Линда Фрэнсис Ли

Изумрудный дождь

Пролог

Август 1889 года

Бремя одиночества. Порой невыносимое. Иногда неприметное. Глубокий след, что остался от немыслимо далеких дней, наполненных солнцем и смехом. Воспоминания, как призывная песня сирены, манили в опасные глубины прошлого. Возвращаться туда ему вовсе не хотелось.

Он глубоко вздохнул и провел сильной, по-мужски красивой рукой по темным волосам. Прищурился от бившего в голубые бездонные глаза солнечного утреннего света, что вольно лился в окно. Должно быть, вечный танец золотисто вспыхивающих в солнечных лучах пылинок и вызвал из небытия эти, казалось, давно и надежно забытые воспоминания.

Но, может быть, сказал он себе, дело просто в том, что конец лета застал его в Нью-Йорке. Худшее для него время года, по крайней мере в последние три года.

— Сэр? Что-нибудь не так?

Он мысленно приказал себе вернуться в свою контору на Пятой авеню и отвернулся от окна:

— Нет, все в порядке, Генри. Так на чем мы остановились?

— На вандервеерском договоре, сэр, — быстро отозвался его помощник.

От этого договора по меньшей мере ближайшие пять лет будут зависеть доходы его компании. Он взял в руки документ, им же самим составленный несколько дней назад, и придирчиво, строка за строкой, перечитал его. Потом положил на стол и уверенно поставил под ним размашистую подпись — Николас Дрейк.

— Очень хорошо, сэр. Сегодня же утром я отправлю его с посыльным. — Помощник положил перед Николасом еще несколько листков: — Список дел на сегодня, сэр. — Генри скользнул взглядом по листку у себя в руке. — В девять утра у вас назначена встреча с Мейнардом Гибсоном. Он уже здесь, как всегда, вовремя. А в десять…

Голос помощника отодвинулся куда-то далеко-далеко и превратился в монотонное неразборчивое бормотание. Перед глазами Николаса встала яркая картина дождя. Как будто все вокруг задернули ниспадающей складками прозрачной завесой. И ее словно фарфоровое лицо. Он ласково обхватывает ее облепленную мокрыми светлыми волосами голову и притягивает к себе. Ее пухлые алые губы чуть приоткрываются. В те далекие дни первых весенних ливней он любовался ее распахнутыми темно-зелеными глазами. Взгляд у нее изумленный, но полный ожидания, надежды и желания. Он склоняется к ней и легонько прихватывает зубами ее верхнюю губу, мягко втягивает в рот и чувствует, как приподнялись бутончики ее сосков под насквозь вымокшей тоненькой блузкой.

— …К счастью, вы выступаете после мэра, а многоречивость его нам хорошо известна. Я уверен, что вы не опоздаете, если выйдете из конторы около половины первого. Вы возвращаетесь к трем для встречи с делегацией Женской лиги, — монотонно продолжал Генри. — Они просили два часа, я дал согласие на один час. Похоже, будут просить денег.

Губы Николаса дрогнули в едва заметной улыбке. За семь месяцев работы Генри научился многому.

— В четыре у вас назначена встреча с Тедом Мэтьюзом из Филдинг-банка. Я уверен, вы слышали, что он пытается продать старую кирпичную развалюху, которую называет отелем. Похоже, он единственный в городе, кто не знает, что вы больше не занимаетесь строительным бизнесом. — Генри пренебрежительно покачал головой и продолжил: — А в шесть вечера…

Николас поудобнее откинулся на спинку кресла и перестал слушать. Вспомнился ее удивительный грудной смех, окутывавший пронзительной нежностью, неотступный и затрагивающий неведомые доселе душевные струны. В те дни он перестал быть равнодушным сторонним наблюдателем и решительно шагнул в самую гущу превратностей жизни. Своей беззаветной любовью она дотянулась в нем до чего-то такого, чего он сам не понимал да и не хотел понимать.

Отвернувшись, он взглянул в окно, за которым продолжала идти своим чередом жизнь.

— …He говоря уж о том, что почти каждый час вашего рабочего дня расписан так, как вы хотели.

Николас какое-то время безучастно смотрел, как внизу по тротуарам прогуливаются женщины с детскими колясками, как мужчины, смеясь, хлопают друг друга по спинам, веселясь над очередной скабрезной шуткой. «И сегодня, — подумал он, — будет очередной отупляющий, изнурительный день, который напрочь сотрет всякое воспоминание о грудном смехе». Николас судорожно вздохнул.

— Сэр? — неуверенно спросил Генри. — Что-нибудь еще?

Не получив ответа, он оглядел отделанный темным дубом и элегантно обставленный кабинет с теснящимися вдоль стен книгами в кожаных переплетах, как бы в надежде на чью-то помощь.

— Мистер Дрейк?

Николас повернулся к своему помощнику.

— Мне пригласить мистера Гибсона или попросить его подождать еще немного? Может быть, предложить ему еще кофе или чаю?

— Нет, нет, Генри, — мягко, с нотками легкого, сожаления в голосе, проговорил Николас. Он наклонился и вытащил из стопки на своем блистающем аккуратностью письменном столе еще одну папку. — Пригласите его.

Несколько мгновений спустя в кабинет вошел Мейнард Гибсон. За ним по пятам следовала секретарь, держа наготове блокнот.

— Привет, Николас! — жизнерадостно гаркнул Мейнард.

Но тут дверь широко распахнулась и мимо него с возгласом «Ники!» в кабинет ворвался какой-то человек.

При виде него Николас, забыв обо всем, подскочил как ужаленный.

При всей своей солидной наружности незваный гость вел себя как дитя-переросток. Голос его, мягкий и робкий, никак не вязался с обликом крепко сбитого мужчины. На нем был мятый свитер, рубашка застегнута наискось. По его шумному дыханию можно было заключить, что он всю дорогу бежал.

— Джим, ты что здесь делаешь? — настороженно спросил Николас. — Что-нибудь случилось?

Ответ он знал заранее. Безусловно, случилось. И нечто весьма неприятное. Следовало бы сразу догадаться об этом. С какой стати с самого утра его так тянуло в безвозвратно ушедшее прошлое?

Джим с трудом перевел дыхание и голосом, полным слез, ответил:

— Это Элли.

Николас вздрогнул как от удара. Элли…

— Ей нужно помочь!

Николас покрепче вжался спиной в мягкую спинку кожаного кресла. Перед его мысленным взором вновь ярко вспыхнуло все то же видение — весенний дождь и ее изумрудные глаза. Боже мой, только не это. У него нет сил. Он не может прийти к ней, чтобы все это началось сначала.

Даже если он не смог ее забыть — а в глубине души Николас знал, что не сможет никогда, — с каждым проходившим днем ему все реже и реже казалось, что вот это она идет по противоположной стороне улицы, разглядывает витрину магазина, смеется шутке продавца цветов на углу. Он помнил ее, но по крайней мере сумел хоть немного высвободиться и не собирался отказываться от достигнутого.

Николас глубоко вздохнул и стал смотреть в окно.

— Ники, ради Бога! — совсем уж по-детски запричитал Джим. — Не сходи с ума! Ей действительно нужна помощь!

— Нет, — выдавил Николас сквозь крепко стиснутые зубы.

— Ники, послушай! — Джим утер рукавом нос, и голос его упал до еле слышного шепота. — Ты не можешь не прийти, понимаешь? Не можешь! — У него перехватило горло. — Элли умирает.

Известие обожгло Николасв как огонь. Он вдруг понял, что не может вздохнуть. Элли умирает? Солнечный свет и смех в мгновение ока погасли, как неверное пламя свечи. Да это невозможно. Сияющая, трепещущая страстью Элли, с ее склонностью к нелепостям, умирает? Бред!

Но, несмотря на всю убедительность рассуждений, он не мог выбросить из головы мысли о той тяжести, что с самого раннего утра лежала на сердце. Помнил он и о том, что в глубине души Элли таилось нечто темное, порой заслоняющее переполнявший ее свет, и поэтому слова Джима могли быть правдой. Но самое главное было в другом: когда однажды Николас раз и навсегда дал себе слово больше никогда с ней не видеться, ему и в голову не могло прийти, что настанет миг, когда это слово ему придется нарушить.

Понимание этого потрясло Николаса. Больше не раздумывая, он бросил ручку на стол. Чернила каплями полночного мрака брызнули на документы и папки

— Отмените все встречи, Генри. Я скоро вернусь. Генри в изумлении уставился на Николаса , но быстро совладал с собой и коротко спросил:

— Когда?

Николас на мгновение задумался и бросил:

— Когда смогу.

С этими словами он стремительно вышел из кабинета. Джим поспешил следом за ним. Генри и посетители в замешательстве переглянулись. Наконец секретарша покачала головой и поинтересовалась:

— А кто такая Элли?

Часть I

ОБЪЯТИЕ

Глава 1

Апрель 1896, тремя годами раньше

Виновен. Слово могло показаться простым, но как много за ним стояло.

Решение присяжных было оглашено в мертвой тишине. Слова приговора гулко отдавались в богато отделанных деревом и мрамором стенах суда. Мгновение — и в зале началось настоящее столпотворение.

Репортеры — «Ивнингсан», «Ивнингпост» и даже «Нью-Йорк таймс» направили своих людей — продирались сквозь толпу, на ходу запихивая блокноты в портфели из потертой кожи. Пару минут спустя они уже мчались к выходу, торопясь в свои редакции. Никто из газетчиков не хотел быть обойденным. Обвинительный приговор станет самым сенсационным материалом первой полосы после сногсшибательной новости о назначении президентом совета уполномоченных департамента полиции Нью-Йорка Теодора Рузвельта, переполошившего всех стражей порядка своей реформой.

Элиот Синклер смотрела с галереи на всю эту суету внизу и с неохотой призналась себе, что чем дальше, тем ей будет легче. Любимая шляпка, ошеломляющее творение ее собственных рук, над которым она трудилась всю последнюю неделю, лежала у нее на коленях нещадно измятая. Перья торчали во все стороны, ленты неопрятно свисали. Подол ее длинного светло-зеленого платья был заляпан грязью и испорчен какими-то белесыми полосами. Однако она могла надеяться, что из-за беспорядка в ее одежде никто не обратит внимания на красные чулки, до нынешнего дня приносившие ей удачу.

Сегодня утром Элли припозднилась, и ей пришлось изо всех сил мчаться по Бродвею, чтобы не опоздать в суд. Однако вместо того чтобы скромно войти в величественные двери обители закона, она принялась разнимать двух ожесточенно спорящих извозчиков, которые почему-то не сумели по достоинству оценить ее миротворческие усилия. Но разве могла она поступить иначе? Элли недовольно поморщилась и подумала, что еще немного и сомнительного вида типы просто-напросто прикончили бы друг друга. Только шлепнувшись в самую середину грязной лужи прямо на свою замечательную шляпку и вызвав у парней взрыв бурного веселья, Элли начала понимать, что, пожалуй, ошиблась в оценке ситуации. Улаживать было нечего. Но для успокоения совести она, упрямо выпятив подбородок, убедила себя, что все выглядело в точности как жестокая ссора.

Поняв свою оплошность, Элли поднялась из лужи, расправила хрупкие плечи, с холодной вежливостью пожелала извозчикам всего наилучшего и, подбирая мокрый подол платья, величественно поплыла вверх по ступенькам к дверям суда. Самым удивительным оказалось то, что караульный пропустил ее внутрь. И хотя она поспела вовремя и на ней были приносящие удачу красные чулки, Гарри Диллард был все-таки осужден.

«Если бы только можно было подойти к нему», — уныло подумала Элли, сидя на опустевшей галерее и мрачно перебирая испачканные ленты на шляпке. Снова оказаться в объятиях его сильных рук. Если бы он обнял ее. Если бы. Конечно, этого не будет никогда. Уж в этом она может быть уверена. Все кончилось еще до того Случая.

В день, когда по Нью-Йорку мгновенно распространилась весть, что Гарри Дилларда застрелили, Элли собрала все свое мужество и, пожелав себе стойкости, отправилась на Лафайет-плейс, где он, собственно, и жил, прекрасно понимая при этом, что любой человек, имеющий хоть каплю здравого смысла, никогда бы на это не решился. Она призналась себе, что всякий раз, когда дело касалось Гарри Дилларда, ее здравый смысл куда-то мгновенно испарялся.

Дверь ей открыл широкоплечий верзила, больше похожий на телохранителя, чем на привратника. Он оставил Элли ждать на пороге и ушел в дом посмотреть, на месте ли босс. «А то ты не знаешь», — мысленно фыркнула она ему вслед, добавив несколько нелицеприятных эпитетов по этому поводу. Интересно, как это Гарри может не быть дома? В него всадили пару полновесных пуль, а это не самое подходящее состояние для заключения сделок или занятий благотворительностью.

Но она благоразумно прикусила язык и смиренно осталась ждать неизбежного.

Тип возвратился и сообщил, что хозяина нет. Элли не удивилась, потому что всякий раз, когда она пыталась увидеться с Диллардом, того не оказывалось дома.

Восемь лет назад, в один из летних дней, он привез ее на Шестнадцатую улицу и, остановившись около одного из домов, сказал, что это ее дом. Элли, пораженная, застыла на тротуаре, а мимо нескончаемой вереницей катили экипажи. «Так будет лучше всего, — сказал Диллард своим бархатным, вкрадчивым голосом, — не стоит держаться за отношения, которые зашли в тупик». И божился, что все это только ради ее счастья. До сих пор ей хотелось верить, что это так.

Хотя сейчас это вряд ли имело какое-то значение. Его нет. Смертельное ранение в живот. Уже три месяца, как он умер. А все эти нынешние хитроумные судебные разбирательства, ставшие возможными благодаря какому-то безвестному закону американской Фемиды, были всего лишь соблюдением формальностей для признания Гарри Дилларда виновным в мошенничестве, с тем чтобы власти смогли взыскать все нажитое им имущество в свою пользу.

Элли, однако, вынуждена была признать, что занятая им позиция действительно уберегла ее от многих неприятностей. По крайней мере она надеялась, что это так. Дом был ее собственностью, дарственная оформлена безупречно во всех отношениях. Был лишь один-единственный документ, который мог бы привести к Дилларду — покровителю уголовников и букмекеров на ипподроме в одном из самых опасных районов Нью-Йорка до того рокового дня, когда его застрелил взбешенный муж, с чьей женой он путался последнее время. Да, подумала Элли, в конечном счете он обеспечил ей такую безопасность, о которой можно было только мечтать. Как знать, может быть, Гарри Диллард и правда любил ее.

Элли закрыла глаза, и ее губы тронула едва заметная улыбка. У нее есть собственный дом. И те, кто в нем живет. Они любят ее, переживают за нее. И плевать на все эти судебные тяжбы. Виновен, не виновен — какая разница? На самом-то деле от этого в ее жизни ничего не менялось. Хотя она знала, что где-то в глубине души завязался крохотный узелок надежды. Теперь не существовало возможности что-то изменить. Все сожаления и печали остались в прошлом. Об этом позаботился человек по имени Николас Дрейк.

Элли, насколько это было в ее силах, поправила прическу, для вида отряхнула с платья засохшую грязь и поднялась со стула. Пора домой. И тут она заметила его. Этого человека она никогда раньше не встречала. Темный шатен. Даже отсюда было видно, какие у него ярко-голубые глаза.

Элли была уверена, что не знает его, однако мужчина, задрав голову, в замешательстве смотрел на нее, слегка наморщив лоб. Как будто они давным-давно знакомы, вот только имени он никак не может вспомнить.

От накатившего неприятного предчувствия у нее тяжело забилось сердце. Все мысли о судебном разбирательстве, предательстве, об измятой шляпке и забрызганной грязью юбке вылетели из головы. Весь ее мир сейчас замкнулся лишь на этом человеке и на том, что она чувствовала под его пристальным взглядом. Словно он разглядел в ее душе то потаенное, что она давным-давно глубоко запрятала.

Мужчина обладал весьма незаурядной внешностью. Лицо и рот его невольно манили к себе, а глаза, что неотрывно следили за ней, были полны безмолвного призыва.

Элли едва не улыбнулась ему и уже начала поднимать затянутую в перчатку руку для приветствия, но вовремя спохватилась. Безумное желание было отогнано прочь. Она напомнила себе о том, где находится и, само собой, о том, кто она такая — незаконнорожденная дочь Гарри Дилларда.

— Мои поздравления, старина!

Николас вздрогнул от неожиданности и резко обернулся. Рядом стоял тот, встречи с кем он хотел избежать любой ценой.

— Спасибо, — коротко поблагодарил Николас, бросив нетерпеливый взгляд на собеседника.

— Сколько же времени ты положил на то, чтобы разгрести все это! Ничего не скажешь — уложил Дилларда на обе лопатки! Все вокруг говорят, что ты ошибся с призванием. Тебе не бизнесом надо заниматься, а судейскими делами. А впрочем, ты все равно своего добился! Может, теперь другие ипподромные заправилы десять раз подумают, прежде чем затевать игры с такими, как ты.

Николас слушал вполуха. Он снова повернулся к галерее, почему-то чувствуя необходимость еще раз увидеть эту женщину. Но она уже ушла. Он внимательно оглядел весь балкон. Пусто. Ни белокурых волос, ни глаз цвета морской волны.

— В чем дело, старина? Кого ты там высматриваешь?

— Да никого. Мне пора. — Николас выхватил из-под сиденья кожаный портфель и решительно зашагал по центральному проходу.

— Дрейк, послушай! Куда ты? Николас не ответил, он даже не слушал. Распахнув двери, он торопливо вышел в фойе зала заседаний. В помещении с высоким потолком и мраморным полом стоял неразборчивый гул голосов. Николас принялся оглядываться в поисках незнакомки. С высоты своего роста сделать это ему было вовсе не трудно. Он пристально вглядывался в лица людей, что двигались со стороны лестницы к выходу. Женщины и мужчины, пожилые и молодые, но мадонны с мерцающими светящимися волосами, что смотрела на него с галереи, и след пропал.

Николас устремился к резным дубовым дверям и в два счета оказался на верхних ступенях лестницы из грубого гранита, спускавшейся к мощенной булыжником улице. Сощурившись от яркого солнечного света.

он посмотрел по сторонам, но незнакомки не обнаружил.

— Николас!

Вздрогнув, он обернулся, отчего-то решив, что его окликнула прелестная незнакомка. Конечно, это была не она. Вместо ангельского видения к нему торопливо подходил невысокий плотный человек.

— Оливер, — переведя дыхание, разочарованно протянул Николас.

— Полагаю, что в данный момент ты весьма доволен собой, — сияя ослепительной улыбкой, проговорил Оливер Уикс.

Это действительно было так. Гарри Диллард нажит палея на людских слабостях. Всем было известно, что он владеет салуном, но мало кто ведал, что у него имеется и собственный дом терпимости. Однако Николас узнал еще кое-что. Грехи этого человека оказались гораздо тяжелее, чем он подозревал. Добиться признания Дилларда виновным не составило труда, как только Николас раскопал кое-какие подробности его темных делишек на бегах и представил суду.

Но сейчас Николас мог думать только о том, что, похоже, безнадежно потерял эту женщину. А в таком огромном городе, как Нью-Йорк, скорее всего второй раз им уже не встретиться. Это удручало и казалось просто нелепым. Он даже не знал, кто она, — безымянная личность в переполненном зале суда. Он очень хорошо запомнил ее лицо — нежное, казавшееся фарфоровым, волосы ослепительно белокурые. И глаза — два изумрудных озера. Шляпки на ней не было, прическа в беспорядке, и он был готов поклясться, что платье ее было заляпано грязью. Николас даже головой потряс. То, что он аж задохнулся, увидев ее, скорее всего шутка разгоряченного воображения. Слишком много бессонных ночей стоила ему борьба за то, чтобы восстановить поруганную честь родителей.

Ясное дело, ему нужна женщина… Чтобы согревала постель. Чтобы можно было погрузиться в ее тело. Чтобы на несколько благословенных часов забыть обо всем. Такая малость. И сколько женщин вокруг, ждущих лишь его знака.

Николас взял себя в руки и с виноватым видом обратился к своему давнему другу:

— Извини, Оливер. О чем ты спрашивал? Оливер Уикс посмотрел на Николаса странным взглядом:

— Да я о суде, приятель. Как ты?

Николас рассеянно пригладил ладонью волосы:

— Отлично. Ведь я так долго шел к этому.

— О, это уж точно! Только обидно, что этого двурушника Дилларда застрелили прежде, чем он сел в тюрьму. Я слышал, что таких, как он, в Техасе просто вешают. У меня бы сердце не дрогнуло, болтайся сейчас этот подонок на веревке.

Николас был склонен согласиться с ним. Но в любом случае дело было сделано. Око за око. Он отомстил полностью. Или по крайней мере почти полностью.

Вернувшись в контору на Пятой авеню, Николас остаток дня провел в своем кабинете, обшитом панелями темного орехового дерева. Поверху стены были обиты темно-зеленым шелком с красными разводами. Пронзительный трезвон недавно установленного телефона звучал беспрерывно, хотя хозяин кабинета и перестал брать трубку уже через полчаса после своего возвращения. Хватит с него всех этих восхвалений и поздравлений. Он просто исполнил то, что следовало исполнить. И все.

Стоящие у южной стены кабинета старинные часы, принадлежавшие деду, отбили пять вечера, когда в дверь постучала секретарша.

— Пришла ваша сестра и хочет вас видеть, — сообщила она в своей извиняющейся манере. Николас молча поморщился.

— Я не вовремя, Николас? — Мириам Дрейк Уэлтон в длинном, почти до полу, платье по последней моде беззаботно вплыла в кабинет, ступая по толстому персидскому ковру элегантными туфлями из мягкой кожи. — Но ведь немного сестринской любви тебе не помешает?

— Да, пожалуй, не помешает, — ответил Дрейк, вставая из-за стола. Подойдя к сестре, он поцеловал ее в щеку.

Мириам была высокой, гибкой женщиной с темными волосами того же оттенка, что и у брата. Глаза, правда, у нее были скорее фиалковые, чем голубые.

Многие считали ее потрясающей красавицей. Николас знал, что в глубине души она была с этим согласна.

Быстрым движением Мириам вытащила из расшитого ярким бисером шелкового ридикюля длинную тонкую сигарету и демонстративно ждала, когда Николас поднесет ей огня. Она глубоко затянулась и с громким вздохом уронила свое стройное тело в стоящее перед письменным столом глубокое кожаное кресло.

— Ты не представляешь, как все ужасно! — воскликнула она, выдыхая струю дыма.

Когда имеешь дело с Мириам, то лучше всего сразу брать быка за рога. Поэтому, когда она явно не проявила склонности продолжать, Николас поторопил ее:

— А что ужасно, Мириам?

— Да вот это. — Со скучающим и равнодушным видом она протянула брату листок бумаги, который с самого начала держала в своих унизанных драгоценными кольцами холеных пальцах. И снова глубоко затянулась.

Бросив любопытный взгляд на сестру, отвернувшуюся к окну, Николас начал читать и почти сразу отложил письмо в сторону:

— И что тут нового? Твой муж снова был замечен в Европе с француженкой.

— И не один раз!

— Здесь написано многократно. — Он откинулся на спинку кресла. — Ну, так что же здесь нового? Мириам посмотрела на него скучающим взглядом:

— Николас Дрейк, ты отвратительный человек. Такой отвратительный, каких я в жизни не встречала.

— Об этом ты уже не раз мне говорила.

Мириам вздохнула. Выражение лица ее смягчилось от, похоже, неподдельного сожаления.

— Когда-то, дорогой брат, ты не был таким отвратительным. На самом деле ты…

— Хватит, Мириам, — решительно оборвал ее Николас. — Что ты хочешь?

— Я уезжаю за границу, — вызывающе заявила она. Фиалковые глаза превратились в два холодных аметиста, — Во Францию. Чтобы вернуть мужа в семью.

Николас удивился, хотя и не подал виду.

— Ты собралась в Европу? — спросил он, чуть приподняв вопросительно брови. — Чтобы привезти Уильяма? Бог ты мой, зачем? Тебе этот человек не нравится, любви к нему ты отнюдь не испытываешь. Ты только и знаешь, что жалуешься на этого «никчемного молокососа» — кажется, так ты его называешь — с самого первого дня своего опрометчивого замужества. Я скорее бы подумал, что ты будешь на седьмом небе от счастья, когда он наконец оставит тебя.

Мириам отвела взгляд и пожала плечами:

— Может быть, я люблю его сильнее, чем мне казалось.

— Как же, любишь ты его! — проворчал Дрейк, теряя терпение от бесконечного фиглярства своей единственной сестры. — Тебе просто нужно как-то оправдать свой отъезд.

На скулах Мириам вызывающе заалели два ярких пятна.

— Ну а если даже и так! Я не позволю этому напыщенному павлину оставить меня здесь, а самому разгуливать по Европе.

Николас потер переносицу и вздохнул:

— В таком случае скажи мне, когда ты хочешь ехать. Я распоряжусь, чтобы мой помощник занялся этим.

— Не стоить утруждать себя, дорогой брат, или обременять заботами этого мерзкого гнома, которого ты называешь своим помощником. Я все уже сделала. — Она принялась внимательно рассматривать свои отполированные ногти. — Я отплываю сегодня вечерним пароходом.

— Сегодня вечером?! Почему ты мне ничего не сказала раньше? А как же Шарлотта? Ты что, намерена тащить несчастного ребенка с собой в Европу?

Мириам поднялась из кресла и затушила сигарету в богато инкрустированной мраморной пепельнице, стоящей на маленьком столике. Николас почувствовал, что она начала нервничать. Но прежде чем он успел что-то сказать, сестра уже открыла дверь кабинета. На пороге стояла ее дочь, судорожно сжимающая ручонками крохотный чемоданчик.

— Я не намерена тащить в Европу свою дочь! — с натянутой улыбкой проговорила Мириам. — Я оставляю ее с тобой.

— Со мной?! — не поверил своим ушам Николас.

— Да, с тобой! — Она повернулась к дочери, которая смотрела на Николаса так, как будто он в любую секунду мог оторвать ей голову.

— Шарлотта, дорогая, иди к мамочке.

— Мириам, послушай… — стальным голосом начал было Николас.

Сестра не обратила на него никакого внимания и втащила свою маленькую дочь в кабинет. Девочка была миниатюрной копией своей мамы, хотя и более мягкой в силу чисто детской невинности.

— Шарлотта, солнышко мое, разве ты только что не говорила мне, как любишь своего дядю Николаса?

Девочка дико посмотрела на мать, словно только сейчас узнала, что у нее есть любимый дядя. Да так оно и есть, с горечью признал Николас. Ведь все шесть лет ее юной жизни дядюшка был занят лишь одним — стремился припереть к стене Гарри Дилларда.

— Не будь такой стеснительной, Шарлотта! — раздраженно проговорила Мириам. — Поздоровайся же со своим дядей!

Явно собрав все свое мужество, девочка медленно подняла подбородок, запрокинула головку назад и робко взглянула Николасу в глаза.

— Здравствуйте, сэр, — еле слышно пролепетала она дрожащим голосом, так, что Николас даже смутился.

Что-то во всем этом было не так. Почему возникло такое чувство, Николас понять не мог, может быть, из-за обведенных темными кругами широко раскрытых глаз Шарлотты, смотрящих на него с неподдельным ужасом, от которого судорожно сжались ее худенькие плечи.

В одном он был уверен на все сто — у него не было ни сил, ни времени заниматься этим ребенком.

— Послушай, Шарлотта, — ласково заговорил Дрейк и жестом подозвал к себе секретаршу, — почему бы тебе не пойти с Джейн — она покажет тебе массу интересного. Даже разрешит посидеть за своим столом и позвонить по новому телефону. А мы с твоей мамой немного поговорим. — Он бросил взгляд на Мириам. — Одни.

— У меня нет времени. — Мириам наклонилась к дочери и наспех чмокнула воздух где-то около уха девочки. — Я могу опоздать на корабль.

— Мириам! — рявкнул Николас. — Не вздумай оставить ребенка здесь!

— Мистер Дрейк! Мистер Дрейк! Получилось! Николас, Мириам, Джейн и даже маленькая Шарлотта все как один обернулись к двери. На пороге, едва переводя дыхание, стоял Берт, помощник Николаса. Несколько оставшихся от прежней роскошной шевелюры волосков прилипло к его широченной лысине, мокрой от пота, несмотря на весьма прохладный весенний день.

— Все улажено, — тяжело дыша, выговорил Берт.

— Все? — подался вперед Николас, напрочь забыв о сестре и племяннице.

— Ну почти все.

— Как это понимать — напрягся Николас.

— Оказалось, что в квартале, который принадлежал Дилларду, есть дом, которым Диллард, по всей видимости, не владел. Но все остальное я оформил — и это самое главное!

— Самое главное? — как ножом резанул Николас. Жизнерадостность Берта угасла на глазах.

— Ну, мне так кажется, сэр.

— Берт, мне нужен весь квартал целиком, — тоном, не терпящим возражений, заявил Николас. — И ты это прекрасно знаешь.

Помощник с несчастным видом кивнул.

— А где стоит этот дом?

Смысл вопроса наконец дошел до Берта, и он аж съежился:

— Э-э-э… прямо в середине квартала, сэр.

— И как я буду сносить там обветшалые дома, чтобы построить что-нибудь стоящее, если посередине торчит единственное не принадлежащее мне здание? — Николас резко отвернулся, бросив сердитый взгляд на густеющий за окном вечерний сумрак. — Какого черта!

— Николас! Здесь же ребенок! — наигранно возмущенным тоном воскликнула Мириам, явно поддразнивая брата.

— Потом, Мириам! — отмахнулся Николас и повернулся к Берту: — И что же ты разузнал об этом доме?

— Одну минутку, сэр. — Берт начал нервно рыться в своем портфеле. Наконец он вытащил блокнот и сверился со своими пометками. — Мне кажется, что сделка с этой недвижимостью имела место лет двадцать назад — задолго до того, как Гарри Диллард начал скупать остальные дома в квартале.

— Он осуждающе покачал головой. — Но в деле явно не хватает каких-то документов. Никогда не встречался с таким беспорядком в бумагах. Единственное, что мне удалось выяснить, так это то, что домом владеет некий Элиот Синклер.

— Никогда не слышал это имя.

— Я тоже. — Берт неловко переступил с ноги на ногу. — Что мне теперь предпринять, сэр? Я так обрадовался, что все остальное удалось привести в порядок, и… даже и не подумал.

Николас бросил на помощника нетерпеливый взгляд. Он поклялся себе, что сотрет дома Дилларда с лица земли и на их месте выстроит что-нибудь внушительное, чтобы ничего больше не напоминало о подонке. Только тогда его месть будет полной. Спустя двадцать три года. Но сейчас у него на пути неожиданно встал кирпичный дом. И хотя Николас лично ничего не имел против этого Элиота Синклера, кем бы он там ни был, ему нужна была его собственность, чтобы раз и навсегда покончить со всем этим делом.

— Вот что, Берт. Разузнай об этом человеке все, что сможешь. Потом сходи и переговори с парнем. Мы предложим ему цену в зависимости от того, что ты выяснишь.

— Завтра прямо с утра и начну, — деловито сказал Берт. — Но сейчас нам надо побывать в суде.

— Поздравляю, милый братец, с чем бы там ни было, — вмешалась в разговор Мириам. — Мне очень хочется остаться и отметить вместе с тобой это чудесное событие, но, увы, мне пора. Веди себя хорошо с дядей Николасом, — мимоходом заметила она дочери.

— Мириам! — взвился Николас.

— Мистер Дрейк, нам действительно надо бы поспешить, — заметил Берт извиняющимся тоном. — Следует дать делу официальный ход. Клерк ждет нас. А уже шестой час. Если мы сейчас не придем, он больше не будет нас ждать.

— Но… — Николас обернулся к Мириам, чтобы услышать, как за сестрой громко захлопнулась дверь . Она ушла.

— В самом деле, сэр, нам бы надо поторопиться. Кое-кому может прийти в голову то же, что и вам. И тогда мы можем потерять все.

Николас едва не взвыл, встретив затравленный взгляд своей племянницы. Шепотом послав витиеватое ругательство вслед своей непутевой сестре, он присел на корточки и оказался лицом к лицу с Шарлоттой. Дрейк откашлялся, не понимая, что его нахмуренные брови, которые устрашали даже прожженных дельцов, заставляли сердце девочки сжиматься от страха.

— Шарлотта, мне нужно съездить в город. — Он старательно растянул губы, моля Бога, чтобы это было похоже на добрую отеческую улыбку. — Когда я вернусь, мы разберемся с этой… со всем этим. А пока Джейн позаботится о тебе, хорошо? — Он бросил взгляд на секретаршу: — Верно, Джейн?

Джейн была поражена таким поворотом событий не меньше своего хозяина, но быстро взяла себя в руки:

— Конечно, сэр. Я с удовольствием пригляжу за Шарлоттой.

С чувством честно исполненного долга Николас поднялся с корточек, довольный тем, что сумел все уладить и, самое главное, успокоил запуганную племянницу. Подхватив на ходу шляпу, он устремился к двери. «А может быть, — подумал он, пожав широкими плечами, — заботиться о ребенке не так уж и сложно».

Глава 2

— Любовь моя, хочу перенести тебя на холст. Во всей твоей живописной наготе!

Вязальные спицы, что безостановочно двигались в пухлых, покрытых легкими морщинками руках Ханны Шер, звякнув, замерли. Ханна подняла глаза и бросила более чем спокойный взгляд через всю их скромную гостиную на седовласого мужчину лет шестидесяти пяти, что стоял у углового окна и, чуть раздвинув накрахмаленные кружевные занавески, смотрел на Шестнадцатую улицу. Она не сказала ни слова, да и с какой стати? Слова здесь были просто ни к чему.

— Так как, Ханна? — настойчиво продолжил Барнард Уэбб. — Давай запечатлею тебя обнаженной. На огромной кровати с пологом на четырех столбах, усыпанной охапками крупных желтых маргариток. — Серые глаза его вдохновенно заблестели: — Я вижу это — «Женщина среди цветов»! Картина будет такой знаменитой, что ее выставят в Лувре.

Барнард стоял перед мольбертом, держа в одной руке палитру, а в другой кисть. На губах его играла дьявольская улыбка.

— Как же, как же! Скорее уж «Старуха среди засохших лепестков» для комнаты смеха. — Презрительно фыркнув, Ханна снова заработала спицами. Барнарду всегда удавалось взволновать ее, нередко вызывая нежные чувственные воспоминания, но еще чаще — раздражение.

— Так что поищи-ка для своей мазни какую-нибудь юную нимфу.

— Девицам, которые годятся мне во внучки, делать на моих полотнах нечего! — глумливо хихикнул Барнард, небрежно прислонившись к стене. Улыбка его стала шире. — Пошли наверх, ко мне в комнату. Я помогу тебе раздеться.

— Ах ты, развратник! Для подобных глупостей у тебя возраст уже не тот.

— День, когда я стану слишком старым, чтобы рисовать обнаженных дам, придет тогда, когда меня будут зарывать на шесть футов под землю!

— Думай, что говоришь! Тем более о таких вещах! Постыдился бы!

— Тебя больше волнует мое погребение или мое рисование?

Ханна бросила на него осуждающий взгляд:

— И то, и другое.

— Ханна, ты всегда была такой чопорной и благопристойной блюстительницей нравов или это пришло с возрастом? — рассмеявшись, съязвил Барнард.

— Я дама, Барнард Уэбб, и буду крайне признательна, если вы станете иногда об этом вспоминать! — огрызнулась Ханна и еще проворнее заработала спицами

— Хотя я весьма сомневаюсь, что вы разглядите истинную даму, даже если вас ткнут в нее носом.

— Девка — огонь! — захохотал Барнард. — Если ты позволишь нарисовать тебя без одежды, конечно! — то я сумею перенести этот огонь на холст. Это будет потрясающе! Ты придешь в восторг, любовь моя!

Холодно посмотрев на него поверх очков, Ханна, чуть приподняв брови, ровным голосом заметила:

— Больше всего мне хотелось бы, чтобы вы поменьше болтали и оставили меня в покое, если только не имеете в виду наши отношения и известное предложение не готово сорваться с ваших губ.

Барнард резко оборвал смех и скривил губы:

— Ну вот, опять ты за свое! Все испортила. — Оттолкнувшись плечом от стены, он с раздраженным видом вернулся к своему мольберту. — Женитьба, а что же еще! Я чертовски стар для брачных уз.

— Минуту назад вы уверяли меня, что возраст вам не помеха ни в чем.

— Женщина, оставь меня в покое! — высокопарно вскричал Барнард. — У меня много работы!

— И замечательно. Мы снова не в духе, кажется? Но Барнард, ты же знаешь, что я права! Нам надо пожениться. — Она мягко продолжила: — Я буду заботиться о тебе, когда ты станешь совсем стареньким.

— Да я уже старый! Неужели ты думаешь, что мне об этом неизвестно? — Он чуть не сорвался на крик и сердито ткнул кистью в палитру, разбрызгав краску.

— Об этом факте мое тело напоминает мне каждый день! Твои жалкие попытки подцепить меня ни к чему не приведут! И вообще у меня нет времени на женитьбу. За мной приезжает мой сын! Я буду жить с его семьей в Огайо. Собаки и дети. Семья! Ты слышишь меня, госпожа Ханна Шер? — воскликнул он. Его испещренное глубокими морщинами лицо даже раскраснелось от волнения. Он невидяще смотрел на Ханну, потому что был сейчас далеко — на пути к далекому штату Огайо. — Так ты слышала, что я сказал?

— А то нет! Ты так орал, что слышали все в округе.

— В том числе и я.

Барнард и Ханна стремительно обернулись.

— Элли! — в один голос воскликнули они.

— Ну, по какому поводу очередная потасовка? — спросила Элли, стаскивая с головы свою изрядно помятую шляпку с лентами и пристраивая ее на полированный дубовый стол с резными ножками в виде распяленных когтистых лап.

— Небольшой спор, — пояснила Ханна. — Элли, мы спорили, а не дрались.

— Черт возьми, женщина! — рявкнул Барнард. — Будь любезна называть вещи своими именами! Уж ты-то точно дралась!

— Я?!

— А кто же еще? Конечно, ты! Еще немного, и у меня было бы расцарапано лицо! — вызывающе фыркнул он.

— Может быть, тогда в твоей старой глупой голове прибавилось бы ума!

— Она невыносима, Элли, — страдальчески приподнял брови Барнард, как бы не веря своим ушам. — До сих пор не могу понять, как ты вообще решилась впустить ее сюда.

— Лучше спроси, как она впустила сюда такого блудливого старого козла, как ты! — перебила его Ханна.

Его шутливое настроение быстро сменил гнев.

— Она даже…

— Ну, дорогие мои, хватит! — воскликнула Элли, разведя руки в стороны, как рефери на ринге. — Драться, спорить — особой разницы нет. Ясно, что он по-прежнему не собирается жениться на вас.

— Жениться на мне? — возмущенно фыркнула Ханна. — Ну уж нет. Этот старый козел хотел меня нарисовать, ты только представь, голой!

Элли в изумлении уставилась на Барнарда:

— Ты просил Ханну позировать тебе обнаженной?

— Ну, я… — промямлил Барнард.

Ханна бросила на Барнарда торжествующий взгляд, на который он бы достойно ответил, не смотри на него в упор Элли. Вместо этого он одарил свою домохозяйку невинной широкой улыбкой, отложив на потом выражение глубокого возмущения Ханной Шер. Можно будет всю ночь постукивать в потолок ручкой метлы. Это всегда действовало безотказно, потому что комната Ханны располагалась как раз над его комнатой. Он едва не улыбнулся в предвкушении удовольствия, но вовремя спохватился.

— В чем мать родила, вот чего он хотел! — напирала Ханна. — Да чтоб еще лежала на постели среди охапок цветов! Да кем он себя считает, а? Художником?

После этих слов Ханна разразилась кудахтающим смехом, который буквально смел всякие следы улыбки с лица Барнарда.

— Ханна, перестань, пожалуйста. Я сама разберусь с Барнардом, — строго проговорила Элли.

— Элли, любовь моя, мне захотелось немного развлечь ее, только и всего! — смущенно пожал все еще широкими плечами Барнард. В молодые годы он был моряком и побывал чуть ли не во всех портах мира.

— Тогда развлекайтесь другими способами, — сухо сказала Элли. — Шашки, шахматы, даже покер. Мне не хотелось бы, чтобы в моем доме вы просили Ханну позировать вам обнаженной.

— Вот-вот, пусть знает свое место!

— Не лезь не в свое дело, старая перечница! — озлился Барнард.

И все началось сначала. Элли поморщилась и покачала головой. В такие дни, как этот, ей казалось, что еще немного — и она откажет обоим. Конечно, этого она никогда не сделает. Элли любила обоих так же сильно, как они ее. И потом, они же не целый день препираются. Всего лишь большую его часть, примирительно улыбнулась девушка.

Элли хотела спросить про Джима. Этот ее жилец был на пять лет моложе Элли. И хотя ему исполнился двадцать один год, Джим был скорее ребенком, чем юношей. Элли всегда беспокоилась за него. Он жил в доме с тех самых пор, как она сюда перебралась, и занимал комнату рядом с Барнардом. Но едва она открыла рот, как в дверь громко постучали.

До недавнего времени сюда редко кто заглядывал, но через две недели после окончания суда их начал буквально осаждать своими ежедневными визитами некий настырный человечек по имени Берт, пытавшийся уговорить Элли продать дом. Всякий раз, когда он заявлялся, дверь открывал Барнард и говорил ему, что либо домовладелец вышел, либо не заинтересован в продаже. Элли отдавала себе отчет в том, что надо бы лично поговорить с непрошеным покупателем, но все откладывала и откладывала в надежде, что этот Берт в конце концов сдастся. Она уже начала поворачиваться к лестнице, чтобы подняться на второй этаж, и бросила взгляд на входную дверь. За стеклом вырисовывался чей-то силуэт. У нее вдруг замерло сердце.

Это не был знакомый настырный человечек. Элли глубоко вздохнула и вгляделась пристальнее. Перед дверью, вне всякого сомнения, стоял мужчина весьма внушительного роста и телосложения. Темные волосы, ярко-голубые глаза. Неужели?

Неожиданно для самой себя Элли поспешила к выходу и повернула ручку. Дверь распахнулась, и она оказалась нос к носу с посетителем — тем самым мужчиной, который разглядывал ее в зале суда.

В дверной проем лился солнечный свет, окаймляя его крепкую, стройную фигуру золотистым сиянием. Он и вправду был бы удивительно красив, если бы не перебитый, скорее всего в детстве, нос, придававший посетителю мрачноватый и, пожалуй, хищный вид человека, с которым лучше не шутить.

Элли приказала себе отвернуться, взбежать вверх по лестнице и предоставить разбираться Барнарду, но не двинулась с места и даже очаровательно улыбнулась гостю.

— Это вы, — без предисловий выговорил он, и изумление смягчило мрачную суровость его лица. Улыбка Элли застыла.

— Я видел вас в зале суда. И хотел потом., . — Он оборвал себя так же внезапно, как и заговорил.

Элли была поражена случившимся буквально у нее на глазах превращением. Только что, как бы застигнутый врасплох, он казался доступным и доброжелательным. Но в следующее мгновение словно упал занавес и скрыл за собой все чувства — на его лице вновь оказалась суровая неумолимая маска.

Разительная перемена привела девушку в чувство. В голове прояснилось. Щекам стало жарко. Этот человек пришел к ней. Не в том смысле, что именно она открыла ему дверь, мысленно уточнила Элли. Несомненно, встретить ее здесь он никак не ожидал. Значит, цель его прихода иная. Элли подумала о Берте, обивавшем ее порог последние две недели, и у нее вдруг пересохло во рту.

Барнард решительно шагнул вперед.

— Что вам нужно? — резким тоном спросил он.

— Я пришел к Элиоту Синклеру, — чуть приподняв брови, спокойно ответил незнакомец.

— Тогда вы зря потратили время! И Барнард начал закрывать дверь.

— Элиот Синклер — это я, — сказала Элли. Барнард непроизвольно охнул. Незнакомец от неожиданности даже изменился в лице.

— Но вы же женщина! — воскликнул он изумленно, и лицо его на мгновение утратило каменную невозмутимость.

Барнард сердито покачал головой и издал неясный звук, подозрительно напоминающий презрительное фырканье:

— По вашему шикарному виду, мистер, и не скажешь, что в голове у вас маловато мозгов. Конечно, она женщина! Вы до этого ни одной, что ли, не видели?

И Барнард захихикал, явно довольный своей шуткой. Но ни посетитель, ни Элли не обратили на него внимания и продолжали стоять и неотрывно смотреть друг другу в глаза.

— Женщина, — отрешенно прошептал незнакомец.

— А может, он слабоумный? — громко поинтересовалась Ханна, окидывая мужчину пренебрежительным взглядом.

От этих слов тот как будто очнулся.

— Прошу прощения, — извинился он. — Такая неожиданность! Я и подумать не мог… — Он покачал головой.

— Впрочем, это не важно… Меня зовут Николас Дрейк.

Вот как. Николас Дрейк.

От этих коротких, как удар ножа, слов только что бешено колотившееся сердце замерло у Элли в груди.

Николас Дрейк.

Ей удалось сохранить спокойствие и то лишь потому, что она стояла .Человек, разоривший ее отца, пришел к ней в дом!

Господи, спаси и сохрани! Мужчина, которого она увидела тогда с галереи, который являлся ей во сне, стоял перед ней. Известно ли ему, кто она, подумала Элли, и все внутри у нее сжалось. Она тут же заставила себя успокоиться — наверняка он ничего о ней не знает. Отец же обещал, он дал ей слово!

— Мисс Синклер? — Своим вопросом Николас вернул ее к действительности. — Ведь вы мисс, я не ошибаюсь?

— Вам-то что за дело? — огрызнулся Барнард.

— Да, мисс, — машинально ответила Элли, судорожно соображая, как выйти из этой неожиданной ситуации.

— Девушка, у тебя что, рот незакрытый кран? Слова так и хлещут! — проворчал Барнард. — Нечего с ним откровенничать. Ты же не знаешь, зачем он сюда заявился.

Николас бросил на Барнарда быстрый взгляд.

— Знаете, а он прав, — обратился он к Элли. — Вам надо следить за тем, что говорите… особенно незнакомым людям.

Слова эти поразили всех присутствующих, включая и того, кто их произнес. Дрейк нахмурился и сжал губы.

— Мисс Синклер, — твердым тоном продолжил он, — я пришел по поводу дома. Насколько мне известно, мой помощник несколько раз приходил к вам.

— Мы сказали ему, что следует сделать с его предложениями, — снова встрял Барнард, горделиво вздернув голову.

— Верно, — сухо заметил Дрейк и вновь обратился к Элли. — Я пришел сам, поскольку почувствовал, что Берт не сумел разъяснить суть моего великодушного предложения.

— Великодушного, дерьмового — какая разница! Мы не хотим переезжать, и точка! Ты что, парень, по-английски не понимаешь? — перестав сдерживаться, взорвался Барнард.

Элли завороженно смотрела, как на скулах Дрейка заходили желваки. Она была уверена, что этот суровый, угрюмый человек уже многие годы не слышал в свой адрес иного обращения, кроме как сэр, что уж тогда говорить о «парне»! Если бы у нее так не колотилось сердце, она скорее всего не удержалась бы и рассмеялась при виде выражения его лица.

— Послушайте, мистер Дрейк…

— Смотрите! Все посмотрите, что я нашел! Джим Днджело ворвался в дом, таща за руку малышку, всю в розовом облаке из тюля и кружев.

Все окаменели, и наступила гробовая тишина. Элли, забыв о доме, о посетителе, о том, что он был причиной разорения ее отца, ахнула:

— Боже мой, Джим! Кто это?

— Я ее нашел! Это я нашел! — Рослый парень, который вел себя как ребенок, повернулся к девочке: — Пожалуйста, скажи что-нибудь!

— Отпусти ее. — Голос Николаса был подобен смертельно опасному шипению змеи. Джим поднял на Николасв любопытные глаза:

— А ты кто?

В этот момент на пороге возникла запыхавшаяся пожилая женщина с раскрасневшимся от напряжения лицом.

— Сэр, простите. Бога ради! — запинаясь, обратилась она к Николасу, который решительно притянул к себе девочку. — Он так ласково заговорил с ней, а потом вдруг взял да и потащил вверх по ступенькам в дом!

Элли вдруг подумала, что не может сказать, ошеломлена девочка происходящим или до смерти боится Николаса. В одном Элли была уверена: с ребенком явно что-то не в порядке. Она еще раз бросила взгляд на темные круги под ее глазами, на нездоровую бледность кожи. Хотя, с другой стороны, все это могло быть и от усталости.

Джим шагнул к девочке, и Николас угрожающе встал перед ней. У Элли мелькнула мысль, что этот человек будет стоять насмерть, защищая тех, кого любит. Было страшно подумать, что ждет того несчастного, на которого обрушится его праведный гнев.

— А ну назад, — бросил Дрейк, и Джим неуклюже замер на месте.

— Нечего злиться! — так и взвился Барнард. — Джим и мухи не обидит!

Николас промолчал, как бы соглашаясь с этим.

— Это ваша дочка? — спросила Ханна и ласково улыбнулась девочке.

— Нет, — после непродолжительного молчания напряженным голосом ответил Дрейк. — Она моя племянница.

«Девочка, значит, не дочь, а племянница», — с неожиданным удовлетворением подумала Элли.

Она присела перед девочкой на корточки и ободряюще заглянула ей в личико.

— Привет, — мягко сказала она ласковым голосом. — Меня зовут Элли. А тебя как зовут?

Девочка, потупившись, смущенно переминалась с ноги на ногу.

— Шарлотта, — наконец еле слышно выговорила она.

— Какое у тебя красивое имя! — улыбнулась Элли. — Мне всегда хотелось, чтобы у меня было такое же красивое имя, как твое.

— Твое тоже красивое, — неуверенно проговорила Шарлотта.

— Ну, наверное, да. Элли — очень симпатично. Но на самом деле меня зовут Элиот, — заговорщически подмигнув, добавила девушка.

Шарлотта смутилась.

— Ты правильно поняла — это мужское имя, — подтвердила Элли.

— А почему тебя назвали, как мальчика? На мгновение зеленые глаза Элли потемнели, и она подумала, что ступила на опасную территорию. Но что-то в этой маленькой темноволосой девочке неодолимо влекло ее. Элли заставила себя непринужденно рассмеяться:

— Не знаю. Да и так ли уж это важно? Не хочешь ли выпить чаю?

Но когда Шарлотта подняла голову и вопросительно посмотрела на своего дядю, Элли обругала себя. Она напрочь забыла о нем. И если девушка с удовольствием выпила бы чашку чаю с племянницей, то это желание никак не распространялось на ее дядю. По многим причинам.

— Как глупо с моей стороны! — выпрямляясь, воскликнула Элли. — Твой дядя, Шарлотта, конечно, очень занятой человек. Мы попьем чаю в другой раз, хорошо?

— Чай — это прекрасно, — мягко ответил Николас, улыбкой показывая, что понял, о чем думает Элли. — Мы с Шарлоттой как раз подумывали об этом. С удовольствием останемся.

Личико девочки просияло. Ребенок может улыбнуться в любой момент, подумала Элли. Как она теперь сможет сказать «нет»? Да никак. Придется выкручиваться из этой несуразной ситуации. Девушка на чем свет стоит ругала себя за легкомыслие.

— Так как? — чуть приподняв брови, спросил Николас с неожиданно насмешливой улыбкой.

Элли улыбнулась ему в ответ, если оскаленные зубы можно было назвать улыбкой. Она напоит чаем эту прелестную девочку, на ее дядюшку — ноль внимания, а потом, не нарушая приличий, постарается как можно скорее спровадить обоих.

Джим шагнул вперед и протянул руку Шарлотте:

— Пошли, сядешь рядом со мной. Николас вперил в Джима тяжелый взгляд и собрался высказаться, но Элли поспешила его прервать:

— Мистер Дрейк, он не сделает ей ничего плохого! Честное слово!

Николас посмотрел на Элли, потом снова на Джима, наконец перевел взгляд на свою племянницу и согласно кивнул.

Шарлотта просияла и тут же бочком придвинулась к Джиму. Элли могла поклясться, что суровое лицо Николаса едва заметно исказилось от неподдельной душевной боли. Но он тут же с бесстрастным видом повернулся к Элли. Они стояли, как тогда в зале суда, не отрывая друг от друга глаз. Элли забыла обо всем — о душевной боли, о том, кто она такая, о том, кто он такой. Но лишь на одно мгновение.

Она резко развернулась и жестом пригласила гостей в гостиную. Ханна отправилась на кухню готовить чай. Чуть поколебавшись, Николас двинулся вперед, но остановился, заметив свежий номер «Ныо-Йорк тайме».

— О, да здесь статейка о Джее, — воскликнул он, беря в руки развернутую газету.

Элли обернулась, на ее лице читалось явное смущение.

— Джей… — повторил Николас, проглядывая статью. — Художник. Как вы нашли колонку Эйбла Смайта о нем в воскресном номере?

— Простите, я ее не читала, — метнув гневный взгляд на Барнарда, ответила Элли и прошла в гостиную.

— Вообще-то говорят, что он не без таланта, — входя за ней следом, добавил Николас. — Мечущийся из одной крайности в другую, но многообещающий. Тем не менее Смайт всерьез заинтригован его творчеством.

— Вот как? — вежливо поинтересовалась Элли, усаживаясь на стеганый диван и аккуратно разглаживая на коленях юбку.

Николас сел напротив нее в плетеное кресло и, покачав головой, улыбнулся:

— Интересно, а они сами-то знают, кто на самом деле этот Джей?

— Есть даже такие, которые утверждают, что Джей — это я! — в свою очередь, улыбнулся Барнард.

В этот момент Ханна внесла поднос с чашками и чайником.

— Вот те на! Не верьте ни единому его слову, мистер Дрейк! Этому старому козлу не по силам нарисовать один-единственный цветочек даже ради спасения собственной шкуры! — Послушай, ты, старая…

— Барнард! — воскликнула Элли, многозначительно глядя на него. Пожалуйста

— У нас гости.

Пронзив Ханну испепеляющим взглядом, Барнард невнятно пробормотал что-то себе под нос и с сердитым видом уселся на диван.

— Прошу, чай готов, — сказала Элли и с неимоверной быстротой принялась раздавать чашки.

— Спешим, мисс Синклер? — поинтересовался Николас, и в глазах у него зажглись веселые огоньки.

От колкого вопроса и понимающей усмешки Элли захотелось выплеснуть чай ему в лицо. Но на это ушла бы лишняя пара минут, не говоря уж о том, сколько времени он потратит, приводя себя в порядок. Однако дело было даже не в этом — просто Элли хотелось как можно скорее выпроводить Николаса Дрейка из своего дома. Из-за него в ней шевелились какие-то непонятные чувства, которые ей открыто не нравились, потому что ее должна переполнять ненависть и только ненависть. И не важно, что ей давно известно о том, что ее отец заслуживает самого сурового наказания. Он был ее родным отцом независимо от того, признавал он это публично или нет. А Николас Дрейк был тем самым человеком, который его уничтожил.

— Я спешу? Почему вы так решили? — Элли напустила на себя невинный вид.

Громко бренча ложечкой, она размешала сахар и лихо, залпом выпила всю чашку.

Ханна, Джим и Шарлотта застыли, разинув рты. Барнард чуть чашку из рук не выронил. А Николас смотрел на нее так убийственно спокойно и проницательно, что ей захотелось еще быстрее покончить со всем этим и наконец увидеть его спину, захлопывая входную дверь.

— Ну вот и прекрасно, — громко заявила Элли, изящно промокнув салфеткой губы. — Отличный чай!

С этими словами она порывисто встала и начала было собирать блюдца и чашки, все еще полные горячего чая.

— Мисс Синклер, — холодно сказал Николас. Остатки его шутливого настроения исчезли вместе с отобранной чашкой. — Так как насчет дома?

— Нам не о чем говорить, мистер Дрейк. Барнард же вам сказал, что продажа меня не интересует.

Николас продолжал улыбаться, но взгляд его вдруг стал жестким.

— Мисс Синклер, вы, должно быть, не поняли…

— Я все прекрасно поняла. Вы хотите купить мой дом. Я не хочу его продавать, — ответила она тоном, каким непонятливому ребенку разъясняют очевидные вещи.

— Но я же предлагаю вам целое состояние!

— Для вас, может быть. Но не для меня. Николас, явно рассерженный, пригладил рукой волосы:

— Ну хотя бы подумайте над моим предложением…

— Нет, мистер Дрейк. — Элли, держа в руках поднос, выпрямилась. — Я не заинтересована в продаже моего дома и в деньгах я тоже не нуждаюсь.

У Николаса на скулах заиграли желваки.

— Первый раз встречаю такую упрямую женщину!

— Упрямую? Вы говорите, что я упрямая, потому что не хочу продать вам свой дом?

— Да, именно поэтому! — резко бросил он. — Конечно, вы упрямая особа! Я мог бы добавить — и безрассудная, потому что так оно и есть. Безрассудная. Я предлагаю вам очень много денег, мисс Синклер. Намного больше, чем стоит этот дом. Столько денег, что любой здравомыслящий человек, не раздумывая, ухватился бы за такое предложение обеими руками. Мужчина согласился бы на эту сделку. Вам, мисс Синклер, надо выйти замуж, чтобы рядом был человек, у которого хватило бы ума понять всю выгоду моего предложения.

Элли от оскорбления залилась краской.

— Ах, вот как — хватило бы ума… Да как вы… — Она, замолчала, пытаясь совладать с собой. — Не тратьте слов зря, мистер Дрейк. Либо вы будете иметь дело лично со мной, либо ни с кем, потому что я никогда не выйду замуж.

— Никогда не выйду замуж! — насмешливо передразнил он. — Каждая женщина об этом только и мечтает. И вы, вне всякого сомнения, не исключение.

У Элли кровь отхлынула от щек, и она язвительно улыбнулась:

— Как вы наблюдательны! Уже и жених есть — рыцарь в блестящих доспехах. Он как раз достраивает для меня серебряный замок на берегу лазурного моря.

Николас нахмурился, пытаясь понять, что стоит за ее словами.

— Мисс Синклер, похоже, вы начитались грошовых романов. В Америке конца этого века, увы, днем с огнем не найти ни принцев в доспехах, ни тем паче серебряных замков на берегу моря.

— В этом-то и дело, мистер Дрейк.

— То есть?

— Я никогда не выйду замуж, — упрямо повторила она.

Николас молча посмотрел на Элли, сжав зубы, затем встал, повелительным жестом подняв Шарлотту и няню, и направился к выходу. Элли про себя уже решила, что со всем этим делом покончено, как Николас вдруг обернулся и, смотря ей прямо в глаза, ровным голосом проговорил;

— Элиот Синклер, не думайте, что на этом все закончилось. Мне нужен ваш дом.

С этими словами он, не оставив сомнений в своих дальнейших намерениях, вышел, громко хлопнув дверью. У Элли вдоль спины пробежал холодок от неприятного предчувствия. Она не могла допустить, чтобы Николас Дрейк сунул нос в ее жизнь. Дочь уголовного преступника — что может быть хуже! Элли невольно поежилась. А вдруг Дрейк прознает, что она еще и незаконнорожденная! Может быть, дом действительно лучше продать. Но оглянувшись вокруг, она подумала, что не сможет расстаться с тем, что бесповоротно стало частью ее жизни. Этот дом — первый и последний подарок отца. Но еще важнее то, что продажа дома неизбежно приведет к обнародованию кое-каких документов, о которых, к счастью, мало кто и помнил. Они давно считались безнадежно утерянными. Среди этих бумаг была одна, которая привязывала ее к Гарри Дилларду, как ничто другое. Дарственная. Элли всегда знала, что ей своего дома не продать никогда. Даже если очень захочется. Этот дом, как и многое другое в ее жизни, был и проклятием, и благословением.

— Ну как, — громко спросила она, ободряюще улыбнувшись своим пансионерам, — похоже, я ловко его спровадила?

В ответ Барнард, ни слова не говоря, скорчил неопределенную гримасу.

— Пожалуй, я пойду наверх, — договорила Элли излишне бодрым тоном и начала быстро подниматься по лестнице, пока не оказалась на четвертом этаже.

Лишь добравшись до своей комнаты и закрыв дверь, девушка глубоко вздохнула и обессиленно привалилась спиной к твердой филенке. Наконец-то она одна и можно спрятаться от невзгод, которыми полна человеческая жизнь.

Элли обвела глазами комнату — высокий потолок, стены, выкрашенные белой краской, несколько окон, сквозь которые льется солнечный свет. Так она простояла довольно долго, прежде чем смогла оторваться от двери и подойти к складной ширме, отгораживающей один из углов большой комнаты.

Несколько раз глубоко вдохнув, Элли сдвинула ширму в сторону и взобралась на высокий стол, стоявший прямо в потоке щедро льющихся золотистых лучей. Она зажмурилась, упиваясь теплом и покоем. На душу снизошло умиротворение. Потихоньку мысли о доме, отце, писаных красавцах и маленьких племянницах отошли на задний план.

Глубоко вздохнув, Элли взяла кисть и вгляделась в холст.

Глава 3

Мысль преследовала неотступно, запустив длинные когти беспокойства в самую душу. Николас стоял у окна столовой и, прищурившись, задумчиво смотрел на неяркое утреннее солнце. Почему его так мучительно преследуют мысли об этой Элиот Синклер, снова и снова спрашивал он себя на протяжении последних шести недель. С двенадцати лет его неотвязно терзала мысль о Гарри Дилларде. Правда, тогда его по-свински предали, и в этом была причина его одержимости. Все просто. Но чтобы мучиться из-за какой-то женщины по имени Элиот Синклер?

Думал он о ней постоянно. Мысли были заняты только ею. На его вкус она была слишком самоуверенна и сверх всякой меры упряма. Но Николас снова и снова вспоминал о ней. Он всегда искренне верил в силу воли. Прояви волю — и все сбудется. Но похоже, его сила воли спасовала перед этой чудной женщиной с мужским именем. Желал ли он ее потому, что его сила воли натолкнулась на неожиданную преграду? Или потому, что не мог заполучить ее дом? Дрейк сомневался, что все так просто.

Глубоко вздохнув, Николас отвернулся от окна и заставил себя вернуться к повседневным делам и тому ритму жизни, который установил для себя много лет назад. Он направился к столу, и гулкое эхо шагов сопровождало его до тех пор, пока у него под ногами не оказался роскошный персидский ковер ручной работы. Завтрак был накрыт на две персоны. Так повелось со дня появления в его доме племянницы. Она как раз заглядывала в проем полуоткрытой двери. На ее бледном, полупрозрачном личике как-то особенно ярко сияли темно-фиалковые глаза. Увидев Николаса, Шарлотта робко улыбнулась ему.

Хотя стол накрывали на двоих каждое утро, девочка редко разделяла с ним завтрак. Так что за эти недели, что племянница жила в доме, Николас видел ее всего несколько раз, но тем не менее он заметил, что она переменилась. Шарлотта, похоже, начала чувствовать себя более непринужденно. Щеки слегка порозовели, а темные круги под глазами начали потихоньку бледнеть. Она стала чаще улыбаться, и пару раз он даже слышал ее смех со второго этажа. Там Николас выделил одну из комнат под детскую и попросил мисс Шеморти наполнить ее всякими игрушками. «Забавно, — подумал он, — неведомые игрушки для нежданной племянницы». И сегодня, как всякий раз, когда оказывался в одной компании с Шарлоттой, Николас странным образом растерялся. Все слова мигом выскочили у него из головы. О чем вообще говорят с ребенком, если ему не дарят подарки или не учат уму-разуму?

— Доброе утро. — Ничего лучшего за эти мучительные секунды он придумать не смог.

Шарлотта, явно ободренная, шагнула в столовую и с грациозной почтительностью подошла к столу:

— Доброе утро, мистер Дрейк.

По-прежнему мистер Дрейк. Ни дядя Николас, ни просто дядя, ни на худой конец Николас. Мистер Дрейк. Но у него не хватало духу попросить девочку называть его как-нибудь иначе.

Обменявшись учтивыми приветствиями, они снова замолчали.

Николас, приняв из рук горничной чашку кофе, слегка откашлялся и поинтересовался:

— Шарлотта, ты уже завтракала?

— Нет. Коротко и ясно.

— Может быть, хочешь чего-нибудь? Девочка приподнялась на цыпочки и взглянула, какими возможностями располагает накрытый стол. При виде яичницы-болтуньи, ветчины и овсяной каши она скривила губки:

— Только чашечку кофе, пожалуйста.

— Кофе?!

Шарлотта подошла к столу и уселась на стул.

— Да, пожалуйста. И если можно, немного сливок и ложечку сахара.

Как будто ей не шесть, а все шестьдесят шесть лет! Горничная начала наливать кофе.

— Ни в коем случае! — воскликнул Николас, со стуком ставя свою чашку на блюдце. — Тебе нельзя пить кофе.

— Почему нельзя? — захлопала от неожиданности глазами Шарлотта.

— Потому! — растерявшись, беспомощно ответил он.

— Почему потому?

Николас нахмурился и строго посмотрел на племянницу:

— Потому что ты слишком мала, чтобы пить кофе.

— А мама так не думает.

— Она вообще редко думает.

Николас поставил чашку с блюдцем на стол и распорядился, чтобы горничная принесла поднос с едой и стакан молока.

— Я не люблю молоко, — скривилась Шарлотта..

— Глупости! Молоко очень полезно, особенно если добавить к нему немного яичницы, пару кусочков ветчины и тарелку овсянки.

Николас сделал вид, что не услышал тоскливого вздоха.

— А я вчера получила от мамы письмо, — помолчав, сообщила Шарлотта и извлекла послание из неимоверных размеров кармана своего темно-голубого платья.

— В самом деле? — сухо откликнулся Николас. — И как поживает моя дражайшая сестрица?

— Полагаю, прекрасно, — ответила девочка, разглаживая ладошкой смятый листок на скатерти, — Кажется, очень занята.

— Насколько я знаю свою сестру, она бывает занята развлечениями и прочими пустопорожними делами.

— Блестящими развлечениями и грандиозными торжественными завтраками, — мечтательно уточнила Шарлотта. — И там все пьют кофе.

Николас во все глаза смотрел на племянницу и задавался вопросом, а не пытается ли она каким-то хитрым образом доказать ему свою правоту.

— Не сомневаюсь, что шампанское там пьют гораздо чаще, чем кофе. В следующий раз к обеду ты попросишь бутылочку холодного «Дом Периньон»?

К его удивлению, Шарлотта в ответ весело захихикала. Потом посерьезнела и вновь впала в мечтательное настроение:

— А еще мама и папа будут там танцевать. Мама так замечательно танцует. Вальсы, менуэты… — Она без улыбки посмотрела на Николаса: — А вы видели когда-нибудь, как танцует мой папа?

— Пожалуй, что ни разу. А если он и танцует, то уж точно не с твоей матерью, — рассеянно заметил он, шурша свежей утренней газетой.

— Это как?

Николас не заметил ни озабоченных морщинок на ее чистом лобике, ни полных душевной боли обвиняющих глаз.

— Да никак, Шарлотта. Чепуха все это, — ответил он и принялся внимательно читать передовую статью.

Час спустя Николас уже входил в свою контору. Всю дорогу его не оставляло чувство вины. Шарлотта слишком уж вежливо и спокойно покинула столовую после его опрометчивого замечания о ее родителях. Но ему надо вести дела. Подписывать документы. Продумывать наперед планы. Строить дома. Вот в этом он знал толк. А о том, как держать себя с детьми, он и ведать не ведал. И взятки с него гладки. С этой утешительной мыслью Николас уселся за свой письменный стол в привычное мягкое кожаное кресло. Честно говоря, желания расширить свой кругозор в вопросе воспитания детей у него не было. Тем более что мисс Шеморти прекрасно справлялась с обязанностями няни его племянницы. У Николаса просто не было времени заниматься девочкой. Сведение счетов с Гарри Диллардом все еще не было закончено. Надо было покончить с ним раз и навсегда, чтобы окончательно выбросить из своей жизни всякую память об этом человеке.

Николас и раньше прекрасно понимал, что подчинил свою жизнь одной цели — добить Гарри Дилларда, и на долгие годы загнал ее в тупик. За двадцать три года целеустремленной одержимости он почти полностью утратил чувство необходимости что-то изменить в своей жизни. Подобные мысли редко посещали его, а если и приходили, то весьма ненадолго. Он быстро научился справляться с ними. Заставлял себя забыть. Однако снова и снова ему приходило в голову, что память — такой товар, за утрату которого не жалко отдать любые деньги.

Вздохнув, Николас в очередной раз решительно отмахнулся от разъедающих душу мыслей и вернулся к более серьезной проблеме — к Элиот Синклер и ее недвижимости.

С того самого дня, когда Николас в первый раз подошел к дому, который хотел приобрести, с того самого знаменитого чаепития он нанес уже не один визит госпоже Синклер.

Всякий раз, когда он приходил, естественно, без приглашения, с трудом сдерживая бешенство, все обитатели дома выходили его встречать. Барнард, воинственный и требовательный. Ханна, трещавшая без умолку. Джим, жаждавший увидеться с Шарлоттой. И конечно, там всегда была Элиот. Элли. Так ее все называли.

Берт потратил массу времени, копаясь в прошлом Элиот Синклер, но выяснил лишь, что она, кроме дома на Шестнадцатой улице, владеет еще и магазинчиком модной одежды на Бродвее.

По его сведениям, Ханна расплачивалась за пансион работой в магазине у Элли, Джим развозил заказы, а Барнард занимался готовкой и следил за домом. Николас покачал головой. Сегодня после обеда он собирался снова навестить упрямицу. Он поклялся, что на этот раз вернется не с пустыми руками.

— Одари меня любовью, старушка. Ханна подняла глаза от книги, которую читала, сидя в своем любимом кресле-качалке.

— Никогда в жизни, старый козел. Если, конечно, ты не готов опуститься на одно колено и огорошить меня известным вопросом.

— Ладно, вопросом я тебя огорошу, — пробормотал Барнард, поглубже засовывая руки в карманы своих мешковатых серых брюк. — Сколько раз я должен тебе говорить, что не собираюсь жениться?

— В один прекрасный день я тебе поверю и, попомни мои слова, Барнард Уэбб, ты тогда очень и очень пожалеешь.

— Единственное, о чем я буду жалеть, так это о том, что ты не поверила мне раньше! — воскликнул Барнард, но тут же глубоко вздохнул и, успокоившись, продолжил сдержанным тоном: — Говорю же тебе, я не собираюсь жениться. За мной едет мой сын.

Ханна издала глубокий тяжкий вздох и чуть склонила голову набок:

— Барнард, дорогой, когда же ты поймешь, что твой сын не приедет за тобой ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра — он никогда не приедет!

— Да ты соображаешь, что городишь, а? — сердито и явно защищаясь, возмутился Барнард.

— Вполне, дорогой. Ты же мне сам говорил, что едва знаешь мальчика.

— Он не мальчик, а взрослый мужчина! А я едва его знаю только потому, что всю жизнь работал как лошадь, костьми ложился, понимаешь, только чтоб он жил по-человечески!

— Барнард, ты же уходил в плавание, — безжалостно уточнила Ханна. — Нанимался на любую работу. Попросту сбегал из дома, не испытывая никакой ответственности за семью. Ты что, полагаешь, твоему сыну это неизвестно?

— Это неправда! Он так не думает!

— Мне ты можешь врать сколько хочешь. Но хоть себе-то не ври .Ты был никудышным отцом, и твой сын об этом знает. Побойся Бога, Барнард, сколько писем за все эти годы ты написал своему мальчику? Рискну сказать, что с тех пор, как я с тобой познакомилась, ты завалил Мартина письмами. А сколько пришло в ответ?

Барнард побагровел.

