Наталья Нестерова

Отпуск по уходу

Ольге Ликурцевой, чья доброта всегда созидательна

Часть первая

У кого детки, у того и бедки

Глава 1

Хорошенькое начало

Марина, любимая девушка Андрея Доброкладова, уехала в командировку. Поэтому вечер пятницы он провел в мужской компании. Засиделись в пивном ресторане и разошлись после полуночи. Утром следующего дня Андрей блаженно отсыпался. А когда проснулся и прислушался к голове — не болит, — порадовался. Хорошо, что ограничились пивом, не перешли к крепким напиткам.

Суббота полностью принадлежала ему. Ни встреч, ни обязательств, ни аврала на работе, Маринка в отъезде — свобода! Когда в постоянной гонке и суматохе выпадает день-пустышка, выходной в абсолютном смысле, — это подарок! Много подобных подарков Андрей бы не выдержал, почувствовал себя Отброшенным на обочину жизни, заскулил от тоски. Но изредка побаловаться ничегонеделанием чрезвычайно приятно.

Как будем ублажать наши бесценные величества — усталую душу и мускулистое тело (легкий жирок, накопившийся к тридцати годам, — не в счет и почти не заметен)? Во-первых, не бреемся, душ не принимаем, зубы чистим, если к тому возникнет непреодолимая тяга. Форма одежды — халат. Толстый, теплый, троекуровский, как говорит Маринка. Троекуров из какого произведения? «Дубровский» Пушкина, кажется. Повесть, роман? Какая разница? Все равно из школьного курса литературы помнится не сюжет, а потешная фраза якобы из ученического сочинения: «Дубровский и Маша общались через дупло».

«Через дупло, через дупло…» — насвистывал Андрей, облачаясь в халат. Что у нас во-вторых? Персональный, единоличный, обильный и вкусный обед. Роскошный стейк, купленный вчера в супермаркете. Некоторые несознательные граждане называют стейком отбивные из свинины или баранины. Позор на их головы! Стейк, господа, это только говядина! Исключительно она, родимая, добытая из бычка, выращенного на зеленых лугах, особым образом выдержанная! Андрей достал из холодильника белый лоточек, на котором под пленкой покоился аппетитный кусок мяса. Маринка, владеющая тремя языками в совершенстве, разъезжающая по англиям и прочим америкам, про такой говорила с характерными для английского подвывающими интонациями: ти-бон стейк. Что в переводе на родную речь означает: говяжий бифштекс на т-образной кости.

«Ти-бон, бон, бон…» — перешел на новую мелодию Андрей. Гарнир? Жареный картофель. Какой русский не любит жареной картошки? Только тот, кто не наслаждается быстрой ездой. Это тоже литературное. Кажется, Гоголь: какой же русский не любит быстрой езды? Что-то меня сегодня на классику тянет. Поэтому, в-третьих, организуем культурную программу. Нет, книг читать не станем. Кино. Важнейшее из искусств, как сказал великий Ленин. «Сколько в моей голове мусора хранится», — ухмыльнулся Андрей.

Итак, кино по видику. Два новых американских боевика, французская комедия, а окажутся они ерундой, поставим старые, добрые, беспроигрышные картины. «Чужих», чтобы в десятый раз восхититься безупречностью спецэффектов. «Белое солнце пустыни», если потянет на патриотическое, обновим сборник цитат. «Мой друг Иван Лапшин», если нападет философское настроение. А то и вообще устроим погружение в славное наивное прошлое — посмотрим подряд все серии «Семнадцати мгновений весны». Хороший старый фильм отличается от удовлетворительного нового тем, что в старом ты обязательно увидишь нечто пропущенное. Двадцатый раз смотришь, наизусть знаешь, а чувство новизны обеспечено. И оно дарит состояние сродни тому, которое бывает, когда в самом себе обнаруживаешь кладезь добродетели. Смотрел картину, а восхитился собой любимым. Диалектика, однако!

А почему только картошка на гарнир? Маловато будет. Кто нам запрещает сделать салат из свежих овощей и открыть баночку с грибами?

Маринованные грибы требуют рюмку водки. Андрей прислушался к себе: нет, пить не хочется. Но рюмочка перед обедом, под маринованный масленок, который, упругий подлец, бегает по тарелке, выскальзывает из-под вилки, — это святое.

Купить правильный стейк — мало, надо уметь его приготовить. Женщины, убежден Андрей, с мясом обращаться не умеют. Они его жарят на слабом огне, из-за чего вытекают соки и потом булькают на сковородке болотной жижей, тушат до ватной мягкости, и в результате мы получаем мясную мочалку, одинаково убогую, будь она приготовлена из перемороженной старой говядины или из парной телятины.

Милые дамы, вы никогда не охотились на мамонта, не жарили на вертеле дикого вепря или нежного олененка, отойдите в сторону от огня! Займитесь выделыванием шкур или расшивайте бисером мой новый охотничий камзол. Уж на что Маринка продвинутая девушка, а готовить стейки у нее не получается. То сковородку не нагреет до нужной температуры, то перевернуть мясо забудет. А в идеале оно должно иметь с обеих сторон тонкую корочку в миллиметр, далее прожаренную светлую часть, и в центре розовую полосочку сырого мяса. Уй, слюнки текут только от мыслей о сочной отбивной, классически прожаренной на три четверти.

Но мы торопиться не будем. Сначала почистим картофель и бросим его на сковороду. Потом вымоем и пошинкуем овощи для салата, заправим оливковым маслом, смешанным с соком лимона…

Андрей напевал марш тореадоров из оперы «Кармен», мелодия отлично подходила к его настроению — предвкушению персонального праздника. На журнальном столике в большой комнате он расстелил салфетку, принес салат, грибы, хлеб и столовые приборы, вставил в приемник видеоплейера диск с фильмом. Чтоб уж до тонкостей соблюсти декорации, перелил водку из бутылки, вытащенной из морозильника, в маленький хрустальный графин. Рюмка и мгновенно запотевший графин отлично смотрелись на изысканном полотне под названием «обед холостяка-гурмана».

А вот теперь и главное таинство — приготовление стейка. Все рассчитано по секундам. Выкладываем на большую и непременно подогретую тарелку картофель, когда мясо, схватившееся с одной стороны, переворачиваем. Марш тореадоров (трам-там-та-там!) в исполнении Андрея зазвучал в полную жизнерадостную мощь…

Буквально за секунду до того, как он собирался выключить газ под картошкой и перевернуть мясо, раздался звонок домофона. Ангел-хранитель шепнул Андрею на ухо: «Не отвечай!» Но предостережение не было услышано из-за бравурных «тореадоров» и шума вытяжного вентилятора над плитой.

— Андрей? — спросил мужской голос. — Это мы. Открывай.

Пока его рука поднималась, чтобы нажать кнопку и открыть дверь парадного, он успел пережить досаду и справиться с ней. Прощай, спокойный одинокий обед. Прибыли друзья, вчерашнего им не хватило, требуется продолжение банкета. Стейк останется несъеденным, потому что персонально жевать его неудобно, да и друзья наверняка тащат прорву пива и закусок. Что поделаешь? Человек — животное социальное, надо общаться. Человеческое общение — лучшее из богатств. Кто это сказал? Не тот ли, что заявил: невозможно жить в обществе и быть свободным от общества.

Утро сплошных цитат, подумал Андрей и пошел открывать дверь квартиры, в которую уже звонили.

Но за порогом стояли не ребята, груженные снедью для мужской пирушки, а незнакомый дядька в зимней остроигольчатой нутриевой шапке. Лица не видно, потому что держит одной рукой поперек талии ребенка. Малыш закован в стеганый комбинезон, руки параллельно полу, ноги в стороны — напоминает уменьшенную копию космонавта в скафандре, парящего в космосе. В другой руке у мужика большая дорожная сумка. Андрей не успел сказать, мол, ошиблись дверью, как незваный гость двинул решительно вперед, вынудив Андрея посторониться.

— Здорово! Ну, мать моя женщина! Взопрел как мерин, пока от метро допер. Где разгружаться?

— Послушайте, вы…

Но мужик не слушал, топал по квартире.

— Ага, вот комната. Слава господу, прибыли.

Не преодолев растерянность первых минут наглого вторжения, Андрей наблюдал, как посторонний человек распоряжается в его квартире. Мужик свалил ребенка на его тахту (постельное белье не убрано и не собиралось убираться по случаю субботнего расслабления), бухнул сумку на пол, снял шапку, вытер потный лоб и признался:

— Чуть живой. Сердце рвется от нагрузки и страданиев.

— Вы ошиблись дверью.

— Не может быть! Короленко, дом один, квартира семнадцать?

— Да, но…

— Ты Андрей Сергеевич Доброкладов?

— Я.

— А это, значит, — мужик показал на ребенка, — твой сын Петька… в смысле наследник и все остальное.

— Сын? — не то пробулькал, не то прокаркал Андрей.

И уставился на малыша, лежавшего навзничь на смятой постели, по-прежнему закованного в космический скафандр. Ребенок не спал. Пухлое личико, обрамленное капюшоном, нос пи-почкой, пара маленьких карих глаз, смотрящих выжидательно и терпеливо.

— Извини, старик, но это не мой. Детьми пока не обзавелся.

— Ты не в курсе. Ленка, шалава, а не девка, родная дочка одномоментно, по-старому говоря, принесла в подоле…

Далее последовал рассказ, из которого можно было понять, что дочь этого мужика Ленка (вертихвостка, дурында, кикимора, смазливая пигалица) хотела поймать на крючок какого-то богача (старого пня, крокодила, олигарха долбаного) с помощью беременности. Но рожать от кого попадя, то есть от лысого старого пузатого олигарха, Ленка не желала. И выбрала из надежды на доброе семя его, Андрея, в качестве генофонда. В простонародной речи мудреное «генофонд» было неуместно и резало слух.

«Плохо подготовился, дружок!» — подумал Андрей и широко улыбнулся. Еще на середине сбивчивого монолога он догадался о природе этого представления. У одного из приятелей Андрея — из тех, с кем вчера вместе в ресторане сидели, — жена работала на телевидении. И обязанность ее заключалась в том, чтобы подбирать для передачи героев, как бы натуральных, а на самом деле липовых. Самодеятельные артисты за малую плату изображали мужа-ревнивца, мать-одиночку или вредного пенсионера, терроризирующего весь подъезд, или тайного печального гомосексуалиста, или промышляющую мелкими кражами слащавую бабульку. Самое поразительное — играл народ (по основной профессии пекари да слесари) настолько правдоподобно, что мало кто догадывался о подлоге. Станиславский, оплакивая свою систему, должен крутиться в гробу, как уж на сковородке, а ректоры театральных вузов от досады обязаны в стенаниях сгрызть ногти. Ни системы, ни пятилетнего обучения, кто попало изображает правду жизни так, что зрители прилипают к экрану телевизора, не оттащишь.

Нередко у жены приятеля случались авралы — съемки завтра, а типажа нет. И начинались телефонные уговоры (собственные соседи, родственники, их соседи и их родственники давно отработаны): помогите найти того, кто согласится изображать недотепу интеллектуала или секс-бомбу районного масштаба. Конечно, помогали. Забавно, что тупого мачо-громилу представлял тишайший программист двухметрового роста, весом в полтора центнера, у которого в голове суперкомпьютер, а девушку легкого поведения играла кандидат искусствоведения, специалист по древнеяпонской живописи. На что не толкнет человеческая взаимовыручка, превращаясь в телевизионное приключение и падая в копилку забавных опытов, рассказ о которых украсит любое застолье.

И вот теперь друзья решили разыграть его, Андрея, с помощью самодеятельного артиста и чужого младенца. Вполне в их духе, розыгрыши ребята обожали.

Продолжая улыбаться, Андрей похлопал в ладоши:

— Браво! Спектакль почти удался. В первом акте я порядочно струхнул. А где пацаны? Под дверью ожидают?

— Какие пацаны? — удивился его аплодисментам и речам мужик. — У нас только один парень, Петька. — Он снова показал на ребенка. — Мы с матерью, то есть с бабушкой, в смысле моей женой, не собирались тебя привлекать. Сами бы внучика на ноги подняли. Да вот горе, захворала моя старуха, в больницу забрали, врачи говорят, в любой момент ждите…

На его глаза навернулись вполне натуральные слезы. Мужик зашмыгал носом, вытер ладошкой щеки, отлично изображая смущение, вызванное минутной слабостью.

— Да перестаньте вы! Я же сказал: розыгрыш удался, вы честно заработали гонорар, зовите ребят и верните ребенка родителям. Как они не побоялись малыша отдать в чужие руки?

— Ты и есть родитель, а я дедушка. Не справиться мне одному с Петькой, но буду всячески помогать. А Ленка, лахудра гулящая, в Германию три месяца назад укатила, пляшет там в каком-то ресторане, трясет ляжками. Ни дня Петьку не кормила, искусственник парень, но вес хорошо набирал. Я тебе тут на первое время, — он показал на сумку, — несколько коробок смеси принес. А еще Петькину одежонку, бутылочки и прочее приданое…

— Послушайте! Меня это начинает утомлять. Должна быть, в конце концов, мера. Заканчивайте представление художественной самодеятельности и до свидания.

— Ты это в смысле, что не признаешь Петьку?

— Естественно!

— Имеются данные.

Мужик наклонился, расстегнул «молнию» на сумке, вытащил пластиковую папку. Протянул ее Андрею, но тот и не подумал брать. Тогда мужик стал вынимать из папки документы и складывать их на столик:

— Вот, значит, Петькино свидетельство о рождении, тут ты четко записан как отец. Вот паспорт твой. Это, — потряс в воздухе листочками, исписанными корявым почерком, — я инструкции составил, как жена продиктовала по Петькиному режиму и кормлению. А также наш адрес и телефоны. Только сейчас бесполезно звонить, я у жены в больнице буду… до последнего… — Он опять шмыгнул носом, удерживая слезы. — Господи, за какие грехи ты меня наказываешь?

— Хватит паясничать! — гаркнул Андрей. Но мужик его не слушал, достал из папки последнее — несколько фото:

— Вот тут ты с Ленкой, в натуре. Похож. Скажешь не ты?

Андрей невольно шагнул к столику. Паспорт — ничего удивительного. Года полтора-два назад он терял паспорт, получил новый.

Фото. Себя он узнал сразу. А девушку, яркую блондинку с пышной гривой, только после подсказки:

— Ленка в кордебалете в ночном клубе плясала. Думали, балериной станет, на танцы в детстве водили, а она по кривой дорожке пошла, ноги перед всякой пьянью задирает.

Да, была у него интрижка с этой девицей. Познакомились в клубе, он был сильно подшофе, привез балерину домой. Она еще пару-тройку раз наведывалась с практической целью совокупления, которое не доставило Андрею большого удовольствия, но и отвращения не вызвало. Потом девица сгинула, избавив его от необходимости показывать ей на дверь. Вскоре он познакомился с Маринкой и впервые в жизни стал задумываться над тем, что пора остепеняться, заводить семью. Лучше Маринки, красивой, умной, практичной, жены не сыскать.

Дожив до тридцати лет, Андрей не монашествовал. Девушек у него перебывало множество. Если каждой вздумается объявлять его отцом своих чад, то наберется целый детский сад или несколько классов начальной школы. Извините, милые, не на того напали! Он так и сказал «дедушке»:

— В гробу я видел эти фото и документы! Паспорт был утерян, о чем есть справка из милиции. Завтра по этому паспорту кто-нибудь стащит миллион долларов или возьмет кредит. И что? Мне выплачивать?

— Говорю же тебе: от безысходности пришел, Петьку от себя отрывать… точно с кровью. Ленка звонила: неси, мол, отцу, то есть тебе, Андрею. Сама она приехать не может, так как контракт. Стерва, а не дочка, прости господи!

— Меня ваши семейные дела не интересуют!

— Горим!

— Ничем помочь не могу.

— Горит что-то у тебя, — потянул носом воздух «дедушка».

И Андрей услышал запах гари, бросился на кухню.

