Анна и Сергей Литвиновы

Парфюмер звонит первым

Пролог

Убегать из городка им было не впервой, но никогда они не забирались так далеко от дома.

Сашка уже и ныла, что устала, и канючила, что ногу стерла. Пришлось ему на нее прикрикнуть. И пригрозить, что отправит ее домой. Одну отправит. А сам пойдет дальше, как они сначала и договаривались, – до самого кургана с сокровищами.

После того как Валек на нее наорал, Сашка плелась сзади, нахмурясь и выпятив губы. Точь-в-точь на мать похожа, когда та злится. «Все-таки женщины – это низшая раса, правильно говорит отчим дядя Вова, – размышлял на ходу Валек. – Взять хотя бы Сашку. Сеструха, может, и посмелей других девчонок будет, а все равно слабый пол. Ужей боится, мышь увидит – визжит. И сегодня: условились ведь – мы отправляемся в экспедицию. До самого кургана, что бы ни случилось. Рюкзаки с собой взяли, запасы воды и продовольствия. И все равно: скисла, нюни распустила, домой просится. Нет, на девчонок, даже на самых надежных, все-таки полагаться нельзя».

– Скоро, скоро курган, – обернулся он к Сашке.

– Ты уже три раза говорил, что скоро, – пропищала та.

– Сейчас уже совсем рядом, вон за тем поворотом.

– Я пить хочу.

– Вот дойдем до места и сразу устроим привал, там и колы попьем, и пошамаем.

Слева от них тихо поплескивала широченная река, а вдали, на противоположном берегу, раскинулся в дымке белый город. Солнце уже повернуло на закат, сияло низко над городом, и тени от фигурок Валька и Сашки стали длинными.

А вот и заросли камышей. Ну, слава богу, считай, дошли. Курган рядом.

Река здесь резко поворачивала вправо, и из-за камышей не было видно, что там, впереди.

Валек сделал несколько шагов за поворот, и перед ним вдруг открылась картина, от вида которой он в досаде остановился. Сашка чуть не налетела на него и замерла в шаге сзади, за плечом.

Место на берегу рядом с курганом было занято. Да кем! С первого взгляда стало ясно, что не простыми туристами, а кое-кем иным. Похуже любых отдыхающих.

На самом берегу стояло два грузовика, крытые брезентом. А еще две легковушки, обе – иномарки. Около автомашин суетились люди. Много людей. Причем только мужчины. А один из них был одет в милицейскую форму. Все остальные щеголяли в камуфляже без знаков различия или в гражданском, однако при этом на плечах у некоторых висели автоматы.

– Атас, Санька, – прошептал Валек, но не двинулся с места. Ноги будто приросли к земле. Еще он успел заметить, что напротив грузовиков на середине реки стоит на якоре пароход и к нему плывет весельная лодка. В лодке сидят два человека и громоздятся какие-то ящики.

До машин и людей было рукой подать, всего метров пятьдесят.

– Тикаем, Санька, – шепотом скомандовал Валек и схватил сестру за руку.

Однако они не успели ни убежать, ни даже развернуться.

– А ну, стоять! – раздался грубый окрик совсем рядом, прямо из зарослей камыша.

Валек вздрогнул, а сестренка от неожиданности аж подпрыгнула.

Из камышей прямо на них выходил мужчина в высоких сапогах, одетый во все черное: черные джинсы и рубашку с длинными рукавами. Лицо его было очень бледным, а в вытянутой руке он держал пистолет. Дуло было направлено прямо на детей.

И вдруг на берегу, рядом с грузовиками, раздался звук глухого удара, как будто что-то тяжелое стукнулось о землю. И дети, и мужчина в черном непроизвольно повернули головы в сторону шума. Однако рука мужчины с зажатым в ней пистолетом при этом не дернулась, не повернулась вслед за направлением взгляда. Пистолет по-прежнему, как намагниченный, был направлен на Валька с Сашкой. И выстрелить он мог в любой момент.

Глава 1

Тремя месяцами ранее

Таня смаковала джин-тоник и умирала со скуки. Уже третий час в неудобном кресле самолетика «Як-40». Да у нее просто спина отвалится, если они сейчас же не прилетят!

Будто в ответ на ее мысли, стюардесса пропела:

– Командир корабля включил табло «Пристегните ремни!». Мы готовимся к посадке…

Пассажиры радостно загудели – посадку ждали все и давно. И уже час, как начали выпивать «за скорый прилет».

– Ну, чтоб земля нам была пухом! – послышался чей-то неуместный тост.

Смех, клацанье пластиковых стаканчиков, шиканье: «Чего несешь?»

– В смысле, за мягкую посадочку, – поправился тостующий.

Таня, хотя и не участвовала во всеобщем самолетном застолье, тоже пригубила любимого джина с тоником.

«Вот я и… где? – подумала она. – Полагается думать, что дома?»

Сосед по креслу, в нарушение всех правил, тыкал в кнопки мобильного телефона. Что удивительно, он дозвонился и проорал – видно, шоферу:

– Вован, мы снижаемся! Подгоняй тачилу ко входу! Слышь меня, ну?

«В любом нормальном самолете тебя бы на смех подняли, – мысленно возмутилась Татьяна. – Звонить, когда борт на посадку идет, – что, право, за бескультурье!»

И, словно старая бабка, сварливо додумала: «Но здесь бескультурье, похоже, стало нормой…» Ведь рейс, которым летела Татьяна, направлялся, увы, не в пижонскую Барселону, не в шалый Париж и даже не в интеллигентный Питер. И правила тут, похоже, действуют другие. Во всяком случае, стюардессы к ее попутчику не бегут, замечаний не делают…

– Ко вхо-ду, го-во-рю, подъезжай! – продолжал надрываться пассажир.

Потом раздосадованно шлепнул мобильник на колени:

– Отключился… Фуфлово работает.

– К трапу – было бы круче, – ехидно прокомментировала Татьяна.

– Чего? – не понял сосед.

– Машину не ко входу подогнать, а прямо к трапу.

Насмешки в ее голосе деляга не расслышал. Деловито пояснил:

– Не, трап мы только для понтов заказываем. Когда из Москвы с гостями летим. А для себя самого – чего зря тратиться?.. До выхода как-нибудь своими ногами дойду… Так че, милуся? Подшвырнуть тебя до центра нашей столицы?

«Подшвырнуть», «милуся»… Они в этом Кострове все, что ли, так говорят? Таня холодно посмотрела на соседа и отрезала:

– Спасибо, не нужно. За мной тоже пришлют машину.

И в очередной раз подумала: «Какую глупость я делаю!»

Еще один глоток джина с тоником. Бездумный взгляд в залепленный облаками иллюминатор. Самолет опустил нос и прибавил оборотов. Пора застегивать туфельки и подкрашивать губы.

* * *

Таня Садовникова только что рассталась с Москвой. Она улетала в провинциальный Костров. Надолго. По контракту на год, а по ощущениям – на ПМЖ. Неужели она будет жить в городе, где нет метро? Три настоящих кинотеатра? И только два драматических?

«Зато вокруг Кострова, говорят, изумительная природа, – утешала себя Таня. – И люди по улицам ходят неспешно, не несутся, всех сшибая, как в столице. И воздух нормальный, и народ, наверное, куда доброжелательней, чем у нас…»

Но ей все равно было как-то неуютно. Все-таки всю жизнь провела в Москве. И школа тут, и университет, и первые поцелуи на лавочках Гоголевского бульвара…

«Да что хорошего в нашей распрекрасной столице? – пыталась припомнить она. – Большой театр? Можно подумать, у меня было время в него ходить… Рестораны? Ну, в них я бывала – платила несметно, по триста рублей за жалкий салатик, – а потом все равно в пузе урчало… А Тверская – полная загорелых на всяких Ибицах горожан и обалдевших от московской суеты приезжих? Насквозь показушная улица. Магазины с сумасшедшими ценами, навязчивые нищие подле гламурных витрин, и чуть ли не драки за место на парковке… А в Кострове я, бог даст, наконец успокоюсь… Можно сказать, даже остепенюсь…»

Самолет выбрался из облаков. Таня уткнулась в иллюминатор. Снег здесь в отличие от Москвы уже сошел, и она с любопытством разглядывала поля, лесополосы, степи, прорезанные узкими, тоже не сравнить со столичными, дорогами.

– Лапуся, – затеребил ее сосед по креслу. – Ты зачем в Костров летишь, отдыхать?

– В командировку, – сухо ответила Татьяна.

– Надолго?

– На год.

Впрочем, Таня тут же пожалела о своей откровенности, потому что сосед немедленно засуетился:

– О, так ты мне телефончик-то свой тогда оставь, завидаемся, замутим чего-ничего…

– Замутим, говорите? – усмехнулась она. И твердо добавила: – Спасибо, нет.

– Гордая, значит… – недобро осклабился попутчик. – Как же, как же – столичная штучка, вас сразу видать…

– Я просто буду очень занята, – смягчила тон Таня.

– Понтов-то, понтов! – продолжал бушевать сосед. – Вся такая из себя крутая, не подступись, да? Смотри: у нас, в Кострове, тебе крылья-то быстро обломают!

Он отвернулся и стал остервенело всовывать ноги в ботинки. Пахло от ботинок плохо, и Таня постаралась задержать дыхание.

«М-да, первый контакт с костровцем у меня не сложился», – меланхолично подумала она.

* * *

У Тани Садовниковой в Москве имелось все, о чем положено мечтать: своя квартира, хорошая машина. Любимые мамочка и отчим. Друзья. Связи. Ну и по мелочи: проверенные косметолог с парикмахером, хороший спортивный клуб, своя лавочка у подножия Кремля, на которой сладко мечталось…

Не было только счастья. А счастье Таня понимала по-своему. Это когда утром просыпаешься и с нетерпением ждешь, чего хорошего тебе принесет новый день. Когда-то так здорово было – пить первую чашечку кофе и прикидывать: «Планов, как всегда, громадье: в десять и в час – переговоры с заказчиками, потом мозговой штурм по новому проекту и озвучка ролика, а вечером – хорошо бы в спортклуб попасть, на танец живота или, если не успею, хотя бы в тренажерный зал…»

Переговоры, бывало, проходили склочно, мозговой штурм шел туго, актеры на озвучке говорили настолько дурными голосами, что хотелось подвывать, и до спортклуба Таня добиралась за полчаса до закрытия и совсем без сил. Но она все равно была счастлива. Потому что находилась в гуще жизни и чувствовала себя на своем месте. Коллеги ее уважали, начальник ценил – вот и работала она от души, с огоньком. Но в последний год все, увы, изменилось.

В рекламном агентстве «Пятая власть», где Татьяна была творческим директором, ей стало тесно. Во-первых, переросла она эту «власть», контору, работающую только с некрупными отечественными заказчиками, а во-вторых, отношения с шефом, директором генеральным, в последнее время не складывались. Шеф, Андрей Теплицын, никак не мог забыть и простить, что Таня, сама того не желая, втянула его в историю.[1]

И Таня решила вернуться в «Ясперс энд бразерс». То самое рекламное агентство, где она работала раньше. Тем более что директор агентства, господин Брюс Маккаген, сам ей позвонил.

– Вы разве берете назад перебежчиков? – удивленно спросила она.

– Обычно не берем, – вздохнул американец. – Но для ценных специалистов делаем исключение. Так что, по рукам?

– По рукам, – не стала ломаться она.

– Ну и отлично, – сразу повеселел «бывше-нынешний» шеф. – Завтра жду вас в офисе. Зарплатой не обижу.

…Назавтра Таня вышла на работу в «Ясперс энд бразерс», и Маккаген немедленно затребовал ее на ковер. Чаю-кофе выпить не предложил, и разговор повел странно – едва она успела сесть, вдруг спросил:

– Скажите, Татьяна, вы ведь по-прежнему не замужем?

– Бог миловал, – откликнулась Садовникова.

Странные босс задает вопросы – обычно-то в личную жизнь сотрудников он никогда, по-американски, не лез.

– Мама не болеет, отчим здоров? – Шеф демонстрировал поразительную осведомленность.

– Спасибо, все в порядке, – Таня удивлялась все больше.

– И собак с кошками у вас тоже нет, – с удовольствием констатировал шеф, а Таня всерьез задумалась: «Не повредился ли в ее отсутствие господин Маккаген умом?»

– Нет, но…

– Значит, вы и поедете в Костров, – радостно закончил шеф.

«Куда?!» – едва не вырвалось у Татьяны. Но, к счастью, она вспомнила, как американец говаривал: «Недоумение – суть та же некомпетентность». И спокойно спросила:

– Мне помнится, у нас в Кострове есть филиал?

«У нас» вместо «у вас» тоже сказала неспроста – в памяти, очень к месту, всплыл еще один немудрящий афоризм шефа: «Сотрудник и фирма – это единое целое».

– Совершенно верно, – подтвердил Маккаген. – И филиал сейчас очень нуждается в притоке свежих сил. Вы готовы поехать в Костров как минимум на год?

«Костров… Где же это?! Кажется, где-то на юге?.. Да, на юге, но не у моря. В общем, жуткая дыра, – пронеслось в голове у Тани. – И что же я там забыла?..»

Но вслух она спокойно произнесла:

– Какая у меня будет должность?

– Директор. Директор филиала «Ясперс энд бразерс» в Кострове. Самые широкие полномочия.

«Одна-одинешенька, в чужом городе. Без друзей, без семьи».

– Квартиру снимаем и оплачиваем мы. Машина и бензин – за счет «Ясперса», – продолжал заливаться босс.

«Я не смогу ездить «на мусаку» к Валерочке. И к маме на блинчики – тоже не смогу…»

– Так что, Татьяна, каким будет ваше решение? – поторопил ее шеф.

«А ведь ты нервничаешь, – подумала она. – Ты очень хочешь меня заполучить и отправить в этот Костров. Немного в Москве, видно, охотников тащиться в такую даль, пусть и директором филиала».

И она твердо ответила:

– Да, согласна. Я буду работать в Кострове. Когда выезжать?

* * *

Выезжать пришлось очень быстро – через неделю после того, как Таня подписала контракт с «Ясперс энд бразерс».

– Пожалуйста, поспешите, Таня, – умолял ее Маккаген. – Не справятся они без вас с «Юлианой»…

«Юлианой» назывался концерн, с которым Брюс только что подписал контракт на сумму со многими нулями. Серьезный бизнес, громадный оборот. Однако находился концерн в заштатном Кострове.

Таня знала, что «Юлиана» – один из крупнейших игроков на рынке российской парфюмерии и косметики. Нишу на рынке концерн выбрал грамотно – недорогие кремы, простецкие шампуни, духи с незамысловатым ароматом. Чудодейственного эффекта от подобной продукции не дождешься – зато стоит недорого. А это большинству сограждан и нужно. Таня и сама иногда покупала парфюмерию от «Юлианы». Зачем, например, тратиться на французский крем для рук «с глицерином и лимонной отдушкой», если русский аналог обойдется раз в десять дешевле? Да, пахнет он хуже, и упаковочка блеклая, и «мгновенное омоложение» с руками вряд ли произойдет, но кожу-то, худо-бедно, смягчает! И, главное, стоит меньше одного доллара за тюбик.

В отличие от большинства провинциальных фирм, которые, едва поднявшись, торопятся открыть представительство в Москве, руководство «Юлианы» в столицу вовсе не стремилось. Директор концерна, костровчанин Глеб Захарович Пастухов, оказался патриотом родного города и переезжать в Москву отказывался категорически. «Раз производство в Кострове – там же останется и штаб-квартира. А работать на меня все равно будут самые лучшие!» – заявил он.

Лучшим, на его взгляд, рекламным агентством являлось «Ясперс энд бразерс».

– Ну а вы в «Ясперсе» – один из ведущих специалистов, – порадовал Садовникову Маккаген.

Приятно, конечно, что серьезного клиента поручили именно ей. Хотя злопыхатели-коллеги говорили:

– Да просто туда больше никто ехать не хотел. Ты даже не представляешь, какая это глушь!

– Ну я же не просто сотрудником еду, а директором, – пожимала плечами Таня.

А сама думала: «Глушь. Вот именно это мне сейчас и нужно – чтобы прийти в себя. Как же меня утомили все эти московские приключения!»

Олигарх Барсинский, открывший на нее настоящую охоту. Сумасшедшая убийца Вика, едва не отправившая ее на тот свет. Бывший коллега отчима, напичкавший ее квартиру скрытыми камерами…[2] После таких историй никакой даже французский крем не помогает – она уже морщинами покрываться начала, вон, вокруг глаз бегут еле видимые «гусиные лапки», а меж бровей залегла противная складка.

«А в Кострове, на свежем воздухе, в спокойной обстановке я снова расцвету», – не сомневалась Татьяна.

Садовникова пока не знала, как же сильно она ошибается.

До того, как «Ясперс» заключил договор с «Юлианой», дел у сотрудников костровского филиала, прямо скажем, было немного – всего лишь исполнять «столичные указания». Продвигать местному потребителю товары известных фирм и марок, раскручиваемых агентством «Ясперс энд бразерс». Скажем, из Москвы приходил макет с рекламой популярных шоколадок или кошачьего корма и пожелание: «Разместить плакат в наиболее рейтинговых местах». Всех делов: растиражировать макет в типографии и развесить его на уличных щитах, никакой особой компетенции не надо. Или присылали уже готовый телевизионный ролик – и приказ прокрутить его по местному телевизионному каналу. Максимум, что позволяли костровцам, – самим писать рекламные заметки для городской прессы. О том, например, что в местном супермаркете состоится бесплатная дегустация тех же продвигаемых Москвой шоколадок. В общем, примитивная работка. Любой старшекурсник с такой справится.

И вдруг в тихом филиале появился Заказчик – именно так, с большой буквы. Заказчик – свой собственный, а не какой-нибудь далекий иностранец, уже облизанный и «разработанный» в Москве. Для него требуется создать рекламную концепцию. Обосновать ее. Презентовать. Защитить. Просчитать бюджет. И потом эту концепцию осуществить. Не только в самом Кострове, но и во всей России.

«С этим могу справиться только я», – самоуверенно думала Таня.

…Но, как оказалось, ее новые сослуживцы считали иначе.

Знакомство с коллективом произошло совсем не так, как она рассчитывала – а в своих фантазиях Таня доходила чуть ли не до хлеба с солью, с которыми ее встретят на пороге… Однако каравая с солонкой ей не поднесли. И даже кофе не предложили.

В первый Танин рабочий день все сотрудники собрались в директорском кабинете. Кабинет выглядел, как в фильме времен развитого социализма: стол буквой «П», массивный, но с хлипким замком сейф, книжный стеллаж, на котором Татьяна с изумлением углядела собрание сочинений Ленина. И набычившиеся, настороженные коллеги, с явным неодобрением взиравшие на «московского директора».

Коллектив костровского филиала Таня сразу же назвала про себя «семейкой». Дружной семейкой, сплотившейся против нее, чужачки.

Матушкой выступала секретарша Изольда Серафимовна – волосы собраны в халу, отутюженная юбка строго ниже колена, цепкий взгляд. На папочку, без вопросов, тянул копирайтер – Эрнест Максимович Черединский, мужчина сильно за сорок. Ну и «детишки», плюс-минус несколько лет Танины ровесники: шофер Вася, которого все почему-то уважительно звали по имени-отчеству Вас-Палыч, да менеджер по работе с клиентами Леня Шангин. На Леню Таня, после того как прочитала его досье, возлагала особые надежды. Во-первых, он был, как и она, москвичом и работал в костровском филиале всего полгода. Его, как и ее, отправили в глубинку «на укрепление», тоже сняли квартиру и обеспечили машиной, но на директора филиала он не тянул: не вышел ни возрастом (на три года младше Татьяны), ни опытом, ни деловыми качествами. В дружной семейке южного филиала Лене явно досталась роль пасынка, и Татьяне это было только на руку.

– Я рада, что мы будем работать вместе… – начала Садовникова незатейливую инаугурационную речь.

Семейка обменялась недоуменными взглядами.

– Не сомневаюсь, что мы отлично сработаемся, – продолжала лучезарно улыбаться она.

Леня вперил взор в пол. Шофер Василий посмотрел на нее виновато. Секретарша Изольда закашлялась. А копирайтер Эрнест Максимович, не чинясь, перебил:

– Зачем вас прислали? Мы со всем прекрасно справлялись сами. И дальше бы справились!

Именно он до приезда Татьяны исполнял обязанности директора костровского филиала и сейчас не скрывал своего возмущения. Как?! Его заменили какой-то сопливой девчонкой!

– Я в этом не сомневаюсь, – заверила не ожидавшая отпора Таня. – Но, раз уж я приехала, вы позволите мне остаться?

Эрнест Максимович поджал губы и, нахмурившись, замолчал.

Эстафету из его слабеющих рук тут же подхватила секретарша, пожилая Изольда Серафимовна:

– Но вы так молоды, Татьяна Валерьевна! (Отчество она выговорила с неприкрытой язвительностью.) А «Юлиана» – большая, серьезная фирма! Чтобы работать с ней, требуется опыт! Знания! В конце концов, жизненная мудрость!

Таня с неприкрытым изумлением взглянула на Изольду – может, она шутит? Но секретарша выглядела абсолютно серьезной. Искренне озабоченной судьбой и агентства, и его контрактом с «Юлианой».

– Мне кажется, наш разговор заходит в тупик, – отрезала Татьяна. И для особо непонятливых добавила: – На должность директора меня назначил Брюс Маккаген, и его решения в агентстве «Ясперс энд бразерс» не обсуждаются. А сейчас, если позволите, я хотела бы приступить к работе. – Она выразительно взглянула на дверь.

Изольда горько усмехнулась, будто произнося: «Да что там какой-то Маккаген понимает в наших костровских делах!..» И выходить из кабинета не спешила.

А шофер вдруг бухнул:

– Маккагена вашего я не знаю, зато Эрнест Максимович с директором «Юлианы» в теннис играет. Это вам о чем-нибудь говорит?

«Только о том, что ты дурак», – едва не ответила Садовникова. Но удержалась, смиренно произнесла:

– Спасибо, я приму это к сведению.

Четвертый член семейки, менеджер Леня, вдруг фыркнул. Прочие костровцы наградили его неодобрительными взглядами.

«Не все потеряно!» – обрадовалась Татьяна и попросила:

– Останьтесь, пожалуйста, Леонид. Остальные свободны. («Испепеляют взглядами – странно, как я до сих пор еще цела?»)

Таня холодно обратилась к водителю:

– И, будьте добры, унесите отсюда это … – Она махнула на собрание сочинений Ленина.

Шофер топтался на месте, растерянно взглядывал на бывшего шефа и не двигался с места. А Эрнест молчал.

– Новая метла… – словно про себя проворчала секретарша.

Таня выдержала ее скептический взгляд и потребовала:

– А вы, пожалуйста, приготовьте мне кофе. Растворимый я не люблю, пью эспрессо, сахара две ложки.

– Вот как! Значит, эспрессо!.. – протянула Изольда. А Эрнест Максимович гневно передернул плечами и заспешил к выходу. Но Таня «построила» и его:

– А от вас я жду аналитическую записку по «Юлиане». Все данные по продукции, все образцы существующей рекламы.

– Может, что-нибудь еще? – издевательским тоном уточнил Эрнест.

– Да, мне нужно кое-что еще. Вы, оказывается, знакомы с директором «Юлианы» – Пастуховым? Очень кстати. Будьте добры, подготовьте для меня его полную биографию. Где учился, какие книги любит, где предпочитает отдыхать…

– Хотите захомутать? – уважительно поинтересовался шофер.

Таня его реплику проигнорировала. Секунду подумала и добавила:

– Обращаюсь ко всем сотрудникам. У вас есть только два варианта. Или выполнять мои указания, или увольняться к чертовой матери. Ясно?

– Я вас понял, – выдавил побежденный Эрнест.

Шофер и секретарша промолчали. А копирайтер Леня прокомментировал:

– Блеск.

А Таня прикрыла глаза и подумала: «Пожалуй, я слегка переборщила…»

Прошло три месяца.

Понедельник, 21 июня

Самое важное событие этого лета назначили так, что хуже не придумаешь: на одиннадцать утра понедельника. В условленный час Татьяна вместе с ближайшими соратниками должна была предстать пред светлыми очами руководителей «Юлианы» и вынести на их обозрение плод собственной трехмесячной работы: рекламную концепцию четырех косметических линий – кремы для рук и тела, кремы для лица, шампуни и соли для ванн и даже духи.

Понедельник, да еще утро, – самое что ни на есть невыгодное время для общения с заказчиками. Это Татьяна усвоила хорошо. Долгий рекламный опыт приучил: лучше всего впаривать клиентам свои идеи по пятницам. В крайнем случае – вечером в четверг. В предвкушении уик-энда заказчик благодушен и нетерпелив. Он готов согласиться на любую ересь, лишь бы его оставили в покое, не морочили голову и дали спокойно дотянуть до конца рабочей недели. А вот когда выходные уже прошли… После них клиент обычно мается похмельем, сожалеет о бездарно растраченном времени и чертовски хочет поработать. Работа, в его понимании, выглядит так: придраться ко всему на свете, а особенно – к несчастным рекламистам: «Я вам плачу бешеные бабки, а вы мне всякую фигню подсовываете!»

Но, может, на сей раз обойдется? Может, начальники «Юлианы» настолько хорошо провели нынешние выходные, что к утру понедельника продолжают пребывать в благодушии? А может, Танина концепция окажется настолько гениальной, что ей поаплодируют, невзирая даже на «день тяжелый»?

…Утро «дня Ч» у Тани началось в девять, когда прозвонил будильник. Но дальше привычный порядок сборов на работу был нарушен. Вместо растяжки – ее Татьяна обычно делала, прежде чем встать с постели, – она просто повалялась. Вместо того чтобы давить сок (каждый новый день Таня начинала со стакана апельсинового), тут же бросилась к кофеварке. И вместо слабенького, полезного для здоровья кофейка сварила себе двойной эспрессо. И все время – пока принимала душ, пока чистила зубы – внутри противно дрожала какая-то жилка. Дураку ясно: она волновалась. Самый натуральный предпремьерный мандраж. Чувство, знакомое любой актрисе или хотя бы участнице художественной самодеятельности. С той небольшой разницей, что актриса – равно как и исполнительница песни «Крылатые качели» на школьном утреннике – представляет на суд зрителей уже апробированный материал: заигранную пьесу, испетую песню, а Татьяне сегодня предстоит исполнить перед почтенной публикой нечто, придуманное ею самолично от первой до последней буквы.

Одна надежда: вдруг секретное оружие сработает?.. Секретное оружие (или, как бы сказал отчим, полковник ФСБ Валерий Петрович Ходасевич, «спецоперацию») Татьяна разработала и провела в полной тайне от коллектива и очень этим гордилась.

«Хватит мечтать! – оборвала она себя. – Лучше приготовься к самому худшему. И к полному краху концепции, и к бесконечным придиркам по мелочам, и даже к оскорбительным выпадам в свой адрес».

С чашечкой кофе в руках Татьяна вышла на балкон. С квартирой в Кострове ей повезло. Точнее, работодатели не поскупились: сняли ей жилье высокого класса. Высокого – конечно, по нашим, российско-провинциальным меркам. «Двушка» в сталинском доме в самом центре города. Балкон в гостиной выходит прямо на высокий берег широченной реки Танаис, матери рек русских. Внизу, сразу под балконом, идет поросший травой склон. По нему, верно, ребятишки зимой на санках любят съезжать. В те, конечно, редкие дни, когда в южном Кострове выпадает снег.

Склон заканчивается асфальтированной, уставленной фонарями набережной – по ней летними вечерами фланируют местные гуляки. А за набережной – широкий Танаис. В утренней жаркой дымке теряется левый берег. Вид с балкона у Тани восхитительный: на много миль кругом. По Танаису величаво идет четырехпалубный круизный пароход. Следом вниз по течению ползет баржа с лесом. В противоположном направлении суетливо пыхтит буксир. На обоих автомобильных мостах через реку – и справа от Тани, и слева – потоки машин. Солнце вспыхивает в оконцах автомобилей, посылает ослепительные зайчики. По третьему, старому, мосту с железными пилонами тянется на противоположный берег зеленая гусеница: пассажирский поезд чухает на юг, к Сочам – Адлерам: уже начался сезон отпусков.

Несмотря на утро, солнце, высоко висящее над рекой, уже шпарит по-южному, так, что волосы после душа высыхают без всякого фена. Таня одним глотком допила кофе – что за молодцы работодатели, помимо самой необходимой бытовой техники снабдили ее квартиру и разными прелестными излишествами вроде кофеварки «эспрессо», соковыжималки для цитрусовых и неплохим музыкальным центром. Ушла с балкона, задернула шторы – днем сюда подберется солнце, станет выжигать обои и нагревать воздух. Скинула халатик, принялась собираться. Под ложечкой по-прежнему подсасывало – волнение усугублялось тем, что сегодня предстоял ее дебют в этом городе, где Таню пока никто не знал и многие относились к ней – столичной штучке, брошенной «на усиление», – ревниво и настороженно.

Правда, с коллективом агентства, столь неласково встретившим ее по приезде, Татьяне удалось кое-как поладить. «Пусть со скрипом, но ключик к каждому подобрала», – гордо думала она.

С матушкой, секретаршей Изольдой, Татьяна вела себя подчеркнуто кротко. Уважительный тон, всегда по имени-отчеству, и от привычной фразочки, многократно апробированной на молодых секретаршах: «Притащи-ка мне кофе», – пришлось отказаться. Изольду куда грамотней просить: «Вас не затруднит сварить мне кофейку?» Противно, конечно, лебезить перед провинциальной клушкой, но кофе ведь от этого становится не хуже, а именно лучше… С одним из сыночков, шофером Васей, Татьяна тоже разговаривала с демонстративным уважением. Именовала его по имени-отчеству, Василием Павловичем (впрочем, на сокращенный вариант – Вас-Палыч – тот не обижался). Выспрашивала его об истории Кострова, о редких музеях-памятниках, советовалась, куда лучше выбраться на воскресный пикник. И, хотя не очень любила подобные разговоры, беседовала с ним о машинах. О новых марках-моделях, о том, на каком пробеге лучше всего менять масло. И даже терпеливо выслушивала критику по поводу собственной манеры вождения: «Не рвите сцепление, Таня! К чему этот рев? Выиграешь секунду, а ресурс подорвешь…» – «Я стараюсь, Вас-Палыч. Но хочется ж побыстрее…»

Второй сынок, копирайтер Леня, оказался самым нормальным. Выпивоха, конечно, и лентяй, зато голова светлая. И, главное, принял ее руководство совершенно спокойно. Бывало, ехидничал, иногда насмешничал, но указания выполнял.

Сложнее всего оказалось с папашей. С бывшим и.о. директора и главным копирайтером Эрнестом Максимовичем. Вот уж кто крови ее попил! Никак не мог простить, что Таня сместила его с почетной должности. (Хотя она-то здесь при чем?) Да и копирайтер – генератор идей, творческий работник – из Эрнеста оказался никудышный. Придумывать рекламные концепции – это вообще не для стариков, Таня еще ни разу не встречала копирайтера старше тридцати пяти, а Эрнесту – лет пятьдесят, не меньше. Она честно пыталась привлечь бывшего директора к творческой работе, но тот выдавал, то ли из вредности, то ли по бесталанности, такую ахинею, что Татьяна быстро оставила его в покое. Теперь Эрнест варился в собственном соку. Сидел в своем кабинете и, похоже, строил бесконечные планы, как сместить с должности «московскую самозванку». И со скрипом, с едкой ухмылкой выполнял редкие Танины поручения.

На десять тридцать назначили выезд к заказчику. Расстояние до офиса «Юлианы» было, особенно по московским меркам, смехотворное – пешком минут за пятнадцать можно дойти. Но решили, конечно, ехать на машине. Во-первых, для солидности. Во-вторых, предстояло тащить с собой кучу вещей: экземпляров десять переплетенной концепции, чтобы раздать всем участникам высокого синклита, листы с эскизами плакатов и раскадровками, проектор слайдов, экран, пару ноутбуков… Даже кнопки с собой предусмотрительно везли – вдруг у заказчиков не найдется, чем пришпилить эскизы к демонстрационной доске: выйдет конфуз. Пока Вас-Палыч сносил все это добро из офиса в представительский «Мерседес», Татьяна нервно курила в своем кабинетике. Вообще-то она бросала, и ей удавалось не дымить целыми неделями. Но сейчас волнение стало таким нестерпимым, что справиться с ним, казалось, можно только с помощью сигареты. Еще этот разгильдяй Леня опаздывал. Уж в такой важный день мог бы, если хоть не пораньше прийти, то по крайней мере вовремя. Но на часах без двадцати одиннадцать, а его все нет.

А он ей сейчас так нужен! Леня оказался единственным в южном филиале сотрудником, кто реально Татьяну поддерживал. И плюс к тому – по-настоящему помогал. Фонтанировал идеями, предлагал неожиданные – порой завиральные, а порой в самую точку – рекламные фенечки, приемчики, примочки. Правда, творческая потенция Леонида сильно зависела от настроения и времени суток. По утрам он вечно ползал хмурый, бледный, угрюмый. К вечеру – особенно после сытного позднего обеда, сдобренного парой кружек пива, – Ленчик расходился. Лицо его начинало румяниться, глаза сверкали, слова сыпались горохом. Он оживлялся, жестикулировал, рассказывал, придумывал. Самое милое дело было работать с Ленькой по вечерам. Татьяна с ним порой и за полночь засиживалась – все равно его, как и ее, дома никто не ждал. По небольшому офису немедленно поползли слухи об их особых отношениях, но Татьяна на них внимания не обращала, она девушка свободная. А Ленчик, если честно, был совсем не героем ее романа, несмотря на очевидный талант, безудержную фантазию и, когда он бывал в настроении, искрометный юмор. Во-первых, совсем юнец, моложе ее на три года, во-вторых, человек ненадежный, а в-третьих и в-главных, – ну не влекло ее к нему, не могла она даже гипотетически рассматривать его как сексуальный объект. Ни одной, короче, искры между ними не проскочило. Даже позавчера, в субботу, когда они вдвоем добили наконец в ночи концепцию и завились на радостях в ресторанчик, а потом Леня поплелся провожать ее до дому.

И слава богу, что ничего между ними не было, хотя Ленечка уж очень в тот вечер пытался. Иначе, если б, допустим, случилось, как бы она сегодня могла им руководить, распекать его и строить? Тем более что Леня действительно напрашивался на хорошую выволочку. Часы показывают десять сорок пять, а его все нет. Куда он запропастился, противный мальчишка, подумала Таня словами марктвеновской тети Полли и опять набрала Ленин мобильный номер. И опять, как и пять минут назад, все то же: «Абонент не отвечает или временно недоступен». Татьяна в сердцах набрала его домашний. Автоответчик откликнулся безоблачным Ленькиным голосом: «Привет, друзья! Меня нет дома! Оставьте свой мэссидж после сигнала!»

В дверь без стука влез водитель Вас-Палыч. Весело отрапортовал:

– Шеф! Усе погружено. Можно выезжать! Мы кого-нибудь ждем?

Таня скривилась на фамильярность и едва удержалась, чтоб не сказать: «Держи дистанцию, шофер!» Но только кивнула:

– Да, Вас-Палыч, поехали. Пойди, скажи Эрнесту Максимовичу: он едет со мной.

– А Леонида не будем ждать?

– Хватит, – буркнула Таня. – Заждались уже.

И, выходя из кабинета, бросила пожилой секретарше Изольде Серафимовне:

– Я уехала к главному заказчику. Если Леонид появится в ближайшие пятнадцать минут, пусть догоняет.

– А если не появится?

– Тогда печатайте по нему приказ: выговор и лишение персональной надбавки.

И Татьяна вихрем слетела со ступенек – вывалилась в южное, уже горячее утро.

– Почему вы вдруг решили, что я сегодня должен ехать к заказчику? – проблеял с заднего сиденья представительского «мерса» Эрнест Максимович.

«Потому что Ленька не пришел, а мне одной страшно, – подумала Таня, – к тому же должен кто-то папки и экраны таскать, а мне, начальнику, статус не позволяет». Но вслух, естественно, сказала другое:

– Даю вам лишний повод пообщаться с Глебом Захаровичем. Он ведь, если не ошибаюсь, ваш партнер по теннису?

– Я и так с ним вижусь на корте, – буркнул Эрнест.

«Интересно, как с таким брюшком ты носишься по площадке?»

– А сейчас вам будет полезно повидаться с ним в более формальной обстановке. Тем паче что в течение нескольких лет мы с Глебом Захаровичем будем работать в одной упряжке.

– А если мы, хм, не будем с ними работать? – ехиднейше поинтересовался Эрнест Максимович, намекая на вполне возможный неуспех презентации.

– Будем, Эрнест Максимыч, обязательно будем.

Впрочем, у Тани сейчас совсем не было в этом уверенности. Наоборот, волнение достигло такой силы, что аж спазмы в желудке начались. «Насколько мне было бы спокойней с Леней, – вдруг поняла Таня. – Нет, он у меня выговором не отделается. Я его, когда появится, по стенке размажу!»

А тут они уже и к офису заказчиков подкатили. Вот еще один громадный плюс провинциального Кострова: в отличие от столицы все здесь близко и никаких нет пробок на улицах – разве что в пятницу вечером, когда все горожане на природу рвутся.

Спустя три часа Леня все равно не появился.

Презентация прошла настолько хорошо, что об этом можно было только мечтать. Прямо как по маслу прошла. Пожалуй, за всю семилетнюю Танину карьеру такого успеха она и не знавала. Вот и гадай – то ли талант помог, то ли секретное оружие…

Секретное оружие было таким.

Хотя весь коллектив агентства считал, что с директором «Юлианы», Глебом Захаровичем Пастуховым, Таня не знакома, на самом деле…

Она, пусть и работала над рекламной концепцией чуть не сутками, а древнее российское правило – «все решают связи» – не забыла. И одновременно с поиском нестандартных рекламных решений подбиралась к директору концерна с другой стороны. Со стороны теннисного корта.

Таня никак не могла пропустить информацию, что Глеб Захарович, как и она, – теннисист-любитель. Выяснить, на каком корте директор «Юлианы» лупит по мячику – в условиях крошечного-то Кострова! – оказалось элементарно. Дальше и вовсе все пошло как по маслу: белоснежная форма, короткая юбка, стройные ноги, сильная подача, «ой, извините, мой мячик улетел на ваш корт…» Конечно же, Глеб Захарович предложил ей сыграть. И, разумеется, в трудной борьбе победил. А потом маслено улыбнулся и позвал ее за город, на уик-энд, в охотничий домик.

– Спасибо, но это вряд ли возможно, – твердо отказалась Татьяна. И, хотя директор и просил, телефона своего ему не сообщила. И больше с Глебом Захаровичем не общалась.

«После презентации телефон ему дам. Если все хорошо пройдет», – решила она.

И вот наконец презентация. Директор «Юлианы» Глеб Захарович, едва увидев Татьяну, растерянно заморгал, но в руки себя взял быстро, секунды три прошло – на то он и директор, чтобы с эмоциями справляться. Пожал руку, сдержанно сообщил, что ему приятно с ней познакомиться… И попросил переходить к делу.

Волноваться Таня перестала с первых же слов. Рассказывала четко, просто, ясно. Когда нужно, шутила. Порой тонко подольщалась к заказчикам: «Вы создали самый лучший в России продукт в своей группе…» Порой производила эффект мудреными словечками. Заказчики посматривали на экран, где мелькали слайды, на схемы, глубокомысленно листали экземпляры концепции. Глеб Захарович благосклонно кивал. Он с самого начала принял такую позу, словно Таня – его любимая аспирантка – диссертацию по его же коронной теме защищает. Будто бы все, о чем Таня докладывает, он самолично придумал, а она только его мудрые указания ретранслирует. Ощутив невидимыми подхалимскими рецепторами благосклонность ГЗ (как за глаза называли Глеба Захарыча), и его подчиненные разгладили хмурые лица и стали кивать директору в такт. Откровенный скепсис отражался только на лице «своего» Эрнеста Максимовича – тот уж три месяца ждал, да никак не мог дождаться, когда же назначенка из Москвы, молодая, да ранняя, наконец сломает себе шею. Но тут уж извините: он, по правилам игры, пребывал в данный момент на стороне Тани и не имел никаких прав даже слова против нее вякнуть.

В итоге концепцию приняли на ура, а ее обсуждение свелось к малозначительной дискуссии: к примеру, сразу ли запускать ролик по центральным каналам или для начала обкатать его месяцок на местном, костровском телевидении.

Итак, Татьяна имела успех. Даже, можно сказать, произвела фурор. Всю дорогу обратно в офис она пребывала в эйфории, и даже кислая физия Эрнеста Максимовича с откляченной нижней губой не могла испортить ей настроения. «Сейчас вернемся, – загадывала Татьяна, – и я прикажу открыть ледяного шампанского, а потом сделаю всем ручкой и поеду на левый берег на пляж. Пора начать купальный сезон. Жарища уже давно, а у меня из-за этой проклятущей концепции прелестный купальник от «Шанель» до сих пор не обновлен – в темном шкафу вылеживается».

Однако в офисе ее огорошила Изольда Серафимовна.

– Я напечатала приказ, – торжествующе провозгласила она. – Он, Танечка, у вас на столе.

– Какой еще приказ? – поморщилась Татьяна.

– По Леониду. О выговоре и лишении надбавки.

– По Леониду? Он что, так и не появился?

– Нет, – победоносно ответила Изольда. – И даже не звонил.

Глава 2

Влепить Лене выговор было проще всего. Таня подписала приказ, услужливо положенный ей на стол Серафимовной, размашисто, сердито, так что даже дорогой «Монблан» кляксу дал.

Откинулась в кресле. Полюбовалась на собственную начальственную роспись. С минуту поразмышляла. Потом решила: вывешивать приказ на всеобщее обозрение она пока не будет. Лучше до поры спрятать его в сейф. А также отменить шампанское с пляжем и сходить к Лене домой. В самом деле, может, случилось что. Опоздать на работу на четыре часа безо всяких объяснений – раньше ничего подобного даже за безалаберным Леней не водилось.

На ходу бросив Серафимовне: «Я отъеду на часок», – Татьяна вышла из офиса. Вот еще один плюс начальственного статуса: можно в рабочее время делать что хочешь и ходить куда захочешь и при этом ни у кого не отпрашиваться и никому ничего не объяснять. К ее услугам были представительский «мерс» с прирученным Вас-Палычем и личная белая «десятка», которую фирма приобрела специально для ее костровских разъездов. Но по зрелом размышлении Таня решила транспорт не гонять и до Лениного дома пройтись пешком: «Прогуляюсь. А заодно – отозлюсь». (Пешая прогулка всегда помогала ей «выпустить пар».) К тому же до дома Ленчика в буквальном смысле слова два шага. То бишь кварталов семь от офиса.

Надев солнцезащитные очки и стараясь держаться в тени акаций, она зашагала в сторону Лениного дома. Светило уже раскалило город. По главной пешеходной улице Кострова, носящей имя Красных Партизан, шествовали редкие прохожие. Публика почти не отличалась от московской: вышедшие на бизнес-ланч клерки в галстучках; модницы, перебегающие от косметички к маникюрше; пенсионерки, рыщущие по магазинам в поисках грошовой экономии. Но модные вещи на местных светских львах и дамах полусвета по большей части (определяла Таня наметанным взглядом) приобретались не в фирменных магазинах, а на местных вещевых рынках, и в этом таилось коренное отличие улицы Красных Партизан от, скажем, Тверской. «Ни одной настоящей дизайнерской вещи, – не без удовольствия отметила Таня. – Хотя копии иногда встречаются неплохие».

Отличие номер два состояло в том, что по городу здешний народ перемещался вальяжно, не спеша. Далеко было пешеходам до столичного темпа и ритма. Первое время по приезде Татьяну замедленность аборигенов бесила, особенно в кафе и магазинах. Продавщицы и официантки двигались едва-едва, словно в сметане плавали. Так и хотелось их в бок пихнуть, чтобы они поворачивались быстрее.

Однако вскоре Татьяна научилась относиться к местной неспешности философски, а теперь, через три месяца после приезда, пожалуй что, и привыкла. Сама усвоила здешний ритм, стала сбавлять обороты. Словно ослабла внутренняя пружинка с подзаводом, все время подгонявшая ее в столице: «Скорей! Скорей!» От того что она перестала постоянно спешить и мчаться, вскоре ей и дышать стало легче, и спина вроде распрямилась, и лицо даже, кажется, разгладилось. Столичный бешеный ритм плохо влияет на организм, сделала она вывод. Может, и правильно, что она годик в провинции поживет. Здоровее станет.

Но сейчас, взволнованная безобразным отсутствием Лени, Таня заметно прибавила шагу и стала двигаться не как прочие прохожие, а с почти московской скоростью. Встречные удивленно посматривали на нее; кое-кто, парни в основном, оглядывался вслед, и Татьяна с удовольствием чувствовала спиной сии взгляды. Она не сомневалась: мужики косятся отнюдь не из-за того, что она выбивается из сонного провинциального ритма, а потому, что фигуру, близкую к идеальной, оценили. И ее платье – не от безвестного турецкого дизайнера, а натуральное «Этро».

…Леня, как и Таня, проживал в Кострове в съемной квартире – в сталинском доме того же фасона, что и она сама. Однажды Татьяна заглянула к нему – в основном из ревнивого любопытства: «Как там его фирма устроила? Сколько выделила жизненных благ в сравнении со мной?» И с удовольствием отметила, что квартира Леньки, хоть и такая же двухкомнатная, однако статусом пониже. Во-первых, находилась она не на набережной, как у нее, с прекрасным видом с балкона, а во дворах. Во-вторых, у него мусоропровод размещался прямо на кухне, а значит, наверняка тараканы баловали. А в-третьих, квартирка Ленькина располагалась на первом этаже, и потому окна были заделаны решетками. И жалюзи ему постоянно приходилось держать закрытыми, а не то все подряд со двора заглядывать будут.

Таня свернула с улицы Красных Партизан в глубь квартала, застроенного семиэтажными сталинскими монстрами. Когда-то, в начале пятидесятых, этот квартал построили для местной элиты. Отсюда до главной площади (носящей, на удивление, имя не Ленина, а Красногвардейцев) и обкома партии (теперь областной администрации) было рукой подать. Заселили сюда во время оно аппаратчиков, эмгэбэшников и для разбавления редких передовиков производства. За пятьдесят лет советская элита поумирала, дети переженились, завели внуков, наразделяли лицевые счета, понаустраивали из элитного жилья коммуналок. После наступившего капитализма именно здешние квартиры стали первыми прибирать к рукам местные нувориши. Понаставили стеклопакетов, понавешали спутниковых антенн, понавезли в ванные джакузи. Но некоторые умники свои суперквартиры не продали – перебрались в Четвертый квартал и Монастырку (местные Черемушки и Бутово), а жилища стали сдавать понаехавшим иностранным и столичным менеджерам. Таким вот манером здесь – в квартале, называемом в народе Дворянским гнездом, – обосновались и Таня, и Ленчик.

Таня вошла в тихий двор, засаженный акациями, шелковицей, пирамидальными тополями. Вот они, Ленькины окна. На первом этаже, за вычурной решеткой. Форточки закрыты, окна, как и всегда, завешены изнутри жалюзи. Квартира производит впечатление нежилой. На лавочке, расположенной на детской площадке, сидят три бабки. Лавочка для удобства надзора за территорией поставлена лицом к подъездам. Едва старухи завидели Таню, тут же прекратили свои разговоры – обратили пристальные взоры на нее. Делая вид, что не замечает прожигающих бабкиных взглядов: что, мол, за фифа и к кому явилась? – Татьяна прошла к искомому подъезду.

Подъездная дверь оказалась стальной. Правда, ни консьержки, ни домофона не было. Имелся лишь кодовый замок, над которым кто-то заботливый написал карандашом: «237». Да и соответствующие клавиши замка – двойка, тройка и семерка – оказались до блеска отполированы. Таня нажала их, дверь щелкнула и отворилась. Она вошла в полутемный, прохладный, пахнущий кошками подъезд.

А вот и площадка первого этажа, Ленькина квартира, номер сорок два. Татьяна нажала кнопку звонка. Он безнадежно прозвонил в пустой квартире. Потом еще и еще раз: дзынь, дзынь, дзынь! А в ответ – тишина. Тогда Таня вытащила из сумочки мобильник и набрала Ленин домашний номер. Длинные гудки. Сквозь дверь стало слышно, как запиликал где-то в глубине квартиры телефон.

Звонки прекратились, сработал автоответчик. В трубке у Таниного уха раздался лучезарный Ленин голос: «Привет, друзья!..» Татьяна нажала на «отбой».

Кажется, все бесполезно. Дома его нет. Таня безнадежно забарабанила по двери кулаком. А может, он все-таки дрыхнет?! Ведь сам рассказывал как-то, что однажды, после искрометного загула, личный рекорд установил: проснулся в четыре часа дня.

Бумс, бумс! И ногой тоже можно поколотить!.. Просыпайся, негодяй! И вдруг… ей почудилось внутри квартиры какое-то шевеление. Словно кто-то пошел к входной двери тихо-тихо, без обуви, на цыпочках. Таня замерла, прислушалась.

Нет, тишина в квартире. Ей показалось? Она еще раз ударила в дверь и крикнула: «Леня, открой! Это я, Таня!» Снова затаила дыхание, вслушалась – нет, ничего: ни шороха, ни вздоха. И тут в полутьме подъезда она увидела, а скорее даже почувствовала, что изнутри квартирного «глазка» на нее кто-то смотрит!

Стало страшно. Таня даже отступила от двери, прижала руки к груди. И тут глаз, глядящий на нее из квартиры, вроде бы исчез. Кажется, снова донеслись шелестящие шаги. Они удалялись в глубь жилья. Вдруг Леня все-таки там, внутри? И просто не хочет ей открывать? Может, он с женщиной или пьяный. А может, и то и другое вместе. Но что за детский сад? Почему не позвонил и не предупредил? Телефон вон у него домашний работает. Нешто она зверь какой и не поняла бы, не вошла в его положение, что бы он там ей ни наплел?

– Леня! – сердито выкрикнула она, адресуясь к тому, кто прятался за дверью. – Открой! Открывай сейчас же!

Молчание.

– Или хотя бы позвони мне! Это я – Таня!

Но в ответ – ни гу-гу. Неужели никого там нет и шаги внутри ей просто причудились? И что теперь прикажете делать? Вот дурацкая ситуация! Директор южного филиала крупнейшего сетевого рекламного агентства самолично разыскивает своего нерадивого сотрудника. Домой к нему заявилась. А не пошел бы он куда подальше, этот Леня! Не слишком ли много чести? Уйти и забыть.

Таня отступила от Лениной двери. Однако уходить не спешила. Огляделась. На лестничной площадке находилась еще одна дверь: квартира сорок один. Наверное, здоровенная, генеральская. А может, дверей всего две на площадке оттого, что на первом этаже дома расположен продовольственный магазин и место занимают подсобные помещения.

Дверь в сорок первую квартиру тоже оказалась стальной и с «глазком». Таня подошла к ней и позвонила. Она уже не верила, что разыщет Леню, и сделала это скорее по привычке никогда не останавливаться на полпути и всегда доводить все свои дела до логического конца – каким бы он ни был. «Может, соседи что видели или слышали?» – бодро пробормотала Таня вполголоса. В пустом и полутемном подъезде ей стало слегка не по себе. Как-то чуть жутковато. Да еще эти странные шаги в Ленькиной квартире. Или все-таки не было никаких шагов?

В квартире напротив тоже никого не оказалось. Таня позвонила еще раз. Потом второй, третий… Тишина. И вдруг за дверью раздался отчетливый перестук женских каблучков.

– Кто там? – послышался приглушенный дверной обивкой девчачий голос – переливчатый, даже кокетливый.

– Я к вашему соседу пришла, – прокричала Таня, – к Лене!

Она чувствовала себя дура дурой: что, интересно, о ней подумают? За ревнивую подружку примут, не иначе. Или за брошенную невесту, преследующую жениха!

За дверью молчали – кажется, находились в замешательстве.

– Я в квартиру напротив пришла, – снова выкрикнула Таня, – в сорок вторую. А там не открывают. Вы не знаете, где ваш сосед, Леня?

Вдруг дверь распахнулась на всю свою ширину. Однако вместо ожидаемой девушки в проеме возник двухметровый амбал. Одет он был, невзирая на жару, в кожаную безрукавку на голое тело и кожаные штаны. Под безрукавкой курчавилась волосатая грудь, внушительный живот нависал над штанами. В руке гигант держал недоеденный хот-дог. Выражение его лица было угрожающим. Он вопросительно смотрел на Татьяну и молча жевал.

– Че тебе надо? – произнес он наконец.

За спиной силача виднелся коридор, отделанный со скромным гостиничным шиком. Мелькнул там вдруг и женский силуэт: в босоножках на высоченном каблуке, в красных трусиках-стрингах и полупрозрачном алом топике. Мелькнул, стрельнул любопытным глазом в Татьяну и исчез – кажется, в ванной.

Таня, отступив от громилы, терпеливо повторила ему все то, о чем кричала через дверь: сосед Леня, живет напротив, я его разыскиваю.

– Не знаем мы ничего, – лениво протянул амбал сквозь пережевываемую пищу. Потом проглотил кусок и буднично, безо всякой угрозы, добавил: – Давай вали отсюда, пока цела!

Бум! Железная дверь захлопнулась перед самым Таниным носом.

Из подъезда Таня вышла, дополнительно злясь на Леню. «Когда появится, он за все у меня ответит, – в сердцах думала она. – И за этого хама-амбала тоже».

Со двора она еще раз заглянула в Ленины окна. Ничего за ними не переменилось. Та же решетка, те же тихие безжизненные жалюзи. Таня заглянула и в окна, где проживал амбал с развратной соседкой. Они тоже оказались зарешеченными, а плотные гардины бордового цвета мешали заглянуть внутрь.

Кумушки на лавочке опять немедленно воззрились на Таню, едва она вышла из подъезда. Их разговор снова смолк – все энергия старушенций, похоже, ушла на рентгеновски испытующие взгляды. Взоры старух прожигали насквозь, с ходу сканируя и возраст Тани, и социальный статус, и семейное положение. Сразу понятно: бабуленции опытные. Съели собаку на внутренних, местечковых сплетнях.

«Этим грех не воспользоваться», – сказала себе Таня. И направилась к старушкам. Пока шла, настраивала себя: «Только не забывай: в разговоре с такими твое оружие – кротость. Кротость и еще раз кротость. У меня получится: слава богу, уже на Изольде натренировалась».

Одна из бабулек была в панамке – Таня сразу окрестила ее про себя Интеллигенткой. Вторая – в платочке, сарафан у нее был попроще, и на ногах тапочки из кожзаменителя; эту Татьяна назвала для «внутреннего пользования» Простонародной. Третья, с крашенными в голубое и тщательно завитыми волосами, получила прозвище Аристократка.

– Извините, вы не подскажете мне, – жалобно протянула Таня, – как мне вашего соседа из сорок второй квартиры найти – Леню?

– А ты кто ему будешь? – немедленно поинтересовалась Простонародная.

– Я с ним вместе работаю. – «Кротость, кротость и кротость».

– А что, дома его нет?

– Нет, и телефон не отвечает.

– Так он, наверное, на работе? – уставилась на Татьяну пытливым глазом Интеллигентка.

– Я же говорю: я с его работы, и он сегодня на службу не вышел.

Тетеньки многозначительно переглянулись.

«Пусть тебе, Ленчик, будет хуже – старушенции теперь всему дому растреплют, что ты работу прогуливаешь».

– Не видала я его сегодня, – брякнула Простонародная. Таня вгляделась в ее хитрое лицо, вострые глазки и поняла, что сомневаться не приходится: у этой в самом деле жизнь двора – под полным контролем. Раз говорит, что не видала – значит, Леня нынче действительно дома не появлялся.

– А когда вы его последний раз видели? – спросила Таня жалобно.

– А что это вы, девушка, так им интересуетесь? – вклинилась Интеллигентка.

– Я ж говорю: мы работаем вместе, а сегодня он и в офис не пришел, и не звонил даже. И телефоны у него не отвечают. А я, между прочим, его начальница.

– Тоже москвичка, что ли? – осуждающе вопросила Аристократка.

– Москвичка, – кивнула Таня. «Кротость, кротость и кротость».

– А машина-то его на месте? – поинтересовалась Интеллигентка, оглядывая двор.

– Нет ее, – отрезала Простонародная. – И Лени вашего нет. Как он вчера уехал, так больше и не появлялся. Можете не сомневаться.

– А когда он вчера уехал, не знаете? – спросила Татьяна.

– Зна-аю, – ехидненько пропела Простонародная.

– Когда?

Чувствовалось, что среди своих товарок Простонародная – самая информированная. Две другие старушки – видимо, по некоторому своему благородству – не придавали наружному наблюдению достаточной важности (или не желали в этом признаваться каждой встречной-поперечной).

– Уехал Леня вчера в два часа дня, – доложила Простонародная.

Интеллигентка в панамке согласно покивала головой: истинно так.

– И одет он был по-пляжному, – продолжила доносить Простонародная. – В санда-аликах, маечке, шортиках. Коленки го-олые. Совсем никакого стыда у нынешней молодежи нет, – и покосилась на Танино платье, тоже слегка прикрывавшее колени: косвенно, значит, и ее осудила. И подвела черту: – И с тех пор больше Леня твой домой не возвращался.

– Почему это вы так уверены, Элеонора Евстафьевна? – удивилась Аристократка. – Может, и возвращался.

Усомниться в способности Простонародной держать все под контролем было большой ошибкой. Та взвилась:

– Возвращался?! А где ж тогда его машина? Скажи, Марковна, где?

– А может, он вернулся ночью, а сегодня рано утром опять уехал.

Аргумент был слабым. Судя по выражению лица, Аристократка и сама это понимала. Простонародная только фыркнула:

– Раз я говорю «не возвращался», значит, не возвращался.

– Удивляюсь я вам, Элеонора Евстафьевна, – произнесла Аристократка, – как вы все на свете замечать успеваете. Когда только спите?

– Да уж не то что некоторые, которые после обеда отдыха-ают, после ужина отдыха-ают…

Таня поняла, что Простонародной и Аристократке спорить не впервой. Верно, спору меж ними уж не один год, а скорее десяток лет. И обе привыкли к нему и нуждаются в нем – как нуждаются друг в друге. Так и будут две эти дворовые антагонистки, старухи, сидеть и спорить на этой самой скамейке, покуда Смерть, еще одна старуха, навсегда не приберет одну из них. И тогда оставшаяся, осиротев наконец, поймет, сколь важное место занимала ушедшая в ее жизни…

– Ты, девушка, Евстафьевну слушай, – вмешалась тут в спор товарок Интеллигентка тоном третейского судьи. – Раз Евстафьевна говорит, не возвращался, значит, он таки не возвращался.

Прозвучала ее реплика столь весомо, что спор был немедленно исчерпан. Аристократка оказалась посрамлена – очевидно, далеко не в первый раз. Простонародная победоносно глянула на нее и добила подружку:

– Вот и сидела бы и молчала себе в тряпочку!

Аристократка обиделась, поджала губки и уже готовилась сказать что-то в ответ, после чего спор меж ними разгорелся бы с новой силой, но Татьяна поспешила вклиниться с вопросом:

– А скажите, уважаемые женщины, кто в сорок первой квартире живет – напротив Леонида? – Она все никак не могла забыть хамского амбала в коже в дверях соседского жилья. Может, исчезновение Лени как-то связано с ним?

– А никто там не живет, – вдруг насупилась Простонародная.

– Да? – удивилась Таня. – А я только что видела…

– Тихо, девушка, тихо! – шикнула Интеллигентка и выразительно оглянулась по сторонам.

– В сорок первой квартире у нас, – брякнула Аристократка в полный голос, – расположен публичный дом.

– Тише ты, Марковна! – цыкнула Простонародная. – Чего болтаешь!

– А что? – немедленно запетушилась Аристократка. – Я ведь говорю чистую правду. Вы, что же, Элеонора Евстафьевна, собираетесь это оспаривать?

– Я не оспариваю, а только говорю, что надо не болтать, с кем ни попадя. Мало ты, Марковна, про этот бардак жаловаться участковому ходила? Мало он тебя попер?

– Не попер, как вы, извините, выражаетесь, а сигнал мой записал.

– Си-игна-ал! – передразнила Простонародная. – Хорошо ты насигна-алила! После твоих сигна-алов уж три месяца прошло, а они там, в сорок первой, все равно воют, как кошки мартовские, аж стены трясутся.

– Вот я и говорю, что надо привлечь к решению данной проблемы широкую общественность…

Татьяна не стала ждать, чем закончится дискуссия, и тихо проговорила:

– Спасибо вам, вы мне очень помогли.

Она была уверена, что, конечно, могла бы узнать у наблюдательных старух всю подноготную Леонида, но ее нисколько не интересовала его подноготная, интересно было только, куда он исчез и почему не позвонил. А по этому поводу бабули выдали, кажется, всю имеющуюся у них в заначке информацию. И Татьяна пошла к выходу со двора, а до нее продолжала доноситься перепалка старух:

– Вот я и говорю: надо написать коллективное письмо в газету, мэру, депутату, наконец!

– Депута-ату! Да они все, депутаты, с этой квартиры кормятся! И девок этих етят!..

Татьяна вышла со двора на улицу Красных Партизан. Безоблачное настроение, овладевшее ею после победы с концепцией, куда-то испарилось. Незамутненную радость профессионального успеха стали отравлять мысли о странных шорохах в Лениной квартире, о хамских его соседях из тайного борделя, о самом факте необъяснимого Лениного отсутствия.

Итак, вчера, в воскресенье, около двух пополудни, Леонид, одетый по-дачному, уехал на своей машине со двора, и больше здесь его никто не видел. Куда же он отправился? На пляж? Вполне вероятно. Татьяна постаралась припомнить, что Леня говорил ей тогда, в ночь с субботы на воскресенье, когда они расставались. Припоминалось плохо. Она все-таки слегка выпила – на радостях от того, что они поставили последнюю точку в концепции. Да, кажется, Леня что-то такое говорил про пляж. Вроде бы он и в самом деле в воскресенье собирался на природу. И даже Таню с собой звал. Но она не могла: надо было посвятить выходной маникюрше, косметологу, парикмахеру. Леня же намеревался тихо расслабиться и отмокнуть. Кажется, именно так он и выразился: «тихо расслабиться и отмокнуть». Что под этим подразумевалось, Таня тогда, ночью, не уточнила. Может, «отмокнуть» означало «напиться»? Или Леня и в самом деле на горпляж на левый берег Танаиса поехал?

Ну, положим, поехал. Это было вчера. Днем. А куда он делся потом? Познакомился с какой-нибудь девчонкой и завился к ней? Запросто. Леня парень молодой, свободный, пригожий собой. Вполне мог склеить на пляже девчушку. Или познакомиться с парнями – собутыльниками, закорешиться с ними и загудеть. Или, допустим, поехать в публичный дом – в один из многочисленных городских аналогов того заведения, что расположено у него на лестничной площадке. Леня, помнится, не скрывал, и даже от Тани, что пользуется услугами местных проституток. Однажды она подслушала, как он перед Эрнестом Максимовичем восторгается их дешевизной и податливостью. Но… Загулять, конечно, можно, но почему он тогда не позвонил? Загулял до беспамятства? А ведь и такое может быть. Леня производил впечатление парня без тормозов. Хотя за прошедшие три месяца прогулов без уважительных причин за ним не замечалось. Да, он приходил на службу помятый, с красными глазами и перегаром. И, бывало, опаздывал и появлялся только к обеду. Но всегда звонил, что задерживается, предупреждал. Почему же вдруг сегодня, в важнейший день сдачи концепции, исчез без следа и безо всяких объяснений?

Может, и в самом деле познакомился с девушкой, профессионалкой или любительницей, да только та оказалась клофелинщицей, опоила Леньку, обокрала и выбросила помирать на улицу? Или его избили новые знакомцы-собутыльники? Или он просто попал в аварию? Или утонул, и его тело тихий Танаис сейчас медленно выносит в Азовское море?

Из-за этих мыслей день теперь уже не казался Татьяне радостным, праздничным. Открывать шампанское и ехать на пляж ей расхотелось окончательно. Она шла по изнуренной зноем улице Красных Партизан, и ее уже не радовали откровенные взгляды местных ловеласов, раздевающие ее с головы до ног. Она их не замечала: ею овладели новые заботы. Счастье, охватившее Таню после удачной презентации рекламной концепции, оказалось недолгим.

Вдруг зазвонил мобильник. Таня вздрогнула, просияла, лихорадочно запустила руку в сумочку – неужели Ленька?

– Татьяна Валерьевна? – раздался мужской голос. Голос смутно знакомый, но явно не Леонида.

– Да, это я, – настороженно ответила она. – С кем я разговариваю?..

– Глеб Захарович, – откликнулся голос.

Главный заказчик. Пастухов. Президент концерна «Юлиана».

«Откуда он узнал мой телефон?» – пронеслась быстрая мысль. Но спрашивать Татьяна не стала. Какая, собственно, разница. Теперь, когда рекламная концепция «Юлианы» утверждена, все равно пришлось бы сообщить главе концерна номер своего мобильника. А раз Глеб Захарович узнал его сам – ей же проще. И самолюбие приятно щекочет – ведь ради звонка ей великий шеф «Юлианы» отвлекся от бесчисленных хлопот по бизнесу. Поручил кому-то разузнать телефон, самолично, директорскими пальцами, отщелкал ее номер…

– Здравствуйте, Глеб Захарович. Рада вас слышать, – вежливо поздоровалась Таня. – Чем я могу вам помочь?

Она ожидала чего угодно. ГЗ мог попросить ее ускорить работу над сметой рекламной кампании. Или подъехать в офис для обсуждения деталей. Или, что тоже не исключено, барским тоном заявить, что он передумал и от услуг «Ясперс энд бразерс» отказывается. Но шеф «Юлианы» неожиданно спросил:

– Татьяна Валерьевна, вы уже обедали?

Таня взглянула на часы: начало четвертого. А о том, чтобы поесть, из-за всех хлопот, сначала с презентацией, а потом – с поисками Леньки, Таня совсем забыла. Хотя здесь, в Кострове, обед в отличие от Москвы – мероприятие святое. Таня и сама начала принимать пищу строго по режиму, ровно в два. И организм, уже привыкший, что его кормят по часам, обычно около четырнадцати ноль-ноль начинал требовать пищи. Но сегодня – из-за противного Леньки, не иначе – есть ей не хотелось совершенно.

– Нет, я не обедала, – ответила она Глебу Захаровичу.

Хотела добавить, что так увлечена работой над его заказом, что даже поесть забыла, но решила по мелочи не врать.

– Отлично. – Тане показалось, что Пастухов обрадовался. – Тогда пообедаем вместе. В половине четвертого в ресторане «Каравелла» вас устроит?

Татьяну такое предложение не устраивало совершенно. И есть не хочется, и «Каравелла» эта расположена неудобно – на окраине Кострова; и, по большому счету, ей сейчас совсем не до главного заказчика, все мысли непутевым Ленькой заняты. Но отказываться, разумеется, нельзя.

– Конечно, Глеб Захарович, – вежливо ответила она. – Я подъеду.

Нажала на «отбой», еще раз взглянула на часы, вполголоса чертыхнулась. И – уже даже не просто московским скорым шагом, а несолидной трусцой – бросилась к обочине, ловить машину. Чтобы успеть к половине четвертого, придется предлагать шоферу как минимум тройную плату.

В «Каравелле», самом модном костровском ресторане, Таня еще не бывала, но слышала о нем не раз. Помнится, Эрнест Максимович как-то в приступе квасного патриотизма изрек, что кабак сей даст сто очков любому парижскому «Максиму» или московскому «Пушкину».

– Вам обязательно нужно сходить в нашу «Каравеллу»! – наставляла Таню секретарша Изольда – она взяла на себя добровольную обязанность побыстрее втянуть новую начальницу в местную, костровскую, жизнь.

Но Тане совсем не хотелось туда идти. Во-первых, потому что ни парижский «Максим», ни московский «Пушкин» ей не особенно понравились: заплатишь сто баксов, а удовольствия получишь на рупь. В ресторанах она ценила не шик, а душевность. Не позолоту на стенах, но скромные интерьеры. Не надменных халдеев, но приветливых официантов. Не «художественное произведение» на тарелке, но вкусную по-домашнему кухню. А уж «шика по-костровски» не хотелось ей тем более. Да и потом – с кем ей идти в пресловутую «Каравеллу»? Не с Эрнестом же Максимовичем!

И она твердо отвечала назойливой секретарше:

– Успеется, Изольда Серафимовна. Еще схожу.

Честно говоря, Татьяна не думала, что повод на самом деле появится, но поди ж ты! Не зря любимый отчим, Валерочка, говорит, что очень часто самым грамотным решением оказывается – ждать и ничего не предпринимать, и тогда нужная дверца раскрывается перед тобой сама и без всяких с твоей стороны сверхусилий.

К «Каравелле» Таня подъехала без триумфа – на раздолбанном, ржавом «жигуленке». Конечно, в представительском «мерсе» с Вас-Палычем получилось бы куда эффектнее, но возьмись она вызывать служебную машину, точно бы опоздала. А Таня считала, что лучше явиться на «ржавчине», но вовремя. У них с боссом «Юлианы» не свидание, а деловая встреча, и она ему не подружка, которой по неписаному кодексу полагается опаздывать, а деловой партнер. Поэтому за минуту до назначенного времени, в три двадцать девять, Таня входила в зал.

Глеб Захарович уже был здесь. Восседал, разумеется, за лучшим столиком – в симпатичной нише у огромного окна с видом на все тот же Танаис: единственную, по большому счету, костровскую достопримечательность. «Интересно, приподнимется он, когда меня увидит?» – загадала Таня (она уже привыкла, что местный бомонд хорошими манерами себя не утруждает).

Но Глеб Захарович оказался человеком воспитанным – не только поднялся, но и руку поцеловал, и улыбнулся чарующе, и, отстранив метрдотеля, отодвинул перед ней стул. И первым делом, едва Татьяна уселась, поблагодарил:

– Спасибо, что приехали, Татьяна Валерьевна. Извините, что так спонтанно получилось.

Тут Таня и вовсе едва удержалась, чтобы рот от удивления не разинуть – большой босс ( а как еще назвать местного царька, директора гигантского предприятия?) извинялся за то, что какой-то соплюшке из-за него пришлось срочно ловить машину и всю дорогу умолять шофера прибавить газу?

