагом внутри Щапова будто рушились какие-то защитные бастионы и незнакомец захватывал все новые и новые рубежи его внутреннего сопротивления.

– Я друг твоей матери, – наконец проговорил он.

– У меня нет матери, – поспешно ответствовал Родик.

– Есть, Родион, есть, – безапелляционно возразил толстый щеголь. Его цепкие пальцы по-прежнему влекли Щапова за собой, и тому ничего не оставалось делать, как подчиняться. – Правда, она далеко. Ведь твой отец, Иван Щапов, был убит пять лет назад. Отравлен мышьяком. Твою мать, Анастасию Петровну Щапову, обвинили в этом преступлении. Четыре с половиной года назад ее осудили по статье сто пять часть вторая на десять лет лишения свободы…

Родион почувствовал, будто внутри у него что-то ухнуло вниз, и он показался сам себе голым, маленьким, беззащитным.

– Сейчас твоя мама, Родя, – продолжал господин, – находится в колонии общего режима, исправительно-трудовом учреждении двадцать три дробь пятнадцать в Карелии. Ты ее навещаешь втайне от всех два раза в год. И посылки шлешь.

– Кто вы? – прошептал Родик уже безнадежным, беспомощным тоном.

– Я же говорю – друг. Мама тебе, кстати, передает большой привет. Чувствует она себя неплохо, только очень похудела.

Пожилой господин тащил Родиона дальше. Не чуя под собой ног, Щапов вышагивал рядом с ним по улице.

– Вполне возможно, – продолжал человек, – мама твоя будет освобождена досрочно, после девяти или даже семи лет отсидки. Она тебе об этом писала?

– Н-нет…

– Естественно. Потому что во многом это будет зависеть от твоего, Родик, поведения.

– Моего? – Щапов аж замер на месте.

– Пошли, Родион, пошли. – Пальцы странного прохожего по-прежнему сжимали его локоть. – Ты, Родион, скрываешь от всех свою семейную трагедию. Вот и в анкете при приеме на работу написал, что твои родители скончались. Это грех, Родик, – укоризненно покачал головою господин, – отрекаться от семьи. Большой грех.

– Что вам нужно? – прошептал Щапов, тащась за пожилым щеголем по переулку. Воздух был светел, и солнце, как и пятнадцать минут назад, отражалось в окнах домов – только до всего этого Родику уже не было никакого дела. Он чувствовал себя безнадежно пропавшим.

– У вас ведь, Родя, на фирме один конфиденциальный документ пропал, – не ответив на вопрос, продолжил цепкий гражданин. Интонации его были не вопросительными, а утвердительными.

– Откуда вы знаете? – вскинулся Родик.

Игнорируя его вопрос, господин сказал:

– Я представляю интересы людей, которым нужен этот документ. Которые хотели бы его заполучить. Причем не копию, а оригинал…

– Я ничего не знаю! – выкрикнул Родик. И добавил: – Я не брал его!

И тут мужчина остановил Родиона, развернул к себе, приблизил свое лицо к нему и взглядом из-под солнечных очков впился прямо в его зрачки.

– Ты не брал? – раздельно переспросил товарищ.

– Нет! Нет! Ей-богу, нет!

– Верю, – наконец ласково проговорил мужчина и отпустил Родика, у того словно огромный камень упал с сердца. А толстяк поощрительно похлопал его по плечу, дружески развернул и направил в прежнюю сторону. И снова взялся крепкими пальцами за его локоть.

– Тогда надо мне помочь, – еще более ласково сказал мужчина, – найти этот документ.

– Как найти? – выкрикнул пораженный Родион.

– Тебе придется заняться этим, – в очередной раз не ответил на его вопрос толстяк.

– Мне?

– Ну да.

– Но почему я?

– А потому, что иначе информация о твоей семье станет достоянием широкой гласности. И о том, что твоя мать убила своего мужа и сейчас сидит в тюрьме, узнают все друзья. И коллеги по работе. И начальство. Все узнают, понимаешь, Родя?

– О нет, – прошептал тот.

– Если же ты найдешь пропавший документ, – продолжал незнакомец, – я, Родион, сделаю все, чтобы твою мать освободили досрочно. Все, что в моих силах. Ты понял меня?

– Кто вы? – повторил вопрос Родион.

Господин опять не ответил прямо:

– Можешь не сомневаться, возможности у меня имеются. Возможности и для того, чтобы поощрить тебя, и для того, чтобы наказать. Причем не только те, что я озвучил. И другие, самые разнообразные… А вот теперь слушай внимательно, что тебе следует делать…

Родик вместе с гражданином уже дошли до Садового кольца. Здесь и прохожих было погуще, и шел сплошной дымный поток машин. Щапову отчаянно захотелось дернуться, высвободиться из цепких пальцев толстяка – и убежать. Убежать куда глаза глядят! Спрятаться, зарыться с головой под одеяло… Но его разумное «я» понимало: так нельзя, это не выход, надо шагать рядом с этим ужасным мужиком, пока тот его не отпустит. Пока тот сам не позволит ему уйти.

– Ты, – продолжил мужчина, – прямо завтра распустишь в своем агентстве один слушок…

– Какой?

– Слушай, слушай. Ты потихоньку, тет-а-тет, поговоришь с каждым человеком из своего отдела… И каждому втайне расскажешь, что есть некий могущественный человек, который готов заплатить за пропавший документ деньги. Большие деньги. Скажем, для начала – двадцать тысяч долларов. Ты должен побеседовать со всеми своими коллегами. Особенно меня интересуют следующие товарищи: Колпин, Пастухов, Полина Павленко, Наталья Соколова. А также Татьяна Садовникова и Андрей Теплицын.

– Я не смогу, – жалобно пробормотал Родион. – Садовникова и Теплицын – мое начальство.

– Начнешь с первых четверых: Павленко, Соколова, Пастухов, Колпин. Потом доберешься и до начальства. Ты понял, Родион, что тебе надо говорить? «Документ нужен. За него готовы заплатить. Заплатить хорошие деньги». Вот основные постулаты. Донесешь их до каждого.

– А что мне делать, – пробормотал Щапов (он был совершенно раздавлен), – если кто-нибудь из них вдруг скажет «да»? Что документ – у него?

– Позвонишь мне. Сразу же. Вот телефон.

Господин достал из кармана картонную карточку, на которой не было ни имени, ни должности, только от руки записан номер сотового телефона.

– Кто вы такой? – прошептал Родион.

– Это совершенно неважно.

– А как мне вас называть?

– По телефону просто представишься. Я тебя узнаю.

– Я… я… я не смогу говорить с ними… С этими людьми, на работе…

– Это очень просто. Ты это сделаешь, Родя, и как можно быстрее. Завтра, максимум послезавтра.

– А что потом?

– Все будет хорошо, – уверенно проговорил толстый щеголь.

– И вы от меня отстанете?

– Конечно, – пожал плечами господин. – Слово чести. Да и что нам от тебя еще может понадобиться? Ты же не на секретном заводе работаешь и не во вражеской резидентуре…

Слова гражданина звучали мягко и убедительно.

– И еще раз: не забывай о том, каковы мои возможности, – проговорил он, снова развернув Щапова лицом к себе и пристально вглядываясь ему в лицо из-под своих очков. – Если ты нам реально поможешь, я замолвлю словечко о твоей маме. Ну а будешь ваньку валять – мы тебя уничтожим. Понял?

Родиону ничего не оставалось делать, кроме как кивнуть.

– Давай, мой дорогой. – Господин поощрительно похлопал его плечу. – Действуй.

Потом оставил в покое Щапова и быстро-быстро пошел в сторону метро.

…Снимая с носа солнцезащитные очки, полковник Ходасевич подумал: «А я уже почти забыл, что такое вербовать агентов. Больше десяти лет этим не занимался. Забыл, какая это муторная и, в общем-то, грязная работа. Но есть еще порох в пороховницах. И мастерство, как говорится, не пропьешь. Все прошло как по маслу. Правда, и объект – мелюзга натуральная. Совершенно нетренированный тип. То ли дело тот торговец оружием в Анголе, к которому мы всей группой подбирались четыре месяца…»

Но, несмотря на легкость добычи, отчим Тани был доволен и даже горд собой. И освежен, словно только что из бани. «Как уж этот Щапов сработает, я не знаю, – подумал он, входя в темный после яркого солнечного света вестибюль метро, – зато документ он и вправду не крал. Это видно. Он слишком глуп и труслив. Так что из списка подозреваемых его можно смело вычеркнуть. Даже я могу теперь за него поручиться».

Спустя два часа

Два немолодых человека сидели друг напротив друга за угловым столиком ресторанчика «Шашлык-машлык». После того как официантка отошла, приняв заказ – лагман, чебуреки, люля-кебаб, зеленый чай и, конечно же, водка, – первый из них попросил:

– Ну, Валерий Петрович, выкладывай.

– Что? – делано удивился второй.

– Как «что»? Что тебе от меня нужно, – засмеялся первый. Это был человек лет пятидесяти, с полысевшей и при этом наголо побритой головой – так, что было не разобрать, где кончается естественная лысина и начинается бритая поверхность. Он сиял добродушной улыбкой, но глаза его при этом словно бы шурупчиками ввинчивались в лицо собеседника.

– А почему ты решил, что мне от тебя что-то нужно? – улыбнулся его визави – этакий, со стороны глядя, добряк, толстячок, увалень. Старый модник в элегантном костюме и с шейным платочком. (Если, конечно, тоже не брать в расчет его проницательные глаза.)

– Да потому что ты, Валерий Петрович, – проговорил бритый, – первый раз мне звонишь с тех пор, как мы вместе работали. А прошло уже, дай бог, лет десять.

– Одиннадцать, – поправил собеседника Ходасевич.

– Тем более. А ты еще в ресторан меня приглашаешь. На свои-то пенсионные шиши.

– Ты, Вадимыч, я вижу, обо мне справки тоже навел.

– А то как же!

Официантка принесла водку и чебуреки. Расставила тарелки и рюмочки. Налила господам из графинчика, пропела:

– Приятного аппетита!

– Не люблю я за едой о делах разговаривать, – поморщился Татьянин отчим, когда девушка отошла. – Давай сначала пообедаем, а потом уже поговорим.

– Ты что, не знаешь главного принципа капитализма, Петрович? – спросил его собеседник, чокнулся с рюмкой Ходасевича и быстро выпил.

– Их много, этих принципов, – усмехнулся полковник. – Какой из них ты имеешь в виду?

– Время – деньги. – Лысый отрезал кусочек чебурека и отправил его в рот. – У меня на все про все – один час.

– А что потом? – усмехнулся Ходасевич, приветственно вздымая свою рюмку.

– Потом у меня дела.

– Жалко. Я думал, ты меня до дому подкинешь. У тебя ведь, поди, «Мерседес»?

– У меня «Ауди». А ты что, девушка – тебя до дому провожать? – усмехнулся лысый. Тон его с каждой репликой становился все более и более высокомерным по отношению к пенсионеру-полковнику.

– Да, Вадимыч, – вздохнул Ходасевич, – быстро ты, похоже, забыл, как я тогда в Париже твою задницу прикрывал. – Он пристально глянул на собеседника. – А ведь сгорела бы задница-то твоя? А? Что скажешь?

– Петро-ович… – протянул лысый. Тон его сразу сменился, из высокомерно-делового превратился в сладко-елейный. – Конечно, то, что ты для меня сделал, я вечно помнить буду. И вечный твой должник.

– Значит, сейчас ты мне свой должок и отработаешь, – усмехнулся Валерий Петрович.

– Что нужно? – с готовностью отозвался лысый. Он жадно ел чебурек, и узкие губы его стали маслеными. – Денег? На работу кого устроить? Словечко перед боссом замолвить?

– Ни то, ни другое, ни третье. Нужна информация.

– Информация в наше время, – усмехнулся собеседник, – порой дороже любых денег стоит.

– А ты мне ничего не говори. Просто головой кивай, «да» или «нет».

Полковник Ходасевич разлил по рюмкам водку из лафитничка.

– Ну, давай все-таки выпьем за встречу. А то мы и вправду как капиталисты – пьем каждый в одиночку, – проговорил он.

– Давай, за тебя, Валера, – спохватился лысый.

Старые приятели чокнулись.

– Вадимыч, – начал Валерий Петрович, аккуратно надрезая чебурек, – говорят, ты на депутата Прокудина работаешь?

– Так точно, – с готовностью ответил собеседник. – Начальником его службы безопасности.

– А твой хозяин хочет выставить свою кандидатуру на выборах мэра, – констатировал Танин отчим.

– Ты об этом меня расспрашивать позвал? – усмехнулся тот, кого полковник называл Вадимычем. – Сей факт даже для «Московского комсомольца» не секрет.

– Главным конкурентом Прокудина на выборах является депутат Брячихин, – не обращая внимания на реплику, продолжал Валерий Петрович.

– Так точно, – вздохнул его собеседник.

– Вот интересно: сколько твой хозяин может заплатить за компромат на Брячихина?

– А ты что, этот компромат продаешь? – усмехнулся лысый.

– Нет, мой интерес чисто гипотетический.

– Смотря какой компромат, – уклончиво сказал лысый.

– Ну, это понятное дело – смотря какой. А вот что ты думаешь, Вадимыч, как лицо доверенное: будет ли господин Прокудин финансировать некую спецоперацию, цель которой – получить компромат на Брячихина?

Лысый пожал плечами.

– Политика, конечно, грязное дело… – протянул он. – Но шеф мой, скажу тебе честно, пуще огня боится всяких спецопераций. Хочет он быть по жизни незапятнанным, чистеньким, во всем белом. Паки херувимы.

– Значит, – взгляд полковника Ходасевича впился в собеседника, – твой хозяин спецоперацию против Брячихина в последнее время не проводил?

– Нет, – решительно покачал головой Вадимыч. Чутьем бывшего разведчика он сразу понял, что именно этот, последний вопрос для собеседника является главным.

– Уверен?

– Точно нет. Во-первых, это против его правил. А во-вторых, если бы вдруг Прокудин на что-то подобное решился – я бы обязательно знал. Вернее даже, я первый бы побежал исполнять его волю.

– Ты уверен, что такое не прошло мимо тебя?

– Естественно. Я тебе кто – начальник службы безопасности или хрен с горы?

– А если операцию все-таки решено было провести в обход тебя?

– На это мой босс не пойдет. Я абсолютно уверен. Абсолютно.

– А если не твоему боссу, то кому вдруг мог понадобиться компромат на Брячихина?

Вопрос повис в воздухе, потому что к столику подошла официантка с лагманом. Собеседники выждали, пока она отойдет, и только тогда прозвучал ответ:

– По-моему, Валерий Петрович, – поморщился бритый, хлебая из пиалы лагман, – ты вообще преувеличиваешь роль компромата в современной российской истории.

– Полагаешь?

Лысый на минуту отложил ложку.

– Мы не Америка и не Англия. Компромат уже никому не интересен: ни самим политикам, ни простому люду. Только разве что журналистам. И то по старой памяти. Народу начхать с высокой башни на политиков. И на все, что они вытворяют с деньгами в офшорах и с кем в постелях кувыркаются. Народу гораздо интереснее другое: с кем спит любимый певец или певица. А Брячихин твой читателям газет на фиг не сдался. Так что даже журналюги к компромату из высоких сфер в последнее время относятся все прохладнее и прохладнее.

Ходасевич внимательно смотрел на собеседника, а тот продолжал распространяться:

– Ты сам посуди: вдруг объявят, что, к примеру, наш премьер-министр когда-то миллион долларов украл. Или что он со своей секретаршей спит. И что? Кого-нибудь это сейчас всколышет? Или премьер из-за этого в отставку уйдет? Да черта лысого! Всем на все наплевать!

Произнеся этот горячий монолог, лысый, не дожидаясь реакции Ходасевича, снова взялся за лагман, будто желая наверстать упущенное.

– Значит, я ищу не там… – словно про себя, задумчиво проговорил Ходасевич.

– А что ты ищешь-то? – невинно, как бы мимоходом спросил лысый.

– Не бери себе в голову, – поморщился Валерий Петрович. – Или, как говорит моя падчерица, не заморачивайся.

– Ладно, расспрашивать тебя ни о чем не буду, – промолвил его собеседник, разливая по третьей. – Но мой босс не то чтобы какие-нибудь спецоперации устраивать – он гроша ломаного за компромат на Брячихина не даст. Это я тебе скажу с большевистской прямотой. Как товарищ товарищу. И бывший чекист – бывшему чекисту.

– Что ж, спасибо и на этом, – протянул полковник Ходасевич.

Они чокнулись, и Танин отчим тоже принялся за лагман.

– А знаешь, Валерий Петрович, – усмехнулся лысый, отставляя пустую пиалу из-под густого узбекского супа, – за ужин, пожалуй, я заплачу.

– С чего это? Пожалел бедного пенсионера?

– Нет.

– А что вдруг?

– Потому что ты мне, похоже, дал больше информации, чем я – тебе.

– То есть? – удивился Ходасевич.

Сотрапезник пожал плечами.

– Ну, теперь я знаю, что кто-то раздобыл на депутата Брячихина компромат.

В то же самое время.

Вторник, вечер

Таня

Колбаса хороша, когда ее ешь (если, конечно, качественная). А рекламировать ее – сущее наказание. Особенно когда заказчик – такая вредина, как колбасный магнат. Вот уж не повезло с клиентом – упертый, надменный, а главная беда: понятия не имеет, что ему на самом деле нужно. Знай твердит: «Хочу гениальную рекламу!» А как он себе представляет гениальность – никому, кроме безответных колбас, не ведомо…

Какие только концепции уже не придумывали для колбасного олигарха – и продавцов в белоснежных колпаках предлагали, и сладкую парочку, воркующую, что «лучший секс – это твердая полукопченая», и нахальную собаку-ворюгу, вечер за вечером лишавшую хозяина ужина… А клиент, как заведенный, твердит: «Не катит. Слюноотделения нет».

Будь Таня сама себе хозяйкой – давно бы отказала несговорчивому заказчику. Пусть другим нервы треплет. Но над ней, увы, есть начальство – Андрей Федорович, а тому колбасник нравится. Точнее, не он сам, а безразмерный рекламный бюджет.

«Таня, ты должна его добить, – повторяет шеф. – Заказец – золотой, целый год о новых клиентах можно не думать!» И что отвечать? Что ей интуиция подсказывает: как ни бейся, с этим клиентом не склеится? Но разве мужчины когда-нибудь прислушивались к женской интуиции?..

…Так что придется уж взойти на очередную голгофу – провести четвертую по счету презентацию колбасной концепции. (Заказчик, кстати, патетически предупредил: «Это ваш последний шанс».)

Разрабатывая очередной вариант концепции, Таня со товарищи отказались от традиционных рекламных решений. Никаких семейных ужинов, веселых продавцов и белозубых домохозяек. Решили поместить злосчастную колбасу в великосветский антураж. Плакат нарисовали такой: дворец, прием в мраморном зале, утонченная дама в коктейльном платье, серебряные приборы, тарелка коллекционного фарфора… и на ней колбаса.

Андрей Федорович посмотрел и вынес вердикт:

– По-моему, неплохо. Необычно и стильно.

– А по-моему, в эту картинку куда лучше бы устрицы вписались. Или, в крайнем случае, тарталетки с черной икрой, – вздохнула Таня. – Боюсь я, опять нас колбасник зарубит…

– Таня! – укорил шеф. – Нужно верить в успех. И смотреть в будущее с оптимизмом.

– Да какой уж тут оптимизм, если заказчик – дурак, – буркнула она.

И, разумеется, нарвалась на сакраментальное: что нет плохих клиентов, а есть некомпетентные сотрудники.

Обычно Таня такие обвинения не спускала – никому, в том числе и боссу. И огрызнуться могла, и намекнуть, что за ней уже давно хэд-хантеры охотятся. Но сейчас – когда только вчера из твоего сейфа пропал секретный документ – пришлось молчать, опускать очи долу и искренне надеяться, что Теплицын окажется прав. Вдруг повезет? Вдруг колбасники в глубине души хотят именно этого – увидеть свой продукт во дворце, на фарфоровой коллекционной тарелочке?

Хотя едва колбасник вошел в переговорную – брюзгливо оттопыренная нижняя губа, презрительные щелки глаз, небрежное приветствие, – у Тани мелькнула безнадежная мысль: «Да будь я хоть самим Огилви или Сегелой[5] – такого все равно не уболтать…»

Но на презентации проекта она добросовестно играла привычную роль – уверенной в себе, решительной и, разумеется, дико талантливой особы. (Как учит Валера: «Считай себя главной, и с тобой согласятся все остальные».) Спина – прямая, взгляд – царственный, тон – уверенный. И как можно больше малоизвестных терминов – Таня уже подметила, что плохо образованный колбасник пугается слов типа «генезис», «позиционирование» или «экстраполяция».

Когда туману, на Танин взгляд, она напустила достаточно, на сцену выплыл плакат – дорогая бумага, яркие краски, умелая подсветка…

– Основная идея бренда такова, – соловьем разливалась Таня, не сводя глаз с заказчика, – ваша продукция – это путь к достойной жизни, это возможность почувствовать себя выше многих, прямая параллель с успехом…

– Да, я понял, – хмыкнул колбасник. – Короче, ешь ананас, колбасу мою жуй… Какое там у пролетарского поэта продолжение?

Заказчиковы «шестерки» – колбасника всегда сопровождало как минимум трое подчиненных – верноподданнически захихикали. Но Таня на провокацию не поддалась. Наоборот, поднажала:

– А ведь будут вашу колбасу жевать, будут! Тем более что и рекламный девиз мы разработали соответствующий: «Вкус совершенства». Совершенный интерьер, совершенная женщина, совершенный продукт…

– Вот, значит, как завернули, – задумчиво проговорил заказчик. – На фарфорах мою колбасу жрать предлагаете… А что, она того стоит…

– Колбаса и правда неплохая, – с достоинством согласилась Таня. – Я, между прочим, только ее теперь и ем…

– Когда бываете во дворцах. И на приемах, – подхватил колбасник.

– На приемах вашу продукцию пока не подают, – отбрила Таня. – Но скоро будут – если мы ей рекламу сделаем.

– Все ясно, – подвел итог заказчик и обратился к своим «шестеркам»: – Ваши мнения? Комментарии? Идеи?

Подчиненным колбасника, Таня видела, плакат понравился. Но, как водится, они накинулись с придирками – не по существу, по мелочам: цветовое решение хромает, типаж модели не соответствует, фарфор – несолидный…

Таня заверила вице-колбасников, что все будет. И композицию можно изменить, и краски, а фарфор и модель – вообще временные, только чтобы передать общую идею.

Колбасята больше не нашли, к чему придраться, и утихли. Шеф царапнул свою свиту колким взглядом, а потом перевел заплывшие жиром глазки (настоящий колбасник!) на Таню.

– Так каким будет ваше решение? – не дрогнув под его взором, спросила она.

Колбасник с наслаждением помариновал ее еще с минуту. Разглядывал всю, целиком – от носков туфель до заколки для волос с маленьким бриллиантиком. «Ждет, что занервничаю», – внутренне усмехнулась Таня. Только что ей нервничать? К оценивающим взглядам она привыкла, а костюм у нее хоть и вчерашний, но безупречный…

– Мой ответ будет такой, – коротко бросил колбасник. – Нет. Решительно нет.

– Попрошу вас аргументировать, – хладнокровно попросила Татьяна.

– Запросто, – кивнул заказчик. – Неоригинально, серо, вторично, убого. Вы со своей задачей не справились.

…Бывало, что в такие минуты – когда одним коротким словом перечеркивались ночи размышлений и недели работы – у Тани на глазах выступали слезы, и заказчикам – а среди них частенько встречались откровенные садисты – это очень нравилось. Вот и колбасник ждет, что она покраснеет-побледнеет, задрожит губами, залепечет…

Но сейчас – когда нервы и без того на пределе – Таня зло подумала: «А вот фиг тебе!»

Она равнодушно пожала плечами и спокойно сказала:

– Дело хозяйское.

Колбасник впервые слегка растерялся. А Таня захлопнула блокнот, в который подглядывала во время своей вдохновенной речи, и подытожила:

– Думаю, мы не сработались. Что ж, обращайтесь в другое агентство. Всего вам доброго.

И направилась к выходу из переговорной – а по пути с удовольствием посматривала в зеркальный потолок, где отражалась ошарашенная физиономия главного колбасника. «Не привык, что ТЕБЕ отказывают, – злорадно подумала Таня. – Конечно, других-то посылать куда приятнее!»

– Татьяна Валерьевна! – раздался голос колбасника.

«Ух ты, даже имя-отчество вспомнил! Или «шестерки» подсказали?»

Таня выдержала секундную паузу и только тогда обернулась. Холодно спросила:

– Вы что-то забыли?

– Я могу дать вам еще один шанс, – милостиво сообщил несостоявшийся заказчик. – Мы, правда, договаривались, что это ваша последняя попытка, но, так уж и быть, попробуйте еще раз. Пусть будет еще одна концепция и еще одна встреча – и вдруг вам удастся меня убедить?

Таня смерила колбасника пристальным взглядом – осматривала, как минуту назад он ее: от кончиков лакированных ботинок до старательно зализанной лысины. А потом улыбнулась и с наслаждением ответила:

– Нет.

Он, кажется, даже не понял. Тупо повторил:

– Нет?

– Нет. Никаких больше концепций и никаких встреч, – отрезала Татьяна.

– Могу я узнать причину такой немилости? – Заказчик уже взял себя в руки и теперь смотрел на нее с неприкрытой злобой.

– Можете, – спокойно ответила она. – Причин две. Вы сами не знаете, какая реклама вам нужна, – это раз. И два – вам слишком нравится быть вершителем судеб. А я не хочу, чтобы мою судьбу вершил такой человек, как вы.

И она снова повернулась и пошла к выходу. В этот раз колбасник ее не остановил. В зеркальном потолке Таня увидела, как он, красный от гнева, выхватывает из кармана мобильник. И, уже выходя из переговорной, услышала, как тот кричит в трубку:

– Теплицын, едрена вошь! Что за девицу ты мне подсунул?!

«Да, карьера рушится на глазах», – меланхолично подумала Таня.

Она захлопнула за собой дверь, убедилась, что за ней никто не наблюдает, и всхлипнула. Да что же за невезение такое! В понедельник – пропала злосчастная «объективка», во вторник – полный колбасный провал… И ладно бы просто заказ сорвался, это в рекламе в порядке вещей, но ее еще и угораздило: разозлила колбасника так, что он, проклятый ябедник, Теплицыну взялся звонить. И, судя по всему, разговор у них получится совсем нелицеприятным. В итоге, конечно, оба сойдутся на том, что во всем виновата женщина – то есть она, Татьяна. Дальше Вангой быть не нужно, чтобы предсказать: сейчас она вернется в свой кабинет, а минимум через пять минут там появится разъяренный шеф. И тогда можно сразу вызывать филолога с диктофоном: тот запишет все обвинения, извергнутые в адрес Тани, и немедленно защитит диссертацию по уничижительным эпитетам, а то и по ненормативной лексике…

«Нет, я не выдержу, – малодушно подумала Таня. – Сколько же можно терпеть, когда на тебя все орут и всячески унижают!» Она с отвращением представила картину: синие молнии в глазах шефа, нервный хруст его пальцев, горькие, обидные слова – и ужаснулась…

И тут в голову пришло: она уедет домой. Немедленно! Сейчас быстренько заскочит к себе, заберет сумочку и – бежать. Прочь отсюда. Поступок, конечно, нелогичный и малодушный. Завтра ей достанется не только за то, что «упустила заказ и нахамила клиенту», – еще и позорное бегство приплюсуется… Но ведь это будет только завтра!

Охранник, сторожащий выход, посмотрел на нее с недоумением. Удивленно спросил:

– Татьяна Валерьевна! А я думал, вы колбасную презентацию проводите!

– Она уже закончилась, – буркнула Таня.

– Но заказчик еще не выходил… – Охранник тупо уставился на вызывающе лакированный «мерс» колбасника, скучающий на стоянке.

– Они с Теплицыным обсуждают детали, – доверительным тоном сообщила Татьяна.

«Детали того, какая я мерзкая, подлая и некомпетентная».

– А Андрей Федорович знает, что вы уже уезжаете? – не отставал въедливый охранник.

– Слишком много вопросов, мой ми-и-лый! – медовым голоском пропела Таня.

Охранники, она давно подметила, соображают туго. Вот и этот опешил – видно, обдумывает, то ли «послали» его, то ли с ним кокетничают…

А пока охранник скрипел извилинами, Таня быстренько прошмыгнула к «Тойоте», сама нажала на кнопку, поднимающую ворота, и покинула «Пятую власть».

«Да, я трусиха. Ну и что?»

Вторник, вечер

Полине Павленко тоже удалось улизнуть с колбасной презентации. Ей, как и Родику, сегодня везло. Но если безмозглый дизайнер, чтобы сбежать, наплел Садовниковой какую-то ерунду про зубного, то Полина поступила гораздо тоньше: просто воззвала к Татьяниной логике. «Извините, что отвлекаю, Татьяна Валерьевна, но могла бы я не дожидаться окончания презентации? Это ведь не мой проект, да и Родион все равно к врачу ушел…»

Садовникова – она действительно была сегодня какой-то вялой – возражать не стала, и Полина, вместо того чтобы сидеть в «Пятой власти» и помирать с тоски, отправилась в ночной клуб «Эрмитаж».

Полина пошла в клуб с единственной целью: досадить своему бойфренду, который, видите ли, имел наглость съехать от нее к своей маме. Правда, была и еще одна сверхзадача (о ней ежеминутно думают незамужние девушки): повстречать ненароком в клубе кавалера, который без памяти в нее влюбится, – красивого, богатого, умного и мужественного.

«Принца» в «Эрмитаже» не подвернулось, зато задачу номер один Полина выполнила блестяще. Бойфренд позвонил ей в десять, когда клуб ухал новой аранжировкой старого «Бони М». Полина прокричала в трубку: «Ничего не слышно!» – и верно, она не уловила ни единого слова. Но он-то! Он наверняка громчайшую музыку расслышал прекрасно. Потом бойфренд названивал еще и в пол-одиннадцатого, и в одиннадцать – номер его отпечатывался на дисплее мобильника, и Полина злорадно не брала трубку. Пусть думает что хочет. Пусть воображение рисует ему: она в томных в объятиях того самого, сегодня не встреченного – красивого, богатого, мужественного…

Итак, план блестяще удался. В половине двенадцатого Полина выбралась из шумного, потного клуба и зашагала по залитой электрическим светом аллее по направлению к Петровке. В голове шумело от четырех коктейлей. «Сейчас поймать такси – и домой, и поскорее баиньки, – думала она. – А то завтра на работу, опять эта горе-начальница, Танька Садовникова, будет придалбываться».

Вдруг, когда Полина уже вышла на Петровку, дорогу ей преградил милиционер. Откуда он только взялся?

– Добрый вечер, – вежливо проговорил мент и отдал честь. Какого он был чина, Полина не разобрала – да и не понимала она ничего в ментовских званиях. – Пожалуйста, предъявите ваши документы.

Сзади милиционера маячил мужик – рослый, симпатичный, в кожанке. Очень похож на оперативника в штатском. Опер, наверное, – как менты из телевизора. Полине показалось, что она его уже где-то видела. Может быть, кстати, совсем недавно в клубе. Или нет? Или это четыре коктейля играют с ней злые шутки?

– С чего вдруг документы? – буркнула Полина.

– Обычная проверка, – безукоризненно вежливо объяснил милиционер.

Полина пожала плечами и достала из сумочки паспорт: чем с представителями власти препираться, лучше поскорей отвязаться от них. Она ни в чем не провинилась, и паспорт у нее в полном порядке.

Милиционер быстро просмотрел документ, но Полине его не вернул.

– Оружие, наркотики при себе имеете?

– Какое там оружие! – с досадой воскликнула Полина.

– Тогда, – вдруг произнес мент, – попрошу предъявить ваши личные вещи для досмотра.

Кровь бросилась в лицо Полине.

– Вы что, меня обыскивать собираетесь?!

– Нет, не обыскивать, – хладнокровно проговорил милиционер, – мы просим вас, гражданка Павленко, добровольно, – он сделал ударение на этом слове, – предъявить вашу сумочку для досмотра.

– Может, мне еще и раздеться?! – язвительно прокричала Павленко.

– Нет, раздеваться не надо. – Мент оставался спокойным, словно ледяная глыба. – Только вот сумочку, пожалуйста, продемонстрируйте.

– А если не продемонстрирую?

– Тогда мы имеем право задержать вас и доставить в отделение милиции. В соответствии с УПК на три часа как минимум. Тем более что вы, гражданка, – милиционер выразительно втянул носом воздух, – находитесь в нетрезвом состоянии.

Полина поняла, что спорить себе дороже, и протянула ему сумочку.

– Нате, ройтесь!

Мусор засунул нос в сумку. Полинин паспорт при этом исчез в кармане его форменной куртки. Второй, штатский оперативник, подошел ближе и тоже с любопытством заглянул в Полинино барахлишко. Она с досадой отвернулась от них обоих.

– Опаньки! – вдруг воскликнул кожаный. – А это у нас что такое?

И он с нескрываемой радостью вытащил из сумки за хвостик маленький полиэтиленовый пакетик с белым порошком.

– Похоже, героин! – бодро отрапортовал второй.

– Что?! – Полина еле могла слово выговорить от удивления.

– Надо составлять протокол, – заявил штатский милиционеру.

– А где мы здесь понятых возьмем? – озабоченно ответил тот. – Лучше в отделение ее отвезем.

Менты говорили друг с другом – будто Полина не человек, а неодушевленный предмет. Она от потрясения не могла ни слова из себя выдавить. А когда дар речи наконец вернулся, Полина вскричала:

– Это не мое!

Ее крик на милиционеров никакого впечатления не произвел – они даже не поморщились.

– Пройдемте, гражданка Павленко, – предложил человек в форме. Второй, кожаный, в тот же момент совершил маневр и оказался рядом с Полиной, плечом к плечу.

– Куда «пройдемте»? – тупо спросила она и начала плакать.

Все, что творилось вокруг нее, показалось ей происходящим в кошмарном сне. И как в кошмарном сне, она словно бы утеряла свою собственную волю и не могла управлять своим телом. Кожаный мягко подтолкнул ее. Второй, тот, что в форме, дал им дорогу. Незаметно они приблизились к стоящей у тротуара серой «девятке» с затененными стеклами. На ней не было никаких опознавательных милицейских знаков, что показалось Полине странным. Впрочем, это обстоятельство она отметила только краешком сознания – ее всю затопляла смесь из непонимания, страха и отчаяния.

Когда они очутились рядом с машиной, у той сама собой открылась задняя дверца. Только сейчас Полина поняла, что ей придется ехать вместе с ними, она испугалась и замерла как вкопанная.

– Нет! – слабо вскрикнула Полина.

– Садись, бля! – гаркнул на нее милицейский, а штатский в тот же миг ловким и сильным движением пригнул ее голову и втолкнул внутрь автомобиля. Кожаный залез за ней следом.

Оказалось, что в машине еще кто-то есть. Этот человек сидел на переднем сиденье. Мент в форме нырнул за руль, хлопнула дверца.

– Поехали? – спросил он у того, кто сидел спереди, – тот, очевидно, у них был за главного. (Все эти подробности Полина замечала отстраненно – если бы ее сознание не цеплялось за мелочи вокруг, она бы давно завыла, забилась в истерике – настолько несправедливым и кошмарным было то, что с ней происходило.)

– Наркоманка? – равнодушно спросил человек, сидящий на переднем сиденье. Лица его она не видала, но он был одет в штатское (судя по рукаву его пиджака). И еще он был грузным, как боров, – кресло под ним так и просело.

– Так точно, наркоманка! – весело откликнулся милиционер из-за руля.

– Нет! – отчаянно вскричала Полина. – Я не колюсь!

– Значит, нюхаешь, – выразительно шмыгнул носом тот, что за рулем. – И куришь.

– Вены покажи, – вдруг полуобернулся к ней грузный с переднего сиденья.

– Чего? – не поняла Полина.

– Вены покажи, тебе говорят, – пояснил сидящий рядом с ней опер в штатском.

Полина с готовностью протянула обе руки, вывернув их сгибами локтя вниз.

– Паша, свет зажги, – проворчал грузный.

Кожаный тут же щелкнул выключателем. Салон наполнился тусклым светом. А Полина решила – тем краешком мозга, который еще не потерял способности соображать, – что человек на переднем сиденье совершенно точно здесь главный. Чтобы освободиться, решила она, ей надо понравиться ему.

Грузный, полуобернувшись, взялся за ее запястья. Пальцы у него оказались теплыми и даже ласковыми, как у старого доктора. Он повертел ее правую руку, затем левую. Ничего не сказал. Его диагноз озвучил сидящий рядом с Полиной кожаный:

– Чисто.

– Я не наркоманка. Правда, – жалобно пролепетала Полина. – Я не знаю, откуда в сумке это. Правда. Я не колюсь. И не кололась никогда.

– Значит, она дилер, – с утвердительной интонацией проговорил ее сосед – опер.

– Похоже на то, – откликнулся милиционер-водитель.

Грузный промолчал. Он так и не выпустил из своей ладони руку Полины. Держал ее своими мягкими лапами, будто пульс щупал.

– Кто твой поставщик? – лениво спросил водитель.

– Не знаю. Вы меня с кем-то путаете, – с отчаянием в голосе ответила Полина. – У меня нет никакого поставщика. Мне это подбросили. Я не знаю, откуда оно взялось.

И тут главный, сидящий на переднем пассажирском сиденье, повернул зеркальце над лобовым стеклом. Полина увидела, как в нем отразились его глаза.

– Сюда смотреть, – приказал он ей и жестом указал на зеркальце. Полина послушно уставила в него свои глаза, залитые слезами. В зеркальце ей был виден острый взгляд толстого. А рукой Полины теперь зачем-то завладел сидящий справа кожаный. Он бережно сжал ее запястье обеими руками – одной словно щупая пульс, а второй нежно касаясь ладони.

– Зачем ты украла документы из сейфа? – вдруг спросил человек с переднего сиденья.

– К-какие документы? Из к-какого сейфа? – не поняла Полина.

– Кто приказал тебе украсть их? – снова спросил грузный.

– Я не знаю, о чем вы говорите, – пролепетала Полина.

– Да поедем в отделение, там с ней разберемся! – проговорил, адресуясь к толстяку, кожаный.

И тут наконец до нее дошло.

– Документы? Вы имеете в виду – на работе?

Грузный, не говоря ни слова, кивнул.

– Я н-не знаю, – быстро сказала она. – Я не брала. А при чем здесь…

– Ты знаешь, кто взял документы? – прервал ее новый вопрос толстяка.

– Н-нет…

Несмотря на то что Полина не видела его лица – только глаза в отражении зеркальца, – она чувствовала, как исходящие от него сила и воля постепенно завладевают ею.

– На кого ты думаешь – кто украл? – спросил толстяк. Он по-прежнему буравил взглядом ее отражение в автомобильном зеркальце заднего вида.

– Н-не знаю… – выдавила из себя Полина.

– Пастухов? Колпин? Садовникова? Щапов? Кого подозреваешь? – продолжал допрос толстый. А молодой-кожаный по-прежнему нежно держал Полинину руку в своих неожиданно мягких руках.

– Я не знаю… Ни на кого не думаю… – пробормотала она.

– Кто тебя снабжает наркотиками?

– Я же говорила: не знаю! Никто! Это ошибка!

– Ты Полина Павленко?

– Да!

– Зачем ты взяла документ из сейфа?

– Не брала! Не брала я ничего! – простонала она.

– Тебя попросил взять документ твой друг?

– Не-ет…

– Тебе заплатили в долларах?

– Кто? Что?.. Нет! Я не знаю.

– Похоже, чисто, – вдруг сказал кожаный, отпуская руку Полины.

– Значит, так, Полина, – промолвил грузный (в зеркальце она по-прежнему видела его глаза), – сейчас я тебя, возможно, отпущу.

Сердце ее радостно трепыхнулось.

– Но не навсегда, – внушительно сказал он.

Сердце в недоумении заледенело.

– Ты сама знаешь, – продолжал толстый, – хранение наркотиков – это тяжелая статья. Можешь до десяти лет получить. На строгом режиме.

– Это не мой наркотик! Мне подбросили! – выкрикнула Полина.

– А вот этого ты никому не докажешь, – спокойным, ровным тоном проговорил грузный. Выдержал паузу и добавил: – Поэтому, чтобы избежать камеры и тюрьмы, тебе надо вести себя паинькой.

– Это как? – спросила Полина. Ей хотелось, чтобы эти слова прозвучали с вызовом, однако получилось жалко.

– Меня интересует, – жестко продолжал толстяк, – все, что происходит у тебя на работе. И ты должна будешь информировать меня об этом. Обо всем, что творится в этой вашей «Пятой власти». Ты хорошо понимаешь меня?

– Да.

Полина всхлипнула и кивнула.

– А главное, что меня интересует, – это документ, пропавший из сейфа твоей начальницы Садовниковой. Когда документ найдется или выяснится, кто его украл, мы с тобой, Полина, расстанемся, и ты никогда больше меня не увидишь. Но сейчас мне нужно знать все, что ты заметишь или выяснишь. Ты понимаешь меня?

– Да.

– Итак, документ. И еще – твои коллеги: Колпин, Щапов, Садовникова, Пастухов, Соколова, Теплицын. Мне надо знать все, что они говорят и делают. Ты поняла меня, Полина?

– П-поняла.

– Пока даю тебе сутки. Я сам свяжусь с тобой. А если что-то срочное – вот, возьми. – И толстяк повернулся и протянул Полине карточку, где был от руки записан номер сотового телефона. Номер – и ничего больше.

Она схватила карточку, словно спасательный круг.

– И помни, кто тебя от тюрьмы отмазал, – сказал толстяк. Теперь, обернувшись, он пристально глядел на нее и уже вживую встретился с ней своим взором, настолько острым, что Полина невольно отвела глаза.

– Ты поняла меня?

– Да, – пролепетала она, не глядя на толстяка. В ней раскрывалась, будто цветок или фейерверк, огромная, мощная, буйная радость.

– Паша, выпусти ее, – приказал толстяк.

Милиционер в форме передал ей паспорт и сумочку. А сидящий рядом с ней кожаный пробормотал:

– Наркотик мы изымаем. – Потом вылез из «девятки» и даже, словно был джентльменом, придержал дверцу, дожидаясь, пока Полина выползет из машины.

Как только она оказалась на тротуаре, опер в штатском нырнул в авто. «Девятка» взревела стартером, а потом сорвалась с места и резво унеслась по Петровке по направлению к центру. Полина, еще не веря в свое нежданное освобождение, с наслаждением вдыхая свежие ароматы московской ночи, поплелась в противоположную сторону – к Садовому кольцу. От радости она чувствовала себя невесомой, словно воздушный шарик. Полина даже и не задумывалась, что ее только что, как пишут в шпионских романах, завербовали…

…А в «девятке», тем временем повернувшей на бульвары, происходил следующий разговор:

– Подведете вы нас под монастырь, Валерий Петрович, – прогудел с заднего сиденья кожаный.

Ему никто не ответил, и он стал развивать свою мысль:

– Я-то что, я – человек вольный. Частный детектив – что с меня взять. Мне нарушать законы сам бог велел. Я и без вас, товарищ полковник, по лезвию бритвы хожу. Хотя наркотики беззащитным девушкам подбрасывать – работенка, прямо скажу, грязненькая… Ну а если взять Васю…

И опять не ответил кожаному сидящий впереди толстяк. Тогда тот снова забубнил:

– А вот взять Васю, – он кивнул в сторону водителя-милиционера. – Он же на службе. За такие шуточки не то что погоны могут с него снять – вообще на зону отправят…

– Хватит, Синичкин! – жестко прервал излияния кожаного грузный. – Я тебя попросил – ты мою просьбу выполнил. Нечего тут бухтеть. Или ты что, цену себе набиваешь?

– Бросьте, Валерий Петрович, побойтесь бога, – искренне огорчился кожаный.

– Я тебе говорил или нет, что это нужно для Татьяны?

– Да говорили… – вздохнул кожаный. – Вы же знаете: для Таньки Садовниковой я на все готов… Ну, и для вас, Валерий Петрович, тоже. Только потому и согласился.

– А мне, Паша, – заявил грузный, – мне сейчас времени терять нельзя ни минуты, поэтому я и пошел на крайние меры. Лучше скажи: какие у тебя-то выводы?

– Я ее по полной программе прокачивал, – помотал головой кожаный. – Насколько в таких условиях это возможно. И мимические реакции, и движения зрачков, и пульс, и потоотделение. По-моему, все чисто.

– А что тебе твое хваленое оперативное чутье говорит?

– Что эта Полина в вашем деле ни при чем, – убежденно проговорил кожаный, – не будь я Пашей Синичкиным.

– Мне тоже показалось, что ее из списка подозреваемых можно вычеркивать, – подал голос водитель в милицейской форме.

– Вот видите, ребятки, – неожиданно потеплевшим голосом сказал толстяк, – большое дело вы для меня сделали. Для меня – и для нашей Танюшки.

– Я полагаю, – промолвил с заднего сиденья Павел Синичкин, – Татьяна не в курсе того, что мы тут за-ради нее вытворяем?

– А как ты думаешь, Паша? – проговорил с оттенком досады полковник Ходасевич.

– Думаю, что не в курсе.

– Правильно думаешь.

– Ну, естественно, – резюмировал Синичкин. – А то б она нам всем за свою сотрудницу глаза повыцарапала.

«Девятка» пронеслась по ночным бульварам, а на Пушкинской площади повернула налево, на Тверскую, – чтоб завезти домой, на Большую Дмитровку, частного детектива Павла Синичкина.

Вторник, вечер

Те же самые двое – пожилой и тот, что помоложе, которые обедали вчера в ресторане «Венеция», – сидели в большом и роскошном кабинете. Оба устроились за низеньким столиком в углу. Прихлебывали кофе с коньяком. Видно было, что отношения между ними – самые доверительные и понимают они друг друга с полуслова. Время от времени они поглядывали на телеэкран. Установленный в нише шкафа небольшой телевизор транслировал документальные кадры, снятые, по всей видимости, скрытой камерой. Звук был выключен.

– Ну, как теперь? – самоуверенно поинтересовался тот, что помоложе. И, не дожидаясь ответа собеседника, ответил сам: – По-моему, уже куда интересней.

– Да, вроде стало немного порезвее, – не очень охотно согласился пожилой.

– Говорю же тебе: у нас все получится! – высокомерно улыбнулся молодой.

– Знаешь, кого товарищ Сталин предостерегал от «головокружения от успехов»? – вдруг спросил старший.

– При чем здесь Сталин?

– Он имел в виду таких, как ты. Тех, кто говорит «гоп», еще не перепрыгнув.

– Почему я не могу радоваться тому, что все идет нормально? – слегка обиделся молодой.

– Радоваться можешь, – кивнул первый. – А почивать на лаврах и считать, что все у нас в кармане, – нет. Все еще только начинается.

– Да брось ты! – ухмыльнулся молодой. – Что такое особенное начинается? Обычная работа…

* * *

Когда Татьяна стояла в пробке, несмотря на позднее время выстроившейся на Садовом кольце, зазвонил ее мобильник. Она полезла в сумочку, валявшуюся на соседнем сиденье, и вытащила из нее аппарат. Глянула на дисплей. Ну, конечно же, Андрей Федорович. С неприятным предчувствием тяжелого разговора Таня нажала на «прием».

Голос босса звучал исключительно холодно:

– Татьяна, я могу узнать, что случилось?

– А что особенного случилось? – Таня попыталась изобразить саму невинность.

Но линия защиты была, пожалуй, выбрана неудачно. Андрей Федорович еще более сухо промолвил:

– Ты сорвала важные переговоры.

Таня постаралась, чтобы ее голос звучал миролюбиво, но не виновато:

– Но ведь колбасник не первый и не последний клиент, которого мы упускаем.

– Ты упускаешь, – акцентировал Андрей Федорович.

– Все равно, у меня ощущение, что у нас ничего бы с ним не вышло. Он сам не знает, чего хочет.

В интонациях Теплицына добавилось яда:

– Значит, заказчик во всем виноват?

Татьяна попыталась отчасти признать свои ошибки:

– Возможно, я была излишне резка с ним. Но он меня просто допек.

– Ясно, – хмыкнул Андрей Федорович и добавил саркастически: – Вчера у тебя из сейфа исчез важный документ. Сегодня ты сорвала переговоры с перспективным заказчиком. И поссорила меня с ним. Не слишком ли много за два-то дня?

Таня молчала, потому что понимала: Теплицын прав. Все, что она смогла, это после паузы пробормотать:

– Извини, Андрей, так получилось.

– Ладно, приходи завтра, будем с тобой разбираться. – В тоне босса не прозвучало ни единой обнадеживающей ноты. Затем Теплицын, не попрощавшись, бросил трубку.

Таня нажала на «отбой» и вздохнула. Она понимала шефа. Теплицын еще, как человек выдержанный, держит фасон – она б на его месте, может, разгневалась куда пуще. Таня досадливо швырнула мобильник на соседнее сиденье.

…Когда Таня проезжала по шоссе Энтузиастов, телефон зазвонил снова. Она не сразу взяла его: правая рука была занята, Таня разгонялась после светофора, переключала передачи. Когда она наконец достала мобильник с сиденья и глянула на дисплейчик, там отпечаталась надпись: «Номер подавлен». Таня даже не успела подумать, кто бы это мог быть, как телефон перестал звонить. Она выругалась, бросила аппарат обратно на сиденье, и тут он затрещал снова. Номер оказался тем же, «подавленным». Татьяна чертыхнулась, взяла телефон и нажала на «прием».

– Госпожа Садовникова? – произнес незнакомый мужской голос. Звучал он по-русски с еле заметным акцентом. Таня не поняла, что это за акцент.

– Да, это я, – ответила она. Сердце вдруг забилось часто-часто. Таня почувствовала, что ничего хорошего ей не скажут.

– Вы тут на днях один документ потеряли, – сказал мужчина утвердительно.

Не сообразив, что ответить, Татьяна на секунду замолчала. Голос мужчины вдруг показался странно знакомым, только Таня никак не могла сообразить, где она его уже слышала. Да еще этот акцент…

А мужчина спокойно держал паузу.

Наконец Татьяна произнесла внезапно севшим голосом:

– Да, потеряли. А что?

– Могу помочь вернуть.

– Что надо делать? – поторопилась Таня.

– Деньги платить, – строго произнес мужчина.

– Много?

С замершим сердцем она ожидала ответа.

– Тридцать. Тысяч. Долларов, – раздельно ответил собеседник.

Татьяна облегченно выдохнула. Сумма не показалась ей неподъемно большой.

– Когда? Где? – быстро спросила она.

– Ты деньги сначала собери, а потом спрашивай, – с растяжечкой, полуусмешкой произнес шантажист. И веско добавил: – И никому ни слова. Ни слова, ясно? Иначе хуже будет. – Пауза. А потом человек с угрозой спросил: – Ты поняла?

– Да, да! Конечно, да, – торопливо ответила она. – Как с вами связаться?

– Я сам позвоню.

– Когда?

– Послезавтра, – весомо проговорил мужчина и бросил трубку.

Быстро нажав «отбой», Татьяна тут же набрала Валерин номер. Сделала она это на автопилоте – ее внутреннее «я» ни доли секунды не сомневалось: ей надо увидеться с отчимом. Срочно. Как можно скорей. Угрозу анонима, что надо держать звонок в тайне, на полковника Ходасевича она не распространяла.

– Валерочка? – быстро сказала Таня в телефон. – Мне надо тебя увидеть. Ты дома?

– Пока нет.

– А где?

– Лишние вопросы задаешь, – пробурчал отчим.

– Мне нужно срочно с тобой поговорить.

– Приезжай ко мне домой. Скажем, через час. Тебя, Танюшка, я всегда рад видеть, – галантно добавил отчим.

– Тогда жди.

* * *

Дорога до отчима заняла часа полтора. Когда Татьяна закончила телефонные переговоры, она уже проскочила поворот к своему дому. Решила ехать к Валере через Кольцевую автодорогу. На выезде из города, несмотря на ночь, образовалась изрядная пробка. Многие москвичи по летней погоде устремились на дачи. Тане пришлось поскучать в железном стаде машин при выезде на кольцо, потом по МКАД еле тащилась в районе Щелковской… Но хоть и пробка, и день сегодня выдался тяжелым, настроение у Тани было совсем не плохим. Непонятно почему, но звонок похитителя настроил ее на оптимистический лад. Наверно, оттого, что состояние неопределенности прошло. «Лед, как говорится, тронулся. Черная полоса закончилась, – твердила она про себя. – Отчим теперь что-нибудь придумает. Раз шантажист себя проявил – Валера его уделает. И теперь у меня все-все будет хорошо».