С двух сковород трубой валил темный дым. Картошка обуглилась, а драгоценный стейк, которому он все утро пел осанну, превратился в черную подошву. Андрей выругался, схватил одну сковороду и сунул ее под кран с холодной водой. Только хуже сделал. Зашипело, засвистело, дым из сизого превратился в белый и в десять раз увеличил мощность выброса. Вытяжка над плитой надсадно выла, но не справлялась с задымлением. В кухне не было видно ни зги. Андрей кашлял, пробираясь в тумане к окну, попутно задевая табуретки и ударяясь о край стола…

Глава 2

Памперс не фунт изюма

Открыв форточку и убедившись, что сковородки почти не дымят, Андрей вернулся в комнату. Мужика не было, а ребенок остался, лежал навзничь с закрытыми глазами, спал. Шутки кончились. Да и не шутки это были вовсе.

— Врете! Не дамся! — Андрей бросился из квартиры.

Выскочил на площадку, перегнулся через перила, закричал в колодец лестничных пролетов:

— Мужик! Стой, сволочь! Как тебя? Дедушка, вернись по-хорошему! Гад! Забери ребенка!

Ответом было только эхо. Да еще этажом ниже хлопнула дверь, в пролете показалась задранная кверху голова соседки:

— У вас что-то случилось?

— А-а-а-а! — испуганно кричал Андрей, разворачивался и летел в сторону своей квартиры, невероятно выкрутив тело.

Успел. Врезался плечом в косяк, но успел просунуть ногу, не дал двери закрыться. Повезло, что, когда орал в пролет, увидел боковым зрением: дверь его квартиры медленно закрывается, толкаемая сквозняком. Если бы захлопнулась, Андрей имел бы печальный вид и массу проблем. Квартиру он купил у пенсионера, который либо ценной коллекцией обладал, либо просто свихнулся на почве страха перед ограблением. Потому что дверь была из танковой брони и с пятью мощными замками. Захлопнись она, пришлось бы МЧС вызывать с автогеном. Или мчаться на работу, где в сейфе лежат запасные ключи. В халате и комнатных тапках на босу ногу при двадцатиградусном морозе он бы смотрелся отлично, голосуя на улице, останавливая такси. А в квартире еще и ребенок.

Ребенок! Избавиться от него немедленно, быстро и безоговорочно. Куда сдают ничейных детей? Допустим, в милицию. Придет он с дитем в отделение и что скажет? Заберите пацана, вот его документы. А по липовым документам он, Андрей, и есть отец. Не возьмут, как пить дать. Надо доказать, что я к мальцу никакого отношения не имею. Каким образом? С помощью генетической экспертизы. Берите мои гены и быстренько выдайте справку о моей полной непричастности. Кто «берите»? Где анализ ДНК делают? Черт, сегодня суббота, завтра воскресенье — наверняка по выходным не работают. Справка откладывается, а от ребенка надо избавляться срочно.

Может, подбросить его соседям? У них своих трое, как-нибудь разберутся. Без документов, подкидыш он и есть подкидыш. А если потом выяснится, что это Андрей им свинью, то есть ребенка, подложил? Стыда не оберешься. Да и не чувствовал себя Андрей способным положить на коврик перед чужой дверью, точно приблудного котенка или щенка, ни в чем не повинного младенца.

Зайдем с другой стороны. Ребенок не бесхозный, правильно? У него есть дед (сволочь!) с бабкой и мамаша. Андрей на цыпочках вошел в комнату, взял бумажки со стола и выскользнул. Принялся читать. Ага, телефоны и адреса указаны.

Старательным, но корявым почерком было написано: «Коломийцев Семен Алексеевич — дедушка, Коломийцева Татьяна Петровна — бабушка, проживаем на ул. Гурьевской д. 12, кв. 7, тел…».

По указанному номеру никто не отвечал, хотя Андрей, тихо матерясь, минуты три слушал, как идет вызов. Мимо! Кажется, дед говорил, что дома его не будет, что в больницу к бабушке отправляется.

— Я вас из-под земли достану! — пригрозил Андрей телефонной трубке и снова взял листок.

«Коломийцева Елена Семеновна — мать (слово вызвало у Андрея длинную и нецензурную тираду), проживает в Германии, тел. 8-10…»

Он был настолько взбешен, что путался, набирая длинный номер. Несколько раз ошибался, ему отвечали по-немецки, он требовал к телефону Лену Коломийцеву, на том конце переспрашивали и твердили что-то на непонятном языке. На маленьком экранчике телефонного аппарата высвечивались цифры набора, Андрей понимал, что перепутал их, в сердцах орал в микрофон единственные фразы, которые знал по-немецки: «Хенде хох!» и «Гитлер капут!» Сойдут ли они за извинение, Андрея не волновало.

«Спокойно! — приказал он себе. — Набираем четко: восемь, гудок, десять…»

Его старания увенчались успехом.

— Аллё-о! — ответил жеманный девичий голос.

— Лена? Лена Коломийцева?

— Да-а.

— Слушай, мать-героиня! Немедленно организуй, чтобы от меня вынесли твоего ребенка!

— Андрюша?

— Со мной фокус не пройдет! Ищи другого лоха!

— Ой, ты расстроился? Эта дура еще смела удивляться!

— Вне себя! — заверил Андрей. Он узнал по голосу Лену-балерину и вспомни свое о ней мнение — на редкость пустоголовая девица. Смазливая, очень пластичная и плавна!, будто руки-ноги без костей, и абсолютно! клинически! совершенно глупая! Если бы не рассуждала со знанием дела о тряпках и шоу-бизнесе, можно было бы смело записывать в умственно отсталые. Когда скоротечно растворилось очарование ее телом, Андрей давился от зевоты и скуки. А теперь она разговаривает так, словно они расстались вчера, будто их связь была не мимолетным эпизодом, о котором он давно забыл, а прочными узами.

— Андрюшенька! Не надо волноваться! А знаешь, как мне сейчас тяжело? Папа говорит, что мама заболела, а я приехать не могу, потоку что контракт…

— Иди ты со своими папой, мамой и контрактом знаешь куда?

— Не нервничай. Петя у тебя временно. Все-таки ты отец и должен помогать.

— Я не отец! — взревел Андрей. — Подам на генетическую экспертизу, и она докажет…

— Подавай, — спокойно перебила Лена.

От ее спокойствия Андрей похолодел, мурашки по спине побежали. А Лена продолжала трещать как ни в чем не бывало:

— Я Петеньке такие симпатичные костюмчики купила! Просто на куколку! А Петя в зимнем комбинезончике? Правда, славненький? Это я прислала. И еще хочу ему джинсики и кепочки купить, когда скидки будут. Уже присмотрела — маленькие-маленькие, а как настоящие. Прелесть!

— Лена! — Он постарался обуздать клокочущую ярость и говорить медленно и внятно. — Я не могу принять твоего ребенка, не могу свою жизнь отправить коту под хвост.

— При чем здесь кот и хвост? И мне не сладко пришлось. Нашего ребеночка выносила и родила. А как трудно было его зарегистрировать, получить свидетельство о рождении, имея только твой паспорт на руках. Взятки пришлось давать.

Подобная наглость даже для тупоголовой Лены — слишком! Требовать сочувствия в афере, которую провернула за его спиной, незаконно выставила его отцом чужого отродья! Андрей от возмущения потерял дар речи.

— А Петя сосет пустышки? — как ни в чем не бывало спрашивала Лена. — Здесь такие забавные есть, в виде бабочек и гномиков…

— Сама ты! — сорвался Андрей. — Бабочка и пустышка! Чтобы через полчаса этого Петьки в моей квартире не было!

— Ой, не могу больше говорить, — быстро зашептала Лена. — Я сейчас в гримерке, десять минут до выступления. Поцелуй нашего сынишку!

— Сама поцелуй, — заорал Андрей и выпалил с детства забытую присказку: — поцелуй кобылу в зад!

Но вопил он напрасно, Лена его, скорее всего, не услышала, отключилась, о чем свидетельствовали короткие гудки.

***

Крики Андрея разбудили ребенка или сам он проснулся, но следующий час был самым кошмарным за всю тридцатилетнюю жизнь Андрея. Он потерял столько нервных клеток, сколько сгорело бы в десятке служебных конфликтов или на зрительской трибуне в сотне футбольных матчей, в которых наши бездарно проигрывали.

Вначале, когда Андрей вошел в комнату, ребенок хныкал, морщился и подрагивал конечностями, закованными в мамочкин комбинезон. Потом младенец скуксился, покраснел и душераздирающе заплакал. В третьем действии он вопил, захлебывался, кашлял — так, точно собрался помирать. Определенно — помирать, потому что человеческая глотка маленького существа могла издавать подобные звуки только в последний час. Женские слезы, коих Андрей не переносил, были легким щекотанием нервов по сравнению с этой истерикой, агонией беспомощного крохотного пацаненка.

Дурак дураком, склонившись над младенцем, боясь до него дотронуться, Андрей твердил:

— Что ты? Чего ты? Помолчи, а? Тебе жарко? Холодно? Есть хочешь? Замолчи, как человека тебя прошу! Гули-гули! Дьявол! Я сейчас рехнусь!

Хотелось немедленно прекратить эту пытку. Как вытащить спицы, которые неожиданно загнали тебе в уши. Вырвал — и дело с концом. Накрыть маленький орущий рот подушкой — и наступит блаженная тишина. И в то же время из груди с щемящей болью рвалось сердце, было готово выскочить и оказаться в руках младенца игрушкой, погремушкой, которая успокоит и утешит. Ведь как убивается мелкий!

Андрея прошиб холодный пот. Руки дрожали, он не замечал, что идиотски пританцовывает перед диваном, несет околесицу и сам готов расплакаться. А ребенок орал. Краснел, синел, поперхивался, когда крик переходил на совсем уж ультразвуковые частоты.

Жизнь Андрея миловала и обносила младенцами стороной. Он не то что не умел с ними обращаться, на руки никогда не брал! Ближайшие карапузы — дети двоюродной сестры Ольги, младшему год, старшему три. Когда Андрей приходил к ним в гости, издалека показывал племяшам козу. Дарил подарки и считал свою миссию двоюродного дядюшки выполненной.

С тихим скулением, неслышным в истошном детском вое, Андрей наклонился и взял младенца под мышки, оторвал от постели, разогнулся и, держа «космонавта» на вытянутых руках, легонько встряхнул:

— Тихо! Спокойно! Не помирай! Как тебя? Петя? Петя-Петя-Петушок! — дурным голосом заблеял Андрей. — Масляна коровушка, то есть головушка… Как там дальше? Ваша мама пришла, молочка принесла… Чтоб твоя мама сдохла! Ну, хватит! Поревел и будет. Вот, молодец, Петя!

Но ребенок замолк лишь на несколько секунд. Всхлипнул громко, по-взрослому, к чему-то прислушался и снова заорал. Ладонями, через ватную синтетику комбинезона, Андрей чувствовал горячее маленькое тельце. Слишком горячее.

— Взопрел, казак?

Андрей положил малыша обратно и стал расстегивать «скафандр». Элементарное действие, которое родители совершают по нескольку раз на день — вытащить ребенка из уличной одежды, — далось Андрею с большим трудом. Пот лил градом, казалось, что, высвобождая руки и ноги ребенка, он обязательно что-нибудь сломает. Тем более что Петька не только не помогал — всячески мешал процессу, орал и извивался.

Ребенок под «скафандром» оказался одет в конструкцию, напоминавшую нижнее мужское белье прошлых веков. Теплая рубаха и кальсоны как одно целое, впереди от ворота до паха застежка на пуговицах. Кажется, это называет ползунки. Или пеленки? Нет, пеленки — как портянки, тряпки.

В области трусов под ползунками что-то топорщилось. Памперсы, сообразил Андрей. Он имел о них смутное представление, почерпнутое из телевизионной рекламы. Трусы на вате, поглощающей жидкость.

— Сменить памперс? — спросил Андрей малыша.

Тот продолжал орать.

— Сменить, — решился Андрей.

Лучше бы он этого не делал! Не расстегивал детские кальсоны, не стаскивал с ног Петьки набухшую белую конструкцию, оказавшуюся внутри заполненной кишечным содержимым (а что впитывается, сволочи?) и отчаянно вонявшую…

Через минуту в радиусе полутора метров все оказалось измазанным детскими какашками. Все! Простыня, пододеяльник и подушка (только вчера менял белье), сам младенец — до ушей, потому что энергично уползал из-под рук Андрея, любимый троекуровский халат — на рукавах и животе, потому что приходилось наваливаться на корчащегося ребенка, одной рукой удерживать, а другой искать в «дедушкиной» сумке чистый памперс. И еще разобраться в устройстве этого чуда цивилизации! Оно имело форму разрезанных по боковым швам трусов с липучками-застежками. Очевидно — перед и зад, картинка с идиотским зайцем — предположительно впереди, но это уже изыск. Носите, что дают!

Перепеленав ребенка, Андрей испытывал усталость, как после колки машины дров или после тридцатикилометрового лыжного кросса. Помощь! Срочно нужна квалифицированная помощь. Пусть Петька, обложенный запачканным одеялом и подушками (чтобы не уполз и не свалился на пол), орущий на последнем издыхании (а я уже почти привык к твоим воплям!), немного полежит в одиночестве, пока не прибудет служба спасения.

Кинув взгляд на младенца и убедившись, что тот забаррикадирован на совесть и точно не свалится, Андрей поплелся в другую комнату, к телефону.

Сотовый телефон двоюродной сестры Ольги ответил после седьмого гудка.

— Оленька! Выручай! Я весь в дерьме, и у меня ребенок.

— Андрейка? Что случилось?

— Умоляю — срочно приезжай!

— Я в парикмахерской, меня сейчас красить будут. Что произошло?

— Не надо краситься! Мчись ко мне, ладно? Или я погибну, или это отродье, или мы вместе.

— Ничего не понимаю!

— Понимания не требуется, просто лети ко мне на всех парусах. Спасай!

— Андрей! Ты трезвый?

— Как стеклышко.

Он посмотрел на столик с графинчиком водки, рюмкой и столовыми приборами, чуть не завыл от тоски: счастье было так близко! Сейчас приготовления к «обеду холостяка-гурмана» выглядели полнейшим издевательством.

— Андрюша, я за месяц записывалась в этот салон.

— У тебя салон, а у меня полнейший завал! Или ты мне сестра, или завтра вынимайте из петли!

Он, конечно, преувеличил степень своего расстройства. Сработал давно закрепившийся рефлекс: чем несуразнее накал страстей, тем легче женщины в него верят.

Глава 3

Пюре без тыквы,

До приезда сестры Андрей носил младенца на руках. Перепробовал несколько поз — горизонтальных и вертикальных. Маленький ребенок оказался не таким уж слабеньким, вырывался и корчился будь здоров, приходилось применять силу. И подавлять собственное желание схватить его за ноги и треснуть головой о стенку, чтобы замолк.

В квартире все еще витал дым, из открытой на кухне форточки несло холодом. Петька, вспотевший от крика, мог легко простудиться. Но всовывать его обратно в комбинезон Андрей не решился, определенно сломал бы ребенку хребет. Упаковал младенца в одеяло — закатал в трубочку, как в кино заворачивают в ковер некстати возникший труп.

Детей укачивают. Следовательно, совершают с ними плавные возвратно-поступательные движения. Чихал Петька на плавные движения, то есть совершенно не реагировал. И Андрей стал его активно трясти. Вдруг у малыша голова оторвется? Когда отсоединяется голова, так не орут. Перекинул мальца на плечо и затряс с новой силой. Нет, ну сколько можно вопить? Есть предел его легким и глотке?

Петька умолк, когда Андрей перешел на прыжки на месте, рассудив, что если будет вибрировать слитно с ребенком, то, по законам соединения материалов, голова ребенка вряд ли отскочит. Высокие прыжки сменились на мелкие, для надежности и закрепления эффекта Андрей маршировал на месте до прихода сестры.

— Привет! — шепотом поздоровался он с Ольгой. — Раздевайся скорее! Забери у меня его! — скривив губу, показал на куль, который держал.

— А что это? — также шепотом спросила Ольга.