– Все нормально, Глеб Захарович, – скупо улыбнулась она. И впервые рассмотрела директора «Юлианы» внимательно. То есть не как партнера по бизнесу, а как мужчину. Что ж, он хоть и в возрасте – сороковник, а то и сорок пять, точно справил, – но выглядит вполне достойно. Шевелюра пышная, без проплешин (неужели наращивал?), фигура поджарая, животик сведен к минимуму, лицо загорелое (в солярий, что ли, захаживает?). И костюм почти безупречный – на местных-то боссах, как Таня успела заметить, одежда, пусть и дорогая, вечно сидит мешком. А у Глеба Захаровича – костюм точно по фигуре. И рубашка в тон. Только галстук слегка подкачал – цвет не самый удачный, и узел завязан горбом.

«Не будь мы партнерами, я бы ему сюда не синий, а темно-бордовый галстук посоветовала, – вдруг подумала Таня. – И завязала бы сама – спасибо Валерочке, научил». Впрочем, тут же застыдилась непрошеной мысли, выгнала ее из головы и светски поинтересовалась:

– По какому поводу мы встречаемся?

– Вводим новую традицию – вместе обедать, – немедленно откликнулся Глеб Захарович. – Вы, надеюсь, не против?

«Можно подумать, у меня есть право отказаться!»

– Конечно, я только «за», – улыбнулась Садовникова.

– Тогда заказывайте. Бизнес-ланч не рекомендую, а вот судак по-польски здесь достойный.

– Что ж, пусть будет судак по-польски, – легко согласилась Таня. – И свежевыжатый апельсиновый, – добавила она подскочившему официанту. – И в конце – двойной эспрессо.

Глеб Захарович одобрительно взглянул на нее и велел подавале:

– Мне все то же самое.

Официант поспешил в направлении кухни, а Глеб Захарович неожиданно сказал:

– Вы мне нравитесь, Татьяна Валерьевна.

«М-да, вот это уж совсем ни к чему».

– Вы мне тоже, – мгновенно отреагировала она. – И что из того?

– Вы не дослушали, – тонко улыбнулся Захарович. – Мне нравится, что вы умеете нестандартно мыслить. Что вы легки на подъем. И быстро принимаете решения. Качества, прямо скажем, для девушек очень редкие.

– В данном случае я не совсем девушка, – ухмыльнулась Татьяна. – Я в первую очередь директор.

Но Глеб Захарович не сдавался:

– Очаровательный директор.

Татьяна нахмурилась:

– Глеб Захарович…

– Позвольте, я закончу, – перебил он. – Неделю назад вы чрезвычайно очаровательно подвернулись мне на теннисном корте и после игры не менее чарующе исчезли… Я всю неделю голову ломал: откуда взялась сия прекрасная ундина? И только сегодня, на презентации, все разъяснилось. Вы со всеми заказчиками так себя ведете?

– Нет, только с серьезными, – в тон ему ответила Татьяна.

– И проиграли вы мне на корте, конечно, тоже специально, – констатировал Глеб Захарович.

– Что вы! – притворно возмутилась Таня. – Вы победили в честной борьбе.

Тон президента «Юлианы» вдруг похолодел:

– Сразу видно школу.

– Чью? – не поняла Татьяна.

Глеб Захарович остро взглянул ей в глаза и вдруг ответил:

– Валерия Петровича.

– Что-о? – опешила она.

– Школу Валерия Петровича Ходасевича. Полковника ФСБ. Вашего отчима.

Таня почувствовала, как коленки наливаются противной дрожью.

«Взять себя в руки! Немедленно!»

Ей помог официант – принес бокалы с апельсиновым соком и блюдо с ароматным свежеиспеченным хлебом. Пока он крутился у стола, расставлял, Таня лихорадочно соображала: что значит сей неожиданный выпад?

– Вы знакомы с моим отчимом? – спросила она, когда официант отошел.

– И в руках себя умеете держать, – не отвечая на вопрос, одобрил Глеб Захарович.

Татьяна начала злиться:

– Глеб Захарович, а вам не кажется, что наш разговор идет как-то странно?

– Пейте сок, Татьяна Валерьевна, – небрежным тоном предложил глава «Юлианы».

– Спасибо, я выпью. – К соку она не притронулась. – Только будьте добры сначала объяснить…

– Ах, боже мой! – снова перебил ее Глеб Захарович. – Да что вы так разволновались? Мне просто стало интересно – кто же такая эта замечательная деву… то есть директор – Татьяна Садовникова? И я навел справки. Происхождение, образование, кто родители… Обычный интерес… к партнеру по бизнесу.

– Вообще-то я еще диссертацию по психологии рекламы защитила. А в прошлом году получила «Серебряную стрелу» за рекламу пива. И в Каннах на награду номинировалась. Но вас это все, конечно, не заинтересовало. Профессия моего отчима оказалась для вас куда важнее. Хотя должна, между прочим, заметить, что ни в одной анкете я никогда не писала, что мой отчим – полковник ФСБ. Просто отмечала: «военнослужащий». Так что ваши люди глубоко копали.

– А еще я узнал, что вы не замужем, – прервал ее Глеб Захарович. – Почему?

– Замуж я не хочу, – отрезала Татьяна. – Будут еще вопросы?

– Да, – кивнул он. – Когда мы с вами сыграем в теннис?

Таня откинулась на стуле. Глубоко вздохнула. Глотнула сока. Больше всего ей сейчас хотелось просто уйти. Сбросить с колен крахмальную салфетку, подняться и пожелать Глебу Захаровичу всего доброго. А завтра улететь из Кострова прочь. В любимую Москву. И пусть рекламой «Юлианы» занимается Эрнест Максимович. И он же – играет с президентом концерна в теннис.

А Глеб Захарович вдруг улыбнулся – широкой, теплой, обволакивающей улыбкой:

– Вы рассердились, Таня… Татьяна Валерьевна?

– Да, – не стала притворяться она. – Не люблю, когда лезут в мою личную жизнь.

– Это только потому, что вы мне нравитесь. Очень нравитесь. И я просто захотел узнать о вас побольше… Что в этом плохого?

– Вы тоже мне нравились, – парировала она. – До тех пор, пока не начали наводить справки.

– Так что насчет партии в теннис? – не принял вызова он.

…А глаза у него, пожалуй, красивые. Глубокие. И серые, как река Танаис в непогожий день. И что, собственно, особенно странного в том, что он озаботился узнать ее биографию? Ей разве есть что скрывать?.. Да и теннис с главным заказчиком пойдет исключительно на пользу делу…

– Хорошо, Глеб Захарович, – устало улыбнулась Татьяна. – Я сыграю с вами в теннис. Когда?

– Завтра, в двадцать ноль-ноль, – быстро ответил он. – Вам удобно?

На это время Таня была записана к массажистке. Надо не забыть отменить.

– Да, мне это подходит, – кивнула она.

Из недр ресторанного зала возник официант с тарелками, на которых исходил паром судак по-польски.

– Ну и отлично, – сразу повеселел босс «Юлианы». И приказал: – А теперь давайте обедать.

Когда вместе вышли из «Каравеллы», Глеб Захарович и слушать не захотел, чтобы Таня ловила такси: «Я вас сам отвезу, мне все равно в центр надо».

Возражать Таня не стала, и пятнадцатиминутная поездка на директорском «Лексусе» прошла под пустопорожнюю околотеннисную, околопогодную и краеведческую болтовню. На прощание Глеб Захарович вышел из лимузина, распахнул перед ней дверцу и галантно приложился к ручке. За церемонией внимательно надзирала охрана из трех человек, высыпавшая из джипа, – он всю дорогу следовал за «Лексусом».

– Значит, до завтра, Танечка, до восьми вечера, на том же корте, – бархатно проговорил Пастухов на прощание.

«Эх, жаль, у Эрнеста Максимыча с Серафимовной на другую сторону окна выходят! А то бы лопнули оба от зависти!»

Однако, возвратившись в офис, Татьяна постаралась тут же выкинуть навязчивого директора «Юлианы» из головы. Окончательно и бесповоротно решила: сейчас приоритет – это Леня. И поиски его лежат на ее совести. Она, в конце концов, здесь начальница. Директор филиала. Руководитель хоть маленького, но коллектива. Значит, она несет ответственность за каждого своего сотрудника. К тому же Леня, как и она, чужак. Он один в этом городе. Никого из близких у него здесь нет. Если разбираться, в Кострове вообще нет человека, более близкого Лене, чем она. И, несмотря на то что не случилось меж ними никакого интима (а может, и потому, что не случилось), отношения их были самыми теплыми. Дружескими, можно сказать.

Вернувшись в офис, Таня первым делом вторглась в кабинетик Эрнеста Максимовича. Тот царил в кресле, просматривая кипу местных и центральных газет. На его важных залысинах поблескивали бисеринки пота. Когда Татьяна вошла, он от своего занятия не оторвался, хотя прекраснейшим образом заметил ее появление.

– Эрнест Максимыч, у меня к вам дело, – без предисловий начала Татьяна.

– Да-да? – Сотрудник глянул на нее поверх очков.

– Куда-то пропал Леня Шангин. Вы, Эрнест Максимович, должны его найти.

– Я-я? – надменно протянул собеседник. – Я что же, похож на Шерлока Холмса?

У Татьяны чуть не сорвалось: «Нет, не похожи, – потому что Шерлок Холмс, когда к нему входила молодая леди, вставал, а даме предлагал сесть». Но сейчас совсем не время было ссориться с Максимычем. Поэтому Таня смиренно сказала:

– Нет, на Холмса вы не похожи, но у вас в городе огромные связи. Вас все здесь знают. Вы с половиной города в теннис играете.

Это была чистая правда. Все свои сорок семь лет Черединский прожил в Кострове. Почти четверть века протрубил в главной партийной газете «Заря Кострова», а в начале девяностых по какому-то недоразумению попал в филиал международного концерна «Ясперс энд бразерс». Числился сначала на должности копирайтера, а потом, по еще большему недоразумению, стал исполнять обязанности директора. Татьяна не знала, сколь успешно Эрнест справлялся с директорством (наверное, не очень хорошо, потому что на его должность прислали ее), а вот в том, что копирайтер он никакой, уже убедилась. Копирайтер должен мыслить образами и короткими афористичными предложениями. Эрнест Максимович мыслил передовицами: назидательными, псевдопублицистическими кирпичами объемом минимум в триста строк.

Татьяна хотела Черединского из конторы выжить – и за бесталанность, и в ответ на явный остракизм, которому он подверг ее. Однако, подумав, военные действия отложила. Потому что имелся у Эрнеста незаменимый талант: он знал в городе всех и вся, был вхож во властные кабинеты, и многие сильные мира сего (костровского масштаба) приглашали его то в баньку, то на рыбалку, то на охоту, то на корт… И когда надо было срочно разместить объявление в местных газетах, или арендовать места под «наружку» подешевле, или организовать презентацию в хорошем ресторане – тут Эрнест Максимович чувствовал себя как рыба в воде: лучился, названивал, бегал. И в конце концов устраивал все в лучшем виде.

А время, свободное от вращения в сферах, Максимыч проводил в своем кабинете, важно просматривая газеты. Сейчас у него был как раз такой бездеятельный период.

– Итак? – Черединский сдернул с носа очки для чтения и водрузил на переносицу другие, для дали. – Проясните мне в подробностях – что происходит?

Оборот, исполненный важности: «проясните мне в подробностях», был бы органичен, скажем, для Глеба Захаровича, но в устах Эрнеста звучал по меньшей мере смешно. Но Таня постаралась не обращать на сие внимания и вкратце обрисовала ситуацию: на работу Ленька не вышел, дома его нет, машина неизвестно где. Не мог бы Эрнест Максимович позвонить по своим каналам в милицию, ГАИ, облздрав? Узнать, может, Шангин попал в аварию, угодил в больницу или его забрали в ментуру?

– Или дайте мне телефоны ваших знакомых, – простодушно попросила Таня, – я сама их обзвоню.

«Черединского все равно рано или поздно придется увольнять и на себя переводить все его связи. Почему бы под сурдинку не начать процесс переключения прямо сейчас?»

– Э-э, нет, – Эрнест Максимович аж ручки от удовольствия потер. Какой подарок судьбы: московский конкурент, мальчишка Ленька, сгинул неизвестно куда. Разве Черединский упустит удовольствие первым услышать, что Шангин угодил в медвытрезвитель! – Я сам этим займусь.

– А может быть, не спешить? – изобразила сомнение Таня. – Может, подождать? Он сам найдется?

Но Эрнест Максимович уже заглотнул наживку и с крючка срываться не пожелал.

– Да что вы, Татьяна, м-м, Валерьевна, как мы с вами можем бросить нашего, м-м, товарища на произвол судьбы?! Обязательно надо звонить, узнавать, что с Леонидом. Причем немедленно! Вы что?! В городе такая преступность! Недаром раньше говорили: «Костров-папа»! Вон, «молодежка» сегодня написала: на территории заброшенного завода сельхозмашин нашли неопознанный труп. Может, это Леня и есть – не дай бог, конечно! Нет-нет, я начну выяснять, причем немедленно!

Черединский с воодушевлением скинул одни очки, нацепил другие и достал из верхнего ящика стола главное богатство, нажитое им за долгие годы: пухлый еженедельник с прямыми номерами телефонов всех сколь-нибудь значимых в Кострове людей. Таня давно на эту книжку облизывалась.

– В последний раз его видели вчера в два часа дня, – пояснила она, – Леня на машине вроде бы на пляж собирался. А машина у Леонида – серая «девятка», номер икс, триста двадцать два, икс эм. – На цифры у нее была прекрасная память.

– Да-да, – рассеянно молвил Эрнест Максимович, – я все узнаю. – Он черкнул номер машины на перекидном календаре и стал набирать телефонный номер.

Татьяна отправилась к себе и провела час за скучнейшим делом: верстая календарный план рекламной кампании «Юлианы».

…А около шести к ней в кабинет явился (естественно, без стука и без доклада) Черединский и сообщил:

– Ваш Леонид нигде не обнаружен. В сводках ДТП ни он, ни его машина не значатся. В моргах такого не числится. Неопознанный труп с завода сельхозмашин оказался бомжом пятидесяти пяти лет. В больницах Шангина нет, неизвестных пациентов его пола и возраста – тоже. И в медвытрезвителе он, к сожалению, тоже не обнаружен.

«Оговорочка по Фрейду».

– К сожалению? – подняла бровь Таня.

Эрнест Максимович ничуть не смутился:

– Я имею в виду: очень жаль, что его не нашел. Кстати, я прямо сейчас по нашему делу отправляюсь в «Каравеллу» ужинать с одним полковником из местного УВД. Попросить его объявить машину Шангина в розыск?

– Я думаю, не помешает.

– Я бы мог еще попросить полковника, чтобы он навел справки в аэропорту и на вокзале: не брал ли Шангин куда в последнее время билет. Для меня полковник сделает.

Таня поморщилась:

– Это пока, думаю, будет лишним.

– Тогда я поспрошаю полковника, что вообще творится в городе. Может, это наведет меня на след.

– Хорошо, Эрнест Максимович, идите.

Таня так и не поняла: существовал ли ужин с милицейским полковником в действительности, или Черединский нафантазировал, чтобы найти предлог пораньше смыться с работы.

– Вася, Васенька, что же нам делать?!

– Не знаю. Не знаю я. Представления не имею.

– Может, опять в милицию позвонить?

– Ну, и что они тебе скажут?

– Просто… Напомним…

– Не надо их дергать. Они бы, если что нашли, сами б позвонили.

– Но я не могу, не могу просто сидеть сложа руки и ждать! Понимаешь ты это или нет?!

– А что ты предлагаешь?

– Я не знаю. Не знаю! Ты же у нас мужчина – ты и решай!

– Люся, успокойся, пожалуйста.

– Тебе хорошо говорить! Конечно! Это ж не твои дети, а мои!

– Люся, ну что ты болтаешь такое?.. Перестань! Как у тебя язык поворачивается?! Ты же знаешь, как я люблю и Валечку, и Сашеньку…

– Да?! Почему-то, глядя на тебя, этого не скажешь. Особенно судя по тому, как ты тут сидишь, котлеты уплетаешь. Спокойный, словно удав!

– Люся, ну что я могу сделать?

– Что ты можешь сделать!.. Да мне от тебя ничего не нужно. Ничего!

Она без сил опустилась на кухонную табуретку и тихо заплакала.

– Люсь, ну не надо…

Она продолжала плакать.

Он осторожно отодвинул тарелку с недоеденными макаронами и куском котлеты.

– Знаешь, Люсь, я с мужиками нашими из гаражей договорился. Сейчас, пока еще светло, мы пойдем прочешем весь берег Танаиса. От Мотылевской до самого Третьего квартала. А где не успеем посмотреть, завтра с утра пойдем. Я на завтра отгул взял. И мужики все мои – тоже.

– А что ж ты раньше-то молчал? – сказала она, по-прежнему всхлипывая, но сквозь слезы на ее лице проявилась робкая улыбка.

– Не знаю, – пожал он плечами и тоже попытался улыбнуться.

– А можно я с вами пойду?

– Ты? Зачем, Люся?

– А что, предлагаешь мне одной сидеть дома и тупо ждать?!

– Ну… Я не знаю… – растерянно бормочет он. – Как ты пойдешь? Тут ведь по-всякому бывает… Может, мы Вальку и Сашку не самих найдем, а… Ну, тела ихние, короче…

По тому, как жена вздрогнула и залилась слезами еще пуще, он понял, что сморозил глупость, и испуганно заорал:

– Люся! Люся! Да ты не слушай меня! Не слушай язык мой поганый! Сам не знаю, что несу. Да все будет нормально, Люся! Да живы, живы они! Я уверен!

Глава 3

Таня засиделась на работе. Уже давно ушла Изольда Серафимовна, отпросился и радостно укатил на «мерине» шофер Вас-Палыч, а она все торчала за своим ноутбуком, тасовала программу рекламных мероприятий, перекладывала так и эдак пасьянс из них.

Говоря откровенно, о рекламе ей думать абсолютно не хотелось. Мысли то и дело перескакивали с высокоумных слоганов и генезиса на всякую ерунду. А ерундой – опять же, если честно, – был директор «Юлианы» Глеб Захарович Пастухов. Харизматическая, как ни крути, личность. Насильно выкидываешь его из головы, а не получается… Чего вдруг ему приспичило приглашать ее на обед? И уж тем более – наводить о ней справки? Неужели влюбился?

На этой мысли Таня улыбнулась. Хорошо бы, конечно, если б Глеб Захарович в нее втрескался. Втрескался безответно, отчаянно и безнадежно. Тогда ему, под видом рекламы, можно будет любую халтуру втюхать… Впрочем, о чем это она? Какая может быть любовь у генерального директора? Богатого и самодостаточного сорокалетнего мужчины? Такие не влюбляются. Девчушек снимают – это да. А вот любовь, тем более с первого взгляда, у серьезных бизнесменов не случается. Президенты концернов голов терять не умеют – иначе б они не в бизнес, а в поэзию пошли.

«Впрочем, даже если вдруг любовь, все равно от ГЗ надо держаться подальше, – решила Татьяна. – В теннис, конечно, сыграю – исключительно для пользы дела. Но в ресторан, если еще раз пригласит, не пойду. Есть в этом Захаровиче что-то… – она задумалась над формулировкой, – настораживающее, что ли…»

Но на смену разумной мысли тут же поспешила неразумная: «А хорошо бы, если б он сейчас позвонил!»

Таня даже расстроилась – надо ж, какая чепуха в голову лезет. Это, наверное, оттого, что она в этом Кострове очень одинока. И с работы ей даже некуда спешить. Какая у нее альтернатива пустынному ночному офису? Только сидеть дома и смотреть телевизор, а это еще скучнее, чем обсчитывать рекламную концепцию… Но что поделаешь, если никого здесь, в городе, она не знает настолько, чтобы с ним хотелось провести свободный вечер. Да что говорить, она даже маникюршу с парикмахершей нашла с трудом – с третьей или четвертой попытки каждую – и не была довольна ни той, ни другой. Еще и Ленька исчез. С ним, пока он был рядом, хоть можно было потрепаться, иногда после работы даже пива выпить. Но где он сейчас?

Мысли Тани перекинулись к тому, о чем она старательно пыталась забыть всю вторую половину дня: к исчезновению Леонида. Вдруг вспомнилась их последняя встреча. Подумать только: это было всего лишь позавчера, в субботу, а столько всего произошло, что кажется, сто лет минуло.

Они тогда засиделись с Ленькой в офисе капитально, аж за полночь. Вычитывали последний раз черновик концепции, вычесывали оттуда блох, даже слегка порепетировали каверзные вопросы, которые будет задавать ГЗ – главный заказчик, Глеб Захарович Пастухов. Потом наконец два экземпляра чистовика положили на стол в предбаннике: с утра в воскресенье придет Изольда, сделает на ксероксе десять копий и отдаст в срочный переплет…

За двое суток до описываемых событий

Таня и Ленчик вдвоем вышли из офиса в ночь. На душе у Тани было чрезвычайно легко – как бывает, только когда заканчиваешь долгую и важную работу. Ночной Костров – точнее, самый его центр, главные улицы, – жил расслабленной вечерней жизнью. Светили фонари, по тротуарам передвигались группки подвыпившего молодняка, подмигивали вывески клубов и баров.

На углу Красных Партизан и Гоголя ловили машину трое совсем уж пьяных лейтенантиков в парадных рубахах. Рядом с ними хихикали двое их подружек. С плеч подружек свисали парадные кители, а на девичьих прическах красовались лейтенантские фуражки. Похоже, местное военное училище праздновало выпуск. «Гуляйте пока, мальчики, – подумала Таня, – недолго вам еще осталось. Скоро разъедетесь по гарнизонам, там вам не то что такси, трамвай раем покажется».

Лейтенантики долго обсуждали что-то с водителем остановившейся машины – тот не соглашался ехать, и пьяный офицерик в сердцах грохнул дверцей: «А-а, чтоб у тебя тосол повытек!»

Таня с Ленчиком повернули на Красных Партизан. Они оставили свои машины на стоянке во дворе офиса и решили пройтись пешком.

– Может, зайдем отметить впечатляющий успех? – предложил Ленчик.

– Рано говорить об успехе, – ответила Таня, – по дереву постучи.

Леня с готовностью постучал самого себя по голове. Таня рассмеялась. Шангин взял ее под локоток и увлек в сторону ресторанчика под именем «Амазонки Танаиса». Хорошее название, если вспомнить, что антики считали: именно в здешних местах, в дельте Танаиса, гнездятся амазонки.

– Куда это ты, Ленчик, намылился?

– Зайдем, выпьем по рюмочке. Пока не за успех. А только в честь окончания работы.

Она пожала плечами, но не стала сопротивляться.

В ресторане, куда они временами заруливали на бизнес-ланчи, сейчас, в субботний вечер, оказалось на удивление тихо. За дальним столиком расположились четверо уже хорошо подвыпивших мужчин. Знакомый бармен поздоровался с Таней и Леней первым.

Таня заказала мартини, Леня – «полстакана водки».

– И музыку какую-нибудь поставьте, – попросила Таня.

Кто-то из мужчин за дальним столом время от времени звонко икал, и каждый ик сопровождался громовым ржанием товарищей.

– Какую музыку желаете? – спросил бармен.

– Битлов нам можете поставить? – попросила Таня. – Есть у вас такое старье?

– В Греции все есть, – улыбнулся бармен, – вы садитесь, я сейчас принесу ваши напитки.

Таня и Ленчик уселись за столик. «Хэй, Джуд», – запел магнитофон. Бармен возник у столика с рюмкой мартини и стаканом, в котором плескалась водка.

– Чего-нибудь еще желаете?

– Желаю, – сказал Леня, – мою порцию повторить. Прямо сейчас.

И не успел бармен отойти от стола, как он единым махом опрокинул водку в себя. Таня удивленно на него посмотрела и пригубила мартини. Бармен одобрительно рассмеялся выходке Лени и тут же унес его пустой стакан. Через минуту появился с новым, уже полным.

– Может, тебе закусить чего-нибудь взять? – предложила Таня.

– После первой не закусываю, – залихватски ответил Леня. – А также после второй и третьей.

И он снова опрокинул стакан, крякнул и выразительно потряс им в воздухе, привлекая внимание бармена.

– Повторить? – прокричал тот от стойки.

– Естественно! – перекрикивая песню «Вселенная», проорал Леня.

– Может, тебе притормозить маленько? – строго сказала Таня.

Ей только не хватало проблем с пьяным спутником.

– Имею право, – махнул рукой Ленчик. – Или мы не скинули сегодня концепцию? Или мы не можем слегка расслабиться?

У столика снова материализовался бармен – с третьей порцией водки.

– Исчезни, – сказала ему Таня. – Не понял?

– Не понял, – покачал головой тот.

– Унеси, говорю, свою водку.

– Что я ее, выливать должен? – возмутился бармен.

– Что хочешь с ней делай, а Шарикову больше не наливать.

– А может, ты и права, – расхохотался Леня. – Может, мне и вправду лучше не напиваться? При условии, что нам с тобой сегодня предстоит…

– А что нам с тобой предстоит?

– Как что? – казалось, удивился Леня и накрыл Танину кисть своей ладонью. – Ночь любви.

Таня вырвала руку и расхохоталась:

– Ты серьезно?

– Более чем, – обиделся Леня. – А ты что, против?

Таня почувствовала разочарование. Оно возникало всегда, когда разрушался ореол. Когда мужчина, которого она ценила и уважала, кто угодно – приятель, коллега, сосед, – вдруг «сбрасывал шкурку» и оказывался не романтическим героем, а просто, как говаривала ее мама Юлия Николаевна, пустоцветом. Ну разве такими словами предлагают ночь любви? И разве заинтересует ее эта ночь – со смешным, взлохмаченным и уже очень нетрезвым Ленчиком?

– Ну, погнали к тебе? – Ленчик, похоже, не сомневался, что возражать она не станет.

Обижать его не хотелось, и она обтекаемо пробормотала:

– Как-то, знаешь ли, слишком неожиданно…

– Почему неожиданно? Ты что, разве не видишь, как я к тебе отношусь? Что я, можно сказать, влюблен в тебя?

Ленина рука полезла погладить обнаженную Танину руку: поползла, крадучись, от запястья к предплечью. Таня отстранилась. Усмехнулась, передразнила:

– «Влюблен, можно сказать». А что еще ты можешь сказать?

– Ну, влюблен, влюблен. По-настоящему. Что ты к словам придираешься?

Похоже, Ленчик принимал ее сопротивление всего лишь за кокетство.

– А тебе, – насмешливо проговорила Таня, – не приходило в голову, что прежде чем в койку тащить, надо для начала на предмет своей любви впечатление произвести? Цветочки, к примеру, подарить? В кино сводить? Слова разные сказать?

Ей совсем не нужно было цветов от Ленчика. И в кино с ним идти тоже не хотелось. Просто так сказала, чтобы отвязался. Может, и правда – за цветами побежит? А она в это время по-тихому домой смоется.

– Ну-у-у, Таня, мы же с тобой взрослые люди, – проныл Леонид. – Какие, на фиг, цветочки?

– Бред какой-то, – дернула плечом Таня. – Детский сад.

Вдруг она кожей почувствовала смутную угрозу.

Нет, угроза исходила не от Лени с его глупыми приставаниями, а оттуда, из-за спины, где сидели четверо пьяных мужчин.

Она оглянулась.

Шестое чувство ее не обмануло. К их столику приближался огромный пьяный мужик. Он набычился и сосредоточился, стараясь идти по прямой. Трое других наблюдали за ним, предвкушая потеху. Магнитофон заиграл «Мишел».

Мужик подошел вплотную, навис над Таниным плечом, схватился для надежности за спинку ее стула. Леня смотрел на него поверх ее головы. В его глазах не было испуга, одно только любопытство.

Мужчина нагнулся ближе к Тане.

– Раз-зрешите пригласить вас на танец, – старательно выговорил он.

От него пахнуло перегаром пополам с потом. «Во, влипла, – отстраненно, будто все происходило не с ней, подумала Таня. А потом в адрес Лени: – Ну, влюбленный, что ты-то скажешь?»

– Отвали, – небрежно бросил Леня пьяному.

– Чии-во?!

Мужик отлепился от Таниного стула и угрожающе сделал шаг в сторону Лени.

– Отвали от девушки, говорю. Не понял, что ли?

– Ты, мля, урод! Че ты тут на меня?!

– Мальчики, не ссорьтесь, – сказала Таня и встала. Ею потихоньку овладевала паника. Мужчина был на голову выше ее спутника и килограммов на тридцать тяжелее. – Леня, пошли отсюда.

Ленчик встал из-за стола. Теперь он выглядел слегка растерянным.

– С-сидеть!!! – рявкнул ему мужик.

И тут – Таня в тот момент толком даже не поняла, что случилось, лишь потом, вспоминая, воссоздала последовательность действий – Шангин сделал резкий выпад рукой. Выпад был очень быстрый, и ей показалось, что сжатая Ленина ладонь лишь слегка коснулась заплывшего жиром горла мужика. Однако он вдруг захрипел. Потом схватился за горло. Глаза его стали вылезать из орбит. Леня смотрел на него с интересом – словно на подопытное животное.

Трое товарищей мужика тоже наблюдали за происходящим от своего столика. Они предвкушали потеху, а теперь на их пьяных лицах отражалось недоумение. События развивались совсем не по их сценарию.

Незадачливый танцор стал оседать на пол. Глаза его устало закрылись. Вдруг он прекратил свое плавное сползание и разом рухнул. Голова, ударившись о пол, издала жутковатый стук.

– А теперь – уходим!

Леня схватил Таню за руку и бросился к выходу из бара. Она не заставила себя ждать. Краем глаза она видела, как из-за дальнего столика угрожающе поднимается еще один из пьяных мужиков.

Леня на бегу бросил на стойку бара пятисотрублевку.

– Сдачи не надо!

Они вдвоем выскочили на улицу.

Леня по-прежнему держал Таню за руку, но она вырвалась и припустила по главной улице. Хорошо, что она была в брюках и мокасинах. Испуганно шарахнулась в сторону ночная бабка – собирательница пустых бутылок. Леня бежал чуть сзади, прикрывал тылы, размеренно дышал.

Они свернули за угол, на улицу Володарского. Поворачивая, Таня оглянулась в сторону ресторанчика.

Погони не было. Забежав за угол, она перешла на шаг. Леня пошел рядом.

– Идиот, – сквозь зубы пробормотала Таня.

Шангин довольно расхохотался.

– Что смешного! – возмутилась она. – Девушку спас от хулиганов?! Брюсом Ли себя возомнил? Так уверяю тебя: не похож!

И грустно подумала о том, что давно минули те времена, когда ее можно было завоевать крепкими кулаками. Переросла она уже Брюсов Ли…

Леня обнял ее за плечи:

– И так будет с каждым, кто покусится…

Она молча вывернулась из его объятий, пошла быстрее. Темная улица спускалась к набережной. С каждым шагом Таня приближалась к своему дому.

– Видишь, какая в Кострове криминогенная ситуация, – захихикал Ленчик. – Теперь я просто обязан проводить тебя до дома.

Таня ничего не ответила, прибавила шаг. Почему все мужики такие козлы?! Надо же было все испортить! После сброшенной с плеч добротной работы такое замечательное солнечное настроение имело место, а теперь из-за глупых Лениных приставаний и пьяных драк вся радость куда-то испарилась. Но в глубине души – совсем в глубине! – она слегка все же восторгалась им. Как он этого бугая! Р-раз – и тот уже на полу. Будем надеяться, Леня его не убил. Как булгаковская Маргарита – как и любая другая женщина! – Татьяна восторгалась мужчинами, умеющими что-либо делать в совершенстве.

– Ты что у нас – каратист? – спросила она, меняя гнев на милость.

– Я еще и не то могу, – захихикал Леня. – Вот пригласишь меня домой, я покажу.

Опять двадцать пять.

– Какой ты зануда, право слово, – покачала головой Таня.

– Правильно. А знаешь, кто такой зануда? Тот, кому легче дать, чем сказать «нет».

– Нет, Леня. Нет и нет!

Они подошли к ее подъезду.

– Мадемуазель, позвольте проводить вас до квартиры, – проворковал Леонид. – В этом городе так неспокойно…

– Спасибо, не надо.

– Тогда один поцелуй. Прощальный, мирный.

«Дурак, – подумала Таня, – на самом деле он еще совсем теленок, несмотря на свое карате. Настоящие мужчины не спрашивают, можно ли поцеловать, а делают. Или хотя бы пытаются».

Словно услышав его мысли, Леня обнял ее за талию и потянулся к губам. Губы их соприкоснулись. От него пахло водкой. Она ничего не почувствовала, отдернула голову.

– Пошли к тебе, – прошептал Леня, держа ее за талию.

Таня высвободилась, покачала головой:

– Не сейчас.

– А когда?

Она пожала плечами. Леня как сексуальный партнер, несмотря на все его сегодняшние подвиги, ее совершенно не интересовал. Подумала: «Наверное, никогда», – но вслух ничего не сказала. Отступила на три шага.

– А мне-то что теперь делать? – жалобно оттопырил нижнюю губу Леня.

– Идти домой, – бросила она через плечо, открывая дверь подъезда.

– У меня, знаешь ли, эрекция.

– Ну, с этим не ко мне. Обратись к кому-нибудь другому, – расхохоталась она, захлопывая за собой дверь. На сетчатке глаза словно бы отпечаталась картинка: Леня – бледный, взъерошенный, обиженный – стоит на расстоянии пяти шагов в полутемном дворе.

…Больше она его не видела. Странно подумать, что с тех пор не прошло еще двух суток.

Куда же, черт побери, этот дурак мог запропаститься?!

И тут Таня неожиданно поняла с холодной отчетливостью: с Лениными талантами – много пить и лезть в драку – с ним могло случиться все, что угодно. И, в конце концов, его труп – тьфу, тьфу, тьфу, конечно, – пока могли просто не найти…

Татьяна посмотрела на часы: десять вечера. За окном совсем стемнело. Пожалуй, в офисе она действительно засиделась.

Таня придвинула к себе телефон и в сотый, наверное, раз набрала номер. За сегодняшний день она уже успела выучить его наизусть: Ленин домашний. Как было бы хорошо, если б он ответил! Нет. Глухо. Все тот же веселый автоответчик.

Теперь попробуем мобильный. Она его тоже за сегодняшний день вызубрила на память. Нет, та же песня: абонент не отвечает или временно недоступен…

Таня положила трубку, и тут телефон вдруг зазвонил сам. Она вздрогнула. Гудки далеко разносились в опустевшем офисе. Пару мгновений просидела неподвижно, не решаясь ответить. В голове вдруг вспыхнула глупейшая мысль: неужели… неужели это Глеб Захарович? Сегодня днем он тоже позвонил ей очень неожиданно…

Ф-фу, какая же чушь лезет в голову!

Она стряхнула с себя оцепенение и взяла трубку.

– Добрый вечер, Танюшка, – проговорил такой знакомый, милый голос.

– Привет, Валерочка! – обрадовалась она. Обрадовалась даже больше, чем если бы то оказался Глеб Захарович. Или даже Леня.

– Что это ты до сих пор на работе сидишь, а?

– Работаю, Валерочка, можешь себе представить! – весело отозвалась Татьяна. Вот кого ей не хватало больше всего в этом городе: ее отчима. Человека, который всегда выслушает, накормит, поймет, даст совет.

– Как прошла твоя презентация?

Отчим был единственным человеком в Москве (помимо, естественно, босса в центральном офисе), который знал, что у нее сегодня важный день: представление проекта заказчику. Таня даже маме ничего про презентацию не рассказала. Если бы мама знала, она уже с утра отправилась бы в церковь: молить бога за успех дочери. И названивать с вопросами: «Ну, как все прошло?» – начала бы не в десять вечера, как Валерочка, а еще в полдень. А потом раззвонила бы о Танином успехе всем своим клушкам-подружкам. Ни к чему Тане столь пристальное внимание к собственной персоне. Вот отчим – другое дело. Он тоже болеет за ее успехи, да, может, и побольше маминого, но сдержанно, по-мужски. Без ажитации. Поэтому с ним и делиться приятно.

– Все прошло нормально, Валерочка, – проговорила Таня в трубку. – Просто прекрасно. Заказчик доволен.

– Поздравляю.

– Спасибо.

– Тогда почему ты до сих пор в офисе сидишь? Надо успех праздновать.

«Может, сказать ему про Леню? Все-таки отчим – полковник ФСБ. Если не поможет, так хоть совет даст?» Искушение было велико, но в итоге она решила: «Нет, пока не надо. Рано Валерочку будоражить. Попробуем справиться собственными силами».

– Да рано, Валерочка, праздновать. И не с кем, честно говоря. Вот потому и сижу, – улыбнулась она. И соврала: – К тому же надо срочно исправить в концепции отдельные мелкие недостатки.

– Хватит-хватит, не засиживайся в конторе-то, – по-отечески пробурчал Валерий Петрович. – От работы после семи вечера все равно никакого толку нет.

– Это у тебя нет, потому что ты ранняя пташка. А я сова. Я к ночи только раскочегариваюсь.

– У тебя ничего не случилось?

– Да нет. А почему ты спросил?

– Да голос у тебя какой-то…

– Да нет, что ты! А как ты там, в Москве, без меня? – Таня срочно принялась переводить разговор на другую тему.

– Скучаю.

– Как твое здоровье? Давление? Не шалит?

Прошедшей зимой отчим загремел в госпиталь: давление двести двадцать на сто, микроинсульт. Мама, Юлия Николаевна, тогда развела панику. Высказывалась в смысле, что скоро, мол, хоронить Валерия Петровича придется. Татьяна на нее только цыкала. Уверяла, что Ходасевич так просто не сдастся и проскрипит еще до ста лет. До ста не до ста, но в тот раз отчим выкрутился на удивление даже быстро. Теперь только давление сам себе дважды в день мерил да атенолол с анаприлином временами пил.

– Врач говорит, что у меня давление, как у двадцатилетнего: сто двадцать на семьдесят.

– Не врешь?

– Святой истинный крест.

– Как там мама? – задала дежурный вопрос Татьяна.

– Прекрасно. Цветет и пахнет.

– Передавай ей привет от меня. И поцелуй.

– Привет передам, целовать не буду.

Отчим и ее мама развелись, когда Таня была совсем девочкой. И все эти годы Валерий Петрович отношения с бывшей женой поддерживал, но своего снисходительно-усмешливого отношения к ней не скрывал.

– Как там у вас в Москве погода?

– Дожди обложные. Льет пятый день, с утра до вечера.

– А у нас уже жара.

– Можно позавидовать.

– Нечему завидовать, Валерочка, все равно я не на пляже, а в офисе парюсь.

– А ты береги себя. Работа не волк, в лес не убежит.

– Кто бы говорил.

– Как раз я-то имею право. Я пенсионер, а стало быть, бездельник.

– Ну, вот и я на пенсии отдохну.

– Лучше начинай прямо сейчас.

От легкого, ни к чему не обязывающего трепа с отчимом у Тани потеплело на душе. Подумалось: что бы ни случилось, хотя бы один человек всегда будет на ее стороне. А то сегодня, из-за дурацкого исчезновения Лени, ей временами стало казаться: она одна, совсем одна – против всех. Против всего оставшегося мира. И весь мир на нее ополчился. Абсолютно весь, включая директора «Юлианы» Глеба Захаровича с его дурацкими вопросами-«подловками». Поэтому она сказала от всего сердца:

– Спасибо, Валерочка, что ты позвонил.

– И тебе спасибо.

– А мне-то за что?

– За то, что ответила. За то, что у тебя все хорошо. Ты же знаешь, – голос у отчима слегка дрогнул, – когда тебе хорошо, и мне хорошо.

«Стареет Валерочка, стареет, – подумалось Тане. – Раньше от него подобных излияний было не дождаться».

Они распрощались и положили трубки, и Таня быстро засобиралась: она и впрямь рискует всю жизнь за работой просидеть, и ведь все равно никто не оценит.

Сегодня она поедет домой на машине, решила Таня. Хватит, нагулялась уже. Да и за окном темнотища, а в этом городе, как показывает история с Леней, бывает весьма неспокойно.

Вторник, 22 июня

Таня проснулась за пятнадцать минут до будильника: свежая, бодрая и, как ни странно, в предвкушении чего-то радостного. Кажется, ей снилось что-то хорошее, а вот что конкретно, она не могла вспомнить.

Она, по заведенной привычке, попила кофе на балконе. Солнце еще грело слабо, по-утреннему, но опять обещало дневную жару. Яркие блики скакали по широкой реке. За буксирчиком расплывались сверкающие усы.

Кофе приятно освежал мозг, будоражил кровь. Что еще надо от жизни? Настоящий кофе, эффектный пейзаж. Она молода, здорова, красива, профессионально успешна. А всякие мелкие неприятности – что ж, все бывает. И все проходит. И Ленчик этот несчастный найдется. Ох, и задаст она ему перцу, когда он появится.

В Кострове начинали работать рано, а Таня, как прибыла сюда, решила завести обычай: появляться на службе и вовсе раньше всех. Она все-таки здесь начальница. Ноблэс, как говорится, оближ. Положение обязывает. Вначале ей, известной соне, тяжко было просыпаться по будильнику. Однако постепенно она привыкла и вот даже до будильника стала пробуждаться. Зато после раннего подъема день казался длинным-длинным, тянулся без конца, и все на свете можно было успеть.

По дороге в офис она попала в пробку – в пробку по местным, костровским, меркам: у железнодорожного вокзала простояла – подумать только! – аж целых семь минут. Повернула налево с улицы Володарского только на третьем цикле светофора. Но все равно подкатила к офису в половине десятого, за полчаса до официального начала рабочего дня. Никто еще не появлялся – даже ранняя пташка Вас-Палыч со своим представительским «мерином».

Таня припарковала «десятку» в густой тени акации. На ходу щелкнула центральным замком. Поднялась по ступенькам крыльца.

Офис размещался на первом этаже сталинского жилого дома, вход со двора. У дверей висела небольшая, неприметная, однако ярко надраенная медная вывеска: «Рекламное агентство «Ясперс энд бразерс». Российское отделение, южный филиал». Никаких понтов, все скромненько и со вкусом.

Таня достала ключи от входной двери, и тут кольнуло тревожное предчувствие. Что-то не то. Что-то случилось. Она помедлила. Ах вот оно в чем дело!

На ночь дверь филиала обычно опечатывалась. У каждого сотрудника имелась своя печатка с табельным номером. Тот, кто уходил последним, вжимал ее в пластилин, закрепляя в нем бечевку. Таня считала этот ритуал глупой проформой, но все равно исполняла. Не ею заведено, не ей отменять. К тому же лишняя предосторожность никому еще не вредила. Вот и вчера Таня, уходя последней, всандалила, по обыкновению, веревку в пластилин своей личной печаткой с гордым номером «один». Это она хорошо помнила. А сейчас…

Сейчас веревка из пластилина оказалась выдрана. Что случилось? Таня нахмурилась, осмотрела замок. Без видимых повреждений. Наверное, дети озоруют, отмахнулась она от тревожных предчувствий. Вставила ключ в личинку. Он вошел свободно, как всегда. Таня отперла дверь. И сразу же, с порога, поняла: в офисе неладно.

В крохотной прихожей на полу были рассыпаны бумаги. В углу валялся разбитый вдребезги горшок с ее любимым аспарагусом. Дверь в предбанник, который обычно сторожила Изольда Серафимовна, оказалась распахнута настежь. В потоках солнечного света было видно, что монитор, за которым обыкновенно восседала секретарша, валяется на полу.

У Тани перехватило дыхание. Она сделала шаг назад, на улицу, и вытащила из сумочки мобильный телефон.

Милиция не заставила себя ждать. Подъехали также шофер Вас-Палыч на «мерине» и Эрнест Максимович. Черединский тут же принялся названивать по телефонам самых важных местных милицейских начальников. Рядовые мильтоны, прислушиваясь к его переговорам с неведомыми Тане (но, похоже, прекрасно известными ментам) Афанасием Кириллычем и Заурбеком Цуцаевичем, работали споро и вели себя корректно.

Часам к одиннадцати стал очевиден масштаб причиненных разрушений. Налетчики побывали во всех помещениях. Первое впечатление было, что контора пала жертвой вандалов. Казалось, обезумевшие хулиганы сокрушили все, что можно было сломать или разбить. Мониторы валялись на полу. Налетчики вытряхнули документы из всех, без исключения, ящиков. Бумаги устилали пол – то горками, то ровным слоем. На маленькой кухоньке вперемешку валялись чашки, тарелки и немногочисленные продукты, лежавшие в холодильнике. Абсолютно все цветочные горшки оказались разбиты. Спинки и сиденья всех кресел вспороты. Походило на то, что орудовали какие-то варвары. Банда взбесившихся подростков.

Однако, когда милиционеры попытались снять возможные отпечатки пальцев с ручек дверей, таковых не оказалось. «Пальчики» были затерты – не слишком-то характерно для хулиганов. А когда Таню, как начальницу, а также Эрнеста Максимовича, как важного человека, допустили посмотреть, что из офиса пропало, выяснилось, что кое-что исчезло. Даже не «кое-что», а очень многое: похитили абсолютно все системные блоки всех стационарных компьютеров. (Слава богу, что Таня вчера, как чувствовала, свой ноутбук домой унесла.)

Похищение процессоров выглядело тем более странно оттого, что не исчез ни один монитор, принтер или ксерокс. Остались (но были покорежены) и телевизор, и DVD-проигрыватель, и видеомагнитофон. На кухне уцелели микроволновка и посудомойка. Документы, кажется, никакие не пропали, но… В придачу к процессорам исчезли все какие бы то ни было носители информации. В офисе не оказалось ни одного CD – или DVD-диска, ни единой дискеты, ни одной видеокассеты.

– Похоже, на вас наехали конкуренты, – пробормотал седой симпатичный следователь, когда Таня рассказала ему о пропажах.

– У нас здесь нет конкурентов, – запальчиво ответила она и тут же пожалела, что сказала – зачем выдавать лишнюю информацию, тем паче в таком хвастливом тоне.

– Конкуренты, девушка, – усмехнулся следователь, – у всех на свете имеются. Даже у господа бога.

– А у него-то кто? – быстро спросила Таня, пытаясь подловить седовласого на слове.

– Дьявол, – немедленно хмыкнул в ответ следователь.

– Хорошо сказано, – не могла не оценить Татьяна. – Я вот только не понимаю, – вернулась она к делу, – в офисе есть сигнализация. Почему она не сработала?

– А преступники ее предварительно отключили. Заодно и всему подъезду телефоны обрезали.

– Умные ребята. А как они внутрь попали? Замки-то целы.

– Отмычкой открыли. Чистая работа.

– Значит, это не простые хулиганы были, а специалисты?

– Похоже, что так, – кивнул следователь.

– Значит, цель была – грабеж?

– Кража, – автоматически поправил седовласый.

– Зачем же они тогда все разгромили?

– Кто знает, – пожал плечами следователь. – Вы вот что, девушка… Хватит расспросов. Лучше займитесь делом. Раз уж вы здесь главная, давайте-ка напишите заявление. Перечислите, что конкретно пропало, а также примерную стоимость похищенного. И по возможности серийные номера изделий укажите.

– Можно подумать, вы что-нибудь найдете, – хмыкнула Татьяна.

– Все в жизни бывает, – меланхолично откликнулся следователь.

Подошел Эрнест Максимович, заговорщицки прошептал Тане: «Сейчас самое время нанести визит моему милицейскому полковнику». Таня отпустила его и даже дала представительский «Мерседес» с Вас-Палычем. А секретаршу Изольду отправила в магазин: надо же накормить хоть чем-то следователя и милицейских.

Сама же устроилась в предбаннике. Так как все кресла оказались изрезаны, она уселась писать заявление прямо на стол. На коленки себе подложила для твердости журнал «Космополитен».

Здесь же, в предбаннике, следователь начал заполнять бланк осмотра места преступления. Он писал стоя, используя в качестве рабочего стола широкий подоконник. Ему взялся диктовать молодой противный оперативник с холодными глазами: «…Осмотром также обнаружено, что оконные рамы не повреждены, стекла целы, внутренние шпингалеты застегнуты…» А Таня под это мерное бубнение писала: «…Были похищены: системный блок фирмы «Делл», выпуск 2003 года, ориентировочная стоимость 20 000 рублей, серийный номер неизвестен; системный блок фирмы «Компак»…» Только тот, кто вплотную сталкивается с преступлениями, знает, какое количество писанины сопровождает каждое из них.

Тут дверь офиса распахнулась, и на пороге возникла почтальонша.

– Ой, что это у вас! – ненатурально изумилась она, жадно обшаривая разгром своими востренькими глазками. Наверняка вездесущие соседи уже доложили ей о происшествии.

– Ограбление, – буркнула Таня.

– Какой ужас, – лицемерно вздохнула почтальонша; в ее глазах тем не менее читалась радость от того, что «буржуйскую контору» слегка раскулачили. – Зайти-то можно? Почту примете?

– Заходите, конечно.

Почтальонша осторожно прошлепала по усыпанному бумагами полу и протянула Тане кипу газет. Для Эрнеста Максимовича выписывались все семь городских изданий, а также куча центральной периодики.

– И два письма заказных, распишитесь.

Таня чиркнула своим «Монбланом» в квитанциях.

– А вот еще и простые письма.

– Давайте сюда.

– Кто ж это натворил-то, а? – проговорила почтальонша, настраиваясь на долгую сочувственную беседу.

– Идите отсюда, гражданка! – вдруг рявкнул опер. – Не мешайте работать!

Письмоноша вздрогнула от его грубого голоса, обиженно поджала губы и засеменила к выходу.

Таня стала рассеянно перебирать стопку писем. Счета, прямая рассылка, рекламные листовки. Рядом с ней, услышала она, остановился опер и стал заглядывать ей через плечо. А вот странное письмо. Стандартный конверт, обратного адреса нет, адрес офиса написан быстрым, торопливым пером. К нему приписка: «Садовниковой Т.В. – лично». Внутри что-то тяжелое, какая-то блямба. Сердце Тани забилось. Почерк показался смутно знакомым. Опер по-прежнему заглядывал ей через плечо. Она быстро сунула письмо под низ пачки и сосредоточилась на следующем. Адрес на нем также был написан от руки, но совсем другим, старательным старческим почерком.

– О, только не это, – театрально вздохнула Татьяна, отвлекая внимание опера от предыдущего, спрятанного письма.

Опер никак не прореагировал, и Таня пояснила, тряхнув конвертом:

– Сумасшедший один нам все пишет. Вот уже третий раз. Говорит, что придумал новую гениальную рекламу: надо снять пепси-колу и кока-колу в одном ролике. Просит себе за идею пять тысяч рублей. А иначе, говорит, вы погибнете в конкурентной борьбе. Или ваш офис взорвут. Вы не можете привлечь этого чудака к уголовной ответственности?

Таня протянула оперу письмо старика. Тот буркнул:

– Это не наше дело, – и отошел.

Когда он отвернулся, Татьяна быстро-быстро сунула то самое, первое письмо в свою сумочку. Она была почти уверена, что знает, от кого оно.

Спустя пятнадцать минут Таня, сгорая от нетерпения, закончила-таки опись похищенного имущества и протянула листок следователю. Тот, оторвавшись от своего протокола, взялся его просматривать, а Таня, бросив: «Я на одну минуту», – выскользнула из предбанника.

Она заперлась в туалете и достала из сумочки то самое письмо. Сердце бухало вовсю где-то у горла. Таня нетерпеливо распечатала конверт. Из-за волнения он разорвался вкривь и вкось.

Оттуда выпала зеленая пластиковая блямба, похожая на номерок из театрального гардероба. На ней было вытиснено «113». Кроме того, к письму прилагалась квитанция – ее Таня, как и номерок, убрала обратно в сумку, – а также синий телеграфный бланк, исписанный с оборотной стороны торопливым почерком. Татьяна развернула бланк. Предчувствия ее не обманули. Это было письмо от Лени.

«Привет, дорогая Таня, – прочитала она наспех нацарапанные строчки. – Я виноват перед тобой и перед нашим общим делом. Ты вправе спросить, как, наверное, не раз уже спрашивала саму себя: где я и что со мной. Прости, Таня, но мне надо бежать. Я попал в большую беду. В очень большую. Некогда сейчас все объяснять, но документы, которые я прилагаю, могут, наверное, все рассказать. Пойди с ними в камеру хранения ж.-д. вокзала. Никому ничего не показывай и не рассказывай. Только так можем спастись и я, и ты. Извини, что я впутываю тебя в эту историю, но просто больше мне не к кому обратиться.

Жаль, что так все глупо получилось в нашем баре, да и потом тоже. Перед тем как я запечатаю конверт, я хочу сказать главное: я люблю тебя. Я тебя очень люблю. Надеюсь, что когда-нибудь мы встретимся».

Таня глубоко вздохнула. Да-а… Вот это засада!

Она как предчувствовала: с Леней действительно что-то случилось. Что-то очень неладное. Куда-то он и вправду вляпался. Письмо не похоже ни на розыгрыш, ни на бред сумасшедшего, ни на пьяную выходку.

Оно действительно было написано почерком дико спешащего, отчаянно напуганного человека. И все-таки в нем имелась некая странность, нелогичность, а какая именно, Таня понять пока не могла. Может, излишняя многословность, которую трудно совместить со случайным телеграфным бланком, быстрым почерком, вообще всем образом человека, которому приходится убегать?

Ладно, отложим. Таня опустила Ленино письмо в сумочку и достала оттуда неловко разорванный ею конверт. На штемпеле, которым была погашена марка, значилось: вверху, по диаметру: ПОЧТА РОССИИ, внизу: КОСТРОВ, а номер почтового отделения или цеха отпечатался нечетко. Зато по центру штампа оказались явственно видны цифры: 21. 06.05, а еще 01. Насколько Таня разбиралась в почтовых фенечках, цифры эти означали, что марка была погашена в один час (последние две цифры) в ночь с двадцатого на двадцать первое, с воскресенья на понедельник. Значит, по крайней мере за три-четыре часа до этого, вечером в воскресенье, Леня еще был жив и находился в Кострове.

Впрочем, оборвала она себя, ничего этот штамп, по большому счету, не значит. Письмо-то мог бросить в ящик и любой другой человек, а сам Леня написал записку не в семь-восемь вечера в воскресенье, а раньше. Однако почему-то перед внутренним взором Тани вдруг возникла картина: Леня, взмыленный, всклокоченный, в нелепых шортиках и сандаликах, стоит за столиком на привокзальной почте и лихорадочно пишет на обороте телеграфного бланка письмо… Почему ей привиделась именно привокзальная почта? Ну, это понятно: потому что в камере хранения железнодорожного вокзала он оставил нечто. В обмен на нечто ему дали квитанцию и номерок. Вот, кстати, и они: зеленый номерок с выдавленными белыми цифрами 113 и буквами КХКЖД (что, наверное, означало «камера хранения костровского железнодорожного вокзала»). А вот и квитанция: чернильным карандашом написано Шангин Л.И., а ниже – номер его паспорта. Количество мест – одно, принято 20.06. (в воскресенье) в 19.30. Значит, и вправду вечером в воскресенье в половине восьмого Ленчик был жив и здоров и оставил в камере хранения нечто.

Эх, что он за дурачок! Как же она получит вещь, положенную в камеру по его паспорту? Кто ей отдаст ее? Ладно, об этом можно подумать потом. И она по второму кругу достала из сумочки письмо – решила перечитать его. Отчим ее не раз учил: «После первого прочтения любого документа – даже газетной статьи или любовного письма – ты воспринимаешь не более сорока процентов содержащейся в нем информации. Любой важный документ надо читать дважды, а то и трижды».

Таня нетерпеливо пробежала взглядом по строчкам: «…Мне надо бежать. Я попал в большую беду… Никому ничего не показывай и не рассказывай… Только так можем спастись… Я люблю тебя… Я тебя очень люблю…»

Таня перевернула листок той стороной, где был разлинован телеграфный бланк, и тут заметила, что в правом верхнем углу написаны цифры. Написаны авторучкой: тем же Лениным спешащим почерком. Числа были такие:

15-114-103-104.

Четыре числа, разделенные черточками. Пятнадцать – сто четырнадцать – сто три – сто четыре.

Что это такое? Шифр? Похоже. Но что он значит?

Чей-то номер телефона? Но разве телефоны бывают… раз, два, три… одиннадцатизначными? В Кострове телефоны шестизначные, в Москве – семи. Сотовые «кривые» – десятизначные; междугородние – тоже… Может, впереди следует читать не единицу, а восьмерку? Тогда все получится складно: обычный междугородний или сотовый номер: 8-511-410-31-04. А может, первая единица – это код страны? И тогда выходит номер: 1-511-410-31-04. Единица, кстати, код Соединенных Штатов Америки. Таня это точно помнила, Тому не раз звонила.[3] А дальше у Тома было, кажется, 406 – код его любимой Монтановщины.

«511» – тоже, наверное, код какого-то американского региона. Вот только чей конкретно? Что за город, штат или, может быть, сотовая сеть? Во всяком случае, решила Таня, она этот номер обязательно наберет. Естественно, не сейчас, в присутствии милиционеров, а позже. И на всякий случай будет звонить не из офиса. И, наверное, не из дома.

Однако цифры на Ленином бланке вполне могут оказаться не телефонным номером, а, скажем, каким-то PIN-кодом. Или паролем доступа. Или вообще чем угодно.

Но об этом мы подумаем потом, вечером, на досуге. Для начала надо выйти из «комнаты отдыха» – что-то она здесь засиделась, мильтоны могут заподозрить неладное. Таня посмотрела в зеркало над раковиной. Выглядела она на удивление неплохо: глаза сияют, румянец во всю щеку – шикарный, надо сказать, румянец, естественный, никакой косметикой подобного эффекта не добьешься. Она не раз замечала за собой парадоксальную реакцию: когда у нее проблемы, когда ей нужно действовать – она выглядит лучше всего. Может, и в самом деле, «she loves troubles»?[4] И, скажем, вместо визитов к косметологу ей лучше регулярно во что-нибудь вляпываться?!

Глядясь в зеркало, Таня прикинула план действий. Итак, нужно, во-первых, как можно скорее спровадить из офиса милиционеров. Затем приспособить Изольду Серафимовну, чтобы та наводила в офисе порядок, а самой бежать на вокзал за таинственной посылкой, оставленной Леней.

О том, говорить или нет милиционерам и о странном письме, и об исчезновении Лени, Таня даже не сомневалась. Конечно же, говорить ни слова не надо.

На то они и милиционеры, чтобы держать их от своих проблем подальше.

Глава 4

Леня

Он не спал уже вторые сутки. В первую ночь, с воскресенья на понедельник, забылся на пару минут на жесткой скамье электрички. Электричка грохотала. В коротком забытьи он убегал от кого-то на бешено гремящем вертолете. Потом в вертолет попала ракета – «вертушку» дико тряхнуло. Это голова во сне ударилась о вагонное стекло. Он проснулся. Сердце бешено колотилось.

Скамейка электрички была жесткой – не то что сиденье машины. Но автомобиль пришлось бросить. По нему его бы вычислили в два счета. Первый же пост ГАИ – и его бы взяли. Менты наверняка срисовали номер его тачки. А зная номер, легче легкого установить личность. «Девятка» числится не за агентством – за ним лично. Значит, ему и отвечать.

На поезд дальнего следования он тоже не мог взять билет: надо предъявлять паспорт, а Леня не сомневался, что его уже ищут.

В ту первую ночь в электричке он, когда проснулся, все равно делал вид, что спит, прислонясь к оконному стеклу, но, прикрывшись рукой, наблюдал за вагоном сквозь полуприщуренные веки. Словно в раннем-раннем детстве, когда прячешься, закрывая самому себе глаза руками.

Народу в вагоне почти не было. В разных концах дремали четыре человека. Тетка с баулами и пареньком лет двенадцати. Двое небритых алкоголиков. Пару раз по составу проходили двое милиционеров – покосились на Ленины шорты, но подходить не стали, отправились по вагонам дальше. Он счел это добрым предзнаменованием: значит, ищут его не так уж усердно. Но, скорее всего, до патрульных в электричке просто не успели довести его фамилию и приметы.

А может, трепыхнулась надежда, его и не ищут вовсе? Махнули рукой? Нет, это вряд ли. Увы. Он не может на это рассчитывать. Надо по-прежнему быть внимательным и осторожным. И всех опасаться. И во всем подозревать подвох. По крайней мере до тех пор, пока он не выберется за пределы Костровской области.

Электричка пришла на конечную станцию в половине второго ночи. Станция звалась Малярово. Она находилась на сто двадцать километров к северу от Кострова. Дальше электропоезда не ходили. Пассажиры куда-то быстро-быстро рассосались. На станции был крохотный вокзал.

Леня зашел в пустой и душный кассовый зал. Ближайший поезд на север проходил в четыре сорок пять утра: Анапа – Санкт-Петербург, стоянка две минуты. Но он по-прежнему боялся покупать билет: предъявлять в кассе паспорт очень рискованно. Срисуют в два счета. И даже если он решится ехать дальше поездом – зайцем или договорившись с проводницей, – все равно опасно ждать три часа на ночном вокзале. Он наверняка привлечет к себе внимание местных ментов.

Леня зашел в ночной буфет. Там было жарко. Помещение нагрелось за день и не успело остыть. Продавщица дремала на табурете. Ее крупное лицо с каплями пота безуспешно овевал вентилятор. Леня попросил чашку растворимого кофе и бутылку минеральной воды. Продавщица нехотя вскипятила чайник, буркнула: «С вас двадцать один рубль». Может, спросить ее насчет ночлега, подумал было Леня, но, глянув на недовольную физию тетки, решил воздержаться. Получая сдачу с полтинника, он пересчитал наличность в портмоне. Вышло триста тридцать рублей. Совсем негусто. Была еще кредитная карта, но вряд ли ночью на станции Малярово он найдет работающий банкомат. Леня подосадовал, что вечером в Кострове он забыл разжиться наличными. Впрочем, немудрено: в городе ему надо было успеть провернуть столько дел. Теперь у него единственная надежда – на сберкассы. Но их открытия придется ждать до утра. И потом: любая операция с кредитной картой – это тоже след. След, по которому его могут вычислить.

Леня залпом выпил воду, а потом кофе. Когда выходил из душного буфета, уже был весь мокрый от пота. На привокзальной площади оказалось прохладно, пустынно и полутемно. Ветерок приятно овеял разгоряченное тело.

Свет падал от двух фонарей на здании вокзальчика. На границе света и темени торчали двое бомбил рядом со своими «Жигулями». Видимо, ждали скорый из Москвы, следующий на юг, в Костров и далее к морю – он, если верить расписанию, придет через полчаса.

Надо зафрахтовать бомбилу, чтобы довез до автотрассы, решил Леня, а там видно будет. И в этот миг рядом с ним вырос молодой толстый милицейский сержант. Откуда он, черт побери, взялся? Милиционер неразборчиво представился, поднеся руку к козырьку, потом сказал сиплым голосом:

– Предъявите ваши документы.

Во рту сразу пересохло. Сердце застучало часто-часто.

Леня достал из барсетки паспорт, протянул сержанту. Украдкой осмотрелся. Мент был один. Ни напарника, никого вокруг. Только двое бомбил равнодушно посматривают в их сторону. Если что случится, симпатии водил явно окажутся не на стороне мента: милицию никто не любит, профессиональные водители тем более. Но вряд ли и Леня будет пользоваться у них симпатией: чужак, приезжий в шортиках. Бомбилы в любом случае сохранят нейтралитет. А больше никого поблизости не видно, включая других мусоров. Леня украдкой оглядел мента.

Сержант коренастый, обрюзглый, ростом невысок. На поясе болтается дубинка. Из кобуры выглядывает «макаров». Может, все обойдется, и это обычная бдительность, может, до сержанта еще не дошла ориентировка на Леню, и его сейчас отпустят. Боже, сделай, чтобы случилось именно так!

– Откуда следуете? – спросил сержант, перелистывая паспорт.

– Из Кострова.

– Местная регистрация есть?

– Так точно, товарищ лейтенант, зарегистрирован в городе Кострове.

«Все, что угодно, хоть полковником его называть, лишь бы отпустил».

– Зачем к нам в город прибыли?

Леня на секунду замялся, и его заминка от сержанта не укрылось.

– К девушке приехал.

– Что за девушка? Где проживает?

– Девушку зовут Лена, – импровизировал на ходу Леня. – Где проживает, не знаю, у меня есть только ее телефон.

– Номер телефона?

Сержант держал паспорт Шангина в опущенной руке, а его глазки пристально шарили по Лениному лицу.

– Девушка замужем, – вроде бы замялся тот, – и мне не хотелось бы…

Последняя реплика решила дело. Возможно, сержант сам был женат и не очень с супружницей счастлив. И поэтому априори ненавидел всех изменщиц и ходоков. А может быть, им сюда, в Малярово, уже прислали ориентировку на Леню.

– Пройдемте, – решительно сказал мент и потянулся спрятать паспорт в нагрудный карман. От него вдруг пахнуло застарелым потом.

Леня понял: или прямо сейчас, или все пропало. Эти с ним чикаться не станут, просто забьют его в отделении насмерть, а перед смертью у него все выпытают.

И тогда Леня резко, в стиле «коготь», ударил сержанта скрюченными пальцами по глазам – одновременно по обоим.

Удар удался. Милиционер со свистом всосал в себя воздух. Запрокинул голову, выронил паспорт, схватился обеими руками за глаза.

Леня подхватил с земли документ и бросился бежать.

Так быстро он не бегал никогда в жизни. Ни на одной тренировке, когда учитель гонял их по десять кругов со штангой за плечами и проигравшему в забеге доставалось десять ударов бамбуковой палкой по пяткам.

Леня пустился через площадь в сторону неосвещенной улицы. Двое бомбил, разинув рты, провожали его обалделыми взглядами.

Мильтона он не видел – тот остался за его спиной. Леня надеялся, что сержант потерял сознание от боли. И еще он надеялся, что все-таки не убил мента и не покалечил.

Шангин свернул налево, в одну из улиц, и тут далеко за спиной со стороны вокзала раздались милицейские свистки. Два коротких означают «ко мне, на помощь!».

Улица, куда свернул Леня, к сожалению, оказалась не по-провинциальному освещена. Через один, но фонари горели. Длинная слабая тень от бегущего Лени неслась по фасадам старых трехэтажных домов. Он перебежал проезжую часть по диагонали. Шума погони не было слышно. Пока не было.

Не сбавляя темпа, он повернул в переулки: сначала направо, а потом сразу налево. Здесь фонари уже не светили, одноэтажные домики спали за закрытыми ставнями.

Леня бежал по незнакомой улочке совершенно чужого города. Ни души.

Стук подошв проклятых сандалий разносился далеко вокруг. Почему он не надел старые верные кроссовки? Но кто знал вчера днем, когда он собирался на пленэр, что ночью ему придется во весь дух нестись по равнодушному сонному городку, спасаясь от милиции?

За высокими воротами забрехала собака. Ее поддержала другая, третья… Весь его забег стал сопровождаться лаем, собаки, словно часовые, передавали его друг другу, а потом долго не могли успокоиться. Леня по-прежнему несся во весь опор – слава богу, улочка шла под гору. Но он все ждал, что вот-вот из-за поворота вырулит «раковая шейка».

Он выбежал на большую площадь. Судя по тому, что здесь имелся памятник Ленину и светили два фонаря, площадь была главной в городке. Этого только не хватало. Здесь наверняка и горотдел близко, а туда уже, возможно, поступил сигнал о нападении на милиционера.

Но, к счастью, напротив горловины переулка, из которого выбежал Леня, виднелся парк. Памятник Ленину стоял к парку спиной.

Леня помчался к общественному саду по периметру площади, избегая освещенных мест. Парк казался ему вожделенным укрытием. И, к счастью, ни единого человека, ни одной машины вокруг. Половина третьего – глубочайшая ночь для провинциального городка.

Ограда, охранявшая вход в парк, не ремонтировалась, похоже, лет двадцать. Краска на столбах облезла, обнажив кирпичи. Кое-где и сами кирпичи стали вываливаться. Половину стальных пик из ограды потырили. Зияли сквозные дыры. На огромном фанерном щите, тянущемся вдоль полупогибшего забора, проступала полинявшая надпись «ДОСКА ПОЧЕТА». Ни единой фотографии на щите не имелось.

Все эти детали Леня подмечал краешком сознания. Он словно цеплялся за них, чтобы не думать на бегу о самом поганом: о том, что теперь он уж точно вне закона. И о том, что будет, если его вдруг поймают.

Парк весь зарос кустарником. Последние пятнадцать лет тут, кажется, никто ни разу не убирал. Слава богу, имелась дорожка, покрытая растрескавшимся асфальтом, – она словно направляла Ленин путь.

Он чуть сбавил ход.

Может, отсидеться здесь до утра? Вряд ли ночью менты полезут прочесывать парк. Отсидеться. Возможно, разумная мысль, но Ленино тело не желало слушать доводы разума. Оно гнало его вперед и вперед – поскорее прочь из этого страшного городка.

Парк кончился быстро. Кончился обрывом. Вдоль обрыва тоже, как и перед входом, тянулась ограда, только здесь она оказалась в совершеннейшем запустении: ни единой железной пики, только полуразваленные столбики и бордюр. На бордюре валялись пластиковые бутылки, смятые банки и засаленные газеты. В кустах белела гипсовая статуя пионерки с арматурой вместо рук.

Проклятая луна вывалилась из-за туч и теперь мертвенно освещала всю округу. Птенец большого города, Леня никогда не думал, что от луны может быть столь много света.

Он подошел к обрыву, которым кончался парк, и заглянул вниз. Внизу текла река – неширокая, совсем не такая, как костровский Танаис. Вдоль реки шла автомобильная дорога. По ней проехал грузовик. Навстречу ему пронеслась «Газель». По местным меркам, да для нынешнего позднего времени, дорогу можно было считать оживленной.

Обрыв при свете луны выглядел не настолько крутым, чтобы нельзя было спуститься. Даже виднелась тропинка. Леня решительно перешагнул бордюр ограды и побежал вниз.

В сандалии набивалась земля и камушки. Пару раз он плюхнулся и проехался на попе, однако вскоре благополучно добрался до дороги. Немного постоял спокойно, приводя дыхание в норму. Луна опять нырнула в облака, и стало темней.

Издалека послышался шум приближающейся машины, судя по звуку мотора, небольшого грузовичка. Блеснул дальний свет фар.

Леня решился, выпрямился во весь рост и стал ждать.

