Михаил Нестеров

Директива – уничтожить

Все персонажи этой книги – плод авторского воображения. Всякое сходство с действительным лицом – живущим либо умершим – чисто случайное. Имена, события и диалоги не могут быть истолкованы как реальные, они – результат писательского творчества, не более. Взгляды и высказанные мнения не следует рассматривать как враждебное или иное отношение автора к религии, национальностям, личностям и к любым организациям, включая частные, государственные, общественные и другие.

«…Действия этого мероприятия заключаются в следующем:

а) в бесследном исчезновении обвиняемого;

б) в том, что о его местонахождении и его судьбе не должно просачиваться никаких сведений».

Фельдмаршал Кейтель, из циркуляра о приказе «Nacht und Nebel»

2 февраля 1942 года

Пролог

МОСКВА

Черноволосый паренек лет пятнадцати-шестнадцати, прихрамывая на правую ногу, бежал к трамвайной остановке. Он то и дело оглядывался, выхватывая позади себя неясные силуэты двух преследователей. Бесконечно длинный вечер повис над улицами города, кое-где на столбах начали загораться огни.

Парень в третий или четвертый раз крикнул: «Помогите!», но только отпугнул людей, разрозненной кучкой стоявших на остановке.

Освещая перед собой пространство, к остановке подъехал трамвай 50-го маршрута, и парень, судорожно ухватившись за поручень, втолкнул свое тело во второй вагон. Привставая с колена, он оглянулся, моля водителя трамвая поторопиться. Но тот медлил. Или заметил, как к трамваю спешат еще два человека.

– Нет! – на глаза преследуемого навернулись слезы. – Нет! Нет!

Они уже были в вагоне.

Трамвай лязгнул дверями и шумно покатил по рельсам.

Двое, не обращая внимания на притихших пассажиров, приблизились. Они были не намного старше своей жертвы. Один из них вдруг резко ударил парня ногой в пах. Второй ударил по ребрам. Парень, не издав ни звука, повалился на грязный пол. Две руки зашарили по его карманам, выгребая деньги, проездной билет, льготную справку из школы.

Денег оказалось мало – около тридцати тысяч. Взбешенные, они снова начали избивать подростка. Курчавые волосы у виска пропитались кровью. Он потерял сознание.

Трамвай остановился.

– Нижние поля, – объявил водитель.

Они вышли и не спеша направились вверх по Люблинской улице.

Девушка лет шестнадцати, сидевшая у первой двери, быстро выбежала и пересела в другой вагон.

Остальные пассажиры не могли видеть, как она прошла к водителю. Однако вскоре трамвай остановился. Девушка подбежала к телефонам-автоматам.

Кое-кто из пассажиров молча одобрил ее действия, хотя ни один не встал с места и не приблизился к подростку. Он все так же лежал без движения.

В дежурной части Волгоградского отделения милиции города Москвы сегодня было многолюдно. К вечеру нагрянула съемочная группа одной из многочисленных московских телекомпаний.

– Учтите, – сказал журналист, веселый конопатый парень, – мы реагируем на вызовы не хуже вас. Места в машине найдутся?

Дежурный не ответил. Последнее время он привык к подобным гостям. Это прежний начальник отделения репортеров на дух не переносил, а новый разрешил прийти и съемочной группе телекомпании, и корреспондентке газеты «Проспект Независимости».

Дежурный стрельнул у журналиста закурить, прикинув, что свою пачку сигарет он сегодня вряд ли распечатает. Тихо порадовавшись, милиционер попросил огоньку.

Час назад поступила оперативная сводка: в трамвае 50-го маршрута было совершено разбойное нападение на подростка. Ориентировочно, нападавшие скрылись на нечетной стороне улицы Люблинская, у дома № 141.

Задержать их удалось совсем в другом месте – у метро «Волгоградский проспект».

Съемочная группа всем составом удивилась оперативности милиционеров, но, когда задержанных доставили в отделение, немного остыла: у обоих была запоминающаяся, даже броская внешность – короткие стрижки с высоко выбритыми висками и затылками и рубашки с короткими рукавами защитного цвета.

Они не отрицали своей вины.

Почему они избили незнакомого парня и отобрали у него деньги? Потому что он еврей.

Репортер телеканала, обменявшись взглядами со Светланой Рогожиной, корреспонденткой «Проспекта Независимости», задал одному из задержанных вопрос:

– Ты не любишь евреев?

– Я ненавижу жидов.

– А еще кого?

– Кроме русских, всех: хохлов, цыган, косоглазых.

– Судя по твоей прическе, ты состоишь в какой-то группировке или движении. Что это за организация, если не секрет, неонацистская?

– Нет, я принадлежу к «Красным массам».

– А твой друг?

– Тоже.

– Насколько мне известно, «Красные массы» недалеко ушли от бритоголовых.

Подросток пожал плечами и больше на вопросы отвечать не стал. Его отвели на допрос к дежурному следователю.

– Что это за организация «Красные массы»? – спросила Рогожина. Она несколько нервозно сложила блокнот и убрала фотоаппарат в сумку. Те двое спокойно вели себя при съемке камерой, но отчего-то забеспокоились, когда Светлана навела на них объектив фотоаппарата. Один из них подался вперед, и журналистка совсем близко увидела его безумные глаза с расширенными зрачками; ей стало не по себе. Снимок она так и не сделала.

– «Красные массы»? – переспросил телерепортер. – Разве ты ничего не слышала о них?

– Так, краем уха. В основном я работаю по музеям, выставкам, галереям. Здесь, можно сказать, случайно. Так что это за организация?

– Полувоенное формирование. Создано, видимо, по немецкому типу «фрейкор». Дробов вообще многое перенял от нацистов. Дробов – генерал в отставке, лидер движения, сдобренного идеологией для реакционно настроенных масс. Для обывателя.

– Такое чувство, что слово «обыватель» ты поставил особняком.

Репортер рассмеялся.

– Абсолютно точно. Это существенная поправка к основной мысли. Такое подчеркивание скрашивает репортажи. Иногда. Учись.

Рогожина слегка покраснела. Она была молода и только начинала в журналистике. Если бы не редактор газеты, поручивший ей освещение криминальной хроники по Юго-Восточному административному округу, она бы никогда не появилась в отделении.

А конопатый не обратил внимания на розовый цвет ее лица.

– Как и положено, у генерала есть боевики. Только они называют себя не боевиками, а борцами. Эти, – он кивнул головой в сторону темного коридора, – не в счет в прямом смысле слова. Дробову никогда бы не пришло в голову посчитать полоумных фанатиков своего движения. Хотя… черт его знает. Может, кое-какую статистику по ним он и имеет. Надо сказать, что в его организации очень четкие разграничения. У него, например, личная охрана не является боевой единицей, она выполняет чисто охранные функции. И все.

– Личная гвардия, что ли?

– А чему ты удивляешься? К примеру, гвардия была у Цезаря, Наполеона, Фридриха Второго, у персов…

– Ну, с гвардией понятно, она не так многочисленна. А вот что касается боевиков. Ты говоришь, их у него много?

Рогожина справилась со смущением, журналист даже почувствовал напор в ее вопросах. Это была своеобразная тактика, и он понял ее.

– В десятки раз больше, чем в любой преступной группировке.

– Каким же образом он сумел привлечь на свою сторону столько народа?

– Тут несколько факторов. – Репортер с чувством превосходства пустился в «апломбированный дискус»: – Деклассированность молодежи – раз. Второй фактор – безработица, третий – уголовники. Последние охотно принимают подобные предложения. Правда, это низы, они понятия не имеют, что происходит наверху. Личная охрана – еще не все. Мне кажется, я сумею удивить тебя. Организация Дробова, подобно гестапо, делится на управления и отделы. Забеги ко мне завтра утром, я подготовлю тебе справочку.

– Ты делал репортажи о «Красных массах»?

Журналист махнул рукой:

– Так, постнятина. Я нашел много интересного в их деятельности, но сенсации не получилось. А если честно, то даже интересного репортажа.

– Значит, «Красные массы» – полувоенное формирование, а силовые структуры не принимают к ним никаких мер?

– Во-первых, не за что. Во-вторых, считается, что они неопасны. Сейчас многие генералы в отставке возглавили различные политические движения. В чем-то они даже полезны.

– Да? И в чем же?

– На этот вопрос нет ответа.

Утром Светлана Рогожина появилась с бумагой в руках. Репортер спешил сам и поторапливал девушку. Говорил он быстро:

– Скажу сразу, что эти данные изрядно поросли мхом: им пошел второй год. «Красные массы» имели или имеют несколько отделов. Когда эта информация впервые попала ко мне в руки, я посчитал ее ценной и секретной. Мой шеф с этим не согласился. Часа через два, посидев над материалами по преступным группировкам и неонацистам, я занял его позицию. Ты читай, читай, садись рядом.

Рогожина прочла:

«1-й отдел: коммунисты, реакционеры, оппозиционеры.

2-й отдел: церковь, секты, эмигранты, масоны, евреи.

3-й отдел: аграрные и социально-политические проблемы.

4-й отдел: радиоперехват, сбор и обработка информации.

5-й отдел: печать.

6-й отдел: гомосексуализм.

7-й отдел: контрразведка».

– И все эти отделы работают?

– Больше половины из них пассивны. Активны только три – 4, 5 и 7-й.

– Солидно.

– Погоди восхищаться, прочти еще вот это. Здесь приблизительный список предприятий. Почти все – совместные, с офисами в Германии. Солидные фирмы, выгодные контракты. У генерала в фатерланде налажены прочные связи. Он лично стоял у истоков каждой из фирм.

Читая, Светлана покачивала головой.

«ООО «Волга-Рейн металл», директор Борисов Сергей Игнатьевич.

Совместное торговое предприятие «DM» (мебель, аксессуары), генеральный директор Ойген Далюге.

Дилерское предприятие концерна «Глобус» в Москве «Глобус-сервис», директор Шишкин Юрий Германович.

Совместное российско-германское предприятие «Винтерсхалл» (химическая промышленность), генеральный директор Отто Ростерг, руководитель с российской стороны Зотов Олег Дмитриевич.

Страховая компания «Скат», директор Барсуков Евгений Александрович…»

Репортер указал мизинцем на последнюю строчку.

– Страховой компании больше нет. Просуществовала около двух месяцев. А вообще впечатляет, правда?

Рогожина согласилась.

– Тут есть одно «но». Сравнение. Если сравнивать кое с кем, то генерал-майор в отставке Дробов смотрится на определенном фоне даже не майором, а младшим лейтенантом. Существуют такие солидные организации и люди, что… – Репортер щелкнул языком. – Однако все это порядком заезжено, «Красные массы» все же помельче, хотя и посвежее. Однако тебе вряд ли стоит писать, опираясь на мои данные. Твой редактор сразу зарежет статью – нет ссылки на источник информации.

– А нельзя сослаться на тебя?

– Ссылайся, только это уже не будет вашим расследованием. Сделай вот что, возьми интервью у Дробова. Журналисты нечасто балуют его своими посещениями.

– Почему?

– Интервью получаются какими-то обезжиренными. Одним словом, неинтересно.

– Мне так не кажется.

– Ну что ж, тебе и карты в руки!

Часть первая

1

Совершенно секретно

Без приложения – секретно

Заместителю директора ФСБ РФ

В одном экземпляре

2 августа 1997 года около 23 часов в в/ч специального назначения 14462 (ПриВО, Самарская обл., г. Чапаевск) рядовым Никишиным Антоном Николаевичем было совершено вооруженное нападение на караульных рядовых с/сл. Каргина Михаила Юрьевича, Полетаева Игоря Максимовича, сержанта-разводящего Пахомова Александра Владимировича и помощника начальника караула прапорщика Шляха Евгения Александровича. В ходе оперативной ревизии, проведенной на складе, выявилось, что со склада было похищено 40 килограммов (восемь единиц в спецупаковке) фосфорорганического отравляющего вещества нервно-паралитического действия А-232 «Новичок-5» [1] и несколько (данные уточняются) упаковок взрывчатки типа ПВВ.

В результате вооруженного нападения, совершенного Никишиным А. Н., из автомата «калашников» были убиты прапорщик Шлях Е. А., сержант Пахомов А. В., рядовые Каргин М. Ю. и Полетаев И. М. Рядовой Никишин А. Н. с места преступления скрылся. Следствие по факту вышеизложенного ведет группа оперативного управления ФСБ совместно с Военной прокуратурой.

Руководитель группы

оперативного управления по Самарской области

подполковник Веригин Александр Самойлович. 3.08.97

САМАРСКАЯ ОБЛАСТЬ

Сумерки для водителей самое трудное время, когда еще не наступила ночь и не закончился день. В темно-серой пелене, которая внезапно обволакивает все окружающее, бесполезны включенные фары. В какой-то степени они даже мешают. Глаза еще не перестроились, чтобы смотреть в ночь, но и отвыкли от дневного света, зависнув в каком-то странном состоянии, похожем на куриную слепоту.

«Скорее бы уж совсем стемнело», – думал Аркадий Разгон, выключая дальний свет: встречная машина отчаянно мигала ему. Он снова погрузился в полумрак с движущейся лентой расплывчатых огней.

«А может, у меня что-то с глазами?» Аркадий водил машину всего год, и у него появилось желание свернуть на обочину и дождаться, когда стемнеет окончательно. Навстречу проехала еще одна машина; прикрывая глаза от яркого света, он заметил на лобовом стекле тончайшую пленку сальных разводов. Всему виной мошкара, разбивающаяся о стекло. Протирай не протирай, все равно пленка останется.

В городе, конечно, не так, там помогает уличное освещение, да и скорости другие, чем на трассе. Трасса заставляет ехать не так, как гласят правила, а по собственным законам, по законам дороги. Скорости не меняются и не подгоняются под время суток, они неизменны и днем, и вечером. И в сумерки.

«Нет, дело не в полумраке, что-то случилось с моими глазами». Аркадий повернул переключатель поворота и съехал на обочину. Заглушив двигатель, он оставил габаритные огни.

Теперь сальная пленка была видна отчетливо, создавая зеркальный эффект. Лучше помыть стекло, решил Аркадий. В багажнике лежала пластиковая бутылка с очистителем. Он изготовлен на спиртовой основе и наверняка должен помочь.

Аркадий взялся за ручку двери и вышел. Потягиваясь, он определил, что до Самары ехать еще около часа. Ерунда. Он уже миновал Чапаевск, оставит стороной Новокуйбышевск, а дальше направление на Воскресенку.

Он еще раз потянулся и растерянно посмотрел на капот своей «четверки». Зачем он вышел? Недоуменно похлопав ресницами, через секунду-другую вспомнил: очиститель.

Вот теперь что-то с памятью. И с глазами. А годков ему всего двадцать три. Шутливо копаясь в собственных изъянах, Аркадий вынул ключи зажигания и открыл багажник.

Так, где эта бутылка?..

– У тебя есть буксировочный трос?

От неожиданности Аркадий, выпрямляясь, ударился головой о крышку багажника. Незнакомый голос повторил:

– У тебя есть буксировочный трос?

Аркадий медленно повернул голову.

В трех шагах от него стоял человек в военной форме. В руках у него был автомат.

Память на этот раз возвратилась к Аркадию быстро. «Калашников» – мгновенно определил он. И машинально ответил на вопрос:

– Есть.

Пока он еще не испугался, испуг придет немного позже. Даже не испуг, а животный страх.

– Достань его, – прозвучала команда.

Погромыхав пустой канистрой, Аркадий вытащил моток капроновой веревки.

– Двигай к лесопосадке.

Вот теперь лоб и щеки внезапно заледенели, вся кровь ухнула в ноги. Даже стоять стало тяжело. Чувствуя дрожь в коленях, он, заикаясь, спросил:

– Зачем?

– Поменяемся одеждой. Ну давай, пошевеливайся.

Сумерки ушли. Наступила та самая пора, которой хотел дождаться Аркадий. Вот и дождался. Он бросил на трассу жалобный взгляд. Вряд ли кто-то из проезжающих обратит внимание на стоящую на обочине машину, слабо освещенную изнутри, и двух людей, один из которых вполне естественно замер у открытого багажника, а второй находился чуть ниже; автомат был короткий, и он держал его у бедра, так что на скорости невозможно определить, что этот человек вооружен. К тому же внимание водителей сосредоточено на дороге. Аркадий успел послать проклятие в адрес сумерек, которые заставили его съехать на обочину. Мозг и чувства работали в режиме стресса.

Он сделал неуверенный шаг к лесопосадке.

Парень с автоматом сместился ближе к машине и повелительно повел стволом.

Аркадий сделал еще один шаг.

– Вы не убьете меня?

– Пока ты выполняешь мои команды, нет.

Еще шаг.

– Вы просто говорите так.

– Мне не нужна твоя жизнь. Мне нужна твоя машина.

Аркадий порадовался и в то же время огорчился. Машину ему было жалко. Сделав в темноте еще один шаг, он проклял еще и русскую поговорку «Из двух зол…».

– Стой. Брось трос на землю и начинай раздеваться.

Говоривший вдохновил его своим примером. Держа палец на спусковом крючке, он одной рукой ловко расшнуровал грубые казенные ботинки и бросил их к ногам Аркадия.

– Давай быстрее.

Аркадий разулся. Снял брюки, полез в карман.

– Что ты делаешь?

Ответ прозвучал наивно. Даже глупо.

– Достаю деньги.

– Оставь их в кармане. Одевайся.

– Что? – слабая надежда забрезжила в мозгу Аркадия. Но ее тут же потушили:

– Надевай мою форму.

Сам грабитель уже застегивал на груди джинсовую рубашку своей жертвы. Аркадий был высоким, но несколько полноватым; солдат оказался его роста, крепкого телосложения. Так что одежда пришлась ему впору.

– Где у тебя документы?

Аркадий, застегивая брюки, кивнул на рубашку. Военный похлопал по карманам и извлек документы – права и техпаспорт на машину. Позже, вглядываясь в фотографию, он с удовлетворением заметит, что они чем-то похожи с этим Разгоном Аркадием Михайловичем. Должно же было и ему повезти сегодня. Хотя ему уже повезло: не пришлось голосовать, останавливая машину.

В кармане брюк оказалось шестьсот тысяч с небольшим. Парень с автоматом, пересчитав деньги, положил их на место.

– На колени, – скомандовал он.

С этой страшной командой Аркадия накрыла волна страха; подобный приказ не оставлял ему никаких шансов. Словно под воздействием сильного наркотика, он послушно опустился на землю. Глаза подернулись влагой, в темноте он пытался отыскать взгляд грабителя:

– Не убивай меня. – Он непроизвольно всхлипнул.

Солдат говорил тихо, но четко:

– Руки назад.

– Пожалуйста. – Аркадий перевел руки за спину и сцепил пальцы вместе. Он уже не контролировал себя. Всхлипнул еще раз. И еще. Неожиданно икнул. Почти тут же почувствовал на запястьях холодное прикосновение капронового шнура. Руки непроизвольно дернулись и оказались на груди.

– Еще раз так сделаешь, – услышал он, – и мне не придется связывать тебя. Ну!

Аркадий все еще медлил. Теперь он всхлипывал и икал одновременно. Его тело невольно дергалось, он ничего не мог с собой поделать, и в голове возникли обрывки неосознанных пока мыслей: ведет себя недостойно, не по-мужски.

– Ну! – В шею ткнулся холодный ствол.

Он повиновался: руки за спиной, пальцы сцеплены.

Грабитель с задачей справился довольно быстро и со знанием дела. Привязав Аркадия к дереву, он присел возле него на колени и вытянул из брюк ремень.

– Я не убью тебя. Мне нужна только твоя машина. Я доеду до Самары и оставлю ее возле железнодорожного вокзала. Утром тебя обнаружат здесь, ты расскажешь все, после чего найдешь свою машину. Насчет денег ничего не обещаю. Скорее всего безнадежно. Чтобы тебя не нашли до рассвета, я заткну тебе рот.

Икота мгновенно пропала. Всхлипывания стали короткими, затухающими. Они были такими же непроизвольными. Солдат терпеливо ждал, когда Разгон успокоится.

Собственный платок показался Аркадию отвратительным на вкус, однако он тут же унял это ощущение. Он будет жить, Господи!

Он окончательно поверил в это, когда его собственная машина скрылась из виду. Правда, ему показалось, что вскоре двигатель заглох, а потом его вновь запустили, но он не был уверен в этом. Хотя на самом деле это было именно так.

Антон Никишин остановил машину в двухстах метрах от того места, где он оставил Аркадия Разгона, и, воспользовавшись монтировкой, закопал автомат в лесопосадке.

С того момента, как он застрелил прапорщика Шляха, прошло около двадцати минут. Пока разберутся, что случилось, пройдет еще не меньше часа. И еще столько же, прежде чем его объявят в розыск. Будут искать человека в военной форме, и только найдя связанного водителя, дополнят ориентировку. Времени было достаточно.

Антон сел в машину. Если проверка документов на посту ГАИ пройдет успешно, через тридцать-сорок минут он будет в Самаре.

2

Совершенно секретно

Начальникам подразделений ФСБ РФ

Начальникам территориальных органов ФСБ РФ

Начальникам органов военной контрразведки

Принять все меры по задержанию Никишина Антона Николаевича.

Объявить в розыск Никишина А. Н.

Веригину А. С. передать дело подполковнику ФСБ Рябову Михаилу Анатольевичу.

Оказывать всяческое содействие руководителю следственной группы подполковнику Рябову М. А.

Усилить контроль и докладывать о всех видах нарушений по хранению, содержанию и учету боевых ОВ на складах воинских частей начальнику созданной по факту преступления чрезвычайной комиссии полковнику Кравцу Роману Семеновичу.

Усилить контроль над ОВ в местах выпуска ОВ, на военно-химических полигонах, местах испытаний и местах хранения химического оружия.

Заместитель директора ФСБ РФ

генерал-майор А. Писарев.

4/19 № 2916 3.08.1997

Подполковник Рябов прибыл в войсковую часть 14462 под утро. Ему было 39 лет, соотношение веса и роста почти идеальное; кто-то из близких знакомых сказал про него, что он носит на себе отпечаток типичного интеллигента до– и постреволюционного периода. Внешне – да, Рябов принимал это определение, но вообще интеллигентом он был только время от времени. Мягко говоря, подполковник был несдержан.

Он вынул шифрограмму заместителя директора ФСБ и снова перечитал.

– Тезисы, – пробурчал он, пряча бумагу в записную книжку.

Рядом сидел майор Семенов, с которым Рябов делил кабинет на Большой Лубянке, 1/3, и разговаривал по телефону. Услышав реплику начальника, он прикрыл трубку ладонью.

– Что? – Выгоревшие брови слегка приподнялись, резко контрастируя с черными волосами. Семенов был на несколько лет младше Рябова, выше, полнее и еще более несдержан.

Рябов устало махнул рукой.

– Тезисы, – повторил он. – Скоро нас изнасилуют спецупаковкой. Ее диаметр составляет десять сантиметров при длине в тридцать два. – Подполковник невесело ухмыльнулся. – Хороший инструмент. Дернул же черт нашего болвана взять со склада «паралитик» именно в этой упаковке.

Семенов быстро закончил телефонный разговор. Он понимал опасения подполковника: спецупаковка представляла собой радиоуправляемую химическую мину с адской смесью. Нужно только заложить ее в определенном месте, отойти на безопасное расстояние и нажать кнопку на пульте дистанционного управления.

Определенным местом могло быть метро в час пик, и тогда жертвы будут исчисляться не десятками и сотнями, а многими тысячами человек. Поэтому все сообщения из канцелярии ФСБ шли с грифом «Совершенно секретно». Не дай Бог о хищении на складе ОВ узнают журналисты, неизвестно, во что это может вылиться.

«Отчасти Рябов прав, – думал Семенов. – Тезисы. Газетные тезисы: шок, пошатнувшееся доверие к правительству, правоохранительным органам; волна выступлений всевозможных фракций. Левые и правые поднимут панику, не дадут более-менее спокойно провести следствие и, может быть, подвигнут тем самым преступников к более скорым непредсказуемым действиям».

– Мина с А-232 – это почище ядерного чемоданчика, – доверительно сообщил Семенов.

Рябов скривился от набившего оскомину определения «ядерный чемоданчик». Ничего похожего на чемодан подобные установки собой не представляли, Рябов видел их несколько раз, и правильно они назывались «ядерные устройства ранцевого типа». Весил такой ранец 38 килограммов, мощность от 0,1 до 0,2 килотонны, размеры – 35 сантиметров на 40 сантиметров на…

Оказалось, что Семенов закончил говорить о чемоданах и переключился на год 1919-й, когда в России рванули первые снаряды с отравляющим веществом. Рябову показалось, что Семенов произнес слово «захлебнулись».

– Кто захлебнулся? – спросил он, перебивая Семенова.

Ответ майора слегка удивил.

– Казачье восстание на Верхнем Дону. Захлебнулось фосгеном.

– А при чем тут казаки?

– Да при том. Мы должны знать как можно больше о том, чем собираемся заниматься. Вот ты, к примеру, чем занимался, когда летел сюда?

Рябов пожал плечами.

– Спал.

– Я это видел. И кто только придумал эти затычки для ушей?

– Кстати, очень удобно. Шума двигателей почти не слышишь. Знаешь, из чего они сделаны?

– Нет.

– Из пенорезины.

– Хорошо, что не из порнорезины. А то сидел бы с презервативами в ушах.

– Тяжеловатая шутка, не находишь?

– Нахожу. Вместо того чтобы перечитывать шифрограммы, лучше почитай это. – Семенов протянул Рябову 20-й номер еженедельника «Собеседник» и обратил внимание на рубрику «Расследование». – Статья, как говорится, в кон.

– Не знал, что ты черпаешь сведения из газет. С каких это пор?

Семенов недовольно засопел носом.

– Да не я черпаю! Другие почерпнут. Кто прочтет эту газету. Поэтому я и сказал: статья в кон. Если журналисты пронюхают о краже, они развезут это дело так, что невольно будешь искать связь там, где ее нет и в помине. Будешь по сотовому телефону звонить на небеса и просить, чтобы трубочку взял Петр или Павел. Я не пойму, что людям мешает жить спокойно, какого черта нужно писать о прорыве в Волгу отравляющих веществ. Зачем требуется знать о пожарах на химзаводах, о взрывах снарядов с V-газом, о выбросах в атмосферу. Я понимаю, это интересно, но ведь после каждой строчки следует две, а то и три: сведения о жертвах засекречены, число пострадавших засекречено, сведения о поражении людей не разглашаются. Секреты, секреты, секреты.

– Не всегда это ошибочно, – заметил Рябов, ответивший на горячность товарища улыбкой.

– Русские люди не любят секретов, они чувствуют себя тогда обездоленными, словно у них украли что-то: сорвали с головы шапку, сняли с руки часы или украли кусок хлеба, – не унимался Семенов. – Наш народ стал до того обалделым, что уже пытается понять, что это там говорится в Женевской конвенции и согласна ли Государственная дума России с этим постановлением? А прочитав эту статью, они станут еще умнее. Бомжи, глотая политуру, морщась, будут удивляться: «А почему это у нас только сорок тысяч тонн отравляющих веществ? Почему так мало?» Рядом остановится древняя старушенция и просветит их: «Это потому, молодые люди, что в эти цифры не входят V-газы и серия «Новичок» в бинарном варианте». – «Да? – удивятся бомжи. – А зачем это, что-то мы не поймем. Может, мало выпили?» А она взглянет на них вот так и ехидно добавит: «Чтобы скрыть и сохранить от ликвидации новейшее ОВ. Чай, слышали о рождении закона «Об уничтожении химического оружия».

Рассмеявшись, Рябов потянулся за сигаретой. Семенов смотрел на него строго.

– Ты не смейся, Михаил, такие статьи, кроме вреда, ничего не принесут. Смута. Люди, толком ничего не зная, будут молоть языками. Они же не доходят до глубины ни в чем, постоянное движение языками идет по верхам, которых они понахватались из таких вот статей. И это происходит всегда.

– Жаль, что тебя не слышит та старушенция. Заклевала бы.

– Я в этом не сомневаюсь. Поэтому и говорю так серьезно. – Семенов, сделав паузу, сменил тему разговора. – Знаешь, – сказал он, – меня, как ни странно, сейчас больше волнует наш псих с автоматом, чем химические мины. На руках у преступников всех рангов столько взрывчатки и ОВ, что можно поднять на воздух и отравить большой город. Пока этого не произошло. До сих пор гремели лишь незначительные по масштабам взрывы, и жертвы оказывались не столь велики. Если сопоставить цифры, то получится, что от рук никишиных погибло больше людей. Вот почему он беспокоит меня больше, чем атомная бомба у Хусейна или ОВ у солнцевской группировки.

– Напиши письмо в газету, за это тебе вышлют гонорар.

– Смейся, Михаил, смейся… Лично у меня перед глазами не лицо террориста-фанатика с похищенным ОВ, а куда более симпатичный образ: недолечившегося психа. Улавливаешь связь?

– Улавливаю.

– Вот у меня на столе последние данные 4-го управления Главной военной прокуратуры: за неполных полгода около сотни военнослужащих были осуждены, и на каждого, если разбросать трупы, приходится по одному убитому. А на каждую тысячу призывников приходится пятьдесят психов.

– Ты нашел сходный случай?

– Да сколько угодно. – Семенов порылся в бумагах. – Вот, пожалуйста, Тихоокеанский пограничный округ, рядовой Н. закончил боевое дежурство, застрелил двух пришедших ему на смену сержантов, убил своего обидчика, до кучи приговорил офицера, потом убил еще одного солдата, ранил шестерых, в том числе жену и сына начальника заставы – это когда он ворвался в его квартиру. Мальчишка через два дня умер в больнице. Бывает, конечно, когда солдаты просто бегут из части, прихватив оружие, и никого не стреляют. Один такой сбежал из гвардейского полка, его искали несколько дней, а когда задержали – прапорщик с тремя сержантами – и отобрали у него оружие, он голыми руками завалил всю группу захвата и снова скрылся. Думаю, наш Никишин ничем не лучше.

– Или не хуже, – улыбнулся Рябов.

– Или не хуже, – согласился Семенов. Он был серьезен и чуть раздражен. – Никишин – спецназовец, КМС, прошел курс диверсионно-террористической подготовки и так далее. Он – профи. Психованный профи. Что может быть хуже? Поверь мне, Михаил, этот парень доберется до нас. Он ворвется в эту комнату через окно, изобьет нас и снова скроется.

Рябов рассмеялся, глядя на серьезную мину Семенова. Майор не знал, что замдиректора ФСБ Писарев в своем кабинете написал несколько слов на клочке бумаги и дал прочитать Рябову. Тот прочел: «Никишин Антон Николаевич – ликвидировать» и вернул записку шефу. Тот сжег ее в пепельнице.

– Все понятно? – спросил он.

Конечно, Рябов понимал все. Никишин должен быть последним человеком, который знает о хищении со склада сильнейшего боевого ОВ, которое после его применения не оставляет больных – только трупы. В этом деле не должно быть даже свидетелей. Писарев не прав в другом. Если ликвидировать Никишина, оборвется паутинка, ведущая к пауку. Ликвидировать – это, конечно, крайний вариант, Никишина нужно попытаться взять живым, живой он будет более полезен, чем мертвый. Подумав, Рябов пришел к выводу, что загружать себя работой не станет, не будет он и колебаться. Если сбежавший солдат окажется дальше расстояния вытянутой руки, он придержится директивы, если ближе, то возьмет его. Это, конечно, образно говоря.

– Да, шеф, – ответил он Писареву, – все понятно. Только я хотел бы получить письменную директиву.

– Я и дал тебе письменную.

Рябов не двинулся с места. КГБ сейчас называется по-другому, перестал существовать и Исполнительный отдел «В», куда направлялись столь деликатные просьбы, тем более что Рябов лично приговор в исполнение приводить не будет: он только в свое время отдаст команду. Поэтому настоял на своем.

Через несколько минут он имел на руках следующую директиву:

Совершенно секретно

Руководителю следственной группы

подполковнику Рябову М. А.

В одном экземпляре

Только для прочтения

Никишин Антон Николаевич – ликвидировать.

Заместитель директора ФСБ РФ

генерал-майор А. Писарев

Машинописный текст, ни числа, ни подписи, ни номера регистрации.

Писарев смотрел на него мрачно.

– Теперь доволен? – спросил он.

Отвечать «нет» сейчас не было никакого смысла, и Рябов сказал «да».

– Можешь оставить ее себе, – разрешил генерал. – Можешь размножить и расклеить на столбах. Сыщи этого сопляка быстро. Кто бы ни задержал его – МВД, пограничники, сами военные или прочая братия, твой человек должен быть в том месте быстрее, чем он заговорит.

Еще не было никаких материалов о рядовом Никишине и хищении на складе войсковой части 14462, кроме предварительного результата оперативной ревизии, проведенной на складе. Их не было даже у самого Рябова; может быть, что-то раскопал Веригин, которому вскоре предстоит сдать все дела Рябову. Ничего не было, а Писарев уже дал директиву – уничтожить. Ничего не было, но это «ничего» было более чем серьезным.

Вспоминая разговор с Писаревым и сопоставляя его с недавними высказываниями Семенова, Рябов обозвал про себя генерала костоломом. «Поставил диагноз… Но жить будет. Пока». Потом в компанию Писарева он присоединил себя и Семенова. Последний, склонившись над материалами дела, не переставал бубнить: «Он психованный профи. Что может быть хуже?»

3

Антон Никишин вошел в зал билетных касс, когда часы показывали 00.03 Москвы. У окошек народу почти не было, несколько человек стояли у огромной карты России, безучастно глядя на паутину железных дорог.

Антон, вынув из кармана водительское удостоверение Аркадия Разгона, протянул кассиру.

– Один билет на ближайший поезд до Москвы.

Кассирша, рябоватая женщина лет сорока, не мигая, даже не раскрыв удостоверение, лениво уставилась на Антона – симпатичный, лицо волевое, взгляд открытый, над бровью мужественный шрам.

– Билеты продаются только по предъявлении паспорта.

Антон виновато улыбнулся.

– Мой паспорт сейчас на прописке.

Кассирша пожала плечами.

– Только по предъявлении паспорта.

– Но мне нужно срочно уехать.

– А мне нужно долго сидеть здесь.

– Водительское удостоверение тоже документ.

– Я работаю не в ГАИ. Попросите гаишника, может быть, он отвезет вас в Москву.

– А по военному билету можно?

Она, не спуская с Антона глаз, кивнула головой в никуда.

– Пройдите в кассу для военнослужащих.

– Скажите, а с проводником можно договориться?

– Не знаю.

– До Москвы можно добраться на электричках?

– Можно, с учетом бесконечных пересадок.

– А конкретнее не подскажете?

– Обратитесь в справочное бюро.

– А где оно?

– Позади вас.

– Большое спасибо. Я все-таки попробую договориться с проводником. Когда ближайший поезд на Москву?

– Узнайте об этом в справочном бюро.

– Оно позади меня?

– Пошел вон отсюда, – без натуги в голосе сказала кассирша, которой надоела эта перебранка, немного развлекшая ее в отсутствие очереди.

– Еще раз благодарю вас.

Антон вышел из зала в надежде, что кассирша хорошо запомнила его, и взял такси до автовокзала.

– Один билет до Ульяновска.

– Вам придется заплатить за предварительную продажу. Рейс до Ульяновска будет только утром.

– Сколько? – Антон заглядывал в окошко, улыбаясь молодой кассирше.

Она посчитала, и он заплатил за билет.

– А вас как зовут, девушка?

– Аня.

– А меня Антон. Вы не скоро заканчиваете дежурство?

– А что? – спросила она, хорошо зная продолжение.

– Ну, мы могли бы куда-нибудь поехать. У меня «четверка».

– У меня в два раза больше.

– Так когда вы заканчиваете?

– Никогда.

– Спасибо.

На выходе из автовокзала его встретили несколько человек:

– В район, в Тольятти, по цене билета на автобус.

Здесь были и частники, и таксисты, Антон выбрал такси.

– Речной вокзал.

Через двадцать минут он стоял у кассы речного порта.

– Один билет до Волгограда.

– Паспорт, пожалуйста.

– Вот, возьмите, – Антон протянул водительское удостоверение.

– Я просила паспорт.

– К сожалению, я его потерял.

– Тогда я ничем не могу помочь вам.

– Вы пьете шампанское?

– Это последний вопрос?

– Да.

– Нет, не пью.

– А как вас зовут? Меня Антон.

– Молодой человек, отойдите, пожалуйста.

– Но я же просто спросил.

– А я вам ответила. Отойдите, не мешайте работать.

Антон вышел на воздух и убедился, что таксист, который привез его, уехал. Он подошел к свободной машине.

– В аэропорт.

«Если тебе нужно уйти от наблюдения, привлеки к себе повышенное, откровенное внимание, сконцентрируй его грубо, но неожиданно, и тогда решение придет само». Так учил его командир разведроты капитан Дмитрий Романов, занимаясь с Антоном индивидуально в своей квартире. «Только не проболтайся, Антон, а то нам обоим врежут. Я вижу, ты парень правильный, я таких единицы встречал. Теперь они знаешь кто?»

«Профи», – ответил Антон.

Сейчас он уже вернулся в реальность, хотя некоторое время назад ему казалось, что он играет роль в каком-то жутком спектакле: были декорации склада с прожектором-софитом, были его друзья… Все казалось призрачным, но почему-то по-настоящему, сжимая простреленное горло, корчился в судорогах Игорек Полетаев, замертво упал Сашка Пахомов, зияла черная дыра широко открытого рта Мишки Каргина. Его друзья… Нет, это все ненастоящее, нет короткой очереди, после которой навсегда затих Полетаев. А вот прапорщик Шлях, после того как Антон пришел в себя, был настоящим. Антон стрелял в него дважды, и оба раза короткими очередями. Живучий, сукин сын.

Как все точно просчитано! Антон еще до подхода караульных к складу боялся не людей, а собственного мозга и нервных окончаний. Тогда он подумал: неужели расчет может быть таким точным?

Сейчас он говорил: нет. Потому что все уже закончилось, расчет оказался неверным. Закончилось все… Хотя нет, не все. В настоящее время он – более чем уравновешенный, и очередное «психо» ему не грозит. Теперь он только профи. На каком уровне – это все заслуга капитана Романова, и пенять, тем более на него, не было смысла. Теперь, как ни странно, следует, наверное, поблагодарить его.

«Спасибо, Дима».

И еще:

«Я успел, товарищ капитан. Я еще до прихода караула знал, что меня отвлекает от главного».

«Дарвин, датчик, дачник, двести… дрожжи, дротик, дубина, десант. Десант не подходит, а вот…

Да, то слово подошло как раз».

«Психо…»

«Профи…»

Из аэропорта Антон возвращался на рейсовом автобусе и вышел на конечной остановке у автовокзала. Было раннее утро. Теперь основная задача – еще раз сменить одежду и до вечера постараться держаться в людных местах.

4

Полковник Кравец прибыл в войсковую часть 14462 в начале девятого вечера. По идее он должен был лететь вместе со следственной группой Рябова, но задержался в Москве, чтобы получить необходимые для работы сведения в департаменте боеприпасов и спецхимии, улица Маросейка, 12. Поэтому он успел только на рейс 745, вылетающий из аэропорта Домодедово в 16.25. Кравец выслушал доклад Рябова, отпустил командира части и остался с руководителем следственной группы один на один. Три года тому назад он был на месте Рябова, тогда он вел следствие по факту хищений в отдельной бригаде спецназначения Генштаба ВС РФ. За время следствия выяснилось, что со складов этой части исчезло несколько сот килограммов взрывчатки, в том числе и ПВВ, пластита, 300 граммов которого превращают пятиэтажный жилой дом в груду мусора. Недоставало на складах десятков тысяч патронов, оружия и т. д. Взрывчатка со складов Главного разведывательного управления Генштаба поставлялась криминальным структурам и продавалась в «горячие точки» России. Мало того, инструкторы спецподразделения обучали боевиков правилам обращения со взрывчаткой. По ходу следствия волосы на голове Кравца покрывались инеем: хищения на складах части приобрели огромные масштабы. Тащили все, что попадало под руку: гранаты, тротиловые шашки, детонаторы… Преступная группа насчитывала около десяти человек во главе с заместителем командира части. Позже того обвинили по пяти статьям Уголовного кодекса РФ и осудили на несколько лет.

Военнослужащие, конечно, не все, но воровали. Те, кому претило воровство, разгружали вагоны на товарных станциях, подрабатывали в коммерческих киосках, толкались на рынках. А что делать, если зарплату не выдавали, магазины Военторга отпускали продукты под запись, долговые книги распухли до размеров БСЭ. Вот эти работающие, по мнению Кравца, заслуживали сострадания и уважения, а ворюги – тоже сострадания и… звонкой пули в голову.

Бесспорно, полковник ФСБ Кравец был не одинок, когда думал о том, что на военных складах гремят взрывы, чтобы замести следы очередного преступления. Не все, понятно, взрывы связаны с хищениями в вооружении, но первое, что лезло в голову, когда приходила информация об очередном взрыве, это – «замели следы». Хотя помимо преступлений есть еще обычная русская халатность.

К тому же следы преступлений часто вели в зеленые загородные районы Москвы, где высились особняки генералов стоимостью от полумиллиона долларов. В регионах дела обстояли, может, чуть поскромнее, но тоже с шиком. Начинать следствие нужно было не с этого двадцатилетнего пацана, который застрелил своих товарищей, не со склада, где пропало боевое ОВ, а с усадеб, которые понастроили командиры воинских частей.

Так думал полковник Кравец Роман Семенович, возглавивший комиссию по приказу генерал-майора Писарева № 2916 от 3.08.1997 года.

– Что вам удалось узнать об этом парне? – спросил Кравец. Он достал сигарету и прикурил от зажигалки Рябова. – Только коротко.

Подполковник тоже закурил. Не глядя в бумаги, он начал:

– Никишин Антон Николаевич, 1977 года рождения, родился в Москве, окончил среднюю школу, состоял в спортивном обществе «Динамо», кандидат в мастера спорта по самбо. До призыва на военную службу имел несколько личных встреч с военкомом своего района: просил направить его в войска спецназначения. С той же просьбой обращался в муниципальный округ Войковский и Северный административный округ. До призыва проживал с матерью, отца нет, характеристики из школы и общества «Динамо» положительные. Вот полюбуйтесь, – Рябов положил перед полковником несколько листов. – Никишин взял билет на автобус до Ульяновска – в автобусе его не было. Он пытался взять билет на теплоход до Волгограда – билета без паспорта ему не дали. Этот случай доказывает, что Никишин явно сбивает нас со следа и начинает с нами игру. Все же на теплоход в Саратове вошла наша группа, там его не оказалось. Поездом он хотел уехать в Москву, подробно расспрашивал, как это можно сделать. Кассирша сказала, что он хотел договориться с проводниками. До сих пор проверяют все поезда; пока Никишина не обнаружили. Наконец, в аэропорту…

– Достаточно, – перебил его Кравец, не взглянув в бумаги. – Сколько он прослужил?

– Один год и три месяца.

– Такое чувство, что десять лет и три года.

– В этой части очень хорошая теоретическая подготовка, фактически здесь учат разведке. А Никишин как раз и служил в разведроте.

– Вы беседовали с кем-нибудь из сослуживцев, кто был с ним в дружеских отношениях?

– Да, я говорил с несколькими. Неуставных отношений в части вроде бы нет, тем более что Никишин прослужил больше года. А вот младший сержант Малышев – они из одного взвода – сказал, что у Шляха и Никишина были натянутые отношения.

– Шлях – один из погибших?

– Да, прапорщик, считай ровесник.

– Корни у этой неприязни есть?

– Есть. Дело в том, что Шлях как бы застрял на границе срочной службы и сверхсрочной, когда подписал контракт. С одной стороны, он имеет офицерскую должность, а с другой – всего лишь на пару лет старше. Понимаете, о чем я хочу сказать? Если более образно, то он даже не «дед» на солдатском жаргоне, а «прадед». Визуально это никак не проявлялось. Во всяком случае, жалоб на Шляха не поступало.

Кравец кивнул: продолжайте.

– Шлях был одним из лучших бойцов в части по рукопашному бою, Никишин – нет, но он был крепким орешком. Малышев рассказывал, что Антон иногда терял сознание на ковре, но все же не сдавался, а Шлях от этого заводился. И предпочитал брать в спарринг-партнеры именно Никишина. Как-то наш беглец сказал Малышеву, что когда-нибудь он убьет Шляха. Хотя не это самое интересное. Нам удалось выяснить, что незадолго до этого происшествия Никишину дважды предоставляли увольнительные отпуска в дневное время.

– Увольнительные редкость в этой части?

– В общем, нет, правда, пойти практически некуда. А Никишину давали увольнительные по факту приезда к нему знакомых. В журнале на КПП эти знакомые, как и положено, были зарегистрированы. Их имена – Бекмерза Албаков и Шамсудин Мараев.

Кравец, хмыкнув, с сомнением покачал головой.

– Вот как?

– Да, Роман Семенович, именно так. Оба, и Албаков, и Мараев, чеченцы. Сейчас их фамилии в работе, пытаемся установить, принадлежат ли они к какой-нибудь чеченской диаспоре или являются членами незаконных вооруженных формирований.

– Как-то неаккуратно они отмечались на КПП.

Рябов развел руками.

– Лица кавказской национальности… Не могли же они сказать, что они Иванов и Петров.

– Почему нет? Их паспортные данные записаны в журнале?

– Да, дежурный лично проверяет документы приезжающих.

– Ну хорошо. А место происшествия вы осматривали? Как вообще вы представляете себе процедуру передачи товара Никишиным… будем говорить… покупателю?

– Склад артвооружения находится в ста пятидесяти метрах от ближайшей казармы, в пятидесяти метрах от клуба и в двадцати метрах от забора, забор высотой два метра сорок сантиметров. Никишин заступил на пост в девять часов вечера, сменить его должны были в двадцать три часа, следовательно, у него в запасе было два часа или около этого. За это время он спилил дужки у двух замков, снял пломбу, открыл склад, вынес мины, пластит и передал их через забор… покупателю. В этот момент пришли разводящий и два караульных, Никишин заметил их и расстрелял из автомата с глушителем.

– С глушителем?.. Ах, ну да, конечно.

– Да, он хорошо подготовился к отступлению и тем не менее сделал несколько мелких ошибок, нарушив элементарные правила безопасности.

– Например?

– Например, во время одного увольнения он купил в магазине хозтоваров ножовочное полотно по металлу. По фотографии продавщица опознала Никишина.

– Значит, он спилил замки, передал товар и…

– Перелез через забор.

– А тех, кто должен был по идее ждать его, уже не было.

– Не было. Поэтому он самостоятельно покидал пределы Чапаевска.

– Выходит, они его «кинули»?

– Вероятнее всего, в спешке уехали.

– Мне кажется, это одно и то же.

Рябов не согласился с полковником.

– Я объясню. Они не могли его «кинуть», они должны были либо взять его с собой, либо пристрелить там же, возле забора. Третьего варианта быть не может. Он или свой, или чужой в доску. Вероятно, произошла накладка, вследствие которой Никишин остался один.

– А вам не кажется, что Никишин очень уж задержался с передачей товара? Почему он рисковал, передавая товар в момент смены караула?

– Главная причина, как мне кажется, в прапорщике Шляхе. Антон «на прощанье» решил поквитаться с обидчиком. Тем более что он прямо говорил об этом сержанту Малышеву. Конечно, могла быть и другая причина, например, покупатель задержался. Хотя это маловероятно, в таких делах все рассчитывается вплоть до секунды.

– Да, – согласился с подполковником Кравец, – и время передачи мог назначить только сам Никишин. Выходит, он сделал два дела, включая, так сказать, месть.

Рябов подтвердил:

– Да. И может быть, причина той самой накладки кроется именно в этом.

– Значит, – повторил Кравец, – он все-таки решил сделать два дела… Мне не очень нравится этот слоеный пирог, но пока давайте примем его за точку отсчета и будем работать дальше. Правда, мне не нравится еще одно: эти чеченские фамилии. Какая-то откровенная показуха.

– Чеченцы всегда были дерзкими.

– Но не до безобразия. Узнайте вот что, Михаил Анатольевич: кто был дежурным офицером на КПП в те дни, когда к Никишину приезжали…

– Албаков и Мараев, – подсказал Рябов.

– Да, они. И не совпали ли эти дежурства. Я хочу сказать, не дежурил ли один и тот же офицер в обоих случаях увольнительных отпусков Никишина. Кстати, кто заносит данные в журнал – сам офицер или, к примеру, сержант, дежурящий с ним?

– Может и тот, и другой. Но точно я пока не отвечу.

– А почерк в журнале один и тот же?

– Извините, Роман Семенович, этим занимался лейтенант Могилев, а я как-то не догадался спросить.

– А вот вы и узнайте у него, расспросите получше, как проходит работа на КПП, ее особенности, нюансы… Где останавливались чеченцы, вы узнавали?

– Работа в этом направлении идет, подключены районные органы МВД, проверяются гостиницы. Если там таковые не числятся, то будем проверять частные дома и квартиры.

– Очень хорошо. Если Албаков и Мараев когда-либо останавливались в той или иной гостинице, нужно будет узнать, кто регистрировал их, и спросить у него, не знакома ли ему фамилия дежурного КПП в войсковой части 14462. Даже больше, нужно будет опросить весь штат гостиницы, имеющий доступ к журналам регистрации. Далее, нужно найти хотя бы одного свидетеля разговора Никишина с Малышевым о том, что тот хочет убить Шляха. Потом еще раз поговорить с Малышевым, узнать, в курсе ли он «чеченских» встреч Никишина, если да, то насколько. Все это очень важно, я не любитель слоеных пирогов. Сейчас вы мне расскажете, как ведутся поиски Никишина, и мы пригласим сюда командира части, поговорим с ним собственно об А-232, о взрывчатке, условиях хранения и так далее. Мне эта тема не нова, думаю, мы сумеем узнать что-нибудь полезное. Кстати, вы отдали распоряжение о задержании Албакова и Мараева?

– Да, у обоих таганрогская прописка, капитан Кирсанов срочно вылетел туда.

В этот момент в комнату вошел майор Семенов, поздоровался с Кравцом и сел за стол.

– Судя по целым стеклам в окнах, Никишин еще не приходил, – сострил майор и неожиданно добавил: – «В рекруты должны сдаваться люди добрые, человечные, не старые, не увечные и не дураки».

Кравец, приоткрыв рот, склонил голову.

Семенов пояснил:

– Петр Первый, основные требования к рекрутам.

5

Антон избегал неосвещенных улиц и проулков. Сейчас он шел по улице, названия которой даже не знал. Впереди показался перекресток, Антон решил не сворачивать и прошел прямо. Справа от него китайской стеной уходил вдаль желтый забор какого-то предприятия, слева – одно– и двухэтажные дома. Сейчас ему необходимо было сменить одежду, и он ломал голову над этим вопросом. Пройдя автобусную остановку, он постоял у проходной, затем перешел на другую сторону, где был расположен стадион, и двинулся дальше. Впереди показались здания еще одного предприятия, часть окон корпусов ярко светилась. Несмотря на выходной, завод работал во вторую смену.

Миновав маленькую проходную, он вдруг остановился и посмотрел на забор – не очень высокий, наверху ничего похожего на колючую проволоку или «егозу» – стальную, острую как лезвие ленту. Антон сделал вывод, что завод нережимный, охрана по периметру скорее всего не выставлена, только на проходных. Хотя периодически территорию должны обходить.

Он оглянулся – никого. Впереди тоже. Подпрыгнув, ухватился за верхний край забора. Подтянувшись, распластался на узкой площадке и внимательно огляделся. Ни охранников, ни собак. Он спрыгнул на территорию завода и пошел вдоль освещенного корпуса.

Вот и проходная, только уже с внутренней стороны, напротив нее высокое здание, окна светятся только на первом и втором этажах. Пройдя мимо центрального входа, Антон прочитал: «Очистные сооружения». Забор по правую сторону от очистных вплотную примыкал к стадиону, Антон пошел вдоль него, бросая взгляды на окна. В третьем или четвертом по счету окне он увидел что-то похожее на раздевалку: в ряд стояли темно-синие шкафы, обклеенные порнографическими фотографиями. Отлично, значит, раздевалка мужская. Он снова оглянулся и подошел к окну вплотную.

Шкафы стояли в два ряда, у правой стены комнаты раковина с краном, за ней дверь, ведущая, по всей видимости, в душевую; входную дверь за шкафами не видно. Справа стояли стол и несколько стульев. За столом, уронив голову на руки, спал мужчина в рабочей спецовке. Третий шкаф слева открыт, в нем видна одежда. А еще Антон обратил внимание на то, что на шкафах не было замков. Странно, наверное, запиралась входная дверь и в помещении кто-то постоянно присутствовал.

Антон решил рискнуть и смело подошел к центральному входу; дверь оказалась незапертой. Осторожно пройдя узким коридором, он оказался в большом зале с высокими резервуарами серого цвета. И ни души кругом, только где-то мерно работал одинокий мотор.

Сориентировавшись, Антон двинулся по левой стороне и оказался на пустой площадке, равной половине баскетбольной. Вверх уходила металлическая лестница, и именно оттуда доносился шум работающего мотора. Антон посмотрел вверх и увидел большой вращающийся барабан. И снова никого. Похоже, тот рабочий был единственным человеком в здании, наверное, дежурным. С левой стороны узкая лестница вела на маленькую площадку на втором этаже. Оглядевшись внимательней, Антон определил, что крайняя левая дверь ведет в раздевалку. Подошел к ней и тихо открыл.

Едва он сунул нос в помещение, как понял, что рабочий здесь крепко выпивал. Антон уже смело подошел к нему, заглянув в отечное лицо: на вид лет тридцать, проснется не скоро. Он обследовал помещение, нашел душевую комнату, маленькую конторку мастера с приличной ветровкой в шкафу. Прихватив ее с собой, Антон проверил остальные шкафы. В одном из них он нашел старые кроссовки по размеру, в другом майку, а джинсы одолжил в третьем шкафу, хозяин которого мирно спал.

Антон еще раз вгляделся в его лицо и на несколько секунд задумался. Потом решительно достал из его шкафа мыло, полотенце и быстро прошел в душевую. Сняв с себя одежду, он встал под горячие струи. Почти сразу вслед за этим он услышал звук стукнувшей двери и женский голос.

Закрывать краны было поздно, беглец держал в руке мочалку и молил Бога, чтобы женщина ушла. Он прислонился спиной к прохладному кафелю, чувствуя дрожь в ногах. Вот так же его знобило в тот день, когда он сказал Сереге Малышеву, что когда-нибудь убьет Шляха.

* * *

Малышев расположился у выхода из душевой спортзала и неторопливо затягивался сигаретой. На нем были брюки цвета хаки, синяя майка без рукавов и ободранные кроссовки, обутые на босу ногу. Он курил, наблюдая из-за приоткрытой двери за тем, что происходит в спортзале.

Антон стоял возле умывальника, держа мокрое полотенце на разбитом лице.

– Вот сука! – сквозь зубы процедил он. – За что он меня так, а?

Малышев не ответил, продолжая смотреть в зал. Несколько раз коротко затянувшись, он протянул сигарету Антону:

– На, дерни.

Взяв сигарету, Антон подошел к зеркалу. Правая бровь была сильно разбита, нижняя губа лопнула, из носа тонкой струйкой сочилась кровь.

– Вот гад! – Он снова приложил полотенце к лицу. Антон был одет так же, как и Малышев, майка чернела на груди и спине мокрыми пятнами. – Ты же видел, Серега, я сымитировал удар, а он, сволочь, ударил на пронос.

– Видел, – отозвался Малышев. – А еще я видел, как он стучал рукой по ковру, ты не снял удержание – вот и получил за это. А Шлях ждет только одного – когда ты застучишь по ковру.

– А вот это он не видел? – Антон согнул руку в локте. – Если бы он честно работал, тогда другое дело, а он просто хочет унизить меня, добить. Я тебе клянусь, Серега, когда-нибудь я убью его. Предложу ему поработать с ножами и убью.

Малышев скривился.

– По сравнению с ним ты слабачок, ножом он работает лучше тебя. Ты эту идею выкинь из головы, а то Шлях уцепится за нее и порежет тебя. Случайно, – добавил он тихо.

– Ну и пусть. Но после этого я застрелю его. – Антон, обжигая пальцы и губы, сделал последнюю затяжку и бросил окурок в раковину. – Кого он там долбит сейчас?

– Прапора Лыкова… Выдохся прапорщик.

Антон подошел к двери и стал смотреть через плечо друга.

В центре зала, тяжело дыша, двигались два человека. Шлях был под два метра ростом, сухопарый, с плоскими, сильными мышцами боксера. Он держал руки внизу живота, делая ими круговые движения. Шлях был чистым правшой. Левая опорная нога чуть согнута, правая постоянно заряжена на удар. Но он мог быстро уйти в сторону, и некоторая примитивность приемов не мешала ему слыть лучшим бойцом части.

Прапорщик Лыков был прямой противоположностью Шляха – кургузый, приземистый, с короткой мощной шеей. Его руки походили на задние ноги кобылы и были такими же сильными.

Шлях держал его на расстоянии, делая резкие выпады ногой – вниз, вверх, в середину туловища, «разбрасывая» Лыкова; все же он боялся прямого удара прапорщика. А тот действовал однообразно, пытаясь вызвать сержанта на обмен ударами и всадить ему под ребра тяжелый кулак; добьет он его потом.

Антон увидел, как Лыков, мотнув корпусом и прижав подбородок к груди, ринулся на Шляха. Тот, стремительно сместившись в сторону, сбоку ударил кулаком в ухо прапорщику, и тут же, поджав ногу, резко выбросил ее. Удар снова пришелся в голову, и Лыков на мгновение оказался на одном колене.

Да, ногами Шлях работал здорово. Антон помнил тот день, когда их «посвящали» в спецназовцы сразу же после так называемого курса молодого бойца. «Стариков» в зале набралось человек восемьдесят, а их, молодых, пятнадцать: вот так же, как и сейчас – в майках, брюках и кроссовках. «Деды» были в полной экипировке: тяжелые ботинки, руки в перчатках, шлемы с забралами.

Шлях вышел на середину зала, показав рукой на крайнего в шеренге; им оказался Сергей Малышев. Серега резко выдохнул носом и направился к Шляху – тогда тот был еще сержантом. Он выглядел бараном, идущим на бойню. Малышев остановился перед сержантом в двух шагах, не представляя, что делать и как себя вести: то ли сразу напасть, то ли подождать, пока противник проявит инициативу. Шлях сам решил этот вопрос, он скользнул навстречу солдату, и рифленая подошва ботинка врезалась тому в грудь. Малышев отлетел на несколько метров, стукнувшись головой о скамейку. Ударился он несильно, но им овладела злость. Он ощерился и двинулся на сержанта. Тот отступил, давая возможность остальным «старикам» приобщиться к «посвящению». Навстречу Сергею шли сразу два опытных спецназовца… Когда они по нескольку раз красиво приложились к нему, вышла очередная пара. Потом еще… Окровавленного Серегу оттащили к скамейке, а Шлях уже вызывал следующего.

Антон Никишин оказался седьмым, у него было время понаблюдать за действиями спецназовцев. Он остановился в четырех шагах от Шляха, расставив руки в стороны, и слегка поклонился, не спуская глаз с сержанта. За пластиковым забралом промелькнула улыбка. Шлях, в свободной стойке подойдя к неподвижному Антону, слегка напружинил ноги, потом сделал короткое приседающее движение и резко крутнулся, вынося ногу на уровне лица. Но в том месте Антона уже не было, он успел заметить, что перед «вертушкой» Шлях всегда коротко и быстро припадает на полусогнутые ноги. Сейчас, после проведения этого удара, сержант стоял к противнику спиной. Антон припал на обе ноги, захватил бедро сержанта и, распрямляя ноги и прогибаясь, оторвал сержанта от пола, переворачивая его в воздухе вверх ногами. Отставив ногу, он бросил противника на пол.

Похоже, в тот момент «деды» не поняли, что произошло, они пришли в себя только тогда, когда Антон, лежа грудью на спине сержанта, провел «узел на оба бедра» – болевой прием на обе ноги. Вот тогда Шлях впервые постучал рукой по полу.

Потом Антон отчаянно сопротивлялся трем спецам, но они довольно быстро одержали верх, пуская в ход тяжелые ботинки; а поставили точку в этом поединке еще три человека.

Потом «молодым» дали хлебнуть водки из шлема и торжественно поздравили. Прошло уже много времени, а Шлях никак не может заставить этого крысеныша сдаться.

– Все, сдох Лыков. – Малышев видел, как Шлях подсек прапорщика и сымитировал удар в голову.

– А меня долбанул, – зло бросил Антон.

Малышев потянул его за руку.

– Пойдем, а то он сейчас в душ пойдет, а ты здесь. Еще, чего доброго, драка завяжется.

– Я не буду с ним драться.

– Убьешь? – улыбнулся Сергей.

– Подумаю.

* * *

Юлька Лиханова, сидя перед зеркалом, творила на голове шокирующую прическу, а точнее – претворяла в жизнь свой имидж на сегодняшний вечер. «Только дураки не меняют своих мнений». Вот и Юля в свои семнадцать лет каждый вечер меняла свой образ. Она где-то вычитала, что имидж создается в зависимости от характера и настроения, характер у нее был крутой и постоянный, а настроение сегодня вроде бы ничего. Утром она уронила с полки книгу Гоголя, и та открылась на странице, где речь шла о панночке. Точно, сказала себе Юлька, сегодня я буду панночкой. Она наделала цветных ленточек, некоторые из них вплела в волосы, другие же просто и откровенно привязала на два узла. Посмотрела – здорово, настоящая отвязная «кислотная» прическа. Сегодня все рейверы на дискотеке улетят от ее головы.

Юля взяла ножницы и прорезала в майке две дыры – одну на животе, другую сбоку, потом наклеила на щеку маленькую псевдотатуировку. Не зажигая свет, вошла в туалет проверить: в темноте от татуировки исходило нежно-золотое сияние. Отпад!

Включив свет в коридоре, достала с антресолей отцовский «Шипр». Этот одеколон был ровесником Юльки, обнаружила она его чисто случайно в дальнем углу шифоньера. Когда она понюхала его в первый раз, запах чуть не сшиб девушку с ног. Да, подумала она, это покрепче нашатыря будет. Наодеколонившись, она убрала «Шипр» на антресоли.

Что еще? Юлька подумала и сняла майку. По маленькой груди пошла гусиная кожа. Юлька взяла желтую гуашь, кисточку и написала поперек майки: «106,1 FM». Подумала и добавила – «стерео». Упасть! Вот это гранж!

Она надела майку и села наносить макияж. Вообще-то Юлька знала, как правильно это делать: осветлить круги под глазами, углубление на подбородке, складки между носом и уголками губ и так далее, но вместо этого она навела под глазами огромные синие тени, подкрасила ресницы и нанесла на губы жирный слой «кирпичной» помады.

Вот теперь вроде все. Хотя нет, не забыть культовый журнал «Птюч», он хорошо помогает при нападении: свернешь его в трубочку, и все – можно и сверху бить, и просто пырять в живот. А когда душно, можно им обмахиваться.

Когда Юлька выходила из подъезда, лавка под старухами просела – бабки просто отяжелели, глядя на Юлькин прикид. Ей бы сейчас сигару в зубы, тогда бы старухи точно проломили лавочку.

Девушка, выйдя со двора, пошла вдоль дороги. Мимо нее проехал «мерс» и просигналил.

Она выставила средний палец и перенесла руку за спину. На всякий случай свернула «Птюч» в трубочку. Она органически не переваривала крутых на заморских тачках.

Сзади ее окликнули. Она обернулась. Ее догонял бывший одноклассник Серега Образцов. Он даже не обратил внимания на прикид Юльки, как будто она была совершенно голая. Они обменялись рукопожатиями и пошли в ногу.

Образцов был одет в рваные джинсы, легкую клетчатую куртку и лакированные туфли на высоком каблуке. Он считался заводилой в классе и авторитетом среди пацанов-ровесников во дворе.

– Сегодня держись от меня подальше, – предупредила его Юлька. – Я плавно вошла в одинокий образ.

Образцов не удивился.

– Ладно, нормально, – он полез в широкий карман куртки. – Пиво будешь?

– Баночное?

– Нет, наше, «Жигулевское». – Он сунул горлышко в рот и открыл пробку зубами.

Юлька остановилась, отпила полбутылки, и они двинулись дальше. Обойдя клуб стороной, они зашли с тыла и встали под окнами хозяйственных помещений. Там уже находились четверо парней и две девушки. Они шумно поздоровались. Юлька допила пиво и задрала голову вверх, Образцов свистнул, окно на втором этаже открылось, и из него показалась физиономия другого одноклассника, Ромки Ващенко.

– Давай, – крикнул он.

Образцов, сбегав к кустам, принес длинную доску с часто набитыми поперек рейками. По этой «лестнице», приставленной к стене, Юлька первая поднялась в мужской туалет клуба. Следом за ней забрался Образцов и компания. Идя на дискотеку, они обычно покупали один билет человек на десять, сегодня билет брал Ромка. Когда втянут остальных, Ромка упросит местную секьюрити выпустить его на минутку и спрячет доску в кустах.

– Кого еще нет? – спросила Юлька, приоткрывая дверь туалета.

– Симоняна, – ответил Ромка. – Мне кажется, он сегодня не появится.

– Я пошла. – Девушка, улучив момент, шмыгнула в коридор, а оттуда прошла в зал дискотеки.

Рейверы сгруппировались кучками, готовясь к длительному отрыву; диск-жокей пил пиво, укрепляя горло; мастера по свету проверяли прожекторы и световые пушки. Скоро начнется.

* * *

Антон замер под струями душа. Легкие шаги прозвучали совсем рядом с дверью душевой, женщина прошла за шкафы. Потом шаги затихли, послышался ее громкий возмущенный голос:

– Нет, ты только посмотри – эта сволочь уже нажралась! – Антон услышал звук легкой оплеухи и снова голос: – Ты как хочешь, Николай, а я завтра же напишу докладную начальнику цеха. Я надорвалась из-за вас! Вставай, иди засыпай соду.

До Антона донеслось невнятное бормотание рабочего, и он снова услышал шаги. Женщина остановилась перед дверью душевой. У Антона замерло сердце.

– Санек, это ты там? – спросила она.

Антон напрягся и промычал «угу». Таиться было бессмысленно; намылив голову, он подставил ее под теплые струи.

– Вот тебе и «угу». Ты зачем остался, чтобы этого остолопа споить? Так и знай, я на тебя тоже напишу. – Женщина, выматерившись, громко хлопнула дверью.

Антон перевел дух и, прислушиваясь, намылил мочалку.

Снова шаги, неровные, шаркающие. И тот же вопрос, только густым хриплым голосом:

– Сань, это ты там?

– Ага.

– А чего домой не ушел? – Рабочий за дверью издал короткий смешок. – Мы-то с тобой две бутылки выжрали. Я пойду соду засыплю. – Он помолчал. – Ты не сбегаешь за пузырем?

Антон невнятно пробормотал: «Ладно».

Николай постоял еще немного, потом Антон услышал удаляющиеся шаги. Выглянув из душевой, подбежал к двери и запер ее. Наскоро вытершись полотенцем, оделся и открыл шпингалеты окна; в помещение ворвался свежий вечерний воздух. Антон вернулся к двери, открыл замок и выпрыгнул в окно. Торопливо миновав проходную, он перелез через забор в том же месте, где это сделал раньше.

Легкий ветерок быстро высушил короткие волосы, Антона отпустило, он сунул руку в карман ветровки и нащупал сигареты. Вернее, это была только пустая пачка.

Впереди ясно обозначилась яркая улица. Антон различил на углу несколько коммерческих ларьков. Сейчас он проходил мимо большого двухэтажного здания, из окон которого грохотала забойная музыка, а впереди…

Навстречу Антону неторопливо шагал наряд милиции.

Черт!

Поворачивать нельзя, а у них наверняка есть его описание и фотография.

Из короткого ступора его вывел прозвучавший в голове голос капитана Романова: «…и ты мысленно готовишься: боковым взглядом молниеносно оглядываешь проулки, подъезды, определяешь, проходные они или нет, какой свет светофора горит сейчас на перекрестке, сколько и какие машины стоят рядом…»

Антон колебался считанные мгновения. В спокойном темпе пройдя несколько шагов, он свернул к клубу и направился к застекленным дверям.

Отражение показало ему широкоплечего самоуверенного парня; чуть позже через стекло он увидел двух охранников в полувоенной форме, один из которых напомнил ему Шляха. Толкнув первую дверь, беглец на короткий миг увидел настоящего, пока еще живого прапорщика, державшегося за грудь.

Открывая следующую дверь, он понял, что с того момента, когда направил ствол на живого человека, ни разу не задумывался, страшно ему было тогда или нет. Очень скоро его спросят об этом: страшно убивать? Он долго будет молчать и ответит: «Очень…»

Войдя в холл и кивнув охранникам у двери, он повернул направо. Один из охранников окликнул его.

– Касса в другой стороне.

Антон досадливо махнул рукой и развернулся.

– Тороплюсь, – пояснил он охраннику.

– Оно понятно, – ухмыльнулся тот.

На втором этаже Антон, протянув билет двухметровому контролеру, шагнул в грохочущий зал дискотеки. В глаза ударил рыщущий свет ультрафиолетового прожектора, уши слегка заложило, в грудь врезались басы мощных колонок. Молодежь в зале отрывалась под тяжелый рейв, звучала композиция группы ERECTOR «Pump Up The Base». Привыкая к забытой уже атмосфере дискотеки, Антон стоял на месте и моргал в такт напалм-рейва.

Юлька заметила его сразу. Она танцевала одна – не расхлябанно, как почти все, а коротко подергивая телом. Поймав глазами в проходе высокую незнакомую фигуру, она повернулась в ту сторону, продолжая ритмично двигаться, и ждала, когда незнакомец приблизится. Кроме майки, на ней были белые лосины, поверх них короткие джинсовые шорты с наполовину расстегнутой «молнией». Девушка не мигая смотрела на Антона, голова ее подергивалась, подбрасывая длинные волосы с разноцветными лентами.

Антон, поймав ее взгляд, медленно пошел навстречу. Юлька взяла его за руку, положила его горячую ладонь себе на талию. Другой рукой она притянула его за голову и громко крикнула в ухо:

– Привет! Я тебя знаю?

Антон, улыбнувшись, пожал плечами. Ритмичные рейв-движения девушки передались ему, танцевал он хорошо.

– Не знаешь? – спросила Юлька, продолжая держать его за шею. – Меня зовут Джю-юлия. А тебя?.. Для начала ты можешь просто открыть рот.

Поколебавшись, он решил назваться своим именем.

– Антон, – громко сказал он, наклоняя голову.

Юлька взвизгнула, изображая на лице экстаз.

– Антошка! Пойдем копать картошку! А ты что, один пришел оттопыриваться?

– Да.

– А почему в таком прикиде? – Она оттянула его за майку. – У тебя «кислотных» тряпок нет, что ли?

– Есть, просто некогда было переодеться.

Юлька одобрила его манеру танца и отпустила руки.

– Молодец! Давай, расширяй амплитуду.

Казалось, что она совсем не мигала, ее черные глаза бесцеремонно жгли Антона. Она стала двигаться более широко, делая руками «космические» движения. Антон принял ее предложение, стараясь быть раскованным, и уже через минуту они полностью вписались в беснующуюся толпу рейверов, обстреливаемую световыми пушками. Юлька, прикусив нижнюю губу, замотала головой, этот парень ей явно нравился. Она снова притянула его за шею.

– Ты здесь не часто клубишься, раньше я тебя не видела. Ты где обычно отрываешься?

Антон сказал первое, что пришло в голову:

– В политехе.

– У-у, как это запущено… Настоящие парни учатся в СГАУ.

– Я не учусь, просто хожу туда на дискотеки.

– Там не отрываются под «кислоту». А где живешь? Я на «Шарах».

– Я тоже.

Юлька ритмично покачала кулаком перед его носом.

– Я на «Шарах» всех знаю. Не хочешь говорить, не надо. А ты хорошо танцуешь, мне нравится.

Антон кивнул. С минуту они танцевали молча.

– А ты учишься? – спросил он, улыбаясь.

– Можно сказать, нет, провалила вступительный по физике.

– А куда поступала? Юлька недовольно сморщила нос, отвечать не хотелось, но она не так давно взяла себе за правило говорить всегда только правду. Хотя до десятого класса только и делала, что врала учителям и родителям. А поступала она в политех потому, что шансов поступить в другой университет у нее не было, училась она не очень. В политехническом конкурс практически отсутствовал, нужно было только сдать экзамены на тройки, и все. Когда пацаны из класса узнали, куда Юля подала заявление, они дружно заржали, напомнив ей старый самарский анекдот: «Идут две красивые девушки, и обе – из политеха». Вот тут надо было смеяться, потому что в Самаре давно сложилось мнение, что в политехническом не может быть красивых девушек: заумный университет, заумные студенты, а попробуй найди хоть одного заумного с нормальной внешностью. Юлька же была очень даже ничего. Но все это «ничего» могло внезапно закончиться, потому что она стала бы одной из тех «красивых». Это был комплекс, и она похоронила его, поставив вместо надгробия двойку по физике.

– В политех, – она сдвинула брови, внимательно заглядывая в глаза Антона. – Даже документы не забрала.

Музыка внезапно смолкла, рейверы дико заорали, дружно хлопая друг друга открытыми ладонями. Юлька подставила свою, Антон, улыбаясь, звонко шлепнул по ней.

– Не боишься один ходить на дискотеки? – спросила она, поглядывая в сторону знакомых парней, неторопливой походкой приближающихся к ним.

Антон покачал головой. Юлька взяла его за руку.

– Тут обычно кучкуются, но ты не бойся, отмажемся.

Парень с мелированной челкой остановился в двух шагах от Антона и небрежно оглядел его.

– Прикид от «Камдена» [2], – насмешливо заметил он. – Ты откуда?

– Из джунглей. – Один из парней громко заржал, показывая пальцем на Антона.

Юлька не дала своему новому знакомому ответить. Она посмотрела на парня с челкой и, подражая его насмешливому тону, осадила:

– Не надо, Образ, это я его пригласила.

– А он без переводчика не может говорить?

– Не может, я запретила ему разговаривать с вислоухими.

Сергей Образцов по кличке Образ пропустил слова Юльки мимо ушей. Он продолжал сверлить Антона взглядом.

– Ты откуда? – переспросил он. За его спиной стояли еще три парня, придавшие своим лицам ленивое выражение, но кулаки у всех были крепко сжаты. Самоуверенным и спокойным выглядел только Образцов.

– Из политеха, – снова встряла Юлька. – Он помогал мне готовиться к экзаменам.

– Интересно, чем он тебе помогал, если ты завалилась, – вступил в разговор другой парень.

– Слушай, Примус, не хами, а?

Ди-джей к этому времени начал «вскрывать танцпол» – заводить рейверов для следующего танца. Проорав в микрофон: «Шевелите своими задницами», явно в подражание «Скутеру», он поставил очередной транс, и пол дискотеки вздрогнул.

Образ с друзьями, косясь на секьюрити у входа, взяли Юльку с Антоном в кольцо. Дергаясь под транс, Образ внезапно выбросил руку вперед, целясь Антону в солнечное сплетение. Никишин был готов к любым неожиданностям. Образ во время удара напирал и держал ноги не очень широко. Антон чуть подался назад, захватил рукав его куртки сверху и под плечом, слегка толкнул, сбивая равновесие, и рванул за руку вниз и назад. Одновременно другой рукой он потянул его вверх и на себя, отклоняясь и поворачиваясь в направлении рывка. Пока Образ падал на пол, Антон выбросил ногу назад, сбив с ног еще одного парня, и повернулся к остальным вполоборота.

Тот, что был ближе, сместился вправо, не очень удачно скрестив при движении ноги, ставя левую позади правой. Антон поймал его на движении правой ноги и подсек ее левой стопой. Парень, развернувшись, упал лицом на пол.

Ромка Ващенко стоял не шелохнувшись. Антон, посылая ближнюю ногу ему на грудь, а дальнюю расположив позади его ног, увлек Ромку на себя и, сделав «ножницы», бросил его на пол.

Издали было похоже, что парни танцуют то верхний, то нижний рэп, высоко вскидывая ноги, поэтому молодые охранники, реагирующие только на откровенный мордобой, даже не посмотрели в их сторону. Они знали, что такое карате, вьет-вон-дау, джет-кун-до, но, наверное, не имели понятия, что существует такая борьба, как самбо.

Юлька, открыв рот, во все глаза смотрела на Антона. Он стоял спокойный и уверенный в себе, даже дыхание не было учащенным.

Образ оказался на ногах быстрее остальных. Оглядев лежащих на полу товарищей, неожиданно рассмеялся: он впервые участвовал в драке, где никто ни разу не получил кулаком по морде. Он протянул руку:

– Сергей.

Антон пожал крепкую ладонь парня и представился.

Юлька оттерла Образцова от Антона, небрежно бросив:

– Ну что, знакомство состоялось? Если да, то… – она сделала широкий жест рукой.

Образ с друзьями отошли, а она приблизила свои губы к уху Антона:

– Короче, я в шоке.

ТАГАНРОГ

Капитан Андрей Кирсанов поднялся на шестой этаж и позвонил в квартиру № 85. Ему открыл парень лет двадцати пяти. Рядом с ним, ухватившись за его штанину, стоял четырехлетний мальчишка; он смешно вытягивал губы и совершенно круглыми глазами смотрел на незнакомого человека. Позади Кирсанова выросла фигура участкового и опера-лейтенанта.

Кирсанов, подмигнув малышу, вытащил из кармана удостоверение ФСБ и показал его хозяину квартиры.

– Можно пройти?

– Можно. – Парень явно растерялся. Подняв сына на руки, посторонился. – А в чем, собственно, дело?

– Как вас зовут? – спросил Кирсанов.

– Виктор. Акулов.

– А отчество?

– Иванович.

– У нас к вам просьба, Виктор Иванович, нам нужно воспользоваться вашей ванной.

– Ванной?!

Кирсанов кивнул, протянув руку малышу:

– А тебя как зовут?

Тот отвернулся, вцепившись в отца.

– Не хочешь говорить? А кораблики ты любишь пускать? – Капитан, щелкнув выключателем, вошел в ванную комнату. Подозвал участкового, и они вместе стали выносить стиральную машину.

– Э! Э! – Акулов тоже округлил глаза. – Вы чего делаете?

– Все нормально, Виктор Иванович. – Кирсанов вынес ведро, вытащил из-под ванной стиральный порошок, убрал веник и половую тряпку. После этого он открыл оба крана, направив воду на пол. – Вы еще ни разу не затопляли своего соседа снизу?

– Я что-то ничего не пойму… Зачем вы это делаете? Вы вообще имеете на это право?

– Наверное, следует сказать «да».

Вода быстро залила пол и стала подниматься. Когда она достигла порога ванной комнаты, Кирсанов убавил напор. Уровень воды стал вровень с порогом.

– Мелеет, Андрей Васильевич, – участковый указал за порог.

– Да, быстро уходит. – Капитан открыл краны побольше. – Все, идите. – Вытащив рацию, он отдал распоряжение: – Группе захвата приготовиться… А вам, – он посмотрел на Акулова, – лучше пройти в комнату.

Тот быстро скрылся.

Вода стала уходить еще быстрее, Кирсанов снова повернул кран: в нижней квартире с потолка вода должна литься ручьем.

Капитан открыл входную дверь и стал ждать у порога.

На двух пролетах пятого и третьего этажей стояли спецназовцы в черных масках, с короткими автоматами. Можно было, конечно, действовать проще – позвонить в дверь Албакову, но чем черт не шутит. Кирсанов не исключал того, что если Албаков действительно связан с НВФ – а дело представляется весьма серьезным, – то он мог запросто пустить себе пулю в лоб. И хотя вероятность подобных действий со стороны чеченца была ничтожной, рисковать не хотелось.

Кирсанов посмотрел на часы: вода льет уже пятнадцать минут, Албаков в квартире, это точно, следовательно, уже должен появиться.

Внизу лязгнула железом дверь. «Поехали», – сказал в рацию Кирсанов. Спецы сверху и снизу грузно ломанулись к квартире Албакова.

Когда Кирсанов спустился, чеченец лежал на площадке лицом вниз с широко раскинутыми ногами, на вывернутых за спину руках блестели наручники. Рядом стояли четыре спецназовца, остальные уже были в квартире.

– В машину, – кивнув на лежащего, Кирсанов прошел в квартиру.

В комнате на диване сидела кавказского вида женщина с отсутствующим взглядом.

– Вам придется проехать с нами, – сообщил ей капитан. – Если у вас есть документы, возьмите их с собой.

Оставив в квартире лейтенанта и четырех спецназовцев, Кирсанов спустился к машине.

– Поехали.

Через два часа подполковник Рябов читал стенограмму допроса, сброшенную Кирсановым по факсу. Допрос Албакова проходил в кабинете старшего следователя городского управления ФСБ Таганрога. Руководитель следственной группы, бегло просмотрев первые вопросы, принялся читать более внимательно.

Албаков: – Какой Чапаевск, а? Никогда не был.

Кирсанов: – Да? А в Закаталы тоже не был?

Вопрос Кирсанова был понятен Рябову: пока шла работа о причастности Албакова и Мараева к НВФ, Кирсанов просто давил на Албакова, назвав место в Азербайджане, где находится один из чеченских лагерей.

– Какие Закаталы, командир?! Не был!

– Как какие? Которые в Азербайджане.

– Какой Азербайджан, а?

– И Антона Никишина тоже не знаешь?

– Нет, не знаю такого человека.

– Ну как же так? Он вам с Мараевым в Чапаевске взрывчатку передал. Неужели забыл?

– …Плохо… Если русским в Чечне плохо, почему чеченцам в России тоже должно быть плохо? Русские там не воюют, почему ты хочешь, чтобы мы здесь взялись за оружие? Я еще ни разу ни в кого не выстрелил.

– Но деньги давал?

– Деньги давал. А ты бы не дал? Если бы твоему брату было плохо, ты бы не дал ему денег?

– Смотря на что. Вот если бы у него нечего было кушать…

– А-а… Моим братьям тоже нечего кушать. Я всю жизнь живу в этом городе, попросят меня, все отдам, еще заработаю.

– Ты был в Самаре?

– Много раз.

– Где останавливался?

– В гостиницах.

– Какие гостиницы, можешь назвать?

– Несколько раз жил в «Волге», но там дорого. В основном в «Октябрьской».

– Мараев вместе с тобой ездил?

– Да, одному никак нельзя, город большой, деньги немалые.

– А какие дела у тебя там были?

– Так, купи-продай… Вино «КамАЗами» возили, чай.

– А знакомые администраторы у тебя есть в «Октябрьской»?

– Как нет? Без этого нельзя.

– Фамилию можешь назвать?

– Не хочу подводить человека. Ты сразу на него наручники наденешь.

– Есть за что?

– А мне есть за что? Моей жене есть за что? Ты про мою жену-чеченку не думаешь, а я про свою знакомую русскую не забываю. Вот в этом у нас с тобой отличие.

– Ну хорошо, а помочь ты нам хочешь?

– Нет, командир, не хочу.

– А себе?

– Не надо… Веди меня в камеру, я больше ничего не скажу.

* * *

Они шли по темной улице, Юлька висела на руке Антона. Мимо них, тревожа чугунные крышки канализационных колодцев, проносились машины. После рева дискотеки улица казалась тихой и уютной. Пройдя стадион, Юлька вытянула вперед руку.

– Вот и «Шары».

– Это район так называется?

– Ага. Если пройти еще немного, можно увидеть Волгу. Антон, скажи честно, ты ведь не местный? У тебя выговор не самарский, жесткий. Откуда ты приехал?

– Из Москвы.

– О-о! – девушка многозначительно покивала головой. – У нас москвичей не любят. Ты спортсмен?

– В какой-то степени.

– А ты ни в какой группировке не состоишь? Скажу сразу, что я ребятишек из бригад не перевариваю.

– Не состою.

– Честно?

– Честно.

– Докажи.

Антон на секунду замялся.

– Ну, хорошо. Ты видела, чтобы кто-то из них ходил на дискотеки?

– Нет, хотя я и не видела, чтобы вот так дрались, как ты. У тебя здорово получается, профессионально, как в кино.

– Не только бандиты умеют хорошо драться, и не все спортсмены бандиты.

– Ты надолго приехал в Самару?

– Не знаю… Дело в том, что я только сегодня приехал, вернее, вчера, и даже не знаю, где буду ночевать.

Юлька, остановившись, покачала головой.

– Ты ищешь предлог, чтобы переспать со мной?

Антон смутился.

– Честное слово, нет. Мне действительно негде ночевать.

– Да? Интересно… А где твои вещи? Не в таком же виде ты приехал. Где они, в камере хранения?

– У меня нет вещей, я приехал так.

– Гони, гони. – Юлька немного помолчала. – Если ты действительно ищешь причину, то не надо: «Я женщина, ты мужчина, если надо причину, то это причина».

Антон пребывал в какой-то растерянности. Юлька была ультрасовременной девушкой, без каких-либо комплексов, она казалась ему намного старше, будто ей было не семнадцать лет, а все сорок. Обняв ее за плечи, он притянул к себе.

– Юля, – зашептал он, вдыхая терпкий аромат странных духов девушки, – ты мне нравишься, я не хочу, чтобы ты решила, что… ну, что я просто не упускаю возможность…

Она слегка отстранилась, заглянув ему в глаза.

– Знаешь, что я подумала, Антон? Что ты или старомодный какой-то, как «Шипр», или тебе действительно негде ночевать. Тебе незачем беспокоиться об этом, сейчас мы идем ко мне домой.

– А родители?

– Родоки активно отдыхают, у них хобби такое – на байдарках по Волге. Приплывут только через две недели. У тебя есть деньги?

– Есть.

– Купи что-нибудь выпить. Только не забугорное.

– Проходи, – скинув тяжелую обувь на платформе, Юлька надела тапочки. Показала на отцовские шлепанцы: – Возьми.

– А можно, я сначала пройду в ванную?

– Ты спрашиваешь у меня разрешения?!

– Ну да.

– Прикинь, я в шоке.

6

МОСКВА

Григорий Дробов, набив трубку душистым табаком, не спеша раскурил. Позади него на стене висел портрет Сталина в фуражке с красным козырьком; глаза у Сталина были добрые, слегка усталые, морщинки разбежались с уголков глаз – вождь улыбался с портрета. Примерно час назад Дробов, указав рукой на отца народов, веско сказал: «Вот в этом была ошибка Сталина, он был чересчур добр».

Перед ним сидела молодая журналистка, часто кивающая головой, то ли все время соглашаясь с лидером движения «Красные массы», то ли открыто показывая ему: давай, давай, мне все равно, лишь бы репортаж получился. Лицо у Светланы Рогожиной было абсолютно непроницаемо. Дробова это устраивало, тем более что предыдущие журналисты, которым он давал интервью, не скрывали на своих лицах и в вопросах явного недоумения. Они больше качали головами, а эта кивала, те переделывали интервью во что-то похожее на фельетоны, а эта?..

– Да, Сталин был добр, – говорил Дробов, – и слишком справедлив. Он не знал меры в доброте и, может быть, поэтому остался жив один выродок-гермафродит, который изнасиловал сам себя и возродил полчища гнуса. Рождение произошло без святости, без трепетности двух тел, это было грязное совокупление одного непристойного тела.

– В духовном смысле это определение можно принять, – заметила Рогожина, поймав свое искаженное отражение на поверхности глянцевого, с тонкой гравировкой глобуса: нахмуренный лоб, сосредоточенный взгляд.

– Ваше замечание неуместно, – сказал Дробов, – потому что я только что говорил об отсутствии в момент зачатия святости и трепетности. Нельзя понять это, если рассуждать с позиции духовности. Попробуйте уничтожить человека только духовно, и вы получите монстра; пройдет совсем немного времени, и вы будете вынуждены уничтожить его физически. Вы поймете свою ошибку, но зачем тянуть?

Рогожина не пожала плечами, она снова кивнула. В беседе с Дробовым – особенно когда тот задавал неожиданные, нестандартные вопросы, ей не удавалось использовать обычный в таких случаях прием: задать ответный вопрос, направить разговор в определенное русло, чтобы интервьюируемый стал просто респондентом и не перехватывал инициативу. С самого начала беседы инициатива была в руках Дробова, он философствовал, умело использовал цитаты, дважды вспомнил древних мыслителей. Разговор пошел по кривой, и даже не очень опытная Светлана, прежде чем задать очередной вопрос, почувствовала, что так даже лучше. Интервью получалось необычным.

– Давайте вернемся к вашему «духовному отцу», Сталину. Ведь давно доказано, что Сталин был параноиком…

– А кто это доказал? – На лице Дробова промелькнула улыбка. Быстро согнав ее, снова задал вопрос: – Кстати, вы читали новую книгу Радзинского о Сталине?

– Я… да. – Рогожина замешкалась, книгу она не читала, хотя передачи Эдварда Радзинского о вожде смотрела. – А вы тоже читали?

– С большим интересом. Радзинский очень точно определил, что Сталин не был ни безумцем, ни маньяком, ни, как вы говорите, параноиком. Сталин был «то, что надо», он был нужен нам всем. И сейчас его не хватает. Он не убивал друзей, он приносил их в жертву идее, он был близок к ней, но его подвела, а точнее, сгубила мягкость.

– Более точно это можно определить одним словом – «чистка».

– Какая разница? Давайте назовем это чисткой. Вот если бы он успел почистить евреев, его империя осталась бы навечно.

– У вас патологический подход к этому вопросу.

– Я так не считаю; я, например, не испытываю эротического сладострастия, когда читаю откровения палачей. «Палач и жертва знают одно, в этом они равны».

– Здесь, в вашем кабинете, более приемлема множественная форма: палач и жертвы.

На это замечание Дробов мог отозваться также нестандартно, а он выразился, как вначале показалось Светлане, заученно, но без поспешности.

– Да, сверхчеловек и недочеловеки.

– Страшная мораль, – тихо заметила журналистка.

– Мораль без страха не смотрится. Нет цели без морали, цель оправдывает средства, отвергая метод, и победителей не судят.

– Куда же делась мораль в вашей последней фразе? Где она?

– В страхе.

Рогожина вернулась на прежние позиции.

– А вы в какой-то мере осуждаете Сталина, взять хотя бы ваши слова о его мягкости.

– Осуждаю, потому что он не победил. Я знаю, как продолжить борьбу, как стать победителем. Нам мало зон с колючими проволоками, нам нужна одна, единая зона с колючей проволокой по всей границе. Замкнуть кольцо, давить белорусов-евреев, казахов-русских, украинцев-узбеков. Нам не нужна помощь извне, нам не нужны канадские продукты, американские технологии, японские и корейские машины; лондонские и парижские клубы – это не наше, не русское. Нам нужна твердая рука, способная держать пистолет и лопату. Пистолет и лопату. Я предвосхищу ваш вопрос и скажу, что земли на всех хватит.

– Чисто сталинский подход к проблеме.

Странно, думала Светлана, то, о чем он говорит, должно звучать пусть не с апломбом или пафосом, но с долей определенной позы. А собеседник говорит абсолютно ровно, в глазах нет и искорки фанатизма.

И снова Дробов не ответил, а подхватил:

– Не только у меня. Вспомните, как Президент разделался с предыдущим министром обороны. Он задолго начал готовить удар – вывел из-под министра начальника Генштаба, показал, правда, издали, министерский портфель командующему округом и отправил министра обороны в бестолковое турне по Японии и США. После вояжа министр с позором был изгнан. Не так ли убрал Хрущев товарища Жукова? Это наследие, только без расстрелов, и убрал Президент человека, который, по сути дела, имел хибару, а поставил на его место другого – с трехэтажной дачей и бомбоубежищем на случай атомной войны. Президент хорошо подготовился к этому акту, он привел в повышенную боевую готовность спецчасти МВД, и его охрана блокировала здание Минобороны. Президент боится генералов и никому из них не доверяет. Я сам генерал в отставке, вы уж поверьте мне.

– Вы хотите сказать, что у Президента, Верховного Главнокомандующего, нет преданных людей в армии?

– Преданность и предательство ходят рука об руку. «Предательство – вопрос времени» – это в свое время сказал кардинал Ришелье.

«Третья сбивка на великих», – посчитала Рогожина.

– В вашей программе присутствуют коммунистические идеалы? – спросила она, зная, что один из следующих вопросов будет напрямую касаться фашизма.

– Коммунистических идеалов не существует, это нонсенс. В компартии тон задают не рядовые члены, а столоначальники. Демократы – это сборище амбициозных партий и движений. Остальные якобы имеют какую-то программу выхода из кризиса. Хотя и у коммунистов, и у демократов тоже есть подобные программы. Но ни у одной из партий нет программы режима.

– У вас есть кумир, кроме Сталина?

– Муамар Каддафи. Он построил хорошее общество…

– …основой которого является террор.

– Я повторюсь: для достижения цели все средства хороши. – У фашистов было что-то похожее. – Голос Рогожиной прозвучал не совсем уверенно. Может, эта фраза была не к месту, но тема разговора приняла другой оттенок – коричневый. И не пришлось задавать вопрос, касающийся фашизма, как она хотела сделать минуту назад. Посчитав себя очень ловкой, Светлана слегка покраснела.

– Мы не фашисты, новых фашистов создала существующая власть, которая до сих пор бредит коммунистическими стереотипами. В их понятии нет более серьезного врага, чем фашист, и они создали своих «коричневых». – Дробов сделал паузу. – Чтобы бороться с ними.

– Зачем это нужно существующей власти?

– Чтобы отвлечь внимание. Потому что все провалено, нет прогресса ни в одной области, только спад. Как только возникают где-то справедливые волнения, тут же по телевизору показывают «коричневых», «красно-коричневых» и разгул чеченских банд. А поскольку у нас всегда все плохо, то их показывают постоянно. Понимаете, в чем состоит преступление существующей власти? Она не принимает никаких мер. «Неприятие мер – больший проступок, чем ошибка, допущенная при их проведении».

«Кто же это сказал?» – подумала Рогожина. Однако так и не вспомнила. Фраза была вроде бы знакомая, и в то же время нет. Дробов помог, видя ее легкое замешательство.

– Герман Геринг, – сообщил он.

Вот так: от кардинала Ришелье до Геринга и Сталина; начиная почти что с фронды и заканчивая движениями наци на рубеже XXI века. Совершенно непонятный человек.

Листок с примерными вопросами был в начале нового блокнота; Светлана, машинально взглянув на него, добавила к одному из них «все же».

– Все же, к чему вы стремитесь? – спросила она.

– К мононациональному государству. В какой-то мере я согласен с международным правом, где ясно указывается, что мононациональное государство может считаться таковым, если население указанной нации составляет свыше шестидесяти процентов от общего количества.

– Насколько мне известно, русские в России составляют больше восьмидесяти процентов.

– Да, это верно, но в правительстве и других властных структурах русских фактически нет. Вернее, их очень мало. Поэтому по отношению к русским в стране осуществляется апартеид. Помните массовое избиение народа возле Останкинской башни и у могилы Неизвестного солдата? В тот день люди, заплатившие кровью в Великой Отечественной, пришли возложить цветы и подняли над головами очень справедливые лозунги: «Русскому государству – русское правительство». Это было 22 июня 1992 года. Хорошая дата для избиения ветеранов войны. Тем более что санкционированный пикет избивали не только омоновцы, но и бетаровцы – бойцы сионистских вооруженных формирований. А через полтора месяца по первой программе было показано ритуальное убийство свиньи в художественной галерее «Реджин-арт». Чернобородые иудеи расчленили свинью, раздали кровавые куски участникам ритуала и на всю страну, картавя, сообщили: «Свинья – это образ России с ее комплексами – их нельзя разрешить, можно только разрубить». Каково, а? А что касается Сталина, то его портрет висит в моем кабинете только для того, чтобы я всегда помнил, как опасно быть кротким.