— Не что, а кто. Черт его знает! Бери! — передал сестре ношу и стряхнул уставшие, затекшие руки.

Растерянная Ольга неловко приняла младенца, и он проскользнул по кокону одеяла вниз. Андрей успел подхватить ребенка у самого пола, Ольга тащила одеяло, путалась в нем.

— Дьявол! — выругался Андрей, поднимая малыша и удерживая его на вытянутых руках. — Сейчас он опять начнет орать.

— Ребенок, — констатировала Ольга, будто Андрей сам не знал. — Чей?

— Не знаю. Фиктивно — мой.

— А почему он весь в какашках?

— Не только он. За какой-нибудь час это создание умудрилось обгадить мне полквартиры. Смотри, кривится. Сейчас заплачет. Забери его от греха!

Ольга послушно взяла ребенка и принялась с ним сюсюкаться как с родным. Она разговаривала с Петькой тем приторным до дебильности голосом, который проклевывается у женщин, когда они видят детей, когда у них пропадает разум и остаются только инстинкты. Каждое предложение у Ольги начиналось с умильного «А…»

— А кто у нас такой чумазенький? А кто плакать хочет? А мы не будем плакать. А мы сейчас переоденемся. А у кого какашки на ножках засохли? А мы сейчас помоемся. А где у нас ванна? Андрей, — это уже другим, нормальным тоном, — дай чистое полотенце. Ах, какая водичка тепленькая! Вот мы ножки помоем и спинку, и ручки! А где у дяди детское мыло?

— Нет у меня детского мыла!

Очень плохо! А у дяди нет детского мыла. Поругаем дядю, поругаем! А мы помоемся шампунем. А мы будем чистые-чистые. А как мы улыбаемся? Вот молодец! Вот умница! И попочку помоем… опрелостей нет, хорошо за ребенком ухаживали… и писечку помоем, а теперь — животик, и спинку, и головку, и носик… закрывай глазки, котик! Вот молодец! Даже в волосах какашки, надо было умудриться. Держи полотенце, разворачивай, укутывай. А теперь мы вытремся. А теперь мы наденем чистенькое белье. Есть у него свежая одежда?

— Кажется, есть. В сумке, в комнате.

— А мы сейчас пойдем в комнату. А мы сейчас новый памперс возьмем. Мы не будем, как глупый дядя, задом наперед памперс надевать. И стаскивать его через ноги только идиот может. А как тебя зовут, солнышко? Как зовут котика?

— Его зовут Петька.

— Петечка маленький, Петечка хороший мальчик. Откуда дует, сифонит?

— Форточка на кухне открыта.

— Немедленно закрой! Ребенка просквозит! А вот какие у нас хорошенькие ползунки. А сюда мы ручку, а сюда — другую. А теперь ножки. Ножки-ножки побежали по дорожке… А где у нас шапочка? А нам надо головку после купания закрыть. Ну, что ты стоишь? Ищи в сумке шапочку. Нет, это шерстяная, уличная. Годится, давай сюда. А какие мы стали красивые в шапочке! А мы теперь на девочку похожи…

Объективно Ольгино сюсюканье представляло собой общение с недоразвитым существом и одновременно содержало в себе беспрекословно командные интонации. И Андрей, точно ординарец при офицере, послушно выполнял все распоряжения. Женщины знают, как обращаться с детьми, иногда мы даже готовы (только снимите с нас ответственность за хрупкого младенца!) побыть у вас на побегушках.

Он мчался за полотенцем, открывал бутылочку с шампунем, стаскивал с тахты грязное белье, закрывал форточку, ковырялся в «дедушкиной» сумке, выбрасывал первый вонючий памперс, переодевался в спортивный костюм, мыл руки. Словом, с готовностью испуганного адъютанта выполнял все команды маршала.

— Когда Петя последний раз ел? — спросила Ольга, тихо покачивая малыша. — Чем его кормят? Петеньке месяцев восемь-девять?

— Я знаю? Это важно, сколько ему лет?

— Не лет, а месяцев. Очень важно!

— Имеется свидетельство о рождении. Вот, читаю. Родился четвертого июля две тысячи пятого. Август, сентябрь… — загибал пальцы Андрей. — Сейчас ему шесть с половиной месяцев.

— Крупный мальчик.

— И что дальше?

— Надо его покормить. Он не на грудном вскармливании?

— При всем желании грудь ему предоставить не могу.

— Значит, искусственник. Я своих до года кормила.

— Поздравляю. Чем питаются искусственники?

— Молочной смесью.

— Смесью молока с…? Да и нет у меня молока! Подожди, он оставил инструкцию… дедушка, чтоб он сдох! Нет, лучше бы жил долго и счастливо вместе со своим Петькой, подальше от меня.

В инструкции питание Петьки было расписано подробно, на целую страницу.

Молочную смесь, как выяснилось, требовалось давать каждые четыре часа. А еще подавай ему прикорм — яблочное, грушевое, банановое пюре, а еще овощное пюре, кроме тыквы, на которую диатез. «Тыква! Вот еще, — буркнул Андрей. — Да ее отродясь в моем доме не было!» В овощное пюре надо капнуть оливковое масло, через две недели подключить яичный желток и творог, но давать постепенно, не более десяти грамм за раз, проверить на аллергию…

— Разбежался! — в сердцах воскликнул Андрей. — Ольга! Здесь ни слова, как готовить молочную смесь!

— Дурачок! Она сухая, в коробке, вон торчит из сумки. Там же и бутылочки, наверное.

Петька снова разревелся, и даже Ольга не могла его успокоить. Андрей по схеме на коробке пытался приготовить питательный раствор. Порошок следовало засыпать в кипяченую воду, охлажденную до сорока градусов. Термометра у Андрея не нашлось, да и кипяченой воды тоже. Налил в чайник под завязку, бухнул на плиту, потом сообразил, что можно отлить, требуется ведь всего стакан. А как охладить? Закипело, чайник под струю холодной воды…

Плач Петьки нервировал, но уже не казалось, что пацаненок готовится помирать, ведь Ольга рядом…

В дедушкиной инструкции было написано: смесь давать через соску номер один, а соску номер три использовать для жидкой каши, которая после купания на ночь.

— Идите вы к лешему со своими номерными сосками! — сдался Андрей.

Забрал у Ольги орущего ребенка и предложил ей самой готовить молочную смесь.

Оля засыпала порошок в бутылочку, встряхивала, выбирала нужную соску и с удивлением смотрела на Андрея:

— Ты чего прыгаешь?

— Это… как… выяснено, — между скачками отвечал Андрей, — единственный… способ… успокоить… этого… маленького монстра.

— Иди ко мне, зайчик! — запричитала Ольга, протягивая руки к младенцу. — Иди ко мне, солнышко! А сейчас тетя даст ам-ам… Вы, мужчины, поразительно тупыми бываете. Ребенок есть хочет, вот и плачет. Если бы тебя мучил голод, а кто-то принялся бы тебя трясти, понравилось бы! Ах, как мы славно кушаем! А у нас отличный аппетит! Верный признак здорового ребенка.

— Мне бы еще больного подсунули, — буркнул Андрей.

Но и он не мог оторваться от вида лихорадочно насыщающегося младенца. Петька сосал активно, двумя руками держал бутылочку, изредка обиженно шмыгал носом. Точно говорил: я у вас давно есть просил, а вы меня, маленького, обижали.

Уложили его, как по команде заснувшего после обеда, на тахту, придвинули стулья, чтобы не уполз и не свалился, неожиданно проснувшись. Умело и ласково подоткнув ребенку одеяло под спинку и ноги, Ольга несколько минут постояла, убедилась, что Петька крепко спит, взяла брата за руку и вывела из комнаты.

— Теперь рассказывай, откуда ребенок взялся. Нет, сначала поедим. Утром из дому убежала в парикмахерскую, позавтракать не успела. Давай чаю попьем, что ли?

— Она не позавтракала! Да у меня праздник духа накрылся! Пошли на кухню, сейчас что-нибудь сообразим.

***

Вместо изысканного стейка и жареного картофеля (салат, правда, остался) пришлось довольствоваться сардельками. Ольга сварила их так, что не лопнули и не вывернули нутро, как обычно случалось у Андрея. Готовить полуфабрикаты и прочую снедь без фантазии у женщин получалось замечательно. Андрей с этим никогда не спорил.

Хотел рассказать сестре о свалившемся абсурде иронично и насмешливо, но выходило капризно и нервно, с повторами и пересказами утренних сцен и телефонного разговора. Получалось, что Андрей жалуется и ждет поддержки. Черта с два ее получил!

Ольга, опустив голову, молча ела, хмуро и сосредоточенно резала сардельку на кусочки, макала в лужицу кетчупа, отправляла в рот, жевала, глотала. Следующим заходом накалывала на вилку кусочек огурца или помидора, достопамятный салат на гарнир, жевала, глотала… Опять резала сардельку… Ни грана сочувствия или соболезнования брату, пусть и двоюродному.

***

Они знали друг друга с пеленок, обоих родители отправляли к бабушке на лето в бессарабский поселок Прибрежный. Лиман и море, зной и запах полыни, огород и сад, скотный двор, принадлежавший огромной свинье Зойке, и птичник, в котором царствовали гуси. Андрейка их боялся, но, подражая бесстрашной Ольге, стегал кнутом воздух, когда гнали вечером гусей домой. Все лето бегали босиком, и пятки дубели, кожа на них становилась похожа на наждак. Удобно чесать покусанные комарами загорелые ноги, на которых после почесывания оставались белесые полосы. В тринадцать лет Андрей в Прибрежном впервые попробовал самогонку. Сестра донесла бабушке. Андрейка был выпорот хворостиной. В отместку наябедничал: а Олька за клубом целовалась с Богданом. Сестру бабушка стегала широким солдатским ремнем, гораздо яростнее, чем Андрея. Потому что парень всяко, рано или поздно, станет пить, а если девушка рано начнет гулять, то удержу ей не будет, один сплошной позор. Однажды Ольга тонула в море, и Андрей ее спас, вытащил. Когда по его недосмотру погибли шестеро гусят, Ольга по-товарищески взяла часть вины, трех дохлых птиц, на себя.

Андрей и Ольга, единственные дети в своих семьях, были как родные: дрались, мирились, то выступали сплоченным дуэтом, то подножку друг другу ставили. Когда выросли и оба оказались в столице — Ольга замуж за москвича вышла, Андрей тут учился в институте, — искренне радовались: близкий человек под боком.

И вот теперь сестра, насупленная и нахохленная, мрачно жующая, демонстрировала, что не одобряет стремления брата как можно скорее избавиться от ребенка. Ольга почему-то сразу и безоговорочно поверила в факт отцовства Андрея. Слова не сказала, но Андрей хорошо сестру знал и видел — Ольга с тупой бабской упертостью будет отстаивать интересы ребенка. Как же! Петеньку, муси-пуси, ей жалко! Как бы ребеночек сиротинкой не оказался. А его, Андрея, кто пожалеет? Хотя Ольгино молчаливое противостояние вызывало раздражение, Андрей смиренно попросил:

— Оль, возьми пацана к себе, а? На время, пока я не разрулю ситуацию.

— Куда возьми? — подняла глаза. — Ты же знаешь наши условия.

Верно, жилищные условия у Ольги тяжелые: она сама, ее муж, двое детей, родители мужа и его сестра — и все в маленькой двухкомнатной квартирке.

— И потом, — добавила Ольга, — ребенок — очень большая ответственность.

— Вот именно! — подхватил Андрей. — Для меня эта ответственность совершенно непосильная.

— Но твой сын…

— Не мой! — перебил Андрей. — Заруби себе на носу: к ребенку я никакого отношения не имею! Экспертиза обязательно докажет. Жалко, выходные, а то бы немедленно сдал анализы. Слушай, а куда девают временно бесхозных детей?

— Каких?

— Вот скажем для собак или кошек, чьи хозяева уезжают в отпуск, есть специальные питомники. Называется — отдать на передержку.

— Отдать на передержку ребенка нельзя, нет таких питомников. — Последнее слово Ольга произнесла с возмущенной издевкой. — Ив детский дом Петеньку не примут, потому что по документам ты его папа, и никто тебя отцовства не лишал.

— Лишат! — заверил Андрей. — До суда дойду, но эту филькину грамоту, — потряс в воздухе свидетельством о рождении, — заставлю аннулировать. Оля, ты понимаешь, что я влип как кур в ощип? Что у меня большая проблема?

— Раньше надо было думать, — ответила Ольга, разливая по чашкам чай, — когда спал с кем попало. Тебе давно следовало жениться и содержать нормальную семью.

— На ком жениться? — передернулся от отвращения Андрей. — На матери Петьки? Да я бы скорее на кастрацию согласился! Кстати, у меня есть девушка, очень славная. И намерения по отношению к ней самые серьезные.

— Если она славная, то поможет тебе воспитывать ребенка.

— Что ты несешь? Зачем моей девушке чужой ребенок, если он мне самому как слону велосипед? Ольга! Ненавижу, когда у тебя такое лицо — тупое и упрямое. Петька, о котором ты час назад и не подозревала, дороже меня, брата?

— Ты взрослый и сильный мужчина, а Петенька слабый и беспомощный.

— И что дальше?

— Надо думать, как тебе помочь.

— Думай! Идея! Нет ли у тебя знакомых, которые желают завести ребенка?

— Не поняла.

— Бездетная семья, хотели бы усыновить, бюрократия, волокита и все такое. А мы им предлагаем здорового шестимесячного ребенка сейчас и сразу.

— Как тебе не стыдно! Подсовывать своего сына неизвестно кому!

— Если еще раз назовешь его моим сыном, выставлю тебя за дверь!

— Очень испугалась. Уйду, а что ты с ребенком будешь делать? По квартире прыгать?

— Погорячился, извини!

— На самом деле все просто. За ребенком нужен уход. Его может обеспечить няня. Ты в состоянии оплатить ее услуги?

— Почем нынче няни?

— У тех, кого присылает агентство, до ста рублей в час доходит. Но это для ожиревших новых русских, и с агентством лучше не связываться. Смотрел по телевизору передачу про то, как няни издеваются над детьми и обворовывают квартиры?

— Мои любимые передачи, — насмешливо заверил Андрей. Но сестра юмора не поняла, и он уточнил: — Ужастиков не любитель. Давай отыщем няню, которая заберет к себе Петьку.

— Так не бывает, — соврала Ольга. Полагала, что брату следует находиться рядом с малышом, чтобы привыкнуть к нему и полюбить. — Няни только приходящие, с ночевкой и без.

— Она будет у меня еще и спать? — вытаращил глаза Андрей.

— Дети часто просыпаются по ночам, плачут. А тебе надо высыпаться, ты же не можешь бросить работу.

— Чего не могу, того не могу.

— У меня есть на примете одна женщина, очень надежная и ответственная, с невероятно тяжелой судьбой. У нее мама…

— Стоп! Не надо про судьбу. Эта женщина может приехать сегодня?

— Так быстро все не делается. Мне еще подход к ней надо найти, уговорить.

— Слышишь? Кажется, он проснулся, вякает. Что будем делать?

— Надо переодеть и дать прикорм.

Ольга поднялась и пошла из кухни. Андрей плелся следом и бурчал:

— Яблоки на пюре отказываюсь ему перетирать.

— И не надо. Сейчас продиктую тебе список, сходишь в магазин, купишь пюре в баночках, памперсы, детское мыло и детский крем, да много всего нужно.

Она вошла в комнату, склонилась над младенцем, и по лицу ее опять растеклась умильно-приторная гримаса. Засюсюкала, акая:

— А кто у нас проснулся? А кто у нас потягивается? Потягунушки-потягунушки, мы растем шалунушки. А кто у нас шалунушка? Петечка у нас шалунушка! А кто тете улыбнется? Вот, молодец! Вот как он улыбается! Ты только посмотри, какой славный, чудный мальчик. А кто пойдет к тете на ручки? Ой-ты, ой-ты, какие мы большие и сильные. Повезло тебе, братик, малыш замечательный!

