Патриция Мэтьюз

Сердце язычницы

Глава 1

С самого полудня барабаны отбивали ритм, похожий на биение гигантского сердца, ритм, на который нетерпеливо откликалось все существо Лилиа.

В полумраке хижины девушка была совсем одна, ее мать и другие женщины удалились, как только приготовления к свадебному обряду были завершены. Волосы и все тело Лилиа, щедро умащенные благовониями, маслянисто блестели, наготу прикрывала лишь новая капа, сотканная матерью для предстоящей церемонии.

Благодаря всем этим хлопотам девушка чувствовала себя как никогда прекрасной и полной жизни. Она молча ждала, лишь иногда бессознательно склоняя голову то к одному плечу, то к другому, чтобы ощутить шелковистое прикосновение своих волос, тщательно расчесанных и свободно падающих до самых бедер по обнаженной золотисто-смуглой спине.

Сквозь плетеные стены хижины проникал упоительный запах жареной свинины, и Лилиа жадно вдыхала его, хотя ни в прошлом, ни в этот день ей не разрешали отведать это кушанье. И свинина, и белое мясо акулы – табу для женщин.

И все же Лилиа знала дивный вкус жаркого. Ей не раз случалось тайком попробовать мясо и рыбу, вовсе не из чувства голода, а из желания бросить вызов многочисленным табу. Большая часть их касалась только женщин, осложняя их жизнь и лишая множества удовольствий, доступных мужчинам. Нарушала табу не только Лилиа, но и ее наиболее дерзкие подруги, несмотря на то, что ослушание грозило тяжким наказанием, а порой и смертью.

Мужчины и их табу!

Мысли девушки невольно перекочевали от мужчин в целом к одному из них, Коа. Через несколько часов она станет его женой и будет счастлива. Плечи Коа так широки, что он вынесет тяжкое бремя власти, а руки достаточно сильны, чтобы побеждать в схватке с врагом и крепко обнимать ее. Эту ночь они проведут на ложе в хижине отдохновения...

При мысли об этом девушка радостно встрепенулась. Воистину боги милостивы к ней! Лилиа станет женой алии нуи, вождя и военачальника, ведь она и сама царственной крови. Ее мать – дочь вождя, да и отец был не из простых в тех местах, откуда явился на остров Мауи. Это означает, что союз с Коа угоден богам, поэтому они пошлют ей красивых, здоровых детей, и сильная линия повелителей продолжится...

Дверь открылась, легкий сквозняк всколыхнул неподвижный воздух, запах благовоний усилился. Лилиа подняла голову и улыбнулась матери, чья высокая полная фигура заполнила почти весь дверной проем. Акаки ответила широкой радостной улыбкой.

– Готова, дитя мое?

Лилиа молча кивнула.

– Вот свежие цветы.

Акаки тяжело опустилась на колени, вынула чуть подвядший белый цветок из волос дочери и заменила его другим, а точеную шею украсила гирляндой, источавшей нежный, волнующий аромат. Сделав Лилиа знак подняться, она потуже затянула на ее тонкой талии новую капа и наконец протянула что-то на раскрытой ладони. Девушка увидела искусно вырезанную из дерева женскую фигурку на тонком кожаном ремешке.

– Это Пеле, – тихо сказала Акаки. – Она принесет тебе счастье и удачу – так же, как моей матери и мне.

Девушка порывисто обняла ее и прижалась щекой к щеке в безмолвной благодарности. Когда она отстранилась, глаза ее были полны слез.

– И да буду я достойной женой и матерью, чтобы ты могла гордиться мной.

Акаки снова обняла дочь, благословляя ее, и они покинули хижину. После полумрака, в котором, по обычаю, невеста ожидала брачной церемонии, ранний южный вечер казался ослепительно ярким.

Лилиа ступила в свадебную лодку, разубранную гирляндами благоухающих цветов. Когда весла опустились в воду, и судно не спеша отошло от берега, девушка испытала великое счастье и гордость. Да и могло ли быть иначе? Ведь она уплывала к прекрасному будущему, сулившему ей любовь Коа и почетную долю супруги вождя.

В назначенном месте гребцы подняли лодку на весла и понесли. Поскольку это было тяжелое, громоздкое сооружение из целого китового остова вместе с ребрами, для его переноски понадобилось восемнадцать крепких воинов. Лилиа гордо восседала рядом с матерью, по обычаю делившей ее триумф.

В стороне от смуглых, золотокожих островитян стояли двое белых – единственных белых на всем острове.

– Это надо же такие церемонии ради какой-то туземной сучонки! – вполголоса заметил худощавый. – Что скажете, ваше преподобие?

– Что не выношу бранных выражений, мистер Радд, – отозвался Исаак Джэггар.

– Если вы так пылко выступаете в защиту этой девчонки, то почему бы вам не поучаствовать в их языческом ритуале? – язвительно осведомился Эйза Радд.

– Несмотря на низкую мораль и неверие в Господа нашего, Лилиа Монрой остается созданием Божьим. Кроме того, туземная женщина – все-таки женщина, мистер Радд, поэтому заслуживает уважения.

– Ах, ах! Куда нам тягаться в споре, ваше преподобие! – рассмеялся худощавый. – Уж вы и штучка!

Исаак Джэггар передернулся, но промолчал. Он считал Радда человеком вульгарным и к тому же безбожником, но ему приходилось мириться со столь неподходящим обществом, раз уж тот хоть отчасти сочувствовал делу обращения язычников к Богу. Более всего Джэггару претил противный кудахчущий смех Радда, которым он разражался по любому поводу.

Этих мужчин, ни в чем между собой не схожих, связывала только общая цель. Радд, невысокий и тощий, отличался поразительной подвижностью. Очень темный загар дополнял его сходство с тараканом. По типу он походил на лондонского прощелыгу. Джэггар, нескладный и угловатый, как бы состоял из крупных тяжелых костей и выпирающих сочленений. Даже его крупный нос резко выдавался вперед на угрюмом лице. Двигался он неуклюже и медлительно и через слово сыпал цитатами из Библии. Зато Радд говорил на жаргоне лондонских низов.

– Где же все-таки Лопака? – недовольно спросил он. – Без него нам и шал, не ступить. Он обещал быть...

– И я здесь, Эйза Радд, – прозвучал гортанный голос сзади.

От неожиданности белые вздрогнули и быстро обернулись. Во внезапно наступившей тьме статный, могучий туземец выглядел внушительно, почти пугающе. Американец Джэггар, увидев его, каждый раз вспоминал индейцев Великих Равнин, ибо меднокожий Лопака с его черными, как уголья, пронзительными глазами очень походил на них. В нем ощущалась дикость и скрытая жестокость изголодавшегося волка. Он не ведал сомнений, колебаний и милосердия. Иногда Джэггара смущало, что он заодно с таким человеком. Однако мысль, что пути Господни неисповедимы, успокаивала его. Если только такой союзник поможет добиться цели, значит, на то воля Божья.

Между тем Радд нетерпеливо обратился к Лопаке:

– Ну что? Все готово?

– Я готов, Эйза Радд, – ответил туземец своим глубоким рокочущим голосом, подчеркнув слово «я».

На его могучем торсе не было ничего, кроме куска ткани, называемого у мужчин мало, но даже полунагой он выглядел величественно.

– Перед самым началом брачной церемонии я подам сигнал воинственным криком. Крикну только раз, поэтому держите уши открытыми.

С этим он двинулся прочь, и вовсе не крадучись, а неторопливым шагом уверенного в своей силе человека. Скоро Лопака исчез из виду, словно растаял в сгущавшемся мраке.

– Чтоб мне пропасть! – не удержался Радд. – От этого типа у меня мурашки по коже!

– Тем больше заслуги в том, чтобы обратить его к Господу, – благочестиво возразил Джэггар.

– Что? Лопаку? Да его разве только к дьяволу обратишь!

Подоспел назначенный час.

Лилиа сделала шаг из хижины и оказалась в круге света, отбрасываемого сотней факелов. По другую сторону освещенного круга находилась еще одна хижина, точно такая же, как эта. Оттуда появился Коа. Он выглядел по-королевски в церемониальном плаще и богато украшенном головном уборе. В отблесках света украшения сверкали, как драгоценности.

Воцарилась полная тишина, даже барабаны умолкли, когда молодые люди двинулись навстречу друг другу. Медленно-медленно ступали они под свадебную песнь, которую завел высокий и чистый голос:

Небеса окутаны тьмой,

Тяжелы грозовые тучи,

Темные тучи на небосклоне.

Огненный вспыхнул столб,

И гром раскатился могучий,

Оглушительный гром небесный.

Эхом донесся он до Ку-хаили-ноэ,

До Хаи-лау-ахеа.

Озари, небесный огонь,

Женщину, что была одинока,

Словно горестный крик во тьме.

Она больше не будет одна,

Ей есть с кем делить свое ложе

В холодные зимние ночи.

Радость придет в Ку-хаили-поэ,

В Хаи-лау-ахеа.

Светлеет небо над Хакои-лани,

Домом отдохновения,

Домом для новобрачных.

Здесь ждет их тихая пристань,

Ждет их гавань блаженства,

Светлый рай на земле...

Короткий крик перебил песню. Резкий и пронзительный, леденящий кровь, он диссонансом ворвался в благоговейную тишину. То был воинственный клич, сигнал к атаке, и Лилиа узнала его, хотя на островах много лет царил мир.

Девушка замерла в нескольких дюймах от своего нареченного, едва сдержав испуганный возглас. Но она отчаянно закричала, когда из темноты позади Коа вылетело оперенное копье. Увы, Лилиа опоздала. Молодой вождь дернулся всем телом, закинул руки за спину, пытаясь вырвать копье, так глубоко вонзившееся в тело, что окровавленный наконечник вышел из груди.

Взорвавшись криками, толпа бросилась к оседавшему на землю Коа и закрыла его от Лилиа. Девушка, рыдая, попыталась пробиться к нему и на миг увидела, что Коа лежит на земле, но ее тут же схватили и оттащили назад. Ошеломленная случившимся, Лилиа не сразу осознала, как ее увлекли в тень под деревья. Когда же ей скрутили руки и перекинули через чье-то тощее плечо, сопротивляться стало поздно.

Похититель устремился прочь вместе со своей пленницей. Девушка извивалась, но ее держали точно клещами. Лилиа видела, как быстро удаляется круг света, и неожиданно ее охватило предчувствие, что она никогда больше не ступит в него.

Похититель между тем бежал рысцой, шумно, с присвистом дыша. Его тощее плечо причиняло Лилиа боль, но куда сильнее были муки душевные. Ее неотступно преследовало безмятежное, словно спящее лицо Коа. Постепенно девушка впала в тупое оцепенение.

Внезапно похититель остановился и сбросил девушку с плеча так небрежно, что она ударилась головой обо что-то твердое. Погрузившись в беспамятство, Лилиа, к своему счастью, забыла на время о душевной боли.

Очнувшись, девушка не сразу вспомнила, что с ней случилось. Возможно, она забыла бы и о том, как ударилась головой, если бы не боль в затылке. Открыв глаза, Лилиа увидела лишь кромешную тьму. Неужели она потеряла зрение?

Девушка лежала на дощатом... полу, который слегка покачивался. Как и все островитяне, с детства знакомые с морем, Лилиа хорошо знала ритмичное дыхание широкой океанской груди. Однако на сей раз, она была не в каноэ. В прошлом девушке приходилось бывать на громадных судах белых людей, поэтому она догадалась, что находится в одной из самых нижних кают, где нет окон, и куда не проникает дневной свет.

Ощупав пространство вокруг себя, девушка убедилась, что лежит на койке, не прикрытой даже тюфяком. Спустившись на чуть покачивающийся пол, она шагами измерила размеры своей тюрьмы. Каюта оказалась совсем крохотной, куда меньше хижины, которую Лилиа делила с матерью.

Мысль о матери тотчас вызвала в памяти вчерашние события, а вместе с воспоминаниями вернулась душевная боль. Лилиа бросилась на дощатую койку и закрыла голову руками, едва слышно повторяя: «Ауве, ауве!» – возглас горя и тоски у жителей Мауи.

Суждено ли ей еще раз увидеть мать? А Коа? Коа больше нет, он мертв и для мира, и для нее, предательски убит в спину!

Когда-то Лилиа услышала от своего отца-англичанина, Уильяма Монроя, такие слова: «Дорогая моя, говорят, что человеку кроткому и добродетельному воздастся сторицей. Я бы сказал, это всего лишь теория. Она может воплотиться для тебя в жизнь, но если нет, не вини за это меня».

Ироничный Уильям Монрой за словом в карман не лез и частенько говорил горькие истины, однако у него было доброе и любящее сердце. Лилиа свято верила всему, что слышала от него и от матери, не раз повторявшей: «Наш народ придуман много нелепых табу, доченька, особенно для нас, женщин. А по мне, есть два главных закона жизни: не совершать того, чего будешь стыдиться, и не причинять вреда другим».

И Лилиа жила все семнадцать лет, следуя этим неписаным законам. Ни разу она не совершила постыдного поступка и, кажется, никогда еще не причинила никому вреда. Так же жил и ее избранник, красивый и добрый Коа, и все же его убили, а ее похитили в ночь свадьбы!

Долго без слез оплакивала Лилиа свою утрату, пока в двери не заскрежетал ключ. Услышав этот звук, девушка села, обхватив колени руками.

На пороге она увидела мужчину, который, держа над головой масляный светильник, знакомым движением раскачивался на пятках. Когда Лилиа догадалась, кто это, сердце у нее упало. Свет, упавший на лицо мужчины, подтвердил ее догадку. То был Эйза Радд, тот самый белый, что дважды подходил к ней за прошедшие недели, выражал желание познакомиться поближе. Его манеры, развязные и наглые, оттолкнули девушку, поэтому каждый раз она поворачивалась к нему спиной.

Заметив ее реакцию, Радд гадко расхохотался.

– Что, принцесса, узнала? Я говорил, что легко от меня не отделаться! Когда со мной не хотят разговаривать, я добиваюсь своего, так-то вот!

– Зачем я здесь, Эйза Радд?

Тот поднял светильник еще выше, чтобы свет упал на полуобнаженное тело Лилиа.

Как и все туземные женщины, она носила только кусок ткани, завязанный на талии. Верхняя часть тела оставалась открытой. По понятиям белых, такая одежда была непристойной, но жители Океании пренебрегали мнением чужеземцев. Они не стыдились своего тела, тем более, если были хорошо сложены. И уж если кто и мог гордиться своим стройным телом, так это Лилиа. Впрочем, девушка не отличалась тщеславием, хотя и сознавала, что у нее безупречно чистая кожа, стройные длинные ноги, округлые бедра и высокая грудь. Роскошные, как у Акаки, волосы Лилиа темными волнами ниспадали ниже талии, лишь черты лица выдавали в ней полукровку.

У туземок были несколько приплюснутые носы, широкие ноздри, слишком полные, на взгляд европейца, губы и черные, как южная ночь, глаза. Все это смягчила кровь Уильяма Монроя. У Лилиа был прямой аристократический нос, полные, изысканно очерченные губы и удивительный цвет глаз. Восхищенный европеец назвал бы его медовым.

Угадывая в пристальном взгляде Радца что-то оскорбительное, но не умея определить, что именно, девушка поднялась с врожденным достоинством. Тревогу ее выдавали лишь пальцы, сжимавшие резную фигурку – подарок матери. Наконец девушка поняла, что впервые испытывает стыд под мужским взглядом.

Радд направился к ней. Его намерения не внушали сомнений.

– Чтоб мне пропасть, ты лакомый кусочек, девочка!

Страх Лилиа усилился, но она выпрямилась, расправила плечи и гордо вскинула голову.

– Посмей только коснуться меня, Эйза Радд! Клянусь Пеле, ты пожалеешь об этом!

Он замешкался, поскольку помнил, какую силу и ловкость выказывала Лилиа во время состязаний туземной молодежи. Девушек она побеждала всегда, а в заплывах обгоняла и юношей, что не так-то легко в высоких волнах прибоя.

– Я человек деловой, – сказал Радд. – Прежде всего выгода, остальное потом. Только круглый дурак портит товар, на который может сыскаться хороший покупатель.

– О чем ты говоришь? Ведь ты не работорговец! Ты не продашь меня как рабыню!

– Чтоб мне пропасть, ну и выдумала! Конечно, я не работорговец, но за тебя можно выручить много и не продавая в рабство.

– Что у тебя на уме?

Радд погрозил девушке пальцем.

– Нет, моя любопытная малышка, пусть это будет для тебя сюрпризом.

С этими словами он направился к двери.

– Прошу тебя... – Лилиа, сама того не желая, последовала за ним. – Скажи хотя бы, сколько ты намерен держать меня в этой... этой клетке!

– В клетке, говоришь?.. – злобно рассмеялся Радда. – Советую тебе поскорее привыкнуть к этой клетке, потому что ты проведешь в ней очень долгое время. Настолько долгое, что... кто его знает... возможно, ты даже не отвергнешь кое-каких знаков моего внимания. Чтоб мне пропасть, ты поймешь, что я не так уж плох!

Лилия проснулась от скрипа корабельной лебедки и оживленных мужских голосов. Легкое покачивание днища все усиливалось. Судно отходило от берега!

Девушка спустилась на пол. Короткий сон не освежил ее, а между тем врожденное чувство времени говорило, что уже наступил рассвет. Охваченная отчаянием, она с минуту барабанила в дверь, но никто не явился на стук, и Лилиа лишь расшибла кулаки о крепкие тиковые доски.

До этого момента она не позволяла себе предаваться отчаянию, но теперь скользнула на пол и заплакала.

– Моха, – наконец прошептала девушка, прощаясь со всеми, кто был ей дорог: с матерью, которую не надеялась больше увидеть, с Коа, навеки потерянным для нее, с подругами и с Мауи, ее родным островом.

Чтобы не поддаться боли, Лилиа заставила себя думать о счастливом прошлом, об отце, теперь уже мертвом, о том, каким он увидел остров, впервые ступив на него семнадцать лет назад...

Если верить словам Акаки, в 1802 году белый человек был редким гостем на островах. Должно быть, и местные жители поначалу казались странными Уильяму Монрою, выходцу из Англии. Однако он легко приспособился к новому окружению, и туземцы вскоре привыкли к нему. Когда Лилиа подросла, он сказал ей:

– Я родился не там, где следовало, и в неподходящее время. Здесь жизнь, для которой я создан. Здесь нет ни поместий, ни унылой обязанности управлять ими. Только свобода – свобода есть, пить, созерцать, любить. Поверь, дорогая, если бы я знал, что существует на свете этот рай земной, то открыл бы его для себя гораздо раньше!

О да, Уильям Монрой был создан для острова Мауи. Скоро он стал любовником Акаки, потом мужем, а затем отцом ее дочери. Поскольку Акаки была из рода вождей, ее мужу не приходилось выполнять никаких обязанностей. Он удил рыбу и охотился только для собственного удовольствия, но чаще плавал в лагуне, нежился на горячем песке, потягивал легкий алкогольный напиток околеу, занимался любовью с женой.

Почти все жители деревни любили этого обаятельного человека, не говоря уж об Акаки. Супруги не сходились лишь в одном. Уильям Монрой желал, чтобы дочь получила хотя бы основы образования белых людей и научилась их языку. Акаки не считала это необходимым, но он возражал, повторяя снова и снова:

– Единственное, что я могу сделать для Лилиа, – это научить ее всему, что знаю сам, а знаю я немало. Даже слишком много, при том, что образование никогда не занимало меня.

– Зачем нашей дочери знания белых?

– Мой тропический цветок, они необходимы ей, ибо недалеко то время, когда белые придут и сюда. Как чума, они заразят своим присутствием ваши чудесные острова. Когда это случится, знание их языка принесет пользу Лилиа. Предоставляю тебе, Акаки, учить нашу дочь тому, что позволит ей стать кому-то хорошей женой, но позволь и мне внести свою лепту. Поверь, если в жилах течет кровь двух разных народов, .полезно иметь понятие о каждой из культур.

Наконец, Акаки уступила, как уступала всегда, поддаваясь неотразимому обаянию мужа. Поэтому с десяти лет Лилиа, наделенная живым умом, проводила два часа в день с отцом, быстро схватывая и усваивая знания. Вскоре она овладела английским, получила представления о географии и истории. Уильям располагал лишь парой потрепанных книг: географией с отличными картами и историей становления английского государства с иллюстрациями. Но основным источником знаний были для Лилиа рассказы отца.

Уильям Монрой не касался только одной темы – прошлого. Не откликаясь на просьбы, он никогда не говорил о жизни в Англии. Со временем девочка поняла, что и мать знает об этом не больше, чем она. Повзрослев, Лилиа пришла к выводу, что отец скрывает какую-то тайну. Как-то раз она услышала обрывок разговора матери с заезжим ученым. В нем прозвучало слово «изгнанник». Именно так назвал отца Лилиа белый человек. Не зная смысла этого слова, Акаки попросила объяснений. Ее собеседник, английский антрополог, исследователь истории, обычаев и быта туземцев, сказал:

– Дорогая моя, как правило, это сын богатого, знатного и влиятельного человека, впавший в немилость и высланный из страны. Нет, не законом, а собственным отцом, не желающим более терпеть его присутствие. Молодой человек отправляется, например, в Индию или на острова, где получает по почте ежегодное содержание от своего родителя при условии, что никогда больше не ступит на родную землю. Возможно, так случилось и с вашим супругом.

Сначала Лилиа с горечью решила, что отец совершил какой-то низкий, бесчестный поступок, однако потом изменила мнение. Белые тоже имели свои табу, хотя и непонятные для островитян. Возможно, отец нарушил одно из них. Позже она усомнилась и в этом, поскольку Уильям Монрой никогда не получал с родины не только денег, но и писем.

Впрочем, будь он и в самом деле изгнан из Англии, это не умалило бы любовь к нему Лилиа. Она обожала отца и тянулась к новым знаниям, хотя это отчасти отдаляло ее от других девочек-островитянок, изучавших лишь то, что могло пригодиться в будущей семейной жизни. Однако они, добродушные и терпимые, не ставили Лилиа в вину избыток знаний, что удивляло и радовало Уильяма Монроя.

– Поистине это странно, – однажды заметил он. – Мило, но странно. В любой так называемой цивилизованной стране, если юная леди выделяется из своего окружения знаниями или умом, на нее смотрят косо, а то и вовсе избегают общения с ней.

Как только урок заканчивался, девочку предоставляли самой себе. Ее подругам приходилось выполнять разного рода обязанности, например, помогать в приготовлении пищи. В жилах Лилиа текла царская кровь, и поэтому она располагала своим временем, вволю купалась, загорала, гуляла, надеясь однажды встретить того, кто станет ей сначала любовником, а потом мужем.

Коа был племянником Акаки. К тому моменту, когда Лилиа познакомилась с ним, большинство ее подруг уже обзавелись возлюбленными, как то предписывал обычай. Лилиа, пылкая и страстная, почему-то медлила, хотя у нее не было недостатка в поклонниках. Только в шестнадцать лет она встретила свою судьбу.

В тот день Коа впервые приплыл из своей родной деревни Лааина, и девушка поблагодарила судьбу за то, что не поспешила с выбором. Очень высокий, Коа был так хорошо физически развит, что брюшные мышцы, казалось, выпирали из тонкой мало, а широкая грудь и плечи казались могучими. Глаза его, бездонные и темные, напоминали глубь Семи Священных Озер. Держался он с достоинством будущего вождя.

Струи водопада перенесли девушку из одного озера в другое, когда она заметила стройного и высокого Коа. Скрестив руки на груди, он стоял на выступе скалистого берега. Одно мгновение – и кровь Лилиа вспыхнула огнем.

Откинув мокрые пряди волос, девушка поплыла туда, где стоял красивый незнакомец. Он, казалось, ждал ее.

– Мое имя Коа.

– Я слыхала о тебе, куа ana, старший брат. Ведь ты племянник моей матери Акаки. Я – Лилиа.

– Я тоже много слышал о тебе, Лилиа.

Коа засмеялся весело и искренне, сверкнув ровными зубами, сияющими белизной на фоне смуглой кожи, и прыгнул в озеро. Вынырнул он поблизости от девушки.

Они плавали, ныряли и дурачились в воде, стараясь произвести впечатление друг на друга. И это удалось. В этот первый день они прониклись уважением друг к другу за то, что чувствовали себя в воде как рыбы.

Это был первый счастливый и безмятежный день для Лилиа за целый год, поскольку она очень тосковала по отцу (Уильям Монрой пал жертвой тропической лихорадки). Забыв обо всем на свете, Лилиа с готовностью пошла с Коа под сень деревьев.

Они опустились на мягкую траву на полянке между кокосовыми пальмами и хлебными деревьями. Тень от громадных листьев папоротника бросала на лицо Коа узор, подобный кружеву. Ветер доносил аромат цветов гибискуса, в ветвях ворковали птицы.

Сначала, как и в озере, молодые люди обменивались шутками, поддразнивали друг друга и дурачились, но потом юноша развязал узел, скреплявший капа Лилиа, и смех девушки умолк. Смуглые пальцы прикасались к ее груди, животу, бедрам, и постепенно пламя, дремавшее в крови девушки, разгорелось как пожар.

Не раз подруги беззлобно дразнили ее, называя запоздалой девственницей, но теперь она была счастлива, что не подарила свою невинность другому. Никому не отдалась бы Лилиа так охотно, так полно, с таким счастьем, как Коа.

Неопытная в искусстве любви, Лилиа, как и всякая островитянка, инстинктивно угадывала основы этого искусства. К тому же жители деревни Хана не знали стыдливости в обсуждении таких вопросов. На этот счет не существовало никакого табу. Близость считалась высшей формой любви, а значит, самым естественным. Сколько Лилиа себя помнила, она знала тайны интимного общения мужчины и женщины. Ей недоставало только личного опыта.

В объятиях Коа она усвоила то немногое, что было еще скрыто от нее, впервые испытала блаженство физической любви. И без слов стало ясно, что, достигнув совершеннолетия, Коа женится на ней. Их родство, притом довольно близкое, не портило дела. Внутрисемейные браки укрепляли род повелителей, особенно когда речь шла о первом браке. Нередко отец женился на дочери, дядя – на племяннице, брат – на сестре, чтобы сохранить чистоту генеалогической линии. Так возникала коллективная мана, могучая духовная мощь вождей, считавшихся прямыми потомками богов, некогда сошедших с небес. Для простого островитянина, ка-нака-вале, брак с алии– человеком царской крови – был табу. Более того, его могли предать смерти за одно то, что он наступил на тень алии. Считалось также, что нельзя идти след в след или даже в отдалении за человеком царской крови, чтобы тем самым не уменьшить его мана и не навлечь несчастье на всю деревню.

Поскольку Лилиа и Коа оба принадлежали к роду вождей, их брак приветствовался и был почти предрешен, хотя, конечно, никто не стал бы неволить девушку, если бы она выбрала другого алии. Дети от такого брака должны были унаследовать власть, а совместная мана отца и матери давала им исключительную мощь духа.

Будь все иначе, то есть если бы Акаки родила сына, а родители Коа – дочь, ситуация в корне изменилась бы. По обычаям племени девушка тогда могла бы рассчитывать лишь на участь хайа-вахине– наложницы, но не жены. Теперь же Лилиа ожидала почетная и пышная брачная церемония. Узнав о любви дочери и племянника, Акаки захлопала в ладоши от радости.

– Чудесно, доченька! Сам Киа улыбнется, глядя с небес на детей своих. Из Коа выйдет сильный алии нуи, а ваш брак даст ему возможность постепенно стать повелителем всего Мауи! В честь такого могущественного вождя потомки ваших потомков будут слагать песни!

А потом случилось так, что Аакму, отец Коа и тогдашний алии нуи Лааины, попал в шторм в открытом океане и погиб. Человек он был сильный и выносливый, но, как видно, боги решили оборвать нить его жизни. Вождем стал Коа, нареченный Лилиа.

Вскоре после этого была назначена брачная церемония. Островитяне с нетерпением ожидали большого празднества, которым ей предстояло завершиться. Ходили слухи, будто сам Камехамеха почтит церемонию своим присутствием, но Лилиа не верила им, так как знала от матери, что престарелый король серьезно болен и вряд ли может пуститься в далекое путешествие.

– Доченька, тебе незачем беспокоиться о церемонии, – сказала Акаки. – За этим присмотрю я, а вы с Коа пока наслаждайтесь жизнью.

Так молодые люди и поступили. Чистая, светлая радость их любви была омрачена лишь однажды, за неделю до церемонии. Позже, вспоминая этот инцидент, Лилиа находила его как смешным, так и печальным. Пылкость юности заставляла их с Коа часто уединяться, чтобы снова и снова вкушать наслаждение в объятиях друг друга. В тот вечер они нашли маленький пляж, где и предались любви. Полная луна светила так ярко, что белый песок походил на снег, изредка покрывавший вершину горы Халеакала.

Юноша и девушка, поглощенные страстью, не расслышали приближающихся шагов, пока над ними не прозвучал голос чужеземца:

– Что за бесстыдство! Что за непристойное, гнусное поведение! Что за мерзость! И кто же это? Лилиа, будущая жена вождя! Какой пример подаешь ты своему народу!

Преподобный Исаак Джэггар, миссионер, уже полгода жил в Хана, безуспешно пытаясь обратить островитян в истинную веру. Над ним смеялись за глаза и в лицо, но Лилиа, дитя обеих культур, жалела его. Мрачный и угрюмый, он, казалось, не имел представления о радостях жизни, был слеп и глух к красоте мира. После отца Исаак Джэггар был вторым белым, которого Лилиа видела за семнадцать лет своей жизни. Эти двое отличались друг от друга больше, чем небо и земля, чем день и ночь.

Ничуть не стыдясь своей наготы, Лилиа и Коа поднялись.

– Разве ты не знаешь, Исаак Джэггар, что через неделю мы станем мужем и женой? – спросила Лилиа с достоинством.

Священник отвел взгляд от ее обнаженного тела.

– Это не значит, что вам позволено совокупляться во грехе! К тому же языческая церемония не сделает вас супругами в глазах Господа нашего. Только христианский брак наделит мужчину и женщину правом возлечь на ложе. Как духовное лицо, я готов освятить ваш союз... Это подаст добрый пример другим, и тогда...

– Нет, – спокойно, но твердо перебила его девушка. – Нашему народу ни к чему обряды и верования белых, и потому мы с Коа соединим свои жизни точно так же, как это сделали когда-то наши родители, как поступали наши предки от начала времен.

– Это всего лишь языческие суеверия, с ними надо покончить, – не унимался миссионер. – Потому-то я и здесь.

– Я не приму твою веру, Исаак Джэггар, – отрезала Лилиа.

– И я, – поддержал ее Коа. – Народ будет слушать своего вождя, а не белого чужестранца. Ни я, ни Лилиа не предадим веры своих предков.

– Слышишь, преподобный Джэггар? Почему бы тебе не покинуть остров? Мы не звали тебя сюда и не рады тебе. Островитяне смеются у тебя за спиной. С тех пор как ты уговорил Моану носить одежду белых, она выглядит нелепо, и ее избегают. Да и над тобой насмехаются за это.

Костлявое носатое лицо миссионера побагровело, глаза засверкали.

– Насмехаясь надо мной, вы смеетесь над Господом нашим, создателем всего сущего! Я исполняю Его волю, Он говорит моими устами!

– Мы не смеемся над божеством, в которого ты веришь, – возразила Лилиа. – Только над тобой, преподобный. Если насмешки тебе не по вкусу, уходи туда, откуда пришел, и оставь нас в покое. – Она потянула юношу за руку. – Пойдем, Коа. Этот человек не ведает радости, не умеет смеяться и любить. Пойдем, пока он не заразил нас своим унынием.

Юноша и девушка пошли прочь.

– Есть только одна радость на бренной земле – быть христианином! Эта радость освящена Богом и угодна ему, а все остальное тлен и суета! Плотские утехи низвергнут вас в преисподнюю, несчастные! Вернитесь, я обещаю вам истинное и непреходящее блаженство, найти которое можно лишь в царстве Божьем! Покайтесь, пока не поздно!

Лилиа и Коа удалились, даже не обернувшись.

Глава 2

Провожая взглядом Эйзу Радда, уносившего Лилиа, преподобный Джэггар припомнил ночь, когда застал девушку в объятиях Коа под деревьями у самой кромки белого пляжа.

С тех пор прошло много дней, но миссионер словно воочию видел счастливые лица любовников, слышал их тихий смех. Для Исаака Джэггара то было грязное, бесстыдное, но и омерзительно притягательное зрелище. Воспоминание о нем терзало его, а последующее унижение усугубляло муки. Вместо того чтобы устыдиться, Лилиа бросила ему вызов.

Когда копье Лопаки пронзило Коа, миссионер утвердился в мысли, что все к лучшему, и теперь, когда дурное влияние устранено, жители острова станут куда покладистее. Пройдет не так уж много времени, и новая паства вольется в лоно истинной церкви. К тому же Радд поклялся не причинять вреда Лилиа, сказал, что и волос не упадет с ее головы. Правда, Радд безбожник... Можно ли верить его клятвам?

Стоя над телом молодого вождя, глядя на лужу крови и торчащее копье, Джэггар оправдывал преступление тем, что, хотя церковь и проповедует кротость и милосердие, история христианства полна насилия. Что делать, если язычники не желают принимать христианство по доброй воле? Потворствуя насилию, Джэггар взял на душу грех, но грех этот простится ему ради высокой цели. Кровавые крестовые походы... но разве не получил отпущения грехов каждый, кто в них участвовал? То, что происходит, в своем роде крестовый поход, цель которого – остановить и покарать распутников. Чтобы принять истинную веру, в первую очередь нужно отказаться от радостей плоти. Плоть – лишь камень на шее, все беды идут от плотских потребностей.

Кому, как не Исааку Джэггару, не знать этого! Дух его крепок, но плоть слаба, слаба безмерно. Снова и снова она ввергала его в пучину греха. И все же, как бы часто ни нарушал Джэггар священный обет, он не сдавался и каждый раз заново боролся с грешной своей плотью.

Впервые он пал еще в Новой Англии. Там Джэггар довольно долго был безупречным служителем Божьим, имел обширный приход и знать не знал греха. Но вот умерла его жена Рут, и вскоре плоть возобладала над духом. Одна из прихожанок Джэггара, аппетитная вдовушка, как-то дала ему понять, что она к его услугам, и священник не устоял перед искушением. После каждой тайной встречи он подолгу простаивал на коленях перед распятием, жестоко бичуя себя, но плоть его не смирилась. Джэггар постоянно вставал на путь греха, прекрасно сознавая, что рано или поздно его делишки выплывут наружу. Так и случилось. Лишенный сана, изгнанный из прихода, Джэггар не знал, что делать с собой.

Тогда много говорили о святой миссии обращения язычников. Рьяные служители церкви ждали массового похода миссионеров на Сандвичевы острова[1]. Миссионерство показалось Джэггару спасительной путеводной нитью. Так он искупит свой грех, вернет приход, пылкими речами обратив в истинную веру толпы островитян. Поскольку санкции ему было не видать, Джэггар по собственной инициативе отправился на острова, мысленно называя себя предтечей будущего войска Христова. Ступив на белый песок острова Мауи, он дал клятву никогда больше не уступать низменным инстинктам.

Но он нарушил клятву уже через две недели. Видит Бог, намерения Джэггара были чисты! Виновата была порочная островитянка, молодая Моана, золотокожая языческая богиня.

На родине миссионер много слышал о распутных нравах островитян, а по прибытии был до глубины души шокирован видом нагих девушек, которые плескались в волнах прибоя в обществе юношей, не считая это постыдным. Но позже Джэггар понял, что у жителей Мауи есть свой кодекс поведения, в том числе интимного, и им позволено далеко не все, как он полагал вначале. Однако этого кодекса придерживались не все, включая Моану.

За первые две недели миссия Джэггара в Хана не увенчалась успехом. Его усилия встречались здесь без враждебности, но с полным равнодушием. Однако это не смутило пастыря.

Мало-помалу Джэггар решил, что темные силы сговорились испытать его, постоянно посылая искушения. Уже целый год он не прикасался к женщине, хотя и был в самом расцвете сил. В свои тридцать семь Джэггар сохранил здоровье, ел мало, совсем не пил и, казалось бы, мог успешно бороться с любым искушением. Однако в мягком климате Мауи желания обретали особую интенсивность. Все распаляло их: и аромат экзотических цветов, и вид небольших крепких грудей островитянок, их золотистых ляжек, то и дело мелькавших в разрезе капа. Как ни молился Джэггар, как ни умерщвлял плоть, она лишь пуще вожделела запретного плода.

Неудовлетворенная похоть превратила в ад его ночи. Потеряв сон, он бродил по белым пляжам, озаренным луной, пока не валился с ног от изнеможения. В такую-то ночь и подстерегла Джэггара дьяволица по имени Моана.

Это случилось недалеко от деревни. Из-за деревьев появилась женская фигура и заступила Джэггару дорогу. Как и все женщины, Моана носила лишь тонкую капа, и в свете луны миссионер хорошо видел ее округлые, красивые груди. Они почти касались его – так близко она подошла!

Ему показалось, что темные глаза девушки светятся в полумраке, когда она обратилась к нему на местном наречии. Джэггару легко давались языки, и он, уже освоившись в Хана, понимал островитян. Девушка сказала, что зовут ее Моана, что он первый белый мужчина, которого она встретила, и что она почтет за честь познать физическую радость со служителем белого бога.

– Оставь меня, прочь, искусительница! – в отчаянии вскричал Джэггар, теряя голову, так как желание клыками вгрызлось в его плоть. – Я дал обет не знать плотских утех и не нарушу его за все блага мира!

Моана только улыбнулась. Взяв его безвольную руку, она положила ее на свою теплую упругую грудь. Слова застряли у миссионера в горле. Он последовал за девушкой к ближайшей рощице, в густую тень, подальше от лунного света, но не от глаз Божьих! Под деревьями Моана развязала узел капа. Легкая ткань скользнула на траву. Глаза миссионера так и впились в темный треугольник волос в развилке ее бедер, все мысли о воздержании вылетели у него из головы.

Издав страдальческий стон, Джэггар сорвал с себя одежду. Голый, до предела возбужденный, он бросился к Моане. Та увлекла миссионера на траву и змеей обвилась вокруг него, приняв его измученную вожделением плоть.

Ощутив себя внутри жаркого, словно пульсирующего лона, миссионер забыл обо всем. Моана, воплощение плотского греха, отвечала толчком на каждый толчок, изгибалась дугой, отдавалась и брала, полностью превратив Джэггара в инструмент наслаждения. Лишь после финального спазма он отчасти избавился от наваждения, но тут обнаружил, что остался один. Дьяволица исчезла, оставив его опустошенным физически и морально.

Миссионер, дрожа, поднялся на колени и воздел сцепленные руки к небесам в беспросветном отчаянии.

– О Боже всемогущий! Отец небесный! Прости мне этот грех, ибо я противился ему, сколько мог! Я порочен, грешен до мозга костей, но встану на путь искупления! Я не согрешу больше, на коленях в этом клянусь! Отныне благочестие станет моим единственным уделом. Чтобы загладить грех, я удвою усилия на благо Твое!

Увы, впоследствии он грешил снова и снова! Стоило только Моане попасться ему на глаза, Джэггар уступал соблазну и совокуплялся с ней. Он честно пытался противостоять греху: коленопреклоненно молился часами, произносил пылкие речи перед теми немногими, кто соглашался его слушать, постился так долго, что изнурил себя даже больше, чем желал, превратившись в ходячий скелет. Однажды, полубезумный от голода и отчаяния, Джэггар вспомнил библейское изречение «Если правый глаз твой искушает тебя, вырви его» и чуть было не последовал ему. К счастью, он впал в голодное беспамятство раньше, чем искалечил себя.

Но все было тщетно – проклятая Моана имела над ним больше власти, чем молитвы. По иронии судьбы, как раз в тот момент Джэггар получил заказанную в Новой Англии партию платьев, известных как «матушка Хаггард». Эти длинные серые бесформенные одеяния, наглухо закрытые у шеи и на запястьях, полностью скрывали фигуру. Такой наряд церковь находила единственно возможным для обуздания природного распутства островитян. Джэггару удалось убедить Моану надеть такое платье. Девушка, сочтя это эротической прихотью миссионера, согласилась. Он же надеялся, что ее примеру последуют другие.

Но и эта надежда не оправдалась. Пришлось сложить платья в сундук, где их вскоре покрыла плесень...

Громкие крики вернули миссионера к действительности. Это Лопака со своим отрядом выскочил из кустов и ворвался в толпу, окружившую тело Коа. Идея принадлежала меднокожему туземцу. Он считал, что смерть молодого вождя смутит и деморализует его подданных, сделав их легкой добычей. Лопака рассчитывал занять место Коа.

Однако вскоре Джэггар, внимательно наблюдавший за схваткой, понял, что затея не принесла ожидаемого результата. В своем самомнении Лопака не учел всеобщей любви к Коа. Подлое убийство привело воинов Хана в ярость. Горя жаждой мести, они теснили горстку приспешников Лопаки, и не вызывало сомнений, что вскоре те обратятся в бегство. Джэггар хорошо видел могучего Лопаку. Он дрался отчаянно, но исход сражения был предрешен.

Миссионер не на шутку испугался. Ближайшее будущее не сулило ему ничего доброго: разделавшись с отрядом Лопаки, островитяне вполне могли обратить неутоленный гнев против единственного оставшегося на виду чужака – Исаака Джэггара. Ведь они знали о его встречах с Лопакой.

Решив, что лучше временно отступить, чем потерять все, в том числе жизнь, миссионер в спешке покинул место событий и укрылся в роще. Он знал, что туземцы не злопамятны и великодушны. Во время сражения все видели Джэггара, значит, никто не свяжет его с похищением девушки. Через пару дней на острове снова воцарятся мир и покой. Лилиа и Коа уже не окажут ни на кого дурного влияния, и вот тогда пробьет его час.

Лопака поразился, заметив, что в битве наступил перелом и удача отвернулась от него. Он попросту не учел такой возможности, ибо считал, что жителей Хана охватит паника и смущение после гибели вождя. И на то была причина. Когда Камехамеха стал королем Сандвичевых островов, народ понемногу утратил прежнюю воинственность – размяк, как говаривал Лопака. Пример подавал сам повелитель, слишком добрый и мягкий. От былой славы и доблести не осталось и следа.

Так думал Лопака, пока не убедился в обратном. Он и небольшой отряд его приверженцев были атакованы с яростью. Мало-помалу их оттесняли к пляжу.

Неистовый гнев захлестнул Лопаку. Как? Уничтожить Коа, захватившего власть, по праву принадлежавшую ему, и не добиться победы в каком-то жалком сражении, когда до цели рукой подать?! Лопака скрежетал зубами, крушил всех, кто попадал под руку, устилал землю телами, но интуитивно догадывался, что все бесполезно. Затуманенные яростью глаза прозрели, и Лопака увидел, что его отряд полностью перебит и он сражается в одиночку. Окончательно опомнившись, Лопака понял, что вскоре разделит участь других. Зная, что есть только один выход, Лопака решил прибегнуть к нему.

Внезапно отшвырнув боевой топорик, он бросился прочь. Началась погоня, но Лопака имел очень важное преимущество перед преследователями. Ненавидя мир, долгие годы царивший на островах, он самозабвенно тренировался на всякий случай. Лопака плавал и бегал часами, поэтому теперь мог бежать хоть всю ночь напролет без остановки. Другие островитяне – ничем подобным не занимались, предпочитая спортивные соревнования и игры.

Место, куда Лопака держал путь, находилось на противоположном берегу острова и было обнесено высокими стенами. Пуюонуа, город-убежище, по преданию, основали боги, спустившись с небес на землю в незапамятные времена. В Пуюонуа брал начало род повелителей острова, вождей. Как прямые потомки богов, они имели право устанавливать законы, различные табу и править. Если табу нарушалось, виновник мог избегнуть наказания, лишь укрывшись за стенами Пуюонуа. Никто не смел коснуться его на земле, некогда освященной присутствием богов. Побежденный воин, достигнув города, также находил там убежище.

Однако все было не так-то просто. Тот, кто нарушил табу, вызывал неудовольствие богов. В отместку за провинность они могли наслать на остров цунами, ураган или извержение – вулкана. Проступок одного подвергал опасности весь народ. Убив виновника, люди отводили возможный гнев богов, а потому любой ценой старались помешать провинившемуся достигнуть города и обрести в стенах Пуюонуа неприкосновенность.

Впрочем, беглеца ожидали трудности и помимо преследования. Чтобы сделать священную землю еще более недоступной, вокруг города испокон веков селились кахуна– жрецы, умевшие общаться с богами, истолковывать подаваемые ими знаки, а значит, обладавшие великой мана. Пределы их обитания также были табу для простого островитянина. Стены города защищались с суши, так что попасть в него представлялось возможным только со стороны моря. Благодаря таким мерам лишь немногим ослушникам удавалось спасти свою жизнь, проникнув в Пуюонуа.

Погоня мало беспокоила Лопаку, он был уверен, что без труда оставит преследователей позади. Так и вышло. Не прошло и часа, как Лопака опередил их настолько, что уже не слышал сзади голосов. Однако опасность еще не миновала. В теплой южной ночи раздавался рокот барабанов, извещавший о приближении провинившегося. Язык барабанов, такой же выразительный, как человеческая речь, говорил о том, что на острове предательски убит вождь, а виновник бежит к городу, надеясь спасти свою жизнь. «Остановить его! Не дать укрыться в священных стенах! Пусть несет заслуженное наказание за свой проступок!» – гремели барабаны.

Лопака оскалил зубы в волчьей усмешке. Он хорошо понимал язык барабанов, но и не подумал ускорить бег. Впереди его ждал долгий путь, и успех зависел от того, сохранит ли он размеренный шаг.

Лопака понимал, что все обернулось бы хуже, не окажись почти все жители острова в эту ночь на брачной церемонии вождя. Лишь кахуна и стражи стен оставались на своих местах. Это означало, что на пути к городу он не встретит ни одной живой души, и да пребудут с ним боги!

Боги! Усмешка Лопаки стала шире и насмешливее. Он не верил ни в богов островитян, ни в белого бога Исаака Джэггара. Лопака ничего не желал так сильно, как посеять семена раздора в среде островитян. Ради этого он и привлек Джэггара на свою сторону, пообещав ему помощь в обращении островитян в христианство, но заручившись при этом его поддержкой в борьбе за власть. Лопака и не думал сдержать слово. Напротив, собирался выдворить обоих белых с острова, как только воцарится, и запретить им являться впредь.

Так же мало верил Лопака и в богов своего народа. Вера простительна для ребенка, но не для зрелого воина. Раз островитяне верят в богов, значит, их разум не выше, чем у детей.

Таким народом легко управлять. Сильный вождь без труда подчинит такой народ своей воле. Лопака и есть этот сильный вождь, бесстрашный военачальник. С ним изнеженные островитяне снова станут настоящими воинами. Захват власти Лопака рассматривал как первый шаг в осуществлении своих планов. Сплотив и физически закалив своих воинов, он триумфально прошествует по всем островам, свергнет старого Камехамеху и станет королем, каких еще не видел мир.

Но тут в приятный ход мыслей Лопаки вторглись воспоминания о недавнем бое и непредвиденном поражении, и улыбка его померкла. Только теперь он понял, что слишком поспешил и к тому же недооценил сторонников Коа. Безрассудно пожертвовав отрядом, Лопака остался один. Теперь придется все начинать сначала: вербовать сторонников, муштровать их – а ведь это заняло у него без малого два года! Все сначала, подумать только!

Настроение Лопаки безнадежно испортилось. Когда наступил рассвет, перед ним открылась мрачная, но прекрасная картина: побережье, усеянное обломками черных скал, некогда сожженных потоками лавы. Волны прибоя с ревом обрушивались на них, вскипая пеной, но снова и снова острые камни скалились из-под воды, словно зубы подводного чудовища. Чуть в стороне вздымались крутые утесы, прорезанные узкими трещинами сырых ущелий. Водопад низвергался со скалы, чтобы внизу, разделившись на отдельные потоки, пробраться сквозь прибрежные джунгли к морю.

Когда впереди показались стены Пуюонуа, Лопака замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Долгий беспрерывный бег утомил его, широкая грудь вздымалась, легкие резало.

Только теперь воин понял, почему за все время пути не встретил никого, даже кахуна. Все, кто был поблизости от города, собрались у его стен, чтобы не дать Лопаке проникнуть внутрь. Каждый держал в руках оружие. У Лопаки не оставалось и шанса в неравной борьбе.

Лопака усмехнулся, ничуть не испуганный. Вчера он недооценил сторонников Коа, зато сегодня они недооценили его, поскольку не приняли никаких мер, чтобы преградить ему путь к морю. Они считали, что никому не достигнуть убежища с моря. Ревущий прибой подхватывал смельчака, играл им, как щепкой, и наконец швырял на острые зубцы скал, где он и находил свою гибель. Это была почти неприступная линия обороны, созданная самой природой.

Лопака быстро приблизился к кромке скалистого берега, едва взглянув на бурные воды внизу. Повернувшись к тем, кто преграждал путь в город, он поднял сцепленные руки и криком бросил им вызов, заглушённый резом прибоя. Мгновением позже Лопака красивой дугой исчез в волнах.

Вода здесь была ледяной из-за впадавшего в море потока с гор. Разгоряченный Лопака ушел глубоко под воду и с трудом вынырнул: течение увлекало его все глубже. На поверхности за дело взялся прибой, так и норовивший бросить дерзкого пловца на рифы. Долгое время Лопаке казалось, что он кружит на месте и у него едва хватает сил на борьбу с волнами. Однако мало-помалу он миновал область прибоя и оказался в сравнительно спокойных и более теплых водах. К тому времени Лопака так устал от борьбы со стихией, что лег на спину, надеясь отдохнуть.

Наконец воин снова двинулся вдоль береговой линии. И вот перед ним возник Пуюонуа, город-убежище. Со стороны моря строители не защитили его стенами, положившись на постоянный прибой и зловещие черные скалы у берега.

Лопака позволил волне подхватить его и высоко поднять на своем гребне, набрал в легкие воздуха и нырнул. Подводное течение тотчас увлекло и понесло его, бросая из стороны в сторону. Сопротивляться ему было невозможно, оставалось лишь держать глаза открытыми и по возможности уворачиваться от рифов, так как дно здесь сплошь состояло из них. Оплошность грозила неминуемой гибелью. Когда течение хоть отчасти ослабевало, воин помогал себе руками и ногами, с трудом пробираясь в лабиринте скал.

Внезапно все кончилось. Его выбросило на каменистый, но довольно ровный берег. Несколько минут Лопака не двигался и, как рыба, хватал ртом воздух. Ему пришлось изо всех сил держаться за выступ скалы, чтобы волны, раз за разом ударяющие в берег, не увлекли его за собой назад в море. Оправившись и встав, Лопака устремился к городу неровным шагом смертельно усталого человека.

По пути он осознал, что растянул связки в одной из лодыжек. Теперь Лопака оказался лицом к лицу с теми, кто жил в святилище, и все они смотрели на него. Предстояло одолеть последний этап на пути к спасению.

Стараясь не прихрамывать, Лопака направился к собравшимся широким уверенным шагом, как подобает будущему вождю. Толпа расступилась перед ним. Не удостоив ее взглядом, воин прошел прямо к хижине верховного кахуна, выстроенной на каменной платформе.

Жрец – высокий худой старик с белыми прядями редких волос – появился на пороге и бесстрастно ждал, пока приблизится незваный гость. Длинные тонкие руки он скрестил на груди.

– Мое имя – Лопака. – Воин остановился перед ним.

– Мне было известно о твоем возможном приходе, – холодно ответствовал жрец.

– Я ищу здесь убежища.

– Это твое право. Закон гласит, что жизнь любого, кому удалось проникнуть в Пуюонуа, неприкосновенна. Так тому и быть. Желаешь ли ты пройти очищение?

– Да.

– Это также твое право.

Повинуясь жесту старого жреца, Лопака опустился на колени и низко склонил голову. Кахуна начал долгую церемонию очищения от вины за совершенный проступок, но воин не слышал ни слова из древних заклинаний, смысл которых давно утратили непосвященные. Лопака знал, что этот последний этап окончательно изнурит его, так как продолжится чуть ли не сутки. После этого человек, нарушивший табу, считался заново рожденным и должен был уйти. Побежденный воин, однако, имел привилегии. Ему дозволялось оставаться в городе до тех пор, пока не заживут его раны и он не будет в силах покинуть священную землю.

Эта мысль заставила Лопаку мысленно усмехнуться. Он решил задержаться здесь, пока ярость сторонников Коа не утихнет. Воин понимал, что это случится скоро, потому что островитяне – народ добродушный. К тому же им будет попросту не до мести, так как они будут заняты избранием нового вождя. Он же завербует тем временем новый отряд, хорошенько вымуштрует его, а через год-другой нападет на того, кто займет место Коа.

Лопака многому научился в этот раз и уже не позволит себе недооценить противника, да и противник будет иной. Со смертью Коа и исчезновением Лилиа правящая династия острова неминуемо придет в смущение и растерянность. Нового вождя изберут из стариков или подростков, что сыграет Лопаке на руку.

Его время еще настанет.

Поначалу Акаки не поверила своим глазам, когда копье пронзило Коа и молодой вождь начал оседать на землю. Это зрелище вызвало в ее памяти иные времена – те, когда военные столкновения происходили на Мауи часто. Проталкиваясь к поверженному Коа, Акаки искала глазами дочь.

Увидев, что юноша мертв, Акаки пришла в ярость. Она забыла обо всем, кроме мести. Когда из зарослей, окружавших территорию для брачных церемоний, появился отряд с Лопакой во главе, она издала вопль ненависти и гнева и бросилась навстречу, словно надеясь предотвратить нападение. Заметив это, воины Коа опомнились, заслонили собой Акаки, и вскоре завязалось настоящее сражение. Оттесненная назад, она все же видела происходящее благодаря своему высокому росту. Если бы могла, Акаки вступила бы в бой, потому что сразу поняла, чья рука метнула копье в Коа. Лопака, недовольный своей судьбой, давно мечтал завладеть плащом вождя Хана.

– Сражайтесь, воины! – закричала Акаки, и ее сильный голос перекрыл шум сражения. – Не дайте уйти живым убийце Коа, подлому предателю Лопаке! Он спит и видит себя вождем Хана, но что ждет подданных такого вождя? Лопака зальет остров кровью, ненависть и зло воцарятся здесь вместо добра и мира! Женщины! Не стойте в стороне, берите палки и камни – все, что подвернется! Пусть Лопака знает, что мы не хотим такого вождя! Лучше смерть, чем его власть!

Ее неистовая ярость нашла отклик в сердцах островитян. В приспешников Лопаки полетели камни. Акаки, как тигрица, набросилась на зазевавшегося воина Лопаки, царапая и пиная его. Когда отряд, изрядно поредевший, начал отступать, женщина велела барабанщикам двигаться следом за ним, выбивая непрерывное послание жрецам на случай, если кто-то из побежденных решит искать убежище в Пую-онуа. Более всего она не желала, чтобы туда добрался сам Лопака. Он не из тех, кто честно погибнет в бою, его змеиное сердце не упустит шанса на спасение, а церемония очищения навсегда снимет с него все обвинения. Покинув город живым и невредимым, он неминуемо вернется и снова начнет мутить воду.

Когда сражение закончилось и барабанщики последовали за единственным оставшимся в живых к городу-убежищу, Акаки почувствовала смертельную усталость после страшного напряжения – ведь она была уже не первой молодости. В полном изнеможении лежала Акаки в хижине целый час, а очнувшись, первым делом подумала о дочери и удивилась тому, что Лилиа не попадалась ей на глаза с самого убийства Коа. Поначалу Акаки предполагала, что девушка оплакивает где-нибудь смерть возлюбленного, ничего не зная о разыгравшейся битве. Однако поиски дочери ничего не дали, и Акаки не на шутку встревожилась. Когда же одна из женщин припомнила, что видела, как Эйза Радд увлек ошеломленную Лилиа под деревья, Акаки и вовсе пришла в ужас.

Ее охватили самые дурные предчувствия. Она знала, что судно белых два дня назад бросило якорь в одной из бухт. К удивлению островитян, экипаж не сошел на берег даже для того, чтобы пополнить запасы питьевой воды. Это было то самое торговое судно, что несколько недель назад доставило сюда Радда, а потом отправилось дальше по островам. Теперь оно два дня стояло на якоре в бухте. Поскольку белые всегда проявляли странности, о нем забыли в горячке приготовлений к свадьбе.

Акаки поспешила к бухте, инстинктивно догадываясь, что искать нужно именно там. Солнце уже вставало, когда глазам ее открылась пустынная океанская гладь. Судно белых исчезло.

Акаки опустилась на песок и закрыла лицо руками.

– Зачем? – повторяла она сквозь слезы. – Зачем Эйза Радд похитил тебя, доченька?

Акаки ничуть не сомневалась в том, что это – его рук дело. Цели похищения она не понимала, но с первого взгляда не доверяла Радду, казалось, источавшему запах зла. Акаки пожалела, что не удосужилась расспросить о нем, возможно, ей удалось бы узнать, зачем он появился на острове. Все дело в том, что островитяне привыкли доверять людям. Каждый, кто ступал на землю Мауи, считался гостем, ему были рады и не лезли в душу, довольствуясь тем, что человек ведет себя мирно и не доставляет неприятностей. Только серьезные причины заставляли жителей Мауи проявлять враждебность к чужестранцу. К несчастью, порой оказывалось уже слишком поздно.

Акаки долго еще размышляла. Возможно, она ошиблась и Эйза Радд просто бежал с острова, не желая стать случайной жертвой столкновения, а Лилиа скрылась в горах, охваченная горем, и не желает никого видеть, даже мать. Чего ради кому-то увозить ее с острова?

Эта мысль вдохнула в Акаки надежду, и она поспешила в деревню, чтобы возобновить поиски дочери. Там ее ожидало еще одно неприятное известие: из Пуюонуа, все так же при помощи барабанов, было передано, что Лопаке удалось туда проникнуть. Акаки, слишком тревожась за дочь, не приняла это близко к сердцу. Сейчас Лопака ее ничуть не интересовал.

В окрестностях деревни были обысканы все укромные уголки. Жители обследовали все любимые места Лилиа, в том числе Семь Священных Озер и прилегающие к ним скалы. Мало-помалу они ни с чем возвращались в деревню. Последней, едва волоча ноги от усталости, пришла Акаки. Теперь уже стало ясно – Лилиа бесследно исчезла.

К вечеру деревня заволновалась снова, на этот раз из-за безвластия. Островитяне не представляли себе жизни без вождя.

Но кто займет место Коа? Воины, преследовавшие Лопаку, тоже вернулись, но такие усталые и угнетенные, что не могли принять участия в обсуждении будущего. Считая вопрос насущным, Акаки заставила себя задуматься о нем немедленно.

Вообще говоря, проблем было две. Лопака ускользнул от преследователей и теперь, без сомнения, проходил в Пуюонуа церемонию очищения, которая позволит ему жить дальше как ни в чем не бывало. Наверняка он уже разрабатывает план, как собрать под свое крыло других недовольных и изменить тактику в будущем, чтобы заполучить власть. «Такие, как он, не сдаются, пока живы», – с горечью решила Акаки. У нее даже мелькнула мысль устроить засаду на Лопаку, дождаться, пока он выйдет из города, и убить, но она знала, что островитяне не согласятся нарушить обычаи, даже если от этого зависит их будущее.

Другой проблемой было безвластие. Оно не могло продолжаться долго, ведь островитяне не мыслили себе жизни без вождя. Испокон веков ими повелевали, они же повиновались с радостью. Безвластие означало хаос, однако большинство потомков рода повелителей еще не достигли совершеннолетия. Из старших оставались лишь сама Акаки и старик по имени Наи, человек большого ума. Но ведь вождь должен быть крепок и физически, а Наи – калека, едва способный передвигаться. Несколько лет назад он попался в зубы акуле и сильно пострадал. Жены и детей Наи лишился еще раньше и теперь находился на попечении всей деревни.

Жители собирались группами и обсуждали дела. Раз никого, кроме Наи, нет, ему и быть вождем, говорили все.

Поздно вечером Акаки заглянула в хижину Наи. Очень встревоженный, он лежал на свежей плетеной циновке.

– Я знаю, зачем ты здесь, Акаки. – Наи беспомощно повел искалеченной рукой. – Мне передали, что говорят в деревне. Но как же я стану править? От меня осталась только половина!

– Ты прав, Наи, – спокойно отозвалась Акаки, уже составившая план действий. – Аши должен быть силен и крепок, он не может править из хижины.

– Но как же нам быть? Ведь из всей линии только ты и я в зрелых годах...

– Значит, я и буду вождем. – Акаки поднялась. В свете масляной лампы она казалась высокой и сильной, под стать мужчинам. – Я так решила, потому что выхода нет, а люди нуждаются в вожде. Я буду править мудро и справедливо, клянусь. Согласен ли ты, Наи, с моим решением? Или выступишь против?

Посмотрев на нее, старик покачал головой:

– Нет, Акаки, я не буду против. Никто не откажет тебе в праве стать вождем, раз другого выбора нет. Но каковы будут тайные мысли твоих подданных? И сможешь ли ты противостоять Лопаке, если он предъявит права на власть?

– Его права сомнительны, и все это знают, к тому же людям нужен мир, а не война. Что до меня, Наи, я сделаю все, чтобы Лопака никогда не получил плащ вождя!

На другой день утром Акаки объявила о намерении принять бремя власти на свои плечи. Как она и предполагала, никто не высказался против. Коротко обрезав волосы в знак траура по Коа и печали по Лилиа, Акаки проводила все свободное от дел время в одиночестве, на людях же была приветлива и весела. Каждый вечер, когда солнце опускалось низко над океаном, Акаки уходила к бухте, откуда уплыла в неизвестном направлении ее дочь. До самой темноты она сидела на белом песке, не сводя взгляда с горизонта и надеясь, что там появятся паруса.

Глава 3

День шел за днем, и они походили один на другой, как капли воды. Постепенно Лилиа начало казаться, что она всю свою жизнь провела в душной, вонючей, едва освещенной масляной плошкой каюте и никогда не ощущала под ногами твердую землю.

Ее поддерживали воля к жизни и жажда мести. В первый же день Лилиа поклялась себе вернуться в Хана и отомстить за смерть любимого.

Дважды в неделю после заката солнца Эйза Радд приходил за девушкой и выводил ее на палубу, где Лилиа проводила час или два, в зависимости от настроения своего тюремщика, и пряталась только при звуке шагов. По ночам весь экипаж судна, кроме вахтенного, спал в своих гамаках. Матросы ничего не знали о пленнице. Эйза Радд состоял в сговоре только с капитаном.

Выводя девушку на прогулку в первый раз, он злобно прошипел:

– Не думай, что это моя идея, принцесса! По мне, ты не заслуживаешь такой роскоши, но капитан твердит, что без свежего воздуха ты, видите ли, зачахнешь.

Радд не переставал приставать к Лилиа, и стычки с ним стимулировали ее волю. Она считала его самым отвратительным созданием, какое когда-либо встречала. Однако девушка старалась не злить своего тюремщика, зная, что он жесток и мстителен. Обозлившись, Радд мог попросту уморить ее голодом.

Смерть не пугала Лилиа, тем более что она догадывалась о гнусных планах Радда. Куда бы он ее ни вез, ничего хорошего это не сулило.

Однажды Радд принес ей в обычное время миску еды. Заглянув в нее, Лилиа увидела кусок тухлого вареного мяса. Вскрикнув от отвращения, девушка отшвырнула миску.

– Что это?! В Хана таким не кормят даже свиней!

– Не советую воротить нос, принцесса, другого все равно не получишь. Здесь тебе не Мауи, а открытое море. Может, тебе налить из общего котла? Чего захотела! Моряки в поте лица добывают свой хлеб и ром, а от тебя никакого толку. Целый день полеживаешь на боку да еще всем недовольна. – Помолчав, Радд подмигнул Лилиа. – Хотя, конечно, я мог бы и расщедриться, будь ты со мной поласковее. Сама посуди, я плачу за твой проезд из своего кармана, какой мне резон платить больше? Ну что? Услуга за услугу?

Он бочком начал приближаться. Девушка пятилась, пока не прижалась спиной к стене.

– Держись от меня подальше, Эйза Радд, иначе я закричу во весь голос, кто-нибудь услышит и придет.

– Как же, придет! Ну, услышат тебя, обратятся к капитану, а он скажет, что это не их ума дело, раз проезд оплачен. Я плачу, значит, и ставлю условия, так-то, девочка.

Радд все приближался. Лицо его раскраснелось, нижняя губа отвисла, дыхание участилось. Наконец он оказался так близко, что Лилиа чувствовала его несвежее дыхание и вонь застарелого пота.

Не встретив сопротивления, Радд стиснул ее правое запястье. Его свободная рука легла на грудь. Девушка рванулась, но, к ее удивлению и испугу, Радд оказался сильнее. К тому же он разозлился и так стиснул ей грудь, что на глаза навернулись слезы.

– Не трепыхайся, а то хуже будет! – со злобной насмешкой прошипел он. – Строишь из себя недотрогу, как будто я не знаю, что вы, туземки, готовы раздвинуть ноги для каждого встречного-поперечного.

– Только если мужчина нам по душе! Ни одна девушка не отдается тому, кто ей ненавистен!

– Ненавистен, вот как? Я тебе покажу – ненавистен!

Радд так стиснул грудь Лилиа, что от боли у нее помутилось в глазах, и это позволило мерзавцу опрокинуть ее на пол.

Придавив ноги девушки коленом, а грудь локтем, он начал дергать узел капа. Ткань треснула, Радд сорвал и отбросил ее, а затем раздвинул Лилиа ноги.

– Теперь мы посмотрим, кому отдаются туземные девки! Лежи и получай удовольствие, моя разборчивая принцесса.

Лилиа забилась со всем отчаянием обреченности, но перевес был явно на стороне насильника. Побагровевший Радд тянулся к ней мокрыми губами. Глаза его остекленели от вожделения.

Вклинившись между ногами девушки, Радд начал расстегивать брюки. Ему пришлось убрать руку с груди Лилиа. Жадно глотнув воздуха, девушка изо всех сил рванулась в сторону, почти сбросив с себя насильника. Отведя ногу, она с размаху всадила колено ему в пах. Радд завопил от боли и обмяк. Теперь уже не составило труда оттолкнуть его.

Девушка схватила свою капа, вскочила и прикрыла наготу. Зажав руками пах, Радд поднялся на колени.

– Я тебя предупреждала, – процедила она. – Запомни, Радд, что бы ты ни делал, я не покорюсь!

– Проклятая желтая сука! До сих пор я обходился с тобой мягко, но за это... за это тебе не поздоровится!

Двое суток не поворачивался ключ в двери каюты, двое суток не появлялся Эйза Радд. Запах от помойного ведра стал невыносимым, Лилиа ослабела от голода и жажды.

Несколько раз девушка приближалась к двери, но уходила, так и не постучав, не желая признать себя побежденной. К тому же Лилиа сомневалась, что Радд уморит ее голодом. Почему-то она представляла для него ценность, а он был скаредный и жадный..

По истечении вторых суток послышался скрежет ключа. Лилиа тотчас поднялась. За время плавания она потеряла в весе, а теперь еще и ослабела, но встретила своего тюремщика с высоко поднятой головой. Он принес ведро воды и миску с едой.

– Фу, ну и смердит здесь! – Радд поморщился. – Чтоб мне пропасть, сроду не нюхал такой вони! Вот тебе вода, вымойся, а этим можешь набить свой пустой живот.

Ей хотелось наброситься на пищу, но Лилиа не двинулась с места, чтобы Радд не заметил, как она слаба.

– Спасибо, – с достоинством промолвила она.

– Не благодари. Ты для меня не человек, а только имущество, в которое вложены денежки.

Радд поставил миску и ведро на пол, подхватил помойную жестянку и исчез за дверью. Едва его шаги затихли в коридоре, Лилиа накинулась на еду. Первым делом она напилась. Вода застоялась, как и случается в долгих морских путешествиях, но была лучше прежней. Утолив жажду, девушка приступила к еде. Вместе с сытостью пришла дремота, и Лилиа через силу заставила себя вымыться.

После этого случая время снова потянулось однообразно. Раз в день появлялся Радд с миской и ведром. От такого рациона девушка исхудала. К счастью, прогулки по палубе тоже возобновились.

Однако Радд больше не пытался насиловать Лилиа. Более того, он почти не разговаривал с ней. Наконец, настал день, когда он явился не с одним, а с двумя ведрами воды, и притом теплой. Пораженная Лилиа даже не спросила, что это означает. В несколько заходов Радд принес деревянную лохань, обмылок, ветхое полотенце и приличную еду, тоже в двух мисках. А затем и ворох одежды.

– Завтра поутру мы будем там, куда держим путь, – сообщил он. – Это не какой-нибудь паршивый остров, так что придется тебе прикрыться, принцесса.

– Я ни за что не надену платье, которое Исаак Джэггар назвал «матушкой Хаббард»!

– Вздор! Я принес тебе нормальную одежду. В такой ходят женщины там, куда мы плывем. Так положено, и нечего упрямиться. Если ты вздумаешь расхаживать по улицам, тряся голой грудью, поначалу все сбегутся, а потом ты очутишься в тюрьме и узнаешь, что такое настоящая клетка. Чтоб мне пропасть, уж я-то знаю, посидел свое!

– Но я не могу носить такое... такое одеяние!

– Сможешь как миленькая! И смотри, не очень долго раздумывай, а то позову парочку дюжих матросов, они тебя быстренько запихнут в это платье вверх ногами! Или... – Радд гнусно ухмыльнулся, – или они тебя подержат, а я одену. Что тебе больше по душе? Учти, эти ребята не видели женщин долго, очень долго, едва ли они совладают с собой. Ну все! Завтра утром, когда пришвартуемся, чтоб была одета и обута, ясно?

Он собирался уйти.

– Постой! Куда мы прибываем? Что это за страна?

– Это Англия, девочка, старая добрая Англия. Лондон, если уж быть точным. Тебе там понравится, чтоб мне пропасть! В этом городишке столько диковин, что и не снилось на твоем куске земли.

Он ушел, оставив девушку наедине с грудой одежды. Она приблизилась, посмотрела на странные детали, потом подняла верхнюю, повертела и снова бросила.

Совсем иные мысли занимали Лилиа сейчас. Англия! Страна, где родился ее отец, где он долгое время жил! Как странно, что Радд доставил ее именно сюда. Вопреки всему девушка усмотрела в этом совпадении хорошее предзнаменование. Так и не зная планов Радда на свой счет и опасаясь их, она все же испытала радостное волнение при мысли, что окажется в стране, которую мечтала увидеть.

Подумав об этом, девушка снова вернулась к вороху одежды.

Длинное, до пят платье. Какие-то необъятные юбки. Вероятно, их следует надевать вниз, чтобы платье было пышным. Пара чулок. Еще какие-то предметы и наконец самое ужасное – одежда для ног, или обувь, как называл это отец. Такая узкая, что кажется невозможным вставить туда стопу, не то что двигаться в этом.

Однако Лилиа понимала, что выбора нет и ей придется надеть все это. Между тем она понятия не имела о назначении отдельных деталей, не знала, как приспособить их. Не обращаться же за помощью или советом к Радду! Боже, в какие крохотные колодки ей предстоит всунуть ноги! А ведь она никогда в жизни не носила обуви.

Долго сидела девушка над одеждой, перебирая ее, размышляя, что надеть сначала, а что потом и куда именно.

Рано утром ее разбудила перекличка матросов на верхней палубе. Голоса были громкими и радостно-возбужденными, движение судна быстро замедлялось, и наконец с плеском упал в воду якорь.

Накануне девушка так и улеглась в одежде, страшась даже мысли о том, что утром еще раз придется пройти через ритуал сложного облачения. Невероятное количество предметов туалета стесняло и затрудняло движения. Прежде Лилиа и не предполагала, что можно чувствовать себя так неудобно и неестественно. Все детали одежды болтались на ней, кроме башмаков, которые, напротив, были очень тесны. К тому же от платья и прочего исходил неприятный запах плесени.

Вскоре раздался привычный скрежет ключа. Радд быстро вошел в каюту, но, увидев Лилиа, замер и приоткрыл рот. Очевидно, не ожидал, что островитянка справится со сложным нарядом белой женщины.

– Хм... надо же, ты все это надела... хм... чтоб мне пропасть, у тебя какой-то... какой-то совсем другой вид!

Лилиа выжидающе посмотрела на своего тюремщика. Отвесив шутовской поклон, он сделал жест в сторону двери.

– После вас, мисс!

Девушка вышла наконец за порог своей тюрьмы. Ноги у нее подгибались – каблучок был низким, но нестойким.

На палубе ее ждал неприятный сюрприз: все вокруг было окутано густым серым туманом. Мачты корабля терялись в нем уже в полуметре над головой. Казалось, толстое сырое одеяло укрыло весь мир.

Радд подтолкнул девушку к веревочной лестнице, и Лилиа едва разглядела внизу баркас. В нем сидели два матроса на веслах. Гребя, матросы украдкой бросали на девушку озадаченные взгляды, но она не обращала на это внимания, всматриваясь в густую пелену тумана.

Внезапно посветлело – всходило солнце. С ним повеял свежий бриз, который начал разгонять туман. Когда он полностью рассеялся на несколько мгновений, Лилиа ахнула, впервые увидев город, творение белого человека.

Дома из серого известняка и потемневшего от сажи кирпича казались чудовищно громадными. Их украшали башенки, карнизы, каменные завитки. Строения тянулись насколько мог охватить взгляд. По мере того как туман редел, глазам девушки открывалась портовая гавань, где стояло на якоре неисчислимое множество судов. Лодки сновали между судами и пристанью.

– Ну что, принцесса, каково? Небось дух захватило, а?

Лилиа едва слышала замечание Радда, такое самодовольное, словно порт принадлежал ему. Она с жадностью впивала глазами окружающее. Страх перед большим городом проснулся в ней лишь тогда, когда лодка коснулась причала. На пристани толпилось великое множество людей, и все они кричали, толкались, куда-то пробивались, занимались погрузкой или выгрузкой. Лилиа и не представляла себе, что такое количество людей может быть в одном месте. Вся эта масса народу, казалось, готова была сомкнуться вокруг девушки, сдавить ее и задушить. Будь это возможно, она обратилась бы в бегство. Догадавшись о страхах девушки, Радд крепко взял ее под руку и не отпускал, пока они не сошли на берег.

Несмотря на невероятное количество чудес и диковинок, Лилиа чувствовала себя одинокой, затерянной, всем чужой. Долгое морское путешествие в душной, тесной каюте без окон еще вчера казалось ей самым страшным, однако новый опыт был по-своему тягостен.

Сотни людей спешили по каким-то своим делам, не обращая на девушку ни малейшего внимания Чужие лица, чужая одежда, чужая жизнь. И холод, промозглый холод, пробирающий до костей. Весна вот-вот должна была смениться летом, но Лилиа, знавшая только тропическую жару, дрожала всем телом.

Выбравшись из порта, Радд нанял кеб и втолкнул туда девушку.

– Предместье по дороге на Суссекс. Путь не близкий, но не волнуйся, приятель, тебе заплатят, – сказал он кебмену.

В повозке белых Лилиа было так же неуютно, как и в порту, однако глаза ее невольно устремились к окошку. Кеб катился по булыжной мостовой улиц, переходящих одна в другую и заполненных толпами народа. На улицах, хоть и не слишком чистых, было множество лавок с разного рода товаром в витринах.

Девушка забилась в угол, сжалась в комок, чтобы согреться, и отдалась во власть растущего изумления и страха. Лондон оказался больше, неизмеримо больше, чем она предполагала. Должно быть, это самый крупный город мира. Какое счастье, что отец учил ее истории и географии! Лилиа лихорадочно пыталась вспомнить то, что знала об Англии вообще и о Лондоне в частности. К счастью, она имела понятие об экипажах и велосипедах и узнавала их, когда видела. Конечно, от этого они не стали менее пугающими и чуждыми, но хотя бы не заставляли теряться в догадках.

Лилиа снова поразила мысль о том, что она – на родине отца. Совпадение казалось невероятным.

– Послушай... – нерешительно обратилась она к своему спутнику, – я хочу знать, куда ты меня везешь и зачем.

– Все в свое время, принцесса, все в свое время, – ухмыльнулся Радд. – Потерпи, осталось недолго.

Когда кеб выехал из города в предместье, глазам девушки открылась сельская Англия во всей ее весенней красе. Ветерок перебирал желтые головки диких нарциссов, яркие азалии в палисадниках, ветки миндальных деревьев в таком обильном цвету, что молодая листва терялась среди белоснежных лепестков. Обилие растительности, пусть даже незнакомой, несколько утешило девушку. Зеленые холмы простирались до самого горизонта, живописные луга были разделены живыми изгородями, купы деревьев склонялись над прудом или речушкой. После буйства джунглей на Мауи флора Англии казалась скудной, и все же Лилиа жадно разглядывала придорожные лужайки и рощи. Время от времени мелькала ферма или постоялый двор, а порой и особняк в стороне от дороги, почти скрытый деревьями и тщательно ухоженным кустарником.

Они ехали по немощеной дороге, и пыль так и клубилась за кебом. Становилось все теплее. Девушка согрелась и, утомленная впечатлениями, прикорнула в углу сиденья.

Окрик Радда разбудил Лилиа.

– Эй, кебмен! – Он опустил окошко и высунулся. – Поворачивай в следующую аллею... да-да, в эту, с большими дубами.

Поняв, что они приближаются к месту назначения, Лилиа выглянула в окошко и увидела внушительный особняк из серого камня, потемневшего от времени и капризов погоды. К нему вела просторная аллея. Двухэтажное здание имело строгие очертания. Из дымоходов на крыше поднимался дым. Перед особняком простиралась безукоризненно подстриженная лужайка, обрамленная живой изгородью, поодаль виднелся кустарник, выстриженный в виде каких-то животных, что окончательно потрясло девушку. За особняком открывалась великолепная панорама убегающих вдаль холмов.

Кеб обогнул лужайку и остановился перед широкими каменными ступенями лестницы, ведущей к двойным дверям.

– Вот мы и приехали, принцесса, – насмешливо сказал Радд.

Он вышел, открыл для Лилиа дверь и сделал нетерпеливый жест. Девушка спустилась на разровненный гравий. Было совсем тепло, солнце припекало.

– Где мы, Эйза Радд?

– Еще пару минут, принцесса, и все узнаешь.

Девушка последовала за ним вверх по ступеням, к массивным дверям особняка. Радд приподнял бронзовый дверной молоток и дважды постучал. Вскоре дверь приоткрылась, за ней стоял лакей в красивой ливрее. Лилиа решила, что этот разодетый господин – хозяин дома.

– Сэр? – вопросительно произнес лакей.

– Доложи леди Анне, что здесь Эйза Радд, а с ним та, кого она ждет.

Лакей смерил приехавших снисходительным взглядом.

– Извольте подождать.

Интуитивно догадавшись, что лакей о них невысокого мнения, Лилиа смутилась. Однако Радда это ничуть не обескуражило.

– Не волнуйся, принцесса, она нас примет, никуда не денется.

– А кто такая леди Анна?

– Увидишь, увидишь! Чтоб мне пропасть, ну и любопытна же ты!

Ожидание показалось девушке бесконечно долгим. Наконец дверь открылась на ширину одной створки. Во взгляде лакея Лилиа уловила насмешку.

– Леди Анна примет вас. Прошу следовать за мной.

Они оказались в просторном помещении, напоминающем очень широкий коридор. Лилиа вспомнила, что это называется галереей. Из окон девушка видела лужайку и подъездную аллею.

Вдоль противоположной стены находились застекленные стеллажи с книгами. Сколько же их тут было! Сотни, а то и тысячи! Девушка и не думала, что во всем мире может набраться столько книг разом. Между стеллажами стояли удобные мягкие стулья и столики, на которых впервые в жизни Лилиа увидела газеты, а также альбомы, о которых и вовсе не имела понятия. С лепного, сводчатого потолка свисали хрустальные люстры. Лилиа не могла оторвать взгляд от этих сверкающих сокровищ. Однако ей пришлось следовать за спутниками.

Лакей подвел их к широкой величественной лестнице.

На верхней площадке лакей постучал в красивые резные двери.

– Введите их, Джеймс, – послышался женский голос. Лакей распахнул дверь для прибывших и притворил ее за ними, не входя. На кушетке с высокими валиками полулежала худая немолодая женщина. Кожа ее напоминала старинный фарфор, покрытый прожилками. Однако волосы незнакомки, уложенные в высокую прическу, были вовсе не седыми, а золотисто-рыжими, зеленые глаза смотрели внимательно и с интересом. Самый вид женщины наводил на мысль о богатстве и знатности.

Хотя Лилиа, конечно, не видела эту женщину прежде, что-то в посадке ее головы показалось девушке смутно знакомым. Не выдержав испытующего взгляда зеленых глаз, Лилиа молча осмотрела комнату.

Со всех сторон их окружала роскошь, чуждое и кричащее великолепие, от которого кружилась голова. Назначения большей части предметов Лилиа не понимала. Она залюбовалась расписным потолком, где резвились улыбающиеся ангелы с арфами в руках. Очаг поражал своим великолепием, и его невозможно было ни с чем спутать из-за горящих дров. В глубине комнаты стояла кровать под балдахином, со стеганым шелковым покрывалом и множеством подушек.

– Итак, Радд, – заговорила женщина, – это она?

– Она, она, леди Анна! Могу присягнуть, что это и есть дочь Уильяма Монроя.

– Он говорит правду, дитя мое?

– Да, – ответила Лилиа, совершенно ошеломленная таким поворотом. – Уильям Монрой был моим отцом.

– Был? Так он умер?

– Два года назад.

– Бедный мой Уильям всегда и все делал не вовремя – никакого чувства времени! Впрочем, все в конечном счете к лучшему. Подойди ко мне, дитя мое. – Иссохшей рукой женщина поманила девушку. – Ближе! Глаза у меня теперь уже не те, что раньше.

Озадаченная Лилиа подошла к кушетке.

– Боже милостивый! Что это за обноски на тебе? И ты истощена почти так же, как я. Радд, что с ней такое? Болезнь? Голод? И потом, я же просила одеть ее достойным образом.

– Я подумал: а чего ради? Девчонка никогда ничего не носила, кроме куска тряпки. Откуда ей знать, что такое достойный вид?

– Могу ли я узнать, кто вы? – не выдержала Лилиа.

– Как? Разве этот человек не объяснил тебе?

– Нет.

– В чем дело, Радд? Почему вы держали это бедное дитя в неведении?

– Ну... я думал... я решил предоставить это вам.

– Вы только взгляните на нее. Она же потрясена до глубины души, и кто может винить ее за это? – Женщина обратилась к Лилиа: – Я – леди Анна Монрой, мать Уильяма, то есть твоя бабушка, дитя мое. А этого человека я отправила на острова, куда ветер занес моего беспутного сына. Я поручила ему найти или самого Уильяма, или хотя бы следы его. Здесь родился и вырос твой отец. Долгие годы Монрой-Холл был ему родным домом, а теперь, надеюсь, станет домом тебе, дитя мое.

– Мать моего отца? Бабушка? – растерянно повторила Лилиа. – Он никогда не рассказывал о прошлом! Я ничего не знаю о Монрой-Холле.

– Охотно верю. – Анна грустно покачала головой. – При всех своих недостатках Уильям был не лишен гордости. Без сомнения, удрученный изгнанием, он стыдился его. А теперь скажи, как тебя зовут, дитя мое. ..

– Лилиа.

– Лилиа... Что за чудесное имя!

Радд нетерпеливо закачался на пятках.

– Леди Анна, не перейти ли нам к делу? После этого вы всласть наговоритесь, а я занят. Соблаговолите рассчитаться со мной за услуги, и я оставлю вас наедине.

– Да, да, – согласилась леди Анна, – давайте все уладим.

– Вы хотите заплатить этому человеку? За что? – спросила Лилиа.

– Я обещала заплатить тысячу фунтов, если он убедит моего сына или его наследников вернуться.

– Прежде чем вы заплатите, я хотела бы переговорить с вами наедине.

– Оставьте нас ненадолго, – сказала Радду леди Анна.

– Леди Анна! – встревожился Радд. – Я не могу торчать тут у вас до скончания века! Сейчас девчонка наврет вам с три короба. К чему слушать этот вздор? Туземок хлебом не корми, дай только опорочить белого мужчину, а у самих не больше приличий, чем у мартовских кошек!

– Вы забываетесь, Радд! Это моя внучка, будьте любезны говорить о ней с уважением!

– Я готов принести самые почтительные извинения, леди Анна, если только и вы прислушаетесь к моим словам. Но клянусь, она лгунья, и у нее самые низменные наклонности!

– Джеймс!

Леди Анна схватила трость и постучала в пол. Дверь открылась почти сразу, словно лакей все это время стоял за ней.

– Джеймс, проводите этого человека вниз и подождите, пока я снова вас обоих не позову.

– Слушаюсь, миледи.

– Леди Анна, заклинаю вас, не верьте ни единому слову этой островитянки, этой безбожницы!

– Молчать, ничтожество! Вы начинаете действовать мне на нервы! – Трость снова гулко ударила в пол. – Если вы не покинете эту комнату по доброй воле, Джеймс выставит вас отсюда!

Лакей, плечистый и крепко сбитый, схватил Радда за локоть и вынудил направиться к выходу.

– А теперь я хочу знать, в чем дело, – сказала леди Анна.

– Прошу вас, ничего не платите этому человеку!

– Однако это странно! – Пожилая дама сверкнула глазами. – Быть моей внучкой еще не значит командовать мной! Соглашение должно быть выполнено, это вопрос чести.

– По отношению к человеку достойному, – возразила девушка. – Эйза Радд силой увез меня с острова, а когда вы узнаете, что было потом...

И Лилиа подробно поведала бабушке о своем путешествии в Англию. Леди Анна ничем не выдала своих чувств, сказав только: «Понимаю». Она снова стукнула тростью в пол, после чего появился Радд в сопровождении Джеймса.

– Благодарю, Джеймс. Останьтесь здесь, – обратилась леди Анна к лакею.

Тот учтиво наклонил голову и отошел в угол, не спуская взгляда с угрюмого Радда.

– Итак, – начала леди Анна, – вы даже хуже, чем я предполагала, Радд. Я наняла вас вовсе не для того, чтобы вы похитили эту девушку, даже не спросив ее согласия. И уж конечно, не для того, чтобы держали ее взаперти на затхлой воде и испорченной пище. Более того, вы пытались... пытались напасть на нее!

– Все это ложь, ложь!

– Молчать! – Леди Анна сопроводила окрик резким стуком трости. – Вы не заслужили и фартинга, не говоря уж о тысяче фунтов! Немедленно избавьте меня от своего присутствия!

– Но... как же это? – опешил Радд. – Вы не понимаете... я должен получить деньги, просто должен! Я честно их заработал. Только силой мне и удалось увезти девчонку с острова! Вы же не думаете, что она отправилась бы со мной добровольно?

– Ну хорошо, а жестокое обращение?

– Говорю вам, она лжет!

– Достаточно взглянуть на нее, чтобы понять, кто из вас двоих лжет. Джеймс! Выдворите этого человека из моего дома.

– Я буду жаловаться!

– Как вам угодно. Но прежде чем обратитесь куда-либо с жалобой, советую взвесить хорошенько, чье слово будет принято во внимание – ваше или леди Анны Монрой. Меня все знают и уважают, а у вас темное прошлое. К тому же деньги позволят мне отыскать вас даже на краю земли, вздумай вы причинить вред мне самой или моим близким. Джеймс!

Лакей поволок Радда к двери. Тот вырывался, упирался ногами в пол и брызгал слюной, выкрикивая угрозы.

– Ах да, Джеймс, заплатите кебмену. До Монрой-Холла путь не близкий. Пусть он отвезет это никчемное создание в Лондон.

– Слушаюсь, миледи.

У самых дверей Радд обернулся:

– Вы еще пожалеете, ох как пожалеете! И вы, и ваша грязная туземная сучка! Уж я об этом позабочусь!

Глава 4

Низкопробный мюзик-холл на побережье, известный под названием «Лачуга углекопа», был, по обыкновению, переполнен. Тут можно было встретить и гвардейца в щегольском мундире, и хлыща с подозрительными наклонностями, подкрашенного и подвитого, и человека светского – словом, представителей всех общественных слоев и самых разных занятий. Прокуренный зал был набит битком, на плохо освещенной сцене, завывая непристойную песенку под расстроенные клавикорды, развлекал клиентов ужимками и прыжками престарелый комик Джо Велс. В углу шла шумная попойка.

Все это ничуть не занимало Дэвида Тревелайна. Он сидел за своим столом в полном одиночестве, угрюмо глядя в стакан с бренди. Даже Джо Велс и его веселые непристойности не могли в этот вечер поднять ему настроение, хотя обычно он слушал старика с удовольствием, то и дело разражаясь одобрительным смехом. Сегодня все казалось пресным, даже соленые шуточки. О вечерах вроде этого думаешь: скорее бы прошел, да и забыть о нем!

Для начала Дэвид зашел в клуб на Сент-Джеймс-стрит, сел играть в кости и сам не заметил, как проиграл пятьдесят фунтов. Решив отыграться, он взялся за карты, и дело пошло на лад, но тут Джонни Бонд ни с того ни с сего назвал его шулером и устроил скандал. Рассвирепев, Дэвид вскочил и с размаху влепил ему такую пощечину, что под потолком зазвенело.

– Я требую сатисфакции! – завопил Джонни, потирая быстро краснеющий след пятерни.

– Что? Вы требуете сатисфакции, когда оскорблен я?! Впрочем, все равно. Я дам ее вам с величайшим удовольствием, мистер Бонд. Завтра на рассвете, в Мидоу. Я выбираю пистолеты!

– Согласен, – ответил тот, не отнимая ладони от щеки. – На рассвете, в Мидоу.

Посидев в «Лачуге углекопа» и поразмыслив за стаканом бренди, Дэвид остыл и уже сожалел о том, что в клубе вышла такая безобразная сцена. Отец постоянно твердил ему, что человек светский должен держать себя в руках при любых обстоятельствах, но, увы, единственный отпрыск лорда Тревелайна был для этого слишком горяч. Оставалось читать лекции и надеяться на перемены.

Дэвид подавил вздох, откинул со лба прядь светлых волос и обвел взглядом помещение. Глаза у него в безмятежные минуты были голубые, но легко темнели от гнева и любого другого сильного чувства. Двадцати трех лет от роду, высокий и хорошо сложенный, он слыл красивым молодым человеком.

Нет, решительно все в этот вечер было не так. Стоило только посмотреть на завсегдатаев, что слушали пошлую песенку развесив уши, как во рту возникал кислый привкус. Здесь никто ни в чем себе не отказывал. Одним нравилось наливаться пуншем, джином, бренди или хотя бы шерри с водой, другие жадно набивали себе животы кушаньями начиная от незатейливых яиц-пашот до сложного валлийского пирога с почками.

Вдруг, совершенно ни с того ни с сего, Дэвид задался вопросом, чего ради он посещает такого рода заведения и якшается с подобной братией. Можно подумать, он, как и другие, не мыслит жизни без спиртного, азартных игр и регулярных визитов к проституткам. Это не подобает будущему лорду Тревелайну, наследнику знатного и богатого рода, о чем, кстати сказать, неустанно напоминает ему отец, уважаемый член палаты лордов. Положение обязывает, не так ли?

Дэвиду пришлось согласиться с этим бесспорным аргументом. Однако жизнь английского дворянства со всеми своими устоями, нормами и правилами разительно напоминала болото. От такой жизни человек с горячей кровью мог просто зачахнуть, умереть от скуки и однообразия.

Дэвид снова окинул взглядом зал, на сей раз снисходительно. Да, здесь господствовали низменные побуждения, но это хоть разгоняло сплин.

Джо Велс закончил наконец распевать и сорвал аплодисменты, сопровождаемые громкими криками одобрения. Раскланиваясь на ходу, комик скрылся в боковой дверце, откуда тотчас появился совсем иной персонаж – статный человек лет тридцати пяти с пламенеющими рыжими бакенбардами, одетый по последней моде. Его головной убор был залихватски сдвинут на затылок, толстая золотая цепочка спускалась к карману, где, как знали завсегдатаи, находились дорогие часы. Единственной странностью его облика был размер ног: плотно облегающие сапоги казались на нем женскими. При ходьбе он изящно опирался на трость с резным набалдашником.

Послышались крики:

– Хей-хо, Дики Берд, приятель!

– Спой нам что-нибудь позабористее!

– Что-нибудь новенькое, Дики!

– Давай, Дики, да погорячее, чтоб чертям стало тошно!

Весело улыбаясь, вновь прибывший жестом попросил тишины. Это был Ричард Берд, кутила и франт, человек светский, объездивший полмира, остряк и повеса, неслыханный волокита, а ко всему прочему еще и сочинитель двусмысленных, но вовсе не пошлых песенок. Его появление весьма обрадовало Дэвида; он откинулся на спинку стула с бессознательной улыбкой, предвкушая развлечение и наконец ощущая себя в своей тарелке. Дик Берд, его давний и лучший друг, отыскав взглядом Дэвида в толпе, подмигнул ему с самым плутовским видом. При этом он не переставал жестами утихомиривать горланящую аудиторию. Когда гуляки выдохлись и затихли, Дик раскланялся.

– Джентльмены, сегодня я спою вам весьма назидательную песенку. Она написана совсем недавно, ни разу не исполнялась в компании, а называется «Наш веселый музыкант». Прошу внимания! – Он повел тростью в сторону клавикордов. – Джордж, выдай-ка нам пару тактов из песни «Нет порядка в этом доме».