— Так сколько, Барнард? — требовательно повторила Ханна, желая довести дело до конца. Вместо ответа он молча развернулся и направился к двери.

— Зеро, нуль! — беспощадно выговорила она ему вслед. От этих слов он застыл на месте. — Мальчик не хочет иметь с тобой никаких дел. И чем раньше ты это поймешь, тем будет лучше.

— Врешь ты все! — взревел Барнард, и его лицо перекосилось от ярости. — Я его отец! И он любит меня!

— Ханна, что случилось?

На шум из кухни вышел Джим и уже какое-то время незамеченный стоял на пороге.

— Ханна, так что же случилось? — повторил он, и его грубоватое лицо приняло страдальческое выражение. — Ханна? Барнард? Скажите мне, что случилось.

Но они не обратили на него никакого внимания и продолжили запальчиво браниться, не замечая, что этот легкоранимый юноша испытывает мучительное страдание из-за непонимания происходящего. Джим, вообразив себе самое худшее, начал медленно оседать на нижнюю ступеньку лестницы, что вела на второй этаж.

Цокот копыт по булыжной мостовой буквально оглушил Николаса, подошедшего к дубовой входной двери с окошком знакомого дома на Шестнадцатой улице. Он повернул медную ручку, но даже не смог расслышать звонка внутри. Ему никто не открыл. Наконец повозки проехали, и грохот начал потихоньку стихать. И тогда он услышал, что из-за двери доносятся громкие сердитые голоса.

На этот раз Николас постучал, и достаточно громко. Результат был тем же. Тогда он повернул дверную ручку и вполголоса выругался, потому что дверь оказалась незапертой. Николас решительно шагнул через порог.

— Прошу прощения, — негромко произнес он, и тут же повторил извинения, но уже во весь голос, потому что бранившиеся никак не отреагировали на его появление.

— Привет, — решительно произнес Дрейк, выделяясь черным силуэтом в дверном проеме, через который лился свет полуденного солнца.

Барнард, оборвав себя на полуслове, с перекошенным от ярости лицом стремительно обернулся к двери. И замер с широко разинутым ртом, уставившись на вошедшего. Только что бывшее багровым, его лицо стало мертвенно-бледным, глаза внезапно наполнились слезами.

— Мартин, — пролепетал он. Николас почувствовал себя неловко. Барнард шагнул вперед, остановился и выдохнул дрожащим голосом:

— Ты все-таки приехал…

Дрейк смущенно кашлянул, шагнул в комнату и аккуратно прикрыл за собой входную дверь

— Мистер Дрейк, вы! — громко воскликнула Ханна.

У Барнарда лицо вдруг сморщилось, задрожало, и по его морщинистым щекам потекли слезы.

— Что-нибудь случилось? — спросил Николас.

— Нет, нет, ничего. Так, пустяки. — И Ханна торопливо направилась к Барнарду, который отошел в дальний угол комнаты.

Замешательство Николасв усилилось. Барнард явно был чем-то сильно расстроен, ругался с Ханной, и та сейчас изо всех сил старалась его утешить. Смысл происходящего был Николасу совершенно непонятен. А тут еще здоровяк Джим сидел на нижней ступеньке лестницы и рыдал, как маленький ребенок. Николас не знал, как и поступить. Выскользнуть незаметно на улицу и отложить все до следующего раза? Потребовать объяснений?

Утром инцидент с Шарлоттой, сейчас эта совершенно непонятная домашняя свара. Что за день! В этот момент с улицы вошла Элли и невольно избавила его от необходимости на что-то решиться. На какой-то миг непонятный скандал и рыдающие взрослые мужчины были забыты. Николас мог только смотреть. Это началось с того дня, когда он в первый раз увидел ее. Опять это странное стеснение в груди. И дрожь, прошедшая по его телу.

Она стояла на пороге, стройная, гордая и бесстрашная. Как всегда, вызывающе упрямая. И умопомрачительно красивая. На ней опять было зеленое платье, которое большинство женщин сочли бы простоватым. Но Элиот Синклер оно на удивление шло, элегантно и мягко подчеркивая линии ее стройной фигуры. «И опять в одной из своих шляпок!» — с веселым удивлением подумал Николас.

— Элли, — неожиданно для себя ласково произнес он, сощурившись от нахлынувшего чувства.

Но если она и обратила внимание на его тон, то не подала виду. Элли оглядела немую сцену — Барнарда, Ханну, Джима — и медленно повернулась к Николасу.

— Что вы натворили на этот раз? — требовательно спросила она, вызывающе уперев руки в бока. Николас подобрался и еще больше помрачнел:

— Боюсь, мисс Синклер, вы пришли к поспешному выводу. Я не сделал ничего.

— Конечно, вы ничего не сделали, — язвительно воскликнула она. — Не сомневаюсь, что вы вторглись сюда с вашими очередными предложениями и тут же перешли к угрозам.

— Я никогда никому здесь не угрожал, — сжал губы Николас.

— В таком случае я королева английская.

— Вы что, обвиняете меня во лжи, мисс Синклер? — бросил на нее угрожающий взгляд Николас.

— Почему же тогда Барнард в таком состоянии? — не по-женски резко бросила в ответ Элли.

Николас скользнул взглядом по лицу Барнарда, чувствуя непривычное желание оправдаться:

— На секунду он, кажется, принял меня за какого-то Мартина.

Элли охнула, сдернула с головы шляпку, резко развернулась на каблуках и устремилась в дальний угол.

Николас наблюдал, как она утешала Барнарда, успокаивала Ханну, убеждая, что в такую чудную погоду самое время выйти на улицу и немного прогуляться. Потом подошла к Джиму, который все еще сидел на ступеньке и продолжал всхлипывать. Она присела рядом с ним, нимало не заботясь, что ее платье может помяться, и обняла юношу за плечи:

— Джим, успокойся, все в порядке.

— Нет! Все такие сердитые!

— Да никто здесь не сердится, что ты!

— Вон Барнард так кричал…

— Но ты же знаешь Барнарда, правда? Он известный пустозвон, лишь бы пошуметь.

Николас все смотрел и смотрел как загипнотизированный. И все больше и больше смягчался. Как если бы она говорила именно с ним , а не с другими , улыбалась именно ему.

— Если бы он не орал, то перестал бы быть нашим Барнардом! — весело воскликнула Элли. — Ты можешь себе представить тихого Барнарда?

Джим посмотрел на Элли полными слез глазами:

— Нет. Наверное, нет. — Он вытер глаза рукавом рубашки. — Но, Элли, все равно он был такой злой!

Неожиданно Николас заметил, как плечи ее чуть поникли, словно вдруг приняли на себя все тяготы этого мира. Не задумываясь, он вмешался в разговор:

— Послушай, Джим… — Дрейк кашлянул, судорожно подбирая слова. — Совсем забыл тебе сказать… — И тут его озарило. — Шарлотта спрашивала про тебя.

— Шарлотта… Спрашивала про меня?

— Да. И просила передать тебе привет.

— Правда? — просиял Джим.

— Правда, — подтвердил Николас, тайно радуясь результату.

— Вот здорово! А она сможет прийти сюда поиграть? — Джим повернулся к Элли: — Шарлотте можно прийти к нам поиграть?

— Посмотрим. А сейчас почему бы тебе не пойти на улицу вместе с Ханной и Барнардом? — помолчав, спокойно сказала Элли.

— Ты обещаешь, что подумаешь об этом?

— Обещаю, Джим, — ласково ответила она, Джим неуклюже поднялся на ноги.

— Мистер Дрейк, передайте Шарлотте от меня привет, — обернулся он на пороге, и в следующий миг дверь за ним захлопнулась.

Как только они остались одни, Элли резко повернулась к Николасу:

— Теперь вы видите, что наделали!

Николас ожидал выражения облегчения, благодарности, может быть, даже и ласковой улыбки — но только не этого.

— Я, конечно, достоин всяческого порицания за свару между вашими пансионерами, к которой не имел ни малейшего отношения, и за то, что всего лишь вернул улыбку на лицо Джима.

— Заставив его поверить в то, чего никогда не будет!

— А кто это сказал, что этого не будет? — саркастически приподнял темную бровь Николас.

— Я сказала, — ответила Элли, поджимая губы и находя спасение в гневе. У нее не было настроения соблюдать светские условности. Она злилась на то, что всякий раз, когда видела этого человека, чувствовала пробегающий вдоль спины непонятный холодок. Кроме того, она действительно расстроилась из-за Барнарда, из-за Ханны и даже из-за Джима. Вдобавок ее ждал большой заказ на шляпки. Надо было оплатить новые счета. Так что вести пустопорожние разговоры с лицами, подобными Николасу Дрейку, у нее просто-напросто не было времени.

— Зачем вы пришли?

— Что? — переспросил он, и в его глазах зажглись насмешливые огоньки. — А как же чай с пирожными? Или хотя бы с печеньем?

— Ваш юмор, мистер Дрейк, как-то до меня не доходит.

— Очень и очень жаль. Но если вы хотите перейти к делам, давайте ими и займемся. Я пришел, чтобы обсудить условия продажи вашего дома.

— Вам одного раза недостаточно? — саркастически поинтересовалась девушка.

— Как видите, недостаточно. Вам давно уже пора немного прийти в себя.

— Мне? Прийти в себя? — проговорила она, повысив голос.

— Да, вам. Все, что я про вас узнал, навело меня на мысль, что вы весьма чувствительная особа…

— Вы рылись в моей жизни? — У Элли от возмущения перехватило дыхание.

— Всего лишь кое-что выяснял, мисс Синклер. Она посмотрела на него долгим и как-то сразу потяжелевшим взглядом:

— И что же еще вы разузнали? Николас, чуть наклонив голову, задумчиво разглядывал девушку.

— Например, то, что вы открыли свой магазин модной одежды семь лет назад, что ни на дом, ни на магазин у вас нет закладной. — В его глазах вдруг заплясали веселые чертики. — И что зеленый — ваш любимый цвет.

— О чем это вы? — с недоумением спросила Элли.

— О зеленой траве в солнечный летний день, о зеленых елях в рождественскую ночь… или о ваших глазах…

— Избавьте меня от душещипательных излияний, мистер Дрейк! — покраснев, раздраженно сказала она. — С чего это вы решили, что мне нравится зеленый цвет?

— Просто огляделся вокруг — зеленое платье, зеленые обои…

— Обои не зеленые! — огрызнулась она.

— Приношу свои извинения, — отвесив насмешливый поклон, ответил он. — Белые с зелеными прожилками.

Элли уставилась на обои с таким видом, будто впервые их увидела:

— Зеленый не мой любимый цвет. Несколько минут прошло в молчании. Элли рассматривала обои, а Николас не сводил с нее глаз.

— Тогда какой? — спокойно спросил он.

— Красный, — мечтательно ответила она. Николас громко засмеялся:

— Ну нет! Увольте! Какой угодно, только не красный!

Элли резко обернулась.

— Да кто вы такой, чтобы решать за меня, какой цвет мне любить?

— Я ничего за вас не решаю. Я всего лишь поделился своими наблюдениями. Я не настолько хорошо вас знаю , чтобы уверенным , что вы лишаете себя удовольствия любить красный цвет. — И он мягко заметил:

— И по-моему, вы устали.

Она снова покраснела. Устала ли она, задалась вопросом Элли, отворачиваясь к окну. Если честно, то до смерти. Устала так, что о сне и думать не хочется.

— Я прекрасно себя чувствую.

Его голубые глаза потемнели, а лоб прорезали озабоченные морщинки. Он протянул руку и коснулся ее щеки, заставив повернуться к себе.

— Это неправда.

Всего лишь мимолетное прикосновение его руки. Внимательный взгляд его глаз. Элли снова почувствовала, как что-то напряглось внутри. Такое чувство, будто она знает этого человека всю жизнь. Родство душ? Или давнее-предавнее знакомство?

Казалось, все вокруг затихло. Ни грохота повозок за окнами, ни неистового собачьего лая. И Николас — сильный, крупный, вызывающий на редкость глубокое чувство надежности.

Здравый смысл нашептывал ей, что в мире нет более несхожих людей, чем они. Дрейк самоуверен и временами слишком холоден. Уж он-то, можно не сомневаться, никогда не полезет в распрю между извозчиками.

— Вы слишком много сил отдаете всем этим шляпкам с оборочками, — тихо заметил Николас, — и вашим своеобразным постояльцам. У вас глаза усталые.

Слова его были исполнены такой теплоты и заботы, что Элли от неожиданности даже губу закусила.

— Мистер Дрейк, я не собираюсь продавать дом — совладав с собой, сказала она.

— Ну и хорошо, не продавайте.

— Вы же не за этим пришли, — насторожившись, заметила Элли.

— Верно, — пожав плечами, согласился Николас и с легкой улыбкой продолжил: — Ничего страшного, мы можем обсудить это в другой раз. — Не спрашивая, он взял ее за руку и решительно поднял со ступеньки, где она так и продолжала сидеть. — Пойдемте, я намерен приготовить вам суп.

— Вы собираетесь сварить мне суп? — ошеломленно переспросила она.

— Да, суп, — торжественным тоном ответил он. — Ведь вы неважно себя чувствуете.

— Я почти уверена, что вы подумали о горячем какао. Суп варят для больных, мистер Дрейк. И не суп, а куриный бульон.

Николас перестал улыбаться и нахмурился:

— Ну конечно, мне не следует удивляться. Понимаете, я не очень силен во всех этих делах.

— Понимаю, — протянула Элли, удивляясь, как это она сразу не сообразила, в чем дело. — У вас проблемы с Шарлоттой?

Он задумался, потом, пожав плечами, увлек Элли на кухню.

— Странно, но сейчас она явно веселее, чем в первый день. По крайней мере она весела, когда поблизости нет меня.

— Что вы имеете в виду?

— Я просто не знаю, как вести себя с ней. Например, сегодня утром она, черт возьми, потребовала кофе!

— Кофе? — переспросила Элли с веселым недоверием, не обратив внимания на сорвавшуюся с его языка грубость.

— Ну да, кофе, — смущенно подтвердил Николас. — Можете себе представить?

Элли вспомнилась эта милая девчушка с не по возрасту взрослыми, серьезными глазами.

— Пожалуй, могу. Так пусть и пьет по утрам кофе. Что в этом плохого?

— Чтобы шестилетняя девочка по утрам пила кофе? Ей нужно не кофе, а молоко и овсянка! Овсянка.

Словечко это о многом напомнило Элли. «Когда это я последний раз ела утром овсянку», — подумала она с вдруг забившимся сердцем.

— Вы знаете, я ненавижу овсянку. — Она отвернулась и невидящим взглядом уставилась на обои в зеленых прожилках. — Я возненавидела ее из-за того, что потом всегда приходилось отмывать кастрюлю. Так что дело не во вкусе или запахе, а в мытье посуды, — задумчиво проговорила она, ни к кому не обращаясь. И отчего эта каша всегда намертво пригорала ко дну? Эта загадка так и оставалась неразрешенной с тех далеких дней в приюте, когда наступала ее очередь отправляться на кухню. Монахини заставляли нас драить все до блеска.

— Монахини? Какие монахини?

Вздрогнув, она бросила на него нервный взгляд, поняв, что на мгновение непростительно забылась. И хотя прошло много лет, она порой все не могла поверить, что толстые промозглые стены монастырского приюта остались в прошлом. Ей все не верилось, что вот этот дом, каждый кусочек которого она так лелеяла и любила, ее и больше ничей. Он весь принадлежит только ей да тем дорогим ее сердцу людям, с которыми она делит кров.

Наконец она с видимым усилием рассмеялась:

— А… Монахини, которые кормили нас овсянкой, когда я училась в школе, — слукавила она, потому что приют был в некотором смысле хорошей школой. Научилась она там очень многому.

Элли с чрезмерной поспешностью направилась в кухню.

— Вам, наверное, пора, мистер Дрейк, — рассеянно сказала она. — Я полагаю, мы обо всем переговорили. Дом свой я не продам… И уж тем более я не нуждаюсь ни в каком супе.

Николас ленивой походкой последовал за ней. Она чувствовала, как голубые глаза буравят ей спину, словно Дрейк из всех сил старается проникнуть в ее душу. Напрягшись, она ждала его расспросов. Этот человек был слишком умен, чтобы останавливаться на полпути. Ей не отделаться бойкой небылицей, если он всерьез вознамерится добраться до правды. Но все ее опасения оказались напрасными, когда спустя почти вечность он задумчиво проговорил:

— А вы чувствительная женщина, мисс Синклер.

— О да! — с облегчением рассмеялась Элли и принялась разбирать корзинку с продуктами, оставленную на столе. — Достаточно чувствующая для того, чтобы направить вас на путь истинный.

— А по мне, вы даже слишком чувствительная. Элли застыла. Слишком чувствительная. Он что, заглянул ей в душу?

— Разве может кто-нибудь быть слишком чувствительным, мистер Дрейк? — поворачиваясь к нему, спокойно спросила Элли.

Николас посмотрел ей прямо в лицо, и в его голубых глазах на мгновение вспыхнула неожиданная страсть.

— До встречи с вами я бы скорее ответил нет. И как в тот день, когда он впервые появился на пороге этого дома, Элли снова заметила, что он удивился собственным словам. Николас, оборвав себя, отвел глаза.

— Ладно, на чем это мы остановились? — Он грубовато перевел разговор. — Если не ошибаюсь, на супе.

— Нет, — бросив выразительный взгляд на дверь, возразила Элли. — На том, что вы собрались уходить.

— А знаете, сварю-ка я кофе, — как будто не слыша ее слов, с улыбкой продолжил Николас. — Это то немногое, что я умею делать.

— Мистер Дрейк, вы действительно…

— Точно! Я действительно умею варить кофе, — расплылся в широкой плутоватой ухмылке Николас.

Элли знала, что ей следует возмутиться и потребовать, чтобы он ушел, но нужные слова все никак не шли на язык. Она уже начала забывать, что это такое, когда о тебе заботятся. Она понимала, что с его стороны это напускное. Просто ему любой ценой нужен ее дом. Но это сейчас не имело никакого значения. Ей захотелось хоть на время послать действительность куда подальше. Почувствовать тепло непритязательной заботы. Пожить выдуманной жизнью, в которой нет невзгод.

Николас с хозяйской уверенностью принялся рыться в ящиках кухонного шкафа. Держался он почти бесцеремонно.

— А где вы держите кофе? — громко спросил Дрейк.

— Нет, в самом деле, мистер Дрейк…

— Нашел! — Он с торжествующей улыбкой повернулся к ней, держа в руке круглую жестяную банку. — Какой вы предпочитаете? Погуще, пожиже?..

Элли не сумела удержаться от ответной улыбки:

— Я и не знала, что кофе при желании можно сделать погуще или пожиже.

— Так вы не знали моей бабушки! Она любила погуще, хотя, могу поклясться, только из-за того, что от крепкого кофе волосы сами собой завивались в кольца! — Он рассмеялся. — Куда там раскаленным щипцам для завивки, которые вы, женщины, так обожаете!

Элли задержала дыхание, чтобы не расхохотаться.

— Да-да, кофе был густым, как черная патока, которую она тоже обожала. — Николас сморщил нос, оглядываясь вокруг в поисках ложки.

— Я переехал к ней, когда мне исполнилось двенадцать, и в течение семи лет, до того дня, когда уехал из ее дома, я каждое утро варил ей кофе.

— Так в детстве вы жили со своей бабушкой?

— Да, — односложно ответил он и принялся накладывать уже смолотый кофе в кофейник. Беззаботность его почти исчезла, и это напомнило Элли о том, что за его раскованностью скрывается удерживаемая в узде сила, которая в любой момент может вырваться на свободу. Сегодня он смеялся и улыбался, но Элли знала, что Николас Дрейк — безжалостный человек. Она не думала, что в Нью-Йорке есть хоть один человек, ни разу не слышавший захватывающей истории о том, как одержимо он преследовал ее отца. Многие уже давным-давно плюнули бы на это дело. Но только не Дрейк. Все знали, что он ненавидит Гарри Дилларда и все с ним связанное. Элли не сомневалась, обнаружь этот сильный, самоуверенный человек, кто она такая, он расправится с ней с такой же улыбкой, какой сейчас улыбается.

— Так, а где чашки? — прервал ее размышления Николас.

Она уже открыла рот, чтобы ответить, но не успела, потому что в этот момент дверь неожиданно широко распахнулась.

— Элли!

Она обернулась на возглас и, в свою очередь, удивленно воскликнула:

— Чарлз!

Девушка почувствовала и неотрывный жаркий взгляд Николаса, и тот момент, когда он повернулся к вошедшему. Чарлз Монро замер на пороге — светлые волосы причесаны волосок к волоску, карие глаза светятся улыбкой. При виде Николаса улыбка поблекла и исчезла. Однако он быстро пришел в себя, расправил плечи, снова заулыбался и направился к Николасу.

— Чарлз Монро, — вежливо представился он, протягивая руку.

— Николас Дрейк, — сдержанно ответил Николас, мгновенно превратившись из подшучивающего весельчака в холодного и чопорного господина.

— Правда? Тот самый подрядчик-строитель? — опешил Чарлз.

Николас нетерпеливо кивнул. Улыбка Чарлза стала искренней.

— Глазам не верю! Все вокруг только и говорят о новом здании, что вы собираетесь строить.

Элли бросила быстрый взгляд на обоих мужчин:

— О чем это ты, Чарлз?

— Да о строительстве дома. Он, как мне говорили, будет в восемнадцать этажей. Со дня на день начнут расчищать строительную площадку. По слухам, все давно уже готово. — Он снова обратился к Николасу: — А где будете строить?

Дрейк даже не повернул головы. Он не сводил глаз с Элли. Ее взгляд вдруг изменился, и он не мог понять в чем именно. Пожалуй, появилась паника, но было там и еще что-то, до этого глубоко запрятанное. Затаенная боль, которую он не мог видеть.

— Элли… — проговорил Дрейк, не обращая внимания на Чарлза.

Она повернула голову. Крохотный проблеск доверия, появившийся в ее глазах буквально минуту назад, уступил место неприкрытому раздражению.

— Я думаю, вам давно пора идти, — отрывисто сказала она Николасу.

— Что-то случилось? — вопросительно приподнял брови Чарлз.

Элли и Николас не обратили на его вопрос никакого внимания. Они лишь смотрели друг на друга. Наконец Николас отвел глаза.

— Да нет, ничего не случилось. Я действительно собирался уходить. Мисс Синклер… — добавил он, сухо кивнув Элли. — Мистер Монро… Всего наилучшего.

Дрейк вышел из кухни, и почти сразу же громко хлопнула входная дверь.

— Что здесь было нужно Дрейку? — спросил Чарлз, явно ошарашенный встречей.

Элли резко повернулась к нему и увидела, что он в равной мере заинтригован и озабочен.

— Да ничего, Чарлз.

— Как это — ничего? Как может такой человек, как Николас Дрейк, прийти без какой-либо причины? — Он нетерпеливо дернул плечом: — За ним тянется слава записного сердцееда. Надеюсь, ты не…

Элли пронзила его уничтожающим взглядом:

— Что ты сказал? Я не… что? Падала к его ногам? Млела у него в объятиях? Купилась на его пользующиеся дурной славой любовные чары?

— Ну, понимаешь… Я просто…

— Успокойся, пожалуйста, я ненавижу Николаса Дрейка. И мне меньше всего грозит опасность пополнить бесконечный ряд его побед на любовном фронте!

Конечно, она знала, что не совсем искренна. В какой-то момент, на какую-то секунду, ей безумно захотелось, чтобы Николас остался, продолжал разговаривать и шутить, чтобы он… Чем бы все закончилось, не заявись сюда Чарлз?

— Тогда что он здесь делал?

— Он хочет купить мой дом, — мрачно ответила Элли.

— Вот оно что! Значит, Дрейк собирается здесь строиться. Как это я сразу не сообразил! И сколько он тебе предлагал? — Чарлз на секунду задумался и решительно закончил: — Как твой будущий муж, я займусь этим делом.

— Чарлз, — сказала Элли таким тоном, каким разговаривают с маленьким ребенком, — я же говорила тебе, что никогда не выйду замуж — ни за тебя, ни за кого-нибудь другого.

— Да это полная бессмыслица! Элли, тебе просто необходимо завести семью. Поверь, это в твоих же интересах. Я могу стать для тебя самой надежной защитой, — многозначительно добавил он. — Я смогу защитить тебя от таких, как Николас Дрейк и ему подобных. Так сколько он тебе предложил?

— Мне кажется, Чарлз, что тебе пора идти.

— Я только пытаюсь помочь! Ты же не отличить хорошей сделки от плохой. Надеюсь, ты не подписывала никаких бумаг?

— Нет, Чарлз, не подписывала. И не собираюсь.

— Умница, хотя за тобой все равно нужен глаз да глаз. Я расскажу про сделку отцу. Возможно, придется привлечь его адвоката. Само по себе это место стоит не так уж и дорого, но Дрейк хочет здесь строиться, так что скупиться он не будет.

— Это место, Чарлз, не продается, — резко оборвала его Элли.

— Отлично! Стой на своем. И мы выжмем из Дрейка не одну тысячу.

— Чарлз, ты не понял. Я вообще не собираюсь продавать свой дом. Никому и никогда.

— Тогда это просто нелепо! У Дрейка, поверь, грандиозные планы. И за это место ты могла бы получить с него приличную сумму, намного больше реальной цены.

— Дело не в деньгах, а в том, что для меня это первый и единственный собственный дом. Я этот дом люблю.

«И не могу его продать еще и по другим причинам, о которых никогда тебе не скажу», — подумала она про себя.

— Так купи себе дом в другом месте.

— Ты, как и я, прекрасно знаешь, что такого дома в Манхэттене мне не купить.

— Тогда ты могла бы жить в пансионе и пустить деньги в оборот, — улыбнулся Чарлз, — чтобы потом свить уютное гнездышко, куда мы переберемся после нашей свадьбы. Все деньги будут твои, и я разрешу тебе их тратить, как сочтешь нужным.

— Да не хочу я жить ни в каком пансионе! — Элли начала терять терпение. — И я не нуждаюсь ни в каком уютном гнездышке!

— Но…

— Нет, Чарлз. — Она вздохнула, сожалея о своей несдержанности. — Никаких «но». Я ничего не продаю. А теперь будет лучше, если ты уйдешь.

— Элли, нам бы надо все это обсудить. Я же вижу, насколько ты расстроена.

«Расстроена? Да, конечно, расстроена! Все-то ты знаешь!» — чуть не выкрикнула она в лицо Чарлзу. Вдруг ей вспомнились красные чулки, которые последнее время она стала носить едва ли не каждый день. Сейчас Элли была готова с удовольствием швырнуть их в мусорное ведро. Откуда она взяла, что это тряпье принесет ей удачу? Господи, да в последние дни, куда ни кинь, одно лишь невезение!

— Чарлз, пожалуйста, уходи.

Обиженно засопев, Монро повернулся и с сердитым видом вышел из комнаты.

Элли захотелось броситься за ним вслед и хоть как-то успокоить. Она знала, что вела себя непростительно грубо, дошла даже до оскорблений, но в душе была рада, что он ушел. Весьма нехарактерно для слишком чувствительной женщины.

Слова Николаса вновь зазвучали у нее в ушах. Она что, действительно слишком чувствительна? И может ли вообще женщина быть слишком чувствительной? Ни с того ни с сего ей захотелось сбросить с себя тесную и неудобную одежду добропорядочной матроны и надеть свободное, легкое платье-рубашку. Она представила, каким приятным будет прикосновение мягкой ткани к коже, как будто чьи-то пальцы ласково гладят плечи. Никогда еще Элли так не хотелось быть свободной от всякой ответственности, от необходимости беспрестанно хитрить и обманывать. И ей вдруг пришло в голову, что сильнее всего она устала быть чувствительной.

Глава 4

Прошло несколько недель, и мощенные гранитными плитами и булыжником улицы Нью-Йорка подернуло дрожащее марево горячего лета. Но сегодня с самого утра небо было чуть ли не по-зимнему ненастным и угрожающе темным.

Николас бездумно шел по Манхэттену. В голове у него царила полная сумятица. Спасало лишь то, что он заставлял себя тупо думать о том, как идет. Левая нога вперед, правая нога вперед… И вроде полегче. Однако довольно скоро ему пришлось это прекратить. Сначала раздался сердитый окрик с едва не раздавившей его перегруженной подводы, а потом Дрейка вернул к действительности веселый ребячий смех.

Утром от свозил Шарлотту к доктору, а потом отвез обратно домой. Когда он уже собрался уходить, девочка понимающе посмотрела на него и чуть слышно попросила не волноваться, потому что все очень хорошо. Шестилетний ребенок его успокаивал! Николас, в сердцах ругнувшись, засунул руки поглубже в карманы пальто. С хмурым видом он двинулся дальше, жалея о забытой дома шляпе.

Уличный шум , неумолчно бившийся о каменные берега нью-йоркских улиц, сегодня был каким-то приглушенным от надвигающейся грозы.

Сердце у Николаса еще никогда так не ныло. Ему до смерти хотелось разразиться бранью, остервенело колотя кулаком о стену. Собственный гнев был ему понятен. А боязливость — это откуда? Само собой разумеется, он не опустится до ругани. За все эти годы привычка держать в узде свои чувства стала его второй натурой, и она просто не могла в один миг бесследно исчезнуть. По крайней мере он так считал. Обязан был считать.

Николас и не заметил, что начал накрапывать дождь, и очнулся лишь тогда, когда полило как из ведра. Заскочив под крышу какого-то павильона, он огляделся. Справа и слева уходили в глубину огромные, от пола до потолка, сплошные окна, а дальний конец помещения выходил на другую улицу. Прислонившись плечом к ближайшему столбу, Николас смотрел на хлещущий дождь и думал о том, какой же выдался сегодня холодный и сумрачный день, под стать его настроению, которое не отпускало его с самого раннего утра. Он вытащил из нагрудного кармана пальто сигару с обрезанным кончиком, размял в пальцах плотный, туго скрученный табачный лист и, чиркнув спичкой, глубоко затянулся.

Сколько он себя помнил, его отец всегда курил. Поэтому запах табачного дыма напоминал ему дом, родителей и детство. Счастливое время, потому что дни, когда все пошло наперекосяк, были еще далеко. Сам Николас курил редко и по особым случаям. Напрасно он надеялся, покончив с Диллардом, упорядочить свою жизнь и во всем досконально разобраться. Дело повернулось так, что все запуталось еще больше. Он считал, что это все из-за утраты цели, на достижение которой он положил последние двадцать три года своей жизни. Казалось, что, завладев всей собственностью Гарри Дилларда, он наконец-то развязал мучительный узел. Однако удовлетворения не было и в помине. После долгих раздумий Николас вынужден был признать, что его сердцем завладели две женщины — совсем юная и взрослая. Ни одна из них не проявляла к нему интереса, но тем не менее.

Шарлотта и Элиот.

Маленькая девочка с непонятным взглядом и загадочная женщина, неудержимо влекущая к себе. Элли.

Откуда это чувство к ней? Может быть, дело просто в ее доме, который ему нужен? Или это неутоленная жажда женского тела? Избавится ли он раз и навсегда от мыслей о ней, если наконец стиснет ее в объятиях и прильнет к пухлым губам долгим поцелуем? А может быть, заполучив ее дом, он навсегда излечится от этой одержимости?

Снова и снова задавался он мучительными вопросами и не находил ответа. Мысли крутились в голове по замкнутому кругу, из которого он не видел выхода.

Николас с таким упорством продолжал наведываться к ней, что однажды Элли саркастически заметила, что он по частоте своих визитов похож на молочника. Правда, скупо улыбнувшись, сухо добавила она, от посещений последнего больше пользы. Сколько раз на протяжении очередной бессонной ночи он тяжело вздыхал от бесконечной череды видений, проходивших перед глазами: розовая раковинка ее уха; волосы, белокурые до прозрачности; губы теплого розового цвета… Он умирал от желания долго и нежно покусывать и целовать их. И как это Николасу удалось убедить себя, что Элли ему не нравится? Острый как бритва язычок и полные сарказма остроумные реплики. Снаружи — непробиваемая броня. Но пару раз он заметил в ней трещины, сквозь которые проступила неожиданная девичья мягкость. Элли, Элли… Боже мой, если бы сейчас ты была здесь!

Из задумчивости его вывел неожиданный изумленный вздох за спиной. Николас глянул через плечо. И увидел Элли.

Она стояла в проеме павильона — вымокшие белокурые волосы потемнели (похоже, шляпка на этот раз осталась дома), платье влажное, в темных пятнах, в руках скомканная шаль, тоже промокшая.

— Мистер Дрейк! — ахнула Элли, и ее точеное лицо вдруг вспыхнуло от чувства, которое — он готов был поклясться — не уступало его собственному.

Николас взглянул ей в глаза, его ноздрей явственно коснулся едва уловимый аромат сирени. Конечно, он и раньше обращал внимание на ее прозрачно-зеленые глаза, но никогда не замечал их глубины. Они легко изменяли свой оттенок, откликаясь на малейшую смену ее настроения. В них хотелось смотреть и смотреть и ждать, как скоро они снова станут другими.

— Мисс Синклер, — сдержанно ответил Дрейк, стараясь держать себя в руках.

Но когда она порывисто вздохнула и он увидел, как под платьем приподнялись ее груди, голова его пошла кругом. Мягкие округлости явственно обрисовывались под мокрой, прилипшей к телу тканью. Желание близости пронзило Николаса с такой ошеломляющей силой, что у него заломило в груди. Не думая, он уже шагнул к Элли, чтобы притянуть ее к себе. Всякий раз, когда она оказывалась рядом, ему хотелось прикоснуться к ней, почувствовать ласковую теплоту ее тела. Чтобы душа наконец обрела утешение в ее объятиях, неожиданно подумалось ему.

Но когда Элли шагнула вглубь павильона, Николас увидел, как ее точеное лицо застыло в отчужденной вежливости. Броня никуда не исчезла. От мягкости не осталось и следа. Неимоверным усилием воли он заставил себя непринужденно опустить протянувшуюся было руку.

— Ужасная погода, хоть на улицу не выходи, — равнодушно заметила она, осторожно отжимая мокрые волосы.

Так начинают бессодержательный разговор со случайно встретившимся незнакомым прохожим, как бы давая понять — держись от меня подальше. Николас снова прислонился спиной к столбу и принялся исподтишка разглядывать Элли. Она была совершенно спокойна, в глазах такая безмятежность, что он даже засомневался, не почудилось ли ему только что промелькнув шее в них желание.

По правде сказать, всякий раз, когда они встречались, она прилагала массу усилий, чтобы убедить его в своей неприязни. Порой Дрейк был почти уверен, что она ненавидит его, хотя никак не мог взять в толк, за что.

Может быть, из-за его решимости купить ее дом? Неужели это достаточная причина для ненависти? Николас так не считал.

Он снова вспомнил о недавнем суде и Гарри Дилларде, который равнодушно менял женщин, бессердечно бросая очередную жертву ради следующего мимолетного увлечения. Николас невольно сжал кулаки. Горло перехватило так, как давно не перехватывало, — с того далекого дня, когда все это началось. Но от воспоминаний всегда мало проку, и Николас все внимание сосредоточил на Элли.

Копаясь в жизни Дилларда, Дрейк выяснил, что тот никогда не был женат. Так что ни жены, ни детей, ни тем более близких родственников у него не было. Но зато любовниц было хоть отбавляй. Не могла ли эта женщина быть одной из его пассий? Николас буквально задохнулся от этой мысли. Нет, Элиот Синклер ничьей любовницей не была. Она пришла в зал суда по той же причине, что и все остальные, — из-за любопытства. Всегда интересно понаблюдать за бесславным падением всесильного магната.

Элли машинально смахнула прилипшую к лицу мокрую прядку, явно не замечая его внимательного, изучающего взгляда или делая вид, что это ее нисколько не заботит Николаса все это заботило, и даже очень. Он приказывал себе остановиться и по каким-то неведомым ему причинам не мог. Как и в тот день, когда он впервые заметил на галерее эту девушку, возникло такое же незнакомое чувство, перед которым он был бессилен.

Николас закрыл глаза. Тоска вернулась с удесятеренной силой. Опять захотелось взорваться яростным гневом. Безрассудная злость вперемешку с болью и отчаянием переполнила его и заставила заговорить:

— У Шарлотты чахотка.

В последовавшей тишине было слышно, как по шиферной крыше неумолчно тарабанит дождь. Безмятежные озера ее глаз всколыхнулись от волнения и потемнели.

— Боже, только не это, — прошептала Элли, поднося руку к губам.

От ее неподдельно горестного сочувствия у Николаса чуть не защипало в глазах.

— Бедная маленькая Шарлотта, — задумчиво проговорила она, опуская руку. Вдруг на ее лице проступило сомнение, и она с надеждой в голосе спросила: — Вы уверены в этом?

— Доктор уверен, — коротко ответил Дрейк и отвернулся, чтобы она не заметила, как ему больно.

— Для ее родителей это такое горе, — покачала головой Элли.

Ее родители. Да их считай что нет — затерялись где-то в Европе и думать забыли о дочери.

— Ее родители ничего не знают о болезни.

— Не может быть!

Николас бросил взгляд на затянутое серой пеленой дождливое небо.

— Может. Моя сестра отбыла за океан и вовсю флиртует в Париже, — с неприкрытым раздражением ответил он. — А где ее муженек — одному Богу известно. Вот отчего Шарлотта оставлена со мной. В начале апреля сестра закинула свою дочь ко мне в контору по дороге в порт. С тех пор о ней ни слуху ни духу.

— Бедная малышка, — не веря своим ушам, покачала головой Элли. — И такая больная. А может быть, у нее что-то другое? Ложный круп, например, или дифтерия. Эти доктора всегда все путают. Николас сжал губы и ничего не ответил.

— А если это и чахотка, то разве врачи ничего не могут сделать? За последнее время они много узнали про эту болезнь. Наверняка есть кто-то, кто поможет девочке.

— Они сказали, что у нее очень редкая форма чахотки. Скоротечная, — безжизненным голосом ответил Николас.

— Боже мой! Простите, мистер Дрейк.

— Не называйте меня так! — с болью в голосе сказал он, поворачиваясь к ней. — У меня, черт возьми, есть имя — Николас! Почему все кому не лень называют меня мистер Дрейк? — И он грустно добавил: — Даже Шарлотта называет меня мистер Дрейк. Я что, такой тиран?

Элли с симпатией посмотрела на него и послала ему улыбку, о которой он мечтал все эти недели.

— Да нет, я уверена, что не такой уж вы и тиран.

— Откуда это вам известно? — с усмешкой спросил он, сердясь на себя за неприкрытое любопытство, прозвучавшее в вопросе.

— Говорят же, что тот, кто любит детей и животных, не может быть плохим человеком.

Он уставился на льющийся дождь и пробурчал:

— А кто это сказал, что я их люблю?

Николас спиной почувствовал ее изучающий взгляд.

— Да просто вы искренне и глубоко переживаете за свою племянницу. Я увидела это не далее как сегодня. И спорю на что угодно: если она чего-то попросит, вы ей это с радостью достанете.

Николас пожевал губами, пытаясь отыскать то место в своей душе, где гнездилось его бесчувствие.

— Она такая юная. Ей бы жить и жить, долго-долго. Она достойна светских раутов и поклонения кавалеров, а в один прекрасный день — и собственных детей. Господи, как это несправедливо! — воскликнул он. — Я всегда верил, что непреодолимые на первый взгляд преграды всегда можно преодолеть трудом, решимостью и настойчивостью. — Он прищурился, как будто в затянутом тучами небе вдруг ослепительно засияло солнце. — Но сейчас, первый раз за последние годы, я чувствую свое полнейшее бессилие. Я ничем не могу помочь безнадежно больному ребенку.

Элли с глубоким вздохом тоже оперлась спиной о столб напротив Николаса.

— Вы же всего-навсего человек, мистер Дрей… Николас. Вы не можете одолеть все несчастья мира или хотя бы помочь Шарлотте. И пусть в свои двадцать шесть лет я уже хорошо знаю, что жизнь, как правило, скорее трагедия, чем комедия, это все равно несправедливо.

Он повернул голову и настороженно посмотрел на нее:

— По-моему, вы слишком молоды для такого цинизма.

— Вы не хуже меня знаете, что двадцать шесть лет уже не молодость. Вы сами не так давно заявили у меня на кухне, что я чувствительная особа, а отнюдь не циничная. Просто чувствительная и практичная. И мой мир — это мой мир. Мое место в нем уже определено.

— Вот тут вы заблуждаетесь, Элиот Синклер, — покачал головой Николас. — Несмотря на свои сегодняшние чувства, я прекрасно знаю, что любой человек способен добиться чего угодно, была бы цель. И тогда дело лишь за волей и неустанным трудом. Большинство людей просто не хотят перенапрягаться, вот и все. — Он пристально посмотрел ей в глаза. — Я не из тех, кто увиливает от работы.

— Еще немного, и вы попытаетесь продать мне панацею от всех бед.

По его красивому, будто высеченному скульптором лицу скользнула печальная улыбка.

— А вы купите?

— И не подумаю, — после продолжительного молчания проговорила Элли и отвела глаза.

— Очень жаль. Я надеялся, что смогу продать вам что угодно и даже повести вас куда угодно.

Элли скользнула по нему взглядом и, оттолкнувшись от столба, 'двинулась было к выходу. Но ее удержала сильная и теплая рука Николасв.

— Не уходите. Извините меня. Не нужно было мне так говорить. Просто я…

Недоговоренная фраза повисла в воздухе. «Что он собирался сказать?» — озадаченно подумала Элли. Суровый, безжалостный человек куда-то исчез, и ей еще труднее стало ненавидеть его. Он смотрел на нее, и в его голубых глазах она неожиданно увидела неприкрытые боль и страдание. Сейчас он выглядел настолько ранимым и незащищенным, что Элли поразилась. Ей в голову не приходило, что этот человек может быть таким. С самого начала она была заинтригована его несгибаемой волей, но эта внутренняя ранимость заставила ее забыть все, о чем следовало бы помнить. Сердце сжалось от непонятного чувства. Возможно, это была паника, а может быть, и что-то еще. Он обнял ее за плечи. — Николас?-неуверенным голосом проговорила Элли.

Он не ответил и просто заглянул ей в глаза. У Элли вдруг затрепетало сердце.

Элли знала, что ей надо высвободиться. Причин на это было много: благопристойность, соблюдение приличий, ее отец в конце концов. Однако когда Николас привлек ее к себе, она прильнула к нему, хотя и знала, что этого делать не следует. Но каким-то образом дождь напрочь смыл все «не следует» и «не надо» и дал ей свободу от всего, что каждодневно сковывало ее.

— Отчего это меня так влечет к вам? — прошептал Николас, и Элли щекой почувствовала его жаркое дыхание.

От этих слов ее охватила внутренняя дрожь. Она уже было открыла рот, чтобы ответить, но Николас прижал указательный палец к ее губам.

— Ш-ш-ш-ш! Не надо ничего объяснять, — тихим, завораживающим голосом сказал он. — Вы все равно не сумеете. — Он провел пальцами по ее подбородку, по нежной коже шеи, пока его не остановил кружевной накрахмаленный воротничок. — Вы же не сможете объяснить, почему мне сейчас подумалось о золотоволосых и зеленоглазых феях, что живут в замках у бирюзового моря.

Замки у моря. Напрасно она поделилась с ним своими снами. Ей давно пора было бежать отсюда, но этот горячий след на коже от его пальцев… Все же она сделала неуверенную попытку высвободиться. Но Николас, легко преодолев слабое сопротивление, снова привлек Элли к себе и прижался губами к ее шее.

Она вдруг поняла, что именно этого и ждала. Сны ее были полны им — Николас около замка, Николас на берегу моря, их губы слиты в жарком поцелуе… Он осторожно распахнул ее плащ и посмотрел на нее откровенным взглядом.

— Какая красивая, — хрипловато выговорил он.

Ей надо было бы возмутиться, оскорбиться, хотя бы смутиться. Но она лишь почувствовала, как от его восхищенного взгляда ее захлестнула волна удовольствия.

Какое-то короткое мгновение они смотрели друг другу в глаза, а потом Николас склонился к ее лицу и прикоснулся губами к ее губам. Поцелуй был нежным, но странно безысходным, как если бы он хотел больше, чем просто держать ее в объятиях. Больше, чем она могла бы ему дать, мелькнуло у Элли в голове.

Поцелуй все длился, и она поразилась возникшей между ними близости.

— Не бойся, Элли, — шепнул он ей прямо в губы, я не сделаю тебе ничего плохого.

Его язык проскользнул в глубину ее рта. Он принес привкус табачного дыма, и у Элли все поплыло перед глазами. Тихо вскрикнув, она машинально ухватилась за его плечи.

Николас погрузил пальцы в ее волосы и, слегка отведя ей голову назад, прикоснулся губами к ее шее. При этом он распахнул свое пальто, привлек Элли еще ближе и, проведя сильными руками по ее спине вниз, к бедрам , еще крепче прижал к себе. И она ощутила через платье твердость неоспоримого свидетельства его желания.

Дождь все лил, потоки воды заливали боковые окна павильона, так что сквозь стекла ничего не было видно. На какой-то миг оба забыли о своем прошлом. Они обнимали друг друга, а остальной мир застыл в неподвижности, отодвинувшись в неведомую даль. Прежде больше не было, после еще не наступило. И можно было смаковать этот миг, украденный у жизни, все битвы которой были давным-давно решены.

Но тут он прошептал слова, от которых чары разлетелись вдребезги, оставив после себя лишь страх:

— Кто ты, Элиот Синклер? Откуда ты появилась? Действительность обрушилась на Элли, как волна океанского прибоя, сбивая с ног и таща в опасную глубину. До нее вдруг с пронзительной ясностью дошло, чем, собственно, она занимается — стоит в общественном месте и целуется не с кем-нибудь, а с Николасом Дрейком.

— Хотя, честно говоря, мне как-то все равно, — проникновенно договорил он, прижимаясь щекой к ее щеке и не замечая перемены настроения.

Но ей было совсем не все равно. Боже мой, что она натворила? От этой мысли Элли похолодела и попыталась отпрянуть.

— Элли, что случилось? — спросил Николас с глубоким беспокойством в голосе.

Но она лишь еще сильнее рванулась, отчаянно стараясь высвободиться из его объятий.

— Отпустите меня, мистер Дрейк. Дождь кончился и мне надо идти. — Она набрала побольше воздуху и, решительно приподняв подбородок, открыто посмотрела ему в лицо. — Я вела себя бесстыдно. Прошу меня извинить.

Элли поплотнее запахнула плащ и решительно шагнула назад.

Николас уже был готов удержать ее и еще раз сказать ей о своих чувствах, но передумал и дал ей уйти. Она вышла из павильона и, ни разу не обернувшись, быстро пошла по, мокрому тротуару.

Он глубоко подышал, чтобы успокоиться. Запах ее духов затерялся во влажной густоте воздуха. Элли ушла. Павильон снова был пуст.

Николас еще какое-то время постоял и внезапно понял, что душевная боль куда-то исчезла, как будто ее и не было. Он торопливо затолкал подальше мысль, что Элли утешила его, что он действительно обрел в ее объятиях успокоение. Николас Дрейк, знакомый ему много лет, снова вернулся — волевой, непоколебимый и решительный.

Внезапно он понял, что знает, как помочь Шарлотте. В мире столько докторов, которые занимаются легкими. Наверняка кто-то из них сможет ее вылечить.

Между облаками блеснуло солнце. Николас снова зашагал по улице, полной грудью вдыхая бодрящий, омытый дождем воздух. Он бросил взгляд в том направлении, куда ушла Элли. Конечно, ее там не было.

Николас убеждал себя, что весьма доволен. С ней он больше не собирается иметь никаких дел. Она просто-напросто отвлекала его. Доказательством тому ее дом, который он все еще так и не купил. Она заставила его забыть обо всем. Он безобразно расслабился, и с этим пора кончать. Надо поручить Берту довести дело до конца. Его помощник неоценим, когда дело касается быстрого решения вопроса покупки недвижимости. И тогда можно будет поставить точку.

Дрейк шел, неторопливо перешагивая через лужи, и вдруг подумал, что независимо от того, увидит он Элли еще раз или нет, ему все равно запомнится едва слышный вздох, неумолчный шелест серебристого дождя и зеленые глаза, в которых на миг вспыхнуло желание.

Глава 5

Свет всегда полон цвета. Но ее жизнь затенена тьмой. И как она теперь сможет рисовать?

Вопрос всегда был одним и тем же. Он безостановочно вертелся у нее в голове, с каждым разом все быстрее и быстрее, пока стал неразличим, и она просто о нем забыла. Лишь после этого ее рука, сжимавшая кисть, смогла протянуться к палитре. Иногда торопливо, порой медленно, картины из ее воображения начинали обретать очертания на холсте.

Ярко-белые стены с чередой высоких и просторных окон справа и слева забылись, и Элли погрузилась в умиротворяющий покой океана красок и оттенков. Проходившие перед ее мысленным взором образы ласкали сердце, подобно грезам о том единственном, любимом.

Наконец-то она в одиночестве, в окружении тишины, и от нее сейчас требуется только одно — как можно глубже и полнее прочувствовать суть своего душевного волнения. И ее ответственность лишь в том, чтобы суметь передать свои переживания.

Линии и цвета все стремительнее сменяли друг друга в ее воображении, вбирая новые мысли и решительно отбрасывая прежние. В конечном итоге то, что было поставлено в угол на просушку, разительно отличалось от первоначального замысла. Но весь этот день, это омытое дождем небо, это весело льющееся в окна солнце настолько глубоко запали ей в душу, настолько ее переполнили, что краски сами ложились на холст.

Кисть заполняла холст резкими линиями и мазками телесного цвета. Ниспадающий водопад мокрых от дождя волос. Сплетенные руки. Умиротворенность и желание, открытое, явное. Еще более реальное, чем нежное прикосновение сильных пальцев к коже.

Мысли ее одним махом вернулись на землю, когда с кухни на весь дом разнеслось громыхание кастрюль и посуды. Рука ее замерла на полпути к мольберту. Элли смотрела на холст и вдруг поняла, что по ее щекам текут слезы. Она не потрудилась их вытереть, просто отошла на пару шагов назад и оглядела мир, только что ею созданный. Картина была незаконченной, но очень понятной. Желание и объятие, сплетенные в одно.

Она крепко зажмурила глаза. Нахлынула виноватая радость, и на губах Элли появилась слабая улыбка. Она снова написала картину. Наконец-то. Время потрачено не зря. Но на сегодня хватит.

С удовлетворенным вздохом она задвинула ширму на место.

Глава 6

СМЯТЕНИЕ В ГОРОДСКОЙ ГАЛЕРЕЕ

В эти чудные летние дни мир искусства гудит от возмущения после знакомства с последней работой быстро обретающего дурную репутацию М. М. Джея. Картина называется коротко — «Объятие». Однако возмущение не освобождает элиту Нью-Йорка, как любителей, так и знатоков, от бесконечного простаивания перед картиной, от которой, по общему признанию, захватывает дух из-за открытого нарушения всяких приличий.

Техника владения кистью очень хороша, если не сказать больше. Сочность красок и гармония цветов просто потрясают. Сразу видно, что в основе мастерства этого художника лежит главный принцип живописи — единство света и цвета.

И хотя я не согласен с теми критиками, которые стремятся принизить значимость работы М. М. Джея, тем не менее полагаю, что художник сделал шаг назад, если судить о его творчестве не по технике, а по содержанию. Картина кажется незаконченной. Остается чувство , что в каждом мазке таиться какая — то недоговоренность. Вне всякого сомнения, картина только выиграла бы, будь автор посмелее, освободись он от условностей светских приличий, которые сдерживали его вдохновение, как крепко натянутые вожжи сдерживают породистого рысака.

По всеобщему признанию, на этот раз сюжет картины — почти обнаженный мужчина с дерзкой откровенностью под проливным дождем обнимает строго одетую женщину — заставил даже самых либеральных критиков задаться вопросом, а знакомо ли художнику чувство благопристойности. Пожалуй, со времени «Завтрака на траве» Мане художественный мир не был так взбудоражен.

Но там, где другие критики с презрением захлопнули бы дверь перед неуловимым для публики М. М. Джеем, я посоветовал бы художнику следующее: перешагни через преграду в другой мир, что лежит по ту сторону ограничений. Я призываю вас рискнуть, мистер Джей, где бы вы ни были. Эйбл Смайт»

Оставалось еще несколько абзацев, но Николас не стал их читать. Он рассеянно смял свежий номер «Нью-Йорк тайме» и откинулся на спинку дубового кресла, в стиле чиппендейл, стоящего недалеко от необъятной и глади обеденного стола красного дерева. «Объятие».

По спине пробежал непонятный холодок. Об этом художнике по городу ходили самые невероятные слухи.

Никто не знал, кто он такой, и никто никогда его не видел. Картины просто находили рано утром у входа в самую престижную галерею Манхэттена. И ни записки, ни объяснений. Более того, после закрытия выставки за картинами никто никогда не приходил.

Прежде Николас никогда особенно и не интересовался живописью. Но когда несколько месяцев назад была выставлена первая картина М. М. Джея, он почувствовал себя заинтригованным. Однако его не интересовали многочисленные школы живописи и клубы художников, которые появлялись в Нью-Йорке как грибы после дождя. Его внимание привлек М. М. Джей. И, хоть убей, он не мог понять почему.

— Простите, сэр…

Николас рассеянно посмотрел в сторону двери:

— В чем дело, Альберт?

— Коляска подана, сэр.

Николас бросил взгляд в окно на безоблачное небо.

— Пожалуй, я пройдусь пешком. Отправьте коляску обратно.

— Слушаюсь, сэр.

Несколько минут спустя Николас закрыл за собой парадную дверь, прошел по дорожке из каменных плиток и через калитку в железной ограде вышел на улицу.

— Здравствуйте, мистер Дрейк.

Николас резко обернулся и в изумлении уставился на смущенно улыбающегося Джима. Жилец Элли был облачен в аккуратно заштопанные холщовые штаны, накрахмаленную рубашку и, несмотря на жаркое утро, в толстый свитер.

— Доброе утро, Джим.

— Это вот тут вы и живете? — с благоговением в голосе спросил он и, повернувшись, в восхищении уставился на стоявший в отдалении дом.

Николас невольно тоже повернулся, как будто ожидал увидеть нечто никогда им не виденное.

— Да, здесь я и живу.

— А Шарлотта тоже тут живет?

— Да. — Николас покосился на Джима. — Как там Элли? — помимо воли вырвалось у него.

— Элли? У нее все замечательно! — коротко ответил Джим и снова уставился на дом. Николасу не понравилось овладевшее им чувство облегчения.

— Послушай-ка, Джим…

— А?

— Если у Элли все замечательно, то зачем ты здесь?

Джим с любопытством воззрился на Николаса:

— Просто так.

Николас понял, что ничего не добьется и, покачав головой, двинулся по Пятой авеню. Вскоре Джим догнал его и размашисто зашагал рядом. Дрейк покосился на него, ожидая новых вопросов, но Джим просто шел, увлеченно разглядывая спешащую публику. Так они шли квартал за кварталом и молчали.

— Чудесный сегодня выдался денек, — наконец нарушил молчание Николас.

— Я вообще-то иду на работу.

— О, вот как. Не опаздываете?

— Да нет, Элли сказала, что я с утра могу прогуляться в парке. Мне нравится гулять в парке. Барнард показал мне, как туда пройти. На прошлой неделе я возвращался домой и увидел, как вы заходили в этот большущий дом. — Джим улыбнулся. — Я запомнил. А сегодня утром вышел пораньше, прошел немного назад и узнал ваш дом.

Они подошли к конторе Николаса.

— Ну что ж, тогда счастливо. Мне сюда. — Чуть подождав, Николас быстрым решительным жестом одернул манжеты рубашки и вошел в дверь, распахнутую перед ним привратником.

Джим посмотрел ему вслед и, когда дверь закрылась, принялся внимательно изучать собственные штопаные-перештопаные манжеты. Потом неловко одернул каждую, расплылся в улыбке и заспешил на работу.

Джим всегда ходил одним и тем же путем. Тем путем, который показала ему Элли. Он строго следовал заведенному порядку, и ему в голову не приходило его менять.

Не успел он пройти и половину квартала, как к нему разом шагнули три здоровенных типа.

— Ну и ну! Ребята, вы только посмотрите, кто тут идет!

— Привет, Руди! — радостно помахал рукой Джим. — Привет, Билли! Привет, Бо!

Руди, Билли и Бо небрежно оперлись о железную ограду, что отделяла тротуар от проезжей части улицы.

— Куда это ты так разогнался? Притормози, дружище, и поболтай со старыми приятелями! Ведь мы твои друзья, верно?

— Верно, Руди. Лучшие друзья. Но если я не поспешу, то опоздаю. Элли сказала, чтобы я был в магазине не позднее девяти. — Джим вытащил из кармана старые поцарапанные часы. — Ну вот, уже почти девять. Она не любит, когда я опаздываю.

— Тогда, пожалуй, давайте его отпустим, — проговорил Руди, отлепляясь от ограды. — Но сначала, Джим, нам надо обговорить с тобой одно дельце. Так, ребята?

— Точно, босс, — с готовностью откликнулись Билли и Бо.

— А что за дельце, Руди? — подозрительно спросил Джим.

— Понимаешь, Джим, дело вот в чем, — начал Руди, доверительно водрузив толстую, как окорок, руку на широкие плечи Джима. — Ты же знаешь, что мы пропускаем тебя по улице всего за пять центов, так ведь?

— Так, — осторожно подтвердил Джим.

— Так вот, — продолжил Руди, с сожалением;

пожав плечами, — к несчастью, цены опять поднялись. И что ты с ними будешь делать! Мы так долго пропускали тебя за пять центов, потому что ты наш лучший друг, Джим. А ведь все остальные платили и платят десять.

— Десять центов? — Джим растерянно завертел головой, — А ты не ошибся, Руди?

— Да ты что, дружище, разве я могу тебе соврать? Билли и Бо загоготали.

Джим вздохнул и отступил назад.

— Нет, Руди. Десять центов это много. Руди снова с сожалением пожал плечами:

— Тогда, боюсь, тебе придется поискать другую дорогу.

Джиму, чтобы ходить другим путем, пришлось бы попросить Элли или Барнарда показать ему его. А если он попросит их показать другую дорогу, они обязательно поинтересуются, зачем это ему. И тогда ему придется рассказать, что он отдает чаевые своим приятелям. Он знал, что Элли от этого не будет в восторге. Но Джиму нравились Руди, Билли и Бо. Он любил своих друзей.

— Ладно, — пробормотал он. — Я постараюсь достать десять центов.

— Вот и хорошо. Рад, что мы так быстро договорились. Не хотелось бы потерять нашего лучшего друга, — сказал Руди, хлопнув Джима ладонью по спине. — А сейчас тебе лучше поторопиться, а то и правда опоздаешь.

Не успел Николас усесться за письменный стол, как в дверь постучал Берт.

— Вас хочет видеть один господин, — извиняющимся тоном заговорил помощник. — С ним не было предварительной договоренности, но он продает недвижимость. Я подумал, что, может быть, вы захотите с ним переговорить.

— А где эта недвижимость? Берт протянул листок, на котором было торопливо нацарапано некое подобие карты.

— Она на Шестнадцатой улице.

— Я полагал, что там мы владеем всем, кроме дома мисс Синклер.

— Всем, что находится в пределах квартала, который, собственно, нам и нужен. Но как вам известно, там есть переулок, который делит квартал на две половины. — Он пожал плечами. — Я подумал, что раз с мисс Синклер возникли трудности, то, может быть, имеет смысл скупить недвижимость по другой стороне переулка и начать строительство в том направлении.

Николас откинулся на спинку кресла и задумался. Это не самый хороший вариант. Лучше всего заполучить дом Элли. Но сейчас даже он готов был признать, что это вряд ли получится. Возможно, если оставшаяся часть улицы тоже будет принадлежать ему, то удастся убедить Элли перебраться куда-нибудь в другое место.

— Пригласите его.

В кабинете появился пожилой, одетый с иголочки господин. Его чрезмерно длинные волосы были аккуратно зачесаны назад, лицо тщательно выбрито. Ботинки были малость стоптанные, но начищены до блеска. Мужчина шагнул к столу и протянул Николасу руку:

— Мистер Дрейк, я Грейди 0'Ши. Рад с вами познакомиться.

— Присаживайтесь, мистер 0'Ши. Как я понимаю, вы заинтересованы продать мне кое-какую недвижимость?

— Да, сэр. У меня дом на Шестнадцатой улице, а ходят слухи, что вы собираетесь начать там грандиозное строительство.

— Возможно, — коротко ответил Николас.

— Да, я понимаю, — смутился 0'Ши. — Так вот, услышав про это, я подумал, что вы…

— Мистер 0'Ши, даже если бы я хотел начать там строительство, какой мне толк от покупки одного дома из десятка, которые там теснятся?

Грейди при этих словах просиял:

— Я взял на себя смелость переговорить с остальными людьми. У нас будет собранием И я подумал, что, может быть, вы придете, поговорите с ними и убедите, чтобы они тоже продали свои дома.

Николас бросил на посетителя долгий взгляд:

— Хорошо. Когда у вас собрание, мистер 0'Ши?

— В эту среду. Я оставлю адрес вашему помощнику.

С этими словами Грейди 0'Ши поднялся, поклонился и вышел из кабинета.

Николас остался в одиночестве. Почему же Элли не продает свой дом? В своих отказах она была непоколебима. Если поначалу он полагал, что девушка просто выторговывает побольше денег, то вскоре понял, предложи он ей луну, она все равно откажется.

Предложить Элли луну, невольно улыбнулся он. Это в ее духе — чудно и невероятно. И вслед за этой мыслью пришло неодолимое желание увидеть Элли, вопреки данному обещанию никогда с ней не встречаться. Николас хотел снова услышать ее смех, увидеть ее улыбку, заглянуть в ее неповторимые зеленые глаза и утонуть в них. Громкие голоса за дверью вернули его к действительности.

— Поймите же, мистер Дрейк очень занятой человек! — услышал он голос секретарши.

— Я это знаю, потому что сама очень занятая женщина. — Голос был мелодичным, хотя, несомненно, принадлежал пожилой женщине. Он показался ему знакомым, но Николас не мог сообразить, чей это голос. — Получить распоряжения, исполнить распоряжения, — продолжала говорить женщина. — День за днем, без конца, уж я-то знаю, поверьте. У женщины, что перед вами, не было и нет времени наслаждаться жизнью. Я действительно очень занятой человек. Так что только покажите мне кабинет мистера Дрейка, и я ни секунды лишней не задержусь.

— Я уже вам сказала, — со вздохом проговорила секретарша, — у вас нет договоренности о встрече.

— Ну хорошо, моя дорогая. Если от этого вам станет легче, запишите меня на прием. Еще один вздох, но уже облегчения.

— Очень хорошо, мадам. На какое число и время вас записать?

— Давайте на десять утра в понедельник тринадцатого числа.

— Но это же сегодня, сейчас!

— Вы очень наблюдательны. Ну а раз я теперь записана на прием, то с вашей стороны просто неприлично заставлять меня ждать. Посмотрите на часы на стене — уже пять минут одиннадцатого.

Николас не удержался и тихо засмеялся. Кто эта особа, подумал он и, поднявшись из-за стола, подошел к двери и распахнул ее.

— Боже мой… миссис Шер! — воскликнул он при виде дамы.

— О, вы уже на рабочем месте, мистер Дрейк! Весьма признательна, что не заставили меня ждать слишком долго. Вы же знаете, у меня назначено на десять, — добавила она, укоризненно качнув седой головой.

— Да, что-то такое я слышал, — с улыбкой ответил Дрейк и со смешинками в глазах церемонно взял женщину под руку. — Прошу вас, проходите. Чем могу быть полезен? Ханна охотно позволила увлечь себя в кабинет.

— Вот это да! — Она восхищенно погладила пухлой рукой кожаное кресло с высокой спинкой.

— Пожалуйста, присаживайтесь, миссис Шер.

— Мисс, — поправила она. — Хотя, надеюсь, скоро буду миссис.

— Вот как? Поздравляю! И кто сей счастливец? Ханна залилась краской.

— Барнард Уэбб.

— Что вы говорите! Я и не знал, что вы обручены.

— По правде сказать, сэр, он тоже про это пока не знает, — призналась Ханна. Голос ее потеплел. — Но узнает, старый козел. Попомните мои слова. Но пожалуй, хватит про меня. Я пришла поговорить о вас.

— Обо мне? — Николас от неожиданности выпрямился в кресле.

— Да, сэр, о вас. И об огорчении, которое вы причиняете моей дорогой Элли.

— Элли?

— Вы что, глухой? Конечно, Элли, кому же еще? Из-за кого еще я стала бы тащиться в такую даль! И правда, из-за кого еще? Николас откинулся на спинку кресла.

— Она замечательная девушка, — продолжала говорить Ханна. — Она спасла всех — меня, Джима и даже этого старого козла Барнарда. Она боролась за нас изо всех сил и победила. Она дала мне работу, когда мне везде отказывали. Неблагодарные родственнички вышвырнули меня на улицу, когда их сопливые чада больше не нуждались в няньке и куда мне было идти? Я ничего не умела делать, кроме как ходить за маленькими детьми. Элли пришлось самой учить меня, как мастерить эти проклятые шляпки. А потом она привела меня к себе в дом, когда узнала, что мне негде жить. А потом Джим. Она его тоже спасла. Привела с собой из… — Ханна покраснела. — Впрочем, это не суть важно. Главное, она будет бороться за тех, о ком заботится, а вот за себя постоять она как-то не слишком умеет.

— Поэтому вы здесь, — заметил Николас, подперев подбородок сплетенными пальцами. — Пришли побороться за Элли.

Ханна пристально поглядела на Николасв и, тщательно подбирая слова, ответила:

— Побороться за нее? Да что вы, и в мыслях не было. Я пришла, чтобы обсудить кое-что с таким достойным джентльменом, как вы.

Николасв начало охватывать беспокойство. Сначала болезнь Шарлотты. Потом Джим приходит повидаться с ним. Теперь эта женщина явилась к нему защищать Элли. Защищать. Оберегать. Спасать тех, кого любим.

— Мистер Дрейк, оставьте ее в покое, — умоляюще проговорила Ханна. — Она добрая и очень хорошая, и она любит этот дом. Вы можете купить себе любой дом, какой только захотите. Ей же нужен только этот.

— Я поразмышляю над этим, мисс Шер, — коротко сказал Дрейк. Ему вдруг захотелось, чтобы она ушла. Он резко поднялся из-за стола. Ханна тоже неторопливо встала со стула.

— Ну что ж, ладно. Я как раз собиралась уходить. Николас был уверен, что она многого не сказала и близка к соблазну разразиться новой речью.

— Я очень благодарен вам за то, что нашли время зайти. Честное слово, я серьезно подумаю над вашими словами.

Это явно ее успокоило. На прощание Ханна с чувством потрясла ему руку и величаво выплыла из кабинета.

Николас подошел к окну и бросил взгляд на расстилавшийся перед ним город. Тысячи зданий, сотни домов. Большинство из них гораздо привлекательнее дома Элли. Но привлекательность не имеет никакого отношения к причине, по которой он хочет приобрести ее дом. Он должен его получить и на меньшее не согласен.

Не успел Николас вернуться за стол, как воцарившуюся было в приемной тишину разорвал чей-то громкий, требовательный голос за дверью кабинета. На этот раз Николас узнал, кому он принадлежит.

Он встал с кресла, обошел стол, подошел к двери, открыл и, увидев посетителя, невольно поморщился;

— Барнард. Вы что, пришли вместе с Ханной? Тот быстро повернулся и с торжеством воскликнул:

— Я знал, что вы здесь! Меня так просто не выпроводишь. А что это вы там сказали насчет Ханны? С какой стати мне ее приводить? Я пришел к вам!

Барнард решительно шагнул вперед и прямиком направился мимо Николаса в кабинет. Секретарша и Берт просто онемели от изумления. Николас чуть приподнял правую бровь и прошел следом. Сев за стол, он посмотрел на Барнарда, который продолжал стоять.

— Присаживайтесь, мистер Уэбб, — предложил Николас.

— Я не рассиживаться пришел. У меня к вам разговор.

— Прекрасно. Чем могу быть полезен?

— Вы можете оставить Элли в покое — решительно и не без яда в голосе ответил Барнард.

— Что значит — оставить Элли в покое? Конечно, он прекрасно знал, что Ханна ему все высказала.

— Да вы лучше меня знаете, что это значит! Элли вам же сказала, что не хочет продавать свой дом. Ну и прекратите ее изводить. Вы ее и так до предела расстроили, а если Элли расстроена, то все тоже переживают.

— А с какой стати, мистер Уэбб, ей расстраиваться? Элли взрослая женщина и, по-моему, весьма решительная и независимая.

— Черт возьми, мы же любим ее! Она добрая и порядочная, чего о вас не скажешь. Она о людях заботится, понимаете? — сердито добавил он. — Она наняла меня подремонтировать дом. Думаете потому, что я такой рукастый? Черта с два! Я жил как придется и перебивался с хлеба на воду. Вся моя одежка была на мне. Так вот, она настояла, чтобы я пришел к ней позавтракать, а потом уговорила остаться на обед. Дом тогда просто разваливался, понимаете? Им заниматься надо было. А потом как-то она и говорит мне: «Барнард, а отчего бы вам не переехать сюда, рядом с Джимом есть свободная комната». Понятное дело, платить за постой я не мог, но я и рта не успел раскрыть, как она и говорит:

«Комната и питание в зачет работы». В тот же вечер я и переехал. Она спасла меня, мистер Дрейк. И я не собираюсь отсиживаться в сторонке, когда вы делаете ее жизнь несчастной.

Николас слегка пошевелился в кресле. Взгляд его стал холодным и непреклонным. Все, что здесь наговорил этот старик — чушь. Интересно, каким это образом Барнард собирается заставить его сделать то, чего он не хочет и не намерен делать? Головная боль усилилась, напомнив ему кое о чем.

— Я думаю, вам пора идти, — резко заявил Николас.

— Не раньше, чем вы дадите слово, что оставите мою Элли в покое!

— Мне нужен ее дом, мистер Уэбб, и он будет моим. Если это ее беспокоит, ничем не могу помочь, — с трудом сдерживаясь, подчеркнуто ровным голосом сказал Николас.

— Вы не сделаете этого! — упер руки в бока Барнард.

— Да что вы говорите? — вкрадчиво спросил Николас. — И кто мне помешает?

Барнард выпятил подбородок, готовясь к новой речи, но Николас, не церемонясь, оборвал его:

— Мистер Уэбб, у меня много дел. — Лицо его стало суровым. Перед Барнардом сидел несгибаемый и беспощадный делец, который не желал больше тратить свое время впустую.

— Не думайте, что дело этим закончится, Дрейк.

Элли спасла меня. И я не позволю вам ее уничтожить.

— Убирайтесь вон, мистер Уэбб. Барнард ошеломленно потряс головой и направился к двери. На пороге он неожиданно обернулся:

— Вы бессердечный негодяй, Дрейк. Не сомневаюсь, что мать вас никогда не любила. С этими словами он вышел.

Николас крепко, до боли, стиснул кулаки, лежавшие на столе.

Мать.

Он отвернулся к окну, как будто таким образом можно было отвернуться от непрошеных воспоминаний.

Господи, мама…

Глава 7

Нью-Йорк, 1873 год

— Мама!

Маленький Николас влетел в открытую парадную дверь и резво проехался по выложенному черно-белой мраморной плиткой полу в прихожей. Ребята ждали снаружи. Они торопились в центр и не хотели пропустить омнибус. Николас намеревался отправиться вместе с ними.

Тед и Мейнард были старше его на два года. Им обоим было по четырнадцать лет. Николас знал, что родителям не нравились его новые друзья, и признавал, что не без причины. От некоторых их разговоров Николас только смущенно краснел. Но мальчишки часто ездили на рыбалку, а против этого он устоять не мог.