Вот машина вывернула из-за поворота. «Газель» шла на невысокой скорости. Свет ее фар слепил Леню, и он не мог рассмотреть, сколько человек сидит в кабине. Однако, раз решившись, он не любил отступать от намеченного и поэтому вскинул руку. Шофер издалека мог рассмотреть его – странное существо для ночного городка: в майке, шортах, сандалиях, с барсеткой, но при этом не пьяный.

«Газель» принялась тормозить.

Машина остановилась, проскочив Леню метров на двадцать. Он бросился к ней, понимая, что водитель – его шанс на то, чтоб выбраться из города. Хороший шанс.

Шофер распахнул пассажирскую дверцу. В свете приборной доски было видно его молодое лицо и чубчик.

– Чего надо? – спросил водитель, но не зло, а дружелюбно.

– До трассы подкинешь?

– До какой тебе трассы?

– Костров – Воронеж.

Леня чуть не добавил: «Или до любой другой», но посчитал, что пояснение будет лишним.

– Сколько денег дашь?

– Сто рублей.

– Двести.

«Хитрованы они тут все. Казаки, внуки деда Щукаря. Видят, человек в безвыходном положении, вот и ломят несусветные деньги». Но ничего не оставалось делать, Леня кивнул:

– Идет.

Если бы шофер не согласился, Леня предложил бы ему и триста – да что там, Леня и часы «Сейко» отдал бы, только б выбраться из городка. Однако водила, слава богу, удовлетворенно кивнул:

– Залазь.

Леня забрался в кабину. «Газелька» резко снялась с места.

По дороге выяснилось, что парень едет в Костров на пивзавод за новой партией местного пива «Костровой». Трасса Воронеж – Костров начинается километров через десять, водиле ехать налево, на юг, а на пересечении с трассой есть пост ГИБДД.

Леня попросил тормознуть, не доезжая до развилки полкилометра. Он хорошо сознавал, что его поведение выглядит подозрительным: почему он попросил высадить себя не на самой трассе, где намного проще поймать попутку в сторону Воронежа? Плюс к тому шофер наверняка запомнит, что подвозил парня столичного вида в перепачканных шортах и майке, который испугался проехать пост ГАИ. Если менты на том же посту его об этом спросят, он ответит. А может, даже сам остановится, заложит. Хотя вряд ли: зачем ему лишние хлопоты. Да и что Леня, спрашивается, мог поделать? Не убивать же свидетеля.

«Газель» тормознула, Леня расплатился и выпрыгнул из кабины. Грузовичок подмигнул стоп-сигналами и умчался.

Тихая, прохладная южная ночь стояла вокруг. Луна окончательно скрылась за тучами или свалилась за горизонт, и не стало видно ни зги. Где-то далеко, в стороне покинутого Малярово, мерцал костерок. От автострады Костров – Воронеж, пролегающей впереди, временами доносился шум пролетающих машин.

Оттуда же вдруг долетела трель милицейского свистка. Возможно, гаишники тормознули ту самую «Газель», что подвозила Леню.

Да, прямиком, по асфальту, к трассе идти нельзя. Обязательно на ментов напорешься. Надо срезать угол по полям и двигать в сторону воронежской автодороги напрямик.

Но… Сейчас темнотища. В темноте по степи не походишь. Хрен чего разглядишь, в яму какую-нибудь свалишься. Фонарика, естественно, у него нет.

И тогда Леня сошел с дороги и решил дождаться рассвета в лесопосадке. Время – начало пятого, примерно через час начнет светать.

Леня вошел в искусственно насаженную лесополосу и опустился на вполне удобный пенек. После всех событий сегодняшнего дня, после всех гонок и погонь внутри было пусто, нервы подрагивали. Леня подумал, что, может, удастся чуть-чуть соснуть. Но не тут-то было. Сразу же налетели комары, принялись жужжать и жалить. Особенно атаковали голые ноги, да и зябко стало. На траву и листья легла предутренняя роса.

И, едва развиднелось, Леня снова пустился в дорогу.

…Так он встретил утро понедельника. И весь тот длинный день – пока Таня в Кострове возмущалась его опозданием, а потом презентовала рекламную концепцию, ходила домой к Лене, опрашивала старушек, обедала с Глебом Захаровичем, давала поручение Эрнесту Максимовичу, болтала по телефону с отчимом – Леня неуклонно продвигался в сторону Москвы, прочь из Костровской области…

Тогда, ранним утром, он прошел вдоль трассы перелесками – для надежности – километров десять. Вышел на дорогу у шалмана, где подкреплялись дальнобойщики: есть и пить хотелось нестерпимо. Вымыл под краном в нужнике руки, лицо, прополоскал рот. Из щербатого зеркальца на него глянул запыленный, усталый, небритый тип.

Шоферы завтракали в кафе на открытом воздухе под навесом. Леня заказал у подавальщицы кофе, бутылку минеральной воды «Архыз» и, из экономии, две сосиски с хлебом. Потом не удержался и съел еще две сосиски. От вдруг наступившей сытости чуть не заснул прямо за столом. Попросил еще чашку кофе, пересчитал деньги. Оставалось тридцать пять рублей.

Было уже около одиннадцати утра. Таня в Кострове как раз представляет концепцию заказчику. Письмо до нее наверняка еще не дошло, поэтому ругает она его на чем свет стоит. Дорого бы он дал за то, чтобы оказаться сейчас в прохладном офисе, рядом с доброжелательными людьми вроде Таньки. Эта жизнь, только вчера им оставленная, теперь казалась ему настолько далекой, что даже не верилось, что она существует. Солнце уже шпарило вовсю, припекало затылок.

Леня поплелся договариваться с кем-нибудь из дальнобойщиков. Подошел к первому:

– Слышь, подбрось меня по трассе сколько сможешь. Только у меня денег нет. Но могу тебе всю дорогу анекдоты рассказывать.

– Да? – нагло сощурился дальнобойщик. – А может, ты мне еще и отсосешь?

– А ты что, педик?

– Че-го?! – угрожающе выпятил челюсть шофер. Но Леня уже отошел прочь. Хватит с него боестолкновений.

– Пошел ты!!. – проорал дальнобойщик вслед и разразился матерной тирадой.

Леня подвалил к другому:

– Подвезешь? Только у меня денег нет. Но могу для тебя персональным диджеем поработать.

– То есть?

– Буду тебе всю дорогу анекдоты рассказывать.

– Че, и правда всю дорогу? Без перерыва? – ухмыльнулся шоферюга, одетый, как и Леня, в шорты, но другого фасона: черные, мешковатые, длинные. Пропотевшая рубаха водителя была расстегнута на груди.

– Ага, и даже без рекламных пауз.

Водитель смерил его взглядом.

– Ну, ладно, полезай в кабину, – и ухмыльнулся, – Шахерезада. Только давай так с тобой договоримся: как только у тебя анекдоты закончатся, я тебя высажу.

– Идет.

Шофер залез в кабину, хлопнул дверцей.

«КамАЗ» взревел, выпустил клуб солярного дыма и стал выворачивать на шоссе.

– Ты, кстати, слыхал, – будничным тоном начал Леня, – что концерн «Фольксваген» решил объединиться с Ижевским автозаводом?

– Иди ты! – купился водила.

– Ага, и будет выпускать гибрид «Пассата» и «ИЖа». Машину назвали «ПассатИЖи».

После секундной паузы водитель заржал.

– А ты знаешь, что Москва – единственный город в мире, где можно получить удар в зад, когда едешь по встречной полосе?

– Гы-гы-гы! – оценил водитель. – А ты сам-то москвич?

– А че, заметно?

– Да есть немного.

– А ты про экзамен в грузинской автошколе знаешь?..

– Ну?.. – замер в предвкушении дальнобойщик.

За окном радостно мелькали поля и перелески.

– Грузин на права сдает. Инспектор спрашивает: «Вот ты едышш, прямо – обрыв, справа старик стоит, слева – малъщик. Кого давить будышш?» – «Малъщик давить буду, старик – нельзя, уважаемый человек». – «Нэправильна». – «Тогда старик давить буду, малъщика жалко, пусть растет». – «Опять нэправильна. Тормоз давить надо!»

И снова раскат хохота – Леня явно завоевал доверие слушателя.

…Так бы ехать и ехать с этим благодарным водителем до самого Воронежа, а то и до Москвы, да только следовал тот не на север, а на восток, в Ульяновск. Вскоре ему надо было поворачивать направо, на волжскую трассу. По ходу дела, безостановочно травя анекдоты и байки, Леня попросил у шофера атлас. Ближайший город, Шахтерск, находился на расстоянии километров двадцати в сторону от трассы. А от него уже рукой подать до границы Костровской области.

– Ну, давай, тормозни, – попросил он шофера, – я отсюда пешком в Шахтерск пойду. Телеграмму в Москву дам. Может, мне денег кто переведет.

О себе он рассказал водителю историю, максимально приближенную к правде, но все ж таки, конечно, неправду. Сказал, что командированный, приезжал из столицы в Костров, все деньги там в карты проиграл, теперь вот домой на перекладных добирается. Конечно, никуда Леня не собирался из Шахтерска звонить. Некуда ему пока было звонить. Но он все-таки планировал там снять со своей кредитной карты наличность. Плевать, если засекут. Без денег все равно не поешь, не поспишь, никуда не доберешься. Он и так уже прожил на сутки больше, чем должен был. Если его не возьмут сразу в Шахтерске, там будет видно, что делать дальше.

– Давай я тебя до Шахтерска довезу, – неожиданно предложил шоферюга.

– Да ты чего, – удивился Леня, – это ж тебе крюк какой!

– Ниче, я не спешу, а ты мне еще свои байки потравишь.

– Был бы дурак, отказался бы, – улыбнулся Леня.

«Какая прелесть, – подумал он (мозги после всех перипетий и бессонной ночи настроились на сентиментальную волну), – наверное, такое лишь в российской глубинке возможно: шофер «КамАЗа» делает крюк в сорок километров, чтобы только подвезти понравившегося ему попутчика».

Коля – так звали водителя, а родом он был из Ульяновска – довез Шангина до самой главной площади Шахтерска. На прощание сжал его руку своей загорелой клешней. Леня выпрыгнул из кабины.

(Как раз в это время Таня объяснялась в Ленином костровском дворе со старушенциями, но он, естественно, не мог знать об этом.)

«КамАЗ» отвалил, обдав Леню сизым дымом. Водила гуднул напоследок тепловозным гудком, выбросил из окна руку в прощальном приветствии.

Сберкасса оказалась рядом с почтой, прямо на главной площади Шахтерска. У окошечка толпились старушки и две мамашки с грудничками. Все, кроме бессмысленных малышей, бросали удивленные косяки на заросшую, запыленную Ленину физиономию, на его шортики. Он терпеливо дождался своей очереди. Протянул в окошечко кредитку:

– Я могу снять наличные?

Операторша несильно удивилась – прогресс, видать, дополз и до такой дыры, как Шахтерск. Выбросила на прилавок устройство для считывания PIN-кода.

– Введите ваш PIN, – пропела она. Леня, очевидно, все-таки произвел на нее впечатление. «Остаться бы здесь навсегда, – промелькнула в усталом мозгу мысль, – жениться на этой миленькой финансистке, детишек завести. Тихо, уютно, а главное, чтобы за тобой никто не гнался и ни от кого не приходилось прятаться».

– Какую сумму вы желаете снять?

– Все, кроме десяти рублей. А что вы, девушка, делаете сегодня вечером?

Кассирша вспыхнула и потупилась:

– Я замужем.

– Тогда извините.

Она аккуратно отсчитала ему двадцать тысяч с копейками. Леня вдруг почувствовал себя баснословно богатым, просто Крезом каким-то. Подумать только, всего несколько часов назад он высчитывал, хватит ли ему денег на пару сосисок. А теперь у него довольно средств, чтобы до Москвы доехать даже на такси. Однако, после того как он разбогател, Леня почувствовал, что ему отчаянно необходима передышка. Хотелось есть, и спать, и еще он ощущал, что его майка пропотела насквозь и начинает пованивать.

В двухэтажном универмаге – тут же, на главной площади городка Шахтерска, – он купил спортивные штаны с псевдоадидасовской эмблемой, рубашку-ковбойку с короткими рукавами, носки, а также одноразовый станок, крем для бритья, тюбик зубной пасты и зубную щетку.

В ресторане, где по случаю дневного времени Леня оказался единственным посетителем, он заказал мясную солянку, свиную отбивную, пиво и кофе. Временами мозг словно просыпался и начинал тревожно вопить: «Что ты делаешь?! Они уже сосканировали твою кредитку! Они знают, что ты здесь, в городе! Надо срочно отсюда валить!» Но тело, усыпленное покоем, деньгами и едой, отказывалось повиноваться. Другая половинка его «я» расслабленно возражала: «Да чего уж там… Не в Америке… У них ума не хватит кредитки сканировать… А если хватит, когда еще сигнал со здешней сберкассы до этих в Кострове дойдет…» И ленивая половина его «я» побеждала, к тому же смертельно хотелось спать.

Когда немолодая официантка подавала ему второе, Леня деловито ее спросил:

– А что, девушка: здесь, в городе, проститутки есть?

– Кто их знает, – меланхолично откликнулась подавальщица и отошла.

Однако под конец обеда к Лене подвалил прыщавый парень в заляпанной поварской тужурке.

– Тебе что, девочка нужна? – без долгих предисловий спросил он.

– Нужна.

– На час, на два, на ночь?

– А сколько стоит?

– Если у нее на флэту, то час – пятьсот, ночь – тысяча.

– Возьму до утра.

Повар кивнул и подвинул по столу к Лене салфетку с номером телефона. Леня потянулся взять – тот накрыл листок рукой.

– Мне сто рублей давай, – парень нервно облизнулся.

– Держи.

Леня бросил на стол сотенную.

Салфетка с телефоном перекочевала в его руку.

– Спросишь Жанну, скажешь, что от Жоры.

– Откуда можно позвонить?

– Да с кухни с нашей можешь. Не бэ, у нас тут все без нагребки и без мандавошек.

…И через час Леня, которому сейчас не нужна была никакая женщина, а только душ и постель, оказался на третьем этаже многоквартирного дома на окраине Шахтерска, в малогабаритной однокомнатной хрущобе. Мебель, как и дом, была ровесницей оттепели: сервант без стекол, прихрамывающее кресло, исцарапанный шкаф, телевизор «Таурас». Шторы в комнате задернуты, за ними угадывался распахнутый балкон. Шторы раздувались сквознячком. Постель была призывно расстелена.

Жанна оказалась ласковой толстухой лет двадцати. Ее пухлый животик по-модному выглядывал из-под топика.

– Вот тебе тысяча за ночь, – положил Леня купюру на журнальный столик, – и еще получишь столько же, если дашь мне спокойно выспаться. А сейчас я хочу помыться. У тебя вода горячая есть или отключили?

– У меня колонка, – обиделась девчонка, – сейчас включу. А спинку тебе, – кокетливо продолжила она, – прийти потереть?

Леня почувствовал, что от ее кокетливого голоска член у него начинает отвердевать – будто и не было бегства, бессонной ночи, драки, дороги.

– Сам справлюсь, – буркнул он и вскочил, досадуя на собственную похоть: «Я ведь собирался просто отоспаться!»

В ванной с многолетними подтеками от ржавой воды, он долго принимал душ с шампунем «Крапива», брился, чистил зубы. Переоделся в только что купленное чистое, стал похож на провинциального придурка, что шустрят на рынках и у автостанций.

Жанна ждала его в постели, укрытая до подбородка ватным одеялом. Кокетливо посверкивала глазами.

Леня разделся и нырнул под одеяло. Для двоих кровать была узковата.

Жанна тут же обняла его и принялась ласкать рукой – несколько грубовато, потом надела на него презерватив…

А когда все кончилось, он вытянулся в кровати – чистый, сытый, удовлетворенный. Подумал: «А в том, чтобы скрываться, есть свой кайф», – и в ту же секунду уснул.

В то же самое время

Глеб Захарович

Президент концерна «Юлиана» понятия не имел о том, чем сейчас заняты сотрудники нанятого им рекламного агентства «Ясперс энд бразерс».

Он не знал, что один из авторов утвержденной им рекламной концепции, Леня Шангин, забылся в тяжелом сне в чужой квартире чужого города. Не ведал, что Ленина начальница, Татьяна Садовникова, вместо того чтобы работать над сметой рекламной кампании, сейчас поручает своему сослуживцу Эрнесту Максимовичу срочно начать поиски Шангина… Татьяна – та, конечно, слегка волновалась, что работа над рекламой «Юлианы» застопорилась, но Глеб Захарович, главный заказчик, сейчас просто забыл о ней и о каком-то там «Ясперсе». И о рекламной кампании собственного концерна тоже не вспоминал. Реклама – это всего лишь звено, а он привык видеть всю цепочку. Все свое большое дело в целом. И сейчас в его деле имелись куда более важные проблемы, нежели какая-то там реклама. Тем более что, рекламируй не рекламируй, у парфюмерии от «Юлианы» все равно, по большому счету, на Руси конкурентов нет. Девчушек, умащающих себя швейцарскими кремами и благоухающих благородной «Шанелью», в масштабах страны – единицы. Большинство же россиянок покупают эффектную баночку импортного крема один раз в жизни. А потом, когда заграничное баловство кончается, снова и снова выдавливают в пустую емкость из-под иностранного крема незамысловатую продукцию, изготовленную на фабриках Глеба Захаровича. Кремы якобы с «живительными липосомами», но при этом с розничной ценой в тридцать центов.

Деятели из отдела ассортимента – что поделаешь, целый штат этих дармоедов приходилось держать – не раз пытались подтолкнуть «Юлиану» в сторону элитной косметики. Уверяли, что на дешевом российском сырье себестоимость окажется гораздо ниже, чем у французов. Разливались соловьями: «Представьте, Глеб Захарович, косметику уровня «La Prairie» начнем выпускать, только стоить она будет не двести евро за банку, а максимум сто!»

– Нет, – всегда решительно отказывался он.

– Почему? – расстраивались технологи с маркетологами.

«Да потому, что даже Бэлка и то моими, а не французскими кремами мазалась, – усмехался про себя он. – Хотя такая была пижонка…»

И обрывал инициативных сотрудников непреклонной фразой:

– Ниша нашего концерна – это доступная продукция. Доступная всем – учителям, бухгалтерам, пенсионерам. Так что работайте… Чтоб и дальше – числом поболее, ценою – подешевле.

…Бэла, экс-супруга Глеба Захаровича, и правда к парфюмерии с косметикой была равнодушна. На заграничные, дорогие кремы не тратилась и безропотно тестировала на смазливой мордашке все новинки, разработанные технологами «Юлианы». И, зараза, цвела – даже на простецких кремах. И возбуждала – даже благоухая духами с незамысловатым названием «Ночная фиалка».

Сейчас Бэлка пребывала в Австралии, сбежала замуж – за краснолицего, грубоголосого фермера, и Глеб Захарович иногда насмешливо думал: а чем бывшая супруга мажется там? Может быть, совсем уж по старинке, постным маслом – Австралия-то страна дикая? Или вовсе перестала кремами пользоваться, обветрилась, покраснела, загрубела под южным солнцем?..

Он до сих пор ломал себе голову: почему супруга ушла? Чего ей не хватало в их роскошном особняке (разумеется, с видом на Танаис и выходом на собственный пляж)? В их прекрасном саду (в штате прислуги имелись и садовник, и цветовод, и даже ландшафтный дизайнер на полставки)? В их городе, где они были полновластными хозяевами (ведь даже мэр – должность выборная, а директор и владелец «Юлианы» – это уже навсегда)?

Но тем не менее Бэлка уехала. Не удержали ее ни дочери (Юленьке тогда было пять, Анютке – восемь), ни ее личный, единственный в Кострове, «БМВ»-кабриолет, ни кредитная карта с неограниченным овердрафтом.

«Я уезжаю. В Австралию. Документы о разводе перешлю по почте, на жилье и долю в твоих капиталах не претендую», – вот и все слова, которыми попрощалась с ним Бэла.

Она лихорадочно набивала чемодан летней – в Австралии почти всегда лето – одеждой и, кажется, ждала, что он начнет выяснять отношения. Ждала, что он взбеленится. Накричит. Или хотя бы спросит, чего ей не хватало. Но Глеб Захарович ни о чем спрашивать ее не стал. Просто молча вышел из комнаты. И молча смотрел, как жена спешно, будто боялась, что ее остановят, семенила к калитке… Боялась и ждала, что он бросится за ней. Но он – не бросился, не остановил.

А потом Глеб Захарович на две недели оставил свою любимую «Юлиану». Только для того, чтобы развезти дочерей по заграничным школам. Младшую, Юленьку, отправил в Лилль, старшую, Анютку – в Баксвуд. Пансион во французском Лилле выбрал потому, что там с детишками больше играли, чем учили, – самое то, что нужно для пятилетней козявки. Ну а Анюта к своим восьми годам выросла изрядной лентяйкой – потому Глеб Захарович решил, что ей прямой путь в серьезную Англию, в интернат Баксвуда, известный своими строгими правилами.

Ну а дальше – свобода. То есть, как понимал свободу Глеб Захарович, с головой уйти в бизнес. Новые направления, свежие идеи, нестандартные ходы. Хитрые комбинации, неожиданные решения. Постоянный аврал.

Женщин вокруг еще молодого и пригожего директора крутилось немало. Но они в его новой жизни появлялись даже не в эпизодах. Только в массовке. Цокали каблучками и преданно улыбались на презентациях. Старательно водили умелыми ладошками по спине в сауне после парной. Изредка допускались и в особняк, снять напряжение после трудового дня, однако еще до наступления утра неизменно выставлялись вон.

…Сегодняшним вечером Глеб Захарович тоже планировал заняться женщиной. Он приехал в свой особняк поздно, почти в одиннадцать. Не раздеваясь, прошел в кабинет. Молча принял из рук горничной традиционный липовый чай. Убедился, что девушка плотно затворила за собой дверь, и только потом открыл папку. С первой ее страницы улыбалась Татьяна Садовникова.

Вторник, 22 июня

Леня

Леня проснулся, когда солнце поднялось уже высоко и светило прямо в окна. В углу бубукал черно-белый телевизор. «Иванушки Интернешнл» самозабвенно пели: «Самолеты, поезда, люди едут, кто куда…» «Насчет кто куда, это они точно», – спросонок подумал Леня. Он именно так и ехал: непонятно куда.

Юная проститутка Жанна, завернувшись в покрывало, с увлечением смотрела на экран.

– Сколько времени? – спросил он.

– Девять.

– Утра?

Она кивнула.

Он простонал и вылез из-под одеяла.

По телевизору начались новости. Судя по простецкому интерьеру студии и потертому лицу дикторши – новости местные, областные. Из города Кострова. До Лени донеслось:

– Органами внутренних дел за совершение особо тяжких преступлений…

– Ну-ка сделай погромче, – попросил Леня.

Жанна встала и прибавила звук.

– …разыскивается Леонид Шангин, тысяча девятьсот семьдесят восьмого года рождения, уроженец и житель Москвы. Последний раз Шангина видели в городе Малярово Костровской области, где он совершил дерзкое нападение на сотрудника милиции. Просьба всех, кто владеет информацией о местонахождении данного лица, сообщать по телефону 02 или 65-35-35, за вознаграждение…

В этот момент изображение студии на экране сменилось фотографией. Леня обомлел. С экрана на него смотрело его собственное лицо.

Но его удивило не это. Ничего другого в сопровождении данного текста и ждать было нельзя. Но даже на плохоньком экране черно-белого телевизора было видно, что в руки ментам и телевизионщикам попала одна из недавних его фотографий.

Он сделал ее сам, на собственной любимой цифровой мыльнице «Canon PowerShot A75». Поставил, помнится, аппарат на валун на берегу Танаиса, установил режим съемки с десятисекундной паузой… Фотография эта на бумаге напечатана не была и хранилась в единственном месте: в памяти его компьютера, стоявшего в Лениной костровской квартире. Это он хорошо помнил: не в офисе, а именно в квартире.

Значит, туда они добрались.

– Да это ж ты… – восхищенно протянула Жанна, переводя взгляд с экрана на голого Леонида.

Глава 5

В то самое время – утро вторника, – когда Леня Шангин проснулся в квартире проститутки в райцентре Шахтерск, трое мужчин шли по левому берегу полноводного, тихого Танаиса. Первый шагал у самой воды, второй – параллельно ему метрах в десяти. Дальше на таком же расстоянии следовал третий. Все трое молча и сосредоточенно рассматривали землю вдоль воды.

На другом берегу широкого Танаиса, за спинами мужчин, в утренней дымке расстилался Костров. Белели вдали его многоэтажки, сверкали золотом пузатые купола собора, по мостам через реку катились букашки автомобилей. А здесь, на левом, пойменном, берегу никаких признаков цивилизации не наблюдалось, если не считать таковыми редкие следы кострищ, осколки от бутылок и прочий сор. Рядом с одним из ериков, которыми была богата пойменная часть берега, шуршали камыши, да пыхтел посреди Танаиса буксирчик.

Первый мужчина – тот, что шел вдоль кромки воды, – был отчимом пропавших ребятишек. Двое других – его соседями и друзьями. Они не обсуждали между собой происшедшее. Уже не обсуждали. Они не говорили об этом вслух, но все трое понимали: сейчас, когда минуло около полутора суток с момента, как детей хватились, шансов отыскать их живыми и здоровыми оставалось мало. И они искали любую зацепку: отпечаток босой детской ножонки, или деталь одежды, или хоть что-то подозрительное, что могло бы навести на след малышей.

Поэтому сегодня мужики встали до рассвета и успели уже прилично отмахать от поселка, расположенного на левом берегу Танаиса в глубине поймы, почти напротив Кострова. Другие группы односельчан, сочувствующих родителям, прочесывали берег к югу от поселка. Еще несколько человек пошли на поиски на восток, вглубь, несмотря на то что соседка, видевшая детей последними, утверждала, что брат с сестрой направлялись именно к реке. А в это время мать пропавших, не спавшая уже две ночи, по третьему кругу обзванивала все больницы и морги Кострова и пригородов.

– Вряд ли они забрались так далеко, – покачал головой мужчина, шедший дальше всех от воды.

– Да, бесполезно, – поддержал второй, тот, что шел посредине. – Надо возвращаться.

Он остановился, вытащил из кармана сигареты и зажигалку и закурил.

И только первый – шедший вдоль воды – не замедлил шага и лишь бросил на ходу:

– Пошли, пошли, – и продолжил, словно заведенная машина, двигаться прежним курсом, всматриваясь в береговую линию, воду, землю. Это был отчим пропавших.

Один его товарищ остановился рядом с другим. Крикнул вслед уходящему:

– Брось ты, Васька! Не дури! Не могли они так далеко зайти!

Первый продолжал удаляться от них в прежнем темпе.

– Ты слышишь меня?!

Никакой реакции.

Товарищи переглянулись, один развел руками и украдкой покрутил пальцем у виска, кивнув в сторону того, кто уходил.

– А что делать? – пробормотал второй. – Могу себе представить, каково ему. – И нехотя зашагал следом.

Его приятель выругался, но побежал догонять.

– До кургана дойдем, а там я точно пас, – вполголоса бросил он, настигнув компаньона.

– И я. Дальше искать – бесполезное дело.

Но тем не менее оба поспешили вслед за первым, не забывая внимательно всматриваться в землю.

До зарослей камышей и до кургана, которые эти двое положили пределом их нынешней поисковой экспедиции, оставалось всего-то метров триста. Слева расстилался спокойный Танаис, справа шуршали камыши. Они окаймляли небольшое озерцо со стоячей водой. Весной, в половодье, река широко разливалась на низком левом берегу. К лету вода отступала, оставляя кое-где следы своего каждогоднего набега: лужи, болотца, ерики. Иные не пересыхали и в самый жаркий августовский зной, а уж сейчас, в июне, и подавно.

Еще дальше от реки, справа, за озерцом, вздымался небольшой холм. Мужики, вышедшие на поиски, как уроженцы здешних мест, прекрасно знали, что молва приписывает холму рукотворное происхождение. Болтали, что это скифский курган и что он вроде бы скрывает настоящий клад: золотые украшения. Но, с другой стороны, какие нормальные люди, пусть даже и древние, станут хоронить там, где раз в год разливается и бушует река? Тем не менее чуть не каждый год легковерные дурачки из поселка, из Кострова и даже других городов расковыривали курган: искали золото.

И, конечно, не находили ничего.

Тем не менее идея дойти до холма показалась мужчинам здравой: а вдруг детишки, привлеченные легендой, отправились сюда на раскопки? Маловероятно, конечно, слишком уж далеко от поселка, чуть не десять километров, но вдруг?

И трое мужиков, растянувшиеся вдоль берега, продолжали обшаривать взглядами песок и траву. Но среди мусора, то и дело попадающегося на глаза – пластиковые бутылки, пивные банки, окурки, корки, – не находилось ни малейшего следа, который указывал бы, что его оставил ребенок.

Чем ближе подходила экспедиция к камышам и кургану, тем больше становилось мусора. Все чаще попадались выгоревшие пятна кострищ. Здесь на берег выходила неприметная грунтовая дорога, и местные парочки или разудалые компании любили подъезжать к самой воде и устраивать тут свидания и попойки.

До того места, где проселочная автодорога (которую уже успели накатать с начала лета) подходила к реке, оставалось метров сто – сто пятьдесят.

Первый, шедший впереди по самой кромке, вдруг остановился. Он удивленно присвистнул и оглянулся на товарищей. Показал рукой:

– Гляньте, мужики, там причал.

– И правда.

Второй подошел к нему и тоже замер.

Сомнений быть не могло: в месте, где дорога обрывалась почти у самой воды, был сооружен небольшой лодочный причал. Два столба, вдававшиеся в реку примерно на полметра, поддерживали настил из свежих досок. Возле причала можно было различить две полузатопленные лодки: у каждой торчали из воды только нос и корма.

– Кому, на хрен, понадобился здесь причал? – словно про себя пробормотал один из мужчин. Отчим пропавших детишек пожал плечами и решительно направился к затопленным лодкам. Его товарищ последовал за ним.

А третий мужчина – он шел дальше всех от берега и отстал от компаньонов – остановился у камышей, которые окаймляли озерцо. Сделал несколько шагов в глубь камышовых зарослей. Он был в сапогах. Под ногами чавкала грязь и булькала вода. Камыши обступили его со всех сторон, отгородив от мира. Сразу стало жарко. Мужик расстегнул штаны и стал справлять малую нужду. Струя звонко ударила в воду. Вдруг он увидел краем глаза какое-то красное пятно. Повернул голову. Метрах в двух от него в воде на боку плавал маленький красный резиновый сапожок. Судя по размеру – детский.

…Двое друзей не успели дойти до причала. Из зарослей камыша как безумный выскочил третий. Лицо его было перекошено.

– Сюда! – заорал он, размахивая руками. – Скорей сюда!

Мужчины развернулись и бросились к нему. Отчим пропавших детей несся впереди. Он уже предчувствовал самое худшее и боялся в него поверить. И молился, чтобы этого худшего не случилось.

– Что?! – выдохнул он, когда подбежал к озерцу.

– Там, – дрожащей рукой указал в глубь камышей его товарищ. На его лице мешались ужас, отвращение и сочувствие.

Отчим вбежал, не разбирая дороги, в камышовые заросли. Вода хлюпала и плескалась вокруг его ног. Брючины намокли. Он вошел в озерцо по голень и тут все увидел. И понял. И без сил опустился на колени, плюхнулся прямо в воду.

Потому что перед ним в озерце лежали два детских тела. Оба – навзничь. Оба были притоплены водой, но сквозь нее были отчетливо видны их белые, запрокинутые кверху, безжизненные лица.

У девочки грудная клетка вся была разворочена. Возле красных лохмотьев внутренностей кормились малюсенькие рыбки.

Мальчик лежал в воде рядом, тоже навзничь. На его теле не было повреждений – только небольшое, с десятикопеечную монету, красное пятно на лбу.

Мальчик и девочка. Брат и сестра. Двенадцати и десяти лет.

Они мертвы и никогда больше не будут живыми.

Стоявший перед ними в воде на коленях отчим схватился руками за лицо, и его тело сотряслось от рыданий.

Двое друзей переминались с ноги на ногу на берегу озерца, с состраданием глядя на согбенную спину несчастного товарища.

Таня.

Вторник, 22 июня, день

После того как были улажены все формальности, подписаны протоколы и милиционеры убыли из разгромленного офиса, Татьяна засобиралась на вокзал. Она поручила Изольде потихоньку наводить порядок и сказала, что скоро вернется.

Вокзал располагался всего в четырех кварталах от работы, и Таня решила не брать машину и пройтись пешком, привести в порядок растрепанные мысли и чувства.

Она шла по тихой улице в тени акаций и размышляла. Таня почему-то не сомневалась: и нападение на офис, и исчезновение Лени – звенья одной цепи. Точнее, одно явилось следствием другого. Но вот что произошло? Что конкретно случилось? Она ломала голову, однако у нее не было абсолютно никаких версий. Она не могла себе даже представить: почему вдруг Леня, тихий, скромный менеджер, стал от кого-то убегать? Стал объектом чьей-то охоты? С какой стати?

Трудно представить человека, более далекого от криминала, большого бизнеса и спецслужб. И, положа руку на сердце, Ленчик ведь такой примитивный! Не умей он иногда подкидывать блестящие рекламные идеи – вообще Иванушкой-дурачком можно было б его назвать. Как он тогда, позавчера, заладил: «Хочу да хочу тебя». И при этом ни слова красивого, ни намека на истинную страсть, ни единого комплимента… Разве такой человек в силах натворить что-нибудь серьезное? Да максимум, на что он способен, – это стащить сырок в супермаркете… Кому он мог помешать? Почему вдруг стал неугоден?

А может, разгадка кроется в его прошлом? Таня вспомнила, что однажды, подвыпив, Леня в ответ на ее вопрос, почему он уехал из Москвы, сказал: «Я сбежал». – «От кого? От девушки?» – спросила тогда Таня. «Хуже», – мрачно покачал головой Леонид и дальнейший разговор замял.

Теперь Татьяна ломала голову: что скрывали те его слова? Что это было? Обычная мальчишеская бравада? Тщеславное мужское желание показаться значительней, чем он есть на самом деле? Или Лене и вправду было кого опасаться в столице? И враги теперь настигли его?

Таня вздохнула. Она надеялась, что посылка, которую Леня оставил для нее в камере хранения, и впрямь, как он обещал в письме, объяснит ситуацию.

Садовникова вышла на привокзальную площадь. Вся она оказалась залита солнечным светом. Подвывая, подъезжали троллейбусы. В них грузились только что прибывшие пассажиры. Публика посостоятельней укладывала сумки и чемоданы в багажники легковушек. Суеты почти не было, особенно если сравнивать со столичной площадью трех вокзалов.

Таня понятия не имела, где здесь находится камера хранения.

Навстречу шли двое симпатичных юных милиционериков. При других обстоятельствах она бы, не задумываясь, спросила у них дорогу. А теперь, после исчезновения Лени, что-то екнуло в груди: «А вдруг они уже знают, что я должна прийти за посылкой, и только меня и поджидают?.. Ф-фу, – отогнала Таня дурацкие мысли, – что за паранойя!» И именно для того, чтобы преодолеть себя, избавиться от мании преследования и доказать самой же, что ей ничто не угрожает, она остановила молодых милицейских и спросила:

– Не подскажете, где здесь камера хранения?

– Подскажем, – охотно откликнулся юный милиционер. – Выйдете через вокзал на перрон, прямо на первый путь, и идете направо. Там увидите красное одноэтажное здание, на сортир похожее. То и будет камера хранения.

«Вот видишь, как все просто, и совершенно нет ничего страшного», – успокоила себя Таня.

– Спасибо, офицер, – она обворожительно улыбнулась. Милиционер засиял.

– Он не офицер, – ухмыльнулся его товарищ, – он курсант!

– А ты кто? – окрысился первый. – Не курсант, что ли? – И крикнул уже вдогонку стремительно удаляющейся Тане: – Девушка, а что вы делаете сегодня вечером?

– Я уезжаю, – бросила на ходу Татьяна и вошла под своды вокзала. И подумала: «А и вправду хорошо было бы отсюда уехать». Предательская мысль об отъезде посетила ее за сегодняшний день не впервые. С тех самых пор, как она вошла утром в разгромленный офис, Таня время от времени подумывала об этом.

Происходящие события отнюдь не внушали ей оптимизма. Предчувствия подсказывали, что вчерашние и сегодняшние происшествия – возможно, только начало. Возможно, лишь преддверие чего-то странного и неприятного. Бежать… Это соблазнительно. Но… Как она может бросить свое дело, офис, коллектив? Как может предать Леню, который, вероятно, нуждается в ее помощи? Наконец, как оставить неразгаданной загадку: куда делся Леонид Шангин и что с ним произошло? Ведь если на эти вопросы так и не ответить, они будут мучить ее всю оставшуюся жизнь.

Через вокзал Таня вышла на перрон и двинулась вдоль первого пути в направлении, указанном курсантиком. На перроне было пустынно, только в киоске с пивом одинокая продавщица обмахивалась испанским веером, да на лавке в безнадежном ожидании поезда дремал в окружении чемоданов полный мужчина.

А вот и краснокирпичное здание камеры хранения. Действительно, похоже на общественный туалет. Широкое окно приемщика настежь распахнуто, но внутри никого нет. Таня заглянула внутрь и крикнула в душную темноту:

– Эй, есть кто живой?

– Чего вопишь? – раздался голос совсем рядом.

После яркого солнца Татьяна не заметила в полутьме, что приемщик сидит тут же, по другую сторону окошка.

– Ой, звиняйте, не признала, – весело проговорила Таня со вдруг проклюнувшимся казацким акцентом. – Мне бы одну вещичку получить.

– Какую тебе вещичку? – Приемщик в синем сатиновом халате поднялся и подошел к окошечку. Он был молодой, но с уже сильно выдающимся вперед пивным брюшком.

– Да вот, номерочек у меня. – Таня достала из сумки и протянула в окно номерок с цифрами 113.

– А квитанция?

– Квитанция? Она тоже имеется. Только, знаете, она не на мою фамилию. Муж сдавал – ну, то есть не муж, а друг. А сейчас он уехал, а получить вещички не успел. И меня попросил их забрать.

– Надолго друг-то уехал? – Приемщик вдруг подмигнул ей.

– Да, надолго. На три месяца, на вахту на Север.

– Значит, ты теперь вроде как одна?

– Он думает, что одна.

Приемщик оценил юмор, громыхнул.

– Ну, давай сюда свою квитанцию, – отсмеявшись, милостиво разрешил он.

Таня достала из сумочки Ленькину свернутую бумажку, протянула. «Кажется, сработал план «а», – облегченно подумала она, – а именно легкое кокетство. К плану «б» – подкупу – прибегать не пришлось». Расслабившись, она даже не сразу заметила, что после того, как приемщик развернул квитанцию, что-то в его настроении неуловимо переменилось.

Он, внимательно изучив бумагу, нахмурился.

– Это ж на чью фамилию выписано? – отрывисто спросил он.

– Шангин. Леня Шангин моего друга зовут.

– Нет у меня для тебя ничего, – вдруг бросил сквозь зубы приемщик и швырнул на прилавок квитанцию (а номерок не бросил – прибрал себе).

Таня едва успела подхватить бумаженцию, как окно с треском захлопнулось.

Ошеломленная метаморфозой, произошедшей с приемщиком, Таня несколько секунд остолбенело стояла, даже не замечая, что чуть поодаль от здания камеры хранения замер какой-то мужичонка, который минуту назад внимательно прислушивался к их диалогу, а теперь присматривался к ней.

Таня постучала ноготками в оцинкованное окошко камеры хранения.

– Эй, – вполголоса позвала она.

Нет ответа.

– Эй! – позвала она уже погромче и постучала в окно костяшками пальцев.

И опять тишина.

– Эй, куда вы убежали? – закричала Таня и забарабанила кулачком.

Из недр камеры хранения раздался рык:

– А ну, пошла отсюда!! – и четырехэтажный мат.

Таня оцепенело отступила на два шага. На глаза навернулись слезы.

– Что я вам сделала-то? – пробормотала она.

– Иди-иди, давай! – продолжал разоряться приемщик внутри своей крепости, так и не отворив оконце. – Вали отсюда, а то сейчас в милицию позвоню, они живо тебя!

– Хам. Дурак. Скотина, – вполголоса пробормотала Таня и отступила от камеры хранения. Нарываться на скандал и впутывать милицию совершенно не входило в ее планы. Но что же тогда делать?

И тут к ней подошел тот самый мужичонка, что внимательно прислушивался к их разговору. Он был в пиджаке, надетом прямо на голубую майку, в стоптанных сандалиях, с огромной пустой сумкой в руках. Типичный привокзальный деклассированный элемент.

Он обратился к Тане, выразительно зыркнув по сторонам и понизив голос:

– А я знаю, чего тут было.

– В смысле? – повернулась Таня к нему.

– Я знаю, почему Пахомыч на тебя взъярился.

– Ну, и?..

– Так ведь это, – он облизнулся, – информация денег стоит. Хочешь все знать – гони монету.

– Да? А какая такая у тебя информация? – Татьяна усмехнулась. – Может, они мне и не нужны, твои знания.

– Про вещь я твою знаю.

– Да откуда тебе знать?

– И про мужика твоего знаю. Шмакин фамилие его или Шпагин…

– Шангин?

– Во, точно. Шангин!

– Да? И что ты знаешь?

– Пятьсот рублей.

– Пятьсот?! Нет, это слишком дорого.

Таня повернулась и сделала вид, что собирается уходить. Обычный трюк опытного переговорщика.

– Ну, как хочешь, – жалобно сказал мужчинка.

Но не успела она сделать и двух шагов, как он схватил ее за руку:

– Стой! Ну, хоть пивком угости.

– Пивко-ом? – протянула Таня. – Ну, тогда ладно.

– А потом, – вдохновился он, – когда я тебе все расскажу, ты мне двести рублей заплатишь.

– Сто дам. Если твоя информация будет того стоить.

– Будет, будет стоить! Э-эх-ма! Раскрываю государственную тайну! Ну, пошли!

Тут же, в ларьке на пустынном перроне, у продавщицы, обмахивавшейся испанским веером, Таня купила для мужичка пол-литра местного пива «Костровой». Мужик схватил запотелую бутылку, одним движением пальца откупорил ее и тут же присосался. Двумя глотками он ополовинил бутылку и не смог сдержать облегченный выдох: «О-ох, хорошо…» Черты лица стали разглаживаться. На него снисходила благодать. Таня терпеливо ждала. Опохмеленный отошел к лавочке в тени акации, которая в этом городе росла даже здесь, на перроне, и плюхнулся. Татьяна присела рядом:

– Ну, рассказывай.

Мужичонка выразительно оглянулся по сторонам и понизил голос:

– Они вчера приходили, – и снова присосался к горлышку.

– Кто они? Куда приходили?

Мужик выпил все до дна, отработанным жестом вытряхнул из бутылки капли и сунул ее в свою сумку. Очевидно, это был его первый сегодняшний улов. Лицо посвежело, глаза засияли, на щеках заиграл румянец.

– Да говори ты толком! – рассердилась Таня.

– Я, это, – начал полушепотом ханыга, – вчера у Пахомыча в его будке сидел. Он меня вечерком иногда зовет. Пивка соснуть…

– Кто такой Пахомыч? – терпеливо спросила Таня.

– Этот, мужик из багажного, который тебя сейчас на хер послал… А как сочинский пришел, тут и они входят, двое…

– Кто они?

– Кто-кто! Менты!

– Менты? Что, они в форме были?

– Зачем в форме?!

– А почему же ты решил, что менты?

– Что я тебе: мента от нормального человека не отличу?!

– Ну? Приходят в багажное отделение – и что?..

– Слушай, дочка: купи мне еще пивка, а?

Таня бросила взгляд на тщедушную фигуру: похоже, у мужичонки действительно есть что рассказать. Ради этого можно и потерпеть. Она встала со скамейки, дошла до киоска и купила еще одну бутылку ледяного «Кострового».

– Держи, папаша, – усмехнулась она.

Мужичок снова подцепил железным ногтем пробку, и она снова улетела в небеса. Таня с уважением посмотрела на него: в чем, в чем, а в открывании пива он явно достиг совершенства. Вторую бутылку он принялся пить не спеша, смакуя и наслаждаясь каждым глотком. Рассказ его стал осмысленней.

– Так вот, приходят, это, вчера в «багажник» двое. И сразу с порога давай Пахомыча прессовать. Кто, кричат, к тебе вчера – ну, то есть в воскресенье – приходил? Кто вещи сдавал? Был у тебя такой клиент толстоватый, по фамилии Шмагин или Шпагин?..

– Шангин, – автоматически поправила Таня.

– Во-во, Шангин!.. Пахомыч говорит: да вы квитанции посмотрите. Те кинулись смотреть. Потом находят: вот он, Шангин. А ну покажь, говорят Пахомычу, чего он тут в камеру сдавал? Ну, Пахомыч им и принес…

Мужик сделал еще три добрых глотка из бутылки и победительно закинул ногу на ногу, выставив напоказ стоптанные сандалии и перекрученные зеленые носочки.

– Что он им принес? – нетерпеливо спросила Таня.

– Сумочку такую. – Мужичонка очертил руками размеры: получилось что-то небольшое, меньше Таниной сумки от «Луи Вуитона».

– Барсетку?

– Не, не барсетку. Маленькую такую же, но не барсетку. Что-то тяжелое там внутри было.

– А что конкретно?

– Они, менты которые, в багажке ее не открывали, так что не видал я… А потом они и говорят: мы у тебя, Пахомыч, эту сумку изымаем. А ты, грят, про все про это молчи. Если не хочешь неприятностей на свою, я извиняюсь, задницу.

Мужичонка допил пиво, снова доведенным до автоматизма жестом вытряхнул из бутылки остатки пены на асфальт и сунул в свою суму. В этот момент вокзальный репродуктор просипел: «На первый путь прибывает скорый поезд Москва – Адлер, нумерация вагонов с хвоста состава, стоянка поезда пятнадцать минут».

– О, мне пора, – засуетился мужичонка. – Работать, работать и работать, как завещал великий Ленин. Ну, давай, барышня, денежку, как договорились.

Таня достала из кошелька сотенную и протянула ее ханыге.

– Спасибочки. Ты, дочка, молчи только, что я тебе рассказал. Я ментов страсть как ненавижу, а и в руки к ним попадать не хочу. А уж выдашь меня, не сомневайся: я тебя найду, и… – мужичок сделал жест: большим пальцем полоснул по собственному горлу. – Чик, и все. Поняла?

Мимо них не спеша прополз электровоз, за ним потянулись вагоны с белыми плашками «Москва – Адлер». В окнах торчали лица безмятежных отпускников. Курортники хищно оглядывали новую станцию, высматривали, чем бы подхарчиться. На перрон вдруг откуда-то высыпали и рассредоточились на заранее подготовленных позициях женщины с вяленой танаисской рыбкой, ведрами с картошкой и огурчиками, баночками с вишней и жерделями.

Мужичонка бережно спрятал Танину сотню во внутренний карман пиджака и растворился в толпе торгующих-встречающих.

Таня даже не успела осмыслить то, что он рассказал, как в сумочке у нее зазвонил мобильный телефон. Она нажала на «прием»:

– Да?

В трубке раздался вальяжный голос Эрнеста Максимовича:

– Татьяна Валерьевна?

– Слушаю вас.

– У меня имеются новости, – голос коллеги звучал победительно, и Тане на секунду показалось, что тот порадует ее известием, что нашелся Леня или что арестовали мерзавцев, разгромивших их офис. – Вы, кстати, где находитесь?

– Неважно, – отмахнулась Таня от назойливого интереса подчиненного, – давайте, говорите.

– Вы помните, я вчера объявил в розыск машину Леонида?

– Да-да.

– Так вот, мои друзья из милиции сообщили мне, что нашли ее. Быстрая работа.

– Вот как? И где же авто?

– Машина находится в шестом райотделе милиции. Запишите адрес: проспект Стачек, сто двадцать два. Можете подъехать и забрать. Обратиться надо к капитану Комкову.

– Да? А почему вы сами ее не заберете?

– А я думал, это вы с Леонидом друзья, разве нет? – усмехнулся Эрнест Максимович, и Таня не нашлась, что на это ответить.

Вокруг нее зашумела толпа пассажиров и торговцев, и Татьяна с досадой нажала на «отбой». «Все-таки не всегда у меня получается руководить коллективом, – подумала она. – Старому прохиндею Эрнесту, волю только дай, он на шею сядет, помыкать мной будет: съезди туда, забери то».

Таня позвонила шоферу Вас-Палычу и, бессознательно отыгрываясь за бесславный разговор с Максимычем, исключительно ледяным тоном приказала ему как можно скорее прибыть на привокзальную площадь.

Ленину машину Таня сразу узнала. Она стояла в ряду прочих авто во дворе шестого райотдела костровской милиции. Но, боже, в каком она была состоянии!

Таня подошла поближе и присвистнула. Стекло дверцы водителя вдребезги разбито. Стекло багажной двери – тоже.

Таня заглянула внутрь машины. Та же самая история, что в офисе. Полный разгром. Здесь тоже явно что-то искали. Сиденья вспороты, спинки – тоже. Из бардачка все вышвырнуто, валяется по салону: салфетки, атлас, нитяные перчатки. Содержимое аптечки разбросано по заднему сиденью. При этом, что характерно, налетчики не тронули недешевую магнитолу «Пионер».

Таня обошла машину и посмотрела, что творится в багажнике, который был не закрыт. Та же неприглядная картина. Инструменты раскиданы. Запаску всю изрезали ножом. А еще…

Еще в металле видны три аккуратных отверстия.

Тане никогда, слава богу, не приходилось видеть пулевые отверстия, но она почему-то не сомневалась, что дырочки с аккуратными краями в багажнике Лениной «девятки» оставили именно пули.

– Что-нибудь ищете? – раздался рядом насмешливый голос.

Таня вздрогнула и обернулась. Подле машины стоял молодой мускулистый парень лет тридцати, в белой рубашечке и отглаженных брючках. И хоть парень был в штатском, его острый, колючий взгляд не оставлял никаких сомнений в роде его занятий.

– По-моему, в этой машине все нашли до меня, – буркнула Таня.

– Откуда вы знаете, что нашли? – немедленно уцепился за ее слова опер в штатском. – Может, и нет?

– Уж больно хорошо искали, – не осталась в долгу Таня. – Что же это получается? – перешла она в контрнаступление. – Ночью наш офис разгромили, днем – машину нашего сотрудника? Куда, интересно, смотрит милиция?

– Вы знаете, что такое виктимология? – вместо ответа ошарашил ее вопросом опер.

Таня не знала, но предположила:

– Наука о жертвах? – «Что уж тут сложного, «victim» по-английски жертва». – А почему вы спрашиваете?

– А потому что, может быть, ваш Шангин не жертва? Может, он как раз сам виноват?

– А с чего вы взяли, что он мой?

– Вы ведь его начальница, вас зовут Татьяна Садовникова, правильно?

– А-а, значит, вы, – Таня припомнила чудную фамилию опера, которую упомянул Эрнест Максимович, – Комков?

– Так точно. Старший оперуполномоченный капитан милиции Комков. Но вы можете называть меня Володей.

– А вы называйте меня Татьяной Валерьевной, – не приняла панибратства Таня.

– Нам с вами, Татьяна Валерьевна, – вздохнул опер, – надобно побеседовать. Так что пройдемте.

Комков сделал ручкой приглашающий жест к дверям ментовки.

– Ну, раз надобно, – пожала плечами Таня, – тогда пошли.

Пока они поднимались на четвертый этаж – опер профессионально держался сзади, – с ним здоровались сбегающие по лестнице люди в форме и штатском, а группки милиционеров, курящих на площадках, откровенно пялились на Таню. Она же по дороге думала одновременно о двух вещах. Первая: какая же скотина этот Эрнест Максимович! Можно сказать, специально подставил ее, направил в милицию, прямо в лапы капитана Комкова. И вторая: а может, капитан был одним из тех, что наезжали вчера на камеру хранения? Не он ли изъял посылочку от Лени, адресованную ей? Вот бы устроить Комкову очную ставку с тем вокзальным хануриком! Интересно, признал бы тот опера в числе тех двоих, что вечером в воскресенье налетели на него?

Комков открыл ключом и распахнул перед Таней дверь кабинета. Она вошла. В кабинете помещались два стола, продавленный диван, два кресла и дряхлый компьютер. Капитан Комков закрыл дверь.

– Располагайтесь, – небрежно указал он на диван. – Курите?

– Вообще-то нет, но сейчас покурю.

– Волнуетесь, Татьяна Валерьевна?

– Нет, – соврала она, – а с чего мне волноваться?

– И правда, – сыронизировал опер, – с чего честному человеку волноваться? И курить, если он вообще-то не курит?

Тон его обращения слегка переменился по сравнению с тем, как он разговаривал внизу, у машины: стал более развязным. Он протянул Татьяне пачку местных сигарет «Наша марка», она скривилась, но взяла. Комков, как джентльмен, поднес ей огня. Таня закашлялась.

– Что, – с неприятным смешком спросил опер, – не нравятся наши местные сигареты? Все больше «Мальборо» да «Парламент» покуриваете?

– Да я же сказала вам, что вообще не курю, – пожала плечами Таня.

– Когда вы последний раз видели Леонида Шангина? – вдруг резко спросил Комков.

– Я? Шангина? А что?

– Отвечайте, Садовникова!

– В ночь с субботы на воскресенье. Он проводил меня до дома. А почему вы спрашиваете?

– А потом вы с ним виделись?

– Нет.

– Шангин звонил вам? Писал? Присылал электронные письма?

– Нет, – покачала головой Таня. Она старалась оставаться хладнокровной, но получалось это неважно. – Больше никаких известий. Так почему вы спрашиваете?

– А потому, Садовникова, что ваш Шангин разыскивается за совершение особо тяжких преступлений.

– Леня?.. Преступлений?.. Не могу поверить!

– И тем не менее.

– В чем его обвиняют?

– В убийстве. И в нападении на сотрудника милиции.

– Кого он убил? И на кого напал? Могу я узнать?

– Нет, гражданка Садовникова, не можете.

Таня затушила противную сигарету в блюдечке.

– Почему?

– Потому что есть такое понятие, как тайна следствия. И вообще, хватит базарить. Ты че, – тон опера вдруг стал агрессивным, – не знаешь, кто в ментуре задает вопросы?! Я задаю! Я! Ясно?!

Таня начала злиться. Она, конечно, знала (Валерочка не раз наставлял!), что с ментами для собственной же безопасности нужно держаться вежливо, но тут не выдержала, рявкнула:

– А ну, сбавил тон, дядя!

Комков послушался – смолк. Молча вышел из-за стола. Молча подошел к ней. И, опять же молча, вывернул ей руку так, что она вскрикнула:

– Что… вы…

Опер продолжал, не говоря ни слова, выламывать ей руку. Одновременно сверлил пустыми и злыми, словно у кобры, глазками, и Танин вопрос просто замер у нее на губах.

Комков отпустил наконец ее руку и тихо произнес:

– А если тебе не ясно, я сейчас младший состав приглашу. Мы тебя быстренько на хор поставим!

«Попробуй», – едва не ляпнула Таня. Но заглянула в ледяные глаза Комкова и поняла, что разумнее будет смолчать. Трусливее, что ли, с возрастом стала? Или в ней, наоборот, жизненная мудрость пробуждается?

– Где Шангин? – повторил капитан.

Он вперился глазами в ее глаза.

– Я не знаю, – прошептала она, не отводя взгляд. – Я сама его ищу.

– Где он? Говори, сука! – Он замахнулся. Таня инстинктивно отпрянула. Комков задержал удар и засмеялся. – Ну, говори! Раз, два, три!

– Не знаю.

– Что он тебе передал?

– Ничего.

– Что он для тебя оставлял в камере хранения?!

– Я не знаю! В какой камере хранения?

– Что он тебе успел передать?!

– Ничего! Ничего!

– Он заезжал к тебе в воскресенье?!

– Нет.

– А когда? В понедельник утром? Вечером?! Ночью?!

– Нет!

– Что он тебе передал?!

И абсолютно те же самые вопросы – виделись ли, встречались, передавал – пошли по второму кругу. Таня была совершенно сбита с толку и деморализована. Голос дрожал. На глазах появились слезы.

Опер вдруг проорал:

– Сумочку на стол!!

– Что?

– Проводим личный досмотр!

«А ордер у тебя есть?»

Но Таня снова промолчала. Пожалуй, в Москве, на своей территории, она бы еще смогла чего-то от мента потребовать. Но тут, в Кострове, как видно, играют по другим правилам.

Опер выхватил из ее рук светло-коричневую сумочку, которую она инстинктивно прижимала к груди, тряхнул и вывалил содержимое на стол. По обшарпанной столешнице разлетелись Танины пожитки: пудреница, кошелек, ключи, мобильник, флакончик духов «Диор Эдикт»… Комков залез в пустую сумочку, пошарил там, тщательно ощупал швы. Открыл и закрыл пудреницу, потом кошелек. Ничего не найдя, досадливо отшвырнул. Господи, слава богу. Слава богу, что она не взяла с собой в ментуру Ленино письмо. И квитанцию, которую ей вернул хмырь из камеры хранения. Хорошо, что догадалась – сунула бумажки в бардачок лимузина Вас-Палыча.

Комков угрожающе наклонился к ней, снова вперился взглядом прямо в зрачки.

– Давай доставай, что там у тебя в лифчике спрятано. И в трусах.

– Что?! – почти в истерике закричала Таня. – Ничего там у меня нет!!

– Сейчас ведь сам обыскивать буду, – угрожающе прошептал Комков.

– Нет у меня ничего, – прошептала Татьяна сквозь слезы.

– Нет?! – Капитан ощерился и стал похож на дикое, распаленное животное. – А мокрушка твоя?!

Он был совсем близко, и Татьяна чувствовала исходящий от него запашок пота, курева и вчерашней выпивки, но при этом не касался ее, только всматривался в зрачки. И вдруг он отпрянул. Выпрямился. Потер рукой лицо. Отвернулся.

– Ладно, собирай свои манатки, – вдруг проговорил он совсем другим, усталым голосом. – Можешь быть свободна.

Таня не могла понять, что случилось, не могла поверить в этот внезапный переход.

– Ну, чего расселась? Давай собирайся и уматывай.

Татьяна вскочила. Словно заведенная игрушка, начала собирать со стола и складывать вещи в сумочку. Она была будто оглушена. Будто душа внутри нее вся была отбита.

Опер настежь распахнул дверь кабинета и стоял на пороге.

Когда Таня хотела проскользнуть мимо него, он вдруг снова подступил и угрожающе проговорил:

– Но если твой Шангин объявится, ты, первым делом, побежишь ко мне. Иначе… Иначе я тебя, Садовникова, укатаю по полной программе. Сделаю соучастницей. Зону у меня пойдешь топтать! – И опер двумя пальцами протянул ей визитку.

Таня машинально взяла ее, сунула в сумочку и – не веря в свое счастье, не веря, что она вдруг свободна, – быстро, почти бегом, пошла по коридору райотдела.

Глава 6

Таня уселась в представительский «мерс» к Вас-Палычу в полнейшем раздрае. Радость оттого, что она свободна, быстро сменилась отупением, каким-то обморожением чувств, а вскорости – дикой злостью.

«Ненавижу! – прошептала она. – Гад, сволочь, Комков несчастный! Комок дерьма!»

Вот уж действительно наградил бог фамилией! Комок! Да как он вообще посмел, урод, разговаривать с ней в таком тоне?! Кричал, допрашивал, угрожал. Да как он мог?! Она – сотрудница международной компании! У нее отчим – полковник, бывший сотрудник внешней разведки! Стоит ему пожаловаться – он этого мента поганого закопает! Да она сама, попадись он ей еще раз, мышьяку ему в чай подсыплет! Глаза выцарапает! Какая гадина! Нет, этому Комкову точно не жить!

– Куда едем-то, Татьяна Валерьевна? – обратился к ней Вас-Палыч. Они уже километров пять отмахали по направлению к центру города по длиннющему проспекту Стачек, но чуткий Вас-Палыч, похоже, видел, в каком Татьяна состоянии, и не лез к ней с вопросами. Только спросил: – Что, по домам? Или все-таки на работу?

– Давайте, Вася, на работу, – вздохнула Таня. Глянула на часы: уже полпятого, а она до сих пор не сообщила в головной офис в Москву о погроме в конторе. А в восемь – ей еще в теннис с Глебом Захаровичем играть. Несмотря на все проблемы сегодняшнего дня, эту партию Таня отменять не собиралась. Теннис с Пастуховым – ее крест, ее дело, ее бизнес. Часть бизнеса.

– А что ж мы Ленину машину из ментовки не забрали? – спросил Вас-Палыч.

– Ох, черт!

Когда Таня вылетела из отделения – и думать про Ленькину развороченную «девятку» забыла. Нет, баста. Возвращаться в ментовку она ни за что не станет. Только если представится случай всадить осиновый кол в грудь капитана Комкова.

– Слушайте, Вас-Палыч, я вас попрошу: когда отвезете меня, вернитесь за Ленькиной машиной. Оформите документы, заберите ее из ментуры и пристройте на какую-нибудь надежную охраняемую стоянку, чтобы ее вконец не растащили. Денег я вам дам.

– Сделаем, – солидно кивнул Вас-Палыч.

И тут у Тани в сумке зазвонил мобильник.

«Кого еще черт несет», – раздражилась она. Глянула на дисплей: «номер не определен». Что еще за штучки?! Она нажала на «прием» и зло гаркнула в трубку:

– Да!

– Таня? – прошелестел далекий голос. Очень знакомый.

– Ленька?! – прокричала она. – Ты?! Ты откуда?!

Леня

Когда тем утром – утром вторника – он прощался в городе Шахтерске с проституткой Жанной, она поцеловала его, прижалась и прошептала:

– Слушай, а возьми меня с собой…

– Дурочка, – он похлопал ее по попе. – Я сам не знаю, куда еду.

– Ну и поедем вместе.

– И что мы с тобой будем делать?

– Путешествовать. И грабить банки.

– Мы же не в кино. Нас быстро сцапают.

– Все равно. Поехали.

– Почему я?

– Ты не такой, как здешняя братва.

– А какой?

– Ты лучше, – проговорила она с придыханием.

– Меня ищут и скоро поймают.

– Ладно. Черт с тобой. Иди. А если тебя не зацекают, приезжай потом обратно ко мне. Просто так, без денег. Телефон помнишь?

– Помню, – соврал Леня.

– Ну, иди. – Она его перекрестила на дорожку, и он вышел на площадку.

– Постой! – Дверь снова распахнулась. – Ты забыл свои шорты. И майку.

– Я не забыл. Просто не хочу грязное белье с собой таскать.

– Значит, ты вернешься?

– Наверное, – опять соврал он и, не оглядываясь, сбежал по ступенькам.

Выскочил из подъезда хрущобы, шел к выходу со двора и думал. А куда ему, собственно, теперь бежать? Раньше он планировал отправиться в Москву. Все-таки родной город. К тому же столица. Но раз все настолько серьезно и его объявили в розыск, может, ему сменить маршрут? Может, развернуться? Возвратиться в Костров? Постараться разобраться с проблемами там?

Нет, опасно, подумал Леня. Чертовски рискованно. В Кострове его просто убьют.

Но, главное, ему не стоило задерживаться здесь, в Шахтерске. Он проявил позорное благодушие. Расслабился. Неизвестно, оповестила ли здешняя сберкасса ментов о транзакции с его кредитной карточкой, но если оповестила, в городе его уже ищут. У них было вполне достаточно времени с того момента, как он воспользовался кредиткой, – восемнадцать часов. Так что из Шахтерска надо бежать. И чем скорей, тем лучше.

Леня встал на обочине, поднял руку. Тормознула древняя «восьмерка». Водитель Лене сразу понравился: подтянутый, седой дядька. Похоже, военный-отставник, из интеллигентов-инженеров.

– Как думаете, – весело спросил у шофера Леня, – ваша ласточка до Воронежа долетит?

– Она и до Владивостока долетит. А тебе-то что?

– Может, свозите меня в Воронеж?

– Это ж почти триста верст.

– Я знаю.

– Свозить-то можно, но это денег будет стоить.

Шофер нравился Шангину все больше: спокойный, умный, рассудительный. В положении Лени особо выбирать не приходилось, однако совсем не все равно, в чьей компании ты проведешь ближайшие четыре-пять часов. Может, у него этих часов-то на свободе осталось раз-два и обчелся.

– Сколько денег хотите?

Водитель что-то прикинул в уме.

– Шесть тысяч, – и, видя, что сумма Леню не потрясла, поспешно добавил: – Плюс бензин.

– Заметано, – Леня открыл пассажирскую дверцу. – Едем?

– Поехали.

Леня уселся.

– Только ты мне задаток дай.

«Восьмерка» сорвалась с места.

– Две тысячи пока хватит?

– Давай, – весело согласился дедок-отставник. – Сейчас я только в домашнюю полицию позвоню, предупрежу, чтоб моя мадама не волновалась, – шофер достал из бардачка допотопный мобильник, стал набирать номер.

За окном замелькали пригороды Шахтерска, столь же жалкие, как все окраины всех российских городков: брошенные коровники, скелеты комбайнов, навечно замерший кран над недостроенным местным девятиэтажным небоскребом.

Они пронеслись задами шахты, на территории которой высились пирамиды мелкого сероватого угля. Рядом стояли товарные вагоны, наполовину загруженные. Шахта мелькнула и исчезла, потянулись заросшие травой и кустарником терриконы.

Леня откинулся на подголовник, прикрыл глаза. Мысли сами, против воли, стали возвращаться к событиям позавчерашнего вечера.

За сорок часов до описываемых событий.

Воскресенье, 17.40

– Вон он, вон! – донесся до Лени азартный голос.

Человек в черной рубашке указал в его сторону, и сразу же раздались выстрелы. Сначала из пистолета, а потом – автоматная очередь. Пули просвистели в воздухе совсем рядом. Леня упал на землю и кубарем покатился по склону холма.

Выстрелы прекратились. Холм скрыл его от преследователей. Леня скатился вниз, к подножию, где стояла его машина. На секунду оглянулся. До преследователей было метров сто пятьдесят, они перестали стрелять и залезали в свою машину, черную «Ауди». Видимо, решили подъехать ближе и бить наверняка.

Леня распахнул дверцу «девятки» – хорошо, что он ее не запер, – скользнул внутрь, завел мотор и нажал на газ. Шины прокрутились и завизжали на песчаной дороге. «Девятка» рванулась вперед. «Ну, давай, моя девочка, не подведи», – прошептал Леня и выжал педаль акселератора до упора. «Девятка» легко набрала сорок «кэмэ» и заскакала по ухабам.

Сзади его машины немедленно разлетелся и повис шлейф пыли. Он скрыл из виду автомобиль преследователей. Однако очень скоро черная «Ауди» проглянула сквозь пыль. Она явно настигала его.

Раздались выстрелы: из преследующей машины палили из автомата. Леня еще сильней пришпорил своего железного коня.

Он летел со скоростью восемьдесят километров в час по настоящей раллийной трассе. Только следи, чтобы руль не вырвало из рук, и вписывайся в повороты.

Восторг гонки овладел Леней. Дорога петляла меж ериков и озер. Машина подпрыгивала и тряслась на кочках.

Теперь расстояние до преследователей не уменьшалось, но и не увеличивалось. Но скоро грунтовой дороге конец. Начнется асфальтовая. А когда они вылетят на асфальт, «Ауди» быстро нагонит его. Пусть «немка» преследователей старая, но движок-то у нее все равно сильней, чем у новых «Жигулей». Чтобы оторваться, надо что-то на ходу придумывать.

Стрельба сзади прекратилась: слишком много пыли поднимала «девятка». Слава богу, целый месяц не было дождей, пыль теперь служила Лене дымовой завесой.

А вот и асфальт. Ленина «девятка» выскочила на дорогу и свернула налево. Не зря Леня исколесил здесь, на левом берегу, все окрестности. Он очень хорошо представлял, куда выходит каждая дорога. Вот эта, например, километров через двадцать вольется в федеральную трассу Москва – Новороссийск. Там можно будет рискнуть. Если, конечно, его не подстрелят раньше.

Леня вдавил акселератор на полную. Стрелка спидометра запрыгала у отметки «сто пятьдесят» – гибельная скорость для старой, в выбоинах, дороги. Но в зеркальце заднего вида он заметил, что «Ауди» все равно с каждой сотней метров приближается к нему. Он уже различал фигуры тех, кто сидел в ней: за рулем мужчина в черной рубашке. Его сосед, на пассажирском сиденье, – в милицейской форме. У него в руках автомат, и он берет его на изготовку. Приготовляется стрелять.

Машин на дороге мало, в основном встречные. Конец уик-энда, люди возвращаются с дач. Бандиты вполне могут выбрать момент, чтобы расправиться с ним без свидетелей.

Дорога совершила очередной изгиб и пошла на подъем. В попутном направлении, перекрывая проезд, тащился трактор: тянул прицеп, полный ящиков с вишней. Ни на секунду не задумываясь, Леня направил «девятку» на встречную полосу.

Ему в лоб несся черный «Мерседес». Встречный отчаянно замигал Лене фарами: прочь, мол, с дороги! Но – однова погибать! – Шангин не уступил и на полном ходу пошел на обгон прицепа. Встречному «мерсу» ничего не осталось делать, как выскочить на обочину самому.

Его борт пролетел в двух миллиметрах от Лениных «Жигулей».

А он резким движением руля возвратился обратно на свою полосу и понесся дальше. И навстречу, как по заказу, одна за другой полетели встречные машины. Из-за них «Ауди» никак не могла обогнуть прицеп.

Леня отрывался от преследователей.

Но когда до пересечения с федеральной трассой оставалось километра три, встречные куда-то подевались. Началась ровная пустая дорога. И «Ауди» снова сократила разрыв. Вот их разделяет сто пятьдесят метров… Потом уже сто, пятьдесят… Тридцать…

С пассажирского сиденья в окно высунулся мент с автоматом и начал палить по Лене. Сзади раздались три звонких щелчка – кажется, пули попали в багажник.

Ленина «девятка» подскочила к трассе. Впереди – стандартная развязка. Указатель: налево – «Краснодар, Джубга, Сочи», направо – «Костров», надо только мост переехать. Трасса, ведущая на юг, почти пуста. Зато противоположная (отделенная от первой бетонным бордюром), тянущаяся в сторону Кострова, забита машинами. Вечерняя воскресная пробка. Народ после уик-энда возвращается в город.