…Валерий Петрович, верный своей привычке, не стал ее с порога ни о чем выспрашивать. (Не то что мама, Юлия Николаевна, – та сразу бы на нее набросилась с расспросами, не дала бы даже туфли снять.) Ходасевич первым делом проводил любимую падчерицу на кухню, торжественно объявил:

– Сегодня у нас на ужин брюссельский суп с шампиньонами и поджарка по-казахски!

Таня с аппетитом вдохнула носом воздух, полный соблазнительных запахов жареной печени и грибов, и воскликнула:

– А с удовольствием! Целый день ничего не ела!

От Валерия Петровича, естественно, не укрылось радостное состояние Таниного духа, но, верный своим принципам, он не задал ни одного вопроса до тех пор, пока она не покончила с последним кусочком и не выпила кофе.

Зато потом бывший полковник разведки дал себе волю по полной программе. Едва Таня упомянула о звонке «подавленного», он тут же прервал ее:

– Ты записала его разговор?

– Как? – удивилась Татьяна.

– Ты же говоришь, он звонил тебе на мобильник. У тебя разве в нем нет диктофона?

– Есть, но…

– Что «но»?

Таня выдохнула и призналась:

– Я не сообразила… – и с удивлением добавила: – А ты, я гляжу, вполне освоился с современной техникой.

Полковник пропустил комплимент мимо ушей. Он попросил Таню пересказать разговор. Затем, хитро и умно формулируя вопросы, Ходасевич заставил ее вспомнить диалог с шантажистом едва ли не дословно. Его интересовали интонации преступника, тембр голоса, акцент. И только когда Таня рассказала все до последней буковки – включая и свои собственные мысли по поводу звонка, – Валерочка закурил любимую вонючую «Яву» и откинулся на кухонном диванчике, полуприкрыв глаза. Таня решила, покуда он думает, перемыть посуду – в благодарность за ужин и помощь. Ходасевич был настолько погружен в собственные мысли, что не стал, против обыкновения, возражать. И лишь когда тарелки и чашки оказались составлены в посудный шкафчик, отчим загасил очередную сигарету и огласил вердикт:

– Ты должна договориться с ним о встрече. Только одно условие: между его звонком и вашим рандеву должно пройти как можно больше времени. Как минимум четыре часа.

– Почему?

– Мне надо успеть подготовить операцию по захвату.

– А где я возьму выкуп?

– Я тебе дам деньги.

– Откуда ты их возьмешь?

– От верблюда. Не задавай глупых вопросов. Купюры будут помечены, номера переписаны. Может, мы и передатчик в них воткнем.

– Вы будете следить за ним?

– По ситуации.

– Что это значит?

– Возможно, будем его вести. А может, возьмем голубчика в момент вашей «стрелки». И постараемся расколоть. В общем, посмотрим.

– Ты обратишься к кому-то за помощью?

Отчим усмехнулся:

– Ну а как ты думала? Я сам, что ли, в мои-то годы, буду за ним бегать?

– Тебе помогут люди из Комитета, да?

– Возможно, – обтекаемо ответил Ходасевич. – Я тебя только, Татьяна, об одном прошу: никому ни слова. Ни о звонке, ни тем более о нашем разговоре. Никому.

– Что ж я, совсем идиотка?! – обиделась Татьяна.

– Ни единому человеку, – повторил отчим (временами он бывал удивительно занудлив!). – Ни на работе, ни друзьям, включая даже твоего Макса. И маме тоже не говори.

Тане вдруг пришла в голову неожиданная мысль (даже странно, что она не подумала об этом раньше!).

– А может, у шантажиста на самом деле нет нашего документа? Он просто кто-то из наших, из агентства? Пронюхал про пропажу и решил таким способом денег срубить?

– Может быть и такое, – озабоченно кивнул Валерий Петрович. – Впрочем, поживем – увидим.

– Ох, Валерочка, – вздохнула Таня, подошла к нему, обвила плечи руками и поцеловала в лоб, – что бы я без тебя делала!..

– Может, не будь бы меня, – пробурчал отчим, – ты бы вела себя более осмотрительно.

Среда, утро.

Таня

На следующее утро Татьяна ехала на работу с чистым сердцем: дела пошли на поправку, проблема с пропавшим документом скоро разрешится. Отчим сделает все, чтобы ее разрешить. У него такие связи, такой опыт!

А сбежавший вчера заказчик вообще яйца выеденного не стоит. Подумаешь, колбасный магнат! Мало ли у них жирных заказов срывалось! Уйдет колбасник – придет какой-нибудь молочник. И Теплицын это хорошо понимает, так что вряд ли станет снова катить на Татьяну бочку. Все постепенно рассосется, забудется, и пойдет ее работа, как прежде.

Когда Таня уже ехала по Тверской, вдруг зазвонил телефон. Правой рукой она, не отрываясь от дороги, взяла трубку. Глянула краем глаза на дисплейчик. Там значилось: «Номер подавлен». Неужели снова шантажист? Но ведь он обещал звонить только завтра. Что случилось?

Татьяна поднесла мобильник к уху и нажала на «прием».

– Садовникова? – сердито проговорили в трубке. Таня похолодела. Это был он, тот самый голос. Шантажист.

– Слушаю вас, – по возможности спокойно промолвила она.

– Я тебя предупреждал, чтобы ты молчала? – Голос с неуловимым акцентом громко ударил в самое ухо.

Таня не отвечала. Повисла пауза.

– Нет, скажи: я тебя предупреждал, чтобы ты никому ничего не говорила?

– А я… – оторопело проговорила она. – Я и так молчу…

«Откуда он может знать?! Ведь я сказала одному только отчиму! А это все равно что никому. Или Валера уже начал действовать? И это стало известно шантажисту? Неужели у отчима могут быть такие ненадежные друзья?» – вихрем пронеслось у нее в голове.

– Нет, ты не молчишь, – констатировал голос в трубке.

– Послушайте! – выкрикнула она. – Я правда никому ничего не говорила!

– Я не буду спорить, – лениво сказал голос в трубке. – Ты нарушила нашу договоренность. Теперь она отменяется. Так что пеняй сама на себя.

И в трубке раздались мелкие, злые гудочки.

* * *

Когда Татьяна вошла в комнату своих подчиненных, все уже были в сборе: и копирайтеры, и дизайнеры: Полина, Артем, Родя, Мишка. И секретарша Наташка сидела в своем закутке. При появлении начальницы общий разговор прервался. Все вежливо ответили на Танино приветствие, но каждый при этом посмотрел на нее как-то странно. Она отнесла их взгляды на предмет ее давешней ссоры с колбасником. Наверняка известие об этом уже разнеслось по агентству и перед Татьяниным появлением сотрудники как раз обсуждали ее самое и ее поведение. «А, наплевать! – беспечно решила Таня. – О тебе не судачат, только если ты ничего не делаешь».

Она вошла в свой кабинетик и плотно прикрыла за собой дверь. Предстояло объяснение с Теплицыным – это куда хуже зубоскальства подчиненных. Однако тоже вполне терпимо.

Вдруг дверь с шумом распахнулась, и в ее каморку вошел шеф. Нет, не вошел – ворвался. Честно говоря, Татьяна никогда не видела Теплицына таким. Всегда аккуратный его галстук перекрутился. От идеальной прически не осталось и следа. Встрепанные волосы торчали во все стороны. А главное – босс был в ярости. Не просто злился – кипел и бурлил. Он открыл рот, но, казалось, не мог выдавить ни единого членораздельного слова – настолько сильно бушевали в нем эмоции. «Неужели это из-за колбасника?» – удивилась Татьяна.

– Что случилось, Андрей Федорович? – спокойно спросила она, откидываясь в кресле и скрещивая руки на груди. Принимая закрытую, оборонительную позу, Таня инстинктивно старалась защититься от явной агрессии босса.

– Что случилось?! – проревел Теплицын. – Ты еще спрашиваешь?!!

И он изо всех сил жахнул по ее столу газетой.

– На, читай, мля! – проорал он (сроду Таня не слыхивала от Андрея Федоровича бранного слова). – Читай! Раз делаешь вид, что ничего не знаешь!!!

Татьяна взяла газету со стола осторожно – как если бы то была брошенная ей перчатка. Ничего особенного. Газета как газета. Называется «Курьер». Цветная, с картинками. Таня осторожно развернула измятое (видимо, в припадке ярости) издание. Развернула – и похолодела. Четверть первой полосы занимала огромная цветная фотография, а изображен на ней был их клиент, депутат Брячихин. На снимке он орал на кого-то. Камера взяла депутата крупно, поэтому были хорошо видны искаженный яростью рот, гневные глаза – и даже пузырьки слюны, выступившие в уголках губ. Над фотографией шел крупный заголовок: «ЭТОТ ЧЕЛОВЕК МОЖЕТ СТАТЬ НАШИМ МЭРОМ». А внизу под снимком – врез, набранный жирным шрифтом:

«ЭКСКЛЮЗИВ! К нам в редакцию попал психологический портрет на кандидата в мэры Москвы депутата БРЯЧИХИНА. Документ этот составлялся в избирательном штабе депутата. Он настолько секретен, что написан от руки и имелся, по нашим данным, только в одном экземпляре. Под документом – подпись известного психолога, профессора, доктора медицинских наук ***. Итак, читайте на стр. 2 нелицеприятный психологический портрет кандидата в мэры столицы!»

А ниже этой завлекаловки помещалась мелкая ксерокопия рукописного текста – того самого, что до прошлого понедельника лежал в Татьянином сейфе.

Таня почувствовала, как ноги стали ватными, а в животе похолодело. Шеф молча нависал над ее столом, выпятив подбородок, – казалось, вот-вот размахнется и ударит. Стараясь не поддаваться панике, Татьяна раскрыла газету. На второй странице снова была фотография Брячихина – черно-белая и менее крупная, но тоже весьма выразительная: депутат стоял со скрещенными на груди руками, выпяченной, как у Муссолини, нижней губой и высокомерно смотрел вдаль. Ниже шел крупно набранный типографский текст. Татьяне хватило даже беглого взгляда, чтобы понять, что он слово в слово повторяет документ, пропавший из ее сейфа:

«…необходимость компенсации и гиперкомпенсации травмированной самооценки является мощным внутренним генератором, побуждающим Б. к активной политической деятельности. Потребность во власти, скорее всего, возникла в процессе воспитания в семье как компенсация чувства ущемленности, неполноценности…

…Первостепенное значение имеют такие аспекты мышления Б., как стереотипность, склонность к упрощению…

…Пассионарность, творческие задатки, интеллектуальные качества Б. развивались на фоне недоверчивости, подозрительности, нередко тираничности, раздражительности. Будучи высокомерным, он фиксируется на негативных эмоциях (злопамятство, ревность, зависть)…

…Б. является носителем иррационально-деструктивного характера, который стремится к разрушению противостоящего ему мира…»[6]

Да, это был тот самый, их рукописный текст, теперь непоправимо изданный многотысячным тиражом. Татьяна не стала перечитывать его весь, только скользила взглядом по строчкам, в глубине сознания малодушно мечтая спрятаться за газетой, как можно дальше оттянуть разговор с шефом.

– Наслаждаешься?! – прервал Танино чтение ядовитейший голос Теплицына.

– Не понимаю, при чем здесь я. – Таня постаралась быть спокойной, но не получилось, голос дрогнул.

– Ах, ты не понимаешь?! – проклокотал босс. – Знаешь что?! Мне надоело! Все, хватит! Пиши заявление об уходе!

– Как скажете, Андрей Федорович, – кротко ответствовала Татьяна.

– Да, так и скажу! И моли бога, что я увольняю тебя по собственному желанию! Но все равно – в рекламе тебе больше не работать! Тебя ни одна фирма не возьмет! Даже самая завалящая! Никто – слышишь, никто! Уж я об этом позабочусь!

Теплицын со всего маха хлопнул ладонью по Таниному столу – так, что вздрогнула и зазвенела кофейная чашечка.

И в этот момент вдруг проклюнулся селектор. Из него донесся елейный (но одновременно и испуганный) голос Наташки:

– Извините, Татьяна Валерьевна, Андрей Федорович…

– Что там еще?! – прорычал Теплицын.

– Там внизу депутат Брячихин, – взволнованно доложила Наталья, – он хочет немедленно видеть вас. Обоих.

* * *

Андрей Федорович закаменел лицом. Начал нервно приглаживать руками свои растрепанные волосы. Татьяна молча протянула ему расческу. Тот автоматически поблагодарил. Подошел к висящему на стене зеркалу. Причесался. Поправил галстук. Таня достала из сумочки маленькое зеркальце, посмотрелась. У нее вид был вполне сносный, только слегка растерянный и бледный.

– Ну, пошли, – выдохнул Теплицын.

Они оба вышли из ее кабинетика: первым Андрей Федорович, Таня – за ним. В том же порядке – босс впереди, она на три шага сзади – проследовали сквозь творческий отдел. (Сотрудники, делавшие вид, что работают, украдкой бросали на них любопытствующие взгляды.) Прошли коридором, Теплицын вызвал лифт. Андрей Федорович молчал. Татьяна прямо-таки физически чувствовала исходящее от него напряжение. Странно, но она, в отличие от шефа, не ощущала ни волнения, ни страха. Все самое ужасное, что могло с ней произойти, уже произошло: ее уволили. И теперь она словно стала сторонним наблюдателем и испытывала только любопытство: что будет дальше?

В молчании они спустились в лифте на первый этаж. Перед тем как войти в переговорную, Андрей Федорович сделал глубокий вдох. Таня вошла вслед за ним.

Посреди огромной комнаты, у овального стола, стоял депутат Брячихин. Рядом – еще один, незнакомый Тане человек, поражающий воображение своими габаритами: рост под два метра, косая сажень в плечах.

Услышав шум открывающейся двери лифта, Брячихин как ужаленный резко развернулся в сторону вошедших. Таню поразило его лицо, перекошенное невообразимой гримасой. Следом, медленно, словно доисторический холоднокровный тираннозавр, развернулся мордоворот.

– Суки, бля! – бешено воскликнул депутат при виде Теплицына и Тани.

А потом выдал поток такой четырехэтажной площадной брани, какого Татьяна не слыхивала и от пьяных грузчиков овощного магазина.

Когда матерные слова во всех возможных комбинациях у депутата кончились, неожиданно произошло следующее: он подскочил вплотную к Теплицыну, схватил его за лацканы эксклюзивного пиджака и принялся трясти босса, как грушу. Шкафоподобный охранник меланхолично наблюдал за происходящим. Андрей Федорович не сделал ни малейшей попытки защититься. Брячихин тряс его и приговаривал:

– Я вас! Всех! Уничтожу!.. Вы у меня! У параши сидеть будете!.. Я вас, козлов! Разорю на хер!

Внезапно он отпустил Теплицына и обратился к Татьяне:

– А ты что, бля?! Стоишь тут, лыбишься?! (Хотя, видит бог, Тане было совсем не до улыбок.) А, Садовникова?! (Бог его знает, откуда депутат узнал ее фамилию – они были не знакомы и раньше никогда не виделись.) Ты думаешь, сука, я не знаю, что ты во всем виновата?! Ты у меня, гадина, в тюрьму сядешь! Я тебя, прошмандовку, на хор поставлю!

Таня сдержала слезы, выступившие от негодования и обиды, и резко развернулась – обратно к лифту. Она совсем не обязана выслушивать подобные оскорбления. Тем более что она уволена.

– Стоять!!! – нечеловеческим голосом закричал ей вслед Брячихин. Таня вздрогнула от окрика и автоматически обернулась. И в этот момент депутат, взвинтивший себя до последнего градуса бешенства, схватил со стола недопитую кем-то (скорей всего, им самим) кружку кофе с логотипом агентства (девочки на рецепшене, дуры, еще кофе ему подали!), коротко размахнулся и швырнул кружку прямо в лицо Теплицына.

Увернуться тот не успел, только руку, защищаясь, вскинул. Но кружка чиркнула по пальцам и ударила его прямо в подбородок. Кофе водопадом выплеснулся на босса – на все великолепие от лучших фирм мира.

В этот момент депутат проорал:

– Я вас всех, бля, уничтожу!!

Развернулся и пошел в сторону выхода. Следом за ним двинулся флегматичный громила. С треском хлопнула дверь.

Таня посмотрела на Теплицына. Он был весь залит кофе. Пиджак, рубашка, галстук и даже брюки оказались испорченными. Губа (в нее, видимо, попала чашка) была разбита и кровоточила.

Андрей Федорович смахнул с лица кровь и кофейные брызги, поспешно отвернулся от Таниного взгляда и нажал на кнопку стоящего на столе селектора.

– Тамара! – крикнул он в адрес своей секретарши. – Быстро принеси мне запасной костюм и рубашку… В переговорной я, в переговорной!.. И этих господ, что были сейчас, никогда больше на фирму не пускай!! Поняла?!!

В этот миг Таня отчетливо поняла: если ее утренний скандал с Теплицыным еще мог как-то замяться, то нынешнего происшествия – и того, что она стала свидетелем его унижения, – самолюбивый Андрей Федорович не простит ей никогда.

Значит, она действительно уволена.

И это, учитывая угрозы Брячихина, еще не самое худшее из того, что может с ней случиться.

В то же самое время.

Валерий Петрович

Валерий Петрович Ходасевич вышел из метро «Маяковская» у того дома, где когда-то был ресторан «София» и редакция журнала «Юность», – а что там находится сейчас, он не знал. Он не успевал следить за всеми переменами, происходящими в столице.

Солнце шпарило вовсю. Даже в летнем костюме было жарко. Ходасевич вытер пот бумажным носовым платком и выбросил его в урну.

Полковник пересек Садовое кольцо и по внешней его стороне пошел в сторону Тверских-Ямских улиц. Отсюда до Таниной работы ходьбы было четверть часа. Это если влачить грузное тело не спеша, как он. Ну а быстрым шагом – минут семь.

Валерий Петрович зашел в прохладное и пустое помещение на углу. Кажется, когда-то здесь был магазин, а сейчас тут завершали евроремонт, пахло сыростью недавно оштукатуренных стен, из дальней комнаты доносились гортанные голоса гастарбайтеров, окликавших друг друга вроде бы по-молдавски. В последней по коридору комнате еще продолжал работу металлоремонт. Туда даже стояла очередь из двух человек. Отчим Тани стал третьим – и тут же сзади пристроилась востроносая старушка. Валерий Петрович нагнулся к ее уху и тихонько проговорил: «Просили не занимать. Обед».

– Ах, как жалко! И до сколька?

– Да через полчасика, сказал, откроет.

– Ладно, – доверительно проговорила старушенция. – Мне надо замочек на сумке починить. А пока пойду тогда хлебушка куплю.

И она испарилась. От окошка отошли и двое первых. Очередь дошла до Валерия Петровича. Из мастерской на него пахнуло запахом металлической стружки. Слесарь в кожаном фартуке вопросительно посмотрел на Ходасевича. Он был молодым, амбалистым, но уже лысым. За его спиной висели старый плакат со Шварценеггером и доска с многочисленными заготовками ключей.

– Слышь, мужик, – обратился Валерий Петрович к парню, – ты такой ключ сделать можешь? – И он протянул приемщику свой сотовый телефон, на дисплейчике которого имелась фотография ключа от Таниного сейфа.

Тот взял аппарат в руки, вгляделся.

– «Топаз»… – прочел он название и с сомнением протянул: – Сейфовый? Не, не сделаю, таких заготовок сейчас нет.

– А будут?

– Не, не ожидаем.

– Но они хоть бывают?

Парень с сомнением потряс головой:

– Да давно уж не было. Не заказывает их никто.

– Чего, прямо-таки никому они не нужны?

– Не, давно никто не просил.

– Я ключ от сейфа, – доверительно сказал Валерий Петрович, – понимаешь, потерял. А потом снова нашел. Вот я и волнуюсь. Вдруг с него кто-нибудь копию сделал? Тогда и моему сейфу – тю-тю.

– А чего у тебя там, в сейфе-то? – хмыкнул верзила. – Золото-бриллианты?

– Да нет, он сейчас вообще пустой. Но раз в месяц зарплату выдаю. Я бухгалтером на фирме работаю.

– Большая зарплата-то?

Верзила работал один, скучал, и для него милое дело было – почесать с кем-нибудь язык.

– Да тыщ пятьдесят бывает, – охотно откликнулся Ходасевич.

– Долларов?

– Да нет, рублей. У нас фирма маленькая.

– У-у… – разочарованно протянул приемщик. – А я уж хотел у тебя адресок спросить, где сейф брать. – И широко улыбнулся.

– Ну, запиши, – усмехнулся Танин отчим.

– Да больно надо! Из-за пятидесяти дубов «деревянными» связываться!

– А я вот, если честно, волнуюсь, – понизил голос Ходасевич. – Вдруг у меня тот ключ тогда сперли? Копию организовали – и всей зарплате ноги приделают? Слышь, мужик, – еще более доверительно проговорил Валерий Петрович, – у меня работа тут недалеко. Может, к тебе в последнее время кто обращался? Чтоб такой же ключ сделать?

– Не… – почесал в затылке детина. – Не было таких. Точно не было.

– А может, к сменщику твоему приходили?

– Я один работаю. Без всяких сменщиков. Пашу тут как пчела – с десяти до восьми, без перерыва на обед.

– Да? Точно никто не обращался?

– Точно, точно, папаня.

– Слушай, а где тут еще есть металлоремонт? Куда мне с моим ключом-то обратиться?

– На Лесной, кажись, есть. Вроде еще на Красина остался. А вообще в центре металлоремонтов негусто. Сам знаешь: земля дорогая. Все бутиками да казино застроили. Вон и у нас тут тоже бутик будет. Съезжаем скоро.

– И куда съезжаете? – посочувствовал Ходасевич.

– А хрен его знает, – сплюнул на пол приемщик. – Если далеко – совсем, на хрен, уйду.

– Да? Ну, бывай. Удачи тебе.

– Счастливо, бухгалтер.

Валерий Петрович вышел на улицу.

Смешно было, конечно, думать, что в первом же, самом ближнем к Таниной работе, пункте он выйдет на след похитителей. Таких удач не бывает не то что в жизни, но даже и в кино. Но надо ж было с чего-то начинать.

Почему-то Ходасевича не покидало стойкое ощущение, что документ выкрал дилетант. А с дилетанта вполне станется утащить ключ из Татьяниной сумки и пойти делать дубликат в обычный металлоремонт.

Валерий Петрович нащупал в кармане сигареты, закурил. Еще с армии у него была привычка – не курить на ходу. В крайнем случае, если не видно поблизости кафе или лавочки, можно посмолить стоя – но ни в коем случае не шагая… Это и со стороны выглядит некрасиво, и так же, как пить или есть на ходу, не испытываешь никакого удовольствия.

В тот момент, когда он прикуривал, раздался звонок мобильного телефона. Валерий Петрович посмотрел на определитель номера: звонил Родя – сотрудник Татьяны и его, Ходасевича, агент.

Валерий Петрович нажал на клавишу «соединить».

– Здравствуйте, – раздался в трубке взбудораженный, довольный голос дизайнера Щапова. И тут же, без предисловий: – Я знаю, кто украл документ.

– Какой ты быстрый, – улыбнулся Ходасевич. – Молодец. Ну, и кто же?

– Татьяна Садовникова.

– С чего ты взял, что это она? – нахмурился Валерий Петрович.

– А ее с работы увольняют.

Таня

После стычки с бешеным депутатом Таня в одиночестве поднялась на второй этаж. Ни на кого из сотрудников не глядя, прошла в свой кабинетик. Бросила Наташке: «Пожалуйста, ни с кем меня не соединяй».

Села в свое любимое кожаное кресло. Минут пять посидела – бездумно, покойно. А потом вздохнула, встала и принялась разбирать стол. Полетели в шредер копии старых договоров, эскизы, результаты исследований, варианты слоганов. Она содрала с компьютеров и со стены гору желтых стикеров – напоминаний. Они ей уже больше не понадобятся.

Тане казалось, что механическая работа поможет ей успокоиться. Сначала вроде так и было. Однообразные движения рук заставили ее забыться. Но потом – когда с бумагами было покончено – она сняла с монитора игрушечную лошадку, подарок Валерочки. Сунула в сумку. Сложила крохотный портретик Ходасевича в рамочке, стоявший рядом с принтером. Фотография тоже полетела в сумочку. Еще одно фото со стола, побольше, – Макса. Туда же!

И тут, когда ее обжитой стол сиротливо оголился, долго сдерживаемая тоска вдруг затопила ее – всю, с берегами. Она не хотела уходить! Она не могла поверить, что сегодня выйдет отсюда – и никогда, никогда, никогда больше не увидит этого уютного кабинетика, родного стола, привычных стен. И милых сотрудников – с которыми она, бывало, ругалась, и «строила» их, и сердилась на них, и учила. Но в этот момент все они казались ей родными, близкими людьми. Даже ближе, чем иные родственники. Она не могла сейчас поверить, что кто-то из них подставил ее, желал ей зла. Все они – и Мишка, и Артем, и Натка с Полиной, и Родя – стали за три года работы почти что ее семьей. Было невыносимо думать, что все они завтра придут сюда, на службу, и будут заниматься все теми же, никогда не кончающимися делами, а ее уже не будет с ними.

Таня заплакала. Слезы текли по ее щекам, и одновременно ей становилось легче. Досада и тоска словно вымывались солеными потоками из души.

И тут зазвонил прямой телефон шефа. Татьяна долго не снимала трубку – надо было справиться с рыданиями, чтобы Теплицын не услышал ее зареванный голос.

– Слушаю вас, – наконец проговорила она.

Голос не сорвался – но это был не ее, а чужой, вымученный голос.

– Татьяна Валерьевна! – Теплицын казался официальным. – Пожалуйста, зайдите ко мне. – Сделал секундную паузу и добавил: – С заявлением.

…Босс переоделся в свеженькое, и сидел он в своем «американском» победительном стиле – закинув ноги на стол. Однако выглядел неважно: броски чашками кофе от благодарных клиентов даром не проходят. На челе Теплицына лежала печать озабоченности, на лбу проявилась глубокая складка.

– Давай. – Андрей Федорович протянул руку за заявлением. Сел нормально, взял бумагу, пробежал глазами, положил на стол.

Подписывать с ходу не стал, и в груди Татьяны затеплилась надежда.

– Мне звонили еще трое заказчиков, – доверительно проговорил Теплицын. (Надежда в груди Тани чуть подокрепла от его сообщнического тона.) – Пивной король Аристарх, Северный трубный завод и конфеты «Корифанов».

– И что?

– Что-что! Они все отказываются от наших услуг.

– Как?! Ведь контракты уже подписаны! Мы по ним работаем!

– Они готовы оставить нам тот аванс, что мы получили. И даже заплатить неустойку. Лишь бы не работать с нами.

– Это их Брячихин натравил… – догадалась Татьяна.

– А то кто ж еще! Оказалось, у него длинные руки. Даже длиннее, чем я ожидал.

– Сожалею, – прошелестела Татьяна.

– В итоге, если приплюсовать твоего колбасника и Брячихина, за три дня мы потеряли пятерых клиентов. На круг больше четырех миллионов долларов. И, боюсь, это только начало. Как ты думаешь с этим справляться?

– Придумаем что-нибудь, – тихо промолвила Таня.

Шеф оставил эту реплику без внимания и продолжил:

– И еще мне звонили четверо журналистов. – Андрей Федорович заглянул в списочек. – Из «Эксперта», «Коммерсанта – Власти», «Рекламного мира» и ежедневного «Коммерсанта».

– Чего хотели?

«Кажется, – подумала Таня, – босс успокоился. Похоже, он решил воздержаться от скоропалительных решений и не будет меня увольнять. Наоборот, сейчас предложит бороться с обрушившимися на фирму бедами сообща, плечом к плечу. Что ж, я согласна. Я на все согласна. Лишь бы не уходить из агентства».

Теплицын усмехнулся:

– Журналисты хотели узнать у меня, при каких обстоятельствах секретный документ попал в печать.

– И что вы им отвечали? «Без комментариев»?

– Нет, ну почему же, – усмехнулся Теплицын. – Я говорил всем и буду говорить, что документ был потерян в результате халатности одного из наших сотрудников. – Он сделал паузу, придвинул к себе Танино заявление об увольнении и вдруг… вдруг размашисто черкнул в углу «В приказ» и расписался. – И еще я сказал журналистам, – он улыбнулся иезуитской улыбочкой, – что этот сотрудник уволен. – И он протянул ей завизированное заявление.

Кровь бросилась Тане в лицо. Андрей Федорович пять минут назад дал ей надежду, а теперь растоптал ее.

– Да ты садист, Теплицын… – процедила она.

Тот усмехнулся.

– Передашь все свои дела Пастухову.

Таня круто развернулась и выбежала из кабинета. Глаза ее были на мокром месте, но она изо всех сил сдерживалась и шептала себе: «Я не буду плакать! Не буду! Не буду!.. Много чести!»

Среда, вечер

Вот и все: мосты сожжены, личные вещи собраны, неуверенные «нам очень жаль» от сослуживцев позади. Теперь и.о. творческого директора – Артем Пастухов. Таня весь день и полвечера передавала ему дела. Добросовестно растолковывала, что клиент N до смерти обидится, если вдруг забудешь поздравить его с днем рождения, а клиентка NN обожает, когда ее называют «самой элегантной в Москве бизнес-леди»…

Артем – кресло творческого директора пока было явно ему великовато – слушал ее, словно студент-первокурсник профессора с мировым именем. В конце Таниной лекции робко спросил:

– Татьяна Валерьевна… А я могу вам позвонить, если что?

– Звони, – великодушно разрешила она. – Ну, Артем, бывай. Желаю успеха в новой, нелегкой должности.

Подхватила сумку, пакет с безделушками и в последний раз прошлась по коридору. Вошла в лифт, нажала кнопку «подвал-парковка»… Как странно: в особняке все останется как и было, только ее больше здесь не будет!

Прощай, «Пятая власть», прощай навсегда. Охранник тоже уже в курсе, что Татьяна здесь в последний раз. Смотрит хмуро, цедит сквозь зубы:

– Будьте добры, ваш пропуск… И ваши доверенности на служебные машины.

Она долго копается в сумке – убогими разъездными «девятками» Таня пользовалась редко, и потому доверенности завалились куда-то в самый труднодоступный уголок.

– Спасибо, – холодно благодарит охранник. И возвещает: – Можете быть свободны.

– Я и так свободна! – улыбается ему Таня.

Она изо всех сил старается, чтобы прощальная улыбка получилась как можно более залихватской. Но лихости не получается, и к своей «Тойоте» Таня идет, понуро опустив плечи. Нет, все-таки очень обидно. И совершенно не в ее стиле – когда уходишь не сама, а «уходят» – тебя… Даже «Тойота» – а уж что там она, железка, понимает! – и то, кажется, смотрит на нее с укоризной: «Как же ты, хозяйка, так сплоховала!..»

– Все у нас еще будет! – утешила Таня машину, а заодно и себя, и с наслаждением раскинулась на сиденье кремовой кожи.

Вид новехонькой, любовно оттюнингованной «тойоточки», как всегда, улучшил настроение. Таня нежно погладила машинку по кнопке сигнала и прошептала:

– Красоточка моя! Гроза московских дорог…

На этих словах она всегда включала габаритные огни – и создавалось впечатление, что «Тойота» подмигивает ей вместо приветствия.

– Супермашина! Подружка моя! Только ты у меня и осталась…

Таня завела двигатель, с наслаждением газанула и вырвалась из прошлого – предавшей ее «Пятой власти» – на вольные городские дороги.

* * *

Первый, я – Седьмой! Она выехала. Движется в направлении Котельнической набережной. Похоже, спешит: скорость около ста. Как меня понял? Прием…

* * *

«Тойота» помогала Тане лучше любого успокоительного. Зачем пить таблетки, когда есть иное средство: распахнуть окна, вдавить газ в пол, с наслаждением услышать, как под капотом урчит мощный двигатель, а в окна бьет-свистит шальной ветер… И вот уже стрелка спидометра танцует на ста двадцати, во все восемь колонок надрывается «Рамштайн», а симпатяга на «Лексусе» – только он и смог нагнать Таню, хотя на светофоре она стартовала в ряду из шести машин, – машет ей рукой в тщетной надежде выпросить телефончик… И ход мыслей – такой же стремительный, как ход ее машины. Хреново, конечно, когда тебя увольняют фактически с волчьим билетом. Но, с другой стороны, она по-прежнему молода, здорова и красива. И светлой головы у нее никто не отнимал. И с голоду она не опухнет – заначка у нее есть, целых четыре «зеленых» тысячи. Не бог весть какой капитал, да и ему Таня уже нашла применение – планировала, что на эти деньги поедет в Австралию, болеть за наших на турнире «Australian Open». Но раз жизнь так нелепо складывается, она и без Зеленого континента обойдется. Да и потом – до января, когда проходит первый в сезоне турнир Большого шлема, еще далеко. Может, до этого времени она себе новую работу найдет. С такой зарплатой, что не по экономному тарифу в Австралию поедет, а полетит первым классом и будет болеть за наших теннисистов в VIP-ложе!

«В общем, ничего страшного не случилось. Подумаешь, уволили! Всех, наверно, хоть раз да откуда-нибудь увольняют. Меня, правда, со скандалом поперли. И на всю рекламную тусовку теперь ославят, Андрей Федорович уж постарается. Но я ж не овца бессловесная! Я тоже найду, чем ему ответить! В конце концов, «объективка» на Брячихина из его агентства исчезла, а не из моего! Так что виноват он, а я просто безвинно пострадавшая сторона, меня, наоборот, все жалеть будут!»

Остатки здравого смысла – именно остатки, потому что, когда мчишься на скорости сто двадцать, здравый смысл дремлет, – подсказывали Тане, что логики в ее раздумьях нет никакой. Но когда за окном ночь, под рулем скорость, а все машины – соперницы по гонке – остались далеко позади, так хотелось думать не о том, что жизнь кончена, а о том, что все у тебя еще впереди!

* * *

Первый, это Седьмой! Она свернула на шоссе Энтузиастов. В настоящий момент проезжает перекресток у метро «Авиамоторная». Скорость – больше ста двадцати. Как меня понял? Прием…

* * *

Шоссе Энтузиастов – не лучшее место для прогулок. Сплошные заводы, шиномонтажи и полусдохшие НИИ. Тут даже днем прохожих мало, а ночью и вовсе никого, вымершее место. Ни припозднившегося собачника, ни влюбленных парочек, ни пьяненьких молодежных компаний. Только машины несутся – спешат побыстрее проскочить бездушные ряды труб. Даже гаишники – и те шоссе Энтузиастов не любят. Кому охота махать радаром в окружении мрачных заводских зданий? Гаишники – они эстеты и предпочитают затаиться, например, на Главной аллее Измайловского парка, где дорога окружена лесом и весною поют соловьи… Так что при гарантированном отсутствии радаров по «Энтузиастам» Таня мчалась от души: для «Тойоты» сто двадцать – это не скорость.

Впрочем, она хоть и ехала с превышением, но остальных правил дорожного движения не нарушала, хотя искушения были – практически на каждом светофоре. Нецивилизованные все-таки в России водители. Как увидят, что рядом с ними пристроилась шикарная блондинка, да на новой иномарке, так и норовят бросить вызов, инициировать гонку. Особенно гости с Кавказа стараются. Обгонять «Тойоту» на старте им, конечно, не удается – вот и используют запрещенные приемы. Когда Таня начинает притормаживать на желтый – горе-гонщики, наоборот, давят на газ и триумфально уносятся на явный красный свет. И, дураки, чувствуют себя победителями!

Но Таня останавливалась на красный даже на пустынных пешеходных светофорах. Обидно, конечно, тупо торчать перед «зеброй», когда за окном ночь и ни единого пешехода. Но лучше уж переждать, чем потом шить сатиновые трусы в колонии. Правда, пешеходы наши тоже ухари что надо. Сколько светофоров ни ставь и переходов ни рой – все равно так и норовят перебегать в неположенном месте. Да и на переходах Таня сколько раз наблюдала: горит зеленый – пешеходы стоят, болтают или целуются, а зажигается красный – лезут прямо под колеса.

Вот и сейчас она увидела: посреди шоссе, на разделительной полосе, стоит мужичок. Откуда только взялся – глухой ночью, в заводском районе? Впрочем, запойные пьяницы умеют оказываться в самых неожиданных местах, а мужчинка – точно алкаш, даже издалека видно: так перебрал, что еле на ногах держится, шатается. И никаким переходом поблизости, разумеется, и не пахнет…

«Вот гад! – почему-то разозлилась Таня. – Ведь нарушает же все, что можно: пьяный, на скоростном шоссе, в пятистах метрах от перехода! А сшибешь такого – всю жизнь себе поломаешь!» И она, убедившись, что сзади ее никто не нагоняет и «целовать» не собирается, тут же начала сбрасывать газ. Сто, восемьдесят, шестьдесят… и на всякий случай решила перестроиться из левого ряда правее – вдруг эта пьянь именно под ее машину кинется?

Впрочем, алкаш, похоже, совсем потерял ориентацию. Нет бы смирно стоять на разделительной или перебежать дорогу, пока на ней пусто, – начал кружиться вокруг своей оси: пытается, наверное, по звездам сориентироваться. Таня на всякий случай снизила скорость до пятидесяти и совсем прижалась к обочине – и все поглядывала на алкаша, так и стоявшего на разделительной: вдруг побежит? Но нет, так и остался посреди дороги. Еще не одному водителю нервы потреплет.

«Будь я мужиком, тормознула бы. И в морду хряснула – за то, что стоит прямо на шоссе и водителей нервирует. И за то, что всю гонку мне сломал!»

Таня наконец миновала алкаша, тут же прибавила газу, и в этот момент… она даже не поняла, что случилось. С тротуара, к которому она прижалась, отъезжая как можно дальше от пьяницы, ей под колеса метнулась темная тень – бесшумная, стремительная, как в фильме ужасов… Глухой удар, противный «чмок»… и самое страшное – два круглых, безумных от страха глаза на иссиня-бледном лице. На сотую долю секунды оно мелькнуло в лобовом стекле и тут же исчезло внизу, за капотом. А Таня судорожно рванула ручной тормоз и закрыла лицо руками.

* * *

Совсем молодой. Светлокудрый. Лежит перед «Тойотой», фигура в темной одежде сливается с асфальтом, и видно только лицо – бледное, с пятнами крови, рот искривился в гримаске – детской, обиженной…

Парень лежал, широко разбросав руки, и не шевелился.

«Я не подойду к нему! Я боюсь!»

Таня стиснула зубы и сделала шаг вперед. Еще один. Еще полшага… До него уже можно дотянуться рукой.

«Я не смогу дотронуться! Не смогу».

Она присела на корточки и осторожно коснулась его плеча.

– Эй… ты жи…? – Голос прозвучал хрипло, а в конце и вовсе сорвался.

Парень не шевелился и не отвечал.

– Эй, эй! Очнись же! – Она схватила его за плечи.

Податливое тело обвисло на ее руках. Голова бессильно откинулась, глаза закрыты.

«Но я не могла его убить! Я ехала медленно! И удар был слабым – от сильных ботинки срывает, а у него они на месте!»

Таня дрожащей рукой взялась за пульс – не бьется. Она отбросила вялую руку, схватила парня за шею… и только здесь, на сонной артерии, нащупала вялую, слабенькую волну. Жив! Но что с ним? Лицо – все в крови, на виске – нехорошая ссадина-вмятина, и нога неловко вывернута…

«Но я ни в чем не виновата! Я ехала медленно! И перехода здесь нет! Да и откуда он взялся – вообще непонятно!»

Таня осторожно положила парня на асфальт. Кажется, в таких случаях полагается раненого не трогать, машину с дороги не убирать и звонить в милицию… Или наоборот – своими силами оказывать медицинскую помощь?! Но как ее оказывать? Массаж сердца Татьяна делать не умела, а от того, что она перевяжет ему царапины, толку явно будет немного.

Таня дрожащими руками потянулась в карман за телефоном. С третьей попытки попала в «ноль», но на «два» нажать не успела – парень вдруг застонал.

Таня тут же отшвырнула телефон, склонилась к нему и услышала, как окровавленные губы шепчут:

– Мама… мамочка… прости… зря я… зря…

Парень снова утих, и в уголке рта выступил пузырик – белый, с красными прожилками: то ли слюна, то ли кровавая пена.

«А если он умрет? Умрет прямо у меня на руках?!»

Таня снова затрясла парня:

– Очнись, ну, очнись, пожалуйста!!!

– Больна-а-а… – простонал он. И, не открывая глаз, попросил: – Пи-ить…

Таня на секунду задумалась: а можно ли ему пить? Потом вспомнила: вроде воду нельзя только при ранениях в живот, а ему, значит, можно. И бросилась к машине, достала бутылку воды, начала поить раненого… Парень мотал головой, вода расплескивалась, но пару глотков он все-таки сделал.

И снова бессильно утих – глаз не открывал, слов не произносил и даже не стонал, а Таня растерянно стояла над распластанным на асфальте телом.

А в городе по-прежнему поздний вечер, на тротуарах пусто, и по шоссе несутся редкие машины.

«И никто не останавливается! Помогать в России, ясное дело, не принято – но пусть бы кто-нибудь из любопытства притормозил, хоть как-то меня поддержал!»

Но нет, автомобили равнодушно неслись мимо… И, как назло, ни одной гаишной машины. Ладно, в милицию она сейчас позвонит. Но сколько придется прождать, пока они подъедут? А парень по-прежнему без сознания, и пузырик-пена в уголке его рта наливается кровью…

«Умрет! У меня на руках умрет!» – терзала себя Таня. Она снова достала телефон – и увидела, что руки пострадавшего вдруг задергались, заелозили по асфальту, а потом потянулись к воротнику и начали рвать ворот рубашки…

«Задыхается!» – в панике подумала Таня. И приняла мгновенное решение. Кинулась к парню, схватила его под мышки. Собрав все силы, поволокла к «Тойоте».

Парень казался неподъемным – килограммов семьдесят, плюс, Таня читала, когда человек без сознания, тело становится куда тяжелее, чем у здорового. Но до машины она его все-таки дотащила. Последнее усилие – и он уже на пассажирском сиденье.

Таня знала, что она поступает неправильно. Что не должна покидать место происшествия.

«Но я не могу ждать, пока приедет милиция. Парень за это время умрет».

Она со всей силы вдавила газ в пол и сорвала «Тойоту» с места. До ближайшей больницы отсюда всего пять минут езды.

* * *

Больницу охраняли серьезно: на входе имелись и «лежачие полицейские», и шлагбаум, и будка охраны, разрисованная желтыми и черными полосами, – словно здесь не вход-выход для больных и посетителей, а государственная граница. Таня, скрежетнув тормозами, остановилась перед шлагбаумом и отчаянно засигналила.

Открывать ей не спешили. Сначала в окошке будки высветилась сонная физиономия, и только через минуту на пороге появился охранник. Он ленивой походочкой проковылял к «Тойоте», гневно спросил:

– Фиг ли ты пипикаешь?! Ночь на дворе!

Таня фурией выскочила из автомобиля:

– У меня тяжелобольной, откройте немедленно!

– А ты что, «Скорая помощь»? – издевательски спросил охранник.

– Слушай, урод!.. – Таня тоже отбросила остатки вежливости и приготовилась выдать хаму по полной программе.

Но тот, хоть и сонный, уже успел оценить ситуацию. Окинул цепким взглядом мятый капот и треснувшее лобовое стекло «Тойоты», углядел распластанное тело на переднем сиденье и ехидно констатировал:

– Ага. Проблем понятен. Доездилась, дамочка. До смерти зашибла или только до комы?

– Тебя не касается, – отрезала Татьяна. – Открывай ворота!

Охранник с нескрываемым злорадством ответствовал:

– Не положено. Въезд только для «Скорой». А так – вон калитка, и до приемного отделения триста метров пешочком.

Спорить и упрашивать было некогда. Таня протянула охраннику двести рублей, ледяным тоном спросила:

– Хватит?

Охранник среагировал молниеносно:

– Чтоб я номер твоей машины забыл? Да ни в жизнь!

– Ты мне только ворота открой. А потом что хочешь делай. Хоть сам в милицию звони, – устало откликнулась Таня.

Охранник купюры прихватил, но поднимать шлагбаум не торопился. Обошел «Тойоту», рассмотрел окровавленного пассажира, прокомментировал:

– Хорошо ты его отделала…

– Я сейчас твой шлагбаум протараню к чертям! – пригрозила Татьяна.

– Да, таранить ты, видать, уме-ешь, – издевательски протянул охранник. И гаркнул напарнику: – Митька, открой!

Проезжая наконец мимо поста охраны, Таня в зеркальце заднего вида увидела: охранник что-то чиркает в блокнотике. Наверняка номер ее машины записывает. Впрочем, это волновало ее куда меньше, чем то, что раненый на переднем сиденье стал совсем плох: дышал тяжело, с присвистом, а его пальцы скребли по груди, будто пытались разорвать кожу и впустить в легкие воздух…

Таня на предельной скорости домчалась до приемного отделения и загнала «Тойоту» на пандус, по которому въезжали машины «Скорой помощи». У входа курили двое мужчин в зеленых больничных костюмах. Таня бросилась к ним. Спокойно объяснять, что случилось, уже не было ни сил, ни нервов, и потому Таня просто взмолилась:

– Пожалуйста, помогите! Быстрее!

Если и эти сейчас начнут у нее деньги вымогать и измываться – она просто не выдержит. Достанет из-под сиденья монтировку и по меньшей мере расколошматит в приемном покое все стекла – отчим когда-то говорил, что большее преступление поглощает меньшее, так что бить окна она имеет полное право, все равно судить ее будут за убийство по неосторожности или как минимум за причинение тяжких телесных…

Но мужики в зеленых костюмах издеваться над ней не стали. Не спеша, с ленцой, покуривая, но подошли к «Тойоте». Зато, едва увидели, в каком состоянии Танин пассажир, тут же засуетились, отшвырнули недокуренные сигареты, один приказал другому:

– Носилки! Быстро!

И схватился за пульс раненого, одновременно стреляя в Татьяну короткими вопросами:

– Кто он вам? Где его так?.. Когда это случилось?

– Мне он никто, – со вздохом ответила Таня.

Искушение соврать, что просто подобрала раненого человека на обочине, Таня подавила: все равно вранье шито белыми нитками, когда у «Тойоты» вмятина на капоте, разбита фара и бампер треснул… Раньше надо было решение принимать: например, просто бросить раненого на дороге и уехать. Тогда еще был бы шанс выкрутиться (иное дело, что она никогда бы так не поступила), а сейчас легенды придумывать бесполезно.

Таня набрала в легкие побольше воздуха и закончила фразу:

– Я его сбила. На машине. Примерно полчаса назад.

Врач – он оттягивал веки раненого и светил в них фонариком – отреагировал странно:

– Молодец.

– Что? – не поняла Таня.

– Молодец, говорю, что не бросила. Что сюда его привезла.

Он на секунду оторвался от своего пациента, внимательно посмотрел на Таню и неожиданно сказал:

– Тебе сейчас придется несладко. Но все равно знай: такими, как ты, мы все должны гордиться.

– Спасибо, конечно… – пролепетала Таня. И не удержалась, всхлипнула: – Только чем тут гордиться? Я его не видела… Даже не поняла, откуда он на дороге взялся… А водитель обязан видеть все…

– Как тебя зовут? – вдруг спросил врач.

– Таня.

– Танюшка, значит, – тепло улыбнулся он. – Так вот что я тебе, Танюшка, скажу…

Но договорить он не успел – из приемного отделения наконец явились санитары с носилками, врач, медсестра… Вокруг раненого поднялась типичная больничная суматоха: перекладывали на носилки, одновременно надевали на руку манжетку для измерения давления, ставили капельницу… «Похоже на черепно-мозговую… не исключено внутреннее кровоизлияние… пульс нитевидный…»

На Таню, стоявшую в стороне, никто не обращал внимания. И вот уже носилки со светлокудрым парнем исчезли в чреве приемного отделения, торопливые шаги медиков растаяли в глубине коридора, а из окна высунулся усталый сторож и беззлобно ругнулся:

– Але! Девушка! Ты тарантас-то свой с пандуса убирай! Тут «Скорые» ездют, а она ишь – раскорячилась!

Таня послушно села в «Тойоту», съехала с пандуса, припарковалась под стенами приемного отделения. По правде говоря, она ожидала, что сейчас, вот сию минуту, к ней подойдут. Как минимум – какая-нибудь администраторша со шквалом вопросов и ледяным резюме: «Я обязана вызвать милицию!» А как максимум – сама милиция, и Таня уже смирилась с тем, что мучительным, многочасовым допросом тут дело не кончится. Скорее всего, ее посадят – на несколько дней уж точно, пока отчим не добьется, чтоб выпустили под подписку.

«И очень кстати возникает вопрос: есть ли пределы у Валериного терпения? Будь я на его месте – давно б послала такую падчерицу на все четыре стороны. Сказала бы: «Надоела ты мне со своими вечными проблемами. Все. Хватит. Не умеешь жить спокойно, как люди, – впредь выкручивайся сама».

Таня вздохнула и набрала телефон отчима. Семь, восемь, девять длинных гудков… Вот странно! Валера, верный своей комитетской закалке, никогда не отключал телефон на ночь – в отличие, скажем, от Тани, когда ей хотелось без помех выспаться. Значит, его действительно дома нет. Но где же он может шляться в половине первого ночи?

Таня нажала на «отбой» и набрала номер мобильника. Но мобильник тоже не ответил. Ни единого гудка не раздалось – тут же включился механический голос: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». «Выключен» – такого у Валеры вообще не бывает. А «вне зоны действия» означает, что, скорее всего, отчим в метро. Интересно, откуда ж он едет в такое позднее время?

«Ну, и очень хорошо, что я до него пока не дозвонилась», – малодушно порадовалась Таня. Она не знала, подсознательно или сознательно, но ей очень хотелось оттянуть тот момент, когда придется рассказывать отчиму о своей очередной проблеме и просить – в который уже раз! – о помощи.

И что же ей делать – теперь, прямо сейчас? Раз милиция к ней не идет – самой ехать в милицию, что ли? Или сначала зайти в приемное отделение и спросить, какой у ее пациента диагноз-прогноз?

Никакого решения Татьяна принять не успела: увидела, как из приемного отделения вышел давешний врач, тот самый, который говорил, что она молодец. Доктор близоруко прищурился на яркую лампу, горящую прямо у входа в больницу, осмотрелся по сторонам… Потом увидел Танину «Тойоту» и быстрым шагом пошел к ней. По-хозяйски, не спрашивая разрешения, сел на переднее сиденье. Приказал:

– Заводи – и поехали, быстро.

– Но…

– Быстро, я сказал, – повторил он.

Было в его тоне что-то странно-притягательное – одновременно и жесткость, и сочувствие, и даже ласка… Таня удивленно взглянула на врача, но ничего не спросила. Просто тронула «Тойоту» с места.

– Прямо и направо, – приказал доктор.

Таня проехала по ухоженной широкой аллее и свернула в узенький боковой проезд. Здесь дорога оказалась куда гаже: сплошь коряги, ухабы и неухоженный парк с сучьями-растопырами – новенькая «Тойота» для них лакомый кусочек, так и норовили со всех сторон исцарапать.

– Если ехать прямо, то там будет морг, – проинформировал врач. – А ты здесь налево сверни.

Татьяна снова послушалась. Дорога стала еще отвратительней, все внимание уходило на то, чтоб не наехать на какой-нибудь кирпич или не провалиться в яму. Но Таня все-таки успевала посматривать и на доктора. Вот странный мужик! Куда он, интересно, ее направляет? Впрочем, явно не в милицию, а это уже хорошо.

– Здесь не спеши, – продолжал командовать врач. – Совсем не спеши, я тут не помню…

Он яростно щурился и напряженно вглядывался в темноту.

– Как же людей-то лечите, если не видите ничего! – пробурчала Таня.

И тут же последними словами отругала собственный болтливый язык. Сколько ни занимается она самоусовершенствованием – все равно, уж как ляпнет так ляпнет!

Но врач на ее реплику не обиделся. Объяснил:

– Я очки в кабинете оставил… Вот тут. Стоп, тормози.

Таня повиновалась. «Тойота» остановилась у глухого забора. Меж ржавыми секциями углядывались покосившиеся от времени створки ворот.