Мать, как всегда ослепительно красивая, стояла посредине мраморной лестницы, что мягкой дугой вела на второй этаж, и, не замечая Николаса , отрешенно смотрела перед собой. В своем золотисто-голубом платье она казалась сказочной феей. Николас с гордостью заметил, что на плечах у нее тонкий газовый шарф — первый его подарок, купленный на собственные деньги.

— Мама! — с беспокойством окликнул он ее снова. Вздрогнув, она обернулась к нему.

— Николас, вот ты где. Я как раз собиралась на улицу, — проговорила она и как-то неуверенно начала спускаться по лестнице. Николасу даже показалось, что она немного не в себе.

Мать направилась к выходу, но вдруг остановилась.

— Николас, пойдем немного пройдемся. Пообедаем где-нибудь, походим по магазинам. — Она разве что не умоляла, и глаза ее были полны безысходного отчаяния. Внезапное приглашение матери ошарашило Николаса. Все дни у нее были заполнены делами и приемами. Если он собирался что-нибудь сделать с ней вместе, то нужно было предупредить об этом загодя. Он бросил нетерпеливый взгляд в сторону двери. А как же Тед и Мейнард?

— Если мы поторопимся, то сможем даже погулять в парке, — добавила она с натянутым и неискренним смехом.

— Мам, я не могу, — поморщился Николас. — Я на рыбалку собирался.

— Ну вот, — вздохнула она. — Приятели и рыбалка. Дни невинного детства. Если бы я могла снова стать маленькой…

Николас удивленно посмотрел на мать:

— Значит, я могу идти?

— Конечно, можешь, — грустно рассмеялась она. — Конечно, милый. Удачной тебе рыбалки.

И прежде чем он ринулся за своими удочками, она выскользнула за дверь.

Когда Николас, усевшись на берегу и закинув удочки, начал увлеченно следить за поплавками, в душе у него закопошилось беспокойство. Ему все больше и больше становилось не по себе. До него вдруг дошло, что мать ушла из дома и даже не вызвала коляску. А она, сколько он себя помнил, никогда не ходила пешком. Куда же она могла отправиться посреди дня, да такая нарядная?

Николас, наплевав на рыбалку, подхватился и помчался на остановку омнибуса. Домой он добрался к двум часам. Через полчаса удочки были приведены в порядок и поставлены на место в шкаф. Пробило три, а мать все не возвращалась.

Он походил по дому, обошел каждый этаж, пока наконец не вышел наружу и не стал ждать на ступеньках парадной лестницы. Как никогда, ему хотелось, чтобы отец был сегодня дома. Но Николас знал, что это тщетное желание. Последнее время отец редко бывал дома. А когда приходил, то всегда был занят, раздражен и набрасывался с бранью на всех, кто неосторожно попадался ему под руку.

Было уже половина пятого, когда к ограде подкатило незнакомое лакированное черное ландо, запряженное великолепными лошадями. Открылась дверца, и на тротуар ступила мать. Она молча плакала… При ярком свете послеполуденного солнца он ясно видел, как по ее щекам струятся слезы.

«Мама», — беззвучно выдохнул Николас. Он стоял, окаменев от неожиданности, не в силах пошевелиться. Его мать плакала. Вынести это было невозможно.

Николас попробовал было заговорить, но слова застряли в горле. Ему хотелось облегчить ее страдания. Но как? Он боялся и сомневался. Больше всего на свете он хотел, чтобы она никогда не рыдала, как сейчас.

Не замечая его, она устремилась вверх по ступенькам к входной двери. Ни слова не сорвалось с ее губ. Он лишь успел заметить, что у нее на плечах больше нет газового шарфа.

Глава 8

— Как ты мог?

Барнард замер посредине лестницы и съежился. Было раннее утро, и лучи солнца щедро лились в окна. Вид Элли, а тем более тон, каким она задала вопрос, заставили Барнарда неуклюже развернуться и резво устремиться на второй этаж.

— Барнард, слишком поздно, на этот раз тебе не спрятаться. — Когда вчера пришел очередной номер «Тайме» с рецензией Эйбла Смайта, Барнард буквально испарился. С тех пор она его не видела. — Я жду объяснений.

— Понимаешь, Элли… — промямлил он, продолжая забираться все выше по ступенькам, — а ты не будешь сердиться?

— Ты же обещал! — возмутилась Элли, выплескивая долго сдерживаемое негодование. — Ты же обещал больше не брать ни одной картины у меня из комнаты!

— Я знаю, знаю, — состроив печальную гримасу, торопливо согласился он. — Но эту последнюю просто грех было оставлять пылиться, настолько она хороша.

— Мистер Смайт написал другое — что она не закончена! Понимаешь — не закончена! — Элли едва удерживалась от слез, ненавидя себя за то, что так переживает, потому что совершенно неизвестный ей человек заявил, будто ее работа недостаточно хороша.

С того далекого дня, когда сестра Беатрис дала ей пакетик с разноцветными мелками, она хотела стать художницей. С тех пор Элли рисовала на чем угодно и при каждой возможности. Вот это она могла — рисовать. Это было ее и только ее. Правда, приходилось заниматься этим тайком, поскольку никто никогда не признает женщину-художника, тем более если ей приходится еще и зарабатывать себе на жизнь.

— Ха! Что этот тупица понимает в живописи? — высокомерно заявил Барнард, прервав ее мысли.

— Очень много, и ты прекрасно знаешь об этом. Поэтому ты и относишь их к нему.

— Я их к нему не отношу! — возмутился Барнард.

— Извините, я ошиблась. Ты просто оставляешь их у черного входа той галереи, куда он всегда ходит.

— Но твои работы стоят того, чтобы о них знали, черт побери! Сколько раз я тебе об этом говорил?

— Что это вдруг все принялись указывать мне, что я должна делать? — Она театрально вскинула руки вверх: — «Элли, ты должна продать дом!», «Элли, ты должна выйти замуж!», «Элли, ты должна выйти замуж за меня!», «Элли, ты должна показать свои картины!» Бога ради, мне уже двадцать шесть лет! Я вполне взрослая, чтобы самой решать, что делать.

— Элли, да что ты в самом деле! — льстиво проговорил Барнард. — Конечно, ты взрослая и самостоятельная, кто в этом сомневается? Просто мы за тебя очень переживаем, вот и все. Мы любим тебя!

— Не надо говорить за других! Чарлз меня не любит.

— Черт побери, ты знаешь его много лет, и за все это время он только и делал, что просил тебя выйти за него замуж! А ты как уперлась с самого начала, так и талдычишь свое «нет» как заведенная! А парень-то все равно не отстает! Как же после этого можно говорить, что он тебя не любит?

— Можно! — И она отвернулась.

Барнард сказал правду. Чарлз преследовал ее уже несколько лет. Он был славным парнем, в его семье знали цену труду и работали не щадя себя, чтобы хоть как-то выбиться из нужды. Элли знала, что Чарлз по-своему любит ее, но не так, как хотелось бы ей. У нее вдруг заколотилось сердце. «Хочу, чтобы меня не только любили, но и ласкали, лелеяли», — подумала она, вспомнив, как Николас Дрейк провел рукой по ее щеке.

— Элли, милочка, у тебя сейчас просто плохое настроение. Почему бы тебе не подняться к себе и немного отдохнуть…

— Никакое у меня не плохое настроение! — выпалила она. — И я не хочу отдыхать! Ей хотелось жить. Наплевать на предусмотрительность и здравый смысл и пуститься в пляс прямо на Бродвее. Самой пойти и накупить красок и кистей, а не посылать за ними Барнарда. Войти в магазин, протолкаться к прилавку, подобрать свои любимые кисти, вдохнуть запахи лака и льняного масла. Ей хотелось провести рукой по еще не натянутым холстам. Встретиться с другими художниками. Может быть, зайти в близлежащее кафе, где собираются художники и ведут увлекательные разговоры об искусстве. Но больше всего ей хотелось писать картины и не прятаться. И чтобы ее живопись брала людей за душу.

— Элли, ты напрасно так тревожишься.

— Как же мне не тревожиться! Они называют мои работы скандальными и думают, что я мужчина. Все вокруг настолько заворожены всеми этими портретами и пейзажами, натюрмортами и охотничьими сценками, что моя живопись их раздражает! Господи Боже мой, я и думать боюсь, что произойдет, если до Эйбла Смайта дойдет слух, что М. М. Джей — женщина.

— Смайту никогда не узнать, кто ты.

Элли одарила Барнарда уничтожающим взглядом.

— Да откуда он узнает! — упрямо стоял на своем Барнард.

— Дай Бог, чтобы ты оказался прав. Она не представляла, как выпутается из скандала, который разразится, если станет известно, кто она такая. Те женщины, которые все же решались заниматься живописью, не поднимались выше старательных натюрмортов или акварелей с безобидными летними пейзажами. Они не писали скандальных картин. Но у нее никогда не лежала душа ни к натюрмортам, ни к пейзажам.

Элли направилась было к выходу, но тут же вернулась:

— И еще одно. Не вздумай утащить хоть еще одну картину у меня из комнаты, понятно? Барнард горестно покачал головой:

— Понятно. Но это такое расточительство, просто ужасное расточительство!

— Статьям надо положить конец, Барнард.

— Немного времени, и Эйбл Смайт напрочь обо всем забудет, можешь не волноваться, — недовольно пробормотал Барнард.

Элли, не ответив, снова пошла к двери, но тут из кухни появилась Ханна с непривычно хмурым видом.

— Вот утренняя газета, — коротко сказала она и бросила «Таймс « на стол. — Может, кто захочет глянуть на третью страницу.

Разрумянившийся от спора Барнард заметно побледнел. Элли застыла на месте. Бросив быстрый взгляд сначала на Ханну, а потом на Элли, Барнард торопливо схватил газету.

Элли просто не могла двинуться с места. «Еще одна статья?» — подумала она и почувствовала, как ее начала охватывать паника. Годами она жила со страхом в душе, что в любой момент может обнаружиться, что она дочь Гарри Дилларда. А теперь благодаря Барнарду с его тайными стараниями, пусть даже из добрых побуждений, она жила в страхе, что выяснится, кто же на самом деле скандальный художник М. М.Джей.

— И что там написано? — наконец выдавила она из себя, не горя желанием узнать.

Барнард улыбнулся, сложил газету и небрежно сунул ее под мышку.

— Да ничего особенного. Просто обсуждают одного художника, чьи картины могут тебя заинтересовать. Я уверен, что это и имела в виду Ханна. Верно, Ханна? — И, бросив многозначительный взгляд на женщину, он продолжил, не дав ей и слова вставить: — Да, совсем забыл, Элли! Я слышал, что в этот вторник у Грейди 0'Ши будет какое-то собрание.

— Ты все мне наврал, Барнард. У Барнарда вытянулось лицо, и он непроизвольно приложил руку к груди:

— Клянусь, я не лгу! Действительно, там будет собрание!

— Я не о собрании. Мне до него дела нет. Я хочу, чтобы ты отдал мне газету.

— Элли, ну что ты в самом деле… — растерянно протянул Барнард.

— Уволь меня от своих «в самом деле». Дай мне газету.

Барнард тягостно вздохнул и бросил на Ханну убийственный взгляд.

— Смотри на дело рук своих, женщина! — воскликнул он, протягивая газету Элли.

С бешено колотящимся сердцем она раскрыла ее на третьей странице. В глаза бросился аршинный заголовок: «Кто вы, М. М. Джей?»

Подписано не кем иным, как Эйблом Смайтом.

Элли вышла на улицу. Перчатки остались дома, новая шляпка из пестрых лент надета кое-как. Столько лет жить в относительном покое и безвестности, и вот на тебе! Все сразу — и дом, и статьи. За что?

Судьба, видно, решила добить ее окончательно, потому что, закрыв за собой дверь, Элли увидела, что рядом с сидевшим на ступеньках Джимом вольготно расположился Николас Дрейк.

— Что вам здесь нужно? — требовательно спросила она, забыв о вежливости и соблюдении приличий.

— И вам тоже доброго утра, — ответил Николас с лукавой улыбкой.

— Я не в настроении, Дрейк, — бросила Элли, спускаясь по ступенькам.

— Значит, Дрейк? — Николас бросил на Джима соболезнующий взгляд. — И так что, каждое утро?

— Да, — кивнул тот.

— Джим!

— То есть нет, — смущенно поправился Джим. Элли с возмущением посмотрела на Николаса:

— Посмотрите, что вы натворили!

— И отчего это всегда выходит так, что, когда здесь нелады, то виноват я? — задумчиво покачивая головой, проговорил он.

— Потому что вы причина всех здешних неурядиц! Николас легко встал с гранитных ступенек и небрежно отряхнул идеально отутюженные брюки.

— Я совсем забыл. Ведь до моего появления вас был бесконечный праздник мира и спокойствия.

— Весьма близко к истине, — с нескрываемым сожалением пробормотала Элли.

Николас от души рассмеялся. Джим тоже поднялся на ноги и встал рядом с ним. Как по команде оба одновременно принялись одергивать манжеты. Поймав себя на том, что с любопытством наблюдает за этой картиной, Элли сердито тряхнула головой и решительно двинулась вперед.

Николас, широко шагая, легко догнал ее. Джим не отставал от него.

— Нам надо поговорить.

— Нам не о чем говорить, Дрейк.

— Мне хотелось бы, чтобы вы меня так не называли. Это звучит как-то недружелюбно.

— Это, как вы только что изволили заметить, недружелюбие вполне преднамеренно, — холодно сказала она, не замедляя шага и глядя прямо перед собой.

— Настроение как море — нет ему покоя, — пошутил он. — Мы сегодня встали с левой ноги?

— Мы ни с какой ноги не вставали. И не собираемся делать этого в будущем.

— По меньшей мере могли бы называть меня Николас или, если вам это больше нравится, сэр, — добавил он с озорными огоньками в глазах.

— Мечтать никогда не вредно, Дрейк, — ядовито ответила Элли и, помолчав, вдруг добавила: — Хотя Ники звучит вроде неплохо.

— Мне нравится Ники! — радостно сообщил Джим. — Ники. Ники. Ники…

— Посмотрите, что вы натворили! — притворно простонал Николас.

Элли ответила довольной улыбкой и пошла еще быстрее.

Они довольно долго шли, храня молчаний, пока наконец Николас снова не заговорил:

— У меня есть новое предложение. Думаю, что даже вы отнесетесь к нему благожелательно из-за его честности и щедрости.

— Вы что, думаете переубедить меня одной своей назойливостью? — внезапно остановившись, спросила, Элли и так стремительно повернулась к Николасу, что ее плохо завязанная шляпка совсем съехала набок.

Николас молча протянул руку и быстро поправил сдвинувшийся головной убор. Они как раз подошли к магазину, и Джим заторопился по ступеням, гордо неся в руке ключи от входа. Он отпер дверь и проскользнул внутрь. Николас и Элли задержались снаружи. Они стояли так близко, что чувствовали дыхание друг друга.

— Я уже толком и не знаю, что думаю, — ответил наконец Николас, и его бесстрастное лицо осветило неподдельное чувство. — Я не знаю, почему не могу забыть вас, почему всякий раз, когда ухожу от вас, не могу не обернуться. Да, мне нужен ваш дом, и если одной лишь назойливости будет достаточно для того, чтобы вас убедить, я буду назойлив. — Он вздохнул, и его голубые глаза потемнели. — Но больше, чем ваш дом, мне нужны вы. Мне нужно от вас больше, чем просто беглый взгляд или обмен колкостями.

Элли мысленно укорила себя за непонятную сладкую дрожь, что непроизвольно скользнула вдоль спины. Даже если у нее и не было ненависти к этому человеку, она не могла себе представить, как он может ей нравиться. Суровый. Холодный. Безжалостный. Самое последнее, чего она могла бы себе пожелать, так это еще одного сурового, холодного и безжалостного мужчину.

Но чувствуя на своих губах его взгляд, она задавалась вопросом, не вспоминает ли он сейчас о том, как упивался ее губами, как его руки ласкали ее тело в тот дождливый день? Она иногда об этом вспоминала.

Как будто прочитав ее мысли, Николас взял ее за руку и притянул к себе.

— Что вы делаете? — прошептала' Элли вдруг пересохшими губами.

— Собираюсь вас поцеловать.

— Вы не можете.

— Могу, — шепнул он и жадно накрыл ртом ее губы.

У нее вырвался тихий стон. И тогда он успокаивающе обнял ее свободной рукой за плечи. Ласково тронул ее губы кончиком языка, и они, чуть помедлив неуверенно раскрылись навстречу поцелую. Он стал целовать ее долго, страстно, чуть постанывая. Это было больше, чем просто поцелуй, — казалось, он проникает в потаенную глубину ее естества, чтобы познать доселе неведомое.

Пораженная, Элли с усилием отстранилась.

— На днях я пообещал себе, что никогда больше вас не увижу, — после секундного молчания с каким-то напряжением проговорил Николас.

— Если бы только вы сдержали свое обещание, — выдохнула Элли.

Резкие черты его лица смягчило выражение искреннего сожаления.

— В этом мире столько всяческих «если бы»! Но все эти «если бы» лишь пустой звук, потому что, по сути, ничего не значат. Я предпочитаю иметь дело с реальностью. — Он ласково провел костяшками пальцев по ее щеке. — А реальность как раз в том, что вы хотели моего поцелуя так же сильно, как мне хотелось поцеловать вас.

Правда была сказана, и отрицать ее невозможно. Но тут из открытой двери раздался громкий голос Джима:

— Элли? Что ты там делаешь?

Элли невольно отшатнулась. Действительно, что это она делает? Поцелуи и правда в глаза? Она прижала ладони к горящим щекам. Они все еще чувствовали прикосновение Николасв, как если бы его пальцы оставили на них клеймо. Она почувствовала на себе его жаркий взгляд, и кровь еще сильнее прилила к щекам.

— Элли, ты идешь? — спросил Джим. — Ники, ты тоже зайдешь?

Элли сделала шаг к двери. Ей нужно войти в магазин, переступить порог и оказаться внутри — там безопасно. Но она сбилась с шага, когда Джим спросил о Шарлотте. Господи, бедная маленькая Шарлотта, такая больная и одинокая.

Этого только не хватало! Но даже сквозь сумятицу собственных мыслей она почувствовала, как напрягся Николас.

— Как она? — мягко спросила Элли.

— Не знаю, — честно ответил он. — Я хочу верить, что Шарлотте лучше. Она и правда выглядит более веселой. Но те же доктора, которые окружали ее такой заботой и вниманием, подождав, когда она выйдет из кабинета, сказали мне, что надежды нет.

— Нет надежды? Но это невозможно!

— Не знаю, — повторил он отрывисто. Лоб его прорезала озабоченная складка.

— Простите.

— Я не сдаюсь. — Взгляд его исполнился решительности. — Я намерен отыскать кого-нибудь, у кого есть ответы.

— Ах вот как, ответы… какие вам хотелось бы услышать, конечно. Должно быть, это знаменитая воля, о которой вы в свое время говорили. Проявить волю, и все сбудется. — Элли вздохнула и озабоченно покачала головой. — Может быть, пора вам посмотреть и в другую сторону.

— То есть? — Глаза Николаса опасно потемнела Но Элли не так просто было запугать.

— Несмотря на все великие открытия и чудесные лекарства, медицина не может дать Шарлотте того, что можете дать вы.

— И что же это? — ледяным тоном поинтересовался он.

— Любовь. Вы можете дать ей свою любовь. Николас переступил с ноги на ногу и сжал челюсти.

— Любовь? Мисс Синклер, моей племяннице нужно лечение, а не какое-то бесполезное чувство, которого наверняка не существует.

— Не существует? — переспросила пораженная Элли. Но, заглянув в глубину его глаз, она вдруг поняла, что именно это он и имел в виду. Это было его правдой. Не поцелуи, которых ей хотелось еще и еще. Не сказочные сны. Этот человек был тверд и холоден, как мраморная статуя, на которую он так похож. Холодная расчетливость и бескомпромиссность. Непреклонность и беспощадность. Ни следа ранимости, которая на миг приоткрылась ей в тот дождливый день.

Что за тайны скрывались в его душе? Что заставляло его поверить в мир без любви?

И она безотчетно спросила:

— Отчего ваше сердце превратилось в камень? Ее вопрос застал Николаса врасплох. Это она поняла по его растерянным глазам, по заигравшим на скулах желвакам. Он несколько раз нервно сжал кулаки, борясь с бушевавшими внутри чувствами.

— Вы романтическая глупышка, мисс Синклер, — резко сказал он, и лицо его вновь приняло бесстрастное выражение. — Рыцари в сверкающих доспехах, сердца, превратившиеся в камень, любовь вместо науки. Любовь — это всего лишь плод глупого романтического воображения. А наука — это факты.

Элли отчего-то не смогла отступить..

— Люди, которые умеют любить, есть, — заявила она с удивившей ее саму убежденностью.

— Нет, мисс Синклер, — устало возразил как-то вдруг разом постаревший Николас. — Есть только люди, которые желают. Вам об этом не следовало бы забывать.

Он повернулся и пошел прочь. Элли так и осталась стоять на ступеньках лестницы.

Глава 9

Нью-Йорк. 1873 год

— Мы разорены!

Николас сидел за обеденным столом и во все глаза смотрел на стоящего на пороге отца.

— Вы понимаете: мы разорены! Разорены! — бушевал он.

Серебряная ложечка громко звякнула о чашку тонкого китайского фарфора. Николас обернулся. Мать, сидевшая у дальнего конца стола, побледнела как мел.

— О чем ты говоришь, Пьер? — спросила она, и ее обычно спокойный голос, сейчас предательски дрожал. — Как мы можем быть разорены?

— Не осталось ничего! Все пошло прахом! Николасу вдруг стало трудно дышать. В его детской узенькой груди что-то со страшной силой сжалось и не отпускало. В голове появилась необычная легкость. И не от того, о чем сейчас говорил отец. Слова его с трудом доходили до Николасв. Просто его мир, казалось, начал разваливаться на куски. Сначала мать с непривычно заплаканными глазами и пропавшим шарфом. Теперь отец, разом осевший, обессиленно опершийся плечом о косяк, с лицом, как застывшая уродливая маска. Николас не понимал ни того, что случилось, ни того, что ему сейчас делать.

Пьер Дрейк принадлежал к хорошо известному в Нью-Йорке аристократическому роду Дрейков. Его уважали скорее не за знатное происхождение, а за справедливость и исключительную порядочность. Он вел со своей семьей тихую и спокойную жизнь. Тринадцать лет назад Дрейк женился на юной Луизе Уитмор из семьи высокоуважаемых бостонских Уитморов. Как говорили, женился по любви.

— Пьер, объясни наконец толком, что случилось! — воскликнула мать. — О чем ты говоришь? Как все могло пойти прахом?

— Все так и есть, как я только что сказал тебе и Николасу, — простонал отец, горестно качая головой. — Я вложил деньги в поставку труб, которые потребуются городу для капитального ремонта системы удаления сточных вод. Я их купил, пропади они пропадом! А когда пришел в мэрию, оказалось, что они уже купили их у кого-то еще!

— Пьер, это ужасно! Но ведь это всего лишь одно вложение? Как одно неудачное капиталовложение может нас разорить? А мое семейное наследство? А наследство твоей семьи?

— Его нет. Все пропало!

— Но каким образом?! Ты же сам говорил за этим столом об одном рискованном, но небольшом вложении!

— Я вложил все, что у нас было. Труб хватило бы на весь город. Я вложил все!

— Нет, — едва выдохнула мать. — Нет.

— Никто, кроме меня, не знал о планах мэрии. Я бы утроил свой капитал. Но кто-то пронюхал про это дело и опередил меня! Украл из-под носа! И если бы только это! Они купили трубы по смехотворно низкой цене. Даже успей я вовремя, все равно остался бы в дураках. Тот, кто это все затеял, наверняка понес приличные убытки. Такое впечатление, что это сделали со мной специально!

Мать безмолвно ахнула.

— Как такое могло произойти? — воскликнул Пьер, задыхаясь от ярости и отчаяния. — Как кто-то смог узнать?

Николас оглянулся на мать и увидел, что она по-прежнему сидит за столом и крепко прижимает ладони к груди. Другой рукой она прикрывала рот, как будто удерживая готовый вырваться крик.

— Мама, что случилось?

Она метнула на него короткий взгляд, и он увидел, что в ее глазах плещется страх. Но прежде чем смог что-то сказать, она вскочила из-за стола так стремительно, что стул, на котором она сидела, упал, и выбежала из комнаты.

Глава 10

Во вторник — день, на который Грейди 0'Ши договорился с Николасом, — ничего не подозревающая Элли ожидала покупателей в своем магазине. Было около трех часов дня. Колокольчик над входной дверью громко задребезжал, предупреждая о посетителе.

Шляпки Элли пользовались хорошим спросом. Среди ее клиентов значились самые модные и самые богатые светские дамы.

— Рада видеть вас, миссис Роберте! — приветливо поздоровалась Элли с коренастой, великолепно одетой женщиной.

— Мисс Синклер, — прощебетала Мейзи Роберте, — позвольте вам представить мою дорогую подругу мисс Дейдру Карлайл.

Женщина была высокая и стройная, с темно-каштановыми волосами и такого же цвета глазами. Она была красива и, как сразу поняла Элли, знала об этом.

— Она только что вернулась с плантаций своего отца на Карибских островах и хочет полностью обновить свой гардероб, включая шляпки. Я рассказала Дейдре, какой потрясающий у вас выбор, и настояла на том, чтобы мы к вам зашли.

— Очень мило с вашей стороны, миссис Роберте. — Затем Элли обратилась к мисс Карлайл: — С удовольствием покажу вам новые поступления.

Усадив мисс Карлайл в кресло перед зеркалом, она внимательно оглядела ее и, задав несколько вопросов, стала показывать многочисленные шляпки самых разных форм и расцветок. Мисс Карлайл принялась придирчиво рассматривать одну из них и попросила принести черную вуаль. Когда Элли направилась за ней в дальний конец помещения, следом заспешила Мейзи.

— Мисс Синклер, — торопливо зашептала Мейзи, исподтишка поглядывая на Дейдру, — мисс Карлайл многие годы провела в местах, мягко говоря, не очень цивилизованных. В результате она… плохо разбирается в том, что носят в изысканном обществе. Она приехала подыскать себе мужа, и мы не можем допустить, чтобы она выглядела как вдова или как женщина низкого происхождения.

— Вы хотели бы, чтобы я направила ее мысли по более правильному пути?

— Если это возможно, то да, — с облегчением вздохнула Мейзи.

Зная, что выполнение просьбы займет у нее определенное время, Элли отправила Джима разносить заказы, вернувшись к Мейзи, она ободряюще улыбнулась:

— Что-нибудь придумаем.

Николас раскрыл папку с материалами по делу Синклер. В ней лежало его последнее предложение. От этой женщины действительно можно было сойти с ума. Но тут же его губы тронула едва заметная улыбка. Она была, конечно, возмутительной нахалкой. И в то же время веселой и доброй. Он посмотрел на часы. Пятнадцать минут шестого. Если поторопиться, можно успеть в магазин Элли еще до закрытия и наконец сделать свое деловое предложение, от которого даже она не сможет отказаться.

Николас отправился по лабиринту улиц в своем покрытом черным лаком ландо, прося кучера ехать по боковым улочкам, чтобы не застрять в сумасшедшем уличном движении вечернего Нью-Йорка. Они не проехали и нескольких кварталов, как Николас разглядел впереди некое съежившееся существо. Приглядевшись, он с изумлением узнал Джима.

Николас вполголоса выругался и попросил кучера остановиться. Джим сидел на нижней ступеньке какого-то дома, положив голову и руки на согнутые колени. Николас готов был поклясться, что парень плачет.

— Джим? — позвал он, оглядывая пустую улицу.

— Проезжай, — отрывисто пробормотал Джим. Николас, собственно, только этого и хотел. Однако вздохнул, вылез из экипажа и, нимало не беспокоят за свой немыслимо дорогой костюм, уселся рядом с Джимом.

— Я же тебе сказал, Ники. Проезжай. Ники. Так — так. Николас удержался от раздраженного восклицания.

— Да ладно, Джим, перестань. Лучше скажи мне, что стряслось.

Джим поднял голову и посмотрел на Николасв полными слез глазами:

— Ничего не стряслось. Николас снова невнятно выругался.

— Ты уверен?

Шмыгнув носом, Джим вытер лицо обшлагом рукава.

— Уверен, что уверен.

Николас заколебался. Может быть, ему лучше уйти? Или остаться сидеть с парнем? Он просто не знал, как поступить. Ну почему все эти дни он то и дело впутывается в какие-то дурацкие семейные неурядицы? Он обреченно покачал головой, но в следующую секунду воспрянул духом, потому что Джим поинтересовался:

— Это твой экипаж?

— Мой, — ответил Николас. — Может, прокатимся?

— Пойдет, Ники. Мне надо в магазин вернуться.

— Отлично. Поехали!

Весь путь до магазина они проехали в молчании, изредка прерываемом восторженными ахами и охами Джима по поводу внутренней кожаной отделки ландо. Когда они остановились напротив магазина, Николас увидел, что в дверях стоит Элли и разговаривает c двумя женщинами. Вид у нее, несмотря на разговор, был какой-то отрешенный.

— Наконец-то! — почти выкрикнула она при виде вылезающего из ландо Джима. На лице ее можно было прочесть явное облегчение.

— Мистер Дрейк! — окликнула Николаса Мейзи. — Рада видеть вас.

Николас неохотно отвернулся от Элли и наконец увидел, что на ступеньках лестницы стоит Мейзи, жена Харви Робертса.

— Мое почтение, миссис Робертс, — кивнул он в ответ.

— Мистер Дрейк, позвольте представить вам мою дорогую подругу, которая только что приехала с Карибских островов, с плантаций своего отца, мисс Дейдру Карлайл.

— Очень приятно, мисс Карлайл, — церемонно наклонил голову Николас.

— Очень рада, мистер Дрейк, — промурлыкала Дейдра и протянула затянутую в перчатку руку.

— Надеюсь, вам не скучно в Нью-Йорке, — заметил он, вежливо беря ее за руку.

— Да что вы, мистер Дрейк! — одарила его страстной улыбкой Дейдра. — Здесь не до скуки!

Они обменялись еще несколькими малозначащими любезностями, и Николас, раскланявшись с обеими дамами, наконец повернулся к Элли, пристально следившей за их разговором.

Элли слишком поспешно повернулась к Джиму, явно чем-то взволнованная:

— За эту неделю ты уже в третий раз опаздываешь, Джим!

— Элли, я знаю, — извиняющимся тоном ответил Джим. — Прости меня, пожалуйста. Я не хотел опаздывать.

— Конечно, ты не хотел. — Она ласково взяла его за руку. — Джим, что-то произошло? Может быть, я даю тебе разносить слишком много заказов?

— Да что ты, Элли, конечно, нет! — умоляюще воскликнул он с округлившимися глазами. — Честное слово, мне очень стыдно, что я опоздал. Завтра я исправлюсь, обещаю тебе.

Когда Джим вошел в магазин, Элли повернулась к Николасу.

— Спасибо, что привезли его обратно, — натянуто поблагодарила она, ненавидя себя за то, что нервничала, пока Николас любезничал с Дейдрой Карлайл.

— Я ожидал, что буду обвинен в том, что поздно привез его.

Улыбка Николаса была такой широкой и веселой, что гнев Элли малость поутих.

— Вполне возможно, что причина его опоздания — в вас, — колко ответила она, не в силах удержать ответной улыбки.

— Ну что ж, в чем бы ни была причина, он теперь здесь, и вам можно наконец перестать беспокоиться, — рассмеялся Николас.

— Что? Мне перестать беспокоиться? — Она с сожалением покачала головой. — Клянусь, я беспокоюсь за Джима столько, сколько себя помню.

— Еще со школы?

— Со школы? — в замешательстве посмотрела на него Элли.

— Ну да, — улыбнулся Николас. — Монахини, которые закармливали вас овсянкой… вроде бы в школе.

Элли вздохнула и машинально присела на ступеньках.

— Да, конечно с самой школы.

Неожиданно она коротко рассмеялась, но глаза как были, так и остались грустными. Сейчас она казалась потерявшейся маленькой девочкой и Николасу неожиданно захотелось взять ее на руки и тихонько покачать. Он неловко переступил с ноги на ногу. А Элли по какой-то непонятной ему причине вдруг начала говорить:

— Джиму было шесть лет, когда его… ну вроде бы приняли. Он был такой милый и хороший. — У нее дрогнули губы. — Но с той самой минуты, как он переступил порог класса, он стал мишенью для насмешек.

— И тогда вы стали его защитницей? — предположил Николас.

— В некотором роде да. Мне было одиннадцать, и я делала для него все, что могла.

— Значит, вот когда вы стали борцом за справедливость.

— Борцом за справедливость? Бог его знает. — Она озабоченно нахмурилась. — Понимаете, другие дети очень плохо относились к Джиму. Они дразнили его, издевались, отбирали то немногое, что у него было.

— Я делала лишь то, что любой сделал бы на моем месте. Я была старше и пыталась защищать его.

— Нет, Элли, на вашем месте не каждый поступил бы так, — с нежностью возразил Николас.

Она отрешенно улыбнулась и, как будто не слыша, продолжила:

— Там был один мальчик тринадцати лет, его звали Клайв. От него Джиму особенно доставалось. Никакие уговоры не помогали.

В глазах у нее появилось берущее за душу горестное выражение.

— Откуда у меня ощущение, что вам удалось с ним справиться? — неожиданно вырвалось у Николаса.

— Потому что вы чересчур шустры, мистер Дрейк, — рассмеялась Элли. — К сожалению, я не раз в этом убеждалась, начиная с нашей первой встречи.

И она начала было подниматься.

— Подождите минутку! Куда это вы собрались? Вы не можете оставить меня в неведении! Я хочу знать, чем закончилась история с Клайвом.

Рассмеявшись, Элли покачала головой и снова уселась на ступеньку.

— Неподдающийся Клайв, — пошутила она. — Ну что ж, Клайв просто обожал засовывать всякую гадость Джиму в одежду, в стол , в еду. И хотя он проделывал эти штучки чуть ли не каждый день, всякий раз для Джима это становилось полной неожиданностью. — В глазах ее промелькнула печаль, и Николас с трудом удержался, чтобы не обнять девушку за плечи. — И как бы я ни старалась, мне редко удавалось отыскать очередную гадость до того, как на нее натолкнется Джим. Но тут мне пришла в голову одна мысль. — Элли с неприкрытым лукавством улыбнулась. — Если что и делалось в школе без нарушений, так это кормежка рисовым пудингом по пятницам. Лакомство, которое Джим обожал больше всего на свете. Но Клайв тоже его любил или по крайней мере ему нравилось отбирать пудинг у Джима, потихоньку подставляя тому свою пустую тарелку. — Она слегка повела плечиком. — А еще Джим обожал червяков, таких, знаете, белых, гладких. Все время таскал их с собой в карманах. Так я взяла несколько штук да и засунула Джиму в пудинг. Николас выжидающе приподнял брови.

— Вот, — продолжила Элли, — Клайв слопал свой пудинг и само собой разумеется утянул тарелку Джима себе. Я надеялась, что он наестся червяков, заболеет и потом его будет тошнить от одного вида рисового пудинга.

Она замолчала, и Николас неожиданно поймал себя на мысли, что ему очень хочется узнать, что было дальше с Клайвом, Джимом, но больше всего — что было дальше с отважной маленькой девочкой по имени Элли.

— Вместо этого вы отправили его на тот свет, — полушутя, полусерьезно проговорил он.

— Да нет, что вы! — весело засмеялась Элли. — Но один червяк решил дать о себе знать как раз в тот момент, когда Клайв загреб полную ложку пудинга. Само собой, глаза у него вылезли из орбит, и я уже решила , что нам с Джимом конец. Но на наше счастье, случились две вещи, которые нас и спасли. Клайв тайком собирал картинки с изображениями весьма раздетых дам. Так вот, в тот раз он спрятал одну из них под тарелкой с пудингом.

— А вторая вещь? — напомнил Николас, когда Элли снова умолкла.

— Вторая? В этот момент мимо Клайва проходила наша настоятельница и, когда он отодвинул тарелку подальше, строго заметила: «Клайв, ты не доел пудинг».

Николас не смог удержаться от смеха, когда Элли мастерски передразнила строгий и величественный голос начальницы.

— Я не голоден, — пролепетал Клайв. — Глупости. Немедленно все доесть! — И что оставалось делать Клайву? Мы все до смерти боялись настоятельницы. Ослушаться ее было все равно, что ослушаться самого Господа Бога. Но скажи ей о червяках, она поднимет тарелку и наверняка обнаружит там картинку. Так что Клайв съел червяков, всех до единого. — Она покачала головой. — Я часто потом думала, знала ли обо всем настоятельница. Впрочем, с того дня Клайв оставил Джима в покое.

Николаса охватило какое-то труднообъяснимое пронзительное волнение. Элли постаралась защитить Джима так, как подсказывал ее детский ум. В душе у него зрело желание обнять и приласкать девушку. То, что это было не просто желание, а что-то большее, смущало его и беспокоило. Ему хотелось избить до полусмерти мерзкого Клайва, притащить целую миску рисового пудинга Джиму и уберечь Элли от неприятностей.

— Наверное, мне надо было потолковать со стариной Клайвом, прежде чем влезать во все это дело. И как знать, тогда бы, возможно, решился вопрос с вашим домом.

От этих его слов волшебство вокруг них исчезло в мгновение ока. Но Николас был почти рад этому, потому что ее лицо вновь вспыхнуло негодованием, которое напрочь стерло выражение, из-за которого он едва не обнял ее и не послал все остальное к черту — и ее дом, и ее упрямство, и даже свою собственную жажду мести. Такого нельзя было допустить.

— Мистер Дрейк, сколько раз мне нужно повторять, что я не собираюсь продавать дом? — проговорила Элли сквозь зубы.

Но ответить ей он не смог, потому что из магазина вылетела Ханна, а следом за ней торопился Джим.

— Давай-ка собирайся, — сказала она, протягивая Элли ее ридикюль и шаль. — Пора домой. Ты же знаешь, Барнард не любит, когда мы задерживаемся. — Ханна замолчала и окинула Николасв изучающим взглядом. — Здравствуйте, мистер Дрейк, — поджав губы, вежливо поздоровалась она.

Он понял, что она подумала об их встрече у него в конторе. Задумался, а знает ли Элли, кто почтил его своими визитами сегодня утром. И решил, что навряд ли.

— Здравствуйте, мисс Шер, — нарочито растягивая слова, ответил Дрейк с такой чарующей улыбкой, что Ханна невольно хихикнула.

— А вы плутишка, мистер Дрейк! Если вы и дальше будете так беспечны, я в конце концов сдамся м вместо Барнарда обращу все свое внимание на вас.

— Это будет большой честью для меня. При этих словах Элли фыркнула.

— Элли! — воскликнула Ханна.

— Да? — спросила та. Она не могла поверить, что минуту назад с легкостью выбалтывала этому человеку свои тайны. Уж кому-кому, но только не ему все это рассказывать! Что это на нее нашло? Ханна оглядела улицу.

— Ого, отличный экипаж. И быстрый, наверное. Уж коли вы здесь, мистер Дрейк, может, подбросите нас до дома?

— Ханна!

— Но Элли, нам же надо побыстрее! — воскликнула Ханна.

— Я это прекрасно понимаю, Ханна. С минуты на минуту здесь будет Чарлз и отвезет нас.

— Чарлз не будет здесь с минуты на минуту, и ты это знаешь. Он вместе со своим папочкой погряз в их новом типографском деле. Так что, уверяю тебя, ни сегодня, ни завтра нам не видать этого господина как своих ушей. А скорее всего всю следующую неделю тоже. Ведь дел там просто невпроворот, — проворчала Ханна и покачала головой. — А мистер Дрейк здесь и галантно приглашает нас проехаться с ним. Он всего лишь довезет нас до дому, дорогая.

— Ханна, мы прогуляемся пешком.

— Может быть, я и не столь галантен, как, скажем, мистер Монро, — вмешался в разговор Николас, церемонно поклонившись, — но, увы, как верно подметила мисс Шер, я здесь и случайно прихватил с собой экипаж.

Ханна и Джим решительно начали спускаться по ступенькам к стоявшему у тротуара ландо. Элли бросила на Николасв сердитый взгляд:

— Вы обожаете, чтобы все было по-вашему!

— Если бы это мне удавалось в отношении вас, — широка улыбнулся в ответ Николас.

Элли вспыхнула. Ей захотелось изо всех сил стукнуть этого типа чем-нибудь тяжелым. Она еще подыскивала язвительный ответ, когда Николас решительно взял у нее из рук ключи и вставил в замочную скважину.

— Ханна торопится, дорогая. Мы не можем заставлять Барнарда так долго ждать.

Того, что он возьмет у нее ключи, Элли никак не ожидала. Все было сделано просто и очень ласково. Приятно опереться о сильное плечо.

Она выдохнула и выхватила ключи обратно, намеренно ожесточая себя против этого человека, который всякий раз переворачивал весь ее мир вверх дном.

— Можете мне не верить, мистер Дрейк, но я все еще в силах вставить ключ в замок и запереть дверь.

— А я никогда и не говорил, что вы на это не способны. Я всего лишь хотел вам помочь.

— Поберегите вашу вежливость для тех, кому она нужна, мистер Дрейк. Для Ханны, например. Или для мисс Карлайл. Николас вопросительно приподнял темную бровь и чуть улыбнулся. Какое-то время он внимательно смотрел на нее, потом коротко и с явным удовлетворением кивнул и зашагал вниз по лестнице, чтобы помочь Ханне и Джиму сесть в экипаж. Когда подошла Элли, он чуть шагнул в сторону и демонстративно не предложил ей руку.

Элли кипела от ярости. Сощурив глаза и стиснув зубы, она подобрала юбку и неуверенно поставила свою изящную ножку на ступеньку, пытаясь влезть в ландо.

На какое-то мгновение она подумала, что сумеет это сделать. Но в следующий миг нога соскользнула, и она, судорожно взмахнув руками, полетела на мостовую.

Элли даже не успела вскрикнуть от испуга, как Николас, подхватив ее, уже прижимал к своей широкой, мощной груди.

Ханна дважды ахнула, сначала от ужаса, потом от облегчения, а Джим зааплодировал. Николас улыбнулся и поклонился, продолжая держать Элли в объятиях.

— Вам скорее всего хотелось, чтобы я упала лицом в грязь, — сердито пробормотала она.

— Если бы я этого хотел, то не стал бы вас ловить.

— А вы надеялись, что, может, я упаду, тут-то вы меня и подхватите! — упрямо возразила Элли.

— А не слишком ли высокого мы о себе мнения? — вопросительно приподнял брови Николас.

— Опять вы с этим своим «мы», хотя Mы ничего вместе и не делаем. Я чуть не упала из-за того, что вы повели себя как неотесанный мужлан.

Николас в ответ лишь улыбнулся:

— Мисс Синклер, выберите что-нибудь одно — либо вы разрешаете мне быть с вами любезным, либо нет. А теперь позвольте, я помогу вам.

— Мистер Дрейк, — заметила Ханна, когда Николас занял свое место. — Вы будто специально стараетесь разозлить нашу милую Элли.

Николас рассмеялся:

— Мисс Шер, а не кажется ли вам, что «наша милая Элли специально старается разозлить меня?

Теперь пришла очередь Элли вопросительно поднять брови.

— А теперь кто слишком не высокого мнения о себе?

— В яблочко, мисс Синклер, — расплылся и улыбке Николас. — Может быть ничья?

— Ни за что в жизни , Дрейк . Ни за что в жизни .

Глава 11

В семь вечера того же дня Николас снова оказался на Шестнадцатой улице и подъехал к дому Грейди 0'Ши. Хотя он приехал в точно назначенное время, все явно собрались заранее.

— Спасибо, что пришли, мистер Дрейк! — восторженно приветствовал его Грейди.

Николаса должным образом перезнакомили с каждым из присутствующих. Многие были уже в годах, кое-кто помоложе, но у большинства взрослые дети уже жили отдельно. Несколько женщин, вроде вдовы Уолш, были молоды, не замужем и с кучей детей.

Николас не пожалел времени и поговорил с каждым домовладельцем, объясняя, как будет расплачиваться, если тот решит продать свой дом. К тому времени, когда ему предложили подняться на самодельное подобие трибуны и обратиться ко всем присутствующим, надобность в этом практически отпала. В помещении царило приподнятое настроение, и большинство было настроено на продажу.

Однако настроение резко переменилось к худшему, когда входные стеклянные двери с грохотом распахнулись и раздался пронзительный, возмущенный возглас:

— Да как вы посмели, Дрейк! Все головы как одна резко обернулись назад. Николас выругался вполголоса.

— Мисс Синклер! — вскочил на ноги Грейди и натянуто улыбнулся. — Как вы оказались здесь в такой приятный вечер?

— Я оказалась здесь из-за вот этого негодяя! — ответила Элли, не сводя глаз с Николаса.

Кто-то возмущенно ахнул, кто-то изумленно присвистнул. Комната возбужденно загудела.

Николас холодно смотрел на Элли тяжелым, немигающим взглядом. Ей вдруг захотелось развернуться и опрометью броситься наутек. Но сбежать было никак нельзя. Особенно сейчас. Впервые за все время их знакомства она вдруг поняла, что мало говорить Николасу Дрейку «нет». Это не тот человек, которого можно было отпугнуть. Она непростительно недооценила его решимость заполучить ее дом. Этого нельзя было допустить ни в коем случае. Она не могла позволить Николасу Дрейку увидеть купчую на ее дом. Много лет назад она надежно спрятала ее и, будь ее воля, давным-давно сожгла бы.

Как он поступит, если узнает, кто она на самом деле? Уничтожит Элиот Синклер так же хладнокровно и расчетливо, как уничтожил ее отца? По правде говоря, Элли уже ни в чем не была уверена. То она уже готова была поклясться, что Дрейк действительно добрый и великодушный человек. Но в следующую секунду он являет ей ту самую безжалостность, которой прославился на весь Нью-Йорк. Каким он станет, если узнает, что она дочь его самого заклятого врага? Этого Элли не знала, но хорошо понимала, что не должна дать ему ни малейшей возможности об этом узнать. Инстинкт самосохранения, который хорошо служил ей еще в сиротском приюте, говорил Элли, что Николас Дрейк преследует ее не просто из-за желания увидеть торжество справедливости.

Сделав глубокий вдох в отчаянной попытке подбодрить свою угасающую храбрость, Элли сосредоточенно разгладила юбку и неторопливым шагом, насколько ей это удавалось, спокойно прошла по проходу между расставленными стульями туда, где стоял Николас. Она заставила себя выдержать его взгляд. На секунду все вылетело у нее из головы. Что же такое она увидела в его глазах? Отблеск гордости и разочарования? Но когда Элли вгляделась пристальнее, то увидела лишь непроницаемую синюю глубину.

Тогда, пока ее не покинули остатки отваги, она повернулась лицом к собравшимся:

— Леди и джентльмены, я пришла сюда для того чтобы сказать, что, если вы продадите свои дома этому человеку, вы просто дураки.

Присутствующие ахнули. Миссис Ламберт, жившая в соседнем с Элли доме, наклонилась к своему соседу справа и громко, чтобы все слышали, заявила:

— Надо же, а я всегда считала мисс Синклер настоящей леди!

Элли почувствовала, что неудержимо краснеет, но не дала себя сбить. Это был ее единственный шанс. Она узнала о собрании от Барнарда, который ждал ее чуть ли не на улице, когда Николас высадил их около дома.

Поначалу Элли просто окаменела от одной мысли о том, что Дрейка невозможно отговорить от задуманного. Она поняла, что, если у него не выйдет заполучить ее дом одним способом, он добьется желаемого другим путем, скупая подряд все дома в соседних кварталах, пока она не останется в безнадежном одиночестве. Элли тут же принялась действовать. Ее единственной надеждой было появиться на собрании и объяснить, почему продажа домов не в интересах ее соседей. Однако обозвать всех присутствовавших дураками было не самым лучшим началом. У нее бывало так, что слова опережали мысли и, к сожалению, частенько невпопад.

— Думайте обо мне что хотите, — бросила она в их разозленные лица, — но у меня есть право так говорить!

— У вас ни на что нет права! Вас сюда не приглашали! — выкрикнул какой-то мужчина из задних рядов.

— Пусть говорит, — спокойно возразили из переднего ряда.

Ухватившись за эту эфемерную поддержку, Элли торопливо продолжила:

— Благодарю вас, мистер Приори. Я буду краткой. Просто я почувствовала, что должна поделиться с вами несколькими простыми фактами . Если вы продадите свои дома мистеру Дрейку за их полную стоимость или даже чуть дороже, то не сможете подыскать себе в Манхэттене ничего даже отдаленно похожего на ваше нынешнее жилье.

— О чем это вы тут говорите, а?

— Мы все, здесь собравшиеся, владеем домами на Шестнадцатой улице. Понятное дело, наш район не самый лучший в городе, но мы содержим нашу улицу в порядке. Мы о ней заботимся. Можно сказать, лелеем ее. Не допускаем на нее всяких там головорезов и хулиганов.

— Все это хулиганье держал в кулаке Гарри Диллард, — громогласно заявил Грейди.

Элли с превеликим трудом сохранила бесстрастное выражение лица при упоминании имени ее отца.

— А теперь, когда Дилларда больше нет, — продолжил Грейди, — кто его знает, что за нечисть полезет теперь на нашу улицу.

Комната отозвалась согласным гулом.

— Никакая нечисть на нашу улицу не полезет! — возмутилась Элли. — Мистер Рузвельт раздавит их одним пальцем. Он сделает — уже делает! — наши улицы безопасными.

— Я поверю, когда увижу это собственными глазами! — насмешливо воскликнула миссис Ламберт.

— Тогда начните верить этому! Продажность полиции пошла на убыль. Мертвая хватка хозяев бегов ослабла. Теодор Рузвельт пришел заниматься делом И держит свое слово.

— Эй, мисс, вы что, его доверенное лицо? Все, кроме Николаса, дружно рассмеялись. Он продолжал хранить молчание и стоял с безмятежным видом, который, однако, уже не мог обмануть Элли. Она знала, что на самом-то деле Дрейк зол как черт. Но сейчас ее это мало трогало.

— Дома, которые мы могли бы купить, — горячо продолжила она, — находятся в таких районах, которые не идут ни в какое сравнение с нашим. Мистеру Дрейку следовало бы заплатить вам двойную или даже тройную цену за ваши дома, чтобы вы перебрались в какой-то другой приличный район.

Все посмотрели на Николаса.

— Уверяю вас, мисс Синклер преувеличивает, — медленно проговорил он.

— Это я преувеличиваю! — возмущенно воскликнула Элли. — Если вы мне не верите, пойдите на улицу и оглянитесь вокруг. Посмотрите, что вы можете себе позволить на те деньги, которые вам хочет заплатить мистер Дрейк. Ему наплевать на вас. Он думает только о своих интересах.

— Элли.

Ее имя было произнесено как приказание — сурово и угрожающе.

Ожесточившись, Элли повернулась лицом к Николасу. Взгляды их скрестились. Глаза у него были просто бешеные. Такие ей довелось увидеть лишь раз, когда он говорил о мире без любви.

— Если уж вы разъяснили им мой интерес, — сказал Дрейк, и его глубокий голос был обманчиво спокоен, — то будет честным рассказать и о вашем.

Элли сузила глаза. Такого поворота ей следовало бы ожидать!

Не услышав от нее ответа, Николас повернулся к толпе:

— Мисс Синклер не хочет, чтобы вы продавали свои дома, потому что не желает продавать свой дом. Похоже, ей хочется все решить за вас.

— Точно! — раздался чей-то громкий голос. — Кому-то, может, и нужно продать свой дом.

— Мистер Дрейк не будет покупать дома поодиночке, — поправил Грейди. — Он покупает или все, или ничего.

— Вы сами слышали, что сейчас сказала мисс Синклер. Наш район уже не тот, что раньше. Так что у нас есть шанс убраться отсюда подальше и получить в придачу неплохие деньги.

— Я требую немедленного голосования! — громко заявила миссис Уолш.

Элли запаниковала. Этого нельзя допустить. Они не должны соглашаться.

— Миссис Уолш, о чем вы говорите? Ну, продадите свой дом, и куда вы пойдете?

— Она продаст дом, переберется в пансион и будет жить в тишине и покое до конца своих дней, — проговорил Николас и ободряюще улыбнулся миссис Уолш.

— Бога ради, да ведь у нее семеро детей! — резко возразила Элли. — Никакой приличный пансион никогда не согласится принять женщину с семью детьми.

— Это верно, — согласно кивнула миссис Ламберт. — Если вы, милочка, не можете купить себе другой дом, тогда вам место только в многоквартирном доме.

— В Нижнем Ист-Сайде? — ахнула миссис Уолш с испуганным и опасливым выражением лица.

— Миссис Уолш, несомненно, сможет выбрать место где-нибудь в другом месте, кроме Нижнего Ист-Сайда, — вмешался Николас.

— Интересно где? — воскликнула Элли. — В Нижнем Вест-Сайде?

— Я голосую против, — не стала дожидаться ответа миссис Уолш.

— Но вы же только что были за, — сказал Николас, и в его ровном голосе послышалось беспокойство.

— Ну и что? А теперь я против. У меня, конечно, нет своего особняка на Пятой авеню, но мой дом ухоженный и еще вполне крепкий. Мой Орвилл, да будет земля ему пухом, оставил его мне, выплатив все до последнего цента.

— Я тоже против.

— И я против.

Слово за слово, и только что согласные один за другим становились несогласными. Элли испытывала смешанное чувство облегчения и вины. Облегчения за себя, а вину за то, что смешала Николасу все карты. Но это было уже просто глупо. Он-то уж наверняка не испытывал никаких угрызений совести, стараясь порушить ее жизнь. Элли обернулась к нему. Лицо Дрейка было бесстрастным, но она доподлинно знала, что в душе у него кипит ярость. Он посмотрел на нее таким равнодушным и непроницаемым взглядом, что девушке стало не по себе.

— Ну что ж, — проговорила Элли и повернулась к выходу, — пожалуй, мне пора.

Она надеялась ускользнуть на улицу и поскорее вернуться домой, лишь бы не разговаривать с Николасом. Но не успела она закрыть за собой входную дверь, как надежды ее пошли прахом, потому что дверь снова распахнулась.

— Элли.

Она сбилась с шага, но тут же выправилась. Опустив голову, девушка торопливо пошла вперед, стремясь поскорее укрыться в своем доме. Но она не сделала и нескольких шагов, как он нагнал ее.

— Элли!

Николас схватил ее за руку, остановил и резко повернул к себе лицом.

— Черт возьми, Элли! Вы же все это делаете мне назло!

От неожиданности Элли даже рот приоткрыла. Если она и испытывала какое-то чувство вины, то теперь оно напрочь исчезло.

— Какой же вы все-таки самонадеянный и эгоистичный человек! Дело же совсем не в вас, а в том, чтобы спасти наши дома. Спасти нашу независимость от бесчестных домовладельцев!

— Так вы тоже домовладелец!

— Да, у меня собственный дом, но Барнард, Ханна, Джим и я — мы все как одна семья. Мы зависим друг от друга. Мы любим друг друга. То, о чем вам неизвестно, для нас самое важное.

У него на скулах заиграли желваки, и Элли это заметила. Но она уже зашла слишком далеко и отступать было некуда.

— Вы ничего не знаете о том, как творить, вы умеете только разрушать. И вам глубоко наплевать, что при этом вы причиняете боль.

Она знала, что подошла к опасному пределу. Николас уже едва сдерживался. И Элли испугалась. Но она не могла остановиться. Весь ее столь долго сдерживаемый гнев вырвался наконец наружу.

— Вы говорите, что стараетесь помочь Шарлотте. Да вы ей помогаете только потому, что для вас нож острый, если ситуация выходит из-под вашего контроля. Вас злит, что она больна, а всемогущий Николас Дрейк не может это уладить ко всеобщему удовольствию, дело-то как раз в этом — в вашей жажде власти, Дрейк. А совсем не в искреннем волнении за здоровье девочки.

Они продолжали пристально, не мигая, смотреть друг другу в глаза. Николас до боли стиснул руку Элли, но она не проронила ни слова. Вдруг он молча развернулся и размашисто зашагал куда-то по улице, таща ее за собой.

— Куда мы идем? — воскликнула она, когда они прошли мимо ее дома. Николас не удосужился ответить, продолжая стремительно шагать вперед.

Элли попыталась вырвать руку, но из этого ничего не получилось. Злость сменилась настоящим страхом.

— Куда вы меня тащите?

В таком же темпе они прошли еще пару кварталов и наконец вышли к высокому, облицованному гранитом зданию. Вокруг него находилась лестница, которая вела на крышу. Они начали подниматься и Элли наверняка бы споткнулась уже на первых ступеньках, не поддержи ее Николас.

— Отпустите же меня в конце концов! Но он будто не слышал. Так они и поднимались, с каждым разом забираясь все выше и выше. В отличие от Николаса Элли очень быстро начала задыхаться. Когда они оказались на самом верху, он наконец резко и пренебрежительно отбросил ее руку.

Дрейк несколько раз глубоко вздохнул, но не для того, чтобы отдышаться, а чтобы собраться с мыслями. Молча постоял, оглядывая раскинувшуюся перед ним панораму города. Элли проследила за его взглядом и увидела серую ленту Гудзона, еще дальше — холмы Нью-Джерси, а на востоке Ист-Ривер. Там-то, по слухам, и будет строиться Большой Нью-Йорк. Узкая полоса земли между двумя реками, известная как Манхэттен, была так густо застроена, что просто глаза разбегались.

Элли обернулась к Николасу со смешанным чувством беспокойства и заинтригованно. Увидев его отрешенное лицо, задумчивый взгляд, уставившийся куда-то в пространство, она подумала, что сейчас он очень похож на нее саму, когда она рисует. Он затерялся в каком-то другом мире.

Было заметно, что гнев его уже утих, но о спокойствии пока рано было говорить. А знает ли этот человек, что такое спокойствие, вдруг подумала Элли.

И тут ей вновь приоткрылась ранимость Николаса. Его глаза туманили грезы, какие-то недостижимые мечты, желание то уступало место сомнению, то появлялось вновь. Как все это ей знакомо! И как странно видеть это в человеке, богатство и власть которого дают почти неограниченные возможности.

— Я ничего не хочу разрушать, — спокойно заговорил Николас. — Я хочу творить. Строить. Я все продумал заранее. Внешний вид. Внутренняя отделка. Даже великолепное гала-представление , чтобы объявить о моих планах. Понимаете, Элиот, колеса уже закрутились. Торжественный прием назначен на первую неделю сентября. — Он на короткий миг прикрыл глаза. — Скажу больше: хотите верьте — хотите нет, но я не желаю навязывать свою волю Шарлотте. Честное слово, я очень хочу, чтобы она поправилась, — добавил он, отводя взгляд от расстилавшегося перед ними Нью-Йорка. На город опускался вечер. Остатки злости и страха, казалось, бесследно исчезли в темнеющем небе, на котором уже слабо засветились первые звезды.

— Я понимаю, что наговорила вам лишнего, извините меня, — вздохнула Элли и задумчиво спросила: — Почему так получается, что вместо ненависти к вам, и тогда, под дождем, и теперь, когда вы хотите отобрать у меня самое необходимое, я лишь испытываю желание протянуть руку и утешить вас, сказать, что все будет хорошо?

Хотя они стояли достаточно далеко друг от друга Элли почувствовала, как напрягся Николас. Странным образом ей действительно хотелось его утешить. Дотянуться до него.

— Иногда я удивляюсь своей вере в то, что в конце концов все встанет на свои места, — неожиданно заговорил Николас. — Проходит какое-то время, и я спрашиваю себя: а не гоняюсь ли я за лунным светом в полуночном небе, наполненном непроглядной тьмой, которая в один прекрасный день и поглотит меня без остатка?

Элли всегда было невыносимо видеть, как страдают другие, особенно те, о ком она заботится. И ей вдруг подумалось, что в круг ее забот каким-то образом начинает входить и Николас Дрейк.

— А разве не вы мне говорили, что нет ничего невозможного?

Вместо ответа Николас лишь поморщился.

— Но ведь это на самом деле так! Вы можете поймать лунный свет.

Он медленно повернулся к ней:

— В таком случае мне придется отыскать лекарство для Шарлотты… а вам продать мне ваш дом.

Сердце у Элли заколотилось, и она бросила на Николаса пристальный взгляд:

— Подыщите себе другой дом, другой квартал, другую улицу для осуществления своей мечты.

— Другого дома, Элли, просто нет. Только ваш.

— Но почему? Вы же можете строиться, где захотите. Есть сотни других улиц, таких же, как моя, где люди с радостью продадут вам свои дома. Бесконечные ряды домов, только и ждущих сноса, чтобы на их месте построили что-то новое и влили жизнь в умирающий район.

— Я не могу! Я должен начать здесь. Отчаяние Элли усилилось.

— Но почему, черт вас побери?! Впрочем, ответ она знала, по крайней мере подозревала, в чем тут дело: Гарри Диллард.

— А вот это вас не касается.

— Очень даже касается!

Он уперся в нее тяжелым взглядом:

— Элли, не становитесь мне поперек дороги.

— Боюсь, придется!

— Скорее всего нет. Эта сделка будет заключена. Остальные дома меня мало волнуют. Мне нужен ваш квартал.

— Зачем? Почему это так важно для вас?

— Потому что на его месте я собираюсь строиться.

— Но почему именно на этом месте? Объясните в конце концов. — Ей хотелось услышать это от него самого. Так сказать, из собственных уст. Чтобы никаких предположений и догадок. — Скажите мне правду.

Дрейк посмотрел на нее долгим взглядом, и время, казалось, остановилось. Потом спокойно заговорил, но то, что услышала Элли, оказалось для нее полной неожиданностью.

— Я должен строить именно здесь ради доброго имени моих родителей.

Глава 12

Нью-Йорк, 1873 год

В доме царила непривычно тягостная тишина. Мать Николаса заперлась в своей комнате наверху. Отец уехал в контору, хотя Николас понимал, что делать там ему совершенно нечего. Няня пошла с Мириам погулять в парк. Даже прислуга отпросилась куда-то на вторую половину дня. Он нечаянно услышал часть разговора отца с матерью и понял, что очень скоро прислугу рассчитают окончательно.

Славная Ева, солидный Джеймс. Николас не мог представить себе жизни без них. Но он так же не мог представить себе жизни, которая так неожиданно свалилась на него.

С тех пор как отец вернулся домой и заявил, что они разорены, прошло несколько дней. Николас потерянно бродил по дому, толком не зная, чем заняться. Он мог приходить и уходить, когда вздумается, хоть каждый день ездить рыбачить на реку. Никто бы ему и слова не сказал. Но ему не хотелось ездить на рыбалку. Он Об этом просто не думал. Он страстно желал, чтобы все стало по-прежнему.

Во входную дверь несколько раз нетерпеливо постучали медным дверным молотком, да так громко, что Николас вздрогнул от неожиданности. Зная, что сейчас дверь открыть некому, он неохотно поднялся со стула в библиотеке.

— Добрый день. — Стоявший на пороге незнакомый мужчина широко улыбнулся, открыв ровные белые зубы.

Он был высокого роста, прекрасно одет, хотя, как показалось Николасу, и не с таким вкусом, как его отец. Может, это из-за ярко-малинового жилета, мелькнула мысль.

— Здравствуйте, — ответил Николас, пытаясь сообразить, отчего ему кажется, что он уже где-то видел этого человека.

— Отец дома?

— Нет, сэр, — вежливо ответил Николас. — Он у себя в конторе.

Мужчина, не спросив разрешения, шагнул в дом. Николаса кольнуло смутное беспокойство. Приглядевшись, он заметил что волосы у мужчины густые, светлые и намного длиннее, чем считала приличным мать. От взгляда его карих глаз Николасу стало не по себе.

— Я же сказал, что папы нет дома, сэр. Мужчина не обратил на его слова никакого внимания и принялся с интересом оглядывать прихожую, пожирая глазами развешанные на стенах картины и стоящую по углам кожаную мебель, античные вазы и восточные ковры на полу.

— Я провожу вас к выходу, — требовательно сказал Николас, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал повелительно. — Иначе мне придется попросить прислугу вызвать полицию.

— В доме сейчас нет прислуги, мальчуган, — откровенно рассмеялся мужчина. — Поэтому-то я здесь. Сначала все как следует разузнал и пришел. Негоже прыгать в воду, не узнав глубины, верно? — Он посмотрел Николасу прямо в глаза. — А я весьма неглупый малый, между прочим! — Его довольный смех эхом пролетел под высоким потолком прихожей. — Другие, вот они-то уж точно глупцы. Особенно те, которые выбалтывают секреты своим женам. Ты согласен?

У Николаса дико заколотилось сердце.

— Я, кажется, просил вас выйти отсюда. Мужчина насмешливо приподнял брови.

— Мальчик торопится стать мужчиной, — коротко и беззвучно хохотнул он. — Да ты не волнуйся. Я сейчас уйду. — Он еще раз с видимым удовольствием огляделся вокруг. — На сегодня хватит. Мне просто захотелось увидеть то, что скоро будет моим.

Сердце у Николаса вдруг забилось где-то у самого горла.

— Это наш дом!

— Пока ваш, — с сардонической усмешкой самодовольно ответил мужчина и удовлетворенный, направился к выходу. Но у самой двери остановился и вернулся назад. С отталкивающей ухмылкой он вытащил из нагрудного кармана газовый золотисто-голубой шарф, длинный и удивительно красивый. Николас тут же узнал его.

— Это моей мамы! — выпалил он.

— Да. Ее. — Безукоризненная улыбка мужчины, чуть поблекла. — Отдай своему отцу. Считай это письмецом глупцу, — ухмыльнувшись, добавил он. — С моей благодарностью. — Он снова направился к выходу, но па пороге обернулся: — Скажи ему, что от Гарри Дилларда.

Николас остался один в прихожей, и в голове у него безостановочно крутилось лишь одно имя — Гарри Диллард. Хотя он и был еще юн, но не настолько, чтобы не понимать, что Гарри Диллард не тот человек, у которого мог оказаться мамин шарф. И он уже достаточно повзрослел, чтобы знать, что отец ненавидит Гарри Дилларда.

Николас был совершенно ошарашен и машинально перебирал пальцами тонкий шарф, зажатый в руке. Потом попытался привести мысли в порядок. Он отдернул занавеску и посмотрел в окно. Гарри Диллард как раз садился в покрытый черным лаком экипаж, запряженный парой гнедых.

Вдруг Николас вспомнил тот день, когда мать хотела, чтобы он пошел с ней. Пообедать. В парк. Куда угодно. Но у него были свои планы. Николаса охватил леденящий душу ужас. Экипаж, из которого в тот день вышла рыдающая мать, и тот, что отъезжал сейчас от их дома, был один и тот же.

И даже ему, маленькому мальчику, все стало ясно как день.

Его мать рассказала Гарри Дилларду секреты отца.

Боже мой, что же ему теперь делать? Восстать против матери? Рассказать все отцу? Николас просто не представлял, как сумеет это сделать.

Николас потерял счет времени. Он очнулся лишь тогда, когда услышал, как мать спускается по лестнице.

— Николас, кто-то приходил? — спросила она полным слез голосом. Николас торопливо запихал шарф в карман и повернулся, чтобы ответить. Но в этот момент входная дверь с треском распахнулась, со всего маху ударившись о стену. На миг Николас решил, что это вернулся Гарри Диллард, но на пороге стоял отец с перекошенным от ярости, налитым кровью лицом. Волосы у него были растрепаны, одежда в беспорядке. При виде жены и сына он впал в неистовство.

— Будь проклят тот день, когда я появился на свет! — взревел Пьер Дрейк. — Будь он проклят! Ибо теперь я знаю, кто продал меня.

Глава 13

На письменном столе перед ним лежал пожелтевший от времени тонкий листок почтовой бумаги. Не письмо и не записка. Там было всего лишь его имя, короткая строчка, написанная неровным почерком, и подпись:

«Мой дорогой любимый Николас. Прости меня. Мама».

И больше ничего.

Николас тяжело вздохнул и закрыл глаза, утомленный постоянным уличным шумом, доносившимся снизу, с Пятой авеню. Он провел широкой ладонью по волосам и устало оперся подбородком о сплетенные пальцы, стремясь отвлечься от тягостных воспоминаний.

Он справился со всем этим, лишь наглухо замуровав в душе воспоминания о матери, заставив себя напрочь забыть ее. И все было в порядке до последнего дня. Почему после стольких лет сознательного забвения все вернулось обратно?

Может быть, из-за Элли?

Элли. Элли в зале суда, вся заляпанная грязью. Элли на пороге своего дома. Но чаще всего Элли под дождем.

Николас потряс головой. Ему всегда нравились темноволосые, темноглазые женщины. Их лишенные естественности, бархатистые голоса, такие же гладкие, как соблазнительные округлости их тел. И уму непостижимо, что его сводит с ума светловолосая, зеленоглазая и острая на язык особа, чьи чувства к нему можно назвать какими угодно, но только не сердечными, дружескими и любящими.

Что он вообще чувствует? Не самая ли это обычная страсть?

Нет. Он нуждается в этой женщине. Ему это не нравится, он этого не хочет, но ничего не может с собой поделать. Многие годы он ни к кому особо и не привязывался. Серьезному делу претит любая привязанность. Этот урок он выучил очень давно. В конце концов всегда приходит разочарование. А затем, само собой разумеется, и предательство.

Стремясь заставить себя сосредоточиться на работе Николас взял последний доклад и начал читать введение. Все больше и больше людей узнавало о его планах, и предложения начали сыпаться как из рога изобилия. Вот и сегодня один из финансовых тузов хотел заказать ему строительство нового здания под свой банк. Николасу следовало бы быть довольным. Но сидя у себя в кабинете и слушая равномерное тиканье часов, он мог думать только об Элли и ее доме на Шестнадцатой улице.

Он пока не мог понять, что значит для нее этот дом. Да и какое это имело значение? А для него этот дом Значит все. Он замыкает круг. Закрывает главу его жизни, навсегда отправляя в забвение Гарри Дилларда. Вот тогда воспоминания и оставят его наконец в покое. На пути к этому стояла лишь одна Элли.

Николас раздраженно отложил перо в сторону, встал из-за стола и направился к двери.

День был чудесный, и он решил пройтись пешком. На пересечении Пятой авеню, Бродвея и Двадцать третьей улицы опять был затор. Как и вчера, Николас прошел по Пятой авеню мимо здания телеграфной компании «Вестерн юнион» до Двадцать третьей улицы. Там он повернул направо, сказав себе, что проскочит Шестую авеню и сядет на поезд надземной железной дороги.

Не пройдя и половины пути до Шестой авеню, он сбился с шага, когда увидел, что на нижней ступеньке лестницы какого-то дома, обхватив голову руками, снова с убитым видом сидит Джим. Николас недовольно поморщился, но свернул к дому.

— Здорово, друг, — небрежно поздоровался Николас и опустился рядом с Джимом на гранитную ступеньку.

Джим рывком поднял голову и непонимающе уставился на Николаса совершенно безумными глазами.

— Джим, да это же я, Николас. Наконец Джим узнал его.

— Ники, — проговорил он и от смущения насупился. — Что ты тут делаешь?

— Да просто гуляю, — пожал плечами Николас.

— Ты на самом деле мой друг?

Вопрос удивил Николаса. Он никогда не придавал значения этому слову.

— Конечно.

— По правде? — с беспокойством спросил Джим.

— По правде. Если ты будешь дружить со мной, тогда я буду твоим другом.

— Тогда и тебе я тоже должен буду платить деньги? — вздохнув, спросил Джим.

— Платить мне деньги? О чем это ты говоришь, Джим?

— Руди, Билли и Бо мои друзья. И я должен каждый день платить им деньги.

— Ты платишь кому-то деньги?