Куда ни поедешь, всюду клин. Или, как любят говорить крутые, вилы. Если он помчится по пустой трассе направо, на юг, быстроходная «Ауди» догонит его через десяток километров. Если устремится налево, к Кострову, – завязнет в тихоходной пробке. Его преследуют менты, значит, на их машине наверняка есть сирена с мигалкой, чтобы разгонять неповоротливых частников. А у него, естественно, нет…

Эти мысли пронеслись в мозгу Лени в долю секунды, и тогда он выбрал неожиданное решение: свернул на ту полупустую дорогу, что вела на юг, но… Но помчался по ней ПРОТИВ движения, на север.

Леня включил габариты и фары, начал непрерывно мигать дальним светом. Навстречу пронеслась фура, он успел увидеть изумленное лицо шофера. Леня надавил на педаль газа до упора. Спидометр перевалил за сто пятьдесят и пополз к ста восьмидесяти. Те машины, что тянулись в пробке в направлении Кострова (они отделены от него бетонным барьером), легко оставались позади.

А вот лоб в лоб ему летит грузовик, и на соседнюю полосу не уйдешь: там несутся легковушки. Леня вывернул руль и проскользнул мимо фуры по обочине. Заметил в зеркальце заднего вида, как ее шофер в бешенстве выбрасывает из окна средний палец: фак тебе, нарушитель, фак и фак! «Прости, друг!» – прошептал Леня, улетая дальше. Пусть его хоть восьмиэтажным матюгом обложат, но для него главное другое. Главное, что преследователей сзади не видно. Они не рискнули нестись вслед за ним по встречной.

И тогда Леня снижает скорость. Вот-вот должен быть разрыв в бетонной разделительной полосе: разворот. Навстречу опять несутся машины, но Леня сигналит им дальним светом: с дороги! Три горячие иномарки проносятся мимо. Мелькают искаженные удивлением и гневом лица водителей. А вот и отверстие в ограждении: разворот. Леня почти останавливается и мягко вливается в пробку, ползущую в сторону Кострова. Вон уже виден длинный мост через Танаис, а дальше, на крутом противоположном берегу привольно раскинувшийся город: Костров.

Все, он сбросил «хвост». Теперь он тащится в пробке со скоростью километров двадцать в час. От только что закончившейся погони сердце стучит и ладони вспотели. Дыхание постепенно приходит в норму.

Тут Леня кое-что вспоминает и выбрасывает в окно машины мобильник. Аппарат мягко приземляется прямо в прицеп, везущий в город ящики с ранними абрикосами.

«Не поймали вы меня, ребятки!» – ухмыляется Леня.

Вторник, день

«…Но это оказался всего лишь первый тайм. Погоня что-то затянулась», – подумал Леня.

Он сидел, закрыв глаза, в «восьмерке», едущей на север. С каждой минутой приближался Воронеж. С отставником-шофером они уже проехали больше двухсот километров. Миновали два поста ГАИ и три засады с радарами. Никто их не остановил.

Седой водила с расспросами не лез, размышлять не мешал.

«Надо придумать что-то радикальное. Попытаться кардинально изменить ситуацию. Но как? Во всяком случае, для начала нужно сделать вот что…»

– Вы, пожалуйста, – сказал Леня шоферу, – у телефона-автомата тормозните. Мне позвонить надо.

…Ближайший телефон-автомат оказался лишь в предместье Воронежа. Сперва пришлось купить в газетном киоске телефон-карту, но пока искали открытый киоск, а потом еще один автомат, до самого центра доехали. И вот, наконец, Леня набрал номер, который помнил наизусть.

– Да! – ответил в трубке недовольный Танин голос.

– Таня?

– Ленька?! Ты?! Откуда?!

– Я далеко.

– Что случилось?! Куда ты исчез?!

– Как у вас там, все спокойно?

– У нас?! Нет! Нет, Ленечка, не спокойно!

– А что, меня кто-то ищет?

– Да ночью наш офис разгромили, все компьютеры забрали! И твою машину тоже всю перерыли, сиденья изрезали. А меня только что в ментовке допрашивали! Что происходит, Леня? Что ты натворил?

«Значит, все обстоит даже хуже, чем я думал».

– Таня. Слушай меня внимательно. Все очень серьезно. Я не могу сказать, где я. За мной и вправду идет охота. Но, клянусь тебе, Таня, я не виноват.

– Что ты собираешься делать?

– Помнишь, Танюш, ты говорила мне, что у тебя есть хороший знакомый, который служил в органах?

– Ну да, есть. Мой отчим.

– Таня, все так закрутилось, что, кажется, только он один может меня спасти.

– Да? Ты так считаешь? Хорошо, я поняла. Что еще?

– Все. Я не могу долго говорить. Извини. Но, что бы тебе ни говорили, знай одно и отчиму своему, пожалуйста, передай: я абсолютно ни в чем не виноват. Ну, или почти ни в чем. Ладно, Таня, пока. Мне пора.

– Леня, Ле!.. – закричала Татьяна, но он уже повесил трубку.

Шангин сделал еще один телефонный звонок и вернулся к машине.

– Я, пожалуй, здесь выйду, – сказал шоферу. Взял с переднего сиденья барсетку, отсчитал четыре тысячи, потом добавил еще три: – Это вам на бензин и за приятную компанию.

Седой водитель расплылся в улыбке:

– Спасибо.

– Вы не подскажете, где здесь, в Воронеже, железнодорожный вокзал?

– А ты иди все прямо. На третьем или на четвертом светофоре. Тебе на вокзал надо? Садись, я тебя подвезу.

– Нет, спасибо, я хочу пешком пройтись.

Вторник, 22 июня, вечер.

Город Костров

Они расположились на лавочке в сквере в самом центре города.

Прямо перед ними, через площадь, серело монументальное сталинское здание бывшего обкома (ныне здесь размещалась областная администрация). Напротив площади возвышался памятник. Это был, на удивление, не памятник Ленину, а скульптурный триптих, изображавший революционных бойцов. Один каменный человек вздымал знамя, другой палил из «максима», третий, перевязанный, из последних сил бросал гранату. Едва памятник, лет сорок назад, соорудили в Кострове, как местные острословы стали поговаривать, что его чересчур далеко от обкома поставили. «Почему?» – удивлялись непосвященные. «Солдат гранату не докинет», – смеялись остряки.

Времена обкома давно прошли. Он сам собой развалился, безо всяких гранат. Свято место заняла областная администрация.

У подножия памятника бойцам революции, где раньше замирал почетный караул, теперь прыгали на мраморных ступенях, словно в какой-нибудь Праге или Барселоне, скейтеры со своими досками, роллеры на своих роликах.

Пожилой человек, сидящий на лавочке с краю, с неудовольствием взирал на это богохульство. Двое других, молодых, поместившихся с ним на лавочке бок о бок, никакого внимания на тусующихся «агрессивщиков» не обращали. Тот из молодых, что сидел в центре, что-то негромко рассказывал – можно даже сказать, судя по напряженным лицам всех троих, не рассказывал, а докладывал.

– Вчера его засекли в Шахтерске, – говорил молодой человек в белой рубашечке и тщательно отутюженных брючках. – В пятнадцать сорок он там снимал деньги с кредитной карты «Виза – сбербанк». Мы выслали в Шахтерск группу захвата, предупредили коллег из райотдела, поработали с агентурой. А потом Шангин звонил своей начальнице Садовниковой на мобильник из Воронежа…

– Ну?! – подался к рассказчику второй моложавый. Он был одет во все черное: рубашка с длинными рукавами, джинсы, мокасины. На землистом, нездоровом лице – темные очки.

– Телефон ее мы, конечно, поставили на прослушку, так что беседу записали. Но ничего интересного ни он, ни она не сказали. Она сообщила ему об ограблении в офисе и о том, что вскрыли его машину. А он попросил ее, чтобы она обратилась за помощью в его деле к своему отчиму…

– А кто у ней отчим? – нахмурился седовласый.

– Отставник, бывший чекист, полковник, – с оттенком неприязни проговорил аккуратист в белой рубашечке.

– Что еще?

– Как раз за час до звонка я опросил эту самую Садовникову.

– Ну?! – не выдержал черный.

– Она ничего не знает. И ничего от Шангина не получала.

– Уверен?

– Зуб даю.

– Смотри, парень, – усмехнулся седовласый, – ты зубами-то своими не разбрасывайся. А то и прокидаться можно.

Вторник, вечер

Таня ушла из офиса в половине седьмого – надо было спешить: принять душ, переодеться, погладить теннисную форму – и к восьми мчаться на корт. Как некстати этот злосчастный теннис с главным заказчиком! Может, отменить? «Ага, щас. А Глеб Захарович в отместку свой заказ отменит», – вздохнула она. Будет ей на орехи. Брюс Маккаген и без того на Татьяну уже зубы точит…

Перед уходом из конторы она поимела крайне неприятный телефонный разговор со своим московским боссом.

– Н-да, мисс Садовникова, вечно с вами что-нибудь случается, – ледяным тоном ответствовал тот на Танины пени по поводу разгрома в офисе и исчезновения Лени. – Мне остается только молить бога, чтобы ваши неприятности не помешали вам исполнить наши обязательства по отношению к главному заказчику.

– А если помешают? – с довольно глупым вызовом спросила изнервничавшаяся за день Татьяна.

– Тогда, боюсь, нам с вами придется расстаться, – сказал Маккаген официальным тоном и бросил трубку.

…И вот теперь, стоя на лестнице у дверей своей квартиры, Таня в очередной раз прокручивала в уме этот проклятый разговор с Маккагеном. «Лучше б я ему вообще не звонила, – с раскаянием подумала она. – И без того неприятностей хватает». Один видок в офисе чего стоил: Изольда Серафимовна хотя и навела порядок, но без компьютеров, с креслами, дыры в которых были заклеены скотчем, кабинеты выглядели убого и сиротливо.

…Перед тем как вставить ключ в замок, Татьяна прислушалась к тишине собственной квартиры. Промелькнули воспоминания: разгромленный офис, испохабленная Ленина «девятка»… Вспомнила она и осторожные шаги внутри Ленькиных апартаментов, когда она вчера днем разыскивала его. «А вдруг и у меня побывали гости? – мелькнула паническая мысль. – Вдруг и у меня тоже все раскидано, изломано? Или, может, они до сих пор еще там?»

Даже несмотря на то что из-за двери не доносилось ни звука (а может быть, наоборот, именно из-за этой проклятущей тишины), Тане захотелось все бросить и бежать куда глаза глядят. К черту! Прочь из этого дома и из этого города! Однако… Она не должна, она не может… И Таня пересилила себя, глубоко вздохнула и вставила ключ в замочную скважину. «Будь что будет».

Она осторожно открыла дверь. Нет, все тихо-спокойно. Ничьих следов присутствия. В прихожей вещи – на своих местах. Не разуваясь, Таня прошла в гостиную. Пусто и полутемно от закрытых штор. И ничего не тронуто. Ф-фу, слава богу. Таня заглянула в спальню – тут тоже порядок. Точнее, творческий беспорядок – все, как она оставила, уходя на работу: неубранная постель, распахнутый шкаф, на полу – книжка обложкой кверху. На сердце отлегло.

Но тут она подумала: через полчаса ей придется снова уйти. А после тенниса, поздно, наверное, часов в десять – вернуться. И что, она опять будет дрожать под дверью собственной квартиры? И гадать – ждут ее или нет? Может, пока она будет играть в теннис, разгромят и ее жилье или просто навестят, чтобы понатыкать «жучков» и поставить телефон на прослушку?

Нет, ей надо с кем-то поделиться событиями двух последних дней. Надо позвонить отчиму. Тем более что Леня сам ее об этом попросил.

И, вместо того чтобы гладить теннисную форму, Таня набрала московский номер полковника Ходасевича. Тот, как всегда, оказался дома.

– Танюшка! – обрадовался Валерий Петрович. – Рад, что позвонила. Ну, как твои дела?

– Плохо, Валерочка, – бухнула с налета Татьяна.

– Что случилось? – И такой участливостью повеяло от вопроса отчима, что Таня чуть не расплакалась. Однако взяла себя в руки и, стараясь быть, как учил Валерочка, ясной, объективной и последовательной, изложила ему все коллизии минувших двух дней. Рассказала про исчезновение Лени, и как она его искала, и про нападение на офис, и разгром Лениной машины, и как ее допрашивал хам Комков… И только о письме Лени и о своем визите в камеру хранения умолчала – кто знает, чьи уши могут сейчас слушать их с полковником Ходасевичем разговор.

– Ты опять вляпалась, – вздохнул на другом конце провода отчим, когда она закончила свой рассказ.

– Ох, Валерочка! Не дави. Лучше посоветуй, что мне делать.

– У меня есть один-единственный совет. Только ведь ты ему не последуешь.

– Откуда ты знаешь? Может, и последую, если совет умный.

– Знаешь, Танюшка, вся эта история дурно пахнет. Очень дурно. Так что самое умное, что ты можешь сделать в данных обстоятельствах, – собрать свои пожитки и немедленно возвратиться в Москву.

– Да? Вернуться, значит? Бросить работу? Заказчика бросить, офис, Леню и свалить? – От обиды тон у Тани стал надменным. – Я, что же, Валерочка, по-твоему, похожа на крысу? Ту, что бежит с тонущего корабля?

Отчим конфронтации не принял, отвечал примирительно:

– Ты у меня, Танюшка, скорее похожа на кошку. Знаешь, ту самую, которую любопытство сгубило.

– Считаешь, что здесь, в городе, мне что-то угрожает?

– Считаю, – отрубил полковник.

– Тогда, Валерочка, приезжай ко мне.

– Я?? В Костров? – Ходасевич изумился так, словно она позвала его по меньшей мере в Буэнос-Айрес. Впрочем, с тех пор как толстяк вышел на пенсию, он стал крайне тяжелым на подъем. Для него теперь даже поход на близлежащий рынок равнялся целой экспедиции.

– А почему б тебе и в самом деле не приехать? – продолжила давить Татьяна. – У меня здесь своя квартира. Выделю тебе целую комнату. Из окон реку видно, пляж. Машина под рукой. Я на рынок ездить буду, раков тебе приготовлю. Знаешь, какие здесь раки!

– Нет, Таня, – твердо промолвил Валерий Петрович. – У меня тут, в Москве, есть кое-какая работенка. Обязательства перед товарищами. Не смогу я приехать.

– Вале-ерочка, – заныла Таня, – я тебе проезд оплачу. Самолетом.

– Нет, Таня, нет.

– Вале-ера, неужели тебе меня не жалко?

Перед кем еще она может похныкать, поизображать из себя маленькую капризную девочку, как не перед отчимом!

– Мне тебя жалко, – бессердечно ответствовал толстяк. – И поэтому я настоятельно тебе рекомендую вернуться в Москву.

– Я же говорила, – вспыхнула Татьяна, – что об этом не может быть и речи!

– И все-таки. Советую тебе успокоиться и подумать о возвращении.

– Нет, Валерочка! Никаких возвращений! Нет и нет! До свидания! – И она в сердцах бросила трубку. Закусила губу, прошлась по комнате.

Больше всего ей сейчас хотелось упасть на диван и горько, от души, в семь ручьев, порыдать. Однако часы неумолимо показывали: уже половина восьмого. Если она сейчас же не схватит сумку с теннисной формой (некогда ее уже гладить!) и не выедет из дома, то Глебу Захаровичу придется стучать мячиком в стенку. И как сей факт отразится на рекламном заказе, который они с таким трудом получили?..

«Я не сдамся! – пробурчала Таня. – Не дождетесь!»

Она быстро скинула офисное платье, переоделась в джинсы с футболкой, взяла ракетку, форму и выбежала из квартиры. Почти бегом спустилась по лестнице. Шла и гордилась собой: все-таки смогла взять себя в руки! Выдержала! Справилась!

Но, заводя свою «десятку», подумала: «А может, мне просто захотелось увидеть Глеба Захаровича?»

Пастухов уже ждал ее – Таня машинально отметила, что спортивная форма ему, несмотря на немалый возраст, идет. Легкое брюшко почти скрыто просторной футболкой, а ноги, открытые шортами, такие мускулистые, что и молодой может позавидовать. В общем, выглядел главный заказчик очень решительно. И разминался ответственно – нет бы просто подождать ее на лавочке, расслабиться, выпить пивка… Дождешься от него – вовсю скачет по корту, два халдея только успевают ему мячики подавать. Таня из окошка раздевалки понаблюдала – подача у ГЗ серьезная, и удар справа совсем неплох, по-мужски сильный и по-директорски точный.

«Впрочем, когда это мы боялись трудных задач?» – самонадеянно подумала она. Сейчас – когда рекламный заказ уже получен – поддаваться Глебу Захаровичу она точно не будет. Да и настроение у нее не то, чтобы проигрывать. Хватит уже на сегодня поражений. И урод из камеры хранения ей нахамил, и сволочь Комков всласть поиздевался.

Таня вышла из раздевалки танцующей походкой, прошла на свою половину корта, приблизилась к сетке, пожала, как полагается, Глебу Захаровичу руку. Ухмыльнулась:

– Король парфюмерии к бою готов?

– Да, – мгновенно отреагировал ГЗ. – Только ведь, я бачу, королева рекламы еще не размялась?

– Я вас и без разминки разделаю, – пообещала Татьяна. – Под орех.

Ухмылялась и хамила специально: давно известный прием – выбить соперника из колеи еще до начала матча. Однако Глеб Захарович спокойно сказал:

– Попробуйте. Только мышцы поберегите – как бы не растянуть. Кто подает – вы, я?

– Я. А за мои мышцы вы не волнуйтесь.

Татьяна ушла в начало корта и с первой же подачи влупила главному заказчику эйс.

– Серьезно, – оценил Глеб Захарович. – Скорость, по-моему, километров сто тридцать. Вы всегда так подаете?

«Нет. Только когда представляю на твоем месте негодяя-мента Комкова».

– Конечно, всегда. Лучше сразу сдавайтесь.

(Двое пастуховских охранников-прихлебателей, два шкафа, похожих друг на друга, как близнецы, дружно заусмехались.)

К ее второй подаче Глеб Захарович подготовился основательно – вышел за пределы корта, настроился на сильный удар… Но в этот раз Татьяна пробила ему слабенькую. Зато настолько подкрученную, что ГЗ и бежать за ней не стал.

– Тридцать – ноль, – объявила Татьяна. – Вы не устали, Глеб Захарович?

Обычно ее партнеры – а мужчин на теннисном корте она поддразнивала частенько – в ответ на столь явные издевки начинали нервничать и ошибались от этого пуще прежнего. Но Глеб Захарович – этот спокойней удава. Молча переходит на другую сторону корта, молча ждет подачи… Таня подала не сразу. Несколько раз подкидывала мячик, но не била, будто ей закатное солнце в глаза бьет. Когда же ГЗ злиться начнет? Но нет, он невозмутим. Даже с ноги на ногу в нетерпении не переступает.

Наконец подала. Увидела, что Глеб Захарович пристроился в правом углу, и ударила точно по центру, в разделительную линию. Ух, молодец она – такие подачи нечасто удаются.

ГЗ, надо отдать ему должное, среагировать успел. В могучем прыжке даже мячика ракеткой смог коснуться. Но вот отбить – извините. Желтый шарик полетел в сетку.

– И так будет с каждым! – пробормотала Татьяна.

Она имела в виду всех негодяев скопом: и гада Комкова, и хама из багажного отделения, и урода охранника из квартиры-борделя… Всех ее врагов, включая Эрнеста Максимыча и даже Брюса Маккагена.

– Вы что-то сказали, Татьяна Валерьевна? – поинтересовался ГЗ. На удивление – без единой взволнованной нотки в голосе.

– Да, Глеб Захарович! – весело выкрикнула она. – Сдавайтесь, говорю!..

– Счет сорок – ноль, – объявил ГЗ. – Подавайте.

– Как? Вы еще сопротивляетесь? – в притворном удивлении поинтересовалась Татьяна.

И снова подала – от души, выплеснув в ударе всю злость, отчаяние и усталость сегодняшнего дня.

Подачу Глеб Захарович принял. Но, чтобы дотянуться до мяча, ему пришлось выскочить за пределы корта. И потому отбил он неудачно, невысокой свечой. Догнать такую – раз плюнуть. Таня фурией промчалась к мячику, подпрыгнула и вогнала его в корт так, что грунт вспенился бурунчиками.

– Один – ноль, Глеб Захарович, – возвестила она. И опять нахамила (не потому, что сдержаться не могла, а просто такая тактика): – По-моему, с парфюмерией вы справляетесь куда лучше, чем с моей подачей.

– М-да, – беззлобно улыбнулся ГЗ. – В прошлый раз на корте вы выглядели беспомощнее – с чего бы это?..

– На сегодня вы концепцию-то одобрили, – нахально улыбнулась Татьяна. – Ну, что – будете бороться дальше? Или подпишете капитуляцию?

…Конечно же, он боролся до конца. И, если честно, – не продолжай Таня злиться на весь свет и в особенности на костровчан, – ГЗ мог бы выиграть. Но сегодня ему не светило ничего. Глеб Захарович в отчаянной борьбе взял только три гейма. Счет по партиям остался за Татьяной: шесть – один, шесть – два.

…После матча, пожимая ей руку и заглядывая в счастливые, сияющие глаза, Глеб Захарович вдруг спросил:

– Ну, как, Таня? Вам стало легче?

На этот раз опешила она:

– О чем вы, Глеб Захарович?

– Об отрицательных эмоциях, – серьезно ответил он. – Вам удалось их выплеснуть?

– Вам показалось, Глеб Захарович! – улыбнулась Татьяна. – Никаких отрицательных эмоций у меня не было, я всегда так играю.

– Да неужели? – поднял бровь он.

А Таня вдруг задумалась… и поняла, что, пожалуй, сегодняшняя победа над ГЗ далась ей слишком легко…

– Хотите сказать, что поддались? – вспыхнула она.

– Ни боже мой! – замахал на нее руками Глеб Захарович. Но глаза его улыбались. – Вас подвезти до дома?

Таня, по правде говоря, удивилась – она почему-то не сомневалась, что одним теннисным матчем вечер не закончится. Что ГЗ пригласит ее куда-нибудь еще – куда тут, в Кострове, полагается водить симпатичных девушек – в ресторан, в клуб, в казино…

– Нет, спасибо, я на машине, – отказалась она.

– Тогда позвольте откланяться, – попрощался он. Уже собрался уходить, но вдруг добавил: – И, кстати, завтра жду от вас сметы по нашей рекламной кампании.

ГЗ повернулся и решительно направился прочь с корта. Его двое «шестерок» засеменили за ним. А Таня с минуту растерянно смотрела вслед.

В этот раз перед дверью своей квартиры она не стояла, к шорохам не прислушивалась. Отомкнула замок, швырнула на пол теннисную сумку, скинула кроссовки с носками… И, не включая света, прошлепала в комнату.

Не открывая штор, распахнула дверь на балкон. С реки веяло прохладой. Солнце садилось. ГЗ, похоже, оказался прав: злости Таня теперь не чувствовала ни капельки. Только огромную, непреходящую усталость – и в мышцах, и в голове. И очень хотелось спать.

«Ну, вот… – с досадой на себя подумала Таня. – Я как пенсионерка – вырубаюсь к программе «Время».

Она включила телевизор и поплелась на кухню заваривать себе травяной чай. «Ну, точно, как бабка старая, – скоро начну валерьянку пить».

Телеящик передавал местные новости. Таня слушала их из кухни вполуха.

Вдруг до нее донеслось: «…областное Управление внутренних дел разыскивает за совершение особо тяжких преступлений сотрудника крупной рекламной фирмы…» Таня помчалась в комнату, теряя на бегу тапки. Когда она вбежала в гостиную, на экране возникло хорошо знакомое лицо: любительская фотография молодого веселого человека. А диктор за кадром все вещал: «…Леонида Шангина. Шангин владеет боевыми единоборствами и при задержании может оказать сопротивление. Всем гражданам, которые встречали этого человека, просьба позвонить по телефону 02 или по телефону в Кострове 65-35-35…»

Это был повтор утренней передачи о ЧП.

«Что за бред! – Таня устало опустилась на диван. – Леня – опасный преступник?.. Никогда не поверю!»

И тут загремел домашний телефон. Звонки были частыми – междугородними.

«Не дай бог, мама звонит. Да я с ума сойду от ее неторопливых разговоров! А правды ей тоже не скажешь – разволнуется до безумия. И она, в отличие от отчима, в Костров выручать ее приедет. Правда, толку от мамы будет – чуть. Одна морока».

Таня сначала решила не отвечать, но потом подумала – а вдруг снова звонит Леня – и взяла трубку. И услышала голос отчима.

– Танюшка, – проговорил он весело, – я только что заказал билет на самолет.

– В Буэнос-Айрес? – буркнула она, хотя сердце у нее радостно трепыхнулось.

– Почти. Встречай меня завтра, утренним рейсом. Самолет прилетает в костровский аэропорт в девять. Так что смотри не проспи.

– А как же твои московские дела?

– Дела подождут. Ты для меня, честно говоря, важнее, чем любые мои дела.

– Какой же ты молодец, Валерочка! – с чувством сказала Таня. – Как же мне тебя здесь не хватает!

– Завтра увидимся, – проговорил отчим и отключился.

Таня положила трубку, совершенно успокоенная. Ну, уж если сам Валера сюда пожалует – скоро от всех ее проблем и следа не останется! Даже мокрого места!

…В тот момент она еще не знала, насколько ошибалась в своих надеждах.

Москва. Валерий Петрович

А в московской квартире Танин отчим тем временем снова набрал телефонный номер. Он звонил своему куратору, полковнику Ибрагимову. Сначала доложил о предстоящей отлучке – «по семейным обстоятельствам, на три-четыре дня», – а потом небрежным тоном попросил Ибрагимова «навести справки об одном товарище».

– О ком конкретно?

– Зовут его Леонид Шангин. Возраст лет двадцать пять – двадцать семь. В последнее время работает в южном отделении международной компании «Ясперс энд бразерс», в городе Кострове.

– Хм. Значит, он трудится вместе с твоей падчерицей, так?

– А ты, я смотрю, хорошо информирован! – усмехнулся Ходасевич.

– Служба такая… По твоим вопросам судя, ты, Валерий Петрович, как раз в Костров собрался?

– Да ты, Олег, просто Шерлок Холмс настоящий.

– Элементарно, Ватсон. Кто еще тебя из дому может вытащить, кроме падчерицы твоей ненаглядной и всяческих ее проблем.

– Раз уж ты все на свете знаешь, скажи: могу я в Кострове к нашим друзьям обратиться?

Под «нашими друзьями» Ходасевич разумел местное управление ФСБ, и Ибрагимов его, конечно, понял. Но сразу не ответил – повисла еле уловимая пауза, которую люди с закалкой Валерия Петровича великолепно считывают безо всяких слов.

– Смотря зачем обращаться, Валерий Петрович, – наконец осторожно произнес Ибрагимов и повторил: – Смотря зачем. Если билеты достать или гостиницу забронировать – то на здоровье, а… – и снова пауза, также красноречиво говорящая Ходасевичу о том, что Ибрагимов совсем не советует ему доверять костровскому управлению ФСБ, – а насчет остального вряд ли.

Город Костров. Таня

А Таня, вдохновленная предстоящим приездом отчима, тут же забыла, что она теперь «старая бабка», которая ложится баиньки сразу после программы «Время». Вылила противный травяной чай в раковину и бросилась наводить порядок в квартире. Уже вытащила из шкафа пылесос, как вдруг вспомнила о письме Лени и о странном шифре на лицевой стороне телеграфного бланка. Вспомнила и собственную самую первую идею: цифры могут означать телефонный номер. Она ведь собиралась по нему позвонить! А потом позабыла. Из-за сегодняшней круговерти и проклятого капитана Комкова даже самые умные мысли из головы вылетели!

Татьяна с облегчением отставила пылесос – она обожала, когда что-то мешает ей убирать, терпеть не могла это занятие. Бросилась к сумочке, достала из нее письмо – давно пора, кстати, снять с него копию! – и подскочила к телефону. Начала набирать номер:

8-1-511…

Автоматическая телефонная барышня прервала ее на пятой цифре. Усталым голосом произнесла: «Набранный вами номер не существует».

«Я так и думала! – воскликнула про себя Татьяна. – Да и вряд ли могло быть все так просто. Ладно, отрицательный результат – тоже результат. Придется думать дальше. А еще лучше: пусть теперь Валерочка над этими цифрами голову ломает».

Хорошее настроение оттого, что приезжает любимый отчим, не могла испортить никакая мелкая неудача.

Глава 7

23 июня, среда, утро

Аэропорт города Кострова

Валерий Петрович появился в толпе других пассажиров, и Таня им невольно залюбовалась. Нет, отчим, конечно, далеко не красавец: немолодой, грузный, с залысинами. Но он излучал настоящий европейский лоск: тщательно отглаженный, идеально сидящий летний костюм; начищенные до зеркального блеска мокасины; шейный щегольской платок. Шел такой важный, небрежно помахивал портфелем из натуральной кожи – Таниным подарком на его недавнее шестидесятилетие.

– Валерочка! – замахала ему Татьяна из толпы встречающих. Отчим подошел, она бросилась к нему на шею.

– Как здорово, что ты приехал! – От Валеры, как всегда, вкусно пахло дорогим мужским парфюмом – кажется, «Живанши».

– И я рад тебя видеть, Танюшка.

– У тебя есть багаж?

– Omnia mea mecum porto.[5]

Таня латынь не знала, но смысл поняла. Porto – это типа портье. То есть тот, кто сам таскает. Значит, багажа у Валерочки нет.

И она ответила ему в тон на очаровательной смеси английского с нижегородским:

– Тогда, как говорится, вэлкам на костровскую землю.

Пока они пробирались сквозь встречающих, таксистов, нищих и шагали по приаэропортовской площади, Таня успела задать пару-тройку дежурных вопросов: «Как там Москва? Как мама? Как погода?» – и получила короткие ожиданные ответы: «Мама скучает, погода мокрая, Москва богатеет…» Татьяна заметила, что мысли отчима сейчас далеки от всего столичного, а скорее сосредоточены на ее проблемах, и поняла, насколько она ему благодарна. Теплое чувство затопило ее: «Он уже старенький, а все равно бросил все и ко мне примчался. А ведь если судить формально, я ему никто. Падчерица. Неродная дочка от жены, с которой он давно в разводе». И она с чувством проговорила:

– Как хорошо, Валерочка, что ты приехал.

Отчим оценил ее отзывчивость, рассеянно улыбнулся:

– Посмотрим, что можно сделать.

Татьяна открыла перед ним дверцу своей машины. Он взгромоздил все свои сто десять «кэгэ» на сиденье. Не спрашивая позволения, достал пачку сигарет. Он курил только марки, известные ему с советских времен: «Яву», «Опал», «Ту». На этот раз Ходасевич выбрал «Стюардессу». Открыл окно, прикурил, выпустил клуб вонючего дыма и стал подстраивать под себя правое зеркальце заднего вида.

У выезда с парковки Татьяна заплатила червонец за стоянку и вырулила с аэропортовской площади. Разогналась на прямом участке шоссе, ведшем в город, и повернула голову к Валере:

– А ты знаешь, я тебе еще не все рассказала…

Отчим прервал ее:

– Давай об этом потом.

– Ты думаешь, что?.. – Татьяна повертела в воздухе пальцем, что означало вопрос: «Нас подслушивают?»

– Вполне возможно, – кивнул Валерий Петрович.

– Ну, тогда потом. Когда расположимся и пойдем завтракать. Ты извини, я плотный завтрак, в твоем стиле, соорудить не успела. Зато у меня есть на примете одна очень неплохая кафешка на набережной, в двух шагах от дома. Тебя омлет «а-ля Сидни Шелдон» устроит?

– Это как, с цианистым калием? – усмешливо нахмурился отчим.

– Нет, с помидорами, луком и болгарским перцем. Плюс бадья кофе со сливками и свежайшие булочки.

– Звучит завлекательно.

– Еще бы! Я не прощу себе, если ты тут у меня похудеешь.

Они проезжали пост ГИБДД у въезда в город, и офицер в белой рубашке решительно поднял жезл перед капотом Таниной машины.

– Ну, здра-авствуйте, – с неудовольствием протянула Таня. Послушно отъехала в «карман», где уже скучала фура, груженная мандаринами. Не стала выбираться из авто, дождалась, пока гаишник сам подойдет к ней.

– Вот мои права и техпаспорт, – сказала она через открытое окно, протягивая офицеру документы. – Там же страховка и талон техосмотра. А почему вы меня остановили? Что-нибудь случилось?

– Отвечать вам я не обязан, – отрезал милиционер. Его хмурое лицо резко контрастировало с веселым солнечным утром. Таня пожала плечами: «Нет так нет, не хочет говорить – и не надо. Может, у него зубы болят».

– Другие документы у вас, гражданка, при себе имеются?

– Какие вам еще нужны документы?

– Паспорт.

Татьяна перегнулась через спинку, достала с заднего сиденья сумочку. Вытащила из нее паспорт. Ее впервые за три месяца в Кострове остановил гаишник. И впервые требовал для проверки паспорт. Гаишник очень внимательно просмотрел все странички Таниного «аусвайса». С видимой неохотой вернул ей документ:

– Кто еще с вами в машине?

– Вы разве не видите? Человек.

Отчим сделал Татьяне предостерегающий жест: не заводись, мол.

Гаишник подошел к правой двери:

– Паспорт ваш попрошу.

Валера достал из кармана документы.

И снова – длительное, внимательное листание. Татьяне даже на секунду показалось, что гаишник зачем-то специально тянет время.

– У вас нет регистрации в Кострове, – хмуро заметил офицер.

– Я знаю, – спокойно ответствовал Ходасевич.

– Срок регистрации три дня.

– Я прилетел сегодня. Вот мой билет.

– По каким делам прибыли в город?

– По личным.

Гаишник сверху вниз поизучал лицо отчима. Тот не стал мериться с ним взглядами, отвел глаза.

– Возьмите, – мент с некоторым сожалением протянул Ходасевичу билет и паспорт. – И обязательно зарегистрируйтесь в трехдневный срок. Иначе будем штрафовать.

Не попрощавшись, гаишник потрусил в сторону будки.

Раздосадованная Таня резко взяла с места.

– Странно, – сказала она, разогнавшись, – сроду у меня здесь, в Кострове, документов не проверяли. Как ты думаешь, это случайное совпадение?

– Думаю, да, – безмятежно кивнул полковник.

А вскоре начались предместья Кострова: улицы, окаймленные акациями, одноэтажные домишки, водопроводные колонки. На конечной остановке разворачивался трамвай. Его поджидала толпа утренних пассажиров.

– Н-да, а я был не совсем прав, – вдруг пробормотал отчим.

– Насчет чего, Валерочка?

– Что гаишники нас остановили случайно.

– С чего ты взял?

Не оборачиваясь, полковник Ходасевич ткнул большим пальцем назад:

– Вон та черная «Волга» – видишь?

Татьяна вгляделась в зеркальце заднего обзора:

– С номером пять – три – семь?

– Именно.

– А что?

– Она едет за нами от самого поста.

В квартире отчим тоже запретил Тане говорить о делах. Болтали о незначащем.

Татьяна отвела Ходасевичу гостиную, показала, где постельное белье, подала пепельницу. После ритуальных вопросов, не хочет ли Валерочка принять душ с дороги или вздремнуть – на которые был получен отрицательный ответ, – Таня воскликнула:

– Тогда пошли завтракать!

В кафешку на набережной они отправились пешком. По пути Таня спросила: теперь-то наконец может она говорить о делах?

– Да, – кивнул полковник. – Странно, но «хвоста» за нами нет.

– А почему – странно?

– А потому что «хвост» не появляется и не исчезает вдруг, в одночасье. Он либо есть, либо его нет.

Таня не стала делиться с полковником соображением, что тот уже стал слишком стар, чтобы замечать современные методы наружного наблюдения. Она предпочла не обижать его даже шуткой. Вместо того конспективно рассказала, о чем умолчала, когда говорила с ним вчера по телефону: о письме, полученном от Лени; о странных цифрах, содержащихся в нем; о своем визите в камеру хранения. Потом поведала о том, как странно повел себя кладовщик, и о своей беседе с вокзальным забулдыгой, и о том, что в камере хранения ее опередили люди, похожие на ментов… Сообщила и о вчерашнем неожиданном телефонном звонке от Лени. Отчим выслушал Танино повествование бесстрастно и никак его не прокомментировал.

В кафе на открытом воздухе деловой разговор прервался. Таня, как и обещала, заказала Валерию Петровичу омлет с овощами плюс булочки, а себе велела поджарить шашлык. «Я в полседьмого встала, позавтракать не успела, – сказала она, оправдываясь за свой аппетит. – Есть хочется, аж в животе бурчит». Хозяин кафе, услужливый пожилой армянин, приветствовавший Таню как родную, бросился разжигать мангал.

– Итак, они – те, кто охотится за Леней, – что-то искали, – подвел черту под рассказом Тани полковник, поглядывая на широкую реку, блистающую под солнцем. – Сперва они пытались найти это в камере хранения в воскресенье вечером. И что-то действительно нашли. И изъяли. Какой-то предмет, оставленный Леонидом. Что-то похожее на мужскую сумочку-барсетку. Но эта находка их не удовлетворила. И тогда они (видимо, в понедельник днем) раскурочили Ленину машину. И, похоже, залезли в его квартиру и устроили обыск там – возможно, именно их ты слышала через дверь, когда пришла позавчера к нему домой. Но и в Лениной квартире их ждал – как вы, молодые, говорите – облом. И тогда в ночь на вторник они учинили погром в вашем офисе, а также объявили Леню в розыск, а тебя в жестком стиле «прокачал» милицейский опер Комков… Я ничего не упустил?

Ответить Тане помешала жена хозяина кафе. Она поставила перед Ходасевичем огромный омлет в чугунной сковороде и любезно проговорила:

– Кушайте на здоровье. А шашлык через десять минут готов будет, – и кивнула на супруга, который рядом с пылающим мангалом нанизывал на шампур куски свинины.

Когда хозяйка отошла, Татьяна сказала:

– Ты ничего не упустил. Как всегда, Валерочка, все очень стройно и логично, – Таня придерживалась правила, что лесть в разумных дозах необходима в отношениях даже между очень близкими людьми. – Поэтому возникает главный вопрос: кто эти – они?

– Нет, – покачал головой полковник, – кто – это вопрос второй. Вопрос номер один: что они искали?

– Я думаю, какую-то информацию. Иначе зачем им понадобилось красть наши офисные компьютеры? И диски? И даже кресла вспарывать?

– Правильно, – кивнул Валерий Петрович. – Скорее всего, они охотились за информацией. Тогда вопрос следующий: какой конкретно информацией мог владеть Леня? Для кого она может быть важна?

– Понятия не имею.

– Мог он, по роду работы, быть носителем какой-то коммерческой тайны?

Татьяна пожала плечами:

– Не думаю. Ничего особенного Леня не знал, то есть ничего такого, чего бы не знала и я.

– Ты говорила, что у вас здесь, в Кострове, есть мощный заказчик.

– Ну да, крупная парфюмерная фабрика. «Юлиана» называется.

– А Леонид бывал на этой фабрике в одиночку? Без тебя?

Хозяин кафе сбил пламя в мангале и водрузил на него шампуры. Ароматный дымок защекотал Танины ноздри и напомнил ей, как она голодна, а Валерий Петрович, сидящий напротив, вдобавок с видимым удовольствием уписывал омлет. Таня раздраженно ответила:

– Ну, положим, Леня бывал на фабрике в одиночку. Да только я не понимаю, что особенного он мог там выведать. Сколько тонн душистого мыла они сварят в нынешнем году? Или секретную формулу крема для ног?

– По-моему, Татьяна, ты напрасно язвишь. У промышленного шпионажа такие масштабы и такие ставки, что никакому ЦРУ не снилось. Около шестидесяти миллиардов годового ущерба только в США.

– А у нас?

– У нас нет данных. Но зато в наших палестинах за коммерческие секреты убивают.

– Значит, ты считаешь, – округлила глаза Таня, – что Леня занимался промышленным шпионажем?

– А почему нет?

Таня фыркнула, вспомнив валенка и раздолбая Леньку.

– Не похож он на шпиона. Совсем не похож.

– А ты что, думаешь, что у разведчиков на лбу таблички висят?.. Ладно, отставим пока данный сюжет. Это только рабочая версия. Ничем не подкрепленная. Одна из многих.

– А какие другие?

– Уж больно быстро события развиваются… – задумчиво произнес полковник, не отвечая на Танин вопрос. – Как-то судорожно, спонтанно: и бегство Лени, и охота за ним, и обыски. Совершенно не похоже на тщательно разработанную операцию… Предполагаю, что здесь, в Кострове, что-то случилось…

Таня обратила внимание, что сейчас Валера, обычно немногословный, разговорился, расслабился от вкусной еды, и решила выведать как можно больше о его планах и гипотезах.

– Что здесь могло случиться?

– I don’t know.[6] Может, какая-то важная информация попала к Лене случайно? Вдруг, неожиданно? Он, к примеру, стал чему-то свидетелем и оказался для кого-то опасен…

– Что – увидел? И кому – опасен? И при чем здесь обыск в офисе?

– Кто знает. Может, Леня карту нашел? Какого-нибудь захороненного скифского клада?

По блеснувшим глазам полковника Таня поняла, что тот, конечно же, шутит, и подыграла ему:

– А сейчас за Леонидом «черные археологи» охотятся, да?

– В жизни все бывает, Татьяна. Поэтому на самом первом этапе расследования существует правило: относись к версиям некритично. Чем их больше, тем лучше. Чтобы было потом из чего выбирать.

Хозяйка кафе подошла к мангалу, обменялась с мужем парой реплик по-армянски, положила дымящийся шампур на тарелку. Присыпала сырым луком, полила кетчупом. Видимо, у супругов было разделение труда. Мужчина готовил, женщина обслуживала посетителей. Хозяйка с полупоклоном поднесла тарелку Татьяне:

– Кушайте на здоровье. Такой вкусный шашлык, что даже мой разохотился – сам, говорит, скушать его хочу.

– Не отдам, – засмеялась Татьяна. Что ей нравилось в Кострове – так это простота и добросердечие обслуживающего персонала.

– Да вон он и себе шашлык жарить поставил! Два шампура, обжора!.. – с деланым негодованием воскликнула хозяйка. – А вы запить чем-нибудь желаете? Есть вино молодое, водка, коньяк, минералка…

– Нет, хозяюшка. Потом, когда мы закончим, вы нам по чашечке кофе принесите.

– Сделаем.

Когда армянка отошла, Валера промолвил:

– Вернемся к нашим, так сказать, мутонам. Итак, первый вопрос. За чем конкретно они охотятся? За информацией? За компроматом? За документами? – И сам же себе ответил: – Возможно. Очень может быть. Но мне нужен твой совет: что сия информация собой представляет, так сказать, в физическом выражении?.. Какой, что называется, носитель?

– Судя по тому, что изрезали кресла в офисе и сиденья в машине, это должно быть что-то маленькое.

– Правильно мыслишь, Танюшка. Но что это? Дискета какая-нибудь?

– Ну, почему же только дискета!

Татьяна принялась за шашлык. Она любила есть его не церемонно, ножом и вилкой, а как в детстве: по-походному, сгрызая мясо прямо с шампура.

– Информация, – продолжала она, – нынче может быть записана на чем угодно. На дискете, кассете, микрокомпьютере, мини-жестком диске, CD-диске… У всех этих носителей крошечные размеры и гигабайты памяти… На флэшке, наконец…

– Кес ке се «флэшка»? – наморщил лоб Валера.

– Эх ты, отсталый ты элемент! А еще разведчик! «Флэшка», или си-эф, или компактэд флэш – это такая плоская фиговина, размером раз в семь меньше дискеты. Вставляется в цифровые фотоаппараты, сотовые телефоны, карманные компьютеры. Служит для записи и хранения информации. На маленькую такую штучку могут влезть тысячи фотографий, или целое кино, или музыки немереное количество. Находка для шпиона.

– У Лени они были?

Таня расхохоталась:

– Да они сейчас у каждого второго есть! Я имею в виду, из молодежи.

– К каковой я уже, к глубокому сожалению, давно не отношусь… – вздохнул Ходасевич. – Ладно. Ясно. Сойдемся на том, что они ищут что-то маленькое. Иголку в стоге сена… Теперь давай обратимся к тому, в чем я более «копенгаген». Вопрос второй. Что в городе случилось за последние несколько дней?

– В смысле?

– Ну, о чем сообщают телевидение, газеты, радио?

– Леня объявлен в розыск. За совершение тяжких преступлений.

– Каких тяжких преступлений? Конкретно?

– Не знаю. По ящику не сказали.

– Ни в одной передаче?

– Да я только одну и смотрела…

– А что в газетах пишут?

– Ох, не знаю. Мне как-то не до телевизора с газетами было.

– И напрасно.

– А ты считаешь, что Леня в самом деле, – Таня округлила глаза, – имеет отношение к местным преступлениям?

– Все бывает. Поэтому вот тебе, Танюшка, мое первое задание: узнать, что в городе произошло за последние три-четыре дня. Любые ЧП, преступления, несчастные случаи.

– Может, у Эрнеста Максимовича спросить?

– Что такое Эрнест Максимович? – сдвинул брови отчим.

– Мой бестолковый заместитель. Черединский его фамилия. Местный светский лев. Знает в Кострове все и вся. И каждое утро прочитывает тридцать газет и три журнала.

– Нет, Таня, – поморщился полковник, – не будем мы его в наше дело втягивать. Я сказал, ты этим займешься – значит, займешься ты, – сказал он тоном, не предполагающим возражений.

– Да, товарищ полковник. Слушаюсь, товарищ полковник.

– Договорились. Теперь дальше. Письмо Леонида у тебя с собой?

– Угу.

– Давай.

Но в сумочку Таня залезть не успела.

И тут… Вдруг выражение лица Валеры переменилось. Оно будто окаменело. Взгляд его устремился вдаль, за Танину спину, словно он увидел нечто ужасное. Таня стала оборачиваться, чтобы посмотреть, что происходит. Но в этот момент отчим крикнул сдавленным шепотом: «Ложись!» – и схватил падчерицу за руку, и сдернул со стула, и бросил вниз, на бетон набережной, и сам упал сверху, прикрыв своим телом ее голову и плечи. Таня, так и не успев понять, что случилось, и ничего не видя, услышала негромкие хлопки – словно рядом кто-то разрывает надутые воздухом пакеты. Хлопки следовали один за другим, через равные промежутки времени: Пах! Пах! Пах! Пах! Таня услышала неподалеку сдавленный крик боли, а потом рядом обрушилось что-то железное.

Наконец отчим привстал, освободил ее голову, и она смогла хоть что-то увидеть. Сперва в поле зрения возник перевернутый пластиковый стол, за которым они только что сидели. Он лежал на боку. Рядом по бетону разлетелись стул, тарелки и шампур с недоеденным кусочком шашлыка. Чуть поодаль валялся опрокинутый мангал. Угли из него рассыпались. Рядом полулежал хозяин кафе. Его лицо было бледным и перекошенным. Рукой он зажимал свою ногу – из нее хлестала кровь – и вполголоса ругался по-армянски. А в перспективе, на расстоянии метров двадцати, Таня увидела, что прямо по пешеходной зоне набережной от них не спеша удаляется мотоцикл. На нем сидят двое, оба в непроницаемых шлемах и черных рубашках, и второй, тот, что сзади, оглядывается и, не отрываясь, смотрит в их сторону, и в его опущенной руке поблескивает пистолет. И лица его не видно – только глаза в прорези мотоциклетной маски. И глаза эти – холодные, пустые – не предвещают ничего хорошего. Конечно, это дорисовало Танино воображение.

Убийца, кажется, что-то сказал своему товарищу, потому что мотоцикл замедлил ход. «Наверное, сообщил, что мы живы», – отстраненно, будто о постороннем, подумала Таня. И тогда водитель мотоцикла еще больше сбавил скорость. Не спеша развернул свою машину.

И помчался прямо на них. Добивать.

Человек в черном, сидевший сзади, начал вскидывать свой пистолет с глушителем. Таня отчаянно глянула в сторону Валеры, ожидая от него хоть каких-то действий. Хоть какой-то защиты. Но чем ей мог помочь толстый, старый человек?

Однако отчим с неожиданным для его лет и комплекции проворством вскочил на ноги. В руке он сжимал какой-то длинный железный прут. «Боже, это же шампур, – мелькнуло у Тани, – да что он может им сделать?» И в этот момент отчим размахнулся и с силой метнул свое импровизированное оружие в сторону мотоциклистов. До них уже оставалось метров десять, и задний на ходу целился из своей пушки в лежащую Таню. Таня смотрела прямо в лицо смерти и даже не успела осознать это.

И случилось чудо. Заостренный шампур, с силой пущенный отчимом, вонзился в правое плечо пассажира. Рука того дрогнула. Таня увидела, как из дула пистолета все же вылетел горячий плевок. Что-то жаркое пронеслось рядом с ее щекой. И тут до нее донесся хлопок от выстрела и звяк пули, угодившей в мангал. А в следующую секунду мимо нее промчался мотоцикл. Пассажир держался левой рукой за правое плечо. Он выронил пистолет, а может, намеренно бросил его. Пистолет загремел на камнях набережной.

Ни один из двух наездников не обернулся. Мотоцикл съехал с пешеходной зоны и по проезжей части устремился вдаль.

Он быстро исчез в потоке машин.

И только в этот момент к Тане вернулись во всей полноте краски и звуки дня.

Солнце сияло над белым городом. По реке шла ленивая баржа. Велосипедист-мальчик остановился чуть поодаль и, раскрыв рот, смотрел на происшествие. Вяло тлели рассыпанные по бетону угли. Валера стоял в испачканном в пыли костюме и тяжело дышал.

К сидящему на бетоне шашлычнику подскочила жена.

– Сирелиз, инче пата хэль?! – прокричала она по-армянски.

– Индз вираворэльен,[7] – прохрипел ее муж. Его нога была залита кровью.

И тут все, что было вокруг Тани: река, солнце, дымок от углей и даже кровь на ноге шашлычника, и даже озабоченное лицо отчима, – показалось ей, только что избегнувшей неминуемой смерти, невыразимо прекрасным. Она улыбнулась. Видок у нее был сейчас, наверное, дикий: сидит на бетоне и улыбается. Однако чувство эйфории длилось не более полуминуты, вскоре оно стало стремительно исчезать, уступая место панике. И в голове почему-то шумело.

– Ты цела? – озабоченно спросил Валера, наклоняясь над ней.

– Да. Все в порядке. А ты? – через силу ответила Таня.

– Слава богу.

Он помог ей подняться.

– Пошли отсюда.

– Подожди. Вам нужна помощь? – обратилась она к раненому хозяину.

– Какая, слушай, от тебя помощь? – скривился тот, а его жена уже названивала по мобильному телефону: «Але, «Скорая»? Срочно приезжайте, у моего мужа огнестрельное ранение!»

– Вот вам за завтрак и за беспокойство, – Таня достала из портмоне все, что у нее с собой было: пятисотрублевую купюру и стодолларовую бумажку.

– Пошли, – отчим цепко схватил ее под руку.

– А мы не будем ждать милицию?

– Ни в коем случае.

Армянин так и не взял деньги, и тогда Таня разжала руку, и купюры мягко спланировали на бетон к его ногам.

– Пошевеливайся, Татьяна, – Валерий Петрович потащил ее за собой.

Откуда-то издалека, со стороны центральной площади, донесся прерывистый звук сирены. Он приближался.

– Бегом, – коротко приказал Ходасевич.

Они перебежали дорогу и по широким ступенькам стали подниматься к подножию сталинских домов, которыми была застроена набережная. Совсем рядом отсюда, в трех кварталах, находился Танин двор.

Когда они поднялись по ступенькам и готовы были нырнуть в подворотню, Татьяна обернулась и бросила сверху вниз прощальный взгляд на набережную.

Возле столиков уже собралось четверо-пятеро зевак. Они окружили раненого хозяина и склонившуюся над ним хозяйку. Мангал и стол, за которым только что сидели Таня с отчимом, по-прежнему валялись на боку. С подвыванием сирены у места происшествия остановилась машина. Это оказалась не «Скорая», а милицейский «газик». Из «газика» выскочили двое ментов с автоматами.

– Скорее! – прикрикнул на Татьяну Валера.

Она ступила вслед за ним в прохладную подворотню:

– Куда мы идем?

– Подальше отсюда.

– А потом?

– Пока не знаю, – после паузы ответил отчим сквозь зубы.

Они пересекли тихий двор и вышли на спокойную улицу Володарского. Мирно шелестели акации.

– Что это было, Валера?

– Ты что, не понимаешь? На тебя только что покушались. И чуть не убили.

– Меня? А может, тебя?

– Неважно. Может, нас обоих.

– Тогда что нам делать?

Отчим промолчал. Они шли по улицам, удаляясь от реки вверх.

– А здорово ты его! – вдруг нервно рассмеялась Таня. – Р-раз, и поразил копьем, как древний грек.

– Береги дыхание.

Татьяна хотела было сказать, что это ему, толстячку-старичку, надо беречь дыхание, а не ей, которая за два сета здорового мужика способна умотать, но, искоса глянув на посеревшее, озабоченное лицо Валеры, решила благоразумно сменить тему.

– Мы убегаем? Едем в аэропорт? Или на вокзал?

– Не уверен, что это хорошая идея.

– Постой, у тебя весь костюм в пыли.

– После, после, – проговорил отчим, начиная отряхивать светлые брючины на ходу. Таня, пожалуй, впервые видела его настолько растерянным.

– Может, тебе помогут твои товарищи? – предположила Таня.

– Какие еще товарищи?

– Ну, из комитета. То есть из местного управления ФСБ.

Они пересекли главную улицу Красных Партизан и шагали в сторону вокзала.

– Не думаю, – покачал головой Валера. Дыхание его прерывалось; лицо от волнения и физической нагрузки стало землистого цвета.

– Почему?

– Потому что потому.

– Слушай, прекрати «потомукать»! Я не девочка! Говори толком!

– Я не уверен, что в сложившейся ситуации могу им доверять.

И тут – как реакция на происшедшее и на Валерину растерянность – Татьяной по-настоящему овладела паника. «Боже, что же нам делать?! – подумала она. – Мы в чужом городе. И нет никого, кому мы можем доверять. Даже в ФСБ нельзя обратиться, а в милицию тем более. И любой встречный может оказаться наемным убийцей!»

И тут в сумочке у Тани зазвонил мобильный телефон. Она достала его. Номер на дисплее не определился, и Татьяна секунду помедлила: брать, не брать? Валера вполголоса сказал: «Не надо», – но она, из чувства противоречия – сколько можно ею командовать! – нажала на «прием».

– Татьяна? – раздался в трубке бархатный голос Глеба Захаровича Пастухова.

– Да, это я.

– Как вы относитесь к балету?

«Боже, о чем это он! Ее только что чуть не убили, а он – балет!»

– Честно говоря, мне сейчас совсем не до балета, – ответила она недипломатично, но по крайней мере откровенно.

– Что-нибудь случилось? – В голосе ГЗ послышалось искреннее участие.

– Случилось.

– Я могу вам чем-нибудь помочь?

Она решилась:

– Да, можете.

– Говорите, что я должен делать, – немедленно с готовностью откликнулся он.

– Нам с вами надо встретиться. Для начала.

Он тут же, без рассусоливаний, спросил:

– Говорите: где и когда?

Валера шел рядом, хмурился и неодобрительно покачивал головой.

– Там же, где мы встречались с вами вчера – у входа.

– Во сколько?

Таня глянула на часы:

– Во столько же, как вчера, минус семь часов.

ГЗ если и удивился ее загадкам, то виду не подал.

– Понял вас, Татьяна. Я буду.

– Только, пожалуйста, приезжайте один. Без своей свиты.

– Как скажете.

Едва Таня нажала «отбой», как отчим отрывисто спросил ее:

– Кто это?

– Мой поклонник. Влиятельный в городе человек.

– Конкретней?

– Конкретней – мой главный заказчик, генеральный директор парфюмерной фабрики «Юлиана» Пастухов.

– Зачем тебе с ним встречаться?

– Чтобы попросить у него защиты.

– Ты хорошо с ним знакома?

– Виделись несколько раз.

– Он может оказаться кем угодно. В том числе тем, кто заказал покушение на тебя. По-моему, это очень неразумно.

– Да, я согласна! Неразумно. А что разумно? Бегать по улицам? Идти пешком в Москву?

Ее горячность произвела должное впечатление на Валеру. Во всяком случае, раньше она никогда себе не позволяла возражать ему. Тем более в таком жестком тоне. Тем более в тех вопросах, где он, а совсем не она, был докой.

Видя реакцию отчима, Таня продолжила наступление:

– Зачем ему меня заказывать? Потому что я его в теннис обыграла?

– А ты обыграла? – улыбнулся отчим, и Таня поняла, что Ходасевич идет на попятную.

– Значит, ты не возражаешь против нашей с ним встречи?

– Не возражаю. Если он действительно приедет один. Тем более что других вариантов у нас с тобой пока, кажется, не просматривается.

Глеб Захарович прибыл на встречу один. Он, как джентльмен, подкатил ко входу в спорткомплекс минута в минуту. Как договаривались: в час, то есть в двадцать (время вчерашней встречи) минус семь часов, Пастухов вышел из своего «Лексуса». Он сам сидел за рулем. Машины охраны поблизости не наблюдалось.

Таня пошла по направлению к ГЗ. Отчим наблюдал за свиданием издалека, сидя на лавочке. Все вокруг выглядело буднично, спокойно. Ничего подозрительного. Ходасевич оценил, какое удобное место Татьяна, пусть даже неосознанно, выбрала для конспиративной встречи: рядом парк, он уступами спускается вниз к реке и вскорости превращается в настоящий лес. А с противоположной стороны спорткомплекса – оживленные улицы, полные прохожих, машин и проходных дворов.

ГЗ, похоже, никто не пас и не сопровождал.

– Садитесь, – сказал Глеб Захарович, распахивая перед Татьяной дверцу.

– Нет, давайте лучше пройдемся, – ответила Таня, как научил ее полковник.

– Как скажете.

Глеб Захарович центральным ключом запер машину, и они не спеша пошли по парковой дорожке, удаляясь от открытых кортов, на которых шла вялая пенсионерская борьба. Валерий Петрович внимательно следил за парочкой.

– Глеб Захарович, нам нужна ваша помощь.

– Кому это «вам»? – поднял бровь Глеб Захарович.

– Мне и моему отчиму, Валерию Петровичу Ходасевичу.

– Что ж, мне будет приятно вам услужить, – галантно ответствовал ГЗ, даже не поинтересовавшись, в чем заключается дело.

Глава 8

Сумасшествие этого дня кончилось, едва Таня и отчим оказались на территории Глеба Захаровича. Стрельба, погоня, отчаянный страх остались где-то далеко, за забором, отделявшим владения парфюмерного магната от всей прочей жизни.

– У меня вам будет спокойно, – пообещал Глеб Захарович.

И не соврал – Татьяна даже физически стала ощущать, как нервы – напряженные, сжатые в беспокойный комочек, – в его доме успокаиваются. Что тому способствовало? Тихая, вышколенная прислуга? Дорогая великолепная мебель? Еле слышный Вивальди из размещенных под потолком колонок?

– Чувствуйте себя, как дома, – радушно предложил Глеб Захарович. И убыл на свой комбинат, на очередное и, как он сказал, неотложное совещание. А Таня с Валерием Петровичем взялись осваивать великолепный особняк. Они осмотрели свои комнаты, обставленные с нарочитой простотой настоящей роскоши. Валерий Петрович принял душ, а Таня – повалялась в джакузи. Потом настало время обеда, поданного на тончайших фарфоровых тарелках…

Поев, оба отправились на террасу, утонули в глубоких, усыпляющих креслах. В хрустальных бокалах вкусно шипел ледяной тоник с лимоном. Далеко внизу блестел в солнечных лучах полноводный Танаис – пароходики, буксирчики, мальчишки, атакующие тарзанку…

Валерий Петрович, кажется, наслаждался. А Таня потягивала тоник и чувствовала, что двух часов в «тихой гавани» Глеба Захаровича ей хватило. И к горлу противной волной подступает раздражение. Татьяну начинало бесить все – и вежливая прислуга, и элегантная простота линий дома, и то, насколько органично чувствовал себя внутри этой простоты ее хозяин, Глеб Захарович.

И вид с террасы – разумеется, на воду – тоже раздражал. «Архитектура немецкая, обстановка – хай-тек, а вид открывается на опостылевшую, очень русскую реку?» – злилась она. Костровчане, на Танин взгляд, вообще на этом своем Танаисе помешались. Глаза б ее на него не глядели, зато Валерий Петрович, неофит, посматривал на водную гладь с явным интересом.

– Красиво здесь, – похвалил он.

Глотнул тоника, аппетитно затянулся сигареткой, небрежно стряхнул пепел в пепельницу тяжелого серебра… Таня вдруг подумала: «А ведь Валерочка в этой обстановке не менее гармоничен, чем Глеб Захарович! И как у него только получается – курит вонючую «Стюардессу» барственно, будто настоящую «гавану»!»

– А лично я ничего красивого не вижу, – буркнула Таня. – По-моему, сплошная, нарочитая показуха.

Валерий Петрович не ответил. Прищурился на солнечные лучи, полюбовался, как тлеет сигаретный кончик, помолчал… И вдруг выдал:

– Я, кажется, понимаю…

И снова смолк.

– Что ты понимаешь? – настороженно поинтересовалась падчерица.

Она залпом допила ледяной тоник и теперь с трудом подавляла желание придвинуть к себе проклятую «Стюардессу» и тоже закурить.

– Боюсь, ты рассердишься, – вздохнул полковник.

– Я никогда на тебя не сержусь, – пожала плечами она. – Говори.

Ходасевич внимательно посмотрел на нее. И тихо произнес:

– По-моему, ты к этому Глебу Захаровичу неравнодушна. Поэтому тебя все в нем и возмущает. Женская защитная реакция.

– Какая глупость! – мгновенно отреагировала Татьяна.

И тут же поняла – она реагирует чуть быстрее, чем следовало бы. И немедленно бросилась спасать положение:

– Ну, мне он, конечно, нравится. На фоне прочих местных. К тому же он наш главный заказчик, а заказчика полагается любить… Но особняк у него – насквозь фальшивый. Ничего настоящего, от души, все – только напоказ: вот, мол, какой я крутой!

– Ладно, Танюшка, проехали, – покачал головой полковник. И неожиданно предложил: – Пойдем пройдемся?

Таня удивленно взглянула на отчима – чтобы тот по собственной инициативе оторвал от мягкого кресла свою шестипудовую тушу? Она недоверчиво спросила:

– Ты уже переварил обед?

Обед оказался весьма обилен – даже ей, закаленной всякими теннисами и тренажерными залами, и то хотелось после него сидеть да сидеть. И потягивать ледяной тоник до самого ужина. Но отчим настаивал:

– Вот как раз и переварим. В движении.

Он, покряхтывая, поднялся, и Татьяне ничего не оставалось, как тоже встать. Но они и шага сделать не успели – на террасе показалась горничная. Засеменила к ним, с укором сказала:

– Вам что-то нужно? Вот же звоночек есть…

И показала на колокольчик, лежавший на столике.

– Маразм! – еле слышно буркнула Таня. Она, конечно, любила то, что называется «dolce vita», но вызывать горничную перезвоном колокольчика – это даже на ее взгляд чересчур.

– Мы хотим пройтись, – вежливо сказал Валерий Петрович.

– Пожалуйста, – радушно улыбнулась горничная. – Вы будете гулять в саду или пойдете к реке?

– А что, мы должны докладывать вам наш маршрут? – желчно поинтересовалась Татьяна. Она понимала, что вопрос звучит грубо, но не сдержалась – что за мода такая следить за каждым шагом?!

Прислуга, продолжая дружелюбно улыбаться, пожала плечами:

– Нет, Татьяна Валерьевна, вы не должны мне ничего сообщать. Просто, если вы захотите спуститься на пляж, вам лучше обувь сменить. Там ступеньки крутые, на каблуках будет неудобно. А у нас в передней очень много теннисных туфель. Совсем новых и на любой размер.

– Спасибо, что беспокоитесь, – проворчала Татьяна.

Отчим удивленно посмотрел на падчерицу и вежливо заверил горничную:

– Наверное, мы просто прогуляемся по территории.

– Тогда выходите прямо отсюда, – прислужница распахнула стеклянную дверь. – Эта дорожка ведет непосредственно в сад…

– Что ты к ней прицепилась? – поинтересовался Валерий Петрович, когда они вышли. – Шипишь, как дикая кошка!

– Да раздражает меня это барство! – фыркнула Таня. – Горничные, колокольчики, постоянный контроль… Шагу без пригляда не ступишь.

– По-моему, во всех богатых домах так, – пожал плечами Валерий Петрович. Они шли по саду – строгому, с деревьями, посаженными будто по линеечкам. Никаких простецких яблонь – сосенки, туи, тамариски… Между деревьями иногда мелькали то миниатюрный фонтанчик, то стильного литья лавочка (на сиденье для мягкости брошены подушки – интересно, прислуга, верно, обязана при первых каплях дождя бросаться в сад и подушечки убирать?).

Валерий Петрович остановился, чтобы рассмотреть огромную, белого мрамора, статую, изображавшую то ли наяду, то ли Семирамиду.

– Взять хоть эту мымру, – Татьяна раздраженно махнула на статую. – Недешевая ведь штуковина, явно. Но к чему она тут? Для чего? Что символизирует, кроме хозяйского дурновкусия?!

– По-моему, ты сама решила приехать именно сюда.

– Можно подумать, у нас был выбор! Ну и потом… Это был первый порыв… – замялась Таня. – Я просто подумала… что в этом Кострове никого не знаю… к кому ж еще обращаться? Но, – она покаянно развела руками, – не знаю почему, меня тут все бесит.

– А по-моему, здесь просто замечательно, – продолжал гнуть свою линию полковник.

И тут Таня вдруг заметила: отчим не просто любуется достопримечательностями. Он работает: обшаривает взглядом сад. И то и дело вдруг взглянет через плечо или неожиданно обернется…

– Ты что-то увиде…

– Пойдем, Танюшка, – перебил ее Валерий Петрович.

Подхватил ее под руку и повлек мимо дорожек, в глубь сада.

Они остановились на солнечной полянке – в той части барского парка, что изображала собой полудикий, запущенный лес. Высоко над головами шумели вековые сосны, но травка на лужайке под их ногами оказалась тщательно подстрижена.

– Давай письмо, – вдруг проговорил отчим.

– К-какое письмо? – опешила Таня.

– От Леонида. Оно ведь у тебя с собой.

– Ох, и правда. А у меня из головы вон.

Таня залезла в сумочку и протянула отчиму письмо в конверте. Тот осторожно взял его, развернул. Прочитал раз, другой. Затем перевернул телеграфный бланк и посмотрел на цифры на обороте. Сказал: «Ладно» – и, свернув письмо, сунул его во внутренний карман пиджака.

– И за тобой, Татьяна, еще один должок.

– Какой?

– Узнать, из открытых источников, что происходило в Кострове и области за последние несколько дней.

– В самом деле, ты меня просил. А я все забыла. Извини.

– Не извиняйся. Имеешь право. По крайней мере сегодня. Не каждый день в тебя из пистолета палят.

– А как я это смогу узнать, сидя здесь?

– Никогда не поверю, что в таком роскошном особняке нет компьютера, подключенного к Интернету.

– И правда. Что-то я торможу сегодня.

– Так что – за дело. Цели, как говаривал Никита Сергеевич Хрущев, поставлены, задачи определены. За работу, товарищи!

– Подожди, Валерочка. Я хотела тебя спросить…

– Спрашивай.

– Почему ты согласился сюда, к Глебу Захаровичу, приехать?

– Сама же говоришь, что у нас с тобой не было выбора.

– И все-таки… Ты говорил, что никому в Кострове не можешь доверять, даже своим коллегам из ФСБ… А тут какой-то совсем незнакомый тебе ГЗ, – и сразу же поправилась: – То есть Глеб Захарович?

– А ты в курсе, – ответил вопросом на вопрос отчим, – что «Юлиана» находится на сто втором месте в списке самых крупных компаний России? Это очень хорошая позиция для парфюмерной фабрики. Рыночная стоимость предприятия составляет сто пятьдесят пять миллионов долларов. А лично Глебу Захаровичу принадлежит пятьдесят один процент акций «Юлианы», что равняется примерно семидесяти восьми миллионам американских долларов. И он входит в тридцатку самых богатых людей России – легальных миллионеров. Я ответил на твой вопрос?

– Признаться, не совсем поняла ход твоих мыслей.

Ходасевич взял падчерицу под руку, и они медленно пошли поперек лужайки в сторону дома. Отчим принялся терпеливо втолковывать ей:

– Судя по тому, что твой Глеб Захарович вообще светится в рейтингах, да еще со своими белыми доходами, это человек, который хочет казаться цивилизованным бизнесменом. Имидж у него такой, понимаешь? Богач, эстет, меценат. И если к нему за помощью обращается понравившаяся ему девушка, к тому же партнер по бизнесу, да еще имеющая отношение к рекламе и пиару, он, согласно своему имиджу, просто обязан ей, то есть тебе, помогать. И мне в придачу – тоже. Что он и делает. Убедительно?

– В общем-то, умозаключения логичные, – не могла не признать Татьяна. – Но откуда ты все это знаешь? Сто какое-то место в рейтинге, семьдесят восемь миллионов долларов состояния…

– Я навел справки.

– Ты? Когда?

– После твоего звонка, перед отъездом из Москвы. Хотел узнать, на кого моя Танюшка работает.

– А, ты просто позвонил своим друзьям на службу…

– Зачем? Все узнал из обычных открытых источников.

– Когда? У тебя был всего один вечер на сборы. Где ты нашел эти открытые источники?

– А ты думаешь, Танюшка, – скосил лукавым глазом отчим, – ты одна в этом мире умеешь работать с Интернетом?

– А-а! Вот оно как! Значит, ты уже и Всемирную паутину освоил! Растешь! Может, ты вместо меня и про костровские преступления в Сети разузнаешь?

– Пожалуйста. При условии, что ты разгадаешь шифр в Ленином письме.

– Э, нет.

И Татьяна, в который уже раз при словесных баталиях с отчимом, молчаливо признала себя побежденной.