– Тормозуха у тебя есть? – поинтересовался врач.

– Должна быть, а зачем вам? – Таня смотрела на него со все возрастающим интересом. Что за мужик? Что ему, интересно, нужно? Зачем он ее на больничные задворки-то завез?

Врач между тем извлек из кармана связку ключей – каждый оказался со своей биркой. Ловкими пальцами перебрал их, один отсоединил, показал Тане:

– Вот он. Запасной выход номер два. Только, боюсь, замок заржавел. Пошли, поможешь мне.

Таня в удивлении уставилась на доктора:

– Вы хотите, чтобы я выехала отсюда?

– Ну да! – раздраженно ответил он.

– А почему?

– А потому, что в больнице тебе делать больше нечего.

– Так я бы и уехала! С главного входа. – Таня по-прежнему не понимала.

– Ага, уехала! А то я наших охранников не знаю! Те еще подлецы… Углядели уж наверняка, что у тебя машина разбита, начнут деньги вымогать. Или уже начали. Угадал?

– Угадали, – вздохнула Таня. – Но я им сказала, что платить не буду. Пусть в милицию звонят. Я скрываться не собираюсь.

– Я уже понял, что не собираешься, – вздохнул врач. – Ты что, так уж спешишь в милицию?

Таню передернуло.

– Вот-вот, – покачал головой доктор. – Милиция, думаю, тебя сама найдет. Если захочет. А ты пока езжай домой. Выспись. Приди в себя. Отдохни… А все проблемы начнешь решать уже завтра.

– Вы странную вещь сказали… – задумчиво проговорила Таня. – «Милиция найдет, если захочет». А вы разве не обязаны сами сообщать? Ну, когда вам таких… как это сказать… криминальных раненых привозят?

– Я сообщу, – кивнул доктор. – Доставила неизвестная женщина, паспорт не показывала, марку и номера ее машины не разглядел…

– А охранники все равно номер записали! – махнула рукой Таня.

– Ну, с этими шакалами я еще побеседую, – небрежно отмахнулся врач. – У меня к ним подходы есть…

Вот странный доктор! Вроде бы, наоборот, должен на нее злиться – ведь это она человека изранила, ему работы прибавила. А он ее отмазать пытается, чудак-человек!

Таня сделала вид, что потупилась, но на самом деле впервые рассмотрела удивительного доктора. А он, оказывается, совсем еще не старый, только вокруг глаз морщинки и волосы наполовину седые. И руки у него очень красивые – бицепсы сильные, а пальцы – тонкие и длинные, как у настоящего музыканта.

– Как вас зовут? – тихо спросила Таня.

– Кирилл Евге… – Врач осекся. – То есть просто Кирилл. А тебя?

– Татьяна.

Он внимательно взглянул ей в лицо, и Таню затопило странное ощущение: будто она этого Кирилла знает давным-давно, с самого детства. Словно и в школу они вместе ходили, и яблоки из садов на пару воровали, и играли с другими детьми в «казаки-разбойники» и в войнушку… Настоящее дежа-вю: вот сейчас они стоят перед старыми воротами и Кирилл триумфально демонстрирует ей ржавый ключ, а Тане кажется: все это уже было. Он уже спасал ее – когда-то, в далеком детстве. Защищал от старших мальчишек, и помогал затирать двойку по поведению в дневнике, и занимался с ней математикой, которая Тане никак не давалась…

Она помотала головой, стряхивая наваждение.

– А что… а что с тем парнем? Которого я сбила? – тихо спросила Таня.

Кирилл поморщился:

– Не волнуйся. Жить будет.

– А почему ты морщишься? – требовательно спросила она.

Перейти на «ты» оказалось легко, и опять ее охватило странное чувство – как будто все это уже было: старшеклассник Кирилл, младшеклассница Таня… И она капризно спрашивает: «Так почему ты не принес мне «Трех мушкетеров», ведь обещал!»

Таня снова потрясла головой. Вернулась в реальность, смутилась и повторила вопрос:

– Так что с ним?

Врач опять поморщился, но все-таки неохотно ответил:

– Типовой набор. Ушиб мозга, пара переломов, не исключена внутричерепная гематома, томографию еще не делали. Разрыв селезенки тоже пока под вопросом… Но он поправится, ты не волнуйся.

– Ничего себе – поправится! Да у него болячек целый список!

– И не таких вытаскивали, – заверил Кирилл.

– А почему тогда ты… то есть вы морщитесь?

– Да потому, что я клятву Гиппократа давал, – непонятно ответил Кирилл. – И обязан спасать всех подряд, поняла?

– Не поняла, – честно сказала Таня.

– Этот парень, который тебе под колеса кинулся, – наркоман, – вдруг взорвался врач. – Конченый наркоман, в последней стадии, организм уже сгнил!

– Наркома-ан? – оторопела Таня.

– Все вены в дырках, неужели не заметила? Вот ты за него переживаешь, а ему сейчас хорошо-о-о… Так хорошо, что ни один наркоз его не возьмет. Эйфория, короче, на сто тридцать процентов.

– Вот оно что! Он, значит, под кайфом был! – воскликнула Таня. – А я-то никак понять не могла – почему он ко мне под машину бросился.

– О, тут может быть масса вариантов, – заверил ее Кирилл. – Самый простой: надоела грешная жизнь. Или: принял твое авто за яхту с алыми парусами, решил взойти на борт. Или: спасался от группы чертей под твоими колесами. Наркоманы – они такие, непредсказуемые ребята!.. – В его голосе прозвучала неприкрытая злость.

– Да ладно вам, Кирилл. Обычные люди эти наркоманы. Только больные.

– Да, больные! – продолжал горячиться врач. – Но почему из-за них ты… вы… – доктор, как и Таня, тоже смутился, – короче, нормальные люди страдают?! Ты сама хоть представляешь, что тебя теперь ждет?!

– Кажется, до пяти лет. В колонии-поселении, – вздохнула Таня. – А если учесть, что я милиции не дождалась и с места происшествия уехала, то, может быть, и больше.

– Не раскисай, – попросил Кирилл. – Будем надеяться, что до спецколонии не дойдет.

– Обещаешь? – вырвалось у Тани.

Он сделал движение, словно хотел ее обнять, и она (сама не поняла почему) сделала движение ему навстречу… Но, впрочем, оба тут же взяли себя в руки и замерли на полдороге, удивленно глядя друг на друга.

«Наваждение какое-то», – растерянно подумала Таня, вглядываясь в обрамленные морщинками глаза Кирилла. А тот вдруг потупился – смущенно, словно мальчишка, а потом сказал – строго, как истинный строгий врач:

– Все, Татьяна. Закрываем дискуссию. Меня на работе уже потеряли. Доставай тормозуху и пошли открывать замок. И уезжай ты отсюда ради бога!

* * *

Таня выехала из больницы в половине второго ночи. Ржавые ворота, оказалось, выходили прямо во двор обычного жилого дома, ну а оттуда можно было вырулить прямо на улицу Металлургов, в километре от Таниного дома.

Казалось бы, логично: быстрее домой, горячий душ, прохладная постель, откинуться на подушках и забыть сегодняшний день, как кошмарный сон, – хотя бы на несколько часов.

Но домой, на покой и подушки, почему-то не тянуло.

Отъехав от больницы метров на пятьсот, Таня остановила «Тойоту», заглушила двигатель и задумалась. Как все странно… По идее, сейчас, когда все уже позади, у нее должна начаться истерика. Ей полагается закрыть глаза – и заново переживать кошмар, в который превратился сегодняшний день. Сначала перекошенный от ярости депутат Брячихин… Вот он орет на них с Теплицыным… Чашка с недопитым кофе летит шефу в холеную физиономию… Потом сам Андрей Федорович увольняет ее иезуитски-вежливым голосом… А затем – дорога домой, темная тень, удар, и по лобовому стеклу расплывается лицо злосчастного наркомана, а дальше следует глухой «чмок» под колесами…

И если бы знать, что этот ужасный день закончился и завтра все будет хорошо! Но ведь, увы, дальше все пойдет только хуже. Таня не очень-то верила, что доктору Кириллу удастся замять это дело, – так что, скорей всего, очень скоро ее ждут милиция, допросы, угрозы, возможно – тюремная камера…

Но вот что удивительно: Таня не ощущала ни страха, ни тревоги. И особых угрызений совести тоже не было – ведь врач объяснил ей, что она ни в чем не виновата: парень бросился под колеса с «нагероиненных глаз»… А самое странное – из головы никак не шел Кирилл. Его глаза в рамках морщинок, его тонкие пальцы со связкой больничных ключей…

«Фу, ерунда какая! – одернула себя Таня. – Ну случился у человека порыв благотворительности. Ну решил он меня поддержать и утешить. И что? С кем не бывает? Я тоже один раз тысячу рублей в детский дом перевела… Дальше-то что? Да этот Кирилл про меня завтра и не вспомнит! Все, хватит мозги засорять… И вообще: надо наконец позвонить Валере. Сколько можно оттягивать? Моя машина, наверное, уже в розыске. В любой момент могут остановить. И получится: менты меня загребут, и придется ему из отделения звонить!»

Таня снова набрала номер отчима. Вот чешуя: мобильник снова выключен или вне зоны. А дома – длинные гудки. Ну, ладно: на мобильнике могли просто деньги кончиться, его и отключили. Но что тогда с домашним телефоном случилось? Сломался? Звонить в бюро ремонта? Хотя вряд ли бюро ремонта функционирует глухой ночью, да и как туда звонить? Пока выяснишь номер, все деньги на сотовом кончатся… Просто поехать к отчиму домой? Тоже не лучшая идея: живет Валера на другом конце города, время близится к двум, а ночью гаишники намного ретивее, чем днем. Вдруг углядят побитую «Тойоту» и прижмут Таню к ногтю?

Может, позвонить Максу? В конце концов, Макс у нее – палочка-выручалочка. Пусть приезжает. С ним и посоветоваться можно, и довериться ему, и просто поболтать… Вообще-то и секс ей тоже не помешает – после таких-то переживаний!

Времени, правда, почти два ночи. А Максу на работу, кажется, к девяти утра. Стоит ли человека дергать? Хотя Макс на то и Макс, чтобы всегда быть под рукой. Правда, тут другой вопрос возникает: не слишком ли много она на него вываливает? Не надоест ли ему, что подруга без перерыва ноет, жалуется и ревет на его плече? Только позавчера она весь вечер плакалась из-за пропавшего документа и подлецов-коллег, а Макс ее терпеливо утешал. А сегодня новая проблема, еще хлеще. И Максу снова придется называть ее «бедной девочкой» и ласково поглаживать по волосам… А потом, Макс – он же очень логичный, все по полочкам умеет раскладывать. Вдруг он выстроит такую цепочку: сбила человека – уехала с места аварии – исчезла? И начнет уговаривать, чтобы она сама в милицию пошла – тем самым смягчила свою вину? Ясное дело, не уговорит – в милицию по доброй воле Таня никогда не сунется, но зачем же тогда вызывать Макса, если придется с ним спорить?

И тогда Таня решила: сейчас она поедет домой. Если там ее уже ждут менты – пусть. Значит, не повезло. Она признает свою вину и поедет с ними. Ну а коли до милиции ее подвиги еще не дошли – она просто, как советовал доктор Кирилл, примет душ и попробует выспаться. А с проблемами начнет справляться уже завтра, на свежую голову.

Так Таня и поступила.

Поставила раненую «тойоточку» у дома и походкой, в которой оставалось еще пять граммов бодрости, подошла к подъезду. Никакой засады ни в подъезде, ни возле квартиры не обнаружилось.

Таня спокойно прошла в комнату, в своем стиле – разбрасывая шмотки по квартире – разделась, быстренько сбегала в душ, нырнула в постель и, вопреки ожиданиям, мгновенно уснула.

В то же самое время.

Валерий Петрович

Валерий Петрович не отвечал вечером на Танины отчаянные звонки, потому что у него имелась на то самая что ни на есть уважительная причина.

Он, разумеется, обнаружил, что в «Курьере» опубликован документ – тот самый, пропавший из Танюшкиного сейфа. Опубликован почти стотысячным тиражом, с добавлением фотографий и комментариев. Это сильно меняло дело, поэтому уже через несколько минут Валерий Петрович набирал давно известный ему номер. А в шесть вечера повязал красивый галстук в желто-синюю полоску, надел летний костюм, только что из химчистки, и перед тем, как нырнуть в метро, купил в киоске букет из девяти желтых тюльпанов. В семь он уже сидел в «Якитории» на Белорусской, и официантка-кореянка принесла ему вазочку под цветы. В четверть восьмого в ресторане появилась особа, которую он ждал.

То была маленькая, хрупкая женщина лет сорока пяти с волевым лицом, одетая по-деловому. Большими, мужскими шагами она подошла к Валериному столику. Ходасевич встал. Она протянула ему руку. Он согнулся и поцеловал ее.

– О, цветуёчки! – сказала она, присаживаясь за стол. – Это мне?

– Тебе, Леночка, тебе.

– Как это мило. Аб-бажаю цветочки. Ты совсем не изменился.

– А ты только похорошела.

– Говори, говори. Комплименты я тоже аб-бажаю. Сколько мы не виделись?

– По-моему, с самого Брюсселя.

– Да, уже лет десять. Ты по-прежнему служишь?

– Нет, давно на пенсии, – покачал головой Ходасевич. И утвердительно произнес: – А ты успешно делаешь карьеру.

– Откуда знаешь?

– Читаю газеты – чтобы следить за твоими успехами.

– Ты зачем меня позвал? – спросила она. – По делу? Или ностальгировать? Или, – она принужденно рассмеялась, – из романтических соображений?

– По делу, Леночка, по делу.

– Мог бы, Валерочка, и соврать, – усмехнулась она. – Слишком ты честный, поэтому и твоя карьера в органах не сложилась.

– С чего ты взяла, что не сложилась? – усмехнулся Ходасевич.

– Если б сложилась, ты, при твоих способностях, был бы сейчас премьер-министром… Ну, что – за ужин платишь?

– А как же иначе? – пожал плечами он.

– По нынешней жизни бывает всякое, – усмехнулась она. – Берегись, я тебя разорю. – Но подошедшей официантке заказала только суси-ассорти и бутылочку сакэ.

Ходасевич заказал то же для себя, но присовокупил к суси суп мисо и жаренные в кляре кольца кальмара.

– Помнишь наш любимый японский ресторанчик в Брюсселе? – спросила она с вдруг повлажневшими глазами. Потом вроде бы спохватилась: – Ах да, ты ж меня не ностальгировать пригласил, а по делу. Ну, давай, выкладывай, что у тебя ко мне за дела.

– Почему в Москве нынче, – вроде бы в сторону задал риторический вопрос Ходасевич, – о делах норовят говорить, еще когда закуску не принесли?

– И жить торопятся, и чувствовать спешат.

– Я сегодня никуда не спешу.

– Я тоже.

И они обменялись многозначительными взглядами.

Официантка-кореянка, одетая в подобие японского кимоно, прервала их тет-а-тет, с восточной почтительностью расставив на столе кушанья.

– Ну, о делах так о делах, – вздохнул Ходасевич. – Сразу скажу: служба к моему делу ни малейшего отношения не имеет.

– А кто имеет?

– Моя падчерица.

– Танюшка? Как она?

– Уже совсем взрослая. Окончила университет. Работает.

– Боже мой! Вот время-то летит. Помнишь, Валерочка, как Пушкин писал: «Мы с тобой станем старые хрычи, а жены наши старые хрычовки…» Ладно, давай выпьем. За тебя и за твою семью.

И они чокнулись теплым сакэ.

– Так что тебя интересует? – продолжила Лена.

– Ты ведь в «Курьере» работаешь? Заместителем главного редактора?

– Разведка у нас работает четко, – засмеялась она. – Но не совсем. Я – первый заместитель главного редактора.

– Тем более. Скажи мне, Леночка: когда и при каких обстоятельствах у вас в редакции появился материал о депутате Брячихине?

– Вот и ты туда же, – усмехнулась она. – Целый день меня этим вопросом мучают.

– А кто еще?

– О-о, многие. Сам депутат. Обещал нас всех взорвать и кастрировать. Люди из его избирательного штаба звонили, из рекламного агентства… Из Центризбиркома… Многие… Ты-то, Валера, к этой истории каким боком причастен?

– Эту бумагу, «объективку» на Брячихина, украли. Из сейфа, который стоит в кабинете моей падчерицы. Танюшка работает в том самом рекламном агентстве, которое представляло интересы Брячихина.

– О-о! Сочувствую. Бедная девушка.

– Итак: каким образом этот документ появился у вас?

– Его передал в редакцию наш источник.

– Кто?

– Ты же знаешь, Валера: журналисты такого рода информацию не выдают. Только по решению суда.

– Даже когда тебя спрашиваю я?

– Тем более когда меня спрашиваешь ты.

– Ну, ладно. Проедем. А вот когда у вас в редакции возник этот документ, сказать можешь?

– Могу. Позавчера. То есть в понедельник.

– И вы сразу поставили его в печать? Без проверки?

– Ну, во-первых, это не первая информация, которую сливает нам тот же самый источник. – Журналистка пожала плечами. – Мы воспользовались его услугами уже в седьмой или восьмой раз. И всегда все было чисто – комар носу не подточит. Ни малейшей перспективы судебного иска. Мы этому источнику доверяем.

– Что, человек в погонах?

– Нет. Он не имеет никакого отношения ни к правительству, ни к спецслужбам, ни к большому бизнесу. Просто частное лицо.

– Хорошо. Поехали дальше. Итак, в понедельник вы получили этот документ. Подлинник?

– Наш корреспондент видел его в подлиннике. И ему разрешили сделать с него ксерокопию.

– А что было потом?

– Мы сразу поняли, что это – бомба. Решили все-таки подстраховаться. Позвонили в штаб Прокудину. Это кандидат, играющий против Брячихина…

– Я знаю.

– Наша газета хоть и независимая, но на этих выборах мы выступаем за Прокудина… И там нам подтвердили, что такая «объективка» на Брячихина, скорей всего, по их разведданным, в природе существует. А потом наш корреспондент обратился к психологу, составлявшему этот документ. Добился с ним личной встречи. И хоть тот категорически все отрицал, по его излишне бурной реакции наш корр понял: эта бумага – подлинная. Тогда мы и решили печатать и поставили материал в ближайший номер. Сегодняшний.

Валерий Петрович покачал головой.

– Ну, я тебя удовлетворила? – усмехнулась корреспондентша.

– Не совсем, конечно. Но в общих чертах дело проясняется. Спасибо.

– Ну, вот видишь, – рассмеялась журналистка, – как хорошо, когда о делах говоришь в начале обеда. Еще куча времени остается на то, чтобы повспоминать былое.

Она подозвала официантку и заказала себе еще одну бутылочку сакэ. Первую она уже как-то незаметно выпила.

– Можно о романтическом поговорить, – продолжила она. – Помнишь, Валерочка, как мы с тобой вдвоем в Амстердам махнули?

– Помню, Леночка. Я все про нас с тобой помню.

– По-моему, твое начальство даже не заметило твоего отсутствия.

– Не знаю.

– Мой главный редактор так точно не заметил. Хорошее было время…

– Хорошее.

– Вот скажи мне, Валера: почему…

Она вдруг остановилась на полуфразе.

– Что – почему?

– Я уехала в Москву. А ты остался в Брюсселе. И ты мне ни разу не написал. И не позвонил. Почему?

– Так получилось, Лена, – нахмурился полковник. – Не надо ворошить прошлое.

– А что нам с тобой еще ворошить? – горько усмехнулась журналистка.

– Настоящее. Как у тебя дальше все сложилось? Я имею в виду личное?

– Никак, – горько усмехнулась она. – Два мужа было. Я их повыгоняла. Жаль, ни один из них мне ребеночка так и не сделал.

– А сейчас ты одна?

Она дернула носиком.

– Так, заходят всякие… Слушай, Валерка, а давай мы с тобой сегодня напьемся, а? Так, чтобы чертям тошно стало?

…В конце концов, когда стрелка часов уже подползала к трем часам ночи, Валерий Петрович доставил Леночку в ее квартиру на Преображенской площади. Она уже была настолько хороша, что в лифте оползала на плечо Ходасевича. Он привел Лену в ее же одинокую прокуренную квартиру. Леночка скинула туфли и упала ничком на тахту прямо в костюме. Полковник аккуратно прикрыл ее пледом. Она закрыла глаза и прошептала:

– Слушай, Валерка, оставайся, а? Я п-посплю, а потом мы позавтракаем вместе.

– Нет, я пойду. – Он осторожно поцеловал Леночку в щеку.

– Н-ну и черт с тобой. Иди! Мне ж-же будет сп-покойней.

Но когда Ходасевич уже развернулся, чтобы идти к двери, Леночка вдруг открыла глаза и прошептала:

– А и-источника зовут… Ее зовут Анжела Манукян… Но я т-тебе ничего не говорила…

И она закрыла глаза и тут же уснула.

Четверг, утро.

Таня

Ночь получилась тяжелой.

Сначала Таня вроде бы провалилась в сон, и спалось ей сладко, а потом вдруг приснилось: она мчится на «Тойоте» по лесной дороге, ловко лавирует меж коряг, уклоняется от хищных лап елок и сосен. Ехать тяжело, Таня хочет остановиться и передохнуть, ищет ногой педаль тормоза… и не находит ее. Смотрит на пол машины – там вообще нет никаких педалей, ни сцепления, ни газа, ни тормоза! И ручника тоже нет, а впереди уже синеет – приближается огромное, бездонное озеро…

«Нет!» – отчаянно закричала Таня и, к счастью, сразу проснулась. Руки дрожат, сердце колотится… Она порадовалась: кошмар закончился быстро. Только уснуть потом так и не смогла. Уже и сосед-пьянчуга домой пришел – он всегда возвращался не раньше трех, и поливалка, как обычно, в четыре утра проехала, а сон все не шел. Таня валялась в постели, тщетно пыталась считать овец со слонами и злилась на себя и на судьбу. Ну и жизнь у нее пошла… Вот и верь после этого гороскопам! Подлые звезды клялись, что в этом году ее ждут сплошные достижения. Надо же было так наврать!.. Ничего себе успехи: с работы поперли с волчьим билетом, депутат Брячихин поклялся мстить (и ведь не врет – наверняка отомстит!), да еще и этот наркоман под колеса кинулся… С такими неприятностями разобраться – никакого гения не хватит. Ни ее собственного, ни даже Валерочкиного… И хотя Таня и повторяла про себя заклинание из любимого Мураками: «Не жалей себя. Себя жалеют только ничтожества», но все равно так было грустно на душе! Так тоскливо! И так хотелось, чтобы кто-нибудь неприятности ее разрулил, и пожалел, и приласкал…

Сон накатил только под утро. Но едва расслабились мышцы и сладко «поплыл» мозг, как тут же почудилось: кто-то стучит в дверь, нагло и требовательно. Таня в ужасе подскочила, прислушалась… Нет, все тихо. И ночь уже на исходе: светло за шторами, и воробьи чирикают, и дворник шуршит метлой. А во всем теле – такая слабость, как единственный раз в жизни было, лет пять назад, когда Татьяна опрометчиво смешала джин-тоник с крепленым красным…

Она с отвращением выбралась из постели. Одна радость в том, что живешь одна: никто не слышит, как ты охаешь и покряхтываешь, словно старая бабка. Что ж за напасть с ее организмом: хоть и умылась – а голова все равно кружится, хоть кофе и выпила – а в желудке все равно тяжесть… И настроение настолько нулевое, что даже отчим (Таня всегда гордилась, что умеет прикидываться) с первого слова понял, что у нее очередные неприятности.

Таня позвонила ему, с напускной бодростью поздоровалась, но Валерий Петрович беззаботные расспросы падчерицы о здоровье тут же оборвал и потребовал:

– Что опять случилось?

– А почему обязательно что-то должно случиться?.. – с фальшивым оптимизмом поинтересовалась Таня.

– И все-таки? – Валера явно был не настроен тянуть время.

– Я вчера ночью сбила человека, – вздохнула Таня.

И рассказала. Сухо, без эмоций, но со всеми подробностями. Как ехала, как ей под колеса бросился парень… И как она испугалась, что он умрет у нее на руках, не стала ждать, пока приедут гаишники, и повезла его в больницу.

Ни в чем обвинять ее отчим не стал – только вздохнул так тяжело, что у Татьяны защемило сердце.

– Я тебе еще вчера хотела рассказать… Весь вечер звонила, – промямлила Таня. – Но твои телефоны не отвечали…

– Я был занят, – сухо ответил Валера.

Чем занимался – объяснять, конечно, не стал.

– И что же мне теперь делать? – жалобно спросила Татьяна.

– Правила дорожного движения учить, – отрезал отчим. – Ты хоть понимаешь, что означает твоя самодеятельность? Почему ты не вызвала «Скорую» и милицию, а уехала?

– Я человека спасла… – неуверенно ответила Таня.

– Это хорошо, что спасла. Но как ты теперь будешь доказывать, что ехала с разрешенной скоростью? А пешеход выскочил неожиданно? И наезд произошел не на «зебре»?

Таня подавленно молчала. Тон отчима был настолько ледяным, что она даже боялась спросить: а дальше-то что же?

Однако выдавила:

– Валерочка, ну, помоги мне! Пожалуйста…

Отчим молчал.

«Неужели скажет: «Надоела ты мне хуже горькой редьки! Делай что хочешь!»?»

– Ну, Валерочка… – жалобно пропела Татьяна. – Мне так страшно!..

Хотя, если честно, в данный момент страшно ей не было. Настроение, конечно, ниже нуля – но раз ночью из милиции за ней не пришли, может быть, все обойдется? К тому же Уголовный кодекс теперь новый, улучшенный. Говорят, что к таким, как она, не матерым преступникам, не рецидивистам, относятся сейчас снисходительней…

– Я так боюсь! – повторила она. – И совсем не знаю, что мне делать… И голова так кружится…

– Только ныть не надо, – по-прежнему сухо попросил отчим. Еще секунду подумал и принял решение: – Бери такси и приезжай ко мне.

– Прямо сейчас? – просветленно спросила Таня. – Спасибо, Валерочка, я приеду! А почему на такси?.. С «Тойотой» все о'кей, только фара разбилась и бампер треснул…

– Этого что, недостаточно? – отчим даже не пытался скрыть раздражения.

– А что такого? На ходовые качества не влияет.

– Не узнаю тебя, Татьяна, – припечатал отчим. – Вроде гордишься, что умная…

– Но я правда не понимаю, – прохныкала она.

Отчим вздохнул:

– Тогда объясняю. Фара, говоришь, разбита? И бампер треснул? Что ж, даже для меня, человека, от автомобилей далекого, повреждения характерные. Гаишники тебя на первом же посту остановят. И что ты им скажешь?

– Ой, да… – спохватилась Татьяна. – Какой ты умный, Валерочка! Конечно, я сейчас спрячу машину в гараж!

– Это нужно было сделать еще вчера, – продолжал бухтеть отчим.

«Ура! Он мне поможет! Ура!» – внутренне возликовала Таня и благодарно воскликнула:

– Ты у меня самый лучший, самый замечательный, самый толстенный толстячок во всей Москве!

Отчим поток сомнительных комплиментов проигнорировал. Холодно сказал:

– Жду тебя через час.

Таня нажала на «отбой» и, стараясь не замечать, что ноги по-прежнему дрожат, а голова кружится, забегала по квартире. Одновременно собиралась, подкрашивалась, одевалась – и решала текущие дела. Позвонила маме, наврала, что уезжает в командировку. А то был бы мамуле облом: Юлия Николаевна очень любила звонить в «Пятую власть» и слушать, как Наташка почтительно говорит: «Одну минуточку. Я узнаю, свободна ли Татьяна Валерьевна». А тут никакой тебе «минуточки». Наоборот: «Садовникову? Нет, она у нас больше не работает. Ее уволили!»

Потом Таня набрала Димку Полуянова и обрадовала его тем, что изымает у него «пёжика».

– Прямо сейчас? – огорчился тот.

– Нет. До вечера можешь кататься, – милостиво разрешила Татьяна. – А часам к семи подгони его к моему дому.

– И на кофеек пригласишь? – уточнил Полуянов.

– Если «пёжик» умыт и весел.

– «Пёжик» в полном порядке, – поспешно заверил Димка. – Цел, ухожен, блестит лакированными боками.

– Ну, тогда вместе с ним привози тортик. Выпьем кофе и поболтаем. Только недолго, ладно? А то у меня тут дел выше крыши.

– Все дуришь головы честным гражданам, госпожа рекламщица? «Только с нашим моющим средством ваш линолеум превратится в дубовый паркет»?

Таня не стала рассказывать Димке, что в ее услугах по «дурению голов» в рекламном агентстве больше не нуждаются. В ответ усмехнулась:

– Можно подумать, ты не дуришь, господин журналист. Это ты писал про следы инопланетян на пшеничном поле?

– Я, – хохотнул Димка.

– Ну, и кто на самом деле пшеницу косил?

– Мы с фотокором. Всю ночь валандались. Мозоли натерли дикие…

– И что, народ верит?

– Спрашиваешь! Тираж подскочил несусветно.

– Значит, мы с тобой друг друга стоим, – подвела итог Таня. – Ну, все, Димуля, опаздываю дико. Жду тебя вечером.

Она положила трубку, поспешно докрасила левый глаз – когда у уха трубка, краситься сложно – и выскочила из квартиры. По лестнице, как девчонка, мчалась бегом, выходную дверь, словно школьная хулиганка, распахнула ударом ноги. Немного странно вести себя, как будто ты юна и здорова, когда на самом деле голова по-прежнему кружится, а в желудке – урчание и противный тошнотворный комок… Ладно, плевать она хотела на слабость. Главное в борьбе с собственным организмом – не обращать на его выходки внимания. И вести себя так, будто у тебя ровным счетом ничего не болит.

Во дворе – никого, только на лавочке у подъезда млеет старушка-соседка. Таня скороговоркой пожелала ей доброго утра и вприпрыжку побежала к «тойоточке».

За ночь на машину никто не покусился – стоит, красавица, стекла все влажные от росы, а на капоте опять дрыхнет дворовая трехцветная кошка. Ну что за наказание! Других ей нету мест, что ли, где спать? Таня эту кошатину, рвань подзаборную, давно гоняла. Она, конечно, совсем не против домашних, а также диких животных, но зачем же краску когтями царапать?

– Брысь! – прикрикнула Таня.

А кошка на нее ноль внимания, спит без задних лап.

«Мне бы такие нервы!» – позавидовала Татьяна.

Она приблизилась к машине, склонилась над нахальной животиной:

– Эй, киска! Ку-ку! А ну, чеши отсюда!

Кошка неохотно распахнула наглые желтые глаза. Равнодушно взглянула на Таню, потом отвернулась, потянулась – и снова устало откинулась на капоте.

От такого нахальства Татьяна даже опешила. С некоторой опаской повторила:

– Пошла вон, говорю!

Никакой реакции – только презрительный взгляд желтых глаз. Таня нагнулась, подняла с земли палку – сейчас она придаст этой нахалке ускорение! – но у кошки неожиданно нашлись защитники.

Старушка-соседка, божий одуванчик, гневно выкрикнула со своей лавочки:

– Эй! Что ты делаешь?!

Голосок у бабули оказался зычный – с асфальта взметнулась стайка воробьев, а Таня вздрогнула и отдернула руку с палкой.

– А что я такого делаю? – не поняла Таня.

– Не смей трогать кошечку! – приказала со своей лавки бабка.

«Ах ты, старая карга! – внутренне закипела Таня. – Чего лезешь не в свое дело?!»

Но ругаться с бабкой вслух не стала: она давно усвоила, что пенсионерки в доме настоящие хозяева. Начнешь с ними ссориться – сама же потом и пожалеешь, когда к тебе из Мосэнерго придут: «Нам тут сигнал поступил, что у вас на электросчетчике «жучок» установлен»… Или когда в двадцать три ноль пять наряд милиции приедет: «Соседи жалуются, что у вас телевизор громко работает в часы законного отдыха граждан!»

И она вежливо произнесла:

– А что же мне делать? Не могу ведь я прямо с кошкой ехать!

– Возьми на руки и сыми аккуратно, – приказала бабка.

– Не буду я ее брать! – возмутилась Татьяна. – Вдруг она лишайная?!

– Не лишайная, – безапелляционно заключила старуха. – Кошечка хорошая, чистая, я ее знаю…

– Раз знаете – тогда снимайте сами, – ядовито предложила Татьяна.

Она даже не понимала, кто ее бесит больше – въедливая старушенция или наглая кошка, которая на перепалку ноль внимания, спит себе и спит…

– Развели машин, кошечкам спать негде… – продолжала ворчать соседка.

– Вы будете снимать кошку или нет? – выкрикнула Татьяна, снова поднимая палку.

– Не смей! Не смей, говорю! – взвилась старуха и приказала Тане: – Подойди сюда и помоги мне встать.

– О боже!

– К животным нужно относиться добрее… – пробурчала бабка, опираясь на Танину руку. И назидательно произнесла, с кряхтеньем делая первый шаг: – Мы в ответе за тех, кого при…

Закончить цитату она не успела – замерла, вцепилась в Танину руку так, что синяк останется, выдохнула:

– Ой…

«Ну, что еще?!» – чуть не закричала в сердцах Татьяна. И тут увидела: кошка с машины спрыгнула и пулей несется прочь… а сама машина… ее «Тойота»… ее любимая ласточка… вдруг окутывается облаком черного дыма. Всполох пламени, скрежет, звук взрыва – ужасающе громкий, такой, что заложило уши… А потом – снова тишина. И вместо ее машины – только страшный остов, окутанный безмолвным пламенем. И бабка клещами держится за Танину руку и все повторяет: «Господи боже мой!..»

* * *

Таня усадила бабку обратно на лавочку… С минуту смотрела, как горит «тойоточка», – на место пожара уже слетались любопытные пацаны, а из окон дома, одно за одним, выплескивались удивленные лица соседей. Потом услышала: ее зовет Армен, жилец с нижнего этажа:

– Таня! Что случилось?!

Хороший вопрос!

Она не ответила. Странно, но она ничего не чувствовала. Ни-че-го. Будто не имеет ни к «Тойоте», ни к взрыву никакого отношения. Внутри у нее все заледенело. И тогда она, обычно такая логичная и здравомыслящая, поступила против всякой логики. Она просто повернулась к Армену спиной и шустро, шустрей, чем дворовая пацанва, бросилась к выходу со двора. Нет, она не вынесет приезда милиции, допросов, нервотрепки… И неизбежного вопроса: «Как вы думаете, кто это сделал?»

Вопрос бесполезный, потому что неизвестно, как на него отвечать. Слишком много тех, кто мог это сделать. Оскорбленный Брячихин. Родственники того парня, которого она сшибла, вполне могли за ночь узнать ее адрес и по-своему, по-народному, расквитаться. Даже Андрей Федорович, не простивший ей своего унижения, – и тот мог. Нанять бандюганов со взрывчаткой в Москве несложно и недорого…

Менты, конечно, удивятся, что хозяйка «Тойоты» исчезла. Ну и пусть удивляются. Пусть ищут. Чем позже найдут, тем лучше. Потому что говорить с ними бесполезно. Толку никакого, только время тратить… Участвуешь ты в следственных действиях или не участвуешь – машину все равно не вернешь. И лучший выход – просто сбежать. Как можно быстрее добраться до Валерочки, упасть ему на плечо и… И все.

Таня выбежала на дорогу, вытянула руку – и уже через секунду остановила ржавую, битую жизнью «копеечку». За рулем (обычное дело для старых «жигулят») восседал «гость столицы», сиял улыбкой, обволакивал томным взглядом: «Садысь, красавица! Домчим, как на диком коне!»

Обычно с кавказцами Татьяна не ездила. Никаких нервов не хватает, когда их «копейки», скрипя от старости и ежеминутно грозя развалиться, мчатся на красный свет, протискиваются меж фурами и подрезают «бимеры». Но, с другой стороны… Когда едешь с явным риском для жизни, о текущих проблемах сразу же забываешь – думаешь только о том, как бы до места назначения доехать в целости и сохранности. К тому же дешево – до Валеры, на другой конец Москвы, кавказец вызвался ехать за сто рублей.

– Годится. – Таня решительно уселась на переднее сиденье. – Только побыстрей.

Кавказец послушно стартанул – так, что пассажиры на автобусной остановке дружно вздрогнули от визга покрышек, а пешеходы, заслышав рев перегазовки, бросились врассыпную. Таня же даже не поморщилась.

– Ты смелый дэвушка, – похвалил кавказец.

– Я сама и круче умею, – зачем-то похвасталась Татьяна.

И закусила губу: уметь-то она умеет. Только вот… Ее «тойоточка», любимая, холеная, красивая машинка, мертва. Но кто все-таки это сделал?! И зачем?!!

* * *

Таня держалась изо всех сил, однако, едва отчим отпер ей дверь и она увидела его радушное и озабоченное лицо, слезы сами потекли из глаз. Таня приникла к жирному плечу Валерия Петровича, и рыдала, и хлюпала – совсем как в детстве, когда отчим еще жил с ними и она, в случае самых ужасных и самых диких обид, прибегала жаловаться именно ему – всего два или три раза такое в ее жизни было.

– Ну, что ты? Что случилось, Танюшка? – спрашивал Валера, мягко похлопывая ее по плечу. Как все мужики, будь они трижды супершпионами, он смущался женских слез – тем более когда при нем плакали женщины, которых он любит.

А Татьяна все ревела и ревела и сквозь рыдания выдавила:

– Они мою машину взорва-а-али!

– Кто «они»? Какую машину? – вопросил отчим озабоченно.

– «То-о-ойоту»! – проревела Татьяна, а потом еще пару раз всхлипнула и, наконец, успокоилась, но по-прежнему прижималась к ужасно широкому плечу отчима.

– Давай, Танюшка, – Валерий Петрович погладил ее по спине, – ты умоешься, успокоишься, приведешь себя в порядок, а потом мы с тобой позавтракаем и поговорим. Лады?

Татьяна покивала и всхлипнула, а после оторвалась от любимого Валерочки и, пряча лицо, скрылась в ванной.

…Появилась она спустя минут десять, свежеумытая. Слезы на плече Валеры будто вымыли своим потоком события сегодняшнего утра и вчерашнего дня – те отступили и стали казаться уже не такими ужасными. Татьяна вышла на кухню, где отчим озабоченно смолил свою очередную кошмарно пахнущую сигарету, и делано бодрым голосом спросила:

– Так, Валерочка! Что у тебя сегодня на завтрак?

– На завтрак? – удивленно переспросил Ходасевич – обычно Таня никогда не требовала завтрака, всегда заявляла, что по утрам у нее нет аппетита. И слегка смущенно ответствовал: – Сосиски с макаронами.

Таня округлила глаза в наигранно-веселом удивлении:

– Валерочка! Не узнаю тебя! Ты, гений кулинарии, – и вдруг сосиски?!

– И у гениев случаются творческие спады, – отшутился отчим. – Зато могу угостить тебя прекрасным вином. Настоящее «шабли».

– Так ведь рано еще, только десять… – неуверенно ответила Таня.

Пусть приличные девушки с утра и не пьют, но ей сейчас глотнуть вина ужасно захотелось.

– Для «шабли» никогда не бывает рано, – пожал плечами отчим.

– Звучит, как рекламный слоган, – через силу усмехнулась Таня. – Для «шабли» никогда не бывает рано. Для пива «Глоток» никогда не бывает рано.

– Можешь использовать в своей работе. Дарю.

– В работе! – усмехнулась Татьяна. – А ты знаешь, что меня и со службы поперли?

– За что? – на удивление спокойно спросил Ходасевич.

– Вчера к нам в офис депутат Брячихин приходил. На статью злился. Орал и в Теплицына посудой швырялся. Клялся, что отомстит. Вот меня Теплицын и уволил.

– Ну, это не самое страшное, – безмятежно произнес Валерий Петрович. И задумчиво продолжил: – Это не беда и даже не полбеды. Девочка ты умная, талантливая – найдешь себе службу, да еще лучше, чем прежде… Ладно, давай за стол.

Настроение у Тани потихоньку улучшалось. Как хорошо, что есть человек, которому она без утайки может выложить все о своих бедах. И который не просто посочувствует, но и сумеет помочь.

Словом, срубав сосиски, запив вином, Татьяна сказала:

– Ну, все, я сыта и довольна. Готова рассказать тебе все. Говори, с чего начинать?

– Сначала расскажи про ночную аварию, – велел Валерочка. – Желательно во всех деталях.

Таня вздохнула, набрала в легкие воздуха – вот странно, вроде налопалась она, как голодный солдат, а еще бы от одной сосисочки не отказалась! – и изложила, что происходило вчера на ночном шоссе Энтузиастов, а после в больнице.

Отчим слушал внимательно, полузакрыв глаза, дымя своей вонючей «Явой». Потом еще маленько поразмыслил, затушил сигарету и огласил вердикт:

– Ну, что ж…Раз не вызвала милицию сразу – не спеши. Пусть все идет как идет. Если вдруг узнают менты о случившемся – тогда и будем думать, как тебя отмазывать. Переживать неприятности надо, как говорил товарищ Жванецкий, в порядке их поступления. А покамест постарайся выкинуть этот случай из головы. Теперь рассказывай, что случилось с твоей машиной.

Таня поведала отчиму про сегодняшний взрыв.

Валерий Петрович закурил очередную сигарету, выслушал Таню, а когда она закончила, уточнил:

– Но ты машину не заводила?

– Даже открыть не успела, – заверила Таня. – Я ж тебе говорю, ко мне бабка сразу прицепилась… С этой кошкой проклятой!

– Очень странно, – задумчиво произнес отчим.

– Может, это родственники того урода? Ну, которого я сбила?

– Не уверен… – покачал головою Валерий Петрович. – Больше ничего с тобой не случилось?

«Не говорить же ему, на закуску, что я, кажется, заболела? Чувствую себя, будто глубокая пенсионерка. Голова по-прежнему кружится, и тошнит, словно мы не сосиски ели, а мерзкую манную кашу».

– Больше ничего, – покачала головой Татьяна. – А что, мало разве?

– Да нет, хватает, – поморщился отчим и констатировал: – Странно все. Очень много в этой истории непонятного.

– Со взрывом? – прищурилась Татьяна.

– Не только. Например, тот документ, что похитили у тебя из сейфа, оказался в редакции уже в понедельник…

– Ой, а откуда ты узнал?

– У меня есть свои источники… – туманно произнес Ходасевич.

– Из-за этого источника у тебя сегодня с утра вид помятый и взгляд туманный? – через силу фыркнула Татьяна.

Отчим оставил ее выпад без внимания и продолжал вещать:

– А раз «объективка» уже в понедельник готовилась к публикации и никто не пытался ее остановить, зачем кому-то понадобилось звонить тебе на следующий день, во вторник, и предлагать выкупить бумагу? Кто и почему это сделал?

– Тут еще один момент, – проговорила Таня, – этот «кто-то» сказал мне утром в среду по телефону: я, дескать, не держала язык за зубами, и поэтому он меня наказывает. Откуда он узнал, что я не молчала? Что все рассказала тебе?

– Ну, – махнул рукой отчим, – это мог быть элементарный блеф… Тут куда интересней вопрос: кто этот «он»? И как звонивший связан с человеком на твоей работе, который похитил документ?

– Валер, слушай: а может, наркоман, что под мою машину бросился, и взрыв «Тойоты» – это месть Брячихина? За публикацию? Может, он свои угрозы решил в исполнение привести?

– Не думаю… – поморщился Валерий Петрович. – Это ведь целая история – устроить такую катастрофу. Надо изучить твой маршрут, следить за тобой, договориться с тем придурком… Брячихин и его люди просто не успели бы провернуть это за полдня.

– Но тогда, значит, авария и взрыв – просто случайные совпадения?

– В случайные совпадения я тоже не верю, – покачал головою Ходасевич. – Практика показывает, что очень они редки в природе – примерно как уссурийские тигры.

– А может, похищенная «объективка», плюс авария, плюс взрыв – чей-то злой умысел?

Ходасевич вздохнул.

– Вот и я так думаю. Только непонятно: чей умысел? И зачем? И что это за игра? Почему она направлена именно против тебя? Знаешь, Танюшка, я хотел бы найти ответы на эти вопросы.

– А я? Что делать мне?

– Ничего, – решительно покачал головою отчим. – Ровным счетом ничего. Отдыхай. Отсыпайся. Ищи себе новую работу. И, ради бога, сама ничего не предпринимай.

– Но мне же надо, наверное, в милицию пойти. Насчет «Тойоты». Заявление написать, какие-то бумажки заполнить – чтобы страховку выплатили…

– Никуда не ходи, – повторил отчим. – Твое отделение милиции – двести шестьдесят шестое?

– Да.

– Дадут тебе справку. Только не сейчас, а позже. Я уж возьму это на себя. А ты к ним ни в коем случае не лезь. Не нарывайся. Сейчас вернешься домой – прими душ и ложись, отдохни. Почитай, помечтай, попробуй уснуть. А то видок у тебя…

– В смысле? – насторожилась Таня.

Отчим слегка смутился.

– Что еще за «видок»? – не отставала она.

– Уставший.

– И морщины проступили?!

– Нет-нет! – торопливо откликнулся он. – Просто бледная ты какая-то…

– Заметно? – огорчилась Таня.

– Но в целом ничего страшного. Молодость и красота – по-прежнему в наличии. А насчет бледности – выспишься, и все пройдет, – заверил ее отчим.

И эти слова стали для Тани самыми приятными за последние сутки.

…Перед тем как поехать домой, Таня, слегка смущаясь, попросила у Валеры «дополнительную сосиску». Отчим только руками развел:

– Ну, Татьяна, ты даешь!

– Тебе сосиски жаль?

– Нет, я бы понял, если б ты добавки свинины в клюквенном соусе просила… или форели с травами…

– У тебя же сейчас нет свинины! А на меня жор напал!

Не дожидаясь приглашения, распахнула холодильник, цапнула из кастрюльки сосиску и откусила.

– Стой! – взревел отчим. – Подожди, хоть разогрею!

– И так вкусно, – отмахнулась она. Достала с полочки банку с горчицей, обмакнула сосиску и с аппетитом доела. – Все, Валерочка, я помчалась!

– Нет, – отрезал отчим. – Сначала запей.

Налил полную чашку чая, заставил выпить и только потом отпустил.

* * *

Таня вернулась домой часам к трем. Во дворе, по счастью, было тихо и пусто: пожар закончился, соседи разбрелись по домам – переваривать утреннее шоу и старательно сплетничать. Мимо площадочки, на которой стояло то, что когда-то было красоткой «Тойотой», Таня проходила с полузакрытыми глазами, но все равно увидела: черный от копоти корпус, лопнувшие стекла, обуглившаяся обивка…

«Узнаю, кто это сделал, – убью», – пообещала себе Татьяна.

Сосед Армен в майке и трениках стоял у подъезда и курил.

– Эй, Татьяна, – сообщил он, – к тебе милиция приезжала.

– Ничуть не сомневаюсь, – буркнула она, а внутри у нее похолодело: это только по поводу взрыва? Или в связи с ночной аварией – тоже? А вслух спросила: – Чего хотели?

– Расспрашивали, чья машина. Велели тебе зайти в отделение, написать заявление.

«Кажется, про аварию они так и не прознали».

– Сделаю, – кивнула она и вошла в подъезд, а про себя добавила: «Как-нибудь потом».

Она поднялась в квартиру и тут же перезвонила Полуянову. Передоговорилась, что встретятся они в центре, в кафе, а не у нее дома: совсем не нужно, чтобы журналист увидел обгорелые останки «Тойоты». Начнет ведь приставать с расспросами, а потом еще и заметку в своих «Молодежных вестях» тиснет. Под идиотским заголовком типа: «Загадочный взрыв на улице Металлургов».

Димка против центра и кафе не возражал, «и даже лучше раньше семи, а то у меня на вечер большие планы».

– Я твоим планам мешать не буду, – заверила Таня.

Наскоро наложила еще один слой тонального крема – чтобы совсем уж скрыть собственную «зеленость» – и поехала в центр.

Но Димка, в отличие от внимательного отчима, никаких гадостей насчет бледности и усталого вида ей не говорил. Наоборот – разразился таким потоком комплиментов, что Таня его еле остановила: и красавица, и богиня, и торжество вкуса-стиля, и, что самое поразительное: «Женственности в тебе, Татьяна, прибавилось. Ты теперь не просто хороша – а хороша цветущей, умиротворенной красотой!»

– Во завернул! – усмехнулась она. – Спасибо, конечно, только я ж тебя как облупленного знаю. Раз подлизываешься, значит, что-то нужно. Говори: что?

– Как обычно – денег. Триста долларов до зарплаты, – тоже усмехнулся Дима.

И Таня, хоть доходов у нее в ближайшее время и не предвиделось, триста долларов Полуянову дала. Во-первых, потому, что «пёжик» действительно оказался чист и ухожен. Во-вторых, оттого, что имидж преуспевающей и уверенной в себе дамы, для которой триста долларов – это не деньги, разрушать не хотелось. А в-третьих – в благодарность за комплимент. «Цветущая, умиротворенная красота» – сильно сказано… Интересно только, не значит ли это, что она потолстела и стала дородной?!

…Со встречи с Димой Таня вернулась в семь. И, как и велел отчим, сначала долго отмокала в ванне, а потом плюхнулась в постель. Правда, мечтать о чем-то хорошем, как советовал Валерий Петрович, у нее не получилось – в голову все время лезли грустные мысли. Она старательно пыталась забыть о происшедшем вчера и сегодня, но вспоминала одно и то же: сердитое лицо Андрея Федоровича… Наркоман, распростертый на ночном асфальте… Взлетающая на воздух «Тойота»… Пришлось забивать мозг чтением. Первой подвернулась под руку глупейшая книга: Маргарет Кент, «Как выйти замуж» – разумеется, мамин подарок.

Замуж Таня выходить не хотела, да и книжка оказалась на троечку с минусом, но забыться ей помогла. Веки стали смежаться – и уже в одиннадцать вечера она потянулась, зевнула и выключила свет.

В то же самое время.

Валерий Петрович

Ходасевич думал о Тане. И о том, в какой переплет она попала.

Верный собственным привычкам, он принес на кухню стопку бумаги и остро очиненные карандаши. Сварил себе кофе в турке, налил в кружку и уселся за стол. Чтобы привести мысли в порядок, написал на листе:

Что происходило (хронология)

И ниже:

1. Похищение документа из сейфа Тани – скорее всего, выходные.

2. Понедельник: секретная «объективка» попадает в редакцию «Курьера». Источник (как рассказала пьяненькая Ленка) – некая Анжела Манукян.

3. Вторник: Тане звонит шантажист и требует за документ выкуп (хотя он уже готовится к публикации!).

4. Среда:

– шантажист говорит Тане, что «она проболталась»,

– выходит газета с напечатанной «объективкой»,

– Татьяну увольняют с работы,

– ночью она сбивает наркомана.

5. Четверг: взрывается Танина машина.

Валерий Петрович залпом допил остывающий кофе и раскурил сигарету. Посмотрел на свой список. Все эти разнородные, разномастные события объединяло одно: в центре их находилась Таня. Его Татьяна. И все они были направлены против нее. Было ли это простым совпадением?

И еще одно обстоятельство не давало ему покоя. Кожей, позвоночником, внутренним чутьем Ходасевич ощущал, будто кто-то – невидимый и странный противник – отчего-то знает его и Танины ходы. Отгадывает их наперед.

Это обычно бывает только в случае утечки. Но какая, к черту, в их случае утечка? На его стороне играют лишь двое – он сам и Татьяна, и никого больше. Тогда, значит…

Валерий Петрович решительно пододвинул к себе телефон. Задумался. Теперь он уже мало кому из приятелей по своей работе в органах может позвонить. Иных уж нет, а те далече… Нелепой смертью погиб полковник Гаранян.[7] В одночасье умер от инсульта полковник Игнатов. Другие вышли на пенсию или подались в коммерцию… Но уж своего-то нынешнего куратора он всегда может потревожить… Ходасевич набрал номер.

– Привет, Олег Николаевич. Ходасевич тебя травмирует.

– О, Валерий Петрович! – радостно откликнулся голос в трубке. – Сто лет, сто зим! Какими судьбами?

Пятница.

Таня

Выспаться Татьяне не удалось и в эту ночь.

Ей почему-то снились теплоходы – все время просили фарватер, гудели прямо над ухом, басовито, требовательно. Она и в одеяло укутывалась, и подушкой закрывалась, чтобы спрятаться от теплоходного рева, но только как укроешься, если на самом деле никаких кораблей нет и гудки ей только снятся?