Тощий человечек сыграл вступление, и Дик запел глубоким бархатным баритоном, так и поблескивая глазами от никогда не изменявшего ему веселья. Дэвид, искренне забавляясь, слушал.

Городок хорош, не скрою,

Да и дамы хоть куда,

Только каждою весною

Так скучают, что беда.

Но на улице на главной

Появился раз студент,

При себе имел он славный

Музыкальный инструмент.

Он, поверьте, самый-самый,

Наш веселый музыкант,

И всю ночь готовы дамы

Восхвалять его талант.

Мэр там был джентльмен бывалый,

Только малость староват,

Был к тому же славный малый

На молоденькой женат.

Та от скуки изнывала,

Да подруга на ушко

Про студента рассказала

И про дудку про его.

«Он, поверь мне, самый-самый

Наш веселый музыкант!

Ах, всю ночь готовы дамы

Восхвалять его талант!»

Леди нежная решила,

Что не прочь его нанять,

Для начала предложила

Свою дудку показать.

И при виде этой дудки

Занялся у леди дух.

«Инструмент такой не шутка!

Этот парень стоит двух!»

Он, конечно, самый-самый,

Наш веселый музыкант,

И всю ночь готовы дамы

Восхвалять его талант.

На уроках у студента

Было много славных дел –

Музыкальным инструментом

Виртуозно он владел.

Не приучена лениться

Дудка славная его.

Показал он ученице,

Что такое мастерство!

Он и вправду самый-самый,

Наш веселый музыкант!

И всю ночь готовы дамы

Восхвалять его талант!

Как студента провожали,

Целый город горевал.

Дамы хором умоляли,

Чтоб он их не покидал.

«Леди, эдак не годится!

Жадность – это же грешно!

Ведь другие ученицы

Музыканта ждут давно».

Потому что самый-самый

Наш веселый музыкант!

И всю ночь готовы дамы

Восхвалять его талант!

Когда последние слова отзвучали и музыка стихла, публика взревела от восторга, раздался топот ног и оглушительные рукоплескания. Исполнитель раскланялся, приподнял шляпу и устремился со сцены, не обращая внимания на крики «бис!». Пробираясь к столу Дэвида, он благодушно улыбался и кивал знакомым.

Усевшись, а вернее, рухнув на стул, Дик вытянул ноги и начал обмахиваться шляпой.

– Ну, дружище Дэвид, как ты находишь мое последнее произведение?

– Как обычно, непревзойденным, – с добродушной иронией ответствовал тот. – Ты сказал, это новая?

– Ты же знаешь, я терпеть не могу исполнять свои песенки по второму разу! – Дик сделал элегантный жест рукой. – Да и зачем это? Они так и роятся у меня в голове, как пчелы по весне.

– Кого-кого, а тебя, дружище, не упрекнешь в ложной скромности, – со смехом заметил Дэвид.

– В первую очередь хвали себя сам, и тогда другие охотно последуют этому примеру. Скромность еще никому не снискала популярности.

– Ты не трубишь повсюду о своих подвигах в постели, однако девчонки Лондона только о них и говорят.

– Ну, это просто! Чем человек известнее, тем легче ему найти путь к сердцу женщины... и в ее постель. Можно сказать, слава сама расстилает перед ним ковер.

Дэвид расхохотался.

– Я уже не раз говорил, что ты легко разбогател бы на своих песенках, если бы только захотел.

– Что значит – разбогател бы? Друг Дэвид, я и без того богат, да и знаменит в придачу! Все богатство мира все равно не заграбастать в одни руки.

– Ты безнадежен, – вздохнул Дэвид. – Впрочем, ты нравишься мне таким, каков есть. Лучше тебя нет лекарства от сплина. Я чуть было не впал в уныние...

– Неудачный вечер?

– Еще какой! Один из тех вечеров, когда... ну, ты и сам знаешь. Ничего, мне уже лучше, и все благодаря тебе, приятель. Как насчет бренди?

– Боже мой, я уж думал, ты так никогда и не спросишь! Если бы ты хоть раз в жизни сочинил непристойную песенку, то знал бы, как после этого мучает жажда. И вожделение, – добавил Дик, понизив голос. – Послушай, друг Дэвид, не хочешь ли составить мне компанию? Я сговорился на эту ночь с двумя смазливыми потаскушками, которые уверяли, что знать не знают про эту гнусную французскую болезнь... фу ты, все время забываю название. Вообще-то я собирался попользоваться обеими, но чего не сделаешь ради друга! Ну скажи-ка, разве я эгоист?

Дэвид поискал глазами официанта, подозвал его, заказал два бренди и повернулся к другу.

– Прежде чем решить этот безусловно важный вопрос, я бы хотел обсудить с тобой кое-что другое. Сегодня в клубе я вызвал на дуэль Джонни Бонда и встречусь с ним поутру в Мидоу. Так что мне нужен секундант. Как, согласишься?

– Опять?! – с преувеличенным отчаянием воскликнул Дик. – Всему виной твоя не в меру горячая кровь, приятель! И зачем только я утруждал себя назиданиями? Все впустую, все зря!

Подошел официант с заказом. Взяв свой стакан, Дик сделал глоток и шумно вздохнул.

– Представляю себе, как обрадуется лорд Тревелайн.

– Отец никогда не радуется, что бы я ни делал. Возможно, он и прав, но раз уж составил обо мне мнение, не стоит его разочаровывать.

– Дэвид, Дэвид! Впрочем, не мне читать тебе нотации о высоких моральных принципах, друг мой. Я сам стою на весьма зыбкой почве, если вспомнить потаскушек, кутежи и тому подобное. Но дуэль! Дуэль – это уж слишком, к тому же по такому пустяковому поводу, как сказанное в запале слово. – Дик поиграл тростью, потом внезапно нацелил ее в грудь Дэвиду. – Даже самого лихого дуэлянта однажды ждет промах или осечка, потому что фортуна никому не улыбается постоянно. Она любит повернуться спиной в самый неожиданный момент – и вот уже Дик Берд стоит, повесив голову, над могилой лучшего друга! Не сочинить ли мне сейчас песенку на этот случай, грустную и неописуемо непристойную песенку, которую ты, без сомнения, заслуживаешь, дружище?

– Перестань паясничать, Дик! Джонни Бонд назвал меня шулером, не мог же я проглотить это оскорбление. Джентльмен обязан вступиться за свою честь, не так ли? Как бы ты повел себя на моем месте?

– Честь! – пренебрежительно отмахнулся Дик. – Это слово до того истрепали, что скоро оно рассыплется в пыль. С древних времен все только и делают, что прикрывают нелепые смерти честью. Вот скажи мне, стоит честь того, чтобы убить или быть убитым из-за какой-то карточной игры? Но довольно об этом! В конце концов, это твоя жизнь, не моя. Давай пить, веселиться, предаваться плотским утехам всю ночь напролет, потому что завтра поутру Дэвид Тревелайн вполне может отправиться в далекий путь... на тот свет!

Уже изрядно навеселе, приятели шли по узкой и плохо освещенной улице, горланя в два голоса новую песенку Дика. Порой их заносило в стороны, и тогда ночь оглашалась громким хохотом. Все ставни на окнах в этот час были закрыты, а поскольку район пользовался не самой лучшей славой, обитатели домов не высовывали носа наружу, чтобы разбранить крикунов.

Даже в состоянии опьянения Дэвид понимал, что в переулках и темных подворотнях жмутся к стенам подозрительные личности, следя за поздними гуляками и прикидывая, достаточно ли тугие у них кошельки и стоит ли ввязываться в драку.

– Пташки живут прямо за углом, – вещал Дик, крепко обнимая его за плечи, а порой и повисая на нем. – Сочная Джейн и Грудастая Бете – так они мне отрекомендовались. Чтобы ты знал, – как я щедр, уступлю тебе Бете. Пусть ее пышный бюст промелькнет перед твоим мысленным взором, если...

– Будет тебе! Это уже не смешно.

– Как не смешно? Очень смешно, а ты просто неблагодарный олух! Другой на твоем месте плакал бы от радости, если бы сам Дик Берд уступил ему девчонку.

Он попытался изобразить обиду, прикрыв глаза рукой, но едва устоял на ногах. Дэвид отреагировал неопределенным смешком. Шутовские выходки Дика в этот вечер занимали его не больше, чем предстоящее развлечение, но поскольку лучший друг шел ради него на кое-какие жертвы, отказаться он не решался. В какой-то момент Дэвид пожелал, чтобы из темного угла выскочила шайка грабителей и напала на них. Драка быстро прочистила бы ему мозги, а потом можно было сказать, что его сильно избили, и откланяться, не задев Дика.

Однако ни один грабитель так и не вынырнул из подворотен, а потом уже было слишком поздно что-то менять, так как Дик остановился у нужного дома, заколотил в дверь и завопил во весь голос:

– Эй вы, никчемные потаскушки, отворяйте! Прибыл сам Дики Берд с приятелем! Если вы уже согрели свои постельки, тем лучше!

Дверь приоткрылась.

– Тише! – громко зашептал женский голос. – Эдак разбудишь всю округу!

– В этой округе вообще не ложатся спать, – со смехом возразил Дик, нажимая на дверь. – Кому и знать это, как не тебе, Джейн!

– И все равно веди себя прилично, Дики Берд!

– Да уж постараюсь! – взревел тот во всю мощь легких. – Где там застряла Бетс? Я хочу представить ей своего лучшего друга, лорда Тревелайна!

– Шутишь, Дики? – послышалось из темноты за дверью. – Настоящий лорд? Вот это да!

Дэвид хотел было возразить, но только пожал плечами. В конце концов, какая ему разница, а Дик всласть позабавится восторгом девчонок.

Приятели ступили через порог и оказались прямо в комнате – немало дешевых помещений в нижних этажах выходило на улицу. В темноте к Дэвиду тотчас прильнуло теплое и весьма женственное тело. Отбросив недавние сомнения, он отдался на волю происходящего. Какой-то источник света в комнате был, но едва теплился, и Дэвид видел лишь светлое пятно лица, обрамленное растрепанными волосами. Руки сами потянулись к округлостям грудей, едва прикрытым тонкой ночной сорочкой. Бете вообще целиком состояла из округлостей и пахла именно так, как пахнет пышная молодая женщина, угревшаяся в постели. Осязая ее обильную плоть, вдыхая запах ее волос и кожи, Дэвид почувствовал себя куда лучше. Уныние быстро рассеивалось и сменялось вожделением.

– Ну, что я говорил? – воскликнул Дик, по обыкновению чувствительный к сменам его настроения.

Дэвид беззаботно засмеялся, и смех этот изгнал остатки тревоги и угнетенности. Ответив Дику какой-то шуткой, он наклонился, ища губами рот Бетс. Она потянулась навстречу, жарко дыша. Забыв обо всем, Дэвид погрузился в мир ощущений.

Последующие два часа почти не сохранились в его памяти, и если позже он пытался заглянуть в этот момент своего прошлого, то всплывали лишь какие-то бессвязные чувственные образы. Тем не менее Дик достиг своей цели отвлечь его от завтрашней дуэли (Дэвид сообразил это только сутки спустя).

Бетс, опытная в искусстве любви, была еще так молода, что и сама испытывала наслаждение. То, что гость платит, не мешало ей наслаждаться близостью с ним. Дэвиду нравилось знакомиться с ее телом на ощупь в скудном освещении, это казалось даже лучше, чем на глаз. Руки говорили ему, что тело это юное и тугое, зовущее каждым своим изгибом. Большие груди Бетс вполне оправдывали ее прозвище.

Крик удовольствия, с которым она впустила в себя его напряженную плоть, распалил Дэвида. Мелькнула мысль, что ночка будет хороша, но потом и она исчезла.

Бетс и Джейн снимали одну комнату на двоих – не многие лондонские проститутки могли позволить себе отдельное помещение. Кровать, хотя и широкая, тоже была одна. Вздумай Дэвид протянуть руку, он легко нащупал бы другую парочку, поглощенную таким же занятием. Те двое не стесняясь издавали чувственные возгласы, но это не смущало ни Дэвида, ни его партнершу.

В момент экстаза Бетс стиснула поясницу Дэвида ногами и закричала в полный голос, что весьма порадовало его и добавило ему удовольствия. Поскольку стояла уже глубокая ночь, он уютно устроился на пышной груди и уснул.

Разбудило Дэвида постукивание тростью по спинке кровати. Он приподнялся.

– Пора нам пускаться в путь, если мы не хотим опоздать на свидание со смертью, – прошептал Дик.

Дэвид уселся, свесив ноги с кровати, с минуту посидел, приходя в себя, потом пошарил в поисках разбросанной одежды. Предстоящая дуэль привлекала его сейчас ничуть не больше, чем накануне, тем не менее через нее предстояло пройти. Одевшись и обувшись, он прислушался и уловил звон монет – Дик высыпал по пригоршне возле каждой из спящих девушек.

– Я сам заплачу Бетс, – начал Дэвид, но друг перебил его:

– И не говори об этом! Я тебя пригласил, мне и платить. К тому же при сложившихся обстоятельствах ничего другого я не могу сегодня для тебя сделать.

Дэвид криво усмехнулся, а когда дверь за ними закрылась, заметил:

– Что-что, а приободрить ты умеешь!

– А я вовсе не собирался тебя ободрять. Напротив, предпочел бы отговорить тебя. Надежда невелика, но как друг я обязан хоть попытаться.

– Знаю, знаю, что сделал глупость, ввязавшись в это! Но теперь отступать некуда, и тебе это известно. Когда перчатка брошена, джентльмен берется за оружие, таков закон чести.

– Опять честь! Ну так я скажу, что слово это никчемное, для глупцов!

– Послушай, к чему спорить в такой ранний час? Если хочешь, обсудим плюсы и минусы дуэли как-нибудь позже.

– Плюсы? Какие, скажи на милость, могут быть плюсы у столь нелепого занятия? Впрочем, не важно. – Дик примирительно поднял руку. – Споры выводят из себя, а тебе сейчас нужно полное самообладание. Постарайся обуздать свой пылкий нрав, и пусть твой палец не дрогнет на курке.

Как ни противна мне роль секунданта, с этой минуты клянусь только подбадривать тебя.

Дэвид ничего не ответил, и долгое время приятели молча шли по спящей улице. Кругом было тихо, и они слышали лишь звук своих шагов по мостовой.

Дэвид прекрасно знал, что Дик совершенно прав: дуэль, конечно же, нелепость, забава горячих голов и проклятие рабов чести. Однако понимал он и то, что существует неписаный закон. Бросая вызов, джентльмен знал, что тот будет принят, и точно так же сам принимал вызов, не желая прослыть трусом. Рассудок не имел здесь права голоса.

Предстоящая дуэль была для Дзвида четвертой по счету – и последней, как он мысленно поклялся себе в это утро. На двух других он убил противников, а на третьей так серьезно ранил, что теперь тот не мог владеть правой рукой. Сколько ни повторял себе Дэвид, что выбора у него не было, это не спасало от угрызений совести.

Кроме того, Дэвида тревожило то, о чем недавно упомянул Дик: рано или поздно удача отворачивается от самого меткого стрелка. Игрок по натуре, Дэвид понимал, что с каждой дуэлью шанс быть убитым или искалеченным растет. Не это ли утро фортуна выбрала для того, чтобы отвернуться от него?

После третьей дуэли Дэвида долго преследовал кошмар: он встречался лицом к лицу с безликим противником с пистолетом навскидку. Мидоу – обычное место встреч дуэлянтов – был подернут туманом, деревья казались привидениями в белых саванах, трава полегла под тяжестью росы. Дэвиду представлялось, что это река густой зеленой крови, в которой он утонул по щиколотку. Каждый раз противник стрелял первым, пуля вырывалась из ствола в облачке дыма и устремлялась к Дэвиду, становясь все больше и больше по мере приближения, превосходя все разумные пропорции, как то часто бывает в кошмарах, пока наконец не заслоняла собой весь мир. Он всегда просыпался за миг до того, как пуля находила цель, и долго потом лежал в холодном поту.

При этом воспоминании Дэвид содрогнулся. Чего ради ему вздумалось оживить в час дуэли такой неприятный сон? Раньше с ним ничего подобного не случалось, напротив, его рассудок был холоден, а мысли чисты – никаких неприятных предчувствий, никаких сомнений, одна только нерушимая уверенность, что он выйдет из предстоящего испытания победителем.

Наконец приятели добрались до конюшни. Дик разбудил конюха, приказал поскорее седлать лошадей, и вскоре друзья уже направлялись в южное предместье. Дэвид сидел на своем любимце, великолепном черном жеребце по кличке Гром. Ранняя прогулка волновала горячего коня, он гарцевал и пританцовывал, то и дело пытаясь подняться на дыбы, так что Дэвид не без труда справлялся с ним.

Мидоу находился в южном предместье Лондона и представлял собой луг, по своим размерам похожий на большую поляну и со всех сторон окруженный старым лесом с громадными деревьями.

По мере приближения к месту назначения Дэвида все сильнее охватывало неприятное чувство. Он как будто уже видел все это и был здесь... то есть и бывал, конечно, поскольку другие дуэли тоже происходили в этом месте. Но то, что испытывал Дэвид, не имело ничего общего с реальными деревьями и лугом и наполняло душу ледяным холодом. Джонни и его секунданты стояли на другом краю луга, в редеющей дымке тумана. Когда Дэвид спешился и посмотрел туда, клубы тумана окутали Джонни и скрыли его лицо.

Дэвид вновь содрогнулся – до такой степени все это напоминало ему ненавистный кошмар. Оставив коня пастись, он прошел на край луга. Мидоу был словно специально устроен для дуэлей. Дик направился к секундантам противника обсудить детали, а Дэвид стоял и всматривался в лицо Джонни. Хотя он уже видел молодого человека, лицо его почему-то дрожало и расплывалось, как во сне.

Посовещавшись, секунданты приблизились к Джонни с двумя дуэльными пистолетами. Как оскорбленная сторона, он имел право выбрать оружие. После этого Дик принес оставшийся пистолет Дэвиду. Вынимая его из футляра, тот все еще размышлял над странностями этого утра. Ему показалось, что все происходит во сне.

– Ты по-прежнему намерен пройти через это, дружище? – послышался голос Дика, но Дэвид не ответил.

Он смотрел на пистолет с таким видом, будто никогда не видел ничего подобного, и лишь подсознательно отметил, что оружие подготовлено по всем правилам.

Наконец секунданты сошлись точно посредине разделявшего противников расстояния и сделали несколько шагов в сторону. Оттуда им предстояло проследить, чтобы дуэлянты стрелялись как положено. Своим глубоким ясным голосом Дик давал последние указания, но Дэвид не понимал ни слова. Когда прозвучала команда «приготовиться», он бездумно вскинул пистолет на уровень прицела.

– Огонь! – выкрикнул секундант Джонни.

Дэвид и не подумал нажать на курок. Время для него остановилось, он чувствовал себя мухой, пойманной в клейкую паутину мгновения.

– Стреляй, Дэвид, стреляй! Чтоб тебя черти взяли, стреляй! – почти тотчас закричал Дик.

Но Дэвид так и не выстрелил. Ему почудилось, что выстрел с другой стороны луга прозвучал очень нескоро. Пуля вылетела из ствола в облачке дыма, в точности как в кошмаре. Он стоял и ждал, ждал бесконечно долго, когда перед ним появится пуля и начнет увеличиваться, чтобы в конце концов заслонить собой весь мир.

Ничего подобного, конечно, не случилось. Просто раздался свист, и Дэвид ощутил движение воздуха, потревоженного пролетающим кусочком свинца. Это вырвало его из тисков кошмара наяву, он коротко засмеялся и отчетливо услышал звук своего смеха. А потом звуки словно волной накатили на него: пересвист ранних птиц, шорох ветерка в кронах деревьев, похрустывание травы там, где пасся жеребец. Оказывается, луговина, благоухающая травой и цветами, была изумрудно-зеленой и очень яркой, яркой как никогда. Все органы чувств Дэвида вышли из ступора одновременно и теперь жадно наслаждались жизнью, упиваясь тем, что еще способны на это.

Снова засмеявшись, Дэвид опустил дуло пистолета и выстрелил – в землю у ног Джонни. Пуля взрыла дерн, заставив того отскочить. Дэвид отбросил пистолет и пошел к своему жеребцу. Дик окликнул его раз и другой, что-то крикнул, но он даже не замедлил шага. Вскочив в седло, Дэвид направил Грома в сторону дороги.

С острым ощущением жизни пришла и физическая усталость, сказалось похмелье и недостаток сна после бурной ночи, но, несмотря на все это, Дэвиду было на редкость хорошо. Им овладела беззаботность, от недавнего уныния не осталось и следа.

Подхлестывая Грома, он думал о том, что сегодня впервые в жизни нашел в себе силы не убить человека. Дэвид знал: никто не посмотрит на это с его точки зрения, все и каждый решат, будто он выказал презрение к Джонни за его неумелый выстрел. Дэвид не хотел объяснять этого даже Дику, который, быть может, уже обдумывал очередную непристойную песенку, на этот раз в его честь, ибо что может быть непристойнее и грязнее, чем игры со смертью.

Улыбаясь, Дэвид пустил жеребца в галоп, торопясь в Тревелайн-манор.

Приехав домой, он увидел, что родители уже сидят за чаем на веранде. Оттуда открывался вид на просторную лужайку, мягким уклоном спускающуюся к речушке, чьи прихотливые изгибы отмечали купы плакучих ив.

Дэвид проголодался, поскольку не держал крошки во рту со вчерашнего вечера. Встретив по пути на веранду горничную, он отправил ее на кухню за холодной телятиной.

На веранде был накрыт чайный столик. Дэвид подошел к матери и коснулся ее щеки легким поцелуем.

– Добрый день, папа.

Лорд Тревелайн сердито нахмурился.

– Неважно выглядишь, сынок, как молодой повеса после бурной ночи. Скажи-ка, Мэри, когда наш отпрыск в последний раз почтил нас визитом? Сдается мне, недели две назад.

«Посмотрим, что он скажет, прослышав про дуэль», – подумал Дэвид. Это, конечно, случится в самом скором времени, ведь даже чума не разносится так быстро, как сплетни и слухи. Однако безмятежное настроение так завладело им, что он благодушно ответил отцу:

– Ну что вы, сэр! Едва ли так давно.

– Все в порядке, милый, – со смехом промолвила мать и потрепала его по щеке.

Лорд Тревелайн вернулся к чаепитию, а она поднялась, чтобы наполнить чашку Дэвида. Мэри Тревелайн, статная и светловолосая, утверждала, что в жилах ее течет скандинавская кровь. Так или иначе, по виду она была настоящая северянка, голубоглазая и белокожая, а ее муж был смуглым брюнетом.

Родители отличались не только внешне, что не переставало удивлять Дэвида. Отец, человек серьезный, даже суровый, рьяно придерживался самых косных дворянских традиций. В палате лордов он пользовался хорошей репутацией, к обязанностям крупного землевладельца относился ответственно. Мэри Тревелайн, открытая и веселая, любила необидно пошутить, хотя ее шутки далеко не всегда доходили до мрачного супруга. Более того, лорд Тревелайн находил излишнюю веселость фривольной.

Вот и на этот раз он заметил:

– Что вы находите смешным, мадам? Такой образ жизни ни к чему хорошему не приводит. А тебе, Дэвид, не мешает прислушаться к словам человека, умудренного жизнью.

– Перестань, Чарльз! – воскликнула мать. – Мальчик еще очень молод, у него горячая кровь и живое воображение. Рано или поздно он остепенится.

– Ах вот как, он молод! Насколько мне помнится, ему двадцать три! В эти годы я управлял поместьем!

– Ты уже не раз упоминал об этом, дорогой, – вздохнула леди Тревелайн.

– Вы еще вспомните мои слова, мадам. Чем раньше остепенишься, тем лучше. Если наш сын будет продолжать в том же духе, к тридцати годам он окончательно погубит все наши надежды. Повеса и картежник в достойной семье, подумать только!

– Одной ходячей добродетели вполне довольно для семьи, – отозвалась леди Тревелайн так тихо, чтобы не расслышал муж, но достаточно громко для Дэвида.

Тот откашлялся в ладонь, чтобы скрыть улыбку. Он обожал пикировку между родителями, если можно назвать пикировкой диалог с человеком, лишенным чувства юмора. Дэвид постоянно вспоминал, какую характеристику дал его отцу Дики Берд.

– Твой отец, друг Дэвид, напоминает один из тех надутых свиных пузырей, которые есть на каждой ярмарке. За полпенни каждый может получить удовольствие, бросая в них заостренные палочки. Если повезет проколоть пузырь, полагается приз. Так вот, твоя мать, бедняжка, раз за разом попадает в цель, но увы! Лорд Тревелайн не в состоянии осмыслить попадание, он попросту надувается спесью, как новой порцией воздуха, и тем самым лишает ее заслуженного приза.

Именно это случилось и теперь.

– Насколько спокойнее я бы себя чувствовал, будь у нас еще один сын, с врожденным чувством ответственности!

– И кто же, позвольте спросить, сэр, виноват в том, что у нас нет других детей?

С минуту лорд Тревелайн молча смотрел на жену. Казалось, он лишился дара речи. Даже Дэвида поразил неожиданный и резкий выпад матери.

– Ну а поскольку других детей нет и не предвидится, – невозмутимо продолжала леди Тревелайн, – вам, сэр, следует проявлять больше терпения к вашему единственному сыну. Кто, как не он, подарит вам внука... возможно, внука с врожденным чувством ответственности.

Лицо ее мужа, и без того красное от полнокровия, побагровело. Он вскочил из-за стола, опрокинув чашку, и бросил салфетку на белоснежную скатерть.

– Мадам, вы забываетесь!

Ничего больше не добавив, лорд Тревелайн пошел прочь, едва не сбив с ног горничную, входившую с завтраком для Дэвида. Тот принялся за холодную телятину, избегая смотреть на мать.

Вскоре, однако, непринужденная беседа возобновилась. Со свойственной ей безмятежностью Мэри Тревелайн начала пересказывать сыну местные сплетни и слухи. Для обоих это был своего рода ритуал. Проводя в Лондоне почти все время, Дэвид никак не мог быть в курсе событий и с удовольствием узнавал о них от матери, а та наслаждалась возможностью выговориться. Мэри Тревелайн вкладывала в свои рассказы изрядную долю сарказма, тем большую, чем пикантнее были похождения соседей.

С аппетитом поглощая мясо, Дэвид слушал мать очень внимательно, порой вставляя замечание или вопрос. Утолив голод, он уселся поудобнее. Внезапно его внимание привлекла одна из новостей.

– Что? – переспросил он. – Ты что-то сказала про леди Анну?

– Я упомянула ее сына, Уильяма Монроя. Помнишь его?

– Еще бы мне не помнить, если отец чуть не каждый день приводит его в качестве плохого примера! Мол, если я немедленно не возьмусь за ум, то кончу так же, как Уильям Монрой, то есть в изгнании.

– Не тревожься об этом, милый. – Улыбнувшись, мать снова ласково потрепала его по щеке. – Пока я жива, этого не случится.

– Так что насчет семейства Монрой?

– Говорят, леди Анна решила разыскать сына и наняла для этого какую-то сомнительную личность. Человек этот отбыл на острова, чтобы привезти Уильяма или его детей. Несколько дней назад он вернулся, но не с самим изгнанником, который, если слухи не лгут, умер от тропической лихорадки, а с его дочерью по имени... по имени... Лилиа!

– Какое странное имя. Странное, но красивое.

– Эта девушка – плод союза Уильяма Монроя и какой-то островитянки.

– Неужели? – оживился Дэвид. – Значит, этот человек привез в Англию дикарку? Забавно! Представляю, как была потрясена леди Анна, да и все местное дворянство.

– О да! Но в одном ты ошибаешься, Дэвид. Лилиа вовсе не дикарка. Говорят, она довольно образованна и к тому же очень красива.

Это окончательно заинтриговало Дэвида. Дик Берд, неутомимый путешественник, жадный до красот и диковинок, бывал на Сандвичевых островах. Судя по его рассказам, женщины там поразительно красивы. До сих пор Дэвид считал это преувеличением, но кто знает...

– Хм... я не прочь познакомиться с этой островитянкой.

Глава 5

Миновало четыре дня с тех пор, как Эйза Радд привез Лилиа в Монрой-Холл. То были странные дни для девушки. Поначалу она не желала оставаться под кровом леди Анны и требовала, чтобы ее немедленно вернули на Мауи. В этом Лилиа категорически отказали. Девушка перешла к уговорам, а затем к слезам, но и это не поколебало решимость бабушки оставить ее при себе. Уверенностью в себе и сильной волей леди Анна напомнила девушке мать. Приняв решение, Акаки неуклонно придерживалась его. Плакать и умолять было так же бесполезно, как и бесноваться, топая ногами. Вот и теперь Лилиа скоро поняла, что все усилия тщетны и ей придется провести в Англии хотя бы какое-то время.

– Не считай меня бессердечной, дитя мое, – говорила ее бабушка. – Я знаю, какое потрясение ты испытала. Даже добровольный переезд в другую страну нелегко перенести, а если вспомнить то, чему ты подверглась по милости этого человека... Однако в твоих жилах течет кровь Монроев, ты – моя внучка, а значит, твое место здесь, рядом со мной.

– Мое место на Мауи! Там я родилась, там живет мой народ!

– Вздор! Что значит – твой народ? Ты окружена своим народом теперь и только теперь. Что общего у тебя с какими-то невежественными дикарями? Ах, прости! Мне не следовало так говорить о них. Называя островитян дикарями, я тем самым обижаю и тебя, а ты вовсе не дикарка! Вот что, дитя мое, давай условимся. Назначим срок... скажем, год. Ты поживешь здесь, осмотришься, получше узнаешь англичан, их привычки и образ жизни. Уверена, за это время твоя тоска по родине бесследно пройдет, но если этого не случится... – леди Анна тяжело вздохнула, – в таком случае я не стану тебя удерживать, клянусь. Более того, помогу тебе вернуться на острова.

Сердце Лилиа сжалось от горя. Год! Целый год среди чужих, непонятных людей, в холодной стране со скудной природой. Но что оставалось делать? Денег у нее не было, а без денег не доберешься и до Лондона, не говоря уж о том, чтобы пересечь океан. Не желая выказывать горя, девушка лишь молча кивнула.

Когда наступил четвертый день пребывания в Монрой-Холле, она решилась задать своей прикованной к постели бабушке вопрос, давно уже мучивший ее:

– Что случилось с моим отцом? Почему он оказался на островах?

– Мой бедный Уильям! – произнесла леди Анна с печальной и чуть насмешливой улыбкой. – С ним было не совладать: только и делал, что пил, играл, волочился за женщинами. Словом, проматывал деньги и портил здоровье. Втайне я надеялась, что со временем все образуется и он возьмется за ум, нужно только подождать. Лорд Монрой прислушивался к моим словам... до поры до времени. Уильям вывел его из себя тем, что увлекся известной лондонской содержанкой. Само по себе это не было чем-то из ряда вон выходящим – как говорится, с кем не случается. К несчастью, эта женщина имела наглость явиться в Монрой-Холл.

Леди Анна лукаво улыбнулась, и лицо ее сразу преобразилось. Впервые Лилиа подумала, что когда-то ее бабушка была красива.

– Ну, что сказать о предмете страсти Уильяма? Привлекательна, о да, хотя и вульгарна. Такие волнуют мужчин, особенно молодых. Лорд Монрой, разумеется, видел эту особу в самом черном свете. Воплощение разврата, она еще потребовала отступного за то, чтобы оставить Уильяма в покое. В противном случае угрожала предать огласке их связь, раздуть скандал. Признаюсь, дитя мое, меня это ничуть не смущало. Я не сомневалась, что подробности этого романа весьма пикантны, и мне не терпелось их услышать. Да, меня забавляла возникшая ситуация. Муж мой, наоборот, был взбешен. Он считал похождения сына забавами юности лишь до тех пор, пока от них не страдала его репутация, коей он весьма дорожил. Муж во всем придерживался условностей. В тот вечер я всерьез опасалась, что с ним случится удар. Так оно и вышло, только позднее, а тогда он заплатил требуемую сумму – кстати сказать, немалую – и указал гостье на дверь. Следующим шагом было изгнание Уильяма, чему я тщетно пыталась воспротивиться. Лорд Монрой был человеком праведным и, как большинство праведников, несгибаемым в своих убеждениях. Ну а Уильям... он тоже был упрям и самолюбив, как отец. Услышав слово «изгнание», он внутренне порвал с Монрой-Холлом. Даже если бы отец передумал, это уже ничего не изменило бы. Категорически отказавшись от денежного пособия, Уильям покинул родной дом. Мы знали, что он отплыл из Англии на следующий день. Его след едва не затерялся, поскольку ни писем, ни вестей от него мы не получали. Я надеялась лишь на то, что он отправился туда, куда собирался, прощаясь со мной, – на Сандвичевы острова. Иначе я не знала бы, куда послать Эйзу Радда.

Лилиа глубоко тронула одинокая слеза на щеке бабушки. До той минуты ей казалось, что эта властная женщина не способна плакать.

– Видишь ли, других наследников у меня нет. Правда, есть родственники – сестра, например, у которой сын. Увы, у нее не больше ума, чем у гусыни, а Морис, мой племянник, располагает к себе так же, как заплесневелая коврига. На редкость нудный, неинтересный молодой человек, с ним и словом-то перемолвиться скучно. Потому я и затеяла эти поиски, дитя мое. Надеялась, что Уильям обзавелся детьми там, куда направился, и хотела принять всех под свое крыло. Я счастлива, что ты здесь. Кроме тебя, у меня нет никого на всем свете.

Хотя, услышав рассказ, Лилиа не отказалась от мысли поскорее покинуть Англию, но все же поняла бабушку. Леди Анна хотела, чтобы генеалогическая ветвь не прерывалась.

Такого рода соображения не были чужды девушке, ведь она, прямой потомок алии, понимала, как важно продолжить род. Островитяне знали предков до десятого колена, предания о них передавались из уст в уста. Некоторые семейства насчитывали сотни людей. Род Лилиа был не столь многочисленным, но все же подрастало молодое поколение, тогда как у леди Анны почти никого не осталось.

– Я любила отца, – помолчав, сказала девушка.

– Иначе и быть не могло, дитя мое. – Леди Анна снова лукаво улыбнулась. – При всех своих недостатках Уильям был само очарование, особенно когда дело касалось прекрасного пола. Ну что ж – Она села, опершись на подушки. – Я рассказала тебе об отце, расскажи и ты мне что-нибудь. Например, об острове, который так любишь, и о его жителях. Я ведь ничего не знаю об этом.

Лилиа совсем не хотелось делиться своими воспоминаниями. Говорить о Мауи и об Акаки этой женщине, еще совсем чужой, казалось святотатством. Она начала медленно и неохотно, но постепенно увлеклась и поведала куда больше, чем собиралась, даже о Коа.

При воспоминании о погибшем возлюбленном слезы навернулись на глаза девушки, и это тронуло леди Анну. Она поманила внучку, и та опустилась на колени возле кушетки. Как-то само собой вышло так, что голова ее склонилась на руку бабушки. Та начала поглаживать Лилиа по волосам.

– То, что ты рассказала мне о матери, позволяет думать, что женщина она достойная, в своем роде настоящая леди. Возможно, стоит отправить кого-нибудь за ней, пусть тоже присоединится к нам...

– О нет, нет! – Лилиа отшатнулась. – Прошу вас, не нужно! Акаки не понравится здесь!

– В таком случае напиши ей, сообщи, где находишься, и заверь ее, что все в порядке. Бедняжка, должно быть, сходит с ума от тревоги за тебя.

– Написать ей... – Девушка задумалась. – А долго ли письмо будет добираться туда?

– Откуда мне знать, дитя мое? Сколько времени заняло плавание до Англии? Шесть месяцев? Столько же будет идти и письмо.

Шесть месяцев! Лилиа надеялась, что гораздо раньше найдет способ покинуть Монрой-Холл, и рассчитывала через полгода уже быть на Мауи. Письмо в таком случае не понадобится.

– Нет, леди Анна, я бы предпочла не писать матери.

– Не леди Анна, а бабушка. В крайнем случае называй меня просто Анной, это все же не так формально звучит. Скажи, почему ты не хочешь написать? Ведь это твоя мать, она горюет о тебе. Меня удивляет твой отказ.

Не желая выдавать истинную причину, Лилиа впервые в жизни солгала:

– Узнав, что со мной случилось, Акаки будет стыдиться меня.

– Что? Мать будет стыдиться дочери? Дочери, которая ни в чем не виновата? Поверить не могу!

Проницательные зеленые глаза впились в лицо девушки. Та смутилась и тотчас поняла, что это не укрылось от глаз леди Анны.

– Что ж, дитя мое, поступай, как считаешь нужным, – наконец сказала пожилая леди. Потом взяла трость и постучала в пол. – Давай выпьем чаю.

Пока ожидали Джеймса с чайным подносом, Лилиа подошла к окну. Из него открывался вид на зеленую лужайку и невысокий лесистый холм позади особняка. Отсюда лес казался очень густым и манил к себе. Девушка желала бы спрятаться там, найти укромный уголок и выплакать свое горе в одиночестве.

В Монрой-Холле Лилиа предоставили отдельную комнату, и в ту ночь она впервые уснула так, как спали белые люди. До тех пор девушка знала только циновку в Хана и голые доски койки в каюте корабля, а потому удивилась, утонув в мягкой перине. Неужели возможно уснуть, не ощущая под собой надежной поверхности? Однако измученная Лилиа все же погрузилась в глубокий сон и проснулась, когда солнце уже высоко поднялось над горизонтом.

Еще не открыв глаз, девушка услышала птичью разноголосицу, вдохнула запах зелени, омытой утренней росой, и цветов, раскрывшихся навстречу солнечным лучам.

Первые несколько минут ей казалось, что она проснулась в материнской хижине на Мауи. Воспоминания разом вернулись, наполнив душу горечью и сожалениями. Открыв глаза, Лилиа увидела распахнутое окно, сквозь которое щедро лилось в комнату солнце.

Лилиа села в постели и обратила взгляд на пол – туда, где накануне бросила одежду Эйзы Радда и свою капа.

Их и след простыл!

Взгляд девушки заметался по комнате. Ей нечем было прикрыть наготу. На Мауи это не составило бы проблемы, она нередко отправлялась на утреннее купание обнаженной. Но здесь, в мире белых людей, нечего было и думать расхаживать в таком виде. Девушка уже познала стыд – чувство, о котором не ведала на родном острове.

Неужели леди Анна солгала и у нее совсем иные намерения? Может, она решила держать ее взаперти, как и Эйза Радд? К чему замки и запоры, ведь без одежды Лилиа не ступит за порог комнаты!

Гнев и разочарование вскипели в душе с такой силой, что девушка закричала.

Тут же послышался торопливый перестук каблучков по коридору, дверь открылась, и вошла миловидная девушка в темном строгом платье и накрахмаленном белом переднике – горничная.

– Прошу прощения, миледи, но вы перепугали меня до полусмерти! Почему вы так кричали?

– Кто ты? – спросила Лилиа.

– Меня зовут Дорри, миледи. С сегодняшнего дня я – ваша горничная и буду заботиться о вас...

– Я могу позаботиться о себе сама! Где моя капа?

– Ваша – что? Ах, та тряпка! Я ее сожгла по приказу леди Анны, как и ту одежду, в которой вы приехали.

– Сожгла! Я хочу сейчас же видеть леди Анну!

– Но она еще не поднялась!

– Проводи меня к ней, или я сама найду дорогу!

– Вы не можете ходить по дому в таком виде! Вот, наденьте это... все новое, все будет вам по размеру...

– Нет, я пойду именно в таком виде! Эта женщина приказала сжечь всю мою одежду, в том числе капа, оставила меня без клочка ткани, чтобы прикрыть наготу! Пусть посмотрит на дело своих рук!

Лилиа выбежала в коридор и в конце его постучала в дверь.

Ответа не последовало. Отстранив Дорри, Лилиа открыла дверь и вошла в комнату. Леди Анна приподнялась, и девушка замерла, увидев, что бабушка совершенно лысая.

– Кто здесь? Ты, Лилиа? Как ты сюда попала и почему в таком виде?

Перехватив ошеломленный взгляд девушки, леди Анна схватилась за голову, рука ее метнулась к парику, лежащему на ночном столике, и она быстро надела его. Зеленые глаза сердито сверкнули.

– Даже внучка не смеет врываться ко мне в спальню таким манером! Сюда приходят по приглашению или не приходят вовсе! Только моя горничная – слышишь, моя! – может войти, когда я еще в постели!

Лилиа вздернула подбородок.

– Вы приказали сжечь мою капа! Кто дал вам право так поступать?

– У меня есть на то все права, дитя мое. Я понимаю, как тяжело подействовал на тебя долгий морской вояж, как измучило отвратительное обращение. Трудно сменить одну культуру на другую, ничем на нее не похожую. Однако теперь ты здесь, Лилиа. Прими свою судьбу с достоинством.

– Зачем вы велели сжечь мою капа? В чем я вернусь на Мауи?

– Тебе предстоит жить не на Мауи, а в Лондоне, столице Англии. Не могу же я хранить в доме ветхую тряпку! Прачка отказалась бы ее стирать! Ну скажи, зачем тебе капа в Англии?

На это нечего было возразить. Как объяснить бабушке, что лишиться ветхой тряпки с Мауи означает для нее сжечь за собой все мосты?

– Кроме того, дитя мое, я распорядилась, чтобы тебя снабдили подходящей одеждой. Конечно, ты не сразу привыкнешь... но отныне ты – Монрой, а это обязывает. У тебя будет лучшая модистка в округе, однако хорошенько запомни – одеваться тебе придется так, как положено!

Удрученная Лилиа почти не слушала бабушку.

– Я задумала грандиозный бал, – между тем продолжала та. – Да-да, для всей округи. Надо же ввести тебя в свет, дитя мое! Ах, какие балы давались когда-то в Монрой-Холле! По меньшей мере половина гостей приезжала из Лондона, а это что-нибудь да значит. Поверь мне, они и теперь съедутся сюда, хотя бы из любопытства...

– Что? – вырвалось у Лилиа. – Из любопытства? Чтобы поглазеть на дикарку с края света?!

– Вздор, вздор! – отмахнулась бабушка. – Тебя же не выставят в клетке на потеху толпе. Пусть себе глазеют. Я представлю тебя как свою внучку, вот что главное. Бал назначим... хм... скажем, через несколько месяцев. За это время ты освоишь все, что нужно, научишься держаться как леди. При твоей красоте и уме ты будешь царицей бала, дитя мое! Разве это не чудесно? Надо отдать должное бедняге Уильяму. Он не пожалел сил, чтобы дать тебе азы образования. По-английски ты говоришь правильно, разве что самую малость с заминкой. Ничего, это мы легко поправим, я сегодня же выпишу из Лондона учителя. – Леди Анна помолчала, разглядывая внучку зелеными глазами, поразительно ясными и проницательными. – Уверена, ты не посрамишь имя Монрой, дитя мое. Я еще буду гордиться тобой. Поскольку это входит в соглашение, ты ведь не станешь упрямиться и создавать мне трудности, не так ли? Будь умницей, Лилиа. Я говорю это, потому что знаю – ты унаследовала фамильное упрямство и самолюбие.

– Я хочу уточнить кое-что в нашем соглашении. Если я правильно понимаю белых людей, соглашение на то и существует, чтобы каждая из сторон оказалась в выигрыше. Иначе это принуждение.

– Верно, дитя мое, вот только... мне не нравится, что ты постоянно повторяешь «белые люди», и так пренебрежительно. Ведь и в тебе течет кровь белых. Ты полукровка, Лилиа, хотя это слово мне и претит.

– Так вот, – продолжала девушка, словно не слыша ее, – от того, что вы называете соглашением между нами, выигрываете только вы, но никак не я.

– Боже мой, что за вздор! Как это ты ничего не выигрываешь? Ведь теперь ты – наследница огромного состояния, а скоро к тому же войдешь в высшее английское общество!

– Что мне до вашего состояния? Что мне до английского общества? Я не с задворок пришла в ваш дом, я – дочь вождя, а это делает меня ровней принцессе! – Лилиа гордо вскинула голову. – На Мауи я принадлежала к высшему обществу! Но речь не об этом. Мне тоже должно что-то причитаться за труды. Итак, я прилежно учусь всем светским премудростям, а взамен получаю право ездить на одном из чудесных созданий, называемых лошадьми!

– Боже мой, дитя мое! – Леди Анна всплеснула руками и от души рассмеялась. – Ты почти испугала меня. Да ведь каждая леди обязана уметь ездить верхом. Это произошло бы и без твоей просьбы.

Вне себя от радости, Лилиа бросилась к ногам бабушки и обняла ее колени.

– Значит, вы позволите мне ездить верхом?!

– Ну конечно, дитя мое! Ах... понимаю. Ты думала, что я никогда тебе этого не позволю, опасаясь, как бы ты не сбежала из Монрой-Холла? Дорогая моя, тебе не удастся добраться верхом до своего родного острова, а кроме того, я возьму с тебя слово. Ведь принцесса не унизится до обмана, верно? Итак, дитя мое, ты обещаешь не пытаться бежать?

Лилиа молча кивнула.

– Вот и славно. Пока ты не научишься хорошо держаться в седле, тебя будет сопровождать грум, но уверена, ты скоро освоишь эту науку. Поместье велико, Лилиа. За грядой холмов, что видны из этого окна, тянется густой лес. Лорд Монрой был человек трудный, но очень любил природу. Пахотная земля в Англии встречается редко, леса вырубаются под пашню без сожалений, но мой муж наотрез отказывался вырубать их и держал лесников только для того, чтобы они присматривали за угодьями и очищали лес от бурелома. Так обстоит дело и сейчас. Егеря не дают браконьерам разгуляться, так что дичи здесь хватает, и пернатой, и четвероногой. Представь себе, дитя мое, лорд Монрой соорудил настоящий водопад!

– Правда? И я увижу его?

– Конечно! Соседи сочли затею экстравагантной и много лет сплетничали на этот счет. В холмах есть довольно крупный ручей. Так вот, мой муж отвел его на самый низкий холм, устроил запруду, и теперь на вершине целое озерко. Избыток воды падает с уступа, вытесанного в скале.

– На Мауи водопадов видимо-невидимо... – промолвила Лилиа, словно в забытьи.

– Только не стоит вспоминать о них с такой печалью, дитя мое. Это и меня расстраивает, поверь. Ну же, улыбнись! Попробуй прижиться здесь. – Леди Анна взяла в ладони лицо девушки и заглянула ей в глаза. – Если бы я не верила, что так и случится, я и не затевала бы все это... Нет, вот что еще. В тебе я нахожу утраченную радость жизни. Я стара, Лилиа, и давно уже смирилась с мыслью о смерти. Но вот явилась ты, и я готова жить дальше, словно Бог подарил мне вторую молодость. Да что там, я не была так молода душой с того самого дня, как Уильям покинул Монрой-Холл!

Глаза леди Анны затуманились слезами, и она поспешно отвернулась. Сердце девушки сжалось от сочувствия. Она взяла руку бабушки.

– Не плачьте... я постараюсь... сделаю все, что смогу. Обещаю!

– Отлично! – Леди Анна вытерла глаза. – Где этот лентяй Джеймс с чаем?

Трость несколько раз ударила в пол.

В Монрой-Холле ежедневно сменяли друг друга модистки, шляпницы, учителя танцев, манер, английского языка и всего прочего. Больше всего Лилиа досаждали модистки. Они то снимали мерку, то ползали вокруг нее на коленях с неизменным веером длинных булавок во рту, подгоняя наряды по фигуре. Учителя не вызывали у девушки неудовольствия, поскольку еще отец привил ей любовь к знаниям.

Учитель танцев, Томас Вильтон, был истинным знатоком своего дела. Занятия с ним скрасили Лилиа первые недели пребывания в Монрой-Холле. Этот стареющий денди ровного и добродушного нрава не уставал удивляться быстрым успехам девушки.

– Вы просто поражаете меня, – как-то раз сказал он. – В Англии учить танцам несложно, ведь девочки чуть не с пеленок смотрят с галереи на танцующие на балу пары, а потом подражают основным па. Но уж если найдется такая, что никогда и не пыталась танцевать, с ней намучаешься.

– Все очень просто, мистер Вильтон, – я тоже с детства знаю танцевальные па. У нас на Мауи все умеют танцевать.

– Да что вы? Неужели на этих забытых Богом островах тоже знают наше искусство танца?

– Не ваше, мистер Вильтон, а наше собственное.

Радуясь возможности хоть пару минут провести без ненавистных туфелек, Лилиа сбросила их и начала грациозно покачиваться в танце островитян. Бедра ее ритмично двигались, руки, казалось, пели безмолвную песнь, все тело говорило на каком-то неизъяснимо чувственном языке. Длинная пышная юбка затрудняла движения, совершенно не стесняемые легкими капа, и все же танец девушки давал представление об искусстве островитян.

Томас Вильтон расплылся в улыбке, но, опасаясь, как бы кто-нибудь не заглянул в зал, замахал руками.

– Постойте, довольно! Согласен, это в высшей степени... хм... милый и своеобразный танец, но здесь он неуместен! Если бы вам вдруг вздумалось станцевать перед гостями нечто подобное, мужчины потеряли бы голову, а женщины!.. Словом, вам навсегда пришлось бы поставить крест на своей репутации.

– Но почему? – удивилась Лилиа. – Что такого я сделала? Это всего-навсего танец, часть культуры Мауи.

– Ну да, есть немало культур и, должно быть, немало танцев... Неужели... вы и впрямь не понимаете?

– О чем речь?

– Какое простодушие! Уму непостижимо... – Учитель танцев возвел глаза к небесам. – Как бы это сказать... Словом, ваш танец так же распаляет, как и самая низкопробная книжонка с пошлыми картинками, которые продают в квартале красных фонарей. Поверьте мне на слово и никогда больше не пытайтесь исполнять в Англии танцы своего народа. Ах, какая жалость... – почему-то вздохнул он и тотчас широко улыбнулся. – Ничего, я вмиг обучу вас самым изысканным – и благопристойным – бальным танцам.

Еще один источник радости и удовольствия Лилиа нашла в ежедневных уроках верховой езды. Как и в танцах, она преуспела в этом искусстве легко благодаря врожденной ловкости и грации. Лишь в первый день девушка побаивалась лошади. Когда грум подбросил ее в седло, она лишь усилием воли сдержала испуганный возглас. Однако первая же поездка привела девушку в восторг, а второго урока она Ожидала уже с нетерпением.

Леди Анна строго-настрого наказала груму Тедди, чтобы он и не думал седлать для своей ученицы норовистых и горячих лошадей, пока она не научится держаться в седле уверенно и без малейшего страха. Лилиа досталась самая старая лошадь на конюшне – мерин, полжизни возивший тележку. Куда бы Лилиа ни направилась на этом старом одре, ее непременно сопровождал один из грумов.

И вот настал долгожданный день, когда Лилиа позволили выбрать себе верховую лошадь. Тедди, маленький и сморщенный, как гном, – сделал широкий жест и улыбнулся.

– Мисс, леди Анна хочет подарить вам лошадь.

К тому времени Лилиа уже решила, что остановит свой выбор на серой в яблоках кобыле, которую заметила из окна бабушкиной спальни. Она сразу направилась к нужному стойлу.

– Прекрасный выбор, мисс! – одобрил Тедди. – У вас чутье на лошадей. Кобыла эта, изволите видеть, самых чистых кровей. Его милость собирался разводить скаковых лошадей, да вот умер не в срок. А кличка ее...

– Нет-нет! – поспешно перебила девушка. – Я сама дам имя своей лошади.

Она склонилась к животному, погладила шелковистую гриву и прошептала:

– Хе уно...

– Как вы сказали, мисс?

– Я назвала ее на своем родном языке, Тедди. Хе упо означает «гроза».

– Что ж, Гроза так Гроза. Его милость, будь он жив, не одобрил бы смену клички, но теперь ему уже все равно, а ее милость такие мелочи не волнуют. Она мне как-то говорила, что держит лошадей в память о нем... ну и, конечно, чтобы нам, грумам, было чем заняться.

Поскольку на сей раз это была настоящая верховая лошадь, горячая, норовистая и порой капризная, для начала Лилиа разрешили проехаться только по лужайке за домом, да и то под неусыпным наблюдением Тедди. Однако девушка тотчас пустила кобылу в галоп, отчего шапочка свалилась, волосы растрепались и струились по ветру темной шалью.

Тедди побранил ее за безрассудство.

– Мисс, вам следует быть осторожнее, пока не наберетесь опыта. Что, если Гроза сбросит вас и вы расшибетесь? Леди Анна с меня шкуру спустит!

– Ничего со мной не случится! Ездить верхом все равно что плавать – проще простого!

– Что ж, вы быстро все схватываете, спорить не буду.

– Значит, мне уже можно ездить, куда захочется? – с нетерпением осведомилась Лилиа.

– Как скажет ее милость.

– Что ж, – не слишком охотно ответила леди Анна, – если Тедди полагает, что ты уже освоила азы, опыт придет сам собой.

– Спасибо, бабушка! – порывисто воскликнула Лилиа. – Начав ездить одна всюду, где захочу, я наконец пойму, что свободна и могу располагать собой. Не поймите меня превратно, но я все еще чувствую себя пленницей в Монрой-Холле.

– Правда? – Леди Анна вздохнула. – Значит, ты больше пошла в отца, чем я думала. Я не могу вечно держать тебя под своим крылом, как бы мне того ни хотелось. И уж совсем плохо, если ты воспринимаешь это как плен.

В тот же вечер Лилиа отправилась на первую свою самостоятельную прогулку и с невыразимым удовольствием направила Грозу в лес. В этот день на ней была новая амазонка, подарок бабушки. Девушка привыкла к стесняющей одежде белых и, хотя по-прежнему считала ее неудобной, все же понимала, что это защита от капризов погоды. Стояли теплые дни раннего лета. Лилиа уже не так страдала от холода, но все-таки ей недоставало горячего солнца Мауи.

Лесистая часть поместья сильно отличалась от островных джунглей. Здесь не только не было лиан и ползучих растений, местами превращавших леса Мауи в чащобу, но даже и подлеска.

Разумеется, Лилиа решила прежде всего отыскать водопад лорда Монроя. Гроза, вынырнув из-под сени деревьев, выбежала на берег озерка. Девушка натянула поводья, увидев на противоположной стороне искрящуюся ленту воды, падавшей с уступа. Только тут она сообразила, что уже какое-то время слышала звук водопада, но не обращала на него внимания. Вырубленный уступ был невысок, футов тридцать, и потому водопад казался сильно уменьшенной копией настоящего.

Лилиа привязала лошадь и уселась на берегу, с жадностью глядя на водопад и озерко. Ее охватила тоска по родине, на глаза навернулись слезы, сердце защемило. Долго-долго сидела она у озерка, перебирая дорогие сердцу воспоминания. Девушке виделись водопады Мауи, особенно один из водопадов Семи Священных Озер, у которого она встретила Коа.

Ветерок шевельнул ветви, коснулся лица, и Лилиа поняла, что давно уже плачет. Она сердито вытерла глаза и щеки, поднялась и огляделась. Насколько хватал взгляд, тянулся лес, и ни единой живой души не было вокруг. Лилиа сорвала с себя ненавистные одежды, в спешке почти оборвав пуговки корсажа.

Оставшись обнаженной, она потянулась, приподнявшись на цыпочки. В том, что солнце здесь светило не так интенсивно, была своя прелесть, так как лучи его ласкали, а не обжигали кожу. Девушка сбежала по отлогому склону и, не замедляя шага, нырнула. Вода оказалась куда холоднее, чем в лагуне даже в разгар зимы, но поразительно чистой – настоящий хрусталь. Серебристые рыбки шарахались от незваной гостьи.

Лилиа пронизала толщу воды до самого дна, потом стрелой вылетела на поверхность. Крик радости сам собой сорвался с ее губ. Ни разу с того дня, как она против воли покинула Мауи, Лилиа не купалась. Девушка несколько раз пересекла озерко быстрыми уверенными гребками, и радость ее померкла: она устала так сильно, словно проплавала полдня.

У самой кромки воды лежал большой плоский валун с естественным углублением посредине. Он был расположен так удобно, что наверняка оказался тут не случайно. Лилиа села на него передохнуть, откинулась назад и подставила лицо солнцу.

В этой позе, с закрытыми глазами, она оставалась до тех пор, пока не согрелась, потом оглядела водопад и уступ. Только в этом месте утес был отвесным, сам же холм – пологим. Не одевшись, девушка поднялась на вершину холма и увидела еще одно озерко, с насыпными берегами, обсаженными серебристыми плакучими ивами. Их ветви спускались к самой воде. Деревья были хорошим укрытием, но Лилиа внезапно ощутила себя беззащитной в своей наготе. Однако вокруг по-прежнему было пусто и тихо, только мерно шумел водопад. Девушка прошла по ручью до самого уступа, постояла на нем, с удовольствием ощущая, как течение щекочет лодыжки, и нырнула в нижнее озерко.

Полет длился одно мгновение, но взволновал ее даже более, чем затяжные прыжки на Мауи, поскольку был первым после долгой разлуки с водой. В это мгновение она пережила ощущение подлинной свободы. Озерко приняло Лилиа в свои холодные объятия, очищая тело и душу. Девушка подумала, что если она сможет хоть иногда испытывать такое, то, пожалуй, протянет здесь год. Один год – это ведь немного. А потом вернется на Мауи.

Лилиа снова подплыла к валуну и выбралась на него, чтобы обсохнуть. На этот раз она улеглась навзничь, нежась в солнечных лучах. На душе было спокойно, безмятежно... а потом налетела тревога. Девушка открыла глаза и посмотрела на уступ с водопадом. Там, на самой кромке берега, стоял мужчина. Солнце било ей в глаза, поэтому Лилиа видела лишь силуэт, темный и потому угрожающий. Мужчина смотрел вниз, на нее. По спине девушки пробежал холодок страха.

Она быстро скользнула в воду и ушла на глубину, а когда выплыла, на вершине холма никого уже не было.

Забыв о радости купания, Лилиа быстро поплыла туда, где оставила одежду. Оделась она в спешке, то и дело озираясь. Вокруг было пустынно... во всяком случае, так казалось. Давно ли этот человек следил за ней? Даже исчезнув из виду, он оставил после себя смутное ощущение опасности. Нечто подобное Лилиа испытывала на Мауи незадолго перед тем, как на остров обрушивался ураган..

Только подстегнув лошадь и галопом помчавшись от озерка и водопада, девушка почувствовала себя в относительной безопасности. Оглянувшись, она спросила себя, отважится ли еще раз посетить это место, совсем недавно так манившее ее.

Глава 6

Морис Этеридж был полнейшим ничтожеством, и волновали его только деньги, поскольку он с юных лет служил мамоне. Роджер Этеридж, его отец, унаследовал солидное поместье, и со временем оно перешло бы к Морису, не будь его папаша неисправимым мотом, полжизни просидевшим за карточным столом. Умер он в сорок лет, выпив чрезмерную дозу джина на пустой желудок, после чего имение пошло с молотка в уплату долгов. Осталось лишь несколько акров, примыкающих к особняку, такому запущенному, что текущий ремонт поглощал массу средств. Мать Мориса, Маргарет Этеридж, смыслила в хозяйстве не больше, чем ее пропащий муженек. У этой безмозглой трещотки деньги протекали сквозь пальцы.

Когда Роджер Этеридж переселился в лучший мир, Морису было двадцать два года. Он испытал отнюдь не скорбь, а глубокое разочарование, выяснив, что стал практически нищим.

Морис возлагал надежды на леди Анну, поскольку у нее, кроме Этериджей, родственников не было. Молодой человек с нетерпением ждал того дня, когда тетка наконец скончается и откажет им все свое громадное состояние. Стоило ему подумать об этом, и его пальцы начинали шевелиться, словно перебирая золото. Конечно, по праву наследования все должно было перейти к Маргарет Этеридж, но это ничуть не смущало Мориса. Он с детства научился играть чувствами своей недалекой матери. К тому же она не раз говорила, что немедленно уступит ему управление Монрой-Холлом – ведь ему удавалось все эти годы поддерживать видимость приличной жизни.

Чтобы как-то перебиться, Морису пришлось отпустить всех слуг, кроме одной семейной пары. Жена хлопотала на кухне, муж выполнял самые различные обязанности, считаясь при этом экономом. Морис рассчитал бы и их, но, слишком старые, они не могли рассчитывать на другое место, а потому согласились остаться за кров и пищу. Это вполне устраивало нового хозяина.

После торгов осталось совсем немного наличных денег. Поскольку на них все равно было не прожить, Морис решил ссужать эти деньги под проценты. Он распустил слух среди расточительной дворянской молодежи, что готов предоставить деньги тем, кто остро в них нуждается, поставив лишь два условия: полную секретность и строгое соблюдение сроков платежа.

Однако вскоре молодой человек столкнулся с двумя проблемами и в силу природного ума сразу понял, как они серьезны. Во-первых, брать деньги в долг любили все, а вот возвращать стремились немногие. Пришлось нанять темную личность по прозвищу Слейт – Грифель. За деньги он работал кем угодно, от вышибалы до убийцы, одинаково ловко управляясь с ножом и дубинкой и испытывая при этом наслаждение настоящего садиста. Глаза его были цвета грифеля, какие-то мертвенно-темные, а взгляд завораживал, как у змеи, готовой броситься на жертву. Слейта побаивались даже те, кто его нанимал. Морис же, хорошо разбираясь в людях, сразу понял, что имеет дело с человеком весьма скудного ума. Однако дело свое Слейт знал и оказался очень полезен. Если молодой дворянин затягивал выплату и не расплачивался после первого напоминания, Слейт обрабатывал его сначала дубинкой, обмотанной мягким тряпьем, чтобы не оставлять следов. Если не помогало и это, должник получал нож между ребер.

Когда такое случилось несколько раз, молва разнеслась быстро, и первая проблема Мориса была решена.

Во-вторых, следовало любой ценой сохранить в тайне свое занятие, заслуженно снискавшее славу грязного. Пришлось снять помещение в Лондоне; поблизости от «Ковент-Гардена», в квартале игорных домов и увеселительных заведений. Сюда Морис отправлялся три раза в неделю и проводил в своей конторе пару часов, ссужая деньги под вымышленным именем. Таким образом, Мориса Этериджа знали в Лондоне как Феррета. На сочном лондонском кокни это означало «торговец, у которого транжиры покупают втридорога, а он потом отправляет их в тюрьму за долги». В данном случае товаром служили деньги, но смысл в целом сохранялся.

Провинциальное дворянство ничего не знало об изнанке его жизни. Более того, мать тоже не имела об этом понятия. На вопрос, откуда берутся деньги, Морис отвечал, что умело вкладывает их и получает хорошие прибыли. В сущности, он не лгал, наслаждаясь при этом материнским восхищением.

Поскольку недостатка в молодых мотах не было, тайный бизнес Мориса так процветал, что он решил расширить дело, занявшись скупкой и сбытом краденого. Идея быстро оправдала себя, поскольку Лондон в то время кишел ворами. По большей части они были тупы и не имели представления о ценности того, что крали. Морис платил гроши за то, что потом сплавлял за хорошую цену.

Делая свое дело, он постепенно накопил приличную сумму. Однако душа его не лежала к этому прибыльному занятию. Морис даже ненавидел его. Нет, он не мучился угрызениями совести, поскольку совести не имел. По глубокому убеждению Мориса, преуспевали только люди с изворотливым умом, не знающие жалости. Они добивались всего, чего хотели. Но он презирал мелких жуликов, с которыми приходилось якшаться изо дня в день. Морис мечтал о жизни настоящего джентльмена, который, не пачкая рук, купается в роскоши. Он жил ожиданием наследства.

После смерти отца и распродажи имущества Этериджей больше не приглашали в приличные дома из тех, что украшали дорогу в Суссекс. Их принимали лишь в Монрой-Холле, да и то потому, что Морис и его мать приходились родней леди Анне. Эти формальные визиты продолжались очень недолго. Морис прекрасно знал, что их в Монрой-Холле только терпят. Однако молодому человеку не приходило в голову, что причина тому не обнищание, а его манеры и внешность. Нищих дворян хватало, и их не чуждались. Хотя никто не догадывался о гнусном занятии Мориса, общение с низами общества наложило на него заметный отпечаток. Он никогда не располагал к себе, но теперь в нем появились лукавство, уклончивость и скрытность. Морис выглядел старше своих тридцати шести, и весь его вид наводил на мысль о каком-то тайном и нечистом пристрастии, о пороке.

Парика он не носил, ухаживать за волосами не привык, и они свисали на плечи немытыми прядями. Улыбался Морис крайне редко – и слава Богу, потому что тогда обнажались крупные желтоватые зубы. Маленькие бегающие глазки казались крысиными. Неряшливая одежда Мориса всегда была покрыта пятнами. К чему утруждать себя внешним лоском, если изо дня в день имеешь дело с подонками общества? Вот когда он вступит в права наследства... о, тогда станет настоящим денди.

В тот вечер, когда рутинная жизнь Мориса была неожиданно нарушена, он сидел в своей крохотной конторе в полном одиночестве. Покончив с делами, Морис собирался домой. Однако прежде всего (что давно вошло у него в привычку) он уселся поудобнее в продавленном кресле и погрузился в размышления о будущем. Улыбка чуть раздвинула его тонкие губы. Приятное будущее приближалось, это явствовало из последнего еженедельного визита в Монрой-Холл. Морис самым внимательным образом оглядел тетку, по обыкновению принимавшую родственников на кушетке в спальне. Маргарет несла какую-то чушь, заверяя сестру в неизменной преданности, пока та раздраженно не остановила ее. Старуха, стоявшая между Морисом и богатством, в тот день выглядела особенно истомленной и вялой. Жизнь, казалось, теплилась в ней огоньком догорающей свечи, то вспыхивая, то почти угасая. Судя по всему, леди Анне недолго осталось обременять этот мир своим присутствием...

Внезапно дверь конторы громко хлопнула. Вырванный из мечтаний, Морис с неудовольствием поднял голову и увидел человека сомнительной внешности, явно из тех, с кем он привык иметь дело. Его наглый вид привел Мориса в раздражение.

– На сегодня все, сэр! Приходите завтра. Не торчать же мне в конторе до полуночи! К тому же деньги уже заперты в сейфе...

– Ничего, как-нибудь договоримся, – перебил человечек, покачиваясь на пятках. – Чтоб мне пропасть, это в твоих же интересах, господин Этеридж!

Настоящее имя Мориса никогда еще не произносилось в этих стенах, и ему едва удалось сохранить самообладание.

– Я вижу, вы не туда попали, – холодно заметил он. – Потрудитесь взглянуть на дверь с той стороны. Там написано Феррет.

– Я попал именно туда, куда хотел, Этеридж, – невозмутимо ответил гость и ухмыльнулся. – Я все про тебя знаю. Под именем Феррет ты ссужаешь денежки проигравшимся дуракам и вдобавок скупаешь вещички, у них же украденные. Но настоящее твое имя – Морис Этеридж. Заперев за собой дверь этой жалкой конторы, ты отправляешься в один дом по дороге в Суссекс и вот там уже играешь в знатного лорда.

Такого потрясения Морис не испытывал со дня смерти отца, когда его громом поразило известие о грядущей нищете. Он понял, что его разоблачили, выследили и намерены шантажировать! Двойная жизнь, с таким трудом налаженная, на грани краха! Шок был так силен, что Мориса качнуло, и он едва не потерял сознание. Каким-то чудом ему удалось прохрипеть:

– Как вы дознались?..

– Ах, Этеридж, это всего лишь капля в море сведений, которые я насобирал о разных людях. Однако к делу! Ты спишь и видишь, как бы прибрать к рукам денежки старухи Монрой.

Раздался престранный звук, очень похожий на кудахтанье курицы. Морис не сразу сообразил, что так его гость смеется.

– Да успокойся, возьми себя в руки! – прикрикнул тот. – Я и в мыслях не держал выдавать твой секрет. Знаешь, зачем я здесь? Ради дельца, прибыльного для нас обоих. Кстати, зовут меня Эйза Радд.

И он, шагнув вперед, протянул руку. Морис не сделал ответного движения. Он мало-помалу оправлялся от потрясения, его обычный апломб возвращался, а с этим рос и гнев. По виду Радд ничем не отличался от жалких подонков, что в этой самой конторе валялись у Мориса в ногах, умоляя помочь. И это ничтожество смеет ставить ему условия!

– Интересно, что же может принести выгоду нам обоим? – резко осведомился он.

Радд, ничуть не обижаясь, убрал руку и снова закудахтал:

– По всему видно, что ты еще не слышал новость. Вот смеху-то! Сидишь тут, точишь зубы на состояние Монроев, по-глупому веришь, что тебе оно и достанется... ну, или твоей мамаше. И все потому, что старуха Монрой одна-одинешенька на всем белом свете. Так вот, твои рассуждения гроша ломаного не стоят!

Эта тирада неприятно поразила Мориса, и он преисполнился самых черных подозрений.

– А в чем дело?

– В том, что старая чертовка наняла меня. Да-да, наняла за хорошие денежки, чтобы я съездил на острова и привез ее ненаглядного сыночка Уильяма.

– То есть... то есть вы хотите сказать, что Уильям Монрой еще жив?

– Слава Богу, помер. Но это ничуть не меняет дела, Этеридж, потому что он успел завести дочку. Ну, что скажешь?

– Это ложь! – вскричал Морис, чувствуя, как холодное лезвие страха пронзает его сердце. – Не верю!

– Хочешь верь, хочешь не верь, – с неописуемым удовлетворением отозвался Радд, – а только вчера я самолично доставил девчонку с островов в Англию. Она жива-здорова и теперь отогревается на тощей груди своей бабки. Надо сказать, Этеридж, Уильям состряпал славную дочурку, лакомый кусочек. Теперь сам видишь, что денежек тебе не видать. Раз объявилась наследница, она и получит все до последнего фартинга.

Морису показалось, что пол уходит у него из-под ног. Мир перевернулся, все рушилось, фигура Радда качалась и расплывалась перед глазами. Он схватился рукой за лоб, покрытый холодным потом.

– Чего вы хотите? Помощи в какой-нибудь грязной интриге?

– А как же! – воскликнул Радд. – У меня ведь в этом дельце прямой интерес. Девчонку-то я привез, да только ничего не получил за труды. Старая карга выставила меня за дверь, потому что я, видите ли, плохо обращался с этой туземной сучкой! Подумаешь! Договор есть договор, она обещала заплатить, если я привезу любого из Монроев.

Морис, как человек деловой, решил, что предаться горю можно и потом, а пока следует поразмыслить над услышанным. Рассудив так, он немедленно напряг свои извилины, чтобы дать беспристрастную оценку тому, кто предлагал сотрудничество. Жадный до денег, беспринципный, мстительный. Это хорошо – как раз то, что надо.

– Я все еще не знаю, чем мы можем быть друг другу полезны, Радд.

– Проще простого, Этеридж. Пока девчонка топчет землю, тебе не видать наследства, а мне – платы за труды. А теперь представь себе, что ока возьмет да и помрет. Тогда все встанет на свои места, как будто сучка и вовсе не приезжала. Бьюсь об заклад, от горя старая перечница тоже окажется в гробу. Она ведь и так на ладан дышит, если мои глаза не врут. Ну а тебе останется только протянуть руки за деньгами и заплатить мне то, что положено. Само собой, побольше, чем обещала старуха, потому что идея как-никак моя.

– Как, вы предлагаете мне убить ни в чем не повинную девушку? – воскликнул Морис с театральным ужасом в голосе.

– Да перестань ты, нашел время дурака валять! Тоже мне, викарий нашелся! Сам укокошил бы и родную мать, откажи она тебе в деньгах. Да и ни к чему это. Ты у меня вот где, Этеридж. – Радд вытянул руку и сжал кулак.

– Ну, знаете! Все эти гнусные обвинения!..

– Послушай, Этеридж, или кончай со спектаклем, или я рассержусь. Деловым людям ни к чему шаркать ножкой друг перед другом. Если тебе наплевать на денежки, оставайся при своих, а я уж найду способ получить, что мне причитается.

– Только не думай, что это просто. – Морис отбросил притворство и заговорил другим тоном, легко перейдя на ты. – Сам посуди, раз я – заинтересованная сторона, на меня не должно пасть ни тени подозрения, иначе конец. Так как же ты намерен все это проделать?

– Я? Нет уж, чтоб мне пропасть, так не пойдет! Эта девчонка Лилиа меня хорошо знает и не подпустит к себе на пушечный выстрел. Вообще-то она не рвалась в Англию, так что пришлось ее малость вразумить. – Тут Радд гадко усмехнулся каким-то воспоминаниям.

– Лилиа? Это еще что за имя!

– Мамаша-то у нее островитянка, туземка. Уильям Монрой там совсем опустился.

– Что? Тетка отогревает на груди какую-то полукровку? Уму непостижимо! Да и не верится мне.

– А что такого? Все равно она – дочь Уильяма Монроя и старухина внучка. Чтоб мне пропасть, через неделю старуха в ней души чаять не будет. Да... и вот в том-то вся закавыка. Девчонке не терпится сбежать назад, на свой Богом забытый остров, так что придется старухе с нее глаз не спускать, хотя бы первое время, пока она не войдет во вкус богатства. Словом, надо последить за домом. Ее не будут всю жизнь держать взаперти, рано или поздно выпустят погулять. Там, у себя, она бегала где хотела, как дикий зверь.

– Как все это сложно, неудобно... – вслух размышлял Морис. – Что у тебя на уме? Нанять кого-нибудь?

– Да уж придется, никуда от этого не денешься. Мы с тобой все обдумаем, разложим по полочкам, а чтобы рук не марать, найдем человека для грязной работы.

– Есть такой на примете?

– Как не быть! Да вот хотя бы этот твой Слейт. Он хорошо управлялся с должниками, когда ты еще становился на ноги. Учти, я знаю всю твою подноготную. Этому типу убить – раз плюнуть.

– Слейт?

Морис погрузился в раздумья. Экскурсы Радда в его прошлое больше не беспокоили Мориса, раз им предстояло работать рука об руку, но он давно уже не прибегал к услугам Слейта.

– Что ж, можно попробовать.

– Так разыщи его. Пусть следит за домом так, чтобы никто его не видел, а когда девчонке позволят везде разгуливать, пусть сразу даст знать.

Слейт, выходец из лондонских трущоб, их порождение и неизменный обитатель, за тридцать лет своей богатой событиями жизни ни разу не покидал Лондона, а точнее, его наихудших кварталов. К остальному миру он чувствовал глубокое отвращение. Неудивительно поэтому, что предложение Мориса отправиться в провинцию пришлось ему не по вкусу.

– Что это вам в голову взбрело, мистер Феррет? Я сроду в таких местах не был. Дьявол меня забери, я заблужусь в первом же лесу!

– Тебе не помешает хорошенько отогреть шкуру.

– Мистер Феррет, здесь, в Лондоне, можете посылать меня в любую дыру, хоть под землю, потому что я весь город облазил и знаю как свои пять пальцев. А что мне делать там, где я сроду не бывал? Бегать по полям, это ж надо! Да я свалюсь в канаву, переломаю ноги!

Нервным движением выхватив нож, он начал ритмично раскрывать его и захлопывать.

– Болван! – бросил Морис. – Речь идет всего-навсего о девчонке. Ты что, с юбкой не справишься?

А ножик спрячь, нечего лишний раз его показывать. Он тебе, может, и вовсе не понадобится. Посмотрит она на твою рожу да и свалится замертво. Ну и вид у тебя, просто ходячий труп!

Слейт довольно осклабился, словно его похвалили. Впрочем, еще не убежденный, он открыл рот и хотел возразить, но Морис не дал ему слова сказать.

– Ладно, пошутили и хватит, а теперь слушай меня. Раз я плачу, то ты принадлежишь мне телом и душой... если она у тебя вообще есть. Я бы мог целый день уговаривать тебя, но не буду. Мне нужен помощник в этом деле, другого такого я не знаю, так что или берись за дело, или я сдам тебя властям. Если судейским порассказать, сколько народу ты проводил на тот свет, они тебя быстро пристроят в петлю.

– Что ж, я убивал, вы посылали, – угрюмо заметил Слейт.

– Очень может быть, но мое слово потянет больше твоего. – Сочтя, что пора перейти от угроз к посулам, Морис заговорил доверительным тоном: – К чему ссориться, Слейт? До сих пор мы с тобой работали на пару, ко взаимной выгоде. Ну скажи, разве ты плохо подзаработал? Тебе ведь приходилось медяки считать, а теперь небось в карманах бренчит на славу. Подумаешь, провинция! Зато я хорошо заплачу, вдвое больше прежнего. Нет, даже втрое!

На угрюмом лице Слейта ничего не выразилось, но Морис понял, что наживка проглочена, и бессознательно потер руки.

– Итак, ты должен постоянно находиться где-нибудь поблизости от Монрой-Холла. Днем глаз не спускай с дома, вдруг она выйдет. Если нет, не тревожься и не теряй бдительности, все равно это когда-то случится. Пока девушка не ступит за порог, предпринять ничего не удастся. Как увидишь ее, дай мне знать, получишь новые указания. В этом деле все должно быть проделано точно, никакой небрежности, никаких промахов! Придется все хорошенько обдумать.

С тех пор Слейт являлся в Лондон, в контору Мориса Этериджа, с еженедельным отчетом. Первые две недели не ознаменовались ничем интересным. Монрой-Холл посещало множество людей, но гостья с Сандвичевых островов оставалась в стенах особняка. Хотя Морис и приготовился терпеливо ждать, это обескуражило его. Еще больше досадовал он на то, что никак не получалось хотя бы краем глаза увидеть виновницу его неприятностей: визиты вежливости были отменены. Леди Анна прислала Этериджам письмо, что в ближайшем будущем не сможет уделить им время по причине крайней занятости, но ни словом не обмолвилась о внучке. Морис даже подумывал о том, не явиться ли без приглашения под предлогом, что письмо затерялось, но счел за лучшее не вызывать гнева леди Анны. Оставалось рвать и метать в одиночестве.

Несколько улучшил дело третий отчет: Слейт сообщил, что наконец увидел девчонку. Она начала брать уроки верховой езды.

– Чудно, чудно! – восклицал Морис, потирая руки. – Скоро она начнет выезжать на прогулки, сначала с грумом, а потом и одна. Мне говорили, что она ненавидит сидеть взаперти. Наверняка ей не терпится поскорее добраться до свободы. Вот что, Слейт, теперь и подавно не спускай глаз с дома. Как только она выедет одна, сразу ко мне! Тогда и разработаем план.

Так случилось, что во время очередного отчета Эйза Радд находился в конторе. К удивлению Мориса Этериджа, Слейт на сей раз выглядел как-то иначе. Морис сроду не видел его в таком состоянии и решил, что он, пожалуй, взволнован. Скоро стало ясно почему.

– Она и впрямь избавилась от грумов и поехала прогуляться в одиночку. Все в точности как вы сказали, мистер Феррет. Мне-то, конечно, пришлось за ней пешком топать, вот я и потерял девчонку... но потом снова на нее наткнулся у лесного озера или как его там. – Слейт понизил голос и почесал себя в паху. – Угадайте, что она там выделывала? Нипочем вам не угадать! Разделась догола и ну бултыхаться в воде, а потом и вовсе разлеглась на камне, вроде как приглашала! Скажу вам, это был вид... – Он несколько раз облизнул губы и засопел.

– Чудно, чудно! – повторил Морис, непрерывно потирая руки. – Говоришь, одна? Совсем одна?

– А то как же!

– Тогда к делу!

– Феррет! – перебил Слейт. – Я бы не прочь с ней побаловаться. Конечно, потом я прикончу девчонку, но для начала...

– Посмотрим, – уклончиво ответил Морис. – Кстати, можешь возвращаться. Отправляйся на свое место и следи за домом. Только не вздумай и пальцем коснуться девчонки до тех пор, пока я не дам сигнал. Смотри не оплошай, а то не видать тебе денег.

Головорез угрюмо кивнул и покинул контору, а Морис задумался над его словами. Это казалось неплохой идеей. Если девчонка вела себя так непристойно, раздевшись донага в лесу, куда бог знает кто может забрести... скажем, бродяга. Допустим, ее найдут изнасилованной и убитой, а одежду аккуратно сложенной в сторонке. Станет ясно, что она пала жертвой низменных страстей, которые сама же и пробудила.

– Этот твой Слейт такой чудной, – вдруг сказал Радд, прерывая нить его мыслей.

– Он попросту безмозглый идиот, – отмахнулся Морис. – Недоразвитый. Но толк от него большой. Никто лучше его не позаботится об этой островитяночке.

– А почему ты сразу не велел с ней разделаться? Чего ждешь? – Радд поднялся и начат покачиваться на пятках. – Чем раньше, тем лучше.

– Это еще неизвестно, – возразил Морис. – Тебе терять нечего, а мне наоборот. Рисковать нельзя.

– Рисковать, рисковать! – вспылил Радд. – Больно ты осторожный! А по мне, поскорее бы ей свернули шею.

– Если тебе так не терпится, сам этим и займись.

– Не могу. Говорю тебе, она меня знает. Догадавшись, что Радд побаивается девчонки, Морис с любопытством всмотрелся в его лицо. Чем ей удалось его запугать? Странно. Чтобы мужчина, притом жестокий и беспринципный, боялся юбки!

– Ладно, давай решим, когда все это проделать, – снова заговорил Радд.

– Скоро, скоро, – рассеянно заверил его Морис и, откинув голову на спинку кресла, с минуту созерцал закопченный потолок. – Первым делом я нанесу визит вежливости моей дорогой, прикованной к постели тетушке, желает она того или нет.

– Это еще зачем? Девчонка будет знать тебя в лицо.

– Ничего страшного в этом нет. Допустим, я прослышал стороной, что у меня теперь есть кузина. Всякий нормальный человек в таком случае изведется от любопытства. Если теперь я явлюсь в Монрой-Холл, никого это не удивит. Надо сказать, мне и в самом деле не терпится на нее посмотреть.

Больше Морис ничего не сказал Радду, хотя план расправы с Лилиа уже начал формироваться в его голове. Однако следовало проделать все так, чтобы Мориса ни в чем не заподозрили. Для начала он решил втереться в доверие к Лилиа так, чтобы все это видели. Когда она погибнет, первым под подозрение попадет Радд, поскольку у него есть мотив. Это только к лучшему. Если Радда вздернут, делиться с ним не придется. Тем более глупо посвящать его в свои планы, чтобы он потом на допросе, спасая свою шкуру, выложил все.

Предстоящий визит в Монрой-Холл стал серьезным испытанием для Мориса: ему пришлось бороться со скаредностью. Однако для успеха задуманного следовало приодеться, что он и сделал. В новом наряде он выглядел не денди, но все же более презентабельным человеком. Морис провел перед зеркалом немало приятных минут, предаваясь созерцанию. И в самом деле, модные нанковые брюки со штрипками, полосатый жилет под черной визиткой и рубашка с тугим стоячим воротничком совершенно преобразили его. Довершала наряд элегантная касторовая шляпа.

– Боже милостивый, Морис! – услышал он сзади. – По какому случаю ты так разоделся? Я и не вспомню, когда в последний раз видела тебя одетым с иголочки!

Он обернулся и увидел мать. Маргарет Этеридж близилась к шестидесяти. Она очень располнела с годами, так что лицо напоминало полную луну. Ее седеющие волосы, даже только что уложенные, почему-то всегда казались растрепанными. Постоянно борясь с полнотой, Маргарет туго затягивалась, и потому ей всегда не хватало воздуха. Рассчитывая на появление матери, Морис охотно дал объяснения:

– Сегодня, дорогая мамочка, мы с тобой отправимся навестить леди Анну, мою ненаглядную тетушку и твою любимую сестру. Пора мне наконец повидать очаровательную и таинственную кузину, не так ли?

– Боже мой, Боже мой! – вскричала леди Этеридж, и ее пухлые руки так и заплясали в воздухе. – Ты полагаешь, Морис, это следует сделать? Ведь сестра дача понять, что пока нам не стоит появляться в Монрой-Холле.

– Мало ли что, мамочка. В конце концов у нас, кроме леди Анны, больше никого нет в целом свете. Я всей душой люблю ее и не могу долго находиться в разлуке с тетушкой. К тому же, вспомни-ка, с тех пор как умер лорд Монрой, леди Анна ведет себя странно...

– Пожалуй, да...

– С чего это она вдруг приютила у себя какую-то полукровку? Ее разум уже не тот, что прежде. Да и кто поручится, что девчонка на самом деле дочь нашего дорогого Уильяма? Допустим, леди Анну обманули, подсунули ей какую-то авантюристку.

– Разве это возможно?

– Зачем она явилась в Монрой-Холл, эта дикарка? Чтобы обманом расположить к себе леди Анну. Дикари, – Морис понизил голос и склонился к уху матери, – хорошо знают колдовство, черную магию. Им ничего не стоит закружить голову, отвести глаза. Надо помешать этому.

– Боже мой, Морис, что за ужасы ты говоришь! – восклицала леди Этеридж, безоговорочно веря каждому слову сына.

Она даже закрыла лицо руками, и затрудненное дыхание со свистом вырывалось сквозь веер пальцев.

– Для нас с тобой это ужасно, мамочка, но для дикарей всего-навсего дело привычки. – Морис потирал руки, довольный своей выдумкой. – Теперь ты видишь, что долг призывает нас грудью встать за немощную, слабую рассудком леди Анну. Кто еще поможет ей, если не родная сестра и не любящий племянник?

В Монрой-Холле все прошло без проблем, что даже несколько удивило Мориса. Правда, их не встретили с распростертыми объятиями, но и не указали на дверь. Этот наглец, лакей Джеймс, выполнявший разного рода обязанности, от телохранителя до горничной, оглядел гостей с присущим ему пренебрежением, сказал, что справится, примут ли их, и удалился. Этериджи ждали внутри, но у самых дверей, поражаясь тому, что он не повернул на лестницу в покои леди Анны, а проследовал дальше, за поворот галереи. Вскоре Джеймс вернулся.

– Ее милость готова принять вас. Прошу за мной. Проходя мимо лестницы, Морис не сдержал любопытства и обратился к лакею, чего обычно не делал:

– Разве дорогая тетушка не у себя в спальне?

– Она в солярии, там вас и примет.

– В солярии! – Морис даже всплеснул руками. Старая перечница не спускалась вниз много месяцев, и на тебе – она в солярии, принимает солнечные ванны!

– Как ты думаешь, что это значит? – шепотом спросил он мать.

– Возможно, она окрепла, – беспечно ответила леди Этеридж, не сознавая, что пронзает сыну сердце.

К счастью, Морис удержал рвущееся с языка замечание насчет здоровья тетушки, но мысли его пришли в смятение. Ведь здоровье леди Анны и надежда на наследство находились в обратной зависимости: если одно крепло, другое хирело. Мрачные предчувствия оправдались, когда Джеймс ввел Этериджей в солярий и оставил рядом с шезлонгом, в котором возлежала хозяйка дома. На лице ее теперь играли живые краски. Встретив унылый взгляд племянника, леди Анна усмехнулась, и глаза ее воинственно блеснули. Он хорошо знал этот блеск: в такие минуты колючие слова так и сыпались с ее языка.

– Вижу, мой дорогой Морис, ты удивлен... и слегка разочарован, найдя меня в добром здравии. Увы, увы! Я еще не на смертном одре и в ближайшее время не собираюсь покидать этот бренный мир.

– Ах, тетушка, все бы вам шутить! – Морис, заставив себя улыбнуться, галантно склонился к руке леди Анны. – Увидев вас здесь, я всей душой возрадовался. Откройте же ваш секрет! Что это, новый врач? Или вам попал в руки эликсир молодости?

– Отчасти твое последнее предположение верно, племянничек. Я даже могу показать вам свой эликсир молодости... и познакомить с ним. Дитя мое, подойди к нам! – позвала она. – Здесь моя сестра с сыном.

Солярий представлял собой помещение с высоким стеклянным потолком и стенами, вдоль которых во множестве росли и цвели экзотические растения. Листья громадного папоротника дрогнули, и из-за него появилось прекрасное видение.

– Перед вами моя внучка, – с гордостью объявила леди Анна. – Лилиа, дорогая, позволь представить тебе Маргарет Этеридж, мою родную сестру, и ее отпрыска Мориса.

Тот глядел во все глаза. Морис не имел большого опыта по части женщин. Те, что были под стать ему по происхождению, ничуть не интересовались им, других презирал он. Природа не наделила Мориса сильными плотскими желаниями, но уж если похоть ударяла ему в голову, он подбирал первую попавшуюся проститутку и утолял голод.

Однако в этот момент в нем пробудилось что-то похожее на влечение, до сих пор себя не проявлявшее. Лишившись дара речи, Морис молча таращил глаза на юную красавицу. Он вспомнил рассказ Слейта, и перед его мысленным взором возникли чувственные картины. В довершение ко всему плоть Мориса напряглась в облегающих нанковых брюках, причинив неудобство и вызвав смущение.

– Что, племянничек, так-таки ничего и не скажешь? Нет слов? Вот уж не думала, что такое возможно! – с иронией заметила его тетка.

Морис несколько раз глотнул и наконец овладел собой. Приблизившись к Лилиа, он отвесил скованный полупоклон.

– Кузина, знакомство с вами доставляет мне неописуемое удовольствие.

– Ах, Морис, Морис! – послышался насмешливый голос леди Анны, от которой не ускользала ни одна мелочь. – Вот уж в самом деле удовольствие!

Сам себе поражаясь, Морис залился краской. Мысленно он обозвал тетку старой сукой. Неужели ему предстоит до скончания века страдать от ее колкостей? Однако ему оставалось лишь подавить возмущение. Пока девчонка путается под ногами, нельзя отвечать резкостями. Гнев леди Анны обойдется слишком дорого.

– Для меня не меньшее удовольствие увидеть английского кузена, – отвечала между тем красавица, и в ее тоне Морис не усмотрел не только иронии, но даже благодушной насмешки. – Конечно, кузенов у меня всегда хватало... я хочу сказать, на Мауи, до того, как меня оттуда увезли. – Лицо ее опечалилось. – Был среди них и Коа, мой нареченный. Мы собирались пожениться, но его убили прямо на моих глазах.

– Пожениться с кузеном! – воскликнула Маргарет, всплеснув руками. – Боже мой, Боже мой! В Англии это не принято!

– Что ты такое несешь, сестра! – оборвала ее леди Анна. – В Англии короли испокон веков заключали внутрисемейные браки. Да что там в Англии, по всей Европе! Кстати, Лилиа – королевской крови, как и ее мать.

– Королевская кровь? Это у дикарей-то? – с презрением отозвалась Маргарет.

– Довольно, мама! – Морис сделал вид, что страшно сконфужен. – По-твоему, Лилиа – дикарка?

– Да уж, дорогая сестра, советую тебе выбирать выражения. Не забывай, что Лилиа приходится тебе родней. Оскорбляя ее, ты оскорбляешь всех Монроев.

– Я могу идти, бабушка?

– Конечно, дитя мое.

Красавица склонилась к шезлонгу, и леди Анна запечатлела у нее на лбу нежный поцелуй. Этериджам девушка лишь сдержанно кивнула.

– Лилиа предстоит урок верховой езды, ей не терпится в совершенстве освоить это искусство, – пояснила леди Анна.

– Должно быть, это с легкостью ей удастся, – подхватила Маргарет, стараясь подольститься к сестре. – Просто удивительно, как хорош ее английский!

– Бедняга Уильям учил дочь всему, что знал сам. У них были ежедневные уроки, на которых...

Морис перестал слушать и погрузился в размышления. Он потихоньку переместился ближе к стеклянной стене, из-за завесы зелени наблюдая за Лилиа, спешившей к конюшне. Теперь он понимал, почему невозмутимый Слейт так разволновался после встречи с ней. Морис и сам не отказался бы добраться до красавицы до того, как ее отправят на тот свет.

Но это было невозможно. Он велел Слейту проделать все именно сегодня, в день их с матерью визита в Монрой-Холл. Таким образом с него, Мориса, снимались всякие подозрения. Постепенно мысль о наследстве вытеснила вожделение из его низменной души, и он уже с откровенным злорадством следил за тем, как Лилиа направила лошадь к лесу. Подумаешь, красотка! Мало ли их! Были бы деньги. Очень скоро она уже не будет стоять между ним и богатством, а судя по тому, как сильно привязалась к ней леди Анна, исчезнет и это препятствие. Тетка не переживет утраты и последует за своей любимицей в могилу. Радд, шельма, сделал разумное предположение.

Уже хорошо зная дорогу, Лилиа пустила кобылу в галоп под величественными старыми деревьями. Она еще не достигла высот верхового искусства, но приобрела опыт в управлении лошадью, поэтому могла позволить себе размышлять по пути.

В памяти возникло недавнее знакомство с Морисом Этериджем. Подумать только, этот неприятный человек – ее кузен!

Врожденная проницательность подсказывала девушке, что племянник леди Анны расчетлив и бездушен. Черты лица, манера держаться – все говорило о том, что это скупец и ничто, кроме денег, его не трогает. Леди Анна упоминала, что он мечтает прибрать к рукам ее состояние, но Лилиа не предполагала, что это так очевидно проявляется в нем.

Вспомнила девушка и то, как поразила Мориса встреча с ней. Без сомнения, она понравилась ему, но откликнулась только плоть, а не душа. Такое чувство не польстило девушке, а оттолкнуло ее. Морис Этеридж испытал лишь низменную похоть.