Разумеется, в особняке Глеба Захаровича оказался компьютер. Конечно, старшая горничная была просто счастлива предоставить ноутбук в полное Танино распоряжение. А подключиться к Интернету оказалось не проблемой в любом месте дома и, как заявила домоправительница, «безо всяких там проводов», из чего Татьяна сделала вывод, что все жилище Глеба Захаровича имеет выход в глобальную Сеть через «вай-фай»-соединения.

В итоге она устроилась с ноутбуком на коленях на свежем воздухе, на огромной затененной террасе, правда, отвернувшись от надоевшего Танаиса. Валерий Петрович, чтобы, как он сказал, «поразмыслить», удалился в отведенные ему апартаменты.

Татьяна для начала задала в окошке поискового сервера слова «Костров; преступление»…

Когда она спустя двадцать минут пришла с первыми результатами к Валере в комнату, тот мирно спал, лежа навзничь и похрапывая с открытым ртом.

Спустя еще полчаса, когда она перелопатила десятки сайтов, узнала еще кое-что новенькое и снова заявилась к толстяку, тот почивал в прежней позе. Ждать было больше невыносимо, информация жгла ее изнутри, и Таня потрясла отчима за плечо. Тот мгновенно открыл глаза, а секундой спустя его взор стал полностью осмысленным.

– Что случилось? – спросил он ясным голосом.

– Пойдем опять прогуляемся, – предложила Татьяна. Ей не хотелось разговаривать в доме Пастухова ни о каких делах.

– Пойдем, – охотно согласился Валерий Петрович и тяжело поднялся с кровати.

Когда они за три минуты дошли до той же полянки, где беседовали час назад, Татьяна начала с жаром рассказывать:

– В Кострове за последнюю неделю произошло три подозрительных преступления. Не знаю, конечно, как с ними связан Леня, но, может, связь есть.

Татьяна знала правило, установленное еще Марком Аврелием, и неукоснительно его придерживалась не только в своей работе, но и в частной жизни: начинать выступление надо с сильного аргумента. Потом можно пустить факт послабее, а третьим, на закуску, привести самый мощный довод. Вот и теперь, в докладе отчиму, она почти непроизвольно проранжировала показавшиеся ей подозрительными костровские преступления в том же порядке. Сперва решила рассказать о важном, однако, по ее представлениям, не главном.

– Итак, в воскресенье вечером – Леня как раз где-то ездил на своей «девятке» – произошло ДТП со смертельным исходом. На проспекте Стачек была сбита женщина с ребенком. Женщина погибла, ребенок, девочка семи лет, находится в реанимации. Они переходили улицу в неположенном месте, мать пребывала в состоянии легкого алкогольного опьянения. Но все равно обвиняют водителя, хотя бы потому, что он с места преступления скрылся. Свидетели не успели заметить номер машины, однако уверяют, что это была «девятка». Светлая «девятка». Такая, как у Лени.

Таня скосила глаза на отчима – тот шагал рядом и внимательно ее слушал. Они шли по участку, похожему на лес, забираясь все дальше и дальше.

– Приемлемо, – вполголоса пробормотал Ходасевич.

– Куда мы идем? – спросила девушка.

– Наружу. А ты мне, кажется, рассказывала, что в ментовке осматривала машину Леонида?

– Ну да.

– Есть ли на ней характерные вмятины, свидетельствующие, что машина участвовала в наезде на пешехода?

Татьяна вызвала перед мысленным взором Ленину раскуроченную «девятину», попыталась вспомнить, но помотала головой:

– Что-то не припоминаю. Я ее не очень внимательно осматривала. – И опять подольстилась: —У тебя б лучше вышло. Да она так раздолбана была, что я могла вмятины просто не заметить.

Они вышли к высокому, в два человеческих роста забору, ограждавшему участок.

– Крепость, – прокомментировал отчим.

– Да ладно! В два счета можно перелезть, – залихватски возразила Таня. (Хотя уже далеко и не ребенок, через заборы она лазить умела.)

– Зачем? – пожал плечами отчим.

Снова взял ее под руку и повлек за собой по тропинке, вьющейся вдоль забора. Лицо полковника было сосредоточенным – разительный контраст с тем благостным толстяком, только что бездумно храпевшим в своей комнате.

– Однако версия ДТП не объясняет, что искали в Лениной машине. И в вашем офисе – тоже.

– Может, искали какие-то улики, обеляющие его, – неуверенно предположила Татьяна. – Или, напротив, очерняющие. А может, это просто совпадение.

– Совпадения только в плохих детективах бывают, – отчеканил полковник.

Таня думала, что они опять вышли просто прогуляться по саду. И полагала, что вдали от посторонних ушей она расскажет о своих открытиях и они с отчимом обсудят, имеют ли те отношение к исчезновению Леонида. Однако примыкавшая к забору тропка вскоре привела их к калитке, выходящей в лесок. Отчим подергал ручку – оказалось заперто. Валерий Петрович недовольно пожевал губами – Таня уже знала, что сим действием он, в духе знаменитого сыщика Ниро Вульфа, сопровождает мыслительный процесс, – и вдруг предложил:

– А давай на пляж спустимся?

– У меня же обувь неподходящая, – процитировала горничную Татьяна.

– Ничего, справишься, – заверил отчим.

И быстро – будто и не плескался в его желудке обед из пяти перемен блюд – зашагал по саду в направлении Танаиса. Таня поспешила за ним – в который уж раз обдумывая свежую мысль о том, что повороты мужской логики девушкам неподвластны.

– Ну, давай рассказывай дальше, – бросил на ходу Ходасевич.

– Случай номер два заключается в следующем…

На второе место Татьяна поставила историю, которая показалась ей наименее значительной.

– Во вторник, то есть вчера, на левом берегу Танаиса, в плавнях, были обнаружены трупы двоих детей. Это брат и сестра, двенадцати и десяти лет. Они исчезли из дома в своем поселке Знаменское, который расположен на левобережье, еще в воскресенье днем. Их искали, но в основном не милиция, а сами жители поселка. В итоге тела обнаружил вчера отчим погибших. Милиционеры в точности не уверены, когда они были убиты, экспертиза еще не проводилась, но газетчики, ссылаясь на неназванные источники, утверждают, что погибли дети как раз в воскресенье вечером, когда исчез Леня.

– Причина смерти?

– Никаких официальных заявлений не делалось, но тот же источник рассказал журналистам, что дети убиты из огнестрельного оружия.

– У Лени был пистолет?

– Ну, что ты! Он и оружие вообще вещи несовместные.

Татьяна подумала, что ее заявление звучит слишком безапелляционно, и слегка его подкорректировала:

– Во всяком случае, о том, что у Леонида было оружие, я ничего не знаю.

Калитка, ведущая к пляжу, оказалась незапертой. Валерий Петрович решительно распахнул ее и начал балансировать на узких ступенях, явно не приспособленных под его габариты. Татьяна, несмотря на каблуки, шла легко и даже успевала по сторонам смотреть. Слева от тропинки тянулись неприступные заборы новорусских вилл, внизу блестела вода, справа виделся реденький, чахлый лесок.

– Валерочка, неужели ты правда хочешь на пляж? – недоверчиво спросила Таня.

Тот не ответил – продолжает спускаться, пыхтит, хмурится…

– Смотри, – пугнула Таня, – лифтов тут нет. Не поднимешься потом.

– Похоже, нам сюда. – Отчим вдруг решительно сошел со ступенек и ступил направо, на узкую лесную тропинку.

– Мы, наверное, ищем клад, – иронически предположила Татьяна. И пояснила: – Тут, в Кострове, его все ищут. Говорят, что скифы где-то в окрестностях города золотишко зарыли.

– Отлично! – вдруг возвестил Валерий Петрович.

Таня удивленно взглянула на отчима – вообще-то высшей похвалой у него раньше было слово «приемлемо». И потребовала:

– Ты можешь наконец объяснить, куда мы идем?

– Так я и думал: дорога, – не отвечая падчерице, констатировал отчим. – Я ее еще с террасы заметил.

Тропинка действительно упиралась в не шибко оживленную, но все-таки трассу.

Отчим велел:

– Останавливай первую же машину. Пусть довезут нас до города или хотя бы до шоссе. Не торгуйся, соглашайся на любую сумму. Деньги у меня есть.

– Мы что, опять убегаем? – удивилась Татьяна.

Из-за поворота показалась старенькая «пятерка».

– Голосуй, – велел отчим.

Таня послушалась, подняла руку. Машина затормозила. За рулем оказался древний дедок – такому на теплой печке место, а не за рулем.

– Подвезете нас до Кострова? – спросила дедка Татьяна.

Тот прошамкал:

– На шштанцию еду.

– Тогда до станции, – выступил из-за ее спины Ходасевич.

– Шшадитесь, – пригласил дедок. – Шшигарет мне за подвоз купите.

Он подождал, пока Таня с отчимом разместятся в машине. Лично проверил, хорошо ли они захлопнули двери. Подправил зеркало заднего вида. Основательно, будто перед дальней дорогой, поерзал в своем водительском кресле. Велел отчиму, севшему на переднее сиденье:

– Пришштегнитесь.

И только потом аккуратно снял машину с ручного тормоза и неспешно тронулся.

– Рассказывай дальше, – велел отчим, повернувшись к Тане с переднего сиденья.

Та сделала знак в сторону спины дедка: мол, а можно ли при нем? Валерий Петрович махнул рукой: дескать, не обращай на него внимания.

– И еще одно преступление было совершено как раз в минувшее воскресенье, – начала Татьяна и покосилась на водителя. Тот был поглощен процессом руления. Тогда она продолжила (напоследок приберегла самую забойную историю): – В понедельник в своей квартире был обнаружен труп некого Давида Кобишвили. Нашла его домработница, пришедшая к нему убираться и открывшая дверь своим ключом. Кобишвили был зарезан несколькими ударами ножа. Дверь не взломана. Из квартиры исчезли деньги, золото, антиквариат. Вообще Кобишвили был состоятельным человеком. Он руководил небольшой компьютерной фирмой, которая в том числе поставляла компьютеры руководству области. Милиционеры считают, что это убийство с целью грабежа и что совершил его человек, хорошо знакомый с покойным. Кобишвили сам открыл убийце дверь, а в квартире нашли недопитую бутылку коньяка и два бокала…

– Это очень интересно, – прервал Татьяну отчим, – но при чем здесь… – он глянул на дедка – тот весь отдавался рулежке, однако Ходасевич все равно не назвал вслух ничьих имен: – …тот объект, который мы все ищем?

Таня ждала этого вопроса и потому с торжеством сказала:

– А при том, что в газете «Вечерний Костров» опубликована фотография убитого господина Кобишвили. И, ты знаешь, я сразу поняла, что его где-то видела. Я напрягла свои серые клеточки и вспомнила!..

Татьяна выдержала паузу, однако отчим не встрял с вопросом: «Ну а что дальше?» Сидел впереди как баран бесчувственный. Поэтому ей волей-неволей пришлось податься к нему и продолжить:

– Я вспомнила, что однажды видела этого господина Кобишвили в обществе нашего друга! – провозгласила она, тоже на всякий случай не назвав Леню по имени.

– Вот как? – довольно рассеянно откликнулся Ходасевич. Честно говоря, Таня рассчитывала на более бурную реакцию. – При каких обстоятельствах вы встречались?

– Я зашла однажды вечером в то самое кафе на набережной, где в нас сегодня… – Таня не стала говорить «стреляли», поправилась: – Где мы так славно позавтракали. Я там частенько бываю. Ну и увидела их. Они сидели за столиком и ужинали. Наш друг познакомил нас. Вот, говорит, это Давид, возможно, наш будущий заказчик. Они предложили подсесть к ним, грузин на меня сразу повелся, принялся комплиментами сыпать. Но мне он не понравился. Поэтому я садиться к ним не стала, выпила чашечку кофе у стойки (там кофе очень хороший) и сразу ушла.

– А потом про этого Кобишвили вы с интересующим нас человеком разговаривали?

– Нет, ни разу.

– И больше ты их вместе не видела?

– Никогда.

– Это любопытно, – хладнокровно заметил отчим, а дедок-водитель лихорадочно затормозил и громогласно провозгласил:

– Шшштанция!

– Объясни мне наконец, что случилось, – в очередной раз подступила к отчиму Татьяна. – Куда мы едем?

Они сидели в вагоне электрички. Та неспешно тянулась к Кострову, и путь, разумеется, пролегал вдоль навязшего в зубах тихого Танаиса.

– Ничего не случилось, – заверил ее Валерий Петрович. – Во-первых, мне нужно купить себе свежую рубашку. А во-вторых, – так же буднично продолжал отчим, – я расшифровал Ленино послание.

– Ты расшифровал?? – Татьяна вылупилась на полковника.

– Да.

– Когда успел? Ты ведь только и делал, что спал без задних ног!

– Ничего подобного. Я не спал. Я совершал мыслительный процесс.

В глазах отчима сверкнули веселые искорки.

– Ага, при этом всхрапывая.

– Ну, это к делу, которое я имею честь представлять, никакого отношения не имеет.

– Да не может быть, чтобы ты во всем разобрался. Так быстро?! Я два дня голову ломала!

– Элементарно, Ватсон!

– Рассказывай.

Отчим неприметно оглянулся – в вагоне они были почти одни: не считать же трех цыганок с многочисленными детьми, расположившихся на дальней скамейке. Да и кто поедет под вечер в раскаленный солнцем город. Сейчас, наоборот, все на природу стремятся, на левый берег: на дачи, пляжи, загородные участки.

– Вот письмо, – отчим достал из внутреннего кармана послание Лени, протянул Татьяне телеграфный бланк, на котором оно было написано. – Помнишь его?

– Почти наизусть.

Она развернула бланк, и перед ее глазами предстали торопливые строчки:

«Привет, дорогая Таня. Я виноват перед тобой и перед нашим общим делом. Ты вправе спросить, как, наверное, не раз уже спрашивала саму себя: где я и что со мной. Прости, Таня, но мне надо бежать. Я попал в большую беду. В очень большую. Некогда сейчас все объяснять, но документы, которые я прилагаю, могут, наверное, все рассказать. Пойди с ними в камеру хранения ж.-д. вокзала. Никому ничего не показывай и не рассказывай. Только так можем спастись и я, и ты. Извини, что я впутываю тебя в эту историю, но просто больше мне не к кому обратиться.

Жаль, что так все глупо получилось в нашем баре, да и потом тоже. Перед тем как я запечатаю конверт, я хочу сказать главное: я люблю тебя. Я тебя очень люблю. Надеюсь, что когда-нибудь мы встретимся».

– Ты совершенно правильно предположила, – академическим тоном продолжал полковник, – что цифры на обороте представляют собой шифр. Шифр оказался совсем простым, можно сказать, детским. Называется в просторечии «прыжок блохи». Им пользуются с незапамятных времен…

– Ну и?.. – Татьяна не могла не сознаться, что у отчима куда лучше получалось интриговать ее, чем наоборот. – Не томи!

– Числа означают всего-навсего порядковые номера слов в Ленином письме, которые нужно читать, чтобы получить от него еще одно послание.

– И все??!

– Да, и все. Ну, как: сама будешь пересчитывать слова или мне сказать тебе, что получилось?

– Зачем же мне делать двойную работу!

– Итак, первое число, пятнадцать, означает пятнадцатое по порядку слово – «спросить». Затем второе число Лениного шифра: сто четырнадцать. Сто четырнадцатое слово в его письме, по счету, – «конверт»… И так далее. А вместе получается точное указание: «Спросить конверт (в) нашем баре».

– Вот оно что! А я все думала, почему мне казалось странным Ленино письмо! Теперь поняла: какое-то оно избыточное. Слишком много лишних слов. Особенно для записки, начерканной второпях… Да, Валерочка, ты гений.

– Ничего особо гениального на горизонте не наблюдаю. Элементарный шифр. Его солдаты в письмах с фронта использовали, чтобы военную цензуру обмануть.

– И что, мы сейчас едем выполнять Ленино поручение?

– Да, совершенно верно: спрашивать конверт в вашем баре. Ты поняла, о каком конкретно заведении идет речь?

– Думаю, да. Только зачем мы поехали на электричке? – Таня не без опаски взглянула на табор цыган, расположившийся в другом конце вагона. – Почему не взяли машину у нашего хозяина? В гараже у него их полно.

– А зачем им знать? – пожал плечами отчим.

– Кому – «им»? – не поняла Таня.

– Хотя бы прислуге.

– Думаешь, прислуга не узнает, что мы сбежали? – прищурилась на Валерия Петровича Таня. – Могу поспорить: они уже нас ищут! Решили очередного тоника со льдом предложить и обнаружили, что нас нет! Да я тебе больше скажу: они небось уже Глебу Захарычу доложили, что мы куда-то исчезли!

– Вот именно. – Валерий Петрович понизил голос. – «Куда-то исчезли». А не «поехали в Костров, в такой-то бар».

Таня возмущенно спросила:

– То есть ты считаешь, что они за нами следят? И, если бы мы поехали на машине, кто-то из прихлебателей ГЗ проследил бы за нами?

– Не уверен. Но мало ли?

– По-моему, Валерочка, у тебя мания преследования, – отмахнулась Татьяна. – Совершенно необоснованная… И из-за твоих перестраховок приходится тащиться в этой противной электричке…

Она бросила недовольный взгляд на духовитую и пеструю компанию цыган, галдящую на весь вагон, и продолжала ворчать:

– Как, интересно, мы в Кострове от вокзала поедем? На троллейбусе, что ли?

– Вот именно, на троллейбусе, – подмигнул ей отчим. – Самый, между прочим, экологически безопасный вид транспорта. И не только экологически.

Валерий Петрович оставил Татьяну изнемогать от жары в видеомагазине напротив и отправился в бар первым – на разведку.

«Чего б нам не вместе пойти?»

Торчать в магазине ей совсем не нравилось – и жарко, и не до дисков, и какой-то мужик косится, того и гляди пристанет с сакраментальным: «Девушка, который час?»

Впрочем, отсутствовал отчим недолго – по расчетам падчерицы, ровно то время, что понадобилось, чтобы заказать и в среднем темпе выпить чашечку эспрессо.

Валерий Петрович не спеша – настолько не спеша, что Таня еле удержалась, чтоб не броситься ему навстречу, – подошел к ней. Шепнул: «Все тихо, бармен тот же, иди». И с видом знатока принялся рыться в дисках.

По пути в Костров и дальше, в троллейбусе, отчим ей настоящий допрос устроил. И внешность бармена, который тем вечером обслуживал их с Леней, просил описать, и планировку бара, и его приблизительную площадь… Таня, с грехом пополам, на все вопросы ответила – впрочем, отчим все равно оказался недоволен: «На лбу – куча прыщей, и глаза какие-то странные», – это, Танюшка, извини, не описание внешности, а черт знает что». Но что поделаешь, если в бармене она только и заметила, что россыпь ugris vulgaris и глаза «в кучку»?

Таня, переходя дорогу, оглянулась на отчима, видного через витрину, и с любовью подумала: «Настоящий слон. Огромный, нескладный и добрый».

Впрочем, насчет нескладности и доброты полковника Ходасевича иллюзий она не питала. Не сомневалась: Валерочка нескладный только тогда, когда хочет таким казаться. А на самом деле у него все под контролем. Полковник уже убедился: в баре – все чисто (иначе он бы ее туда не пустил). А сейчас отчим страхует ее. И если что-то его насторожит, он обязательно окажется рядом. Прикроет, проконтролирует, поддержит… Поэтому в бар Татьяна заходила без страха.

Бармен узнал ее сразу же, радостно приветствовал из-за стойки:

– О, какие люди – и без охраны!

«Почему без охраны? А Валерочка?» – непроизвольно подумала Таня.

– Привет! – улыбнулась она.

– Мартини? – тут же предложил бармен.

Интересно, это он ее вкусы запомнил или здесь, в Кострове, принято, что все девушки заказывают себе мартини?

– Спасибо, нет, – машинально отказалась Таня. Но потом вдруг подумала: «А почему, собственно, нет? Она сегодня – не за рулем, и рабочий день, когда формально спиртное вроде бы не положено, уже закончился. Да и организму полезно – пусть слегка расслабится, после всех сегодняшних сумасшествий…»

– Давай мы знаешь что? – предложила она бармену. – Давай с тобой вместе выпьем. Только не мартини, а чего-нибудь покрепче. Водки, например.

– Нам нельзя, – строго сказал бармен.

– Да ладно гнать! – фыркнула Таня. И добавила: – Я угощаю.

Манерничать дальше бармен не стал. Подмигнул ей и заявил:

– Ладно, уговорила. Только, раз взялась угощать – зачем этой пошлой водкой? Угощай коньяком.

Пока бармен разливал по фужерам «Мартель» (хорошо хоть здесь совсем уж дорогущего «Хеннесси» не оказалось), Татьяна украдкой огляделась. Действительно, все тихо, посетителей мало. За одним из столиков какой-то старикашка нагло обхаживает юное создание, чуть ли не школьницу, настойчиво заставляет пить шампанское залпом и теребит девчачью коленку. За другим столом компания усталых, задерганных начальниками клерков; они даже пиво пьют осторожно, словно боятся, что и здесь, в баре, их злой босс застигнет.

– Ну, твое здоровье! – Коньяку бармен плеснул щедро, граммов сто – что чиниться, коли все равно халява?

– И твое, – Таня ответила на тост и под его испытующим взглядом свой коньяк проглотила лихо, одним глотком.

– Сильно, – оценил тот и последовал ее примеру.

А Таня, пока он пил, вгляделась в его лицо и едва удержалась, чтобы не расхохотаться: действительно, никаких особых примет. Только прыщавый лоб и шалые, абсолютно без фокуса, глаза.

Бармен с шумом водрузил пустой бокал на стойку, подмигнул:

– Повторим?

– Повторим, – твердо ответила Татьяна. Ста граммами коньяка ее из седла не выбьешь.

Бармен потянулся наливать, но она его остановила:

– Потом повторим. Ты сначала отдай мне то, что Ленька в воскресенье оставил.

Она внимательно, как учил когда-то Валерочка, вглядывалась в лицо бармена. Фиксировала малейшую фальшь, или испуг, или тайный замысел.

Однако никаких тайных умыслов у бармена, похоже, не было.

– Ах да, конвертик, я и забыл… Сейчас найду.

Сунулся куда-то под стойку, покопался и вынырнул с обычным почтовым конвертом. Ровно из той же серии, что и тот, в котором Леня прислал в офис свое письмо. На этот раз в нем угадывалось что-то темное и, кажется, твердое. Никаких надписей на нем не имелось.

– Этот? – спросил бармен.

Никаких «наверное» он не дождется.

– Да, этот, – твердо сказала Таня.

Бармен протянул было послание ей, да задержал руку, будто надумал играть в «собачки».

– Ну? – строго произнесла Татьяна.

– Это… – замялся бармен. – Конвертик-то… он, как это говорится… поступил наложенным платежом. Словом, Ленька сказал, что ты заплатишь.

– Сколько?

Бармен вдруг фыркнул:

– Ишь, заволновалась… Давай, за двести «Мартеля» заплати – и он твой. Тыщу восемьсот.

– Вымогатель, – буркнула Татьяна и положила на стойку две тысячные купюры, предусмотрительно позаимствованные у Валерочки, – ведь всю свою наличность она отдала утром пострадавшим от покушения хозяевам кафе.

– Эх, надо было больше просить, – простодушно вздохнул бармен.

Ловким движением смахнул купюры и протянул ей конверт.

– Что это вы покупаете, Татьяна Валерьевна? – вдруг раздалось за спиной.

Таня вздрогнула. Молниеносным жестом отправила конверт в сумочку. И только тогда обернулась.

Перед ней стоял Эрнест Максимович, ее дотошный коллега. Он вытягивал шею, пытаясь заглянуть в ее еще не застегнутую сумку, и гаденько улыбался.

Глава 9

Таня и охнуть не успела, а рядом уже стоит Валерочка. Ее добрый гений. Спаситель. Как только успел? Тяжелая ладонь на плече Черединского, хмурый взгляд, суровый вопрос:

– В чем дело?

Эрнест подпрыгнул, будто его раскаленным железом прижгли – видно, никак не ожидал, что у Тани найдется защитник. Глаза заметались, губы заплясали… Он задергал плечом (пытался Валерину руку сбросить, да безуспешно) и визгливо потребовал:

– Кто вы, позвольте, такой?

Таня (она уже взяла себя в руки) вопросительно взглянула на Ходасевича. Тот еле заметно кивнул, и она представила противников друг другу:

– Это мой коллега Эрнест Максимович Черединский, копирайтер рекламного агентства «Ясперс энд бразерс». Валерий Петрович Ходасевич, полковник ФСБ. Мой отчим.

– Во-от как?.. – протянул Эрнест Максимович. Его вострые глазки (смесь недовольства и любопытства) буравили Ходасевича, пытались прожечь насквозь. Полковник же смотрел на Черединского спокойно и даже слегка насмешливо.

– У вас к Татьяне какое-то дело? – поинтересовался Валерий Петрович.

– Нет… да… – совсем стушевался Эрнест. – Просто хотел спросить, почему она сегодня на работу не вышла?

Вопрос прозвучал жалобно.

– У меня есть дела вне офиса, – отрезала Таня. – Вас интересует что-то еще?

«Интересует!» – прочла она в глазах Эрнеста. Он так и косился на конверт, выглядывавший из Таниной сумочки.

Она демонстративно застегнула «молнию». Валерий Петрович мягко тронул ее за плечо:

– Пошли, Танюшка.

Оба двинулись прочь из бара.

Черединский и бармен с любопытством глазели им вслед.

– Налить вам водки? – услышала Таня участливый вопрос бармена, обращенный к Эрнесту Максимовичу.

– Вот тело! – в сердцах бросила Таня, когда они с отчимом вышли из бара.

– В смысле? – озадаченно поинтересовался Валерий Петрович.

– В смысле, Эрнест этот Максимыч – одно тело. Без мозгов, – фыркнула падчерица. И пообещала: – Дождется он у меня. По статье уволю.

Таня не была уверена, что наделена единоличными полномочиями увольнять сотрудников, тем более по статье, но даже просто помечтать об изгнании ненавистного Черединского было приятно.

– Остынь, Танюшка. – Отчим успокаивающе погладил ее по руке. – О другом сейчас надо думать. Что в конверте?

– Давай посмотрим.

Она распечатала конверт. Там не оказалось ни письма, ни записки. Только – видеокассета. Микрокассета для портативной видеокамеры.

– Та-ак… – задумчиво произнес Валерий Петрович. И тут же потребовал: – Что нам нужно, чтобы ее просмотреть?

– Хотя бы видеокамера. Плюс, желательно, видеомагнитофон. Или компьютер.

– Где это можно найти? – продолжал пытать ее Ходасевич.

– У меня дома есть.

– Не лучший вариант.

– Может, на вилле у Глеба Захаровича?

– Не пойдет, – поморщился Валерий Петрович.

– Можно пойти в магазин бытовой электроники, – продолжала размышлять Татьяна. – Сделать вид, что мы видеокамеру купить хотим. И вроде как тестируем ее перед покупкой… Я в одном голливудском фильме видела, «Убийство в Белом доме». Герои там принесли криминальную кассету в магазин, посмотрели на тамошней аппаратуре… А только ушли – по всем телевизорам, в магазине-то они во всю стену, начали их портреты показывать. С плашкой: «Их разыскивает милиция». То есть в смысле, полиция.

– Вот именно, – сказал Ходасевич.

– Да ладно, кто там нас особо разыскивает?

Но отчим тему не поддержал, спросил:

– Как ты думаешь, что снято на эту кассету?

– Понятия не имею, – развела руками Таня.

– Тогда в магазин тем более лучше не идти.

– А можно знаешь как? – загорелась Татьяна. – Давай купим и видеокамеру, и компьютер. Подумаешь, делов-то! А посмотрим где-нибудь в безопасном месте. – И, на всякий случай, просветила далекого от технического прогресса Ходасевича: – Розетки, кстати, нам не нужны. Ноутбуки и от батареи работают.

Тане нравилось иногда изобразить перед отчимом «крутую барышню». Настолько преуспевающую, что и камера, и компьютер – ей по деньгам, словно пара порций мороженого.

– Что ж, идея неплохая… – задумчиво сказал отчим.

А Таня принялась лихорадочно соображать – барышня-то она крутая, но такие покупки минимум в пару тысяч долларов обойдутся. Хватит ли денег на кредитке?

– …неплохая, с одной стороны, – закончил Валерий Петрович. – А с другой – компьютер сначала, наверное, настраивать надо? Соединять с видеокамерой? Батарею заряжать? И вообще, разбираться, как все работает?

– Да, геморрой, – согласилась падчерица.

На самом деле никаких особых проблем бы не возникло – с техникой она управляться умела. Таню другое смущало – гаденькая улыбка продавца: «Извините, средств на вашей карточке недостаточно». Вот будет стыдобища!

– Давай мы поступим так, – предложил Валерий Петрович. – Я схожу к тебе домой…

– Ты же сам говорил, что нам туда нельзя!.. – вскинулась Таня.

– Сначала дослушай, – поморщился отчим. – Я пойду один. Ненадолго – только забрать камеру и компьютер.

– А если у дома засада? Или в подъезде? – округлила глаза Таня.

– В таком случае просто не буду входить в квартиру, – пожал он плечами.

– А если они… прямо в квартире сидят?

Валерий Петрович улыбнулся:

– Значит, не повезло.

– Но как ты узнаешь: есть там кто или нет? – хмыкнула Татьяна. – В дверь будешь звонить? И если не отпирают – значит, никого?

– Пошли, Танюшка, – снова улыбнулся отчим.

Она не двинулась с места.

– Нет, ты сначала объясни!

Отчим взглянул в одновременно обиженные и любопытные глаза падчерицы и снизошел:

– Мы же из квартиры вместе выходили, не помнишь? И я на всякий случай кое-какие меры принял.

– Волосок, что ли, наклеил?

– Примерно. Так что, если дверь в наше отсутствие вскрывали, я пойму.

– Когда только успел? – восхищенно выдохнула Таня.

– Пока ты лифт вызывала, – усмехнулся отчим.

Таня не стала напоминать Валерию Петровичу, что лифта в ее доме нет.

План благополучно сработал, и уже через полчаса Таня (отчим опять оставлял ее ждать) радостно бросилась навстречу Валерочке – тот неспешно шествовал с двумя кофрами и своим портфельчиком в руках.

– Молодец, Валерочка, гениально! – обрадовалась Татьяна. – Значит, до моей квартиры они не добрались…

– Да, там все в порядке, – кивнул отчим.

Таня неожиданно спросила:

– А цветы ты хоть догадался полить?

– Что-о? – опешил Ходасевич.

– Ясно, – вздохнула падчерица. – Ну, ладно, не до цветов сейчас. Куда пойдем смотреть кино?

– А какие будут предложения?

Таня пожала плечами:

– Да к реке придется. Там полно всяких укромных местечек. – Она пожаловалась: – Ох, и надоел мне этот тихий и великий Танаис…

– Ты к Танаису несправедлива, Танюшка, – осудил отчим. – Во-первых, красиво. Величественно. А во-вторых, давно доказано – если человек постоянно смотрит на воду, у него и здоровье крепче, и нервная система устойчивей.

– Вот и смотри сам на свою воду, – буркнула Таня. – А меня она раздражает. У меня к этой реке вообще какое-то… предубеждение. Есть в ней какая-то… скрытая подлость!

– Ну, это ты загнула, – усмехнулся Ходасевич.

Укромных местечек по берегу Танаиса оказалось достаточно – было из чего выбрать даже придире-полковнику. Отчим решительно забраковал обрывы, не захотел сесть и на цивилизованном пляже, с «грибками» и раздевалками. Выбрал неприметную бухточку.

– Странно, что совсем никого народу нет, – удивился Валерий Петрович.

– Это потому, что день будний, – объяснила Таня. – Взрослые рубашки к завтрашней работе гладят. А молодежь, наверное, к вступительным экзаменам готовится. Да и вообще костровчане на этом, правом, берегу не купаются. Не принято у них. Грязно здесь считается. Все ездят на пляжи на левый берег.

Сели у самой воды, на мягком песочке, впитавшем все солнце дня. Прежде чем позволить Татьяне включить компьютер и видеокамеру, отчим еще раз оглядел окрестности, убедился, что вокруг – ни души. И наконец велел:

– Запускай Берлагу.

Таня – она уже дрожала от нетерпения – быстро подсоединила видеокамеру к компьютеру, включила приборы, вставила кассету… Помехи, разводы – и, наконец, картинка.

Не было никаких сомнений – видео им предстояло смотреть любительское. Камера, слегка подрагивая – явно в неумелых руках, – продемонстрировала им берег реки. Местечко Тане было незнакомо, но она почему-то не сомневалась: река – та самая. Костровская. Великий, он же тихий Танаис. Догадку подтверждали и цифры в нижнем углу экрана: 17 часов 40 минут, бегущий промельк секунд, а число – 20 июня. Минувшее воскресенье. День, когда пропал Леонид.

А тут и его голос раздался за кадром (услышав знакомые интонации, Таня вздрогнула):

«Вот, дамы и господа, та самая река Танаис, на которой стоит город Костров. Вид с левого берега».

Камера перепрыгнула в небо, продемонстрировала, как тонет в туче закатное солнце. Для особо непонятливых Леня пояснил:

«А вот – заход солнца над пресловутой рекой…»

Ленин голос вроде бы слегка дрожит – хотя чего волноваться, если снимаешь любительское видео с речкой и закатом? Или ей показалось? Это просто помехи?

«Ну, а сейчас вы увидите пароходик».

Нет, пожалуй, Леонид и правда очень волнуется. Почему?

Камера продемонстрировала: на реке, метрах в сорока от берега, стоит на якорях небольшой сухогруз. Зум приближает его… и уже видно название: «Нахичевань». Странная такая «Нахичевань» – то ли буксир, то ли паром. Иллюминаторы затянуты фольгой… А камера прыгает и фокусируется на другом: к теплоходу подплывает весельная лодка. В ней – двое мужчин. Один гребет. Камера задерживается на их хмурых, сосредоточенных лицах. Зум максимально приближает их лица. Лодка идет явно тяжело груженная, осевшая ниже ватерлинии. В ней – какие-то ящики. Мужик на веслах с трудом выгребает в сторону парохода.

Тут с «Нахичевани» спускают трап. Лодка причаливает к нему. Мужик, сидящий на носу, привязывает ее канатом.

Следующий план: мужчины начинают поднимать из лодочки на трап один из ящиков. Ящик тяжелый – по крайней мере, с ним с трудом управляются двое.

Леня за кадром никак не комментирует происходящее.

Камера перепрыгивает к берегу. Съемка ведется с какой-то возвышенности, и отчетливо видно, что в перспективе, на всем протяжении реки – никого.

А напротив самого теплохода, на берегу, деревянный, грубо сколоченный причал. Возле него пришвартована еще одна лодка. Ее грузят. Там тоже работают двое мужчин. Один – в лодке. Второй помогает ему.

Еще трое подтаскивают к лодочке новые ящики. Они несут их из двух грузовиков. Рядом с грузовиками стоят две черные легковые машины. И мент в белой рубашке покуривает, вяло наблюдая за погрузкой-перегрузкой. Рядом с ним – странная парочка: один в камуфляже, другой в гражданском, но оба – с автоматами на плечах. «Похоже, получается интересное кино», – бормочет за кадром Леня.

– Стоп! – прокричала Татьяна, и так как далекий от техники Ходасевич не прореагировал, сама остановила пленку. Перемотала чуть назад и снова пустила запись. Когда в кадр попал один из гражданских с автоматом, она нажала на «паузу», а затем с помощью цифрового зума стала укрупнять лицо человека в белой рубашечке и наглаженных брючках («калашников» на его плече явно диссонировал с цивильным видом). Когда изображение достигло максимально возможного и стали отчетливо видны зерна пленки, а физиономия мужчины заняла весь экран, Таня прошептала сквозь зубы:

– Да, это он…

– Кто?

– Комков. Сволочь! Тот опер милицейский, что меня допрашивал. Ну, погоди, гнида!.. Теперь ты мой!

– Давай дальше, – скомандовал отчим. Он никак не прокомментировал Танино открытие.

Татьяна послушно нажала на «play». Она явно воодушевилась, увидев на криминальной пленке лицо своего врага.

…А Ленино кино продолжается. Из грузовиков ящики переносят в одну лодчонку, из второй – поднимают по трапу на борт «Нахичевани»… Изображение отъезжает так, что в один кадр умещаются и грузовики, и легковушки, и лодки, и пароход. И все люди вокруг. Оператор Леня снова молчит: слышно лишь его дыхание.

И вдруг…

Мирный, почти идиллический процесс погрузки прерывается окриком, прозвучавшим откуда-то из-за кадра: «А ну стоять!»

Камера дергается и поворачивается в сторону окрика. Внизу, на берегу реки, у зарослей камышей стоит ранее не попадавший в кадр мужик, одетый во все черное. В руках у него пистолет. Оружие направлено в сторону – на кого, пока на экране не видно. Очевидно, это он только что кричал. Глаза у него бешеные, видно даже издалека.

Камера отъезжает, и на экране монитора появляются те, на кого мужчина в черном направил пистолет. Это дети лет десяти. Мальчик чуть постарше, девочка помладше. Они явно напуганы. И в этот момент с той стороны, где идут погрузочные работы, доносится звук падения чего-то тяжелого.

Камера дергается в сторону звука. Успевает сфокусироваться на увиденном. Один из тех ящиков, что перегружали на лодку, валяется на земле. Он расколот. Лениной камере открывается зрелище: сквозь развалившиеся доски видны стальные округлости. Леня укрупняет план: округлости все ближе, видна нанесенная на них фабричная маркировка.

И в этот момент за кадром раздается выстрел. Камера прыгает в обратном направлении. Перескок кадров – и теперь видна иная сцена. Мужик в черном только что выстрелил. Мальчуган уже упал. Девочка стоит рядом, замерев от ужаса. Глаза ее широко раскрыты. И тут мужчина снова стреляет. Раз, другой. Девочка падает. За кадром слышится перепуганный Ленин голос: «О боже!»

Судя по движениям камеры, он вскакивает. И тут его замечает мужик в черном. Он переводит пистолет и снизу вверх стреляет прямо в Леню.

Дальше начинается бешеная пляска кадров. Невыключенная камера дергается, показывая землю и фиксируя тяжелое дыхание убегающего Лени, топот его шагов и отдаленные выстрелы.

Похоже, наконец Леня добегает до своей машины, впрыгивает в нее, бросает камеру на пассажирское сиденье. Таня видит Леню за рулем в странном ракурсе, снятом валяющейся камерой. Он втыкает первую передачу, слышен рев мотора и, в отдалении, выстрелы. К камере тянется его рука, и – стоп.

Темнота. Помехи.

Прошло минут пятнадцать, прежде чем Татьяна пришла в себя. Перед глазами все стояла, никак не хотела уходить, документальная картинка – мальчик с девчушкой, совсем юные, любопытные и испуганные. Их удивленные, доверчивые взгляды, пойманные Лениной камерой… И злой, отчаянно громкий звук выстрелов…

«О боже, они убили их, – подумала Таня. – Как хорошо, что Леня не снял крупный план». Впрочем, воображение и без того дорисовало картинку: как могут выглядеть хрупенькие тельца детишек после выстрелов почти в упор…

Она закрыла лицо руками, прошептала:

– Какой кошмар…

Отчим осторожно подвинулся ближе к ней, молча коснулся плеча… Таня кинулась ему на шею и зарыдала.

Валерий Петрович терпеливо ждал, пока падчерица выплачется. Молчал, продолжал тихонько поглаживать ее по спине, и его теплые ладони будто наполняли ее силой и мужеством. А когда Таня наконец отревелась и вскинула на него заплаканные глаза, Ходасевич тихо сказал:

– Выключай компьютер, Танюшка. Надо уходить.

Таня машинально перевела взгляд на монитор – по экрану по-прежнему ползли полосы-помехи. Она нажала на «стоп».

– Дай мне кассету, – попросил отчим.

Голос его звучал абсолютно спокойно, будто они заурядный, насквозь вымышленный боевик только что посмотрели.

– Зачем? Зачем он убил их?! – всхлипнула Таня.

– Похоже, дети увидели то, что им нельзя было видеть, – буднично объяснил Валерий Петрович. – И Леня тоже. – И спросил: – Ты записала изображение в память ноутбука?

Таня кивнула.

– Очень хорошо. Давай мне кассету.

И, вот странно, его мерный и вроде бы даже равнодушный голос успокоил Татьяну. Она молча нажала на «eject» и протянула отчиму видеокассету.

– Посмотри в своей сумочке целлофановый пакет, – отдал Валерий Петрович следующий приказ.

– Я не ношу с собой пакетиков, – раздраженно буркнула она.

– Посмотри, – тихо повторил отчим. – Не обязательно именно пакет. Любой полиэтилен.

– Ничего у меня такого нет, – дернула она плечом, но сумочку все же открыла.

И целлофан действительно обнаружился – Таня протянула отчиму прозрачную папочку-файл, в которую была вложена распечатанная концепция «Юлианы».

– Подожди меня здесь, – велел Валерий Петрович.

Он аккуратно завернул видеокассету в целлофановую папочку. Потом тяжело поднялся и, оставляя на влажном песке глубокие следы, пошел к реке, к ивовым кустам.

Таня хотела остановить его. Предложить спрятать кассету где-то еще. Но промолчала. В самом деле, где? Арендовать сейф в банке? Уже поздно, банки давно закрыты. К тому же для того чтобы взять ячейку, все равно пришлось бы предъявлять паспорт. Что остается? Вокзальная камера хранения? Ну, там на тайну вкладов не стоит надеяться. Так что пусть Валерочка поступает, как сам считает нужным.

Она осталась ждать его на берегу. Бездумно смотрела, как над Танаисом разливается закат – мирный, расцвеченный яркими красками. Успокаивающий, мягкий…

В особняк Глеба Захаровича они вернулись уже в полной темноте.

Тане совсем не хотелось туда ехать. Она даже представить не могла, что сейчас ей придется светски улыбаться. Ужинать с тончайшего фарфора. Вести галантную беседу… Она попыталась уговорить Валерия Петровича найти приют где-то еще – в гостинице. В мотеле. На частной квартире, наконец. Но отчим был непреклонен:

– Нет, Танюшка. Надо быть последовательными. Ты сама попросила господина Пастухова о помощи – так что теперь, уж будь добра, ее принимай. К тому же в любом другом месте нам придется предъявлять паспорта. А это, как ты понимаешь, сейчас совсем лишнее.

– Тебя не переспоришь, – вздохнула она. – А куда камеру с компьютером девать?

– Возьмем с собой, – пожал плечами отчим. – Компьютер тебе в любом случае пригодится. Сама же говорила, что нужно смету рекламной кампании составлять. Вот завтра этим и займешься. Глеб Захарович будет доволен.

«Ага, щаз! – подумала Таня. – Ты, значит, будешь делом заниматься, а меня хочешь в особняке запереть?»

Но спорить с отчимом не стала – лучше завтра, с утра пораньше, его перед фактом поставить, что она от него не отлипнет.

На вилле Глеба Захаровича их ждали. Едва такси притормозило у парадного входа, как ворота тут же сами собой начали раскрываться.

– Крутяк! – восхищенно прокомментировал таксист. – Заезжать, что ли?

– Заезжай, – велела Татьяна. – Смотри только, статуи не посшибай.

Таксист лихо, будто на гонке с препятствиями, объехал и фонтанчики, и статуи, с визгом, подняв тучу пыли, тормознул и потребовал:

– С вас пятьсот.

Цена, по костровским меркам, абсолютно несуразная, но Валерий Петрович спорить не стал, потянулся за кошельком. Впрочем, расплатиться с таксистом не успел – к машине уже мчалась давешняя услужливая горничная. Выглядела она виновато и дверцу перед ними распахнула столь поспешно, будто в конкурсе на расторопность участвовала.

– Добрый вечер, Татьяна Валерьевна, Валерий Петрович. Сколько вы должны заплатить?

– Тыщу, – тут же сориентировался наглый таксист.

Горничная безропотно вручила ему тысячную купюру.

– Но… – попыталась было встрять Таня.

Валерий Петрович накрыл ее ладонь своей и выбрался из машины. Таня пожала плечами и последовала за ним. А таксист на бешеной скорости – как бы баре не передумали – помчался к выезду.

– Извините меня, пожалуйста, – покаянно обратилась к Тане с отчимом горничная.

– За что? – не понял Валерий Петрович.

Горничная понизила голос:

– Глеб Захарович очень сердился, что я не предоставила вам машину… Но я ведь не знала, что вы уедете! Вы же сказали, что просто по саду пройтись пошли!

– Все нормально, – успокоил женщину Ходасевич.

– Вы скажете ему, что я вам предлагала?.. – с надеждой зашептала горничная. – Что я предлагала «Ауди», а вы отказались?

– Конечно, скажем, – заверил полковник.

– Тогда будьте добры пройти в столовую. – Она тут же повысила голос до своего обычного, высокомерного тона. – Ужин уже накрыт.

Глеб Захарович вышел к столу в вельветовых брюках, рубашке поло в крупную клетку и мокасинах. (Таня не преминула отметить, что темно-горчичные клетки на рубашке по цвету точно совпадают с ботинками.)

Парфюмерный босс от души тряхнул руку полковника Ходасевича, приложился к Таниной ручке, проверил, достаточно ли дров в камине, и пригласил гостей к столу.

Беседа за ужином велась исключительно формальная, светская. Глеб Захарович ни полслова не молвил об их неожиданном бегстве, ни вопроса не задал о том, куда они ездили и что делали. Он разливался соловьем о Кострове, рассказывал про свой завод, выспрашивал Валерия Петровича и Татьяну о московских премьерах, умело и к месту вставлял анекдоты… «В общем, очаровывает», – подвела итог Садовникова.

Поначалу она больше отмалчивалась, едва ковыряясь в салатиках – не было ни аппетита, ни настроения разговаривать, – но ближе к десерту, после того как Глеб Захарович ввернул парочку уместных и весьма галантных комплиментов в ее адрес, сменила гнев на милость и стала посматривать на него более благосклонно. Все же не так часто на ее пути встречались подобные мужчины – чтоб и умные, и стильные, и при вилле…

После мороженого с восхитительно вкусной клубникой и чаем тонкого аромата Глеб Захарович распорядился подать коньяк и сигары. Отослал прислужницу, разлил «Хеннесси» в бокалы тяжелого хрусталя, щелкнул перед сигарой полковника массивной золотой зажигалкой, прикурил сам и только тогда спросил:

– Скажите, Валерий Петрович, Таня, я могу вам чем-то помочь?

– Да, – быстро ответила Садовникова. – Я немного не успеваю со сметой вашей рекламной кампании. Пожалуйста, дайте мне небольшую отсрочку.

– Не вопрос, – улыбнулся ГЗ. – Недели вам хватит?

– Больше чем достаточно, – заверила она, победно взглядывая на отчима.

– Что-нибудь еще? – заботливо предложил Глеб Захарович. – Может быть, вам нужны машины?

– Машина не помешает, – кивнул Ходасевич. – Одна.

– Но только без шофера, – тут же встряла Таня.

– Конечно. А деньги? Информация? Охрана? В общем, любая помощь? – продолжал наседать ГЗ.

– Спасибо, – поблагодарил Валерий Петрович. – Больше пока ничего.

– И, конечно, вы мне ничего не расскажете, – констатировал парфюмерный король. Впрочем, досады или же любопытства в его голосе не звучало.

– Нам пока просто нечего рассказывать, – простодушно развел руками Ходасевич. – Как говорится, недостаточно информации.

– Ну, на нет – и суда нет, – развел руками Глеб Захарович. – Как хотите. Но имейте в виду: мои возможности – а они, я вас уверяю, весьма велики – всегда к вашим услугам.

Он помолчал и неожиданно прибавил:

– И еще я хочу вас поблагодарить…

– За что? – опешила Татьяна.

ГЗ внимательно взглянул ей в глаза:

– За то, что вы попросили помощи именно у меня.

Он оставил в хрустальной пепельнице недокуренную сигару и встал:

– Тогда я, с вашего позволения, откланиваюсь – у меня завтра переговоры, надо еще поработать над документами. А вечером… – ГЗ на секунду задумался, – скажем, часиков в семь, может быть, мы с вами, Таня, сыграем в теннис? Я бы хотел отыграться…

– Не знаю, смогу ли я… – нахально ответила Татьяна. – Я вам позвоню, хорошо?

– Хорошо, – улыбнулся Глеб Захарович. – Звоните мне на личный мобильный, в любое время. – Он вынул визитку и быстро начертал на обороте номер.

Потом улыбнулся и вышел из столовой.

– Серьезный мужчина, – прокомментировал Ходасевич, когда дверь за ним захлопнулась.

– Жаль, в теннис играет плохо, – фыркнула Таня. – Ну, что, Валерочка, какой план действий на завтра?

Глава 10

После того как Эрнест Максимович в баре повстречал свою начальницу, ненавистную выскочку Татьяну, и она, словно ошпаренная кошка, убежала из заведения вместе со своим толстяком-отчимом, Черединский заказал «скудрайвер» и уселся за столик.

Все это неспроста, размышлял он. Что-то неладное происходит вокруг их южного филиала «Ясперс энд бразерс». Сначала бесследно исчезает паразит Ленька. Потом их офис грабят и что-то в нем ищут. Затем (об этом вчера вечером рассказал Черединскому его верный наушник шофер Вас-Палыч) менты находят машину Леньки, всю раздетую – в ней, кажется, тоже что-то искали. А, кстати, Садовникова вчера посещала железнодорожный вокзал (там ее забирал, чтоб поехать в милицию, Вас-Палыч и не преминул и об этом донести). Спрашивается – что ей делать на вокзале? По каким таким делам она туда отправлялась? А сегодня девица и вовсе не вышла на работу без объяснений. И вот вечером он ее встречает в обществе отчима-гэбиста, в баре. И она от бармена явно что-то получила в конвертике. Причем, судя по тому, как молодая тварь смешалась при его появлении, и по тому, как возник, откуда ни возьмись, ее толстяк-отчим, в конвертике содержалось что-то весьма важное. Вполне вероятно, это «что-то» имеет непосредственное отношение к пропавшему Леониду. Чем же Садовникова с Леней тут на пару занимаются, при поддержке толстяка-гэбиста? Наркотиками? Промышленным шпионажем? Отмыванием денег? Или?..

Во всяком случае, совершенно очевидно, что все происходящее явно выбивает Садовникову из колеи и мешает ей работать. Вчера Черединский с огромным удовольствием подслушал под дверью телефонный разговор Татьяны с большим московским боссом, американцем Брюсом. Судя по репликам Таньки, Маккаген был ею явно недоволен. Беглый английский Черединский понимал с пятого на десятое, но голосок у Садовниковой во время беседы звучал весьма жалобно! Вот бы Маккаген ее совсем уволил! О лучшем не приходилось и мечтать. А то приперлась в их родной Костров, столичная штучка. Стала всех жизни учить. Молоко еще на губах не обсохло, а туда же. Совершенно нечего выскочке Садовниковой тут, в Кострове, делать!

Причем, похоже, недовольство босса Татьяной не связано непосредственно с ее работой. Похоже, происходит что-то из ряда вон выходящее. Может, Садовникова вляпалась в криминальную историю? Или хотя бы полукриминальную? С чего бы тогда примчался к ней на выручку отчим-гэбист? Может, наша Танечка вообще под статьей ходит? И ее не сегодня завтра арестуют?

Эрнест Максимович всю свою жизнь верно следовал принципам царя Соломона: целуй ту руку, которую не можешь укусить. А уж если кого можно цапнуть – рвал так, что мало не покажется. И Черединский стал размышлять: как бы, со своей стороны, подкузьмить Татьяну? Подложить ей жирную свинью, но, конечно, соблюдая осторожность, чтобы она ни о чем не догадалась.

Первый шаг по закапыванию Таньки представлялся Эрнесту Максимовичу очевидным.

Он одним глотком допил коктейль и подошел к барной стойке.

– Повтори-ка, – приказал прыщавому бармену. Называть такого сопляка, в два раза его моложе, на «вы» Черединскому даже в голову прийти не могло. Бармену явно не понравилось, что ему «тыкают», однако толстокожий Эрнест его неудовольствия не заметил.

Бармен молча принялся смешивать коктейль: водка «Костровка», апельсиновый сок.

– Слышь, ты давно Леню видел? – не нашел ничего умнее спросить у бармена Эрнест Максимович.

– Леню? Какого Леню?

– Шангина. Он с Садовниковой вместе работал. Ее дружок.

– Понятия не имею, – явно соврал бармен. – Первый раз слышу.

Черединский попытался зайти с другого бока:

– А что ты Садовниковой сейчас передавал? Какой конверт?

– Конверт?! Я?! Передавал?!

Бармен очевидно переигрывал со своим удивлением. «Знает, стервец, все знает, но молчит».

– А хочешь заработать? – продолжил свою игру Эрнест Максимович. – Хочешь, я тебе пятихатку дам? А ты мне все расскажешь?

– Да нечего мне вам рассказывать.

– Ну а если ты штуку получишь?

– И деньги мне ваши не нужны.

– Ладно, хорошо. Плачу полторы. Этот конверт, что ты Таньке сейчас отдал, его Леня оставил, да?

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Ладно, пятьдесят евро плачу. Пятьдесят, ты меня понял?! Вот, видишь, какая бумажка красивая? Итак. Что было в том конверте, который ты передал Татьяне?

Бармен с грохотом поставил на стойку запотелый стакан с коктейлем:

– Ваш коктейль. С вас шестьдесят рублей.

Черединский положил на прилавок русскую сотню.

– Сдачи не надо. Удивляюсь я тебе, – сказал он, буравя бармена взглядом, – чего ты не хочешь заработать-то?

– Знаете, гражданин, не надо ко мне приставать. Выпили – ну, и пожалуйста. И еще можете выпить. А меня нечего от работы отвлекать.

– От ра-бо-ты… – насмешливо протянул Черединский. – Можно подумать! Работничек! – Его вывела из себя непрошибаемость бармена, голос сорвался на визгливый фальцет.

– Валите отсюда, гражданин, а то я сейчас милицию вызову.

– Ты! – вскипел Эрнест Максимович. – Мал еще так наглеть! Молоко на губах не обсохло! Попляшешь ты у меня! Торгинспекцию на тебя натравлю! ОБЭП! Ну, будешь говорить, щенок?!

– Знаешь, что я тебе скажу, батя, – тихо и раздельно проговорил бармен, – шел бы ты на фуй мелкими шагами, – и выбросил на стойку сдачу: три грязные десятки и кучку мелочи.

– Ты у меня, щенок, об этом еще пожалеешь. Я тебе обещаю.

Черединский скрупулезно забрал всю, до копейки, сдачу. Затем, прямо у стойки выкинув соломинку, двумя глотками выпил коктейль и вышел из бара, громко хлопнув дверью.

От ярости у него аж в глазах мутилось. «Надо было этой прыщавой мерзости оплеуху засветить», – подумал Эрнест Максимович. Но оплеуха, как ни крути, никакой проблемы не решала, да и добиваться своего Черединский привык не кулаками, а куда более действенными в современном мире методами: интригами, наушничеством, клеветой.

Еще не успев остыть после разговора с барменом – этим, в прямом и переносном смысле, прыщом, – он вытащил из кармана сотовый телефон.

Слава богу, высокопоставленных друзей у него в городе хватало, и позвонить каждому из них Эрнест Максимович мог в любое время дня и ночи.

– Алло, Заурбек Цуцаевич? Здравствуй, дорогой!

Черединский звонил первому заместителю начальника областного ГУВД полковнику Шамаеву. После сегодняшней встречи, после разговора с барменом, он уже практически не сомневался: Садовникова влипла в грязную историю. Она, очевидно, чего-то боится. Да Эрнест Максимович был уверен, что она что-то натворила: в одиночку или вместе с придурком Леней. И долг Черединского, как свидетеля, коллеги и гражданина, сигнализировать обо всем происходящем в органы. Тем более что там есть друзья, всегда готовые Эрнеста Максимовича выслушать.

Вот и сейчас полковник Шамаев приветствовал его весьма радушно.

– Давай, Зуарбек, с тобой сегодня вместе поужинаем? – предложил Черединский. – Я тебе хочу одну историю рассказать, очень интересную.

Полковник Шамаев не стал чиниться, и они условились о встрече ровно в восемь.

Черединский удовлетворенно потер руки.

Он еще покажет всяким там Садовниковым, кто у них в офисе хозяин. Да и в городе – тоже.

За трое суток до описываемых событий. Леня

В воскресенье ранним вечером Леня Шангин не спеша ехал по улицам Кострова. Он избегал магистралей, выбирал переулки, где сроду не торчали гаишники. Его можно было понять. Ведь он только что избежал смерти. Чудом оторвался от погони. Впервые в жизни в него стреляли. Впервые в жизни он убегал от вооруженных людей и знал: если его догонят, пощады ждать не придется.

Леня отдавал себе отчет в том, что опасность до сих пор не отступила. Она просто отодвинулась – на время. Из прямой и непосредственной стала таинственной, многоликой, поджидающей за каждым углом.

Эти люди его в покое не оставят.

У него есть убойный компромат на них. Одновременно и его страховка, и бомба. Запись, которую он сделал случайно, – очень взрывоопасная вещь. Она могла покончить со многими, очень многими людьми здесь, в Кострове. А может быть, и еще где-то.

Но эта же самая бомба могла, образно говоря, разорваться у Лени в руках. Она способна убить или покалечить его самого.

От камеры с кассетой Лене надобно было избавиться. И как можно скорей.

И он знал только одного человека в городе, кому мог безраздельно доверять.

Леня остановился на тихой улочке, вошел в будку телефона-автомата. Мобильник свой он выбросил по дороге в Костров, когда оторвался от погони, и правильно сделал. Он прекрасно знал, что сотовый телефон легко превращается в маячок, который великолепнейшим образом засекают спецслужбы.

У Леонида, слава богу, оказалась с собой местная телефон-карта. Он вставил ее в прорезь автомата и набрал номер, который помнил наизусть, но по которому еще ни разу не звонил: домашний телефон Давида Кобишвили.

Телефон не отвечал. Тянулись тоскливые длинные гудки.

«Ну, конечно, дома его нет. Сейчас все нормальные люди на левом берегу, на пляже, на худой конец, в супермаркетах или киношках кондиционированным воздухом дышат.

Леонид набрал сотовый Кобишвили. Телефон был включен, гудки проходили, но никто так и не ответил. Выслушав двенадцать гудков, Леня нажал на «отбой».

Вот это уже было очень странно. Насколько он знал, Давид никогда не выключал свой мобильник, даже когда спал или возился с девчонками. «Может, он торчит на работе?»

Леня набрал третий и последний номер. А здесь сработал автоответчик: «Вы позвонили в компанию «Потенциал». В настоящий момент в офисе никого нет, но ваш звонок очень важен для…»

Недослушав, Леня бросил трубку.

«Надо ехать на квартиру к Давиду», – подумал он. А что ему еще остается делать? Камера с пленкой, лежащая на соседнем сиденье, не оставляла ему выбора. Это и в самом деле была бомба, от которой как можно скорее следовало избавиться.

Кобишвили жил на окраине города, на Коммунистическом проспекте. Там, среди хрущоб-пятиэтажек, недавно выстроили самый высокий в городе дом: двадцать четыре этажа. Кирпичный, с зеркалами в лифтах и подземной парковкой. В народе его называли «Членом правительства» – из-за того, что здесь проживали многие местные бонзы.

Давид, преуспевающий бизнесмен, близкий к местным властным структурам, тоже поселился здесь. Его квартира находилась не в пентхаусе, но весьма близко к нему: на двадцать третьем этаже. Леня не сомневался, что по деньгам Кобишвили мог бы позволить себе и пентхаус, однако он решил не слишком светиться. Апартаменты на двадцать четвертом этаже принадлежали местному парфюмерному королю Глебу Захаровичу Пастухову. Впрочем, тот там и не жил почти, обретался в своем загородном имении.

«Будем надеяться, что Давид сейчас все-таки дома, а звонок просто не услышал, – подумал Леня, выходя из будки. – Может, залез, по случаю жары, в ванну и слушает любимого Моцарта. Лежит намыленный – и кайфует». Леня представил себе голого Давида, всего с ног до головы покрытого черной шерстью, и фыркнул.

«Бог знает, о чем только не думаешь, когда ты в смертельной опасности и рядом с тобой на сиденье лежит настоящая бомба».

Леня безо всяких приключений доехал до жилища Давида. Дом возвышался над округой, подавляя близлежащие постройки, и наверняка вызывал у их обитателей дикую социальную зависть.

Леонид не стал заезжать на принадлежащую обитателям дома подземную парковку. Совсем ни к чему ему сейчас светиться перед видеокамерами наружного наблюдения. Он запарковался во дворе соседней пятиэтажки. По случаю жаркого воскресенья ни единой машины во дворе не оказалось, и даже старухи на лавках не сидели, только скучающая девчонка раскачивалась – скрип, скрип, скрип – в одиночку на качелях. Ей было лет восемь, и она смотрела на мир широко распахнутыми, удивленными глазами.

Совсем как та девчонка, которую эти мерзавцы только что на его глазах убили на берегу Танаиса. При воспоминании о недавно виденном Лене стало дурно. Картинка ясно встала перед глазами. Выстрел. Другой, третий. Падает мальчик. Следом валится на землю девочка. Судорога проходит по ее тельцу. Густая черная кровь вытекает в песок.

Леонид тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Сунул видеокамеру в полиэтиленовый пакет с эмблемой костровского универсама «Тихий Танаис». Взял барсетку, закрыл машину и зашагал в сторону «Члена правительства». Легкомысленную панамку от солнца надвинул глубже на глаза.

Дом охранялся консьержем и домофоном, но у Леонида, слава богу, имелись ключи от Давидовой квартиры. Он достал их из-за подкладки барсетки и открыл подъездную дверь, консьерж даже не повернул в его сторону голову – он уткнулся в телевизор, увлеченный очередным повтором сериала «Авантюристка».

Фирменный лифт, отделанный алюминием, плавно вознес Леню на двадцать третий этаж. На просторной площадке располагались четыре квартиры. Давидовская – с номером «88». Леонид подошел к ней, прислушался. Ни звука не доносилось из-за дверей. На всякий случай он позвонил. Вдруг он помешает Давидовым забавам с очередной девчонкой. Звонки далеко разнеслись в огромной квартире. И тишина. Ни звука, ни движения.

Тогда Леонид своим ключом отомкнул дверь. Отпер и сразу почувствовал, что здесь недавно произошло что-то неладное. Тяжелая тишина висела в квартире. Нехорошая тишина.

Он осторожно вошел в гостиную. Давид лежал на полу лицом вниз в луже крови. По виду – ему уже ничем нельзя было помочь. Жизни в его теле не осталось. Труп лежал в неестественной позе. Рука нелепо вывернута.

Рядом на журнальном столике красовались бутылка настоящей «Хванчкары», тарелки с сулугуни и лавашом и два бокала.

Леонид подошел к телу Давида. Стараясь не наступить в кровь, растекшуюся по полу, взял друга за руку.

Пульс не прощупывался, но рука еще теплая. Леня был далеко не судмедэкспертом, но понял, что убийство произошло совсем недавно – час или, может, два назад. Он осторожно отступил, затем достал платок и на всякий случай протер руку Давида в том месте, где ее касался. Кажется, с кожи тоже можно снять отпечатки пальцев.

Вдруг на журнальном столике зазвонил телефон. Леонид аж подпрыгнул на месте. Трубку он, естественно, брать не стал. В полной тишине отгремело звонков десять.

Телефонный звонок навел Леню на мысль. Он осторожно взял со стола мобильник. Да, это она, кобишвиливская «Моторола». Леня быстро просмотрел последние звонки, поступившие на сотовый. Самый последний, прозвучавший только что, оказался неопознан. Далее шел Ленин звонок из автомата получасовой давности – номер также не определился. А потом… Потом все звонки оказались стерты. Леня просмотрел архив SMS-сообщений. Тоже пусто. Значит, человек, с которым Давид мирно выпивал и который затем его убил, перед уходом из квартиры удалил из аппарата Кобишвили данные о звонках и «эсэмэсках». Наверное, потому что там, среди прочих, сохранился номер телефона убийцы или сообщение от него.

Леня тем же платком стер с мобильника Давида свои отпечатки пальцев. Подошел к висевшему на стене стационарному телефону. Автоответчик оказался отключен, а на дисплее красовалась цифра ноль. Значит, архив городского телефона также стерт.

И в этот момент до Лени донесся сильно приглушенный пластиковыми окнами звук милицейской сирены.

Леонид осторожно подошел к окну. Костров под ним расстилался во всю свою ширь: кварталы многоэтажек поблизости, пузатый кафедральный собор в центре, сверкающий Танаис, усыпанные людьми пляжи левобережья. По прямому как стрела Коммунистическому проспекту текли немногочисленные автомобили. И по нему же несся, завывая, милицейский «козелок». Вот он все ближе, ближе. Сворачивает к кобишвиливскому дому.

Похоже, это неспроста. Лене пора уходить.

Он быстро оглядел комнату. Кажется, кроме мобильника и руки мертвого, он ничего больше не касался. Леня подошел к выходу из квартиры, платком стер отпечатки с ручки входной двери. Затем осторожно отомкнул замок. «Прости меня, Давид, и прощай», – сказал он мысленно. Выглянул в коридор. Никого. Соседские двери расположены так, что в их «глазки» не разглядишь вход в квартиру Кобишвили. Не было бы только здесь скрытых камер видеонаблюдения, мысленно взмолился Леня.

Он выскользнул из двери, прикрыл ее, запер на ключ. Вытер платком наружную рукоятку. В коридоре завывания милицейской сирены, доносившиеся с улицы, оказались гораздо слышней. По тому, что звук прекратился, Леня понял, что ментовская машина остановилась. Окно в холле оказалось по случаю жары распахнуто во всю ширь.

Леня очень осторожно, стараясь остаться незамеченным, выглянул из окна. Он увидел, как двое ментов с автоматами на плечах вбегают в подъезд высотного дома.

Леня отпрянул от окна, отбежал от него. Указатели свидетельствовали, что один лифт находится на двадцатом этаже, другой – на первом. Леня не хотел привлекать к себе внимание ментов. Не стоит вызывать лифт с того этажа, где произошло убийство.

Шангин подбежал к двери, ведущей на черную лестницу, распахнул ее плечом и помчался по ступенькам вниз. Он услышал, как далеко внизу поехал первый лифт.

Пробежав единым махом шесть пролетов, Леонид решил выскочить на площадку двадцатого этажа – того, где находился второй лифт. Дверь, ведущая с черной лестницы в лифтовой холл, оказалась заперта. Леня ударил в нее плечом – никакого толка. Тогда он снова бросился по лестнице вниз. Дверь на девятнадцатом была открыта. Шангин выбежал в холл. Он тяжело дышал.

Указатель первого лифта светился. В нем, очевидно, поднимались менты, вооруженные «калашами». Одиннадцатый этаж, двенадцатый, тринадцатый… Номера этажей на табло менялись быстро, слишком быстро.

Леня нажал на кнопку вызова. О радость, вызов принял второй лифт, стоявший на двадцатом этаже, – поехал вниз, к Лене. А табло информировало, как скользит вверх первый лифт с милиционерами на борту: уже семнадцатый этаж…

Второй лифт остановился перед Леней. Начали раскрываться его двери. Первый лифт, как показало табло, в этот момент проезжал тот же, девятнадцатый этаж. Слава богу, не остановился, проскочил мимо.

Леня залетел во второй лифт и нажал самую нижнюю кнопку, где красовался «ноль». Там, насколько знал Леня, располагалась автостоянка. Скоростной лифт ухнул вниз. «Будем надеяться, – подумал Шангин, – что менты не оставили на стоянке засаду».

Лифт остановился на нулевом этаже. Леня осторожно выглянул в прохладную полутемную пустоту автостоянки. Ни души. Машин мало. Воскресенье, вечер – все в разъездах.

Леня глянул на табло. Счет этажей на первом лифте застыл на цифре «двадцать три». Так и есть, менты явились по душу Давида. Или по его, Ленину, душу. Но откуда они узнали? Кто им сообщил об убийстве? Может быть, сработала сигнализация, когда Леня входил в квартиру? Да нет, глупости. Никакой охранной сигнализации у Кобишвили не было, иначе бы Леня знал об этом. Тогда кто навел сюда, на квартиру Давида, ментов? Тот, кто убил Давида? А кто, спрашивается, его убил?

Потом, потом. Леня потом попытается ответить на все вопросы. Сейчас не до того. Ему надо бежать. Спасаться.

Он попытается разобраться во всем после.

Глубже надвинув на глаза панаму, Леня выскочил через выезд для автомобилей. Парковка никем не охранялась. И засады милиционеры здесь не оставили. Повезло. Спасибо ментовскому непрофессионализму – он уже второй раз за сегодняшний день выручал Леню.

Сделав длинный крюк, проходными дворами пятиэтажек Шангин подошел к своему автомобилю. Как бы то ни было, от камеры с пленкой ему следует избавиться поскорей.

Трое суток спустя.

Среда, вечер. Москва

Через три дня после Лениного побега из Кострова в одном могучем ведомстве в центре Москвы полковник Ибрагимов взялся навести о нем справки.

Ибрагимов не забыл просьбу, с которой обратился к нему вчера вечером его старый сослуживец Ходасевич, но текучки оказалось много, и до пустяковой справки руки дошли только к вечеру среды.

С компьютера в своем кабинете в «доме два» Ибрагимов запросил «картотеку». Архив службы недавно был компьютеризирован, но многие сотрудники называли его по старой памяти «картотекой».

Ибрагимов не знал в точности, сколько личных дел содержится в ней: эти данные были засекречены для всех, кроме высших руководителей службы. Но полковник не сомневался, что раньше, в советские времена, их были миллионы. По заведенному порядку дело заводилось на каждого гражданина, который разрабатывался комитетом: и на тех, кто вербовался спецслужбой в качестве сотрудников, и на тех, кто, напротив, представлял (или мог представлять) угрозу для режима.

Нынче времена бумажных технологий прошли. Старые дела, закрытые по разным причинам, переводить в электронный вид не стали. Одновременно, ввиду начала реформ, оттока кадров и всяческих перестроений, значительно уменьшилось и само количество личных дел. Теперь в памяти суперкомпьютера службы хранились уже не миллионы, а всего лишь десятки, ну, или, возможно, сотни тысяч папок.