— Ага, — печально вздохнул Джим и поник.

— И сколько же ты платишь? — недобро прищурившись, поинтересовался Николас.

— Раньше было пять центов. А теперь стало больше, целых десять, — простонал Джим. — Это слишком много.

— Подожди-ка, Джим. Что это за друзья, о которых ты все время говоришь? Как их хоть зовут?

— Так я уже сказал — Руди, Билли и Бо. Они очень хорошие друзья. Я очень долго платил им только пять центов, а другие в это время платили десять.

Николас не спеша переварил то, что рассказал ему Джим. И вспомнил вчерашний день, точно так же сидевшего Джима. Вспомнил он и слова Элли о том, что Джим уже в третий раз опаздывает. И еще историю про задиру Клайва. А Джим вчера сидел и плакал. В груди у Николаса начал медленно разгораться гнев.

— И где же ты видишься с этими своими друзьями?

— Вон там, чуть назад вернуться, — махнул рукой Джим. — Хотя они уже ушли.

— Ты заплатил?

— Заплатил, — уныло ответил Джим. — Все чаевые за сегодняшний день. Девять центов. И съежившись, добавил — Я им еще остался должен пенни.

— А Элли что говорит? Джим затрясся:

— Она не знает! Не говори ей, ладно? Ты не должен ей этого говорить. — Порывшись в кармане, он вытащил часы и неумело открыл крышку. — Мне пора.

Неуклюже поднявшись на ноги, он заторопился вниз по улице. Через пару шагов остановился и обернулся к Николасу:

— Ты на самом деле мой друг? Николас посмотрел на Джима, и в груди у него что-то сжалось.

— Конечно, Джим. Конечно, мы друзья. Джим улыбнулся и двинулся дальше. На этот раз Николас позвал его:

— Джим, подожди.

— Да, Ники?

— Завтра просто пройди еще пару кварталов до Девятнадцатой улицы и проскочи прямиком до Шестой. Настоящие друзья никогда не будут отбирать у тебя деньги.

— Как это? — У Джима был такой убитый вид, словно начали рушиться основы его веры.

Николас засунул поглубже руки в карманы и улыбнулся:

— Да нет, ничего. Я иногда сам с собой разговариваю. А тебе лучше поторопиться.

Джим давно уже затерялся в толпе, а Николас все стоял, и на скулах у него продолжали играть желваки. Потом он опустил голову и вроде бы даже простонал. Но тут же выпрямился и решительно направился обратно. Он чуть не забыл про маленькое дельце, которое надо уладить с тремя парнями — Руди, Билли и Бо.

Была почти половина шестого вечера следующего дня, когда в кабинет Николаса влетел его дворецкий. Его всегда безупречно ухоженные седые волосы на этот раз были всклокочены.

День выдался на удивление отвратительным, и Николас был в еще худшем настроении, чем обычно. Он плохо спал накануне, несмотря на все попытки справиться с бессонницей. Рано утром, приехав в контору, он отменил все встречи. А теперь, похоже, день станет еще хуже.

— Сэр! — выдохнул Альберт, ловя ртом воздух так, словно не останавливаясь бежал всю дорогу от дома до конторы и без лифта взлетел на десятый этаж, прыгая через ступеньки. — Шарлотта пропала!

Николас непонимающе уставился на дворецкого:

— Пропала?

— Да, сэр. Мы нигде не можем ее найти.

Усадив Альберта рядом с собой в двухместную коляску, Николас принялся нахлестывать лоснящегося черного мерина, который бодро припустил вперед. Несмотря на позднее время и запруженность улиц, им каким-то образом удалось галопом проскочить Пятую авеню, обгоняя повозки раз в пять больше их коляски. Через несколько минут Николас, натянув вожжи, остановил коляску перед своим домом. Их встретила мисс Шеморти, совершенно обезумевшая от горя.

— Господи, да я отвернулась всего на одну секунду, клянусь могилой моего любимого покойного отца. Мисс Шарлотте захотелось чаю. И я пошла на кухню, чтобы кухарка вскипятила чайник. Вернулась, а ее нет. Говорю вам, она взяла да пропала.

— Да как же она могла вот так взять и пропасть? А вы искали наверху, в детской? А во дворе? На конюшне?

— А как же, сэр! Конечно, искали! И много раз. Наверное, она вышла на улицу и куда-то ушла.

— Вот так просто взяла и ушла? Она же попросила у вас чаю.

В душе Николаса начал закрадываться страх.

— Да, да, конечно.

— А может быть, вы заметили что-то необычное? Или кого-то?

— Ну, утром напротив дома все стоял какой-то человек.

— А как он выглядел?

— Я бы сказала, что он какой-то неуклюжий, что ли. И вроде бы знакомый, как мне сейчас кажется.

— Здоровый парень?

— Пожалуй, да.

— Каштановые волосы и во фланелевой рубашке, несмотря на жаркий день.

— Да! Точно он!

Николаса немного отпустило, но лишь немного. Ни слова не говоря, он бросился к выходу, прыгнул в коляску и помчался обратно в сторону Пятой авеню. Гнал он так, как будто сам дьявол гнался за ним по пятам. Сначала по Тридцать четвертой улице, потом повернул на Шестую авеню и по ней дальше на юг. Вообще-то он был не просто рассержен, а разъярен. Но главным образом он боялся. И ненавидел себя за это.

Он свернул на Шестнадцатую улицу чуть ли не на одном колесе. И тут увидел их. Сердце бешено забилось в груди. Мерин еще не успел остановиться, а Николас уже вылетел из коляски.

— Шарлотта! — во все горло заорал он. Шарлотта быстро обернулась на крик и чуть не потеряла равновесия. Он смотрел, пытаясь придать хоть какой-то смысл увиденному. Девочка стояла на тротуаре, расставив руки в стороны, как крылья, а на ступеньках сидела Элли и смотрела на нее.

— Дядя Николас! — крикнула Шарлотта, явно видя его гнев. — Я катаюсь на роликах!

От ее «дядя Николас» ему вдруг стало невероятно приятно и тепло на душе. Дрейк немедленно подавил глупое чувство и бросил взгляд на ноги девочки. К ее ботинкам кожаными ремешками были прикручены грубые железные колеса. Шарлотта очень осторожно шагнула вперед и неожиданно вильнула в сторону. Николас рванулся к ней, но она со смехом уже выпрямилась и покатилась прямо к нему.

— Как здорово! Я качусь!

Поймав племянницу в объятия, Николас послал Элли убийственный взгляд. Она с довольным видом продолжала сидеть на ступеньках и была просто до невозможности красива.

— Чем вы вообще здесь занимаетесь? — требовательно спросил он, наслаждаясь живой игрой ее подвижного личика.

— Как это понимать — чем я вообще здесь занимаюсь? — дерзко огрызнулась Элли. Николас резко обернулся к Шарлотте, присел на корточки и стал дергать ремни, стараясь поскорее снять ролики.

— Я еще не закончила, мистер… дядя Николас. Николас бросил на Элли раздраженный взгляд, догадавшись, что она скорее всего сказала девочке, как к нему лучше обращаться. От этого он еще больше рассвирепел.

— Я только сейчас поняла, как правильно делать, — продолжила Шарлотта. — И хочу научиться кататься так же хорошо, как Элли.

Николас обернулся к Элли:

— Вы тоже умеете кататься?

— Конечно, умею, — гордо улыбнулась Элли. — Она изучающе оглядела его, и улыбка ее стала ехидной. — Если вы будете пай-мальчиком, то я и вас научу.

— Обойдусь, — сухо ответил Дрейк.

Сняв наконец с Шарлотты ролики, Николас отправил ее в дом привести себя в порядок и умыться, сказав, что ему нужно переговорить с мисс Синклер.

Элли это не слишком понравилось, но она внутренне подобралась и почувствовала прилив уверенности. Она не собирается уступать какому-то Николасу Дрейку.

Лишь только дверь за Шарлоттой захлопнулась, Николас повернулся к Элли и посмотрел на нее мрачным, осуждающим взглядом. Но она была к этому готова.

— Что вы здесь, собственно, потеряли? — требовательным тоном спросила она, прекрасно понимая, что хотя вопрос и бессмысленный, но задан правильным тоном. На какую-то секунду ей удалось заставить Николаса растеряться. Но он быстро оправился. Даже слишком быстро.

— О чем вы говорите? — поинтересовался он. — Мне бы хотелось знать, с какой стати вы утащили Шарлотту из дома не только без моего, но вообще без чьего-либо ведома? Мы все чуть с ума не сошли, разыскивая ребенка, пока вы преспокойно учили ее кататься на роликах!

— Я никого не утаскивала. Она пришла вместе с Джимом. — Слова застряли у нее в горле. — Не может быть! Так он увел ее?

— Вот именно. Джим ее увел. По дороге могло случиться все что угодно!

Элли потерла пальцами виски.

— Однако с ней ничего не случилось, верно? А с Джимом я поговорю. А вообще-то ей очень хотелось поиграть.

— У нее дома целая комната, битком набитая игрушками.

У Элли округлились глаза.

— Ей хотелось поиграть с кем-нибудь. И не говорите мне, что у нее для этого есть няня. Ей хотелось, чтобы было весело. Поймите, Дрейк, она же ребенок. Ваша мисс Шеморти явно ничего не смыслит в том, как сделать игру веселой. Боже мой, когда я спросила у Шарлотты, какая у нее самая любимая сказка, она вообще не поняла, о чем я говорю! Шестилетний ребенок не знает, что такое сказка!

Николас посмотрел на нее так, будто она потеряла рассудок.

— Так что мы потащились наверх на чердак и рылись там до тех пор, пока я не нашла свою старую детскую книжку сказок! — Взгляд Элли потеплел. — Шарлотте больше всего понравилась история про Шалтай-болтая. — Она бросила на Николаса испытующий взгляд. — Если хотите, я могу на время дать вам эту книжку.

— Нет, мне не хотелось бы заимствовать у вас книгу.

— Я почему-то совсем не удивлена, — издевательским тоном заметила Элли.

В глазах у Николаса вспыхнули злые огоньки. Элли наблюдала, как он несколько раз намеренно неторопливо провел рукой по волосам. И тут она обратила внимание на сбитые в кровь костяшки его пальцев.

— Что с вами случилось? — встревоженно спросила она.

Николас уставился на свой ободранный кулак с таким видом, как будто впервые его увидел.

— Пустяки, — коротко ответил он, опуская руку.

— Ничего себе пустяки. Выглядит так, будто вы ударились или ободрались обо что-то. — Она присмотрелась к нему внимательнее. — А ваш подбородок! Вас что, угораздило ввязаться в драку?

— Ерунда.

— Не скажите! — возразила Элли и, протянув руку, притронулась к его подбородку — Николас резко отдернул голову. — Видите! Вам больно. Боже мой, скажите, что с вами произошло!

— Да ничего не произошло. Честное слово. Просто мне пришлось разбираться с одним маленьким дельцем на Двадцать первой улице

— Мистер Дрейк, да вы, оказывается, записной хулиган! — с шутливой улыбкой воскликнула Элли. — Скорее я поверю, что небо оранжевое, чем в ваше увлечение уличными драками.

Ее мелодичный смех еще не успел затихнуть, как входная дверь распахнулась и на пороге появился Джим.

— Элли! — начал было он и запнулся, увидев Николаса. — Ники! Что ты здесь делаешь? А ты видел Щарлотту? Она тоже здесь . Мы на роликах катались. Нас Элли научила. Хочешь посмотреть, как я катаюсь? — Тут он вдруг о чем-то вспомнил. — Совсем забыл. Посмотри. — Он засунул руку себе в карман, нашарил что-то и вытащил зажатый кулак. Раскрыл его и торжественно протянул Николасу ладонь. — Видишь?

— Вижу, Джим, — неохотно улыбнулся Николас.

— Целых десять центов! — Джим украдкой посмотрел на Элли и боязливо прошептал; — И я даже прошел по Двадцать первой.

Элли с застывшей улыбкой посмотрела на Джима. Потом медленно повернулась и склонилась над пораненной рукой Николаса. Через какое-то время она подняла голову и заглянула ему в глаза.

— А где Шарлотта? — спросил, озираясь вокруг, Джим.

— Она в доме с Ханной, — ответил Николас, не отводя взгляда.

Джим сунул монетки обратно в карман, неуклюже протопал к двери и устремился в дом. Как-то вдруг отчетливее стали слышны звуки большого города: резкий перезвон медных колокольчиков, грохотанье железных колёс по булыжной мостовой, шарканье ног торопящихся по своим делам прохожих.

— Похоже, я должна поблагодарить вас, — с усилием проговорила Элли. — Вы же не об этом думаете.

— Вот как? Мне надо было догадаться, что Джим опаздывает из-за того, что попал в какую-то историю.

У него есть такая способность. Могу только предположить, что у негодяев вид похуже вашего. — Элли попыталась слабо улыбнуться, но губы у нее вдруг задрожали и глаза наполнились слезами. — Вы защитили его.

— Элли, — мягко сказал Николас и шагнул к ней. Она быстро отступила назад.

— Вы защитили его, — прошептала она, а я нет.

И она бросилась к дому. Николас смотрел, как Элли торопливо поднялась по ступенькам и успела войти, прежде чем входная дверь медленно закрылась.

Николас стоял и молча смотрел на закрытую дверь. Он не знал, почему вдруг бросился защищать Джима. И тем более не понимал, отчего раз за разом оказывался перед парадной дверью дома Элиот Синклер. Он приказал себе войти, отыскать Шарлотту, чтобы немедленно отвезти ее домой. И выбросить из головы все мысли об Элли. Но когда Николас шагнул через порог, он не стал звать Шарлотту, а начал подниматься наверх по лестнице.

Он отыскал Элли на четвертом этаже. Там была только одна плотно закрытая дверь. Он все еще мог повернуть обратно. Но когда на его стук никто не отозвался, Николас просто взял и повернул дверную ручку.

Элли стояла около одного из широких створчатых окон, прижавшись лбом к деревянной оконной раме, и смотрела вниз на улицу. И опять от одного ее присутствия у Николаса перехватило дыхание.

Дрейк был уверен, что она слышала, как он вошел, — в стекле было видно его отражение и спокойно спросил :

— И что же вы там увидели?

Молчание в ответ. И тишина, прерываемая глухими отзвуками проезжавших внизу повозок.

— Элли, что случилось? Что произошло? Она медленно провела пальцем по стеклу, рисуя что-то ведомое только ей. И еще ему показалось, что она сдерживает слезы.

— Вы защитили Джима, — прерывающимся голосом прошептала Элли.

— Элли…

— А я не защитила. И не смогла бы.

— Вы слишком уж строги к себе.

— Да нет, всего лишь честна. Я могу кормить и одевать Джима, но защитить его — не могу.

— Вы же все эти годы защищали его! Она невесело рассмеялась:

— Да нет, что вы. Вот вы — другое дело, с легкостью, одним махом сделали это. — Их взгляды встретились. — Он же рассказал вам о своей беде. А мне не сказал ничего.

— Он просто боялся вас расстроить, — с нежностью заметил Николас.

— Наверное, но дело ведь не только, в этом. Ему в жизни нужна мужская опора.

— А Барнард? Элли снова грустно рассмеялась:

— А что может Барнард, благослови Господь его сварливую старую душу? Джим ищет вас. Мужчину. Сильного человека. То, чего во мне никогда не найдет.

— Вы не можете быть мужчиной, Элли, но я еще не встречал ни мужчины, ни женщины сильнее, чем вы.

Он вдруг сообразил, что сказал истинную правду. У этой девушки была удивительная внутренняя сила, глубокая, изначальная и никак не связанная с привходящими обстоятельствами. Неистощимая сила жизни.

— Вполне может быть, что Джим нуждается во мне, — добавил Николас, перебираясь на более спокойную почву, — но лишь потому, что хочет быть моим другом. А то, что он вас обожает, и так видно.

— Я знаю, — смущенно кашлянув, ответила Элли. — Но все так или иначе сводится к одному — в эти мчащиеся друг за другом дни, на этих опасных улицах я не могу защитить его уже потому, что слишком занята, чтобы присматривать за ним. — Она покачала головой, и ее точеное личико приняло страдальческое выражение. — Я делаю массу дел, и каждое из рук вон плохо.

Подойдя поближе, Николас увидел у нее на лице печать усталости, знакомую ему по тому дню, когда он попытался сварить ей суп. Но теперь он понял, что эта усталость была не от недосыпания. Он в первый раз задумался о том, как она вообще живет, — незамужняя женщина в мире, предназначенном для мужчин. Все деньги, которые стекались в этот дом, приносил магазин, процветавший ее стараниями. За эти дни у Дрейка уже сложились определенные чувства к ней. Сегодня к ним добавилось уважение.

— Элли, вы же очень многое делаете хорошо. Например, совсем недавно вы мастерски вызвали ко мне всеобщее отвращение.

Он ожидал смеха, по крайней мере смешка. Но она лишь устало прикрыла глаза.

— А как же ваши шляпки? Они пользуются большим спросом.

— Я не хочу делать шляпки, — с неожиданной горячностью выпалила Элли.

Николас недоуменно покачал головой:

— Тогда чего же вы хотите?

— Я хочу жить, — бесстрастным голосом ответила она.

— Жить? О чем вы говорите?

— Я хочу забраться на самую высокую в мире гору, танцевать фламенко. — Она перевела дыхание. — И хочу увидеть настоящий океан.

— Вы никогда не видели океана? — удивился он.

— Нет. Все мои путешествия — Манхэттен между двумя реками, которые текут к морю. Кажется, так близко, а не добраться. Это не так уж и далеко, Элли.

— Для вас, со всеми вашими лошадьми и экипажа, конечно, недалеко, вы ведь, если очень нужно, и железнодорожный билет можете купить, чтобы туда попасть. — Вы тоже можете поехать на океан, Элли.

— Нет, не могу. Это точно так же, как я не могу защитить Джима. При всех словах о моей практичности и чувствительности я теперь понимаю, что смотрю на мир сквозь этакую дымку, отказываясь принимать вещи такими, какие они есть, чтобы заботиться и защищать троих взрослых людей вместо самой себя.

— Я не понимаю вас.

— Это все равно что разглядывать свое лицо при зажженных свечах, — вздохнула Элли. — Мне нравится то, что я вижу. Но только потому, что все смягчает свет горящих свечей. Я могу забыть о том, что при свете дня очень заметны мои двадцать шесть лет.

— Но это просто нелепо. При свечах или нет, но я никогда еще не видел никого красивее вас.

— А я не о красоте говорю, — возразила Элли, и ее лицо дрогнуло. Потом она мягко продолжила: — То, что мне не видно при свечах, — это маленькая трехлетняя девочка, которая была мучительно одинока; это восемнадцатилетняя девушка, решившая начать жизнь заново; это двадцатишестилетняя женщина, которая чувствует себя все еще маленькой девочкой, и ей хочется, чтобы кто-нибудь покачал ее и дал выплакаться на плече и сказал бы, что все будет хорошо.

Ее слова опалили ему сердце, и, забыв обо всем, Николас шагнул к Элли и обнял ее.

— Все будет хорошо, Элли, все будет хорошо. — Он чувствовал, как напряжено ее хрупкое тело, словно она боролась с собой, желая уступить, но толком не зная, как это сделать. — Я обниму тебя, милая, а ты поплачь.

И она, не в силах больше сдерживаться, разрыдалась. Николас чувствовал; как от ее слез намокает рубашка. И каким-то непостижимым образом он знал, что плачет она по ним — по трехлетней и восемнадцатилетней. С удивившей его самого уверенностью он знал теперь, что той, которой двадцать шесть лет, хорошо и покойно в его объятиях.

Он нежно покачивал ее, шептал на ухо разные ласковые слова. Наконец слезы стали утихать.

— Боже мой, Элли, — едва слышно выдохнул Николас. Так хотелось утешить ее, да что там — ему нужно было ее утешить! И он продолжил: — Вы делаете уйму хорошего. Скольким женщинам удавалось достичь в жизни того, что удалось вам? Нравится вам делать шляпки или нет, но факт остается фактом — вы делаете их мастерски.

— Да вы же их не выносите, — всхлипнула Элли.

— Я этого никогда не говорил, — улыбнулся Николас.

— Да вам и не надо говорить — все и так видно. Николас наконец огляделся по сторонам. Он приметил целую вереницу шляпок, развешанных на стенах. Любые фасоны, размеры и расцветки, но среди них он не увидел ни одной изящной вещицы. Они были диковинными, может быть, даже вызывающими, но не изящными. На его беду, в тот момент, когда Николас невольно поморщился, Элли подняла голову.

— Видите, вы их действительно не выносите. — Она высвободилась из его рук и прошла вдоль длинного ряда своих творений.

Николас шел следом, останавливаясь то перед одной, то перед другой шляпкой. Поддавшись порыву, он вдруг снял с подставки стильную широкополую шляпу и без лишних слов нацепил на себя и повернулся к Элли:

— Ну как?

Она даже рот приоткрыла от неожиданности. На заплаканном лице появилась слабая улыбка.

— Выглядите вы просто лихо. Большинству моих клиенток не идут мои шляпки так, как вам.

Николас шагнул ближе и слегка прищурился:

— Я не привык льстить самому себе, мисс Синклер. Но я сейчас думал не об этом.

— Тогда о чем же вы думали?

— О чудном и странном. — Голос его дрогнул. — Я пытался определить, в каких странах можно было бы пустить в оборот ваши деньги.

— Для меня? Зачем? Вы же сами сказали, что я очень чувствительная. Так что я сама пристрою их куда надо.

Николас коротко рассмеялся.

— С трудом верится, что я мог такое сказать о вас — женщине, которая делает весьма… своеобразные шляпки, запросто катается по улицам на роликах и одним махом, как пьяный матрос виски, опрокидывает в себя стакан чаю.

Элли залилась краской и отвернулась. Но Николас протянул руку, взял ее за подбородок и заглянул в глаза.

— Боюсь, что вы самая действующая на нервы, самая непредсказуемая и самая упрямая из всех женщин, которых я имел честь знать. — Он нежно провел кончиками пальцев по щеке, горлу, добрался до ее пышных волос и слегка отклонил ее голову назад. — Элли, выдохнул он у ее губ.

Шляпка соскользнула у него с головы за спину. И тут он поцеловал ее, осторожно, как будто боясь спугнуть. Его язык скользнул по ее губам, тихонько раздвинул и погрузился в сладость ее рта.

Элли судорожно вздохнула, когда его руки скользнули ей на плечи. Николас нашел ее руки и осторожно переплел свои пальцы с ее. Не спеша поднес ее руку к своим губам и принялся целовать каждую костяшку ее кулачка, а потом и каждый тонкий палец. И в тот момент, когда он ласково обхватил один из пальчиков губами, он увидел это.

Масляную краску. Глубоко под розоватым продолговатым ногтем.

— Что это? — с любопытством спросил Николас и чуть отвел ее руку в сторону, чтобы рассмотреть получше.

Элли глубоко вздохнула, торопливо выдернула руку и оглядела пальцы. Пожав плечами, она опустила руку и уклончиво ответила:

— Ах это… Наверное, угодила в краску, когда помогала Барнарду. И мне кажется, вам давно пора идти, — и с этими словами отошла вглубь комнаты.

— Но я…

— Нет, мистер Дрейк. То, что сейчас произошло между нами, вообще не должно было произойти.

— Что? Я не должен был задавать вам вопросов о краске под ногтями? — Он снова взял ее за руку.

Даю честное слово, что я больше никогда не буду об этом спрашивать, — шутливо пообещал он.

— Вы прекрасно знаете, что я не это имела в виду, — сухо заметила Элли.

— Вот вы о чем… Тогда вы скорее всего имеете в виду тот факт, что я вас поцеловал? — Он снова притянул ее к себе. — Но тут, боюсь, я не могу вам обещать не делать этого впредь. — И он запечатлел нежный поцелуй на ее шее.

— Нет! — ахнула Элли. — Вы не можете. Мы не можем.

— Но почему?

И Николас повел губами вверх к ее уху. Элли задрожала. Потом резким движением высвободилась и повернулась к нему с бесстрастным лицом. Однако красные пятна, горевшие на ее скулах, выдавали внутреннее волнение.

— Да потому что из этого ничего хорошего не получится.

— Элли… — начал было Николас и замолчал. Он краем глаза увидел свое отражение в окне. Хорошо знакомый ему высокий сумрачного вида мужчина с болтающейся за спиной идиотской женской шляпкой. Узрев себя в таком виде, Николас содрогнулся от чувства жгучего стыда. Не из-за того, что у него был совершенно дурацкий вид, и не из-за того, что его могли увидеть. Причина была в том, что он наконец увидел, как далеко ушел от того человека, каким был много лет назад. Он увидел зримые результаты своего труда над самим собой. Жестокий. Холодный. Когда надо, безжалостный. Николас Дрейк никогда не стал бы развлекать взбалмошную, упрямую девицу напяливанием всяких клоунских шляпок. Внезапно нахлынули воспоминания и начали рвать душу. Николас стиснул зубы, глубоко вздохнул, точно рассчитанными движениями развязал ленты шляпки и коротко попрощался с Элли:

— Я хочу пожелать вам доброй ночи.

Глава 14

Нью-Йорк, 1873 год

— Это ты! Ты предал меня!

Николас застыл на месте, перестав что-либо ощущать. Он попытался остановить безумный водоворот мыслей и понять, отчего отец тычет в него пальцем. В него. В Николаса. Отец обвинил его в предательстве.

Он едва расслышал, как в ужасе ахнула мать. Попытался сосредоточиться на размеренных ударах часов, отбивавших очередной час. Отец обвинил его в предательстве.

Отец, которого он боготворил. Отец, которому он без особого успеха старался подражать во всем.

Отец обвинил его в том, чего он не совершал.

— Плоть от плоти моей, кровь от крови моей, — бушевал отец с багровым от гнева лицом. На лбу у него змеились набухшие вены. — Я предан! Своим собственным сыном!

Николас не мог вымолвить ни слова. Не знал, что сказать, как защитить себя. Он судорожно сжимал в кармане скомканный газовый шарф , который принес Гарри Диллард. Все поплыло перед глазами, когда он перевел взгляд на мать. Что он увидел у нее в глазах? Страх? Панику?

«Мамочка, пожалуйста, — молча умолял Николас взглядом, — скажи папе, что это не я».

— Я поверить не могу, что сын, рожденный от чресл моих, разболтает своим чертовым дружкам про мои планы. Кто еще мог до такого додуматься? А ведь я доверял тебе. Моему сыну. Моему наследнику. Я многое, очень многое не скрывал от тебя. Так что неудивительно, что ты узнал.

— Но, папа…

— Оставь это «но, папа» при себе, мальчик. Тому, что ты сотворил, нет оправдания. — Он скорбно покачал головой. — Твоя мать говорила мне, что Тед и Мейнард не самая лучшая компания для тебя. Надо было прислушаться к ее словам.

У Николаса кружилась голова. Сердце, казалось, вот-вот остановится. Отец люто ненавидел его, это было видно по его глазам, В последний раз он повернулся к матери и умоляюще посмотрел на нее. Он не думал о том, что произойдет, если она скажет отцу правду. Не думал о том, чем все это кончится. Он послал матери еще один молящий взгляд и перевел дух, когда она начала говорить.

Глава 15

Николас стоял у окна своего рабочего кабинета и смотрел в шелестящую дождем темноту. Давно уже он не был таким уставшим, таким задерганным. Он сердился на себя за то, что вернулись воспоминания, которые, казалось, ушли навсегда.

Надо все время держать себя в руках. Не давать себе спуску ни в чем.

Он отошел от окна, решив сегодня лечь спать Пораньше. Может быть, сон принесет хоть несколько часов покоя.

Поднявшись на второй этаж, Николас направился к своей спальне, неслышно ступая по толстому, ворсистому ковру. Что-то подтолкнуло его заглянуть к Шарлотте.

— Дядя Николас…

«Дядя Николас». Он чуть не расплылся до ушей.

— Да, — отозвался он.

— Простите меня за то, что я вас вчера расстроила, когда ушла с Джимом. Я не хотела вас рассердить.

Николас прислонился к дверному косяку и вздохнул. Бывали минуты, когда он напрочь забывал о ее болезни.

— Я не рассердился.

— У вас был сердитый вид, — запнувшись, проговорила Шарлотта.

— Ну что ж, наверное, так и было. Я очень беспокоился за тебя.

Он уже собрался было пожелать ей спокойной ночи и ретироваться, когда снова послышался ее голосок, нарушив звенящую тишину.

— А моя мама собирается забрать меня домой? — неуверенно спросила девочка.

Николас замер. Что надо делать в таких случаях? Сказать, что он не знает? Сказать, что ни на одно из его писем сестра так и не ответила? Солгать? Он не хотел говорить Мириам о болезни ее дочери и поэтому просто писал, что ей надо вернуться домой. Все тщетно.

«Черт тебя побери, Мириам», — пробормотал он себе под нос. Как она посмела устроить ему такое, озлился было Николас, но тут же поправился: как она посмела устроить такое своей дочери?

Долгое время его жизнь протекала в черно-белом цвете. А сейчас, когда Шарлотта терпеливо ждала от него ответа, черное и белое смешалось и расплылось бесчисленными оттенками серого. Одно дело кормить ребенка, одевать, держать в тепле. И он с трудом, но справлялся с этим. Но вести разговоры о маме, которая уходит, и особенно о маме, которая, как боялся Николас, скорее всего не вернется никогда, было ему не по силам.

Николас еще раз обругал сестру последними словами. Мириам, сколько он себя помнил, всегда отличалась тем, что ни за что не хотела отвечать. Детьми они вместе переехали к бабушке. К десяти годам сестра превратилась в самую настоящую зануду, потом выросла в скандальную девицу и, наконец, стала безответственной женщиной. Но тогда Николаса это мало заботило. Однако сейчас, столкнувшись с необходимостью отвечать на тихие вопросы ее маленькой дочери.

Наконец он собрался с духом, вошел в комнату и присел к Шарлотте на кровать. Протянув руку, он неумело погладил ее по густым блестящим волосам, пытаясь найти хоть какой-то выход из положения.

— Конечно, твоя мама вернется, — заявил Дрейк, надеясь, что его улыбка достаточно убедительна.

— Вместе с папой?

— Вместе с папой, — поколебавшись, уверенно добавил он. Ему вдруг пришло в голову, что, даже если придется перевернуть весь Париж, чтобы отыскать их, он со спокойным сердцем сделает это и лично перетащит обе заблудшие души через Атлантический океан.

После этих слов Шарлотта просияла. Она поверила, значит, она ему доверяет. Николас, к своему удивлению, понял, что почти счастлив от этого.

— Спасибо, — признательно пролепетала девочка, потом перевернулась на бок, крепко прижала к себе тряпичную куклу, которую Николас прежде у нее не видел, и закрыла глаза. — Спокойной ночи, дядя Николас. Я вас очень люблю.

Николас просто застыл на месте, охваченный чувством, которого всеми силами старался избегать.

— Спокойной ночи, — прошептал он в ответ, не в силах сказать больше, не говоря уж о том, чтобы просто добавить: «Я люблю тебя».

В коридоре Николас обессиленно прислонился к закрытой двери. Когда он последний раз произносил эти слова — «я люблю тебя» ? Сколько лет прошло с тех пор, когда эти слова последний раз говорили ему?

Он любил свою мать, свою красавицу мать, с ее темными волосами, что длинными локонами рассыпались по плечам и легкими завитками спускались на безупречно чистый лоб и нежные щеки.

Мама!

Почему она плакала? Снова, как в тот уже далекий день, подумал Николас. Но сегодня вечером он надеялся получить ответ. Он будет таким, что напрочь отметет все, что ему впоследствии стало известно.

Если бы он тогда пошел с ней, как она просила. Если бы только он спросил ее, что случилось, когда она вернулась домой в слезах. Но он не сделал ни того ни другого. Он помчался с приятелями на рыбалку.

Николас судорожно, до боли в груди вдохнул и, оттолкнувшись от двери, пошел к себе. Остановившись , перед двустворчатой стеклянной дверью, ведшей из его спальни на террасу, Николас понял, что сегодня ему не заснуть. Попробовал читать, но почти ничего не понимал. Тогда он взял из шкафа плащ, накинул на плечи, вышел на террасу, спустился по каменным ступенькам в сад и пошел в темноту. Он шел и шел по пустынным ночным улицам, пока наконец не отыскал ее.

Глава 16

Элли стояла в темноте и с удовольствием вдыхала сырой ночной воздух. На душе у нее было легко и радостно. Она вышла на улицу, не побоявшись позднего часа. Какая-то неведомая сила повлекла ее к картинной галерее. К той самой, куда Барнард относит ее картины, если судить по тому, что она увидела за стеклом.

Ее работа. «Объятие» — так, кажется, написал Эйбл Смайт. Она висела в раме на стене. Смелая и бесстыдная. Удивившая ее саму неизвестно откуда взявшимися чувств.

Закрытый зонт висел у нее на руке, плащ укрывал от сырости. Как будто и не было никакого дождя. Элли нерешительно притронулась пальцами к прохладному стеклу, не в силах отвести взгляда от своей картины. Она даже не вспомнила о том, что Эйбл Смайт счел ее работу незаконченной. Его слова исчезли, осталась лишь чистая радость оттого, что ее творение могут видеть люди. Все, кто пожелает. Весь мир.

Как долго она ждала этого.

— Здравствуйте, Элли.

При звуке этого голоса девушка на миг закрыла глаза. Она не удивилась и не испугалась. Как будто где-то глубоко в душе таилось знание, что он придет и отыщет ее именно здесь.

— Здравствуйте, мистер Дрейк, — ответила Элли, глядя на его неясное отражение в витрине.

— Вам не следовало выходить и мокнуть под дождем, да еще в такое позднее время.

Она оглянулась на него, потом подняла глаза к ночному небу.

— Дождь давно кончился. Так, моросит чуть-чуть. Вот и все — Она снова посмотрела на него, и улыбка тронула ее губы. — А теперь, к сожалению, я уже не одна. Она почувствовала угрызения совести, увидев, как на его лице промелькнуло выражение острой боли. Промелькнуло и пропало, словно ничего и не было.

— Вы весьма приветливы. — Его глубокий голос звучал насмешливо. — Но вам нужно быть поаккуратнее. Однажды я могу вас неправильно понять.

— Дрейк, на роль придворного шута вы явно не годитесь.

— Так, кажется, мы снова вернулись к Дрейку и великосветским аналогиям?

Элли бросила на него раздраженный взгляд.

— Как же я проклинаю тот день, когда по глупости рассказала вам о… — Она запнулась, подыскивая безобидное слово, чтобы как-то снизить театральность сказанного ею в день их первой встречи.

— Рыцари в сияющих доспехах, вы об этом? — догадался он. — И серебряные замки на берегу

— Николас покачал головой: — Трудно представить, что у женщины с таким острым язычком может быть столь… романтичная душа.

Она уже готова была оскорбиться, когда Николас заглянул в витрину и остолбенел.

— «Объятие», — изумленно выдохнул он.

У Элли перехватило дыхание. Как он узнал? И что ему вообще известно?

— Я прочел о ней в газете, — проговорил Николас, как бы отвечая на молчаливый вопрос. — Это, должно быть, она. — Элли промолчала, и тогда он добавил: — М. Джей. Помните, когда я впервые пришел к вам домой, я спрашивал вас про статью о художнике, напечатанную в «Нью-Йорк таймс». — Он повернулся к девушке: — Это его картина, о ней говорит весь город. — Дрейк снова посмотрел сквозь стекло и, совсем как недавно она, погрузился в созерцание.

Элли знала, что ей следует незаметно уйти, бежать, пока еще есть возможность. Но она все стояла и наблюдала, как Николас рассматривает ее картину. Она не могла сдвинуться с места и лишь следила за тем, как на его крупном мужественном лице отражаются искренние чувства. Удивление, озадаченность. Любопытство. И под конец — явное восхищение.

У Элли слегка закружилась голова, как будто она только что с наслаждением выпила целый бокал шампанского. Но тут Николас слегка нахмурился, явно пытаясь вспомнить что-то связанное с картиной.

— Идемте, — быстро позвала Элли, боясь, что он вспомнит, — Если уж мне не следовало гулять одной по ночным улицам, то ваш долг — проводить меня домой

Но Николас так увлекся, что не услышал ее.

— Николас! Идемте же!

Он сразу обернулся к ней. Постепенно его нахмуренный лоб разгладился.

— Николас… — повторил он. — Вы назвали меня по имени только один раз, тогда, в павильоне.

И он снова принялся разглядывать картину с таким видом, как будто многое для него теперь прояснилось. Элли мысленно чертыхнулась.

— Так вот что она мне напомнила… — мечтательно выговорил он. — Тот день, когда вы спрятались от дождя в павильоне. И тогда же вы в первый раз назвали меня Николасом. — Он медленно обернулся к ней и добавил исполненным чувства голосом: — Я тогда в первый раз поцеловал вас.

Дождь давным-давно кончился, и обычно запруженная народом улица сейчас, в столь поздний час, была пустынна. И как в тот дождливый день, все было забыто, когда Николас обнял Элли и мягко притянул к себе. На какой-то миг они замерли, почти касаясь друг друга, все еще имея возможность отстраниться и не броситься вперед по дороге, которая вполне могла привести в никуда.

Но он тронул губами ее лоб — нежное, трепетное прикосновение — и все пропало. Как всегда, Элли знала, что надо бежать. Но, увидев свою картину и при этом еще и Николаса, восхищенного ею, она забыла о бегстве. Его губы оказались для нее спасительным глотком воды для умирающего от жажды в пустыне.

Николас осторожно взял ее за подбородок и чуть приподнял ей голову. Потом ласково и нежно повел губами к виску, передвигая руку ей под затылок и погружая пальцы в густую копну белокурых волос. Элли, — выдохнул он где-то около ее уха. От его дыхания по телу Элли прошла сладкая дрожь, и когда он легонько подтолкнул ее в нишу у входа в галерею, она не стала упираться.

— Ты свалила меня, — прошептал он, лаская ей спину. — Свалила так, как шахматист сваливает короля противника.

— Тогда какой будет моя награда?

Слова продолжали звенеть у нее в ушах, дерзкие и вызывающие, как и ее живопись. Одна ее половина не могла поверить тому, что она сейчас сказала. Но другая половина, что подстрекала ее сбросить тесную, уродливую одежду и пуститься в пляс по улице, высоко вскидывая ноги в красных чулках, теперь требовала, чтобы Элли откликнулась на все более страстные объятия Николаса и обвила руками его шею.

— Награда? — пробормотал он и провел ладонью по ее щеке.

— Ники… — безотчетно выдохнула она и смутилась, услышав в ответ его тихий смешок.

— Только-только мне удалось выпросить у тебя Николаса, как ты предлагаешь нечто новенькое. Что в моем имени так тебе не нравится, а?

Элли не опустила глаза и под наплывом чувств даже чуть подалась вперед.

— Я думаю, ты слишком долго был Николасом. Всегда только Николас. Не сомневаюсь, тебя и в детстве так же называли. — Она провела пальцем по его щеке с какой-то щемящей нежностью. — Слишком тяжеловесное имя для малыша. Очень давно тебя кто-то должен был называть Ники.

Она успела заметить, как что-то промелькнуло в его темно-синих глазах. Что это было? Гнев? Пожалуй, нет. Возможно, тоска. Что бы это ни было, Элли догадалась, что этот человек не привык делиться своими чувствами. Мгновенно взяв себя в руки, он только подтвердил ее догадку.

— Отпусти себя, Ники. Дай своим чувствам свободу. Ты говорил, чтобы я жила. Так живи и ты.

В глазах Николаса вновь забилось чувство, пытаясь высвободиться из железной хватки его воли. На этот раз он не сумел справиться с собой и, когда Элли смущенно потянулась к нему и провела кончиком языка по его губам, раскрылся навстречу, неимоверной силой сжав ее в объятиях.

Она имела в виду, конечно, совсем другое. Не страсть, не желание. Скорее она говорила ему, что не нужно держать в узде даже малейшее проявление чувств. Но когда Николас снова принялся целовать ее, она забыла обо всем.

Элли приникла к нему, радостно отдаваясь половодью чувств, которое разливалось все шире. Николас распахнул полы ее плаща, взял под мышки, играючи приподнял и усадил на подоконник, прижав спиной к стеклу, отделявшему их от «Объятия».

Его руки, приподнимая подол ее платья, скользнули вверх по обтянутым чулками ногам. Вдруг он застыл и, слегка отстранившись, бросил взгляд вниз. В неверном желтоватом свете газового фонаря она увидела, что Николас с улыбкой покачивает головой.

— Ты говорила, что любишь красный цвет, а я тебе не поверил.

Элли непонимающе посмотрела на него.

— Твои чулки, — объяснил он.

Ее губы тронула едва заметная улыбка. Конечно. Красные чулки, приносящие удачу. Как она могла забыть? Но в этот момент его пальцы коснулись ее кожи, и все снова поплыло у нее перед глазами.

Элли откинула голову назад, и Николас почувствовал губами упругое биение жилки у нее на шее. Когда он поймал ее губы, она вернула поцелуй. На этот раз ее язык дерзко проник в глубину его рта, и она упивалась терпким вкусом бренди. Элли не слышала, но каким-то образом чувствовала его страстный шепот, пока их языки сплетались в любовном танце. Она простонала от наслаждения, ощутив прикосновение к коже прохладного ветерка, когда Николас спустил с ее плеч рубашку. И снова его губы, жадные и сладкие.

Николас слегка отодвинулся и окинул ее откровенным взглядом.

— Боже, какая ты красивая, — ахнул он и, накрыв рукой одну из ее полных грудей, несколько раз легонько провел большим пальцем по упругому бугорку. — Ты хорошо скрывала свои прелести — скромная одежда, дешевая обувь. Все простенькое, кроме твоих шляпок.

Николас вдруг улыбнулся, и Элли вновь подумала, что он почти красавец.

— Мне кажется, что на самом деле ты в восторге как раз от моих шляпок, — прошептала Элли.

— Пожалуй, что так. — Улыбка исчезла, и Николас снова посмотрел на ее груди с торчащими светло-коричневыми сосками. — К тому же я в восторге и от тебя.

Склонившись, он глубоко втянул в рот ее сосок и принялся нежно ласкать его кончиком языка. Потом еще сильнее притиснул ее к окну, и Элли почувствовала, как его горячая ладонь легла на бархатную кожу ее бедра. Девушка напряглась.

— Не бойся, любимая моя, не бойся. Все хорошо. Я не сделаю тебе ничего плохого. Позволь мне любить тебя.

Его палец скользнул дальше, в потаенные складки плоти в глубине ее бедер. Она испуганно ахнула.

— Да, Элли, да. Чувствуй, милая, ты же сама мне говорила об этом.

Она промолчала, потому что не могла ответить, по крайней мере словами. Она прижалась щекой к его плечу. Он поцеловал ее в мочку уха и осторожно двинул палец дальше. Она инстинктивно попыталась сомкнуть бедра, но не смогла, потому что Николас стоял как раз между ними. Она оказалась заложницей собственной уступчивости.

Но затем волна неуверенности отступила, и ей на смену пришло нечто, чему она не могла подыскать названия. Палец Николаса задвигался в древнем как мир ритме. И Элли откликнулась движением бедер, желая большего, хотя чего именно, вряд ли смогла бы сказать.

— Да, любимая, да, — прошептал Николас. Элли была как в лихорадке, лицо горело, сердце билось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Она летела куда-то и хотела этого, умирая от желания, чтобы это наконец наступило. Когда Николас чуть сильнее раздвинул ей бедра и провел большим пальцем по плотному бугорку в глубине пульсирующей плоти, она раскрылась еще больше ему навстречу, потому что это вдруг подступило совсем близко.

— Давай, давай, милая, — охрипшим голосом требовательно проговорил Николас.

Волна наслаждения взметнула ее под небеса, и Элли не смогла сдержать крика, рвавшегося из раскрывшихся, неведомых ей до сих пор глубин. Судороги неизъяснимого блаженства сотрясали ее бьющееся в объятиях Николаса тело.

Элли вдруг поняла, что не может дышать, потому что он вдавил ладонь ей между бедер, и новая волна наслаждения, сильнее первой, захлестнула все ее существо. Она была уверена, что Николас почувствовал силу ее страсти. Но наконец все утихло, и девушка, судорожно и коротко дыша, обессиленно приникла к нему.

Какое-то время они молчали, потом Николас негромко заговорил:

— Элиот Синклер, почему, когда дело касается тебя, у меня напрочь исчезает воля? — шептал он, и его горячее дыхание обдавало ее щеку чудесной лаской. Как будто иная воля приводит меня к тебе с той же неизбежностью, с какой луна приводит на берег прилив.

Элли едва понимала, что он ей говорил. За эти минуты она испытала больше, чем за всю свою жизнь. Несомненно, наслаждение. Тело ее слегка покалывало после пережитого, но была и тоскливая пустота, которая оставалась непонятной. И еще хотелось расплакаться. Хотелось, чтобы обняли сильные и ласковые руки. Руки этого мужчины. И чтобы так продолжалось всю жизнь.

Но ей не удалось привести свои мысли в порядок, потому что неведомо откуда донесся незнакомый голос:

— Что здесь, собственно, происходит? Элли почувствовала, как мгновенно напрягся Николас. Он крепко, оберегающе обнял ее, но не обернулся.

— Все в порядке, полисмен, — вежливо ответило голосом, в котором одновременно слышались и уважительные, и повелительные нотки.

— Все в порядке, говоришь? Что-то с трудом верится! — язвительно проговорил полисмен. — Ну а ежели это небольшой междусобойчик, тогда дело другое.

Николас слегка повернулся, чтобы в тусклом свете фонаря можно было разглядеть его холодный, высокомерный взгляд и одежду явно богатого человека.

— Может быть, сержант, мы перенесем этот разговор в кабинет лейтенанта Рейнольдса? Или же я переговорю с ним об этом на следующем заседании комиссии у верховного комиссара.

Манера поведения сержанта мгновенно переменилась. Каждому полицейскому инспектору было хорошо известно, что лейтенант Рейнольдс напрямую связан с Теодором Рузвельтом и с его комиссией по искоренению коррупции в полиции.

— Комиссия, говорите, — промямлил сержант. — Так насчет междусобойчика я, как говорится, просто пошутил.

— Я так и понял, — проворчал в ответ Николас.

— Пойду, пожалуй. — И полисмен легким шагом двинулся дальше, быстро затерявшись в темноте.

Элли почувствовала, как плечи Николаса расслабились. Длинная юбка надежно прикрывала ее ноги, так что никто не смог бы увидеть, что, собственно, происходит под широкими складками. Но Элли знала. Теперь, когда непосредственная опасность миновала, гнусность только что произошедшего между ними поразила девушку в самое сердце.

Все внутри омертвело от омерзения.

— Немедленно отпусти меня, — процедила она сквозь крепко стиснутые зубы.

— Элли, посмотри на меня.

— Я сказала: отпусти меня, — прошипела она, вперив неподвижный взгляд куда-то ему за спину.

— Черт возьми, Элли! Да посмотри же на меня! Я отказываюсь разрушать возникшую между нами близость лишь потому, что был настолько глуп и забыл, где мы находимся. Ты заслуживаешь лучшего. Я это знаю и кляну себя. Но не жалею о том, что произошло. Мне лишь хотелось бы , чтобы это случилось в более подходящем месте. В следующий раз, я обещаю, будет не в пример лучше. — Он подождал немного, потом чуть склонил голову набок и улыбнулся: — Там, где рыцарь обретает даму своего сердца.

В ответ Элли пронзила его горящим негодованием взглядом:

— Не льстите себе, Дрейк. Никакой вы не рыцарь, а я уж точно не дама вашего сердца. А теперь отпустите меня. И поскорее.

Вздохнув, он отпустил ее ноги, но придержал сильными руками за плечи:

— Не делай этого, Элли. Не разрушай того, что соединило нас.

— Ничего нас не соединило. Когда наконец вы вобьете это себе в голову! — От душевной муки голос ее стал визгливым.

— Милая, ты не права. — Николас покачал головой, как если бы только сейчас осознал свою правоту. — Нас соединяет большее, чем случившееся сегодня. Мы будем любить друг друга, Элли. Чуть позже, сейчас мы для этого не готовы. Но попомни мои слова: мы будем любить друг друга.

У Элли снова часто забилось сердце. Ей вдруг захотелось сдаться, проиграть битву, а может быть, и всю эту войну. Она тут же сердито одернула себя. Ей нельзя сдаваться. Не важно, что ночью ее тревожат странные, томительные сны, зато ее дни заполнены суровой реальностью. Николас может хотеть ее, и она тоже может дойти до того, что захочет его, но он же сам ей заявил, что никогда никого не полюбит. Никого. Женщину он может только хотеть. А Элли была глубоко убеждена, что, как только пламя страсти погаснет, на его месте останется лишь пепел.

— Да кто вы такой, Дрейк, чтобы указывать, что я буду делать, а что не буду! Вы к моей жизни не имеете никакого отношения и никогда не будете иметь! Советую не забывать об этом.

Элли бросала ему в лицо грубости, а он нежно гладил пальцами ее щеку. Когда же она попыталась отбросить его руку, Николас с легкостью удержал ее, взял за подбородок и заставил посмотреть себе в глаза.

— Согласна ты с этим или нет, но я уже часть твоей жизни. И мы будем наслаждаться друг другом, Элли, советую не забывать об этом.

Ей захотелось отвесить ему пощечину, но Николас играючи перехватил ее руку.

— Не надо драться, Элли. Не дерись со мной, пожалуйста.

— Отпустите меня, самодовольный… — Она резко оборвала себя, явно стараясь успокоиться. Потом спрыгнула на землю, торопливо оправила платье и ринулась вперед в надежде улизнуть. Но через пару секунд Николас уже шагал рядом.

— Я провожу вас до дому.

— Я не нуждаюсь в ваших услугах, Дрейк, — скрипнув зубами, отрезала Элли. — И в вас я тоже не нуждаюсь. Вскоре они подошли к ее дому.

— Все люди в ком-то нуждаются, Элли. Она замерла на месте. Ночные улицы были полны тишиной.

— В ком нуждаетесь вы? — спокойно спросила Элли.

Вопрос застал Николаса врасплох. Конечно, в ней. Мысль промелькнула прежде, чем он успел ее удержать, и привела его в еще большее замешательство.

— Я исключение из правил, — выдавив улыбку, наконец ответил он.

— Неправда, Дрейк, — со вздохом возразила Элли и сделала несколько шагов в сторону двери. — Ведь вы были правы, когда сказали, что все люди в ком-то нуждаются. И вы не исключение.

— Ну а если я нуждаюсь в тебе?

Она как раз взялась за ручку двери, но так ее и не повернула. Николас стоял и с замиранием сердца ждал ответа.

После, как показалось ему, бесконечно долгого молчания Элли прижалась лбом к дверному косяку.

— Я вам не нужна, Дрейк. И вы мне не нужны, не можете быть нужны. Если нам и предназначено быть кем-то в этом мире, то мы будем врагами. Вы вот недавно упомянули шахматы. В этой игре, Дрейк, может победить только один игрок. Другой обречен на поражение. К несчастью, я не умею играть в шахматы. Я все свое время трачу на то, чтобы хотя бы парировать ваши ходы и уменьшить нанесенный вред. Вы хотите затащить меня к себе в постель, но лишь потому, что это еще на один шаг приблизит вас к заветной цели.

— Элли, это не так.

— Разве? Разве вы не преследуете меня ради того, чтобы заполучить мой дом? Так вот, Дрейк, пока я жива, я его никому и никогда не продам.

Они стояли и смотрели друг другу в глаза. И все же, несмотря на сказанную ею правду, Элли вдруг поняла что ей страстно хочется, чтобы прямо здесь, сейчас Николас отступился от ее дома и отрекся от ненависти к человеку, который был ее отцом. Прошло несколько томительно долгих минут, и она упрекнула себя за несусветную глупость.

— Николас, прошу вас. Если надо, чтобы я извинилась, я извинюсь, но ради Бога, оставьте меня в покое.

С этими словами Элли проскользнула за дверь, оставив Николаса одного на гранитных ступенях.

Ночное небо было чистым, высоким и холодным. Николас продолжал стоять, удивляясь своему спокойствию. Воспоминания, от которых несколько часов назад он сбежал на улицы Нью-Йорка, были теперь далеки и едва различимы. Сейчас он признался себе, что на самом-то деле отправился на поиски Элли. Он хотел услышать ее голос, заглянуть в милое лицо этой зеленоглазой женщины, чтобы успокоить свою душу. И она сделала это. Как никто другой в его жизни. Он усмехнулся.

«Оставьте меня в покое». Ее слова. Ее мольба.

Николас знал, что в жизни некоторых людей хотя бы один раз наступал момент, когда можно было изменить судьбу. И если они пропускали этот момент или выбирали другое, их жизнь не менялась. Окруженный одиночеством беспросветной ночи, Николас осознал, что это не его путь. Нет никаких сомнений в том, что жизнь его круто переменилась в тот самый момент, когда в зале суда он впервые увидел Элиот Синклер. Но сейчас Николас с особой ясностью понимал, что, избери он другой путь, подними глаза чуть позже или чуть раньше — ничего не изменилось бы. И даже не просьбу, а мольбу Элли оставить ее в покое он при всем желании не в силах был выполнить.

Он сказал ей, что они будут заниматься любовью.! Но хотя это и правда, он знал, что соединяет их не только это. Ублажив свою плоть в ее лоне, он не освободится от мыслей об Элли. Так же, как не освободится от необходимости получить ее дом. Им на роду написано быть вместе. Эта женщина стала частью его души. И бороться с этим бесполезно.

Николас засунул руки в карманы плаща и отвел глаза от закрытой двери дома Элиот Синклер. Теперь он понял, что со дня их первой встречи он честно пытался доказать себе ложность испытываемых им чувств. Он слишком долго прожил с уверенностью, что никогда ни в ком не будет нуждаться.

Как такое могло случиться именно с ним — таким сильным, способным, настоящим бойцом? Однако в глубине души Николас понимал всю абсурдность своего вопроса. Элиот Синклер незримо обвилась вокруг него, как плющ вокруг дерева. В ее присутствии он ощущал свою цельность. Он мог быть насмешливым, сердитым, но всегда цельным. Вдруг неизвестно откуда возникла твердая уверенность, что Элли — единственная, которой по силам навсегда избавить его от воспоминаний.

Между ними стояло лишь одно.

Дрейк глубоко вздохнул и понял, что ему нужно сделать. Если он хочет, чтобы Элли принадлежала ему, если он хочет сделать новый решительный шаг в своей жизни, он должен окончательно освободиться от призраков прошлого. Он должен забыть о ее доме.

Он должен забыть о Гарри Дилларде.

И в первый раз за все эти долгие, мучительные годы, вспоминая недавние прикосновения любимой женщины, он почувствовал, что сможет это сделать. С его губ слетел короткий смешок. В душе затеплилось радостное и непривычное чувство облегчения. Элли и в голову не могло прийти, что, не зная правил игры, она сейчас одержала убедительную и полную победу.

Глава 17

Николас проснулся и медленно открыл глаза. Было раннее утро. Зеленые бархатные портьеры, как всегда, были раздвинуты. В комнате стоял полумрак. А Николаса наполняла малопонятная ему радостная легкость.

Элли. Милая, страстная Элли, способная столько отдать, что он и не мечтал о таком. Ее обжигающая чувственность. Ее широко распахнутые влекущие бедра. Для него, именно для него. Николас беспокойно зашевелился, чувствуя, как пробуждается желание. Теперь он мог с уверенностью сказать, что она тоже желает его. Не будь Элли такой до чертиков упрямой, стремящейся к независимости во всем, она бы давно уже сама знала об этом.

Чуть позже Николас, выбритый, умытый и одетый, не спеша повязывал перед зеркалом галстук. За спиной у него послышалось какое-то движение, и он обернулся.

— Шарлотта? — с удивлением сказал он, увидев стоявшую на пороге племянницу. — Доброе утро.

Девочка молча смотрела на него и как будто раздумывала о чем-то исключительно важном. Под глазами у нее Николас заметил знакомые темные круги, дыхание было слишком коротким. Николас разозлился на охватившее его чувство беспомощности. Он переговорил чуть ли не с каждым врачом от Бостона до Филадельфии, и ни один не сказал ему ничего обнадеживающего.

Шарлотта наконец решилась и, шагнув в комнату, неуверенно протянула ему длинную плоскую коробку:

— Это вам.

— Мне?

— Да. Надеюсь, вам понравится.

Николас понятия не имел, как поступить. Поколебавшись, он взял коробку и открыл ее вдруг ставшими неуклюжими руками. Заглянув внутрь, он уставился на подарок. Знать бы, что это такое.

— Нравится? — настороженно спросила Шарлотта, озабоченно прикусив нижнюю губку.

Николас взглянул на племянницу и ясно увидел в ее глазах робкую надежду. Шарлотта хотела сделать ему приятное. Он растерянно переступил с ноги на ногу.

— Конечно, нравится.

В глазах ее вспыхнуло такое разочарование, что Николас мысленно обругал себя самыми последними словами.

— Честное слово, — неловко продолжил он. Я думаю, что это… замечательно.

Разочарование медленно отступило, и худенькое личико Шарлотты просветлело.

— Правда? Вам нравится мой галстук? Так это галстук. Боже!

— Да я в него просто влюбился, — весело ответил Николас и, отложив подарок в сторону, принялся довязывать узел галстука, который он выбрал на сегодня.

Шарлотта, теребя руками юбку, набралась смелости и сказала:

— А мой галстук очень идет к вашему чудесному костюму.

Николас замер. Неужели она хочет, чтобы он надел ее галстук?

— Уверен, что ты права, — солгал он. Господи, да на нем, прямо в центре, огромный оранжевый цветок! — Но этот подходит лучше.

Шарлотта сникла, но тут же мужественно улыбнулась:

— Конечно, глупо дарить старый, поношенный галстук. Мисс Шеморти права. Она сказала, что вы его носить не будете.

Девочка повернулась, чтобы уйти, и Николаса пронзило неприятное чувство. Сначала гнев на няню за ее необдуманные слова, а потом стыд за себя. Он нанес ребенку незаслуженную обиду. Николас мысленно простонал, поняв, что ему придется выбрать одно из двух:

или еще большая отчужденность с Шарлоттой, или этот проклятый галстук.

— Ну что ж, мисс Шеморти ошиблась, — с изумлением услышал он собственный голос. — Мне твои галстук очень нравится. Я думаю, все мужчины сегодня просто с ума сойдут от зависти, когда увидят его.

С этими словами Николас стянул уже почти завязанный галстук и вытащил из коробки подарок Шарлотты. Он с ужасом посмотрел на сомнительное изделие, но искренняя радость племянницы прогнала все колебания.

Шарлотта метнулась вперед и торопливо вскочила ногами на кровать.

— Я умею его завязывать! — возбужденно воскликнула она.

Это, к удивлению Николаса, оказалось правдой. Для своих шести с небольшим лет девочка просто профессионально повязала галстук ему на шею. Николас отогнал подальше мысли о том, каким образом Шарлотта научилась этому искусству. Ведь ее отец уже давно не был дома.

— Идеально, — мечтательно вздохнула она. Неловко отступив назад, Шарлотта придирчиво оглядела Николаса: — Да, идеально.

Сомнения у Николаса оставались, однако они мгновенно улетучились, когда девочка посмотрела ему прямо в глаза с берущей за душу серьезностью.

— Спасибо, — прошептала она, а потом привстала на цыпочки и обвила худенькими ручонками его шею. Николас застыл не столько от неожиданного объятия, сколько от нахлынувших при этом чувств. — После моего папы, — с нежностью проговорила Шарлотта, — вы самый красивый мужчина на свете.

У Дрейка вдруг так защипало в глазах, что он зажмурился. Потом медленно поднял руки и неловко укрыл ее ласковым объятием.

— Разыщи мою сестру.

Это было первое, о чем распорядился Николас, войдя в кабинет к своему помощнику.

Берт поднял глаза от разложенных бумаг. Очки сидели чуть не на самом кончике его носа, а длинные волосы в беспорядке свисали на лоб. Начав было отвечать, он замер с открытым ртом при виде нового галстука своего хозяина. Николас скосил глаза себе на грудь и, казалось, тоже изумился. Выйдя из дома, он хотел сразу снять это безобразие. Но не тут-то было: узел был завязан намертво. Николас вымученно улыбнулся, чем вновь поверг в изумление своего помощника. Нахмурившись, он сердито повторил:

— Разыщи мою сестру.

— Вашу сестру, сэр? — переспросил Берт, в замешательстве убрав растопыренными пальцами волосы со лба. — Ту, которая в Париже?

— Да, Берт, именно ее, — нетерпеливо бросил Николас. — У меня лишь одна сестра. Пусть возвращается. — Он направился к двери своего кабинета, но остановился и добавил: — А пока будешь этим заниматься, разыщи заодно и ее никчемного мужа. Вполне может статься, что Шарлотте это не поможет, но клянусь, родителей я ей верну.

Выбравшись из-за стола, Берт проследовал за Николасом в его кабинет.

— Незамедлительно займусь этим делом, сэр. И пожалуй, я могу предложить новый вариант для мисс Синклер, — с самодовольным видом закончил он.

Однако от последовавших слов Николаса лицо у него вытянулось.

— А вот мисс Синклер забудь.

— Забыть, сэр? — не веря своим ушам, переспросил Берт.

— Да. Забыть. Я решил больше не заниматься собственностью мисс Синклер.

— То есть как, сэр? Почему? Николас рассмеялся:

— Потому что вместо этого я собираюсь на ней жениться!

Неожиданно для себя Николас высказал свое самое заветное желание. И дело было совсем не в доме на Шестнадцатой улице.

Он представил себе Элли: как она, задумавшись, рассеянно убирает выбившуюся белокурую прядку; как вызывающе называет его Дрейком; как бесстрашно стоит на своем; какими мечтательными сделались ее глаза, когда она заговорила об океане. Ему хотелось наполнить ее дни счастьем, а ночи — страстью. Николас признался себе, что уже не может представить своей жизни без этой женщины.

Все эти годы он не разрешал себе ни с кем слишком сближаться. Люди в конечном счете всегда разочаровывают и предают. Но Элли не из таких. При всем ее упрямстве Дрейк ни у кого не встречал такой преданности близким людям. Одна лишь мысль об одиннадцатилетней девочке, изо всех сил старающейся защитить Джима от безжалостного мальчишки, наполняла Николаса желанием самому укрывать и защищать. И он не собирался позволять, чтобы ее страх перед своими чувствами взял верх над тем, что возникло между ними.

Пустота, омрачавшая его существование, исчезла. Не прошло и дня, как Николас сказал себе, что эта история с Гарри Диллардом осталась в прошлом, как все в его жизни пришло в движение!

Но сначала надо начать ухаживать за Элли. Показать, что ее дом больше его не волнует. Доказать, что она заблуждается, считая себя и его врагами. И только после этого он сможет попросить ее стать его женой. Он собирался дать ей ту жизнь, о которой она мечтала и которой заслуживала. И начнет он, пожалуй, с того, что покажет ей океан.

— Я не могу ехать на океан! Элли вышла в прихожую своего дома, плотно закрыв за собой дверь в столовую.

— Но почему? — спросил Николас.

— Потому что я занята. — Она посмотрела на его руки, которые прикасались к ней так нежно и так откровенно. Думал ли он о том, что они натворили у входа в картинную галерею тем вечером? Пережил ли он еще раз все это, как пережила она, когда, вернувшись домой, легла спать? Или сомнения не мучили его?

— Элли, вы меня не слушаете.

— Нет, я все слышу, — слегка покраснев, солгала она и смело добавила: — Вы говорили про август.

— Верно. Сейчас август. А вам, как и мне, прекрасно известно, что в это время года Манхэттен пустеет и даже шляпки покупать некому.

— Вы говорите, конечно, о людях с деньгами.

— Я говорю о людях, которые покупают шляпки, — пожав плечами, уточнил Николас. — На Лонг-Айленде у меня есть домик. Мне надо передохнуть, так же как и Ханне с Джимом. Даже старине Барнарду будет полезно подышать свежим морским воздухом.

— Я все слышал! — откликнулся Барнард из своего закутка, где он корпел над очередной картиной. — Элли, не верь ни единому его слову. Нам никуда не нужно ехать.

— Напротив, — возразил Николас. — Очень даже нужно. И не только вам, но и Шарлотте тоже. Морской воздух и жаркое солнце могут сотворить чудо. Между прочим, вы сами недавно говорили, что хотите увидеть океан.

— Я наврала.

— Элли, почему по любому поводу с вами нужно воевать? — вздохнул Николас.

Она поморщилась, потому что он сказал правду. Совсем недавно ей пришло в голову, что она дьявольски устала. Господи, за эти последние месяцы ее счастливые красные чулки ничего, кроме беспокойства, ей не приносили. А сейчас чудесную возможность отдохнуть ей преподносят чуть ли не на серебряном подносе. Отбросить всякую осторожность и увидеть океан, возбужденно подумала она. Но сможет ли она сделать это? Хватит ли у нее смелости?

Дверь в столовую вдруг распахнулась, и оттуда едва не вывалились растерянные Ханна и Джим. Ясное дело, они подслушивали и малость переусердствовали. Джим выпрямился и, смущенно переступив с ноги на ногу проговорил:

— Элли, мне так хочется увидеть океан. Как ты думаешь, а мы и правда можем туда поехать?

Элли открыла рот, чтобы ответить, но ее перебила Ханна:

— Только представить себе — океан. Такое одни богачи могут себе позволить.

Еще одна причина сказать «нет». Но Элли все никак, не могла произнести это короткое слово. Так она и стояла, покачиваясь с носков на пятки и прикусив нижнюю губу. Август на самом деле неудачный месяц для торговли, неожиданно сказала она себе. И она действительно всю свою жизнь мечтала увидеть океан. Тем не менее…Ханна откашлялась и решительно добавила последний аргумент:

— Элли, ты только представь, как полезно Шарлотте подышать морским воздухом.

— Ничего себе! — воскликнула Ханна, непроизвольно прикладывая руку к пышной груди. — И это вы называете домик?

Элли выглянула в окно. Длинная подъездная аллея вела к маячившей впереди громаде из гранита и мрамора, которую Николас назвал домиком. Возможно ли такое, что она за пару часов успела закрыть магазин, собрать вещи и устремиться к океану с человеком, которого должна бы люто ненавидеть, уныло подумала Элли. Она тяжело вздохнула и откинулась на отделанное мягкой кожей сиденье.

— Я здесь не был уже несколько лет, — извиняющимся тоном сказал Николас.

— Это Уэйверли, — вмешалась в разговор Шарлотта. От радостного возбуждения ее обычно бледное личико раскраснелось. — Мы с мамой приезжаем сюда каждое лето. — Ее радость померкла. — Кроме нынешнего, — упавшим голосом поправилась она и, прикрыв рот ладошкой, натуженно закашлялась.

В глазах Николаса промелькнула неподдельная боль. К удивлению Элли, он обнял племянницу и нежно прижал к себе:

— Принцесса, обещаю тебе, что мама очень скоро будет здесь. Ведь я же волшебник!

Со вздохом Шарлотта поудобнее пристроилась у него под боком и, взяв Николаса за руку, переплела свои пальчики с его длинными пальцами.

Николас поднял глаза, поймал взгляд Элли и мягко улыбнулся ей. Она с чувством неловкости отвернулась, толком не понимая, отчего на глаза вдруг навернулись слезы.

Вскоре все дружно высыпали из экипажа. Элли никогда не видела такого великолепия. Ее провели в комнату в самом конце длинного коридора. Ханну, Барнарда и Джимма увели по другому, такому же неимоверно длинному коридору. Шарлотта, по всей видимости, расположилась в своей комнате, няня оказалась в соседней.

У Элли екнуло сердце, когда она сообразила, что ближе всего к ней находится комната Николаса.

Он что, сделал это намеренно? И сомневаться не приходится.

Она попробовала рассердиться. Ничего не получилось, только вновь затрепетало сердце.

Тогда она подошла к окну и впервые в жизни увидела необъятную гладь Атлантического океана. Просто онемев, Элли широко раскрытыми глазами смотрела на его уходящую за горизонт темную синеву. Распахнув створки окна, девушка с наслаждением глубоко вдохнула запах мокрого песка и морской воды.

— Твои ожидания оправдались? — Голос Николаса был полон нежности.

— Нет, — ответила она. — Такого я вообще не ожидала. Честное слово!

— Да, реальность часто превосходит наши надежды. — Он встал рядом. — Когда ожидаешь малого, никогда не разочаруешься. Ограждаем себя, верно?

Он увидел, как напряглись ее худенькие плечи. Ему захотелось притянуть Элли к себе и покрепче обнять. Но он не шелохнулся. Слишком рано. Дрейк снова вспомнил о близости между ними тогда, ночью, около картинной галереи. Каким же опрометчивым дураком он тогда оказался! А ведь надумал жениться на ней!

Так что он подождет. Будет ухаживать за ней, как и обещал себе. Он не будет спешить, чтобы ее оборона ослабла и панцирь, которым она себя окружила, сам собой развалился бы на куски. Ему хотелось нежности. И не столько для себя, сколько для нее.

Так они молча стояли у окна, удивляясь возникшей между ними легкости.

— Я рад, что ты приехала, — негромко сказал Николас.

— Я, должно быть, сошла с ума.

— Это одно из твоих достоинств, которые меня восхищают. Я имею в виду честность, — рассмеялся он в ответ.

— А я думала, что как раз это ты больше всего ненавидишь.

— Ненавижу? В тебе мне нечего ненавидеть. Я мог не соглашаться с тобой, это верно, но чтобы ненавидеть… Этого никогда не было и не будет.

Элли обхватила себя за плечи.

— Если твои действия по отношению ко мне — это отсутствие ненависти, — задумчиво проговорила она, — то мне страшно становится при мысли, каким безжалостным тебя сделала бы ненависть.

Николас посерьезнел:

— Возможно. Но думаю, даже самые суровые мои критики согласятся, что я безжалостен только к тем, кто меня предал.

Глава 18

Август на Лонг-Айленде

За свои двадцать шесть лет Элли и не помышляла о том, что когда-нибудь у нее появится причина не только связать вместе эти слова, но и вдобавок с трудом удержаться от эпитетов «идиллический» и «блаженный». Солнце такое яркое, что невольно жмуришься, морской бриз приятно холодит кожу. И Николас. Каждую ночь она засыпала и каждое утро просыпалась, моля Бога, чтобы это никогда не кончалось.

Как Элли ни старалась, ей становилось все труднее сопротивляться присутствию Николаса. Правда, она честно призналась себе, что не очень-то и старалась. С того самого момента, когда карета миновала величественный Бруклинский мост и покатила дальше, оставляя позади каменные ущелья Манхэттена, решимость Элли пошла на убыль.

Барнард по-прежнему не выказывал особой симпатии Николасу, а вот Ханна заметно подобрела. Джим сдался уже давно, безоглядно привязавшись к непредсказуемому Николасу Дрейку. Уже одно это удерживало Элли на Лонг-Айленде. Ей не хотелось обижать Джима. Но с ее неприязнью к Николасу произошло то же самое, что и с сопротивлением. Все, что было в нем бездушного, безжалостного и угрожающего, исчезло. Он поражал обаянием и даже каким-то озорством, как будто снова став тем баловником, который с серьезным видом советовал бабушке пить крепкий кофе, чтобы у нее лучше завивались волосы. Этим он сумел добиться того, что остатки беспокойства, гнездившегося в душе Элли, медленно, но верно исчезали.

А все началось уже в первый вечер, когда Николас показывал гостям дом. Он поочередно сдергивал ослепительно белые покрывала с попадавшейся им на пути мебели и шутливо превращал их то в плащ матадора, то в королевскую мантию. Шарлотта просто умирала от смеха. Элли тоже не смогла удержаться от улыбки.

Все были так увлечены, что только в последней комнате Николас наконец заметил, что Шарлотта пропала.