«Наверное, – подумала Рогожина, – понять такого человека с его противоречивыми взглядами невозможно. Да и бессмысленно». Подходил к концу второй час их беседы.

– Скажите напоследок несколько тезисов из вашей программы.

– Тезис один – режим. Русское – русским, остальным по заслугам.

– А что будет с евреем-россиянином?

– Эту породу, как и другие, мы выведем, она не должна существовать.

Последний вопрос, решила Рогожина, и нужно заканчивать.

– И как это будет выглядеть?

– Когда советская власть делала первые шаги, раввинов выгоняли из синагог и расстреливали сами евреи. Православные церкви рушили русские, и попов убивали они же. Степи принадлежали мусульманам, они рубились между собой на кривых саблях. Но Сталин придумал очень хорошую штуку, и с начала его правления грузин расстреливали русские, евреев – грузины, а в русских стреляли евреи. Здорово, правда? И брат не идет на брата.

Это был последний ответ лидера движения «Красные массы» Григория Дробова корреспондентке газеты «Проспект Независимости» Светлане Рогожиной.

Когда она уходила, Дробов спросил:

– Скоро у нас будет выходить собственная газета. Не хотите поработать со мной?

Светлана растерялась. Неторопливо, поправив очки на носу, она пожала плечами: «Не знаю».

– Если что, приходите, – улыбнулся Дробов.

…»Брат не идет на брата…» Генерал, откинувшись в мягком кресле, запрокинул голову: сверху на него смотрел Иосиф Виссарионович. Глаза у вождя находились внизу, на месте рта, а улыбчивый рот переместился наверх. Сталин казался обезглавленным, отрубленную голову перевернули и положили в фуражку, околышек от крови сделался красным.

«И брат не идет на брата» – это был подпункт основного тезиса политического движения «Красные массы».

7

САМАРА

Юлька проснулась в семь часов утра. Спать пришлось мало, но она чувствовала себя отдохнувшей. Она посмотрела на Антона и улыбнулась, захотелось поцеловать его. Правда, это выглядело бы как-то по-семейному, а ей пока не хотелось даже ощущения семейной жизни. Все же она представила, что Антон ее муж. И что? Что вот сейчас она должна сделать? Конечно, поцеловать. Вздохнув, она наклонилась над ним и поцеловала. Антон во сне повернул голову.

Ну вот, начинается, он уже отворачивается. Что еще – встать и сварить щи? Развонять капустой по всей квартире? Потом положить ему ладонь на грудь и мурлыкнуть: «Дорогой, щи готовы». Фу, мерзость! Лучше пожарить картошки со шкварками и сбегать в магазин за соленой селедкой: «Дорогой, вставай…» Да пошел он к черту – будить его, сам встанет. А если он опаздывает на работу? Значит, плохая работа, если на нее можно опоздать. «Дорогой, вставай, тебе пора увольняться».

Юльке надоела семейная жизнь, и она поднялась с кровати. Направляясь в ванную, она ткнула коленом в телевизор. Кнопка нырнула в гнездо, но телевизор не включился. Чтобы повторить, нужно было нажать на вторую кнопку – «выкл», которая вынесет на место другую – «вкл». Телевизор был старенький, «Радуга» семьсот с чем-то, тем не менее показывал хорошо, года два назад в нем сменили кинескоп. Юлька терпеливо проделала сложную манипуляцию. Заглянув в вентиляционные щели задней панели телевизора, она увидела, что лампы засветились – не пройдет и минуты, как на экране появится изображение.

Юлька хотела посмотреть утреннюю развлекалку «Доброе утро» по первой программе. Наверняка покажут новый клип, сообщат какие-нибудь улетные новости, изобразят на ком-нибудь супермодный макияж, расскажут, как дела на орбите.

Она прошла в ванную и оглядела себя в зеркале – синяков нет, хотя таковые должны быть, ночью ей показалось, что она попала в объятия медведя. Он только что не ревел, Юльке в определенные моменты казалось, что ее расчленяют. После отрыва на дискотеке Антон отрывался с ней в кровати. Такой бурной ночи у нее еще не было, это был постельный рейв – как и положено, до трехсот ударов в минуту. Складывалось впечатление, что у парня давно не было женщины, его объятия казались грубоватыми, хотя в нем не чувствовалось неистовости или показухи, и даже не было секса в ее понимании этого слова, он любил ее этой ночью, забыв все слова, кроме одного – ее имени. И ей чудилось, что это не она, что ее зовут по-другому; и уж совсем странным было то, что он оказался нежным. Под его горячее дыхание Юлька тихо и беззвучно «улетала»…

Она вспомнила свой первый секс с парнем из десятого класса, когда сама она училась в девятом. Сейчас ей стало стыдно, щеки внезапно вспыхнули. Его звали Игорем, он постоянно прерывался, монотонно бормоча: «Давай вот так. Хочешь так?» Она отвечала: «Да». – «А вот так?..» Через некоторое время ей не хотелось уже никак. А на следующий день на второй перемене, похоже, уже вся школа знала, как она с Игорем вот так и вот эдак. Юлька, сгорая со стыда, убежала домой и неделю не ходила в школу.

Как ни странно, подруги даже ни разу не зашли к ней за это время. Приходил Сергей Образцов и ребята из класса, но она не открыла им дверь. Через неделю придя в школу, она нарисовала на тетрадном листке плечистого голого мужика, между ног поставила крохотную запятую и подвела к ней стрелку с надписью: «Писька Игоря». На это произведение, которое Юлька повесила на доску для объявлений, приходила смотреть вся школа. Первоклассники-мальчишки ходили гордые: «У меня и то больше», – говорил каждый из них.

Встретив ее в коридоре, Игорь ударил кулаком по лицу. Образцов с пацанами затащили его в мужской туалет и долго говорили с ним. Игорь выполз оттуда на четвереньках, с лицом, похожим на маску Фантомаса. После уроков была грандиозная драка, победил 9-й «Б».

Юлька как-то внезапно стала взрослой. После педсовета, придя домой, отец, весь бледный, сжав кулаки, спросил:

– Он изнасиловал тебя?

Юлька с тех пор решила говорить только правду.

– Я сама ему дала, – дерзко ответила она. Мать хлопнула ее по щеке и две недели не разговаривала с ней.

Тогда к ним в гости повадилась бабушка Юльки, она привозила пирожки и суетливо хлопотала вокруг нее.

– Бабушка, – Юлька поцеловала ее, – мне не нужна отдушина, я хорошо себя чувствую. Понимаешь, я уже взрослая.

И бабушка поняла ее, сказав изумительно мудрую фразу:

– Ну и слава тебе, Господи.

…Юлька сполоснулась под душем, стараясь не намочить волосы, и, накинув халат, вошла в комнату. Надевая белье, она смотрела телевизор. Какой-то седовласый человек, которого ведущая представила как эксперта и психолога, сосредоточенно и нравоучительно диктовал с экрана:

«Человек на грани срыва, когда он вдруг стал замкнутым, нервным, озлобленным. Если он рассказывает о ночных кошмарах и галлюцинациях, глотает иголки и пытается вскрыть вены…»

– Хорош балаболить, – скривилась Юлька.

Она легла рядом с Антоном поверх одеяла. Тот спал крепко, как после недельного бодрствования, только веки нервно подрагивали. Она более внимательно осмотрела его лицо с резкими чертами и мужественным шрамом над правой бровью, задержала взгляд на чуть припухших губах, розовых и слегка высохших. Юлька облизнула мизинец и провела по ним. Антон словно почувствовал ее во сне, его губы слегка приоткрылись, и Юльке снова захотелось в его объятия. Желание волной накатило на нее, раньше с ней такого не было, но надоедливый мужик с экрана начал отчаянно мешать.

«…перестал писать письма домой, получил известие об измене любимой девушки…»

– Заткнись, – еле слышно прошептала девушка, проведя кончиком языка по губам Антона. Она положила ладонь на горячее плечо и вытянулась вдоль его тела, чувствуя его даже через толщу одеяла. В ней начало зарождаться нетерпение, рука, лежащая на плече Антона, возбужденно подрагивала, тело заныло, Юля, выгнувшись, искала другой рукой край одеяла.

«…уходит в «самоволки» и не выполняет приказы…»

– Антон… – Юлька высвободила из-под себя одеяло, толкая его ногами к краю кровати. Нога запуталась в разрезе пододеяльника, опутывая ее ступню. Продолжая обнимать Антона за плечо, она подтянула ногу и освободила ее. Спихнув одеяло на пол, Юлька прижалась к Антону.

«…такой человек на грани срыва, ему нельзя доверять оружие, ему нужна срочная психологическая помощь…»

– Антон… – Она снова провела языком по его губам. Ей хотелось разбудить его, и в то же время его пассивное состояние кружило ей голову, он спал, даже не чувствуя, что рядом, прижавшись к нему, трепетало возбужденное тело.

«…душевнобольные люди, я бы сказал, с явными маниакальным выражениями…»

Юлька переложила безвольную руку Антона себе на бедро и еще крепче прижалась к нему, до боли стиснув ноги. Ее грудь горела, она приоткрыла рот, почувствовав, что проваливается куда-то.

«Только не просыпайся…»

Антон тихо сопел носом, а веки продолжали нервно подергиваться.

«Я еще раз повторяю: ему нужна срочная психологическая помощь».

Через минуту дыхание Юли пришло в норму, она убрала с бедра руку Антона, заметив, что ее руки продолжают подрагивать. Была какая-то невидимая гармония, стройная и совершенная связь между ней и Антоном. Ушел куда-то возраст – 17 лет ее и 20 его; кажется, природа завершила свою работу.

И снова противный голос «психа» из телевизора:

«…похожий случай, который произошел совсем недавно… убив товарищей, ворвался в квартиру офицера, убил его…»

Юля тронула Антона за плечо. Вот сейчас ей хотелось, чтобы он проснулся, и она уже точно поцелует его, встанет, сварит щи, сбегает в магазин, не пустит на работу…

– Антон…

Надоедливый голос с экрана повторил его имя:

«…Антон Никишин, убивший четырех сослуживцев, попадает под мое определение».

«Большое спасибо. Напомню, что специальным гостем программы «Утро» был психиатр судебного управления Главной военной прокуратуры доктор медицинских наук полковник Якунин Станислав Викторович. А сейчас мы еще раз повторяем репортаж нашего корреспондента по Самарской области».

Юлька, проглотив тугой ком, поднесла руку к горлу.

«Вот здесь, возле ворот склада, рядовой Антон Никишин расстрелял своих товарищей из автомата Калашникова.

Следователь, ведущий…

…на почве внеуставных отношений…»

Нет, не может быть. Юля попыталась успокоиться, хотя уже чувствовала, что Антон и есть этот…

«…человек видели его. Он пытался взять билет на поезд до Москвы… К сожалению, участились случаи, когда, вооружаясь, военнослужащие…»

«Доказательства, – потребовала Юлька, с ненавистью глядя на очкастого репортера. – Это не он, покажите фотографию».

«Вооружен автоматом Калашникова, владеет приемами рукопашного боя…»

«Фотографию!!»

На глаза Юльки навернулись слезы, она взяла Антона за руку: ну почему это должно было случиться именно с ней? «Это ложь! Покажите фотографию, ублюдки!»

«…крепкого телосложения, короткие светлые волосы, над правой бровью шрам…»

«Сволочи! Фотографию!»

Фотографию показали.

Ну, вот и все. Юлька, отпустив руку Антона, с каменным лицом встала с кровати. Слезы текли по ее щекам, скопившись в уголках губ. Подняв с пола одеяло, укрыла Антона. Покосившись на телефон, она сняла трубку.

* * *

Под утро подполковник Рябов получил от Кирсанова схожую стенограмму допроса Мараева: почти те же вопросы и ответы.

У Рябова тоже были новости. И Албаков, и Мараев, приезжая в Самару, последнее время останавливались в гостинице «Октябрьская». В частности, они проживали там с 28 по 30 июня и с 16 по 18 июля. Это как раз совпадало с увольнительными Никишина, в журнале записано, что он уходил в город 29 июня и 17 июля. Увольнительные ему выписывал командир роты капитан Дмитрий Романов.

А вот что касается записей в журналы, то 29 июня запись была сделана Каргиным Михаилом Юрьевичем, а 17 июля – Полетаевым Игорем Максимовичем. И тот и другой были убиты Никишиным.

Рябов еще раз вызвал к себе младшего сержанта Сергея Малышева.

– Скажи, Сережа, ты помнишь, когда Антон ходил в увольнительные?

– Мы несколько раз вместе ходили.

– О них ты тоже расскажешь, но сейчас меня интересуют его одиночные увольнительные. Ты что-нибудь знаешь о них?

– Знаю, что к нему приезжали, а кто, он не говорил.

– Он скрывал это?

– Как вам сказать? Я, конечно, спрашивал, но он ушел от ответа. Мне показалось, что он ходил к девушке.

– А как он ушел от ответа, не помнишь? Что сказал?

– Постойте… По-моему, сказал, что ходил к знакомым.

– К знакомым или к знакомому? Это очень важно.

– Я могу ошибиться, но, кажется, он сказал во множественном числе.

– Что, оба раза?

– Нет, только в первый раз.

– А во второй?

– Во второй раз я не спрашивал. Это его дело, правда?

– Конечно. А ты не замечал, приходил ли он навеселе с увольнения?

– Нет. Ну… может быть, легкий запах был. Скорее всего пива.

– Как ты думаешь, у него были твердые намерения убить прапорщика Шляха?

– Вряд ли, ведь потом он сказал, что подумает.

– Он же говорил, что собирается застрелить его из автомата?

– Наверное, это я спровоцировал его. Антон хотел «поработать» с ним на ножах, а я назвал его слабачком. Тогда Антон сказал: «Значит, я застрелю его».

– А его знакомые, они не были кавказской национальности?

– Я о них ничего не знаю.

– Ну что ж, спасибо, Сережа.

После этого разговора Рябов вызвал к себе капитана Романова, командира роты Антона Никишина.

– Мне показалось интересным вот что, – начал разговор подполковник. – Во время последних двух увольнительных Никишина ваша рота, капитан, заступала в караул, и оба раза вы назначали начальником караула своего заместителя, старшего лейтенанта Бойко.

– Ну, во-первых, назначаю не я, это утверждается приказом заранее: заступить в караул тогда-то и тому-то. – Голос командира роты звучал с едва различимой хрипотцой. Рябов, вглядываясь в суровые черты лица Романова, сделал неожиданный вывод: хрипотца шла капитану.

– Это понятно, – заметил Рябов, выслушав разъяснения капитана, – протокольная система, не больше; хотя определенный график должен быть?

– Он и существует. Так же, как и специфика нашей воинской части и подразделения, которым я командую. Есть и Устав караульной службы. Недавно я перечитывал эту книгу.

Ироничный тон капитана не задел Рябова.

– Вернемся к старшему лейтенанту Бойко, если вы не против.

– Хорошо. В те дни, когда я выписывал Никишину увольнительные, начальником караула по графику был именно старший лейтенант Бойко.

– А вы не хотели лично поинтересоваться, кто приходил к солдату из вашей роты? Тем более что фамилии посетителей были чеченскими. Вы ведь воевали в Чечне?

– Воевал, но это не имеет никакого отношения к Никишину, потому что в то время он был допризывного возраста. А тех, кто приходил к Никишину, я видел.

– Вот как?

– Да. Когда мне позвонил с КПП Полетаев, я лично прибыл туда, проверил документы.

– Можете описать внешность посетителей?

– Конечно.

– А паспорта? Они были в обложках, имели какие-то пятна на страницах, дефекты на фотографиях? Словом, какие-нибудь особенности.

Романов, вспоминая, нахмурил лоб.

– У одного, сейчас не вспомню фамилию, действительно на первой странице паспорта жирное пятно – в левом верхнем углу страницы.

– А как получилось, что, когда рота заступала в караул, Никишина эта участь миновала в обоих случаях?

– Я знаю об этом, от караула его освободил врач.

– С каким диагнозом?

– Не знаю, спросите у врача.

– Очень много накладок в этом деле.

– Лично я накладок не вижу. Никишин знал график дежурств, перед встречами с чеченцами он приходил в медсанчасть и просил освободить его от наряда в карауле. У нас не инженерные войска и не стройбат, если боец говорит, что он плохо себя чувствует, ему верят. У нас не принято «косить» от нарядов.

– Это я понимаю, а вот не пойму одного: почему он назначал встречи на те дни, когда рота была в карауле.

– Скорее всего налицо простое совпадение, поэтому Никишин и обращался в медпункт.

Майор медицинской службы Цибикин, узнав, что его вызывает следователь, поднял запись в журнале и личную карточку Антона Никишина.

– Абсолютно здоровый парень, – говорил он Рябову, шевеля щеками и носом: таким испытанным методом он поправлял сползающие с носа очки. – Обращался в медсанчасть всего два раза.

– В течение двадцати дней, – уточнил Рябов.

– Да, меня тоже это удивило. У него была температура: 37,8 – 29 июня, и 38,1 – это 17 июля.

– Какой диагноз вы поставили?

– Острое респираторное заболевание, так как не обнаружил в легких и в дыхательных путях никаких хрипов.

– А потом вы его наблюдали?

– Обязательно! Он был у меня и 30-го, и 18-го числа соответственно по месяцам, – абсолютно здоровым.

– А он не мог принять какой-нибудь препарат, который повышает температуру?

– Мог, конечно, только зачем это ему?

– Вот и я думаю: зачем ему понадобилось нагонять температуру? – Рябов помолчал. – А в психическом смысле Никишин был нормальным?

Майор Цибикин ответил не сразу.

– Если честно, я еще ни разу не встречал психически уравновешенного человека. Мы все психи, на нас давят стрессы, и в каждом живет маленький монстр, который нет-нет да и проявит себя. Разве у вас не было случаев, когда вы откровенно психовали, били что-то в порыве ярости, курочили?

Подполковник улыбнулся: было.

На столе зазвонил телефон, Рябов отпустил майора Цибикина и снял трубку.

* * *

Юля громко позвала Антона по имени и встала в коридоре. Перед этим она приоткрыла входную дверь и убрала стул, чтобы можно было беспрепятственно выскочить на площадку и, несясь вниз по ступенькам, орать: «Помогите, у меня в квартире маньяк!»

«Черт! Сегодняшнюю ночь я провела в постели с убийцей. Как в кино, ей-богу».

– Антон!

Он быстро сел в кровати и уставился на Юльку. Прошло секунды две-три, он улыбнулся.

– Привет.

– Ага, привет. – Юлька замолчала. – Как спал? Кошмары не мучили? Иглы во сне не глотал?

– Что?

– Да так…

– А который сейчас час?

Все, подумала Юля, пора. Чем быстрее, тем лучше. И выдохнула:

– Уже вторые сутки, как тебя ищут… рядовой Никишин.

Антон опустил голову, молча глядя на смятую простыню. Потом он тихо спросил:

– Ты уже позвонила?

– Куда?

– В милицию.

Юлька вздохнула, отступив еще на шаг. Теперь она стояла в прихожей.

– В милицию не звонила, потому что очень благодарна тебе. Теперь я до конца своих дней буду вспоминать, что переспала с убийцей четырех человек.

– Откуда ты узнала?

– По телевизору передали. Вот что, Антон, давай сделаем так. Ты встаешь, одеваешься, без спроса идешь в туалет, выходишь из квартиры и… меня не интересует, куда ты пойдешь дальше. Я думала, ты мужик, даже убедилась в этом ночью, а ты, оказывается, слабак, дезертир.

– Хорошо, Юля, отвернись, я встану.

– Чего? Отвернуться? Знаешь, что про тебя передали? Что ты вооружен и очень опасен при задержании. Отвернись… Сейчас при тебе оружия нет, но я видела, как ты вчера завалил четверых крепких парней. Ты как-то ненормально их завалил. Давай, Антон, одевайся. И не тяни время, через десять минут сюда придут Серега Образ и еще с десяток человек.

Антон откинул одеяло и начал одеваться. Юлька в последний раз окинула взглядом его крепкую фигуру и сильные руки. В ней шевельнулась жалость, но она призвала на помощь презрение.

– Тебя что, опустили? Унизили как мужчину?

Антон покачал головой.

– А почему же ты так круто обошелся с товарищами? Зачем ты расстрелял их?

– Я не расстреливал их.

– Ну, убил. Это что, не одно и то же?

– Нет, это две разные вещи.

– Значит, все-таки убил. Чего молчишь? Мне-то ты можешь сказать?

Антон твердо посмотрел ей в глаза.

– Да, я убил, стрелял из автомата, потом ограбил двух людей. – Он поднял к Юльке лицо. – Брось кроссовки. Я не хочу, чтобы ты обиделась, поэтому не буду тебя благодарить.

– Уйдешь тихо, по-английски?

– По-русски. – Антон обулся, поправил ремень на джинсах, бросил взгляд на часы: 8.10. Посмотрев на тонкую фигуру Юльки в коридоре, он тихо сказал: – Будет безопаснее, если ты выйдешь на улицу и подождешь, когда я уйду.

Да, так было безопаснее, однако Юлька прижалась к стене, кивнув на выход.

– Иди, Антон.

Он молча шагнул к двери, девушка в последний момент задержала его, взяв за рукав куртки. Антон повернулся к ней. Она обняла его.

– Куда же ты пойдешь? Может… останешься до вечера? Я приготовлю поесть.

В прихожей дважды прозвенел звонок. Юлька почувствовала, как напряглось тело Антона. Она одной рукой сжала его руку, а второй потянулась к дверному замку.

– Не бойся, это Серый. – Не отпуская Антона, она открыла замок.

На пороге стоял Сергей Образцов во вчерашней упаковке, только на ногах были кроссовки. Кивнув в знак приветствия, он вошел. За ним шагнули Ромка Ващенко и Олег Примаков по кличке Примус. Еще человек пять столпились на площадке. Кто-то сделал попытку войти следом, но Образ спокойным голосом остановил их:

– Ну куда вы всей толпой? Ждите на улице. Примус, закрой дверь. – Образцов посмотрел на прильнувшую к Антону Юльку и спросил: – Что случилось, Юль?

– Вот, – она подняла глаза на Антона, – у него неприятности.

Образцов молчал, ожидая продолжения.

– В общем… – нерешительно продолжила Юлька и замялась. – Скажи сам, Антон.

Он кивнул.

– Я сбежал из части.

Образцов даже не удивился.

– Ну сбежал, и дальше что? Мой отец тоже ломанулся из части, когда служил. Просто так, погостить. Ничего, бабка с дедом привезли его назад, он отсидел суток пятнадцать на «губе», и все дела.

– Он с оружием сбежал. – Юлька неотрывно смотрела на Образцова, ее взгляд по-детски просил его помочь. Сергей на протяжении долгих школьных лет опекал Юльку. Когда у нее были проблемы, он приходил и молча сидел рядом. Она никогда ни о чем не просила Образцова, зная, что стоит ей только сказать, и он сделает все, расшибется в доску, но сделает, хоть как – по дружбе, из уважения… Может, он вел тихую осаду, так ни разу и не сказав Юльке, что любит ее.

– Да, – протянул Образцов, глядя на девушку. – Убил кого?

Они оба молчали – и Антон, и Юля.

– Может, в комнату пройдем? – предложил Примус. – Юлька чайник поставит. Я еще чай не пил, прямо с постели подняли.

– Чайник можно на твой голове вскипятить, – Ромка неприлично засмеялся и тут же смолк, поймав хмурый взгляд Образцова.

– Я сейчас, – Юлька, отпустив Антона, быстро вошла в комнату.

Пока она убирала постель, все молчали, стоя в прихожей. Примус, коротая время, ковырял ногтем обои на стене. Ромка вертел головой, оглядывая коридор, словно находился в музее или в кабине лифта. Образцов смотрел в точку на уровне груди Антона. Наконец Юлька позвала их, а сама прошла на кухню.

Образцов, сев на диван, крикнул:

– Юль, я закурю?

– Кури.

Затянувшись сигаретой, он выпустил дым, разгоняя его ладонью.

– Знаешь, Антон, я не буду тебя расспрашивать, что и как, прав ты или нет. Во-первых, я младше тебя, во-вторых, я не служил в армии и знаю о ней только понаслышке. Тебе на месте там было виднее. Глупо давать тебе советы, правильно?

– Советы вообще нельзя давать, – вставил Примус. С утра он был какой-то дерганый. – Я вот в пятом классе читал «Три мушкетера», так вот…

Образцов перебил, вяло махнув рукой в его сторону.

– Ты не кипятись, Примус, дело-то серьезное.

– А почему нельзя советы давать? – произнес Ромка. – Это же своего рода воспитание. – Он хотел выглядеть куда старше Антона и мудрее.

Образцов, не обращая внимания на Ващенко, снова обратился к Антону.

– В общем, тут два выхода. Ты, кстати, откуда родом?

– Из Москвы.

– А служишь где? В каких войсках?

– Под Чапаевском, в спецназе.

Примус присвистнул и боднул головой.

– Может, Ромка прав, – продолжил Образцов, – совет тебе можно дать. Даже два. Если по-пацановски, то гуляй, жди, когда тебя поймают. Если по уму, сдавайся сам.

– Да пусть он расскажет, что случилось-то, – снова встрял Примус и крикнул: – Юль, сколько он человек замочил?

– Четверых, – раздался ее голос.

Примус снова свистнул.

Антон молчал. Он был чужим для этих пацанов. Кроме Образцова, напрямую к нему никто не обращался.

– У тебя самого мысли есть? – спросил Сергей.

– Есть. Я хочу вернуться в Чапаевск.

– Ну вот! – Примус вскочил с места. – Чего тогда мы тут рассуждаем!

– Сядь, – остановил его Сергей.

Из кухни появилась Юлька. Вот этого она никак не ожидала.

– Ты это серьезно, Антон?!

– Да.

– Ты хочешь сдаться в своей части?

– Я не хочу, чтобы меня взяли милиция или военный патруль.

Образцов согласился с ним.

– Все равно тебя могут опознать, пока ты доберешься до части, и арестуют.

– Тогда тебе нужно сменить хотя бы рубашку. Сейчас я тебе дам отцовскую. Правда, он не такой шкаф, как ты, все равно хоть что-то изменишь в одежде. – Юлька суетливо полезла в шифоньер. – На, надевай… Вот, возьми еще темные очки и плейер. Наденешь наушники, будешь жевать резинку, на тебя не так будут обращать внимание.

Антон переодел рубашку; она жала в плечах и была готова лопнуть на груди.

– Нет, Антон, – Юлька покачала головой, – ты какой-то ненормально мощный. Я просто не представляю, как можно унизить такого здорового.

– Меня не унижали, здесь совсем другое. Если бы не обстоятельства, я бы никогда не выстрелил.

– А убивать страшно? – наивно спросил Примус.

Антон долго молчал.

– Очень…

– Тебя расстреляют?

– Не знаю. Сейчас, во всяком случае, за мной охотятся.

– Ха! – Примус разошелся. – Он называет это охотой!

– Это его право так считать, – заметил Ромка. – Ты будешь сдаваться прямо в части?

– Нет, я хочу сдаться командиру роты, у него дома. Он живет не в военном городке, а в самом городе, на окраине. Я был у него два раза.

– Ну понятно, он боится самосуда со стороны товарищей.

– И этого тоже, – проговорил Антон.

Юлька села рядом с ним.

– Знаешь, я даже не представляю, как ты объявишься. С одной стороны, нужно иметь большое мужество, чтобы поступить так, а с другой… Хотя у тебя нет другого выхода. Ты боишься?

– Нет.

– Не храбрись, у меня самой поджилки трясутся.

– Ты точно решил сдаться? – осведомился Образцов. – Или еще сомневаешься?

– Точно.

– Как хочешь… Тогда мы сделаем вот что. Мы с тобой, Антон, примерно одинакового роста, я принесу свои шмотки, ты переоденешься, и мы всей бригадой поедем в Чапаевск. Проводим тебя до дома твоего командира. В толпе тебя никто не опознает.

Антон смотрел на Образцова недоуменно. Чего ради они помогают ему? Хотя ясно почему: Юля. Он надолго задержал взгляд на Сергее. Тот, коротко взглянув на него, опустил глаза.

– Меня даже затошнило, – скривилась девушка. – Даже не представляю, как ты будешь сдаваться.

– Когда поедем? – деловито спросил Примус. – Предлагаю прибыть в Чапаевск в сумерки.

– Ладно, – Образцов встал. – В пять часов вечера мы придем.

8

Ни Кравец, ни Рябов, ни кто-либо другой не знали, где сейчас находится Антон Никишин. Не знал этого и командир роты капитан Романов.

Он подошел к холодильнику и налил полстакана коньяку. Выпив залпом, на некоторое время задержал дыхание. Коньяк приятно обжег гортань и равномерно обволок стенки желудка. Вынув из коробки шоколадную конфету, Романов выпил еще.

Напиток на вкус был просто восхитительным. Сегодня рано утром к нему из Москвы приезжали гости, оставили подарок – бутылку армянского коньяка «Ахтамар» и блок сигарет с тем же названием; хорошие сигареты, темно-коричневого, почти черного цвета, гораздо лучше американских. Романов курил мало, можно сказать, баловался, а вот за сегодня у него ушла целая пачка. Правда, добрую половину у него «расстреляли» сослуживцы – те, с кем ему довелось понюхать пороху.

Взвод Романова прошел боевое крещение в апреле 1995 года под Бамутом. Пришел приказ выдвинуться на высоту и окопаться. Все спецназовцы в полной боевой экипировке, включая «эрдэшки» и разгрузочные жилеты «Шторм». Они здорово тогда потрепали чеченских боевиков, не позволив им спуститься в долину, где проходила операция спецвойск, но и боевики, обложившие их шквалом пулеметного огня, положили шестерых подчиненных Романова.

Случилось это вот как. Рядом с капитаном в начале операции лежал рядовой Кумачев, он вроде бы и голову-то не поднимал, но пуля снайпера, уходя в шею, отвалила ему полподбородка. Романов, крепко выругавшись, подозвал сержанта Сухотина.

«Достаньте эту суку!»

Они вдвоем спустили труп Кумачева, положив его под деревом. Остальные сменили позиции. Найдя надежное укрытие за группой деревьев, четыре разведчика зарядили автоматы трассерами и прикрыли Сухотина и еще двух товарищей. Чеченские снайперы, легко определив по яркому следу трассеров, откуда ведется интенсивный огонь, сосредоточили внимание на них. Сухотин с группой, быстро миновав простреливаемый участок, забросали кустистую высотку гранатами.

Снайпера убрали, но Сухотин остался лежать на высоте; к тому же огонь пулеметов накрыл прикрывающих, и еще трое не встали; младший сержант Бахметов, получив скальпированное ранение головы, умер от кровотечения…

Похоже, это была ошибка Романова, он отдал приказ, находясь в возбужденном состоянии, в порыве справедливой злости, на которую как командир не имел права.

Когда уходили и забирали убитых, бойцы старались не смотреть на Романова, а он еще долго слышал по ночам собственный голос: «Достаньте эту суку!»

Возвратившись, он даже не написал рапорт, хотя по совести, наверное, должен был сделать это. Под Сунжей он получил контузию, и его отправили в госпиталь.

…В квартире стало темно, свет Романов не включал. Подойдя к окну, он посмотрел в узкую полоску между шторами. Внизу прошла группа парней и девушка; она и еще один парень вошли в подъезд, остальные направились к следующему подъезду.

Романов плеснул в стакан, совсем как в американских фильмах, на два пальца коньяку. В горле шевельнулся комок, отдавая по слизистой горьковатым неприятным привкусом. «Изжога. Нужно выпить соды». Но в руках был стакан с коньяком. Он поднес стакан ко рту, однако жидкость вдруг выплеснулась на рубашку: капитан вздрогнул, услышав в прихожей звонок.

* * *

– Антон, почему я должна заучивать эти идиотские слова? Не проще ли будет, если я просто скажу, что я подруга Антона Никишина и что у меня есть о тебе сведения.

– Нет, ты должна сказать именно то, о чем я тебя прошу. Капитан немного нервный человек, его нельзя готовить к чему-то, надо сразу огорошить. Он откроет дверь, увидит меня и… все встанет на свои места. А если ты начнешь – «я подруга Антона, у меня есть сведения», он может занервничать и выйти на площадку с пистолетом. Он уже будет готов, понимаешь? Или вообще не откроет, а вызовет группу захвата. Мы же приехали сюда для того, чтобы я тихо сдался.

– Все-таки ты странный человек. Послушать тебя – трус трусом. Хорошо, я скажу, как ты хочешь. Мне кажется, что он не будет спрашивать «кто там?», а просто откроет дверь, когда увидит на площадке девушку.

– Уверяю тебя, что сегодня он обязательно спросит, кто там.

Они вошли в темный подъезд, Антон ступил на первую ступеньку. Юля удержала его. Глядя ему в глаза, она спросила:

– Больше мы с тобой не увидимся?

Антону не хотелось огорчать ее, но он сказал правду:

– Все зависит от того, как примет нас командир роты.

– Но он же не военный трибунал, тебя все равно осудят.

Антон твердил свое:

– Ты все хорошо запомнила?

Юлька, обиженно поджав губы, сказала «да».

Из почтового ящика квартиры № 8, где жил капитан Романов, торчал уголок белой бумаги. Антон осторожно вытянул его. Бумага оказалась агитационным листком, предлагающим проголосовать за депутата от фракции «Яблоко», баллотирующегося в органы местного самоуправления. Депутат на фотографии выглядел безупречно, на улыбчивом лице было все – молодость, ум, стремление и здоровье. «Мы умеем, вы можете. Что еще нужно?» – стояло в самом низу.

Юлька заглянула в листок.

– Я тоже такие по квартирам таскала, тысяч шестьдесят заработала за вечер.

Антон вернул листок на место и поцеловал Юльку в висок. Спустившись на несколько ступенек, он вжался в стену и высоко поднял голову. Юле стало невыносимо жаль его; сейчас выйдет из квартиры капитан, вызовет наряд или еще кого-то, и Антон навсегда уйдет из ее жизни. Видит Бог, ей этого не хотелось. Чтобы он ни сделал, происходящее казалось ей несправедливым. Она медлила и уже хотела спуститься к Антону, но он ободряюще кивнул головой: давай.

Вздохнув и позвонив в дверь, Юлька уставилась в черный зрачок дверного «глазка». Агитлисток выскользнул из почтового ящика и упал к ногам. Подняв бумажку, она бесцельно держала ее в руках.

Было похоже, что в квартире капитана никого нет, во всяком случае, свет там не горел, поэтому она вздрогнула, когда мужской голос за дверью спросил:

– Кто?

Юлька, растерявшись, забыла, что нужно говорить. Но и стоять молча было нельзя. Она краем глаза увидела, как пятью ступеньками ниже морщится Антон. Секунда промедления тянулась вечно.

– Никто, – неожиданно отозвалась Юлька, взяв себя в руки. Напустив в голос пренебрежения, она нагло заявила: – В пещерном веке, что ли, живете, чтобы вот так спрашивать?

За дверью молчали.

– Ну, вы откроете или нет? Лично мне две тысячи не лишние.

– Какие тысячи?

– Ну наконец-то… За вашу подпись, разумеется. Я получаю две тысячи с подписи. Вы за губернское деление и прекращение развала в стране? Если вы также за индексацию вкладов и обеспеченную старость, то откройте и распишитесь.

– А что еще в вашей программе? – Голос за дверью прозвучал слегка насмешливо.

– Право на труд.

– И все?

– Защита среды обитания человека.

– Только человека?

После этого девушка услышала возню ключа в замке. Антон поднялся на две ступени и прижался к стене, напряженно вслушиваясь в голос. Юлька еще не ответила, но поняла, что здесь что-то не так: глаза у Антона были холодными, словно он шел не сдаваться и каяться, а наоборот. Было поздно – замок открывался, а Юлька продолжила:

– Защита природных богатств, – сказала она, а в ушах звучал голос эксперта-психолога:

«Ему нельзя доверять оружие, ему нужна срочная психологическая помощь…»

– Защита от культурной агрессии Запада, – продолжила девушка, глядя теперь на напряженного Антона. Он казался ей хищным зверем, почуявшим добычу, его ноздри трепетали от предвкушения неравного поединка.

«…душевнобольные люди, я бы сказал, с явными маниакальным выражениями…»

– Бесплатное образование…

Хищный облик Антона пропал, вместо него Юлькины глаза выхватили из полумрака лестничной клетки обычного человека, попавшего в медвежий капкан. Внешне он не выглядел напуганным, но в глубине синих глаз кричали ярким светом крохотные слова: «Помогите мне!!!»

«Я еще раз повторяю: ему нужна срочная психологическая помощь».

Дверь открылась, и Юля увидела черноволосого мужчину около тридцати лет. Он стоял, опершись рукой о косяк, и взглядом ювелира оглядывал девушку.

Похоже, прав был Сергей Образцов, нужно было поступить по-пацановски: гуляй сколько можешь, пока тебя не возьмут. Зачем они приехали сюда? Перед глазами был еще один Антон – невероятно сильный, спящий, расслабленный…

Романов, взяв из рук девушки листок, бросил взгляд на фотографию депутата.

– А для военных у вас что-нибудь есть? – спросил он.

Капитан стоял в глубине прихожей, в полушаге от порога, на нем была зеленая рубашка, три верхние пуговицы расстегнуты, от него сильно пахло спиртным. Юлька испугалась, одновременно почувствовав ненависть к этому военному.

«Сволочи! Покажите фотографию! Это не он! Покажите фотографию!»

И снова противный голос с экрана, который то и дело менял облик Антона:

«…похожий случай, который произошел совсем недавно… убив товарищей, ворвался в квартиру офицера, убил его…»

– Отказ от блокады, – еле слышно прошептала Юля, внезапно побледнев. Она мысленно звала Сергея Образцова: «Давай, Серый, быстрее сюда, быстрее. Нужна твоя помощь». Прежде чем сказать последнюю фразу, она, невольно повернув голову, посмотрела на Антона: – И… еще продажа оружия за рубеж.

Романов вдруг напрягся и, потянувшись к Юльке, правой рукой быстро сунулся к поясу.

Стремительный бросок Антона не позволил капитану схватить девушку за руку. Однако Романов уже сжимал рукоятку пистолета. Антон провел прием, сбив ногу капитана и рванув его на себя. Прижимая его к себе и разворачиваясь, Антон с прогибом бросил капитана через грудь и плечо, влетев вместе с ним в прихожую.

Романов, оказавшись под Антоном, мгновенно вывернулся, уходя от болевого приема, но попал в невыгодное для себя положение – оказался на коленях и локтях. Такого момента Антон упустить не мог. Стоя на одном колене, он захватил капитана руками за плечо и, резко выдохнув, перевернул его на спину. Пистолет отлетел к двери, и Антон уже намертво держал командира роты, надавив предплечьем ему на горло.

Что-то подсказало Юльке, что ей не следует кричать, надо просто зайти в квартиру и закрыть за собой дверь. Она выполнила эти указания и подняла с ровно покрашенного пола пистолет.

Еще недавно полы были совсем другими…

* * *

Романов встретил Антона в гражданской одежде – в хлопчатобумажном трико и вылинявшей рубашке без пуговиц; края рубашки он завязал узлом на животе. Конспиративно подмигнув, он спросил:

– Никто не видел тебя?

– А кто учитель-то? – улыбнулся солдат.

– Вот это правильно, Антон, держись меня, будешь настоящим профессионалом. Ты купил полотно для ножовки?

– Да, – Антон протянул Романову полотно, завернутое в промасленную бумагу.

– Нормально, – капитан взял тонкую полоску и посторонился, пропуская подчиненного в квартиру. – Давай заходи. Видишь, как живу?

Романов развел руками и посмотрел на пожелтевшую известку на потолке. Обои в коридоре и на кухне были засаленными, протертыми, их бывший орнамент не просматривался. Полы производили вид давно не крашенных, шпаклевка на стыках досок отлетела, в углублениях скопилась грязь и кое-где можно было заметить вросшие в трещины спички.

– Как тебе это нравится? – спросил Романов.

– Не нравится, – ответил тот. – Начнем с потолка, товарищ капитан?

Романов рассмеялся, хлопнув солдата по плечу. Потянув его за рукав на кухню, он усадил Никишина за стол и достал из холодильника бутылку водки. Подвинув к нему тарелку с мелко нарезанной селедкой с луком, он разлил водку в рюмки.

– Может, сначала поработаем, товарищ капитан? – несмело спросил Антон.

– Вот что, – Романов продолжал держать рюмку в руке, – давай вне части на «ты», я не намного старше тебя, лет на десять, не больше. Если тебе неудобно называть меня Димой, зови просто капитан, сердито, по-братски и уважительно. Ну, давай по рюмке – и начнем.

Они выпили. Романов предложил Антону налечь на закуску и вышел в комнату. Антон с аппетитом поел колбасы, съел глазунью, выпил крепкого чая. Романов позвал его, и они начали отодвигать мебель от стен.

– Известь я приготовил, – капитан вытер руки. – Сначала промой потолок, потом пару раз пройди известкой. Пылесоса у меня нет, придется работать кистью.

– Кистью надежнее, капитан.

Романов удовлетворенно улыбнулся.

– Вот так-то лучше, Антон. Ну, ты занимайся, а мне нужно в часть – работа. – Он помолчал. – Да, а Полетаев тебя не спрашивал, кто приехал к тебе?

– Спрашивал. Говорит: «Романов велел записать данные твоих родственников. В гостинице они».

– А ты…

– Я говорю: «Это не родственники, бывшие сослуживцы отца. Восток. Пронюхали-де адрес командира, он, наверное, уже коньяк открывает». Как и договорились, капитан, знакомые, – закончил Антон.

– Правильно. Я иногородних больше никого не знаю, а эти два парня хоть и чеченцы, они наши, помогали нам в Бамуте. Я их паспортные данные хорошо помню. Если бы не они, нам бы туго пришлось… А сейчас мне туго, женщину привести в квартиру неудобно. Только не проболтайся, Антон, а то нам обоим врежут. Я вижу, ты парень правильный, я таких единицы встречал. Сейчас они знаешь кто?

– Профи, – ответил Антон.

– Вот так-то… Понимаешь, тут есть и оборотная сторона медали: все, что мы с тобой придумали, это как бы тактические занятия, стратегия, тыл, неординарные обстоятельства и остальное прочее. Это маленькие учения, мы разработали операцию, конечной целью которой является покраска полов и наклеивание обоев. Вроде бы просто, а мы сделали, чтобы было интересно. Это практика, она тебе пригодится, привыкай замечать, прислушивайся, учись быстро оценивать обстановку и играй, играй и еще раз играй. Прокручивай все; идет тебе навстречу компания людей, но для тебя должно быть все по-другому: они – боевая единица, и ты мысленно готовишься: боковым взглядом молниеносно оглядываешь проулки, подъезды, определяешь, проходные они или нет, какой свет светофора горит сейчас на перекрестке, сколько и какие машины стоят рядом. Ты должен мгновенно выхватить, подняты ли блокираторы замков на дверцах ближайшей к тебе машины, сколько человек находится в салоне; ты отмечаешь походку каждого, поворот головы – если голова повернута в одну сторону, а глаза смотрят в другую, для тебя это должен быть признак опасности. Это все игра, но это и работа, ты постоянно готов, ты пружина. Ты будущий разведчик, если тебе нужно уйти от наблюдения, привлеки к себе повышенное, откровенное внимание, сконцентрируй его грубо, но неожиданно, и тогда решение придет само. Никогда не надейся на случай, не зови его, а в подсознании отложи: случай – не от Бога, Бог закрывает глаза в такие моменты, случай – от ангела, от твоего ангела-хранителя. Играй, Антон, и думай; бели потолок и прислушивайся к шуму у соседей; клей обои – и определяй, какая машина проехала мимо, не стих ли внезапно за углом ее двигатель… Видишь, как интересно? Когда мы закончим ремонт, ты будешь таким же обновленным, неузнаваемым, как моя квартира. Ты в какой-то степени уйдешь в себя, и это очень хорошо, тебе неинтересно будет даже с твоим лучшим другом Малышевым, которому ты…

– Я посмотрю на поворот его головы, и даже если его глаза смотрят в ту же сторону, я все равно ничего не скажу.

– Вот так, Антон. Играй тут, а я вернусь к вечеру.

Антон переоделся, свернул из газеты шапку и начал промывать потолок.

Когда под вечер пришел Романов, Антон успел побелить все потолки и начал клеить обои в коридоре. Капитан покачал головой: не ожидал. Вдвоем они доклеили коридор, и Антон пошел мыться.

Романов приготовил ужин, на столе снова появилась бутылка с водкой. Они выпили. Капитан продолжил начатый утром разговор.

– Я не хочу, Антон, чтобы ты был обычным жлобом, вышибающим одним ударом ноги дверь квартиры, не хочу, чтобы в твоей голове вместо мозгов были крутые мышцы. И также я не хочу, чтобы ты был подвержен эмоциям. Один раз я сгубил несколько человек, поддавшись внезапному порыву. Тогда все отошло на второй план, была только злость, ненависть. Мне казалось, что я стою на покатой, скользкой поверхности, край которой кто-то поднимает, падаю я, и падают мои бойцы. На самом деле все было не так, но я принял все по-своему… Очень страшно, когда рядом прожужжала пуля, но еще страшнее, когда попала она не в тебя, а в твоего товарища.

Антон, тронув его за руку, впервые назвал капитана по имени:

– Не надо, Дима.

Романов быстро покачал головой.

– Это не поза, Антон, клянусь тебе, что в тот момент я пожалел об этом. А та пуля, которая убила бойца, оказалась для меня гранатой, меня словно подбросило взрывной волной. Я до сих пор не могу отойти, я проклял все, переродился, сошел с ума… Потом я видел много смертей и, кроме себя, уже никого не винил. Хотя хотелось поднять свой взвод и повернуть его в обратную сторону, ворваться в просторные кабинеты и перестрелять к чертовой матери их жирных обитателей, предварительно сорвав, у кого есть, с плеч махровые погоны…

Антон с необъяснимым чувством слушал командира роты, который, как на исповеди, говорил о том, что его состояние больше похоже на болезнь и что он не знает, как ее перебороть. Он услышал о каком-то человеке, имя которого Романов не назвал, зато произнес странную фразу: «Хорошо, Антон, что ты никогда не сможешь познакомиться с этим человеком».

– Я не жалуюсь и не плачу, Антон, но от собственной слабости иногда хочется выть. И никогда не пытайся понять меня. Никогда. Ты не обиделся?

– Да ты что! Нет, конечно.

– Правильно. – Романов помолчал. – Знаешь, Антон, оказывается, собственные мозги способны притупить любую боль и сделать к ней равнодушным. И не только к своей боли, но и к боли других. Это цинично, но ты не должен винить меня. Мне нужен друг и, похоже, я нашел его, теперь у меня есть человек, с которым я могу поговорить честно и открыто, зная, что он меня никогда не предаст. И так же откровенно я могу сказать, что мне жаль тебя: быть другом капитана Романова очень рискованно.

– Ничего, капитан, я постараюсь не огорчаться.

– Молодец, Антон. Я тут много чего наговорил, лишнее постарайся выкинуть из головы. Жалко, что мы не сможем закончить ремонт в ближайшие дни, но через пару недель я снова отпишу тебе увольнительную. Пароль тот же: два чеченца. – Романов улыбнулся. – Здорово мы всех, правда?

Антон кивнул. Капитан оказался своим в доску парнем, откровенным, прямым; он почему-то жалел Антона, а тому хотелось пожалеть капитана. Романов поймал его участливый взгляд.

– Скоро, Антон, я выбью тебе отпуск, тебя увидят мать, родственники, любимая девушка… У тебя осталась на гражданке девушка?

– Да как-то не обзавелся. Подруги были.

– Если судить по твой внешности, то их было немерено. Что, не так?

– Были… – ушел от ответа Антон.

Юлька не знала, что делать с пистолетом, но на всякий случай держала его правильно – дулом от себя.

– Молодец, – тяжело дыша, одобрил Антон.

– Вот теперь тебя точно расстреляют, – сказала она. – И меня заодно с тобой. – Голос девушки дрожал. Сейчас ей хотелось сделать сразу два дела одновременно: улыбнуться на ширину приклада и заплакать. Второе ей удавалось, а с первым помог Антон.

Он слегка повернул к ней голову и слабо улыбнулся:

– Не смеши меня, а то я выпущу его. – Он внезапно отнял руку от горла Романова и опустил ее уже сжатую в кулак. И еще раз. Удары пришлись в околовисочную кость, капитан потерял сознание. Антон, легко взвалив его на плечи, занес в комнату. Девушка с пистолетом проследовала за ним. Она молча смотрела, как Антон связывает капитану за спиной руки и усаживает его в кресло.

Ничего себе, вот это он сдался в плен!

– Скажи честно, Антон, – спросила она, – ты маньяк?

– Сейчас – да.

– Я верю, у тебя, как и у любого маньяка, извращенный ум. Классно ты нас купил.

– Извини, Юля. Сбегай, пожалуйста, за пацанами.

Вот это для Юльки была неожиданная просьба. Быстро повернувшись, она пошла к двери. Антон окликнул ее:

– Пистолет.

– Что? – Она обернулась.

– Оставь пистолет.

– Не-а. – Она засунула тяжелую штуковину за пояс джинсов и прикрыла сверху майкой.

Образцов, войдя в комнату, бесстрастно посмотрел на связанного хозяина. Примус, увидев эту картину, застрял в дверях; на него напирали сзади, и он чуть не упал. «Что за херня?» – думал он, глядя то на Антона, то на офицера в кресле, то на вооруженную пистолетом Юльку. Образцов молча обошел комнату, заглянул на кухню, снова вернулся. Антон думал, что тот хотя бы спросит, что тут происходит, но Сергей казался следователем, осматривающим место преступления. Наконец он закончил осмотр и остановился возле связанного капитана. Тот едва поднял голову, глядя на подошедшего мутным взглядом.

– Надо бы ему рот заткнуть, – предложил Образцов. – А то еще закричит.

Антон покачал головой.

– Нет, кричать он не будет.

– Пацаны, – разлепил губы Примус, глядя на Антона, – если он убьет его, это будет пятый.

«Пятый…» – Антон окинул взглядом свежевыбеленные потолки и блестящий от недавней покраски пол.

Первый… второй… третий.

Четвертый.

Пятый…

* * *

Он только что заступил на пост и почти сразу же увидел приближающихся к складу двух человек; он узнал их, но, как и положено, спросил, кто идет. Ответил Шлях:

– Помощник начальника караула прапорщик Шлях и зампотех майор Ярин.

Антон позволил им подойти к складу. Ярин заменил замки на двери склада. И все. Даже не зашел внутрь, оставив пломбу нетронутой. Когда он упаковывал старые замки в газету, Антон заметил, что руки майора подрагивают. Шлях насмешливо смотрел на караульного.

– Жалко мне тебя, Никишин, стоишь тут, а за забором девчонки трусами машут. Не хочешь махнуть через забор?

Антон не ответил. Что-то шевельнулось внутри, но он быстро пришел в норму: он играл. Шлях, что и говорить, был сволочью, но, однако, сам он не должен поддаваться эмоциям. Антон мысленно благодарил капитана Романова, который «лепил» из него настоящего разведчика. Вот если бы только чуть пораньше они сошлись с капитаном, тогда бы не было разговора с Сергеем Малышевым в душевой спортзала; об этом разговоре Антон вспоминал с досадой – эмоции. Зато теперь, когда Романов, не щадя себя, выложил перед ним опыт своих ошибок, подобного не повторится. Не далее как вчера Шлях на тренировке по рукопашному бою в непростой для себя ситуации, используя прием на удержание, немало удивился: Антон был в безвыходном положении, однако вместо того, чтобы терпеть, как обычно, он два раза стукнул ладонью по полу: сдаюсь. Он становился настоящим профи. Шлях от неожиданности ослабил хватку – он все-таки прибрал крысеныша, и тут же пожалел об этом. Антон, легко освободив руку, рубанул Шляха по шее. Тот клацнул зубами и тут же получил еще один удар. Прапорщик пришел в ярость, Антон был спокоен, он делал Шляха на глазах у двух десятков бойцов спецназа; делал лучшего бойца, швыряя его, как тренировочную куклу. И сержанту, наверное, хотелось взять автомат и расстрелять сучонка. Поднимаясь, он с остервенением шел на него, Антон, где надо, имитировал удары, где надо, бил откровенно сильно… Шлях стоял, шатаясь, готовый упасть к ногам Антона; сам бы он провел эффектный прием, добив противника сильным ударом, но Антон просто положил на его плечо руку и сильно надавил. Шлях грохнулся на колени.

Антон нашел глазами капитана Романова. Тот показал большой палец. «Спасибо тебе, Дима», – мысленно поблагодарил нового друга Антон и пошел в душевую. Его провожали глазами так, как не провожали Шляха. Сергей Малышев громко свистнул; сначала ответил кто-то один, потом еще и еще – сегодня лучшим был Антон.

– Не хочешь махнуть через забор?

– Нет, товарищ прапорщик.

– А глазки-то врут. Хочешь. Я часто буду наведываться сюда. – Шлях посмотрел на неважно выглядящего майора. – Все у тебя?

Антон приподнял бровь: Шлях разговаривал с офицером старшего состава на «ты». В принципе удивительного тут ничего не было, Шлях сверхсрочник, имел офицерскую должность, они с Яриным могли запросто сойтись, и наверняка это было так. Тем не менее Ярин, кивая Шляху, бросил быстрый взгляд на караульного.

Антон включился в игру, отмечая бледный вид майора, его бегающие глаза, суетливые руки; приметил шутливый тон сержанта, отложил в памяти сверток с замками, панибратское обращение и забор. «А глазки-то врут». Глаза Шляха врали, их холодность не шла к сказанному.

«Время, – говорил Романов, – всегда старайся запомнить время, когда что-то насторожило тебя».

Антон красил полы, капитан, изрядно выпив, возился с плинтусом.

«Во сколько я вернулся сегодня?»

«Не заметил».

«Очень плохо. Ты сегодня все утро здесь, соседи слева все дома, ты машинально, по звукам, голосам должен был определить, сколько человек живут в квартире».

«Живут четыре человека, муж с женой и сыном и… свекровь».

«Мать, – поправил его Романов. – Просто у них такие «орущие» отношения с дочерью. Четыре с минусом».

«Полтора балла за свекровь это не много?»

«Это мало. Стены очень хорошо проводят звук, и ты мог отметить, что мужчина ни разу не назвал женщину мамой, а его жена, надрывая голос, постоянно называет ее так. Так что свекровь отпадает».

«У тебя преимущество, ты не один год знаешь своих соседей. Мне кажется, ты необъективен. К тому же я не вслушивался специально».

«А ты и не должен специально вслушиваться, для этого уши не нужны. Скоро я брошу тебя учить, дам тебе расслабиться, однако ты поймешь, что уже не сможешь без этого. Проснувшись ночью в туалет, ты будешь смотреть на часы; когда начнется какая-нибудь программа по телевизору, отметишь, что передачу задержали на полторы минуты. Это будет происходить подсознательно. Ты хорошо держишь язык за зубами, я спокоен за тебя и… за себя, мои уроки не прошли даром. Вот тебе вводная, Антон: я отвлекаю твое внимание от чего-то существенного; оно рядом, но пока ты не отбросишь в сторону одну важную деталь, этой задачи тебе не решить. Принимаешь игру?»

«Честно говоря, я не знаю правил».

«Не хочу показаться тебе самонадеянным, но правила этой игры знаю только я. Ты даже не представляешь, сколько мне дало общение с тобой. Я втянулся в игру, что-то вспоминаю, что-то придумываю сам, мне это дорого. И если однажды ты придешь ко мне и скажешь: «Я понял эту существенную деталь – это та вещь, которую ты мне предложил, эта вещь противоестественна, она многое объясняет», то я, несмотря ни на что… В общем, с одной стороны, мне хочется, чтобы ты удивил меня».

«Ты уже запустил эту вещь в работу?»

«Да. Смотри и думай. Я практически все выложил перед тобой, но этого так много, что ты не скоро разберешься с ним. Боюсь, что мне придется самому развязать язык».

«Можно наводящий вопрос? На какую букву начинается это слово?»

«На букву «д». В этом слове шесть букв. Веришь или нет, Антон, но вот сейчас, дав тебе вводную, я даже задрожал от возбуждения, никогда ничего подобного не испытывал. Это не водка, ты не думай, это грань, это край, бездна… Ну, как тебе моя задача?»

«Даже не знаю, с какой стороны подступиться к ней… Ты придумал ее специально для меня?»

«Да, я придумал ее только для тебя. Я даже установил сроки. Запомни, Антон, это игра для взрослых, игра на выживание».

«Если я не решу ее к назначенному сроку, сколько ты баллов снизишь мне?»

«Все».

* * *

Антон посмотрел на часы – 21.18. Шлях и майор отошли уже на несколько метров. Он поправил автомат и пошел вдоль склада; через равные промежутки на стене, под фонарями с защитными решетками висели предупредительные таблички: «СТОЙ! ОХРАНЯЕМЫЙ ОБЪЕКТ. СТРЕЛЯЮ БЕЗ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ!» Антон шел, решая кроссворд с одним словом.

«Дарвин, датчик, дачник, двести, движок, двойка, девочка… Нет, в этом слове семь букв. Дельта, десант. Десант? При чем тут десант? Нет, десант тут ни при чем. Если вставить это слово, то по Романову получится: «Десант, который ты мне предложил, противоестествен». Что же он все-таки мне предложил?»

«Дизель, доцент, дракон…»

Антон дошел до края здания, заглянул за угол и пошел назад. Предупреждающие флюоресцентные надписи немного отвлекали его. Он подумал, что можно было бы написать проще, современнее, чем по уставу караульной службы: «СТОЙ! ПОСТОРОННИЕ БУДУТ УНИЧТОЖЕНЫ!» Представив себе табличку с подобной надписью, улыбнулся.

«Драхма, дренаж, дрогис. Интересно, есть такое слово?»

Антон уже сомневался, сказал ли ему правду Романов или просто пошутил. Он уже который день перебирает все слова, начинающиеся на букву «д», и пока ничего. Нет, как говорится, насильно мил не будешь. К черту эти слова, а то можно спятить.

«Дрожжи, дротик, дубина…»

Захотелось курить, но сигареты и спички он сдал, прежде чем идти на пост. На всякий случай похлопав себя по карману, Антон остановился возле дверей склада.

Для чего понадобилось майору менять замки? Похоже, Антон с тех пор, как завел дружбу с Романовым, стал чересчур подозрительным, даже Малышев заметил это. Они, конечно, остались друзьями, хотя дружба…

Антон вставил это слово: «Дружба, которую ты мне предложил, противоестественна».

Черт! Подходит. А если сначала? «Я понял эту существенную деталь – дружба, которую ты мне предложил, противоестественна». Вот оно: противоестественна дружба с Романовым. Противоестественно обращение Шляха к майору. «Антон, я отвлекаю тебя от чего-то существенного». Нужно отбросить в сторону одну важную деталь, сказал Романов. Выходит, нужно отбросить дружбу. Значит… он отвлекает меня своей дружбой. Что должно стоять за этим? От чего он отвлекает меня?

Антон почувствовал, что его слегка залихорадило. «Веришь или нет, Антон, но я даже задрожал от возбуждения».

Черт! Черт! Черт! Антон чувствовал, что он где-то рядом, понимание «серьезной игры на выживание» вот-вот дастся в руки, и все же Романов продолжал оставаться другом – он «лепит» его, помогает.

Антон попытался представить себе злые глаза Романова, но капитан всегда смотрел на него открыто, по-доброму, как старший брат или отец.

Почему?

Потому что играл или говорил правду?

В глазах не было фальши – он играл в открытую, иначе Антон заметил бы это.

Может, дело в ремонте? Я помогаю ему как бы по дружбе, а выходит, что нет. Он не дружит с соседями. Соседи тут ни при чем. Так, что было до ремонта? Романов «сделал» мне увольнительную, вписав паспортные данные двух чеченцев в журнал. «Ты никому не говорил?.. Полетаев у тебя спрашивал?» – «Как договорились, капитан». Договорились. Мы договорились, я знаю о подставных знакомых, но молчу, и Романов усугубляет это дружбой, усыпляет внимание, уводит в сторону постоянной работой – «запоминай, прокручивай ситуацию… для тебя это не просто группа лиц, это боевая единица». Ко мне, если судить по записи в журнале на КПП, приезжали чеченцы. Вот, наверное, в чем состоит главное. Меня подводят под чеченцев, что-то должно произойти. «Да, эту задачу я придумал только для тебя… игра на выживание… Я даже установил сроки».

Неужели Романов? Неужели это не игра, где было все, включая и горчичники под носки, для температуры? Антон ради Романова, по его же просьбе «косил» под больного.

Так, думать быстрее.

Антон даже ускорил шаг. Сроки. Он установил сроки. Когда и как? Нужно вспомнить все подозрительное, он сам учил меня этому. А подозрительное… Антон снова остановился. Подозрительным был майор Ярин, его дрожащие руки, замки. Замки… Какую роль могут играть замки? Что можно сделать с замками? «Начинай от самого простого до самого, казалось бы, невероятного». Спасибо за совет, Дима. Итак, замки. Начнем с самого простого. Замок можно открыть, закрыть, повесить, снять, полить маслом, чтобы не заржавел, капнуть «тормозухи», чтобы не замерз, выкинуть, если сломался. А если он не открывается? Спилить. Что еще? Грубо взломать, взорвать, использовать как холодное оружие, если замок тяжелый, – это уже из области невероятного. С замками ничего не выходит.

А что Шлях говорил насчет забора? Ты, говорит, не хочешь через забор? Что на уме, то и на языке? Через забор, замки, чеченцы, дрожащие руки, дружба, орущая свекровь… Полный бардак.

А если начать с чеченцев и тоже начать с простого? Что им нужно? Коротко это звучит так: суверенитет, деньги, оружие, счастья – и крови, что тоже относится к разряду маловероятного, крови не хочет никто. Выбор небольшой. Теперь придется гадать парами: чеченцы – суверенитет: замок открыт, закрыт, полит маслом, смазан тормозной жидкостью, спилен, взорван… Не подходит. Другая пара: чеченцы – деньги: замок открыт, закрыт, смазан, полит, спилен, взорван. Снова не то. Чеченцы – оружие: замок открыт, закрыт, полит, спилен… Спилен. Замок спилен на складе. Теперь все на месте: склад – замок спилен – оружие – чеченцы – через забор – Антон Никишин – часовой, к которому на свидание приезжали чеченцы. А вот замки-то на месте. Хотя нет, на месте совсем другие, а те… У тех сейчас спиливают дужки полотном, которое я купил в хозяйственном магазине. Потом… А как же я?

Меня застрелят где-нибудь возле забора. Очень хорошо.

Значит, их как минимум пятеро: два чеченца, Шлях, Романов и майор Ярин. И что мне делать? Пенять на собственное воображение или поднять тревогу? Если сюда подойдет Шлях или Романов, обязательно подниму.

Антон услышал в стороне от склада шаги. Он повернулся, взяв автомат на изготовку. Прожектор высветил группу из четырех человек: двоих караульных, разводящего и прапорщика Шляха. Взглянув на караульных, Антон успокоился и снял палец со спускового крючка: караульными были Михаил Каргин и Игорь Полетаев, разводящий – Саша Пахомов. Каргин и Полетаев никак не могут быть заодно с Романовым, потому что именно от них и предостерегал капитан Антона. Он еще спрашивал, что сказал дежуривший на КПП Полетаев, потом – что сказал Каргин.

Ф-фу… Значит, время еще есть. Я успел, товарищ Дима, успел. Через несколько минут я скажу тебе это слово: ты отвлекаешь меня своей дружбой, капитан.

Странно, но увидев в компании Шляха своих товарищей, Антон вдруг понял, что он что-то уж много нагородил, неестественно. Может, это от больного воображения, которое привил ему Романов? Детская игра для взрослых? Или наоборот? Мозга коснулось наивное в этой ситуации слово «проверка». Проверка кого? Суперразведчика Антона Никишина? Конечно! Посредством заместителя командира части, командира роты и командира взвода. Ни о какой проверке не может быть и речи. Тогда что, игра? Игра продолжается? А кто же тогда в ней Каргин и Полетаев? Если они здесь и игра продолжается, то они – участники.

Антон дал им пройти еще немного и громко спросил:

– Стой, кто идет!

– Помощник начальника караула, разводящий с караульными.

Слава тебе…

Антон почувствовал, как сердце перестает надсадно щемить. Теперь все, что бы это ни было, закончилось, он успел в любом случае; спасся он или не спасся, перегрузил ли воображение, но спасение от наваждения пришло в виде двух караульных – Полетаева и Каргина и разводящего Сашки Пахомова.

Вот это нагрузку дал ему Романов, вот это психо! Так навсегда можно остаться с трясущимися руками молотобойца.

Антона отпускало, он подмигнул Полетаеву. Как только он сообщит о «дружбе» Романову, сразу же за этим попросит отпуск: увидит мать, родственников, сходит к подруге…

Вдруг Антона сковало холодом, точно такие же слова ему говорил Романов, только по-другому – не ты увидишь, а тебя увидит мать, тебя увидят родственники… Вот сейчас Антон испугался – не Романова, а психического давления, которое тот оказывал на него. Как будто капитан просчитал и взвесил все свои слова, распределил их так, чтобы Антон оказался в таком положении – боялся не людей, а собственного мозга и нервных окончаний. Неужели расчет может быть таким точным?

Антону стало страшно, был только один человек, который или добьет его, или, наоборот, снимет все вопросы. Он должен увидеть его немедленно. Сроки вышли, капитан. Полетаев толкнул в бок Каргина, и они оба уставились на белое лицо Антона.

А тот смотрел на приближающуюся с другой стороны фигуру, и вид у него был такой, словно он пытался вырваться из кошмарного сна.

«Стой, кто идет!.. Стой, кто идет!..»

Кто-то семафорил Антону со стороны: «Командир роты, Антон! Спроси, кто идет».

– А?.. – Он сумасшедшими глазами посмотрел на Полетаева.

– Романов! – громко шептал тот. – Ротный. Спроси, кто идет.

Однако Шлях опередил его, задав этот вопрос.

Романов на ходу ответил:

– Начальник караула капитан Романов. – Он быстро подошел к Антону, встав от него в пяти шагах. Подозвав Полетаева и Каргина, отчеканил: – Рядовой Никишин, вы арестованы.

Шлях быстро вскинул автомат и, беря Антона под прицел, встал на одно колено.

– Сдайте оружие, – потребовал Романов. – Положите автомат к ногам, сделайте три шага назад и опуститесь на колени. – Видя, что Антон не реагирует, он кивнул Пахомову: – Возьмите его под прицел, сержант. Стрелять только по моей команде и только по конечностям.

Пахомов немедленно опустился на одно колено, сняв автомат с предохранителя. Каргин и Полетаев стояли не шелохнувшись.

Антон, как во сне, медленно потянул ремень автомата и свесил его вдоль туловища. Разжав пальцы, он отпустил оружие.

– Три шага назад, – скомандовал Романов.

Антон механически отошел.

– На колени. Руки за голову.

Ну, вот и все, пронеслось в голове Антона. Вот и все.

Он стоял на коленях вполоборота к группе, от которой откололся только Шлях. По приказу Романова он приблизился и поднял рукой в шерстяной перчатке автомат Антона.

– Посмотрите, сержант, подходит или нет? – Романов сделал два шага в сторону.

Шлях кивнул, опустив свой автомат на землю, вынул из кармана массивный глушитель и приделал к стволу автомата Антона.

– Он и есть, – Шлях снял оружие с предохранителя.

Первым был убит Саша Пахомов, за ним следом Шлях расстрелял Каргина и Полетаева. Быстро и хладнокровно.

Антона словно парализовало. Он отказывался верить своим глазам. Ему казалось, что перед ним разыгрывается спектакль, но кровь была настоящей; по-настоящему, сжимая простреленное горло, корчился в судорогах Игорь Полетаев. Шлях дал по нему короткую очередь, и он затих.

Торопливо надевая перчатки, Романов достал из свертка два замка. Быстро открыв висящие замки, он положил их в карманы, замки со спиленными дужками бросил у склада, сорвал пломбу. Потом достал из кармана брюк бумажный пакетик и обсыпал металлической пылью проушины в дверях. Пыль, оседая на металлические уголки двери, осыпалась на асфальтированную площадку. И последний штрих – ножовочное полотно по металлу. Падая, оно противно задребезжало.

– Давай, – кивнул Романов Шляху.

Шлях держал в каждой руке по автомату.

– К забору, быстро! – приказал он Антону. – Я же сказал тебе, что ты сегодня полезешь через забор. Ну!

– Быстрее! – поторопил его Романов. – Ты можешь быстрее?!

Шлях сделал шаг к Антону.

Антон сидел правым боком к сержанту и, приоткрыв рот, неподвижно смотрел в темноту. Когда через глушитель прошипела первая очередь по Пахомову, руки Антона безжизненно упали вниз. Сейчас средним пальцем левой руки Антон щелкнул клепкой ножен и указательным и средним пальцем плавно потянул штык-нож на себя. Вытянув его насколько мог, он выпрямил пальцы, удерживая рукоятку безымянным пальцем и мизинцем, потом уверенно перехватив несколько раз, уже держал штык за лезвие.

Антон считал (так учил его капитан Романов) – прошло шесть секунд с момента первой команды Шляха, и тот сделал в его сторону уже три шага.

– К забору, я сказал! Подними руки!

Поднимая правую, Антон чуть задержался с левой и метнул нож из-под локтя, не надеясь на удачу, хотя и отнимал у противника несколько драгоценных мгновений. Проваливаясь на обе ноги, он сделал длинный прыжок – невероятно длинный; руки достали только до ног сержанта. Он рванул их на себя, однако обязательного в этом случае рывка вверх не получилось. Шлях, падая на спину, инстинктивно подставил локти, пытаясь ударить ногой в голову Антона. Удар пришелся в плечо, а Антон уже рвал за ремень свой автомат. Шлях все-таки ударил его, Антон отлетел на пару метров и, вставая, дал очередь по сержанту. Тот схватился за грудь, но автомат был еще в руках. Антон отстрелял последние патроны и потянулся за запасным магазином, отыскивая глазами Романова. Тот бежал прочь от освещенной прожектором зоны.

Теперь Антон понял все, только не знал, что было похищено со склада, похищено скорее всего днем, когда майор Ярин мог спокойно провести обычную процедуру отпуска боевых средств. Потом на своей машине вывезти все это из части. Чтобы узнать это, Антону нужно остаться на свободе. Сейчас для всех он был убийцей и сообщником чеченцев. Но в первую очередь убийцей. Пожалуй, его даже не будут брать живым: при задержании он очень опасен. Сдаться означало поражение.

Бросив взгляд на тела товарищей, он подбежал к забору.

…Примаков обвел всех глазами и еще раз проговорил:

– Это будет пятый.

– Второй, – поправил его Антон. – Первым был прапорщик Шлях. А теперь я хочу от капитана узнать, зачем конкретно они со Шляхом расстреляли караульных, а потом хотели убить меня.

В квартире нависла тишина. Несколько пар глаз неотрывно смотрели на Антона. Юлька, на цыпочках подойдя к нему, заглянула в глаза.

– Антон, повтори еще раз.

– Я не убивал караульных, их расстрелял прапорщик Шлях. Потом они с капитаном должны были убить меня, но вышло наоборот. Шляха я достал, а этот ушел. Они подставили меня. На складе, где я нес караульную службу, что-то пропало. Что-то очень серьезное, раз они пошли на убийство. И вдвойне серьезное, если по телевизору и в газетах не сообщили об этом. Убить они меня хотели уже за забором части, якобы при попытке к бегству, списав тем самым на меня недостачу на складе.

9

Давно прозвучала команда «отбой», Сергей Малышев без сна ворочался на жесткой койке. Он вспомнил одну незначительную, но, может быть, важную для следствия деталь. Рябов сказал ему, чтобы он, если что вспомнит, обращался к нему в любое время дня и ночи. Деталь была не очень важная, а время было ночное.

Надев тапочки, Малышев в трусах и майке прошел мимо дневального в курилку. Во рту было сухо, курево не лезло. Напившись из-под крана холодной воды и докурив сигарету, Сергей вернулся на место и сел на кровать.

Напротив него была аккуратно заправленная кровать Антона, тумбочка, которую они делили на двоих, остатки индийского чая в жестяной банке, который они заваривали по вечерам, тоже на двоих, общая тетрадь, из которой они вырывали листы для писем, пачка конвертов…

Сергей уже давно потерялся в догадках, до сих пор не веря, что Антон мог совершить подобное преступление. Все говорило за то, что это сделал он. Все. Однако Малышев не верил. Ну ладно бы там одного Шляха шлепнул, а то расстрелял и караульных, из которых Мишка Каргин уже отстоял свой пост, а Игорь Полетаев готовился заменить Антона. Их-то за что?

Малышев, посидев еще немного, стал решительно одеваться.

Дежурный по штабу лейтенант Говоров, приоткрыв дверь в кабинет, где временно располагался Рябов, доложил:

– Товарищ подполковник, к вам младший сержант Малышев.

Рябов не ответил. Он лежал на кушетке и спал по-походному: рубашка на груди расстегнута, ботинки стояли рядом с кушеткой, галстук перекинут через спинку стула.

Говоров, покачав головой, обернулся к Малышеву.

– Может, до утра потерпишь? Видишь, спит человек.

– Я-то могу потерпеть, а дело нет. Он сам велел будить его в любое время. Давай буди.

– Не буди, а будите, товарищ младший сержант.

– Вчера придешь. Буди.

Сказав «ха», Говоров вошел в кабинет. Они с Малышевым были почти ровесниками, оба из Курска, и в первый же день знакомства перешли на «ты».

– Товарищ подполковник! – лейтенант потряс спящего за плечо.

– Да? – Рябов открыл глаза и посмотрел на дежурного.

– К вам Малышев из третьей роты. Я не хотел будить, но он говорит, что срочно.

Рябов сев на кушетке, посмотрел на дверь. Там стоял Малышев.

– А, Сергей. Заходи. – Следователь, обуваясь, попросил Говорова принести чаю.

– Мухой! – тихо напутствовал его Малышев, входя в кабинет.

– Что, Антон спать не дает? – спросил подполковник, подсаживаясь к столу. Расчесав волосы, он дунул на расческу и положил ее в карман. – У меня он тоже не выходит из головы. Сегодня по телефону говорил с его матерью – плачет. Успокаивал как мог.

– Не появлялся? – спросил Малышев, опускаясь на стул.

– Так скоро его не жди. – Рябов вопросительно посмотрел на Сергея. – Вспомнил что?

– Не знаю, может, это не пригодится, но в последнее увольнение, когда Антон вернулся в роту, мне показалось, что от него пахнет краской.

– Краской?

– Да, скорее всего масляной. Въевшийся такой запах, как будто он или на складе весь день пробыл, или красил что-то.

– Может, это были женские духи? Мне помнится, ты утверждал, что он встречался с девушкой.

– Говорил, товарищ подполковник, – поправил его Малышев, – но не утверждал. Я предполагал. А запах точно был, как от краски, никакие духи так пахнуть не могут. Я сколько раз дома ремонт делал – полы красил, двери, рамы. Точно, от него краской пахло.

– Так ты думаешь, он подрядился и делал у кого-то ремонт?

– Я ничего такого не думаю, не успел, я только недавно вспомнил об этом.

Рябов надолго задумался, подвинув перхающему Сергею пепельницу. Тот, закурив, извинился:

– Как ночью покурю, так…

В кабинет вошел Говоров, поставив на стол два дымящихся стакана с чаем. Малышев незаметно для подполковника небрежно махнул ему рукой: «Свободен».

Лейтенант раздул ноздри и вышел.

Сергей шумно отхлебнул и тут же затянулся, выпуская дым носом. Чай был крепким, то, что надо, и слегка вязал небо.

– Вы, наверное, земляки с лейтенантом или родственники, – неожиданно предположил Рябов.

Малышев здорово удивился, ему казалось, что подполковник, уйдя в свои мысли, ничего не замечает вокруг, а тот даже приметил неуловимый жест сержанта, его выражение лица и сделал соответствующие выводы.

– Да, – признался он. – Я сам из-под Курска, а Павел из самого города.

– У вас дружеские отношения?

– Скорее приятельские. Дружил я только с Антоном. – Малышев нерасчетливо сделал большой глоток чаю и шумно задышал. – Товарищ подполковник, можно откровенно поговорить об Антоне? Вернее, не откровенно, а как-то по-бытовому, что ли… Ну вот стреляйте вы меня, а я скажу, что Антон не мог сделать такого! Я не заступаюсь, я… Даже не знаю, как это сказать.

– Понятно, Сергей, ты говоришь сердцем, то, что чувствуешь.

– Точно-точно, – кивнул Малышев, – сердцем. Даже больше: всей грудью. Интуиция, понимаете? Подставили его, вот что, – неожиданно заявил он.

– Почему же в таком случае он не явится и не расскажет обо всем?

– Потому что подстава очень аккуратная, все на нем сходится. Да и вы сами так же думаете, разве нет?

– Думаю, думаю, только вот одной детали недостает пока. Так ты говоришь, вы друзья с лейтенантом? Его Павлом зовут, а фамилия?

– Говоров.

– А у Антона были друзья из офицеров?

– Нет, я точно знаю.

– А какие у него были отношения с Романовым?

– С командиром роты? Теплые: ты начальник, я дурак… Простите, товарищ подполковник.

– Ничего. А ты дома был у Говорова?

– Честно? Если честно, то был. И не раз. Он в военном городке живет.

– А в квартире у него хорошо?

– В каком смысле? – не понял Малышев.

– В смысле чистоты, порядка.

– А… Чисто, конечно. У него однокомнатная квартира, его жена, Татьяна, не работает, порядок на высшем уровне, все блестит, чему положено блестеть. Где надо, белеет.

– А Романов, насколько мне известно, живет в самом городе.

– Да, только где точно, я не знаю.

– И он не женат, так?

– Так точно.

– Скажи, Сергей, как можно нагнать температуру, чтобы «закосить» от наряда?

– У нас это не практикуется, свои же по репе настучат. А способов много. Можно, например, сахара с йодом наглотаться или на небольшую ранку приложить дольку чеснока. А чтобы порядочная температура была, нужно на подъем ноги приложить влажный горчичник и надеть носок. Тридцать восемь ноль вам обеспечено. Врач же не будет требовать, чтобы вы сняли носки.

– Так ведь жечь будет ногу-то, – улыбнулся Рябов.

– Вы же недолго у врача будете! Минут за десять до приема прилепите горчичник, к этому времени ногу у вас зажжет, температура поднимется. Только ногами нельзя елозить, сами понимаете, что будет.

– Понимаю, разоблачат и настучат по репе.

– Ну вам-то это не грозит. – Малышев осекся. – Простите, товарищ подполковник, расслабился.

– Вот и хорошо, в таком тоне и должна проходить беседа. Позови-ка сюда Говорова.

Малышев вышел и через несколько секунд вернулся с лейтенантом.

– Вот что, лейтенант, срочно разыщите мне капитана Романова. Если его нет в части, пошлите за ним домой. Скажите, что его вызывает начальник штаба. Не я, а начальник штаба. Так он может быстрее прийти. – И Рябов без паузы задал вопрос: – Кстати, вы не знаете, Романов уже закончил ремонт в своей квартире?

Говоров посмотрел на подполковника удивленно.

– По-моему, да. Недели две назад.

– И полы покрасил?

– Полы точно покрасил. Ребята у него дома были.

– Так, лейтенант, если Романова нет в части, домой ему не звоните. Свяжитесь с командиром. Мне срочно нужна группа захвата в десять человек, включите в ее состав младшего сержанта Малышева, он все равно в курсе. Больше никому ни слова.

Говоров побледнел и вытянулся. Козырнув, он вышел из кабинета.

– Ну, Сергей, похоже, ты поставил последнюю точку. Все, поступай в распоряжение Говорова.

– Вот сука! – процедил Малышев, хищно прищурившись.

– Ну-ну, Сергей, только без эмоций. Выводы делать еще рано. О чем мы с тобой говорили тут – никому ни слова.

– Понял, товарищ подполковник. Разрешите идти?

Рябов отпустил его кивком головы.

* * *

Антон, подойдя к Романову, присел на колени.

Рот у капитана был приоткрыт, он часто отрыгивал, пуская на рубашку слюни; лицо белое, губы, сложившись в страшную гримасу, приобрели синеватый оттенок.

Антон вгляделся внимательней: глаза капитана с невероятной быстротой теряли жизненный блеск.

– Юлька! Воды, быстро! Много!

Девушка сорвалась с места и побежала на кухню. Из всей компании самым сообразительным оказался Образцов, вслед за Юлькой он пошел в ванную и вернулся с эмалированным тазом.

Юлька наливала воду из трехлитровой банки в кружку, Антон, запрокинув голову Романову, пытался влить воду в рот, но вода не шла, выливаясь обратно.

Развязав Романову руки, он потащил его в ванную. Перегнув через край ванны, Антон, стоя сзади, надавил ему обеими руками на живот. Живот у капитана был неестественно вздут, при надавливании газы отошли через рот, наконец-то желудок капитана дернулся, и его вырвало темно-коричневой жидкостью, похожей на кофейную гущу.

Запах рвоты был настолько резким, что Антона самого едва не стошнило. Приподняв капитана, он взял у Юльки кружку с водой; Романов сумел выпить только половину.

В дверях столпились пацаны, тревожно наблюдая за действиями Антона. Он обернулся к ним.

– Отойдите от двери, дайте воздуха. – Он похлопал Романова по щекам: – Давай, возвращайся…

Романов смотрел на него из-под полуопущенных век, продолжая отрыгивать. В несколько приемов он сказал одно только слово:

– Коньяк…

Последнее время Романов все чаще стал прикладываться к бутылке, даже Дробов заметил его отечные щеки и чуть подрагивающие руки.

– Что дороже всего на свете? – спросил он у капитана, когда тот в очередной раз приехал в Москву.

Романов пожал плечами, отвечать не хотелось, все равно не угадаешь, он сказал первое, наболевшее, что постоянно, кроме водки, торчало у него в голове:

– Деньги.

Дробов удовлетворенно кивнул:

– Это очень хороший ответ. Гораздо хуже, когда на вопрос «Что дороже всего на свете?» ты ответишь: «Сто граммов, поданные вовремя».

Романов хмыкнул и промолчал.

…Никто не знал, где находится сейчас Антон Никишин, – ни Рябов, ни Кравец. Они могли искать его в Ульяновске, Волгограде, Москве, но Антон не покидал пределов Самарской области. Причина была только в нем, в капитане Романове, и он ждал Антона. Вряд ли тот появится сегодня, скорее всего дня через два, когда розыск беглеца в области потеряет накал.

Никишин сейчас где-то отлеживался, набирался сил и разрабатывал план встречи с командиром роты, хотя план должен быть весьма прост. Романов и Никишин знали об этом. Место встречи – только квартира капитана, иначе проиграют оба.

Романов вернулся в свою холостяцкую квартиру раньше обычного. Навернув на табельный «ПМ» десятисантиметровый глушитель, он вложил пистолет в самодельную кобуру вроде «мексиканской петли» и прицепил ее на пояс. Теперь, чтобы мгновенно выхватить пистолет, не нужно долго копаться.

«Итак, – думал Романов, – Антон сегодня вряд ли придет, а вот завтра или послезавтра объявится. У него есть вопросы, на которые он хотел бы получить ответы. И он получит их». Капитан, тронув рукоятку пистолета, нервно улыбнулся.

Слишком смышленым оказался Антон, ловил все на лету; если бы прослужил еще год, стал бы лучшим в части, лучше прапорщика Шляха. «Как ловко он его, – качая головой, вспоминал Романов. – Без страха шел на пули, как одержимый». Перед его глазами предстала мрачная картина: трупы караульных, оскаленное лицо Шляха, автомат в руке Антона. Короткая очередь, и Шлях, схватившись за грудь, рухнул на колени. Если бы Романов промедлил секунду-две, Антон достал бы и его.

«А соображает он быстро, – продолжал размышлять Романов. – Очень быстро, настоящий профи. Давай, Антон, отлежись денек-другой и приходи в гости. Для меня ты гость, для остальных – психопат-убийца. И точнее: я не сделаю того, что задумал».

Романов, достав из кармана записную книжку, набрал московский номер. Ему ответил мужской голос. После приветствий московский абонент сказал:

– Меня беспокоит здоровье твоего племянника и твое.

– У него маниакальные отклонения, план немного ушел в сторону, но все будет нормально.

– Я уже слышал это, когда ты готовил операцию. Я указал тебе на слабые стороны, но ты встал в стойку.

– Я все исправлю, он должен прийти ко мне. Я жду его.

– Ты или лечи его, или… Если ты выберешь первое, то тебе придется стать его донором – отдашь ему свои мозги. Если второе – живи полноценно. В следующий раз, когда будешь звонить, определись окончательно. Своих людей я буду держать наготове. Если боишься их, выскреби свои мозги ложкой и положи их в морозильник. Ты понял меня, Дима?

– Да.

Абонент отключился.

– Мразь! – Дмитрий Романов швырнул трубку. Угораздило же его связаться с этим подонком. Они все там в своей организации ненормальные. Все.

И я тоже.

Охмурили?

Нет, сам себя дал объехать, и искать оправданий бесполезно. Тут все: озлобленность, безверие, мутный взгляд вдаль, одиночество, осклизлая лапша с тушенкой в солдатской столовой, нежелание – в полном объеме этого слова. Кому и зачем передавать свой опыт? Чтобы кто-то истошно кричал по ночам: «Достаньте эту суку»?

Прозрение?

Если да, то запоздалое. Это слово вообще имеет статус постоянно опаздывающего гостя с татарской физиономией.

Романов удобно устроился в кресле, захотелось позвонить в Североморск и поговорить с сестрой Татьяной, но он только покосился на открытую записную книжку; снова налил коньяку, пил уже мелкими глотками, подолгу держа коньяк во рту. Открыв московскую газету, которую с утренними гостями ему переслал Дробов, он с усмешкой уставился на фотографию человека, за спиной которого висел портрет Сталина. Правда, усмешка была бледной, он боялся этого человека. Боялся даже тех огромных денег, которые тот заплатил ему. Романов никогда не видел столько денег сразу, он спрятал их в сапоги, которые повесил в кладовке, прикрыв сверху грязными носками. Более надежного убежища он придумать не мог. Да и кто сунется в его однокомнатную квартиру с убогой мебелью? Не было еще случая, чтобы обворовывали квартиры офицеров-доходяг. Он вообще-то служил в спецподразделении, зарплату, конечно, тоже задерживали, но всего на месяц-другой, только что на нее можно купить? Сразу ничего не купишь, а накопительством, как это делали раньше, сейчас никто не занимался. И что накопишь? Разве что пополнится запас пустых бутылок в подвале сарая.

Теперь у него было практически все: из одного ялового сапога торчал бампер «Жигулей», из другого валил веселый дымок из печной трубы деревенского домика. Было все, и не было ничего.

Все было: и бывший командир его бригады Григорий Иванович Дробов, неожиданно разыскавший Романова полтора года назад; потом первое хищение, первая сделка – два гранатомета «РПГ-7» бесшумно покинули свое место на складе. Начфин части капитан Копытин и замкомандира по вооружению вошли в долю. Вошли очень охотно. Далее был заказ на «шмель» – установку объемного взрыва; такового на складе не оказалось. Зато были гранаты «РГД-5», электродетонаторы, патроны… Куда это все уходило, ни Романов, ни Копытин не интересовались. Самое главное – им платили деньги. Копытин умело управлялся с бухгалтерией, часть похищенного он списывал как использованное на учениях, часть отписывалась по распоряжению вышестоящего командования.

Дробов платил хорошо, но… не очень. «Не очень» – это его слова, Дробова. И еще: «Жди, Дима, настоящего заказа». Романов ждал. Заказ пришел. Для его реализации пришлось взять в долю еще одного человека, который и сгубил все дело. Этим человеком оказался прапорщик Шлях… Был и другой человек, который может кое-что поправить. Жаль, что приходится встречать его с пистолетом в руке. Но это временно, во всяком случае, только для начала. А потом… потом, когда Антон уйдет, пистолет понадобится снова.

– Коньяк…

Антон ничего не понял, он видел, что Романов уходит, и не знал, как вернуть его к жизни хотя бы ненадолго.

Вода, которую тот выпил, отошла, и сейчас изо рта капитана снова неслись комки темной рвоты.

– Дима, – Антон прислонил Романова к стене, держа его голову. – Что пропало со склада? Что вы продали с Яриным?

Романов невероятным усилием поднял большой палец и хотел что-то сказать. Но в горле снова булькнуло, и Антон ничего не понял.

– Что пропало со склада, Дима? Это очень важно.

Удушающий запах изо рта Романова выворачивал внутренности Антона наизнанку, он терпел, стараясь не дышать носом; они оба – капитан и Антон – смотрели друг на друга, широко открыв рты.

Эта сцена буквально потрясла Юльку, ни в одном фильме ужасов она не видела таких лиц, такого простого, но ошеломляющего действия – это был поединок двух сумасшедших, внезапно потерявших человеческий облик. Еще чуть-чуть, казалось ей, и они начнут жадно грызть друг другу глотки; и будут делать это медленно и извращенно, слизывая языками с шей кровавые сгустки рвоты.

Превозмогая отвращение, она сорвала с вешалки одно из полотенец и бросила на колени Антону. Тот, не глядя, взял его и отер лицо Романова.

– Что пропало, Дима?

– А, – вырвалось у Романова.

– Так, хорошо, – подбодрил его Антон. – Дальше.

– Двести… – Романов, синея от натуги, приподнял руку и положил ее на плечо Антону. Глаза потухли совсем, зрачки заполнили почти все их пространство и были похожи на люки танка: сейчас крышки захлопнутся – и все.

– Дальше, Дима, – торопил его Антон, ощущая на плече ледяную ладонь капитана. – А, двести… Что дальше?

– Тридцать два…

Антон понял.

– Кому вы продали А-232?

– Восемь мин… – Антон едва расслышал эти слова. – И ПВВ…

– Хорошо, восемь мин с А-232 и ПВВ. Кому?

– Москва…

– Понял, Дима, Москва. Дальше.

Романов приоткрыл рот, на губах, дрогнувших в последней улыбке, раздулся кроваво-красный пузырь; он лопнул, мелкими каплями оросив лицо Антона. Вместе с неуловимым звуком захлопнулись в глубине зрачков две тяжеленные двери. Голова Романова упала на грудь.

Антон уже знал, что капитан не слышит его, и все же, глядя в мертвые глаза, тихо проговорил:

– Я решил твою задачу, Дима… Жаль, что это было противоестественно.

Он встал, пустил мощный напор холодной воды в ванну и подставил под струю голову. Вода заливалась за воротник, стекала по спине и груди, а он все стоял и стоял.

Внезапно шум воды стих, он почувствовал, что кто-то вытирает его голову полотенцем. Повернувшись, он увидел Юльку, ее живые глаза, бледное лицо, тонкую шею, хрупкие плечи…

Неожиданно отстранив ее, Антон вышел из ванной.

Пацаны кучей стояли в центре комнаты напротив кресла, где недавно сидел связанный Романов.

– Так, – хрипло проговорил Антон, – здесь ничего не трогать. Ничего. Будете курить, окурки не тушите в пепельнице, бросайте их в унитаз. Говорите тихо, соседи могут услышать. – Он блуждающим взором окинул комнату, остановив его на журнальном столике.

«Коньяк…»

– Что с твоим капитаном? – спросил Образцов, хотя этот вопрос можно было и не задавать.

– Отравился. Яд.

– Я так и понял, – сдавленным голосом произнес Примаков. – Наверняка у него ампула была в дупле.

– В каком дупле? – спросил Ромка, который выглядел сейчас не лучше покойника.

– В зубном…

Присев за журнальный столик, Антон оглядел бутылку.

– Я не знаю, что мы будем искать, – сказал он, – но нужно проверить каждый подозрительный предмет в квартире. Подозрительным может быть все, начиная от коробка спичек до шапки-ушанки. Мы с Юлей начнем осмотр с комнаты, а вы распределите между собой кухню, коридор и ванную.

– Я на кухню. – Примус резко дернулся к двери. Все, за исключением Образцова и Ващенко, поспешили за ним.

– Ладно, – согласился Антон, – ванную я осмотрю сам.

Сергей и Ромка двинулись в прихожую. Открыв кладовку, они стали шарить по карманам висевшей в ней одежды.

– А мне что делать? – спросила Юлька.

– Ты посиди пока за столом. – Антон бросил взгляд на записную книжку и на московскую газету «Проспект Независимости».

Страницу целиком занимали репортаж и фотография мужчины средних лет с моложавым привлекательным лицом, сверху шел крупный заголовок: «Григорий Дробов. «Молчание ягнят» по-русски». Записная книжка тоже была открыта. Страничка на букву «д».

«Дробов», – прочитал Антон в самом конце листка. Шесть букв. Первая «д». «Неужели это никогда не кончится?» – пронеслось у него в голове.

– Так, газету и записную книжку заберем с собой. Ты, Юля, найди какой-нибудь пузырек и отлей в него немного коньяка.

На пороге появились Образцов и Ващенко. Оба держали в руках по сапогу.

Антон вопросительно посмотрел на них.

Образцов так же молча вывалил из сапога кучу денег.

* * *

Спецназовцы в полной экипировке двигались не очень быстро, в слегка небрежных движениях чувствовалась уверенность и мощь. Машина остановилась за квартал от дома Романова, черные тени, пугая одиноких прохожих, передвигались совершенно бесшумно.

У подъезда двое встали по бокам двери, подняв стволы автоматов вверх. Еще два человека ввалились внутрь, заняв такую же позицию; следующая пара перекрыла третий этаж. Когда остальные расположились на площадке второго этажа, первая пара заняла места под окнами квартиры Романова.

В подъезд вошел подполковник Рябов и кивнул Малышеву.

Сергей откинул корпус назад и грохнул ногой в дверь. Замок вырвало с корнем, дверь ударилась о стену. Толкая ее плечами, в квартиру Романова ворвалась штурмовая группа. Пропуская впереди себя подполковника Рябова, Малышев вошел предпоследним; на площадке осталось два человека. Эта тактика называлась «доверься мне».

В комнате уже включили свет, в коридоре его зажег Рябов. Малышев, потянув на себя дверь кладовки, сунул туда ствол автомата. Вошедший последним сержант Гусев дернул на себя дверь в ванную, Малышев, опускаясь на одно колено, повел стволом. Гусев, под прикрытием, шагнул внутрь.

– Свет!

Когда в ванную вошел Рябов, Малышев продолжал стоять в прежней позе, не отводя ствола от лица мертвого капитана Романова. Глаза Сергея в прорези черной маски смотрели равнодушно.

Подполковник ФСБ, склонившись над телом, несколько секунд напряженно всматривался. Не говоря ни слова, он вышел в коридор и позвонил по телефону, вызывая следственную группу.

* * *

Эксперт-криминалист из следственной группы Рябова возился с отпечатками пальцев, сам подполковник, казалось, бесцельно прохаживался по комнате. Предварительное заключение о смерти Романова дал судмедэксперт: смерть наступила в районе 22.00 – 23.30 часов, по-видимому, от отравления ядом типа цианидов. На запястьях трупа отчетливо видны следы от веревки или ремня, это указывало на то, что, возможно, перед смертью он подвергся пыткам, хотя явных следов на теле не обнаружено.