Ибрагимов задал в локальном поисковом сервере фамилию и имя: Леонид Шангин. Если молодой человек ни разу не попадал в поле зрения чекистов, запрос придет с ответом: «Не найдено», чего в принципе и ожидал Ибрагимов. Однако спустя полминуты компьютер выплюнул плашку: «По вашему запросу обнаружен объект», а затем следующую: «Введите код вашего допуска». К личным делам персон, хранящимся в «картотеке», был допущен лишь высший состав службы – сотрудники, начиная с заместителей командиров отделов и выше. Полковник ввел в компьютер свой личный пароль, состоявший из неудобочитаемого сочетания двенадцати символов – русских, латинских букв, цифр и служебных знаков.

«Доступ открыт», – сообщил в ответ компьютер.

Дело Леонида Шангина начиналось с фотографии. Снимок официального образца являл молодого человека лет двадцати с открытым, располагающим лицом. Вид у юноши был довольно-таки раздолбайский: одет в майку, в ухе сережка. Ибрагимов таких не любил.

Вслед за фотографией открылась «объективка»: ШАНГИН Леонид Иванович, 1978 г р., русский, проживает по адресу: г. Москва, ул. Декабристов, дом… квартира… Родители – отец Шангин Иван Филиппович, кандидат технических наук, доцент МИФИ; мать – Шангина (Борисова) Инна Петровна, бухгалтер в ООО «Техперспектива-два». Не женат, проживает с родителями.

«Объективка» была составлена в мае 1998 года, и в ту пору гражданин Леонид Шангин являлся студентом четвертого курса Академии народного хозяйства.

На сем коротенькая «объективка» на Шангина исчерпывалась, и далее в деле следовал документ за номером два. Это был рапорт агента под кодовым именем ЧЕРТЕЖНИК. Он сообщал в своем рапорте, что гр-н Шангин в ходе обучения в академии проявил исключительные способности: коэффициент умственного развития превышает сто пятьдесят, контактен, остроумен, обладает быстрой реакцией. Отличную учебу сочетает с занятиями в студенческой самодеятельности. Увлекается восточными единоборствами. В контактах с криминальной средой, а также с экстремистскими или асоциальными элементами не замечен. Наркотиков не употребляет. Исходя из вышеизложенного агент делал вывод о возможности дальнейшей разработки Шангина. При этом, правда, автор рапорта оговаривался, что разработке Шангина может помешать его эмоциональная нестабильность, неразборчивость в сексуальных связях и пристрастие к спиртным напиткам.

Ибрагимов посмотрел на дату. Рапорт Чертежника был составлен в то же время, что и «объективка»: в мае девяносто восьмого года.

Документом номер три в деле Шангина значился рапорт вербовщика, скрытого под псевдонимом МИНСКИЙ. Он был длиннее, чем два предыдущих документа. Как понял Ибрагимов, Минский явно знал свое дело и, похоже, был при этом изрядным занудой. Он подробно расписывал обстоятельства всех трех своих встреч с объектом, а также то, под каким прикрытием он выступал во время этих контактов (друг Чертежника, владелец компьютерной фирмы). Сообщал и о том, какие темы в беседах с Шангиным обсуждались, какие его личностные качества прокачивались и как тот реагировал в ходе исследования на те или иные ситуации.

Ибрагимов быстро, наискосок проглядел странички рапорта: слишком много прочел он в своей жизни подобных документов, слишком похожи они были один на другой. Внимание, память, ригидность, эмоциональная стабильность, умение переносить боль и преодолевать препятствия – ничего не подозревающего новичка, интересного спецслужбам, подвергали втайне от него самого разнообразнейшим испытаниям. Причем опытный вербовщик устраивал дело таким образом, что объект даже заподозрить не мог, что его «прокачивают».

Ибрагимов знал, что обычно в среднем на каждые четыре-пять человек, втайне испытанных вербовщиком, приходится лишь один, удовлетворивший его требованиям и получавший предложение работать на спецслужбу. Остальные, как правило, даже не подозревали, что ими интересовались могущественные чекисты.

В данном случае Шангин, похоже, ничего не узнал, потому что вывод офицера под псевдонимом Минский оказался для него неутешительным. «Несмотря на высокие умственные и физические кондиции объекта, – писал вербовщик в резюмирующей части своего рапорта, – эмоциональная нестабильность Шангина, его тяга к «красивой жизни», позерство, а также алкогольные эксцессы НЕ ПОЗВОЛЯЮТ сделать вывод о возможности его привлечения к дальнейшей работе – в любом качестве».

Рапорт Минского со столь суровой оценкой «объекта» датировался семнадцатым ноября девяносто восьмого года, а двадцатого ноября на рапорте вербовщика была начертана резолюция старшего офицера: «Бесперспективен. Разработку прекратить. Дело – в архив». Таким образом, не успев начаться, карьера Шангина в качестве секретного сотрудника была закончена. Правда, существовала еще одна возможность, но ее Ибрагимов отмел как чрезвычайно маловероятную – тем паче, что более ни единого документа в деле Шангина не содержалось.

Ибрагимов закрыл компьютерную папку. Итак, теперь он с чистой совестью может позвонить Ходасевичу. Шангин проверен, и он не является ни сотрудником комитета, ни представителем криминалитета, экстремистских или радикальных групп.

Однако не успел Ибрагимов набрать номер, как полковник Ходасевич вышел на связь сам. Звонил Валерий Петрович по открытой сети, и голос его звучал безмятежно.

Слишком безмятежно, отметил про себя Ибрагимов. Вполне возможно, что сия преувеличенная расслабленность – равно как и обращение по имени – являлась признаком того, что Валерию Петровичу срочно необходима помощь товарища и куратора.

– Олежек, твой старый друг тебя травмирует. Я из Кострова звоню.

– Привет, толстяк, – поддержал неформальный тон Ибрагимов. – Как тебе там отдыхается?

– Великолепно. Гуляю по городу, купаюсь, смотрю кино.

Ходасевич подтвердил опасения Ибрагимова: что-то у него там, в Кострове, происходило неладное. Об этом свидетельствовало кодовое слово «великолепно», равно как и упоминание о «купании» – насколько Ибрагимов знал Ходасевича, тот никаких водных процедур, кроме как в собственной ванне, не терпел.

И в данном контексте фраза Валерия Петровича о том, что тот «смотрит кино», заслуживала особенного внимания. Ибрагимов понял это и спросил:

– Что же ты такого там посмотрел?

– Боевичок один занятный.

– Наш или голливудский?

– Наш, наш. Отечественный.

– А про что?

– Ты кино про конвой Пи-Кью-семнадцать смотрел?

– Нет, но о чем фильм, представляю.

– Вот и этот примерно про то же.

В фильме «Тайна конвоя PQ-17» речь шла о судьбе каравана с оружием, которое союзники доставляли по ленд-лизу в воюющую Советскую Россию. Таким образом, не сказав открытым текстом ни слова, Ходасевич дал понять Ибрагимову, что он, видимо, заполучил в Кострове какие-то факты о нелегальной торговле оружием. Причем фраза Валерия Петровича о конвое, похоже, несла двойную смысловую нагрузку. Вполне вероятно, он имел в виду, что доставка оружия идет по реке или морю.

При этом для тех, кто, возможно, слушал разговор двух чекистов – неважно, прослушивало ли комитетское начальство, костровские мафиози или бравые парни с расположенных в Турции баз радиоэлектронной разведки АНБ (Ибрагимов полагал, что охотников могло найтись немало), – их разговор представлял собой невинный мужицкий треп. И, ради бога, никаких «кодовых слов», автоматически включающих записывающие машины. Никакого там «оружия», «взрывчатки» или «нелегалов».

– А кто в фильме-то играет? – продолжил разрабатывать «киношную тему» Ибрагимов. – Наши актеры?

– Наши, наши, хорошие ребята. И пара приглашенных звезд – кажется, откуда-то с Востока.

Новая информация: раз Ходасевич употребил формулировку «наши ребята» – значит, в дело, похоже, замешаны сотрудники правоохранительных органов. Будем надеяться, что не из комитета, а только из милиции. А слова Валерия Петровича про приглашенных звезд с Востока означали, что оружейная торговля, скорей всего, идет в интересах арабских, чеченских или других исламистских террористов.

– Что, рекомендуешь и мне это кино посмотреть? – поинтересовался Ибрагимов.

– От всей души рекомендую.

– Как картина называется – может, вспомнишь?

– Да не ищи, не трудись, я тебе копию перешлю.

– С оказией?

– Да нет, зачем с оказией. Да и некому к тебе ехать. По Интернету пошлю. Лента небольшая, я хочу поскорей с тобой ее обсудить – очень уж занимательное кино.

– Тогда, может, попозже созвонимся? Когда я фильм посмотрю?

– Нет, созваниваться не надо, лучше лично встретиться, поговорить.

Из категоричной последней фразы Ибрагимов понял: дела у Ходасевича там, в Кострове, обстоят серьезно и он нуждается в срочной помощи. Интересно, Валерия Петровича опять втянула в историю его падчерица?

– Как там девочка твоя себя чувствует? – поинтересовался Ибрагимов.

– Спасибо, хорошо, она все время со мной.

– С тобой?

– Ну да. Ни на шаг не отходит.

«Значит, – догадался полковник Ибрагимов, – Татьяна, скорей всего, находится в опасности. Как и сам Валерий Петрович».

– Передай ей, – промолвил Ибрагимов, – что про ее приятеля мне ничего узнать не удалось, – это означало, что какой бы то ни было серьезной информацией на Шангина Ибрагимов не располагает.

– Понял тебя, старина.

– Значит, мне к тебе подъехать? – продолжал полковник из Центра. – Не возражаешь?

– Буду ждать с нетерпением.

– А детишек с собой можно прихватить? Как там погодка?

Под «детишками» Ибрагимов с Ходасевичем давным-давно условились подразумевать оперативную бригаду сотрудников комитета.

– Погодка, как я тебе уже говорил, великолепная, – Валерий Петрович словом «великолепная» подтвердил всю серьезность ибрагимовских опасений. – И захватить с собой детишек будет очень правильно.

Значит, сделал вывод Ибрагимов, Ходасевич там, в Кострове, один не справляется, местной «управе» не доверяет и обращаться туда не хочет, поэтому ему срочно нужна помощь – всей мощью, которой обладает Центр.

– Тогда, значит, до завтра? – попрощался Ибрагимов.

– Да. Хорошо б, чтобы ты успел, пока погодка не испортилась. А фильм, о котором я говорил, прямо сейчас тебе подошлю.

Глава 11

23 июня, среда, вечер

Пригород Кострова, Таня

Когда Татьяна поинтересовалась у отчима, чем они займутся завтра, тот легкомысленно отозвался:

– Будет день – будет и пища.

– Ну а все-таки? – не отставала падчерица. – Ведь надо что-то с пленкой делать? И Леньку разыскивать?

Разговор происходил в глубинах сада ГЗ – на той самой поляне, выглядевшей почти как лесная, где они сегодня днем разговаривали о делах уже дважды.

– Послушай меня, Таня. Не нужно нам с тобой больше ничего делать. Ни Леню разыскивать, ни пленкой заниматься. Запись все равно уже больше никого здесь, в Кострове, не заинтересует.

– Почему?

– Да просто потому, что она перестала быть уникальной. И стала, как выражаются твои друзья журналисты, достоянием компетентных органов. Вот эти органы ею сейчас и займутся.

– А мы?

– А мы будем отдыхать. Все, что могли, мы с тобой уже сделали. Теперь спокойно можем почивать на лаврах. Хотя бы одну ночь.

…Сегодня вечером, после того как Таня с Ходасевичем посмотрели на берегу Танаиса жуткую пленку, отчим первым делом избавился от нее, схоронив в кустах, а затем отошел к заросшему ивами берегу и принялся названивать со своего мобильника в Москву. Судя по доносившимся до Татьяны обрывкам преувеличенно бодрых реплик, Валерий Петрович разговаривал с кем-то о сложившейся в Кострове ситуации. Возможно, докладывал о происходящем в Центр. Отговорив, он подошел к Тане и, взяв ее за локоть, сказал:

– Мне срочно нужен выход в Интернет.

– Могу предложить как базу мою квартиру.

– Ни в коем случае.

– Мою работу?

– Тем более.

– Дом Глеба Захаровича?

– Исключено.

– Какой ты, Валерочка, привередливый! Может, тебя устроит интернет-кафе?

– Пожалуй. Только мне нужно такое, где не просят документов и не задают лишних вопросов.

– Могу найти, – кивнула Таня.

– И где администраторы не просматривают исходящий трафик.

– Валерочка, – округлила глаза Татьяна, – я своим ушам не верю: ты знаешь, что такое трафик?!

– В общих чертах, – кивнул Ходасевич. – Это, грубо говоря, поток информации, перекачиваемой с компьютера в Интернет. Но ты бы лучше не ехидничала, а выполняла указание. Времени у нас с тобой зверски мало.

– Слушаюсь, товарищ полковник. Готова привести тебя в самую жуткую дыру. Но, как ты понимаешь, за любопытство тамошних сисадминов я никакой ответственности не несу.

…Еще через двадцать минут они сидели за столиком в душном подвале интернет-кафе с жутковатым названием «КОМ@», и Ходасевич, следуя подсказкам Татьяны, переправлял на личный электронный адрес полковника Ибрагимова вложенный файл – в него было записано полученное от Леонида «кино».

Передача прошла успешно, Ибрагимов коротким письмом подтвердил получение, и уж только тогда Валерий Петрович, видимо, расслабился. Черты лица его обмякли. Он выдохнул воздух, словно кит на мелководье: «Ф-уф!» и произнес:

– Ну вот и все, Танюшка. Теперь можем ехать домой.

– Ты имеешь в виду к Глебу Захаровичу? – усмехнулась Татьяна.

– Ну да, перекантуемся пока ночку у него, а потом можно будет и по своим домам разъезжаться. Если Ибрагимов сработает как надо.

А в то же самое время в Москве полковник Ибрагимов, просмотрев файл, присланный Ходасевичем, понял, что дела обстоят – серьезней некуда и действовать надо решительно и оперативно. Он сразу же позвонил первому зампреду службы и попросил незамедлительно его принять по чрезвычайно важному и срочному вопросу. Тот буркнул: «Приходи через пятнадцать минут».

За оставшиеся до встречи четверть часа Ибрагимов объявил по своему отделу тревогу, приказав всем офицерам, подчиненным ему, немедленно прибыть в его распоряжение. Он к тому же сильно подозревал, что, как только зампред комитета узнает о происходящем, он немедленно поставит под ружье всех сотрудников управления. И еще Ибрагимов самолично позвонил в Костровское речное пароходство, к которому был приписан теплоход класса река – море «Нахичевань». Ему ответил заспанный диспетчер. Полковник представился и спросил, кем зафрахтован теплоход, каким идет курсом и каковы его фактические координаты на данный час. Спустя пару минут ему ответили, что судно «Нахичевань» зафрахтовано костровской компанией «Минал» и в настоящий момент идет в порт Хумус, столицу непризнанной Абхазии, с грузом минеральных удобрений. Последний раз капитан выходил на связь с диспетчером прошедшим вечером в двадцать ноль-ноль Москвы. В то время «Нахичевань» подходила по Азовскому морю к Керченскому проливу.

– Где теплоход находится в данный момент, вы знаете? – перебил его Ибрагимов.

В телефоне жалобно пообещали выйти на связь с капитаном «Нахичевани» и через десять минут доложить, что происходит.

– Ни в коем случае! – закричал Ибрагимов. – Не нужно ни с кем связываться! Никаких вопросов не задавайте им! На судне что, нет прибора GPRS?

– Есть, – пролепетали в трубке.

– Вы можете снять с него данные, не ставя в известность экипаж?

– Можно попробовать.

– Вы уж попробуйте.

Через десять минут Ибрагимов позвонил снова, и ему сообщили, что судно в данный момент находится в Черном море в точке с координатами сорок четыре градуса пять минут северной широты и тридцать восемь градусов пятьдесят пять минут восточной долготы. Ибрагимов подошел к висевшей на стене карте России и нашел искомую точку. Она располагалась в Черном море километрах в ста пятидесяти восточнее Керченского пролива и километрах в двадцати от российского берега.

И Ибрагимов отправился докладывать первому зампреду о ситуации с пленкой, «Нахичеванью» и полковником Ходасевичем.

Через полчаса он вышел из кабинета начальника ошеломленный. Он не только получил неожиданный карт-бланш на любые, самые активные действия – Ибрагимову была обещана любая помощь людьми, техникой и ресурсами. Вдобавок зампред сам сообщил ему несколько новых фактов, о которых Ибрагимов даже представления не имел и которые вкупе с пленкой, присланной Ходасевичем, создавали впечатляющую картину операции, разворачивающейся вокруг Кострова.

За сутки до описываемых событий.

Воронеж. Леня

– Я, пожалуй, здесь выйду, – сказал Леня шоферу «восьмерки», седовласому отставнику, который благополучно домчал его почти до самого центра Воронежа. Он позвонил по телефону-автомату Татьяне в Костров, а потом вернулся к машине, открыл пассажирскую дверцу и взял с переднего сиденья барсетку, которую оставлял водиле в залог. Достал портмоне, отсчитал четыре тысячи, потом добавил еще три:

– Это вам на бензин и за приятную компанию.

Седой водитель расплылся в улыбке:

– Спасибо.

– Вы не подскажете, где здесь, в Воронеже, железнодорожный вокзал?

– А ты иди все прямо. На третьем или на четвертом светофоре. Тебе что, на вокзал надо? Садись, подвезу.

– Нет, спасибо, я хочу пешком пройтись.

– Садись, чего уж! Домчу я тебя. Где двести километров – там и еще два.

– Да нет, не стоит.

И тут кто-то со стороны улицы изо всех сил пихнул Леню в бок, да так, что тот влетел прямо на переднее сиденье автомобиля.

– Садиться надо, когда тебе предлагают! – прошипел кто-то позади него.

На заднее сиденье плюхнулись несколько человек. Леня начал поворачиваться в их сторону. Седой водила при этом завел мотор и резко сорвался с места, и Шангин не успел даже толком рассмотреть своих похитителей и понять, что происходит, как один из них набросил сзади на его горло удавку. Леня дернулся, пытаясь освободиться, однако шею захлестнула тугая бечева и стала, сжимать, сжимать, сжимать! Попытки подсунуть под нее руку или добраться до сидевших сзади бандитов оказались тщетными. Водитель закрыл тонированные стекла, «восьмерка» неслась по улицам Воронежа, и никто в транспортном потоке не видел, что происходит внутри ее. Леня стал задыхаться, в глазах его потемнело, потом будто бы вспыхнул ослепительный свет, а затем все окончательно померкло.

Сутки спустя, в среду вечером, Татьяна, совершенно успокоенная отчимом, вышла на террасу роскошного особняка Глеба Захаровича. Валерий Петрович уже лег в отведенной ему комнате на втором этаже, ГЗ удалился в свой кабинет поработать над документами, и Таня предвкушала, как она, в блаженном одиночестве, выкурит первую за этот сумасшедший день (и последнюю) сигарету.

Сад, словно профсоюзный санаторий, освещался рядами фонарей на высоких ножках. Деревья и кустарники отбрасывали причудливые тени на тщательно постриженную траву. От Танаиса тянуло сыростью. Меланхолично стрекотали цикады.

Не успела Таня раскурить сигарету, как на террасе появился Глеб Захарович. Одет он был в домашнее, однако все вещи на нем выглядели дорого и элегантно: кремового цвета льняные брюки, рубашка в тон, сандалии крокодиловой кожи на босу ногу. Такой ухоженный, словно с глянцевой картинки. С ума сойти, он даже, кажется, за ногтями на ногах следит: педикюр делает.

– Закончили свою трудовую вахту? – светски спросила Татьяна.

– Нет, – усмехнулся Глеб Захарович, опускаясь в соседнее кресло. – Просто небольшой перерыв.

Таня автоматически взглянула на часы: время – начало двенадцатого. Так она и поверила, что в глухой ночи можно работать! Никакой мозг, даже ее собственный, светлый, ближе к полуночи уже не соображает. Так что, похоже, врет ей миллионер. Прикидывается, будто он не богач-бездельник, а честный трудяга.

– И над чем же вы сейчас работаете? – не без иронии поинтересовалась она.

– Бизнес, – пожал плечами Глеб Захарович.

– Ну, это не ответ, – хмыкнула Таня.

– Завтра французы приезжают, – спокойно пояснил миллионер. – Будем соглашение о намерениях подписывать. А я до сих пор не определился, что конкретно могу им предложить.

– Будто ваш отдел маркетинга все заранее не просчитал, – усмехнулась Татьяна.

Она была крайне недовольна. Тем, что Глеб Захарович нарушил ее долгожданное уединение с не менее долгожданной сигареткой. Тем, что выглядит он, несмотря на поздний час, словно иллюстрация к статье о здоровом образе жизни в «FHM» (сама же Таня, себе-то уж можно признаться, так устала, что сейчас только для фотосессии в «Крестьянке» и годилась). Ну, а главное, что ее возмущало, – в присутствии Пастухова она теряла контроль над собой: «Чего, интересно, я к нему цепляюсь? Придираюсь? Спорю? Подкалываю?»

– Давайте не будем в такое время говорить о делах, – миролюбиво предложил Пастухов.

– И о чем же нам с вами тогда разговаривать? – с вызовом поинтересовалась она.

«Ну вот опять: чего, спрашивается, я петушусь?!»

– О том, например, что я впервые встречаю такую девушку, как вы, – серьезно ответствовал Глеб Захарович.

– Да? И чем же я вам так глянулась? – иронически спросила Татьяна.

Ждала, признаться, потока привычных комплиментов. О том, что она – необычайное и редкое сочетание ума с красотой. Плюс драгоценнейший теннисный талант. Но миллионер опять ее удивил, ответил неожиданно:

– Вы разбираетесь в людях.

Встретил недоумевающий Танин взгляд и пояснил:

– И я очень рад, что в сложной ситуации вы позвонили именно мне.

– Да ладно, какая там сложная ситуация? – усмехнулась Татьяна. – Я просто ваш Костров рекламирую.

Теперь уж пришел черед Пастухова глядеть удивленно, и она, выдержав паузу, пояснила:

– Сами ж видите: ко мне отчим приехал. Меня повидать, с вашим городом познакомиться. Ну я и решила его впечатлить. Продемонстрировать, как лихо живут иные костровцы, – Таня пренебрежительно махнула рукой в сторону роскошного вида с веранды – на ухоженный сад и сонный Танаис.

– Валерию Петровичу здесь нравится? – заботливо поинтересовался Пастухов.

– О да. Он в экстазе, – фыркнула Садовникова.

– Тогда нужно будет ему экскурсию устроить, – заявил Глеб Захарович. – По нашим достопримечательностям.

– Нет уж. Хватит с нас ваших достопримечательностей, – отрезала Татьяна.

Признаться, она начала уставать – никогда не любила говорить одно, а думать при этом совсем другое. На работе уж, ничего не поделаешь, кривить душой приходилось. Но в свободное время – увольте.

И она выпалила:

– А вот я, Глеб Захарович, от вашего Кострова совсем не в восторге.

– Климат не нравится? – прищурился на нее миллионер.

– Нет. Люди, – отрубила она. Секунду подумала и неохотно прибавила: – Не все, конечно… Но отдельные гады тут просто редкостные.

– Говорите, кто вас обидел, – тут же потребовал Пастухов. И заверил: – Городские гады у меня все под контролем.

– Так уж и все? – хмыкнула Татьяна.

– Давайте проверим, – предложил Пастухов.

В конце концов, что она теряет?

– Комков. Знаете такого?

– Знаю, – поморщился Глеб Захарович. – Деятель из местного УВД. Редкостная, не буду врать, сволочь. Что прикажете с ним сделать?

– Голову ему оторвать, – тоном королевы повелела Татьяна.

– Будет исполнено, – спокойно кивнул Пастухов.

– Вообще-то, это просто цитата. Из «Мастера и Маргариты», – на всякий случай сообщила Садовникова.

– Нет уж, Татьяна Валерьевна, задний ход давать поздно, – покачал головой миллионер. – И приказ ваш обратной силы теперь не имеет.

– На самом деле, что ли, оторвете? – усмехнулась Таня. (Она еле удерживалась, чтобы не попросить Пастухова – чтоб вместе с головой Комкову оторвали кое-что еще.)

– Разумеется, – подтвердил миллионер.

Глаза его улыбались и смотрели, что особенно обидно, снисходительно. По-отечески.

– Крепкий же вы орешек, – пробормотала Татьяна. И пообещала: – Но я вас все равно раскушу.

– И не надейтесь, – надменно усмехнулся Пастухов. А дальше и вовсе выдал – феминистки бы растерзали: – Женский мозг тут не справится.

Вот это наглость! Или, что скорее, он намеренно ее дразнит? Выводит из равновесия? Ну, в таком случае, нужно вывести из равновесия его самого.

– А сколько у вас, Глеб Захарович, было жен? – елейным тоном поинтересовалась Татьяна.

Милое дело для любых переговоров – резко сменить тему. Но Пастухов, ясное дело, переговорщиком оказался опытным. И не смутился совершенно. Спокойно, даже равнодушно ответил:

– Одна.

Странно.

– И где она сейчас?

– В Австралии живет.

– Да?.. – Таня задумалась, как бы ловчей сформулировать следующий вопрос – под насмешливым взглядом миллионера сделать это было непросто. – Сбежала от вас, что ли?

– Сбежала, – подтвердил Пастухов.

– Вы ее допекли, – констатировала Татьяна.

– Возможно, – не стал спорить миллионер. – Но она сказала, что просто влюбилась. – Он презрительно усмехнулся: – В какого-то австралийского фермера. И я их любви мешать, разумеется, не стал.

– Благородно, – оценила Садовникова.

– Так что я, Танечка, человек свободный и вольный. И с полным правом могу просить вас…

Татьяна обратилась в слух.

Вдруг Глеб Захарович прервался на полуслове и нахмурился, вслушиваясь в полутьму за каменной балюстрадой. Тане тоже показалось, что со стороны въездных ворот донеслась пара странных хлопков. А через секунду она увидела, как в полутьме сада, скупо освещенного редкими фонарями, прямо по направлению к ним движутся четыре черные фигуры. Они приближались очень быстро, едва ли не бегом. Лица людей были скрыты под масками, в руках – пистолеты.

– Какого черта? – пробормотал Глеб Захарович и по-хозяйски прикрикнул на них: – Что вы здесь делаете? Что происходит?

Однако ответа он не дождался. Вместо него пистолет одного из черномасочников плюнул огнем раз, другой, и Татьяна с изумлением и ужасом увидела, как миллионер схватился за плечо и стал медленно оседать на пол. А люди в черном, бесшумно и неотвратимо, словно в кошмаре, приблизились к самой балюстраде. Татьяна только и успела, что отчаянно крикнуть: «Валера!!» – но в этот момент двое нападавших уже оказались на террасе рядом с нею. Она попыталась бежать, но первый сбил ее с ног подсечкой. Татьяна растянулась на каменном полу, а сверху на нее навалился мужик, обхватил горло сгибом локтя, стал заламывать назад руку. Таня не могла даже крикнуть, только хрипела. Бандиту пришел на помощь еще один. Он схватил другую ее руку, и в тот же момент Татьяна почувствовала, как ее резко укололи в предплечье чем-то острым. И через секунду она ощутила, словно засыпая с открытыми глазами: мышцы расслабились, захват мужчины стал казаться не таким жестким, а каменная плитка пола перед глазами вдруг надвинулась настолько близко, что она смогла различить даже декоративные трещинки. А еще через секунду Таня потеряла сознание.

Сознание возвращалось к ней в окружении тяжелых снов. Тане снилось, что вроде бы она стоит перед Глебом Захаровичем, готовясь представить ему какую-то новую концепцию, но дело происходит не в офисе, а у него в особняке, на террасе, и хозяин в одном парчовом халате возлежит на оттоманке. А в следующий момент вдруг обнаруживается, что она совершенно голая, и Глеб Захарович начинает над ней обидно хохотать, закидывая назад голову, причем из носа у него при этом струится кровь.

– Что с вами, Глеб Захарович? – гневно и холодно произносит она. Но во сне надменный тон ей не удается, и она понимает, что ее тирада звучит скорее жалобно, а потом вдруг оказывается, что произнесла ее вслух, и Таня открывает глаза, когда в воздухе еще висят эти слова. И чей-то – но совсем не Глеба Захаровича – голос откликается на слабое Танино бормотание:

– Она очнулась, кажись.

Ему вторит другой:

– Любовничка своего зовет, – и коротко всхохатывает.

И тут Татьяна обнаруживает себя сидящей в высоком кресле. Обе руки ее накрепко привязаны к подлокотникам, ноги также связаны, и даже голова чем-то крепко прихвачена к высокому подголовнику – так, что она не может пошевелить ею. От того, что она связана, – а может, из-за тяжелого искусственного сна, – тело кажется чужим, затекшим. Тане представляется, что после того, как на нее напали, прошло совсем немного времени – может, час, может, два, – однако не исключено, что она ошибается. Голова ее после наркоза будто бы набита ватой.

Где она? Что с ней? Слава богу, комната освещена лишь чем-то неярким, вроде настольной лампы, потому что от света у Тани ломит глаза. Наверное, это тоже последствия наркоза. В ее ограниченном поле зрения находится завешенное плотной портьерой окно, сервант с разнокалиберными рюмками и угол круглого обеденного стола (на нем лежат какие-то предметы, но какие в точности, не разглядеть, потому что они прикрыты старой газетой). Судя по обстановке, она находится не в тюрьме, не в казенном доме, а где-то на частной квартире. Непонятно почему, но данное обстоятельство наполняет ее оптимизмом. Наверное, потому, что из тюрьмы выбраться практически нереально, а из квартиры еще возможен побег.

Хотя как сказать… Это зависит от того, кто и зачем ее похитил. Она не видит своих похитителей, но они находятся здесь же, в комнате, за ее спиной. Странно, но она не чувствует перед ними страха. Она вообще сейчас с трудом способна и мыслить, и чувствовать.

И тут в поле ее зрения вплывает мужчина. Таня не сомневается: это один из тех, кто ее похитил. Он уже без маски, и, хотя этот человек одет в черные водолазку и джинсы, а не в белую рубашечку и наглаженные брючки, как в прошлый раз, Таня без труда узнает его. Это опер капитан Комков, так грубо допрашивавший ее в райотделе и запечатленный на пленке Леонида. Таня почему-то даже не удивляется, увидев его. Кажется, она и не ждала ничего другого. Или ее одурманенная наркозом голова разучилась удивляться.

– Да, открыла глазки наша красавица, – язвительно констатирует Комков, вглядевшись в ее лицо.

В поле зрения Татьяны входит второй собеседник. Его лицо тоже кажется ей знакомым. Где она его видела? Ведь они явно ни разу не встречались, разве что мельком… Мельком… Ах ну да, именно мельком… Но где?.. И через секунду, во многом благодаря тому, что второй одет в черную рубашку и джинсы, она вспоминает, где его видела. Кассета. Пленка. Человек в черном. Пистолет в вытянутой руке. Это именно он стрелял в детишек.

– Ну что, приступим к оперативным мероприятиям? – хмыкает убийца, вглядываясь в лицо Тани. Голос его звучит буднично и почти дружелюбно. И вообще он выглядел бы даже симпатичным, когда бы не бледный, мучнистый цвет лица и стеклянные, ничего не выражающие глаза.

И не знание того факта, что три дня назад он хладнокровно убил двоих детей.

– Давай приступим, – соглашается с товарищем опер Комков. Он вытягивает откуда-то из-за спины Татьяны стул и садится на него верхом. Его тело оказывается совсем рядом с ней. Она чувствует, как от опера припахивает несвежим: ношеной одеждой, водочным перегаром, застарелым потом. Странным образом этот запах помогает ей отчасти стряхнуть с себя морок наркоза.

Мужчина в черном уходит в этот момент за ее спину. Наверное, это ментовская тактика, чтобы Таня чувствовала себя неуютно и в любой момент ждала удара сзади.

– Итак, гражданка Садовникова, – буднично начинает Комков, – в настоящий момент вы являетесь задержанной по делу гражданина Шангина, обвиняемого в трех убийствах. Мы с коллегой вынуждены допросить вас…

– Покажите ордер, – выдавливает Таня: не потому, что она такая смелая, а потому, что чувствует после наркоза полное ко всему безразличие.

– Я говорю, что вы задержаны, а не арестованы, – досадливо роняет Комков, – а чтоб задержать гражданина, никакого ордера не требуется.

– Вы меня похитили, – упрямо говорит Таня.

– Ты, Садовникова, задержана, – терпеливо поправляет Комков, сбиваясь на более ему привычное «ты».

– А почему я нахожусь на частной квартире? – упорствует Татьяна.

– А ты что, коза, в ментовку захотела? – ощеривается Комков. – В подвалы «большого дома»?.. В общем, слушай давай сюда. И не перебивай. У нас с коллегой к тебе есть пара вопросов. И ты ответишь на них. Даже если не захочешь отвечать – все равно ответишь. Рано или поздно. Здесь, в этом кресле, и не такие, как ты, начинали говорить. Мужики вот с такими кулачищами, бандиты-отморозки звали тут маму, плакали кровавыми слезьми и норовили нам ноги целовать. А знаешь, Садовникова, почему они мамочку звали и плакали? А?! – повысил он голос.

Она промолчала, только глаза отвела, и тогда Комков ответил себе сам:

– А случалось это, Татьяна Валерьевна, потому, что мы с моим коллегой делали им больно. Очень больно. Мы, с этим вот товарищем, – кивок за ее спину, – умеем делать больно. Хорошо умеем.

– И любим это делать, – хрипло хохотнул невидимый убийца.

– Так что, если ты хочешь, Садовникова, выйти отсюда живой и невредимой, – продолжал глумиться Комков, – советуем тебе сразу и откровенно все рассказать. А ежели ты все-таки собираешься упорствовать, прошу обратить внимание на наш богатый ассортимент подручных средств.

И Комков жестом фокусника сорвал со стола газету. Под ней лежали разнообразные инструменты: скальпель, ланцет, кусачки. Рядом притаились резиновый жгут и большой шприц без иглы, уже наполненный какой-то белесой жидкостью. И тут же помещался автомобильный аккумулятор, на клеммы которого были нацеплены провода-«крокодилы». Красный и черный провод свернуты, контакты – в опасной близости друг от друга.

– Ну, киска? – хохотнул Комков. – Будем говорить?

– Ну, допустим, будем, – сказала хрипло Таня. Она не партизанка, не Зоя Космодемьянская. Она упорствовать не станет, все им расскажет.

Только… Ну, положим, она расскажет. Только вот что потом?

– Ну, допустим, – продолжила она, – я вам все расскажу, что знаю. И даже то, чего не знаю. А что дальше? Вы меня убьете?

– Ну, зачем нам тебя убивать? – Комков произнес такие сладкие для нее слова, но она не поверила в них, потому что чувствовалось: он и сам в них не слишком верит. – Отпустим мы тебя, Танюха, с богом домой, к твоему любимому отчиму. И валите вы вместе с ним в свою Москву.

– А гарантии?

– Какие, на хрен, тебе гарантии? Ты че, не поняла: мы не даем никаких гарантиев. Мы тебе – вопросы задаем, ты на них отвечаешь. Такие вот у нас здесь гарантии. На все сто процентов.

Таня вдруг отчетливо поняла, что спасти ее может только чудо. Или великолепная игра, для которой ей понадобятся вся ее воля, терпение и вдохновение. И сразу же голова стала ясной, словно и не было совсем никакого наркоза. И она перестала бояться. Вообще. Она приготовилась дать подонкам бой.

Они, конечно, сильные. Их – двое мужчин, а она – одна и, как говорится, без оружия. Но мозги у нее – и в этом Таня не сомневалась даже сейчас, будучи совершенно беспомощной и связанной, – работают лучше, чем у обоих выродков, вместе взятых. А уж хитрости ей тем более не занимать.

– Что вас интересует? – спросила она.

– Вопрос номер раз. Ты получила кассету от Шангина?

– А вопрос номер два будет?

– Естественно.

– Задавайте, сразу. И я на все вопросы отвечу.

Комков хмыкнул. Он, при молчаливой поддержке напарника, чувствовал себя хозяином положения.

– Вопрос номер два. Где кассета находится сейчас? И кто еще, кроме тебя, ее видел?

Из-за Таниной спины выдвинулся второй бандит. Или милиционер? Или, что верней всего, бандит-милиционер?

Он встал рядом с Комковым, начал напряженно всматриваться в Танино лицо.

– Знаете, мальчики, – снисходительно проговорила она (откуда только силы у нее взялись для этой снисходительности?), – а ведь вам надо сматываться. Обоим. И как можно скорее.

– Чего? – Комков угрожающе придвинулся к ней еще ближе, однако в его глазах промелькнула тень испуга.

– Дело в том, мальчики, – продолжала Татьяна, даже сама удивляясь наглости своего тона, – что вы оба очень хорошо получились на той кассете. Лица ваши – и твое, и твое! – там прекрасно видны. И то, чем вы заняты – тоже. Как вы оружие на теплоход грузите. А главное, как детей убиваете. Двоих детей – мальчика и девочку.

Мужчины непроизвольно переглянулись.

– Пока эту кассету видела я одна, – сказала Татьяна. Тут она вступала на скользкую дорожку блефа. – Я да еще мой отчим. Пока только двое. Но если вы меня не отпустите, мой отчим – он, между прочим, полковник ФСБ, если вы не знаете, передаст кассету на Лубянку. И в Управление собственной безопасности МВД – тоже. И вам, юноши, обоим хана петровна придет.

– Отчим твой уже никуда ничего не передаст, – ухмыльнулся Комков.

Татьяна на секунду запнулась: он, что – тоже блефует, как и она? Или нет? Или… Возможно, напав на особняк ГЗ, застрелив хозяина, они захватили и Валерочку тоже? Или даже убили его?

– Значит, кассету передаст в ФСБ другой человек, – быстро нашлась Таня, хотя реплика Комкова наполнила ее страхом: «Что они сделали с Валерочкой?!»

– На Глеба Захаровича намекаешь, любовничка своего? – хмыкнул Комков. – Так ведь ему тоже кирдык пришел, как и толстяку твоему.

– Да ведь она врет, – вдруг убежденно сказал второй, который все это время напряженно всматривался Тане в зрачки.

– Врет, – согласился Комков.

– Почему вы решили?! – закричала Татьяна.

– А вот сейчас мы проверим, – ухмыльнулся Комков.

– Угу, – поддержал его убийца.

Он взял со стола тянущийся от аккумулятора электрод с черным проводом. Комков схватил второй – с красным. В том, как четко оба они действовали, чувствовалась слаженность, которая достигается годами упорных совместных тренировок. Левой рукой Комков, не глядя, ухватил шприц с мутной жидкостью. Прыснул из него Тане сначала на левое запястье, потом на правое.

– Солевой раствор, – буднично пояснил он. – Повышает электропроводность.

Когда вода попала Тане на руки, она от неожиданности дернулась, и второй мотнул в ее сторону головой: «Боится!» – и обидно рассмеялся.

– Три, четыре, – скомандовал Комков, и они разом приложили к мокрым Таниным рукам по электроду.

Всю ее пронзила дикая боль. Тело свело судорогой. Шея выгнулась. Кажется, она закричала. Потом боль вдруг отступила, и Таня сквозь красный туман увидела ухмыляющуюся рожу Комкова.

– В следующий раз я один электрод тебе в рот засуну, – деловито сообщил он, – а второй… Ну, сама знаешь, куда. – Его коллега по пыточному цеху довольно загоготал. – Ну, будешь еще морочить нам мозги, мочалка?

– Я… я… говорю… правду…

– Кто еще, кроме тебя и отчима, видел ту кассету?

– Слушайте меня, мальчики, внимательно… – выдохнула она. Уверенности у Тани поубавилось, голос слегка подрагивал. – Вам надо бежать. Обоим. Срочно. И если вы меня отпустите, мой отчим поможет вам. Он сделает вам липовые документы. Он даже перебросит вас через границу. Только отпустите меня. Он многое может и все для вас сделает!

Комков с убийцей переглянулись, а потом он вперился ей прямо в зрачки.

– Почему это нам надо бежать? – холодно спросил он.

– Да потому что мы уже передали кассету! – выкрикнула Таня. – В Москву, в Центр передали!

И она заплакала от унижения и обиды на себя, оттого что так легко и быстро выдала свою «военную тайну».

Комков выразительно посмотрел на второго и покачал головой:

– Не врет.

– Да, вот сейчас похоже на правду, – деловито откликнулся убийца в черном.

И тут у кого-то из них запиликал мобильный телефон. Комков вытащил из кармана трубку:

– Я слушаю.

На противоположной стороне линии кто-то его о чем-то спрашивал. Дело касалось Тани, она была уверена, но непонятно, кто звонил, и непонятно, о чем шла речь, потому что Комков односложно и однообразно отвечал в мобильник: «Да… Да… Да… Да». А потом вдруг сказал:

– Сейчас я дам ей трубочку, – и вытянул руку, подставив телефон к уху Татьяны. И тут она услышала в трубке задыхающийся от волнения голос отчима:

– Танечка, дорогая, как ты?

Двумя часами ранее Валерий Петрович в отведенной ему комнате в особняке ГЗ услышал два хлопка, донесшихся снизу, с террасы. Через секунду до него долетел отчаянный Танин крик: «Валера!!» Но он только и успел, что подняться с кровати и схватить в качестве оружия тяжелую мраморную пепельницу. И в тот же миг запертая на английский замок дверь с треском распахнулась от удара ногой, и в комнату влетел человек в черном с пистолетом на изготовку. Ходасевич, готовый к нападению, опустил пепельницу точно на его висок, тот ахнул и стал оседать, но второй, вбежавший вслед за ним, коротким ударом в солнечное сплетение заставил Валерия Петровича согнуться и, пока полковник, задыхаясь, бесполезно ловил ртом воздух, уколол его чем-то в бедро. И сразу в глазах Ходасевича комната начала расплываться, полетела кувырком, а затем стены надвинулись на него, и полковник потерял сознание.

…Очнулся он в машине. Его куда-то везли. Автомобиль был без окон, с жесткой лавкой вдоль железной стены. Руки Валерия Петровича были скованы за спиной наручниками. Когда он попытался приподняться, оказалось, что они крепятся за что-то внутри машины, потому что встать на ноги ему не удалось. В автомобиле было полутемно, только какие-то отблески попадали внутрь из оконца, находящегося под самой крышей фургона. Машина шла с хорошей скоростью и по довольно-таки приличной дороге, потому что почти не трясло.

В автомобиле, на лавке напротив, находился еще один человек. Ходасевич в полутьме видел лишь его силуэт, но в неверном свете, иногда падающем из оконца, он смог заметить, что тот немолод, сед, но он не его товарищ по несчастью, еще один похищенный и заключенный, а скорее человек, чувствующий себя хозяином положения.

– Валерий Петрович, если я не ошибаюсь, – звучным голосом проговорил сидящий напротив.

– Кто… вы?.. – прохрипел полковник. После наркоза язык плохо слушался его, и очень хотелось пить. Отчего-то вспомнилась ситуация сорокалетней давности, когда его, курсанта разведшколы, почти так же захватили врасплох и куда-то увезли в фургоне – предмет назывался «Методы контрдопроса». Но тогда все курсанты, и Ходасевич в том числе, знали, что, хотя все будет выглядеть по-настоящему: и жесткость следователей, и, возможно, пытки, и боль, – но он по-прежнему останется среди своих. И его не запытают до смерти, и не убьют, хотя в разведшколе, конечно, ходили легенды (негласно, но тщательно подогреваемые преподавателями), что однажды допрашиваемые увлеклись и забили одного курсанта до смерти. Но все же, все же, все же…

Вот теперь все происходило всерьез. И он оказался среди чужих. Впервые в жизни. Причем – ирония судьбы! – не на территории вероятного противника: в Америке или в стране НАТО, а у себя, в России. Но это, кажется, только усугубляло ситуацию. И еще – по сравнению с четверокурсником краснознаменного института он сейчас почти на сорок лет старше и перенес микроинсульт, и потому закончиться все могло очень печально.

– Неважно, кто я, но в данной ситуации я играю против вас, – с долей галантности ответствовал собеседник. Строй его речи выдавал человека образованного. – Давайте, Валерий Петрович, не будем терять времени, у нас его с вами мало, и сразу поговорим по делу. Я знаю, что вы, с помощью вашей падчерицы, нашли ту самую кассету. И я не сомневаюсь, что вы ее, конечно же, посмотрели.

Ходасевич молчал, однако немолодой мужчина, казалось, совершенно не нуждался в подтверждении собственной правоты. Речь его лилась размеренно и плавно.

– Сразу оговорюсь: меня совершенно не интересуют те лица, что изображены на кассете, а также их дальнейшая судьба. Все эти Самкины, Комковы и иже с ними. Бог им судья. Выйдут они сухими из воды – ну и ладно. Нет – никто не заплачет. Они – между нами, товарищ полковник, говоря – отработанный пар. Они меня не волнуют.

Мужчина сделал решительный отметающий жест, выдающий в нем, как привиделось полковнику, человека восточных кровей.

– Но меня интересует другое, а именно: судьба судна «Нахичевань», а также груза, который оно перевозит. Я гарантировал его сохранность до момента доставки потребителю, и я за него отвечаю.

– Что… за… груз? – с трудом, через паузы, выдавил из себя Ходасевич. Язык по-прежнему плохо слушался – видать, подлецы, напавшие на него, маленько переборщили с наркозом.

– Это вас не должно волновать, – повторил мужчина свой широкий отстраняющий жест. – Коротко говоря, я гарантировал, что груз в целости и сохранности дойдет до порта назначения, а затем и до грузополучателя. Однако, зная вашу, полковник, пытливую гэбистскую натуру, я предполагаю, что вы уже успели сообщить в Центр обо всем. И про груз, и про пароход. Я прав?

– Понятия не имею, о чем вы говорите, – прохрипел полковник. «Отрицай все, даже очевидное, и тяни время», – вот два первых правила успешного противостояния допросу.

– Значит, я прав, – кивнул мужчина в полутьме автофургона. – Значит, я в вас, полковник, не ошибся, и вы, как положено старому служаке, верному гэбистскому псу, обо всем уже доложили в свой проклятый Центр. Впрочем, данное предположение мы окончательно проверим чуть позже… А пока у меня к вам, господин полковник, деловое предложение. Как видите, вы в данный момент ограничены в свободе. Можете считать, что вы – наш заложник. Одновременно, имею честь вам сообщить: в другом месте в заложниках находится человек, которого вы, как говорят, любите больше, чем любили бы собственную дочь, – ваша падчерица Татьяна.

Полковник никак не выдал себя, но внутренне похолодел: значит, он оказался прав в своих самых черных опасениях, и они захватили Татьяну тоже.

– Итак, суть моего предложения заключается в следующем, – продолжал собеседник в темноте машины, которая мчалась неведомо куда. – Сейчас, – он глянул на часы со светящимися стрелками, – половина второго ночи. Вышеупомянутый пароход должен стать под выгрузку в порту назначения завтра, то есть уже, конечно, сегодня утром. А вечером наступающего дня груз должен достичь адресата. И вот мои условия. В тот самый момент, когда мне позвонят и доложат, что с грузом все в порядке и его получили те, кому он предназначался, вы, полковник, окажетесь на свободе. И вы, и ваша падчерица Татьяна. Поэтому, если вы уже довели до сведения ваших друзей в Москве информацию о теплоходе «Нахичевань», трубите отбой. Отзывайте своих чекистских овчаров, иначе вам не жить. В самом прямом смысле этого слова. Вы умрете. И вы лично, и – что для вас, думаю, важнее – ваша Татьяна. Больше того, смею вас заверить: погибнет она в мучениях. В страшных мучениях. Ей будет очень больно, полковник.

– Почему я должен вам верить?

– Верить чему? Что я вас отпущу? А что вам еще остается, кроме как верить мне? У вас и выхода-то другого нет. Но могу вас заверить: я честный человек и всегда выполняю взятые на себя обязательства.

– Да? Отпустите? Я ведь буду вам мстить. А если НЕ отпустите – вам будут мстить мои коллеги.

– Это меня мало волнует, товарищ Ходасевич. Могу открыть вам маленькую тайну: сегодня к вечеру меня уже не будет в этой стране. И дотянуться до меня, даже с вашими чекистскими связями, будет ох как нелегко.

– Ничего, мы и до Троцкого с Бандерой дотягивались. И до Яндарбиева.

– Вы, кажется, мне угрожаете, – хохотнул собеседник. – А зря. Не то у вас сейчас положение, гражданин полковник, чтобы угрожать. Совсем не то.

– Откуда мне знать, что вы не блефуете? И Татьяна действительно находится у вас? И вы ее не… – Ходасевич слегка замешкался перед последним, страшным словом, – не убили?

«Торгуйся, – еще одно правило успешной контригры на допросе. Даже если у тебя нет ни единого козыря, все равно торгуйся».

– Вы сейчас в этом убедитесь.

И собеседник забарабанил в железную перегородку, отделяющую кузов фургона от кабины водителя:

– Стой!

Когда машина резко затормозила, Ходасевич, лишенный опоры, кулем завалился на лавку.

Собеседник вытащил из кармана мобильный телефон, набрал номер:

– Комков, ты?

Слышимость оказалась настолько хорошей, что Валерий Петрович услышал, как на другом конце линии откликнулись: «Да». Кое-как, упираясь скованными за спиной руками в стену, он переменил унизительную лежачую позу, уселся прямо, а собеседник во мраке кузова продолжал свой телефонный диалог:

– Вы допросили красотку?

– Да.

– Рассказала она по поводу деятелей из Москвы?

Опять утвердительный ответ.

– Значит, как мы думали: толстяк поганый настучал на нас в свой Центр?

И снова из трубки эхом откликнулись: «Да».

– Ну-ка, дай твоей красотке трубочку. С ней тут поговорить хотят.

И мужчина приставил телефон к уху Ходасевича. Тот сразу узнал трубку, и в нем искрой блеснула надежда: это был его личный мобильник. А значит, товарищи из Центра, заинтересованные в судьбе полковника, смогут без труда отследить его местонахождение. А его судьбой Центр должен заинтересоваться, в этом Валерий Петрович был уверен. Пытаясь сохранять хладнокровие, Ходасевич проговорил в трубку, но голос, зараза, предательски сорвался:

– Танечка, дорогая, как ты?!

– Плохо.

Это был первый случай в жизни, чтобы Татьяна ответила «плохо» на банальный вопрос о самочувствии. Всегда, что бы ни происходило, из уст Тани отчим слышал лишь: «хорошо!», «fine!» или «лучше всех!» И сразу стало ясно, что сейчас дела у падчерицы и вправду обстоят прескверно.

– Где ты находишься? – спросил полковник.

– Понятия не имею.

– Как с тобой обращаются?

– По-разному.

– Передай этим скотам, – закричал Валера в трубку (от безжизненного тона Татьяны он сам стал не свой и больше не мог сдерживать себя), – передай бандитам, передай им лично от меня, полковника ФСБ, что, если они тебя тронут хоть пальцем, я лично до них доберусь! И вот тогда они пожалеют, что на свет родились!

– Передам, – равнодушно откликнулась Таня. – А ты-то сам где?

Ходасевич не стал от нее ничего скрывать. Сейчас совсем не время миндальничать.

– Я… Знаешь ли, Танюшка, эти стервецы меня тоже захватили. Но ты не волнуйся, я все сделаю, как они скажут. Я все их требования выполню. И тогда они нас отпустят. И меня, и тебя. Обязательно отпустят. Самое позднее, сегодня к вечеру. Я тебе обещаю. Потерпи, моя родная. Все будет хорошо.

– Хотелось бы, – полуравнодушно откликнулась Татьяна.

Тут тюремщик Ходасевича нажал на «отбой».

– Я вижу вы все поняли, полковник, – сказал он. – И про себя, и про Татьяну свою. Все правильно поняли. А теперь самое время позвонить в Центр и дать отбой операции с теплоходом. Будете звонить?

– Буду.

– Какой номер набрать?

– Двести двадцать четыре – ноль пять – ноль семь.

Валерий Петрович решил звонить Ибрагимову прямо на службу. Все равно он сейчас, скорей всего, в своем кабинете, готовит операцию – если только уже не вылетел со своими «детишками» в Костров. Но тогда его все равно отыщут телефонисты и соединят.

Похититель, набирая номер, предупредил Ходасевича:

– У вас, товарищ полковник, имеется одна попытка и ровно тридцать секунд времени. Через полминуты я нажимаю на «отбой».

Он поднес мобильник к уху полковника. Трубку взяли со второго гудка.

– Время пошло, – шепнул мужчина и демонстративно уставился на часы на своем запястье.

– Олежек, слушай меня внимательно и не перебивай, у меня очень мало времени, – проговорил Ходасевич, когда услышал в трубке «слушаю, Ибрагимов». – Надо немедленно остановить все действия по теплоходу «Нахичевань». Что б они там ни делали, что б ни везли, куда б ни шли – дай им разгрузиться и спокойно уйти. Я тебя очень прошу. Это вопрос жизни и смерти – и, к сожалению, не только моей. Как ты понял меня?

– Понял хорошо, – рассудительно откликнулся Ибрагимов, – ты просишь остановить операцию по «Нахичевани». А где ты сам?

– Я взят в заложники, равно как и моя Татьяна, – сухо доложил Ходасевич.

– Как твое здоровье? – озабоченно спросил Ибрагимов.

– Честно говоря, неважно.

И в этот момент седой похититель щелкнул на кнопку «отбой» на телефоне. Связь прервалась.

– Свидание окончено, – ухмыльнулся он. – Что ж, теперь вам, полковник, остается только молиться, чтобы ваши московские товарищи действительно поняли все, как надо.

«Очень хорошо, что я звонил со своего телефона по прямому на Лубянку. Значит, что ж это получается? Разговор наш с Ибрагимовым наверняка записан. Через минуту-другую они определят координаты точки, откуда прошел звонок. После этого Ибрагимову найти местонахождение моей трубки, а значит, и меня – всего лишь дело техники».

Похититель тем временем открыл заднюю дверь фургона. В кузов ворвалась ночная летняя прохлада. Судя по запахам и звукам – а пахло сыростью, и слышался плеск воды, и раздался гудок буксира, – их машина стояла на мосту. По всей видимости, то был один из мостов через Танаис. Фонари, горевшие через один, на секунду осветили лицо и фигуру похитителя, и Валерий Петрович окончательно убедился, что тот совсем не молод – ему не менее пятидесяти. Но при этом он суховат и крепок, и черты его лица и в самом деле выдают в нем человека восточных кровей.

И тут похититель размахнулся и швырнул мобильный телефон Ходасевича через перила в реку. Спустя довольно продолжительное время раздался короткий всплеск.

– Ну, вот и все, – удовлетворенно сказал мужчина, – не надо, полковник, надеяться, что вы умнее других. Теперь вас уж точно никто не найдет. Можете на это даже не рассчитывать.

Он закрыл створки дверей и коротко стукнул в кабину: «Поехали!»

Команду услышали, автомобиль тронулся и стал набирать ход.

Глава 12

Москва

24 июня, четверг, 1 час 50 минут ночи

Старлей принес полковнику Ибрагимову распечатку его последнего телефонного разговора с Ходасевичем.

– Откуда он звонил? – бросил Ибрагимов.

– Со своего мобильного телефона.

– А из какого места, засекли?

– Так точно. Из точки с координатами…

– К черту координаты! Где она находится?

– На окраине города Кострова. Как раз с середины реки. Видимо, с моста. Или с катера.

– А дальше?

– Что – дальше? – вылупил глаза старлей.

– Дальше – это значит: вы дальнейшие передвижения Ходасевича засекли? – Ибрагимова порой бесила инфантильная тупость поколения нынешних двадцатилетних. Все им приходилось разжевывать. – Куда после звонка поехал – или побежал, пошел – Ходасевич? То есть сигнал с его мобильника?

– Не могу знать, товарищ полковник. Ничего не смогли засечь! Непосредственно после звонка вам сигнал от телефона товарища Ходасевича исчез. Видимо, его SIM-карта разрушена. Последний сигнал с нее пришел из точки вашего с ним разговора.

«Хитрые мерзавцы, – подумал Ибрагимов о тех, кто захватил в Кострове его друга, – предусмотрительные. Похоже, после звонка телефон просто в речку выбросили».

– Вы что-то сказали, товарищ полковник?

– Нет, ступайте, занимайтесь своим делом.

После того как нынешним вечером Ибрагимов получил от Ходасевича видеозапись, сделанную Шангиным: погрузка на «Нахичевань», убийство детей, погоня за случайным свидетелем, – он вызвал на службу всех офицеров своего отдела. Двое из них сейчас работали над картинкой.

Один устанавливал личности тех людей, кого на берегу реки запечатлела камера Шангина. Второй пытался по косвенным признакам – внешний вид упаковки, форма ящиков и их количество – вычислить, какой именно груз перевозила «Нахичевань» и какое конкретно его количество находится на борту. Наконец, трое офицеров занимались разработкой сценариев по захвату судна.

А на мониторе в своем кабинете Ибрагимов мог наблюдать в режиме «прямой трансляции» саму «Нахичевань». На зеленоватом фоне спокойного моря темно-зеленый теплоход, величиной с сигаретную пачку, шел, вздымая белые буруны. Если увеличить разрешение, можно даже различить человека на баке. Он прогуливался по палубе в одном ритме, от кормы к носу и обратно. Похоже, то был часовой. Во всяком случае, при максимальном увеличении Ибрагимов мог разглядеть, что в руках у него – автомат.

Теплоход снимал инфракрасной оптикой российский разведывательный спутник «Аракс». Сигнал со спутника-шпиона поступал сначала на ретрансляционный спутник «Гейзер», а затем – в Центр космической разведки ГРУ в подмосковном Голицыно-два. Слава богу, удалось, при помощи первого замдиректора службы, оперативно договориться со «смежниками» о том, чтобы те перенацелили одну из камер спутника на теплоход; слава богу, «грушники» также согласились передавать «картинку» в режиме реального времени непосредственно в комитет. И, слава богу, на Черном море стояла хорошая безоблачная погода, поэтому Ибрагимов в своем кабинете на Лубянке мог хорошо видеть, как «Нахичевань» со скоростью примерно двенадцать узлов идет курсом на Хумус – столицу непризнанной самопровозглашенной республики Абхазия. По расчетам – если, конечно, теплоход не сменит курс и будет двигаться с той же скоростью, – он должен пришвартоваться в порту Хумуса примерно через четыре часа – около семи утра по московскому времени.

Ибрагимов взглянул на часы. Без трех минут два ночи. Ровно на два его вызвал к себе первый зам – он тоже, в условиях кризиса, не поехал сегодня домой и лично контролировал, как развивается ситуация. Ибрагимов поднялся из-за стола, взял с собой последние документы: распечатку разговора с Ходасевичем, снимок «Нахичевани» со спутника, отчет об идентификации лиц, занимавшихся погрузкой парохода, – вздохнул и отправился к генералу.

– Согласно плану «а», – докладывал Ибрагимов в высоком кабинете, – предусматривается захват «Нахичевани» в море. Расчетное время операции – шесть ноль-ноль. Три торпедных катера с морским спецназом уже вышли со своей базы под Новороссийском. Планируется катерами блокировать судно противника, задержать его и доставить в наш ближайший порт – скорее всего, в Туапсе. Плюсы данного сценария заключаются в ожидаемой скоротечности боестолкновения, удаленности зоны конфликта от гражданских лиц и других объектов. Как следствие прогнозируются минимальные расчетные потери с нашей стороны. Минусы плана состоят в том, что, во-первых, в условиях жесткого лимита времени «черные береты» могут просто не успеть развернуться к атаке; а во-вторых, преждевременным захватом груза мы делаем практически невозможным выход на тех лиц, кому он предназначался. Следовательно, будет невозможна и их дальнейшая разработка. У данного сценария имеется и еще один минус, о котором я доложу позднее.

Разговор о судьбе Ходасевича и Тани Ибрагимов решил отложить напоследок – как самый важный для него.

Первый зам слушал полковника, устало прикрыв глаза и посасывая мундштук незажженной трубки. Два года назад он бросил курить, болезненно располнел и стал не по делу раздражительным, однако при этом от пристрастия к игрушкам курильщика: трубке, зажигалке, спичкам – никак не мог избавиться.

– План «б», – продолжал Ибрагимов, – предусматривает следующее. Мы даем возможность теплоходу пришвартоваться в Хумусе. Начинаем силами нашей агентуры в Абхазии вести наблюдение за ходом его разгрузки – резидент уже оповещен и готов сверхсрочно мобилизовать всю агентурную сеть. Одновременно планируется высадить силовой десант с моря в окрестностях Хумуса – с тех же торпедных катеров. «Морские котики» совершают скрытный марш-бросок в сторону порта. Затем мы захватываем груз – в тот момент, когда он будет полностью разгружен и формально перейдет непосредственно в руки заказчиков. Расчетное время начала операции – десять ноль-ноль плюс-минус час. Достоинствами данного плана является возможность дальнейшей разработки не только отправителей, перевозчиков, но и получателей груза…

– Скорее всего, это будут пешки, «шестерки», – не размыкая век, прокомментировал генерал.

– Видимо, – согласился Ибрагимов, – но хоть какая-то зацепка лучше, чем вообще ничего. – Он подождал реплики-возражения генерала, но так как ее не последовало, продолжил: – Минусом плана «б» является силовой захват в условиях города, что увеличивает расчетные потери с нашей стороны и делает возможными потери среди мирного населения. Кроме того, в данном случае вряд ли нам удастся избежать нежелательной огласки. Ведь действовать придется на территории чужого государства – Абхазии.

– Абхазия не заграница, – буркнул генерал. – Будут вякать – закроем их торговцам границу с Россией. Пусть в море свои мандарины топят.

– Однако грузины считают самопровозглашенную республику своей территорией, – не согласился Ибрагимов, – поэтому, даже если промолчат абхазы, возможны дипломатические демарши со стороны официального Тбилиси.

– Переживем, – пренебрежительно махнул рукой генерал. – Что еще?

– Нами разработан также сценарий номер три. Согласно ему следует дать возможность «Нахичевани» без помех разгрузиться. И взять под плотное наблюдение получателей груза: наблюдение агентурное, усиленное аэро – и космической разведкой. Возможно, нам удастся также пометить груз радиозакладкой – один из наших нелегалов в Хумусе как раз работает в порту. Как вы верно заметили, скорее всего, получателями и дальнейшими перевозчиками груза будут «шестерки» – рядовые исполнители. Но они могут вывести нас на заказчиков – главарей. Я почти уверен, что из Хумуса груз пойдет непосредственно на север Абхазии, в горы. А затем его будут переправлять через границу в Чечню. Скорее всего, он предназначен чеченским боевикам, причем не рядовым, а видным фигурам, самой верхушке.

– Н-да, план хороший, – скептически проговорил генерал. – Только имеется множество разных «но». Боевики с грузом пойдут в Чечню тайными тропами. А по пути, в горах, наши агенты потеряют их. А погода будет нелетной, и облачность помешает разведке с воздуха… И еще тысячи причин, из-за которых вы потеряете груз.

– Все в жизни случается, – пожал плечами Ибрагимов, – но почему бы не надеяться на лучшее?

– А ты-то сам, полковник, – генерал наконец впрямую посмотрел на собеседника, и его взгляд оказался неожиданно острым, в упор, – ты-то какой вариант предпочитаешь?

– Я – третий, – без колебаний откликнулся Ибрагимов. – Плотное наблюдение с последующим захватом в тот момент, когда груз достигнет главных заказчиков в Чечне. Кроме того, появилось новое обстоятельство, которое заставляет оттягивать операцию на более поздний срок.

– Какое еще обстоятельство? – прищурился генерал.

– В городе Кострове сегодня ночью захвачены двое заложников. По всей видимости, их взяли те же люди, что отправляли груз из окрестностей города. Главное свое требование похитители уже озвучили: обеспечить беспрепятственное прохождение «Нахичевани», а потом и груза по территории Абхазии. В противном случае заложников казнят.

– Ты же знаешь, полковник: мы никогда не подчиняемся требованиям террористов.

– Проблема заключается в том, КТО является заложником.

– И кто же? Принц Уэльский?

– Нет, наш сотрудник. Полковник действующего резерва Ходасевич. А также его падчерица, Татьяна Садовникова. Вот стенограмма нашего с Ходасевичем последнего разговора, он состоялся полчаса назад, – и Ибрагимов протянул генералу листок с распечаткой.

– Ходасевич? – удивился генерал, проглядывая расшифровку телефонного диалога. – Валерий Петрович? А он-то каким боком в этой истории?

Ибрагимов не стал углубляться в детали: время дорого, и коротко ответствовал:

– Случайно.

– Ты же понимаешь, полковник, – генерал резко отшвырнул распечатку, – что мы не можем отменить операцию. Даже ради Ходасевича и какой-то там девчонки, его падчерицы.

– Но мы можем оттянуть ее во времени. Начать не через четыре часа, а, допустим, через двадцать четыре, когда груз уже будет в горах. А за это время попытаться спасти Ходасевича и его родственницу.

– Нет, Олег, – задумчиво покачал головой генерал. – Мы не можем себе этого позволить.

– Чего – «этого»? – куда резче, чем положено по субординации, возразил Ибрагимов. – Мы не можем позволить себе попытаться спасти нашего товарища?

– Не можем позволить себе идти на поводу у террористов, – резко парировал генерал. – И упустить груз. Вам ясно?.. Так что, полковник, я принимаю план «а».

Слова генерала прозвучали для Ибрагимова как гром среди ясного неба. Он почему-то был уверен, что ему все-таки удастся убедить начальника оттянуть операцию.

– Итак, – резюмировал генерал, – следует запустить план «а»: морской захват на подходе к порту Хумуса. Через три часа, – велел генерал, откидываясь в кресле и тем давая понять, что разговор окончен.

– Но почему?! – потрясенно смотрел в лицо генерала Ибрагимов.

– Потому что мы не имеем права рисковать. И, говоря высоким стилем, не имеем права на ошибку. Нельзя упускать груз, а чем дольше мы будем тянуть с операцией, тем больше шансов, что мы его упустим.

– Да?! И мы готовы ради этого отдать двух человек на заклание?! В том числе – нашего товарища?!

Ибрагимов давно таким тоном не говорил с начальством – да, можно сказать, за тридцать лет безупречной службы вообще ни разу не говорил. Потому, верно, и дослужился до полковника и командира отдела. Но ради Ходасевича он был готов на все – даже на отставку. Даже на увольнение с позором.

– Я сказал: морская операция, и немедленно, – генерал тоже повысил голос, – что вам непонятно, Ибрагимов?

– Непонятно, почему мы предаем нашего человека.

– Послушайте, Ибрагимов: вы в этом деле оказались случайно. Вы многих нюансов не знаете. И если вы не согласны с моим приказом – пишите рапорт, просите, чтоб я вас отстранил от этого дела. Я передам руководство операцией более компетентному человеку.

– Точнее, человеку, более лояльному лично к вам? – усмехнулся Ибрагимов. Он решил отстаивать Ходасевича до конца. Если уж друг не будет отстаивать своего друга перед лицом небытия, черной бездны, то на черта все мы вообще нужны на этом свете? – Значит, для нас теперь самое важное – успешно провести операцию? – задыхаясь от нахлынувшего гнева, прошептал Ибрагимов. – Поставить галочку, написать отчет? «Захвачено сто единиц огнестрельного оружия, предназначавшегося чеченским террористам». Или двести единиц. Или пятьсот. За это нам, может, орденок дадут. Или даже еще одну звездочку на погоны. А на людей, значит, нам теперь плевать? На нашего товарища – в том числе?

– Товарищ полковник, прекратите истерику! – свирепо бросил генерал. – От руководства операцией я вас отстраняю. Срочно введите в курс дела вашего заместителя, подполковника Жилина. Он, надеюсь, сейчас находится на службе?

– Так точно, находится! А мне – разрешите идти? Только прошу вас иметь в виду, товарищ генерал: я немедленно обращусь лично к директору службы и расскажу ему о ситуации. Немедленно! И к черту, что сейчас ночь. Я думаю, что за тридцать лет безупречной службы я заслужил такое право.

– Сидите, полковник! Дослушайте до конца! От операции с «Нахичеванью» вы отстраняетесь. Но я назначаю вас командовать операцией по освобождению заложников в городе Кострове – полковника Ходасевича и этой его родственницы. Раз уж вы так защищаете своего приятеля. Поэтому мобилизуйте группу «альфовцев» в любом, необходимом вам количестве, дуйте на аэродром и – срочно в Костров. Три часа у вас в запасе еще есть. А то и все четыре. Куча времени, если разобраться. Насчет самолета и спецназа я прикажу. А теперь – идите.

Ибрагимов вздохнул: «С паршивой овцы хоть шерсти клок», – и направился к двери. А генерал посмотрел ему вслед и тихо, но внятно сказал:

– Там, на «Нахичевани», перевозят не только огнестрельное оружие, полковник. Не только огнестрельное.

Город Костров. Таня

Татьяна представления не имела о том, сколько сейчас времени: глубокая ночь или, может, уже утро? В комнате не было часов, а окна наглухо зашторены. Последствия наркоза все еще сказывались, и иногда она соскальзывала в сон, как на салазках. Засыпала, успевала увидеть обрывок сна и снова возвращалась в действительность, которая оказывалась еще страшней, чем самый кошмарный сон.

Она находилась еще в более ущербном положении, чем раньше: связаны не только руки и ноги, но и предплечья и голова привязаны к креслу – бандюки-мильтоны после телефонного разговора с Валерой еще и залепили ей рот скотчем.

Но, слава богу, они оставили ее в покое. Узнали от нее все, что им надо, и больше не допрашивали.

В очередной раз Таня очнулась от звуков шагов и музыки. Убийца в черном мельтешил перед глазами, нервно вышагивая по комнате, а где-то за спиной опер Комков устроился смотреть телевизор. Трудно поверить, но его занимали музыкальные клипы. «Вэ-вэ-вэ, Ленинград, – ерничал где-то за пределами Таниного поля зрения Шнур, – вэ-вэ-вэ, точка-ру».

– Что, мы так и будем на эту мокрощелку любоваться? – вдруг спросил Комкова убийца в черном. Таня заметила: за последнее время он стал гораздо суетливее. Он то метался взад-вперед по комнате, то останавливался, потирал руки, барабанил по дребезжащему стеклу серванта.

«Да он же наркоман! – вдруг осенило Татьяну. – Типичные симптомы, что ломка начинается: непоседливость, суетливость, автоматические действия… Ну, допустим, наркоман, – спросила она себя, – и что это мне дает? Ничего не дает. Наоборот, делает все только хуже. Говорят, наркоманы – самые хладнокровные убийцы, потому что их ничего в жизни не интересует, кроме ширялова. А этому типу еще вдобавок и терять нечего. Двоих он уже угробил, причем детей».