И так всю ночь – провалишься на мгновение в душный сон и тут же просыпаешься от несуществующих гудков…

К половине шестого эта пародия на спанье ей надоела, и Таня, как и вчера, ворча и охая, словно старая бабка, выползла из постели. Состояние ужасное: чувствуешь себя не на родные двадцать семь лет, а на все сто пятьдесят. Голова кружится, поясницу ломит, и в желудке какая-то невесомость – прямо хоть кефир пей вместо традиционного кофе… Впрочем, какой кефир? Скучных, старческих продуктов Таня в доме все равно не держала.

Она включила чайник и отправилась в ванную. Пока умывалась и чистила зубы, в зеркало, чтобы не расстраиваться, не смотрелась – догадывалась, что увидит довольно грустную картинку. Одна надежда на ледяную воду как средство от всех болезней. Хотя бы минимальный румянец на щеках проступил, хоть бы остатки блеска в глазах проявились…

Но нет, сегодня холодное умывание не сработало: из зеркала на Татьяну смотрело незнакомое существо – всклокоченное, бледное, под глазами темные тени…

«Ну и рожа… – пробормотала Таня. – Не просто зеленая, а какая-то болотная».

Показала гнусному зеркалу язык и отправилась в кухню. Чайник уже вскипел. Таня достала банку с кофе и всыпала в чашку четыре ложечки – против обычных двух. Может, это протонизирует? Добрый кофе, веселая музыка?

Таня включила приемник, но с веселой музыкой тоже вышел облом. Равнодушный голос диктора вещал: «Четыре взрывных устройства были обнаружены вчера вечером в окрестностях Грозного… «Татьяна ругнулась и выключила радио: она ненавидела начинать день с негатива. Никогда не понимала людей, которые, едва проснувшись, врубают новости и, сонно хлопая глазами, слушают про взрывы и про убийства. Но сейчас от новостей никуда не деться: как раз шесть часов, и, значит, на всех радиостанциях идут информационные выпуски, а они в России известно какие: тут украли, здесь взорвали, там по голове стукнули…

Кофе казался горьким, тишина в кухне – зловещей. Изо всех сил хотелось сбежать от своих невеселых мыслей, чем-то забить их, и тогда Таня добавила в чашку сахара и сунула руку в стопочку аудиокассет, выстроенных на подоконнике. Под руку попался Иван Кучин – исполнитель блатных песен. Приличные девушки такую музыку не слушают, а Танина мама этого певца вообще именует Кучкиным и люто ненавидит. Неоднократно приказывала дочери: «Татьяна! Пожалуйста, выкинь эту гадость! Как может интеллигентный человек слушать подобное барахло!»

Но разве когда бывало, чтобы Таня послушалась Юлию Николаевну! Наоборот – Кучин-Кучкин теперь лежал на видном месте и периодически, под смешки и ухмылки, прослушивался.

Таня вставила кассету в магнитофон, нажала на «play». Бодрый голос пропел:

«Я помню, вы увидели колечко – ну как же тут витрину не разбить?»

Таня впервые за это хмурое утро улыбнулась и ехидно спросила певца:

«А просто купить колечко ты не пробовал?» Кучин помогал ей забыться. В следующем куплете герой песни с надрывом сообщил:

«И покатился я, как то кольцо, туда, откуда мне возврата нету…»

«А ты чего-то другого ждал?» – поинтересовалась Таня. Снова улыбнулась, сделала еще один глоток… и вдруг подумала: «А Кучин-то правду поет! Ведь только начни катиться – потом не остановишься! Я ведь тоже – лечу, как то кольцо!.. Безвозвратно, под откос!»

Ее передернуло. М-да, а она еще улыбаться пытается. Чему?! В жизни-то все плохо, шатко, непредсказуемо! Ладно, увольнение с работы и волчий билет в рекламном мире еще пережить можно. А вчерашний взрыв машины? И ночную аварию?! Ведь, возможно, она пьет кофе в собственной уютной кухне в последний раз. Парень, которого она сшибла, за эти сутки с лишним вполне мог умереть!

Таня отодвинула недопитую чашку – кофе все равно кажется горьким, сколько сахара ни бросай. А жизнь, раз уж она пошла неправильно, ничем не подсластишь… Нужно что-то делать – нельзя больше сидеть в неопределенности. А что делать? Хотя бы… хотя бы поехать в больницу. И узнать, как самочувствие того парня, которого она сбила позавчера. А потом, потом… потом, наверно, надо поставить Валерочку перед фактом: она отправится в милицию и во всем признается. Пусть лучше уж будет наказание, чем ожидание его неотвратимости.

* * *

На отделении реанимации висела табличка: «Закрыто, звоните!»

Звонить и нарываться на очередного сволочного охранника Татьяне совсем не хотелось. «Придется ждать, пока кто-нибудь выйдет», – подумала она и досадливо пнула ногой запертую дверь. Та неожиданно подалась. «Вот тебе и «закрыто»!» – порадовалась Таня. А дальше пошло еще проще – непосредственно перед реанимацией оказался никем не охраняемый предбанничек, где висели не только белые халаты, но и бахилы, и шапочки, и марлевые повязки. «Вот это сервис – для нас, конспираторов!» – весело подумала Таня, облачаясь в халат и поправляя перед карманным зеркальцем шапочку. Вид получился вполне «медицинский». «Будто молодая, но уже с мировым именем врач», – похвалила собственное изображение Татьяна.

Вошла в реанимацию и строго спросила у первой же попавшейся сестрички:

– Где Кирилл Евгеньевич?

– В третьем боксе. Направо по коридору, – вежливо доложила сестра.

Таня кивнула и решительным шагом вошла в нужную комнату. Фу, ну и работка у доктора! Шесть коек, все заняты пациентами, по виду – тяжелыми: бинты, капельницы, кто стонет, кто кряхтит… Но Кирилла Евгеньевича мрачный антураж совсем не смущает: с увлеченным видом рассматривает отвратительную на вид рану.

Таня подошла неслышно – спасибо бахилам! Осторожно коснулась руки доктора, вполголоса позвала:

– Кирилл?..

Доктор обернулся.

Радостного блеска в его глазах Таня не увидела.

Наоборот: нахмурился, будто перед ним не красивая девушка, а лимон с солью, но без текилы. Не поздоровался и спросил – между прочим, почти грубо:

– Как ты сюда попала?

– Во-первых, доброе утро, – перебила его Татьяна, ослепительно улыбаясь.

Еще ни один мужчина перед ее улыбкой не устоял. Даже доходяга с гнойной раной, которого осматривал Кирилл Евгеньевич, и тот, еле шевеля губами, прошептал:

– Здравствуй, доченька!

Но то ли доктора – люди особенные, то ли сегодня она выглядит такой кикиморой, что даже улыбаться бесполезно, – только ответной улыбки Таня не дождалась. Кирилл Евгеньевич так и остался строгим и хмурым. Он взял Татьяну под руку:

– Пошли.

Вывел ее из палаты, втолкнул в пустой кабинет и снова спросил – ужасно требовательно:

– Как ты сюда попала?

Пришлось отвечать.

– Делов-то, – буркнула Татьяна. – Сначала – через забор. А потом дворника вашего обольстила. Он объяснил, что в реанимацию через подвал можно пройти. – Она заглянула врачу в глаза и добавила: – А подвал ваш больничный, между прочим, ужасное место. Там крысы живут.

Она снова улыбнулась – как можно беззащитней, чтобы на ее лице доктор прочитал радость от того, что она наконец уже не в подвале, а здесь, с ним, под его защитой.

Обычно даже отчим – на что уж непробиваемый тип! – и тот от ее обворожительной улыбки таял, но этому Кириллу – все нипочем. Никак не успокоится, все ворчит и ворчит:

– Зачем ты пришла?! Я же сказал тебе – сидеть и не высовываться!

– Не могу я… дома… – вздохнула Таня. И соврала: – Мне там страшно.

Хотя, конечно, ничего страшного. Просто тоскливо.

– А здесь тебе, значит, хорошо? – прищурился врач.

И Таня честно ответила:

– Здесь, с тобой, – да.

А у доктора снова никакой реакции. Вот чурбан! Ему прямо в лицо неприкрытыми комплиментами сыплют, а он стоит мрамор мрамором!

Таня изо всех сил старалась выглядеть беззаботной, но на самом деле едва сдерживала слезы. Ну, вот. Опять все идет не так. А ей почему-то казалось, что врач, как увидит ее, обрадуется. И, может быть, даже обнимет…

Таня устало сказала:

– Не сердись, пожалуйста. Я сейчас уйду…

– Лучше б ты вообще не приходила, – перебил ее доктор.

– Но мне нужно знать! Я две ночи не спала. Из-за… из-за этого парня. Он жив?

– Эх, Татьяна… – вздохнул доктор.

Похоже, долго злиться он не мог: лицо постепенно разглаживалось, глаза светлели.

– Так жив или нет? – почти выкрикнула она.

– Да жив, жив, успокойся. Вчера прооперировали его, состояние стабильное…

У Тани сразу отлегло от сердца.

– А что вы ему оперировали? – с умным видом спросила она.

– Таня! Не забивай себе голову, – отмахнулся Кирилл. – Я тебе еще вчера сказал: будет твой клиент жить. Через месяц выйдет из больницы и начнет с новыми силами колоться, а потом под колеса прыгать.

– Слушай, а к нему… А его… – Таня замялась – не знала, как сформулировать вопрос. Но Кирилл ее понял с полуслова.

– Зовут его Воронцов Виктор Викторович, двадцать пять лет, живет в Капотне, прописан один, дома трубку не снимают, вот все, что знаю.

– А вы… сообщили, ну, туда… – Таня снова замялась. Да что с ней такое, совсем говорить разучилась! Бессонная ночь, что ли, сказывается – или доктор Кирилл на нее так действует?

– В милицию? – опять догадался Кирилл. – Да видишь ли, с милицией ерунда получилась. По правилам, туда девочки из регистратуры должны сообщать. Но можем и мы, врачи. Так вот, я пообещал, что позвоню сам, а девчонки и рады – на меня свою работу спихнули…

– А ты? Ты не звонил? – ахнула Таня.

Кирилл развел руками:

– Знаешь, какое сумасшедшее дежурство выдалось!

– Но его же кто-то ждет! Ищет! Волнуется! – воскликнула Татьяна.

– Ну, девушка, на вас не угодишь… – проворчал доктор.

– Спасибо тебе, конечно, Кирилл, спасибо огромное, – скороговоркой произнесла Таня, – но так же, наверное, нельзя? У тебя ведь неприятности будут!

– Я-то со своими неприятностями справлюсь, – твердо сказал врач. – И с твоими, кстати, тоже. Если ты мне мешать не будешь.

– Я не мешаю! – обиженно, словно девчонка-школьница, пропищала Таня.

– Беспокоишься, волнуешься – это понятно, – отмахнулся Кирилл. – Но зачем приходить было? Тем более через забор и через подвал. Я запланировал, что сегодня сам тебе позвоню.

– Можно подумать, ты у меня телефон попросил… – буркнула Таня.

– А зачем мне просить? – хмыкнул он. – Я и так все про тебя знаю. Садовникова Татьяна Валерьевна, москвичка, красавица, живешь в Новогирееве…

– Кто тебе сказал? – опешила Таня.

– Твои друзья с поста больничной охраны. Ты же сама говорила, они номер твоей машины записали.

– И что? – по-прежнему не понимала она.

– А то. Я еще позавчера у них в будке побывал. И очень, как оказалось, вовремя: у них там – бурная деятельность. Компьютер имеется (непонятно, правда, зачем), и гаишная база данных – тоже. Так что пришел я на все готовенькое: на столе уже распечатка со всеми твоими данными: и фамилия, и адрес, и телефон, – а ребятки обсуждают, сколько с тебя денег можно слупить…

– Ничего им не обломится! – твердо сказала Таня. – Шантажисту сколько ни заплати – все равно не отвяжется! Я все равно решила: лучше во всем признаюсь.

– Во всем признаваться тоже не обязательно.

– Это как же?..

– А вот послушай. У охранников, шакалов этих, есть начальник. Отставной майор, кремень, они при нем курить – и то боятся, не то что пикнуть. А уж развести за его спиной самодеятельность и вовсе исключено.

– Все равно не понимаю, – призналась Таня.

– Что тут понимать? – беззаботно улыбнулся Кирилл. – Он, начальник охраны, – мой хороший дружбан. Я ему еще вчера позвонил, изложил ситуацию. Зато теперь заявляю со всей ответственностью: с этой стороны тебе бояться нечего. Никакой «Тойоты» не было. И никакой девушки за рулем. Раненый в больницу поступил самотеком, а дальше пусть уж менты сами разбираются.

– А ты авантюрист, доктор… – задумчиво проговорила Таня.

Врач ее реплики будто не расслышал:

– И вот еще что. Я уже составил на этого Воронцова медицинское заключение. В нем много непонятных тебе терминов, но одну строчку могу процитировать: «Установить точное происхождение полученных травм не представляется возможным».

– Но… – Таня снова замялась, покраснела… Слова благодарности, уже вертевшиеся на языке, куда-то подевались. Вроде и радостно на душе, нужно улыбаться и говорить спасибо – а Таня вдруг почувствовала: еще минута – и она просто грохнется в обморок. До чего же тяжелая голова, язык – непослушный, а в желудке – настоящая революция: одновременно и тошнит, и крутит…

Кирилл внимательно взглянул ей в лицо:

– Танюша, ты хорошо себя чувствуешь?

– Нет, – честно призналась она. – Голова кружится, и в ногах какая-то дрожь. Уже второй день. Раньше сроду такого не было. Может, давление?

– Рано тебе страдать от давления, – отмахнулся доктор. – Просто перенервничала, я думаю. Ладно, пойдем ко мне. Так и быть. Напою тебя кофе.

– Пила уже, с утра, – пожаловалась Таня. – Мне он таким горьким показался!

Кирилл еще раз окинул ее цепким взглядом. Теперь на нее смотрел не симпатичный мужчина, а строгий, въедливый врач.

– Понос, рвота есть?

– Первый раз я с мужчиной про понос разговариваю… – слабо улыбнулась она.

Доктор нетерпеливо нахмурился, и Таня покорно ответила:

– Нет, никакого поноса. И рвоты тоже. Только тошнит и еда горькой кажется.

– Болей в желудке нет?

– Нет. Одна тяжесть. И расперло его.

– Что? – не понял доктор.

– Ну, живот расперло. Отек это называется, что ли? В общем, толще стал. Хотя, правда, в последние дни я лопаю, как троглодит.

– Ага. А задержки у тебя нет? – неожиданно спросил врач.

– Чего?

Он терпеливо спросил:

– Месячные последние когда были?

Таня почувствовала, что краснеет. Нет, это, конечно, нормальный вопрос. Его все врачи задают. Но только… только ей почему-то казалось, что Кирилл Евгеньевич для нее не врач, а просто мужчина. Который пока малознаком, но все равно симпатичен. А она никогда не разговаривала с мужчинами о задержках и месячных…

– Не помню… – промямлила Таня.

– И тест ты, конечно, не делала, – констатировал Кирилл – сейчас, увы, опять не мужчина, а врач.

– Тест?

Таня даже не поняла – подобных историй в ее жизни просто еще не бывало.

– Тест на беременность, – пояснил доктор.

– Н-нет. Нет. А зачем?

– А что, у тебя не может быть беременности? – усмехнулся врач.

– Да нет, теоретически может, конечно, – Таня совсем смутилась, – но я… но мы… мы всегда принимали меры… (Слово «презерватив» она произнести не смогла и потому употребила эвфемизм.) Те меры, что со стопроцентной гарантией…

– Стопроцентную гарантию дает только полное воздержание, – усмехнулся врач.

А Таня вдруг почувствовала, как рушится, распадается на волокна та незримая связь, возникшая еще позавчера ночью, едва они увидели друг друга…

«Да что я выдумываю?! – ругала она себя. – Какая, к черту, незримая связь? Я – свободная девушка, он – свободный мужчина. Чего я вдруг засмущалась, как гимназистка? Что такого, что врач спросил про задержку?!»

Но ведь Кирилл Евгеньевич для нее не просто абстрактный врач… Хотя сейчас он выступал именно доктором и продолжал докапываться:

– Ты медицинский календарь ведешь?

– Чего?

– Дни цикла отмечаешь? – терпеливо повторил он.

– Нет, а зачем? У меня с этим никаких проблем.

– Все-таки вспомни, когда были последние месячные?

Действительно: когда? Кажется, давно. Таня припомнила: тогда дождь еще шел, даже со снегом, а они с Родионом ломали голову над концепцией рекламы для нового сорта водки, сидели в офисе допоздна, и было ужасно обидно: живот болит, светлых идей не появляется, а по окну ползут ледяные брызги… Но, позвольте, сейчас-то на дворе уже лето! И новый сорт водки (рекламу для нее они все-таки придумали) уже давно в продаже!

– Боже мой… – тихо произнесла Татьяна и жалобно взглянула на Кирилла Евгеньевича.

Но тот на нее не смотрел. Сухо сказал:

– В общем, придешь домой – сделай тест. Думаю, он многое прояснит. А дальше поступай по обстоятельствам. Ну, давай по кофейку?

– Не хочу я кофейку… – потерянно проговорила Таня.

Как в тумане, она встала и побрела прочь из ординаторской.

– Таня! Подожди! – Кирилл Евгеньевич тоже вскочил.

Вот сейчас он уже не врач, а мужчина… только… только… почему же ей так стыдно? И почему совсем не хочется его видеть?! Ни его, ни вообще кого-либо из мужчин?!

– Я… я позвоню тебе, – промямлила она.

– Так запиши мой телефон!

Нет, она не выдержит: доставать ручку, искать бумажку, записывать… Быстрее вон отсюда! А почему так хочется поскорее сбежать – и самой непонятно. Может быть, для того, чтобы Кирилл побежал за ней?

Она скороговоркой произнесла:

– Да ладно, что записывать, звони мне сам, если хочешь!

И поспешно захлопнула за собой дверь кабинета.

Почему-то не сомневалась: Кирилл обязательно бросится ей вслед. Но он не бросился…

Таня прошла по коридору реанимации и очутилась в предбаннике. С отвращением скинула халат и шапочку – сейчас она совсем не ощущала себя врачом – молодым, но уже с мировым именем. Наоборот: чувствовала себя старой, но дьявольски глупой развалиной.

Таня – благо в предбанничке по-прежнему никого не было – задрала футболку и внимательно осмотрела живот. Нет, вроде пока не толстый… Она легонько щелкнула по нему пальцами: «Эй, есть здесь кто-нибудь или нет?»

Прислушалась к себе: вроде ребенок еще не шевелится. Хотя шевелиться он начинает гораздо позже. Вот влипла!

«Черт, что же делать?! Макс, конечно, обрадуется и тут же позовет замуж, а я… Я не хочу за него! Не хочу, и все! А ребенка от него – тем более не хочу!!!»

Таня медленно – очень медленно! – поправила перед карманным зеркальцем прическу, подкрасила губы, разгладила невидимую складку на кофточке. На самом деле ей очень хотелось, чтобы дверь, ведущая в реанимацию, вдруг распахнулась. И на пороге появился бы Кирилл Евгеньевич. Положил бы руку ей на плечо, и ласково обнял, и сказал бы: «Не переживай, Танечка. Мы с тобой со всем справимся!»

Но он так и не вышел. Таня его понимала: он и без того много сил положил, чтобы вытащить совершенно незнакомую девицу из передряги. На должностное преступление пошел, медицинское заключение подделал, с ушлыми охранниками разобрался… Не по доброте же душевной старался – явно хотел, чтобы она им восхитилась. Чтобы оценила его. Чтобы у них что-то получилось. Да и сама Таня этого хотела! Искорка-то между ними с первого взгляда вспыхнула! Не зря же казалось, что она знает этого Кирилла с самого детства… И доктор, видно, тоже что-то похожее почувствовал – хотя, говорят, мужики во внезапное явление прекрасных принцесс не верят… Но Кирилл совершенно точно решил, что она – его девушка. И тут такой облом: потенциальная принцесса, похоже, оказалась в интересном положении. Разумеется, от другого…

«Да подожди ты паниковать! – пыталась успокоить себя Таня. – Ничего же еще не ясно. Мало ли почему я лопаю, как слон. И тошнить может по миллиону причин! Куплю сейчас тест – а он отрицательный! Вот тогда приду к Кириллу и скажу: «Хирург ты, конечно, классный, а гинеколог – никакой!» И тогда я… и тогда мы с ним…»

Она постаралась выгнать из головы греховные мысли. Последний раз взглянула в зеркальце, спрятала его в сумочку и бодрым шагом вышла из реанимации. Хорошо бы выбраться из этой больницы, как и вошла, – без проблем. В девять, наверно, будет даже полегче проскочить, чем ранним утром, – кругом суета, обходы, комиссии, студенты, родственники пациентов, в нетерпении ждущие врачей…

На лестничной площадке, куда выходила дверь из реанимационного предбанника, оказалось полно народа. Группка молодняка в белых халатах, с испуганными глазами и сигаретками, заплаканная кавказская женщина – кажется, дагестанка – в черном платке, двое озабоченных мужчин в легких куртках… Все они встретили Таню тревожными взглядами – видно, ждали, когда из реанимации выйдет врач.

– Это вы Ирина Аркадьевна? – кинулась к Тане дагестанка.

– Н-нет… – пробормотала Татьяна, поспешно вдавливая кнопку лифта.

– А когда она выйдет? – не отставала та.

– Очень скоро. Ждите, – мягко сказала Таня (разумеется, понятия не имевшая, кто такая Ирина Аркадьевна и должна ли она вообще выйти).

– Ирина Аркадьевна обещала, что появится в девять! – настаивала упорная женщина.

– Она уже на подходе, – заверила Таня.

Хвала всевышнему, лифт подошел быстро. Таня юркнула в кабину, поспешно надавила кнопку первого этажа, двери начали закрываться… и в этот момент в кабину ввалились двое мужчин – те самые, в куртках, которые тоже стояли на площадке перед реанимацией.

– Вам какой? – вежливо спросила Таня.

– А вам? – почему-то усмехнулся один из мужчин.

– Мне первый, – пожала плечами она.

– А нам туда, куда и тебе, – плотоядно усмехнулся второй. – Это ты Садовникова?

– Она, она… – потер руки первый. – По роже шкодливой вижу.

И он мягко, но цепко ухватил ее под локоток.

Таня побледнела.

– А вы… вы кто такие?

– А мы, деточка, Воронцовы, – недобро улыбнулся второй.

– Я – Николай Викторович, а он (кивок на напарника) – Андрей Викторович. Ну а что случилось с Виктором Викторовичем, ты уже знаешь. Знаешь ведь, да?

Татьяна закусила губу и промолчала.

– Знает. Умная кошечка, по глазам вижу, – удовлетворенно констатировал Андрей Викторович.

– Нет, Андрюша, не скажи, – возразил первый брат. – Умные так, как она, не ездят. Умные – они по сторонам смотрят, у переходов притормаживают, людей не сшибают.

– Это правда, – подхватил второй. Вцепился клещами-пальцами в Танин локоть и продышал в ухо: – Ты, овца, хоть врубаешься, чего натворила?

– Ваш брат… Виктор… он не по переходу шел. И, врачи говорят, он вообще под кайфом был, сам не знал, куда идет, – парировала она.

– А мы разве давали козе слово? – удивленно спросил братца первый из Воронцовых.

– Нет, не давали! – обрадовался второй и больно выкрутил Танин локоть.

Она охнула: спорить, похоже, бесполезно. Тут нужны кротость, кротость и еще раз кротость…

– Простите меня, пожалуйста, – жалобно сказала Таня, с трудом сдерживаясь, чтоб не врубить гаду коленкой промеж ног.

Лифт наконец достиг первого этажа. Братья, ловко подхватив Таню под руки, поволокли ее к выходу. Молодой врач, стоящий на площадке у лифта, проводил странную группу удивленным взглядом. Неуверенно крикнул вслед:

– Эй, девушка! С вами все в порядке?

«В американских фильмах полагается отвечать: «Yes, I am OK», – отстраненно подумала она.

Но в жизни ничего ответить она не успела, только охнула: первый из братьев незаметным и ловким жестом выкрутил ей мизинец, и Таня задохнулась от боли. А второй костолом обернулся к доктору-доброхоту и доверительно сообщил:

– У девушки супруг в реанимации. И она очень переживает…

– А-а, – равнодушно протянул врач и тут же потерял к ней интерес.

Больше никаких препятствий на пути не встретилось. Воронцовы выволокли Татьяну из корпуса, провели по дорожке до пустого больничного парка, грубо толкнули на скамейку… Вырываться она не пыталась. Во-первых, силы неравные, а во-вторых, Воронцовы эти, по большому счету, – в своем праве. Незаконном, грубом – но праве. В России только таким путем и можно чего-то добиться. Одно непонятно: откуда они узнали?! Да так быстро? Ведь домой этому потерпевшему наркоману, Виктору, Кирилл не дозвонился, в милицию он тоже не сообщал… Или Кирилл ей врет? Или в милицию и родственникам позвонил кто-то другой?! Кто-то из коллег Кирилла? Впрочем, какая разница… Главное, что отпираться ей нет никакого смысла. Бесполезно.

– Что вы хотите? – устало спросила Таня.

Братья переглянулись. Тот, кто, кажется, был Андреем, возмущенно воскликнул:

– Она еще спрашивает!

Второй с притворным участием спросил:

– Ты что, совсем дура, да?

– Молодой человек, – ледяным тоном обратилась к нему Татьяна. – Дураков здесь нет. Ну, может, кроме вас…

И, конечно, нарвалась.

– Ах ты, чмара! – прошипел какой-то из братьев и ударил ее в солнечное сплетение.

Таня задохнулась, схватилась за живот…

– Повтори, что ты сказала?! – Он занес руку для нового удара.

– Сколько… – Таня все еще задыхалась, – сколько… вам нужно?

– Вот так-то лучше, – удовлетворенно откликнулся первый изверг.

Второй заученно отбарабанил:

– Двадцать тысяч американских долларов. На лечение, восстановление, а также в качестве компенсации морального ущерба.

«Абсолютно нереальная сумма. Они – идиоты», – быстро подумала Таня. А вслух произнесла:

– Но у меня столько нет…

По правде, она надеялась, что они переглянутся, а потом заинтересованно спросят: «А сколько есть?»

Но переглядываться братья не стали.

– Достанешь, – спокойно изрек первый.

Второй добавил:

– А не достанешь – квартиру продашь.

– Сроку тебе даем три дня, – деловито произнес первый брат.

– За три дня продать квартиру я не успею, – твердо сказала Таня.

– Это уж, крошка, твои проблемы, – усмехнулся второй.

Первый тоже ухмыльнулся и изрек:

– Ты о последствиях, селедка, подумай. Мы ведь как? Хотим – молчим, а не хотим – этому делу ход даем. А расклад у дела – по всем статьям нехороший…

Брат радостно подхватил:

– Хреновый, прямо скажем, расклад. Ехала ты с превышением, наверняка была пьяная, Витю сбила на переходе, с места происшествия скрылась… Так что будешь, красавица, зону топтать.

– Но прежде, – подхватил второй, – мы с тобой сами за брата рассчитаемся. Ох и повеселимся! – Он с удовольствием рассмотрел свои крепкие мужицкие кулаки.

– Я все поняла, – торопливо сказала Татьяна. – Я достану деньги. Только можно один вопрос? Это вы взорвали мою машину?

Братья замерли.

– Машину? – слегка растерянно переспросил первый.

А второй нахмурился:

– Ты что, курица, несешь?!

И опять замахнулся бить.

– Пожалуйста, не трогайте! – взмолилась Татьяна. – Я же просто спросила!.. – Она всхлипнула и добавила: – Моя машина… ну, та самая… вчера утром взорвалась. Вот я и подумала, что это, может быть, вы?..

– Больно нужно, – лживо хмыкнул второй брат. И назидательно изрек: – Это, видно, бог тебя, засранку, покарал.

– Тогда еще вопрос, – не сдавалась Таня. – А вы в милицию не заявляли?

– Тебе-то какая разница? – пожал плечами первый брат – тот, который тупой.

– Очень большая, – твердо сказала Татьяна. – Я за что двадцать штук плачу? За то, чтобы дело замять.

– Двадцать штук ты за ущерб платишь. И на лечение, – буркнул второй.

– Ну уж нет! – взвилась Таня, тут же забыв, что решила быть с ними кроткой. – Я вам – двадцать косых, а вы на меня еще и ментов нашлете?! Нет, тогда не катит. Раз дело в суд – тогда сколько суд присудит, столько и буду платить.

– Что ты сказала? – Более горячий из братьев уже занес руку для нового удара, однако второй, здравомыслящий, его остановил.

– Ладно, лапочка, не ершись. Не заявляли мы. И заявлять не будем, раз ты Витьке отбашляешь. Он тебе даже бумагу даст – напишет, что не в претензии…

– Конструктивно, – оценила Татьяна. – Тогда еще вопрос. Последний. Откуда вы узнали? Ну, о том, что ваш брат в аварию попал?

Братья переглянулись. Тупой, кажется, изготовился сказать очередную грубость, но разумный сделал предостерегающий жест и спокойно ответил:

– Мы братика позавчера вечером в гости ждали. Он обещал, что к восьми придет, а времени девять, десять, одиннадцать – его нет и нет… Вот мы и заволновались, стали больницы обзванивать… и под утро нашли его, бедолагу…

«Не сходится, – быстро подумала Таня. – Брата-то они, может, и нашли – в больнице, – но как узнали, что именно я его на машине сбила? Виктор без сознания, сам рассказать не мог, а кроме него кто знает? Кирилл? Охранники на больничном КПП? Но Кирилл обещал, что они вроде будут молчать… Нет, как-то все неубедительно…»

– Ладно, крошка, – между тем подытожил второй брат. – Обо всем мы с тобой договорились, все вопросы ты нам задала. Так что можешь отваливать.

– Иди, собирай бабло, – подхватил первый. И угрожающе добавил: – А мы тебе позванивать будем. Чтобы узнать, как у тебя дела двигаются. Приятно было познакомиться. Оревуар!

В то же самое время.

Валерий Петрович

Чистильщик, которого Валерию Петровичу порекомендовал Олег Николаевич, его куратор и друг из Конторы, оказался совсем молодым парнем – лет, наверное, двадцати трех. «Похоже, лейтенантик, – подумалось полковнику Ходасевичу, – год или два как из училища вылупился». Он с завистью и сожалением о своих ушедших годах смотрел на румяного парня, пышущего молодостью и здоровьем.

Сперва Ходасевич, верный своей привычке, чуть не насильно усадил отнекивающегося лейтенантика за стол и накормил. (Сегодня у Валерия Петровича был восточный день – с утра пораньше он приготовил суп пити и мусаху из баклажан.) И только после того, как они выпили кофе по-турецки с пахлавой, позволил чистильщику приступить к работе.

Мальчишка достал из кейса оборудование и бодро спросил:

– С чего начинать будем, Валерий Петрович?

Ходасевич откликнулся:

– Давай прямо отсюда, с кухни. – Чуть не добавил: «Я здесь три четверти своего времени провожу», но спохватился, прикусил язык. Что-то он подразмягчел на пенсии, расслабился. Подзабыл одну из заповедей комитетчика: никому и никогда не выдавать никакой лишней информации. Вместо этого Ходасевич сделал знак мальчишке: не надо, мол, комментировать свои собственные действия. Паренек понимающе покивал.

Чистильщик вдел в уши наушники и небольшим – величиной со спичечный коробок – приборчиком с антенной проверил сперва телефон, затем люстру. Потом – микроволновую печь и холодильник. Чтобы не вызывать подозрений у тех, кто, возможно, сейчас слушал их, Валерий Петрович завел с парнем разговор о футболе. Оказалось, что тот, естественно, разочарован игрой нашей сборной, а среди клубов (что очень странно для сотрудника Комитета!) болеет за ЦСКА.

Лейтенант сделал знак: мол, в электрических приборах все чисто. Валерий Петрович кивнул. Тогда чистильщик принялся исследовать кухню по периметру – сосредоточенно, от потолка до пола, сверху вниз, при этом двигаясь от входной двери справа налево.

Валерий Петрович закурил свою любимую «Яву». Полуприкрыл глаза, откинулся на диванчике. После сытной еды его клонило в сон. «Что-то я совсем стал вялый», – с досадой подумал он. По контрасту с румяным лейтенантиком Ходасевич особенно остро почувствовал собственную старость. Странно, но он даже рядом с Татьяной никогда не ощущал себя стариком: наверно, потому, что падчерица, несмотря на ее экстравагантные выходки, все-таки была взрослым, а порой даже мудрым человеком. А когда рядом совсем юный, наивный и азартный парень, поневоле чувствуешь себя, как говорит Танюшка, «антиквариатом»… Груз всех его почти шестидесяти лет вдруг надавил на полковника, лег на плечи.

«Есть!» – вдруг сделал жест лейтенантик. Его лицо осветилось молодой улыбкой: не зря, мол, я старался.

Он водил антеннкой рядом с висящей на стене фотографией, на которой были изображены молодой Ходасевич в обнимку с Юлией Николаевной и маленькой Таней.

– Что? – одними губами спросил Валерий Петрович. Странно, но он ничуть не удивился. В этот момент он понял, что скорее удивился бы, если б в его квартире ничего не нашлось.

Парнишка сделал жест, означавший: «Сейчас посмотрим».

Ходасевич устало прикрыл глаза.

«На старости лет я опять дослужился до «жучка», – подумал он.

– Ну, и какие, ты думаешь, – проговорил он вслух, – у твоего ЦСКА шансы в нынешнем сезоне?

Валерию Петровичу почему-то хотелось наладить неформальный контакт с чистильщиком. Чем-то, несмотря на всю разность специальностей, парень напоминал ему самого себя в юности.

– А это мы посмотрим, – проговорил мальчишка и со значением добавил: – По специализированному каналу телевидения.

А сам в этот момент дал жестом понять Ходасевичу: его находка – это не обычный «жучок», а видеокамера скрытого наблюдения!

– Да, они кого угодно могут удивить, – пробормотал Валерий Петрович, имея в виду одновременно и армейцев, и (в подводной части их разговора) людей, установивших на его кухне видеооборудование. Ничего себе!

– Кто, интересно, в наше-то время футбол по телику смотрит? – процедил сквозь зубы лейтенантик, изучая своим детектором камеру. Он легко подхватил игру Ходасевича, и его слова опять имели двойной смысл: и непосредственный, футбольный, и скрытый, относящийся к его находке. Впрочем, имело ли смысл теперь шифроваться? Ведь камера, наверное, записала манипуляции молодого чистильщика…

– Есть, наверное, отдельные любители зрелищ, – проговорил полковник.

Чистильщик громко ответствовал:

– Мне одно хотелось бы знать: насколько армейцы стабильны? По-моему, они могут срезаться в любом матче. – Сам он в этот момент вопросительно показал руками полковнику: ликвидировать, мол, видеокамеру или нет?

Ходасевич сделал жест: ни в коем случае. Вероятнее всего, камера записала, как ее обнаружили, но оставался крошечный шанс, что эту запись ее хозяева (кто бы они ни были) посмотрят невнимательно.

* * *

Спустя час полковник и чистильщик вышли на улицу. Результаты осмотра квартиры Ходасевича удивили их обоих. Кроме видеокамеры на кухне, нашлась еще одна, точно такая же. Оказалось, что она установлена в комнате.

Когда изрядно отошли от дома по направлению к метро, Валерий Петрович спросил лейтенанта:

– Что ты обо всем этом думаешь? – Поморщился от некорректности собственной формулировки и поспешно добавил: – Я имею в виду техническую сторону дела.

– Самое главное: обе камеры находятся в нерабочем режиме. То есть в данный момент сигнала с них обеих нет.

– Значит, те, кто наблюдает, не знают, что мы их обнаружили…

– Так точно.

– Какие характеристики камер?

Чистильщик пожал плечами.

– Стандартная камера «Эл-Си-Эл» – шестьсот двадцать два. Производство компании «Вотек Америка», – сказал он пренебрежительно. – Вес пять грамм, объектив замаскирован под шуруп диаметром чуть больше сантиметра. Но самое главное заключается в том, что это не профессиональное оборудование.

– В смысле?

Мальчишка снисходительно улыбнулся. Ему, похоже, нравилась собственная значимость – проявившаяся, когда разговор зашел о вещах, в которых он был профессионалом.

– В том смысле, – объяснил он, – что это каменный век. Игрушки для дилетантов. Сейчас в разведке и контрразведке применяются иные, гораздо более совершенные модели. И способ установки аппаратуры – топорный. Могу гарантировать практически на сто процентов: камеры в вашей квартире ставил непрофессионал. То есть человек, незнакомый с самыми современными методами организации скрытого наблюдения.

«Тогда кто?» – подумал полковник, а потом повторил этот вопрос вслух. Прозвучало глуповато – но пускай. Иногда полезно, чтобы твои друзья и враги держали тебя за недотепу-болвана. Тогда у них развязываются языки и они выбалтывают гораздо больше, чем собирались сказать.

– Не знаю, – ухмыльнулся чистильщик. – Может быть, ваша жена.

Они как раз пересекли улицу Эйзенштейна и шли вдоль ограды выставки.

– У меня нет жены, – сухо проговорил полковник, давая понять, что лейтенантик проявил явную нескромность. И тут же спросил: – Эта камера пишет? Или передает сигнал?

– В вашем случае передает.

– На какое расстояние?

– Не более двухсот метров. А для уверенного постоянного приема – метров сто.

– Значит, на расстоянии ста метров по прямой от моей квартиры сидит оператор с телевизором и видео?

– Сидит, – кивнул чистильщик. – Или сидел. Камеры-то сейчас молчат.

– Где он находится, по-твоему? В съемной квартире?

– Зачем? – пожал плечами лейтенант. – Учитывая дискретный характер наблюдения, скорее – в автомашине. Вы не замечали рядом со своим домом подозрительных машин? Обычно это микроавтобус…

– Мне надо подумать, – сосредоточенно кивнул полковник. – А как давно были установлены камеры?

– Судя по всему, недели две тому назад. Или, может быть, месяц.

– А как долго камеры проработали?

– Блоки питания практически не разряжены. Я думаю, в общей сложности всего час-полтора. Может быть, два.

Они дошли до центрального входа на ВДНХ. Ходасевич остановился. Чистильщик вопросительно посмотрел на него.

Валерий Петрович полез в карман, вытащил портмоне. Достал оттуда стодолларовую купюру, протянул ее лейтенантику.

– Держи.

Мальчишка покраснел и по-детски спрятал руки за спину.

– Ну, что вы, Валерий Петрович. Я ведь из уважения к вам… И к Олегу Николаевичу…

– Держи-держи, – настойчиво проговорил Ходасевич. – Каждый труд должен быть оплачен. Бесплатно, как говорил Шаляпин, только птички чирикают.

Лейтенант отчаянно замотал головой.

– Вот что, – строго сказал полковник. – У меня для тебя есть еще одна работа. О которой ты ни с Олегом Николаевичем, ни со мной не договаривался. Так что бери деньги, и поехали.

Чистильщик осторожно и неловко взял купюру.

Ходасевич сделал несколько шагов по направлению к проезжей части и взмахнул рукой. Возле него тут же взвизгнула тормозами бежевая «шестерка».

– Улица Металлургов. Плачу двести, – проговорил Ходасевич в открытое окно машины. Водитель кивнул.

Полковник сделал властный жест в сторону лейтенанта: давай, садись, мол. Тот шагнул к машине.

В то же самое время.

Таня

Братья Воронцовы направились к больничным воротам – не спеша, вальяжно, как ходят уверенные в себе и в своем праве люди. Таня осталась на лавочке в больничном парке. Чувствовала себя хуже некуда: во рту – противная горечь, голова кружится, а мысли – нет бы идти стройным, логичным рядом – мечутся, словно заболевшие рыбки…

Она откинулась на спинку и механически, в такт дыханию, повторяла: «Что со мной, что со мной, что со мной?..»

А происходило с ней что-то ужасное, мерзкое, чего никогда в жизни не случалось.

Раньше казалось, что все возможные ощущения она в этой жизни уже испытала. И ярость со злобой ее, бывало, душили. И расслабуха (она же лень-матушка) одолевала. Скука с тоской посещали. А вот апатии – столь черной и беспросветной – у Тани не было никогда. Удивительное в своей мерзости чувство, когда не хочется НИЧЕГО. Ни изысканных вкусностей, ни ярких впечатлений. Ни задушевных разговоров, ни утешений, ни секса… Наверно, именно в таком состоянии люди вешаются и топятся – и не оставляют записок, потому что даже писать – формулировать текст и водить ручкой по бумаге – просто неохота…

Но с лавочки в любом случае надо подниматься. Уходить отсюда. Механически, как робот с навсегда заданной программой, сделать шаг, второй, третий… Выйти с территории больницы. Сесть в машину. Завести мотор. Компьютерная программа, которая управляет Таней, – совершенная и сложная. Она даже умеет включать «поворотники» и знает, когда переходить на повышенную передачу… Ага, вот аптека. Здесь нужно остановиться. Эй, робот, напомни: зачем? Ах, ну да…

Таня вошла в аптеку и замерла на пороге. Тесты, тесты… Ну-ка, робот, подскажи: в каком они продаются отделе? Правильно, в «лекарствах без рецепта». А почему пожилая тетенька-фармацевт так странно на нее смотрит? И обращается к ней:

– Девушка, вам плохо?

В аптеке ты задаешь вопросы, а не тебе, так что фармацевт ведет себя неправильно. Ее поведение может спровоцировать сбой в программе. Но ответить все-таки надо:

– Спасибо, все хорошо. Скажите, у вас есть тесты?

– Ф-фу, а я-то подумала… – с видимым облегчением вздыхает фармацевт.

И опять непонятно: почему тетенька не отвечает на вопрос, а говорит о чем-то своем? Придется повторить:

– Мне нужны тесты на беременность. У вас они есть?

– Да-да, конечно! По семнадцать рублей, штучки три вам дать?

– Да, наверное… (зачем она произнесла это «наверное»?)

– Да что вы так волнуетесь? – не отстает фармацевт. – Это же такое счастье!

Умильный взгляд с той стороны прилавка – как на него реагировать? Наверное, просто сказать «спасибо»? А когда вслед кричат: «Удачи вам, девушка! И здорового потомства!» – тут уж остается только промолчать. И порадоваться – потому что в голове наконец промелькнула не программа, а вполне человеческая мысль: «Да что она прицепилась?! Какое ее дело?»

Таня вышла из аптеки, села в машину и пробурчала в адрес фармацевтши:

– У, старая мымра…

Конечно, безобидная, любопытствующая старушка таких слов не заслуживала, да на самом деле Таня на нее и не злилась. Наоборот: назойливое участие фармацевта помогло ей проснуться.

Таня покрутила головой. Ура, наваждение пропало, робот внутри нее исчез. И мир вокруг – уже не картинка из компьютерной программы, а настоящий, живой! И она сама – тоже живая. Правда, чуть живая. Как в играх-стрелялках бывает – когда в запасе остается только четвертушка жизни из отмеренных вначале девяти…

Четверть жизни. Или даже одна восьмая. Интересный образ. Надо запомнить. И где-нибудь использовать. Скажем, в социальной рекламе о вреде курения…

«Вот, уже о работе думаю. Совсем хорошо!» – снова порадовалась Татьяна.

Хотя что толку сейчас думать о работе – ее пока нет и в ближайшее время не предвидится, нечего даже расстраиваться. Все равно сейчас не до рекламы. Нужно думать, как выжить, – при условии, что в наличии не целая жизнь, а только ее дохленькая частичка…

И как же в таких обстоятельствах справляться? Очевидно, что тоже по правилам компьютерной игры. Во-первых, проявлять крайнюю осторожность – чтобы и жалкую четвертушку не отобрали, а во-вторых, на максимум включить соображаловку и попытаться отыскать запасную жизнь.

Татьяна осторожно – надо беречься! – тронула с места верного «пёжика». Перестроилась в самый безопасный средний ряд, убедилась, что никаких подозрительных автомобилей за ней не едет. И только тогда включила мозги и принялась продумывать цепочку своих дальнейших действий.

* * *

Первым звеном в цепочке шел тест. Так, инструкция – все очень просто. Достоверность, как пишут, девяносто восемь процентов… Эффективен, как заявлено на обложке, «с первого дня задержки». А у нее какая задержка? Таня дала тесту, как просили в инструкции, «пять минут на оценку результатов» и не поленилась полистать ежедневник. Где же записи тех времен, когда они над рекламой водки работали?.. Когда это хоть было-то? Месяц назад? Полтора? Ага, вот: «водка – эликсир молодости», ровно два месяца назад… Плохи дела. Да ладно, погоди паниковать! Вдруг задержка из-за расшатанных нервов? Или она простудилась? А может, у нее уже сверхранний климакс начался – из-за вредной работы и плохой столичной экологии?.. В общем, куча версий, и Таня на все согласна, даже на климакс, – хотя раньше от мыслей, что у нее, как и у всех женщин в мире, когда-то случится угасание репродуктивной функции, она впадала в жуткую панику.

Ладно, пора смотреть. Таня зажмурилась, извлекла на свет божий индикатор, сосчитала до трех и открыла глаза. Две полосочки. Жирные, наглые, уверенные. Может, все же ошибка? Или тест бракованный? Таня разорвала еще одну упаковку. Уходить или зажмуриваться в этот раз не стала. Стояла и наблюдала, как на индикаторе опять проступает не одна (ах, если бы причина была в нервах, простуде или даже климаксе!), а две безжалостные полоски…

«Что ж, остается принять, – пробормотала Таня. И, пробуя новое слово на вкус, выпалила: – У меня будет малыш!»

Замерла, прислушалась к себе. Почему-то ждала, что внутри нее что-то всколыхнется – новые чувства, новые эмоции… Но никаких необычных ощущений не было: совершенно заурядное состояние и совершенно обыденные, довольно отстраненные мысли: «Хорошо, что сейчас – двадцать первый век! А ведь живи я в пуританском Средневековье – уже бы рыдала, что ребенок может родиться вне брака… На Кавказе, наверное, из-за этого до сих пор рыдают… А если б я, скажем, американкой была? О, тогда без вопросов – вместо того чтоб рожать, я бы в суд подала на производителей «резинового изделия номер два»… Мы, понимаешь ли, на них надеялись – а они нам такой сюрприз выкатили! Но раз в России таких исков не подают, придется смириться: у меня будет малыш и, скорее всего, муж: Макс. Надежный, немного скучный и не самый богатый – но тем не менее кормилец, поилец и опора семьи».

«Что ж, Макс, я тебя поздравляю! – пробормотала Таня. – Ты оказался шустер и вездесущ – несмотря на все принятые меры… Признайся, может, ты особо и не старался предохраняться? Ты ведь хотел детей. И сколько раз говорил, что так сильно меня любишь, что хочешь, чтоб на земле появилось наше с тобой, твое и мое, продолжение…»

Вот продолжение и появилось. Точнее, скоро появится. Что ж, такое событие нужно отметить – чашкой доброго кофе. Или кофе теперь нельзя?.. Таня задумчиво замерла над банкой растворимого порошка и решила, что чуть-чуть, наверное, можно – это ж не алкоголь. А сырокопченой колбасой, интересно, закусывать не вредно? Тьфу, ну и жизнь начинается: думать приходится не о себе, а о непонятном существе, спрятанном у нее внутри…

«Что-то мысли у меня совсем не материнские, – расстроенно подумала Таня. – Впрочем, материнский инстинкт ведь не сразу просыпается – подождем… Интересно, а как с отцовскими инстинктами у Макса? И как он себя поведет?»

Таня представила, что сообщает ему сногсшибательную новость… и Макс сначала замирает, а потом расплывается в счастливой улыбке, подхватывает ее на руки, целует, зарывается лицом в ее волосы…

«Конечно, Макс будет счастлив. И, конечно, он мне сделает предложение, – думала Таня, – а я его, разумеется, приму, и рожу ребеночка, и буду кормить его, и пеленать, и тетешкать, и вскакивать к нему по ночам… А мама-то как обрадуется: дочка остепенилась, одомашнилась и вместо танцев в ночных клубах фальшивым голосом распевает колыбельные песенки…»

Таня представила себя в застиранном халате, с небрежно сколотыми волосами, в сношенных тапочках, а на руках – младенец. Трогательная картинка. Даже циник Полуянов – и тот протащится. Одного жаль: рушатся планы. Не на жизнь и не на карьеру, бог с ней, с карьерой, да и, потом, ребенок работе не помеха, всегда можно памперсов накупить, няню нанять, маму с отчимом к воспитанию внука приспособить… Жаль другого. Жаль, что рушатся планы на любовь, которая только-только, впервые в жизни, начала проклевываться, как ей казалось, в ее отношениях с доктором Кириллом… Впрочем, что сделано, то сделано. И если всевышний дал ей малыша от Макса – значит, этот малыш появится. И она его будет любить, оберегать, учить и баловать.

* * *

Картинка на мониторе шла в режиме «он-лайн». Максимальное увеличение, сочные краски, два плана: общий и крупный. Вполне достаточно возможностей, чтобы прочитать всю радугу чувств у нее на лице… Радуга: Каждый Охотник Желает Знать… Вот и девушка тоже: Краснеет, Опасается, Ждет, Задумывается… Как это красиво! Жаль, не слышно, что она говорит… Хотя разве дело в словах? Дело – в ее глазах, одновременно счастливых и тревожных, умиротворенных и жалобных. А слова – за нее уже сказал Моцарт в своем гениальном «Реквиеме», нужно сделать погромче…

Он прослушал заключительные аккорды. С сожалением выключил музыкальный центр. Еще с минуту полюбовался, как губы девушки дергаются в нервной гримаске, а руки нервно теребят клетчатую салфетку… Потом вздохнул и нажал кнопку селектора.

– Слушаю вас, – откликнулся подобострастный голос.

Он в последний раз взглянул в огромные, тревожные глаза девушки и произнес только одно слово:

– Приступайте.

* * *

На работе Макса не оказалось. Вежливая секретарша сообщила, что он сегодня в разъездах, в офис, скорее всего, не вернется, и посоветовала звонить на мобильный.

Таня поблагодарила секретаршу, положила трубку и хмыкнула:

«Где ж тебя носит… папаша?»

Позвонила на мобильный – тоже облом, тут же включился автоответчик. Строгий голос Макса проинформировал: «В данный момент я не могу разговаривать, пожалуйста, свяжитесь со мной позднее».

«Э, дядя! Да ты, похоже, от алиментов скрываешься!» – снова усмехнулась Таня. Ну, что ж, последняя попытка: будем звонить домой. Там его, конечно, нет, но, может, автоответчик чем-нибудь порадует? И точно, порадовал – бодрым голосом сообщил: «Здравствуйте, меня пока нет, но ровно в пять часов я приду».

«Нет, Макс, хоть ты и солидный человек, почти что отец семейства, а дурачок, – весело подумала Таня. – Специально для воров такое приветствие, что ли, записывал?»

Она взглянула на часы: ого, уже почти четыре. Как-то день незаметно прошел – сначала за страданиями, потом за размышлениями… Ну что ж – по всему выходит, что у такого дня и вечер должен быть соответствующим. Пусть он пройдет в объяснениях. С Максом. О том, что у их любви появилось продолжение … Неплохой получится сюрприз для вечернего чая.

Таня вышла из квартиры, сбежала по лестнице и уселась в «пёжик». На обгорелый остов «Тойоты» она старалась даже не смотреть…

В то же самое время.

Валерий Петрович

У Ходасевича всегда были с собой ключи от Таниной квартиры. Она когда-то со смехом вручила их ему: «Чтобы тебе было куда женщину привести». – «Да я ведь и к себе женщин могу приводить, – усмехнулся тогда отчим, – только вот не хочу». – «Ну, бери, бери, – настояла в тот раз Танюшка, – а то вдруг я свои потеряю».

Теперь ключи оказались как нельзя кстати.

Тани дома не было. По комнате расшвыряны книги и диски. На кухне киснет недопитая чашка кофе. На кресле висит лифчик.

Валерий Петрович прибрал лифчик в шкаф и впустил лейтенанта.

– Вот тебе еще один фронт работы, – шепнул он ему в коридоре.

…Чего-то подобного Ходасевич ждал – однако результаты осмотра Татьяниной жилплощади даже превзошли все его опасения. В однокомнатной квартире падчерицы оказались установлены не две, как у него, а целых четыре видеокамеры скрытого наблюдения. Одна была размещена на кухне, две – в комнате, и еще одна – в совмещенном санузле.