– Его сначала связали, а потом уже дали яд? – спросил Рябов.

– Не обязательно, – ответил эксперт. – Он мог принять яд до того, как его связали.

– Ты допускаешь хорошо сбалансированную дозу яда?

– Да, очень точно рассчитанную. Запах изо рта трупа походит на коньячный, поэтому не исключено, что яд был примешан в коньяк. Бутылку с коньяком мне придется забрать.

Меньше всего в этом деле Рябов ожидал смерти Романова. Да нет, скорее он вообще не ожидал, что с Романовым может произойти что-то подобное. Пока шла работа с начфином капитаном Копытиным – проверялись всевозможные бухгалтерские бумаги, накладные, приказы, счета. Романов был вторым человеком в части, на которого явно падало подозрение, так как дело Никишина выглядело, бесспорно, сфабрикованным, но трудно доказуемым. Очень много накладок, связанных с нарядами в караул, сказал тогда Романову следователь. Доказать это было действительно трудно, чего не скажешь о самой бухгалтерии и состоянии склада, которыми занимался лично полковник Кравец, имеющий богатый опыт в делах подобного рода. Махинации Копытина были выявлены, вычислен еще один участник преступного сговора – майор Николай Ярин; его пока не трогали, но он был под постоянным наблюдением, «созревал в собственном соку» – своеобразная обработка без какого-либо давления на него со стороны.

И вот теперь, со смертью капитана Романова, у Копытина и Ярина появлялась отличная возможность взвалить всю ответственность на покойника, свести все концы именно к нему: он был главным в этом деле, только он один знал, куда уходят боеприпасы и оружие со склада. Каждый захочет остаться мелкой сошкой. Теперь, даже если они и знают, куда ушло со склада ОВ, они будут молчать; проследить связь до конечного покупателя окажется невозможно, дело полетит к черту.

Нет, Копытин и Ярин ни в коем случае не должны знать о смерти Романова, с которым, чувствуя его причастность к этому делу, Рябов явно протележил. Он ждал, когда в гостинице «Октябрьская» найдется человек, так или иначе связанный с капитаном; наверняка кто-то из дежурных администраторов. Пока подозрение пало на 30-летнюю Любовь Коряжину и 36-летнюю Ирину Сухоту. Как раз сегодня заступает на дежурство Коряжина, сменщица должна передать, что ей звонил ее знакомый Дмитрий Романов и просил срочно связаться с ним по домашнему или рабочему телефону. Оба номера к семи часам утра должны быть взяты под контроль, и если даже разговор состоял бы только из приветствий, то и это давало бы серьезный повод к немедленному аресту Романова. Раскрутить саму Коряжину труда бы не составило, майор Семенов вторые сутки жил в гостинице «Октябрьская» и был готов к оперативному разговору с дежурным администратором.

Так или иначе, было в этом деле одно довольно большое светлое пятно, в которое Рябов заглядывал и так и эдак: это собственно подставные чеченцы. Коли работали под них, значит, ОВ ушло не к ним, – это уже легче. А с другой стороны, могла иметь место более изощренная игра, в которой чеченцев подставляли с определенной целью: отвести подозрение, сбить со следа – если следствие выйдет на этот этап – от чеченцев, хотя товар пошел именно к ним. Был и третий цвет в этой дыре, неопознанный и туманный: совокупность первых двух.

В общем, дело досталось Рябову сложное, запутанное, умело спроектированное и почти выполненное. Почти – потому что в игру вмешался посторонний фактор по имени Антон Никишин. Он выжил в той бойне, где выявлялся еще один участник, сам Рябов был на девяносто восемь процентов уверен, что это прапорщик Шлях, а другие два процента ложились на младшего сержанта Александра Пахомова.

«Слоеный пирог».

Рябов тоже недолюбливал слоеные пироги, но что-то их было чересчур много. Ничуть не лучше выглядел пирог с капитаном Копытиным и майором Яриным. Ведь ОВ официально числились на складе, их пропажа сулила тщательное расследование, в котором так или иначе выявилась бы любая, какой бы она совершенной ни была, хитрая или левая бухгалтерия. Что дальше? Копытин и Ярин заведомо нарывались на неприятности, на что они рассчитывали? Не на свой же изощренный ум в конце концов! Если так, то это авантюра чистой воды. Или глупость в последней стадии. Или жадность, которая притупила все остальные чувства, включая главное – элементарное чувство самосохранения.

И такое может быть, Рябов видел многих людей, которых, как в омут, затягивала непреодолимая тяга к деньгам, порождая иллюзию полной безнаказанности; все кажется легко осуществимым, исчезают преграды на пути, когда после первой, второй, пятой удачной сделки что-то начинает шелестеть в карманах. И тут может сработать очень простой способ если не давления, то аргументированного убеждения. Например, очень тонко разработанный план; и чем он сложнее, тем больше повышается боевой потенциал, вылезает, кроме жадности, чувство собственного превосходства; формула плана кажется совершенной.

Еще это было схоже с пьянством или алкоголизмом. Пьяный человек уверен, что все его действия абсолютно нормальны, и сам себе он кажется трезвым. Если бы пьяный хоть на секунду поймал себя на мысли, что делает что-то не то, и поделился бы с врачом-психиатром, многие проблемы пьянства и алкоголизма снялись. Может быть.

Чем дольше размышлял Рябов, тем больше приходил в уныние; труп Романова стоял перед глазами. Иногда он неожиданно останавливался, прерывая на несколько секунд равномерные шаги по комнате: а может, это и к лучшему – новое дело, в котором четко прослеживается рука профессионала? Чутье подсказывало Рябову, что от Романова избавились люди заказчика, судя по всему, человека крупного, весомого. Собственно, не чутье, все говорило за то, что это именно так. Если он сумеет распутать отдельное звено большого дела – убийство капитана Романова, он автоматом выйдет на того человека. Немного приходя в себя, подполковник подумал, что Романов мог пойти и в отказ – сколько бы времени потребовалось, чтобы сломить такого человека, как капитан, тертого калача, практика и теоретика, командира разведроты…

Итак, что скажет эксперт-криминалист, который заканчивал предварительный анализ с отпечатками пальцев? Судя по его лицу, у него есть нечто достойное внимания.

Рябов остановился возле стола, на котором расположился чемоданчик эксперта Захарова.

Тот отложил в сторону прозрачную пленку с отпечатками пальцев и поймал на себе взгляд Рябова.

– Что скажешь, Виталий? – спросил подполковник.

– Может, ты сначала сядешь?

– Что?.. – Рябов подался вперед. – Неужели… Неужели ты знаешь, кто наследил здесь?

– Да. Совсем недавно я брал отпечатки пальцев этого человека с жестяной банки из-под чая в его тумбочке и с тюбика пасты.

– Что?! – Рябов тяжело опустился на стул.

– Да, Михаил, тут кругом отпечатки пальцев Никишина и еще чьи-то, пока не знаю.

Рябова чуть отпустило, он даже несмело улыбнулся.

– Ну, это понятно. Теперь-то мы знаем, что Никишин не меньше двух раз был в квартире Романова. И наследил, – добавил он уже неуверенно.

– Да нет, он был здесь совсем недавно. Образно говоря, его отпечатки еще сохранили запах.

Вот так. Новое дело. Со старым знакомым. Рябов потрогал голову: надеясь выйти на след заказчика, он снова столкнулся с Никишиным. Его следы ведут Рябова в обратном направлении, ведут в тупик. Неужели все-таки Никишин связан с заказчиком и получил приказ убрать Романова? А перед этим пытал. Рябов мог бы объяснить случившееся очень просто: Никишин явился к Романову, чтобы отомстить и разобраться, но нашел труп или уже умирающего человека. Мог бы объяснить, конечно, если бы его голова не лопалась от перенапряжения.

Этот вывод и несколько других он сделает завтра утром, поспав три часа на жесткой кушетке, а сейчас нужно было снова мобилизовывать все силы, чтобы задержать Антона Никишина. Только задержать, секретную директиву «Никишин Антон Николаевич – ликвидировать» придется на время похерить. И еще один вывод, который подполковник сделает спустя несколько часов: если руки Романову связал Никишин, он мог узнать от капитана ценную информацию.

Где же он прячется, черт возьми! Как может он свободно разъезжать по городам и весям, когда оперативными данными на него владеет каждый постовой, каждый дружинник, каждый казак с шашкой на боку? Может, прав был Семенов, когда в первый день следствия сгоряча сказал: «Он профи, он и до нас доберется»?

Похоже, уже добирается. Кто же его всему этому учил? Рябов даже не подозревал, что учителем был тот, кого сейчас выносили из квартиры два дюжих санитара.

Провожая их глазами, подполковник посоветовал себе не суетиться. У него есть директива, которой можно обклеивать столбы; он ею, когда выпадет случай, обязательно воспользуется и ликвидирует Никишина, даже если потом ему придется целую вечность гоняться за заказчиком.

Еще через минуту подполковник понял, что не хочет и этого.

«А что же ты хочешь?» – спросил он себя и сам же ответил: «Сто пятьдесят и… еще сто, а потом спать».

Вошел лейтенант Могилев, который вел опрос соседей.

Отвлекаясь от собственных мыслей, Рябов потянулся к нему, как подсолнух к солнцу:

– Ну что, Иван? Удалось что узнать?

– Соседи, которые слева, говорят, что различают только голоса друг друга. Действительно, шумная семейка. Из пятой квартиры хозяйка показала, что около десяти часов вечера – еще программа «Время» не началась – она услышала какой-то шум на площадке, поглядела в «глазок» – ничего, но отметила, что у Романова щелкнул дверной замок. Потом, спустя, наверное, минут пять или меньше, топот ног. Выглянула – толпа ребят к Романову в гости заходит.

– Толпа ребят?!

– Я тоже удивился. «Какого возраста?» – спрашиваю. Она говорит: «Черт их разберет! Как мой внук». Подозвала внука – лет шестнадцать на вид, семнадцать. Как уходили, не слышала, спать легла. Другие соседи ничего ценного не сообщили: может, слышали шум, может, нет; может, в десять, а может, в одиннадцать. Со второго подъезда бабка одна сказала, что толпа пацанов останавливалась покурить у подъезда. «Знакомые, – говорю, – пацаны-то?» – «Нет, говорит, – не наши, хотя матом тоже ругаются». Да, Михаил Анатольевич, она сообщила, что они говорили про примус, – Могилев улыбнулся.

– Про примус?!

– Да.

– А та бабка, случаем, водкой не приторговывает? – спросил Рябов.

– Не знаю. А что?

– Если продает, купи у нее бутылку.

10

Со второго этажа гостиницы «Октябрьская» спускался ухоженный и отдохнувший Семенов. Остановившись в холле, он придирчиво осмотрел себя в зеркале и подошел к конторке администратора.

– Доброе утро, – улыбнулся он дежурной. – Только что заступили?

Любе Коряжиной хотелось послать этого пухлого ловеласа подальше. Еще раннее утро, а настроения никакого. Она промолчала, занявшись бумагами.

– Плохое настроение? – любезно осведомился Семенов.

Призывая все свое терпение, Коряжина оторвалась от бумаг и в упор посмотрела на незваного собеседника.

– У меня сотни проживающих, если я со всеми буду любезна, на мужа ласковых слов не хватит.

– А кто муж, – поинтересовался майор, – не Дима Романов?

И увидел, как внезапно побледнели щеки Коряжиной. Всего лишь двадцать минут назад она звонила капитану домой, потом в часть, ей сказали, что сейчас Романова нет, спросили, что передать. Она попросила, чтобы он перезвонил Любе.

Состояние Коряжиной Семенову понравилось, вынув удостоверение ФСБ, он раскрыл перед ней.

– Пожалуйста, позовите кого-нибудь, чтобы вас сменили. Дмитрия Романова сегодня ночью убили, и у нас есть подозрения, что вы причастны к этому убийству.

Пожалуй, майор ФСБ переборщил: прежде чем Коряжина появилась в его номере, прошло не менее двадцати минут: ее отпаивали водой и давали нюхать нашатырь из аптечки. Однако майор не смутился, в номере он продолжил в том же духе:

– Как вам объяснил Романов, зачем ему понадобились паспортные данные чеченцев, которые являются вашими постоянными клиентами?

Коряжина долго сморкалась в платок, тут же вытирала им глаза и твердила: «Я ничего не знаю, Диму убили, кто же это, кто…»

Семенов не торопил ее, он дал ей выговориться, наконец ее речь стала более-менее внятной.

– Один раз он пришел ко мне и сказал, что интересуется всеми чеченцами, которые останавливались в нашей гостинице.

– Как он объяснил свой интерес?

– Но он же капитан! Он из спецназа! Разве это не так?

– Так.

– Ну? – Коряжина наивно посмотрела на Семенова. – Я подняла в журнале фамилии. Он спросил, кто является постоянными клиентами и периодически останавливается в гостинице, я назвала несколько фамилий, дала паспортные данные.

– Сейчас можете назвать эти фамилии?

– Да, они часто приезжают в Самару, привозят вино. Шамсудин Мараев и Бекмерза Албаков. Они каждые две-три недели бывают здесь.

– Ну а дальше?

– Дальше? – Коряжина простодушно захлопала ресницами. – Дальше он попросил описать их внешность. Говорил, что, может быть, это те люди, которых они ищут. Я описала.

– А о чем еще вы рассказали ему?

– Больше ни о чем.

– Ну как же, Любовь Васильевна! А о паспортах? Он спрашивал, есть ли какие-нибудь дефекты на документах и такое прочее?

– Ах да, спрашивал. Албаков, Бекмерза, он такой аккуратный, а вот Мараев, он не очень, он сам весь в пятнах, голова сальная всю дорогу и в паспорте на первой странице жирное пятно. Одним словом, Мараев.

– А почему вы так хорошо запомнили этих двух?

– Ну… как вам сказать… В общем, они очень благодарные люди, свои. Понимаете, о чем хочу я сказать?

– Понимаю, о благодарности. Вы принимали от них подарки.

– Да… Но деньги не брала.

– Ну хорошо, вернемся к Романову.

– А это правда, что его убили?

– Да.

– Они?!

Семенов не ответил.

– Итак, о чем попросил вас Романов, когда вы сказали ему о своих постоянных клиентах – Албакове и Мараеве?

– Он попросил позвонить ему, когда они снова приедут, чтобы он сам смог посмотреть на них.

– Вы звонили ему?

– Два раза.

– Ему не хватило одного раза, чтобы посмотреть на них?

– Дело в том, что в первый раз Дима не сумел приехать, ссылался на занятость.

– Интересно получается. Вы знаете, что он капитан спецназа, интересуется чеченцами по роду службы и вдруг занят. Как будто речь идет о какой-то бытовой проблеме. Вам это не показалось странным?

– Нет.

– Значит, вы позвонили ему во второй раз и…

– И все. Больше я с ним не разговаривала.

– Когда вы звонили, даты можете назвать?

– На память нет, могу свериться с журналом.

– Во время свиданий с Романовым вы не слышали от него имени Антона Никишина?

– Нет.

– Последний вопрос, Любовь Васильевна. Как вы познакомились с Романовым?

– Вообще-то это личное… Мы знакомы уже два года, он как-то останавливался у нас, красивый, сильный. Короче, не прошел незамеченным. Иногда мы созванивались, встречались.

– Ну что ж, Люба, спасибо. В течение дня к вам подойдет наш сотрудник, вы к этому времени зафиксируйте на бумаге нашу с вами беседу, поставьте число, распишитесь и передайте ему. И вот еще что…

Семенов постоял в задумчивости. Сейчас нужно будет переговорить с Рябовым, пусть свяжется с Кирсановым в Таганроге, скажет, чтобы из КПЗ выпустили Албакова и Мараева, которые «думают о русской женщине здесь». Хотя при чем тут Коряжина? Если бы, к примеру, сам Семенов попросил ее о том, что в свое время она сделала для Романова, разве он стал бы хоть в чем-то упрекать ее? Нет, конечно. Просто она дала информацию не тому человеку. Она абсолютно не разбирается в вопросах подобного рода. Нет, больше он ничего не добавит, кроме:

– Спасибо, Люба.

– А мой муж? – жалобно спросила Коряжина. – Он узнает об этом?

– Лично у меня нет охоты встречаться с ним. До свидания.

11

МОСКОВСКАЯ ОБЛАСТЬ

Иван Григорьевич Дробов встречал сына на террасе огромной дачи, недалеко от станции Апрелевка Московской области. Он лениво посматривал из-под седых бровей на высокую фигуру Григория, идущего по участку вдоль молодой посадки елей.

Рукопожатия были крепкими у обоих. Иван Григорьевич даже не предложил сыну выпить: во-первых, рано, всего половина первого, во-вторых, Григорий почти не пил. Поэтому на столе вскоре появились чай и домашнее печенье.

Передав отцу несколько сувениров, привезенных из Испании, Григорий быстро выпил чай и набил трубку табаком.

– В Мадриде был? – спросил отец, откладывая в сторону безделушки.

Григорий в знак согласия качнул головой: вопрос, лишь бы задать, отец знал об этом еще за две недели до поездки Григория в Испанию. Из вояжа он вернулся четыре дня назад.

Отцу исполнилось восемьдесят шесть лет, шестьдесят лет назад он тоже был в Испании, только миссии у них были разные: отец воевал там, а сын просто ездил отдыхать. Сейчас старик наверняка заведет разговор об Испании, предаваясь воспоминаниям.

– Бывал я там, – сухо перхая, проговорил Дробов-старший. – Одно время жил в Карабанчеле, пригороде Мадрида. С самим Педро Чэком встречался, секретарем испанской компартии.

Григорий, зная об испанской экспансии отца наизусть если не все, то большую часть, с полчаса выслушивал старика.

От нахлынувших воспоминаний Иван Григорьевич слегка посерел лицом и невольно поглаживал правой рукой искусно сделанный протез. Понемногу успокаиваясь, он произнес, поднимая глаза на сына:

– Значит, говоришь, хорошо в Испании? Выходит, не зря я там свою клешню оставил. Да не одну. Порой кажется, что я разбросал свои руки по всему свету, оставил в каждой стране, кроме нашей. Хотя черт его знает. Наверное, тут мало даже положить голову. Ты как думаешь?

Младший Дробов согласно кивнул:

– Думаю так же, как ты, отец: одной головы мало. Нужно положить не одну голову.

Старший, равнодушно пожав плечами, спросил:

– Ради чего?

– Ради детей.

– У тебя нет детей.

– Я хочу иметь детей. Когда ты воевал, у тебя и в помине не было мыслей о детях. Ты, отец, по большому счету авантюрист, поэтому тогда и оказался в Испании. В то время у тебя даже не было никаких патриотических чувств.

– Как тебя понимать? Почему это не было?

– Потому что ты шел воевать – даже не защищать – в другую страну, и тобой двигали только светловские строчки: «Я хату покинул, пошел воевать, чтоб землю крестьянам в Гренаде отдать». Сколько тебе тогда было, двадцать четыре? Ты написал рапорт командованию и смиренно ждал, когда он окончит путешествие по инстанциям. То была эпоха добровольцев-самоубийц, к счастью или нет, она прошла. Ты авантюрист, отец, и все жизнь был им. А у меня есть цель, есть средства. Я хочу изменить страну ради своих еще не рожденных детей. Я ничуть не хуже израильтянина, который, пока его дети росли, ломал и строил. Ломал и строил. И построил. Слышишь, отец? Он построил. Успокоился.

– Если бы, – усмехнулся старший Дробов. – Если бы успокоился. Ему казалось, что он все построил, только он не учел российских евреев, которые полумиллионной массой обрушились на него. Нет, он не успокоился! – Дробов повысил голос. – Он снова взялся за перестройку. Это называется суетой. Правда, суетой умной, – поправился он. – Там умные люди, сынок, ими движет ум, а не зов природы. Прав был Достоевский, когда сказал, что «Россия – есть игра природы, но не ума». И еще: у каждого россиянина Россия на всех одна, а каждый еврей имеет собственный Израиль. Чувствуешь разницу?

– Чувствую. Поэтому и ненавижу их. Потому что по пути к Израилю каждый из них поимел Россию. Понимаешь, о чем я?

Встав, Григорий нервно зашагал по террасе.

– Они словно издеваются на расстоянии, создают в Израиле «русские» партии, проводят своих людей в парламент, входят в правительство и канцелярию. И при этом говорят, что, мол, у нас вначале была доисторическая родина, а сейчас – историческая. Разве это не откровенный вызов? Разве это не издевательство над нами, теми, с кем они жили бок о бок? Они разжирели, получили образование здесь, как они говорят, на доисторической родине, а головки поднимать уехали на родину историческую. Как бы не подломились у них шеи от такого груза. – Григорий гневно сверкнул глазами.

– Вот в этом я тебе перечить не могу. Здесь твои амбиции оправданы. Только остерегайся слова «фашизм», многие уже называют тебя одним из главных фашистов страны.

– Слово «коммунизм» звучит сейчас куда хуже.

– Только не для меня, твоего отца, – повысил голос Дробов. – В свое время я потерял руку, сражаясь за коммунистические идеи.

Григорий лениво сощурился.

– Давай не будем возвращаться к этой теме, ладно? Меня ты все равно не переубедишь. Ты, повторяю, авантюрист. Может быть, у тебя и были какие-то там идеалы, но ты, как в той песне, не допел их, просто тебе стало противно.

– О какой песне ты говоришь?

– Все о той же: «Я видел, над трупом склонилась луна, и мертвые губы шепнули: «Грена…» Если в тебе и было что-то патриотическое, то оно оборвалось вместе с тем словом. Вместе с отказом твоего старшего советника, когда ты просил отправить тебя из Мадрида – помнишь? – а тебя оставили, по прошествии нескольких часов тебе оторвало руку. Что, разве не так?

Иван Григорьевич медленно покачал головой, не сводя глаз с сына.

– Нет. Это случилось позже.

– Значит, ты признаешь тот факт?

– Да.

– Так где же это произошло? – настойчиво допытывался Григорий у разоткровенничавшегося отца.

– В Париже, на улице Гренель. Когда после госпиталя я пришел в наше посольство, для меня все кончилось. Меня даже не радовала Феодосия, где я проходил реабилитационный период. Мне бы, дураку, остаться, но я уже родился с головной болью. Впрочем, как и вся страна.

– Ты родился за семь лет до всеобщей головной боли. Так что… – Григорий, которому стало жаль отца, попытался перевести разговор в шутливое русло. Но Дробов-старший не принял игривого тона.

– Дело не в цифрах и даже не в тебе. Вот сейчас, зная тебя, я бы ни за что не пожалел, останься я тогда в Париже. – Он слегка повысил голос: – А если откровенно, то мне было бы плевать, родишься ты или нет, будет впоследствии такой человек, как Григорий Дробов, или не будет. Плевать, ясно? Плевать, насколько это возможно.

Григорий побледнел. Пожалуй, отец впервые говорил с ним в таком пренебрежительном тоне. До этого был только один более чем серьезный разговор, да и то с тех пор прошло уже немало лет: это случилось, когда Григорий сообщил отцу, что хочет поступать в военное училище. Долгий разговор окончился фразой отца: «Хорошо, что в училищах есть казармы, и у тебя будет крыша над головой».

Григорий более внимательно вгляделся в глаза отца, но взгляд того уже потух. Старик сидел, сгорбясь, держа по привычке здоровую руку на протезе.

И снова Григорию стало невыносимо жаль старика, чей закат уже полыхал над крышей дачи. Сколько ему еще отпущено? Месяц, год, пять? А может, и того меньше. Григория передернуло: он даже в мыслях представить не мог, что вот, отец умер, идут похоронные хлопоты, гроб, земляной холм, стакан водки… Нет, просто невозможно поверить, что он когда-нибудь умрет. Да и старый ли он вообще? Дробову-младшему казалось, что нет. Он всегда помнил отца таким: сутулым, с множеством морщин на лице, с суровым изгибом бровей и слегка выпуклой грудью. На ум пришло определение «бессмертный». Да он и был в глазах Григория бессмертным, просто невозможно представить себе мертвыми отца или мать. Родители бессмертны.

«Пока живы», – горько усмехнулся Дробов-младший, встав из-за стола.

Старик так и остался сидеть, с головой уйдя в свои мысли. Григорий оглянулся на него от ворот и, покачав головой, сел в машину.

– На базу, – отдал он короткий приказ водителю.

Грузный с виду «Мерседес» легко взял с места и еле слышно зашуршал колесами по гравийной дорожке, пока наконец не выбрался на асфальтированное шоссе.

Дробов думал то об отце, то возвращался на несколько лет назад в Германию…

* * *

С высоким рыжеватым немцем, представившимся как Клаус Шпеер, полковник Григорий Дробов, проходивший службу в составе Западной группы войск недалеко от немецкого города Цвиккау, познакомился на приеме в мэрии. За столом они оказались рядом. Разговорились, понравились друг другу. Чуть позже контрразведчики представили Дробову полное досье на его нового друга. Впрочем, многое уже Дробов знал и сам: Клаус неплохо говорил по-русски и был достаточно откровенен.

– Вы военный? – спросил его Дробов при второй, тоже официальной, встрече.

– Не совсем так. Организация, в которой я состою, скорее всего полувоенная. Национал-демократическая партия, слышали что-нибудь о ней?

Дробов, конечно же, имел представление об НДП. Достаточно было главного ее теоретика, считавшего, что государство должно основываться на репрессивном принципе «Каждому свое», как это было написано на воротах Бухенвальда. А выше, над воротами значилось: «Справедливо или несправедливо – это моя родина». С последним изречением Дробов не спорил, оно было в общем-то верным, если бы все процессы борьбы проходили в границах одной страны, но они вышли далеко за ее пределы, дойдя до берегов Волги.

В справке контрразведчиков говорилось и о том, что НДП по большому счету не нацистская организация, хотя и схожа с гитлеровской на ее начальном этапе. Например, ее члены требуют лишь свои территории, на которых немецкий народ жил веками, и не собираются объединять всех немцев в Великую Германию. В то же время они заявляют, что «героические дела немецких солдат всех времен должны стать образцом для бундесвера». Было еще немало отличий НДП от нацистов, но все же Шпеер был прав: НДП – полувоенная организация.

Дробов не сомневался, что вскоре от немца последует какое-то предложение, будет попытка завербовать его. Но он оказался не прав. Его не хотели вербовать примитивным образом. Его хотели «заразить» идеями НДП. Видимо, нашлись в бригаде Дробова неплохие информаторы, которые, опираясь на высказывания полковника в узком кругу, предложили его кандидатуру для обработки. А может, Шпеер просто случайно вышел на Дробова и по-человечески стал симпатизировать ему.

Так или иначе, не афишируя свое новое знакомство, Григорий Дробов довольно близко сошелся с Клаусом, а позже их сотрудничество обрело деловой характер. Нельзя сказать, что полковник, а затем и генерал Дробов, запачкал руки, как многие другие, тем же «хищением военного имущества». Нет, он стоял как бы над этой мелкой суетой. Клаус Шпеер постоянно был рядом, его советы, а порой и дружеская материальная поддержка помогли Дробову стать на ноги как теневому коммерсанту.

Они тесно сблизились и в личном плане. Постепенно Дробов понял, что нужно Клаусу: Шпеер хотел, чтобы русский генерал стал своеобразным распространителем идей НДП у себя на родине, и эта мысль не вызвала у Григория негативной реакции. Он верил в себя, в свою способность организовать новое движение. Тем более что были идеи, способные зажечь массы.

Как-то они со Шпеером потягивали пиво, и Клаус спросил:

– Как ты относишься к евреям?

Григорий не ответил, только пренебрежительно поморщился.

Немец остался доволен немым ответом.

– Правильно, Григорий. Лично я приравниваю «еврейский вопрос» к санитарной обработке. Педикулез – это же не вопрос идеологии, это скорее вопрос гигиены. – И тут же поинтересовался: – А с алкоголем у тебя все в порядке?

– Я не алкоголик, – ответил полковник, – нет предрасположенности. И пьяницей становиться не собираюсь, слишком много сил нужно.

Шпеер одобрительно кивнул:

– Отлично. На всякий случай хочу сообщить тебе одну памятку: «Либо ты умеешь обращаться с алкоголем и слушаешь нас, либо тебе присылают револьвер, и ты ставишь точку».

– Здорово сказано, – в свою очередь одобрил Дробов. – Конкретно и лаконично. Кто автор?

– Гиммлер. Это его обращение к воинам из СС.

Григорий даже не удивился. За время их встреч он узнал для себя много нового и интересного. Например, кое-что о религии: оказывается, умирающий воин легче расстается с жизнью, если он умирает с верой в своего национального бога. Эта теория понравилась полковнику, он подумал о самом родном человеке, о матери: умирать с мыслью о своей матери, конечно же, легче, чем с думами об огромной, почти абстрактной матери-родине. Об этом следует подумать, решил Дробов.

Они говорили откровенно, даже с увлечением. Под конец Клаус Шпеер заявил:

– Мы верим в союз с волевыми, обновленными людьми Англии, Франции, России. Но вы должны включиться в процесс реорганизации и добровольно согласиться сотрудничать с нами. Что касается цели, то она может быть одна: достижение взаимопонимания между говорящими на разных языках нациями, принадлежащими к одной и той же добротной расе господ. А ты знаешь, что такое раса?

– У меня есть определение, – ответил Григорий, – но мне хотелось бы услышать его от тебя. Ты, Клаус, умеешь красиво говорить.

– Все, что духовно и физически объединяет людей из высоких кругов, называется расой.

В заключительном спиче Шпеер почти дословно процитировал Гитлера, а последнюю фразу явно заимствовал у Ван де Брука. Клаус был политически подкован, он возглавлял идеологический и дипломатический отделы в своей организации. Он профессионал, и Григорий был вынужден признать это.

Странно это было или нет, но Дробов чувствовал, что во многом согласен со Шпеером: вот, например, что касается евреев. И еще одно заметил Григорий: если он в чем-то расходился с Клаусом, то вскоре менял свою точку зрения, целиком вставая на сторону немца. Что и говорить, Шпеер умел убеждать и привлекать себе в союзники. Пусть пока не так громко: в единомышленники.

Поначалу Григорию было не по себе, морщась, он признавался, что стал подвержен воздействию со стороны, чего раньше за собой не замечал, но потом понял, что это не совсем так. Он не подвергался чужому влиянию, просто Шпеер был всегда прав. И еще: Григорий не менял свою точку зрения, он поднимал ее на тот уровень, на котором она должна находиться.

Это Шпеер впервые сказал Григорию, что Сталин был мягок. Дробов долгое время думал об этом, пока сам не произнес это вслух в узком кругу друзей. Послышались возражения, однако Григорий в словесной баталии сумел обосновать свою точку зрения.

Настал день, когда Дробов спросил немца в лоб:

– Чего ты хочешь, Клаус?

Это произошло после обсуждения крупной сделки, принесшей Дробову довольно большие деньги.

Тот улыбнулся и тут же посерьезнел.

– Во-первых, я хочу, чтобы ты на родине жил в нормальном доме. После того как ты уволишься из армии, ты должен иметь хорошую крышу над головой.

– А ты уверен, что я уволюсь из армии?

– Уверен. Но только после того, как оставишь в ней несколько преданных друзей. Вам понадобятся деньги, на первых порах мы будем тем или иным способом помогать в финансировании вашей организации.

– Ты хочешь иметь в России филиал НДП?

– Нет. Я хочу, чтобы ты создал свою партию. НДП в таком виде, как она существует в Германии, может функционировать только в одном месте – в Германии. В России подобная партия не будет иметь сколько-нибудь практического применения. Я кое-что подскажу тебе, остальное ты додумаешь сам. Нашей партии уже тридцать лет, наш главный лозунг – «Германия для немцев». Почему бы тебе не провозгласить: «Россия – для русских»? То же самое сделали в Англии, Италии, других странах. Видишь, Григорий, я не требую от тебя ничего, ты сам все сделаешь, дойдешь до всего своими мозгами.

– Значит, я могу рассчитывать на вашу поддержку? – задумчиво спросил Дробов.

– И на очень серьезную, – подтвердил Шпеер. – Особенно на первых порах.

На Дробова у него был практически неограниченный кредит у руководства НДП. И он не ошибся в своем выборе: Григорий еще до этого разговора принял нужное Шпееру решение.

Когда начался вывод советских войск из Германии, Дробов уволился из рядов Вооруженных Сил (далось это молодому генералу непросто) и зарегистрировал организацию-движение, которая до сегодняшнего дня не изменила своего названия: «Красные массы».

Вначале была гордость: вот он, Григорий Дробов, выходит из четырехкомнатной квартиры, садится в «Мерседес» с личным шофером и телохранителем, заезжает в просторный офис и едет обедать на огромную дачу в Апрелевке. Потом это все ушло, на первом плане оказалось само дело, которое теперь выглядело куда симпатичнее перламутровой окраски «Мерседеса» и дачи из немецкого стройматериала стоимостью под миллион немецких марок. Теперь Дробов не замечал, как пригнаны рамы и двери в его доме, как работает мощный двигатель машины.

Он чувствовал, что рискует многим, но, читая труды Сталина и нацистских деятелей, наткнулся на подходящую фразу: «Свобода – это риск. И каждый настолько свободен, насколько он готов рисковать». С этим определением стало спокойнее, хотя Григорий никогда не был нервозным; он действительно хотел свободы и готов был рискнуть, даже головой. Но бывает ли свобода, за которую можно положить голову? На этот вопрос он отвечал себе с мрачной улыбкой: «И не одну!»

* * *

Сейчас, выезжая с дачи, Григорий думал об отце, хотя вскоре направление мыслей изменилось: теперь он переключился на сбежавшего из части Антона Никишина. Будет плохо, если этот солдатик попадет в руки МВД или ФСБ. Просто необходимо, чтобы его взяли люди из «Красных масс». Для поиска сбежавшего солдата у Дробова были задействованы практически все силы – как в Самарской области, так и в Москве. Однако тот как в воду канул. Нашел, видимо, хорошее убежище.

12

САМАРСКАЯ ОБЛАСТЬ

Рябов в это время набрасывал в голове план, напрямую касающийся Антона Никишина. Он никак не мог предположить, что у того найдутся помощники. Скорее всего, думал следователь, они местные, из Чапаевска, и познакомился он с ними, когда бродил по городу в увольнении. Значит, он «разбросал» следствие, когда брал или пытался взять билеты то в один город, то в другой, а сам вернулся в Чапаевск. Оригинальный и неожиданный ход. Так же неординарно он может поступить и сейчас.

Тем не менее Рябов для поимки выбрал довольно простую тактику, оставив круглосуточные посты наружного наблюдения по месту жительства Никишина в Москве, у родственников, друзей… Для задержания парня было задействовано огромное количество людей, вот только где он появится? Один или в компании сверстников?

Рябов попросил пригласить к нему кого-нибудь из местных милиционеров. Когда пришел участковый, подполковник поинтересовался:

– Ваша молодежь делится на группировки?

– Не понял.

– Ну, я имею в виду, как в Москве, например: мотоциклисты-байкеры, металлисты-рокеры, панки, не знаю, рэперы…

– Вообще-то делятся. Только таких групп у нас нет. У нас традиция. Как бы традиция.

Теперь не понял Рябов и попросил объяснений.

Участковый начал с событий, может быть, даже мифических, но разговоры о которых так или иначе ходили, – начал он с событий двадцатипятилетней давности.

– Тогда по «Голосу Америки» передали сообщение, – проникновенно говорил участковый, – что Чапаевск в Самарской области – это маленький американский Чикаго. Была грандиозная перестрелка, передали они на весь мир, половина Чапаевска залегла по одну сторону железной дороги, половина по другую сторону полотна. И началась пальба! Потому что каждый житель Чапаевска, по мнению Пентагона, имеет в наличии огнестрельное оружие.

– Это действительно так?

– Может, не совсем так, но имеют. – Участковый помолчал. – Одним словом, имеют. Если взять наших осужденных, то на зонах чапаевцев называют тяжеловесами – огромные сроки получают, с Самарой не сравнить. У них там два-три года, у нас – восемь-десять.

Рябов покачал головой, ему показалось, что на лице милиционера промелькнула гордость за родной Чапаевск. Вздохнув, он вернул участкового к теме разговора.

– Мы говорили о, так сказать, делении молодежи на определенные группы в зависимости от увлечений.

– Так я же ответил вам. Никаких панков с сине-зелеными волосами – упаси Бог! – с ними тут же разделаются. Есть, конечно, музыкальные фаны, группировки по месту жительства, но без названных вами перекосов. Одним словом, у нас в Чапаевске самая нормальная молодежь.

Ладно, подвел итог встрече Рябов, будем искать среди нормальной. Он, конечно, не знал, что однажды Романов сказал Антону удивительную фразу: «Никогда не надейся на случай, Антон, не зови его, но в подсознании отложи: случай – не от Бога, Бог закрывает глаза в такие моменты, случай – от ангела, от твоего ангела-хранителя». Ангел-хранитель Антона, воспользовавшись дремой Бога, свел его с друзьями, но не в Чапаевске, а в Самаре. И не мог видеть Рябов, что сейчас Юлька Лиханова работает над волосами Антона, делая филировку и осветляя его виски перекисью водорода. Он не должен выделяться даже в их компании, потому что все они немедленно отправляются в Москву – через Ульяновск и Нижний Новгород.

Часть вторая

13

МОСКВА

– Смотрите, тоннель кончился! – на весь вагон заорал Примус, тыкая пальцем в окно. Электропоезд действительно резво выскочил из тоннеля и помчался по городу, словно обычный трамвай.

Пассажиры в вагоне посмотрели на Олега как на дикобраза. Какая-то девчонка лет пятнадцати громко рассмеялась и, бросая взгляды на Примуса, быстро заговорила с подругой. Через пару секунд они смеялись обе.

Антон улыбнулся. Он держался одной рукой за поручень, другой обнимал Юльку. Образцов дернул за рукав Примуса и довольно громко предупредил:

– Заори еще раз.

Теперь почти все в вагоне рассмеялись, но уже смотрели на компанию молодых людей доброжелательно и снисходительно. Понятное дело – там, откуда они приехали, наверное, нет метро. А если и есть, то без таких «сюрпризов» наверняка. Мужчина, сидевший неподалеку, оторвал взгляд от книги и поднял голову:

– Сейчас будет мост через Москву-реку, мы по нему проедем.

Примус кивнул и посмотрел на мужчину.

– А потом опять? – он плавно указал рукой вниз.

Девчонки снова засмеялись.

– Я все это уже переживал сегодня ночью, – неожиданно сообщил Примаков, провожая глазами белое здание, внешне похожее на небольшой железнодорожный вокзал.

– Что ты переживал? – спросила Юлька.

– Вот это все, – Олег подался вперед, касаясь стекла лбом. – Я видел все это во сне.

– Вы откуда? – поинтересовался все тот же пассажир.

Примаков хотел было ответить, но его опередил Образцов:

– Он с Чмаровки.

Примус не обиделся. Поезд проезжал сейчас по мосту через Москву-реку; моментально забылся странный сон, Олег смотрел на узенькую речушку с чувством глубокого превосходства. «Вас бы на Волгу свозить, – думал он, – я бы посмотрел, как бы вы засмеялись. Ущербные люди…»

Примус был высокий и худой, с жиденькой порослью редких волос на острие подбородка; на нем были узкие джинсы, рубашка расцветки «джангл» и бейсболка, надетая козырьком назад. Поступать в университет он и не думал. «Попробуй», – говорили ему. «Бесполезно», – отвечал он. Он играл на гитаре, сочинял по настроению музыку, потом демонстрировал свои произведения друзьям. Те, как и положено, кислотно морщились: «Одно и то же». – «Аккордов мало знаю», – вздыхал Примус.

Электричка проехала мост и снова нырнула в тоннель. Антон, шагнув к дверям, кивнул Образцову: «Выходим». Ромка Ващенко с неохотой оставил свое место. Всего их, считая Антона, было пять человек.

Двери вагона открылись, и пятерка ступила на перрон станции «Коломенская». Поднявшись на эскалаторе и выйдя из вестибюля, Антон указал вправо:

– Нам туда.

Дом на Нагатинской улице, 36, они разыскали довольно легко.

Открыв дверь, Светлана Рогожина с интересом посмотрела на симпатичного парня с модной мелированной прической. Он поздоровался.

– Вы Светлана Рогожина, журналистка?

– Да, – ответила она, не сумев сдержать улыбки. Парень оценивающим, но не нахальным взглядом окинул ее с ног до головы. – А вы?

– Меня зовут Сергей. Я могу с вами поговорить?

– Я даже не знаю… – Она нерешительно оглянулась, прислушиваясь к доносившимся из кухни звукам, там гремела посудой мать.

– Да вы не бойтесь, – успокоил ее парень. – Я по поводу одной из ваших статей. Если неудобно дома, давайте поговорим на улице.

Рогожина все еще пребывала в нерешительности.

– Может быть, лучше завтра, в редакции… – Она неожиданно осеклась. – А как вы узнали мой адрес?

– Вот в редакции его и дали. Я туда отправился прямо с поезда. Я из Самары.

– Ну хорошо. А о какой статье пойдет речь?

Парень протянул ей газету, где в нескольких строчках говорилось об Антоне Никишине, и ткнул пальцем.

– Я не писала этого, – она вернула газету.

– А про Дробова писали?

Рогожина вздрогнула. Этот человек последнее время не выходил у нее из головы. Когда она брала интервью у него, то чувствовала себя спокойно, однако… не совсем уверенно. А после выхода статьи не находила себе места. Генерал будто загипнотизировал ее, внушив, что она должна бояться его. Почему бы? Она написала все слово в слово, старательно подгоняя предложения под речь Дробова: они были то совсем короткими, то длинными. Прежде чем показать готовый материал редактору, несколько раз «прогнала» его. Шеф прочитал и сказал «хорошо». Потом спросил: «Он расписался?» – «Да, на каждой странице». Редактор отдал статью в набор, только не утвердил фотографию Дробова, которую предложила Рогожина: на заднем плане, левее и ниже портрета Сталина, висела карта Москвы, на которой отчетливо был виден крупный крест. А еще говорил – не фашист, думала Светлана, досадуя, что не спросила о значении этого знака. Редактор из одиннадцати снимков, сделанных Рогожиной в кабинете генерала, выбрал тот, который и появился в газете на следующий день. А еще шефу понравилось название: «Георгий Дробов. «Молчание ягнят» по-русски». В редакции ее поздравили – это был ее первый большой успех в газете.

Светлана отчего-то решила, что пришедший к ней парень состоит в организации Дробова; хотя по его виду трудно было это сказать. Внутри шевелился червячок страха – может, напортачила чего-нибудь? Она все же решила с ним поговорить, только не на улице. Демонстративно громко крикнув в глубь квартиры: «Мама, у нас гости», – она впустила гостя в прихожую.

Из кухни выглянула женщина лет сорока пяти и поздоровалась.

Они сели за стол в большой комнате, Светлана достала с полки газету со своей статьей.

– Вы о ней говорили?

– Да. – Образцов взял газету. – Вам эта статья не кажется странной?

– В каком смысле? – обиделась Рогожина. Она поправила на носу очки, стараясь выглядеть старше своих двадцати двух лет; ей просто необходимо иметь солидный вид, коли затронута такая щекотливая тема. – Вам кажутся странными вопросы или ответы?

Эх, как непрофессионально она ведет разговор. Сейчас этот парень скажет ей, что какие вопросы, такие и ответы. Или еще обиднее: «Не задавай дурацких вопросов, не получишь дурацких ответов».

Образцов решил зайти с другой стороны. Он впервые вел разговоры, которые, так или иначе, носили дипломатический оттенок. Обычно решающее слово оставалось за Антоном, Сергей и Юлька сумели убедить его, что не стоит самому идти к журналистке – еще неизвестно, кто она, как его воспримет. Выбор пал на Образцова. Правда, в бой рвался Примус, но его попытку резко пресекли. Важность визита трудно было переоценить. Единственной зацепкой в «деле Никишина» была статья Рогожиной и записная книжка Дмитрия Романова, открытая на странице с телефоном Дробова. Они в тот вечер обыскали всю квартиру капитана, хотя ничего заслуживающего внимания больше не нашли. Только деньги. Деньги решили взять, без финансовой поддержки любые дальнейшие действия вели в тупик. Теперь Образцову предстояла трудная работа, звучащая каламбуром: «Подвести под статью Антона». Посмотрев еще раз в молодое лицо Рогожиной, носившее пожизненно отпечаток облика отличницы, Образ решил идти напролом.

– Нам с вами предстоит большая и опасная работа, – сказал он. И, не сдержавшись, широко улыбнулся. Рогожина смотрела на него с недоумением. – Попробуем связать два дела в одно? – спросил он.

– Вы меня извините, Сергей, я не понимаю, о чем идет речь.

– Что вы слышали о побеге из воинской части Антона Никишина?

– То же, что и другие. То, что появилось в прессе и на телевидении.

– Ну да: псих, убивший своих товарищей на почве дедовщины. Он убил только одного человека, и то лишь потому, что его самого пытались убить. Хотите знать почему?

Хочет ли она знать! Рогожина придвинулась к столу вплотную.

– Вы из Самары? – спросила она, поверив вдруг этому парню. Это был импульс, спровоцированный журналистской профессией. – По-моему, вы так сказали?

– Да, из Самары. Если вы заинтересовались, я еще раз хочу предупредить вас: это очень опасная тема.

Светлана отмахнулась от этих слов, как от мухи:

– Так вы знаете иные причины побега Никишина из части, нежели те, что названы в публикации?

– Да. Он стоял в карауле у склада с боеприпасами. Пока я не буду говорить о деталях, но до перестрелки или после со склада исчезли восемь радиоуправляемых мин с нервно-паралитическим газом и несколько упаковок с пластитом – это взрывчатка, аналог Си-4. Газ гораздо сильнее зарина.

Сергей чувствовал, что у него начинает получаться. Он вел разговор спокойно, как бы не от себя, и поэтому его речь была довольно солидной. Помог тут и тщательный анализ статьи Рогожиной, которую ребята выучили почти наизусть, разбирая ее не то что по словам, а по буквам. Единственная зацепка требовала от них максимума умственного потенциала; они на ходу учились, выстраивая самые немыслимые цепочки, однако никто не смеялся. Антон говорил, что должны высказываться самые бредовые идеи, потом лишнее отсеется само собой. Им было интересно, они внезапно поняли, что это их дело, и скромно гордились собой.

Рогожина покачала головой. Сомнение тут же сменилось недоверием, очень уж круто взял этот парень.

– Почему я должна верить вам?

– Потому что единственный человек, который все знал об этом и был одним из участников преступления, ничего не смог рассказать нам. Его отравили, он мертв. На журнальном столике в его квартире мы нашли газету с вашей статьей и записную книжку, открытую на странице, где значились фамилия Дробова и номер его телефона. Больше ничего. А мертвые молчат. Небогато, правда?

Рогожина долго молчала, переваривая услышанное. Она снова метнулась было в сторону, интуитивно готовая принять информацию на веру, но тут же остановилась. И вновь резкое движение.

– Вы друг Никишина? – спросила она.

– Думаю, что да.

– И вы знаете, где он?

– Да.

– И вы можете привести доказательства факта хищения со склада?

– В деталях, но нам нужно знать, беретесь вы за это дело или нет.

– Зря вы так. – Рогожина насмешливо покачала головой. – У вас уже был беспроигрышный вариант, когда вы позвонили в мою квартиру: вы мне все рассказываете, и я, хочу – не хочу, вливаюсь в вашу компанию. Потому что буду знать слишком много. Если все так серьезно, то это дело ведет ФСБ, не случайно в прессу не просочилось даже капельки правдивой информации. И нетрудно догадаться, что будет с человеком, если ФСБ узнает о его информированности в таком деле. Расчет у вас верный: даже если вы скажете мне, где сейчас находится Никишин, я не захочу сообщить об этом куда следует. Потому что «уеду» вслед за ним; я журналистка, и этим все сказано.

– Вообще-то вы можете позвонить инкогнито, и Никишина арестуют.

– А какой мне смысл звонить, если подтвердится, что он не совершал преступления? Если бы я знала обратное, и то, может быть, поколебалась. Секунду-другую. Короче, вы нагло втянули меня в эту историю, и нет смысла спрашивать меня, согласна я или нет. Не знаю, найдем мы с вами связь Дробов – Никишин, но… – она развела руками, – куда деваться. Попробуем.

Образцов улыбнулся. О беспроигрышном варианте они даже и не подумали, Рогожина сама быстро расставила все по своим местам, «разжевала» походя. Такой человек им просто необходим.

– Так вы хотите услышать все в подробностях?

– Я же сказала, что да. – Светлана сделала приветливое выражение лица и любезно спросила: – Может быть, чаю для начала?

– Можно, – ответил Образцов. – Пять чашек. Я схожу за остальными.

– Сколько?!

– Пять.

– Мама… – прошептала Рогожина. – У нас гости.

Мама не слышала, продолжая возиться на кухне.

Юлька слегка нервничала. Она видела, какими глазами смотрела на Антона эта журналистка. Стекла ее очков рассыпали искры, когда Антон говорил: «У меня не было другого выхода, я защищался. Даже не помню, как в моих руках оказался штык-нож, я действовал инстинктивно…»

«Дальше!» – галогенно орали глаза журналистки.

«Когда я отстрелял последние патроны…» – словно издевался над Юлькой Антон.

Девушка боялась, что стекла очков Рогожиной сейчас лопнут от накала страстей, и Антон получит осколочные ранения. Потом Юля неожиданно улыбнулась: скоро беглец в своем повествовании дойдет до главного действующего лица – до нее, и тогда она скажет: «В то утро я проснулась первой, Антон спал, я поцеловала его…» Не забыть про щи, такая деталь должна подействовать сногсшибательно.

Через некоторое время пришел с работы отец Рогожиной, Светлана бесцеремонно отправила его с матерью «в гости».

Закрывая за родителями дверь, она даже не могла подыскать определения тому, что так неожиданно свалилось ей на голову.

– Вы где-нибудь остановились? – спросила она, входя в комнату. – В гостинице?

– Нет, – ответил Образцов, – мы только сегодня приехали. У меня тетка работает в общежитии, думаю, устроит нас. Предварительно мы договорились по телефону.

Рогожина кивнула.

– Смотрите, а то я могу устроить пару номеров в гостинице. Правда, недешево, и плюс что-то типа «Абсолюта». Не хотите?

– Хотим, – тут же встряла Юлька. – Мы с Антоном поселимся в гостинице. Так будет лучше. Да и тетке Сергея придется не так хлопотно.

Антон, взглянув на нее, покачал головой:

– Отпадает. В гостинице нужно регистрироваться, а в общежитии на нас не обратят внимания. У меня даже паспорт чужой. – Паспорт Антону одолжил одноклассник Юльки Володя Сквозняков, который находился в числе тех, кто провожал Антона в Чапаевск. Внешне они были чем-то схожи.

Разговор с журналисткой закончился поздним вечером, хотя на улице было еще светло. Образцов позвонил тетке и сказал, что они будут через час. Назавтра было назначено несколько важных мероприятий, одно из которых для Антона стояло, пожалуй, на первом месте: ему необходимо было каким-то образом увидеться с матерью.

– Ты что, Антон, сейчас нельзя, – Юлька заглянула в его тревожные глаза. – Тебя будут ждать дома, и мы ничем не сможем помочь тебе.

– Правильно, – поддержал ее Сергей. – Засады, может быть, в доме и нет, но наблюдение установлено точно.

– Утром около восьми мать пойдет на работу.

– Ты думаешь, за ней не следят?

– Я так не думаю.

– Тебя повяжут, и все, – сказал Сергей. – Мы даже передать ей ничего не сможем – ни записки, ничего. Если положить записку в почтовый ящик, и то ее через минуту вытащат и заставят прочитать вслух.

– Она должна знать правду. Каково ей чувствовать себя матерью убийцы?

– Я понимаю тебя, Антон, но ты погубишь все дело. Теперь оно не только твое.

– И все же матери нужно все рассказать.

Юлька боялась смотреть на Антона, она чувствовала, что у него в глазах стоят слезы. Его матери, что и говорить, было сейчас хуже, чем самому Антону. В сто раз хуже. Как бы встретиться с ней?

– У меня есть план, – заявил Антон. – Приедем в общежитие, обговорим детали. Я думаю, утром она обо всем узнает.

– Что за план? – спросила Юля.

– «Привлеки к себе повышенное, откровенное внимание, сконцентрируй его грубо, но неожиданно, и тогда решение придет само». Так учил меня капитан Романов.

* * *

Дробов, войдя в свой кабинет, вызвал по телефону Николая Иванова. У колыбели штурмовых отрядов Гитлера стоял знаменитый Эрнст Рем, капитан кайзеровской армии, а в «Красных массах» подобным отделом заведовал подполковник в отставке сорокалетний Николай Иванов. Дробов не знал, как выглядел Эрнст Рем, но, судя по описаниям, которые он нашел в нацистских отчетах, Рем и Иванов были чем-то схожи: приземистые, оба с перебитыми носами и со множеством шрамов на лицах. Только Рем все же продолжал служить в Веймарской республике, а Иванов даже не дотянул до пенсии.

Начальник Sturmabteilungen, впрочем, точнее было бы называть этот отдел службой безопасности, появился перед Дробовым через три минуты. Мигнув покрасневшими глазами, он опустился на стул.

– Что насчет Никишина? – спросил Дробов, даже не поздоровавшись.

Иванов покачал головой.

– Пока ничего хорошего. ФСБ и МВД с ног сбились.

– А мы?

– Мы тоже.

– Значит, – невесело констатировал Дробов, – хоть что-то положительное в этом деле есть.

– Ты о чем? – спросил удивленный Иванов. Он долго служил вместе с генералом и пользовался правами личного друга.

– О том, что Никишина пока не нашли ни милиция, ни ФСБ. У нас еще есть шанс. – Он сурово вгляделся в упитанное лицо подполковника: – Смотри, Николай, не упусти его.

– Да… Я сделаю все возможное и… невозможное.

– Я верю тебе. А теперь скажи мне, по твоим соображениям, где сейчас может находиться Никишин? В Самаре он или уже в Москве?

Иванов хотел пожать плечами, но вовремя вспомнил, что Дробов не любит этого жеста, означающего неопределенность. Секунду помолчав, начальник службы безопасности ответил:

– Трудный вопрос… Я склоняюсь к тому, что он все-таки уже в Москве. Рано или поздно он пойдет на контакт с матерью – или позвонит ей, или даст знать о себе другим способом. Для него сейчас нет важнее задачи, чем успокоить мать, сказать ей, что с ним все хорошо.

Дробов хмыкнул. Иванов уточнил:

– Относительно хорошо.

– Милиция не усилила наружное наблюдение за домом Никишиных?

– Нет. По-прежнему от трех до пяти человек. Вероятно, их мнение отличается от моего. Пока они думают, что Никишина в Москве нет, отсюда отсутствие засады и только пост наружного наблюдения.

– А сколько выставил ты?

– Наше число неизменно: семь человек.

Дробов встал, пройдясь по кабинету, остановился у окна.

– Никишин, если предположить, что этот кретин Романов что-то выдал ему, попытается выйти на нашу организацию. Причем в любом случае без помощи милиции и чекистов, которые сами рады видеть его мертвым. Представить Никишина даже в компании десятка человек смешно, не то что одного. Значит, у него все-таки должны быть… единомышленники, помощники. Вот дальше этого я действий Никишина понять никак не могу. Ему так или иначе придется выходить на ФСБ, вести торги по поводу своей жизни. Для этого ему нужны неопровержимые доказательства о причастности к этому делу нас. – Дробов вернулся к столу, неожиданно ударив кулаком по его поверхности. – Вот сукин сын! Один разворошил несколько осиных гнезд. Знаешь, Николай, с каждым днем я чувствую себя все беспокойнее. У Никишина практически нет никаких шансов, вот это и беспокоит. – Дробов помолчал. – Именно это беспокоит. Сколько раз я ставил себя на его место, и ничего не получалось, везде тупик, капканы.

– Я думаю, что главный капкан ему все же не удастся обойти стороной.

Дробов мрачно посмотрел на помощника.

– Ты о чем?

– По-прежнему о его квартире, о матери. В общей сложности там десять опытных человек, они вычислят его, если что-то покажется им подозрительным.

– Мне думается, тебе следует усилить наружное наблюдение за домом.

– Наверное, я так и сделаю. Поставлю на смену еще пять человек. Если честно, Григорий, моему терпению тоже приходит конец.

Дробов, привычными движениями набив трубку, вызвал начальника четвертого отдела, который имел пока небольшой штат, зато был оснащен самой современной техникой.

Появился начальник информационного центра Владимир Горшков: лобастый, с косматыми, густыми бровями. Глаза его контрастировали с резкими чертами лица: они постоянно смеялись. При встречах с Горшковым Дробов мысленно просил того не смотреть на него во время разговора. Горшков не был ясновидцем и продолжал весело взирать на шефа, не замечая его хмурого вида.

Бросив угрюмый взгляд на вошедшего, Дробов спросил:

– Вы по-прежнему слушаете разговоры наружного наблюдения?

– Конечно, шеф, – немного обиделся Горшков. – Частота на милицейских рациях постоянная. И чекисты, которые по одному-два человека в сутки дежурят вместе с милицией и поддерживают связь со своими, тоже контролируются нами. Люди в нашей группе наружного наблюдения постоянно слышат их – и МВД, и ФСБ.

– А они могут поменять частоту? – Дробов явно беспокоился за радиоперехват, хотя несколько лет работы с Горшковым показали, что проблем в четвертом отделе не существует. В этом была заслуга как самого Горшкова, так и главы «Красных масс», мгновенно реагирующего на любую просьбу начальника центра: нужен новый, более современный компьютер – пожалуйста; новые радиостанции, антенны – нет проблем. Сбоев в работе не было, Горшков по запросу Дробова мог запросто выдать ему любое пейджинговое сообщение или дословный разговор по сотовой связи любого человека вплоть до министра обороны. Все данные радиосвязи скрупулезно переносились на компьютер, который перерабатывал информацию, копируя в электронные библиотеки каждое слово. Если бы Дробову понадобилась информация на какого-нибудь Санька, звонившего 20 января 1997 года по сотовой связи, компьютер в считанные секунды выдал бы все телефонные разговоры за это число, где кем-либо из абонентов было произнесено слово «Санек».

Информации скопилось так много, что ее приходилось периодически сбрасывать с винчестеров на магнитооптические диски. То же самое было и с сообщениями по пейджингу. Однако что касается обычной телефонной связи, тут Горшков был практически бессилен. Чтобы прослушивать определенную линию, нужно было пользоваться старинным методом – ставить «жучок».

Организация Дробова не была единственной, где на таком высоком уровне велись радиоперехваты. В Москве и во многих других больших городах России существовали специализирующиеся на радиоперехвате фирмы, в которых за деньги можно было получить необходимую информацию или же сделать заказ на прослушивание и сбор конкретных сведений, что, конечно, было несколько дороже.

Подобные работы ведутся, конечно, и в ФСБ, и МВД; у последних, правда, все это выглядит тускло и не на таком уровне, как, к примеру, у того же Дробова.

Сейчас аппаратура Горшкова, помимо общего радиоперехвата, была настроена на два кодовых слова: Никишин и Антон. Как только в эфире звучало одно из них, компьютер реагировал, посредством специального программного обеспечения происходила оцифровка, голоса превращались в символы, и на принтер выдавалась запись беседы или сообщения. Пока были только промахи, нужное имя по радио до сих пор не прозвучало.

По приказу генерала Горшков вынужден был составить целый кадастр кодовых слов, так или иначе интересующих генерала. Хотя сразу (как в случае с Антоном Никишиным) на принтер они не шли. Прикладной администратор – специальная программа, регулирующая процесс поиска ключевых слов, через определенные промежутки времени выводил на экран монитора информацию о работе программы. В частности, Дробов интересовался любыми телефонными или пейджинговыми сообщениями, где фигурировали слова: церковь, синагога, муфтий, мечеть, имам, раввин, священник, бетар, бетаровцы, Байт-Алла и многие другие, которые Дробов лично вручил Горшкову. Когда на радиоволне звучало хоть одно из этих слов, в четвертом отделе тут же делалась распечатка сообщения и ложилась на стол генералу.

– Они могут поменять частоту? – повторил Дробов свой вопрос. Такому специалисту, как Горшков, он мог простить многое, вот и сейчас он даже не заметил, что начальник информационного центра не только пожал плечами, но и развел руками.

– Не знаю, шеф. Я бы не поменял.

– Вот как?

– Да. Зачем это? Но беспокоиться вам нечего, Григорий Иванович, у меня все под контролем. Вторым человеком, кто услышит об Антоне Никишине, будете вы. Первым буду я. – Горшков не сдержался и коротко рассмеялся.

«Он уверен в себе, – подумал Дробов, глядя на улыбающегося подчиненного. – И это хорошо». Сейчас генерал вдруг почувствовал, что обязательно возьмет Никишина, возьмет первым.

14

Володя Карасев проснулся очень рано. Прищурившись на будильник, с минуту тупо смотрел на него, пока не понял, что тот стоит. Сколько же сейчас времени? С трудом поднявшись и подойдя к окну, выглянул: Старопетровский проезд выглядел серо и безлюдно. Пожалуй, нет еще и шести часов, подумал он и включил телевизор.

Шесть утра, оказывается, уже было, по первой программе шла передача.

Присев на кровать, Володя испытал головокружение и сильное сердцебиение; на какое-то время он испугался, почувствовав, как на спине выступил холодный пот. Бросив взгляд на кухонную дверь, он с тоской подумал, что простая вода не поможет ему, не поможет и крепкий чай, аспирин или кофе, которым, если верить американским фильмам, лечатся с похмелья все американцы.

Счастливые люди, зло подумал о них Карасев. Никаких проблем: встал с бодуна, заварил кофе, выпил аспирина и пошел на работу. И весь день свеж и весел.

Он неожиданно сжал кулаки, скрипнув зубами. Да ни хрена подобного! Вранье это все, пропаганда! Мы, мол, никогда не болеем, мы не такие свиньи, как вы, русские. Слова «похмелье» для нас не существует. Это только вы способны вставать с отекшими лицами, трясущимися руками и ноющей болью в желудке – только вы. И головы у нас не болят. И безработицы нет. А если есть, то за нее хорошо платят.

Лицемеры!

Володя сжал разламывающуюся голову, почувствовав, как в ладонях пульсируют горячие мозги. Оторвав от головы одну руку, он пошарил на полу и поднял брюки. Как он и предвидел, в карманах было пусто, если не считать смятой сторублевки.

Вода не пошла в горло, напомнив лишь вкус водки армянского розлива в голубой бутылке. Охнув, Володя едва успел склониться над раковиной: его вырвало. Решив, что так больше продолжаться не может, он трясущимися руками надел рубашку и брюки; на носки времени терять не стал: видавшие виды кроссовки надел на босу ногу.

Когда он выходил из дома, телевизор голосом ведущей сообщил, что в Москве сейчас 7 часов утра. Чертыхнувшись, Володя вернулся в комнату и выключил телевизор. Пути не будет.

«Пути куда?» – злорадно подумал он, представляя свою небритую физиономию. Ему едва стукнуло сорок, а на вид все пятьдесят. Единственное, что у него осталось, это однокомнатная квартира, да и ее скоро не будет. «Не будет, – думал он, спускаясь по лестнице. – Сто процентов, что не будет». Но опять только махнул рукой на свою загубленную жизнь. Ничего, скоро, Бог даст, он засандалит пару пивка, а там мысли разогреются, и он что-нибудь придумает. Вплоть до продажи квартиры, потому что продавать больше нечего. И вдруг Володя ожил: телевизор! Ведь еще телик остался!

Взбодренный радостной перспективой, он быстрее зашагал по лестничному маршу, а мозги подсказывали идею за идеей: еще оставались кровать, сервант, шкафы на кухне… Пожалуй, на неделю хватит. А дальше? Дальше – квартира, ответили мозги. Ну и черт с ней!

Выскочив из подъезда и оглядевшись, Володя направился к киоскам, расположенным неподалеку от Варшавского концертного зала. И – о, удача! – встретился там с крепким пареньком лет семнадцати. Тот в одной руке держал бутылку пива, а в другой банку фанты. Поймав тревожно-ищущий взгляд Карасева, паренек протянул ему пиво.

Володя вцепился зубами в пробку и невнятно пробормотал, обращаясь к парню:

– Тебе оставить?

Тот покачал головой:

– Нет, рано еще.

Опять, как в американских фильмах, подумал Володя, глотая крепкое, чуть жирноватое клинское пиво. «Рано…» Хотя для него, наверное, и рано, молодой еще, но слова явно не его. А может, и его. Нет, скорее насмотрелся фильмов, сейчас скажет, что до обеда вообще не принимает. А он, Володя, пьет в любое время суток.

Пиво приятно клокотало в горле, слегка пощипывая небо и остужая желудок. Прикончив бутылку, Карасев облегченно рыгнул и покачал головой.

– Спасибо тебе, брат, выручил.

– Еще хочешь?

Володя не поверил своим ушам, но быстро согласился, опасаясь, что парень раздумает. «Интересно, что ему от меня нужно? – промелькнула мысль. – Не за просто же так угощает». Хотя надо признать, иногда попадались, правда, редко, такие вот сердобольные людишки, они здорово скрашивали одинокие похмельные будни, превращая их в маленькие праздники. И когда он глядел вслед такому жалостливому, на сердце становилось грустно, словно уходил давно знакомый или близкий тебе человек.

Володя всмотрелся в парня более внимательно, но так и не определил в нем того человека, по которому хоть какое-то время можно погрустить. Еще раз вздохнув, он с надеждой спросил:

– Тебе телевизор не надо? Цветной.

– Нет, оставь его себе. И не продавай. Я думаю, на сегодня тебе выпивки хватит.

– Да? А что я должен сделать?

– Как тебя зовут?

– Володя. Карасев.

– Ну, Карась, для начала пойдем со мной.

Гараж-»ракушка» был распахнут, в нем, выехав наполовину, находилась неприметная белая «восьмерка»; стекла, правда, были тонированными. «Ракушку» купили спешно и так же спешно и незаметно прилепили к общему массиву металлических гаражей. Из машины велось наблюдение за домом Никишиных. Даже не за домом, а целиком за двором, который был стиснут с двух сторон 4-м и 5-м Новоподмосковными переулками. Гараж стоял в конце двора, почти у самых мусорных контейнеров. Наблюдательных точек было три, еще одна располагалась на чердаке дома № 6 по 5-му Новоподмосковному переулку, торцом примыкающего к дому Антона Никишина. Видеосъемку вести оттуда было неудобно, самым лучшим местом для этого был, конечно, гараж. Отсняли в общей сложности 60 часов, беря крупным планом всех молодых людей, входящих в подъезд или проходящих мимо. Помимо визуального наблюдения, на аудиопленку наговаривались приметы и действия объектов.

Наблюдателей из дробовской службы безопасности было семь человек, а сегодня с утра шеф вместе со сменой прислал еще пятерых.

Никто из них ни разу не сказал: «Долго еще?», «Сколько можно!», «Когда, наконец, он появится!», «Надоело уже». Казалось, каждый из них лишен эмоций, каждый механически выполняет только то, что ему было поручено. Для них двор был разбит на секторы, главное – ответить за собственный сектор. Вячеслав Семенов, например, и его сменщик Юрий Калягин знали, что на их участке постоянно «пасутся» четыре милицейских оперативника; в отличие от них Семенов и Калягин знали их в лицо и слушали их рации. А Игорь Сафронов мог с закрытыми глазами нарисовать комитетчика, дежурившего в квартире напротив Никишиных; мог нарисовать и в фас и профиль самого Антона, чья фотография постоянно была у каждого перед глазами.

Видеокамера щелкнула, закончилась кассета. Андрей Фролов, назначенный старшим в группе наблюдения и дежуривший только в дневное время, сменив кассету, продолжил наблюдение. Почти вслед за этим ожила рация, и голос Семенова сообщил, что со стороны первого подъезда дома № 3, корпус 1, в сторону гаража направляется парень лет 17 – 18 вместе с мужчиной около сорока лет. Фролов посмотрел в правое окно. Эта пара не приближалась к подъезду, выйдя из-за угла дома, она удалялясь от него под углом в 45 градусов. Обычная ситуация, каких в день повторяется сотни раз. Объекты не попадали в фокус камеры, и Фролов привычно продиктовал:

– Двое направляются от угла дома № 3, корпус 1, строго к углу дома № 6. Один из них лет 17 – 18 на вид, высокий, около ста восьмидесяти сантиметров, среднего телосложения, одет в черные джинсы, темную майку, черную кепку и солнцезащитные очки. Под описание Никишина не подпадает. Второй… – Фролов сделал паузу: описывать его внешность или нет? – и коротко бросил: – Лет около сорока, вид помятый, небритый, лицо круглое, носит отпечаток пьянства. Время 7.31. Все.

Андрей проводил глазами пару, которая, пройдя гараж-»ракушку», присела на скамейку за столиком. Теперь, чтобы видеть их, Фролову пришлось слегка склониться и повернуть голову влево. Впрочем, в этом не было надобности, это не его сектор, за ними сейчас смотрит Куликов.

Из первого подъезда, где была квартира Никишиных, вышел молодой человек около двадцати лет и повернул направо. Фролов знал, что сейчас он еще раз повернет, чтобы скрыться за углом. Парень жил в этом подъезде на третьем этаже, тем не менее Фролов коротко описал действие:

– Михаил Шабунин, квартира № 10, время 7.35.

В 7.49 сменился милицейский пост. Наружное наблюдение теперь вели лейтенант Постников и сержант Воробьев. Чекиста в квартире у соседей сменят, как всегда, с опозданием. Сейчас там находился фээсбэшник Малахов.

Рация снова ожила, и Воробьев доложил ответственному за операцию офицеру ФСБ на пульте, что они сменились. Потом такой же доклад на пульт МВД. Примерно через полчаса к ним примкнут еще два человека – недовольных и нервных, как и те, первые. Наверное, для полного счастья им не хватало пограничников и таможенников.

Фролов равнодушно проводил глазами смену и, посмотрев на часы, отметил время: 7.52. Около восьми часов из подъезда выйдет мать Антона Никишина. Дополнительные пять человек, которых выделил шеф, будут провожать ее до места работы.

Образцов насмешливо смотрел в страждущие глаза Володи Карасева. Того порядком лихорадило, и он то и дело поглядывал на часы Сергея.

– Сколько там?

– Половина восьмого. Даже минут на пятнадцать больше, у меня часы отстают. Да не трясись ты, как холодильник! Потерпеть не можешь?

– Ну хоть на бутылку пива дай! Я же не убегу, при тебе ее засосу.

– Я уже покупал тебе пива.

– Так это когда было-то?

– Двадцать минут назад. – Образцов подбодрил нового знакомого. – Ничего, успеешь, потерпи еще несколько минут.

Володя Карасев, решив подойти с другого бока, взял Образцова на испуг.

– Тогда до свидания, – он поднялся и сделал несколько уверенных шагов.

– Прощай, – равнодушно отозвался Сергей и тоже встал со скамейки, направляясь в другую сторону.

– Эй! – быстро окликнул его Володя. – Так дела не делают! Ладно, я согласен.

Образцов вернулся на место, не сводя глаз с первого подъезда. Володя занялся тем же, что и раньше: стал тихо стонать, хватаясь то за желудок, то за голову. Минуты через три он снова обратился к Образцову:

– Слышь, пацан, а криминала тут точно нет?

Сергей повернул к нему голову.

– Ну какой криминал, сам подумай! Передать несколько слов женщине, по-твоему, криминал? Это моя мать, но я не хочу с ней разговаривать. Поругались, понимаешь? Скажешь, чтобы через десять минут принесла мою одежду в сквер напротив.

– А сам не можешь сказать?

– Я тебе русским языком говорю: поругался я с ней. А прямо здесь шмотки взять не могу, обычно вслед за ней мой пахан выходит – чемпион Башкирии в тройном прыжке, от него не убежишь.

– А почему они вместе не выходят?

– Он квартиру на сигнализацию ставит да с дверьми железными возится. Я-то их распорядок от и до выучил.

– Все равно здесь что-то нечисто. – Володя подозрительно оглядел Образцова: тот был в темно-синей бейсболке, солнцезащитных очках в желтой оправе и с банкой фанты в руке. – Дай хоть водички хлебнуть.

Образцов, перевернув банку, потряс ее.

– Пустая. – Он вдруг застыл, вглядываясь в вышедшую из подъезда женщину. Антон подробно описал ее внешность, даже на довольно внушительном расстоянии Образ узнал ее. Сунув руку в карман, он вытащил две десятитысячных купюры и вложил их в руку Карасева. – Давай, мужик, вон она. Поторопи ее, скажи, сын будет ждать ее в сквере на площади Ганецкого через десять минут, пускай спешит. Вначале пусть сбегает за шмотками. Обязательно пусть вернется домой за одеждой, понял?

– А твой пахан ее не перехватит, а?

Женщина тем временем подходила к последнему подъезду; дальше ее путь лежал через соседний двор и площадь Ганецкого к станции метро «Войковская». Образцов видел ее низко опущенную голову и волосы, схваченные темной лентой. «Рано, Ольга Федоровна», – подумал Образцов.

– Давай, Карась, торопись. Пока она не завернула за угол, окликни ее. Ольгой зовут. Только потом не кричи, говори с ней тихо. На, – он вложил в ладонь Володи еще десятку. – Давай, мужик.

Сам он встал и быстро направился в сторону Старопетровского проезда. Зайдя за гараж, Сергей бросил кепку, очки и вышел с другой стороны, прикуривая на ходу сигарету. Удаляясь от дома, он услышал, как громко, на весь двор, зовут Ольгу Федоровну:

– Ольга! Эй, Ольга!

Сергей нагнулся, делая вид, что зашнуровывает кроссовки, и незаметно посмотрел назад.

На углу дома, прижав руку к груди, стояла мать Антона, а рядом с ней Карасев. Одной рукой он сжимал тридцатку, а другой указывал в сторону Ленинградского шоссе.

Володя, торопясь, помогал себе жестами; Образцов облегченно вздохнул, когда тот указал рукой на окна. «Молодец, не забыл сказать, чтобы вернулась домой».

Ольга Федоровна сделала два неуверенных шага, а потом побежала к своему подъезду.

Лейтенант Постников, несший наружное наблюдение, от неожиданности забыл включить рацию и возбужденно дышал в мертвый микрофон:

– Третий, Третий! Она вошла в контакт. – Чертыхнувшись, он щелкнул переключателем. – Третий, Гена! Никишина вошла в контакт. Мужчина лет около сорока, сейчас за ним следует сержант Воробьев. Никишина бегом направляется к подъезду.

– Берите его. Только в стороне и без шума, Никишин может быть рядом. Лепите горячим. Рацию не выключай.

– Понял. – Постников сорвался с места и вскоре догнал Воробьева. Опережая сержанта, он на ходу бросил: – Берем его!

Володя шел быстро, уже успел дойти до концертного зала. Как только он поравнялся с длинной чередой киосков, кто-то настойчиво потянул его за руку и увлек за ларьки. Тут же рука его взлетела кверху, а волосы рванули сильные пальцы.

Постников держал его крепко, до ломоты в суставах выворачивая руку. Подоспевший Воробьев оперативно проводил обыск.

– Ну! – грозно выдохнул Постников. – Где Никишин?

«Вот это я попал…» – успел подумать Володя, посылая обреченный взгляд на дверь ларька.

– Отвечай быстро! Где он?

Володя понял, что чем быстрее он ответит, тем быстрее его отпустят. Он же ничего не сделал… противозаконного.

– Кто? Тот парень?

– Да! Да! Где он?

– Он ушел. Он будет ждать ее в сквере через десять минут.

– Что ты сказал Никишиной?

– Той женщине?

– Да!

– Его матери?

– Твоей… матери!

– Чтобы она взяла его одежду и принесла ее в сквер. Больше ничего.

– В какой сквер?

Карасев указал подбородком на площадь Ганецкого.

Постников отпустил его руку, и Володя попал в объятия сержанта.

– Гена! – сообщил Постников в рацию. – Похоже, мужик не при делах. Никишин забил «стрелку» на площади Ганецкого через десять минут.

– Спроси, во что одет Никишин.

Карасев сообщил, а Постников передал:

– Черные джинсы или брюки, темная майка, темная кепка-бейсболка, темные очки в яркой оправе.

– Так, все темное… Оставляй этого типа с сержантом, а сам дуй в сквер. Ах как неожиданно рано он появился!..

– Что?

– Ничего. Времени мало, я снимаю Малахова из подъезда, держитесь пока вдвоем. Только не засветитесь! Ждите нас.

– Понял. – Постников убрал рацию и велел Воробьеву доставить Карасева в отделение.

– За что, а?! Я только передал, и все!

– Давай, мужик, шевелись.

«Где это я уже слышал?» – Володя нахмурил лоб и направился с сержантом в ближайшее отделение. Сегодня одинокие и похмельные будни, которые начались маленьким праздником, так и останутся серыми. Не будет человека, простившись с которым, ощутишь на сердце грусть; не будет щемящего чувства, словно уходит давно знакомый или близкий тебе человек.

«Так кто кому помог?» – никак не хотел успокоиться Володя Карасев. Чувствуя, как снова заломило затылок, он пришел к выводу, что это он помог тому парню.

Постников энергичным шагом направился к скверу, поглядывая по сторонам. Справа показался Малахов, с риском перебежавший дорогу перед грузовиком. Их было только двое, хотя, может, им не придется брать Никишина такими малыми силами. Психованный спецназовец, вооруженный автоматом. Лично Постникова такая перспектива не устраивала, и лейтенант невольно замедлил шаг.

Тем временем к площади Ганецкого спешно направлялась группа захвата, а в первый подъезд дома Никишиных входила Юлька Лиханова.

Прежде чем Карасев вошел в контакт с Ольгой Никишиной, Фролов услышал сообщение от Куликова:

– Двое за столиком явно проявляют инициативу. Внимание! Старший спешно направляется к подъезду.

– Вижу. – Фролов чуть наклонился и посмотрел влево. Парень уходил, а его старший товарищ, напротив, быстрым шагом, почти бегом направлялся к проезжей части. По мере приближения он срезал вправо, что явно указывало на то, что его конечная цель – женщина, медленно идущая вдоль дома. Фролов вызвал Куликова.

– Ты видишь того парня?

– Нет, Андрей, он зашел за гаражи. Хотя… Вот он. Точно это он, но без очков и кепки. Присаживается. Завязывает шнурки. Оглядывается.

В рации, настроенной на диапазон наружного наблюдения милиции, послышался нервный и возбужденный голос: «Никишина вошла в контакт! Мужчина лет около сорока…»

То, что мужчина разговаривал сейчас с Никишиной, Фролов видел. На секунду задумавшись, он возобновил прерванный разговор с Куликовым:

– Веди этого парня. Шикин и Лобанов присоединяются к тебе. Связь постоянная. Все поняли?

Два голоса подтвердили, а Фролов опять сосредоточил внимание на Ольге Никишиной.

Мужик уже отошел от нее – жаль, что они не смогут взять его, а она поспешно возвращалась к подъезду. Рация добросовестно передала, что «мужик не при делах», а наружное наблюдение снимается полностью: Никишин ждет мать в сквере.

И снова пауза. Фролов в это время оценивал непростую ситуацию. Решение придется принимать самому, связываться с шефом времени уже не было. Только бы решение оказалось верным. Фролов на миг представил себе неподвижные глаза Дробова и поднял рацию:

– Кому надлежало наблюдение за Никишиной, остаются на своих местах, ваше задание прежнее. Микроавтобус в вашем распоряжении. Снайпер ко мне в машину, остальные в сквер.

Фролов завел двигатель и выехал во двор. На углу дома к нему в машину сел Юрий Черкизов. Быстро сняв с сиденья подголовник, он отогнул верхний край чехла и вынул короткий карабин американского производства. Черкизов лично пристреливал карабин, поэтому освобождал его из чехла с большими предосторожностями, чтобы не сбить мушку и регулировку оптического прицела. Выстрелов должно быть минимум два. Профессионал, если он не скован мгновениями, никогда не удовольствуется одним выстрелом, а у Черкизова будут по крайней мере секунды.

Только теперь Фролов смог связаться с Ивановым.

Шеф службы безопасности, помолчав, согласился с его действиями и приказал не спускать глаз с площади.

Площадь была взята в кольцо переулками и проезжей частью; со стороны здания метро проходило Ленинградское шоссе. Фролов, остановив машину впритирку к бордюрному камню, внимательно осмотрел маленькие аллеи парка. Постникова и Малахова он увидел сразу. Малахов сидел на лавочке к нему спиной, а Постников находился ближе к Варшавскому концертному залу. Его поза напоминала позу профессионального боксера, отдыхающего после одиннадцатого раунда: пиджак недвусмысленно расстегнут, правая рука в любой момент готова нырнуть под него. Кроме этих двух, в сквере находилось еще десять-пятнадцать человек, в основном это были пожилые люди.

Фролов, чтобы не стоять на одном месте, медленно поехал вкруговую. У концертного зала он зарулил на небольшую площадку и развернулся. С минуту постояв, снова возобновил движение, прижимаясь к тротуару.

Время от времени он бросал взгляды в панорамное зеркало: Черкизов был готов к работе и выглядел абсолютно спокойно.

Юлька успела вовремя. Ольга Федоровна, открывая дверь, стояла с сумкой в руке.

Девушка стремительно ворвалась в квартиру и захлопнула за собой дверь.

Никишина отпустила сумку, и та с мягким стуком упала на пол. Прижав руки к груди, женщина выдавила:

– Вы… от него? – Она даже не назвала сына по имени.

Юлька кивнула. На глаза навернулись слезы, и она взяла Ольгу Федоровну за руку.

– Вы успокойтесь, – часто моргая, заговорила она. – Антон рядом, с ним все в порядке. Он ни в чем не виноват. Это правда.

Ольга Федоровна, запрокинув голову, беззвучно заплакала. Слез не было, она уже давно выплакала их. Неожиданно сильно схватив девушку за плечи, она прижала ее к себе.

«И вот мы обе стоим в прихожей и ревем», – сентиментально, по-книжному, подумала Юлька, гладя волосы незнакомой женщины. Хотя почему незнакомой? Это же мать Антона. Юлька готова была стоять так долго, прислушиваясь к частым ударам ее сердца, но не все дела еще были улажены.

– Тетя Оля, – Юлька слегка отстранилась, заглянув женщине в глаза: они были невыносимо усталыми и теперь уже влажными. – Надо помочь Антону, времени очень мало.

– Да, да, – вытирая слезы, проговорила Никишина. – Нужно бежать. Мне уже передали. – Она снова взялась за сумку.

– Никуда бежать не надо, – остановила ее Юлька. – Кому надо, те уже бегут. Даже из подъезда убежали. – Глядя на недоуменное лицо женщины, она улыбнулась. – У вас есть телефон, по которому вас просили позвонить, если вдруг узнаете, где Антон?

– Да… Два телефона. Один подполковника Рябова Михаила Анатольевича.

– Звоните, – потребовала Юлька. – Звоните этому Рябову и скажите, что только что к вам на улице подошел неизвестный мужчина и сказал, что Антон назначил вам встречу в сквере.

Ольга Федоровна отрицательно покачала головой.

– Нет… Как же так… Я должна передать одежду…

– Некому передавать. Антона нет в сквере и не будет, а вся эта заваруха только для того, чтобы сняли наблюдение за вашей квартирой, и я смогла поговорить с вами.

Ольга Федоровна начала сомневаться. Теперь эта девочка была ей подозрительна.

Юлька, покачав головой, достала записку.

– Быстро читайте и звоните.

Дрожащими руками женщина развернула листок.

«Мама…»

Ольга Федоровна, прочитав только одно слово, уткнулась лицом в бумагу и разрыдалась.

– А почему же он сам?..

– Да вы что?! – Юлька отчеканила заученные аргументы, закончив словами: – У нас еще дел по горло. Звоните, тетя Оля. Или давайте я сама номер наберу. – Юлька начала накручивать длинный номер телефона подполковника Рябова.

Ольга Федоровна взяла трубку.

– Алло, Михаил Анатольевич? Это мать Антона Никишина. Несколько минут назад ко мне подошел человек от Антона. В общем… как мне ни тяжело, я же все-таки мать, но… Он ждет меня в сквере недалеко от нашего дома.

Окончив разговор, она положила трубку и тревожно посмотрела на Юльку.

– Все хорошо, – одобрила девушка. – Убедительно, даже у меня бы так не вышло.

– А как тебя зовут?

– Юля.

– Пойдем в комнату, Юля, ты мне все расскажешь.

– У меня от силы пять минут. Тот, кому вы звонили, далеко не дурак.

15

Рябов положил трубку и принялся ощупывать глубокие морщины на лбу. То, что к Никишиной на улице подошел неизвестный и от имени Антона попросил принести одежду в сквер, он знал: с ним только что связались и сообщили о принятых мерах. Полковник, бросив себе под нос: «Повезло тебе, Рябов, сукин сын!», полностью одобрил их действия и ждал положительного результата примерно через пятнадцать-двадцать минут. Но вот звонок от самой Никишиной оказался неожиданным. Было в нем что-то наигранное, неестественное – не голос и скорбные, бьющие по сердцу слова самоотверженной женщины, а сам факт звонка. Именно наигранное, показательное. Антон Никишин снова показал ему, что является достойным противником. Он делал ход и сообщал результат, причем играл открыто и честно. Но не перебрал ли Никишин? Вместе с теми, кто помогает ему? Слишком их много.

Рябов думал недолго. Не прошло и двух минут, как он позвонил в Москву и приказал срочно блокировать район дома Никишиных. Хотя и понимал, что это скорее всего запоздалый приказ. Если Антон и побывал дома, то сейчас его уже там нет – он предвидел ответный ход полковника и наверняка двинул еще одну пешку. Если только не ферзя.

«Нет, – думал Рябов, – он домой не приходил. Был кто-то из тех, кто помогает ему». По губам следователя невольно пробежала улыбка. Этого парня ищут все силовые структуры страны, а он походя учит, как нужно работать. Однако все равно: он знает об А-232, он очень опасен и понимает это. Где-то в душе Рябов соглашался с Семеновым, что у преступников много и взрывчатки, и ОВ, и что террористическая акция с фосфорорганическим веществом маловероятна. И все же… Позиция была прежней, и если бы у него был выбор: Никишин или заказчик, он бы выбрал первого, как бы внутренне ему ни симпатизировал, поставив крест на втором; в его кармане по-прежнему лежала директива: «Никишин Антон Николаевич – ликвидировать». И еще была одна, устная, от самого себя.

Он сделал новый звонок. Человек в Москве нажал на кнопку мобильного телефона, продолжая вести машину; он ехал к площади Ганецкого.

– Герман, – обратился Рябов, – по-моему, ложная тревога. Ты все же покрутись у дома Никишиных.

Водитель ничего не ответил. Он сложил телефон и продолжил путь.

Горшков только что пришел в офис и сменил оператора, работавшего в ночную смену.

– А я собирался звонить тебе, – произнес тот.

– Что, есть сообщения?

– Да. Звонок из Самарской области на мобильный телефон в Москве. Была произнесена фамилия Никишина.

– Дробов здесь?

– Не знаю, не видел его. А вот Иванов пришел, это точно. Минут пятнадцать-двадцать назад.

– Тебе не стоило терять время, надо было сразу сообщить Иванову. – Горшков не выспался, поэтому с утра был слегка раздражен. Хотя это было временным явлением, самое большее через полчаса он придет в норму.

– В следующий раз я так и сделаю, – ответил оператор.

– Распечатка готова?

– Да, вот она. – Перед Горшковым легла полоса перфорированной бумаги.

Он прочел и покивал головой.

– Задержись еще на несколько минут. Мне нужно срочно к начальству.

Иванов быстро прочитал текст и бросил взгляд на Горшкова. Он тоже не очень-то любил его смеющиеся глаза, но сейчас даже не обратил внимания на то, что они не улыбались.

– Кто это Герман? Его номер телефона определили?

– Да, вот он, внизу.

– Адрес?

– Николай Андреевич! – Горшков приложил руки к груди, выгораживая оператора. – Сообщение только что пришло. Сейчас все сделаем.

– Поторопитесь. Узнайте все вплоть до машины, номеров на ней и цветов на подоконнике его квартиры.

– Насчет цветов ничего не получится. Я назову вам адрес, а цветы вы сами определяйте. – Горшков забрал распечатку и вышел из кабинета Иванова.

Этот компьютерный раб слишком дерзок, в очередной раз подумал начальник службы безопасности, глядя на дверь. Дерзок, но, черт возьми, незаменим. В прямом смысле слова.

Сейчас этот раб помочь ничем не мог, приходилось домысливать самому, поэтому Иванов сделал вывод, что Герман получил указание от подполковника ФСБ Рябова Михаила Анатольевича, ведущего это дело. Сейчас подполковник находился именно в Самарской области. Во всяком случае, совсем недавно был там.

Едва московская группа чекистов прибыла в часть, Романов, как только ему стала известна фамилия старшего, сообщил об этом Дробову. В Москве время терять не стали. Прошло всего несколько минут, и на столе генерала лежали некоторые данные на подполковника Рябова: адрес, домашний телефон, номер машины. Еще через некоторое время генерал знал семейное положение подполковника: женат, жена Ирина, 1967 года рождения, сын Александр, родился в 1991 году.

Рябов и Кравец, возглавлявший комиссию, развили в части такую бурную деятельность, что пришлось дать команду убрать Романова.

Самому Иванову было жаль Романова только по одной причине – тот последнее время сильно пил. Будь капитан ярым трезвенником, в грудь Иванова не просочилось бы ни капли жалости.

…Двадцать минут спустя Горшков принес Иванову официально подготовленное информационное сообщение о радиоперехвате телефонного разговора между неизвестным абонентом из Самарской области и Германом Александровичем Розеном, информативная часть разговора между которыми была хотя и полной, но очень короткой; к сообщению прилагалась вся информация на Германа Розена, которую сумел выжать за двадцать минут компьютер: телефон, домашний адрес, номер машины. И тут же с Ивановым повторно связался Фролов. Он объезжал площадь до тех пор, пока не прибыла внушительная бригада: все в штатском, большинству нет тридцати, «работают» под крутых; пожилые люди моментально покинули сквер, опасаясь, что начнется стрельба.

Фролов тоже отъехал от опасного места. Если чекисты не обнаружат в течение нескольких минут Никишина, будет проверяться весь автотранспорт, расположенный близко к скверу. А тонированные стекла машины обратят на себя внимание в первую очередь.

Двое наблюдателей заняли места по другую сторону Старопетровского проезда, а Фролов с Черкизовым вернулись к дому Никишиных.

Едва Геннадий Кожевников расположил своих парней в сквере и рядом с ним, как пришел приказ от Рябова: снять людей и блокировать район дома Никишина. Капитану ФСБ Кожевникову это не понравилось, он и так был не в лучшем настроении: группа захвата ввалилась в сквер, как стадо коров. Однако делать нечего, приказ надо выполнять.

Оперативники на шести машинах блокировали подъездные пути к дому, не понимая, собственно, смысла происходящей акции. Началась тотальная проверка документов у молодых людей обоих полов и женщин лет сорока.

Андрей Фролов, неожиданно оказавшийся в капкане, торопливо сдавал задом, пытаясь с первого раза вогнать машину в «ракушку». Это ему удалось. Они с Черкизовым поспешно вышли из машины. Оставалось сделать последнее – опустить створку, но в это время словно из-под земли рядом выросли три человека в штатском. Один из них, показав свои, потребовал предъявить документы, другой заглядывал в окна, пытаясь сквозь зеркальную поверхность рассмотреть салон; он даже приставил к стеклу ладонь.

– Документы, увы, дома забыл, – улыбаясь, ответил Фролов. – Только сели в машину, тут я и обнаружил, что оставил водительские права и техпаспорт дома.

– Где вы живете? – спросил Кожевников, теперь уже подозрительно глядя на молодого человека, хотя тот не подпадал под описание Никишина: тридцать лет, рост средний, широкоплечий, уголки губ опущены, волосы черные, волнистые, одет модно; на первый взгляд производит благоприятное впечатление.

– Вот в этом доме. – Фролов указал рукой. – Первый подъезд, квартира № 10. Меня зовут Михаил Шабунин. Вам это любой из нашего дома может подтвердить.

Кожевников все так же недоверчиво спросил:

– А Никишина вы знаете?

Он бросил взгляд на угол дома возле четвертого подъезда. Там был какой-то беспредел со стороны силовиков даже с точки зрения самого капитана ФСБ. Люди из группы захвата перегородили проезд, действуя по правилу «никого не выпускать». У большинства остановленных документов, естественно, не было, их сгоняли к микроавтобусам и запихивали внутрь. В середине двора скопилось десятка полтора человек, они нерешительно поглядывали по сторонам, пытаясь понять, что происходит. Кожевников, поглядев на них, хмурился все больше и больше. Вскоре ситуация окажется трагикомичной, подумал он и повторил вопрос:

– Вы знаете Никишина?

– Антона? – спросил Фролов. Во время короткой паузы он сумел собраться с мыслями. – Конечно. Только у него сейчас неприятности, он из части сбежал. Передавали, что убил своих сослуживцев. А ведь я знал его довольно хорошо, и мать его, Ольгу Федоровну, тоже.

Кожевников слегка успокоился.

– В последние дни вы не видели его?

– Нет. Антон умный парень, если он и придет домой, то его никто не заметит. Ведь вы по его душу, правда?

Фролов рисковал, высказывая такие предположения, но это лучше, чем просто коротко сказать «нет» и ждать следующего вопроса. Надо показать фээсбэшнику, что он в курсе дел, это лишнее доказательство, что он действительно живет в доме.

– В десятой квартире, говорите, проживаете? – спросил Кожевников, даже не прореагировав на замечание Фролова.

– Да. Шабунин. Я сейчас домой иду, за документами.

Кожевников снова посмотрел на парня. Какого черта он прицепился к нему? Они ищут Никишина, его друзей, скорее ровесников, и его мать, женщину сорока лет.

– Ну, хорошо, идите. – Кожевников чуть помедлил, принимая решение. Очередное решение. Что-то их слишком много сегодня. Еще только восемь часов утра, а он получил столько приказов и столько раз действовал на свой страх и риск, что этого хватило бы на полгода, не меньше. – Наш товарищ проводит вас. Кстати, оставьте ключи, пока вы ходите, мы осмотрим машину. Это чтобы вас потом не задерживать. Вы доверяете своему приятелю? – Кожевников перевел взгляд на Черкизова, который начал приходить в себя и стоял, прислонившись к двери машины.

– Да, конечно, – ответил Фролов.

Кожевников кивнул лейтенанту Рустему Ахманову:

– Дойди с ним до квартиры.

Андрей видел, как побледнел после слов фээсбэшника Черкизов. Он и сам не помнил сейчас, успел тот поставить на место подголовник или нет. Если не успел, тайник сразу бросится в глаза. Хорошо еще, что рации лежат сейчас в кармане. Фролов неожиданно похолодел: не дай Бог в эти секунды кто-нибудь вызовет его. Поймав быстрый взгляд Черкизова, он бросил ему ключи.

– Покажи товарищам машину. Я скоро. – И торопливо зашагал к подъезду.

– Эй, – окликнул догнавший его Ахманов, – помедленнее нельзя?

Фролов на ходу полуобернулся.

– Извини, дорогой, тороплюсь. – И первым шагнул в темный подъезд.

– Какой этаж? – спросил Ахманов, сощурив глаза и привыкая к полумраку подъезда.