— Шарлотта! — громко позвал он и нахмурился. Явно беспокоясь, он рассеянно сдернул последнее покрывало, и с кресла, хохоча во все горло, вскочила Шарлотта. Глаза у нее сияли, волосы растрепались.

Все, включая Николаса, просто остолбенели от неожиданности, — Ага! Испугались! — весело закричала она. Все рассмеялись. Николас снисходительно заулыбался, но в глазах у него не было улыбки. Элли пригляделась и готова была поклясться, что взгляд Николаса наполнен глубокой заботой и любовью. Кто бы мог подумать. Элли не верила своим глазам. Тем не менее она была уверена, что не ошиблась.

День за днем Николас щедро делился с Элли своим обаянием, и проклюнувшиеся в ее душе первые ростки надежды начали незаметно карабкаться вверх по казавшейся непреодолимой стене, которую она с таким тщанием воздвигала вокруг себя все эти годы.

— Мисс Синклер, я приглашаю вас на прогулку. Элли стояла в библиотеке перед одним из стеллажей и рассеянно водила пальцем по тисненным золотом корешкам книг. Она повернулась к Николасу и улыбнулась:

— На прогулку? Если я не поберегусь, то в Манхэттен вернется одна огромная веснушка!

Николас в несколько шагов пересек комнату и подошел к ней. Он стоял так близко, что Элли могла бы протянуть руку и без труда прикоснуться к нему. У нее забилось сердце, и она невольно покраснела.

— Вы так мило краснеете… и без видимой причины.

— Уж очень жарко сегодня, — отшутилась Элли и предусмотрительно сделала шаг назад, боясь что забудет приличия и все-таки погладит его по руке. Но она не осмелилась. И не потому, что это вышло бы за пределы дозволенного. Просто за все это время Николас лишь однажды — и то случайно, когда проходил мимо, — коснулся ее руки. Не было ни прикосновений, ни поцелуев, ни даже взгляда, в котором бы читалось желание.

— Жарко? — улыбнулся одними губами Николас. — Элиот, да вы порядочная лгунья. Ваше лицо выдает вас с головой. На нем можно прочесть все, что вы чувствуете. Так что дело, как мне думается, отнюдь не в жаркой погоде.

— Вот как, Дрейк? Вы, оказывается, крупный физиономист? Так какое чувство выдало сейчас мое лицо? — У нее слегка расширились глаза при мысли о том, что она только что подумала. — А впрочем, не важно. Я с удовольствием прогуляюсь.

Николас ни о чем ее не спросил, но по его глазам она видела, что он прекрасно понял, какие мысли ее только что посетили. Он просто взял ее за руку и вывел из комнаты.

И с тех пор они каждое утро подолгу прогуливались по берегу. Всякий раз Элли снимала туфли и чулки и, оставив их на каменных ступеньках лестницы, с наслаждением ступала босыми ногами по прохладному сухому песку. Каждый вечер они неторопливо ужинали на террасе при свечах, и Николас потчевал ее историями о беззаботных днях своего детства или делился мыслями о будущем. Дни были наполнены простыми радостями, а ночи — надеждами и волнующими снами. И по-прежнему он так ни разу к ней и не прикоснулся… До того вечера, когда разыскал ее в комнате на самом верху.

— Здесь я люблю бывать больше всего. Элли обернулась на звук голоса и увидела на пороге Николаса. Волосы его были мокрыми после вечернего купания. Каждый день он неизменно ходил плавать, потом быстрым шагом добирался до садового домика ополаскивался под душем и присоединялся к остальным. Благоухание трав. Теплый летний воздух. Нью-Йорк был где-то далеко-далеко.

Элли глубоко вздохнула, удивляясь тому, что она вообще может дышать. Когда Николас входил, он, казалось, заполнял собой все.

— Вам нравится здесь, верно? — полувопросительно, полуутвердительно заметил он.

Она снова окинула взглядом комнату — высокие потолки, большие широкие окна — и перевела дыхание.

— Да. Очень нравится. Здесь все какое-то… ценное… сказочное. — Она подошла к открытому окну и выглянула наружу. — Как будто находишься на вершине мира.

Идеальное место для занятий живописью, промелькнуло у нее в голове. В этой комнате она чувствовала себя удивительно легко. Царившие здесь покой и тишина дарили вдохновение. Место буквально создано для нее. Светлые стены, в углу небольшой комод красного дерева. Но самое главное — из любого окна виден уходящий за горизонт океан.

Элли почувствовала, что она как будто вернулась домой, что ее место всегда было здесь, на берегу океана, в этой комнате вместе с Николасом.

— Когда я увидел вашу комнату в Нью-Йорке, то сразу подумал про эту комнату. Мальчиком я часто поднимался сюда и подолгу стоял у окна, глядя на океан. И всегда наступало такое умиротворение. Рано утром отсюда можно видеть восход солнца, а вечером любоваться закатом. — Он помолчал и, будто вспомнив что-то, продолжил: — Я потратил год на то, чтобы выкупить этот дом у тех, кто купил его у моего отца.

— Ваш отец его продал?

— Да, — неохотно ответил Дрейк.

— А почему? — не отставала Элли.

— Потому что ему нужны были деньги, — мягко ответил он, разглядывая что-то в темнеющем вечернем небе.

Как он переменился, подумала Элли. С трудом верилось, что это тот самый человек, который рвал и метал, когда она помешала ему прибрать к рукам дома на Шестнадцатой улице. Впервые с момента их знакомства он, казалось, находился в мире с самим собой.

— А вы изменились, — вдруг вырвалось у нее. Она заметила, как Николас напрягся, но тут же расслабился. Он медленно перевел на нее взгляд, и его бездонные глаза вдруг наполнились чувством, ошибиться в котором было невозможно.

— Это вы меня изменили, — ответил он и нежно провел пальцем по ее щеке.

— Никто никого не может изменить, — мягко улыбнулась Элли. — Все наши изменения приходят изнутри.

— Вполне может быть. Но благодаря вам я увидел в себе то, чего не видел прежде. Я был жестким и беспощадным, потому что должен был казаться таким. Тогда это было необходимо. Сейчас я понимаю, как глупо было тратить все силы только на это. — Палец его скользнул по ее скуле и замер где-то под подбородком. — А изменили мою жизнь вы, Элиот Синклер.

Он склонился к ее губам и поцеловал. Элли даже не подумала о том, чтобы оттолкнуть его или опрометью броситься из комнаты. Были лишь его губы, нежные, требовательные, зовущие. Судьба, которую она себе избрала, в конце концов и привела ее к этому моменту чистой радости. Лунный свет играл на поверхности океана, и человек, которого она, кажется, полюбила, мягко притянул ее к себе. Да, она любит его вопреки всему. Боже мой, как же это произошло? Но как и в тот памятный дождливый день, все на время забылось.

Элли обвила шею Николаса руками и прижалась к его мускулистой груди.

— Ники, — еле слышно выдохнула она.

— Наконец ты перестала называть меня Дрейком, — усмехнулся он.

— Я не перестала, — возразила она, ловя с закрытыми глазами прикосновения его губ. — Просто сейчас я на тебя не сержусь.

Он замер и резко отодвинулся от нее. Элли не сразу сообразила, что произошло. Потом открыла глаза, несколько раз моргнула и увидела его насмешливый взгляд.

— Выходит, тебе нравится сердиться на меня?

— Дрейк, поаккуратнее.

— Элли, ты просто неподражаема! — рассмеялся Николас и тут же посерьезнел: — Вот это я в тебе и люблю.

Люблю. Пусть не «я люблю тебя», но все же… От непонятно откуда возникшего восторга у нее закружилась голова. А когда, больно царапнув, всплыла мысль, кто она на самом деле и кто ее отец, Элли прогнала ее прочь — не сейчас. А может быть, вообще никогда, впервые подумала она.

— Обними меня, — прошептала Элли. Прежде она никогда ничего у Николаса не просила, и в его глазах мелькнуло удивление, которое тут же сменилось радостью.

— Я хочу обнимать тебя вечно, — пробормотал он, заключая ее в объятия.

На этот раз поцелуй его был требователен и настойчив. Элли отдалась сладостному чувству, ловя губами его губы. Осмелев, она просунула руку в расстегнутый ворот его рубашки и почувствовала, как он замер, когда она робко провела ладонью по курчавым волосам на его груди.

Николас учащенно задышал, приподнял ее над полом и понес к кровати, стоявшей у стены. Осторожно опустив ее на старенькое покрывало, он лег рядом и спустил с ее плеч платье. Потом расстегнул до конца свою рубашку и распахнул ее.

— Я хочу притронуться к тебе, — еле слышно выговорил он. — Столько дней быть рядом и ни разу не дотронуться друг до друга.

— Но почему, Николас?

— Я дал слово, что буду вести себя как истинный джентльмен. Кроме того, я знал, что тебе нужно дать время.

— И теперь ты решил, что отведенный мне срок истек? — вдруг осевшим голосом шутливо поинтересовалась Элли.

Николас зарылся лицом в ее волосы.

— Истек? Право, я не знаю. Честное слово. Он склонился ниже и плотно обхватил губами розовый бутон ее соска.

Наслаждение было таким острым, что Элли вскрикнула и, когда он оторвался от ее груди, руками удержала его голову.

— Сладкая моя Элли, позволь мне любить тебя. У Николаса даже голос охрип от сдерживаемой страсти. Элли отпустила руки и почувствовала, как его губы, оставляя жаркие поцелуи, заскользили по ее телу.

Нащупав подол ее юбки, Николас положил руку ей на лодыжку и медленно повел ладонью вверх, к колену и еще дальше к бедру. Раздвинув складки белья, рука продвинулась еще выше, и Элли почувствовала, как сильные пальцы погрузились в курчавый кустик волос внизу ее живота, продвинулись между бедер. Николас легонько провел кончиками пальцев по нежной коже, но этого оказалось достаточно, чтобы по телу Элли прошла волна чувственной дрожи. Он принялся ласкать губами ее сосок и легко погрузил палец в узкую влажную глубину ее лона. У Элли перехватило дыхание от нахлынувшего блаженства. Тогда губы Николаса оставили ее грудь и двинулись вниз к животу. Сердце Элли заколотилось с такой силой, что его удары начали отдаваться у нее в ушах.

Но все так же внезапно кончилось, как и началось. Николас замер, крепко прижал ее к себе, словно не желая отпускать. А потом вздохнул и отстранился. Сев на постели, он посмотрел на ее полуобнаженное тело, и в темно-синих озерах его глаз Элли увидела раскаяние.

— Боже мой, да я чуть голову не потерял, — проговорил он заметно дрогнувшим голосом.

Страсть в душе Элли начала уступать место страху.

— И тебе это весьма не понравилось, — еле слышно проговорила она.

— Да нет, я не могу сказать, что это мне не понравилось, — мягко возразил Николас. — Напротив, пришлось по душе. Разделить желание с тобой — что может быть большим счастьем для любого мужчины? — улыбнулся он. — Помнишь, я говорил тебе, что мы будем близки?

Элли окинула взглядом свою обнаженную грудь, задранную юбку и густо покраснела.

— Сейчас это едва не произошло. — Он поцеловал ее в нос. — Но вот так я не хочу. Не теперь и не сейчас. Позже. — Элли недоуменно нахмурилась. Николас, опершись на локти, навис над ней и ласково обхватил ладонями ее лицо. — Когда мы поженимся. Поженимся.

Элли, закрыв глаза, потрясенно молчала. Николас склонился к ней, и она затрепетала от его нового долгого поцелуя.

— Элли, я твоя половинка, — тихо сказал он, как будто прочтя ее мысли. — Как и ты моя половинка. Увидев тебя тогда, в зале суда, я очень скоро понял, что судьбой нам назначено быть вместе.

Элли притянула Николаса к себе и крепко обняла. От прилива чувств у нее перехватило дыхание. Она прижалась горячей щекой к его щеке. Господи, самое ее сокровенное желание начинает сбываться. Любить Николаса, принимать его любовь. Ей никто больше не нужен, потому что она любит только его — Николаса.

— Сейчас я понимаю, — продолжал говорить Николас, — да что там говорить, знаю, что без тебя не смогу жить. На торжественном приеме по поводу начала строительства я собираюсь сообщить о нашей помолвке. — Он увидел в ее глазах изумление и, подумав, что она не согласна, решительно добавил: — Мне без тебя не жить, Элли. Я хочу, чтобы ты стала моей женой.

Глава 19

Несколько дней на берегу океана быстро превратились в пару недель. Шляпки и вежливые поклоны, заказы и деловые встречи, даже дорогая ее сердцу живопись напрочь вылетели у Элли из головы. Их место заняли яркое солнце и смех, полуночная луна, страсть, и, что самое удивительное, любовь к тому, кого ей следовало бы ненавидеть.

— Ники, Ники, — прошептала она про себя, стоя у окна верхней комнаты и наблюдая, как вдоль берега идет Николас. — Как же я выйду за тебя замуж? И как я смогу не выйти за тебя?

Она тяжело вздохнула. Николас шел по самой кромке прибоя, и набегавшие на берег волны разве что не лизали его ноги. От него исходили берущие за душу уверенность и сила, до странности напоминая ей о летнем Манхэттене. Николас был задумчив. Что-то угнетало его. Но что?

Может быть, он уже жалеет о том, что поддался порыву и сделал ей предложение?

С того вечера прошла неделя, и ни слова не было сказано о женитьбе, как будто они оба старательно избегали этой темы. Про себя Элли знала, что это так и есть. А вот Николас…

Он приближался к дому. Элли понимала, что его что-то гнетет. Николас переменился с того дня, когда Джим, обнаружив старый, написанный маслом портрет какой-то женщины, спросил у Николаса, кто это. «Это моя мать», — коротко ответил тот и быстро перевел разговор. Но что-то с тех пор точило и точило его изнутри.

Вдруг откуда-то выскочил Джим и побежал сначала по террасе, а потом и по пляжу к Николасу. Элли не могла отсюда слышать, о чем они говорили, но зато прекрасно видела радость Джима и улыбку Николасв. Николас, обычно сдержанный и холодный, всегда смягчался в присутствии Джима и Шарлотты, не скрывая своей любви к ним.

Теперь Николас и Джим шли вместе и дружески о чем-то беседовали.

— Похоже, он не настолько плох, как я поначалу думал.

Элли вздрогнула от неожиданности и обернулась к двери.

— Барнард! Ты меня до смерти испугал! Барнард подошел к окну, встал рядом с Элли, и они вместе стали смотреть на океан.

— Он так добр к Джиму, — заметил Барнард и покачал головой. — Никогда бы не поверил, если бы не увидел собственными глазами.

— Честно говоря, я тоже не поверила бы.

— Думаю, это не совсем так. Когда Николас Дрейк в первый раз заявился к нам в дом, ты же сразу что-то в нем углядела, верно? Ты же молола языком так…

— … Как будто из меня выдернули затычку. Ты это хотел сказать? — договорила Элли, когда Барнард неуверенно замолк.

— Так оно и было, — оправдывающимся тоном сказал он. — Никогда ничего подобного не видел. Какой-то совершенно незнакомый тип стоит на пороге, а ты выкладываешь ему все про свою жизнь. — Он пожал плечами. — Ты с самого начала знала, что он добрый.

Вдруг на террасе появилась Шарлотта. Джим, похоже, ее тоже увидел, потому что со всех ног кинулся к дому. Николас остался стоять на месте. Вскоре сияющий Джим гордо вышагивал рядом с Шарлоттой, словно почетный эскорт. Николас присел на корточки и что-то сказал Шарлотте. Девочка обхватила дядю руками за шею, и тот легко поднял ее на руки. У Элли даже в глазах защипало.

— Точно, — задумчиво проговорил Барнард. — Он совсем неплохой малый. — Старик по-отечески обнял Элли за плечи, и она доверчиво приникла к нему. — Я вообще-то не собирался этого говорить, — заметил Барнард, — но рад, что он нас нашел.

Элли вздохнула и начала было отвечать, однако Барнард перебил ее:

— Давай, Элли, пойди и скажи ему, кто ты. Он любит тебя. По глазам видно. Все эти недели он и словом не обмолвился о твоем доме. Может, он оставил Гарри Дилларда в покое, а? Скажи ему, Элли. Он начал жить другой жизнью. — Барнард помолчал и все же договорил: — Тебе тоже пора это сделать.

Он вышел из комнаты. Элли осталась одна. В голове гудело от скачущих мыслей. «Скажи ему, кто ты. Он любит тебя».

А если нет?

Солнце клонилось к горизонту, окрашивая все вокруг в желто-оранжевые тона. Элли добралась до мола, в конце которого, подобно маяку, неподвижно стоял Николас. Он стоял один и явно размышлял о чем-то не очень приятном. Джим и Шарлотта уже давно вернулись в дом.

Он не обернулся, хотя наверняка услышал громкий стук ее каблуков по доскам. Она подошла и встала рядом, положив руки на перила. Так они стояли и молча смотрели на безбрежную гладь океана. Воздух пах мокрым песком и морской солью. «Вот это и есть счастье», — неожиданно для самой себя подумала Элли.

— Я говорил, что люблю тебя? Николас спросил так тихо, что ей пришлось напрячь слух.

— Нет, — выдохнула она в ответ.

— Но ты знала.

— Да, думаю, что знала. — Поколебавшись, Элли все же спросила: — А ты?

— Что я?

— Ты знал, что я люблю тебя? — Иногда, — ответил он.

— А сейчас?

Продолжая смотреть на океан, он накрыл ладонью ее руку.

— Да. Я слышу это в твоем голосе. И душой чувствую, что это так. Меня поражает то, как я тебя чувствую. Я знаю, о чем ты думаешь. Поначалу я решил, что мне это кажется. Но здесь убедился, что все так и есть. — Он посмотрел на нее и улыбнулся. — Нам никуда не деться друг от друга.

Сказано просто и спокойно. Но повторит ли он эти слова, когда она скажет ему о себе? Ответа Элли не знала. И не пыталась его угадать. Ей захотелось кинуться ему в объятия, надеясь, что он никогда не узнает правды. Но этого сделать она не могла, потому что ей нужна уверенность в том, что его любовь, любовь, о которой она и мечтать не могла, ничто не сможет поколебать.

— Николас…-заговорила она.

— Куда делся Ники? — улыбнулся он. — Или еще проще — Дрейк?

— Мне надо кое-что сказать тебе, Николас. Он, вероятно, увидел выражение ее глаз, потому что сразу посерьезнел и посмотрел на Элли уже знакомым ей мрачным и требовательным взглядом. У нее перехватало дыхание.

— Я знаю, — сказал он. — Нам действительно надо поговорить.

Он снова повернулся лицом к океану. Солнце опустилось еще ниже, и вечернее небо пламенело теперь темно-алым цветом. Николас, опережая ее, заговорил первым, и уже готовые вырваться слова замерли у нее на губах.

— Я думал, что сумею забыть Гарри Дилларда, — спокойно сказал он. — Ради тебя, сказал я себе, я оставлю его там, в прошлом.

У Элли заныло сердце.

— Я честно пытался это сделать. Но не смог. Я не могу посвятить себя нам, пока не покончу с Гарри.

— Почему? — едва шевеля губами, спросила она.

— Почему? — повторил Николас. — Как бы ответить? Думаю, нужно сказать правду. Тогда ты, может быть, и поймешь. — Он пытливо посмотрел на нее. — Может быть, ты поймешь, почему мне нужен твой дом. Не 0'Ши, не мисс Ламберт, а именно твой. И только твой. Это единственное, чего мне не хватает, чтобы навсегда выбросить из своей жизни Гарри Дилларда.

Элли вдруг начал бить озноб. Ей захотелось убежать. Как можно дальше. И спрятаться, чтобы никто не нашел.

Но Николас ровным и исполненным внутренней боли голосом принялся рассказывать свою историю. Элли завороженно слушала. Слушала о двенадцатилетнем мальчике, увидевшем, как в дом вбежала плачущая мать. О том, как Гарри Диллард принес шарф. Как отец вернулся домой и, пылая гневом, заявил, что знает, кто предал его. О том, как Николас боялся за свою мать, как он был готов на все, лишь бы защитить ее. Потому что знал — отцовскую тайну раскрыла мать. Но тут отец бросил ему в лицо обвинение в предательстве. Не матери, а ему, Николасу.

У Элли голова пошла кругом. Как у его отца язык повернулся сказать такое?

— Не может быть, — выговорила она. — И что сказала твоя мать?

Молчание. Долгое, тяжелое молчание. Лишь волны негромко плескались о деревянные столбы, на которые опирался мол, устремляясь к бесконечному горизонту.

— Николас, что же сказала твоя мать?

Глава 20

— О, Николас.

И больше ни слова.

Николас потрясение уставился на мать.

— Мама, — пролепетал он.

— О, Николас, — повторила она, смотря на него совершенно безумными глазами, как загнанное животное, не знающее, куда бежать.

Отец разразился очередной гневной тирадой, но Николас едва слышал и понимал его слова. Он продолжал смотреть на мать.

Она всего лишь принесла его в жертву. Николас судорожно стиснул в кармане скомканный шарф. В каком-то дальнем уголке сознания шевелилась мысль, что достаточно лишь вынуть из кармана шарф и передать его отцу вместе со словами Гарри Дилларда. Но он промолчал.

Как он мог предать свою мать даже ради собственного спасения? В данном случае не играло роли то, что сама она именно так и поступила. Она была его матерью, вот и все.

Отец продолжал бушевать, а Николас стоял и слушал, молчанием подписывая себе приговор. Весь его жалкий житейский опыт, вот здесь, в прихожей их дома на Лафайет-плейс, ложился первым кирпичиком в основание его новой жизни.

На следующее утро Николас молча сидел за обеденным столом. Мириам отослали в детскую, отец, как всегда, занимал свое место во главе стола и ждал, когда мать спустится к завтраку. В доме стояла кричащая тишина. У отца для него больше не было слов — ни утешающих, ни обвиняющих. Прислуга, как никогда, старалась быть незаметной. Даже часы тикали как-то робко.

Тишина, От такой тишины может разорваться сердце.

А потом выстрел.

Всего один. Отозвавшийся эхом под высокими потолками.

Смерть вошла в дом и подвела неумолимую черту под их жизнью.

Глава 21

— Она покончила с собой.

Солнце уже коснулось нижним краем линии горизонта, и слова Николаса прозвучали как-то особенно горько.

— Свою тайну она забрала с собой в могилу. Она, как и я, никому ничего не рассказала.

— Боже мой, Ники, — прошептала Элли. — Как твоя мать могла сделать такое? Позволить обвинить тебя в предательстве, потом покончить с собой и оставить тебя одного выпутываться из всего этого!

Николас стоял и молча смотрел в пространство. Он подумал о записке, что она оставила ему перед смертью. «Прости меня». «За что простить тебя, мама?» — спросил он мысленно и закрыл глаза, борясь с захлестнувшими его чувствами. За то, что ты убила себя? Или за то, что предала меня?

— Потом я узнал, что Гарри Диллард сумел соблазнить ее, — взяв себя в руки, продолжил Николас. — Делал он это не спеша, последовательно и только ради того, чтобы добраться до моего отца.

— Почему?

— В свое время Гарри Диллард был весьма известен в свете.

Элли чуть не ахнула. Ее отец, занимавшийся темными делишками, был когда-то светским человеком? Что же с ним случилось?

Как бы Элли ни переживала за Николаса, как бы ни понимала, что своим рассказом он лишь усугубляет душевную боль, она хотела знать больше и молила Бога, чтобы Николас не замолчал на полуслове.

— По всей вероятности, — говорил между тем Николас, — Диллард был из тех, кто обожает роскошь. Он растратил все свое состояние и, вместо того чтобы поделиться своей бедой с друзьями, принялся тайком поправлять свои дела не самым честным путем. Он втянулся в биржевые спекуляции и торговлю опиумом. — Поколебавшись, Николас добавил: — И наживался на мальчиках-проститутках.

Элли показалось, что прохладный океанский бриз дохнул на нее ледяным холодом. На мгновение она перестала слышать плеск волн. К горлу подкатила тошнота. Мальчики-проститутки?

Торговля мальчиками-проститутками была самым отвратительным ремеслом в преступном мире Нью-Йорка. Шустрые дельцы рыскали по бедным районам города в поисках подходящих мальчиков. Ничего не подозревавшие, погрязшие в нищете дети соглашались на щедрые посулы и попадали в кабалу к владельцам публичных домов, поставлявших товар для клиентов, склонных к мужскому полу. И Гарри Диллард этим занимался? Нет, мысленно выкрикнула она. Господи, сделай чтобы это было ошибкой!

До Элли доходили смутные слухи, что ее отец напрямую связан с преступным миром. Однако по наивности она полагала, что люди просто оговаривают его из зависти. Но услышать это сейчас, узнать о его омерзительных преступлениях от глубокоуважаемого ею человека стало для нее смертельным ударом. И это ее отец, который заботился о ней, потрясение подумала Элли. Она дочь подлеца! Боже мой, мальчики-проститутки!

— Мой отец был тем, кто разоблачил его. После этого двери высшего общества закрылись для Дилларда навсегда. Он вознамерился свести счеты с отцом. И добился этого, соблазнив мою мать, женщину, которая полюбила его еще до того, как вышла замуж за отца. И Диллард воспользовался ее любовью. Забросал ее подарками. Сумел внушить ей, что без ума от нее, именно тогда, когда отец отчаянно пытался спасти свое состояние. Подряд на строительство нового водопровода был его последней надеждой.

— И твоя мать рассказала Гарри Дилларду о планах отца, — надломленным голосом прошептала Элли.

— Да. Так что Диллард поспел первым и оставил отца со складами, забитыми трубами, которые уже никому не были нужны.

— Вот почему ты стал жить у бабушки.

— Да. Мы с Мириам переехали в Бостон, в дом моей бабушки. Я с утра до вечера занимался, поддерживая себя клятвой, что однажды отомщу за попранную честь моих родителей. Так что я учился изо всех сил и в школе был одним из первых. Окончил колледж в Гарварде. Потом умер отец, так ни разу и не дав о себе знать, и я перебрался обратно в Нью-Йорк. Я был готов завоевать место под солнцем и уничтожить Гарри Дилларда. — Николас поднял на Элли горящий ненавистью взгляд: — Мне почти удалось это сделать. Но только почти. Теперь ты понимаешь, почему я не могу сдаться? Я не могу сдаться до тех пор, пока его не будет.

— Но Николас, его же нет! — в отчаянии воскликнула Элли, чувствуя, как новая жизнь и счастье, не успев начаться, куда-то уходят. — Он же умер.

— Для меня он умрет только тогда, когда я сотру с лица земли все дома, которыми он владел, и отстрою на их месте свои собственные. Я разрушу все, с чем Гарри Диллард имел дело. — Он заглянул ей в глаза: — А на приеме я все-таки объявлю о нашей помолвке. — Он помолчал. — Но я еще хочу объявить о своих дальнейших планах. Твой дом — единственное, что стоит у меня на пути. Продай мне его, Элли, а потом мы начнем новую жизнь. Нашу жизнь. И с прошлым будет покончено навсегда.

Навсегда стерто. Она с трудом удержалась от горького смеха.

— Не говори мне сейчас ничего, Элли. Я знаю, тебе ТРУДНО сделать то, о чем я прошу. Но пожалуйста, подумай об этом. И знай: я делаю это ради тебя.

Заходящее солнце бросало красноватые отблески на его взволнованное лицо. Элли удрученно подумала, что Николас искренне верит в то, что делает это ради нее, и делает правильно. Но он не знает всей истории. Ему неизвестна оставшаяся часть, связанная не с ним, а с ней.

На его губах появилась робкая улыбка, и он уже более спокойным тоном спросил:

— Я совсем забыл: ты же пришла сюда, чтобы поговорить со мной о чем-то? А вместо этого говорил один я. Прости. Так что ты хотела мне рассказать?

Как странно, подумала Элли. У нее закружилась голова, и она покрепче ухватилась за перила. Между ними возникли искренние и доверительные отношения. Несмотря на все ее сопротивление, эти отношения переросли в такую глубокую привязанность, что он решился открыть ей свою семейную тайну. Более того, она знала, что Николас своей исповедью отдал ей всего себя без остатка. Но, сделав это, он отнял у нее возможность ответить тем же. Теперь она не только не сможет принять его любовь, но и отдать ему свою. У нее не осталось сомнений, что Николас Дрейк не успокоится, пока не уничтожит все, что когда-то принадлежало Гарри Дилларду. Николас никогда не сможет простить ни Гарри Дилларда, ни его дочь.

— Элли, — нежно обратился к ней Николас. — Что с тобой? Что случилось?

Совершенно опустошенная, она глубоко вздохнула, не зная, что ответить, как выпутаться из всего этого и в конечном счете как исчезнуть из его жизни.

— Ники! Элли!

Вздрогнув от неожиданного крика, они обернулись к дому. К ним, увязая в песке, то и дело спотыкаясь, торопился Джим. Николас, не раздумывая, побежал по молу ему навстречу. Элли, охваченная внезапным страхом, кинулась следом. Когда они подбежали к нему, то увидели, что Джим плачет.

— Что случилось? — требовательно спросил Николас.

— Шарлотта… Она… Идите скорее…

Часть 2

УТРАТА

Глава 22

В больнице царил покой. Николас все вышагивал вдоль белых стен, а Элли молча следила за ним. Страх тисками сжимал ей сердце. Они могли лишь ждать и молиться, чтобы Шарлотта осталась жива.

Возвращение в Нью-Йорк было мучительным. Николас и Элли усадили Шарлотту в двухместную карету и что было сил погнали в город. Барнард, Ханна, Джим и мисс Шеморти остались, чтобы привести в порядок дом и уложить вещи.

Дверь распахнулась.

— Как она? — прямо с порога спросила Ханна. За ней теснились Барнард, Джим и мисс Шеморти.

— Шарлотте уже лучше, — убежденно ответил Николас и, крепко обняв Элли за плечи, почти касаясь губами ее уха, с каким-то отчаянием прошептал: — Конечно, ей лучше.

Элли почувствовала, что его спокойная уверенность держится почти на волоске. Стараясь ободрить других.

Николас прежде всего подбадривал себя. Элли знала, что до конца своих дней ей не забыть этой картины: Николас, всегда такой уверенный, такой сильный, такой несгибаемый в любой ситуации, в отчаянии мчится по больничному коридору, крепко прижимая к груди безжизненно повисшую на его руках Шарлотту.

Когда же кончится этот кошмар? Элли отчаянно захотелось повернуть время вспять. Как же так выходит, что в какие-то несколько часов может разлететься на куски целая жизнь? Сначала рассказ Николаса, а теперь еще и Шарлотта. «Господи, прошу тебя, пожалуйста, если нельзя по-другому, дай хотя бы пожить Шарлотте», — молилась про себя Элли.

Два дня Шарлотта находилась между жизнью и смертью. И только на третий день появилась небольшая надежда. Девочке стало чуть лучше, а из Европы наконец вернулись ее родители.

Элли как-то сразу поняла, что женщина, вошедшая в приемную, — сестра Николаса. Такие же волосы, тот же разрез глаз. Цвет только другой — как у дочери. Мириам Дрейк Уэлтон и ее муж Уильям, вошедший следом, являли собой картину утонченной элегантности.

— Николас, — позвала Мириам. Николас, стоявший рядом с Элли около окна, медленно обернулся.

— Это ты, Мириам, — коротко сказал он.

В глазах его сестры промелькнул гнев и тут же исчез.

— Я тоже скучала по тебе, дорогой брат, — непринужденно улыбнулась она.

Уильям неуверенно остановился на пороге. Казалось, он согласился бы находиться где угодно, но только не здесь, в больнице.

— Как она? — спросил он у Николаса.

— Уже лучше. Они справились с застоем в легких и сняли отек. Я привез специалиста из Бостона. Если ничего не случится, сегодня после обеда мы сможем забрать ее домой.

— Но дом же надо привести в порядок! — ахнула Мириам.

— Не волнуйся. Шарлотта пока побудет в моем доме. Там все уже готово — лекарства, медицинское оборудование, сиделка… Я хочу поскорее забрать ее отсюда.

— Вот как? — слегка приподняла брови Мириам. — Для человека, который поначалу явно не горел желанием позаботиться о Шарлотте, ты сделал огромный шаг вперед в своих отеческих чувствах.

Николас одарил сестру убийственным взглядом и отвернулся.

— Кому-то же нужно заботиться о девочке, — холодно бросил он.

На лице Мириам появилось виноватое выражение, которое тут же исчезло.

— О да! — засмеялась она. — Кому-то же надо нести ответственность, верно?

«Действительно ли эта женщина так беззаботна, как старается всех уверить? — растерянно подумала Элли. — Не почудилось ли мне это виноватое выражение просто потому, что я хотела его увидеть, дабы все происходящее обрело хоть какой-нибудь смысл?»

Мириам наконец удостоила и ее своим вниманием.

— А вы кто такая? — слегка нахмурив тонкие брови, обратилась она к Элли.

— Элиот Синклер. Я… друг вашего брата.

— Друг… — Мириам оглянулась на Николаса с деланно удивленной миной. — Я что-то не замечала, чтобы у моего брата были друзья.

Однако ее интерес к Элли быстро угас, и она, развернувшись на каблуках, величественно подплыла к своему мужу.

— Похоже, Николас здесь все устроил. Впрочем, чему удивляться? — едко добавила она. — Полагаю, мы можем возвращаться в гостиницу.

Николаса едва не затрясло от возмущения, но когда он заговорил, голос его был ровен и спокоен:

— Мириам, разве ты не хочешь повидать свою дочь?

Его сестра вздрогнула как от удара. Элли не смогла бы сказать, что послужило причиной: резкий ли тон Николаса или ее действительно тяжелобольная дочь.

— В самом деле, Николас! Ты ведешь себя так, словно произошла какая-то трагедия! Как будто это в первый раз!

— Так ты знала? — Он стремительно повернулся к сестре с искаженным от ярости лицом. — Почему же ты меня не предупредила, что у нее чахотка?

— Чахотка? — Мириам застыла на месте. — У Шарлотты нет никакой чахотки! Она время от времени болеет крупом, вот и все.

— Боже мой, Мириам! Какой круп? У твоей дочери редкая форма чахотки, — возмущенно проговорил он, не замечая как смертельно побледнела Мириам. — Как только тебе в голову пришло оставить ее здесь?

— Чахотка? Ты сказал — чахотка? — повторила Мириам, прижимая руки к груди. — Ты уверен?

— Конечно уверен!

Глаза Мириам вдруг наполнились слезами. Она повернулась и шагнула к двери.

— Мне нужно идти.

— Мириам!

— Я навещу ее после обеда у тебя дома, хорошо , умоляюще проговорила она.

Николас порывисто провел рукой по волосам, явно теряя контроль над собой.

— Нет, Мириам, — твердо заявил он. — Ты не навестишь свою дочь, а останешься с ней. У меня в доме. Вместе со своим мужем. Уильям Уэлтон негодующе шагнул вперед:

— Вы не имеете права указывать, что нам делать. Хватит и того, что из-за вас нам пришлось приехать сюда. Я больше не позволю вам совать нос в нашу жизнь, понятно?

Николас в несколько широких шагов оказался перед Уэлтоном. Его терпению пришел конец. Он схватил зятя за грудки и яростно притиснул к стене.

— Послушай, ты, ублюдок, — прошипел он. — Твоя дочь считает тебя самым замечательным из всех людей на свете. Так вот, будь я проклят, если, пока жив, ты у меня не станешь самым замечательным.

— Убери свои руки! — процедил Уильям сквозь стиснутые зубы. — Я буду делать то, что сочту нужным.

Николас тряхнул зятя с такой силой, что чуть не вышиб из него дух и, продолжая его держать, добавил угрожающим тоном:

— Только если это пойдет на благо твоей дочери. Шарлотта сейчас очень больна, но скоро ей обязательно станет лучше. И ты будешь ей помогать поправляться

— В глазах Николаса появился опасный блеск, и стало ясно, что сейчас ему ничего не стоит изувечить кого угодно, если он сочтет это необходимым. — Мы поняли друг друга? — настойчиво повторил он.

— Да, думаю, что поняли, — прохрипел Уильям, ловя воздух широко открытым ртом. Николас медленно выпустил из рук смятые отвороты его пиджака, насмешливо стряхнул с лацканов невидимые пылинки и только после этого саркастически заметил:

— Вот и славно. Рад это слышать.

День медленно клонился к вечеру. Минуты тянулись, как часы, и наконец Шарлотту разрешили забрать домой.

Карета въехала на Пятую авеню. Элли и Джим сидели напротив Николаса. Он нежно прижимал к себе Шарлотту. Сразу было видно, как ей хорошо и покойно. Суровые черты лица Николаса смягчало выражение неподдельной любви и заботы.

Карета остановилась, и Николас понес девочку в дом. Мириам и Уильям уже были там. При виде родителей глаза Шарлотты наполнились слезами.

— Мама! Папа! — слабеньким голоском воскликнула она. — Вы вернулись?

— Конечно, вернулись, дорогая, — проворковала Мириам, поднимаясь с дивана в прихожей.

— А папа… — начала было Шарлотта и задохнулась в приступе кашля.

Элли увидела, как напряглись плечи Николаса. Если бы она не чувствовала себя такой беспомощной, ОНА давно привыкла брать ответственность на себя, но здесь, в этом доме и в этой ситуации, ей не было места.

— Пойдем поднимемся наверх и ляжем в кроватку, малышка, — проговорил Николас и ободряюще улыбнулся.

Однако Шарлотта потянулась к отцу, который явно этому изумился.

— Папочка, пожалуйста, поговори со мной. После секундного замешательства и выразительного взгляда Николаса, Уильям направился вслед за хозяином дома на второй этаж. Мириам, Джим и Элли остались в прихожей. Понимая, что им здесь больше нечего делать, Элли взяла Джима за руку:

— Нам пора возвращаться домой.

— Я не хочу уходить, — запротестовал Джим. Мириам неторопливо затянулась длинной тонкой сигаретой и с любопытством обратила на него свой взор. Элли заметила, как у нее дрожит рука, и подумала, а не переживает ли эта женщина оттого, что Шарлотта позвала ее?

— Я хочу остаться здесь, — гнул свое Джим.

— Я это знаю, — согласилась Элли, — но Шарлотте нужно хорошенько отдохнуть.

В этот момент спустился Николас. С усталой улыбкой он подошел к Джиму и обнял его за плечи.

— Джим, тебе тоже не мешает передохнуть. Ты можешь прийти завтра утром.

— Правда?

— Конечно. — Другой рукой он обнял за плечи Элли и, наклонившись, ласково поцеловал ее в лоб. Потом вновь обратился к Джиму: — Я хотел бы, чтобы ты отвез Элли домой и проследил, чтобы она хорошенько отдохнула. Я могу на тебя рассчитывать? Джим тут же преисполнился важности поручения.

— Конечно, можешь, Ники. Элли, пошли. Нам пора.

Мириам с интересом наблюдала за этой сценой. Элли была более чем уверена, что она задается вопросом, каких это друзей нашел себе брат в ее отсутствие. Этот любопытствующий взгляд и поцелуй Николаса едва не оказались каплей, переполнившей чашу. Все, что Элли так долго сдерживала, чуть не прорвалось наружу. В горле у нее встал комок, глаза защипало от подступивших слез. Она снова вспомнила рассказ Николаса, его неутолимую жажду отомстить ее отцу. Правильный ответ на вопрошающий взгляд Мириам мог быть только один — с самого начала они были не друзьями, а врагами. Для другого просто нет места. Элли говорила об этом Николасу давно, еще до поездки на океан. Тогда она сказала это, особенно не задумываясь над смыслом.

И только сейчас она поняла, какими пророческими оказались ее слова. Теперь, когда Шарлотта вне опасности Элли знала, что у нее только один выход — разом порвать все отношения. И чем быстрее, тем лучше.

Сердце Элли билось так, что не давало дышать. Она взглянула в лицо Николаса и безотчетно схватила его за руку. Ей вдруг расхотелось уезжать, расхотелось выходить из этого дома и из его жизни. Она желала броситься в его объятия, и пусть он скажет ей, что все будет хорошо. Но ничего хорошего из этого не получится. И, стоя на пороге дома человека, которого она полюбила всем сердцем и которого вот-вот должна была потерять, Элли боялась, что ничего уже не вернуть.

Джим приходил в дом Николаса ежедневно. Появлялся он с раннего утра, а уходил, когда за окнами начинало темнеть. Поначалу Элли тоже приходила каждый день пытаясь поймать момент, чтобы остаться с Николасом наедине. Но он был поглощен выздоровлением Шарлотты и своими планами по строительству, так что все их общение, как правило, сводилось к обмену мимолетными поцелуями. Прошла неделя после их возвращения с Лонг-Айленда, и Элли твердо решила, несмотря ни на что, поговорить с Николасом. Он слишком стремительно мчался к намеченной цели, и его надо было остановить. Она отправилась к нему в контору, — Николас, — решительно проговорила Элли, входя в его кабинет, — нам надо поговорить. — И, чуть помедлив, решительно добавила: — О наших отношениях.

Николас поднял голову от разложенных перед ним на столе бумаг:

— Прости, дорогая. Что ты сказала? Вид у него был усталый. Эти тяжелые дни наложили и на него свою печать. Ей захотелось подойти, обнять его и подбодрить. Но она не могла. Набравшись решимости, Элли продолжила:

— Николас, нам действительно надо поговорить.

— Конечно, дорогая.

Он отодвинулся от стола, встал и подошел к ней. Шаг у него, несмотря на усталость, по-прежнему был энергичным и уверенным. Опершись о стол, он обнял Элли и притянул к себе. Она сразу почувствовала, как из его тела ушла напряженность.

— Я так рад, что ты пришла.

С удивлением она отметила, что в определенном смысле он нуждается в ней. Он был так занят все эти дни, что она считала, будто ей нет места в его мыслях. Как же ей теперь сказать ему? А не сказать еще хуже.

— Не надо, Николас! — Элли решительно отвела его руки.

— Что случилось, Элли?

Она на мгновение закрыла глаза, пытаясь вернуть ту решимость, которая и привела ее сюда. — Ты слишком торопишься. Строишь планы, что-то решаешь, когда еще ничего не известно.

— Я полагал, что все давно известно, — удивился Николас.

— Нет!

Он изучающе посмотрел на нее:

— Я думал, ты поняла.

Ей не хотелось говорить, но выбора не было.

— Единственное, что я поняла, Николас, так это то, что я не могу выйти за тебя замуж. Честное слово никак не могу.

В кабинете повисла тишина. Элли задержала дыхание. Она ждала того момента, когда голубые глаза станут презрительно-ледяными, и ей холодно прикажут уйти. Она гордо выпятила подбородок, решив принять все спокойно и с достоинством.

Однако Николас мягко притянул ее к себе и заглянул в лицо:

— Со дня нашего возвращения я уделяю тебе слишком мало внимания. У Элли защемило сердце.

— Прости, — продолжил он, улыбнулся и сразу стал похож на проказливого мальчишку. — Ты принимаешь все слишком близко к сердцу. Оно и понятно. Я едва обращаю на тебя внимание, но теперь Шарлотте намного лучше, и все изменится.

— Но…

— Никаких «но»! Элли, я люблю тебя. И собираюсь всю жизнь тебе это доказывать.

— Николас…

— Извините, сэр… — В кабинет вошел помощник Николаса. — Прошу прощения, но пришел мистер Хили. Говорит, что очень срочное дело. Николас крепко поцеловал Элли в лоб и шепнул:

— Обещаю, все будет отлично. А теперь мне надо переговорить с Биллом. Надеюсь, это ненадолго и я смогу заглянуть к тебе позднее.

Элли возвращалась домой ошеломленная. Николас как будто и не слышал ее. А ведь она сказала, что не может выйти за него замуж. Элли начала впадать в панику. Что же ей теперь делать? Как сказать ему, чтобы он понял?

На следующий день на кухню зашел Джим.

— Элли! Вот ты где!

— Привет, Джим, — рассеянно ответила она.

— Шарлотта спрашивала, почему ты ее не навещаешь.

— Извини, Джим. Чарлз очень хотел показать мне свое новое место работы.

Это было правдой. Чарлз действительно возил ее показывать свой новый рабочий кабинет. Днем раньше он настоял, чтобы она пошла с ним на торжественный ужин по случаю первых успехов издательского дома Монро. Но в глубине души Элли знала, что соглашалась на все это лишь ради того, чтобы чем-то себя занять и убежать от охватившей ее паники.

— Элли, это нехорошо, — озабоченно нахмурился Джим. — Ты должна повидать Шарлотту. Элли почувствовала жгучий стыд. Это на самом деле было нехорошо, и она упрекнула себя за то, что, копаясь в собственных проблемах, совершенно забыла о Шарлотте. Она решительно тряхнула головой:

— Поехали!

К счастью, в доме в этот ранний час были только медсестра и прислуга.

— Элли!

Сияющее личико Шарлотты улыбалось ей с подушки. Но радость не могла скрыть ни ее тусклых глаз, ни трудного, учащенного дыхания. А ведь Николас уверял, что девочка вне опасности!

Заставив себя весело улыбнуться, Элли села на кровать.

— Привет, Шарлотта. — Она ласково погладила ее по голове. Мягкие, шелковистые волосы девочки были влажными от пота. У нее явно температура. Они немного поболтали, и Шарлотта рассказала, как обрадовалась приезду родителей.

— Я им сказала, — с присвистом дыша, говорила Шарлотта, — что покажу, как умею кататься на роликах.

Ролики… Сердце у Элли сжалось, и она вдруг подумала, а сможет ли Шарлотта вообще когда-нибудь кататься на роликах.

— Чудесно, — улыбнулась она девочке, с трудом сглотнув комок в горле. — Они глазам своим не поверят.

— Правда?

Шарлотта бросила на Элли такой испытующий взгляд, как будто сама не верила в это. А может быть все так и будет? Ведь Николас сказал, что Шарлотта поправится. И Элли отнюдь не врач. Все это лишь сомнения, не больше. А Шарлотта явно хотела в это верить.

— Конечно, милая, конечно! Я в этом уверена. Шарлотта с облегчением вздохнула и, откинувшись на подушку, попросила:

— Элли, расскажи мне сказку про Шалтай-болтая! Элли вспомнила, что рассказала Шарлотте эту сказку в тот самый день, когда учила ее кататься на роликах. Видя сейчас совсем больную девочку, которая спрашивала, будет ли она снова кататься на роликах, Элли вдруг пожалела, что рассказала ей тогда эту сказку.

— Элли, ну пожалуйста! — начала упрашивать Шарлотта.

— А может быть, другую сказку? — нарочито беспечным голосом предложила Элли.

— Нет. Я хочу про Шалтай-болтая!

— Ну хорошо. Уговорила. Но только один раз. — Она глубоко вздохнула и начала: — Шалтай-болтай сидел на стене…

Уже через пару фраз Шарлотта залилась веселым смехом, но тут же натужно закашлялась, ловя воздух широко открытым ртом. Кашлю, казалось, не будет конца. Но когда Элли прервала рассказ, девочка замахала рукой, чтобы она продолжала.

— …И тогда полетел вверх тормашками на землю. Но как умники-разумники ни старались, они так и не смогли собрать Шалтай-болтая.

Шарлотта с трудом сдерживала смех, чтобы не закашляться снова. Глаза ее радостно блестели.

— Элли, я так рада, что ты пришла.

— Представь себе, я тоже, — улыбнулась Элли и погладила девочку по голове.

Шарлотта повернула голову и заметила сидящего в углу Джима. Она удовлетворенно вздохнула, как будто одно присутствие ее надежного друга решало все проблемы. Улыбаясь, она прикрыла глаза и через минуту уже спала.

Элли сидела около нее, с отчаянием понимая, что, как нельзя переделать прошлое, так невозможно спасти Шарлотту. Ей не надо было быть ни матерью девочки, ни доктором, чтобы понять горькую правду. Невооруженным глазом было видно, что Шарлотте стало хуже. Вопреки вчерашним утверждениям Николаса. Это был страшный удар, жестокий и беспощадный. Она не могла понять, почему Николас скрыл от нее правду.

Элли поправила покрывало, осторожно поднялась, вышла из комнаты и спустилась вниз. Не успела она сойти с последней ступеньки, как хлопнула входная дверь.

— Николас! — ахнула от неожиданности Элли. Ей захотелось броситься ему на грудь, чтобы он утешил ее, погладил и чтобы она смогла выплакать свою боль за маленькую девочку, угасавшую наверху.

Как будто прочтя ее мысли, Дрейк шагнул к ней и крепко обнял.

— Знаешь, как здорово прийти домой и увидеть здесь тебя. Когда мы поженимся, ты тоже будешь ждать меня на пороге нашего дома?

От его слов ей стало еще больнее, потому что никакой свадьбы не будет. Но прежде чем она решилась ему об этом сказать, Николас поцеловал ее и поднял глаза к потолку.

— Как она? — спросил он, озабоченно нахмурив брови. — Ты заметила, насколько ей стало лучше? Вот, значит, как. Шарлотте стало лучше… — Мне показалось…

— Все, что ей надо, — это покой. Болезнь так изматывает ее. Но я не сомневаюсь, скоро она будет совсем здорова.

Элли подумала: а верит ли Николас тому, что говорит? Или он просто не хочет думать ни о чем другом? Николас, Николас, что же ты будешь делать, когда тебе придется признать правду?

— Пойдем поднимемся к Шарлотте, а то я соскучился.

— Нет, нет. Мне давно уже пора быть в магазине. Честно говоря, я боялась, что после нашего возвращения дела у меня пойдут хуже. Ничего подобного — каждый день новые заказы.

— Тогда я зайду к тебе, но только позже. «Скажи ему сейчас, скажи! Не тяни, будь твердой и решительной». Но она подумала о Шарлотте и не смогла вымолвить ни слова.

В магазине ее уже ждала Мейзи Робертс со своей подругой Дейдрой Карлайл.

— Наконец-то! — весело воскликнула Мейзи .Они сидели на обитом плюшем диване и пили кофе из расписанных крохотными зелеными цветочками чашек.

— Миссис Робертс. Мисс Карлайл. Рада вас видеть, — поздоровалась Элли, осторожно снимая шляпку. — Чем могу быть полезна?

— О, дорогая, шляпки и только шляпки! — защебетала Мейзи. — Вернее, головные уборы. Что-нибудь этакое. Николас Дрейк дает прием. Там будет весь свет. Элли заставила себя спокойно положить шляпку на столик.

— Дейдра, дорогая, скажи мисс Синклер, чего бы ты хотела.

— Прозрачная вуаль, которая вот так опускается мне на спину и прикалывается к волосам жемчужными булавками.

У Мейзи даже рот приоткрылся от неожиданности.

— Вуаль! Да еще с жемчугом! Мне казалось…

— Что тебе казалось, Мейзи? — резко спросила Дейдра.

— Ну, понимаешь…

— Дорогие дамы, — вмешалась Элли, — я просто ничего не успею сделать, ведь прием будет уже через неделю.

— А, вы тоже знаете про прием! — воскликнула Мейзи. — Уверена, что здесь уже перебывали все женщины города! Ну, мисс Синклер, пожалуйста! Нам следует быть одетыми по последней моде!

Элли понятия не имела, кто из женщин получил приглашение. Девушку волновало другое — присутствие обязательно, да еще в качестве самой почетной гостьи. Но этого она Мейзи Робертс говорить не собиралась. Особенно теперь, когда ломала голову, как бы вообще туда не ходить.

Дейдра улыбнулась Элли, и ее яркая красота еще сильнее бросилась в глаза.

— Мисс Синклер, я думаю, что с вуалью у вас не будет проблем. — Она приподняла отрез тонкой, прозрачной ткани. — Вот это то, что нужно. А жемчуг я вам принесу.

— Но Дейдра… — жалобно простонала Мейзи. Дейдра не обратила на нее никакого внимания.

— Жемчужины вы можете прикрепить к маленьким булавкам. Право, это будет несложно, а я заплачу вдвойне.

Элли мысленно простонала. Хотя работа действительно несложная. Остальными заказами занимается Ханна. Так что вполне можно успеть.

— Ну так как, мисс Синклер?

Заказ был принят. Элли занималась им каждый день. Чем ближе был день приема, тем чаще у нее сбивались обычно идеально ровные стежки. Мысли о предстоящем празднестве постоянно крутились у нее в голове. Элли была уверена, что сумеет убедить Николаса, объяснить ему, почему не может выйти за него замуж. Но всякий раз, когда Элли пыталась с ним поговорить он оказывался по горло занят бесконечными делами и отговаривался коротким: «Прости, не могу сейчас говорить, я зайду позже». Но это «позже» отчего-то никогда не наступало.

Паника в душе у Элли росла, заполняя все ее существо тягостным беспокойством. Как поступить? Ей нужно было решать, и решать быстро. Времени практически не оставалось. И хотя Элли уже начала думать, что даже объявленную помолвку всегда можно расторгнуть, она понимала, какая это подлость. Николас будет выставлен на посмешище. Нет, она должна сделать это прежде, чем он объявит о своих намерениях.

Рано утром, в день праздничного вечера, Элли с колотящимся сердцем вошла в контору Николаса. Больше всего на свете ей хотелось развернуться и опрометью броситься прочь. Но мягкотелость ни к чему не приведет. Ей следует набраться смелости и убедить Николаса в своей правоте. Именно сегодня. В его рабочем кабинете, Чтобы не было ни Шарлотты на втором этаже, ни помощника в приемной. Но когда швейцар распахнул перед Элли двери и она вошла в здание, то нос к носу столкнулась с выходящим Николасом.

— Николас!

— Элли? — изумился он. — Что ты здесь делаешь?

— Мне нужно поговорить с тобой. Мы можем подняться к тебе в кабинет?

— Я не могу, радость моя. У меня назначена встреча в мэрии.

— Николас! — почти в истерике воскликнула она.

— Прошу тебя, нам надо поговорить.

Он удивленно воззрился на нее, бросил взгляд на улицу, перехватил в левую руку портфель из отлично выделанной кожи и, взяв Элли за руку, увлек ее внутрь здания, подальше от любопытных глаз. Она как-то сразу успокоилась от одного его прикосновения. Ей тоже захотелось прикоснуться к нему, обнять покрепче, но она не смогла. Элли с видимым усилием высвободила руку и спрятала ее за спину.

— Что такое? — спросил Николас и, не обращая внимания на слабое сопротивление Элли, притянул ее к себе. Прежде чем она сумела ответить, он мягко запрокинул ей голову и подарил глубокий, чувственный поцелуй.

— Господи, — прошептал он, оторвавшись наконец от ее губ, — как мне тебя не хватает!

Погрузив пальцы в ее густые волосы, он ласково провел пальцами по ее щеке. Элли приникла к нему и, забыв о своем отчаянии, вернула поцелуй с такой же страстью.

— С тобой я забываю обо всем, — выдохнул Николас, и его руки скользнули ей на бедра. Он так крепко прижал Элли к себе, что она почувствовала, насколько сильно его желание. Выпустив портфель, он накрыл рукой ее левую грудь. Сладость прикосновения была почти непереносимой.

Но Элли все же пересилила себя, высвободилась из его объятий и отступила:

— Нет, Ники… в смысле Николас.

По его лицу скользнула печальная улыбка.

— Вроде совсем недавно меня называли Ники… Элли, собрав остатки мужества, воспротивилась его попытке снова обнять ее. Николас, поняв, что она настроена серьезно, отпустил ее.

— Что случилось, Элли?

Все чувства сейчас были написаны у него на лице. Она прекрасно знала, сколько сил он приложил, чтобы спасти Шарлотту, продолжая заниматься и текущими делами. Неужели ему мало забот и переживаний? Как сказать ему? Но выбора у нее не было.

— Николас, я не могу выйти за тебя замуж. Ну вот, она сказала это. Сразу стало и легче, и больнее. Элли с трудом удерживалась от слез. Она сможет выплакаться позже.

— Послушай, Элли…

— Нет, Николас! — воскликнула она, выстави перед собой руку. — Прошу тебя, поверь: я действительно не могу этого сделать.

Он нахмурился и пристально посмотрел ей в лицо:

— А ты не боишься, что я ведь могу и поверить?

— Ники, ты должен мне поверить!

— Почему? Почему ты так упорно твердишь, что не можешь выйти за меня замуж?

На этот вопрос она, конечно же, не могла ответить. Ничего не оставалось, как пойти окольным путем.

— Мы принадлежим к разным общественным слоям, между нами нет ничего общего.

— Это глупость какая-то…

— Нет, не глупость. Неделю назад ко мне в магазин пришла Мейзи Робертс с подругой, чтобы подобрать что-нибудь для твоего приема.

— Нашего приема.

— Нет, Николас, не нашего, а твоего, для твоих друзей и знакомых. А когда я упомянула дату, они решили, что я узнала ее от других приглашенных женщин, а не потому, что я тоже приглашена.

— Очень скоро они убедятся, насколько заблуждались, — ответил Николас и снова потянулся к ней.

— Николас, пожалуйста, — отпрянула Элли, — не своди все к шутке.

— Я не собираюсь этого делать. Ты сейчас сомневаешься, но…

— Нет! Ты меня не слушаешь, как не слушал и все предыдущие дни! — Элли в отчаянии посмотрела на него и с болью в голосе повторила: — Мы не можем пожениться, Николас.

Когда она попробовала отвернуться, он схватил ее за руку и резко повернул к себе. Их глаза встретились, и его взгляд, казалось, проник в самую ее душу. Она попыталась отодвинуться, но ей это не удалось. Она была уверена, что Николас знает всю правду или скорее ТУ правду, которую она хотела донести до него, — безысходность их положения. Вместе им не быть никогда.

— Ты любишь меня? — тихо спросил он. Такой простой вопрос. И такой неожиданный. Элли хотела ответить отрицательно, но, хотя она и не могла сказать всей правды, лгать тоже не желала. Особенно о том сокровенном, что творилось в ее душе.

Элли попыталась вырваться, но Николас не позволил.

— Элли, ты же любишь меня. Это так. Ты не можешь этого отрицать.

И он с силой и с каким-то даже облегчением притянул ее к себе.

Элли показалось, что ее сердце с тихим звоном рассыпается на тысячи осколков.

— Ты любишь меня, Элли, — повторил Николас, обдавая ее щеку горячим дыханием. — А я люблю тебя. И я тебя не отпущу. Никогда. Я раз и навсегда перечеркнул свое прошлое. Я хочу, чтобы ты была рядом со мной, мы необходимы друг другу, Элли.

Он крепко обнял ее еще раз и отпустил. Его губы тронула едва заметная улыбка.

— Пожалуйста, не надо больше таких разговоров. Очень тебя прошу.

Входная дверь открылась, и на пороге появился швейцар:

— Мистер Дрейк, ваш экипаж подан. Николас повернулся к Элли:

— Тебе никогда не придется жалеть, что ты вышла за меня замуж. — Подняв с пола портфель, он направился к выходу. — Я обещаю.

— Николас…

— Я пришлю за тобой карету к восьми вечера.

И он стремительно вышел, оставив ее одну в пустом холле. В голове у Элли царил полнейший хаос. Ныло сердце. Удалось привести мысли хоть в какой-то порядок и постараться разобраться в случившемся. Впрочем, и так ясно, что все ее усилия пошли прахом.

Шаркающей походкой, как будто она постарела на сто лет, Элли медленно вышла на Пятую авеню. По мостовой катили телеги, экипажи, повозки, тротуары кишели спешащими людьми. Элли не замечала ничего. Все пропало, и только из-за того, что ей не хватило смелости. Элиот Синклер — сильная натура, уверенно идущая по жизни и омерзительно трусливая в душе.

Элли не замечала, что по щекам ее текут слезы, что ее обругал извозчик, успевший в самый последний момент натянуть вожжи. Когда до нее дошло, чего она сейчас избежала, то Элли искренне пожалела об удачливости извозчика.

Боже мой, что же теперь делать? Выйти за него замуж? Один Бог знает, как ей этого хочется. Но искушать судьбу? Искушать Божью волю? Чем все это кончится? Все гораздо проще: она поняла, что не может стать женой Николаса сразу, как только он рассказал ей свою историю. Если она сейчас не отступит в сторону, все закончится ужасным крахом. Элли прекрасно понимала, что невозможно вечно хранить в тайне обстоятельства ее появления на свет. Дом, который был так нужен Николасу, накрепко соединял ее с отцом. Правда все равно выйдет наружу, и Николас узнает, что она дочь человека, который разорил его отца и свел в могилу его мать…

Глотая слезы, Элли шла по улице и вдруг поняла, как ей поступить.

Глава 23

Танцевальный зал сверкал тысячами огней. Повсюду, подобно сверкающим бриллиантам, горели свечи, газовые рожки и даже несколько электрических лампочек. Не успела Элли войти, как тут же увидела Николаса. Трудно было подыскать слова, чтобы описать, насколько впечатляюще он выглядел, когда, высокий и красивый, разговаривал с одним, смеялся с другим, и все удивительно непринужденно и легко. Он принадлежал этому миру, освещенному морем огней. Он добр и чист. Благородный рыцарь, облаченный в блистающие доспехи, стремящийся спасти умирающую девочку и защитить честь своих родителей. Чудесный человек. Как бы ей хотелось, чтобы все сложилось иначе.

Элли зажмурилась и постаралась поскорее отбросить эту мысль. За свою жизнь она узнала, что все пожелания очень похожи на конфетку, брошенную мимоходом нищему ребенку.

Элли неосознанно расправила ладонями юбку. На ней было строгое темно-голубое платье очень простого покроя. Она заплатила за него столько, сколько ни разу в жизни не платила за одежду. Но когда она первый раз надела его, то не смогла сдержать возгласа удовольствия настолько оно оказалось ей к лицу. Стоя среди шумной великосветской толпы, Элли поняла, что ее платье не проигрывает на фоне всех этих мерцающих жемчужин и сверкающих рубинов. Однако она все равно чувствовала себя чужой в нарядной толпе. Ей хотелось укрыться за длинными, ниспадающими гардинами, исчезнуть из виду, спрятать свои простенькие белые перчатки и не прикрытую драгоценностями шею. Некоторые вещи Николас считал само собой разумеющимися. Соответствующие платья, безупречные перчатки, правильно подобранные туфли. Он был настолько занят, что даже не задумался о том, что у нее может не быть подходящих вещей, в том числе и платья.

А впрочем, какая разница, что на ней надето, подумала Элли. Она пришла сюда не за тем, чтобы получить приз за модное платье. Стиснув руки, она еще раз напомнила себе, что пришла сюда, чтобы заставить Николаса поверить, что она не может выйти за него замуж.

Публика вокруг громко разговаривала и смеялась. Некоторые пары уже закружились в танце. Ближе к полуночи предполагался роскошный ужин — фазан, цыплята в вине, паштет из гусиной печенки, самое дорогое шампанское. Но к тому времени Элли здесь уже не будет. А сейчас она стояла у стены и спрашивала себя, что, собственно, она здесь делает. Задумка казалась такой простой, ведь ей больше ничего не оставалось. Но чем дальше, тем сильнее в ней росло беспокойство, тем болезненнее сжималось сердце. Ей уже начало казаться, что она просто сошла с ума.

— А не будем ли мы выглядеть здесь белыми воронами? — раздался у нее над ухом голос Чарлза Монро.

Элли стремительно обернулась.

— Но нас же впустили, верно? — Она быстро глянула в сторону двери. — Однако, может быть, ты и прав. Давай уйдем отсюда.

— Что ты, зачем? Мы ведь приглашены. — Он возбужденно огляделся. — Смотри, вон Теодор Рузвельт разговаривает с губернатором!

Но Элли уже не слушала. Она поняла, что Николас ее заметил. Он стоял на противоположном конце зала, смотрел на нее влюбленным взглядом и улыбался счастливой и гордой улыбкой. Он гордился ею, Элиот Синклер. Она ясно почувствовала, что ее платье его совершенно не волнует. И Элли всем своим существом впитывала это непривычное чувство, бережно собирала его, чтобы, как сокровище, сохранить в сокровенной глубине своей души. Она знала, что совсем скоро улыбка исчезнет и ей останутся одни лишь воспоминания. Может быть, мелькнула безумная надежда, ей все-таки удастся сбежать.

— Элли, — обиженно проговорил Чарлз, — ты меня совсем не слушаешь.

В этот момент Николас заметил ее спутника. Улыбка его сменилась недоуменным удивлением. Элли зашла слишком далеко, чтобы идти на попятную. Глубоко вдохнув, она заставила себя сделать следующий шаг и дрожащей рукой взяла Чарлза под руку.

Недоумение Николаса сменилось гневным возмущением, и он быстро направился в их сторону.

Чем ближе подходил Николас, тем быстрее улетучивалась ее смелость.

— Чарлз, давай потанцуем, — торопливо проговорила Элли.

Они закружились среди других пар по ярко освещенному, великолепно натертому паркету. Элли старалась как могла. Музыки она вообще не слышала и толком не знала, правильно ли двигается. Она видела лишь Николаса, который остановился у стены и прожигал ее взглядом.

К несчастью, музыка вскоре прекратилась. Чтобы не дать Чарлзу отвести ее прямо к пылавшему гневом Николасу, Элли поспешно потащила его в противоположный конец зала.

— Мисс Синклер!

У Элли сердце чуть не выскочило из груди, прежде чем она сообразила, что это женский голос. Обернувшись, она нос к носу столкнулась с Мейзи Робертс.

— Здравствуйте, миссис Робертс, — взяв себя в руки, поздоровалась Элли. — Очень рада вас видеть.

— Я тоже. А с кем это вы? Я и не думала, что встречу вас здесь, — слегка приподняв брови, заметила она.

Чарлз шагнул вперед:

— Чарлз Монро, с вашего разрешения. Я сопровождаю мисс Синклер, которая совсем скоро станет моей невестой. Она и я… нас пригласили.

— Ну что ж, — проговорила Мейзи, сразу сбавив тон, — очень мило. — Она натянуто улыбнулась. — Вы уже видели Дейдру Карлайл?

— К сожалению, еще нет, — стараясь сохранить самообладание, вежливо ответила Элли.

— Обязательно найдите ее. Признаюсь, я ошибалась насчет ее вуали. Это просто потрясающе. Она бывает излишне экстравагантна, но здесь… — Мейзи слегка пожала плечами. — Ей нужен муж. И после сегодняшнего вечера он, я уверена, появится. О, смотрите — Мириам Уэлтон! — Она прищелкнула языком. — Какой позор!

Элли хотела спросить, в чем именно позор, но к ним подошла какая-то женщина и поздоровалась с миссис Робертс. Элли начала было раздумывать, остаться ей или незаметно ретироваться, как вдруг увидела, что к ним решительно направляется Николас. Она схватила Чарлза за руку и чуть не бегом устремилась прочь. Обернувшись, она увидела, что Мейзи прочно взяла Николаса под руку. Николас смотрел вслед Элли, и лишь настойчивость миссис Робертс позволила той завладеть наконец его вниманием. По выпятившейся нижней челюсти Николаса Элли поняла, насколько он взбешен. Она без сил опустилась на ближайший стул.

— Тебе нехорошо? — забеспокоился Чарлз.

— Нет, нет, все в порядке.

— Тогда я приглашаю тебя на танец.

— Мне как-то не хочется…

— Что за глупости ты говоришь! От танцев никому не становилось хуже!

Чарлз, не дожидаясь ответа, потянул Элли за собой. Музыка гремела, отупляя и оглушая. Сама не своя, Элли двигалась туда, куда вел ее Чарлз. Она даже не сообразила, что музыка стихла и никто уже не танцует. Чарлз резко высвободил руку и куда-то отошел. Она хотела спросить, куда он пошел, но слова застряли у нее в горле, потому что перед ней стоял Николас.

— Ники, — ахнула она.

Когда он взял ее за руку, ее как огнем обожгло. Он помолчал, вглядываясь Элли в глаза, и осторожно положил другую руку ей на талию. Музыка заиграла снова, и он легко повел ее в вальсе. Элли хотелось склонить голову ему на грудь и навсегда забыть, зачем она сюда пришла.

— Зачем ты это все делаешь?

Вопрос был задан сердитым тоном, и она очнулась от своих мечтаний. Вместе с тем голос Николаса был полон боли. И она увидела эту же боль в его глазах. Он непроизвольно повел плечами, стараясь скрыть свои чувства. Другой ничего бы и не заметил, но Элли уже хорошо знала Николаса Дрейка. И она нанесла ему такую душевную рану, от которой оправляются не скоро. Насколько больно было ей самой, Элли старалась не думать.

— Ты пытаешься отыграться за то, что все эти дни я был к тебе невнимателен? — спросил Дрейк, так и не дождавшись ответа.

— Нет, — прошептала она. — Нет, конечно.

— Тогда почему? — резко и требовательно спросил он. — Почему ты говоришь здесь всем подряд, что обручена с этим парнем?

Элли содрогнулась от нахлынувшей в его глазах беспощадной ярости. Но сумела не отвести взгляда, мысленно умоляя понять ее, что само по себе было невозможно.

— Я никогда никому не говорила, что с кем-то обручена.

— Мейзи Робертс напела мне нечто другое. Элли съежилась.

— Это все Чарлз. Он заявил, что надеется вскоре стать моим женихом. Но это навряд ли имеет значение…

— Вот как? — саркастически заметил Николас. — А что тогда имеет значение? Почему ты вообще пришла сюда с другим мужчиной?

— Я пришла с Чарлзом, потому что… мне нравится его общество.

У Николаса угрожающе сузились глаза, и он сбился с такта.

— Тебе нравится его общество? Но вроде предполагалось, что ты будешь со мной? Или я ошибаюсь?

Он сделал такой резкий разворот, что Элли чуть не упала, и ей пришлось вцепиться в отвороты его фрака.

— Ошибаешься. Я здесь не с тобой, а с Чарлзом. Он еще крепче прижал ее к себе, пожалуй, даже излишне крепко.

— Я не знаю, зачем ты все это делаешь, — тихо проговорил он, — но ты моя, Элли. Понимаешь, моя.

Они молча дотанцевали вальс, и она через силу проговорила:

— Нет, Ники, я не твоя. — Она отвела взгляд в сторону. — Я ничья.

— О чем ты говоришь?

— Я давно тебе сказала, что не выйду замуж ни за тебя, ни за кого-то еще, но ты не поверил мне. Так вот, Николас, я не выйду за тебя замуж.

— Лучшего времени сообщить об этом и не придумаешь, — выдохнул он сквозь стиснутые зубы. Покраснев от негодования, Элли воскликнула:

— Сколько раз я пыталась это тебе сказать! Сколько раз! И все без толку, ты ни разу не выслушал меня.

Николас дернулся как от удара, и она поняла, что он вспомнил. Он посмотрел на нее, и глаза у него были полны ярости и отчаяния.

— Почему? Почему ты предаешь меня? — еле слышно выговорил он дрогнувшим голосом.

Элли едва не вскрикнула. О каком предательстве он говорит?

Он с силой сжал ей руку и склонился к ее лицу:

— Боже мой, клянусь, я так надеялся, что наконец нашел ту, которая, что бы ни случилось, никогда меня не предаст. Я так надеялся, что ты станешь для меня той единственной, кому я всегда и во всем смогу довериться.

«Господи, — захотелось крикнуть ей, — я же не предаю тебя, как ты не понимаешь! И как тебе это объяснить?»

Элли беспомощно смотрела, как он меняется у нее на глазах, как отчаяние исчезает под маской умелого безразличия, превращаясь в то, что очень скоро можно будет назвать ненавистью. Боль пронзила ей сердце. На глазах закипели слезы. Если и был момент, когда она еще могла изменить ход событий, то он безвозвратно прошел. По глазам Николаса Элли поняла, что достигла своей цели. Она убедила его. Только вот радости от этого она не испытывала никакой. В душе осталась сосущая ледяная пустота.

Глава 24

— Я ухожу.

Барнард отвернулся от своей картины и бросил на Ханну любопытный взгляд:

— Уходишь? — Он оглядел ее с ног до головы. — Куда это ты так расфуфырилась? На свидание, что ль? В такую рань? — Он хохотнул и потянулся кистью к палитре.