Все камеры (как доложил полковнику лейтенант, когда они снова вышли на улицу) были той же конструкции, что и дома у Валерия Петровича. Установили их примерно тогда же, когда у него. Все они – как и та, которая обнаружилась дома у полковника, – в данный момент не работали. Но каждая из них, судя по разряженности блока питания, включались на запись примерно на два-три часа. А та, что была нацелена на Танюшкину постель, – дольше всех: около пяти часов.

* * *

– Ми-илый! Тебе было хорошо?

Вопрос, неизбежный в своей глупости и предсказуемости.

– Это было что-то!

«В общем-то я не совсем и вру…»

Он потрепал ее по волосам, потом рука скользнула на шею, плечо, поползла ниже… Девушка под его прикосновениями выгнула спину, откинула голову, замурлыкала. Почему бабы ведут себя, словно кошки? И обожают, когда им чешут за ушком?

Он ласково пощекотал ее ухо, прошептал:

– Ты моя Мурочка, кошечка-кошурочка…

– А ты… ты мой барс! – благодарно вскинулась она. – Нет, даже не барс, а лев, царь зверей!

Он поморщился: в темноте, за закрытыми портьерами, она его гримасы все равно не увидит. Ах, как это «ново»: лев, царь зверей. В какой раз он это слышит? В пятидесятый? В тысячный? Бабы – они такие банальные. Хоть бы одна придумала что-то новое…

– Ты меня любишь?

О господи. Иногда хочется специально стать депутатом Думы, чтобы издать закон, под страхом смерти запрещающий девкам задавать этот вопрос – особенно в постели, после секса, когда мужик умиротворен и расслаблен…

– Конечно, люблю, моя милая (чмок-чмок), моя сладенькая (чмок-чмок), моя пушишечка!

– Больше, чем эту выдру?

Тоже неизбежно. Ну, любят бабы, чтобы перед ними оправдывались, чтоб уверяли в их собственной исключительности-неповторимости, и ничего с этим не поделаешь.

– Лапуля, ну сколько можно! Я же все тебе объяснил!

«Сейчас, по законам жанра, будет говорить о той, другой».

– Она трахается небось хорошо… Еще бы, с ее-то опытом! На ней пробу негде ставить!

– Котеночек! Ну, пожалуйста, не мучай меня!

– И еще врет, что у нее сиськи настоящие! Будто не видно, что там сплошной силикон!

Тут в голосе нужна твердость:

– Девочка моя, ну что ты горячишься? Ты же знаешь, что для меня самая лучшая женщина – это ты. И твоя грудь – самая прекрасная в мире! Божественная, неповторимая!

Ласково коснуться груди, аккуратно провести пальцем по соску, чтоб он вздрогнул, напрягся… Последует второй раунд? Нет. Девка скидывает его руку. И ведь какая настырная! Никак у нее соперница из головы не идет.

– Вот и я говорю, что никакие у нее сиськи. Сплошная декорация. А при этом строит из себя принцессу Стефанию… Будто я не знаю, что она с Теплицыным спит.

Ну, разговор теперь пошел бесконечный. Ничего не поделаешь, с бабами нужно терпение и тщательно сыгранное любопытство.

– А кто такой Теплицын?

– Начальник наш. Она для него – скорая помощь, сервис по первому свистку. Приспичило ему – сразу жмет на селектор, и она к нему мчится. Двери на замок – и пошло производственное совещание…

– Ну, многие девушки спят с начальниками.

Нет, это он сказал зря – партнерша сразу взвилась:

– Но я же не сплю!!

Тут уж нужно улещивать:

– А тебе-то зачем?! Ты же у меня не только красавица, но еще и умница! А с начальниками спят дуры.

– А я у тебя умная?..

Ну, слава всевышнему. Наконец-то.

– О, лапочка, ты у меня не просто умная. Ты у меня – редчайшее сочетание. И острый ум, и неземная красота.

Он всегда удивлялся, когда бабы искренне принимали эту сентенцию на свой счет: верили и млели. Вот и эта размякла, тут же начала выдавать встречные комплименты:

– А ты у меня… ты… гремучая смесь. Бисмарк и Иглесиас. Сократ и Том Круз. Монтень и Рассел Кроу!

Даже странно, что глупая девка знает про Бисмарка и прочих Сократов…

– Да, я – гремучий. Я – мощный и страшный. Я – злой. И я сейчас тебя растерзаю!

Он навалился на ее податливое тело, сдавил губы жестким поцелуем… Она страстно застонала и подалась ему навстречу.

* * *

Дверь в квартиру Макса Таня открыла своим ключом. Уличной обуви на коврике не было, и свет в прихожей не горел, но Таня не сомневалась, что Макс дома. Уже изучила своего друга, как облупленного: едва он возвращается, первым делом протирает ботинки и убирает в шкаф. А свет в коридоре тушит потому, что яркие лампы его раздражают, да и электричество зачем зря жечь?

«Макс!» – уже приготовилась крикнуть Таня, но промолчала. Вдруг вспомнила, как дня три назад так же, без звонка, явилась, прямо с порога позвала, а Макс, бедняга, в ванной сидел и выскочил оттуда перепуганный, встрепанный, в распахнутом халате на мокрое тело… Потом ей же и пришлось мокрые следы на полу затирать.

Таня скинула туфли (коврик для уличной обуви проигнорировала, бросила прямо на паркете – это ведь Макс помешан на чистоте, а не она, вот пусть сам и убирает). Легкую ветровку швырнула на комод, а сумочку, наоборот, повесила на крючок вешалки для верхней одежды. Улыбнулась: Макс наверняка начнет ворчать, что «от нее один убыток и беспорядок». Ну и пусть ворчит – во-первых, его претензии всегда милы и беззлобны, а во-вторых, она, как беременная, имеет полное право на непредсказуемость и капризы. И, в-третьих, почему-то от предвкушения Максовой ворчни на душе становилось так легко, что все ее неприятности стирались, забывались, уплывали…

В квартире – тихо-тихо. Впрочем, это еще ничего не значит. У Макса в доме – свои примочки и свои понятия о комфорте. И звукоизоляция между комнатами в его квартире, как в бункере, – он специально заделывал щели и ставил какие-то особые двери. Чтобы, как объяснял, в одной комнате гости могли песни орать, а в другой он спал без задних ног…

Таня Максову страсть к тишине всегда считала дурью, но сейчас оценила: «С учетом грудного ребенка звукоизоляция совсем не помешает. Красотища: я сплю и даже не слышу, как папаша скандалиста-младенца улещивает!»

Она прошлепала в кухню – как обычно, идеальная чистота. Раковина сияет, стол пуст и блестит – так и хочется достать из холодильника колбасу и начать ее резать прямо на аккуратненькой клеенке… Впрочем, ладно уж, пощадим. Пусть Макс колбасу для нее режет на дощечке, а потом выкладывает на блестящую, кристально чистую тарелочку…

Но куда он, кстати, подевался? Вода в ванной не шумит, свет в туалете не горит… Таня вышла в гостиную – и там пусто. Только телевизор бормочет – тоже обычное дело, Макс без «ящика» и минуты не проживет, Таня уже оценила, на какие ее милый идет жертвы, когда она просит выключить глупый телик… Ну что ж, теперь ему не только она будет мешать. Когда младенец вопит – новости особо не посмотришь… Итак, раз Макса нет ни в кухне, ни перед «ящиком» – значит, единственный вариант. Засел в спальне и рубашку себе на завтра гладит.

«Последний раз, кстати, – вдруг подумала Таня. – Теперь уж мне придется гладить. Рубашки – это, безо всяких дискуссий, прерогатива жены…»

Перспектива обеспечивать Макса рубашками ее не ужаснула, и Татьяна порадовалась: похоже, инстинкты – не материнские, а хотя бы семейные, женские – начали потихоньку просыпаться… Не зря же Полуянов вчера говорил, что она не просто хорошо выглядит, а красива умиротворенной, зрелой красотой!

Отчим, кстати, говорил, что гладить мужские рубашки – целое искусство, особый подход нужен. Так что очень вовремя она пришла – как раз и попросит Макса преподать ей урок.

Таня осторожно сунулась в спальню. Дверь открылась бесшумно – у хозяйственного Макса в квартире ничего не дребезжало и не скрипело, – и она в оцепенении застыла на пороге. Гладильная доска оказалась пустой, утюг – невключенным. И никакой рубашки на плечиках…

А сам Макс находился в постели. В классической позиции «мужчина сверху». Женщину, которая лежала под ним, Таня не разглядела.

– Макс?.. – еле слышно выдохнула она.

Это сон, этого не может быть!

Ответом был яростный скрип кровати, жаркие стоны, томный, приторный запах мускуса.

«Это не он! Это какой-нибудь его друг! Из тех, у кого жилплощади нет! Макс – он такой добрый, вечно кого-нибудь выручает…»

Только откуда у приятеля такой же, как у Макса, шрам на бедре, и разве бывают у друзей совершенно одинаковые родимые пятна на спинах?..

– Да, да! Сахарок мой, грильяжик, конфеточка!..

Он не может! Он не имеет права! Говорить другой такие же слова, как и ей!

Еще одна порция сладких рыков – и Макс устало вытягивается на теле женщины. Он тяжело дышит, его партнерша постанывает, а Таня по-прежнему стоит на пороге и отстраненно думает: «Вот так вот. Получи, дура. А ведь гордилась и даже подружке хвасталась, что твой любовник придумывает слова исключительно для тебя. Грильяжик. Конфеточка… А у него, значит, все – конфеточки..»

– О, Макс, это супер! Я улетела! – восхищенно бормочет женщина.

А Макс отвечает:

– И мне с тобой было… как знаешь где? Будто мы далеко-далеко, в океане, на необитаемом острове, где только пальмы и солнце…

Значит, про остров – это тоже слова. Стандартный набор, который Макс выдает всем и каждой. А она-то, идиотка, мечтала, что они и вправду когда-нибудь полетят – скажем, на Мальдивы. Остановятся на дорогом курорте, но потом попросят отвезти их на необитаемый остров, где действительно только пальмы, солнце и океан…

И тут Татьяна не выдержала. Нет, она не стала рыдать. И биться в истерике тоже не стала. Просто тихо и раздельно произнесла:

– Ну, Макс, ты и гнида.

– Ой! – выдохнула девица.

– Татьяна? – растерянно прошептал Макс.

– Тварь, – спокойно сказала она. – Двуличная, подлая, склизкая тварь.

Макс молчал. Девица лихорадочно сбрасывала с себя его тело, укутывалась в простыню и почему-то прятала лицо.

Таня окинула взглядом такую привычную, стильную, умиротворенную спальню. Милые Максову сердцу мелочи: узкую напольную вазу с длинным сухим цветком. Лампу с фарфоровым абажуром. Хрустальную подставку под лосьоны. Телефонный аппарат, удобно пристроенный на стене возле кровати… Взгляд остановился на ночничке – дорогом, бронза с богемским стеклом, сама же выбирала и дарила… Дарила, идиотка, и самонадеянно думала: «Считай, для себя покупаю! Для нашей собственной семьи – мы ведь когда-нибудь поженимся?»

Ночничок полетел в стену. Очень красиво разбился, на сотни мелких, острых осколков.

– Таня, не надо! – севшим голосом попросил Макс.

Девица истерически завизжала. И вот странно: пока парочка ворковала, лица соперницы Татьяна не видела, а по голосу признать не смогла. Но сейчас, когда раздался визг, – хоть лица опять не видно, по тембру легко идентифицировала: это же Наталья! Ее, теперь уже бывшая, секретарша! Что ж, это не просто крушение. Это разгром. Ватерлоо…

– Здравствуй, Наташенька! – ядовито сказала Таня.

Для этой стервы вполне достаточно вазы – прямо в нее швырнуть, прицелиться, чтобы в голову… нет, успела, дрянь, увернуться. Впрочем, когда ваза бьется о стену и кровать осыпают осколки – тоже совсем неплохо…

– Татьяна, немедленно прекрати!

Но в голосе Макса совсем нет твердости, поэтому так: лампу со стеклянным абажуром – в них. А хрустальную подставку – в окно. Отлично, просто отлично: попала в самый центр оконного стекла, и даже плотная штора не самортизировала – оглушительный грохот, звон… и вот уже завыла сигнализация у чьей-то машины – осколки, видно, шлепнулись на ее крышу.

– Чтобы вы сдохли! Оба!!!

В эту минуту Таня уверена: ее слова – материальны, они злые, тяжелые, ядовитые. Они – подействуют. И эти оба – действительно сдохнут. Может быть, не сейчас, а чуть позже – но зато в страшных, невообразимых мучениях.

– Она сумасшедшая! – жалко всхлипывает Наталья. – Макс, Макс, сделай же что-нибудь!

Но Макс молчит. И в его глазах Таня вдруг видит – нет, не смущение. Не сожаление из-за того, что так вышло. И не грусть – потому что они теперь расстанутся навсегда. Нет, в глазах Макса – насмешка. НАСМЕШКА. Он забавляется. Ему весело.

– Ты пожалеешь, Макс, – тихо сказала Таня.

Вышла из спальни и хлопнула дверью так, что даже Максова аккуратненькая штукатурка не выдержала – посыпалась гипсовым дождем.

* * *

– Внимание! Она выходит. Повторяю: выходит, принимайте. Прошу подтверждения. Прием…

– Да, видим ее, спасибо.

– Тогда приступайте.

* * *

Таня не помнила, как доехала до дому, как поставила «пёжика» в гараж, о чем думала по пути. Будто этот отрезок кто-то стер из ее сознания ластиком. Словно внутри нее включился тот же автомат, робот, что начал действовать утром.

Из оцепенения ее вывел голос – развязный, наглый:

– Кого мы видим! Привет, козочка!

Таня даже не повернула головы. Пусть нервы на взводе, а сердце болит, словно после инфаркта, первую заповедь красивой девушки она не забыла: что бы ни говорили тебе уличные клейщики, самый лучший ответ – просто не обращать внимания. Но шаг нужно ускорить: до дома – всего ничего, метров триста, и вообще странно, что в их тихом, спокойном районе кто-то к ней клеится. Миллион раз ходила по маршруту гараж – дом – гараж, и ни разу никто не приставал, кроме, разумеется, безобидных алконавтов.

– Эй, выдра! Ты что, не рада?

Странно знакомый голос. Но разве ее знакомые позволяют себе разговаривать в таком тоне? И как не хочется поднимать глаза, что-то говорить, кого-то «строить»… Может быть, сам отстанет?

Таня прибавила шаг, но сильные и наглые пальцы уже схватили ее за локоть, грубо дернули… Пришлось обернуться.

Воронцов. Один из Воронцовых – Николай или Андрей, Таня так и не запомнила, кто из них кто.

Решительно и брезгливо стряхнуть чужую руку, ледяным тоном приказать:

– Убрал грабли, ну?!

– Какая злая, агрессивная кошечка…

Ее локоть он отпустил, но по-прежнему стоит в опасной близости, так, что от его тяжелого дыхания сводит нос.

– Какого хрена тебе надо?

– Лапуля хамит. Лапуля не рада… – вздыхает Воронцов.

Его глаза стекленеют.

– Я обещала, что бабки будут. Что еще? – сухо спрашивает Таня.

– Разговор есть, – ухмыляется Воронцов.

«Даже у уголовников есть свои правила. И они их обычно не нарушают», – говорил ей отчим. А Воронцов сейчас играет совсем не по правилам. Он обещал, что на три дня оставит ее в покое, а сам «за базар не отвечает». И улица пуста, только метрах в ста впереди шлепает какой-то старикашка, он ей точно не помощник, и машин совсем нет…

– Колян! – кричит Воронцов.

«Значит, этого парня зовут Андрей», – автоматически отмечает Таня и смягчает резкий тон:

– Андрей, у меня был тяжелый день. Ты не мог бы оставить меня в покое? А деньги я собираю. Честное слово.

Но Воронцов ее не слушает и вообще смотрит не на нее, а куда-то за спину.

– Андрей, пожалуйста… – Слезы в голосе даже не нужно играть – звенят сами по себе.

Но за спиной уже тормозит машина, и из нее выпрыгивает второй из Воронцовых – Николай, и они с братом ловко – видно, движения давно отработаны – запихивают ее в автомобиль.

– Помогите! – успевает выкрикнуть Таня – громко, отчаянно, из последних сил. И старичок, что шлепал по пустынной улице, ее слышит: остановился, начал растерянно озираться… Только что толку? Машина уже набрала ход, а один из Воронцовых – тот, который сел не за руль, а на заднее сиденье, рядом с ней, – по-хозяйски облапил грудь…

Главное – не сдаваться. Тут нужна выдержка. И полное спокойствие. Уверенно, но не агрессивно стряхнуть наглую руку, холодно попросить:

– Пожалуйста, объясните – в чем дело?

– Соскучились мы за тобой! – хмыкает первый Воронцов. А второй подхватывает:

– И сладенького нам захотелось!

Так, окна закрыты, дверные ручки вывинчены. А если сейчас наклониться вперед и попробовать дотянуться до ручного тормоза? И рвануть? Небрежно, будто садишься поудобнее, вытянуть руку… Нет, они не дураки – просчитали, догадались:

– А ну, рыбонька, сиди смирно!

И вот уже ее запястья стиснуты, словно клещами. Но все равно: нужно изо всех сил стараться. Изображать, что все хорошо и она ничего не боится. Спрашивать дальше:

– Куда вы меня везете?

– Увидишь.

– Что вам от меня еще надо?

– Нельзя быть такой любопытной! – укоряет тот Воронцов, что сидит рядом.

А тот, что за рулем, вдруг лезет правой рукой в «бардачок» и передает брату какую-то тряпку. Резкий запах, такой гадкий, что сводит ноздри, а дальше – ничего. Провал.

* * *

Толик проснулся как всегда: ровно в семь. Семь вечера – идеальное время для пробуждения. Глоток теплого пива, закусить остатками мокрых чипсов – потому их и выбросили, что мокрые, – еще поваляться, а потом уже и половина восьмого. Можно вставать. Ранний вечер – самое лучшее время. В метро уже не злые рабочие, а расслабленные клерки, они радуются, что рабочий день позади, и поэтому подают куда лучше, чем по утрам…

Толик смачно, с хрустом, потянулся. Повезло ему с этим подвалом! Здесь тепло, тихо и даже крыс добрые жильцы потравили.

Он протянул руку к пивной бутылке – всегда заблаговременно ставил ее рядом с матрасом, чтоб с сонных глаз не шарить, а сразу глотнуть – тогда мозг, еще полусонный, сладко эйфорится, течет… Эх, хорошо! Жаль только, что чипсы совсем раскисли… Ну, можно вставать?

Он присел на матрасе. Как не хочется подниматься! В подвале так хорошо, спокойно, и протекшая труба умиротворенно капает. Снова, что ли, уйти на боковую? Так, чтобы в ночь? Идея, конечно, здравая – только завтра-то что он жрать будет? Пива ни капли, от чипсов только влажные крошки… Нет, придется шкандыбать.

Толик неохотно, постанывая, встал. Ладно, сегодня все будет по-быстрому. Настреляет полтинничек – и обратно, на матрасик…

Он с отвращением натянул ветхие, полусгнившие носки, сунул ноги в тесные ботинки – и вдруг услышал: в его подвале кто-то есть! Сначала прогрохотали шаги, потом послышались голоса…

Остатки сна и вялости немедленно улетучились. Толик сразу напружинился, включил все чувства и замер. Что происходит? Уроды из жэка проверяют на крыс? Подростки привели девочку? Или, не дай бог, облава?

Так, идут в его сторону… А теперь свернули. Бу-бу, бу-бу-бу… Пойдут дальше? Нет. Кажется, осели. В огромной комнате, которую Толик называл трубной – потому что все стены в трубах.

Ну, раз осели – значит, не облава. Но кто же тогда? Для жэка – поздно, для подростков – говорят слишком тихо и не ржут. Может, коллеги? Тогда с ними нужно потолковать. Этот подвал – его, и никаких посторонних он тут не потерпит. Впрочем, если коллег больше двух – как их выгонишь?.. В любом случае действовать надо осторожно и себя до времени не выдавать.

Отработанным жестом Толик скинул ботинки – проклятые говноступы стучали, словно деревянные сабо из детской сказки. Нужно смотреть, кто они и что, а потом уж делать выводы и меры принимать.

Он крадучись пошел на голоса. Так, кажется, незваных гостей трое. Три мужика. Судя по тембру – молодые, но не шпана. Бу-бу, бу-бу-бу… Чем они там занимаются? Явно не сексом – слишком спокойные. Неужели ментов нелегкая принесла? Да нет, менты вчера приходили, последний стольник отняли, гады! Да ладно, чего зря мозги напрягать: сейчас просто пойдем и посмотрим, кого это черт принес.

Толик подходил все ближе и ближе, уже и слова различить можно: «Готово… свет… камера!» Что за хрень?!

Он подобрался вплотную к трубной комнате, угнездился у самой удобной щели – и замер. Вот охренистика! Похоже, и правда: кино снимают! Один мужик вертится с камерой, второй стоит, как дебил, с огромной включенной лампой, все лужи и гниль в подвале видать, а третий, самый щупленький, вертится и командует:

– Так, свет сюда! Да не качай ты лампой, не качай!

«И чего ж тут, у нас, снимать?» – удивился Толик. А потом увидел: на полу, прямо в грязной, натекшей от труб воде, лежит тетка и, судя по всему, не врубается, что вокруг нее происходит. Глазки в кучку, ручонки раскинуты… Мертвая? Нет. Пошевелилась, застонала… А щупленький тем временем приказал:

– Так, Николай. Камеру мне!

Амбал с камерой послушался.

– Ну, что стоишь? Начинай!

И тут амбал сделал страшное: подошел к девушке и изо всех сил пнул ее ногой под ребро. Та дернулась, закричала… закричал и щупленький:

– Мало, Николай. Еще!

Николай послушно повторил.

– Ублюдок! – прошептал Толик.

– Помогите… – застонала девушка.

– Теперь в лицо, – хладнокровно приказал дохляк с камерой.

– Ногой? – уточнил Николай.

– Как хочешь, – раздраженно откликнулся оператор. – Только не стой, действуй!

– Нет, пожалуйста! – заплакала девушка.

Но Николая, как и оператора, ее мольбы только распаляли. Удары сыпались, девушка уже не плакала и не стонала, а только дышала – тяжело, как та старая собака, что жила у ближней станции метро…

Толик отвалился от своей щели: его тошнило. Еле удержался, чтоб недавнее пиво не вышло наружу. А потом тихонько, по легкому шажочку, побрел прочь: нет, с такими гадами ему одному не сладить. Одна надежда: чтоб телефон-автомат рядом с подъездом был не сломан. Может, если менты быстро подъедут, то успеют? Успеют эту несчастную красотку спасти?

В то же самое время.

Валерий Петрович

С того момента, как Ходасевич обнаружил видеокамеры в Татьяниной квартире, он звонил ей почти непрерывно. И из ее квартиры, и потом, покуда ехал на частнике к себе, и позже – уже из дома. Но механический голос в трубке с тупым постоянством повторял: «Абонент не отвечает или временно недоступен. Попробуйте позвонить позднее…» На всякий случай Валерий Петрович набирал и Танин домашний номер. Без толку.

И он, всей своей прошлой жизнью разведчика приученный к терпению и ожиданию, теперь не мог ни на чем сосредоточиться. В буквальном смысле не находил себе места: бесцельно кружил и кружил по квартире. Мерил комнаты шагами и в который раз осознавал, что беспокойство за родного человека ни в какое сравнение не идет ни с каким другим беспокойством: ни за любимую работу, ни за друга, ни за себя самого.

Так минуло и семь вечера, и восемь, и девять, и десять…

Поэтому, когда в половине двенадцатого в квартире раздалась резкая телефонная трель, полковник бросился к аппарату со стремительностью, на которую, казалось, совсем не способно его грузное тело.

– Да! – выдохнул он в трубку.

– Валера! – прокричал ему прямо в ухо истерический, заполошный голос его бывшей жены Юлии Николаевны. – С Таней плохо!!

– Что? – помертвело проговорил Ходасевич, уже готовый услышать самую страшную, самую адскую новость.

– Таня в больнице!

Уже отлегло. В больнице – значит, не случилось самого худшего.

– Что с ней?

– Ее избили! Живого места нет!

– О боже, – прошептал он, одновременно испытывая и облегчение от того, что Таня жива, и ужас от неизвестности (что же с ней случилось?), и стыд, и раскаяние от того, что он в очередной раз не сумел уберечь ее. – Какая больница?

– Восемнадцатая клиническая. Это рядом с ее домом.

– Еду.

– Это я – еду! Ребенку сейчас нужна мать! А ты сиди уж! Сыщик!

Таня

Непонятно, где она и что с ней. И что вокруг, и кто рядом. И что с ее телом. Все болит и ноет, и голова кружится, и ломает. Она лежит на какой-то высокой кровати, и незнакомые зеленые стены, и какие-то странные сумерки – то ли закат, то ли рассвет. И чья-то фигура рядом – сидит нахохленная, сухопарая – дремлет. Фигура знакомая – она излучает и заботу, и тревогу, и любовь. Страшно хочется пить. Язык как будто бы превратился в наждак, и губы, и весь рот – тоже.

– Пить… – слабо выдыхает Таня, и фигура рядом с ее кроватью вздрагивает. Господи, да это же мама.

– Проснулась, котинька! – вскакивает она. – Сейчас я дам тебе водички, сейчас дам.

Вода льется в железную кружку, потом Таня чувствует на губах прохладу. Жадно, давясь и разливая, она выпивает воду.

– Напилась?

Нет сил ответить, и Таня кивает.

– Теперь спи. – Осторожные мамины губы касаются Таниной щеки, а потом лба. Только у мамы, и только когда ее ребенок болеет, могут быть такие нежно-заботливые губы – самые ласковые на свете.

– Где… – спрашивает Таня. – Где… я?..

– Ты в больнице, Танечка. В больнице. Все хорошо. – Мама говорит быстро-быстро. Успокаивает, заговаривает беду. – Врачи сказали, что все будет нормально. Тебя даже не в реанимацию поместили, а в обычную палату, представляешь? Так что не бойся, мы здесь одни, в отдельной палате, и больше тут никого нет. Спи спокойно.

Хочется спать, и хотя так болит все тело, на душе отчего-то радостно, тепло и мило. А еще – любопытно. И многое надо понять.

– Что со мной? – спрашивает Таня, и язык по-прежнему шершавится – скребет в пересохшем рту.

– Ты подралась, Танюшка, – говорит мама, как будто они в детстве и Таня опять пыталась дать сдачи хулиганам из соседнего двора. – У тебя просто ушибы, травмы… Ничего страшного.

И тогда Таня вспоминает: фигуры братьев… ее руку выламывают… короткое забвение… удары… подвал… безжалостный свет…

– А ребенок? – шепчет Татьяна.

– Какой ребенок? – пугается мама.

– У меня должен быть ребенок, – страшно медленно, но твердо говорит Таня.

– Я не знаю ничего ни о каком ребенке, – быстро и испуганно произносит Юлия Николаевна, и Татьяна остро чувствует фальшь в ее голосе. Поэтому она все понимает и закрывает глаза. Из-под ее век почему-то текут слезы, и она думает: «Я его потеряла», но испытывает при этом не горе, а огромное облегчение. Потом все начинает кружиться, кружиться – но не страшно, а весело, – и Таня засыпает.

Валерий Петрович

В ночной больнице пахло дезинфекцией и самой гадкой в мире пищей. Свет в коридоре был притушен. Ходасевич заглянул в палату. Татьяна неподвижно распростерлась на кровати – спала или была без сознания. Рядом с ней дремала на стуле Юлия Николаевна. Она вздрогнула на шум открываемой двери, увидела в проеме грузную фигуру бывшего мужа и досадливо замахала на него руками: уйди, мол. Валерий Петрович послушно прикрыл дверь в палату. Через минуту Юлия Николаевна вышла к нему в коридор. Она вся была напряженная, натянутая как струна.

– Что тебе здесь нужно?! – вместо приветствия набросилась она на бывшего мужа.

– Как себя чувствует Таня? – тихим, размеренным голосом проговорил он. Вспомнились наказы инструкторов: «Если вас не устраивают тональность и темп речи, заданные собеседником, надо построением и ритмом своих ответов внушать ему выгодную вам тональность и темп». Во время своей прежней женатой жизни Валерий Петрович, разговаривая с Юлией Николаевной, только этим и занимался.

– Тане плохо! – по-прежнему с ноткой истерики выкрикнула бывшая жена.

– Что говорят врачи?

– А что они могут сказать! Она вся избита! Гематомы по всему телу! Кажется, ребра переломаны! Сотрясение головного мозга!

– Это еще не самое худшее. – Валерий Петрович знал способность бывшей жены колоссально преувеличивать опасности, грозящие Тане, и не смог скрыть своего облегчения.

Это было опрометчиво.

– Что же тогда, по-твоему,самое худшее?! – немедленно взвилась Юлия Николаевна. – Чтобы ребенка убили?!

Валерию Петровичу стоило немало трудов, чтобы не соскользнуть в истерический Юлин тон, но все-таки он, оставаясь спокойным, спросил:

– Есть данные, кто это сделал?

– Какие еще данные! Милиция нашла ее в подвале! В каком-то старом доме! Всю избитую! – Затем мысль Юлии Николаевны совершила странный пируэт, и она прокричала: – Это все ты!

– Что – я? – изумился Ходасевич.

– Ты! Ты растил ее как мальчишку! Ходил с ней в эти дурацкие походы! Костры жег! Машину водить учил!

– Юля, при чем здесь это? – поморщился Танин отчим.

– При том! При том, что теперь она все время влипает в разные истории! Из-за тебя! И твоего воспитания! И замуж никак не может выйти!

– Юля, ситуация очень серьезная, – веско и раздельно произнес Валерий Петрович. – Чтобы обезопасить Татьяну, мне нужно срочно поговорить с ней.

– Поговорить?! Ты с ума сошел! Ребенок только уснул!

– Юля, от нашей с ней беседы зависит многое. А ее состояние не настолько тяжелое, чтобы она не могла разговаривать.

– Ты! – задыхаясь, почти выкрикнула бывшая жена. – Ты имеешь наглость объяснять мне, какое у моего ребенка состояние?!

– Тем не менее я должен побеседовать с ней. – Валерий Петрович решительно двинулся к двери палаты.

Юлия Николаевна загородила своим сухоньким тельцем дверь, даже руки раскинула.

– Не пущу!

Валерий Петрович сделал шаг вперед.

– Ты не пойдешь к ней! – Она повысила голос еще на пару тонов. – Ну, что – мне милицию вызывать?!

– Юля, потише. Ты разбудишь Таню.

Юлия Николаевна понизила голос и прошептала яростно:

– Ты что, не понимаешь? Не понимаешь, что разговор с тобой будет для ребенка травмой?!

– Юля.

– Нет, нет и нет!

– Ладно, – сдался Ходасевич. – Подождем, пока она проснется.

– Я не дам тебе говорить с ней! Думаешь, я не понимаю?! Это ты опять втравил Танечку черт-те во что!

– Юля!! – вполголоса рявкнул Валерий Петрович. Рявкнул не оттого, что потерял терпение – терпение его было почти безграничным, а потому, что его рык, как он знал из всего опыта прошедшей семейной жизни, это единственный способ охладить бывшую жену. Затем он взялся обеими руками за худенькие плечи Юлии Николаевны и хорошенько встряхнул ее. Та заморгала, с опаской поглядывая на полковника. – Юля, – повторил он спокойно, – слушай меня внимательно. Мне нужно знать, как Таня провела последний день. Что она делала. С кем встречалась.

Юлия Николаевна испуганно слушала его. Испуганно и послушно.

– От этого зависит ее здоровье. И жизнь. Мне – нужно – знать, – произнес он раздельно. – Ты понимаешь это или нет, черт тебя побери?! – И он еще раз встряхнул бывшую жену за плечи.

Юлия Николаевна съежилась, опустила голову и пробормотала, глядя в сторону:

– Она все равно не станет говорить с тобой обо всем.

– Почему?

– Потому что есть вещи, которые с мужчинами не обсуждают.

– Что ты хочешь сказать? – быстро и испуганно спросил Ходасевич.

– У нее должен был родиться ребенок, – тихо и грустно произнесла Юлия Николаевна. – А теперь… Теперь его нет.

– Но ее не…

– Нет, ее не насиловали, если ты это имеешь в виду.

– Слава богу, – вырвалось у Ходасевича.

– Да уж…

– Юля, ты понимаешь, что мы должны узнать, кто это сделал?

– Зачем? – тихо спросила Юлия Николаевна.

– Затем, что этих негодяев нужно найти. И наказать.

Валерий Петрович знал, что иногда на Юлию Николаевну полезно кричать. После его вспышек бывшая жена обычно становилась способна на диалог и даже высказывала на удивление конструктивные идеи. Вот и сейчас…

– Давай сделаем так: я сама поговорю с Танечкой, – вдруг спокойно и здраво предложила Юлия Николаевна. – Естественно, после того, как она придет в себя и будет готова к подобному разговору.

Полковник не мог не согласиться, что это разумно.

– Поговоришь ты? Ну, хорошо. Но только, Юлечка, – сказал он мягко, – я тебя прошу: выясни все, что с ней стряслось. И не забывай о деталях.

– Ты еще будешь меня учить, – фыркнула Юлия Николаевна, – как разговаривать с собственной дочерью!

Суббота, утро.

Валерий Петрович

Он прибыл в больницу в десять, и Юлия Николаевна опять не пустила его к падчерице. Она провела в палате у Тани всю ночь. Бог знает, на какие подвиги самопожертвования была готова Юлия Николаевна, когда ее дочь оказывалась в опасности.

– Пойдем попьем кофе, – участливо предложил Валерий Петрович. – На тебе лица нет.

– Еще бы! – фыркнула бывшая жена. – Ты-то спокойно спал! А я ночь напролет провела у постели больного ребенка!

«Бог ты мой, – подумал Ходасевич, – и эту вздорную женщину я когда-то любил…»

От кофе тем не менее Юлия Николаевна не отказалась.

Они спустились вниз, в больничный кафетерий. Там в автомате продавался эспрессо. Юлия Николаевна заняла позицию за столиком, Валерий Петрович принес два пластиковых стаканчика – ей и себе.

– Как Танюшка? – спросил он и отхлебнул из стаканчика.

Кофе оказался на удивление неплохим. Юлия Николаевна тоже сделала глоток и ответила:

– Ей уже лучше. Сейчас она спит. Температура спала. Кроме того, вот.

Бывшая супруга достала из сумочки и торжественно водрузила на стол несколько листов, вырванных из еженедельника. Листы были густо исписаны с обеих сторон почерком Юлии Николаевны – округлым, ровным почерком бывшей отличницы.

– Что это? – Валерий Петрович кивнул на листы.

– На рассвете Танечка проснулась. И мы с ней долго говорили. Она мне все рассказала. Все, что случилось с ней вчера. И даже больше. Потом, когда она заснула, я все записала.

– Спасибо тебе, Юля, – с чувством произнес Ходасевич.

– Если бы ты знал, сколько бедной девочке пришлось пережить!.. – покачала головой Юлия Николаевна. Ее взор затуманился слезами. – К ней и из милиции приходили.

– И что?

– Я их не пустила. Сказала, что Танечка спит.

– Я возьму это. – Полковник потянулся к листам.

– Да уж, бери. Кроме того, – бывшая супруга порылась в сумочке и выложила на стол цветную фотографию, – возьми это. – Последнее слово Юлия Николаевна произнесла таким тоном, словно речь шла о жабе или о крысе.

На фото был изображен молодой, розовощекий, улыбающийся парень.

– Кто это?

– Бывший ухажер Тани. Он ее предал. А ведь она носила от него ребенка! Татьяна хотела порвать фотографию, но потом сказала, что она может понадобиться тебе.

Валерий Петрович придвинул к себе густо исписанные листки и фотографию.

– Юлечка, может, тебе поехать поспать? – мягко предложил он. – Ведь ты сама говоришь, Тане лучше. Мне тоже в справочном сказали: «Состояние средней тяжести».

– Может, и правда? – неожиданно согласилась Юлия Николаевна и зевнула.

– Давай. Я поймаю тебе такси.

Бывшая супруга вдруг ощетинилась:

– Это только ты со своей военной пенсией можешь шиковать! А я поеду, как все нормальные люди, – на метро.

…Когда Юлия Николаевна ушла, Валерий Петрович не смог скрыть вздох облегчения. С ней все-таки было очень тяжело.

Ходасевич взялся за листки, исписанные рукой бывшей жены. Бегло просмотрел их. Взгляд вычленил главное:

«Наркоман, его фамилия Воронцов, зовут Виктор, живет в Капотне. Он лежит в этой же больнице (!!!) …Его братья, Андрей и Николай Воронцовы… Избивали… Шантажировали… Наташка Соколова и Максим Мезенцев. Таня застала их вместе в постели в квартире Максима…»

Валерий Петрович встал из-за столика, покинул кафетерий и вышел в больничный парк. В больницу спешили утренние посетители. Пробежала стайка девчушек-студенток. Трое больных на костылях покуривали, щурясь на июньском солнце. Как оглашенные чирикали воробьи.

Ходасевич отошел в сторонку от входа, достал из кармана мобильник, набрал номер.

– Алло, Олег Николаевич? Это Ходасевич опять тебя травмирует. Я прошу: дай мне установочные данные на кое-каких людишек… Я понимаю, что сегодня суббота, но мне это срочно нужно. Не в службу, а в дружбу… Хорошо, спасибо тебе. Век, что называется, за тебя буду бога молить… Записывай: Воронцов Виктор, возможно, привлекался как наркоман. Его братья, Николай и Андрей. Наталья Соколова. И, самое главное, Максим Мезенцев.

Суббота, день

В справочной сообщили: наркомана Воронцова уже перевели из реанимации в травматологическое отделение, третий этаж, палата триста двадцать шесть.

Валерий Петрович поднялся на третий этаж, подошел к триста двадцать шестой палате, заглянул.

Шесть коек, затхлый воздух, запах немытых тел. Все кровати, кроме одной, заняты. Больные тоскливо убивали время. Кто спал, кто читал. Двое играли в шахматы. Бубнил транзистор.

– Кто из вас Воронцов? – дружелюбно спросил полковник.

Самый ближний пациент (его правая рука была в гипсе по самую шею) оторвался от шахмат и весело переспросил:

– Воронцов?.. Эй, пацаны, кто из вас Воронцов? – обратился он к сопалатникам. Никто не откликнулся, и загипсованный вслух предположил: – Тогда, наверное, это Торчок. Он вечно бегает где-то. Посмотрите в курилке.

– Скажите, а к нему сегодня кто-нибудь приходил?

– Да-а, был тут один, – протянул словоохотливый пациент.

– Брат его?

– Насчет брата не знаю, а вот что он браток – так это точно. – И больной заржал, довольный собственным каламбуром.

…В курилке Виктора не оказалось.

Валерий Петрович догадывался, чем может заниматься наркоман после визита брата-»братка», поэтому прямым ходом пошел в мужской туалет.

Здесь никого не было, однако дверь в одну из кабинок оказалась закрыта, а из-под нее выглядывали ноги в спущенных пижамных штанах. В больницах кабинки не запираются, и Валерий Петрович рывком распахнул дверь. Парень полусидел над унитазом. Штаны его были спущены. В правой руке – шприц. Он целил им в вену на бедре.

Парень вздрогнул всем телом и вскинул голову на Ходасевича. В глазах его мелькнул дикий испуг.

Полковнику не надо было обладать особыми дедуктивными способностями, чтобы понять, что это и есть Воронцов.

Наркоман неловким суетливым движением попытался спрятать шприц в нагрудный карман пижамы.

Валерий Петрович перехватил его руку. Нажал на костяшки пальцев, вырвал шприц.

– Чего вам нужно?! – жалобно проорал наркоман.

Валерий Петрович пихнул его в плечо, тот плюхнулся на толчок.

– Герычем балуемся, – констатировал Ходасевич. – Ну, что, ментов вызывать? Или так поговорим?

– Это лекарство, – простонал Воронцов.

– Это лекарство тянет на три года. Но если ты, гаденыш, будешь отвечать на мои вопросы правдиво и без утайки, мы обойдемся без ментов. Ты даже получишь свою отраву назад.

– Кто вы? – испуганно выдавил из себя наркоман.

– Это неважно. Вопросы буду задавать я. Вопрос первый: кто тебя нанял, чтобы броситься под машину?

– Под какую машину? – прохныкал Воронцов. – Я не знаю. Я переходил улицу.

– Ответ неправильный. – Валерий Петрович воздел руку и выдавил из шприца струйку жидкости.

– Не надо! – умоляюще прокричал наркоман.

– Я же просил: честно и без утайки.

– Я не знаю, кто это!

– Опять врешь.

– Честно! Они подошли. Двое. – Воронцов облизнулся, с вожделением глядя на шприц в руке Ходасевича. – Спросили: «Хочешь заработать?» И велели под машину сигануть. Ну, я и согласился, дурак.

– Сколько тебе заплатили?

– Тысячу «зелеными». Это аванс. Обещали еще две.

– Они тебе указали, под какую конкретно машину прыгать?

– Да! У одного из них рация была. Он ее слушал все время, а потом и говорит: она приближается, давай вот под эту.

– Как твоих заказчиков звали?

– Один – Андрей вроде. Как другого – не помню.

– Это они к тебе приходили сегодня?

– Да, приходили. Один приходил. Тот, который не Андрей, а второй. Отдайте, а? – Он умоляюще смотрел в лицо Ходасевича и косился на шприц в его руке.

– Он? – Валерий Петрович достал из кармана фотографию Максима Мезенцева. Сунул ее под нос наркоману.

– Нет, – замотал головой Воронцов. – Я этого хмыря вообще не знаю. Честно.

– Я же просил: как на духу. – И Валерий Петрович выдавил из шприца в воздух еще несколько капель.

– Нет!! – заорал наркоша. – Нет, пожалуйста! Я правда его не знаю!

– Как найти тех, кто заставил тебя под машину прыгнуть? Их телефоны?

– Я не знаю, – прохныкал Воронцов. – Они сами меня находили. Всегда сами.

– Завтра они обещали к тебе прийти?

– Да! Да! Обещали еще… принести. Но я… я не выдержу до завтра, если вы… вы… Ну, отдайте мне. Ну, пожалуйста.

«Пожалуй, больше он ничего не скажет, – подумал Валерий Петрович. – И что же теперь делать? Устраивать у него в палате засаду? Ждать братков? Потом их колоть – и выходить на главного заказчика? Нет, долго, муторно, и, главное, у меня совершенно нет для этого людей… А кто заказчик? Макс? Но зачем тогда такая длинная цепочка? Зачем посредники? Почему он сам не мог договориться с наркоманом? И, главное, зачем все это? Кому это нужно?»

И тут раздался звонок мобильного. Полковник, не выпуская шприца, который он по-прежнему держал над головой, взял трубку.

– Записывай своих друзей, – пророкотал бас Олега Николаевича. – Во-первых, Воронцов Виктор в картотеке и правда имеется. Действительно, наркоман со стажем, привлекался, два года отсидел за героин. Но вот никаких братьев у этого Воронцова нет.

«Я догадывался», – подумал Ходасевич.

Воронцов сидел перед ним на грязном унитазе и умоляюще, будто от этого зависела его жизнь, смотрел на шприц.

– Теперь Максим Мезенцев, – проговорил в трубке собеседник Ходасевича. – Он…

– Отдайте, – не в силах сдерживаться, умоляюще проскулил наркоман.

– А вот это уже интересно, – сказал Ходасевич в трубку, выслушав данные на Татьяниного возлюбленного. – Спасибо тебе, старина. С меня причитается. – Нажал на «отбой», брезгливо глянул на наркомана, послушно сидящего на толчке у его ног, и бросил шприц на грязный пол.

– Подавись. Надеюсь, ты скоро сдохнешь.

Воскресенье.

Валерий Петрович

Юлия Николаевна допустила Валерия Петровича к падчерице только в воскресенье.

Едва Ходасевич зашел в палату, сердце его болезненно сжалось. Таня лежала на подушках бледная, безучастная. На щеке – кровоподтек. Худые руки распростерты поверх одеяла. Лицо изжелта-бледное. Глаза закрыты – однако по дрожанию век отчим заметил, что она не спит.

Никогда еще Валерий Петрович не видел свою падчерицу такой несчастной.

Он подошел к кровати, прошептал:

– Танюшка…

Она открыла глаза, произнесла равнодушно:

– А, Валерочка…

– Я тебе конфеток принес. И апельсинов.

Он пододвинул стул и уселся у изголовья.

– Спасибо, – безучастно пробормотала она.

Глаза ее были устремлены в бесконечную даль. Правая рука то сжимала, то разжимала одеяло.

– Врачи говорят, что ты в порядке. Тебя скоро выпишут.

– Спасибо, – тем же безжизненным тоном сказала Татьяна.

Ходасевич сделал попытку расшевелить ее:

– О чем ты все время думаешь?

Она дернула плечом, словно бы отмахиваясь от отчима – и от всех мирских мыслей.

Валерий Петрович медленно и участливо проговорил:

– Попробую угадать. Ты думаешь: «За что мне такое наказание?»

Она минуту поразмыслила, а потом молча кивнула. Глаза ее наполнились слезами. Ходасевич порадовался: пусть лучше будет такая реакция, чем никакой вовсе. Он осторожно сказал:

– Танюшка, хочу сообщить тебе главное…

– Главное – по сравнению с чем? – болезненно усмехнувшись, прервала она его.

Отчим не ответил, продолжая свою мысль:

– …Все твои беды – это не простое стечение обстоятельств.

В глазах Тани зажегся слабый огонек интереса. «Слава богу», – подумал отчим.

– А что же тогда? – спросила Татьяна. В ее голосе прозвучал оттенок недоумения. Это было проявлением живого человеческого чувства, и Валерий Петрович порадовался.

– Танечка, все, что случилось с тобой, было спецоперацией.

– Что-о? – Удивление выхлестнулось полной мерой, безжизненная Татьяна становилась хоть отчасти, да похожей на прежнюю огневую, задорную Таньку.

– Да, Таня, – повторил отчим. – Это была спецоперация. Направленная против тебя. Против тебя – лично.

– То есть ты хочешь сказать… – Глаза Татьяны сузились, она приподнялась на подушках.

– Да, я хочу сказать, – прервал ее Валерий Петрович, – все, что с тобой произошло: кража документа из сейфа, его публикация в газете, человек под колесами твоей «Тойоты», взрыв машины и даже нападение на тебя в подвале – все это не случайно. Все было подстроено.

– Подстроено?!

– Да. И (ты уж прости, что я говорю об этом, но мама мне рассказала) история с твоим Максом – тоже.

– С Максом?! – повторила Таня. Глаза ее расширились. – Ты хочешь сказать, что он встречался со мной… что мы с ним… Мы встретились не случайно?!

– Я думаю, да, – кивнул отчим.

– Я не верю!

– Увы, это так.

– Но зачем? Зачем ему это понадобилось?!

– Я с ним еще не толковал. Но кое-что я о нем узнал. Это Максим Мезенцев, 1972 года рождения, проживает по адресу: улица Шушенская, дом семь, квартира сто пятнадцать. Пока все правильно?

– Да, – поморщилась Татьяна.

– Он говорил тебе, где работает? – поинтересовался отчим.

– Говорил, – вздохнула падчерица. – В какой-то фирме. Холодильники продает. И прочую дрянь.

– Боюсь, Танечка, что к холодильникам он отношения не имеет. Макс Мезенцев окончил Рязанское воздушно-десантное училище, два года прослужил в армии, потом демобилизовался, с тех пор работает в различных охранных структурах. Специализация – коммерческая разведка и контрразведка. Работает под прикрытием, имеет навыки внедрения и вербовки. В настоящее время числится в частном охранном предприятии «Сталь-два».

– Господи! – выкрикнула Таня. – Макс – и разведка?! Никогда не поверю!

Отчим промолчал. Танино лицо закаменело. Она сухо спросила:

– Ты выяснил, зачем я им понадобилась?

– Пока нет.

– А у тебя есть версии?

– Долго рассказывать.

– И все же?

– Кто-то хотел заставить тебя страдать. Лично тебя.

– Кто?!

– Имени я не назову. Потому как сам не знаю. Но этот «кто-то» наверняка человек властный, богатый и могущественный. Организовать прыжок наркомана под твою машину или похищение документа из сейфа дорого стоит.

Валерий Петрович пока не стал говорить Тане, что с недавних пор каждый ее шаг зачем-то записывался на видеопленку, – и без того хватит ей травмирующих сведений.

– Но зачем кому-то все это организовывать?! Это же так сложно! И так глупо…

– Этот «некто» решил погубить тебя. Погубить – вот таким изощренным, извращенным способом.

– Но почему – меня? За что?

– Давай подумаем. Вместе подумаем.

Таня подалась на кровати вперед. Скулы ее слегка разрозовелись. И хоть она по-прежнему была бледна, отчим видел, что жизнь по капельке возвращается к ней.

– Я хотел бы знать, – с расстановкой проговорил отчим, – кого ты могла обидеть и унизить настолько, что он решился на такую изощренную месть. Кто твои враги?

– У меня нет врагов.

– Враги, Танюшка, имеются у всех.

– Но не до такой же степени!

Таня приподнялась на подушках. Кровь прихлынула к ее лицу, глаза заблестели – словом, она уже не была похожа на то сломленное, несчастное существо, которое Валерий Петрович застал в палате всего полчаса назад; и отчим порадовался, что ему удалось вернуть свою любимую падчерицу к жизни – пусть даже с помощью шока.

– Надо быть полным психом, чтобы придумать такую месть! – резким голосом проговорила, почти выкрикнула Татьяна.

– При этом, – мягко добавил полковник в тон ей, – нужно к тому же быть богатым психом.

– Не могу представить, что у меня есть такие враги.

– А ведь они есть.

– И что же теперь нам делать?

– Для начала надо вспомнить, кому конкретно ты насолила.

– Вспомнить. Хм.

– Твои приключения прошлых лет – не легкие прогулки. Ты не одного человека обидела.

– Н-да… Было дело. Ну, ладно, давай повспоминаем… – предложила Таня и сама же начала размышлять вслух: – Может быть, это Шляга – тот цеховик из Южнороссийска?[8]

– Михаил Шлягун, – ровным голосом отозвался Ходасевич, – осужден за убийство на восемь лет лишения свободы. В настоящий момент он отбывает срок в колонии строгого режима в Архангельской области.

– Ты проверял?

Отчим коротко кивнул.

– Тогда, может быть, это наследники БП? – предположила Татьяна.

Отчим пожал плечами.

– За что им мстить лично тебе? Уж скорей Игреку – Игорю Старых. Да и трудно себе представить, чтобы у такого человека, как БП, оказались наследники.

– Согласна, – кивнула Таня. – А если это Велихов?

– Здесь тоже непонятен мотив. За что ему тебя ненавидеть? Ведь ты этому товарищу ничем не насолила. К тому же (последнее по порядку, но не по важности): три года назад по нашим каналам проходила информация, что американский гражданин Велихов погиб в автомобильной катастрофе в Мексике.

– Правда? – изумилась Татьяна. – Почему ты мне ничего об этом не говорил?

– А зачем? – пожал плечами отчим.

Таня на минуту задумалась, прикусив губу, потом снова вскинулась:

– А может, это Витольда? Или ее чудный братец?

– Витольда сейчас пребывает в закрытой психлечебнице в Тверской области, – пожал плечами Валерий Петрович. – Я узнавал. А для ее братца подобную операцию затеять – кишка тонка.

– Тогда кто же? – прошептала, словно про себя, Татьяна.

– Вот и я пытаюсь понять: кто?

Внезапно глаза Тани наполнились слезами, и она прошептала:

– Но я ведь никому не сделала ничего плохого!..

– Иногда реакция на обиду бывает совсем неадекватна самой обиде, – мягко проговорил полковник. – Человеку наступили на ногу в автобусе – а он достал пистолет и застрелил обидчика… сплошь и рядом такие случаи. Так что вспоминай, Танюшка. Все вспоминай. Пожалуйста.

Следующие несколько минут прошли в молчании. Таня вскинула глаза к потолку, закусила нижнюю губу. Валерий Петрович пару раз исподволь взглядывал на нее – и не мог нарадоваться происшедшим в ней переменам. Теперь, когда у нее не оставалось времени, чтобы размышлять о своей горькой судьбе, и надо было действовать, Татьяна преобразилась. В ее лицо вернулись краски жизни, глаза засияли, и даже руки, лежащие поверх одеяла, выглядели уже совсем не такими безвольными и худыми, как в тот первый момент, когда Ходасевич вошел в палату.