– Третий, – ответил Фролов, ступая на первую ступеньку.

«Правильно, – машинально определил оперативник. – Десятая квартира находится на третьем этаже, первая слева. Квартира должна быть двухкомнатная, смежная, всеми тремя окнами выходит на противоположную подъезду сторону».

– Квартира у тебя с раздельными комнатами? – спросил Рустем, поднимаясь вверх по лестнице.

Фролов не ответил. Он неожиданно развернулся и ребром ладони ударил Ахманова в шею. Оперативник не успел ничего понять. Его голова дернулась и завалилась набок. Фролов тут же ударил его с другой руки и тоже в шею. Ноги Ахманова подкосились, он стал медленно оседать на пол, но получил еще один удар, кулаком сверху. У основания черепа лейтенанта что-то хрустнуло. Это была хорошо отработанная связка Андрея Фролова.

Подхватив Ахманова под мышки, он оттащил его к подвальной двери и метнулся к квартирам на первом этаже. Его интересовали только две из них: № 2 и № 3, выходящие окнами на противоположную сторону; если в них никого не окажется, счастья следует искать в квартирах на втором этаже – шестой и седьмой.

Поторапливая жильцов, Фролов нажал кнопки двух звонков. Но позвонил не длинно и нетерпеливо, а обычно, по одному разу.

В квартире № 2 спросили: «Кто там?», дверь квартиры № 3 распахнулась без предварительного вопроса.

Мужчина пенсионного возраста открыл дверь смело и на всю ширину. Он был полнокровным, с короткой шеей, щеки и лоб имели красноватый цвет и готовы были вспыхнуть. Фролов не потерял ни одного мгновения, вколачивая его сильным ударом в квартиру. Удар пришелся в левую сторону груди, мужчина, падая, был уже бездыханным. Закрыв за собой дверь и ударив хозяина ногой в солнечное сплетение, Андрей быстро осмотрелся и подошел к кухонному окну. Шпингалеты работали отлично, они не были замазаны краской и открылись легко. Спрыгнув на асфальт и прикрыв рамы, он быстро перешел через дорогу.

В будке телефона-автомата Андрей, сняв пиджак, перебросил его через раму разбитого стекла, рации переложил в карманы брюк. Сейчас ему необходимо было узнать, есть ли кто из его людей во дворе дома, но в первую очередь он связался с Николаем Ивановым. Говоря коротко и емко, он, поглядывая через дорогу, уложился минуты в полторы.

– Свяжись с остальными, – Иванов старался сохранять спокойствие в голосе. – Узнай, где они, и оставайся на месте. Мне нужно знать, что произошло с Черкизовым. Я посылаю к тебе Заварзина, встречай.

– Остаться на месте я не могу, слишком рискованно. Я смещусь ближе к Кирилловке [3].

– Хорошо.

Через минуту Фролов знал, что во дворе дома Никишиных, кроме Черкизова, его людей не было: одна группа, ушедшая еще при нем, следовала сейчас за парнем, сбросившим за гаражами очки и кепку, вторая разбилась: три человека остались на месте, поджидая Ольгу Никишину, а двое двигались сейчас за… девушкой лет семнадцати.

– Девушка? – переспросил Фролов.

– Да, – ответили ему.

В его отсутствие в подъезд вошла девушка. Точно установлено, что в течение пяти минут она находилась в квартире Никишиных. Там, на месте, было принято решение проследить за ней.

Ничего не понимая, он вышел из телефонной будки.

Женский голос окликнул его:

– Молодой человек, вы пиджак оставили.

– А? – он обернулся на голос. На него смотрела симпатичная девушка лет двадцати. Успев оценить ее, Андрей улыбнулся. – Это не мой.

– Я видела, как вы снимали его, – удивилась она.

От коммерческого киоска, привлеченная голосами, отделилась смурная фигура. Дыхнув на девушку перегаром, фигура хрипло обрадовалась:

– Надо же, все висит! Я думал, умыкнули уже.

С этими словами стильный пиджак оказался на чужих плечах.

Девушка покачала головой.

– Не жалко?

– Нет. – Фролов быстро покидал людный пятачок.

Дробов сидел на широком подлокотнике кресла в кабинете Иванова. Трубка в специальном чехле осталась во внутреннем кармане пиджака, сейчас генерал курил сигарету. Свалившиеся на его голову проблемы возникли практически из ничего, он пока не знал деталей, однако все было довольно серьезно. Что бы там ни случилось, в первую очередь виноваты его люди. Люди Иванова. С него первого и спрос. Но вначале нужно хоть как-то исправить положение.

Иванов в перерыве между телефонными звонками коротко рассказывал Дробову о сложившейся ситуации, отдавал распоряжения, не советуясь с начальником. Генералу это нравилось, Иванов действительно головастый и инициативный мужик. Вот он отдал соответствующую команду Валентину Заварзину и надолго задержал свой взгляд на лице Дробова.

– Это крайняя мера, – как бы оправдывался он. – Другого выхода у нас нет.

– Они успеют?

Иванов посмотрел на часы.

– Должны успеть. Там сейчас Андрей Фролов. Если Черкизова повезут в машине, он свяжется со мной.

– А что сейчас с ним?

– С Черкизовым?

– Да.

– Лежит в наручниках на капоте машины. Во всяком случае, три минуты назад он был в таком положении.

«Фольксваген» синего цвета развернулся на перекрестке. Задняя дверь открылась, впуская Андрея Фролова. Еще не успев опуститься на сиденье, он уже торопливо говорил водителю:

– Они только что отъехали, направление на Кирилловку. Ищи темно-синюю «шестерку», первые две цифры на номерном знаке один и восемь.

Водитель, кивнув, выскочил на осевую и набрал скорость. На перекрестке, подрезав «Волгу», вылетел на шоссе.

– Не гони, – осадил его Валентин Заварзин. – Не хватало еще, чтобы нас гаишники остановили.

Заварзин сидел на переднем сиденье. На нем был джинсовый костюм и рубашка в клетку, глаза скрывали очки с дымчатыми стеклами. Он повернул голову, глядя на Фролова.

– Какой, говоришь, номер?

Андрей повторил.

– Далековато было, разглядел только две цифры.

– Этого достаточно.

Проехав несколько кварталов, водитель ткнул пальцем:

– Вон они.

Впереди, в каких-то двух десятках метров, ехала «шестерка» с номерным знаком В-188-ММ. Через коричневатое стекло можно было четко разглядеть, что на заднем сиденье находятся три человека; в середине сидел Черкизов.

Заварзин быстро оглядел дорогу. Впереди, у слияния двух магистралей, Волоколамского и Ленинградского шоссе, где вплоть до улицы Алабяна шла довольно сложная дорожная развязка, мигал зеленый свет светофора, готовясь переключиться на желтый. Ситуация складывалась благоприятная. Заварзин, не спуская глаз со светофора, спросил:

– Остановятся они на красный?

– Могут и не остановиться.

Словно подтверждая слова водителя, «шестерка», включив сирену, резко увеличила скорость. «Фольксваген» успел проскочить следом. Теперь сбрасывать скорость было нельзя.

– Все, – бросил Заварзин, – за ними.

Сидевший рядом с Фроловым Юдин распахнул полу легкой куртки, под которой оказался автомат Калашникова. Переведя предохранитель в режим автоматической стрельбы, Юдин опустил стекло.

Те же действия повторил Заварзин.

Ходкий «фолькс» нагнал «шестерку» еще до того, как она достигла очередного перекрестка. На широкой дороге водитель иномарки мог маневрировать, давая возможность вести прицельный огонь с двух точек.

Вначале он сместил машину вправо, и тут же прозвучали первые выстрелы: Юдин, высунувшись из окна, выстрелил не совсем удачно, пули попали в верхнюю кромку заднего стекла. «Шестерка» резко сбавила скорость, принимая вправо, между тем как «Фольксваген» смещался в другую сторону.

Как по команде, все в «шестерке» пригнули головы. Трое, что сидели сзади, включая Черкизова, скрылись за спинкой сиденья. Когда «фолькс», обгоняя машину, поравнялся с ней, оказалось, что Черкизова своими телами прикрыли оперативники.

Надо же, удивился Заварзин, стреляя в правое окно.

Водитель «Жигулей», опомнившись, рванул вперед. «Фолькс» обошел его слева, Юдин дал длинную очередь. За брызнувшими на солнце осколками стекла он не мог определить, попал в Черкизова или нет.

«Шестерка» заложила крутой поворот на пересечении с Балтийской улицей. Но беда водителя была в том, что он слишком поздно решил повернуть. Большая часть перекрестка была пройдена, да еще машину слегка занесло. Правым задним колесом она ударилась в бордюрный камень, встав поперек дороги. Двигатель заглох.

Андрей Фролов моментально оценил ситуацию, опуская стекло со своей стороны. Прижимаясь к нему плечом, из окна вел огонь Юдин. Со своего места стрелял Заварзин. Задыхаясь от пороховых газов и на какое-то время оглохнув от звуков выстрелов, Андрей невольно прижал ладони к ушам.

– Внимание! – крикнул Заварзин, обращаясь ко всем сразу.

Выстрелы прекратились; водитель на выжатом сцеплении равномерно придавливал педаль газа: ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы мотор заглох.

Заварзин толкнул дверь и быстро оказался рядом с «шестеркой».

На затылке Черкизова лежала мертвая рука опера.

Заварзин, глядя на светлые волосы Черкизова, в считанные мгновения определил, что тот еще жив. Жив, но не шевелится, притворясь убитым. Его можно было вытащить из машины, однако делать этого было нельзя по двум причинам. Они потеряют драгоценные в их ситуации секунды – это первое. И второе: Черкизов притворялся убитым.

Не испытывая никаких чувств, Заварзин пустил короткую очередь ему в затылок. Несколько пуль прошили мертвую руку опера, входя в голову Черкизова.

Заварзин думал правильно, его товарищ был еще жив. Прежде чем лопнул его череп, он успел дернуться. Во всяком случае Заварзину показалось, что он уловил движение.

Садясь в машину, он бросил взгляд на водителя «шестерки». Тот сидел за рулем, низко склонив голову, сцепив за головой руки. У Заварзина сложилось впечатление, что водитель сейчас сидит в кресле самолета, вынужденного совершить аварийную посадку.

«Молодец», – похвалил его Заварзин. Он снова равнодушно оглядел застывшие на перекрестке машины с округлившими глаза водителями, пассажиров и окаменевших пешеходов. Внешне он был спокоен, но сердце его бешено колотилось.

В таком же темпе работало и сердце Андрея Фролова. Что-то исправить удалось, хотя вот видеокамеру, отснятые кассеты и винтовку вернуть не получилось. Это даже не зацепки, это ступени, по которым следственные органы могут добраться до «Красных масс»; и виноват в этом, по большому счету, сам Фролов. Что ж, он не отрицает этого и ответит как положено. Оправдываться не станет. Как решит Дробов, так и будет. Все, точка.

«Фольксваген» развернулся почти на месте и через минуту влился в спокойный поток машин на Волоколамском шоссе, оставляя за собой два трупа и одного тяжелораненого опера.

«Все, точка…» – не мог остановиться Андрей. Как ему хотелось, чтобы «восьмерка», оставшаяся во дворе никишинского дома, в которой он провел десятки часов, неожиданно взлетела на воздух. Чтобы огонь скрыл все отпечатки пальцев, уничтожил ленту и саму камеру… Главное – отпечатки пальцев.

– Это главное, – еле слышно прошептал он.

– Чего? – Юдин приблизил к нему свою голову.

– Ничего.

Юлька, перейдя дорогу, остановилась у коммерческого киоска напротив строительной фирмы «Арендмаш» по улице Александра и Зои Космодемьянских. Она шла уже около двадцати минут, и киоск, около которого она сейчас стояла, был пятым или шестым. Юлька купила зажигалку и банку пепси. Отодвинувшись от прилавка, она сделала несколько глотков. Пепси ей уже надоела; она откровенно сморщилась. Кроме того, в карманах джинсов скопилось несколько пачек жевательных резинок и пара зажигалок.

К киоску подошел плечистый парень в темных очках и купил пачку сигарет. Отходя от прилавка, он тихо произнес:

– За тобой следят. Иди к дороге и лови машину. Встречаемся на Кутузовском.

Юльке казалось, что она снимается в главной роли в боевике. И порой ей было невдомек, почему она не слышит окриков режиссера. Однако ответ на это нашелся быстро: она классно играет, придраться не к чему. Даже не взглянув на партнера, Юлька отпила еще немного воды и подошла к краю тротуара.

То же самое сделали двое парней лет по 25 – 26. Они стояли в некотором отдалении от нее. Антон заметил слежку за Юлей, когда та во второй раз остановилась у киоска. Потом он перепроверил себя и убедился, что те двое в техническом отношении не совсем хорошо подготовлены, так как за ними ни на близком, ни на дальнем расстоянии не следовала машина. Наконец он окончательно определился в выборе наиболее подходящего места, чтобы освободить Юльку от «хвоста».

Сейчас она деловито договаривалась с водителем остановившейся машины. Те двое, похоже, тоже удачно остановили машину; во всяком случае, к обочине, мигая правым поворотником, прижимались «Жигули» девятой модели.

Юля закончила переговоры и уже садилась в машину. «Девятка» остановилась, один из парней потянулся к ручке.

Антон все это время находился в пяти шагах от них, глубоко затягиваясь сигаретой. Улица была достаточно широкой, позади киоска – в десяти-пятнадцати шагах – зиял проход между жилыми домами. Антон хорошо знал это место и представлял, как можно быстро исчезнуть. Именно поэтому маршрут Юли был оговорен заранее. Если ничего подозрительного за ней Антон не обнаружит – все в норме; если все же будут следить (что, по мнению Антона, было маловероятно), то уйти этим двором было легко. Или не очень сложно.

Итак, понял Антон, за Юлей установлено наблюдение. За те четыре раза, что она делала остановки, он точно определил следивших: их было двое. По мере продвижения Антон пытался решить непростую задачу: кто следит сейчас за девушкой – силовики или люди Дробова? Последних он не исключал, но все же надеялся, что они не будут вести наблюдение за его квартирой. Оказалось – наоборот. Генерал выставил своих людей в достаточном количестве, если они смогли заметить или вычислить Юлю и послать вслед за ней преследователей. Логично было предположить, что за Сергеем Образцовым сейчас тоже следят, даже наверняка следят; это Антон узнает только после того, как избавит Юлю от «хвоста». Значит, людей генерала было по меньшей мере шесть.

Выводы Антона были стройными, но безрадостными. И еще он так до конца и не определил, чья рука сейчас тянется к ручке машины – милиционера или боевика Дробова.

Парень немного нагнулся, открывая дверцу машины, и Антон, экономя драгоценные мгновения, с ходу ударил его ногой в голову. Второго он просто толкнул руками и снова переключился на первого, вкладывая в удар всю силу. Теряя сознание, тот заскользил пальцами по дверце.

Второй еще не успел встать. Опираясь об асфальт левой рукой, он непроизвольно поднял правую вверх. Антон перехватил ее, выворачивая пальцы и резко поднимая парня. Через секунду тот, стоя перед ним на цыпочках, получил сильный удар под ребра и правый боковой в голову…

Как-то Романов сказал:

«Я, Антон, учу солдат, как учил своих очень известный командир-спецназовец. Он спрашивал бойца, страшно ли тому одному ночью в лесу. Боец, подумав, отвечал: «Да». Тогда ему же говорили: «Теперь представь, что ты – волк и этот лес твой. Страшно тебе?» – «Нет», отвечал солдат. Понимаешь, Антон, ничего не боятся только сумасшедшие. Нормальные люди, даже очень смелые, испытывают чувство страха. Но в том и изюмина: смелый человек преодолевает или может преодолеть чувство страха. Слабый не преодолеет его никогда».

…Когда второй преследователь упал на асфальт, Антон почувствовал себя волком – волком в своем лесу. Он не преодолевал страх, сейчас он просто ничего не боялся и в то же время не чувствовал себя сумасшедшим. В нем происходила какая-то метаморфоза.

«Это мой лес, и я в нем хозяин».

Как ни решительно был настроен Антон, теперь нельзя было терять ни секунды.

Прохожие шарахнулись от него, когда он ринулся к спасительному проходу. Миновав пятнадцатиметровый затемненный участок, он выскочил во двор. Теперь ему предстояло пробежать лабиринт из однотипных застроек и оказаться в 8-м Новоподмосковном переулке. Затем, уже в спокойном темпе, он пройдет еще один квартал.

Оказавшись на Новопетровской улице и на всякий случай перейдя дорогу, Антон остановился у телефона-автомата. Бросив в щель жетон, он набрал номер Светланы Рогожиной. Она взяла трубку после первого же звонка.

– Примаков звонил?

– Да, – почему-то тихо ответила Светлана.

Антон застыл, предчувствуя беду.

– Что случилось? – хрипло спросил он, отгоняя страшные мысли, разом обрушившиеся на него. Они несли в себе все – начиная от накрытого белой тканью тела Сергея Образцова, лежащего на проезжей части, до обезображенного взрывом лица. Последнее, что резануло его мозг, было связано с отравляющими веществами: посиневшее лицо с пеной у рта; Сергей широко открытым ртом ловит воздух, но кругом отравленная атмосфера.

Антон тряхнул головой: наваждение. Последнее видение было настолько впечатляющим и реальным, что осталось перед глазами.

– Что случилось? – повторил он вопрос, не слыша ответа Рогожиной.

– Я сама толком не знаю, Антон. Олег позвонил и сказал только, что Сергея взяли. Их было трое, они затолкали его в машину и увезли.

Вот и все. Антон опустил руку с онемевшей телефонной трубкой. Все… Образцов не смог уйти от наблюдения, и Примаков с Ващенко в этой ситуации оказались бесполезными, они были обыкновенными статистами. А виноват в этом только Антон, больше никто. Бессмысленно кого-то винить.

Он поднял трубку к уху, в ней звучали короткие гудки: без очередного жетона связь прервалась. Снова набрав номер Рогожиной, он сказал, что приедет немедленно.

– А где сейчас Олег? – спросил он, прежде чем повесить трубку.

– Как вы и договаривались, он будет ждать на Кутузовском. Сейчас, наверное, он на пути туда.

– Света, ты не против, если мы соберемся у тебя?

Рогожина словно готова была к этому вопросу, она ответила быстрее, чем Антон окончил фразу. Он поморщился и положил трубку. Впереди его ждут участие, жалость, которые ему не нужны. Надо будет пресечь это в самом начале, подумал он, направляясь к остановке трамвая 23-го маршрута. Эти мысли промелькнули в голове с какой-то злостью, а он по меньшей мере должен быть благодарен и самой Светлане, и Примусу с ребятами. Ничего, успокаивал он самого себя, мы еще посмотрим, кто кого. Теперь в этой фразе прозвучали ноты бравурного марша, и Антон растерялся окончательно. Он чувствовал, что ему необходимы совет, помощь. Все-таки он не был сильным: первая же неудача, пусть даже такая крупная, надломила его. Я устал, решил Антон, входя в трамвай. В оконном стекле он поймал свое отражение: высокий, в темных очках, с короткой стильной прической; рядом стояла женщина лет сорока на вид, внешне похожая на его мать. Он так и не увидел ее даже издали.

Не доезжая до метро «Сокол», трамвай надолго остановился. Антон даже не обратил внимание на тревожные разговоры пассажиров, которые пытались разглядеть на перекрестке расстрелянную машину, бригады «Скорой помощи» и милиции. Наконец трамвай тронулся, и спустя пять минут Антон вошел в вагон подземки.

Набирая скорость, электропоезд нырнул в черноту тоннеля, таща за собой хвост нарастающего воя и грохота.

16

Ехать на засвеченном «Фольксвагене» пришлось довольно долго. Андрей Фролов видел, как нервничает сидящий на переднем сиденье Заварзин. «Чистая» машина, неотступно следовавшая за ними от самого дома Никишиных, застряла на перекрестке, где несколькими минутами раньше звучали автоматные очереди. И останавливаться, поджидая ее, было нельзя.

Водитель вел «Фольксваген» медленно, почти не глядя на дорогу, взгляд его был прикован к панорамному зеркалу. Фролов заметил, как на его лбу неожиданно проступили капли крупного пота: сзади он увидел долгожданную машину.

А впереди, по правую сторону Волоколамского шоссе, велась стройка жилого дома. Владельцы металлических гаражей, которых тут было великое множество, освободили несколько рядов, перенеся их дальше вдоль шоссе. Место было очень удачным. Свернув с дороги и проехав вдоль металлического городка, «Фольксваген» остановился.

Заварзин нервничал больше всех. Он первым покинул машину. Почти одновременно рядом с ним возник Юдин.

– Быстрее! – торопил Фролова и водителя Заварзин, делая несколько шагов по направлению к подъехавшей машине; это были «Жигули» девятой модели. Рассевшись, все невольно повернули головы в сторону «Фольксвагена». Заварзин направил пульт в его сторону. И тут же вздыбилась бугром крыша иномарки и на несколько мгновений задрожал корпус, прежде чем вздуться изнутри и оглушительно разорваться. После взрыва «девятка» тронулась с места.

Едва они выехали на шоссе, как Заварзин громко выругался. Он повернулся назад, устремив неподвижный взгляд на Юдина.

– Где твой автомат?

Юдин открыл рот и глубоко втянул в себя воздух. Автомат был у него под курткой. Как же это он забыл про него, а? Он похолодел, широко открытыми глазами глядя на сообщника. Да что Заварзин, когда ему вскоре предстоит встретиться с другими глазами – Иванова или, не дай Бог, самого Дробова. Как же, черт возьми, так получилось, что он не оставил автомат в машине? Сейчас они едут по горячему району, а у него под курткой… «Я скажу, что это моя первая боевая операция, – уже искал оправдания Юдин. – Конечно же, я растерялся!» И еще одно «конечно»: если они вообще сумеют благополучно добраться до базы.

Да, Юдин, несомненно, растерялся, хотя был абсолютно спокоен, когда вел огонь из машины, расстреливая своего бывшего товарища; он выполнял поставленную перед ним боевую задачу. С этим делом, как ему казалось, он справился, и вот теперь, когда уже не нужно стрелять, он понял, что настал совершенно другой этап, на котором ошибки тут же затмевали прежние заслуги. И не прощались.

Все это мигом промелькнуло в голове Юдина, когда он, замирая, ответил:

– Он у меня.

И неожиданно увидел, как тень облегчения промелькнула по лицу Заварзина. Страх обострил все чувства, мозг работал в режиме стрессового состояния, и Юдину не понадобилось много времени, чтобы понять: Заварзин, старший в их группе, тоже забыл оставить оружие в машине. Неприличная буйная радость охватила Юдина, он даже не пытался скрыть улыбки. Его бледное лицо стало по-настоящему жутким, словно его присыпали пеплом; по нему катились капли пота, лихорадочно горящие глаза смеялись.

Сидящий у правой дверцы Фролов смотрел на Юдина со смешанным чувством. А тот продолжал вдыхать ставший внезапно сладким воздух: да, Заварзин тоже вынужден спасать шкуру, теперь он сделает вид, что разбил задание на этапы.

«Девятка» проехала около километра от места взрыва, Заварзин, глядя на несущуюся навстречу милицейскую машину с включенной сиреной, хрипло приказал водителю свернуть с дороги.

– Давай, давай, вон туда между корпусов.

Водитель послушно направился по дороге вдоль корпусов дома № 88 по Волоколамскому шоссе, посматривая по сторонам. Оглядывал чистые дворы и Заварзин, пытаясь отыскать место, где бы можно было быстро «скинуть» оружие. С таким грузом ехать дальше просто нельзя; одно дело до перестрелки, когда милиция и ГАИ несут ленивую службу, другое, когда автоматными очередями расстреляна оперативная машина. Заварзин знал, что московская милиция способна либо на все, либо ни на что, середины не существовало. И сейчас весь город оказался на ушах.

– Туда, – Заварзин указал на мусорные контейнеры, стоявшие на отшибе. С одной стороны их прикрывала кирпичная силовая будка, с другой капитальный гараж. Ищи не ищи, лучшего места не найдешь. – Давай.

Он тщательно прошелся носовым платком по поверхности автомата; то же самое делал Юдин. Когда все было готово, Юдин принял от Заварзина автомат и, придерживая под курткой оружие локтем, взялся за ручку дверцы.

– Подожди, – Андрей Фролов тронул его за рукав. – У тебя испуганный вид. Давай это сделаю я.

– Сиди, – живо откликнулся Заварзин. Он продолжал сидеть вполоборота и сейчас, вытянув руку, коснулся пальцами колена Фролова. Скосив глаза на Юдина, он сказал: – Сбросишь оружие, сядешь с правой стороны.

Тот, кивнув, вышел из машины. В руках он держал автоматы, завернутые в куртку.

Лицо Андрея осталось спокойным. Он пожал плечами и расслабился на сиденье. Заварзин убрал руку, но положение тела не изменил. Слева от Андрея сидел водитель «Фольксвагена»; Юдин, который сейчас подходил к контейнеру, сядет сзади с другой стороны, и Андрей окажется в середине. Поглядывая в окно на Юдина, освобождавшегося от автоматов, он достал из кармана рубашки пачку сигарет.

– Включи прикуриватель, – попросил он водителя.

Тот утопил прикуриватель в гнездо.

Андрей, глядя на головку прикуривателя, боковым зрением наблюдал за Юдиным. Секунды тянулись нескончаемо долго.

Все же он был прав, когда предположил, что генерал ему не простит ошибки. Теперь он точно знал, что Заварзин получил приказ привезти его живым. Дробов с Ивановым просчитали все детали, в своих инструкциях Заварзину они дошли до того, что предусмотрели возможный побег Андрея. Наверное, этот пункт в инструкции стоял на последнем месте, потому что Фролов никогда бы не побежал, если бы не обстоятельства, причем совсем не те, которые начали складываться с раннего утра.

Около двух лет назад, когда Андрея принимали в «Красные массы», Дробов, лично проводивший в то время беседы, спросил:

– Судимость есть?

На лице Андрея не шевельнулся ни один мускул. Глядя прямо в глаза генералу, он ровно ответил:

– Нет.

– Хочу сразу предупредить, – строго произнес генерал, – что этот вопрос анкеты очень важен. Поэтому вынужден повторить вопрос: вы ранее судимы?

– Нет.

– Хорошо, мы проверим это, а сейчас ответьте еще на несколько вопросов. Где вы проходили службу?

– ВДВ, город Старая Русса…

Тогда на «очень важный вопрос анкеты» Андрей ответил неверно. Судимость у него была. В 1989 году ему дали год, с отбыванием срока на СНХ – стройках народного хозяйства. Андрей не любил вспоминать о той драке; ему повезло с адвокатом, Ларисой Деминой, она увела его из-под тяжелой 108-й статьи: тяжкие телесные повреждения, переквалифицировав на 206, часть 2 – хулиганство. В тюрьме Андрей не был, тем не менее после суда явился в спецкомендатуру при районном ОВД, где два опера сняли с него отпечатки пальцев.

– Теперь ты меченый, дружок, – заметил один из них. Андрей даже запомнил его фамилию: Рамзаев. – Твои пальчики завтра же уедут на Петровку, 38. Если ты опять где-нибудь наследишь, вычислить тебя будет проще простого. Понял, Андрей Викторович?

Сейчас Андрей понимал, почему Дробов уделял столько внимания вопросу о судимостях. Он действительно наследил. Скоро снимут отпечатки с пленки, видеокамеры, руля машины и сделают запрос. А потом выйдут на него. Родители, конечно, не в курсе, где работает их сын: уходит рано, приходит поздно, деньги приносит регулярно; скорее всего в коммерческой структуре; мать с отцом в годах, и неизвестно еще, как выдержат давление с двух сторон.

Юдин нагнулся над контейнером, сгибаясь в поясе, потом выпрямился. Андрей успел заметить в его руках темно-синюю тряпку, по которой проходили широкие светлые полосы. Пытаясь понять, что это у Юдина, Андрей сосредоточился на прикуривателе, не обращая внимания на повышенный интерес Заварзина. Тот смотрел на него откровенно по-жандармски. Андрею показалось, что прикуриватель «завозился» в гнезде: еще пара-тройка секунд, и он выскочит. Так, кусок ткани, который держал в руках Юдин, похож на байковое одеяло. «Ну да, – подумал Андрей, глядя, как, управившись, к машине быстро подходит Юдин, – байковое одеяло. Наверное, лежало в мусорном баке».

…Теперь ему нельзя пойти домой. Не мог он и остаться на базе «Красных масс». Потому что скрыл факт судимости. Разве он мог предположить, что окажется в ситуации, когда по запросу будут затребованы его отпечатки пальцев? Во всяком случае, Андрей думал иначе. Ему казалось, что он и так несправедливо был осужден, узнал, почем фунт лиха, и что подобного с ним случиться просто не может.

Выходит, он ошибался. От тюрьмы да от сумы?.. Дробов пока не знает, что Андрей «меченый», придется самому сказать об этом. А он и без того провалил все дело – во всяком случае, прозвучит это именно так. Провалил, скрыл, утаил… Дело серьезнее некуда: незаконная слежка, нанесение тяжких телесных пенсионеру из третьей квартиры и оперативнику, сопровождавшему его в подъезде; потом к этому добавится стрельба на перекрестке, где по меньшей мере два трупа. Что будет делать милиция, когда на ней повиснет такая гирлянда? Все возможное, и в первую очередь сделают обыск в квартире единственного человека, за которого можно зацепиться, – Андрея Фролова. Обыск будут делать тщательно, вполне могут найти что-то, указывающее на принадлежность Андрея к организации «Красные массы».

О дальнейшем Фролов старался не думать. Со времени стрельбы на перекрестке он размышлял о том, что крепко влип, и искал если не пути к спасению, то хотя бы слова, которые могли бы оправдать его перед Дробовым… Искал и не находил. Таких слов не было.

Когда они остановились возле мусорных баков, Андрей понял, что это его последняя поездка в машине. Хотя вероятность еще одной не исключал. Решение пришло быстро, как будто он десятки раз прогонял подобный план: он вызвался вместо Юдина отнести оружие. И тут его словно саблей рубануло слово старшего в группе:

– Сиди.

Это Заварзин так сказал, а в ушах Андрея застряло более резкое: «Сидеть!» – как собаке. Он послушно выполнил приказ, оставаясь внешне спокойным и провожая Юдина взглядом. Не успел тот сделать и двух шагов, как в голову Андрея пришло еще одно решение: мозг словно закипал в предчувствии гибели хозяина, но оставался преданным ему до конца. За сотую долю секунды он подготовил и просмотрел многоходовую комбинацию, учитывая самое главное в ней – время. В тот момент Фролов попросил включить прикуриватель.

А Горшков? Андрею внезапно стало нехорошо. Как же Володя Горшков, который в свое время привел его к Дробову? Володя был приятелем, они учились в одной школе, только Горшков родился на четыре года раньше. После окончания школы они потеряли друг друга из виду на довольно длительное время и встретились только в 1995 году. Встретились совершенно случайно. В то время Андрей, бросив челночный бизнес, остался без работы. После нескольких бесед и лекций в офисе Дробова генерал сделал Андрею предложение. Тот согласился, умолчав кое о чем из своей биографии. Однако он недооценил главу «Красных масс», генерал действительно проверил его. Через три дня к нему подошел Горшков.

– Андрей, хочу тебе сказать, что ты зря обманул Григория Ивановича. Ведь у тебя есть судимость. Признаться, я тоже удивлен.

– Откуда ты знаешь?

– Это моя работа. Я заведую информационным центром. Помимо электроники, я работаю с живыми людьми… Одним словом, я все знаю. Тебе лучше не встречаться с генералом, я сам объяснюсь с ним.

Андрей равнодушно поблагодарил друга и повернулся, чтобы уйти. Горшков окликнул его:

– Андрей! – Он подошел и целую минуту стоял молча. – Постарайся не попадать в неприятные ситуации.

Андрей поблагодарил его еще раз. Теперь получалось, что уже сам руководитель четвертого отдела скрыл от Дробова факт судимости Фролова. И вот сейчас… Оставалось только надеяться, что Вован умный парень и сумеет выкрутиться.

Не всех Дробов отбирал с таким тщанием, были и просто рядовые члены, состоящие из подростков и полукриминальных элементов. Лишь в самом начале становления «Красных масс», когда возникли некоторые трения с Министерством юстиции, которое потребовало вагон документации для того, чтобы зарегистрировать движение Дробова как политическую организацию, генералу нужно было подобрать стоящую команду и впоследствии проверять ее. Боевики из среды подростков, откровенных бандитов и рэкетиров ходили рядом – подними руку и тихонько свистни. Им даже необязательно было знать устав организации, хватало обычных собраний, где успешно пропагандировалась чистота русской нации. Молодежь, и так ненавидевшая «черных» на рынках и категорию с отвислыми губами, рвалась в бой. Ораторы ставили их на место: еще не время, хотя уже скоро. Юнцы желали действовать и одновременно… подчиняться и исполнять приказы. Членство в большом объединении кружило им голову, они чувствовали себя сильными. Молодые действительно ждали чего-то серьезного. Это была огромная группа, называвшаяся командой № 3. Или «командой временных попутчиков», как окрестил ее Дробов. Придет время, и они избавятся от большинства ее членов.

Команда второго уровня, исполнительная и преданная, это в принципе единомышленники. Преданность прививалась простым способом: если сегодня ты не сдашь своего товарища, завтра он сдаст тебя. От них почти ничего не скрывалось, они проходили в организации под гордым определением – штурмовые бригады.

Команда первого уровня – это руководящее звено во главе с Дробовым, куда входили политсекретарь, начальник штаба и начальники отделов. Что касается Андрея Фролова, то он принадлежал к команде № 2. Его друг Горшков, ведающий информацией, знал, наверное, больше самого генерала, но откровенно манкировал собраниями и совещаниями; он попросту не ходил на них, хотя числился начальником отдела. Горшков в корне игнорировал политику организации и, будучи самым информированным, имел плохое представление о той или иной задаче. Со временем Дробов махнул рукой на этого головастого биоробота. Горшков был незаменим, он оказывал организации неоценимую помощь и мог с таким же успехом нанести непоправимый вред другим.

…Секунду назад Андрею показалось, что прикуриватель завозился в гнезде, а в окне он видел заслонившую свет фигуру Юдина. Сейчас почти ничего не изменилось: Юдин был так же близко, только уже ухватился за ручку дверцы, Заварзин сидел в прежней позе, готовый пресечь попытку Фролова выйти из машины, водитель «Фольксвагена», которого Андрей мало знал, был пассивен и подвинулся к левой двери. Не изменилось почти ничего, только прикуриватель будто прикипел к месту, натужно пытаясь высвободиться наружу. Глаза Андрея жили сейчас порознь: один видел Юдина, открывающего дверь, другой невидимой нитью ухватившись за головку прикуривателя, тянул его на себя.

Как ни ждал Андрей этого звука, но все же вздрогнул: прикуриватель выскочил из гнезда с оглушительным треском. Сигарета была уже в пересохших губах, и Андрей только протянул руку, переведя взгляд на Заварзина. Тот был старше лет на шесть, с рябоватым лицом, короткой верхней губой и курносым носом. Он был выше ростом и имел пару длинных, сильных рук. Иногда, балуясь армрестлингом, Андрей все-таки валил Заварзина: сила силой, но у Фролова рычаг получался короче, так что более длинное предплечье соперника уставало быстрее.

Сейчас длинная рука Заварзина, вынув прикуриватель, потянулась к Андрею. Тот сидел в прежнем положении, привалясь к спинке заднего сиденья. Он протянул руку навстречу и взял прикуриватель, поворачивая раскаленную спираль к себе.

Юдин уже открыл дверцу, протискивая свой зад в салон машины.

Его голова и ноги были еще снаружи, когда Андрей, рассчитав движения до миллиметра, воткнул красный от жара прикуриватель в щеку Заварзина. Вместе с негромким коротким вскриком он услышал, как зашипела кожа, а вслед за ней мясо на щеке старшего товарища. Тот моментально убрал руку, сбивая прилипший к щеке прикуриватель. Зад Юдина на секунду замедлил движение, и Андрей, опираясь руками о сиденье, резко ударил по нему ногой. Юдин, не имевший опоры, кулем вывалился из машины. Андрей последовал за ним, попутно ударив кулаком в лицо Заварзина.

Он оказался у мусорного бака раньше, чем встал на ноги Юдин и показалась из окна перекошенная злобой физиономия старшего. Откинув одеяло, Андрей рванул на себя автомат и, не поднимая его над контейнером, вопросительно уставился на Заварзина.

– Передай Дробову, – слегка вибрирующим голосом проговорил Фролов, – что мне очень жаль. Я не хотел никого подводить, но так получилось. Я хочу жить, и жизнь свою задаром не отдам. – Он посмотрел на Юдина. – Слава, не тяни время, садись в машину. Уезжайте, теперь времени нет ни у вас, ни у меня.

Юдин это понял быстрее, чем Андрей договорил. Он проворно юркнул в «девятку», и спустя три секунды она, резко взяв с места, рванула вперед.

Андрей подождал еще немного, потом, не обращая внимания на молодых людей, проходящих мимо и глазеющих на прилично одетого человека, погрузившего руки по локоть в мусорный бак, пристроил автомат рядом с другим и накрыл их обрывком одеяла. Затем бросил сверху еще какую-то тряпку и быстро пошел в противоположную Волоколамскому шоссе сторону. По дороге он вдруг вспомнил, что не стер с автомата свои отпечатки пальцев. Не останавливаясь, отмахнулся: одними отпечатками больше, одними меньше. Вскоре он придет в норму, а сейчас им овладела апатия.

17

В половине третьего пополудни Рябов уже ехал по московским улицам на служебной «Волге». Слава Богу, дома, думал он, вспоминая загазованные окрестности Самары. Особенно его потряс НПЗ – нефтеперерабатывающий завод в Новокуйбышевске, который по размерам превосходил сам город. Запах газа до сих пор преследовал Рябова, он с недоумением размышлял о том, как могут жить люди в такой жуткой атмосфере. Его мозга коснулась мрачная шутка: «Так то люди…»

Вскоре он уже думал о другом. Сейчас его интересовал только один вопрос и один человек: Антон Никишин. Парень проявился в Москве, и шансы Рябова многократно возросли. Вот сейчас он уже верил, что в ближайшие дни или даже часы возьмет его. Просто невероятно, чтобы Антон не попал в сети, собственноручно расставленные Рябовым; сети были крепкими, и сам Михаил Анатольевич находился в своей вотчине.

Правда, того факта, что Никишин здорово натянул его, Рябов отвергнуть не мог. Он досадовал на себя, и оттого появлялось некое нетерпение, которое могло помешать делу.

Через двадцать минут, даже не заехав домой, он сидел в своем кабинете на Лубянке и слушал доклад Геннадия Кожевникова. Понимая, что ответственность за случившееся лежит полностью на нем и спрашивать за это будут только с него, Рябов не преминул обрушить гнев на помощника.

– Ты, Гена, даже не облажался, ты обделался! Если бы ты, как положено, задержал того парня, а не отпустил великодушно, не было бы никаких последствий. Не было бы пальбы в центре города, был бы жив Сидорин…

– Михаил Анатольевич, у меня была определенная установка: задерживать только молодых людей и сорокалетних женщин.

– Кто дал тебе такую установку?

Кожевников пошел напролом.

– Вы.

– Я?! – Рябов, поднявшись из-за стола, вплотную подошел к капитану. – Ты сказал, что это я дал такую идиотскую установку?!

– Ну… может быть, не в такой категоричной форме.

– Вот именно, капитан, не в такой. Я приказал вам блокировать двор Никишиных, а вы, ворвавшись туда со своими головорезами, домыслили: брать только того-то и того-то. Вы лично во дворе интересующего нас дома встречаете подозрительного человека, без документов. И что вы делаете? Вы даже не обыскиваете его!

– Он только поначалу показался мне подозрительным. Он не попадал ни под одно описание, я даже прокачал его по числившимся в розыске.

– «Прокачал»… Слова-то какие профессиональные.

Кожевников пропустил реплику мимо ушей.

– И еще, Михаил Анатольевич, я послал с ним Рустема Ахманова.

– Лучше бы ты не посылал его! Я, ей-Богу, удивляюсь тебе. Ты… – Рябов махнул на Кожевникова рукой и снова сел за стол. – Если бы ты не послал Ахманова, он не лежал бы сейчас в больнице. – Рябов сделал паузу, собираясь задать еще один вопрос. В педагогических целях, для Кожевникова.

Он послал рассеянный взгляд на окна, которые выходили на Лубянскую площадь.

– Как там пенсионер, в чью квартиру ворвался твой протеже?

Кожевников стоял перед Рябовым с покрасневшим лицом. Сейчас он ненавидел подполковника и не уважал себя. Он досчитал до десяти и, решив, что хватит, ответил:

– Вроде нормально. Сломано одно ребро.

– Лихо он, согласен?

– Да.

– Хорошо хоть так. А мы до сих пор еще не знаем, кто это был. Могли узнать, но он сработал четко. Он или вызвал своих, или свои были начеку и где-то поблизости. Люди серьезные, своего убрали. А это была толстая нить к заказчику. Пожалуй, это был буксировочный канат! – Рябов оголил часть руки, показывая Кожевникову толщину каната. – Успели установить личность убитого?

– Пока нет. В картотеках на Петровке его отпечатков пальцев нет, следовательно, не судим. Есть предложение показать его фотографию в «Новостях» по ТВ.

– А как у него?.. – Рябов сделал круговое движение возле своего лица и суеверно прикусил кончик языка: показывать на себе не принято.

– Вообще-то неважно… Правая половина лица практически отсутствует, хотя меня уверили, что портрет изготовить можно.

– Очень важно, чтобы он не выглядел на фотографии трупом.

– У меня были подобные опасения, но…

– …тебя заверили. – Рябов снова отмахнулся от капитана. – У меня сложилось такое впечатление, что у тебя сегодня было слишком много свободного времени.

– У меня не было ни минуты. – В груди Кожевникова росла обида. Сейчас он видел перед собой бездарность. Причем хитрую бездарность. Как ловко тот отдал приказ: блокировать дом. И все. Лаконично, и самое главное, снимает с него всякую ответственность. Если бы Кожевников просто блокировал и потом бездействовал, все равно вздрючили бы его. Палка об одном конце.

Капитан неожиданно злорадно сощурился: «Ладно, меня он сделал, но скоро его сделают не так. Придется тебе, Рябов, заехать в аптеку за вазелином». Кожевников и сам не заметил, как его губы дрогнули в неприличной улыбке.

Подполковник заметил резкую перемену в настроении капитана.

– Ты чего улыбаешься? – вкрадчиво спросил он. – Весело?

– Нет, Михаил Анатольевич, просто анекдот вспомнил.

– Пошел вон отсюда, – раздельно и тихо, почти шепотом произнес побледневший Рябов. Казалось, он влез в мозги капитана и действительно прочел там непристойные мысли о себе.

Кожевников, продолжая улыбаться, послушно склонил голову.

– Разрешите идти?

– Я же сказал, чтобы ты убирался! – Рябов ударил ладонью по столу. – И будь поблизости, чтобы в любой момент я смог увидеть твою… рожу.

Помощник замдиректора ФСБ капитан Сальников вошел в кабинет шефа.

– Александр Игнатьевич, к вам подполковник Рябов.

Писарев поворочался в удобном офисном кресле и посмотрел на Сальникова поверх очков.

– Передай ему, что на него у меня нет времени.

Помощник постарался сохранить бесстрастность. Кивнув, он вышел в приемную.

Рябов поднялся навстречу и шагнул было к дверям кабинета. Капитан, пряча усмешку, пресек попытку Рябова:

– Извините, Михаил Анатольевич, но у шефа на вас сегодня нет времени.

Помощник решил воспользоваться возможностью передать отповедь шефа слово в слово. Сальников не любил чопорных и бесцеремонных офицеров ФСБ, включая и своего начальника. Глядя на побледневшего подполковника, он уже не смог сдержать улыбки.

Рябов, резко развернувшись, стремительно покинул приемную Писарева. Это была пощечина. Двойная пощечина. Одна от Писарева, другая от недоноска-адъютанта. Сейчас Рябову хотелось провести небольшую акцию с автокатастрофой и лично передать соболезнование Писарева жене его помощника.

Подполковник вернулся в свой кабинет и решительно достал из ящика стола чистый лист бумаги. Проведя по нему тыльной стороной ладони, он в правом верхнем углу нервной рукой начертал:

Заместителю директора ФСБ

Писареву А. И.

Секретно

О расследовании дела №…, связанного

с хищением на складе в/ч 14462 боевого ОВ

и по факту убийства рядовым Никишиным А. Н.

троих военнослужащих.

В результате комплекса следственных и оперативных мероприятий, проведенных совместно с органами МВД…

Скомкав лист бумаги, Рябов бросил его в корзину. Как все чертовски несправедливо, думал он; ведь только что сошел с трапа самолета. Что бы всем событиям не развернуться, когда он собирался в дорогу и летел?.. Смотрел бы спокойно на облака в иллюминаторе, ничего бы не знал. А тут получается, что он был в курсе всех деталей, хотя на самом деле, кроме какой-то поверхностной бодяги, не знал ни о чем. Поиграв на щеках желваками, Михаил Анатольевич уговаривал себя успокоиться: гонор показывать еще рано, пока обеими ногами в дерьме, нечего рыпаться.

Сегодня был явный перебор в отношении подчиненных и начальства. Вынув связку ключей, Рябов подошел к сейфу. Оказалось, что бутылка с коньяком еще наполовину полная. Он наполнил две рюмки и вызвал Кожевникова. Кивнув на убого сервированный стол, он глазами попросил у капитана прощения и выпил свою порцию залпом. Кожевников любил вкус хорошего коньяка, поэтому опорожнил свою рюмку в три-четыре мелких глотка.

«Быстро тебя сделали, – думал он, поглядывая на шефа. – Гораздо быстрее, чем я думал».

Рябов не вызывал сейчас у капитана сочувствия. Пока не вызывал. Потом все станет на свои места: чувство неловкости после обычной служебной размолвки пропадет. «Обстановка стабилизируется», – с интонациями диктора ТВ пронеслось в голове Кожевникова. Он поставил рюмку на стол:

– Хороший коньяк, шеф.

Рябов на секунду-другую поднял на него глаза; улыбнуться он пока не решился.

– Да? – спросил он. – Вообще-то я в первый раз такой покупаю. Название понравилось: «Сократис». Греческий.

Кожевников кивнул: знаю.

– Еще? – предложил Рябов.

Капитан отказался, они не так давно начали работать с подполковником, и с выпивкой он решил повременить. Рябов, убрав коньяк в сейф, вернулся на свое место.

– Давай вместе посмотрим видеозаписи, найденные в машине.

Кожевников вышел из кабинета и вскоре вернулся с двумя видеокассетами. Кассеты были трехчасовыми, формата VHS, капитан включил магнитофон, поставив первую кассету; запись на ней шла с 4.29, когда еще только начинало светать.

– Как закреплена была камера в машине? – спросил Рябов, глядя на экран телевизора; там неподвижно висела картинка подъезда Никишиных. – Между сиденьями?

– Нет. – Кожевников вооружился пультом, проматывая «неинтересные» места. – Специальный штатив, кустарно приделанный к рычагу ручного тормоза. На этой кассете почти ничего интересного нет. Любопытна только смена. Причем тот, кто сменил наблюдателя в машине, подошел сзади и в кадр, естественно, не попал.

– Парень, которого вы упустили?

– Да. А вот другой, которого сменили, пошел прямо, камера снимала только его спину. Сейчас я перемотаю до того места.

– Когда же вы успели все просмотреть? – Рябов делал большие шаги к примирению.

– В режиме быстрого просмотра, – Кожевников стрельнул в подполковника парфянской улыбкой, – да и то, конечно, не все. Вот, смотрите: качнулась панорама – пришел сменщик, садится в машину. Послушаем короткий разговор:

«Привет».

«Ага».

«Ничего серьезного?»

«Все по-прежнему».

«Ночью не снимал?»

«Нет. Начал в половине пятого. Ну что, я пошел?»

«Да, счастливо».

Панорама снова качнулась, человек вышел из машины.

– Коротко, – буркнул Рябов.

– Вот, Михаил Анатольевич, смотрите, – Кожевников нажал на «паузу». – В кадр попала только часть лица. Надежда на то, чтобы сделать по этому фрагменту фоторобот, ничтожна. – Он возобновил воспроизведение.

Рябов понимал это, он видел на экране крепкую фигуру в пиджаке, удалявшуюся в сторону четвертого подъезда. Вскоре она пропала из виду. Кожевников перемотал почти до конца, дав возможность шефу увидеть окончание. Потом он поставил другую кассету. Та начиналась интересно и во многом неожиданно. Вначале Рябов услышал специфическое, еле слышное потрескивание рации и голос, сообщивший, что в сторону гаража направляются парень лет 17 – 18 и мужчина лет сорока. Рябов машинально подался вперед, но никого не увидел. Очевидно, те приближались сбоку и в кадр не попали. Вслед за этим подтверждением, человек в машине отчетливо произнес: «Двое направляются от угла дома № 3, корпус 1, строго к углу дома № 6. Один из них… Под описание Никишина не подпадает. Второй…»

Да, теперь Рябов на сто процентов был уверен, что слежку за домом Никишиных вел заказчик. Прошло всего несколько часов с того времени, как следователь получил по телефону первое сообщение о «волнении» возле главного объекта, а в руках у него уже были практически все – и Никишин, и заказчик. Пусть даже не в руках, но они были настолько близко, что сейчас просто не верилось в их исчезновение. Ушли все без исключения, не оставив после себя почти никаких следов. Правда, видеокамера и кассеты, оказавшиеся в машине, серьезные улики. Пожалуй, Рябов, оглянувшись назад и посмотрев вперед, мог бы назвать это удачей, однако как ни крути, а главная удача и, наверное, полная победа все же ускользнули от него.

Тот же голос внятно произнес: «Михаил Шабунин, квартира № 10, время 7.35».

– Он назвался мне как раз этим именем и назвал ту же квартиру. Мы проверяли, такой человек действительно проживает по этому адресу.

– Это он? – спросил Рябов, глядя на стройную фигуру на экране телевизора, идущую вдоль дома.

– Я с ним лично не общался, его проверял Лезин. По видеозаписи Лезин подтвердил: это Шабунин.

На экране надоедливым прямоугольником продолжал висеть дверной проем в подъезде, но Рябов смотрел на него отсутствующим взглядом; сейчас он слушал. Слушал, как офицеры наружного наблюдения докладывали на пульт о том, что они сменились.

«Так и под трибунал недолго залететь, – удрученно думал следователь. – Они прослушивали нас, а мы вообще не подозревали о существовании нескольких постов наружного наблюдения с автомобилем-диспетчерской почти посередине двора. Как давно они следят, если знают даже по фамилиям некоторых жильцов дома?»

«Третий! Гена! Она вошла в контакт!»

«Берите его».

«Гена, похоже, мужик не при делах».

Рябов почувствовал, что багровеет; ему было стыдно за собственный непрофессионализм. А может, оттого, что рядом работали более слаженно и хладнокровно. Хотя и его противники допустили ряд ошибок, но кое-что все же исправили.

Рябов сосредоточился на прослушивании, обращая внимание Кожевникова на имена, произнесенные человеком из машины.

– Да, Михаил Анатольевич, мы составили список из нескольких фамилий. Того, кто… кого я упустил, зовут Андрей. Во всяком случае, к нему трижды так обращались: один раз некто Лобанов – это мы вычислили, анализируя данные, и дважды Куликов. Много фраз в разговорах, которые, так или иначе, остаются туманными.

– То есть?

– То есть нельзя сколько-нибудь точно определить число наблюдателей.

– Но хоть приблизительно вы определили?

– У нас получается разброс – от шести до десяти человек.

– Фамилии пустили в работу?

– В общем, да. Только результат будет к Новому году.

Рябов сделал вид, что не понял. Кожевников тут же подыграл ему, объяснив:

– Представляете, сколько в Москве Куликовых и Лобановых? А в области?

– Н-да… Но все же не стоит опускать крылья. Бывало, что только по одному имени находили нужного человека.

– Время, Михаил Анатольевич.

– Пусть МВД занимается этим вопросом. Дайте им возрастную установку: от 20 до 35 лет.

– Мартышкин труд.

– Пускай трудятся, это их любимое занятие. Кстати, ты хорошо контактируешь с ними?

– Да, нормально.

Рюмки все еще стояли на столе. Подполковник снова достал коньяк. Выпили. Затем отчетливо, с малыми паузами, Рябов произнес:

– Ты, Геннадий, извини, конечно, что я сорвался тут на тебя… Мы работаем с тобой недавно, характеров друг друга не изучили, да еще дело попалось такое… В общем, извини.

– Все нормально, Михаил Анатольевич. Если вы думаете, что я обиделся, то вы ошибаетесь. Я же все понимаю.

– Вот и отлично. Теперь то, о чем мне передали, а я не успел тебя расспросить. Только в темпе блица. Что по машине, из которой велась съемка?

– Угнана 16 мая этого года.

– А иномарка? «Фольксваген», кажется.

– То же самое. Угнан 27 февраля.

– Видеокамера?

– Данных пока нет. Пытаемся выяснить, каким магазином была продана. Правда, если идти этим направлением, результаты по времени будут соответствующими.

– Не ты же будешь ходить по магазинам?

– Нет, конечно.

– Тогда успокойся. Тем более что это не единственный путь. Что насчет винтовки?

– Вообще-то это карабин. На нем отпечатки пальцев только одного человека. Снайпера.

– Которого расстреляли по пути в нашу контору.

– Да. Сам карабин американского производства, «уивер найтхок», очень удобный, с выдвижным плечевым упором и передней рукояткой. Когда его извлекли из тайника в спинке кресла, он был готов к работе: заряжен, переведен в режим огня, с оптическим прицелом. Попал карабин в Россию, конечно же, нелегальным путем. Никаких данных по нему нет.

– Ты хорошо разбираешься в оружии.

– Будем говорить так: я люблю оружие.

– Ладно… Меня интересует такой вопрос: те люди, которых послал… назовем его Андреем… так вот, те, кого послал Андрей, сумели проследить за незнакомцем в темных очках и кепке?

Кожевников пожал плечами.

Рябов продолжил:

– Точно такой же вопрос у меня относительно Ольги Никишиной. Жаль, что Андрей снялся с места так рано, иначе бы мы увидели, кто приходил к ней. У нас был бы реальный человек, с описанием внешности. Очень жаль… А что показала баллистическая экспертиза? Нет ли в розыске автоматов, которыми была расстреляна машина?

– Нет. Автоматы, судя по всему, чистые.

– Ну что ж, я вижу, что на нас быстро работают в лабораториях. Хотя по идее иначе быть не должно. Отдай обе кассеты специалистам, пусть посмотрят.

– Хорошо, Михаил Анатольевич. А как насчет фотографии убитого? Будем показывать по ТВ?

– Вначале хотелось бы услышать твое мнение.

– Мне кажется, не стоит этого делать.

– Согласен. Хочу сказать, что довольно много людей засветилось в этом деле, а мы еще никого из них не знаем.

– Да, это точно…

– А ты заметил, Гена, что мы во время нашего разговора всего пару раз вспомнили о главном герое, Никишине? Все вокруг да около. По сути же он – центральная фигура, вокруг него средоточие значимых и незначимых фигур. Вероятно, сразу нам в центр не попасть, хотя движение с периферии все же прослеживается, так что не стоит отчаиваться. И последнее. Нас теперь, кроме Никишина, в первую очередь, естественно, заинтересует Андрей – старший, по-видимому, у заказчика. Я бы классифицировал его как бригадира. Он отдавал распоряжения, вел съемку, управлял автомобилем и наследить должен был порядочно. Что там с его отпечатками пальцев, сняли? Мне показалось, ты замалчиваешь этот вопрос.

Кожевников улыбнулся горбачевскому выражению.

– Мало того что сняли, – ответил он, – запустили в работу. С минуты на минуту должен прийти ответ на наш запрос.

– Так не тяни время, звони, от них инициативы не дождешься.

Кожевников потянулся к телефону.

Рябов, сняв трубку другого аппарата, соединился с майором Семеновым. Тот занимался «отдельным проектом», ему досталась муторная работа – он имел на руках бутылку «Ахтамара» с отравленным содержимым. Майор побывал на ереванском коньячном заводе и перебрал несколько килограммов накладных, счетов и других документов, в основном ориентируясь на Самарскую, Таганрогскую и, конечно, Московскую области.

По Самаре Семенов работу закончил и сейчас вместе с Кирсановым торчал в Таганроге. Хотя непричастность к этому делу Албакова и Мараева была практически доказана, Рябов все же попросил Кирсанова сделать еще одну «привязку к объекту», то есть обоим чеченцам придется некоторое время смотреть на бутылку из-под коньяка, держа руки за спиной.

Семенов доложил коротко:

– Есть, Михаил, нашли ту фирму. В их ассортименте «Арарат», «Отборный», «Васпуракан», «Ани». И осталось еще несколько бутылок «Ахтамара». Наша бутылка как раз из той партии. Что нам делать?

Что делать? Вот этого Рябов не знал. Проклятая бутылка снова указывала в сторону Таганрога. Рябов понимал, что это игра и ему придется подыгрывать. Албакова и Мараева подставляли по-крупному, не исключено, что их судьбой сейчас интересуется не только ФСБ. Придется им еще посидеть под стражей.

«Везет Семенову, – с завистью подумал Рябов. – Будет отдыхать на солнечном побережье Таганрогского залива и делать вид, что работает».

Чтобы жизнь майору не показалась раем, Рябов строго проговорил в трубку:

– Вот что, Алексей, разведи там бурную деятельность. Албакова и Мараева вызывай на допросы через каждый час…

Дальше Семенов слушал рассеянно. Может, он и подозревал, что Рябов нагружает и его до кучи, однако особо не расстраивался. Конечно, «каждый час» это уж слишком, вот два часа еще приемлемо. Распоряжение подполковника он выполнит, а заслуженному отдыху на солнечном побережье это не помешает. Потому что он не один, с ним Кирсанов. Они по-братски поделят дежурства: сутки один, сутки другой. Да еще местные фээсбэшники. Если кто и не выспится, то это чеченцы.

– Слушай, Михаил, я тут попробовал один портвейн. Вкус – потрясающий. Называется «Айгешат», в Москве такого не найдешь. Даже здесь трудно. Тебе привезти бутылочку?

Черт! Неплохо ему там живется.

– Захвати.

Окончив разговор, Рябов тут же связался с капитаном Козырем, который занимался «коньячным вопросом» по Москве.

– Семен, московские фирмы, работающие с ереванским коньячным заводом, торгуют портвейном… «Айгешат», по-моему?

– Да, Михаил Анатольевич. Например, ООО «Агропродинторг», весьма солидная фирма, все чинно, лицензии и так далее, имеет в ассортименте почти всю продукцию ереванского завода. А что по этому портвейну?

– Да так… Мне сказали, что это дефицит.

– Только не с «Агропродинторга».

– Ты что, рекламируешь эту фирму?

– Да нет. А вам нужен портвейн? Я…

– Не надо. Мне обещали привезти. Издалека.

«Болтун! – Это в адрес Семенова. – Везучий болтун».

В половине четвертого в одно из отделений милиции явился некто Валерий Галайко, гражданин без определенного места жительства, имеющий на то справку с фотографией. Он развернул перед дежурным обрывок байкового одеяла, и дежурный, ахнув, невольно схватился за кобуру. Гражданин остался доволен произведенным эффектом и спросил, какая сумма вознаграждения ему светит. В ответ дежурный, не медля ни секунды, отправил его в камеру. Галайко облил его потоком сквернословия и вскоре уснул на полу.

Вскоре в отделение прибыл офицер ФСБ Лезин. Он осмотрел автоматы, передал подготовленный документ о передаче и коротко побеседовал с Галайко.

– Где ты нашел автоматы?

– В мусорном контейнере, на Волоколамском.

– Конкретнее место можешь назвать?

– Могу. Возле дома № 84.

Лезин кивнул. Он знал этот район неплохо. На Волоколамском шоссе, 83, по ту сторону реки Сходни, находился магазин запчастей комбината автообслуживания № 3. Там же работал небольшой автосервис, куда Лезин не раз загонял свою «Ниву».

– Как ты их нашел? Как они лежали – развернутые, завернутые?

– Стоймя, – Галайко показал руками. – У правой стенки бака – если стоять лицом к 84-му дому. Прикладами вверх. Сверху была тряпка, в которой я принес их.

– Хорошо. Сегодня ты переночуешь здесь, завтра с тобой поговорят еще раз, ты подпишешь протокол и… все.

– Как все, начальник?! – Галайко попытался ухватить Лезина за рукав. Тот мрачно посмотрел на него, и задержанный остановил руку на полпути. – А вознаграждение? А поесть? Мне еще ничего поесть не дали!

– Я распоряжусь, чтобы тебя накормили.

– А вознаграждение?

Лезин улыбнулся, хотя глаза его были недобрыми.

– Завтра посмотрим.

– Сволочь! – проскрипел зубами Галайко, провожая офицера ФСБ глазами. – Если бы знал, толкнул бы автоматы где-нибудь у киоска. И то штук триста-четыреста поимел бы. Чтобы я хоть раз!.. – Он зашагал по камере, обхаркивая пол.

Впрочем, делал он это зря: утром еще до допроса его заставили вымыть свою камеру и соседнюю, после чего составили протокол и отпустили.

Галайко уходил злой, голодный. Если в следующий раз он найдет еще пару автоматов, один толканет, а другой оставит при себе. Мало ли что. На несколько мгновений Галайко представил себе, как непринужденно он входит в отделение милиции: на голове вязаная шапочка, на худых плечах длинный серый плащ, полы которого он придерживает рукой. Он небрит, челюсти ритмично, пожалуй, даже энергично пережевывают резинку, глаза быстро оценивают обстановку. Дежурный поднимает голову. Галайко, не прекращая стремительного шага, откидывает рукой полу плаща и освобождает автомат. Дежурный хватается за кобуру, но точные выстрелы отбрасывают его к стене, у которой стоит стеклянный почему-то сейф. Сейф тут же обильно обагряется кровью. Из-за угла показывается испуганная физиономия той сволочи, которая обещала накормить его, но так и не накормила. Галайко реагирует мгновенно, давая из-под руки длинную очередь… Черные сгустки крови долетают до его ног. С развороченным животом сволочь уползает за угол; за ней тянутся серо-красные гирлянды кишок. И все это происходит как при замедленной съемке. Сейф манит к себе, Галайко видит в нем пачки долларов, однако не берет их. Он смачно обхаркивает пол и уходит: его влекла сюда не жажда наживы, а только месть – страшная и справедливая.

Гражданин без определенного места жительства, очнувшись от грез, услышал за спиной смех. Он оглянулся и увидел двух молодых милиционеров. Оказывается, он еще не покинул отделения. Милиционеры смеялись. Один из них, сопляк лет двадцати, спросил, не хочет ли он вымыть еще парочку камер. Галайко, стараясь запомнить его, медленно покачал головой и так же неторопливо вышел. В следующий раз, когда он войдет сюда с автоматом, он убьет трех человек. Или четырех.

18

Рябов, наверное, уже раз пять сказал: «Я же не просил тебя!» – и тем не менее с аппетитом ел вермишель с домашними котлетами. Иногда он терял контроль: громко чавкал и шумно дышал носом. В эти моменты его жена Ирина деликатно покашливала в кулак, Рябов поднимал голову, и все приходило в норму.

Ирина появилась в его рабочем кабинете с полчаса назад, когда стало ясно, что в ближайшее время Рябов дома не объявится. Настояла, чтобы муж выписал ей пропуск, и привезла с собой ужин.

Наконец, сыто отдуваясь, Михаил Анатольевич накрыл миску из нержавеющей стали крышкой, подвинул ее к краю стола и налил горячего чая. Дуя в стакан, он поблагодарил жену:

– Спасибо, Ира. Хотя, честное слово, я не был голоден.

– Я заметила это, – улыбнулась она. – Ты даже храпел, когда поедал котлеты.

– Что я делал? Храпел?

– Самую малость.

Рябов не знал, как отнестись к словам супруги. Наверное, она шутила.

Ирина, взяв термос, положила его в пакет.

– Придешь поздно?

– Да, если вообще приду.

– Много работы?

– Не то слово.

– Сашка по тебе соскучился. Канючит, спрашивает, где папа.

– Поцелуй его от меня. Скажи, что… завтра обязательно приду.

– Значит, ты все же решил работать до утра?

Ирина смотрела на него немного разочарованно. В то же время Михаил уловил во взгляде жены давно знакомые искры, которым у него точного определения не находилось, он почему-то называл их озорными, порой – цыганскими. В этом взгляде можно было прочитать многое – намек, тонкую насмешку, вызов. Трудно было противостоять этому взгляду. В такие моменты он ворочался в кресле, если сидел, и прятал глаза. Руки у него становились беспокойными. Вот и сейчас, опустив голову, Рябов начал бестолково рыться в ящике стола. Ирина знала все уловки мужа; она некоторое время наблюдала за ним, потом встала. Рябов тут же задвинул ящик.

– Уходишь уже?

– Ты очень тактичный человек. – Ирина даже не пыталась скрыть сарказма. Послав ему изящный воздушный поцелуй, она повернулась к двери.

Рябов положил локти на стол и подпер щеки руками. Если бы не этот чертов Никишин, если бы не охота на него, он, бросив все дела, кинулся бы за женой, обнял ее за плечи, вдохнул аромат ее необыкновенно красивых волос… Да еще к Антону добавился теперь неизвестный Андрей – значит, охота принимает более масштабный характер. Более затяжной. А может, этот Андрей сократит сроки?

Ирина вышла из кабинета, даже не обернувшись. А он не спускал с нее глаз. Чертова работа! Рябов загнул три пальца на руке – еще три года, и на пенсию. Он сделает ее по болезни, чего-чего, а этого добра у него хватает и подмазывать никого не нужно будет. Когда он выйдет на заслуженный отдых, ему исполнится только 41 год. Вообще работать он, конечно, не бросит; ему уже сейчас предложили несколько выгодных мест. Люди работают и даже живут на перспективу, согласны ждать с предпринимательскими улыбками три-четыре года. С ума сойти… Но все равно в их улыбках было что-то неестественное, что-то не соответствовало. С ростом предложений Рябов начинал понимать, что именно не соответствовало: в предпринимательских улыбках не было жизни. Люди учились работать, вернее – учились любить свою работу, порой забывая, что у них должна существовать личная жизнь. Они превращались в каких-то рабов своей работы и денег. Причем эти два понятия стояли порознь; пока еще нельзя было поставить короткую черточку между этими словами. Так же и у Рябова: никаких тире, никакой личной жизни.

В той же чертовой Америке уже давно пережевали это и покакали. Там не знают, что такое предпринимательская улыбка. Все улыбки стали голливудскими. Люди работают играючи, потому что игра приносит удовольствие, и если поменять слова местами, ровным счетом ничего не изменится. Чертовы американцы!

Призадумавшись, Рябов даже заметил, как вместо образа ненавистного Антона Никишина перед ним вырос мрачный облик моложавого генерал-майора Писарева. Тот всего на четыре года старше Рябова, а по спеси обогнал его на доброе столетие. Залезть бы ему в башку да посмотреть, что он там думает… Не дай Бог задержит Рябову полковничье звание, а представление уже ушло. Обидно будет, и так полгода перехаживает…

Рябов невольно вздрогнул. Холодные глаза Писарева растаяли, и следователь снова увидел Антона, который заслонял от него Ирину. Рябов несильно ударил ладонью по столу: впору самому выходить на улицу и всматриваться в лица прохожих. Появилось какое-то нетерпение. Рябов призвал на помощь выручающую его иногда фразу: это временно. Действительно, все это пройдет и забудется; он поймает Никишина, приведут к нему и этого Андрея, и он войдет с докладом в кабинет Писарева и положит на его стол небольшой клочок бумаги с директивой – уничтожить. А Писарев сожжет ее в пепельнице и спросит: «Ты не размножил ее?»

Михаил Анатольевич передернул плечами. Размножил… Если уж ему позволено размножать такие бумаги, то Писареву… Он может поставить это дело на поток. Если уже не поставил. Рябов успокоился, он просто неправильно интерпретировал собственные мысли.

Иногда Рябову казалось, что он каким-то образом может воздействовать на определенную ситуацию. Сейчас в работе наступила пауза, для продолжения подполковнику необходима была дополнительная информация. И он, глядя на дверь, через которую минуту назад вышла Ирина, мысленно воздействовал на пустоту за порогом. В его воображении воздух сгустился, превращаясь в капитана Кожевникова. Когда тот стал совсем материальным, Рябов приказал ему: войди. И даже вздрогнул, потому что дверь действительно открылась и на пороге появился Кожевников.

Черт возьми… Рябов потянулся за сигаретой. Вот и не верь после этого в магию, потусторонние силы и энергию, которая таится в самом человеке. Его желания настолько совпали с действительностью, что Рябов, бросив взгляд на капитана, уже видел себя по меньшей мере Чародеем с большой буквы и жалел, что вызвал капитана Кожевникова, а не рядового Никишина.

Лицо Геннадия было настолько будничным, что и сам Рябов, сбросив с себя мантию, с коротким вздохом вынужден был объяснить это случайным совпадением. Хотя упрямо поставил многоточие: все же в этом что-то есть…

Он более внимательно вгляделся в Кожевникова: его будничность показалась подполковнику напускной. Через несколько мгновений он уже окончательно понял, что у капитана хорошие новости.

«Ну-ну, – Рябов едва заметно покивал головой, – поиграй, поиграй». И все же поторопил капитана, потому что сам спешил; вечерело, по успокаивающимся улицам к дому шла Ирина. Может быть, от того, что сообщит Кожевников, треснет невидимая преграда, образуя узкую щель. Вот через нее-то и плюнет Рябов на работу, бросившись за женой вдогонку.

– Однако долго нет известий от Гордеева, – следователь продолжал испытывать капитана взглядом. – Что там Ольга Никишина, так и не выходила из дома?

– Насколько я знаю, нет.

– Нам с тобой, наверное, следует порадоваться за Антона: его мать спокойна.

Кожевников пожал плечами. Эту тему они уже обсуждали, вполне возможно, что Антон Никишин с матерью не встретился. Зато образ заказчика с каждой минутой становился все серьезнее и серьезнее.

«Ну все, хватит», – подумал Рябов.

– Вижу, что есть новости. Выкладывай.

Кожевников наконец улыбнулся, убирая с лица маску будничности. На его физиономии заиграли отблески праздника.

– От вас ничего не скроешь, Михаил Анатольевич.

Следователь поторопил его.

– Давай-давай, не тяни. – И неожиданно для себя самого добавил: – Домой хочется.

Кожевников остался спокоен. Слова Рябова не прозвучали откровением, домой хотелось всем, даже дежурному внизу, который заступил на смену всего пару часов назад. Капитан начал с главного:

– Первое касается моего протеже, как вы его назвали.

– Андрея?

– Да.

– Сумели установить его личность?

– Да, Михаил Анатольевич. Полностью это звучит так: Фролов Андрей Викторович, 1966 года рождения.

– Как удалось установить, по отпечаткам?

– Ага. В 1989 году он был осужден по статье 206, часть вторая.

– Отлично! Что по автоматам?

– Номера спилены. С них сняли отпечатки, и Лезин сейчас собирается на «Ижмаш». Он со специалистами завода попытается установить дату выпуска, поднимут контрольные отстрелы, и тогда удастся выяснить, куда и кому было отписано это оружие. Одно дело запрос, другое – личный контакт.

– Ну, хоть что-то сдвинулось с места. Информацию по автоматам нужно передать Кравцу.

– Я хочу добавить, что отпечатки были только на одном автомате, другой аккуратно почистили. Что интересно, отпечатки пальцев на автомате принадлежат тому же Андрею Фролову.

– Даже так? – удивился подполковник.

– Да. Он участник расстрела нашей машины на шоссе.

Рябов сейчас не знал, хорошо это или плохо. Может быть, лучше, если бы на оружии нашли отпечатки пальцев другого человека.

– Вот что, Гена, тянуть не будем. Готовь команду: будем ждать Фролова у него дома. Понял?

Воспрянувший духом Рябов слегка помрачнел лицом: ему самому домой сегодня, кажется, не попасть. Однако доверительно посмотрев на капитана, он решился:

– Связь со мной будешь держать по моему домашнему телефону. Позванивай через каждые… сорок минут.

Ого! Кожевников, столкнувшийся с Ириной в коридоре, удивленно и недвусмысленно приподнял бровь.

Рябов, перехватив его взгляд, снова захотел послать капитана ко всем чертям и выгнать из кабинета.

19

Светлана Рогожина, выйдя из такси, нерешительно шагнула к массивной двери, за которой находился офис Дробова: он занимал двухэтажное здание на Мытной улице, построенное в 1936 году. Охранник, внимательно посмотрев ее удостоверение, связался по мобильному телефону с приемной Дробова. Пока он ждал ответа, Рогожина хорошо разглядела его. Если проводить какие-то аналогии, первое, что приходит в голову, когда видишь четко поставленную работу генерала в отставке, его службу охраны в черных, безукоризненно сидящих костюмах, с едва заметным проводком от наушника, скрывающимся за воротником пиджака, – это любовь генерала к американским боевикам, откуда, собственно, и содран весь этот имидж. Как бы то ни было, это не выглядело бутафорией: охранники были настоящими и знали свою работу, их хозяин хоть и походил по вальяжности на американских мафиозных боссов, тоже был как бы на своем месте: умен, немного консервативен, настойчив в достижении цели…

Охранник, выслушав абонента, вызвал напарника, который проводил Светлану на второй этаж в приемную Дробова. Охранник не имел права спрашивать у Рогожиной мотивы ее визита, этим поинтересовался секретарь генерала.

– Дело в том, – начала Светлана, – что Григорий Иванович приглашал меня. У меня как раз сейчас есть свободное время.

– Одну минуту, – извинившись, секретарь скрылся за массивной дверью.

Его не было минуты две или три, и Рогожина начала беспокоиться, что сегодня Дробов не примет ее. А ей просто необходимо повидать его. Светлана пока не знала, что она скажет, главное – она будет действовать.

Рогожина согласилась на это даже не ради Сергея Образцова, она глядела во ввалившиеся глаза Антона, а видела глаза генерала Дробова. Внутри явственно пульсировало: надо хоть чем-то помочь. Когда у нее уже не было сил смотреть на Антона, она сказала, что Дробов во время интервью приглашал ее.

– Что это нам даст? – спросил Ромка Ващенко. В отсутствие Образцова он явно подражал ему. – Мы даже не знаем, причастны к этому «Красные массы» или нет. Поэтому я и спросил: что это нам даст?

– Не знаю, – ответила Светлана, – но мы не можем сидеть сложа руки. Во всяком случае, я буду говорить с Дробовым, зная или предполагая, что Сергей где-то рядом. Я буду ловить каждое слово, может, сумею задать какой-то наводящий вопрос, который не покажется генералу подозрительным… Еще вчера наши планы были приблизительно такого характера. Одним словом, я иду.

Антон поблагодарил ее.

Ващенко, поймав такси, доехал вместе с журналисткой до конторы Дробова.

Секретарь наконец вышел в приемную, оставив дверь в кабинет генерала открытой. Дождавшись, когда Рогожина войдет, он закрыл ее.

Светлана, едва взглянув на Дробова, сразу поняла, что тот либо простудился, либо не спал ночь. Был, правда, еще третий вариант.

Она села; генерал удивился, не заметив перед ней блокнота и диктофона. Он улыбнулся, улыбка получилась довольно дружеской. Набив трубку и пустив в потолок струю дыма, Дробов, словно с их первой встречи прошло пять минут, продолжил начатый тогда разговор.

Рогожина была настолько шокирована, что даже не пыталась уточнить непонятные в его речи моменты или задать вопрос. Когда Дробов перешел к коммунистам и евреям, заявив, что только коммунисты постоянно проводят митинги, грозят Москве танками, в открытую говорят и обсуждают с НАРОДОМ «еврейский вопрос», Рогожина посмела вставить:

– Так называемый «еврейский вопрос».

– Это для вас он «так называемый», а нам он видится с глубокими корнями, – ответил генерал, нисколько не удивляясь прозвучавшему в его кабинете женскому голосу. Хотя сама Светлана даже немного испугалась, услышав себя.

А генерал спокойно продолжил:

– Если копнуть в год 1917-й (глубже некуда), то найдем кучу псевдонимов: Троцкий, он же Бронштейн; Стеклов по фамилии Нахамкес; Мартов – он же Цедербаум, Зиновьев – Анфельбаум, Каменев – Розенфельд… Эти люди творили революцию в России. Для кого – для себя или для русских? Кто их просил и откуда они взялись? Если вы не хотите замечать подобных вещей, то мы напротив. Так что для нас он просто «еврейский вопрос». «Так называемый» выглядит и звучит иначе: «русско-еврейский вопрос». Мы смотрим намного шире коммунистов, дальше. Пока они призывают к хорошо забытому старому, мы предостерегаем от не менее важного вопроса, от которого стыдливо отмахиваемся уже не одно десятилетие. И это не только русско-еврейские дела, здесь вообще все, что стоит перед словом «русский» или после него. Наша страна не Америка. Россия в отличие от США имеет глубокие исторические корни, поэтому все, что стоит перед или после слова «русский», оскверняет это понятие – во всяком случае, для меня. И первая ассоциация в связи с этим – облик татарина и монгола. Даже не приходится следить за чистотой словосочетаний: татаро-монгол – привычно на слух, не вызывает ничего, никаких эмоций. Только, может быть, возникнет на короткое мгновение образ грязного кочевника в меховой шапке, да дернешь головой, представив в тот же самый миг, какой запах исходит от него. Попытайтесь произнести: татаро-русский, монголо-русский, африкано-русский. Не по себе, правда? А теперь попробуйте по-другому: афро-американец, итальянский американец… Привычно, да? Однако это возможно только в той стране, которая, собственно, не имеет своей истории, не имеет глубоких исторических, а главное, культурных корней. Ладно, мы определенное время были под игом, были под татарами и монголами, произошло великое кровосмешение. От этого не уйти, но прекратить необходимо. Какой-то умник сказал: чисто русские – не тронутые татарами, разве что поморы и карелы. Ерунда. Вы видели когда-нибудь помора или карела? Похож он сколько-нибудь на определенный, давно сложившийся образ русского человека? Нет, конечно. Эти «нетронутые» больше похожи на эстонцев или латышей. И мне иногда жаль, что их в стародавние времена не тронули. Надо было тронуть, чтобы не выделялись и не кичились.

– Похоже, кроме русской, вы ненавидите все расы и нации.

– Заметили, да?

– Заметила. А ведь люди разные, и это зависит не только от того, к какой нации или расе они принадлежат, они разные вообще.

– Да, Бог создал людей разными, а вот полковник Кольт уравнял их шансы.

– С вами трудно разговаривать. Кажется, я задала вам вопрос: почему?

– Потому что я патриот. Патриот России. Патриот Родины. Как вы думаете, потерплю я в своей приемной секретаршу-монголку или адъютанта-еврея?

В этом Рогожина не сомневалась.

– Думаю, не потерпите.

– Или представьте, что полы моет в моем кабинете уборщица-негритянка. Или африканка, как они любят себя называть.

– Почему бы нет? В вас что, не взыграла бы некая гордость, чувство превосходства? Вы не были бы рады, если бы в ваших глазах откровенно светилось явное величие перед тем человеком, который на коленях ползает по вашему кабинету и моет полы?

Господи, что она городит! Она вообще не за этим здесь – чтобы лить воду и выяснять личные или общественные пристрастия и так далее. Она здесь для того, чтобы пролить свет на судьбу Сергея Образцова. Но ведь в лоб не спросишь!

Светлана улыбнулась Дробову, потому что тот похвалил ее:

– Из вас выйдет толк. Я сразу, еще во время первого интервью, понял, что вы дозреете и начнете понимать меня.

«Опять меня понесло», – подумала Светлана, возобновляя разговор:

– Так вы ответите на мой вопрос? Я не думаю, что вам приятнее будет видеть моющую полы русскую женщину, о чистоте которой вы постоянно говорите.

– Отвечаю: вы правы. И вы вскоре убедитесь в этом. Сегодня же я приму на работу в качестве уборщицы… еврейку или татарку. А прежнюю уборщицу уволю и дам ей пожизненное пособие.

– Хорошо, что не вечное. – Рогожина вся подобралась. – Тем самым вы дали понять, что куда-то торопитесь.

– Да, время поджимает.

Дробов поглядел на нее, как показалось Светлане, настороженно. Она резко свернула в сторону.

– Давайте вернемся к теме о нациях, она, на мой взгляд, очень интересна.

– Все зависит от собеседника.

– Я тоже так думаю. Итак, выходит, другие нации тоже могут быть полезны вам?

– Безусловно. Хотя это долгий разговор. Сотни, тысячи страниц текста. Нельзя привлечь на свою сторону, используя только лозунги, убеждая поверхностно, одними тезисами. Мало кто поймет, а те, кто не понял, начнут чесать в затылках и сомневаться, как делают это по отношению к большинству (если не ко всем) партий и движений. Человеку нужно объяснить свою позицию доходчиво. Если он не понял, терпеливо усадить рядом и начать сначала: «Вот смотри, это белое, а это черное. Понял? Нет? Давай сначала: это черное, а это белое. Понял? Нет?»

– Думаете, поймут?

– Не все кончают школы с золотыми медалями, некоторые добираются до последнего звонка с большим трудом, чуть ли не на коленях приползают. И все же получают аттестаты! Некоторым нужно было десять лет, чтобы над ним стояли и твердили: понял-нет-давай-сначала.

– В чем-то с вами можно согласиться, и в то же время вы противоречите даже самому себе.

– Скажите в чем. Теперь я уверен, что прислушаюсь к вашему мнению.

– Относительно ваших слов о лозунгах и тезисах. Гитлер, например, использовал так называемую митинговую тактику, он говорил именно лозунгами, и многие, большинство, его поняли. У вас просто не хватает мастерства оратора. Я не права?

– Вполне возможно, вы в чем-то правы. Я же собираюсь доказать свою точку зрения сначала делами, а потом уже буду переходить на языковую тактику.

– Тогда к чему сотни и тысячи страниц текста, если вы сумеете привлечь на свою сторону одними лишь делами?

– Это не для всех. Я же сказал вам, что не все закончили школу с золотой медалью. Часть будет зубрить, другим придется вдалбливать… Это будет маленький процент. Очень маленький. Терять его не хочется, но плакать тоже не будем. Это неизбежно. А с программой действий, которую я разработал, это пройдет практически незамеченным.

– Вы очень уверенный в себе человек.

– Да. Патриот не может быть неуверенным.

– Особенно патриот России.

– Не иронизируйте. К тому же вы не очень внимательно слушали меня, иначе добавили бы, как сделал это я, слово «родина».

– Нет, почему, это я помню.

– А вы не вспомните, говорил ли подобные слова хоть раз кто-либо из депутатов? Или лидеры движений, фракций и так далее? Или возьмите еще выше. За последние годы хоть кто-то произнес слова «родина», «отчизна»?

– Честно говоря…

– Даже и не пытайтесь вспомнить, такого не было. Единственное, что они еще вспоминают, это «держава». И по-актерски добавляют: обидно. Хватит об этом, это настолько гнусно, что невольно вызывает тошноту. То, что сказано человеком в определенный момент, что характеризует место или обстановку, самого человека, его душу, переживания, нельзя употреблять всуе. Лично я так считаю. Так что делайте выводы. Россия-то у нас есть, а вот Родины, Отчизны нет.

– Наверное, следует сказать, что мне горько.

– А разве вам действительно не горько?

– Честно?

– Да, честно.

– Да. Очень горько.

– Значит, это не последняя наша с вами встреча.

– Надеюсь, что это так. – Рогожина, расслабившись, положила руку на подлокотник кресла. – А вы очень интересный и умный человек.

– Спасибо. Я также надеюсь, что у меня появился единомышленник.

– Вы вот так рады каждому новому единомышленнику или члену вашего движения?

– Не думаю, что у меня отразились на лице какие-либо эмоции.

– Может быть, вам просто не говорили об этом. Я, во всяком случае, заметила по глазам.

– Нет, я не выражаю особого восторга по поводу каждого случая, хотя гордость и некоторая доля самодовольства во мне, конечно, как и в любом другом человеке, присутствуют. Вы ведь ничего не знаете о людях, которые работают со мной, а они преданны и так далее. Это особые люди, в каждом из них присутствует интеллект, они воспитанны. Это определенная прослойка, причем довольно большая. Ни на улице, ни в университете, ни в каком бы то ни было другом месте вы не встретите столько интересных людей.

– А чем они интересны?

– Это уже вторая по счету тема, которая требует долгого разговора. Скажу только, что мои люди очень культурные.

– Вот как?

– Именно так. А почему, собственно, вы удивились?

– Потому что однажды уже слышала, как кто-то из журналистов назвал культурными людьми бандитов из преступных группировок: они-де не ругаются матом. Или очень стараются этого не делать. Это им претит и тому подобное. – Светлана почувствовала, что говорит легко, раскрепощенно, что раньше ей не было присуще. Она даже пришла к выводу, что это Дробов оказывает на нее такое магическое воздействие. – Циничная поза, на мой взгляд. Даже больше: это особая пропаганда, они привнесли в наш и без того универсальный язык еще больше мусора в виде «фени от братвы»: пальцы веером и сопли пузырями. Я, например, убеждена, что культурному человеку абсолютно не вредит, если он ругается матом. Тут все будет определять место, окружение и еще множество факторов. Хотя я не хочу сказать, что вот тут можно ругаться, а там нет. Мат – это состояние души.

– Вы в этом уверены?

– Не совсем. Если честно, то эта формулировка только сейчас пришла мне в голову. Раньше было по-другому: стихи – это состояние души.

– Здорово: от мата до стихов один шаг!

– Пожалуйста, не надо… Я говорила о состоянии души в том смысле, что стихи нельзя сочинять, я имею в виду настоящие стихи. Их можно только списывать, заглядывая в свою душу. Если смотреть по сторонам и писать – это будет называться чернухой.

– Беседуя с вами, я все больше убеждаюсь, что такой человек, как вы, мне просто необходим. Хотя бы для того, чтобы просто говорить с вами. Так вы согласны?

– Если вы о том, чтобы жить на Родине, в Отчизне, то да. Это интересный и больной вопрос. Только не думайте, что вы завербовали меня или что-то в этом роде. – Светлана даже задохнулась; она говорила искренне, и этого нельзя было не заметить. – Мне нравятся кое-какие из ваших идей, и сами вы симпатичны мне. Это уже немаловажно. Мне чуточку жутковато, но мне кажется, что я каким-то образом зрею. Вы не гипнотизер?

– Вот теперь я этого не знаю. – Григорий помолчал, глядя на Рогожину. – Это прозвучит шаблонно, и тем не менее: я хочу пригласить вас поужинать вместе.

Ей стоило согласиться сразу, однако она довольно долго смотрела на яркие губы генерала, голубые глаза, чуть поседевшие виски и подбородок с ямочкой. Светлана вспомнила, как еще девчонками, в школе, они вели разговоры о том, что если у мужчины на подбородке ямочка, то ребенок от него обязательно будет девочкой. Ерунда, конечно, и все же сейчас девушка как завороженная смотрела на ямочку на подбородке Дробова и не могла отвести взгляда. Григорий сам прервал затянувшуюся паузу и вывел Светлану из щекотливого положения.

– Я дам вам машину. Вас довезут до дома, и, если вы не против, вернетесь на ней же.

Светлана, кивнув, поспешно встала с кресла. Щеки ее неожиданно вспыхнули, и она, не глядя на генерала, быстро вышла из кабинета.

20

Оператор на пульте службы 02 сняла наушники с микрофоном и прошла в застекленную комнату главного диспетчера.

– Татьяна Ивановна, у меня анонимный звонок. Информация для следователя, ведущего дело Антона Никишина.

Диспетчер взяла в руки лист бумаги. «Для следователя по делу Антона Никишина. Оставить по 02 номер телефона следователя. Повторный звонок через полчаса».

– Звонивший не представился? – спросила диспетчер, откладывая бумагу.

Оператор покачала головой:

– Нет, могу только сказать, что это был мужчина. Я предложила ему оставить сообщение для следователя, он отказался.

Старшая жестом руки отпустила ее.

Дежурный по городу, выслушав диспетчера, поднял оперативные данные по Никишину и связался с Рябовым.

– Дайте ему мой рабочий телефон, – разрешил подполковник. – Проинструктируйте операторов. Когда будет повторный звонок, попытайтесь определить, откуда он звонит: потяните время и так далее. Это в том случае, если он снова не захочет представиться.

Если отнести этот звонок к категории «помощь населения», то он был первым. Подполковник не стал загромождать мозги догадками – кто это мог звонить, что там у него, он просто отдал приказ спецгруппе быть наготове.

В 11.10 одна из операторов знаком дала знать дежурному, что повторный звонок на ее линии.

– Одну минуту, – сказала она в трубку.

С этого момента началась работа по определению номера телефона. Чтобы удачно завершить работу, требовалось около минуты.

Прошло десять секунд.

Дежурный кивнул оператору.

Та возобновила разговор.

– Вы не помните, как представилась вам оператор на связи? Под каким порядковым номером – вторая, третья, седьмая?

– Нет, не помню, – ответил мужской голос.

– Тогда вам придется еще подождать. У нас произошла смена…

Дежурный отметил время: пятнадцать секунд.

– Хорошо, я подожду. Назовите ваш номер.

– Четвертый.

– Я перезвоню через пять минут, четвертый.

– Одну секунду! Мне кажется, что я нашла…

Оператор виновато посмотрела на дежурного. В наушниках раздавались короткие гудки.

Дежурный покачал головой. Не хватило каких-то десяти секунд.

Не успел он огорчиться, как седьмая обратила на себя внимание:

– Одну минуту, четвертая сейчас занята. Могу я вам помочь?

– Мне нужен номер телефона следователя, который ведет дело Антона Никишина.

– Я сейчас все узнаю. Не кладите, пожалуйста, трубку.

– Если вы немедленно не продиктуете мне номер телефона, следствие лишится ценной информации.

Дежурный кивнул головой. Ничего не оставалось делать, как дать звонившему номер телефона Рябова.

– Вы будете записывать? – спросила оператор.

– А вы хотите, чтобы я положил трубку?

Антон знал фамилию следователя, номер которого сегодня утром набирала Юля из квартиры Антона; судя по коду города, абонент находился в Самарской области. Была небольшая вероятность того, что Рябов, возглавлявший самарскую группу, был местным. Антона этот вариант не устраивал. Он все же надеялся, что следователь Рябов москвич. После бурных утренних событий, которые ясно показывали, что Никишин в Москве, тот должен был вернуться в столицу.

Однако Юля запомнила только фамилию подполковника.

Этого Антон понять никак не мог.

«Неужели не помнишь, как его зовут?» – спрашивал он.

«Честное слово… Помню, что Рябов, и все. Я же волновалась. То ли Анатолий, то ли… Нет. Застрял этот Анатолий в голове, и следом за ним тянется Собчак. Напасть какая-то. Нет, Антон, извини, точно не могу сказать».

А жаль… Рябовых в Москве предостаточно.

– Вы будете записывать? – переспросила оператор.

– Пожалуйста, продиктуйте, – голосом, не требующим возражений, ответил Антон.

– 354-10-74. Следователь Рябов.

– Мне обращаться к нему по фамилии? – спросил Антон. Все-таки Рябов оказался москвичом и спешно прибыл в Москву.

Оператор вопросительно посмотрела на дежурного. Тот снова кивнул.

– Михаил Анатольевич… Алло?.. Алло?

В трубке висела тишина. Звонивший не нажал клавишу отбоя.

Специалисты справились с заданием меньше, чем за одну минуту. Звонок был с телефона-автомата, Волгоградский проспект, 177.

Еще через такое же время об этом знал и подполковник Рябов.

– Он не представился? – спросил он дежурного.

– Нет.

– Впрочем, это уже неважно.

Михаил Анатольевич через дежурного по городу отдал распоряжение об усилении патрульно-постовой службы в районе метро «Кузьминки». Главной ориентировкой по-прежнему был Антон Никишин. Рябов почему-то был уверен, что номером его телефона интересовался сам беглец. На это было две или три причины, одна из которых заключалась в том, что у беглеца не было другого выхода, как искать контакта с ним, подполковником Рябовым.

Рябов и Дробов рассуждали почти одинаково, оба не представляли дальнейших действий Антона, любое из которых, казалось, вело в тупик.

Пожалуй, наступила решающая фаза в этом непростом деле. Следователь внезапно успокоился и стал ждать звонка.

* * *

Володя Горшков пришел домой в десятом часу вечера. Поставив в холодильник упаковку пива, он присел за домашний компьютер. Открыв панель информационной службы «Network», он, как обычно, решил просмотреть электронную почту.

Сообщений, полученных по Интернету, было всего два, далее оператор сообщал об ошибке: звонки выполнялись, но модем не отвечал.

«Опять», – с неудовольствием подумал Горшков, пытаясь исправить ошибку.

Он вызвал окно со свойствами модема и нажал на кнопку «Параметры установки связи». Код города и прочие сведения были заданы правильно. В поле префикса для выхода на международную линию тоже все было в порядке. Обычно ошибка возникала либо при перебоях на телефонной линии, либо с резким падением напряжения. Причем энергетики делали это столь искусно, что иногда из строя выходили даже источники бесперебойного питания.

Поразмыслив, глядя на главное окно MSN, Горшков нашел причину. Модем имеет трансформатор, выполняющий развязку на телефонной линии. Телефонные сети России работают при напряжении 60 вольт, остальные страны применяют напряжение в 45 вольт. При достаточно высоком напряжении модем оказывается в каторжных условиях, и если параллельно с модемом включен телефон с обычным звонком вместо электронного тонального приемника вызова, напряжение в сети во время звонка может превысить 100 вольт.

Телефонная станция, которая обслуживала район гостиницы «Украина», работала и с импульсным, и с тональным набором номера, за соответствующую плату устанавливая тот или иной вид набора по заказу абонента.

Горшков позвонил по номеру дежурной на телефонной станции. Назвав номер своего телефона, он капризно спросил:

– Почему меня переключили с тонального набора?

Дежурная некоторое время молчала. После полуминутной паузы последовал ответ:

– Вы не заплатили за услуги. Во всяком случае, я не нахожу квитанции за последние два месяца. Пожалуйста, заплатите, и мы переключим вас обратно.

– А вы можете сделать это сейчас? Завтра я обязательно заплачу.

– К сожалению, я не могу самостоятельно решить этот вопрос.

Горшков бросил трубку и, возвращаясь к некорректно работающей программе, перезагрузил компьютер.

Запустив тест, Горшков выпил пива и прошелся по комнате, разминая затекшую от постоянного сидения спину. Затем связался с оператором в офисе и попросил позвонить ему. Звонок прошел.

Не успел он положить трубку, как телефон снова ожил.

Володя не торопился поднимать трубку, он допил пиво и только после этого, на шестой или седьмой звонок, ответил:

– Да.

– Володя?

– Да. Кто это?

– Андрей.

– Андрей?!

Горшков не верил своим ушам. Фролова сейчас разыскивали почти всеми имеющимися силами, которыми располагал Дробов. Сам Владимир из-за него задержался на работе.