Сестра леди Анны и вовсе не заинтересовала Лилиа. Она не заметила в невыразимо скучной – Маргарет Этеридж ни ума, ни живости. Такое несходство родных сестер удивило девушку. Леди Анна была много старше и к тому же калека, но отличалась жизнелюбием, острым умом, железной волей и любознательностью. Маргарет была ее полной противоположностью.

Вынеся приговор Этериджам, Лилиа перестала думать о них и направила Грозу к водопаду.

Она уже несколько раз побывала там с того дня, когда бежала от незнакомца, так как не посещать озерко было выше ее сил. Поначалу девушка решалась лишь ненадолго оставить лошадь и посидеть у воды, да и то постоянно озиралась. Но так как ничего страшного больше не происходило, Лилиа мало-помалу забыла о своих страхах. Очевидно, незнакомец был просто бродягой, не попавшимся на глаза егерям, и давно уже покинул поместье. Наконец Лилиа отважилась войти в воду, а потом уже без опасения резвилась в озерке, как и в первый день. Поездки к водопаду не только приободряли и физически укрепляли ее, но и помогали набраться терпения.

В эти летние дни погода стояла превосходная, куда теплее, чем тогда, когда она впервые ступила на землю Англии. Водоемы прогрелись, и девушка подолгу купалась.

В этот день, как обычно, Лилиа привязала лошадь, разделась и поспешила к воде. Наплававшись вдоволь, она начала нырять.

Освежившись, Лилиа выбралась на все тот же валун и легла навзничь, наслаждаясь теплом. Обсохнув, она поднялась по травянистому склону к уступу и некоторое время постояла там, откинув голову, закрыв глаза и ощущая ласковый ветерок.

Близился самый волнующий момент – прыжок с уступа в озерко. И вдруг девушка услышала шорох. Кто-то приближался!

Лилиа быстро обернулась, но в следующую секунду ее обхватили за талию и стиснули, прижав руки так, что она не могла пошевелить ими. Испуганный крик сорвался с губ девушки, так как лицо, мелькнувшее перед ней, показалось невыразимо страшным: синеватая, безжизненная кожа, узкая щель рта и глаза, похожие на два куска гравия.

Человек, с виду тщедушный, проявлял недюжинную силу. Легко удерживая Лилиа правой рукой, левую он сунул ей между ногами и зашарил там. Девушка закричала, начала извиваться, но добилась лишь того, что он усилил хватку. С намеренной жестокостью ощупывая свою жертву, негодяй, видимо, был не прочь раздавить ее. В ягодицы упиралось твердое, терлось о них, и Лилиа уже не сомневалась в том, что ее собираются изнасиловать. Она перестала сопротивляться, и хватка ослабела. Воспользовавшись этим, Лилиа оттолкнула мерзавца и бросилась прочь, однако успела сделать лишь пару шагов. Как хищник, он настиг ее одним прыжком.

Девушка начала защищаться изо всех сил. Она пиналась, извивалась, царапалась, и наконец, до крови разодрала ногтями синеватую кожу на костлявом лице. Человек зарычал и ударил ее повыше виска. От удара у Лилиа потемнело в глазах, но, несмотря на полуобморочное состояние, она вспомнила случай на корабле, когда ей удалось справиться с Раддом. И она в точности повторила свой первый опыт.

Увы, в отличие от Радда незнакомец не выпустил ее, только закричал от боли и обеими руками схватил Лилиа за горло.

Девушка вцепилась в скрюченные пальцы насильника, но не смогла разжать ни одного. Ощущая течение воды вокруг лодыжек, она смутно осознала, что они стоят на уступе, с которого низвергался водопад. Дно здесь поросло мелкими водорослями, ноги то и дело оскальзывались. Между тем сознание ее меркло, дыхание пресекалось, чужие руки сдавливали горло все сильнее. Очевидно, незнакомец решил придушить, а потом без помех изнасиловать ее. Но не только это. Лилиа догадалась, что после этого он убьет ее. Почему? За что? Она не знала, но понимала одно: если потеряет сознание, то никогда уже не очнется.

Сделав над собой невероятное усилие, девушка попыталась расслышать, в какой стороне шумит, падая с уступа, маленький водопад. Но в ушах уже гудело так сильно, что ничего не получилось. Положившись на удачу, Лилиа оттолкнулась ногами и сделала рывок вправо. Так они оба и упали в озерко, спаянные смертельным объятием.

Воды они достигли плашмя и, невзирая на небольшую высоту, с силой ударились о поверхность. Удар пришелся в основном на Лилиа, но незнакомец почему-то ослабил хватку. Девушка лишь успела вдохнуть немного воздуха, перед тем как они ушли под воду.

В следующую секунду стало ясно, в чем дело. Едва погрузившись в воду, насильник тотчас разжал руки и начал молотить ими. Явно не умея плавать, он то хватался за Лилиа, то отталкивал ее, сгибался и судорожно разгибался.

Девушку тоже, охватила паника. Незнакомец топил ее, не позволяя вынырнуть, а между тем ей катастрофически не хватало воздуха! Тот глоток, который она сделала, уходя под воду, вырвался изо рта гроздью пузырьков. К тому же горло саднило, легкие горели, необходимо было вынырнуть любой ценой, а для этого избавиться от его рук. Незнакомец совершенно обезумел от страха. Когда им удалось на мгновение вынырнуть, он так бился, что не успел как следует вдохнуть. Лилиа, напротив, набрала полную грудь воздуха и почувствовала, как к ней возвращаются силы. Погрузившись снова, она уже не пыталась оторвать от себя цепкие руки, а нанесла незнакомцу удар в живот.

Вместо крика у него вырвалось громкое бульканье, пузырьки рванулись вверх, и он, наконец, оставил ее в покое. Не взглянув на насильника, Лилиа устремилась на поверхность, вынырнула и начала жадно глотать воздух. Немного передохнув, девушка уже собиралась поплыть к берегу, но вспомнила о незнакомце и огляделась.

Он всплыл медленно, как человек в бессознательном состоянии. Сначала над водой показались ягодицы в темных штанах, потом все тело повисло в неподвижности, лицом вниз. Несмотря на то что случилось, Лилиа не могла обречь на смерть живое существо. Схватив его за не слишком густые волосы, она потянула тело за собой на мелководье, а ощутив под ногами дно, потащила его на берег. Лишь у кромки воды она перевернула его.

Почти тут же он зашевелился и судорожно задергался. Девушка, тотчас отплыв на глубину, ждала, что он предпримет.

Когда незнакомец пришел в себя, его вырвало. Потом он, пошатываясь, поднялся. На лице его застыл страх. Не посмотрев на Лилиа, незнакомец неверным шагом направился к лесу.

Внезапно девушка осознала иронию случившегося. Она только что спасла жизнь тому, кто собирался изнасиловать и убить ее. Возможно, от пережитого потрясения Лилиа решила, что это ужасно смешно, и в самом деле разразилась смехом. Удаляющийся человек вздрогнул, оглянулся и, спотыкаясь, побежал.

Девушка не сразу решилась покинуть озерко. В воде, явно враждебной насильнику, она чувствовала себя в безопасности. Но как бы все обернулось, если бы он напал на нее вдали от воды? Лилиа пожалела, что проявила человечность. К тому же инстинкт подсказывал ей, что было бы лучше позволить незнакомцу утонуть.

– Я сделал все, что мог, Феррет, – оправдывался Слейт. – Я же сразу сказал, что в провинции от меня толку не будет.

Радд, согнувшись вдвое на продавленном стуле для посетителей, залился своим неприятным смехом.

– Кудахтать тут вовсе не над чем! – раздраженно бросил Морис.

Радд попытался ответить, но зашелся еще сильнее. Наконец, совладав с собой, он спросил Слейта: – Ты что, хотел утопить девчонку?

– Что я, совсем спятил? Я же отродясь в воду не лазил. Просто меня разозлила эта дикарка, и я хотел ее немножко придушить для начала, а она возьми и сорвись со мной в озеро. Прямо с обрыва! Я чуть не утонул, едва жив остался. И знаете, что мне чудно... – невыразительное лицо Слейта приобрело озадаченное выражение, – она ведь вытащила меня, девчонка-то. Я хотел убить ее, а она вытащила меня. Не пойму!

Радд упал головой на стол и заколотил по нему кулаками, умирая со смеху.

– Не вижу во всем этом ничего смешного! – прорычал Морис.

– Ой, умру! Ой, мне конец! – Отсмеявшись, Радд проговорил: – Просто ты кое-чего не знаешь, приятель, потому что на островах не бывал. А я видел, как плещутся дикари в прибое. Волны там такие, что вам и не снилось. Рыба и та небось не так привольно резвится в воде. Нет уж, если взялся ее убить, топить никак не годится.

– Почему, черт возьми, ты не прирезал ее? – сердито спросил Морис. – Или этот ножичек теперь у тебя только напоказ?

– Да мне и в голову не пришло, что он пригодится. Ведь это девчонка! Я думал справиться с ней голыми руками.

– А я знаю, почему все так вышло. – Морис ухватился за край стола и перегнулся к Слейту, сверля его взглядом. – Ты собирался для начала поставить ее на четвереньки. Ну говори, так или нет?

– А что такого, Феррет? Я же спросил, можно ли с ней побаловаться, и ты не возражал.

– Тупица! Недоумок! – рассвирепел Морис. – Ты мог делать что угодно, но с толком! После вашего теплого свидания ей полагалось умереть, а что вышло? Короче, я заплачу тебе столько, что ты купишь половину лондонских шлюх, раз у тебя так разыгрался аппетит, а об этой и думать забудь! Прикончи – и дело с концом. И без того она теперь будет настороже.

– Да нет, не думаю. – Лицо Слейта несколько прояснилось. – Девчонка вроде не слишком перепугалась вчера. Когда я уходил, она даже смеялась.

– Что?! Смеялась?! – Морис вытаращил глаза. – Вот тебе и раз! Головорез пытается отправить на тот свет слабую женщину, а она не только шутя с ним справляется, но и провожает его веселым смехом, как будто всласть позабавилась! Теперь я вижу, что нанял не того, кого надо.

– Да все будет в порядке, Феррет, – заверил его Слейт. – В следующий раз она получит что положено. Клянусь!

– Послушай, он дело говорит, – обратился Радд к Морису. – Время идет, нам некогда искать другого для этой работы. Дай ему возможность исправить ошибку. Только пусть не забудет, что надо подстеречь ее подальше от воды.

Морис откинулся в кресле и глубоко задумался. Слейт и в самом деле не подходил для этой работы, но замена... стоит ли связываться с кем-то другим? Время не так сильно волновало Мориса, как Радда, куда весомее были другие соображения. Он собирался избавиться от своих помощников сразу после смерти Лилиа. Ведь негоже оставлять в живых тех, кто много о нем знал и впоследствии мог вымогать деньги. Морис хотел навести полицию на Радда, а Слейта просто прикончить. Новая фигура в деле означала бы, что придется потом избавляться от троих, а это куда рискованнее.

– Ладно уж, Слейт, – наконец сказал он. – Я дам тебе еще один шанс. Но только в этот раз без дураков, иначе...

Тот извлек нож и начал поигрывать им. Великолепно наточенное лезвие, отражая солнце, бросало на стены яркие блики.

– С этим она не справится, хоть из кожи лезь, – заверил он. – Все будет сделано в лучшем виде, Феррет.

– Очень на это рассчитываю. Только не забудь, что сказал наш друг мистер Радд: не подпускай ее к воде. Устрой засаду в лесу. У тебя есть неделя на то, чтобы подыскать подходящее место по дороге к водопаду. Когда мы с матерью снова соберемся в Монрой-Холл, я дам тебе знать.

Глава 7

– Ей-богу, дружище Дэвид, если у тебя так разыгралось любопытство, что даже сон пропал, почему бы тебе не нанести визит в Монрой-Холл? – насмешливо осведомился.

Был чудесный предвечерний час, и друзья сидели на веранде за бутылкой шерри. Дик Берд приехал в Тревелайн-манор утром, как только прослышал, что дела заставили хозяина дома отправиться на целую неделю на континент.

– Условности не позволяют, – со вздохом ответил Дэвид и пригубил из своего стакана. – Леди может нанести утренний визит, а джентльмену не следует являться в приличный дом без приглашения.

– Если джентльмен всегда и во всем придерживается условностей, ему вряд ли представится возможность спустить прелестной даме панталончики.

– Вот уж этого я и в мыслях не держал! – нахмурился Дэвид. – У тебя весь мир состоит из непристойностей, право! Я просто хочу посмотреть на островитяночку.

– В мыслях не держал уложить ее в постель! Тогда ты совсем умом тронулся! – Обаятельная улыбка Дика прямо-таки источала иронию. – Сколько раз тебе повторять: островитянки все как одна прехорошенькие и к тому же отнюдь не строгого нрава в отличие от англичанок. Чтобы удостоиться их нежного внимания, не обязательно идти к венцу. И потом, если ты не поторопишься, леди Анна научит свою подопечную вести себя как подобает настоящей леди. Вот тогда девочка будет держать свои ножки крепко сжатыми, так что даже кузнечик между ними не проскочит, не говоря уж о...

– Дик, ты попросту невозможен! – Дэвид не выдержал и расхохотался. – Ты что, больше ни о чем не способен думать?

– Почти. Во всяком случае, когда я думаю о радостях жизни, мысли сами собой устремляются к ножкам милых дам... и всему прочему, конечно.

– Кстати, о леди Анне. Я слышал и от матери, будто она из кожи вон лезет, чтобы сделать из Лилиа настоящую леди...

– Твой лучший друг не обделен интуицией. Видишь теперь, к чему дело идет? Еще одну знойную женщину сбивают с пути истинного.

– Дай же мне договорить! Сделать из внучки настоящую леди и ввести в общество. Для этого дается грандиозный бал в Монрой-Холле. Я, конечно, мог бы подождать до бала, но скажу честно, – Дэвид задумчиво улыбнулся, – что собираюсь удовлетворить любопытство гораздо раньше.

– Вот и верно, дружище! К чему медлить? Нерешительный рыцарь никогда не заслужит знаков внимания прекрасной дамы, слабый духом не удостоится радостей плоти. – Дик уселся поудобнее, и усмешка сменилась у него на губах мечтательной улыбкой. – Когда наше судно входило в одну лагуну на Гавайях, мне показалось, что я попал в райские кущи. Было это в сумерках, когда раскаленный шар солнца почти совсем скрылся за горизонтом. К кораблю приплыла целая стайка смуглых красавиц, они махали нам руками и кричали слова приветствия на своем мелодичном языке. Все до одной нагие, как в день творения, и гибкие, как змейки... Ах, Дэвид, Дэвид! Они такие свободные, счастливые, не стесненные никакими условностями, обожают музыку и эти свои чудесные танцы. А как искусны в любви! Только не пойми меня превратно, дружище, они не раскрывают объятий первому встречному, как лондонские потаскушки, готовые задрать юбки для любого, если у него есть пара монет. Там, на островах, они отдаются по любви... или от страсти, что для них, должно быть, одно и то же. Но белые там бывают редко, а островитянки по натуре любопытны, каждой хочется познать, каковы объятия чужестранца. Можешь себе представить, какой успех имел у них твой покорный слуга, которому природа не отказала ни в красоте, ни в обаянии...

Дэвид засмеялся. Рассказ шел своим чередом, и он невольно проникался поэзией жизни на далеких и экзотических островах, кровь его разгоралась, ему хотелось оказаться там... но рассудок протестовал, нашептывая, что такое попросту невозможно, что так бывает только в сказках. К тому же Дэвид хорошо знал, что его друг склонен уснащать свои рассказы несуществующими подробностями и сильно приукрашивать их.

– У них даже пища горячит кровь, – продолжал Дик. – Я уже говорил это, но не боюсь повториться. В праздник, называемый луау, они свежуют свинью, заворачивают в пряные листья и травы и кладут на уголья в яму, а яму закрывают. Блюдо тушится несколько часов, а потом – пальчики оближешь! Есть у них и не слишком вкусное блюдо пои– по крайней мере меня оно не привело в восторг, – но все остальное стоит попробовать. Так вот, свинью эту достают и пируют всей деревней, поют и танцуют. Ах эти танцы! Совсем не то что наше чопорное шарканье ногами, нет, их тело говорит на каком-то языческом языке. Только представь себе множество полунагих тел, танцующих в отблесках огня... Тут Дик закатил глаза.

– Музыка, песни, танцы. Так у них все это есть?

– Ну что значит музыка? Из музыкальных инструментов у них только полые тыквы, трещотки, барабаны. Зато голоса превосходные, чаще всего бархатные, низкие, и слух великолепный. Насчет слов песен ничего не могу сказать, я там не так долго был, чтобы научиться языку, но танцы до того выразительны, движения так много говорят, что все и так ясно. Поверь, дружище, и у мертвеца зашевелится в паху от такого зрелища!

– По-моему, все это так и просится в одну из твоих неприличных песенок, – заметил Дэвид.

– Устами младенца глаголет истина! – Дик хлопнул себя по колену. – Почему это не пришло мне в голову? Должно быть, разнежился в провинции и отупел.

Склонив голову набок, он полуприкрыл глаза и начал шевелить губами. Дэвид не раз видел друга в творческих муках, поэтому сидел молча, с улыбкой предвкушения на губах.

– Вот оно, вот оно... – забормотал Дик и вдруг вскочил. Сдвинув на затылок воображаемую шляпу, он сделал изящный жест воображаемой тростью, раскланялся перед воображаемой публикой и запел на модный мотивчик:

За далеким горизонтом

Жизнь приятна и легка.

Смуглогрудая красотка

Повстречала моряка.

Черноокая сирена

Отдалась ему тотчас,

И скажу вам, джентльмены,

Жаль, что не было там вас!

Дик умолк, и лицо его омрачилось.

– Боже мой, что за бессмыслица, что за ерунда! – Он издал стон и повалился на стул. – Ну вот, муза покинула меня!

Дэвид от души забавлялся. Дик бросил на него обиженный взгляд и разом прикончил свое шерри. После этого в беседе наступила заминка. Дэвид снова наполнил стаканы, и друзья устремили взоры вдаль, задумавшись каждый о своем. Дэвид признался себе, что рассказ и даже нелепая песенка друга произвели на него огромное впечатление. Он дал себе слово поскорее найти предлог, чтобы увидеть Лилиа Монрой.

С течением времени Лилиа смирилась с происходящим и даже увидела в нем приятные стороны. Ее уже не раздражали уроки хороших манер, а уроки английского доставляли ей наслаждение, и она гордилась своими успехами. Нет, она, конечно, не отказалась от мысли вернуться на Мауи, но, как человек здравомыслящий, пришла к выводу, что год пролетит куда быстрее, если проводить время с пользой и удовольствием.

Как ни странно, девушка теперь ежедневно бывала у озерка, хотя уже не ощущала прежней беспечности. Окрестности озерка напоминали о нападении, поэтому на них как бы лежал отпечаток смутной угрозы. Однако врожденная независимость и отвага заставляли девушку бросать вызов силе, пытавшейся разлучить ее с этим источником упоительной радости.

Как-то в чудесный солнечный день она, по обыкновению, целый час плавала и ныряла, потом приняла солнечную ванну на плоском валуне, сделала несколько прыжков с уступа и наконец оделась. Все шло как обычно, но постепенно Лилиа овладело неясное беспокойство.

Обычно она привязывала Грозу под огромным деревом, дававшим густую тень в любую жару. Трава у корней росла редкая, но сочная. При виде хозяйки лошадь подняла голову и тихо заржала. Девушка приласкала свою любимицу.

Она уже потянулась к поводьям, чтобы отвязать их, когда услышала звук крадущихся шагов. Сердце ее неистово забилось, в горле пересохло. Лилиа круто повернулась. Он был уже совсем рядом – тот самый человек с мертвенно-серым лицом! На сей раз он пришел не с пустыми руками, судя по тому, что одну из них прятал за спиной. Оказавшись как бы в ловушке между ним и лошадью, Лилиа не могла даже попытаться бежать.

– В тот раз тебе было смешно, – произнес он голосом безжизненным и при этом угрожающим. – Посмотрим, кто из нас будет смеяться сегодня.

Незнакомец сделал выпад правой рукой, и девушка увидела в ней нож с широким лезвием. Гибкая и физически развитая, она отпрянула в сторону, но кончик ножа зацепил рукав и с треском разорвал легкую ткань. По инерции нападающего бросило на кобылу, та отскочила и лягнула его.

– Проклятое отродье! – зарычал негодяй и снова замахнулся ножом, на этот раз на Грозу.

Лилиа подобрала повыше юбки, приготовившись бежать. Как превосходная бегунья, она знала, что без труда оставит насильника далеко позади. Первый шок миновал, к ней вернулась уверенность в себе. Поняв его намерение, девушка выпустила юбки и попыталась перехватить руку с ножом или хотя бы отбить ее в сторону. Отчасти это удалось ей, но лезвие все же зацепило животное по боку. Из длинного пореза потекла кровь.

Мысли о бегстве тотчас оставили Лилиа. Привязанная Гроза оказалась в опасности. Девушка забарабанила кулаками по спине незнакомца, но удары были слишком слабы, чтобы нанести ему заметный ущерб. Правда, они отвлекли его внимание от лошади, и он повернулся к девушке, по-волчьи скаля зубы. Костлявое, синевато-серое лицо его было ужасно, запавшие глаза, еще недавно тусклые, как куски гравия, горели холодным пламенем.

Левая рука его метнулась вперед и сомкнулась на запястье Лилиа. Незнакомец с размаху швырнул ее о громадный ствол. Удар был так силен, что у девушки потемнело в глазах и пресеклось дыхание. Она прильнула к шершавой коре, чтобы не сползти на землю, и тут услышала какой-то странный звук, словно в отдалении забивали сваи, но раздумывать над этим было некогда. Лилиа повернулась и увидела, что ужасный человек снова пошел в атаку. Он приближался медленно, с гнусной довольной улыбкой на тонких губах. Снова сверкнуло лезвие занесенного ножа. На этот раз Лилиа не успела уклониться, а только вжалась спиной в ствол. Сознание того, что она сейчас умрет, наполнило ее невыразимым ужасом, в горле родился беззвучный крик.

Время странным образом замедлилось, и воздетое над головой незнакомца лезвие начало путь вниз, к ее груди. Но оно не достигло цели. Раздался громкий треск, человек замер, глаза его расширились. Потом он запрокинулся, осел и, наконец, упал на бок, далеко отбросив руку с зажатым в ней ножом.

Потрясенная Лилиа не сразу осмыслила случившееся, а лишь молча смотрела на тело своего врага. Только что смерть была в нескольких дюймах, и вдруг...

– Мисс, все ли с вами в порядке? – послышался рядом голос, вне всякого сомнения, мужской.

Подняв голову, девушка увидела глаза удивительного голубого цвета. Никогда в жизни она не встречала таких! И они продолжали светлеть, пока не приняли оттенок неба, только что промытого дождем. На глаза падала прядь волос, светлых-пресветлых, что поразило Лилиа и того больше.

Перед ней стоял, держа в руке дымящийся пистолет, весьма привлекательный молодой человек. Могучий черный жеребец, с которого он, похоже, только что соскочил, с интересом косился на Грозу. Сознание прояснилось окончательно, и Лилиа поняла, что слышала не стук дубинки по свае, а топот лошадиных копыт.

– Прошу вас, ответьте! – с тревогой повторил молодой человек. – Уж не ранило ли вас это никчемное создание?

Лилия не без усилия отвела взгляд от его белокурых волос.

– Ничего страшного не случилось, хотя и могло бы...

Она попыталась улыбнуться, но лишь конвульсивно глотнула, вспомнив медленное, завораживающее движение сверкающего лезвия к ее груди.

Внезапно ощутив слабость, девушка привалилась к стволу.

– Да, я видел блеск занесенного ножа. Следовало бы остановить его раньше, но я боялся попасть в вас, потому и мешкал до последнего. Надо же... – Он помолчал и добавил задумчиво: – В кои-то веки опыт дуэлянта сослужил мне хорошую службу...

– Дуэлянта? – переспросила Лилиа, не понимая, что это значит.

– Ну, не важно, сейчас речь не об этом.

Молодой человек повернулся к жеребцу и спрятал пистолет в кобуру, притороченную к седельной луке. Тут Лилиа вспомнила о своей лошади и. испуганно вскрикнув, обернулась. Рана оказалась неопасной, кровь уже запеклась и слегка сочилась лишь в самой середине. Девушка смочила носовой платок и вытерла засохшую кровь. Гроза, несмотря на капризный нрав, вынесла это кротко, должно быть, успокоенная ласковыми словами хозяйки.

Когда Лилиа вновь повернулась к своему спасителю, тот сидел на корточках возле тела незнакомца.

– С ним все кончено, – сообщил он и поднялся. – Вы знаете, кто это? Видели его когда-нибудь?

– Да, мы уже встречались с ним при похожих обстоятельствах. Там, на вершине холма, он однажды набросился на меня...

– Значит, это была не случайная встреча, – заметил молодой человек. – Как странно... с чего бы это такому вот подонку устраивать на вас засаду?

– Понятия не имею.

– В самом деле, очень странно, – повторил он задумчиво, потом спохватился: – Однако я не представился! Прошу прощения. Дэвид Тревелайн, к вашим услугам. Поместье отца граничит с вашим немного южнее.

– А я – Лилиа Монрой.

– Я так и предполагал. Вот вы какая внучка леди Анны! Должен признаться, вас ни с кем не спутаешь. – Он склонил голову в полупоклоне и любезно добавил: – Счастлив наконец познакомиться с таинственной островитянкой, о которой столько слышал.

– Значит, обо мне ходят разговоры?

– А как же? Все необычное вызывает живой интерес, а на сей раз речь идет не просто о красавице, а о красавице экзотической. Не сердитесь, я всего лишь пересказываю слухи. В провинции люди падки на все необычное, ибо их жизнь слишком однообразна. – Он оборвал себя и указал на лошадей. – Полагаю, нам лучше поспешить в Монрой-Холл. Следует отправить кого-нибудь за констеблем.

– Вам грозят неприятности?

– Почему это? – удивился Дэвид. – Скорее я буду ходить в героях, поскольку вызволил из беды прекрасную даму. Едва ли найдется заслуга более весомая.

– Я только хотела... видите ли, мне очень нелегко приспособиться к вашим законам и правилам поведения. У каждого народа свои табу, и многие из ваших до сих пор для меня тайна.

– Табу?

– То, что запретно, за что следует наказание.

– Ах вот что! – Дэвид Тревелайн улыбнулся. – Ну нет, спасение прекрасной дамы вовсе не заслуживает наказания.

– В таком случае я спокойна за вас и всей душой благодарна за то, что вы пришли мне на помощь, сэр. Когда меня станут расспрашивать, я все расскажу, как было.

– Очень мило с вашей стороны, мисс. – Дэвид улыбнулся, добродушно и чуть насмешливо.

Лилиа улыбнулась в ответ, осознав, что ее влечет к этому красивому молодому мужчине с таким необычным цветом волос и глаз. Впервые с момента подлого убийства Коа она ощутила тяготение к существу противоположного пола. Однако ожившие воспоминания о прерванной брачной церемонии остудили пыл, и Лилиа потупилась.

Когда она собиралась сесть на лошадь с удобного пенька, Дэвид предложил свою помощь и подсадил ее на спину Грозы. Его прикосновение обожгло девушку, как разряд молнии, и она невольно спросила себя, ощутил ли ее галантный кавалер нечто подобное.

Лилия придержала Грозу, ожидая, пока Дэвид вскочит в седло, а когда он приблизился, заметила, посмотрев на жеребца:

– Превосходное животное! Скажите, как его зовут?

– Гром. – Дэвид потрепал своего черного, шелковисто лоснящегося любимца по холке.

– Екили!– вырвалось у Лилиа.

– Что, простите?

– Екили на моем родном языке означает «гром»!

Девушка засмеялась, вдруг забыв и о теле под деревом, и о самом нападении. Приласкав свою лошадь, повернулась к спутнику.

– А это моя хе ино, что означает «гроза»! Вам не кажется странным такое совпадение? Ведь гром и гроза всегда ходят парой, они попросту неразлучны!

– И в самом деле, поразительно! – засмеялся Дэвид. – И ведет к целому ряду других умозаключений. Например, мне только что пришло в голову...

Он умолк и пристально посмотрел на девушку. Его глаза вдруг заметно потемнели, и это почему-то смутило ее.

– Что вам пришло в голову, сэр?

– Что «гроза» женского рода, а «гром» мужского, и точно так обстоит дело с нашими лошадьми. У меня жеребец, у вас кобыла. Прямо-таки знамение!

Лилиа залилась краской, что потрясло ее до глубины души. Потрясло и испугало. Как и другие островитяне, она не знала, что такое краснеть, и никогда ничего подобного не испытывала.

– Не понимаю, что вы хотите этим сказать, сэр.

– А по-моему, прекрасно понимаете, – усмехнулся Дэвид. – Вы не понимаете другого – как необычно, как чудесно, когда юная и прекрасная женщина не связана условностями. Чопорных, жеманных барышень здесь и без того полным-полно.

Когда они добрались до Монрой-Холла, там все еще были Этериджи. Леди Анна предложила сестре и племяннику остаться на чай, и те с большой готовностью (хотя и по разным причинам) согласились.

Поскольку каждый в провинции так или иначе сталкивается со своими соседями, даже если и не поддерживает с ними дружеских отношений, Дэвид знал Мориса Этериджа и удивился его реакции на появление Лилиа. Желтоватое лицо Мориса покрылось меловой бледностью, он, казалось, готов был броситься прочь. Однако Дэвид не придал этому значения, так как всегда считал Этериджа странным и терпеть его не мог. Он едва кивнул ему, а еще через несколько минут гости поспешно откланялись.

Когда они последовали за Джеймсом из солярия и дверь за ними закрылась, леди Анна с облегчением вздохнула:

– Боже мой, мне уже казалось, что они вообще не уйдут! Неловко так высказываться о родне, но эти двое умопомрачительно скучны! – Старая леди протянула Дэвиду руку для поцелуя, очень обрадованная его появлением. – Дорогой мой мальчик, передать не могу, как мне приятно видеть тебя. Словно солнышко после затяжного дождя! Смею предположить, случай свел тебя с моей внучкой во время верховой прогулки. Однако как же это случилось?

– Счастлив видеть вас в добром здравии, дорогая леди Анна. – Дэвид с искренней симпатией коснулся поцелуем морщинистой руки и выпрямился. – Что же касается случая, что свел меня с вашей внучкой, то пусть лучше она сама посвятит вас в подробности.

Выслушав рассказ, леди Анна пришла в ярость. Схватив трость, она что было сил застучала ею по полу:

– Что это значит, дитя мое? Почему ты скрыла от меня то, что случилось в первый раз?

– Но, бабушка, мне не хотелось вас волновать и расстраивать! И потом, я не думала, что это повторится...

– Но это повторилось! Нельзя быть такой беспечной, дитя мое. Мне это очень и очень не нравится... то, что он вернулся. Расскажи мне теперь, как все произошло в первый раз, я должна это знать. Ах, Дэвид, извини ради Бога! Совсем забыла сказать, что отныне я в неоплатном долгу перед тобой.

– Не преувеличивайте, леди Анна. Это меня ничуть не обременило, скорее доставило удовольствие. Ваша внучка – само очарование.

Говоря это, Дэвид не сводил глаз с Лилиа. Сказать по правде, он от самого озера не мог оторвать от нее взгляда.

– Если кто-то и возразит, только не я, – рассмеялась старая дама, однако лицо ее омрачилось. – Итак, дитя мое, я жду рассказа о первом твоем столкновении с этим негодяем.

– Как вы уже знаете, я подошла к водопаду, – послушно начала девушка. – Этот человек тоже был там, но я не подозревала об этом до тех пор, пока не приблизилась к краю уступа, собираясь нырнуть. Тогда он...

– Постой-ка! – Леди Анна повелительно протянула руку. – Я хочу знать, что было на тебе надето в этот момент, дорогая моя девочка.

– Ничего, конечно, – простодушно ответила Лилиа. – Я сняла всю одежду, до нитки. Как, по-вашему, я могла бы плавать в озере во всех этих бесчисленных предметах туалета?

Если бы в макушку Дэвида вдруг ударила молния, он не был бы так потрясен.

– То есть... вы хотите сказать... что были там... в естественном виде?

– Ну, конечно. – Безмятежный взгляд девушки обратился к нему. – Вы находите это странным, сэр? А как же еще? На Мауи никому и в голову не придет войти в воду в одежде.

Дэвид несколько раз глотнул и, к своему ужасу, ощутил, что лицо его пылает.

– Но здесь не Мауи, здесь Англия! Поймите, существуют вещи, которые здесь просто не приняты!

– Нонсенс! – воскликнула леди Анна с веселым смехом. – Нонсенс, Дэвид! Перестань запугивать мою дорогую девочку. Это истинное дитя природы, она просто не поймет твоих доводов. Да и я, кстати, не в восторге от пуританства. Ну скажи, что может быть лучше свободы, свободы поступать так, как подсказывает внутренний голос? Ах, если бы это было дано мне в моей невозвратной молодости! Я бы не упустила случая шокировать кое-кого до смерти.

Дэвид растерялся. Возможно, это нелепое смущение рассеялось бы, если б не картина, возникшая перед его мысленным взором: Лилиа Монрой, полностью обнаженная, на кромке уступа, с которого, журча, падает водопад. Дэвид был не ханжа, Боже упаси, но когда ... что-то идет вразрез с глубоко укоренившимися представлениями!.. Даже самые распущенные лондонские шлюхи проделывают все в четырех стенах, ни одна из них не осмелится раздеться догола на лоне природы, пусть даже и в уединенном месте!

– Что ж, теперь мне совершенно ясно, почему этот негодяй подстерегал тебя. Ваша первая встреча распалила низменные инстинкты этого жалкого создания... Слава Богу, он мертв и больше не побеспокоит тебя. Не забыть бы уведомить власти, нельзя же, чтобы его тело так и оставалось на моих землях! Придется тебе дать свидетельские показания, дитя мое. Но уж конечно, не вздумай упомянуть о том, что на тебе не было одежды. Во-первых, это необязательная деталь, а во-вторых, страшно подумать, какие пойдут сплетни. Тебе, я думаю, они ни к чему, если ты хочешь и впредь пользоваться своим идиллическим местечком. Ты ведь хочешь, не так ли? – Лукавство блеснуло в живых зеленых глазах старой женщины. – Что касается Дэвида, за него я спокойна. Джентльмен не опустится до злословия, правда, Дэвид?

– Я буду нем как рыба.

Он почти оправился, но снова впал в смущение, когда обе женщины посмотрели на него. Во взгляде леди Анны было понимание, во взгляде Лилиа – любопытство и недоумение. Бог знает почему, все это окончательно повергло Дэвида в замешательство. Как школьник, пойманный за чем-то постыдным, он мечтал лишь о бегстве. Появление Джеймса отвлекло от него внимание дам.

– Чего изволите, миледи?

Леди Анна в нескольких словах сообщила ему о случившемся и велела послать кого-нибудь из слуг за констеблем.

– Будет исполнено, миледи.

– Передайте констеблю, что я жду его на конюшне, – сказал Дэвид, радуясь возможности скрыться. – Без сомнения, он попросит проводить его к месту происшествия, так что... Словом, я на конюшне.

И он поспешно ретировался. Господи, каким безнадежным идиотом чувствовал себя молодой человек! Ему казалось, что проницательная хозяйка дома втайне над ним посмеивалась, а Лилиа сочла его болваном, поэтому ему теперь не видать ее как своих ушей.

Отчасти он был прав, леди Анна и в самом деле над ним посмеивалась, но добродушно. Она относилась к сыну своих соседей с нежностью женщины, утратившей собственного сына, и великодушно извиняла его эскапады, как прощала когда-то Уильяма. Тем сильнее поразило ее то, что этот прожженный повеса был шокирован. Надо же, такой волокита – и вдруг краснеет, как мальчишка. Старая дама ничуть не сомневалась, что Дэвид Тревелайн околдован чарами ее прекрасной внучки.

Эта мысль обнадежила ее. Если Лилиа приживется в Англии (а леди Анна не сомневалась в этом), то рано или поздно ей придет время пойти к венцу. Лучшего кандидата в мужья, чем Дэвид Тревелайн, попросту не сыскать. Правда, он слишком горяч и безрассуден, а порой вовсе не управляем, но все это наносное, внешнее, все это болезни юности, а душа у него добрая. Главное, не давить на него, дать дурному маслу выгореть, чтобы потом светильник сиял ровным и теплым светом. Отец Дэвида – замороженный зануда, зато мать хоть куда – умна, образованна, остроумна, с хорошими манерами. Поистине союз с этим семейством...

Тут леди Анна осознала, что к ней обращается Лилиа.

– Прости, дитя мое, я задумалась. Что ты сказала?

– Я спросила, чем грозит молодому джентльмену такой поступок. Ведь он убил человека. Этот джентльмен не пострадает?

– Пострадает? Вздор! Он убил мерзавца, напавшего на знатную женщину с ножом. В прежние времена его за это произвели бы в рыцари! – Она всмотрелась в Лилиа. – Тебя беспокоит его судьба? Почему?

– Потому что я не желаю, чтобы кто-то пострадал из-за меня.

– Не беспокойся, с ним ничего не случится. Скажи, он понравился тебе?

– Понравился ли?.. – Девушка смешалась. – Не знаю, я не задумывалась над этим. Конечно, я благодарна ему за помощь. Он хорошо сложен, приятен в общении и красив. Однако он весьма странно выглядел пару минут назад... Он что, застенчив?

– Застенчив? Дэвид Тревелайн? Вот уж не сказала бы! – Леди Анна засмеялась. – Если попытаться охарактеризовать его одним словом, то «застенчивый» тут никак не подойдет. Напротив, он слывет изрядным волокитой. Дитя мое, ты ведь не так наивна. Неужели не поняла, что с ним произошло пару минут назад?

– В общем-то поняла. Он влюбился с первого взгляда. В этом ничего необычного нет, я привыкла.

– Вот как?

Леди Анну позабавил и озадачил этот ответ. Лилиа поражала ее сочетанием детского простодушия и искушенности. Порой она вела себя как настоящее дитя природы, но иногда производила впечатление холодной светской красавицы, избалованной мужским вниманием. Более того, девушка принимала поклонение как должное и не считала нужным это скрывать. В который уже раз леди Анна подумала, что взаимоотношения полов на родном острове Лилиа весьма отличаются от того, к чему привыкла она сама. Будь леди Анна помоложе, она с удовольствием отправилась бы в путешествие на эти загадочные острова, где жизнь так проста и приятна.

Однако она опомнилась и поспешила отмахнуться от этого желания как от старческого каприза.

– То есть ты ничего не почувствовала к Дэвиду? Никакого влечения или хотя бы интереса? – осведомилась леди Анна.

– Полагаю, что-то почувствовала, бабушка. Но к чему говорить о чувстве, у которого нет будущего? Это человек чужой страны, чужого народа, так что ничего из этого не выйдет.

– Дитя мое... когда же ты наконец поймешь, что это твой народ и твоя страна? Разве ты не можешь быть англичанкой, сохраняя верность своим воспоминаниям?

– Нет, не могу. Человек не может быть то тем, то другим или тем и другим сразу. Мое сердце осталось на Мауи, а здесь я никогда, никогда не буду счастлива. – Внезапно ее глаза гневно засверкали. – Ах вот что! Вы хотите составить пару! Думаете, брак с англичанином сделает англичанкой и меня? Что я стану вашей покорной игрушкой! Этому не бывать!

– Дик, я совершенно опростоволосился! – повторял Дэвид. – Выставил себя ослом, бараном, не знаю, кем еще! Двух слов не мог связать, чувствовал себя подростком, страдающим от мук первой любви!

– Жаль, что меня там не было. Зрелище, должно быть, стоило того. Дэвид Тревелайн, уложивший в кроватку почти столько же женщин, сколько и сам Дик Берд, выступил в роли девственника. Я сейчас умру со смеху!

– Умри, сделай одолжение. Сразу видно, что с тобой такого сроду не случалось.

– И очень надеюсь, что никогда не случится, дружище. Ну а теперь расскажи подробнее о том, что произошло. Эта островитяночка разбудила твой пыл?

– Еще как! Оказывается, она регулярно купается в озере в чем мать родила. Я, конечно, живо представил себе это и так распалился, что дамы заметили. Не только леди Анна, но и Лилиа! Теперь она меня и видеть не захочет.

– Потому что ты живо представил себе ее голой и распалился? Чепуха! Ей это наверняка польстило, дружище. В крайнем случае позабавило. Ты все никак не возьмешь в толк, что она принадлежит к иной культуре, к иному народу...

– Она наполовину англичанка!

– ...народу, который не стыдится естественных проявлений чувства мужчины к женщине, – продолжал Дик, не удостоив его слова вниманием. – Поскольку мужчина обладает штучкой, имеющей свойство напрягаться при виде желанной женщины, то такую реакцию островитянка сочла безмолвным комплиментом. Кроме того, эти дети природы не понимают, зачем наверчивать на себя груду тряпок, чтобы окунуться в воду.

– Допустим, ты прав. Но это не меняет дела. Со мной случилось нечто необычайное, из ряда вон выходящее. Черт возьми, Дик, я влюблен! Можешь смеяться сколько угодно. Я и сам смеялся над любовью с первого взгляда, а посмотри на меня теперь! Я влюблен в Лилиа Монрой и не знаю, что мне теперь делать!

– Да-а... – протянул Дик, с интересом разглядывая друга. – Никогда не видел тебя в таком состоянии. Уж не намерен ли ты добиваться этой девушки? Если так, твои передряги на этом не кончатся. Когда сталкиваются две очень разные культуры, не каждому под силу с этим справиться. Ты уверен, что стоит подвергать себя испытаниям, мучиться сомнениями, страдать? Человек закоснелый...

– Ты не путаешь нас с отцом? Что же, скажи на милость, во мне закоснелого? Если островитянка сумела понять чужую культуру, то человек цивилизованный тем более сможет.

– Ба! Это звучит как вызов! Браво, мой друг! – не без иронии воскликнул Дик, одобрительно хлопая Дэвида по плечу. – Итак, ты намерен всерьез за ней ухаживать.

– Да, намерен!

Приближающиеся шаги заставили его умолкнуть. Это служанка принесла письмо на подносе.

– В чем дело, Клара?

– Только что доставили письмо.

То был сложенный вчетверо и запечатанный лист бумаги. Дэвид схватил его и, дождавшись ухода служанки, нетерпеливо развернул. Под письмом стояла подпись леди Анны Монрой. Молодой человек так и впился в строчки:

«Дражайший Дэвид!

Сегодня ты оказал неоценимую услугу всему семейству Монрой. Признательность, которую я чувствую к тебе, нельзя выразить словами, и все же считаю своим долгом письменно поблагодарить тебя за спасение жизни моей горячо любимой внучки. Без сомнения, ты уже знаешь, что через две недели в Монрой-Холле состоится бал-маскарад, на котором я намерена представить Лилиа местному обществу. Приглашения еще не разосланы, и эта дружеская записка – первое из них. Жду тебя в назначенный день в Монрой-Холле вместе с твоим лучшим другом и товарищем по развлечениям Ричардом Бердом. Я еще не имела удовольствия познакомиться с этим достойным джентльменом, но весьма наслышана о нем. Твои родители, Дэвид, в свое время получат официальные приглашения, а ты и Берд можете считать себя приглашенными. Надеюсь, тебе не придет в голову отклонить приглашение, это разбило бы мое старое сердце.

Всего самого доброго.

Леди Анна Монрой».

– Дик, лучшей новости и придумать нельзя! – в восторге воскликнул Дэвид. – Нас с тобой приглашают на бал в Монрой-Холл. Оказывается, там будет маскарад!

Он протянул листок Дику, и тот прочел его.

– По-моему, леди Анна довольно необычная представительница светского общества. Или же она понятия не имеет, что «достойного джентльмена» Ричарда Берда принимают далеко не в каждом доме.

– Не волнуйся, леди Анна в курсе всех светских сплетен, просто такова уж ее натура. Думаю, она предвкушает шок, который вызовет у многих твое появление на балу. Чувство юмора у нее... ну скажем, своеобразное.

– В таком случае я оденусь Казановой. Это укрепит мою репутацию волокиты, женолюба, развратника, распутника и тому подобное. А вот тебе, дружище, судьба подбрасывает шанс, которым стоит воспользоваться. Скоро, очень скоро ты снова увидишь Лилиа Монрой.

– По-твоему, это скоро? А по-моему, целая вечность! Не знаю, как пережить такой срок.

– Скажите на милость! Да ты совсем голову потерял, дружище. Вспомни, когда-то мы с тобой славно веселились... Нет, вижу, все впустую. Честное слово, я бы умер со смеху при виде твоей постной физиономии, если бы не знал, что ты искренне страдаешь.

– Да, страдаю! Разве постыдно страдать от любви? Я желаю видеть Лилиа как можно скорее и вовсе не в толпе народа.

– Бедняга. Страдания отнюдь не залог успеха. Я, например, влюблялся сотню раз, но никогда не страдал, а потому выходил из любовных передряг в добром здравии. Послушай моего совета и опомнись, Дэвид. Любовный жар не только обжигает, он может сжечь дотла.

– Дьявольщина! Сто чертей и одна ведьма! – повторял Эйза Радд. – Как это может быть? Слейт мертв? Взаправду мертв?

– Мертвее не бывает, – мрачно подтвердил Морис. – По крайней мере так мне сказали. Что ж, у каждой медали есть оборотная сторона. Мертвые не болтают, так что наше участие в этом деле для всех по-прежнему тайна. Было бы куда хуже, если бы его только ранили и он оказался в руках полиции. Я слыхал, Слейта приняли за похотливого бродягу, напавшего на знатную даму.

– Все равно теперь придется нанимать кого-то вместо этого болвана. Кого-то понадежнее.

– На это нужно время, да еще выйдет ли толк. Слейта я знал как облупленного, а если связаться с посторонним... Словом, риск слишком велик. Еще одно нападение в лесу – и начнется следствие, подозревать станут всех. И без того леди Анна расставила повсюду своих людей, одних егерей теперь вдвое больше. Раньше эти ребята только высматривали браконьеров, а теперь поворачивают назад любого, кто хочет пересечь лес.

– Ну и к чему ты ведешь? – с подозрением осведомился Радд, покачиваясь на пятках. – Хочешь все бросить?

– Не беспокойся, нет. Просто надо придумать что-нибудь похитрее, а главное, совсем в другом роде. Напасть надо не в лесу...

– А где же? Только в лесу она бывает одна. Не в дом же нашему человеку за ней лезть!

– Для начала, никакого «нашего человека» больше не будет. Сами справимся.

– Вот тебе и раз! Я сто раз повторял, что девчонка меня знает и к себе не подпустит.

– Всегда можно найти способ. Когда мы в прошлый раз были у тетки в гостях, она упомянула про бал... Да-да, она хочет дать бал, на котором представит Лилиа местному обществу. Тетка не обойдет нас с матерью приглашением. Мы ведь ее единственная родня, на это посмотрели бы косо.

– Допустим, тебя и твою мать пригласят. И что это нам даст?

– А то, что вместо моей матери на бал отправишься ты, Радд. Да помолчи ты хоть минуту и послушай, что я скажу! Это будет не просто бал, а маскарад. Каждый явится в костюме и маске, и только в полночь маски будут сняты. Как, скажи на милость, они узнают тебя? Да и меня, если уж на то пошло? Гостей будет не меньше сотни, здоровье не позволит хозяйке принимать каждого лично, так что мы легко затеряемся в толпе, а потом улучим минутку и...

Морис не собирался проделывать все именно так. Он хотел лишь успокоить компаньона, рассеять его сомнения до той минуты, когда от него можно будет избавиться.

Подлинный план созрел в голове Мориса постепенно. Увидев девушку впервые, он утратил решимость уничтожить ее, и чем дальше, тем меньше хотел этого. Ему даже казалось, что судьба – на его стороне, потому и списала Слейта со счетов.

По мнению Мориса, стоило устранить Лилиа с дороги, при этом заполучив ее для себя в виде награды за хлопоты. Он предвкушал, как заставит девушку греть ему постель по ночам. В том, что это возможно, Морис ничуть не сомневался. Правда, он не красавец, не светский денди вроде Дэвида Тревелайна, но тоже принадлежит по рождению к избранному обществу. Туземка с островов должна растаять от восторга, когда к ней выкажет интерес человек с голубой кровью. Лилиа ухватится за его предложение руки и сердца.

При мысли об этом Морис потер руки.

– Черт возьми, Этеридж, мне это не по вкусу! – говорил Радд. – Слишком рискованно! Если, по-твоему, найти головореза трудно, я тебе вмиг докажу, что это проще простого. Я знаю уйму парней, готовых прикончить собственную мамашу за пару монет...

– Нет уж, хватит с нас посторонних глаз и ушей! Что это ты о себе возомнил, Радд? Я в этом деле голова, понял? Ты с самого начала хотел оставаться чистеньким, но этот номер не пройдет! Вместе так вместе. Раз я сказал, что все будет в порядке, положись на меня.

Глава 8

Лилиа грелась на своем любимом валуне, когда издалека донесся стук копыт. Замечтавшись о Мауи, она совершенно отрешилась от окружающего, но быстро приближающийся звук заставил ее встрепенуться. Девушка схватила амазонку, предусмотрительно оставленную в пределах досягаемости, и прикрылась ею.

Она не слишком встревожилась – ведь если бы незваный гость желал причинить ей вред, он не стал бы выдавать свое присутствие, а подобрался бы к озерку незаметно, как сделал тот негодяй. Однако теперь Лилиа лучше понимала условности, связанные с человеческим телом, и не хотела предстать обнаженной перед кем бы то ни было.

Стоявшая под деревом-гигантом Гроза подняла голову, прислушалась и тихо заржала. Стук копыт затих за ближайшей группой деревьев, и оттуда послышался голос:

– Эгей! Кто там? Лилиа, не так ли? Это Дэвид Тревелайн! Можно мне подъехать ближе или подождать?

К удивлению девушки, сердце ее учащенно забилось. Радость, как солнечный луч, согрела Лилиа.

– Можете подъехать, Дэвид! – откликнулась она.

Скоро из-за деревьев появился Дэвид Тревелайн на своем черном, лоснящемся жеребце. Обаятельная улыбка играла на его губах, и в седле он держался превосходно, с грацией прирожденного наездника. На этот раз девушка не заметила и тени смущения, так озадачившего ее в первую их встречу.

– Мне не хотелось встревожить или испугать вас, поэтому я шумел, как только мог. Мы с Громом, должно быть, распугали всех пернатых на полмили вокруг. Ничего, что я нарушил ваше уединение?

Взгляд его при этом свободно и непринужденно странствовал по полуприкрытому телу девушки.

– При первом же постороннем звуке я прикрылась, – простодушно ответила она. – Не то чтобы мне этого хотелось, но так лучше, раз уж я нахожусь в стране, где даже в воду нельзя войти без одежды. Местные жители буквально все считают грехом.

– Вы намекаете на меня?

– Конечно. В тот день, когда я призналась, что купаюсь обнаженной, вы были вне себя от смущения. Даже не осмелились назвать вещи своими именами и бормотали что-то насчет естественного вида.

– Увы! Не стану спорить, я был совершенно ошеломлен и, что того хуже, не сумел этого скрыть. Прошу простить за тот нелепый момент. Я мог бы сказать, что незнаком с вашими обычаями, но не считаю это оправданием.

Дэвид вдруг соскользнул с седла, чего Лилиа совсем не ожидала. Она невольно отступила на шаг.

– Мои манеры оставляют желать лучшего, – сказал он, заметив ее движение. – Мне следовало для начала спросить, можно ли разделить ваше идиллическое уединение... раз уж мы оба более или менее одеты.

– Я не возражаю, – ответила девушка и тут же поняла, что сказала это слишком поспешно.

Дэвид привалился к стволу дерева, уперев в него одну согнутую в колене ногу.

– А знаете, у меня есть друг, заядлый путешественник. Он бывал на ваших островах. Когда я рассказал ему эпизод в солярии леди Анны и описал свое смущение, он высмеял меня. По его словам, на Сандвичевых островах принято купаться в естественном... я хотел сказать, в обнаженном виде. Однако есть поговорка: не лезь в чужой монастырь со своим уставом. Смысл ее таков, что...

– Не утруждайтесь, милорд. Поговорка эта мне незнакома, но смысл я поняла. В конце концов, я получила кое-какое образование, хотя в ваших глазах, без сомнения, остаюсь дикаркой. Отец приложил немало усилий, борясь с моим полным невежеством, а теперь за дело взялась бабушка.

– Мне только и остается, что без конца извиняться. Но вы, если пожелаете, можете проявить снисхождение. Я совсем не хочу вас обидеть, хотя вы наверняка считаете меня грубияном.

Лилиа искренне рассмеялась, потом, вспомнив слова Дэвида, спросила:

– Так вы говорите, вашему другу приходилось бывать на Мауи?

– На Мауи? А, так называется ваш родной остров. Нет, едва ли Дик там бывал. Он рассказывал мне только о самом большом из островов – Гавайи.

– Ах вот как... – разочарованно отозвалась Лилиа.

– Впрочем, он не рассказал бы вам ничего нового, поскольку посетил острова уже довольно давно, два года назад. Вижу, вы очень скучаете по Мауи.

– Я дала слово леди Анне, что останусь тут на год... – Голос Лилиа дрогнул. – Иногда мне кажется, что я дала невыполнимую клятву и не вынесу здесь целый год!

– Но, возможно, со временем... ведь человек ко всему привыкает...

– Нет, никогда, никогда! Я найду способ вернуться на Мауи!

– Я понимаю вас и сочувствую, Лилиа.

– Я как-нибудь переживу все это! – звонким от сдерживаемых слез голосом воскликнула она. – Пока мне не отказано в этом... – девушка обвела взглядом окрестности, – я справлюсь с разлукой.

– Конечно... этот ваш водопад. – Дэвид огляделся, впервые по-настоящему оценив пейзаж. – Я слышал об этом местечке. Соседи годами говорили о том, что считали прихотью лорда Монроя. – Он улыбнулся девушке почти с раскаянием. – Правда, я не надеялся когда-нибудь увидеть все это, потому что в последнее время редко езжу верхом. Моя стихия скорее низкопробные клубы Лондона с их карточными столами, шумом и гамом, а не тихие, идиллические провинциальные просторы.

– Низкопробные клубы? А что это такое? Никогда, не слышала этого выражения.

– И вряд ли услышите. Эти заведения не из тех, о которых говорят в присутствии дам. Они имеют скверную репутацию, и заслуженно, полагаю.

Девушка внимательно слушала, и под ее испытующим взглядом Дэвиду стало неловко. Он сделал вид, что разглядывает водопад и озерко, воды которого сверкали под солнцем.

– Понимаю, почему вас так влечет сюда. Здесь царят красота, мир и покой... хотя вы можете со мной не согласиться после того, что случилось недавно. Скажите, с тех пор никто не беспокоил вас?

– Нет. Надеюсь, это не повторится.

– И все же советую быть настороже. Конечно, вы теперь в большей безопасности, все изменилось с тех пор, как леди Анна удвоила число егерей. – Дэвид улыбнулся. – Я едва сумел убедить пару дюжих молодцев, что не собираюсь причинять вам вред, да и то для этого пришлось вести себя с надменностью истинного лорда. Надо признать, благородное происхождение порой может сыграть на руку. И все же я рад, что эти люди расставлены на границах леса и ничего не знают о... – Он бросил взгляд на Лилиа, быстро его отвел и сменил тему: – Вы уже купались сегодня?

– То есть купалась ли я в естественном виде? – Лилиа рассмеялась. – Да, милорд. И в том же виде принимала солнечную ванну на этом валуне, как раз когда вы подъезжали.

Дэвид откашлялся.

– В естественном, говорите?

– Ну, конечно! Здесь, у водопада, мой собственный монастырь, и устав тоже мой. Сказать по правде, это мой кусочек Мауи, так что это вам надо поразмыслить насчет чужого монастыря и устава.

Девушка сознавала, что поддразнивает и искушает Дэвида Тревелайна, и это волновало ее. Лилиа вспомнила настойчивые расспросы леди Анны. Сейчас она могла бы ответить на тот, что особенно заботил бабушку. О да, этот мужчина нравился ей, очень нравился. Лилиа влекло к нему. Правда, поначалу ее подавили и отчасти оттолкнули его искушенность, опыт светской жизни, напускной цинизм. Он казался холодноватым, пресыщенным, и она уже заподозрила, что тогдашнее смущение было всего лишь спектаклем. Но потом поняла, что в ее присутствии Дэвид меняется и цинизм слетает с него как шелуха. Возможно, ненадолго, однако было бы глупо не обернуть это в свою пользу.

– Я шокирую вас, не так ли, милорд? Вам не по вкусу мои привычки? Вас возмущает то, что я упорно погружаюсь в эти воды... в естественном виде?

– Не по вкусу? Возмущает? Но кто я такой, чтобы навязывать вам свои взгляды и привычки? – Дэвид вдруг широко улыбнулся. – Ах вот что! Вы выставляете меня дураком, как я того и заслуживаю. Признаться, это для меня новый опыт, совершенно новый. Прошу вас, будьте со мной хоть немного терпеливее! Мне хотелось бы получше узнать вас.

– Если вы хотите получше узнать мои взгляды и привычки, нам лучше всего искупаться вместе. Что вы на это скажете? Видите ли, ваше неожиданное появление сильно сократило отпущенное мне время, и я хотела бы наверстать упущенное.

– Как, прямо сейчас? – растерялся Дэвид.

– А что тут такого? Почему бы нам не поплавать вместе? Остальное зависит от вас. Если вам неловко купаться без одежды, оставьте меня, я буду весьма признательна.

С этими словами Лилиа разжала руки, и амазонка соскользнула на землю.

Дэвиду показалось, что он целую вечность стоял в каменной неподвижности и созерцал изумительную красоту ее обнаженного тела. Золотистая кожа мерцала в потоке солнечных лучей, словно перед ним была статуя из цельного куска светлого янтаря, слегка склонившая голову. И тем чернее, тем кромешнее выглядел водопад гладких и блестящих волос, струившийся с левого плеча. Треугольник волос в развилке ног не был густым и казался нежным, шелковистым.

Дэвид сделал над собой титаническое усилие, чтобы выйти из столбняка. Первым порывом было бежать от озерка, водопада и от нее, от этой несносной молодой женщины, что раз за разом ставила его в неловкое положение. Но, сделав пару шагов к своему жеребцу, он остановился, усмотрев в поступке Лилиа вызов. Интуитивно Дэвид угадывал, что бегство навсегда разорвет ниточку, связавшую его с Лилиа Монрой, и она сочтет его жалким рабом условностей. Стиснув зубы и не глядя на девушку, он начал раздеваться. Раздраженно стягивая брюки, Дэвид думал о том, что никогда еще, несмотря на свои многочисленные похождения, не раздевался ни перед одной женщиной при ярком свете дня... да и вообще при ярком свете, если уж на то пошло! Была ли то комната проститутки или альков доступной дамы, там всегда царил почти полный мрак, предписанный приличиями. Дэвид не знал, как заставит себя повернуться к озеру и к Лилиа.

К счастью, за спиной послышался плеск – девушка вошла в воду и поплыла.

Раздевшись донага, Дэвид собрался с духом и повернулся. Лилиа как раз делала разворот. Почти непобедимое желание прикрыться овладело Дэвидом, но каким-то чудом он поборол его. Девушка быстро подплыла к мелководью, поднялась и пошла к берегу со спокойным достоинством наяды, только что появившейся из глубин. Кожа ее была такой гладкой, что казалась умащенной какими-то притираниями, и по этой удивительно гладкой коже с мокрых прядей катились капли. Волосы лежали на груди, разделяясь вокруг сосков, золотистые бедра были округлыми, талия тонкой. Это прекрасное зрелище адски возбуждало. Прикрываться уже не имело смысла. Как ни старался Дэвид сохранить спокойствие, плоть его не подчинилась голосу рассудка, и вот теперь он стоял перед Лилиа Монрой не только совсем нагой, но и до предела напряженный.

Для девушки это было такой же неприятной неожиданностью, как и для него. На Мауи, где люди разного пола с самого раннего детства купались вместе обнаженными, мужчины не реагировали на каждую обнаженную женщину, а лишь на определенную и желанную, да и то в интимные моменты, когда не только плоть, но и дух был настроен на близость. Сейчас все случилось иначе, и девушка досадовала на себя за то, что не сообразила, чем чревато ее лукавое предложение. Она чуть было не бросилась в воду, чтобы укрыться на глубине. Но это означало бы признать момент постыдным, и Лилиа не двинулась с места и не опустила глаз.

Она не могла бы поступить разумнее. Ее спокойствие, пусть даже чисто внешнее, помогло Дэвиду справиться со смущением. Он пошел к воде, стараясь не спешить, но на мелководье малодушно бросился в воду, ушел на глубину и довольно долгое время оставался там. Вынырнув, Дэвид улыбнулся.

– Мисс, – уверенно начал он, – если вы ждете извинений, их не будет. Женщина столь обольстительная распалит даже холодный камень. Вам следовало бы чувствовать себя польщенной...

– Так оно и есть, Дэвид.

Натянутость между ними исчезла, оба разом засмеялись и нырнули. Поскольку Дэвиду приходилось купаться только в теплых прудах и старицах поместья, да и то только в детстве, вода показалась ему ледяной, чему он был рад, поскольку холод остудил его пыл хоть на время. По мере того как они пересекали озерко и плавали кругами, Дэвид чувствовал себя все более непринужденно. Невольно в памяти оживали счастливые дни детства, когда он с приятелями, такими же беспечными мальчишками, наперегонки заплывали в прудах.

Лилиа без малейшего усилия обгоняла Дэвида, не сознавая своего несомненного превосходства.

Потом, когда оба наплавались, девушка встала на дно там, где вода достигала ее груди, и указала на уступ, с которого с мелодичным шумом падал водопад.

– На прощание я обычно ныряю оттуда. Хотите попробовать?

Дэвид вскинул голову и мысленно оценил высоту. Расстояние от уступа до озерка было не слишком громадным, но все же впечатляло. Он никогда не прыгал с высоты большей, чем низкий берег пруда, и потому предложение казалось ему хоть и заманчивым, но безрассудным. Однако самолюбие не позволило Дэвиду сразу отвергнуть его. Не совершит ли он роковую ошибку, попытавшись прыгнуть с уступа? А не ошибка ли не принять брошенный вызов? Наконец здравый смысл победил.

«Последовав примеру Лилиа, – подумал Дэвид, – я в худшем случае сверну себе шею, а в лучшем выставлю себя на посмешище». Он уже начал понимать, что с этой девушкой все иначе, чем с теми, с кем он до сих пор имел дело. Вряд ли она поставит благоразумие ему в вину, как то сделала бы светская кокетка.

– Пожалуй, мисс, я отклоню ваше любезное предложение, – наконец сказал Дэвид, желая обратить все в шутку. – Вспомните, ведь для меня непривычно даже купание без одежды, каково же мне будет показаться всему миру там, наверху? Конечно, дело не в этом. Скажу откровенно, меня куда больше пугает сама мысль о том, чтобы прыгнуть с такой высоты. Должно быть, меня еще в воздухе хватит удар!

Несколько мгновений медовые глаза Лилиа испытующе всматривались в него, потом на губах ее появилась одобрительная улыбка. Дэвид возблагодарил Бога за то, что вел себя искренне с этой проницательной девушкой.

Он вышел на мелководье и уселся так, чтобы быть по возможности прикрытым. Дэвид отлично видел, как Лилиа не спеша поднимается по отлогому травянистому склону. Пройдя по кромке холма, она приостановилась на самом краю уступа, снова напомнив ему янтарную статую. Отбросив назад темную массу мокрых волос, девушка с улыбкой помахала Дэвиду, отчего одна совершенной формы грудь приподнялась. Столь прекрасного зрелища он еще никогда не видывал, и желание ожило, превратившись в мучительное, почти болезненное томление. Не без усилия отогнав приземленные мысли, Дэвид сосредоточился на чистой прелести происходящего. Лилиа оттолкнулась и высоко взвилась в воздух, описав начало дуги. Движение было до того плавным, что казалось, будто она зависла в воздухе. Потом ее раскинутые руки сошлись над головой, девушка плавно повернулась и вошла в воду без единого плеска.

Под водой она оставалась так долго, что Дэвид встревожился. Хотя он и не был хорошим ныряльщиком, но все же решил отправиться на поиски и уже начал подниматься, когда вдруг ощутил сильный рывок за ногу. От неожиданности Дэвид упал навзничь и ушел под воду, а когда вынырнул, отплевываясь и кашляя, то увидел рядом смеющееся лицо Лилиа.

– Боже мой, Дэвид, если бы вы только видели себя! А знаете, вам нужно все-таки попытаться прыгнуть с уступа, это ни с чем не сравнимо, поверьте.

– У меня не получится. В лучшем случае я могу спрыгнуть оттуда солдатиком, но далеко не так мастерски, как вы.

– Если хотите, я научу вас.

– Следует ли понимать это так, что вы позволите мне еще раз нарушить ваше уединение?

– Конечно. Странно... я считала это своим укромным местом и помыслить не могла, что поделюсь им. Однако находиться здесь вдвоем даже более приятно. – Взгляд ее стал теплым, почти ласковым. – Я рада, что разделяю все это именно с вами, Дэвид.

С того дня Дэвид ежедневно появлялся у озерка. Сторожевые егеря на окраинах леса скоро привыкли к нему и не задавали никаких вопросов, только махали рукой – проезжайте.

Чаще всего Лилиа уже плавала, когда он подъезжал, но если ему случалось опередить ее, Дэвид сбрасывал одежду и входил в озерко первым. Постепенно он не только перестал смущаться своей наготы в ее присутствии, но даже научился контролировать свой пыл, так что первоначальный инцидент больше не повторялся. Однако по ночам ему приходилось расплачиваться за дневную сдержанность. Дэвид видел невыразимо чувственные сны о себе и Лилиа и не раз просыпался весь в поту, содрогаясь в момент воображаемого блаженства.

Но эти сладкие муки того стоили. Дэвид познал и оценил прелесть единения с природой, обрел мастерство пловца и ныряльщика и наконец даже решился прыгнуть с уступа. В первый раз это вышло неловко, он сильно ударился о воду и обжег кожу докрасна, но после нескольких уроков Лилиа начал нырять вполне сносно, хотя и далеко не так, как она.

Постепенно они перешли на ты, что было редкостью в обществе, где многие супруги оставались на вы всю жизнь.

День, назначенный для бала-маскарада, между тем приближался. Поначалу Лилиа вообще не упоминала о нем, а когда Дэвид вызвал ее на разговор, то отвечала неохотно, и он догадался, что девушка отчаянно боится празднества, устраиваемого в ее честь. Он понимал страх Лилиа – ведь ей предстояло появиться перед совершенно незнакомыми людьми. Дэвид попытался приободрить ее, но не знал, преуспел ли в этом.

Однажды, прискакав к озерку, он увидел, что Лилиа уже в воде, спешился и начал раздеваться. Дэвид делал это уже непринужденно, стоя у самой кромки воды.

– Ты очень поздно сегодня! – крикнула девушка.

– Так получилось. Отец вернулся из Европы, где провел неделю, и счел своим долгом затеять со мной нравоучительную беседу, уснащая ее свежими примерами. Увы, это давным-давно вошло у него в привычку, поэтому я стараюсь не попадаться ему на глаза первые три дня после возвращения... да и вообще держусь от него подальше. Я всегда предпочитал Лондон и был глубоко равнодушен к провинции, но теперь, – он потянулся, обнаженный, и вошел в воду, – теперь все изменилось. Лондон больше не привлекает меня, чего не скажешь о здешних местах.

– И отчего же это, сэр?

– Ты знаешь это, прекрасно знаешь, Лилиа, – Дэвид подплыл к ней, – но я готов ответить. Здесь есть ты, а ты для меня куда притягательнее, чем все развлечения Лондона, вместе взятые.

– Это большая честь для меня, Дэвид.

Девушка взяла его руки в свои. Дальнейшее произошло вполне естественно. Перестав бороться с собой, Дэвид обнял Лилиа и привлек к себе. Он ожидал, что она оттолкнет его, окажет обычное для первого раза сопротивление, поскольку считал женщин по природе своей стыдливыми. Однако Лилиа прильнула к нему с такой готовностью, словно они обнимали друг друга ежедневно. Она ответила на поцелуй, и Дэвид вдохнул ее свежее дыхание. Пока длился поцелуй, тела их были тесно прижаты друг к другу. Это казалось так странно – обнимать женщину в воде! Тела скользили и терлись друг о друга, что неизъяснимо возбуждало. Руки Дэвида двигались вверх и вниз по телу Лилиа, и она не протестовала.

Когда не хватило дыхания, девушка высвободилась. Ее прекрасное лицо сияло и дышало нежностью. На миг прикоснувшись прохладными ладонями к щекам Дэвида, она изящно повернулась и поплыла прочь.

Он подумал, что Лилиа пресечет дальнейшие вольности. Считая, что это ее право, Дэвид не собирался преследовать девушку. То, что уже случилось между ними, и так сильно ошеломило его. Отчаянно возбужденный, он знал, что это заметно, но не мог ничего поделать.

Лилиа достигла мелководья, выпрямилась и обернулась.

– Иди ко мне, Дэвид.

Он не сразу осмыслил услышанное, потом его осенило, и Дэвид поспешно устремился к берегу. К тому времени как он выбрался из воды, девушка уже лежала на берегу, закинув руки за голову. Волосы темной шалью раскинулись по траве.

Они были в самом сердце старого леса, деревья шелестели под теплым ветерком, мерно журчал водопад. Сияющий день был в самом разгаре. Но в этот момент Дэвид не сознавал ничего, кроме своей страсти. Он забыл, что находится на открытом месте, что случайные глаза могут видеть их. Ему казалось, что каким-то чудом он попал в одно из своих сладких сновидений. Все произошло так легко, так просто, как не бывает в жизни, и потому представлялось нереальным, как в утро дуэли с Джонни Бондом. Возможно, все дело в том, что Дэвид уже раз десять занимался с Лилиа любовью в траве, под сенью деревьев, но только в воображении.

Приблизившись, он опустился на колени рядом с девушкой. Дэвида охватило желание, он задыхался и дрожал всем телом, как когда-то подростком во время первого любовного свидания.

Но он встретил открытый, доверчивый, зовущий взгляд Лилиа, и тотчас все кончилось – и удушье, и дрожь. Дэвид так долго мечтал ласкать это прекрасное тело, что отдался ласкам самозабвенно. Вначале девушка лежала совершенно неподвижно, будто прислушиваясь к происходящему.

– Я люблю тебя! – вдруг вырвалось помимо воли у Дэвида. – Слышишь? Я люблю тебя всем сердцем!

Лилиа напряглась, но вскоре расслабилась, ее пальцы зарылись ему в волосы, притягивая ближе.

Послышалось несколько тихих слов на незнакомом певучем языке. Дэвид не понял их, но звучали они нежно. Он не ждал объяснений, однако Лилиа повторила по-английски:

– Я тоже люблю тебя, мой Дэвид.

Его поразила печаль в ее тоне.

Лилиа и впрямь ощутила глубокую печаль. Произнеся признание, она осознала, что давно его любит и в душе уже отдала себя этому молодому англичанину. При этом девушка считала это предательством не только по отношению к погибшему Коа, но и к Хана, ко всему ее народу.

Как же совместить любовь к Дэвиду Тревелайну с мечтой о возвращении на Мауи? Но чем бы все это ни закончилось, пусть даже браком, это не имеет никакого отношения к ее родине – Лилиа интуитивно угадывала это. Ее возлюбленный – англичанин до мозга костей, эта земля – ему дом, и ничто, даже любовь, не разорвет этих уз.

Но почти тут же девушка забыла о своих горьких мыслях и отдалась прикосновениям рук и губ. В этот момент она сделала выбор, отдала себя полностью и безоглядно.

Лилиа обвила шею Дэвида руками, гибкими и сильными, и приподнялась, ища губами его губ. Если у Дэвида еще и оставались сомнения в том, случится ли все в этот день между ними наяву, они рассеялись от тихих слов:

– Люби меня, мой Дэвид...

– Да, Господи Боже! Да!

Не зная, выкрикнул он эти слова или они пронеслись у него в голове, но через мгновение Дэвид проник в жаркую тесную глубину, и Лилиа приняла его в себя со счастливым возгласом. Девушку словно обожгло это первое мгновение обладания, и жар разлился по всему ее телу, созданному для физической любви. Забывшись в упоительных ощущениях, бесконечно повторяя имя возлюбленного, она сама не сознавала этого.

Дэвид оказался сильным, опытным и ласковым любовником. Зная, что не каждая женщина способна принять в себя его полностью, он сначала был очень осторожен и боялся причинить Лилиа боль. Но ей хотелось этой боли, и она нарочно привлекала Дэвида все ближе, обвивалась вокруг него, пока тело не приспособилось и боль не сменилась наслаждением.

Впервые после смерти Коа Лилиа отдалась мужчине, хотя ее юное и горячее тело требовало радостей плоти. И теперь она полностью, всем своим существом окунулась в водоворот чувственных наслаждений, часто дыша и вскрикивая, то покрывая поцелуями плечи и лицо Дэвида, то кусая его в сладком безумии. Руки ее блуждали в его волосах, накручивая на пальцы белокурые, все еще влажные пряди.

Наконец Дэвид замер, окаменев, как туго скрученная, готовая распрямиться пружина.

– Лилиа-а... – выдохнул он.

– Да! – крикнула она, выгибаясь дугой навстречу его судорожным толчкам.

Пик наслаждения унес девушку так далеко, что она едва не потеряла сознание, а придя в себя, обессилено поникла. Лилиа чувствовала движения внутри себя, они приносили менее интенсивные, но по-своему чудесные ощущения.

Наконец Дэвид выпустил девушку из объятий и прилег рядом, опираясь на локоть и глядя на нее. Она лежала с закрытыми глазами, по ее телу временами пробегала дрожь, груди высоко вздымались. Почему-то сейчас ему было неловко видеть все это. Пароксизм страсти миновал, он опомнился и сознавал окружающее, и хотя был безмерно благодарен Лилиа, что-то темное, неприятное начало пробуждаться в нем.

Близость полностью поглотила Дэвида, но теперь он хорошо помнил, как самозабвенно отвечала ему Лилиа. Молодой человек не видел еще женщины, столь откровенной в своей страсти. Даже лондонские потаскушки, находившие удовольствие в плотской любви, выказывали сдержанность, так как это считалось признаком добродетели. А ведь Лилиа – девушка благородного происхождения, королевской крови, как утверждала леди Анна!

Правда, Дик говорил, что на островах все иначе, но ведь они не на островах. Если Лилиа сумела перенять манеры, язык и даже одежду Англии, она должна усвоить и ее мораль. И даже там, на островах... разве женщине не свойственна стыдливость? Даже самка животного не отдается без ритуального сопротивления!

И Дэвиду показалось, что в этот момент он понял разницу между целомудрием и порочностью натуры.

– Дэвид...

– Что, милая? – быстро спросил он, вздрогнув, и откинулся на спину.

Лилиа приподнялась и прилегла ему на сгиб плеча. Щекочущее прикосновение ее волос восхитило его. Они пахли озерной водой.

– Я только хотела сказать, Дэвид, что теперь, узнав твою любовь, уже не чувствую себя такой одинокой в этой стране. Я благодарна тебе за это.

– Очень рад.

Она хотела приподняться, но Дэвид удержал ее, обняв за плечи, вовсе не из нежности, а из страха, что Лилиа угадает его мысли. Он стыдился этих мыслей, неизбежного следствия полученного воспитания, ставшего частью его натуры. Различие между добропорядочными и испорченными женщинами особенно заметно в том, как они относятся к физической любви, как ведут себя при этом. Целомудренная женщина, даже страстная, всегда немного стыдится плотской любви, чуждается ее.

Но вместе с тем Дэвид понимал, что не порвет с Лилиа и будет возвращаться к озерку снова и снова, чтобы оказаться в ее объятиях и обладать ею. И это тоже усугубляло его муки, потому что роняло девушку в глазах Дэвида, низводя ее до источника наслаждения.

Морис Этеридж никогда в жизни не ухаживал за женщиной, а потому обратился к матери за советом.

– Мамочка, я намерен сделать Лилиа своей законной женой... кажется, именно так это называется. И тогда нам откроется путь к состоянию Монроев.

Маргарет задохнулась в своем тугом корсете – так ее шокировала эта новость.

– Как? – наконец воскликнула она, всплеснув руками. – Жениться на дикарке! Боже мой, Боже мой! Твой бедный отец перевернется в могиле!

– Мой бедный отец? – насмешливо переспросил Морис. – Никогда еще ты так не попадала в точку, мамочка. Отец мой и впрямь сошел в могилу таким бедным, что теперь не имеет права голоса в семейных делах. Я женился бы не только на дикарке, но и на чертовке, чтобы снова встать на ноги. Я делаю это ради нас, Этериджей, мамочка! К тому же Лилиа не уступит ни одной знатной леди в манерах и воспитании, а ее туземная кровь облагорожена голубой кровью Монроев. И это еще только начало. Когда твоя добрейшая сестра даст ей образование, она будет блистать в свете, поверь. Ее примут везде, поскольку леди Анна очень богата и влиятельна.

– Боже мой, Боже мой! – не унималась Маргарет. – Чтобы мой сын, Морис Этеридж, опустился до брака по расчету! Я никогда не прощу себе этого, я не найду покоя до самой смерти!

– Успокойся, мамочка, это не совсем брак по расчету. Лилиа Монрой так хороша, что воспламеняет кровь. – Щель его почти безгубого рта приоткрылась в похотливой улыбке. – Уверен, после бала даже самые флегматичные джентльмены в округе будут спать и видеть, как бы залучить ее в свою постель.

– Вот это сколько угодно! – с облегчением вздохнула его мать. – Думаю, залучить ее в постель совсем не трудно, было бы желание. Я закрою глаза на твою интрижку, но о браке и не помышляй.

– Дорогая мамочка, я уже принял решение.

Глядя на мать, Морис видел заплывшую жиром недалекую женщину, которая провела в праздности всю жизнь и никогда пальцем не пошевелила ради денег. Чтобы обеспечить ей благополучие, ему пришлось опуститься до низкого занятия, иметь дело с подонками общества. Внезапно он ощутил не только отчуждение, но и неприязнь к матери.

– Как бы тебе понравилось, мамочка, – продолжал Морис с едким сарказмом, – если бы привычная для тебя жизнь вдруг кончилась безвозвратно? Если бы в наш дом явилась толпа кредиторов и с молотка пошло то немногое, что осталось? Чтобы этого не случилось, мой брак с Лилиа Монрой должен состояться.

– Но это невозможно! Ты шутишь, Морис?

– Я никогда еще не был так серьезен, мамочка.

– Но как же... как же это может быть? – говорила она, бестолково размахивая пухлыми руками. – Ведь все шло как нельзя лучше! Твои вклады приносили хорошую прибыль...

– Вклады? Я расскажу тебе, что это за вклады, мамочка, откуда берутся деньги, на которые мы живем, – перебил ее Морис. – В Лондоне у меня есть контора, где под именем Феррета я ссужаю деньги под проценты...

Морис безжалостно описал матери свою двойную жизнь, постоянный страх быть раскрытым, опасности, с которыми было сопряжено его отнюдь не благородное занятие. Разумеется, он и словом не обмолвился о скупке и продаже краденого, не только не назвал имени Слейта, но и вообще не упомянул о том, что кое-кому пришлось по его приказу отправиться на тот свет. И без того для Маргарет его откровения были подобны грому среди ясного неба.

Она смотрела на сына расширившимися от ужаса глазами. Наконец со сдавленным криком Маргарет рухнула на пол. Морис уложил ее на диван, похлопал по бледным щекам, а когда она зашевелилась, отошел налить стакан кларета. Маргарет открыла глаза, но они были по-прежнему бессмысленными. Тогда Морис помог матери сесть и поднес спиртное к ее губам. Она выхватила стакан и залпом осушила его, не спуская при этом с сына круглых глаз, в которых застыл ужас.

– Ну, мамочка, теперь ты видишь, что другого выхода нет? – с обычной мягкостью осведомился Морис. – Или ты поможешь мне ухаживать за Лилиа Монрой и дашь согласие на брак с ней, или я сам расскажу всем о том, на какие средства мы живем. Рано или поздно это выплывет, так что терять мне нечего.

– Ты не сделаешь этого... не расскажешь!

– Вот именно расскажу, мамочка, ты уж мне поверь. Маргарет отставила пустой стакан, прикрыла глаза и откинулась на подушки.

– Помню, как твой отец ухаживал за мной. Это было чудесно! Галантнее его не было джентльмена в нашем кругу. Я влюбилась в него без памяти, так что сердце рвалось из груди при одном взгляде на него. Являясь с визитом в наш дом, он неизменно приносил мне букетик к корсажу, конфеты, маленькие подарки. А на какие балы, на какие благотворительные базары он меня вывозил! Он превратил мою жизнь в сказку, он...

Морис перебил мать, заметив, что отцу следовало бы посвятить свое время делам поместья, туда же вложить и деньги, а не расточать их на пустяки. Потом он умолк, неприятно пораженный мыслью, что всякое ухаживание сопряжено с расходами, а значит, ему придется тратить на Лилиа свои по крупицам накопленные деньги. Но поскольку иного пути не было, Морис начал слушать воспоминания матери внимательнее, собираясь последовать примеру отца. В конце концов, это своего рода капиталовложение. Подумав так, Морис приободрился.

В Монрой-Холл он явился в следующий раз с букетиком фиалок и фунтом дорогих конфет в красивой упаковке. Его мать внесла свою лепту в приготовления, пригласив на дом парикмахера, который привел прическу Мориса в приличный вид. Так он выглядел несравненно приятнее, а чувствовал себя прямо-таки денди.

Маргарет из деликатности осталась дома, и Морис подошел к парадным дверям один. Открыв, Джеймс выпучил глаза на цветы и конфеты, потом протянул руку.

– Позвольте мне взять это, сэр.

– Вот еще! – рассердился Морис, давно забывший мелкие проявления хорошего тона. – Я что же, тебе их принес? Чтобы ты угостил какую-нибудь горничную? Это для молодой госпожи!

Джеймс покачал головой и пригласил гостя войти. Следуя за ним к солярию, Морис все еще рвал и метал. Насмешливые аплодисменты леди Анны ничуть не улучшили его настроения.

– Дорогой племянник, я восхищена! Цветы и конфеты, подумать только! В последнее время ты сам на себя не похож, и надо сказать, это добрый знак. Ну-ка, позволь мне взглянуть... – Она приподнялась и окинула Мориса взглядом. – Сегодня ты выглядишь вполне презентабельно, а твоя галантность...

– Все это для нашей дорогой Лилиа.

– Для Лилиа?! – Леди Анна засмеялась так, что упала ничком на подушки, но, справившись с собой, пробормотала: – Боже, благодарю за то, что ты дал мне дожить до этого дня! – Потом она крикнула: – Дитя мое! Выйди к нам! У тебя появился поклонник.

Лилиа, собиравшаяся на ежедневную верховую прогулку, вошла в солярий в амазонке, кивнула Морису и подставила бабушке лоб для поцелуя.

– Что вы сказали, бабушка?

– Что твой кузен зашел тебя навестить. – Леди Анна снова залилась смехом.

– Навестить меня? – Девушка обратила к Морису недоумевающий взгляд.

Он подошел ближе, скованно поклонился и протянул ей коробку конфет и букетик.

– Да, именно вас, милая кузина!

Лилиа приняла подарок, не скрывая удивления.

– Разве ты не польщена до глубины души, дитя мое? – иронически осведомилась леди Анна.

– Но я не понимаю...

– Это означает, что твой кузен намерен ухаживать за тобой по всем правилам.

– Ухаживать за мной? – Лилиа перевела взгляд с ехидного лица бабушки на шоколад и цветы, потом на Мориса. – Но зачем вам это, кузен?

Морис понял, что нужны разъяснения. Он ничуть не сомневался, что Лилиа не считает себя достойной ухаживания настоящего джентльмена и потому ей в голову не приходит мысль о браке с ним.

– Милая кузина, я потрясен, ошеломлен, сокрушен вашей красотой! Позвольте мне ухаживать за вами. Я понимаю, вы совсем не знаете меня, но это не помеха. Пожалуйста, дайте мне возможность пробудить ваш интерес.

Не зная, как вести себя в этой ситуации, Лилиа растерялась. Морис Этеридж и раньше был неприятен ей, но как поклонник казался и вовсе отталкивающим. Она не знала, что ответить ему. Первым побуждением было надменно отвергнуть его ухаживания, тем самым положив конец затеянному им фарсу, но Лилиа никогда не проявляла жестокости без крайней необходимости. К тому же этот человек – близкий родственник леди Анны.

Девушка бросила взгляд на бабушку в надежде получить от нее намек, но лицо старой дамы было теперь совершенно непроницаемым. Она полусидела в подушках, положив обе руки на набалдашник трости, и смотрела вдаль, сквозь стеклянную стену солярия. Глаза ее странно поблескивали.

– Не совсем понимаю, чего вы хотите от меня, Морис, – наконец проговорила Лилиа.

– Только удовольствия время от времени видеть вас. Девушка невольно сравнивала его с Дэвидом. Мысленно она перенеслась к озерку и снова оказалась в объятиях своего любовника под жарким послеполуденным солнцем. При этом воспоминании уголки ее губ приподнялись.

Как ни странно (Лилиа поняла это много позже), именно чувство к Дэвиду побудило ее удовлетворить просьбу Мориса. Она была влюблена, поэтому добра и щедра, ей хотелось, чтобы вместе с ней был счастлив весь свет.

– Если вам так хочется, кузен, мы можем иногда видеться, – сказала она. – Однако не обещаю вам частых встреч. Видите ли, каждый мой день заполнен почти до предела, поэтому...

– Понимаю, понимаю! – Морис схватил руку девушки и прильнул к ней поцелуем. – Я удовольствуюсь тем временем, какое вы сможете мне уделить.

– Это время легко удлинить, – вдруг сказала леди Анна. – Например, если наш дорогой Морис будет сопровождать тебя на верховых прогулках.

У Лилиа упало сердце. Она бросила на бабушку испуганный взгляд и увидела, что та многозначительно на нее поглядывает. Что это значит? Ведь Лилиа ни словом не упоминала о тайных встречах с Дэвидом Тревелайном! Неужели леди Анна догадалась? Девушка снова растерялась, а Морис перепугался не на шутку.

– Нет, нет! – вскричал он. – Я вынужден отклонить это предложение! Мои дни тоже заняты до предела, дела призывают меня уже теперь... – Потрясенный Морис чуть было не признался, что с детства до смерти боится лошадей. – Милая кузина, я был бы счастлив, если бы вы отвели для наших встреч время перед верховой прогулкой. Это не обременит вас? Сердечно благодарен! А теперь позвольте откланяться. Уходя, я еще раз хочу выразить вечную признательность за вашу доброту. Вы не пожалеете, что пошли мне навстречу. Тетушка!

Поклонившись леди Анне, Морис поспешно покинул солярий. Как только он скрылся, старая леди посмотрела на внучку:

– Вы не пожалеете, говорит он! Дитя мое, ты пожалеешь об этом во время первой же вашей беседы. Хватит трех, чтобы ты умерла от скуки! Скажи, пожалуйста, что это на тебя нашло, почему ты согласилась терпеть его общество?

– Не знаю... Наверное, мне стало жаль его. Он выглядел так... так трогательно. Кроме того, бабушка, он ведь вам родня.

– О чем я не перестаю сожалеть. – Устроившись поудобнее, леди Анна устремила на внучку насмешливый взгляд. – Знаешь, почему он отказался ездить с тобой верхом и так быстро улизнул? Потому что панически боится животных, а в особенности лошадей. Уильям обожал верховую езду, а поскольку Этериджи время от времени здесь бывали, Маргарет каждый раз предлагала Морису составить ему компанию. Представь себе, этот трус убегал и прятался. Однажды Уильям, раздраженный этим, вынудил-таки Мориса сесть верхом. Тот продержался в седле пару секунд, потом свалился на... как бы это сказать... на мягкое место. Поскольку лошадь шла шагом... – Старая леди внезапно оборвала себя и снова посмотрела на Лилиа. – Признаться, не ожидала от тебя такой снисходительности к этому ничтожеству. Я думала, ты рассмеешься ему в лицо.

– Не скрою, вначале мне этого и хотелось, но, как я уже сказала...

– Ну хорошо, хорошо! Тебе стало жалко это никчемное создание. Однако сдается мне, дитя мое, дело не только в этом. В последнее время с тобой что-то происходит. Поверь, я еще не впала в старческое слабоумие и не настолько глупа, чтобы не заметить очевидного. Ты стала куда послушнее, почти не выражаешь недовольства своим положением, но не это главное. От тебя исходит внутренний свет... свет счастья, я бы так это назвала. Ты можешь объяснить мне, что происходит?

– Я пересмотрела свой взгляд на вещи, бабушка, – ответила Лилиа, безмятежно улыбаясь и не отводя взгляда. – Кроме того, я привязалась к вам.

К ее удивлению, увядшие щеки старой леди покрыл румянец.

– Нонсенс, нонсенс! Не пытайся меня провести, плутовка, не играй на чувствах старухи! Но твои слова так приятны... так согревают сердце! Подойди ко мне, дитя мое.

Леди Анна раскрыла Лилиа объятия. Девушка, по обыкновению, опустилась на колени перед шезлонгом, и бабушка обняла ее. Лилиа ощутила, что щека старой женщины влажная от слез.

– Позволь мне высказать все, что у меня на сердце, дитя...

– Конечно, бабушка!

– Но если ты когда-нибудь напомнишь мне эти слова, я откажусь от них. Слушай меня, дитя мое. Если Господь призовет меня к себе еще до конца года, который ты обещала подарить мне, возвращайся на свой остров сразу после похорон, даю тебе на это свое благословение. Более того, я требую, чтобы ты покинула Англию, когда меня не станет. Если ты останешься, тебя окружат люди вроде Маргарет и Мориса, и ты сама не заметишь, как переменишься. Взамен прошу тебя дать эгоистичной старухе одно обещание... Ведь ты пообещаешь мне это, Лилиа? Останься со мной до самой моей смерти, когда бы та ни пришла!

– Обещаю, бабушка.

Девушку поразило, что обещание вырвалось так легко и к тому же из самой души. Она сразу поняла причину своей внезапной уступчивости – Дэвид Тревелайн.

По мере того как росла и крепла ее любовь к нему, все более отдалялись и Мауи, и Акаки. Если раньше она спешила к озерку и водопаду, чтобы без помех грезить там о своем утраченном рае, то теперь ради встреч с Дэвидом, ожидание которых наполняло ее трепетом. А он, появляясь, без остатка заполнял ее мысли, сердце, душу – все существо, так что не оставалось места ни для чего иного. Девушка даже начала по-иному смотреть на обычаи и нравы страны, в которой теперь жила, но была не так наивна, чтобы не понять – эта перемена основана на любви к Дэвиду. Не встреть его Лилиа, она была бы так же одинока и несчастна, как и сначала.

Всю следующую неделю Морис Этеридж регулярно наведывался в Монрой-Холл. Уже со второго визита он перестал приносить конфеты и цветы, заметив, что Лилиа не проявляет к его подаркам особого интереса. «К чему в таком случае тратиться?» – подумал он с большим облегчением.

Точно так же начиная со второго визита леди Анны не было в солярии, когда приходил Морис. В этом помещении, залитом солнцем, он проводил время наедине с Лилиа, что избавляло его от постоянных насмешек тетки. Девушка неизменно встречала его в амазонке, как бы давая понять, что у нее есть дела. За неделю ее отношение к Морису не стало теплее, она держалась отчужденно, но вежливо. Не имея опыта в сердечных делах, он не находил в поведении Лилиа ничего странного. Наоборот, это внушало надежды, поскольку Морис знал от матери, что женщины относятся к браку серьезно.

Впрочем, даже если бы кто-то намекнул, что не все в порядке, Морис отмахнулся бы. Всерьез увлеченный Лилиа, он изнемогал от вожделения и готов был на все, чтобы заполучить ее. Ему стоило немалого труда держать себя в рамках приличия и не выказывать, насколько он распален. После каждого визита, длившегося от пятнадцати минут до получаса, Морис, оставшись один в конторе или дома, воображал, как набрасывается на Лилиа, срывает с нее одежды и в исступлении берет ее силой прямо на полу солярия. Эти видения изгоняли из его памяти реальные встречи, и он даже не помнил, о чем шел разговор с девушкой.

Увы, если бы Морис из кожи вон лез, чтобы заинтересовать Лилиа, она вряд ли расположилась бы к нему. Девушка очень сожалела, что согласилась встречаться с кузеном, и умирала от скуки в его обществе. Если он случайно касался ее, Лилиа внутренне содрогалась.

Она не сказала Дэвиду о том, что за ней ухаживает Морис Этеридж. Лилиа уже поняла, что ее возлюбленный горяч и способен на опрометчивые поступки. Об этом свидетельствовали его скупые рассказы о прошлом, в частности, о дуэлях и связанных с ними жертвах. Правда, Дэвид заверял, что навсегда покончил с этим, но кто сказал бы, чем кончится дело, узнай он, что Морис вздумал ухаживать за Лилиа? Он вполне мог послать Этериджу вызов.

Не желая рисковать, девушка терпеливо выносила тягостные свидания. Она не решалась прекратить их, но чем дольше медлила, тем активнее вел себя ухажер, считавший ее пассивность поощрением. Девушка сознавала все это, но слова замирали у нее на губах, когда она видела жалкого и нелепого Мориса Этериджа. Однако за четыре дня до бала тот, сам того не желая, довел дело до развязки.