– Был один человечек… – наконец неуверенно сказала Таня. – Очень он на меня, наверное, зуб точит… Но я совсем не уверена… – Она остановилась.

– В чем не уверена, Танечка? – ласково спросил Ходасевич.

– Хватит ли у него мозгов, чтобы организовать такое. Да и денег тоже.

– А ты расскажи, – предложил полковник со всею мягкостью, на которую был способен.

Таня сморщилась от неприятного воспоминания и начала:

– Случилось это несколько лет назад. Перед прошлыми выборами в Думу. Я тогда только начала работать в «Пятой власти»…

Она остановилась. Валерий Петрович не стал подгонять ее.

– Я не знаю, в курсе ли ты, – продолжала она, – как организован рекламный бизнес… В двух словах расскажу… Очень часто мы работаем, – она скривилась, – на принципах «отката». Все организовано предельно просто: какая-то фирма дает рекламному агентству заказ. За это тот представитель заказчика, который организует контракт, получает от рекламщиков, себе в карман, часть денег – из тех, что его компания платит за рекламу. Своего рода комиссионные за заказ. Десять процентов, или двадцать, или даже тридцать. Наличными, в конвертике. Это распространенная практика.

– И не только в рекламе, – покивал Ходасевич. – В строительстве, в турбизнесе, в торговле – то же самое.

– О, оказывается, ты, Валерочка, и это знаешь.

– Да уж, не бином Ньютона. У нас вся экономика на «откате» работает. А потом удивляемся, почему особняки четырехэтажные строятся на Рублевке.

– Я думала, ты далек от бизнеса! – воскликнула Таня.

– Я близок к народу, – пробурчал Ходасевич. – Ну, продолжай.

Таня, покусывая губу, протянула:

– Нет, не знаю – мог ли вообще тот случай… – Она замолчала.

– Что? – поторопил ее отчим. – Говори.

– Мог ли он стать поводом, чтобы меня преследовать… Да еще сейчас, годы спустя… Так все обыденно…

– Ты, главное, расскажи, – предположил Валера спокойно и просто, – а потом уж мы вместе решим.

– Ну, ладно… – пожала плечами Татьяна. – В общем, пару лет назад появился в нашем агентстве один тип… Был он представителем по рекламе и пиару некоего депутата, который тогда решил снова баллотироваться в Думу…

– Депутата звали Брячихин? – живо прервал ее отчим. – Или Прокудин?

– Нет-нет, ни тот и ни другой, – покачала головой Таня. – Фамилия депутата была… Впрочем, совершенно не в нем дело… – Она нахмурилась. – Сам депутат тут абсолютно ни при чем.

– А кто при чем?

– Как раз тот ухарь, что занимался у депутата пиаром. Он сам вышел на нас – причем вышел даже не на Андрея Федоровича, а лично на меня. Ну, провели мы с ним переговоры. Он заказывал для депутата агитационные предвыборные ролики. И на это дело депутат выделил миллион.

– Долларов? – уточнил Ходасевич.

– Ну, естественно. Не рублей же. Правда, этот «пиарщик» (он открытым текстом сказал мне это) хотел положить себе в карман какой-то совершенно несусветный «откат». Не двадцать процентов и даже не тридцать. А все пятьдесят.

– Пятьсот тысяч долларов, – заметил полковник и покачал головой. – Лихо.

– Вот именно, что лихо. Я пошла к Андрею Федоровичу – посоветоваться, и тот сказал: ладно, черт с ним, отдадим ему деньги. Пусть подавится. На пятьсот оставшихся тысяч тоже можно классные ролики снять. И тогда мы с депутатским прихвостнем ударили по рукам. Избирательный штаб перечислил нам бабки. Мы отдали этому ухарю пятьсот тысяч, наликом. Тот еще, кстати, был геморрой – обналичить такую сумму! Да еще следить, чтоб деньги не украли. Ни в один конверт сей «откат», естественно, не поместился – пришлось прохвосту еще и сумку дарить…

– Н-да, ситуация, типичная для русского капитализма, – усмехнулся Валерий Петрович, – некуда складывать наворованные деньги.

– Но ты слушай, что было дальше! – выпалила Таня. Ею постепенно овладевал азарт рассказчика. – Мы (ну, наше агентство), естественно, сняли ролики – три штуки, как сейчас помню. Они, кстати, весьма недурственными получились. Их и этот жук-»пиарщик» принял на «ура», а депутат вообще кричал, что мы – гении, и все норовил меня в губы поцеловать… Потом началась избирательная кампания. Ролики стали крутить по телевидению, депутат поехал в округ, где собрался баллотироваться… И что-то у него не заладилось… Как-то все пошло наперекосяк… И соперникам он своим проигрывал, и рейтинг был маленький, да еще с тенденцией к уменьшению… Перед депутатом замаячила перспективка пролететь мимо Думы, как фанера над Парижем. Он занервничал. Начал капризничать. Дважды сам лично звонил мне на фирму с претензией: дескать, хреновые ролики мы ему сняли. Я говорю: да вы же сами их одобрили! А депутат кричит: нет, вы сняли фуфло, надо было сперва обкатать их на населении, на фокус-группах, а вы этого не сделали, вот и получилась в итоге белиберда. В общем, плохому танцору, как говорится, всегда что-то мешает. А однажды, за неделю до тех выборов, депутат сам к нам в агентство приехал (как Брячихин недавно) и заявил мне – торжественно, в присутствии Андрея Федоровича: «Ты, – сказал он, – мои бабки украла. Вы тут, – говорит, – сняли клипы всего за пятьсот «косых», а остальные мои деньги стырили». Я ему в ответ: «Пожалуйста, я могу вам все сметы наши показать. Мы истратили ровно миллион». А он: «Хватит, – мол, – меня дурить. Я, – мол, – знаю, как вы эти сметы рисуете – от балды!» (Что, в общем-то, недалеко от истины.) А потом он заявляет: «Вы, – говорит, – у меня пятьсот тысяч «зеленых» украли. Будьте любезны! Чтобы завтра они лежали на моем столе. Да с процентами! Да со штрафом за воровство!» Словом, насчитал он, как сейчас помню, что я ему восемьсот тысяч долларов должна вернуть… Самый натуральный наезд!

– А вы расписки с «пиарщика» за откат, конечно, не брали? – пробурчал Ходасевич, слушавший историю с неослабевающим интересом.

– Подожди, сейчас расскажу, – отмахнулась Таня. – Мы с Андреем Федоровичем взяли паузу, а назавтра снова пригласили депутата к нам в офис. Мы решили, что нечего нам молчать, как паинькам, и открыли перед ним карты. «Мы, – говорим, – действительно сняли ролики не за миллион, а за пятьсот тысяч, однако единственно потому, что пол-лимона дали в виде отката вашему доверенному лицу». Депутат ревет: не верю, мол, – мне Николай как родной. А я взяла и выложила на стол видеозапись. Я, не будь дурой, записывала все наши переговоры с тем холуем-»пиарщиком».

– Вот молодец, Танюшка! – хлопнул себя по коленке Валерий Петрович. – Моя школа!

– Спасибо за комплимент, – усмехнулась Таня. – Ну, прокрутили мы перед депутатом видео. И на нем все было прекрасно видно и слышно: и как «пиарщик» торгуется про «откат», и как мы с ним ударяем по рукам, когда сумма достигает пятисот тысяч… Словом, депутат посмотрел эту пленку и с лица-то спал… Заревел, как бык. «Ах, – кричит, – Колька сволочь! Я его с руки своей кормил, а он меня продал! Я ему щас ноги повыдергаю!» И бросился вон. Надо полагать, он своему «пиарщику» тогда повыдергивал не только ноги… Ну, вот так – можно сказать, счастливо – для нас эта история тогда и закончилась.

– А дальше? Ты слышала, что стало с тем прохиндеем?

Татьяна отрицательно покачала головой.

– Ничего. А депутат, что самое смешное, в Думу все-таки прошел.

– Забавная история, – кивнул отчим.

– Да, – подтвердила Татьяна, – только боюсь, что к нашему делу она никакого отношения не имеет.

– Почему ты так решила? – поинтересовался Валерий Петрович.

Таня пожала плечами.

– «Пиарщик» этот был очень молод. Очень.

– «Очень» – это как? – поинтересовался отчим.

– Года двадцать два на вид ему было. Юнец. Только что после института.

– Самое время, чтобы созреть для подлостей, – заметил Ходасевич.

– Для подлостей – да, – согласилась Таня. – Но для глупых подлостей, вроде того «отката». Не верю, чтобы такой пацан смог целую спецоперацию организовать.

– Люди растут.

– Знаешь, Валерочка, – возразила Татьяна, – тот, кто способен предать своего шефа ради пятисот тысяч долларов, – человек мелкий. Поэтому, чтобы организовать такую мощную травлю, как в моем случае, у него элементарно не будет денег. А главное – размаха.

Ходасевич покачал головой:

– Люди меняются, Таня, – сказал он мягко. – И их финансовые возможности – тоже. А соответственно и размах.

– Почему-то ты, Валерочка, за этого молокососа уцепился? – спросила Татьяна.

– Не знаю, Танюшка, почему, – вздохнул Валерий Петрович. – Оперативное чутье, наверное, подсказывает – как говорит наш общий знакомый Паша Синичкин…Так, значит, этот «пиарщик» сам на вас с Андреем Федоровичем вышел?

– Точнее даже, не на нас с Андреем Федоровичем, а на меня лично.

– Это обычная практика – чтобы именно ты вела переговоры о финансах?

– Нет, – покачала головой Таня, – скорее это было исключением. Как правило, клиентов всегда находил, а потом договаривался с ними о деньгах Андрей Федорович.

– Уже интересно. И как, ты говоришь, этого прохиндея-»пиарщика» звали? Помнишь?

– Запомнила на всю жизнь, – кивнула Татьяна. – Звали его Николай. А фамилия его была Птушко.

Лицо Валерия Петровича вдруг закаменело. Даже не то что закаменело – оно мгновенно превратилось в маску.

– Птушко?! Ты уверена?! – спросил он, еле разжимая губы.

– Уверена, – кивнула Таня. – А что случилось-то?

И тут, в мгновение ока, Валерий Петрович вспомнил. Точнее, не вспомнил – он случившееся и не забывал никогда. Оно навсегда оставалось с ним. Просто прошлое вдруг предстало перед ним с удивительной яркостью и свежестью…

За семнадцать лет до описываемых событий

14 июля 1987 года.

Франция. Париж

Двое русских, выехавших с вокзала Монпарнас в полупустой скоростной электричке, не привлекали ничьего внимания. Они и похожи-то не были на русских, которые за границей всегда выглядели настороженными и топорно одетыми. Двое элегантных, наряженных во все импортное господ в поезде смотрелись даже большими парижанами, чем сами парижане. Один из них – плотный, если не сказать тучный – был одет в рубашку-поло с шелковым шейным платком. Второй – худощавый, красивый – щеголял в джинсах и джинсовой рубашке.

Народу в вагоне практически не было. Утром в праздник, День взятия Бастилии, парижане предпочитали проводить время в постелях или не спеша завтракать в маленьких кафе, посматривая по телевизору парад на Елисейских Полях.

Сперва мужчины в электричке говорили друг с другом по-французски, но потом, поняв, что их никто не слышит и не обращает на них никакого внимания, перешли на русский.

– Что там, у вас в Москве, говорят о Горбачеве? – спросил худощавый.

– Кто что, – неопределенно ответил крепыш-щеголь. – Кто по-прежнему радуется царю-реформатору, кто зубами скрипит.

– Отчего скрипят-то? – усмехнулся первый.

– Всяк от своего. Кто от безумной затеи с выборами руководителей. Кто от Раисы Максимовны. Кто от борьбы с водкой. Кстати, анекдот знаешь? Горбачева теперь минеральным секретарем называют.

– Ну, это я еще в Москве слышал, – снисходительно обронил худощавый.

– Тогда такой не слышал. – Элегантный крепыш скосил глаз на сухощавого. – Получил фермер надел земли. Работа у него кипит. Вот он с утра: корову подоил, свиней накормил, яблони окопал, колорадского жука потравил… Стоит на крылечке, пот вытирает, думает: чего б ему еще такого совершить? Потом спохватывается: «Ой, да у меня ж еще жена не оттрахана!»

Первый, слушавший анекдот настороженно, рассмеялся. И тут же, в русских традициях, подхватил:

– Зато ты, Валера, наверно, такую байку не слыхал – она местного производства. Просыпаются двое супругов после буйной вечеринки. Головы трещат. Он говорит: «Дорогая, это тебя я вчера имел в библиотеке?» – «Смотря в котором часу, дорогой».

Валерий Петрович рассмеялся, а затем дружелюбно саданул спутника под ребра локтем:

– Как тебе тут живется, в развратном Париже? Без жены-то?

– Ой, плохо, Валера. Как Маяковский писал: «Устала правая, работаем – левой. Левой! Левой!»

…Так они и ехали до самого Версаля, перемежая анекдотами, прибаутками и сплетнями серьезный разговор о внутреннем и внешнеполитическом положении России и Франции. В том же духе они вели беседу и потом – в королевском дворце, осматривая парк с идеально подстриженными кустами и газонами. Они хорошо знали и понимали друг друга – друзья-приятели с восемнадцатилетним стажем, которых сейчас раз в год по обещанию сводит судьба то в коридорах Центра, то в загранкомандировке…

Потом они ушли в самую дальнюю часть парка, казавшуюся лесом. Но газоны и здесь были аккуратно подстрижены, и ни сучка, ни бумажки не валялось у деревьев. Вокруг не было ни души. И тут плотный крепыш вдруг неожиданно спросил своего приятеля:

– Ну, и как ты вчера провел время?

Худощавый, не ожидавший вопроса, вскинулся:

– Ты о чем это, Валера?

– Я о Жюли.

Второй сбился с ноги. Повисла пауза.

– О какой еще Жюли?!

– Не надо прикидываться, – устало сказал Ходасевич (тогда еще не полковник, а всего-навсего майор). – Не надо, Николя. Мы все знаем.

– Я не понимаю, о чем речь.

Ходасевич вздохнул, поморщился.

– Передо мной-то дурака не валяй.

– Я правда не понимаю.

– Хочешь услыхать от меня, что нам конкретно известно? Ладно, хорошо. – Валерий Петрович пожал плечами. – У тебя появилась любовница. Ты ее знаешь как Жюли Прево, двадцати восьми лет, разведенную. Она представилась тебе редактором издательства «Галлимар». Ты встречаешься с ней уже три месяца. Она ездит на «Пежо-205». Проживает на площади Шаттле, в мансарде на шестом этаже, и ты по меньшей мере трижды был у нее дома.

Первый, сухощавый, остановился. На его щеках заиграли желваки.

– Ч-черт, – выругался он. – Черт, черт и черт!

– Эх, Колька! – участливо сказал Ходасевич. – Почему же ты не доложил-то?

– Ты смеешься, Валера?! Я женат.

– Вот и я о том же, Коленька.

– Брось, Валера! Что за ханжество! Ты же не партбюро! Я уже почти полгода здесь торчу! Один-одинешенек, как хрен с горы!

– Ты же знаешь инструкцию. Ты должен был доложить – причем как только, так сразу. А еще лучше – в тот момент, как у тебя на нее первый раз встал.

Худощавый сморщился, словно объелся зеленых яблок.

– Перестань ты, Валера! Ты же знаешь Потапова. В тот же день, как я бы ему доложил, он меня бы сразу в Москву отправил. С первым же самолетом Аэрофлота!

– Ну и ладно. И отправил бы. Тогда у нас с тобой не было бы этого разговора.

– Ну, Валерка! Не будь ты ханжой! Что страшного в том, что мужик развеется в командировке?!

– Хочешь мое мнение? Личное мнение?

– Ну?

– Ничего. Абсолютно ничего страшного.

– Вот видишь!..

– Подожди. Я не закончил. Ничего страшного в этом бы не было, если б твоя Жюли не являлась установленным сотрудником Си-ай-эй.[9]

– Что?!

– Что слышал.

– О боже!!

– Да, малыш.

– Не может быть!

– Может, Николя, может. Так что, судя по всему, американцы готовят операцию.

– Какую операцию?

– Не прикидывайся. Твою вербовку. Классический случай: женатого разведчика, работающего под дипломатической крышей, поймали на бабе.

– О боже!

– Но они тебя не поймают.

– Почему?

– Потому что вчера в мансарде на площади Шаттле ты видел свою Жюли последний раз. Могу заявить тебе официально: завтра ты улетаешь на Родину. Заседание партбюро у тебя будет там. И молись богу, чтобы для тебя все счастливо кончилось.

Они остановились на высоком, идеально подстриженном холме, в тени платана – высоченного, наверное трехсотлетнего. На сухощавого было жалко смотреть. Он, еще получасом ранее выглядевший важным, элегантным господином, теперь сдулся, превратился в маленького, несчастненького, напроказившего типчика. Вдруг он вскинулся и вплотную приблизился к Ходасевичу.

– Валера, постой! Постой! – Он даже чуть не схватил его за грудки, но потом передумал. – Это же такой случай! Ты что, не понимаешь, какой это шанс?! Почему бы нам не сыграть с американцами? Не разыграть эту самую Жюли? Ты считаешь, они меня будут вербовать, – пожалуйста! Пусть попробуют! Прекрасно! Естественно, я сделаю вид, что сломался. Я соглашусь работать на них. А на самом деле буду работать на нас. На Центр. Стану двойным агентом. Буду сливать церэушникам «дезу»! Стану делать все, что вы скажете!

Ходасевич медленно, однако со всею непреклонностью покачал головой.

– Нет.

– Но почему?! Почему, Валера?!

– Нет – потому что ты не сможешь.

– В смысле?

– Ты не потянешь такую игру.

– Не потяну?! – снова вскинулся худощавый. – Не потяну? Это ты так решил?!

Ходасевич снова медленно, но веско покачал головой.

– Нет. Это мнение Центра.

– Но это ты!.. – выкрикнул худощавый. – Ты!.. Ты сам все решил за них! Ты им дал всю информацию!

– Да, рекомендации Центру давал я, – медленно проговорил Валерий Петрович. – И там со мной согласились. Потому что я считаю, что двойной игры в твоем случае быть не может.

– Но почему?!

– Ты просто не выдержишь. Сломаешься.

Ходасевич с вызовом посмотрел на товарища.

Тот выкрикнул:

– Да почему ты так решил? Почему?!

И вдруг – бросился на Ходасевича. Он коротко, но мощно ударил его в лицо. Но удар не достиг цели. Валерий Петрович отшатнулся и перехватил руку товарища. И сам, в свою очередь, нанес короткий и резкий удар в солнечное сплетение. Его противник согнулся и стал медленно опускаться на траву.

– Почему-у-у?.. – со свистом выдохнул он.

– Вот именно поэтому, – холодно припечатал Ходасевич. – Потому что ты, Колька, слабак.

* * *

Валерий Петрович рассказал эту историю Тане со значительными купюрами. Он не назвал ни места, где она происходила, ни года, когда она случилась, ни имен главных (помимо Николая Птушко) персонажей. Многое отчим не упомянул: Париж, Версаль, мансарда на площади Шаттле, резидент Потапов… Получилась байка из шпионской жизни – сказка вроде: «В некотором царстве, в некотором государстве…»

– И этого парня тоже звали, – округлила глаза Татьяна, – Николаем Птушко?

– Боюсь, что именно так, – кивнул полковник.

– У него тогда был сын?

– Был, – нахмурился Валерий Петрович. – В ту пору – совсем маленький. Лет семи-восьми. И звали его Коленькой. Николаем Николаевичем Птушко.

– Думаешь, сын твоего друга – мой контрагент? Тот самый, с «откатом»?

– Всяко бывает, – неопределенно ответил Ходасевич, глядя в сторону.

– А ты в курсе, – насела Таня, – что с твоим Птушко-старшим случилось потом? После той вашей встречи за кордоном?

Таня вся сгорала от любопытства.

Осторожно подбирая слова, Валерий Петрович сказал:

– Ничего особенно страшного с ним тогда не случилось. Времена уже наступили перестроечные, вегетарианские. После того прокола Птушко отозвали в Москву. Понизили на одно звание: был майором, стал капитаном. Всобачили ему «строгач» по партийной линии. Сделали невыездным. Перевели в пятое управление – бороться с диссидентами.

– А тебя он не простил?

– Мы с ним иногда встречались, – поморщился Ходасевич, – в коридорах Центра. Он со мной принципиально не здоровался. А когда лет десять назад мы случайно столкнулись с ним на улице, он перешел на другую сторону.

– Значит, не простил, – констатировала Татьяна. – А чем он сейчас занимается, ты знаешь?

– Мне рассказывали, что, когда развалился Союз, он ушел из органов. Чем стал заниматься – не знаю. Я, как ты понимаешь, ни разу его не видел. И ничего до сегодняшнего твоего рассказа ни о нем, ни о его семье не слышал. Да и тот твой «откатчик» – сын ли он моего Птушко? – скептически (отчасти чтобы спровоцировать Таню этим своим скепсисом) молвил отчим.

– Фамилия редкая, – заметила Таня.

– А как он выглядел, этот твой Николай Птушко?

Татьяна скривилась:

– Молоденький. Серенький такой, незаметненький. Теперь-то я поняла, почему он такой блеклый. Все ясно – сын чекиста. Печальный карась!

– Странная версия, – вроде бы про себя проговорил Ходасевич и пожевал губами. – То ли отец мстит за сына? То ли – сын за отца? Очень странная версия.

– Во всяком случае, проверить ее надо, – азартно сказала Татьяна.

– Для начала стоит узнать, кто таков сейчас Николай Птушко-старший.

– О, это я запросто! – воскликнула Таня. – Только дайте мне Интернет.

Она разрумянилась, глаза загорелись. Никакого сравнения с той бледной, несчастной мумией, которую увидел Ходасевич в начале их разговора.

– Откуда в больнице Интернет? – подначил ее полковник.

– Подключусь по мобильнику. А ноутбук ты мне привезешь, – непререкаемо заявила Татьяна. – Сегодня же.

– Хорошо, – усмехнулся Валерий Петрович. – Ты позволишь мне, – в его голосе прозвучала мягчайшая ирония, – узнать о Птушко-старшем по своим каналам?

– Позволяю, – сделала царственный жест Садовникова.

Теперь ничто в ней не напоминало безжизненную, обиженную девочку. Она снова стала сама собой – азартной, деятельной, веселой, боевой.

– А самое главное, – весомо выдохнул Валерий Петрович, – ты должна понять: все плохое уже позади.

Но, по совести говоря, он сам был в этом далеко не уверен.

Той же ночью

Ходасевич и лейтенант-чистильщик не были бы сотрудниками Комитета, если б не смогли проникнуть ночью в обычную районную московскую больницу. Из маскировочных средств им понадобились всего лишь два белых халата и два стетоскопа. С важным и непроницаемым выражением на лицах (в карманах халатов – авторучки, на шеях – стетоскопы) полковник и лейтенант поднялись на пятый этаж и не спеша отправились по длинному пустому коридору в отдельную пятьсот первую палату, где нашла приют Татьяна. Лейтенант держал в руках «дипломат» со своим инструментом.

В воздухе царили неистребимые запахи больницы: хлорки, медикаментов, сваренного на воде пюре. На сестринском посту горела настольная лампа, однако за столом никого не было.

Валерий Петрович остановил чистильщика у входа в Танину палату.

– Можешь определить отсюда, включена ли камера? – прошептал он. И добавил: – Если она, конечно, есть.

Лейтенант молча кивнул. Он достал из своего чемоданчика аппаратуру. Ходасевич смотрел по сторонам: не появится ли кто в ночном коридоре.

Едва чистильщик расчехлил приборчик, как увидел: стрелка индикатора напряженности поля дрогнула.

– Камера есть, – вполголоса проговорил он. – И она работает.

– Можешь запеленговать приемник? – полушепотом спросил полковник.

Лейтенант уверенно кивнул. Он, не чинясь, вручил Ходасевичу свой «дипломат», а сам, не отрывая взгляда, смотрел на экранчик детектора-пеленгатора. Они спешно пошли по коридору обратно к лестнице. Ходасевич спросил:

– Выведешь меня на приемник?

Он слегка запыхался от быстрой ходьбы.

– А я что делаю!.. – нагловато обронил лейтенант.

По пути Валерий Петрович подумал, как можно поступить в создавшейся ситуации – если играть по правилам (или хотя бы по подобию правил).

Можно испортить камеру в палате. Затем сообщить немногочисленным друзьям, оставшимся в Конторе, о сложившейся ситуации. Воспользовавшись их помощью, организовать засаду в Танюшкиной палате. И когда кто-то явится чинить испорченную камеру, взять этого человека. А затем, если удастся, его расколоть. И тогда – выйти на заказчиков.

Все это было умно, правильно и, возможно, оказалось бы результативно, но потребовало бы много сил и времени. И обеспокоило бы несчастную Танюшку. Ни тратить время, ни напрягать больную падчерицу Ходасевич не хотел. Поэтому он позволил событиям развиваться своим чередом – то есть быстро.

Вместе с чистильщиком они сбежали по больничной лестнице. Никем не остановленные, вышли во двор клиники. Все это время лейтенантик не отрывался от экрана пеленгатора. На улице он на мгновение замешкался, а потом уверенно тыкнул пальцем в темноту: «Туда!»

Шагов через тридцать в глубь заднего двора больницы Ходасевич углядел машину, стоявшую на отшибе, за кустами сирени. Это был белый, не новый, ничем не примечательный микроавтобус «Форд-транзит». Память Валерия Петровича, которая просеивала задним числом подозрительные машины вблизи его дома – день за днем, ночь за ночью, – мгновенно подсказала ему: он уже видел этот автомобиль. Видел!

Вспыхнуло видение одного из дней на прошедшей неделе: вот он провожает Татьяну. Она выходит из его подъезда. Он смотрит на нее через открытое окно кухни. Она улыбается и машет ему рукой. Он отвечает ей. Она направляется к своей «Тойоте». И где-то там, вдали, на заднем плане, маячит белый микроавтобус. Этот самый микроавтобус.

Решение Ходасевич принял мгновенно.

– Стой здесь и жди меня, – безапелляционным тоном заявил он лейтенанту. – То, что я собираюсь делать, незаконно. Так что, если вдруг меня заметут, дашь показания в мою пользу.

И не успел чистильщик ни согласиться, ни возразить, полковник уже зашагал к микроавтобусу. Тот стоял – весь темный, с тонированными стеклами, – не подавая никаких признаков жизни. На подходе к нему Ходасевич подобрал с земли увесистый булыжник. Приблизившись к машине, он, не тратя ни секунды на лишние раздумья, принялся колотить камнем изо всех сил – прямо по лобовому стеклу. Лейтенант затаил дыхание: «Что же он делает?!» Грохот разнесся по всему больничному двору.

На третьем ударе лобовое стекло треснуло. На четвертом – распахнулась дверца в глухом, без окон, борту микроавтобуса. Оттуда высунулся человек.

– Ты чего, мужик, с дуба рухнул?!

В голосе хозяина машины звучало больше удивления, чем злобы. Он не выкрикнул властно «Прекратить!», не выстрелил с порога, не полез драться. Все это краем сознания отметил Ходасевич и мгновенно проанализировал возможный статус мужика. Тот не был бандитом и не был спецслужбистом, за это полковник был готов дать голову на отсечение, – и потому Валерий Петрович неожиданно, резким движением метнул камень ему в голову.

Бросок оказался удачным. Камень попал мужику прямо в щеку. Тот дернулся и отшатнулся, схватился рукой за лицо. Ходасевич сделал три шага в сторону двери, вцепился автомобилисту прямо в шею и с силой впихнул его внутрь фургона. «Во дает дед!» – мысленно восхитился действиями полковника чистильщик. И тут дверь фургона захлопнулась изнутри, отрезав от лейтенантика все, что происходило там дальше.

А там, внутри, оказалось то, что ожидал увидеть Ходасевич: пульт, кабели, провода, пара компьютеров и несколько небольших телевизионных экранов. Все экраны были пусты и глухи, и лишь один показывал картинку. Цветной экран выдавал статичное изображение: в необычном ракурсе, словно бы вверх ногами, – больничная палата, кровать, а на кровати недвижимо лежит Татьяна.

Перед экранами стояли два кресла. На столе лежал недоеденный биг-мак, дымились два пластиковых стаканчика с кофе.

Все это Валерий Петрович увидел краем глаза и отметил краем сознания. Главным же чувством, которое он сейчас испытывал, была огромная, холодная ярость. Эти люди вторглись в его жизнь и жизнь Танюшки. Они злонамеренно и планомерно уничтожали его падчерицу. Поэтому Ходасевич был готов сотворить с ними все, что угодно. Видимо, этот почти не контролируемый гнев отразился на его лице, потому что физиономия оператора, маячившая перед ним, стала жалкой и испуганной.

Ходасевич держал гада обеими руками за горло, и его большие пальцы давили оператору на сонную артерию.

– Зачем?! – гаркнул он. – Зачем ты это делаешь?!

– Мне приказали!..

– Кто приказал?!

– Я н-н-не знаю…

– Не знаешь?! Ты не знаешь, на кого работаешь?! – Валерий Петрович встряхнул парня.

– Я не знаю! Правда не знаю!

Его глаза были совсем рядом, и они не врали.

– Твое имя? Фамилия? Звание?

– Трофимов. Юрий Павлович. Я видеоинженер.

– Кто тебе платит за эту работу?

– Я не знаю, кто он… Он нанял меня… Дал аванс… Ключи от микроавтобуса…

– И велел следить за ней? – Ходасевич мотнул головой в сторону экрана, который передавал изображение спящей Тани. – И за мной – тоже?

– Нет, только за ней… – пролепетал мужик.

– Имя заказчика?

– Я не знаю…

– Как ты с ним связываешься?

– Он сам нас находит. Раз в день. Или в два.

– Ты устанавливал камеры?!

– Нет!

– А кто?

– Я не знаю…

– Ублюдок! – Валерий Петрович с силой отшвырнул парня. – Давай, сворачивай свою лавочку! И скажешь заказчику: вы обнаружены. Я – вас – обнаружил, – раздельно произнес он.

– А кто вы? – пролепетал оператор.

– Моя фамилия Ходасевич. Валерий Ходасевич. Пусть твой заказчик найдет меня. Мне надо с ним поговорить.

В этот момент в дверь фургона застучали. Стук был ритмизирован, как болельщицкая речевка: та-та, та-та-та! Валерий Петрович развернулся и чуть приоткрыл дверь.

На пороге стоял чистильщик. Он морщился, потирая левое плечо.

– Пойдемте, Валерий Петрович, – проговорил он. – Тут рядом еще один оказался.

Ходасевич выпрыгнул из фургона. Захлопнул за собой дверь.

– Где этот второй? – нахмурившись, спросил он.

– Пока отдыхает. Но скоро, думаю, воскреснет. И будет очень недоволен.

Лейтенантик мотнул головой куда-то в сторону. На расстоянии метров десяти от фургона на траве темнело тело. Распростертый человек пошевелился и застонал.

– Ну, ты артист, – усмехнулся Ходасевич.

– Он кабан оказался еще тот, – возбужденно проговорил лейтенантик. Они с полковником быстрым шагом пошли по больничному двору в сторону ворот. – Только вы в фургон вошли, а он из кустов выходит. Мотню свою застегивает… Ну, мне и пришлось его уложить. Пока он не успел вам помешать.

– А ты крут, – констатировал полковник.

Мальчишка смущенно улыбнулся и не удержался от похвальбы:

– Я кандидат в мастера по дзюдо.

– Модный вид спорта, – улыбнулся Ходасевич.

– Не столько модный, сколько полезный, – с легкой обидой тряхнул головой чистильщик и спросил: – Ну, и что там у них, в фургоне? Что вы выяснили?

– Я выяснил, – поморщился полковник, – ровно столько, сколько обычно выясняют при спонтанной, неподготовленной операции.

– А именно? – с интересом переспросил лейтенант.

– Ничего.

Понедельник

В роскошном кабинете сидели двое: пожилой и молодой. Они устроились за столиком в углу и прихлебывали свежевыжатый сок: тот, что постарше, – апельсиновый, а его юный собеседник – грейпфрутовый. Телевизор в углу молчал, зияя серым экраном.

– Мне кажется, отец, – осторожно произнес младшенький, – мы их недооценили.

– С чего ты взял? – довольно грубо буркнул пожилой.

– Толстяк расшифровал нас.

– Что-о?!

– Они демонтировали камеру в больнице. И напали на наших операторов в фургоне.

– Вот как! Что они теперь знают?

– О нас – ничего. Пока ничего. Я перестраховался. Операторам ничего не известно обо мне. Потому и не смогли ничего рассказать.

Старший задумался, побарабанил пальцами по столу. Наконец спросил:

– Что ты предлагаешь?

В то же самое время.

Валерий Петрович и Таня

Ходасевич сидел на кровати в отдельной Татьяниной палате. Таня в спортивном костюме расположилась рядом. Она держала на коленях раскрытый ноутбук. Но рассказывал при этом отчим, а она внимательно слушала:

– …Уйдя из органов в девяносто первом году, Николай Птушко-старший занялся бизнесом. Ему помогли друзья в новом российском правительстве. (Я думаю, это были его бывшие агенты, которые боялись, что иначе Колька расшифрует их связь с Комитетом, – в те годы сие выглядело как преступление.) Птушко сразу же получил квоты на вывоз за рубеж нефти и леса. Он сумел ими грамотно воспользоваться. Чтобы эффективнее уводить деньги из страны, наоткрывал себе офшорные счета, создал карманный банк «Гренада». И уже к концу девяносто третьего года его личное состояние оценивалось в несколько десятков миллионов долларов.

– Ох, Валера… – вздохнула Таня.

– Что, Танюшка? – участливо обратился к ней Валерий Петрович. Статус больной позволял ей все капризы.

– Я вот думаю, – она мечтательно потянулась, – ты ведь умнее этого Птушко?

Полковник промолчал.

– Умнее и хитрее, – настойчиво переспросила Татьяна, – раз ты его тогда переиграл, с этой девушкой из ЦРУ? – Она попыталась заглянуть отчиму в глаза.

– Надеюсь, что умнее, – осторожно, с грустной усмешкой промолвил Ходасевич.

– Тогда скажи: почему мы с тобой такие бедные? – напрямик спросила Татьяна.

Полковник понял: девочка еще пощадила его, смягчила формулировку: осторожно сказала «мы с тобой», а не прямо: «Почему ты такой бедный?»

– Я не бедный, я просто небогатый, – ни секунды не раздумывая, ответил отчим.

– Это софистика. Ты мне скажи: почему?

– Я думаю, потому, что деньги не являются для меня первостепенно значимой вещью.

– А что тогда является? – тут же спросила Таня.

– Семья, – мгновенно парировал Валерий Петрович. – Ты. И, как ни странно, твоя мама, Юлия Николаевна.

– Семья, и все? – прищурилась Татьяна. – И больше тебе ничего в этой жизни не надо?

Их разговор стал напоминать пинг-понг: вопрос-ответ, вопрос-ответ. При этом Таня, похоже, долго вынашивала формулировки и теперь ими, готовыми, словно выстреливала. Отчим отвечал экспромтом – но тоже с ходу, практически не задумываясь. Создавалось впечатление, что он много размышлял над теми вопросами, которыми задавалась Татьяна, и теперь излагал свои взгляды точно и ясно.

«Интересно только, – подумала она, – насколько отчим искренен в своих ответах? Что за ними кроется: твердая жизненная позиция? Или они – просто оправдание самого себя? Отмазка для неудачника?»

– Кроме семьи, мне нужно кое-что еще, – нахмурился отчим. – Крыша над головой. Вкусная еда. Хорошие книги. Интересное видео. Все это у меня есть.

– И тебе никогда не хотелось быть по-настоящему богатым?

– Как раз вчера я сам себя об этом спрашивал, – улыбнулся Ходасевич.

– И что ты себе ответил?

– Я задал новый вопрос: а какую цену я готов за это платить?

– И какую же?

– Ответ заключается, скорее, в том, сколько я НЕ готов платить.

– Ну, и?..

– Знаешь, Танюшка, может быть, я слишком долго таскал погоны, но теперь я очень ценю независимость. Ото всех: властей, партнеров по бизнесу, бандитов. От всех, кроме моей семьи.

– Чем больше у человека денег, тем больше у него независимости.

– Ты думаешь? По-моему, как раз наоборот. И судьба моего бывшего друга Кольки Птушко – лучшая тому иллюстрация.

– Почему это?

– А ты послушай. Еще в девяносто четвертом году конкуренты начали выдавливать его из бизнеса. Видимо, он не внял предупреждениям «уйти по-хорошему», потому что в начале девяносто пятого на него было организовано покушение. Взорвали его «шестисотый» «Мерседес». Тогда погиб не только его охранник, но и жена, Алла. – Валера вздохнул. – Кажется, он ее любил.

– Изменяя ей при этом с сотрудницей ЦРУ… – усмехнулась Татьяна, временно не верившая ни в какую любовь-морковь. – А его сын?

– Он в то время учился в Англии. И Птушко-старший после покушения бросил свой бизнес в России и тоже уехал за границу.

– Но потом вернулся…

– Да. Он снова появился в Москве в девяносто шестом. Птушко, в числе других магнатов, давал деньги на предвыборную кампанию Ельцина. За это, после того как Ельцина избрали, ему отвалили с барского плеча куш – собственный телеканал. Не метровый, правда, не центральный, а дециметровый. Но все равно это был царский подарок. И Птушко снова стал подниматься…

– Дальше я про его жизнь читала в Интернете, – прервала полковника Таня.

– Боюсь, – вздохнул Ходасевич, – в Интернете не рассказано о главном: он ведь отомстил тем своим конкурентам, что в девяносто пятом взорвали его жену. В начале девяносто седьмого наемные убийцы застрелили главу компании «Рус-Ойл», а тем же летом была взорвана машина с генеральным директором фирмы «Трансэкспортлес». Как всегда, ни исполнители, ни заказчики убийств обнаружены не были. Но мои источники утверждают, что за обоими преступлениями стоял Птушко. Так что он мстителен, этот парень.

– А его причастность к взрыву удалось доказать?

– Разумеется, нет. Птушко много раз тягали на допросы в Генпрокуратуру – но, увы…

* * *

В то же самое время молодой и пожилой продолжали разговор в шикарном кабинете, за столиком для гостей. Секретарша принесла старшему травяной чай, а молодому – кофе по-турецки. Неслышно вышла.

– Ты, папаня, – фамильярно проговорил молодой, закидывая ногу на ногу, – видать, давно на татами не выходил.

– Не выходил, – жестко глядя на меньшого, промолвил хозяин кабинета. – И что?

– А то, что если ты противника в первом раунде не уложил, он обязательно нанесет тебе ответный удар.

Старший уязвленно проговорил:

– Я тебя, Николай Николаич, посоветоваться позвал, а не выслушивать твои поучения.

– Это одно и то же, – встрял молодой.

Пожилой скривился:

– Хватит, Колька! Говори: что нам делать?

– Как это что? – с деланым недоумением произнес юный и, держа паузу, залпом выпил свой кофе. Поставил чашечку на блюдце, потом перевернул ее вверх дном. Сверху припечатал ладонью, чтобы поскорее стекла жижа. – Их надо добивать. Сначала – ее, а потом – его.

* * *

– Итак? – с гордостью спросил Таню полковник Ходасевич (гордость, правда, отчасти была смягчена некоторой самоиронией). – Больше я нарыл информации благодаря моим источникам, чем пишут в твоем Интернете?

– Твои источники бурят глубже, – со вздохом признала Таня. – У меня по Птушко только официальные данные. Сиречь – благостные картинки.

– Делись, – кивнул отчим.

Татьяна взглянула на экран ноутбука.

– Состояние твоего друга, Птушко-старшего, оценивается примерно в пятьдесят миллионов долларов. Значительная часть их – в акциях дециметрового канала УТВ – «Уникальное Телевидение». Не олигарх, конечно, но магнат. Богатый человек. Ему принадлежит не только канал УТВ, но и продюсерская компания «УТВ-Кино». Она производит телесериалы и художественные фильмы. В прошлом году там сняли пятнадцать сериалов и три полнометражных худфильма – один из них даже завоевал приз ФИПРЕССИ в Каннах. Кроме того, Птушко-старший владеет медиа-холдингом: четыре газеты, журнал, две УКВ-радиостанции, новостной Интернет-сайт. Ну, и по мелочи: ему принадлежит карманный банк, небольшая сеть бутиков средней руки, турфирма и – внимание! – частное охранное агентство под названием «Сталь-два».

– В котором числится на службе твой Макс, – заметил Ходасевич. – Я помню.

– Всегда ты все помнишь… – с досадой воскликнула Татьяна.

– Нет, далеко не всегда, – серьезно покачал головой Валерий Петрович. – Продолжай.

– Что еще? Проживает Птушко-старший в особняке по Новорижскому шоссе. Купил он его недавно, ориентировочная стоимость – около пяти миллионов евро. Передвигается по городу на бронированном «Вольво» с джипом охраны. Строит из себя светский персонаж. Обожает тусовки. В последнее время появляется на них вместе со своей новой подругой. Это некая журналистка лет тридцати по имени Анжела Манукян…

– Как-как? – прервал Ходасевич.

– Манукян. А что?

– Ничего.

– Нет, Валерочка, ты что-то про нее знаешь. Расскажи.

Валерий Петрович поморщился и нехотя сказал:

– Женщина по имени Анжела Манукян передала в редакцию «Курьера» документ, украденный из твоего сейфа.

– Интере-есно… – протянула Татьяна. – А откуда ты это взял?

– Из своих источников.

– Н-да, и вправду все нити сходятся к семейке Птушко…

– Давай, продолжай. Что там тебе еще твой Интернет наговорил?

– На светских тусовках Птушко-старший и Манукян всегда появляются вместе, однако проживает она от него отдельно.

– Где они бывают?

– В дорогих клубах. «Циркус», «Мост», «Целина», «Ла Луна» и так далее.

– А что у тебя есть по младшенькому Птушко?

– Прекрасно упакованный мажор, – презрительно скривилась Таня. – И даже история с тем моим полумиллионом баксов ему, похоже, не сильно навредила – не знаю, как уж он тогда ее разрулил, с помощью папаши или без. Наверное, просто вернул депутату деньги – тем дело и кончилось. Сейчас он – весь в шоколаде. Ездит на «Мерседесе-купе». Не женат. У него есть свой дом – на том же участке, где и папанин, только поменьше. Но Птушко-младший за городом, с отцом, не живет. Предпочитает квартиру в Москве, на Сретенке. Работает он в компании отца – директором программ УТВ. Говорят, старший Птушко готовит его на свое место.

– Сколько младшему сейчас годков?

Валерий Петрович достал из пачки сигарету, разминал ее в пальцах, нюхал… Хотелось курить.

– Двадцать пять.

– Прекрасный возраст, – усмехнулся Ходасевич. Снова понюхал сигарету и произнес задумчиво: – Возникает вопрос. Точнее – два вопроса. Первый: почему они обрушились именно на тебя? У них что, других врагов и дел нет? И еще: почему они взялись за тебя именно сейчас?

* * *

Кирилл Евгеньевич заметил ее в окно своего кабинета. Сердце взволнованно дрогнуло. Неужели Танюшка?.. Вообще-то Кирилл был уверен, что он ее больше никогда не увидит – после того разговора в ординаторской, когда Таня убежала чуть не в слезах. Как он себя потом ругал! Зачем только прицепился к ней с этой беременностью?! Неужели трудно запомнить: темы, которые во врачебной среде – норма, в обществе обсуждать не принято.

Таня, конечно, видела в нем мужчину (и, как Кирилл надеялся, – симпатичного ей мужчину), а он, дурак, целый допрос ей устроил: «А когда были последние месячные? Медицинский календарь ты ведешь?» Конечно, она и расстроилась, и смутилась… Надо же было так сглупить!

Может, все дело в том, что он слишком много работает – или думает о работе? Вот она и лезет из всех щелей. Даже когда встречаешь красивую девушку – и то говоришь с ней на медицинские темы. И все такими разговорами разрушаешь… Но ведь, кроме работы, у него ничего в жизни нет: телевизор, тренировки на ринге три раза в неделю и одинокая квартира с одинокой постелью. Может, поэтому он просыпается всегда в дурном настроении, на работу приходит злой – и готов поутру отчитать любого? Вот Танюшка и попала ему под горячую руку…

…Конечно, это не она. Но Кирилл тем не менее не мог отвести взгляда от девушки, похожей на Таню. Она шла по чахлому больничному парку – под ручку с каким-то пожилым толстяком. (Отец? Или, может, муж?) Одета как пациентка – как большинство пациентов: спортивный костюм, тапочки. Бледная, идет с трудом, на щеке ссадина. А толстяк рядом с нею – явно посетитель. Несмотря на возраст, он выглядит щеголем: брючки наглажены, ботиночки сверкают. Пузан бережно ведет ее под ручку. Вот они остановились. Прощаются. Толстяк пожимает ей руку. Она легко целует его в щечку. (Нет, не похоже, чтоб это был муж. С мужем обычно ведут себя интимнее.) Пузан идет к выходу. Девушка разворачивается и ковыляет к корпусу.

Похоже, все-таки она, Танюшка из «Тойоты». Девушка, доставившая в больницу сбитого наркомана.

На ступеньках, перед тем как войти в корпус, Таня останавливается, оборачивается. Толстяк тоже оглядывается. Она машет ему и кричит – кажется, что-то веселое, потому что тот улыбается, кивает и машет в ответ. Теперь Кирилл не сомневается ни на гран: это, безусловно, она. Ее поворот головы, улыбка, жесты… Но что с ней случилось? Почему она попала в больницу?

Похоже, судьба в очередной раз дает ему знак. Господь направляет его, снова посылает ему эту удивительную девушку. И он будет дураком, если опять проигнорирует этот сигнал свыше – или снова все испортит каким-нибудь идиотским разговором.

Таня исчезла внутри двенадцатиэтажного корпуса, но найти ее здесь – не проблема. Кирилл Евгеньевич склоняется над компьютером. Входит в больничную сеть. Через две минуты он уже знает: ему не померещилось, это действительно Татьяна Садовникова. Она лежит в «первой травме», в палате номер пятьсот один (блатная, платная, на одного). Кирилл Евгеньевич решает сегодня же навестить ее – все равно он на дежурстве. Часиков в девять, когда больница совсем затихнет, он спустится к ней в палату.

* * *

– Вот он, этот жирняк.

– Где?

– Где-где! – передразнивает первый. – В «энкавэдэ»! Вон, в подъезд входит!

– Будем сейчас его мочить?

– Сейчас?! Ты че, недоумок?! Светло, и пипл кругом. Ты че, в ментуру захотел?!

– А когда?

– Когда я скажу. Не раньше и не позже. Ясно?

* * *

Больничный коридор пятого этажа совершенно пуст. Дневные врачи и сестры давно ушли. Дежурные наверняка гоняют чаи в ординаторской. А пациенты лежат по палатам или смотрят старый телевизор в холле – оттуда до Кирилла Евгеньевича доносится скороговорка вечерних новостей.

Кирилл идет по длинному коридору. В руках – коробка конфет (у него полный шкаф таких коробок – подарки от больных), стыдливо упрятанная в полиэтиленовый пакет.

За это время он успел позвонить заведующему «первой травмой». Тот рассказал и анамнез Садовниковой, и ее диагноз, и прогноз. Ничего особенно страшного. Ее избили – здесь, неподалеку от больницы, в подвале. Последствия – сотрясение головного мозга, многочисленные ушибы, гематомы, трещина в ребре. И еще – выкидыш на сроке восемь недель. Значит, он, Кирилл, в то дурацкое утро все-таки оказался прав – она и вправду была беременна. Хотя совершенно не обязательно говорить об этом девушке прямо в лицо…

После того как он узнал о выкидыше, ему как-то сразу расхотелось идти к ней. Она только что потеряла ребенка. Ребенка от другого мужчины. До него ли ей сейчас? Но Кирилл поразмыслил – и все-таки пошел. Не питая особых надежд. Вообще никаких надежд не питая.

Пошел, потому что так решил. Он любил доводить до конца намеченное – чего бы ему это ни стоило. Может, утешал Кирилл себя, он ей сейчас нужен? Хотя бы как врач?

Пятьсот первая палата располагалась в самом торце больничного корпуса, в конце длиннющего коридора. Кирилл шел по вздыбленному стертому паркету. Ни сзади, ни спереди никого не было.

Вдруг впереди возникло двое мужчин – они, видать, вывернули в коридор из лифтового холла. Оба не врачи, не ординаторы, не охранники. И тот и другой, как близнецы, одеты в куртки. Оба следуют тем же курсом, что и он. Кирилл видит только их мощные, обтянутые кожей спины. Они шагают уверенно, небрежно и независимо. Руки держат в карманах. Их спины маячат впереди на расстоянии метров двадцати.

– Эй, товарищи, вы куда? – кричит Кирилл им в спину.

Крик вырывается помимо его воли. Ему не должно быть до них никакого дела – хотя часы посещения давно прошли, при чем здесь он? Это не его отделение. Но слишком уж эти парни независимо, вразвалочку, шагают. К тому же у Кирилла почему-то создается впечатление, что они следуют туда же, куда и он: в пятьсот первую палату, к Татьяне.

Двое бугаев никак не реагируют на его окрик – хотя очевидно, что они его слышат. Они не оглядываются и даже не замедляют шаг. А до палаты, где лежит Татьяна, им остается всего метров десять. И всего одна пара дверей: в пятьсот вторую, тоже блатную – мужскую, и на пожарную лестницу.

– Стойте! – снова кричит вслед кожаным Кирилл. Он чуть ли не срывается на бег. Они не оборачиваются. – Остановитесь, кому говорю!

И тут оба парня переглядываются и тормозят. Поворачиваются к Кириллу. С фронта они выглядят еще более внушительно, чем с тыла, – как настоящие громилы: широченные плечи, узкие лбы, заросшие щетиной подбородки. Руки по-прежнему в карманах. Теперь они ждут его.

Кирилл, помимо воли оценивая опасность ситуации, не спеша подходит к ним. Вокруг по-прежнему никого и никаких подручных средств – ни огнетушителя, ни швабры, ни капельницы, которые можно использовать при возможном столкновении. Вот только стоит позабытая сестричкой тележка, на которой развозят лекарства.

Кирилл подходит к небритым почти вплотную. Конфронтации, кажется, не избежать. Настроены они серьезно.

– Че те надо, клистирная трубка? – цедит первый бандит. – А ну, пшел вон!

– Немедленно покиньте помещение, – твердо говорит Кирилл.

– А хо-хо не хе-хе? – ощеривается первый и делает шаг вперед. И тут же наносит удар, целя в лицо Кирилла: сначала правой, а потом тут же левой.

Кирилл не ожидает нападения – здесь, в его больнице, на его территории. Однако инстинкты боксера с двадцатилетним стажем срабатывают раньше, чем сознание. Он автоматически уклоняется от сдвоенного удара. Кулаки громилы пролетают мимо, только второй удар задевает по касательной щеку, и перстень бандита оцарапывает лицо. Кирилл роняет на пол пакет с конфетами и бьет. Годы тренировок и тут все решают сами, без участия сознания. Первый удар попадает в переносицу бандита, а второй влетает в солнечное сплетение. Противник тут же переходит в состояние грогги. Глаза его мутнеют, он плывет, на глазах превращается в мешок с трухой. «Я вырубил его!» – вспыхивает мгновенная радость в мозгу Кирилла.

Но остается еще второй. Тот издает короткий мгновенный рык – и вытаскивает из-за пазухи нож. Это настоящий тесак – длинный, с широким лезвием, заостренный на конце. Справиться с таким мудрено, будь ты хоть самим Майком Тайсоном. И тогда Кирилл кричит. Он вопит во все горло, на все отделение:

– Дежурный! Охрана! Здесь вооруженное нападение!

Второй бандит по инерции делает пару шагов в сторону Кирилла, но на его лице – растерянность. Врач отступает. Нащупывает стоящую у стены каталку для лекарств и обрушивает ее под ноги амбалу. Каталка падает с диким грохотом. Краем глаза Кирилл видит: из обеих палат, остающихся до конца коридора, высовываются лица больных. Одно из них – Татьянино, изумленное, испуганное. Сзади слышится топот ног и пронзительный женский крик, переходящий в визг:

– Это что еще такое?!