— Я съезжаю. Барнард замер. Он уставился прямо перед собой, не на картину, а куда-то в пространство. Потом перевел взгляд на Ханну.

— Съезжаешь? Никогда в жизни не встречался с такой глупостью! Куда, черт возьми, ты пойдешь?

Ханна гордо вздернула подбородок, всем сердца надеясь, что он не заметит, как у нее дрожат руки.

— Я люблю тебя, Барнард Уэбб, вот такая я дура. А коли ты мне взаимностью не отвечаешь, я больше не могу жить с тобой под одной крышей. А куда я пойду, это уже не твое дело.

— Ах-ах! Как же, любовь! Романтические женские бредни! Самый натуральный вздор и больше ничего.

Ханна подобралась и стиснула затянутые в белые перчатки руки.

— Ты бессердечный человек, и я не могу понять, как вообще смогла тебя полюбить!

— Ага, вот так взяла и ушла! Одни слова! Попугать решила? Ну что ж, пугай. Да ты скорее пробежишься нагишом по Центральному парку, чем съедешь отсюда!

Ханна удержалась от соответствующего ответа на оскорбление и ровным голосом заметила:

— Ты ошибаешься, Барнард. Я действительно ухожу. Сейчас.

Он смотрел на нее несколько томительно долгих минут и молчал.

— Ну и уходи, — буркнул он наконец, и лицо его застыло страдальческой маской. — Проваливай. Мне-то что за дело?

И он, отпустив крепкое словцо, начал деловито растирать краски.

Ханна все смотрела ему в спину и ждала, когда Барнард обернется и скажет, что не хочет, чтобы она съезжала. Но он взял кисть и повернулся к мольберту. «А может быть, Барнард все делает правильно», — подумала Ханна. Только такая дура, как она, могла надеяться на самый пустячный знак внимания. Она заслуживает лучшего. Ханна знала это. Однако знать УМОМ и знать сердцем очень часто совершенно разные вещи.

С покорным вздохом Ханна, впервые за все эти годы почувствовав на своих плечах груз прожитых лет, снова поднялась на второй этаж. Она и собиралась сначала пойти к Элли, будучи совершенно уверенной, что та давным-давно встала. Однако дверь в комнату Элли оказалась плотно закрытой, и Ханне осталось спуститься вниз и начать с Барнарда.

Была суббота, и Элли еще накануне предупредила что магазин не будет работать. Ханне ужасно не хотелось будить девушку раньше времени. Она бы подождала еще, но бессердечие Барнарда лишило ее надежд терпения. Ждать было больше нечего. Ханна осторожно постучала.

— Кто там? — невнятно спросили из-за двери.

— Элли, милочка, это я, Ханна. Мне очень надо поговорить с тобой. Тишина.

— Элли! — снова позвала Ханна.

— Иду, — раздалось в ответ.

За дверью послышалось какое-то движение, щелкнул замок, ручка повернулась, и дверь наконец открылась. Ханна громко ахнула:

— Элли, что с тобой?! Ты заболела?

— Нет, — мучительно потирая лоб, ответила Элли. — Просто очень устала.

— Я даже не слышала, как ты вернулась. Наверное, ты пришла очень поздно?

Элли как-то странно усмехнулась.

— Да нет, совсем не поздно.

— Как прошел прием?

— Все было замечательно, Ханна, — с раздражением ответила Элли и, тут же устыдившись, добавила:

— Извини, Ханна. Я действительно устала. О чем ты хотела со мной поговорить?

— Я ухожу.

Элли не могла сообразить, какая была необходимость будить ее ради того, чтобы сказать, что Ханна уходит. Она безуспешно попыталась вспомнить, не договаривались ли они сегодня куда-нибудь пойти.

— А сколько сейчас времени? И куда же ты уходишь?

— Я съезжаю, Элли.

— Съезжаешь?!

— Да. Я ухожу. Так будет лучше для всех. Элли окончательно проснулась.

— Уходишь? И от этого всем будет лучше? Ты понимаешь, что говоришь, Ханна?

— Мне тут работу предложили. Я хотела тебе раньше сказать, но то одно, то другое — история с Николасом, потом все эти заказы на шляпки, ну и поездка на Лонг-Айленд, конечно. По глупости я отчего-то решила, что, если мы уедем из города, Барнард на многое посмотрит по-другому.

— Так вот в чем дело, — поняла наконец Элли. — Ты съезжаешь из-за Барнарда.

— Да, дорогая. Прости. Мне надо было предупредить тебя заранее и из-за комнаты, и из-за магазина… Но когда я набралась смелости, то решила не тянуть. Надеюсь, ты меня поймешь.

— Ханна, Ханна, — вздохнула Элли. — Ты не можешь вот так взять и уйти. Мы со всем этим разберемся.

Если бы она знала, как это сделать! Барнард и на краю могилы будет надеяться, что за ним приедет сын А не этой ли надеждой он, собственно, и живет? Как его за это осуждать?

— От этого всем будет только лучше, — повторила Ханна и, не говоря больше ни слова, двинулась к выходу.

Элли в растерянности застыла на пороге своей комнаты. Тут Ханна остановилась, стремительно вернулась назад и заключила молодую женщину в жаркие объятия:

— Все эти семь незабываемых лет ты была мне как дочь. Боже мой, как мне будет не хватать тебя, моя девочка! Я люблю тебя так же, как я люблю нашего милого, доброго Джима. Но мне нужно уйти. Я не могу больше оставаться в одном доме с человеком, которому совершенно на меня наплевать, когда я всем сердцем переживаю за него!

— Послушай, Ханна, ты не можешь уйти! Мы тебя так любим, даже Барнард, поверь мне! Просто он не умеет этого показать. Да ты и сама все знаешь.

— Нет, Элли, про это мне ничего не известно, — твердо возразила Ханна и, не говоря больше ни слова, направилась к лестнице.

Элли накинула халат и заторопилась следом, отчаянно пытаясь найти способ остановить Ханну. Ведь она действительно стала для нее почти матерью. Она не могла потерять Шарлотту, Николасв, а теперь еще и Ханну. Но, спустившись вниз, она увидела в холле груду корзин и чемоданов. В открытую дверь виднелся стоящий у тротуара экипаж. Элли поняла, что дело действительно серьезно.

В это время в дом вошел Джим и, растерянно остановившись на пороге, громко спросил:

— А что здесь такое происходит? Ханна подошла к нему, ласково взяла за руку и горячо сжала:

— Мне надо уйти, Джим.

— Куда? Когда ты вернешься? — Его круглое лицо исполнилось озабоченности, когда он заметил упакованные вещи. — А зачем столько всего берешь с собой?

— Потому что я больше не вернусь.

— Как это? Ханна, ты должна вернуться! У Ханны на глаза даже слезы навернулись.

— Прости меня, Джим, но я должна уйти.

— Барнард! — Элли сделала еще одну попытку. — Скажи Ханне, чтобы она не уходила! Барнард и ухом не повел. Не удосужившись обернуться, он проворчал:

— Хочет уйти, пусть уходит. Кто мы такие, чтобы ее задерживать?

— Мы те, кто любит ее, черт возьми! Элли увидела, как вздрогнул Барнард. Она никогда не ругалась. Но если она думала, что этим подвигнет Барнарда на какие-то действия, то самым печальным образом ошиблась. Он продолжал наносить на холст широкие разноцветные мазки, выражая нечто, ведомое только ему.

Ханна явно ждала, что скажет Барнард. Когда Элли повернулась к ней и развела руками, она вздохнула и позвала с улицы возницу.

Все то время, что вещи загружались в экипаж, Элли молчала. Ханна устояла даже перед слезами Джима Барнард продолжал сидеть, с преувеличенным вниманием водя кистью по холсту. Без пятнадцати десять утра в начале сентября дом Элли остался без Ханны Шер.

— Пошел ты к черту, Барнард Уэбб! — воскликнула в сердцах Элли и начала подниматься по лестнице.

Она не прошла и половины пролета, как раздался решительный стук в дверь. Элли торопливо обернулась и увидела, что Барнард тоже смотрит в сторону двери с выражением явного облегчения на лице.

— Она вернулась! — радостно завопил Джим. Барнард вгляделся в стекло и, скривив губы, изрек:

— Бог миловал, это Николас!

— Не может быть! — ахнула Элли. — Меня нет дома, слышите? — умоляюще прошептала она. — Не говорите ему, что я здесь!

Она взлетела вверх по лестнице и, судорожно запирая дверь комнаты, услышала снизу радостный возглас Джима:

— Ники, это ты!

Николас остановился на пороге. Выглядел он непривычно уставшим и постаревшим. И рассерженным. Очень рассерженным.

— Ты вместе с Шарлоттой пришел, да? Джим на радостях забыл про Ханну и не заметил, в каком состоянии находится Николас.

— Нет, Джим…

— Как она? Как ее здоровье?

Лицо Николаса немного смягчилось.

— Ей лучше. Очень скоро она будет совсем здорова. — Он посмотрел на Барнарда, и взгляд его снова потяжелел. — Мне нужно увидеть Элли.

Барнард пожал плечами и предусмотрительно отошел к камину.

— Извините, Николас, ее нет дома.

— Нет дома? — Николас обвел взглядом прихожую и в упор посмотрел на Джима. Тот опустил глаза в пол. Николас гневно сжал кулаки. — Черт возьми, Барнард, мне необходимо с ней поговорить!

— Я бы рад вам помочь, Николас, но Элли действительно нет дома.

— Так я и поверил! — рявкнул Николас и неожиданно, перешагивая через две ступеньки, ринулся на второй этаж.

Джим и Барнард запоздало бросились следом и поспели как раз вовремя, потому что Николас пытался открыть дверь в комнату Элли. Но медная ручка никак не желала поворачиваться. Дверь была явно заперта. Николас поглубже вдохнул и крепко зажмурился, стараясь взять себя в руки.

— Элли! — требовательно постучал он в дверь. Элли стояла, прижавшись спиной к двери, и голос Николаса вкупе с его стуком отозвались в ее теле неожиданно сладкой дрожью.

— Черт возьми, Элли! — прогремел Николас, сопроводив слова громким и настойчивым стуком. — Открой мне! Нам надо поговорить!

Элли молчала. Время слов ушло. Николас продолжал бушевать в коридоре, и дверь сотрясалась от ударов.

— Что вы делаете! — возмутился Барнард. — Еще немного — и вы выломаете дверь!

Элли до боли закусила губу, чтобы не разрыдаться и, распахнув дверь, не кинуться в объятия Николаса.

— Черт побери, Элли, да открой же наконец!

И вдруг он замолчал. В коридоре сгустилась мучительная тишина. Минута шла за минутой, а Николас молчал. Она представила себе, как он стоит перед запертой дверью, высокий, рассерженный и от этого еще более красивый.

— Я не знаю, почему ты это сделала, — вдруг заговорил Николас. Голос его был спокоен и полон глубокой боли. — Но я знаю одно: будь ты искренна со мной, я отдал бы тебе себя и весь белый свет в придачу.

Мир вокруг Элли мгновенно рухнул. Она услышала гулкие удаляющиеся шаги. Тишина. На первом этажи громко хлопнула входная дверь. Николас ушел. Элли беззвучно зарыдала и, давясь слезами, без сил опустилась на пол возле двери.

Глава 25

Доктор только что ушел, и Николас остался один в своем кабинете. Все, что было в человеческих силах, он сделал. Все его обещания и решимость оказались тщетными. Не осталось надежды на спасение. Не нашлось чудодейственного лекарства. Шарлотта умирала.

«Элли, почему ты не здесь?» — прорвалась горькая мысль.

Николас с силой потер виски кончиками пальцев в надежде, что бесполезные мысли и мигрень наконец оставят его. Однако головная боль стала просто мучительной, как бы откликаясь на безмолвный крик его души. Николас попытался отвернуться от колющей глаза правды, но не смог. Его знаменитая воля потерпела позорное поражение. Элли потеряна навсегда, Шарлотта угасает на глазах. Он уже ничем не мог ей помочь.

Николас вышел из кабинета, и нос к носу столкнулся с проходившим по коридору зятем. Тот был одет с иголочки, явно намереваясь уходить.

— О, Николас! Я как раз шел к тебе. — Уильям аккуратно стряхнул невидимую пушинку со своего умопомрачительного пиджака.

— Я собираюсь в Метрополитен-клуб. Не хочешь составить компанию?

— Прямо сейчас? В полдень? — вскипел Николас.

— Самое время, чтобы пропустить стаканчик. В два размашистых шага Николас оказался перед Уильямом и, схватив его за грудки, с силой припечатал к стене:

— Твоя дочь умирает! У тебя что, совсем нет сердца?

Уильям Уэлтон неуклюже дернулся, но не сумел высвободиться.

— Я не сиделка. Навещу ее сегодня вечером — почитаю сказку, а потом…

— Слушай, ты, скотина, — Николас безжалостно тряхнул родственника как тряпичную куклу, — мне плевать — допивайся хоть до бесчувствия. Но не сегодня и не сейчас!

— Что здесь происходит?

Со стороны лестницы к ним подходила Мириам. Лицо осунувшееся, вокруг покрасневших глаз темные круги. Николасу с трудом верилось, что в сестре проснулось наконец материнское чувство. Было слишком заметно, как она себя жалеет, — оставить блестящую, беспечную светскую жизнь ради обязанностей, которых она так старательно избегала.

Он с презрением отпустил Уильяма. Тот, как мог, привел в порядок одежду и, бросив на Николаса испепеляющий взгляд, устремился вниз по лестнице. Оглушительно грохнула входная дверь.

— Не думал, что мое мнение о нем может упасть еще ниже, — покачал головой Николас и направился к своей комнате. Проходя мимо Мириам, он поймал ее умоляющий взгляд. Но о чем она его просила, не смог понять.

— Николас, — проговорила она плачущим голосом.

— Да, Мириам? — полуобернувшись, холодно отозвался Дрейк.

— Да нет, ничего, — прошептала она и, прижав платок к губам, торопливо стала подниматься по лестнице за ним следом.

Шарлотту перевели в комнату, окна которой выходили на юг. Целый день она была залита солнцем, повсюду живые цветы и яркие ленты, которые так ей нравились. Когда Николас осторожно приоткрыл дверь, девочка лежала на боку, крепко прижимая к себе свою куклу. Он решил, что Шарлотта спит, и осторожно, стараясь не шуметь, подался назад.

— Дядя Николас, это ты?

Он замер на месте, но тут же откликнулся:

— Да, принцесса, это я.

— Я знаю, ты очень занят, но, может быть, немножко посидишь со мной?

Берт расписал весь сегодняшний день чуть ли не до полуночи, каждая минута была на счету — деловые встречи, переговоры. Уже час назад ему надо было быть в конторе.

— В чем вопрос, конечно, посижу!

Его обычно громкие шаги приглушил толстый ковер на полу. Шарлотта легла на спину и улыбнулась. Но никакой улыбке было уже не под силу скрыть восковую бледность и хриплое, трудное дыхание девочки. Николас заставил себя беспечно улыбнуться. Подтянув стул по. ближе к кровати, он неспешно уселся и решительно отставил все дела и посторонние мысли в сторону.

— Папа ведь ушел? — грустно спросила девочка. В душе Николаса вновь вскипела злость, но он не подал виду:

— Да, милая. Но он скоро придет.

— А когда?

— Скоро. Очень скоро. Знаешь, ему так не хотелось уходить.

— Правда?

— Конечно, правда! — солгал Николас, заботясь лишь о том, чтобы это печальное личико снова осветила улыбка.

— А мама? Она ушла с ним?

Ни Шарлотта, ни Николас не обратили внимания на бесшумно отворившуюся дверь, а ковер поглотил стук высоких женских каблуков.

— Нет, милая, она не ушла.

— Мама, наверное, очень сердится на меня за то, что я болею, — вздохнула Шарлотта.

— Что ты, ни капельки не сердится, — горячо возразил Николас, не оставляя места для сомнений. — Она тебя очень любит.

— Правда? — прошептала Шарлотта.

У Николаса странно защипало глаза.

— Да, правда.

С довольным вздохом девочка покрепче прижала к ГРУДИ куклу и прикрыла глаза. Через минуту она уже спала.

Неожиданно ему на плечо легла чья-то рука. Николас вздрогнул от неожиданности и обернулся. Рядом стояла Мириам с мокрыми от слез щеками.

— Я знаю, ты сказал это не ради меня, но все равно я тебе очень благодарна, — с непривычной нежностью проговорила она. Потом обошла кровать и села в кресло с другой стороны.

Час за часом они сидели молча, погруженные каждый в свои мысли и свою боль. Небо весь день оставалось пасмурным, усиливая дурные предчувствия. Несколько раз приходил доктор. Осторожно, стараясь не разбудить, осматривал девочку и с каждым разом хмурился все сильнее. Шарлотта проснулась в три часа дня.

Она была слабой, как никогда, но сумела улыбнуться при виде матери. Мириам подсела к ней на кровать, и Николас тихо вышел из комнаты, чтобы оставить их наедине. В прихожей стоял Уильям, неуверенно поглядывая на лестницу.

— Как она себя чувствует? — угрюмо спросил он.

— Так, как должен чувствовать себя ребенок, когда отцу нет до него дела.

— Что вам от меня в конце концов нужно? — сорвался на крик УИЛЬЯМ.

— Об этом ты спроси у своей дочери, — ответил Николас, не испытывая никакой симпатии к этому человеку, и прошел к себе в кабинет.

Конец дня выдался тяжелым для всех. У Шарлотты несколько раз наступали приступы удушья, но доктору всякий раз удавалось восстанавливать дыхание. Наконец небо за окнами потемнело и на Нью-Йорк опустился вечер. Шарлотта, совершенно вымотанная и обессиленная, неподвижно лежала на кровати. После последнего, самого ужасного приступа она погрузилась в тяжелый полуобморочный сон. Доктор прошел к Николасу, чтобы сказать, что не уверен, проснется ли она снова. Врач ушел, а Николас еще долго сидел в темном кабинете. Наконец он с тяжелым сердцем поднялся наверх к Шарлотте. От той девочки, что несколько месяцев назад робко переступила порог его кабинета, осталась прозрачная тень. Лицо ее покрывала смертельная бледность, глубоко запавшие глаза казались двумя черными провалами. Мириам заснула прямо в кресле. Ее обычно идеально уложенные волосы растрепались, на лице застыло страдальческое выражение. Джим все так же жался в своем углу. Он пришел сегодня раньше обычного, и Николас едва не спросил про Элли, забыв, что она никогда больше не придет в этот дом. Сердито поджав губы, он промолчал. Но когда Мириам потребовала, чтобы Джим ушел, Николас смерил ее гневным взглядом и сказал как отрезал:

— Мириам, он любит твою дочь и, когда ты предпочла уехать, стал ее другом. Джим останется здесь. Мириам вздрогнула как от удара, но Николасу было наплевать. Сейчас его заботила только Шарлотта.

В комнате стояла тишина. Николас замешкался на пороге. Ему не хотелось никого будить и в то же время не было сил уйти. Он на цыпочках прошел к широкому окну и застыл, глядя на огни ночного Нью-Йорка. Господи, сделай так, чтобы Шарлотта очнулась и выздоровела. Если бы только суметь вырваться из дурного сна и вновь увидеть ее сияющие радостью глаза, услышать переливчатый, как колокольчик, смех.

Что-то заставило его обернуться к кровати. Бог услышал его молитвы — Шарлотта смотрела на него широко раскрытыми глазами. Как будто только что пробудилась от сладкого безмятежного сна. На мгновение Николас испытал чувство неимоверного облегчения — она выздоровеет! Но суровая действительность развеяла безумную надежду.

Шарлотта и Николас не сводили друг с друга, глаз. Девочка — чистое, невинное существо, едва начавшее жить и уже уходящее, и взрослый мужчина, многое повидавший, суровый и ожесточившийся. Но сейчас эти две такие непохожие души прильнули друг другу и непостижимым образом слились воедино.

Личико Шарлотты осветила такая светлая и ласковая улыбка, что Николас с пронзительной ясностью понял, какой красавицей она могла бы стать, будь ей отмерен иной срок жизни. А потом она заговорила, беззвучно, только губы шевельнулись. Слова ее ударили Николаса прямо в сердце:

— Я люблю тебя.

Николасу никак не удавалось проглотить комок в горле. В ушах звенело, как от громкого крика. В этом мире, может быть, только Шарлотта и любила его. Он вспомнил тот день, когда она в первый раз сказала ему об этом и с каким разочарованием посмотрела на него, когда он растерялся и не смог подыскать ответных слов. Сейчас она устремила на него такой же взгляд — с надеждой и заранее прощая, как бы зная о его схваченном холодом сердце.

«Я тоже очень люблю тебя, малыш, — безмолвно ответил он, — и всегда буду любить».

Личико Шарлотты озарила светлая и счастливая улыбка. Николаса пронзило странное чувство, в котором смешались радость, гордость и щемящая грусть. Шарлотта медленно закрыла глаза и умиротворенно вытянулась на постели. Свеча ее жизни погасла навсегда.

Глава 26

Элли проснулась и с колотящимся сердцем села на постели. Луна серебрила края затянувших небо облаков и заливала комнату призрачным светом, вызывая ощущение безысходного отчаяния.

Шарлотта умерла.

Она ни на миг не усомнилась в этом, потому что сердцем знала, что это правда. Отбросив одеяло, Элли встала и подошла к напольным часам. Полночь. Несмотря на столь поздний час, она торопливо оделась. При мысли о Шарлотте сердце охватывала саднящая боль. Наконец Элли окончательно проснулась, и в душу закралось сомнение, а не ошиблась ли она? Возможно, это лишь отголосок дурного сна. Элли спустилась на первый этаж, пытаясь сообразить, что же делать. Может быть, подогреть и выпить стакан молока? Успокоиться и не принимать близко к сердцу то, что скорее всего было ночным кошмаром? Когда она вошла в прихожую, там, на стуле, ссутулившись, сидел Джим и молча плакал. Элли вдруг стало нечем дышать. Значит , она все-таки не ошиблась. Боже мой!

— Джим… — прошептала она и обхватила руками широкие плечи юноши.

Он прижался к ней мокрым от слез лицом.

— Я хочу, чтобы она была, — всхлипывая, пролепетал он. — Я хочу, чтобы она была.

— Я знаю, дорогой, — утешающе проговорила Элли. — Всем очень хочется, чтобы наша ласточка осталась с нами. Но видишь. Бог рассудил иначе.

— Мне не нравится этот Бог! Мне он совсем не нравится!

Она молча укачивала своего огромного друга, пока тот всхлипывал и глотал слезы у нее на груди. Постепенно Джим затих и оцепенел в своем безутешном горе. У Элли разрывалось сердце от жалости. Шарлотта, бедная маленькая Шарлотта! А Николас, как он переживет это?

Она поняла, что ее разбудило среди ночи. Его боль. И еще она поняла, зачем оделась. Элли отрешенно поцеловала Джима в затылок, накинула на плечи теплую шаль и, не раздумывая, выскользнула в ночь. Сейчас у нее был один путь.

Экипаж, стремительно прогрохотав по пустынному Нью-Йорку, остановился перед знакомым домом на Пятой авеню. В окнах ни огонька, все будто вымерло. Надо было уходить, но вместо этого Элли шагнула на выложенную каменной плиткой дорожку, проложенную по уже тронутому осенью саду. Она медленно и как-то неохотно обошла дом вокруг и поднялась по гранитным ступеням на террасу. Сюда выходили окна его спальни.

Она знала, что Николасу негде было укрыться, только здесь. Несмотря на все случившееся, ее любовь к нему не изменилась, его страдания терзали ей душу. Сквозь слегка раздвинутые шторы можно было разглядеть горящую на столике высокую свечу. В камине трепетал неяркий огонь. Элли расправила плечи и дрожащей рукой повернула медную дверную ручку.

Николас стоял к ней спиной и, опершись рукой о каминную полку, смотрел на пламя. По его поникшим плечам Элли все поняла и, охваченная желанием разделить его горе, забыла обо всем.

— Ники?

Николас вздрогнул, напрягся, но так и не обернулся на ее голос.

— Пожалуйста, Ники…

— Элли, уходи.

Слова обожгли так, как будто в нее плеснули кипятком. Она знала, что должна уйти, но рядом с этим человеком все эти «должна» и «нужно» куда-то исчезали.

— Знаешь, я не могу, — тихо проговорила она, подошла к нему и встала рядом. Николас явно с трудом сдерживал готовый вырваться наружу гнев. — Ники, поговори со мной, пожалуйста.

— Элиот, уходи отсюда, — зло процедил он.

— Я тоже любила ее.

У Николаса дернулась щека. Стиснув кулаки, он медленно повернулся к ней.

— Я любила ее так же сильно, как и ты.

— Я мало любил ее! — неожиданно стукнул кулаком по каминной полке Николас.

Элли ожидала чего угодно, но только не этого.

— Как ты можешь такое говорить? Ты очень сильно любил Шарлотту!

— Но я так мало для нее сделал! — обрезал он. — Постыдно мало!

— Ты сделал все, что мог!

— Но я ее не спас.

В наступившем молчании стало слышно, как громко потрескивали поленья в камине.

— Да, ты не спас Шарлотту, — нарушила молчание Элли. — Так ее никто не мог спасти. Зато ты отдал ей свою любовь. И вспомни, какой искренней любовью она ответила тебе.

— Я не был достоин этой любви, — сдавленным голосом ответил он.

— Ты не прав, Николас! — воскликнула Элли. — Она отдала, но ты вернул сторицей, слышишь?

— О Господи, — только и смог вымолвить он. Элли встала прямо перед ним.

— Она очень любила тебя, Николас. Он дикими глазами посмотрел на нее, изо всех сил стараясь ожесточиться. Но Элли спокойно протянула руку и погладила его по щеке.

— Пойми, ты заслуживал ее любви.

— Ее нет! — горестно воскликнул он и судорожно прижал Элли к себе.

Его горе затопило ее. Сердце судорожно забилось от душевной боли. Не думая ни о чем, она изо всех сил обняла Николаса.

— Господи, — прошептал он ей в плечо, — почему такому юному и невинному созданию нужно было уйти именно сейчас?

— Почему? — громко повторила Элли. — Вот так и начинаешь задумываться, а ведает ли Бог, что творит, если нам больно от его дел?

Какое-то время они стояли, тесно прижавшись друг к другу, пока наконец Николас не отстранился и не посмотрел на нее:

— Элли, зачем ты пришла?

Она отвела было глаза, но он сильными пальцами взял ее за подбородок и решительно повернул к себе.

— Зачем? — требовательно повторил он.

— Я подумала, что ты сейчас один и вот… пришла. Николас раздраженно посмотрел на нее.

— От твоих дел было почти так же больно, как от деяний Господа, — холодно заметил он. — С чего ты решила, что мне захочется видеть тебя?

Элли отпрянула от его угрожающего пристального, взгляда, вдруг усомнившись в правильности своего прихода.

— Угрызения совести? — колко поинтересовался он. — Не поздновато ли думать о том, какая нелегкая занесла тебя в спальню столь опасного человека?

— Не надо, Николас, — попросила она, стараясь взять себя в руки. — Ты не более опасен, чем я.

— Как же мало ты меня знаешь! — Схватив Элли за плечи, он прижал ее к стене. — Можешь считать меня кем угодно, Элиот, но уверяю тебя: я действительно очень опасный человек.

— Это неправда! — упрямо тряхнув головой, горячо воскликнула она. — Ты очень добрый человек, Николас. И не раз это доказывал.

— Ты ошибаешься, — сердито возразил он. В глазах его вспыхнули сердитые огоньки, и он до боли стиснул ей плечи.

— Нет! Ты добрый и хороший, хотя часто заблуждаешься на свой счет. — Николас быстро наклонился и заглянул ей в лицо. Элли вздрогнула от его угрожающего взгляда, но нашла в себе силы продолжить: — Ты был так добр к Джиму, хотя и мог от него отмахнуться. — При этих словах Николас напрягся и отвел глаза в сторону. — Но ты защитил его от уличных подонков. И если ты уже забыл про опухшую челюсть и сбитые кулаки, то я нет.

Он сузил глаза, и она поняла, что в душе Николаса бушует буря. Ему хотелось разразиться отборной бранью, пообиднее задеть ее, может быть, даже ударить. Он сейчас готов был наброситься на любого за то, что этот бездушный мир дал умереть Шарлотте.

— Ники, ты не обидишь меня. Ведь ты не обидел Джима и не позволил другим обижать его. Ты открыл свое сердце тому, кого другие предпочли бы просто не заметить. — Глубоко вздохнув, она закончила: — Ведь ты открыл свое сердце Шарлотте.

С губ Николасв сорвался стон, стон раненого зверя, попавшего в капкан, из которого не выбраться. На его лице отразились противоречивые чувства — гнев, растерянность, боль, безутешное горе. С застывшим лицом он шагнул назад.

— Нет, Ники! — воскликнула Элли, с неожиданной силой схватив его за руки. — Не надо! — Она почувствовала, как он напрягся. Как же он не любил всякое проявление слабости, особенно собственной! — Шарлотта любила тебя, потому что ты добрый, понимаешь?

И Николас сдался. Схватив Элли в объятия, он разрыдался. Она была уверена, что так он не плакал никогда в жизни. Его трясло от рыданий, лицо было мокрым от слез. Николас выплакивал свое горе.

Элли не заметила, как и когда утешение превратилось во что-то другое. В какой-то момент Николас перестал отчаянно сжимать ее в объятиях и стал обнимать нежно и бережно. Поддаваясь его прикосновениям, Элли подумала, а не пришла ли она сюда именно ради этого — узнать, куда приведут его поцелуи. А Шарлотта послужила лишь удобным предлогом.

Его слезы, горячие и искренние, обжигали ей щеки и смешивались с ее собственными. Странен был их солоноватый вкус. Элли не заметила, как они оба оказались на полу. Их руки, тела и взгляды соприкоснулись и заговорили друг с другом на языке любви. Николас неуверенно провел руками вдоль ее тела, как бы не веря в то, что она не плод его измученного воображения.

— Я здесь, — прошептала Элли.

От робкой ласки тело ее обдало жаром. Неожиданно для Элли от волнующего прикосновения его тела у нее напряглись соски. Николас провел ладонью по приподнимающему платье холмику. Расстегнув на ней платье он спустил с ее нагих плеч рубашку. Николас смотрел на ее приподнятые груди с розоватыми сосками, и в синей глубине его глаз Элли увидела неприкрытое восхищение. Оно было точно таким, как в тот день, когда он через окно в галерее смотрел на ее картину «Объятия».

— Элли, — выдохнул Николас. Голос у него был хриплым от страстного желания.

Не сказав больше ни слова, он просто лег на нее и принялся жадно, отчаянно целовать, ища утешения. Элли начала расстегивать ему рубашку. Николас нетерпеливо стянул ее с себя и отбросил в сторону. Девушка, смущенно проведя ладонями по широким плечам, обняла его, чувствуя каждую выпуклость сильных мышц. Она самозабвенно ответила на поцелуй. Николас уже не отрывался от ее губ. Его язык заскользил в глубине ее рта, одаривая такой сладостной лаской, что Элли не сумела сдержать стона. Невнятно пробормотав что-то, она приникла к Николасу, мысленно моля Бога, чтобы это длилось вечно.

— Элли, скажи, чтобы я остановился, — просительно шепнул ей на ухо Николас. — Скажи, пока еще можно это сделать.

— Да простит меня Господь, я не хочу, чтобы ты останавливался. Люби меня, Ники! — горячо воскликнула Элли, стараясь не думать о том, что принесет им обоим завтрашний день.

Николас все вглядывался ей в лицо, отыскивая что-то неведомое. Потом шепнул:

— Если только это навсегда.

Вот так — навсегда. Рассудок приказывал ей оттолкнуть его, вырваться из дурмана страсти. Но его настойчивость лишала воли. Все плыло перед глазами, мысли путались. Она так и не нашлась, что ответить, и, слукавив, просто поцеловала его.

Дрейк понял это по-своему и, навалившись на Элли всем телом, принялся исступленно целовать ее. Он жадно приникал губами то к ее губам, то к виску, то к шее. Николас зацеловывал ее, уже не сдерживая своего желания. Элли почувствовала, как его губы медленно заскользили по ее шее вниз, к груди. Николас взял ее левую грудь, легонько сжал и с наслаждением начал покрывать поцелуями.

С дерзкой уверенностью его горячая рука скользнула ей под подол и устремилась вверх по бедру. Элли вздрогнула и инстинктивно попыталась отпрянуть.

— Нет, Элли, нет. — Николас поцеловал ее и, бесстыдно высоко задрав юбку, начал решительно развязывать тесемки шелковых панталон. Стянув их вместе с юбкой, он отбросил одежду в сторону и в восхищении замер перед открывшимся ему великолепием женского тела. — Сколько месяцев я мечтал об этом — ты лежишь нагая и отдаешься мне. У Элли сжалось сердце.

— Открой мне себя, Элли, — повторил Николас.

Она лежала, смотрела на него и внутренне поражалась тому, что ей безумно хочется и погладить его по волосам, и высвободиться из его объятий. Но потихоньку она отодвигала все дальше и дальше свою давнюю решимость не допустить до себя мужчину. Ей хотелось, чтобы он трогал ее, ласкал, обнимал и целовал. И она не стала мешать его руке, проскользнувшей в глубину сомкнутых бедер. А когда он глубоко втянул в рот ее левый сосок и одновременно тихонько вдавил палец в нежную плоть, у Элли с губ сорвался стон наслаждения.

Когда Николас вот так же откровенно ласкал ее у картинной галереи, Элли потрясла острота пережитого наслаждения. Но здесь, в интимности спальни, сила переживания была непередаваемой. Николас гладил ее по нагим плечам, рукам, скользил ладонями по бедрам, ласкал груди. Рука снова настойчиво проскользнула к ее лону, и от ласкового поглаживания Элли со стоном приоткрыла бедра. Поцелуи Николаса стали легкими как перышко и от этого еще более желанными и сладостно-мучительными. Но вдруг Элли почувствовала, как его губы соскользнули с ее груди вниз, на живот, и легко устремились еще ниже. И поцелуй прямо в разгоряченную плоть.

— Николас! — в замешательстве вскрикнула Элли.

— Ш-ш-ш! — успокаивающе прошептал он. — Не бойся, любимая. Откройся, не стыдись. Я не обижу тебя. Я хочу войти в тебя легко и не больно.

Преодолев неуверенное сопротивление, он широко развел ей ноги и приник губами к женскому естеству. Под прикосновениями его губ Элли начала со стонами извиваться, настолько невыносимым было наслаждение. Когда он провел кончиком языка по крохотному бутону, скрытому в глубине ее лона, Элли вскрикнула от сладких мук и попыталась оттолкнуть голову Николаса.

— Тихо, тихо, — нежно попросил он. — Дай мне любить тебя, хорошо?

Николас продолжил свои ласки. Он уже дарил ей подобное наслаждение, и в глубине души Элли знала, что хотела испытать его вновь.

— Ну, милая, давай, давай, лети! — ободряюще проговорил Николас.

Бедра Элли затрепетали. Тело ее вздрагивало, и в какой-то момент все взорвалось безумным восторгом, и крик ее был подобен песне торжествующей любви. Николас крепко прижимал к себе ее дрожащее тело, и Элли млела в его заботливых и — Боже, неужели это правда? — любящих объятиях.

— Я не думал, что ты такая страстная, — проговорил Николас и чуть отстранился, чтобы взглянуть ей в лицо. Он снова поцеловал ее в губы, а потом еще раз за ухом. Привстав, он торопливо расстегнул и снял брюки. Отшвырнув их от себя, он стянул рубашку и тоже бросил на пол. Нагой, он всем телом приник к Элли, и девушка почувствовала, как к ее бедру прижалась его переполненная желанием плоть.

— Прикоснись ко мне, — невнятным голосом попросил Николас.

Поначалу она не могла взять в толк, чего, собственно, он от нее хочет. Но когда Николас, охнув, взял ее руку и настойчиво потянул вниз, она поняла. В самый первый момент было стыдливое удивление, но потом вместо ожидаемого отвращения она испытала лишь растущее чувство радости от ощущения в руке вздыбившегося мужского естества.

— Боже мой, Элли, как я хочу тебя! Я не знал, что можно так хотеть женщину! Господи, как мне хорошо!

Элли обмирала от восторга, когда от каждого ее легкого поглаживания Николас напрягался и с его губ срывался очередной сладостный стон. Наконец он схватил ее за руку.

— Я больше не могу, Элли, — проговорил он, прерывисто дыша. — Я постараюсь быть нежным.

Он приподнялся над ней и приблизился к ее беззащитному лону. Элли как-то особенно ясно осознала, что настал миг, который навсегда может изменить и его, и ее жизнь. Встретив его взгляд, она поняла, что Николас тоже об этом знает.

Николасу удавалось сдерживать свою страсть, и он входил в нее с изумительной нежностью, медленно погружая свою плоть все глубже. Почувствовав сопротивление, он замер. Единственное, что Элли могла отдать человеку, которого так горячо любила, была ее девственность. Николас понял и принял этот дар. Одним сильным движением он до конца вошел в нее. Тела их слились воедино, и две половинки наконец обрели друг друга. В этот миг Элли поняла, что узы, с которыми она так упорно боролась, ей не удалось разорвать. Сейчас, обретя последнее недостающее звено, которым оказалась их близость, узы эти приобрели законченность. «Можно ли вообще кого-нибудь так глубоко любить? — подумала она, упиваясь полнотой ощущений. — И любя, причинять такую мучительную боль?»

В этот момент Николас ритмично задвигался, и Элли забыла обо всем. Она отпустила свою страсть на свободу. Взрыв наслаждения пришел к ним одновременно, и сквозь сладостный восторг Элли почувствовала, как в нее жарко выплеснулась страсть Николаса. Девушка с каким-то отчаянием обняла своего возлюбленного, словно боясь, что он сейчас исчезнет навсегда и она не успеет хотя бы удержать в памяти эти мгновения неизбывного счастья.

Глава 27

Раннее утреннее солнце ярким оранжевым шаром поднималось над горизонтом. На небо уже начали наползать легкие облака, обещая дождливый день. Николас стоял посреди спальни и все не мог отвести глаз от листка бумаги, который держал в руке. «Дорогой Николас. Прости. Элли».

Всего одна строчка. Отголосок далекого прошлого вновь настиг его, напоминая о том, что ему так хотелось забыть.

Николас смотрел через окно в сад и ничего не видел. Элли ушла. Она не пила кофе на кухне. Не собирала в букет ранние осенние цветы. Она ушла.

Прячась в предрассветной темноте, она, как вор, ускользнула из дома. Наверняка кралась на цыпочках, чтобы, не дай Бог, не разбудить его. А он безмятежно спал, как последний дурак доверясь женщине, которой, он уже знал, нельзя доверять ни в чем. Николас горько рассмеялся. Он и правда дурак. Только глупцы не учатся на собственных ошибках. Так что он получил то, что заслужил, — очередную записку и очередное предательство. И опять от женщины, которую глубоко и беззаветно любил. Дрейк яростно смял листок и швырнул его в погасший камин.

Он не собирался выяснять у Элли, что она имела в виду. Все и так ясно. С самого начала была только игра. Его одержимость этой женщиной обернулась страстью, из которой вызрела любовь. Любовь ждала, когда в его жизнь войдет Элли. Когда он решил на ней жениться, жизнь обрела светлую и высокую цель, ради которой он был готов на все. Но вот их тела слились наконец в любовном объятии, и он познал такую полноту чувств, прикоснулся к такой чистоте, о которых и не осмеливался мечтать. Сжимая Элли в своих объятиях, он был уверен, что, несмотря на все произошедшее между ними, они по-прежнему предназначены друг для друга. В тот момент он простил бы ей все, что угодно. Но она не пожелала стать дамой его сердца, не нуждалась в его прощении. Она предала связывавшие их незримые узы и в очередной раз с презрением отвергла его любовь. Что и доказала своей запиской.

Стоя на том самом пороге, через который она совсем недавно торопливо переступила, Николас признался себе, что ненавидит ее сейчас так, как ненавидел в своей жизни только одного человека.

Глава 28

Прошло два дня. Потом еще один. Лишь спустя неделю Элли решилась поверить, что Николас понял смысл ее записки и не станет ее разыскивать. Обрела она наконец свободу или окончательно разрушила свое счастье? Так думала Элли, стоя у окна и смотря на улицу. Барнард сидел перед мольбертом и трудился над своей бесконечной картиной, правда, уже не так нервно, как в первые дни после ухода Ханны. Джим заявил, что раз сегодня воскресенье, то он идет гулять в парк. Все мысли Элли были о завтрашнем дне. В таком состоянии она была почти готова вытерпеть очередной визит Чарлза Монро. По крайней мере когда все дни напролет она крутилась в магазине, торопясь в срок выполнить заказы, у нее не было времени обращать внимание на все нудные разговоры Чарлза о женитьбе. А он, став респектабельным буржуа, не уставал приводить ей все новые и новые доводы в пользу их брака.

В дверь кто-то коротко и решительно постучал. У Элли екнуло сердце. «Николас!» — по-глупому перепугалась она и тут же одернула себя. И что она сказала бы будь это он? Тут Элли заметила, что Барнард тоже обернулся на стук, и поблекшие глаза его горят безумной надеждой.

Сохраняя спокойствие, Элли пошла открывать. В дверях стоял облаченный в униформу посыльный.

— Мне нужен мистер Барнард Уэбб, — коротко сказал он. — Ему тут письма пришли. Элли стало досадно, но, опомнившись, она обругала себя круглой дурой. Барнард заторопился к двери и дрожащими руками взял толстую пачку писем. Посыльный нетерпеливо переминался с ноги на ногу и не уходил. Элли поняла, что он ждет чаевые. Нашарив в кармане юбки монетку, она спровадила юнца. Повернувшись к Барнарду, чтобы спросить про письма, она просто онемела. Тот обессиленно сидел на стуле, а вокруг валялись полученные послания. Ни одно не было распечатано.

— Барнард, что это? Что случилось? Ни слова в ответ, лишь тупой взгляд в невидимую точку перед собой. Забыв о своих заботах и бедах, Элли подобрала с пола несколько конвертов. Все запечатаны. Некоторые пожелтели от времени. С аккуратно надписанным одним и тем же адресом. И на всех штемпель — «вернуть отправителю».

Письма, что все эти годы Барнард писал своему сыну, вернулись обратно непрочитанными. Барнард начал сдавать буквально на глазах. От полного энергии весельчака осталась жалкая тень. Упрашивания Джима и увещевания Элли проходили мимо их друга. Впервые со дня их знакомства Барнард вел себя как приближающийся к концу своих дней старик.

Ночами Элли частенько вставала с постели и, расхаживая по комнате, гнала прочь мысли о Николасе. Днем же она изо всех сил старалась окружить Барнарда любовью и заботой. Но все было напрасно — Барнард сдался, признал свое поражение и оставил все попытки продолжать борьбу. Элли начинала злиться на него.

Как-то после полудня она, раздраженно хлопнув дверью своей комнаты, решительно направилась на второй этаж к Барнарду. Не услышав ответа на стук, она сердито распахнула дверь и вошла. Но гнев мгновенно улетучился, когда она увидела Барнарда, лежащего в постели, исхудавшего, с торчащими в беспорядке клоками седых волос. Рядом с ним тихонько покачивался в кресле-качалке Джим. Сердце Элли сжалось от жалости. Но она решительно подбодрила себя и приступила к исполнению задуманного. Ее сочувствие Барнарду ничего, кроме вреда, не принесло.

— Какие мы бедные, несчастные, как нам себя жалко, правда, Барнард?

Подскочив от ее неожиданного возгласа, Джим с недоумением уставился на Элли. Растерянный взгляд Барнарда придал ей решимости.

— Значит, твой сынок вернул тебе письма. Сочувствую. А ты что, не знаешь, что жизнь штука нелегкая? Знаешь не хуже моего. Так какого черта ты так позорно и легко сдался? — Она видела, что он хочет ей ответить, огрызнуться, но не может. — То, что сделано много лет назад, уже переделаешь, — безжалостно продолжила она. — Тебе что, наплевать и на тех, кто по-прежнему любит тебя? Ты пошел по легкому пути и решил долежать до смерти? — Барнард молчал, а Джим смотрел на нее как на сумасшедшую. — А как же мы, Барнард? Джим? Я? Мы же тебя любим! А ты нас мучаешь! — Помолчав, Элли добавила: — А как же Ханна?

— Так она же ушла, черт побери! — взорвался Барнард и скатился с кровати, чуть не сбив Джима вместе с его креслом, — Она ушла, отвернулась от меня! Чем она лучше моего сына?

— Так она ушла, потому что слышала от тебя лишь одни издевательства и насмешки! Одно твое словечко тогда — и она осталась бы. Как же ей не хотелось уходить! И у тебя была возможность ее удержать! — Элли не хватило воздуха. — Так нет! Ты был слишком горд или просто упрям как осел! Ты дал уйти любимой женщине и не удосужился найти для нее доброго слова, попросить остаться. Так вот, Барнард Уэбб, послушай меня. Всем нам прекрасно известно, что внутри старого сварливого ворчуна скрывается заботливый человек, даже более чем заботливый! Барнард, воинственно уперев кулаки в бока и трясясь от злости, являл собой живописную картину праведного гнева. Но его выдавали запавшие, полные слез глаза.

— Ты же всегда тревожишься за нас, Барнард, — продолжала настаивать Элли. — Признай хотя бы это, разве это так трудно?

Джим молча плакал. Барнард неловко задвигал руками и отвернулся.

— Признай это, Барнард, — в отчаянии воскликнула Элли. — Не будь таким себялюбивым!

— Что тебе от меня надо? — стремительно обернулся Барнард. — Чтобы я признался в том, что был никудышным отцом? Или негодным другом? Или в том, что был несправедлив к Ханне и не заслуживаю ее любви?

— Нет, Барнард, — тихо ответила Элли. — Признайся в том, что ты любил своего сына, и в том, что, как и большинство людей, тоже ошибаешься. Признайся в том, что ты любишь своих друзей. Признайся в том, что ты любишь Ханну и хочешь, чтобы она вернулась.

— Да мне-то что от этого! Я никогда не увижу своего сына. А Ханну и подавно.

— Сходи за ней! Пойди и скажи, что любишь ее. Барнард выдавил кривую и жалкую улыбку.

— Решайся, Барнард! Он, явно колеблясь, посмотрел ей в лицо долгим взглядом.

— Кому от этого будет плохо? — мягко добавила Элли.

— И то верно, кому от этого будет плохо? — грубовато повторил он и нерешительно улыбнулся.

— Значит, ты поедешь за Ханной? — спросил Джим, вытирая рукавом глаза.

— Да, наверное, — сварливо пробормотал Барнард, но глаза его при этом радостно заблестели.

— Когда? — потребовал ответа Джим.

— Да вот оденусь и потопаю в тот проклятый пансион, где она теперь живет.

— Так ты знаешь, где она? — изумилась Элли.

— Ну да. Пару раз ходил туда.

— И нам ничего не сказал! И что она тебе сказала? Барнард смущенно переступил с ноги на ногу:

— Да вообще-то она ничего такого не говорила.

— А что сказала-то?

— Она толком и не знала, что я приходил к ней.

— Ты шпионил за Ханной?!

— Да нет, что ты! Просто хотел убедиться, что она нормально устроилась.

Глаза Элли засияли откровенной радостью и любовью.

— Барнард Уэбб, вы замечательный человек. Джим кинулся обнимать Барнарда, и только его неистовое объятие удержало возмутителя спокойствия от неминуемого падения на пол. Благодарно обхватив широкие плечи своего друга, Барнард посмотрел через его плечо на Элли.

— Спасибо тебе, — спокойно сказал он.

— Это тебе спасибо, — улыбнулась она в ответ и направилась было к двери.

— Элли, подожди, — остановил ее Барнард.

— Да?

— Не пора ли и тебе получить совет?

— О чем это ты? — нахмурилась Элли.

— Не пора ли тебе тоже решиться?

— На что? — настороженно спросила Элли.

— Я имею в виду Николаса Дрейка. Девушка растерялась и не нашлась что ответить Барнард бросил на нее понимающий взгляд:

— Похоже, мы теперь поменялись местами.

— У меня совсем другие трудности.

— Решимость вообще не зависит от трудностей. Ханна может посоветовать мне прыгнуть в реку. Или она уже подыскала себе красавца жениха. Но как ты и сказала, я все равно рискну, рассчитывая, что она вернется и даст мне еще одну возможность доказать свои чувства. То же самое и у тебя с Николасом. Давно надо было сказать ему, кто ты, чтобы между вами все было честно и открыто. Но это несчастье с Шарлоттой и все остальное. Я все понимаю. Но ангелочек покинул нас, Элли. — Запнувшись, он добавил: — Теперь это можно сделать.

Элли порывисто отвернулась к окну. Сказать Николасу, что она дочь его самого ненавистного врага? А если он не простит ее и всем о ней расскажет?

— Наберись смелости, Элли, — не отставал Барнард. Его грубый голос был полон нежности. — Решись поверить, что любовь поможет Николасу увидеть в тебе не только дочь врага.

— Но как? — в отчаянии воскликнула Элли. — Как я могу ему это сказать после всего, что произошло.

— Просто скажи правду. Честно и открыто. Он же любит тебя, Элли. Доверься его любви.

Наступил понедельник. Прошло ровно три недели с того раннего утра, когда Элли под покровом темноты убегала из дома Николасв. Сидя за письменным столом, она мучилась над письмом. На полу валялись скомканные листки почтовой бумаги. Снова и снова она начинала писать и всякий раз спотыкалась на первой фразе — «Дорогой Ники», «Любимый Ники», «Дорогой Николас». Очередной смятый лист полетел на пол. «Хватит, дорогая, напиши, как напишется, вот и все», — приказала себе Элли и решительно заскрипела пером.

«Дорогой Николас! В твоем доме на Лонг-Айленде я сказала, что мне нужно кое-что тебе рассказать. И как-то все не получалось. Мне хотелось бы получить возможность сделать это сейчас. Жду твоего ответа. Элли».

Ближе к полудню Джим умчался с письмом к Николасу. Элли расхаживала по прихожей, поминутно поглядывая на входную дверь. Время шло. Ей было жарко и душно. Тело ломило. В голову то и дело приходили мысли о Шарлотте. «Но я не больна! — твердо сказала себе Элли. — Я устала, только и всего. Надо хорошенько выспаться, и все как рукой снимет». Тут она подумала о том, что неплохо бы перекусить, и от одной мысли о еде ее замутило. Когда час спустя Джим наконец вернулся, Элли едва держалась на ногах.

— Держи, Элли. — Джим протянул ей конверт.

— Так это же мое письмо! Тебе надо было отдать Николасу!

— Так я отдал. Честное слово! А его помощник Берт что-то написал на конверте и отдал мне его обратно.

Николас не захотел ее видеть, даже не пожелал прочесть письмо. Она решилась, рискнула и проиграла. Вцепившись руками в спинку стула, Элли возблагодарила Бога за то, что Барнард уже отправился за Ханной и случившееся с ней не собьет его. С тяжелым сердцем она перевернула нераспечатанный конверт и на его обратной стороне обнаружила несколько торопливых строчек.

«Мисс Синклер! Мистер Дрейк отбыл на Карибские острова на неопределенный срок. Мне дан полный расчет, и я закрываю контору. Если я могу быть вам полезен, пожалуйста, не стесняйтесь. С уважением, Берт».

Все поплыло у Элли перед глазами.

Николас уехал.

Ей уже не рассказать о себе и не узнать, откажут ей в любви или простят.

— Элли, милочка!

Она с трудом поняла, что это голос Ханны. Как во сне, Элли медленно обернулась. Попыталась улыбнуться, обнимая смеющуюся и плачущую от радости Ханну. Она изо всех сил старалась скрыть свое отчаяние. И скорее всего ей бы это удалось, не воскликни Джим:

— Посмотрите! Да это же Ники!

У Элли перехватило дыхание от безумной надежды, Но тут она сообразила, что Джим держит в руках газету и тычет пальцем в страницу.

— Это он! — возбужденно повторил он. — Вот его фотография. Барнард потянулся за газетой, но Элли первой выхватила ее из рук Джима. В глаза сразу бросился жирно набранный заголовок. Ниже шла заметка.

С комом в горле Элли заставила себя прочитать ее. В ней сообщалось, что Николас Дрейк отбыл на Карибские острова, чтобы жениться на некоей мисс Дейдре Карлайл, прекрасной наследнице огромного состояния, которая совсем недавно блистала в лучших светских салонах Нью-Йорка. Элли выронила из рук газету.

— Элли, девочка моя, — обняла ее за плечи Ханна. — Скажи мне что-нибудь.

— Он уехал, — едва шевеля губами, прошептала она. — Я опоздала.

Она хотела добавить еще что-то, но взбунтовавшийся желудок заставил ее броситься в ванную комнату, где ее немилосердно вырвало.

Две недели спустя Элли ничего не оставалось как признать, что она беременна. Она была потрясена, ошеломлена, в ужасе — и счастлива. У нее будет ребенок от Николаса. Но по пятам за восторженной радостью шла реальность. Элли более чем хорошо знала, что это такое — быть незаконнорожденным. И не могла согласиться с тем, что ее собственный ребенок тоже это узнает. Вопрос был в том, как обеспечить малышу счастливое детство.

— Элли, милочка, там Чарлз пришел, — постучала в дверь Ханна.

Чарлз Монро. Элли застыла на месте, внезапно получив ясный ответ на свой вопрос. Не давая себе времени на размышление, она торопливо проговорила:

— Скажи ему, что я сейчас спущусь.

Стараясь ни о чем не думать, она трясущимися руками начала натягивать свое самое красивое платье. С несвойственной ей придирчивостью Элли внимательно оглядела себя в зеркало. Счастливое детство ожидало ее ребенка в прихожей на первом этаже, и Элли не собиралась ради своих несбыточных мечтаний и надежд жертвовать благополучием сына или дочки.

— Здравствуй, Чарлз, — спустившись по лестнице, вежливо поздоровалась она.

— Привет, Элли. Мне нужно с тобой поговорить. Ни привычных улыбок, ни веселых шуток. Таким серьезным Элли его еще не видела.

— Ладно. Честно говоря, я тоже хотела с тобой поговорить.

Они наняли экипаж и в молчании поехали по Седьмой авеню в сторону Центрального парка. Элли волновалась безумно. Наконец Чарлз заговорил:

— Элли, мы знаем друг друга очень давно.

— Да, — согласилась она, всем сердцем желая угадать, чем все это кончится.

— И все эти годы я многократно просил тебя стать моей женой.

Она стиснула в руках ридикюль. Не собирается ли он заявить, что его предложение отменяется?

— И каждый раз мне приятно было это слышать, Чарлз.

— Вот как? А мне казалось, что в душе ты насмехалась надо мной.

— Я никогда не смеялась над тобой, Чарлз. Я могла иногда срываться, но никогда не считала твое предложение поводом для насмешек. Я очень ценила и ценю твою дружбу.

— Но совсем недавно ты была… как бы сказать… такой далекой.

Элли перевела дыхание.

— Боже мой, Чарлз, просто жизнь стала труднее, только и всего.

— Значит, я тебе по-прежнему небезразличен? — спросил он, и в его глазах ясно читались мольба и надежда.

— Да, ты мне очень близок. Ты всегда был замечательным другом, и, поверь, я очень это ценю.

— Другом? Разве мы только друзья? Скажи тогда в последний раз: ты выйдешь за меня замуж?

Элли следовало бы возликовать. Он предложил ей именно то, к чему она сейчас стремилась, и предложил в самый подходящий момент. Прямо какая-то сказка со счастливым концом. Но вся эта история не была сказкой и тем более у нее не было счастливого конца.

— Для меня большая честь выйти за тебя замуж, Чарлз.

Он в изумлении радостно воззрился на нее:

— Ты согласна?! Господи, какое же это счастье!

Он потянулся к Элли, чтобы обнять, но она, вытянув руку, сдержала его порыв.

— До того, как ты решишь, что это счастье, я обязана тебе кое о чем сказать.

— Что такое?

Как Элли не хотелось об этом говорить! Но Чарлз был исключительно порядочным человеком, его единственный недостаток состоял в том, что он за ней ухаживал. И начинать свое замужество со лжи она не могла.

— Я беременна, Чарлз.

Она выговорила это, горделиво вздернув подбородок, чтобы скрыть свое замешательство. Чарлз был простодушным человеком, и сейчас все его чувства ясно читались у него на лице. Он нахмурился, вникая в услышанное, потом бросил на нее недоверчивый взгляд, боясь, что ослышался. Наконец он понял, что это действительно правда.

— Кто этот негодяй? — вскипел он, — Я убью его!

— Я не скажу, Чарлз. Если ты сейчас отвернешься от меня, я пойму и не обижусь. Но если ты все еще хочешь жениться на мне, ты должен знать, что я никогда не скажу, кто отец моего ребенка.

Чарлз, откинувшись на обитое плюшем сиденье, повернул голову и посмотрел на проплывавшие мимо дома.

— Если только на этих условиях мы можем пожениться, пусть так и будет.

— Только не женись на мне из ложного чувства долга. Ты мне ничего не должен.

— Ложное чувство долга? — Он посмотрел ей прямо в глаза. Растрепанные светлые волосы упали ему на лоб, темно-карие глаза были пусты и безжизненны. — При чем здесь это? Элли Синклер, я женюсь на тебе, потому что люблю тебя.

Часть III

ТОМЛЕНИЕ

Глава 29

Март 1899 года

НЕУЛОВИМЫЙ ХУДОЖНИК ВЕРНУЛСЯ

М. М. Джей через два с половиной года после своей последней картины вернулся в мир искусства. И как! Снова его картина была найдена на ступеньках картинной галереи, и никаких следов самого мастера. Может показаться, что уверенные искусные мазки и тщательно выписанные детали были для художника самоцелью. Но стоит отступить на несколько шагов и окинуть взглядом все полотно, как это впечатление исчезает — настолько живо и выразительно изображена вся сцена. Зритель ощущает себя не ценителем искусства, а непрошеным свидетелем сцены, которая не предполагает присутствия чужих глаз.

«Это что, эротика?» — спрашивают многие. Да, я вынужден признать — да. Но если внимательно при глядеться, то начинаешь понимать, что эта эротичность связана скорее с чувствами, которые пробуждает полот но, но не с самой картиной. Томление и безнадежно отчаяние. Такие видимые и осязаемые. Есть тела и, как всегда, нет лиц. М. М. Джей никогда не пишет лиц, как бы и здесь сохраняя свою анонимность.

Меня мучит один вопрос: зачем вы вернулись.

М. М . Джей , намерены скрываться и дальше?

Эйбл Смайт

— Всем доброе утро!

Элиот Синклер Монро вплыла в столовую. С ослепительной улыбкой она наклонилась и поцеловала мужа в лоб.

Чарлз Монро отложил в сторону утреннюю газету и встал со своего места, чтобы отодвинуть для жены стул.

— Как ты себя чувствуешь, дорогая?

— Великолепно! — отозвалась Элли, расстилая на коленях салфетку и с наслаждением вдыхая запах, шедший от стоявшего перед ней блюда с тушеным картофелем и яичницей с ветчиной.

Ее шелковистые белокурые волосы были подняты надо лбом и собраны на затылке в элегантный пучок, перевязанный голубой шелковой лентой. Она по-прежнему была стройна, невзирая на обильные завтраки, до которых была большая охотница. На ней было простое домашнее платье из мягкой шерстяной ткани. Впрочем, простота стиля теперь как раз начала входить в моду. От природы грациозная и очаровательная, жена Чарлза Монро — сына Руперта Монро, владельца процветающего издательского дома Монро, — пользовалась большим успехом в свете. Несмотря на то что Монро были из нуворишей и никогда не бедствовали, на них сейчас свалилось действительно несметное богатство. Руперт стоял на страже «новой респектабельности» своей семьи как если бы она была фамильным достоянием. И Элли по мнению и мужа, и свекра, была весьма ценным вкладом в него.

— Ты сегодня прямо сияешь, — заметил Чарлз, неторопливо опуская свое дородное тело на стул.

— Так утро такое прекрасное! — рассмеялась Элли. — Правда, немного прохладно, да это и к лучшему. Я как раз собиралась выбраться в город и навестить Ханну, Барнарда и Джима.

— Отличная мысль, — похвалил Чарлз, откусывая хорошо обжаренный тост.

Несколько минут завтрак проходил в тишине, затем Элли поинтересовалась:

— Что новенького в мире, дорогой?

— Ничего примечательного, одни сплетни, — проворчал Чарлз, с вожделением поглядывая на хрустальную вазочку с земляничным вареньем. — Сколько лет прошло, а им все неймется — опять вспомнили про этого мерзкого М. М. Джея.

Рука Элли, протянутая за очередным бисквитом, замерла. М. М. Джей? Она натянуто улыбнулась.

— Надо же, этот выродок снова всплыл на поверхность! Неймется! Все славы хочется! — продолжал разглагольствовать Чарлз, не заметив изменившегося настроения жены. — Я видел несколько его картин пару лет назад. Это был какой-то ужас! Примитивная мазня.

И такая уважаемая газета, как «Таймс», опускается до рецензии на эту дрянь! Просто позор!

Окна столовой выходили в сад их нового, отстроенного в романском стиле особняка на Пятьдесят девятой улице. Правда, к тайному огорчению Элли, стоял он буквально в нескольких шагах от дома родителей мужа, где они до последнего времени и жили. Да Бог с ними, с этими несколькими шагами, утешала себя Элли. По крайней мере у нее наконец есть свой домашний очаг. До последнего времени жизнь ее шла прекрасно или хотя бы так, как хотелось.

Каким же образом спустя столько лет появилась новая картина М. М. Джея, удивлялась она, и сердце у нее замирало от нахлынувших воспоминаний. Она подняла глаза, увидела в дверном проеме своего сына, и М. М. Джей вылетел у нее из головы.

В глазах молодой женщины вспыхнула мгновенная беспредельная радость. Она никогда не думала, что сможет так полно, беззаветно и безоговорочно любить. Мальчик стал ее жизнью со дня своего появления на свет, когда она впервые прижала к груди его крохотное теплое тельце.

— Джонас! — весело воскликнула Элли и широко раскрыла руки навстречу сыну.

Малыш проковылял в комнату и, запнувшись за край ковра, чуть не упал. Но сумел удержаться на ножках и радостно засмеялся своему успеху.

— Мама! — обрадованно крикнул он, когда она подхватила его на руки и усадила себе на колени.

— Как поживает наш крепыш? — спросила она взъерошив его иссиня-черные волосы и с улыбкой глядя в ярко-голубые глазенки.

— А где его няня? — требовательно поинтересовался из-за стола Чарлз.

Ликующая улыбка Джонаса тут же увяла, и он посмотрев исподлобья, покрепче прижался к матери.

— Иду, иду! — На пороге появилась мисс Хобарт. — Нет, вы только подумайте: самый настоящий чертенок! — сквозь смех проговорила она. — Только отвернулась, а его уже и след простыл — потопал за своей мамочкой.

Отвращение к М. М. Джею сменилось на лице Чарлза недовольным выражением при появлении Джонаса. Элли теперь легко замечала это недовольство. А когда муж молча встал из-за стола и вышел из столовой, она еще крепче прижала к себе сына. Вскоре громко хлопнула входная дверь. Чарлз отправился в контору.

«Господи, если бы все могло решиться само собой», — в сотый раз печально подумала Элли. Она честно пыталась что-то сделать. Она пробовала любить Чарлза так, как ему хотелось. Но того, что она отдавала ему, всякий раз хватало очень ненадолго.

Поначалу, когда она была беременна, Чарлз не раздумывая женился на ней и был нежно заботлив, стараясь угождать каждому ее желанию. Обещал, что со временем она полюбит его так же сильно, как он любит ее. И Элли по-своему глубоко и искренне любила мужа. В спорах с родителями он всегда вставал на ее сторону и никому — даже своим отцу и матери — никогда не сказал, что ребенок не его. Все шло просто замечательно, пока в этот мир не пришел Джонас, со своими черными как смоль волосами и удивительно голубыми глазами. И все переменилось.

После рождения Джонаса Чарлз и Элли жили под одной крышей и, хотя спали в разных спальнях, сохраняли сдержанные дружеские отношения. Как только Элли немного оправилась после родов и Чарлз стал исполнять свои супружеские обязанности, мысль о том, что у его жены ребенок от другого мужчины всякий раз лишала его желания. Через полчаса после ухода Чарлза к дому подкатила богато отделанная светло-коричневая карета, и Элли с Джонасом отправились на Шестнадцатую улицу. Барнард и Ханна поженились через месяц после свадьбы Элли и с тех пор жили в ее доме.

— Элли! Джонас! — просияв от радости, воскликнула Ханна.

— Ана! Ана! — запричитал Джонас и потянулся к ней.

Барнард встал из-за мольберта и подошел к ним:

— О, кто это к нам приехал?

— Бада, Бада! — пронзительно закричал мальчуган и успокоился, лишь оказавшись на руках у дяди Барнарда.

— Каким ветром вас занесло к нам сегодня? — ворчливо поинтересовался Барнард и умильно поцеловал Джонаса в макушку.

— Повод есть, — сохраняя внешнее спокойствие сказала Элли. — Сегодня утром в «Таймс» напечатана одна любопытная заметка.

— Какая еще заметка? — удивился Барнард. Он опустил Джонаса на пол и вытащил из кармана традиционный приз — мятную пастилку. Джонас взвизгнул от восторга.

— Сколько раз можно просить не закармливать его конфетами! — возмущенно сказала Элли. — И не строй из себя дурачка. Я все равно не поверю, что ты не читал заметку Эйбла Смайта. Барнард в изумлении воззрился на Элли:

— Эйбл Смайт разразился очередной статейкой? Элли, так я еще не видел утренней газеты. — Он бросил на жену осуждающий взгляд: — Ты же сказала, что ее пока не приносили. Ханна явно смутилась.

— Да я как раз собиралась тебе ее отдать! — виновато воскликнула она и неохотно вытащила газету из вязальной корзинки.

Барнард сразу раскрыл ее на третьей странице и внимательно прочел заметку. Потом так же внимательно перечитал.

— Неплохо, — наконец пробормотал он.

— Послушай, Барнард! — едва не сорвалась на крик Элли. — Как это могло случиться, а? Не ты ли обещал, что больше никогда не прикоснешься к моим картинам.

— Так я и не трогал их!

— Тогда кто это сделал?

— Я.

Все обернулись к лестнице.

— Хим, Хим! — залепетал Джонас и радостно обнял ногу Джима.

— Ты?! — ахнула Элли, не веря своим ушам. — Джим, ты отнес мою картину в картинную галерею?

— Да! — гордо ответствовал Джим и присел на корточки, чтобы поздороваться с самым маленьким гостем.

Элли стало дурно. С того момента, как Чарлз упомянул о заметке, она в глубине души надеялась, что вышла какая-то ошибка. А если и не ошибка, то статья не имеет к ней никакого отношения. И чем ближе подъезжала она к Шестнадцатой улице, тем лихорадочнее крутились у нее в голове сотни возможных объяснений случившегося. Кто воспользовался ее вымышленным именем, чтобы нажить сомнительный капитал на дурной славе? Владелец картинной галереи, пытаясь поправить пошатнувшиеся дела, выставил в качестве приманки старую картину? Та единственная картина, которую она написала за эти два с половиной года, в картинную галерею попасть никак не могла. Но все ее надежды пошли прахом от простодушного признания Джима.

Элли охватило чувство нереальности происходящего. Мир не мог рухнуть во второй раз. Пусть ее жизнь с Чарлзом далека от идеала, но сколько сил она положила на то, чтобы эта жизнь состоялась. И хотя Чарлз заставил ее продать свой магазин, чтобы она тем самым стала полностью зависеть от мужа, такая жизнь Элли вполне устраивала: она была упорядоченной и давала чувство безопасности. И вдруг этот несчастный выпуск «Таймс».

— Джим, ну зачем ты это сделал? — спросила она, изо всех сил стараясь оставаться спокойной. Джим посмотрел на нее снизу вверх:

— Я тут познакомился с одним парнем, он любит красивые картины. У него целый магазин, где он вывешивает их, чтобы все приходили и смотрели. Я ему сказал, что у меня дома есть очень красивая картина. Я ее ему принес, он посмотрел и сказал: «0-го-го!» — Джим расплылся в гордой улыбке. — Она ему до смерти понравилась!

У Элли от удовольствия, которого она не смогла скрыть, заколотилось сердце. Но она тут же решительно обуздала свое воображение. Какая разница, кто и что думает про ее картины. Главное — не разрушить свою жизнь во второй раз и уже навсегда.

— Смотри, Элли, — вмешался Барнард, тыча пальцем в газету, — он пишет, что ты пробуждаешь у зрителя чувства. — Барнард даже присвистнул от таких возвышенных слов. — Сколько раз я говорил тебе, что ты прекрасная художница? Когда же ты наконец согласишься с этим? И вот еще что. Когда ты вернулась к живописи, я понаблюдал за тобой. Знаешь, давненько уже я не видел такого вдохновения.

— Это правда, Элли, — добавила Ханна. — Мы говорили об этом с Барнардом. Без своих картин ты медленно погибала.

Элли, прижав руку ко рту, отвернулась. Около месяца назад ее начало снедать острое желание взять в руки кисть, сесть перед чистым холстом и начать писать. После замужества она не написала ни одной картины и действительно чувствовала себя обделенной. Единственной отрадой в ее жизни был сын. И этого вполне хватает, мысленно твердила себе Элли все эти годы. Для женщины и матери нет большего счастья, чем воспитание ребенка.

Но, несмотря на все эти увещевания, несмотря на безграничную любовь к Джонасу, глубоко в душе она знала, что ей этого мало. Элли рвалась к мольберту. И в конце концов она пришла в дом на Шестнадцатую улицу, поднялась к себе в мастерскую на третий этаж и начала писать картину. И мир вокруг потихоньку начал обретать гармонию.

Стоя сейчас в прихожей и боясь за свою внешне благополучную жизнь, Элли не могла отрицать, что, вернувшись в искусство, она в буквальном смысле вернулась в жизнь. Но причина возврата к живописи лежала далеко за пределами простой радости от рисования. В тот день Элли внезапно проснулась с ощущением, что она должна начать писать.

— Я не понимаю, — тихо проговорила Элли. — Честное слово, я не понимаю, с какой стати снова взяла руки кисти.

— Да плевать на это! — воскликнул Барнард. Он подошел и по-отечески положил руки ей на плечи. — Пришло время вернуться, вот ты и вернулась. Вдохновение сильнее тебя, Элли. — Он запнулся, но все же договорил: — Думаю, пора серьезно подумать о персональной выставке, моя дорогая.

— Что?! — отпрянула Элли.

— Персональная выставка — вот что. Насколько я помню, это было твоей самой заветной мечтой.

— Да ты что! Я не могу! — с трудом выговорила она.

— Брось, Элли, можешь! Посмотри, во что ты превратила свою жизнь. У тебя больше нет магазина. А чем ты занята? Да ничем, всякой чепухой.

— У меня есть сын, и ты, и Ханна, и Джим!

— Ты что, полагаешь, этого достаточно? Ошибаешься! Да, ты нас всех очень любишь. Но все эти годи одна частичка твоей души увядала и увядала. Пиши картины, Элли. Чем больше, тем лучше. И покажи раз и навсегда, на что ты способна, пусть даже под именем М. М. Джей.

— А как? Как мне это сделать? — прерывающимся от волнения голосом спросила Элли.

— Это будет непросто. Я сам этим займусь. — Барнард бросил взгляд в сторону Джима. — Обещаю, что буду за ним присматривать. Без моего ведома ни одна картина не покинет этого дома.

— Но я…

— И вот еще что, — как бы не слыша, продолжил он. — Как и раньше, клянусь, ни одна живая душа не узнает, кто написал эти картины.

— Барнард, как ты можешь давать такие обещания?