Некоторое время назад он начал провожать Лилиа до конюшни и в тот день шел рядом с ней, по обыкновению болтая всякую ерунду. Девушка, не слушая его, делала вид, будто заинтересована. Вдруг одна фраза привлекла ее внимание. Она остановилась и посмотрела на спутника:

– Вы что-то сказали, кузен? Извините, я не расслышала.

– Ничего, я охотно повторю. Я спрашивал, какой костюм вы наденете на бал-маскарад.

– Понятия не имею, кузен. Бабушка наотрез отказалась сказать мне об этом, опасаясь, как бы я не проговорилась. – Лилиа слегка улыбнулась. – Она задумала грандиозный розыгрыш: до самой полуночи никто не узнает, какая из масок – ее внучка.

– Весьма нелепо! – заметил Морис. – Я сейчас же спрошу тетушку. Она ведь не откажет вашему будущему мужу: ведь мне придется присматривать за вами на балу, чтобы какой-нибудь вертопрах не позволил себе лишнего.

– Позвольте, кузен, я не давала вам понять, что собираюсь выйти за вас замуж!

– То есть... как это?! Разве это не подразумевалось? Чего ради я ухаживал бы за вами, если бы не имел никаких надежд?

– Вспомните, вы сами предложили встречаться, и я согласилась только потому, что вы настаивали...

– Что значит – настаивал? Я спросил, могу ли ухаживать за вами по всем правилам. О чем же, по-вашему, шла речь, если не о браке? Разве я неподходящий жених? Пусть я не богат, зато знатного рода, прихожусь леди Анне родней, а когда она... когда вы унаследуете поместье, я, как человек опытный, сумею им управлять.

– Но я не люблю вас, кузен...

– При чем здесь любовь? Речь идет о браке! Кто в Англии вступает в брак по любви? Впрочем, если для вас это так важно, любовь придет... со временем. Полюбить меня не так уж трудно, вы скоро сами в этом убедитесь. Я мужчина зрелый и знаю жизнь, всему знаю цену, не то что все эти расфранченные павлины из общества.

Не сдержавшись, Лилиа рассмеялась.

Бесцветное лицо Мориса исказилось и побагровело. Он отступил на шаг, занес руку как для пощечины, но тут же спрятал ее за спину. Посмотрев, не видел ли кто его движения, он снова подступил к Лилиа.

– Как ты смеешь смеяться надо мной, полукровка? Явилась сюда из какой-то дыры на краю света и возомнила о себе невесть что, хотя на самом деле ты – просто туземная сучка! Перед тобой человек знатный, изволь относиться ко мне с уважением!

– А перед вами, кузен, Лилиа Монрой! Я принадлежу к роду вождей, в жилах моих течет царская кровь, но я скорее разделю ложе с грязным боровом, чем с таким, как вы! Меня тошнит от одного вашего вида! Подите прочь, кузен, и никогда больше не приближайтесь ко мне!

– Что? Тошнит от меня? Вот как? – Кровь отхлынула от лица Мориса. – Ты пожалеешь о том, что выставила меня на посмешище, что играла со мной! Этого Морис Этеридж не прощает никому.

Он пошел прочь. Гнев Лилиа угас так же быстро, как и вспыхнул, и теперь ей опять стало жаль Мориса, хотя к жалости примешивалась брезгливость. В случившемся девушка обвиняла себя. Не стоило поощрять человека, не только безразличного ей, но и отталкивающего. Не поступи она так, ей не пришлось бы узнать, как отвратителен Морис Этеридж.

Лилиа охватила легкая дрожь. Впрочем, сейчас ей не хотелось омрачать предстоящую встречу тягостными раздумьями. Куда приятнее было думать про Дэвида, который скорее всего уже ждал ее у водопада.

Прошел день, но ярость Мориса не утихала. Всю дорогу до конторы он кипел от бешенства, вспоминая разговор с Лилиа. Донельзя униженный, Морис даже вообразил, что его лучшие чувства втоптаны в грязь. Он готов был устроить засаду на Лилиа в лесу и свернуть ей шею. Мысль о том, как он будет медленно сжимать руками ее шею, доставляла ему извращенное наслаждение, но здравый смысл победил. Такая выходка обошлась бы слишком дорого.

Возле конторы Морис встретил Радда, и тот вошел вслед за ним.

– Я уж думал, ты решил смотать удочки, Этеридж, – сказал Радд, усевшись. – Тебя не было здесь черт знает сколько времени!

– Я человек занятой. Дел было по горло, вот и не приезжал. Пришлось все разнюхать, высмотреть... Теперь, когда мы остались без Слейта, кто этим займется? Не ты же! Тебе нечего опасаться, Радд, я не меньше твоего желаю туземке смерти. Раз другого пути нет, проделаем все так, как я задумал, то есть на балу, через три дня. А теперь слушай внимательно. Мы с тобой заранее встретимся, наденем маски и такие костюмы, чтобы сам черт не разобрал, кто под ними скрывается. Поскольку мы с тобой не вращаемся в свете, нас не узнают ни по походке, ни по движениям... Одна только тетка могла бы догадаться, но ее и в солярий-то выносит слуга, так что старуха не будет расхаживать среди гостей.

– Не нравится мне все это, чертовски не нравится, – проворчал Радд. – Чтоб мне пропасть, сроду не слышал ничего ненадежнее! Сам посуди, Этеридж, как ты ее выманишь в укромное место, когда в доме такая куча народу?

– Вот и хорошо, что в доме будет полным-полно гостей.

После сцены у конюшни Морис всерьез задумался об убийстве Лилиа и до глубокой ночи пытался составить план понадежнее, прекрасно понимая, как рискованно совершить преступление при таких обстоятельствах. Кое-какие мысли у него наконец появились.

– В самом разгаре бала мы потихоньку выскользнем из дому и подождем, пока девчонка не выйдет подышать воздухом. А там уж останется только схватить ее, зажать рот и утащить в сторону, в лабиринт живых изгородей. Если она не выйдет сама, что-нибудь придумаем и выманим ее. Сделав дело, мы снова присоединимся к гостям. Никто ни о чем не догадается, помяни мое слово...

Глава 9

Лето шло своим чередом, погода стояла чудесная, и становилось все жарче. Место тайных свиданий Лилиа и Дэвида Тревелайна было наполнено дремотным гудением пчел и напоено ароматом полевых цветов.

Любовники лежали под сенью развесистого дерева. Утолив страсть, Лилиа, по обыкновению, закричала в полный голос, счастливая не только физически, но и духовно. Пальцы ее конвульсивно сжали волосы Дэвида.

– Люблю тебя, люблю!.. – повторяла она в неутомимой потребности выразить свои чувства, в то время как тела их содрогались в пароксизме блаженства.

С того памятного дня, когда Дэвид и Лилиа впервые разделили страсть, они встречались ежедневно. По мере того как они лучше узнавали друг друга, учились понимать язык тела, минуты близости становились все более яркими и полными, страсть все возрастала. Радости плоти так захватывали их, что после близости не было ни желания, ни сил говорить о делах повседневных, и они просто лежали рядом, удовлетворенные и счастливые.

Но на этот раз Лилиа внезапно вспомнила объяснение с Морисом, и ее сладостная дремота рассеялась. Хотя ухаживания кузена казались нелепыми и даже смешными, смутное ощущение надвигающейся опасности снова охватило девушку. Несмотря на послеполуденную жару, ее пронизала дрожь.

– Что с тобой, милая? – сонно спросил Дэвид.

Лилиа подумала, что теперь, когда с визитами Мориса покончено навсегда, она может рассказать о них. Когда девушка умолкла, Дэвид усмехнулся.

– Я всегда знал, что Этеридж – законченный болван, но, видно, он совсем повредился в уме, если набивался тебе в мужья!

– Отчасти это моя вина, Дэвид. И зачем я только позволила ему ухаживать за собой! Не понимаю, что это на меня нашло. До самого последнего дня мне было жаль Мориса, и я полагала, что таким образом проявлю к нему доброту. Не следовало забывать о том, что любой англичанин в любой ситуации неправильно меня поймет.

– Любой? То есть и я тоже? Уж не хочешь ли ты поставить меня в один ряд с Морисом Этериджем!

– Ну что ты! Его ухаживания я не поощряла, зато твои... Если бы ты сделал мне предложение, я не отвергла бы тебя.

Дэвид замер, потом, мягко отстранив Лилиа, сел и устремил взгляд на водопад.

– В чем дело, Дэвид? – встревожилась девушка. – Я что-то не так сказала?

– Нет, милая, вовсе нет... Помни всегда, что я люблю тебя.

– Я тоже люблю тебя, Дэвид.

Медовые глаза Лилиа смотрели на него с безмолвным вопросом, и он снова отвел взгляд.

Девушка заметила перемену, хотя и не понимала ее. Несмотря на слова Дэвида, она догадалась, что ее шутливое замечание изменило их отношения.

В этот вечер Дэвид возвращался домой в смятении, душу его раздирали противоречия. Он страстно любил Лилиа, но его пугала перспектива брака с ней. Мысль о том, что встречи у озерка должны чем-то завершиться, уже не раз посещала его, но он трусливо отгонял ее, не желая омрачать свое счастье раздумьями на эту тему.

Поручив жеребца заботам грумов, Дэвид быстро прошел в дом и осведомился у прислуги, где его родители. Ему ответили, что ее милость на веранде, за чаепитием, а его милость отправился в Лондон по делам. Последнее несказанно обрадовало Дэвида.

– Вот и ты, дорогой! – Мать улыбнулась. – Я хочу выпить немного шерри, не присоединишься ли ко мне?

– Охотно.

Дэвид расположился поудобнее на стуле, взял бокал и сделал глоток.

– Как дела, мама?

– Превосходно. – Леди Тревелайн потрепала сына по руке. – А все благодаря тебе, дорогой. Уже и не помню, когда ты так долго оставался дома. Я совершенно счастлива, Дэвид.

– Так счастлива, что даже не спрашиваешь о причине моей внезапной любви к провинции?

– Вообще-то я задавалась этим вопросом, но сочла за лучшее не приставать к тебе с расспросами, тем более что твой отец тоже несказанно рад такой перемене.

– Рад? Вот как! И тоже не интересуется причиной? – Помолчав, Дэвид бросился в омут очертя голову: – А причина в том, что я влюблен в Лилиа Монрой, мама!

– Во внучку леди Анны? Как странно! Я думала, вы даже незнакомы!

– Мы успели познакомиться... и очень близко.

– О, Дэвид! – огорчилась леди Тревелайн. – По-твоему, это хорошо?

– Хорошо или нет, но так уж случилось.

– Не советую тебе, милый, ставить отца в известность об этом.

– Я и не собираюсь, не волнуйся... во всяком случае, пока. Однако может настать момент, когда придется это сделать.

– Дорогой мой! Только не говори, что намерен жениться на этой девушке! Ох, прости, ради Бога! Я ведь никогда не встречала Лилиа Монрой и незнакома с ней. Однако я много слышала об этой девушке. Она ведь... – Мэри Тревелайн запнулась, и легкий румянец покрыл ее щеки. – Она ведь издалека, не так ли? С островов, где живут язычники?

– Боюсь, что так, мама, – усмехнулся Дэвид.

– Уверена, девушка она в высшей степени достойная, иначе ты, конечно, не влюбился бы в нее. Говорят, она очень красива. Однако нельзя забывать, что она воспитана в далекой стране и принадлежит к иной культуре. Эта девушка – язычница, Дэвид! Твой отец никогда не даст согласия!

– Ни минуты в этом не сомневаюсь. Согласие отца меня ничуть не занимает.

Но, произнеся эти слова, Дэвид понял, что покривил душой. Согласие отца весьма и весьма занимало его, оно было попросту необходимо. Хотя он испытывал отчуждение к этому человеку и мысленно называл его лордом Тревелайном, их связывали семейные узы, и они принадлежали к среде, считающей эти узы священными.

– Боюсь, твое будущее омрачит множество проблем, если ты свяжешь жизнь с этой девушкой. Всем известно, что она полукровка. Конечно, девушка отчасти Монрой, и пока жива леди Анна, на ее происхождение закроют глаза, но общество никогда не примет ее по-настоящему, особенно респектабельные и наиболее знатные семейства. А дети, Дэвид, подумай о них! Ведь и их будут считать полукровками и – презирать!

– Поверь, мама, я не так наивен, чтобы не понимать этого.

– Нет, ты не понимаешь! Думаешь, я пожертвую твоим счастьем в угоду условностям? Нет, дорогой! Твое счастье – это и мое счастье. На ком бы ты ни женился, я буду любить твою избранницу, как родную дочь, никогда и ни в чем не упрекну ее. Но ты не будешь счастлив, твоя страсть сменится горечью и сожалениями. Я думаю не о себе, а о тебе, Дэвид...

– Конечно, мама. – Дэвид поднялся. – Я ценю твою заботу. Пожалуй, мне пора съездить в Лондон навестить Дика.

Мэри Тревелайн улыбнулась:

– А как же бал у леди Анны? До него осталось два дня. Ты и твой друг приглашены, не забывай этого.

– Мы будем там, не волнуйся.

Ричард Берд и Дэвид Тревелайн, такие же пьяные, как несколько недель назад, выписывали кривую по той же самой улице, направляясь к Сочной Джейн и Грудастой Бете. Хотя было уже далеко за полночь, Дик во все горло распевал свое последнее произведение, с которым в этот вечер выступил перед благодарными слушателями в «Лачуге углекопа». Он имел грандиозный успех и без конца повторял, что уж теперь-то обессмертил свое имя. Дэвид тоже не мог пожаловаться на судьбу: еще раньше друзья совершили тур по игорным домам, где он раз за разом выигрывал.

Направляясь в Лондон, Дэвид дал себе слово не думать о Лилиа и весь вечер посвятить развлечениям, еще недавно привычным и желанным. В какой-то мере он преуспел в этом, но все же не вполне. Даже выпив огромное количество спиртного, он видел перед собой неясный облик. Казалось, прекрасный призрак являлся напомнить ему о себе. Вспоминая свои рискованные ставки на зеленом сукне игорных столов, Дэвид невольно подумал, что уж слишком ему везло в карты этим вечером. Возможно, счастье в любви изменило ему.

Внезапно Дик на полуслове оборвал песенку и положил руку на плечо Дэвида.

– Что, дружище, не помогло?

– Это ты о чем?

– Нечего притворяться! Думаешь, Дик Берд слепой? Я то и дело ловил твой меланхолический взгляд – и когда ты пил, и когда метал карты. Твоя постная мина означала, конечно, что ты усердно пытаешься не думать про свою туземную красотку, но ничего не выходит.

Сделав над собой усилие, Дэвид постарался собраться с мыслями. В этот вечер приятели не говорили по душам, и Дик не знал, почему он вдруг оказался в Лондоне после двухнедельного отсутствия. Однако его проницательный друг и без слов угадал многое. Притворяться дальше не имело смысла.

– Ты прав, я пытался не думать о Лилиа, но это попросту невозможно. Я люблю эту девушку, наша идиллия быстро движется к развязке, и можно сказать, я уже стою перед выбором.

– Твоя прекрасная леди стремится к браку?

– Проклятие! Иногда ты просто пугаешь меня! Вот скажи, с чего ты это взял?

– Не вижу в таком простейшем предположении ничего пугающего, дорогой мой Дэвид. Помнишь это: «Но знатная леди и Джуди ОТреди во всем остальном равны»? Женщина есть женщина, дружище, и как бы снисходительно ни относилась она к плотским утехам, рано или поздно ей хочется узаконить их. Ничего не поделаешь, такие настали времена. Родители с детства долдонят дочерям о добродетели, о целомудрии. «И не возляжь ты на ложе с возлюбленным своим, пока не услышишь от него брачного обета. Если же лукавый одолеет тебя, поскорее прикрой грех у алтаря». Ясно? Куда уж тут деваться!

– Не ты ли говорил, что островитянки проще относятся к любви, чем наши благовоспитанные барышни? А теперь получается, что Лилиа так же помешана на браке, как и любая англичанка! По-моему, она упомянула о нем просто к случаю, в шутку.

– Как же ты все-таки неискушен, друг Дэвид. – Дик сочувственно покачал головой. – Не родилась еще на свет женщина, которая бы упомянула о браке просто к случаю, в шутку. Это всегда всерьез, поверь мне, даже если сама она этого не сознает.

– А я говорю, это было мимолетное замечание. Не забывай, ты никогда не встречал Лилиа, а я ее хорошо знаю и люблю, а значит, сердцем чувствую, как обстоит дело. Она из рода алии, вождей, а там, на островах, королевской кровью гордятся еще больше, чем у нас. Лилиа никогда первой не заговорила бы о браке, опасаясь получить отповедь. Она ведь чужая здесь и знает еще далеко не все наши правила и условности. Даю слово, Дик, девушка лишь случайно обмолвилась вследствие недавних событий, о которых слишком долго рассказывать.

– Тогда что же ты так всполошился, дружище? Или ты и сам уже подумывал о женитьбе на ней?

– Подумывал, верно. Впервые за всю мою жизнь, пусть не слишком долгую, мне пришло на ум, что можно и жениться.

– И вся загвоздка состоит в том, что твоя избранница королевских кровей остается для твоих родителей островитянкой, дикаркой и язычницей?

– Хуже, Дик. Она остается таковой даже и для меня самого. Очень жаль, но я ничего не могу с этим поделать. Впрочем, и лучшая сторона моей натуры убеждает меня в том же: если мы свяжем свои жизни и Лилиа придется жить в Англии, это будет не к лучшему... для нее.

– Ну что тут сказать?.. – Дик криво усмехнулся. – Мы, англичане, рабы великого множества условностей, в том числе рабы своего происхождения и воспитания. Даже я, человек свободный душой, как птица, порой ощущаю на своих крыльях какие-то путы. И тогда начинаю сожалеть о том, что делаю, как живу. Полагаю, я был бы более в ладу с самим собой, если бы не отличался от других, ведь англичанину несвойственно быть слишком вольным. К счастью, эти малодушные мысли не часто посещают меня и не отравляют мне существования. Только представь себе Дика Берда добропорядочным и чопорным! Скольких женщин я не уложил бы в постель, сколько бы песенок не написал и не спел, сколько выпивки не согрело бы мою глотку на дружеских пирушках! Стоит только представить себе это, и сомнения как рукой снимает. – Он придвинулся ближе, обдав Дэвида густым запахом бренди. – Что касается тебя, дружище, я уже как-то говорил: бойся чрезмерного любовного жара, он может сжечь дотла. Говорил или нет? А ты не послушался, и дела твои плохи. Мужайся, мой друг, я не покину тебя в беде!

– Пока что я себя не сжег, а всего-навсего отравил спиртным.

– Подумаешь! – Дик расхохотался. – Для нашей Бете это не помеха, она быстро приведет тебя в чувство.

Дэвид вовсе не был в этом уверен, но предпочел оставить сомнения при себе. К тому времени они достигли цели. Как и в прошлый раз, Дик забарабанил кулаками в дверь и объявил о своем приходе громкими воплями.

– Ты, вижу, решил восстановить против нас всю округу, Дики! – раздалось из темноты, когда дверь приоткрылась. – Здесь не глухие! Тебя было слышно чуть ли не от самой «Лачуги углекопа»!

Дик подтолкнул Дэвида, и тот влетел в дверь.

– Моя крошка Джейн, моя дорогая милашка! Все бы ей ругать да срамить бедного Дика, а он ведь кроток, что твой ягненок... ну разве что когда идет по шлюхам, может немного пошуметь. А все потому, что не стыдится этого.

– До чего же мне нравится, как ты выражаешься, Дики! – засмеялась Джейн.

Все было как в прошлый раз: дверь захлопнулась, Дэвид ощутил жаркие округлости Бете. Чтобы поцеловать его, она приподнялась на цыпочки. Острый язычок скользнул вдоль подбородка, по ощущению внезапно напомнив ему кошачий. Руки Бете уже вовсю гуляли по его телу, и Дэвид поспешил расслабиться, очистить мысли от всего постороннего, от того, что могло стать преградой между ним и этим роскошным телом. Он покорно последовал за молодой женщиной к кровати и начал неловко расстегивать одежду.

– Нет-нет, ваша милость, доставьте Бете удовольствие, позвольте мне вас раздеть! – томно прошептала она.

– Да уж, ваша милость, – поддержал ее Дик, – лучше, если она все сделает за вас! Вы уж поверьте, ваша милость, куда лучше!

Пружины загудели, когда два тела рухнули на другую половину кровати. Послышались возня, хихиканье, приглушенный смех. Бетс тоже не теряла времени, и скоро Дэвид стоял нагой почти в полной темноте. Глаза его уже приспособились к скудному освещению, он видел пышную фигурку Бетс с арбузными округлостями грудей. Когда она развязала пояс пеньюара, Дэвид не выдержал и закрыл глаза. Тотчас перед ним возникли мерцающие воды озерка, ноздри наполнил запах цветов, и хвои, и согретых солнцем волос Лилиа. Они входили в воду, обняв друг друга, потом со смехом бросались на глубину, и все это нагие, при ярком свете сияющего дня...

Внезапно комната показалась Дэвиду тесной, душной клеткой, где ему не хватало воздуха, и он непроизвольно содрогнулся. Здесь пахло чужим возбуждением, покрытыми испариной телами, слышался стон пружин в унисон с ритмичным движением. В происходящем было что-то тайное, постыдное, что необходимо прятать в темноте, и Дэвид спросил себя, восстанет ли в таких условиях его плоть.

Ответ на этот вопрос пришел очень скоро. Бетс потянулась к его паху и обнаружила, что он совсем не в форме для утех.

– Ай-яй-яй! – заворковала она. – Это же надо, он у нас совсем не готов! Он, значит, больше не рад своей крошке Бетс?

– Он отравлен спиртным, – угрюмо и со стыдом объяснил Дэвид.

Он чувствовал такое отвращение к себе, что к горлу подступила тошнота. Только теперь Дэвид понял, что лишь любовь возвышает плотские радости. Раньше он не имел возможности сравнить, а теперь не мог отмахнуться от своего открытия. Неужели за две недели он так изменился?

«И что же мне теперь делать, Лилиа? Проклинать тебя или благодарить?»

Дэвид горько рассмеялся.

– Ваша милость, неужели все, что я возбуждаю в вас, это веселость? – обиделась Бетс.

– Я не ваша милость! – раздраженно возразил он. – Никакого титула у меня пока нет, это все выдумка Дика, так что называй меня просто Дэвидом!

Он поднял Бетс с колен, толкнул на постель и прилег сам, мысленно приказывая себе думать только о ней и желать только ее. Она охотно раскрыла ему объятия, и какое-то время Дэвид честно пытался как-то участвовать в происходящем. Но потом сел и со стоном схватился за голову. Все было бесполезно, все! Слишком обильная выпивка или муки совести – какова бы ни была причина, он оказался в эту ночь ни к чему не пригоден.

Отказавшись от борьбы с самим собой, Дэвид поднялся и начал одеваться. Потянувшись, Бетс погладила его по ноге и спросила, неужели настолько противна ему.

– Ты тут ни при чем. – Дэвиду хотелось отбросить ее руку.

Отведя ее, он начал натягивать брюки.

– Ты что-то рано сегодня покончил с приятными обязанностями, – раздался из полумрака ехидный голос Дика.

– Я не покончил, а даже не начинал. Я ухожу, все это бессмысленно. Сегодня неподходящая ночь для таких приключений, и мне бы следовало сообразить это пораньше! Приношу свой извинения, дружище. Не беспокойся, продолжай, а я уж как-нибудь проскользну по улицам под покровом ночи вместе с грабителями. – Дэвид снова с горечью засмеялся. – Надо же, почти каламбур! Кто-то и впрямь ограбил меня сегодня, лишил всякого пыла! – Он повернулся к Бетс: – И ты тоже прости меня, ладно? Может, как-нибудь в другой раз...

Одевшись, Дэвид пошел к двери. Сзади доносились возня и приглушенные проклятия Дика.

Пройдя не слишком большое расстояние, Дэвид услышал оклик. Он остановился и огляделся. Из-за угла выбежал Дик.

– Ты почему не остался? – спросил Дэвид.

– Потому что джентльмен не отпустит лучшего друга бродить одного по темным улицам, где полно разбойников! Женщины приходят и уходят, а друг остается. – Дик улыбнулся. – Славный бог Эрос уж как-нибудь простит меня.

– Подумаешь, разбойники! Сегодня мне было бы приятнее встретиться с ними, чем с Бете.

– Вот поэтому я бросил все и побежал за тобой. – Дик дружески хлопнул Дэвида по спине, и друзья медленно пошли по улице. – С тобой явный непорядок, дружище. Пожалуй, если бы разбойники и впрямь напали на тебя, ты не заметил бы этого до тех пор, пока не очнулся бы в лучшем мире.

– Через два дня состоится бал-маскарад, – мрачно пробормотал Дэвид, не слушая его. – Поедем в Тревелайн-манор вместе, побудем там до того времени!

– С превеликим удовольствием, дружище! Во-первых, за тобой надо присматривать, а во-вторых, я ни за что не хотел бы не вовремя напиться и прозевать это событие. Не могу дождаться, когда познакомлюсь с твоей язычницей!

По мере того как бал-маскарад приближался, суматоха в Монрой-Холле нарастала. В последний день подготовка велась так лихорадочно, что даже у Лилиа голова пошла кругом. Не дождавшись, когда девушка проснется, Дорри разбудила ее по приказу леди Анны, и до самого вечера у Лилиа не было времени перевести дух.

Пожалуй, более всего особняк напоминал потревоженный муравейник. Слуги носились туда-сюда с какими-то предметами туалета и убранства, приводя в порядок то, что еще не успели сделать.

Лилиа пришлось завтракать не в столовой, а в своей комнате, причем Дорри посоветовала ей:

– Миледи, лучше никуда не выходите, иначе вам непременно наступят на ногу или что-нибудь на вас уронят.

Девушка рассеянно кивнула. Ее мысли были далеки от надвигающегося испытания, она думала только о Дэвиде. Когда два дня назад Лилиа сделала шутливое замечание, он переменился в лице, а потом исчез. Она тщетно ждала его, тревожась все больше и больше, не находя удовольствия в том, что прежде так радовало ее. Девушка ждала письма или устного объяснения, но никаких известий от Дэвида так и не поступило. Лилиа подумывала, не послать ли лакея в Тревелайн-манор, но отказалась от этого намерения. Об этом наверняка узнали бы все, в том числе леди Анна, чего девушка совсем не желала. Кроме того, это задевало ее гордость.

Когда с завтраком было покончено, Дорри начала возиться с нарядом Лилиа. Идея костюма принадлежала, конечно, леди Анне. Увидев одеяние, девушка остолбенела.

Костюм назывался Скромная Пастушка и представлял собой платье с узким открытым корсажем и необъятной атласной юбкой на кринолине, сплошь расшитой цветами и унизанной стеклярусом под жемчуг. К нему прилагались также высокий пастушеский посох, обвитый плющом, и пудреный парик. Возможно, пастушки и выполняли свои непосредственные обязанности в подобных нарядах... в Версале, например, под окнами короля, но только не на лоне природы. Лилиа не знала, смеяться ей или плакать.

Леди Анна, напротив, пришла в восторг и захлопала в ладоши, когда внучка скованно вошла к ней в комнату.

– Бабушка, как же сидеть в этом платье?!

– Ты ничего не знаешь о балах, дитя мое, потому и говоришь глупости. На балу никто не сидит, кроме пожилых дам. Молодежь весь вечер танцует, ну а кого не приглашают, те стоят у стены. Тебе это не грозит, дорогая, иначе зачем я нанимала тебе лучшего учителя танцев?

Леди Анна, оживленная и веселая, интересовалась только приготовлениями к балу, за всем желала присмотреть сама и выказывала необычайную энергию. Она раскраснелась, глаза ее сверкали.

– Дитя мое, старухи вроде меня без колебаний отдали бы свою бессмертную душу, лишь бы молодость вернулась к ним на один вечер такого вот бала!

Девушке наряд не нравился, но она воздержалась от замечаний, чтобы не портить бабушке удовольствие.

– Боюсь, я и танцевать в нем не смогу... – тихо промолвила она.

– Вздор, вздор! Конечно, сможешь! Платье задумано именно для танцев.

Лилиа попыталась настроиться на веселье, что означало забыть о долгом отсутствии Дэвида. Пока Дорри одергивала и поправляла на ней наряд, она неподвижно стояла перед зеркалом. Наконец, горничная отошла на пару шагов, склонила голову к одному плечу, потом к другому и удовлетворенно вздохнула:

– Ну, с платьем все в порядке. Теперь займемся вами, миледи. Я приготовлю душистую ванну, потом уложу вам волосы...

– Как, сейчас? – с ужасом спросила Лилиа. – Ведь еще нет и полудня!

– Чтобы подготовить вас, нужно не меньше нескольких часов!

– А как же верховая прогулка?

– Какая прогулка? – ужаснулась теперь уже горничная. – Только не сегодня! Вы вся пропахнете лошадью! Неужели вас занимает какая-то верховая прогулка, миледи? Я бы только о бале и думала!

«Но что, если именно сегодня Дэвид наконец приедет к водопаду?» – подумала девушка.

– Я посоветуюсь с леди Анной, – уклончиво ответила она.

– Миледи, ради Бога! – Дорри сделала робкую попытку заступить дорогу Лилиа, когда та направилась к двери. – Я получила распоряжение не выпускать вас отсюда!

– Вот как? – Лилиа надменно вскинула голову. – Я сама решаю, что мне делать!

Она прошла мимо горничной в коридор. В спальне леди Анны не оказалось. Лилиа спустилась в солярий, но и там ее не было. От лакеев девушка узнала, что хозяйка приказала проводить ее на кухню. Там Лилиа и нашла леди Анну. Почтительно поддерживаемая Джеймсом, она гневно размахивала тростью перед кухонной прислугой.

– Неужели из всей этой оравы не нашлось ни единого человека, у кого в голове мозги, а не мякина? – вопрошала она, тыча острым наконечником в тучного человека в белом колпаке и фартуке. Тот только разводил руками, виновато понурив голову. – Не стройте из себя простачка, любезный, лучше объясните, почему соус так сильно отдает уксусом? Он должен быть густой и пряный, то есть такой, чтобы любая хозяйка позеленела от зависти!

– Я тут ни при чем, миледи, все дело в бренди! Если составные части хороши, то и соус выйдет на славу. Я говорил, что нельзя делать заказ в той лавке...

– Так отчего не послали в другую лавку?

– Послали, миледи, но рассыльный еще не прибыл...

Леди Анна хотела еще что-то добавить, но тут трость ее со стуком ударила в пол, а сама она покачнулась и прикрыла глаза. Лицо ее мертвенно побледнело.

Лилиа бросилась к старухе и подхватила ее под другую руку.

– Что это вы задумали, бабушка? Зачем вы здесь? Вам следовало бы держаться подальше от этой суматохи!

– Кто же в таком случае за всем присмотрит, скажи на милость? – возразила леди Анна, открывая глаза. – Это тебе, дитя мое, надо оставаться в своей комнате и отдыхать, а не бродить по дому. Иди и готовься к балу!

– На это у меня хватит времени. Прошу вас немедленно подняться к себе, бабушка, или хотя бы оставаться в солярии!

Старая леди начала протестовать, но видно было, что ей в самом деле нездоровится. Джеймс доставил хозяйку в спальню, но не покинул ее, как делал всегда, а задержался у двери. Этот невозмутимый человек явно встревожился.

– Бабушке нужно подкрепить свои силы, – обратилась к нему Лилиа. – Думаю, кларет будет кстати...

– Но если бренди уже доставили, я предпочла бы этот напиток, – подала голос леди Анна.

– Сейчас узнаю, миледи.

– Мне очень жаль, дитя мое, – сказала леди Анна, когда лакей удалился. – Я так увлеклась этим балом, что совсем забыла о своем здоровье.

– Хорошо, что вы это поняли, бабушка. Ведь вы наняли столько прислуги по этому случаю, она отлично со всем справится.

– Увы, дитя мое, нет ничего печальнее бессильной старости, – прошептала старая леди, сжимая руку Лилиа. – Так хочется забыться в предпраздничной суматохе, сбросить десяток лет! Такого счастливого волнения я не испытывала бог знает сколько времени. Наверное, мне не стоило спускаться, но прислуга так нерадива, что стоит только отвернуться, как все опускают руки.

– Ваше здоровье куда важнее мелочей, которые вы принимаете так близко к сердцу. Если необходимо за всем присмотреть, этим займусь я.

– Ни в коем случае! И речи быть не может! – вскричала леди Анна, сразу оживляясь. – Сегодня ты должна только готовиться к балу!

– Но, бабушка, для этого ведь не нужно полдня, – возразила Лилиа, стараясь скрыть разочарование.

– Полдня – это все равно что ничего. Вот когда я была молодой... – леди Анна полуприкрыла глаза и улыбнулась воспоминаниям, – о, тогда юные леди начинали готовиться к балу уже за неделю.

Девушка улыбнулась, но настроение у нее испортилось. Она поняла, что о поездке к водопаду нечего и мечтать. Леди Анна, без сомнения, усмотрела бы в этом только каприз, и это расстроило бы ее.

Внезапно обида на судьбу и на Дэвида охватила Лилиа. Что толку рваться на встречу с ним, если его там не будет? И без того она дважды тщетно ждала его появления, словно нищенка подаяния! В конце концов, это унизительно!

И Лилиа решила держаться с Дэвидом сдержанно и отчужденно, если он все-таки явится на бал, как обещал. Девушка отчаянно сожалела о том, что он, вне всякого сомнения, узнает ее, какой бы костюм она ни надела. Не будь они так близки, она избегала бы его до самой полуночи, когда снимаются маски.

По совету бабушки Лилиа оставалась в своей комнате до тех пор, пока не съехалось большинство гостей.

– Та, в чью честь устраивается бал, обычно является последней, – говорила леди Анна, посвящая Лилиа в таинства светских развлечений. – Ее торжественный выход производит фурор, она немедленно становится центром всеобщего внимания. В данном случае, конечно, речь не об этом, а о том, чтобы никто ничего не заподозрил. В полупустом зале тебя непременно заметят и, вероятно, догадаются, кто ты, так что лучше затеряться среди гостей. Только тогда полуночный сюрприз всех поразит.

Весь остаток дня девушка разрывалась между радостным предвкушением бала и щемящим страхом. Несколько раз ее охватывало искушение прокрасться на конюшню, оседлать Грозу, укрыться в лесу и не возвращаться до самого утра. Однако мысль о том, как это расстроит леди Анну, удержала Лилиа от подобного поступка.

В назначенное время девушка покинула свою комнату в наряде пастушки и пошла по широкой лестнице в нижний этаж, в бальный зал. Она двигалась очень осторожно, опасаясь запутаться в пышной юбке и скатиться с лестницы.

От распахнутых дверей бальный зал казался сплошным морем людей в поражающих воображение костюмах. Несмотря на толчею, в толпе скользили ловкие слуги с подносами, разнося напитки и легкие закуски.

У самых дверей, приветствуя прибывающих, восседала в парадном кресле леди Анна, одетая нарядно, но без затей и без маски. Увядшее лицо старой леди сияло. Увидев внучку, она особенно тепло улыбнулась и незаметно подмигнула ей.

В дальней части огромного зала на небольшом возвышении играл струнный квартет. Свет хрустальных люстр отражался от настенных зеркал и даже от натертого паркета. Многие пары уже танцевали.

Хотя никто не узнал Лилиа, ее немедленно окружила толпа молодых людей в невероятных костюмах. Музыка, разносившаяся под высокими потолками, так и соблазняла закружиться в танце, поэтому девушка улыбнулась тем, кто наперебой приглашал ее. Наиболее настойчив был человек в костюме Сатаны, исполненном с большой фантазией и снабженном даже вполне правдоподобным хвостом.

Вступив в круг танцующих, Лилиа боялась оказаться неуклюжей в своем сложном одеянии. Однако леди Анна была права: наряд вполне подходил для танцев. Лилиа двигалась легко и грациозно, в такт музыке и движениям партнера. Тот оказался превосходным танцором, и настроение девушки заметно улучшилось. Ни бал, ни многочисленные гости больше не страшили ее, она наслаждалась празднеством, устроенным в ее честь.

Сатана что-то сказал, но Лилиа. не расслышала его за музыкой и шелестом одежды.

– Будьте добры, сэр, повторите.

– Я спросил ваше имя, мисс. Признаться, никогда еще я не получал такого удовольствия от танца.

– Как вам не совестно, сэр! – засмеялась девушка. – Вы просите невозможного и сами это знаете. Смирите любопытство, как я смиряю свое.

– Но я охотно удовлетворю ваше! – воскликнул ее кавалер. – Перед вами...

– Не смейте! – С шутливым возмущением Лилиа приложила затянутый в перчатку палец к его губам. – Негоже нарушать правила.

– Ну вот, вы добились того, что я прямо-таки умираю от любопытства, – заявил он не столь пылко, сколь галантно. – Время до полуночи будет для меня тянуться целую вечность!

– Возможно, вы сочтете, что ожидание того не стоило, выяснив, кто я такая, – лукаво заметила девушка.

В этот момент музыка умолкла. Пары одна за другой поворачивались к балконным дверям. Поднялся ропот, послышались удивленные восклицания. Лилиа тоже посмотрела туда.

В дверях стояли двое. Один был одет элегантно и причудливо, во что-то белое с золотой отделкой. Из-под шляпы с пером, венчавшей пудреный парик, поблескивала щегольская маска. Его поза отличалась изяществом, а на губах играла обольстительная улыбка.

Но Лилиа лишь скользнула по нему взглядом, ибо ее поразил другой – тот, кто привлек к себе всеобщее внимание.

На этом высоком, превосходно сложенном, широкоплечем мужчине с узкими бедрами не было ничего, кроме черной маски в пол-лица и куска ткани от талии до колен – мало!

Лилиа, тотчас узнав в нем Дэвида Тревелайна, была оскорблена этим спектаклем до глубины души. Для чего он надел этот костюм, как не для того, чтобы посмеяться над ней?

– Ну это уж не лезет ни в какие рамки! – услышала она и, повернувшись к своему кавалеру, увидела, что он так же шокирован, как и другие. – Кто этот человек? Его нужно немедленно выставить отсюда! Ведь он почти нагой!

Сама того не желая, Лилиа прыснула со смеху. Даже если Дэвид и впрямь решил зло над ней подшутить, он еще злее подшутил над гостями! Казалось, никто не догадался, что это он скрывается под черной маской. Дэвид надел черный парик, очень похожий на натуральные волосы островитян, и сильно загорел за время их совместных купаний. Его и в самом деле можно было принять за туземца с Мауи! Девушка подумала, что их страстные объятия изменили природу этого стопроцентного англичанина и он стал дикарем и язычником.

– Вас забавляет дерзость этого человека, мисс? – с неудовольствием осведомился джентльмен в костюме Сатаны.

– Простите, сэр, но я... Это и в самом деле смешно!

Дэвид между тем окинул взглядом гостей. Зная, что он высматривает именно ее, девушка гордо вскинула голову. Через мгновение взгляды их встретились, и она поняла, что узнана. К счастью, к тому времени музыканты оправились от удивления, и музыка снова заиграла. Воспользовавшись этим, Лилиа увлекла своего кавалера в толпу танцующих, подальше от Дэвида, который направился к ним.

– Потанцуем еще?

– Охотно, мисс!

Дэвид смотрел, как Лилиа уплывает прочь в объятиях человека, одетого Сатаной. Он остановился, не зная, как поступить.

– Это и есть твоя Лилиа? – спросил, подойдя к нему, Дик. – Хм... довольно трудно составить впечатление. Под этим костюмом может скрываться все, что угодно. Придется до полуночи верить тебе на слово, что она дивно хороша. Ты уверен, что это она?

– Абсолютно. Мне не обязательно видеть лицо, чтобы узнать ее, я слишком хорошо изучил движения и жесты Лилиа.

Отойдя подальше, Дэвид погрузился в созерцание. Отметив, что девушка танцует превосходно, он вдруг осознал, что никогда еще не танцевал с ней. Судя по взгляду Лилиа, она тоже узнала его и не одобрила костюм. Дэвида и раньше посещали сомнения, а теперь он был почти уверен, что совершил ошибку, уступив уговорам друга.

– Ты не выдумаешь костюма удачнее, думай хоть год, – утверждал Дик. – Лучше всего явиться на бал в том виде, в каком все ходят на островах. Само собой, ничего подобного тебе в Англии не сошьют, но сделать такой костюм несложно. Там все носят кусок ткани вокруг бедер, только называется он по-разному у мужчин и женщин. Была бы ткань, а выкрою я сам!

Когда Дэвид увидел то, в чем ему предстояло явиться на бал, он потерял дар речи.

– Ну, знаешь! – возмутился он. – Если я переступлю порог приличного дома в таком виде, меня с позором выведут, и этим все кончится! А что потом, когда маски будут сброшены?

– С каких пор ты стал таким чопорным, дружище? Бери пример с меня, я никогда не упускаю случая шокировать публику. И потом, бал будет не в Тревелайн-маноре, а в Монрой-Холле. Ты же сам говорил, что леди Анна отличается от других светских дам и у нее своеобразное чувство юмора. Ну а Лилиа попросту придет в восторг! Подумай, как ты ее порадуешь, и все сомнения как рукой снимет.

Теперь Дэвид чувствовал, что сомнения его были оправданы. Его костюм не понравился Лилиа. И от этого ее недовольство из-за его долгого отсутствия еще усилилось. Дэвид подумывал, не послать ли девушке записку с кем-то из слуг, но он не мог объясниться откровенно, а прибегать к отговоркам считал постыдным. В этот день, истомленный разлукой, Дэвид отправился к водопаду, чтобы поговорить с Лилиа, но не нашел ее там.

Дик взял его под руку и повел по периметру зала, делая шутливые замечания по поводу гостей.

– Дэвид Тревелайн, вы переходите всякие границы! – раздалось вдруг поблизости от них.

Дэвид, вздрогнув от неожиданности, встретился взглядом с улыбающейся леди Анной.

– Если бы вы только знали, как я раскаиваюсь в своей затее! – искренне воскликнул он. – Теперь о вашем бале будут судачить годами!

– Вот и славно, мой мальчик, вот и славно! – Старая леди засмеялась. – Такой старухе, как я, смешно бояться сплетен. Напротив, я буду с удовольствием вспоминать эти вытянутые лица и округлившиеся глаза!

– Дэвид! – Дик подтолкнул его локтем.

– Прошу прощения! Леди Анна, эта жалкая пародия на Казанову – не кто иной, как мой друг Ричард Берд. Дик, позволь представить тебе хозяйку дома, леди Анну Монрой.

– Для меня величайшая честь видеть ту, о ком я так много слышал. – Дик склонился к сухонькой руке леди Анны. – Вы не поверите, как давно я ждал случая засвидетельствовать вам свое почтение.

Дэвид с удивлением заметил, что увядшие щеки старой леди покрылись румянцем. «Невероятно, – подумал он. – Еще одна победа на счету этого повесы!»

– Наверняка не так давно, как я ждала встречи с вами, непревзойденный Дики Берд. Скажите... – леди Анна приподняла бровь и испытующе взглянула на гостя, – все эти рассказы о ваших подвигах – чистая правда?

– А как же, миледи, а как же! Я надеюсь прославиться в веках.

– Но вы же не знаете, что именно я о вас слышала.

– Напротив, я знаю все от слова до слова, и сейчас вы сами в этом убедитесь. Только умоляю, не проговоритесь, это страшная тайна! – Дик наклонился и прошептал: – Я сам стряпаю и распространяю слухи о себе!

– Какая незадача! Я страшно разочарована, сэр, поскольку наивно полагала, что на свете есть человек, способный на все.

– Ну, это легко поправить. Придумать что-то куда труднее, чем осуществить. С вашей помощью, миледи, сегодня на свет и в самом деле может появиться человек, способный на все. Даже два таких человека – в том случае, конечно, если мы переживем все эти невероятные приключения вместе.

– Экий вы плут, сэр! – Леди Анна погрозила Дику пальцем и вздохнула. – Какая жалость, что я не встретила вас лет на сорок раньше!

Между тем музыка умолкла, пары начали расходиться, и Дэвид перестал прислушиваться к шутливому диалогу. Как только Сатана вывел Лилиа из круга и откланялся, он бросился к ней.

– Подожди немного, и я пойду с тобой! – послышался голос Дика.

Дэвид не замедлил шага, видя, что Лилиа уже окружили поклонники, оспаривающие друг у друга право на следующий танец. Понимая, что терять ему нечего, он протолкался сквозь них.

– Мисс, я надеюсь, что следующий танец вы подарите мне. Лилиа отняла руку, которую Дэвид поднес к губам.

– Вы ведете себя бесцеремонно, сэр. Все эти джентльмены подошли ко мне раньше вас, и у них больше прав...

– Вовсе нет. – Дэвид взял ее за локоть и увлек к балконным дверям. – У меня больше прав, чем у кого бы то ни было, как на танец, так и на другие знаки твоего внимания. Но в первую очередь нам нужно объясниться.

Лилиа попыталась вырвать руку, но не сумела. На балконе в этот момент никого не было, к ее досаде и к откровенной радости Дэвида. Только за пределами зала, у самых перил, он отпустил ее.

– Я должен принести глубочайшие извинения за то, что последние дни не бывал у водопада, – начал Дэвид и запнулся, поскольку так и не подготовился к разговору. – Я... у меня были дела в Лондоне.

– А почему вы считаете необходимым оправдываться передо мной, сэр? Не потому ли, что озеро и водопад находятся на землях Монроев? Так я разрешаю вам являться туда, когда появится настроение!

– Настроение тут ни при чем, просто настало время посетить...

– Один из низкопробных клубов, не так ли, сэр? Если это все, что вы хотели сказать, мистер Тревелайн, позвольте мне вернуться к гостям.

– Это не все! – Дэвид снова взял ее за локоть. – Я поступил подло, исчезнув вот так, без объяснений, но мне нужно было поразмыслить. Наверное, это звучит нелепо, да я себя нелепо и чувствую. На меня словно нашло затмение, Лилиа...

– Затмение! – повторила она с болью. – И вам даже в голову не пришло, сэр, что о вас тревожатся, переживают? Тебя не было целых два дня, Дэвид! Я боялась, что с тобой стряслась беда! Почему ты не известил меня? Чего я только не воображала!

– Дорогая моя, милая, любимая, прости! Я просто не знаю, что и сказать...

– Ах, вот ты где спрятался от меня, дружище! – сказал Дик, выйдя на балкон.

Дэвид пробормотал проклятие. Его лучший друг не сводил глаз с Лилиа.

– Насколько я понимаю, это и есть прекрасная островитянка, о которой столько говорят! – Он снял шляпу и отвесил старомодный поклон.

– Это Дик Берд, Лилиа, тот самый мой друг. Да, это он собственной персоной, ловелас и кутила, сочинитель сомнительных песенок...

– И с этой минуты смиренный влюбленный, – галантно вставил Дик. – Я влюбился в вас, мисс, еще до того, как увидел во всем блеске красоты.

– Так вы и есть тот самый друг Дэвида, который бывал на наших островах?

– Увы, не на Мауи, о чем теперь страшно сожалею. Тем не менее на островах я бывал и должен признаться, что за всю мою беспокойную жизнь мне не выпадало минут прекраснее, чем на Гавайях.

– Начинаю догадываться, кто придумал этот костюм! – Лилиа засмеялась и еще раз окинула взглядом вызывающий наряд Дэвида. – Это ведь ваша идея, мистер Берд?

– Моя и только моя. Боюсь, она имела слишком шумный успех, но я ни минуты в ней не раскаиваюсь. Ну скажите, разве в этом наряде Дэвид не поражает воображение?

– Вы подобрали удивительно точное определение, мистер Берд. Он именно поражает воображение.

Дэвид думал, чем бы насолить другу, поставившему его в столь неловкое положение. Наконец его осенило:

– Как я уже говорил, Дик сочиняет песенки. Он и про Мауи пытался что-нибудь сочинить недели две назад, но ничего не вышло. Дик уже решил, что муза покинула его, но сегодня моего друга посетило вдохновение. Не так ли, дружище? Ты отказал мне в удовольствии слышать твое новое произведение, но уж Лилиа не откажешь!

– Вы и в самом деле написали песню про Мауи? – Лилиа посмотрела на Дика с благоговением. – Я услышу ее?

– Конечно, мисс, ведь она написана не только о Мауи, но и в вашу честь, – любезно ответил Дик, потом добавил, многозначительно глядя на Дэвида: – Это очень приличная песня... вернее, стихи. Спеть ее не удастся, но я с радостью представлю написанное на ваш суд, мисс.

Дик приосанился и начал:

Остров есть в океане дальнем, Европейцу малознаком. Там колышутся тихо пальмы Над горячим белым песком. Женщины там красивы, И глаза их темны, как ночь, Но всех прекраснее Лилиа, Королевская дочь.

Янтарем золотистым кожи, Глубиною медовых глаз На богиню она похожа, Я о ней поведу рассказ. Ее брови – как крылья птицы, Радость жизни бьет через край, И в объятьях ее забыться – Все равно что увидеть рай.

Страсть ее горячее лавы, Ее ласки...

Дэвид слушал со все большим изумлением, так как стихи и в самом деле были не в обычном стиле Дика. В них ощущалось искреннее желание воспеть и остров, и Лилиа. Но он так и не узнал, какой поэтический образ выбрал Дик для ее ласк. Приглушенный возглас «Довольно!» перебил декламатора. Взгляд, который Лилиа бросила на Дэвида, был равносилен пощечине.

– Вы низкий, гадкий человек, сэр! То, что мне дорого, вы выставили на посмешище, рассказали о том, о чем джентльмен ни словом не обмолвится! – Девушка посмотрела на Дика. – А вы и того хуже, мистер Берд! Если вы пересказываете в стихах недостойную болтовню вашего друга, нетрудно предположить, какого вы обо мне мнения! Где еще вы намерены прочесть эти стихи? В низкопробном клубе?

Впервые в жизни Ричард Берд растерялся так, что утратил дар речи.

– Мисс, вы ошибаетесь! – вскричал он наконец. – Клянусь своей никчемной жизнью, я о вас самого высокого мнения! Ради Бога, вы же не думаете, что я хотел посмеяться над вами? Если я оскорбил вас, то ненамеренно, и я смиренно прошу простить меня!

– Лилиа, он говорит чистую правду! У Дика и в мыслях не было читать эти стихи где-нибудь еще...

– Почему я должна верить этому? А особенно вам, мистер Тревелайн? Однажды вы уже обманули мое доверие, когда исчезли без единого слова прощания, без объяснений, как если бы пресытились мной. Эти стихи – доказательство тому! Теперь я знаю, что любовь англичанина – просто низменная страсть, которую потом превращают в шутку!

– Лилиа, о чем ты? Все совсем не так, как тебе кажется...

– Да? А как же тогда? Чем объяснить ваше бегство, сэр, если не тем, что страсть отгорела?

Дэвид не мог ничего возразить, зная, что девушке нужны не сбивчивые заверения, а прямой ответ, которого у него еще не было. Поэтому Дэвид промолчал.

– Вот видите! – воскликнула Лилиа звенящим от близких слез голосом и бросилась прочь.

– Лилиа, позволь мне все объяснить!

Дэвид последовал за ней, хотя понятия не имел, что скажет, если объяснить ему все-таки позволят. Дик положил руку ему на плечо, повернул друга к себе и покачал головой.

– Сейчас лучше оставить все как есть, дружище Дэвид. Когда женщина в гневе, только полный болван пытается взывать к ее рассудку. Дай ей время опомниться, прийти в себя, и вы поговорите с большим толком.

– Кто бы советовал! До сих пор я следовал твоим советам, и посмотри, до чего дошло! В дальнейшем я уж, пожалуй, буду полагаться на себя!

Он поспешил в зал, но Лилиа уже исчезла в толпе гостей. Дик молча развел руками, глядя ему вслед.

Морис не предвидел того, что Лилиа будет трудно узнать среди других масок, однако именно так и вышло. Он и Эйза Радд кружили в толпе, пристально разглядывая дам и все больше отчаиваясь. Изобилие причудливых костюмов сводило с ума.

Сами они явились на бал в нарядах пиратов Кастильских вод. То, что пирату полагалось оружие, пришлось как нельзя более кстати. На поясе у Мориса красовалась абордажная сабля, Эйзе Радду он предложил капитанский кортик из своей коллекции краденого.

– Это вовсе не значит, что мы воспользуемся оружием, – говорил он, одеваясь, – но если возникнут неприятности, оружие пригодится.

Морис хорошо понимал, что убить Лилиа холодным оружием не удастся – ведь все видели, кто явился вооруженным. На уме у него было совсем иное. Один из сомнительных клиентов Феррета, попав в затруднительное положение, отдал ему за гроши хитроумное орудие убийства: шнур, сплетенный особым образом, эластичный и крепкий, – мечта любого душителя. Сейчас этот шнур покоился в кармане Мориса.

Компаньоны приняли все возможные меры предосторожности. Этеридж, кроме всего прочего, нацепил кустистую черную бороду, Радд выбрал маску палача, полностью скрывавшую лицо, за исключением узких прорезей для глаз. Никто, даже леди Анна, приветствовавшая их у двери, не заподозрил, с кем имеет дело.

Однако на этом предприятие и застопорилось. Время неумолимо близилось к полуночи, вскоре предстояло сбросить маски, а Лилиа заговорщики так и не раскрыли. Морис начал отчаиваться. Неужели вся затея пойдет прахом? И что тогда? Другой случай может долго не представиться.

– Чтоб мне пропасть! Ты только глянь на это!

Радд локтем подтолкнул Мориса. Тот, посмотрев в указанном направлении, разинул рот. Среди гостей находился некто в более чем нескромном наряде, причем вместо того, чтобы быть с позором выведенным, этот некто беседовал с хозяйкой дома. Судя по доносившемуся смеху, беседа была приятной.

– Видишь этот кусок тряпки? – прошептал Радд. – Так одеваются все подряд на этих чертовых островах!

Морис пристальнее вгляделся в почти голого гостя. И в самом деле, на том было что-то вроде одеяния, хотя поначалу казалось, что он просто обмотан ниже талии цветастым полотенцем.

– Ты имеешь в виду острова, откуда родом Лилиа? – уточнил Морис.

– Да, чтоб мне пропасть! Дикари называют эту штуку мало у мужчин и капа у женщин.

Удача наконец улыбнулась Морису Этериджу. И то только потому, что он не сводил взгляда с незнакомца в непристойном костюме. Тот вдруг бросился прочь от леди Анны к какой-то даме, одетой пастушкой, и повлек ее за собой на балкон. Пастушка уже попадалась на глаза пиратам, но они едва удостоили ее взглядом. Теперь, когда эти двое оказались рядом, Морис внезапно узнал обоих.

– Этот человек – Дэвид Тревелайн, – сказал он Радду, – а пастушка – Лилиа!

Увидев, как Дэвид властно взял Лилиа за руку, Морис понял все. Хотя Лилиа явно сердилась, Дэвид держался как человек, который на многое имеет право. Пока он, Морис Этеридж, честно ухаживал за этой жалкой туземкой, другой пользовался ею втайне, вероятно, во время этих злосчастных верховых прогулок, куда она всегда так рвалась!

Морис был взбешен. Он и раньше считал, что имеет повод прикончить Лилиа своими руками, теперь же ни о чем другом и думать не мог.

– Ну, вот мы и узнали ее, – забубнил у него за спиной Эйза Радд. – Когда же мы займемся нашим дельцем, Этеридж? Пора уже закругляться, а то как бы хуже не обернулось. Ну, когда?

– Скоро, скоро! – отмахнулся Морис.

– А почему бы не сейчас? Пока эта сучка на балконе?

– Ты, видно, совсем спятил! Она вышла туда не одна, а теперь еще этот, в шляпе с пером, присоединился к ним. Хочешь поднять тарарам на весь дом?

Весь следующий час компаньоны следовали по пятам за Лилиа, стараясь при этом не попадаться ей на глаза. С балкона она выбежала одна и тотчас приняла приглашение кого-то из джентльменов. Тревелайн и тот, второй, покинули балкон вскоре после нее и тоже присоединились к танцующим.

Время шло. Радд бубнил и ныл, Морис все больше нервничал. Руки у него так и чесались дать компаньону по голове рукояткой абордажной сабли. Лилиа словно задалась целью никогда не оставаться в одиночестве. Вокруг нее, наперебой приглашая, вился рой кавалеров.

– Другая бы давно с ног свалилась! – наконец не выдержал Морис.

– А что я говорил! Эти островитянки страшно выносливы, – самодовольно ответил Радд. – Думаешь, почему Слейту не удалось с ней справиться? Ничего, нас все-таки двое... Смотри-ка, она уходит!

В этот момент Морис заметил, как Лилиа проскользнула сквозь распахнутые двери на балкон.

– Время! – хрипло скомандовал он.

Пираты начали пробираться между танцующими парами к дверям в сад, а когда вышли, их ожидал приятный сюрприз: Лилиа спускалась с балкона в розарий, явно направляясь к лабиринту живых изгородей.

– Видишь, удача на нашей стороне, – обрадовался Морис. – Наверняка девчонка решила укрыться от поклонников, а лучше всего для этого лабиринт! Все-таки я прозорлив, признай это!

Радд расплылся в улыбке, и оба поспешили вниз по ступеням балкона. Лилиа уже скрылась за зеленой стеной лабиринта, высокой, густой и совершенно непроницаемой для взгляда. Лабиринт представлял собой путаницу ходов и переходов, где легко было заблудиться. Лунный свет не проникал в узкие коридоры, и лишь светильники, расположенные не слишком часто, давали скудное освещение.

Морис на ходу выхватил из кармана свой шнур и держал его наготове. Злоумышленники двигались на цыпочках, но быстро. Возле каждого поворота или перекрестка они замирали, прислушивались, потом осторожно выглядывали и продолжали путь.

Прошло несколько долгих минут. Очередная аллейка вильнула и вывела к поляне, в центре которой под светильником стояла Лилиа спиной к пиратам. Морис знаком велел Радду соблюдать полную тишину и начал подкрадываться к девушке. Они были уже совсем близко, когда Радд своим неуклюжим башмаком зацепил и вывернул из дерна камушек. Этот негромкий звук нарушил тишину.

Лилиа повернулась, издав встревоженный возглас. Увидев, что пираты бросились к ней, она инстинктивно замахнулась посохом. Удар пришелся по плечу Мориса, но не нанес ему заметного вреда. В следующее мгновение посох вырвали из рук Лилиа и отбросили в сторону.

– Хватай ее, Радд!

Но тот уже рванулся вперед, поэтому Лилиа, бросившись прочь от Мориса, столкнулась с Радом. Не долго думая, он стиснул ее талию обеими руками. Девушка отчаянно извивалась, стараясь вырваться, но ей мешал объемистый подол платья. Тогда она несколько раз ударила своего противника каблуком по ноге. Радд стерпел это, держа ее с мрачным упорством.

– Давай, чего ты ждешь! – шипел он. – Я не могу держать ее вечно!

В это время Морис готовил орудие убийства. Он намотал концы шнура на руки, растянул его горизонтально и подступил к Лилиа сзади.

Когда шнур коснулся ее горла, девушка издала крик, пронзительный и полный ужаса. Но шнур тут же затянули резким рывком, и крик оборвался.

То, что Морис испытал в момент, когда шнур обвился вокруг шеи его прекрасной жертвы, можно назвать лишь острой вспышкой возбуждения. По мере того как удавка затягивалась, ощущение набирало силу. Он даже закрыл в экстазе глаза, и лишь пальцы работали, пошевеливаясь, как лапки паука. Несколько отрезвила его влага на руках, и Морис понял, что это кровь, – удавка, как и любое другое орудие убийства, требовала навыков для того, чтобы не оставлять следов.

Однако Морис лишь быстрее заработал пальцами. Он желал одного – теснее и теснее затягивать шнур на шее Лилиа...

Глава 10

После поспешного бегства Лилиа с балкона Дэвид все же решил последовать совету друга и на время оставить ее в покое. К тому же вихрь бала захватил его. Дамы быстро преодолели первоначальный шок, негодование сменилось любопытством, и мало кто из них отвечал отказом на приглашение потанцевать. Но, даже получая отказ, Дэвид не смущался и тут же удостаивал своим вниманием другую. Он дал себе слово не страдать в сторонке и строго этого придерживался.

– Вы, должно быть, весьма безрассудны, – сказала ему очередная партнерша. – Явиться в таком виде!..

– Я думал прежде всего о наших милых леди, – прошептал ей Дэвид. – Только вообразите, с каким упоительным трепетом они будут рассказывать детям, а потом и внукам, что однажды на балу танцевали с полуголым джентльменом!

Почти каждая дама пыталась выведать его имя, но он только улыбался и повторял, что это секрет.

– Но ведь вам все равно не удастся хранить тайну вечно, – возразила одна из них. – В полночь маски будут сброшены, и тогда...

– За одну секунду до полуночи, мадам, я исчезну в облачке дыма, как то и подобает демону-искусителю.

Дэвид и в самом деле намеревался исчезнуть еще до полуночи, хотя и без помощи колдовства. Пока его имя оставалось загадкой для гостей, он мог позволить себе наслаждаться их перешептываниями и любопытными взглядами, но при этом хорошо понимал, что все изменится в ту минуту, когда маски будут сняты и его лицо предстанет жадным взорам окружающих, в том числе его родителям. О последствиях ему и думать не хотелось.

Держась от Лилиа на почтительном расстоянии, Дэвид тем не менее не выпускал ее из виду, поэтому отметил, что она наслаждается балом в полной мере. Как только заканчивался очередной танец, ее обступала толпа претендентов на следующий, и при первых же звуках музыки девушка снова входила в круг танцующих об руку с новым партнером.

Однако настал момент, когда она вдруг покинула бальный зал и выскользнула через двери балкона наружу. Это случилось незадолго до полуночи и ничуть не удивило Дэвида, поскольку к тому времени он и сам устал от танцев. Решив, что судьба дает ему шанс исправить дело, он извинился перед своей дамой и хотел уже вывести ее из круга, но она крепче вцепилась ему в плечо.

– Вы не умеете вести себя, сэр! Меня еще никогда не бросали посреди танца! Где вас воспитывали?

Пожалуй, только тут Дэвид по-настоящему разглядел эту статную рыжеволосую женщину в костюме горничной, но с глубоким декольте, над которым вздымалась пышная грудь.

– Виноват, мадам, но мне необходим глоток свежего воздуха.

– Что ж, мой очаровательный дикарь! Я охотно пойду с вами!

– Нет! Я хочу побыть один.

И Дэвид бросился вдогонку за Лилиа. Не увидев ее, он огляделся, не зная, куда она направилась – в розарий или вернулась в зал. Он ведь отвлекся, и кто знает...

– Дик! – с облегчением воскликнул Дэвид, уже сделав шаг к дверям. – Не видел ли ты Лилиа?

– Она не возвращалась. Сказать по правде, мне хотелось убедиться, что вы мирно беседуете. Я видел, как она вышла и как ты бросился следом...

Внезапно из лабиринта живых изгородей донесся приглушенный женский крик.

Дэвид тотчас поспешил на звук, а Дик последовал за ним. Друзья пересекли розарий и бросились в лабиринт. У первого же поворота они остановились, огляделись и прислушались. Наконец послышалось что-то похожее на шарканье.

Дэвид указал влево от развилки, Дик кивнул, и друзья устремились туда.

Они еще несколько раз повернули и вскоре увидели открытую площадку с тусклым светильником, под которым что-то делали неизвестные люди. Внезапно пламя светильника вспыхнуло ярче, и Дэвид понял, что происходит. Двое мужчин в костюмах пиратов напали на Лилиа! Один держал ее за руки, другой затягивал на ее шее удавку!

Вне себя от страха и ярости, Дэвид ринулся на помощь девушке. Тот, кто держал Лилиа, заметил его и поспешно отскочил в сторону. Сжав пальцы в замок, Дэвид обрушил руки на голову второго пирата. Издав неопределенный звук, тот выпустил удавку и качнулся назад, но удержался на ногах и сделал попытку обратиться в бегство. Почти не сознавая, что делает, Дэвид наносил негодяю удар за ударом, пока тот не затих, рухнув на землю. Только тогда он опомнился и увидел, что Дик стоит на коленях возле Лилиа.

– Она жива?

Услышав его голос, девушка открыла глаза. Губы ее зашевелились, но, не сумев ничего сказать, Лилиа схватилась дрожащей рукой за горло. Дэвид осторожно отвел ее руку. Удавка врезалась так глубоко, что поранила кожу.

– Должен сказать, мы явились вовремя. Еще пара минут, и...

– Надеюсь, я прикончил этого мерзавца! – вскричал Дэвид.

– Сейчас посмотрим. Жаль, что второй сбежал, – заметил Дик.

Очевидно, кто-то услышал шум схватки в лабиринте и позвал людей, потому что вскоре появились дамы и господа в костюмах и масках. Чуть позже пришла леди Анна в сопровождении Джеймса. Услышав ее властный голос, толпа расступилась. Старая леди остановилась возле лежащей на земле Лилиа.

– Что здесь произошло?

– На Лилиа напали двое. – Дэвид поднялся. – Один из них скрылся, зато второй уже никуда не денется. – Он указал на распростертого у зеленой изгороди пирата. – Этот человек накинул Лилиа на шею удавку и пытался задушить ее.

– Кто этот негодяй? Снимите маску!

Леди Анна говорила таким странным голосом, что Лилиа приподнялась и бросила на нее встревоженный взгляд.

– Бабушка... вам нельзя... так волноваться!..

– Вздор! Я превосходно себя чувствую. Подумай лучше о себе, дитя мое. Снимите же с него маску!

Дэвид сдернул с пирата маску и фальшивую бороду.

– Морис! – вырвалось у леди Анны. Она пошатнулась, и Джеймс подхватил ее.

– Боже мой, ведь это ваш племянник! – тихо проговорил Дэвид.

– Это он... И как я раньше не догадалась... Ведь все совершенно ясно! Теперь я понимаю, почему он нападал на Лилиа... – Она побагровела от гнева, когда Морис Этеридж шевельнулся. – Значит, негодяй жив! Отведите его в солярий. А вы двое помогите дойти туда Лилиа и останьтесь с ней.

Леди Анна обернулась к гостям:

– Друзья мои, приношу вам свои извинения и обещаю пригласить вас всех снова, как только позволят обстоятельства.

Джеймс с трудом довел хозяйку до солярия, где она тотчас тяжело опустилась в шезлонг и откинулась на подушки, принесенные испуганной горничной. Лилиа с забинтованным горлом сидела в кресле. Дэвид не спускал глаз с Мориса. Лакей стоял у одной двери, Дик – у другой.

– Ну, племянничек, рассказывай, да не вздумай ничего утаивать! – сурово потребовала леди Анна.

– Это все Радд, Эйза Радд! Он заставил меня, пригрозив мне ножом! Я не хотел, я умолял его!..

– Значит, ты все-таки решил лгать? Думаешь, я не знаю, чего ты стоишь? И это моя родня! Эйза Радд ничуть не удивил меня. Он не мог отступиться, и в глубине души я ждала чего-то подобного. – Старая леди вперила пронзительный взгляд в глаза Мориса. – Ту думал, что состояние Монроев у тебя в руках? Считал, что я одной ногой уже в могиле, не так ли? Но вдруг, откуда ни возьмись, появилась Лилиа, и ты решил избавиться от этого неожиданного препятствия. Ну, говори, как все было. Впрочем, я и так знаю. Ты нанял подонка, чтобы тот напал на Лилиа в лесу, но Дэвид застрелил его. Затея с женитьбой тоже пошла прахом, и ты сам взялся за черное дело. Ну же, говори! – Леди Анна ударила тростью в пол. – Говори сейчас же, иначе пожалеешь!

– Да... – Морис вперил в Лилиа безумный взгляд. – Это все мое, мое по праву! И я получил бы все, если бы не эта туземная сука!

Дэвид сделал шаг к нему, и Морис забился в угол.

– Оставь его, Дэвид, – сказала леди Анна. – Мне жаль тебя, племянник. Ты навсегда потерял все права на состояние Монроев. Когда-то ты и в самом деле их имел, но теперь, даже если Лилиа исчезнет с лица земли, все равно ничего не получишь. Завтра же поутру я пошлю за нотариусом, и он составит завещание. Я не оставлю тебе ни фартинга. Ни при каких обстоятельствах, запомни это!

– Как вы со мной поступите, тетушка?

– Не смей называть меня так! Знать тебя больше не желаю! Если бы не твоя мать, я немедленно передала бы тебя в руки полиции, негодяй! Я прощаю тебя ради нее. Ступай же, ничтожный человек, и впредь не пытайся искать встречи со мной. Клянусь, в таком случае я все-таки сдам тебя властям! – Леди Анна указала тростью на дверь. – Убирайся!

Морис боком кинулся к двери. Но ему заступил дорогу Дик.

– Вы уверены, что поступаете разумно, леди Анна? Такие люди никогда не отступаются.

– А чего он добьется, если будет упорствовать? Смерть Лилиа уже не откроет ему пути к богатству. К тому же все уже знают, что Морис совершил преступление, и новое покушение укажет на него... Пусть поскорее уходит, я задыхаюсь рядом с ним...

– Бабушка права, – поддержала ее Лилиа. – Огласка приведет лишь к скандалу.

Дик, пожав плечами, отступил от двери, и Морис исчез. Леди Анна схватилась рукой за сердце и застонала. Встревоженная Лилиа бросилась к ней.

– Не тревожься, дитя мое, – прошептала старая леди. – Это всего лишь переутомление. Такой старухе, как я, трудно справляться не только с горем, но и с радостью.

– Нужно поскорее послать за доктором! Джеймс!

– Я сам отправлюсь за доктором, – решительно заявил Дэвид и быстро вышел.

Дик приблизился к шезлонгу.

– Мадам, позвольте мне предложить вам свои услуги. Я, конечно, не доктор, но немного разбираюсь в болезнях.

Старая леди кивнула. Дик прослушал ей пульс, потом осторожно приложил ухо к груди.

– Пульс слабый и неровный. Боюсь, сегодня вашему сердцу пришлось выдержать слишком серьезное испытание.

– Убеждена: не стоит доверять невеждам, – надменно заметила леди Анна. – Полагаю, вы привыкли прослушивать сердце молодым красоткам. Конечно, пульс у меня слабый и сбивчивый, мне ведь и лет немало! Лучше пусть Джеймс принесет мне немного бренди.

Девушка вопросительно посмотрела на Дика. Тот пожал плечами:

– Это вряд ли поможет, но уж точно не повредит. Напиток издавна известен как сердечное средство.

Джеймс тотчас отправился за бутылкой бренди. Леди Анна лежала бледная, с закрытыми глазами. Лилиа едва сдерживала слезы, предчувствуя беду. Что с ней будет, если бабушка умрет? Ведь она одна-одинешенька в целом свете!

Дэвид вернулся в Монрой-Холл с помпезным господином, круглое брюшко которого свидетельствовало о чревоугодии, а красный нос – о пристрастии к обильным возлияниям. Осмотрев больную в ее спальне, он вывел Лилиа в коридор и обратился к ней как к ближайшей родственнице:

– Мисс, я ничем не могу вас утешить. Леди Анна при смерти. Приготовьтесь к худшему. Сердце уже давно беспокоило ее, а сегодня она пережила сильное потрясение. Такое не проходит даром.

– Неужели вы ничего не можете сделать?

– Я всего лишь скромный ученик Гиппократа, а не маг или чародей, – ответствовал врач, обдав девушку запахом вина. – Если бы ваша бабушка следовала моим советам, она была бы куда крепче. В числе прочего я строго-настрого запретил ей спускаться, рекомендовал оставаться в постели, больше спать и избегать волнений. И что же? Она не только пренебрегает моими советами, но и дает бал. Бал, подумать только! – Он воздел руки, словно призывая в свидетели небеса. – Что касается вас, мисс, вам следовало бы присмотреть за бабушкой, а не потакать ей.

– По-вашему, моя бабушка готова терпеть возражения? Если она что-то решила, все доводы бесполезны.

– Вот она и расплачивается за свое упрямство, – сердито заметил врач.

Лилиа поманила к себе Дэвида. Заехав домой по дороге в Монрой-Холл, он сменил маскарадный костюм на обычный. Дик Берд, дождавшись его возвращения, уехал в Лондон.

Дэвид понял, что предстоит объяснение, и его вновь охватили сомнения.

Лилиа пригласила Дэвида в солярий. Как только они оказались наедине, девушка со вздохом сказала:

– Я чувствую себя совсем беспомощной! Бабушка умирает, а я ничем не могу ей помочь. Меня мучают угрызения совести, потому что несколько недель назад я ждала бы ее смерти, желая освободиться и вернуться на Мауи!

– Утешься мыслью, что озарила счастьем последние несколько недель жизни леди Анны, – возразил Дэвид. – Когда ты вошла в этот дом, она была уже на смертном одре. Ты подарила ей целый месяц жизни.

Дэвид раскрыл объятия, не уверенный, что Лилиа отзовется на его призыв. Но после едва заметного колебания она положила голову ему на грудь.

– Леди Анна любит тебя, – продолжал он, поглаживая девушку по волосам. – И я тоже, Лилиа.

Она подняла голову и заглянула ему в глаза.

– Бабушка взяла с меня слово, Дэвид.

– О чем ты?

– Я обещала ей вернуться на Мауи сразу после ее смерти. Сердце Дэвида болезненно сжалось.

– И что же? Ты выполнишь обещание?

– Это зависит от тебя.

День ото дня леди Анна становилась все слабее. В своей огромной постели она казалась совсем маленькой, так что у Лилиа сердце обливалось кровью. Старая леди лежала неподвижно и почти ничего не ела. Только благодаря настойке опия в ней еще теплилась жизнь.

Теперь Лилиа редко покидала комнату бабушки. Она сидела у изголовья кровати, читая или глядя в окно. О верховых прогулках девушка и не вспоминала. Хотя Дэвид ежедневно приезжал справиться о здоровье леди Анны, Лилиа, перекинувшись с ним парой слов, возвращалась на свой печальный пост. Она замечала, что Дэвид подавлен, видела боль в его взгляде.

Прошло около недели. Однажды вечером леди Анна вдруг очнулась от оцепенения:

– Дитя мое...

На Лилиа смотрели зеленые глаза, еще недавно ясные и проницательные, а теперь сонно-мутные. Сухая рука леди Анны была легче перышка.

– Что, бабушка? Болит? Дать вам лекарство?

Старая леди чуть покачала головой.

– Помоги мне сесть, Лилиа.

Девушка усадила ее в подушках.

– Мой домашний доктор – законченный болван! Куда как умно поить опием того, кому всего-то осталось жить пару дней!

– Но ведь это снимает боль, бабушка! Вы хорошо отдохнете, болезнь отступит, а тогда...

– Вздор! Я умираю, дитя мое. По-твоему, я настолько глупа, что не понимаю этого?

– Не говорите так, бабушка!

– Я умираю и хочу умереть достойно. Всю жизнь я была хозяйкой своей судьбы, а потому должна уйти с высоко поднятой головой, с открытыми глазами, осознавая все. Мне не по душе гаснуть как свечка! Впредь не желаю пить опий! Обещай не давать мне его!

– Обещаю.

– А как насчет другого обещания – того, что ты дала мне несколько дней назад? – Леди Анна с неожиданной силой стиснула руку Лилиа. – Ты помнишь о нем?

– Конечно.

– Когда я умру, ты должна вернуться на свой остров, Лилиа. Я знаю, давно знаю, что совершила ошибку, послав туда Радда. Помнишь тот день, когда нотариус приезжал пересмотреть мое завещание? Он не только внес пункт насчет Мориса, я передала ему все права на управление поместьем от твоего имени. Он возьмет все в свои руки, тебе же будет писать и переводить деньги. Но ты должна уехать, Лилиа!

– Я не хочу никаких денег! – Голос Лилиа сорвался. – Мне не нужно поместье! Я мечтаю только об одном – чтобы вы поправились и жили, бабушка!

– К чему говорить о невозможном? Я прошу тебя вступить в право наследования, дитя мое, а уж как ты распорядишься всем этим, дело твое. Пойми, я не найду покоя и в могиле, если это ничтожество Морис присвоит хоть часть денег! Я прошу, Лилиа, я требую!

– Ну хорошо...

– А потом ты вернешься на Мауи?

Девушка вспомнила, как сказала Дэвиду, что лишь от него зависит, вернется ли она на Мауи. Пока он не дал ей ответа.

– Да, бабушка, я уеду.

– Вот и хорошо. – Леди Анна с облегчением откинулась на подушки. – Ты оживила мое безрадостное существование, вдохнула новую жизнь в это старое тело... пусть ненадолго, но без тебя я умерла бы одинокой и озлобленной.

– А теперь постарайтесь уснуть, бабушка. – Лилиа коснулась губами впалой щеки.

В ту же ночь старая леди скончалась во сне. На лице ее было выражение безмятежного покоя.

На похороны леди Анны Монрой съехалось невиданное количество народу – не только из Лондона, но из мест куда более отдаленных. Ее похоронили в фамильном склепе на холме поблизости от Монрой-Холла.

Лилиа долго и горько рыдала, но к моменту похорон впала в оцепенение и во время ритуала не замечала любопытных взглядов, не слышала перешептываний за спиной.

Тревелайны, как ближайшие соседи и давние знакомые леди Анны, стояли у гроба, пока другие подходили попрощаться с покойной. Дэвид, весь в черном, серьезный и молчаливый, не оставлял Лилиа ни на минуту. Они стояли по другую сторону гроба.

После поминовения собравшиеся начали разъезжаться. Дэвид впервые за несколько часов нарушил молчание:

– Нам нужно поговорить, Лилиа.

– Что ж, если хочешь, вернемся в дом... или прогуляемся немного.

– Сначала я скажу пару слов родителям. Иди, я догоню тебя.

– Не спеши, я дождусь тебя в солярии...

Лилиа пошла к дому, а Дэвид направился к родителям, поджидавшим его в стороне. Во время церемонии он видел, что отец бросает на Лилиа весьма неодобрительные взгляды. Поскольку мать не могла проговориться, лорд Тревелайн, очевидно, сам догадался, что происходит.

Дэвид жалел, что рядом нет Дика Берда, однако тот наотрез отказался прибыть на похороны.

– Нет уж, дружище, такие вещи не для меня. За время знакомства с леди Анной я успел проникнуться к ней искренней симпатией, но от похорон меня, пожалуйста, уволь. Когда-то я дал себе слово не бывать на них и свято соблюдаю его. Если хочешь знать, я вообще не понимаю, чего ради устраивать ритуал из такого печального события, а потом еще есть и пить, как на празднике! Надо праздновать жизнь цветущую, а не прерванную. И потом, Лилиа наверняка еще не простила мне стихов о Мауи. Лучше уж я пока буду держаться от нее подальше.

– Должен заметить, – начал лорд Тревелайн, как только Дэвид приблизился к нему, – что я не в восторге от твоего сегодняшнего поведения. Подумать только, мой единственный сын и наследник состоял во время похорон при какой-то туземке! Это роняло тебя в глазах собравшихся. Тебе следовало быть рядом с нами. Интересно, почему ты так поступил? Что связывает тебя с этой женщиной?

– С Лилиа Монрой меня связывает глубокое чувство. Я давно знаю ее и люблю всем сердцем.

– Что?! Послушай меня, молодой бездельник! До сих пор я терпел твои выходки, твое недостойное поведение, но только потому, что твоя мать непрестанно повторяла: он, мол, остепенится, ему нужно время, чтобы созреть и войти в разум. Но теперь довольно! Я не стану больше смотреть сквозь пальцы на твой образ жизни и положу этому конец! Немедленно разорви связь, позорящую всех нас! Я требую!

– Требуешь, вот как? – с холодным гневом переспросил Дэвид. – Я уже не ребенок, которым можно помыкать. Даже по закону я уже совершеннолетний, а потому довожу до твоего сведения, что мы с Лилиа собираемся...

– Что бы вы ни собирались, этому не бывать! Ты будешь слушаться меня, как и подобает хорошему сыну, а если станешь упорствовать в своем заблуждении, я отрекусь от тебя. Нет, лишу тебя наследства! Да-да, я поступлю именно так, как лорд Монрой поступил со своим недостойным отпрыском Уильямом! Тебя ждет публичное бесчестье!

– Чарльз! – Мэри Тревелайн примирительно взяла мужа за локоть. – Не следует давать волю гневу. В гневе человек нередко говорит такое, о чем потом сожалеет.

– Я никогда не сожалею о своих словах, мадам! – заявил тот, отстранив ее руку. – Мы все одна семья, Дэвид, помни это. Выступив против семьи, ты пострадаешь первым и проклянешь день, когда пошел против отца!

– Я поступлю так, как подсказывает мне совесть. – Дэвид дрожал от ярости. – Если Лилиа примет мое предложение, я женюсь на ней!

– Женишься! – Лорд Тревелайн пошатнулся, словно кто-то обрушил на него удар. – Боже, я и помыслить не мог... Дэвид, я никогда не дам согласия на этот брак!

– К счастью, совершеннолетних венчают без согласия родителей.

С этими словами Дэвид пошел к Монрой-Холлу. Лорд Тревелайн бросился за ним.

– Посмотрим, как ты заживешь после того, как обвенчаешься с ней! Без единого пенса в кармане!

Дэвид продолжал путь, не обращая внимания на любопытные взгляды тех, кто еще не разъехался с поминок. Он знал: эти люди уже поняли, в чем дело, и уже завтра общество будет бурлить, взбудораженное слухами.

Дэвид нашел Лилиа в солярии. В глубоком трауре она выглядела совсем по-новому и была бледна и подавлена.

Дэвид заключил ее в объятия, и сердце его переполнилось любовью.

– Дэвид, как же мне будет недоставать ее! – прошептала Лилиа. – Не странно ли, что можно так привязаться к человеку всего за месяц?

– Ничего странного в этом нет. Все, кто знал и понимал леди Анну Монрой, любили ее. – Помолчав, он спросил: – Что ты собираешься делать теперь?

Лилиа высвободилась из его объятий.

– Перед смертью бабушка еще раз взяла с меня обещание вернуться на Мауи сразу после похорон.

– Но это невозможно, Лилиа! Зачем тебе так поступать? Ты единственная наследница огромного состояния, все здесь принадлежит тебе и, если уж на то пошло, требует присмотра. Неужели ты не понимаешь? Это все твое!

– Что мне во всем этом? – с горечью возразила девушка. – Да и не нужно мне оставаться здесь. Леди Анна обо всем позаботилась, передав права на управление поместьем своему поверенному. Он и присмотрит за всем.

– То есть... То есть ты и в самом деле намерена покинуть Англию?

– Таково мое желание, но решение зависит от тебя. Если бы бабушка умерла прежде, чем я повстречала тебя, Дэвид, у меня не возникло бы сомнений. Теперь же я разрываюсь между любовью к тебе и тоской по родине. Я устала от этой борьбы. Если ты хочешь, чтобы я осталась, так и скажи, но только сейчас же...

– Конечно, я хочу, чтобы ты осталась, Лилиа! Ты ведь и сама знаешь это. – Сделав шаг к ней, Дэвид остановился. – Вот только...

– Что? – Девушка впилась в него взглядом. – Что – только, Дэвид?

– Вот только есть обстоятельства, препятствующие нашему браку. Их придется преодолеть.

– Какие препятствия?

– Мой отец, лорд Тревелайн... Дорогая, он только что угрожал лишить меня наследства, если мы поженимся.

– И это ты называешь препятствием?

– А как же? Ведь у меня нет своих средств. Отец не раз называл меня мотом и бездельником, и тут, надо признаться, он полностью прав. За всю жизнь я не заработал ни пенни, не преумножил состояния и на шиллинг, только тратил. Лишившись права наследования, я стану нищим, Лилиа. Отчасти виной тому – существующий порядок. Наследник не должен ничего уметь, кроме одного – управлять поместьем и преумножать состояние. Он не имеет права учиться ремеслу, потому что судьба его предрешена: однажды он унаследует все и станет, как перед тем его отец, членом палаты лордов. Лишиться наследства в Англии все равно что умереть.

– Ничего не понимаю. Ты только что сказал, что я теперь хозяйка Монрой-Холла и все здесь принадлежит мне. Как только мы обвенчаемся, это станет и твоим, Дэвид!

– Что?! Жить на деньги жены?

– А что в этом такого? На Мауи богатство не имеет никакого значения, да его и не существует, потому что никто не нуждается в нем. Но если женщина из рода вождей вступает в брак, ее супруг получает все привилегии, имущество становится общим.

– Джентльмен не может жить на деньги жены. Это позор!

– Как нелепо! Все это... – Лилиа повела рукой, – все это ничего для меня не значит, но леди Анна не раз говорила мне, что в Англии немало браков заключается по расчету. Мужчины женятся, чтобы поправить свои материальные дела. Именно так собирался поступить и мой кузен Морис.

– Такое случается, и нередко, леди Анна была права. Но дело в том, Лилиа, что все зависит от моральных принципов самого человека, от того, считает он себя джентльменом или нет. Поступив так, я перестану себя уважать.

– Тогда есть еще один выход! – оживилась девушка. – Я не стану вступать в права наследства. Мне ничего не нужно, кроме твоей любви, Дэвид. Мы обойдемся без богатства! На Мауи оно нам не понадобится. Там нас встретят с распростертыми объятиями, и никому не будет дела до того, богаты мы или нет. Когда-то мой отец именно так и поступил...

– И превратился из лорда в бродягу! Вот уж не позавидовал бы такой участи!

– Мой отец был человек достойный. – Лилиа гордо вскинула голову.

– Конечно. Прости, я вовсе не хотел оскорбить память Уильяма Монроя. Просто все дело в том, что... Лилиа, дорогая, прошу, дай мне немного времени. Уверен, мне удастся убедить отца дать согласие на наш брак.

– При чем тут твой отец, Дэвид? Я ведь не за него собираюсь замуж! Мне совершенно не нужно его согласие.

– Зато мне нужно! Пойми, здесь, в Англии, принято относиться к родителям с уважением.

– А на Мауи принято почитать родителей. Я принадлежу к роду вождей, Дэвид, и по традиции должна соединить свою жизнь с алии, но если бы я избрала чужестранца, как когда-то моя мать, то не встретила бы препятствий. Почему же твой отец так настроен против меня? Ведь я знатного рода...

– В глазах жителей Мауи, но не жителей Англии. Неужели ты все еще не поняла этого! – вырвалось у Дэвида. Он тотчас прикусил язык, но слова уже были сказаны.

– Я понимаю, причем очень давно. Здесь, в вашей стране, я просто дикарка, туземка, ничто. Но это еще не все, не так ли, Дэвид Тревелайн? Я дикарка и туземка не только для твоего отца, но и для тебя. Вот это и есть основное препятствие к нашему браку.

– Это не так, Лилиа! Ты знаешь, что не так!

– Откуда мне знать?

– Мне не следовало говорить этих слов. Прости.

– Думаю, тебе лучше уйти.

– Хорошо, я уйду. Только прошу тебя не поступать слишком поспешно, не убегать от меня, даже не попрощавшись.

Обещай дать мне немного времени.

– Я подумаю. Ничего большего я обещать не могу.

Очень скоро Дэвид понял, как тщетна его надежда смягчить сердце отца. Два дня и почти две ночи длился спор между ним и лордом Тревелайном, спор утомительный и тем более бессмысленный, что никак не удавалось сдвинуть его с мертвой точки.

На исходе третьего дня Дэвид и его мать сидели на веранде, а лорд Тревелайн тяжелыми шагами ходил взад и вперед, заложив руки за спину.

Смертельно усталый, Дэвид сожалел, что затеял этот разговор. Он не виделся с Лилиа со дня похорон, и внезапно его охватило настойчивое желание немедленно отправиться к ней.

– Отец, этот бесконечный спор ни к чему не приведет. Давай покончим с этим.

– Как это понимать? – осведомился лорд Тревелайн. – Что ты наконец взялся за ум? Неужто ты понял, какую совершил ошибку?

– Самая большая моя ошибка состоит в том, что я надеялся переубедить тебя. Как человек с ограниченным кругозором и раб условностей, ты попросту не способен понять моих доводов. Я опустился до твоего уровня, позволив втянуть себя в этот спор.

Лорд Тревелайн замер. Глаза его вылезли из орбит.

– Дэвид, что с тобой? – воскликнула Мэри Тревелайн. – Отцу следует выказывать больше уважения!

– Я всю свою жизнь только и делал, что выказывал отцу уважение, мама, хотя он, конечно, не согласится со мной. А как насчет уважения к себе? – Он поднялся. – Я отправляюсь в Монрой-Холл, попрошу у Лилиа прощения за эту непростительную задержку. Я еще раз заверю ее в своей любви и предложу ей руку и сердце. Если согласится связать свою жизнь со мной, мы обвенчаемся.

– Если ты сделаешь это, не смей больше переступать порог моего дома! Я прикажу слугам не впускать тебя и уж тем более эту жалкую полукровку!

– Вы отрекаетесь от меня, сэр? Что ж, как вам угодно. Уверяю вас, я не пущу себе пулю в лоб и даже не заплачу. Что касается Лилиа, у нее вряд ли когда-нибудь возникало желание переступить порог Тревелайн-манора. – Он улыбнулся матери. – Прощай, мама.

– Желаю вам обоим счастья! – со слезами в голосе воскликнула Мэри Тревелайн. – Поверь, я никогда не повернусь спиной к твоей жене. Напротив, встречу ее на пороге с распростертыми объятиями.

– Забудьте об этом, мадам! – закричал ее супруг. – Я сделаю все, чтобы ничего подобного не случилось!

– Да замолчите же, ради Бога! Вы и без того уже выставили себя полнейшим ослом, сэр!

Дэвид уже шел к двери. Отец что-то крикнул ему вслед, но он только отмахнулся. Все было кончено для него здесь.

На конюшне Дэвид оседлал Грома и вскоре уже скакал к Монрой-Холлу. Его охватило чувство, что случилось непоправимое, он опоздал со своим благородным решением, и он беспрестанно подхлестывал жеребца. Наконец они достигли цели.

Дверь открыл Джеймс.

– Могу ли я видеть миледи?

– Хозяйки нет, сэр.

– Я подожду ее.

Дэвид попытался войти, но Джеймс решительно заступил ему дорогу:

– Вы, конечно, можете подождать, сэр, но, боюсь, ждать придется долго. Еще вчера хозяйка отправилась в Лондон, намереваясь отплыть из гавани с утренним приливом.

– Но как же так? Неужели она навсегда покинула Англию?

– Именно так, сэр.

Дэвид пришел в смятение, но вдруг встрепенулся:

– Она, конечно, оставила мне письмо? Или велела передать что-нибудь на словах?

– Нет, сэр. Ничем не могу вам помочь.

Глава 11

С тех пор как Лилиа исчезла, жизнь в Хана изменилась не к лучшему.

Правда, Акаки оказалась мудрым и дальновидным вождем, но это не меняло дела. Многие мужчины считали ее узурпатором, поскольку испокон веков именно они стояли у кормила верховной власти. Чем дальше, тем упорнее ходили разговоры о том, что правление женщины навлечет гнев богов на весь остров.

Поначалу Акаки не обращала на это внимания, зная, что недовольные найдутся всегда. Однако случилось то, чего она ждала и боялась: после долгого пребывания в городе-убежище Лопака наконец покинул его и укрылся в джунглях. Некоторое время о нем не было слышно, но потом пошли слухи, что он набирает новый отряд, явно – готовясь возобновить войну. Мало-помалу недовольство правлением Акаки усилилось. Наиболее непримиримые покидали деревню и пополняли ряды сторонников Лопаки.

Акаки ненавидела этого человека всем своим существом. Теперь она точно знала, что он замешан в похищении Лилиа.

Прошло полгода с того дня, как Лопака исчез в джунглях Мауи, а напряжение нарастало день ото дня. Хотя он пока не предпринял открытой атаки на деревню, жители чувствовали постоянную угрозу и жили как в осаде. Если раньше между ними и жителями Лааины, ближайшей из деревень острова, было постоянное общение, то теперь лишь немногие рисковали отправиться в гости, поскольку воины Лопаки оккупировали территорию между деревнями, и легко можно было угодить в засаду. Постепенно те, кто еще решался посещать соседей, полностью перешли на водный маршрут, пролегавший вдоль побережья чуть в стороне от рифов. Лопака немедленно отреагировал на это, и теперь даже на море его люди в сторожевых лодках одним ударом топили утлые суда островитян.

И все же Лопака медлил с нападением. О том, почему он не спешит захватить вожделенную власть, говорили разное, но Акаки знала причину: Лопака многому научился в прошлый раз и теперь выжидал, копя силы, чтобы непременно победить. Противостоять этому Акаки не могла, поэтому по мере сил укрепляла деревню на случай внезапной атаки и советовала жителям не терять бдительности. Однако легкомысленные островитяне легко забывали о том, что не было в данный момент безусловно необходимым. И все же Акаки побудила соплеменников построить высокую стену вокруг деревни с одним-единственным выходом к морю. Вообще-то стена была неизменным атрибутом каждой островной деревни, чем-то вроде ограды вокруг группы хижин или маленького храма, хеиаус, но Акаки заставила сделать стену вокруг Хана вдвое выше, оставив лишь узкие просветы для того, чтобы нести дозор. Несколько мужчин каждую ночь стояли на страже, хотя и без особого удовольствия. Порой казалось, что воины заранее смирились с поражением. Они утратили боевой дух, поскольку не считали Акаки настоящим вождем. При таком положении дел Лопаке не составило бы труда захватить власть.