Вообще у Горшкова раньше было все по-другому. Когда-то он не только не задерживался на работе, а не работал совсем, просиживая за домашним компьютером сутками. И жена ушла от него только поэтому. Сейчас можно было снова поговорить с ней о совместной жизни: у него появилась хорошо оплачиваемая работа, достаточно свободного времени, которое по желанию можно было растягивать и сжимать. Однако Володя пока не торопился. Он сумел оценить то, что одному не так уж и плохо живется: «Дураки стремятся к компании, умные – к одиночеству». Прожив так довольно длительный отрезок времени, он понял, что это просто хорошо. Правда, были все же кратковременные периоды, когда ему становилось невыносимо тоскливо. Вот тогда он и подумывал о свидании со своей бывшей женой. Впрочем, он лицемерил перед самим собой: он подумывал о свидании, зная наверняка, что это желание пройдет и не скоро появится вновь. От этого приступы одиночества становились короче.

Сегодня он задержался на работе, и по возвращении домой на него должна была навалиться зеленая тоска – он предчувствовал подобные моменты. Вместо этого пришло неожиданное освобождение из несостоявшегося плена: звонок от Андрея.

Андрей Фролов все-таки влип…

Горшков часто думал о нем. Они редко встречались, работая в одной организации. Во время коротких случайных встреч, которые обычно ограничивались взаимными приветствиями, оба (во всяком случае Горшков) думали о той самой тайне, которая, может быть, и определила их теперешние отношения.

Что и говорить, Горшков рисковал, скрывая от шефа судимость Андрея. Он молил, чтобы Андрей не залетел куда-нибудь, если не Бога, то Билла Гейтса – это точно.

Горшков боготворил компьютерного магната и немного завидовал ему, но, имея собственную универсальную программу успокаиваться, находил способы долго об этом не думать. Когда американский мальчик Билл Гейтс написал свою первую программу для компьютера, русский мальчик Володя Горшков таскал за собой шпульку на нитке; Билл, конечно, достиг высот в своей сфере, но он никогда не сможет научиться так ловко таскать за собой шпульку, как делал это босоногий Вова. Мальчик рос. И когда Гейтс создавал свой очередной soft, Горшков уже знал, как его взломать.

– Андрей?

Горшков все еще сомневался.

– Да, Володя. Извини, что все так вышло. Бессмысленно как-то… Как ты – надеюсь, у тебя все в порядке?

– Обо мне не беспокойся. Ты где? Может, тебе нужна помощь?

Андрей на некоторое время замолчал.

– Я сейчас на «Тимирязевской».

– А где именно?

– Дмитровское шоссе, рядом с отделением ГАИ. Знаешь?

– Да.

Сам Горшков жил на Кутузовском проспекте, в трех кварталах от гостиницы «Украина». Друг от друга их отделяло семь остановок на метро с двумя переходами на Кольцевой и Филевской линиях и двадцать – двадцать пять минут времени. Столько же понадобится Андрею, чтобы доехать до Горшкова, воспользовавшись такси.

– Я могу тебе чем-нибудь помочь?

– Вообще-то я рассчитывал на твою помощь.

– Что я могу сделать?

– У тебя есть деньги?

– Не очень много. Я приготовлю все, что есть.

– Отлично. А ты сможешь привезти их сюда?

Последовала пауза.

– Да. Только нужно точно определить место.

– Одну минуту. – Снова пауза. – Я посмотрел на номер дома: Дмитровское шоссе, 57, это здание ГАИ. По-моему, самое безопасное место.

– Да, я тоже так считаю. Так ты хочешь, чтобы я привез деньги сейчас?

– Если это возможно. Через полчаса встречаемся, хорошо?

– О'кей, Андрей, я все понял. Может, прихватить что-нибудь из одежды?

– Было бы неплохо… Спасибо тебе, Володя. Ты уже во второй раз выручаешь меня.

– Ладно, сочтемся. Жди меня.

Горшков положил трубку и тотчас снял ее. Набрав номер, он вслушивался в длинные гудки.

– Слушаю.

– Григорий Иванович, это Горшков. Сейчас мне звонил Андрей Фролов и просил помочь ему. Через полчаса он будет ждать меня по адресу: Дмитровское шоссе, 57. Это здание ГАИ.

– ГАИ?

Горшкову показалось, что голос генерала прозвучал с заметной хрипотцой.

– Да. Насколько я осведомлен, все Госавтоинспекции Москвы работают по единому расписанию: максимум до 20.00. Сейчас там вряд ли кто-то есть, кроме дежурного.

– Хорошо. Отправляйся на встречу. Когда ты прибудешь на место, наши люди будут уже там. – Теперь голос Дробова прозвучал как обычно.

– Может, они смогут обойтись без меня?

Дробов, наверное, был глухим.

– Когда вы встретитесь, не делай резких движений.

Генерал положил трубку.

Придется ехать.

Горшков еще некоторое время подержал трубку в руке. Он, конечно, не очень надеялся, что Дробов освободит его от этого, и все-таки… Через полчаса все должно закончиться. Они не были особо дружны с Андреем, а последнее время встречались не чаще чем раз-два в месяц, что, наверное, как-то разобщило их. Он выручил в свое время Андрея, но то был импульс, порыв, которому Горшков потом не нашел определения. Он по-настоящему мучился, боялся; со временем это ощущение притупилось. Страха уже не было, была неопределенность, которую с натягом можно было назвать чувством опасности, но оно все же мешало, создавало неудобства, и временами Горшков ненавидел Андрея.

Сегодня все закончится. Закончится в пользу Владимира. Дробов никогда не узнает о скрытом им важном факте. Не узнает из уст самого Андрея, потому что времени мало. А если нить преступления все же приведет от Андрея к генералу, Горшков сумеет убедить его, что вины за ним нет. Да это не так уж и трудно сделать, сославшись на несовершенность техники в то время, на своего человека с Петровки, который, спешно покинув Россию, уже четыре года топчет землю Голландии. О, Дробов поверит ему, как всегда избегая улыбчивых глаз.

Сейчас глаза Горшкова слегка затуманились; никто не знал и даже не догадывался, что за веселыми искорками порой медленно проплывают тени беспокойства и страха. Однако внешняя искристая оболочка контактных линз никогда не подводила его. Как и в других случаях, он быстро справлялся с симптомами беспокойства и страха.

Теперь же страх принял неизвестную доселе форму: его страшило, что Андрей погибнет рядом с ним, на его глазах.

Зато все будет кончено.

Он не только увидит смерть, он, наверное, почувствует ее дыхание.

Зато все будет кончено.

Будет страшно. По-настоящему страшно.

Но в последний раз…

Собираясь в дорогу, Горшков подумал о деньгах: взять или нет? Через секунду получил ответ: взять. Если люди Дробова по какой-то причине опоздают или не будут готовы, он, придя без денег, окажется в опасной ситуации: Андрей Фролов сломает его хрупкую шею одним ударом руки.

К входной двери он подходил с пакетом, в котором были рубашка и спортивные брюки.

Через двадцать минут все кончится.

Он открыл дверь и шагнул за порог.

* * *

Горшков не умел водить машину, вернее, чувствовал себя полной бездарностью за рулем. Однако, управляя с клавиатуры компьютера виртуальным автомобилем в какой-нибудь игре типа SCREAMER, ощущал себя асом. Руль настоящей машины был для него могильным крестом. Вот если бы автомобили управлялись с клавиатуры…

Машины Горшков не имел. Чтобы добраться до Дмитровского шоссе, он воспользуется самым привычным и безопасным средством передвижения – метро. Семь станций – и он на месте. Потом… О дальнейшем он не хотел думать.

Он повернулся к двери лицом, чтобы закрыть замок, но в это время чьи-то сильные руки схватили его за плечи и втолкнули обратно в квартиру.

Когда в коридоре зажегся свет, Горшков несмело поднял глаза.

– Привет, Володя.

Перед ним стоял Андрей.

– Ты?!!

Горшков и не пытался скрыть ужаса, который заметался в его глазах. «Как же так? – с трудом ворочал он мозгами. – Ведь Андрей должен ждать на Тимирязевской, он только что, пять минут назад, звонил от здания ГАИ».

Андрей улыбнулся, глядя на Горшкова.

– В Москве много телефонов-автоматов. В том числе и возле твоего дома. Что там у тебя?

Андрей взял из рук Горшкова полиэтиленовый пакет и заглянул в него.

– Там… – Володя, кашлянув, облизнул пересохшие губы. – Там одежда для тебя. А вот деньги. – Он суетливо полез в карман.

Андрей подождал, пока Горшков справится с шелковой подкладкой кармана, и принял от него деньги.

– Сколько? – спросил он, взвесив их на ладони.

Горшков ответил более чем поспешно. Он по-прежнему мыслил компьютерными категориями, и сейчас Андрей казался ему Биллом Гейтсом.

– Там сто долларов и полмиллиона рублей.

Бледные щеки Горшкова неожиданно загорелись, волна жара ударила в голову, но в конечностях была отвратительная слабость, мерзко влияющая на работу желудка. В животе отчаянно забурлило, и Горшков даже застонал, сделав резкое движение бедрами. Его глаза блуждали, он видел себя за дверью туалета, опускающим крышку унитаза. Терпеть больше он не мог.

– Андрей, – мучительно выдавил он, делая шаг к двери, – мне нужно в туалет.

Фролов посторонился.

– Конечно, иди.

Горшков сделал быстрый шаг, расстегивая на ходу брюки. Андрей задержал его.

– Надеюсь, в туалете телефона нет?

– Нет. Можешь проверить.

Володя чувствовал: еще мгновение – и он не вытерпит. Он закрыл глаза и стиснул зубы; стараясь не дышать, втянул живот в себя. Кроме унитаза, он больше ни о чем не думал, поэтому даже не контролировал свою речь. Его «Ты можешь проверить» прозвучало откровением.

Андрей, покачав головой, зажег в туалете свет и оглядел помещение. Кивнув другу, он закурил; дверь в туалет осталась открытой.

– Я не вправе спрашивать с тебя, – затягиваясь сигаретным дымом, он присел на тумбочку в прихожей. Времени у него было мало. – Наверное, ты поступил правильно. Еще неизвестно, как бы повел себя я, окажись вдруг на твоем месте. Ты слышишь меня, Вован?

– Да.

– Такое ощущение, что нет. Я говорю, – Андрей повысил голос, – что ты поступил нормально. Я тоже. Я перестраховался. У нас мало времени, поэтому заканчивай. Когда я уйду, ты продолжишь.

Горшков спустил воду и вскоре появился в дверях туалета.

Андрей прошел в комнату, пропуская впереди себя хозяина, и сел за стол. Одна стена напомнила ему витрину магазина оргтехники. Он посмотрел на часы.

– Деньги деньгами, но главное – это информация.

Горшков подумал, что предложение Андрея вполне приемлемо, хотя информация для него была дороже денег.

– Что тебя интересует?

Андрей сделал приглашающий жест:

– Садись за компьютер.

Горшков выполнил просьбу.

– Во-первых, информация по Никишину. Ты знаешь, кто ведет его дело?

– ФСБ.

– Это понятно. Кто конкретно? Человек.

– Не знаю. Мы провели только один радиоперехват, когда звонили из Самары на мобильный телефон в Москве. Сегодня утром. – Горшков начал оживать. К нему вернулись жизненные краски. – Очень интересный звонок, Андрей. Владельца я установил. Тебе дать его адрес?

– Да. И содержание разговора. Секунду, – Андрей перехватил худую руку Горшкова, потянувшуюся к клавиатуре. – Хочу предупредить тебя, что мне терять нечего, а тебе есть что. Не вздумай шутить, иначе я отвечу тем же. Я останусь у тебя надолго, и когда сюда придет Иванов или Дробов, они застанут нас добрыми друзьями. Старыми друзьями, Вован. Они узнают о том, что ты утаил от генерала о моей судимости, а сейчас решил помочь мне деньгами и некоторой информацией, послав по ложному следу штурмовиков Дробова. Ты очень умный в их глазах, я – нет. Поэтому поверят мне, а не тебе. Это будет твоя последняя встреча с генералом. И моя тоже. Одним словом, Вован, я прихвачу тебя с собой прицепом. И еще помни о том, что мое положение безнадежное, а ты выкрутишься, скажешь правду и можешь добавить, что я угрожал тебе пистолетом. Что касается меня, то я попытаюсь спасти себя. Для этого мне нужен Антон Никишин, и вдвоем с тобой мы выйдем на него. Но о Никишине ты должен молчать, ясно?

Горшков выслушал Андрея, не проронив ни слова. Действительно, у Фролова нет повода убивать его, хотя Горшков перепугался до смерти, до кровавого поноса; а выкрутиться он сумеет. И еще. Андрей абсолютно прав: нужно будет сказать Дробову только правду. Ничего, кроме правды.

Андрей посмотрел на часы.

– Так, через десять минут они будут там, подождут еще столько же, потом начнут звонить тебе и одновременно кого-то пошлют сюда. Итого, времени у нас около получаса. До последнего тянуть не будем, поэтому уточним: времени у нас всего двадцать минут.

Горшков молча согласился с ним и застучал тонкими пальцами по клавиатуре.

– Тебе распечатать? – спросил он не оборачиваясь.

– Нет, я запомню.

– Так… Вот этот звонок. – Горшков указал рукой на экран монитора.

– А у тебя есть доступ к файлам МВД и ФСБ?

– Доступ? – Улыбнувшись, Горшков ответил с присущим ему юмором: – Есть такой пункт, который называется Зональным информационным центром. Он связан информационным кабелем из оптических волокон со следственным управлением, управлением ГАИ, муниципальными округами и Управлением по борьбе с организованной преступностью. Фрагментарная связь. В ЗИЦе нет кодов, доступ практически свободный.

– Им наплевать на секретность?

– Отнюдь нет. Просто сколько-нибудь секретные сведения по компьютерным каналам не передаются. Если необходима какая-то информация, сотрудники того или иного органа приезжают в Зональный центр и подают письменный запрос. Отличная защита от взломов.

Андрей промолчал. На экране он прочитал:

«Герман, по-моему, ложная тревога. Ты все же покрутись у дома Никишиных».

В верхнем правом углу экрана стояла дата, и ниже:

«Розен Герман Александрович

Москва, ул. Южно-Портовая, 22б, кв. 11

тел.: 350-10-01».

Горшков обратил внимание Андрея на информацию об автомобиле Розена.

– «Девятка» цвета «мокрый асфальт», номер Г-344-ВМ.

– А с кем разговаривал этот Розен?

Горшков пожал острыми плечами.

– Не знаю. Могу только сказать, что звонок был из Самарской области.

– Так, понятно. Что еще интересного ты можешь сообщить мне?

– Пожалуй, это все.

– Я почему-то не верю тебе. Давай вместе прогуляемся по просторам базы данных. Какие сообщения легли на стол Дробова за последние день-два?.. Ну, Вован, у нас мало времени.

– Не знаю, заинтересует ли это тебя. В общем, я готовил одно сообщение. Я могу вывести информативную часть.

– Выводи. И Дробов проявил интерес к нему?

– Не знаю, его реакции я не видел. Я просто положил ему на стол бумагу, и все. Потом ушел.

– Хорошо, выводи, я тоже посмотрю.

Андрей, прочитав запись еще одного телефонного разговора, спросил:

– А как ты определяешь, что нужно Дробову, а что нет?

– У меня есть список ключевых слов, по которым идет автоматический поиск в режиме радиоперехвата. Этот список составил лично генерал.

– Распечатай его.

Горшков занес руку над клавиатурой и нерешительно посмотрел на Андрея.

Тот, в свою очередь, бросил взгляд на часы.

– У нас всего пять-шесть минут. Пока идет распечатка, подумай, что будешь говорить Дробову. Советую обратить внимание на следующее. Тебе не следует распространяться о том, что ты выдал мне столько секретной информации. Иначе ты никогда не выйдешь из этого дома. Ты будешь героем, когда скажешь, что молчал даже после побоев.

– Что ты имеешь в виду? – неуверенно спросил Горшков.

Андрей пожал плечами: «Разве и так непонятно?»

– Это нужно не только мне, – произнес он. – В первую очередь это необходимо тебе. Ты же не хочешь закончить свою жизнь прямо сегодня?

– Нет.

– Вот и отлично. У тебя есть шкурка?

– Что?

– Крупная наждачная шкурка.

– Есть… – В голове Горшкова пронеслась смутная догадка. – В кладовке. На верхней полке.

Через полминуты Андрей стоял напротив Горшкова, держа в руке кусок крупной наждачки. Вован побледнел, но, похоже, Андрей предлагал самый приемлемый вариант.

Он дал Андрею приложить шкурку к левой стороне лица, и почти тут же жгучая боль перекосила его лицо: Андрей, нажимая, резко опустил руку.

Большая часть левой половины лица Горшкова превратилась в серо-красную кровоточащую массу, будто Вована провезли лицом по асфальту. Приглядевшись, Андрей привел в такое же состояние правую половину лба Горшкова и часть подбородка.

– Отлично, Вован, теперь ты герой. Не забудь, что ты ничего мне не сказал. – Андрей сложил распечатку кодовых слов и спрятал ее в карман. – Если мне что-то понадобится еще, не беспокойся, я позвоню тебе.

Взяв с тумбочки полиэтиленовый пакет с одеждой, он быстро вышел из квартиры.

Забывшись, Горшков устало провел ладонью по лицу. Скользкая сукровица попала в глаз, и его невероятно зажгло.

Когда он предстал перед Ивановым, вид у него был ужасный: с кровяной маской, со страдающими красными глазами. Особенное сочувствие вызывал правый глаз, на котором полопались все сосуды, и Иванову захотелось дополнительно со всей силы заехать по нему кулаком.

Горшков был дважды напуган за этот вечер; когда он начал отходить от первого испуга, то его непогрешимые мозги дали сбой. Это он понял только сейчас, глядя на Иванова красными глазами. Кто-кто, а Горшков-то знал, кто ведет в ФСБ дело Никишина, знал об этом человеке достаточно. Эти сведения могли бы так или иначе пригодиться Андрею Фролову, который, будучи у края бездны, подвел к обрыву его, Горшкова.

«Как же так, – думал он, глядя на точную копию Эрнста Рема, – ведь Андрей спросил меня: «Ты знаешь, кто ведет дело Никишина?», а я… Что ответил я? А… Я сказал: «Не знаю, был только один радиоперехват». В тот момент я совсем не соображал. Я пришел в себя только через несколько минут».

Горшков продолжал смотреть на Иванова, но оправдывался мысленно перед Андреем.

А что, если…

И ему стало страшно в третий раз.

* * *

Еще до армии Антон звонил по этому телефону всего несколько раз. Запоминался он очень легко и принадлежал его тренеру по самбо Игнатьеву Станиславу Ефимовичу. Ехать к Игнатьеву, который жил на Сокольническом валу, Антон не собирался, ему нужна была короткая информация, которую тренер мог дать и по телефону. У Антона было еще несколько людей, которые могли бы помочь ему, но он остановил выбор на Игнатьеве. Набирая номер, он почти не отрывал пальца от диска: 269-00-00.

После третьего гудка трубку сняли.

Антон проглотил ком, внезапно подступивший к горлу. Осевшим голосом он тихо спросил:

– Ефимыч?

– Да, кто это?

– Привет, Ефимыч. Это Антон Никишин.

– Антон?! Антон, сукин ты сын! А ну заходи. Ты рядом?

Антон улыбнулся, представив себе лысую голову тренера и длинную прядь у левого уха, которую тот старательно зачесывал на голое место; представил его вечно прищуренные глаза и сломанный нос.

– Извини, Ефимыч, не могу. Если слышал что-то обо мне, то поймешь.

– Я слышал какую-то ерунду, которую передали по телевизору. Я до сих пор не верю. Неужели это правда, Антон?

– Пока ничего не могу сказать.

– Понятно… Так тебе нужна помощь? Что я могу сделать?

– У тебя есть телефонный справочник?

– Есть, конечно. Вот он, на тумбочке.

– Тогда открой его на букву «р» и найди там Рябова М. А.

– Погоди минуту. – Игнатьев умолк ровно на одну минуту. – Тут два Рябовых М.А., продиктовать обоих?

– Да, телефоны и домашние адреса.

– Слушай. Первый: Дзержинский, улица Дзержинского, 19/17, телефон: 550-50-15. Второй: Дмитровское шоссе, 131а, квартира 88, телефон: 480-21-10. Записал?

– Да, спасибо большое, Ефимыч. Извини, у меня нет времени.

– Ты уверен, что ничего не хочешь больше сказать?

– Да. Только…

– Что?

– Как мне добраться до Дзержинского, ты не знаешь?

– Как не знаю, в Москве вырос. В общем, катишь на метро до станции «Кузьминки», потом садишься на 347-й автобус и по Ильинскому шоссе шпаришь до остановки «Переезд». Дом 19 должен быть где-то в том районе. А второй адрес – это район станции метро «Белорусская». Там куча автобусов. Я могу ошибаться, но, по-моему, 131-й дом по Дмитровскому недалеко от остановки «Кинотеатр «Волга».

– Ну, второй адрес я приблизительно представляю.

– Антон… Так ты не скажешь мне – это правда, что про тебя передали?

– Не знаю, как тебе ответить… Я попал в сложную ситуацию, Ефимыч.

– Я-асно, – протянул тренер. – Антон, если что, звони, я помогу.

– Спасибо, Ефимыч.

Чтобы не пользоваться дважды одним и тем же телефоном-автоматом, Антон проехал на автобусе до родного стадиона «Динамо» и набрал 550-50-15. Интуиция подсказывала Антону, что в такой глуши жить подполковник ФСБ не должен.

На звонки долго не отвечали, наконец женский голос простуженно сказал «алло». На вопрос: «Михаила Анатольевича можно?», на другом конце провода ответили, что «можно только Михаила Ананьевича». Антон извинился и повесил трубку.

Итак, на 50 процентов он был уверен, что теперь знает адрес следователя Рябова – Дмитровское шоссе, 131а, квартира 88; тоже неблизко от центра. Другие 50 процентов он отвел на отсутствие данных следователя Рябова в телефонном справочнике. Если честно, он совсем не рассчитывал на то, что телефон фээсбэшника окажется в нем. Антон не мог знать, что оформление производила Ирина, а у самого Рябова так и не дошли руки исключить себя из адресатов справочника. Впрочем, до этого дня и повода не было.

Свои предположения Антон мог проверить очень просто, позвонив по телефону и спросив его владельца по имени-отчеству. Шансы увеличились бы, поскольку сочетание «Михаил Анатольевич» не единственное: Александрович, например, или Андреевич и еще несколько вариантов. Если искомый Рябов действительно проживает на Дмитровском, то звонок, после которого человека просят к телефону и тут же вешают трубку, покажется ему подозрительным. Рябов, конечно же, насторожится и будет вынужден принять меры. Такого шанса ему давать не надо.

В метро Антон доехал до станции «Белорусская», сел на автобус № 149 и вышел на остановке «Кинотеатр «Волга». Прошло несколько минут, и он уже стоял возле дома 131а по Дмитровскому шоссе.

С тех пор как Антон позвонил Игнатьеву, прошло полчаса. По ТВ шел блок спортивных новостей, комментатор бесцельно напрягал голос. Тренер с помрачневшим лицом мерил шагами комнату. Иногда он останавливался возле стола и смотрел на газету, которую хранил несколько дней. Когда заметка о вооруженном беглеце впервые попалась ему на глаза, он буквально опешил и отказывался верить написанному. Тренер, найдя номер телефона Антона, позвонил Ольге Федоровне; та, едва Игнатьев представился, разговор закончила и положила трубку. Итак, все же это был Антон – его Антон, Станислава Ефимовича Игнатьева, который научил его первым приемам и первым заповедям самбиста.

И вот он позвонил ему.

Услышав голос Антона, Игнатьев почувствовал облегчение: он по голосу, душой понял, что Антон не мог совершить того преступления. Однако спросить-то нужно было об этом. Антон от ответа ушел. И тренер начал сомневаться.

Он помнил Антона еще мальчишкой. Тот довольно поздно пришел в борьбу, хотя у него была хорошая подготовительная база: он два года занимался плаванием. Когда Игнатьев осмотрел мускулистого паренька, понял: толк из него будет.

Он рос у него на глазах, был одним из лучших, тренер никогда не замечал каких-либо изменений в его психике, которые бы могли привести к такому финалу. А он бы заметил любое отклонение от нормы, на то он и тренер, помимо всего прочего, он вкладывал свою душу и понимал другие души.

Что же произошло? Недоглядел?

Глупо было бы Игнатьеву взять на себя хоть часть вины за случившееся, и он не собирался этого делать. И все же что-то не давало ему покоя. Вот эта газета, которую он положил на стол, не давала.

Несколько дней назад он показал статью жене.

– На вот, почитай. Это о моем ученике пишут.

– Господи! – воскликнула жена, пробежав глазами заметку.

Она невольно покосилась в сторону спальни: там с другом находился их сын. Он перешел в одиннадцатый класс, и через два года, если не поступит в институт, пойдет в армию. А там…

В разговоре с супругой они дошли до этого этапа.

– А там… – сказала она. И сама же добавила: – А там такие вот психи, как твой Антон.

Что с ним могло случиться?

Тренер продолжал бесцельно ходить по комнате. Его упражнение прервал звонок в дверь – вернулся с улицы сын. Игнатьев проводил его глазами до комнаты и вновь переключился на Антона.

Если у него действительно произошел какой-то надлом в психике, то помочь ему может только специалист. Только врач-психиатр. А он сейчас, вместо того чтобы получать квалифицированную помощь, бродит по темным московским улицам и интересуется чьими-то адресами.

Последняя мысль не понравилась Игнатьеву, и именно поэтому он и вернулся к ней: Антон интересуется адресом какого-то Рябова М. А. И вдруг это родственник тех убитых солдат или что-то в этом роде? Что, если (может, он и впрямь болен) Антон не успокоился на содеянном? Кто вообще в курсе его планов? Его пока не поймали. И он «очень опасен при задержании». Как Антон опасен, тренер знал хорошо, поэтому его мысли стали более беспокойными. Видя, что одному с ними не справиться, он прошел на кухню, где жена смотрела по маленькому телевизору сериал.

Выслушав мужа, она несколько минут сидела в задумчивости. Потом сказала:

– Звони.

Игнатьев с тяжелым сердцем подошел к телефону, набрал 02 и передал дежурному свой разговор с Антоном Никишиным. Дежурный, поблагодарив, попросил не выходить из дома: скоро к нему приедут и возьмут официальные показания. Игнатьев сказал: «Хорошо».

Если он думал, что после звонка ему станет хоть немного легче, то он ошибался: на него свалился дополнительный груз, и ему стало невыносимо тяжело.

* * *

Андрей Фролов сделал уже два круга по Кольцевой линии метро. Он нашел удобное место в передней части вагона, сидел, держа в руках журнал, почти немигающий взгляд уперся в иллюстрированную рекламу на третьей странице: «КОСМОС ТВ. Спутниковое телевидение без «тарелки». Фролов напряженно думал.

Задача, которую он поставил перед собой, была почти неразрешимой: он хотел найти Антона Никишина, которого не могли обнаружить ни правоохранительные органы, ни армия генерала Дробова.

Кроме встречи с Антоном, Андрей обдумывал вариант контакта с кем-то из высших чинов ФСБ, которым он сообщит все, что знает о Дробове и его планах; передаст список ключевых слов, составленный генералом. Там разберутся с этим.

Конечно, у Андрея было множество вариантов передачи этих сведений, один из которых – личный контакт. Ему предстоит вести переговоры о своей жизни: быть трупом ему не хотелось. В какой-то мере его не устраивала даже встреча с Антоном и оказание ему помощи, хотя тогда в его графе под названием «жизнь» не будет доставать плюсиков. Это была гонка на выживание, но все же именно сейчас Андрей чисто по-человечески хотел помочь беглецу, вне зависимости от того, что там выскочило в его графе – плюс или минус. В основном это диктовалось тем, что они находились в одинаковых условиях: за тем и другим велась охота, обоих преследовали одни и те же структуры; если они попадут в перекрестье прицела, огонь будет на поражение.

«Братья по крови».

Пока в активе Андрея было лишь содержание одного странного разговора. Как сказал Горшков, «очень интересного». Это был даже не разговор, а сообщение: владелец сотового телефона Герман Розен молча выслушал команду и отключился. Розену дали указание, стало быть, он подчиненный. Следствие начиналось из Самарской области, где служили Никишин и Романов, с которым Андрей встречался несколько раз, и наверняка команду Розену дал следователь, ведущий дело. Он сказал: «ложная тревога», значит, перед этим был еще один разговор, где вместо ключевых слов – в данном случае «Никишин» – было произнесено «клиент», или «подопечный», или еще что-то в этом роде. Пожалуй, это так, не похоже, что Горшков мог утаить от Андрея что-то важное, он здорово был напуган, чуть в штаны не наложил.

«Следующая станция «Павелецкая», – прозвучал голос из динамика. – Переход на Замоскворецкую линию».

Андрей встрепенулся. Незнакомый Розен Герман Александрович жил на Южно-Портовой улице, 22. Он был единственной зацепкой или звеном в жизненно важном для Фролова вопросе. Как он войдет с ним в контакт, что будет говорить, Андрей не знал. Тем не менее бездействовать, нагружая мозги одним и тем же, смысла не было. Не было толку и в самом посещении Розена. Андрей вспомнил героическую фразу, которая принадлежала невесть кому: «В движении жизнь». Она никак не подходила к сложившейся ситуации, и все же он решительно поднялся с места, когда поезд остановился на «Павелецкой». Рядом с метро есть остановка маршрутного такси и автобуса, Андрей будет ждать микроавтобус с номером 28 или автобус № 186.

Он уже готов был шагнуть из вагона на платформу, как внезапно изменил решение. Если поехать к дому Розена на маршрутном такси, нужно будет выходить на остановке «Улица Трофимова», а если на автобусе, то… Остановка называлась «Улица Петра Романова». Романова.

Дмитрий Романов.

Человек, с которым Андрей встречался несколько раз. Сейчас его уже нет, он прокололся на серьезной операции, однако, когда начиналось следствие, он был еще жив и наверняка имел контакт с Дробовым или Ивановым. Хотя бы телефонный контакт. Неужели он не сообщил, кто ведет следствие? Ведь это очень важный вопрос для руководства «Красных масс». И потом: ведь в Самарской области побывали москвичи, иначе как мог Дмитрий распрощаться с жизнью? Андрей знал, кто навещал его: один из них сейчас, наверное, морщится от боли в прожженной прикуривателем щеке.

Теперь о Горшкове. Он не мог не знать, кто занимается делом Никишина. И не сказал, хотя Андрей дважды спросил его об этом. Забыл? Вряд ли, с его-то башкой.

После того как Фролов встал со своего места, двери открылись в четвертый раз. Станция «Киевская». Он вышел из вагона и направился в город.

Из первого же телефона-автомата он сделал звонок.

Горшков приветствовал его со смешанным чувством, но ответил на вопрос:

– Были. Минут пятнадцать назад. Все обошлось. – Ответил он и на следующий вопрос: – Нет, с головой у меня все в порядке, поэтому я хочу сказать, что забыл кое-что сообщить тебе.

– Ты вовремя догадался. А то мне захотелось снова прийти к тебе в гости. Шкуркой ты уже не отделался бы.

– Да, конечно… Человек, которым ты интересуешься, живет недалеко от того места, где ты назначал мне свидание.

– Возле ГАИ?

– Нет, возле «Волги», кинотеатра. Дом № 131а, квартира 88. Телефон 480-21-10. Это все.

– Вован, у меня к тебе просьба. Будь сегодня ночью дома и никуда не уходи, понял?

Горшков ответил коротко: «Да».

Андрей повесил трубку, пошел в метро и купил жетон. До станции «Белорусская» было две остановки.

Еще в начале дня Рябов находился в Самаре с ее задымленными заводскими пригородами. В обед он уже был в Москве и попал, как ему казалось, на фронт: действия, которые должны бы происходить в течение недели, развернулись за несколько часов. А вечером… Вечером его даже накормили домашними котлетами.

Но до этого был прокол в операции, когда облажался Кожевников, облажался дважды, отпустив Фролова, который нокаутировал в подъезде двух человек, скрылся, расстрелял на перекрестке машину, оставив в ней два трупа, и снова скрылся. Потом…

Потом Писарев, мать его! Нет, до него возник козел-помощник, сам генерал был уже потом. Но и после него снова мелькнул адъютант.

Вот мразь…

Ладно, черт с ним. А вот что Ирина там говорила, когда он жрал? Ирина сказала, что храпел. И это неудивительно: он мог в то время храпеть, чавкать, изрыгать огонь и метать глазами молнии… Потом Ирина ушла, унося с собой запах котлет и оставляя тонкий аромат французских духов. Продвигаясь, наверное, по душистому шлейфу, в кабинет спустя минуту вошел Кожевников, принес еще новостей, выказал себя очень догадливым, усмехнулся понимающе… Хорошо, хоть не подмигнул. А дальше?

Дальше было почти мужское рукопожатие Саньки. Рябов не видел его всего несколько дней, а ему показалось, что сын заметно вырос. Может, такое ощущение создалось из-за нижней губы Саньки, которая, как показалось Рябову, придавала лицу капризное выражение. Раньше такого Михаил у сына не замечал.

А потом?

Господи, что же произошло потом?

Кажется, это был звонок: кто-то желает передать информацию о Никишине лично Михаилу Анатольевичу Рябову.

На этом отрезке сумасшедшего дня подполковника слегка заштормило. Было предчувствие удачи. Выпив «полтинничек» водки, он связался с Кожевниковым.

– Как ты там, Гена?

– Нормально, Михаил Анатольевич, ждем.

Рябов по-стариковски напутствовал капитана:

– Ну, ждите, ждите.

А ждал капитан с группой захвата Андрея Фролова у него на квартире.

Рябов тоже ждал, только звонка. Он распорядился, чтобы звонки ему переводились на домашний телефон. Он был упрям: остаток вечера он проведет с семьей. Хотя…

Санька уже спал в своей кровати, пуская слюни на подушку. Ирина тоже клевала носом. Выходит, что Рябов был один. Дома, но один. Ему стало обидно: он пришел, усыпил всех и продолжает заниматься своими делами. Через пару часов полночь, закончится этот треклятый день, наступит следующий, который принесет…

Ирина, устав бороться со сном, ушла в спальню.

Скорее бы уж кто-нибудь позвонил! Хоть кто, будь то сам Никишин или Фролов, Господи!

Молитвы подполковника дошли до небес. На столе трезвонил телефон.

– Алло, Рябов слушает.

– Михаил Анатольевич, это дежурный, подполковник Онищенко. К нам поступило сообщение от Игнатьева Станислава Ефимовича.

– Игнатьев? Кто это?

– Тренер Антона Никишина по самбо. Примерно сорок минут назад наш беглец связался с Игнатьевым по телефону, и тот по его просьбе нашел в телефонном справочнике ваш домашний адрес и телефон. Потом продиктовал его Никишину. Это все.

– Спасибо.

Рябов положил трубку.

Взгляд его невольно устремился на окно. Рябов с некоторым холодком в сердце вспомнил слова майора Семенова: «Он – профи. Психованный профи. Что может быть хуже? Поверь мне, Михаил, этот парень доберется до нас. Он ворвется в эту комнату через окно, изобьет нас и снова скроется».

Странно, но Рябов ощутил некоторый страх. Не за себя, а за Ирину и Саньку.

Он снял трубку и набрал номер 350-10-01.

– Алло, Герман? Срочно приезжай. Я жду гостя. Возле дома будь внимателен. Как подъедешь, позвони.

Герман Розен положил трубку.

Встав с кресла и накинув на плечи пиджак, вышел из квартиры и быстро спустился по лестнице. Садясь в машину, Герман поправил под пиджаком кобуру с пистолетом немецкой фирмы «Heckler & Koch» серии Р7 с глушителем.

* * *

К списку кодовых слов четвертого отдела «Красных масс», задействованных на сегодняшний день, с 8.00 было добавлено: Герман Розен. Однако сканирующие устройства, позволяющие вести радиоперехват, не могли среагировать на звонок Рябова. Использовалась обычная телефонная линия. Тем не менее антенна-спрут была готова, она чутко вслушивалась в эфир, фиксируя и запоминая каждое слово, произнесенное на радиоволнах, каждое сообщение, переданное на пейджинг.

21

И снова Рябов в замешательстве. Снова давно забытое чувство страха. Антон Никишин. Полчаса назад он узнал адрес Рябова: зачем он ему? Подполковник уже думал о том, что у беглеца нет другого выхода, как искать контакта со следствием. Он также понимал, что это равносильно поражению. Этот отрезок на пути беглеца был весьма скользким, хотя именно здесь должны произойти какие-то события, какие-то неординарные действия, в ходе которых Антон выиграет. Должен выиграть.

Итак, парень узнал, кто ведет дело, узнал адрес. Это был рискованный шаг с его стороны, ибо он явно засветился звонками по 02 и своему тренеру. Разумно было бы предположить, что он просто доверился тренеру. С другой стороны, он должен был просчитать все варианты – вплоть до того, что тренер сдаст его. Сразу. Не по прошествии получаса, а сразу. Если исходить из этого, Никишин вряд ли сейчас находится поблизости от дома Рябова. А что, если он просчитал и эти полчаса? А вдруг он в сговоре с тренером?

Рябов скрипнул зубами, проклиная Антона. На память пришел эпизод из фильма «Семнадцать мгновений весны», где Хельмут возле детского приюта открыл огонь по машинам гестапо. Приехавший в приют Мюллер сказал, что трудно понять логику непрофессионала. Ему ответили, что это мог быть хитрый профессионал. Мюллер вскипел: «Хитрый профессионал не поехал бы в приют!» Спустился на несколько ступенек по лестнице и снова крикнул: «Хитрый профессионал не поехал бы в приют!»

Так кто же Никишин – непрофессионал или хитрый профессионал? Если первое, то он наверняка может посетить Рябова на дому, в его собственном приюте. Если последнее…

Подполковник выругался, грязно и громко. В кровати беспокойно заворочался Сашка, Ира спросила из спальни:

– Что случилось?

«За кого он меня держит, – с ненавистью думал Рябов, – за дурака, что ли?! Но я далеко не дурак».

И уже успокаиваясь:

«Впрочем, дурак я или нет, это мое личное дело».

– Миша, что случилось?

– Ничего, спите. – Рябов подошел к двери в спальню и закрыл ее. Вначале он решил не привлекать к этому спецгруппу, так как ни в чем еще не был уверен. К тому же группы захвата уже не раз были задействованы и все без толку. После известия о звонке Никишина Рябов, стесняясь самого себя, робко подумал, что, может быть, рыба попадется при минимуме скопления народа. Этим минимумом был Герман Розен. Он холодный профессионал, ему стоит только указать место и человека.

Сейчас Герман уже на полпути, подполковник, представив себе на миг две фигуры на темной улице – профессионала и непрофессионала (или хитрого профессионала), вдруг снова забеспокоился. Веко стало подергиваться; Михаил Анатольевич понял, что близок к панике. Этот непрофессионал скоро доконает его.

Да, сказал сам себе следователь, снимая трубку, одного Розена мало. И вызвал группу захвата к своему дому.

Живец. Он чувствовал себя живцом, сидя на стуле в середине комнаты, то и дело посматривая на часы. Рябов сам не заметил, что сидит, раскачиваясь всем телом. Он резко остановился, когда его подбородок едва не коснулся колен.

Сглотнув, Рябов покосился на закрытую дверь комнаты.

«Шизануться можно».

Телефонный звонок прогремел в комнате автоматной очередью. Рябов вскочил на ноги, стул упал, громко стукнувшись о пол. С невообразимым чувством («это он») подполковник снял трубку.

– Алло, Ггябов слушает, – произнес он, непроизвольно картавя.

Ему ответил незнакомый голос; абонент, впрочем, тут же представился:

– Михаил Анатольевич, здравствуйте. Это Антон Никишин.

За пару кварталов до кинотеатра «Волга» Германа Розена остановил наряд ГАИ. Розен остался в автомобиле и ждал, когда гаишник подойдет сам. Тот довольно долго стоял на месте, потом все же двинулся к машине.

Постовой шел медленно, вальяжно, неся впереди себя живот беременной женщины, демонстративно поправляя на плече ремень автомата. Видя необычную ситуацию, из машины ГАИ вышел еще один, и тоже наготове.

«Что там за борзота?» – думал инспектор Чубаров, прикидывая, во что обойдется хозяину «девятки» пассивное поведение. Внезапно его лицо приобрело цвет облицовочного кирпича: из «девятки» настойчиво просигналили. Ему просигналили: давай, беременный, поторапливайся.

Чубаров ускорил процесс, проделав оставшийся путь быстрым шагом.

Стекло со стороны водителя было опущено, Чубаров почти засунул в окно голову:

– Документы!

Розен уже держал наготове раскрытое удостоверение.

Чубаров вгляделся в него, потом взял в руки.

– Быстрее, – мягко посоветовал ему Розен. – Быстрее можешь?

Инспектор не ответил. Вернув удостоверение, он нехотя козырнул.

– Можете ехать.

Провожая глазами «девятку», к Чубарову подошел напарник.

– Кто это был?

Чубаров сплюнул себе под ноги.

– Бывший кагэбэшник. Сука. И знаешь, в каком звании?

– Ну?

– Генерал-майор.

– Иди ты!

– Я ж его удостоверение в руках держал.

– Сколько же ему лет?

– Кому?

– Ну, генералу?

Чубаров пожал плечами.

– На вид лет семьдесят.

Розен проехал кинотеатр, свернул с дороги и остановился. Дом 131а находился в следующем дворе. Похлопав себя по карману и убедившись, что сотовый телефон при нем, он вышел из машины.

Время было хорошее: темно, люди разбежались по норам-квартирам. И только один человек шел впереди него. Розен даже не напрягся, автоматически, с точностью до сантиметра определяя его рост – 178. На шесть сантиметров ниже того, кто был ему нужен. Кроме того, парень обернулся, бросив мимолетный взгляд на Германа, и несколько дольше задержав его на машине.

Розен усмехнулся: давай, попробуй.

Он обогнал одинокого пешехода, когда до дома следователя оставалось около пятидесяти метров.

Подходя к углу дома, он вынул из кармана сотовый телефон и на ходу набрал номер подполковника. Занято. Нажав клавишу автодозвона, он завернул за угол. Из будки телефона-автомата, стоящей сразу за углом, Герман услышал незнакомый голос:

– Михаил Анатольевич, здравствуйте. Это Антон Никишин.

Розен нисколько не удивился. Он только успел подумать, что это очень хорошо. Очень. Он неторопливо положил телефон в карман и потянул из кобуры «хеклер».

Герман Розен, выполняя подобные задания, никогда не получал за них денег. Их он просто не просил. В 1944 году он вошел в состав оперативно-розыскной группы «СМЕРШ» 49-й армии Западного фронта и носил погоны вплоть до весны 1985-го, когда ему исполнилось ровно 60 лет. Он дослужился до полковника КГБ, но «за заслуги» его отправили на пенсию в звании генерал-майора.

По натуре Розен был стервятником. Пять лет, уже будучи на пенсии, он безвозмездно проработал на одного «хозяина» в чине полковника (который с удивлением принял предложение генерал-майора), потом три года на другого, майора Сельдина. Сельдин передал Розена, как эстафету, Рябову.

Он всегда работал только на одного человека. Казалось, в этом не было логики, учитывая сущность Розена. Это только на первый взгляд. На самом деле здесь четко прослеживалась его значимость: один человек – значит нечастые, пожалуй, редкие задания, сложные, посильные только ему. Он представлял себя последней инстанцией. Порой месяцами ожидая задания, для самого себя он становился все ценнее. И что удивительно: он всегда находился в готовности. Мозг Розена был болен, что не мешало Герману Александровичу оставаться человеком хладнокровным и хитрым.

В неполных 72 года Герман выглядел крепким стариком, стрелял так, что многие лучшие стрелки из комитетчиков позавидовали бы ему.

Обычно подобные задания, например, ликвидацию, органы безопасности поручали своим агентам из числа бывших заключенных, в свое время завербованных ими. Их плата была небольшой. Агенту давали наводку, деньги, если нужно, суточные и какой-нибудь «коцаный» пистолет. Впрочем, агент мог использовать собственное оружие. Так было двадцать лет назад, десять, пять… Сейчас задарма работать не будут даже агенты с намордником и на коротком поводке. Да и того отдела (Исполнительный отдел «В») больше не было, он трансформировался в частную фирму, цены в которой были весьма высоки. Все равно, за деньги или еще как-то, ФСБ из положения выходила всегда. И никто не узнает, был ли Герман Розен одним из волков-одиночек, нажимающих на спусковой крючок лишь потому, что в этом они видели смысл своего бытия; опустишь руку, не ощутишь под мышкой привычного холода металла – и все, конец. Наверное, только на этом держался дух в тщедушном на вид Розене.

Лежа в кармане, телефон продолжал дозваниваться Рябову, а сухая рука Розена взялась за удобную рукоятку пистолета, одновременно нажимая на специальную клавишу для предварительного поджатия боевой пружины. После этого действия давление на спусковой крючок требовалось минимальное: только легкое нажатие пальца.

Прежде чем вынести пистолет на уровень глаз, Герман Александрович ощупал колючими глазками темное пространство двора. О Никишине он не беспокоился, он уже его. Тихо, безлюдно, только вдалеке, возле первого подъезда, было заметно какое-то движение: то ли кто-то с собакой задержался, то ли подвыпивший упал и теперь пытается подняться на ноги.

Антон тоже заметил Розена. Он по-прежнему держал трубку возле уха, и, похоже, еще ничего не понимал. Перед ним стоял всего лишь небольшого роста старик, державший руку под пиджаком. Скорее всего полез за записной книжкой, чтобы кому-то позвонить.

Розен задержал взгляд на первом подъезде, где продолжалась непонятная возня, и, посчитав, что ему ничто не мешает, быстрым движением вытащил пистолет.

Приготовления эти могли показаться чересчур долгими, однако они подходили именно к сложившейся обстановке; будь сейчас день, множество прохожих, действия Розена были бы совсем другими, хотя и с тем же результатом. Однажды он настиг свою жертву в толпе и, когда сделал свое дело, прошел сквозь эту толпу, как горячий нож в масло. Он изучил свою профессию, знал множество факторов, при которых подходил один вариант, но нельзя было применять другой. Он не был артистом, и тот миг, когда он нажимал на спусковой крючок, не становился кульминационным. Для него был важен сам процесс в целом, начиная со звонка заказчика.

Предвосхищая события, Герман подумал, что у него есть два варианта для доклада о выполнении задания: воспользоваться телефоном-автоматом, благо номер Рябова был уже набран, или передать короткое сообщение по своему телефону, который продолжал работать в режиме автодозвона.

Ладно, там видно будет, подумал Герман, поймав на мгновение широко открытые глаза Антона. Мушка «хеклера» точно совпала с переносицей беглеца.

Рябов застыл на месте с телефонной трубкой. Выйти из кратковременного рауша [4] ему помогли две мысли: «у него безвыходное положение» (это про Антона), и «мой дом – моя крепость» (это про себя). Действительно, какого черта он сходит с ума! Просто он устал. И это не Антон Никишин оказывает на него давление, а он сам создает благоприятные условия для психологического прессинга. Он практически открылся, лишил себя защиты, как если бы в сильный мороз разделся догола. Зачем?! Стоит только одеться, и все!

Рябов накинул на плечи воображаемую шубу, быстро приходя в себя. Даже больше: он почувствовал подъем, физический и душевный. И позавидовал спортсменам, принимающим перед соревнованиями допинг: следователю показалось, что именно так они чувствуют себя после использования препарата. Сейчас он был на голову выше себя.

Рябов вспомнил только о допинге, не подумав об адреналине, который он гонял туда-сюда почти сутки.

– Антон Никишин? – спросил он. Голос его прозвучал суховато. – Я слушаю вас… Что же вы молчите?.. Алло?.. Алло?

Рябов дунул в трубку. На линии, по-видимому, были помехи: слышался фон, потрескивание, посторонние шумы.

– Алло!!

Никишин молчал.

«Ну где он, кость поперек горла?!»

– Алло! Вам надлежит срочно прибыть в ближайшее отделение милиции. Это в ваших же интересах.

«Ну где он, черт побери!»

Рябов снова дунул в трубку, ему даже показалось, что он почувствовал сквозняк в ухе.

Если Никишин находится рядом с его домом, то ему уже не уйти: совсем скоро здесь будет группа захвата, да к тому же патрульно-постовая служба оповещена, они тоже на пути в этот район, не говоря уже о местных милиционерах.

Конечно, Герман Розен не стоил целой группы, но и он тоже в пути. Если уже не прибыл.

Рябов вдруг забеспокоился. Если Герман где-то рядом, он может опередить всех. А сейчас, когда все сложилось так удачно, Никишин нужен Рябову живым. Только живым.

– Алло! Антон! Срочно уходи оттуда!

Внезапно трубка издала щелчок, который больно саданул Рябова по сердцу. Несмотря на искажения в крохотном динамике-пищалке, он распознал звук выстрела.

Вот и все…

Рябов продолжал держать трубку. Он догадался, что Розен сделает сообщение именно с телефона-автомата. Следователь со злостью представил себе морщинистое лицо отставного генерала.

«Ну, давай, говори, старый сучок».

– Алло, Михаил Анатольевич, вы слушаете?

Жизнь Антона измерялась мгновениями. Андрей понял это, как только осторожно выглянул за угол дома. В его голове моментально пронеслось: «Герман, по-моему, ложная тревога. Но ты все же покрутись…»

Машину Андрей узнал почти сразу, интуитивно среагировав на цвет. Информация о Германе Розене и подполковнике Рябове прочно сидела в голове Фролова. Сейчас он находился неподалеку от дома следователя, и на «девятку» под «мокрый асфальт» не среагировать никак было нельзя. Номер машины автоматически всплыл в голове: Г-344-ВМ. Точно, это его машина. А вот и…

Андрей готов был увидеть кого угодно, только не благообразного старичка в темно-сером в полоску пиджаке. Может, его отец, подумал он, когда старик довольно бойко обогнал его.

Он еще раз обернулся на машину: никаких сомнений.

Андрей шел медленно, не представляя, зачем он здесь. Хотя если бы он не узнал адреса Рябова, тот же самый вопрос он мог задать себе, находясь возле дома Германа Розена. Он пытался объяснить свои действия и не мог. Что-то подсказывало Андрею, что он просто обязан быть здесь.

Старик завернул за угол.

После того как он обогнал, Андрею пришлось невольно ускорить шаг.

Фролов был в нескольких метрах от угла дома, когда ему показалось, что он слышит чей-то голос. Приближаясь, он продолжал прислушиваться. Да, мужской голос, но слов не разобрать. К тому же в разговоре наступила пауза. По сути дела, сейчас в разговор должен вступить собеседник, не будет же человек разговаривать сам с собой. Хотя… он мог говорить по телефону.

Андрей убедился, что был и прав, и не прав одновременно.

Их было двое. Один, молодой, стоял в телефонной будке, второй, старик из «девятки», находился в трех шагах. И оба были Андрею знакомыми. Со стариком понятно – он видел его несколько секунд назад, а вот с молодым… Нет, в жизни он его не видел, хотя лицо знакомое, очень знакомое. На фотографии?

Неожиданные действия старика поставили точку над «i». Когда у него в руках вдруг оказался пистолет, Андрей точно знал, что перед ним тот самый Розен – никакой не отец. А парня, находившегося в телефонной будке, он точно видел на фотографии, когда часами просиживал возле его дома. Правда, на фотографии Антон выглядел более мужественно, суровее, что ли. Сейчас из-под редкой челки смотрели глаза, в которых было написано отчаяние; рот слегка приоткрыт.

Действия Германа были энергичны, но Фролов опередил его на сотую долю секунды, в прыжке толкнув ликвидатора руками. Старик все-таки успел нажать на спусковой крючок, глушитель проглотил резкий звук, пуля попала в стену в метре от телефонной будки. Падая, Герман подставил руки, пистолет, стукнувшись об асфальт, отскочил от него на тридцать-сорок сантиметров.

Наверное, только сейчас Розен почувствовал себя старым, потому что не успел дотянуться до пистолета: Андрей снова опередил его.

– Привет, дядя Герман.

Розен, привставая, зло взглянул на него.

Антон все еще не пришел в себя. Ситуация оказалась настолько непредсказуемой, что не сработал даже инстинкт самосохранения, забылись советы Дмитрия Романова. Хотя в голове все же промелькнули слова капитана: «Случай не от Бога, Бог закрывает глаза в такие моменты, случай – от ангела, от твоего ангела-хранителя».

Старик успел поджать под себя ноги и сейчас одной рукой опирался на асфальт, чтобы встать.

Андрей отрицательно покачал головой. Розен понял его и остался сидеть. Сморщившись от боли, он поглаживал голень на слегка задравшихся брюках. В отличие от Антона он ничего не знал об ангелах-хранителях, у него их не было. В любой ситуации Герман Розен привык полагаться только на себя. Если несколько секунд назад Антон растерялся и взгляд его был обреченным, то Герман, внезапно оказавшийся на его месте, не потерял контроля. Наоборот, он пока еще контролировал ситуацию. И почти равнодушно слушал, как здоровается с Антоном неизвестный ему человек, безучастно взирал на свой пистолет, смотрящий ему в глаза. Сейчас их было двое, но они оба были настоящими сопляками перед ним. Он один мог дать им – и даст еще – сто очков вперед.

Неожиданно в левой стороне груди защемило. Розен почувствовал жжение в голове, которое мгновенно распространилось по всему телу. И почти тут же отпустило. Он глубоко вздохнул и шумно выдохнул. Нежданная волна зародилась теперь в груди, но растаяла, мягко обволакивая сердце.

Те двое по-прежнему не изменили положений. Герман автоматически отметил растерянное выражение на лице Никишина; «хеклер» Розена в руках второго все так же смотрел на хозяина.

Да, «хеклер и кох» серии Р7 с глушителем вещь хорошая, Розен выбирал его среди десятка профессиональных пистолетов; важным фактором в выборе послужила новая система ударно-спускового механизма, при котором огонь ведется как бы в режиме самовзвода. Однако сейчас следовало забыть о нем, хотя пистолет, несомненно, очень удобный, гораздо удобнее «браунинга» калибра 6,35, короткую рукоятку которого уже сжимала рука Розена. Удобная кобура, прикрепленная на икре правой ноги, никогда не пустовала. Последнее время Герман пребывал в режиме готовности, и его старый друг, «браунинг» фирмы FN (Герсталь, Бельгия), имевший в длину чуть более десяти сантиметров, всегда находился при нем. Этот маленький, на вид игрушечный пистолет, умещающийся на ладони, начал свою историю в 1906 году. Он казался игрушечным только на вид: с расстояния в 25 метров его пуля пробивала 50-миллиметровую доску. Он попал к Розену случайно в 1945 году, можно сказать, он был трофейным, с тех пор они неразлучные друзья.

Сухая ладонь обхватила рукоятку. Она была под стать женской ладони, для которой, собственно, пистолет, больше известный как дамский «браунинг», и был предназначен.

Стрелять сразу на поражение Розен не стал. Были случаи (не в его практике), когда вооруженный человек, получивший пулю в сердце, открывал ответный огонь. В голову хорошего выстрела не получится, слишком острый угол. Его противник стоит в полушаге от него.

Прошло всего несколько секунд с момента неудачного выстрела, а Герману Розену показалось, что время остановилось.

И вот сейчас он стрелял даже не с бедра, а почти с асфальта, и выстрел его порадовал: пуля вошла Фролову под локоть, пробивая трехглавую мышцу плеча.

Тяжелый пистолет выпал из рук Андрея, его самого немного развернуло, и он теперь стоял к Розену спиной. Герман слегка изменил положение, пистолет в его руке сейчас находился на уровне глаз. Вот теперь решающий выстрел. Старик хорошо знал анатомию; прищурившись на широкую спину Андрея, он представлял, как пуля наискось пробивает большую круглую мышцу и входит в сердце.

Теперь глаза Германа не видели ничего, кроме небольшого участка на спине Андрея.

Он придавил спусковой крючок.

Сегодня инспектору ГАИ старшему лейтенанту Чубарову не везло. Равно как и его напарнику Леониду Герину. Буквально минуту назад они остановили дряхлого кагэбэшника, с которого не поимели, конечно же, ни рубля, и вот сейчас снова попался какой-то дряблый на «Волге»: разрешите списать номер вашего значка.

Да списывай!

Тот списал, но никак не хотел униматься.

– Мне нужен телефон отделения ГАИ, к которому вы приписаны.

Чубаров решил отвечать по инструкции: еще неизвестно, что за черта он остановил. Тот бросался какими-то морскими терминами – «приписан», словно Чубаров был капитаном сторожевого катера.

– Вы не можете сейчас позвонить в отделение, к которому я приписан. По вторникам, пятницам и субботам отделение работает с 9.00 до 17.00. В среду и четверг – с 12.00 до 20.00. Воскресенье, понедельник – выходные.

– А куда я могу позвонить именно сейчас?

– Вы можете позвонить в Управление ГАИ ГУВД, телефон 923-53-73.

– Там мне кто-нибудь ответит? – Должны, это телефон дежурного по городу.

Только Чубаров отделался от «волгаря», с которого также не поимел ничего, как Герин, высунувшись из машины, сообщил:

– Только что передали оперативную информацию. Снова о Никишине. Нам рекомендуют занять место, – он махнул рукой в сторону кинотеатра «Волга», – у подъездного пути к дому 131а.

Чубаров раздул ноздри. Ему совсем не улыбалось покидать дорогу, где еще можно было поправить материальное положение; во дворе уж точно ничего не поправишь.

Ремень от автомата натер плечо. Инспектор перевесил его на другую сторону.

– Давай-ка, – сказал он Герину, направляясь к машине, – подгоняй к кинотеатру. Встанем там. Оттуда 131-й дом должен просматриваться.

– А если не будет? – спросил Герин, садясь за руль.

– Ну и черт с ним.

Они заняли выгодное положение: стояли на шоссе и в то же время были почти возле дома 131а. Правда, его заслонял другой дом. Это было не так уж важно.

По дороге на «нужной» скорости ехала «беременная антилопа» – десятая модель «Жигулей», Чубаров, сделав шаг от обочины, показал место рядом с собой. Почти тут же в глубине дворов он услышал резкий хлопок, отдаленно напоминавший звук выстрела. Он поймал взгляд Герина, который также насторожился.

Рябов швырнул трубку на рычаг.

Герман…

Удружил. Исполнил. Профессионал. Лучше всех. Оказался первым.

Надо было самому, не теряя времени, действовать – сразу же после того, как он услышал в телефонной трубке голос Антона. Ему нужно было немедленно…

Что немедленно? Хватать пистолет и бежать? Куда?!

Где гарантии, что Никишин находится рядом? Это просто домыслы, рожденные желанием скорее повидаться с Антоном. Бредовые желания.

Нет, не бредовые. Бредовыми они были поначалу. Он вызвал Германа, тот приехал. Стрелял. Значит… Значит, это он, Рябов, опоздал; действительно, нужно было самому хватать пистолет и бежать. Вниз.

Ну да!

Рябову тогда не пришла эта мысль в голову, но сейчас он вдруг подумал, что если бы он поступил так и побежал вниз, то Антон Никишин в это время спускался бы сверху; подполковник бы выходил из подъезда, а убийца входил в его квартиру. А там Ирина, Санька.

«Еще немного, и я окончательно рехнусь».

Из спальни вышла Ирина.

Михаил впервые видел на ее лице сочетание озабоченности, усталости, нежности и… злости.

Она молча смотрела на него.

Впрочем, ее лицо было красноречивее любых слов, Рябов глядел на нее только две-три секунды. Не выдержав, он отошел к окну.

Прошла минута. Две. Рябов ждал, когда к нему подойдет Ирина и встанет рядом. Молча. Постоит, приводя его и себя в норму. Она это умеет. Только она умеет это.

А еще он ждал, когда двор будет взят в кольцо. В бесполезное кольцо. Они явно опоздали.

Рябов, наверное, при желании мог воспроизвести то, о чем ему не успел сказать Антон: что он устал, находится в безвыходной ситуации. Люди, оказавшиеся в сходном с Никишиным положении, тянулись именно к старшим по званию. Они проделывали невероятные вещи, иногда совершали ради этого еще одно или несколько преступлений. Эта непонятная тяга отключала часть мозга и слепо вела по спирали. Для психологов это был интересный вопрос.

Отогнав полупустые мысли, Рябов вернулся к телефонному звонку.

Он что-то говорил о «Скорой помощи».

«Может быть, его еще можно спасти».

Боль парализовала только руку, отдавая в плечо. До того как наступила общая слабость и к горлу подкатила тошнота, Андрей, почти не глядя, резко ударил ногой назад.

Несомненно, он попал, каблук ботинка встретил сопротивление, которое мгновенно с хрустом сломалось. Неприятный хруст повторился, когда Андрей нанес еще один удар в голову старика.

Герман не упал. Он нелепо сложился пополам, как тряпичная кукла: его голова покоилась на собственных коленях. Он был стар, кости оказались слишком хрупкими, чтобы вынести достаточно сильный удар. Когда Андрей, преодолевая накатившую слабость, наклонился над ним, из пробитого виска экс-генерала выкатился сгусток темной крови. И все. Сердце уже не билось.

Антон, стряхнув оцепенение, тоже оказался рядом. Он приложил пальцы к шее Розена.

Андрей покачал головой:

– Не теряй времени. Поищи у него в кармане ключи. Он оставил за углом машину.

В кармане пиджака Антон нашел связку ключей и сотовый телефон. Забрал оба пистолета. Прихватил удостоверение КГБ. Андрей успел отойти на несколько шагов и уже сворачивал за угол.

Трубка телефона-автомата все еще покачивалась на шнуре и шипела голосом подполковника Рябова.

– Михаил Анатольевич, это снова Никишин. Извините, но я был сам не свой, когда позвонил вам. Вызовите «Скорую» вашему человеку. Может быть, его еще можно спасти.

Фролов быстрым шагом приближался к машине Германа. Левой рукой он сжимал простреленное предплечье. Антон догнал его.

Запустив двигатель, он посмотрел на Андрея, словно ожидал от него приказа.

Тот кивнул головой.

Антон рывком тронул «девятку». Поворачивая на шоссе, он увидел машину ГАИ, постового с автоматом и еще кого-то в штатском. Не задумываясь ни на секунду, он включил дальний свет и утопил педаль газа.

– …Как это задерживаете удостоверение? – Водитель десятой модели смотрел недоуменно. – По какому праву?

Чубаров внешне был холоден, хотя внутри у него все кипело. Что за день сегодня? Третий клиент подряд порожняковый. Суки, переходят на модную сегодня судебную практику.

– Я имею сомнения в подлинности вашего удостоверения, – инспектор поправил автомат.

– Но штраф вы требовали с меня не за это.

– Вы хотите, чтобы я снял с вашей машины номера?

– За что?!

– За переоборудование автомобиля без соответствующего разрешения. Я могу указать на десяток нарушений с вашей стороны. И штраф вы все равно заплатите.

Теперь, если даже «клиент» предложит ему полмиллиона, Чубаров не возьмет денег. Наказание будет произведено в административном порядке. Через сберкассу.

Пространство со стороны дворов осветилось, и Чубаров, слегка ослепленный ярким светом фар, посмотрел в ту сторону. Он уже готов был остановить выезжавшую машину, однако узнал «девятку» генерал-майора КГБ.

Старик был, по-видимому, лихач и ни в грош не ставил работников дорожно-патрульной службы: мимо инспектора его автомобиль проехал со скоростью около 80 километров в час.

Чубаров, проморгавшись, поглядел вслед и обозвал генерала старым педерастом. Все же остановить его не мешало. В ушах старшего лейтенанта все еще стоял сухой хлопок, похожий на пистолетный выстрел. Хотя инспектору ГАИ показалось, что звук был какой-то ущербный, больше похожий на хлопок петарды. С того момента прошло минуты две, не больше, и старик мог пролить свет на это дело. Если, конечно, находился рядом.

Тем не менее время было потеряно.

Чубаров снова сосредоточился на водителе «десятки».

– Ваше удостоверение я задерживаю. Будете пока ездить с временным удостоверением.

Из машины показался Герин:

– Бросай его, что-то случилось во дворе дома 131а.

Почти сразу же район кинотеатра «Волга» стал наполняться машинами. Дороги перекрыли. Из двух прибывших в числе первых микроавтобусов показались мрачные фигуры спецназовцев.

«Что же происходит сегодня?» Чубаров продолжал держать в руках удостоверение хозяина «десятки». У того, по-видимому, день тоже был не из лучших: до него дошло, что раньше утра он отсюда не тронется.

Антон, на большой скорости миновав несколько перекрестков по Дмитровскому шоссе, свернул во двор. Во время движения Фролов сумел наложить на руку жгут из носового платка и затянул узел зубами. Кровь перестала течь, потеря была порядочной, отчего он чувствовал сильное головокружение и слабость.

– Как ты? – спросил Антон, унимая дрожь в руках.

– Нормально. – Голос раненого прозвучал хрипло. Его мучила жажда, горло пересохло. Мысли о глотке воды усилили головокружение. – Ты зря остановился. Придется рисковать и ехать на этой машине. Гораздо рискованнее воспользоваться частником или таксистом. Будем надеяться на временную неразбериху, нам нужно пятнадцать-двадцать минут.

Антон тут же развернулся и снова выехал на шоссе.

– Куда дальше?

– На Арбат. Плотников переулок. Если будут останавливать гаишники, дави на газ. После хорошего отрыва гаси габариты и сворачивай во дворы. Только тогда придется бросить машину.

Антон согласился, покосившись на спидометр: 110. Затем спросил:

– Кто тот старик?

– Человек Рябова. Знаешь Рябова?

– Да.

– Старика зовут Герман Розен, он уже однажды получал от Рябова приказ покрутиться возле твоего дома. Как раз в то время ты назначил встречу в парке с матерью. Я следил за твоим домом.

– Ты из милиции?

– Нет.

– Нет? – Антон растерялся. Он не поверил этому парню, но следующий вопрос задать было необходимо. – А ты не знаешь, мой приятель, Сергей Образцов, кто его взял?

– Я не в курсе, что кого-то взяли. Ты говоришь о парне, который был сегодня утром возле твоего дома?

– Да.

– Наверняка это люди из «Красных масс». Вся «наружка» силовиков последовала в парк, и твой приятель остался без контроля с их стороны. Его вели до тех пор, пока не поступило распоряжение от генерала Дробова, ну и не подвернулось удобное место. Утром за ним следовали три человека, потом, как мне думается, к ним прислали машину.

– Выходит, вы все знаете о Дробове, тогда почему же…

Андрей перебил его.

– Я не из милиции. Несколько часов назад я работал на Дробова. Об этом потом. У меня есть план. – Фролов открыто посмотрел на Антона. – Для начала ты должен довериться самому себе. Отбрось все и включай инстинкт.

«Для начала ты должен… Для начала ты должен…»

Эти слова Антон уже слышал, причем совсем недавно. Кто был автором? Кто? Кто-то близкий.

Уголки его губ слегка приподнялись, он вспомнил.

В глаза ударил мелькающий свет ультрафиолетового прожектора, уши слегка заложило, в грудь врезались басы мощных колонок. Молодежь в зале отрывалась под тяжелый рейв… Она танцевала одна, помимо майки, на ней были белые лосины, поверх них короткие джинсовые шорты с наполовину расстегнутой «молнией». Она, не мигая, смотрела на Антона, голова ее подергивалась, подбрасывая длинные волосы с разноцветными лентами.

«Меня зовут Джю-юлия. А тебя? Для начала ты можешь просто открыть рот».

Да, почти то же самое произнесла Юля во время их первой встречи на дискотеке. Только немного по-другому. Она сказала: «Для начала ты можешь». Потом короткая драка, в которой участвовал Образцов, утро следующего дня, когда Сергей сказал: «Если по-пацановски, гуляй, пока не поймают. Если по уму, сдавайся сам».

Сердце Антона дрогнуло.

Рядом с ним сейчас сидел человек Дробова, но Антон был шокирован только на мгновение. Как будто все так и должно было случиться.

– Я отчего-то верю тебе, – проговорил Антон.

– Значит, ты готов.

– А ты знаешь, где держат Сергея?

– Я знаю только одно место, где он может находиться. Ты слышал что-нибудь о закрытых зонах отдыха бывшего ЦК КПСС?

– Что-то слышал. По-моему, это Горки-10, Серебряный Бор.

– Правильно. Одну из таких зон приватизировал Дробов, получилось что-то вроде загородной резиденции. Это по дороге на Подольск. Кругом лес, спокойно, охрана… Я, к примеру, находился в лагере в Кунцеве, у нас ничем не хуже. Это единственное место, где мы могли тренироваться: стрельбы, тактические занятия… Кстати, там же, на базе, должно храниться и ОВ.

– Ты все знаешь.

– Не все, но довольно много. В частности, знал Дмитрия Романова.

При упоминании командира роты сердце Антона слегка защемило. Перед глазами вставали два образа капитана: волевой, слегка ироничный и безвольный, с упавшей на грудь головой. Жаль, что наша дружба была противоестественна.

– Все-таки почему ты мне помогаешь?

– Это долгий разговор, – ответил Андрей. – Я расскажу обо всем… если успею.

– Хотя бы скажи, как тебя зовут.

– Андрей.

– Так куда мы едем?

– К одному хорошему человеку. Я думаю, он нам поможет.

22

Франц Николаевич Гурин предстал перед Андреем в голубой рубашке и шерстяном трико; на ногах шлепанцы из шкурки кролика мехом наружу. По его виду можно было судить, что он еще не ложился спать. Ему было 66 лет, можно сказать, еще не старик, хотя руками всплеснул по-стариковски.

– Не спите, Франц Николаевич? – Андрей силился улыбнуться. С момента ранения он сжимал предплечье, пальцы занемели.

Вместо ответа Гурин ухватил Андрея за здоровое плечо и потянул в комнату. Почувствовав сопротивление ночного гостя, он ослабил хватку.

– Я не один, Франц Николаевич.

Гурин увидел Антона. Тот вышел на свет, падающий на площадку из открытой двери. Хозяин нетерпеливо махнул рукой:

– Проходите, проходите.

И снова потянул Андрея в комнату.

Даже находясь в прихожей, можно было без труда определить, что перед вами квартира моряка. На стене справа висел старинный барометр; через большое стекло отчетливо просматривались система полых коробочек, рычажный механизм, стрелка, поверх шкалы по кругу шли завораживающие слова: «буря», «дождь», «ясно». Рядом с барометром красовалась литография Адмиралтейства. Ближе к входной двери – рында, секстант.

Пройдя вслед за хозяином в комнату, Антон увидел картину, занимавшую центральное место на одной из стен. На картине был изображен двухмачтовый деревянный бот на фоне безбрежных льдов и пронзительно голубого неба. Судно называлось «Н. Книпович».

Пока Никишин знакомился с квартирой, хозяин успел бегло осмотреть рану Андрея. Он ни о чем не спрашивал, только постоянно качал головой с высокой седой шевелюрой. Антон, встретившись с ним глазами во второй раз, заметил странную особенность в лице Гурина, которое больше походило на маску. Оно казалось гуттаперчевым. Когда Франц Николаевич морщился, в движение приходили все мышцы лица, причем с такой амплитудой, что становилось как-то не по себе. Встретив взгляд гостя, он неожиданно, даже, как показалось Антону, непроизвольно подмигнул. От этого вся его правая половина лица съехала набок и вверх. Бровь оказалась далеко под волосами, щека наехала на ухо, а мочка чуть не встретилась с уголком рта. Антон поежился.

Несомненно, подмигивание было привычкой старика, потому что он тут же повторил свой «номер».

– Надеюсь, вы не ранены? – спросил Гурин.

В ответ Антону захотелось тоже подмигнуть, он даже удивился этому внезапному порыву, но только покачал головой.

– Нет, со мной все в порядке.

– Очень хорошо. В первую очередь Андрею нужно промыть рану, помогите мне. – Он стремительно скрылся в прихожей.

Антон встретился глазами с Фроловым. Тот тяжело дышал, лоб горел, по руке снова бежал тонкий ручеек крови. Следом за хозяином Антон прошел в ванную.

Франц Николаевич уже налил в таз теплой воды. Бросая короткие заинтересованные взгляды на Антона, он озвучивал свои действия.

– Вода, к сожалению, некипяченая, но мы, – он потянулся к аптечке, – исправим положение. Закрасим, или обеззаразим, марганцовкой… Вот вам бинты, йод… Пойдемте.

Он подхватил таз и вышел из ванной.

Андрею было нелегко переносить даже эту несложную и, казалось бы, безболезненную процедуру. Видимо, пуля задела кость: при каждом прикосновении влажного тампона он болезненно морщился и с тяжелым придыханием шептал: «Ууфф».

Рука опухала на глазах. Антон подбирал бинтом кровь, сочившуюся из раны, а Гурин обрабатывал ее йодом. Наконец он закончил и умело наложил тугую повязку.

Фролов, чувствуя заметное облегчение, откинулся на спинку старинного дивана и встретился взглядом с хозяином.

Тот, глядя в упор на Андрея, заявил:

– Тебе необходима помощь. Я мало что понимаю в ранениях, но думаю, что пуля у тебя застряла в кости. Одним словом, тебе нужна квалифицированная помощь.

Андрей, покачав головой, открыл было рот. Гурин не дал сказать ему даже слова.

– И знать ни о чем не хочу, – повысил он голос, – будешь слушать меня как миленький. – Повернувшись к Антону, он спросил: – Как вас зовут, молодой человек?

Никишин представился.

– Не знаю, что там у вас произошло, вижу только, что ничего хорошего, поэтому слушаться будете меня безоговорочно. Сейчас я позвоню очень надежному человеку. Вы поняли меня? Очень надежному. Он врач. Я попрошу, чтобы он приехал сюда с необходимыми инструментами.

Антон, воспользовался паузой, решительно сказал:

– Невозможно, Франц Николаевич. Пока это невозможно.

– Невозможного не бывает, – перебил его Гурин. – Если вы хотите меня удивить, сказать, что, мол, эта рана, – он указал левой половиной лица на Андрея, – связана с каким-то преступлением, что стрелял милиционер и так далее, вы меня нисколько не удивите. – Он отчеканил: – Здоровье прежде всего. Если даже за вами сейчас придут, и то я не отпущу Андрея в таком виде. Одним словом, ему нужна помощь.

Он потянулся к телефонной трубке.

Антон пресек его попытку, крепко взяв Гурина чуть повыше локтя.

– Вы уверены в том человеке, которому хотите звонить?

– Господи! Если бы я не был уверен, неужели бы стал делать это? Отпустите мою руку, я хочу набрать номер.

Прежде чем выпустить локоть Гурина, Антон посмотрел на Андрея. Тот кивнул. Антон нехотя отпустил.

– Ну и руки у вас. – Франц Николаевич потер мышцу и снял трубку.

Через сорок минут он впустил в квартиру человека своих лет, может, чуть старше. Тот был хмур и на дружеский шлепок по спине нервно дернул плечом.

– Ну, показывай.

Гурин провел его в комнату. Антон встал со стула и неловко склонил голову, приветствуя гостя. Тот даже не взглянул в его сторону, он неотрывно смотрел на бледное лицо раненого, который спал на диване.

– Потерял много крови, – то ли спросил, то ли констатировал гость. Он был проницательным человеком: едва Гурин раскрыл рот, как тут же встретил колючий взгляд: – Не надо представлять меня. – И почти повторил свои слова: – Так он потерял много крови?

Антон кашлянул в кулак.

– Да.

Доктор только теперь взглянул на Никишина.

– Вы или вовсе не наложили жгут, или наложили его неправильно. Подмышечная артерия скорее всего оказалась не прижатой, от этого… м-м… раненый потерял много крови. – Он произнес весьма туманную фразу: – Нужно было прижать подмышечную артерию к плечевой кости и плечевой артерии в ее нижней трети к внутренней поверхности плеча. Ранение пулевое?

– Да.

– Так что вы ждете от меня?

– Вы сможете достать пулю? – спросил Антон.

– Смогу ли я достать пулю, – медленно повторил гость, продолжая смотреть на раненого. – Ясное дело, что смогу. Только вот что мне будет за это? Я не имею в виду материальное вознаграждение – оно меня не интересует. Похоже, что, кроме неприятностей, ничего. – Он перевел сердитый взгляд на Гурина. – Я жду ответа только от тебя, Франц.

Тот развел руками.

– Что я могу сказать… Не раскрывая сути, скажу, что я в курсе их дел.

– Ага, и дело их правое.

– Да, – подтвердил Франц Николаевич, не обращая внимания на открытую иронию.

– Понятно. – Доктор помолчал, переложив старомодный чемоданчик в другую руку. Он явно был в замешательстве, в нем боролись, по крайней мере, с десяток чувств, включая и дружеские. Наконец он сказал: – В общем, Франц, я помогу тебе. Но!..

Гурин, поняв его многозначительное восклицание, поднял руки над головой. Лицо его пришло в движение. Гость посмотрел на него неодобрительно.

– Надеюсь, вы приготовили кипяченую воду? А теперь мне нужно вымыть руки. И приготовьте полотенце. Чистое.

Обезболивающий укол и местная анестезия сделали свое дело: Андрей почти не чувствовал боли. Только иногда к горлу подкатывала тошнота. В голове слегка шумело, губы и небо были сухими, хотя, как ни странно, Андрея не мучила жажда и не хотелось смочить пересохшее горло. Как сквозь сон, он слышал обрывки фраз склонившегося над ним человека: «Так, еще немного… вот она… хорошо, что так… я так и думал… его счастье… можно зашивать». Потом его довольно бесцеремонно потрясли за здоровое плечо.

– Молодой человек, я понимаю, что покой вам будет только сниться, и тем не менее прошу учесть, что отдых вам просто необходим. Пейте больше крепкого чая – обязательно сладкого. Обязательно. Пересластите его. Руку держите на перевязи. Я оставлю вам… три ампулы обезболивающего, инъекции будете делать только в крайнем случае, когда терпеть станет уже невмоготу. Хотя вы крепкий человек. А лучше всего воздержитесь от уколов. Нашу с вами встречу постарайтесь забыть. Это все. – На прощанье он вложил в руку Андрея маленький прохладный цилиндрик.

Фролов опустил глаза: на ладони лежала пуля.

Уже от порога врач вернулся. Несколько секунд он пребывал в некоторой нерешительности.

– За свою практику я извлек немало пуль и невольно приобрел некоторые навыки, соприкасаясь по роду деятельности… с правоохранительными органами. Дело в том, что пуля, которая угодила вам в руку, самодельная. Вернее, модифицированная. Я без ошибки могу назвать вам вид оружия, из которого она была выпущена: «браунинг» калибра 6,35 миллиметра. Человек, выпустивший эту пулю из пистолета, немало потрудился над ней, и я, ей-Богу, не понимаю, почему она не разорвалась, попав в кость. Просто ума не приложу. Я бы понял это, если бы она просто застряла в мышечной ткани, и то сильно бы сомневался. Одним словом, вам повезло.

– Ты о чем? – спросил Гурин, внимательно слушавший гостя.

– А вот о чем. – Врач решительно подошел к столу и попросил газету. Расстелив ее, он положил пулю, достал скальпель и начал соскабливать с овального наконечника пули свинцовый слой. – Если только я не ошибаюсь…

Через три-четыре минуты он с торжествующим видом показал всем пулю и осторожно постучал ей по столу. На газету выкатились несколько блестящих шариков.

Гурин, сидевший все это время напротив врача, склонил голову и всмотрелся.

– Ртуть.

– Она самая, – подтвердил врач. – Человек, изготовивший эту пулю, был невероятно жесток. Он сточил наконечник пули, снимая мельхиоровую оболочку и обнажая свинец. А в нем высверлил небольшое отверстие. Вот оно, видите? Затем заполнил его ртутью и запаял свинцом. После этой операции – обычно напильником – пуле придают прежнюю форму. Когда-то такие пули изготавливались, так сказать, фабрично, они куда опаснее знаменитых «дум-дум», которые на выходе образуют страшную рану. Такие пульки подобны маленьким гранатам, и я, повторяю, не пойму, почему она не разорвалась. Это просто везенье. Ваша рана могла быть куда более серьезной. – Он помолчал, глядя на Андрея. – Конечно, это не мое дело, но я все же спрошу: я не ошибся, назвав марку пистолета? Вы видели, из какого оружия стреляли в вас?

Он уловил движение с другой стороны и повернул голову.

На столе лежал «браунинг» 6,35.

Антон подвинул его к врачу.

Тот глазами спросил: «Можно?» – и, не дожидаясь ответа, взял пистолет в руки, быстро вытащив магазин. Извлечь из него пулю было делом одной секунды. Доктор внимательно осмотрел ее.

– Да, эта тоже разрывная. Как, впрочем, и все остальные. Думаю, проверять нет надобности. – Он внимательно всмотрелся в лицо Антона, но вопрос, который вертелся у него на языке, так и не задал. «Это их дело, – подумал он. – Хотя не похоже. Не по-хо-же… Однако у этого, с осветленной челкой, знакомая физиономия. Несомненно, я его где-то видел».

В некоторой задумчивости врач сдержанно попрощался и направился к выходу.

В прихожей, за закрытой дверью, между ним и хозяином квартиры завязалась беседа, из которой Антон, как ни вслушивался, не разобрал ничего: просто голосовой фон.

Андрей чувствовал себя после операции совсем неплохо. Антон, указывая глазами на картину, спросил его:

– Франц Николаевич моряк?

– Нет, – тихо ответил Андрей. – Моряком был его отец. На этой картине изображен корабль «Н. Книпович», на котором ходил Николай Евгеньевич. В 1930 году была организована экспедиция для изучения температур Нордкапского течения, ее возглавил профессор Зубов. Я слышал об этой экспедиции десятки раз, поэтому говорю так уверенно. Франц Николаевич родился в сентябре 1930 года, как раз в то время, когда экспедиция находилась у берегов Земли Франца-Иосифа. А спустя некоторое время Николай Евгеньевич вернулся в Петербург и узнал, что жена назвала сына Николаем. Отец не согласился и «перекрестил» новорожденного во Франца. – Андрей кивнул на дверь. – Старик потом шутил: «Хорошо, что не во Франца Иосифовича». Вот такая история.

Антон невольно улыбнулся.

– А я думал, он моряк.

– Нет. Когда-то он был, как принято говорить, цирковым, но рано получил травму позвоночника. С тех пор он только ставил номера, работая с иллюзионистами, эксцентриками, клоунами. Мой отец работал на заводе, у него был шестой разряд слесаря-лекальщика. Они дружили с Францем Николаевичем и вместе осуществляли некоторые замыслы. Один придумывал, другой воплощал в металле; делали хитроумные устройства, приспособления и так далее. – Он обвел взглядом комнату. – Когда-то я целый год прожил здесь.

– Твои родители живы? – спросил Антон. Андрей молча кивнул.

В коридоре щелкнула замком входная дверь, и в комнате появился хозяин.

– Итак, друзья, – обратился он к гостям, – что бы вы ни задумали, в первую очередь отдых. Тем более что передвигаться в ночное время, да еще после всех этих событий лишено здравого смысла. До утра у вас есть четыре-пять часов, так что отдыхайте. – Видя нерешительность на лице Антона, он успокоил его: – Я разбужу вас ровно в восемь. Обещаю. Честное слово.

Антон посмотрел на своего нового партнера: тот спал. Бледность с его щек пропала, дыхание стало ровным. Теперь можно было и самому отключаться. Антону словно вкололи лошадиную дозу снотворного: он еле успел дойти до кровати в комнате и упал в небытие. Это было не простое отключение. Он словно анализировал свои действия. Перед ним промелькнули события дня, ошибки, обусловленные слабостью. Слабость была оправданной, она граничила с отчаянием. В первую очередь это желание сообщить о себе матери. И, как следствие, выход на Рябова. Подполковник четко определил действия Антона. Он все верно продумал: парень устал, в безвыходном положении, стремится к встрече со следователем, который не только ведет его дело – он держит в руках его жизнь.

А положение беглеца оказалось действительно безвыходным. Не случайно, едва Антон произнес свое имя в будке телефона-автомата, перед ним, словно из-под земли, возник невзрачный силуэт старика с пистолетом в руке. Потом появляется еще один человек, посторонний, который спас ему жизнь и получил ранение. Этим Андрей как бы доказал свою преданность. Затем последовало предложение укрыться у его знакомого – это продолжение темы преданности. Однако, как ни крути, Андрей Фролов – человек посторонний. Затем в этой череде появляется врач, лицо также постороннее, он приходит на помощь по просьбе другого постороннего, хозяина квартиры Гурина. Это нагромождение посторонних в осторожных и проработанных до того действиях Антона казалось лишним и неумным.

У Антона не было даже сил проанализировать происшедшее. Падение в беспокойный сон закончилось коротким воспоминанием о капитане Романове. «Интересно, – пронеслась обрывком мысль, – есть ли такой ангел на небесах, который покровительствует людям, звонящим из телефона-автомата?» Губы Антона тронула улыбка, и он уснул. Правда, Антон сделал слабую попытку, исходившую из подкорки головного мозга: приподнял руку и потянулся к поясу; рука тотчас упала. Так что Франц Николаевич Гурин без труда вытащил пистолет немецкой фирмы «Heckler & Koch» с глушителем, который хоть и был прикрыт майкой, но от этого не стал менее заметен. Впрочем, старик Гурин знал о существовании пистолета от своих же поздних гостей. Теперь, сидя за столом, он разглядывал грозный «хеклер» и не менее грозный, с разрывными пулями, «браунинг».

Франц Николаевич встал и, открыв бюро, вынул из ящика девятимиллиметровый «вальтер». Это был именной пистолет, который вручил отцу командующий Тихоокеанским флотом 3 сентября 1945 года, на следующий день после подписания акта о безоговорочной капитуляции Японии на борту американского линкора «Миссури». Пистолет на вид казался боевым, но произвести выстрел не мог.

Лет пять или шесть назад в гостях у Гурина побывал один деятель, можно сказать, случайный гость, носивший погоны майора милиции. Разговор как-то сам собой зашел об оружии, и Франц Николаевич по простоте душевной достал «вальтер». Деятель недовольно поморщился, осмотрев оружие. Потом дружески посоветовал спилить боек. Иначе, говорит, не дай Бог кто узнает – хранение нарезного огнестрельного оружия, статья 218. В общем, он не рекомендовал держать его дома. Потом он продолжил в шутливом тоне, упомянув о хранении ценных бумаг, хранении в ломбардах и автоматических камерах.

На следующий день этот гражданин снова появился в квартире Гурина, но уже в сопровождении сержанта милиции. Выслушав предложение майора, Франц Николаевич, стараясь оставаться спокойным, вынул из ящика бюро пистолет. Майор осмотрел его, оружие было абсолютно неприспособлено к стрельбе: канал ствола надежно забит, боек спилен. Незваный гость недовольно засопел носом, тем не менее он пришел сюда с определенной целью, потому составил протокол об изъятии и забрал пистолет, не забыв вручить Гурину повестку в милицию.

Понимая, что обращаться за помощью в то же ведомство бесполезно, Гурин обратился в другое. Через своего знакомого он вышел на полковника госбезопасности Валентина Берегового. Франц Николаевич не знал, какой разговор был между полковником и майором, но Береговой вечером заехал к Гурину и привез пистолет. Он даже извинился перед ним за милицейского коллегу. Оставив номер своего телефона, Береговой сказал: «Если что, звоните в любое время». Таким образом Франц Николаевич смог спасти память об отце. А с Береговым, оказавшимся человеком на редкость порядочным, они еще раз встретились совершенно случайно. И лишь спустя, наверное, два года, Гурин узнал, кем был его новый знакомый, вернее, при ком находится теперь уже генерал-майор Береговой.

Сейчас Гурина, в голове которого зрел грандиозный план, интересовал именной «вальтер», Франц Николаевич освободил его от кобуры, положил в ящик, а кобуру примерил к «хеклеру», предварительно открутив у того громоздкий глушитель. Кобура оказалась вполне пригодной; она вообще не была массивной. Достав широкие старые подтяжки, Франц Николаевич за какой-то час соорудил отличную плечевую кобуру, мимоходом усовершенствовав ее: застегивающийся верхний клапан стал вдвое уже, и пистолет можно было извлечь одним движением. Гурин надел кобуру, с помощью пряжек отрегулировал удобное положение и, стоя перед большим зеркалом, вдруг выхватил пистолет. Это было действительно неожиданно и быстро. Он остался доволен результатом. Теперь стоило подумать о глушителе. Рационализатор сделал второе, даже третье усовершенствование: аккуратно отрезал нижнюю часть кобуры. Навинтив глушитель, Франц Николаевич попробовал вставить пистолет в кобуру. Ничего не получилось. Пришлось взять повыше, и кобура укоротилась снизу на добрых четыре сантиметра, увеличив тем самым отверстие. Зато теперь пистолет вместе с глушителем надежно покоился в кожаном чехле; не беда, что глушитель и часть ствола торчали снизу. Гурин снова порадовался, теперь уже вдвойне. Оказалось, что система резинок, которая, по сути, заменяла кожаные части кобуры, давала преимущество: стрелять можно было от груди, не вынимая пистолета. Для этого достаточно было взяться за рукоятку, вытянуть пистолет на пять сантиметров и, используя эластичность ремней, повернуть его в нужную сторону. Затем нажать на спусковой крючок. Гурин испробовал новое изобретение и так и эдак, придя к выводу, что стреляющий от груди, кроме фактора неожиданности, выигрывал несколько мгновений.

Несомненно, для сна ночь была потеряна, к тому же приготовления Гурина были выполнены только на треть. Хозяин заварил крепкий кофе и до трех утра просидел на кухне. Любитель подтяжек и той эпохи, когда они были как бы обязательным предметом мужского туалета, старик извлек из кучи барахла подтяжки для носков – вещь, сейчас почти забытую. После плечевой кобуры соорудить «портупею» для морского кортика было плевым делом. Уже без четверти три, спохватившись, Франц Николаевич вспомнил о «браунинге». Бывший цирковой, неистощимый выдумщик, изготовлявший реквизит для товарищей, он не долго думая приспособил под кобуру старый кожаный кошелек и, не будучи оригинальным, воспользовался оставшимися подтяжками для носков.

Работая, он поглядывал на спящего Андрея. Укол, который ему сделали, был сильным, доктор еще предупредил друга: «Даже не пытайся будить его. Он проспит не менее суток. Ему это просто необходимо». Гурин согласился со старым приятелем, будить Андрея он не собирался. Во время разговора у него зрел план: если он и разбудит кого раньше срока, так это Антона.

Когда «пробили склянки», Франц Николаевич подошел к кровати, где спал Никишин. Все, что приготовил Гурин, было при нем: под левой штаниной, плотно прижатый к ноге, покоился до поры до времени острый кусок стали; под правой – «браунинг» с разрывными пулями.

– Вставай, парень, – громко позвал Гурин, тронув Антона за плечо. – У меня для тебя есть сюрприз.

Его рука лежала на рукоятке «хеклера».

Часть третья

23

Валентина Берегового разбудил телефонный звонок. Снимая трубку, он посмотрел на светящийся циферблат наручных часов: 4.04. Искренне надеясь, что ничего серьезного не случилось, он снял трубку.

– Береговой. Слушаю вас.

– Здравствуйте, Валентин Борисович. Извините, что побеспокоил вас так рано.

– Кто это? – Береговой свесил ноги с кровати и включил прикроватный светильник. По голосу он собеседника не узнал, определив лишь, что тот в возрасте, во всяком случае за пятьдесят. Однако в процессе разговора смутно припомнил, что ранее он раз или два беседовал с ним.

– Об этом чуть позже. Прежде чем мы продолжим разговор, я должен быть уверен, что ваш телефон не прослушивается.

Генерал молчал, собираясь с мыслями. Он знал, что подобные звонки иногда стоят многого. Береговой вот уже четвертый год работал начальником службы безопасности Председателя Правительства России, и в его практике это был, пожалуй, первый подобный звонок.

– Не уверен, – наконец произнес он, проводя ладонью по заспанному лицу.

И здесь он был искренен. Береговой не был убежден на сто процентов даже в том, что ФСБ не прослушиваются телефоны самого Премьера, не говоря уже о телефонах его личной охраны, часть которой составляли выходцы 9-го управления КГБ; кое-кто из них носил обидные прозвища «стукач» или «тихарь». Что касается Премьера, он боялся прослушивания больше всего по одной причине: любил крепкие выражения в разговорах с подчиненными. В такие моменты речь его была особо доходчивой.

Специалисты ФСБ ставили линии на «дистанционные жучки», конечно, не для прослушивания нецензурной брани Председателя. И это несмотря на то, что Береговой был в неплохих отношениях с шефом ФСБ. Положение генерала было немного запутанным, отчасти он и сам принадлежал к могучему ведомству, но все эти службы – федеральные, ГУО (Главное управление охраны), Cовет безопасности и так далее существовали как бы порознь, составляя в то же время (как это было совсем недавно, включая погранвойска) единое целое. Большую путаницу создавало совмещение должностей – кто-то был замом сразу в двух ведомствах.

– У вас есть телефон, по которому мы могли бы поговорить спокойно?

Такой телефон у Берегового был, но он оставался недоступен простому смертному.

– Прежде чем я отвечу, я хотел бы знать, насколько серьезен и полезен будет этот разговор. Полезен не для меня.

– Я понял вас. Разговор этот очень серьезен, он как напрямую, так и косвенно касается безопасности. Безопасности очень многих людей. Об этом говорит время, в которое я вам звоню, и номер вашего телефона, который я узнал не от ваших, конечно же, соседей.

– Да, я понимаю. О личной встрече, как я догадываюсь, речь не идет.

– Это зависит от вас. Я пойду на контакт.

– Еще один вопрос. Я вас знаю?

– Здесь уместно ответить «нет».

– Но слышал или видел?

– Вернее всего первое. А если вы смотрите «Новости» – особенно последнее время, – то могли и видеть меня. Несколько дней назад мой рейтинг был выше, чем у Президента.

– Я знаю людей, которые по рейтингу опередили Президента на прошлой неделе. Это пять-шесть человек. Могу я предположить, что вы звоните от их имени?

– Нет. Вы подходите к делу прямолинейно. Я не имел в виду опубликованные социальные опросы или мнение определенных кругов. Я говорю лично от себя.

– Если мой телефон прослушивается, то вас уже засекли и определили ваш номер.

– Не беспокойтесь, через несколько секунд я покину это место. Так вы согласны на встречу?

– Каким образом вы планируете ее?

– Через двадцать минут будьте готовы. Вы позаботитесь о машине?

– Да.

– Тогда ждите моего звонка.

Послушав секунду-другую короткие гудки, Береговой повесил трубку. Мысленно воспроизведя разговор с незнакомцем, генерал вызвал машину и стал одеваться. Через пятнадцать минут он был полностью готов и держал в руке чашку с кофе.

Звонок прозвучал, когда часы показывали четыре часа двадцать восемь минут.

– Валентин Борисович, машина ждет вас внизу?

– Да.

– Хорошо. Тогда выслушайте указания. После того как я положу трубку, вы должны без промедления выполнить их.

– Согласен. В свою очередь хочу сказать вам, что вы вступили на опасную тропу. Я сам являюсь офицером службы безопасности и прошел неплохую школу в 9-м управлении.

– Я знаю.

– Слушаю вас. – Береговой сделал несколько маленьких глотков кофе.

– Валентин Борисович, когда вы спуститесь к машине, скажите водителю, чтобы он проехал до угла вашего дома со стороны шестого подъезда. С торца здания находятся два телефона-автомата. Рядом с первым – считая слева направо – на уровне глаз вы увидите листок бумаги, внешне похожий на обычное объявление. Сорвите его и прочитайте. Там указано место, где я буду ждать. У вас есть полчаса, чтобы доехать. Надеюсь, ваш водитель умеет определять за собой слежку. Пусть покатается по городу.