Андрей хотел сказать, что будь Петька хоть трижды замечательный, к нему, отношения не имеет. Но промолчал. Лучше не дразнить гусей. В детстве обиженная Ольга могла раздразнить гусей (настоящих, бабушкиных), и они гонялись за Андреем.

В магазинах, покупая по Ольгиному списку продукты и средства детской гигиены, Андрей чувствовал себя дурак дураком. Потому что на него смотрели как на молодого отца! Одна тетка даже спросила:

— У вас мальчик или девочка?

— У меня крокодил! — огрызнулся Андрей.

Тетка обиженно и осуждающе скривилась, повернулась спиной. Так рождаются легенды о жестокости и хамстве молодежи. Андрей не был грубым хамом, но кого угодно выведет из себя ребенок, неожиданно свалившийся тебе на шею, чертовы памперсы, которые делятся по размерам и не все размеры представлены в продаже. А детское питание, пюре в баночках особой фирмы, на котором настаивала Ольга (остальные вызывают диатез), нашлось лишь в третьем магазине. Кто сказал, что исчез дефицит? Молодые мамаши вроде Ольги создадут его искусственно, из вредности, чтобы заставить отцов бегать по магазинам. Счастье, что он, Андрей, бездетен и не женат.

И все-таки его сестренка была настоящим другом. Парикмахерскую пропустила, до позднего вечера руководила своим семейством по телефону. Заставила Андрея пройти школу начинающего отца — научила кормить и переодевать младенца, подмывать его после опорожнения кишечника, смазывать складочки детским кремом (на пухленьком тельце, на ручках и ножках была масса складочек-перетяжек). А главное — развеяла страх брать ребенка на руки. После купания и перед последним кормлением (жидкая каша, соска номер три) Андрею уже перестало казаться, что Петька в его руках погибнет или сам он, Андрей, в аффекте придушит карапуза.

Надев шубу, стоя в дверях, Ольга чмокнула брата в щеку:

— Все будет хорошо! В глубине души ты очень добрый и славный.

— Это очень глубокая глубина. Никому про нее не рассказывай. Мне бы ночь продержаться. А утром ты приедешь? — спросил он требовательно.

— Обязательно! Пока! До завтра!

Ночь прошла спокойно, хотя спал Андрей плохо, ни на секунду не забывая, что рядом мина замедленного действия. Петька проснулся только раз, в три часа, Андрей ему дал заранее приготовленную бутылочку с молочной смесью и соской номер один (у нее внизу меленько написано). Петька снова заснул, даже не вылакав до конца. Несколько тревог, когда Андрей вскакивал и бежал к ребенку, были ложными, малец спал на спине, смешно подняв согнутые в локтях ручки, точно по команде «Сдаюсь!» Умилительно, но сам Андрей сдаваться не собирался.

Глава 4

Авантюра для затворницы

Если бы Ольге досталась судьба Марии Ивановны Арсаковой, то Ольга предпочла бы вообще не появляться на свет. Ведь ради чего нам, женщинам, стоит жить? Чтобы познать любовь, восхищение собой. Ради веселого безрассудного веселья, путешествий, знакомств и легких увлечений. Чтобы испытать сокрушительное счастье материнства и наблюдать, как растут чудеса из чудес — твои дети. Мария Ивановна, школьная подруга Ольгиной свекрови, всего этого была лишена.

Над семьей Арсаковых тяготело проклятье. Во-первых, у них на свет появлялись исключительно девочки, а мужья не приживались, уносились в неизвестном направлении. Мария Ивановна и вовсе замуж не выходила, не успела. Во-вторых, женщинам Арсаковым было уготовано, как под копирку, последние двадцать с лишним лет провести, не вставая с постели, тяжело парализованными после инсультов. За прабабушкой ухаживали мама и бабушка (Мария Ивановна была девчонкой), за бабушкой — мама и подросшая Мария. Когда ей исполнилось восемнадцать, захворала мама, на руках у Маши оказалось двое тяжелобольных родных и любимых.

Мария Ивановна ни дня не работала вне дома, хотя трудилась от зари до зари, нигде, кроме средней школы, не училась. Жила на пенсии мамы и бабушки сверхэкономно, почти нищенски. Носила платья, которые отдавала Ольгина свекровь и другие школьные подруги. Фрукты или деликатесы вроде сыра, хорошей колбасы, шоколадных конфет или пирожных тоже видела, если принесут участливые подруги. Они же отдавали вещи, которые в противном случае оказались бы на помойке — старые телевизор, диван, холодильник и другая мебель-утварь.

От подобного мрака безысходности, по мнению Ольги, можно было сойти с ума или повеситься. Но Мария Ивановна считала свою жизнь нормальной и естественной. Так на роду написано. Терзаться и сокрушаться — значит упрекать, обижать единственно родных людей, ведь и они в свое время несли такой же крест. Другое дело, что после Маши никого нет, некому будет за ней горшки выносить, менять белье по три раза на день, бороться с пролежнями, кормить с ложечки, давать лекарство по времени, терпеть капризы, разбирать невнятное бормотание, давно заменившее разумную речь. Против судьбы не восстанешь, придется последние дни в каком-нибудь приюте встретить. Маша была к этому готова, но решительно отказывалась сдать в интернат маму и даже бабушку, которая почти в растение превратилась.

Познакомившись с Марией Ивановной, Ольга поразилась тому, каким запасом доброты, смирения, ласковой внимательности и участия обладает эта женщина. Качества, конечно, прекрасные. Но, представленные в большом количестве, наводят на мысль об умственной неполноценности. Монашенки группируются в монастырях, не живут среди нас, и слишком добрый человек выглядит глуповатым. Хотя Мария Ивановна вовсе не глупа. Отсутствие образования незаметно за правильной литературной речью, книжек прочитано множество, окна в мир — радио и невыключаемый телевизор — позволили не оторваться от культурных корней и текущих событий.

Уникальная женщина, думала Ольга, такую бы душевную благодать да в мирных (читай — в личных) целях. И подруги, сами уже бабушки, опекают Марию Ивановну с трепетом и многолетней преданностью. Но эгоизм в их благотворительности легко просматривается. Если бы Мария Ивановна ныла, жаловалась на жизнь, плакалась и давила на сочувствие, рядом с ней давно бы никого не осталось. Очень приятно слушать про чужие страдания, своих под завязку! А так: пару-тройку раз в год заедешь к Маше, гостинцев привезешь, вещи ненужные отдашь, она благодарит, радуется, глаза светятся, и ты чувствуешь себя прекраснейшим из людей.

Марии Ивановне исполнилось сорок пять лет, когда умерла бабушка. Высохла, руки-ноги будто у паучка скрючились, разуму не осталось, а сердце работало как часы, стучало до девяноста двух лет. Через шесть лет не стало мамы. И Мария Ивановна, обретя свободу, впала в глубочайшую депрессию. Загубленная молодость, нескончаемая стирка вонючих простыней, нищета, замурованность в комнате с двумя больными старухами, годы спанья на продавленной раскладушке — все перенесла, а тут сломалась. Радио и телевизор выключила, лежала целыми днями на диване, безучастная и равнодушная. Подруги забили тревогу, пытались Марию Ивановну вытащить в свет, ведь надо на что-то жить, идти работать. Например, гардеробщицей в библиотеку. Или вот еще хорошее место — билетершей в театр, образование не требуется и работа культурная — в строгом костюме продавать программки перед спектаклем, вокруг народ интеллигентный, артисты и режиссеры мелькают.

Но для Марии Ивановны любой трудовой коллектив был страшнее преисподней. Она вяло и грустно, но упорно отказывалась идти в мир. Чахла с каждым днем, точно намеревалась вовсе угаснуть, лежа на диване, отойти в мир иной следом за бабушками и мамой. Никакие уговоры не помогали, слушать слушала, а как доходило до призывов к действию, отрицательно мотала головой.

Классический случай, говорила Ольга, любительница статей на психологические темы, когда человек не имеет собственных интересов, а только чужие. Еще можно понять, когда жена полностью растворяется в муже, в его заботах, проблемах, мечтах и планах (если он делает ручкой, уходит к другой женщине, то мир рушится). Но поставить в центр вселенной двух тяжело больных сумасшедших старух! Это уж слишком!

Три месяца Мария Ивановна хандрила и тосковала, подруги отчаялись вытащить ее в нормальную активную жизнь. И только когда предложили: хочешь, найдем тебе работу по уходу за каким-нибудь больным человеком? — Мария Ивановна проявила слабый интерес.

Бросились на поиски, опрашивали знакомых, звонили по объявлениям. Сиделки требовались многим, но как назло попадались очень тяжелые больные. То мужик стокилограммовый, попробуй его поворочай, то до крайности вздорная бывшая актриса (ее дети честно предупредили: «Мама у нас щиплется и плюется»), то вдобавок к уходу за тяжело больным человеком требовалось выгуливать двух собак и кормить трех кошек. Не отправлять же Машу в зверинец! Для нее мечтали найти покладистого инвалида, хорошо бы вдовца, хорошо бы такого, который оценит Машины замечательные качества, а там, глядишь, и личная жизнь устроится.

Но пока легко травмированный инвалид не находился, Ольга решила в помощь брату привлечь Марию Ивановну. К ней и отправилась в воскресенье утром, предварительно заручившись поддержкой свекрови. Андрей звонил каждые полчаса с глупыми вопросами и настойчивыми просьбами приезжать скорее.

***

Из маленькой однокомнатной квартирки еще не выветрился тяжелый лекарственно-туалетный дух. Ольгу слегка мутило — казалось, что запах тлена источают старые обои, ветхая мебель, потертое покрывало на диване и даже цветы в горшках на подоконнике. Задерживаться в этом скорбном доме не хотелось. Поэтому Ольга, сняв пальто и переобувшись в тапочки, задав дежурные вопросы о здоровье, вручив коробку конфет и отказавшись от чая, перешла к делу.

— Мария Ивановна! Спасайте! — молитвенно прижала Ольга руки к груди и выпучила глаза, стараясь придать лицу максимально просительный вид. — У нас такое! Такое!

— Что случилось? Заболел кто-нибудь?

Или в голосе Марии Ивановны промелькнула надежда, или Ольге послышалось.

— Хуже, то есть лучше. Слава богу, все здоровы. У моего двоюродного брата Андрея жуткие проблемы. От него ушла жена, бросила с маленьким ребенком. Представляете? Он в шоке. Родители Андрея живут далеко, помочь не могут. А бабушка и дедушка с той стороны, со стороны жены, в абсолютно критическом состоянии, лежат в больнице и вообще заявляют, что их хата с краю. Я разрываюсь на части. Старший сын температурит и младший засопливел, — Ольга забыла, что минуту назад все были здоровы, — у мужа скоро защита, надо диссертацию перепечатывать, свекру каждый день свежий суп подавай, вчерашний он есть не хочет— это строго между нами. Свекровь, ваша подруга, сами знаете, с утра до вечера на работе. Ей бы хоть в субботу и воскресенье отоспаться, потому что у нее давление, климакс и начальник-идиот всю неделю мотает нервы. Сестра мужа несчастно влюблена, в ванную не попасть, она там круглосуточно рыдает. С другой стороны, у нас всласть и поплакать негде. Я могу только вечером или в выходные вырваться к Андрею, помочь с ребенком. Мальчик, кстати, очень славненький, крупный, еще не сидит, но скоро встанет, так часто бывает. Брату завтра на работу. Куда ребенка деть? Катастрофа! Мария Ивановна, умоляю! Посидите с ребенком!

— Но, Оленька, детка, я совершенно не умею обращаться с младенцами и вообще с детьми.

— Ничего сложного в этом нет. Гораздо проще, чем ухаживать за парализованными старухашками…

Несуразное слово вырвалось, потому что, произнося «старухами», Ольга на ходу переделала их в «старушек». Посмотрела внимательно на Марию Ивановну: догадалась ли та о подмене? Похоже, нет. На лице — явное борение между желанием помочь и неверием в свои возможности. Надо развивать успех. И Ольга произнесла второй пламенный монолог на ту же тему — про бедного братика и собственную тяжелую жизнь.

Точно подслушав ее, пришел на выручку Андрей, позвонил и суматошно прокричал:

— Петьку надо срочно к врачу! Его рвет!

— Что он рвет? — не поняла Оля.

— Дура! Рвет в смысле тошнит. Вылакал бутылку смеси, а теперь обратно все выдает. «Скорую» вызывать?

— Погоди. Много вырвало?

— Не мерил! Может, треть стакана или меньше.

— Это Петенька просто срыгнул. Наверное, после кормления ты забыл подержать его вертикально. Положил на животик?

— Ну, ползал он по дивану…

— Один раз срыгнул?

— А сколько нужно?

— Братик, не волнуйся! Просто вместе с едой в желудок попал воздух, а потом выскочил вместе с молочком.

— Замечательно! Вчера он мне тут все загадил, а сегодня заблевал! Когда ты приедешь?

— Сейчас как раз у Марии Ивановны. Она согласилась тебя выручить. Ведь вы правда согласились? — спросила с извиняющейся улыбкой Марию Ивановну и, не дожидаясь ответа, проговорила в трубку: — Скоро будем, уже выезжаем, потерпи еще часок, быстрее не добраться.

— Хватай свою Мариванну и на такси быстро ко мне! Или я спущу это отродье в унитаз…

Ольга быстро нажала на отбой, чтобы Мария Ивановна не услышала последних фраз брата.

— Андрей уже сходит с ума. Поедемте, пожалуйста!

— Но я не могу!

— Почему? — в сердцах воскликнула Ольга.

— Честно говоря, боюсь ответственности… что не справлюсь, что нанесу ребенку вред, что…

«Какой пугливый народ пошел, — думала Ольга, пока Мария Ивановна на себя наговаривала. — И брат боится к ребенку подойти, и эта чудной доброты женщина страшится, будто ей ядерный чемоданчик вручают».

— Детей не надо бояться, — перебила Ольга, — их надо просто любить.

«В точку попала», — догадалась Ольга, увидав, как болезненно дернулось лицо Марии Ивановны. И дальнейшие слова это подтвердили.

— Я всегда очень любила детей, — тихо сказала Мария Ивановна. — Если не… если бы жизнь по-другому сложилась, я бы, наверное, пошла работать в детский сад или поступила в педагогический на учителя младших классов…

— Вот видите! Это же шанс осуществить мечту! И при этом помочь хорошим людям. Разве вам не жаль бедного кроху, брошенного на произвол судьбы?

— Не знаю …

— Вы только попробуйте. Если не сложится, не получится… что ж, будем искать другую няню.

— Иными словами, возможен испытательный срок? — с надеждой спросила Мария Ивановна.

— Конечно! Главное сейчас Андрюше плечо подставить, в смысле — за Петенькой присмотреть.

— Но я не умею…

— Научу!

— А что, если…

— Постоянно буду на связи.

— Оленька, я в жуткой растерянности…

— Мария Ивановна, одевайтесь, поехали! Пока мы тут с вами разговариваем (Андрюха ребенка кому-нибудь подбросит в бешенстве), там малыш рыдает, надрывается («сиську просит » — чуть не вырвалась у Ольги фразочка из популярной комедии «Ширли-мырли»).

— Хорошо, — наконец решилась Мария Ивановна и поднялась, — я попробую.

Но уехали они только через полчаса. Потому что Мария Ивановна сочла необходимым (перед встречей с ребенком!) совершить гигиенические процедуры — вымыться в душе и переодеться в чистое. Ольга от нетерпения только не приплясывала на месте. У нее в запасе оставался еще один неиспользованный козырь — звонок от свекрови, которая обещала уговаривать Марию Ивановну. Но, как и другие подруги, Ольгина свекровь слабо верила в успех. По общему мнению, Мария Ивановна, посули ей хоть золотые горы, не сдвинется с места. А у Ольги получилось! О чем она гордо сообщила, позвонив домой. И удостоилась свекровиной похвалы: молодец, мы все перед тобой в долгу! «Запомним!» — широко улыбаясь, сказала себе Ольга.

— Я готова, — мужественно заявила Мария Ивановна, представ в строгом черном костюмчике (подарен подругами на этапе «билетерша в театре»).