— Элли, предоставь это мне. По части секретности я просто непревзойденный мастер. Переживай за свои картины. Остальное сделаю я. Что ты на это скажешь?

Элли перевела дыхание. Боже мой, снова творить, писать картины — это была пьянящая мысль, и на какой-то момент она поверила во все. Но если она этим займется, то к чему придет? К спасению или к очередному падению?

По правде говоря, Элли знала, почему вернулась к своим картинам. Из-за Николаса. В то раннее утро она проснулась с мыслью о Николасе. Она его почувствовала вновь. Как будто он был рядом. И хотя с тех пор, как он уехал из Нью-Йорка, Элли ничего о нем не знала, она думала о нем постоянно. Достаточно было одного взгляда на сына. Джонас удивительно похож на отца. Она радовалась этому всей душой и всей душой сердилась на это. Облик мальчика заставлял ее лгать. Всякий раз, когда замечали несходство ее сына и мужа, она вынуждена была объяснять, что родители ее были голубоглазыми и черноволосыми. Элли не помнила, как выглядела ее мать, но ее отец был блондином с карими глазами. Ради сына она была готова на любую ложь.

Когда Джонас немного подрос, Элли перестала брать его с собой в город. Он проводил дни то дома, то здесь, на Шестнадцатой улице. Месяцы шли, и Элли все сильнее боялась, что в конце концов откроется, кто настоящий отец Джонаса. Она часто задавалась вопросом, не подозревает ли об этом Чарлз. Но если он о чем-то и догадывался, то ни разу не обмолвился об этом.

Элли каждую ночь на коленях горячо благодарила Бога за то, что Чарлз так ей помог. Но она благодарила Его и за то, что муж не прикасается к ней. А так хотелось почувствовать на грудях знакомые мужские руки, так хотелось обнять того, кого она не перестала любить. Господи, возможно ли такое? Прошло больше двух лет, а она по-прежнему томилась по Николасу так, будто только вчера он любил ее, одарив Джонасом.

«Николас, — неслышно прошептала Элли. — Если бы ты только мог увидеть то совершенство, что мы зачали в любви. Если бы только ты мог увидеть своего сына».

Она тяжело вздохнула и закрыла глаза: «Ники, ты счастлив? Есть ли у тебя семья? А твои дети похожи на тебя?»

Ники, где ты?

Глава 30

Николас небрежно смял «Нью-Йорк таймс» и отложил газету в сторону. Окна снаружи были подернуты морозом, но в хорошо натопленной комнате холода не чувствовалось. Лениво откинувшись на спинку кресла, он обвел глазами свой кабинет. В доме на Пятой авеню за время его отсутствия мало что изменилось. Он вернулся месяц назад и нашел Нью-Йорк совершенно таким же — те же толпы на улицах, та же суета.

Уехав на такой долгий срок, он наивно полагал, что за это время многое изменится. Но впечатление было такое, что все шло прежним, давно заведенным порядком, а изменился только он сам.

В стекле книжного шкафа Дрейк заметил свое отражение. Внешне он изменился мало. Легкая седина на висках — вот, пожалуй, и все. Но стекла шкафов не отражают душу. Душа его была мертва.

Там было пусто и стоял ледяной холод. Он часто думал о себе, как о пустой оболочке. Таким он был до того, как встретил Элли. Хотя сейчас Николас был намного богаче, чем до своего отъезда, радовало это мало. Он уехал сначала на Карибские острова, потом в Италию. Занялся экспортом — оливковое масло оказалось настоящей золотой жилой. Чем больше он зарабатывал денег, тем легче становилось заработать еще больше.

И никаких вложений капитала в строительство, никаких планов городских застроек. Разъезжая по Европе Дрейк поражался потрясающей архитектуре городов и порой мечтал, что когда-нибудь построит нечто подобное. Но дальше этой мысли дело так и не пошло. Ему больше не хотелось заниматься строительством. Он не хотел вспоминать.

Но с памятью ни один человек не в силах справиться. Не справлялся и он. Забыть было невозможно. Элли. Всегда и везде. Как сладкий сон, обернувшийся ночным кошмаром, который выжег все у него внутри, оставив после себя пепелище.

Первый слабый проблеск возвращающегося чувства он испытал несколько минут назад, когда читал заметку о М. М. Джее. С чего бы это? Почему в груди шевельнулся интерес к этой заметке о каком-то скандальном и явно ненормальном художнике?

Он признался себе, что этот интерес был у него всегда — с самой первой заметки Эйбла Смайта. Художник чем-то приворожил его. В дверь постучали. — Входите, — отозвался Николас. В кабинете появился худой человек с большой головой и шапкой густых рыжих волос. Генри Браун, его новый помощник.

— Доброе утро, сэр, — вкрадчиво поздоровался он. — Как вы себя сегодня чувствуете?

Николас посмотрел на Брауна со скрытым неудовольствием. За прошедший месяц Генри показал себя знающим, трудолюбивым и упорным работником. Правда, слишком веселым на вкус Николаса. Но что-либо менять было уже поздно. К тому же Николас не мог позволить себе увольнять работника лишь за то, что у того всегда хорошее настроение. Это попахивало самодурством. Так что Генри со своими шуточками и улыбками остался трудиться дальше.

— Как обстоят дела с ремонтом? — спросил Николас.

— В конторе почти все закончено. Еще неделя, и можно будет въезжать. Теперь насчет секретаря в приемную. На примете есть несколько девушек, но я с ними еще не беседовал.

Они говорили о делах почти час, когда в дверь снова постучали.

— Миссис Уэлтон, сэр, — расплывшись в улыбке, объявил Генри с легким поклоном. Он был явно очарован.

— Здравствуй, Николас, — поздоровалась вошедшая Мириам.

Со дня своего приезда в Нью-Йорк Николас виделся с сестрой всего раза три. Глядя на нее, он вынужден был признать, что не все осталось прежним. Мириам изменилась, правда, не в лучшую сторону. Но ему не хотелось ей сочувствовать. Если бы сестра была Шарлотте настоящей матерью , девочка скорее всего осталась бы жива. Николас гнал от себя мысль о том, что Шарлотта была обречена и спасти ее было невозможно. Он до сих пор не простил Мириам то, что та бросила дочь на произвол судьбы и укатила развлекаться в Европу. Правда, та и не просила прощения. В ней не чувствовалось раскаяния заблудшей души. По крайней мере так ему казалось. Поэтому он не обратил внимания на постаревшее лицо сестры, с которого напрочь исчезла улыбка. Муж ее тоже испарился неведомо куда.

Уильям Уэлтон начал бракоразводный процесс через несколько дней после смерти дочери. Потом он уехал за границу, не оставив жене ни цента. И все равно Николас ей не сочувствовал. Он мог позволить себе оплачивать счета Мириам и не давать ей отставать от моды, но на этом его участие в судьбе сестры и заканчивалось.

— Привет, Мириам, — холодно поздоровался он. В глазах у нее мелькнула тень усталости, которая тут же исчезла.

— Видно, тебе не передали мою записку, — заявила она.

— Какую еще записку?

— По поводу обеда. Я хотела пригласить тебя пообедать со мной в воскресенье.

— У меня нет ни времени, ни терпения на приемы, Мириам.

— Никакой это не прием. Мне хотелось, чтобы мы побыли вдвоем.

— Послушай, Мириам, — чуть приподнял брови Николас, — если тебе что-то нужно, просто скажи об этом. Не надо задабривать меня ресторанами.

Она помолчала и с видимым усилием проговорила:

— Мне ничего от тебя не нужно. Я просто пригласила тебя на обед. Больше ничего. Николас бесстрастно посмотрел на сестру:

— Спасибо за приглашение, но я вынужден его отклонить. А теперь извини, у нас с Генри очень много работы.

Помощник был отпущен буквально через несколько минут после ухода Мириам. Николас решил выйти из дома. Ему хотелось вскочить на лошадь и помчаться по полям куда глаза глядят. Но Манхэттен не тропики. Это на Карибских островах он мог скакать на коне день и ночь без отдыха. Туземцы считали его сумасшедшим, и Николасу часто казалось, что они не далеки от истины.

Там Николас мало с кем встречался. Часто он виделся только с Дейдрой Карлайл, досаждавшей ему своей назойливостью. Она не скрывала намерений женить его на себе и считала, что они идеально подходят друг другу. Николас ясно дал ей понять, что придерживается прямо противоположного мнения. Она очень скоро махнула на него рукой и вышла замуж за недавно овдовевшего богатого плантатора.

Он не провел и года на Карибских островах и уехал в Италию. Но в Европе Николасу тоже было неуютно и одиноко. В конечном счете его родиной оставался Нью-Йорк, куда он и вернулся.

Ехать в район Центрального парка, где строительство только началось, не было смысла, и Николас решил пройтись пешком по заснеженным городским улицам.

Поплотнее запахнув пальто и поглубже надвинув на лоб шляпу, он шагал навстречу кусачему ледяному ветру и с наслаждением дышал свежим морозным воздухом Дрейк проходил квартал за кварталом и все отчетливее понимал, что его родной город превратился в место переполненное воспоминаниями об Элиот Синклер. Выругавшись сквозь зубы, расстроенный Николас принялся оглядываться в поисках конки.

Бросив пять центов в прорезь кассы, Дрейк уселся на неудобное деревянное сиденье. Изнуренного вида лошадь с натугой тащила длинный экипаж. Николас совершенно ни о чем не думал и даже был рад оглушительному грохоту железных колес конки. Через некоторое время он соскочил на тротуар, чтобы продолжить путь пешком. Но когда он сообразил, где оказался, ноги его буквально приросли к земле. Перед ним был вход в картинную галерею, где он впервые увидел «Объятия».

Дрейк сразу нашел то самое окно, через которое он смотрел на картину. То самое окно, к которому он прижал Элли, не в силах справиться со своей страстью. Элли и «Объятие». Всегда слиты воедино в его памяти.

Вот почему у него возник интерес к утренней заметке об М. М. Джее. Все из-за Элли. Как всегда, это было совершенно неприемлемо.

— Ошеломительная вещь, верно?

Николас, вздрогнув от неожиданности, быстро обернулся и увидел невысокого лысеющего мужчину.

— Вы правы, — лаконично ответил Николас и снова повернулся к окну, наконец обратив внимание, что там висит совсем другая картина.

— Новая работа Джея. — Мужчина покачал головой. — Такая жалость, что никто не знает художника. Так хочется встретиться с ним и просто поговорить, задать пару вопросов…

— Вы говорите прямо как Эйбл Смайт, — не поворачивая головы, сухо заметил Николас.

В стекло он увидел, как мужчина бросил на него внимательный взгляд.

— Эйбл Смайт — это я. Николас удивленно повернулся к собеседнику:

— Правда? Я читал ваши заметки про этого художника. Эйбл с интересом посмотрел на него:

— И что вы по этому поводу думаете? Джей действительно талантлив или всего лишь непотребный пачкун? Чью сторону вы выбрали?

Николас еще раз посмотрел на картину, вбирая в себя ее бесстыдное, но потрясающее совершенство.

— Как она называется?

— «Томление». По крайней мере я так ее называю. С названием у них здесь всегда проблемы. А с другой стороны, какое еще можно придумать?

Действительно, от картины шел мощный поток чувственности, и другого слова, кроме «томления», нельзя было подобрать.

— Ладно, — оскорблять благопристойных граждан, рисуя вот такое безобразие, продолжил Смайт. — Только посмотрите: наготу женщины прикрывает какой-то жалкий лоскуток, все предельно открыто, одна рука держит грудь, а другая… стремится, так сказать, в весьма укромное место, как бы заменяя руку возлюбленного. — Критик слегка покраснел. — Однако заметьте, каждая следующая картина лучше предыдущей, талант развивается по нарастающей. Помяните мое слово, очень скоро этот художник обретет славу. Последний холст — лучшее тому подтверждение. Сила руки просто завораживает. Такое надолго врезается в память.

— Верно, — согласился Николас.

— Простите, как вы сказали ваше имя? Николас на секунду замешкался.

— Я не представился. Николас Дрейк, к вашим услугам.

— Николас Дрейк? Вы занимались строительством?

— В недавнем прошлом.

— Ах да, кажется, вы надолго уезжали из Нью-Йорка, и ваши планы так и остались планами. А почему…

— Прошу меня извинить, но мне пора, — оборвал его Николас и быстро зашагал по улице. Ему не хотелось объяснять, отчего он забросил свои строительные дела. Лишний раз бередить прошлое ни к чему. Но внутри он безжалостно издевался над собой. Хорош, нечего сказать! Надеялся, что если не утруждать себя ответами на вопросы о прошлом, то можно погрузиться в благословенное беспамятство? Оказалось-то совсем наоборот. Лицо Элли то и дело вставало у него перед глазами, вызывая к жизни мучительные воспоминания. Таинственный Джей, точно переложил на холст переживания Николаса. Томление терзало его. Он сразу возненавидел это чувство, потому что оно свидетельствовало о том, что душа его отнюдь не выжженное пепелище, как ему того хотелось.

Николас пробирался сквозь густую толпу, запрудившую тротуары, и нещадно ругал себя за то, что ноги сами несли его туда, куда он зарекся приходить. «Как мотылек на свечу», — мрачно подумал Дрейк.

Желание увидеть Элли снедало его с того момента, когда корабль вошел в нью-йоркскую гавань. Именно это желание выгнало его сегодня утром на улицу, заставило невежливо оборвать разговор с Эйблом Смайтом. Он хотел не думать об Элли, а увидеться с ней. Ругая себя самым последним дураком, Николас остановился перед такой знакомой дубовой дверью с матовым окошком.

Все в нем кричало: беги, и чем скорее и дальше, тем лучше. Минуты шли, и он наконец решился — поднял Руку и постучал.

Дверь распахнулась.

— Ники!

Николас, оказавшись в медвежьих объятиях Джима, чуть не свалился е обледенелых ступенек.

— Привет, Джим, — сказал он и без особого успеха попытался улыбнуться.

— Ники, это ты! Как я рад! Мы так по тебе скучали!

— Ну что ты, Джим, право… Все в порядке, — в замешательстве проговорил Николас.

— Каждый Божий день я вспоминаю тебя и Шарлотту, честное слово! А когда молюсь на ночь, то разговариваю с Шарлоттой, она ко мне приходит. Я ее просил привести тебя домой, и вот ты здесь!

Джим снова стиснул любимого Ники своими ручищами. Николас слова не мог вымолвить, и не только из-за богатырского объятия своего друга.

— Бьюсь об заклад, тебе тоже не хватает Шарлотты, правда, Ники?

Дрейк вспоминал о малышке каждый Божий день.

— Да, — только смог ответить Николас.

— Барнард с Ханной ушли на рынок, — сообщил Джим и, продолжая без умолку говорить, вернулся в дом, не подумав пригласить Николаса.

С тяжело бьющимся сердцем Николас все же решился и вошел следом. В доме пахло свежеиспеченным хлебом, а после ледяного холода улицы было отрадно попасть в живое тепло. Домашний очаг. Семья. Элли, наверное, у себя наверху?

Джим уселся за стол и начал рыться в жестянке с мраморными шариками.

— Ты сегодня выходной? — спросил Николас, с трудом отводя взгляд от лестницы на второй этаж.

— Выходной?

— Ну да. Ты сегодня не в магазине?

— Да нет. — С важной серьезностью ответил Джим. — Мы больше в магазин не ходим. Мы его продали. Больше шляпок нету.

— Да что ты говоришь? — удивился Николас и кивнул на стоящий в углу мольберт: — Барнард, как я вижу, все рисует?

Джим оглянулся, и вид у него стал такой, как будто до этого он никогда мольберта не видел.

— Еще бы! — рассмеялся он. — Остановиться прямо не может. Говорит, что в один прекрасный день станет знаменитым на весь мир.

Но когда Николас прошел в угол и поднял прислоненную к стене небольшую картину, Джим оборвал смех.

— Не надо, Ники! — воскликнул он и потянулся за картиной. — Поставь обратно! Мне нужно ее унести. Я Барнарду обещал ее убрать!

— Так ты и уберешь, — возразил Николас и, не выпуская картины из рук, осмотрительно отступил на несколько шагов. — Я только посмотрю.

Джим с мученическим выражением лица тяжело опустился на стул. Николас принялся разглядывать картину. Она потрясала мастерством.

— Великий Боже, я и не знал, что Барнард так здорово пишет.

На круглом лице Джима проступило явное беспокойство. Вся радость от встречи с Ники куда-то исчезла. Он вскочил на ноги. Жестянка полетела на пол, и шарики со стуком раскатились по полу. Но он этого даже не заметил.

— Отдай мне ее, Ники!

— В чем дело, Джим?

— Ники, уходи. Отдай мне вот это и уходи. Николас непонимающе посмотрел на Джима, пораженный его отрывисто грубым тоном.

— Тебе больше не надо здесь быть, Ники. Эллн очень рассердится, если узнает. Уходи отсюда. Николас был в затруднении. Он и сам знал, что ему не следовало сюда приходить. И не Джиму было напоминать ему об этом. Он чувствовал, что здесь что-то не так.

— Вообще-то я пришел повидать Элли.

— Нет! — выпучив глаза, выкрикнул Джим. Он вырвал картину из рук Николаса и изо всех сил прижал к груди. — Тебе нельзя ее видеть. Элли очень рассердится.

— Ну так хотя бы скажи ей, что я приходил, — уже холодным тоном продолжал настаивать Николас.

— Ее здесь нет, Ники! Уходи! Мне не надо неприятностей.

Николас заколебался. Желание увидеть Элли подавляло доводы рассудка. И вдруг он понял, что ведет себя как последний дурак. Зачем он вообще сюда заявился? Для чего? А ни для чего. Просто так.

Оказавшись снова на улице, Николас пошел по Шестой авеню, а потом повернул в северную часть города. Он и не думал искать подтверждений тому, что Элли порвала с ним всякие отношения, но только что получил их полной мерой. При этом он ничего не почувствовал. По крайней мере постарался себя в этом убедить. Она вот взяла и вычеркнула его из своей жизни. Ну и что? Он как жил, так и будет жить. Засунув руки глубоко в карманы пальто, Николас все шел и шел, пока не оказался в квартале дорогих магазинов. «Альтман», «Зигель — Купер».Из-за угла выехала богато отделанная карета и остановилась у тротуара. С запяток соскочил лакей в ливрее, торопливо открыл дверцу и помог выйти молодой женщине. Потом Николас на чем свет ругал себя за то, что в то утро нелегкая Понесла его на прогулку, что, выйдя от Джима, он не сообразил дождаться конки, не нанял экипажа, в конце концов. Но в тот момент, когда элегантно одетая стройная женщина ступила на тротуар и, обернувшись к карете, чтобы что-то сказать оставшимся внутри, увидела его, Николас с глупым видом уставился на нее.

— Ники, — ахнула она, выдохнув облачко пара.

— Привет, Элли.

Они стояли друг перед другом, и толпа прохожих обтекала их с обеих сторон.

— Ты вернулся, — сказала она и улыбнулась знакомой, обезоруживающей улыбкой.

— Мне как-то в голову не приходило, что ты знаешь о моем отъезде.

На щеках у нее вспыхнули два красных пятна. Когда последний раз он видел, как краснеет женщина? Это было тогда, когда в его жизнь и сердце вошла Элли.

Несмотря на прошедшие годы, полные обид и разочарований, удивительная красота Элли омыла его душу как целебный бальзам. Она притягивала его своими зелеными глазами, завораживала выбившимися из-под шляпки прядями белокурых волос, влекла угадывавшейся под шубкой стройной фигуркой. Она как была так и осталась для него красавицей, от одного вида которой перехватывало дыхание.

— Как ты поживаешь?

— Полагаю, жаловаться не на что, — ответила она с видом засмущавшейся школьницы. — А ты?

— Все хорошо, — слегка пожал плечами Николас.

— Ты прекрасно выглядишь.

Он готов был поспорить, что она сказала искренне. Это у нее осталось — честно, открыто и прямо в лоб. Боже мой, как же ему не хватало ее все эти годы!

Прошлое куда-то отступило, и Николас шагнул вперед. Он хотел прикоснуться к ней, заключить в объятия и больше никогда не выпускать. Он готов был поклясться, что Элли поняла его желание. Она замерла, губы чуть приоткрылись. Он понял по ее глазам, что она тоже тоскует по его объятиям.

— Простите, миссис Монро, юный господин тоже выходит? — обратился к ней стоявший около кареты лакей.

Для одного раза это было много. Но два слова буквально обожгли: «Миссис Монро». Он не обратил внимания ни на мелькнувший в глазах Элли страх, ни на то, как она торопливо подскочила к карете и захлопнула дверцу.

— Миссис Монро? — Николас посмотрел на нее мертвыми глазами.

Пока она в растерянности стояла, не зная, что сказать, он крепко взял ее за руку и, не обращая внимания на протесты лакея и на слабое сопротивление Элли, стянул тонкую лайковую перчатку.

Массивный золотой ободок на безымянном пальце оказался последним ударом. Все мысли и слова разом вылетели у него из головы. Наконец Дрейк отвел взгляд от ее руки и поднял глаза.

— Ты наконец отыскала своего рыцаря в сияющих доспехах, который построил тебе замок на берегу моря? Или просто я тебе не подошел? — холодно произнес он и с презрением выпустил ее руку. Гнев вернулся — изменившийся, другой, но вернулся и в короткий миг преобразился во что-то превосходящее даже простую ненависть. — Подумать только, я поверил твоим сказкам!

— О чем ты говоришь? — напряженным голосом спросила Элли.

Николас молча посмотрел на нее, потом язвительно улыбнулся:

— Да ничего такого. Просто шутку, ненароком вырвавшуюся у безрассудной женщины, принял близко к сердцу один глупец. Слова были насмешливые, злые, хотя он в равной мере насмехался и над собой. Больно, больно, больно…

— Ники…

— Нет! Нет, миссис Монро, — грубо оборвал он — Меня зовут Николас. Николас Дрейк.

— Мне очень жаль, — проговорила Элли. Краск девичьего смущения покинула ее лицо, уступив место выражению смирения. — Ради Бога, извини.

Он увидел, что взгляд ее исполнен ласковой кротости, и от этого разозлился еще больше. Она никогда не будет его. Она предала его любовь. А он так ее любил!

— Извинить? — ядовито поинтересовался Николас. — За что? Не за то ли, что ты лежишь в чужих объятиях? — Элли побелела как мел, но это его не остановило. — Или тебе очень жаль всякий раз, когда его руки…

— Перестань, Николас. Прекрати это.

— Что именно прекратить, любовь моя? — вкрадчиво переспросил он. — За тобой вроде не водилось привычки смягчать выражения. Почему ты ждешь этого от других?

— Зачем ты все это говоришь? — с болью в голосе, едва слышно выговорила Элли.

Но это лишь распалило Николаса.

— И ты еще спрашиваешь? — безрадостно рассмеялся он. — Подумай хорошенько, детка, если не отказывает память.

Ни слова не говоря, Элли шагнула к карете. Но Николас удержал ее, бесцеремонно схватив за руку. Лакей шагнул было вперед, но спасовал под сверкающим яростью взглядом.

— Подумай о заполненном гостями танцевальном зале. Или об уединенной ночи запретной…

— Хватит! — воскликнула Элли прерывающимся голосом. И тут же, вызывающе вздернув подбородок, уже более спокойно добавила: — Мне ни о чем не надо напоминать. Я ничего не забываю.

Их глаза встретились, и Николас едва не съежился от ее взгляда — столько в нем было боли и разочарования. Но сейчас его мало что волновало, и он резко выпустил ее руку. Он потерял Элли навсегда. Можно было преодолеть все, что развело их в прошлом, но только не ее замужество.

— Можешь верить, можешь не верить, но мне действительно очень жаль, — срывающимся голосом проговорила Элли и решительно захлопнула дверцу кареты.

Кучер привстал на козлах, щелкнул бичом, и роскошная карета, быстро набирая скорость, покатила вперед.

Глава 31

Месяц пролетел как один день. Николас сидел в своей новой конторе и, хотя уже было восемь вечера, не торопился домой. Дел было, как всегда, по горло, и это ему нравилось. Правда, в «Таймс» он прочел, что как раз сегодня вечером в городской картинной галерее будет выставка картин М. М. Джея. Как и прежде, Дрейк и заинтересовался, и удивился. Раньше не выставлялось больше одной картины, и то редко, а тут вдруг вернисаж.

Николас запер контору и попросил кучера отвезти его к картинной галерее. Оказавшись перед знакомым входом, он в очередной раз почувствовал короткий всплеск неуверенности. В голове поплыли воспоминания. Ощущение нежной горячей кожи Элли. Ее неожиданная страстность. Но он безжалостно подавил в себе начавшие было оживать чувства и решительно шагнул через порог.

В галерее яблоку негде было упасть — художники, артисты, поэты. Нью-йоркская богема. И никого из высшего света. Сливки общества предпочитают собственные, закрытые, выставки. Но вниманием Николаса быстро завладели развешанные по стенам картины. И не просто завладели, а потребовали от него полной душевной отдачи. Работы были разные и по сюжетам, и по размерам, но все исполнены живой страсти. В душе у Николаса что-то дрогнуло.

— И как впечатление?

Дрейк с трудом отвлекся от очередного холста и обернулся. Рядом стоял старый знакомый — Эйбл Смайт. Но ответить Николас сейчас просто не мог. Какая-то мысль неотвязно крутилась у него в голове, а он все никак не мог ее поймать.

— Уверен, вы думаете о Джее то же, что и я, — ответил за него Смайт. — Но я совсем сбит с толку. К этим картинам прилагалась записка: «Для публичной выставки». И все! Черт возьми, — возбужденно добавил он, — узнаем мы когда-нибудь автора?

— Может статься, и не узнаете, — примиряющим тоном заметил Николас. Что же такое он пытается вспомнить?

— Если бы только мне удалось его разыскать…

— Да, конечно, — рассеянно отозвался Николас и все свое внимание вновь обратил к картинам.

Он внимательно вглядывался в игру оттенков, фактуру и образность письма. Казалось, каждую из этих картин он уже когда-то видел, более того — давным-давно знал. Он чувствовал, что главное ускользает от него, но что?

И тут Дрейк заметил совсем маленькую картину, как-то затерявшуюся среди других, и замер. «Не надо, Ники! Поставь обратно!»

Наполненные страхом слова прозвучали в памяти так громко и отчетливо, что Николас невольно огляделся в поисках Джима. Естественно, никакого Джима здесь не было, а была лишь картина. Та самая, которую Николас держал в руках тогда, в доме Элли.

Дрейк пришел в сильнейшее замешательство. Он вспомнил тот день, когда в первый раз пришел в дом на Шестнадцатой улице. «Есть даже такие, которые утверждают, что Джей — это я!» Это Барнард. А вот Ханна: «Этому старому козлу не по силам нарисовать один-единственный цветочек даже ради спасения собственной шкуры!»

У Николаса тяжело колотилось сердце. Эйбл Смайт еще о чем-то спросил его, но он и не подумал ответить. Развернувшись, Николас торопливо покинул выставку. Через несколько минут он уже подбегал к дому на Шестнадцатой улице. Дом сиял огнями. Дрейк посмотрел на карманные часы — без четверти девять. Он решительно и громко постучал в дверь. Казалось, прошла целая вечность, пока дверь наконец открылась. На пороге стоял Барнард.

— Николас!

Старик явно не ожидал его прихода. Николас, оттолкнув Барнарда в сторону, стремительно прошел в дом и ринулся в угол, где стоял мольберт.

— Какого черта вы там ищете? — возмутился Барнард. Изумление его уже уступило место гневу и, как ни странно, явному беспокойству.

Николас сорвал с мольберта белое покрывало и диким взглядом уставился на стоящую на нем картину.

— Какой же я дурак, — вымученно проговорил он после долгого молчания.

Все вдруг стало предельно ясно. «Объятие». Картина казалась знакомой, потому что на ней была Элли. И он. Господи, под тем самым дождем. Дрейк вспомнил, как она тогда торопливо сменила тему разговора, как только он заговорил о Джее. Следы краски у нее на пальцах, Вот отчего картины казались такими знакомыми.

Удары сердца молотом стучали в голове. И как по мановению волшебной палочки, выполняющей его желание, входная дверь распахнулась, и он услышал переливчатый смех Элли.

— Барнард, я до сих пор не могу в это поверить! Николас медленно повернулся к ней лицом. Но она уже увидела его, и в ее глазах всплеснулся ужас.

— Ники! — ахнула Элли.

— Да, — ответил он с едва сдерживаемым бешенством, — это я. Удивлена?

— Зачем ты пришел?

— Скажем, из любопытства. Он успел заметить, как она украдкой бросила взгляд на картину Барнарда.

— Верно, — ответил Николас на ее невысказанный вопрос. — Я пришел взглянуть на работы Барнарда.

— Я полагаю, тебе нужно уйти, — взяв себя в руки, твердо заявила Элли.

— Я не могу уйти, не удовлетворив своего любопытства. Ты же не захочешь дать мне уйти… неудовлетворенным, правда?

Николас шел к Элли походкой хищника, пока не приблизился к ней вплотную. Быстро и грубо схватил ее за руку. Когда Элли попыталась вырвать руку, он и не подумал ее выпустить. Не отрывая глаз от лица молодой женщины, Николас сплел свои пальцы с ее и наконец нащупал предательский мозолистый бугорок. Он едва не рассмеялся над своими обманутыми надеждами. Как он надеялся, что ошибся! Тем хуже для него.

— Рисуем, значит, — коротко заметил он полным презрения голосом. — Барнарду помогаем? Элли не отвела взгляда, но и не ответила.

— Да нет, — ответил он за нее, разглядывая ее ногти, — Барнарду мы не помогаем. — Внезапно Дрейк чуть не задохнулся от ее невероятной близости, от ощущения мягкой кожи, от едва уловимого аромата белокурых волос. — Я вот для этого был вам нужен, миссис Монро? — со злобой в голосе спросил он и резко отбросил ее руку. Барнард решительно шагнул к нему:

— Послушай, Дрейк, сию минуту убирайся отсюда, пока я не позвал полицию.

Николас не обратил на него никакого внимания. Его перекошенное лицо стало похоже на уродливую маску.

— Так ты и обнимала меня лишь для того, чтобы лучше прочувствовать момент? Элли побледнела.

— А я-то, дурак, поверил тогда, что ты заявилась ко мне среди ночи, чтобы принести утешение. — Он издевательски захохотал. — Ты и отдалась мне для того, чтобы поточнее изобразить то, что мы разделили друг с другом?

Элли с такой силой стиснула спинку стула, что костяшки пальцев побелели. Барнард от ярости только давился словами и брызгал слюной.

— Может, я был для тебя всего лишь очередным стимулом для творческого вдохновения? — безжалостно договорил Николас.

— Ты подлец, Дрейк. Оставь ее в покое!

— Я не собираюсь оставлять ее в покое! — рявкнул на всю комнату Николас.

Барнард побагровел, сжал кулаки и выскочил из дома. Николас догадался, что старик побежал за полицией. Но сейчас ему было наплевать на все.

— Скажи же мне: оправдал я твои надежды, или другие оказались более удачливыми вдохновителями?

Пощечина застала Николаса врасплох. Судя по выражению лица Элли, для нее это тоже явилось полной неожиданностью. Николас потрогал свою горящую щеку и с холодной, злой улыбкой проговорил:

— Поздновато для жеста, который больше подобает невинной девице.

— Вон отсюда, — потребовала Элли. Ее всю трясло.

— Да вы никак рассердились на меня, М. М. Джей? Или вы предпочитаете называться мисс Джей?

— Я никогда не думала, что смогу тебя возненавидеть. Вообще не думала о таком. Теперь вижу, что ошиблась.

— Очень хорошо. Мне не хотелось бы остаться в неведении относительно того, что мои надежды на ответное чувство сбылись.

— Уходи, — повторила Элли, закрыв глаза. Дрейк почувствовал укол совести. Ему захотелось броситься к ней, спросить, все ли с ней в порядке. Но он обуздал безрассудное желание, несмотря на то что в груди бушевали рвущиеся наружу чувства.

— Пожалуйста, — через силу прошептала Элли, — оставь меня в покое.

С невероятной быстротой Николас схватил ее за руки и рывком притянул к себе.

— А почему ты не оставишь меня в покое? — срывающимся голосом воскликнул он. — Даже если ты использовала меня для своей мазни, зачем заставила полюбить тебя? Страх в глазах Элли исчез, и взгляд ее наполнился уверенностью и силой, пришедшими из неведомых глубин ее души.

— Я за тобой не бегала! Я снова и снова говорила тебе, что у наших отношений нет будущего. Но ты каждый раз не слышал меня. Тебя, как и меня, можно осуждать за то, что мы оказались в таком положении. Будь же мужчиной и прими на свои плечи хотя бы часть ответственности за содеянное.

— Да, поначалу я, может быть, и не отставал от тебя! Но после твоего недвусмысленного заявления на приеме, что ты не хочешь иметь со мной ничего общего, я оставил тебя в покое. И именно ты заявилась ко мне в дом чуть ли не в полночь! А когда я сказал тебе, что согласен на близость, только если это навсегда, ты играючи воспользовалась моей любовью, не побрезговав самой низкой ложью! Все связанное с тобой — одна ложь!

— Это он, господа полицейские! Николас резко обернулся. К нему решительным шагом направлялись два полицейских, около входа стоял торжествующий Барнард. Николас отступил и вытянул вперед руки ладонями вверх. Гнев в нем поутих.

— Нет нужды, господа. Я как раз собирался уходить.

В последний раз бросив взгляд на Элли, Дрейк, преодолев сильнейшее желание заключить ее в объятия, нарочито громко стуча каблуками, прошествовал к двери. Оказавшись на улице, он устремился вперед, сам толком не зная куда.

В конце концов оказавшись на Шестой авеню, Николас нанял извозчика. Буркнув свой адрес, он тяжело опустился на жесткое сиденье и без сил привалился к спинке. Тряска была немилосердная, но он не обращал внимания. Прижавшись лбом к деревянной боковине сиденья, больно ударяясь о нее лбом, он бессмысленно смотрел в ночь.

Николас не заметил, когда экипаж остановился. У возницы терпение закончилось очень быстро, и он ГРОМКО постучал рукояткой кнута о дверцу:

— Эй, мистер , я ночевать тут не собираюсь. Николас потряс головой, вылез наружу, расплатился м направился в дом. Он никогда не был большим любителем спиртного. Но в эту ночь по причинам, в которых ему не хотелось разбираться, он твердо решил напиться. Достав из бара в кабинете хрустальный графин, Дрейк решительно вытащил пробку. Пил он для того, чтобы успокоить боль и унять безумный бег мыслей. Время шло, он пьянел все больше, а толку не было никакого. Сумасшедшая скачка мыслей и чувств продолжалась.

— Прошу прощения, сэр.

Николас как раз снова наполнил бокал до краев.

— В чем дело, Альберт? — Он повернулся к двери.

— К вам посетитель, сэр.

— Скажи, что меня нет дома.

— Простите, сэр, но он говорит, что это очень срочно. Он говорит, что ему нужно с вами поговорить о каком-то Джее.

Рука Николасв стиснула тонкий хрусталь. Помолчав, он распорядился:

— Впусти его.

В кабинет с торжествующим и хитрым видом .вошел Эйбл Смайт.

— Приношу свои извинения, мистер Дрейк. Я понимаю, время позднее, но…

— Что «но», мистер Смайт?

— Но я как раз проходил мимо и увидел в вашем окне свет.

— Мимо проходили? А где же вы живете, Смайт? По соседству с Вандербильтами? Смайт густо покраснел.

— Извините. Если хотите знать, я пришел расспросить вас о Джее. Я столько лет пытаюсь хоть что-нибудь про него узнать!

Николас сделал из бокала с янтарной жидкостью большой глоток и скривился:

— Понятно. Так что вам удалось разузнать про этого пакостника Джея?

— Представьте себе — ничего! Такое впечатление, что его просто не существует.

Николас пьяно хмыкнул, отпил еще глоток и изрек:

— Джей существует. Уж я-то знаю!

— Я так и знал! — Эйбл с горящими глазами возбужденно потер руки. — Я знал, что вам наверняка что-то известно. Как вы рассматривали картины, какой интерес к ним проявляли — все говорило мне, что ваш интерес не без причины.

— Сгораете от любопытства, Смайт? — Николас грубо расхохотался. — Черт возьми, ведь я в свое время даже влюбился в Джея!

До Эйбла не сразу дошел смысл сказанного. А когда он понял, то глаза у него полезли на лоб.

— Вы… вы любили мистера Джея? Николас вновь рассмеялся, наслаждаясь замешательством своего позднего гостя.

— О да! И теперь весьма об этом сожалею. — Подняв бокал на уровень глаз, он хитро посмотрел на Эйбла и одним махом допил виски.

— Но это не то, о чем вы думаете.

Забыв про репортера, Николас начал озираться вокруг в поисках бутылки.

— Тогда что это? — выпалил Смайт. Николас обернулся на голос, и комната поплыла у него перед глазами.

— Что вам надо? — заплетающимся языком поинтересовался он.

— Вы только что сказали, — напомнил Смайт, — что то, что я думаю о Джее, неверно. Ах да, этот Джей. Лгунья, предательница. Угасший было гнев разгорелся с новой силой.

— Вы не нашли вашего художника, Смайт, потому что не того искали.

— Не того? Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что вы, конечно, искали мужчину.

— И что?..

Николас наконец увидел еще один хрустальный графин, на этот раз с портвейном. Неверной походкой подойдя к столику, он с пьяной решительностью снова налил бокал до краев.

— Да ничего! Просто Джей — женщина. Поняли, Смайт? Женщина! — И Николас с болью в голосе тихо добавил: — Красавица с белокурыми волосами и изумрудно-зелеными глазами, представляете?

— Элиот Синклер! Жена Чарлза Монро! — ахнул репортер.

Николас так резко повернулся к нему, что выплеснул на ковер чуть ли не полбокала.

— А что вы хотите, мистер Дрейк? — пожал плечами Смайт. — Я репортер. Несколько лет назад ходили слухи о вас и мисс Синклер. Я попробовал докопаться до истины. Но вы уехали из Нью-Йорка, и уехали надолго, а она вышла замуж за другого. Я решил, что ошибся. И забросил это дело. Иисусе! — присвистнул он. — Подумать только, Джей оказался женой Чарлза Монро! — Он посмотрел на Николаса: — Вы ее все еще любите? Поэтому и вернулись?

Лицо Николасв приняло угрожающее и холодное выражение.

— Вы начинаете злоупотреблять моим гостеприимством, Смайт.

— Конечно, конечно, — заторопился репортер. — Еще раз простите великодушно, что потревожил вас. Он опрометью выскочил из кабинета. Николас остался один. Голова шла кругом, в груди сидел тугой ком боли.

«Боже мой, что я натворил?» — презирая себя, подумал он. И, размахнувшись, запустил хрустальный бокал в погасший камин.

Глава 32

ТАЙНА М. М. ДЖЕЯ РАСКРЫТА

Для тех из нас, кто бился над разгадкой личности М. М. Джея, мучения закончились. Наш скрытный художник наконец объявился и оказался не кем иным, как Элиотом Монро, женой Чарлза Монро, видного гражданина нашего города, и невесткой Руперта Монро. Ваш репортер узнал из достоверного источника, что деятельная великосветская дама тайком занималась живописью многие годы. Возможно, Руперт Монро и смотрит сквозь пальцы на тайные занятия своей невестки. Но видел ли он ее вызывающе дерзкие картины?

Эйбл Смайт»

— Как ты мог? — Мириам стояла на пороге столовой. Николас только что закончил завтракать. Голова просто раскалывалась от боли. Он убеждал себя, что отвратительное самочувствие — результат выпитого вчера в непомерном количестве спиртного. Отчасти это было правдой. Но он только что просмотрел утренний номер «Таймс» и не желал думать о том, что почувствовал, прочитав заметку Смайта. Вину? Стыд? Если бы так. Было глубокое понимание того, что, открыв тайну М. М. Джея, он нанес Элли глубокую и мучительную рану.

— Что я мог, Мириам? — раздраженно спросил Николас.

Сестра с решительным выражением лица шагнула в комнату.

— Вот это! — прошипела она, швырнув ему в лицо газету. — Как ты мог такое сделать?

— Спасибо, но у меня есть свой экземпляр.

— Замечательно! Мистер Дрейк обзавелся собственным экземпляром своего предательства!

— Какое еще к черту предательство! — взревел Николас, вскакивая из-за стола. Стул, на котором он сидел, с грохотом упал на пол.

— Твое, какое же еще! — крикнула в ответ Мириам, ничуть не испугавшись. — Только ты мог рассказать то, что написал этот щелкопер.

— Ты знала?

— Нет! Я узнала об этом, как и все, сегодня из утренней газеты. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что «достоверный источник» — это ты! Ты это сотворил!

— Да с чего ты решила, что это я?

— Потому что ты единственный, кто так ненавидит Элиот Синклер, что готов пойти на все, чтобы побольнее обидеть ее!

У Николаса на скулах заиграли желваки.

— Я не старался ее обидеть! Ну а если даже и так, тебе-то какое дело?

Мириам посмотрела на него странным взглядом.

— Я много раз жалела, что ты мой брат. Но никогда так сильно, как сейчас. Ты достоин порицания, Николас Дрейк. — Она вздернула подбородок и стала смотреть поверх его головы в окно. Потом плечи Мириам поникли, и с изменившимся лицом она тихо спросила: — Отчего одна-единственная семья наплодила так много равнодушных и бессердечных людей? — Она посмотрела брату в глаза и с мольбой спросила: — Николас, почему она это сделала?

Он непонимающе уставился на нее.

— Я о маме, — пояснила Мириам. — Почему она покончила с собой? Ты же знаешь ответ. Стены комнаты вдруг начали смыкаться вокруг него.

Дрейк посмотрел на сестру.

— Почему я должен это знать? — сдавленно спросил он.

— Я тогда поняла по твоим глазам. Пусть я была ребенком, но уже хорошо тебя знала, я молилась на тебя и очень любила.

«Вот как? Может быть, она и правда любила меня?» — неожиданно для себя подумал Николас.

— Николас, пожалуйста. Я всегда чувствовала, когда у тебя было что-нибудь не так. Скажи мне, что ты знаешь. В наступившей тишине было слышно только громкое тиканье настенных часов.

— Ты ошибаешься. Я понятия не имею, отчего мама покончила с собой, — солгал Николас.

Элли сидела в своей комнате и смотрела сквозь прозрачные тюлевые занавески в окно, на толпу, собравшуюся перед особняком из гранита и мрамора, в который она вложила столько сил. По саду шныряли репортеры, равнодушно затаптывая посаженные ею цветы и недавно подстриженные газоны. Но она этого не замечала. Душа ее омертвела.

Николас рассказал.

Элли понимала, что здесь нечему удивляться. Он по праву ненавидел ее. Она страшно его обидела. Вот он и отомстил. Но, отыгравшись на ней, он причинил неприятности и многим другим людям. Впервые Элли вынуждена была признать: Николас оказался прав, сказав, что она его очень плохо знает. Как она могла так ошибиться в горячо любимом человеке?

Ей пришла в голову безумная мысль, что все ее несчастья — это последствия любви к Николасу Дрейку. Она уже решила, что ее разбитая жизнь начала потихоньку устраиваться. У ее сына было законное имя, а сама она обрела уверенность, снова начав писать.

Да, она повела себя глупо, забыв про ультимативные требования своего мужа. И никогда себе не простит, если ее легкомыслие навлечет неприятности на сына. — Элли! — резко обратился к ней Чарлз.

Она не ответила, а продолжала смотреть в окно с любопытством разглядывая незнакомые лица людей высматривающих М. М. Джея. «Как странно, — подумалось ей, — я — и вдруг знатная дама»..

— Я жду, Элли! — пришел в ярость Чарлз. Поняв, что муж не оставит ее в покое, она с трудом перевела взгляд с толпы под окнами на него.

— Что ты хочешь от меня услышать, Чарлз? Кровь бросилась ему в лицо.

— Скажи, что все это неправда!

Элли вздохнула и снова повернулась к окну:

— Я не стану тебе лгать.

— Вот как? Все эти годы ты только и делала лгала. Отчего такая перемена?

Вообще-то она никогда не утверждала, что не занимается живописью. Но входить в бессмысленное обсуждение деталей ей не хотелось. Пусть будет так, как хочет он, пусть считает, что она все время лгала. В любом случае правда вышла наружу и назад пути нет. Неожиданно Чарлз рухнул перед ней на колени и принялся ловить ее руки.

— Скажи им, что это неправда. Мы выкрутимся.

Дай Смайту достойный ответ, Элли. — Он умоляюще посмотрел на нее: — Я люблю тебя. И буду всеми силами защищать, если ты опровергнешь то, что написано в газете. Она провела рукой по его щеке:

— О, Чарлз…

— Элли! Элли!

В комнату ворвался Джим. Он дышал так тяжело, как будто всю дорогу бежал.

— Что случилось, Джим?

— Это посыльный, это точно посыльный! Чарлз поднялся с колен и подошел к Джиму.

— О чем ты говоришь? — требовательно спросил он.

— Картины! Из подвала! Их украл сегодня утром посыльный!

— Я ничего не понимаю! Элли оцепенела.

— Да посыльный, который принес продукты с рынка. Ханна, как всегда, попросила его отнести все на кухню. А теперь прекрасные картины Элли пропали! Барнард велел мне бежать и рассказать об этом вам.

— Черт! — выругался Чарлз. — Там еще были картины? — Он повернулся к Джиму: — А ты где был? Стоял, как всегда, разинув рот?

Джим испуганно отпрянул.

— Не ругай Джима, Чарлз. Это моя вина.

— Господи, вот устроила всем нам веселую жизнь! — хватаясь за голову, в сердцах воскликнул Чарлз. — Надо обо всем рассказать отцу. Ну и разозлиться же он!

Элли хотелось крикнуть мужу, что пора улаживать свои дела самому, а не бегать по всякому поводу к папочке за советом .Да разве сейчас это играло какую-нибудь роль? «Глупо надеяться, что взрослый человек вдруг изменится», — подумала она и вновь окунулась в туман спасительного забвения.

Все последующие дни Элли хранила молчание, и только когда маленький Джонас приходил к ней, шептала ему что-то на ухо, крепко прижимая к себе.

По распоряжению Чарлза ее несколько раз осматривал врач, но Элли не знала, сочли ее безумной или нет. Ей было все равно. Она вдруг разучилась думать.

Николас все рассказал.

Эта мысль безостановочно крутилась у нее в голове, и для других мыслей места не оставалось. Перед глазами стояло перекошенное от злобы лицо Николаса. «Да вы никак рассердились на меня, М. М. Джей? Или вы предпочитаете называться мисс Джей?» Время шло. В дом зачастил свекор, спорил с сыном, громко кричал о чести семьи, об отмененных выгодных контрактах, о подорванной репутации, приобретенной с таким трудом. Все это проходило мимо Элли.

Через неделю после газетной публикации к ней привели семейного адвоката. Он попытался растолковать, что от нее хотят. Но Элли никак не удавалось понять, о чем он, собственно, идет речь. В конце концов адвокат сдался и ушел, оставив на столе пухлую кипу документов. На следующее утро слуги уложили вещи Элли.

Чарлз так и не вышел попрощаться. Она не обиделась, потому что знала, как ему сейчас больно и тяжело. Рвал и метал в основном его отец. Он и настоял на разводе. Руперт Монро был одержим страхом потерять завоеванное положение в обществе. В его понимании Элли покрыла позором их имя.

Стыд жег ей душу. Разведенная. Еще одно доказательство, что она достойная дочь своего отца. Какую глупость она сделала, позволив Барнарду уговорить себя на эту выставку. Но Элли знала, что это неправда. Ей хотелось этой выставки, руки так и тянулись к чистому холсту. Самым постыдным во всей этой истории было ее желание показать людям свои картины. И она не устояла.

Элли покрепче взяла Джонаса за руку и остановила проезжающий мимо экипаж. На пороге дома стояла одна лишь мисс Хобарт, няня Джонаса, и, утирая слезы, махала рукой на прощание. Когда они подъехали к дому на Шестнадцатой улице, в дверях их уже ждали Ханна и Барнард.

— Могу поклясться, что тебя выставил вон его папаша, — заявила Ханна, подхватывая на руки Джонаса.

— И не без основания, — равнодушно ответила Элли.

— В семье надо держаться друг за друга, вот что я тебе скажу.

— В семье не надо обманывать.

— И ты еще их защищаешь! — поджала губы Ханна.

— А почему бы нет? Они ничего не сделали. Во всем виновата я.

Барнард все это время стоял у камина и молча слушал. Выглядел он постаревшим и несчастным.

— Прости меня, — прошептал он.

— Не надо, Барнард. Ты ни в чем не виноват.

— Как не виноват? Я же заварил всю эту кашу!

— Барнард, я взрослая женщина. Могла и не соглашаться.

— Все равно это я начал, когда в первый раз без твоего разрешения отнес картину в галерею.

— Послушай, мы оба прекрасно знаем, что причина совсем в другом.

— Боже мой, Элли, — только и смог вымолвить старик.

Но Элли уже не слушала. Она поднималась по лестнице на четвертый этаж, в комнату, которую почему-то все это время оставляла за собой. «Может быть, я подспудно знала, что вернусь?» — подумала она, усаживаясь в кресло перед окном. Элли решила обмануть судьбу, когда, родив ребенка от одного мужчины, вышла замуж за другого. Вот небеса и поспешили уравновесить чаши весов.

Дни шли однообразной чередой. Озабоченность легла на лица обитателей дома на Шестнадцатой улице. Три года Чарлз содержал Элли, а она содержала остальных. Барнард знал, что все деньги, вырученные за ее шляпный магазин, Чарлз забрал себе и вложил в ценные бумаги, правда, почему-то не на имя своей жены. Когда он сказал ей об этом, Элли была слишком благодарна Чарлзу за все и просто махнула на это рукой.

Теперь, когда денег не стало, Барнард понял, что вести хозяйство надо по-другому. Не откладывая дела в долгий ящик, он подрядился в бакалейную лавку развозить заказы. Джим начал приторговывать поношенными вещами, а Ханна посвятила себя Джонасу. Элли вела дом.

С утра до вечера она что-то мыла, протирала и скребла. И больше ничего. Она ни разу не вышла из дома, все больше молчала. Занималась уборкой. А когда заканчивала и дом сиял чистотой, как пасхальное яйцо, вновь начинала все мыть, протирать и скрести.

— Послушай-ка, Элли, — сказал ей как-то Барнард, — пора с этим кончать.

Он смущенно кашлянул. Элли много лет была для него примером сильной личности, стойкого борца, за чью спину всегда можно спрятаться. Но сейчас они поменялись ролями. Элли сломалась. Она делала вид, что дела обстоят прекрасно, хотя в действительности все говорило об обратном.

— Элли, милочка, — продолжил, собравшись с духом, Барнард, — нам пора подумать о том, как зарабатывать побольше денег. Того, что приносим мы с Джимом, слишком мало.

— Барнард, не волнуйся, все образуется, — ответила Элли с вымученной улыбкой и принялась старательно водить жесткой щеткой по кафелю, который не далее как вчера был вычищен ее до блеска. — Все будет хорошо.

Когда стало известно, что Элли переехала, репортеры и зеваки переместились от особняка на Пятьдесят девятой улице к дому на Шестнадцатой. Через месяц после появления злосчастной заметки сквозь толпу к входной двери дома Элли решительно протолкалась Мириам.

Дверь открыл Джим. При виде Мириам лицо его изумленно вытянулось.

— Миссис Уэлтон? А чего вы пришли? — Он впустил ее внутрь и громко объявил: — Мама Шарлотты пришла.

— Что вам надо, миссис Уэлтон? — резко спросил вышедший из кухни Барнард.

Мириам натянуто улыбнулась. Она ожидала, что ее встретят отнюдь не с распростертыми объятиями. Прежде всего она сестра Николаса Дрейка. А кроме того, когда Шарлотта была жива, она не проявляла к этим людям, мягко говоря, особо теплых чувств.

— Я хотела бы поговорить с Элли. Если можно.

— Очень интересно. И о чем же вы будете с ней говорить? — воинственным тоном поинтересовался Барнард.

По дороге сюда Мириам снова и снова задавала себе тот же вопрос. Она следила за газетами. Все связанное с М. М. Джесм превратилось в грандиозный скандал.

Ныо-Йорк с наслаждением копался в чужом грязном белье. Подвиги биржевых спекулянтов и громкие дела наемных убийц меркли перед великосветской дамой, втайне предававшейся написанию непристойных картин. С каждой новой статьей сердце Мириам болело все сильнее. И сегодня, по какому-то наитию, она взяла и пришла сюда.

— Мистер Уэбб, мне хочется ей как-то помочь. Барнард презрительно улыбнулся:

— Она не нуждается в помощи Дрейков.

— Сэр, прошу вас. Позвольте мне поговорить с Элли.

— Я же сказал: нет! А теперь уходите!

В этот момент со второго этажа спустилась Ханна:

— Барнард, что за галдеж ты устроил… О, миссис Уэлтон.

— Здравствуйте, мисс Шер, — вежливо поздоровалась Мириам.

— Она, видишь ли, пришла помочь, — ядовито сообщил Барнард. — Я предложил ей убираться вон. Ханна сочувственно посмотрела на Мириам.

— Подожди, мой дорогой. Дай-ка я перекинусь парой слов с миссис Уэлтон. Может быть, поднимемся ко мне и поговорим обо всем там? Барнард, пойди проверь, не захлопнула ли я случайно дверь. — Она с деланной озабоченностью оглядела прихожую: — Тут такой беспорядок.

— Послушай, что ты такое несешь? — возмутился было Барнард и осекся.

Мириам была готова поклясться, что они как-то странно переглянулись, после чего старик едва заметно кивнул и затопал наверх по лестнице.

Помолчав, Ханна снова обратилась к Мириам:

— Понимаете, миссис Уэлтон, никто из нас не может ей помочь. Извините, пожалуйста, Барнарда. Он просто оберегает Элли от новых обид.

— Да, я прекрасно понимаю. Заверяю вас, я пришла сюда не с целью обидеть.

— Я тоже так полагаю. А может быть, вы и сможете ей помочь, кто знает?

— Спасибо, что верите мне. Я постараюсь. Мириам поднялась на самый верх и постучала в дверь, на которую ей указала Ханна. В ответ тишина. Тогда она, переведя дыхание, просто повернула дверную ручку и вошла в комнату. Элли стояла у окна и смотрела на улицу. В руке у нее была тряпка.

— Элли, здравствуй. Молодая женщина молчала, даже головы не повернула.

Мириам вздохнула:

— Ты наверняка понимаешь, что позволяешь ему победить.

Она увидела как напряглись узенькие плечи, но опять ни слова в ответ.

— Элли, ты позволяешь другим разрушать свою жизнь.

— Нет, — неожиданно громко ответила Элли. — Мою жизнь разрушила я сама.

— Да твоя жизнь не разрушена! Откуда ты это взяла! Если ты, конечно, не дашь ее разрушить. Кроме тебя, тысячи людей попадают в еще худшие ситуации!

Элли медленно обернулась.

— Я прекрасно знаю, что такое скандал и какое опустошение он несет, — горячо продолжила Мириам. — И чувство горького сожаления мне знакомо не понаслышке. Ты же знаешь, я оставила дочь на попечение брата, которого она едва знала, лишь для того, чтобы поскорее отправиться в Европу и пожить легкой жизнью, которую, как мне тогда казалось, я заслужила. — Ее смех был полон отвращения к себе. — Вернулась я к умирающей дочери.

— В болезни Шарлотты нет вашей вины, — с усталым вздохом проговорила Элли.

— Ты так думаешь? Если бы я вовремя отвела ее к врачу, возможно, она осталась бы жива.

— Врачи сказали, что ее нельзя было вылечить. У Шарлотты была очень редкая форма чахотки. Мириам, вы же знаете об этом.

— Мне что, от этого легче? Моя девочка умерла! Она тяжело заболела. Я очутилась рядом с ней, когда она уже умирала! Я оказалась около ее постели только потому, что Николас силком вытащил меня из Парижа. Как я отбивалась и визжала! Даже если бы я ничем не могла ей помочь, мне надо было быть рядом. Вот за это я себя осуждаю, за это осуждает меня Николас, за это осуждает меня Уильям.

— Шарлотта любила вас и ни в чем никогда не упрекала.

Лицо Мириам жалко дрогнуло, в глазах блеснули слезы:

— Я знаю. Как вспомню ее милое личико на подушке, полные любви глаза, так сердце разрывается. — Вздохнув, Мириам повела плечами. — Ты знаешь, что Уильям развелся со мной?

— Да, и сочувствую. Он поступил очень нехорошо. Так и не повидал Шарлотту перед смертью.

— Так он же мужчина! У мужчин свои правила игры. Хочется думать, что теперь ты это понимаешь. Многие люди возносили тебя до небес как художника, но даже они, узнав, что ты женщина, стали тебя презирать за те же самые картины! — Она покачала головой. — Но я не могу повернуть время вспять… — Элли отвела взгляд. — И ты тоже не можешь этого сделать, Элли. Так что нет никакого смысла продолжать прятаться в этом доме.

— И что же я, по-вашему, должна сделать? Пригласить в гости репортеров? Открыть двери всем любопытным?

— Да нет. Просто выйди из дома, вот и все. Продолжай жить с высоко поднятой головой. Куда подевалась смелая девушка, пришедшая на прием к Николасу под руку с другим мужчиной? Элли на мгновение прикрыла глаза.

— Она умерла.

— Вранье! Здесь она, живая и невредимая. И пора ей заняться тем, что она умеет делать лучше всего, — живописью!

— Живописью? — воскликнула Элли. — Господи, да именно из-за нее и начался весь этот кошмар!

— Именно она и вытащит тебя из этого кошмара. — Элли, ты талантлива. Весь город только и говорит о твоей выставке.

— Они обсуждают скандал вокруг нее, а не мой талант.

— Неправда! Наплевать, что они там о тебе думают как о человеке. В один голос все говорят, что с таким талантом ты можешь достичь мировой известности. Хватит прятаться. Покажи им свою силу. Пора вернуться к мольберту и пора зарабатывать на жизнь своими картинами.

— Боже мой, Мириам! О чем вы говорите? Кто купит мои картины?

— Лучше скажи, кто не купит, — не смогла удержаться от улыбки Мириам. — Кому не захочется повесить у себя в доме скандальную картину М. М. Джея? Может быть, сейчас денежные мешки и воротят от тебя нос, но стоит тебе вернуться и дать им понять, что ты удержалась на ногах, слетятся как мухи на мед! И от заказов у тебя отбоя не будет.

— Я не собираюсь жить на доходы от своей дурной славы.

— Ты будешь жить на доходы от своего таланта! Будешь писать картины. За деньги. Тебе будут заказывать портреты, картины для интерьера. У многих здесь есть деньги, пусть потратят их на стоящее дело.

Наступило молчание. Элли испытующе смотрела на Мириам.

— Зачем вы это делаете? — спросила она наконец. Настал черед Мириам отвести глаза.

— Наверное, потому, что я не умею постоять за себя. А если ты борешься — нет, когда ты борешься и когда побеждаешь, — то даешь надежду всем, кто пришелся обществу не по вкусу. — Она посмотрела Элли в глаза: — Я никогда не смогу забыть, как переживала смерть Шарлотты и развод с Уильямом. Как мне нужен был тогда человек, который понял бы меня, а не отделывался пустыми соболезнованиями. Мне хотелось услышать, что кто-то еще наделал таких же ошибок, что я в своих страданиях не одинока. И мне хотелось узнать, что кто-то справился со всем этим и выстоял.

— Мириам, вы выстоите?

— Я стараюсь, — прошептала Мириам. — Очень стараюсь. Каждый день.

Элли взяла Мириам за руку:

— Спасибо.

— Нет, это тебе спасибо. На душе легче, когда подумаешь, а вдруг и я могу сделать что-то полезное.

— Можете, Мириам. Я обещаю, что подумаю над вашим предложением.

— Лишь подумаешь?

— Сейчас я могу сделать только это.

— Ну и хорошо. — Мириам шагнула было к двери. Но вернулась. — Если это может послужить утешением, то я считаю, что сделанное моим братом нельзя простить. Элли, помолчав, с усилием проговорила:

— Он был обижен и выместил свою обиду на человеке, который ее причинил. Ему сильно доставалось в жизни.

— Ты слишком добра, Элли, — с горечью возразила Мириам. — Нам всем достается в жизни. Николас такой же, как все. Просто он сильнее может ранить.

Глава 33

Николасу хотелось увидеть Элли.

После всего случившегося — всей этой массы лжи и обмана — он по-прежнему хотел ее видеть. Она продолжала притягивать его как магнит. Зажмурив глаза, он попытался преодолеть свою слабость. Дни шли за днями. Появляясь в городе, Николас то и дело вздрагивал. Ему казалось, что вон она переходит улицу. Вон она покупает цветы. Но всякий раз оказывалось, что он ошибся. Взгляд зеленых глаз, видение белокурых волос в толпе были лишь плодом его воображения, дающим жизнь миражам.

Николас никак не мог понять, отчего так стремится увидеть Элли. Неужели после стольких лет он все еще хочет получить ответ на свои вопросы? Или в ней есть что-то, притягивающее его, как мотылька на свет свечи? Сумеет ли он узнать, почему никак не может забыть эту женщину? А если он узнает ответы на все эти вопросы, станет ли от этого легче?

Слишком много вопросов и так мало ответов. И еще Дрейк знал: какая-то часть его все еще хочет покарать ее за предательство и ложь.

Увидеться с ней, чтобы покарать? Абсурдность этой мысли не умаляла желания увидеть Элли. И он увидится с ней. Обязательно. Заставит ее стоять к нему лицом, смотреть в глаза. И не на углу улицы. Не в ее прихожей, с Барнардом, готовым нестись за полицией. Он хотел увидеться с ней там, где ей не убежать от его взгляда, не отвернуть в сторону голову.

Да, так и будет. Хотя как это сделать, Николас не имел ни малейшего понятия. Он знал, что в конце концов может просто прийти к ней домой, но в том, что там на страже будет стоять Барнард, он не сомневался.

Николас старательно избегал думать о газетных публикациях. Громкий скандал. Быстрый развод. Он просто делал несколько успокаивающих глубоких вдохов и уходил из конторы.

Дни становились теплее, и весна потихоньку переходила в лето. Николас знал, что Генри не ждет его сегодня. Он должен был отправиться в Нью-Джерси для заключения выгодного контракта на поставку оливкового масла в Канаду. Но Николас хотел захватить с собой еще один договор, чтобы внимательно почитать его в дороге. Поэтому по пути на вокзал он заехал в контору.

Подойдя к двери кабинета своего помощника, он услышал женский голос и замер, прислушиваясь.

— Генри, я же прошу совсем маленький список. Да это Мириам! Что ей нужно? Какой список?

— Несколько фамилий людей, которых может заинтересовать живопись.

— А я-то вам зачем для этого нужен? — удивился Генри.

— Так ты же знаешь обо всем и обо всех в Нью-Йорке, Генри! А я нет. Я не знаю, кто чем занимается а еще меньше — о любителях искусства. И не забудь про обещание ничего не говорить моему брату.

— Вы хотите помочь миссис Монро, да?

— А если даже и так?

Молчание. Николас знал, что его помощник сейчас напряженно думает над ответом.

— Генри, это я, — громко сказал он, входя в кабинет.

Мириам подпрыгнула как ужаленная.

— О, Мириам! Рад тебя видеть, — легко поздоровался он.

— И долго ты стоял за дверью?

— Я? За дверью? — с невинным видом переспросил Николас. — Не понял. Я только что вошел. Увидев, с каким облегчением вздохнула сестра, Николас едва удержался от улыбки. У него вдруг возникло удивительно приподнятое расположение духа.

— Генри, мне нужна папка с материалами по вандервеерскому договору. Я хочу захватить ее с собой. Генри встал из-за стола и достал папку с полки.

— Что-нибудь еще, сэр?

— Нет, спасибо, мне давно пора быть на вокзале, — к собственному изумлению, весело ответил Николас.

Настроение у него было прекрасное. Его сестра, сама того не ведая, подсказала ему отличный способ повидать Элли.

— Барнард, я же сказала: нет!

— Послушай, Элли…

— Нет! Еще раз повторяю: нет! Я не собираюсь писать картины на продажу.

После посещения Мириам прошла неделя. Элли и Барнард, как в старые добрые времена, стояли в прихожей и горячо спорили.

— Но это лишено всякого смысла! Ты же любишь писать!

Элли резко обернулась к нему и рассерженно воскликнула:

— Живопись разрушила мою жизнь! Неужели это так трудно понять? Да, я собираюсь снова начать работать и займусь чем-нибудь приличным. Я изберу достойное дело, которого не будет стыдиться мой сын!

— И чем же, черт возьми, ты собираешься заняться? — съязвил Барнард. — Мыть полы в чужих домах? Стирать белье? Чем, Элли? Чем ты будешь заниматься, чтобы обеспечить своему сыну сносную жизнь?

— Я опять буду делать шляпки. Мои шляпки, между прочим, шли нарасхват. Начну здесь, наверху. А когда дело пойдет, сниму помещение.

— И кто же их будет у тебя покупать?

— Женщинам мои шляпки нравились.

— Твои шляпки нравились светским дамам, Элли! Они и покупали их у тебя!

— Так будут снова покупать! Барнард устало потер переносицу:

— Неужели ты надеешься, что все эти дамы, которые сейчас воротят от тебя нос, валом повалят в твой дом или пусть даже в магазин за шляпками?

— Ты же только что говорил, что они будут расхватывать мои картины, — возразила Элли. — А чем шляпки хуже?

— Да ничем они не хуже! Просто М. М. Джей не делает шляпок! Он пишет картины, и об этом было сказано не где-нибудь, а в «Таймс». О выставке картин Джея судачили на каждом углу и в каждом светском салоне. Их интересует художник, а не шляпник.

Элли в сердцах топнула ногой и едва не расплакалась. Она знала, что Барнард кругом прав. Репортеры и зеваки не кричали: «Дай нам посмотреть другие шляпки!» Им хотелось увидеть ее картины.

Элли закрыла глаза. Люди будут заказывать ей картины, оговаривая, что именно им хочется. Как она сможет написать пейзаж, который подходил бы под цвет драпировки в гостиной какой-нибудь великосветской матроны? Как она будет писать портреты тех, кто с такой легкостью вычеркнул ее из своей жизни? Но если быть честной, то она ужасно трусила.

Люди интересовались ею только потому, что она была светской дамой. Многих привлекали даже не столько ее картины, сколько связанная с ними тайна.

А теперь все знают, кто автор скандальных картин. Ей больше не укрыться за псевдонимом. Если она снова начнет заниматься живописью, от нее будут ждать многого. Оправдает ли она эти ожидания? Сумеет ли? Достанет ли у нее таланта? И что будет, если она провалится?

— Что мне делать? — вздохнув, тихо спросила Элли.

— То, что ты умеешь лучше всего. Писать картины.

— Я не могу, — жалобно проговорила она.

— Можешь! И будешь! Только один раз. Один заказ.

— Я просила отказать агенту.

— Я и отказал, так он пришел снова и сказал, что клиент согласен заплатить пять тысяч долларов. Вдумайся, Элли, — пять тысяч долларов! С головой хватит, чтобы позволить себе кое-какие маленькие удовольствия. Прими заказ. А потом решишь, чем будешь заниматься до конца своих дней.

— Господи, кто в здравом уме будет платить пять тысяч долларов за портрет?

— Я не знаю, — пожал плечами Барнард. — Агент, который занимается этим делом, навряд ли мне скажет. Думаю, это какая-нибудь светская дама, которая жаждет заполучить портрет кисти знаменитого Джея. Все остальные с ума сойдут от зависти.

— Ты говоришь прямо как Мириам.

— Она прекрасно знает свой круг. И ей хорошо известно, что они могут не найти времени принять тебя , но не откажутся от возможности, иметь собственный портрет твоей работы.

Элли чуть не застонала и уставилась в окно, словно надеясь увидеть какой-нибудь знак, который поможет ей принять решение. Но если честно, был ли у нее выбор?

— Ладно, — сказала она, прикусив нижнюю губку. — Только этот заказ.

— Умница! Через час агент приведет твоего клиента.

— Барнард!

— Что? — с самым невинным видом спросил он.

— Тебе не кажется, что ты стал слишком самоуверенным?

— Нет, моя дорогая Элли. Просто я знал, что в, любом случае ты прислушаешься к голосу разума.

И в самом деле, час спустя в дверь позвонили. Элли задержала дыхание. Она сидела в любимом кресле Ханны и терялась в догадках. Может быть, это одна из дам, с которой они более двух лет занимались благотворительностью? Не будет ли она теперь обращаться с ней, как со служанкой? Что она ей скажет?

— Я открою, — раздался голос Барнарда. Элли чуть не вскочила с кресла, чтобы схватить его за руку и сказать, что она передумала. Она найдет способ заработать деньги. Они справятся. Никаких сомнений.

Но Элли знала, что все это неправда. Чарлз по-прежнему не давал ей ни цента и всячески избегал разговоров о деньгах, вырученных от продажи ее магазина. И против нее был закон.

Элли расправила плечи, разгладила юбку и, собрав все свое мужество, решила во что бы то ни стало пройти этот ужас до конца. Но все оказалось намного ужаснее, чем она предполагала. Дверь открылась, и на пороге появилась не ее знакомая по благотворительной организации. Заказчик вообще не был женщиной.

— Николас! — только и смогла выговорить Элли.

— Здравствуйте, миссис Монро, — последовал короткий кивок. Слегка растянутые губы должны были, по всей видимости, означать улыбку.

— Господи помилуй! — пробормотал Барнард. Он все еще в нерешительности держался за дверную ручку, не зная, то ли захлопнуть дверь, то ли пригласить посетителя войти.

Николас решил за него и шагнул в холл.

— Возьму на себя смелость предположить, что вы не забыли меня, мистер Уэбб, — проговорил он, не сводя глаз с Элли.

— Вы чертовски хорошо знаете, что я вас помню. Только один вопрос: что вы здесь потеряли? Николас наконец перевел взгляд на Барнарда, и лицо его осветилось радостью.

— Полагаю, ответ известен нам обоим.

— Какой же ты отпетый негодяй!

— Если считать отпетым негодяем того, кто на законных основаниях прибегает к услугам агента, я с вами соглашусь. Но если бы моя мать была жива, она, я уверен, встала бы на вашу сторону и тоже обозвала бы меня негодяем. — Он с неприкрытой угрозой посмотрел на Барнарда:

— Увы, я, бесспорно, сын своего отца.

Элли как загипнотизированная молча стояла и слушала этот обмен любезностями. Николас повернулся к ней. Взгляд его голубых глаз был холоден, бесстрастен и пронзителен. Дрейк даже показался ей сейчас выше, чем она помнила. Он был собран, элегантен, черные волосы чуть длиннее, чем полагалось, но тщательно причесаны. Будь она слабой натурой, с радостью упала бы сейчас в обморок, лишь бы прекратился этот кошмар.

— Уходи!

Николас лишь слегка приподнял смоляные брови:

— Послушайте, миссис Монро, — в голосе его зазвенел металл, — разве так обращаются с клиентом, который хочет заплатить вам за работу?

— Николас, я имела в виду именно это — уходи из моего дома, — тихо, но непреклонно проговорила Элли. Он небрежно протянул свою шляпу Барнарду.

— Вы никогда не отличались гостеприимством, но я вас прощаю. Ох!

Дрейк сам настолько поразился своим словам, что у него расширились глаза. Элли это, конечно, заметила. Но глаза его мгновенно сузились. Да нет, он ничего ей не простит. Ни отсутствия гостеприимства, ни нанесенной обиды.