– Не беспокойтесь, мы знаем свое дело.

– Отлично. Не теряйте времени, Валентин Борисович. Иначе, если ваш телефон все же на контроле, вы не найдете моих координат.

Береговой и неизвестный абонент одновременно положили трубки. Генерал, на ходу допивая кофе, поставил пустую чашку на тумбочку в прихожей и быстро спустился вниз. Садясь в машину, он дал указание водителю Алексею Климентьеву:

– Алеша, разворачивайся – и к углу дома. Поставь машину правой стороной вплотную к телефонам-автоматам.

Водитель быстро разворачивал «Волгу».

Когда он остановился, Береговой открыл дверь и снял со стены узкую полоску бумаги.

– Давай, Алеша, покатаемся.

Климентьев бросил быстрый взгляд на генерал-майора и, резко газанув, сдал назад. Потом включил первую передачу и выехал на пустынное шоссе.

Вообще Климентьеву необязательно было кататься по городу, определяя за собой «хвост»; например, на Измайловском проспекте (городок Баумана) у него было место, где в хитросплетениях узких улочек и скоплений гаражей он стопроцентно мог оторваться от любого преследования. Дело было не только в лабиринте, а в скорости, на которой Климентьев проходил достаточно сложные извилистые участки. Это было самым удобным местом, где он не раз отрабатывал приемы отхода и периодически проверял, не загромождены ли они чем-нибудь по инициативе жильцов.

Когда Климентьев взял направление на Измайловский проспект, Береговой понял его.

– Не торопись, Алексей, туда мы еще успеем. Сообразуйся по времени: ровно в пять нам нужно быть на автобусной остановке 93-го маршрута «Северянин».

Водитель посмотрел в зеркало заднего вида, потом на часы. Времени было достаточно. Не включая сигнала поворота, он резко развернулся и поехал в обратную сторону. Мимо, ослепляя дальним светом, промчалась легковая машина. Климентьев, несколько раз моргнув, снова посмотрел в зеркало, распознав по задним фонарям «пятерку». Еще раз проверяя себя, он сделал тот же маневр. В течение пятнадцати-двадцати секунд навстречу не попалось ни одной машины; лишь на перекрестке, где в ночное время на светофоре горел только желтый свет, им попалась белая «Нива».

Наконец после контрольного маневра в городке Баумана Климентьев взял направление на ВДНХ и далее по проспекту Мира.

У остановки «Северянин» Береговой махнул ему рукой. Потом обернулся.

– Володя, на всякий случай будь начеку.

Никак не проявивший себя до этого времени майор Якунин, сидевший на заднем сиденье, кивнул.

В это время из-за каркасного строения остановки появилась фигура. Человек быстро подошел к передней дверце.

Береговой опустил стекло.

Человек слегка наклонился, демонстративно держа руки чуть в стороны.

– Валентин Борисович? Здравствуйте.

– Садитесь, – генерал кивнул на заднее сиденье. Пока незнакомец усаживался, Береговой заметил: – Мне кажется, раньше я вас не видел.

– Скорее всего так.

– И это не вы разговаривали со мной по телефону. Вас по крайней мере двое.

– Вы тоже не один.

– Вы так и не представитесь?

– Если ваши попутчики надежные люди.

– Вы можете говорить при них. – Береговой обратился к Климентьеву: – Поехали потихоньку. – И снова к незнакомцу: – Так как вас зовут?

– Антон Николаевич Никишин.

* * *

Никишин. Генерал Береговой, несомненно, где-то слышал эту фамилию. Никишин. Антон Никишин. Что-то знакомое, но в руки пока не дается.

Климентьев ехал по проспекту Мира, бросая частые взгляды в зеркало. Майор Якунин замер рядом с Никишиным, казалось, он безучастно смотрит вперед, хотя на самом деле чекист сейчас был подобен взведенной пружине, он готов к самым непредсказуемым действиям странного попутчика. Готов и сам Береговой. Готов и в то же время спокоен. Конечно, он представлял некоторую ценность для определенных кругов, и все же вряд ли кто-то и впрямь мог решиться на серьезные действия, включая шантаж и… ликвидацию. Береговой улыбнулся. Кто же этот парень (если верить звонившему, который сказал о его высоком рейтинге)? Он слишком молод, продолжал размышлять генерал. Если у него действительно есть что сообщить, он действует от кого-то, не самостоятельно, точнее, от человека, который звонил Береговому. Пятая спица в колесе.

Генерал полуобернулся.

– Ваш приятель говорил о вашей популярности среди первых лиц государства или о своей?

– О моей.

– Если честно, я никак не могу вспомнить.

– Моя фамилия Никишин, несколько дней назад меня обвинили в том, что я расстрелял из автомата четырех караульных в воинской части, где я проходил службу, и скрылся.

Береговой вспомнил. Хотя эта информация коснулась его уха всего один или два раза. Как ни странно, сейчас он не нашелся, что спросить у этого странного парня. Поэтому он промолчал, ожидая продолжения.

– Валентин Борисович, я хотел бы еще раз спросить: вы полностью доверяете своим людям?

– Да.

– Хорошо. Во-первых, то, что вас мало касается: я не расстреливал караульных. Вернее, застрелил только одного. Не вдаваясь пока в подробности, скажу, что это была инсценировка определенных лиц с целью взвалить всю вину на меня. За день или за два до этого, не знаю точно, со склада, где в тот день я нес караульную службу, пропало боевое отравляющее вещество А-232. Несколько мин. Насколько мне известно, восемь. Плюс несколько упаковок ПВВ. Надеюсь, вы представляете, о чем я говорю?

Береговой кивнул: продолжайте, я слушаю.

– Сейчас на меня идет охота, охотится ФСБ, которая ведет это дело, хотя, естественно, держит в секрете хищение со склада ОВ. Они ведут дело так, что в любом случае я либо очередной псих, либо ловкий преступник. Возглавляет следствие подполковник ФСБ Рябов Михаил Анатольевич. Наверное, я не ошибусь, если предположу, что Премьер не в курсе пропажи со склада ОВ. А ведь это очень серьезно.

На эти слова Береговой не отреагировал, и Антон понял, что он не ошибся. Пропажа ОВ тщательно от всех скрывалась. Руководители ФСБ, разумно предполагая, что из-за одного лишь факта хищения могут полететь многие головы, в том числе и в их ведомстве, старались решить вопрос самостоятельно, на свой страх и риск. Плюс еще две-три причины.

Когда Гурин разбудил Антона, тот буквально опешил: сколько прошло времени с тех пор, когда он смотрел в дуло «хеклера», направленного на него чахлым стариком? Какие-то часы. И вот перед ним снова немолодой уже человек, вооруженный тем же пистолетом. Вставай, говорит, у меня есть для тебя подарок.

Андрей теперь не мог прийти ему на помощь, после солидной дозы морфия он спал глубоким сном. Сам Франц Николаевич спокойно подтвердил это и… присел на краешек кровати. Голова у Антона пошла кругом, когда старик предложил ему связаться с начальником охраны Премьера. Впрочем, соображал он быстро. Гурин, напоив Антона горячим кофе, потребовал рассказать все с самого начала и выложил свой план. «Пока Андрей спит, мы горы свернем». Пожалуй, это был выход, во всяком случае, попробовать стоило.

После непродолжительной паузы Береговой промолвил:

– В общих чертах я понял. Что конкретно вы хотите?

– Во-первых, я хочу жить. Во-вторых, с моей помощью можно выйти на людей или на организацию, у которой сейчас находится ОВ. Я полагаю, что ФСБ еще не дошла до этого. В первую очередь этой службе необходимо убрать свидетеля – меня.

– Вы хотите сказать, что ФСБ безразлична судьба похищенного ОВ, и она заинтересована лишь в вашей ликвидации? На первый взгляд это кажется смешным. Или не совсем серьезным.

– Это только на первый взгляд. Я вас прошу, товарищ генерал-майор, взгляните глубже.

Береговой, вняв совету, спросил в упор:

– Вы рассказали мне не все. У вас есть более весомая причина обратиться ко мне?

– Да, она очень весомая, хотя все же не главная. Однако если бы ее не было…

– Не продолжайте, лучше назовите причину.

– Это мой друг, который помогал мне и которому я обязан, может быть, жизнью. Он сейчас в заложниках.

– ФСБ?

– Нет, у тех людей, у которых на руках сорок килограммов сильнейшего отравляющего вещества. Хотите, я напомню вам характеристики А-232?

– Не нужно, я знаю. Все же не пойму, почему вы обратились ко мне.

– Во-первых, это счастливый случай. Один человек, который приютил меня на эти сутки, знает вас.

– Вы не назовете его?

– Нет. Во-вторых, я обращаюсь не лично к вам, товарищ генерал-майор, а к Премьер-министру. Могу объяснить почему. Мне нужен человек или организация, которая стоит выше ФСБ.

– Ни выше, ни ниже ФСБ никого нет. ФСБ стоит особняком, понимаете?

– Да.

– Мне, конечно, жаль, но вряд ли я смогу вам помочь, – отрезал Береговой. – Единственное, что я смогу сделать, это высадить вас в том месте, которое вы мне укажете.

– Что ж, Валентин Борисович, большое спасибо. Прежде чем мы расстанемся с вами, я скажу, что в память мне запали события двухлетней давности. Даже не события как таковые, а один из их участников. Я говорю о Премьер-министре. Я видел его по телевизору. Показывали, как он вел по телефону переговоры с главарем чеченских террористов. На его лице было написано, насколько близко он принимает к сердцу те события. Он сбивался и путался, несколько неумело вел переговоры, но было видно, что он по-настоящему страдает за каждого заложника. Премьер старел на глазах. Мне так показалось, и думаю, что не ошибся. Если история повторится, то… Я даже не знаю. Вспомните, товарищ генерал-майор, токийское метро, где жертв насчитывалось единицы. Припомните также газ, который задействовали террористы. А теперь я все же напомню вам некоторые из характеристик А-232. Это смерть при попадании в дыхательные пути и на кожу в течение нескольких секунд, и пораженные излечению не поддаются. Восемь мин – это восемь станций метро, это тысячи смертей от удушья.

– Вы хотите не оставить меня равнодушным?

– Я хочу, чтобы вы обо всем рассказали Премьеру.

– Иначе, вы предлагаете сделку. Это при том, что несколько секунд назад говорили столь высокопарно, с болью и состраданием. Лично я не поверил в ваши чувства, вы предлагаете обыкновенный торг. Может, вы свалите все на рыночные отношения?

– Я не хочу ни на что сваливать.

– У вас есть более простой способ решить вашу проблему. Обратитесь в редакцию какой-нибудь газеты или на телевидение и расскажите обо всем. Это будет сенсационный материал, вас выставят героем.

– Есть много факторов, мешающих мне сделать это.

– И что это?

– Главное, непредсказуемость тех лиц, у которых находится сейчас ОВ. Пока я молчу, тихо и у них.

– Это до поры до времени.

– Да. Как только я начну действовать, та структура ответит контрмерами. Боюсь, что они будут называться последствиями. Но прежде чем до этого дойдет, журналисты начнут проводить свое расследование. К материалам следствия их не допустят. А если допустят, в них, конечно, не будет ничего о хищении ОВ. Скажут, что мальчик решил спасти свою жизнь, сочинив красивую сказку, выставляя себя героем. Опять же, привлекая себе в союзники врачей-психиатров и специалистов из области судебной медицины, спишут все на мое психическое расстройство. Даже больше – вот он, мол, какой ненормальный! Разве может нормальный вообразить себе такое: командир роты и командир взвода, сговорившись, расстреляли трех человек, чтобы скрыть следы хищения на складе.

– Но дело пойдет дальше.

– На этот случай, мне кажется, будет использован вариант с чеченцами. Вы пока не в курсе всех подробностей того вечера, поэтому я выскажусь до конца. ФСБ вынуждена будет сознаться, что вела за мной охоту и что со склада действительно было похищено боевое ОВ. Поскольку дело серьезное – ОВ в руках чеченцев, – велось оно в строгой секретности. По сути, моя вина доказана: записи в журналах на КПП, увольнительные, склад со спиленными замками, ножовочное полотно по металлу, купленное мною в магазине, недостача и многое другое. И опять же будет с легкостью доказано, что я, спасая себя, выдумал бредовые версии. Как ни крути, я везде ищу пути к спасению, высказывая фантастические идеи. Если все снова не сведется к тому, что я псих, наверняка меня опять выставят ловким преступником.

– Сколько вам лет?

– Девятнадцать.

– Верится с трудом. Послушать вас, вы должны тянуть как минимум на тридцать.

Антон улыбнулся.

– Я не виноват. Обстоятельства заставляют.

– Ваш друг?

– Не только. Он взят в заложники всего несколько часов назад, а до этого были совсем другие причины. Мне нужно было узнать правду и доказать, что я не преступник. И я на пути к этому. Я выжил, несмотря на то что меня обложили; и я разговариваю с вами.

– Давайте сделаем вот что. Дам я вам «чистый» номер телефона, по которому вы сможете связаться со мной. Человеку, который ответит по этому номеру, скажете, что хотите поговорить со мной. Он передаст, как и когда это можно сделать. Только не представляйтесь ему своим именем. Скажем, что-нибудь сокращенное. Например, от вашей фамилии. Антон Никишин, 19 лет – Ан-19. Пойдет?

– Пойдет.

– Договорились.

– Я правильно вас понял: вы будете говорить обо мне с Премьером?

– Вначале мне нужно обдумать все услышанное хотя бы в течение часа.

– А подробности вас не интересуют?

– Приблизительно я представляю, как происходило все на самом деле. А вы не хотите мне сказать, в чьих руках находится сейчас ОВ?

– Я скажу вам только после того, как вы заручитесь поддержкой Премьера. У вас ведь достаточный штат?

Береговой улыбнулся.

– Думаю, небольшая военная операция нам по зубам. И еще один вопрос. Нет ли у вас сведений, что эти люди напрямую могут угрожать жизни Премьера? Этот вопрос я должен был задать в первую очередь, но последовал вашему совету и говорил с размахом. – Береговой позволил себе шутливый тон. – Итак, нет ли в их планах прямой или косвенной угрозы Премьеру?

– У меня нет таких сведений. Хотя я не исключаю этого. Люди серьезные, в прошлом профессионалы.

– Хорошо. – Береговой, взглянув на часы, протянул Антону руку. – Давай, парень, пока в неприятности не попадай. Слушай номер телефона: 195-10-64. Это автосервис. Спросишь механика Вадима Лациса. Позвони ему сегодня до обеда, скажем… в 10 часов. На всякий случай запомни адрес: Хорошевское шоссе, 39. Если поедешь на метро, станция «Полежаевская».

Климентьев остановил машину на набережной напротив Парка имени Горького, и Антон, не оборачиваясь, пошел по ходу движения транспорта. Миновав здание касс Аэрофлота, он свернул за угол.

На улице было уже светло. Ранние прохожие, спасаясь от утренней прохлады, спешили по своим делам. День для многих начинался спозаранок.

– Куда едем? – спросил Климентьев.

– Домой, – ответил Береговой. – Нужно собраться.

Через три часа Премьер должен быть в правительственном медицинском центре на Сивцевом Вражке: ничего серьезного, однако это займет время – час или чуть больше.

А он прав, думал Береговой о парне. Как он сказал про Премьера? «Он сбивался и путался, но по-настоящему страдал за каждого». Да, он, черт возьми, прав. Босс действительно постарел тогда на добрый десяток лет. Когда Премьеру сообщили о захвате заложников в больнице, он в сердцах бросил авторучку на стол. Забыв снять очки, он смотрел через толстые плюсовые стекла в пространство; в кабинете установилась напряженная тишина. Он посерел лицом и внезапно осунулся.

Постарел…

А у Антона в ушах стояли слова генерал-майора: «Думаю, небольшая военная операция нам по зубам».

* * *

Ровно в десять часов Никишин позвонил по номеру 195-10-64.

– Алло, это автомастерская? Могу я поговорить с Вадимом Лацисом?

– Можете, Лацис слушает.

– Я звоню вам по поводу ремонта берегового катера. Как, возьметесь?

– А, это вы. Мне говорили о вас. Только разговор шел не о катере, а о самолете. Забыл только марку.

– Ан-19.

– Точно. Что ж, подплывайте или подлетайте, как вам удобно. А если серьезно, то позвоните по телефону 925-35-80. Потом перезвоните мне.

– Хорошо.

Через десять минут Антон звонил по телефону, который продиктовал ему Лацис.

– Здравствуйте, я хотел бы поговорить об Ан-19.

– Одну минуту. – В трубке раздался едва уловимый щелчок и через минуту мужской голос, прозвучавший чересчур громко, произнес:

– Алло? Вы сегодня утром имели беседу?

При звуке этого голоса Антон сжался. Он узнал его. Прикрыв трубку ладонью, Антон откашлялся.

– Да… – и чуть не назвал собеседника по имени-отчеству.

В кабинете Председателя Правительства Российской Федерации было людно. Премьер поговорил минут десять поверхностно, попросил прессу удалиться и сейчас распекал губернаторов одиннадцати областей. Он всегда говорил прямо и импульсивно, на дух не переносил лицемерия, потому что сам был искренним.

– Если я в какой-то мере попробую объяснить, что там и как, многие начнут сомневаться. – Премьер надел очки и тут же снял их. – Зачем это? Почему? – спрашивал он с выражением. – Нам что-нибудь не хватает? Кому это? Мне? Вам? – Он сердито оглядел губернаторов. – Я еще раз повторяю: никто и никогда! Хватит! Терпение не беспредельно. Его мало. Оно лопнет и больно стеганет. Ну, если у вас есть что-то, что бы я мог удовлетворить, то говорите без стеснения. Не смогу я, обсудим это дело, решим вместе. Я же прислушиваюсь к мнению умных людей. Ну? Нельзя же так!

Дверь кабинета открылась, на пороге вырос секретарь Премьера.

Премьер кивнул ему: можешь подойти.

Тот быстро подошел, протянув лист бумаги.

Премьер надел очки и начал читать.

Губернаторы, переглядываясь, разводили руками: критика в их адрес была справедливой. Премьер, окончив знакомство с бумагой, снял телефонную трубку.

– Алло? Вы сегодня утром имели беседу?.. Вы еще раз встретьтесь, хорошо? И поговорите. Меня разговор тоже касается. – Премьер немного помолчал. – Ты не разбейся там, Ан-19. Осторожнее. – И спросил: – Ну что, все?

Когда он окончил разговор, в кабинете стояла тишина. Премьер строго оглядел всех поверх очков.

– Совещание закончено.

Чиновник положил ему на стол протокол совещания. Премьер, едва бросив взгляд на бумагу, написал вверху «Утверждаю», расписался и ниже подписи поставил число.

Губернаторы, зашумев стульями, скороговоркой попрощались и потянулись к выходу.

Премьер проводил их рассеянным взглядом и вызвал к себе начальника личной охраны Валентина Берегового.

У-уф… Повесив трубку, Антон выдохнул и отер вспотевший лоб.

Следующий звонок снова был Лацису. Тот пригласил его к себе. В начале первого Антон входил в мастерскую. Через несколько минут в сервис заехала знакомая «Волга». Поставив машину на яму, Климентьев подмигнул Антону и указал глазами на открытую дверцу…

24

Имам Второй Московской мечети (Большая Татарская улица, 28) последнее время не находил себе места, чувствуя какую-то вину перед учениками школы. Те ждали от него интересного рассказа, возможно, какого-то откровения или неизвестного им факта из жизни пророка. Может быть… А получилось по-другому. Посещение им школы вылилось в нечто большее, чем простая лекция. Впрочем… Имам попросил у Аллаха прощения: конечно же, не свет самосозерцания хотел он послать на головы учеников – об этом даже не было мысли. Но… как бы это объяснить? – напряженно думал имам. Дети ждали именно его, от него желали услышать священные слова Корана. Слова, произнесенные именно им, проникают в самые отдаленные уголки души.

А он по каким-то причинам не смог довести свою миссию до конца. Что же помешало ему? Откуда взялось это видение, этот кошмар? Ведь имам действительно испугался. А теперь он хотел убедить себя, что его страх был беспричинным. Однако не смог этого сделать.

Так что же все-таки произошло?

Имам снова и снова возвращался в то утро, когда его внимание, как никогда, было приковано к электронным часам…

* * *

Имам-хатыб, бросив взгляд на настенные электронные часы, задумчиво покачал головой. Через сорок минут он должен быть в специализированной школе, где учатся только мусульмане, в большинстве своем татары. Его попросил директор школы, и имам не мог отказать, тем более что тема была более чем близка имаму: прочитать лекции по теории и практике ислама, рассказать простыми словами о жизни пророка Мухаммеда. «Еще десять минут, – подумал имам, – и пойду». Водитель служебной машины был предупрежден и ждал сейчас на крохотной стоянке возле мечети.

Проходя через просторный зал, имам улыбнулся: он поймал себя на мысли, что уже читает лекцию ученикам. В голове отчетливо прозвучали начальные слова: «Мухаммед родился в 570 году в обедневшем клане Хашим могущественного мекканского племени курейш».

Прошуршав просторными одеждами в арке мечети, имам прошел двором и оказался возле машины. Водитель предупредительно распахнул дверь, имам, не говоря ни слова, кивнул. Водитель ответил тем же и мягко тронул с места.

В актовом зале школы стояла какая-то липкая, давящая тишина. Ученики боялись пошевелиться; они устремили свои взоры к благородному лицу священника, который, прежде чем начать говорить, выдержал долгую паузу. Когда напряжение, по его мнению, достигло критической точки, он произнес те слова, которые прозвучали у него в ушах в мечети, и продолжил:

– …Мухаммед рано осиротел, он пас скот своего дяди, потом поступил на службу к богатой вдове и вел ее торговые дела. Благодаря этому он активно общался с представителями разных народов и религий…

Ровный, проникновенный голос имама слышался не в ушах учеников, нет, он просачивался через кожу груди и поднимался к голове – так испаряется утренний дурман от росистой травы. Он держал пальцы рук сцепленными, глаза его были полузакрыты, он казался застывшим. Только коротко остриженная борода двигалась, открывая белые зубы.

– Медина соперничала в то время с Меккой, и Мухаммед со своими последователями в 622 году отправились в Медину…

Вот тогда все и случилось. Глядя на линолеум зала, с рисунком под паркет, священник на мгновение почувствовал головокружение. Ему показалось, что линолеум под его ногами вздыбился пузырем, почернел и внезапно осел, испустив тяжелый вздох. Ноздри затрепетали, уловив далекий еще, но уже чувствовавшийся в подсознании едкий дым. Имам не прервал своей речи, голос его не дрогнул, однако в груди зародилась необъяснимая тоска, почудилось приближение чего-то непоправимого, ужасного.

Продолжая рассказывать о пророке, он перевел взгляд чуть дальше, пока тот не уперся в колени мальчика лет десяти, сидящего в первом ряду. Рядом с ним имам увидел директора школы, с сосредоточенным лицом слушавшего служителя мусульманской веры.

Имам с ужасом увидел, как вспыхнула внезапно ткань на коленях мальчика, и мощным огненным столбом ударила его в подбородок; тут же загорелись его волосы и светлая рубашка. Ребенка словно жгли паяльной лампой, его лицо и грудь обгорели с такой быстротой, что имам не успел даже ужаснуться. Мальчик уронил обгоревшую голову на грудь и продолжал гореть уже мертвый. А рядом обугливался директор школы, он трещал, как сухие дрова в печке, силясь что-то сказать. Рот беззвучно открывался, выпуская мощные струи дыма.

«Боже, – прошептал пораженный видением имам, на несколько мгновений прерывая свою речь. – Что происходит?» Его взгляд невольно поднялся выше, и он увидел, как полыхают в сильном огне остальные его слушатели; их было больше двухсот, и все они горели. Горел линолеум, выделяя удушливый дым, горели скамьи, лопались стекла окон… И ни одного стона, крика. Все горели молча, с закрытыми ртами, не произнося ни слова. Только директор все еще пытался что-то сказать, но его губы почернели, и он уже еле двигал ими.

Имам, стряхивая с себя оцепенение, энергично мотнул головой, на мгновение закрыв глаза. Отворив их, он увидел перед собой испуганное, побелевшее лицо директора, оно находилось в полутора метрах от него и с каждым мгновением приближалось. Губы были неестественно белого цвета с примесью синевы; двигаясь, они заметно дрожали.

Имам, облокотившись о высокую спинку стула, стоящего рядом с ним, слегка покачнулся. Директор оказался рядом вовремя: не подоспей он, почтенный гость упал бы на пол.

– Что с вами? – услышал имам взволнованный, прерывающийся голос директора. – Вам плохо?

Имам вымученно улыбнулся, найдя в себе силы помахать перед лицом ладонью. Проглотив тугой ком в пересохшем горле, он сказал, вернее, прошептал:

– Все хорошо. Только… Не принесете ли вы мне немного воды?

Бутылки с водой стояли на столе. Под напряженное молчание учеников имам опустился на стул. Директор, ежесекундно оглядываясь, бросился к столу и быстро открыл пробку. Минеральная вода, зашипев, наполнила стакан, и директор метнулся назад. Имам, торопливо проглотив содержимое, облегченно вздохнул.

Директор был похож на дирижера глухонемого оркестра. Повернувшись к залу, он поднял руки на ширину плеч и энергично пошевелил пальцами. Ученики поняли его. Они бесшумно встали и, повинуясь следующему жесту, потянулись к выходу. Прошло всего несколько секунд, а в зале остались только двое: директор и имам.

– Вызвать «Скорую помощь»? – заботливо спросил директор, чувствуя себя виноватым. Это была его идея пригласить имама в школу.

– Нет, спасибо, – отказался тот, слегка покачивая головой. – Мне уже лучше.

– Слава Аллаху, – живо отозвался директор, воздевая руки вверх. – Наверное, мне не стоит здесь задерживаться, – имам довольно легко встал со стула. Голова чуть закружилась, но через секунду-другую головокружение прошло. Только где-то внутри оставался осадок от недавнего кошмара. – Если вы проводите меня к машине, я буду очень признателен.

– Конечно, конечно, хадрат, – скороговоркой проговорил директор, заботливо поддерживая имама под руку.

Там, где имам совсем недавно видел вздыбившийся от нестерпимого жара линолеум, он невольно остановился и посмотрел вниз. Странно. В том месте действительно желтело большое пятно. Имам обратил на него внимание директора.

– Что это?

– Где? – не понял тот, шаря глазами по паркетному рисунку.

– Вот здесь. – Имам очертил пальцем окружность, указывая директору на пятно. – Неужели не видите?

Директор пребывал в растерянности. Он медленно повел головой, ощупывая глазами каждый квадратный сантиметр линолеума.

– Извините, уважаемый, ничего не вижу.

– Я говорю о желтом пятне на линолеуме, – терпеливо настаивал на своем имам. И повторил: – Неужели не видите?

Директор сейчас рад был бы заметить любое пятно на полу, любой дефект, однако глаза всюду натыкались на идеальную поверхность линолеума. Странно. Может, после скоротечного обморока у имама перед глазами остался какой-то блик? Директор на всякий случай взглянул в окно. Через неприкрытые окна в зал яростно врывались солнечные лучи. Он облегченно вздохнул, когда перевел взгляд на пол: теперь его глаза на несколько мгновений поймали на полу желтое пятно.

– Вижу! – радостно сообщил он имаму. – Это солнечный блик. Только он не на полу, а в глазах.

Имам, покачав головой, направился к выходу.

Остановившись возле машины, он, движимый каким-то потусторонним чувством, неожиданно спросил:

– Скажите, как зовут мальчика, который сидел по правую руку от вас?

Директор удивленно склонил голову набок. Имам заметил некоторое замешательство директора, отнеся на свой счет.

– Марат Шамсутдинов, – директор почтительно склонил голову. – Один из лучших учеников. Можно мне сказать ему, что вы интересовались им? Мальчик будет горд.

– Можете сказать, – имам устраивался на заднем сиденье машины. – Всего хорошего, да благословит вас Аллах.

Его собеседник, смиренно сложив на груди руки, прошептал короткую молитву. Когда он открыл глаза, машина имама уже выезжала со двора школы.

«Ай-ай-ай, – сокрушался директор, спеша к дверям. Поднимаясь по уличной лестнице, он увидел в окнах озабоченные детские лица. Директор встретился глазами с Маратом Шамсутдиновым. – Нужно обрадовать мальчика, сказать, что имам спрашивал о нем». – И директор заспешил в школу.

* * *

…Имам, согнав с себя оцепенение, решил покончить с неловкостью – снять с себя вину перед учениками за прерванную лекцию. Он поднял трубку телефона, которым пользовался довольно редко, предпочитая обращаться к своим помощникам.

Секретарь директора школы Фаина Усланова сообщила, что директора сейчас нет, он только что уехал, но она срочно свяжется с ним. У него с недавнего времени появился сотовый телефон: не роскошь, а необходимость. Шли каникулы, дети в школе находились как бы в летнем лагере, еще это можно было сравнить с продленным днем во время учебного года. Представитель компании сотовой связи Рафик Фахрутдинов убедил директора, что тому нужна ежеминутная связь. Это было более чем любезно с его стороны: он делал дорогой подарок да еще убеждал в его необходимости.

– Я вам тут же перезвоню, – пообещала секретарша.

Имам сказал «хорошо» и положил трубку.

Фаина с особым тщанием нажала на телефонном аппарате несколько кнопочек и поднесла трубку к уху.

– Алло, Нурат Мирзоевич, только что вам звонил имам.

Вот это неожиданность!

Директор, не так давно научившийся водить машину, не очень уверенно стал менять ряд на дороге, вызвав целый рой возмущенных гудков. Остановившись, он возобновил разговор.

– Ты говоришь, звонил имам?

– Да, Нурат Мирзоевич. Я сказала, что вы перезвоните ему. Я правильно сделала? – Девятнадцатилетняя Фаина затаила дыхание.

– Конечно, девочка, ты все сделала правильно. Боюсь только, что я забыл номер телефона имама.

– Сейчас я вам продиктую. – Девушка, открыв справочник, быстро нашла номер. – Слушаете? Записывайте.

Директор отключился и набрал номер имама.

– Ас-салам алейкум, уважаемый.

– А, Нурат Мирзоевич, ва алейкум ас-салам.

– Боюсь, что моя секретарша что-то напутала, она еще очень молодая, но она сказала, что вы звонили мне.

– Нет, все правильно. Она ничего не напутала. У меня к вам просьба, Нурат.

– Что вы!

– Да, просьба. Видите ли, я хочу довести до конца одно дело. Получилось, что я не сдержал слова, моя лекция прервалась по мой же вине, даже не дойдя до середины.

– О, хадрат, вам не следует беспокоиться об этом. Наоборот, это мы должны беспокоиться о вашем здоровье. – Директор сделал паузу. – Как вы себя чувствуете, уважаемый?

– Спасибо, Нурат Мирзоевич, хорошо. Что вы скажете о том, если завтра в десять часов я посещу вашу школу и все-таки прочту лекцию?

– Не смею вас отговаривать. Благодарю вас.

Имам попрощался и положил трубку.

Это было вчера.

* * *

…Поставив машину на яму, Климентьев подмигнул Антону и указал глазами на открытую дверцу.

Знакомыми оказалась и сама «Волга», и незаметный майор Якунин на заднем сиденье.

– Меня зовут Алексей, – представился Климентьев, подавая руку Антону. Потом указал в глубь салона: – А это Володя.

Якунин, прикрыв глаза, кивнул.

Антон сел на переднее сиденье, разложив на коленях несколько листов бумаги. Климентьев занял свое место.

– Смотрите, – Антон указал на длинный список, – это перечень ключевых слов, которые так или иначе интересуют Дробова, генерала в отставке, лидера движения «Красные массы». Именно для него было совершено хищение со склада артвооружения.

Климентьев внимательно посмотрел на список.

– Ты сказал, ключевых?

– Да, эти слова включены в реестр автопоиска. Вообще у Дробова сильный информационный отдел, они отрабатывают сто процентов радиосообщений. Для этого у них есть все – мощные компьютеры, антенны, сканеры для радиоперехвата… Генерал почему-то интересуется словами, так или иначе связанными с религией: святой отец, имам, раввин, муфтий…

– Ага, вижу, – кивнул Климентьев.

– Короче, предстоит проанализировать всю эту информацию, сопоставить ее с сообщениями прессы, радио, телевидения. Я не знаю… не исключено, что готовится что-то серьезное. Скорее всего террористический акт, возможно, это будет происходить в храмах. Цели? Цели нужно искать в самой программе «Красных масс». Бумаги я получил от человека, работающего на Дробова. Он же дал домашний номер телефона твоего шефа, Берегового. В «Красных массах» парня называют компьютерным рабом.

– Ты встречался с ним лично?

– Нет, я не рискнул это сделать. Бумаги мне передал мой… знакомый. К сожалению, ни тот, ни другой не знают истинных планов Дробова, хотя по разрозненным сведениям можно додумать общую картину. Теперь еще несколько листов. На них я подробно описал тот вечер, когда у склада артвооружения, где я нес караульную службу, произошла инсценировка моего вооруженного нападения на караульных. Я…

Климентьев остановил Антона прикосновением руки.

– Погоди, Антон, ты все это можешь рассказать сам, не спеша, в спокойной обстановке. Тем более что Береговой уже ждет нас.

Антон, соглашаясь, пожал плечами, сложил бумаги и засунул их между сиденьями. Обернувшись на курящего Якунина, он попросил сигарету. Майор протянул ему пачку «Явы».

Климентьев посигналил, ворота открыли, и «Волга» выехала из гаража.

Прикурив, Антон обратился к Алексею:

– Заедем на минутку в одно место, мне нужно будет кое-что сделать.

– Далеко?

– Нет. Тушино-Светлогорский проезд знаешь?

– Да.

– Почти в самом начале улицы стоят пять или шесть коммерческих киосков. В половине второго меня там будет ждать один человек. Всего несколько слов.

Климентьев умело управлял автомобилем. На всем протяжении пути от сервиса Лациса до бензозаправки на Тушино-Светлогорском он не поймал ни одного красного света светофора, причем ехал с постоянной скоростью около 70 километров в час.

Они проехали заправку, Антон указал рукой вперед.

– Во-он те киоски. Прижимайся. – Проехав сто метров, Климентьев затормозил. Антон открыл дверь. – Я мигом.

Вслед за ним из машины вышел Якунин.

Антон, глядя на него, усмехнулся.

У Климентьева было свое место на Измайловском проспекте, где он мог оторваться от любого преследования, а теперь Антон мог посоревноваться с ним. У него было время, и он подготовился. Послав внимательный взгляд в темную арку дома, он подошел к киоску. Якунин, как тень, проследовал за ним.

– Сколько времени? – спросил Антон.

Якунин, опустив глаза, посмотрел на часы.

Момент был хороший. Антон без замаха сильно ударил Якунина в голень и оттолкнул его от себя двумя руками. Майор отлетел метра на три. Пока он вставал и соображал, что произошло, Антон уже миновал арку и что есть силы бежал вдоль трехподъездного дома. Улица на задворках шла мимо вонючих мусорных контейнеров, беглец, перемахнув через каменный забор, вскоре очутился двумя кварталами выше того места, где стояла сейчас «Волга» с Климентьевым за рулем.

Из официальных лиц Антон сейчас не доверял никому. Чтобы чувствовать себя спокойно, ему необходимо было заручиться поддержкой еще одного человека, домашний адрес и телефон которого он прекрасно знал. Что касается Берегового, то во время первого свидания, пока тот не взвесил все «за» и «против», ему не было никакого смысла брать Антона.

Якунин в это время, прихрамывая, бежал по задворкам и молил Бога только об одном: не упустить Никишина.

Когда он выскочил на улицу тридцатью метрами дальше арки, руки его опустились: Антон ушел.

Матерясь, майор не спеша побрел обратно к машине.

Глядя на хмурого коллегу, Климентьев прятал улыбку.

Якунин, плюхнувшись на свое место, поймал в зеркальце взгляд водителя.

– А ведь Береговой предупреждал, – заметил Алексей.

– Ага, – согласился Якунин. И добавил: – А я не верил.

25

Телефонограмма

Дежурному по ГУВД Москвы

Сегодня, 8 августа, в 5.00 утра в Красногвардейское отделение милиции с заявлением о розыске обратилась гражданка Рогожина Раиса Ивановна, проживающая по адресу: г. Москва, ул. Нагатинская, 36, кв. 11. Вкратце суть заявления состоит в следующем. Вчера около семи часов вечера из дома ушла и не вернулась Рогожина Светлана Игоревна, 1974 года рождения, дочь заявительницы, проживающая там же. Поскольку со времени ухода из дома Рогожиной С.И. прошло не более 10 часов, заявление от гр. Рогожиной Р. И. принято к производству не было. Последняя в своем заявлении отметила, что

1) это первый случай, когда ее дочь, не предупредив, не ночевала дома;

2) за день до исчезновения и в этот день Рогожина С. И. принимала дома молодых людей в возрасте 17 – 9 лет. Как следует из разговоров, которые заявительница слышала, находясь на кухне, молодые люди не москвичи, предположительно они приехали из Самары. Одного из них Рогожина С. И. называла Антоном. Всего их, включая девушку по имени Юля, пять человек.

Согласуя оперативные данные по Никишину Антону Николаевичу и соответствующее толкование некоторых деталей в заявлении Рогожиной Р. И., докладываю: заявление от Рогожиной Р. И. мною не принято. Но, учитывая вполне обоснованную обеспокоенность заявительницы (факт побега из воинской части Самарской области психически неуравновешенного солдата ср. службы Никишина А. Н.) и факты, изложенные ею в заявлении, уведомляю об этом ГУВД.

Дежурный по Красногвардейскому

отделению милиции майор Трубин А. С.

Светлана Рогожина проснулась от странного звука. Вернее, от целой череды звуков. Вначале они проплывали на поверхности ее сна, затем стали проникать в сознание. Она увидела какой-то фрагмент – красивый, в движении. Ковер из желтых листьев на земле, высокие деревья бросают на него длинные тени. Значит, день близится к концу. Налетает порыв ветра, ковер меняет очертания, тени оживают. Раздаются стонущие звуки – то ли деревья, то ли их тени плачут под напором ветра. Громче. Громче. Звуки вырываются из глубины и снова оказываются на поверхности, оттуда срываются в явь. Светлана проснулась.

Темная комната, незнакомые очертания предметов; руки нащупывают шелковистую поверхность постельного белья.

Прямо перед ней тусклый прямоугольник света. Свет идет из глубины коридора, уходящего… Куда? На кухню, решительно отвечает на собственный вопрос Светлана. Она знает расположение, но еще не поняла, где находится.

Неожиданно из светлого прямоугольника доносится звук, от которого она проснулась. Вздрогнув, Светлана некоторое время боязливо смотрела на желтоватый свет. И ждала.

Когда стон раздался в очередной раз, она сорвалась с кровати и бросилась в коридор, оттуда на кухню.

Он сидел на холодном полу, прислонившись спиной к стене. Колени подтянуты к подбородку, ладони крепко сжимают плечи. Он был голый. Его мелко трясло. С интервалом в пять-шесть секунд плечи резко дергались, передавая всему телу конвульсивные движения.

Опустившись на колени, Светлана повернула его голову к себе. Взгляд его был отсутствующим. Он смотрел в ее лицо, но не видел его.

– Что с тобой?

Она не испугалась за него. Он такой сильный. Это временно. И он так одинок. Да, да, да. Он очень одинок. А что, если он прощается со своим одиночеством? А оно не отпускает его.

«Я помогу тебе».

– Что с тобой?..

Глаза все так же безучастны, его взгляд насквозь режет ее лицо. Однако ей не больно. Его взгляд не горячий и не холодный – он теперь ее часть, часть тела, души.

Неужели это может произойти так внезапно? Так стремительно.

Нет.

И все же это уже произошло.

Значит, да.

Она делает усилие, и его голова ложится ей на плечо. Его мышцы расслабляются, унимается дрожь. Он вздрагивает последний раз и, подняв голову, неотрывно смотрит на нее.

– Что с тобой? – в третий раз спрашивает она.

Он качает головой: не знаю.

И тут же его глаза приказывают ей: молчи, ничего не говори.

Прикрываясь ею, он поднимает ее на руки и несет на кровать. Она слышит его шепот:

– Прости… Мне стыдно.

Она улыбается. Господи… Григорию Дробову стыдно.

– Прости… У меня предчувствие чего-то неотвратимого. Мне стало страшно.

Она снова улыбается. Страшное откровение. Григорию Дробову страшно.

Что же все-таки произошло с ним?

Она знает, что никогда больше не задаст ему этот вопрос. Как и многие другие, которые все время вертелись у нее на языке. Обрывки мыслей разом приобрели законченность. Теперь она знала, что началом всему были слова «генерал Дробов», а концом – «я хочу пригласить вас поужинать».

Когда Светлана увидела Дробова у него в кабинете, она чуть было не сказала: «О, какая у вас опасная для девушек внешность! И возраст». Его полуулыбка в сочетании с голубыми глазами подействовали на нее неотразимо. Следующим потрясением были чуть седоватые виски и, наконец, ямочка на подбородке.

Светлана не возвращалась к первому впечатлению, но оно подсознательно устраивалось в ее душе на удобном ложе. И так же подсознательно родился заголовок к статье: «Григорий Дробов. «Молчание ягнят» по-русски». Ни о чем не догадываясь, она стала ягненком. Потому что хотела им быть.

Когда в ее квартиру позвонил Сергей Образцов и вкратце объяснил цель своего визита, Светлана подумала, что Дробов последнее время не выходит у нее из головы. И это было правдой. Однако она не знала причины: та старательно пряталась до поры до времени под видом боязни. Светлана говорила себе, что боялась Дробова, хотя этот ответ не удовлетворял ее.

Когда Светлана готовила статью, она старательно подгоняла фразы Дробова под его манеру говорить. Это также было подсознательно. Она снова и снова слушала его голос. Слушала, еще ничего не понимая, и побаивалась. Кого – его, себя?

И еще один важный момент. Образцов спросил ее тогда:

– Вам эта статья не кажется странной?

А она, обидевшись, уточнила:

– В каком смысле? Вам кажутся странными вопросы или ответы?

О, смысл тут был. Она по той же самой, не осознанной пока причине обиделась вдвойне. За себя – потому что это были ее вопросы, за генерала – потому что это были его ответы. Уже тогда они были вместе. А обидно-стандартная отговорка «не задавай дурацких вопросов, не получишь дурацких ответов» была всего лишь отговоркой для своего тайного кривляния души.

А вчерашний день? Когда она начала беспокоиться оттого, что он ее не примет: секретарь вошел в его кабинет, а она кусала свои губы, оставляя на зубах помаду. Ей просто необходимо было повидать его. До этого она глядела во ввалившиеся глаза Антона, а видела генерала Дробова, его голубые глаза, красивую седину на висках и ямочку на подбородке.

Потом…

Потом беспорядочные мысли разом приобрели законченность.

Ее ладонь медленно скользит по его руке. Вверх, вниз, вверх, вниз. Какие сильные руки. Властные.

Светлана улыбнулась. Господи, подумать только! Хочется смеяться, когда думаешь над тем, что послужило причиной их решающей встречи, их близости. Действительно смешно: отравляющие вещества, чья-то нелепая смерть, парень-заложник… Как она могла связать все с Дробовым? Это, конечно, ужасно, и ужасов этих как-то слишком много. Однако весь этот клубок – с одной стороны, а с другой… Тут было все и не было ничего. Был только один человек, который недавно страдал, сидя на холодном полу кухни. Он был всем, но не имел никакого отношения ни к нелепым смертям, ни к заложникам, ни к чему-чему-чему-чему.

Она наклонилась над ним и поцеловала.

Сейчас он спал, пройдет совсем немного времени, и она спросит его обо всех этих нелепостях, и они вместе посмеются. А о ночном происшествии ни он, ни она никогда не вспомнят.

Да, все скоро станет на свои места, и он еще поможет Антону, она не сомневалась в этом. В конце концов, Светлана попросит его. Неужели он откажет ей в помощи? Никогда. Она та, которую он так долго ждал. Это не она придумала, и слова были не хмельные. Они произносились горячо и в то же время трепетно. Они составляли такой контраст, что он возбуждал обоих: ее прямые черные волосы и его с проседью; морщинки под глазами и на лбу у него и абсолютно гладкая кожа на ее лице; слегка за сорок его и двадцать с небольшим ее…

Тигр и ягненок.

Молчание ягненка по… Дробову.

Покорность ягненка.

Сейчас он спит.

Она подула в его висок, он слегка поморщился.

– Вставай…

Ей было приятно будить его. Он сильнее и все же подчинится ей. Скоро он проснется.

– Вставай… Слышишь? Мне. Нужна. Твоя. Помощь.

Он открыл глаза и улыбнулся ей.

Светлана снова подула в висок. Он уже не спал. Однако план, разработанный ею для окончательного пробуждения, провалился вместе с трескотней будильника. Это был старый будильник, который каждый день нужно заводить до боли в пальцах от сильной пружины.

Светлана не пыталась скрыть своего разочарования, отчего он неожиданно рассмеялся.

Она увидела на тумбочке свои очки и тут же нацепила их. Потом сняла, чувствуя себя неловко: голая, хоть и под простыней, но в очках.

Мысли путались в голове. Она хотела о чем-то спросить его. Только вот о чем? Так, кажется…

В реальный мир ее вернул голос Григория, который позвал ее уже откуда-то из глубины квартиры.

– Света!

Собственное имя, подобно мячику, заскакало у нее в голове: пум-пум, пум-пум.

– Да. – Она вложила в это слово все: все нежные интонации, какие только могла воспроизвести голосом. Сама Светлана не решалась назвать генерала по имени. Оно было хоть и не таким уж старомодным, но несколько неудобным при обращении к любимому, ну… или близкому человеку. Григорий – слишком официально, можно употреблять только днем, но никак не ранним утром при пробуждении или поздним вечером. Гриша – вообще никуда не годилось. В этом варианте она чувствовала неполноценность – таково было ее мнение. Она даже прошептала, для пробы: «Доброе утро, Гриша». Невольно рифмовалось с «крышей». Она хихикнула. Генерал имел такое имя, которое вообще нельзя произносить в подобных ситуациях.

Он позвал ее еще раз.

Светлана снова ответила односложно.

Он показался на пороге комнаты с белыми губами от зубной пасты.

– У меня к тебе просьба, – Григорий вытирал рот полотенцем.

Она снова сказала: да.

– Ты можешь дождаться меня здесь?

– Здесь?

– Да. Может быть, я сумею выбраться на обед. Ты умеешь готовить?

– Да.

– А другие слова ты знаешь?

– Да, Гр… Да, знаю.

– И какие?

– Не знаю.

Он снова скрылся в ванной.

О Господи, она чуть было не назвала его Гришей! Если бы это произошло, то она бы расхохоталась. А он обиделся. Как же быть в такой ситуации?

Не надевая бюстгальтера, она накинула на плечи кофту и быстро влезла в юбку. Подошла к зеркалу и ужаснулась, глядя на копну волос на голове. Моток колючей проволоки. Она стала приводить волосы в порядок.

Неожиданно она нашла выход из тупикового положения. Отложив расческу, она повернулась и громко позвала:

– Товарищ генерал!

Не выдержала и рассмеялась.

Дробов в этот раз появился на пороге комнаты уже почти одетым: брюки, рубашка, туфли.

Светлана продолжала куражиться, шаловливо оглядывая его:

– Вы не забыли надеть нижнее белье? Или так же, как и я?

Кофточка сильно просвечивала, не скрывая розовые кружочки сосков и матовую поверхность кожи.

Она не ожидала, что Григорий умеет смущаться. Возвращаясь в раннее утро, она вспомнила его слова: «Мне стыдно». Теперь стыдно должно было быть ей. Но… ничего подобного она не почувствовала.

Откуда в ней эта раскованность? Или распущенность?

Заложена.

«Во мне заложена маленькая распущенность».

Она стала коверкать стихи великой поэтессы:

Не покраснею я удушливой волной,

Когда замру под вашими руками.

– Прости. – Она подошла к Дробову и обняла.

Отстранив ее, он улыбнулся:

– За что?

Она замотала головой, не ответив.

Генерал надел пиджак, взглянул на часы. Потом на нее.

– Я тебя очень прошу, дождись меня. Если бы не моя работа… Я сейчас ненавижу ее. Ты дождешься меня?

Она вздохнула.

– Ладно. Только мне придется звонить в редакцию и что-то врать. – Она вдруг осеклась. – Господи! Мне еще нужно будет звонить домой! Мои, наверное, все морги обзвонили!

Теперь улыбнулся он.

– Не буду мешать. Если придется очень трудно, звони мне на работу, вот номер телефона, вместе что-нибудь придумаем.

Дробов оставил ее в глубоком трансе.

А Светлана думала, что будет врать родителям. А еще вспомнила о том, что забыла спросить его о заложнике, отравляющих веществах и тому подобной чепухе. Ну ладно, это не к спеху.

Вчерашний вечер снова окунул в воспоминания, он был словно расчленен на несколько частей. Хотя это было одно целое. Через некоторое время Светлана подобрала подходящее объяснение. Вчерашний день можно было смело сравнить с фильмом, состоящим из трех новелл или саг. Первая была официально-серьезной, вторая – стыдливо-сосредоточенной, третья – дерзко-раскованной. Начало сегодняшнего дня можно было бы назвать распутно-запутанным.

Из всех частей самой неудачной Светлана считала вторую, когда за столиком в ресторане, хлебнув лишка армянского коньяка «Наири», читала свои стихи.

Вот дура!

О третьей новелле можно было вспоминать только с закрытыми глазами, лежа.

Светлана легла на кровать и закрыла глаза. И тут же почти реально ощутила горячее дыхание Григория.

Сон накатил на нее внезапно. Проваливаясь, она представила себе генерала в виде тигра. А себя ягненком.

* * *

В своем кабинете на Мытной Дробов, прочитав несколько сообщений, долго сидел, глубоко задумавшись. Встав с кресла, он подошел к столу с другой стороны, оказавшись лицом к лицу с портретом Сталина. В голове прозвучал отрывок из стихотворения:

И очертанья лиц в слезах соленых капель

Подернет дымкой, зарябит морской волной.

И все… Прозектора холодный скальпель

Мечом забвения повиснет надо мной.

Григорий наморщил лоб – откуда это? – и тут же вспомнил: это Светлана вчера декламировала свои стихи. И вот удивительно: он запомнил это стихотворение почти полностью. «Не слишком ли мрачно? – спросил он ее. – И вообще, почему такое настроение в ваших стихах?» Она сказала, что не знает. И тут же произнесла: «Просто я знаю». Дробов попытался вспомнить последнее четверостишие ее «эпоса» и почти сделал это. Лишь первая строчка не давалась ему. Что же там? – мучительно думал генерал. Действительно что-то о знании. Он так и не вспомнил первую строку, а последние три прочитал вслух:

…Но чувствую, как заслезится глаз,

Когда я, уходя, ресницы закрывая,

В последний раз сфотографирую вас.

Григорий вдруг поймал себя на том, что все это время, пока находился в кабинете, он думал не о Светлане, которую оставил одну пару часов назад, и не о ее стихах – он размышлял о школе, где учатся дети-мусульмане; об имаме, который сегодня должен посетить школу, чтобы прочесть там лекцию. Хоровод смугловатых восточных лиц мешал воспроизвести черты Светланы. Дети отчаянно мешали. И это еще одна причина. Они начали влезать уже в личную жизнь, которой у Дробова за всю военную службу почти не было. Вернее, у него была жена, которую он смог вытерпеть только три года. А сейчас… Сейчас он чувствовал, что ему необходима поддержка не только товарищей. Он истощился, ему необходима подпитка. Теперь ему будет мало визитов к отцу, срочно нужно что-то большее. И он твердо знал, что сегодня будет торопиться с работы домой. Как все нормальные люди.

Устал.

Чертова работа.

Толпа мусульман продолжала неистовствовать перед глазами, и без того смутно различимое лицо Светланы начало вытягиваться в монголоидную маску.

Всех! В душу мать!

Нет, вначале нужно успокоиться. Он почти физически ощутил пространство рабочего кабинета.

26

ДЕНЬ ВЧЕРАШНИЙ, ПОЛДЕНЬ

Программный администратор одной из систем специального программного обеспечения скрупулезно вынес на экран сообщение о том, что на радиоволне прозвучали слова, включенные в опцию автопоиска.

Горшков повернул голову в сторону компьютера, подавшего звуковой сигнал. На экране монитора всплыло окно сообщений.

Найдено слово целиком:

ИМАМ

Всплывающее меню показало пять опций:

«Продолжить поиск

Поместить в реестр

Вывести текст на экран

Вывести текст на принтер

Отмена».

Горшков вывел текст на экран и начал читать. Окончив чтение, он вывел текст на принтер.

Пока шла распечатка, Горшков задействовал определитель номера.

Статусная строка в окне сообщений изменилась:

«Включен оператор определения абонента по номеру. Подождите». Оператор, используя реестр абонентов сотовой связи, быстро установил, кому принадлежит номер на мобильном телефоне.

Абонент: организация – средняя школа №… со специальным уклоном.

Адрес: Москва, 1-я улица Машиностроения, 18а.

# 345-1289

## квитанций по оплате за услуги телефонной сотовой линии.

Дальше шли номера квитанций, даты и суммы.

Оплата за международные переговоры: нет

Зная, что шеф обязательно поинтересуется термином «со специальным уклоном», Горшков быстро выяснил характер обучения. Школа оказалась аналогом медресе.

Пожалуй, все, подумал Горшков, собирая со стола бумаги.

Дробов тысячу раз был прав: все затраты на содержание информационного отдела оправдывают себя. Защита информации и владение ею всегда должны стоять на первом месте. И отдел Горшкова должен быть по идее не четвертым, а первым.

Информация, которую передал ему шеф 4-го отдела, оказалась весьма важной. В какой-то степени Дробов считал ее бесценной. Если бы он верил в Бога, то решил бы, что именно Господь дал ему в руки эти сведения. И даже не допустил бы мысли о том, что все происходящее тщательно скрывалось от Бога. Он был в неведении.

Дробов вызвал Николая Иванова, усадив его за стол, вручил распечатку.

– Теперь давай подумаем, – предложил он начальнику службы безопасности. – Думаю, что время настало. О таком везении я даже не мечтал. Великолепный шанс, и упустить его нельзя.

Иванов подумал, что разговоры кончились. Ему вообще-то хотелось, чтобы они не кончались никогда: говоришь и говоришь, властвуешь, играешь в начальника, деньги получаешь, а серьезное дело как бы только подразумевается – пять пишем, три в уме. Все эти рэкетирские примочки, мелкие разборки, торговля оружием, даже похищение ОВ мало что значили, ибо не имели общественного резонанса. Пусть даже в них гибли люди. Они гибли за металл, а не за идею. И это были профессионалы, которые знали, на что шли. Теперь речь шла о других людях. Множестве людей. Можно сказать, невиновных. И надо было переступить через что-то в себе. Вот почему Иванов боялся того дня и часа, когда Григорий произнесет эти слова: время настало. Даже больше – он и генерала в глубине души относил к той же категории «говорунов». Хотя порой сомневался в этом. Нет, думал он иногда, Григорий ни за что не решится на такое. Это просто говорильня, позируем друг перед другом.

Похоже, он все-таки ошибался, недооценил Дробова. Тот последнее время стал просто одержимым. Неужели он все же решился?

Иванов посмотрел в глаза своему шефу. И Дробов прочел в них вопрос:

«Ты это серьезно?»

Он скривил губы, удивив своего ближайшего помощника:

– А ты думал, я все это время шутил? Все, Николай, с этого момента только вперед. Как говорят конвойные, шаг в сторону, прыжок вверх – попытка к бегству.

Иванов не ответил. Он слепо читал распечатку разговора имама с директором медресе. Окончив чтение, он рассеянно оглянулся вокруг. Обстановка у Дробова почти ничем не отличалась от той, что была в кабинете Иванова, но он вдруг подумал, что если войдет сейчас в свой офис, то увидит только голые стены, табуретку, веревку и кусок мыла…

* * *

– Эй, пацан!

Марат Шамсутдинов резко остановился. Даже подошвы кроссовок скрипнули, совсем как у автомобиля. Обернувшись, Марат встретился взглядом с улыбчивым черноглазым парнем лет двадцати пяти. Со взрослыми нужно здороваться первым, однако Марат молчал, дипломатично решив, что у него к незнакомцу нет никакого дела: он остановил Марата, пусть и здоровается первым.

Казалось, парень понял его.

– Привет.

– Здравствуйте, – отозвался мальчик.

– Ты из школы?

– Да.

– А скажи мне, имам в актовом зале будет выступать? Мне бы хотелось прийти на встречу.

– Так имам уже был у нас.

– Правда? Вот не повезло. А он в актовом зале выступал?

– Ну да, а где же еще?

– Например, в классе или в спортзале.

– Да нет, в спортзале даже сесть негде, только низкие скамейки. А в классе все не уместились бы. Нас много.

– Да, жаль, – вздохнул парень.

– Вас могли бы не пустить, – пожалел его Марат.

– Пустили бы. Я до восьмого класса учился в этой школе. Правда, она была обычной, не специализированной. Меня Нурат Мирзоевич помнит.

Мальчик ничего не ответил. Наступила пауза.

– Ну ладно. – Парень кивнул на прощанье и пошел прочь.

Марат, пожав плечами, побежал домой. В подъезде он уже забыл о недавнем разговоре с незнакомцем.

Родион Кочетков прошелся вдоль низкого забора, осматривая здание школы. Типовое здание, каких в Москве десятки. Не заходя на территорию школы, он вернулся к оставленной на обочине машине.

– Ну что? – спросил его Олег Коваль, который несколько минут назад разговаривал с Маратом.

– Поехали, – бросил Родион, садясь в кресло пассажира и прикуривая сигарету. – Крутиться здесь не будем. Поезжай на Кутузовский, там есть точно такая же школа. По ней и будем решать.

– Почему так далеко? – Коваль завел двигатель. – Я знаю такую же школу гораздо ближе.

– Чем дальше, тем лучше. Береженого Бог бережет.

– А небереженого конвой стережет, – добавил Коваль, выезжая на Киевскую.

Родион посмотрел на него хмуро.

На Кутузовском проспекте Коваль запарковал машину во дворе, в конце школьного футбольного поля. Сейчас на нем гоняли мяч человек десять пацанов, играя в одни ворота. Выйдя из машины, Коваль и Кочетков пошли вдоль поля, шурша ботинками по гравийному покрытию беговой дорожки. У противоположных ворот они присели на одну из лавочек и закурили.

Школа была обращена к ним тыльной стороной, на них выходили окна спортзала, раздевалок, кухни и актового зала.

– То, что нужно, – тихо проговорил Родион, внимательно оглядывая здание. – Собственно, я уже имею представление. Остались кое-какие детали, но это уже внутри здания.

– А нельзя подложить мину снаружи? Просто взять побольше взрывчатки, а?

– Неэффективно, – отозвался Родион. – При наружной закладке мины около семидесяти процентов пойдет в воздух. Смотри, – он указал рукой на здание, – если, к примеру, поставить мину в середине коридора, между актовым и спортивным залами, и то эффект будет куда больше, чем при наружной закладке. Обрати внимание на актовый зал. Видишь, какая большая площадь у крыши? Практически она висит в воздухе. Достаточно небольшого толчка, чтобы все бетонные плиты и перекрытия рухнули вниз.

– Небольшой толчок – это условно?

– Конечно, условно.

– Чем будешь работать?

– Пластитом. Он динамичный, послушный… как глина в руках скульптора. – Кочетков задумался, глядя на окна и дверь кухни. – Пожалуй, я уже решил. Стена, которая отделяет кухню от актового зала, несущая. До потолка кухни идет кирпичная кладка, а выше – железобетонная конструкция. Мне это вполне подходит.

– Откуда такие подробности? – спросил немного удивленный Коваль.

Родион ухмыльнулся.

– Это моя работа. Я подрывник и в первую очередь должен хорошо разбираться в строительстве. То бишь в объектах. Мне, например, ничего не стоит сделать так, чтобы школа сложилась, как карточный домик.

– Ну так давай!

– Установка не та. Мы не на показательных выступлениях, и аплодировать нам никто не будет… А вообще жаль работать под дилетанта, хотя и толкового. Тикающие часики вместо электроники, строгие указания, никакой инициативы. – Родион посмотрел на часы. – Что ж, вернемся сюда не раньше одиннадцати вечера и покажем класс на уровне чуть ниже среднего.

Коваль засмеялся.

– Ты сказал «сюда»? Ты и эту школу хочешь поднять на воздух?

Кочетков даже не улыбнулся.

– Нет, я оговорился. Рванем только арабов. Поехали на базу, возьмем пластит и все необходимое.

Коваль, не заезжая в офис, выехал на Кольцевую и по дороге М2 направился в сторону Подольска.

* * *

Ночной сторож Овчинкин мирно дремал и даже не заметил, когда в школе отключили свет. Проснулся он от стука в парадную дверь, причем кругом была полная темнота.

– Елки-палки… – Сторож полез в тумбочку и достал карманный фонарик. Щелкнув выключателем, убедился, что надолго того не хватит. А в дверь продолжали стучать. Овчинкин направил желтоватый луч света на настенные часы: семь минут двенадцатого. Когда же свет-то успели отключить?

Качая головой, он снял с двери деревянную задвижку и вышел в вестибюль. Отсюда уже можно было говорить.

– Кто? – громко спросил он.

С улицы донеслись неприличные выражения, раздался громкий смех. Овчинкин развернулся, чтобы уйти. Тут его окликнули.

– Не обижайся, отец, к слову пришлось. Электрики мы, чуешь, что света нет?

Овчинкин с сомнением покачал головой и подошел ко вторым дверям поближе. Фонарь тускло светил яичным желтком, но сторож все же сумел разглядеть двух парней в серых комбинезонах и с чемоданчиками в руках; на головах были защитные каски желтого цвета.

Подняв задвижку, Овчинкин впустил гостей и, закрыв дверь, поспешил за ними.

– А чего света-то нет?

– Вот мы и пришли узнать. Проблема у вас, в школе. Можно, мы на твоем столе расположимся?

– Так располагайтесь.

Парень развернул на столе какую-то электрическую схему, другой подошел к распределительному щитку. Через минуту первый сообщил:

– Я думаю, это в актовом зале.

– Ага. Или на кухне. Отец, ключи есть от актового зала?

– Как не быть? – Овчинкин открыл застекленный ящик и снял с гвоздиков два ключа. – Вот этот от кухни, а этот…

– Спасибо, – довольно грубо перебил его парень. – Не до разговоров нам, торопимся.

Родион Кочетков сложил схему и, подсвечивая себе мощным фонариком, пошел по коридору. Коваль остался у щитка.

Дверь в актовый зал была закрыта на один оборот ключа. Перед тем как войти, Родион выключил фонарик. На ощупь добравшись до кухни, он открыл замок и вошел. Теперь свет можно было включить.

Первым делом он осветил ту стену, о которой они говорили утром с Ковалем, и почти сразу же нашел то, что искал. На уровне глаз висел кухонный шкаф, до верха которого трудно было дотянуться. Даже высокому Родиону, вставшему на цыпочки, не удалось заглянуть туда. Разложив газету, он встал на табурет и осветил шкаф сверху. Осмотр его удовлетворил: пыль лежала толстым слоем по всей поверхности; сюда давно не заглядывали с тряпкой и вряд ли заглянут завтра. А главное, шкаф находился на нужной высоте.

Это очень хорошо. Очень.

Через пять минут он закрыл кухню, актовый зал и вернулся к Ковалю. Тот в полной темноте слушал какую-то историю Овчинкина.

– Все в порядке, отец, закрой за нами. Через пять минут включим.

Через пять минут свет действительно загорелся, и сторож, удобно расположившись в подсобке, принял рабочее положение. Перед тем как заснуть, его посетила странная мысль: «А дежурный-то свет горит на улице?» Ответить Овчинкин уже не мог: он крепко спал.

Коваль, вставив предохранитель в гнездо силового ящика, включил рубильник. Порядок. Через окна школы он увидел слабый дежурный свет в коридорах. Сейчас он находился в кирпичной подстанции школы. Отмечая время (00.12), он попытался представить, как спустя десять часов сорок восемь минут будут лопаться окна школы и рушиться бетонные перекрытия. О разорванных в клочья детских телах он не думал.

Итак, завтра. 11.00.

27

Наутро Геннадий Кожевников нашел Рябова в плохом настроении. Под глазами шефа отчетливо проступали синеватые круги, цвет лица был нездоровым. Капитан тоже не спал ночь, но выглядел свежо. Рябов подтолкнул к краю стола текст телефонограммы из Красногвардейского отделения милиции, адресованной дежурному по ГУВД Москвы.

Вначале Кожевников за руку поздоровался с подполковником и только потом пробежал глазами телефонограмму.

– Более конкретного пока ничего нет? – спросил он.

Рябов медленно покачал головой.

– Сейчас Семен Козырь беседует с Рогожиной-старшей, но около девяти утра ее пропавшая дочь звонила домой.

– Нашлась?

– Провела ночь у приятеля.

– Мать ее не видела?

– Нет. Она уверяет, что голос дочери не внушает опасений. К тому же Светлана звонила и на работу, в редакцию газеты «Проспект Независимости», сослалась на болезнь.

– Номер телефона своего приятеля она не оставила мамаше?

– Нет, не оставила. Я так думаю, что это дело нас не касается. Хотя все тут присутствует: самарская молодежь, имя Антон, неожиданный финал встречи Светланы Рогожиной и этой компании.

– Если это был Никишин с товарищами, вы, Михаил Анатольевич, думаете, что тут возможен факт похищения?

– Знаешь, Геннадий, все, что касается Антона Никишина, кажется возможным и совершенно невозможным. Я голову сломал. Просто удивляюсь изворотливости этого беглеца. И с минуты на минуты жду какой-нибудь подлянки с его стороны. Если это он побывал в гостях у Рогожиной, чего он забыл у нее?

– Может, это касается какой-нибудь публикации?

– Уже интересовался. Из редакции должен прибыть нарочный с последними материалами Рогожиной. Почитаем, может, набредем на что-нибудь.

Зазвонил телефон. Отвечая, подполковник послал долгий взгляд Кожевникову.

– Слушаю. Рябов. Так… Оставайся там, сейчас к тебе приедет Кожевников. – Он положил трубку. – Вот так, Гена, мать Рогожиной опознала по фотографии Антона Никишина. Давай туда, ждите Рогожину. Думаю, вскоре мы пожмем руку Антону.

– Михаил Анатольевич, я всю ночь ждал Фролова, я невезучий. Может, другого пошлете?

Ответные слова Рябова прозвучали с просительной ноткой:

– Последний вечер, Гена. Нужно поднатужиться, потом отдохнем. Я тоже почти не спал.

Кожевников ушел, а следователь думал о том, что не выходило у него из головы даже во время беседы с капитаном: Герман Розен. Уже установили точно: было сделано два выстрела. Оба предположительно из пистолета «Heckler & Koch». Хотя кобура на правой ноге Розена говорит о том, что он мог носить в ней пистолеты типа «браунинг»-6,35 или пистолет Коровина такого же калибра. След от одного выстрела был найден, удалось также найти одну стреляную гильзу; другим выстрелом (не удалось обнаружить ни следа от пули, ни гильзы) Никишин предположительно был ранен, поскольку рядом с трупом Розена заметны большие пятна крови.

Так предполагалось вначале. Ближе к утру выяснилось, что группа крови возле трупа Германа Розена, который имел вторую группу, соответствует четвертой с отрицательным резус-фактором. Очень редкая группа. А группа крови Антона Никишина была установлена еще несколько дней назад: третья со знаком «плюс».

И вот тут-то… Работа по Андрею Фролову шла полным ходом. Районный комиссариат по запросу (важны были все данные) выдал карту медицинского осмотра призывника Андрея Викторовича Фролова за 1982 год. В карте четко и ясно говорилось, что Фролов обладает уникальной группой крови: 4 – .

Итак, Рябов, словно по ступеням, опускался все ниже и ниже, миновав уровень канализационных стоков. Сначала был раненый Антон. Потом Антон оказался совсем не раненым. Рябов пришел к выводу, что Никишин приходил к нему не один, само собой напрашивался вывод, что с ним был один из самарских друзей с редкой группой крови. Пробегая глазами досье Фролова, следователь похолодел: та же самая группа!

Подполковник призвал на помощь слово «совпадение», но оно никак не лезло сюда. Андрей Фролов в течение многих часов следил за подъездом дома, завалил спецназовца, расстрелял из «калашникова» еще одного вместе со своим другом. Все события крутились у одного имени: Антона Никишина. И вот возле телефона-автомата, из которого звонил Антон, находят труп и следы крови 4 – , которая соответствует группе крови Фролова. Какое, к черту, совпадение!

В тот момент Рябов ударил по крышке стола кулаком и внезапно обмяк.

Парадоксы.

Парадоксы…

Было во всем этом глубокое противоречие. Если снова призвать на помощь логику, выходило, что Фролов каким-то непостижимым образом все же выследил Антона, когда тот находился возле дома подполковника Рябова. Опять же он должен был вести себя по отношению к Антону агрессивно, а он поступил наоборот.

Рябов и так и эдак прикидывал картину происшедшего, и каждый раз у него выходило почти одно и то же: Антон в будке телефона-автомата, Розен стреляет, но мажет больше чем на метр! Это нонсенс! Розен может промахнуться на один-два сантиметра, не больше. Выходит, ему помешали. Кто? Фролов? Зачем? Вывод один: тем, кого представляет Фролов, Антон нужен живым. Трудно предположить, что Фролов просто защищал его. Итак, Фролову удалось обезоружить Розена, но тот выстрелил из пистолета, спрятанного под штаниной брюк, и ранил его. Причем ранил серьезно, крови рядом с Розеном было пролито достаточно. Потом произошло что-то непонятное. Они, Никишин и Фролов, уходят с места происшествия вместе, прихватив оба пистолета. Причем последний преспокойно предупреждает подполковника Рябова о «его человеке», что тому еще можно помочь.

Когда у метро «Александровский сад» нашли машину Розена, там тоже обнаружили кровь Фролова. Выходит, что Никишин по каким-то соображениям помогал раненому. Впрочем, причина была: Фролов спас ему жизнь. А потом Антон продолжит игру?

Вопросов было море, и Рябов почувствовал, что начинает захлебываться.

Сукины дети!

Уже два сукиных сына!

А если они каким-то образом связаны? И начнут действовать сообща?

Рябову стало нехорошо. Он почувствовал себя розовощеким летехой, которому поручили обезвредить двух опытных диверсантов. А те попутно решили свести его в могилу.

Рябов вообще не знал, как он будет отмываться от этого дерьма, если даже дело будет в ближайшее время завершено. Чересчур много ошибок. Да и смерть Розена тоже чего-то стоит.

Однако вскоре его немного отпустило. Хотя пожать руку Антону Никишину ему не пришлось, зато он увидел знаменитых самарских помощников Антона. Их задержали совершенно случайно в ходе проверки одного из общежитий, всех вместе, кучей, и доставили на Лубянку. Глядя на них, Рябов вспомнил о странном разговоре с участковым из Чапаевска. Он тогда твердо заверил подполковника: «Никаких панков с сине-зелеными волосами – упаси Бог! – тут же разделаются. Одним словом, у нас в Чапаевске самая нормальная молодежь».

Эти, конечно, не из Чапаевска и панками не выглядели, хотя нормальными их тоже назвать было нельзя. В их облике чувствовался вызов, но не было беспредела; если они и поддерживали какое-то движение, то явно культурно-революционное. Помог Рябову разобраться с этим «идеолог» Фомин. Он предположил, что задержанные относятся к рейверам.

Рейверы упорно шли в отрицалку и знать не знали никакого Никишина. На вопрос: «Зачем вы приехали в Москву?» – дерзкая девчонка ответила, что их задача «оторваться» на «кислотных» дискотеках.

Идеолог Фомин пообещал им лучшую площадку в Москве и временно спустил рейверов в подвал.

А Рябов сделал вывод, что Антон, находясь в такой компании, не должен выделяться среди друзей. Закрыв глаза, он попытался представить себе Никишина. Одежда могла быть любой, но что-то наверняка изменилось в лице, прическе. У него короткие волосы. Что можно изменить? Естественно, покрасить их, проредить ножницами, как сейчас это модно (термины «филировка» и «мелирование» подполковнику были незнакомы). Если с Антоном проделали подобные манипуляции, это в какой-то степени объясняет, почему его не могли до сих пор опознать – ни в Самаре, ни в самой Москве. Теперь следовало уточнить оперативные данные по Никишину, добавив, что у того могут быть осветленные волосы. Как у парня по фамилии Ващенко.

* * *

Вчера, когда Иванов слушал Дробова и думал о конце эры разговоров, он даже не подозревал, что с генералом за последние сутки произошли значительные перемены. Дробов сам находился приблизительно в таком же состоянии, что и Иванов: шел прямой дорогой и вдруг оказался на распутье. Мысленно генерал продолжал идти прямо, но вот совсем недавно он возвратился назад и внимательно вгляделся в развилку. Оказывается, там были указатели. И Григорий с удивлением увидел то, чего не сумел заметить раньше. Это был трудный путь, но он быстрее приводил к цели. Дорогу сию можно было назвать именем Светланы Рогожиной.

Когда Дробов понял это, он испугался, пожалуй, не меньше Иванова. Испуг прошел тогда, когда генерал остудил свою горячую голову, напомнив себе о своей миссии, связанной с союзом из новых, обновленных людей Германии, Англии, Франции, России… Как советовал Клаус Шпеер, так и вышло: Дробов создал свою партию и влился в процесс обновления, хотя согласился сотрудничать добровольно-принудительно, ибо первые деньги он получил именно от Шпеера, от НДП Германии. Это уже потом он свел несколько российских фирм с немецкими предпринимателями и начал зарабатывать неплохие деньги на выгодных контрактах. К тому же в «Красных массах» существовала практика взносов. Она была чрезвычайно жесткой, однако парадоксальным образом скромной: хочешь – плати. Платили все; иногда пожертвования приходили из глухих районов. Одним словом, всех манила свобода.

«А свобода – это риск. И каждый настолько свободен, насколько он готов рисковать». Дробов всегда готов был рискнуть, и даже собственной головой.

Но есть ли свобода, за которую можно положить голову? Дробов, как всегда, ответил себе с мрачной улыбкой: «Да не одну».

Перед глазами снова стояла Светлана Рогожина. Вернее… Дробов поежился… Ее голова.

Светлана облегчит ему задачу, ускорит, а потом как бы стабилизирует процесс; она появилась в его жизни своевременно. Годы работы, цель, невероятные усилия он никогда не променяет на одну ночь с женщиной. Пусть даже с той, что вызывает у него такой трепет. Это был порыв, в который генерал поверил и хотел бы пребывать в подобном состоянии еще очень долго; вместе с тем он, конечно же, проявил слабость. Однако он сильный человек и даже не будет вытравливать ее из себя или что-то в этом роде – он выплюнет ее. Во всяком случае, постарается.

Еще одна жертва?

Нет, пока еще только новая жертва, их на счету генерала не так уж и много. Из жесткого теоретика он переходит в практика, и было бы непростительно потерять хоть толику твердости. Он не должен отступать от намеченного плана ни на йоту.

Очень не хотелось бы, тем не менее говорить со Светланой придется самому. Небольшая роль, ее нужно сыграть так, чтобы она ни о чем не догадалась.

Теперь только вперед.

У Дробова закончился табак, он полез в стол, чтобы вскрыть коробку с «Золотым руном», и, как назло, встретился глазами с самим собой: в ящике лежала газета с интервью Светланы Рогожиной с лидером «Красных масс». Прямо под фотографией шли строки: «Он (Сталин) не убивал друзей, он приносил их в жертву идее, он был близок к ней, но его подвела, или, точнее, сгубила мягкость».

Именно так.

С грохотом закрыв ящик, генерал резко встал из-за стола. Никакой мягкости или слабости, вычеркнуть из жизни всех, кто так или иначе переворачивает его мир, лицемерными чувствами и словами отдаляя от осуществления своей идеи.

На этот раз Дробов сам зашел в кабинет Иванова. Незадолго до этого у него состоялся разговор с начальником личной охраны Феликсом Москвиным.

– Она звонила куда-нибудь?

– Да, домой и в офис «Проспекта Независимости».

– В разговорах не промелькнуло, где она находится?

– Нет. Матери она сказала, что провела ночь с другом.

– Хорошо. Сейчас я позвоню ей, и после моего звонка отключите телефон. Проследите, чтобы она никуда не выходила.

Иванов, который после вчерашнего небольшого шока в кабинете Дробова не обнаружил у себя веревки, табуретки и мыла, смотрел на шефа как обычно, отбросив все ненужные переживания. Генерал коротко доложил:

– Вчера я ужинал в ресторане.

Иванов кивнул:

– Я знаю.

– Со мной была женщина. На нас вряд ли кто обратил внимание, а вот официант запомнил ее хорошо. Он может опознать ее.

– Опознать?

Дробов продолжил:

– Где у тебя Алла Мещерякова?

– Наверное, в конференц-зале.

– У меня есть работа для нее и Кости Сурова. Пришли их ко мне. Потом зайдешь сам.

– Что-то изменилось в планах?

– В лучшую сторону.

– Так что насчет официанта?

– Он не должен опознать Светлану Рогожину. Это очень серьезно.

– Понял.

– Его зовут Стасом, фамилия, по-моему, Бальзак. Или что-то созвучное.

– Ты ужинал на Большой Черемушкинской?

– Там. Я пришлю к тебе начальника охраны, он в курсе всех дел.

28

Раввин Марьино-Рощинской синагоги прошел в свой кабинет, скинул пиджак и шляпу, вместо которой тут же надел ермолку. Хрустнув пальцами, он, как бухгалтер из старых фильмов, натянул видавшие виды нарукавники и уткнулся в первый лист огромной кипы бумаг на столе. Несколько минут он бегло рассматривал его, после чего встал из-за стола и включил кофейник. Растворимый кофе, который он выпил утром дома, «не дошел» до него, и раввин чувствовал себя немного вялым. Открыв пачку молотого кофе, он насыпал на решетку кофейника четыре ложки и стал дожидаться, прохаживаясь по кабинету. Его глаза навыкате, большой нос, отвислая нижняя губа и лысина, которую сейчас прикрывала ермолка, отчетливо давали представление о внешности настоящих евреев, без примеси чужой крови. Да еще угри на жирном лбу. Раввин не был неряшливым человеком, но с непостижимым упорством каждое утро давил на лбу угри, прижигая их крепким дешевым одеколоном. Сегодня целая пара вылезла на носу, отчего тот стал еще больше. Настроение у раввина было не очень.

Дождавшись, пока сварился кофе, он налил себе большую чашку и поставил на стол остудиться. Зазвонил телефон, из приемной доложили, что к нему посетители, молодая пара. Посмотрев на горячий еще кофе в чашке, он сказал, что примет их через… семь минут.

Молодой парой оказались русские, которые хотели принять иудаизм. Подобные просьбы были неновы для раввина, и он, допивая остывший кофе, почти автоматически начал разговор.

– Для начала я хотел бы узнать у вас, что вы знаете о своей религии. Потом, если меня удовлетворят ваши ответы, я спрошу вас о том, почему вы хотите поменять веру.

Начала девушка. Немного смущаясь и краснея, она старалась смотреть раввину в глаза.

– Ну, православие, оно вышло из иудаизма.

– Вышло?

– Ну да. Вернее, не вышло, а вобрало в себя идеи предшествующих религий.

– С этим еще можно согласиться. А что вас не устраивает в вашей религии?

– Знаете, как ни странно, это общая атмосфера. Не библейские тексты, которые, по сути, одинаковы, а именно атмосфера. Порой меня просто непреодолимо тянет в церковь, но как только я представлю запах ладана и свечей, пугающие наряды священников и мрачные одежды стариков и старух, тяжелый запах, который исходит от них, – поверьте, желание пойти в церковь пропадает. Да еще сами священники с лоснящимися физиономиями, сытыми и… похотливыми глазами. Они выглядят отталкивающе.

Девушка замолчала. Раввин снял свои массивные очки и потер нос. После довольно продолжительной паузы он спросил:

– Что-нибудь еще вы можете сказать?

– Да, – встрепенулась девушка. – Могу. Это некая продажность. Я имею в виду торговые точки при церквях, ларьки, где торгуют водкой, вином, сигаретами. Это еще более противно, чем сытые глаза священников. И еще нищие. Из них девяносто девять процентов абсолютно здоровые люди, вполне обеспеченные, если не сказать большего. А вместе с ларьками их количество резко возросло. Теперь в церквях и на подходах к ним можно нередко увидеть откровенно пьяных.

Раввин выслушал ее очень внимательно.

– А почему вы не выбрали, к примеру, католицизм? Он, в общем-то, как мне кажется, ближе вам.

– Не знаю, может быть. – Она снова замолчала.

– У вас были в роду евреи?

– В последних поколениях нет. Прабабка моя, кажется… ее звали то ли Рувина, то ли Руфина. А что… это имеет значение?

– В какой-то мере. А скажите, корыстных интересов вы не преследуете?

– В каком смысле?

– Ну, например, приняв иудаизм, вы автоматически становитесь еврейкой и можете без труда поменять местожительство: Россию на Израиль.

– Нет. Мы даже не думали об этом. Вы же сами так не думаете, правда? – Она заглянула раввину в глаза.

– Если честно, то думаю. В большинстве своем просители, которые приходят ко мне, преследуют именно такие цели, и моя работа заключается в том, чтобы отделить…

– Зерна от плевел? – продолжила девушка, улыбаясь. Улыбка получилась довольно грустной.

– Наверное, так, – раввин немного удивился. – Давайте сделаем вот что. Я не скажу, симпатичны вы мне или нет, понравились ли мне ваши ответы и так далее, сразу такие вопросы не решаются. Попробуйте сходить в католическую церковь, поговорите со священником, может быть, вы найдете тамошнюю атмосферу более соответствующей для себя. Хорошо?

Девушка пожала плечами, немного обижаясь. Во всяком случае, раввин увидел, как на ее лицо легла заметная тень. Что касается спутника девушки, то он так и не открыл рта. Он сидел как-то скованно, держа на коленях небольшую прямоугольную сумку. Невидимый для глаза объектив цифровой видеокамеры, прятавшийся в ремешках сумки, смотрел точно на раввина.

– Когда нам можно прийти? – спросила девушка, поднимаясь со стула.

– Через неделю получится? – спросил раввин.

– Хорошо. Только вот… дело в том, что я – православная, а мой муж мусульманин. Это еще одна причина искать третью религию, которая стала бы для нас одной. У меня есть конкретный вопрос, но прежде я хотела бы спросить вас о бетаровцах, которые якобы преследуют такие семьи.

– Во-первых, вы еще не стали такой семьей, которая поменяла веру, приняв иудаизм. Во-вторых, что касается бетаровцев, то наряду с ними существуют и другие организации, о которых почему-то предпочитают умалчивать. Отдают предпочтение еврейским. Уверен, что о мусульманской организации «Азатлык» знают немногие. А вот о Пуриме – веселом еврейском празднике, который отмечается иудеями, – раввин выделил это слово, – в память об уничтожении нами обманным путем 7500 безоружных персов, знают чуть ли не все. – Голос раввина стал раздраженным. – Не знает об этом лишь малая часть, хотя уверен, что не сегодня-завтра эта «несправедливость» будет устранена. «С помощью сионизма будет уничтожено христианство и мусульманский мир», «грядет национальная еврейская революция…» «Великих» евреев-сионистов становится модно цитировать, я вот привел слова Алберта Пайка о торжестве масонства. Все это называется «еврейским вопросом», от которого на языках натерлись мозоли. В-третьих, возвращаясь к вашим словам, я даже не уверен, что в России вообще функционируют отряды бетаровцев. Так что вам можно не переживать вдвойне.

Раввин закончил свою речь как истинный одессит.

У Аллы Мещеряковой было еще несколько вопросов «домашней заготовки», но, как ей показалось, раввин сказал все, на что она рассчитывала.

– А вы нас не забудете? – спросила она.

Раввин, улыбнувшись правой стороной рта, покачал головой. Именно сейчас он понял, что эта пара ему симпатична, девушка говорила искренне, особенно в те моменты, когда речь шла об «атмосфере» православной церкви. Раввин мог и согласиться с ней, но не имел на это права, это навсегда останется в груди еврейского священнослужителя. Он продолжал улыбаться, провожая глазами утренних просителей. Придут ли они через неделю? Вряд ли. Если он не ошибся и девушка была искренней, они не придут. Потому ли, что найдут для себя более приемлемой атмосферу католической церкви? Нет, конечно, они и не двинутся туда. Не вернутся и сюда.

– А жаль, черт возьми, – поминая нечистого, еле слышно произнес раввин. – Жаль… Я бы помог им.

Он даже не осознал, для чего это делает: резко поднявшись из-за стола, раввин быстро подошел к двери и открыл ее. Чувствуя, что краснеет, он, однако, окликнул:

– Девушка! Одну минуту, девушка!

Она повернулась, бросив короткий взгляд на спутника:

– Вы меня?

– Да-да. – Раввин стоял в дверях. – Основная наша задача – вернуть евреям еврейство, не привлекая к этому русских. Что-то подсказывает мне, что вы – исключение. При синагоге действует иешибот. Знаете, что это такое?

Девушка улыбнулась.

– Религиозная школа.

– Совершенно верно. Вам придется посидеть в ней за Талмудом.

Это была еще одна удача. Алла отказывалась верить.

– Я правильно вас поняла? Вы хотите…

– Да, вы правильно поняли. Приходите завтра. И раз так получилось, мне бы хотелось узнать ваши имена.

– Курамшины. Меня зовут Алла, а моего мужа Ильяс.

Она подошла к раввину и пожала ему руку. Ее спутник остался неподвижен. Раввин так и не услышал его голоса.

* * *

Было раннее утро. Дети еще только просыпались, а их родители уже спешили на работу. В метро не так много народу, тем не менее электрички отходили от вокзала переполненными.

Кто-то спешил на работу, кто-то ждал окончания смены, чтобы пойти домой. Во всяком случае, в 7.30 утра сторож православной церкви Федор Тихвинов ждал сменщика. Он времени зря не терял. Разогрев в сторожке на электрической плите вчерашний суп, он, громко чавкая, ел прямо из кастрюли, держа ее в наклонном положении и часто помешивая ложкой. В густой бороде застряли две разварившиеся вермишелины, сторож, скосив глаза на содержимое кастрюли, видел их, но снимать не торопился. Сейчас им овладел какой-то хищнический аппетит. Он, почти не пережевывая, глотал гущу, а желудок просил жареного мяса: свинины, наскоро прожаренной с луком на сильном огне, чтобы из крупных кусков проступил сок. Желание попробовать мяса стало настолько сильным, что Федор, отбросив ложку, стал глотать суп через край кастрюли, стараясь заглушить чувство голода.

Вскоре Тихвинов отставил кастрюлю и шумно рыгнул. Проверяя, хочет ли он еще мяса, сторож уставился на алюминиевое дно. Там осталось всего несколько ложек. Цыкнув зубами, он снял с бороды вермишель и бросил ее в кастрюлю. Хватит, решил он, и посмотрел на часы. Следующий взгляд был в небольшое окно сторожки. В нем Федор увидел страждущее лицо незнакомого мужчины. На вид тому было лет сорок или чуть больше, он был небрит по меньшей мере три дня, беспробудно пил, наверное, целую неделю.

– Чего тебе? – громко спросил сторож.

Мужик с улицы, показав газетный сверток, сделал просительную мину.

– О Господи, – прошептал Федор, с усилием отрывая себя от стула. Это дело оказалось настолько трудным, что он решительно махнул рукой в окно: – Зайди, ну?

Незнакомец пропал из поля зрения и уже через секунду открывал дверь сторожки. Когда он вошел и всмотрелся в лицо сторожа, глаза у него сделались богобоязненными. Он направил взгляд в пустой угол комнаты и зашевелил губами.

– Чего тебе? – спросил Федор, бросив взгляд на сверток.

– Мне бы похмелиться, – гость перевел взгляд на сторожа.

– Это я уже понял. Что там у тебя? – Палец с аккуратно подстриженным ногтем указал на сверток.

– Икона. Старая. – И нерешительно добавил: – Может, Рублев?

Федору Тихвинову просто лень было смеяться, а еще он боялся, что из него выплеснется только что съеденный суп.

– Покажи, – потребовал он.

Гость, трепетно развернув газету, пристроил икону у себя на груди.

Она имела размеры тридцать сантиметров в длину и около двадцати пяти в ширину и изображала стоящую Богоматерь с младенцем на руках на переднем плане; на втором плане были изображены спины трех человек, благоговейно склонившихся перед Богородицей.

Тихвинов, тяжело дыша, смотрел на икону. Пожалуй, бутылку можно дать за нее. Хотя и жалко. Да за меньшее тот не отдаст, Федор чувствовал это. И, как назло, кончился самогон, который он успешно продавал в ночное время прямо из окна сторожки. Придется платить наличными. Не вступая в торги, он полез в карман и достал пятнадцать тысяч.

– Заверни в газету, – лениво попросил он мужика и принял сверток. – На вот, похмелись.

Мужик трясущимися руками взял деньги и поблагодарил сторожа, несмело добавив в конце:

– Дай Бог тебе здоровья.

Федор снисходительно махнул рукой, отпуская того.

– Дай тебе, – напутствовал он мужика.

Только тот скрылся из поля зрения, как мимо окна проплыла дородная фигура старосты. Сторож сорвался с места.

– Алексей, – громко позвал он, появляясь в дверях сторожки. – Зайди, показать надо кое-что.

Вздохнув, староста взошел на порог. Остановившись и не прикрыв за собой дверь, он мотнул головой:

– Чего?

– Да вот. – Федор развернул газету и, как прежний хозяин иконы, прислонил ее к своей груди.

Староста вытер влажные ладони о живот и сощурился, приценяясь. Солнце уже проникло через оконце, в воздухе заискрились ровные сектора пыли.

– Сто, – наконец сказал староста.

Для Федора цена была подходящая, и все-таки он рискнул поторговаться.

– Креста на тебе нет.

Староста, не ответил, развернулся. Федор поспешил исправить положение дел:

– Ладно, согласен.

– Девяносто, – улыбнулся староста, снова поворачиваясь к сторожу.

Федор открыл было рот, но только махнул рукой.

– Годится.

Староста полез в карман и отсчитал девять купюр. Беря икону под мышку, он подмигнул Федору и проворно вышел в церковный двор.

Не прошло и часа, как карман старосты Алексея отяжелел ровно на сто тысяч. Словно находясь не в храме, а у ворот концлагеря, он довольно произнес:

– Каждому свое.

Было утро, верующие спешили на утреннюю литургию, а святой отец, который должен был нести в храме службу, нервно собирался на освящение какой-то конторы. Запутавшись в церковной одежде, он высвободил руку и достал мобильный телефон. Защелкав кнопками, подождал ответа. После того как в трубке прозвучал голос, он сообщил, что готов.

– Присылайте машину.

Когда абонент отключился, в трубке что-то хрустнуло. Это напомнило святому отцу хруст новеньких купюр, которые на жаргоне так и называются: хрусты. Пройдет не так много времени, и сильная, смелая рука сунет в его карман несколько хрустов. Святой отец мечтательно улыбнулся, показавшись сам себе романтиком. Он попытался покраснеть, даже напрягся…

И покраснел.

Священник подошел к зеркалу, осмотрел себя. Выглядел он безукоризненно. Шампунь против перхоти отлично помогал; новый крем фирмы «Макс Фактор», который он вот уже три месяца втирал в лицо, сделал кожу мягкой, свежей, ему даже показалось, что поубавилось ранних морщин. В общем, все было в порядке.

Поспешно выходя из храма, он даже не обернулся, чтобы перекреститься.

Среди трех сотен церквей Москвы, не считая десятки старообрядческих, иноверческих храмов и монастырей, эта и еще три церкви были, по определению самого Дробова, «вольными». Их священнослужители сами предлагали всевозможные церковные услуги, не гнушаясь обычной рекламой в дешевых бульварных листках. Именно из таких газет генерал почерпнул нужные ему сведения. Впрочем, насчет рекламы он не удивился: что говорить о ней, когда у православных храмов бойко шла торговля спиртным. Подобно коммерсантам, священнослужители отпускали и принимали товар.

29

Повар школы Роза Гафурова попробовала из большого половника шурпу и удовлетворенно покачала головой: бульон получился вкусным, прозрачным. Сегодня на обед будут щи, обыкновенные русские щи – наваристые, из ранней свежей капусты и молодой картошки. А какое мясо! У-у!.. Вчера ей пообещали отличную говядину и, надо сказать, слово сдержали: и гуляш получится, а две мозговые кости придадут блюду неповторимый вкус.

Сегодня Роза работала одна, ее помощница Айшат, беженка из Таджикистана, отпросилась до обеда, но к раздаче обязательно будет – женщина всегда держала слово.

Роза не торопилась, у нее почти все было готово: и лук почищен, и картошка. Вот только капусту нужно нашинковать.

Большой нож мелькал в руках Розы, росла горка мелкой капустной стружки. Осталось дорезать всего половину вилка, когда женщину перестала удовлетворять острота лезвия кухонного ножа. Роза вытерла нож о тряпку и потянулась рукой, пытаясь нащупать на настенном шкафу оселок. Пошарив руками, она не обнаружила на привычном месте точильного камня. Странно. Вот уже третий год его место оставалось неизменным. Роза сама определила его, ибо камень имел некое свойство ножниц, которые исчезали вдруг в нужный момент. С тех пор оселок, кто бы им ни пользовался, неизменно возвращался на свое место.

Подвинув табурет, Роза встала на него.

Вот он, слава Аллаху, задвинут только к оцинкованной вентиляционной трубе, лежит себе возле коробки из-под обуви. Повариха, взяв оселок, придвинула коробку к себе: новая, заклеенная крест-накрест липкой прозрачной лентой; сбоку яркая надпись большими буквами: «SPRANDI», чуть ниже буквы помельче и тоже фабричные: «Get what your want». Роза в свое время учила английский язык и эту простую стандартную фразу перевела довольно легко: «Получи то, в чем ты нуждаешься». Слева была расположена непонятная таблица, в которой жирно выделялась цифра 44 – очевидно, размер. Интересно, чья это – Айшат? Наверное. Кроме нее, летом никто не работал, только она и Роза. Даже не оставили на этот период посудомойку и уборщицу; Айшат сама прекрасно справлялась со всеми обязанностями. Правда, ключи есть еще у завхоза.

В коробке было что-то тяжелое, явно не обувь, однако Роза не решилась заглянуть внутрь: не ее вещь, не она положила ее сюда.

Поколебавшись две-три секунды, повариха отодвинула коробку – пусть лежит. А когда придет Айшат, обязательно спросит ее.

Она слезла со стула, поправила лезвие и положила оселок на место. Слегка тряхнула головой: вверху слышался шум. В вентиляционную трубу, возможно, что-то попало или просто отошел где-то кусок тонкого металла и стал издавать неприятный дребезжащий звук. Что бы там ни было, придется завхозу вызвать мастера.

Сегодня повариху особенно раздражал этот звук, он помешает ей услышать, о чем говорит имам. А Розе, хоть и не положено было, хотелось это сделать. Раздаточное окно выходило как раз в зал, заполненный детьми до отказа, но створка, конечно, была закрыта. Специально подслушивать, прислонившись ухом к раме, казалось непристойным и грешным, а подслушивать невольно не давала дребезжащая вентиляционная труба.