— Но у вас волосы еще мокрые. На улице тридцатиградусный мороз, легко простудитесь. Просушите волосы феном.

— У меня нет фена.

Ольга мысленно чертыхнулась: в двадцать первом веке не иметь в доме фена! Задержимся еще на час, Андрей там с ума сойдет. А как раньше женщины выкручивались в подобной ситуации? Идея!

— Суйте голову в духовку!

— Что?

— Мне мама рассказывала, что прежде, когда требовалось быстро сделать прическу, накручивали бигуди и жарились у включенной духовки. У вас плита, надеюсь, работает?

Мария Ивановна безропотно пошла включать духовку, распустила волосы (чудные, кстати, отметила Ольга, — если бы не уродливый старушечий пучок, а хорошая стрижка да покраска, совсем другой вид был бы), сушилась под горячим потоком воздуха, стоя на коленях и опустив голову.

***

На улице они поймали такси, и, пока ехали, Ольга стремилась развить успех — рассказывала о прекрасном мальчике Пете (не уточняла, что знает его несколько часов), о том, как легко и приятно будет Марии Ивановне с этим дивным ребенком (опустим упоминание о бесконечных проблемах, которые преподносят младенцы). Заодно поведала о своем брате, глубоко порядочном и отзывчивом человеке, у которого даже фамилия говорящая — Доброкладов, что означает — добро в нашем роду надежно спрятано, как клад!.. Тут Ольга запнулась, почувствовав в своих словах некоторую двусмысленность.

Мария Ивановна слушала вполуха, смотрела в окно на скованные небывалым морозом улицы, волновалась, испытывая странное чувство вступления в авантюру. В прежнем ее бытии не имелось острых ощущений, связанных с происходящим за стенами квартиры. А теперь вдруг, неожиданно, буквально за час, произошли изменения. Поддавшись Оленькиному напору куда-то едет, что-то обещала, с чем-то столкнется… Страх перед неведомым даже пьянил, у нее кружилась голова, и в мыслях вспыхивало пьяно-лихое: будь что будет!

«Похоже, я сошла с ума!» — сказал себе Мария Ивановна.

Глава 5

Здравствуйте, я ваша

Андрей преувеличивал степень своей беспомощной истерики. Не совсем уж он недотепа, и с младенцем — не с атомным реактором управляться. Всего два раза и пережил панику. Первый раз, когда Петька (отлично ползает, и если пустить его по ковру, то шустро двигается, главное — сам себя занимает) схватил шнур лампы, потянул, и она грохнулась ему точно на башку. Петька так разревелся, что Андрей струхнул — вдруг мальчишка проломил череп или осколки стекла в глаза попали. Ничего: взял на руки, попрыгали, Петька замолк, на макушке только красное пятнышко, даже синяка нет. Второй раз Андрей холодным потом покрылся, когда малец принялся исторгать содержимое желудка, только в него поступившее. Ольга успокоила — срыгивает. Они еще и срыгивают!

Сестра где-то валандалась, не приезжала, а у Андрея… Вот чего бы он решительно не хотел, так чтобы друзья прознали, как он этим утром справлял естественные нужды. Насмешек не оберешься. А куда деваться? Петьку одного не оставишь, опять ушибется или в рот что-нибудь затащит. У него какой-то оральный способ постижения мира — все доступные предметы норовит попробовать на вкус. У Андрея же мочевой пузырь не резиновый, крепился до последнего, а потом с Петькой на руках отправился в туалет.

— Рассматриваешь? — бурчал во время процесса Андрей (Петька действительно с интересом наблюдал). — Учись, пока я жив. Вот из таких событий состоит жизнь настоящего мужчины.

Но и «событие» более основательное не заставило себя ждать — большая нужда пришла через час. Андрей, проклиная все на свете, не в силах сдерживать бурление кишечника, со словами: «Для взрослого дяди памперс не предусмотрен!» — вынужден был снова идти в туалет.

Это кому рассказать! Это издевательство! И ни в одной комедии даже американцы, любители фекально-натуралистического юмора, не догадались высмеять подобную ситуацию. Сидит мужик на горшке, а в руках у него не книжка, не газетка, а полугодовалый ребенок…

Самое обидное, что только руки помыли, как Петька принялся зевать, а потом и уснул. На десять минут раньше отрубиться не мог! И еще конструктивная идея — надо было на время уединения Петьку в корыто ванной положить. Он бы там ползал и орал, но не поранился. Хорошая мысля, как известно, приходит опосля. Построив дом, находим двадцать упущенных и неисправимых ошибок — это Андрей как специалист знал.

Устроив малыша на диване, обложив подушками — так Ольга учила, чтобы не уполз, не упал, если неожиданно проснется, — Андрей минуту стоял рядом, смотрел на спящего Петьку. Малыш опять лежал в позе «руки вверх». Не признак ли это трусливой натуры? «Надо сестру спросить», — озаботился Андрей и поймал себя на том… Нет, речи быть не может, что он, Андрей, принимает как сына этого карапуза, что готов его пестовать, лелеять, ходить с ним в туалет и прыгать по квартире! Дудки! Просто вид спящего ребенка может смягчить даже каменное сердце. Или вот у животных: если чужого подкидыша не съели в первые минуты, то будут воспитывать как своего. Я Петьку не съел, не выкинул, не подсунул под дверь соседям… значит? Стоп! Ничего это не значит! «Ничего» — это трусливый всплеск. Что-то да значит мое умильное щекотание в груди. Сформулируй! Пожалуйста: я готов вместе с Маринкой произвести на свет такого же хулигана, и буду по мере сил и возможностей (что значит — периодически, а не постоянно) оказывать помощь в его взращивании.

— Однако ты меня разбередил! — шепотом сказал Андрей и погрозил пальцем. — Из-за тебя стал мыслить как чумной папаша. Извини, приятель, но ты здесь временный гость. А у меня будут собственные дети — верный способ забросить свои гены в будущее и обеспечить бессмертие.

Итак, он готов к отцовству? Как к этой перспективе отнесется Марина? Обрадуется? С одной стороны, женская физиология отличается от мужской тем, что самочки запрограммированы на рождение потомства, а самцы предпочитают процесс зачатия. С другой стороны, Марина — девушка современная, и назвать ее самочкой никак нельзя. А кто в кордебалетной Лене мог предположить материнские порывы? Правда, порывы Лены носили исключительно меркантильный характер. Так утверждал дедушка, отец Лены. Девушки! С вами не соскучишься! Какого рожна вам надо? Кажется, старик Фрейд в конце врачебной карьеры честно признался: я так и не понял, чего они, тетки-женщины, хотят. У меня нет всей жизни на ваши ребусы! Извини, Маришка! Уже то, что я созрел идти под венец и терпеть смену памперсов у нашего наследника, для меня — маленький (огромный!) подвиг.

Намекнуть Марине об этом по телефону? Лучше при встрече. И ни слова о Петьке. Как-нибудь рассосется Петька.

***

Женщина, которую привезла Ольга, была тусклой и бесцветной. Такая станет около стены, сольется с побелкой, не заметишь. Лет ей могло быть и двадцать, и шестьдесят, старенькая девочка или молоденькая бабушка. Одного роста с Ольгой, пышущей здоровьем, румяной с холода — контраст разительный. Впрочем, Андрею безразлично, как выглядит няня, пусть хоть по-циклопски одноглазая, лишь бы избавила от ребенка. Он только подумал: у теток, которые долго лежат в больнице или сидят в тюрьме, чьи лица не подвергаются облучению мужскими взглядами, наверно, такая же блеклая внешность. Рецидивистки ему не хватало, сопрет еще что-нибудь.

Ольга их познакомила, Мария Ивановна переобулась в тапочки, которые принесла с собой.

— А где же наш Петечка? — до приторности умильным голосом пропела сестра.

— Дрыхнет.

— Спит наша куколка. Сейчас мы его няне покажем.

— Где можно помыть руки? — тихо спросила Мария Ивановна.

Андрей махнул рукой в сторону ванной. За спиной Марии Ивановны Ольга жестикулировала и корчила рожи брату, как бы говоря:

видишь какая чистоплотная женщина, и одета строго, и вообще она — супер! Ольга показала большой палец. Мне плевать, так же беззвучно ответил Андрей сестре. А нянин костюмчик был бы вполне уместен на служительнице крематория.

Мария Ивановна тщательно мыла руки, оттягивая момент, которого страшилась до обморока. Она все еще не могла поверить, что решилась на авантюру, бросилась в неизвестность. Точно пребывала под гипнозом или во сне.

— Идемте же, идемте! — нетерпеливо потащила ее в комнату Оля.

Андрей поплелся следом. Вошли аккурат в тот момент, когда Петька проснулся. Открыл глаза, дрыгнул руками-ногами, повертел головой и сладко, совершенно по-взрослому, потянулся. Ольга закудахтала:

— Ах ты наш маленький! Ах ты наш славненький!

Склонилась, хотела взять малыша на руки, но передумала, разогнулась, обратилась к Марии Ивановне:

— Возьмите его, не бойтесь!

Чего бояться, мысленно удивился Андрей, который еще сутки назад опасался ненароком сломать младенцу хребет. Но теперь точно знал — дети вполне упругие и мускулистые существа.

Загипнотизированная Мария Ивановна подчинилась команде, взяла малыша. И сразу ловко — попой малыш уселся на ее согнутую руку, другой Мария Ивановна поддерживала Петьку за спинку. Их лица оказались одно против другого, Петька изучал няню. Ольга замерла. На собственном опыте не раз убеждалась: бывает, что маленькие дети после трех секунд рассматривания незнакомого человека заходятся в плаче — не понравились им дядя или тетя, уберите, уведите, не хочу его. Особенно досадно, когда истерика младенческой ненависти обрушивается на врача или близкого родственника. Старший сын Ольги долго терпеть не мог дедушку, Ольгиного свекра. Хотя в этом конкретном случае мальчика можно было понять.

Петька не разревелся, произнес что-то среднее между «дю-дю» и «вю-вю», двумя ладошками шлепнул няню по щекам. Ольга облегченно перевела дух. А Петька тюкнулся головой Марии Ивановне в лицо, беззубым слюнявым ртом захватил ее подбородок…

Андрей уже знал, что мальчишка все пробует на вкус, теперь ему взбрело испробовать чужое лицо.

Но Мария Ивановна этого не знала! Ребенок ее поцеловал! Только увидел и поцеловал! Как родную! Она пережила бурю эмоций. Словно разом смыло с нее давнюю тоску и печаль, горе, отчаяние и безысходное ощущение собственной бесполезности. Несколько секунд внутри была пустота, чистая и новая, а потом хлынула благодать — ворвалась и затопила до горла, которое стиснулось в болезненно-приятной судороге.

Мария Ивановна не замечала, что плачет. И боли не чувствовала — Петька уже забрался ей в голову, стиснул волосы в кулачок и отчаянно драл…

— Пойдем, — шепотом позвала Ольга брата, взяла его за руку и потянула к двери, — пусть они тут знакомятся.

В другой комнате между сестрой и братом состоялся торопливый и бурный диалог, хотя и на пониженных тонах, чтобы няня не услышала.

— Чего она плачет? — возмутился Андрей.

— От полноты ощущений.

— Бред. Она срок мотала?

— Что делала?

— В тюрьме сидела?

— Хуже! У Марии Ивановны абсолютно трагическая судьба. Сначала парализовало ее прабабушку…

— Погоди! — Андрей не собирался выслушивать историю семьи Марии Ивановны до седьмого колена. — Может она забрать Петьку к себе? Я сейчас бы их отвез.

— Не может! — отрезала Ольга. — Квартира Марии Ивановны не приспособлена для ребенка. Там запах!

— При чем здесь запах? Пусть у нее хоть козлами воняет! Уберите от меня мальца!

Ой! — пропустив мимо ушей требование брата, всплеснула руками Ольга. — Я забыла договориться с Марией Ивановной в отношении ночевки. Она и ночнушку не взяла, и туалетные принадлежности. Хотя последние в ее обиходе самые минимальные.

— Опять ты про «ночевки»! Посторонние тетки в моей квартире спать не будут! К твоему сведению, я привык ходить по СВОЕЙ квартире в трусах и менять привычки не собираюсь!

— Андрюша! — вздохнула Ольга. И менторским тоном, которым разговаривала со своими неразумными детьми, продолжила. — Ты сегодня сколько раз вставал к Петеньке? Три раза, не меньше? Тебе же перед работой надо выспаться. А если его газики будут мучить, или зубки начнут резаться, или перемена погоды, то вся ночь превратится в сплошной…

— Оля! Давай раз и навсегда договоримся! Этот ребенок у меня временно. Не собираюсь из-за него ломать свою жизнь и не спать ночами. Завтра… в крайнем случае послезавтра, сдаю анализ и…

— И? Вот предположим, что анализ подтвердит твое неотцовство. Кстати, я в этом сомневаюсь и думаю, что анализ ДНК не быстро делается, на несколько недель затянется. И все-таки. Пусть ты не отец. Что дальше?

— Как «что»? Отдаю Петьку.

— Кому?

— Государству!

— Формулировка расплывчата. В Думу понесешь, что ли? Или в Кремль?

— Не может быть, чтобы законом не были предусмотрены подобные случаи.

— Но пока суд да дело, ты должен сосуществовать с ребенком?

Андрею нечего было ответить, только развел руками.

— Кстати, не вздумай говорить Марии Ивановне, что Петька не твой сын!

— Это еще почему?

— Потому что я смогла ее уломать, только обрисовав картину твоего внезапного несчастья: жена бросила с ребенком…

— У меня нет жены!

— Не заикайся об этом, если не хочешь сам сидеть с Петенькой!

— Шантаж!

— Временный. Убеждена, что, привыкнув к Пете, Мария Ивановна ни за что его не бросит. Все нормальные люди привязываются к маленьким детям.

— Значит, я ненормальный.

Ольга недоверчиво хмыкнула и принялась перечислять необходимое для ребенка оборудование.

— Во-первых, кроватка.

— Согласен, хватит ему диван занимать.

— Во-вторых, манежик.

— Что это? Что-то вроде загона? Ладно, слово «загон» радует мой слух, пусть будет манежик.

— В-третьих, прогулочная коляска…

— Куда «прогулочная»? На улице тридцать градусов, обойдется без прогулок.

— А потом?

— Потом Петьки здесь не будет.

Проигнорировав последнее замечание брата.

Ольга перечислила еще кучу вещей и приспособлений…

— Мне кажется, тебе нет смысла их покупать, — подытожила Ольга.

— Наконец-то наши мнения совпадают!

— Ведь где-то, у бабушки с дедушкой, — Ольга взяла противную манеру пропускать мимо ушей сарказм брата, — Петенька раньше жил. Следовательно, все это у них есть. Надо попросить.

Предчувствие настойчиво подсказывало Андрею: если Петька обоснуется тут вместе со своим барахлом, то выставить его будет значительно сложнее. Но бессонная ночь, обкладывание ребенка подушками и самое позорное — хождение с ним в туалет диктовали желание избавиться от неудобства.

Андрей сомневался, раздумывал, но тут, как по заказу, проявился дедушка, позвонил, так и представился:

— Это я, дедушка Семен Алексеевич. Из больницы вырвался, бульон куриный жене сварить, может, попьет. Аппетита у Танюшки совсем нет. И за Петруху переживает. Как он?

— Нормально. Срыгивает.

— Случается, если после кормления на живот положить.

— Это я усвоил.

— Андрюха! Не держи на нас зла! Мы ведь не сволочи, просто обстоятельства невозможные.

«Кроватка! И манеж, и коляска!» — громким шепотом напомнила брату Ольга.

— Так, дедушка Семен Алексеевич, — сдался Андрей. — У вас имеется Петькина кроватка, загон, в смысле манеж и… ладно, ладно, заткнись, это я не вам, и коляска?

— Конечно есть. Тут приданого вагон, все я допереть не мог. Приедешь, заберешь?

— Диктуйте, как проехать.