– Что ты предлагаешь? – лениво откликнулся на слова напарника невидимый Тане Комков.

– А давай ее трахнем? – наркоман-убийца мотнул головой в сторону Татьяны.

– Тебе ж сказали: никакого насилия.

– А никто и не будет ее сильничать. Она нам сама даст.

Двое подонков разговаривали в присутствии Тани так, словно ее и нет в комнате, будто она вещь и ею можно пользоваться, как игрушкой.

– Не надо, – попытался отбояриться от предложения напарника Комков.

– А че, думаешь, кто-нить узнает? Думаешь, она расскажет кому? Да никому она уже больше ничего не расскажет!

– Неохота ее развязывать, – отнекивался Комков.

– А мы и не будем! Рот ей только раскроем, и…

– Слушай, пойди отдохни. Дозу прими.

– Что? – Наркоман остановился как вкопанный.

– Дозу, говорю, поди прими.

– Ты думаешь, уже можно? – Наркоман с надеждой глянул на напарника.

– Можно. Иди. Я за ней присмотрю.

Убийца в черном не заставил долго себя упрашивать, исчез из поля зрения Татьяны. «Надо что-то делать», – вдруг отчетливо поняла она. Непонятно почему, откуда-то пришло убеждение – никто ее не спасет: ни Валера, ни его сослуживцы. Ни, несмотря на все его деньги, Глеб Захарович. Тем более что ГЗ, скорей всего, сам серьезно ранен или даже убит. Татьяна хорошо помнила, как те, что напали на них в особняке, стреляли в него и он упал на террасе. Поэтому… Поэтому выбираться отсюда ей, пожалуй, придется самой. И рассчитывать только на саму себя.

И когда Таня осознала это и решила действовать, она застонала – замычала сквозь скотч, залепивший ей рот. Никакого эффекта. Слышно было, как на кухне чем-то грохочет наркоман. Она замычала сильней. Тогда в поле ее зрения возник опер Комков.

– Ну, чего тебе? – спросил он Таню даже добродушно.

Она, насколько могла, мотнула головой: освободи, мол, рот. Тот подошел, взялся за уголок скотча, резко дернул. Обожгла мгновенная боль. Татьяна рефлекторно вдохнула воздух, а потом прошептала:

– Спасибо.

– Не за что. Ну, чего тебе надо?

– Слушай, тебя ведь Володей зовут?

– Ну, Володя я. Владимир. А дальше что?

– Знаешь, Володя, я тут поняла… – Она выдержала тщательно выверенную паузу, затем тихо сказала, глядя в сторону: – Я перед тобой виновата. Я просто дура. Надо было мне ту кассету уничтожить, к богу в рай.

– Додумалась, поздравляю, – хмыкнул он.

– Но я не знала, что там заснято, а потом мой отчим приехал, просмотрел ее, и так все завертелось, что не остановить… Я не знала, – с искренним раскаянием произнесла она, – не знала, что так все обернется. Извини. Мне очень жаль, правда.

– Бог простит.

– А теперь и мне жизни не будет. Из Кострова придется уезжать. С работы наверняка уволят… Слушай, а давай…

Таня выдержала паузу, будто не решаясь произнести выстраданное, заветное. «Только б не переиграть. Но и не недоиграть. Только б он мне поверил. Ради того чтоб выжить, можно пойти на все. Или по крайней мере – на очень многое».

– Давай убежим вместе, – выдохнула наконец она. – Вместе с тобой. Вдвоем. А, Владимир?

– Вме-есте? – с ехидцей протянул Комков.

– Ну да! – горячо зашептала Таня. – Ты же умный человек, сам понимаешь: тебе сейчас надо уехать. Скрыться. Хотя б на время. Этот твой напарник, в черном, он ведь конченый человек. Он в детей стрелял. А ты, Володя, ты вообще ни при чем. Но тебя подставили. И сейчас, в данный момент подставляют. А потом из ментуры попрут, не отмоешься. А у меня тоже карьера кончена. Вот я и говорю: давай куда-нибудь вместе сбежим? Только ты и я. Без них без всех.

– Ну-ну. Пой, ласточка, пой, – насмешливо, однако уже чуть более доверчиво, чем раньше, проговорил оперативник.

– Я тебе честно скажу: ты меня сразу зацепил. Еще тогда, в милиции. Ты, Володя, необыкновенный человек. Я и злилась на тебя, и понимала – ты мне нравишься дико.

«Я не перебарщиваю? Кажется, нет. Ведь он же слушает, не перебивает. Да любой мужик всерьез принимает, когда ему девушка в любви объясняется. Когда «необыкновенным» его называет».

– Знаешь, – с придыханием продолжала она, – так мне надоели мужики-нытики. Хлюпики всякие. Слабаки. Столько их по жизни рядом шляется, ноет в уши. Фу, слизни! Ненавижу. А ты, ты, Владимир, то, что надо. Ты – сильный, решительный, волевой. Да с тобой любая баба как за каменной стеной. Ты ж только за дело злой, а по сути – такой классный!

«А он, кажется, поплыл. Слушает внимательно. Как там лесбиянка южноамериканка Патрисия говорила? Давным-давно – тогда, в Стамбуле, в турецких банях? Женщину соблазнить сложно, а мужика любая баба соблазнит… Только бы его напарник не появился – этот наркоман ужасный… Что он там делает? Укололся, поди? В кайфе?..»

– Надоело твое вранье, – помотал головой Комков, но отнюдь не убежденно.

– Это не вранье, Владимир. Совсем не вранье. Извини за признание – я знаю, так не принято, но… – она старательно разыгрывала смущение. – Я когда смотрю на тебя, у меня прямо все замирает. Что-то есть в тебе такое… Удивительное, особое…

Она облизнула губы, с вызовом глянув на него.

– Картошечки! Морковочки! – вдруг заорал откуда-то издалека наркоман.

– Бредит, – ухмыльнулся Комков. – Оба вы – бредите.

– Наверное, – с раскаянием произнесла Таня. – Наверное, я сошла с ума. Сошла с ума, потому что признаюсь тебе. Но я, правда, вижу, что ты – особенный. – Она беспомощно улыбнулась и, как в Танаис с моста бросилась, выдохнула: – Наверное, я просто люблю тебя.

– Любишь, да?

– У тебя такие красивые руки. И плечи. И глаза. И то, что ты меня похитил, это тоже так приятно и странно: чувствовать себя полностью беззащитной, полностью в чужой власти. В твоей, Володя, власти.

Таня с трудом выдавила соблазняющую, развратную улыбку.

– Честно говоря, я от этого просто с ума схожу.

– Сходишь, значит, с ума? Ну, давай, докажи.

Он придвинулся совсем близко к ней, а потом вдруг схватил обеими руками за голову и впился в губы поцелуем. Она закрыла глаза – представим, что это не Комков, а Кеану Ривз, – и ответила на поцелуй. Игра становилась опасной, но пока не опасней, чем эксперименты с аккумулятором.

Комков оторвался от ее рта и начал, задыхаясь, расстегивать на ней кофточку.

– Подожди, я сама. Впрочем, нет, я не могу, – она расхохоталась и указала взглядом: мол, руки ее привязаны к подлокотникам кресла. Впрочем, все еще в новой роли, жертвы, предложила хрипловатым полушепотом:

– Может, давай прямо так?

Но Комков, не оборачиваясь, на ощупь схватил с пыточного стола скальпель и двумя движениями разрезал веревки, которыми Таня была привязана к креслу.

– Уф-ф, затекли, – она стала вращать кистями. – Но от тебя мне это даже в кайф!

Комков же поспешно принялся расстегивать свою рубашку. Заметно было, насколько он возбужден. «До чего все-таки мужики примитивный народ», – с высокомерной брезгливостью подумала Татьяна. Она не спеша, словно играя, расстегнула верхнюю пуговицу кофточки, затем вторую.

– Смотри у меня, – Комков скинул рубаху и продемонстрировал Татьяне скальпель, который по-прежнему держал в правой руке. – Пикнешь – убью.

Без рубахи опер выглядел даже мощнее, чем в одежде – грудные мышцы так и перекатывались. На левом плече у него белел большой шрам.

– А стонать можно? – кокетливо поинтересовалась Таня.

Комков, не отвечая и тяжело дыша, принялся расстегивать брюки.

И тут загремел входной звонок.

– Кого там черт… – пробормотал опер и крикнул: – Виктор, открой!

Откуда-то раздался громкий нечленораздельный монолог.

– Открой, говорят тебе! – гаркнул Комков и досадливо застегнул брюки.

Из прихожей послышались неуверенные шаги наркомана. Опер накинул на себя рубашку и схватил пистолет, валявшийся на диване. Таня, обретшая относительную свободу (ноги у нее по-прежнему были привязаны к ножкам кресла), смогла наконец разглядеть, что находилось у нее за спиной: всего-то ветхий диван и старинный телевизор.

Звонок повторился. От чьего бы то ни было визита Таня не ждала ничего хорошего, а в спасение извне, в то, что это отчим, она не верила. Правда, мелькнула предательская мысль: «А может, это Валерочка явился меня спасать?» И сейчас она по-прежнему рассчитывала только на самое себя.

Теперь, когда Комков освободил ей руки, Татьяна смогла дотянуться до стола. Она схватила скальпель, забытый ее несостоявшимся любовником, и в мгновение ока перерезала веревки, привязывающие ее ноги к ножкам кресла, но сначала те, что держали ее за шею. Теперь она была свободна. Почти свободна. Если не считать двоих тюремщиков.

В этот момент из прихожей донесся щелчок замка, скрип открываемой двери, и почти сразу же раздался приглушенный выстрел. Потом другой, третий, и кто-то заорал на одной тоскливой ноте: «А-а-а-а!» А затем в комнату из коридора вбежал Комков с пистолетом в руке, в накинутой на плечи рубашке. Он подскочил к Тане – она даже не успела подняться с кресла – и приставил пистолет к ее голове.

– Не стреляй! – заорал он в сторону коридора. – Брось оружие! А не то я убью ее!

Что-то мелькнуло в проеме двери, нервы у опера не выдержали, и он оторвал «макаров» от виска Тани и дважды пальнул в проскочившую по коридору тень. Таня по-прежнему держала скальпель в правой руке. И тогда она, подчиняясь рефлексу, а не мысли, ударила им в обнаженный бок Комкова. Тот вскрикнул от боли и неожиданности, дернулся к ней, но не успел нажать курок. Из коридора раздался выстрел. Пуля ударила оперу в середину груди с такой силой, что отбросила его назад, в сторону стола. Комков упал спиной прямо на обнаженные контакты аккумулятора. Раздался треск разряда, его тело дернулась – то ли от удара током, то ли от того, что в этот момент в него попали еще две пули. Мелкие брызги крови из раны на обнаженной груди Комкова осыпали лицо Тани. Она ахнула и закрыла глаза руками. Послышался шум оседавшего на пол тела.

Потом наступила оглушительная тишина. И раздался чей-то незнакомый, спокойный, даже робкий голос:

– Пойдемте, Татьяна Валерьевна.

Таня открыла глаза. На пороге комнаты стоял один из охранников Глеба Захаровича. Таня знала его – миллионер представлял ей своих бодигардов еще на теннисном корте. Этого он, кажется, шутейно именовал Добрыней Никитичем. Был еще в числе его охраны и Алеша Попович.

В опущенной правой руке охранник ГЗ держал пистолет с глушителем.

– Пошлите, Татьяна Валерьевна, – повторил амбал.

Татьяна огляделась. Теперь уже точно несостоявшийся любовник Комков лежал у ее ног на полу, в груди зияли три кровоточащие раны. Его поза и запрокинутая голова не оставляли никаких сомнений в том, что он мертв. На мгновение Тане стало жаль его. Подлец, конечно, и сволочь, но почти детская доверчивость, с которой он слушал байки про ее неземную любовь, сделала продажного капитана милиции в глазах Татьяны на пару мгновений каким-то (она не могла подобрать слово)… беззащитным, что ли. Ей и самой на секунду тогда поверилось, что, может, найдется для опера какая-нибудь женщина (не она, конечно, другая!), которая спасет его, увезет из этого города, и у него начнется нормальная, спокойная, некриминальная человеческая жизнь. Всего пять минут назад у Комкова все еще могло быть впереди, а теперь случилось необратимое. И все для него, все и навсегда – навеки! – осталось в прошлом. Вся его жизнь.

– Поехали, Татьяна Валерьевна, – в третий раз проговорил охранник ГЗ, уже гораздо настойчивей, – а то, не ровен час, соседи выстрелы услышали, ментуру вызовут.

– А где второй? – шепотом спросила Таня. – Наркоман в черном?

– Там, в коридоре, – почти смущенно мотнул головой Добрыня Никитич, – тоже отдыхает.

И только тогда она вскочила и вслед за огромным охранником устремилась к выходу из квартиры. Она не заметила, как ее спаситель ловко обыскал карманы убитого опера и выудил сотовый телефон. В коридоре Тане пришлось переступить через распростертое тело наркомана в черном. Он лежал ничком, в нелепой позе, закинув руку с пистолетом за спину.

– Они поссорились и перестреляли друг друга, – как бы про себя пробормотал Добрыня Никитич. Он свинтил со своего пистолета глушитель, затем вынул из руки наркомана оружие и вложил в его мертвую ладонь собственную «пушку». – Слава богу, у меня тоже табельный «макаров».

Пистолет убитого он сунул себе за пояс. Потом обыскал тело убийцы в черном – его сотовый телефон тоже изъял. По ходу дела Добрыня Никитич приговаривал:

– Пистолет мой чистый и нигде не светился. А у них тут произошло убийство на почве внезапно вспыхнувших неприязненных отношений. Вот такая у костровских следаков появится версия.

Таня почти не слышала его, она еще поверить не могла в свое внезапное освобождение. Наконец охранник распахнул дверь квартиры и пропустил ее вперед. Она спешно побежала вниз по стертым ступенькам пахнущего мочой подъезда.

Оказалось, ее держали в обычной квартире на втором этаже старого жилого дома, а за окнами до сих пор царила черная непроглядная ночь. Таня вышла во двор и с наслаждением глотнула свежего воздуха. Фонари не горели, трехэтажные дома стояли насупленные. Редко в каком из них светило одно-два оконца. Судя по всему, минула середина ночи, самое глухое время.

У подъезда, в свете голой лампочки на козырьке, блестел черным лаком джип, выглядевший в этом затрапезном райончике чужеродно, словно космический корабль. Шедший сзади охранник щелкнул центральным замком. Авто приветливо мигнуло фарами.

– Садитесь, Татьяна Валерьевна. – Амбал предупредительно подсадил ее на переднее пассажирское сиденье. Сам обошел джип, плюхнулся рядом, завел мотор и сорвал машину с места так резко, что ускорение вдавило Татьяну в спинку кресла.

– Хорошо ты их сделал, – сказала Таня. Она ничего не чувствовала: ни радости от того, что ее освободили, ни потрясения от того, что только что на ее глазах (и из-за нее!) погибли люди, ни торжества над своими недавними мучителями. Сердце ее и душу как будто ампутировали, и остался только человекоподобный робот по имени Таня, способный лишь на самые простые действия: сидеть, говорить, машинально улыбаться.

Добрыня Никитич в ответ на ее комплимент разулыбался:

– Спасибо, Татьяна Валерьевна.

– Это тебе спасибо, ты меня спас, – механически произнесла она, не чувствуя за своими словами никакого смысла.

– Это моя работа, – стандартно, словно в боевике, откликнулся добрый амбал.

– А я думала, что твоя работа – Глеба Захаровича защищать.

– Да, – кивнул водитель, – и еще – выполнять его поручения.

Джип несся по сонному Кострову со страшной скоростью, он даже светофоры на красный проскакивал. Охранник на запрещающий сигнал лишь чуть подтормаживал и поглядывал по сторонам: нет ли идущих наперерез машин.

– А что – Глеб Захарович жив? – удивилась Таня.

– Что ему сделается, – с непонятным выражением усмехнулся Добрыня Никитич.

– Но я же видела – тогда, на террасе: в него стреляли, и он упал.

– Ранен в плечо, оказана первая медицинская помощь, пуля прошла навылет, – лапидарно ответствовал охранник, легко крутя баранку и бросая джип в поворот на скорости девяносто километров в час. С визгом шин автомобиль совершил маневр, и Танин спаситель прибавил газу.

– А куда мы едем?

– Домой. К Глебу Захарычу.

Таня бросила взгляд за стекло: город кончился. Она, несмотря на ночь, кажется, узнавала, где они находятся: по этой самой дороге они с Валерой ехали со стариканом-водителем, когда сбежали из особняка Глеба Захаровича. Когда это было? Подумать только, всего лишь сегодня днем. А столько событий произошло за это время, что кажется, сто лет назад.

– А как там Валерий Петрович? – спросила Таня. – Волнуется, наверное, за меня?

Водитель нахмурился. Потом произнес, осторожно, бережно:

– Валерия Петровича дома нет. Дело в том, что он… что его тоже похитили.

– Как?! – делано удивилась Таня.

– Одновременно с вами, – кивнул водитель.

– И где он сейчас?

– Представления не имею.

– Да? А кто его похитил? Разве не те же люди?

– Шайка-то, видать, одна, – почесал свой бритый ежик охранник, – да его, похоже, держат в каком-то другом месте.

– В каком?

– Пока не знаю.

– А как ты узнал, где была я?

– Долгая история.

– А ты расскажи.

– Я знал про эту квартиру.

– Знал? Что ты знал?

– Понимаете, я раньше с ними служил. Я имею в виду, с капитаном Комковым и тем вторым, который все время в черном ходит. Он наркоман, Виктор Подольских его звали. Потом я из милиции ушел, три года как. Пошел на завод к Глебу Захарычу работать, в охрану. Там денег больше и вообще… перспективы… Вот я «личником» стал, – похвастался он. – А этого Подольских года два назад из ментуры выгнали, за дискредитацию. Они ведь с Комковым вместе давно всякие темные дела крутили. Еще когда я служил, у нас говорили, что они совсем стыд потеряли. Целую преступную сеть взялись крышевать, причем чеченскую. И наркодилеров, и проституток, и гоп-стопщиков…

Авто неслось по узкой полоске асфальта среди леса с дикой скоростью, которую только увеличивало мелькание деревьев по обеим сторонам. Таня прикрыла глаза. В голове еще шумело – крепок бандитский наркоз оказался! А охранник ГЗ, небрежно придерживая руль одной рукой, продолжал рассказывать:

– Так я к чему? Эта квартира за Комковым числится давно. Типа она конспиративная, а на самом деле он там свои делишки обтяпывал. Вместе с Подольских. Допустим, когда им надо было наехать на кого-нибудь, припугнуть, допросить. Я про эту квартиру знал. Еще со времен службы. Ну и когда мне сегодня Глеб Захарович сказали, что вас, Татьяна Валерьевна, похитили и что в этом деле замешан, скорей всего, Комков, я сразу об этой хазе подумал. Ну и поехал туда, и, как видите, не ошибся.

Джип въехал в автоматически распахнувшиеся ворота загородного особняка ГЗ и лихо покатил к дому по усыпанной гравием дорожке.

– А Валерий Петрович? – с надеждой повернулась к Добрыне Татьяна.

– А что Валерий Петрович?

– Ну, может, ты тоже знаешь, кто конкретно Валерия Петровича похитил? И куда его увезли?

– Не, не знаю, – сосредоточенно покачал головой охранник, осаживая своего стального коня перед парадной лестницей особняка. – Но мы с Глебом Захаровичем думаем над этим вопросом. И другие парни думают. И действуют. Наш босс тут всех на уши поставил – из-за вас и вашего отца.

– Отчима, – машинально поправила Таня.

– Это все равно.

Добрыня Никитич выскочил из машины, намереваясь распахнуть перед почетной пассажиркой дверцу и подать ей руку. Но не успел. Дверца растворилась, на нижней ступеньке крыльца стоял Глеб Захарович и подавал Тане руку. Был он бледен, левое плечо забинтовано, сквозь бинт проступала кровь. Опираясь на его руку, Татьяна выпрыгнула из машины. Может быть, она показалась ГЗ неблагодарной тварью, потому что вместо слов признательности за свое чудесное спасение требовательно выпалила:

– Вы узнали, что с Валерой?

Глава 13

Валерий Петрович Ходасевич почувствовал, что автомобиль, на котором его везли, снижает скорость. Потом машина свернула куда-то, покачалась на ухабах, остановилась. Водитель заглушил мотор.

Седовласый собеседник полковника, после остановки на мосту промолчавший всю дорогу, встал со скамьи, отковал от стены наручники Ходасевича и распахнул заднюю дверь фургона. Затем, не проронив ни слова, выпрыгнул наружу и исчез в полутьме. Вместо него в дверном проеме появилось слабо освещенное лунным светом лицо, и молодой голос равнодушно скомандовал:

– Вылазь.

Полковник с усилием, опираясь спиной на стенку фургона, встал – когда руки стянуты наручниками за спиной, всякое движение дается с трудом – и подошел к задней дверце.

– Давай прыгай, – скомандовал голос, – не бзди.

Рядом маячил еще один бандит, тоже моложавый, а седой главарь куда-то исчез.

Ходасевич выпрыгнул намеренно неуклюже. Кулем повалился мимо рук тюремщика на землю. Удар оказался болезненным.

Зато он выиграл время, чтобы осмотреться. Тряхнув головой, полковник с усилием сел. В свете пошедшей на убыль, но еще яркой луны оказались замечательно видны и автомобиль, и лица тюремщиков, и здание, к которому его подвезли. Мозг, натренированный на быстрое запоминание больших массивов информации, послушно фиксировал: «Автомобиль «ГАЗ», фургон темно-синего цвета, номерной знак А 821 АК 61… Здание двухэтажное, новое, обитаемым не выглядит… Имеется подземный гараж – значит, рядом с ним есть подвал, там меня, скорей всего, и будут держать; дом окружен забором, забор кирпичный, высота около трех метров… Дом отдельно стоящий: не видать ни соседских домов, ни фонарей, и с улицы не доносится ни единого звука… Теперь двое тюремщиков. Они оба атлетического сложения, на вид им лет двадцать пять – тридцать, рост около ста восьмидесяти, европейский тип лица, коротко стрижены, выправка военная, однако одеты в гражданское, но при этом на поясе у каждого кобура с пистолетом. И почему-то сдается мне, что где-то я их уже видел. А где же третий, седой, главарь? Видимо, ушел в дом: или подвал открывать, или заказчику звонить: докладывать, что операция прошла успешно, объект доставлен… Ай, как не хочется на старости-то лет сгинуть в этом подвале…» Все это мгновенно промелькнуло в голове Валерия Петровича, покуда он сидел на бетоне на пятой точке: с руками, скованными за спиной, он при всем желании подняться не мог. Тут не было стенки, чтобы о нее опереться.

– Давай, дядя, вставай, – пихнул Ходасевича ногой первый молодой тюремщик.

Подошел второй. Воровато оглянувшись, не видит ли главарь, он изо всех сил двинул Валерия Петровича ногой по ребрам.

– Это тебе за твой шампур, – прошипел он. А потом ударил полковника по голове ногой.

«Это они стреляли в нас с Таней утром на набережной. Это они охотились на нас на мотоцикле», – понял Ходасевич.

– А это тебе, сука, за пепельницу.

У Ходасевича словно граната в голове разорвалась, и он на несколько мгновений потерял сознание. Очнулся он, когда бандиты вдвоем взяли его под мышки, дернули и подняли на ноги.

– Тяжелый, сволочь, – посетовал первый, тот, что не бил. Говорил он о Валерии Петровиче с отстраненным равнодушием, будто о шкафе или рояле.

«Кажется, их главарь почему-то запретил им обращаться со мной грубо, – подумал Ходасевич. – Но не надо по данному поводу обольщаться. Гораздо существенней, что они, все трое – и командир, и оба молодых – не считают нужным скрывать свои лица. И глаза они мне не завязали, так что я смог и физии их разглядеть, и дом, и машину. А все это, взятое вместе, может означать только одно. Одну весьма не веселую для меня вещь: чем бы ни закончилась операция с «Нахичеванью», оставлять в живых они меня не собираются».

Полковник Ибрагимов.

В то же самое время. Москва

Разъездная оперативная машина доставила Ибрагимова с Лубянки на военный аэродром в Жуковский с рекордной скоростью: за двадцать две минуты. В ночной столице автомобилей было совсем мало. Шофер врубил на «бээмвухе» мигалку, сирену и чесал по Москве, презрев светофоры. На шоссе стрелка спидометра вообще ни разу не опускалась ниже двухсот.

Они въехали прямо на аэродромное поле. Комитетский «Гольфстрим» уже прогревал двигатели. Едва Ибрагимов взбежал по трапу, стюард задраил люк, самолет порулил на взлетную полосу и через минуту стал разгоняться. Полковник не раз летал литерным рейсом, но впервые в его практике все происходило настолько быстро.

«Ох, я еще над Ходасевичем посмеюсь: и об этой ночной гонке расскажу, и о том, как директор службы ради него свой персональный «Гольфстрим» в Костров гонял. Словно он не какой-то вшивый полковник-отставник, а целый олигарх. Да, очень хотелось бы, конечно, вместе со стариком над ситуацией посмеяться – сесть за кружечкой пивка, да за старой доброй воблой, и позубоскалить над толстяком: как он отдыхать в Костров поехал, а там в подвалы мафии угодил… Да вот только… Вот только рассчитывать, откровенно говоря, можно лишь на чудо. Уж больно мало времени у меня в запасе. И слишком мало зацепок. Конкретно говоря, всего одна ниточка. По картотеке мои орлы опознали двоих на той записи, что сделал Шангин. Это Владимир Комков, старший оперуполномоченный, капитан милиции, да некто Виктор Подольских, уволенный два года назад из рядов МВД за дискредитацию. И они, эти двое, в воскресенье надзиравшие за погрузкой теплохода и гнавшиеся за Шангиным, по сути, мой единственный след. Но… Остается вопрос: причастны ли они к похищению Ходасевича?»

В салоне самолета «Гольфстрим» сидели семеро «альфовцев», возглавляемые подполковником – молодым парнем с седыми висками. В хвосте салона лежала гора их амуниции. Ибрагимов коротко поздоровался: первым с командиром, а потом с каждым из офицеров за руку. Ручищи у всех были как лопаты. Инструктаж Ибрагимов решил оставить на потом. Да и о чем он мог их инструктировать? Что он сам-то знал? Пойди туда, не знаю куда. Найди двоих заложников, Ходасевича и Садовникову, незнамо где. Подготовь операцию и освободи их. И на все про все отмерена пара часов. Причем это при самом благоприятном раскладе. А скорее даже не часы, а минуты, что пройдут между приземлением их самолета в аэропорту Кострова и началом операции против «Нахичевани» в Черном море.

Ибрагимов уселся в кресло в голове салона. Самолет коротко разбежался, взлетел и начал резко набирать высоту. Уши заложило. Ибрагимов решил пренебречь правилами и сделать, пока мобильник еще в зоне действия, пару звонков.

Таня. В то же самое время

Едва Таня в сопровождении Пастухова поднялась на террасу его дома, словно по заказу зазвонил ее мобильник. Он лежал на том же месте, где она его оставила несколько часов назад: на мраморной столешнице, рядом с пепельницей, из которой прислуга даже не удосужилась выбросить так и не выкуренную ею сигарету. Таня сделала извиняющийся жест в сторону Глеба Захаровича и посмотрела на дисплей телефона: номер подавлен. Она сняла трубку:

– Слушаю вас.

– Таня? Татьяна Садовникова? – В мужском голосе звучало неприкрытое изумление; раньше она этот голос никогда не слыхивала.

– А вы кому звоните? – буркнула она.

– Вам, Таня, и звоню.

– Тогда чего ж удивляетесь?

– Не думал, что вам позволят ответить.

– Кто вы? – нахмурилась Таня.

В трубке то ли завывали какие-то ветра, то ли пели сирены эфира. Слышался отдаленный гул, временами связь на долю секунды пропадала, а вместе с нею и куски слов.

– Меня зовут Олег Ибрагимов, я полковник, мы друзья с вашим отчимом, и ваша пленка попала именно ко мне…

– Минутку, – строго прервала его Таня. – Почему я должна вам верить?

– Ох, Татьяна, – застонал, как от зубной боли, мужчина, – у меня очень мало времени. Я сейчас нахожусь в самолете и лечу в Костров, на помощь Ходасевичу и вам. Если вы хотите, чтоб я подтвердил, что я друг Валере, – пожалуйста. Я знаю, где расположена ваша с отчимом любимая лавочка. И как звали вашего настоящего, биологического отца.

– Ну, и?.. – бесстрастно произнесла Таня, но ее кольнуло, что совсем посторонний, незнакомый ей человек, осведомлен о заповедных обстоятельствах ее личной жизни.

– Ваша с Валерием Петровичем любимая лавочка находится в Александровском саду. А вашего родного отца звали Антон, и его застрелили на ваших глазах в Париже, на Елисейских Полях.[8]

Таня поразилась: оказывается, у отчима есть друзья, да такие, кому он рассказывает сокровенные тайны из ее жизни. А она никогда от Валерия Петровича ни слова не слышала о его соратниках.

– Чего вы хотите? – отрывисто бросила она в трубку.

– Вы знаете, что ваш отчим – похищен?

– Да, конечно.

– А вы?

– Я была похищена. Но меня освободили. Полчаса назад.

– Кто, Таня, кто? Кто вас похитил? Кто освободил? Дайте мне хоть какую-то зацепку, чтобы я нашел Валеру!

Таня поняла и по тону мужчины, и по строю беседы, и по всем сопутствующим обстоятельствам: он – действительно друг, и он – действительно хочет помочь, и у него в самом деле очень мало времени. Поэтому она постаралась формулировать ответы неизвестному «гэбэшнику» кратко и четко.

– Кто похитил Валеру, я не знаю. Меня и его схватили одновременно, около четырех часов назад. Но держали нас порознь. Меня – в квартире жилого дома. Где-то на окраине Кострова, а где конкретно – представления не имею. Меня охраняли два человека. Их зовут Владимир Комков и Виктор Подольских.

– Да-да, я знаю про этих двух, – быстро проговорил Ибрагимов.

– Откуда? – удивилась Татьяна.

– Неважно. Дальше.

Голос полковника-собеседника слабел и отдалялся. Все сильней становились в трубке атмосферные помехи, все больше слов пропадали в безднах эфира.

– Потом меня освободили…

– Где эти двое, Подольских и Комков?

– Они убиты.

Полковник на другом конце линии аж застонал:

– Убиты? Оба – убиты?

– Да.

– О боже. Их даже не допросили?

– Нет.

– А кто вас освобождал?

Последняя фраза донеслась до Тани какими-то толчками-кусочками: «…о…ас…авабавал?» – но она все-таки догадалась, о чем речь, и замялась – не хотелось говорить о Пастухове в присутствии его самого. Впрочем, ответить она и не успела, до нее донеслось только: «…оню… ара… аса…ак приземлю…», и связь окончательно оборвалась.

– Алло, алло! – крикнула она в телефон – без толку, молчание было ей ответом. Последнюю реплику собеседника она расшифровала как: «Позвоню через полтора часа, как только приземлюсь». И подумала, что, наверное, самолет полковника Ибрагимова вышел из зоны действия сотовой сети, и порадовалась, что в предстоящих поисках Валеры к ним с Глебом Захаровичем прибывает подкрепление. Хотя… Сможет ли этот Ибрагимов помочь Валере?

Таня еще со времен учебы в университете усвоила аксиому: в наше время можно полагаться только на саму себя. И еще – на свою семью. Никогда и никто, кроме своих, тебе по-настоящему не поможет. И глупо и наивно ждать, что твоих близких вдруг возьмется выручать – и тем более выручит – какой-то человек со стороны. В дружбу, как женскую, так и мужскую, она не верила. И еще меньше верила в так называемый «долг». Валерий-то Петрович перед своей конторой долг выполнил. А она ему в награду – шиш в виде мизерной пенсии…

Глеб Захарович на протяжении Таниного телефонного диалога с Ибрагимовым находился здесь же, на террасе. К разговору не прислушивался. Облокотившись на балюстраду, смотрел на ночной Танаис: как проплывают медленные огни баржи, как мерцает костерок на противоположном, нежилом левом берегу. Временами прихлебывал что-то спиртное, ледышки тренькали в бокале.

– Татьяна Валерьевна, – проговорил он с безукоризненной галантностью, когда она закончила телефонный разговор, – могу я предложить вам что-нибудь выпить? Мартини, джин-тоник? Может быть, ликер? По-моему, после всех передряг вам стоит расслабиться.

– Передряги еще не кончились. Валера неизвестно где. Поэтому я расслабляться не намерена.

Получилось отрывисто, даже зло, однако миллионер только покивал:

– Пожалуй, вы правы. Тогда, может быть, кофе?

– О да!

В голове у нее до сих пор шумело, и мысли ворочались с трудом, а во рту пересохло. Надо попытаться прийти в форму, насколько это возможно под утро, после такого безумного дня и сумасшедшей ночи.

– Я бы выпила двойной эспрессо. С холодной водой и шоколадными конфетами.

– Извольте.

Глеб Захарович позвонил в антикварный колокольчик, стоявший тут же, на бетонных перилах. Через секунду в проеме двери, ведущей в дом, возникла фигура горничной – какой-то новой, молодой. ГЗ продиктовал ей Танин заказ.

– Глеб Захарыч, кто похитил Валеру? – спросила Таня в лоб, когда горничная вышла. Сейчас не время расшаркиваться, любезничать и ходить вокруг да около. – Как они узнали, что мы с ним находимся именно здесь, в вашем доме?

– Сам все время голову ломаю, – наморщил лоб миллионер.

– И как, успешно?

Таня вдруг подумала, что, если б не трагические обстоятельства, столь причудливо связавшие ее с Глебом Захаровичем, она никогда бы не посмела говорить с главным заказчиком в подобном резком, требовательном тоне. Да и он бы ей этого не позволил – как она ему ни нравится. Однако сейчас Пастухов против ее тона не возражал, напротив, отвечал учтиво и бережно.

– Понятия не имею, Татьяна Валерьевна, – развел он руками. – Ни малейшего понятия.

– Но вы же догадались, кто похитил меня. Что это – Подольских и Комков. А они, эти четверо, что напали на нас здесь, в вашем доме, были все вместе, заодно. Так с кем Подольских и Комков связаны? С кем работают?

– Не знаю.

– Что вы говорите? Вы же в городе, считай, хозяин. Самый богатый и самый умный человек. (Толика лести никогда не помешает.) Неужели вы не в курсе, что в Кострове творится?! Никогда не поверю!

На этих словах горничная внесла поднос с кофе, минералкой и конфетами. Удивленно глянула на Таню: первый раз, верно, слышит, что на хозяина кто-то смеет почти кричать. Миллионщик нахмурился, но ничего не ответил: дожидался, пока девушка расставит перед Татьяной заказанное.

– И пепельницу заберите, – капризно буркнула Садовникова.

Нечего тут на нее осуждающие косяки кидать. Она личная гостья миллионера, понятно? Как хочет, так с ним и разговаривает.

– Извините, – прошептала горничная, схватила пепельницу и чуть не бегом скрылась в доме.

– Я, знаете ли, Таня, в нашем городе не киднепингом занимаюсь и не рэкетом, – усмехнулся ГЗ, – поэтому связей в столь специфической, бандитской среде у меня нет.

– Ну, это среда скорее не бандитская, а милиционерская, – парировала Таня. – И Комкова, вы сами сказали, знаете. А потом, трудно себе представить, чтобы Комков с Подольских действовали в одиночку, – продолжала наседать она (Валера мог бы гордиться ее упорством!). – Чтобы эти два мента, настоящий и бывший, творили преступления по своей прихоти. За ними кто-то явно стоит. И этот «кто-то» – человек могущественный. Поэтому я вынуждена переформулировать свой вопрос: назовите мне могущественных в Кострове людей, связанных с криминалом?

– Таня-Таня, – вздохнул Глеб Захарович. – Ну, куда вы гнете? Ну, допустим, назову я вам три-четыре фамилии местных криминальных боссов. Я их, положим, знаю. И что дальше? Как вы будете действовать?

Миллионер выдержал паузу, но Таня упрямо молчала, прихлебывая кофе, потому что не было у нее ответа на этот вопрос. И тогда он ответил сам:

– Вы, верно, нашлете на этих людей ОМОН. Или кто там озабочен судьбой вашего отчима? С кем вы только что тут разговаривали – с Москвой, ФСБ? Со спецотрядом «Альфа»? И что будет дальше? Положим, один из городских авторитетов замешан в похищении вашего отчима – а дальше?.. Что, «альфовцы» его пытать будут? Чтобы он выдал местонахождение вашего Валерия Петровича? Учтите, Таня: вы в Кострове человек пришлый и новый. А мне здесь жить и работать. Я надеюсь, еще долгие годы. А слухи по городу разносятся быстро. И я бы не хотел, чтобы мое имя кто-то связал с налетом вооруженных людей на жилые дома и офисы авторитетных в городе людей.

– И все-таки назовите мне их имена, ваших авторитетных людей.

– Вы упорный человек, Танечка, – покачал головой Глеб Захарович. – Это положительное качество. Но иногда ваше упорство превращается в упрямство. А это уже недостаток.

– Пожалуйста – имена!

– Ну, что мне с вами делать, – развел руками миллионер, словно призывая небо в свидетели: видит бог, эта девчонка его переупрямила. И нажал какую-то потайную кнопку внутри балюстрады – через минуту на пороге уже показались двое «личников» миллионера: Добрыня Никитич, спасший Таню сегодня, и тот, которого ГЗ называл Алешей Поповичем.

– Садитесь, ребята, – устало махнул Глеб Захарович в сторону железной скамьи, на которую были небрежно брошены три разноцветные подушки. – Я вас позвал, чтобы посоветоваться. А именно, вы знаете, кто может стоять за похищением отчима этой барышни?

Охранники переглянулись. Танин спаситель убежденно сказал:

– Вилы, однозначно.

Алеша Попович кивнул:

– Согласен.

– Кто это такой? – быстро спросила Татьяна, но одновременно с ней свой вопрос «личникам» задал и ГЗ:

– Почему вы думаете, что Вилы?

Охранники, естественно, решили отвечать не Тане, а своему хозяину.

– Ну, во-первых, он с Комковым гужуется, – проговорил Алеша Попович, поглядывая на своего коллегу Добрыню: чувствовалось, что тот в их спарке главный. Добрыня, подтверждая слова приятеля, весомо кивнул. – Я несколько раз Вилена вместе с Самкиным видел. Работает тот ментяра на него, я думаю. То есть работал, пусть земля ему будет…

– А потом, – подхватил Добрыня, – Вилы, он из всех наших авторитетов самый поганый. Отморозок. Если ему что для своего бизнеса надо, он ни перед чем не остановится.

– Да что за Вилы? – воскликнула Таня. – Как его настоящее имя, фамилия?

– Догаев его фамилия, – откликнулся Добрыня, – Вилен Мовсарович Догаев. От имени Вилен пошло его погоняло – Вилы. Отец его ингуш, мать русская. Говорят, он вор в законе. И в то же время – легальный предприниматель. В Кострове ему куча фирм принадлежит. Два ресторана, бензоколонки. Он даже нашу футбольную команду финансирует. А еще, говорят, он оружие на Кавказ поставляет. К нему давно местная прокуратура и ФСБ пытались подобраться, да ничего у них не получается. Говорят, потому что их всех он купил.

– А где этого Догаева найти? – быстро спросила Таня.

– А пес его знает. У него, базарят, только под Костровом четыре дома. Да три квартиры в городе. Да два офиса. Вот и разыщи его.

И тут раздался звонок, который в корне изменил всю ситуацию. Как ни странно, телефон этот прозвонил в кармане у Добрыни Никитича.

В то же самое время.

Валерий Петрович

Где-то в окрестностях Кострова

Ходасевич, конвоируемый двумя молодыми вооруженными бандитами, вошел в просторный холл чужого загородного дома. Чувствовал он себя более чем скверно. То ли последствия побоев сказывались, то ли переживания нынешней ночи, но в голове гудело, будто там филиал кузни открылся. В висках так и ухало. И воздуха ему не хватало, словно из особняка похитителей весь кислород выкачали. Он глубоко, со свистом вдыхал, но никак не мог надышаться.

– Ладно, папаша, не боись, мы тебя пока кончать не будем, – прокомментировал первый боец и дружески хлопнул полковника по плечу, а второй расхохотался шутке товарища, и это были последние сигналы из внешнего мира, которые дошли сквозь какую-то красную пелену до сознания Ходасевича. Сделав еще три шага, он вдруг стал заваливаться на бок.

– Эй, эй, отец, ты че? – заорал первый конвоир. – Мы тебя опять поднимать не будем, хрен жирный!

Второй попытался подхватить заложника, но масса тела полковника оказалась слишком велика, и он кулем повалился на ковер. Голова глуховато стукнулась о пол.

– А ну, подъем! – заорал второй. – Чего разлегся! – и от души пнул Ходасевича ногой.

– Погодь, – остановил его первый, – с ним чего-то не то.

И в самом деле с пленником происходило нечто непредусмотренное. Он лежал на боку (ровно лечь ему мешали застегнутые за спиной наручники) и дышал настолько тяжело, что, казалось, слышно на весь дом. Глаза были закрыты. Лицо побагровело.

– Эй, ты чего? – наклонился над ним первый тюремщик. С силой похлопал по щекам.

Судорога прошла по всему телу полковника. И никакой реакции на внешние раздражители. Тяжелое дыхание, закаченные глаза, багровая рожа.

– Похоже, у него приступ.

– Какой еще приступ!

Но тут и второму садисту стало ясно, что с пленником неладно. Заложник с особенным всхлипом последний раз втянул в себя воздух и затих. Крупная дрожь прошла по всему его толстому телу. А затем лицо его стало резко бледнеть, бледнеть и буквально на глазах превратилось в восковое, словно у трупа. Первый тюремщик пощупал пульс на шейной артерии и благоговейно прошептал:

– А сердце-то не бьется.

– Что у вас тут?! – Хозяин подошел, как всегда, неслышно, рявкнул из-за спин.

– Да вот: похоже, что кончается, – пролепетал второй молодой террорист.

– Я ему покажу кончаться, – усмехнулся седовласый, вытащил из-за пояса пистолет и направил его прямо в лоб Ходасевичу. – Симулирует, сука.

– А ну, встать! – заорал он. – Или я буду стрелять!

Никакой реакции.

– Встать! Считаю до трех. Раз. Два. Три.

Одновременно с «три» седовласый выстрелил. Пуля ударила в пол рядом с головой заложника. На ковре образовалась аккуратно оплавленная дырочка. Пах! Раздался второй выстрел. Затем – третий. И еще две пули легли на расстоянии сантиметра от черепа Ходасевича. А он даже не моргнул, и бровью не повел, лежал, словно мертвый. И тут главарь захватчиков наконец убедился, что заложник не симулирует.

– Быстро дуй в машину, – скомандовал он первому подручному, – тащи оттуда из аптечки валерьянку, корвалол, этот, как его, нитроглицерин!

– Думаете, поможет? – поинтересовался первый.

– А я фуй его на фуй! – выкрикнул седовласый и еще раз витиевато выругался.

А Ходасевич так и лежал трупом, не шевелился, только лицо становилось бледнее и бледнее, хотя, казалось, бледнее уже некуда.

Главарь террористов усмехнулся:

– Умер Максим – и хрен с ним. Все равно не жилец. А у нас на такой случай еще один заложник имеется.

Подбежал молодой конвоир:

– Вот, нитроглицерин.

– Поздно пить боржоми, если почки отвалились.

– Так он че, совсем помер?

Седой присел на корточки, брезгливо коснулся холеными пальцами шеи полковника:

– Да нет, похоже, дышит еще.

– Может, ему «Скорую» вызвать?

– Ты гребнулся, что ли? Какая ему тут, на хуторе, на хер, «Скорая»?!

Седовласый выудил из кармана мобильный телефон:

– Надо узнать, как там вторая наша пациентка поживает.

В то же самое время. Таня

Телефон прозвонил раз, другой.

– Это не мой, – удивленно прислушался Добрыня Никитич.

– Как не твой?! – возмутился его партнер. – Из твоего кармана звонит!

– Ах да, – хлопнул себя по лбу Танин спаситель, – я же у Комкова с Подольским их трубы с тел снял!

Он залез в карман, вытащил мобильник и, глядя на дисплей, произнес:

– Это комковская труба. Я хорошо ее запомнил: «Сименс», шестьдесят пятый. Номер определился. Ну, что, брать?

И тут Глеб Захарович скомандовал: «Давай мне!» Добрыня подскочил к нему, и ГЗ поднес аппарат Комкова к уху.

Глеб Захарович произнес, старательно нивелируя индивидуальные интонации голоса:

– Комков слушает.

Наступила напряженная пауза, Таня, затаив дыхание, ждала, что звонивший вот-вот распознает подвох и бросит трубку, однако разговор продолжился. Татьяна облегченно выдохнула. Она подошла как можно ближе к Глебу Захаровичу – на расстояние вытянутой руки – и попыталась расслышать, о чем говорит на том конце линии его собеседник, однако до нее долетали только обрывки слов, из которых невозможно было составить общую картину разговора. Однако Глеб Захарович, усмехнувшись, подмигнул ей и указал сначала на нее, а потом на трубку: мол, о вас, Таня, идет речь. Татьяна даже поразилась: как у него выдержки хватает в столь напряженный момент еще и шутить!

– Нормально, – сказал своему невидимому собеседнику ГЗ. – Здесь она, рядом. – И снова подмигнул Татьяне. – Живая и почти здоровая.

В ответ в трубке разразились длиннющим монологом, из которого до Тани долетело лишь одно слово: «умирает», – и она вздрогнула.

– Да и хрен с ним, – откликнулся, в образе капитана Комкова, Глеб Захарович. – Коза-то эта еще осталась. Отвезите его лучше куда в больницу, да и киньте там.

Ему что-то возразили, а ГЗ ответил:

– Охота была его самим хоронить. Он же тяжелый.

Собеседник сказал еще пару слов и «отбился». Глеб Захарович усмехнулся (он старательно отводил глаза от Тани).

– Да здравствует наша сотовая связь, искажающая голоса до неузнаваемости! – невесело сказал он.

– Что, что случилось? – затеребила его Таня. – Что-нибудь с Валерой?!

– Да, Таня, – подтвердил он, по-прежнему избегая смотреть на нее. – Звонили его похитители. Сказали мне – то есть капитану Комкову, что Валерий Петрович плохо себя чувствует. У него, кажется, сердечный приступ. Эти мерзавцы говорят: умирает.

Таня ахнула и в ужасе закрыла рот ладонями.

Полковник Ибрагимов

На подлете к Кострову Ибрагимов глянул на часы. Они долетели до города за рекордное время: один час и пятнадцать минут. Краешком взошедшее солнце, сопровождавшее их на большой высоте, снова скрылось за горизонтом, когда «Гольфстрим» пошел на посадку. Осталась лишь ярко-желто-красная полоса и светлый восток.

Наручные простецкие «Касио» Ибрагимова показывали 04.47. До предполагаемого начала операции в Черном море оставался один час и тринадцать минут. А в момент, когда она начнется, умрет его друг полковник Ходасевич. И Ибрагимов по-прежнему не знает, что предпринять, чтобы помочь ему. Он даже представить не может, что следует делать. Бойцы «Альфы» и их командир ждут от Ибрагимова инструктажа, а он понятия не имеет, что им говорить.

Настолько беспомощным Ибрагимов ощущал себя, пожалуй, впервые в жизни.

В то же самое время. Таня

– Ну, ну, Таня, – Глеб Захарович успокаивающе похлопал ее по плечу. – Все будет хорошо. Все еще обойдется. – Особенной уверенности в его тоне Таня не слышала. Она припала к плечу Глеба Захаровича – левому, не раненному – и навзрыд плакала. При всей горестности ситуации – о, как ей было жалко и Валеру, и себя! о, как же она будет жить дальше без своего милого толстячка! – при всей трагичности положения, ей уютно плакалось в плечо ГЗ: оно было мощным, а руки его – сильными и нежными, и пахло от него диковинным, незнакомым дорогим парфюмом.

– Слезами горю не поможешь, – миллионер наконец хорошенько тряхнул Татьяну за плечи. – Надо постараться спасти Валерия Петровича.

– Спасти?! – всхлипнула она, отстранилась и глянула на ГЗ заплаканными глазами. – Как? Вы вообще сказали, чтоб они его – выбросили!

– Это не я сказал, а моими устами капитан Комков, мир его праху, – усмехнулся Глеб Захарович. Достал из заднего кармана брюк упаковку бумажных платков и как бы невзначай протянул их Татьяне. – И, кстати, не выбросить, а отвезти в больницу.

На террасе уже не было охранников: Таня и не заметила, когда их удалил чуткий Пастухов. А небо над ними становилось все светлее, и в саду проснулись, хлопотливо зачирикали птицы.

– Есть у меня одна идея, – задумчиво произнес Глеб Захарович.

– Какая еще идея? – последний раз всхлипнула Таня, утирая слезы.

– Сейчас.

ГЗ достал свой личный мобильник и нажал пару клавиш. Абонент ответил не скоро, однако все-таки ответил. Наверное, увидел на определителе, кто звонит, и сообразил, что игнорировать звонки всесильного Пастухова, хотя бы даже в пять утра, себе дороже.

– Кирсаныч? – снисходительно молвил парфюмерный магнат в трубку. – Ты чего там, дрыхнешь?.. Хватит, поднимайся, солнце встает, а ты бока пролеживаешь!.. Да, есть у меня до тебя дело. Слушай, Кирсаныч, внимательно. Давай-ка быстро пробей мне мобильный номер: на чье имя зарегистрирован. Да, он из твоей сети. И запеленгуй, откуда конкретно произвели с данного телефона последний звонок. Три минуты тебе на все про все даю.

Глеб Захарович залихватски подмигнул Тане и вдруг возмущенно выкрикнул в телефон:

– Как это «ты не можешь»?! «Незаконно»?! Ты мне будешь говорить про «незаконно»? Ты, Кирсаныч, что, забыл, с кем разговариваешь?.. Не помнишь, что мой концерн – твой самый крупный корпоративный клиент? По-моему, в общей сложности две тысячи абонентов, я не ошибаюсь? Ты что, хочешь, чтоб я их всех в «Мегафон» увел? Или в «Костров-лайн»? Или чтоб вообще твою лавочку в Кострове прикрыли? А?!

Трубка забасила извиняющимся тоном.

– Ну, вот и правильно, – резюмировал миллионер. – В порядке исключения все на свете сделать можно. Диктую номер.

Глеб Захарович взял «Сименс» капитана Комкова, на определителе которого сохранился номер, принадлежащий похитителю Ходасевича.

– Пиши, Кирсаныч. Шесть – девять – девять – семнадцать – ноль девять. Давай, пулей отзвони мне, чей номер и откуда прошел звонок.

Глеб Захарович нажал отбой и с любезной улыбкой повернулся к Татьяне:

– Видите, своя прелесть есть и в небольших городах, подобных Кострову. Все деловые люди друг друга знают, и каждый готов при случае помочь товарищу в беде.

В Москве в это время уже встало солнце, и генерал опустил жалюзи на окне. На том же кресле для посетителей, что два часа назад занимал полковник Ибрагимов, теперь сидел сменивший его офицер по фамилии Жилин. На мониторе перед ним разворачивалась картинка, которую в данную минуту снимал с высоты тридцати шести тысяч километров российский разведывательный спутник «Аракс».

На Черном море, в точке, расположенной двумя тысячами километров южнее Белокаменной, еще не рассвело. Но в инфракрасном изображении, передаваемом камерами спутника, был прекрасно различим теплоход типа «река – море» в виде светло-зеленого прямоугольника на темно-зеленом фоне моря. Жилин уменьшил масштаб изображения, «Нахичевань» словно отодвинулась, стала меньше, зато на экране появились три другие изумрудного цвета точки, двигающиеся параллельным курсом чуть впереди. То были торпедные катера, нагнавшие теплоход. Жилин прикинул, что расстояние между ними и «Нахичеванью» составляет километра три-четыре, идут они с потушенными огнями и, конечно же, не видны невооруженным глазом с теплохода. Но они, возможно, заметны на экране радара. Вопрос: насколько внимательно смотрит на этот экран вахтенный помощник капитана и не обнаружит ли он охотящиеся за сухогрузом катера?

– Товарищ генерал, – не выдержал подполковник Жилин, – прошу вас: прикажите мореманам отойти подальше от объекта. Не ровен час, заметят их с «Нахичевани», насторожатся.

– Ну, приказать я им права не имею, не из нашего ведомства хлопцы, а вот посоветовать могу. Установи-ка мне связь с их командиром. Как его там звать?

– Капитан второго ранга Пушков, Дмитрий Михайлович.

– И пусть не отключается, я буду их действия координировать.

– Понял вас, товарищ генерал.

Через минуту он связался с головным катером по спутниковой закрытой линии связи. Жилин ясно представил себе (у него всегда было хорошо развито воображение, потому он и не сделал впечатляющую карьеру в комитете): пять утра, чуть светает, рубка торпедного катера, боевое задание, соленые брызги, качает – на торпедных катерах в любой штиль качает. А тут еще из Москвы звонят с какими-то указивками! Сто морских чертей им в глотку! Впрочем, голос у ответившего с борта катера кавторанга Пушкова оказался вполне корректным. Корректным, но не подобострастным.

– Слушаю, Пушков.

– Сейчас с вами будет говорить первый зампред Федеральной службы безопасности.

– Хорошо.

Вежливо и вполне нейтрально, без чинопочитания и лизоблюдства. Просто «хорошо».

Трубку взял генерал. Одновременно он включил громкую связь, посему ответные реплики Пушкова стали прекрасно слышны подполковнику Жилину.

– Товарищ кавторанг, – сказал зампред, – хочу поблагодарить вас за то, что вы перехватили объект. Однако прошу вас: соблюдайте максимальную осторожность. Пожалуйста, сопровождайте объект совершенно скрытно.

– Они нас не видят.

– Товарищ кавторанг, я беру на себя всю ответственность за данную операцию, поэтому настаиваю: вы ни в коем случае не должны быть обнаружены.

Жилину понравилось это генеральское «я беру на себя всю ответственность». В последнее время все меньше и меньше находится людей, готовых брать на себя ответственность. Тем более всю. Видимо, эта генеральская реплика впечатлила и моремана.

– Кроме того, я настаиваю, – продолжил генерал, – чтобы ваши бойцы проникли на борт «Нахичевани» абсолютно скрытно и захватили корабль быстро и без единого выстрела. Я надеюсь, вы получили чертежи парохода и судовую роль?

– Так точно.

– Повторяю, что использовать огнестрельное оружие нежелательно. Крайне нежелательно. Это очень важно. Очень, кавторанг.

– Будем стараться.

– И еще. Предварительно я назначаю операцию на шесть ноль-ноль Москвы. Но прошу вас не отключаться от связи и начинать действовать только по моему приказу. И о любых изменениях в ситуации немедленно докладывайте. Вам все ясно?

– Так точно. Разрешите один вопрос, товарищ генерал?

– Давайте.

– Чем вызван запрет на использование моими бойцами огнестрельного оружия?

Генерал чуть помедлил, а потом ответил:

– Особым характером груза на борту «Нахичевани».

– Что имеется в виду?

– Большего я вам сказать не могу.

Даже по закрытой, защищенной линии связи генерал не позволил себе назвать вещи своими именами и увеличивать круг лиц, которым известна правда о «Нахичевани». Она, эта правда, держала генерала и прочих немногих осведомленных (включая президента) в колоссальном напряжении. Правда эта стала известна после тщательного анализа экспертами ФСБ картинки, снятой Леней Шангиным. И состояла она в том, что по всем признакам на борту «Нахичевани» находилось бактериологическое оружие.

Таня. Костров

И Таня, и Пастухов молча ждали звонка, мобильник ГЗ прозвонил лишь спустя десять минут.

– Привет, Кирсаныч, – снисходительно бросил в трубку миллионер. – Ну, чем порадуешь? – В ответ в трубке что-то пробурчали, и ГЗ удивленно поднял брови, однако ответил совершенно непроницаемо: – Понял тебя.

Трубка разразилась целым монологом, интонации звучали самые умоляющие.

– Хорошо-хорошо, – досадливо прервал излияния Пастухов, – разумеется, все строго между нами… Где сейчас находится абонент?

Таня в ожидании замерла, а в трубке снова произнесли целую речь.

– Понял тебя, – остановил словоизвержения Глеб Захарович. – Какой конкретно дом?.. Давай-ка, вышли мне немедленно карту с конкретным пеленгом. И следи за всеми передвижениями сигнала, и если его местоположение изменится, тут же мне сообщай.

Миллионер нажал на «отбой».

– Что? Что он сказал? – не выдержала Таня, бросилась к Пастухову.

– Удивительные все-таки творятся вещи… – задумчиво протянул ГЗ. – Борзеет, мягко говоря, народ. Ничего не боится. Никакой не соблюдает конспирации.

Он, кажется, играл с Татьяной – ему нравилось держать ее в напряжении.

– Хватит болтать! – рявкнула выведенная из себя Таня и сама удивилась своей грубости по отношению к человеку значительно старше ее, к тому же заказчику. Воистину, ради своего любимого Валерочки она была готова на все. Пастухов даже опешил от ее резкости, и она сменила тон, проговорила умоляюще:

– Что вы узнали?!

– Номер телефона, с которого звонили на трубку Комкова, зарегистрирован ни много ни мало на Вилена Мовсаровича Догаева, которого в миру называют Вилами.

Таня ахнула.

– Так что все сходится, – продолжил ГЗ. – Вашего отчима похитил действительно он. На связь с мертвым Комковым он выходил с хутора Брюховицкий, это в тридцати километрах от Кострова. Мой верный Кирсаныч даже запеленговал, из какого конкретно дома. Сейчас он пришлет мне карту – конкретное месторасположение объекта.

И в этот момент зазвонил Танин телефон. Она взяла лежавшую на мраморной столешнице трубку: номер опять не определился, и ей очень хотелось, чтобы это оказался Ибрагимов – со своей, как она надеялась, «Альфой». После звонка человека, которого ГЗ называл Кирсаныч, надежда снова затеплилась в ней.

Полковник Ибрагимов

Как только «Гольфстрим» приземлился в костровском аэропорту, Ибрагимов немедленно связался с Центром, доложил о прибытии. Генерал сообщил ему, что кардинальных изменений в ситуации не произошло. Продвижение «Нахичевани» контролируется, операция по захвату судна намечена на шесть ноль-ноль. Ибрагимов сообщил, что одну заложницу, Татьяну Садовникову, падчерицу Ходасевича, удалось освободить. Однако они с Ходасевичем содержались в разных местах, поэтому о местонахождении полковника по-прежнему ничего не известно.

– Ну, что ж, – вздохнул генерал, – думаю, успеть что-либо сделать уже невозможно. В конце концов, Валерий Петрович – кадровый разведчик, офицер резерва. Вся его жизнь с риском была связана…

Зампред не договорил, но прозвучали его слова как эпитафия. В самом деле! Ибрагимов взглянул на часы. Начало шестого. Что он может успеть за оставшиеся до начала операции в Черном море сорок девять минут? В чужом и незнакомом городе, без малейших зацепок?

Бойцы спецназа разобрали баулы со снаряжением и потянулись к выходу из самолета. Поскольку не поступало никаких вводных, они ощутимо расслабились, подначивали друг дружку и хохотали. У трапа самолета их всех уже ждали присланные местным управлением машины: «бээмвуха» с мигалкой и черный микроавтобус с тонированными стеклами. Машины готовы были отправиться в любом направлении, но куда прикажете им ехать?

Единственной ниточкой для Ибрагимова оставалась Татьяна Садовникова.

Он и позвонил ей.

…А еще через семь минут он уже инструктировал спецназовцев в салоне микроавтобуса.

Микроавтобус, держась в кильватере за «бээмвухой», выруливал из ворот аэропорта.

Глава 14

Пригород Кострова

Ходасевич по-прежнему был без сознания. Он без всякой помощи валялся в холле чужого загородного дома, на полу. В качестве последней милости к умирающему бандиты сняли с него браслеты, стягивающие руки за спиной, и грузному полковнику ничто уже не мешало лежать навзничь. Глаза его были закрыты, лицо посерело, но он еще дышал – неглубоко, коротко, но равномерно.

Костров

Машины в аэропорт за отрядом Ибрагимова прислало костровское управление ФСБ. Кроме шоферов, их сопровождал молоденький старлей, дежуривший в ночь по управлению. Старлея Ибрагимов попросил сесть в головную «бээмвуху» и, расчищая дорогу, гнать что есть сил на хутор Брюховицкий. Сам он поместился вместе со спецназовцами и их командиром в микроавтобусе. Он намеренно уселся в голове салона, лицом к офицерам, и, когда машина вырулила из аэропорта на трассу, обратился к спецназовцам.

– Товарищи офицеры, – сказал он, – я не имею права вам приказывать, но у меня есть право вас просить.

Голос его звучал негромко, но твердо и взволнованно, и в автобусе мгновенно стихли шутки, подначки, смешки. Спецназовцы обратились в слух.

– То, что я прошу вас сделать, – продолжил Ибрагимов, – не предусмотрено уставом, инструкциями, боевым расписанием. У вас не будет времени на развертывание, прикрытие, подготовку. Сразу с марша придется идти в бой. Ситуация очень сложная. Бандиты захватили заложника. Если мы не сумеем освободить его до шести ноль-ноль утра, они убьют его. Человек этот – немолодой, у него больное сердце. Может, и жить ему осталось недолго. Но он – наш сотрудник, полковник службы, почти сорок лет в строю. И еще – он мой большой друг. И я не хочу, чтобы он умер один, в чужом бандитском доме, от рук какой-то сволочи.

Ибрагимов обвел спецназовцев взглядом. Они все, включая командира-подполковника, внимательно слушали его.

– Поэтому я прошу вас, – закончил полковник, – сделайте для заложника, нашего коллеги, все, что сможете. Все, что от вас зависит.

Ему показалось, что его речь достигла цели. «Столько раз доводилось видеть за последние пятнадцать лет, – подумал Ибрагимов, – как люди не исполняли приказ. Даже боевой приказ. Не выполняли из политических убеждений, корысти и непрофессионализма. Но чаще всего – из-за непрофессионализма. Причем не своего собственного, а своих командиров. Поэтому я и в самом деле не имею права приказывать им. А вот попросить и убедить – могу. Словно какой-нибудь пламенный комиссар времен Великой Отечественной».

Никто ничего не сказал в ответ на его спич, но лица бойцов посерьезнели, посуровели, потемнели.

– Теперь давайте о конкретике, – обыденно обратился Ибрагимов к седому подполковнику, командиру отделения.

В то же самое время, когда микроавтобус со спецназовцами мчался от костровского аэропорта в сторону хутора Брюховицкий, на Черном море торпедные катера, обогнав «Нахичевань», легли в дрейф на расстоянии пяти морских миль от судна. Через пятнадцать минут теплоход должен оказаться в двух милях от катеров, и тогда аквалангисты уйдут под воду. Начнется операция по захвату судна.

Тане стало зябко на террасе пастуховского дома. От реки поднимался туман, плыл по саду клоками. Но холодно было не только от утренней свежести, наползавшей из сада, но и от мысли, что сейчас все решается. Решается, но где-то далеко, а она – в стороне от событий и ничем не в состоянии помочь Валере, и даже толком не знает, что происходит. «Успокойся, – сказала она себе, – ты сделала все, что могла». Несколько минут назад Глеб Захарович получил от послушного его воле руководителя местной сотовой сети карту. Таня незамедлительно переправила ее по электронной почте на адрес полковника Ибрагимова. Таня видела эту карту на экране ноутбука: на окраине крошечного хутора Брюховицкий пульсировала точка. Здесь находился сотовый телефон человека, захватившего Валеру. Но где сам Валера? И что с ним происходит? Как он себя чувствует? Вообще, жив ли он? От этих неотвязных мыслей Таню начала бить настоящая дрожь. Глеб Захарович заметил ее состояние и заботливо сказал:

– Может, мы уйдем в дом?

Таня упрямо помотала головой – словно от того, будет ли она на террасе или нет, странным образом зависела судьба Валерочки.

Тогда ГЗ скрылся внутри особняка, а через минуту появился с роскошным шерстяным пуловером в руках и набросил его на нее. Она ощутила, как Пастухов, словно невзначай, нежно погладил ей плечи.

– Таня, – тихо сказал миллионер, – я понимаю, момент сейчас совершенно неподходящий, и заранее приношу свои извинения. Но я хочу с вами поговорить. Именно сейчас.

– О чем? – нахмурилась Татьяна.

– О себе и о вас.

Москва

Ровным счетом сейчас ничего не зависело и от сидящих в лубянском кабинете подполковника Жилина и генерала. И у них хватало самокритичности осознавать это и не делать вид, что они управляют событиями, которые уже стремительно катились, словно камень с горы, сами по себе.

В пять тридцать кавторанг Пушков с борта головного торпедного катера доложил генералу, что закончил боевое развертывание и его отряд готов к операции. «Начинайте», – коротко бросил в трубку генерал. А еще через минуту из Костровской области в Москву позвонил полковник Ибрагимов и сообщил, что они находятся в семи-восьми минутах езды от места, где похитители предположительно удерживают полковника Ходасевича. «У вас осталось двадцать восемь минут, – с сочувствием сказал генерал, – операция в Черном море началась». – «Понял вас», – бросил в трубку помрачневший Ибрагимов и отключился.

Пригороды Кострова

Ибрагимов старался не думать, что у него есть всего лишь один след, и тот крохотный, неуверенный: сигнал, поступающий от мобильного телефона похитителя Ходасевича. Полковник, пока они мчались из аэропорта, попросил старлея из местного управления пробить по своей базе данный номер и получил ободряющий ответ: сведения, полученные падчерицей Ходасевича, подтверждались. Запеленгованный телефон в самом деле зарегистрирован за Виленом Догаевым, и находится он в данную минуту на окраине хутора Брюховицкий.

Не доезжая трех километров до хутора, Ибрагимов попросил остановить машины в лесополосе. С командиром спецназовцев и местным старлеем они вышли наружу, расстелили на капоте «бээмвухи» карту, поставили рядом ибрагимовский ноутбук и постарались сориентироваться на местности.

Ибрагимов взял бинокль.

Хутор находился в низине, рядом с маленькой и быстрой речкой. Ее можно было перейти вброд. От лесополосы, где они тормознули, к броду спускалась грунтовая дорога.

Дом похитителей стоял на отшибе, у самой реки, у брода. Он был окружен монументальным забором. На задах его начинались вишневые сады. Противоположный берег речушки сплошь порос ивами. «Слава богу, хоть в чем-то повезло: дом не на холме, а в низинке, вокруг растительность, есть шанс развернуть людей незаметно».

– Предлагаю подъехать к самому броду, – сказал Ибрагимов, – развернуться в ивняке и штурмовать дом двумя группами, с фасада и с тыла.

Командир спецназа нахмурился. Ему не нравилось, что седой аналитик, пороху не нюхавший, все-таки взялся командовать. Вдобавок ему, конечно, не импонировала идея неподготовленного, безоглядного штурма. Он не хотел терять своих людей, он жалел их и берег.

– У нас очень мало времени, – напомнил Ибрагимов, – осталось всего двадцать пять минут.

Командир спецназа взял бинокль. На хуторе все было тихо, а двухэтажный дом у брода и вовсе выглядел вымершим.

Черное море

Кавторанг Пушков тоже смотрел в бинокль – из рубки головного торпедного катера. В окулярах была видна россыпь бортовых огней «Нахичевани». Судно шло с прежней скоростью прежним курсом. Через десять минут оно будет в точке встречи.

Отряд аквалангистов погружался. Один за другим люди, одетые в гидрокостюмы, уходили под воду. Три группы по четыре человека каждая, в общей сложности двенадцать бойцов. В воде «черные береты» хватались за поручни подводных лодок-малюток, по трое на каждую лодку, включали движки и в пене пузырьков начинали движение в сторону «Нахичевани». Светало, а на море разъяснивается быстро, поэтому штурм они начнут уже при ярком свете.

Москва

– Смотрите, товарищ генерал, – подполковник Жилин указал на экран монитора. На изображении, передаваемом со спутника, было видно: от темно-зеленых «палочек» – торпедных катеров – одна за одной отделяются крохотные изумрудные искорки.

– Что это? – не понял генерал.

– Пошел морской десант, – зачарованный зрелищем пробормотал Жилин.

Пригород Кострова

К речушке водители-асы, управлявшие «бээмвухой» и микроавтобусом, спустились, чтобы производить как можно меньше шума, с выключенными моторами: катились на «нейтралке» под горку. Похоже, никто в бандитском доме их приближения не заметил.

На хуторе вовсю орали петухи, гомонили воробьи. Где-то забрехала собака.

– Отряд, к бою, – скомандовал в микроавтобусе командир спецназовцев, и бойцы надели шлемы, опустили прозрачные забрала.

Черное море

«Нахичевань» неспешно шла прежним курсом, когда ее бортов скрытно, под водой достигли аквалангисты. Они принайтовались к борту магнитными присосками и стали снимать с себя баллоны с воздушной смесью, очки и ласты. Снаряжение не должно мешать в бою, не должно пропасть и не должно попасть в чужие руки. Поэтому трое оставшихся в воде товарищей увезут его на мини-подлодках назад, на катера. А у девятерых морпехов, что пойдут на штурм, назад в воду хода нет. Они должны захватить судно и на берег вернуться вместе с ним.

Или не вернуться вообще.

Никого не дергать, ни во что не вмешиваться и тупо ждать. Тяжелое занятие для любого человека. Особенно – для человека действия. Но в эти несколько минут, оставшихся до шести утра, именно ждать вынуждены были много людей. Причем все, как на подбор, люди действия: и полковник Ибрагимов (рядом с машинами на окраине хутора Брюховицкий), и кавторанг Пушков (на борту торпедного катера в Черном море), и подполковник Жилин вместе с генералом, зампредом ФСБ (в Москве, на Лубянке), и Таня с Глебом Захаровичем (в Кострове, на веранде особняка Пастухова).

Все они ждали. Ждали и мучились неизвестностью.

Секундная стрелка на циферблате «Командирских» кавторанга Пушкова отщелкала последние секунды перед шестью часами утра.