Прошло всего несколько минут после того, как Роза слезла со стула и поправила лезвие ножа, а она уже закончила шинковать капусту. Недавно в одном журнале она прочитала рецепт, как правильно варить настоящие русские щи. В рецепте говорилось, что капусту – независимо от того, соленая она, свежая или квашеная – нужно класть за десять минут до конца варки. Роза очень удивилась и попробовала сварить щи по «правильному» рецепту, составленному, очевидно, русским, если судить по фамилии автора. Сомневаясь, засекла время да еще прибавила пару минут. Как она и предполагала, капуста оказалась, мягко говоря, недоваренной. Татарка, крепко выругавшись, продолжила варку.

Сейчас она просто-напросто свалила в котел все приготовленные продукты и накрыла крышкой. Нечего думать: если хочешь, чтобы щи получились вкусными, кидай в готовый бульон все сразу.

Включив газовую колонку, Роза вымыла нож, разделочные доски и рассеянно взяла с полки чистую чашку. Вымыла и ее. Когда потянулась за второй, поняла, что делает все словно через силу.

Что-то беспокоило Розу.

Речь имама отдаленно напоминала рифмованную прозу, мягкий голос заставлял воспринимать его слова как божественную истину и ничего более. Можно было проследить в ней и определенную ритмику, что вместе с мелодичностью голоса усиливало эмоциональное воздействие.

– Когда был сотворен первочеловек, Аллах велел ангелам поклониться ему. Все ангелы повиновались, только один из них, Иблис, не захотел преклониться перед сотворенным из праха. Видя непокорность Иблиса, Аллах проклял его и пообещал низвергнуть его на страшном суде вместе со всеми демонами… Такова воля Аллаха, и до страшного суда Иблис-шайтан будет продолжать управлять демонами и джиннами.

Перед глазами священнослужителя снова были детские лица. Ему казалось, что они сегодня какие-то застывшие, беспристрастные, словно маски, венчающие неподвижные тела. В зале стояла тишина, только с кухни доносилось мерное дребезжание мотора – так определил имам.

Солнца сегодня не было, пропал и блик на линолеуме, который преследовал имама во время его первого визита в школу, вернее, после кратковременной, почти неуловимой потери сознания. Имам так и не понял, отчего и как это произошло с ним, почему столь реально он видел обгоревшие тела детей и директора. И линолеум, пузырившийся от жара, от которого исходил удушливый смрад. А потом, когда видение закончилось, – желтоватое пятно на месте сильного очага пламени. Это пятно преследовало священника даже ночами.

Может, дело в самой школе? В помещении, где он сейчас находится? Нет ли тут каких-то темных сил, которых он пока не может распознать?

Если в прошлый раз взгляд имама был в основном сосредоточен на первом ряду, то сейчас он все больше смотрел за задние ряды стульев, на крашенную белой краской дверку раздаточного окна.

Там было что-то не так.

Взгляд Розы снова устремился к шкафу. Коробка из-под обуви. Чья она? Кто ее оставил? Последний вопрос почему-то больше всего волновал повариху. Оставил. Кто-то оставил. Толчками запульсировала в голове фраза: «Сообщайте об оставленных кем-либо в вагоне вещах». Это обращение, скорее всего к пассажирам поездов или метро. Где она слышала его? А может, читала?

У нее появилось желание встать еще раз на табуретку и вскрыть коробку. А вдруг ее подложили специально, чтобы потом обвинить в краже ее, Розу Гафурову. Таких случаев сколько угодно, так и ждут, чтобы… Роза не нашла более подходящего слова, чем «подставить», хотя не любила его. Ее сын постоянно употреблял подобные слова, он словно разучился говорить нормально, независимо от того, на русском он изъяснялся или на татарском. Что ни телефонный разговор, то какие-то «дельты», «напрягли», «наехали», «по-любому»… За что ее-то подставлять, Розу? Она простая повариха, никому дорогу не переходила и переходить не собирается. Если предположить, что «наезжают» не на нее, а на Айшат, тут вообще получается чепуха: у той, кроме троих детей, никого нет, даже мужа.

И тут Розу словно прострелило: Шамиль. Эта коробка как-то связана с ее сыном, Шамилем. Они никогда не говорили на щекотливую для обоих тему, но женщина догадывалась, да что там, на сто процентов была уверена, что Шамиль выбрал в жизни не ту дорогу, связался с бандитами, состоит в какой-то группировке. Она страдала от этого, каждый день ожидая чего-то непоправимого. Но день проходил, и она… благодарила Аллаха.

Беспокойство росло, через несколько минут Роза уже была уверена, что эта коробка непременно связана с ее сыном: или он сам ее оставил, или оставили «под него». Как бы то ни было, коробку трогать нельзя. Ни в коем случае нельзя трогать. Доигрался, хайван!

Роза посмотрела на часы: 10.40; скорее бы уже пришла Айшат и… подтвердила, что это ее коробка.

Подойдя к котлу, она помешала щи и убавила под ним огонь. Положила половник на крышку, тут же сняла и сунула в раковину. Ну вот, теперь придется мыть его.

Убавив огонь до минимума, Роза решительно направилась к двери. Закрыв кухню, она, стараясь не привлекать внимания имама, тихо прошла к выходу из актового зала.

Фаина Усланова, прилежно сидя на своем месте, как школьница, прятала в ящике стола роман. Ящик был наполовину выдвинут, девушка, согнувшись над книгой, с головой ушла в чтение. Она даже не расслышала торопливых шагов, гулко раздававшихся в пустом коридоре школы, и пришла в себя тогда, когда было уже поздно. Поворачивая голову и еще не видя, кто входит в приемную, Фаина попыталась задвинуть ящик стола, но тот, как назло, перекосился.

Хотя Фаине исполнилось 19 лет, она пока не сумела выбраться из мироощущения, которое называют подростковым. Девушка все еще была ученицей, испытывающей трепет с примесью страха перед известным всей Москве директором. Вот и сейчас с покрасневшим лицом и шеей она толкала ящик, боясь увидеть именно его. Конечно, он даже не сделает ей замечания, а может, и вовсе не заметит ничего, но саму Фаину это не устраивало. Она чувствовала, что после подобного происшествия будет испытывать душевный дискомфорт. Это звучало дико по-взрослому.

Наконец она справилась с ящиком, и тот с грохотом встал на место. Одновременно с этим глаза секретарши встретились с озабоченным взглядом Розы Гафуровой. Фаина облегченно вздохнула, роняя руки на колени. Повариха, глядя на нее, улыбнулась.

– Что читаешь?

– «Детские игры» Джонстоуна.

– Не читала. Интересно?

– Да, жутко интересно.

– Можно позвонить?

– Конечно, конечно, звоните. – Фаина подвинула телефонный аппарат к Розе, а сама снова открыла ящик. Она уже почти закончила книгу, третий, последний том, и сейчас ей оставалось всего несколько листов. Не обращая внимания на Розу, секретарша возбужденно продолжила чтение:

«Скользкие, липкие пальцы ухватили Соню за лодыжку. Та завизжала и изо всех сил принялась колотить по голове трупа своим фотоаппаратом. Наконец Соне удалось размозжить череп, и тело женщины обмякло».

– Здравствуйте, позовите, пожалуйста, Шамиля Гафурова. Это его мать. Спасибо.

Роза не знала, с чего начать разговор с сыном. Да еще будет говорить при свидетеле. Впрочем… Глядя на секретаршу, спина которой трепетала под легкой кофточкой, Роза немного успокоилась. Девушка была поглощена романом и вряд ли обратит внимание на разговор. Прошло около минуты, прежде чем трубку взял Шамиль.

– Алло!

– Сынок, это я.

– Я слышу. Мам, мне сейчас некогда. Что у тебя за дела ко мне?

«Ну вот, – вздохнула Роза, – даже с матерью не может говорить нормально».

– Дела срочные, Шамиль. Немедленно приезжай ко мне на работу.

– В школу, что ли? Я давно говорил, что тебе пора увольняться оттуда! Таскаешь копейки, что у нас, денег нет? И вообще, что у тебя случилось-то?

– Не знаю… Мне кажется, что тебе оставили посылку.

– Какую посылку, мам?! Ты о чем? Мне некогда, понимаешь?

– Понимаю. – Она сделала паузу, невольно опуская глаза на книгу, которую читала секретарша.

«Джесс рванулся на кухню и, вернувшись оттуда с огромным ножом для разделки мяса, отхватил трупу руку по локоть. Соня с трудом оторвала от своей щиколотки мертвые пальцы и чуть было не грохнулась в обморок».

Повариха покачала головой, глядя на худенькую фигуру секретарши. Ей казалось, что та сейчас рухнет под стол. Роза возобновила разговор с сыном.

– Шамиль, я еще толком ничего не знаю, возможно, посылку оставили для меня, но под тебя.

– Мама! Я ничего не понимаю! Абсолютно! Ты можешь сказать нормальным языком, что случилось?

– Не могу. Боюсь, что ты запутаешься окончательно. В общем, так, Шамиль, через пятнадцать минут ты должен быть у меня. Понял?

В трубке телефона повисла сердитая пауза. Роза вынуждена была повторить вопрос строгим голосом:

– Ты понял, Шамиль?

– Да, – ответил он недовольно. Мать есть мать, приходилось слушаться. – Сейчас буду.

Женщина положила трубку, поблагодарив секретаршу.

Фаина не ответила.

«Окровавленная голова с перекошенным ртом и пробитым черепом, из которого сочился мозг, влетела в комнату, разбив окно. Ударившись о противоположную стену, она покатилась по полу, оставляя за собой кровавый след».

Выходя из приемной директора, Роза посмотрела на часы: 10.50.

* * *

– Скоро тебе предстоит еще работа. – Алла Мещерякова, назвавшаяся в кабинете раввина Курамшиной, не отрываясь с улыбкой смотрела в непроницаемое лицо Родиона Кочеткова.

– Не блажи. – Кочетков поймал ее взгляд и посмотрел на часы: 10.50. Через десять-двенадцать минут должен сработать часовой механизм заложенной в школе бомбы. Кочетков нервничал, оттого и был чрезмерно скован.

В душе он немного завидовал Ковалю, который сейчас находился в непосредственной близости от школы. Ему было поручено снять взрыв на видеопленку. Николай Иванов, отдавший приказ Ковалю, перехватил взгляд Романа: «А я?» – и молча покачал головой: нет.

Он прав, подумал Родион, я совсем забыл, что скоро нам предстоит встреча с нужным человеком.

Как только Коваль уехал, в контору явились Алла Мещерякова и Костя Суров. Девушка вся светилась, а ее спутник по обыкновению «косил» под глухого. Вначале Алла впорхнула в конференц-зал и дала всем понять, что у нее хорошее настроение, которым, в общем-то, мало кто интересовался. За исключением Иванова. Алла была его любимым штурмовиком. После этого она скрылась в кабинете шефа.

Вообще сегодняшнее утро начиналось не совсем обычно. Взять хотя бы священника, которого Иванов представил как отца Алексея. Лик святого отца напоминал скорее лицо артиста. Вернее, артистки. Если рассмотреть его внимательнее, можно было заметить, что отец Алексей пользуется тенями и тушью для ресниц. Во всяком случае, кожа под глазами была более светлой и как бы утомленной, а ресницы все еще носили на себе следы туши. Если бы отец Алексей заметил эту небрежность, наверное, пришел бы в уныние и весь вечер просидел грустный-грустный, комкая в холеных руках платок. Но он не подозревая о следах косметики на своем лице, был доволен собой.

Старший, представившийся отцу Алексею Николаем, сообщил, что въехали они в этот офис довольно давно, но так до сих пор и не освятили его. И, наверное, не сделали бы этого, если бы не неудачи, которые стали преследовать их на каждом шагу.

– Это от этого, – на редкость доходчиво пояснил отец Алексей, обводя руками вокруг себя.

Иванов вынужден был согласиться с ним.

– Да… батюшка, это – именно от этого. И потому мы пригласили именно вас. Мы не просто организация, мы – политическое движение. У нас много офицеров, которые были воспитаны не совсем в духе… гм… любви к Богу. Я, кстати, сам только недавно поменял точку зрения на религию.

– Я понимаю.

Отец Алексей величаво возвышался над краснолицым начальником службы безопасности. Руки его были сложены на груди, в глазах печаль.

– Так вот. В свое время, еще в самом начале нашего становления, Министерство юстиции чинило нам всевозможные препоны. К примеру, если движение политическое, то военные, его непосредственные участники, должны выйти в отставку. Надо сказать, на этом мы потеряли немало. В основном приходилось жалеть о людях – о самих военных и части лектората. Наиболее преданные оставили службу. Мы еще были «зелеными» тогда, не имели понятия об аудиторах, у нас не было адвокатов. И вот мы узнаем, что в Министерстве юстиции сидят совершенно безграмотные люди. Адвокаты, которых мы наняли, ахнули: какая отставка! Одним словом, нас здорово пощипали, однако к нам вернулись люди. И теперь мы не хотели бы снова обжечься. Короче, святой отец, мы чувствуем, что помощь божья нам необходима, но не желаем огласки. Поэтому пригласили вас. Одного. Мы верим в Бога, и это не из моды, что ли. Не обижайтесь, святой отец, ведь куда ни глянь, везде православные священники: чуть ли не в каждом репортаже по телевидению. А при Президенте они находятся постоянно, как телохранители. Поэтому я и упомянул о моде. Так что пусть это останется между нами: вы, батюшка, мы и… – Иванов указал глазами в потолок.

Отец Алексей ничуть не смутился.

Открыв старинный саквояж кордовской кожи, он достал необходимые предметы для освящения и приступил к обряду.

Когда все было закончено, Иванов и отец Алексей уединились в кабинете. Со словами «на дела божьи» хозяин щедро расплатился со священником и попросил оказать услугу.

– На все готов, – пробормотал отец Алексей, запутавшись в своих одеждах. Он искал глубокий карман для денег.

– Пристройте у себя в церкви одну заблудшую душу. – Иванов говорил теперь без обиняков, в его глазах можно было даже прочесть иронию. – У вас есть какие-нибудь вакансии?

– По-моему, есть. Мне кажется, староста говорил о том, что сильно запил сантехник. Ваш человек не… не слесарь?

– Нет, абсолютно неприспособлен. А разве вашим штатом предусмотрен сантехник? – удивился Иванов.

– Конечно. И электрики. – Отец Алексей задумался. Ему хотелось отблагодарить щедрого клиента. – Ну… тогда, может, сторожем?

– Вот это подойдет.

– Договорились. Мы сегодня же переведем одного сторожа в сантехники, а вашего человека поставим на его место.

– Хорошо. Сейчас я позову его, вы на него посмотрите. После обеда он будет у вас.

Иванов пригласил к себе в кабинет Родиона Кочеткова.

Святой отец, внимательно оглядев стройную фигуру молодого человека, улыбнулся ему.

Родиону улыбка отца Алексея не понравилась.

* * *

Шамиль проклинал все на свете, на высокой скорости обгоняя машины. Один раз ему даже пришлось выехать на встречную полосу: по крайней левой с завидным упорством двигался «Запорожец». Водитель не обращал внимания ни на гудки машин, ни на кулаки, грозящие ему из-за опущенных стекол.

Шамилю действительно было некогда, ему хотелось мощным бампером протаранить «запор», он еле сдерживался. Наконец, обогнав упрямца, джип Шамиля влился в широкое шоссе. Еще пара светофоров, и нужно будет сворачивать направо.

Роза наконец-то вспомнила, где она могла слышать странную на первый взгляд фразу: «Сообщайте об оставленных кем-либо в вагоне вещах». Конечно же, она слышала ее в метро. И неоднократно. Раньше голос из динамика просто услужливо предупреждал пассажиров, что не следует забывать свои вещи. К привычной фразе не так давно прилепилась и та, странная: голос советовал сообщать куда надо об оставленных в вагоне вещах.

Приурочено то обращение было ко взрывам в поездах и метро, когда террористы оставляли в вагонах бомбы с часовыми механизмами. Едва Роза вспомнила об этом, у нее появилось ощущение, что разгадка найдена. Она еще не сообразила, так это на самом деле или нет, но в глубине души осознала, что ищет любую причину, любую, только бы в этом не был замешан Шамиль.

Что ж, если там бомба, она может убедиться в этом. Нужно только встать на стул, придвинуть коробку и приложить к ней ухо.

Роза приоткрыла крышку котла, из-под которой повалил ароматный дух. Вот так нужно готовить щи – все сразу и никак не по отдельности. Пожалуй, минут через двадцать можно будет бросить несколько листов лавра. А пока…

Она влезла на табуретку, потянув коробку к себе. Решив, что снимать со шкафа ее не стоит, она наклонила ее, чтобы удобнее было слушать.

В ушах стояло противное дребезжание вытяжки. Роза заткнула пальцем одно ухо, а другое приложила к коробке, как раз к тому месту, где было написано: «Получи то, в чем ты нуждаешься».

Роза не нуждалась, например, в часах или будильнике, но именно тиканье она отчетливо различила сквозь тонкий картон коробки.

Бомба…

Удивляясь, что вихрем не слетела с табурета, женщина стала осторожно опускаться на пол. В вытянутых руках она держала коробку.

Шамиль резко затормозил возле школы, хлопнув дверью, взбежал по лестнице. Пройдя вестибюль, он направился к актовому залу. Возле открытой двери приемной директора он замедлил шаг и остановился.

Фаина читала последнюю страницу книги и была более чем поглощена, поэтому Шамиль остался незамеченным.

Он с любопытством разглядывал позу секретарши, которая показалась сейчас ему изящной и даже сексуальной: завораживающий прогиб спины, руки на бедрах, полуоткрытый рот и… напряжение. Шамилю казалось, что девушка сейчас переживает кульминационный момент или, во всяком случае, очень близка к нему. И он даже догадался, что лежит в ящике стола.

Чего греха таить, Шамиль сам возбуждался от просмотра «Пентхауза», «Плейбоя» и других эротических журналов. А сейчас он видел, как человек буквально извивается и стелется над столом, ему остались какие-то секунды.

Шамиль, обладавший богатым воображением, старался не пропустить того мгновения, когда секретарша или дернется, или просто обмякнет.

Интересно, думал он, как это у нее происходит. Наверное, после такого напряга она повалится на стол. А я тут как тут! И директора нет. Если бы он находился на месте, она бы не листала такие журнальчики. Я думаю, она меня приласкает.

С женщинами у Шамиля проблем не было. Ему даже никого не приходилось уламывать. Ну… может быть, несколько случаев. Иногда он просто больше платил или больше заказывал.

Шамиль бросил взгляд на замок в двери – с защелкой он или нет: предстоит быстро захлопнуть за собой дверь. А мать? Ничего, мы быстро, подождет.

Замок оказался с защелкой.

Марат Шамсутдинов очень волновался. У него на коленях лежала книга арабского филолога Зинджани. Собственно, это был учебник арабского языка, по таким учебникам занимались в среднеазиатских медресе до революции. Марат сказал дома, что имам интересовался им. В набожной семье Шамсутдиновых это приняли с должным вниманием. Дед Марата, который по немощи не мог ходить в мечеть и молиться вместе со всеми, извлек откуда-то старинную книгу Зинджани и велел внуку через директора передать ее имаму. Марат наказ выполнил, директор взял книгу. Сегодня утром он вернул ее: «Ты сам сможешь передать ее имаму. Сегодня имам снова посетит нас». Видя растерянное лицо ученика, Нурат Мирзоевич похлопал его по плечу и успокаивающе улыбнулся: «Ничего, я дам тебе знать, когда можно будет это сделать». Марат вздохнул. Сложная ситуация: с одной стороны, ему, конечно, хотелось самому вручить подарок имаму, но с другой, посредничество директора между мальчиком и имамом облегчило бы задачу.

Имам уже около часа находился в школе. Марат слушал его рассеянно, руки горели и чесались, хотелось поскорее вручить ему книгу. Директор, сидевший, как и в прошлый раз, по левую руку от мальчика, пока себя не проявил: никаких сигналов. Марат уже начал подумывать о том, что директор забыл о нем, но тут Нурат Мирзоевич повернул к нему голову, и мальчик увидел на его лице обнадеживающую улыбку. «Наверное, это произойдет в самом конце, – подумал Марат, – когда имам закончит свою лекцию». Однако чем дольше говорил дорогой гость, тем больше хмурился мальчик. В прошлый раз он не однажды ловил взгляды, которые имам бросал на него, а один или два раза задержал свой взор надолго. А сегодня гость словно избегал смотреть на Марата. Мальчику показалось, что во время первого визита между ними наладилась какая-то невидимая связь; сегодня она рвалась. Имам отчего-то избегал его взгляда. «А может, не стоит тогда передавать подарок от деда? – подумал он. – Лучше попросить директора, чтобы он через несколько дней передал книгу?»

А еще мальчик вспомнил о незнакомом парне. Если бы он знал, что имам посетит их школу вторично…

Отступать было некогда, звать на помощь тоже. Неизвестность – сколько там осталось до взрыва? – подстегнула Розу к решительным действиям. Нельзя было терять ни секунды. Самое простое в ее положении – это открыть дверь, ведущую из кухни на улицу, но тут были проблемы, одна из которых сводилась к потере времени. Во-первых, ключи от этой двери находились у завхоза. Во-вторых, дверь была металлической. Даже если ударить в нее тяжелой табуреткой, результата, кроме шума, не будет никакого. А шума сейчас допускать нельзя.

Все чувства Розы обострились до предела, и она еще до того, как слезть с табурета, поняла, что сейчас ни в коем случае нельзя кричать или каким-либо способом сообщать о бомбе. А что, если она рванет как раз в тот момент, когда в зале среди детей возникнет паника? Дети долго, слишком долго будут покидать зал. И еще была причина: зарешеченные окна. Везде – вплоть до последнего этажа. Быстрой эвакуации не получится, и она не сумеет выскочить в окно. Стало быть, ей придется идти коридором к выходу из школы. По пути Роза крикнет в открытую дверь Фаине, чтобы та позвонила в милицию. А потом, когда вынесет бомбу на улицу, Роза встанет от нее на почтительном расстоянии и будет предупреждать всех об опасности.

Стараясь не делать резких движений и все же довольно проворно Роза открыла дверь столовой и снова прошла к выходу из зала. Коробку она держала на боку, прижав ее к телу правой рукой.

Никто не обернулся на нее, даже имам, как ей показалось, не обратил на нее внимания. А может быть, не заметил.

Закрыв за собой дверь и вытянув перед собой руки со смертоносной коробкой, Роза побежала. Через несколько шагов нужно будет повернуть налево, где откроется последняя прямая: полутемный коридор, оканчивающийся входной дверью.

– …Аллах единственный, высший и всемогущий, мудрейший и всемилостивый, творец и верховный судья всего сущего…

Имам снова увидел женщину в белом халате, выходящую из дверей столовой. Она уже второй раз за последние четверть часа проходила через актовый зал. Когда он заметил ее в первый раз, сердце вдруг заколотилось, имам готов был поклясться, что причина его беспокойства заключена именно в ней.

Дребезжащий звук при появлении женщины усилился, но тут же стал привычным, когда дверь в столовую закрылась. Поначалу этот звук немного мешал имаму, потом он перестал обращать на него внимание. Сейчас он опять напомнил о себе, хотя быстро исчез. Имам снова ощутил головокружение, слабость в ногах.

«Нет, нужно довести до конца. Пусть я не уложусь в ту программу, которую наметил для себя на сегодняшнюю встречу, но я должен завершить ее плавно, подвести к логическому концу. Я просто не имею права скомкать эту встречу так же, как и в первый раз. Не имею права».

Что же все-таки происходит?

Имам говорил и ждал женщину. Потому что она вернется. Вернется, чтобы снова уйти.

За дверью пищеблока что-то происходило, необычное было и в самой женщине. Теперь же, увидев ее выходящей из актового зала вторично, он замер.

Убедившись, что замок в двери приемной директора с защелкой, Шамиль краем глаза заметил движение в конце полутемного коридора. Он напряг зрение. Не прошло и секунды, как он различил фигуру человека, бегущего прямо на него.

«Только не сейчас! – стучало в голове Розы. – Только не у меня в руках!»

Она с тоской увидела слева от себя зарешеченное окошко буфета. Прямо по коридору находился спортзал и две раздевалки: где-где, а там решетки есть точно.

Роза еще не повернула, сообразив, что до спортзала более короткий путь, и… тут же отбросила эту мысль: дверь может быть на замке, и она опять же потеряет время.

Как быстро работал ее мозг!

Она успела подумать, что можно просто бросить коробку, бросить и все! Потом метнуться назад и крикнуть на весь актовый зал:

«Ложись!!»

Потом крикнуть еще сильнее, чтобы услышала в далекой приемной Фаина. Девушка откроет входные двери, вызовет пожарных, и детей быстренько эвакуируют.

А если взрыв все-таки прогремит до их приезда?

А если нет?

А что, если заряд – или что там? – небольшой силы?

В таком случае можно коробку бросить и сейчас.

А если заряд большой мощности?

Сейчас от двери актового зала Розу отделяло всего пятнадцать метров. Мало, подумала она. Мало даже для небольшого заряда. От взрыва могут рухнуть потолок и стены.

«Брось коробку!» – кричала она себе. Но коробка словно приросла к рукам. Роза вышла на последнюю прямую.

«Только не у меня в руках!»

Пауза наступила в тот момент, когда имам произнес слова, показавшиеся директору школы заключительными:

– Возвращаясь к пророку Мухаммеду, я хочу остановиться на том, что он сделал главное, в чем нуждались арабские народы и народы Востока: он объединил их, дал целостное и единое учение.

Директор пять или шесть секунд слушал тишину, после чего встал, не забыв, однако, послать успокаивающий взгляд Марату.

А тот сидел с низко опущенной головой и не заметил жеста директора. Теперь ему стало казаться, что имам почему-то рассердился на него. Неужели она все-таки рассказала директору? Если да, почему сам Нурат Мирзоевич ведет себя так спокойно?

Марат, говоря «она», подразумевал учительницу по биологии, которая не упускала случая позаниматься с учениками даже в летний период. Ох какие насмешливые глаза у нее были в тот момент! И все смеялись. Вся группа. А сам Марат до сих пор не может объяснить, что с ним произошло. Он сидел в среднем ряду на своей второй парте, а биологичка вызвала к доске Алю Нахимову. Алька не по возрасту была взрослой, грудь у нее больше, чем у других девчонок. И вот она со своей пятой парты идет мимо. Она прошла так близко от Марата, что ее грудь оказалась в нескольких сантиметрах от его лица. Одним словом… мальчик не сдержался. Кто-то неизвестный и невидимый руководил его действиями. Он приподнял руку Марата, перенес ее на грудь Али и заставил сжать ладонь. Однако учебником по голове получил именно Марат, а не тот неизвестный; над мальчиком смеялся весь класс; видел он и смеющиеся глаза биологички.

От воспоминаний мальчик вспыхнул. Он не слышал, что говорил сейчас директор, обращаясь к имаму, ему было стыдно, стыдно, стыдно…

Что за черт!..

Шамиль смотрел на бегущего человека, который с каждым шагом приобретал знакомые очертания. Вначале он обрел пол – Шамиль ясно различил женщину; затем в фигуре, достигшей лестницы на верхние этажи, где полумрак рассеивался, он вдруг опознал мать.

Волосы на голове Шамиля зашевелились: в абсолютной тишине она бесшумно переставляла ноги, почти не касаясь, пола. Она была в белом одеянии.

Шамиль видел привидение.

Именно оно пятнадцать минут назад звонило ему – мать никогда бы не оторвала его от работы. Шамиль вдруг почувствовал каждый волос на теле, особенно на руках: мать была в десятке шагов от него, ее рот начал открываться, глаза безумно округлились. Но не это заставило Шамиля посереть лицом: на вытянутых руках мать держала прямоугольный предмет. Она протягивала ему… Точно… У Шамиля перехватило дышхание – она протягивала ему посылку. В этом слове, которое мать произнесла по телефону, крылось что-то страшное, ужасающее – посылочка от Пандоры. Недаром он ничего не понял из сказанного ею.

Теперь Шамиль знал, как едет крыша.

И тут он услышал ее.

Мать находилась всего в пяти шагах от сына, ее пронзительный голос, срывающийся на визг, окончательно потряс его:

– Беги– и, Шами-иль!!!

Он увидел ее лицо близко-близко. Оно было дряблым и старым, от бега щеки мотались из стороны в сторону. Тут нервы у Шамиля сдали окончательно. Мать была уже на расстоянии трех шагов от него, и он сделал то, о чем мечтал несколько секунд назад, только вожделение сменилось отчаянным страхом: он ворвался в приемную и, дергая на себя ручку, захлопнул за собой дверь.

Пожалуй, он слишком сильно рванул ее. Потому что она вдруг подалась и, в свою очередь, стала давить на него. Шамиль в мгновение ока поравнялся с окном, однако не разбил его, потому что стекла лопнули чуть раньше, – он вылетел на улицу вслед за ними. Падая на спину, он поднял глаза и увидел огненный столб пламени, вырывающийся из окна приемной. Потом оглушительный взрыв.

Стена резко просела и стала складываться: на стыке первого и второго этажей она горбом подалась вперед, а окнами третьего этажа уходила внутрь здания. Кирпичная кладка издала жуткий тупой звук, стена на мгновение замерла, приняв фантастическую форму, и всей массой обрушилась вниз.

Шамиль закрылся руками, но многотонный каменный гребень в одну секунду накрыл его.

А Фаина так и не дочитала роман до конца. Действие на последней странице она видела наяву: и крепкого смуглолицего парня, забежавшего в кабинет, и мощную волну, которая отбросила ее к стене вместе со стулом… Прежде чем перестать думать, Фаина увидела оторванную голову. Она была точь-в-точь похожа на голову из романа: с перекошенным ртом, пробитым черепом, и мозг сочился из раны. Только не было крови. Как будто голову оторвали от давно обескровленного трупа.

Секретарша узнала эту голову. Когда-то она принадлежала Розе Гафуровой.

Фаина умерла спокойно, без конвульсий и мучений. Она просто вдохнула в себя воздух, как делала это на протяжении всей жизни, и он неожиданно обжег внутренности.

Взрывная волна была настолько сильной, что в школе почти не осталось ни одного целого стекла. Дети в актовом зале, вставшие, чтобы стоя поблагодарить имама, попадали на пол, как снопы в бурю.

Упал и имам. Когда он поднялся, первое, что сделал, это нашел глазами Марата, крепко державшего в руках какую-то книгу, потом посмотрел на линолеум. Никаких бликов или пятен на нем не было.

30

Вначале Родиону Кочеткову не понравилась улыбка отца Алексея, теперь ему не по душе была улыбающаяся физиономия Аллы. Девица продолжала сверлить его взглядом.

Родион снова посмотрел на часы: 11.01. Со стороны ему послышалось: «Есть!» Он обернулся. Вокруг никого не было, только Алла. Он посмотрел на нее более внимательно, но ничего не сказал.

Взрыва Родион, конечно, не мог услышать, хотя точно знал, что он прогремел. Минут через двадцать – двадцать пять приедет Коваль. Видеокассету с отснятым материалом, конечно же, заберет Иванов, но Родион потребует, чтобы просмотр провели в его присутствии. Он даже не исполнитель, он – профессионал, ему просто необходимо просмотреть пленку. Это, в конце концов, часть работы, ее завершающая фаза.

Родион подумал, что чересчур разошелся. Иванов и слова не скажет против. Хочешь посмотреть – ради Бога.

В дверях конференц-зала появилась и исчезла крупная фигура шефа службы безопасности. Он так же, как и Родион, нервничал. На сегодняшний день он запретил использование радиосвязи, как сотовых телефонов, так и радиостанций, не дай Бог, проскочит в эфир неосторожное слово. А дело – серьезнее некуда. После взрыва на ноги будут подняты все, виновников начнут искать не только на земле и в воздухе, но и в эфире. Иванов запретил Ковалю связываться даже по обычной линии: только встреча в конторе.

Родион снова посмотрел на циферблат: 11.15.

Он встал, подойдя к телевизору, включил его. Сел на прежнее место.

– Рано еще, – снова подала голос Алла.

– Не блажи, – повторил Родион.

– Лично я дергаться не буду. Наоборот, мне доставит удовольствие заложить мину в синагоге. Если б ты только видел, какая отвратительная морда у раввина. – Алла сморщилась и сверкнула глазами. – Просто невозможно описать. И запах. От него воняло чесноком, луком и селедкой одновременно. Ты можешь представить себе такую смесь?

– Мне ответить?

– Не психуй, Родик, еще пять минут, не больше.

Родион, не выдержав, вышел в коридор. И тут же нос к носу столкнулся с Ковалем. Тот был бледен.

– Что случилось? – У Родиона неожиданно пересохло в горле.

Коваль, прежде чем ответить, осмотрелся по сторонам.

– Ты где заложил мину?

– Как… где?

– Да вот так. Рвануло где-то у самого выхода из школы.

– Не может быть…

Коваль резко дернул плечами.

– Пойдем, посмотришь.

Родион схватил товарища за руку и увлек за собой в кабинет Иванова.

Вскоре в кабинет вошел мрачный Дробов. Он молча сел в кресло хозяина. Не задавая вопросов, генерал ждал объяснений.

– Кажется, мы нашли причину. – Иванов перемотал пленку почти на начало. – Вот… Вот сейчас должна показаться машина. Вот она. Из машины выходит человек и торопливо входит в здание. Он явно торопится. До взрыва остается примерно две минуты.

– Минута десять секунд, – подал голос Родион. – Я засекал время во время просмотра. После того как он вышел из машины, прошло чуть больше минуты.

– Так кто он? – Дробов смотрел на джип «Тойоту» с московскими номерами.

– Четвертый отдел занимается этим.

Генерал усмехнулся.

– Как громко! А собственное мнение у тебя есть?

– Да, тем более что выбор небольшой. Скорее всего этот парень явился по звонку. Кто-то обнаружил мину и вызвал специалиста.

– Ага, и не вызвал милицию.

– Этого мы пока не знаем.

Дробов поднял руку, прося тишины.

Зрелище, которое предстало перед ним на экране телевизора, было ошеломляющим. Генерал подумал, что Родион Кочетков настоящий специалист своего дела. Любая кинематографическая компания отвалила бы за него большие деньги.

Вначале прямо на камеру рванули высокие двери школы и на сотую долю секунды позже окна на первом этаже. Повисшие в воздухе осколки стекла озарились яркой вспышкой и с еще большим ускорением веером прострелили пространство. Стремительно выкатились ярко-красные валы пламени, устремляясь вверх. Потом генерал увидел то, что перед смертью наблюдал Шамиль: как сложилось здание – фасад и левая его часть. Верхнюю часть стен по всей длине словно всосало внутрь, а нижнюю горбом выперло вперед. Все это на секунду застыло, словно на видеомагнитофоне нажали кнопку «пауза», затем показ продолжился. Верхняя часть здания стремительно свалилась внутрь, как в жерло мясорубки, выгоняя грохочущий каменный вал низом. Потом словно прокатилось эхо, повторяя громовые раскаты. Где-то в середине разрушенного здания вверх взметнулся огромный язык пламени; по сравнению с первыми валами огня он был тусклым, его почти скрыли серые облака пыли, нависшие над школой. Тем не менее можно было разглядеть, что повреждена только центральная часть здания, а два одноэтажных крыла – актовый и спортивные залы – стояли нетронутыми.

Дробов, на секунду оторвав взгляд от экрана, повернулся к Иванову, но грохот нового взрыва заставил его снова выпрямиться. Прямо по центру вверх уходил мощный столб пламени.

– Что это?

– Взорвалась машина.

– Джип?

– Да. Слишком близко стоял к зданию, рванул бензобак. Очень жарко.

По экрану пошли полосы помех, и Иванов выключил видеомагнитофон.

Наступило молчание. Наконец Дробов спросил:

– Как я понял, вы хотите сказать, что тот парень за минуту десять секунд сумел добраться до столовой, взять мину и добежать почти до выхода?

– Он вполне мог сделать это.

– Он уже это сделал! – Родион резко встал с места.

– Сядь! – Дробов посмотрел на него исподлобья. – Надо было лучше выполнять свою работу. Оставил мину на виду!

Родион продолжал стоять.

– Лучшего места я не нашел. В самом зале прятать было бессмысленно – там и места такого нет, ее сразу бы обнаружили. А на кухне, на ящике, где полугодовалая пыль…

– Достаточно, – перебил его генерал. – Эти два дня показали, что мы ни на что не способны. Мы – шавки, умеем только тявкать. А когда доходит до дела – все! Впрочем, какие там два дня… Одно утро показало нам, чего мы стоим. – Дробов, помолчав, вперил взгляд в Родиона. – Впредь ты будешь зубами соединять концы проводов на минах, понял?

Родион молча кивнул.

– Смотри не проколись с евреями. – Григорий указал глазами на стул. Родион сел. – В утешение могу сказать, что сам взрыв мне понравился. Красиво. Впечатляет. Только не в том месте.

– Кто же обнаружил наш подарок? – спросил Иванов, обращаясь, по-видимому, к себе. Он сидел, наклонив корпус вперед, и смотрел под ноги.

– Боюсь, этого мы не узнаем никогда. – Дробов встал и направился к выходу. – Советую всем не пропускать выпуски «Новостей». Больше всего нас должны интересовать жертвы. А их, судя по всему, практически нет. Черт, какой был шанс!..

* * *

Светлана встретила Дробова улыбкой. Время было обеденное. За этот отрезок времени она успела сделать немногое: позвонить домой, в редакцию, поспать и потушить цыпленка. Потом она хотела сделать еще один звонок, но телефон неожиданно отключился. Правда, перед этим она успела накоротке поговорить с Григорием. Если все же систематизировать все действия Светланы или воспроизвести их в хронологическом порядке, то ее утро прошло по следующему расписанию: она немного поспала, позвонила домой, в редакцию, поспала побольше, поговорила с Григорием, спохватилась и приготовила цыпленка. Теперь, после неудачной попытки поговорить с матерью, она, улыбаясь, стоит перед Григорием.

Светлана провела ладонью по его щеке. Колючая. А ведь утром он был гладко выбрит. Как быстро растет у него щетина. Нужно сказать, чтобы он побрился.

– Ты надолго? Или снова уйдешь?

– Нет. Теперь я тебя не оставлю.

Она поцеловала его; губы были сухими и горячими.

– Сегодня я сделала невероятную вещь. Сказать, какую?

– Скажи.

– Вообще я терпеть не могу готовить, оттого и не умею, а тут взяла и приготовила цыпленка. Ты не должен сердиться, если он окажется недосоленным или жестковатым. И вообще – он без лука, специй и соуса: просто ощипанное тело, подвергнутое термической обработке. Конечно, с моей стороны это сюрприз, скажу честно. Ты будешь есть?

– Буду… если ты пообещаешь мне, что до утра останешься здесь.

– Только до утра?

– Извини, это была попытка оставить тебя здесь навсегда.

– Я бы осталась. Скромно, правда?

– Нормально.

Светлана обняла его за шею. Дыша ему куда-то за ухо, она тихо и, как ей показалось, буднично сообщила:

– Знаешь, телефон не работает.

Дробов хотел отстраниться, но не мог. От горячего дыхания Светланы по спине пробежали мурашки. Он слегка прищурился, рассматривая себя и ее в зеркале напротив.

– Правда? Ты хотела куда-то позвонить?

– Домой. Родители беспокоятся.

– Позвони по мобильному телефону. Он всегда со мной. Только не говори, где ты находишься. Завтра мы вместе сходим к тебе домой. Скажи, что не сможешь прийти потому, что расследуешь одно дело.

– Я?! Расследую?!

Теперь Светлана сделала попытку отстраниться, чтобы он видел ее недоуменные глаза. Дробов удержал девушку.

– Да. А разве журналисты не расследуют никаких дел?

– Ну почему… Кстати, раз уж зашел разговор… Ты не знаешь ничего об отравляющих веществах, похищенных со склада одной из воинских частей в Самарской области?.. Слышишь?

Хорошо, что они стояли вот так, обнявшись, и он лицом к зеркалу. Иначе она бы увидела, как внезапно побледнело его лицо. Дробов застыл словно каменный.

Он еще ничего не успел сообразить, но тяжесть на душе, связанная со Светланой, внезапно отпустила его. Все же их встреча хоть и была, возможно, роковой, но закономерной – это уж точно. Теперь все упрощалось для Дробова, включая и последнюю задачу, выполнение которой было для него довольно тягостным. Светлана, оказывается, знает чересчур много. И чем черт не шутит, так ли стихийна их встреча? Она была нужна ему, он – ей. Все подсознательное у Светланы выплывало наружу и становилось вполне осязаемым вместе со словами об ОВ. Теперь Дробову необходимо было выяснить, что же все-таки она знает.

Генерал оправился быстрее, чем она вторично задала вопрос:

– Слышишь?

Она все же отстранилась, но не увидела изменившегося цвета его лица, не прочла на нем ничего подтверждающего бредовые домыслы Антона. А могла бы, видя Дробова в зеркале.

– Да, – спокойно ответил он, – и пытаюсь понять, о чем идет речь.

Светлана облегченно вздохнула. Она знала, чувствовала, что Григорий не может быть причастен к тому ужасному преступлению.

А генерал легко перешел в наступление.

– Ловлю тебя на твоем же восклицании: «Я?! Расследование?!» – Он очень удачно передал интонации Светланы, и она, не сдержавшись, рассмеялась. Григорий присоединился к ней. – Значит, ты никогда не вела никаких расследований… Тогда что это за слова об отравляющих веществах?

Светлана взяла его за пуговицу пиджака и стала машинально ее откручивать. Она не знала, как все объяснить Григорию. В его отсутствие сделать это казалось легко. Она даже уверилась, что он ей поможет. Вернее, не ей, а ее новому знакомому Антону Никишину. Однако сейчас, когда он здесь, стоит так близко-близко, все попытки объяснений выглядели совершенно невыполнимыми. Если она начнет все с самого начала, то как ему доказать, что она пришла не ради Антона, а сама. Выходило, что их отношениям мешало корыстное начало ее появления, пропадало что-то романтическое. Можно, конечно, признаться: «Я шла вот за этим и за этим, но встретила тебя». А он возразит: «Но ведь подозрения твои рассеялись только сейчас, после того, как ты спросила, а я ответил. Значит, весь вечер, всю ночь и утро ты лицемерила. Ты работала». Она ответит: «Нет! Я была искренней и ночью, и утром. Я похоронила бредовые затеи Антона». А он скажет: «И все-таки ты спросила…» И все эти вопросы перечеркнут то, что родилось между ними. Нет, Светлане этого не хотелось. Сейчас, увлекшись Дробовым, она со смешанными чувствами вспоминала об Антоне. Девушка спохватилась: Григорий что-то говорит ей! Светлана сделала попытку улыбнуться, однако улыбки не получилось. Она покачала головой и слегка нахмурилась.

– Что ты сказал?

– Я спросил, не скрываешь ли ты что-то от меня?

– Я?! Что ты… Гриша!

Она все же назвала его по имени. Они продолжали стоять на пороге большой комнаты или зала; широкий коридор отделял его от прихожей и кухни. Светлана заглянула в глаза Григория так, будто собиралась остаться в них навеки. Генерал слегка ослабил давление, в его голосе послышались шутливые нотки, так не шедшие ему.

– А ну выкладывай все об отравляющих веществах. Мне интересно. Я же бывший военный, может быть, я смогу оказаться тебе полезным.

О Боже! Он дает ей шанс. Конечно же, это ее дело, оно никого не касается. Однако в нем существуют щекотливые совпадения, которые он со своим суровым нравом может истолковать по-другому. А, была не была… К тому же его последняя фраза: «Я… военный… смогу оказаться тебе полезным».

– Знаешь, ты прав. Мне нельзя открывать детали одного дела, которое я веду, но твой опыт военного может пригодиться. Ты согласен помочь мне?

– Только тебе?

– Да, только мне. И… еще одному человеку, который не имеет к нам никакого отношения. – «Полегче, – сказала себе Светлана, – ты еще ничего не сказала, а уже начинаешь оправдываться». – Он тоже военный, солдат срочной службы. Его фамилию я называть пока не буду. Понимаешь, это долгая история, в которой так или иначе фигурирует моя статья о тебе.

– О какой статье ты говоришь?

– Ну как же! «Григорий Дробов. «Молчание ягнят» по-русски». В общем, один человек каким-то образом соединил мою статью с похищением со склада ОВ.

– Вот как? Не понимаю, как это можно сделать.

– Не сердись, пожалуйста. Он еще очень молод, ему нет и двадцати лет, да, он соединил, и я не виню его, потому что он в то время испытал сильнейший стресс, который так или иначе повлиял на его психику и ход мыслей. – Светлана перевела дух. – Он считает, что нашел связь, и поэтому обратился ко мне, автору статьи. У него не было других зацепок.

– Погоди, Света, я ничего не пойму. Ты можешь рассказать все по порядку?

– Не знаю… Все зависит от тебя: сумеешь ли ты разобраться в моих чувствах.

– Думаю, да.

Он улыбнулся.

– Садись, рассказывай. Только подробно и без утайки. Иначе я не смогу помочь ни тебе, ни твоему другу.

Она вздохнула. И снова напустила на себя будничность. Ее голос прозвучал даже как-то устало.

– Он не друг, я же сказала, он просто знакомый. – Тут Светлана вспомнила статью и записную книжку, открытую на страничке «д». – Да… а ты знаешь Дмитрия Романова?

– Это из-за него сыр-бор?

– Так да или нет?

– Конечно, знаю. Вместе служили в Германии. – На лице Григория не дрогнул ни один мускул. – Когда я был полковником, он служил лейтенантом.

Светлане совсем полегчало, и она, помявшись, вернулась к его вопросу, не подумав, однако, что у нее обнаруживается довольно много знакомых мужчин, чтобы Гриша нахмурил брови.

– Сыр-бор не из-за него, из-за другого знакомого.

– И его зовут…

– …Антон Никишин…

31

Время 16.20. Телефон уже давно трезвонит на столе. Рябов упрямо не снимает трубку. Подполковник поймал себя на мысли, что хочет сосредоточиться на пустоте своих мыслей.

«Боже, как глубоко это звучит…»

Телефон замолчал, а через несколько секунд зазвонил снова.

– Рябов.

– Здравствуйте, Михаил Анатольевич. Узнали?

По лицу подполковника пробежала то ли дрожь, то ли судорога, губы сложились в кривую ухмылку.

– Да, – выдавил он. Обладатель этого голоса принес ему множество неприятностей. Рябов внезапно пришел в ярость. – Где ты?!

– Вы можете без труда определить мое местопребывание, и все же я бы хотел попросить вас не делать этого. Разговор очень серьезный, я не собираюсь бегать от одного телефона-автомата к другому. Твердо обещаю вам, что буду говорить по крайней мере в течение двух-трех минут, поэтому не торопитесь определить номер телефона. Согласны?

Рябов выдохнул. Он ответит «да», выслушает Антона, а потом скажет, чтобы тот пришел к нему на Лубянку: «Твои ребята здесь соскучились по тебе».

– Да.

– Положение складывается так, Михаил Анатольевич, что в этом деле я нужен вам больше, чем вы мне. По идее я могу бросить все и дать вам утонуть.

Рябов скрипнул зубами:

– Не думай, что ты такой умный. Я все равно доберусь до тебя.

– Вы ошибаетесь. Дело в том, что я как бы продал себя. Сейчас другие службы занимаются так называемым «делом Никишина». Они располагают достаточно ценным материалом, который я передал им и за который вы прекратили бы охоту за мной. Правда, ненадолго. Вам я не верю.

– А я не верю тебе. Что ты там бормочешь? О каких других службах? Я подполковник ФСБ, и дело твое гиблое.

– Вы не правы. Сейчас мое дело куда лучше вашего. У меня достаточно доказательств моей невиновности, и я передал их Премьер-министру. Я разговаривал с ним. Он в курсе всего, служба его личной охраны занимается этим делом. Не сегодня-завтра она закончит его, и Премьер вызовет к себе вашего шефа. Следом ваш шеф призовет вас – он сделает все, чтобы успеть поговорить с вами. Потому что последствия могут быть очень серьезными. Вспомните коробку с пятьюстами тысячами долларов, из-за которой слетели со своих постов директор ФСБ и многие другие. Теперь сравните коробку с деньгами и восемь мин с боевым ОВ. Не идет ни в какое сравнение, правда?

– Я все никак не пойму, куда ты клонишь. – Рука Рябова застыла на полпути к другому телефонному аппарату. Никишин разговаривал с Премьером. Слишком круто, чтобы быть неправдой, и слишком неправдоподобно, чтобы поверить.

– Я предлагаю вам сотрудничество. Вы вливаетесь в команду Берегового и успешно заканчиваете дело вместе. Только вы – без вашего шефа.

Рябов повторил, как попугай:

– Только я? Без моего шефа?

– Боюсь, его участь уже решена. Вы же не последуете за ним, если примете мое предложение. В отличие от него вы окажетесь на коне.

– Мотивировка?

– Очень простая. Мне казалось, вы должны соображать на ходу.

– Я сделаю вид, что не слышал этого.

– Извините, товарищ подполковник. Мотивировка очень простая. Вам не понравилась скрытность операции в первую очередь от первых лиц государства и ее жестокость. Практически вы доказали мою невиновность и доложили об этом своему шефу. Ведь вы доложили ему?

– Допустим. – Рябов уже знал, чем кончится разговор. Он вспомнил о смятой бумаге, которую он сгоряча хотел адресовать Писареву: «В результате комплекса следственных и оперативных мероприятий, проведенных Федеральной службой безопасности совместно с органами МВД…» – Вы хотите, чтобы я свалил своего шефа? – Рябов перешел на «вы».

– Нет, это не является моей целью, ваше начальство вообще меня не интересует. Просто это единственный выход в вашем положении. Впрочем, вы можете пожертвовать и собой.

– Продолжайте.

– В результате вы оказались в довольно трудной ситуации. Вы не могли бросить дело и не могли продолжать его в том же ключе. Для вас важна была истина, поэтому вы влились в компанию генерал-майора Берегового.

– Я влился? – Рябов понял, что тут он может поиграть. Вернее, Антон давал ему эту возможность. Возможность, черт возьми, была неплохой. Это был выход. Он сумеет списать все неудачи на Писарева, ибо у него открываются необыкновенные перспективы. Теперь у него было чем отмыться от этого дерьма, и выражение «чересчур много ошибок», пожалуй, можно похоронить.

А вот войдет ли в его компанию Кравец? Без полковника, возглавлявшего комиссию по факту хищения со склада ОВ, предложение Антона теряло силу. Итак, что он знает о полковнике? Несомненно, умный человек и, насколько понял Рябов, честолюбивый. Если их дело выгорит, а за это говорит очень многое, то место Писарева Кравцу обеспечено. И вообще тут будут фигурировать практически два человека: Кравец и Рябов. Фамилии можно даже поменять местами. С этого и нужно будет начать переговоры с Береговым. Однако вначале – беседа с Кравцом. Откровенная и в то же время осторожная.

Рябов ухмыльнулся. Потом еще раз, когда на ум пришла одна формулировка: боевая интрига. Но он поставлен в тяжелые условия, выбирать почти не из чего. И разве не так (или почти так) происходят перевороты в некоторых ведомствах, включая и силовые? Кто-то вылезает из дерьма и начинает активно отряхиваться, стараясь замарать намеченный объект. То, что он в дерьме, Рябов, конечно, знал. Хотя все это нужно обдумать, с кондачка такие дела не решаются.

Рябов переспросил Антона:

– Я влился?

– Не совсем так. – Подполковник даже услышал тонкую иронию в голосе Антона. – Конечно же, вы сами предложили генералу Береговому довести это дело до конца.

– Я понял. Остается выяснить только один вопрос: как я встретился с вами.

– Очень просто. Я позвонил вам, и оказалось, что наши взгляды полностью совпадают. И вы тем не менее не сдали меня.

– Я выгляжу в этой ситуации слишком благородно. Нет другого варианта?

– Нет.

– Хорошо. Тогда еще один вопрос. Я сделал предложение Береговому до вашего звонка или после?

– Конечно, после. Потому что первым предложение Береговому сделал я. А уж потом вы.

– Это урезает мои шансы.

– Теоретически – да. Зато вы приобретете вес в глазах генерала Берегового.

– Теперь последнее: доказательства того, что вы вышли на Премьера.

– Я вам продиктую номер телефона, по которому вы беспрепятственно дозвонитесь до Премьера. Только нужно будет сказать что-то типа пароля: Ан-19.

– Чего?

– Если хотите, это мои позывные, их придумал Береговой. Аббревиатура от моего имени и фамилии. Цифра 19 означает возраст. Когда вы услышите знакомый голос, можете положить трубку. И еще один вариант, более простой: свяжитесь с Береговым.

– Я поторопился, у меня к вам еще один вопрос.

– Да.

– Вы знаете, что за организация или люди стоят за хищением со склада ОВ? Если да, то сообщили ли уже об этом Береговому?

– Да. Да.

– Я должен подумать над вашим предложением.

– Часа вам хватит?

Рябов прикинул, что за это время не успеет поговорить с Кравцом. К тому же ему необходимо было написать на имя Писарева еще один рапорт и вручить ему. Перестраховываясь, он выбил у Антона еще полтора часа.

– Хорошо, товарищ подполковник. Через три часа ждите моего звонка.

«Вот сукин сын!»

Рябов взял ручку и размашисто написал в правом верхнем углу чистого листа:

Заместителю директора ФСБ

Писареву А. И.

Секретно

О расследовании дела №…, связанного

с хищением на складе в/ч 14462 боевого ОВ

и по факту убийства рядовым Никишиным А. Н.

троих военнослужащих.

В результате комплекса следственных и оперативных мероприятий, проведенных Федеральной службой безопасности совместно с органами МВД, удалось выяснить следующее:

В результате самообороны Никишин Антон Николаевич был вынужден…

Рябов писал, а на лице снова застыла гримаса, перекосившая его лицо во время звонка Никишина. Писарев наплюет на этот рапорт. Тем не менее Рябов в интриге, предложенной Антоном, выигрывал еще несколько ходов. Один из них – короткая записка Писарева, директива, на которой отсутствовало число. Не хватало и подписи, однако это было не так уж и важно. Важно, что такая бумажка, которую отстукал на машинке адъютант-выкидыш, существовала. Это плюс Рябову и минус Писареву. Ради этого можно было терпеть временные – теперь временные – неприятности, внезапный разлад с Ириной… Вместе с командой Берегового он доведет это дело до конца. Но прежде полковник Кравец.

Капитан Сальников встретил его в приемной глумливой улыбкой, которую и не пытался скрыть.

– Доложи Александру Игнатьевичу, – потребовал Рябов. Видя, что тот не торопится, рявкнул: – Давай быстрее! Видишь, мне некогда!

* * *

Ровно через три часа после первого звонка Рябов опять снимал трубку.

– Я принял ваше предложение, – заявил он Антону. – Шеф настаивает на своем мнении.

– Хорошо. Чтобы я поверил, отпустите моих самарских друзей. Их трое, включая девушку. Фамилии, думаю, называть не стоит.

Рябов думал недолго. По сути дела, они были ему не нужны. Он согласился.

– Ждите звонка от Берегового. Удачи, – пожелал Антон.

Заручившись какой-никакой поддержкой Берегового и в значительной мере успокоившись в отношении Рябова, Антон, однако, был уверен, что пока ничего не произошло, оба они будут бездействовать; что касается Рябова, тот будет бездействовать официально. А вот когда грянет, их помощь окажется незаменимой; здесь Антон и Франц Николаевич Гурин не ошиблись, продумав и разыграв как по нотам комбинацию с Береговым, а после – с Рябовым.

Пока еще ничего не произошло, но могло грянуть, если вспомнить Сергея Образцова и Светлану, – и тут Антон чувствовал свою вину, но ничего сделать не мог. Чтобы не оступиться в очередной раз, который наверняка будет роковым, необходимо было действовать.

Рябов положил трубку. После первого звонка Никишина он мысленно представил себя входящим к кабинет Кравца. Тот из Самары, где он оставил опытных следователей, вылетел в город Лугу Ленинградской области, обозначенный в его списке как место бывшего военно-химического полигона. Всего список насчитывал семь точек, в основном это были склады при спецчастях ВДВ. По сравнению с миниатюрными бомбами, похищенными в Самарской области, на тех складах хранились бомбы авиационные – огромные, начиненные модификацией газов серии «Новичок». Отравляющего вещества сильнее этого еще никто не придумал.

Итак, Рябов, мысленно войдя в кабинет, быстро прокрутил вступительную и большую часть основного разговора. Ему показалось, что говорил он убедительно. Подполковник во время беседы даже не старался накинуть на себя шкуру предателя, изменника или какого-то клятвопреступника. Он просто не желает барахтаться в дерьме. И он выиграл. Прикрыв глаза, Рябов видел немного мужицкое лицо Кравца уже изменившимся.

Кравец не был дураком. Наверняка он на ходу просчитал варианты. Итак, что же он мне ответит… «Лично я, – скажет он, – не в таком дерьме, как вы полагаете, и останусь при своих картах, выиграет ли Береговой или Писарев. Вот именно при своих, скажу я. А здесь светит нечто большее. К тому же ваше отношение к этому делу будет чисто пассивным. Вам нужно только молча ждать продолжения. Я бы не обратился к вам, если бы вы не располагали материалами этого дела…»

Рябов хотел продолжить мысль, но Кравец неожиданно для подполковника перебил его: «Я все прекрасно понял».

Когда Рябов уйдет, Кравец (продолжал представлять себе подполковник) несколько минут в задумчивости походит по кабинету. Он наверняка считает Рябова дураком. «Итак, – думает Кравец, – если этот дурак имеет что-то против меня либо выполняет задание самого Писарева, необходимо перестраховаться. Лучше синица в руках, чем журавль на горизонте. Лучше я подстрахуюсь и останусь при своих». И снимает трубку телефона.

«Мне нужно поговорить с вами по неотложному делу».

«Хорошо», – раздастся в трубке голос Писарева.

Вот и все, подумал Рябов. Перед глазами встало решительное лицо генерал-майора Писарева. Тоже мужицкое – грубое, с жесткой щеткой волос на голове; при взгляде на Писарева складывалось впечатление, что его даже не «высекли из камня», а грубо обстучали со всех сторон разделочной доской.

А почему, собственно, мне не рассказать обо всем самому Писареву, усмехнулся Рябов. Результат будет тот же, только путь короче. Чего я психую? Почему решил, что вообще нужно что-то кому-то говорить? Кравец в курсе всех дел, он – «начальник созданной по факту преступления комиссии». Ну и Бог с ним. Рябов отогнал от себя мужиковатые физиономии. С одним из начальников он как-то играл в карты. Кравец, когда проигрывал, небрежно произносил: «Это вышло чисто случайно»; а когда выигрывал: «Иначе и быть не могло».

Итак, что – погорячился? Нервы? Нет, первое не подходит – это не горячка, это какой-то синдром, спровоцированный звонком Антона. А может, мне самому не стоит влезать в это? Или лучше перестраховаться, как сделал это Кравец в воображении подполковника. Сотрудничая с Береговым, он вообще-то мог оставаться нейтральным: дело в том, что он был не нужен ни вашим, ни нашим. Придя к такому заключению, Рябов нахмурился – все же терял значимость в собственных глазах, но мгновением позже понял, что это самое лучшее место в жизни. Там, на самом верху, если дело, конечно, выгорит, о нем вспомнят только однажды.

Время шло, а Рябов все еще предавался размышлениям. В частности, он подумал о боязни. Вообще он боится начальства как такового? Наверное, бояться следовало, однако сейчас были совсем другие времена, начальство меняется с невероятной быстротой. Чего толку его бояться, когда оно не сегодня-завтра окажется в опале или в том же дерьме. Вот он, Рябов, тоже начальник, хотя бы для Гены Кожевникова, и что? Да то же самое. А сам Гена боится Рябова? Ничуть! Подполковник вчера еще видел нахально смеющиеся глаза капитана: я, мол, анекдот вспомнил… Осмелели все до наглости, на каждом уровне. А какой совсем недавно аппарат был! Каждый боялся каждого – и это происходило до самой кончины трех букв: КГБ. МБ уже несерьезно; ФСК сама по себе была созвучна с чем-то фискально-фекальным; буква Б в аббревиатуре ФСБ бухает непримиримой тупостью.

Нет, Рябов никогда не наберет номера Писарева и не скажет: «Мне нужно поговорить с вами по неотложному делу». Хотя одним только звонком он мог усугубить и без того шаткое положение Писарева. Но вот Никишин. Антон. Как он мог быть уверен в нем, в Рябове, когда звонил? Подумав еще немного, подполковник понял причину этой уверенности. Главным фактором было само предложение. Оно явилось неким стопором, который не давал Рябову сделать шаг в ту или иную сторону. Подразумевалось, что он считается с Антоном и с теми людьми, с которыми тот был связан. Несомненно, что к таким решениям парня подталкивали обстоятельства, он ходил по лезвию ножа. Он решал сразу несколько задач, играл серьезно, по-взрослому. В какой-то мере Антон надеялся на Рябова и тем самым просил у него помощи. Если бы подполковник мог сейчас заглянуть в глаза Антону, он бы увидел в них то, что заметила Юлька, стоя у дверей квартиры Дмитрия Романова: «Помогите мне!!!»

Рябов произнес вслух:

– Ничто человеческое мне не чуждо, – и выпил рюмку коньяку.

* * *

Стас Бальжак жил в первом корпусе дома № 53 на Остоженке. Ему было 29 лет, и всю свою сознательную жизнь он трудился. Последние два года он вообще не отдыхал, работая по 12 – 14 часов в сутки в двух точках. Основным местом Стас считал небольшой ресторан с прекрасной кухней на Большой Черемушкинской, где он работал официантом. Клиентами этого ресторана были люди состоятельные, любившие хорошо поесть, настоящую атмосферу ресторана и в то же время уединение. Небольшая сеть ресторанов под названием «Генерал Деникин» была создана под определенного клиента, желающего посидеть или в общем зале, или в небольшой уютной кабинке с полупрозрачными шторами.

Стас работал в «Деникине» через день. Свободное время он отдавал опять же работе: по такому же графику пробовал себя поваром в небольшом кафе в Переделкине. Далековато, но Стасу это не мешало. Он пользовался собственной машиной, и это было очень удобно, в часы пик он никогда не попадал, так как передвигался в самое, пожалуй, неурочное время: где-то в половине одиннадцатого утра и в половине первого ночи; если он работал в Переделкине, то возвращался домой еще раньше – около одиннадцати вечера.

Он заезжал на автостоянку, ставил машину на место и некоторое время сидел, оглядывая, будто в первый раз, светящиеся приборы на передней панели, массивный самодельный набалдашник на рычаге коробки передач в виде черепа. Он бы никогда не купил его, но ему понравилась реклама продавца-частника на рынке, который убеждал, что резьба по дереву на этом набалдашнике представляет собой не что иное, как миниатюру мужского черепа. Резали с натуры, добавлял тот.

У Стаса Бальжака почти не было свободного времени, а машину он свою любил и очень жалел, что не может отдаться быстрой езде где-нибудь за городом. Все время занимала работа, пока есть возможность, нельзя ее упускать. Отдохнуть он успеет потом.

Обычно, поставив машину на стоянку, он, не выключая габаритных огней, выкуривал сигарету и только после этого направлялся домой.

Вот и сейчас он, опустив стекло, с наслаждением затягивался ароматным дымом сигареты. Это была первая спокойная сигарета за день. Вторая будет, когда он придет домой и сядет в удобное кресло перед телевизором: в одной руке сигарета, в другой – чашка с горячим чаем.

Стряхнув оцепенение, Стас затушил сигарету. Выйдя из машины, он нажал на кнопку на миниатюрном пульте-брелоке. Машина приветливо отозвалась: «Вау».

Автостоянка была примерно в полукилометре от дома Стаса. Его путь лежал по тротуару вдоль шоссе, потом нужно было пройти небольшим мостиком через яму: небольшой участок тротуара был разрыт службами тепловых сетей. Дальше дорога лежала вдоль ряда гаражей в непосредственной близости от проезжей части.

Уже около месяца тепловики возятся в вырытой ими яме, но работу пока не закончили. Проходя мимо, Стас всегда испытывал дискомфорт. Он верил в одну почти невесомую вещь: весь окружающий его мир придуман им, живет в его сознании. Он – демиург, создатель своего мира, и если даже в его жизни появлялись какие-то темные пятна или полосы, то это опять-таки шло от самого Стаса. Он периодически проверяет баланс в своем собственном мире и время от времени восстанавливает справедливость. В конце концов в экстремальных ситуациях он на правах последней инстанции может что-то экстренно предпринять.

Это была интересная мысль-игра. Иногда уходя в нее с головой, Стас дивился, сколько он всего знает, знания подчас были поверхностными, но все равно это было потрясающе. Он существовал один, остальное – декорации и куклы. Большинство из них неодушевленные, но в некоторых Стас вдыхал душу. Иногда он задумывался, почему в собственном мире он занимает столь маленькое положение, – и находил множество ответов на этот свой вопрос.

Правда, был еще один ответ: просто Стас устал. Он приезжал домой только для того, чтобы сонным мешком свалиться на кровать. Отсюда все его миры, неодушевленные и живые куклы. Ему требовался отдых.

Когда Стас ступил на бетонный мостик, сзади он услышал торопливые шаги, но обернуться не успел.

Их было двое, один ударил Бальжака по голове короткой тяжелой дубинкой, а второй не дал оглушенному Стасу опуститься. Подхватив его под мышки, он легко перекинул тело через невысокое ограждение. Тот упал спиной на трубы и тотчас сполз головой в глубокую лужу грунтовых вод. Коричневая от глины вода быстро наполнила его легкие, большим пузырем выгоняя через рот воздух. Стас недолго находился на краю жизни и смерти; онемение постепенно охватывало его, начиная подбираться от кончиков пальцев на ногах, задержалось немного в груди и наконец замерло в районе кадыка.

– Красиво, – заметил один из убийц.

Второй молча согласился с ним.

* * *

– Откуда она могла взять это?

На вопрос главного редактора «Проспекта Независимости» Анатолия Крикуши обозреватель газеты Владимир Боков только пожал плечами:

– Черт ее знает.

А материал был не то что интересным, он был поистине сенсационным. Не прошло и часа после того, как компетентные органы сообщили о предварительных, как они сами сказали, результатах следствия по факту взрыва, прогремевшего в школе. А сведения оказались следующими. К священнослужителю и ученикам мусульманского вероисповедания этот взрыв не имеет никакого отношения. Налицо одна из разборок между криминальными группировками. Подразумевалось покушение на жизнь Шамиля Гафурова, одного из бригадиров известной в Москве криминальной структуры. В результате взрыва погибли сам Шамиль, его мать, Роза Гафурова, и секретарь директора Фаина Усланова. Из детей никто серьезно не пострадал, несколько человек были доставлены в больницу с незначительными ушибами и ссадинами.

Пока не сообщали, кто подложил бомбу в школу, можно ли считать случайным совпадением посещение школы имамом. Сведения оказались скудными: это было официальное заявление, а не пресс-конференция.

Сказанное Крикуша с Владимиром Боковым приняли на веру, пока не получили от Светланы Рогожиной этот материал.

Материал, собственно, состоял из полутора-двух метров видеопленки, свернутой в рулончик, и сообщение по телефону самой Рогожиной. Крикуша успел только сказать «слушаю» и поздороваться.

– Анатолий Маркович, я не могу объяснить все подробно, у меня нет времени. Сама я оказалась в тяжелом положении. В руки мне попал очень важный видеоматериал, который я вам передаю. Ко всему, что вы увидите, добавлю, хотя это не нуждается в комментариях: взрыв в школе – дело рук боевиков организации «Бетар» [5]. Видеоматериал вы найдете в камере хранения Казанского вокзала: № 172, шифр С-755. Постараюсь сегодня ночью или завтра утром передать вам запись целиком.

И все. Светлана повесила трубку.

Работала она в редакции не так уж и давно, только набирала «ход»… Крикуша недолго думал, на вокзал послали Игоря Милюхина из отдела распространения. «Если в камере окажется коробка или большой по объему сверток, сам руками не трогай, вызови милицию», – напутствовал его редактор.

В камере оказался только полиэтиленовый пакетик с рулоном видеопленки.

И вот после просмотра Анатолий Крикуша и обозреватель ломали головы: откуда Рогожина могла взять столь интересную информацию, как вообще к ней, неопытной журналистке, мог попасть такой материал.

«Естественно, это случай, – думал главный редактор, – выпадающий на долю журналиста раз в жизни».

Где же сама Светлана?

Вполне понятно, что из-за такого материала у нее могут возникнуть серьезные осложнения. Если это действительно бетаровцы, Рогожина сильно рискует.

– А ну-ка включи еще раз.

Владимир Боков перемотал пленку, куда был вклеен сюжет Светланы, и включил воспроизведение.

На экране телевизора изображение комнаты с прямоугольной крупноячеистой решеткой на окне. Светло-коричневые гардины неохотно пропускают солнечный свет, простенький светильник справа от окна, письменный стол, заваленный бумагами. За столом сидит человек без пиджака, в одной рубашке, на рукавах нарукавники, как у бухгалтеров в старых фильмах. На его голове черная шапочка, массивный нос украшают очки в роговой оправе, черная борода с проседью подстрижена опытной рукой. Несомненно, этот человек известен многим в Москве: раввин Марьино-Рощинской синагоги. Он говорит, обращаясь к невидимому собеседнику:

«…что касается бетаровцев, то наряду с ними существуют и другие организации, о которых почему-то предпочитают умалчивать. Отдают предпочтение еврейским. Уверен, что о мусульманской организации «Азатлык» знают немногие. А вот о Пуриме – веселом еврейском празднике, который отмечается иудеями в память об уничтожении нами обманным путем 7500 безоружных персов, знают почти все. Не знает лишь малая часть, хотя уверен, что не сегодня-завтра эта «несправедливость» будет устранена. «С помощью сионизма будет уничтожено христианство и мусульманский мир», «грядет национальная еврейская революция…» «Великих» евреев-сионистов…»

Материал, безусловно, сенсационный, он попал как нельзя вовремя – только что прогремел взрыв, а в речи раввина явно проскальзывали угрожающие интонации: «…не сегодня-завтра несправедливость будет устранена», но что с ним делать? Чтобы распорядиться им как должно, необходимо сделать две вещи. Во-первых, опубликовать этот материал в своей газете. И тут же, без промедления, на приоритетных правах взять в долю какой-нибудь канал телевидения. Эта пленка вызовет настоящий шок.

С одной стороны, Крикуша торопился – а если кто-то другой завладеет информацией? Светлана пока не дает о себе знать, и это тоже беспокоило: как поведет она себя в экстремальной ситуации? С другой стороны, ему хотелось использовать весь материал, о котором в конце сообщения упомянула Рогожина (и который, безусловно, существовал), одно дело двадцатисекундный репортаж, другое – репортаж объемный, с деталями, которые также могут оказаться сенсационными.

Крикуша колебался; он не принял пока решения, хотя на самом деле оно было уже принято – теряя время, он тем самым склонялся ко второму варианту: главный редактор ждал материал целиком. Ждал, имея в виду и других лиц: авторов, хозяев этой записи, и, может быть, посредников, через которых Светлана заполучила пленку.

Анатолий Крикуша все же дождался дополнительного материала. Правда, по содержанию он все-таки отличался от того, что он хотел увидеть. Однако тема была одна. В этот раз Милюхину из отдела распространения не пришлось ездить на вокзал, не было и предварительного звонока Светланы. Редактор получил пленку от самой Рогожиной в начале одиннадцатого вечера. Она как вихрь ворвалась в его кабинет с порозовевшим лицом, повзрослевшая в одночасье, с видеокассетой в руке. Крикуша встал ей навстречу.

– Слава Богу, с тобой ничего не случилось. Тобой интересовалась ФСБ.

– Еще бы! Вы подготовили материал?

Редактор на секунду замялся.

– Понимаешь, чтобы он увидел свет, мне нужны неопровержимые доказательства.

– Доказательства чего? – Светлана позволила себе чуточку перца в голосе. – Доказательства для доказательства?

– Я понимаю твои эмоции, материал заслуживает внимания, и все-таки он слишком мал. С его помощью можно обвинить, разоблачить, но им нельзя подстраховаться, защититься. Одним словом, я жду, когда ты предъявишь мне либо начало разговора с раввином, либо продолжение, либо запись целиком.

– Она будет у меня, обещаю. После выхода моего репортажа.

Крикуша с явным сожалением покачал головой:

– Извини, не могу. – Он не отрываясь смотрел на видеокассету в руке Светланы. И не выдержал. – А это что?

– Это напрямую относится к взрыву. Если после просмотра этого материала вы не… – она сделала неопределенный жест рукой, – то я не знаю.

Крикуша, взяв у нее из рук кассету, подошел к видеомагнитофону.

Прямо на камеру рванули высокие двери школы и на сотую долю секунды позже окна на первом этаже… Выкатились ярко-красные валы пламени, устремляясь вверх…

– Черт возьми… – прошептал Крикуша, подаваясь вперед. – Это тот самый взрыв?

Светлана сияла.

– Да. Как только оба материала увидят свет, мне твердо обещано, что я получу остальное.

– Ты уверена, что заполучишь?

– А вы что смотрите, художественный фильм?

Светлана впервые разговаривала с редактором в таком тоне, она не боялась последствий. У нее в руках была такая информация, с которой она сможет пойти в любую телекомпанию и редакцию. И остаться там. Крикуша это понимал.

– Хорошо, – наконец согласился он. – Комментарии будешь делать ты?

– Я бы рада, да боюсь, ничего не получится. У меня назначена встреча. Через час-два я получу пленку.

– Может, тогда есть смысл подождать?

– Поймите, шеф, я связана словом, а времени терять нельзя.

– Ты просто не понимаешь, от чего отказываешься.

– Понимаю, и тем не менее…

Светлана встала. Крикуша протянул ей руку.

– Будь осторожна, – напутствовал он девушку.

Она улыбнулась и быстро вышла из кабинета.

Светлана была на пути если не к славе, то к известности, кто из журналистов не мечтает об этом? До самого выхода ее провожали завистливые взгляды двух припозднившихся коллег.

Возле редакции она села в неприметный светло-серый «Вольво».

Светлана Рогожина торопилась. Она мысленно поторапливала водителя «Вольво»: машину вместе с шофером ей предоставил Григорий. Предоставил – это, конечно, не то слово, оно было каким-то официальным. Григорий – совершенно необыкновенный человек, у него связи повсюду, правда, он немного скрытный. Так и не сказал Светлане, откуда у него столь ценный материал. Если бы не видеозапись, где раввин, не скрывая озлобленности на лице, угрожает мусульманам, она бы предположила, что видеоматериал о взрыве школы принадлежит самому Григорию и это его рук дело. Отсюда следовало, что все-таки прав был Антон, а Дробов ее просто использует. «Разоткровенничавшийся» раввин снова заставлял в этом усомниться. А сам Григорий способствовал взлету ее карьеры.

Она вспомнила вчерашний день и вечер, проведенный вместе с Григорием. И ночь. А сегодня ближе к обеду их потревожили звонком: кто-то принес «откровения раввина». Светлана была поражена словами еврейского священника, ибо информация о взрыве уже прошла по ТВ, и включилась в работу, по совету Григория обставив это подобающим образом: охранник Дробова отвез пленку в камеру хранения, а Светлана позвонила в редакцию и сообщила номер ячейки и шифр. Поначалу ей показалось это подозрительным, но она успокоилась, когда Григорий предложил ей следующий видеоматериал отвезти самой. Запись зафиксировала жуткий взрыв школы, пленку доставили на квартиру генерала около девяти вечера. Откуда такие сенсационные вещи? Григорий на этот вопрос отмолчался. «Даже мне не можешь сказать?» – наивно удивлялась она. Он отвечал: «Даже тебе. Я хочу, чтобы ты спокойно спала». – «Ну хоть намекни». – «Спецслужбы». Она ничего не поняла. Не поняла и восклицания Крикуши: «Тобой интересовалась ФСБ», – хотя ответила весьма достойно: «Еще бы!» Завтра утром, когда материал пройдет, Григорий все объяснит ей.

Целиком уйдя в свои мысли, Светлана не заметила, как они проехали стадион «Динамо», «Водный стадион» и уже оставили позади Речной вокзал. На улице было темно, в свете фар встречных машин она плохо ориентировалась. Все же через какое-то время с легким беспокойством подумала, что они слишком долго едут. Водитель, словно отвечая на ее мысли, свернул с дороги и, проехав по наклонной, остановился.

Она прильнула к стеклу, приставив ладони. Темно, ничего не видно. Хотя… Кто-то не спеша приблизился и открыл дверь с ее стороны.

Она даже не успела испугаться. Ее оглушили и надели на голову плотный полиэтиленовый пакет. Через несколько минут ее посиневшего лица коснулся яркий луч фонарика.

– Готова, – произнес чей-то голос.

Подошел еще один мужчина, и они, взяв Светлану за руки и ноги, поднесли к бетонной трубе, торчащей из земли на полтора метра.

– Голову видно будет, – заметил тот же голос.

– Не должно, – отозвался его напарник. – Ноги у нее подожмутся. Я думаю, даже место останется. Ну давай, взяли.

Они аккуратно, ногами вперед, опустили тело в трубу, но руки Светланы оказались над головой, и их было видно. Приподняв труп, убийцы прижали к нему руки и снова опустили.

– Как тут и была. Мешок снимем?

– Зачем?

– Нехорошо как-то…

С головы девушки сняли полиэтиленовый мешок и положили сверху.

32

Антон буквально валился с ног. После последнего звонка Рябову он на «автопилоте» добрался до дома Гурина и уснул как убитый. С Юлей и пацанами он не встретился, хотя был уверен, что Рябов свое слово сдержит. «Ничего, через несколько часов увидимся». Засыпая, он подумал, что Андрею везет: спит ровно сутки. Антон согласился бы поспать столько же, если бы даже ему предложили прострелить предплечье. Тот спал, даже не изменив положения: на спине, полусогнутая раненая рука покоилась на заботливо подложенной Францем Николаевичем подушке.

Когда Антон проснулся, ему показалось, что он только что закрыл глаза, однако часы показывали семь часов утра. Откинув одеяло, он вскочил на ноги. Оказалось, что неполных семи часов хватило, чтобы он почувствовал себя вполне отдохнувшим. На икру правой ноги что-то неприятно давило. Антон не сразу сообразил, что это творение рук Франца Николаевича – самодельная кобура для «браунинга», сделанная из кошелька и подтяжек для носков. Хотя внутренне он был спокоен, и все же на встречу с Береговым и Лацисом ходил вооруженным: чем черт не шутит. Даже еще более уверенный в успехе Гурин настоял на этом, выражение «на всякий пожарный» было исчерпывающим. Он самолично пристегнул на правую ногу Антона кобуру для пистолета, а на левую – такие же самодельные ножны для кортика, который некогда принадлежал его отцу.

Антон верил, что все это не пригодится. Впрочем, если его задержат, то кортик с пистолетом не намного усугубят положение. А во-вторых, он не хотел обидеть старика, который полночи просидел за работой. Тот впал в детство и резвился по-своему. В мелочах – с теми же пистолетом и кортиком – проскальзывала игра в «разведчиков», но что касалось остального, то Франц Николаевич показал себя опытным резидентом.

Более громоздкий «хеклер», который, несмотря на все ухищрения, выделялся под одеждой, Гурин положил в бюро. Он и сейчас должен находиться там.

Поправив брюки, Антон прислушался. Из большой комнаты до него донесся чей-то голос. Наверное, Франц Николаевич, подумал Антон. Вспоминая хозяина, Андрей улыбнулся. Толковый старик, с понятием, настоящий разведчик. Потянувшись с хрустом, он открыл дверь спальни.

Оказалось, что говорил не Гурин, а Андрей. Он разговаривал по телефону. Оглянувшись, он улыбнулся и приветливо кивнул головой. Не прикрывая трубку телефона, он поздоровался с Антоном и закончил разговор:

– Ну все, пока.

Дробов опустил телефонную трубку и вызвал Иванова. Едва минуло семь, а руководитель службы безопасности был уже на месте. Сегодня ответственный день, и начинался он весьма удачно. Досадная череда промахов плюс сопутствующие проблемы несколько снизили боевой настрой генерала в отставке, однако ряд реставрационных мероприятий кое-что поправил. Сообщение Андрея Фролова было совершенно неожиданным, даже его голос предателя не звучал диссонансом. Но только потому, что он передавал определенную информацию, ту, в которой нуждался генерал.

Тяжелой походкой в кабинет вошел Иванов. По пятибалльной шкале он выглядел на три с плюсом. Шрамы на лице, результат случайного падения еще в годы учебы в военном училище, словно пульсировали и были похожи на свежие рубцы от удара хлыстом.

Дробов протянул ему лист бумаги.

– Это адрес. Там сейчас Фролов и Никишин. Данные: Фролов ранен в руку, Никишин только что проснулся. Входная дверь должна быть открыта. Пошли опытных людей, оба мне нужны живыми. Даже Фролов, я давно его не видел.

– А Никишин?

– С ним я вообще незнаком. Если еще вчера мне нужен был только его труп, то сейчас я хочу видеть его живым. Хочется посмотреть на человека, который доставил нам столько неприятностей. Тебе не кажется, что он этого стоит?

– Не уверен в этом. Куда доставить их?

– Я сам доставлю. Тем более что с базы мне нужно кое-что забрать. Понимаешь, о чем я говорю? Безопаснее всего это сделать мне. Квартира находится на Арбате, когда их возьмут, пусть выезжают на угол Смоленского бульвара и ждут меня. Ты остаешься здесь. Все распоряжения отдам я, тебе останется только наблюдать.

Иванов проворно, насколько позволяла грузная комплекция, вышел.

Спустя три-четыре минуты от офиса отъехал микроавтобус «Мицубиси», кроме водителя, в нем находились Заварзин, Юдин, Шикин, Лобанов и Куликов.

Дробов, глядя в окно, проводил их глазами и вызвал к себе Константина Сурова.

– Звони в редакцию и милицию. Передай Алле, чтобы отправлялась. Кочеткова ко мне.

Немногословный Суров вышел.

Родион Кочетков выглядел свежо. Глядя на него, Дробов напомнил:

– Помнишь, что я говорил о твоих зубах и проводах? Можешь понимать это буквально. Поедешь со мной, заберем с базы ОВ. – Он посмотрел на часы. Пора. Родион вышел вслед за ним.

Через десять минут в редакции газеты «Проспект Независимости» раздался телефонный звонок. Крикуши на месте еще не было, трубку снял Владимир Боков.

– Алло?

– Здравствуйте, у вас работает Светлана Рогожина?

– С кем я разговариваю?

– Я опасаюсь назвать свое имя. Хотя я и так знаю, что она работает у вас. Я нашел ее удостоверение журналиста, визитные карточки… Ее тело находится в бетонной трубе в километре от речного порта. Запишите координаты.

Дрожащей рукой Боков черкнул несколько слов, продиктованных неизвестным, и тут же связался с Крикушей.

Почти такой же диалог состоялся по телефону 02.

– С кем разговаривал? – Антон разглядывал раненого более внимательно. Казалось, за время сна он забыл его облик и видел будто впервые. Отчасти это впечатление было вполне оправдано: Андрей не такой бледный, как вчера, его щеки слегка порозовели.

– Звонил подруге, – ответил он. – Меня ищут, у нее тоже справлялись. Хотел домой позвонить, но не решился.

Антон неодобрительно покачал головой.

– А где Франц Николаевич? – спросил он.

– У него срочные дела в цирке. Я едва успел с ним поздороваться, как он ушел.

– Давно встал? – Антон направился в ванную.

Фролов, чтобы Антон мог его слышать, повысил голос.

– Минут двадцать назад.

– Хорошо выглядишь. Сильно болит? – Антон, выйдя из туалета, прошел на кухню.

– Боли почти не чувствую.

Чайник был уже горячим; чтобы приготовить кипяток для кофе, понадобилась всего пара минут. Закурив и чувствуя какую-то неловкость, Антон спросил:

– Вопрос, наверное, не к месту, но все же: как тебя угораздило попасть к Дробову?

Андрей неопределенно пожал плечами. Макнул печенье в банку с вареньем и положил в рот. Запив кофе, медленно заговорил:

– Так же, как и других. Генерал умеет убеждать, у него сотни аргументов заставить поверить в то, во что верит он сам. Хотя, с другой стороны, верой это не назовешь. Иногда приходят в голову мысли, что все это игра. Детская игра. Играл в детстве в войну?

Антон кивнул. Он пил кофе мелким глотками, избегая взгляда Андрея. Тот продолжал:

– Так вот это то же самое. Вспомни, играя, мы стреляли друг в друга, убивали. Мы никогда не задумывались над тем, что это понарошку. Раздувая щеки, кричали: пух-пух! Падай, ты убит! Радовались, когда понимали друг друга, и откровенно психовали, когда нет. Кто-то не захотел упасть, и начиналась потасовка до настоящей крови. А если вспомнить командиров-мальчишек… Они по-настоящему командовали, по-настоящему отдавали приказы. Их выполняли с каким-то возбуждением, может быть, даже с трепетом: отвести в подвал Ваньку и расстрелять там. Ваньку отводили, расстреливали – трата-та! – и для убедительности давали по уху. Потом в подвале тушили свет и закрывали дверь. И откровенно измывались, с радостными лицами слушая, как орет в подвале Ванька. Нам было радостно оттого, что ему там плохо, страшно, что он в это время слабее нас – тех, кто его запер. Когда его освобождали, он день, два, а то и неделю ходил надутый, а потом снова возвращался в отряд или команду. Но уже не за тем, чтобы оказаться слабаком, а наоборот, чтобы самому посмеяться над Колькой, которого, в свою очередь, посадят в подвал.

Фролов увлекся, он даже отставил свою чашку.

– И смеяться он будет громче остальных, он будет упиваться своим смехом и превосходством. И все сделает для того, чтобы снова не попасть в подвал. Для этого он будет постоянно находиться рядом с командиром. Я помню, как меня заставили есть землю, не помню уже за что, но я ел. И плакал. Потому что все это было по-настоящему: для всех – для меня, для моих товарищей. Мы устанавливали свои законы, играли и жили по ним. Родители не понимали, как можно приходить домой с разбитым носом. Спрашивали: расскажи, кто тебя обижает? Никто, отвечали мы, и все начиналось сызнова. Родителям было невдомек, что это не они нас воспитывают, а мы сами себя воспитываем: глядя друг на друга, подражая, отвергая, завидуя, тая злобу, потешаясь, расстреливая.

Андрей немного помолчал, сделав глоток кофе:

– Так же и у Дробова. Он умеет командовать, четко и доходчиво объясняет, что ты – лучше другого. Ты выше. И спрашивает: ты хочешь быть ниже вон того, «черного», кто забил все прилавки на рынках? Или: тебе нравится смотреть на хитрые лица с нижней губой Буратино? Присмотрись, говорил он, как они глядят на тебя и что говорят. Говорят одно, а смотрят по-другому. Еще он говорил о Германии, о немцах, о том, что с немцем, например, не смотрится рядом араб или еврей, а с русским смотрятся все. Возьми любого, вплоть до снежного человека, и он будет казаться братом русскому. И русский готов с ним породниться. Разве не обидно? Он говорил и многое другое, и действительно становилось обидно, иногда пальцы непроизвольно сжимались в кулак. Начиналось это ежедневно с утреннего политдоклада, где приводились факты, цифры, вести из Германии, Франции, где успешно – с нами не сравнить – шли дела в «армиях». Мы еще молодые, говорил докладчик, хотя уже скоро… И веришь, Антон, хотелось поторопить время, сбросить непонятно откуда взявшийся груз на плечах. Хотелось драться. Просто неодолимо тянуло на работу, как раньше тянуло на улицу. Вряд ли я смогу объяснить, что происходило со мной в эти долгие месяцы, словами не скажешь. И не все слова выкинешь, много осталось внутри. Много верного говорил Григорий Иванович.

– Почему же в таком случае ты со мной?

– Не знаю… Вот в «Красных массах» ответ есть: предательство. Я бы, конечно, добавил: вынужденное, по обстоятельствам. Хотя дела это не меняет. Слово «предательство» никуда не выкинешь.

– Ты думаешь, что Дробов сам верит в подобный бред?

– Это не бред. Просто я не умею говорить так, как это делает генерал. Если бы ты мог его послушать…

– Бесполезно, – перебил Антон. – Я не хочу казаться лучше, чем ты, но меня не убедили бы никакие доводы, от кого бы они ни исходили.

– Не знаю, не знаю, – тихо проговорил Андрей. – Ты куда-нибудь ходил?

Антон ответил уклончиво:

– Так, прогулялся.

– Как думаешь, тот врач нас не сдаст?

– Думаю, нет. Франц Николаевич порядочный человек, у него и друзья должны быть глубоко порядочными.

– Так-то оно так…

– Тебя что-то беспокоит?

– Да нет. Просто общий настрой. Я в туалет.

Продолжая говорить, Андрей вышел из кухни и открыл дверь в туалет. Потянувшись рукой к входной двери, он тихо повернул головку замка. Потом прошел в ванную. Спустя несколько секунд спустил воду. Стараясь унять внутреннюю дрожь, он продолжил прерванный разговор:

– А вернее, я еще не до конца отошел от наркотика, чувствую головокружение. Вот чертов старик!

Бережно дотрагиваясь до перебинтованной руки, Андрей появился на кухне. Антона там не было. Он вошел в комнату.

– Хорошо еще, что он не испробовал на нас большую пушку. Кстати, где она?

И тут же увидел ее в руке Антона, стоящего возле открытого бюро.

Чернеющее отверстие глушителя «хеклера» было действительно похоже на жерло пушки. И оно смотрело прямо в лицо Андрея.

– Один человек учил меня всегда прислушиваться, без особого повода, так, на всякий случай, – холодно проговорил Антон. – Ты его знаешь. Я говорю о Диме Романове. Жаль, что он слушал вашего Дробова, когда был нетрезв, когда на него давила безысходность. Во всем, что случилось, Романова я виню меньше всего.

Андрей проглотил тугой ком и еле слышно прошептал:

– Ты чего, Антон?

– То, что слышал.

Теперь Андрей говорил громко и хрипло:

– Ты ошибаешься, Антон. Ты не прав. – Он видел три холодных глаза, один из которых готов был плюнуть в него несколькими граммами раскаленного металла. Плюнуть совсем тихо, несколько раз; только после десятка выстрелов глушитель приходит в негодность, он не будет гасить звук, а только искажать его.

– Я понял тебя, – продолжал Антон, – ты продырявил часть своей шкуры, чтобы спасти ее целиком. Ты прокололся, у тебя не было другого выхода, тебе требовалось найти меня – это я понимал. Но я допустил ошибку, думая, что у тебя только один путь – со мной. Это казалось настолько убедительным, что я поверил тебе. А на самом деле у тебя и в мыслях подобного не было. Ты искал меня, чтобы сдать, отмыться. И я шлепну тебя без всякого сожаления.

Фролов невольно поднес руку к лицу.

– Не дергайся, – предупредил Антон. – Единственное, о чем я пожалею, это то, что испоганю квартиру Франца Николаевича. Из-за моего уважения к нему ты только получишь по башке. Ведь он пошел не на работу, ты отослал его к своим родителям, чтобы он успокоил их. И еще. Ты мог бы еще прошлой ночью назвать адрес самого Дробова, а не Франца Николаевича, но ты струсил. Ты резонно предположил, что по горячке тебя могут шлепнуть. Вы все живете на измене, питаетесь ей. – По выражению лица Андрея он понял, что не ошибся. – А ну, на колени! Судя по всему, времени у Антона оставалось мало, он говорил и одновременно прислушивался к слабому уличному фону за окном. «Определяй, какая машина проехала мимо, не стих ли внезапно за углом ее двигатель».

Однако те, кого послал Дробов, были профессионалами. Во всяком случае, Антон ничего подозрительного за окном не услышал. Даже дверь квартиры открылась бесшумно. Лишь предательски скрипнула половица в прихожей.

Антон выбросил руку с пистолетом в том направлении, и, едва показалась фигура незнакомого человека, он, целясь тому в плечо, нажал на спусковой крючок. Лобанов резко присел, взяв, в свою очередь, на мушку Антона.

Выстрела из «хеклера» не получилось. Заботливый Франц Николаевич, успевший в ночное время хорошо изучить систему немецкого пистолета, поставил его на предохранитель. Антон отчаянно нажимал на мертвый спусковой крючок, одновременно шаря пальцем по корпусу пистолета в поисках треклятого предохранителя. Тот был не на привычном месте. Роль предохранителя играла та самая клавиша, которая выполняла одновременно другую функцию: поджатия боевой пружины. Она легко обнаруживалась при обхвате рукоятки пистолета, но Антон в спешке не мог справиться с этой, казалось бы, простой задачей.

Лобанов мгновенно оценил ситуацию, бросаясь в ноги Никишину. Еще раньше в сложившейся обстановке разобрался Андрей. Тем более что ноги у него после приказа Антона опуститься на колени были полусогнуты. Выставив раненое плечо вперед, он врезался Антону в грудь. От боли Фролов почти потерял сознание, хотя цели добился: Антон не сумел увернуться и, падая, ударился головой об острый угол откидной крышки бюро. Тут же его руку с пистолетом вывернули. Теперь на него насели сразу три человека, не считая Андрея. Делая нечеловеческие усилия, Антон сумел освободить одну руку и подтянуть под себя левую ногу. Но рукоятка кортика находилась слишком высоко, почти у колена, он смог только приподнять штанину.

– Ты смотри! – Лобанов, сжимая запястье Антона, вывернул и левую руку. Теперь тот не мог даже пошевелиться. Вошедший в комнату последним, Заварзин хорошо отработанным ударом послал Антона в глубокий рауш. Отцепляя от его ноги кортик, пробормотал:

– «Зеленый берет». – Он потянулся было к другой ноге, но его привлек голос Андрея. Тот сидел на полу, сжимая кровоточащую рану.

– Посмотри в бюро, там должен быть еще один пистолет.

Заварзин подошел к бюро.

– Ну что, есть? – Фролов едва сдерживался, чтобы не закричать от боли.

– Да, – Заварзин положил именной «вальтер» во внутренний карман пиджака.

– Слава Богу. – Андрей нашел в себе силы приподнять голову на товарища. Перед глазами плавали радужные круги. – Я все-таки взял его.

Губы Заварзина тронула нехорошая улыбка.

– А ты не очень радуйся. – Он демонстративно дотронулся до пластыря на прожженной прикуривателем щеке. Взгляд его был красноречивым: «Возможно, перед Дробовым ты отмазался, но со мной все не так просто». И отдал приказ: – Машину к подъезду, выносим быстро и бесшумно.

Поддерживая с двух сторон Антона, два человека спустились с ним по лестнице. Андрею помог спуститься Заварзин. Во дворе в этот ранний час никого не было.

* * *

Религиозную школу на 2-м Вышеславцевом переулке посещало не так уж много народа. Алла Мещерякова сидела во втором ряду за столом, похожим на парту. Поглядывая на часы, она листала Талмуд.

Раввин был очень занятой человек, он появлялся в аудитории всего на час-полтора и деловито устраивался за столом. Обычно свой час он посвящал опросу немногочисленных учеников, после чего те принимались за изучение Ветхого завета. Сегодня раввин опаздывал на двадцать минут, что было ему совсем не свойственно. Спустя еще десять минут его место занял слегка растерянный священнослужитель и без всякого предисловия начал рассказ об одном из человеческих пороков.