Кирилл принимает боевую стойку, он готов сразиться с бандитом – но тот уже дрогнул. Он прячет свой тесак в куртку. Хватает кореша, который оползает, прислонясь к стенке. Тянет его за собой.

Рядом пожарная лестница, и оба скрываются на ней. Хлопает дверь. Слышится перестук ног.

К Кириллу сзади подбегает Антоновна – пожилой дежурный врач. Всматривается в его лицо, говорит озабоченно:

– Кирюшенька, ты как?

– Нормально, – выдыхает Кирилл. Он дышит тяжело – в тридцать девять лет подобные эскапады не шутка.

А с другой стороны, от своей палаты, уже подходит она, Татьяна Садовникова. Улыбается ему. Говорит:

– Я так и думала, что ты рано или поздно появишься. Правда, вот не ожидала, что с таким грохотом.

* * *

Валерий Петрович пьет чай у себя на кухне и смотрит девятичасовые новости. Раздается звонок мобильника. Ходасевич, вздыхая, выключает звук у телевизора и нажимает на «прием». В трубке звучит взволнованный голос Тани:

– Они были здесь.

– Кто?

– Те бандиты. Якобы братья Воронцовы.

Отчим не в состоянии скрыть озабоченности:

– Ты в порядке, Танюшка?

– Да. У меня тут нашлись защитники. – По Татьяниному голосу слышно, что она улыбается. Кажется, рядом с ней в палате кто-то есть. Кто-то, приятный для нее.

– Зачем они приходили?

– Я не успела с ними поговорить, – хмыкает она.

– Но с тобой точно все хорошо? – тревожно повторяет отчим.

– Точно, точно. Я теперь под усиленной охраной, – радостно говорит она. А потом обрывает улыбку, и в ее голосе звучит озабоченность. – По-моему, эта парочка, отец и сын Птушко, решили перейти в наступление. Так что будь осторожней, Валерочка. Береги себя.

– Я заберу тебя из больницы. Прямо сейчас, – твердо говорит отчим.

– Не надо, – не менее твердо отвечает Таня. – Обо мне есть кому позаботиться. А завтра меня уже выписывают.

– Ты уверена, что тебе не нужна моя помощь?

– Сегодня нет. Точно нет. Может быть, завтра – чтобы отвезти меня домой. Но еще лучше не домой, а куда-нибудь в надежное место.

– Звони мне на мобильный в любое время.

– Хорошо. Пока. Я тебя целую. – Звучит сигнал отбоя.

Последние фразы Валерий Петрович произносит, глядя в окно.

Из окна его квартиры на первом этаже на тихой Сельскохозяйственной улице виден двор: милый, зеленый. Важно шествует серый кот. Полощется вывешенное на площадке белье.

Ходасевич всматривается. Да-а… А вот, кажется, и они. Одна из припаркованных во дворе машин ему незнакома. Она не соседская. Он никогда не видел ее раньше. Это новенький «Ниссан». Стекла затянуты черной пленкой. Окна наглухо закрыты. Но в машине явно кто-то есть: движок работает – значит, внутри включен кондиционер.

Валерий Петрович радуется, что быстро сумел обнаружить их. Да они не очень-то и маскируются. Считают его легкой добычей? «Ну, это мы еще посмотрим», – бормочет он про себя.

Ходасевич проходит в большую комнату. Ее окна выходят на противоположную сторону дома. Он внимательно смотрит наружу, не подходя к стеклу вплотную. Рядом с домом, пока он живет здесь, вырос настоящий лес: тополя и березы, давным-давно насаженные жильцами кое-как, в беспорядке, теперь вымахали выше крыши. За окном все тихо, только ветер шумит кронами деревьев – и ни единого следа человеческого присутствия. Без умолку трещат на вечерней зорьке птицы. Если бы кто-то был рядом, тон их щебетанья оказался бы совсем другим – тревожным.

«Дилетанты», – усмехается про себя Ходасевич. Ясное дело: наблюдение организовывал не самолично Птушко-старший. Даже он, семнадцать лет остававшийся без оперативной работы, не допустил бы подобной халатности.

Валерий Петрович прошел в коридор. Достал из встроенного шкафа чемоданчик с инструментами. Выудил из него отвертку. Вернулся в комнату, распахнул окно. Путь наружу преграждала решетка. Ходасевич взялся за один шуруп. Открутил. Потом – за второй. Пока справился с ним, весь взмок. Вернулся на кухню. Взял сигареты, деньги, паспорт, ключи. Включил на полную громкость репродуктор. Мимоходом взглянул в окно: тонированный «Ниссан» стоит на прежнем месте – неподалеку от подъезда.

Валерий Петрович вернулся в комнату. С третьим шурупом он справился быстрее – наверное, вернулся навык. Но больше применять обретенные способности не пришлось: решетка подалась. Теперь она была закреплена только на одной своей оси – сверху. Полковник взобрался на подоконник, отодвинул решетку, пролез в щель. Первый этаж был высоковат. Не раздумывая, Ходасевич прыгнул. Двадцать шесть прыжков с парашютом (пусть тридцать лет назад дело было) сыграли свою роль. Он приземлился мягко и бесшумно. Его, кажется, никто не заметил. Полковник встал на цыпочки, как мог приладил решетку на место и прикрыл окно.

Через десять минут он уже входил в метро. «Хвоста» за ним не было, но, пока ехал, он все равно постоянно проверялся, а один раз, на «Савеловской», резко сменил маршрут, неожиданно вбежав в поезд, уже закрывающий двери.

Через полтора часа Ходасевич открывал конспиративную квартиру. Он предвидел, что события могут развиваться самым неблагоприятным образом, и заблаговременно попросил у Олега Николаевича, своего нынешнего куратора, ключи.

В то же самое время.

Таня

Они расселись «официально»: Татьяна на своей койке, а Кирилл Евгеньевич – на стуле. Но ей очень хотелось, чтобы он пересел и ласково накрыл ее руку своей ладонью, а она бы – уткнулась ему в плечо…

Одного взгляда на доктора было достаточно, чтобы понять: ему тоже ужасно хочется отбросить все условности-официальности, обнять ее и зарыться ей в волосы…

Но только… стоит ли так спешить? Она ведь этого Кирилла совсем не знает.

– У меня к тебе есть одна просьба, – начала Таня. – Только я хочу, чтоб ты понял меня правильно…

– Я весь внимание, – кивнул Кирилл.

– Я ночью боюсь оставаться одна.

– Из-за этих двух придурков?

Татьяна кивнула.

– Это они избили тебя?

Снова кивок. Глаза ее наполнились слезами.

– Я не отойду от тебя ни на шаг, – заверил Кирилл. – Хочешь, останемся здесь, а хочешь, пойдем ко мне в кабинет. Надеюсь, со мной ты не будешь никого бояться. – Он усмехнулся и самоиронично добавил: – И меня бояться тоже не будешь.

Понедельник, вечер.

Валерий Петрович

Когда стемнело, Ходасевич все-таки вышел из конспиративной квартиры. Во-первых, чтобы осмотреться и наметить пути возможного отступления. Во-вторых, купить себе на ужин и на завтрак провизии – а главное, чаю и кофе. И – самое главное – позвонить из телефона-автомата подруге своей боевой молодости, ныне работавшей в газете «Курьер».

– Здравствуй, Леночка, солнце души моей, – поприветствовал он сорокапятилетнюю деловую женщину и тут же взял быка за рога: —У меня очень мало времени и весьма важное дело.

– Я уже привыкла, что ты звонишь мне только по делу, – печально вздохнула та. – Слушаю тебя, Валерочка.

– Пожалуйста, устрой мне встречу с Анжелой Манукян. Это срочно.

– Анжела Манукян? А кто это? – изумилась Леночка, довольно даже натурально.

– Это твой источник, – терпеливо сказал Ходасевич. – Через эту женщину ты получила документ, компрометирующий депутата Брячихина. Ту самую бумагу, что украли из сейфа моей падчерицы.

На другом конце провода воцарилась тишина: видимо, собеседница решала, какую ей избрать линию защиты. Может быть, все отрицать? Или, наоборот, во всем признаться?

– Валерочка, кто тебе про это рассказал? – вкрадчиво спросила Леночка.

– Ты сама.

По другую сторону провода раздался смущенный хохоток, а потом Лена проговорила:

– Н-да, правильно писали на советских плакатах: «В пьяном виде легко обнять своего классового врага». Чего только не ляпнешь. И ты всему поверил?

– Мне Манукян нужна по совсем другому делу, – поспешил заверить Леночку Ходасевич. – Оно к тому документу никакого отношения не имеет.

– Так я и поверила, – буркнула журналистка, выигрывая время.

– Ну, скажем так: почти не имеет.

– Если ты пообещаешь не говорить Анжеле, что ты знаешь о нашем с ней сотрудничестве… – осторожно начала Леночка.

– Обещаю, – прервал ее Ходасевич. – Торжественно обещаю и пламенно клянусь.

– Ну, ладно… – неуверенно произнесла Лена. – Я посмотрю, что можно сделать.

– Не «посмотрю», а ты сделаешь это сейчас. Немедленно.

– Я все-таки понимаю, – вздохнула журналистка, – почему ты, Валерочка, так и остался неженатым.

– Ну и почему же? – улыбнулся он.

Ходасевич понял: он победил, его просьба принята и Леночка действительно сделает все от нее зависящее, чтобы организовать ему встречу с Манукян.

– Ты жесткий. Резкий. Нетерпимый. Словом, натуральный мерзавец, – вздохнула собеседница.

– Со мной ты связаться не сможешь, – прервал ее полковник, – я позвоню тебе ровно через полчаса.

…Через полчаса, выйдя из гастронома с пакетами в руках, Ходасевич вновь позвонил Елене.

– Записывай, изверг рода человеческого, – вздохнула журналистка и продиктовала номер телефона. – Это мобильный Анжелы Манукян, и она будет ждать твоего звонка в течение ближайшего получаса.

– Как ты ей представила меня?

– Тем, кем ты и являешься. Полковником ФСБ на пенсии.

– Спасибо, – с чувством произнес Валерий Петрович. – Я тебе очень обязан. С меня ужин в ресторане.

– Видеть тебя не хочу, негодяй, – вздохнула Леночка и положила трубку.

Валерий Петрович улыбнулся и набрал номер Анжелы.

…Положительно, сегодняшний день был днем Ходасевича – потому как мало того, что он без особого труда разузнал телефон Анжелы, но и легко договорился с ней об очень скорой встрече: завтра утром, в десять, в ресторане «Донна Клара» на Малой Бронной.

Вторник, утро.

Валерий Петрович

В ресторане «Донна Клара» Ходасевич занял столик на двоих у окна. Заказал себе чашечку эспрессо. И стол, и стульчик оказались маленькими, неудобными: Валерий Петрович с трудом поместил свое грузное тело. Порция кофе тоже была издевательски крохотной.

В раскрытое окно в зал проникал шум утренних переулков: звуки моторов газующих от светофора машин, чириканье воробьев, реплики проходящих мимо людей. Анжела запаздывала.

Валерий Петрович чувствовал себя неуверенно – как и все время с тех пор, когда он начал разматывать эту историю. Ему представлялось, что он идет по зыбкой почве, по болоту и не знает, куда в следующий момент можно поставить ногу.

Это было совсем не похоже на его прежнюю, настоящую работу. Во время службы он всегда чувствовал за своей спиной поддержку: коллег, Центра, государства. Весь могучий СССР, ощетинившийся всеми своими ракетами, тогда стоял за спиной полковника. И Ходасевич всегда мог уповать на его помощь.

Теперь же полковник оказался один-одинешенек. И было непонятно, где враг и на кого из друзей он может рассчитывать. Любой неверный шаг – и он провалится в трясину. И не найдется никого, кто протянул бы ему руку. Но тем не менее идти все равно приходилось. Идти быстро и не очень понятно куда.

Быстрота – вот еще одно обстоятельство, которое его коробило. В былые времена службы в ПГУ[10] каждая операция, в которой он участвовал, по неспешности и вдумчивости напоминала партию в шахматы. Причем не просто шахматы, а скорее игру по переписке, когда твой ход от хода противника отделяют недели и месяцы и каждый шажок одной из фигур взвешивается, обсасывается, обмозговывается многочисленной командой. И только когда десятки людей взвесят и согласуют десятки возможных продолжений, игрок делает осторожный ход. А потом долго, очень долго ждет ответа…

Теперь словно чья-то рука смела с доски шахматные фигуры. И даже непонятно было, в какую игру полковнику приходится играть. Это фехтование? Или бокс? Или вообще бои без правил? Но, как бы игра ни называлась, действовать Ходасевичу требовалось быстро. Почти мгновенно. И не особо раздумывать. А рассчитывать – только лишь на одного себя.

…Анжела Манукян появилась в ресторане в четверть одиннадцатого. Прямо от входа она направилась к столику Ходасевича. Интересно, как она его узнала? Ей описала его Леночка? Или кто-то другой? Раздумывать было некогда.

Полковник привстал и пожал протянутую руку. Анжела была хороша. Жгуче-черные глаза, брови и волосы. И чувственный алый рот. Будь Ходасевич лет на пятнадцать моложе, он приударил бы за ней. Теперь у него не слишком много шансов. «Интересно, – подумал он, – что связывает ее с Птушко? Неужели только деньги?»

– Свежевыжатый апельсиновый и кофе, – скомандовала Анжела официантке и устремила свой взор на полковника. Внимательно и не скрываясь изучив его всего, от кончиков пальцев до залысин, она констатировала: – Вы хотели меня видеть. – И спросила: – Зачем?

– У моей дочери неприятности.

– У вас есть дочь? – без всякой заинтересованности, механически поинтересовалась Анжела.

– Точнее, не дочь, а падчерица, но это все равно. Татьяна мне ближе, чем дочь.

– Я ее не знаю. Какое я имею отношение к ее неприятностям? – подняла бровь Анжела.

– Вам придется выслушать меня.

Собеседница глянула на часы.

– У меня есть полчаса, – решительно проговорила она. – От силы минут сорок.

«Ничего она мне, конечно, не расскажет, – подумал Ходасевич. – Можно и не стараться раскручивать. Ладно, хорошо. Тогда пусть хотя бы доложит о нашей встрече старшему Птушко. Пусть он узнает, что я тоже многое знаю».

Официантка поставила перед Анжелой кофе и сок.

– Моя падчерица Татьяна Садовникова, – проговорил полковник, – оказалась объектом странного преследования… Началось все с того, что из ее сейфа на работе пропал важный документ…

Ничто не дрогнуло в лице Анжелы, и Ходасевич принялся рассказывать дальше: о публикации секретного документа в «Курьере»; о том, как Татьяну уволили с работы; об аварии на ночном шоссе Энтузиастов; о взрыве «Тойоты»; о наглых требованиях «братьев»; о том, как они избили Татьяну… Промолчал он лишь о Максе и его связи с Наташей и о ребенке, потерянном Таней. А потом поведал о скрытых телекамерах в его собственной квартире, и в доме у Тани, и даже в ее больничной палате и о том, как он обнаружил на территории больницы автобусик с группой наблюдения.

Анжела внимательно выслушала рассказ, попивая кофеек с апельсиновым соком. Когда Ходасевич закончил, она закурила длинную тонкую сигарету и холодно сказала:

– Я вам сочувствую, конечно. Но мне приходится повториться: при чем здесь я?

Валерий Петрович опустил голову.

– Я хочу одного. Чтобы все это прекратилось. Татьяна уже достаточно наказана. А значит, – голос у него предательски дрогнул («Не переигрываю ли я?»), – наказан и я. Не надо больше. Хватит.

– Непонятно, почему вы говорите все это – мне? – Анжела выпустила ровную и красивую струйку дыма, украдкой взглянула на золотые часы «Картье».

– Передайте вот эти мои последние слова, – глухо проговорил полковник, – вашему бойфренду.

– Это кому же? – Анжела изогнула бровь.

– Николаю Птушко, – твердо сказал Ходасевич. – Передайте ему, что хватит. Он отомстил.

– Счет, пожалуйста, – не отвечая, бросила Манукян проходящей мимо официантке. А потом, не дожидаясь чека, достала из портмоне двести рублей и кинула их на стол. Затем порывисто встала и неожиданно мягко предложила полковнику: – Пойдемте. Вы проводите меня.

Через минуту они вышли из ресторанчика. Ходасевич был удивлен таким поворотом событий. Анжела нацепила солнечные очки и тоном, не терпящим возражений, сказала:

– Мне на площадь Маяковского. Я хочу пройтись.

Она взяла Валерия Петровича под руку и повлекла его по Малой Бронной в сторону Садового кольца.

– Значит, вы почему-то считаете, – она искоса взглянула на него снизу вверх (солнце отражалось в ее черных очках), – что всю эту историю с вашей падчерицей подстроил мой любовник?

– У меня есть основания так полагать, – твердо проговорил Ходасевич.

– Какие?

– У него имеется мотив.

Анжела шла очень близко к нему, они шагали в ногу, ее ладонь мягко лежала на его предплечье, и прикосновения ее груди к его плечу зачем-то дразнили его. Что-то неуловимо переменилось в ее отношении к нему, он это почувствовал.

– Какой же у Птушко может быть мотив? – поинтересовалась она.

– Я же говорил: месть.

– Кому?

– Мне.

– Вот как? Что же вы ему сделали?

– Мы служили вместе. И были друзьями. Но я оборвал его карьеру. Это было давно.

– Вы написали на него донос? – изогнула она бровь.

– Нет.

– Выступили против него на партсобрании?

– Нет. Все было сложней и запутанней. Я не хотел бы рассказывать.

– Понимаю-понимаю, – усмехнулась она. – Тайны разведки.

Они шагали под сенью старых дерев, вдоль новой ограды Патриарших прудов.

– А при чем здесь ваша падчерица? – поинтересовалась она.

– Не знаю. Возможно, он, Николай, решил, что Татьяна, – полковник болезненно усмехнулся, – моя самая болевая точка.

– Когда это случилось? – спросила Анжела. – Я имею в виду, ваша с ним ссора?

– Давно. Почти двадцать лет назад, – откровенно признался полковник.

– И вы думаете, что все эти годы Николай копил на вас злобу?

– А что мне остается думать?

– Но если он такой мстительный – почему же он не пытался отомстить вам раньше? И взялся только сейчас?

– Возможно, из-за его сына, – мотнул головой Ходасевич.

– А при чем здесь сын?

– При том, что у сына Птушко тоже появились основания ненавидеть нашу семью. Поэтому, я предполагаю, старший Николай и взялся отомстить. За себя и за сына.

– Все сложно, – задумчиво проговорила Анжела. – И зыбко. И совершенно бездоказательно.

– Я знаю. Но я и не хочу ничего никому доказывать.

– А чего вы хотите?

– Я хочу, чтобы нас с Татьяной оставили в покое. Я хочу перемирия. На любых условиях.

– Значит, вы хотите, чтобы я стала парламентером? И отнесла Птушко-старшему ваш белый флаг?

Анжела внимательно смотрела на Ходасевича снизу вверх. Выражения ее глаз было не разглядеть под черными очками, и утреннее солнце бликовало на непроницаемой поверхности линз.

– Можете считать и так, – кивнул полковник. Он не чувствовал себя униженным. Ему было совершенно наплевать на гордость, когда его Татьяна находилась в опасности.

– Но вы не поняли самого главного, – неожиданно проговорила Анжела.

Пруд кончился, они приближались к Садовому кольцу и пересекали по диагонали тихий перекресток Бронной с Ермолаевским переулком.

– Чего же я не понял? – переспросил полковник.

– Почему он затеял все именно сейчас. И еще вы не поняли – при чем здесь скрытые камеры.

Сказать, что полковник удивился, означало сказать мало.

– Что это значит? – спросил он намеренно холодным тоном.

– Я знаю, в чем тут дело.

– Вы?!

– Еще бы! Николай мне доверяет.

Они шли теперь по внутренней стороне Садового кольца в сторону Тверской. Здесь было намного больше машин, и прохожих, и суеты.

– Мне с самого начала была не по душе эта затея, – проговорила Анжела. – С того дня, как приехал Брайан.

– Кто это – Брайан?

– Продюсер. Из Австралии. Как его фамилия, не помню. Что-то польское. Складовски, Соколовски… Он давний партнер Николая.

– При чем здесь Брайан? – нахмурился Ходасевич.

– Это его идея. Он приезжал к нам зимой. У них с Колей были переговоры. А потом мы принимали его на даче. Пировали втроем: он и мы с Николаем. Мы жарили шашлык, хорошо выпили, и вдруг Брайан говорит: у меня, фолкс, есть грандиозная идея. Идея на миллион долларов. Даже на сто миллионов.

Анжела с полковником по-прежнему шли в ногу, плечом к плечу, словно два заговорщика. «Почему она мне все это рассказывает? – мелькнуло у Ходасевича. – Здесь что-то не так».

– Естественно, Коля клюнул, спросил Брайана: какая такая идея? Тот говорит: у вас в стране, как и у нас, популярны «реалити-шоу»… Вы знаете, Ходасевич, – прервала себя Анжела, – что такое «реалити-шоу»?

– Знаю, – кивнул полковник. – «За стеклом», «Дом», «Голод». Но я их не смотрю.

– Я тоже. Но пипл хавает! Еще как хавает. Рейтинги зашкаливает… Так вот, – продолжала она рассказ, – Брайан тогда задал риторический вопрос: а почему «реалити-шоу» снимают, когда все участники ЗНАЮТ, что они «за стеклом»? Почему нет ни одной программы, где человек НЕ ЗНАЛ бы, что его снимают? С ним происходят разные приключения, а он не понимает, что все подстроено. И не знает, что каждый его шаг записывается на пленку.

Ходасевич, слегка ошеломленный услышанным, кивнул:

– Было и такое. «Шоу Трумана».

– Но то кино! А в реальной жизни?!

Полковник уже многое стал понимать. Он для порядка возразил:

– А как же прайвеси? Право человека на частную жизнь? От каждого нужно согласие на то, что его снимают. Хотя бы задним числом.

Манукян кивнула:

– Именно так Николай и ответил Брайану. А тот засмеялся: а много ли у вас, в России, соблюдается прав человека? И кому какое дело в моей, скажем, Австралии до нарушений прав какого-то там русского? К тому же, сказал он, имеется Интернет. В сети вообще сам черт не разберет, что снято легально, а что – нет. И кому, спрашивается, объект, попавший на пленку, будет подавать иск? Сайту, зарегистрированному на Коста-Рике на подставное лицо? Да что он, этот несчастный, вообще сможет доказать?

– Значит, ваш любовник решил заняться этим бизнесом… – уточнил полковник.

– Да!.. Решил! И Брайан дал ему на съемки откровенного «реалити-шоу» – шоу, где герой бы НЕ ЗНАЛ, что он под прицелом камер, – триста тысяч долларов. Он сказал, что забота Николая – только производство. А со смонтированным фильмом он, Брайан, уже будет поступать по своему усмотрению. Он возьмет на себя распространение, рекламу и все возможные иски… Короче, мой Николай загорелся этой идеей… Такого еще не было в истории телевидения… Ну а дальше, – оборвала себя Анжела, – дальше вы, Ходасевич, практически обо всем знаете сами.

– Подожди-подожди, – полковник невольно перешел на «ты», – значит, все это: и избиение Татьяны, и авария, и взрывы – придумано просто ради шоу? Ради картинки на экране?

– Именно, – кивнула Манукян.

– Но это же – статья! Даже целый ряд статей УК!

– А кто сможет доказать? – лениво усмехнулась Анжела.

– Почему решили выбрать именно Татьяну?

– Ну, я ее саму не видела, но говорят, что она фотогеничная. Как сказал мой Николаша, «сексапил, сиськи и все такое». Был, вероятно, у него какой-то тайный кастинг. Ну, и ваша Татьяна подошла. Так что гордитесь. Но выбрали ее не только поэтому. А еще и за то, что именно она – вы правильно догадались! – оказалась дочерью его врага. Вашей то есть дочерью. Или как там – падчерицей? Ну, не важно. Все равно вы ее любите больше всех на свете.

– Он полоумный, этот ваш Николаша, – уверенно произнес полковник.

– Я тоже так думаю, – кивнула, коротко хохотнув, Анжела. Остановилась и полезла в сумочку за сигаретами. Достала, прикурила. Выпустила струйку дыма. Они стояли, друг против друга, посредине широкого тротуара. – Вот так оно все и началось… – подытожила она. – И закрутилось… Но, – она сняла очки и посмотрела прямо в глаза полковнику своими твердыми черными глазами, – если вы, Ходасевич, хоть слово кому-то обо всей этой истории расскажете – вам не жить. Я даже Николашу ни о чем просить не буду. Мои же собственные охранники удавят вас своими руками.

– Тогда зачем вы мне все рассказали?

– Потому что вы мне нравитесь, Ходасевич, – обезоруживающе ответила Анжела. – Вы такой же, как Николай, – только гораздо лучше.

И она вдруг порывисто потянулась к нему и поцеловала в губы. Потом сама же оттолкнула и проговорила:

– Дальше меня провожать не надо. Прощайте.

Она развернулась и быстро-быстро пошла в сторону Маяковки. Полковник оторопело смотрел ей вслед.

Затем он тряхнул головой, отгоняя наваждение, и по залитому солнцем тротуару подошел к обочине. Поднял руку, призывая такси. Остановилось сразу два частника, один за другим. Ходасевич намеренно не сторговался ни с первым, ни со вторым. И лишь когда подъехала третья машина, он уселся на переднее сиденье и бросил:

– В Новогиреево. Восемнадцатая горбольница. Пожалуйста, побыстрее.

Вторник, день.

Таня

Валерий Петрович подъехал на частнике к заднему двору клиники (этим путем Таня убегала после того, как привезла в больницу раненого наркомана).

Таню вывели из корпуса двое: Кирилл Евгеньевич и больничный охранник-мордоворот с резиновой дубинкой на поясе. Кирилл бережно поддерживал девушку под руку, а охранник так и рыскал глазками по сторонам в поисках возможной опасности. Мобильными телефонами на всякий случай не пользовались: о встрече с отчимом условились еще вчера, когда он позвонил из автомата в кабинет Кирилла Евгеньевича.

На прощание Таня поцеловала Кирилла в щеку. Поцелуй получился нежным и многообещающим. Доктор долго еще чувствовал на своей щеке ее губы.

Они о многом успели поговорить сегодня ночью и многое узнали друг о друге, но этот поцелуй был их первым прикосновением друг к другу. Потом Таня села на заднее сиденье машины, весело улыбнулась, помахала в окошко рукой – и Кирилл при этом не знал: а может быть, он видит ее в последний раз?

Хотя Таня и обещала ему, что позвонит, «когда все кончится», Кирилл не был уверен, что она это сделает. Он так и не понял, кем он был для Татьяны. Палочкой-выручалочкой, которую используют в трудную минуту, а потом зашвыривают в дальний пыльный угол? Или все-таки кем-то большим – не зря же ему казалось, что он знает Таню уже давно, чуть ли не с раннего детства?

Такси отъехало по пустынному переулку, охранник утопал, а Кирилл Евгеньевич еще долго зачем-то смотрел вслед машине – будто бы ожидал, что она, как в старых фильмах, остановится, и оттуда выскочит Татьяна, и подбежит к нему, и бросится на шею, и поцелует перед разлукой – жарко, по-настоящему… Но ничего подобного не случилось, авто уехало в перспективу тенистого переулка, а потом свернуло за угол.

Вторник, среда, четверг.

Таня и Валерий Петрович

Отчим поселил Татьяну на той же конспиративной квартире в Отрадном, где скрывался сам, и в последующие три дня она покидала убежище всего единожды: как вернулись из больницы, вышла и купила продуктов. Тогда же она позвонила из автомата (как и просил Валерий Петрович) журналисту Димке Полуянову.

Полуянов явился к вечеру. С собой привез целый арсенал. Во-первых, подогнал Татьяниного любимца «пёжика» – его поставили под окном. Во-вторых, притащил самый современный сканер и фотопринтер. И еще цифровой фотоаппарат с комплектом разномастных объективов.

– Просил-умолял в редакции, чтоб дали, – пробурчал Полуянов. – Стоит аппаратура больше десяти «зеленых» штук. Так что под вашу, Валерий Петрович, ответственность. А то я эту гражданку, – он кивнул в сторону Татьяны, – знаю.

Таня, хоть и слегка обиделась на Димку за «гражданку», ругаться с ним не стала: была ему благодарна, что выручил.

Полуянов оказался не единственным человеком, перед которым рассекретили убежище. В тот же день приезжал молоденький румяный паренек – лейтенант из Агентства правительственной спецсвязи, как пояснил отчим, – и привез два каких-то приборчика непонятного назначения. Поужинал вместе с ними, запал на Таню, глядел на нее во все глаза, краснел – а потом, по просьбе отчима, научил ее пользоваться аппаратами. Первый, оказалось, служил для того, чтобы отыскивать в квартире «жучки» («жучков» не нашлось). Второй прибор предназначался, чтобы глушить – в радиусе до пятидесяти метров! – мобильные телефоны. На что им с Валерием Петровичем понадобился такой аппарат, отчим не сказал.

Как ни молила Таня отчима, чтобы тот позволил им вызвать специалиста по компьютерной графике, Валерий Петрович остался непреклонен. На все ее просьбы ответствовал:

– Ты – девочка молодая и компьютерно грамотная. Разбирайся сама.

Вот и пришлось Татьяне самолично ночь напролет штудировать тысячестраничный талмуд под названием «Использование Adobe Photoshop 7», а после судорожно осваивать практически незнакомый ей «Фотошоп».

Валерий Петрович каждое утро уходил куда-то совсем рано, а возвращался поздно. И сразу заваливал Татьяну работой, над которой она засиживалась до рассвета. Ложилась она, когда отчим уже пил свой утренний кофе, а потом еще от напряжения долго не могла уснуть…

* * *

Чем занимался ее отчим в остальное время, Татьяна так и не знала.

Ночами напролет она сидела за компьютером и на практике осваивала программу «Фотошоп».

Так и прошли три дня…

* * *

В один из этих дней Наталья Соколова, бывшая Татьянина секретарша, покидала рекламное агентство «Пятая власть» в половине седьмого вечера. С тщательно продуманным макияжем, в элегантнейшем костюмчике, в туфлях с иголочки – такие новенькие, что аж скрипят, – она собиралась прогуляться по Тверской. Сначала она пройдется по магазинам, потом выпьет коктейль где-нибудь в открытом кафе, а дальше… дальше посмотрим, как карта ляжет. (Наталья совершенно не сомневалась, что для нее, молодой, красивой и шикарно одетой, карта может лечь очень хорошо.)

Она летящей походкой мчалась по направлению к Тверской, когда к ней подошел незнакомый, грузный, немолодой мужчина.

– Вы – Наташа Соколова, – сказал он утвердительно, радушно улыбаясь.

– Да, – ответила она удивленно, – но я вас не знаю.

– Макс просил вам кое-что передать.

– Макс?

– Да, Максим Мезенцев.

– И что же?

– Вы знаете, неудобно на улице, – сказал толстяк, лучась добродушием. – Может, мы зайдем в кафе? Выпьем по чашечке кофе. – И добавил торопливо: – Я угощаю.

Поход в кафе с милым толстяком не предвещал никакой опасности, и Наталья дернула плечиком:

– Пошлите. – И тут же поправилась: – В смысле – пойдемте.

Да и кафе как раз оказалось рядом – тихое и недорогое, Наташа давно хотела в него заглянуть, но все как-то повода не было.

Они вошли в зал и устроились за столиком у окна. Наталье не очень понравилось, что толстяк сел не напротив нее, а рядом, отгородив своей тушей пути к отступлению. Ну да ладно. Если что, она живо его призовет к порядку.

Она окинула взглядом зал. Больше никого в заведении не было, если не считать двух основательно нагрузившихся мужчин, пьющих водку под шашлык.

Валерий Петрович (а это был, разумеется, он) заказал официантке два кофе.

– Может быть, чего-нибудь еще? – лучась, спросил он у Наташки.

– Нет, спасибо, – холодновато ответила она и перешла к делу: – Так что же просил передать мне Макс?

– Ваш любовник Макс, – вдруг раздельно и весомо (и потому страшно) произнес полковник, – во всем сознался.

Наталья в первый момент даже не поняла, о чем речь, а ее собеседник добавил:

– Он рассказал, как вы по его просьбе украли из сейфа компании конфиденциальный документ.

Наташку, когда до нее дошли эти слова, сначала в жар бросило, потом в холод, а затем она, уже не вполне владея собой, прошептала:

– Не понимаю, о чем речь…

– Прекрасно вы все, Наташенька, понимаете.

Официантка поставила перед собеседниками чашки с эспрессо и отошла, теряясь в догадках, что происходит. Если этот толстяк кадрит девушку, то почему они ограничились кофе? А может, это отец отчитывает нерадивую дочь? Вон она, бедняжка, бледнеет и чуть не плачет.

– Чтобы у вас не оставалось никаких иллюзий, – заявил полковник, когда официантка отошла на почтительное расстояние, – относительно того, что я знаю все, могу вам предъявить кое-какие документы.

Толстяк полез в свой кейс и вынул оттуда несколько полиэтиленовых файлов.

– Вот это, – положил он на стол первый – исписанный рукописный листок, – оригинал документа, который вы вытащили из сейфа в кабинете Садовниковой. На нем обнаружены отпечатки пальцев нескольких человек. В том числе эти. – И толстяк выложил увеличенную копию чьего-то дактилоскопического узора.

Наталья завороженно смотрела на него.

– Далее. Обследование сейфа подтвердило, что на внутренних его поверхностях имеются пальцевые отпечатки двух человек. Одни принадлежат Татьяне Садовниковой. Другие – вот они. – И полковник открыл еще один узор. Положил рядом с первым. – Как видите, картинки совпадают.

Наталья сидела ни жива ни мертва.

– Далее. На ключах от сейфа имеются отпечатки Садовниковой, что вполне естественно, – мерно говорил полковник. – Плюс еще одни. – На стол лег третий узор. – Они те же самые, что на сейфе и на документе.

На Наташку накатила внезапная тошнота и безумная слабость.

– И, наконец, следующие пальчики. – Ходасевич достал четвертую картинку и положил поверх первых трех. – Они принадлежат лично вам.

Наталья тяжело дышала и смотрела на дактилоскопические узоры с ужасом.

К столу стала приближаться официантка.

– Отойдите! – рявкнул на нее, не глядя, толстяк.

А когда она обиженно удалилась, спокойно продолжил:

– Все эти пальчики – с документа, с ключей из сейфа – принадлежат лично вам – Наталье Соколовой, восемьдесят второго года рождения, проживающей по адресу: Москва, Таллинский бульвар, сорок семь, квартира два. Какой же вывод мы можем сделать из данных неопровержимых улик? Главный: что документ из сейфа Садовниковой украли вы. И совершили кражу по просьбе Максима Мезенцева, вашего любовника. Украли для того, чтобы досадить Садовниковой. Максим, кстати, как я уже сказал, во всем признался – так что ваше признание мне, откровенно говоря, совсем не нужно.

Полковник спокойно и буднично собрал со стола фотографии и сунул их в портфель. Одним глотком допил кофе.

– Кто… вы? – прошептала секретарша.

– Я Хэмфри Богарт.

– В смысле? – пробормотала не слишком образованная Наташка.

– Я частный детектив. Сыщик. – Ходасевич уставился на нее тяжелым взглядом.

– Что… вы… собираетесь делать… дальше? – пролепетала она.

– Вы хотите знать, предам ли я эти материалы огласке? Возможно. – Пауза. Еще один тяжелый взгляд. – Но возможно, и нет.

– Что я вам должна? Должна делать?

«Сейчас он назовет сумму. Или скажет, чтобы я ему отдалась».

– Ничего, – проговорил толстяк. – Почти ничего. Вы просто завтра придете к своему шефу – Теплицыну – с заявлением об увольнении по собственному желанию. Сошлетесь на срочные семейные обстоятельства. И больше вы никогда не приблизитесь ни к «Пятой власти», ни к Садовниковой.

– И это все? – недоверчиво спросила Наталья.

– Все, – кивнул Ходасевич.

– Вы не передадите эти материалы Теплицыну?!

– Нет.

– Почему?

– Мне это не нужно.

– И в милицию не заявите?

– Милая барышня, если бы я хотел сдать вас милиции, вы бы сидели уже не здесь, не за чашкой кофе, а в комнате для допросов. Вас бы приковали наручником к батарее и разговаривали бы совсем иначе.

– Я… Я не знала, что все так получится… – прошептала Наталья. Она была готова разреветься. – Я думала, это как игра… Я полагала, потом Макс вернет документ на место…

– А вот это меня совершенно не интересует, – холодно произнес полковник. – Итак, мы договорились. Завтра вы идете к Теплицыну и увольняетесь. Это самый лучший для вас выход. А я с вами, Наталья Соколова, больше никогда не увижусь. И могу вас заверить: этими вашими пальчиками шантажировать вас никогда не буду.

– Какие у меня гарантии?

– А что мне с вас взять? – усмехнулся Ходасевич. – Вы были и, видимо, на всю жизнь останетесь посредственной секретаршей. Это ваш потолок.

Полковник встал и дал возможность Наталье выйти.

– Ступайте. За кофе я уплачу.

Она неловко пролезла через стулья и рванула к выходу. Выбегая из дверей, она испуганно оглянулась. Полковник уже не смотрел на нее и, вальяжно развалившись на стуле, раскуривал сигарету.

…Разумеется, Наташка не знала, да и не могла знать, что отпечатки пальцев, предъявляемые ей «частным сыщиком», – чистейшей воды блеф.

Никто не проводил дактилоскопической экспертизы ни с документом (да и не было в руках Валерия Петровича этого документа!), ни с сейфом, ни с ключами. Никто и ниоткуда не добывал ее собственные «пальчики» – да Наталья и не ведала, как они в точности выглядят. Все эти улики, предъявленные полковником секретарше, минувшей ночью состряпала Татьяна на компьютере.

Блеф удался.

Когда Наташа скрылась за дверью, Валерий Петрович кликнул официантку:

– Пожалуйста, еще кофе. И сразу – счет.

Официантка холодно кивнула и пошла к бару. Она так и не поняла, что же на самом деле только что происходило между этими двумя посетителями, и теперь терялась в догадках.

* * *

В тот же вечер из автомата полковник позвонил дизайнеру рекламного агентства «Пятая власть» Родиону Щапову.

– Да-да, – внушительно промолвил тот в трубку. Голос у него был таким же красивым, как и он сам.

– Родион, – проговорил Ходасевич, – мы с вами встречались по поводу кражи документа из сейфа Садовниковой.

– Да, – ответил тот упавшим голосом.

– Так вот, дело закрыто. Мы знаем, кто его похитил.

– Я тоже. Его украла Садовникова.

– Ответ неверный.

– А кто?

– Вы узнаете об этом завтра.

– Как я узнаю?

– Одна из сотрудниц вашего отдела завтра будет уволена.

– Одна из сотрудниц? – задумчиво произнес Родион. – Значит, Полинка? Или Наташка? Больше никого вроде и не осталось.

– Не гадайте. Завтра все узнаете. И еще. О матушке вашей я постараюсь позаботиться. Я своих слов на ветер не бросаю. Прощайте, Родион. Мы с вами больше никогда не увидимся.

* * *

Из той же кабинки Валерий Петрович позвонил другому абоненту. Ею была копирайтер, напарница Щапова, – Полина Павленко. Ей Ходасевич сообщил ровно ту же самую новость, что и Родиону: «Один из сотрудников вашего отдела завтра будет уволен. Знайте за что: это именно он украл документ».

Напоследок полковник сказал Полине примерно то же, что и Родиону:

– Больше вы, Полина, никогда меня не увидите и ничего обо мне не услышите. Наше сотрудничество закончено.

Но при этом добавил:

– И последнее: простите меня и моих коллег.

– За что?

– За ту ночную сцену. И за наркотики. Понимаете, я был убежден, что документ украли вы. Я, к счастью, ошибся. Так что еще раз извините. И всего вам хорошего.

«Обычно секретные агенты не извиняются, – подумал он, повесив трубку, – но этой Полине еще, возможно, работать вместе с моей падчерицей».

* * *

И третий звонок совершил Танин отчим из того же автомата. Он набрал сотовый номер генерального директора компании «Пятая власть» Андрея Федоровича Теплицына.

– Это вас беспокоит Ходасевич Валерий Петрович, отчим Татьяны Садовниковой.

Теплицын усмехнулся:

– Да, мистер Ниро Вульф. Наслышан о вас. Ну что, удалось вам раскрыть дело?

– Надеюсь, что удалось.

– Да что вы говорите! – Насмешка в голосе Теплицына переросла в откровенную издевку.

– Пока могу сказать вам одно: я выяснил, кто украл документ из сейфа.

– И кто же?

– Один из сотрудников отдела Садовниковой.

– Фамилия, имя?

– Завтра этот товарищ придет к вам с заявлением об увольнении. Прошу вас отпустить его с богом и не применять к нему никаких санкций. Это было главным условием его признания.

– Кто он? – В голосе Андрея Федоровича послышался металл. – Имя!

– Ну, хорошо, если вы настаиваете, – вздохнул Ходасевич.

Он вытащил из внутреннего кармана пиджака телефон, выбрал опцию «Диктофон» и нажал на «воспроизведение». Приставил диктофон к трубке.

– Я не знала, что все так получится… – полилось оттуда.– Я думала, это как игра… Я полагала, потом Макс вернет документ на место…

Полковник выключил диктофон и спросил:

– Вы узнали голос?

– Боюсь, что да, – вздохнул Теплицын. – Кто такой Макс?

– Любовник этой особы. И одновременно ухажер моей Татьяны. Теперь вы понимаете, что у барышни был мотив?

– У женщины всегда найдется мотив, чтобы уничтожить другую женщину, – усмехнулся Теплицын.

– Не могу с вами не согласиться, – галантно проговорил полковник. – А со своей стороны могу подтвердить, что признание эта особа сделала в здравом уме и не под пытками. И я прошу вас не нарушить мое обещание, данное этому человеку.

– Хорошо, – вздохнул Андрей Федорович. – Выгоню ее, и дело с концом. Да и что с этой козы возьмешь? Не убивать же ее.

– И еще, – вздохнул Валерий Петрович. – Вы доверяете вашей охране?

– К чему этот вопрос?

– Можете не отвечать. Но у меня есть данные, что в «Пятой власти» могут быть установлены камеры скрытого видеонаблюдения. Скорее всего, в кабинете Татьяны.

– Откуда сведения? – отрывисто поинтересовался Теплицын.

Ходасевич проигнорировал его вопрос.

– Так что советую вам как следует проверить ваш особняк. Со своей стороны могу порекомендовать опытного специалиста.

– Спасибо. Специалиста я найду сам, – отрезал Теплицын.

Пятница, вечер

Анжела бросила на себя последний взгляд в зеркало. Все-таки она чертовски хороша. Черные глаза, черные брови, иссиня-черные волосы. Чувственные, в бабушку, полные губы. Большая грудь, осиная талия, длинные ноги. Алые губы и черные глаза оттеняет блузка розового цвета – самого модного в этом сезоне, ее дополняют темно-розовые брюки. И черные босоножки от «Босса» на высоких каблуках.

Анжела глянула на золотые часики: ой, она уже опаздывает. А по столичным пробкам – так опоздает наверняка. Она вылетела из квартиры, захлопнула дверь.

Лифт отвез ее прямиком в подземный гараж.

Машина радостно мигнула, когда она щелкнула пультом центрального замка.

Уже за все это – обставленную квартиру-»двушку» почти в центре Москвы, подземный гараж, новенькую машину – можно уважать папика. Почти даже любить его. Несмотря на то, что от него неприятно, по-старчески, пахнет и он иногда выпивает без меры и бывает занудным и въедливым. Зато папик никогда не заставляет ее заниматься сексом, если она не хочет. И Анжела, в отличие от множества своих подруг и коллег, может жить припеваючи, нигде не работая, – просто порхать прихоти ради из редакции в редакцию. Да и потом, папик – это только начало. Ее первая ступенька по лестнице, ведущей в светлое будущее.

Анжела завела мотор – движок сыто и солидно загудел. Она включила первую передачу и выехала из подземного гаража своего нового блатного дома на улице Правды. Отсюда и до центра недалеко, и множество редакций под боком – от старорежимного «Огонька» и «Здоровья» до новомодной «Бурды». Всегда можно зайти к подружкам кофе попить, языком почесать. А может, даже и слить (а то и продать) знакомым журналерам компромат по заданию папика. Правда, сейчас, под вечер, Анжела направлялась ни в какую не в редакцию. Она ехала развлекаться.

Выворачивая из гаража налево, в сторону Ленинградского проспекта, Анжела не заметила, как от тротуара вслед за ее «Рено-Меган-2» отваливает какая-то небольшая красная машина.

За ней следили уже несколько дней, но она ничего не замечала.

Она даже и предположить не могла, что кому-то это может понадобиться.

* * *

– Але, привет.

– Привет, дорогая.

– Ну, все в порядке. Она выехала.

– Давай, дорогая. Действуй.

Вздох в трубке, а затем звучит Татьянин голос – слышно, что она изо всех сил старается бодриться:

– Постараюсь.

– Все будет хорошо, – ласково проговорил Ходасевич. – У тебя получится.

– Ладно, ладно.

– И, пожалуйста, береги себя.

* * *

На Ленинградке Анжела повернула в сторону центра. Машин было мало: сегодня пятница, и все едут в обратную сторону, на дачи. А по ее маршруту никаких пробок – всего лишь, как говорят по радио, «плотное рабочее движение». Довольно быстро Анжела проскочила площадь Белорусского вокзала, а затем и Маяковку. Машины по Тверской ехали, пусть со скоростью двадцать километров в час, однако же ехали, а не стояли вмертвую. «Этак я и вовремя на месте буду», – подумала она. Папик не любил опозданий, но тут уж ему пришлось смириться с ее поведением: она являлась на свидания в тот момент, когда ей хотелось и когда у нее получалось.

Чуть-чуть не доехав до Пушкинской площади, Анжела сбросила скорость и, нарушая правила, свернула под «кирпич» в огромную арку сталинского дома, в Малый Палашевский переулок. Владелец «Мерседеса», выползающего навстречу из-под арки, сначала обиженно загудел, но потом разглядел сквозь лобовое стекло ее – полногубую, чернокудрую – и сделал ручкой, посторонился. Так она и проползла в переулок. Теперь ей было совсем недалече: в клуб «Целина» в Малом Козихинском. Там сегодня праздновали премьеру очередного полнометражного фильма компании «УТВ-Кино». Клуб этот – владение папика, и все подъезды к нему были ей известнее, чем дом родной.

Анжела притормозила перед пересечением Палашевского переулка с Сытинским тупиком. Близоруко щурясь, посмотрела направо-налево: нет ли встречных или попутных. И в этот момент вдруг ощутила сильнейший удар сзади. Раздался железный грохот. Ее бросило вперед, на руль (она никогда принципиально не пристегивалась – чтоб грудь не сдавливало). Через секунду ошеломления Анжела поняла, что случилось: в багажник ее машины кто-то въехал. На смену недоумению пришел гнев.

Анжела выскочила из авто. Так и есть. Сзади, в такой стильненький багажник ее машинки, врубилась маленькая красненькая иномарочка. За рулем – молоденькая блондинка. Лицо перекошено от страха. Руки судорожно вцепились в руль. Но ее поганенькой машинке – хоть бы что, а у Анжелиной новой «реношки» – весь зад всмятку, и стекло от фонарей по всей проезжей части разлетелось.

– Ах ты, сучка плюгавая! – закричала Анжела на блондинку через открытое окно ее тарантаса (у девчонки даже на авто с кондиционером денег не нашлось). – Ты что, окосела, падла?! – Анжела ничуть не стеснялась в выражениях, и никакие прохожие были ей не указ. – Не видишь, шмакодявка, куда рулишь?!

А блондинка вместо полноценного скандала только и смогла что проблеять:

– Простите. Я виновата. Давайте вызывать ГАИ. У меня есть страховка.

* * *

Не поздно и не рано, а в самый раз, в пятнадцать минут восьмого, полковник Ходасевич переступил порог ночного клуба «Целина». Здесь проходил прием по случаю премьеры художественного фильма «Солнце светит не всем». Приглашены были (как сообщалось в заметке в газете «Коммерсантъ») «видные деятели кино и смежных искусств».

Охранник лениво глянул на приглашение Ходасевича. Другой поводил металлоискателем вокруг полковника, третий деловито бросил: «Откройте портфель». В новом маленьком кейсе полковника не оказалось ничего, кроме бумаг и фотографий, упакованных в непрозрачные файлы.

«Проходите», – проговорил охранник, изобразил подобие улыбки и занялся следующим в очереди.

Войдя в клуб, Ходасевич мысленно воздал должное современному развитию печатного дела на Западе (как писали Ильф и Петров). То, над чем раньше корпели несколько лабораторий и целая спецтипография КГБ, нынче оказалось возможным изготовить в домашних условиях. Он также не мог не порадоваться по поводу высокой обучаемости и компьютерной грамотности падчерицы, сделавшей документ. Ее хитрость и смекалка тоже сыграли свою роль. Танюшка обзвонила пару десятков типографий – от имени менеджера из компании УТВ, – прежде чем нашла ту, где печатали приглашения, а потом убедила выслать ей по электронной почте образец, «чтобы внести незначительные изменения».

Теперь бы еще ее водительское мастерство не подкачало. А Анжела ее не узнала. Не дай бог – вдруг Птушко-старший демонстрировал ей отснятые видеоматериалы? Хотя, зная своего бывшего коллегу и его комитетскую выучку, предполагать последнее было довольно сложно… Однако все равно за Татьяну Ходасевич волновался куда больше, чем за себя самого.

– Николаша!.. У меня беда.

– Что еще случилось?!

– Какая-то коза впилилась в мою машину!

– Ты в порядке?

– Я-то да, а вот багажник у «реношки» всмятку!

– Помощь нужна?

– Чем ты тут теперь поможешь!

– Давай я тебе Василия пришлю.

– Да на фиг мне твой Василий сдался!

– Перетрет с этой бабой.

– Ой, я тебя умоляю! Давай останемся, – усмешка, – в правовом поле.

– Это как? – Он тоже ухмыльнулся.

– У нее машина застрахована, у меня тоже. Мы вызвали ГАИ. Наверное, скоро подъедут эти продавцы полосатых палочек. Так что веселитесь пока без меня.

– Валера! – Голос Татьяны в трубке звучал ликующе. Казалось, чувствует она себя великолепно, и по ее довольному тону он сразу понял: у нее все получилось.

«Татьяну хлебом не корми, – подумал Ходасевич, – дай только что-нибудь учудить. Жить в спокойствии она не может и чувствует себя как рыба в воде, лишь когда с ней что-то происходит».

– Валерочка! Все в порядке! – продолжала весело Таня. – Я в нее впендюрилась! Так что мы сидим, загораем, ждем ГАИ.

Валерий Петрович в ходе разговора продефилировал в дальний угол клуба – туда, где было совсем мало людей и его разговор не могли подслушать ни Птушко, ни его прихвостни.

– А она там тебя случайно не слышит? – озабоченно спросил отчим.

– Нет, ну что ты! Я окна позакрывала.

– Ты не пострадала?

– Нет, все замечательно. «Пёжик» тоже почти цел. – Таня захлебывалась от возбуждения. – В общем, все прошло, как ты учил. И два часа как минимум я тебе обеспечила.

– Минут через десять включай глушилку.

– О'кей, босс! Все сделаю.

– Прости меня, – с чувством произнес Ходасевич.

– За что? – делано изумилась Татьяна.

– За то, что я подвергаю тебя опасности.

– Да вот еще, глупости! – вроде бы рассердилась она, а на самом деле была польщена его заботой. – Какие там опасности на скорости десять километров!

– Ладно, дорогая. Спасибо тебе.

– Служу Советскому Союзу! – засмеялась Таня и бросила трубку.

Народ в клубе оказался все больше богемным: артисты (кое-кого из них Валерий Петрович даже знал в лицо), художники, телеведущие, длинноногие модели.

Его старый друг Николай Птушко – загорелый, лысоватый, в смокинге – царил в непосредственной близости от накрытого стола. Рядом с ним постоянно были люди – подходили и отходили, а потом подходили новые.

Полковник понял, что он не дождется, покуда тот останется в одиночестве, и с бокалом шампанского в руке принялся проталкиваться к нему. Наконец он оказался рядом, и Птушко заметил его. Глаза его сузились.

– Здравствуй, Коля, – небрежно сказал Валерий Петрович.