Ольге очень нравилась роль командирши-наставника. Мария Ивановна внимала науке ухаживания за младенцем с благоговейным трепетом. Брат, хоть и скулами играл, но поехал за мебелью и вещами для Петеньки. Уже в дверях Оля напомнила ему, что надо купить продукты, ведь няня питаться должна. Ольга предпочла не услышать, куда брат послал ее вместе с няней.

У Марии Ивановны слегка болело лицо. Сводит непривычные к постоянной улыбке мышцы, поняла она. Когда-то давно, ей было лет двадцать или тридцать, происходило подобное, но с обратным знаком. Просыпалась утром, и болели все до одного зубы, верхняя и нижняя челюсть… Потому что ночью, во сне, прорывалось запрятанное отчаяние и она что было сил стискивала зубы…

***

Коломийцевы жили у черта на задворках, в конце московской географии. Про подобный район однажды кто-то сказал Андрею: туда высылали детей за непочтение к родителям. Лезет в голову тематически вредная ерунда! Хорошо, что машина завелась и на улице свободно. В такие холода многие на приколе. Зима две тысячи шестого запомнится, тридцать лет не было морозов, когда столбик градусника ниже тридцати падает. Радио сообщает: на Кубани в садах вымерзли все косточковые — сливы, вишни, черешни. Мама, когда звонит, не жалуется. Вдруг у них отопление лопнуло? Не заикнется о своих проблемах, копейки не попросит. Кто бы мог подумать, что у него с мамой установятся холодно-отстраненные отношения? Он не может ей простить, что после смерти отца вышла за брюхатого полковника-отставника, а она не в силах проглотить обиду — сын меня не понимает. Но внешне все благопристойно — периодические телефонные разговоры, вежливое общение, дежурные вопросы и ответы. Если бы он сообщил маме, что на него свалился фиктивно собственный ребенок, как бы она отреагировала? Наверняка — примчалась, суетилась, хлопотала. И как бы отрабатывала свою вину перед памятью отца. Смотри, сыночек, я по-прежнему добрая и хорошая. Или он все придумывает про мамину корысть? Неважно. Кого бы он, не задумываясь ни секунды, попросил о помощи — это бабушку, но ее давно нет. Бабушка, свирепого вспыльчивого нрава, бессарабских гремучих кровей, обладала сокрушительной, нерассуждающей добротой. Ольга похожа на бабушку. А мама, оставшись вдовой безутешной, не выйдя за пенсионера полковника, стала бы как Мария Ивановна? Тоже не сахар.

Андрей собирался высказать все, что думает о сложившейся ситуации и о подлой семейке, подкинувшей ему ребенка, но заготовленные слова так и не были произнесены. Клеймить Семена Алексеевича не повернулся язык. Дедушка выглядел несчастным, раздавленным свалившимся на него горем. Постоянно твердил извинения, оправдывался и жаловался на судьбу, отнимающую у него жену, с которой душа в душу прожили тридцать лет. Заявить ему: плевал я на ваши проблемы и чтоб завтра у меня ребенка не было — обозначало пнуть человека, стоящего на коленях.

Андрей только возмущался, когда собиравший Петькины вещи дедушка норовил выгрести все подчистую и упаковать в двадцать мешков.

— Куда вы столько игрушек толкаете? — Сам-то он был уверен, что хватило бы и трех погремушек, ведь не месяц же Петька у него прогостит.

— Вот еще только барабан, Петькин любимый, развивающая игрушка.

Семен Алексеевич ударил в барабанчик, по пластиковой поверхности побежали огоньки и заиграла примитивная музыка, вроде чижика-пыжика.

— И что оно развивает?

— Леший его знает, — ответил дедушка и затолкал барабан в переполненный пакет.

— Вообще-то я приехал за кроватью.

— Разбирай ее, там крепления на болтах, а я манежик упакую. И это… извини, но Петькина одежонка вся грязная. Не успевал я стирать, когда бабушка заболела.

Машина Андрея оказалась забита — и багажник, и заднее сиденье. Грязное детское белье везет — чудно! Жизнь удалась, то есть летит в черт-тарары. Андрей ощущал себя человеком, попавшим в ловушку, который безошибочно знает, что совершает ошибку, но не способен изменить обстоятельства. Раздражения добавлял периодически включавшийся барабан. Во время торможения на сумку с игрушками что-то падало, и барабан отзывался идиотской музыкой.

Глава 6

Захват площадей

Мария Ивановна и Ольга ушли в девять вечера, после купания и кормления Петьки. Еще раньше они перестирали детское белье. Стиснув зубы, Андрей собрал кровать и манеж. Квартирант, маленькое неразумное существо, легко оккупировал всю площадь. Коридор загромождала его коляска, манеж не поместился в спальне, пришлось устанавливать его в гостиной, ванная была завешана пеленками, распашонками и ползунками, на кухне микроволновую печь и кофеварку отправили на подоконник, чтобы освободить на столе место для бутылочек, коробочек, баночек и прочей ерунды. В собственном доме Андрей перестал быть хозяином. Здесь распоряжались тетки, добровольно давшие обет поклонения маленькому божеству. Ольга требовала от Андрея то одного, то другого — мебель передвинь, в холодильнике полку освободи, окна заклей — Петеньке дует. Андрею все это настолько надоело, что он перестал огрызаться. Чего вам еще надо? На пузе сплясать не требуется? Нет, ехидно отвечала сестра, плясать не надо, подержи ребенка, пока я сделаю влажную уборку, а Мария Ивановна отутюжит пеленки…

Но вторая бессонная ночь убедила Андрея, что сестра была права — няня должна находиться здесь круглосуточно. Несколько раз Андрей вскакивал и мчался к ребенку, и только один раз был не ложным — Петька поел, с закрытыми глазами, шельмец, вылакал молочную смесь и продолжил спать. А в полшестого утра снова потребовал еды и уже ни в какую не хотел засыпать. Гукал, мукал, ползал в кроватке, бился головой о прутья и вопил. Пришлось отнести его в манеж. Тактической ошибкой было высыпать перед Петькой все игрушки — он быстро потерял к ним интерес, рвался на волю, хныкал и блажил. Андрей выгреб все обратно и оставил лишь «развивающий» барабан. Петька узнал любимую забаву и колотил минут десять, пока Андрей дремал в кресле рядом под тренькающего чижика-пыжика. Последующие выданные по одной игрушки — фиолетовый резиновый заяц, гроздь непонятных пластмассовых фигур на кольце, тряпочные как бы жираф и вроде крокодил — занимали Петьку не более чем по минуте каждая.

— Чего ты хочешь? — с трудом разлепляя глаза, спросил Андрей. — На ручки? Ну, иди на ручки. Замолк? И дальше? Давай гулять, что ли. Куда ты тянешься? Это нельзя! Нельзя тащить в рот пульт от телевизора. Он невкусный и с микробами. Будет швах, или по-твоему бо-бо. Черт, я уже заговорил как придурочный. Не вертись! Крутится и крутится, будто… живой. Петька, нам еще два часа продержаться, а потом няня приедет.

«А вдруг не приедет?» — похолодел Андрей. Передумала, обстоятельства изменились, про оплату я с ней забыл поговорить, условия не понравились, конкурирующий младенец объявился…

Он посадил Петьку в манеж, дал телевизионный пульт, мысленно послав к черту микробов, и бросился звонить Ольге.

— Ты точно знаешь, что Мариванна приедет? Она поклялась?

Ответом было протяжное зевание сестры, сквозь которое можно было услышать положительное — угу!

— Продиктуй мне телефон Мариванны.

— Андрей, такая рань! Взбрело тебе…

— Это у тебя рань, а у меня беспросветный мрак!

Петя умудрился надавить на нужную кнопку, и экран телевизора ожил, громко бухнула музыка.

— Что за звуки? — спросила Ольга.

— Не обращай внимания, Петька телевизор включил.

— Сам?

— Оля! Телефон!

— Сейчас найду. — И опять сладко зевнула.

Мария Ивановна ответила быстро, сказала, что уже собирается, как и договаривались, в восемь будет у него, у Андрея.

— Мы с вами не обговорили зарплату.

— Это не к спеху, Андрей.

— Видите ли, я бы хотел вас попросить с ночевкой. В смысле — ночевать рядом с Петькой, потому что… (Еще одна такая ночка — и я его придушу.) — Потому что мне на работу и вообще.

Мария Ивановна молчала, Андрей напрягся и предложил:

— За ночную смену двойной тариф.

— Дело не в деньгах, мне бы не хотелось вас стеснять.

— Более, чем стеснил меня этот… (ревун, оглоед, монстр, зараза) — этот мальчик, стеснить невозможно.

— Хорошо, если вы просите…

— Убедительно прошу! Не забудьте взять личные вещи. До встречи! Ждем вас! Вы на метро поедете? Лучше на такси, я оплачу.

— Извините, Андрей, но я не умею пользоваться такси.

А чего тут уметь? Ладно, на метро, только не задерживайтесь. Я без вас… в смысле — Петя без вас скучает.

Мария Ивановна приехала раньше оговоренных восьми часов. Андрей вручил ей ребенка и рванул в ванную принимать душ и бриться. Скорее из дома — вон.

На работе он выпил пять чашек кофе, но все равно зевал каждые пять минут. После сытного обеда, который им в офис привозили из ресторана, в сон потянуло совершенно безудержно. Заявился в кабинет Гены Панина, друга и начальника, попросился вздремнуть часок на диване.

— Перебрал вчера? — понятливо ухмыльнулся Гена.

«Если бы!» — хотел ответить Андрей. Но посвящать друзей в свои идиотские проблемы, способные обернуться многолетними подтруниваниями, было бы неразумно.

— Вроде того, — кивнул Андрей. — Дай поспать!

— Я тоже отрываюсь, когда жена уедет.

— Нет у меня жены! — излишне резко воспротивился Андрей.

— Пусть девушка, я Марину имел в виду.

Андрей ослабил узел галстука, снял пиджак, завалился на диван и пробормотал что-то вроде: жены, девушки, мамы, няни — пусть провалятся, отдыхают, то есть отдыхать буду я, заслужил.

***

Ощущение негаданной благодати, почти счастья, не покидало Марию Ивановну. Хотя примешивалось и чувство неловкости — чужая трагедия обернулось для нее удачей. А трагедия, судя по всему, случилась нешуточная. Как могла мать бросить своего ребенка? Да еще такого необыкновенного, умного, веселого, энергичного? Развод плохо повлиял на Андрея, отрицательное отношение к жене он, похоже, переносит и на сына. Никак не демонстрирует свою любовь к Петеньке, а подчас смотрит на него с нескрываемым раздражением. Но, не исключено, все мужчины так ведут себя по отношению к детям? И выражение досады на лице — норма? Мария Ивановна никогда не наблюдала представителей сильного пола в быту, не знала их повадок. Мужчины для нее — совершенно загадочные и непредсказуемые существа, способные на самые удивительные реакции и поступки. Например, тяжелая стальная дверь со множеством замков — не свидетельствует ли она о подозрительности Андрея и паническом страхе быть ограбленным? И юмор у Петенькиного папы настолько своеобразный, что находится за гранью ее понимания. Разве остроумно назвать малыша желудочно-кишечным деспотом?

Ухаживать за маленьким физически легко и эмоционально приятно. Точно идти по солнечной дороге вверх — к находкам, свершениям и открытиям. А забота о тяжело больных старушках была путем вниз — во мрак, в пустоту, в небытие, в могилу.

Весть о том, что Мария Ивановна нашла работу няни, взбудоражила ее подруг. Они активно перезванивались, строили планы консультативной и материальной помощи. Брошенный матерью ребенок представлялся им голым нищим дистрофиком. Звонили Маше с вопросами: что привезти? Ее отказы во внимание не принимались. Что Маша понимает в детях, которые растут стремительно, размер одежки меняется каждый месяц! Единственное, о чем попросила Маша, — достать ей литературу по воспитанию детей до года. Не покупать специально книги, но вдруг у кого есть уже отработанные.

И одежда для малыша, и книги нашлись у одной из подруг, бабушки годовалого внука. Она была делегирована общественностью к Маше, по дороге купила фрукты.

Андрей, возвращавшийся с работы, столкнулся с незнакомой женщиной у собственного порога. Груженная авоськами, из которых торчали бананы, тетка собиралась звонить в его дверь.

— Вы к кому? — спросил Андрей, вставляя ключ в замок.

— К Маше, к Марии Ивановне. А вы Петечкин папа?

Андрей пробурчал нечто неразборчивое.

— Я только на секунду. Передать Марии Ивановне методическую литературу., мальчику — одежду и игрушки. Можно хоть одним глазком на него взглянуть?

— Можно его упаковать, перевязать и забрать с собой!

— Что?

— Проходите, — Андрей открыл дверь.

Сюда повадятся любопытствующие доброхоты? Сейчас усядутся няня с подружкой на кухне, станут лясы точить и чаи гонять. Его дом превратился в проходной двор!

Но Мария Ивановна недолго пошепталась с визитершей в коридоре, и та ушла.

— Андрей, извините за это вторжение! — вошла на кухню Мария Ивановна.

— Да ладно, чего уж там.

— Вам на ужин я приготовила рыбу и картофельное пюре. Но не знаю, любите ли вы их.

— Мы не договаривались, что вы будете готовить.

— Простите, больше не повторится.

— Вы не поняли. Спасибо за ужин, я очень люблю рыбу и картошку! Просто неудобно вас обременять лишней работой.

— Петенька днем три раза спит, за это время я успею и квартиру убрать, и постирать, и еду приготовить. Но, если можно, говорите мне меню заранее.

«Просто ангел! — внутренне хмыкнул Андрей. — Сейчас продемонстрирует мне свои крылышки как знак божественной доброты. Не верю в ангелов. А те, кто ими прикидывается, на самом деле оказываются прохиндеями. Точно украдет что-нибудь из квартиры. Сколько у меня наличности? Немало. Надо завтра деньги отнести на работу и положить в сейф».

— Мария Ивановна, давайте обговорим вашу зарплату. Сестра мне называла таксу — сто рублей в час. За ночную смену я обещал двойную плату. Получается: двенадцать часов по сто рублей, двенадцать по двести, итого — три тысячи шестьсот.

Не криво! Больше ста долларов в день заколачивать! Выгодна нынче профессия няни. Я бы и сам не отказался от таких заработков. Одно утешение — долго это не продлится. Долго мне не потянуть.

— Три шестьсот в месяц? — уточнила Мария Ивановна.

Дура, глухая или прикидывается? Если прикидывается, то с какой целью? Чтобы тут задержаться, а потом обчистить меня. Кроме денег надо отнести в сейф документы на квартиру, машину, диплом и прочее. У него уже тырили паспорт, и сейчас расхлебывает последствия. Что еще ценного? Серебряный портсигар, золотые запонки, паркеровская ручка …

— Мария Ивановна, я выразился совершенно определенно, и вы меня прекрасно расслышали. Эта сумма — за сутки работы.

— Андрей, — Мария Ивановна удивленно задрала брови, — вы в состоянии платить такие деньги? Вот видите, — она правильно истолковала его гримасу. — Кроме того, моя квалификация как няни пока оставляет желать лучшего.

«Начала демонстрировать крылышки», — мысленно отметил Андрей.

— Вам придется тратиться на мое питание и средства гигиены — мыло и шампунь. Поэтому будет справедливым, если названная сумма станет месячной зарплатой.

«Крылышки во всей красе».

— Вас, Андрей, что-то смущает?

— Естественно. Человек не отказывается от большой зарплаты, не уменьшает ее добровольно в тридцать раз. Если только… — Андрей запнулся.

— Если только?

— Им не движет иная корысть.

— Вы правы, корысть у меня имеется. О, Петенька заплакал. Извините, мне нужно подготовить ванну к его купанию.

Мария Ивановна вышла, Андрей принялся ужинать. Рыба и пюре вполне сносные, более того — вкусные. Няня прямо заявила о своих неденежных интересах. Что бы это значило? Ведь вор, собираясь обчистить квартиру, не предупреждает о своих намерениях хозяина.

Позвонила сестра. Она уже несколько раз днем общалась с Марией Ивановной, состояние здоровья Петеньки держала под контролем. А как Андрею показалась няня?

— Либо у нее не все дома, либо такую актрису поискать.