И в свете неяркого туманного утра – над Черным морем стремительно поднималось солнце – девять человек в гидрокостюмах, с ножами на поясах и короткими автоматами за плечами, одновременно выбрались из темно-синих волн на корпус идущей прежним курсом «Нахичевани»: четверо на правый борт, пятеро – на левый. Пользуясь магнитными присосками на руках и на коленях, они, словно люди-пауки, полезли по бортам судна все выше и выше, приближаясь к палубе. Двигались они быстро и бесшумно. Вот первый достиг борта, мягко перепрыгнул через леер. Он оказался за спиной часового с автоматом, мерно прохаживающегося по палубе. Часовой не заметил его появления. Морпех в несколько шагов оказался сзади него, схватил за шею, а затем вонзил нож ему в сердце. Подхватил падающее тело и автомат. Осторожно, чтобы не производить шума, уложил и тело, и автомат на палубу.

Один за другим к нему очень тихо присоединились товарищи. Затем отряд разделился: трое отправились наверх, в рубку, остальные вниз: двое – в машинное отделение, четверо – в жилые помещения и трюм.

…Появление зеленоватых движущихся искорок на палубе «Нахичевани» заметили на экране монитора в Москве подполковник Жилин и генерал…

…Дверь в рубку распахнулась от удара ноги. Трое аквалангистов ворвались в главное помещение теплохода.

В рубке было двое: вахтенный помощник капитана и рулевой. Они удивленно воззрились на возникших у переборки людей в обтягивающих гидрокостюмах, но не успели даже осмыслить происходящее, как командир аквалангистов оглушительно рявкнул:

– Спецназ! Всем лечь!! Руки за голову!!

Машинально, покорно и вахтенный, и рулевой стали опускаться на пол. Но в этот момент произошло непредвиденное. За спинами «черных беретов» вдруг появился бородач с автоматом, и не успели аквалангисты среагировать на его появление, как он прокричал:

– Тревога! – и дал очередь в сторону морских пехотинцев.

Одному из «черных беретов», кто стоял ближе к нему, пуля попала в плечо. Но его товарищ успел среагировать: он выхватил нож и метнул в бородача. Клинок попал тому прямо в горло. Бородач захрипел и свалился на пол.

Аквалангисты переглянулись: скрытность операции была нарушена.

Выстрелы, прозвучавшие наверху, донеслись до трюма.

Смертник очень хорошо понял, что они означают: похоже, неверные все-таки пытаются их захватить. Немного раньше, чем он рассчитывал, но, значит, такова воля Аллаха. Значит, тем скорее он попадет в рай.

Первым делом смертник задраил переборку. Теперь его здесь никто не достанет. Его – и самое смертоносное оружие в мире, находящееся рядом с ним.

Вот оно, лежит рядом: пять длинных авиационных бомб, слегка тронутых ржавчиной. К каждой прикручен самодельный взрыватель. Моджахеды решили подстраховаться: все-таки бомбы пролежали в подземном бункере пятьдесят лет – глупо рассчитывать, что все они сработают как часы.

Еще два взрывателя были укреплены вместе с полукилограммовыми брикетами гексогена на правом и левом борту теплохода.

Когда смертник повернет ключ, запалы разрушат оболочку бомб, и одновременно гексоген взорвет судно. Отсек станет стремительно заполнять морская вода, а в нее из разорванных оболочек бомб вольется смертоноснейшая отрава – споры сибирской язвы.

Каждая бомба была изготовлена еще в сталинские времена. Каждая составляла лишь крохотную часть могучего советского арсенала химического и бактериологического оружия – более сорока тысяч тонн. Каждая из находящихся в трюме бомб рассчитана на то, чтобы уничтожить многонаселенный город вероятного противника.

Взрывы, которые произведет смертник, уничтожат все живое в акватории Черного моря. Десятки миллионов людей, населяющих его берега, погибнут в мучениях, а затем эпидемия поползет дальше, в глубь Европейского континента, захватывая все новые и новые территории.

Смертник взял трубку спутникового телефона и набрал номер Тенгиза, своего командира на «Нахичевани». Тенгиз не ответил. Убит? Ранен? Взят в плен? Что ж, значит, ему действительно не почудилась автоматная очередь, донесшаяся со стороны рубки. На пароход напали гяуры, и они ответят за это. Вдвойне ответят, втройне. Нет, какой там втройне: стократно, тысячекратно ответят! Смертник представил себе, как они будут умирать в мучениях. Сперва – те русские военные, что сегодня посмели встать у них на пути. Те, кто там, наверху, убил его брата, Тенгиза. Потом, немного позже, умрут и те командиры, что послали этих несчастных на смерть.

А затем начнут умирать все, кто живет по берегам этого проклятого моря: русские собаки, грязные хохлы, евреи, болгары, румыны, грузины – все неверные. Умрут и те, кто исповедует неправильный, старый ислам: абхазы, аджарцы, турки. Миллионы погибших! Миллионы!

Зрелище тысяч и тысяч агонизирующих людей, вымерших городов и поселений предстало перед внутренним взором смертника.

Он ликовал.

Мир содрогнется от величия того, что они с братьями задумали.

Того, что совершит ОН, шахид волею Аллаха.

Но прежде всех умрут те, кто первым пытался помешать им: старик-полковник и его девчонка.

Смертник набрал на телефоне номер Догаева. Тот, несмотря на то что находился в чертовой дали от смертника, в Костровской области, ответил сразу же, и слышно его было великолепно.

– Брат, – сказал смертник, – они на нас напали. Поэтому ты можешь убить заложников.

Голос Вилена Догаева не изменило предчувствие трагических и великих событий. Он звучал внушительно и ровно, как всегда.

– Я сейчас это сделаю. А ты? Ты готов?..

– Да, я сделаю все, что должен, – сказал в трубку смертник.

– Да поможет тебе Аллах, – откликнулся Догаев.

Смертник вздохнул. Его мать, несчастная русская женщина, при рождении назвала его Федором, но согласно новому, правильному имени, он звался Мухаммед. Как жаль, что Мухаммед не может говорить с братом Догаевым и другими братьями по новой вере на языке бога, что он не знает языка гор, и ему приходится использовать этот проклятый язык, к которому он приговорен своим рождением – русский.

В этот момент в задраенную дверь изо всех сил ударили: раз, другой. А еще через секунду раздались звуки болгарки: гяуры взялись вырезать в переборке отверстие. Смертник понял, что не может терять ни минуты.

– Я сейчас сделаю это, – повторил он в трубку спутникового телефона. – Прощай, брат. Аллах акбар!

Пригороды Кострова. Хутор Брюховицкий

– Прощай, – повторил в трубку Вилен Догаев. Связь со смертником, находившимся на борту «Нахичевани» в Черном море, оборвалась.

Догаев взял лежавшие рядом с креслом нож и пистолет. Сейчас он прирежет эту жирную свинью, этого борова-комитетчика. Обидно, что тот, наверное, не очнется и даже не почувствует боли, и не поймет, что происходит. А русские все-таки, несмотря на заложников, не выдержали, начали штурм «Нахичевани». Русские, как всегда, не жалеют своих, подумал Догаев. У них людей много. Людей им надолго хватит, так всегда считали русские. И по-прежнему считают. Но скоро, после того что совершит смертник, брат Мухаммед, им будет очень недоставать людей.

Догаев сделал два шага по направлению к лестнице, ведущей на первый этаж дома, где находился жирный полковник. И в этот момент раздался звон разбитого стекла, и не успел Догаев повернуться в сторону окна и понять, что происходит, как раздался страшный грохот, и ярчайшая вспышка ослепила его. Догаев инстинктивно зажмурился, а потом почувствовал, что, одновременно со вздохом, в голове его начинает мутиться. Потом услышал, как где-то далеко-далеко, словно за сотней ватных подушек, затрещали выстрелы. Но он не успел осознать, что происходит, как голова закружилась сильнее, и он потерял сознание.

Черное море

Ничто уже не держало смертника на этой земле. Его ждал рай, тихая прохлада, благоухание садов и обнаженные девы. Он теперь шахид, и ему будут списаны все его грехи. А его несчастная русская мать, проработавшая на гяуров всю жизнь и даже своего угла не заимевшая, получит от новых братьев – подлинных мусульман, столько долларов, сколько и представить не могла и во всю свою оставшуюся жизнь не сможет потратить.

От переборки раздавался скрежет болгарки, отверстие все удлинялось – медлить действительно было нельзя.

Он нажал на кнопку, замыкающую цепь.

Одновременно в трюме раздалось семь взрывов. Последней мыслью смертника было: я счастлив, потому что ухожу в рай и одновременно уношу с собой в могилу миллионы неверных.

Москва

Сигнал со спутника добрался до кабинета на Лубянке с запозданием едва ли не в полсекунды: слишком длинный путь пришлось ему пройти. На экране монитора – уже в обычном изображении, потому что на Черном море рассвело – подполковник и генерал увидели, как содрогнулся корпус «Нахичевани», вспенилась вода у обоих бортов судна, а кусок верхней палубы словно вспучился.

– Боже мой, – пробормотал генерал и схватился руками за голову. Жилин подумал, что он впервые в жизни видит его настолько растерянным.

И тут зазвонил телефон.

Пригороды Кострова

Операция на хуторе Брюховицкий прошла успешно. Террористы, удерживавшие в заложниках полковника Ходасевича, не успели сделать ни единого выстрела. Двое молодых бандитов, находившихся на первом этаже рядом с Валерием Петровичем, были убиты на месте. Организатор похищения, Вилен Догаев, захвачен. Ходасевич во время штурма не пострадал.

Обо всем этом полковник Ибрагимов хотел доложить по телефону в Москву генералу. Но трубку в его кабинете взял не генерал, а подполковник Жилин. Ибрагимов рассказал ему о происшедшем, услышал «Слава богу», но в тоне подполковника не прозвучало ни облегчения, ни малейшей радости. Голос его казался настолько убитым и безжизненным, что Ибрагимов спросил:

– Что-нибудь еще случилось?

– Случилось, – мрачно ответствовал коллега.

– С «Нахичеванью»?

– Да, с ней.

Черное море

Кавторанг Пушков, находящийся на головном торпедном катере, видел, пока беззвучно, взрыв на «Нахичевани». Посреди корпуса вздыбилась палуба, и оттуда вырвался сноп огня и повалил дым. Одновременно взрыв произошел и под водой, потому что у самого корпуса вдруг набух белый бурун. Спустя почти десяток секунд до кавторанга донесся звук взрыва.

Пушков хотел связаться по рации с командиром «черных беретов» на «Нахичевани», но в этот момент раздался звонок телефона прямой связи с Москвой. Кавторанг первым делом хотел доложить о взрыве, но генерал прервал его.

– Слушай меня, кавторанг, – сказал он, – слушай внимательно, сынок.

Голос зампреда ФСБ звучал на удивление мягко, даже просительно.

– Ты сейчас сделаешь вот что, – продолжал генерал с Лубянки. – Во-первых, мобилизуешь всех своих людей, находящихся на «Нахичевани», на то, чтобы заделать пробоины в корпусе судна. Задача одна: как можно быстрее залатать дыры. Это не борьба за живучесть судна. Главное – чтобы как можно меньше воды проникло в трюм и вытекло затем наружу, в море. Каждая капля, Пушков, в буквальном смысле каждая – это вопрос жизни и смерти. Причем для сотен и тысяч людей. Прошу тебя, – еще раз искательно повторил он, – делай все как можно быстрее. И второе. Пусть один из твоих катеров подойдет прямо к «Нахичевани» и возьмет пробу забортной воды. А потом летит мухой на базу в Головинку. Я туда вызову экспертов, пробу надо передать им, а весь экипаж катера – немедленно отправить в карантин. Ни с кем чтоб они не контактировали!.. Ни с кем! А самое главное, – в третий раз повторил он, – пробоины в судне. Надо заделать их как можно скорее. Тебе ясно?

– Так точно, товарищ генерал. Разрешите вопрос?

– Давай.

– Мои люди… Насколько для них все это опасно?

– Кривить душой не буду, кавторанг, – вздохнул генерал. – Смертельно опасно.

Москва

Что еще мог сделать генерал? Карьера его кончена, он прекрасно понимал это. Но существуют вещи и поважнее карьеры. Жизнь миллионов людей, например.

Генерал набрал по ВЧ-1 номер, по которому он еще не звонил ни разу в жизни: прямой президентский. Теперь что делать, решать ему, президенту. Вероятно, надо организовывать эвакуацию миллионов людей из прибрежных районов. Информировать о случившемся сопредельные страны. Сообщать – или не сообщать – о происходящем народу. Объявлять об эпидемии. Организовывать карантин и профилактическое лечение…

Странно, но когда генерал набирал четыре цифры номера Верховного главнокомандующего, он почувствовал что-то вроде облегчения. Теперь ответственность за происходящее возьмет на себя другой, гораздо более властный человек.

Костров. Час спустя

Ни Глеб Захарович, ни Татьяна не ведали о том, какого масштаба события происходили в последние часы в Москве, на Черном море, на хуторе Брюховицкий. Таня думала о своем. Она вся извелась от ожидания, от беспокойства за судьбу своего Валерочки.

ГЗ ровно в шесть отправился в тренажерный зал делать зарядку. Вышел на веранду без четверти семь: в спортивных шортах и рубашке поло, разрумянившийся, с мокрыми после душа волосами. На левой руке из-под короткого рукава рубашки «лакоста» выглядывал бинт.

Истомившаяся Татьяна за время отсутствия миллионера три сигареты выкурила. Она думала об одном: как там Валера? – и не замечала ни ласкового солнца, пробивающегося сквозь кроны деревьев в саду, ни бешеных воробьев, ни горничной, которая к моменту выхода господина сервировала на веранде на белейшей скатерти завтрак на две персоны.

Вероятно, даже в те минуты, когда Земля будет гибнуть от последствий эпидемии, или от ядерной катастрофы, или от падения гигантского метеорита, многие ни о чем не подозревающие люди будут, как всегда, мучиться от беспокойства за близких, думать об эфемерной карьере, мериться тщеславием или объясняться в любви…

– В семь пятнадцать я выезжаю на фабрику, – деловито сказал Тане ГЗ, усаживаясь за стол и придвигая к себе дымящийся омлет. – Каково ваше решение?

– Вы совсем не поспали, – отвечала Татьяна, пытаясь оттянуть неизбежный разговор.

– Не первый раз и не последний. Если бы я спал по восемь часов в сутки, я бы и рубля не заработал, не то что миллионов, – отмахнулся Глеб Захарович. – Итак, ваше слово?

– А выглядите бодро, – позавидовала Таня. – Как будто спокойно дрыхли всю ночь. У меня так не получается.

За разговором ГЗ деловито уминал омлет, запивал его попеременно кофе со сливками и апельсиновым соком. Ничто его не брало. У Татьяны аппетита хватило только на то, чтобы отщипнуть кусочек круассана и запить доброй чашкой эспрессо.

– Не тяните резину, – бросил Глеб Захарович. – Ваш ответ?

…Татьяну замуж звали не раз и не два, но чтобы предложение делали в такой форме, как господин Пастухов, она не слышала ни разу. В устах Глеба Захаровича матримониальный вопрос прозвучал, словно они смету рекламной кампании обсуждали. Да что говорить: слово «деньги» в его предложении встретилось раз десять, а вот слово «любовь» – ни полразика. Скажи ГЗ очевидное вранье, что он любит ее до беспамятства, Таня бы еще, может, и подумала. А так – возникало полное ощущение, что ее покупают. Или, говоря эвфемизмами, заключают с ней договор на пожизненное оказание эскорт-услуг. Тем более что время от времени разговор выруливал именно на заключение брачного контракта. И вот это все и убило. Разбило в прах и симпатию, и смутное беспокойство, охватывавшее Таню, едва она видела ГЗ.

Полтора часа назад на террасе своего особняка Глеб Захарович вдруг заявил потрясенной Тане буквально следующее:

– Я внимательно наблюдал за вами, Татьяна, и, не скрою, наводил о вас справки. Вы чрезвычайно привлекательны, умны, образованны, самостоятельны, независимы. Вы будете украшением моей жизни и достойной спутницей. Предлагаю вам выйти за меня замуж.

– Вы шутите?!

– Ничуть.

Затем ГЗ огласил условия сделки: брачный контракт, согласно которому Татьяна будет получать двести пятьдесят тысяч у. е. ежегодно, не считая полного пансиона; в обмен от нее требуется выполнять супружеские обязанности, ни в коем случае не заводить связей на стороне и сопровождать мужа везде, где он посчитает нужным. Ей не возбраняется работать, однако же безо всяких сверхурочных. Ей можно даже путешествовать в одиночестве, но не долее чем одну неделю. А в случае развода по обоюдному согласию она станет получать пожизненное содержание в размере шестидесяти тысяч у. е.

Звучало все настолько неожиданно и необычно, что на миг в голову Тане закралось подозрение: может, Глеб Захарович просто с ума сошел? Или прикалывается, чтобы поднять ей настроение? Но он, однако, выглядел и говорил ужасно серьезно – поразительно, до чего мужики, даже самые умные, выглядят дебилами, когда пытаются объясняться в любви!..

Будь у Татьяны хоть чуть более игривое настроение, она бы вдоволь повысмеивала ГЗ (тем более что интуиция подсказывала ей, что вряд ли она будет в дальнейшем работать с концерном «Юлиана» в частности и в Кострове вообще). Она бы поторговалась с миллионером и по поводу ежегодной ставки, и круга обязанностей, и того, в какой конкретно валюте исчислять пресловутые у. е. – в долларах США или евро. Но вышучивать бедного, эмоционально глухого бизнесмена сил не было, и она тогда, час назад, лишь выпросила себе отсрочку: подумать. И вот теперь неумолимый Глеб Захарович призывает ее к ответу.

– Знаете, я, как всякая современная девушка, конечно, стараюсь не верить в любовь, – вздохнула Таня. От разговора всерьез, похоже, никуда не деться. – Но иногда мне тем не менее ужасно хочется в нее поверить. А вы… Вы, Глеб, просто не оставляете мне никаких шансов. Мне жаль вас расстраивать, вы мне очень симпатичны, но раз уж вы настаиваете на немедленном ответе – боюсь, что он будет отрицательным.

– Жаль, – без малейшего оттенка эмоций, бесстрастно, словно игрок в покер, вздохнул Глеб Захарович и бросил в тарелку из-под омлета крахмальную салфетку. – Но в любом случае я прошу вас оставить наш разговор в тайне. А я всегда буду рад работать с вами, Татьяна Валерьевна, и, если позволите, иногда приглашать вас в ресторан или на партию в теннис.

Глеб Захарович встал из-за стола и поклонился.

И тут Татьяну будто кто-то окликнул, хотя она могла поклясться, что не прозвучало ни слова. Она оглянулась и увидела картину, при воспоминании о которой у нее всю оставшуюся жизнь будет радостно-взволнованно биться сердце: по саду, по подъездной дорожке к террасе шел человек, ближе которого у нее не было никого на свете. Он шел в одиночку, медленно, изнуренно, но шел к ней. Выглядел он ужасно усталым, но и только. Ни следа тяжелой болезни не было заметно на его широком лице.

– Валерочка! – взвизгнула Таня и сломя голову, через ступеньки, бросилась к нему навстречу.

Глеб Захарович отложил свой отъезд в офис и, после того как улеглась первая буря эмоций (в основном выплескиваемая Таней), уселся в кресло, чтобы выслушать рассказ о злоключениях Валерия Петровича.

– …Когда эти трое ввели меня в дом, я вдруг подумал… – продолжил полковник, – нет, скорее даже не подумал, а представил, с удивительной четкостью, что, если я окажусь в том подвале, куда они меня вели – обратного пути мне уже не будет. И тогда я разыграл перед террористами сценку, которые разыгрывают перед превосходящими их по силе врагами некоторые виды насекомых – к примеру, обычные божьи коровки. Они изображают, что умерли. И я тоже притворился. Нет, не мертвым – не дышать я все-таки не умею, хотя и могу замедлять сердечный ритм до сорока ударов в минуту, но смертельно больным.

– И бандиты тебе поверили? – воскликнула пораженная Татьяна.

– К счастью, да.

– Как тебе это удалось?

– Ты же знаешь, Танюшка, что часть своей жизни я проработал в Юго-Восточной Азии… – начал Валерий Петрович и многозначительно оборвал свою мысль на полуслове: когда заходила речь о его службе, полковник обыкновенно изъяснялся обиняками.

– Ты хочешь сказать, что тебя всему научили индийские йоги? – вроде бы насмешливо сказала Таня, при этом восхищенно, во все глаза, глядя на отчима.

– Примерно так, – улыбнулся он.

– А мы, Валерочка, благодаря твоей болезни, как раз и вычислили, где ты находишься. Главарь бандитов, когда тебе плохо стало, оперу Комкову позвонил, не зная о том, что его телефон уже у нас находится. И с ним Глеб Захарыч под видом Комкова говорил. Очень у вас, – польстила она, глянув на ГЗ, – убедительно получилось.

– Да, я слышал этот диалог, – кивнул полковник, – с той стороны. Но предположить не мог, что Догаев разговаривает не с каким-то другим бандитом, а с вами, господин Пастухов.

– А потом, – продолжала Татьяна, – Глеб Захарович выяснил, кому принадлежит телефон, с которого сделали звонок. Оказалось, что Догаеву. И тогда мы на него твоего друга Ибрагимова навели.

– Мне Ибрагимов об этом уже рассказал, – кивнул Валерий Петрович.

– Как там, кстати, Вилен Мовсарович себя чувствует? – с непонятным выражением (ехидцей? злорадством? опаской?) поинтересовался Пастухов.

– Мертв, – отстраненно бросил отчим, и на лице Глеба Захаровича на секунду отразилось явственное удовлетворение. Таня, наблюдавшая за ГЗ, подумала, что миллионер, хоть и трепался, что с местным криминалом не пересекается, рад устранению конкурента – причем чужими руками.

Черноморское побережье

В то же самое время, примерно через сорок минут после катастрофы на «Нахичевани», один из трех торпедных катеров, находящихся под командованием кавторанга Пушкова, пристал к дальнему пирсу небольшой российской военной базы в поселке Головинка, неподалеку от Сочи.

На пирсе катер встречали трое необычно одетых людей: в спецкостюмах химзащиты с надвинутыми капюшонами, в противогазах и бахилах. Один из них принял из рук каплея Нестеренко канистру с забортной водой – пробу, взятую на месте терпящего бедствие сухогруза. Двое других приказали экипажу катера немедленно сойти на берег, а затем отконвоировали всех моряков в ожидавший на берегу наглухо закрытый фургон.

Фургон резко сорвался с места, но прежде него от пирса отъехала «Волга», увозившая в багажнике канистру с пробой воды.

Костров

– Валерий Петрович, – любезно предложил Глеб Захарович, – не хотите ли перекусить? Я распоряжусь.

– Благодарю вас, нет.

– Может быть, чашечку кофе?

– Нет, спасибо.

Таня удивленно глянула на отчима: обычно тот, в какие передряги ни попадал, никогда не отказывался плотно подзаправиться, тем более в хорошей компании.

– А вы, Татьяна? – продолжал исполнять роль радушного хозяина Глеб Захарович.

– Кофе с удовольствием.

– К сожалению, как ни приятно мне ваше общество, я вынужден вас покинуть. Меня ждут в офисе.

– Минуточку, – Валерий Петрович властным движением руки остановил Пастухова. – У меня к вам есть один вопрос.

– Слушаю, – устало-снисходительно бросил миллионер.

– Откуда вчера вечером бандиты узнали, что мы с Татьяной находимся именно у вас в доме?

Вопрос полковника прозвучал неожиданно резко на фоне всей предыдущей беседы: благодушного трепа победителей, когда все невзгоды и беды позади.

ГЗ нахмурился.

– Я сам задавался этим вопросом. Мы тут даже с Татьяной Валерьевной по этому поводу подискутировали.

– И?..

– Мне представляется, что это вы, полковник, привели сюда «хвост». Помните, с каким вы шиком вчера подъехали? На такси – и прямо к парадному подъезду. Я думаю, вас выследили.

Ходасевич кивнул:

– Допустим. Тогда вопрос номер два. Таня вчера на террасе, когда ее захватили, воззвала о помощи. Затем бандиты ворвались ко мне в спальню. Между этими двумя эпизодами прошло не более полутора минут. У вас в доме восемь спален. Значит, налетчикам было точно известно, где конкретно я нахожусь. Откуда?

Глеб Захарович криво усмехнулся:

– Вы меня в чем-то обвиняете?

Он словно бы невзначай сделал пару шагов по направлению к балюстраде.

Валерий Петрович тоже встал:

– Да, обвиняю.

– Весьма неблагодарно с вашей стороны. После всего, что я сделал для Татьяны Валерьевны. Да и для вас тоже. Впрочем, – ГЗ презрительно скривился, – чего еще, кроме подлянки, можно ждать от чекиста!

Миллионер незаметно приблизился к самой балюстраде. Отчим медленно наступал на него. В опущенной руке он держал столовый нож. Татьяна с удивлением смотрела за странной переменой в отношениях между ними.

– Не надо! – вдруг спокойно, но ужасно твердо проговорил Валерий Петрович. – Не надо нажимать тревожную кнопку! Все равно ваша охрана, ваши чудо-богатыри блокированы людьми полковника Ибрагимова. Никто к вам на помощь не придет.

Глеб Захарович застыл, упершись спиной в балюстраду. Отчим подошел к нему вплотную. А затем вдруг поднял руку (миллионер был выше Ходасевича на полголовы), схватил его за отворот рубашки и резко дернул вниз. Рубашка с треском порвалась, обнажив свежий бинт, на котором уже проступило кровавое пятнышко. Следующим движением отчим полоснул прямо по бинту столовым ножом.

– Что вы делаете! – воскликнул скорее изумленный, чем разгневанный миллионер: он даже не сделал попытки защититься. Кокон бинта на его левом плече, разрезанный наотмашь Ходасевичем, развалился.

Таня ахнула.

На плече Глеба Захаровича под бинтом не оказалось никакой раны. Ничего – гладкая, здоровая, упругая кожа.

– Что за дешевый маскарад! – насмешливо пробормотал Ходасевич.

Москва

После долгих переговоров с дежурным секретарем заместителя директора службы наконец соединили с президентом. Генерал бесстрастно доложил Верховному главнокомандующему о том, что произошло в акватории Черного моря. Факты и только факты, никаких выводов и оценок. После секундной паузы президент спросил:

– Вы на все сто процентов уверены, что на борту «Нахичевани» было взорвано именно бактериологическое оружие?

– Нет, – честно ответил генерал, – всего на девяносто девять.

– Вы уверены, что споры сибирской язвы попали в морскую воду?

– Никак нет, но почти уверен.

– Вот и славно, что почти. Давайте, изучайте ситуацию, проясняйте обстановку. А когда сможете говорить о чем-то с полной уверенностью, свяжитесь со мной.

Итак, Верховный главнокомандующий принял решение, чрезвычайно в духе российских правителей вообще и нынешнего в особенности: ничего не предпринимать. Никакой эвакуации, никакой профилактики, экстренных мер или тем более оповещения населения. Его решением было: годить, ждать, уточнять ситуацию, проводить консультации. Голос президента по телефону звучал гипнотизирующе, умиротворяюще, словно у телепроповедника. Положив трубку телефона спецсвязи, генерал почувствовал себя так, словно его одурачили.

А сразу же после того, как закончился высочайший разговор, на связь с генералом вышел кавторанг Пушков с головного торпедного катера в Черном море. Он доложил обстановку.

Голос его звучал совсем не весело.

– В результате взрыва на борту «Нахичевани» погибло двое наших, – сообщил он. – Еще один легко ранен в ходе перестрелки. Первая медицинская помощь ему оказана, боец остается в строю. Заболевших или отравившихся среди десантников нет. Пока нет. Кроме смертника, приведшего в действие бомбы, нами уничтожено еще четверо боевиков. Остальные члены экипажа, видимо, к бандформированиям непричастны. Документы их в порядке, это русские, украинцы и молдаване, они сотрудничают с нами и помогают в борьбе за живучесть судна. Сейчас «Нахичевань» заглушила моторы и легла в дрейф. Заделать пробоины в трюме пока не удается, и, несмотря на все усилия, видимо, своими силами нам это сделать не удастся. В настоящий момент отсек, в котором находился смертник и где произошел взрыв, полностью затоплен водой. Забортная вода свободно циркулирует в нем. От остальных отсеков судна его удалось изолировать. Осадка парохода увеличилась на тридцать пять сантиметров, но мы в принципе можем добраться своим ходом до ближайшего порта.

– Не порадовал ты меня, кавторанг, – вздохнул генерал, – ничем не порадовал.

– А вы? Чем вы можете меня порадовать? Можно ли как-то обезопасить моих людей? – прозвучал в трубке требовательный вопрос.

– На судне наверняка есть аптечка. Пусть все бойцы примут антибиотики. Ударную дозу антибиотиков. Лучше всего – ввести препараты внутривенно.

Генерал не сказал кавторангу, что вряд ли это сможет спасти морских пехотинцев, но лучше хоть какая-то тень надежды…

А как спасти сотни тысяч жителей прибрежных районов и отдыхающих?

На экран монитора в кабинете генерала до сих пор еще передавалось ныне уже, в общем-то, никому не нужное изображение со спутника. Подполковник Жилин уменьшил масштаб картинки. Стала видна береговая линия. На пляжах Черноморского побережья уже появились люди. Денек обещал быть славным, и отдыхающих становилось все больше с каждой минутой. Страшно было подумать, что практически все они обречены.

В кабинете воцарилась гнетущая тишина.

Генерал и подполковник Жилин могли также видеть на мониторе, как торпедный катер, привезший пробы воды, пришвартовался на небольшой российской военно-морской базе в Головинке; видели, как сходит на берег экипаж, как отваливают от пирса фургон и легковая машина…

Теперь им ничего не оставалось делать – только ждать результатов проводимого на берегу бактериологического анализа.

За полгода до описываемых событий. Костров

Двое мужчин стояли на полузаброшенном заводском пустыре на берегу Танаиса. Поодаль, на расстоянии километра, фасадом к реке высились красно-кирпичные корпуса парфюмерной фабрики. Рядом, прямо к воде, спускалась недавно обновленная бетонная ограда предприятия. Поверх забора проходили провода под током и были накручены спирали заграждения из колючей проволоки. Но здесь, на пустыре у реки, казалось, охранять нечего. Как это часто бывает на российских предприятиях, дальний угол заводской территории стал местом свалки отслуживших свое, забытых или ненужных вещей и агрегатов. Здесь стояла на чушках кабина грузовика «ЗИЛ» без кузова и колес, валялась гигантская катушка с остатками кабеля и еще две пустые катушки; накренясь, врос в землю огромный проржавленный чан… – и еще множество металлического, деревянного и бумажного хлама было похоронено тут: пустые четвертные бутыли, старый шифер, негодный электромотор… Поэтому двое хорошо одетых мужчин смотрелись на импровизированной свалке весьма чужеродно.

– Как вы, Вилен Мовсарович, возможно, знаете, – проговорил первый джентльмен, – в советские времена парфюмерная фабрика была лишь «крышей», которая скрывала глубоко засекреченный номерной завод по производству химического и бактериологического оружия. Однако уже в начале восьмидесятых военное производство было здесь прекращено. Соответствующие линии распилили на металлолом, а все остатки, так сказать, готовой продукции вывезли на один из семи российских полигонов, где она хранится и по сей час. К восемьдесят восьмому году прошлого века конверсия была полностью завершена, и фабрика стала выпускать сугубо мирную продукцию. Однако…

Мужчина сделал многозначительную паузу, взял собеседника под локоть и подвел его к малозаметному, густо поросшему травой холмику. Затем он нагнулся и вытащил спрятанную в траве штыковую лопату и нитяные перчатки. Натянув перчатки, он, ловко вонзая лопату в землю, прорубил в травяной поросли небольшой прямоугольник. Затем поддел острием дерн, схватил его руками и с усилием отодрал от земли. Открылась небольшая железная дверца. Никакого замка на ней не было, и, поддев ее штыком, мужчина просунул в образовавшееся отверстие руку. Затем он с усилием откинул проржавевшую дверцу. Она распахнулась с визгом несмазанных петель. Из отверстия пахнуло затхлой сыростью. Мужчина вытащил из внутреннего кармана миниатюрный, но сильный фонарик «Мэглайт», осветил образовавшуюся дыру в земле и сделал спутнику приглашающий жест: «Прошу!»

– Только после вас, – шутливо, но твердо промолвил седовласый мужчина. Его собеседник пожал плечами и, посвечивая себе фонариком, скрылся внутри. Седой осторожно последовал за ним.

Короткая ржавая лестница привела их в небольшой бетонный бункер. Пятно фонарика заплясало по стенам. На удивление, они были почти сухи, только кое-где оказались видны потеки воды. Затем луч фонаря уперся в мокроватый пол, а потом выхватил пять лежащих на деревянных козлах удлиненных железных предметов.

– Прошу любить и жаловать, – тоном радушного хозяина произнес первый мужчина. – Вот они. Детище советского военно-промышленного комплекса. Авиационные бомбы, начиненные спорами сибирской язвы. Каждой хватит на то, чтобы уничтожить город с миллионным населением – такой, например, как наш любимый Костров. Они сняты с производства еще в начале пятидесятых годов, после смерти Сталина. С тех пор они, видимо, так и лежат здесь, забытые всеми.

– Да бросьте! Бывает ли такое!

– Еще как бывает. Вон, независимые экологи утверждают, что до войны и сразу после нее даже не оставляли документации: где хоронят снятое с вооружения химоружие. Говорят, в Москве, в Кузьминском парке его зарыто полным-полно. А там ведь дети гуляют, беременные и старики. И мало кто ведает, что по зарину с заманом прохаживается.

– Красиво излагаете. А как вам, любезнейший, удалось найти эти бомбы?

– А я, знаете ли, Вилен Мовсарович, красный следопыт.

– И у вас есть доказательства, что это действительно бактериологические бомбы?

– Видите ли, архивы на фабрике хранятся с явным небрежением. Эти документы я долго искал, но вынести их мне не составило труда. Вот они. Вы можете сличить номера изделий (они написаны на корпусах) со спецификацией.

Мужчина достал из кармана пару листов пожелтевшей бумаги с напечатанным на машинке текстом. Кое-где в текст чернилами от руки были вписаны слова «споры сибирской язвы». Листы выглядели так, будто были вырваны из какого-то досье. В верхнем углу первой страницы выделялся гриф «Сов. секретно». Джентльмен протянул листы собеседнику и любезно посветил ему фонариком.

Седовласый просмотрел документ, а потом еще раз оглядел «изделия».

– Номера совпадают… Но как я могу быть уверен, что бомбы не разряжены? Что они не испортились со временем? Не потеряли свою эффективность?

– А давайте испытаем? Взорвем одну прямо сейчас? – с любезной улыбкой предложил «продавец».

– Ладно, – буркнул после паузы Догаев. – Сколько вы хотите?

– За все про все – десять миллионов американских долларов. Прямо сейчас. На мой номерной счет в швейцарском банке.

– Да вы что?! – скривился «покупатель». – С чего вы взяли, что я готов платить такие деньги?

– В таком случае прощайте. Я завтра же расскажу о своей находке компетентным органам.

– Стойте.

Торг внутри бетонного бункера продолжался еще долго. Наконец партнеры сошлись в цене. Ударили по рукам – и вылезли из бункера наружу, щурясь от яркого в Кострове декабрьского солнца, от бликов света, отражающегося от поверхности Танаиса.

Ни один из них не заметил еще один блик: с противоположного, левого берега реки кто-то наблюдал за обоими мужчинами в бинокль.

Настоящее время. 24 июня, четверг.

8 часов 25 минут утра. Москва

Подполковник Жилин не помнил, чтобы он когда-то и за что-то переживал сильнее, нежели сейчас. Даже когда его жена была в больнице, и он ожидал самого страшного диагноза. Даже когда дочке делали сложную операцию и врачи намекали, что готовиться надо к самому худшему. Даже когда в одной из ближневосточных стран провалилась наша сеть, и арестованным нелегалам грозила смертная казнь. И в первом, и во втором, и в третьем случае все обошлось, и он не уставал благодарить за это бога. А вот сейчас…

В голове сами собой, безо всякого усилия рисовались апокалиптические картины. (Жилин всегда считал, что у него чуть лучше развито воображение, чем необходимо чекисту.) Итак, идет эвакуация миллионов людей из прибрежных районов. Товарные эшелоны забиты под завязку беженцами – будто в войну. Развернуты десятки военно-полевых госпиталей: палатки, палатки, палатки… А внутри каждой – лежат под капельницами изможденные люди, а по проходам бредут как тени измученные врачи в наглухо закрытых костюмах, защитных очках и респираторах. Неумолкающим эхом в ушах Жилина звучали слова из медицинского справочника: «Сибирская язва легко передается воздушно-капельным путем… Летальность составляет практически сто процентов от числа заболевших…»

И тут зазвонил телефон. Жилин кинулся было к нему, но генерал прикрикнул «Отставить!» – и сам схватил трубку.

– Слушаю! – отрывисто бросил он.

Жилин видел, как костяшки пальцев генерала, сжимающие трубку, побелели. Выражение его лица не менялось, и подполковник подумал, что подтверждается самое худшее.

Костров

Таня с изумлением наблюдала за психологическим поединком между отчимом и Глебом Захаровичем. Ей и в голову не могло прийти, что тупой эмоционально, но хваткий и обаятельный богач может быть замешан в такую грязную историю.

– Итак, – сказал Валерий Петрович, – это вы надоумили вашего конкурента и партнера Догаева захватить в заложники меня и Татьяну…

ГЗ внимательно слушал полковника. Лицо его оставалось непроницаемым, однако выглядел он отчасти потерянным – возможно, из-за порванного ворота рубахи и из-за бинтов, валяющихся у его ног.

– Зачем мне это надо… – пробормотал он.

– Затем, – размеренно продолжил Ходасевич, – что тем самым вы убивали сразу двух зайцев. Вы спровоцировали на этот шаг вашего подельника Догаева. Вы убедили его тем, что заложники, дескать, отвлекут внимание спецслужб. Кроме того, был шанс, что мои коллеги поддадутся на догаевский шантаж и пропустят нелегальный груз на борту «Нахичевани» по назначению. На самом деле вы просто хотели вывести из игры подручных Догаева: Комкова и прочих. Уничтожить их. Они были отработанным паром. Шангин заснял их во время погрузки оружия. Они охотились за ним, а потом и за мной с Татьяной. К тому же вы, Пастухов, очень рассчитывали, что моя служба не даст нас с Таней в обиду. И во время нашего освобождения пострадает Догаев. Он ваш конкурент, вы спали и видели, как от него избавиться. Итак, вчера вы рассказали ингушу, что мы с Татьяной находимся у вас. Объяснили даже, в каких спальнях мы расположились на ночлег. Догаев и его подручные клюнули на вашу удочку. Ночью они захватили нас.

– У вас хорошая фантазия, полковник, – рассмеялся Глеб Захарович, – но нет абсолютно никаких доказательств.

Отчим, казалось, не обратил ни малейшего внимания на его реплику. Он продолжал:

– Когда Комков и другие бандиты похитили нас с Татьяной, они подписали себе смертный приговор. Вы тем самым получили лицензию на их убийство. И ваши люди немедленно отправились спасать Таню. Она для чего-то была нужна вам…

– Я знаю, для чего, – ввернула Татьяна. – Он замуж меня звал.

– Таня, зачем вы об этом… – поморщился Пастухов.

– Не по Сеньке шапка, – усмехнулся отчим, – под шапкой я разумею, конечно, Татьяну… Но, как бы то ни было, операция по ее освобождению прошла успешно. Комкова убили, Таню вернули к вам в особняк. А я – я лично вам был не нужен, моя жизнь вас нисколько не волновала. Но ваш интерес заключался в том, чтобы уничтожить Догаева – лучше, конечно, чужими руками. Вы не хотели навлечь на себя подозрения и стать объектом кровной мести со стороны его родни. Именно поэтому сегодня ночью вы делали все, чтобы навести спецлужбы на мой след – а стало быть, на след Догаева. Вы все сделали, чтобы они уничтожили ингуша – для этого моим коллегам надо было освободить меня. Спасибо, им и вам это удалось. Вы спасли мне жизнь, но на это вам, конечно, наплевать. Главной вашей целью было совсем не мое спасение. Вы мечтали уничтожить Догаева и его сообщников, чтобы как можно глубже спрятать все концы в воду. И это вам, Глеб Захарович, также удалось. Браво. Снимаю шляпу.

И в этот момент Таня наконец осознала, Пастухов в самом деле виновен, потому что на лице миллионера появилась снисходительная, высокомерная мина.

– Ну, хорошо, допустим, это я сделал. Но вы ничего не докажете, – изрек он. – Абсолютно ничего. Даже если возьметесь за меня, начнете уголовное преследование по факту… какому же факту? Подстрекательство к похищению – есть такая статья?.. Я найму таких адвокатов, что они разобьют вас в пух и прах. Люди с моими деньгами в тюрьме не сидят.

– А я и не собираюсь ничего доказывать. В суде. Достаточно изложить факты о том, какую вы готовили подставу, одному человеку, и уж он-то не пощадит вас. Вот. Здесь записано признание, которое вы фактически только что сделали.

И Валерий Петрович достал из внутреннего кармана пиджака миниатюрный диктофон. Перемотал, нажал кнопочку. Из аппарата донесся высокомерный голос Пастухова: «Люди с моими деньгами в тюрьме не сидят».

– Кому ж вы, – усмехнулся ГЗ, – собрались предъявлять эту запись? Генеральному прокурору?

– Зачем? Догаеву.

– Догаеву?! Вы же сказали, что он убит.

– Я? – издевательски удивился отчим. – Я это сказал? Должно быть, оговорился. Я имел в виду: он захвачен. Да, его взяли ребята из спецназа. Сегодня же они должны этапировать его в Москву. Но… Всякое бывает. Может быть, его выпустят. Или он, допустим, сбежит из-под стражи. Или просто отправит своим родственникам и кунакам на волю маляву, где в красках опишет вашу, Пастухов, роль в этой истории. И тогда… Тогда я за вашу жизнь не дам и ломаного гроша.

Глеб Захарович побледнел.

– Грязный провокатор, – процедил он.

– Нет чтобы мне спасибо сказать, – усмехнулся отчим. – Ведь я готов сделать так, чтобы Догаева упрятали как можно дальше, а его многочисленное семейство не узнало о вашей подлой роли в его судьбе. Но за это вы должны рассказать все, что знаете о вывезенном с вашей фабрики бактериологическом оружии.

– О чем?! – вытаращил глаза ГЗ. Тане даже показалось, что он до чрезвычайности удивлен.

Глава 15

Москва, Лубянка

Генерал положил трубку. Жилин вопросительно смотрел на него, но лицо замдиректора по-прежнему ничего не выражало: ни огорчения, ни радости, одну только усталость.

Генерал молча встал из-за стола. Открыл встроенный в деревянную панель шкафчик, достал бутылку коньяку, налил себе полстакана. С чувством произнес: «Спасибо тебе, Пресвятая Богородица», истово перекрестился и махнул коньяк.

– Что?! – догадываясь, о чем сообщили генералу, но еще не веря своему счастью, выдохнул Жилин.

– Обошлось, – ликующим тоном раздельно проговорил генерал. – Нет в воде ничего. Никакой сибирской язвы. Мне звонили с юга, из лаборатории. Обошлось. Живем.

– Будем перепроверять?

– Будем! Конечно же, будем! Давай, поручи кавторангу Пушкову: пусть еще одну пробу возьмет. И успокой его. Пусть за своих людей порадуется. И за себя. Жить они будут. Да и мы все – тоже. Если, конечно, – генерал хмыкнул, – мне сейчас президент башку не снесет – за то, что панику раньше времени развел.

И он взялся за трубку «кремлевки».

Костров

Зазвонил лежащий на столе Танин телефон. Она схватила трубку, сказала: «Алло!» – и услышала голос Ибрагимова:

– У меня срочное сообщение для Ходасевича.

Она тут же передала свою трубку отчиму. Тот с непроницаемым лицом выслушал, что сказал ему коллега, бросил: «Я понял тебя», – и нажал «отбой».

– Итак, – светски улыбнулся полковнику Глеб Захарович (он уже совершенно овладел собой), – насколько я понимаю, вы предлагаете мне сделку. Или нет?

– Да, вы правы, предлагаю, – кивнул Валерий Петрович.

– Каковы условия?

– Во-первых, мы не выдвигаем против вас никаких официальных обвинений. И, во-вторых, мы не оповещаем Догаева и его сообщников о вашей подлинной роли в этом деле. Более того, мы делаем все от нас зависящее, чтобы ни он сам, ни его приспешники ни о чем не узнали.

– А что взамен?

– Вы, здесь и сейчас, расскажете мне, кто, кроме Догаева, замешан в торговлю оружием. И, самое главное, укажете, где находятся настоящие бомбы.

– А гарантии?

– Мое слово.

– Слово чекиста, – скривился ГЗ, – ничего не стоит.

– В таком случае ждите: я устрою вам очную ставку с Догаевым. Интересно будет на вас обоих посмотреть. И послушать, что он вам скажет.

– Вы, полковник, выкручиваете мне руки.

– Именно.

– Ваш отчим упорный человек, – заметил, апеллируя к Тане, Глеб Захарович.

– А мы оба упорные, – усмехнулась она.

– По-моему, вам лучше быть посговорчивей, – довольно индифферентно заметил Ходасевич. – На вас ведь, Пастухов, запросто можно повесить соучастие в похищении людей, пособничество в терроризме, участие в деятельности незаконных бандформирований. И никакие ваши денежки, никакие адвокаты, Резники с Кучеренами, вам не помогут. У нас, знаете ли, в конторе прокуроры и следователи тоже не лыком шиты.

– Хорошо, я расскажу. Но не потому, что вас испугался, а потому, что дело все равно выплыло наружу, какой теперь смысл скрывать.

– Очень разумная мысль. Я выслушаю вас внимательно.

– Началась история с того, что на меня около полугода назад вышел Догаев. Мы с ним были немного знакомы – все здесь, в провинции, слегка знакомы. Но по делам мы с Виленом Мовсаровичем никогда не пересекались. Я не лез в его темные аферы, а он, слава богу, обходил стороной мой бизнес. И вот он сам вдруг позвонил мне и попросил о срочной и конфиденциальной встрече. Такому влиятельному человеку не принято отказывать, как бы я к нему ни относился. Поэтому мы тем же вечером встретились – на его территории, в одном из чеченских кабаков. И тут Вилен рассказал мне удивительное. Оказывается, у него появилась информация, что на территории моей фабрики хранится всеми забытое бактериологическое оружие: пять бомб образца пятидесятых годов со спорами сибирской язвы.

– Откуда он получил данную информацию?

– Я спросил его. Догаев не стал скрывать. Оказывается, его лично провел на мою фабрику, продемонстрировал бомбы и даже предложил их купить один товарищ, небезызвестный Татьяне Валерьевне, а именно: ее сотрудник Эрнест Максимович Черединский…

– Черединский?! – не смогла удержаться от удивленного восклицания Таня. – Этот гриб? А он-то здесь при чем?!

– Вот слушайте. С год назад этот хорек Черединский подрядился написать для меня книгу о нашем замечательном предприятии. Долго уговаривал, ныл, унижался. Я в конце концов согласился. Пять тысяч баксов, что он просил за работу, не деньги. Зато полезная вещь: полку в кабинете украшать, нужным людям дарить, передовиков награждать… Дал я этому Эрнесту аванс. Распорядился, чтобы его всюду пускали, в том числе и в архив, пояснения по всем вопросам давали… Вот он и нарыл в заводском архиве, в груде бумаг, которые к уничтожению еще лет пятьдесят назад приготовили, да почему-то не сожгли, подробнейшую информацию о том, как фабрика во время оно производила химическое и бактериологическое оружие. А потом Эрнестик стал всюду по предприятию лазить, вынюхивать, выспрашивать – и обнаружил на территории заброшенный, неприметный склад, на котором хранились бомбы, начиненные спорами сибирской язвы…

– Поразительно! – пробормотала Таня.

– Я тоже сначала не поверил Догаеву, но он рассказал, что Черединский ему и сами бомбы, и документы, связанные с ними, показывал! Эрнестик ему даже купить оружие предлагал, причем имел наглость торговаться! Догаев мне тогда сказал: кто у тебя на фабрике хозяин, если ты не знаешь, что на твоей территории такие вещи спрятаны? А всякие козлы посторонние за твоей спиной ими торговать пытаются?..

– Правильный, между прочим, упрек, – усмехнулся Ходасевич.

– Без вас знаю, – отрезал Пастухов. – Еще Догаев сказал, что он предпочитает работать без посредников, лично с хозяевами договариваться. Но, откровенно говоря, я все равно не мог до конца поверить Догаеву – до тех пор, пока мы с ним на предприятие не приехали и он мне этот склад заброшенный не показал. Тогда мы с ним всерьез начали ситуацию обсуждать.

– Теперь я понимаю, почему вы так богаты, – с презрительной ноткой сказала Таня, – вы за деньги готовы все, что угодно, продать, и кому угодно. И мать родную не пожалеете за пригоршню долларов.

– Матушка моя умерла, Татьяна Валерьевна, – сухо молвил ГЗ, – а жизнь не так проста, как вам по молодости лет кажется. Да, мы заключили с Догаевым сделку. И в итоге я стал богаче на несколько миллионов долларов. А Догаев привозил на склад своего химика. Тот взял пробы из бомб, а потом подтвердил: в самом деле, внутри – споры сибирской язвы. Но, во-первых, Догаев пообещал, что он не станет применять эти бомбы в Костровской области.

– Какой похвальный патриотизм! – прокомментировала в сторону Таня. – Жители Кострова должны вам в ножки кланяться.

ГЗ словно бы не заметил ее ехидства и продолжил:

– А кроме того, я мобилизовал двух слесарей золотые руки из своего инструментального цеха, и они втайне выточили пять стальных болванок, а потом их и покрасили, и маркировку нанесли, и искусственно состарили. Точь-в-точь получились те самые биологические бомбы, которые дважды видел Догаев.

– Значит, – усмехнулся отчим, – вы продали Догаеву пять стальных болванок за несколько миллионов долларов. И потому были особенно заинтересованы, чтобы он сломал себе шею. Чтобы он, рано или поздно, не узнал об обмане и не выставил вам счет.

– Скрывать не стану: на вас я Догаева навел именно ради этого, – шутливо поклонился ГЗ.

– Похвальная откровенность. Что, кстати, стало с теми слесарями, которые помогали вам Догаева обманывать?

– Ничего криминального. Я отправил их в годичную командировку, от греха подальше, на нашу дочернюю фирму в Благовещенск. С дураком Черединским мне пришлось провести профилактическую беседу: чтоб больше не совал нос в чужие дела. И, ради его же блага, не болтал.

– Опасную вы игру затеяли, – заметил отчим. – И для вас, и для всех вокруг.

– А жизнь вообще опасная штука.

– Но вы-то не пострадали. А вот другие – да. Они убиты, ранены, искалечены. Из-за вас.

– Так во все времена было. Богатые объявляют войны, а бедные на них погибают, – произнес Глеб Захарович с цинизмом настолько неприкрытым, что в нем даже было что-то обаятельное. – Иначе говоря: паны дерутся, а у холопов чубы трещат.

– Нас с Таней вы, как видно, зачислили в холопы, – вздохнул полковник. – Ну, да господь вам судья. Говорите: где настоящие бомбы?

– Они в надежном месте, на территории фабрики. У нас там заброшенное бомбоубежище имеется. Бетонный схрон, толщина стен и пола почти полметра, вентиляция. Рано или поздно я все равно собирался сдать бомбы властям.

– По-моему, время пришло.

– Я готов. Что называется, велкам.

24 июня, четверг, день. Таня

Спустя пять часов после того, как закончился последний разговор с Пастуховым, литерный рейс возвращался в Москву.

Тане за это время не удалось покемарить даже полчасика.

Валера настаивал, чтобы она вернулась в столицу вместе с ним. И ей пришлось собирать вещи, писать заявление об увольнении по собственному желанию, пересылать его по факсу в Москву.

Она попрощалась с коллективом южного филиала русского отделения «Ясперс энд бразерс». Секретарша Изольда Серафимовна даже всплакнула, а потом сбегала домой и принесла Тане на память о Кострове две баночки собственноручно сваренного варенья – вишневого и абрикосового. Шофер Вас-Палыч прочувствованно сказал:

– Я, Татьяна Валерьевна, буду скучать за вами… – смутился и поправился: – Ну, то есть по вам… Или по вас…

Таня расхохоталась и расцеловала трогательного парня.

И только Черединский ходил по офису гоголем. Эрнестик не скрывал своего торжества: опять в южном отделении он оставался за главного. Он Садовникову пережил – и выжил. И только когда Таня уже насовсем уходила из филиала, у него в мозгах что-то наконец щелкнуло, он пригласил ее в свой кабинет и проблеял:

– Я очень, Таня, ценил вас как работника.

– Работника? – подняла бровь она.

– Ну, то есть как руководителя. И я надеюсь, что и вы, в свою очередь, дадите мне в Москве надлежащую аттестацию.

– Дам, – мстительно сказала Садовникова, – и именно надлежащую. И не сомневаюсь, что из головного офиса вам вскорости пришлют замену. Тем более что завтра вас, вероятно, вызовут для показаний в местный «большой дом», и, может статься, вы оттуда не слишком скоро выйдете.

И она победительно покинула офис, невзирая на вопли Эрнестика, который бежал за ней и умолял пояснить, что она имеет в виду.

Солнце во дворе шпарило абсолютно по-южному, пробиваясь сквозь листву платанов, и Таня подумала, что так и не выбралась в нынешнем сезоне на пляж, не прогуляла свой купальник от «Шанель». Но грустные нотки расставания с Костровым с лихвой перекрывались радостью оттого, что она, слава богу, отсюда уезжает. И не придется ей больше видеться ни с Черединским, ни с Пастуховым: она не могла представить, как после всего, что произошло, смогла бы с ними работать.

Этим утром Глеб Захарович продемонстрировал Ходасевичу и Ибрагимову место, где хранились настоящие бомбы, и на сем его роль в данной истории закончилась. Ходасевич обещал, что сдержит слово и Пастухов будет по-прежнему рулить своим парфюмерным флагманом.

Ибрагимов остался в Кострове, чтобы организовывать транспортировку найденных бактериологических бомб на один из складов-могильников в Челябинской области.

Все утро прошло в предотъездной суете, и только когда в час дня Таня с Валерием Петровичем поднялись следом за спецназовцами на борт «Гольфстрима», она наконец спросила у отчима о судьбе того человека, из-за которого закрутилась вся история:

– Может быть, ты знаешь, Валера, как там Леня?

За двое суток до описываемых событий

Воронеж. Леня

«Восьмерка» с затененными стеклами неслась по улицам города – по широкому проспекту, по которому полчаса назад Леня с водителем въехали в город, – только теперь они следовали в противоположном направлении.

Удавка впивалась Лене в горло. Он сперва потерял сознание, потом хватку ослабили, и он пришел в себя. На грани беспамятства он вдруг явственно понял, что его ждет. Сейчас его привезут на какую-нибудь дачу. Там приведут в чувство, а потом начнут пытать: долго, со вкусом, методично. Леня знал, что неправда, будто кто-то может противостоять пыткам. Он не киношный супермен и рано или поздно расскажет все, что знает: и где находится кассета, и на кого он на самом деле работает, и что действительно знает, и о чем уже успел сообщить в Центр. Дальнейшие часы жизни ему ничего, кроме мук и предательства, не сулили.

И тогда Леня сделал то единственное, что мог сделать. Он перестал хвататься за веревку, которой его душили, собрал последние силы и ударил сидящего рядом с ним водителя – ребром ладони левой руки: ткнул прямо в шею, под подбородок. Тот закинул голову и захрипел. Выпустил руль. Инстинктивно схватился обеими руками за горло, пытаясь избавиться от удушья и невыносимой боли. «Восьмерка» завиляла по дороге. Кто-то из сзади сидящих попытался перехватить руль, другой еще сильнее сжал удавку на шее Лени, а неуправляемая «восьмерка» на скорости сто десять километров в час вылетела на тротуар и ударилась в мачту освещения.

– Леня погиб, – глухо сказал Валера.

– Как?! Когда? Почему?

– Автомобильная катастрофа. Позавчера. В Воронеже. Машина, в которой он ехал, попала в аварию.

– Боже мой! – Глаза Тани наполнились слезами. – Значит, все, что мы делали, чтобы спасти его, было зря?

– К сожалению, да.

Таня заревела, а когда отплакалась и вытерла слезы, и сходила в хвост самолета в туалет умыться, и вернулась назад, она спросила:

– Смерть Лени случайна? Или как-то связана с событиями в Кострове?

– Двое из числа тех, кто ехал с ним, погибли, еще один в реанимации и вряд ли выживет. Все трое – жители Кострова. Один – милицейский отставник. Двое ранее судимы. Все трое состояли, по оперативным данным, в организованной преступной группировке, подчинявшейся Догаеву. Они вышли на Леню еще в Шахтерске. Там он потерял осторожность и оставил след – воспользовался своей кредитной картой. И не сразу из города уехал. Они подставили ему под видом таксиста-частника своего человека и вели его до самого Воронежа, попутно пытаясь выяснить, с кем связан Леня и где может быть кассета. Как раз в то время, пока они его вели, тебя, если помнишь, допрашивал в РУВД опер Комков. А потом, когда Леня из Воронежа стал звонить – тебе и еще в одно место, – они решили больше не ждать, брать его и колоть…

– Боже, – прошептала Таня, – значит, Леню все-таки достали…

– Или наоборот. Он их достал.

– Что ты имеешь в виду?

– Леонид скончался от черепно-мозговой травмы, перелома основания черепа и кровоизлияния в мозг. Но на его шее обнаружили следы удавки. В машине его душили. Я думаю, он просто не дался живым им в руки, спровоцировал автоаварию. Предпочитаю думать, что он умер как герой. Это в его стиле.

– Ты что, знал его?

– Нет, нисколько.

– А откуда ты знаешь про его стиль?

– Ибрагимов рассказал мне сегодня, кем Леня был на самом деле.

– И кем же?

– Нашим с Ибрагимовым коллегой.

– Что??!

– Из уважения к тому, что ты, Танюшка, перенесла, я решил, что ты имеешь право знать все. Но ты должна пообещать, что никогда и никому не разгласишь того, что я тебе расскажу. А также – чему ты оказалась невольным свидетелем в Кострове. Я не буду тебя сейчас утомлять формальностями, необходимые документы заполним в Москве, но можешь считать, что сегодня ты дала подписку о пожизненном неразглашении.

– Хорошо, Валерочка.

Они сидели на заднем ряду самолета – здесь отчим мог курить, не опасаясь, что дым его болгарских сигарет помешает дремлющим на передних сиденьях спецназовцам. На самом первом ряду, прикованный наручниками сразу к двум бойцам, сидел Догаев. Его транспортировали в Лефортово. Он находился в полной прострации: чтобы спокойно вел себя в дороге, его накачали транквилизаторами.

Два ряда перед Таней с Валерием Петровичем были свободны, поэтому решительно никто не мог слышать диалог, который они вели вполголоса.

– Я знаю лишь то, – сказал полковник, – что мне рассказал Ибрагимов. А тот, в свою очередь, узнал о ситуации вокруг Кострова, только когда получил от меня Ленину видеозапись. Начну с главного: Леня был агентом ФСБ, нелегалом. Это наша распространенная практика: в тех регионах, где творится неладное и руководители области подозреваются в чрезмерной коррупции, или в связях с бандформированиями, или с иностранными спецслужбами, работают под прикрытием наши люди. Об их подлинном статусе и роде занятий никто в регионах, куда они засланы, не знает. А они информируют Центр об истинной обстановке в стране, а также о тех противозаконных действиях, на которые закрывают глаза местные силовики. Вот и Леня был таким глубоко законспирированным агентом конторы в Кострове.

– Боже мой, – прошептала Таня, – Ленька – разведчик… Вот бы никогда не подумала… С виду валенок валенком…

– Говорят, он был настоящий агент. А значит, артист… Разумеется, ни Ибрагимов, ни я о подлинном статусе Шангина ранее ничего не знали. У нас и внутри конторы умеют хранить тайны. То, что он законспирированный секретный сотрудник, знали лишь его связник да несколько офицеров в центральном аппарате.

– Значит, – задумчиво протянула Татьяна, – видеозапись погрузки парохода, которую он сделал, – не случайность, как мы раньше думали? И Леня на самом деле следил за бандитами?

– У него, видимо, была куцая информация – на уровне слухов, – что готовится переброска партии оружия через Костров. Возможно, он знал, откуда примерно пойдет груз; знал, каким путем – водным. Но ни кто конкретно замешан в деле, ни когда произойдет переброска груза, ни что за груз, не знал. Леня, в сущности, действовал вслепую, наугад.

– Вот почему он все выходные на реке пропадал… – задумчиво протянула Татьяна. – Следил за кем-то?

– Не могу знать. Возможно, он получил от кого-то наводку: когда и где будет передача груза. Но от кого конкретно шла наводка и была ли она вообще – боюсь, мы теперь вряд ли узнаем… Факт остается фактом: Леня вечером в воскресенье заснял то, что мы с тобой видели на пленке. Его засекли бандиты, за ним гнались, но он ушел. После случившегося Леня понимал, что ему самому надо из города бежать. Раз среди тех, кто за ним охотился, был милиционер – значит, бандиты легко «пробьют» номер его машины, узнают, кто он; где живет, работает… Леня стал нежелательным свидетелем, в любой момент его могли убрать. Но другой его задачей было – передать пленку в Центр. Тогда, вечером в воскресенье, сразу после убийства на левом берегу, он бросился к своему единственному связнику в городе, но… Тот оказался убит.

Таня ахнула:

– Это случайное совпадение? Или Лениного связника тоже расшифровали? И потому убрали?

– Второе. Его раскрыли и потому убили. Он пытался завербовать одного из людей Догаева. Именно тот выдал информацию, что готовится отправка большой партии оружия в Чечню. Но на чем-то агент засветился и подпал под подозрение Догаева. Накануне отправки транспорта он надавил на несостоявшегося агента. Тот раскололся и выдал нашего человека. И догаевские бандиты его убрали.

– Кто конкретно?

– Пока не знаю. Разбираться будет наше управление собственной безопасности.

– Да, я помню, – протянула Таня. – Когда я читала криминальные сводки, обнаружила, что в то же воскресенье в Кострове нашли труп некого Давида Кобишвили. А ведь я его однажды видела с Ленькой. Он и был Лениным связником?

– Комментировать твои слова не буду, скажу лишь, что к вечеру воскресенья положение у Лени было аховое: связи нет, и надо как можно скорей бежать из города и из области. А на руках у него – кассета с компроматом… Могу представить себе ход его мыслей: что делать? бежать вместе с ней? И рисковать, что и он, единственный свидетель, и кассета, единственная улика, одновременно попадут к преступникам? Леня не мог на это пойти, он оказался без связи, в цейтноте, и тогда он совершил то, что совершил: оставил кассету тебе.

– Почему он не поступил, как мы с тобой – не переправил файл с видеозаписью по электронной почте, из какого-нибудь кафе или клуба?

– Он очень спешил, но главное: он был уверен, что раз связник мертв, то могут быть провалены и его резервные каналы связи: и телефонный номер, и электронный адрес. Я бы, во всяком случае, на его месте думал именно так.

– Почему он доверил пленку именно мне? Ведь ты говорил как-то, что в разведке есть правило: не вмешивать в свои дела гражданских лиц.

– В исключительных обстоятельствах можно.

– Как Штирлиц – с профессором Плейшнером?

– Вроде того. Но Леонид впутал в дело именно тебя совсем не наобум и не случайно. Ты ведь не скрывала от него, кем я работал?

– Был разговор.

– А кроме того, послание тебе он зашифровал и поэтому надеялся, что сама ты до кассеты не доберешься. Что я или связник из Центра получим ее раньше тебя или вместе с тобой.

– Неужели он не мог попросить из вашего дурацкого Центра помощи?

– Как?! У него был резервный номер телефона на случай провала – автоответчик. Но он не знал: на каком уровне прикрывают операцию Догаева местные спецслужбы. Может, этот номер телефона уже засвечен, его «пишут» и определяют местонахождение звонящих… Так что Леня позвонил в Центр только, когда добрался до Воронежа. Из автомата, сразу после того, как позвонил тебе в Костров. По телефону он сообщил в Центр о своем провале, об убийстве связника и о том, что добирается до Москвы самостоятельно. Из понятной опаски – что сказано по телефону, то может слышать весь мир – он не стал ничего сообщать ни о самом существовании кассеты, ни о том, где она находится.

– А когда в Москве узнали, что на борту «Нахичевани» бактериологическое оружие?

– Только когда стали изучать Ленину запись, которую переслали в Центр мы с тобой. В том ящике, что при падении разломился, рассмотрели конфигурацию бомбы и ее маркировку. Подняли архивы – и тут во всей нашей службе начался кипеж.

– Это поразительно! – вздохнула Таня. – Бросить такое страшное оружие в каком-то подвале полстолетия назад – и позабыть о нем. Как это по-нашему, по-российски! Редкое разгильдяйство!

Отчим пожал плечами.

– В стране сорок тысяч тонн химического оружия, которое все никак не соберутся уничтожить, и несколько тысяч ядерных боеголовок. Какое значение имеют при таких масштабах, – в словах Ходасевича прозвучала горькая ирония, – пять-шесть бомб туда, пять-шесть сюда…

– Ты шутишь, Валерочка!

– Шучу-шучу, Танечка, – вздохнул отчим, – но в каждой шутке есть доля Мишутки.

– А Леня погиб… – вдруг невпопад протянула Таня, и на глазах у нее опять выступили слезы. – Валерочка, – прерывисто вздохнув и переборов слезы, сказала она, – ты что, не понимаешь, что всю эту кашу заварил наш чудный Глеб Захарович? Из-за него в конечном счете и Леня погиб, и те детишки? И нас с тобой подставлял он? И мы с тобой, оба, из-за него чуть не погибли? Ты разве не понимаешь, что все случившееся началось с парфюмера? И произошло из-за его алчности, цинизма, бессердечности?

– Понимаю.

– И ты спокойно дал ему уйти?!

– Татьяна, ты ведь в преферанс, кажется, играешь?

– Ну, играю. А при чем здесь преферанс?

– Что ты делаешь, когда кто-то из твоих соперников тебя подставляет? Ну, например, объявляя игру, явно перезакладывается и тебя нарочно сажает? Или твой железный вист перебивает?

– Я на него зуб рисую. А потом мстю. То есть мщу. По возможности, быстро и жестоко.

– Вот ты и сама на свои вопросы про Пастухова ответила.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду, – прикинулась Татьяна, хотя догадывалась, куда Валера клонит.

– Не могу тебе сказать за всю нашу службу поголовно, но считай, что я лично зуб на Пастухова нарисовал. И полковник Ибрагимов – тоже. И многие другие в нашей конторе. Пока парфюмер нам, извини за дешевый каламбур, не по зубам, но можешь не сомневаться: рано или поздно и до него дойдет очередь. Контора – она ведь ничего не забывает: ни хорошего, ни плохого.

– Значит, ты думаешь, что настанет время, когда ГЗ получит свое?

– Я надеюсь. Нет, я почти уверен, что это случится. И довольно скоро.

– А Леню где похоронили? – вдруг перескочила на другую тему Татьяна.

– Его еще не похоронили. Похороны – завтра.

– А можно я на них приду?

– А ты и должна прийти. Ты ведь его начальница. Леонид Шангин погиб в результате несчастного случая. И если ты думаешь, что на его похоронах будет почетный караул, салют и ордена на красных подушечках, то ты глубоко заблуждаешься. Будут обычные гражданские похороны. Наверное, придут на них, под видом Лениных друзей, его куратор и вербовщик, но это и все последние почести, которые окажет ему контора. Маме его под каким-нибудь предлогом пенсию за него начнут платить.

– Эх, Ленька-Ленька, – заплакала Таня (сказалось напряжение всех прошедших суток и бессонная ночь, поэтому глаза у нее постоянно были на мокром месте), – я так и не смогла спасти тебя…

– Не надо, Танюшка, не плачь. – Отчим обнял ее. – Если кто и может себя винить в том, что Леонида не уберег, так точно не ты. Ты сделала все, что смогла.

– «Я сделал все, что мог», – сквозь всхлипы пробормотала Таня. – Последнее оправдание неудачника…

– Ты у меня не неудачница. Ты далеко не неудачница. Но не можешь же ты всегда и во всем побеждать.

«Гольфстрим» уже начал снижаться. У Тани заложило уши. Она утерла слезы со щек ладонями. Валерий Петрович по-отечески обнимал ее, похлопывал по плечу.

– Главное, Валерочка, что ты жив, – то ли сквозь смех, то ли сквозь слезы пробормотала Таня. – Знаешь, как я испугалась за тебя сегодня ночью!

– Я сам за себя испугался сегодня ночью.

– Ой! – воскликнула Татьяна, будто о чем-то забыла. Она попыталась обратить сентиментальный момент, столь редко возникающий в их отношениях с отчимом, в шутку. – А ты ведь в великом тихом Танаисе так ни разу и не искупался! И я, кстати, тоже.

– Ничего. Хочешь, прямо сегодня поедем вместе на лыткаринские пруды.

– Хочу, Валерочка! С тобой – очень хочу. Я вообще хочу лежать на солнце и ни о чем, ни о чем, ни о чем больше не думать.

– По-моему, имеешь право, – улыбнулся отчим.

Примечания

1

Подробнее об этом читайте в романе Анны и Сергея Литвиновых «Оскар за убойную роль». Издательство «Эксмо».

2

Эти приключения Татьяны Садовниковой подробно описаны в романах Анны и Сергея Литвиновых «Проигравший получает все», «Предмет вожделения номер один», «Оскар за убойную роль». Издательство «Эксмо».

3

Том Харвуд, американский писатель, возлюбленный Татьяны, действует в двух книгах Анны и Сергея Литвиновых: «Все девушки любят бриллианты» и «Второй раз не воскреснешь». Издательство «Эксмо».

4

«Она любит неприятности» (англ.).

5

Все свое ношу с собой (лат.).

6

Не знаю (англ.).

7

– Дорогой, что с тобой?! – Меня ранили. (армянск.).

8

Об упоминаемых событиях вы можете прочитать в романах Анны и Сергея Литвиновых «Предмет вожделения № 1» и «Все девушки любят бриллианты». Издательство «Эксмо».

Content

Анна и Сергей Литвиновы
Парфюмер звонит первым

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Примечания