– Я тебя сюда не приглашал.

– Я пришел без приглашения.

– Зачем?

– Нам надо поговорить.

– О чем это?

– О твоем «реалити-шоу».

Лицо Птушко дернулось. «По сравнению с былыми временами, – подумал Ходасевич, – он хуже стал держать удар. Похоже, растренировался в процессе сладкой жизни».

– Не понимаю, о чем ты.

К их разговору с любопытством прислушивалось несколько гостей, очутившихся неподалеку. Один бугай, по виду охранник продюсера, стал пробираться сквозь толпу поближе к боссу. Пора было переводить разговор в конструктивное русло.

– Хочешь, чтобы о твоем шоу и о тебе лично завтра написали газеты? – поинтересовался Валерий Петрович.

– Что тебе надо?

– Я же говорю: перемолвиться с тобой парой слов. Лучше наедине.

Птушко сделал знак, тормознувший охранника, и, стараясь оставаться вальяжным и небрежным, скорчил кислую мину и, словно делая одолжение, бросил Ходасевичу:

– Ну, пойдем.

Они прошли сквозь толпу, словно нож сквозь масло, – расфранченные гости узнавали Птушко и расступались, давая ему дорогу. Недоуменно посматривали на Ходасевича: кто, мол, такой и за что ему честь находиться рядом с боссом?

Птушко и Валерий Петрович продефилировали в дальний угол клуба. Вошли в коридорчик, ведущий на кухню. Мимо пробежал официант с подносом, полным бокалов. На него Ходасевич поставил свое недопитое шампанское.

Из кухни раздавалось шкварчанье масла и резкие голоса поваров. Птушко подошел к неприметной двери с надписью «Служебное помещение». Распахнул ее. Сразу за дверью начинались крутые ступеньки – они вели вниз. Продюсер сделал шаг в темноту. Его каблуки застучали по лестнице. Он не оглядывался – казалось, нимало не заботясь о том, следует ли за ним Ходасевич. Он явно чувствовал себя хозяином положения. Валерий Петрович, покряхтывая, стал спускаться по темным и крутым ступеням.

Лестница, к счастью, скоро кончилась, и внизу обнаружился непроницаемый охранник, а за ним еще одна дверь – по виду тяжеленная, бетонная.

– Открой, – коротко бросил ему Птушко.

Мордоворот с усилием потянул торчащий из двери рычаг. Огромная дверь медленно распахнулась. За ней простирался длинный забетонированный коридор, тускло освещенный аварийными лампочками.

– Прошу, – кивнул Птушко Ходасевичу.

Они вошли в коридор, охранник затворил за ними дверь. Здесь было совсем прохладно и пахло сыростью и плесенью.

– Очень удобно, – осклабился хозяин. Эхо разносило его слова. – Всегда можно уйти огородами. – И, не дожидаясь Ходасевича, зашагал по коридору.

Он был легок и весел и всем своим видом демонстрировал собственную значимость. Чтобы сбить с него спесь, Валерий Петрович произнес:

– Ты почему-то ни разу не спросил меня, что дальше сталось с твоей Жюли.

Птушко на секунду сбился с шага, внимательно заглянул в лицо Ходасевича и произнес:

– С какой Жюли?

Полковник почувствовал фальшь в его голосе. И еще что Жюли до сих пор волнует его бывшего коллегу…

– С той самой, из Парижа.

– А что с ней стало? – стараясь казаться равнодушным, спросил Птушко.

– Долгое время у нее все было хорошо, – кивнул Валерий Петрович. – Даже очень хорошо. После того как ты уехал из Парижа, нам удалось вывести на нее одного болгарина…

Они шли по полутемному, длинному коридору, звук их шагов гулко отражался от бетонных стен, их фигуры отбрасывали угловатые тени – удлинялись, укорачивались, опять удлинялись.

– Болгарин работал на нас, – продолжал Ходасевич. – Он был дико хорош собой. – Лицо Птушко, шедшего рядом, казалось непроницаемым, но полковник чувствовал, что каждое его слово задевает врага, и ему нравилось это. – Он был молодой, сильный, красивый, широкоплечий. Неутомимый. На десять лет ее моложе. Твоя Жюли влюбилась в него как кошка. – В лице Птушко что-то дрогнуло. – Безумная любовь тридцатипятилетней женщины, – добавил полковник. – Да она просто с ума от него сошла.

– Зачем ты мне все это рассказываешь? – спросил его оппонент. В его голосе прозвучала сдержанная ярость.

«Чтобы вывести тебя из равновесия, дурачок», – подумал Ходасевич, а вслух обезоруживающе наивно произнес:

– Я думал, тебе будет интересно.

Бетонный коридор кончился. Они подошли к двери – такой же, как вначале, бетонной.

– Советские бомбоубежища иногда оказываются полезны, – со смешком произнес Птушко. – Если их реконструировать. – Чувствовалось, что в нем борются два желания: ему явно хотелось и переменить тему, и одновременно дослушать историю о своей бывшей любовнице до конца.

– Итак, Жюли по уши влюбилась в этого болгарина, – продолжил Ходасевич.

Птушко взялся за рычаг-затвор, с натугой дернул его. Толкнул тяжеленную дверь от себя. Дверь неохотно приоткрылась. А Валерий Петрович все говорил:

– И, разумеется, даже опомниться не успела, как стала работать на нас. Болгарин совершенно приручил ее.

Птушко на секунду замер, слушая Ходасевича.

– Он качал из нее информацию в течение семи лет. Вплоть до девяносто четвертого года. Всю информацию о ЦРУ. Все, что она знала. Бог его знает, что только может рассказать любящая женщина в постели.

Птушко нервно облизнул губы. В его глазах отразился отсвет боли – он постарался тут же замаскировать его под безразличием.

Он сделал приглашающий жест. Ходасевич прошел в бетонную дверь. Птушко последовал за ним. За дверью опять оказались крутые ступени – только теперь они вели наверх. Противники стали подниматься по лестнице. Ходасевич шел не спеша, тяжело дышал, но говорил громко. Он бросал безжалостные слова и не сомневался, что идущий сзади бывший коллега прекрасно их слышит.

– Однажды, уже в девяносто четвертом, спустя семь лет после начала отношений с болгарином, Жюли все-таки попала под колпак своих коллег-церэушников, – продолжал он, – и в Центре решили вывести их из игры. Болгарин сказал Жюли, что им пришла пора расстаться. И ему придется исчезнуть из ее жизни. У него, кстати, в Пловдиве оставалась семья. Он предложил Жюли сбежать, скрыться. В Центре были готовы помочь ей: паспорт на любую фамилию, пластическая операция, любая страна в качестве места жительства. Но, разумеется, болгарина она больше никогда не увидит…

Они поднялись по крутым ступенькам на два пролета вверх. Дальнейший путь преграждала дверь, обитая деревянными панелями. Птушко достал из кармана ключ, вставил в замок. Ходасевич совсем запыхался от быстрой ходьбы и подъема по лестницам, но не прекращал свой рассказ:

– Однако Жюли, когда узнала, что связь их окончена и они расстаются навсегда, предпочла иной выход…

Птушко распахнул дверь. За дверью располагался шикарно обставленный кабинет. А Ходасевич все продолжал:

– Выход – гораздо более печальный. Словом, Жюли покончила с собой. Она приняла смертельную дозу снотворного.

Птушко вошел в кабинет и обернулся к Ходасевичу:

– Очень жаль. А я ее почти забыл.

Голос его прозвучал совсем неубедительно.

– А вот я часто вспоминаю о Жюли. Я ведь ее видел. Она была очень хорошенькая.

– Ну, что ж, можешь гордиться, – усмехнулся Птушко. – У тебя на совести еще одно злодейство.

– У меня? – пожал плечами полковник. – Я не имел к операции с Жюли ни малейшего отношения.

…Прошел этот вечер и ночь, а на следующее утро Ходасевич и Татьяна сидели на кухне в конспиративной квартире, пили кофе, и он неспешно рассказывал ей о вчерашних событиях. Когда отчим пересказал Татьяне (естественно, опять по-комитетски: не называя имена, города и время действия) историю, что он поведал Птушко, она воскликнула:

– Боже, как грустно!

Ходасевич медленно покачал головой:

– Все вранье, от первого до последнего слова.

– Вранье? И про болгарина? И про ее самоубийство?

– Да. Я на самом деле не знаю, что там дальше сталось с этой женщиной-церэушницей, на которую так запал Птушко. Я все придумал, от начала до конца. А какая красивая история, правда? Мне бы романы писать.

– Зачем же ты сгружал ему все это?!

– Моей сверхзадачей было, – пожал плечами полковник, – вывести Птушко из равновесия. Известное дело: когда человек взволнован или разгневан, он хуже владеет собой. И куда более внушаем…

– И еще, я думаю, ты, Валерочка, хотел побольнее его уязвить, – медленно произнесла Татьяна.

– Да, хотел.

– Ты в изощренном кагэбэшном стиле мстил ему.

– Да, мстил, – медленно кивнул Валера. – Мстил – за тебя.

И он продолжил свой рассказ…

– …Садись. – Птушко сумрачно кивнул полковнику на роскошное кожаное кресло, стоявшее в углу кабинета подле журнального столика. – Выпить хочешь?

– Давай виски, – ответил Валерий Петрович. – Можно со льдом, но безо всякой содовой.

Ходасевич выглянул в окно и понял, что подземным ходом они перешли через улицу – напротив лучился огнями ночной клуб «Целина». Очень удобно – ходить обедать, не беря с собой зонтик. И всегда есть запасной выход из кабинета, на случай, если вдруг нагрянут менты или налоговики.

Валерий Петрович уселся в кресло. Он уже отчасти чувствовал себя хозяином положения. История про Жюли и болгарина принесла ему пользу. Она выбила Птушко из седла. Теперь важно развить свой успех. Но ни в коем случае не торопиться, не пережимать.

Птушко достал из бара-холодильника стаканы, лед, бутылку «Силвер лейбл». От души плеснул в два тяжелых стакана коричневой жидкости, добавил льду. Подошел к креслу, протянул напиток Ходасевичу. Тот поблагодарил хозяина коротким кивком. Птушко направился к своему месту, сделал по пути добрый глоток и вдруг повернулся к сидящему Ходасевичу.

– Что ты там нес про какое-то «реалити-шоу»? – проговорил он почти угрожающе.

«А он взволнован даже больше, чем я ожидал», – отметил про себя полковник и расслабленно буркнул, будто бы речь шла о пустяке:

– А, не бери в голову. Я смогу решить этот вопрос. Если тебе, конечно, не нужен скандальный «пиар».

– Не понимаю, что ты имеешь в виду, – отрывисто произнес Птушко.

– Естественно, не понимаешь, – миролюбиво ответствовал Ходасевич. – Ведь ты же не знаешь того, что знаю я.

– И что же тебе такое известно?

– Мне известно все, – весомо заявил Танин отчим.

Птушко наконец-то уселся на свое место у журнального столика. Оно было явно выше, чем кресло Ходасевича, и тому волей-неволей приходилось смотреть на него снизу вверх. «Затеи начальственной простоты», – усмехнулся про себя Валерий Петрович.

– Тебе, Коля, – медленно сказал полковник, умышленно называя оппонента уменьшительным именем, – тебе и твоей спецоперации посвятила целую полосу центральная газета. Завтра выходит номер.

– Какая газета? – отрывисто бросил Птушко. – Что за статья?

– Не буду голословным. – Ходасевич открыл свой портфельчик из скромного кожзаменителя. Достал из него папку-файл. Вытащил из файла стандартный лист бумаги формата А-4. Это была цветная ксерокопия газетной полосы – уменьшенная по сравнению с оригиналом в два раза. Выделялась газетная шапка «КУРЬЕР» и еще – жирно набранный заголовок: «Москвичку пытают перед телекамерами». Ниже помещались две фотографии: на первой, побольше, был Птушко в смокинге – он с бокалом в руке смотрел, улыбаясь, в объектив. На второй, поменьше, – Татьяна, ее лица не разглядеть, но на карточке было видно, что ее держат грубые мужские руки, а она вырывается и кричит.

Полковник перекинул полосу через стол Птушко. Тот, нахмурившись, вгляделся в нее. Затем проговорил:

– Фотография девчонки – подстава. Совершенно явно – постановочный снимок.

– Никто и не отрицает, – хладнокровно произнес Ходасевич. – Но это – частность. Не в снимке суть.

– А в чем?

– Прочитай, – пожал плечами Танин отчим.

На газетной странице и в самом деле было что посмотреть и почитать. Подзаголовок кричал: «Продюсер Птушко ради эффектного шоу превратил жизнь девушки в ад». Ниже шел текст. Его полковник Ходасевич помнил почти наизусть. Там ясно, просто и связно рассказывалась история Татьяны. От третьего лица, буднично и спокойно, повествовалось о перипетиях, произошедших в жизни обыкновенной москвички Тани С.: об увольнении с работы, слежке, подстроенной аварии, избиении в подвале… Дальше речь шла о камерах скрытого наблюдения, установленных в доме девушки, в квартирах ее родных и даже в больничной палате. Приводилась фотография одной из видеокамер. Доказательной базой текста являлись признательные показания оператора Трофимова и наркомана Виктора Воронцова. Первый рассказывал, как его наняли затем, чтобы следить за девушкой и контролировать видеоматериал, снимаемый с нею в «главной роли». Второй – наркоман – сообщал, что неизвестные попросили его прыгнуть под колеса Татьяниной «Тойоты». Они заплатили ему тысячу долларов сразу и посулили еще две – потом. Оба признания были написаны собственноручно, и в газете, для пущего эффекта, приводились их ксерокопии – а рядом рукописный текст дублировался полужирным печатным шрифтом. А главное, в статье говорилось о том, что, по сведению «источников в окружении олигарха-телевизионщика», всю эту операцию замыслил и организовал сам Птушко.

Продюсер пробежал глазами полосу и отрывисто сказал:

– У вас нет доказательств. Я подам на газету в суд.

Валерий Петрович отхлебнул виски:

– Если будет суд, мы предъявим против тебя веские улики. Можешь не сомневаться.

Птушко, сдвинув брови, начал внимательно вчитываться в крохотные буквы уменьшенной ксерокопии. «Он не просто читает, – понимал Ходасевич. – Он еще одновременно просчитывает, как избежать публикации. И какой убыток нанесет ему статья, если она выйдет. Внутри него сейчас словно невидимый калькулятор работает».

Наконец продюсер отшвырнул лист. Он уже не скрывал своего раздражения. Мягко спланировав, бумага упала на журнальный столик.

– Ты организовал эту гадость! – прорычал Птушко.

– Не скрою, я.

– Жаль, мои ребята не успели тебя замочить.

Ходасевич усмехнулся.

– Что ж они так плохо работают?

– Когда эта белиберда выходит? – отрывисто спросил Птушко.

– Там же указано число, – пожал плечами Валерий Петрович. – Завтра утром. – Он глянул на часы: – Номер подпишут в печать через полчаса.

– Я звоню главному редактору, – бросил Птушко.

Валерий Петрович пожал плечами: пожалуйста, мол, делай что хочешь.

Птушко достал из кармана сотовый телефон и набрал номер.

«Блефует? – тревожно пронеслось в голове Ходасевича. – Или они и вправду знакомы с главным редактором? Или, того хуже, в хороших отношениях?» Эту деталь он не сумел в точности выяснить у своей подружки Леночки – она и сама не знала, в знакомцах ли ходят главный редактор «Курьера» и продюсер. Поэтому Ходасевич, когда готовил операцию, исходил, как всегда, из худшего: что редактор и Птушко друзья.

– …Тут, Татьяна, – продолжил свой рассказ отчим, – наступил довольно отчаянный момент…

– И ты никак не подстраховался на случай его звонка главному? – прервала она его.

– Почему же? Подстраховался. От Леночки я знал, что со вчерашнего дня главный редактор «Курьера» – в отпуске. Он собирался вместе с семьей на Маврикий и как раз в те часы должен был находиться в полете. К тому же на Маврикии нет роуминга. Но… Знаешь, мало ли что бывает. Вдруг отложили рейс? Вдруг по каким-то причинам главный задержался в Москве? И сейчас Птушко дозвонится ему – и обо всем узнает?..

…Не добившись ответа – даже Ходасевичу было слышно: «Абонент не отвечает или временно недоступен», Птушко отбросил телефон.

– Валера, зачем ты пришел? – прорычал он. – Чего ты хочешь?

– Я предлагаю сделку, – спокойно и весомо проговорил Ходасевич.

– Какую?

– Я могу остановить публикацию.

– Что взамен?

– А как ты думаешь?

– Представления не имею.

– Я хочу получить все видеоматериалы, на которых снята Татьяна.

Птушко наклонил голову, задумался. Побарабанил пальцами по столу. Залпом допил виски – лед застучал о края стакана.

– А если я предложу тебе другой вариант? Мы заплатим твоей Татьяне – как артистке в главной роли. Плюс компенсацию за моральный ущерб.

– Чтобы весь мир увидел, как ее избивают в подвале? – покачал головой Ходасевич. – Она не эксгибиционистка. Наш ответ: нет.

– Десять тысяч. Долларов.

– Я же сказал – нет.

– Пятнадцать.

– Это смешно.

– Хорошо. – Птушко прошелся по кабинету. – Предположим, я отдам видеоматериалы. Кто помешает тебе завтра же снова сдать статью в газету?

– Я этого не сделаю, – покачал головой Ходасевич.

– Какие гарантии?

– Мое слово.

Птушко осклабился:

– Слово разведчика стоит недорого.

– Спорить не буду, – пожал плечами полковник. – Но я тоже никогда не узнаю, все записи ты мне отдал или нет. Наверняка нет. И у тебя останутся какие-то рабочие материалы. Если я обману тебя, ты всегда сможешь обнародовать их. Так что… Ничего нам, Коля, не остается, кроме как поверить друг другу на слово.

– Если я отдам тебе пленки, я налечу на бабки, – задумчиво проговорил Птушко. – Наше кино больших денег стоит.

– Ну, ты уж реши, что тебе обойдется дороже – отдать мне пленки или чтобы все узнали о твоем тайном бизнесе.

Птушко несколько секунд подумал, а потом вдруг выдохнул:

– Ладно. Звони в газету.

– Пленки, – спокойно парировал Ходасевич.

Его противник, не говоря ни слова, сделал пару шагов к своему рабочему столу, открыл ключом сейф. Достал оттуда пять видеокассет. Вернулся к журнальному столу, протянул их Ходасевичу.

– Прошу, – глухо сказал он.

Ходасевич осмотрел корешки видеокассет. На каждом была надпись черными чернилами: «Шоу Т. Складка. Часть 1» – и так далее, вплоть до части пятой.

Птушко протянул Ходасевичу свой мобильник:

– Давай звони. Останавливай тираж.

– …Он, хитрец, – усмехнулся полковник, продолжая рассказ о своих вчерашних приключениях, – дал мне для звонка свой мобильник. Видимо, хотел потом проверить, куда я звоню – в редакцию? Или куда-то еще? Но, слава богу, этот момент мы проработали с Еленой. Она вчера сидела в своем рабочем кабинете и ждала моего звонка. И я позвонил ей по мобильнику Птушко и сказал: «Сними весь материал с первой полосы».

– Круто.

– Да, не спорю, это было круто.

– А Птушко, когда смотрел полосу, так и не заподозрил подделку? – поинтересовалась Татьяна.

– Нет.

– Значит, он не въехал, что вся эта «газетная полоса» изготовлена на принтере, в одном экземпляре?

– Нет. Ты же знаешь, люди моего поколения не слишком сильны в компьютерах.

– Ты неправильно говоришь, – нахмурилась Татьяна. – Он не догадался потому, что я – классный верстальщик. Я научилась за эти три дня работать в «Фотошопе». И я состряпала офигенную фальшивку.

– Да, ты молодчина. Но после того, как позвонил Ленке, я все равно на всякий случай прибрал эту полосу вместе с кассетами в свой кейс. От греха подальше.

– Все-таки было бы правильней, – задумчиво произнесла Татьяна, – если б мы предъявили ему не «дезу», а реальную статью. Я люблю играть честно.

– Я тоже, – кивнул отчим. – Но мы сыграли почти честно. Птушко не смог опровергнуть ни одной фразы из материала. К тому же время, Танюшка, время!.. Конечно, если б милиция надавила на оператора и на наркомана, мы бы, наверное, смогли получить от них признательные показания. А потом подготовитьреальную статью и поставить ее в печать. Но сколько бы на это ушло времени? Пленки с твоим изображением уже могли бы отправить в Австралию. Да и нас с тобой успели бы поубивать.

– И что бы мы делали, если б так не совпало: главный в «Курьере» уехал в отпуск?! А его заместительница оказалась твоей подружкой?

– «Курьер» – не единственная газета в Москве, – с долей легкомыслия ответил Ходасевич. – Мы организовали бы «статью» в другом издании. Например, с помощью твоего друга Полуянова.

– И ты, Валерочка, полагаешь, что у Птушко теперь не осталось никаких видеоматериалов – со мной в главной роли?

– Думаю, все-таки остались, – кивнул отчим. – Но он поостережется их использовать. Он меня знает. И понимает: если он нарушит свое слово, то одной газетной статьей не отделается. Он получит по полной программе: с уголовными делами, выемками документов и автоматчиками в его милом офисе. Ему и задний ход через бомбоубежище не поможет.

– Итак, ты взял у него кассеты. Почему же ты сразу не ушел?

– Потому что это было только полдела. Знаешь, как меня в разведшколе учили? Врага надо добивать в его собственном логове.

– А что было дальше?

– Я ждал, когда он сам затронет одну тему.

– И он заговорил? Первым?

– Да, – кивнул отчим.

– Что он сказал?

– «Не могу поверить, – сказал он, – что ты обо всем разузнал сам. Что за намеки в статье на информаторов среди приближенных ко мне людей?»

– …Не могу поверить, – задумчиво произнес Птушко, – что ты обо всем узнал сам. Что за намеки в статье на информаторов среди приближенных ко мне людей?

Он отошел к своему рабочему столу, ливанул себе в стакан еще добрую порцию виски и накидал сверху льда.

– Ты в курсе, – сказал Татьянин отчим, – мы никогда не сдаем своих информаторов. – Валерий Петрович спокойно приложился к недопитому виски и спросил: – А почему на роль «героини» ты выбрал именно мою Татьяну?

– Потому что я знаю тебя. Татьяна – это твое слабое звено, Ходасевич. Как нас учили? Хочешь заставить человека страдать – надави на его болевую точку.

– И ты ждал целых семнадцать лет, чтобы мне отомстить?

Продюсер пожал плечами.

– Для мести, как говорил Конфуций, даже сорок лет не срок.

– Мне все-таки кажется, – задумчиво произнес Валерий Петрович, встряхивая свой стакан с виски (льдинки стукались друг о друга и гремели), – что тебя кто-то натолкнул на мысль провести операцию против моей Татьяны.

– Что ты имеешь в виду? – нахмурился Птушко.

– Что у тебя, Коля, тоже есть свое слабое звено.

Эти слова полковник произнес спокойно, отстраненно. Петля вокруг Птушко затягивалась все сильнее. Он сам шел в ловушку, умело направляемый Ходасевичем.

– То есть? – насторожился продюсер.

– Не будем об этом, – махнул рукою Танин отчим. – Это твои личные дела.

– И все-таки?

– Я думаю, выбрать именно Татьяну тебе посоветовал твой сын.

По лицу продюсера Валерий Петрович понял, что попал в точку.

– С чего ты взял?

– Потому что у твоего сына были свои причины ненавидеть мою падчерицу.

– Ну, возможно, – кивнул Птушко. – И что с того?

– …А почему, Валерочка, – спросила Татьяна, – ты вообще завел с ним этот разговор о его сыне?

– Знаешь, Танюшка, – отчим потянулся за сигаретой, достал ее, прикурил, с наслаждением выдохнул вонючий дым, – после того как я поговорил с Анжелой Манукян, я сразу понял: здесь что-то не то. Она слишком быстро и легко выдала мне всю информацию о подпольном проекте своего любовника. Причем для этого у нее не было никаких мотивов. Я ее не принуждал. У меня вообще не было ни одной зацепки! Ни единого рычага, чтобы заставить ее говорить! Не брать же всерьез ее собственную версию, что я понравился ей как мужчина.

– А что, Валерочка, – с ласковой улыбкой возразила Таня, – ты запросто можешь покорить кого угодно.

– Я не слишком похож на Джеймса Бонда.

– Похож. Ты такой же обаятельный.

Валерий Петрович скривился:

– Не болтай глупостей, – и продолжил: – После того разговора с Анжелой я стал думать: почему она сдала мне своего любовника? Явно здесь была какая-то покупка. Но какая? Информации для размышления мне недоставало, и я решил ее пополнить.

– Каким способом?

– Я установил наблюдение за Анжелой. С помощью нашего общего друга Синичкина.

– Ах вот где ты пропадал все эти дни!.. И что же ты нарыл про Анжелу?

– Нечто очень любопытное.

– …Я не пойму, куда ты клонишь, – нахмурился Птушко.

– Я вот думаю, – задумчиво произнес Ходасевич, уютно откинувшись в кресле. Он чувствовал себя хозяином положения. – Чья любовь более безоглядная и более безрассудная? Мужа – к жене? Или любовника – к любовнице? Или родителей – к своим детям? И чья из этих любовей наиболее слепа?

– Если судить по тебе и твоей Татьяне, – усмехнулся Птушко, – то – престарелого родителя к хорошенькой падчерице.

– А если судить, Коля, по тебе, – мягко парировал Валерий Петрович, – то ты, мой дорогой, слеп сразу на оба глаза.

– Что ты имеешь в виду?! – вскинулся продюсер.

– Я имею в виду, что тебя одновременно обманывают два близких тебе человека.

– Что ты сказал?!

Птушко потянулся к полковнику через стол с явным намерением схватить его за лацканы пиджака.

– Сядь, Коля!! – резко выкрикнул Ходасевич.

Тот замер, остановился на полпути – а потом послушался, сел.

Валерий Петрович достал из своего портфельчика и бросил на стол пачку фотографий. Карточки веером разлетелись по полировке. Снимки были сделаны скрытой камерой, с помощью длиннофокусного объектива. На всех были запечатлены двое: Николай-младший, сын Птушко, и рядом с ним – Анжела Манукян. На карточках оба были вполне одеты, однако позы их красноречиво свидетельствовали о характере их отношений. На одном снимке, сделанном где-то на улице, сын продюсера обнимал Анжелу за талию, она приникла к его груди, и оба смеялись; на другом они сидели за столиком в ресторане, головы их сблизились, он нежно держал ее за руку, они любовно смотрели друг на друга. На третьем кадре парочка самозабвенно целовалась на переднем сиденье Анжелиной машины…

Птушко-старший бегло просмотрел карточки, потом резким жестом отбросил их. Они, кружась, полетели на ковер. И тут Птушко заорал, дико, страшно, словно был ранен и молил – непонятно кого – о помощи. Лицо его исказила одновременно злобная и страдальческая гримаса. Рот перекосился в оскале, на лбу и на шее надулись жилы.

Ходасевич холодно и бесстрастно рассматривал его лицо и жалел только об одном – что он не может сфотографировать Птушко в этот момент, чтобы потом показать Татьяне лицо ее страдающего врага.

Валерий Петрович встал.

Птушко упал в свое кресло в позе глубокой скорби: голова уронена на грудь, ладони обхватили лоб.

– Где нормальный выход из твоего кабинета? – ровным тоном спросил Ходасевич.

Птушко приподнял голову и невидящим взглядом уставился куда-то в пространство.

– Какая же ты, Ходасевич, все-таки сволочь… – процедил он. А потом махнул рукой: – Иди туда. – Секунду подумал и добавил: – Тебя я убивать не буду.

– А знаешь, Коля, – проговорил Татьянин отчим, распахивая дверь в секретарский предбанник, – почему Центр тогда не разрешил тебе игру с Жюли? – Птушко не отвечал, и Ходасевич продолжил: – Потому что они решили, что ты чрезмерно эмоционален. И чересчур доверчив. Проще говоря, слабак. Ты слабак, Коля. – И с этими словами Валерий Петрович вышел из кабинета.

– …Блестяще, – прокомментировала Татьяна. – Ты его раздавил.

– Не знаю, не знаю, раздавил ли я его… – вздохнул Валерий Петрович, – но… Думаю, что такая месть достаточна. Не киллеров же нам нанимать.

– Смерть вообще чересчур легкое отмщение, – произнесла Таня. – Моральные страдания сильнее смерти. Это я по себе знаю, – нахмурилась она. – Так что пусть помучается.

– Что будем делать с Птушко-младшим? Он пока остался не наказан. А ведь, как я понял из разговора со старшим, это его была идея: «взять в актрисы» тебя.

– Не понимаю, – задумчиво сказала Таня, – неужели я настолько оскорбила его той историей с «откатом»?

– Здесь дело не в этом, – покачал головой отчим. – Это просто моя версия, доказательств у меня никаких нет, но… Думаю, что на самом деле историю с «реалити-шоу» затеял не старший, как утверждала Анжела, а младший Птушко. Затеял не только ради денег. Но и во многом для того, чтобы подставить собственного отца. Он ведь понимал, что все, что они делают, – противозаконно. И рано или поздно эта история выплывет. И ударит в первую очередь по его отцу, Птушко-старшему.

– Вот тебе и родная кровь, – задумчиво проговорила Таня.

– Родство по крови никакого значения не имеет. Особенно для подлеца, – заметил Валерий Петрович.

– Так почему же Птушко-младший все-таки выбрал в «актрисы» меня?

– Тебя – именно потому, что ты моя ближайшая родственница. Он-то знал, со слов отца, что я – достойный противник. И с самого начала понимал, что я докопаюсь до этой истории. И твоего в шоу участия я его отцу не спущу. Ну а для верности он в конце концов подослал ко мне свою любовницу Анжелу. И она рассказала все подробно, каждая деталь ее рассказа кричала, что во всем якобы виноват Птушко-старший… И «исповедь», которую она вдохновенно произнесла мне, была типичным сливом компромата – на своего старого любовника. Так что слухи о моей мужской неотразимости, – полковник усмехнулся, – сильно преувеличены.

– Я вот одного не понимаю… – по-прежнему задумчиво произнесла Татьяна. – Ясно, что ты велел мне подстроить аварию с Анжелой для того, чтобы отсечь ее от Птушко-старшего. Чтобы ты с ним мог спокойно потолковать. Чтобы она не вертелась там, в клубе, с ним рядом. Но зачем в машине, пока мы ждали ГАИ, я включала глушилку для сотовых телефонов?

– Я не хотел, чтобы Птушко-старший сразу после нашей беседы первым поговорил с Анжелой и сразу же начал предъявлять свои претензии ей. Ты же знаешь поговорку: ночная кукушка дневную всегда перекукует. А влюбленный человек, особенно старик, слеп… Так что она вполне могла убедить его, что невинна, словно голубица. Нет уж. Пусть мой друг Николай лучше для начала выяснит свои отношения с сыном. Не сомневаюсь, что первым делом, сразу же после моего ухода, он затребовал его к себе. И ждать ему долго не пришлось. Птушко-младший вертелся там же, на приеме в «Целине», – я его заметил. Ему надо было только улицу перейти, чтобы предстать перед грозными очами папаши…

В этот момент (впоследствии Татьяна, вспоминая, думала: «как по заказу») раздался телефонный звонок. Звонил мобильный телефон отчима – они решили, что уже можно снять табу на сотовую связь. Валерий Петрович взял трубку.

– Да, Леночка, – проговорил он – однако в дальнейшем ограничивался короткими репликами, так что ни по ним, ни по бесстрастному лицу отчима Татьяна не могла составить никакого представления о характере разговора.

Наконец Валера положил трубку, и Таня спросила:

– Что случилось?

– Двойное убийство, – коротко бросил отчим. Его лицо по-прежнему не выражало никаких эмоций, только губы сжались более сурово, чем обычно.

– Как?!

– Причем обе смерти имеют непосредственное отношение к нашему делу.

– То есть?

– Вчера вечером Птушко-старший в своем кабинете застрелил своего сына. А потом застрелился сам.

– Боже мой… – потрясенно выдохнула Таня.

– Видит бог, – пробормотал Ходасевич, – такого исхода я не хотел.

– Валера, они сами виноваты.

– Два человека убиты… – вздохнул отчим. – Черт! Такое вряд ли отмолишь… – Ходасевич в сердцах хлопнул ладонью по столу.

– Валерочка, не казни себя. Они первые начали. И сами пожрали себя – как пауки в банке.

– С моей помощью.

– И прекрасно! Считаю, что я отомщена. А эта семейка… – Лицо Татьяны исказила брезгливая гримаса. – Что ж, зло наказало самое себя.

– Наказать-то оно себя наказало, да не совсем… – покачал головой Валерий Петрович. – Знаешь, что мне сказала Лена из «Курьера»? Наследницей продюсерской империи Птушко, по всей видимости, станет Анжела Манукян.

– Как?! – потрясенно выдохнула Татьяна.

– Есть сведения, что оба Птушко – и старший, и его сын – составили завещание в ее пользу. Каждый из них оставил ей свой пакет акций телевизионной империи УТВ. Вот кто в конечном итоге выиграл от их спецоперации!

– А она – умная баба, – с долей даже некоторого восхищения протянула Татьяна. И пошутила в духе «черного» юмора: – Что ж, Валерочка, теперь, после всего, что между вами было, ты, как честный человек, просто обязан на ней жениться.

Эпилог

«Пёжик» требовательно просигналил у въезда в гараж рекламного агентства «Пятая власть».

Шлагбаум поднялся, и маленький, вызывающе красный автомобильчик триумфально вкатился на парковку. Охранник выбрался из своей будки и подошел к «Пежо». Пока Татьяна выключала двигатель и бросала в сумочку мобильный телефон, он топтался у машины и явно не знал, как себя вести.

Вообще-то ему полагалось хмуриться. Ведь у «Пятой власти» из-за Татьяны Садовниковой были крупные неприятности, из-за нее разбежались многие клиенты, и шеф, Андрей Федорович, сколько дней ходил смурной…

Но только что поделаешь, если на самом деле ему хочется быть не злым, а радушным? Все-таки Татьяна – красивая, и костюм цвета свежей листвы ей очень идет, и ножки у нее шикарные, и улыбается так тепло и ярко… Да и к тому же, говорят, все разъяснилось – и оказалось, что бывший творческий директор ни в чем не виновата.

– Привет, моя любовь! – весело здоровается Садовникова (сколько раз охранник гадал: про любовь она прикалывается – или вправду к нему неравнодушна?). – Как жизнь, как дела, как настроение?

Она спрашивает так искренне, так заинтересованно, что охранник, конечно, не выдерживает – расплывается в ответной улыбке:

– Здравствуйте, Татьяна Валерьевна! Жизни без вас – никакой. А вот пришли вы – и сразу светлей стало…

– Спасибо, – растроганно благодарит Садовникова.

А охранник сам смущается, что слишком размяк… Краснеет и предлагает:

– А что вы так неудобно встали? («Пежо» остановилось на парковке для посетителей.)

– Где ж мне еще стоять? – усмехается Татьяна. – Я ведь теперь у вас гость…

– Ваше место на парковке, конечно, занято, – смущается охранник, – тут теперь Пастухов свой тарантас держит, но вы можете встать рядом с шефом. Хотите?

– Конечно, хочу! – совсем по-детски радуется она. Прыгает в машину, снова заводит двигатель и ловко втискивает «пёжика» в узкую щель между стеной и «Лексусом» Андрея Федоровича.

Выходит из машины, снова улыбается и спрашивает:

– А как же мне в офис попасть? Мои-то «пальчики» из базы данных, наверное, убрали?..

– Не убрали, а убирали, – поправляет охранник. И заканчивает: – Но сегодня утром снова внесли. По личному распоряжению Теплицына. Так что, как говорится, и снова здравствуйте!

– И снова здравствуйте… – задумчиво, словно про себя, произносит Татьяна. – За это, конечно, спасибо…

Ее лицо туманится, и охранник, хоть и нечувствительный до сантиментов, а тут понимает: не простила Садовникова, что ее пинком, как нашкодившего щенка, погнали. И пусть на ее лице улыбка, а в сердце все равно обида…

– Я буду очень рад, если вы и в самом деле вернетесь, – тихо произносит охранник ей вслед.

* * *

Таня шла по коридору – такому привычному, каждый узорчик на стенах наизусть знаешь – и все пыталась понять: рада она или нет? Приятно ей возвращаться или не очень? С одной стороны, с «Пятой властью» она уже сроднилась… А с другой – разве родные, близкие люди так поступают? При первой же неприятности – никаких оправданий, никаких шансов, а просто – извольте вон?..

Впрочем, едва она вошла в свой отдел, как все сомнения рассеялись: с такой неприкрытой радостью ей навстречу бросился весь коллектив.

– Ой, Татьяна Валерьевна, здравствуйте! – забыв про свой холодновато-отстраненный имидж, улыбалась Полина Павленко.

– Шикарно смотритесь! – восхищенно рассматривал ее Родя Щапов. – Этот зеленый костюм – просто супер, можно я вас нарисую, очень быстро, прямо сейчас?..

А Мишка Колпин и вовсе забыл про субординацию. Подлетел, стиснул в объятиях:

– Танюшка, солнышко! Сокровище мое алмазное!

И даже Артем Пастухов – а уж ему-то, севшему в Танино кресло, совсем вроде бы не резон радоваться – и тот совершенно искренне говорит:

– Как хорошо, что вы снова с нами!

А из секретарского предбанника выходит незнакомая Тане девушка – новая, вместо Наташки, секретарша – и тоже улыбается:

– Здравствуйте, Татьяна Валерьевна! Меня зовут Вера. Очень рада, что мы познакомились, я так много хорошего о вас слышала!..

И тут же организовывается торт, пирожные, чай, а новая секретарша преданно заглядывает Тане в глаза:

– А вы, Татьяна Валерьевна, я знаю, любите кофе? Хотите, я сварю вам двойной, улучшенный?..

«До чего же приятно!» – Таня изо всех сил сдерживается, чтобы не хлюпнуть носом.

И тоже изо всех сил убеждает себя – не вскипать от радости. Хватит уже, научила жизнь: не верь словам, не верь глазам своим – верь только тому, что есть на самом деле.

«И вообще – я теперь всегда буду помнить: у каждого человека есть свой камень за пазухой. А также свой скелет в шкафу. Вон моя бывшая секретарша Наталья как меня обхаживала, какие комплименты отвешивала – в глаза. А что на деле оказалось?! Предательница и сволочь. Мстила мне – и с кем?! С моим же любовником, с человеком, которому я верила… В общем, совсем неважно я еще разбираюсь в людях… Плохо их знаю и понимаю. Взрослей надо быть. И дальновидней».

…Таня очень удивилась, когда отчим рассказал ей, что «скелеты», оказывается, есть почти у всех ее сотрудников, – а ей-то казалось, что она знает их как облупленных! Всегда думала, что ее коллектив – вот он, весь на ладони, простой, понятный и «прозрачный»… Но в ходе своего недолгого следствия отчим сумел – Таня даже не представляла, каким образом, – найти в жизни каждого этот самый «скелет».

Кто бы мог подумать, что Полина – кажется, совершенно не способная на любовь и тем более на страсть – никак не может пережить того, что ее молодой человек ее бросил. Что она не только пьет антидепрессанты и регулярно посещает психолога, но и до сих пор, через подруг и знакомых, следит за каждым шагом изменщика. И погружается в черную тоску, когда узнает, что тот проводит время с другими девушками… «Я попробую убедить ее, что этот подонок не стоит ее мизинца!»

Хотя… хотя, наверно, лучше ничего не говорить. Пусть Полинка считает, что никто ее секрета не знает. Человеку ведь куда приятней верить, что его тайны остались при нем.

Так что пусть Родя Щапов по-прежнему врет, что два раза в год он ездит в Финляндию – а вовсе не в исправительно-трудовое учреждение двадцать три дробь пятнадцать в Карелии, где отбывает срок его мать. А Мишка Колпин – бахвалится, что «я пью, когда хочу и сколько хочу». Хотя на самом-то деле у Мишки серьезные проблемы с алкоголем, он уже два раза пытался кодироваться, но это пока не помогает, и каждый отпуск он говорит, что едет в деревню к родственникам, а сам закрывается в своей квартире и пьет без просыху все две недели…

Нет, совершенно не нужно, чтоб сотрудники знали, что ей о них все известно… И вообще, давно пора вырасти. Стать более закрытой. И научиться просто улыбаться и поддерживать легкий, ни к чему не обязывающий треп, ни к кому не лезть в душу и свою душу не раскрывать…

Так оно будет всем спокойнее.

– Отличный торт! – похвалила Татьяна. – И кофе просто шикарный, спасибо!

– Ну, за возвращение! – Тема поднял в приветствии кофейную чашку.

– За встречу! – подхватила Таня.

– Вы ведь вернетесь к нам, да? – с невинным видом уточнил Тема. – На ту же должность?

– Не знаю, Темочка, – улыбается Таня. – Я еще не решила.

– Но с шефом вы уже говорили? – не отстает он.

«И еще: никогда не нужно выдавать лишней информации. Я не буду рассказывать, что мы встретились с бывшим шефом по его инициативе в клубе «Ален Делон». И Андрей Федорович очень просил меня вернуться и обещал в полтора раза повысить зарплату. А кроме того, рассказал, что ему удалось «утрясти вопрос с Брячихиным»…

– Утрясти? – удивилась тогда Таня. – Как это?

– Ты что, Садовникова, телевизор не смотришь?

– С некоторых пор меня от телевидения тошнит.

– Зря, Брячихин там блистал. Я устроил ему три эфира, на трех центральных каналах. В прайм-тайм, с солидной скидкой. И он имел успех. Каждый раз говорил в камеры одно и то же: «Теперь все знают, что у меня было тяжелое детство. Я дрался с пацанами, воровал яблоки и был заводилой в компании хулиганов. Поэтому я знаю, как навести в Москве порядок».

– Чистая демагогия.

– Да, лучшая защита – это нападение. Но ничего не поделаешь, есть у человека харизма. После телеэфиров рейтинг у него вырос на семь процентов. Так что нам удалось собственный прокол обратить ему на пользу. Брячихин рад до соплей и нас с тобой больше не тронет…

– Перед тобой за свои броски кофием извинился?

– Ну, что ты! Такие люди никогда не извиняются. В отличие от нас, гнилых интеллигентов…

…В сущности, ведь и Андрей Федорович перед ней тоже не извинился – и потому Таня сомневалась, вернется она в агентство или нет. Обещала прийти осмотреться. А параллельно беседовала с хэд-хантерами по поводу работы в других рекламных фирмах. И раздумывала: «Может быть, хватит работать на дядю? Пора набраться смелости и открыть свое дело? Не обязательно связанное с рекламой? Кое-какие идейки у меня есть».

– …Так вы возвращаетесь? – не отступает Артем.

– Тема, ты помнишь, что было с любопытной Варварой? – смеется Таня. А потом обращается ко всем: – Спасибо за теплый прием. Могу сказать одно: я по вам по всем очень скучала!

* * *

Тане очень хотелось закончить историю красиво.

Сначала – отомстить тем двоим, что ее предали: бывшей секретарше Наталье Соколовой и бывшему любовнику Максу Мезенцеву.

А потом – как следует отдохнуть. Улететь куда-нибудь к черту на рога – например, на тихие, далекие от бурь цивилизации Мальдивы. Одной, без компании – она слишком устала от людей и слишком сильно в них разочаровалась. Просто валяться на песке, никого не видеть и ни о чем не думать. И высушить под тропическим солнцем ужасные воспоминания…

Макс, Макс… Какой же он оказался сволочью! Притворялся, был милым, любящим, старался сделать ей ребенка – и ради чего?! Ради своей работы на Птушко, ради денег! Интересно, сколько они ему заплатили? Не иначе как тридцать сребреников… Как бы она хотела убить его, уничтожить – без всяких киллеров, собственными руками!

Мысли о мести грели, а фантазия рисовала самые страшные кары, обрушивающиеся на Наталью и Макса. Вот эти двое лежат в постели – а в комнату вдруг врываются пятеро в черных масках, и… Или: эти двое, опять же в койке – а в квартиру входят хмурые люди в белых халатах и строгими голосами говорят, что они – из Центра профилактики СПИДа и что, по их данным, один из многочисленных партнеров Натальи ВИЧ-инфицирован… А можно и так: порасспрашивать знакомых и выйти через них на толкового хакера. И дать ему задание – взломать по сети какой-нибудь банк, посерьезней, из бандитских. А деньги со счетов банка перевести на счета Макса. Пусть он потом объясняется с банковской «крышей»…

В общем, придумать можно все, что угодно. И организовать – тоже. И помощников найти – те же Синичкин или Полуянов сто пудов не откажутся. Таня несколько раз даже снимала телефонную трубку – звонить, просить, организовывать… Но каждый раз что-то ее останавливало. А что – она и сама не понимала.

Опасения, что Мезенцев и Соколова ответят ей встречной гадостью? Совсем нет. Макс и Наталья – не те фигуры, которых стоит бояться. Страх, что она переборщит с местью и у нее самой будут проблемы с бандитами или законом? Тоже нет. Во-первых, она умна и никаких проблем не допустит, а во-вторых, случись что – Валерочка ее из любой истории вытащит… Нет, тут было что-то другое, а как описать это другое? «Я слишком их презираю, чтоб с ними связываться? Или – они меня так обидели, что я даже думать о них не хочу? Или – просто интуитивное, седьмое чувство, что дерьмо лучше не трогать? А может – просто время для мести еще не пришло?»

Но, скорее всего, ее останавливает то, что она очень хорошо поняла в истории с Птушко: когда человек пытается мстить, получается, что его действия, вольно или невольно, затрагивают других, совсем посторонних и абсолютно невинных людей, и они, без вины виноватые, страдают неизвестно за что. За что, к примеру, мучилась она? Только потому, что была падчерицей Валерия Петровича…

К тому же отмщение порой превращается в бумеранг, оно оборачивается против мстителя, а выигрывают от него, пожинают плоды совсем другие люди. Как в случае с Птушко: оба погибли, а предательница Анжела оказалась на коне…

В общем, Таня так никому и не позвонила и никакой «мстительной операции» не начала… Наверное, нужно сперва съездить на острова, отдохнуть и подумать?

Тогда она стала бродить по Интернету и выбирать себе курорт – самый красочный, дорогой и спокойный. Только и с курортом тоже выходило что-то не то…

Таня пересмотрела сотни картинок – с соблазнительными пальмами, тихими лагунами и уютными бунгало, – но так ничего и не выбрала. Вроде бы чрезвычайно красиво, эффектно, элегантно – только почему-то совсем не хочется мчаться в турфирму и заказывать путевку…

«Так что же мне надо? – думала Таня, в растерянности пролистывая картинки с пустынными пляжами и прихотливыми кокосовыми пальмами. – Чего я хочу? Чем плохи роскошные, комфортабельные Мальдивы?..»

И вдруг, внезапно, будто снизошло озарение, она поняла, чего хочет. Прямо сейчас. Немедленно.

* * *

До доктора Кирилла – еще далеко, целых метров пятьсот, но Таня уже чувствует себя бесшабашной, совсем юной девчонкой.

Нет, она, конечно, могла бы поступить, как взрослая. Позвонить и попросить, чтобы Кирилл заказал ей пропуск. И чинно, по всем правилам, войти в больницу через проходную. Но это так стандартно и скучно – а Тане почему-то казалось, что доктор Кирилл тоже любит все неожиданное и прикольное.

Она ловко уцепилась за поперечную перекладину, подтянулась – оп, и уже сидит на верхушке забора, а проходящие мимо подростки поедают ее восхищенными взглядами. Теперь – мощный прыжок, и ура – бастион взят! А дальше с важным – чтобы никто не остановил – видом спуститься в подвал, пробежать по темным коридорам до входа в реанимацию, в предбаннике снова «приватизировать» чей-то медицинский халат, войти в отделение… и вот он, Кирилл! Идет, усталый и грустный, по коридору, в руках – отвратительные на вид зонды… Ну у него и работка! Она просто обязана как можно чаще баловать его приятными сюрпризами.

– Кирилл Ев-гень-евич! – пропела Садовникова.

Он вскинул глаза – и едва свои зонды не уронил.

– Та… Танюшка!

И с недоверием в голосе:

– Ты ко мне?

– Нет, – ухмыляется Таня и кокетливо расправляет складки халата. – Я пришла с инспекцией. Хочу узнать, как чувствуют себя пациенты.

– У пациентов все хорошо, – подхватывает ее тон Кирилл.

– Анамнез, диагноз, прогноз? – с умным видом интересуется Татьяна.

– У больных – благоприятный. А вот у нас, врачей… точнее, у одного врача… все отвратительно.

– И почему же? – улыбается она.

– А потому, что соскучился я, – совсем по-детски вздыхает он.

– Ох, Кирюшка, – выдыхает Татьяна (фамильярное «Кирюшка» сорвалось с языка совершенно естественно), – не могла я раньше прийти. У меня творились такие дела! Только-только немного разгребла…

– И какой же прогноз на будущее? – интересуется он.

– Прогноз… прогноз такой, что сегодня я буду дежурить вместе с тобой. Если, конечно, позволишь.

Кирилл смотрит на нее недоверчиво:

– А ты не шутишь?

– Чего мне шутить? Я и пирожных принесла, чтобы нам было не скучно. Ты, кстати, почему не звонил? Говорил же, что телефон мой знаешь…

– Не хотел навязываться, – твердо отвечает Кирилл. – Решил, если захочешь – сама появишься.

– Но ты ждал? – требует Таня.

– Я ждал, – вздыхает он. – Очень ждал. И даже каждый день заказывал тебе пропуск.

Тут уж остается только фыркнуть:

– Пропуск, ха! Когда это мне были нужны пропуска?! Уж я-то по-простому, через забор!

– Таня, сколько тебе лет?

– Ты что, не знаешь, что девушкам такие вопросы не задают?

– Если девушкам – меньше восемнадцати, то можно. А тебе – явно меньше. Лет десять-одиннадцать, наверное, раз через заборы лазишь.

– Нет, целых двенадцать! – хохочет Таня и признается: – Но двенадцать – только когда я с тобой. Я смотрю на тебя – и сразу в детство впадаю. Чувствую себя совсем молодой и глупой… И почему, интересно, так?

– Со мной тоже что-то странное происходит, – серьезно кивает Кирилл. – Как тебя вижу – сразу какие-то непонятные желания бродят…

– Например? – хитро улыбается Таня.

– Например – выбросить эти чертовы зонды и уйти отсюда к чертовой матери! Вместе с тобой, конечно. – Кирилл подходит к открытой форточке и делает вид, что и правда собирается выбросить.

– Нет, нет! – пугается Таня. – А как же наши пациенты? Мы ведь сегодня дежурим!

– Ах, ну да, – будто вспоминает Кирилл. – Ну что ж, тогда пошли. Начнем дежурство с чашечки кофе.

– Годится! – соглашается Таня.

Потом они пьют кофе в убогой, обшарпанной ординаторской и целуются на продавленном диванчике, и Кирилл виновато говорит:

– Ты уж извини, что у нас тут все так… примитивно.

Таня отвечает на его поцелуи и думает: «Да, далеко не «пять звезд». Только кто скажет: почему мне здесь так хорошо?»

Примечания

1

Подробно об этом читайте в романе А. и С. Литвиновых «Рецепт идеальной мечты», издательство «Эксмо».

2

Фрик – производное от английского разговорного freak – чудак, человек со странностями.

3

Людоман – человек, испытывающий болезненную тягу к азартным играм.

4

Это происходило, когда Валерий Петрович скрывался во время расследования дела о маньяке. Подробнее см. роман А. и С. Литвиновых «Предмет вожделения № 1», издательство «Эксмо».

5

Огилви и Сегел а – очень известные американский и французский специалисты по рекламе.

6

Цитируется реальный психологический портрет одного из современных российских политиков (автор – Н.Ракитянский).

7

Подробнее об этом читайте в романе А. и С. Литвиновых «Предмет вожделения № 1», издательство «Эксмо».

8

Здесь и далее Таня Садовникова вспоминает своих врагов из других романов А. и С. Литвиновых: «Все девушки любят бриллианты», «Отпуск на тот свет», «Проигравший получает все», «Второй раз не воскреснешь», «Предмет вожделения № 1», издательство «Эксмо».

9

CIA – то есть ЦРУ (англ.).

10

ПГУ – Первое Главное управление КГБ СССР.

Content

Анна и Сергей Литвиновы
Оскар за убойную роль

Пролог

Эпилог

Примечания