— Ошибаешься. Хотя от такой судьбы, что ей досталась, спятить ничего не стоит. Не допускаешь мысли, что это просто исключительно добрый и отзывчивый человек?

— Вроде нашей бабули?

— Земля ей пухом. Нет, с бабулей никто сравниться не может.

— Ты на нее похожа.

— Спасибо! Не подлизывайся, и так буду тебе помогать. Петеньку еще не купали? Мария Ивановна одна не справится, боится, потому что ребенок выскальзывает из рук, вертится. Подстрахуй няню. И вообще, дай Петеньке поплавать, держи его за плечики. Все позы есть в книжках, которые вам сегодня привезли, изучи литературу.

— Разбежался! Мне больше делать нечего!

Но Андрей все-таки пошел в ванную. Мария Ивановна благодарным взглядом встретила его помощь. Петька обожал водные процедуры. Мыли его в четыре руки — Андрей держал, а Мария Ивановна намыливала и споласкивала. Последний раз окунув карапуза в воду, Андрей высоко поднял его и стряхнул, няня, развернув полотенце, приняла Петьку и укутала. Ушла смазывать его детским кремом.

«Кажется, во время купания, — поймал себя Андрей, — я молол какую-то чепуху, почти как Ольга. Или показалось, это няня молола? А я — только мысленно? Следи за потоком сознания, идиот! Не хватало привязаться сердцем к подкидышу».

И еще несколько минут, пока няня готовила кашу, Андрей провел с Петькой. Держал его, пахнущего чистотой, кремом и чем-то молочным, одетого в веселенький комбинезончик и чепчик, на руках, вместе смотрели по телевизору открытие зимней Олимпиады в Турине. Детям вроде бы вредно излучение телевизора? Зато они ведут себя как шелковые, пялясь на экран!

Андрею пришлось из спальни, где рядом с ребенком расположилась няня, перебраться на диван в большую комнату. Относительно примирило его с неудобством то, что обнаружил свои сорочки отутюженными Марией Ивановной. Андрей терпеть не мог упражнения с утюгом. Ради того, чтобы не брать его в руки, мужики, наверное, идут под венец.

Спал он крепко, без сновидений и подскоков среди ночи по ложной или боевой тревоге. Но утром все-таки забрал документы и мелкие ценные вещи, чтобы спрятать их в сейф.

Глава 7

Девушка его мечты

Ни в понедельник, ни во вторник, ни в среду, ни в четверг Андрею по объективным причинам не удалось выяснить, в какой лаборатории, где расположенной устанавливают отцовство. Правильнее — подтверждают ложное отцовство. В понедельник, относительно спокойный, Андрей бездарно проспал в кабинете начальника. Остальные дни был завален работой, ни минуты не выдалось, чтобы посидеть в Интернете или звонить по телефону.

Приходил домой около девяти. Его встречали няня с Петькой, чистота, порядок, ужин и молчаливая просьба Марии Ивановны помочь с купанием. Теперь оно происходило дольше, обернулось получасовой процедурой. Случайно! Совершенно случайно Андрею подвернулась книга из методичек для няни, он пролистнул несколько страниц, задержался на главе «Купание» и прочитал, рассмотрел картинки. И почему бы не применить полученные знания на практике?

Довольный Петька, от восторга издающий свои «дю-мю-тю», бороздил просторы ванны то на животе, то на спине, ходил по дну и так шлепал ногами, что Андрей оказывался мокрым с головы до ног.

Мария Ивановна думала, что молодой папа отходит от душевной раны, нанесенной подлой женой, и вновь очаровывается своим малышом.

Как у них уже сложилось, Андрей у телевизора несколько минут держал на коленях унавоженного детским кремом Петьку, пока Мария Ивановна готовила последнее кормление.

Она специально затягивала время, чтобы ребенок подольше побыл с отцом.

Хлопнула входная дверь, Андрей повернул голову и успел только подумать: «Кто приперся?»

На пороге комнаты стояла Марина…

В дорогой шубе, с игриво вьющимися волосами, красивая и обворожительная до умопомрачения. А он!.. С младенцем, который на его руках вовсе не смотрелся приблудой.

— Мариша! Какой сюрприз! Приехала? — неестественным, козлиным голосом проблеял Андрей.

— Ребенок? — Улыбка на лице Марины застыла. — Чей? — Улыбка исчезла.

За спиной у Марины маячила няня, и Андрею не оставалось ничего лучшего, как сказать:

— Условно мой. Петька, прошу любить и жаловать.

Марина оглянулась, смерила взглядом Марию Ивановну с головы до ног. Снова посмотрела на Андрея, выбирающегося из кресла. Нескольких секунд хватило, чтобы понять: и эта испуганная женщина с детской бутылочкой, и Андрей, и ребенок — одно целое.

Мария Ивановна действительно обомлела — решила, что это мать Петеньки. Одумалась, вернулась и заберет мальчика. Надо бы порадоваться за ребенка, но не получается. И от сознания своего эгоизма Мария Ивановна смутилась еще больше.

— Маришенька, я тебе сейчас все объясню!

Но говорил Андрей уже в спину девушке. Она резко развернулась и побежала к выходу.

— Дьявол! — в сердцах выругался Андрей.

Отдал ребенка — спихнул, швырнул, как неживого, — Марии Ивановне, подскочил к вешалке, сорвал куртку и помчался догонять любимую девушку.

Настиг ее уже на улице. Попытался взять за руку, но Марина зло вырвалась. У Андрея клацали зубы — от холода и волнения. Мороз вцепился в голую шею, заледенели корни волос, в домашние тапки набился снег.

Андрей семенил рядом с Мариной, которая быстро шла к дороге, заглядывал в лицо и сконфуженно оправдывался:

— Это не мой ребенок! Клянусь! Мне его подкинули неделю назад. — (Мы созванивались с Мариной каждый день, я не заикнулся о Петьке. Теперь это выглядит как подлое умолчание. Но я надеялся избавиться от мальца до ее возвращения!) — Остановись! Послушай! У меня жуткая проблема, а ты не хочешь понять. Ребенок только по документам мой, но я опротестую в ближайшее время. Его не будет, обещаю! Мариша, куда ты? Я люблю тебя. Пожалуйста, будь моей женой, а? Давай поженимся?

Марина повернулась к нему, с неприкрытой ненавистью произнесла:

— Скотина! Какая же ты скотина! Мерзавец!

— Что? — растерялся Андрей. — Почему?

Она не ответила, шагнула на проезжую часть, подняла, голосуя, руку. Тут же около нее остановилась машина. Марина рывком распахнула дверь, быстро села, не называя адрес, не договариваясь о цене. Андрей только услышал, как она сказала водителю:

— Поехали отсюда! Быстро!

Машина умчалась, а он еще несколько секунд по колено в сугробе маячил у шоссе. Остановилась еще одна машина, Андрея приняли за голосующего на дороге. Опустилось стекло, и водитель спросил:

— Куда ехать?

— К такой-то матери, — ответил Андрей, развернулся и пошел к дому.

— Сам козел! — донеслось ему вслед.

До поздней ночи Андрей звонил Марине. Сотовый не отвечал, а по домашнему мама Марины говорила, что дочери нет дома, еще не вернулась из командировки. Андрей отправил два десятка эсэмэсок Марине с воплями, объяснением в любви и просьбой о встрече. Ответа не последовало.

Мама говорила неправду. Марина была дома и просила передать звонившему Андрею, что он сволочь и подлец. Андрей маме нравился, и она предпочла уклончивую формулировку. О причине размолвки хмурая и злая Марина говорить не хотела. Мама не настаивала, позже дочь остынет и все расскажет. Во всех отношениях неразумно раньше времени сжигать мосты.

***

Андрей не верил в любовь с первого взгляда. Потому что с первого взгляда самые обворожительные девушки — танцорки и модельки с куриными мозгами. Но с ходу очароваться, почувствовать желание, забить копытами и звякнуть доспехами — это нормально, по-мужски.

Перед прошлым Новым годом он приехал в туристическую фирму, чтобы купить путевку на первые числа января — период, когда на работе у них затишье. Сам не знал, куда отправиться. Туда, где тепло, море, пляж, мало народу и вкусная еда. Марину увидел, миновав охранника, указавшего, как пройти к менеджерам. Андрей пошел точно в другую сторону — за девушкой в строгом, но сексуально обтягивающем платье. Грамотно, когда женщина одета в платье, а не в унисекс — брюки и пиджак, мало кто ходит в платье, подстраиваются под мужской костюм, и напрасно. Платье было вторичным, а первично Андрей рассмотрел — красивое лицо в обрамлении русых волос, лежащих как бы естественно, но он по телевизору видел, каких ухищрений цирюльника требует подобная «естественность». Девушка была — высший класс! Стройная, точеная, призывная и недоступная. А как у нее колыхались бедра и ягодицы, когда поднималась по лестнице! Андрей шел следом и облизывался.

Девушка скрылась в комнате с табличкой «Исполнительный директор. Кузовлева Марина Игоревна». Андрей потоптался несколько минут, постучал легонько в дверь и вошел.

— Разрешите? — Вы ко мне?

— К вам, Марина Игоревна.

Он быстро оглядел кабинет. Стильно. Все по-деловому (компьютер, кожаное кресло) и одновременно с легким налетом женственности (эстамп на стене, сухой букет в углу, да и пахнет дамской парфюмерией).

— Позвольте? — Не дожидаясь разрешения, Андрей опустился в кресло рядом с ее столом.

Марине ничего не оставалось, как опуститься в свое кресло.

— Я вас слушаю.

Андрей протянул свою визитку: исполнительный директор фирмы «Надежный дом» Андрей Сергеевич Доброкладов… телефон, факс.

— Мы с вами в определенном смысле коллеги, — улыбнулся он, когда Марина, прочитав, подняла глаза. — Оба исполняем директорские функции.

— Слушаю вас, — повторила Марина.

— Не могли бы дать мне совет, куда отправиться на рождественские каникулы? На какой теплый пляж, в какой точке мира бросить свое усталое тело…

Она спокойно выслушала его трехминутный треп про тяжкие рабочие будни и желание полноценного отдыха. И, когда Андрей замолк, выдохся, так же спокойно послала его:

— Первый этаж, от лестницы налево, прямо по коридору. Там находятся менеджеры, которые помогут вам определиться с местом отдыха.

— Неужели я ошибся дверью? — притворно удивился Андрей. — Но хоть намекните: Багамы, Гавайи, Мальдивы, Дарданеллы? Хотя, кажется, последнее — пролив? Никогда не был силен в географии.

Марина потом говорила: «Ты что-то нес, а на роже у тебя было крупно написано: девушка, вы мне нравитесь, не закрутить ли нам интрижку?»

На этот немой вопрос Марина и ответила прямо:

— Боюсь, ваше присутствие в моем кабинете объясняется не тем, что вы ошиблись дверью. Вами движет совершенно иной интерес.

— Движет! — легко согласился Андрей. Широко улыбнулся (милое дело общаться с понятливыми девушками). — Как вы относитесь к моему интересу?

— Отрицательно! Вас проводит к менеджерам охранник или сами дойдете?

— Но может…

— Не может! — отрезала Марина.

Когда девушка говорит подобным тоном, любые ухищрения бесполезны. Обручального кольца на пальце у нее нет, но дышит арктическим холодом.

— Извините, что побеспокоил, — поднялся, развел руками Андрей. — Желаю здравствовать!

— И вам того же.

Получив досадный отлуп, движимый исключительно мстительными хулиганскими порывами, за дверью кабинета Андрей достал из портфеля листок, сложил его вдвое и написал: «Интим не предлагать!» Воткнул листок поверх таблички.

В тот день у Марины были важные переговоры с двумя фирмами, в ее кабинет заходили подчиненные… И у всех на лице присутствовала странная, не поддающаяся толкованию гримасаулыбка. Будто их связывает с Мариной какая-то забавная тайна или бог знает какое приключение, или… совершенно непонятно.

Все разрешилось вечером, когда молоденькая менеджер-стажер восхищенно заявила Марине:

— Никогда бы не подумала, что вы так здорово прикалываетесь!

— Что делаю?

— Записка на вашей двери.

— Какая записка?

Марина рванула в коридор, увидела листок, оставленный Андреем, и расхохоталась.

Через два дня она ему позвонила. Сама. Имелась визитка с телефонами.

— Андрей Сергеевич? Это ваша коллега из туристической фирмы. Помните меня?

— Конечно! — радостно откликнулся Андрей. Как ее звали? На М. Маша, Мила? Нет, длиннее. Точно не Матильда. Марина!

— Хотела сказать, что ваша шутка, довольно циничная, честно говоря, помогла мне заключить сложные сделки. Примите благодарность!

— А могу ли рассчитывать на расширенную благодарность? Поверьте, я не примитивный корыстный ухажер.

— Да? А какой?

— Интеллектуальный, культурный, — заверил Андрей.

Перед ним лежала газета, и он быстренько ее перелистнул до полосы «Досуг», провел пальцем по рубрикам. Кино, театры не годятся. Выставки!

То, что требуется. Палец замер на одном из объявлений.

— Марина! Хотел бы вас пригласить на совершенно уникальную (на лету врал для убедительности) выставку графики самодеятельного художника Панкратова… Нет, простите, Панфилова. (С первого раза неправильно прочел фамилию.) Говорят, что-то выдающееся и нетривиальное. Панфилову пророчат большое будущее. Посмотрим на гения в его истоках?

— Хорошо, — после секундной заминки согласилась Марина.

— Заезжаю за вами в семь.

— До встречи!

Выставку «гения» они так и не посетили. Районная библиотека, где были представлены полотна самородка, находилась у черта на рогах. Сверялись с картой, спрашивали проезд у прохожих, и, когда добрались, их встретили закрытые на амбарный замок двери.

— Откровенно говоря, — признался Андрей, — мне сейчас не до искусства. (И даже не до эротических утех.) Чертовски хочется есть.

— Мне тоже, — сказала Марина. — Кроме кофе, ничего сегодня не видела.

— Значит, ужинаем! Вы какую кухню предпочитаете?

— Ту, что поближе.

В ресторанчик, спрятанный среди многоэтажных новостроек, они потом еще несколько раз специально приезжали, познакомились с хозяином-узбеком. Плов он готовил — объедение, с пальцами проглотишь.

И культурная программа у них тоже состоялась. Ходили на театральные премьеры (билеты по астрономическим ценам, но Андрей не жадничал), на новые американские и отечественные фильмы. После — ресторан, ужин и непринужденная беседа. Андрею быстро стало ясно, что руководить парадом, то есть развитием отношений, будет Марина. Он не рохля и не трусит перед женщинами. Но такая! Без ее соизволения, молчаливого согласия попытаться поцеловать — значит выставить себя похотливым козлом. Терпение, терпение и еще раз терпение? Ты хочешь, чтобы я был весь из себя мужественно-сдержанный? Пожалуйста. Но и намеки на то, что я не теоретик-импотент, требуются? Предоставим. На одном из спектаклей про ведущую актрису он сказал:

— Непонятно, кто достоин большего соболезнования: женщины, превращающие свою грудь в силиконовые дыни, или мужчины, которых эта бутафория возбуждает.

Марина одобрительно хмыкнула. Биологически ей было двадцать семь лет. Интеллектуально — много больше. Умная, начитанная (Андрей заметно отставал), ироничная, по любым стандартам физически восхитительная, она точно знала, чего хотела. Чего? Это Андрея волновало более всего. Он включился в игру пионерских ухаживаний, терпеливо сносил повышение собственного культурного уровня, на большее, чем целование ручки при встрече и прощании, не посягал. И с каждым днем убеждался: получить Марину — значит выиграть самый главный в жизни приз. Попросту говоря, влюбился по уши.

Его терпение и выдержка были вознаграждены через два месяца, за которые самым большим завоеванием было то, что они перешли на «ты».

Ужинали в ресторане, и Маринка как бы между прочим спросила:

— Ты ведь так никуда и не съездил на рождественские каникулы?

— Не получилось. В исторический день нашего знакомства к твоим менеджерам не стал заходить, боялся напугать их своими горючими слезами досады, бросился на улицу.