Элли поняла, зачем он пришел — чтобы наказать. Ему было глубоко наплевать на ее искусство и на свой портрет. Все это лишь повод для посещения. Наказать. Отомстить. Она слишком хорошо его знала. Неужели ему мало того, что о ней теперь судачат на каждом углу? Что она разведена? Она вспомнила, с какой одержимостью он преследовал ее отца, и ответ пришел сам собой. Его одержимость сосредоточилась теперь на ней.

Николас мгновенно взял себя в руки, и глаза вновь стали холодными и бесстрастными. С видимым усилием он улыбнулся и пожал плечами.

— Где мы будем работать?

— Мы нигде не будем работать. Я не собираюсь писать твой портрет!

— Я слышал, что самообладание — отличительная черта многих художников. Вы этим, похоже, не страдаете, миссис Монро?

— Чем я страдаю, вас не касается, понятно?

— Да нет, очень даже касается. Я здесь и собираюсь заплатить, между прочим, весьма приличную сумму. И естественно, ожидаю, что эти деньги не будут выброшены на ветер.

— У вас не хватит денег, чтобы купить меня, Дрейк.

— Значит, мы снова вернулись к Дрейку. Ладно. Дрейк, мистер Дрейк, Николас, Ни… — Он вдруг запнулся. Они оба знали, что у него едва не сорвалось с языка «Ники» — Или как там еще. Не важно. Вы художник. И вы пишете картины. Так вот я плачу вам за то, чтобы вы написали мой портрет. — Он холодно посмотрел на нее: — Раньше вам никто никогда не платил за картины.

Она ответила ему яростным взглядом:

— Я раньше никогда не встречала более невоспитанной и грубой личности, чем вы. Николас громко рассмеялся:

— Полагаю, не вам судить о добродетели, миссис Монро!

Его слова укололи сильнее, чем следовало. Элли знала о его ненависти к ней, знала, что он считает ее самой недостойной из женщин. Но слова эти тем не менее причинили ей боль.

— Зачем ты все это затеял? — спросила Элли, стараясь, чтобы не дрожал голос. — Почему ты никак де можешь оставить меня в покое? Одно короткое мгновение Николас посмотрел на нее открытым взглядом, и она успела увидеть, как ему больно. Он мучился и хотел, чтобы мучилась и она. Элли готова была горько рассмеяться над иронией этой ситуации. Она мучается, и еще как. Но она скорее умрет, чем позволит ему узнать об этом.

— Договор есть договор, миссис Монро. Я заказал работу. Вы согласились. Теперь я жду, что вы добросовестно выполните свою часть соглашения.

— Я не могу, — ответила Элли сдавленным голосом.

— Да нет, конечно, вы можете. И сделаете, никуда вы не денетесь. — Он вынул из нагрудного кармана часы, посмотрел на циферблат и засунул их обратно.

Пусть не сегодня. Но вы все сделаете, уверяю вас, миссис Монро. У вас нет выбора. На следующий день Элли испуганно вздрогнула, услышав звонок в дверь. Опять Николас? Она молилась в душе, чтобы он больше не пришел. Может быть, Господь внял ее молитвам, с надеждой и удивившей ее грустью подумала Элли, когда в прихожую влетела раскрасневшаяся Мириам.

— Элли, послушай! Молодая женщина смотрела на вошедшую и не знала, что и думать. Может статься, Николас и Мириам просидели всю ночь и додумались до нового способа обидеть ее еще сильнее?

— Я догадываюсь, о чем ты сейчас думаешь, и кто тебя осудит за это? Но пожалуйста, поверь мне, к вчерашнему появлению моего бората я не имею никакого отношения. Я сама узнала об этом лишь час назад.

Прихожая была полна солнечного света, и Элли не составило труда увидеть, что Мириам искренне огорчена.

— Я тебе верю.

— Он просто чудовище! — с облегчением переведя дух, воскликнула Мириам.

— Чудовище он или нет — сейчас это не важно. Я не намерена принимать его заказ.

— Но ты же его приняла!

— Я верну деньги, только и всего.

— Элли, ты же прекрасно знаешь, что мой брат ничего не делает просто так. Кроме того, тебе в любом случае нужна работа. Так пусть он заплатит эти несусветные деньги.

— Я в его деньгах не нуждаюсь.

— Но деньги тебе в любом случае нужны! — Мириам замолчала, явно над чем-то раздумывая. — Потом я знаю, что Чарлз умыл руки и не дает тебе ни цента.

На щеках Элли вспыхнули красные пятна.

— Откуда ты знаешь?

— Мир слухами полнится.

Элли чувствовала, что в любой момент может сдаться. Но такой роскоши она себе позволить не могла. У нее есть Джонас. А еще Барнард, Ханна и Джим.

— Это не меняет дела, Мириам. Я не буду писать портрет Николаса.

— Он в долгу перед тобой, Элли. Пусть расплачивается. И тут судьба нанесла ей еще один удар.

— Мамочка, мамочка!

Элли ринулась к двери, чтобы поскорее захлопнуть ее, но не успела. К ней, спотыкаясь, уже бежал Джонас. На его мордашке светилась восторженная улыбка. Следом влетела растерянная Ханна и быстро подхватила малыша на руки.

— Это я виновата, — сбивчиво затараторила она. — Как научился ходить, так всюду и лазает, сладу никакого нет.

И она вихрем вылетела с Джонасом из прихожей. Элли повернулась к Мириам и поняла, что уже слишком поздно.

— Великий Боже, — ахнула Мириам. Пораженная, она никак не могла отвести взгляда от двери, за которой исчезла Ханна с Джонасом. Глаза ее наполнились слезами. — Я не знала.

— Знали очень немногие. Чарлз такой заботливый и предупредительный отец, — солгала Элли. Мириам посмотрела на нее, как бы не слыша.

— Он так похож на Шарлотту. Элли онемела.

— Элли… — начала Мириам, но, увидев ее глаза, замолчала.

— Мириам, ты сказала, что хочешь быть моей близкой подругой.

— Да. Я действительно твоя близкая подруга.

— Тогда докажи это мне, моему сыну. Поклянись, что ты никогда не расскажешь о нем Николасу.

— Но Элли, послушай…

— Нет, Мириам! Никаких возражений. Николас не должен о нем знать.

— Почему? Почему не сказать отцу ребенка?

— Он не отец! Ты не понимаешь? Джонас мой и только мой! — Элли отвернулась, потому что не хотела, чтобы Мириам увидела, как она испугана.

— Элли, расскажи ему. Скажи Николасу о его… Скажи ему! Он тебе поможет.

— Да не поможет он мне! И я не собираюсь давать ему возможность раз и навсегда покончить со мной.

— Он никогда этого не сделает.

— Как раз и сделает, Мириам. Ты сама сказала что он чудовище, хочет погубить меня точно так же, как погубил моего… — Она прикусила язык. Весь ее мир снова рушился, и она перестала соображать, что и кому говорит. — Ты не можешь рассказать ему, Мириам, — заговорила она снова. — Пожалуйста, прошу тебя. Я вынесла презрение Николаса, я вынесла презрение семейства Монро, даже презрение света. Но я не вынесу потери сына.

Мириам глубоко задумалась. Наконец она кивнула и подняла голову:

— Хорошо, Элли. Я не скажу брату о мальчике. Но только если ты напишешь портрет Николаса. Элли с недоверием посмотрела на нее.

— Посмотри на вещи реально. Тебе нужны деньги, так? Если не для себя, то для сына уж точно. Почему из-за твоей обиды на Николаса должен страдать Джонас? Получи деньги и уезжай из Нью-Йорка. Начни новую жизнь в другом месте. Америка большая, Элли. Дай Джонасу шанс.

— О чем ты говоришь? Как я могу отсюда уехать?

— А каково тебе здесь оставаться? Ты же прятала Джонаса от посторонних глаз с самого дня его рождения, верно? И я прекрасно понимаю почему. В городе хватает людей, которые, бросив лишь беглый взгляд на твоего сына, сразу скажут, что его отец Николас. У Элли все сжалось внутри. Она и сама знала это. Мириам полностью права. Но как уехать? Куда? Но Мириам права и в другом — как оставаться здесь?

— Напиши его портрет, Элли. А потом у тебя будет время принять решение.

Ровно в полдень снова затрезвонил дверной звонок. К этому времени Элли исходила вдоль и поперек свою комнату, пытаясь привести в порядок разбегающиеся мысли. Барнарду она сказала, что никого не хочет видеть. Ей нужно было время, чтобы обо всем хорошенько подумать.

Но ее желаниям не суждено было сбыться. Дверь комнаты распахнулась, и на пороге возник не Барнард, а Николас. На миг она потеряла дар речи. Но только на миг.

— Уходи отсюда!

— Дорогая Элиот, честно говоря, я ожидал чего-нибудь более оригинального.

За спиной Николаса появился запыхавшийся и раскрасневшийся Барнард.

— Элли… я ему сказал… что нельзя.. .сюда подниматься… но он… не послушал… , — Он все это действительно сказал, — подтвердил Николас с ухмылкой, которая могла привести в ярость кого угодно. — А я действительно не послушался.

— Уходи! — повторила Элли сквозь зубы.

— Послушай, Элли, мы все это уже проходили, — покачал головой Николас. — Я пришел, чтобы ты начала писать мой портрет.

Со стороны лестницы донеслись неясные звуки. Элли побледнела:

— Барнард, пойди помоги Ханне. И вообще вам полезно немного пройтись.

Барнард поначалу заколебался, но потом, будто что-то вспомнив, торопливо исчез за дверью.

— Так, — проговорил Николас. — Значит, хочешь остаться со мной наедине.

— Мечтать не возбраняется, Дрейк.

— Отчего же? Мечты тоже иногда сбываются.

— Я хочу, чтобы ты немедленно оставил мой дом. Николас задумчиво посмотрел на нее:

— Ты что, боишься писать мой портрет? Дело ведь в этом? Элли открыла было рот, чтобы ответить, но промолчала. Да и что она могла сказать? Она вся кипела от гнева. «Я не боюсь, я ничего не боюсь», — в отчаянии убеждала она себя. Но правда была в другом. Она боялась, и еще как! Она боялась, что если начнет портрет Николаса, то не сумеет сдержать себя и поцелует его. И снова отдаст ему свою любовь. Элли до боли стиснула зубы, чтобы не закричать.

— Тебе, по всей видимости, доставляет огромное удовольствие мучить меня.

Наигранная веселость слетела с его лица. Николас пожал плечами:

— Да не скажи. Меня мало волнует, что ты чувствуешь. Николас знал, что это откровенная ложь. Волнует, и даже очень. И с этим он ничего не мог поделать. Ему очень трудно поверить, что перед ним та самая женщина, которую он знал прежде. Выглядела она почти так же. И волосы, и фигура, и одежда изменились мало. Переменились глаза. Глаза Элли больше не светились невинностью, теперь в них трудно было отыскать прежнюю наивность. Исчез огонь вдохновения. Они были потухшими и больными. И Николас злился на себя за то, что это его задевает.

— Элли, ты же не можешь вот так взять и выставить меня вон. Тебе нужны деньги.

— Почему каждый считает своим долгом указывать, что мне нужно, а что нет!

«И правда, почему?» — удивленно подумал Николас. Но в данный момент это было не важно. Ему хотелось быть здесь. Сидеть рядом с ней. И пару раз как следует проучить, неожиданно промелькнуло в голове. Больше ничего.

— Может быть, все хотят помочь тебе увидеть возможность легко заработать деньги. А ты не видишь, даже когда они у тебя под носом.

— Легко заработать? — сухо переспросила она. — Я так не считаю. Николас удивленно рассмеялся, но тут же посерьезнел:

— Какая разница — легко или нет. Дело в другом. Можешь ты вот сейчас встать и сказать мне — или хотя бы себе, — что не нуждаешься в деньгах?

Элли сердито сощурилась:

— Ты же прекрасно знаешь, что нет.

Николас слегка шевельнул бровями, как бы давая ей понять: видишь , я же говорил. Конечно, он прав. Ей очень нужны деньги, о чем все и напоминали при случае. Будь он проклят со своей правотой! А что она может предложить взамен?

— Хорошо, — ледяным тоном заявила Элли и непроизвольно стиснула руки. — Я берусь писать портрет. Но сеансы только во второй половине дня.

Николас смотрел на нее и молчал так долго, что она стала уже думать, не упивается ли он тайным злорадством.

— Прекрасно, — наконец коротко согласился он. — Где мне сесть?

— Начнем завтра. Сегодня я не готова. Он заколебался, явно собираясь возразить, но предпочел пожать плечами.

— Отлично. Завтра так завтра.

С этими словами Дрейк ушел. Элли облегченно перевела дыхание. Если бы они начали сегодня, Николас наверняка заметил бы ее страх и не преминул бы этим воспользоваться.

Николас прибыл точно в три часа пополудни. На время сеансов Ханна и Барнард согласились уводить Джонаса из дома. Присутствие Николаса нервировало Элли.

— Интересно, как я буду писать такое каменное лицо и остановившийся взгляд? — сердито воскликнула зона, толком не зная, как себя вести.

— И чем мне следует заняться? — игриво поинтересовался он.

— Почитай книгу, смотри в окно. Делай что угодно, только прекрати пожирать меня глазами. Мне надо подумать, приглядеться к тебе, почувствовать лицо, чтобы портрет получился настоящим. — Конечно, Элли знала, что ей навсегда врезались в память и этот волевой подбородок, и четкая линия рта, и излом бровей. Как и тепло его кожи. У нее кольнуло сердце. — Хватит стоять столбом! Сядь наконец куда-нибудь! Да хотя бы вон туда, к окну, там свет лучше.

Бросив на Элли любопытный взгляд, Николас не спеша опустился на стоящий у окна стул и посмотрел на улицу. Элли тут же поняла, какую ошибку совершила, посадив его на солнце. Он был удивительно красив. Она умирала от желания узнать, о чем он сейчас думает.

Николас без разрешения открыл окно, и в комнату влетел знойный летний ветерок. Элли почувствовала, что начинает задыхаться — послеполуденная жара, его присутствие. Но тут он ее удивил, вытащив из кармана сигару. Она завороженно смотрела, как он откусил кончик, зажег спичку и закурил. Дрейк держал сигару своими длинными сильными пальцами на удивление просто и изящно. Уверенный в себе светский мужчина расслабляется. Но Элли знала, что за обманчиво спокойной внешностью скрывались железная воля и неодолимая сила.

— Не знала, что ты куришь, — заметила она.

Выпустив дым через ноздри, Николас пристально посмотрел на тлеющий кончик сигары и небрежно ответил:

— Я редко балуюсь. Тебе это мешает?

— Нет, — коротко ответила она и отвернулась.

Теперь не нужно было ничего прятать, и все краски и кисти лежали совершенно открыто. Элли уже могла не спускаться в подвал за скипидаром или олифой, которые заканчивались в самый неподходящий момент. Здесь же высились кипы холстов всех размеров, а не только такие, которые легко спрятать за ширмой.

Она занялась приготовлениями. Подбирала краски, придирчиво осматривала кисти, расстилала холсты. По большому счету все это было преждевременно. Сначала надо почувствовать Николасв, его суть, ту часть его души, которую он тщательно скрывал. Сделать несколько набросков. Но Элли никак не удавалось собраться с мыслями. Ей дышать-то было трудно, что уж говорить о всем остальном. С чего она вдруг решила, что справится с этой работой?

Николаса, по всей видимости, такие проблемы не беспокоили. Он сидел, и его мысли были явно далеко отсюда. Элли перевела дыхание и приказала себе собраться. Итак, как она собирается писать портрет?

Элли полночи не спала, размышляя над этим. Она понимала, что эта ее работа должна быть без единого изъяна. Чтобы у зрителей перехватывало дыхание. В противном случае не стоило и начинать. К утру она поняла, что поставила перед собой очень сложную задачу.

Писать живого Николаса, и писать с полной отдачей. Его прекрасное тело заслуживало кисти живописца. Было тяжело думать, что ей придется писать безымянные лица. Но теперь перед ней было не безымянное лицо, а Николас. И Элли отчего-то не хотелось его разочаровать.

Час пролетел как один миг. Придя в себя, Элли с изумлением обнаружила, что умудрилась сделать десяток набросков. Все под разными углами, с разной штриховкой. И все неудачные. Ни один не передавал сути этого человека. Работа началась.

— На сегодня, пожалуй, хватит, — нарушила она царившую в комнате тишину.

Николас, выведенный из задумчивости ее восклицанием, поднял глаза и посмотрел на стоящие на камине часы.

— Мы же только начали.

— Этого уже более чем достаточно.

Элли показалось, что он сейчас начнет спорить. Но нет, Николас легко встал со стула, бросил окурок сигары в окно и направился к ней.

— Дай-ка мне посмотреть.

— Ни в коем случае!

— Почему?

— До окончания работы я ничего не покажу. А теперь до свидания.

Элли подошла к двери, широко ее распахнула и выразительно посмотрела на Николаса. Постояв в раздумье посреди комнаты, он направился к выходу. Чем ближе он подходил, тем сильнее билось ее сердце. Она уже подумала, что сейчас он пройдет мимо и можно наконец вздохнуть с облегчением. Но Николас остановился, повернулся и вдруг оказался так близко, что Элли почувствовала исходившее от него тепло. У молодой женщины перехватило дыхание, когда его пальцы легонько погладили ее по щеке, скользнули к шее и задержались на ключице, как раз под краем воротничка платья. По телу Элли пробежала знакомая дрожь. Его дыхание жаром обдавало щеку. Элли вдруг поняла, что он едва удерживается от поцелуя, которого она так ждала.

— Рада, что не могу забыть тебя? — хрипло прошептал Николас, и в глазах его на миг вспыхнула страсть.

Казалось, прошла вечность, прежде чем до нее дошел смысл сказанного. Обвинение в очередном грехе, который ей никогда не искупить. Внутри у нее все омертвело.

— Рада? Да нет, — через силу выговорила Элли. — Я разучилась радоваться.

Он сердито, даже с какой-то злостью, поджал губы. Потом молча шагнул назад, развернулся и ушел. Элли осталась стоять в дверях. Закрыв глаза, она снова почувствовала на щеке мягкое прикосновение его пальцев.

Глава 34

На следующий день Николас пришел снова.

Элли провела бессонную ночь. Она молила Бога, чтобы он отказался от своей безумной прихоти. Бесполезно. Он вошел к ней в мастерскую с таким видом, как будто проходил мимо и заглянул на чашку чая. Спокойный и полностью уверенный в себе. Элли стояла у окна. У нее задрожали руки, а сердце застучало так громко, что он наверняка его услышал. Очень быстро она оставила всякую надежду на то, что ей удастся убедить его оставить ее в покое.

Николас приходил каждый день. С каждым разом после его ухода Элли колотило все сильнее. Он то прикасался к ее руке, то ненароком пропускал сквозь пальцы выбившийся из ее прически локон, а как-то даже прижал палец к ее губам.

Он хотел ее. Это можно было видеть по его глазам. Элли чувствовала жар его страсти. И от этого приходила в тихий ужас, потому что такую же страсть чувствовала в себе. Когда такие чувства разгораются, удержать их бывает неимоверно трудно.

— Ты опоздал, — недовольно заметила она на пятый день, раздраженная своим невольным откликом на его пристальный и настойчивый взгляд. Николас посмотрел на часы, и Элли знала, что минутная стрелка как раз отметила тот час, когда он и должен был прийти.

— Интересно, — только и сказал он и снова перевел на нее свой спокойный взгляд.

Казалось, его присутствие ничему другому не оставило места. Куда бы она ни повернулась, везде натыкалась на Николаса. Ей вдруг захотелось все бросить и бежать отсюда без оглядки. Отчего-то Элли решила, что Николас понял, о чем она сейчас подумала. На губах его появилась едва заметная довольная улыбка. Элли вздернула подбородок и расправила плечи. Она не позволит ему вертеть ею по своему усмотрению.

— Или стой там, где стоишь, или сядь на стул, — потребовала она.

Николас с насмешливым видом галантно поклонился.

— Для вас, миссис Монро, я готов на все. Кровь прилила к щекам Элли.

— Если ради меня вы готовы на все, мистер Дрейк, — язвительно проговорила она, тогда отчего вы не уходите?

В его улыбке появилась растерянность, но он тут же нашелся:

— Конечно, не на все. Я солгал.

— Ничуть не удивлена.

— Я и не знал, что вы, Джей, можете поддеть и притом весьма чувствительно.

Душевная легкость, которую она поначалу заметила в Николасе, как-то растворилась в заливавшем комнату солнечном свете. Черты его лица посуровели, и оно стало угрюмым. Элли не понравилось, что в душе она уже сожалеет о только что сказанных словах.

Элли заставила себя отвести взгляд, стараясь не поддаваться магии его присутствия. Николас наконец уселся на свое привычное место у окна. Она взяла кусок угля и постаралась сосредоточиться. Ей все никак не удавалось перенести на бумагу то, что она уже начала видеть в этом лице. Но сегодня, похоже, что-то начало получаться. Она неуверенно провела линию, потом еще одну. На чистом листе постепенно проступал рисунок почти неузнаваемого лица, но уже несущего в себе отдельные правдивые штрихи. Элли с облегчением поняла, что не утратила мастерства.

Она расслабилась, и на какой-то момент ей удалось полностью погрузиться в работу. Рука легко заскользила по бумаге, откликаясь на просыпающееся вдохновение. Голова стала легкой, и, позабыв обо всем, она ушла в любимый мир линий и пропорций. Элли увлеченно рисовала, пока вдруг не поняла, что освещение изменилось. Она подошла к окну и встала перед Николасом. Забыв, кто перед ней, она профессионально изучала этот строгий профиль. Элли решила чуть изменить наклон его головы и, протянув руку, осторожно прикоснулась к щеке. Николас дернулся, как от удара и метнул на нее яростный взгляд. Она вдруг поняла, что стоит к нему слишком близко. Начавший было раскрываться цветок вдохновения увял, раздавленный каблуком жестокой реальности.

— Извини, — машинально пробормотала она, отступая.

Но он удержал ее. Элли попыталась высвободить вдруг задрожавшую руку. Николас судорожно вздохнул и прижал ее ладонь к своей щеке.

— Почему все-таки я никак не могу забыть тебя? — с горечью проговорил он.

— Оставь, — выдохнула Элли в полной растерянности.

— Скажи, ты вспоминаешь, как я ласкал тебя? — спросил он, и в голосе его звучала печаль. — Ты вспоминаешь, о том, что однажды произошло между нами?

Конечно, она вспоминала. Каждый день и каждую ночь.

— Нет, — только и сумела ответить Элли. Она снова попробовала вырваться, но он не отпустил ее.

— Обманщица! — прошипел он ей на ухо и, насильно поднеся ее руку к губам, поцеловал запястье. — Тебя выдает твоя рука, уж очень она дрожит. Конечно, ты вспоминаешь. И очень часто. Так же часто, как я думаю о тебе.

И он снова поцеловал ее руку.

Элли рванулась, но он притянул ее еще ближе к себе.

— Не надо, Ники, — вырвалось вдруг у нее.

Все в ней кричало: беги! Но что-то сильнее рассудка удерживало ее на месте. И она беспомощно смотрела, как он протягивает руку и берет ее за подбородок.

— Ники, — сдавленным голосом повторил он как заклинание. — Я об этом и мечтаю — чтобы ты позвала меня.

— Нет! — в отчаянии прошептала Элли. Николас поднялся со стула и, стоя рядом, заглянул ей в глаза. «Интересно, что он там увидел?» — мелькнуло у нее в голове. Но тут он наклонился и прижался губами к ее волосам. Пальцы его скользнули вниз по шее. Элли вдруг услышала собственное частое дыхание.

— Не надо, — снова повторила она, сопротивляясь из последних сил.

— Почему? Скажи, почему нет? — требовательно спросил он.

Николас увидел, как учащенно она дышит. Он почувствовал, как бьется жилка у нее на шее. Сейчас она была здесь, с ним, вернувшись из мира своего вдохновения. Она знала, что рядом с ней живой человек, а не предмет для рисования. Он как-то совсем уж по-детски радовался тому, что сумел вытащить ее оттуда, куда ему путь заказан.

Элли наконец прикоснулась к нему, пусть даже только для того, чтобы оттолкнуть. Это простое прикосновение, как порыв ветра, раздуло тлеющую страсть в буйное пламя. Конечно, он понимал, что должен оставить ее в покое. Что ему нужно отпустить ее, захлопнуть за собой дверь и никогда сюда не возвращаться. Ведь он играл в игру , которая игрой не была. В ней с самого начала не было победителя. Отчаяние охватило Дрейка, и он непроизвольно стиснул ее подбородок. Но убрать руку он не сумел, а просто позволил ей двигаться дальше, пока она не легла на хрупкое женское плечо. Николас наклонился и заглянул ей в глаза. В зеленой глубине дрожали слезы. Он потерял голову и с силой прижал ее к себе.

— Хватит отталкивать меня, Элли! — целуя ее в лоб, воскликнул он.

— Я не могу.

— Ты не можешь? — Он схватил ее за плечи, легонько встряхнул и заставил посмотреть себе в глаза. — Или не хочешь?

Ответа он не стал ждать и накрыл поцелуем ее губы. Обняв Элли за талию, он прижал ее к себе еще теснее. А поцелуй все длился — долгий, глубокий и влекущий. Со сдавленным стоном Элли обвила руками шею Николаса и приникла к нему с поразившей его страстью. Оторвавшись на мгновение от ее губ, он поцеловал ее в висок и почувствовал солоноватый вкус слез. Потом снова приник к ее рту. Элли ответила на поцелуй, и Николас, застонав, почувствовал у себя во рту ее язык. Губы его скользнули по подбородку к ее шее и замерли на округлости ее полной груди, скрытой под платьем.

— Боже, какое чудо! — прошептал Николас и накрыл рукой упругий холмик.

Он принялся расстегивать на ней платье, и Элли почувствовала прикосновение теплого летнего воздуха к коже.

— Не надо! — Она рванулась из его объятий и еще раз прошептала: — Не надо! Я не могу, Николас! Я верну тебе твои деньги, все что угодно, только оставь меня!

— Нет, я тебя не оставлю! — Он держал ее крепко. — На это и не надейся. Я тоже не могу этого сделать.

Как она мечтала снова оказаться в его объятиях, снова почувствовать прикосновение его губ. А сейчас, когда ее мечта начала сбываться, было почти невозможно устоять перед его страстным напором.

— Ты измучила меня, Элиот. Я долго терпел, но больше не могу. Как я хочу тебя, Элиот! Наверное, так же сильно, как ты хочешь меня! — шептал он ей на ухо горячими губами.

— Нет!

Но тут он медленно провел кончиком языка по ее шее, и от наслаждения она невольно откинула голову назад.

— Конечно, Элли, ты хочешь меня. Не спорь. — Нет! — срывающимся голосом воскликнула она и зажмурилась, чтобы не видеть его разгоряченного желанием лица.

— Ты хочешь меня, — повторил Николас. На этот раз поцелуй был медленным, мучительно-сладким. Его губы чувственно ласкали, мучили, уговаривали уступить. Он чувствовал, как она борется с собой, и в конце концов Элли сдалась. Приподняв подол ее платья, Николас продвинул руку далеко вверх, наслаждаясь горячей нежной кожей ее бедра.

— Да, ты хочешь, — мягко проговорил он. Элли почувствовала его пальцы у себя между ног и вздрогнув от такой бесстыдной дерзости, широко раскрыла глаза. Николас тут же поцеловал их и провел кончиками пальцев по сокровенной плоти.

— Боже, я чувствую твое желание, Элли, — зашептал он и поднял ее юбку еще выше.

— Мы не можем, Николас!

— Конечно, можем, — возразил он, с легким стоном погружая пальцы еще глубже.

Наслаждение было слишком сильным, и Элли слегка раздвинула ноги. Руки ее сами собой вцепились в рукава его белой рубашки.

Николас еще шире раздвинул ей колени и, продолжая ласку, придвинулся ближе. Элли откликнулась, и ее бедра пришли в движение. Он понял, что она устремилась навстречу его желанию. И остановился.

— Николас?

— Все в порядке, любовь моя, — целуя ее, шепнул он и легко поднял молодую женщину на руки. Широко шагая, он направился к стоящей у дальней стены кровати, накрытой белым покрывалом. Наклонившись, он осторожно положил Элли на спину и быстро лег на нее, не дав ей выскользнуть. Николас взял в ладони ее лицо и пристально посмотрел на нее. Глаза его вдруг потемнели.

— Отдайся мне, Элли, — выдохнул он и жадно приник к ее губам, не дав ей ответить. Она самозабвенно обняла его, наслаждаясь сильным, горячим телом любимого. И не сопротивлялась, когда Николас снял с нее остатки одежды и отбросил в сторону.

— Боже, какая красавица! — прошептал он, восхищенно любуясь ее нагим телом. — Еще красивее, чем я помнил. Он погрузил пальцы в водопад белокурых волос и принялся целовать ее шею, плечи, груди, живот, руки… Элли радостно подставляла себя под его губы и, переполненная страстью, сама начала расстегивать ему рубашку. Николас встал, быстро разделся и, отбросив одежду ногой, лег на Элли. Она почувствовала, как подрагивает его переполненная желанием плоть. Мгновение они смотрели друг другу в глаза, а потом слились , в древнем как мир любовном объятии. Николас со страстным криком зарылся лицом в ее волосы.

Элли медленно приходила в себя. Чистый лист и заточенный карандаш забытыми лежали на столе. На полу в беспорядке валялась их одежда, но нигде не было видно приносящих удачу красных чулок. Тут она вспомнила, что, узнав об отъезде Николаса, забросила их куда-то подальше вместе со всеми своими надеждами. С чего это она сейчас подумала о них?

В широко открытое окно с улицы доносился неумолчный городской шум. Они приходили в себя после любовной близости и молча лежали, тесно прижавшись друг к другу. Через некоторое время Николас поднял голову и посмотрел на Элли. Она беззвучно плакала, и слезы прочертили на ее щеках мокрые дорожки. Вся его злость исчезла, осталось лишь глухое отчаяние.

— Элли, почему? — тихо произнес он. Почему она предала его — вот что он имел в виду. Элли все смотрела на него и молчала, пока наконец слова не выговорились сами собой:

— Мне нечего тебе ответить, Николас.

— Тебе нечего ответить или ты просто трусишь? — раздраженно спросил он.

Удивившись своему спокойствию, Элли мягко ответила:

— Если даже у меня и есть ответ, что это меняет? Мне кажется, раз ты продолжаешь спрашивать, любой мой ответ тебя не устроит. Кроме признания в предательстве, конечно.

Она увидела, что ему нечего сказать. Правда оказалась слишком горька для них обоих. Если бы только все можно было начать сначала.

Невнятно чертыхнувшись, Николас встал на пол и , начал одеваться. Застегнув рубашку, он посмотрел сверху вниз на Элли. И она по его глазам увидела, что он так же опустошен и разбит, как и она. Николас тоже понял, что даже их близость ничего не изменила. Слишком многое ушло, и ушло безвозвратно. А еще больше произошло. Да, он желал ее и никак не мог забыть, но никакая страсть не в силах стереть память о прошлом предательстве. Он так и не простил ей, что в день объявления их помолвки она пришла под руку с другим мужчиной. Он не простил ей замужества. И не простил о, что М. М. Джеем оказалась она, что она перенесла а холст головокружительные моменты их близости. Николас разуверился в искренности ее любви. Отвечая ему таким же измученным взглядом, Элли сомневалась, что сама сможет простить его за то, что он отдал ее на милость окружающего бездушного мира. Ей очень хотелось вернуть их любви утраченную чистоту, но она не знала, как это сделать. От озарившего ее понимания у Элли сжалось сердце. Если она не сумеет этого сделать, тогда у их отношений, уже подорванных недоверием, нет будущего.

Вот почему ей вспомнились красные чулки. Вернуть растоту их любви так же невозможно, как невозможно было рассказать Николасу про отца.

Все их надежды давным-давно похоронены в прошлом, как и ее красные чулки.

— Прости, — сказал Николас. Слова снова и снова эхом отзывались у нее в голове. За что он просит прощения? За то, что овладел ею, или за то, что не мог ее разлюбить? Но когда Элли вышла из задумчивости и решила спросить у него, то увидела, что осталась одна. К ней вновь пришло одиночество.

Глава 35

Элли до боли зажмурила глаза, пытаясь удержать слезы. Кисть казалась чужим предметом, непонятно как оказавшимся у нее в руке. Николас спросил, не боится ли она писать его портрет. Может быть, так оно и есть?

От теснившихся перед глазами образов кружилась голова. Мысленно Элли вновь и вновь переживала его проникновенное, обжигающее прикосновение, которого давно перестала ждать. Но ярче всего запечатлелся он сам, стоящий у окна, отрешенно и печально смотрящий на улицу, потерянный и одинокий. Неизбывная тоска по безвозвратно ушедшему детству, Шарлотте… Элли отчего-то знала, что он тоскует и по прежней такой по-детски невинной любви, которая коснулась их в том бесконечно далеком теперь августе.

Рука ее вдруг задвигалась как бы по собственной воле. Кисть коснулась палитры, потом мазок, еще один… Рука двигалась быстрее и увереннее. Никакой подготовки. Никаких набросков. Кисть стала ее продолжением. Элли писала, воспарив на крыльях снизошедшего вдохновения. Она поняла, что действительно боялась писать портрет Николаса, но главная причина была не в нем. Она боялась не просто не оправдать ожиданий. Это был страх глубоко скрытой ущербности. Она боялась, что навсегда останется незаконнорожденной дочерью подлеца. Этот страх смел казавшиеся такими надежными преграды и вырвался на свободу. Элли поняла, что сдалась давным-давно, убедив себя в том, что она всего лишь дочь Гарри Дилларда.

Прошлое и настоящее слились в одну темную полосу.

Сдавленно вскрикнув, Элли отбросила кисть и уткнулась лицом в ладони, стараясь сосредоточиться и сдержать бушующие в душе чувства.

И ей это удалось. Она освободилась от всего. Все было забыто, кроме подрамника, красок и кисти. Элли еще никогда не писала так вдохновенно. Она творила ради растерянного маленького мальчика по имени Николас и ради собственной одинокой души.

Элли не заметила, что вымазала краской щеку. Растрепавшиеся волосы лезли в глаза. Она не обращала внимания. Были только кисть и холст.

Настоящий художник всегда пропускает все через себя.

Элли закончила, когда в комнате уже начало темнеть. Она устало опустила руку, отступила на несколько шагов и окинула взглядом портрет. Ей вдруг стало нечем дышать. То, что она увидела, не было портретом Николаса. Это была сама жизнь, непонятно как попавшая на холст да там и оставшаяся.

Глава 36

На следующий день Николас не пришел. И на третий день тоже. Как будто знал, что портрет готов и нет нужды возвращаться. А может быть, он тоже признал бесполезность их встреч. Если так, то она будет ему благодарна. Элли убеждала себя, что ей, как и любому художнику, хочется показать заказчику готовую работу и узнать его мнение. Но она не смела просить его прийти. Лучше всего отослать портрет с посыльным. Обещание выполнено. Деньги получены. Сказке конец.

Прошло еще несколько дней, а Николас так и не появился. Тогда Элли завернула портрет в грубую оберточную бумагу и попросила Джима отнести его Николасу домой. Она с нетерпением ждала его возвращения в надежде, что Николас коротко напишет ей, понравился ему портрет или нет. Она должна знать, что он хотя бы видел его. Она не получила ничего.

На следующее утро кто-то громко забарабанил в дверь ее спальни.

— Элли! Скорее вставай! Голос Барнарда. Она испуганно села на кровати.

Что-то случилось с Джонасом! Элли бросилась к двери и широко распахнула ее.

— Барнард! Что случилось?! — Читай! Утренняя газета! Ты только посмотри! От страха она забыла обо всем. Опять! — На третьей странице, — добавил Барнард. Элли схватилась рукой за косяк, чтобы не упасть.

— Да читай же, черт возьми! Трясущимися руками она развернула на третьей странице свежий номер «Таймс».

М. М.ДЖЕЙ ПОДТВЕРЖДАЕТ СВОЕ МАСТЕРСТВО

Вы можете думать что угодно о скандально известном М. М. Джее. Но оставьте в покое талант художника. Год назад я писал, что Джей сдерживает свое дарование. Теперь все могут видеть, как я был тогда прав.

Последняя картина художника, безусловно, главная из всех его работ. Художник сумел уловить и показать внутреннюю суть человека, изображенного на холсте. Под маской высокомерия и властолюбия таится завораживающая красота легкоранимой души. Это портрет человека, полного неизбывной тоски, разрывающегося между ненавистью и любовью.

Картина впечатляла бы, будь ее автор мужчиной. Потрясают точность мазка, невероятная уверенность линий, удивительно глубокое понимание перспективы и цвета. Но я спрашиваю: мог бы мужчина написать такую картину?

Смог бы он раскрыть собственную душу? Я более чем уверен, что нет. Большинство мужчин слепы и не видят своих душевных переживаний. Только М. М. Джей, женщине, удалось заглянуть под эту годами не снимаемую маску внешней уверенности и ложного благополучия.

В данном случае не важно, кто такая М. М. Джей и что о ней думает свет. Мы должны признать, что появился талант, своей глубиной и уникальностью заслуживающий самого глубокого уважения. Весьма скоро за ее картины будут платить поистине фантастические суммы. Эйбл Смайт»

У Элли не было сил пошевелиться. Слезы радости все бежали и бежали из глаз.

— Я тебе когда еще говорил! Ты мне не верила! — кричал Барнард. — Я говорил, что ты сможешь! Смогла! Ведь смогла!! Ты доказала им, что ты настоящий мастер!

Слава Богу, она не обманула ожиданий. «Нет, честное слово, я справилась», — подумала Элли, смеясь и плача одновременно.

— Немного терпения, девочка, — успокоившись, добавил Барнард. — Ты увидишь, как в мгновение ока все переменится.

В этот же день началось настоящее паломничество. Казалось, что каждый житель Нью-Йорка воспылал желанием заполучить свой портрет кисти М. М. Джея. К вечеру Элли наконец поняла, что она идет нарасхват. О недавнем прошлом все вдруг забыли. Барнард расхаживал по дому с гордым видом победителя. Ханна сияла от счастья, Мириам приветливо ее поздравила, а Джим тихо и просто радовался вместе со всеми. Только сама Элли не разделяла общей радости. Она прижимала к себе Джонаса с пугающим ее саму отчаянием.

Когда первые восторги улеглись, до нее дошло, что все это счастье свалилось ей на голову только потому, что Николас показал картину Смайту. В этом она не сомневалась. Холодок страха пробежал у нее вдоль спины. Зачем он это сделал? Не было ли это очередной попыткой обидеть ее, но попыткой провалившейся? Она слишком хорошо помнила, как он ненавидел ее отца, какие невероятные усилия положил, чтобы расправиться с ним. Не пытается ли Николас снова проучить ее? А если это так, то когда же он остановится? Боже мой, чем все это кончится?

— Элли, что с тобой?

Она подняла глаза и встретила озабоченный взгляд Мириам.

— Ничего, Мириам, просто задумалась. Джонас слез с колен матери и, звонко хохоча, затопал через комнату. Все вокруг были так откровенно счастливы, что малыш, безусловно, это почувствовал. Если бы только она тоже могла быть беззаботно счастлива. Если бы она могла безоглядно доверять невероятной удаче. Но жизнь так часто обманывала ее ожидания, что она не могла заставить себя поверить в чудо.

Невнятно извинившись, Элли торопливо выскользнула из дома, чтобы побыть одной и подумать. Она шла куда глаза глядят по раскаленным, душным улицам Нью-Йорка. Безотчетно она вышла к гранитной башне, на которую ее затащил Николас в тот вечер, когда она помешала ему купить дома на Шестнадцатой улице. С трудом преодолевая высокие гранитные ступеньки, Элли взобралась на верхнюю площадку.

Вот когда она оказалась в долгожданном уединении. Элли всегда вела замкнутый образ жизни, большей частью общаясь с такими же, как она. Но когда в ее жизни появился Николас, ей открылось очень много такого, о чем она просто не знала.

Правда ли это, задумалась она, глядя в тусклое от жары августовское небо. Она жила своими картинами, потому что это был понятный ей мир. А можно ли жить без картин, просто жить, а не искупать своей жизнью чужую вину? Жить и не быть рабой собственных страхов? Можно ли получать от жизни такую же радость, какую ей дарит творчество?

Да, Николас дал ей пример такой любви, которой у нее никогда не будет. Но Элли была убеждена, что без него она бы никогда не узнала, что такое материнская любовь. Сейчас сама мысль о том, что Джонаса могло не быть в ее жизни, казалась ей невыносимой. Но у нее есть ребенок — вопреки всему.

Холодок восторга пробежал у нее по спине; «'Мириам тоже справилась», — подумала Элли. Мириам, брошенная и униженная, не сломалась, а выстояла. Они стали подругами, настоящими, и могут доверять друг другу.

И вдруг Элли поняла, что она больше не дочь своего отца. Она художник, мать, подруга — короче говоря, преуспевающая женщина, имеющая право на счастье. Она стала больше, чем просто Элиот Синклер, незаконнорожденная дочь Гарри Дилларда. Эта мысль поразила Элли в самое сердце, и ее охватило забытое ощущение счастья. Как странно, что к этой мысли ее подтолкнул Николас, когда раскрыл ее псевдоним. Не скажи он правду, она так бы и жила с Чарлзом, скрывая свою любовь к живописи. Никто бы не узнал, что М. М. Джей — это она. И конечно, она никогда не решилась бы написать его портрет. И разве сумела бы она доказать миру, что заслуживает в этой жизни большего?

И тут на нее снизошло просветление, такое же пронзительное, как боль от утраты Шарлотты. Николас никогда не пытался обидеть ее. В тот день, когда они виделись в последний раз и были близки, она увидела в его глазах окончательное, убийственное признание того, что им никогда не быть вместе, потому что им не дано отказаться от прошлого. И глубоко в душе Элли знала, что Николас показал портрет Смайту как ее прощальный подарок. Какой-то частью своей души он мог глубоко ее ненавидеть, но не менее глубоко продолжал любить. Вот настоящая причина его поступка.

В сердце вошла щемящая грусть. Но самое главное — Элли поняла, что их история закончилась. Все возможности исчерпаны. Счастливого конца не будет. Как она все это переживет?

Но Элли сумела справиться с острой болью потери. Она подавила страх от мысли, что без Николаса никогда не сможет жить полной жизнью. И на вершине этого гранитного монолита Элли торжественно поклялась, что никогда больше не позволит страху управлять ее жизнью.

В душе Элли затеплился слабый огонек надежды. Она будет писать. И много. Она выстоит. Пусть не будет Николаса, она все равно выстоит. Она Элиот Синклер, самостоятельная, независимая женщина, и у нее еще все впереди.

Неожиданно Элли вспомнила слова, сказанные ей когда-то Николасом: «Желай, и это сбудется. Трудись изо всех сил и будь настойчива». Она никогда не боялась тяжелого труда. Всю жизнь она боялась только себя.

Перед Элли приоткрылись такие горизонты, о которых она не смела и мечтать. С бьющимся от радости сердцем она повернулась, чтобы пойти домой, разделить радость с близкими ей людьми и начать жить заново. Захваченная своими мыслями, Элли только сейчас заместила, что не одна.

Внизу, ступеней на двадцать ниже, стояли трое. От их ухмылок у Элли кровь застыла в жилах. — Да, парни, — проговорил самый здоровый, — ждали-ждали и наконец дождались. Кажись, удача нам улыбнулась. Элли содрогнулась. Тип осклабился:

— Парни, да вы невежи — даже не представились дамочке! Меня зовут Руди. — Толстой, как свиной окорок, ручищей он ласково обнял за плечи стоящего рядом детину: — А это вот Билли и наш дружок Бо.

Элли незаметно передвинулась в сторону, поближе к лестнице. Что это за компания, ясно было без слов — от таких следует держаться подальше.

Руди в притворном удивлении приподнял брови:

— Кажись, дамочка очень торопится нас покинуть. Увы, — он с сожалением пожал плечами, — придется ей маленько обождать.

Элли сделала еще один шаг, но типы дружно шагнули ей навстречу.

— Ну нет, красавица, придется тебе остаться. Мы не затем столько дней тебя караулили, чтоб вот так отпустить. Нам должок один надо отдать, понимаешь? Отчего бы это сейчас и не сделать?

— О чем вы говорите? Я первый раз вас вижу!

— Тебе очень не повезло, милашка, что мы знаем одного твоего дружка. Николас Дрейк его кличут. Все найти его не могли, решили, что смотался куда-то. А тут, с неделю назад, Бо увидал, как он из твоего дома вышел. — Руди слегка повел широченными плечами. — Ну, мы решили поначалу, что он наведался к этому придурку Джиму, а он…

— Так это вы! — возмущенно выпалила Элли, па минуту забыв о своем положении. — Это вы приставали к Джиму!

— Нам не нравится слово «приставали». Верно, парни?

— Точно, босс.

— Верно, вы не приставали. — От возмущения кровь бросилась Элли в лицо. — Вы делали еще хуже. Ты и твои дружки трусливые слабаки, которые только и способны на то, чтобы обирать слабых. Вы самые настоящие подонки! Паразиты, о которых такие люди, как Николас Дрейк, не захотят марать руки. Да вы сами это знаете. Вот и решили отыграться на женщине. Мерзавцы!

Взбешенный Руди бросился к молодой женщине, но она сумела увернуться и помчалась вниз по ступеням. Ей почти удалось уйти от негодяев, когда она наступила на подол своей длинной юбки и потеряла равновесие. Элли закричала и отчаянно замахала руками, пытаясь за что-нибудь ухватиться. Ухватиться было не за что, и Элли головой вперед полетела в разверзшуюся перед ней пустоту.

Часть IV

ЗАМОК У МОРЯ

Глава 37

Август 1899 года

Николас толкнул дверь и влетел в больницу. Как сумасшедший, он мчался сюда через весь город. Давно ли здесь отчаянно и безнадежно боролась за жизнь Шарлотта? Но сегодня прошлое было забыто, осталось лишь рвущее душу желание увидеть Элли и с облегчением понять, что Джим все перепутал.

— Где она? — бросился к дежурной медсестре Николас.

Женщина удивленно заморгала и непонимающе уставилась на неизвестно откуда появившегося взлохмаченного человека.

— Простите, сэр, где — кто?

— Элли Синк… Монро.

— А, понятно. Вы, должно быть, мистер Монро. — И она с сочувствием посмотрела на него.

Николас хотел было ее поправить, но тут она добавила, что к Элли допускаются только ближайшие родственники и то ненадолго. Николас решил остаться мистером Монро. Его провели в сумрачную палату с голыми стенами и без окон. Сердце сжалось от невыносимой боли, когда он увидел распростертую на постели, по-детски беззащитную фигурку Элли. Если поначалу он не поверил Джиму, то сейчас сомневаться в правдивости его слов не приходилось. Глаза молодой женщины были закрыты, грудь едва заметно приподнималась и опускалась в такт слабому дыханию. Волосы ее были зачесаны назад, голова перебинтована. Подойдя ближе, он увидел, как сильно она разбилась. Вид у нее был такой, как будто ее долго и безжалостно били.

— Нет! — простонал Николас. — Элли! Нет!

— Нет надежды, что она выживет. Николас резко обернулся и увидел стоящего в дверях Барнарда.

— Что вы такое говорите?

— Ушибы тяжелейшие, понимаете? — сдерживая слезы, через силу ответил Барнард. — И страшно разбита голова.

— Как это случилось? — глухо спросил Николас.

— Она упала с лестницы на гранитной башне неподалеку от дома. Вы знаете, где это? «Еще бы мне не знать», — подумал Николас. Он снова подошел к кровати и взял Элли за руку, показавшуюся ему теперь такой маленькой и хрупкой. «Почему ты там оказалась? — мысленно спросил он ее. — И как получилось, что ты упала? Но она не ответила. Дрейк переговорил с лечащим врачом. Через час приехал известный травматолог, которого пригласил Николас. Тщательно осмотрев Элли, худощавый хмурый доктор лишь подтвердил неутешительный прогноз. Тяжелая травма головы. Шансов остаться в живых практически нет.

После ухода врача Николас остался рядом с Элли. Час шел за часом, а он и не думал уходить. Медсестра попыталась было выпроводить его, но он так на нее посмотрел, что та оставила его в покое. Он сидел, вставал, ходил по палате, снова садился. И все время разговаривал с Элли. Но она была очень далеко и не собиралась возвращаться. После обеда в палате появилась Мириам.

— Николас…

Он сначала не ответил. Потом, не оборачиваясь, резко бросил:

— Уходи отсюда, Мириам.

Она стояла на пороге, пораженная видом брата. Она не помнила его в таком состоянии. Мириам поняла, как глубоко заблуждалась на его счет. Она думала, что Николас ненавидит Элли, а на самом деле все это время он не переставал любить ее. Он просто не знал, как избавиться от накопившихся за все эти годы лжи и предательства. Мириам вспомнился тот день, когда он сказал Шарлотте, как сильно мама любит ее. Очень простые слова, за которые она не устает его благодарить. Он сделал это не ради нее, а ради Шарлотты, но это не играло никакой роли. И Мириам приняла решение. Она глубоко вздохнула и негромко сказала:

— Съезди домой к Элли.

Николас с трудом отвлекся от своих мыслей.

— Что ты сказала?

— У Элли дома есть… записи, которые очень нужны врачам, — пояснила Мириам.

— Так возьми и съезди за ними! — раздраженно огрызнулся он.

— Прости, но я не могу. — Она прикусила губу и добавила; — У меня назначена очень важная встреча.

— Очередное любовное свидание? — скрипнул зубами Николас. — Не теряешь надежды подцепить богатого жениха?

Слова больно ранили, но Мириам стерпела обиду. Она знала, что брат не выносит ее, но в данный момент это не имело значения. Главное — это Николас. Настала ее очередь помочь ему.

— Ты прав. Очень богатый. Так-то я, конечно, съездила бы к Элли сама.

— Так пошли Барнарда или в конце концов того же Джима.

— Джим просто не найдет того, что нужно докторам. Это слишком важно, понимаешь? Барнард устал и сейчас спит как убитый. Он же пожилой человек, и несчастье с Элли может его убить. Николас, съезди домой к Элли, это займет у тебя несколько минут. У Мириам сильно забилось сердце, когда среди лежавших на столике рядом с кроватью вещей Элли она увидела ее ключи.

— Я лучше пошлю кого-нибудь.

— Нет! — вскрикнула она и осеклась. — Понимаешь, это папка… да, папка, которую Элли никогда никому не показывала.

Николас с интересом посмотрел на сестру

— А ты откуда про нее знаешь?

— Она моя близкая подруга.

— Твоя подруга?!

— Съезди, Николас. Просто войди. И поищи, спокойно поищи. Ханна наверняка из-за таких переживаний рано ляжет спать.

— Ты что, предлагаешь мне отправиться домой к Элли и просто поискать какую-то папку? — недоверчиво спросил он.

Мириам лихорадочно соображала, что ответить.

— У нее в столе, — выпалила она первое, что пришло ей в голову. Она взяла со столика ключи и протянула Николасу. — Там какие-то медицинские документы. Теперь-то он уже точно войдет в дом. О том, что будет потом, Мириам старалась не думать. Николасу страшно не хотелось оставлять Элли, но если для врачей эти неведомые записи важны… Он мысленно обругал сестру, но все-таки поднялся со стула на котором бессменно провел столько часов. Он взглядом попрощался с Элли, нежно ее поцеловал и покинул палату.

Выходя из больницы, он разыскал Джима и отправил с ним короткую записку своему приятелю из городского полицейского управления. Николас не мог отделаться от чувства, что с падением Элли с лестницы что-то не так.

Дом на Шестнадцатой улице был темен и тих. Николас отпер дверь, тихо вошел и, стараясь ступать бесшумно, сразу поднялся на четвертый этаж в комнату Элли. Нахлынули воспоминания. Здесь они любили друг друга, и ее стоны вновь зазвучали у него в ушах. Господи, разве можно так сильно любить одну женщину?

Письменный стол стоял у стены недалеко от двери. Николас не мог взять в толк, что за медицинские записи потребовались врачам. Разве что у Элли была какая-то болезнь, о которой он просто не знал.

Он принялся выдвигать ящик за ящиком и просматривать содержимое каждого. Поначалу он не торопился. Но ни в одном из них ему не попалось ничего, хотя бы отдаленно похожего на медицинский документ. Николас начал злиться. Листок за листком, папка за папкой. Ничего. Когда он выдвинул последний ящик, то уже кипел от ярости. Дрейк решил, что сестра послала его сюда специально, чтобы отвлечь от Элли и хоть этим ему насолить.

Кипя от злости, Николас уже начал вставать с кресла, чтобы вернуться в больницу и высказать Мириам все, что о ней думает. Вдруг краем глаза он заметил на одном из листков имя, от которого все недавние намерения разом вылетели у него из головы. Гарри Диллард…

Дрейк не позволял себе подумать о своем несостоявшемся плане раз и навсегда стереть даже память о Дилларде с лица земли. Ему не дала этого сделать Элли. А теперь он снова видит ненавистное имя в дальнем ящике ее письменного стола. Что это значит? Николас резким движением вытащил лист из ящика. Прочтя документ, он в растерянности уставился в пространство. Дарственная на ее дом, считавшаяся утраченной. И неоспоримое доказательство того, что Элли незаконная дочь Гарри Дилларда. У Николаса голова пошла кругом. Элли оказалась дочерью его самого ненавистного врага.

Он сидел в полной растерянности. Потом, движимый жгучим желанием докопаться до истины, принялся лихорадочно перебирать бумаги в ящике. Он искал недостающие звенья начавшей проясняться тайны. Очень скоро Николас снова замер. На этот раз он держал в руках письмо, адресованное ему. Конверт пожелтел от времени, но он легко разобрал торопливые строчки:

«Мисс Синклер, мистер Дрейк уехал на Карибские острова…» Он узнал руку своего тогдашнего помощника Берта. К конверту скрепкой была приколота заметка, тоже пожелтевшая от времени: «Самый желанный холостяк Нью-Йорка сыграет свадьбу на Карибских островах». Отпустив невнятное ругательство, Николас бросил заметку на стол и, разорвав так и не распечатанный конверт, вытащил письмо, наконец дошедшее до адресата.

«Дорогой Николас! У тебя в доме на Лонг-Айленде я сказала, что мне нужно кое-что тебе рассказать. И как-то все не получалось. Мне хотелось бы получить возможность сделать это сейчас. Жду твоего ответа. Элли».

Что она хотела ему рассказать? Внезапно тот далекий день отчетливо всплыл в его памяти. Она ведь действительно хотела что-то ему сказать. А он принялся ей рассказывать историю своей жизни и среди всего прочего не забыл упомянуть о своей жажде уничтожить все, что связано с Гарри Диллардом.

Николас услышал чей-то громкий стон и ошарашенно начал оглядываться, прежде чем сообразил, что стонет он сам. Лицо его перекосилось от невыносимой душевной боли. Великий Боже, как он мог быть таким слепым? В отчаянии он резко отвернулся от стола, и это навсегда изменило его жизнь.

Из-за дверного косяка в комнату заглядывала любопытная мордашка маленького мальчика. Николас остолбенел. Когда он последний раз видел этот взгляд? Минуло уже три года с того дня, когда точно так же к нему в столовую заглянула маленькая Шарлотта и попросила кофе. Боже мой — Шарлотта! Сердце Николаса свела болезненная судорога. Мальчик, хотя и помоложе его племянницы, был почти точной ее копией. Вернее, копией его самого, Николаса.

Рядом с белокурой, зеленоглазой Элли и Чарлзом Монро — блондином с карими глазами — этот малыш доказывал только одно: это был его, Николаса, сын.

Все поплыло у него перед глазами, когда он вдруг ясно понял, отчего Элли упорно отказывалась продавать свой дом, не решалась связать свою жизнь с ним и в конце концов вышла замуж за другого.

Николас все сидел, глядя в невинные синие глазенки малыша, все глубже осознавая, что Элли никогда его не предавала. Она совершала эти раздражавшие его поступки только потому, что сам он был одержим маниакальным стремлением отомстить ее отцу. А она просто желала дать своему — нет, их — сыну достойное имя. Ему хотелось повалиться на пол и зарыдать. Как он мог не замечать? Как последний идиот, он пытался наказать ее за выдуманное им самим предательство, а сам раз за разом предавал ее. Чем же он лучше Гарри Дилларда, причинявшего боль людям, которые были слабее его. Стремлением удовлетворить собственные сомнительные желания он погубил Элли и их любовь. Может статься, он даже хуже ее отца. Диллард, надо отдать ему должное, никогда не скрывал своего истинного лица.

Николас, прикрываясь праведным гневом, причинил не меньше боли.

Дрейк не мог вымолвить ни слова. Руки и ноги отказывались ему повиноваться. От необходимости что-то сделать его избавил голос Ханны. — Джонас, солнышко мое! Где ты?

Его сына зовут Джонас. На лице Николаса появилась слабая улыбка.

Но Джонас не откликался на призыв Ханны. Мальчик не сводил глаз с Николаса — две пары голубых глаз никак не хотели отрываться друг от друга.

Дрейк, будь он в другом состоянии, наверняка рассмеялся бы, глядя на мальчугана.

— Джонас, что ты тут делаешь? — Ханна, отдуваясь, преодолевала последние ступени. — Господи, да ты ходить еще толком не научился, а все на лестницу да на лестницу. Оступишься и попадешь в больницу, как твоя…

Увидев Николаса, Ханна мгновенно потеряла дар речи.

— Господи, помилуй мою душу, — ахнула она, переводя взгляд с Джонаса на его отца и обратно. — Вас здесь не должно быть!

— Я тут, — прошептал он надтреснутым голосом. — Я тут.

— Такого не может быть, просто не может быть! — продолжала причитать Ханна. Снизу донесся звук захлопнувшейся входной двери.

Барнард торопился наверх, шагая аж через две ступеньки. Добравшись до них, он не мог сказать ни слова и только беспомощно ловил воздух широко открытым ртом. Чуть отдышавшись, старик бросился в бой:

— Черт возьми, приятель. Еще не все беды обрушил на голову бедной Элли? Почему ты никак не оставишь ее в покое?

— Именно поэтому я здесь. Я даже не знал, что тут… Джонас.

— Мириам! — воскликнул Барнард. — Это Мириам

И Николас понял, что это действительно ее рук дело. Она подвела его к сыну, а заодно и к пониманию того, что он натворил. Он чуть не сгорел от стыда, вспомнив, как только что решил, что Мириам отправила его сюда из чувства мести.

— Не волнуйся, Барнард, я не сделаю Элли ничего дурного. Пора остановиться.

Барнард кивнул на разбросанные по столу листы:

— Смею полагать, теперь вы знаете все.

— Да. Всю эту печальную историю. Боже мой, ну почему же я был так слеп? — В голосе Николаса одновременно слышались страх и гнев. — Все лежало передо мной как на ладони. Чуть ли не каждый день тыкался носом. Или я на самом деле непроходимо глуп?

Он поднялся и шагнул к сыну. Джонас смотрел, как он подходит, и не убегал. Он не боялся. Ему было интересно. Николас присел перед ним на корточки.

— Привет, — сказал Джонас, медленно вытянул вперед крохотную ручонку и тихонько потрогал щеку Николаса.

— Привет, малыш, — отозвался Николас и отчего-то часто-часто заморгал.

Голубые глазенки просияли радостью. Николас очень осторожно взял в свою руку ручонку малыша. Какая маленькая, изумился он.

— Господи, если бы я только знал! — снова с горечью воскликнул Дрейк.

— И что бы вы тогда сделали, Николас? — спросил Барнард. — Что?

— Не знаю, Барнард, — честно ответил Николас. — Единственное, что я знаю точно, — жизнь моя не удалась. Строительство домов, деньги и власть еще не все, на них свет клином не сошелся. Если судить по нажитому опыту и обретенной любви, то я просто бедняк.

— Если бы вы поняли это чуть раньше, Элли осталась бы жива, — сузил глаза Барнард. Николас вдруг рассвирепел:

— Элли не умрет. Я не дам ей умереть, Я не смог спасти Шарлотту… мою мать… но, клянусь Богом, Элли я спасу любой ценой!

Николас поцеловал тоненькие пальчики сына и поднялся.

— Я должен ее спасти. У меня есть еще одна возможность все исправить.

Глава 38

Николас широким шагом вошел в холл больницы Белвью. Следом торопились Ханна и Барнард. Мириам в одиночестве стояла в приемном покое и грустно смотрела в давно не мытое окно. Она обернулась на звук шагов да так и застыла, увидев Джонаса на руках у Николаса.

Сердце куда-то вдруг провалилось. Правильно ли она поступила? Ведь Элли ее просила. Бесстрастное лицо брата ничего ей не сказало. Но он уже шел к ней, вперив в нее холодный, непроницаемый взгляд своих голубых глаз. Когда он оказался совсем рядом, Мириам увидела, что ошиблась, — глаза его были полны радости и тепла.

— Спасибо тебе, — сказал Николас почти тем же тоном, каким она сама произнесла эти слова несколько лет назад. Он взял ее руку и с нежностью сжал. — Спасибо, сестра.

— Ники! — В приемный покой, размахивая запечатанным конвертом, ворвался Джим. — Тебе письмо от твоего друга!

Николас передал сына Джиму, который усадил его на колченогий диван. Оба с увлечением занялись какой-то понятной только им двоим игрой. Николас распечатал конверт, прочел вложенную в него записку и остервенело выругался.

— Что там, Николас? — с любопытством спросил Барнард.

— Они задержали несколько человек, которых подозревают в причастности к несчастному случаю с Элли.

— Кто они?

— Типы, с которыми у меня вышла небольшая стычка три года назад. — Он яростно смял письмо. — Я их убью. Николас ринулся к выходу. Но на его пути встала Ханна.

— Николас, когда наконец это кончится? — требовательно спросила она. Он непонимающе нахмурился.

— Я имею в виду ненасытную жажду мести, — пояснила Ханна. — Получается какой-то замкнутый круг. Он начинает жить своей жизнью, увеличивается не по дням, а по часам и захватывает все больше и больше людей. Может, хватит мстить, Николас? Ты сказал, что хочешь все исправить. Так начни с сегодняшнего дня. Пусть этими типами занимается полиция. Ты нужен сейчас Джонасу и Элли.

Николас слушал Ханну и понимал, что она права. Зло порождало зло. Сколько сил ушло безвозвратно. Если он что и понял за последние дни, так именно это.

Теперь он предоставит полиции разбираться с Руди, Билли и Бо. Пора подумать об Элли и о сыне. Николас громко позвал дежурного. Вскоре к ним торопливо подошел лечащий врач.

— Вы не можете забрать миссис Монро из больницы! — встревоженно обратился он к Николасу. — Эта женщина тяжело больна.

— Это вы так считаете. — Взгляд голубых глаз стал ледяным. — Однако чуть раньше вы сказали, что ничем не можете ей помочь.

Доктор неловко переступил с ноги на ногу:

— Да, это так…

— Тогда почему я не могу забрать ее отсюда?

— Но вы должны понять…

— Да ничего я никому не должен!

С этими словами Николас стремительно зашагал к палате Элли, не заметив поднятого им переполоха. Бледное лицо Элли с крепко закрытыми глазами стояло перед ним каждую ночь. Николас прекрасно понимал, что в живых она осталась просто чудом. А чудо это, свершившись, давало ему и всем им еще один шанс.

— Я здесь, моя маленькая, — прошептал он. То, что Элли не слышала его, было не важно. — Мы с Джонасом познакомились и вроде понравились друг другу. А я пришел за тобой. Хочу тебя забрать, пора идти на поправку.

Поплотнее закутав хрупкое, почти невесомое тело Элли в одеяло, Николас поднял ее на руки. Несколько минут спустя они все уже садились в экипаж — Хана и Барнард, Мириам и Джим, Джонас и Элли.

— А куда мы поедем? — с любопытством поинтересовался Джим.

Николас крепко прижал К себе и поцеловал ее в висок.

— На Лонг-Айленд, — коротко ответил он. Когда-то она назвала это место волшебным. Сила солнца и сила моря должны совершить чудо. Элли поправится.

Николас всегда был человеком действия. Он не выносил сидеть на одном месте и жаловаться на превратности жизни. Все дела он сразу брал в свои руки и всегда стремился доводить их до конца. Сегодня он взял на себя заботу об Элли. Николас не собирался отступать. Он ничем не смог помочь маме. Не сумел спасти Шарлотту. В борьбе с Элли сколько раз он терпел поражение. Но не на этот раз.

Время шло. Элли не шевелясь лежала в маленькой комнате под самой крышей. С утра до вечера Николас просиживал у ее изголовья. Большую часть времени Джонас тоже был здесь. Оба они разговаривали с Элли так, будто она их прекрасно слышит, вот только ответить пока не может. Лишь когда сына не было рядом, Николас позволял себе немного расслабиться. Он то ласково просил, то требовал от любимой одного — очнуться. Но Элли оставалась в своем никому не ведомом мире, в который Николас не имел сил пробиться.

На седьмую ночь, когда не оставалось почти никакой надежды, Николас, как всегда, сидел у постели Элли. Ближе к рассвету его негромко окликнули. Вздрогнув, он медленно обернулся. На пороге стояла Мириам. Со дня приезда сюда они не обменялись и парой слов.

— Заходи. — Он без особого успеха попробовал улыбнуться.

— Может быть, пойдешь немного поспишь? А я посижу с Элли.

— Нет. Но в любом случае спасибо.

— Можно я побуду здесь? — вздохнув, спросила Мириам.

— Пожалуйста, — коротко ответил он и вновь погрузился Умолчание.

Через какое-то время он заговорил снова:

— Мириам, я хочу попросить у тебя прощения за то, что был таким…бессердечным. Не знаю, как и сказать…

Мириам ласково взяла его за руку. — Ты уже все сказал, Николас.

— Но я…

— Тише. Не надо ничего говорить. Прошлое ушло безвозвратно, и ты нашел сестру, а я — брата. Все очень просто.

Николас благодарно сжал ей руку, не в силах говорить от охвативших его чувств.

Так они сидели, разделяя эту новую, сближающую их тишину, и смотрели, как над океаном медленно встает солнце. Около семи утра Николас вскочил на ноги.

— Ты видела? Мириам, ты видела?

— Что? Что видела?

— Элли… Она шевельнулась!

— Николас… — вздохнула Мириам. — Сколько это будет продолжаться? Пора подумать, как жить дальше.

Николас резко обернулся:

— О чем это ты?

— Об Элли. О тебе. О Джонасе. Пора начать думать о будущем, Николас.

— Единственное, о чем я могу и буду думать, так это об Элли и о том, как помочь ей поправиться.

— Да, но у тебя есть еще и сын. И тебе придется понять, что Элли не станет лучше.

— Ей станет лучше! — Николас почти кричал. — Ей уже лучше!

После этого утра Николас начал говорить с Элли беспрерывно. Он видел, как она шевельнулась. Никто не мог его в этом разубедить.

Он массировал ее, разминал ей мышцы, расчесывал волосы. А дни шли за днями, и Николас понимал, что Барнард и все остальные думают, будто он потихоньку сходит с ума. Но пока все заламывали в отчаянии руки и гадали, что делать, Николас стал замечать в Элли перемены. Медленно, на ощупь, но она возвращалась из того неведомого мира, где провела столько времени.

В среду он вынес ее на воздух, под яркое и теплое августовское солнце. Вопреки протестам Барнарда и причитаниям Ханны он прямо на берегу устроил для Элли нечто вроде лежанки. Николас был убежден, что неумолчный шум прибоя и запах моря, которые Элли так полюбила, доберутся до ее сердца и помогут пробудиться от бесконечного сна.

Джонас тоже был здесь и требовал, чтобы Николас делал с ним куличики из песка. Минуты шли, но веки Элли даже не дрогнули. А он был так уверен, что это случится! В отчаянии Николас отвернулся, с трудом сдерживая слезы. Может быть, Мириам, Барнард и Ханна правы? Может быть, он и правда начал сходить с ума? Вдруг Дрейк снова почувствовал это. Знакомый, леденящий душу страх, который он испытал, когда из комнаты матери раздался выстрел и когда понял, что навсегда теряет Шарлотту. Он не спас свою мать и не сумел спасти племянницу. Неужели и все его усилия спасти любимую женщину тоже пойдут прахом?

— Куличики! — Джонас снова застучал совочком по песку. — Я хочу иглать!

Элли проснулась оттого, что ей стало жарко на солнце. И еще свет очень сильно резал глаза. Так сильно, что невозможно было их открыть. Она жива?

Она попробовала вздохнуть. Оказалось, воздух насквозь пропах морем. Слава Богу, она действительно жива!

Прошлое попыталось снова навалиться на нее и увлечь в безумный водоворот воспоминаний и бесплотных теней , но Элли не позволила. С трудом повернув голову, она наконец увидела их — так четко и ясно, как на картине. Только сейчас это был не холст, а реальность. Ее любимый сын Джонас ползал на коленках около Николаса и вместе с ним увлеченно строил из песка замок. Высоко в голубом небе висело золотое солнце. Элли на минуту даже забыла про боль. В этот момент Николас, как будто услышав ее мысли, поднял глаза. Рука его замерла. Вид у него был усталый, измученный и грустный. Куда подевались прежние самоуверенность и горделивость? Зато в глазах его Элли видела глубокую любовь и заботу, а злость и ненависть исчезли, похоже, навсегда. Волны с шумом набегали и набегали на берег, а они все смотрели друг на друга и молчали. Элли поняла, что Николас знает про нее все. И любит по-прежнему.

В сердце ее расцвело такое счастье, какого она не испытывала никогда. Наконец и Джонас, почувствовав что-то, оторвался от песка и увидел, что Элли смотрит на него. Глаза его засияли от радости.

— Мамочка! — пронзительно вскрикнул он и неуклюже побежал к ней.

Элли переполняла радость оттого, что она вновь обнимает своего сына, что они снова вместе. Но еще большую радость она испытывала от присутствия его отца.

Прижимая к себе Джонаса, она подняла глаза на Николаса. Такой же сильный и красивый, он сидел на песке, и в глазах его блестели слезы. Элли чувствовала в нем какую-то неуверенность, которой раньше не было.

— Я жил впустую, — заговорил он, и голос его дрогнул. — Гонялся за демонами, которых сам и придумал. Я причинил тебе столько боли. — Николас судорожно вздохнул. — Но я, как был, так и остался эгоистом. Я знаю, мне нужно оставить тебя в покое, как ты и просила. Чтобы ты жила с теми, кто не принес тебе горя. Но я не могу тебя оставить. По крайней мере до тех пор, пока не попрошу прощения за все свои ошибки. Прости, если можешь. — Слова эти дались ему с трудом, но он их сказал. Элли видела, как он боится, что она не поверит ему. Николас расправил плечи и глубоко вздохнул. — Теперь тебе решать. Если хочешь, я сейчас уйду.

Элли понимала, как ему больно и горько. Но она знала, что он снова научится смеяться. Жизнь начнется заново, но это будет уже другая, не похожая на прежнюю жизнь. Впереди у них прекрасное будущее. Всё получалось так, как она решила там, на верхней площадке гранитной башни. Но вот о чем она и не мечтала, так это о том, что в новой жизни с ней будет Николас. Губы Элли затрепетали в робкой улыбке, и она попыталась потянуться к нему.

Николасу большего и не требовалось. Он устремился к ней, выпустив ведерко из рук. Элли увидела, что замок достроен, и его башенки горделиво устремляются к бездонному голубому небу. С поразившим ее до глубины души благоговением Николас заключил в свои объятия двух самых дорогих людей, зарывшись лицом в волосы Элли.

— Подумать только, — мечтательно проговорила Элли, — мой рыцарь в сияющих доспехах построил на берегу моря серебряный замок…

Content

Линда Фрэнсис Ли
Изумрудный дождь

Пролог

Часть I ОБЪЯТИЕ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Часть 2 УТРАТА

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Часть III ТОМЛЕНИЕ

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Часть IV ЗАМОК У МОРЯ

Глава 37

Глава 38