– Вся беда в том, что мужчины не принимают меня всерьез, Наи, – однажды вечером сказала Акаки, заглянув в хижину к старому калеке. – Как будто впав в оцепенение, они не думают об опасности и ведут себя так, словно Лопаки нет. Считая меня непригодной для правления, они скрывают улыбки, когда я отдаю приказ. За спиной они говорят так: «Акаки состарилась и шарахается от каждой тени, ей пора на покой». – Она вздохнула и покачала головой. – Почему, Наи? Почему так трудно принять женщину-вождя?

– Потому что боги завещали нам иметь сильных вождей, а слово «сильный» соотносится с мужчиной. Так уж повелось, Акаки.

Наи совсем одряхлел за прошедший год, хотя и не достиг еще возраста, когда уходят в лучший мир. Он и раньше не покидал хижину, а теперь даже не поднимался с циновки.

– А все эти новшества, отмена табу, – ворчливо добавил он. – Люди сбиты с толку и не знают уже, что правильно, а что нет.

В минувшем году умер король Камехамеха, при котором традиции неизменно уважались. На трон взошел Лиолихо, человек совсем иного склада, более расположенный к веяниям из-за океана. Вместе с любимой женой старого короля, красавицей Каахуману, он посягнул на святая святых – веру и обычаи. По его приказу были сожжены все кии, священные изображения, прежде стоявшие не только в храмах, но и в каждом доме и считавшиеся покровителями очага. Следующим и еще более пугающим шагом была отмена всех табу, касавшихся женщин. С начала времен повелось, что женщины не должны касаться пищи мужчин, должны есть отдельно, а в дни женского недомогания уединяться. Прожив много лет с европейцем, Акаки куда легче приняла перемены, чем ее соплеменники, но и она находила, что случилось это слишком внезапно, что такие новшества следует вводить постепенно, шаг за шагом, да и то после долгих разъяснений. Все это привело островитян в растерянность. Ни женщины, ни мужчины, ни дети теперь не знали, каково их место в семье и в общественном устройстве, как разделить обязанности и каких придерживаться правил. Казалось, земля колебалась у них под ногами, не осталось больше ничего незыблемого и не на что было опереться. И это связали с Акаки, присвоившей верховную власть еще до официальной отмены древних обычаев.

– Но рано или поздно человек ко всему привыкает, – продолжал Наи. – Люди Хана смирятся с новыми временами, нужно только подождать. А Лопаку однажды уже победили, вот всем и кажется, что это проще простого. Воины не понимают, что поражение сгибает только слабого, сильный духом извлекает из поражения урок.

– Так надо им это разъяснить! – горячо заговорила Акаки. – Нельзя жить, отворачиваясь от опасности, как будто от этого она исчезнет! Если защищаться вяло, едва шевеля руками, противник легко одолеет нас. Лопака опустошит деревню, как ураган опустошает целые острова! И он не остановится на этом, уж я-то знаю. Ему мало даже всего Мауи, он мечтает захватить королевскую власть. Для него наша маленькая деревня станет лишь началом военного похода. Если его не остановить сейчас, он зальет острова кровью!

– Возможно, ты права, Акаки. – Наи отер слабой рукой испарину с иссохшего, словно череп, лица. – Но как убедить рыбешку, прожившую всю жизнь в лагуне за коралловым рифом, что в океане водятся акулы? Она поверит в это, когда шторм разметает риф, но будет слишком поздно.

– Помоги мне, Наи! – Акаки схватила старика за руку. – Помоги убедить воинов!

– Передай, что я хочу видеть их. Сделаю все, что смогу, но станут ли они слушать? Я стар и так жалок, что скорее всего они просто посмеются над тем, что услышат от меня. Вот разве что... – Старик призадумался, потом продолжил: – Разве что обратиться за помощью к миссионерам, которые теперь живут в Лааине. Мы позволим им проповедовать в Хана, заручившись их помощью в борьбе с Лопакой. Эти люди охотно отправятся в джунгли и попытаются обратить Лопаку в свою веру. Христианство несет е собой мир, не встанет ли и он на путь мира?

– Однажды он уже встал на путь мира с помощью белого миссионера, – с едкой иронией возразила Акаки. – Это кончилось смертью Коа и похищением Лилиа. С чего ты взял, что христианство несет мир? Только тогда, когда это выгодно миссионерам. Кстати, этот белый, Джэггар, плечом к плечу с Лопакой разжигает войну на Мауи.

– Но что мы знаем об этом? – не сдавался Наи. – Он мог уйти в джунгли как раз потому, что другие миссионеры изгнали его и наложили табу на его возвращение. Я мало вижу, Акаки, но многое знаю. Говорят, новые миссионеры совсем другие, истинные служители своего бога и несут с собой мир и порядок. Они учат жителей Лааины полезным вещам, лечат больных, объясняют, как жить, когда старые обычаи рухнули.

– О да, они учат их! – усмехнулась Акаки. – Учат жить так, как сами живут за океаном. Думаешь, почему они так рьяно взялись за дело? Потому что легко насадить новое там, где старое рухнуло, Наи. Вот только нужно ли нам это новое? Миссионеры учат людей закрываться от пяток до подбородка, считая человеческое тело грязным и непристойным. Их белый бог неблагосклонно взирает на радости жизни. Вместо свободы они несут с собой множество новых табу, в том числе табу на веселый смех и на любовь. Все это нечисто, греховно, за все ждет вечная расплата! Нет уж, Наи, пока я здесь алии нуи, белым миссионерам не проповедовать в Хана. Если позволить им это, люди не заметят, как на них наденут ярмо, от которого нет избавления, самое страшное ярмо в мире – страх перед радостями жизни, перед наслаждением, перед безмятежным счастьем.

– А если это наша единственная возможность спастись от Лопаки? – упорствовал Наи. – К чему говорить о каком-то вечном ярме, Акаки? Ничто не мешает нам сговориться с миссионерами, а когда цель будет достигнута и Лопака укрощен, выдворить их из деревни.

– Я против этого. Белые люди приходят с ласковыми речами и дружескими улыбками, но проще выкорчевать мангровую рощу, чем избавиться потом хотя бы от одного из них.

– Как же тогда ты намерена справиться с Лопакой?

– Когда он нападет, мы будем защищаться. Не верю, что воины опустят руки вместо того, чтобы вступить в бой. Однажды я уже подняла их против него, значит, ничего невозможного в этом нет. – Акаки выпрямилась и мягко сказала: – Отдохни, Наи. Мне жаль, что я пыталась взвалить на тебя свои неприятности, но что делать? Кроме тебя, мне не с кем посоветоваться.

– Приходи, когда будет нужно. – Старик поудобнее устроился на ложе из плетеных рогожек. – Вот только проку от меня мало. Будь я здоров и крепок, я бы непременно встал на твою сторону, а так...

Снаружи все еще был яркий день, хотя солнце уже клонилось за гору Халеакала. По привычке, приобретенной сразу после исчезновения Лилиа, Акаки отправилась к бухте, где год назад бросило якорь неизвестное судно. Там, на белом песке у самой воды, она постояла, всматриваясь в далекий горизонт. День за днем эта женщина приходила сюда в надежде, что появятся паруса, под которыми однажды вернется домой ее дочь. И хотя время шло, Акаки не отчаивалась. В этот день, как всегда, она обратилась к богам, прося у них покровительства для Лилиа на нелегком пути к дому, прося отвести от нее все возможные опасности – от штормов до злых людей.

Акаки не подозревала, что счастливая встреча не за горами. Но знаком этой встречи станет вовсе не белый парус на горизонте.

Солнце уже скрылось за снежной шапкой самой высокой горы острова, тени удлинились, и воздух посвежел, когда Акаки услышала отдаленный рокот барабанов. Погруженная в невеселые думы, она не стала прислушиваться и потому не сразу поняла, что за известие они хотят передать. Однако Акаки уловила главное – случилось что-то важное, требующее ее внимания. Наверное, Лопака все-таки предпринял атаку на Хана. Сразу очнувшись, женщина поднялась на ноги, затекшие от долгой неподвижности. Выпрямившись, она увидела, что кто-то из деревенских жителей бежит к ней со всех ног. На лице его, к удивлению Акаки, сияла радостная улыбка.

– Лилиа! – задыхаясь, выкрикнул мужчина. – Лилиа вернулась на Мауи!

– Как вернулась? – Акаки в недоумении взглянула на горизонт, но там по-прежнему было пусто. – Я ничего не вижу...

– Ей еще нужно добраться до Хана. Корабль белых высадил ее в Лааине. Послушай барабаны, они рассказывают об этом! Но я все равно побегу рассказать всем, кого встречу.

И он поспешил дальше. Акаки же обратила взор к Хале-акала, вершина которой была ближе к небесам, чем любая другая точка острова, и возблагодарила богов за то, что они ответили на ее молитвы.

Рокот барабанов достиг не только Хана, но и других мест на острове. Он донес свою весть и до тех, кому она не предназначалась. Услышали ее и в долине, где разбил свой лагерь Лопака.

– Значит, Лилиа снова с нами, – злобно сказал он, глядя на побережье.

Эйза Радд прибыл на Мауи за неделю до Лилиа на полуразвалившейся торговой посудине. Первым делом он разыскал Лопаку и Исаака Джэггара и до сей минуты не сомневался, что обрел наконец пристанище. Когда Лопака обратил к нему мрачный взгляд, Радд отшатнулся.

– Не ты ли говорил, что она не вернется? – спросил туземец, сверля его взглядом. – Что она нашла свою смерть там, откуда явился ее белый отец?

– Чтоб мне пропасть, она должна быть мертва! Я своими глазами видел, как этот болван Этеридж удавил ее в лабиринте! Он трудился на совесть, тут и камень бы задохнулся! Неужто у этой суки девять жизней? Или ваши барабаны врут?

– Наши барабаны никогда не врут, – презрительно бросил Лопака и обратил гневный взгляд к Джэггару. – А ты что скажешь, жрец белого бога?

– Всякое отродье дьяволово имеет девять жизней! – пылко отозвался тот. – Лилиа, дочь греха, должна исчезнуть с лица земли. Она совратит твоих воинов, Лопака. Если она станет править...

– Этому не бывать, – оборвал его туземец, и зубы его обнажились в волчьем оскале. – Я позабочусь о том, с чем не справились вы двое.

С этими словами он пошел прочь, пересек большую поляну, на которой был разбит лагерь, потом поднялся по извилистой и крутой тропе на вершину длинного отрога, ограждавшего долину со стороны моря. Остановившись на краю выступа, козырьком нависавшего над бездной, Лопака по привычке скрестил руки и уставился на прибой, ревущий внизу.

В этой позе он оставался довольно долго, обдумывая положение дел. Лопака сомневался, что принял правильное решение, когда привлек на свою сторону все тех же двоих белых, с которыми однажды уже поклялся не связываться. Эйзу Радда он считал ничтожеством и трусом, а Исаака Джэггара – сумасшедшим, лишившимся рассудка на почве обращения островитян к религии белого человека. Но сделать их своими сторонниками Лопака решил не под влиянием минуты. Человек дальновидный, он всегда смотрел на несколько шагов вперед. Раз уж он собрался подчинить своей власти все острова, рано или поздно ему придется встретиться лицом к лицу с белыми, причем не с единицами, а с десятками. То, что два их соплеменника сражались на его стороне с самого начала, послужит ему на пользу. К тому же, общаясь с Раддом и Джэггаром, Лопака надеялся усвоить ход мысли белых, их взгляды и представления, свыкнуться с их странностями. Этим он подготавливал себя к далекому будущему, к встрече с теми, чьей поддержкой позднее намеревался заручиться.

Изолированный от жизни острова, Лопака тем не менее знал о том, что происходит на Мауи в последнее время. Знал он и о массовом приходе миссионеров в деревню Лааина, и о том, как быстро растет их влияние. И так происходило повсюду. «Если нельзя от них избавиться, – думал Лопака, – надо использовать их влияние». Для этого он и держал при себе Исаака Джэггара. Продажный и беспринципный Радд тоже мог быть полезен. Когда он явился на Мауи, Лопака решил прибегнуть к его услугам, а когда нужда в нем отпадет, прикончить его.

Заново обдумав все это, Лопака выбросил белых из головы и обратил свои мысли к Лилиа. Это была его главная проблема.

От своих людей в Хана Лопака знал, что Акаки не пользуется авторитетом. До этого дня ему казалось, что достаточно собраться с силами и вовремя ударить – и победа будет за ним. Но с появлением Лилиа ситуация осложнилась. Воинам не нравилась Акаки, а не женщина-вождь в принципе. Лопака понимал, что у Лилиа куда больше шансов снискать расположение подданных. Она молода, красива и с сильным характером. Воины, без сомнения, сплотятся вокруг нее.

Нужно устранить девушку прежде, чем она окажется в Хана.

Когда Лилиа прибыла в Лондон, намереваясь поскорее отплыть на острова, ее ожидал неприятный сюрприз. Оказалось, что только одно судно отправится туда в ближайшее время – шотландская китобойная шхуна.

Однако была в этом и положительная сторона. Комфортабельные пассажирские суда имели весьма извилистый путь следования и заходили во множество портов, тогда как это судно шло прямо до Сандвичевых островов, в деревню Лааину, теперь китобойный порт. Договориться с капитаном оказалось нетрудно. Он предоставил Лилиа совсем небольшую каюту, и все же этот вояж совершенно отличался от того, который она проделала по милости Эйзы Радда.

Несмотря на небольшой размер, каюта была обставлена не без роскоши. Капитан понимал, что не стоит пренебрегать богатой пассажиркой. Разумеется, Лилиа пользовалась полной свободой и получала хотя и не слишком разнообразную пищу, но все же с капитанского стола.

Как ни рвалась девушка домой, она отдала должное путешествию и даже получила от него удовольствие. Несколько раз налетал шквал, а однажды разразился восьмибалльный шторм. Шхуну бросало как скорлупку, но это лишь раззадорило Лилиа. В конце концов, это была небольшая плата за то, чтобы снова ступить на землю Мауи.

Лишь одно омрачило ей дорогу домой – встреча со стаей китов на неделю отодвинула момент возвращения. У капитана при виде добычи разгорелись глаза, и он тут же отдал приказ забить столько животных, сколько получится. Шхуна, только что спущенная со стапелей, направлялась в южные моря заниматься промыслом, а тут появилась хорошая возможность проверить ее в деле.

Целую неделю длился этот неожиданно выпавший промысел. Высмотрев громадное млекопитающее, моряки тотчас спускали громоздкую китобойную шлюпку и устремлялись в погоню, а возвращаясь, как правило, тащили за собой загарпуненного кита.

Кита подтягивали к корпусу судна и поднимали на палубу, где экипаж разделывал тушу. Палуба скоро становилась скользкой от крови, запах сырых внутренностей тяжело висел в воздухе.

В первый день Лилиа вынесла это без жалоб, но на второй разыскала капитана, удовлетворенно наблюдавшего за разделкой.

– Сэр, неужели это так необходимо? Ведь невозможно смотреть на эту резню!

– Такова наша работа, мисс, – флегматично ответил ей бородатый шотландец с красным, обветренным лицом.

– Но ведь это и в самом деле резня, бессмысленная и почти бесполезная! Громадное живое существо гибнет, а тушу потом выбрасывают в море на корм рыбам!

– А что нам делать с тушей, скажите на милость? Китовое мясо не пользуется спросом, за него не выручишь и пенса. Ворвань – вот что нас интересует, вот на чем можно заработать. Ради ворвани мы и бьем этих бедняг. Вы и сами небось не один вечер читали при свете лампы, а горел-то в ней китовый жир.

– У нас на островах если уж ловят рыбу, то съедают ее без остатка, только кости выкидывают. Но, согласитесь, это небольшой отход. А вот то, что делаете вы...

– Еще китовый ус идет на продажу и приносит хороший барыш, – перебил девушку капитан, и его суровое лицо озарилось лукавой улыбкой. – Знаете, куда он идет, мисс? На корсеты вам, дамочкам.

– Я щедро оплатила свой проезд, сэр! Чем быстрее мы достигнем островов, тем лучше, поэтому прошу вас прекратить избиение китов и снова лечь на курс.

– Как только киты окажутся вне пределов досягаемости, – невозмутимо ответствовал капитан. – И в самом деле, вы оплатили проезд, но это вовсе не значит, что тем самым наняли мое судно. Это китобойная шхуна, мисс, а значит, промысел прежде всего. Судно новое, экипаж только что набран, и плохой я был бы капитан, если бы не испытал шхуну и людей в деле. Если вы не переносите вида крови, вам следовало взять билет на обычный пассажирский рейс. Ах, вы так не сделали, потому что обычный рейс длится много дольше? Значит, несколько дней задержки не сыграют роли. Оставайтесь в своей каюте. Как только мы ляжем на прежний курс, я извещу вас.

Последовав этому не слишком любезному совету, Лилиа не ступала на палубу до тех пор, пока не подняли все паруса. Девушка мечтала о той минуте, когда на горизонте появится неровная линия гор и вершина, всегда покрытая снегом. Мауи! Хана! Одно только звучание этих слов не давало ей спать, заставляло снова и снова всматриваться вдаль, особенно на закате, когда солнце быстро опускалось за горизонт.

И вот настал день, когда взгляду Лилиа открылась цепь островов. По мере приближения одни из них уплывали в сторону, другие росли, а мимо одного из них они должны были пройти совсем близко. Девушка не могла дождаться, когда увидит что-то родное, знакомое с детства. Ночь она провела без сна, а с первыми же лучами солнца бросилась на палубу. Остров был виден во всем своем великолепии, в том числе гавань и городишко на берегу. Капитан не причалил, желая достичь цели как можно скорее, и не стал тратить время на пополнение запаса пресной воды, хотя та и была на исходе. Девушка очень обрадовалась этому, так как ее сердце рвалось все вперед и вперед, к Мауи.

День, когда шхуна вошла в небольшую бухту деревни Лааина, был ветреным. Дул теплый, ласковый южный пассат, особенно приятный Лилиа после холодных, пронизывающих чужеземных ветров. Уже само прикосновение к лицу и рукам этого ветра пробуждало желание сорвать с себя одежду, начавшую вновь стеснять ее, и обвить бедра легкой капа.

Капитан, радуясь возможности избавиться от пассажирки, велел двум матросам доставить ее в шлюпке на берег. Оглядываясь по сторонам, девушка удивилась происшедшим переменам. Она не была здесь три года. Раньше Лааина, довольно большая, но сонная деревня, сплошь состояла из крытых соломой хижин. Каждое судно, заходящее в бухту, считалось огромным событием.

Теперь Лааина стала настоящим портом для китобойных судов. На берегу были выстроены неприглядного вида склады, в отдалении появились солидные строения – жилища белых людей.

Ступив на берег, Лилиа расстроилась и того более. Белых в толпе на берегу было куда больше, чем местных жителей. Суровые морские волки с обветренными лицами говорили на многих языках. Среди них совсем затерялись соплеменники Лилиа. Помимо складов, порт уже обзавелся зданием миссии и двухэтажной таверной для китобоев.

Девушку охватило уныние. Все вокруг было чужим, незнакомым и неприветливым. Казалось, по какой-то страшной ошибке она вместо возвращения домой лишь сменила одну чужбину на другую. Неужели и Хана так же переменилась за время ее отсутствия?

Лилиа жаждала поскорее оказаться там, но для начала решила разыскать дальнюю родню и узнать, как обстоят дела в деревне. То, что рассказал двоюродный брат ее матери, Моке, не улучшило настроения. Он не советовал Лилиа добираться до Хана пешком, как она собиралась, и рассказал о том, в какие условия поставил деревню Лопака.

– А тебе, как дочери Акаки, это и того опаснее. Лопака не просто перекрыл дорогу, он не останавливается даже перед убийством. Кое-кто уже нашел свою смерть по дороге в Лааину или в Хана.

– Но как же мне добраться туда?

– Морем это еще возможно. Правда, и там небезопасно, но если улыбнется удача, мы сумеем проскочить. Завтра поутру я сам отвезу тебя, только встать придется пораньше, чтобы не рисковать понапрасну. Переночуй с нами, Лилиа, ты знаешь, что для тебя у нас всегда найдется место, а я попрошу известить Акаки о твоем возвращении. Пусть порадуется.

По совету поверенного леди Анны, Лилиа захватила в дорогу английские фунты. Зная, что в Хана эти деньги имеют не большую ценность, чем пальмовые листья, она решила потратить их в Лааине, где оказалось немало лавок с товарами. Девушка обошла их все, тратя деньги без счета на подарки матери, родным и подругам, пока не осталось ни пенса. Делая покупки, она с улыбкой вспоминала свою прощальную беседу с Джорджем Мастерсом, многолетним поверенным бабушки.

Этот суровый, безукоризненно честный и уже немолодой человек за всю свою многолетнюю практику ни разу не сталкивался с тем, чтобы кто-то, вступив в права наследства, бросил все и уехал на какие-то Богом забытые острова.

– Непостижимо, мисс, просто непостижимо! – снова и снова повторял он, разводя руками. – По завещанию леди Анны вам теперь принадлежит все. Если вы не желаете преумножать состояние, расточайте его, но чтобы просто махнуть на все рукой... Непостижимо!

– Сэр, я очень хочу вернуться на Мауи, а главное, дала слово бабушке, что поступлю именно так.

– Вы дали слово человеку, находящемуся на смертном одре. Это освобождает вас от обязанности держать это слово. В таких ситуациях нами движет человеколюбие. – Помолчав, он добавил: – Полагаю, вы просто не способны осмыслить, как велико оставленное вам состояние...

– Это мне совершенно безразлично, поскольку на Мауи ни поместье, ни деньги ни к чему. Я должна только оплатить проезд туда.

– Однако поместье вверено моему попечению, мисс. Как прикажете с ним поступить?

– Как вам угодно, мне все равно. Не пригодится ли оно какому-нибудь родственнику?

– Разве что только Этериджу.

– Нет! – отрезала Лилиа. – Кому угодно, только не этим людям. На это я никогда не пойду.

– Подобный шаг не в вашей власти. Леди Анна отдала весьма строгие распоряжения относительно Этериджей, причем в письменном виде, так что они обрели силу закона. Однако я возвращаюсь к поместью. Как мне поступить с ним?

Лилиа вздохнула. Наследство оказалось тяжкой проблемой, а между тем девушка не имела ни малейшего желания всем этим заниматься.

– Мистер Мастерс, бабушка не раз говорила, что вы честнейший человек и на вас можно положиться. Поэтому я вверяю вам судьбу поместья и всего состояния Монроев. Управляйте им по своему усмотрению. Вы ведь справитесь с этой обязанностью, не так ли?

– Разумеется, справлюсь, тем более что мне оставлены подробнейшие указания на этот счет. Но когда составлялось завещание, я и помыслить не мог, что вы в самом деле уедете. Что ж, вам решать, мисс. Как мы будем поддерживать связь?

– Пишите на Лааину с указанием деревни Хана. Рано или поздно ваши письма дойдут. Но умоляю вас, сэр, не беспокойте меня без крайней необходимости.

Чтобы облегчить душу, поверенный убедил Лилиа взять с собой, помимо суммы, необходимой для проезда, еще немного денег, уверяя, что они никогда не бывают лишними.

Теперь, беззаботно тратя деньги в лавках Лааины, Лилиа спросила себя, что сказал бы по этому поводу Джордж Мастере. Улыбнувшись, девушка выбросила из головы все воспоминания об Англии.

Если бы так же легко ей удалось забыть Дэвида Тревелайна! Увы, он всегда незримо находился рядом с Лилиа. Даже теперь, когда между ними пролегли сотни миль, когда их разделял целый океан, Дэвид напоминал о себе, и это отзывалось ноющей болью в сердце.

Ранним утром, когда порт еще спал, Лилиа и ее спутник отплыли в каноэ по направлению к Хана. Жена Моке охотно уступила свою старую капа, так что теперь впервые за долгое время девушка чувствовала себя как дома.

Узкое каноэ было завалено подарками, купленными накануне.

Утлое, но ходкое суденышко очень скоро оставило Лааину и ее заполненную судами гавань позади. Потом они и вовсе исчезли за мысом, далеко вдающимся в море. Обычно каноэ туземцев рассчитаны на одного пассажира, который гребет одним веслом, но вдвоем можно пользоваться парой весел, что увеличивает скорость и меньше утомляет. Как только все признаки цивилизации остались позади, Лилиа с облегчением вздохнула. После ухоженной и уныло аккуратной природы Англии она наслаждалась буйной зеленью джунглей, кокосовыми пальмами, клонящимися под тяжестью орехов, веерными, далеко раскинувшими свои резные листья купами священных ореховых деревьев кукуй, с которых, напоминая творение рук человеческих, свешивались гирлянды из лиан и цветов гибискуса.

Девушка дышала полной грудью и не могла насытиться свежим морским воздухом, напоенным запахом цветов. Хотя с каждым взмахом весла она приближалась к дому, сердце ее сжималось от сладкой тоски по нему, слезы то и дело наворачивались на глаза, но Лилиа не вытирала их, ибо это были слезы счастья.

По мере того как прекрасное побережье убегало назад, настроение девушки становилось все лучезарнее. Ее, конечно, тревожило, что положение жителей Хана осложнилось из-за Лопаки, однако радость возвращения оттеснила страхи. Лилиа не сомневалась, что воины Хана, сильные и мужественные, одолеют Лопаку в открытом бою. Она решила, что сразу по возвращении сплотит жителей деревни против растущей угрозы. Чтобы привлечь их на свою сторону, Лилиа намеревалась выказать верность древним обычаям. Призвав на помощь все свое красноречие, она заставит воинов понять, что конечной целью Лопаки является деспотическое господство, и для этого он рано или поздно захочет опереться на белых с их новой верой и чуждыми обычаями.

Каноэ между тем легко скользило вдоль берега. Лилиа и Моке размеренно гребли, без труда поддерживая правильный ритм, как это свойственно каждому туземцу.

За очередным мысом находилась совсем маленькая бухта, и вот как раз оттуда вдруг появились две большие лодки, по четыре гребца в каждой. Эти суда могли быть как военными, так и рыболовными, поэтому Лилиа не слишком встревожилась. Островитяне предпочитали для рыбной ловли утренние часы. Кроме того, девушка не исключала, что ей навстречу выслали почетную делегацию.

Но Моке отнесся к появлению лодок совсем иначе. На несколько секунд он застыл в неподвижности, потом закричал:

– Это они! Это люди Лопаки! Греби, Лилиа, греби!

На этот крик отреагировал даже не разум, а инстинкт девушки. Она удвоила усилия, и каноэ полетело стрелой. С лодок заметили беглецов и устремились следом за ними. Холодный страх сжал сердце Лилиа, когда лодки стали настигать их утлое суденышко. Усилия четверки крепких гребцов не оставляли сомнений в исходе погони.

Вскоре каноэ оказалось в ловушке между двумя лодками. Лилиа и Моке опустили весла, и теперь каноэ скользило вперед по инерции, быстро замедляя ход. Дальнейшее случилось так неожиданно, что девушка едва сумела понять, что произошло. В ближайшей лодке один из гребцов поднялся, размахнулся дубинкой и нанес Моке удар по шее. Тот упал в воду и скрылся из виду. Со второй лодки потянулись руки, чтобы схватить Лилиа.

Девушка ловко уклонилась и тут же бросилась в воду, нырнула и поплыла, держа курс на Хану. Уже задыхаясь, она осторожно вынырнула и огляделась. Лодки с воинами кружили в нескольких сотнях ярдов позади. К счастью, никто не смотрел в ее сторону, поэтому Лилиа набрала воздуха и снова ушла на глубину.

Теперь она начала потихоньку приближаться к берегу, сознавая, что невозможно преодолеть под водой весь путь до Хана. Достигнув мелководья, девушка встала на ноги, огляделась и не увидела ни одной из лодок.

Тогда она выбралась на узкую песчаную косу, за которой сразу же начинались джунгли. Ноги у нее подкашивались от слабости. Споткнувшись, Лилиа упала на колени. Не в силах подняться, она лишь вскинула голову – и увидела Лопаку. Он вышел из джунглей, остановился в нескольких шагах от девушки, скрестил руки на груди и смотрел на нее со зловещим бесстрастием.

– А вот и наша туземная принцесса, – ухмыльнулся Эйза Радд, следовавший за Лопакой. – Нам прямо-таки суждено постоянно встречаться!

И еще один старый знакомый появился перед девушкой – Исаак Джэггар, все такой же истощенный и весь в черном, несмотря на жаркий день. Этот подошел совсем близко и протянул руки ладонями вниз над головой Лилиа, как бы благословляя ее.

– Пока ты на коленях, несчастная, покайся в грехах и испроси милосердия Божьего!

Девушка, стряхнув с себя оцепенение, вскочила и обратилась в бегство. Однако Лопака был готов к этому. С быстротой хищника, настигающего жертву, он схватил ее и удержал на месте.

– Сейчас не время для молитв, Исаак Джэггар, – жестко бросил он. – Лилиа никуда теперь не денется. Она пойдет с нами, и ты вволю помолишься над ней, прежде чем мой нож оборвет ее жизнь.

Глава 12

Лопака выбрал для своего лагеря одно из бесчисленных ущелий гористой части острова, подальше от Лааины и Хана, поэтому путь туда был неблизкий. Похитителям пришлось из осторожности далеко обойти населенные места по предгорьям Халеакала, то есть по застывшим потокам лавы некогда бушевавшего здесь извержения. За потухшим вулканом лежала гряда узких ущелий и хребтов, так что спуски и подъемы следовали друг за другом утомительно часто.

Усталая Лилиа едва передвигала ноги. Лопака приставил к ней двух воинов, которые без церемоний поднимали ее и подталкивали вперед, если ей случалось споткнуться и упасть. Тьма спустилась еще до того, как небольшой отряд достиг места назначения. Лопака не остановился на ночь, он стремился в лагерь, в свое безопасное логово. Еще на берегу он предупредил девушку:

– Даже и не думай о бегстве, я отдал воинам приказ в случае чего убить тебя на месте. Будь благоразумна и не испытывай судьбу.

– Какая мне разница, когда умереть, сейчас или немного позже?..

– Только глупец отказывается от надежды, – невозмутимо заметил Лопака. – Даже если нож опускается, боги могут отвратить его. Жизнь – ценный дар, особенно для женщины из рода вождей. Алии не сдается до последнего, тебе ли не знать?

Несмотря на отвращение к этому человеку, Лилиа признала, что он прав. Она знала, что не позволит себе пасть духом. Ведь ей уже не раз удавалось избежать гибели, когда спасение казалось невозможным.

Поэтому всю дорогу до лагеря девушка искала любую возможность обратиться в бегство. Увы, воины Лопаки ни на шаг не отставали от Лилиа и не спускали с нее взгляда. Приходилось идти навстречу судьбе.

Уже занимался рассвет, когда отряд добрался до места. Лилиа, едва переставляя ноги, усилием воли не позволяла себе упасть. Лагерь спал, бодрствовали только дозорные. Девушку втолкнули в какой-то шалаш. От толчка она не устояла на ногах, но, оставшись одна, поднялась и начала шарить руками в темноте, пытаясь понять, где находится. Эта небольшая хижина, сплетенная из стеблей молодого бамбука, была идеальной тюрьмой. Пальмовые листья, покрывавшие хижину, защищали от дождя и солнца.

Внутри не было даже циновки, но в тот момент Лилиа мечтала только забыться глубоким сном. Свернувшись на голой земле, она уснула почти мгновенно, однако утром, довольно рано, проснулась от криков и ударов дерева по дереву.

Поднимаясь, она застонала: все тело затекло и ныло. Заглянув в одну из щелей между бамбуковыми стеблями, Лилиа увидела весьма неприятное зрелище: на просторной площадке внутри лагеря шла тренировка воинов. Разделившись на два отряда, они сражались затупленными копьями и легкими дубинками. Поодаль, пристально наблюдая за тренировкой, стоял Лопака в облачении военачальника, то есть в плетеной юбке и высоком головном уборе. Обе детали наряда были богато украшены перьями, раковинами и полудрагоценными камнями.

Только теперь Лилиа в полной мере осознала достоверность сведений, полученных от Моке. Лопака не просто набирал людей, он и обучал их на совесть! Схватка во всем походила на настоящую, и ее участники дрались с самым серьезным видом, с полной самоотдачей, словно от исхода сражения зависела жизнь. Внимание Лилиа привлекли два воина. Один из них сделал ложный выпад, но не нанес удар, а отвел дубинку. Второй, воспользовавшись этим, обрушил на него дубинку. Удар не был сильным, и все же первый воин рухнул к ногам противника.

Лопака, тотчас поспешив к этой паре, выразил упавшему воину недовольство за то, что тот отнесся к поединку несерьезно.

Оставив свой наблюдательный пост, Лилиа уселась, прислонившись к стене, и погрузилась размышления. Она вспомнила Моке, которого удар дубинки сбросил в море и, должно быть, убил на месте, поскольку пришелся по шейным позвонкам. Девушка понимала, что Лопака не пощадит никого на своем пути к власти. Как же остановить его?

После только что увиденного это казалось Лилиа невозможным. Она ничуть не сомневалась, что ее ждет смерть, но неужто та же участь постигнет всех, кто осмелится встать на пути этого человека?

За плетеной дверью мелькнула тень и раздались какие-то звуки. Лилиа тотчас вскочила и забилась в угол. Однако ничего страшного не случилось, просто в щель кто-то пропихнул еду: два спелых плода манго и половинку кокосового ореха. Дверь закрылась, потом приоткрылась снова, и в хижине появился глиняный кувшин с водой. Со вчерашнего утра во рту у Лилиа не было ни крошки.

Девушка бросилась к фруктам. Воду, чистую и свежую, видимо, только что зачерпнули в ручье, а манго только что сорвали. Утолив голод, Лилиа снова ощутила усталость, улеглась прямо на землю и тут же заснула.

Проснувшись, девушка села у стены, подтянув колени к подбородку и обхватив их руками. На закате в лагере запылали костры, и скоро над поляной поплыл запах жареного мяса. Вскоре дверь шалаша снова приоткрылась, и в нее пропихнули миску, где оказалось, конечно, не мясо, а пои, основное блюдо островитян. Наевшись, Лилиа посмотрела в щель. Обитатели лагеря сидели за трапезой.

Девушка заметила, что Лопака ходит от костра к костру, наблюдая за тем, как ведут себя воины. Видимо, он считал веселье недопустимым, поэтому все ели сосредоточенно и мрачно.

Все костры погасили до того, как опустилась полная тьма. Это явно делалось в целях безопасности лагеря. Лопака предпринимал все меры предосторожности. Удрученно покачав головой, Лилиа улеглась и вскоре опять уснула.

На другое утро дверь в шалаш открылась полностью. Девушка насторожилась, готовая ко всему. Вошел высокий, крупный молодой человек. В руках у него был кувшин с водой и деревянное блюдо, на котором была еда, в том числе вареная рыба.

– Кавика! – воскликнула девушка, узнав его.

– Приветствую тебя, Лилиа, – смущенно проговорил молодой человек и почтительно подал ей блюдо.

Девушка, не приняв угощение, с удивлением смотрела на юношу. Кавику, старшего сына лучшего рыбака Хана, она знала с детства.

– Что ты делаешь в лагере Лопаки? Ты что же, повернулся спиной к тем, кто тебя вырастил, кто знал тебя и любил?

– Лопака тоже когда-то был жителем Хана.

– Лопака был изгнан из деревни и проклят за то, что рвался к власти, на которую не имеет права. Мы все постарались забыть, что когда-то жили бок о бок с ним. А ты? Почему ты здесь, Кавика?

– Потому что я воин! – Темные глаза юноши сверкнули. – Мирная жизнь скучна, от нее тупеешь и обрастаешь жиром, а Лопака не дает нам скучать. Он говорит, что воинам не пристало тратить силы на охоту и рыбную ловлю, поскольку есть занятия куда более важные. Когда-то воины Хана могли гордиться собой, и эти времена вернутся, если мы пойдем за Лопакой. Он будет королем, а мы – его армией!

Лилиа сплюнула на земляной пол хижины.

– Вот что я думаю о Лопаке и его планах! Когда он будет убивать женщин и детей Хана, в том числе твоих родных, неужели ты последуешь его примеру, Кавиха?

– Он обещал пальцем не трогать женщин и детей, и я ему верю! Лопака будет убивать только в сражении и пощадит тех воинов, которые сложат перед ним оружие.

– Если женщинам нечего бояться, почему же он держит меня взаперти?

– Ты не просто женщина, Лилиа, ты – из рода вождей. Лопака сказал, что ты собираешься сплотить воинов Хана для защиты. Это приведет к кровавой битве, и многие погибнут. Именно поэтому он решил пока устранить тебя с дороги, но как только Хана покорится ему, ты сразу получишь свободу.

– Так вот как он объяснил свой поступок! Это ложь, Кавика! Он сам вчера сказал, что убьет меня.

– Ты хочешь восстановить меня против Лопаки. Прошу тебя, оставь это. Лопака говорил мне, что ты именно так себя и поведешь. Я уважаю тебя так же, как уважал твою мать Акаки, даже когда она правила Хана, но против своего военачальника я не пойду. Возьми же еду и позволь мне уйти.

Так как Лилиа не взяла блюдо, он поставил его на землю, вышел и запер дверь. Со вздохом разочарования девушка принялась за еду.

Весь остальной день она была предоставлена самой себе и провела его так же, как предыдущий, размышляя и наблюдая за воинами. Надежда на то, что вечером Кавика появится снова и с ним удастся поговорить, исчезла, когда кто-то другой пропихнул в приоткрытую дверь пои на ужин.

В эту ночь Лилиа долго не могла заснуть. Земля острова отдавала тепло долгое время после того, как солнце переставало согревать ее, но она была жесткой и совсем непохожей на мягкую постель Монрой-Холла.

Задремав ненадолго, Лилиа внезапно проснулась и сначала не могла сообразить, где она и что с ней. Потом вспомнила и тут же услышала звук, разбудивший ее. Было еще совсем темно, и свет луны просачивался сквозь щели в стенах. От двери доносился шорох – кто-то пытался отпереть ее. Очевидно, это удалось, так как дверь начала медленно отворяться. Похолодев от страха, Лилиа тихо поднялась на ноги и прижалась к стене. В хижину кто-то проскользнул.

Она сразу догадалась, что этот человек, одетый в белое, не островитянин. Именно так был одет Эйза Радд в тот день, когда Лилиа снова увидела его рядом с Лопакой. Лунный свет отразился от морского кортика, который он держал в руке.

Незваный гость остановился посреди хижины, явно не ориентируясь в темноте.

– Где ты, принцесса? – шепотом спросил Радд.

– Что тебе нужно, Эйза Радд? – Лилиа тут же пожалела, что подала голос – это помогло Радду обнаружить ее. Он сделал шаг к ней.

– Мне нужно не так уж много, принцесса. Было у нас с тобой одно маленькое дельце, и оно так и осталось незаконченным. Ты обошлась мне недешево, должен я хоть что-то получить за труды или нет?

– Я закричу, Лопака услышит и убьет тебя.

– Лопака? Ему-то что за дело до этого? Он все равно собирается тебя прикончить, так какая разница, если перед этим я немного тобой попользуюсь? Нельзя же, чтобы такая красотка пропала совсем уж зазря!

Говоря, Радд мало-помалу продвигался вперед и наконец подошел совсем близко. Острое лезвие кортика находилось теперь у самого лица Лилиа.

– Ложись и раздвинь пошире ноги, принцесса, если не хочешь, чтобы я поработал над твоей хорошенькой мордашкой, – сказал он, поводя оружием из стороны в сторону. – Это ведь будет больно, так больно, что ты пожалеешь о своей строптивости, но только слишком поздно.

– Что ж, пусти в ход свой нож. – Лилиа расправила плечи. – По доброй воле я не отдамся тебе ни за что на свете! Лучше смерть, чем твои объятия.

– Ну что тебе стоит разок уступить? Я просто пошутил, чтоб мне пропасть! Зачем мне тебя уродовать? Я хочу только, чтобы со мной расплатились за труды.

– Ни за что!

– Ах, ни за что? Ну, тогда будь по-твоему, получишь, что заслужила! Ты причинила мне столько бед и хлопот, что одной смерти тебе мало. Из-за тебя мне пришлось бежать из Англии, денег я так и не получил, вся жизнь пошла кувырком – вот что ты натворила!

Он бросился на Лилиа с занесенным кортиком, но девушка уклонилась от удара. Однако теперь Радд загнал ее в угол.

Он снова занес кинжал, но Лилиа не отшатнулась, готовая встретить смерть.

– Эй, Радд, – послышалось от двери, – почему бы тебе не схватиться с достойным противником, а не с женщиной? Тем более что у тебя в руках оружие белых, а у меня нет ничего.

Кавика говорил спокойно, но твердо.

– Кто бы ты ни был, островитянин, тебя не касается то, что здесь происходит! За принцессой должок, и она его мне заплатит!

– Ты посягаешь на жизнь алии, белый, – отрезал Кавика. – Лилиа из рода вождей, и ты не смеешь к ней прикасаться.

Воин понемногу приближался. Девушка затаила дыхание.

И вдруг Кавика одним прыжком пересек хижину, стиснул руку с кортиком и с размаху ударил ею о свое согнутое колено. Радд взвизгнул от боли и выронил оружие. Кавика заломил Радду руку и прижал его коленом к земляному полу хижины.

– Он ранил тебя, Лилиа?

– Нет, не успел. Благодарю тебя, Кавика, за то... Девушка не договорила, так как за приоткрытой дверью мелькнул свет. Распахнув ее, вошел Лопака в сопровождении человека с факелом. Скрестив руки на груди, он с минуту разглядывал открывшуюся его глазам картину. За спиной у него появился бледный, как призрак, Исаак Джэггар в черном.

– Что здесь произошло, Кавика?

– Этот человек пытался взять Лилиа силой.

Девушка заметила, что губы Лопаки искривила усмешка, но когда он посмотрел на виновника случившегося, она исчезла.

– Разве я не сказал, что никто не смеет входить сюда, – сурово обратился он к Эйзе Радду. – Отпусти его, Кавика, я хочу слышать ответ.

Эйза Радд, кряхтя, поднялся на ноги. Лицо его исказилось от страха.

– Но я думал, что это касается только твоих людей, Лопака. Я же говорил, что за ней должок! Если она все равно умрет, то какая разница?

– Я один здесь решаю, кто умрет, а кто будет жить! Лилиа принадлежит к роду вождей, и – не все так просто, как тебе кажется, белый. Алиазаслуживает всяческого уважения... – Взглянув на Лилиа, Лопака чуть склонил голову. – Так ведь, моя принцесса?

– Я не твоя принцесса, Лопака, и никогда ею не буду! Ты не достоин того, чтобы находиться рядом со мной. Ты изгой, предан проклятию и больше не принадлежишь к числу жителей Хана!

– Тогда почему среди моих воинов немало жителей Хана? – с яростью спросил Лопака. – Имей в виду: туда, откуда меня изгнали, я вернусь как вождь!

– Зря надеешься на легкую победу. Этому не бывать!

– И кто же, по-твоему, мне в этом воспрепятствует? Не ты, пленница, и не воины Хана, в которых давно уже угас боевой пыл. Впрочем, к чему этот разговор... – Он презрительно пожал плечами. – А ты, Эйза Радд, не смей больше приближаться к этой хижине, понятно?

– Понятно, – буркнул тот.

– Вожделеть плотских утех – это тяжкий грех, Радд, – вмешался Джэггар. – Сказано: не прелюбодействуй! Пойдем со мной, я наложу на тебя епитимью и дам отпущение.

– Да отстань ты от меня со своей ерундой, преподобный! Если плотские утехи – такой тяжкий грех, то ты сам давно уже погубил свою жалкую душонку и точно сгоришь в аду! Думаешь, никто не знает, как ты валялся по кустам с туземной девкой? Я раз десять за вами подглядывал, чтоб мне пропасть!

Джэггар, побелев как мел, ничего не сказал на это. Радд вышел, не глядя на него. Лопака последовал за ним, сделав знак человеку с факелом. Джэггара он довольно грубо вытолкал из хижины, так что там остался только Кавика. Лилиа собралась было обратиться к воину, но Лопака снова заглянул в дверь.

– Ты поступил правильно, когда пресек посягательства белого человека на честь Лилиа. Но я повторяю: эта женщина хитра и ловко обведет тебя вокруг пальца, если только ты позволишь. Сохраняй верность мне, если хочешь достичь в жизни многого. Не забудь же хорошенько запереть дверь.

Кавика кивнул, а когда свет факела отдалился, сказал так тихо, что Лилиа едва расслышала его:

– Теперь я знаю, что тебя и в самом деле ожидает смерть.

– Значит, ты веришь мне?

– Верю. Я слышал слова Эйзы Радда, а взгляд Лопаки сказал мне, что это правда. Да, он таков, как ты говорила. Он обманул мое доверие.

– Тогда помоги мне вернуться в Хана.

– Конечно. Можешь рассчитывать на меня, Лилиа. Но бежать отсюда нелегко, ведь Лопака опасается этого и потому хорошо охраняет лагерь. Придется подождать подходящего случая.

– Только не слишком долго. Меня не покидает ощущение, что скоро Лопака отдаст приказ убить меня.

На другой день к вечеру военачальник нанес Лилиа визит и сделал предложение, изумившее ее.

– Ты полностью в моей власти и, конечно, понимаешь это. Участь твоя решена. Однако я предлагаю тебе на выбор две возможности – либо умереть, либо принять мою сторону. Мы можем соединить наши судьбы по обычаям предков и вместе править Хана. И это будет лишь первый шаг, Лилиа! Мы завладеем всем Мауи, а потом и другими островами! Власть наша будет безраздельной!

– Ты хочешь стать моим мужем? Но как это возможно во имя богов? Ведь тебе известно, как я ненавижу тебя!

– Мне безразлична твоя ненависть. Меня не занимают чувства женщины, которая разделит со мной власть. Довольно и того, что она молода, хороша собой, сильна духом и любима народом. Только представь себе, какой могущественной парой мы станем! Наш народ будет гордиться нами!

– Гордиться? Тебя, конечно, так же мало будут занимать чувства твоего народа, как и чувства жены! Если бы тебе было дело до народа, ты не отнимал бы одну жизнь за другой.

– Я человек справедливый и, как и тебе, предоставляю каждому выбор. Тому, кто идет за мной, ничего не грозит.

– Что-то мне не верится. Не потому ли когда-то тебя изгнали из деревни, что твоя кровожадность приводила всех в ужас? Ты не можешь жить без кровопролития, оно влечет тебя так же, как и власть. Став вождем, Лопака, ты начнешь убивать ради удовольствия...

– Я здесь не для того, чтобы слушать твое мнение о себе! Речь сейчас не обо мне. Я предложил тебе выбор и жду ответа.

– О браке не может быть и речи! Я недолго прожила в стране под названием Англия, но успела понять, что там нас считают дикарями. Если говорить о таких, как ты, они правы. Ты и есть дикарь, Лопака, жестокий дикарь с примитивными желаниями. Если ты доберешься до власти, весь мир будет думать, что мы дикари. Ведь у народа всегда такой вождь, какого он заслуживает. Я никогда не приму твою сторону!

– Значит, ты выбираешь смерть?

– А ты не ожидал?

– Нет, конечно, потому что считал тебя умнее, Лилиа Монрой. Только безмозглая женщина способна отказаться от королевского трона. Ну что ж, нет так нет. Ты умрешь, но если надеешься уйти из жизни с гордо поднятой головой, то ошибаешься. Для начала я позволю Эйзе Радду провести с тобой столько времени, сколько он захочет, а потом его сменит Исаак Джэггар. Если воины захотят твоего тела после того, как оно будет осквернено белыми, я отдам тебя воинам. И не думай, будто я угрожаю для того, чтобы заставить тебя изменить решение. Отказав мне однажды, ты навсегда лишилась чести стать моей королевой.

– Зачем ты говоришь все это? Надеешься, что я буду на коленях молить тебя о пощаде?

Лопака пожал плечами.

– Я уже сказал: нет так нет.

И он покинул хижину. Остаток дня Лилиа провела, трепеща от каждого шороха. Хотя она и держалась смело во время разговора с Лопакой, но понимала, что слова его – не пустая угроза. Девушка мерила шагами хижину до тех пор, пока ноги у нее не начали подкашиваться от усталости. Она сомневалась, что Лопака выполнит свое гнусное намерение до наступления ночи, но боялась, как бы он не запретил кормить ее ужином. Кавика оставался единственной надеждой Лилиа.

К счастью, на закате дверь открылась и вошел воин с деревянным подносом, нагруженным едой. Увидев его, Лилиа с облегчением вздохнула. Схватив Кавику за руку, она увлекла его в дальний угол хижины.

– Я должна бежать сегодня.

– Сегодня? Но как же это? Сначала ведь нужно продумать план бегства!

– У нас нет времени на это! – И Лилиа пересказала разговор с Лопакой и его угрозы. – Не знаю, когда он намерен все это осуществить, и надеюсь, что не сегодня. Лопака знает, что ужас ожидания мучительнее, чем любая пытка, а потому не станет спешить. И все же рано или поздно это случится, потому-то я и должна поскорее бежать. Если ты оставишь дверь незапертой, ночью я выскользну и незаметно покину ущелье...

– Я, конечно, могу это сделать. Но когда тебя не найдут здесь поутру, отвечать придется мне.

– И отвечать своей жизнью. Лопака прикажет убить тебя немедленно. – Лилиа задумалась. И вдруг лицо ее оживилось. – Тогда бежим вместе, Кавика! Остаться ты не можешь, да и зачем тебе оставаться с тем, кому ты больше не веришь? Твое место среди родных и друзей, в Хана.

– Ты права, Лилиа, но позволят ли мне вернуться? Ведь я предал своих близких, предал Акаки.

– Забудь о тревогах, Кавика. Если спасешь меня, тебя простят. Я сама буду говорить в твою защиту. Однако помни, бежать надо сегодня, другой возможности может не представиться.

– Что ж, пусть это случится сегодня. Ты здесь уже давно, стража привыкла к этому и вряд ли несет дозор так старательно, как поначалу. Поешь хорошенько, ведь путь нам предстоит долгий, а взять воду и пищу с собой не удастся. Если бы мы могли направиться прямо к деревне, все было бы куда проще, но Лопака повсюду расставил засады, так что придется пойти в обход да еще и путать следы на случай погони.

Когда воин ушел, Лилиа последовала его совету и съела всю принесенную им пищу. После этого, сев на земляной пол у самой двери, она стала ждать.

Суждено ли ей снова увидеть Хана? Неужели она проделала весь этот долгий путь домой, только чтобы проститься с жизнью?

Девушку охватило отчаяние, из глаз брызнули слезы. Именно они принесли облегчение Лилиа. Ощущение безнадежности прошло. Она жива, здорова и готова к борьбе – значит, не все еще потеряно! Ну а если ей все-таки уготована смерть, что ж, это лучше, чем брак с Лопакой.

Лагерь постепенно затихал, костры были погашены, опустилась полная тьма. Время тянулось невероятно медленно. Несколько раз Лилиа слышала шаги и замирала от страха, что это Эйза Радд или Исаак Джэггар, но проходил кто-то из людей Лопаки.

Внезапно девушка испугалась, что Кавика так и не появится. Может, он изменил решение в последний момент, или его остановили на пути к ней? А что, если Кавика все рассказал Лопаке?

Рассвет приближался. Лилиа снедал страх. Внезапно за стеной кто-то приглушенно охнул. Затем наступила тишина. Как ни напрягала девушка слух, ей не удалось различить больше ни звука.

Чуть позже у двери послышался шорох, и ее тихонько окликнули по имени. Лилиа едва не лишилась чувств, когда напряжение спало.

– Кавика? Хвала богам!

– Скорее! Нельзя медлить ни секунды!

Воин едва приоткрыл дверь, боясь, что та заскрипит. Лилиа протиснулась в щель и нащупала в полной темноте его руки. Сделав шаг, она споткнулась о тело и едва сдержала крик.

– Ты убил его?

– Пришлось. Если бы я оставил стража в живых, скоро он очнулся бы и поднял шум. Теперь твое исчезновение обнаружат не раньше общей побудки, то есть с первыми лучами солнца. Вот, возьми.

Лилиа протянула руки и поняла, что Кавика принес ей плетеные сандалии. Этой обувью островитяне пользовались только для длительных пеших переходов.

Выбраться из лагеря удалось без происшествий. Лилиа, совершенно не ориентируясь в его расположении, следовала за Кавикой. Вскоре они достигли подножия склона, ведущего к гребню ущелья. Склон был заросшим и довольно крутым.

– Нам придется подняться на гребень, – шепотом объяснил Кавика, – и двигаться вдоль него до плато. Легче всего было бы спуститься на побережье, но этот путь не для нас. Я не знаю, где именно находится засада между Хана и Лааиной, мы можем выйти прямо на них, и тогда все будет кончено.

Подъем оказался нелегким. Ноги оскальзывались на рыхлой влажной почве, густой подлесок не позволял ускорить шаг, некоторые лианы приходилось разрубать. Когда беглецы достигли гребня, задыхающаяся Лилиа чуть не рухнула на землю, тяжело дыша. Даже могучий Кавика утомился от подъема.

– Нам нельзя здесь задерживаться, – скоро сказал он. – К рассвету мы должны уйти подальше от лагеря, а между тем небо уже начинает светлеть. – И Кавика указал на восток, где появилась бледная полоска света. – Нам нужно подняться по подошве Халеакала, это собьет погоню со следа. Лопака наверняка решит, что мы направились прямиком в деревню. Если же он догадается, где мы, воины, возможно, не последуют за ним на Халеакала из страха навлечь на себя гнев богов.

– А ты не боишься гнева богов?

– Боюсь, даже очень боюсь, Лилиа. Но великая богиня Пеле покровительствует тем, чьи намерения чисты и кто не запятнал себя преступлением. К тому же меня больше страшит гнев Лопаки, чем всех богов, вместе взятых.

– Тогда нам остается только идти вперед, – улыбнулась Лилиа. – Я буду молиться Пеле, чтобы она не гневалась на нас.

Они поднялись. В этот момент с востока налетел свежий ветерок, предвестник рассвета. Девушка с жадностью вдохнула ветер свободы, ветер родины. Он нес с собой запах соленых океанских волн и обильной тропической зелени. Ощутив под ногами плодородную землю Мауи, Лилиа затрепетала от горячей любви к родине.

Они двинулись к плато – подошве давно уснувшего вулкана – и скоро достигли его. Молодые люди дошли уже до середины плато, когда со стороны лагеря донесся мерный рокот барабанов. Лилиа невольно обернулась.

– Они узнали о нашем бегстве, – сказал Кавика. – Теперь Лопака посылает весть всем, кто находится в засадах и в дозоре. С этой минуты на нас начнется охота. Понимаешь ли ты это, Лилиа? Тебя долго не было на Мауи, и я слышал, что ты жила в далекой стране жизнью, совсем не похожей на нашу. Нам придется идти очень быстро. Готова ли ты к этому?

– Я не отстану.

Солнце уже поднялось над горизонтом, когда Кавика остановился на передышку. Они расположились в рощице манговых деревьев, покрытых спелыми плодами. Лилиа привалилась к стволу и взглянула на крону, пронизанную золотой солнечной паутиной. Ветки гнулись под тяжестью плодов. Перехватив взгляд девушки, Кавика сорвал несколько плодов, для нее и для себя.

Лилиа съела свою долю уже на ходу. Сознание того, что этот скудный завтрак может оказаться последним в ее жизни, странным образом придало особый вкус сочным фруктам.

Рокот барабанов преследовал беглецов всю дорогу, но прошло немало времени, прежде чем погоня появилась у них за спиной. Лилиа увидела преследователей первой и поначалу надеялась, что это лишь обман зрения, однако крохотные фигурки на самом деле двигались по склону вслед за ними. Девушка окликнула Кавику, немного опередившего ее. Он тотчас вернулся узнать, в чем дело.

– Посмотри туда.

В большом отдалении от них, напоминая движущиеся точки, поднималась по склону группа людей.

– Я думал, они направятся совсем в другую сторону, но выходит, Лопака разгадал нашу уловку. – Лицо Кавики омрачилось. – Я просчитался. Прости, Лилиа.

– Не упрекай себя понапрасну. Ведь ты понимал, что надежда сбить погоню со следа слишком невелика. Давай ускорим шаг.

– Смотри, там, слева, еще один отряд! Они не оставляют нам другой дороги, кроме как вверх по склону.

– Значит, вверх мы и пойдем.

– Но там ведь обитель Пеле! Это подземелье, полное огня, где богиня живет со своими домочадцами! Мы не можем приблизиться к самому его порогу! Кахуна говорят: если кто-то осмелится на это и осквернит окрестности обители богини, она разгневается, гора Халеакала проснется и снова начнет извергать огонь и пепел.

– Мы приблизимся к жилищу Пеле не из праздного любопытства, не от дерзости и неверия. – Девушка взяла взволнованного Кавику за руку. – Наши помыслы чисты и достойны, поэтому богиня сжалится над нами. Я не боюсь, не бойся и ты.

Воин помедлил, разрываясь между страхом и желанием спастись, но постепенно лицо его просветлело. Лилиа поняла, что ее слова произвели впечатление.

– Мы пойдем туда, – сказал Кавика.

Ночь уже спускалась, когда беглецы достигли второго большого плато на пути к вершине. К тому времени оба были изнурены долгим и быстрым подъемом, и все же они до сих пор видели преследователей. Девушка надеялась, что темнота спасет их.

– Как по-твоему, – спросила она, – они и ночью будут следовать за нами?

Кавика пожал плечами, но, заметив что-то ниже по склону, указал туда рукой.

– Вот и ответ.

Лилиа посмотрела в ту сторону. Там в быстро наступающих сумерках одна за другой вспыхивали искорки, образуя на горизонте ломаную линию.

– Лопака решил окружить нас цепью костров, чтобы мы не могли проскользнуть под покровом темноты. Уверен, эти костры не погаснут до рассвета.

– Значит, боги милостивы к нам! – Девушка осела на каменистую землю. – Мы переночуем где-нибудь, а с первыми лучами солнца пойдем дальше.

– По-моему, это не слишком разумно. Если идти всю ночь, мы оставим погоню далеко позади.

– Верно, но к утру выбьемся из сил, тогда как люди Лопаки будут бодрыми и свежими после передышки. Нет, Кавика, нам нужно отдохнуть.

Беглецы продолжили путь, пытаясь отыскать какое-нибудь укрытие. Наконец чуть в стороне они заметили рощицу. Это оказался настоящий крохотный оазис: веселый ручеек, выбиваясь из-под камней выше по склону, стекал в глубокую лужицу под банановым деревом. Трава, окруженная высоким кустарником, была густая и сочная. Кавика сорвал гроздь спелых плодов, а Лилиа устроила что-то вроде постели в траве. Потом они разделили и съели бананы. Покончив с ужином, Лилиа задумалась.

– Знаешь, что мне показалось странным в лагере, Кавика? То, что на ночь гасили все костры. Я тогда решила, что это мера предосторожности: ведь яркий огонь в темноте может выдать расположение лагеря. Почему же наши преследователи совсем не думают об этом?

– Это Лопака приказал жечь костры всю ночь. В крайнем случае он лишится небольшого отряда, а это его мало заботит. Другое дело – нападение на лагерь под покровом темноты.

– Хорошо, что ты понял, каков Лопака. А ведь могло случиться так, что ты разобрался бы в нем, когда твои руки были бы уже обагрены кровью.

– Спасибо, Лилиа, что помогла мне осознать, за каким человеком я по глупости последовал. Я рад, что мне выпала честь прийти к тебе на помощь в трудную минуту. Правда, до цели еще далеко, но я сделаю все, чтобы доставить тебя в Хана невредимой.

– Я верю в тебя, Кавика.

Девушка погладила воина по щеке.

Кавика взял руку Лилиа и легко коснулся ее губами. Внезапно девушку охватило возбуждение. Она подвинулась ближе к воину – так, что обнаженная грудь прижалась к его могучему плечу. Кавика обнял ее и крепко прижал к груди. Лилиа ожидала поцелуя, но Кавика держал ее в объятиях осторожно, как хрупкий цветок. Благодарная ему, девушка почерпнула силы от прикосновения к Кавике. Потом она нашла губами его губы. Он ответил на поцелуй с неистовством человека, изголодавшегося по ласке.

Лилиа знала Кавику всю жизнь, но до того, как ее похитили, почти не замечала его. Она часто встречала юношу, они обменивались парой слов, но и только. Кавика казался девушке кем-то вроде родственника, и она никогда не желала его как мужчину. В плену у Лопаки, поглощенная своими проблемами, Лилиа вообще не думала о Кавике в романтическом ключе и лишь мимоходом отметила, что молодой воин хорош собой.

Теперь, когда их губы слились в жадном поцелуе, в девушке пробудилось страстное желание к этому простодушному, застенчивому юноше. Ее словно подхватило подводное течение, которому она не могла противиться. В памяти всплыло имя «Дэвид», но Лилиа оттеснила его подальше, а потом и вовсе забыла о своем английском возлюбленном. Она не находила это странным, поскольку знала, как сильно сближают людей испытания, как обостряет опасность все чувства, как бы добавляя к физической близости острой приправы. Сейчас Лилиа хотела именно этого мужчину, мечтала утешиться в его объятиях и хоть недолго не думать о переделке, в которую они попали. Вполне возможно, что это будет последний в жизни каждого из них момент близости.

Когда поцелуй стал особенно неистовым, Лилиа развела в стороны легкие полы капа, и ласкающие руки воина заскользили по ее телу все более жадно и нетерпеливо. Девушку охватило томление, сладкий транс – преддверие страсти. Она откинулась навзничь в густой траве и закрыла глаза.

Ощутив на груди губы Кавики, Лилиа выгнулась навстречу ему, тихо застонав. Его руки погладили бедра девушки, слегка развели ноги и снова устремились вверх, к развилке. Прикосновение было легким, едва ощутимым, но Лилиа, содрогнувшись от наслаждения, развела ноги шире.

Желание, нараставшее в ней, было не таким всепоглощающим, как когда-то с Дэвидом Тревелайном, но все же подлинным влечением к мужчине, державшему ее в объятиях. Изнывая от нетерпения, Лилиа умоляла Кавика поскорее взять ее.

Переполненный желанием, требовательный и неистовый, он тут же проник в нее, и они оба отдались упоительному ритму.

Лилиа действительно забыла обо всем: о погоне и об опасностях, подстерегающих их впереди. Острое, почти болезненное наслаждение завершилось таким экстазом, что Лилиа, опасаясь закричать, впилась зубами в руку. По тому, как сильно содрогалось тело Кавики, девушка поняла, что и он испытывает нечто подобное. Когда пароксизм страсти миновал, молодые люди едва дышали.

Однако мало-помалу к ним подкралась усталость. Кавика лежал рядом с Лилиа, согревая ее своим телом, и веки его смежались.

Лилиа проснулась первой и сразу ощутила удовлетворение – следствие удачной физической близости. Приподнявшись на локте, она огляделась. Солнце уже поднялось над горизонтом. Они проспали рассвет!

Девушка поспешно обвила бедра своей капа, надела сандалии и осторожно выглянула из-за куста. Глазам ее открылся склон. По нему поднималась цепь воинов и быстро приближалась к ним. Очевидно, они выступили еще до восхода солнца.

Лилиа отскочила в заросли, хотя отряд еще не мог заметить ее, и потрясла за плечо Кавику:

– Проснись скорее! Мы с тобой проспали! Люди Лопаки уже близко, и если мы не поспешим...

Воин тотчас проснулся и схватился за свою мало. Одевшись, он тоже оглядел склон из-за кустов и вернулся подавленный и смущенный.

– Прости, Лилиа, это моя вина. Не дело воину спать так долго, когда опасность близка. Если бы не...

Легкий румянец покрыл его смуглые щеки. Позабавленная этим, девушка ощутила нежность к нему.

– Уж не сожалеешь ли ты о том, что случилось между нами, Кавика? Еще не время, мы ведь пока на свободе, а не в руках Лопаки!

Она засмеялась и, приподнявшись на цыпочки, коснулась губ воина легким поцелуем. Напряжение оставило его, и он улыбнулся.

– Тогда в путь!

Молодые люди быстро двинулись вверх по склону. Поскольку преследователи приблизились, при появлении Лилиа и Кавика раздались торжествующие возгласы.

Продолжительный отдых сделал, однако, свое дело: беглецы двигались теперь гораздо быстрее, порой даже бежали. Между тем подъем становился все круче. Им приходилось карабкаться вверх, нащупывая опору ногами и подтягиваясь на руках.

Когда солнце начало клониться к западу, беглецы вышли на ровную площадку, откуда был виден кратер вулкана. Трава и кустарник кончились, дальше тянулся сплошной слой застывшей лавы. Эту безрадостную картину разнообразили лишь песчаные наносы с подветренной стороны опаленных жаром скал.

Близился вечер, дневная жара быстро спадала, и Лилиа пробирал озноб. Беглецы передвигались от одной группы валунов к другой, когда внезапно почва под ногами слегка задрожала. Несколько мелких камешков со стуком покатилось вниз.

Кавика беззвучно ахнул, и Лилиа поспешно схватила его за руку.

– Не бойся ничего, милый. Смотри, я не боюсь! Ты сам сказал, что там, в недрах земли, находится обитель богини Пеле и ее домочадцев. Она дала нам знак того, что это и в самом деле так. Мы не совершили ничего дурного, боги не гневаются на нас. Скорее уж они обратят свой гнев на наших преследователей.

Воин неуверенно кивнул, и они пошли дальше. Путь становился все более трудным. Попадались участки, едва проходимые из-за крутизны, а кое-где все покрывал шлак, продвигаться по которому быстро было невозможно. К счастью, преследователи испытывали те же тяготы.

Тьма опустилась задолго до того, как беглецы достигли вершины. Как и в прошлую ночь, после наступления темноты ниже по склону возникло ожерелье огней.

Поскольку поддерживать огонь здесь было нечем, Лилиа сомневалась, что преследователи растянут его на всю ночь. Она подумала, не попытаться ли проскользнуть через оцепление, когда костры прогорят, но отвергла эту мысль. Им не удалось бы далеко уйти в темноте, поэтому утром преследователи заметили бы их и снова бросились в погоню, теперь уже вниз по склону. Оставалось придерживаться первоначального плана.

На такой высоте по ночам бывало холодно. Скоро опустился густой, влажный и невероятно промозглый туман. Чтобы согреться, Лилиа прильнула к воину в их жалком убежище – углублении под отвесно стоящим валуном.

Кавика снова ласкал и любил ее, и девушка опять забыла в его объятиях о том, что происходит.

Согревшись и насытившись страстью, они некоторое время лежали молча. Потом Кавика заговорил:

– Когда... если мы доберемся до Хана... ты отвернешься от меня там, Лилиа?

– Нет, милый, – улыбнулась девушка. – Ты – мой избранник, и отныне мы будем вместе.

– Но ведь ты станешь алии нуи, а я всего лишь простой воин.

Прежде Лилиа не задумывалась о том, как все обернется, когда она окажется в Хана и встретится с матерью, но теперь поняла, что Акаки передаст ей верховную власть. Еще от Моке она знала, что мать не имеет поддержки подданных, а значит, не может сплотить их против Лопаки. Лилиа сочувствовала матери, но считала, что долг выше родственных чувств, ибо на карте стояло будущее целого народа.

И она ответила Кавике:

– Да, милый, возможно, я стану алии нуи, но это не значит, что тебе не будет места рядом со мной. Я слыхала, что за время моего отсутствия многое изменилось на островах, особенно положение женщин. Я обращу это на пользу нам обоим. – Девушка погладила воина по волосам. – Давай отдохнем, нам ведь еще идти и идти.

На этот раз из-за голода им не удалось крепко уснуть, и еще затемно они возобновили путь, чтобы хоть немного согреться. Когда солнце взошло и разогнало туман, их взорам открылся кратер.

Это было унылое, безотрадное зрелище. Потухший вулкан представлял собой огромное углубление с почти гладкими, но пологими склонами. Здесь не было никаких признаков жизни. Из трещин время от времени вырывался с шипением пар. Беглецы как завороженные смотрели на эту картину, но внезапно из недр земли донеслось глухое рычание, и почва под ногами заколебалась.

Испуганные молодые люди схватились за руки и прижались друг к другу.

К счастью, кратер был неглубок, и они начали спускаться. Под ногами было так горячо, что вскоре молодые люди бросились бежать.

Когда они уже начали подниматься по противоположному склону, земля содрогнулась снова, причем гораздо сильнее, так что беглецы едва устояли на ногах. И тут они услышали сзади громкие крики.

Обернувшись, Лилиа и Кавика увидели, что преследователи достигли кромки кратера и собирались все так же цепью спускаться следом за ними. Однако, когда земля дрогнула, они замерли на месте, явно не решаясь сделать ни шагу вперед.

– Видишь, они все-таки испугались! – воскликнула девушка. – Они чувствуют, что гнев богов направлен на них!

Лилиа видела, что Лопака, самый рослый из воинов, побуждает их нетерпеливыми жестами спуститься на дно кратера, но ни один из его людей так и не сдвинулся с места. Напротив, они отступали, постепенно скрываясь за кромкой кратера.

– Теперь мы можем продолжить путь, – сказал Кавика. – Даже если они пойдут в обход, мы сильно обгоним их.

– Скорее всего они прекратят погоню. Лопака не станет тратить время попусту. В путь, милый!

И беглецы устремились вперед.

Лопака пришел в ярость, когда беглецы, до которых было уже рукой подать, вдруг стали недосягаемы. Он сделал еще несколько попыток заставить своих людей возобновить погоню, однако воины наотрез отказались спуститься в кратер.

– Вы просто жалкие младенцы, а не воины! – бесновался Лопака. – От вас нет никакого проку! Чего вы так боитесь? Какие боги, какой гнев? Нет никаких богов в этом злосчастном кратере, понятно? Это всего лишь суеверие! Да что с вами говорить!

Его богохульства окончательно перепугали воинов, и они начали отступать.

Оставшись один, Лопака постепенно обуздал свою ярость и теперь досадовал на себя за вспышку. Провожая глазами Кавику и Лилиа, он едва не поддался искушению кинуться за ними вдогонку, однако счел, что будущему королю не подобает собственноручно расправляться с теми, кто бросил ему вызов.

– Скоро мы снова встретимся, Лилиа, и тогда ты умрешь. Наслаждайся жизнью, пока можешь, потому что смерть твоя будет мучительной и позорной.

Глава 13

Дик Берд не только согласился отправиться на Сандвичевы острова, но и выказал большой энтузиазм, что ничуть не удивило Дэвида.

– Мой друг, как кстати твое предложение! Моя жизнь стала пресной, и порой мне кажется, будто меня покрывает плесень. Давно пора было отправиться в странствия, навстречу приключениям и опасностям! Ах, Сандвичевы острова!.. Я слишком поздно понял, как мало пробыл в этом раю!

– Может статься, что я не вернусь в Англию, – прервал его Дэвид. – Это зависит от Лилиа. Если она все еще сердится, то скорее всего откажется встретиться и говорить со мной, но я не отступлюсь.

– Хм... – Дик смерил его взглядом. – Значит, ты готов на все ради страсти?

– Да. Я слишком поздно понял, что встретил женщину своей мечты.

– Браво, мой друг, браво! Хоть на вид я и циник, однако не чужд романтизма. Однако позволь спросить, на какие средства ты собираешься осуществить свой романтический замысел? Неужто лорд Тревелайн оказался человечнее, чем я думал? Он дает тебе свое согласие... и деньги?

– И о том, и о другом лучше забыть навсегда.

– В таком случае долг дружбы обязывает меня раскрыть для тебя кошелек. Ты знаешь, что денег у меня куры не клюют, так пользуйся! Отдашь, когда сможешь.

– Сердечно благодарю за щедрость, но это излишне. После отъезда Лилиа я, как ты знаешь, искал забвения за карточным столом, а так как в любви я более чем несчастен, мне повезло превыше всяких ожиданий. К тому же мать на моей стороне. У нее есть свои деньги, и немалые, поэтому недостатка в средствах я не испытываю.

– Но я сам оплачу мою часть расходов. Нет-нет, я не позволю тебе платить за все! Ты и без того сделал мне щедрый подарок, предложив отправиться с тобой.

– Вот еще что, Дик, – прервал его Дэвид. – Я кое-что придумал. Только не возражай, дело это решенное. Тебя эта затея в восторг не приведет, поскольку ты относишься к лошадям с прохладцей.

– Лошади? При чем тут лошади? Какое отношение они имеют к плаванию на край света?

– К нашему с тобой – самое прямое. Ты знаешь, что в Англии Лилиа выучилась ездить верхом и очень привязалась к кобыле по кличке Гроза. Так вот, я собираюсь взять с собой и Грозу, и своего жеребца Грома.

– Боже милостивый! У тебя помутился рассудок, мой бедный друг!

– Все не так уж страшно, если вдуматься. Я изучил географию Мауи, там вовсе не одни джунгли, есть и места, где можно ездить верхом. А как обрадуется Лилиа, увидев Грозу! Ну же, Дик, пораскинь мозгами! Пойми, я готов на все, чтобы исправить ошибку, которую совершил по глупости. Лилиа должна понять, как я люблю ее*!

– Думаешь, она не оценит того, что ты отправился за ней на край света? Ей покажется этого мало?

Дэвид засмеялся.

– Возможно, мое появление на Мауи убедит ее. А если нет? Гроза смягчит Лилиа.

– Дорогой мой обезумевший друг, пойми, путешествие продлится много месяцев. Несчастные животные зачахнут задолго до того, как мы достигнем цели.

– Не зачахнут, если давать им вдоволь корма, воды, а иногда и разминку. Я уже имел продолжительную беседу с капитаном судна, которое должно доставить нас на Мауи. Он, конечно, не сразу согласился, но уговоры... а главное, изрядная сумма вдобавок к той, в которую нам обойдется проезд... Словом, я заручился его согласием.

– Не представляю, во что тебе обойдется эта прихоть.

– Дорого, дружище, очень дорого, но дело стоит того! Кроме проблемы с лошадьми, пришлось увязать еще и сроки. Я хочу как можно скорее добраться до Мауи, поэтому пассажирское судно отменяется, грузовое тоже, если оно попутно будет заниматься своим основным делом. Я полностью оплатил рейс, и весь корабль в моем распоряжении! Ну, разве это не славно? Сейчас капитан Раунтри приспосабливает трюм под конюшню.

– Уму непостижимо... – Дик развел руками. – Пойти на такие безумные затраты... – Он вдруг улыбнулся и пожал плечами. – А с другой стороны, почему бы и нет? Чем безумнее затея, тем больше по сердцу она прекрасной даме. Я склоняю перед тобой голову, Дэвид. Послушай, раз уж весь корабль наш, не взять ли нам с собой еще и пару девушек? Из тех, кто мечтает о заморских странах? Они скрасят нам однообразие этого путешествия.

– Нам и с лошадьми хватит хлопот, женщины – это уж слишком.

– Только не для Дика Берда! И пожалуйста, не говори, что ты решил хранить верность своей Лилиа!

– Да, решил. Во всяком случае, пока она не откажется иметь со мной дело.

– Нельзя же влюбляться до такой степени! Ну ладно, ладно! Скажи теперь, как ты намерен заполучить лошадь для Лилиа.

– Мы с тобой выкрадем ее.

– Что?! Значит, я должен стать конокрадом?

– Другого выхода нет. Управляющий поместьем – человек строгих правил и свято чтит закон. Ничто не заставит его преступить закон – ни уговоры, ни подкуп.

– То есть он отказывается продать лошадь? Но почему? Или ты просто хочешь добавить еще один романтический штрих к нашей авантюре, украв лошадь под покровом ночи?

– Нет, конечно, он не отказывается продать ее. Он только хочет сначала испросить согласия хозяйки, каковая, насколько тебе известно, в данный момент проживает на Мауи, Сандвичевы острова! Ответ если вообще придет, то только через год!

Однако Дэвид почувствовал себя именно конокрадом, пробираясь этой же ночью с Диком в конюшню Монрой-Холла. Перед самой вылазкой он решил не впутывать друга в противозаконное предприятие и сказал, что пойдет один.

– Дружище! – вскричал Дик. – Если тебя поймают с поличным и упекут в тюрьму за воровство, одному тебе придется там несладко. Срок пройдет куда скорее и веселее бок о бок с приятелем.

Тем не менее все прошло без сучка без задоринки. Грумы давным-давно ушли, ночной сторож куда-то отлучился. Гроза узнала Дэвида и позволила вывести себя из стойла, после чего оставалось только покинуть окрестности Монрой-Холла.

На другой день рано поутру друзья уже были в порту, где у причала стояло наготове нанятое Дэвидом судно с многообещающим названием «Надежда». Капитан дожидался их, команда высыпала на палубу в полном составе и выстроилась вдоль поручней.

Капитан Эзра Раунтри, высокий и худощавый человек с недовольным выражением лица, подошел к Дэвиду, когда копыта Грома зацокали по палубе.

– Теперь я вижу, что был ослом, согласившись потакать вашей прихоти, сэр. Я объяснил команде, что эти чертовы лошади будут нашим очередным грузом...

– За который уплачено вдвое больше, чем за любой другой.

– ...но что заботиться о них будут хозяева, – закончил капитан.

– Надеюсь, ваша часть соглашения выполнена – один из трюмов приспособлен под конюшню?

– Да, черт возьми! И этот чертов настил тоже готов! Не пойму, что на меня нашло, когда я согласился превратить свой корабль в конюшню!

Как только друзья привели лошадей в трюм, наполнили поилки водой и засыпали корм, капитан поднялся на мостик, и «Надежда» отошла от причала.

– Хочется верить, – заметил Дик, – что название этой лоханки оправдает себя.

– Еще как хочется, – откликнулся Дэвид.

Поскольку Дэвид никогда еще не выходил в открытое море, поначалу все казалось ему новым, все волновало его. Однако прелесть новизны скоро сменилась неизбежной скукой долгого однообразного путешествия. День за днем «Надежда» шла курсом на запад, слегка отклоняясь к югу. Встречные суда попадались им крайне редко.

Дэвид размышлял о том, не совершил ли ошибку, взяв на борт лошадей. По мере того как судно удалялось от берегов Англии, его тревога за животных усиливалась. Находясь в замкнутом пространстве, где пол к тому же ходил ходуном, лошади начали выказывать признаки нервного расстройства. Несмотря на хорошую кормежку, они исхудали, шкура утратила здоровый блеск, хотя Дэвид исправно ухаживал за ними. Он боялся, что они погибнут задолго до того, как судно достигнет цели.

Однообразие, страх за лошадей – все это сказалось и на Дэвиде. Он стал раздражительным и угрюмым.

Однажды они с Диком стояли у поручней и смотрели вдаль, на пустынную линию горизонта.

– Я столько слышал о романтике морей, о приключениях и опасностях, – сказал Дэвид, – но все обернулось неприятными мелочами вроде застоявшейся воды, невкусной пищи, морской болезни, а главное, смертельной скуки. Боже правый, ну и тоска!

– Романтика и приключения, мой друг, не водятся в морских глубинах. Они живут в дальних странах, куда и лежит путь по океанам и морям. Именно эти экзотическне страны и острова неудержимо влекут людей, и они откликаются на зов, не сознавая, что путь к экзотике часто лежит через скуку.

– Не через скуку, а через тоску зеленую! – упрямо повторил Дэвид.

– Впрочем, кое-кому выпадает шанс встретить по дороге пиратов, – иронически продолжал Дик, – и вот тогда они получают сразу львиную долю романтики и приключений. Кое-кому даже посчастливилось при этом проститься с жизнью.

– А что, на нас могут напасть пираты? – оживился Дэвид.

– Могут, хотя так сильно везет далеко не каждому судну. Вскоре мы войдем в Карибские воды, где пираты кишмя кишат.

– Скажи, Дик, почему ты никогда не упрекаешь меня за то, что я взял с собой лошадей? Теперь я и сам вижу, что совершил оплошность.

– Зачем упрекать за ошибку, если ее нельзя исправить?

– Боюсь, лошади не переживут плавания.

– Чтобы не допустить этого, придется немного изменить свои планы и поступиться сроками. Лошадям нужно разминать ноги по-настоящему, а не на нескольких ярдах пространства. Надо обратиться к капитану и попросить его заходить в порты. Будем задерживаться в каждом на неделю, пусть твои ненаглядные лошадки проводят это время на берегу. Ежедневные прогулки принесут пользу не только им, но и нам с тобой.

– Но это сильно затянет плавание! – воскликнул Дэвид. – А ведь я надеялся поскорее добраться до Мауи!

– Выбор за тобой, дружище. Что ты предпочитаешь: поскорее увидеть Лилиа и предложить ей в подарок пару дохлых лошадей или предстать перед ней немного позже, зато с парой живых лошадей в придачу? Ты пошел на громадные расходы ради этих животных. Лилиа покинула Англию незадолго до нас. За время вашей разлуки едва ли что-то случилось. Так что парой недель больше, парой меньше – подумаешь!

– Понимаю! Ты так рвешься в порт потому, что там есть милые твоему сердцу пустоголовые вертихвостки. Ну что, разве я не прав?

– Сам посуди, – улыбнулся Дик, – мы уже сто лет не веселились. Неужели я не заслужил маленького развлечения?

– Заслужил, конечно, особенно тем, что не изводил меня упреками.

– Ну, тогда я пойду и скажу капитану Раунтри, что наши планы немного изменились. Ближайший порт на пути нашего следования находится уже в Карибском море, но до него еще плыть и плыть, поэтому предлагаю повернуть к побережью Северной Америки и зайти в Чарлстон, что в штате Каролина. Я много слышал об этом городе. Говорят, там полным-полно веселых таверн, а бордели один лучше другого.

– Я здесь капитан или последний юнга? – вскричал капитан Раунтри. – Неужели каждый пассажир может запросто прийти и заявить, что ему, мол, вздумалось сойти на берег?

– Я не каждый пассажир, – возразил Дэвид, – и нанял ваше судно полностью. Я наметил маршрут – значит, имею право его изменить. Как оказалось, лошадям нужно...

– Лошадям! – завопил капитан. – Я так и знал, что все дело в этих треклятых животных! И без того от них черт знает сколько неприятностей. Судно провоняло навозом, как последняя крестьянская телега. Я проклинаю тот день, когда согласился взять их на борт!

– И напрасно, потому что столько вам никогда не заработать за один рейс. К тому же я оплачу задержку отдельно. Поймите же, у меня нет выбора! Какой смысл было брать лошадей на борт, если они не доплывут до места назначения?

Доводы и посулы вместе сделали свое дело, и через несколько дней судно бросило якорь в Чарлстоне, Южная Каролина. Это был весьма оживленный порт. Во-первых, мимо проходил один из основных водных маршрутов, а во-вторых, американский Юг вел активную и на редкость прибыльную торговлю хлопком и табаком, основными потребителями которых были Англия и Франция. Все это превратило когда-то небольшой городок в один из самых многолюдных и посещаемых портов южной части Штатов. Пока «Надежда» заходила в гавань, Дэвид заметил на мачтах судов флаги по меньшей мере дюжины крупных стран.

Место у причала удалось найти не сразу, так как погрузка и выгрузка шли потоком. Пришлось бросить якорь и ждать до утра. Стоя на палубе, друзья наблюдали за сутолокой оживленного порта.

– Я предвижу серьезные осложнения, – сказал Дик, – так как по опыту знаю, что далеко не каждый порт имеет хоть какую-то пристань. Во многих из них и груз, и пассажиров доставляют на берег и с берега в шлюпках, иного пути просто не существует. Едва ли твои лошадки согласятся раз за разом проделывать такое путешествие.

– Возможно, они сами доплывут до берега. Конечно, это непросто, но постепенно лошади привыкнут.

– Интересно, а как они попадут в воду и из воды? Борта-то высокие.

– Посмотри, вон там с помощью лебедки и толстой сети опускают в шлюпку тюки с табачным листом. Это и подало мне идею.

– Восхищен твоим упорством. Бедный капитан Раунтри! Держу пари, к концу вояжа он будет спать и видеть, как душит тебя собственными руками.

– Я щедро оплатил его хлопоты.

По мере продвижения к югу становилось все жарче, а здесь, на побережье Южной Каролины, климат был поистине тропический. Повышенная влажность делала жару удушливой. Чернокожие грузчики в порту носили только широкие бумазейные штаны, едва достигавшие колен. Впрочем, эти веселые ребята переносили жару удивительно легко, несмотря на тяжелую физическую работу.

– Ну и климат здесь – настоящее пекло, – заметил Дэвид.

– Поскорее привыкай к жаре, дружище, – засмеялся Дик. – Мы ведь направляемся туда, где жара стоит круглый год. Кстати, это еще цветочки по сравнению с тем, что будет южнее. На островах климат мягче, конечно, и даже прохладнее, но только когда дует пассат.

На другой день причал немного расчистился, «Надежда» получила возможность пришвартоваться, и началась настоящая борьба с лошадьми, которые ни в какую не желали ступать на неверные доски сходен. Правда, за время пути сил у них поубавилось, и лошадей все же удалось свести на пристань. Оглядев их при ярком свете дня, Дэвид встревожился. Лошади мало напоминали тех животных, что ступили на палубу корабля в Англии. Могло статься, что долгое заключение в трюме стало для них роковым и они уже не оправятся.

Оказавшись на пристани, Гром и Гроза стояли безучастно, низко свесив головы и словно не замечая, что их седлают. Дэвид вернулся на корабль, чтобы сказать несколько слов капитану, а Дик остался с лошадьми.

– Итак, капитан Раунтри, – начал Дэвид, – мы проведем на берегу неделю. А вы ждите в гавани нашего возвращения.

– Какая чушь! Лошади, видите ли, нуждаются в променаде! Чтобы я еще когда ввязался в такое? Ни за какие деньги!

– Как вам угодно, но пока держите судно наготове для отплытия.

С этими словами Дэвид покинул недовольного Раунтри и присоединился к Дику, так что вскоре друзья уже ехали шагом по набережной, битком забитой людьми всех национальностей и цветов кожи. Здесь было полным-полно таверн, лавок и борделей.

– Что-то у меня совсем пересохло в горле, – сказал Дик. – Может, остановимся на минутку и совершим возлияние в честь Бахуса? Не больше двух... нет, трех рюмок, даю слово.

– Позже, дружище. Мы ведь здесь по делу, а не просто так. Я и без того проклинаю задержку, а если мы еще предадимся пьянству и разврату, мне совсем станет невмоготу.

Дик тяжело вздохнул и надолго умолк. На выезде из города друзья заприметили приличного вида лавку и остановились, чтобы купить еды и пару бутылок вина.

Когда последние здания остались позади, лошади оживились. Вокруг все зеленело, и мало-помалу животные вскинули головы и начали пофыркивать и раздувать ноздри. Уши их, давно уже вяло прижатые, встали торчком. Дэвид тронул поводья, и Гром перешел на рысцу. Гроза последовала его примеру.

Теперь друзья ехали по грунтовой дороге. По обе ее стороны тянулись поля созревающего хлопка. Раскрывшиеся коробочки разительно напоминали громадные снежинки. Дэвид никогда еще не видел, как растет хлопок, и его заворожил вид плантации. Все вокруг казалось ему больше и обильнее, чем в Англии. Да так оно и было. Время от времени попадались дома плантаторов, красивые белые строения в колониальном стиле, затененные раскидистыми деревьями. Обычно двухэтажные, они были украшены по фасаду колоннами, за которыми шла галерея-веранда. Дома иногда отделяли один от другого леса или дубовые рощи. Здесь и в помине не было изгородей.

– Путь мы проделали немалый, Дик, – наконец сказал Дэвид. – Почему бы нам не устроить пикник вот здесь, в этой роще? Лошадей оставим пастись, а сами отдадим должное пище и вину.

Друзья нашли живописное местечко чуть в стороне от дороги, на краю поляны, в тени раскидистого дуба, спешились и расстелили одеяла, расседлали лошадей и положили все свои пожитки, в том числе пистолеты, у самого комля зеленого великана. Это Дик, к недоумению Дэвида, настоял на том, чтобы прихватить оружие.

– Зачем нам лишняя тяжесть? По-моему, индейцы давно уже не досаждают никому своими вылазками.

– Тем не менее мы уже не в Европе, Дэвид. Даже там встречаются сомнительные личности, а уж в колониях ничего не стоит наткнуться на какой-нибудь сброд. Поверь мне, я все-таки человек бывалый. Даже на первый взгляд мы с тобой люди не бедные, так что какой-нибудь негодяй может покуситься на наши кошельки.

Расседлывая лошадей, Дэвид снова с сомнением оглядел пистолеты. Лошадей он оставил на поляне, обильно поросшей травой. Дэвид даже не накинул уздечки на куст или ветку, предоставив животным полную свободу. Вернувшись под дуб, он увидел, что Дик развалился на одеяле с откупоренной бутылкой вина в руке.

Дэвид сел рядом, привалившись к стволу. Дик отхлебнул вина и протянул ему бутылку.

– Приходится довольствоваться малым и пить из горлышка, как бродяги, раз уж мне отказано в таком невинном удовольствии, как визит в таверну. А как чудесно было бы пообедать там в обществе двух милашек!

Дэвид только хмыкнул и жадно приложился к бутылке – его мучила жажда, как то случается с европейцем в жарком климате. Так они передавали бутылку друг другу, пока она не опустела. Есть не хотелось, поэтому Дэвид не стал распаковывать корзинку и сидел, устремив глаза вдаль. В роще было тихо и спокойно, полуденная жара не ощущалась в тени, но навевала приятную дремоту. Вокруг трещали цикады. Над головой щебетали птицы. Дэвид заметил, что лошади стали гораздо живее. Гром, отрываясь от травы, ласково терся носом о шею Грозы. Глядя на них, Дэвид думал о том, что, если ему суждено остаться на Мауи, он непременно скрестит лошадей. Лилиа одобрит эту идею. Погружаясь в дремоту, он бессознательно улыбнулся.

– Тебе ножку или крылышко?

Дэвид вздрогнул и очнулся. Оказывается, Дик распаковал корзину и теперь сидел в раздумье над половиной жареной курицы. К удивлению Дэвида, курятина совсем не походила на ту, что подавалась к столу в Англии. Эта была зажарена до хрустящей корочки с большим количеством приправ. Отведав курятины, он нашел ее восхитительной. Дик улегся, как только съел свою долю, и скоро уже мирно похрапывал.

Запахи, звуки и свежий воздух убаюкали Дэвида, а вкусная пища и недурное вино довершили дело. После долгого плавания было так чудесно снова ощутить под собой твердую землю! Убедившись, что с лошадьми все в порядке, Дэвид устроился поудобнее рядом с другом и тоже уснул.

– Дэвид!

Голос звучал так встревожено, что он сразу проснулся и рывком уселся на одеяле. Дик стоял и смотрел куда-то в сторону поляны, на которой они оставили лошадей.

– Что случилось?

– Их нет! Лошади исчезли!

– Дьявол!

Дэвид вскочил, пересек поляну, пробежал к дубовой роще, вернулся к дороге и осмотрел ее в обоих направлениях, но лошадей и след простыл.

– Где же они? Едва ли сами ушли. Сколько раз я оставлял Грома без присмотра, и всегда все было в порядке!

Дэвид снова вернулся на поляну и внимательно изучил следы. В низине подсыхала довольно большая лужа, и на влажной земле был виден каждый след. Дэвид явственно увидел отпечатки не только копыт, но и сапог, притом совсем свежие.

– Все ясно, Дик. Наших лошадей украли.

Дик оглядел следы сапог.

– Что же теперь делать?

– Искать воров, конечно, – мрачно ответил Дэвид. – Я не для того проделал весь этот путь и пошел на такие жертвы, чтобы какие-то негодяи воспользовались этим.

– Это верно, но из нас никудышные следопыты.

– Все равно попробуем.

Дэвид вернулся к месту привала, упаковал седельные сумки и свернул одеяла. Сунув свой пистолет за пояс, он протянул другу второй и заметил с горечью:

– Ты оказался куда прозорливее меня, когда подал мысль захватить оружие. Остается только поймать этих гнусных конокрадов на мушку.

– Все ты и твои треклятые лошади! Я начинаю искренне симпатизировать капитану Раунтри.

– Зато теперь я не стану больше жаловаться на отсутствие приключений, а это чего-нибудь да стоит.

– Ну, знаешь ли! Нашел приключение – выслеживать каких-то жалких бродяг! На мой вкус, оно весьма дурного тона.

Друзья пошли по следам, ведущим к дороге.

– Они не будут долго ехать этой дорогой, – сказал Дэвид, – и в конце концов свернут. Нам нужно идти по обочине и смотреть под ноги. Ты иди по левой стороне, я пойду по правой, и они от нас никуда не денутся.

Прошло чуть более двух часов. За это время друзья едва ли обменялись парой реплик, истомленные послеполуденной жарой.

– Послушай, вот следы! Они свернули! – вдруг оживился Дик.

Дэвид поспешил к нему и присел на корточки над двойной цепочкой следов. Глубина их не оставляла сомнения в том, что они принадлежат Грому. Чуть поодаль шла такая же, но менее глубокая цепочка. Дэвид поднялся и посмотрел вперед, туда, куда вели следы. Там была такая чаща, что тропа терялась в ней.

– Что ж, давай поспешим, – сказал Дэвид, доставая пистолет.

Он быстро пошел по тропе, а Дик последовал за ним. На влажной почве леса следы отлично просматривались. Внезапно Дэвид остановился.

– Вон там, смотри! – прошептал – он.

Деревья впереди расступались, и тропа выводила на открытое место, к дому плантатора. Рядом с крыльцом стояли Гроза и Гром, привязанные к коновязи.