– Когда Ной посадил первую виноградную лозу, к винограднику пришел сатана, приведя с собой овцу, льва, обезьяну и свинью. Он поочередно заколол их и полил виноградник их кровью. Человек, пьющий вино, с той же последовательностью обнаруживает природные свойства всех заколотых сатаной животных: вначале человек кроток, потом становится отважным, далее он начинает кривляться и под конец валяется в грязи.

Алла слушала рассеянно. Она вспомнила, как вчера раввин окликнул ее во второй раз, и проделал это тем же неуклюжим способом: «Одну секунду, девушка!»

Она остановилась, но «как девушка» не пошла навстречу, молча ожидая приближения раввина. Когда он подошел, Костя Суров находился от них на расстоянии четырех шагов.

– Каждый человек, – изрек раввин, – готовый исповедовать иудейскую веру, может стать евреем. Поскольку ваша мама не еврейка, вам придется соблюдать все заповеди и законы и жить только по ним.

– А разве человек, рожденный от матери-еврейки, не должен соблюдать всех заповедей и постов? – удивилась Алла.

– Тот, кто рожден от мамы-еврейки, может жить так, как захочет, и останется при этом евреем. А вы нет. Это касается всего, в том числе пищи. Правоверный еврей должен потреблять только кошерное[6]. В дни пасхальных праздников вам придется довольствоваться мацой – это пресные лепешки без дрожжей и соли. По субботам вы будете отдыхать, и вам верой запрещено разводить в эти дни огонь, готовить пищу и так далее. Поскольку в наше время разведение огня, в общем-то, не работа, это правило можно опустить.

Глаза у раввина были слегка лукавыми. Аллу так и подмывало спросить: «А вы сами как насчет кошерного?» Хотя она заранее знала два варианта возможных ответов, один из которых прозвучал чуть ранее: «Кто рожден от мамы-еврейки, может жить так, как захочет, и останется при этом евреем».

Алла все же спросила. Раввин повторил сказанное раньше.

– Но вы же глава синагоги! – продолжила давление Алла и едва сумела скрыть презрительную усмешку, когда раввин спокойно ответил:

– Значит, я вдвойне еврей.

После того как от него ушла понравившаяся ему молодая семейная чета, раввин принял исполнительного директора синагоги Натана Грабова. Решая финансовые проблемы, раввин поглядывал на часы: у него еще была запланирована встреча вне синагоги. Правда, ему предстояло подписать несколько бумаг, а торопиться в таких делах он не любил. В спешке можно подписать такое, что до конца дней придется питаться одной мацой.

Натан Грабов пояснял места, которые были не совсем понятны раввину, толстым пальцем тыкая в бумагу.

Раввин отложил в сторону два финансовых документа:

– Эти я оставлю у себя. Зайди через два часа.

Грабов развел руками:

– О чем разговор!

То, чем занимался Натан Грабов в синагоге, отдаленно напоминало работу старосты в православной церкви. Только выглядел еврей-староста более респектабельно и цивилизованно. Другими словами, не был похож на служителя храма.

Спустя два часа раввин бумаги подписал. Вечером он ушел домой, и с тех пор его никто не видел. Последним, с кем он встречался, оказался Натан Грабов. Сейчас он так же, как и Алла, поглядывал на часы: раввин должен был подписать еще один финансовый документ, но задерживался, что было очень и очень странно. После двадцати минут ожидания Грабов снял трубку и набрал номер домашнего телефона раввина. Прослушав длинные гудки, он, качая головой, нервно забарабанил пальцами по крышке «дипломата».

Это было синхронно: Алла тоже отмечала время, краем уха прислушиваясь к священнику-иудаисту.

– Тот, кто губит хотя бы одну живую душу, разрушает целый мир, и кто спасает одну душу, спасает целый мир.

Эта фраза была последней. В сумочке Аллы запищал пейджер, и она, виновато глядя на священника, прочла на экране сообщение: «Наш друг в эфире». После этого прошло не больше минуты, и кто-то, заглянув в аудиторию иешибота, позвал раввина. Улыбка чернобородого служителя служила извинением, он жестом пояснил: одну минуту, я сейчас – и вышел.

Вслед за ним аудиторию покинула Алла, оставив на столе Талмуд и картонную коробку в полиэтиленовом пакете на соседнем стуле. В коробке тихо работало реле времени. Прежде чем выйти, Алла приоткрыла крышку и нажатием кнопки освободила заведенную пружину: время пошло, до взрыва оставалось чуть меньше пятнадцати минут. В этот раз Родион Кочетков, в корне меняя способ, использовал обычный тротил: целая связка тротиловых шашек через детонатор-взрыватель была соединена с реле. Если произвести замер в тротиловом эквиваленте, то взрыв в синагоге явно отставал от взрыва в школе. Хотя все равно был мощным.

Стены иешибота с невероятной силой выперло наружу, потолок рухнул. Учеников в здании уже не было, оставался только персонал синагоги. Те, кто не погиб сразу, были раздавлены бетонной массой потолка и балками перекрытий.

А еще через час в собственной квартире был обнаружен обезглавленный труп раввина. Прежде чем лишиться головы, он был подвергнут жестокой пытке.

Умирая, раввин так и не смог понять или объяснить себе, как вообще можно терпеть, казалось бы, нестерпимую боль.

Он сидел на стуле, крепко стянутый веревками. От побоев его тело приобрело синий, местами с плавным переходом в фиолетовый, цвет. И эти фиолетовые пятна были, пожалуй, страшнее всего. Даже рот с выбитыми передними зубами и почти перекушенным языком не выглядел так жутко.

Для самого раввина страшным было не то, что его подвергают жесточайшим пыткам, а то, что ему даже не пытались объяснить, за что. Верхние зубы от сильного удара металлической дубинки сломались именно после этого вопроса, а самый первый удар пришелся в пах, когда поздно вечером он открыл дверь в свою квартиру. Его втолкнули в прихожую, зажали рот и ударили ногой. Он невнятно промычал: «За что?», но его поняли: кроша зубы, тяжелая дубинка врезалась ему в рот.

Потом в течение всей ночи его периодически избивали, делали какие-то инъекции. Все действия происходили в леденящем душу молчании… Ближе к утру включили телевизор.

Раввин еще мог смотреть, и перед смертью получил возможность хоть что-то осмыслить, вернее, понять причину происходящего.

На экране телевизора он увидел себя. Слова, которые он отчетливо выговаривал, поставили все на свои места. Даже не нужно было слушать комментарии журналиста, ведущего экстренный выпуск.

Впрочем, раввину не дали послушать комментарии.

Сильная рука рванула с плеч рубашку, и пуговицы горохом простучали по полу. На голову сильно нажали, отчего его подбородок уперся в грудь. Потом на шее, ниже затылка, он ощутил страшное прикосновение остро отточенного лезвия. Горячая кровь, стекая по шее, побежала по груди. Он не мог видеть, но ясно представил, как, обнажая шейные позвонки, раскрылись мышечные ткани. Потом движениями, схожими с обыкновенной пилой, лезвие вошло между позвонками. Остановилось. Затем с хрустом разъединило позвонки.

Мгновенная боль от прикосновения металла к оголенному нерву коснулась сознания раввина и тут же пропала. Его тело напряглось на две-три секунды, потом резко расслабилось…

Когда его мучители выходили из квартиры, голова раввина открытыми глазами смотрела на свое тело с центра стола.

33

Автобус, выполнявший в дачный сезон загородные рейсы на Подольск, съехал на обочину шоссе. За остановку по требованию водитель получил две тысячи с человека и открыл двери, выпуская двух молодых людей с дорожными сумками. Они перебросились парой незначительных фраз и рассмеялись. В двадцати метрах от них стояла машина ГАИ. Вооруженный автоматом постовой сошел с обочины на дорогу и указал полосатым жезлом возле себя. Этот жест касался микроавтобуса «Мицубиси» с затемненными стеклами, который, включив указатель правого поворота, сворачивал на боковую дорогу.

Заварзин, сидевший на переднем сиденье, остался совершенно спокоен, он только слегка приподнял бровь: постовой постоянно торчал на этом месте, скорее всего просто не узнал машину, принадлежащую генералу Дробову. Впрочем, гаишник тут же «исправился». Полуобернувшись в кресле, Заварзин видел, как он поспешно приближается. Почти бегом. К этому его подвигнул «Мерседес» генерала, остановившийся за микроавтобусом. Заварзин открыл дверь.

– Извините, автоматически «тормознул», – на ходу оправдывался милиционер. Поравнявшись с микроавтобусом, он дружески улыбнулся Заварзину и продолжил путь к «Мерседесу». – Извините, Григорий Иванович, не узнал.

Дробов ответил стереотипно:

– Бывает. Давно не заглядывал к нам, Саша.

Антон сидел в микроавтобусе сзади, между Шикиным и Лобановым, руки за спиной в наручниках; Заварзин на переднем сиденье; Андрей – слева, у окна, по соседству с ним устроился Юдин. Никишин пришел в себя с полчаса назад и молча наблюдал за дорогой. Вчера Фролов сказал ему правду о приватизированных закрытых зонах отдыха бывшего ЦК КПСС. По всей видимости, они ехали на базу, расположенную за городом по правую сторону от дороги М2. Когда их остановил постовой, Лобанов уткнул ствол пистолета Антону в шею поверх кадыка. Он надавил так сильно, что не только кричать, дышать стало невозможно. Лицо Антона пошло бледно-сиреневыми пятнами. Он задыхался. Лобанов видел его состояние, но давления не ослабил. Антон дернулся, тогда Шикин усугубил его положение, надавив пальцем на глаз. Антон стал проваливаться в бездну.

Постовой Медведев в последний раз улыбнулся генералу и дурашливо козырнул. Как по волшебству, в руках у него оказался свисток. Он свистнул, обращая на себя внимание двух молодых людей, свернувших на боковую дорогу.

– Туда нельзя, пройдите по шоссе пятьсот метров, там есть свободный проход.

Парни переглянулась. Они прижались к столбу со знаком «проезд запрещен», пропуская «Мерседес» и микроавтобус.

Постовой поторопил их заморской фразой:

– Здесь частные владения.

Молодые люди сошли на обочину шоссе и стали удаляться в указанном направлении.

Водитель рейсового автобуса, закрывая двери, посмотрел им вслед, потом перевел взгляд на боковую дорогу, куда свернули иномарки. Дорога утопала в зелени и оттого казалась узкой. По обе стороны стояли ровные ряды елей; по сравнению с деревьями вдоль шоссе они казались вымытыми. Дорога через сто метров круто поворачивала, складывалось впечатление, что она кончалась глухой стеной ельника. Загородный рай.

Водитель тихо произнес:

– Хозяева жизни.

Смяв две тысячные купюры, он сунул их в карман и, громко объявив следующую остановку, поехал дальше.

Микроавтобус ехал быстро. Водитель, почти не снижая скорости, резко повернул направо. Впереди та же панорама: «Мерседес», узкая дорога, ровные ряды елей. Перед глазами Антона все еще плавали разноцветные круги, но он, почти не мигая, смотрел вперед. Слезившийся левый глаз затуманивал обзор, и Антон на некоторое время закрыл его.

Путь от шоссе до базы занял около семи минут. Водитель ехал с постоянной скоростью 80 километров в час: Антон видел едва колышущуюся стрелку спидометра. Значит, от базы до шоссе расстояние составляет 9 – 10 километров. Зачем ему это? Антон не знал. Видно, прав был Романов, когда говорил: «Ты не сможешь без этого. Проснувшись ночью в туалет, ты будешь смотреть на часы; когда начнется какая-нибудь программа по телевизору, ты отметишь, что передачу задержали на полторы минуты. Это будет происходить подсознательно».

Ворота были уже открыты. Охранник, глядя в лобовое стекло, кивнул. Антон вспомнил разговор с Андреем, когда они ехали к Гурину. Тогда Фролов предположил, что Сергея наверняка держат на базе, больше негде, здесь и ОВ.

– Там ребята молчаливые. Мы, будем говорить, штурмовики, там гости, приезжаем только пострелять, а те хозяева. Если честно, я всегда их недолюбливал: вальяжные, смотрят свысока. Привилегированные суки. Дробов называет их по-немецки: шутцштеффельн. Он сам подбирал охранников; по сути, они те же телохранители, каждый из них ростом не ниже 180 и не выше 185.

Тогда Антон питал насчет Андрея какие-то иллюзии. Он мысленно представлял себе базу, роскошные строения, молчаливых охранников. И спросил:

– Тебя они помнят?

– Помнят, конечно.

Микроавтобус остановился у одноэтажного кирпичного дома. Когда из машины вышли Андрей и Юдин, Заварзин, глядя на пленника, приказал:

– Вперед!

Прошло чуть больше часа с тех пор, как Никишин, проснувшись, почувствовал некоторое неудобство: на икру правой ноги давили резинки подтяжек. Сейчас он молил Бога, чтобы они давили еще сильнее – до отека, до посинения, до невыносимой боли, чтобы не перекосились, не слетели, чтобы пистолет так же уютно чувствовал себя в кобуре-кошельке Франца Николаевича Гурина. Когда в бюро обнаружили именной «вальтер» отца Гурина – это даже везеньем не назовешь, это было счастье. Плюс своевременное предупреждение Андрея: «В бюро должен быть еще один пистолет». Благодаря ему обыск Антона прекратился, практически не начавшись. «Как здорово, что я потянулся не к пистолету, а к кортику», – подумал Антон и тут же осадил себя.

Никто из тех, кто привез его сюда на микроавтобусе, кроме Фролова, на базе не остался. Заварзин даже не вышел из машины.

Микроавтобус выезжал за ворота, а Антон, с которого самоуверенные охранники предварительно сняли наручники, поднимался по ступенькам. Впереди него на некотором расстоянии шел респектабельного вида человек; он только раз обернулся, но Антон узнал его: Дробов. «Молчание ягнят» по-русски». Антона била предстартовая дрожь, так и подмывало спросить: «С вами несчастные случаи происходили?»

«Скорее всего, – нескромно думал Антон, – генерал хочет поговорить со мной, я должен быть ему интересен. Хотя бы по той причине, что я в самом начале провалил их инсценировку у склада артвооружения. В какой-то степени Дробов игрок, может быть, даже большой игрок, но роли своей он до конца не сыграет».

Поступки Дробова в отношении Антона были ему несвойственны. Отчасти это объяснялось тем, что генерал все-таки волновался. Теоретическая оболочка принципов с ужасающей быстротой наполнялась свинцовой практикой, и генерал чувствовал на себе весь груз ответственности. Как бы то ни было, он предложил Антону выпить. Не присаживаясь за массивный стол, подошел к холодильнику и вынул бутылку коньяка. Никишин же видел в действиях генерала только игру. На предложение сесть он остался на ногах, но охранник положил ему на плечи пудовые ладони и надавил. Антон резко опустился на стул.

Генерал, до этого только раз или два взглянувший на гостя, подойдя к нему с рюмкой, долго смотрел в его лицо.

– Дима был плохим физиономистом, – резюмировал Дробов, окончив изучать солдата. – Я бы никогда вас не выбрал в качестве кролика. У вас волевое лицо.

– Именно на это он и рассчитывал, – ответил Никишин. Он не сразу узнал свой голос. Ему показалось, что он звучит с незнакомыми интонациями – чуть расслабленно и… зрело. Наверное, подсознательно он приспосабливался к Дробову; если бы было возможно, Антон призвал бы на свои виски седину.

Генерал посмотрел поверх его головы, и Антон почувствовал облегчение: охранник убрал руки. Его довольно громкое дыхание слышалось теперь у самой двери.

От коньяка Антон отказался. Дробов, равнодушно пожав плечами, отошел к столу.

– Я знаю, – сказал он, – на что рассчитывал Романов, я указал ему на слабые места, однако он оказался чересчур упрямым. А я податливым. Но это было тогда. Когда еще ничего не произошло, а только намечалось, именно поэтому я разрешил Романову действовать самостоятельно.

– Не думаю, что это единственная причина. Была еще одна. Ведь Романов говорил вам, что это последняя услуга с его стороны. Он решил порвать все отношения с вами.

Дробов окинул Антона удивленным взглядом.

– Откуда вы знаете? Романов вам сказал?

– Нет.

– Тогда откуда?

– Честно говоря, только догадывался. А теперь знаю наверняка.

– И все же, что вас натолкнуло на эту мысль?

Антону не нравилось, что Дробов называет его на «вы», словно по уставу, который призывает военнослужащих обращаться друг к другу именно в такой форме.

– Деньги, – ответил он. – Большие деньги. Я подумал, что это расчет. Романов умер, и это был окончательный расчет практически нищего офицера.

– Абсолютно верно. Вы хорошо соображаете. Если бы вы не относились к категории «непримиримых», я сделал бы вам предложение.

– Чтобы стать трупом, как капитан Романов? Ваш человек, Фролов, недавно говорил мне: «Если бы ты мог его послушать…» – это о вас. Я сказал ему: «Бесполезно».

– Кстати, о Фролове – он много вам порассказал?

– Достаточно, чтобы кое-что понять. А вообще – шкура, гниляк, таких еще поискать. Наверное, в вашей компании все такие.

– Я использую другие термины, хотя в общем-то вы правы. А таких, как покойный Романов, я держу на расстоянии вытянутой руки. Их довольно много, они нужны мне, я нужен им. Вскоре ко мне присоединятся не только они, а безработные, бастующие, недовольные, обманутые. Плюс различные общества бесквартирных офицеров, моряков, оказавшихся за бортом. Сколько, по-вашему, таковых? Правильно, очень много. Ими даже не придется управлять, достаточно будет жеста, взгляда. – Дробов резко сменил тему. – А почему вы не спрашиваете о вашем друге? При нем не было никаких документов, но я думаю, что он из Самары. Он слегка затягивает букву «о».

– Я не знаю, о чем вы говорите. Вернее, о ком.

– Знаете. Ваш друг сейчас в подвале. Вы чем-то похожи, оба такие же упорные.

Антон запоздало сообразил, откуда такая осведомленность, откуда эта буква «о», а не более конкретные сведения. Чтобы не ходить вокруг да около, он спросил:

– А Светлана тоже в подвале?

Дробов вздрогнул. Накатившая бледность стерла с лица выражение самоуверенности. Генерал старался гнать от себя мысли о Рогожиной, он не предполагал, что сейчас разговор зайдет о ней. Внезапно ему стало страшно, так же, как и тогда, ночью, когда внезапный приступ страха выгнал его из кровати на холодный пол кухни. Что-то происходило с ним тогда, какая-то метаморфоза, и он не мог понять, теряет ли он что-то или, наоборот, приобретает. С одной стороны, он что-то утратил в ту ночь, с другой – что-то приобрел. И то и другое было страшным, свершилось злым духом. В ту ночь уродливые гримасы видений сменяли друг друга, голова раскалывалась, грудь холодела от чьих-то прикосновений. Духи, духи, духи… Они витали над горами трупов, но он не увидел и капли крови, от этого его страх усиливался, и генерал посиневшими губами шептал: крови! Крови! Это был сон, но он по-настоящему мучился, когда отходил от ночного кошмара на холодном кухонном полу. Потом пришла Светлана, о которой сейчас спросил Антон.

Какое он имеет право! Дробов побледнел еще больше, устремив на Антона гневный взгляд. Потом внезапно обмяк и тяжело опустился в кресло. Дрожащей рукой налив минеральной воды, залпом выпил. С минуту сидел неподвижно. Потом посмотрел на часы и вяло произнес:

– Ее там нет. Скоро ты увидишь ее по телевизору.

Хотя не было в этой фразе ничего зловещего, Антон все же уловил тоскливую интонацию. Он подался вперед, но генерал остановил его жестом руки.

– Сиди тихо, солдат. Уже скоро. – Теперь Дробов обращался к нему на «ты».

Антон выпрямился. Мощное дыхание телохранителя все так же слышалось от двери, до которой около пяти с половиной – шести метров, что равносильно и десяти, и ста метрам: расстояние велико, он не сможет атаковать охранника. Для рывка или броска назад требовалось около полутора секунд. Именно за это время опытные телохранители успевают выхватить пистолет и сделать прицельный выстрел. Пока Антон будет возиться со штаниной и кобурой, охранник выпустит в него всю обойму, перезарядит пистолет и снова опустошит. «А спина у меня широкая». Неожиданно он вспомнил слова Юли, когда примерял рубашку ее отца: «Ты какой-то ненормально мощный». Так что – ни выстрелить, ни напасть. Пока охранник за спиной, считай, что оружия вообще нет. И что остается делать? Только ждать.

Сиди тихо, солдат. Уже скоро.

Что скоро? Непонятно, но долго ждать он не намерен. В его положении имелись два варианта: либо дождаться, когда охранник выйдет из кабинета, либо подстеречь приблизившегося Дробова, тогда появится возможность побороться с генералом. Придется молниеносно развернуть его лицом к телохранителю и встать за его спиной. Прицельного выстрела у охранника не получится, он будет действовать сообразно обстановке, вариантов у него масса, на то он и телохранитель. И все же время он потеряет, а в этот отрезок можно будет вооружиться и самому.

На уход телохранителя Антон не рассчитывал. Тот мог покинуть помещение только по приказу Дробова. А генерал, по всей видимости, делать этого не будет. А что, если охранники Дробова схожи с Secret-Service президента США, который дает клятву на верность конституции, народу и… обязуется беспрекословно выполнять требования личной охраны? Конечно, это маловероятно, но Антон перебирал все варианты, вплоть до абсурдных и откровенно глупых. Наконец дошла очередь до самого Дробова, вернее, его физической подготовки. Генерал казался ничуть не слабее телохранителей. «Ничего, – настраивал себя Антон, – справлюсь, ты только подойди поближе… А лучше об этом не думать».

Не думал он поначалу и о десятке других охранников, часть из которых была в самом здании, часть во дворе. Пара наверняка стоит за дверью. «Буду прикрываться Дробовым, приставлю к его виску пистолет, буду орать, что убью его, давить на то, что их обязанность – сохранить жизнь хозяину, а не пришлепнуть меня». Потом придется снять трубку телефона и набрать номер Лациса. Или Самого: «Это Ан-19». Террорист? А куда деваться. А вдруг они вытащат из подвала Серегу или Светлану? Вот тогда придется худо. Дробов сказал, что Светлану покажут по телевизору. Непонятно. И что-то бездействуют Береговой и Рябов. Интересно, они уже встретились?

«Вот черт! – подумал Антон, продолжая прислушиваться к дыханию телохранителя. – Когда я поднимался по ступенькам, мне было все равно – грохнут меня или нет, только бы рассчитаться с самим Дробовым. А сейчас…» Сейчас Антон ставил перед собой уже две задачи. Рассчитаться и уцелеть.

Предстартовое состояние прошло, старт уже дан, теперь он двигался к финишу и чувствовал какой-то кураж, наложивший определенный отпечаток на ход его мыслей: однако он отчетливо представлял себе, что финишная ленточка одним концом прикреплена к бомбе. Едва он коснется ее грудью, как тут же взлетит на воздух; и не свернуть – кругом минные поля.

Сиди тихо, солдат. Уже скоро.

Что произойдет скоро?

Прошло около получаса. Дробов выкурил трубку и пультом включил телевизор. Антона он словно не замечал.

Уже скоро.

Похоже, Антон разобрался со всем, когда увидел на экране телевизора Светлану, вернее, ее фотографию. А до этого ошарашенными глазами цеплялся за мелькавшие в телевизоре кадры.

С экрана телевизора Дробов перевел взгляд на Антона и долго смотрел на него. Потом, ни к кому не обращаясь, велел:

– Кочеткова ко мне.

Антон весь напружинился, отгоняя все мысли, кроме одной: вот этот момент. Все-таки он быстро сумел перестроиться, почти мгновенно. Сейчас важно проследить за движениями охранника – как тот поворачивается, открывает дверь. Но ничего не произошло. Медвежье дыхание было неизменным; с той стороны вообще ни одного постороннего звука. К кому же обратился Дробов? Антон понял это, когда от стола донесся слабый щелчок: генерал отпустил кнопку селекторной связи.

Отрывая от вечности огромный отрезок, Антон стал ждать неизвестного Кочеткова. Может, с его приходом сложится та ситуация, которую на пределе терпения, как паук, подкарауливал Антон.

Ждать.

А что, если воспользоваться методом разведчиков из художественных кинофильмов: как бы приучить и Дробова, и телохранителя к определенным жестам. Можно, например, слегка нагибаясь, как бы почесывать ногу. Глупо. Они не дураки. К тому же он вспомнил медвежьи лапы у себя на плечах. Эх! Надо было действовать в тот момент. Но это восклицание также полетело в мусорную корзину. Антон чувствовал мощь телохранителя, его железную хватку. И хотя во время стрессовых ситуаций силы удесятеряются, надеяться только на это нельзя. Сейчас должен явиться некто Кочетков. Зачем?

Время то тянулось, то резко убыстрялось, наверстывая упущенное.

Антон, явственно ощутив на груди финишную ленту, испугался. Он боялся прикоснуться к ней. Почему появился испуг? Почему он не боялся там, у склада? Да потому, что все развернулось неожиданно, страх спрятался. Однако до этого состояние было схоже с теперешним: такой же страх исходил от образа Дмитрия Романова, когда Антон на себе ощутил психологическое давление. Сейчас происходило нечто подобное, но гораздо серьезнее: то ли значимость фигуры самого Дробова влияла на это, то ли другой посторонний фактор. Во всяком случае, появления Кочеткова Антон ожидал с большим трепетом.

У вас несчастные случаи были?

Еще немного, и Антон, наверное, зашелся бы в истерическом смехе. Тут дверь открылась, и в комнату кто-то вошел.

Кочетков.

А что такое страх?

Я не знаю.

Теперь внимание.

* * *

Рябов напрасно пытался прочесть на лице генерала Берегового иронию. Тот сдержанно поздоровался, указав подполковнику место за столом.

– Вы подготовили то, о чем я вас просил?

– Да, – Рябов положил на колени «дипломат» и щелкнул замками. – Здесь все, чем мы располагаем относительно движения Дробова.

– Много. – Береговой подвинул к себе кипу бумаг. – Вы сами ознакомились?

– Не так подробно, как хотелось.

– Расскажите, что усвоили. – Береговой наугад вытащил лист из середины. – Начинайте, пожалуйста.

Рябов начал с бизнесменов и организаций, рассказал о деловых связях Дробова в Германии. Береговой, не пропуская ничего из сказанного Рябовым, внимательно читал выступление Дробова годичной давности перед прессой.

«Нам или сразу не по пути, или вместе до конца. В моих рядах нет проституток. Хотя одна-две все же пытались проникнуть в наши ряды. Тогда мы были еще младенцами, а сейчас переживаем зрелость. Мы быстро созрели, так же быстро, как и вы. Те, кто думал, что, мол, послужу или поработаю с этими, пока они на плаву и платят больше, чем другие, глубоко ошиблись: мы не нанимаем и не платим. Наоборот, у нас существует довольно жесткая практика взносов. Сейчас это больше принципиальный вопрос, но вначале это было более чем существенно, даже если взять чисто материальную сторону дела. У меня есть люди в ФСБ…»

Окончив чтение, Береговой спросил:

– Вы говорили о связях Дробова на немецкой земле.

– Да, в свое время он свел несколько российских фирм с немецкими, те заключили множество выгодных контрактов, и Дробов имеет процент от этих организаций.

Рябов рассказывал, а сам с досадой думал о том, что уже давно мог выйти на Дробова. Ведь по Дмитрию Романову проверяли все, в частности, выяснилось, что он служил в ЗГВ под началом Григория Ивановича Дробова, в то время еще полковника, командира полка. Фигура Дробова не вызывала подозрений.

Береговой вернулся к только что прочитанному документу.

– У него действительно есть люди в ФСБ?

– Вряд ли. Иначе бы он был в курсе наших сегодняшних дел.

– Вам известно о взрыве в школе?

– Да, у меня была возможность ознакомиться с материалами следствия. Бандитские разборки.

– Прочтите вот это. – Береговой в свою очередь поделился с Рябовым своей информацией, которую ему передал Антон Никишин. Рябов внимательно изучил список ключевых слов, информативную часть разговора между директором школы и имамом. Вслед за этим Береговой протянул ему газету со статьей «Григорий Дробов. «Молчание ягнят» по-русски». Рябов поднял на генерала глаза.

– Я читал эту статью. Мне ее доставили из редакции, где работает автор, Светлана Рогожина.

– Вы не сделали никаких выводов относительно ее?

– Статьи или ее автора?

– Статьи.

– Честно говоря, нет.

– Если вы прочтете окончание и сопоставите ее со взрывом в школе, то многое встанет на свои места. Тут обнаруживается простор для полета мысли.

У Рябова была хорошая память, он не стал перечитывать всю статью, а только пробежал глазами последний абзац.

«Когда советская власть делала первые шаги, раввинов выгоняли из синагог и расстреливали сами евреи. Православные церкви рушили русские, и попов убивали они же. Степи принадлежали мусульманам, они рубились между собой на кривых саблях. Но Сталин придумал очень хорошую штуку, и с начала его правления грузин расстреливали русские, евреев – грузины, а в русских стреляли евреи. Здорово, правда? И брат не идет на брата».

Рябов недолго думал. Отложив газету, он спросил:

– Вы думаете, что Дробов хочет столкнуть мусульман и…

– Именно. Мусульман и русских, русских и иудеев… Это гражданская война, как бы замешанная на религии. В этом случае и Сталин, и Дробов правы: и брат не идет на брата. В прямом смысле слова.

Рябов подумал про себя, что в принципе это возможно, но привести в действие трудно. Он чуть ли не каждый день слышал публичные заявления прессе лидеров «красных», «коричневых» (и не только) партий о том, что те уже готовы обложить Кремль и Дом Правительства танками, и не считал это особо серьезным. Рябов и сейчас называл это болтовней. Однако генерал Дробов резко отличался от прочих, он не слыл пустозвоном, скорее его можно было отнести к политическим молчунам. Он редко выступал, но, как говорится, метко. Взять хотя бы окончание его интервью: и брат не идет на брата. Молчун-невидимка. Всем бы политикам такой имидж.

– Вы это имели в виду, когда говорили о просторе мысли? – спросил Рябов.

– Да, только бы нам не опоздать.

Рябов, глядя в черные глаза Берегового, подумал, как бы тот не накаркал.

И как в воду глядел.

На них свалилась вереница чрезвычайных происшествий.

Вначале последовало трагическое сообщение о гибели журналистки газеты «Проспект Независимости» Светланы Рогожиной. Судя по всему, местонахождение трупа и известие о ее смерти сообщили сами убийцы. Потом краткое выступление по поводу гибели Рогожиной по телеканалу, которое сделал редактор газеты: в эфире прошел краткий сенсационный материал о готовящемся взрыве в мусульманской школе боевиками организации «Бетар»; шокировало то, что организатором выступал раввин синагоги. Вслед за этим показали жуткий материал: миллионы телезрителей увидели взрыв школы. Было ясно, что это – спланированная акция, снятая на пленку. Редактор газеты, комментировавший кровавые события, вновь заявил о незащищенности представителей «четвертой власти»: «Еще одна жертва – молодая журналистка Светлана Рогожина. Но она все же сумела передать материал, который ясно указывает на ее убийц». Редактор самоотверженно произнес название организации имени Иосифа Трумпельдора.

Репортаж был довольно продолжительным, он захватил и Рябова, и Берегового. Оба подумали, что это не очень умно и несвоевременно.

На самом деле это было только началом.

По своим каналам Береговой получил информацию о взрыве в школе при синагоге, а спустя минуту-две о смерти раввина.

– Вот и ответные меры, – тихо проговорил он. – Я не сомневаюсь, что это дело рук самого Дробова. Он работал под исламистов.

– Почему вы так считаете? – спросил Рябов севшим голосом, хотя сам знал ответ. Со времени выхода в эфир материала Светланы Рогожиной прошло не больше получаса, а реакция уже была: взрыв в синагоге и труп раввина.

Это был именно тот «простор мысли», о котором говорил Береговой. Неважно, кто произвел взрыв, – кто-либо из мусульманских организаций или люди Дробова, мусульмане пока с этим разбираться не станут, не успеют, но вот газават [7] будет объявлен незамедлительно. Так и случилось, но чуть раньше в милицию поступил звонок от стихийно возникшей группы исламистов, которая взяла на себя ответственность за взрыв. Никто не подумал в то время, что даже на стихийное возникновение нужно время, равно как и на то, чтобы заложить бомбу и успеть расправиться с организатором террористического акта – раввином. К тому же сама формулировка «стихийно возникшая группа» была довольно-таки страшной. Она мгновенно породит множество себе подобных, и священную войну нельзя будет контролировать или как-то обуздать. Помимо этого, всколыхнутся все движения и формирования мусульман по всему востоку России. Это был точно рассчитанный удар Дробова.

Растерявшийся Рябов нашел в себе силы подумать о русских. Нетрудно догадаться о роли генерала в этом деле. А оно было следующим. Во время большой смуты Дробов должен взять инициативу в свои руки; подобное произойдет только в том случае, когда в этой смуте будут принимать участие русские. Итак, если русские принимают участие, Дробову потребуется возглавить мятежное движение.

Большинству митингующих абсолютно все равно, кто кричит им с трибуны и ведет за собой, – «красные», «коричневые» или «зеленые». Во время таких – часто стихийных – походах цвета они особо не различают. А так как у нас во всем виноваты жиды и все беды от них, то дело идет как надо. Во всяком случае, уже вошло в привычку винить во всем евреев и прочих пришлых, только не себя. И с кровавой пеной у рта доказывать это. Умереть – и не признать вины. «На могильной плите прошу написать: «В моей смерти повинна жидовская морда».

Голова разболелась, однако Рябов продолжал рассуждения.

Дробов управляет стихийным процессом, он направляет его в нужное русло, каким-то образом подчиняет людей себе. Для коммунистов, которых большинство в этой рассерженной толпе, он коммунист. Для либералов, таких же реакционеров, – он либерал. Для голодающих и обманутых он – надежда. То есть он один для всех, настоящий лидер. Если проследить перспективу, получится, что к нему потянутся или, во всяком случае, будут искать контакты с ним и лидеры коммунистов, либералов, других партий. Тем более что многие из них «еврейский вопрос» считают одним из важнейших.

Чем же Дробов сумеет привлечь к этому противостоянию между иудеями и мусульманами русских? Ведь «машина» уже запущена. Судя по его тактике, только одним: в православной церкви должен прогреметь взрыв. Его автором снова будет Дробов, а вот кого он подставит под него – мусульман или иудеев? В его ситуации это трудно переложить и на тех, и на других. Значит, у него должен быть определенный план. Что же генерал задумал?

С этого момента мысли Рябова пошли по двум направлениям: он думал о последствиях, диверсиях и уже не сомневался, что в случае с православными церквями рванут мины с «паралитиком» А-232. Последствия будут ужасными, это озлобит русских, резко настроит против «жидов» и «неверных». Точно, Дробов для русских обязательно применит ОВ, чтобы они в своей злобе и решимости ничуть не уступали мусульманам. Тут сработает истина: нельзя хорошо воевать по приказу. А в этом случае приказывать будет бессмысленно, нужно только умело управлять процессом.

Что касается газа А-232, то достоянием гласности станет тот факт, что тогда-то в такой-то воинской части было похищено ОВ, причем похищено чеченцами, что практически доказано, а власти, в частности, ФСБ и Правительство, не дали ход этому делу, умолчали. Естественно, что от органов ФСБ потребуют ответа, и они его дадут. Впрочем, мало кто будет слушать дальше слов «похищено и передано чеченцам»: русские подорвут мечеть и синагогу, начнется преследование на улицах, в домах и прочих местах.

Думая о русских, Рябов представлял себе разношерстную толпу рабочих и безработных коммунистов, полоумных фанатиков различных движений и прочие реакционно настроенные массы. Плюс обиженные, обманутые, те, кому месяцами не выдают зарплату. Это будет вал, который сулит неисчислимые беды.

Русские сами по себе никогда не начинают драку первыми – от этого они всегда проигрывают, следовательно, первый удар по русским должны нанести мусульмане или иудеи. Или все вместе. Возвращаясь к похищенному ОВ, выходило все же, что чеченцы, мусульмане.

От этой мысли Рябов напрягся, он почувствовал, что истина вот-вот откроется ему. Он вернулся немного назад, когда они с Береговым смотрели «ролик» по ТВ, где раввин недвусмысленно говорил о теракте, направленном против мусульман. В этом было что-то противоестественное. В это трудно поверить, но вот факты неопровержимы: взрыв в мусульманской школе. Без этого взрыва слова раввина хоть и звучат оскорбительно, но все же это не призыв; стало быть, что-то есть в самом «ролике»: он невероятно короток. Если предположить, что умелый собеседник одним точным, хорошо продуманным вопросом спровоцировал раввина на подобный ответ, все становится на свои места. Это неновый прием, им давно пользуются многие спецслужбы с целью провокаций. И это только начало. Когда противостояние мусульман и иудеев состоится, то наверняка всплывет весь материал, из которого будет ясно, что именно русские столкнули лбами противоборствующие стороны. И неважно, кто опомнится первым, но взрыв в православной церкви произойдет. А до этого…

До этого могли подняться на воздух еще несколько мечетей и синагог. Теперь уже от рук непосредственных участников противостояния.

Рябов чувствовал, что его рассуждения вполне резонны. Теперь он призадумался о журналистке Светлане Рогожиной, которая, безусловно, стала чуть ли не главным оружием Дробова. Как сумел использовать ее генерал в своих целях, если она до этого контактировала с Антоном Никишиным и помогала ему, оставалось для подполковника неясным. Как бы то ни было, но Рогожина сыграла одну из главных ролей. За что и поплатилась.

Рябов в своих рассуждениях не раз произнес про себя слово «страшно» – в частности, это касалось стихийно возникшей группы исламистов. Сейчас оно еще раз отозвалось в его голове. Страшным было то, что действия Дробова и последствия начатой им акции были выгодны абсолютно всем оппозиционерам существующей власти. Всем, включая и коммунистов, и либералов, и прочих «народников», так как они приобретали невероятный простор для своей деятельности. Они словно сговорились, создавая Дробову благоприятные условия; застоявшиеся, запутавшиеся последнее время в собственных словесах, они активизируются.

Великая реабилитация.

И опять это слово: страшно, что история могла повториться, она уже вписывалась в виток кровавого круговорота.

Береговой оставил Рябова одного в кабинете и вернулся только через двадцать минут. Рябов рассказал ему все, что пришло в его голову за это время.

– Пожалуй, вы правы, – согласился Береговой. – Дробов действует очень быстро, нужно принимать экстренные меры. Вполне возможно, что ОВ, с которого, в общем-то, и началась эта история, будет применено сегодня. Хотя я бы на месте Дробова подождал день-два.

– Не понимаю, как можно представить себя на его месте.

– Чисто умозрительно. Я сейчас был у шефа, вот на чьем месте я бы не хотел оказаться. Боюсь, как бы его не хватил удар.

– Нужно брать Дробова. – Рябов в упор посмотрел на генерала. – Немедленно. Не привлекая к этому другие службы – теперь их нельзя привлекать. Некогда начинать следствие. Мы разведем следственную бодягу на дни и недели.

Береговой поддержал его.

– Это во-вторых. Во-первых, нет никаких материалов на Дробова, чтобы возбудить против него уголовное дело.

– Я знаю, в вашем распоряжении достаточно сил.

Видимо, Береговому понравилась собственная фраза, сказанная недавно Антону:

– Да, небольшая военная операция нам по зубам. Главным в ней должно быть следующее: необходимо найти ОВ и получить видеозапись целиком, где раввин беседует с неизвестным. Без нее операция будет носить ущербный характер. Чтобы погасить огонь, нам нужны будут веские доказательства, так же, как и Дробову, чтобы еще больше раздуть его. Получается интересно: один материал, но с противоположными полюсами. Все зависит от того, кто преподнесет его. Если Дробов, то он как бы откроет второй фронт, втягивая в противостояние русских. Если мы, то, естественно, мы доказываем провокацию некой группировки. Это «Красные массы». Я думаю, вы абсолютно правы.

– Премьер пойдет на это? Ведь наши действия не будут санкционированы.

– Вот поэтому нам нельзя проигрывать. Даже если мы ошиблись.

Пресс-секретарь, заметно волнуясь, вслух прочел только что полученное сообщение. Председатель Правительства долго смотрел на него и, словно не веря, жестом попросил бумагу, которую читал пресс-секретарь. Через минуту, скомканная, она отлетела в угол кабинета. Неуверенной рукой Премьер снял трубку аппарата прямой связи. Несмотря на внезапно накатившую слабость, он старался говорить вкрадчиво.

– Вы работаете?

– Я понимаю вас, – начал замдиректора ФСБ Писарев, но Премьер резко перебил его.

– Ни черта ты не понимаешь! – Он гневно вскинул кустистые брови. – Что происходит вообще?! Второй взрыв! Ты понимаешь, что не сегодня-завтра долбанет еще один? Ну ты ж профессионал, твою мать! Ты в жизни не видел ни одной бумажки с грифом «Для служебного пользования»! У тебя везде «Совершенно секретно»! Даже в туалете. Может, хватит валять дурака, пора начать работать? Конкретно. Ну?

Писарев молчал, гоняя крутые желваки на щеках. Злился он сейчас не на Премьера, а на Рябова. Для Департамента «А»[8] нужны были сведения, которыми располагал подполковник, но тот как в воду канул.

Послушав молчавшую трубку, Премьер бросил ее на рычаг и тут же связался с Береговым.

– Зайди ко мне, Валентин, – коротко сказал он.

34

Ритмичное дыхание телохранителя у двери начало действовать на Антона подобно гипнозу. Он несколько раз сглотнул, чувствуя в ушах характерное пощелкивание. Вслед за этим различил в коридоре еле слышные шаги. Антон представил себе коридор. От двери кабинета Дробова он протянулся метров на восемь и заканчивался широким окном. Здесь шла вниз короткая лестница с четырьмя ступеньками, она вела на небольшую площадку с выходом во двор. Там, под бетонным козырьком, была еще одна площадка и пара ступеней.

Шаги на секунду затихли, и Антон услышал звук открываемой двери. Почти одновременно с Дробовым он слегка повернул голову и увидел входившего в кабинет человека. Принимая прежнюю позу, Никишин уже ясно представлял позицию телохранителя. Тот стоял справа от двери и на два шага впереди нее. В том ракурсе, в котором Антон зафиксировал охранника, казалось, что дверь открывается прямо на него, однако это был обман зрения.

Кочетков почти вплотную подошел к столу и остановился. Антон при желании мог дотянуться до него рукой. Хорошо. Это уже лучше, чем минутой раньше.

Дробов поднял на Кочеткова холодные глаза:

– С Аллой вы сработали хорошо, молодцы, в дальнейшем я хочу видеть только такую работу.

Подрывник в ответ на благодарность генерала пожал плечами.

– Бери А-232, Родион, и грузи в мою машину. Пора приступать к работе. Спешка нам ни к чему, однако будем действовать по обстановке. Пусть у тебя все будет готово заранее.

– А вы?

– Я присоединюсь к тебе минут через пять-десять. Мне нужно закончить разговор.

Дробов, переведя взгляд на Антона, улыбнулся уголками губ.

Антон сидел неподвижно, устремив отсутствующий взор поверх головы Дробова – как тогда, когда Шлях наставил на него два ствола, а он вытягивал из ножен штык. Однако сейчас он считал. Считал шаги Кочеткова, который медленно развернулся и прошел мимо. Мысленно проведя линию от себя до телохранителя, он ждал, когда Кочетков на несколько мгновений закроет его, подходя к охраннику почти вплотную. Для этого подрывнику нужно сделать пять шагов. Три он уже прошел. К тем полутора секундам, которые будут необходимы охраннику, чтобы обнажить ствол и произвести выстрел, Антон приплюсует себе в актив еще около секунды, а это целая вечность. Мгновенная слабость накатила волной и так же резко отпустила. Антон весь подобрался, как перед прыжком с парашютом. Команду «Пошел» он себе отдаст, когда Кочетков заблокирует директрису.

Сейчас?

Нет, еще один шаг.

Чтобы не потревожить телохранителя заранее, Антон избегал оглядываться. Сделай он любое движение, и охранник, которому Кочетков перекроет обзор, скорее всего отклонит корпус или голову, чтобы проследить за Антоном. Видя, что пленник уже долгое время сидит совершенно неподвижно, охранник не шелохнется. Да к тому же при повороте головы Антон потеряет драгоценные мгновения, ибо ему придется снова поворачиваться к Дробову.

Перед тем как Кочетков сделал контрольный шаг, Антон почувствовал, как у него сводит губы, они непроизвольно стягивались и слегка подрагивали. Только бы руки не заклинило, успел подумать он.

Пять.

Кочетков сделал пять шагов.

Выбрасывая вперед тело, Антон вытянул руки. Он прыгнул так аккуратно, что даже стул остался стоять на месте. Мысленно Антон несколько раз репетировал прыжок, поэтому оказался на массивном столе в нужной ему позе: боком, слегка подтянув под себя ноги. Он походил на футбольного вратаря, готового принять мяч на живот. Но целью была голова Дробова, и он ударил в нее грудью, опрокидывая генерала вместе с креслом. Чудом на столе остались телефон и чернильный прибор. Антон на лету успел схватить волосы Дробова и, падая, рванул на себя. Вот теперь пошли те самые полторы секунды, в течение которых телохранитель был обязан вытащить пистолет и прицельно выстрелить. Специалист может отстрелять обойму за те же полторы секунды. Иногда и меньше. Антон все же надеялся, что этот профи не такого высокого класса. Все же лучше переоценить противника, чем недооценить его. Хотя иногда бывают проколы и с последним вариантом.

Вьюном сползая с Дробова, Антон еще раз рванул его за волосы, но в это раз сильнее и помогая себе другой рукой. Если охранник готов к стрельбе, то сейчас он видит перед собой только голову шефа, торчащую над столом. Не показываясь, Антон ударил Дробова в висок и стремительно поддернул свою штанину. Только бы не заколодило кошелек Франца Николаевича.

Судя по времени, телохранитель уже держал пистолет в руках и, надо полагать, проворно двигался к столу. Ему предстояло делать это весьма осторожно, но быстро. Приближаясь боком, он вытягивал шею.

Кочетков за это время едва успел остановиться и повернуть голову. Казалось, действия, которые стремительно разворачивались в кабинете, его не коснулись.

Две руки Антона делали два разных дела. Освободив левую руку, он еще раз ударил генерала и снова схватил за волосы. Правой он уже вытягивал пистолет из кобуры. Теперь фактор неожиданности, который отрезвляюще подействует и на телохранителя, и на генерала, получившего за две с половиной секунды два сильных удара в голову и не понимающего, что происходит. Ударив его во второй раз, Антон почувствовал безвольные мышцы шеи, голова генерала стала тяжелеть.

Он быстро привел Дробова в чувство, когда, едва вытянув пистолет, сразу же нажал на спусковой крючок. Пуля наискось вошла в половицу.

Генерал дернул головой, телохранитель, услышав выстрел, приостановил шаг, держа пистолет в вытянутых руках на уровне глаз. Теперь он видел перед собой голову шефа с приставленным к виску коротеньким стволом.

Чтобы развеять сомнения относительно невзрачного ствола, Антон, прикрываясь телом Дробова, выстрелил. Пуля прошла в полуметре от головы охранника, но этого было достаточно: тот замер на месте.

Дробов получил еще один удар; приподнимая его за волосы, Антон удобно встал на колени позади генерала. Ствол снова ткнулся в седой висок, до телохранителя в это время дошел запах пороха.

– Назад! – что есть силы закричал Антон, губами он почти касался уха Дробова, продолжая держать того в полуобморочном состоянии и оглушая его криком. – Назад! Ствол вверх! Ствол вверх, я сказал! – Он демонстративно выгнул локоть, как будто собирался выстрелить в висок Дробова. – Я убью его! Я убью его!

Телохранитель, поспешно склонив голову, успокаивающе вытянул руку и поднял пистолет над головой. Тут по идее он должен был бы заговорить, но он только слегка пошевелил губами.

– Я убью его! – надрывался Антон. – Брось ствол на пол! Брось! Я стреляю! – Он снова приподнял локоть. Выбранный им темп казался бешеным, но теперь его замедлять нельзя. Теперь только прессинг. И Антон хрипло выкрикивал набор фраз: – Я стреляю! Пистолет заряжен разрывными пулями. Это «браунинг». Внутри каждой пули ртуть. Я высверлил отверстия, залил ртуть и запаял. Кто из вас не знает, что пуля сверху покрыта мельхиором? Это старые пули. Одна такая разорвет череп вашего начальника, как арбуз. Ты слышал? Я сказал, брось пистолет!

Еще один выстрел. От порохового дыма запершило в горле.

Охранник разжал пальцы, пистолет упал к ногам.

– К двери! Открой дверь, чтобы я мог видеть коридор! Пустой коридор. Ты! – Антон сверкнул глазами на Кочеткова. – Поднял пистолет! Не так, сука, за ствол! Брось на стол! Руки за голову, или я убью его!

Антон почувствовал, это Дробов приходит в себя, и снова ударил его стволом в висок. Дробов вновь обмяк. Огибая ухо, по виску потекла тонкая струйка крови.

Телохранитель тем временем, не отрывая взгляда от Антона, толкнул ногой дверь. За ней никого не было. А если кто и был, то сейчас они вжимались в стены.

– Оба на пол! – Кочетков и охранник послушно опустились на колени. – Скрестили ноги, руки за голову. Эй там, в коридоре! У меня два ствола. Один с разрывными пулями. Первый же герой окажется безработным. Я снесу башку вашему генералу. Кто не знает или забыл свои обязанности, напоминаю: ваша задача любыми силами и средствами спасти жизнь своего начальника. Если к этой задаче вы прибавите еще одну – убить меня, вы, повторяю, останетесь без работы. А вздумаете ввалиться сюда кучей, прежде посчитайте, сколько займет это времени, и прикиньте, сколько нужно для того, чтобы хоть раз нажать на спусковой крючок. За себя я не боюсь. Моя фамилия Никишин, за мной охотится ФСБ. У меня только один шанс, и тот призрачный. Так что ведите себя тихо. Я хочу только одного – уйти отсюда. Я гарантирую жизнь вашему хозяину, если вы выполните мои условия.

Охранник повернул голову.

Антон тотчас выстрелил в его сторону.

– Замри! Если еще раз повернешь свою башку, я выстрелю сначала в тебя, потом в Дробова. Когда я разрешу тебе заговорить, будешь делать это сквозь зубы, не шевеля губами. Давай.

– Что ты хочешь? – процедил охранник. – Я хочу тишины. Сейчас на несколько минут вы замрете, а я буду слушать тишину. Первый же шум где-нибудь в конце коридора, и ты получишь пулю. Потом я застрелю твоего соседа. Следующая очередь Дробова. Я разрешаю одному выйти во двор и успокоить остальных. Даю минуту. По истечении которой устанавливается тишина. Прервать ее могу только я. Напоминаю – у меня два ствола.

В коридоре возникло движение. Антон проводил глазами шкафообразную фигуру охранника. Казалось, тот шел на цыпочках. В конце коридора, сворачивая на лестницу, он обернулся.

Антон, не колеблясь, выстрелил. Стекло в конце коридора разлетелось.

Выждав еще немного, Антон, не спуская глаз с коридора и двух человек в кабинете, отпустил голову Дробова и подбородком надавил на затылок. Лицо генерала теперь было припечатано к столу. Освободив таким образом руку, Антон снял телефонную трубку и медленно, делая паузы, набрал номер.

– Алло, Лацис? Это Ан-19. Пришли мне береговой катер. Скажи, что я на базе.

– Все? – спокойно спросил Лацис.

– Нет, передай, что мне хреново. – Антон, положив трубку, продолжил громко «давить на психику»: – Я вызвал машину. Сейчас за мной приедут. Я выйду отсюда с генералом. Не доезжая до шоссе, я отпущу его. Мне не нужна его жизнь, мне нужна собственная. Я Никишин, на мне висят четыре трупа, мне терять нечего. Мне нужна только своя жизнь. Я Антон Никишин…

Антон перевел дух. Он постарался направить мысли охранников в другое русло, отвлекая их от истинного положения дел. А сам торопил Берегового:

«Ну, генерал, давай, быстрее. Мне хреново».

Отправляясь на встречу с Береговым, Рябов не рискнул пользоваться служебной «Волгой». Вот и сейчас, когда все было определено, он сидел за рулем своих «Жигулей». Подполковник намеренно поехал через Китай-город, где находилась Московская хоральная синагога. Кажется, все было спокойно; но непривычно выглядели наряды милиции, взявшие синагогу в кольцо. Так же непривычно смотрелись БТРы, контролирующие дорогу. Они никак не смотрелись с «Мерседесами», «БМВ» и «Ауди», которые уже давно вытеснили из дворов Китай-города вазовские малолитражки. В районе синагоги евреев почти не осталось, все квадратные метры и даже сантиметры скупили «новые русские». Но их, похоже, мало волновало происходящее. Рябов видел, как мимо бронетранспортера, перекрывшего улицу Архипова, величественно проехал «Мерседес», его хозяин даже не взглянул на боевую машину; как будто она своим зеленовато-крапчатым цветом ловко маскировалась прямо посреди дороги. Рябов подумал, что если бы вместо БТРов стоял «Запорожец», то «новый русский» точно среагировал бы на него.

Уезжая от Берегового, Рябов успел увидеть по ТВ обращение следственных органов.

«Перед вами фотография Светланы Рогожиной, корреспондентки газеты «Проспект Независимости». Ее зверски замучили и убили. Если кто-то видел ее в такие-то числа, просим сообщить об этом по следующим телефонам…»

Рябов включил приемник, на первой же волне он услышал обращение председателя союза мусульман России, призывающего к здравомыслию. Другой канал картавым некомпетентным голосом успокаивал, отводя гнев от иудеев.

Кто бы это ни говорил, думал Рябов, сейчас он действует только во вред. Нельзя сейчас ни успокаивать, ни подхлестывать.

Другая волна:

«…специально, тщательно спланированная провокация США – этого международного ОМОНа – и Израиля. Она рассчитана на то, чтобы взорвать обстановку в России. Это однозначно. Существует два способа завоевания народа: объявить войну и покорить его – это первый способ, и второй: внедриться, расколоть на две части, которые будут воевать между собой. Оставшихся после побоища можно загонять на галеры или в «свободные зоны». Однозначно, это рука Вашингтона…»

В отдельные моменты Рябову казалось, что происходящее нереально, но это были только моменты. Гораздо дольше он в своих мыслях задерживался на Югославии, потонувшей в крови, где, как и в России, жили мусульмане, православные и евреи. И эта страна – не единственный пример. Если у нас нет расовой дискриминации как таковой, то национальная клокочет в горле у каждого, только поднеси ко рту спичку.

А Албания? В один момент вспыхнула вся страна!

Уже давно стало аксиомой, что организованное меньшинство всегда бьет неорганизованное большинство. В случае с Дробовым большинство станет само по себе организовываться под его контролем.

Еще одна волна. Здесь звучало что-то более конкретное. Сейчас из динамиков раздавался голос руководителя антифашистского центра Евгения Прошечкина. Похоже, он первым сумел разобраться в ситуации, он убежденно говорил, что взрывы – дело рук фашиствующих молодчиков.

Но откуда у Дробова столько решимости и ненависти? А может, он ненормальный? Рябов вспомнил майора Цибикина из воинской части Антона Никишина: «Я еще ни разу не встречал психически уравновешенного человека. Мы все психи, на нас давят стрессы, и в каждом живет маленький монстр». Что еще? Деньги, власть, та же ненависть. И второй уровень: безнаказанность, превосходство. Или все-таки недуг Дробова более серьезен? Если так, здесь можно провести слабенькую параллель. Рябов однажды уже проводил ее, когда эксперт возился с отпечатками пальцев в квартире капитана Романова. В этот раз более конкретно: Дробов уверен, что все его действия нормальны, и себе он кажется абсолютно здоровым. А как же команда? Единомышленники? Неужели все такие? А почему нет? Мало, что ли, коммунистов, фашистов и прочей братии, готовых в любой момент выйти на улицу, построить баррикады, разгромить коммерческие ларьки, повесить на столбах парочку предпринимателей, пусть даже киоскеров, какая разница? Сидят же, падлы, торгуют.

Размышляя о действиях Антона Никишина, Рябов прикинул, что тот, отсиживаясь где-нибудь в укромном месте, мог бы сообщить о Дробове раньше. Хотя в этом случае взрыв в школе невозможно было бы связать с «Красными массами». Второй тоже. Более того, велась бы обычная рутинная следственная работа, и всерьез на Дробова обратили бы внимание только после применения ОВ. Так что осознанно поступал Антон или подсознательно, но его действия были более чем оптимальными.

Выехав из лабиринта московских улиц, Рябов влился в поток на Кольцевой дороге. Через десять минут он сворачивал на дорогу М2. За ним, словно на буксире, следовал автобус «Икарус» с непроницаемыми стеклами. В полумраке салона, одетые в черное, сидели спецы Берегового – особая штурмовая бригада. Их было тридцать восемь человек. Ровно в двенадцать часов начнется боевая операция. Рябов будет руководить отрядом на базе Дробова, а Береговой в самой Москве: в штаб-квартире «Красных масс» и в домах начальников отделов. Сейчас было ровно одиннадцать, можно не торопиться, и Рябов чуть сбросил скорость.

Настроение радиоприемника на средних волнах показалось чересчур мрачным. Чтобы хоть на какое-то время отвлечься, Рябов переключился на FM-диапазон. Веселый голос ди-джея сообщил: «А сейчас на волне сентиментальный панк с детским наивизмом – Илья Лагутенко, группа «Мумий Тролль».

С гранатою в кармане, с чекою в руке

Мне чайки здесь запели на знакомом языке.

Я отходил спокойно, не прятался – не вор,

Колесами печально в небо смотрит «круизёр»…

Вот это лучше, подумал Рябов, вслушиваясь в слова и воспринимая их, в соответствии с ситуацией, по-своему.

Уходим, уходим, уходим.

Наступят времена почище…

Сейчас лучше отойти и дать дорогу профессионалам. От сегодняшней операции будет зависеть многое. Только бы Антон Никишин не оказался с «гранатою в кармане, с чекою в руке», натворить может дел. Где он сейчас?..

Феликс Москвин, шеф охраны Дробова, спасаясь от брызнувших в разные стороны осколков, сбежал по лестнице. Он успел выскочить из соседней комнаты и после команды Антона: «Я хочу видеть пустой коридор» – вжался в стену с пистолетом на изготовку. Сейчас внизу Феликса уже поджидали два товарища. Они на несколько секунд задержались, вслушиваясь в эхо слов Антона, потом все вместе вышли во двор.

Москвин, указав на крайнее окно, тихо заговорил:

– Он сидит боком к окну. Его можно достать вон с того дерева. – Еще один жест за забор на могучую ель. – Сто пятьдесят метров ерунда. – Он казался бледным и взволнованным, хотя до паники было далеко. Феликс Москвин: 34 года, два раза бывший: танкист и персональный член Ай-би-эй [9].

Феликс кивнул напарнику, и тот скрылся в соседнем доме. Спустя несколько секунд он вернулся, держа в руках винтовку с оптическим прицелом. Винтовка была пристреляна приблизительно на такое расстояние.

– Давай напрямую, – приказал Москвин и, не таясь, побежал к забору: вряд ли этот псих решится подойти к окну и посмотрит во двор. Остальные побежали за ним. Феликс, не останавливаясь, отослал одного назад: – Оставайся возле входа. Мне помощи, кроме как подсадить, не надо. А ты на всякий случай выводи из подвала пацана, заткни ему рот, чтоб не кричал, и жди.

Забор был из металлической сетки, забранной по секторам в прямоугольные каркасы. Охранники влезли на забор: идеальная тишина. Так же бесшумно спрыгнув в траву, они, озираясь, подошли к дереву.

Москвин, положив винтовку на землю, с помощью товарища забрался на нижнюю ветку. Потом залез еще выше и опустил руку, принимая винтовку. Стараясь не сбить прицел о ветки, он перекинул ее через плечо и полез выше. Через некоторое время Феликс остановился, нашел удобное положение и вскинул винтовку. В оптическом прицеле отчетливо был виден светло-коричневый рисунок обоев в кабинете Дробова, две авторучки, торчащие из чернильного прибора, верхняя половина телефонного аппарата, дальний угол стола. Так же наполовину были видны головы Дробова и Никишина. Выстрел можно было уже произвести, однако следовало исключить любой риск. Москвин, убрав винтовку за спину, полез выше.

В подвале лязгнула дверь. Охранник вывел Образцова и поставил его лицом к стене.

– Голову запрокинуть, руки назад.

Сергей, щурясь от яркого солнца, не понял команды и поднял руки над головой.

Охранник оттянул правую руку и коротко ударил его под ребра. Сергей рухнул на колени. Это был второй случай, когда его били. Образцова не тронули даже после разговора с Дробовым, который кончился ничем. Сергей упорно стоял на своем: я никого не знаю, меня попросили. Дробову незачем было применять какое-либо воздействие на Сергея, а вернее, он немного опоздал. А потом догонять не было необходимости; зачем, когда у него уже была Светлана. Откровенная Светлана. Необходимая. Все внимание генерал сосредоточил на ней, координируя ее действия. Даже Антон ушел на второй или третий план, не говоря уже об Образцове.

А в первый раз к Сергею приложились вчера из-за того, что он спрятал эмалированную кружку. Ему принесли обед, а когда забирали пустую посуду, обнаружили, что нет кружки. Образцов спрятал ее, не имея, впрочем, ни малейшего понятия, что он с ней будет делать. Это был единственный металлический предмет, которым, как ему казалось, он может обладать. Все не с голыми руками.

– Где кружка? – спросил охранник с улыбкой, не предвещавшей ничего хорошего.

Сергей пожал плечами.

– Не было. Только две тарелки.

Охранник ничего не сказал.

Сергей с облегчением услышал удаляющиеся шаги на лестнице. Он рано радовался. Не прошло и двух минут, как в подвал ввалились четверо охранников. Не говоря ни слова, они припечатали Образцова лицом к стене и несколько раз приложились к нему кулаками. Задыхаясь, Сергей упал на пол.

– Где кружка? – прозвучал повторный вопрос.

Сергей не глядя указал рукой в темный угол и посмотрел на охранников, не скрывая ненависти. Он ожидал, что его снова начнут бить. Но охранники, захватив кружку, удалились.

– … Я сказал, руки назад, а не вверх. Еще раз ошибешься, отобью печень.

Сергей опустил руки, скрестив их за спиной. Тут же на запястьях щелкнули наручники. Охранник вытащил из кармана носовой платок и теннисный мяч. Вложив мяч в платок, он взялся за края и замотал его.

– Открой рот.

Сергей, плотно сжав губы, покачал головой.

– Мне ударить тебя?

– Делай что хочешь. – Сергей вовсе не хотел играть в «Орленка», но чувствовать во рту чужой носовой платок было выше его сил.

– Ну, смотри! – прошипел охранник.

– Смотри ты.

– Чего?!

Рябов уже через несколько минут после того, как свернул на дорогу М2, был у поворота на базу Дробова. Ехал он небыстро. Постовой дернулся, увидев, что легковая машина, а за ней «Икарус» сворачивают под знак. Он засвистел. Рябов, благо времени было достаточно, послушно остановился, поджидая милиционера. В это время заработала рация, и подполковник, резким жестом прерывая излияния инспектора ГАИ, внимательно выслушал сообщение генерал-майора Берегового. Еще не закончив разговор, он показал удостоверение инспектору и жестом попросил остаться.

– Все понял, Валентин Борисович. – Он дал отбой и взглянул на притихшего гаишника. – Вот что… Кстати, представьтесь.

– Инспектор патрульно-постовой службы лейтенант Медведев. Александр.

– Давай, Александр, садись в мою машину и направляйся к зоне отдыха. Знаешь, кто здесь хозяин?

– Конечно. Григорий Иванович Дробов. А вы?

– А я поеду вслед за тобой на автобусе, мне нужно на ходу объяснить ситуацию.

– Кому?

– Ребятам. Твоя задача: ненавязчиво останавливать любой транспорт на дороге под любым предлогом, вплоть до обычной проверки документов. Если такая ситуация возникнет, корректно потяни время. Если нет, не доезжая до базы метров пятьдесят-семьдесят, сворачивай с дороги и жди. По рации на связь не выходи даже с напарником. Все понятно?

– Так точно, товарищ подполковник. А может, мне напарника прихватить с собой? – Медведев ничего не понимал, однако подполковник ФСБ вряд ли будет шутить, поэтому Александр был настроен решительно. К тому же у него автомат.

– Не стоит оставлять шоссе без присмотра, – прозвучал ответ. – Вдруг авария. Все, Александр Медведев, езжай.

Рябов, направляясь к автобусу, чуть слышно пропел:

– С гранатой в кармане, с чекою в руке…

Медведев изумленно посмотрел ему вслед. Подполковник оказался современным парнем. Но он не видел сосредоточенного лица Рябова.

В автобусе Рябов сообщил штурмовой бригаде о коренных изменениях в разработанном плане.

– …Исходя из вышесказанного, можем спрогнозировать возникновение следующих ситуаций. Первое…

Москвин поднялся еще на метр – метр двадцать, снова посмотрел в оптический прицел. Голова Антона, обращенная к нему в профиль, в оптике казалась размером с небольшой арбуз. Положить пулю точно над ухом труда не составит. Феликс, опираясь ногами на ветку, прижался спиной к стволу дерева. Не очень удобно, но в течение нескольких секунд, вытолкнув из легких воздух и точно прицелившись, можно устоять неподвижно.

Что он и сделал.

Внизу неожиданно хрустнула сухая ветка. В напряженной тишине звук походил на пистолетный выстрел. Москвин, вздрогнув от неожиданности, посмотрел вниз. Под деревом топтался охранник, задравший голову вверх.

Феликс, переведя дыхание, сделал отмашку: «Уходи, не мешай».

Он снова прицелился, поймав в перекрестье висок Антона. А как там Дробов? Он повел стволом вправо. Генерал подбородком уперся в грудь и тяжело дышал. Жив. Видимо, легко ранен: от уха до ворота рубашки протянулся кровавый след. Однако как близко его голова от Никишина… Конечно, Феликс положит пулю куда надо, но тут была проблема с оконной рамой и стеклами толщиной в шесть миллиметров. Пуля запросто может уйти в сторону, встретив на пути хоть незначительную преграду. Имеет ли право в таком случае рисковать телохранитель? Наверное, нет. Пуля могла попасть точно в голову Дробову, и могла уйти куда угодно, кроме цели. И в том, и другом случае шефу конец. Если он не погибнет от руки собственного телохранителя, его тут же убьет Никишин.

Оценивая ситуацию, Феликс посмотрел выше – на открытую форточку. Пожалуй, это выход. Правда ему придется забраться так высоко на дерево, что он не сможет найти там надежной опоры.

Чувствуя, что теряет время, он снова закинул винтовку за спину и полез выше.

Лейтенант Медведев хоть и не получил в дополнение к короткому приказу никаких инструкций, но отнесся к делу серьезно и на высоком профессиональном уровне. Когда до ворот базы оставалось около трехсот метров, он, разогнав машину, выключил зажигание. Автомобиль бесшумно покатил по дороге.

Метров пятьдесят-семьдесят, сказал тогда подполковник. Впереди показались ворота базы, и Медведев свернул на обочину. Встал он хорошо, с базы машину не видно. Осторожно выйдя из машины, лейтенант внимательно огляделся.

Что нужно ФСБ от Дробова? Вполне приличный человек, никто никогда не слышал о нем ничего плохого. Медведев часто бывал здесь, стрелял в тире, оружие зарегистрировано, имеется разрешение.

Теряясь в догадках, он продолжал осматривать местность. Автобуса с «ребятами» пока видно не было, не слышно и звука двигателя. Если они и близко, то наверняка сделают так же, как лейтенант: подъедут бесшумно на выключенном зажигании.

Неожиданно он заметил впереди движение. Конусообразная крона толстой ели заметно покачивалась. Кто-то взбирался на дерево.

«Медведь?» – подумал лейтенант, но тут же различил человека. Все бы ничего, но человек лез на дерево в строгом черном костюме. А за спиной…

Черт! Не может быть. Медведев растерянно посмотрел на пустую дорогу: ну где ребята? Поглядывая то на дорогу, то на ель, он покусывал ногти. Внезапно движение на дереве прекратилось, и Медведев увидел, как человек, очень похожий на телохранителя генерала, устраивается, ища ногами опору. Одновременно он снимал с плеча винтовку.

Бросив последний взгляд на дорогу, Медведев скользнул в чащу.

Руководил операцией на этом участке Рябов, командовал подразделением капитан Жилин. Времени для подготовки практически не было, все делалось быстро, не теряли ни минуты, поэтому даже карту местности Жилин изучал в автобусе. Правда, не хватало времени для того, чтобы грамотно расположить людей, но генерал-майор Береговой неожиданным приказом поторопил их.

Дорога шла чуть под горку, автобус при неработающем двигателе тихо катил к базе.

Впереди показались ворота, слева Рябов увидел свою машину, но лейтенанта в ней не было, автобус, не снижая скорости (около пятидесяти километров в час), продолжал движение.

Рябов невольно взялся за поручень. Жилин успокаивающе подмигнул ему.

– Все нормально. – И к остальным: – Приготовились.

Одновременно щелкнули затворы почти сорока автоматов. Затем синхронными движениями то же самое было проделано с пистолетами.

– Выходим по «экстренной-1».

Рябов ничего не понял, но тут же с изумлением увидел, как с уплотнителей боковых окон были выдернуты шнуры. Теперь он начал понимать. «Здорово, я бы не додумался». Эту информацию он знал давно, когда ездил на работу в автобусах. Там тоже висели таблички: «В случае аварии выдерните шнур и выдавите стекло». Действительно, экстренный выход. Попробуй выйди экстренно толпой в сорок человек через две двери.

До ворот оставалось метров сорок.

Медведев, отводя от лица колючие ветви, осторожно пробирался вперед. Продвигался он медленно, но бесшумно, грудь под бронежилетом (последнее время – обязательный атрибут для постовых) взмокла, в голове крутилась фамилия «Карацупа». «Кто он такой? – нервничал лейтенант, так и не вспомнив ее происхождение. – Что я, задерживал его за превышение скорости?» Он сделал более широкий шаг, оставляя в стороне сухую ветку, и в это время его осенило: пограничник. Знаменитый Карацупа, который по сухим веткам ходил бесшумно, как по паркету, и один брал десяток нарушителей.

Пригнувшись, лейтенант пролез под нависшей над землей ветвью и выпрямился. До дерева, где укрылся снайпер, оставалось около тридцати метров. Сейчас его нельзя было разглядеть – мешала толстенная ель. Медведев, поторапливая себя, сделал неосторожный шаг и замер, покрываясь липким потом. Вначале ему показалось, что это звук выстрела, но это треснула под ногами сломанная ветка.

И тут же перед ним выросла фигура охранника Дробова. Лейтенант даже знал, как его зовут, неоднократно встречался с ним, однако имя совершенно вылетело из головы. Они секунду-другую смотрели друг на друга. Первым заговорил лейтенант.

– Руки вверх, – тихо приказал он, вскидывая автомат.

Антон был прав, когда предполагал, что телохранители Дробова настоящие профи. Тот, чье имя забыл Медведев, мгновенно обнажил ствол и дважды в упор выстрелил в лейтенанта.

Падая, Медведев нажал на спусковой крючок.

Феликс забрался почти на самую вершину, но когда в очередной раз примерился в оптический прицел, понял: его затея сделать выстрел через форточку провалилась. Чтобы воплотить ее в жизнь, требовался по меньшей мере подъемный кран. Чертыхнувшись, оттого что было потеряно столько времени, он оседлал ветку и прилип спиной к стволу.

В хвое обнаружилась прореха, через которую четко просматривалось другое окно кабинета Дробова. Феликс по-прежнему колебался: стрелять или нет. Он видел висок Антона, видел капли пота, струящиеся по щеке парня; а рядом был другой висок, с благородной сединой и кровавым подтеком.

Москвин занервничал. Палец на спусковом крючке подрагивал. Так да или нет? – в очередной раз спрашивал себя телохранитель. Ответ подсказали два быстрых выстрела снизу: да-да. И тут же подтверждение: короткая очередь из автомата.

Феликс больше не колебался. Прицелившись, он выстрелил.

– Чего?! – Охранник приблизил свое лицо к Образцову.

– Посмотри назад, – бросил Сергей.

Тот оглянулся и не поверил глазам. На приличной скорости к базе мчался автобус. Но охранник мгновенно оторвал от него взгляд, когда из леса послышались выстрелы. Когда он снова посмотрел на автобус, он, врезаясь бампером в ворота, уже въезжал на территорию базы.

Охранник остался неподвижен. Он пребывал в сомнамбулическом состоянии. Словно в бреду, он увидел, как автобус резко остановился. Прошло не больше секунды, а выбитые окна, как двери, выпустили группу захвата целиком.

Сергей Образцов успел сказать наспех подготовленную фразу:

– Я свой.

Тем не менее его быстро положили на асфальт лицом вниз.

– Ладно, парень, потом разберемся, а сейчас отдохни.

Подошел подполковник Рябов и присел возле Сергея. Тот повернул крашеную голову.

«Не он».

По приказу Рябова с земли подняли охранника.

– Где Никишин?

Охранник кивнул на дверь.

– Дробов?

– Там же.

– У тебя есть пять секунд, чтобы объяснить ситуацию.

– У Никишина два пистолета, он держит…

Образцов этого не ожидал. Антон здесь. Сергей, улыбнувшись, расслабился на теплом асфальте. Повернув голову набок, он наблюдал, как спецназовцы блокировали все выходы из зданий. Человек девять-десять ворвались внутрь.

Антону показалось, что он слышит отдаленные выстрелы. Он в очередной раз бросил быстрый взгляд в окно и тут увидел, как оно внезапно деформировалось.

Пуля угодила в чернильный прибор, рикошетом от мраморной подставки уходя в середину стены. Наружное стекло имело маленькое аккуратное отверстие, внутреннее же смотрело в комнату огромной дырой и вибрировало. Небольшой осколок впился Антону в щеку.

Он видел, как разом повернулись к нему Кочетков и охранник, а в проходе появилось несколько фигур. Рывком подняв Дробова на ноги, Антон быстро отступил в угол комнаты.

Вначале он дважды выстрелил в коридор.

– Всем на пол! – И что-то прокричал в ухо Дробова.

Генерал, похоже, ничего не слышал. В течение нескольких минут у его виска прогремело столько выстрелов, что он почти оглох. И все же приходил в себя.

Антон уже знал, что не успеет. Не успеет дождаться Берегового. Прошло всего минут пятнадцать, как он позвонил Лацису, а Береговому нужен минимум час, чтобы добраться сюда. Да еще собрать команду. А может, тот и не будет никого собирать.

Если бы не выстрел снайпера, с тоской думал Антон, можно было как-то потянуть время, а сейчас они так и так будут активизироваться.

Убрав ствол от виска Дробова, он приставил его к затылку генерала.

Коридор снова был пуст, затишье перед бурей. Сейчас эта тишина казалась Антону зловещей. Он пытался представить, что предпримут охранники. Скорее всего по команде ворвутся в комнату.

Ну что ж… Разве это не один из вариантов?

Он сильнее надавил стволом на затылок Дробова. Генерал непроизвольно дернул головой. Антон захватил его другой рукой за шею, подумав, что если он выстрелит Дробову в затылок, то пуля пробьет его собственную руку.

За окном послышался довольно громкий металлический звук, потом какие-то шлепки. Затем снова стало тихо.

«Что они там делают?» – думал Антон.

В коридоре послышалась возня, и он выстрелил еще два раза. Антон не знал, сколько патронов осталось в «браунинге» – наверное, один или два, а из «ПМ» он отстрелял уже пять.

– Все, генерал, – проговорил он в ухо Дробову, – остальные твои.

Возня в коридоре продолжилась. И тут же послышались разрозненные стандартные выкрики:

– Брось оружие! На пол! Руки за голову!

Прострекотала автоматная очередь, ее перекрыла другая.

«Они все же решились на штурм».

Вот и все. Антон внезапно похолодел. Руку на горле Дробова свело судорогой. Он держал генерала мертвой хваткой. Непослушным, внезапно одеревеневшим пальцем он потянул курок; щелкнуло шептало…

Кто-то позвал его из коридора:

– Антон! Не стреляй! Я подполковник Рябов.

Эта фамилия стала для Никишина освежающим потоком. Но освобождение еще не пришло; солдат даже не понимал, что его сковывает. Палец на спусковом крючке дрогнул, в голове тут же возникли сомнения, их не могли опровергнуть слова человека, который смело приближался к двери.

– Антон, дай нам сделать свое дело, пропусти людей. Я подполковник Рябов. Пропусти людей.

Они не могли так быстро приехать, ведь он только двадцать минут назад смог связаться с Береговым… Нет, не могли. Однако сейчас Антон не выкрикивал предупредительных слов. У него осталось всего два патрона, и он ждал подходившего человека.

– Не стреляй, Антон. Пропусти людей. Ближе чем на пять метров к тебе никто не приблизится. Даю слово.

Рябов вошел и посторонился. Взгляд у него был странным. Антону казалось, что тот смотрит и на него, и на Дробова, а заодно осматривает помещение. Он не был похож на военного, его внешность скорее подошла бы учителю.

В комнату ворвались пять человек, одетых в черные штурмовые костюмы. Двое десантников приняли положение для стрельбы с колена, остальные под их прикрытием тут же склонились над телохранителем и Кочетковым. Звякнули наручники. В коридоре продолжалось интенсивное движение.

Два спецназовца продолжали держать Антона под прицелом. Они не произнесли ни звука, держали его на мушке и молчали.

Человек в гражданской одежде сделал шаг. Теперь его взгляд был более осмысленным: он переводил его с лица Антона на Дробова и обратно.

– Подполковник Рябов, – представился он. – Михаил Анатольевич. Отпусти его, Антон. Ну? Отпусти его.

Антон вдруг почувствовал, как радостно затрепетало тело Дробова. Рябов, если гуманно предположить, что он спасал Антона, давал пусть призрачный, но все-таки шанс генералу. И тот понимал это. Антон видел, как в теле Дробова снова забурлила жизнь, она кричала, трепеща каждой клеткой.

– Брось пистолет, Антон. – Рябов подошел еще на шаг.

Антон не знал, смотрит ли сейчас Дробов на подполковника, но чувствовал что да, смотрит. По идее радоваться должен был Антон, а выходило наоборот. Сейчас он отпустит Дробова, и все. Никогда не узнает Антон, что стало с ним, каким воздухом он будет дышать: мадридским, сочинским, холодным воздухом Мангышлака или более трепетным – могильным. Не узнает никогда.

– Антон, все кончилось, брось пистолет.

Перед глазами из могилы встал капитан Романов, но выглядел он свежим, улыбающимся, с чуть ироничными глазами.

«Ты даже не представляешь, сколько мне дало общение с тобой. Я что-то вспоминаю, Антон, что-то придумываю сам, мне это дорого. И если однажды ты придешь ко мне и скажешь: «Я понял эту существенную деталь – это та вещь, которую ты мне предложил, эта вещь противоестественна, она многое объясняет», то я, несмотря ни на что… Мне хочется, чтобы ты удивил меня».

Антон проглотил ком, подступивший к горлу и… отвел ствол от затылка Дробова.

– Хорошо, Антон, молодец, – подбодрил его Рябов.

Генерал слегка повел затекшей шеей и облегченно выдохнул. Отпусти его, и он бросится на шею подполковнику.

«Вы все живете на измене, питаетесь ею».

– Брось пистолет, Антон. – Рябов смотрел ему в глаза. – Брось, ну? Все позади. Береговому передали твое сообщение, и вот мы здесь. Все нормально, брось пистолет.

Антон вспомнил другого Романова, умирающего, с кровавой пеной у рта. Он показывает большой палец: «Молодец, Антон», и кладет руку ему на плечо. Потом конец. В глубине зрачков хлопнули две тяжеленные двери. Голова Романова упала на грудь.

Антон разжал пальцы, и пистолет упал на пол.

– Хорошо. Отпусти его.

Перед глазами оставалась квартира капитана Российской Армии, командира разведроты: пожелтевшая известка на потолке, обои в коридоре и на кухне засалены, протерты, нельзя даже различить их бывший орнамент. Полы давно не крашены, шпаклевка на стыках досок отлетела. В атмосфере комнат витает дух частого пьянства.

«Видишь, как живу? Женщину в квартиру привести неудобно».

– Отпусти его.

Антон медленно убрал левую руку с горла Дробова, но пока не отпускал его. Из-за пояса брюк он достал маленький «браунинг», в стволе которого одиноко торчал патрон, модифицированный Германом Розеном.

Рябов шумно вздохнул, на несколько секунд задержав дыхание. Предостерегающе вытянув руку, он сделал короткий шажок:

– Не надо, прошу тебя.

Перед глазами Антона снова стоял капитан Романов – не Светлана Рогожина, не жертвы взрывов в синагоге и мечети, а Дима Романов. Лицо серое, но не от пыли. Он смотрит на убитого бойца, даже не представляя, что потом он все оставшиеся дни будет просыпаться среди ночи от собственного крика: «Достаньте эту суку!» В тот момент кричала душа Романова, отключая мозг, и она же, оглушенная водкой, говорила с отчаянием:

«А мне хотелось поднять взвод и повернуть его в обратную сторону, ворваться в просторные кабинеты и перестрелять к чертовой матери их жирных обитателей, предварительно сорвав, у кого есть, с плеч махровые погоны…

Я не жалуюсь и не плачу, Антон, но от собственной слабости иногда хочется выть. И никогда не пытайся понять меня. Никогда…»

И еще лица. Разводящего и двух караульных: Пахомова, Каргина и Полетаева. Их мертвые лица… Однако, если бы случилось чудо и Романов остался жив, Антон с кровавой пеной у рта защищал бы его. Почему? На этот вопрос он бы никогда не нашел ответа.

Никогда.

От этого безысходного слова защемило под ложечкой.

Дробов сделал попытку освободиться: он повел плечом, на котором все еще лежала рука Антона. Жизнь вовсю бурлила в теле генерала и жгла ладонь.

Никогда…

Антон правой рукой обхватил шею Дробова, захватив свой левый бицепс. Левой ладонью уперся генералу в затылок и резко рванул: назад, вверх и вбок. Послышался резкий щелчок. Шея генерала искривилась, губы приоткрылись, обнажая крепко прикушенный язык.

– Это тебе за Романова, сука! – Антон отпустил руки, и Дробов мягко свалился на пол. – Полный расчет.

Спецназовцы, как по команде, опустили автоматы.

Рябов на секунду прикрыл глаза.

– Антон, твою мать! Ты чего наделал?!

Антон переступил через тело Дробова и протянул руки.

– Вы можете арестовать меня.

Всего сутки назад Рябов мечтал защелкнуть на этих руках наручники, а сейчас только мельком взглянул на них. Он обернулся к спецназовцам, показывая на генерала:

– Посмотрите кто-нибудь, м-может, он жив?

Те, авторитетно покачав головами, остались на месте.

Взглядом Рябов уперся в Антона. Тот ждал, не опуская рук. «Ну, что же ты, Рябов, – говорил себе подполковник. – Ты же двадцать минут назад репетировал подобную сцену. Слова ты знаешь и в жестах не ошибешься. Давай».

Чтобы Антон не смог ничего прочесть на его лице, Рябов умело скрыл накатившие эмоции слегка резковатой фразой:

– Ладно, – и махнул рукой. – Иди отсюда. Хотя подожди. – Он порылся во внутреннем кармане, вынув сложенный вчетверо листок.

Антон рассеянно взял бумагу и прочел:

Совершенно секретно

Руководителю следственной группы

подполковнику Рябову М. А.

В одном экземпляре

Только для прочтения

Никишин Антон Николаевич – ликвидировать.

Заместитель директора ФСБ РФ

генерал-майор А. Писарев

Антон вопросительно посмотрел на подполковника: зачем мне это?

– Вклеишь в дембельский альбом. – Рябов подтолкнул его к выходу и выслушал по рации сообщение капитана Жилина о том, что в приспособленном под склад строении обнаружено восемь спецупаковок А-232.

«Похоже, я выиграл, – подумал подполковник, глядя Антону вслед. – Впрочем… не я один».

Антон шел по коридору, вдоль которого стояли спецназовцы. Через прорези в масках они молча провожали его взглядами, и нельзя было видеть выражение их лиц, но один из штурмовиков, не удержавшись, хлопнул Антона по плечу.

35

САМАРА

Юлька ничего не понимала. Она пришла в политехнический институт, чтобы забрать документы. В секретариате ей сказали, что они у ректора.

– Вас просили зайти в ректорат, – улыбнулась ей молоденькая девушка, выписывающая справки.

– Зачем? – спросила Юля.

Та пожала плечами.

– Да вы не бойтесь.

Юлька не боялась.

И вот она стоит перед ректором и с глупой физиономией читает текст на бланке.

Государственный Комитет РФ

по высшему образованию

Самарский государственный

политехнический университет

22.08.1997

СПРАВКА

Выдана Лихановой Юлии Михайловне, 1980 года рождения, в том, что она зачислена в Самарский политехнический университет на первый курс…

Прочитав во второй раз, она задала ректору вопрос:

– Я зачислена, да?

Тот посмотрел на нее поверх массивных очков и веско ответил:

– Да. Я не знаю, кем вам приходится человек, хлопотавший за вас, но будьте уверены: вы приняты. Я не сторонник таких приемов, о чем, собственно, и сказал ему. Будьте уверены – в моей практике это первый случай.

Господи, что же это за человек? Она робко спросила:

– Антон?

– Какой Антон?

Как какой? – чуть не сказала Юлька. С которым она только вчера разговаривала по телефону. И тут догадалась. Она даже посерела лицом: не может быть… Следующий наводящий вопрос должен поставить все на свои места.

– Скажите… а я могу перевестись в Москву?

Ректор ухмыльнулся.

– С вашими-то связями? Это не проблема. Думаю, вы сделаете это легко. – Ректор снял очки и покусал дужку. – Он ваш родственник? Дело в том, что я его хорошо знаю. Он так же, как и я, в свое время окончил политехнический, во время визита в Самару посещал университет.

– Знаете, я не могу вам этого сказать. Но будьте уверены, что в его практике это тоже впервые, – заверила Юлька.

«Да… Выгородила. Надо было сказать, что я не так давно помогла чем могла – не ему лично, а так, вообще. Интересно, как бы ректор на это отреагировал. Наверное, окинул бы с ног до головы оценивающим взглядом».

– Ну что ж, не смею вас больше задерживать. Уверен, что вы будете в числе лучших студентов. Не опаздывайте, занятия начинаются через неделю. О переводе в Москву вы также подумайте, это правильная мысль. Если что, я помогу.

– Спасибо.

Юлька повернулась и пошла к двери. Ректор, окликнув ее, протянул еще одну бумагу, совсем узенькую полоску. Юля взяла ее в руки.

СПРАВКА

Выдана студентке Самарского политехнического университета Лихановой Ю. М. в том, что она стипендию не получает.

Дана для предъявления в ДВЗ.

Главный бухгалтер…

Ст. бух. расчетной части…

Слова «стипендию не получает» были от руки подчеркнуты. Наверное, этим ректор подразумевал какой-то акт.

Олег Примаков и Сергей Образцов от нечего делать поехали вместе с Юлькой. Они стояли у входа в здание политеха, терпеливо поджидая ее. Примаков курил, сплевывая в одно и то же место. У его ног образовалась пенная лужа. Образцов не выдержал.

– Что ты, как верблюд, честное слово!

Примус, махнув рукой, толкнул товарища в бок.

– Идет.

Юлька подошла, протянув каждому по бумажке. Образцов, прочитав, похоже, нисколько не удивился, а Примус еще долго сомневался и зачем-то смотрел справку на свет.

– Настоящая, не сомневайся, – забирая у него справку, деловито закончила Юля. – Мне обещали перевод в Москву.

– Везет… – вздохнул Примус.

– Завидуешь?

– Да нет… Я в армию пойду.

– А ты, Серый?

Образцов улыбнулся.

– А куда он без меня? Пропадет. Буду просить, чтобы его зачислили в мою роту.

Примаков изобразил на лице кислоту:

– Ой, ой, какие мы начальники! А мыть полы под моим присмотром не хочешь? А эта… как ее… вспышка слева, вспышка справа…

Образцов взял Юльку под руку, они направились к трамвайной остановке.

Эпилог

СЕВЕРОМОРСК

Татьяна Александровна усталыми глазами смотрела на брошюру с броским патриотическим названием «О чистоте русской нации». Такие книжонки стали не редкостью в Североморске, их разносили по почтовым ящикам бойкие подростки, пенсионеры; в темное время суток этим занимались военные, нервно оглядываясь по сторонам. Татьяна Александровна слышала, что за вечер они зарабатывали десятки тысяч рублей, но не верила. А среди своих знакомых разносчиков этой литературы у нее не было.

Ей хотелось спать, текст расплывался.

Сосед Татьяны Александровны по квартире работал следователем. Несколько дней назад он рассказывал, что возле отделения милиции задержали одного из авторов брошюры: тот вел пропаганду прямо у дверей РОВД. Ему инкриминировали изготовление и распространение печатной продукции, пропагандирующей культ насилия и жестокости. Когда его доставили в кабинет следователя, лицо у него было разбито. Он расписался в протоколе, подтвердив, что во время сопровождения в камеру предварительного заключения неловко ступил на лестничный марш и, как следствие, пересчитал головой все ступени, отбил себе почки, печень. «Обычное дело», – с улыбкой заметил следователь. В ответ Татьяна Александровна тоже улыбнулась, хотя улыбка получилась горькой. Не во всем она соглашалась с автором, но в одном была с ним солидарна: в этой брошюре была совесть русского человека.

Следователь рассказал, как задержанный, с трудом шевеля разбитыми губами, говорил ему:

– Те ребята, которые били меня в подвале, очень нужны нам, россиянам, патриотам своей родины. Нам необходимы люди в форме, власть, сила. Только она сможет сокрушить прогрессирующий недуг. Посмотрите, до чего мы дошли! Необходимо возрождение нации!

И снова горькая улыбка. Татьяна Александровна смотрела на протертые рукава своей кофточки. Да, порой ей было невыносимо стыдно перед учениками, стыдно за свои тридцать два года; ей мучительно хотелось выглядеть на семьдесят лет, быть учительницей с седыми волосами, убранными на затылке в старомодный узел. Тогда бы закономерно выглядели старые чулки, протертые рукава, бледное лицо, слегка подрагивающие руки… И известие о гибели брата она бы приняла с мудростью и философией женщины преклонного возраста.

Дима…

Военный. Один из многих, который, по словам автора брошюры, должен был спасти страну. Теперь это кажется бредом, потому что Димка даже не погиб, а спился, как последний ханыга, умер у себя в квартире со стаканом в руке.

Татьяна Александровна расплакалась. Ну почему Димка не погиб в той проклятой Чечне! Почему он умер так позорно!

«Димка, милый Димка, прости меня! Я говорю совсем не то, ты не слушай меня».

Заплаканными глазами она посмотрела в окно, словно надеялась увидеть там образ брата.

И представила его себе в военной форме, которая была ему так к лицу, мужественному лицу, на котором нелепо смотрелся бы отпечаток бесхарактерности или слабоволия.

В прихожей раздался звонок.

О Господи! Татьяна кинулась в ванную, наспех сполоснула лицо.

На пороге стоял молодой человек в военной форме. На куртке с теплой мутоновой подкладкой красовался отличительный знак элитарного спецподразделения «Белые медведи», бригады, которая базировалась в Полярном. Он внимательно вгляделся в лицо женщины.

– Здравствуйте. Вы Татьяна Александровна?

– Да. – Она с интересом наблюдала за морским пехотинцем.

– Я хотел передать вам одну вещь. – Он протянул записную книжку. – Из нее я узнал ваш адрес.

Татьяна с недоумением взяла ее в руки. И тут же ахнула: это была записная книжка Димы. Она приложила ее к груди.

– Как она к вам попала?

– Мы служили вместе с вашим братом.

– Нет-нет, не может быть. Дима не имел никакого отношения к «Белым медведям».

– Я только три месяца на Севере. Капитан Романов был моим командиром, когда я проходил службу в ПриВО. Потом меня перевели сюда.

– Проходите, – Татьяна посторонилась.

– Спасибо, у меня нет времени. Утром нужно быть в Полярном. Я только передать.

– Вы лишь за этим приехали в Североморск?

– Да.

– Спасибо… – Она замолчала, чувствуя неловкость под пристальным взглядом незнакомца. – А все-таки как к вам попала записная книжка Димы? Он сам отдал ее вам?.. – Татьяна заглянула парню в глаза, чувствуя подкативший ком к горлу. – Почему вы молчите? Скажите Бога ради, как он умер. Мне ничего толком не объяснили. Лейтенант Говоров, кажется, был ответственным за похороны. Он только сказал, что Дима спился, умер с бутылкой. Но я не верю! Он был сильным человеком. Ну почему вы молчите? Пройдите в комнату, прошу вас.

Татьяна заплакала, спрятав лицо в ладонях.

Антон взял ее под локоть, и они вошли в комнату.

– Татьяна Александровна, мне очень трудно говорить об этом. Все это непросто, даже сложно. Если я начну врать, утешать вас, вы сразу почувствуете это. Однако я все же скажу: если бы не обстоятельства, в тот вечер капитан Романов, как офицер, пустил бы себе пулю в лоб. Это слабое утешение, но… извините меня.

– И все? Вы ничего больше не объясните мне? Почему на похоронах сослуживцы Димы смотрели на меня так, словно у него не было друзей, одни враги.

– Это неверно. Именно наша с капитаном Романовым дружба привела меня к вам. Поверьте, я обязан ему жизнью.

– Это правда? – Татьяна часто заморгала, прогоняя слезы.

– Честное слово.

– Знаете, мне кажется, что вы не врете.

Антон не смог сдержать горькой улыбки.

– Еще раз извините, мне пора. Завтра наша рота заступает в караул.

Он неуклюже поклонился и быстро вышел из квартиры.

Татьяна Романова подошла к окну. На улице шел снег, было морозно. Ее неожиданный гость уверенной походкой приближался к автобусной остановке. А она даже не спросила, как его зовут. Может быть, это не последний его визит?

И снова слезы. Теперь уже не такие горькие.

Примечания

1

Токсичность газа 3-го поколения А-232 в десятки раз превышает токсичность зарина, смерть наступает в течение нескольких секунд пребывания в зараженной атмосфере или в случае попадания на кожу. Пораженные излечению не поддаются.

2

»Камден» – рынок в Лондоне, которым пользуются богемные и неформальные слои молодежи.

3

Кирилловка (разг.) – устаревшее название Ленинградского шоссе.

4

Рауш – оглушение с потерей сознания.

5

»Бетар» («Брит Трумпельдор») – экстремистски настроенная еврейская организация, названная в честь Иосифа Трумпельдора, бывшего унтер-офицера царской армии; основателем является Зеев (Владимир) Жаботинский.

6

Кошерное – разрешенное.

7

Газават – у мусульман священная война за веру.

8

Департамент «А» – Управление по борьбе с терроризмом при ФСБ.

9

Ай-би-эй – IBA – интернациональная организация телохранителей, основанная в 1957 году телохранителем Шарля де Голля – Виктором Оттом. Штаб-квартира находится в Париже. Имеет отделение в России.

Content

Михаил Нестеров
Директива – уничтожить

Пролог МОСКВА

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть вторая

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Часть третья

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

Эпилог

Примечания