Дэвид осмотрелся. Ни дом, ни окрестности не производили благоприятного впечатления. Здание, когда-то величественное, носило явные следы упадка. То, что осталось от подъездной аллеи, заросло сорняками, краска на стенах облупилась, ставни свисали с петель. Хозяйственные постройки тоже пришли в запустение. Казалось, ни к одному из строений давно уже не прикасалась хозяйская рука. Сразу за домом начиналось хлопковое поле. Кругом было подозрительно тихо и безлюдно.

– Похоже, этот дом давно стоит пустой, – предположил Дик. – Наши конокрады наверняка это знают и используют его как логово... или просто решили здесь укрыться на случай погони.

Дэвид открыл рот, но тут пронзительный женский крик, донесшийся из дома, прорезал тишину.

– Скорее туда! – крикнул Дэвид и бросился вперед.

Пробегая мимо лошадей, он заметил, что они взмылены ! очевидно, их безжалостно гнали. Его охватила ярость.

Уже у самого крыльца крытой веранды Дэвид снова услышал крик. Он взлетел по ступенькам. Входная дверь была приоткрыта. Дэвид пнул ее ногой, и она распахнулась на всю ширь. Оказавшись в полумраке после яркого солнца, Дэвид не сразу сориентировался.

Довольно широкий холл с закрытыми дверями по обеим сторонам вел к лестнице на второй этаж. Прямо у ее подножия две женщины отбивались от каких-то бродяг. Широкие кринолины мешали как тем, так и другим. Женщины, как ни извивались, не могли вырваться, но и бродягам не удавалось задрать накрахмаленные нижние юбки. Перепуганная чернокожая женщина выглядывала из-за лестницы.

– Что, черт возьми, здесь происходит? – спросил Дик, вбежав вслед за другом.

– Насилие, полагаю. Я займусь тем, что справа, а тебе оставлю левого.

– Ага! – оживился Дик. – Драка! Это по мне! Давай покажем им, что такое разгневанный британец.

Распаленные бродяги не заметили их появления. Дэвид, сунув пистолет за пояс, подскочил к длинноволосому противнику, вцепился в его нечесаные патлы и рванул изо всех сил. Бродяга взвыл и схватился руками за голову. Дэвид рывком приподнял его, отчего расстегнутые штаны бродяги сползли до самых сапог. Все так же держа бродягу за волосы, Дэвид повернул его к себе лицом и увидел многодневную щетину и лошадиные зубы, длинные и желтые. Он двинул мерзавца кулаком по носу, и тот, повалившись навзничь на нижние ступеньки лестницы, взвыл от боли.

Вскочив, бродяга злобно оскалился и подтянул штаны. Дэвид заметил, что второй бродяга и Дик наносят друг другу удар за ударом, как боксеры в любительском поединке. Ненадолго они даже вошли в клинч, но потом Дик вывернулся и продемонстрировал великолепный хук левой. Бродягу отбросило к стене, и тут уж Дик пришел в такой раж, что исход схватки был предрешен.

Тогда Дэвид обратил взгляд к женщинам, чуть было не ставшим жертвами насилия. Теперь он увидел, что это совсем молоденькие девушки, очень привлекательные и поразительно похожие. Они лихорадочно оправляли платья, и одна из них указала на что-то Дэвиду.

Бродяга – тот самый, которого он несколько минут назад оттащил от нее за волосы, – подбирался к нему. Оглянись Дэвид на пару секунд позже – и было бы поздно. Мерзавец сжимал в руках нож, держа его на уровне живота. Лезвие неприятно поблескивало. Дэвид схватился за пояс, но пистолета там не оказалось.

Каким-то образом в суматохе он выронил его! Это было более чем некстати.

Не решаясь отвести взгляд от блестящего лезвия, Дэвид начал отступать. Бродяга преследовал его.

Так продолжалось до тех пор, пока Дэвид не наткнулся пяткой на нижнюю ступеньку лестницы. Мало того, что отступать дальше было некуда, он еще и потерял равновесие. Увидев, что его противник падает, бродяга с торжествующим криком бросился к нему и занес нож для удара. Упав на спину, Дэвид покатился прямо под ноги бродяге. Тот рухнул как подкошенный. От удара пальцы его разжались, и нож вылетел.

Не теряя времени, Дэвид навалился на бродягу и прижал его к полу. Заломив ему руки за спину, Дэвид уселся на него верхом, собираясь связать бродяге запястья носовым платком. Но тому удалось вырвать правую руку. Возможно, он пытался нащупать нож, лежавший совсем рядом. Вцепившись ему в руку, Дэвид ударил ею о край ступеньки. Бродяга заорал от боли и дернулся, словно в судороге.

Тогда Дэвид снова рванул его за волосы, а потом ударил лицом об пол. Раздался отвратительный хруст, бродяга завопил и забился, пытаясь освободиться. Еще несколько ударов – и он наконец обмяк.

Дэвид помедлил немного, но бродяга не шевелился. Тогда он поднялся на ноги и поискал глазами Дика.

Тот уже связал своему противнику руки за спиной.

– Разве я не говорил тебе, дружище, что хорошая драка прочищает мозги? – широко улыбаясь, спросил Дик. – Или это ты мне говорил... Впрочем, не важно. Что нам с ними делать?

Дэвид посмотрел на спасенных девушек. Те уже привели свою одежду в порядок, но вид у них был по-прежнему испуганный.

– Эти двое ничего плохого вам не сделали?

– То есть не надругались ли они над нами? – прямо спросила одна из них. – Нет, сэр, они не успели. Но если бы не вы...

– Вас с приятелем надо вздернуть на ближайшем дереве, – сказал Дэвид связанному бродяге. – Не только за то, что вы пытались здесь совершить, но и за кражу наших лошадей. Однако этим леди совсем ни к чему два болтающихся поблизости висельника. Я просто сообщу о вас властям, так что, если не хотите окончить свои жалкие дни в петле, убирайтесь из этой округи, да поскорее. – Заметив, что другой, с лошадиными зубами, начинает проявлять признаки жизни, он добавил: – Бери его и вон отсюда, пока я не передумал!

Дик развязал бродяге руки и дал хорошего тычка, отчего того отбросило к стонущему товарищу.

– Давай, Бен, поднимайся, – торопливо заговорил он, то и дело оглядываясь и заискивающе улыбаясь. – Господа нас отпускают, так что поторопись, пока они добрые.

Второй кое-как поднялся и с минуту стоял, покачиваясь и уставясь в пространство бессмысленным взглядом. Из его сломанного носа обильно текла кровь на рубаху. Когда конокрады покинули дом, Дэвид вышел вслед за ними на веранду на тот случай, если им взбредет в голову какая-нибудь пакость на прощание. Однако избитая парочка не чаяла как можно скорее убраться подобру-поздорову. Едва они скрылись в роще, Дэвид вернулся в дом.

Спасенные девушки пришли в себя и теперь о чем-то говорили с Диком. Та, к которой Дэвид обратился несколько минут назад, повернулась к нему с признательной улыбкой.

– Сэр, мы в неоплатном долгу перед вами и вашим другом. Мы сестры Брайдвелл, хозяйки этого дома. Меня зовут Каролина, а мою младшую сестру – Луиза.

– Дэвид Тревелайн к вашим услугам. – Поклонившись, Дэвид указал на Дика. – Если мой друг еще не представился, то это Ричард Берд.

Тот низко поклонился, поцеловал каждой из юных леди ручку и рассыпался в комплиментах. На Каролину его галантность не произвела особого впечатления, зато Луиза вспыхнула от удовольствия, и ее красивые голубые глаза засияли.

Сестры были и в самом деле прехорошенькие: блондинки с роскошными волосами, чудесной кожей и персиковым румянцем. Очевидно, младшая, Луиза, во всем слушалась сестру.

– Вы что же, живете здесь одни? – удивился Дэвид.

– Если не считать домашней прислуги и рабов, которые трудятся на полях. Все они чернокожие, но очень преданы нам. К несчастью, когда эти люди вломились в дом, здесь были только женщины.

– У вас нет родственников-мужчин?

– Увы, нет. Мы не так уж давно обосновались здесь, а в прошлом году эпидемия унесла наших родителей. Мы с Луизой решили, что будем продолжать хозяйничать вдвоем. Как видите, это у нас не очень-то получается. – Девушка с грустью обвела взглядом запущенный дом, потом в глазах ее сверкнул вызов. – Но все равно мы не сдадимся! И понемногу уже начинаем разбираться, что к чему!

– Конечно, вы справитесь, – заверил ее Дэвид.

– Боже мой! – вдруг воскликнула Каролина. – Нам давно уже следовало предложить гостям чего-нибудь освежающего. Джентльмены?

– Не откажусь, – тотчас заявил Дик. – В такой жаркий день прохладительные напитки весьма кстати.

– Я присоединюсь к вам немного погодя, – сказал Дэвид, скрывая улыбку. – Сначала нужно заняться лошадьми. Эта парочка основательно их заездила, и бедняги все в мыле. Мисс Брайдвелл, могу я рассчитывать на корм и воду для них?

– О, конечно, сэр! Все, что есть в нашей конюшне, к вашим услугам. Хотите, я пошлю служанку на поля? Рабы сделают все, что нужно, для этих чудесных животных.

– Не беспокойтесь, я справлюсь сам. Сдается мне, на сегодня с лошадей хватит и приключений, и незнакомых лиц, тем более что к чернокожим они не привыкли.

Дэвид растер, накормил и напоил Грома и Грозу, а вернувшись в дом, нашел Дика на веранде в окружении юных леди. Стол был накрыт в прохладном уголке, куда то и дело залетал ветерок. Девушки наперебой ухаживали за гостем и ловили каждое его слово. Дик заливался соловьем, живописуя плавание, причем в его устах око превращалось в захватывающую авантюру. Он уже успел отдать должное напитку в высоком запотевшем кувшине.

– Весьма рекомендую, – обратился он к Дэвиду, поднимая свой стакан. – Эти милые дамы объяснили мне, что жулеп, напиток вкусный и весьма освежающий, – что-то вроде местной достопримечательности. Правда, они отказались сообщить мне рецепт, но я чувствую коньяк и мяту. Один Бог знает, что еще туда добавили! За здоровье хозяек! – И Дик приложился к стакану.

Говоря тост, он смотрел на Луизу, и та снова вспыхнула и потупилась. Каролина лишь слегка кивнула. Дэвид сел на свободный стул, и она тотчас обратилась к нему:

– Мистер Берд рассказал нам, что вы отправились в путешествие с целью найти исчезнувшую возлюбленную на экзотических островах, населенных язычниками! Вы везете ее любимую лошадь через весь океан! Мне это по душе, как и всякому безнадежному романтику. Как я завидую вашей островитянке! Ах, если бы судьба послала мне такого человека, как вы! Должно быть, вы находите меня наивной?

– Отчего же, – возразил Дик, не дав Дэвиду и рта раскрыть. – Склонность к романтике придает леди очарования.

– Боюсь, романтика здесь только кажущаяся, – заметил Дэвид. – Везти лошадь, а тем более двух лошадей через океан – это тяжкий труд.

Он пригубил напиток, предложенный ему Каролиной. Тот и в самом деле сильно отдавал бренди, но вкус был много мягче, мятный и освежающий.

Когда кувшин опустел, служанка принесла другой. Мало-помалу Дэвид ощутил приятную вялость, впервые со времени отъезда. Он больше молчал, предоставляя Дику вести беседу. В обществе юных дам тот всегда чувствовал себя непринужденно, рассказы так и лились с его уст, перемежаясь комплиментами и вполне приличными шутками. Луиза слушала его как зачарованная, но Каролина поглядывала на Дэвида. Тот расценил это как безмолвное поощрение. Еще далекий от того, чтобы предпринять какие-то ответные действия, он был готов к этому. Измученный долгой однообразной дорогой через океан, Дэвид желал забыться и восстановить душевное равновесие. Он, конечно, не забыл про Лилиа, но она внезапно отдалилась, словно чудесное, но смутное воспоминание.

Наконец Дэвид впал в сладкую дремоту с открытыми глазами. Он не сразу сообразил, что к нему обращаются, потом встряхнулся и выпрямился.

– Прошу прощения, мадам, я немного уехал и потому забылся.

– Мистер Берд...

– Дик, – галантно поправил тот.

– Дик только что рассказал о ваших планах. Вы ведь и в самом деле собираетесь провести неделю на берегу, чтобы дать лошадям восстановить силы? В таком случае почему бы вам не погостить на нашей плантации? Мы с сестрой будем счастливы оказать вам гостеприимство. Вообразите, у нас даже есть роскошное пастбище! Последний раз там косили перед дождями, так что трава уже снова выросла. Стечение обстоятельств представляется мне на редкость удачным. Не только лошади, но и вы с другом сможете как следует отдохнуть.

– Лично я нахожу эту идею превосходной, – улыбнулся Дик. – А ты что скажешь, Дэвид?

Дэвид заметил, что они с Луизой держатся под столом за руки.

– Не знаю, – начал он нерешительно, – удобно ли это... К чему вам такая обуза?

– Это вовсе не обуза! – горячо возразила Каролина. – Напротив, мистер Тревелайн... Могу я называть вас Дэвидом? Мы будем в восторге, если вы разделите с нами наше добровольное затворничество. Видите ли, в нашей округе, кроме нас, среди плантаторов нет женщин, и соседи относятся к нам неодобрительно. Если честно, Дэвид, нас избегают. Вы с Диком – первые гости в нашем доме с тех пор, как умерли родители.

Девушка умоляюще смотрела на него. Дэвид вынужден был признать, что идея по душе и ему.

– Мне нужно подумать, – все же сказал он.

– Буду счастлива, если вы согласитесь...

Каролина потянулась через стол и мимолетно коснулась его руки. Он ощутил ее прикосновение как легкий ожог. В глубоких, влажных глазах Каролины хотелось утонуть. Дэвид вдруг понял, что бог знает как давно не был с женщиной.

– Хотя бы пообедайте с нами! Дэвид лишь молча кивнул.

– Вот и чудесно! – Одарив его ослепительной улыбкой, девушка поднялась из-за стола. – Мы сейчас же распорядимся насчет обеда.

Она исчезла в доме. Луиза неохотно последовала за ней, напоследок окинув Дика обожающим взглядом.

– А знаешь что, Дэвид? – спросил тот, глядя ей вслед и разнежено потягиваясь. – По-моему, в жизни плантатора масса преимуществ.

– Очень может быть... поначалу. Через пару месяцев ты начнешь изнемогать от скуки, а через полгода сбежишь куда глаза глядят. Хотя работать на полях приходится не плантатору, а его рабам, все равно бедняга встает с рассветом.

– Рабы! – фыркнул Дик с презрением. – Какой варварский атрибут землевладения! Лично я против рабства, хоть и страшно ленив по натуре. Но на неделю я вполне готов закрыть глаза на это безобразие. Скажи, ты ведь останешься? Чего ради нам бродяжничать и искать неприятностей, когда можно провести время с пользой и удовольствием?

– А тебе не приходит в голову, что у прекрасной Луизы далеко идущие намерения на твой счет? Что она видит в тебе будущего супруга?

– Супруга? – в ужасе повторил Дик и подскочил как ужаленный. – Ты и в самом деле так думаешь? Тогда мне придется сразу расставить все по своим местам. Она славная девушка, но брак категорически исключается, и я это ей подробно объясню.

Когда сестры снова вышли на веранду, Дэвид от души смеялся.

– Джентльмены, обед подадут через два часа, – сказала Каролина. – В послеполуденную жару мы с Луизой обычно отдыхаем. Не хотите ли последовать нашему примеру? Служанка уже стелит в комнатах для гостей. Вы найдете там все необходимое. Видите ли, мы всегда надеемся на то, что ветер занесет к нам какого-нибудь странника... но до сих пор, увы, такого не случалось. Слишком уединенная жизнь – не лучший удел, – закончила она с горькой усмешкой.

– Разумеется, мы с радостью отдохнем. – Дик не слишком уверенно поднялся. – Признаться, этот ваш жулеп – крепкая штука!

Несмотря на запущенность дома, обед был подан на белоснежной крахмальной скатерти, и сервировка не оставляла желать лучшего. Хрустальная люстра заливала столовую сиянием многочисленных свечей, отблески играли на дорогих бокалах с вином и старательно начищенном серебре.

Блюда принадлежали к местной кухне, изысканной и пикантной, причем главным оказались цыплята в остром соусе, горячившем кровь. Дик не скупился на похвалы и с присущим ему любопытством расспрашивал о местных яствах. Каролина, находя его расспросы забавными, охотно отвечала, тогда как застенчивая Луиза лишь изредка вставляла реплики.

– Здесь, на американском Юге, кроме хлопка, выращивают маис, он заменяет нам зерно, более привычное европейцу. Разломите ломоть хлеба... видите, он совсем иной. Но на вкус ничуть не хуже пшеничного, не так ли? Это пища и рабов, и господ, если можно так выразиться. Чернокожие питаются мамалыгой из маиса, а делают ее из стержней початков, вымоченных в щелоке и отваренных. Немало местных блюд готовится только из овощей – например, окра и колар-грин.

Она по очереди указала на два блюда, незнакомые гостям. Дик посмотрел на них с недоверием, однако отведал каждого, после чего провозгласил, что они превосходны. Это не удивило Дэвида: питание на борту «Надежды» день ото дня становилось все хуже. Друзья наверстывали упущенное, так что к концу этой обильной трапезы Дэвид снова почувствовал сонливость.

Впав в приятное оцепенение, он почти не реагировал ни на что, в том числе и на красоту юных хозяек дома, хотя и понимал: те потратили немало времени перед зеркалом в надежде произвести впечатление на гостей.

В Англии Дэвид слышал о том, что американские южанки дивно хороши собой, и теперь имел возможность убедиться в этом собственными глазами. Мягкое сияние свечей придало особую прелесть сестрам Брайдвелл. К обеду они сменили домашние платья на вечерние, с открытыми плечами. Каролина надела бледно-розовое, а Луиза – голубое. Густые светлые волосы сестер были уложены в высокие, намеренно чуть небрежные прически, так что пара выбившихся локонов кокетливо падала на грудь. Щеки их пылали – то ли от румян, то ли от радостного возбуждения. Ко всему прочему от девушек исходил аромат духов, легкий и дразнящий.

Дэвид чувствовал, что все его существо откликается на это, но вместе с тем его обволакивало довольство, нежелание двигаться и даже думать. Он был словно одурманен и во время беседы вдруг невольно зевнул.

– Прошу прощения! – сконфуженно обратился он к Каролине, которую только что перебил на полуслове. – Ради Бога, не подумайте, что я нахожу общество скучным!

– О, я все понимаю, – заверила она смеясь. – Нам, местным жителям, хорошо известно, что чужестранца на юге охватывает апатия, вроде дурмана, особенно после вкусного обеда. Кроме того, ваш день не слишком задался, пришлось проделать долгий путь пешком под палящим солнцем. Идемте! – Она поднялась и протянула Дэвиду руку. – Долг хозяйки – проводить гостя до порога его комнаты. Сейчас вам нужен долгий и крепкий сон.

Дэвид попробовал было возразить, но девушка только отмахнулась, и он с облегчением подчинился. Покидая столовую, Дэвид обернулся, собираясь пожелать доброй ночи Дику и Луизе, но, поглощенные разговором, они не заметили его ухода и того, что остались вдвоем.

Каролина взяла со столика в холле подсвечник, зажгла свечу от другого, горящего на стене, и они с Дэвидом направились вверх по лестнице. Пока они поднимались, ее маленькая рука держала его руку, хотя Дэвид уже очнулся от ступора и вполне мог двигаться самостоятельно. Вместе они повернули в коридор и направились к комнате для гостей, где Дэвид уже провел некоторое время перед обедом.

– Вон там моя комната, – как бы между прочим сказала девушка, указывая на одну из закрытых дверей.

Дэвид бросил взгляд на нее, но лицо Каролины выражало безмятежность. И все же он знал, что это намек, суливший заманчивые возможности. У его двери Каролина остановилась и распахнула ее. В комнате на массивном бюро горела свеча, покрывало на постели было откинуто.

– Спите сладко, Дэвид Тревелайн. Еще раз благодарю за то, что защитили сегодня нашу честь. Очень надеюсь, что вы примете верное решение и позволите нам с сестрой выказать вам и вашему другу признательность за это, хотя бы в течение недели.

Глаза ее снова стали молящими, на лице появилось безотчетное томление. Дэвид хотел поцеловать ей руку, но удержался, поскольку еще ничего для себя не решил.

– Повторяю, мне нужно подумать, – ответил он. – Доброй ночи!

Девушка повернулась, чтобы уйти, а Дэвид вошел в свою комнату. Закрыв дверь, он прислушался. Поначалу царила тишина, потом послышались шаги, открылась и закрылась дверь.

Раздеваясь, он улыбнулся. На табурете был приготовлен тазик, на откинутой створке бюро стоял кувшин с теплой водой. Умывшись, Дэвид задул свечу и забрался под легкое покрывало. Простыни были прохладными и чистыми, сквозь занавески пробивался лунный свет. Как приятно было вытянуться в настоящей постели после бесчисленных ночей на дощатой корабельной койке, пусть даже прикрытой толстым тюфяком! Очень скоро Дэвид начал задремывать, и мало-помалу мысли его обратились к Каролине Брайдвелл. Он был уверен, что эта красивая молодая южанка ждет от него знаков внимания. Дэвид не возражал бы откликнуться на ее приглашение и пойти в комнату по соседству, но опасался, подозревая, что Каролина жаждет романтических отношений и долгой привязанности. Он же искал только мимолетного приключения. Возможно, где-то за океаном Лилиа вспоминает о нем или даже ждет его, но, главное, Дэвид и сам рвался к ней душой и телом. Серьезный роман с другой женщиной только осложнил бы ситуацию, но не изменил бы ее. Поэтому разумнее всего было не задерживаться на гостеприимной плантации, а рано поутру отправиться дальше, как и договорились друзья с самого начала. «Дика это, конечно, не приведет в восторг», – дремотно подумал Дэвид.

Из коридора донесся звук открываемой двери. Он тотчас вскинул голову и приподнялся на локте. Дверь его комнаты тоже открылась почти бесшумно, и тихо зашелестела одежда.

– Дэвид? Вы спите? К вам можно?

– Конечно, Каролина, заходите, – сказал Дэвид, мысленно прощаясь со своими добрыми намерениями.

Девушка подошла к кровати, ненадолго появившись в полосе лунного света, падавшего между занавесками. Как Дэвид и ожидал, на ней была лишь ночная сорочка, настолько тонкая, что лунный луч пронизал ее насквозь и обрисовал контуры фигуры.

– Вы ведь не сочтете меня слишком настойчивой и бесцеремонной? – шепотом спросила она, останавливаясь у кровати. – Я подумала, что надо мне самой сделать первый шаг, иначе ничего так и не случится. Если это вам не по душе, так и скажите, и я сразу уйду!

– Прошу вас, останьтесь! – поспешно проговорил Дэвид, подавляя вздох.

Он взял Каролину за руку и усадил на постель рядом с собой.

– Знайте, Дэвид, что бы ни случилось, я не потребую от вас ни клятв, ни даже слов любви. Меня толкает к вам одиночество, и я понимаю, что и вам недостает женщины во время вашего долгого путешествия к любимой. Получается, что мы можем подарить друг другу немного тепла, а большего я и не прошу...

– Ничего не нужно объяснять, Каролина. Вы говорите со мной так, словно искушаете святого, а я не святой. С самой первой минуты меня влечет к вам. Вы ведь знаете, что очень красивы, да?

– И вы красивы, Дэвид Тревелайн. Вы самый красивый мужчина, какого только мне приходилось встречать...

Дэвид закрыл ей рот поцелуем, и Каролина ответила с неистовством, наконец-то вырвавшимся на свободу. Никогда еще Дэвид не чувствовал себя так странно во время близости. Он желал эту девушку и был сильно возбужден, однако происходящее казалось ему нереальным. Дэвид устал, слишком много съел и выпил за обедом, поэтому движения его были медленными, дремотными и ленивыми.

Каролина, напротив, не помнила себя от страсти, неистово обнимала его и что-то едва слышно шептала, сама того не сознавая. Ее безумство возбуждало Дэвида, а момент ее упоенных содроганий приблизил разрядку и для него.

Страсть сменилась нежностью и благодарностью. Дэвид ласково убрал влажный локон со лба Каролины, и девушка тут же самозабвенно прильнула к нему. Он остро сознавал, что она нуждается в нем и это не имеет теперь ничего общего с физическим желанием. Дэвид внезапно понял, что ему будет нелегко покинуть эту девушку, для которой он воплощал любовь и близость.

Почувствовав, что Дэвид засыпает, Каролина высвободилась из его объятий и выбралась из постели.

– Спите сладко, Дэвид Тревелайн. – Наклонившись, она коснулась поцелуем его лба. – Спите сладко.

Девушка вышла, а Дэвид еще четверть часа оставался между сном и явью. Внезапно он услышал за дверью негромкий мужской смех и женский, похожий на колокольчик. Дэвид улыбнулся, поняв, что это Дик и Луиза.

И в этот миг Дэвид принял решение остаться на плантации сестер Брайдвелл, пока не настанет время возвращаться в Чарлстон. Он уснул с легким сердцем, подумав, что Дик обрадуется этому, очень обрадуется!

Последующие несколько дней прошли мирно и безмятежно.

– Француз назвал бы все это интерлюдией любви, – сказал как-то Дик Берд с лукавой улыбкой.

Однако Дэвида мучили противоречия. С одной стороны, он радовался, что лошади обретали прежний задор. Сам он тоже не мог пожаловаться на жизнь, тем более что каждую ночь Каролина приходила к нему в комнату. Однако последнее и было источником тайных мук Дэвида. Молодой человек чувствовал, что девушка привязывается к нему все сильнее и он становится смыслом ее существования. Стоило ему вспомнить о возвращении на корабль, как она ловко уводила разговор в сторону. Дэвид понимал, что разлука будет для нее страшным ударом, но, несмотря на это, решил продолжить путь в назначенный срок.

В эти знойные летние дни Каролина была очень занята. Все дела плантации лежали на ней, и эта ноша особенно давала знать о себе в период уборки. Через несколько недель рабам предстояло приступить к однообразному и утомительному труду, длившемуся с раннего утра и до глубокой ночи.

Дэвиду и Дику не позволяли участвовать в хозяйственных делах. Друзья осознали, что такое южное гостеприимство, когда Каролина попросила их не покидать прохладную веранду в течение дня. Там они и сидели долгие часы, потягивая жулеп и обмахиваясь веерами из индюшиных перьев. Ранним утром Дэвид совершал долгие верховые прогулки. Это поддерживало лошадей в форме и не позволяло им слишком отъедаться. Правда, и тут радушная хозяйка пыталась предложить Дэвиду услуги одного из рабов. Гость, однако, категорически отказался.

– Ценю вашу заботу, но я сам отвечаю за этих животных, да и они не придут в восторг от попечений чужого человека. Все равно, когда мы снова пустимся в путь, кроме меня, некому будет о них заботиться.

При упоминании об отъезде девушка изменилась в лице.

– Каролина, – мягко начал Дэвид, – не изводите себя понапрасну. Ведь вы с самого начала знали, что я покину вас. Если вы надеетесь заставить меня изменить решение, оставьте это. Не стоит отягощать наше прощание.

– Я не так наивна, чтобы надеяться удержать вас. По крайней мере я постоянно повторяю себе это. Не сердитесь, если порой я выдаю себя. Клянусь, я не унижусь до просьб, напротив, постараюсь остаться для вас светлым воспоминанием. Когда вы едете?

– В конце недели.

Дэвид ожидал возражений со стороны Дика, но оказалось, что тот уже побеседовал с Луизой на эту тему, готовясь к отъезду.

– А ты думал, я буду дуться и ворчать, дружище? – расхохотался он, когда Дэвид осторожно намекнул, что время на исходе. – Значит, ты так и не понял, что я за человек. Не скрою, все это было очень и очень мило и на редкость приятно. Лучшей подружки, чем Луиза, мне не найти... но ненадолго, Дэвид, ненадолго! Ведь мир полон красивых и пылких девчонок, которые ждут не дождутся, когда Дика Берда занесет в их места. К тому же ветер странствий уже снова кружит мне голову, и промедление начинает тяготить. Короче говоря, я готов пуститься в путь в любую минуту.

Однако в конце недели выехать не удалось, так как в назначенный день на округу обрушилась сильнейшая буря. Небо так затянуло, что стало темно, как поздним вечером, а потом разразилась гроза с настоящим тропическим ливнем, не таким уж редким для этих широт. Дождь шел стеной, молнии прорезали небо почти непрерывно, непрестанно грохотал гром. Буря привела лошадей в неистовство, они рвались с поводьев и вставали на дыбы, пока их не вернули в стойла. И даже там они шарахались при каждом раскате грома, особенно кобыла. В такое ненастье поездка добром не кончилась бы. К тому же дорога превратилась в реку жидкой грязи. К великой досаде Дэвида, отъезд пришлось отложить.

На другой день сияло солнце, и все быстро высохло. Друзья пустились в путь рано. Девушки держались с достоинством, но в глазах их стояли слезы. К облегчению Дэвида и Дика, обошлось без сцен.

Хорошо отдохнувшие и резвые лошади проделали обратный путь чуть не вдвое быстрее. Уже к полудню их копыта застучали по дощатой пристани Чарлстона. Дэвид не ожидал, что судно будет ждать их у причала, где постоянно не хватало места, поэтому поначалу, не увидев его, ничуть не встревожился и стал выискивать «Надежду» среди стоявших на якоре кораблей. Он обвел гавань взглядом, но «Надежды» не было и в помине.

– Как ты думаешь, что случилось? – спросил Дик.

– Сто чертей в глотку этому болвану Раунтри! – вскричал Дэвид. – Я знал, что от него можно ждать сюрпризов, но чтобы он вот так взял и сбежал!..

Оглядевшись, Дэвид увидел начальника порта.

– Сэр, не объясните ли нам, куда делось судно «Надежда»?

– «Надежда»-то? Поставила паруса по ветру да и уплыла. Дня четыре назад, если моя память не врет.

Глава 14

Лилиа стояла на возвышении рядом с Кавикой, а перед ней выстроились все мужчины деревни, способные носить оружие.

– Поймите, наше положение очень серьезно, – говорила она. – Вам кажется, что Лопака далеко отсюда, что можно забыть о нем, и тогда ничего не случится. Его лживые заверения многих сбили с толку, но на деле он не станет церемониться ни с кем, в том числе с женщинами и детьми. Нельзя допустить его в деревню!

– Предположим, ты права, Лилиа, – послышался из задних рядов чей-то незнакомый голос. – Но ведь воины Лопаки испытали свои силы в настоящих стычках, они непрерывно учатся, чего не скажешь о нас. Не лучше ли склониться перед силой? Кто знает, не принесет ли его правление свои выгоды?

Кавика с презрением посмотрел в ту сторону, откуда донесся голос, и хотел что-то возразить, но Лилиа остановила его, положив руку ему на плечо, и оглядела толпу. Женщин здесь не было, они остались в хижинах, детей тоже – Акаки увела их.

– Я готова ответить на этот вопрос, потому что некоторое время провела в лагере Лопаки и не раз встречалась с ним при разных обстоятельствах. Я знаю, что у него на уме, он сам сказал мне это однажды. Этот человек одержим жаждой власти и не мыслит себе жизни без кровопролития. Лопаку ничуть не обрадует, если он не встретит сопротивления, потому что руки у него так и тянутся к оружию. Увидев людей на коленях, он убьет их потому, что это ему нравится. Больше всего меня удивляет то, что вы считаете возможным покориться человеку, убившему вашего вождя в спину. Когда мы с Моке плыли сюда из Лааины и наткнулись на засаду, его прикончили, хотя он и не думал сопротивляться, – убрали с дороги, чтобы не оставалось свидетелей. Позже, в лагере, Лопака угрожал мне смертью. Вам ли не знать, что такое акула! Этот хищник убивает не только когда голоден, он убивает всегда, как только увидит беззащитную добычу! Но даже не своей кровожадностью Лопака так страшен для всех вас. Он собирается в корне изменить жизнь на островах и не оставит камня на камне от ваших верований, обычаев – от всего, что вам дорого! Сейчас вы свободны, а превратитесь в рабов. Разве такой участи вы желаете для своих жен и детей, для всех своих близких?

– В твоих словах есть доля правды, Лилиа, но верно и другое: у Лопаки маленькая армия, а мы мирные люди. Мы давно уже забыли, что значит сражаться, даже за свою жизнь.

– Если дело за этим, то еще не все потеряно. Времени у нас не так уж много, но если взяться за дело с толком и желанием, можно наверстать упущенное. Нужно только помнить, что с каждым днем опасность растет, и рано или поздно хищник по имени Лопака нанесет свой предательский удар. Моя мать отказалась от власти в мою пользу, и теперь я алии нуи, я ваш новый вождь и повелитель, и данной мне властью я назначаю всем вам известного Кавику военачальником. Он молод и полон сил и провел в лагере Лопаки достаточно времени, а потому усвоил его приемы и методы обучения воинов. Кроме того, Кавика может подтвердить каждое мое слово. В сердце Кавики живет гнев и возмущение против лжеца и предателя, обманом заманившего его в свои ряды. Думаю, никто из вас не будет против Кавики. Если кто и способен обучить вас драться, то только он.

К облегчению Лилиа, не прозвучало ни единого возражения, напротив, Кавику приветствовали одобрительными восклицаниями. Тот принял их бесстрастно, но гордо расправил плечи. Когда толпа затихла, Лилиа продолжала:

– Отныне я ваш вождь, но не потребую от вас слепого повиновения, не прикажу вам стоять насмерть лишь потому, что лично мне это кажется необходимым. Вам нужно самим проникнуться жаждой битвы, только тогда вы сможете одолеть Лопаку. Тех, кто предпочитает склониться перед ним, я не стану удерживать! Одно обещаю вам, люди Хана! Когда придет час сражаться за свободу, я буду в одном строю с вами и, если придется, отдам свою жизнь! Это честь для алии нуи – погибнуть в бою за свой народ! Я верю всей душой, всем сердцем, что мы победим! Воины Хана! Неужели в вас совсем угасла былая гордость? Неужели вы не хотите прославить свои имена, стать легендой на островах? Ваши братья сложат о вас песни, ваши дети и внуки будут с благоговением рассказывать о вас. Разве это не лучше, чем заслужить презрение своей покорностью, своим бессилием перед врагом? Сильные духом и чистые душой испокон веков побеждали в схватках, ибо сама богиня Пеле была на их стороне! Пеле, богиня огня, чья мощь неисчерпаема, чья храбрость безмерна! – Лилиа вскинула руку в направлении Халеакала. – Да пребудет с нами ее благословение, и тогда мы осилим неприятеля!

Когда Лилиа закончила, толпа взревела от восторга. Поняв, что теперь все на ее стороне, девушка с облегчением вздохнула. Она уже не боялась, что воины обратятся в бегство. Никто не захочет стать посмешищем в глазах собратьев по оружию.

Вперед вышел Кавика, и мужчины, окружив воина, внимательно и с уважением слушали его.

– Все прошло как нельзя лучше, – сказал Кавика позднее, подойдя к Лилиа. – Думаю, тебе удалось пробудить в них гордость.

– Как по-твоему, они не оплошают?

– Уверен, что нет.

– Отныне им придется соперничать не друг с другом, а с быстро текущим временем. Его слишком мало, чтобы подготовиться по-настоящему. После нашего бегства Лопаку снедают ярость и жажда мести. Что ж, Кавика, начнем пополнять запас оружия. Ты уже отдал приказ, чтобы оружейники приступили к работе? Каждый воин должен быть полностью вооружен, и как можно скорее. Ну а ты сам сделай все, чтобы как следует обучить их. Они должны уметь драться не хуже тебя. И пусть не теряют бдительности – ведь Лопака и его люди явятся сюда без предупреждения. Нельзя, чтобы нас застали врасплох, поэтому надо удвоить осторожность. Акаки поступила мудро, приказав возвести надстройку на деревенской стене и выставив часовых, хотя до сих пор они не слишком усердно несли дозор.

– Я уже отдал все необходимые распоряжения, – заверил ее Кавика. – Лилиа... по-моему, тебе лучше укрыться на каком-нибудь другом острове, пока все это не кончится и не наступит мир.

– Но ты же слышал, что я обещала драться в одном строю с воинами!

– Это благородный порыв, но неразумный. Ты теперь алии нуи, и твоя жизнь – большая ценность. Допустим, ты погибнешь в битве. И что тогда?

– Если я погибну, то некому будет занять место вождя. – Девушка нахмурилась. – И все равно я буду сражаться! Я ценю твою заботу, Кавика, и знаю, что тобой движет преданность и любовь. Но прошу тебя забыть о любви до тех пор, пока не наступит мир. – Она коснулась щеки воина мимолетным поцелуем. – А теперь ступай, милый. С каждым моментом опасность возрастает.

В это время Акаки сидела у кромки воды в той самой бухте, где совсем недавно дожидалась возвращения дочери. Дети сбились в стайку вокруг нее и упрашивали рассказать сказку. Она едва слышала их, занятая своими мыслями.

Снова увидеть Лилиа было для Акаки великим счастьем, но радость встречи быстро сменилась вернувшейся тревогой за судьбу Хана. То, что Лилиа рассказала о Лопаке, подтвердило самые худшие подозрения Акаки. Опасность висела над Хана черной тучей.

Смена верховной власти прошла легко и почти незаметно. Акаки не чаяла избавиться от бремени, оказавшегося ей не по силам, да и жители деревни давно уже ждали перемен...

Расшумевшиеся дети заставили Акаки вернуться к действительности.

– Тихо, тихо! – воскликнула она. – Если уж вам так хочется послушать сказку, сядьте и помолчите!

Дети затихли.

– О чем же вам рассказать? Может быть, о Пеле? Что ж, слушайте. Все вы знаете, что Пеле повелевает подземным огнем. Ее нрав переменчив, и стоит ей разгневаться, виновник тотчас ощутит на себе ее недовольство и горько пожалеет о своем проступке. Порой гнев ее вспыхивает беспричинно. Я расскажу вам историю Лоиау, которому выпала судьба стать возлюбленным богини огня.

Давным-давно, когда почти не было преграды между миром мертвых и миром живых, миром небожителей и миром простых смертных, боги любили порой вкусить простых радостей земного существования. И самой Пеле, и ее многочисленным братьям и сестрам нравилось ходить среди людей и жить их жизнью. Они путешествовали с острова на остров, задерживаясь ненадолго на каждом в огненных недрах самых больших гор, в те времена не знавших покоя.

Однажды они покинули свое жилище, Халеакала, и спустились к той самой бухте, где мы с вами сейчас сидим. Им хотелось вдоволь наплаваться и затеять какое-нибудь шутливое соперничество. Конечно, для такого случая они приняли вид людей.

Братья и сестры Пеле отдались веселью, а сама она, чувствуя в этот день странную, необъяснимую тоску, прилегла отдохнуть под деревом хала. Одна из ее младших сестер, Хииака, очень любила Пеле и, оставшись с ней, заботливо обмахивала ее пальмовым листом.

Приняв тоску за усталость, богиня решила, что крепкий сон приободрит ее. Она строго-настрого наказала сестре не будить ее, что бы ни случилось.

Однако, едва смежив веки, Пеле услыхала в отдалении рокот барабана. Уступив любопытству, богиня оставила свое человеческое тело дремать в тени дерева хала, а сама отправилась узнать, в чем дело. Все знают, что боги невидимы для смертных, поэтому барабанщик не заметил Пеле, когда она оказалась рядом с ним на песчаном пляже острова Каена.

Он наигрывал на барабане nay-хула, а богиня парила чуть поодаль, недоступная его взору. Разглядев барабанщика, она нашла его очень привлекательным. Пеле не знала, что этот сын вождя деревни Кауаи – непревзойденный мастер игры на nay-хула, лучший исполнитель танцев хула-хула и человек редкого обаяния.

Молодежь, собравшаяся на пляже, с восторгом слушала музыканта. Пеле внезапно захотелось повеселиться вместе со всеми. Приняв облик прекрасной молодой женщины, она незаметно присоединилась к кружку слушателей. Все сразу обратили внимание на необыкновенную красавицу. Пораженный Лоиау оставил свой барабан, приблизился к прекрасной незнакомке и сразу решил сделать ее своей женой. Пеле тоже пленил красивый юноша, поэтому скоро они поженились.

Несколько месяцев Пеле и Лоиау жили в любви и согласии, недоступных простым смертным, как бы сильно ни были они привязаны друг к другу. Но Пеле пришло время вернуться на Мауи, в ее огненное жилище на Халеакала. Поклявшись Лоиау в вечной верности, она унеслась от него на крыльях ветра к своему телу, все еще мирно спящему под сенью дерева хала.

Лоиау страшно тосковал по ней и жил надеждой на то, что утраченная возлюбленная вернется к нему. Поняв, что навеки простился со своим счастьем, юноша зачах от горя и умер. Любящие подданные горько оплакивали его смерть. Они соткали траурное полотно, завернули в него останки Лоиау, и жрец кахуна заклял тело оставаться в этом состоянии вечно, не поддаваясь тлению. Так оно и лежало на ложе в хижине вождя.

А что же происходило с Пеле? Пути богов неисповедимы, но говорят, что она и не думала возвращаться к своему смертному супругу, когда улетала от него на крыльях ветра. Богиня поселилась в кратере Халеакала и некоторое время жила там как ни в чем не бывало. Однако внезапно ее снова охватила странная тоска. На этот раз она поняла, что тоскует по Лоиау, и решила послать за ним.

Ее любимая сестра Хииака взялась исполнить поручение богини и, приняв человеческий облик, отправилась на Каену.

В Каене Хииаку ожидала печальная новость. Лоиау умер, и душа его простилась с телом. Однако заклятие кахуны не позволяло душе удалиться в мир мертвых, она обитала в пещере на вершине ближайшего утеса. Хииаку даже видела, как душа Лоиау манит ее к себе. Однако его душу стерег ящер Каламаину, крадущий неосторожные души. И все же Хииака поднялась на утес, решив сразиться за душу Лоиау. Конечно, для этого ей пришлось снова принять облик богини, так как человеку не под силу одолеть демонов.

В пещере сестра Пеле проделала ритуальные взмахи своей волшебной капа, и ящероподобные демоны растаяли в воздухе со злобным шипением. Она нашла душу на выступе скалы, таком узком, что удержаться на нем ей помогал лунный луч. Хииака бережно взяла душу, укутала в волшебную капа и вспорхнула с утеса подобно легкому ветерку.

Оставалось только вернуть душу в зачарованное тело. Хииака дождалась, пока спустится ночь, вошла в хижину, где на роскошном ложе спал вечным сном мертвый юноша, склонилась над ним и со всеми предосторожностями вложила душу туда, где ей и положено обитать. Очень скоро Лоиау поднялся со смертного одра, силы вернулись к нему, и он стал совсем прежним. Хииака передала ему, что Пеле желает воссоединиться с ним, и это наполнило его сердце несказанным счастьем. Они отправились на Мауи в самом большом каноэ, сопровождаемые целым отрядом вооруженных воинов, как и полагается во время торжественных выездов.

Однако все это, вместе взятое, заняло довольно долгое время, а Пеле, нетерпеливая и раздражительная, истолковала задержку тем, что Хииака обманула ее доверие и соединилась с Лоиау. Свою слепую ярость богиня обрушила на любимые рощи сестры, одну, состоящую из деревьев хала, а другую – леуа, залив ни в чем не повинные растения лавой и испепелив их огнем. Но даже тогда ее гнев не остыл. Она укрылась в своих покоях, не желая никого видеть, и там ждала вестей, кипя от ярости.

Тем временем Хииака и Лоиау достигли Мауи. Там юноша расстался со своим эскортом, отпустив воинов домой. Лишь несколько женщин отправились вместе с ним и Хииака вверх по склону горы Халеакала. Юноша бестрепетно шел вперед, надеясь на скорую встречу с любимой. Сестра же Пеле заметила ужасный урон, нанесенный ее рощам, и со страхом обратила взор к вершине кратера, ожидая вспышки ярости богини. Потом Хииака послала двух женщин, сопровождавших их, вперед с добрыми вестями, но Пеле при виде их разгневалась еще сильнее и приказала убить посланниц, не слушая объяснений. Ту же участь она уготовила и своему неверному супругу.

Хииака сразу поняла, что случилось, поскольку и сама была богиней. Однако, не обладая таким могуществом, как Пеле, она не могла отвратить ужасную кару, уготованную Лоиау. Хииака обняла и поцеловала юношу, предупредив о том, что его ожидает, так как за время пути полюбила Лоиау как брата.

Но Пеле в своей ярости не желала видеть очевидного. Поцелуй Хииака она расценила как вызов, и бешенство вскипело в ней с новой силой. Из кратера изверглась раскаленная лава, устремилась к юноше, и тот бросился прочь от Хииака. Пеле между тем приказала немедленно сжечь его.

Ее сестры покинули кратер и направились к Лоиау, чтобы исполнить повеление Пеле. Предвидя неминуемую гибель и желая оправдаться, юноша запел своим дивным голосом, в песне объясняя, что с ним случилось, и без конца повторяя, что был, есть и будет верен своей божественной супруге. Но Пеле всегда пропускала мимо ушей мольбы тех, кто разбудил ее гнев.

Сестры ее, однако, вняли мольбам Лоиау и рассказу Хииака, они поверили в невиновность красивого юноши и пожалели его. Приблизившись, богини окружили Лоиау кольцом, но не коснулись его. Тогда прозвучал громовой голос Пеле, приказывавшей тотчас выполнить ее приказ. Теперь она послала для этого своих братьев. Спасения не было.

Хииака сделала смертное тело Лоиау нечувствительным к боли. Когда огненные братья Пеле набросились на него, он превратился в прекрасную каменную статую.

Акаки умолкла. Несколько минут дети тоже молчали, потом маленькая девочка спросила:

– И что же, он так и стоит там, на вершине, этот каменный юноша?

– Нет, малышка, – с улыбкой ответила Акаки. – Я ведь уже говорила, что нрав у Пеле переменчивый. Она горяча, но отходчива, наша великая богиня. Как только причина, пробудившая ее ярость, исчезла, она образумилась, прислушалась к словам сестры и поняла, что была несправедлива к Лоиау. Пеле вернула ему жизнь, но при этом справедливо рассудила, что они слишком разные и он заслуживает более кроткой спутницы жизни. И богиня дала согласие на то, чтобы он и Хикака поженились. Так они и сделали и, пока юноша не умер от старости, жили как простые смертные на острове Каена...

Только тут Акаки увидела дочь. Лилиа подошла незаметно и сейчас, зачарованная, сидела позади кружка детей.

– Ну что, Лилиа? – оживилась Акаки. – Тебе это удалось?

Девушка кивнула.

– А теперь, дети, идите играть, – сказала Акаки.

Те сразу разбежались по пляжу. Лилиа опустилась на песок рядом с матерью.

– Слушая эту историю, я вспоминала времена, оставшиеся в далеком прошлом. Тогда я была девочкой и вот так же ловила каждое слово волшебных сказок. Как давно это было!.. Но я снова ощутила себя совсем юной.

– Это меня радует, доченька.

– Сейчас самое время рассказывать истории о Пеле, – вздохнула Лилиа. – Мне очень понадобится ее благословение... Впрочем, оно понадобится всем нам.

– Воины прислушались к твоим словам? – Да.

– Ты вдохнула в них волю к сопротивлению?

– Думаю, да. Но мне страшно за воинов, мама. Высказав все, что давно уже рвалось из глубины моей души, я вдруг почувствовала себя так, словно обрекла многих из них на смерть. Эта мысль омрачила мою радость.

– Хорошо, что ты успела вернуться не слишком поздно... Мои уговоры не произвели бы должного впечатления. Конечно, многие погибнут, но такова судьба воина, когда неприятель подступает к деревне. Ты заранее винишь себя за все, что может случиться с твоим народом, и это неудивительно – такова изнанка власти. Нелегко нести бремя власти, но пустоголовый человек не сознает, что это большая ответственность. Ты призываешь воинов к битве за правое дело, помни об этом.

– Помню, мама, но сомнения не уходят... Я знаю, что в моем стремлении уберечь Хана нет ничего дурного! Я ненавижу хищника Лопаку!

– Я тоже ненавижу его. Однако ты так и не рассказала мне, как жила несколько месяцев на родине отца.

– Эти воспоминания тяготят меня.

– Неужели все было так плохо?

– Не совсем. Было немало и хорошего.

И вдруг, не сводя взгляда с далекого горизонта, Лилиа начала рассказывать матери об Англии. Она поведала ей о Дэвиде Тревелайне, надеясь, что мать поймет, поскольку она и сама когда-то полюбила англичанина.

– Ты говоришь так, словно этот Дэвид... словно он стал тебе очень дорог. Это так?

– Да, мама.

– И ты до сих пор любишь его?

– Я... Нет, я не могу ответить на этот вопрос. Просто не знаю. Сердце все еще стесняет боль, стоит только подумать о Дэвиде.

– Судя по твоему рассказу, он очень напоминает Уильяма.

Воцарилось молчание. Женщины смотрели вдаль, предаваясь дорогим сердцу воспоминаниям. Потом Акаки посмотрела на дочь с пониманием и сочувствием.

– Что сказать тебе, чем утешить? Может, всегда лучше вовремя понять, что тебя любят не так сильно, как хотелось бы. Все проходит, пройдет и боль. Со временем ты изберешь кого-нибудь другого.

– Наверное, ты права, – рассеянно откликнулась Лилиа.

Она не могла отвести взгляда от горизонта, словно что-то в бесконечной морской дали притягивало ее. Должно быть, так оно и было. До сих пор девушке казалось, что она покончила со своей неуместной, ненужной любовью, выбросила ее из головы. Но как только имя Дэвида было произнесено вслух, боль утраты вернулась с прежней силой. Долгое время девушка сидела молча, и Акаки, уважая ее печаль, тоже не проронила ни слова.

– Тем не менее все это осталось в прошлом, – вдруг сказала Лилиа. – Надо уметь забывать, так ведь, мама? Пожалуй, я поплаваю.

Она поднялась, сбросила капа и вошла в воду, не оглядываясь и как бы давая понять, что тема исчерпана и разговор закончен. Спокойные прибрежные воды были , , .

неглубоки, но дно быстро понижалось. Погрузившись по пояс, девушка поплыла к устью бухты, туда, где катились валы океанских волн. После возвращения на Мауи она еще ни разу не плавала по-настоящему: короткое утреннее купание не шло ни в какое сравнение с долгим заплывом, когда удается встряхнуться телом и душой и как бы родиться заново. Лилиа страстно любила океан. Наедине с ним она забывала обо всем, даже об угрозе нападения, которая на суше преследовала ее, как мрачная тень.

Девушка плыла вдоль берега, пока не оказалась в излюбленном месте, где ревел прибой и где ее подхватывали на пенистый гребень большие волны. Обычно Лилиа успевала нырнуть под волну прежде, чем та разбивалась о берег, но если ее все же выбрасывало на песок, она только смеялась от счастья. Вдоволь наигравшись с морем, девушка улеглась на песок.

В деревню она направилась, когда начало темнеть. Лилиа медленно шла вдоль берега, наслаждаясь приятной усталостью, но вдруг увидела человека, идущего навстречу. Несколько мгновений спустя она узнала в нем Кавику.

– Я очень тревожился за тебя, Лилиа. Правда, Акаки сказала, что ты плаваешь, но когда стало смеркаться...

– Я обо всем забыла, – с раскаянием объяснила девушка и ласково погладила воина по щеке. – Но теперь мы встретились, и все в порядке. Расскажи, как прошел первый урок.

– Я предвижу большие трудности. Хотя воины теперь полны решимости сражаться, но этого мало. Чтобы победить, понадобится военная сноровка, а они не держали оружия с тех пор, как отбили первую атаку Лопаки. Эти люди вели мирную жизнь, Лилиа! Как мне их обучить? Я всего лишь простой воин, хоть и ношу звание военачальника. Может, пока не поздно, передать его кому-нибудь другому?

– Некому, Кавика. Ты один имеешь хоть какой-то опыт воинской подготовки. Вспомни, ведь и тебя Лопака учил наравне с другими, а раз ты был у него на хорошем счету, значит, твое мастерство не оставляло желать лучшего. Конечно, учить других непросто, но если выбора нет, приходится порой становиться учителем. А теперь вернемся в деревню и поужинаем вместе со всеми.

Они взялись за руки и повернули с пляжа на тропу, ведущую к деревне через перелесок. Остановившись под сенью пальм, Кавика взял Лилиа за руку.

– Мы с тобой не были вместе с тех пор, как вернулись в Хана.

– Но не потому, что мне не хотелось этого. Просто слишком много было дел.

– А я уже начал бояться, что ты изменила решение. Помнишь, что ты сказала тогда на вершине Халеакала?

– Конечно, помню и повторила бы это еще раз, если бы не знала способа лучшего, чем слова, доказать, как много ты для меня значишь.

Кавика заключил ее в объятия. Страсть, которую они испытали во время бегства из лагеря Лопаки, вспыхнула в них с новой силой. Лилиа и молодой воин заключили друг друга в объятия. Потом они предались любви и, испытав наслаждение, начали задремывать. Но вскоре, стряхнув с себя сон, Лилиа прошептала:

– Нам пора вернуться в деревню. Как-никак я теперь алии нуи. Что скажут мои подданные, если я буду исчезать на целые ночи?

В тот же вечер после ужина, по традиции состоявшего из вареной рыбы и пои, Лилиа снова напомнила Кавике о своем высоком положении.

– Можно мне провести ночь в твоей хижине? – спросил воин после ужина.

– По-моему, это неразумно. До тех пор пока брачный обряд не соединил нас, ты мне не муж, и люди посмотрят косо на то, что я делю свое ложе с мужчиной. Это воспримут как нарушение обычаев, а сейчас их нужно придерживаться особенно строго. Потерпи, пока мы не покончим с Лопакой. Настанет мир, а с ним и время думать о будущем, о совместной жизни.

– Хорошо, потерплю.

Хотя Лилиа привела вполне разумные доводы, в глубине души она сознавала, что тянет время, и стыдилась этого. Тем более что островитяне не судили ближних строго, когда речь шла о сердечных делах. И уж конечно, они не стали бы роптать, если бы алии нуи разделила ложе с мужчиной. Они, пожалуй, списали бы это на суровые времена: ведь нельзя совершить брачный обряд, когда в окрестностях деревни шныряют люди Лопаки. Лилиа же утешалась тем, что не приходится принимать решение немедленно, так как перспектива брака с Кавикой не радовала, а пугала ее. Девушка была от души благодарна ему за то, что он облегчил ей боль разлуки, но понимала, что никогда не полюбит Кавику так, как Дэвида.

К тому же пока Кавика был только простым воином. Союз с ним не нарушал обычаев, однако супруг алии нуи должен быть ей под стать. Вот если бы Кавика сумел повести за собой воинов Хана, если бы ему удалось победить... тогда его общественный статус поднялся бы очень высоко, и они стали бы прекрасной парой.

У двери хижины Лилиа стояли на страже два воина. Пожелав им мирной ночи, она отправилась спать. Сон пришел не сразу и ненадолго. Какой-то звук разбудил Лилиа, и она поняла, что рядом кто-то находится. Это оказался один из стражей.

– Проснись! Проснись, алии нуи!– говорил он почтительным, но громким шепотом. – Это очень важно, проснись скорее!

– Что случилось, Хуко?

– На деревню совершено нападение, и военачальник велел доставить тебя в безопасное место.

– Этому не бывать! Я дала слово воинам, что буду сражаться бок о бок с ними, а слово алии нуи нерушимо! Скажи, Лопака бросил на нас все свои силы?

– Пока неизвестно. Мы знаем одно: атакуют они с юга.

– Тогда скорее туда! – Девушка вскочила и затянула на талии свою капа.– Идем же!

– Но я не могу, – потупился Хуко. – Кавика поклялся изгнать меня из деревни, если я не укрою тебя от опасности.

– Если он отдаст такой приказ, я отменю его, потому что вождь здесь все-таки я. Если мнения военачальника и вождя расходятся, кого должны слушаться воины? Вспомни, что говорят об этом древние обычаи! А теперь веди меня к месту атаки.

Хуко повиновался. Второй страж с факелом присоединился к ним, и все трое отправились туда, откуда доносились звуки сражения. Ночь выдалась темная, окрестности тонули во мраке, и лишь факелы, укрепленные на верхушке высокой стены, немного рассеивали тьму. Лилиа показалось, что это не массированная атака. Когда она подошла ближе, догадка подтвердилась: то был лишь небольшой отряд. Очевидно, Лопака задумал разведку боем.

Лилиа не могла не отдать должное его таланту военачальника. Он не бросил сразу все свои силы на штурм, а для начала послал небольшую группу воинов выяснить, где находится наиболее уязвимое место в линии обороны. Кроме того, Лопака наверняка хотел понять, силен ли боевой дух защитников деревни. Все это удручило девушку. Лучше бы Лопака оказался самонадеянным и рвался напролом, пытаясь задавить противника массой и деморализовать его внезапностью нападения. Потом Лилиа припомнила день гибели Коа, когда Лопака бросил в бой все свои силы и потерпел поражение. Что ж, урок не прошел даром...

Внезапно девушку сильно толкнули. В тот момент она в задумчивости стояла поодаль от стены, а от толчка отлетела и того дальше, распластавшись на земле. Кто-то навалился на нее сверху. Краем глаза Лилиа заметила копье с оперенным наконечником, пролетевшее в опасной близости от нее. Хуко поднялся и подал ей руку, смущенно улыбаясь. В стороне торчало, все еще подрагивая, то самое копье.

– Почему вы оба здесь?! – загремел поблизости гневный голос Кавики. – Разве я не приказал увести Лилиа в безопасное место? Ты не выполнил приказ, Хуко!

Воин повесил голову, и Лилиа поспешила защитить его:

– Не брани этого воина. Ему был отдан встречный приказ, отдан тем, кто выше рангом, чем ты. Подчинившись, он поступил правильно.

– Я считаю, что алии нуи опасно находиться там, где идет бой, – возразил Кавика. – А что, если бы это копье попало в цель?

– Но оно не попало, так что и говорить не о чем.

– Однако это могло случиться. И может в любую минуту! Ради Хана, ради своего народа ты не должна подвергать себя опасности.

– Мы уже обсуждали это, Кавика.

Лилиа повернулась к месту схватки. К ее радости, перевес был явно на стороне защитников деревни. Вскоре нападающие оставили попытки преодолеть стену и растаяли в ночном мраке. Когда Лилиа оглядела тех, кто остался по эту сторону стены, ее радость усилилась. Несколько воинов получили легкие ранения, но серьезно никто не пострадал. Когда стало ясно, что атака захлебнулась, раздались крики ликования.

– На этот раз мы победили, – сказала Лилиа, не скрывая облегчения. – Но нельзя терять бдительности. Надеюсь, дозорные не покинули свои посты? Лопака хитер и способен на все. Возможно, эта атака была всего лишь ловушкой. Он надеялся, что мы стянем все свои силы в одно место и тем самым позволим ему проникнуть внутрь в другом.

– Конечно, это возможно. Поэтому я строго-настрого приказал воинам не покидать своих постов, как бы их ни тянуло участвовать в схватке. – Кавика устало провел по лбу тыльной стороной ладони.

Лилиа ласково погладила его по плечу.

– Ты правильно поступил, милый. Я горжусь тобой. Лицо воина просветлело, но губы его оставались плотно сжатыми. Он сдержанно поблагодарил Лилиа за теплые слова, потом добавил:

– Нам нужно кое о чем поговорить.

– В чем дело? – нетерпеливо осведомилась Лилиа. – Сейчас не время для личных разговоров. Как алии нуи я должна сказать несколько слов воинам. Они ведь тоже хорошо проявили себя сегодня, нужно их похвалить.

– Вот об этом и речь, – решительно произнес Кавика. – Если я ношу звание военачальника, то мне и хвалить воинов за храбрость.

– Но ведь это я вдохнула в них волю к борьбе! – возразила Лилиа.

– Это так, и никто не оспаривает твои заслуги. Если мы победим, наш народ сложит легенды о тебе.

Твои пламенные слова зажгли огонь в сердцах людей, но не ты ведешь их в битву, а военачальник. Конечно, ты можешь занять мое место, для этого у тебя достанет отваги, но разумно ли это? Да, ты алии нуи, но не воин, хотя бы потому, что тебе не под силу военная дубинка и тяжелое копье. Если ты станешь сражаться в одном строю с мужчинами, они будут думать только о том, как защитить тебя, а вовсе не о победе. Если же ты случайно погибнешь, воины утратят боевой дух и сложат оружие, потому что это будет означать для них поражение.

Лилиа слушала его с унынием, поскольку понимала, что он прав. Каков бы ни был новый статус женщины на островах, какие бы права она ни получила, не следовало забывать о том, что не ее дело бросаться в атаку во главе отряда воинов.

– Что ж, Кавика, ты прав. Я не должна путаться под ногами у воинов.

– Не говори так, милая! В дни войны есть много дел и помимо сражений.

– Что же это за дела?

– Ну хотя бы поддерживать боевой дух... самим своим существованием. – Кавика помедлил. – Как видишь, тебе нужно оставаться в безопасном месте. На Гавайях...

– Нет, – тотчас перебила его девушка. – Я не покину Мауи в тяжелые времена.

– Но ты должна покинуть остров! Речь идет не только о твоей безопасности, но и об исходе войны! Пойми, если ты останешься, придется отрядить часть воинов для твоей охраны, а значит, ослабить наши ряды. Воины всегда будут думать о тебе, тогда как их мысли должны быть отданы только борьбе. Зная, что алии нуи жива, здорова и дожидается часа, когда сможет с триумфом вернуться на свой остров, воины сделают все, чтобы приблизить этот час.

Лилиа молчала, признавая, что и в этом Кавика прав.

– Возможно, ты легче смиришься с отъездом, узнав, что я собираюсь удалить с острова всех женщин и детей. Пойми же, это лучшее решение. Нам не придется оглядываться назад, и мы будем сражаться с полной самоотдачей.

– Но зачем так далеко? К чему нам плыть на Гавайи? Разве у нас на острове нет города-убежища? Из века в век женщины и дети укрывались там в военное время.

– Прежде древние табу были святы для тех, кто вступал в борьбу на Мауи. Ни один воин не смел обратить ярость против тех, кто нашел убежище в Пуюонуа. Но для Лопаки нет ничего святого, не существует никаких табу, хотя он однажды благодаря им спас свою жизнь. Он доберется до тебя и там, тем более что однажды уже проделал этот путь и уцелел. Потому-то всем вам и придется бежать с острова. Что скажешь на это, Лилиа? Ты согласна? Если нет, тебе придется искать другого военачальника.

– Ты мог бы поставить меня перед выбором сразу, не тратя слов. Я согласна.

– Вот и хорошо. Скоро мы перевезем всех вас на Гавайи. Там вам будет хорошо, молодой король Лиолио с радостью предоставит всем убежище. Мы непременно победим, а когда настанет мир и вы все вернетесь, брачный обряд сделает нас мужем и женой. Ведь это так, Лилиа?

Кавика улыбался, но глаза его смотрели испытующе. Девушка поняла, что время недомолвок миновало. Как она боялась этого прямого вопроса, как надеялась, что в ближайшее время он не будет задан! Однако жизнь рассудила иначе. Лилиа попыталась вызвать в памяти лицо Дэвида, но увидела лишь размытый образ. Глубокая печаль охватила ее, но делать было нечего, поэтому, сказав Дэвиду безмолвное «прощай», она ответила Кавике:

– Да, милый, так все и будет.

– Я рад. – Он улыбнулся шире.

Потом, не обращая внимания на любопытные взгляды, привлек Лилиа к себе и нежно поцеловал в губы.

Лопака не слишком удивился тому, что разведка боем не принесла ощутимого результата. Он изначально знал, что поражение неизбежно, поскольку выделил для атаки совсем маленький отряд. Ему хотелось проверить, будут ли вообще сражаться воины Хана, а если будут, то как. Лопака был почти уверен, что боевой дух защитников деревни окреп, поскольку они сплотились вокруг молодой алиинуи. Однако ожидал, что самонадеянность заведет Лилиа в ловушку.

Тем не менее его постигло разочарование. Разведчик, посланный в деревню через несколько дней после рейда, нашел там одних мужчин. Подслушав разговор дозорных, он понял, что женщины и дети во главе с Лилиа находятся теперь на острове Гавайи. Ярость Лопаки не имела границ. Она снова ускользнула! Теперь, даже если удастся завоевать Хана и вырезать всех мужчин, Лилиа станет преградой на пути к абсолютной власти. Красивая, обаятельная и пылкая, она убедит всех вождей сплотиться против него, и тогда прощай мечта о королевском троне!

С ней надо кончать. После длительных размышлений Лопака велел позвать белых.

– Лилиа сбежала на Гавайи, – сообщил он. – Отправляйтесь туда, найдите ее и покончите с ней.

– Почему мы, Лопака? – запротестовал Эйза Радд. – Чтоб мне пропасть, у тебя хватает людей! Вот и пошли парочку прикончить ее. А что я? Я там буду на виду, белая ворона!

– Не будешь, белый, если переоденешься миссионером. Их теперь на островах полным-полно. Слушайте хорошенько разговоры, и сведения о ней сами приплывут к вам.

– Но девчонка знает меня в лицо! К тому же у нее не одна жизнь, а...

– Тихо! – рявкнул Лопака. – Если тебе не по нраву мой приказ, убирайся из лагеря на все четыре стороны! Когда я стану королем, только верные люди получат награду!

– Ну хорошо, хорошо, – примирительно сказал Радд. – И нечего так кричать.

– Ты что скажешь, миссионер? – обратился Лопака к Исааку Джэггару.

– Я не наемный убийца! – с негодованием воскликнул тот. – Я священник, мое оружие – Библия!

Лопака усмехнулся. Уж он-то знал, как следует играть на человеческих слабостях.

– Что ж, тогда будем считать, что наш разговор не состоялся. Пусть Лилиа остается жить. Однажды она вернется в Хана и снова заведет там порядки, которые выжили тебя оттуда, жрец белого бога. Ее люди будут по-прежнему поклоняться своим языческим идолам, миссионеры не получат доступа в их жилища и в их сердца, а значит, навсегда потеряют и их души. И это в то время, когда другие миссионеры вербуют островитян если не сотнями, то десятками. Что скажут о тебе твои соотечественники? Что ты потерпел крах...

– Довольно! – вскричал Джэггар, и глаза его загорелись фанатическим огнем. – Воистину ты прав, Лопака! Эта женщина – воплощение греха, воплощение язычества! Таких, как она, невозможно обратить в истинную веру, нельзя вернуть на добрую стезю! Нужно устранить ее, чтобы спасти тех, кто еще может быть спасен!

– Значит, ты согласен отправиться на Гавайи?

– Эта женщина сама служит дьяволу и учит этому других! – гремел Исаак Джэггар, не слушая. – Язычница, безбожница! Бог благословит руку, от которой она погибнет! И да будут разбиты языческие идолы, да будет покончено с властью суеверий! Я сам стану носителем воли Божьей, я сам погублю Лилиа Монрой!

Радд смотрел на него как на беснующегося маньяка, зато Лопака улыбался, не скрывая одобрения. Правда, он с большим удовольствием услышал бы слова «я убью ее», но и без того было ясно, что безумный миссионер приложит все усилия, чтобы убрать досадную помеху с дороги.

Глава 15

Дэвид Тревелайн, облокотившись на поручни «Надежды», смотрел на панораму острова Мауи. Судно бежало вперед под всеми парусами, спеша в китобойный порт Лааина и предвкушая долгую передышку. Плавание, нелегкое и куда более продолжительное, чем ожидалось, близилось к концу. Дэвид уже привык к тропической жаре и чувствовал себя вполне комфортно, тем более что попутный пассат сильно смягчал ее.

Сандвичевы острова казались дивным райским уголком даже на первый взгляд. В их жарком и влажном климате все росло, как в теплице, буйно и изобильно. Этот незнакомый мир очаровывал. Дэвиду почему-то казалось, что он вернулся домой после долгих странствий. С удивлением осознавая это, он ловил себя на мысли о том, что не возражал бы остаться здесь на всю жизнь. Правда, зависело это только от Лилиа. Если она согласится связать с ним жизнь при условии, что Дэвид станет островитянином, он обрадовался бы такому повороту. Если же девушка отвергнет его, ему придется вернуться в Англию.

Между тем слева по борту уже был виден порт Лааина. Дэвид невольно припомнил недавний разговор с капитаном Раунтри.

– Мистер Тревелайн, у меня под рукой только самая примитивная навигационная карта этой части океана, – сообщил тот. – Я понятия не имею, можно ли добраться до вашей глухой деревни, не посадив корабль на рифы. Могу предложить Лааину. Это рыбацкий порт, где я ссажу вас на берег и сброшу наконец со своих плеч это треклятое ярмо!

– Напрасно вы надеетесь избавиться от меня так скоро. И судно, и команда остаются в моем распоряжении, пока я не прибуду в место назначения, а это, смею напомнить, Хана. Я знаю, что это вам не по нраву, но не вздумайте снова сбежать, иначе света не взвидите. Все узнают, что вы бросили пассажиров в Чарлстоне на произвол судьбы, польстившись на случайный груз.

– Но ведь я вернулся, не так ли?

– Конечно, но куда важнее то, что вы нарушили взятые на себя обязательства. К тому же полагаю, что вы вернулись из чисто практических соображений: ведь подмоченная репутация может сильно испортить жизнь.

– Я уже объяснял вам суть дела, мистер Тревелайн! По-вашему, судну следовало болтаться в порту без дела, пока вы развлекались? Конечно, вы сухопутная... персона, и вам невдомек, что команда не должна сидеть без дела. Когда мне предложили подработать, я с радостью согласился, тем более что это сулило неплохую прибыль. К тому же дел-то было всего на четыре дня, и я вернулся бы в порт еще раньше вашего, если бы не течь, из-за которой пришлось конопатить и смолить днище.

– Ну ладно, допустим, все это чистая правда. Но вы человек поистине ненасытный. Другой капитан был бы на седьмом небе от радости, если бы ему заплатили кругленькую сумму за не слишком большие хлопоты.

– Не слишком большие? – вскричал капитан, но потом махнул рукой. – В любом случае, сэр, я вернулся, вы снова на борту, и судно плывет заданным курсом.

– Значит, вы согласны оставаться в моем распоряжении, пока я, мой друг и мои лошади не достигнем места назначения? Подумайте хорошенько, капитан Раунтри. Помните, ваша репутация – в моих руках.

– Вы меня шантажируете, сэр.

– Совершенно верно.

– В таком случае я вынужден подчиниться. Можете располагать мной, командой и этим треклятым судном сколько вам заблагорассудится. Теперь вы довольны?

– Вполне.

Дэвид рассудил, что капитан не хочет нарываться на неприятности и что отныне будет покладистым. Так оно и вышло. Раунтри держал свое недовольство при себе и даже иногда бывал любезен с пассажирами...

Наконец «Надежда» бросила якорь в гавани Лааины. Подошел Дик и тоже облокотился на поручни, глядя на панораму порта.

– Ну что, вот ты и дома, дружище?

– Чего не знаю, того не знаю. Сначала нужно добраться до Хана и найти Лилиа.

– Ты по-прежнему ни в чем не уверен?

– Более чем когда-либо. Однако намерен бороться до последнего. Но к чему сейчас заглядывать в будущее, пусть даже близкое? Взгляни-ка лучше на все эти суда. Тебя не удивляет то, что среди них много английских? Правда, тут хватает и других флагов, но наши соотечественники явно преобладают.

– Это потому, что мы в китобойном порту, Дэвид. Англичане издавна занимались этим промыслом. Совсем недавно выяснилось, что в Южной Океании полным-полно китов, а поскольку они представляют для человека определенную ценность, то все стремятся истребить как можно больше этих животных. Надеюсь, мы здесь надолго не задержимся.

– Ровно настолько, чтобы расспросить, в каком направлении плыть к Хана.

– У меня есть весьма разумное предложение, дружище. Здесь, в Лааине, местные жители наверняка уже изъясняются на английском, пусть даже ломаном, тогда как подальше от цивилизации они, возможно, понятия о нем не имеют. Ну а мы с тобой не знаем языка туземцев. Так что давай-ка наймем переводчика. Уверен, это не помешает.

– Зачем? – удивился Дэвид. – Ведь в Хана мы встретимся с Лилиа, а она превосходно владеет английским!

– А вдруг ее там не окажется? Мало ли что! Допустим, она где-нибудь в гостях или вообще перебралась на другое место. Поверь, нет ничего приятного в том, чтобы оказаться среди туземцев, не зная их языка.

Дэвиду повезло: после недолгих расспросов ему указали на туземца по имени Пека, готового выполнять обязанности как переводчика, так и лоцмана. Этот живой и подвижный старик, к удивлению Дэвида, неплохо болтавший на английском, сразу согласился провести «Надежду» в бухту неподалеку от Хана. Более того, он приходился Лилиа дальним родственником.

– Ничего странного тут нет, англичанин, – объяснил он Дэвиду. – Здесь, на островах, почти все родственники.

– Расскажи мне все, что знаешь про Лилиа! Она добралась из Англии в целости и сохранности?

– Добралась, да, но не спеши радоваться, англичанин. Еще один наш родственник из Лааины, по имени Моке, вызвался отвезти ее в Хана. Они отплыли в каноэ поутру, а вечером барабаны передали, что они попали в руки Лопаки, злого демона, и что Моке убит...

– Значит, Лилиа не добралась до Хана? – Дэвид побледнел. – И она до сих пор в руках этого Лопаки?

– Она все-таки попала в свою родную деревню, англичанин, вот только деревня ведет с Лопакой войну. Много дней назад барабаны сказали, что началось сражение. Больше мы ничего не знаем, так как с тех пор барабаны молчат.

– Мне надо поскорее добраться до Хана! – вскричал Дэвид. – Идем, Пека, покажешь нам дорогу!

Он почти потащил островитянина по многолюдным улицам портовой Лааины, задержавшись лишь для того, чтобы зайти за Диком. Тот, предоставив Дэвиду искать переводчика, отыскал таверну поуютнее и предался приятному времяпровождению. Он убеждал и Дэвида немного передохнуть на берегу, но тот, не слушая, поспешил дальше. Вскоре все трое уже сидели в шлюпке, уносившей их к борту «Надежды».

Меньше чем через час судно снова бороздило морские воды. Дэвид уже не любовался живописными видами. Изнемогая от нетерпения и дурных предчувствий, он проклинал себя за задержки в пути, а капитана Раунтри – за его бегство из Чарлстона. Но больше всего молодой человек упрекал себя за нерешительность, которая и привела к таким ужасным последствиям. Если бы он сразу, не посчитавшись с запретом отца, взял Лилиа в жены, они сейчас мирно жили бы в Монрой-Холле, а теперь... кто знает, что с ней теперь! Возможно, этот злодей Лопака вырезал всю деревню. Дэвид вполне допускал такое, поскольку Лилиа рассказывала ему о том, кто предательски убил ее жениха во время брачной церемонии.

К тому времени, когда судно бросило якорь в бухте, Дэвид уже не находил себе места.

– Как странно, – задумчиво заметил Дик. – Никто не вышел встретить судно...

– Что же в этом странного?

– Когда я был на островах, то жители каждой деревни высыпали на берег. А здесь пусто, и это неприятно удивляет меня.

Пока спускали лодку, Дэвид окончательно утратил самообладание.

– Мистер Тревелайн, – обратился к нему капитан Раунтри, – ваш друг считает, что здешний народ враждебно настроен. Может, мне послать с вами десяток вооруженных матросов для охраны?

– Лучше не надо. Мы пока не сделали им ничего дурного, а вот увидев вооруженный отряд, они могут напасть на нас. К тому же Лилиа не понравится, если я сойду на берег с вооруженными людьми. Возможно, жители деревни чем-то заняты и им просто не до нас. Словом, благодарю за заботу, капитан Раунтри, но со мной отправятся только Пека и мистер Берд... Впрочем, Дик, лучше оставайся на борту, где ты в безопасности. Это не трусость, а простая осторожность, и я не поставлю ее тебе в вину.

– Любой трус называет себя осторожным, – рассмеялся Дик. – За кого ты меня принимаешь, дружище? Наше плавание и без того шло слишком гладко: ни тайфунов, ни пиратов. Один только раз и удалось подраться. Нет уж, я с тобой.

Друзья спустились в шлюпку следом за Пекой. Глядя на быстро приближающийся берег, Дэвид взмолился про себя, чтобы капитан Раунтри не покинул их на этот раз. Им весьма пригодилось бы безопасное место, где можно укрыться в том случае, если деревня захвачена Лопакой. Впрочем, Дэвид гнал от себя черные мысли.

Песчаный пляж казался совершенно безлюдным, когда лодка зарылась носом в берег. Кругом было пугающе тихо. Из зарослей не доносилось даже щебетания птиц. И вдруг именно оттуда появились воины, вооруженные боевыми дубинками или оперенными копьями. Они бесшумно и быстро приближались.

– Может, вернемся на корабль, сэр? – спросил один из матросов, сидевших на веслах. – Эти люди не станут шутить, по всему видно!

– Спокойно! – Дэвид спрыгнул на берег, навстречу грозным смуглым воинам. Дик и Пека последовали за ним. – Если вы, ребята, хотите вернуться к своему капитану, то отправляйтесь, а мы трое...

Он умолк, так как рослый воин в самом центре цепи сделал знак, и все остальные тут же замерли, держа оружие наготове. Воин приблизился к ним. Он был прекрасно сложен, и его тренированное тело дышало мощью.

Несмотря на слишком полные губы и чуть приплюснутый нос, воин показался Дэвиду весьма привлекательным. Молодой человек подумал, что этот воин наделен властью, а значит, от него зависит, как пройдут переговоры.

– Я его знаю, англичанин, – тихо сказал Пека. – Это Кавика. Барабаны сообщили, что он теперь предводитель всех воинов Хана.

– Значит, это не Лопака? – с облегчением вымолвил Дэвид. – Нападение отбито, и Лилиа в безопасности!

Между тем Кавика остановился в нескольких шагах от прибывших и пристально рассматривал их. Глаза его не выражали ни намека на дружелюбие.

– Спроси его, что с Лилиа, – попросил Дэвид.

Пека вышел вперед и заговорил. Несколько раз он упомянул имя Лилиа, и Дэвид заметил, что Кавика сурово сдвинул брови. Наконец воин жестом прервал переводчика и заговорил сам – низким, рокочущим и устрашающим голосом.

– По его словам, Лилиа в деревне нет, – объяснил Пека.

– То есть как... Где же она? – Сердце у Дэвида упало. – Спроси, все ли с ней в порядке.

Пека повиновался и скоро получил ответ, который тут же перевел:

– Он утверждает, что Лилиа в добром здравии, просто ее здесь нет. Еще Кавика хочет знать, кто и почему интересуется ею.

– Так что же ты не сказал, черт возьми!

Последовало несколько фраз на языке островитян, и Дэвид расслышал свое имя. У воина при этом сузились глаза, а лицо исказил гнев. Когда переводчик закончил свои объяснения, воин резко ответил ему.

– Он говорит, что слыхал про тебя, англичанин. – Пека сконфузился. – Ты плохой человек, потому что Лилиа доверилась тебе, а ты обманул ее доверие. Она вернулась на Мауи и стала алии нуи, вождем, и Кавика убежден, что она не захочет с тобой видеться...

– Раз Лилиа теперь алии нуи, она не может не быть в деревне, – перебил его Дэвид. – Мнение этого человека не интересует меня. Пусть он просто передаст, что я здесь, а уж Лилиа сама решит, видеться со мной или нет.

Обменявшись репликами с воином, Пека пожал плечами:

– Он считает, что тебе незачем видеться с Лилиа, англичанин. К тому же она и в самом деле на другом острове.

– Спроси, на каком!

– Он отказывается назвать остров. Кавика хочет, чтобы мы ушли.

Словно подтверждая эти слова, Кавика сделал жест, и цепь воинов снова двинулась вперед. Пека, поспешив укрыться за спинами белых, добавил:

– Еще он сказал, что вам нечего делать в Хана и что, если вы не уйдете по доброй воле, он прикажет воинам оглушить вас дубинками и столкнуть в воду.

– Будь он проклят! – крикнул Дэвид, бросаясь вперед. – Я хочу знать, где Лилиа! Пусть он немедленно скажет!

– Тише, дружище, не теряй голову. – Дик схватил его за руку и оттащил к лодке. – Удар дубинки по голове не приблизит тебя к Лилиа. Разве не видишь, нас до смешного мало по сравнению с ними, да мы и безоружны благодаря твоим мирным настроениям. Временное отступление не есть поражение, как говаривали римские полководцы. Не здесь, так в другом месте мы выясним, где Лилиа.

– Я помогу вам, англичане, – вмешался Пека. – Возвращайтесь на корабль, а я сделаю вид, что больше не желаю иметь с вами дела. Мне в гостеприимстве не откажут, я постараюсь все разузнать, а ночью потихоньку ускользну и приплыву на корабль.

Дэвид понимал, что упрямство добром не кончится, поэтому повернулся и, понурив голову, пошел к шлюпке.

Услышав голос Кавики, Дэвид вопросительно посмотрел на переводчика.

– Он говорит, что они с Лилиа обменялись клятвой верности. Зачем ей белый чужеземец, если она ждет только окончания войны, чтобы стать супругой Кавики, предводителя воинов Хана? Они будут жить в мире и согласии и вместе править своим народом.

Надежды Дэвида рухнули. Он опоздал! Он сам все испортил! Он обманул доверие Лилиа, разрушил ее любовь, и она дала слово другому. Этот другой молод, красив и могуч, он облечен властью – чего же еще желать? Но самое главное, он не чужак, а человек одного народа, одной веры с Лилиа, он уроженец Мауи, а вовсе не Англии, которую она всегда ненавидела!

И все же Дэвид не желал отступиться. Только сама Лилиа могла прогнать его.

– Что ж, Пека, я буду ждать твоего возвращения. Ты не обязан шпионить для меня, но буду горячо благодарен тебе за помощь и не останусь в долгу. Смотри же не подведи!

Наступила ночь, но Дэвид и не помышлял уснуть. Он стоял у борта «Надежды», вглядываясь во тьму. Все огни на судне были погашены, царила полная тишина; только тихо поскрипывала оснастка, да о борт плескалась вода. Буйная растительность острова наполняла воздух благоуханием, и рассказы Лилиа о Мауи оживали в воображении Дэвида. Он видел девушку мысленным взором так ярко, что хотелось прикоснуться к ней руками. Это было мучительно, но Дэвид считал, что вполне заслужил такую боль. Вот уже несколько часов он ждал возвращения своего лазутчика.

Наконец, услышав тихий плеск воды, Дэвид перегнулся через поручни и увидел, как темная фигурка ухватилась за веревку, специально спущенную с борта.

Протянув руку, Дэвид втащил Пеку на борт. Туземец довольно улыбался.

– Говори же, что тебе удалось узнать? – нетерпеливо спросил Дэвид. – Где Лилиа?

– Я узнал не так уж много, англичанин, но зато самое главное. Кавика отправил всех женщин и детей на Гавайи. Лилиа – в их числе. Сейчас она гостит у молодого короля Лиолио.

– С ней все в порядке?

– Этого я не знаю. Хватит и того, что у тебя теперь есть название острова.

Вопреки заверениям Кавики Лилиа не встретила теплого приема в Каилуа, резиденции молодого короля Лиолио. Жизнь на Гавайях превратилась в настоящий хаос с того дня, когда табу были отменены и на смену древним обычаям пришли новые. Ничего странного – ведь все началось именно здесь, а потому и отразилось на столице сильнее, чем на провинциях, где новые порядки устанавливались медленно, шаг за шагом, а значит, не так болезненно.

Кроме того, Каахуану – не так давно любимая жена старого Камехамехи, а теперь фаворитка Лиолио – не пришла в восторг от появления Лилиа. Именно эта властная, честолюбивая и на редкость ревнивая женщина настояла на коренных переменах, она же сделала безвольного молодого монарха игрушкой в своих руках. Каахуану считала, что молодая и красивая женщина при дворе совсем не нужна, особенно если в жилах ее течет королевская кровь. Боясь утратить влияние на Лиолио, Каахуану выказала Лилиа откровенную холодность.

И наконец, при дворе собралось великое множество народа с других островов. В основном это были люди подчиненные, но по меркам островитян знатные, метившие на место вождей или военачальников. Все они добивались аудиенции взятками и посулами и вносили в жизнь двора дополнительный беспорядок.

Все это привело к тому, что женщин и детей Хана встретили тепло, Лилиа же едва удостоили взгляда. Когда же выяснилось, что она теперь носит звание алии нуи в своей деревне, к ней отнеслись еще более настороженно. Девушка была жестоко разочарована, так как надеялась добиться от короля военной поддержки в борьбе против Лопаки.

Как она ни старалась, ей постоянно отказывали в аудиенции. Позднее обнаружилось, что список просителей проходит через руки Каахуану и она изымает из него всех неугодных ей. Однако, проявив настойчивость, Лилиа все же добилась короткой встречи с фавориткой короля. Та приняла ее в недавно отстроенной хижине, просторной и украшенной росписью снаружи. Внутреннее убранство составляли предметы роскоши, завезенные белыми людьми в эту часть света. Фаворитка, несмотря на полноту, была очень хороша собой. По обычаю она возлежала в резном деревянном кресле, таком громадном, что на нем уместились бы и двое. Роскошная мантия ниспадала с ее плеч.

В доказательство того, что с прошлым покончено навсегда, она лакомилась запеченной свининой с пряностями – блюдом, некогда запретным для женщин.

– Я поражена твоей дерзостью, Лилиа из деревни Хана, – враждебно заговорила фаворитка. – Ты преследуешь короля так упорно, словно он тебе ровня! Ты должна научиться смирению и знать свое место. У короля и без тебя хватает проблем.

– Как алии нуи я имею право на аудиенцию, – спокойно возразила девушка.

– Мало ли кто и на что имел право когда-то! – Каахуану пренебрежительно взмахнула полной рукой. – Прежде чем заявлять о каких-то правах, достигни зрелости.

– Но я должна видеть короля!

– Ты совершишь худшую ошибку в своей жизни, если повысишь на меня голос! – прикрикнула фаворитка. – За это я могу выдворить тебя с острова.

– Прошу понять меня, Каахуану! – взмолилась девушка, обуздывая гнев. – Это так же важно для всех вас, как и для нас, жителей Хана. На Мауи появился некий Лопака: он вынашивает планы захватить сначала нашу деревню, а потом и весь остров. Но и на этом Лопака не остановится. Он жесток, упрям и жаждет власти над всеми островами! Если не раздавить это зло в зародыше, рано или поздно он доберется и до Гавайи, покусится на трон Лиолио, и тогда...

– Мы здесь слыхом не слыхивали ни о каком Лопаке, – перебила ее Каахуану. – Если бы его мана была достаточно сильна, мы уже почувствовали бы угрозу.

– Его мана сильна и с каждым днем становится сильнее! Лопака – чудовище!

– Ох уж эти мне девичьи страхи и мечты! Какие только образы не рождаются из них! Но ты ведь не думаешь, Лилиа, что зрелая и опытная женщина так наивна, что поверит в такой образ?

– Но Лопака – человек из плоти и крови! Он угрожает Хана и осадил нашу деревню! Я хочу просить короля, чтобы он послал воинов нам на помощь, пока не поздно.

– Воинов? Каких еще воинов? Разве ты не слышала, что с войнами на островах давно покончено и мы долгие годы живем в мире? В этом заслуга Камехамехи, прежнего короля и моего супруга. Он принес мир на острова на веки вечные!

– Именно об этом я и говорю! Мир, завоеванный королем Камехамехой, сейчас под угрозой. Лопака ненавидит мир, он жаждет крови и уже убивает! Этот страшный человек не остановится ни перед чем, пока не добьется королевской власти!

– Ну-ну, не может быть, что все так уж страшно, – насмешливо промолвила Каахуану. – Признаться, я не верю тебе, Лилиа из Хана. Думаю, ты сама одержима жаждой власти, потому и явилась сюда в надежде обольстить короля, обвести его вокруг пальца, сделать игрушкой в своих руках. Но скажу тебе, ты не первая, кому пришла в голову эта мысль, потому простись с надеждой. Я здесь для того, чтобы ничего подобного не случилось. Король несет тяжкую ношу государственной власти, у него много дел и забот! Помни об этом и стыдись!

– Но меня не интересует король! Речь идет совсем о другом!..

– Так говорят все женщины, желающие совратить короля! – Внезапно Каахуану умолкла, и в глазах ее что-то блеснуло. – Постой-ка... Лилиа... Лилиа... Теперь я вспоминаю! Ты даже не одной крови с нами, ты – хаоле, полукровка! – В голосе ее зазвучало торжество. – Горе тебе, девушка! У тебя вообще нет права голоса при дворе короля Лиолио. Сейчас же удались с моих глаз, иначе я попрошу короля предать тебя смерти, чтобы твое присутствие впредь не позорило двор!

Поняв, что проиграла, Лилиа отправилась в жалкую хижину за пределами Каилуа, отведенную для нее и Акаки.

– Мама! – окликнула она, входя в прохладный полумрак. – Это все пустая трата времени...

Девушка запнулась, увидев, как из темного угла вышел человек в черном.

– Твоей матери здесь нет, Лилиа Монрой. Я дождался ее ухода, потому что хотел сказать тебе пару слов наедине.

– Исаак Джэггар! – вырвалось у Лилиа, и она отступила на шаг, готовясь к бегству, но потом с вызовом взглянула на священника. – Что тебе от меня понадобилось на этот раз?

– Я пришел сюда... я пришел... – Наконец Джэггар справился с собой и торжественно продолжал: – Я пришел спасти тебя.

– По поручению Лопаки? – насмешливо осведомилась девушка.

– По поручению Господа нашего, всеблагого и всемилостивого. Наши цели с Лопакой отчасти совпадают. Если ты откажешься от язычества и встанешь на путь искупления, то не будешь представлять для него угрозу. Скоро и сам он станет смиренной овцой в стаде пастыря нашего, и когда это случится, рука его больше не поднимется на создания Божьи.

– Это Лопака тебе такого наговорил?

– Да. И еще он обещал, что после воцарения позволит мне проповедовать перед его языческими подданными и не будет препятствовать обращению их в истинную веру.

– И он, конечно, обещал сделать тебя своей правой рукой? Этот человек – лжец! Что ему до твоей веры, священник, если он никогда не верил в богов своего народа? Он наобещал бы тебе и вдвое больше, но этого не понадобилось – ты и так попался на его приманку. Лопака использует тебя и смеется над тобой, а ты, несчастный слепец, не видишь своего.

– Это ты слепа, Лилиа. Пади на колени, покайся во всех грехах, во всех нечестивых помыслах. Тогда Господь наш сжалится над тобой, и святая церковь примет тебя в лоно свое. Я дам тебе полное отпущение, мы выйдем отсюда рука об руку и направимся прямиком к Лопаке. Я скажу ему, что отныне ты находишься под моим покровительством.

– Пасть на колени? Не бывать этому! Побывав в Англии, я много узнала о тебе, Исаак Джэггар. Например, мне известно, какой ты христианин! Ты только с виду таков, на деле же в тебе живет большое зло. Как лицемер, ты говоришь одно, а делаешь другое. За это тебя отлучили от церкви, и ты не имеешь права говорить от лица белого бога.

– Как ты смеешь обвинять меня, женщина! Ты не понимаешь, о чем говоришь! Тебе не дано понять... о нет, не дано! – Джэггар вдруг закрыл лицо руками, потом вскинул их к соломенному потолку хижины и воззвал: – Боже милостивый! Прости ее, ибо она не ведает, что творит. Это заблудшая овечка, но под моим влиянием она познает свет веры и падет во прах перед тобой, Господи...

Лилиа сделала шаг назад, но большая рука священника поймала ее за локоть. Он впился взглядом в ее полуобнаженное тело. Другая его рука неверным шарящим движением потянулась к груди, и взгляд тотчас стал масленым, похотливым. От этого прикосновения девушку охватило невыразимое отвращение.

– Идем же, моя овечка, идем со мной. – В углах губ Джэггара запузырилась слюна. – Я буду твоим пастырем, я поведу тебя дорогой истинной веры... Мы воссоединимся не в грехе, а в благочестии, и с той минуты ни один волос не упадет с твоей головы...

Лилиа удалось вырваться, но при этом она оказалась в глубине хижины. Священник, быстро заступив ей дорогу к выходу, продолжал что-то бормотать о священном слиянии и просветлении.

– Ты что же, надеешься одурачить меня, Исаак Джэггар? – не помня себя от возмущения и брезгливости, воскликнула девушка. – Тебе нет дела до того, какой я веры, тобой движет обыкновенная похоть! Ты ничем не лучше Лопаки... Нет, ты хуже его, гораздо хуже! Если Лопака и лжет, то хотя бы не притворяется иным, чем он есть на самом деле, не скрывает своих помыслов и называет вещи своими именами. Пока жива, я не последую за тобой!

Джэггар размахнулся, намереваясь ударить ее. Однако потом его плечи ссутулились, а рука бессильно повисла вдоль тела. Он потряс головой, словно отгоняя наваждение, и в глазах его снова зажегся фанатический огонь.

– Это ты во всем виновата, Лилиа Монрой! Это в тебе живет большое зло, и имя этому злу – обольщение. Ты сосуд греха, воплощение бесстыдства, ты совращаешь одним видом своего полуголого тела. Боже, ты и святого собьешь с пути истинного! – Он обшарил ее взглядом, и Лилиа охватило желание прикрыться. – Посмей только сказать, что я не прав! Почему ты не хочешь носить достойную одежду и скрывать это грешное тело от мужских глаз? Потому что это лишит тебя возможности обольщать! Подобно Еве, по вине которой был утрачен рай, ты искушаешь мужчин, а когда они поддаются на приманку, изображаешь невинность и унижаешь их! Тебя радует, что по твоей милости еще один несчастный обречен на вечные муки! Как прокаженная, ты заражаешь всех одним своим прикосновением, одним своим дыханием! Последний раз повторяю: раскайся и следуй за мной, пока я еще готов спасти твою душу!

В этот момент в дверном проеме мелькнула тень, и послышался голос Акаки:

– Лилиа! Ты вернулась?

Войдя, женщина удивленно уставилась на священника.

– Что здесь происходит? Что нужно этому человеку, доченька?

Преподобный Джэггар заметался по хижине. Увидев Акаки, он как бы уменьшился в размерах и потерял зловещее величие безумца. Теперь это был застигнутый врасплох бледный и худой человек. Со сдавленным возгласом он выскочил из хижины и исчез в зарослях. Акаки с минуту смотрела ему вслед, потом повернулась к дочери.

– Это ведь Исаак Джэггар? Но как он здесь оказался? Насколько мне известно, священник переметнулся к Лопаке... Странно. – Внезапная мысль заставила ее нахмуриться. – Что-то произошло? Он обидел тебя, Лилиа?

– Нет, мама, ничего страшного не случилось. – Тем не менее Лилиа содрогнулась и обхватила себя руками. – Это плохой человек, мама, очень плохой.

Джэггар нашел Эйзу Радда в условленном месте на пляже. К тому времени, когда они встретились, миссионер уже пришел в себя.

– Ну что? – нетерпеливо осведомился Радд. – Покончил ты, наконец, с этой туземной сучонкой или нет?

Джэггар стиснул руки в кулаки с такой силой, что ногти, отчасти обломанные, отчасти обкусанные, впились в ладони. Миссионер всей душой приветствовал эту боль – она несла с собой что-то вроде очищения, помогала забыть, что он снова был на грани падения.

– Ну что молчишь, преподобный? – брюзгливо настаивал Радд. – Скажи, ты ведь прикончил ее?

– Нет, – благочестиво ответил Джэггар, собравшись с мыслями. – Я служу Господу и никогда не подниму руку на Его создание, как бы оно ни погрязло в грехах.

– И так ты ответишь Лопаке, когда он задаст тебе тот же самый вопрос? – хмыкнул Радд, покачиваясь на пятках. – Представляю себе, как неприятно он будет удивлен. Чтоб мне пропасть, он может даже... Как это ты выразился? Поднять на тебя руку, и притом не пустую.

– Господь наш не оставит нас в час испытания и подскажет, как избавиться от Лилиа. Душа ее поражена проказой, и за это она должна быть... Она должна быть...

Миссионер уставился вдаль невидящим взглядом. Что-то смутное забрезжило в его сознании. Он напрягся – и вспомнил. Ему приходилось слышать о Молокаи, небольшом острове из числа Сандвичевых. Там, как и везде, мирно жили какие-то туземцы, но на севере далеко вдавался в море мыс, изолированный от остальной части непроходимыми скалами. С трех других сторон этот кусок суши был совершенно недоступен из-за кораллового рифа, где ревел бешеный прибой. Не только суда, но и лодки туземцев не могли преодолеть этот естественный барьер, лишь очень ловкому и сильному пловцу удавалось миновать его. Мыс этот назывался Калаупапа. Проникнуть туда (а вернее, оттуда) можно было единственной крутой тропой, охранявшейся денно и нощно.

На мысе Калаупапа находилась колония прокаженных. Их привозили к самому рифу, сбрасывали в море и оставляли на произвол судьбы. Если несчастному удавалось преодолеть риф, колония пополнялась. В любом случае он навеки исчезал, что и требовалось, ибо жертвы этой болезни мало походили на людей, скорее уж на исчадий ада. Туземцы считали, что лишь ужасный проступок так страшно наказуется богами и прокаженным нечего делать среди нормальных людей. То было поистине чистилище, разве что на этом свете...

– Да, да... там ей самое место, – бормотал священник, перед глазами которого проходили картины одна другой ужаснее.

– Что такое ты говоришь? Я не слышу!

– Я говорю, – Джэггар взглянул на Радда с улыбкой праведника, только что совершившего добрый поступок, – что нашел способ избавиться от Лилиа раз и навсегда. Я знаю место, где Господь сам решает, оборвать нить судьбы человека или оставить его жить. Если Лилиа погибнет, это будет не наша вина, если выживет, то пожалеет об этом. Так или иначе мы устраним ее с дороги. Ей больше не править людьми Хана!

– Да ну? – заинтересовался Радд. – И что же это за способ? Говори скорее, преподобный, я умираю от любопытства!

Джэггар понизил голос, словно деревья кругом имели уши, и начал шептать ему на ухо свой план. По мере того как он говорил, Радд ухмылялся все злораднее.

Поняв, что ее попытки получить аудиенцию у короля Лиолио обречены на провал, Лилиа впала в уныние. Она не могла смириться с тем, что судьба Мауи нисколько не интересует жителей других островов, в особенности гавайцев. Двору, поглощенному интригами, неизбежными в моменты больших перемен, приходилось еще решать проблему огромного наплыва людей.

Новости приходили из Хана очень редко. Последний раз Кавика передал с одним из воинов, что деревня с успехом отбивает не слишком яростные атаки, а сам он все свое время отдает обучению воинов. Это внушало надежды, но Лилиа мучилась от бессилия и невозможности внести хоть какую-то лепту в борьбу.

Как обычно, девушка искала утешения в море. На закате, перед самым наступлением сумерек, она в течение часа плавала в волнах прибоя в самом безлюдном уголке пляжа, вдали от Каилуа. Только в это время ей удавалось отрешиться от тревог, отдаваясь любимому занятию.

Воспоминания о неожиданном появлении Исаака Джэггара постепенно сгладились. Как-то раз Лилиа отправилась плавать раньше обычного и к сумеркам так устала, что едва шевелила руками и ногами. Солнце уже скрылось за горизонтом, когда она поплыла к берегу.

На полпути девушке пришлось отдохнуть, лежа на спине. Южная ночь стремительно надвигалась. Наконец Лилиа решила, что осилит оставшееся расстояние, и повернулась. К ее удивлению и испугу, совсем рядом оказалась лодка с гребцами-островитянами, которая быстро приближалась. Вид пассажиров в темных одеяниях миссионеров ужаснул Лилиа.

Еще не вполне сообразив, что именно происходит и чего ждать от этой неожиданной встречи, она ушла поглубже под воду. Сумрак еще не вполне сгустился, и она различала на поверхности длинное темное пятно – днище каноэ. Два человека спрыгнули в воду, и послышался слабый плеск. Лилиа ушла еще глубже – так, что ударилась плечом о дно, оказавшееся ближе, чем она предполагала. Двое ныряльщиков быстро приближались, намереваясь захватить ее в клещи. Лилиа попыталась набрать скорость. Обычно это ей легко удавалось, но в этот день она слишком утомилась, чтобы далеко опередить погоню. Вскоре девушку схватили за руки, и ныряльщики начали всплывать, увлекая ее за собой.

Девушка сделала отчаянную, но тщетную попытку вырваться. Как только Лилиа оказалась на поверхности, к ней потянулись и другие руки. Дальнейшее сопротивление стало бессмысленным. Ее втащили в лодку и бросили на дно.

Первым, что бросилось Лилиа в глаза, когда она уселась, было ухмыляющееся лицо Эйзы Радда.

– Что, принцесса, не ожидала? Давно мы к тебе подбирались, и вот оно – свиделись! Чтоб мне пропасть, теперь уж тебе не ускользнуть.

Мрачная физиономия Исаака Джэггара выглянула из-за плеча Радда.

– Если бы ты послушалась меня, Лилиа, то избегла бы весьма неприятной участи. А теперь мне волей-неволей придется совершить то, что необходимо.

– И что же необходимо? Вернуть меня Лопаке?

– О нет, это было бы слишком милосердно. Тебе не место среди достойных людей. Душа твоя сгнила, Лилиа Монрой, так пусть с ней вместе сгниет и твое распутное, грешное тело.

– О чем ты говоришь, священник?

– Не волнуйся, ты все поймешь и без объяснений, притом очень скоро. Остаток жизни ты будешь горько раскаиваться в том, что отвергла мое предложение.

– Что ты задумал, Исаак Джэггар? Ты, видно, совсем потерял рассудок, если говоришь так странно! Отпусти меня сейчас же, слышишь!

Неописуемый ужас охватил девушку, и она обвела диким взглядом четверых людей, сидевших на веслах. Они уже снова гребли, берег стремительно удалялся и почти скрылся в сгустившемся мраке. Этот отрезок пляжа и днем чаще всего бывал безлюдным, а в этот час звать на помощь было совершенно бессмысленно. Лилиа прикинула, хватит ли у нее сил еще на один нырок в глубину.

Словно угадав ее мысли, Радд ухватил ее за руку повыше локтя.

– И думать забудь об этом, принцесса. Не для того мы так хорошо все придумали, чтобы упустить тебя.

– Лучше всего связать ей руки за спиной, – посоветовал Джэггар. – Тогда она уж точно никуда не денется.

Он подошел с мотком веревки и вместе с Раддом скрутил Лилиа руки. Теперь она была совсем беспомощна. И все же девушка не оставила попыток к спасению. На веслах сидели четыре туземца-островитянина. Она обратилась к ним на родном языке:

– Я – Лилиа из деревни Хана, что на острове Мауи. Мы ведь принадлежим к одному народу, так почему же вы помогаете не мне, а этим белым? Это безумцы, они уготовили мне что-то страшное! Неужели вы позволите им осуществить ужасный замысел?

Гребцы и ухом не повели, зато Радд громко расхохотался своим противным кудахчущим смехом.

– Не трать попусту слов, принцесса. Может, ты думаешь, что туземцы неподкупны? Чтоб мне пропасть, их точно так же можно купить с потрохами, как и любого белого! Этим ребятам хорошо заплатили, и они на время оглохли и онемели.

– Все равно сунь ей в рот кляп, – мрачно посоветовал Джэггар. – Кто знает... это исчадие ада вполне способно сбить с толку кого угодно, а нам еще плыть и плыть.

Через минуту во рту у Лилиа оказалась какая-то гнусная, дурно пахнущая тряпка.

После этого время тянулось с отупляющей медлительностью. Гребцы делали взмах за взмахом, не зная усталости. Каноэ уже удалилось от острова на значительное расстояние, вокруг все так же расстилалась океанская гладь, слабо озаренная светом молодой луны. Не только гребцы, но Радд и Джэггар не произносили ни слова. Мало-помалу Лилиа погрузилась в глубокий сон. Проснулась она от того, что каноэ как бы заметалось из стороны в сторону. Приподнявшись, девушка бросила безумный взгляд через борт.

Там бесновались волны, сталкиваясь и пенясь, как то бывает вблизи коралловых рифов. Направо виднелся остров, частью покрытый зеленью, частью скалистый, а прямо по курсу лежал плоский мыс, далеко вдающийся в море. Волны с ревом бились о его изрезанные берега, вздымая фонтаны пены. Это зрелище устрашало, да и сам мыс был пустынным и угрюмым на вид.

– Вот мы и на месте, – сказал Радд и приблизился, чтобы развязать веревку на запястьях Лилиа. – Скоро у тебя будет новый дом... если, конечно, ты туда доберешься.

Все еще ничего не понимая, ошеломленная Лилиа даже не сопротивлялась, когда он рывком поднял ее на ноги. Лишь когда Радд подтолкнул ее к борту, она уперлась ногами в дно.

– Не трудись! – вопил Радд, стараясь перекричать рев волн. – Все равно окажешься в воде, а там уж хочешь – плыви, а хочешь – сразу иди на дно. Как говорят островитяне, алоха!

Лилиа попыталась уцепиться за борт, но толчок был так силен, что пальцы сорвались и она оказалась в воде. Волна тотчас накрыла ее с головой и потащила в глубину, прямо к острым выступам кораллов, вокруг которых крутились песчаные водовороты. Лилиа инстинктивно устремилась в сторону и вверх, к поверхности. Вынырнув, она огляделась. Каноэ уже удалилось от бурных вод и быстро удалялось от острова. Радд, заметив ее, помахал рукой и что-то крикнул, но крик потерялся в реве бушующего моря.

В следующее мгновение течение снова подхватило Лилиа и швырнуло туда, где вода бесновалась особенно яростно. Опыт помог девушке избегнуть оскаленных зубов рифа, а идущая следом волна перебросила ее через опасное место. Впереди ждала еще одна смертельная ловушка – бешеный прибрежный прибой, однако другого пути не было.

Лилиа осторожно поплыла вперед, высматривая место, хотя бы отчасти проходимое. Лишь в самый последний момент увидев выемку в скалах, где водоворот крутился не так быстро, Лилиа поплыла туда. Она сильно ударилась о берег, но удержалась в крохотной заводи, где едва можно было развернуться. Волна отхлынула, таща ее за собой на верную гибель.

К счастью, слепо шаря руками по дну, Лилиа нащупала какой-то выступ и держалась за него, пока не пришла новая волна. На этот раз ей удалось подтянуться и вцепиться в колючий куст, торчащий из трещины в скале. Девушка повисла на нем, моля богов послать волну повыше. Очевидно, боги не оставили ее в миг тяжкого испытания, так как волна и в самом деле пришла очень высокая. Вскоре Лилиа лежала на берегу, жадно хватая ртом воздух.

Отдышавшись и немного придя в себя, девушка уселась на мокрых скалах, осыпаемых водяной пылью, и огляделась. Что же это за место? Куда она попала?

Побережье поросло густым и довольно высоким кустарником. Лилиа показалось, что она слышит шорох ветра, но к ней кто-то быстро приближался. Встревоженная девушка поднялась на ноги.

Кусты раздвинулись, оттуда вышел человек и остановился, разглядывая ее. Увидев его, Лилиа едва подавила крик.

Такое не являлось к ней даже в кошмарах. Незнакомец был обмотан ветхим тряпьем, но видимые участки тела разлагались заживо. Руки, напоминающие когтистые птичьи лапы, с трудом держали подобие копья, глубоко запавшие глаза пугали лихорадочным блеском.

Ледяной холод пронизал Лилиа. Она поняла, что по милости своих врагов находится на Калаупапа – там, куда испокон веков свозили прокаженных и.оставляли на произвол судьбы.

Никто и никогда еще не вернулся с Калаупапа.

Глава 16

– Вы просите рассказать сказку, – сказала Акаки собравшимся вокруг нее детям. – Хорошо, я расскажу такую, чтобы вы поняли, почему нам всем пришлось бежать из родной деревни. Это история Хуа, который когда-то был вождем в Хана.

Старые предания утверждают, что Хуа отличался свирепостью и несправедливостью. Острова наши насчитывают много веков, но никогда они не знали такого плохого повелителя – ни до, ни после Хуа. Беспокойный и воинственный, он настроил множество военных каноэ, а всех мужчин до единого сделал воинами. Если Хуа не враждовал с соседями на Мауи, то отправлялся в набег на Гавайи или Молокан. Именно он развязал первую войну между островами.

В то время кахуна в нашей деревне был Луахоомое, считавшийся прямым потомком самого бога Кане и наделенный ику-пау– божественной властью. Поэтому он требовал почтения к себе и безоговорочного повиновения. При всем том Луахоомое был человеком миролюбивым и не одобрял воинственных устремлений вождя. Он советовал ему прекратить бесконечные войны и обратиться к мирному труду, иначе богам надоест терпеть это безобразие, и они обрушат на Хуа свой гнев.

Такие речи несказанно раздражали Хуа. Разногласия между вождем и жрецом день ото дня все усиливались. Постепенно Хуа начал обвинять Луахоомое в военных неудачах, случавшихся время от времени, приписывая их тому, что тот не молит богов ниспослать победу.

Однажды вождь предпринял нападение на Молокаи, не увенчавшееся успехом. В деревню он вернулся в такой ярости, что, не помня себя, наложил табу на священный источник, в котором совершались омовения перед церемониями, и заколол копьем черную священную собаку, жившую в хижине жреца. Когда Луахоомое явился к нему с претензиями, вождь велел ему убираться восвояси, пока и его не постигла участь собаки.

Жрец вообще не одобрял поведение вождя. Когда Хуа не вел войну, то предавался разного рода порокам, проводил дни в пирушках и напивался до скотского состояния, роняя себя в глазах воинов. Эти пиры длились несколько дней, а то и недель, и народ Хана не знал покоя от криков, шума и танцев хула всю ночь напролет. Порой вождь врывался пьяным в дома, насильно увлекая людей на празднество.

И вот приблизился день праздника в честь бога Лоно, особенно любимый нашим народом, так как он знаменует начало нового года. К празднику все приносят вождю подарки, но Хуа, готовясь к очередному набегу на Гавайи, потребовал от каждого непомерно больших даров. Он также обложил непосильной данью покоренные деревни, заставив поставить ему воинов, каноэ и столько провизии, что застонал весь Мауи. Все должны были принести Хуа свои дары во время празднества.

Народное возмущение нарастало. Обычно жрецы поддерживают власть вождя, но в то время Луахоомое только поощрял недовольных жрецов. В своих речах он гневно осуждал недостойный образ жизни Хуа и его жадность.

Узнав об этом, вождь решил избавиться от неугодного жреца и тем самым пресечь вмешательство всех кахуна в дела повелителей. Задумав убить Луахоомое, Хуа заручился поддержкой Лууаны, жреца более низкого ранга, давно уже метившего на место верховного.

Поскольку нельзя просто так лишить жизни столь влиятельного, любимого и уважаемого человека, Хуа долго измышлял предлог для убийства. Однако Луахоомое, образец достойного поведения, никогда не подавал повода к осуждению. Но наконец вождя осенила черная мысль.

Вы знаете, что такое уау, не правда ли? Это невзрачные птицы, живущие у самого моря. Мясо их не идет в пищу, а перья не так красивы, чтобы служить украшением. И все же вождь приказал поймать несколько таких птиц в силок к празднеству. Этот приказ возбудил всеобщее любопытство. Несколько воинов, собрав все необходимое, пустились в путь. Тут вождь вышел из своей хижины и громко крикнул:

«Только не вздумайте ловить уау у моря! Отправляйтесь в горы и там достаньте мне хоть пару!»

Старший ловчий от удивления потерял дар речи. Все знали, что уау улетают в горы лишь однажды, для гнездования, а как только птенцы подрастают, возвращаются к морю. И ловчий спросил у стоявшего рядом жреца:

«Разве в это время года уау тоже гнездятся?»

«Нет, конечно, – ответил Луахоомое. – Вам придется отправиться к морю и ставить силки на этих птиц там».

«Что? – вскричал Хуа. – Ты оспариваешь приказ вождя в присутствии его подданных? Раз я велел идти в горы, значит, так тому и быть! Если бы ты был хорошим кахуна, верным своему вождю, ты поддержал бы его, несмотря на ошибку. Ты же рад каждой возможности подорвать авторитет своего повелителя!»

«Я и не думал о таком, – кротко возразил Луахоомое. – Мне только хотелось избавить этих воинов от бесполезных хлопот».

«Вот как! Значит, тебе нет дела до моего авторитета, зато ты беспокоишься за воинов, которые должны идти в огонь и воду, если вождь отдаст такой приказ! Так пусть же этот случай решит, кто угоднее богам, вождь Хуа или его кахуна. Если эти люди поймают в горах хоть одну птицу уау, я своей рукой оборву твою жизнь, Луахоомое! Ты недостоин жить, если не знаешь простейших вещей!»

Старый жрец сразу понял, что вождь уготовил ему ловушку. Предвидя свою скорую смерть и гибель своих близких, он воскликнул:

«Да будет так, если то угодно богам! Но горе тому, кто поднимет на меня руку, и тем, кто станет тому свидетелем, и земле, которая напьется моей крови!»

Птицеловы отправились в горы и вернулись с корзинами, где было не меньше десятка птиц. И неудивительно – ведь вероломный Лууана еще раньше наловил уау у моря и ловко подстроил все так, что в горах они попались на глаза ловцам.

«Ну и что ты скажешь на это? – спросил свирепый вождь у Луахоомое. – Вот тебе десяток птиц, и все они пойманы в горах. Ты стар и совсем выжил из ума, и я мог бы просто отстранить тебя от власти верховного жреца. Но ты, невежда, осмелился возражать повелителю, поэтому заслуживаешь смерти. Это вполне справедливо, поскольку боги разрешили наш спор в мою пользу».

Луахоомое знал, что спасения нет, и все же без страха приблизился к корзине с птицами и вытащил одну из птиц.

«Птицы, пойманные в горах, не пахнут морской солью и водорослями», – заметил он.

Однако воины хором поклялись, что наловили птиц именно в горах. Они говорили от чистого сердца, и каждый видел это. Так как слово кахуна оспорило несколько людей, вождь объявил, что правда – на их стороне.

Старый жрец понимал, что обречен, Хуа устроил все так, чтобы народ не поверил ему. И все же жрец решил бороться до последнего, а потому обратился к вождю с просьбой убить и вскрыть несколько птиц уау. Хуа очень не хотелось давать согласие, но отказ показался бы людям странным, и он угрюмо кивнул.

К тому времени слух об открытом противостоянии между вождем и жрецом разнесся по округе, и на площади Хана собралось множество людей из разных деревень, не считая местных жителей. Все они с волнением ждали, чем все кончится. Луахоомое собственноручно свернул шеи трем птицам, вскрыл им брюшко и достал желудки. Когда он разрезал их, там оказалась только мелкая рыбешка, моллюски и водоросли – все то, что находят пернатые на морском побережье во время отлива.

«Вот свидетельство того, что правда – на моей стороне!» – воскликнул жрец, собираясь показать содержимое желудков толпе.

Но вождь, понимая, что шанс расправиться со жрецом ускользает у него из рук, схватил копье и вонзил его в сердце старого кахуна. Толпа разразилась испуганными возгласами. Никто еще не слышал о такой зверской расправе с верховным жрецом. Хуа спокойно выдернул копье из груди Луахоомое, отбросил в сторону и удалился в хижину. Потом послал за Лууана, назначил его верховным жрецом и велел присмотреть за тем, чтобы все члены семьи Луахоомое были зарезаны, а его жилище предано огню.

Тот поспешил исполнить приказ повелителя. Когда от хижины Луахоомое остался только пепел, Лууана отправился к месту жертвоприношений, где намеревался возложить мертвого жреца на ритуальный костер, как того требовали обычаи. За ним следовали два воина с останками Луахоомое. Однако когда они приблизились к священному месту, арка входа вдруг обвалилась, все сооружение дрогнуло, а деревянные изображения богов рухнули вниз. Алтарь провалился, и из образовавшейся трещины вырвались огонь и черный дым. Воины, уронив тело Луахоомое, в страхе бежали, бежал и перепуганный Лууана.

Весть о том, что случилось в священном месте, распространилась по всему Мауи. Однако этим не ограничилось. Сначала земля начала слегка дрожать, потом с юга подул удушливый и горячий ветер, губительный для посевов. Откуда-то доносились странные звуки, похожие на горестные стоны. Наконец, проснувшись как-то поутру, люди увидели над головой кровавые тучи. Из них пошел дождь цвета крови. В тот же день пересохли все источники и начался падеж домашних животных. Тут ужаснулись даже самые храбрые.

Хуа стало не по себе, и он собрал военный совет. Под давлением младших военачальников он признал, что разгневал богов убийством Луахоомое. Все размышляли, как исправить ужасную ошибку. В конце концов было решено принести человеческие жертвы, так как в давние времена это помогало умилостивить рассерженных богов. Однако трусливый Лууана наотрез отказался приближаться к месту жертвоприношений, а когда на этом стали настаивать, сложил с себя полномочия верховного жреца. Спешно был назначен другой, и церемония жертвоприношения совершилась. Надо сказать, что не пришлось долго искать добровольцев на эту роль, так как народ Мауи к тому времени был готов на все, лишь бы страшные времена миновали. После ритуального самосожжения небеса снова стали голубыми и земля успокоилась, однако засуха продолжалась, и это означало, что боги умилостивлены лишь отчасти.

Охваченные отчаянием, люди решили возродить давно забытый, ужасный способ жертвоприношения. Была сложена большая печь, в ней запекли несколько человек с приправами и овощами и возложили их на отстроенный алтарь как подношение богам. Но даже эта чудовищная жертва не помогла – засуха продолжалась, и вода не возвращалась в колодцы. Солнце беспощадно палило, ни капли дождя не упало на иссушенную, растрескавшуюся землю. Обезумев от жажды, люди целыми семьями топились в море, предпочитая скорую смерть медленной.

Некоторые пытались бежать на другие острова, но стоило им там появиться, как источники немедленно пересыхали, и перепуганные местные жители спешили выдворить их. Наконец вести о проклятии, поразившем Мауи, распространились по всем островам, и беглецов начали просто убивать при высадке.

Когда остров почти обезлюдел, даже до черного сердца Хуа дошло, что гибель неизбежна. Собрав горстку сторонников, он под покровом ночи бежал на Гавайи, высадившись в безлюдном уголке острова. Но едва Хуа приблизился к деревне, как засуха началась и там. Жителям не удалось изгнать Хуа, и они неохотно дали ему приют. Истребив запасы пищи, он двинулся дальше и так странствовал три года, неся с собой свое проклятие. В этих скитаниях Хуа свел в могилу почти треть населения острова.

Такая жизнь не пошла на пользу и самому вождю, и его приспешникам. Постепенно они ослабли, исхудали и наконец один за другим нашли свою гибель. Сам Хуа держался дольше всех, но и он умер. Никто не захотел похоронить его, так тело вождя и лежало на солнце, пока останки не мумифицировались.

Но увы, даже смерть Хуа не избавила народ Мауи от проклятия, хотя все надеялись, что с ним уйдут и беды. Однако прокляты были все жители, и куда бы они ни шли, всюду их сопровождала беспощадная засуха. Свидетели расправы с Луахоомое принесли гибель многим людям одним только своим появлением. Долго это длилось, очень долго...

Акаки умолкла и обвела взглядом лица детей.

– Если Лопака станет вождем Хана, он будет таким же свирепым и несправедливым, каким был Хуа... – задумчиво промолвил один из них.

– Верно, – печально подтвердила Акаки. – Если этот человек станет алии нуи, рано или поздно боги снова разгневаются на жителей Хана и нашлют на них великую засуху. Нельзя, чтобы народ Хана был обречен на страдания не по своей вине. Кавика и его воины сражаются против Лопаки, а чтобы облегчить ему задачу, чтобы снять с его души тревогу за родных и близких, мы покинули родной остров.

Она вздохнула, помолчала и уже собиралась продолжать, когда заметила, что к ним приближаются трое людей. Это были старый туземец и двое белых. Акаки поднялась и отослала детей. Один из гостей был таким белокурым, что его волосы отливали на солнце золотом, как драгоценная корона. Еще до того, как он назвал себя, Акаки уже знала, какое имя услышит.

Старик туземец опередил спутников и первым предстал перед ней.

– Ты ведь помнишь меня, Акаки? Я – Пека из Лааины. Англичанин нанял меня переводить его речи... ну и для разных поручений.

– Конечно, я помню тебя, Пека. А вот ты, похоже, многое забыл. Например, что мне не нужен переводчик для беседы с англичанами.

– Меня зовут Дэвид Тревелайн. – Белокурый молодой человек слегка поклонился. – В Каилуа мне сказали, как пройти к хижине, где живут Лилиа и ее мать. Ведь вы Акаки, не так ли?

– Да, я – мать Лилиа.

– Наконец-то! – вскричал молодой англичанин, и его встревоженное лицо озарилось улыбкой. – Наконец-то я увижу Лилиа, поговорю с ней! Где же она?

– У меня плохие новости для тебя, чужестранец, – грустно ответила Акаки. – Моя дочь исчезла, растаяла, как тает утренний туман под лучами солнца. Пять дней назад она, как всегда, пришла сюда, чтобы вволю поплавать в море на сон грядущий. Но Лилиа не вернулась на берег, и никто ее больше не видел. Я лила слезы, пока они не иссякли, но и теперь оплакиваю Лилиа в глубине души.

– Дьявол и вся преисподняя! Что же это такое! Я проделал тысячи миль только для того, чтобы в конце пути снова потерять Лилиа! Судьба не может быть настолько жестокой!

– Как видишь, очень даже может, дружище, – заметил второй англичанин и, подойдя к Акаки, отвесил ей галантный поклон. – Перед вами Дик Берд, мадам, компаньон Дэвида по скитаниям и его давний друг. Давайте обсудим положение дел. Возможно, у вас есть какие-то подозрения... предчувствия?

– Никаких.

– А не могла она просто вернуться на Мауи, никому об этом не сообщив? – с надеждой предположил Дэвид.

– Никому – это не значит, что также и мне, – возразила Акаки. – Дочь никогда не скрывала от меня своих намерений, с чего бы ей вдруг действовать втайне от меня? Могу сообщить вам одно: незадолго до того, как Лилиа исчезла, к нам в хижину наведался один миссионер, Исаак Джэггар. Говорят, с ним на Гавайи явился еще один наш старый знакомый, Эйза Радд. По крайней мере по описанию спутник священника похож на Радда, хотя сама я здесь его не видела.

– Радд, говорите? – Дэвид нахмурился. – Эйза Радд? Это ведь тот негодяй, который участвовал в покушении на Лилиа еще в Англии! Как он здесь оказался?

– Очень просто – он вернулся на Мауи немного раньше моей дочери. Я знаю это наверняка. Сразу по возвращении Лилиа попала в руки Лопаки и его людей, если вам известно, о ком идет речь. Находясь в плену, Лилиа видела Джэггара и Радда.

– Этот миссионер... – Дэвид погрузился в размышления. – Лилиа упоминала о нем, но я не совсем понимаю... Странно, что он присоединился к Лопаке. Ведь Джэггар – священник! Однако если это так и оба негодяя помогают Лопаке, не для того ли они похитили Лилиа, чтобы передать в его руки?

– Еще раз повторяю: я ничего не знаю и даже не догадываюсь, где моя дочь. Если она попала в руки Лопаки, то уже мертва, так как он с самого начала собирался убить ее...

– Нет! – с глубоким убеждением возразил Дэвид. – Лилиа не мертва. Будь это так, я бы знал... я бы почувствовал. Возможно, это звучит странно и даже нелепо, но поверьте, я бы понял, что Лилиа больше нет. Уверен, она жива, где бы в этот момент ни находилась.

– Возможно, это и так, – тихо ответила Акаки.

– Я постараюсь разузнать, вернулась ли она на Мауи, – сказал Пека.

– Не нужно, – возразила Акаки. – Воины не знают об исчезновении Лилиа. Пусть думают, что все в порядке и алии пуи жива. Дурные вести тяжелым камнем лягут на их сердца, и боевой дух упадет.

– Я и не собирался им сообщать, – заметил переводчик. – Я обойдусь без этого.

Не дожидаясь ответа, Пека устремился прочь, маленький и юркий, как прибрежная птичка.

– Узнав, что Лилиа стала вождем Хана, я был очень удивлен, – сказал Дэвид. – Почему так случилось, Акаки?

– Я приглашаю вас обоих под свой кров. Идемте в хижину и продолжим разговор там за едой и питьем. Я расскажу все, что случилось со дня возвращения дочери на Мауи.

Акаки предложила гостям угощение, а когда они насытились, рассказала о том, как Лилиа стала алии нуи.

– Понимаю... – задумчиво проговорил Дэвид, когда она умолкла, и нерешительно добавил: – А этот Кавика... По словам воина, Лилиа станет его женой, как только наступит мир.

– Она обещала ему это. – Заметив, как опечален Дэвид, Акаки продолжала: – Лилиа рассказывала мне о том, как ей жилось в Англии. Упоминала и о тебе, Дэвид. Насколько я поняла, ты причинил ей много боли, и постепенно боль убила любовь к тебе. Моя дочь решила перевернуть страницу своей жизни, связанную с тобой, и начать новую. Став алии пуи, она выбрала жизненный путь. Вступление в брак знаменует пору зрелости, а до тех пор статус дочери не будет достаточно высок.

– Не отрицаю, я причинил Лилиа боль и, может быть, разбил ее сердце, – согласился Дэвид. – Я был слишком глуп, чтобы понять, какую совершаю ошибку. Но надеялся все исправить, для того и проделал такое далекое путешествие. – Он устремил на Акаки вопросительный взгляд. – Как по-вашему, есть надежда, что я буду прощен?

– Я не могу говорить от лица дочери. На это имеет право только она сама.

– В таком случае мне нужно поскорее разыскать ее и задать хот же вопрос. Кажется, Гавайи – остров немалый. Чтобы не изнывать от тревоги до возвращения Пеки, мы займемся лошадями и немного постранствуем. Что скажешь, Дик? Может, мы нападем на след Лилиа.

Дик пожал плечами.

– Как угодно, дружище.

Последующие несколько дней друзья странствовали по побережью и в глубь острова, поражавшего удивительной красотой. Если бы не тревога Дэвида, обследовать эти места было бы истинным наслаждением. Вопреки ожиданиям друзей люди не сбегались поглазеть на лошадей.

– Если вы думаете, что никто здесь никогда не видел этих животных, то это не так, – объяснила Акаки. – На Гавайях хватает не только лошадей, но и других домашних животных белого человека... Постойте-ка, я припомню их название. Ах да, скот! Домашний скот. Иное дело на других островах. На Мауи, например, лошади и в самом деле вызвали бы настоящий переполох.

– Неужели на Гавайях есть даже скот? – удивился Дэвид. – Откуда?

– Эти животные попали сюда морским путем, – засмеялась Акаки. – Один белый привез их на корабле «Ванкувер» в подарок королю Камехамехе много лет назад. Тогда на лошадей и скот смотрели со страхом и почтением. Не было и речи о том, чтобы употреблять в пищу такую редкость, и охота на них была объявлена табу. С тех пор потомки этих животных живут на склонах гор. Их количество умножилось и продолжает расти, ведь табу никто не отменял.

В первый же день друзья покинули пределы Каилуа и отправились в предгорья хребта Хоала. Днем они ехали куда глаза глядят, а ночи проводили под открытым небом. В предгорьях все дышало красотой и покоем, вдали безмятежно дремали горы, окутанные мягкой опаловой дымкой. Их снежные вершины были скрыты облаками. Повсюду в изобилии пасся скот, не тучный, но крепкий и здоровый. Непуганые животные совсем не боялись людей и позволяли к себе приблизиться.

Куда бы они ни забирались, Дэвид, уже освоивший самые ходовые фразы, расспрашивал о Лилиа. Однако для настоящих разговоров этого явно не хватало. Люди не понимали его и только пожимали плечами.

Несколько дней спустя Дэвид предложил вернуться, надеясь, что за это время хоть что-то прояснилось. Однако от Лилиа по-прежнему не было вестей, да и Пека еще не появлялся.

– Ничего, я обращусь за помощью к королю, и он не откажет, – сказал Дэвид.

– Ты же знаешь, что Лилиа много дней пыталась добиться аудиенции, но так и не получила ее, – возразил Дик.

– Совсем не обязательно, что то же самое случится и с вами, – заметила Акаки, – хотя бы потому, что вы белые. Молодой король Лиолио души не чает в гостях из-за океана. – Она пренебрежительно усмехнулась. – Причина очень проста; они всегда приносят ему богатые дары.

– В таком случае нечего и думать являться к нему с пустыми руками. – Дик озабоченно вздохнул. – Хм... где же нам взять дары? Впрочем, Дэвид, кое-что есть и у нас, вернее, у тебя. Давай преподнесем ему одну из лошадей. , п.

– Попробуем обойтись без даров. А как здесь испрашивают аудиенции?

– Сначала надо обратиться к придворному, который вносит имена в список. Не на бумаге, конечно, он их просто запоминает. Думаю, он внесет вас охотно, ведь о вашем появлении судачат с самого первого дня.

Через два дня выяснилось, что Дэвиду и Дику в самом деле будет дана аудиенция. Это означало, что они могут присоединиться к тем, кто толпился в тронном зале дворца. Одевшись нарядно, друзья отправились ко двору, причем Дик прихватил даже трость.

– Мы с тобой выглядим сейчас, как два столичных щеголя. – Он со смехом взмахнул тростью. – До чего же мы здесь не к месту! Как по-твоему, не спеть ли мне его королевскому величеству пару песенок позабористее? Может, это расположит его к нам, и тогда...

– Дик, сейчас не время и не место для шуточек. Сделай одолжение, веди себя прилично.

Королевский дворец оказался просторной хижиной, сплетенной из разных трав так, что получался причудливый орнамент. Тем не менее он оставался просто хижиной без окон и с одной дверью, пройти в которую можно было лишь согнувшись. У двери стоял часовой с оперенным копьем. Друзья назвались, и он отступил, давая им дорогу. Входя, Дэвид невольно еще раз оглянулся на пушки, кольцом окружавшие хижину.

В хижине он увидел молодого человека самой непримечательной внешности. Тот возлежал на резном возвышении, на ворохе толстых циновок. Вокруг него сидели пять женщин в одних капа. Зная от Акаки, что это жены короля Лиолио, Дэвид ничуть не удивился. Монарх Сандвичевых островов был очень смуглым, толстогубым, с немного вывернутыми широкими ноздрями, что делало его по европейским меркам некрасивым.

Однако одежда Лиолио с лихвой искупала заурядность внешности. До сих пор Дэвид был знаком лишь с одним видом одежды островитян и находил его естественным и удобным. Тем более поразил его наряд короля. На голове Лиолио (вероятно, символизируя корону) красовалась треуголка, залихватски сдвинутая на одно ухо. Под королевской мантией, украшенной перьями, жемчугом и раковинами, была красная с золотом форма английского гвардейца. Только в эту минуту Дэвид понял, что имела в виду Акаки, упомянув о любви короля к подаркам, преподнесенным заокеанскими гостями.

И сам король, и его жены лакомились различными блюдами: пои, запеченной свининой и бататами.

К великому облегчению Дэвида, Лиолио довольно сносно изъяснялся на английском. Переводчик, таким образом, не требовался. Пробившись к трону, друзья назвали свои имена, и король тотчас спросил, не желают ли они присоединиться к трапезе.

Хотя это был очевидный знак особого расположения, Дэвид вежливо отказался, сказав, что они только что откушали. Толстые, блестящие от жира губы короля выпятились еще сильнее, и он напомнил капризного ребенка, которому отказали в какой-то прихоти. Дэвид встревожился. Возможно, отказ разделить пищу означал по местным понятиям недоброжелательство. Лиолио, как будто забыв о гостях, снова устремил внимание на яства. Но это длилось недолго. Насытившись, король приказал полить ему на руки и осушить, потом удостоил взглядом собравшихся и жестом предложил им сесть.

– Чем могу служить, джентльмены? – любезно осведомился он.

Дэвид начал рассказывать о цели визита. Однако стоило ему упомянуть о Лилиа, как любезность короля исчезла и он начал выказывать признаки нетерпения. Когда рассказ был окончен, он холодно заговорил:

– Я слышал о Лилиа из деревни Хана. По словам Каахуану, она всех здесь с ума свела назойливыми просьбами об аудиенции, хотя сама всего-навсего девчонка, даже незамужняя, и голова ее забита какими-то глупостями. В конце концов она так надоела, что Каахуану отослала ее прочь.

– То, с чем Лилиа приходила сюда, вовсе не глупости, ваше величество. Это чистая правда. Деревня Хана и в самом деле осаждена воинственным Лопакой. Жителям необходима военная помощь. Скорее всего этот Лопака и похитил Лилиа.

Король отмахнулся и хотел что-то сказать, но тут от толпы просителей отделись двое и с решительным видом приблизились к трону. Завязалась долгая и оживленная беседа на местном наречии.

Отпустив наконец этих посетителей, король взглянул на Дэвида.

– Не понимаю, чего вы хотите от меня. Я понятия не имею, куда делась Лилиа, и у меня нет времени ее разыскивать. Сами видите, государственные дела не дают мне покоя весь день напролет!

– Я надеялся, ваше величество, что вы дадите согласие на расследование, – почтительно заметил Дэвид. – Конечно, мы с другом прилагаем все возможные усилия к тому, чтобы найти ее след, но нам мешает плохое знание языка. Если вы отдадите распоряжение...

Их снова прервали. Дэвид прекрасно понимал, почему король отвлекается с такой готовностью: каждый новый проситель являлся с дарами. В который уже раз Дэвид проклял свою недальновидность. Будь у них хоть что-то похожее на подарок...

Когда стало ясно, что задерживаться здесь не имеет смысла, и друзья решили откланяться, король сказал:

– У нас на островах не принято являться с пустыми руками, если уж добиваешься королевской милости.

Дэвид промолчал, а Дик понимающе кивнул, повернул трость набалдашником вперед (это была чеканная собачья голова) и протянул королю.

– Золотые слова, ваше величество! – воскликнул он, улыбнувшись. – Вы правы, наши манеры оставляют желать лучшего. Прошу простить и принять в дар вот эту вещицу.

С недоумением посмотрев на трость, король отстранил ее.

– Этот предмет мне ни к чему, поскольку я крепок телом и владею обеими ногами.

– Все не так просто, как кажется на первый взгляд. Позвольте продемонстрировать! – Дик эффектно нажал на выпуклый глаз собаки, отчего из нижней части трости выскочило обоюдоострое стальное лезвие. – Уверен, ваше величество, теперь вы найдете эту вещицу более занимательной.

Широкое лицо короля Лиолио выразило удовольствие.

– Хм! У любого короля врагов хватает, – промолвил он. Дик с поклоном вручил ему трость, и друзья ждали не менее пяти минут, пока монарх наиграется с ней.

В это время кто-то из просителей снова приблизился к королю. Несмотря на то что ему вручили дары, Лиолио едва взглянул на просителя и сделал ему знак уйти. Хотя он и перестал нажимать на собачий глаз, но не выпускал трость из рук. Как только проситель отошел, он заметил, что Дик и Дэвид все еще стоят перед ним, и недовольно нахмурился.

– Мы можем надеяться, ваше величество? – спросил Дэвид, отступив.

– На что? – удивился король. – Ах да, эта пропавшая девушка... Хорошо, я что-нибудь придумаю... со временем.

И Лиолио нетерпеливым жестом указал друзьям на дверь.

– И к чему все это было, Дик? – уныло спросил Дэвид, когда они вышли. – По-моему, этому человеку нет никакого дела до того, жива ли Лилиа. Более того, он был бы не прочь никогда не слышать о ней. Уж не опасается ли король, что она будет претендовать на его трон?

– Вполне возможно. Вспомни европейских монархов. Независимо от размеров, богатства и военной мощи страны все они одержимы страхом потерять корону. Самое смешное, что подозревают они вовсе не тех, кого следовало бы. – Дик усмехнулся и покачал головой. – Знаешь, что мне показалось самым забавным в этой, с позволения сказать, королевской резиденции? Что в ее плетеных стенах плетут такие же интриги и проявляют такую же ненасытную жадность, как и в каменных дворцах монархов Европы. Да что там говорить, как и у нас в Англии! – Помолчав, он хлопнул Дэвида по плечу. – Не падай духом, дружище! Сказать по правде, я вполне согласен с тобой: от здешнего короля помощи не дождешься. А как он ухватился за тросточку! Хорошо хоть, мы не в Лондоне и не бродим по темным улицам в поисках развлечений. Эта бесполезная аудиенция оставила меня без надежного средства обороны, и я чувствовал бы себя как агнец, ведомый на заклание.

Вернувшись в хижину Акаки, друзья узнали, что их ждет новое разочарование.

– Об исчезновении Лилиа не слышали ни в Хана, ни люди Лопаки, – сообщил вернувшийся Пека. – Все считают, что она в безопасности на Гавайях.

– Если это дело рук Лопаки, вряд ли он станет болтать об этом, – со вздохом заметил Дэвид. – Что же дальше? Мы сделали все возможное, и я просто не знаю, как теперь быть.

– Нет, не все, – вдруг заговорила Акаки. – Есть еще одно средство узнать правду.

– Какое же?

– Обратиться к кахуна.

– К кахуна?А кто это?

– Так называются жрецы наших богов. Здесь, на Гавайях, есть один особенно могущественный. Ему открыты многие тайны мира, и он нередко видит то, что скрыто от глаз непосвященных.

Дэвид развел руками.

– Может быть, я слишком устал. Прости, Акаки, но я не понимаю, о чем речь.

– А что тут непонятного? – Дик рассмеялся. – Она говорит о колдуне, чародее, волшебнике, маге – называй как хочешь. Он может навести нас на след.

– Что? Гадание на кофейной гуще? Я же просил тебя относиться ко всему серьезнее, Дик! Не хватало нам только сеанса черной магии.

– Для нашего народа нет ничего серьезнее, чем встреча с кахуна, – с упреком произнесла Акаки. – Это неотъемлемая часть нашей культуры, так же как религия – часть вашей. Я не раз видела, как жрецы творят настоящие чудеса. Уильям тоже сомневался, пока не убедился своими глазами.

– Это ничем не повредит нам, Дэвид. Ты сам только что сказал: мы в тупике.

– Ты это серьезно?

– Конечно. Я никогда не отрицал сверхъестественного, а поездив по миру, убедился, что способности у людей разные. Не все можно объяснить ловкостью рук или промыслом Божьим, дружище.

Вечером того же дня Акаки отвела их к хеиау, где обитали местные кахуна. Это была группа строений, сооруженных на плоских каменных глыбах, так хорошо подогнанных, что пьедестал казался однородным. В одном из строений приносили в жертву богам мелких животных, в другом находились священные церемониальные барабаны, третье считалось обиталищем бога, которому посвятили себя данные кахуна. Все это было окружено высокой оградой с арочными воротами.

Внимание Дэвида привлекло что-то вроде башенки на коротких шестах, сплетенной из прутьев и крытой пальмовыми листьями. По словам Акаки, здесь обитал кахуна, способный заглядывать в будущее и видеть сокрытое от глаз, иными словами, прорицатель.

Как только все трое ступили за ограду, им навстречу поспешил какой-то человек и обратился к Акаки с резким вопросом. Та ответила ему очень почтительно. Выслушав ее, человек молча скрылся в одной из хижин.

– Здесь не жалуют белых, не то что во дворце Лиолио, – объяснила Акаки.

– С нами не хотят иметь дела? – спросил Дэвид.

– Не совсем так. Привратник отправился к верховному жрецу узнать, станет ли каула– прорицатель – разговаривать с нами.

– Я думал, мы пришли к какому-то кахуна, – заметил Дэвид.

– Звание кахуна носят все, кто обитает в священном месте. Все, кто однажды прошел церемонию посвящения. Здесь, на островах, жрец все равно что священник за океаном. Наивысшая власть принадлежит верховному жрецу, он принимает важные решения, он один имеет право разговаривать с королем, когда тот приходит узнать будущее.

Ожидание показалось долгим, но наконец привратник вышел и поманил всех за собой к башенке на шестах. Там он жестом приказал ждать, а сам поднялся наверх. При более близком рассмотрении оказалось, что стены башенки увешаны амулетами и резными изображениями богов. Дэвида поразили искусно вырезанные лица, все до единого безобразные и свирепые. От них исходила такая откровенная угроза, что даже он при всем своем неверии в предстоящую церемонию испытал почтительный страх.

– Это any, жилище прорицателя, – шепотом сообщила Акаки. – Входить туда строго-настрого запрещено.

На плетеной платформе, где стояла башенка, появился человек в длинном одеянии кахуна и заговорил с Акаки. Беседа продолжалась долго, и, судя по тону, Акаки умоляла прорицателя о помощи. Потом оба умолкли, и жрец долго и внимательно разглядывал белых мужчин. Дэвид уже решил, что церемония не состоится, но прорицатель вдруг пригласил их сесть. Сам он воздел руки к небесам и начал песнопения.

– Это гимн Кане, самому древнему из наших богов, – прошептала Акаки. – Он поднял наши острова из морских глубин и населил их людьми. То, что вы слышите, это одновременно и благодарственная песнь и просьба снизойти до помощи.

– Можете перевести? – заинтересовался Дик. Акаки кивнула.

О великий бог моря, Кане,

Что пришел к нам далекой Ночью,

Бесконечной Ночью и страшной,

Удушливой и беспросветной.

Ты явился во мраке Ночи,

Не знавшей конца и начала,

Кика-по-лоэ!

Ку-ка-пао!

О великий бог моря, Кане,

О ты, чье жилище скрыто

В глубоких и темных водах!

Ты поднялся из глуби моря

Сотворить Небеса и Землю,

Населить ту Землю народом.

Кика-по-лоэ!

Ку-ка-пао!

Господин и Отец наш, Кане,

Чьи глаза сияют, как звезды,

Я прошу Путеводной Нихи,

Что приводит в хижину Истины...

Закончив песнь, прорицатель сделал знак помощнику, почтительно стоявшему в некотором отдалении. Тот скрылся в башенке, вынес оттуда большую деревянную миску, полную воды, и осторожно опустил ее на самый край платформы. Прорицатель уселся перед ней и несколько раз плавным жестом повел руками над водой. Затем низко склонился над сосудом, как бы вглядываясь в глубину воды. Он оставался в этой неудобной позе очень долго. Дэвид решил, что прорицатель впал в транс, и начал разглядывать амулеты и лики богов на стенах башенки.

Внезапно услышав крик ужаса, Дэвид вздрогнул. Прорицатель сидел теперь очень прямо, не отрывая взгляда от воды в сосуде, и его лицо выражало страх.

– Калаипахоа... – произнес он свистящим шепотом. Акаки тихо ахнула. Дэвид недоумевающе переглянулся с Диком, а когда прорицатель снова впал в транс, обратился с безмолвным вопросом к Акаки.

– Он увидел в воде лицо Калаипахоа, – прошептала женщина и умолкла, словно это объясняло все.

– Но почему оно так испугало его? – спросил Дэвид. – И вообще, кто она такая?

– Это самая страшная богиня! Ее дыхание заставляет гнить все живое. Калаипахоа живет на острове Молокаи, потому что она отщепенка среди богов. В древние времена она явилась на острова неизвестно откуда, но боги не захотели принять ее в свой сонм и изгнали на Молокаи. Там Калаипахоа поселилась в красивой роще, полной певчих птиц, но ее дыхание сразу отравило и растения, и сам воздух, так что птицы падали замертво с ветвей. Дуновение ядовитого дыхания богини стало разноситься повсюду, и тогдашний король приказал кахуна отправиться в зараженную рощу и вырезать идола из ядовитой древесины. Сотни кахуна погибли, пока идол был закончен, а когда это случилось, дыхание богини очистилось и острова были спасены. Идола доставили королю завернутым в бесчисленные капа, чтобы он не осквернял воздух, и святилище соорудили далеко от населенных мест. Наш народ очень боится Калаипахоа.

– Но какое отношение все это имеет к Лилиа? – нетерпеливо прошептал Дэвид.

– Пока не знаю, – подавленно ответила женщина, – но сердце мое полно страха.

Дэвид и сам предчувствовал недоброе, но гнал от себя дурные мысли.

– Я не желаю участвовать в этом фарсе! Я ухожу!

– Останься и молчи, – сказала Акаки.

Когда же прорицатель снова заговорил, Дэвид весь обратился в слух. Голос кахуна дрожал и был очень тих, но имя Лилиа прозвучало отчетливо.

Дэвид обратился к Акаки за разъяснениями, однако та, бледная и трепещущая, не сводила взгляда с прорицателя, снова погрузившегося в транс.

– Боже мой, что он сказал? – не выдержал Дэвид. – Что-то насчет Лилиа! Почему ты молчишь, Акаки?

– Я молюсь Пеле, чтобы она уберегла мою дочь... Потому что... потому что кахуна упомянул май паке! О великая богиня, пощади Лилиа!

– Но что такое это май паке ? Мы ведь не знаем местного наречия!

Ответа не последовало. Акаки ушла в себя и не слышала, что к ней обращаются.

– Так островитяне называют то, что у нас в Англии известно как «китайская немочь», – сказал Дик.

– Господи, теперь еще какая-то «китайская немочь»! – сердито воскликнул Дэвид. – Никогда о такой не слышал! При чем тут, черт возьми, Лилиа?

– Тише, дружище, тише, иначе мы ничего больше не узнаем, а похоже, дело серьезное. Болезнь эта называется китайской потому, что пришла с Востока. Чаще всего путешественники заражались ею в Китае. Думаю, она и сюда попала оттуда... Хотя кто знает. Словом, здесь, на островах, май паке означает... – Дик развел руками. – Речь идет о проказе, дружище. Пока трудно сказать, какое отношение это имеет к Лилиа, но если прямое, то остается только молиться за нее.

Дэвид сидел словно громом пораженный, и перед его мысленным взором проходили картины одна страшнее другой. Сам он за всю жизнь не видел ни одного прокаженного, но читал об этой страшной болезни и видел иллюстрации. Прорицатель заговорил в третий раз. Бросив беглый взгляд на Акаки, Дэвид заметил, что ее лицо побелело и исказилось. Закончив свою короткую речь, кахуна поднялся, жестом отпустил гостей и скрылся в башенке. Акаки сидела окаменев и, казалось, не дышала. Встревоженный ее странным состоянием, Дэвид потряс женщину за плечо.

– Ну что? Что он наговорил?

– Что моя дочь находится на Молокаи, в той его части, которая служит пристанищем для прокаженных. Это мыс Калаупапа, проклятое место. Доченька моя, доченька! – Акаки закрыла лицо руками и начала раскачиваться, охваченная отчаянием. – Все кончено! Лучше бы она умерла! – Тяжело поднявшись и рыдая, женщина направилась к выходу.

– Как странно... – сказал Дэвид. – Если Лилиа там, то как это случилось?

Дик встал и протянул руку другу.

– Пойдем отсюда, дружище. Больше нам тут делать нечего.

По пути Дэвид внезапно остановился и покачал головой.

– Я не верю в этот вздор, слышишь! – крикнул он. – Не верю и никогда не поверю! А ты, Дик? Только не убеждай меня, что какой-то шаман, глядя в лоханку с водой, и в самом деле увидел, что стало с Лилиа!

– У нас с тобой несколько разный жизненный опыт, – печально, но твердо ответил Дик. – Мне приходилось видеть престранные вещи и быть свидетелем событий, которые тебе и не снились. Да, я действительно верю словам прорицателя, хотя и не знаю, каким образом он все это выяснил. Могу предложить объяснение, которое даже ты найдешь правдоподобным. Хранители веры – любой веры, Дэвид, – знают куда больше обычных людей, и нередко им шепчут на ухо тайные сведения. Представь себе, что какой-нибудь островитянин видел, как Лилиа похитили и отправили на Молокаи, и сообщил об этом жрецам. Наш прорицатель облек все это в соответствующую форму и представил нам как откровения своего бога. Ну, что скажешь?

– Значит, Лилиа и в самом деле находится на острове прокаженных?!

– Я только ответил на твой вопрос, дружище. – Дик пожал плечами. – Сам посуди, девушка исчезла бесследно, никто не знает, где она. Если ее желали убрать с дороги, то лучшего места, чем оторванная от мира колония прокаженных, просто не найти. Если это так, забудь о ней.

– То есть как это забыть?! – Дэвид схватился за голову. – Нет уж! Я найду ее, где бы она ни была!

– Не говори так, дружище, иначе я решу, что рассудок твой помутился. Если Лилиа оказалась среди прокаженных, она наверняка уже заразилась от них. Хочу напомнить, что проказа – самая страшная болезнь на этом свете, и притом неизлечимая. Ее жертвы теряют человеческий облик и в конце концов умирают страшной, мучительной смертью. Последовав за Лилиа на Молокаи, ты разделишь ее печальную участь. Ни ей, ни тебе никогда не позволят покинуть колонию, и вам останется только доживать свои дни в аду. Нет, мой бедный друг, ты не сделаешь этого. Против судьбы мы бессильны, так что смирись и постарайся забыть о Лилиа.

Глава 17

Немая сцена продолжалась несколько бесконечно долгих минут: существо смотрело на Лилиа, а девушка, в свою очередь, с ужасом разглядывала его обезображенное болезнью лицо. Когда больной сделал шаг к ней, Лилиа отпрянула, едва не свалившись со скалы в море, и снова вскрикнула от непреодолимого отвращения. Прокаженный, закрыв лицо руками, бросился прочь.

Измученная и охваченная невыразимым отчаянием, девушка упала ничком на мокрый камень и зарыдала. Правда, она испытала облегчение от того, что несчастный оставил ее в покое. Лилиа не сразу поняла, что прокаженный хотел предложить свою помощь и что ее реакция причинила ему страдания.

Тем не менее девушка совсем не желала еще одной такой встречи. Поскольку у нее подкашивались ноги от усталости, она не могла искать укрытия и лишь заползла поглубже в заросли, где и забылась сном.

Поутру ее разбудило пение птицы. Солнце уже взошло, и начинался чудесный день, жаркий и ветреный. Лилиа выползла из кустов и осмотрелась.

Калаупапа считалось безотрадным местом. Отчасти это соответствовало действительности, однако при этом мыс был по-своему красив. Вдали от прибрежных скал он порос лесом, причем среди деревьев были манговые, авокадо, хлебные. Кокосовые и банановые пальмы росли здесь в изобилии, и это означало, что Лилиа не умрет от голода. С берега могучий прибой, такой беспощадный для пловца, восхищал фонтанами пенных брызг, в которых рождались и гасли крохотные радуги.

Внезапно ощутив мучительный голод, Лилиа вспомнила, как давно не ела. Столь же сильно страдала она и от жажды. Пошатываясь, спотыкаясь о корни и камни, девушка побрела в глубь острова. Поблизости не оказалось ни ручья, ни источника, зато, сорвав несколько спелых манго, она удовлетворила и голод, и жажду. Но вода нужна была девушке не только для питья: она хотела смыть с волос и тела едкую морскую соль.

Невдалеке вздымалась каменистая гряда. Туда Лилиа и направилась, хотя ей с трудом давался каждый шаг: измученное тело не получило желанного отдыха. Вдруг девушка почувствовала, что за ней наблюдают.

На память невольно пришел человек с обезображенным лицом и руками, похожими на птичьи лапы. Лилиа так и не поняла, мужчина это или женщина, но, подумав о вчерашнем существе, содрогнулась. Что теперь с ней будет? Неужели только оттого, что она здесь, плоть ее сгниет заживо, нос провалится, пальцы скрючатся? Может быть, даже кости ее размягчатся, как воск на огне?

От этих мыслей Лилиа похолодела, и хотя ей очень хотелось отдохнуть, она шла вперед, не решаясь сделать привал. У самых утесов девушка набрела на источник, дававший начало ручью. Так как густые заросли остались позади, преследователи не могли уже подобраться к ней незаметно, и Лилиа немного успокоилась, хотя и понимала, что она более беззащитна на открытом месте. Утолив жажду, девушка умылась чистой и холодной водой.

Это приободрило ее. Теперь оставалось найти укрытие, где можно было бы проводить ночи и прятаться в случае приближения прокаженных. Обходя каменную гряду, Лилиа заметила в отдалении множество хижин, сплетенных из прутьев и листьев. Какое-то время она наблюдала за местностью, но никто не появился возле этих примитивных сооружений. Возможно, они были давно заброшены, но, подумав о том, что когда-то в них жили прокаженные, Лилиа не отважилась подойти к ним.

Несмотря на обилие фруктовых деревьев, плодов на них было очень мало. Наконец Лилиа увидела дерево, задушенное лианами-паразитами. Под сенью его ветвей, увешанных живыми гирляндами, она и решила укрыться. Неподалеку журчал ручей, и девушка дала себе слово поутру поискать скорлупу кокосового ореха и набрать воды про запас.

Безмерно усталая, Лилиа надеялась быстро заснуть, но сон не приходил: она с ужасом ожидала появления кого-нибудь из обитателей мыса. Однако в конце концов девушка все же провалилась в сон, как в бездну.

В последующие несколько дней Лилиа ходила повсюду в поисках пищи. То, что удавалось найти, спасало от голодной смерти, но не от голода. Размышляя, почему так скудна местная природа, девушка постепенно поняла, что, несмотря на кажущееся безлюдье, население Калаупапа велико и, кроме плодов, не имеет других источников пропитания.

Постепенно прокаженные перестали прятаться от Лилиа, хотя и не пытались приблизиться к ней. Их отчужденность успокоила ее и навела на мысль, что проказа заставляет человека искать одиночества.

Ужас перед прокаженными сменился у Лилиа глубокой жалостью к ним. Она осознала, что обитатели Калаупапа – не чудовища, а страдающие человеческие существа. Их облик был страшен, но в этих изуродованных телах жила душа, и они весьма болезненно переживали отвращение к себе.

Девушка решила никогда больше не обращаться в бегство при встрече с этими несчастными и даже подумала, не помочь ли им чем-либо. Однако больных было слишком много, а она одна. У некоторых болезнь зашла так далеко, что они, уже не способные заботиться о себе, равнодушно ожидали смерти. Кое-кто из обреченных кончал жизнь самоубийством, бросаясь в море и разбиваясь о скалы.

Между ними не было взаимопомощи. Территория, предоставленная прокаженным, была невелика. Смерть одного давала другим дополнительный шанс на выживание, так как одним едоком становилось меньше. Потому-то более крепкие и здоровые не заботились о слабых и умирающих.

На пятый день своего пребывания на Калаупапа девушка забрела на то самое место, где боролась за жизнь в свирепом прибое. Надеясь хоть как-то разнообразить свой скудный рацион, она нашла в лесу длинный гибкий прут и сплела из прочных трав леску. Сомневаясь, что в таких высоких волнах ей удастся хоть что-то поймать, Лилиа все же забросила удочку.

В этот момент она увидела, что к ревущим возле рифа волнам направляется большая лодка. Но ее радость сменилась ужасом, когда за борт стали сталкивать мужчин и женщин.

Их оказалось более полудюжины в беснующемся море. Девушка беспомощно наблюдала, как отчаянно они борются за жизнь. Лилиа хотелось броситься на помощь, но здравый смысл удержал ее.

Избавившись от людей, лодка быстро направилась прочь. Лишь троим из пловцов удалось преодолеть риф, но им предстояло еще выбраться на берег. Лилиа со страхом смотрела, как их несет на скалы. Один из пловцов ушел под воду, потом его тело с размаху бросило на утесы. Двое других еще боролись с волнами, но и их ожидала та же участь.

Лилиа приблизилась к самому краю и начала кричать и размахивать руками, стараясь привлечь внимание пловцов к единственному месту, где у них был шанс на спасение. Рев волн совершенно заглушал звуки, но все же девушку заметили, и оба пловца повернули в указанном ею направлении.

Еще несколько мгновений – и, подброшенные волной, они ухватились бы за протянутую руку Лилиа. Один из пловцов, мужчина, немного опередил другого и потянулся к девушке. Лилиа вдруг поняла, что второй пловец – женщина. Она не могла помочь обоим, а попытка была всего одна.

Внезапно рядом с ней присел человек и тоже протянул руку. Девушка услышала:

– Не волнуйтесь, я помогу ей!

Волна окатила Лилиа и ее неожиданного помощника водой с головы до ног. Пловцы ухватились за протянутые руки.

Вскоре два обессиленных пловца лежали на мокром камне. К своему облегчению, Лилиа не заметила у нагого туземца следов проказы. Однако его спутницу болезнь не пощадила.

Добровольный помощник Лилиа склонился над женщиной, впавшей в забытье, и девушка увидела, что это вовсе не местный житель, а белый! Только тут Лилиа осознала, что несколько минут назад он обратился к ней по-английски.

Судя по всему, незнакомец давно оторвался от цивилизации. Его волосы, полуседые и всклокоченные, космами падали на лоб и плечи, а борода достигала груди. На нем были только обрезанные выше колен брюки, босые ноги давно забыли об обуви. Хотя мужчина исхудал от недоедания так, что кожа обтягивала ребра, его загорелое тело явно не пострадало от проказы.

Пока Лилиа размышляла о том, как оказался на Калаупапа белый человек, нетронутый страшной болезнью, тот выпрямился, со вздохом потер поясницу и устало улыбнулся. Его глаза, ввалившиеся и выцветшие до бледной голубизны, обратились к Лилиа.

– Думаю, с ними все будет в порядке... – заговорил он на местном наречии. – Ну, что значит в порядке... Как это нелепо звучит! Прошу прощения, мисс, не говорите ли вы по-английски?

Девушка молча кивнула.

– Весьма кстати! – оживился незнакомец. – Боюсь, я не слишком хорошо владею языком островитян. Способностей маловато, знаете ли. Меня зовут Калеб Томас. Перед тем как оказаться здесь, я довольно долго жил в Китае, а по происхождению я американец, из Новой Англии.

– А я – Лилиа Монрой, сэр. Перед тем как оказаться здесь, я некоторое время жила в Лондоне, а по происхождению островитянка, с Мауи.

– Да что вы говорите! – Бледно-голубые глаза Калеба Томаса вспыхнули. – Мы с вами немало попутешествовали, и надо же, где столкнулись! Хотел бы я знать, какие перипетии судьбы привели вас сюда с Мауи таким сложным маршрутом, через Англию! Но с этим придется подождать, сейчас важнее заняться этими беднягами. Их надо бы забрать отсюда и чем-то накормить. Уж вы-то наверняка говорите на их языке. Лилиа кивнула.

– В таком случае узнайте у этого человека, сможет ли он передвигаться сам. Женщину я понесу.

На вопрос девушки спасенный ответил утвердительно, хотя и едва внятно. Калеб тем временем без малейшей брезгливости подхватил на руки хрупкую женщину и пошел прочь от берега. Лилиа помогла подняться мужчине и, поддерживая его, последовала за Калебом.

– Я живу с другой стороны этой части суши, – сообщил Калеб. – Вы, видимо, там еще не бывали, иначе знали бы, что там легче удить рыбу.

– А как вы здесь оказались? – спросила Лилиа. – И проказа вас как будто не коснулась.

– Да, мне повезло... Иное дело – моя жена Мэри. У нее болезнь зашла так далеко, что она медленно умирает. Не в моей власти спасти жену, но я все же облегчаю ее страдания. Поначалу, когда мы только оказались в этом Богом проклятом месте, я лишь беспомощно наблюдал, как прогрессирует проказа, но постепенно научился разбираться в растениях и стал чем-то вроде местного лекаря. Здесь немало полезных трав, и я варю из них зелья. Представьте себе, некоторые снадобья замедляют течение болезни!

– Давно ли вы здесь?

– Так... Позвольте подумать... Дело в том, что в таких условиях перестаешь следить за временем. Полагаю, мы здесь уже три года.

– И не заразились? – изумилась девушка. – Ведь проказа считается самой заразной болезнью.

– Я и сам не понимаю, как избежал общей участи, но почему-то проказа обходит меня стороной. Знаете, порой даже становится не по себе. – Он иронически усмехнулся. – Вам, наверное, интересно, как мы здесь оказались. Вся моя жизнь связана с морем, я работал в одной крупной компании по перевозке грузов морем с представительствами чуть не по всему миру. Четыре года назад компания начала расширяться и решила открыть контору в Китае. Мне предложили наладить там дела. Бедняжка Мэри! Мы женаты двадцать пять лет, но побыть вместе нам удавалось раза два в год, не чаще, да и то недолго. Отправляясь в Китай и зная, что не скоро попаду домой, я решил взять жену с собой. Она так радовалась, и мы не подозревали, что совершаем страшную ошибку. Эта проклятая зараза идет именно из Китая, так что не прошло и года, как Мэри увидела на себе первое пятнышко. Ну потом было много разного, и все больше печального, так что в конце концов мы оказались здесь. А как это произошло с вами, Лилиа? – Он бесцеремонно оглядел девушку. – Я не вижу на вас следов проказы, если только они не скрыты под одеждой.

– Я здорова и оказалась на Калаупапа совсем по другой причине. Но это долгая история. Скажу только, что здесь я всего пять дней. Все это время я пытаюсь не умереть с голоду. Вы, конечно, знаете, сколько здесь людей. Я их почти не вижу, но кто-то же съедает все фрукты!

– Людей здесь меньше сотни. Представьте себе, только две трети из них больны, остальные добровольно разделили участь своих близких. Это так называемые кокуа, то есть не прокаженные на вашем языке.

– Каким же мужеством нужно обладать... и как любить, чтобы последовать за кем-то в самый ад. Я преклоняюсь перед вами, Калеб, и перед подобными вам.

– Должен разочаровать вас, Лилиа. Мужу или жене прокаженного не оставляют выбора и вынуждают следовать за супругом, даже если сами они не больны. Впрочем, я не покинул бы Мэри в любом случае.

Мысли Лилиа невольно обратились в прошлое, и она взглянула с новой точки зрения на свой опыт общения с белыми людьми. Судьба сталкивала ее с худшими из них – Эйзой Раддом, Исааком Джэггаром, Морисом Этериджем. Все они были лишены человечности, совести, чести. И это заставило девушку думать, что большинство белых именно таковы, но как же отличался от них Калеб.

А что же Дэвид? К кому он ближе, к Калебу или к тем троим? Как бы он поступил на месте этого человека? Мысль о Дэвиде пронзила Лилиа, как острый шип.

Почему, что бы ни случилось, она всех сравнивает с ним? Дэвид остался в прошлом, и не только потому, что их разделял океан. Кавика на Мауи, но столь же недостижим для нее отныне. Лилиа обречена доживать жизнь на Калаупапа, а если бы снова оказалась на родном острове, от нее бы шарахались, опасаясь заразиться. Она навсегда стала изгоем, а значит, подлый план Исаака Джэггара вполне удался!

Девушка вдруг поняла, что Калеб обратился к ней.

– Простите, я задумалась.

– Я говорил об иронии судьбы. Судите сами, подростком я мечтал стать врачом, потому что моя бедная матушка была слабого здоровья. В мечтах я видел себя даже не практикующим врачом, а великим исследователем, открывшим чудодейственное средство, панацею от всех болезней. Я воображал, что поставлю мать на ноги. Ничего подобного, конечно, не случилось. Прошли годы, и я снова оказался в точно таком же положении: на моих глазах медленно и мучительно умирает дорогой человек, а я бессилен помочь... – Он умолк, увидев людей, несущих самодельные носилки вверх по склону холма.

– Что это? – спросила Лилиа.

– Похоронная процессия, – горько усмехнулся Калеб. – Этот холм в незапамятные времена был вулканом, теперь же на дне кратера озеро, очень глубокое. Население Калаупапа делится на несколько групп, одна из которых хоронит своих мертвецов, сбрасывая в озеро. Я не одобряю этого, но и не вмешиваюсь.

Когда похоронная процессия проходила мимо, Лилиа не удержавшись бросила взгляд на тело и содрогнулась.

– Значит, здесь несколько групп, Калеб?

– Да, примерно четыре. Самую многочисленную составляют те, кто принял свой ужасный жребий безропотно. Такие потеряли всякий интерес к жизни и просто ждут, когда смерть облегчит им страдания. Кое-кто спешит сам оборвать свою жизнь, бросаясь в волны или отказываясь от еды.

Другая группа состоит из тех, кто встал на путь ярого фанатизма, полагая, что исступленная вера рано или поздно будет вознаграждена исцелением. На Калаупапа есть несколько священных мест – кажется, они называются хеиау, – и в каждом живет кахуна. Фанатики проводят все время в молитвах, доводя себя до полного истощения.

Третья группа, напротив, утратила веру и отвернулась от богов. Эти люди считают, что, раз уж смерть все равно неизбежна, нужно взять от жизни как можно больше, пока это еще возможно. Они делают какой-то опьяняющий напиток и живут в свальном грехе. Те, что попались нам по дороге, принадлежат как раз к этой группе. Когда один из них умирает, они уносят его к озеру, исполняют примитивный обряд погребения и спешат вернуться к веселой жизни...

– Но это значит, что буквально все здесь примирились со своей судьбой, – перебила его Лилиа. – То есть даже не пытаются лечиться.

– Вовсе нет. Я как раз собирался перейти к четвертой и самой малочисленной группе, к которой и сам принадлежу. Туда входят люди, не теряющие надежду – впрочем, не знаю, на что. Взять, например, меня. Мэри умирает, и этого не изменишь. Но все мы готовы бороться с болезнью до последнего просто потому, что негоже человеку, созданному по образу и подобию Божьему, складывать руки и ждать худшего. До последнего дыхания, до последней минуты жены я буду делать что смогу, и кто знает... – Он оборвал себя и сказал совсем другим тоном: – Вот и наше жилище!

Последнюю четверть часа они шли по тропинке, вьющейся в густых зарослях. Внезапно впереди показалось открытое пространство, где стояли хижины, сплетенные из трав и прутьев. Вдали открывался вид на безбрежную океанскую гладь. Одно строение отличалось от других тем, что было сооружено из бревен и каких-то деревянных обломков.

– Это ваш дом? – спросила Лилиа.

– Мой, – не без гордости откликнулся Калеб. – Я построил его своими руками из даров моря. Возможно, вам это кажется нелепым – к чему настоящий дом в таком жарком климате? Но у всех свои привычки, и я бы не чувствовал себя дома в плетеной хижине. Таковы уж мы, янки. Все-то нам хочется строить основательно, на века! Что ж, в этом есть свой смысл: ведь если мне предстоит доживать свою жизнь на Калаупапа, пусть даже одному, куда приятнее иметь хоть какое-то подобие комфорта.

У дома, обращенного фасадом к побережью, было даже что-то вроде веранды. Калеб предложил Лилиа и ее спутнику следовать за ним и поднялся по ступенькам. Внутри дома было сумрачно, прохладно и даже уютно, несмотря на скудную меблировку, сделанную к тому же вручную. Сквозь открытые ставни на невысоких и узких окнах проникал соленый морской бриз.

В углу комнаты, которую Лилиа – приняла за гостиную, лежал плетеный матрац, рядом стояла грубая этажерка, заполненная книгами. На полках, висевших на стене, теснились бутылки, склянки и сосуды. Калеб уложил женщину на матрац. Она уже пришла в себя и теперь жалобно стонала.

– Это моя аптека. – Калеб достал с полки бутыль. – Здесь лекарство, облегчающее боль.

Наполнив чашку коричневатой жидкостью, он подал ее женщине. Лилиа огляделась и увидела, что мужчина уселся спиной к стене и заснул.

Чтобы не мешать хозяину дома, занимавшемуся пострадавшей, Лилиа подошла к этажерке и начала разглядывать книги – в основном медицинские. Одна из них, самая толстая, оказалась иллюстрированной медицинской энциклопедией.

– Мои помощники! – пояснил Калеб, бросив взгляд на девушку. – Когда стало ясно, какое несчастье постигло Мэри, и я узнал, что нас вышлют на Молокаи, пришлось запастись всем необходимым в надежде, что книги помогут найти средство исцеления. Конечно, никто и не подумал переправить этот драгоценный груз на берег, я сам это сделал. Книги были завернуты в промасленную ткань, но доставить их в целости и сохранности стоило большого труда. Увы, впоследствии оказалось, что о проказе написано очень мало. Никто по-настоящему не исследовал ее, считая неизлечимой, а порой и Божьей карой, которую невозможно отвести.

Калеб умолк. Лилиа увидела, что он смачивает пятна разлагающейся плоти каким-то отваром.

– Ну вот. – Калеб поднялся. – Все это облегчит боль и подкрепит женщину. Как только оба они немного передохнут, я отведу их в хижину, опустевшую некоторое время назад. Сказать по правде, мне не очень приятно видеть рядом сильно изуродованных людей, да и сами они всегда предпочитают отдельное жилище.

– А что делать мне? – спросила девушка.

– Оставайтесь под нашей крышей. Надеюсь, болезнь не затронет вас. Можете поселиться в моей комнате. – Калеб указал на одну из двух закрытых дверей. – А я переберусь на этот матрац, тем более что и без того ночую на нем, на случай если Мэри что-нибудь понадобится и она позовет меня.

Сначала Лилиа хотела отклонить великодушное предложение, не считая возможным вторгаться в семейную жизнь, но за пять дней на Калаупапа она так устала и так страдала от одиночества, что уже мечтала разделить с кем-нибудь свое изгнание.

– Благодарю за гостеприимство, Калеб, – сказала девушка.

– Утром мне удалось поймать большую рыбину, так что сегодня обед нам обеспечен.

– Я тоже хотела бы помочь вам. Вы говорите, это комната вашей жены? Нельзя ли мне ухаживать за ней?

– Ни в коем случае! – резко возразил Калеб. – Простите меня, Лилиа. Я не хотел вас обидеть и очень ценю ваше великодушие. Но дело в том, что Мэри уже давно отказывается выходить, не хочет, чтобы ее видели. Когда-то она была хорошенькой, а теперь... Словом, раз уж жена нуждается в уходе, то это моя обязанность.

– Понимаю... хотя это и очень грустно, – с глубоким сочувствием откликнулась Лилиа.

Через некоторое время спасенный мужчина проснулся и спросил девушку, где им с женой разместиться. Очевидно, поняв вопрос, Калеб поднял спящую женщину с матраца и поманил ее мужа за собой.

Когда они вышли, Лилиа выглянула в окно и увидела дворик с дымящимся кострищем и подвешенным над ним чугунком – кухню Калеба Томаса. Девушка сбегала к ручью за водой, согрела ее и вымылась. Хозяин вернулся, когда она уже вытиралась. Увидев ее обнаженной, он быстро отвел взгляд.

– Лилиа, – начал Калеб после неловкой паузы, – простите, если мои слова будут вам неприятны. Вы очень красивы, а я всего лишь человек со всеми человеческими слабостями. До сих пор мне не приходилось так близко сталкиваться с другой женщиной – все, кого судьба занесла в это дьявольское место, живут отдельно. Если меня потянет к вам, я даже это сочту изменой, а ведь Мэри и без того жестоко наказана. Я знаю, что вы привыкли носить только капа, но... нам обоим будет легче жить под одной крышей, если вы оденетесь. Если одежда белых слишком неудобна для вас, я постараюсь...

– Я оденусь, Калеб, – перебила его Лилиа, торопливо обматывая бедра своей капа.

– К счастью, у вас почти такая же фигура, как у моей жены, так что я могу предложить вам ее платье. Не бойтесь, это совершенно безопасно! Мэри уже давно прикована к постели, и платье ей ни к чему, к тому же я замачивал его в кипятке, прежде чем выстирать.

Калеб ушел в дом и очень скоро вернулся с линялым платьем ненавистного Лилиа покроя. Тем не менее она безропотно приняла его, поблагодарила Калеба и пошла одеваться в отведенную ей комнату. Помещение оказалось крохотным и едва вмещало грубо сколоченную кровать. Зато оно шло от передней стены дома до задней, так что между двумя окошками постоянно тянуло приятным сквозняком. Платье оказалось впору Лилиа, и она со вздохом застегнула мелкие пуговки сбоку и сзади на шее.

Калеб между тем занялся стряпней: большая рыбина, чищенная и потрошенная, уже жарилась над углями на самодельном вертеле.

– Вам помочь, Калеб?

– Спасибо, не нужно. – Не поднимаясь с корточек, он оглядел девушку и благодарно улыбнулся. – Знаете, с самого первого дня на Калаупапа я готовлю сам, а потому дело это для меня привычное. Расскажите-ка мне лучше историю вашей жизни. Присаживайтесь и развлекайте меня разговором.

Лилиа села, прислонившись спиной к стене дома, и начала с возвращения на Мауи. Калеб слушал внимательно и порой как будто недоверчиво, но не перебивал.

Ужин был готов задолго до того, как рассказ подошел к концу. Поскольку быстро стемнело, есть пришлось при свете догорающего костра. Скудная диета из фруктов и ягод, которой Лилиа приходилось довольствоваться прежде, основательно истощила ее, а потому она ела с жадностью. Калеб приготовил рыбу так, что она таяла во рту. Кроме этого, он сварил в котелке суп из зелени и испек в золе несколько крупных бататов.

Глядя, как Лилиа перекидывает горячие бататы с ладони на ладонь, чтобы остудить их, Калеб благодушно усмехнулся.

– Чудесная вещь эти плоды земли, правда? Представьте себе, до моего появления они здесь не росли. Я взял с собой не так уж много, но зато самое необходимое для жизни. У меня здесь настоящий огород.

Ужиная, Лилиа продолжала рассказывать о себе. Когда она закончила, Калеб покачал головой.

– Трудно поверить, чтобы столько несчастий обрушилось на одного человека, притом безобидного, – заметил он. – Подумать только, судьба свела меня с алии нуи и мне даже посчастливилось предоставить ей кров и место у очага! Ваше величество, это большая честь для меня! – Потом он серьезно спросил: – Но ведь ваши подданные не бросят вас в беде? Они наверняка уже отправились на поиски. Только вообразите, какое волнение вызвало исчезновение вождя!

– Поиски прекратятся, как только выяснится, где я нахожусь. Меня не примут назад, Калеб. Островитяне испытывают ужас перед проказой.

– А если они так и не узнают...

– Все равно я не вернусь назад, потому что не хочу подвергнуть свой народ риску заражения. Никто не знает, когда проявляется проказа.

– Все только и говорят о том, что проказа необычайно заразна. Однако так ли это? Из тех, кто писал отчеты и научные труды об этой болезни, никто не бывал на Калаупапа, иначе стало бы известно, что заражаются не все. Взгляните на меня. Я здесь три года и все еще здоров, как и кое-кто из других обитателей этого места. Мы еще поговорим на эту тему, а сейчас я должен отнести ужин Мэри.

Положив в миску кусок рыбы, картофелину и немного отварной зелени, он унес все это в дом. Услышав женский голос, девушка смутилась и ушла в свою комнату. Раздевшись, она легла на кровать и скоро уснула.

С течением времени страх перед проказой утратил для Лилиа свою первоначальную остроту. Она вызвалась сопровождать Калеба в его врачебных обходах и без страха приближалась к больным, хотя и избегала прикосновений. Члены самой малочисленной группы обитателей Калаупапа были люди внешне кроткие, но сильные духом. Они выражали Калебу горячую благодарность за помощь, тем более что его микстуры и в самом деле помогали им. Иногда к нему обращались и люди из других групп. Когда к Калебу являлись с просьбой посетить тяжелобольного, он отправлялся с визитом, прихватив котомку с набором склянок и пузырьков.

Лилиа выразила желание и тут сопровождать его, но получила категорический отказ.

– Это слишком рискованно. Здесь ведь живут не только люди мирные, но и те, в ком проказа пробудила самые низменные инстинкты. С вашей красотой вам стоит держаться подальше от них. Сюда они не приходят, зная, что первое же грубое вторжение навсегда лишит их права на мою помощь. Ваше счастье, что в своих скитаниях по Калаупапа вы не забрели в опасные места.

В тех случаях, когда по вечерам Лилиа было нечем заняться, она отправлялась к морю, забиралась на высокую скалу и смотрела туда, где, по ее представлениям, находился навсегда утраченный Мауи. В такие минуты девушка рвалась туда душой и мыслями. Как обстоят дела у жителей Хана? Все ли еще Кавика держит свои позиции? Или, может быть, все уже кончено, он и его воины безжалостно убиты, а деревня перешла во власть Лопаки? Потом Лилиа задумывалась о своем положении, о том, что пожизненно заключена в этом преддверии ада. Она мечтала не о возвращении, а о вестях с родного острова.

К худшим из лишений девушка относила то, что на Калаупапа утратила возможность плавать. Свирепые волны без устали обрушивались на прибрежные скалы, высоко взлетала пена, осыпая их водяной пылью. Когда волна отступала, подводные камни обнажались, словно зубы хищника.

Однажды Лилиа сидела на привычном месте, мечтая о Мауи, и вдруг увидела вдали крохотное темное пятнышко. По мере его приближения девушка разглядела, что это судно под парусами, явно державшее курс на Калаупапа. Лилиа не верила своим глазам. Обычно появлявшиеся здесь суда далеко обходили мыс.

Встревожившись, девушка поднялась на ноги. Возможно, капитан корабля незнаком с этой частью океана и не знает, какой опасности подвергается?

Судно и в самом деле шло прямо к рифу. Внезапно, будто осознав свою ошибку, капитан сделал крутой поворот. Лилиа ожидала, что вскоре увидит удаляющуюся корму, но судно убрало паруса и теперь дрейфовало бортом к берегу.

И тут Лилиа замерла от изумления. С корабля спускали шлюпку! Что это, новая партия прокаженных?

Однако в шлюпку спустился только один человек. Из-под козырька ладони девушка наблюдала за тем, как он направил ее прямо на риф, явно намереваясь преодолеть его. Безумец! Его шансы достичь берега равны нулю!

У самого рифа гребцу удалось приостановить бег суденышка и дождаться высокой волны, которая перебросила его через безжалостные коралловые челюсти. К несчастью, за первой волной нахлынула столь же большая, и лодка, соскользнувшая было во впадину между ними, оказалась в ее власти. На гребне этой громадины утлое суденышко летело вперед, на прибрежные утесы, с пугающей скоростью. Еще через несколько мгновений волна накрыла его и подмяла под себя. Лилиа закричала от ужаса, когда гребец исчез во взбаламученных, беснующихся водах.

Она бросилась к самому краю скалы, не думая о том, что ее смоет в море. Сама того не сознавая, девушка приняла позу ныряльщика перед прыжком.

– Нет, Лилиа! Не делайте этого! – раздалось сзади, и ее крепко схватили за руку. – Вы ничем не поможете несчастному, а сами погибнете. Боже мой, что за болван решился добираться сюда в шлюпке?

Девушка не ответила, лихорадочно обшаривая взглядом бурное море у самого берега. Прошла минута, но неизвестный смельчак так и не появился на поверхности. Очевидно, он нашел свою гибель. Лилиа понурила голову.

– Как ни печально, но Нептун залучил к себе еще одного гостя, – заметил Калеб, выпуская ее руку. – Все это, однако, очень странно, вы не находите? В этих местах для прокаженных закон один: за борт – и спасайся кто может. Уж не врач ли это был наконец-то?.. В таком случае его примеру не скоро последуют.

Лилиа вдруг заметила в воде у самого берега темную тень.

– Калеб, взгляните-ка...

– Точно, это он, наш утопленник! Давайте немного ему поможем. Внимание... вот и волна!

Оба разом бросились ничком на камень, протянув руки так далеко, как только могли. Очередная волна подхватила и высоко подбросила тело. Калеб вцепился в волосы, а Лилиа – в брюки, и вдвоем они вытащили незнакомца на берег.

Девушка так и не разглядела, кого они спасают. Незнакомец сначала плавал лицом вниз, потом его заслонил Калеб, опустившийся на корточки, чтобы пощупать пульс. Она поняла только, что это белый. Вода сорвала с него рубашку и обувь, оставив в одних брюках. Девушка заглянула через плечо Калеба, и взгляд ее упал на бледное до синевы лицо. Она затрепетала.

Калеб между тем почти оседлал распростертое тело и энергично нажимал на грудную клетку, помогая спасенному освободиться от воды. Скоро тот зашевелился и закашлялся.

– Вот и молодец, вот и умница, – приговаривал Калеб. – Давай-ка теперь сядем...

– Дэвид! – вырвалось у Лилиа, когда спасенный уселся.

– Как, вы знаете его? – изумился Калеб.

Девушка, потрясенная до глубины души, не ответила ему.

– Дэвид! – прошептала она, опускаясь рядом на колени.

– Лилиа... – На девушку устремился затуманенный взгляд. – Боже мой, после всего, что было, я наконец... наконец нашел тебя...

Сильнейшая судорога вдруг прошла по его телу, и глаза закрылись. Калеб подхватил Дэвида, не позволив откинуться на землю.

– Надо забрать его отсюда, – встревожено заметил он. – Для начала согреть, а потом уж посмотрим, что еще можно сделать.

Он осторожно похлопал Дэвида по щекам, и тот открыл глаза. Вскоре все трое двинулись к противоположной стороне мыса. Калеб поддерживал Дэвида под руку, а ошеломленная Лилиа шла позади. Она едва верила в то, что снова видит Дэвида, и не знала, что при этом чувствует. Удивление сменилось радостью, и сердце девушки неистово забилось. Потом радость уступила место надежде, но надежда так и не расправила крылья. Лилиа печально напомнила себе, что радоваться нечему. Во-первых, встреча произошла не при таких романтических обстоятельствах, чтобы земля ушла из-под ног от счастья. Она теперь отщепенка, пожизненно заключенная. Во-вторых, с тех пор как они не виделись, случилось много такого, что изменило не только жизнь Лилиа, но и ее самое.

А Дэвид! Зачем он последовал за ней в преисподнюю, где услышит, что к прошлому нет возврата?

Лилиа подумала, что, не зная местного наречия, он прельстился названием Калаупапа, не подозревая, какие тайны кроются за ним. В таком случае ему еще предстоит узнать о своей страшной ошибке. Лилиа совсем не хотелось объяснять ему все это. У нее даже мелькнула мысль скрыться, затеряться на острове. Но можно ли скрыться на небольшой территории от человека, пересекшего океан?

Не находя в себе сил для выяснения отношений, девушка не пошла за Калебом в дом, а уселась чуть поодаль под деревом и оставалась там, пока он сам не вышел к ней.

– Он выживет, я полагаю. Вот это везение так везение! Если бы судьба была так милостива к каждому... – Калеб помолчал, испытующе глядя на Лилиа, потом осторожно добавил: – Насколько я понимаю, он пошел на это ради встречи с вами. Должно быть, вы по-настоящему дороги ему.

Девушка не успела ответить, как из дома донесся слабый голос Дэвида, окликавший ее. Она вошла в дом.

Дэвид лежал на матрасе Калеба и выглядел лучше, но все еще был очень слаб.

– Наконец-то я снова с тобой! – Он сел и взял руку Лилиа. – Когда-нибудь я расскажу, сколько всего со мной случилось по дороге сюда...

– Дэвид! – Девушка отняла руку. – Ты не понимаешь, где оказался!

– Нет, почему же. Это колония прокаженных, так ведь?

– А ты знаешь, что назад дороги нет?

– Знаю, конечно. Что ж, зато здесь мы снова будем вместе.

– Боже мой, как это глупо, как нелепо! – прошептала Лилиа, борясь со слезами. – Ты глуп, Дэвид Тревелайн!

– Разве? По-твоему, если не мыслишь себе жизни без другого человека, это глупость? Правда, я не сразу понял это, но главное, что все-таки понял. Я люблю тебя всем сердцем и прошу прощения, что причинил тебе боль.

– Прощения? Разве все так просто? Думаешь, от слов «я прощаю тебя» все сразу изменится? Думаешь, они сотрут целую страницу жизни?

Наступило молчание. Дэвид пристально разглядывал Лилиа и наконец заметил:

– Ты ведь не больна?

– Это проявляется не сразу.

– Тот, кто привел меня сюда, похоже, живет здесь довольно долго. И тоже не болен...

– И это все, что тебя интересует?

Лилиа, напряженная до предела, внезапно выбежала из дома, заливаясь слезами.

Намеренно нарушив данное Калебу слово не удаляться от деревни, она отправилась куда глаза глядят. Сейчас ее куда меньше пугала встреча с каким-нибудь человеческим обломком, жаждущим последних плотских утех в этом мире, чем разговор с Дэвидом. Девушка боялась, что не сумеет сохранить самообладание и покажет, как растревожило ее внезапное появление Дэвида. Прошлое не умерло, оно лишь затаилось в уголках сознания. Стоило Дэвиду появиться, и вот уже се снова раздирают противоречивые чувства...

Лилиа бродила по берегу до самой темноты, а когда вернулась, мужчины разбранили ее за неосторожность. Не ответив, она молча прошла к себе. Правда, к ужину Лилиа все-таки вышла, но так и не проронила ни слова, а как только тарелка опустела, снова удалилась к себе.

Ее раздражало теперь все, а особенно то, что Дэвид быстро подружился с Калебом и им очень нравилось общество друг друга.

На другой день, проснувшись поутру, девушка решила избегать Дэвида и держаться от него подальше. Какое-то время она провела на скале у моря, глядя в сторону Мауи, потом отправилась в еще не исследованную ею часть мыса. Накануне вечером Лилиа никого не встретила там и решила, что опасаться нечего. Однако в кустарнике позади нее раздался шорох, потом звук падения и проклятие. Вспомнив слова Калеба, девушка чуть не бросилась бежать.

– Лилиа! – услышала она. – Это Дэвид, не бойся. – Он выбрался из кустов, исцарапанный, но улыбающийся.

– Что тебе нужно? – сердито спросила девушка.

– Поговорить с тобой! Почему ты избегаешь меня? Я думал, мы все обсудим...

– Нам нечего обсуждать!

Лилиа отвернулась и пошла было прочь, но Дэвид поймал ее за руку.

– Нет, черт возьми, ты выслушаешь меня! Я не для того явился на край света, чтобы ко мне раз за разом поворачивались спиной!

– А я не просила тебя тащиться за мной на край света!

– Тем не менее я здесь, ваше величество, и вежливость обязывает вас дать мне аудиенцию!

– Ну хорошо. Ты, как всегда, не оставляешь мне выбора.

– Вот так-то лучше.

Не выпуская руки девушки, Дэвид повлек ее в тень дерева. До этой минуты Лилиа еще не успела как следует его разглядеть. Получив такую возможность, она улыбнулась, потом рассмеялась. Боже, как нелепо он выглядел! Рубашка, великодушно предоставленная Калебом, была Дэвиду слишком узка, брюки сели от морской воды и не достигали лодыжек.

– Что смешного? – настороженно осведомился он.

– Твой вид! Ты только посмотри на себя! Куда девался светский щеголь Дэвид Тревелайн?

– Наверное, потерялся где-нибудь по дороге сюда. Дик сказал бы, что просто срам волочиться за красоткой в таком виде.

– Кстати, как поживает Дик?

– Наверняка живет в свое удовольствие, разве что не в Лондоне, а на Молокаи. Да-да, он здесь. – Дэвид сделал паузу для большего эффекта и добавил: – Надеюсь, Дик присматривает за Грозой по всем правилам.

– Гроза?! – Лилиа просияла. – Ты хочешь сказать, что привез сюда мою лошадь? О, Дэвид! – Потом лицо ее омрачилось. – Подумать только, и все это впустую...

– Ты так не считаешь!

– А как же иначе? Ты все бросил, пустился в дорогу, надеясь на лучшее, но добился только... – Она развела руками.

– Мне совершенно все равно, где именно нас свела судьба. Главное, чтобы ты простила меня.

– Ах вот как, это главное! Ну так я прощаю тебя, Дэвид Тревелайн! Теперь ты счастлив и все в порядке?

– Нет, этого мало для счастья... – растерялся Дэвид. – Вот если бы ты сказала, что по-прежнему меня любишь, тогда...

– Этого ты не услышишь! Покинув Англию, я оставила там все слова любви, как ненужный багаж. Теперь мы на другом краю света, и здесь все совсем иначе. Если даже там, в твоей родной стране, из нашей любви ничего не вышло, то здесь не выйдет и подавно!

– Как раз наоборот. Разве твои родители не доказали, что здесь это возможно? Ты что, уже забыла? Я говорил с твоей матерью и знаю, что она была очень счастлива с Уильямом Монроем здесь, на островах! Ты избегаешь меня только из упрямства...

– Нет, – печально возразила Лилиа. – Я дала слово другому.

– Я знаю. Его зовут Кавика. Ну и что же? Это ничего не меняет просто потому, что это не любовь. По словам Акаки, ты не достигнешь зрелости, пока не выйдешь замуж, поэтому тебя не будут принимать всерьез. Значит, это был бы брак по расчету. В Англии такие заключаются в королевских домах. Зачем тебе Кавика, если я люблю тебя? Не хочешь возвращаться в Англию – не надо, останемся здесь. На Мауи или где-нибудь еще... Боже мой, да где угодно, лишь бы быть вместе!

– Ты и вправду так думаешь? – Лилиа улыбнулась, но потом покачала головой. – Весь этот разговор ни к чему, Дэвид, раз моя любовь к тебе умерла.

– Что значит – умерла? Как может любовь умереть? И если даже это так, почему бы тебе не полюбить меня снова? Если это случилось однажды, то наверняка повторится!

И Дэвид привлек ее к себе. В его поцелуе, властном и требовательном, чувствовалась долго сдерживаемая страсть. Прошлое ожило в памяти девушки – долгие жаркие дни у озерка с водопадом, когда они подолгу не разжимали объятий, не в силах насытиться друг другом. На миг она покорно прильнула к Дэвиду, но потом опомнилась и попыталась его оттолкнуть.

– Нет, я не хочу! Не надо!

Но Дэвид уже ласкал ее, и поздно было противиться зову плоти. Пылкая Лилиа, долгое время лишенная физического наслаждения, вспыхнула и потянулась навстречу желанному мужчине. А он был действительно желанным, единственным, в чем она не могла не признаться себе.

Оба едва ли сознавали, что именно происходит, их как будто подхватил могучий вихрь. В какой-то момент Лилиа очнулась и ощутила, что их нагие тела сплетаются. Не в силах более сдерживать мучительную жажду, она нащупала твердую мужскую плоть, а когда горячий стержень скользнул внутрь, закричала в полный голос от счастья, что ею обладает именно этот мужчина. И в тот же момент Лилиа сказала себе, что никогда, ни на минуту не переставала любить Дэвида...

Они не скоро пришли в себя после неистовой вспышки страсти. Лилиа лежала, тяжело дыша, не находя в себе сил даже приподнять веки.

– Вот видишь, милая, – услышала она и, открыв глаза, встретила затуманенный взгляд Дэвида. – Ничего не изменилось. Мы по-прежнему любим друг друга... возможно, даже сильнее после всего, что с нами случилось. Я ждал этого так долго, так часто представлял себе это, но наяву все оказалось в тысячу раз прекраснее.

– Да, это прекрасно... Но у нас нет будущего, Дэвид, и не может быть.

В тот же вечер за ужином Дэвид заговорил о том, что с самого начала было у него на уме.

– Нам нужно поскорее покинуть это Богом проклятое место, Лилиа.

Калеб, к удивлению девушки, горячо поддержал Дэвида.

– Мудрое решение, дорогой друг. Вы оба молоды, бодры, полны сил и энергии, перед вами долгая жизнь. Было бы преступлением провести ее здесь, на Калаупапа.

– Но мы не можем покинуть колонию! – воскликнула Лилиа, разрываясь между страстным желанием согласиться и чувством долга. – Я вовсе не желаю принести эту страшную заразу на Мауи, в Хана! На нас лежит печать смерти, Дэвид!

– Я знаю от Калеба, что ты не входила в прямой контакт с прокаженными, как же ты могла заразиться? С другой стороны, оставаясь здесь, ты день ото дня все больше рискуешь. Не испытывай судьбу, Лилиа!

– Он прав, – сказал Калеб. – Я и раньше хотел предложить вам бежать отсюда. Меня останавливало только то, что одной женщине это вряд ли удастся. А теперь вас двое, и ваши шансы намного выше.

– Ну хорошо, допустим, я согласна. Как вы оба себе это представляете? Броситься в море и уплыть? Если бы все было так просто, мыс давно обезлюдел бы!

– Есть один способ... – начал Калеб и надолго умолк. Лилиа и Дэвид не сводили с него глаз в безмолвном ожидании.

– Отсюда через перевал ведет тропа. Прокаженному, ослабевшему от болезни, ее не преодолеть, но случалось, что по этой тропе уходили люди здоровые, похоронив своих близких. Правда, я не знаю, что с ними сталось.

– Я слышала, что тропу охраняют, потому и не подумала о ней.

– Я уже помогал беглецам пару раз, отвлекая дозорных. Если выбрать ночь потемнее, вы проскользнете мимо них. К тому же последний побег случился довольно давно, и бдительность дозорных наверняка притупилась.

– Только бы перебраться через хребет, – мечтательно произнес Дэвид, – а там уже все пойдет как по маслу. Я приказал Раунтри, капитану «Надежды», ждать меня у обжитого побережья Молокаи по крайней мере месяц. Он клятвенно обещал, что не двинется с места, и я ему верю. У нас уже был небольшой инцидент, так что...

Лилиа погрузилась в размышления. Она всей душой желала поверить в возможность бегства из этого преддверия ада.

– Но ведь мне не удастся скрыть, что я побывала на Калаупапа, а как только это станет известно, от меня все отвернутся.

– Станет известно? Откуда? Об этом знает, по моим сведениям, только шесть человек, не считая шхуна. Не в интересах Лопаки и его приспешников открывать свое участие в этом деле, а что до нас с Диком и твоей матери, мы все, разумеется, будем молчать. – Дэвид вскочил и возбужденно заходил взад-вперед. – К чему ждать? Пусть это случится сегодня!

– Сегодня? – испугалась Лилиа.

– Почему бы и нет? Калеб, что скажете?

– Действительно, почему бы и нет? Тяжело принять решение, осуществить его куда проще. Ночь сегодня безлунная. – Калеб вдруг вскочил и хлопнул себя по бедру. – За дело, друзья!

Отчасти Калеб был прав, радуясь отсутствию луны, так как это позволяло беглецам оставаться незамеченными. Однако узкая, извилистая тропинка, бог знает когда выбитая в скалах, почти терялась во мраке.

Как только решение бежать было единогласно принято, Калеб предупредил жену, и все трое покинули его дом. Американец, знакомый с извивами тропы, вызвался быть проводником. Опасаясь потерять его в темноте, Лилиа держалась ближе к нему, а Дэвид следовал за ней.

Дозор был выставлен на самом гребне хребта, где тропа сильно сужалась. Трудный подъем длился так долго, что девушка боялась оказаться наверху уже с рассветом. Тогда задуманный план рухнул бы. Калеб, видимо, боялся того же, поэтому ни разу за всю дорогу не остановился передохнуть. Устав, Лилиа начала спотыкаться и однажды чуть было не упала. К счастью, Дэвид ее вовремя поддержал. Когда она совсем уже потеряла надежду, Калеб вдруг остановился.

– Мы пришли, – прошептал он. – В нескольких ярдах отсюда находится пост. Как только увижу охрану, я пойду прямо на них, словно не замечая. Это отвлечет внимание дозорных, и вы успеете проскользнуть. Но будьте осторожны, попытка всего одна. Если ничего не получится, придется на время забыть о бегстве.

– Вам грозит опасность? – встревожилась Лилиа.

– Едва ли. Дозорные не приближаются к прокаженным, разве что те уж очень упорствуют, а мне это ни к чему.

– Увидимся ли мы еще, Калеб? Я хочу сказать, когда...

– Когда Мэри умрет? Нет, дорогая моя Лилиа. Я останусь здесь до конца жизни, потому что привык быть нужным и без меня многим придется хуже. Вспомните, ведь я хотел стать врачом и здесь нашел себя.

– Благодарю вас, Калеб, за все, что вы для меня сделали: за кров, пищу, а главное, за дружбу.

Девушка поцеловала его.

– Тогда уж и вам спасибо, – усмехнулся Калеб. – Вы ведь тоже многое для меня сделали одним своим появлением. Ну а теперь мне пора. Как только поднимется шум, действуйте.

Он сделал пару шагов, и кромешный мрак поглотил его. Лилиа схватила Дэвида за руку, и оба замерли в напряженном ожидании. Прошло, казалось, долгое время, но вдруг чуть выше раздался окрик.

– Пора, Лилиа!

Дэвид потянул девушку за собой. Поблизости слышались шум, крики, топот ног. Калеб, видимо, с ходу проскочил узкое место и теперь уводил сторожей за собой. Беглецы быстро миновали ловушку между двумя скалами, где располагался пост, и бросились вперед почти наугад. К счастью, здесь тропинка была более проходимой. Они остановились передохнуть только тогда, когда уже ничего не слышали позади.

– Надеюсь, все в порядке, мы ускользнули, – тяжело дыша, сказал Дэвид. – Теперь можно двигаться медленнее, чтобы сэкономить силы. Нам ведь предстоит пересечь весь остров, чтобы добраться до места стоянки «Надежды».

Путь и впрямь оказался неблизким. Почти двое суток беглецы добирались до обжитой части острова, и все это время Дэвид втайне тревожился, что не найдет «Надежду» в условленном месте. Однако когда перед их глазами открылся большой судоходный залив, они увидели на якоре парусник.

– Нас все-таки дождались! – Дэвид вздохнул с облегчением. – А вот и наш Дики Берд!

И в самом деле, под раскидистой пальмой на берегу за пиршественным столом возлежал Дик в позе римского патриция. Томно обмахиваясь широким листом, он время от времени отхлебывал из бутылки.

Обрадованный Дэвид схватил Лилиа за руку и повлек за собой. Подойдя ближе, они увидели, что с другой стороны к пальме привалился сморщенный туземец, в котором девушка тотчас узнала своего родственника Пеку из Лааины.

Услышав шаги, Дик огляделся. Когда глаза его остановились на Дэвиде и Лилиа, лицо его выразило радость и облегчение.

– Дружище, вот и ты! – Он не спеша поднялся и со вкусом потянулся. – Судя по тому, что вы оба здесь, все в порядке. Что ж, очень рад. – Дик отвесил девушке низкий поклон, шутливый, но искренний. – Дорогая Лилиа, счастлив снова видеть вас.

Она не сводила взгляда с Пеки, чья физиономия сияла от радости.

– Говори сразу, Пека, все ли в порядке с Хана, держится ли еще Кавика?

– Новости не самые лучшие, – ответил туземец, мрачнея. – Подробностей не знаю, но похоже, Лопака наседает изо всех сил, хотя воины Хана пока держатся.

– Надо поскорее передать на Мауи, что алии нуи уже в пути. Пусть знают, что я скоро буду в Хана. Мне вообще не следовало покидать деревню!

Так как разговор шел на местном наречии, Дэвид не выдержал:

– Скажите же наконец и мне, о чем речь!

– Лилиа из деревни Хана хочет вернуться домой, чтобы повести своих воинов к победе, – с гордостью ответил Пека.

Глава 18

Услышав рокот барабанов, извещающий о скором возвращении Лилиа на Мауи, Лопака пришел в неистовство. Немного опомнившись, он послал за Исааком Джэггаром и Эйзой Раддом.

Ярость его прорвалась в ту минуту, когда белые переступили порог. Не сказав ни слова, Лопака ударил миссионера кулаком в челюсть, и тот отлетел к стене. Струйка крови потекла по его подбородку на воротничок.

– За что, Лопака? – спросил Джэггар, поднимаясь и трогая разбитую нижнюю губу.

– Лилиа! – Лопака выплюнул это имя как проклятие. – Не ты ли уверял, что позаботился о ней как следует и она больше не побеспокоит меня? А ты поддакивал, Эйза Радд!

– Так оно и есть, клянусь Господом нашим! – воскликнул Джэггар.

– А я тут вообще ни при чем, – трусливо заговорил Радд, панически боявшийся Лопаки. – Это все придумал он, а что мне оставалось делать? Я с самого начала говорил, что ее надо просто прикончить!

– Лилиа обречена... – начал было миссионер, но Лопака перебил его:

– Тогда почему же она как ни в чем не бывало возвращается на Мауи? Вы что, не знаете? А впрочем, конечно, белые слишком тупы, чтобы понимать язык барабанов!

– Она обречена, – упрямо повторил Джэггар. – Лилиа не может вернуться, Лопака. Она сейчас на Калаупапа, среди прокаженных. Оттуда нет возврата.

– Барабаны говорят о ее возвращении, а уж они-то не лгут, не то что рты белых людей! Я велел вам убить Лилиа, так почему же вы не сделали этого?

– Я говорил ему, говорил! – возбужденно бормотал Радд, раскачиваясь на пятках.

– Да замолчи ты! – прикрикнул на него Лопака. – Не хватало только твоей пустой болтовни. Так что же ты мне скажешь, Исаак Джэггар?

– Я обратился к Господу за советом, и было мне сказано, что судьба сама должна покарать Лилиа Монрой. На Калаупапа живут прокаженные, там даже воздух пропитан заразой, и любой, чья нога ступит туда, обречен. Не может быть, чтобы Лилиа решила вернуться сюда обезображенной...

– С нее станется! – рявкнул Лопака. – У этой женщины мужества больше, чем у вас двоих, вместе взятых. И зачем я связался с вами, никчемными белыми? Если вы немедленно не уберетесь с моих глаз, я проткну ваши жалкие сердца копьем. Прочь отсюда! Я еще подумаю, какому наказанию вас подвергнуть.

– Я не никчемный белый, Лопака, я служитель Господа всемогущего! Не смей оскорблять меня!

– Я буду оскорблять тебя с утра до вечера целый год, если мне вздумается! Вы оба принадлежите мне душой и телом, слышите? И не советую сомневаться в этом! Убирайтесь!

Радд выскочил вон ни жив ни мертв, но Исаак Джэггар задержался. Этот безумец, не ведая страха, выдержал яростный взгляд Лопаки.

Туземец вдруг сделал шаг к стене, взял тяжелое копье и, повернувшись к миссионеру, стиснул оружие. Теперь он смотрел на Джэггара холодным взглядом убийцы.

– Значит, ты предпочитаешь копье в сердце всем другим наказаниям, Исаак Джэггар?

Тот наконец понял, что слишком далеко зашел. Что-то бормоча себе под нос, он покинул хижину. Лопака вышел следом. Чтобы хоть отчасти остудить гнев, он бросил копье чуть в сторону от миссионера, заставив того шарахнуться. Посмотрев на подрагивающее древко, Лопака пошел через лагерь по тропинке, ведущей на гребень утеса. Там он любил размышлять. Лопака остановился на самой кромке обрыва, скрестив руки на груди и глядя вниз, на грохочущий прибой. Он не сознавал, почему, когда нужно принять решение, приходит именно сюда, но буйство стихии вполне отвечало его настроению.

Лопака охотно расправился бы с двумя белыми немедленно. Для этого нужно было всего лишь отдать приказ воинам, и те сбросили бы их с этого самого утеса. Однако он никогда не спешил избавиться от того, что еще могло пригодиться.

Отогнав мысли о Джэггаре и Радде, Лопака невидящим взглядом смотрел на волны и думал о том, чем чревато возвращение Лилиа.

За время ее отсутствия он неоднократно нападал на Хана, но это были пробные вылазки. Лопака искал уязвимое место. Деревня держалась, но все же каждая вылазка Лопаки стоила жизни хотя бы одному из ее защитников.

Если бы Лопаку спросили, почему он так медлит с решающим штурмом, он сказал бы, что не готов к нему. На самом деле все давно было готово, но Лопака не мог преодолеть внутренний барьер, возникший после серьезного поражения год назад. Не желая рисковать, он дал себе слово нанести удар, точно обещающий победу. Лопака прекрасно понимал, что сейчас стычки в одной из деревень May и не занимают население других островов, взбудораженное переменами в привычном укладе жизни. Вожди не видели в Лопаке серьезной угрозы. После взятия Хана положение неминуемо изменится, начнется поспешное укрепление деревень, обучение и вооружение воинов, и тогда успех обеспечат лишь быстрота натиска, массированные атаки на один остров за другим. Значит, необходимо избежать больших потерь при взятии Хана.

Вот почему до сих пор Лопака не торопился. Возвращение Лилиа меняло дело: приходилось пересмотреть намеченные сроки. Лопака знал, что Лилиа стала для защитников Хана символом свободы, и одно ее присутствие вдохнет в них неуемное стремление отстоять свой клочок земли. Если позволить ей вернуться, крохотная армия Кавики сумеет противостоять решающему штурму, умрет в бою, но не сдастся.

Лопака подумал, не рассказать ли всем, откуда Лилиа вернется на Мауи. Сделать это было нетрудно, а результат имел бы для нее роковые последствия. Сам Лопака знал о проказе только то, что одно упоминание о ней приводит островитян в ужас. Впрочем, большего и не нужно. Эти взрослые дети наивно верят во всякую всячину, все неизвестное пугает их до потери сознания. Если даже Лилиа не заразилась, но провела какое-то время среди прокаженных, этого достаточно. Она станет для всех неприкасаемой. Но как отреагируют на это его люди? Однажды они отказались спуститься в кратер из страха перед Пеле. А что, если из страха перед проказой его воины откажутся атаковать Хана?

Итак, Лопаке пришлось отказаться от этой соблазнительной мысли. Что ж, есть и другие возможности вывести Лилиа из игры. На сей раз он убьет ее сам. Лопака решил поскорее подготовить штурм и нанести удар, как только девушка вернется в деревню.

Туземец широко улыбнулся, что с ним случалось нечасто. Перспектива прикончить ненавистную соперницу в борьбе за власть воодушевила его. О да, так он и поступит. Он сам отправит Лилиа к богам, которых так горячо любят ее подданные!

Лилиа стояла у поручней «Надежды», в нетерпении высматривая на горизонте Мауи. При виде острова на глаза ее навернулись слезы счастья. Судно держало курс прямо на маленькую бухту Хана, и когда взгляду девушки представились с детства знакомые места, она ощутила, что вернулась домой.

Как только «Надежда»-встала на якорь, на палубу поднялись Дэвид и Дик. С тех пор как судно покинуло побережье Молокаи, девушка избегала Дэвида, потому что он убеждал ее не возвращаться на Мауи и не вмешиваться в ход событий, считая это опасным. Лилиа не возражала, но и не прислушивалась к его доводам, приняв твердое решение.

Ее место здесь – на Мауи, в Хана. Острова – ее дом, а народ, населявший их, – ее народ. Кроме того, на Лилиа лежала большая ответственность. Она алии нуи, все равно что королева для англичан. От нее зависит благополучие островитян. Когда с Лопакой будет покончено и воцарится мир, она свяжет свою судьбу с Кавикой.

Кстати, Кавика наверняка рассердится на нее за то, что она не сдержала слово и вернулась, а к тому же и не одна. Боясь даже думать о том, что случится, когда соперники окажутся лицом к лицу, девушка не хотела плыть домой на борту «Надежды» и убеждала Дэвида остаться на Гавайях. Но что такое слова для человека, которого не остановил ни свирепый прибой Калаупапа, ни угроза проказы?

Между тем якорь с плеском ушел в воду и через несколько мгновений лег на дно бухты. К разочарованию Лилиа, сколько она ни всматривалась, ни одной живой души не появилось на берегу.

За спиной раздалось звучное конское ржание, а потом топот копыт. Девушка повернулась и увидела, что Дэвид выводит жеребца из трюма по специальному настилу. За ним Дик вел Грозу. При виде кобылы улыбка скользнула по губам девушки. Она была глубоко тронута тем, что Дэвид привез с собой лошадей.

Расправленную сеть прикрепили к ручной лебедке, и животных подвели ближе. Гром и Гроза не только послушно встали на расстеленную по палубе сеть, но и нетерпеливо били копытами, как бы побуждая матросов поспешить.

Дэвид тем временем спустился по трапу в воду, и Лилиа с любопытством подошла к борту понаблюдать за происходящим. Когда лошади оказались в воде, Дэвид отцепил сеть от крюков и ловко выпутал их ноги. Сеть подняли наверх, а он поплыл к берегу, держа поводья в левой руке.

– Ну что, прекрасная Лилиа? – подмигнув, спросил Дик Берд. – Возвращаетесь в свои владения? Готовы снова возложить на себя корону?

Матросы уже спустили на воду шлюпку. Лилиа искренне улыбнулась Дику, так как за прошедшие дни начала испытывать к нему симпатию. Именно Дик рассказал девушке подробности о путешествии Дэвида на острова.

– Готова как никогда, – ответила она. – Не хотите ли стать моим бардом?

– Бардом? Почему бы и нет? Однако должность придворного шута кажется мне более подходящей, да и работа полегче.

Лилиа засмеялась и начала спускаться по трапу в шлюпку. Однако смех замер на ее губах, когда, бросив взгляд на берег, она увидела нескольких воинов, одним из которых был Кавика. С самым недружелюбным видом они двигались навстречу Дэвиду, который выходил из воды, ведя в поводу лошадей.

– Скорее гребите к берегу! – крикнула Лилиа матросам.

Она понимала, что вовремя им не успеть. Однако вестник, судя по всему, добрался до Мауи, и барабаны отстучали свое послание, потому что Кавика при виде шлюпки поднял руку, велев воинам остановиться. Сам он подошел ближе и молча ждал. Когда лодка зарылась носом в песок, он не сделал попытки помочь Лилиа сойти на берег, а стоял, скрестив на груди руки.

– Значит, ты все-таки вернулась, – сурово промолвил Кавика.

– Да, вернулась, и мне вообще не следовало покидать Хана. Здесь мое место, Кавика, помни об этом. Отныне, что бы ты ни сказал, это ничего не изменит.

– Что ж, тогда тебе и вести воинов в бой, – с горечью отозвался тот.

– Это нелепо, – холодно возразила Лилиа. – Только потому, что я нарушила наш уговор и вернулась, ты готов сложить с себя звание военачальника? Что подумают те, кто сражался бок о бок с тобой все это время? Неужели ты думаешь, я явилась для того, чтобы занять твое место? Нет, Кавика, я буду править, а ты сражаться. Обещаю никогда не оспаривать твоих приказов, но и ты не заговаривай больше о моем отъезде. А теперь скажи, как обстоят дела с Лопакой.

– Ему так и не удалось пробиться внутрь, хотя он пытается раз за разом. Мы держимся.

– Отлично!

– Полагаю, дело отчасти в том, что Лопака совершал лишь пробные вылазки.

– Верно. Но теперь, когда я вернулась, Лопака не станет медлить, и это тоже не так уж плохо. Война не может длиться до бесконечности, она должна закончиться.

– Вижу, этот чужестранец все-таки разыскал тебя, – заметил Кавика.

– Да.

– Почему он не оставит тебя в покое? Почему не отправится туда, откуда приплыл, почему следует за тобой повсюду? Я сказал ему, что после войны ты станешь моей женой, и ты должна была подтвердить мои слова.

– Я так и сделала.

– Тогда почему он все еще здесь?

– Он и его друг проделали долгий путь, чтобы повидать меня. Они здесь гости, будь вежлив с ними!

– Сейчас не время принимать гостей. К тому же этот человек здесь не случайно, он был твоим любовником и хочет вернуть тебя!

Девушка заметила, что Дэвид оставил лошадей и направляется к ним. Сердце ее упало. Остановившись рядом с Лилиа, он встретил неприязненный взгляд Кавики.

– Что здесь происходит? – спросил Дэвид, не сводя глаз с соперника. – Похоже, меня не желают пускать в деревню!

– Он даже не взял на себя труд выучить наш язык, а я должен принимать его вежливо! – с презрением бросил Кавика. – Я бы с большим удовольствием спихнул его в море и подгонял копьем до самого корабля! Переведи ему это, если хочешь.

– Кавика, будь же благоразумен, – взмолилась Лилиа. – Никогда еще в Хана не проявляли враждебности к гостям. В конце концов, я – алии нуи! Приказываю тебе относиться к гостям с должным уважением!

– Ты обещала не вмешиваться в мои дела и не оспаривать моих решений.

– Это касается только твоих обязанностей военачальника. Здесь не поле битвы, Кавика, поэтому командую я. Если ты рассержен, обрати свой гнев против Лопаки. Смотри, воины уже заметили, что мы затеяли спор, и кое-кто из них покинул свой пост. А если бы Лопака вздумал штурмовать деревню именно сейчас?

С минуту Кавика переводил взгляд с нее на Дэвида, потом повернулся, велел воинам вернуться на свои места и сам ушел следом за ними. Как только соперник удалился, Дэвид отошел к шлюпке.

– Возвращайтесь на корабль, – сказал он матросам на веслах, – и передайте капитану Раунтри, что я еще нуждаюсь в его услугах. С этого момента его время будет оплачено особо. Но пусть ни при каких обстоятельствах не покидает бухту.

Он забрал из шлюпки саквояж Дика, свою рубашку, обувь и два пистолета. Один он отдал другу, второй сунул себе за пояс.

Одевшись и обувшись, Дэвид снова подошел к Лилиа.

– Этот воин вызывает у меня невольное восхищение. Я был бы рад подружиться с ним, но вряд ли это удастся. Он ненавидит меня.

– Ты здесь посторонний, Дэвид, и Дик тоже, – сказала Лилиа. – Хана переживает трудные времена, а ваше появление отвлекает воинов. Кавике это не нравится.

– Чем же мы их отвлекаем?

– Когда начнется очередная атака, придется не только обороняться, но и защищать вас.

– Неужели я похож на беззащитного ребенка?

– Долг гостеприимства вынуждает заботиться о вас. Я вообще не понимаю, зачем вы здесь. Вас эта война не касается.

– Меня касается все, что касается тебя, милая. – Дэвид попытался взять Лилиа за руку.

– Только не заговаривай о любви! Сейчас не время!

– Если хочешь лишить меня слова, прикажи своему Кавике прирезать меня. Тогда сам он сможет сколько угодно говорить тебе о любви...

– То, что происходит между мной и Кавикой, тебя тоже не касается! – перебила его девушка.

– Я буду отвлекать воина своим присутствием, и вам предстоит постоянно ссориться из-за меня...

– Тогда поскорее покинь деревню! Поверь, я всей душой благодарна за то, что ты для меня сделал, но что не суждено, то не суждено, Дэвид!

– И ты думаешь, что после этих слов я соберу свои вещи и двинусь в обратный путь? – Дэвид рассмеялся. – Нет, будь это так, я не держал бы тебя в объятиях в Калаупапа!

– Если не хочешь уплыть отсюда, оставайся. Но сейчас мне не до тебя, я должна поговорить с воинами.

Лилиа быстро пошла прочь. Дэвид и Дик, переглянувшись, последовали за ней, ведя в поводу лошадей. На лужайке, когда-то принадлежавшей семье девушки, они оставили лошадей, а сами поспешили за Лилиа.

Девушка заметила, что на всем в деревне лежит печать запустения. Прежде в Хана постоянно звенел детский смех, добродушные возгласы женщин, занятых домашним хозяйством. Сейчас вокруг не было ни души, так как мужчины не покидали укреплений.

Встретив Лилиа, Кавика повел ее вдоль стены укреплений, не обращая внимания на Дэвида и Дика. Воины радостно приветствовали девушку. Ее присутствие явно вдохновляло их и поднимало боевой дух. Это признал даже Кавика.

– Твое появление в Хана внушает надежду. Что-то скоро случится, непременно случится!

Лилиа тоже считала, что события не заставят себя долго ждать. До Лопаки наверняка дошла весть о ее возвращении, и он уже планирует штурм. Девушка всей душой желала развязки.

– Я горжусь тобой, Кавика! – Она одобрительно улыбнулась воину. – И рада, что поручила защиту Хана именно тебе.

Воин просиял, но тут же нахмурился.

– Ты должна знать, алии нуи, что за время осады нам почти не удавалось рыбачить, так как военные лодки Лопаки все время подстерегали нас. Охотиться мы тем более не могли. Рассчитывать приходилось только на запасы, но они на исходе. Мы на грани голода.

Лилиа так встревожилась, что Дэвид сразу это заметил.

– Что случилось?

– Воины голодают... или вот-вот начнут голодать.

– Ну, это поправимо! – Дэвид обрадовался возможности внести свой вклад в защиту деревни. – Я отправлю в Лааину за провизией капитана Раунтри на его «Надежде». Скажите только, что нужно.

– Прекрасно! – воскликнула Лилиа, но тут же с сомнением добавила: – Для покупки провизии нужны деньги... и немало денег. У нас их нет. Боже мой, ведь поверенный леди Анны предлагал мне взять с собой сумму побольше, а я растратила и то, что имела!

– Не беспокойся, Лилиа. Деньги у меня найдутся. Я рад, что могу помочь, и дело не только в тебе. Не нравится мне этот ваш Лопака. Он уже и так натворил много бед, пора его остановить. Словом, я немедленно отправлюсь на «Надежду» отдать распоряжение капитану Раунтри. Дик, ты со мной?

– Конечно, дружище! Друзья поспешили к берегу.

– Куда это они? – с надеждой спросил Кавика. – Неужели решили покинуть Хана?

Лилиа объяснила, в чем дело.

– Мне это не по душе, – сказал воин. – Я не желаю быть в долгу у какого-то заезжего англичанина!

– А меня интересует только одно – пойдет ли это на пользу моему народу. – Лилиа пошла прочь.

– Постой, я отправлю с тобой воина для охраны.

– Что? Во имя Пеле, Кавика, не нужно мне почетного эскорта, тем более что я хочу побыть одна! Мне нужно обдумать положение... да и вообще многое обдумать!

Удалившись от линии обороны, девушка увидела Грозу и поспешила к своей любимице. Как хотелось Лилиа понестись вскачь, но она знала, что это рискованно. Из деревни теперь был выход только через маленькую бухту, так как все ворота забаррикадировали. Впрочем, для лошади прибрежные воды не преграда.

Оглядевшись, девушка вывела лошадь из временного загона, направилась к берегу и там вскочила на нее. Гроза вынесла Лилиа на песчаный берег в стороне от деревни. Из-за стен послышался встревоженный оклик, означавший, что дозорные заметили всадницу. Девушка ударила лошадь пятками в бока и скомандовала:

– Вперед, вперед!

Гроза птицей понеслась по полосе мокрого песка. Волосы Лилиа черной шалью развевались за спиной. Девушка счастливо улыбалась, впервые за долгое время чувствуя себя свободной.

Она не боялась наткнуться на засаду. Здесь, вдали от деревни, Лилиа легко ускакала бы от пеших воинов. В одном месте в океан далеко выдавался узкий мыс. Повернув к нему, девушка отпустила поводья, и Гроза устремилась туда. На самой оконечности мыса лошадь остановилась.

Солнце уже опускалось, и сумерки мягким покрывалом укутывали остров. Морская глубь потемнела, но тем белее казались пенные гребни волн. Прибой с вкрадчивым шипением накатывал на песок, к самым ногам лошади. Лилиа долго смотрела вдаль.

До последнего времени Исаак Джэггар выносил непочтительное обращение Лопаки, но удар кулаком переполнил чашу терпения, и миссионер решил покинуть лагерь. Ускользнув оттуда под покровом ночи, он направился куда глаза глядят, раздумывая о будущем.

Как проповедник, Джэггар считал себя обязанным нести безбожникам свет истинной веры, повсеместно насаждать учение Господне. Ради этого он прибыл на Мауи, ради этого принял сторону Лопаки. Поначалу Джэггар искренне верил, что таким образом добьется желаемого, но впоследствии разочаровался в своем свирепом и беспринципном союзнике. Все чаще он вспоминал слова Лилиа о том, что Лопака манипулирует им.

Постепенно миссионер понял, что нести свет веры островитянам ему придется самостоятельно.

Всю ночь и большую часть дня Джэггар шел вперед, спускаясь в долины и поднимаясь на холмы. И вдруг он увидел необычно высокую деревенскую стену. Такая окружала только Хана. Притаившись в густом кустарнике, миссионер огляделся и заметил людей Лопаки. Они тоже притаились, очевидно, готовясь к решающему штурму. Джэггар и раньше подумывал попроситься назад в деревню, теперь же смекнул, что его простят, если он выдаст защитникам Хана план Лопаки. Но в ту же секунду проповедник осознал, что хочет вернуться в деревню только из-за Лилиа.

– Боже милосердный, ты читаешь в глубине наших душ! – возопил Джэггар в отчаянии. – Не покидай меня в час испытания! Помоги мне противиться этому дьявольскому искушению! Ты знаешь, как слаба моя плоть, так дай же мне силы ее обуздать во имя великой миссии спасения заблудших душ!

Он каялся и просил бы еще долго, если бы не услышал странный звук, совершенно необычный на Мауи. Это был стук лошадиных копыт. Решив, что он бредит, проповедник со страхом зажал уши. Звук прекратился, но стоило отнять руки, и он послышался вновь, быстро нарастая. Джэггар посмотрел в сторону деревни, но не заметил ничего необычного.

Тогда, так и не встав с колен, он повернулся к морю – и вскрикнул от восторга. Там на фоне сияющей дорожки, тянувшейся от берега к самому горизонту, летело, не прикасаясь к земле копытами, сказочное животное.

Глаза миссионера заволокло слезами, а когда он отер их, рыдая от невыразимого счастья, видение уже исчезло. Но Джэггар не сомневался, что это знак, посланный ему Господом.

, – О Боже, я так немощен, так скуден умом! – прошептал он, прислонившись к стволу пальмы. – Я не понимаю смысла Твоего знамения! Смилуйся, дай мне еще раз увидеть его, чтобы я мог постичь, что оно означает.

И тут мир снизошел на его измученную душу. Голова Джэггара упала на грудь, и он крепко уснул.

Проснулся он от рокота барабанов, близкого и настойчивого. Миссионер открыл глаза и увидел, что давно наступила ночь. Лишь отсвет луны на поверхности моря позволял видеть окружающее.

Джэггар огляделся и вздрогнул. Вдоль берега к нему скакало животное из его недавнего видения. Однако теперь лошадь имела вполне реальный вид.

Так это был не рокот барабанов, а стук копыт! Господь не покинул его! Миссионер поднялся на ноги, заковылял к берегу, там рухнул на колени прямо на пути лошади и простер к ней руки в безмолвной мольбе.

Лишь когда лошадь приблизилась, Джэггар заметил всадницу. Это была Лилиа, еще более прекрасная и обольстительная, чем прежде. Вожделение захлестнуло священника. Он забыл о том, что лошадь идет галопом. Лишь в самый последний момент инстинкт самосохранения заставил Джэггара отпрянуть в сторону, и все же копыто ударило его в плечо. Всадница на полном скаку осадила лошадь, и Джэггар, приподнявшись на локте, увидел лицо в ореоле темных волос.

– Не прикасайся ко мне! – пронзительно закричал миссионер, заслоняясь руками. – Уходи прочь, прокаженная! Я не хочу, не хочу тебя!

Он вскочил, уже не чувствуя ни боли, ни усталости, ни вожделения, и прыжками скрылся в зарослях.

Лилиа не сразу поняла странное поведение миссионера. Джэггар, конечно, решил, будто она явилась отомстить за то, что он сделал с ней, то есть заразить его проказой.

Глядя на черную стену зарослей, за которой скрылся миссионер, девушка не находила в себе ненависти к нему. Он причинил ей много зла, но этот безумец страдал гораздо сильнее, чем сама Лилиа. Она вздохнула и с жалостью покачала головой.

И тут раздался ритмичный и громкий, с детства знакомый звук. Рокот барабанов! Лилиа тотчас поняла, о чем они говорят.

Массированная атака на Хана началась!

Глава 19

Лопака занялся подготовкой к штурму в тот самый день, когда впервые узнал о предстоящем возвращении Лилиа на Мауи. С тех пор как решение было принято, он не терял ни минуты, расставляя воинов вокруг деревни так тихо, что жители не догадывались о происходящем. Через три дня окрестности Хана кишели его людьми, готовыми по первому же сигналу пойти в атаку.

Лагерь в отдаленной долине, еще недавно полный жизни, обезлюдел. Лопака устроил новый командный пункт возле небольшой бухты рядом с деревней. Никому не доверяя, он решил нести дозор сам, чтобы не пропустить возвращения Лилиа, и тут же начать штурм.

Выяснив, что девушка вернулась на парусном судне, Лопака приуныл. Это означало, что ей удалось заручиться поддержкой белых, и теперь у жителей деревни появится большой перевес в воинской мощи. Островитяне не знали иного оружия, кроме копий и боевых дубинок, тогда как белые располагали даже пушками. Впрочем, будь на судне хоть десяток пистолетов, этого уже хватило бы, чтобы обратить всю армию Лопаки в бегство.

Судно бросило якорь, с него спустили шлюпку. Лопака жадно следил за всем, каждую минуту ожидая, что в шлюпку спустится дюжина до зубов вооруженных матросов. Однако, к его величайшему облегчению, Лилиа отправилась на берег в сопровождении одного туземца и одного белого. Гребцы на веслах вообще не были вооружены. Еще один белый покинул судно вплавь, с двумя лошадьми в поводу. Лопака наблюдал за ним с любопытством, так как впервые видел этих животных, хотя слышал о подарке, сделанном королю Камехамехе.

Когда высадка закончилась, Лилиа завела с Кавикой какой-то спор, потом к ним присоединился хозяин лошадей. Лопака жаждал начать штурм немедленно, хотя и приказал воинам ждать темноты. Эта женщина причинила ему столько хлопот, что заслуживала только смерти! Лишь врожденная осторожность не позволила ему совершить необдуманный поступок.

Некоторое время спустя светловолосый белый отправился на корабль, но не задержался там, а почти сразу вернулся.

Шлюпка, доставившая его, тотчас отплыла. Корабль поднял паруса и взял курс на Лааину. Настроение Лопаки заметно улучшилось: корабль в непосредственной близости от деревни представлял серьезную угрозу, теперь же угроза исчезла.

День тянулся бесконечно, но наконец солнце скрылось за горизонтом, и начало быстро смеркаться. Настал момент, которого Лопака ждал с нетерпением. Покинув свой наблюдательный пункт, он поспешил к деревне.

Когда Гроза вынесла девушку на берег возле стен Хана, битва уже кипела. В колеблющемся свете факелов происходящее казалось еще более тревожным и зловещим. Через стену – видимо, с деревьев – дождем летели копья. Одно из них поразило цель, когда Лилиа остановила лошадь. Воин, пронзенный стрелой, рухнул на землю.

Внезапно все затихло. Девушка прислушалась, не позволяя себе надеяться на отступление противника, – и оказалась права. Через пару минут шум и крики возобновились, и вскоре на стене появились нападающие. Оседлав ее, они перебросили лестницы внутрь. Еще немного – и началась рукопашная. Она длилась недолго, но была особенно яростной.

Снаружи послышался резкий окрик, и противник отступил тем же манером и с той же поразительной скоростью, как и появился. На месте схватки осталось несколько тел, принадлежавших к обеим воюющим сторонам.

Сердце Лилиа заныло при виде этих первых жертв. Ей было жаль и своих сторонников, и противников, но жалость сменилась гордостью защитниками Хана. Стремительный натиск не застал воинов врасплох и не посеял в их рядах паники. Каков бы ни был исход сражения, легкой победы Лопаке не видать.

Внезапный выстрел громом загрохотал в ночи. Девушка вздрогнула. Звук донесся от западной части стены, туда она и направила Грозу через пустую деревню. Неожиданное зрелище поразило Лилиа: Дэвид верхом на Громе, с пистолетом навскидку, ездил взад-вперед вдоль стены в ожидании новой атаки. Очевидно, враг только что отступил, оставив несколько трупов. Один из противников погиб от огнестрельного ранения.

Услышав стук копыт, Дэвид оглянулся и тотчас направил жеребца навстречу девушке.

– Где, черт возьми, тебя носило, Лилиа? – сердито осведомился он. – Я уже собирался отправиться на поиски, да этот ваш Лопака помешал со своим штурмом!

– Я ездила верхом...

– Проклятие! – вскричал Дэвид. – А другого времени для этого ты не нашла? Тебя там могли убить!

– Скорее тебя могли убить здесь, чем меня там.

– Со мной ничего не может случиться. – Глаза Дэвида возбужденно сверкнули. – Мне и не снилось участвовать в такой войне, и признаться, я развлекаюсь вовсю. Вот увидишь, я еще избавлю вас от изрядного количества ребят с копьями, что так и норовят перебраться через стену. Я неплохой стрелок!

– Зачем ты ввязался в битву? Это все тебя не касается.

– Это я уже слышал.

– Ах, как я люблю маленькие расхождения во взглядах, перерастающие в военные конфликты. Хорошая драка горячит кровь и прочищает мозги! – послышался насмешливый голос Дика Берда.

Лилиа оглянулась. Тот стоял неподалеку, тоже вооруженный пистолетом, и смотрел на нее, лукаво улыбаясь.

– Как, и вы тоже?!

– А как же, дорогая Лилиа, а как же! Настоящий джентльмен не останется в стороне, когда банда негодяев норовит осложнить жизнь прекрасной даме!

Девушка покачала головой. Ее тронул порыв друзей, бросившихся в гущу схватки, однако она понимала, что Дэвидом движет чувство, а Дик не из тех, кто упустит возможность ввязаться в драку. И то и другое не соответствовало сути дела.

Подошел Кавика. Из раны на лбу струилась кровь.

– Ты ранен! – встревожилась Лилиа.

– Чепуха! – Воин небрежно отер кровь ладонью. – Скользящий удар дубинкой, просто ссадина.

– Вижу, наши люди держатся неплохо. Это твоя заслуга, Кавика!

– Не понимаю, что тебя удивляет, – мрачно отозвался тот. – Превратить мирного человека в воина не так-то просто, но уж если это удалось, на него можно положиться. Будь уверена, они готовы стоять насмерть. – Тут взгляд воина упал на Дэвида и Дика, и лицо его выразило удивление. – Что эти двое делают здесь? Почему сражаются? Это ведь не имеет к ним никакого отношения!

– Разве это не на руку нам? Ты же не прогонишь их только потому, что они посторонние?

– Нет, конечно, – неохотно сказал воин. – От их оружия больше толку, чем от нашего. Эх, если бы каждому из нас по такой стреляющей трубке! Мы без труда одолели бы Лопаку. И все-таки я не понимаю...

Он оборвал себя и пошел прочь, недоуменно качая головой.

Вспомнив о недавней встрече на берегу, Лилиа решила рассказать Дэвиду о Джэггаре. Однако не успела: через стену снова посыпались копья, а вскоре начался новый штурм.

На этот раз нападающие вдвое превосходили своим числом защитников, и сердце Лилиа упало. Однако в воинов Кавики словно вселился дьявол. Нимало не заботясь о своей безопасности, они бросались на врага с яростью обреченных. Постепенно стало ясно, что Лопака просчитался. Желая прорваться внутрь не в том, так в другом месте, он равномерно распределил своих воинов вдоль стены. Если бы Лопака бросил их всех на один участок, трудно сказать, чем кончилась бы битва, поскольку и Кавика расставил своих людей цепочкой.

Атака следовала за атакой, но защитники Хана держались, отчасти благодаря Дэвиду и Дику. Друзья наблюдали за сражением и спешили на помощь туда, где приходилось туго, – Дэвид верхом на Громе, а Дик пешком. Даже Лилиа, захваченная азартом битвы, схватила дубинку поменьше и гарцевала на лошади чуть в стороне от места схватки. Стоило кому-то из атакующих пробиться, как она направляла Грозу прямо на него и заносила дубинку. Большего не требовалось: при виде несущейся на него лошади воин поворачивал назад.

Наконец атака захлебнулась, и нападающие отхлынули. На месте сражения осталось немало раненых, мертвых и умирающих. Поискав глазами Дэвида, Лилиа увидела, что он преследует одного из людей Лопаки, бегущего в сторону моря. Дэвид ударил бегущего рукояткой пистолета. Удар пришелся по плечу, и воин исчез во мраке. Дэвид натянул поводья, на скаку останавливая жеребца.

Возбужденная недавней битвой, девушка взглянула на него новыми глазами. Он казался одним целым со своим конем, и Лилиа вдруг подумала, что никогда еще не видела никого прекраснее, чем Дэвид Тревелайн на вздыбившейся лошади. Сердце ее сжалось от такой острой боли, словно она уже утратила его навеки.

Заметив девушку, Дэвид повернул жеребца. Его перепачканное пороховой гарью лицо улыбалось. Лилиа огляделась. Деревня превратилась в настоящее поле битвы, усеянное телами. И все же защитники Хана снова выстояли! Лилиа увидела, что Кавика переходит от воина к воину, говоря каждому несколько ободряющих слов.

– У меня кончились пули и порох, – сказал Дэвид. – На борту «Надежды» есть и то и другое, но как туда добраться? И почему я не подумал об этом заранее! Дик, что у тебя?

– То же самое, дружище. Какая нелепость! – Дик шутливо расшаркался перед девушкой. – Вспоминая об этом вашем Лиолио, я не могу себе простить, что подарил ему трость! Она сейчас мне очень пригодилась бы.

– По-моему, вам обоим лучше всего где-нибудь укрыться, – озабоченно проговорила Лилиа. – Безоружные, вы уже ничем не поможете, а сами подвергнетесь опасности. Я от души благодарна вам за помощь, но положение изменилось, так что...

– Ну нет! – Дэвид улыбнулся. – Так легко ты от нас не избавишься. Посмотри, сколько валяется копий и дубинок. Если эти ребята умеют с ними управляться, научимся и мы.

– Какая прекрасная мысль! – обрадовался Дик. – Ну и позабавимся мы!

– Послушайте! – рассердилась Лилиа. – Вы ведете себя как неразумные дети! Воины Хана не просто взяли в руки оружие, а научились владеть им!

– Ну и мы научимся. Неужели ты думаешь, что мы размахнуться как следует не сумеем? – Дэвид засмеялся, блеснув в свете факелов белыми зубами. – В любом случае вполне достаточно помахивать дубинкой. Я видел, как люди Лопаки шарахались от Грозы, значит, Гром перепугает их и того больше.

– Возможно... – неохотно согласилась девушка. – Здесь о лошадях знают только понаслышке.

– Может, им кажется, что эти четвероногие принадлежат к сонму местных богов? – предположил Дик, подмигнув.

– Какая нам разница, что им кажется, – заметил Дэвид. – Главное, что вид лошадей обращает их в бегство. – Он огляделся. – Похоже, с той стороны наступила передышка. Может, нам тоже передохнуть? Например, вон там. Лошади будут рады напиться.

Дэвид указал в сторону хижин, силуэты которых темнели на фоне моря. Неподалеку, под манговым деревом, был колодец, и Дэвид направил к нему жеребца. Лилиа снова оглядела поле недавней битвы. Кавика все еще совершал свой обход, поэтому девушка последовала за Дэвидом. Возле колодца стояли две большие полые тыквы, заменяющие ведра. Дэвид наполнил водой длинное деревянное корыто, из которого в мирное время поили деревенских коз, и дал напиться лошадям, потом протянул тыкву Лилиа. Девушка только теперь ощутила, как ее мучает жажда. Мужчины по очереди напились из другой тыквы, после чего Дик устроился под деревом в самой непринужденной позе.

Лилиа и Дэвид присоединились к нему. Только сейчас девушка ощутила усталость. Она была рада, что согласилась передохнуть, хотя это и казалось непозволительной роскошью в такой напряженный момент. Лилиа понимала, что вскоре Лопака перестроит свои силы и снова начнет атаку. Долго ли удастся защитникам деревни удерживать свои позиции?

– Мне здесь нравится, честное слово! – говорил между тем Дэвид своему другу. – Поначалу, правда, меня донимала жара, но постепенно я к ней привык и теперь почти не замечаю. Здесь просто рай земной! Я не верил в него, пока не увидел своими глазами. Уверен, у Сандвичевых островов большое будущее. Я говорю о коммерции, о торговле экзотическими фруктами. Только представь себе, что все эти чудесные плоды земли, сейчас растущие по прихоти природы, будут выращиваться человеком. В Англии редко удается полакомиться бананом или кокосом, многие люди и не слыхали о такой экзотике. Говорят, на Мауи начинают выращивать сахарный тростник.

Дик, как ты на это смотришь? Хотел бы ты стать плантатором здесь, на этом острове? Сотни акров плодородной земли, засаженной сахарным тростником! Какой сбыт имел бы сахар, выращенный на Мауи! Помнишь плантации хлопка в Южной Каролине? Ты тогда сказал, что не прочь стать плантатором. Ты мог бы и здесь разбогатеть, как Крез, и жить в роскоши.

Лилиа взглянула на Дика. Тот крепко спал. Дэвид, увидев это, расхохотался.

– Ну и ну! Должно быть, это самый хладнокровный человек во всем мире. Что ты скажешь о нем, Лилиа? На первый взгляд он всегда кажется позером и фатом, но поверь, это не так. Дик – человек особенный, неповторимый. Кто еще мог бы уснуть во время короткой передышки в сражении? Из всех, кого я знал, только он не боится никого и ничего.

– Мне нравится твой друг, хотя я не сразу оценила его. На балу в Монрой-Холле он оттолкнул меня своими шуточками и ужимками, но, узнав его получше, я изменила мнение о, нем.

Дэвид взял девушку за руку.

– А что ты скажешь обо мне, дорогая? Дик тебе нравится, а я? Ну хоть немного? – Он улыбнулся.

– Это не предмет для шуток, Дэвид Тревелайн! – Лилиа отдернула руку.

– Прости, если это прозвучало шутливо, потому что я вовсе не шутил. В последнее время ты избегаешь меня. Выходит, прежняя любовь так и не проснулась?

– Сейчас не время для разговоров о любви.

– А разве существует какое-то определенное время для таких разговоров? Пойми, я буду задавать тебе этот вопрос снова и снова – если понадобится, до скончания жизни.

– Зачем тебе это? – Лилиа едва сдерживала слезы. – Зачем ворошить то, что...

Она внезапно насторожилась, ощутив, как задрожала земля, и тотчас обратила взор к вершине Халеакала. Увидела ли она там красноватый отблеск, или это только показалось? Лилиа напрягла зрение. Да, над самым кратером небо чуть заметно отливало багрянцем! Земля снова содрогнулась. Теперь это был настоящий толчок, и Лилиа замерла от страха.

– Что с тобой? – спросил Дэвид, всматриваясь в ее лицо. – У тебя такой странный вид...

Неужели Пеле так рассердилась, что решила выразить свой гнев?

– Ничего со мной не случилось. Просто я устала. Небольшой отдых поможет...

Девушку перебили нестройные крики, донесшиеся из-за степы. Посыпались копья. Лопака возобновил штурм.

Дэвид и проснувшийся Дик вскочили на ноги следом за девушкой.

– Не лучше ли тебе остаться здесь, Лилиа? – нерешительно предложил Дэвид. – Не сердись, но в сражении от тебя не так уж много толку, зачем же подвергать себя опасности?

– Я не полезу без нужды в самую гущу схватки, но если кому-нибудь потребуется помощь, не останусь в стороне.

Дэвид покачал головой, вполголоса произнес что-то нелестное по адресу упрямых женщин, вскочил на лошадь и поскакал туда, где уже кипело сражение. Дик последовал за ним.

Лилиа поняла, что Лопака изменил тактику, чего она и боялась. Теперь его люди массированно атаковали лишь одну часть линии обороны. Все новые и новые воины перебирались через стену; казалось, им нет числа, и поток этот нескончаем. Увы, воины Кавики шаг за шагом сдавали свои позиции. Сам он отчаянно сражался наравне с остальными.

Забыв об осторожности, Лилиа бросилась к нему.

– Кавика! Мы погибнем, если не предпримем какой-нибудь ответный шаг! – закричала она. – Наверное, стоит стянуть сюда все наши силы!

Кавика тяжело дышал, его раны кровоточили.

– Если бы знать, что Лопака тоже стянул все свои силы сюда! Если это не так даже небольшой отряд, зашедший в тыл, довершит наше поражение!

– Придется рискнуть, Кавика. Ты же видишь, так нашим людям не выстоять!

Осмотрев поле битвы, воин молча кивнул и побежал прочь. Лилиа видела, как он отдает распоряжения, и его люди быстро расходятся в противоположные стороны, передавая приказ остальным. Сам Кавика, нырнув в гущу схватки, то и дело заносил дубинку над головами нападающих.

Чувствуя полную беспомощность, девушка отошла, чтобы наблюдать за ходом сражения. Люди Лопаки все еще лезли через стену, но и внутри со всех сторон сбегались воины и тотчас бросались в бой.

Лилиа обратилась со страстной мольбой к Пеле, прося удвоить силы и мужество воинов, помочь им выстоять. Защитники Хана остро нуждались в чуде, поскольку положение дел не слишком обнадеживало.

Неожиданно девушка ощутила, что кто-то стоит у нее за спиной. Она повернулась, но, увы, было слишком поздно – жилистая рука обвилась вокруг ее талии, горла коснулось что-то острое и холодное.

– Не советую кричать и сопротивляться, принцесса. Ты так долго действовала мне на нервы, что на этот раз я не стану церемониться и просто перережу тебе горло. Чтоб мне пропасть, я так и сделаю! Если ты пойдешь со мной тихо и покорно, как овечка, то мы всего-навсего порезвимся немного в каком-нибудь укромном уголке. За тобой должок, помнишь?

Когда Исаак Джэггар исчез, Эйза Радд ужасно перепугался, ожидая вспышки гнева Лопаки. Но тот только пожал широкими плечами и пренебрежительно отмахнулся.

– Невелика потеря. В последнее время с этим белым было полно хлопот, а пользы никакой. Я бы все равно его скоро прикончил. – Он обратил на Радда пронзительный взгляд. – Но ты не вздумай сбежать, ясно? Я тебя из-под земли достану... или нет, просто пошлю за тобой воинов и прикажу убить на месте. Когда Хана падет, мне понадобится хотя бы один белый, пусть даже такой трусливый и жалкий, как ты.

Вообще-то Эйза Радд собирался последовать примеру миссионера, но теперь ему пришлось остаться с Лопакой. Чтобы оплатить проезд на корабле, нужны были деньги, а Радд почти забыл, как они выглядят. К тому же где-то в глубине его ничтожной души теплилась надежда разбогатеть благодаря Лопаке.

Однако он опасался, что в конце концов Лопака избавится от него. Радд долго думал, как заслужить расположение будущего короля. Наконец у него созрел план. Лопака ненавидел Лилиа. Ее смерть, безусловно, порадовала бы его. Эйза Радд решил заняться этим.

Он ждал начала штурма, догадываясь, что Лопаке, поглощенному сражением, будет не до него. Как только воины пошли в атаку, Радд ускользнул. Лезть через стену он и не помышлял, надеясь пробраться в Хана с моря и незаметно миновать дозорных. Последняя массированная атака отвлекла всех людей Кавики. Радд счел это удачей и добрым знаком.

Оказавшись в совершенно обезлюдевшей деревне, он шел от хижины к хижине, от дерева к дереву, высматривая Лилиа. Звуки сражения становились все громче, а кругом по-прежнему не было ни души. Когда впереди открылось поле битвы, Радд притаился за деревом и с минуту следил за происходящим.

Зрелище устрашило трусливого Радда. Летели копья, вздымались и опускались дубинки, кто-то ухал, нанося удар, кто-то кричал от боли. Над полем боя поднималась пыль. Радд хотел уже убраться восвояси, предоставив людям Лопаки делать свое дело.

И вот тут его взгляд наткнулся на Лилиа. Та стояла совсем недалеко и тоже следила за сражением. Но главное, она была совсем одна.

До этого момента Радд еще сомневался, стоит ли ее похищать. Ведь они с Джэггаром препроводили Лилиа на Калаупапа, где она, вероятно, подхватила проказу. Но теперь в неверном свете факелов Радд хорошо видел, что болезнь не коснулась Лилиа и она по-прежнему обольстительна.

Решив не мешкать, он нащупал кортик, потом еще раз оглядел поле битвы. Все воины были поглощены сражением. Радд подкрался к своей жертве, схватил ее и приставить к горлу кортик.

Лилиа охватил такой ужас, что она не могла даже позвать на помощь. Понимая, что Радд и в самом деле убьет ее, если она начнет сопротивляться, девушка постепенно овладела собой.

– Если ты все о том же, Радд, то это глупо. Вспомни, я была на Калаупапа, где живут одни прокаженные. Так вот, их прикосновение не так отвратительно, как твое.

– Я уже слышал эту песню, принцесса. Что мне до того, противно тебе или приятно? Выбора-то у тебя все равно нет, так что придется потерпеть. С кинжалом у горла ты сделаешь все как миленькая.

И он начал медленно отступать, увлекая за собой Лилиа. Девушка решила убежать при первой возможности. Только бы эта возможность представилась поскорее, пока они в относительно освещенном и людном месте.

Отступая и не сводя взгляда с поля битвы, Радд не знал, куда ступает, и в конце концов споткнулся. Лилиа тотчас высвободилась. Они повернулись друг к другу одновременно, Радд – полупригнувшись и держа свое оружие наготове.

Какое-то время они двигались по кругу, не сводя глаз друг с друга. Время от времени Радд делал выпад, и тогда Лилиа уклонялась. Внезапно догадавшись, что девушка не собирается бежать, он торжествующе ухмыльнулся.

Рядом что-то просвистело и ударилось с глухим стуком. Лилиа увидела копье, воткнувшееся в землю и еще дрожавшее. Оно находилось на расстоянии вытянутой руки!

Девушка поняла, что это сама Пеле подает ей знак. За всю свою жизнь она никогда еще не причинила вреда живому существу, но все же рванула копье обеими руками. С этим тяжелым и неуклюжим оружием Лилиа совсем не умела управляться, однако она заметила испуг в глазах Радда, и ее решимость окрепла.

– Ай, ай, принцесса! – воскликнул он. – Лучше брось эту штуковину. Тебе все равно с ней не сладить.

Не удостоив его ответа, девушка ухватила копье поудобнее и направила наконечник вперед. Зловещий танец возобновился. Радд двигался то вправо, то влево, имитируя выпады кинжалом. Однако теперь ему мешало копье, которое Лилиа держала над головой, слегка наклонив вперед. Радд явно ждал, когда она устанет и опустит его, но Лилиа не спешила сдаваться. Постепенно терпение Радда истощилось, его выпады стали смелее. Однажды он подступил так близко, что Лилиа зацепила копьем и порвала его рукав.

– Будь ты проклята! – зарычал он. – Мне это надоело!

Радд быстро двинулся вправо. Лилиа повернулась в ту же сторону, стиснув древко дрожащими от усилий пальцами, и чуть было не угодила в ловушку. Ее противник поспешно нырнул в противоположную сторону, а потом сделал рывок к ней. Лишь в самый последний момент девушка повернулась и успела нанести удар.

Наконечник пробил грудину и вышел с другой стороны. Радд обмяк, но не упал и, казалось, очень долго оставался в этой странной позе, тараща на Лилиа выпученные глаза. Наконец его скрутила судорога, и все кончилось. Девушка, вскрикнув от ужаса, отпрянула назад.

Лилиа была потрясена до глубины души. Конечно, Радд заслуживал смерти, но она сожалела о том, что обагрила руки его кровью.

Наконец, оторвав взгляд от неприятной картины, девушка посмотрела на поле ожесточенной битвы и подумала, что этой ночью погибло немало людей, куда более достойных, чем Эйза Радд. Кавика и его воины отступали, хотя и медленно. Уже никто не оборонял стены, защитники Хана спасали свои жизни. В этот момент Лилиа поняла с ужасающей ясностью, что все кончено и поражение – дело ближайших минут. Хана перейдет к Лопаке, а потом...

Земля задрожала. За первым толчком последовал другой, более мощный. Третий пришел почти сразу за вторым и был так силен, что девушка не устояла на ногах. Раздался пугающий звук, похожий на рев разъяренного гигантского животного. Лилиа вскочила и вперила взор в вершину Халеакала. Над кратером вздымался дым, подсвеченный снизу огнем и потому казавшийся кровавым. Столб дыма увеличивался. Это пугающее зрелище леденило кровь, но не давало отвести глаз.

Земля еще раз содрогнулась и заколебалась, не оставляя сомнений в том, что Пеле разгневалась не на шутку. Вскоре деревня погибнет, затопленная кипящей лавой.

Глава 20

Поглощенный битвой за Хана, Лопака не замечал подземных толчков.

Свалив очередного противника ударом дубинки, Лопака опустил оружие и огляделся. К его безмерному удивлению, большая часть атакующих и защитников перестала сражаться. Они стояли рядом, опустив оружие и глядя в сторону Халеакала как завороженные.

В этот момент земля содрогнулась от особенно сильного толчка, и кое-кто из воинов не устоял на ногах. Послышался рев, похожий на гром отдаленной грозы. Лопака с яростью увидел, что чуть ли не половина его людей побросала оружие и обратилась в бегство. Он повернулся к Халеакала. Над кратером стояла кроваво-красная колонна дыма и пепла.

Хорошо зная, что лава не скоро достигнет деревни, Лопака попытался вернуть своих людей. Но он лишь попусту тратил силы, приказывая возобновить сражение, – никто не слушал его.

– Чего вы испугались, желторотые птенцы? Это всего-навсего отрыжка земли!

Лопака схватил за плечо пробегавшего мимо воина, но тот не дал ему и слова сказать.

– Лопака, разве ты не видишь, что Пеле разгневана? Скорее уходи отсюда, иначе мы все погибнем!

– Мы успеем покончить с Кавикой и его воинами, пока лава достигнет Хана. Подними оружие и ступай сражаться. Мы не можем уйти сейчас, когда победа почти в наших руках!

Не ответив, воин вырвался и побежал дальше. Проклиная все на свете, Лопака погнался было за ним, но вдруг остановился. Его широкие плечи поникли. Им овладело чувство безнадежности. Бегство стало массовым, его люди карабкались по лестницам и исчезали во тьме за стеной так же быстро, как не так давно шли в бои.

Что он сделал не так, в чем ошибся? Где взять других воинов вместо этих перепуганных детей?

Отчаяние сменилось бешеной яростью. Лопака запрокинул голову и завыл, как затравленный волк. Все его планы, все усилия шли прахом, и он был бессилен помешать этому. Лопака понял, что не просто побежден, а повержен раз и навсегда. Ему уже не собрать новую армию. Скоро барабаны разнесут по всему Мауи весть о том, что он, Лопака, потерпел поражение. Над ним будут смеяться!

Последовал новый толчок, не менее сильный. Он снова устремил взгляд на Халеакала, но глаза Лопаки выражали не страх, а ненависть к судьбе, обманувшей его надежды. Он обвел взглядом поле недавней битвы, заваленное телами. Даже защитники Хана обратились в бегство. А чуть в стороне стояла Лилиа, не сводя взгляда с вулкана. Только она, как и сам Лопака, не выказывала страха перед извержением и держалась с достоинством королевы перед лицом грозящей опасности. Это переполнило чашу терпения Лопаки. Мало того, что эта женщина была причиной всех его неудач, но еще и обладала большей храбростью, чем все его воины, вместе взятые!

Никогда в жизни Лопака не испытывал такой ослепляющей ненависти, какая вскипела в нем при виде горделивой позы Лилиа. Забыв обо всем, даже о своих несбывшихся мечтах, он отбросил дубинку и устремился к девушке. Услышав его шаги, Лилиа вздрогнула и повернулась. Глаза ее расширились, но не успела она и вскрикнуть, как Лопака схватил ее и вскинул на плечо. Через мгновение он уже бежал к забытой у стены лестнице, прижимая к себе Лилиа.

У самой стены Лопака помедлил, раздумывая над тем, в какую сторону кратер выбросит поток лавы, но, сообразив, что этого нельзя предвидеть, взялся свободной рукой за перекладину.

На плечо Лопаки тяжело опустилась рука, дернув его вниз. Едва удержав равновесие, он в ярости обернулся и оказался лицом к лицу с Кавикой. Хотя и израненный, тот крепко стоял на ногах. От Лопаки, однако, не укрылось, что его противник безоружен.

– Отпусти ее сейчас же! – крикнул Кавика.

– Хорош бы я был, если бы послушался ничтожного предателя! – Лопака злобно усмехнулся и тут же ударил Кавику кулаком в лицо.

Раненый зашатался, пытаясь устоять на ногах. Второй удар был нанесен под дых. Кавика отлетел к стене, ударился о нее и затих.

Лопака отвернулся, сразу забыв о своем противнике. Скоро он уже был по другую сторону стены. Прислушавшись, Лопака решительно направился к югу. Он лучше знал эту часть острова, к тому же там находился его лагерь. Лопака не опасался погони – сейчас жителям Хана было не до него и скорее всего не до их алии нуи. И даже с Лилиа на плече он легко оставил бы позади своих преследователей. В будущее Лопака не заглядывал, мечтая только о том, как убьет Лилиа самым медленным и болезненным способом. Покончив с ней, он подумает и о завтрашнем дне.

Так как на огневую мощь пистолета рассчитывать больше не приходилось, Дэвиду пришлось управляться с местным оружием. Это требовало внимания, поэтому он, как и Лопака, не сразу заметил, что происходит что-то необычное, и опомнился лишь тогда, когда дерущиеся начали бросать оружие. До этого Дэвид разъезжал взад-вперед на своем жеребце, вмешиваясь в схватку там, где воины Лопаки теснили защитников Хана.

Когда поле битвы превратилось в поле бегства, Дэвид натянул поводья и удивленно огляделся. Бежали не только нападающие, но и люди Кавики, что было уж и вовсе непостижимо. Но постепенно до его сознания дошел странный глухой рев; казалось, где-то неподалеку низвергался с высоты большой водопад. Жеребец вдруг начал тревожно всхрапывать. Попытки успокоить его не привели ни к чему. Дэвид уже и сам ощущал, как дрожит земля. При очередном толчке животное поднялось на дыбы, потом отпрянуло в сторону. Взгляд Дэвида случайно упал на вершину Халеакала, и он увидел что-то багровое, ползущее вниз по черному склону. Небеса над кратером тоже светились багрянцем.

Услышав сзади возбужденный оклик, Дэвид обернулся и увидел Дика.

– Что, черт возьми, происходит? Почему все бегут как крысы с тонущего корабля?

– Потому что спящий вулкан проснулся и показывает, что такое настоящее извержение. – Дик с восхищением указал на Халеакала дулом своего разряженного пистолета. – Ты только погляди туда, дружище! Земля раскололась пополам и извергла из себя горячую, как огонь, лаву, чтоб испепелить все живое... Поэтично, правда? Но, увы, смертельно опасно. Видишь эту багровую лаву? Пока горяча, она течет так быстро, что не дай Бог попасться ей на пути. Очень надеюсь, что эта злосчастная деревня не стоит на пути потока, иначе...

Дэвид сразу вспомнил про Лилиа и огляделся. Однако ее нигде не было – ни на поле битвы, сейчас совершенно пустынном, ни поблизости. Дэвид обвел взглядом стену, и ему показалось, будто он что-то заметил. Присмотревшись, Дэвид увидел, что кто-то свалил с ног не то противника, не то преследователя. Тот упал возле стены, а неизвестный начал карабкаться по лестнице. Он что-то нес...

Сердце Дэвида сжалось от тревоги. Он вдруг понял, что происходит. Лопака только что убил Кавику и теперь уносил с собой Лилиа! Преодолев стену, Лопака исчез в густом мраке.

Дэвид ударил жеребца пятками. Тот, и без того возбужденный, рванулся вперед, едва не сбросив седока. Дэвид прильнул к его спине и захватил в кулаки густую гриву. Оказавшись у стены, где лежал неподвижный Кавикау он резко натянул удила, поднялся во весь рост на спине Грома и заметил, куда направился похититель. Судя по всему, негодяй держал курс на юг, где, как знал Дэвид, находился его лагерь.

Первой мыслью Дэвида было влезть на стену, спрыгнуть на другую сторону и броситься в погоню. Но он понимал, что даже налегке ему не догнать бегуна Лопаку с его живым грузом.

Дэвид снова уселся на спину жеребца и уже собрался направить его в сторону моря, чтобы обогнуть там оконечность стены, но его окликнул Дик. Дэвид неохотно придержал Грома.

– Послушай, неужели Лопака похитил Лилиа? Кажется, я видел ее у него на плече. Или мне померещилось?

– Тебе не померещилось. Я собираюсь в погоню за ним, так что...

Слова Дэвида заглушил громкий звук, донесшийся со стороны Халеакала. Ночь озарило зловещее зарево.

– Дик, забери отсюда Грозу к самой воде. Тогда вы оба уцелеете. И зачем только я отправил отсюда «Надежду»! Похоже, осада Хана закончилась по воле внешних обстоятельств.

– Что ты намерен делать?

– Спасти Лилиа, конечно, а вот как именно, пека не знаю. Если она погибнет, мне все равно, что будет со мной, Дик. На всякий случай прощай! – Он крепче стиснул поводья. – Вперед, Гром!

Жеребец птицей промчался по пустынной и темной деревне и вскоре был на берегу маленькой бухты Хана. По пути Дэвид обдумал, что сделает, оказавшись за стеной. Если бы там его ожидали густые заросли, не было бы и речи не только о галопе, но и о рыси. К счастью, окрестности деревни оказались полосой пляжа и отдельно разбросанными рощицами, между которыми почва была относительно ровной, так что жеребцу не угрожало сломать ногу. Когда Гром выбрался на берег, Дэвид направил его в нужную сторону и отпустил поводья.

Вскоре Гром выбежал на пляж, где стук копыт почти не был слышен. Из-под задних ног коня в спину Дэвиду полетел мокрый песок. Ночь, не по-южному светлая из-за красного зарева извержения, позволяла разглядеть окружающее. К тому же занимался рассвет.

Некоторое время спустя впереди показалась каменная гряда, выходящая к самому морю. Она тянулась в глубь острова. Впервые с той минуты, как Дэвид покинул деревню, он усомнился в своем решении отправиться в погоню верхом. Можно, конечно, бросить Грома и вскарабкаться на каменную стену, но что потом?

Приблизившись, Дэвид заметил, что начинается утренний прилив. Полоска песка между водой и камнем вскоре исчезнет под водой. Дэвид направил жеребца в узкий проход, но когда набежавшая волна плеснула ему в самую морду, животное попятилось назад. Дэвиду все же удалось справиться с ним.

Оказавшись по ту сторону каменной гряды (к счастью, довольно узкой), Дэвид оглядел тянувшийся вдаль пляж. Никаких следов Лопаки на белой полосе песка! Хотя рассвело, Дэвид опасался углубляться в джунгли, ибо доступный для лошади участок дороги мог внезапно кончиться, и тогда пришлось бы возвращаться назад. Оставалось надеяться, что Лопака где-то близко.

Проделав довольно долгий путь вдоль линии пляжа, Дэвид так и не заметил ничего нового. Кругом было пусто и тихо, лишь в отдалении ревел вулкан. Неужели он что-то перепутал и к лагерю Лопаки ведет иная дорога?

Дэвид начал терять надежду. В конце концов, похититель Лилиа, возможно, направился и не в лагерь. Будь Дэвид местным жителем, он знал бы остров как свои пять пальцев, но, увы, его сведения о нем ограничивались окрестностями деревни.

Оставалось положиться на удачу и продолжать путь.

Внезапность нападения так ошеломила Лилиа, что поначалу она даже не сопротивлялась. В момент появления Лопаки девушка радовалась тому, что битва внезапно прекратилась, хотя причиной тому было извержение. Когда ее схватили и перебросили через плечо, все потрясения этого дня: возвращение, штурм, смерть Эйзы Радда – обрушились на Лилиа разом, и она растерялась. Девушка видела, что Кавика пытался помочь ей, но не сумел.

Обретя наконец относительное душевное равновесие, Лилиа задалась вопросом, жив ли он. Впрочем, ее собственное положение не предвещало ничего хорошего. Намерения Лопаки не вызывали сомнений: поскольку штурм Хана не увенчался успехом, он выместит на ней свой гнев, убив ее.

Похититель бежал быстро и легко, словно нес на плече лишь легкий охотничий дротик.

Девушка приподняла голову и огляделась. Уже занимался рассвет. Кругом царило безлюдье, никаких следов погони. Лилиа это не удивило, поскольку она видела, как разбегались воины, перепуганные начавшимся извержением. Очевидно, это и позволило Лопаке похитить ее.

Когда девушка осознала, что никто не придет ей на помощь, она забилась, молотя кулаками по широкой спине Лопаки. Лилиа даже попыталась ударить его в лицо коленом, но добилась лишь того, что живые тиски сжались сильнее.

– Сопротивляйся сколько хочешь, – усмехнулся Лопака. – Будет даже интереснее.

Он так стиснул Лилиа, что она почти лишилась сознания и обмякла на плече похитителя, выжидая шанс на спасение.

Кое-как отдышавшись, она снова огляделась. Лопака бежал по краю широкой долины, направляясь к побережью.

Девушка удивилась. Казалось бы, Лопаке следовало направиться к лагерю – туда же, куда и его люди, бежавшие из деревни после начала извержения. Однако он не спешил воссоединиться со своей армией. Что у него на уме, Лилиа не знала, но не сомневалась, что ничего хорошего.

К окружающим звукам внезапно прибавился новый, и, узнав его, девушка приободрилась. То был быстро приближающийся стук копыт.

Услышав погоню, Лопака остановился и гневно встряхнул Лилиа.

– Я знаю, кто это! – рявкнул он. – Это твой белый на смешном тонконогом животном! Он спешит тебе на помощь, Лилиа, не понимая, что помочь тебе уже невозможно. На этот раз ты умрешь, даже если для этого мне придется проститься и со своей жизнью. Ты превратила меня в посмешище, но повеселиться уже не успеешь!

Девушка напряженно прислушивалась. Потом изо всех сил выкрикнула имя Дэвида.

Рассмеявшись, Лопака снова пустился бежать. Стук копыт становился громче, и наконец на склоне со стороны побережья показался Дэвид верхом на черном жеребце.

Лилиа тихо вскрикнула, и Лопака оглянулся через свободное плечо. Пробормотав проклятие, он резко свернул. Лилиа вспомнила, как когда-то они с Кавикой бежали этим же путем. Лопака направлялся к обрыву с торчащими клыками скал внизу, на которые раз за разом обрушивался свирепый прибой. Теперь девушка поняла, что означали его угрозы. Он решил прыгнуть вниз, прямо на скалы, и там они оба найдут свою гибель!

Отчаяние придало ей сил. Подтянув колени повыше, Лилиа уперлась ладонями в широкую спину своего похитителя и оттолкнулась. От этого неожиданного толчка Лопака разжал руку, и девушку сбросило с его плеча как катапультой. Она так ударилась о землю, что у нее потемнело в глазах. Однако Лилиа не потеряла сознание и откатилась подальше от кромки обрыва.

Оправившись от удивления, Лопака бросился к девушке. Она приподнялась на четвереньки и попятилась назад, в кусты, хотя и понимала, что ей не удастся ускользнуть.

В этот момент между Лилиа и Лопакой вклинился огромный жеребец. Дальнейшее произошло так быстро, что девушка не успела опомниться. Осадив коня, Дэвид соскочил с него и обрушился на Лопаку. Прежде чем оба повалились на землю, Дэвид обхватил могучие плечи воина. Тот, в свою очередь, сомкнул руки вокруг его грудной клетки. По инерции они откатились в сторону, не размыкая этого странного подобия объятий.

Лилиа села и, к своему ужасу, увидела, что противники катятся к кромке обрыва. Забыв о боли, она вскочила и крикнула:

– Дэвид, осторожнее! Там обрыв!

Но, поглощенные схваткой, они, вероятно, не слышали ее. Англичанин казался хрупким как тростинка в могучих руках туземца. Лопака медленно сжимал смертельное кольцо. Заметив, что Дэвид запрокинул голову и рот его раскрылся в беззвучном крике, Лилиа лихорадочно огляделась, выискивая, нет ли поблизости чего-то, что можно обрушить на голову Лопаке. К несчастью, она ничего не нашла.

Когда она снова обратила взгляд к противникам, те были уже на ногах и покачивались в опасной близости от обрыва. Лопака все так же безжалостно стискивал грудную клетку Дэвида, а тот, побагровев и едва дыша, продолжал бороться.

Сама того не сознавая, девушка шаг за шагом приближалась к противникам, изыскивая способ как-то помочь Дэвиду. Тот между тем широко расставил ноги и, внезапно опустив голову, нанес ею удар по губам Лопаки, разбив их в кровь. От неожиданности туземец ослабил хватку. Дэвид рванулся вниз и выскользнул из смертельного кольца. Не теряя ни секунды, он толкнул врага обеими руками в грудь. Толчок был слишком слаб, чтобы сбросить Лопаку с обрыва, но заставил его отступить. Отступая, он обрушил кромку и сам рухнул с ней, успев, однако, ухватить Дэвида за ногу.

Пронзительно закричав от отчаяния, Лилиа подбежала к обрыву, упала на колени и заглянула в бездну. Сквозь пелену слез она увидела оскаленную каменную пасть и пену прибоя между зубьями скал. Волны швыряли тело Лопаки, но Дэвида не было видно.

– Дэвид, любимый! – воскликнула девушка.

– Лилиа... – раздалось снизу.

Девушка снова глянула в бездну. Неужели у нее от горя обман слуха?

– Я жив, Лилиа, я здесь!

Тогда девушка легла ничком и в самом деле увидела Дэвида! Он лежал на выступе скалы футах в десяти от кромки обрыва, цепляясь одной рукой за трещину, а другой – за кустик.

– Скажи скорее, как ты?

– Кажется, я ничего не сломал, но здорово расшибся, да еще хватка этого негодяя... Едва ли смогу подняться, не рискуя рухнуть вниз, да и подтянуться не за что.

– Ничего, мы что-нибудь придумаем! Потерпи, я сейчас вернусь.

Осторожно отодвинувшись от края, Лилиа поднялась и огляделась. К счастью, чуть ниже по склону росло дерево, увитое лианами. Девушка тянула и дергала лиану до тех пор, пока у нее в руках не оказался длинный кусок растения. Возблагодарив богов, Лилиа поспешила к краю утеса.

– Держи, Дэвид!

Она начала спускать лиану вниз, и наконец импровизированная веревка слегка натянулась.

– Ты сможешь подняться по лиане, Дэвид?

– Очень надеюсь.

– Тогда держи ее крепче и не двигайся, пока я не закреплю лиану.

Обвив лианой свои запястья, Лилиа крепко уперлась ногами в ствол пальмы.

– Можно! – крикнула она.

В следующую секунду лиана натянулась. Стиснув зубы от боли, девушка изо всех сил держала конец лианы.

Дэвид с огромным трудом выбрался на утес и лег на камень чуть в стороне от зияющей бездны, тяжело и часто дыша.

Лилиа бросилась к нему, упала на колени и обвила его шею руками.

– Дэвид! Дэвид! – повторяла она сквозь рыдания, покрывая поцелуями его бледное лицо.

Обхватив девушку за плечи дрожащей рукой, Дэвид нашептывал ей на ухо что-то утешительное. Лилиа довольно было просто слышать его голос. Все ее сомнения и колебания остались в прошлом. Теперь она знала наверняка, что любила, любит и будет любить Дэвида, что бы ни случилось.

– Подумав, что тебя больше нет, я вдруг поняла... – прошептала она, отирая ладонью слезы, – поняла, что не могу без тебя.

– Уж не хочешь ли ты поблагодарить за это Лопаку? – спросил Дэвид с тихим смешком. – Не стоит, Лилиа. Я все равно заставил бы тебя это понять, ты уж мне поверь.

Девушка засмеялась, но внезапно услышала громкий свистящий звук. Вскочив, она посмотрела на долину, куда уходил довольно крутой, лесистый склон.

– Дэвид, ты только глянь!

Тот поднялся. По дну долины, постепенно понижавшемуся к побережью, стекал пламенеющий язык лавы. Он достиг небольшого водопада, и теперь вода шипела и свистела, превращаясь в пар.

– Боже правый! – воскликнул Дэвид в благоговейном ужасе.

Лилиа в тревоге повернулась в сторону Хана, скрытой растительностью и каменной грядой. Лава, найдя узкую расселину – сквозной проход к морю, быстро преградила им дорогу, сметая все на своем пути. Если бы Лилиа и Дэвид задержались, их скоро отрезало бы от остальной части острова.

– Нам надо поскорее уходить отсюда, Дэвид!

– Ничего, успеем.

Он пронзительно свистнул. Жеребец рысцой приблизился к хозяину.

– Ну что, мой хороший, поможешь нам? – ласково спросил Дэвид и повернулся к Лилиа. – Верхом мы успеем выбраться отсюда.

С трудом взобравшись на жеребца, Дэвид протянул руку девушке.

Гром поскакал по отлогому холму в направлении Хана. Еще немного – и они выехали туда, где был хорошо виден поток, мчащийся к побережью.

– Черт возьми, это еще что такое! – Дэвид натянул поводья.

Отведя взгляд от лавы, Лилиа увидела человека в черном, который стоял на коленях прямо на пути огненного потока. Склонив голову и молитвенно сложив руки, он что-то бормотал.

– Исаак Джэггар! – воскликнула Лилиа, снова охваченная жалостью к этому несчастному безумцу. – Здесь неподходящее место для молитв. Разве ты не видишь поток лавы? Он сожжет тебя!

Миссионер, не сразу выйдя из транса, обратил к ней безжизненный взгляд.

– А-а... это ты, Лилиа Монрой. Оставь меня и прости за то зло, что я тебе причинил...

– Чтоб тебя черти взяли, преподобный! – вскричал Дэвид. – Вставай! Ты что, совсем лишился рассудка?

– Вовсе нет. Рассудок вернулся ко мне, и теперь я знаю, что заслуживаю смерти. Это извержение – знак гнева Господня. Я грешил и мыслями своими, и деяниями и должен понести наказание. Спасения нет, осталось только надеяться, что Господь всемогущий простит меня хотя бы после смерти.

– Послушай, Исаак Джэггар, – начала Лилиа, но тут ее взгляд метнулся к лаве, и у нее захватило дух.

Огненный поток снес преграду и устремился к ним с пугающей быстротой!

– Послушай, – лихорадочно заговорила она, – ты, конечно, натворил немало и должен заплатить за свои грехи, но кто тебе сказал, что именно смертью? Сам посуди, зачем твоему богу уничтожать ни в чем не повинные растения и животных, если грешил только ты? К тому же ему больше придется по душе, если ты посвятишь свою жизнь добрым делам. Это будет настоящее искупление!

– Я не достоин... – пробормотал миссионер, но глаза его оживились.

– Начнем с того, что я прощаю тебя, – продолжал» девушка.

– Ты в самом деле меня прощаешь? – недоверчиво переспросил Джэггар и поднялся.

– Постараюсь.

Джэггар нерешительно шагнул к ним. Дэвид спешился и подсадил миссионера на спину лошади. Потом, шлепнув Грома по крупу, побежал рядом, держась за поводья.

– Но, Дэвид, как же?.. – начала Лилиа.

– Нет времени, – перебил он.

Когда опасный участок остался позади, Дэвид придержал жеребца, и Лилиа соскочила на песок. Они долго наблюдали за тем, как лава изливается в океан. Столбы пара взлетали в воздух с громким свистом, а набегающие волны спешили отпрянуть, словно обжегшись о жидкий раскаленный камень. Извержение еще продолжалось, но рев стал тише, колонна пепла и дыма над кратером немного опала.

Оторвав взгляд от величественной и пугающей картины, Лилиа заметила, что Исаак Джэггар снова стоит на коленях. На этот раз он молился вслух.

– Господь всемогущий, благодарю Тебя за то, что Ты явил свое милосердие и уберег нас от гибели в геенне огненной! Ты не пожалеешь о том, что сохранил жизнь своему ничтожному служителю, поскольку отныне я посвящу ее добрым делам. Никогда больше не приму сторону человека кровожадного, даже во имя своей миссии. Я исправлюсь, Господи, верь мне!

Долгожданный мир воцарился в Хана.

Лопака был мертв, его честолюбивые планы ушли в небытие вместе с ним, а воины, оставшись без предводителя, рассеялись по острову и больше не представляли угрозы. Смерть этого не в меру воинственного человека, казалось, остудила даже гнев Пеле, поскольку извержение пошло на убыль необычайно быстро. Вскоре вулкан снова впал в благословенную дремоту, а языки лавы, ни один из которых не направился в сторону деревни, остыли и потемнели.

Через три дня после роковой ночи защитники деревни в полном составе собрались у дальней бухты, чтобы отметить победу и приход мирных времен большим празднеством – луау. Они разожгли громадный костер, а когда он прогорел, в яме под слоем углей запекли целиком свинью, привезенную капитаном Раунтри из Лааины. Костры поменьше горели аккуратным полукругом, вокруг них сидели воины, отдавая должное местному напитку ива. Его выдерживали в наглухо закупоренных тыквах на солнцепеке, и получалось довольно крепкое спиртное.

Завтра поутру предстояло отправиться на Гавайи за женщинами и детьми. Само собой, их возвращение означало еще одно празднество, но теперь ничто не мешало жителям Хана наслаждаться жизнью. Ну а сегодня, кроме все-го прочего, провожали «Надежду» в обратный путь, к берегам Англии. Капитан собирался отправиться очень рано – с утренним приливом. Дик тоже уплывал, зато Дэвид оставался.

Лилиа ощутила на бедре ласкающее прикосновение и, повернувшись, улыбнулась Дэвиду, полулежавшему рядом на песке. Он улыбнулся в ответ и, поднеся к губам тыкву, сделал глоток ива. Впервые за долгое время девушка чувствовала себя очень счастливой.

Почувствовав на себе взгляд, девушка подняла голову. С другой стороны костра на нее пристально и мрачно смотрел Кавика. Никакого объяснения между ними так и не произошло, довольно было и того, что Дэвид оставался в деревне. Поняв, что окончательно потерял Лилиа, Кавика ушел в себя.

Когда взгляды их встретились, он вдруг поднялся, обошел костер и присел на корточки рядом с Лилиа.

– Ты останешься алии нуи?– спросил Кавика.

– Нет, – тотчас ответила Лилиа, так как уже обдумала это. – Когда я была алии нуи, началась настоящая война и многие погибли. Мне никогда не забыть об этом, Кавика, это будет стоять между мной и властью, мешая править. Я должна рассказать женщинам и детям о том, что по моему приказу погибли их мужья и отцы. Я боюсь этой минуты, Кавика!

– Не ожидал от тебя такого, Лилиа. – Воин покачал головой. – Неужели ты предпочла бы, чтобы все воины уцелели, а деревня перешла к Лопаке?

– Не знаю, как объяснить тебе это. Опасность миновала, но всегда может явиться другой Лопака. Я не хочу еще раз посылать людей на смерть. Словом, я решила сложить с себя власть алии нуи. Мой последний приказ таков: разобрать надстройку на стене, чтобы она не напоминала о войне и смерти.

– Кто же тогда будет править?

– Акаки. Война закончена, воцарился мир, а в такое время никто лучше ее не сумеет править Хана. Когда мы увидимся, я расскажу матери о том, как хорошо ты защищал деревню. Хана будет гордиться тобой, и Акаки найдет для тебя подходящее занятие и в мирное время.

Кавика посмотрел на нее долгим взглядом и ушел к другому костру.

– Я сочувствую ему, Лилиа, – тихо сказал Дэвид. – Жаль, что он несчастен, когда все кругом так счастливы.

– Не жалей его, он встретит и полюбит другую женщину. Теперь многие остались без мужей и возлюбленных...

Лилиа умолкла, но снова оживилась, когда зарокотали барабаны, затрещали трещотки и собравшиеся затянули песню. Печальная сменилась веселой, и вот уже несколько мужчин вскочили со своих мест и начали танец хула– безмолвный рассказ о долгой осаде, о смертельной схватке и дорого доставшейся победе. Танцующие передавали все это грациозными движениями тел и рук.

Лилиа, наблюдая за танцем, думала о будущем, ожидающем ее и Дэвида на Мауи. Мечтая о плантации сахарного тростника, Дэвид уже исследовал окрестности в поисках подходящего участка земли. Вчера они вдвоем побывали на отлогом холме к югу от деревни, где он намеревался построить дом. Лилиа почти не интересовало, увенчаются ли успехами замыслы Дэвида. С нее довольно было и того, что они будут вместе на Мауи.

Барабаны умолкли, и девушка увидела Дика Берда. Он успел уже не раз приложиться к тыкве с иваи теперь не совсем твердо держался на ногах, но выглядел великолепно в своем лучшем наряде. Дик раскраснелся, глаза его сверкали. Подойдя к Лилиа, он снял шляпу и поклонился.

– Еще в Англии я пытался написать легкомысленную песенку в вашу честь, прекрасная Лилиа. Увы, муза в тот вечер отправилась к кому-то другому, и ничего из моей песенки не получилось. Я подумал: может, на Мауи она будет сговорчивее. Подкрепился хорошей порцией ива... Словом, не судите строго.

Девушка засмеялась и захлопала в ладоши, готовая благосклонно принять произведение легкомысленного друга. Дик начал:

Как на острове Мауи Круглый год цветут цветы.

Там была алии нуи. Несказанной красоты.

Где-то в море-океане

Остров Англия лежит.

Там красивый англичанин

Двадцать с лишним лет прожил.

Далее в столь же шутливой манере последовало описание поворотов судьбы, благодаря которым Лилиа и Дэвид в конце концов оказались вместе. Завершилась песенка так:

Ах, прекрасная Лилиа,

Воплощение любви!

Как божественно красивы

Очи ясные твои!

Очень скоро день настанет,

Когда славный наш герой

Под кокосовою пальмой

Назовет тебя женой!

Допев песню, Дик отвесил такой глубокий поклон, что потерял равновесие и едва не ткнулся головой в песок. Лилиа захлопала в ладоши с еще большим азартом. Островитяне, не понявшие ни единого слова, хлопали так же азартно.

Девушка знала, что ей будет очень недоставать этого жизнерадостного человека. Дэвид убеждал друга остаться и своими глазами увидеть их свадьбу в лучших местных традициях. Но Дик твердо решил отплыть на «Надежде».

– Тебе давно пора отпустить капитана Раунтри на свободу, дружище, – смеясь, сказал он, – а у меня нет желания возвращаться в Лааину и подыскивать себе другое судно, просто потому, что я там уже был. На белом свете столько разных мест, столько лиц и приключений, что сотни жизней не хватит, чтобы объять все это. А у меня жизнь, увы, одна. Но не волнуйтесь, когда-нибудь я вернусь сюда и останусь с вами.

Вспомнив об Исааке Джэггаре, Лилиа нашла его взглядом, почти уверенная, что увидит неодобрение на его аскетическом лице. Однако миссионер сильно изменился за прошедшие три дня. Его узкие бледные губы слегка улыбались, и он кивал почти благодушно. Возможно, его обрадовало то, что Лилиа после туземного обряда согласилась обвенчаться по христианскому обычаю. Исаак Джэггар воспрянул духом при этом известии. Сразу после церемонии он собирался покинуть остров и отправиться дальше, чтобы выполнить свой обет.

Песни и танцы возобновились. Лилиа шепнула несколько слов на ухо Дэвиду. Тот кивнул, и они рука об руку покинули полукруг костров.

Стояло полнолуние, большой светлый диск благосклонно взирал с ясных небес на землю, еще хранившую дневное тепло. Лилиа и Дэвид брели по белому песку пляжа, пока рокот барабанов не слился с шумом прибоя.

Лилиа остановилась.

– Милый, я хочу танцевать для тебя. Вообще-то считается, что хула– мужской танец, но и женщины танцуют его наедине с любимым и только для него. Когда-нибудь этот танец станет общим, и это хорошо, потому что он прекрасен.

Девушка отступила на несколько шагов и сбросила свою капа. Дэвид, не сводя с нее взгляда, присел на песок.

Поначалу очень медленно и плавно, потом со все большим пылом Лилиа двинулась в танце. Ее тело говорило на самом древнем языке земли. Тронутый до слез, Дэвид, европеец по крови и воспитанию, понял все слова любви, которые сказала ему Лилиа одними движениями. Он думал о том, что нет ничего более сказочного, более магического, чем этот танец под полной луной, на берегу мерно дышащего океана.

Когда Лилиа замерла в грациозной позе, Дэвид протянул к ней руки, и она приблизилась так смущенно, словно то была их первая брачная ночь. Он привлек ее к себе, и они опустились на песок, посеребренный лунным светом.

1

Сандвичевы острова – прежнее название Гавайев. – Примеч. пер.

Content

Патриция Мэтьюз
Сердце язычницы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

1