— А на самом деле?

— Мне позвонили, нужно было срочно ехать на работу. Потом мы получили большой и срочный заказ, все равно бы путевку пришлось сдавать.

— Как ты отнесешься к идее поехать вместе со мной на неделю в Таиланд?

— В каком качестве? — замерев, уточнил Андрей.

— Не поверишь. В качестве моего заместителя. Отрабатываем элитные маршруты для випов и должны сначала все испытать и увидеть сами. Оплачивает та сторона, тебе поездка ничего не будет стоить.

— Мне слышится или ты действительно меня уговариваешь?

— Поломайся еще минуту, и поедет настоящий заместитель.

— Ни в коем случае!

Таиланд — сказочная страна. Во всяком случае именно такой им ее показали. Крокодиловые питомники, буйная растительность, теплый океан, плавание на яхте, отличные блюда из морских гадов. Андрей был не против, если бы его с Мариной любовное сближение произошло на сеновале. Но в шикарном отеле, на королевской постели — тоже романтично. Принимали их по высшему классу, деловые вопросы Марина решала между прочим. После пламенных ночей она стала еще желаннее. Рухнувшая преграда показала Маринку новой — простой, проказливой и веселой. Во время знаменитого тайского массажа, когда две девушки, уставившись на Андреевы ступни сорок шестого размера, зажимали рты и хихикали, Маринка хохотала вместе с ними. Андрей чувствовал себя Гулливером, взглядом спрашивал Маринку: ведь я везде гигант? Еще какой! — кивала она.

Их роман, продолжившийся в Москве, — мечта каждого холостяка. Никакой принудиловки и обязаловки. Вместе проводили выходные, причем культурная программа заметно скукожилась, иногда виделись среди недели. Андрей мог позвонить и притворно скорбным голосом проканючить:

— У меня развивается болезнь. Называется спермотоксикоз.

— Поняла, знаю отличное лекарство.

— Приедешь сегодня?

— Хорошо, но жарить стейки…

— Нешто я могу допустить кого попало к священному очагу?

Марина познакомила его со своими родителями — акт особого доверия, — и Андрей не забывал, когда увозил Марину из дома, купить ее маме цветы. Но когда он (честно говоря, без особой настойчивости) предложил Марине переехать к нему, она сморщилась и неопределенно развела руками. Мол, еще рано об этом заикаться. Подобное положение дел Андрея вполне устраивало.

Обычно интрижки и романы Андрея развивались по одинаковой схеме: от его первого очарования отщипывалось. Была влюбленность и постепенно таяла, от нее, как от шматка мягкой глины, отщипывались кусочки, пока не оставались крохи. Наваливались скука, пресыщение и досада из-за претензий девушки и ее требовательности.

Возможно, он походил на петуха Ваську. Был такой у бабушки. И она постоянно грозилась отправить Ваську в суп. Потому что этот зараза упорно топчет курицу неделю, а потом клюв от нее воротит, не заскакивает на старых несушек. Васька прожил до птичьей старости, бабушка, как ни ругалась, а все ему прощала за красивое утреннее пение.

С Мариной впервые в жизни не отщипывалось, а, напротив, прибавлялось. Что-то, трудно формулируемое словами, росло и крепло, без насилия и давления подводило к судьбоносному решению — надо жениться.

И тем больнее было нежелание Марины понять его проблемы, хотя бы просто выслушать, ее резкая и безапелляционная реакция, ее ядовитые клейма: «скотина» и «мерзавец» — в момент, когда у Андрея душа открылась и просила о милости. Хотя, с другой стороны, только идиот мог делать брачное предложение, когда девушка в яростном гневе.

Идиотом Андрей себя и ощущал.

Глава 8

Бесприданница

Маринина колючесть, взыскательность и осторожность в отношениях с мужчинами объяснялись просто — горьким опытом.

Она росла умной и красивой девочкой у прекрасных родителей, которые стремились дать единственному ребенку все самое лучшее, что могли добыть инженер и биолог, сотрудники научных институтов. Лучшее — прежде всего школа. Специальная, английская, в центре Москвы, конкурс — как в театральный институт. Но конкурс — только для незнаменитых или небогатых родителей. Маринку взяли, потому что в шесть лет она бегло читала и складывала в уме двузначные цифры. Полтора часа в транспорте до школы, полтора часа обратно, так все одиннадцать лет, каждый учебный день. Марина училась отлично и была самой симпатичной среди сверстниц.

Прозвище Бесприданница Марине приклеили, когда она еще и не знала, что это слово значит. Наверное, одна из богатеньких мамаш после родительского собрания, на котором хвалили отличницу Кузовлеву, дома, утешая свое чванливое и капризное чадо, именно так обозвала Марину.

Кличка, прозвище — то немногое, с чем бесполезно бороться. Клеймо, символ, тавро, сигнал и оценка тебя — вот что такое прозвище. Чудной красоты человека назовут Каракатицей — и все будут видеть в нем уродца. Большого умницу обрекут Дубиной — его интеллект станет вызывать насмешку. Назови от противного худышку — Жиртрестом, толстяка — Скелетом, и они вовек не избавятся от комплексов по поводу своей фигуры.

Мама правильно и разумно объясняла Марине, что в ней ищут изъяны, потому что не могут принять превосходство. Простительная человеческая слабость. И бесприданницы — устаревшее, отжившее явление и понятие: И драму Островского Марина прочитала, не найдя ничего общего между собой и Ларисой Огудаловой. Но приклеившееся прозвище навечно поселило в ней сознание собственной второсортное™.

Других ребят забирали после уроков на машине, а она пользовалась метро и автобусом.

Когда заканчивали школу, она влюбилась, точнее — ответила на чувства мальчика, давно ее добивавшегося. Стала вместе с ним ходить в компании, в которые прежде путь был заказан. Огромные квартиры, загородные поместья, шикарная обстановка, батареи бутылок со спиртным, музыка, танцы, дымок легких наркотиков… Когда Марина, в очередной раз затащенная в спальню, в очередной раз воспротивилась чему-то большему, чем поцелуи, ее мальчик вспылил:

— Что ты кочевряжишься? Нашлась недотрога! Ты же бесприданница!

Проглотив слезы, одергивая платье, которое он задрал в пылу их поцелуев-сражений, Марина показала рукой на дверь:

— Иди! Вон там изобилие богатых невест.

— Сука!

— А ты в собачьей терминологии — щенок! Простенького логарифмического уравнения решить не может, а строит из себя супермена!

Хорошо ответила, достойно ушла. А потом, дома, горько плакала. Два дня переваривала случившееся, на третий рассказала маме.

Мудрая мама похвалила за целомудренное поведение и заговорила о том, что богатство, приданое, находится не в сундуках и закромах, а в голове человека. Измеряется не счетом в банке, а способностью получать удовольствие от постижения новых знаний, навыков и от общения с интересными людьми. Все это было правильно. Но планка духовных ценностей, которую держали родители, была для Марины недостижимой. Ей хотелось сейчас и сегодня — красивой квартиры, машины, стильной одежды, возможности путешествовать и сорить деньгами. И все это она должна заработать сама, потому что Бесприданница.

Она получила золотую медаль в школе и с красным дипломом окончила Институт иностранных языков. В студенческие годы молодые люди не обделяли Марину вниманием, заглядывались, крутились под ногами, облизывались и приставали. Но ни один не вызвал у нее интереса. Другие девочки коллекционировали поклонников, формировали свиту, она же такой привычки не имела. Удовольствия в том, что какой-нибудь трепетный болтун станет провожать после кино или театра, она не видела. За провожания придется расплачиваться поцелуями в подъезде. Плата не соответствует услуге.

Марина устроилась на работу в крупную иностранную фирму, торгующую пищевыми продуктами, секретарем-референтом. Бытующее мнение, что секретарь, молодая красивая девушка, оказывает секс-услуги начальнику, действительности не соответствовало. Никто под юбку Марине не лез, к сожительству не склонял. От нее требовали и поручали работу на износ. Влюбилась Марина по доброй воле, без насилия и науськивания. Не в начальника, а его друга, преуспевающего бизнесмена Николая Николаевича Николаева. За глаза его звали Коля в кубе или просто Куб. Марина по себе знала, каково носить прозвище, поэтому с первых дней знакомства смотрела на Николая с затаенной сострадательностью, а не со всегдашней настороженностью.

Коля ввел ее в жизнь, о которой мечталось. Коля разбудил в ней чувственность и телесные радости, о которых не подозревала. Коля дарил ей подарки и минуты высшего блаженства. Коля… Коля… Коля… Это был сладкий дурман, напрочь отшибивший логическое мышление, рациональную критику, да и просто способность объективно взглянуть на вещи. Марина порхала в облаках и не удосуживалась взглянуть на землю — на Колино реальное бытие, его статус и положение.

Жена? Где-то на задворках. Коля досадливо машет рукой и говорит, что никак не дойдет до загса оформить развод. Марина смотрит журнал мод, страничка со свадебными платьями. «Вот это тебе подойдет», — тычет пальцем Коля. Вывод? Они скоро поженятся. Он летает с ней на дорогие курорты, знакомит с друзьями, помогает устроить Марининого папу в дорогую клинику…

Заскучав в бизнесе, Коля решил податься в политику. Запрыгнул на платформу правой партии, объединившей нуворишей. Маринка никогда не забудет того дня, когда ей в руки попала статья, прославляющая Николаева. Три разворота в глянцевом журнале (сколько деньжищ отвалили!), десяток фотографий, в том числе семейных — с женой и детьми, младший родился три месяца назад. А ведь он с Мариной уже год встречается! В тексте Николай прославлял свою жену, воспевал их любовь и всячески утверждал семейные ценности.

Закончив читать, Марина бросилась в туалет — ее выворачивало от горя, ужаса и сознания его подлости. Она рухнула с небес, розовые очки разбились, но Марина еще пыталась нацепить их обратно на нос.

Когда, зеленая и зареванная, она бросилась к Николаю за объяснениями, он искренне поразился ее реакции. Это же все пиар, это ради политической карьеры делается, мало ли что настрочат щелкоперы. Дети — тоже пиар? Новорожденный ребенок — выдумка? Нет, дети — святое, он обожает своих малышей и никогда их не бросит. Как мухи и котлеты — отдельно. Марине, выходит, отводилась роль мухи? А что ее, собственно, не устраивает, поражался Николай. Хочет Марина — он и с ней заведет детей. Пусть рожает, он прокормит. Вот Света, Таня, Настя живут же с Лешей, Ваней, Сашей — и не жалуются.

Оказывается, круг, в который он ввел Марину, был кругом любовниц и сожительниц его приятелей. Второй эшелон. А где-то есть первый — настоящие жены, законные дети. Мусульманство, разрешающее многоженство, получается, честнее и справедливее по отношению к женщинам, у которых в качестве жен равные права. Но что поделаешь с нашей православной моралью и традицией, разводил руками Коля. Не обращаться же ему в чужую веру? Это был бы политически непопулярный ход.

Единственным утешением финала любовной истории стало то, что не Коля ее бросил, а она его. Но решение далось Марине крайне тяжело. Мокрые от слез подушки, метания по квартире, нестерпимое желание позвонить, вернуть все на старые позиции…

Как прежде, уже не будет никогда, говорила мама, не отходившая от Марины. Ее мама — лучший психотерапевт, внимательный слушатель истерик и трезвый аналитик. Более всего Марину ранило наличие ребенка, который уже существовал, а потом и родился в счастливую эпоху расцвета их романа. Если бы не дети, Коля бы женился на ней. Если бы не дети, отзывалась мама, Марина никогда бы не узнала нравственного портрета избранника или узнала слишком поздно. Могла быть рана, как от разрывной пули, а сейчас — глубокая царапина. Так и надо воспринимать душевный ущерб: порезалась — заживет, не смертельно.

Вместе с мамой они придумали: начать жить заново, с чистого листа, чтобы никаких напоминаний. Марина ушла с работы, устроилась в туристическое бюро, подстригла и перекрасила волосы, поменяла гардероб. Хотела отправить по почте бывшему любовнику его подарки, но мама отговорила — будет выглядеть по-опереточному пошло. Отнесли украшения в скупку, продали за бесценок, деньги раздали нищим на паперти перед церковью.

Рана зарубцевалась через год, в основном благодаря работе. Марина ничего не смыслила в туристическом бизнесе, а недотепой выступать не привыкла. Бешено и настойчиво училась, вгрызаясь в премудрости нового дела. Начальство получило в ее лице большой подарок, который был по достоинству оценен. За пять лет Марина сделала блестящую карьеру: от менеджера-стажера поднялась до исполнительного директора. Обжегшись на Коле-Кубе, она еще более ужесточила требования к вероятному спутнику жизни. Твой принц, качала головой мама, вынужден обладать невероятными достоинствами. Так и в старых девах засидишься. Лучше летать в одиночестве, чем сидеть на запасном аэродроме у какого-нибудь богатого бабника, отвечала Марина. Небогатые или просто не добившиеся жизненного успеха Марину решительно не интересовали. В этом они с мамой не сходились. Мамина позиция, формулируемая по-народному, звучала так: лишь бы человек был хороший. Хороший неудачник мне парой никогда не будет, качала головой Марина. Звучит неблагородно, зато честно.

Андрей взял ее измором, настойчивой, но деликатной осадой. Да и сколько может оставаться неприкаянной, неприклеенной к мужчине молодая красивая девушка? Маме он нравился, а Коля в свое время вызывал молчаливое неодобрение. Цветочками тебя Андрей покорил, смеялась Марина. И цветочками тоже, соглашалась мама. Но главное, что в Андрее чувствуется мужская надежность и честность. Как в нашем папе.

Умудренная горьким опытом, в Таиланде, перед тем, как у них все случилось, Марина потребовала паспорт. Андрей, кусая губы от сдерживаемого хихиканья, протянул заграничный, в котором семейное положение не указывалось. Российский давай! Хорошо, что захватил, хотя и предполагал, что любимая девушка станет интересоваться моими документами. Видишь? Прописка московская, в браке не состою и не состоял, добавлю, детей не имею… Маришка, брось глупостями заниматься, иди ко мне…

***

Андрей бомбардировал ее звонками и эсэмэсками весь следующий день, грозился немедленно приехать, умолял о встрече после работы. Не звони, видеть тебя не желаю, охранник не пропустит, убирайся к черту, забудь, как меня зовут, я тебя вычеркнула из своей жизни — Марина отвечала коротко и энергично.

Вечером Марина вернулась домой мрачнее тучи. От ужина отказалась, ушла к себе в комнату. Плакать. Анна Дмитриевна и Игорь Сергеевич, мама и папа Марины, обменялись тревожными предположениями. Ясно, что дочь поссорилась с Андреем. Но из-за чего? Игорь Сергеевич нахмурился, надел очки, развернул газету:

— Иди. Разузнай подробности. Чем ей Андрей не угодил? Хороший парень, а наша каприза до седых волос будет идеал искать. Помрем, внуков не дождемся.

— Игорек, ты же знаешь, Марина понапрасну не станет ссориться.

— Знаю, но от этого не легче. Иди же, — пробурчал нарочито грубо, закрылся газетой. — Вытри ей слезы и сопли, уже, наверно, до пола повисли.

Игорь Сергеевич всегда оставался на периферии шушуканья жены и дочери, умело скрывал, что Аннушка доносит ему секреты Маринки, что программа выхода дочери из кризиса находится под его контролем и тайным руководством. Он справедливо считал себя главным в доме. Но, как умный человек, не мог не понимать, что их семейная гармония основана на противоречии: когда мужчина — главный, но делает все, как хотят женщины.

Марина плакала, свернувшись в клубочек и обняв подушку. У Анны Дмитриевны сжалось сердце.

— Маленькая моя, девочка! — Мама присела на тахту и погладила Маринку по спине.

Дочь не взбрыкнула, не потребовала, чтобы ее оставили в покое. Значит, готова к разговору. Анна Дмитриевна прилегла рядом, силой развернула дочь и устроила у себя на груди.

— Расскажи мне. Что случилось?

Хлюпая носом, вытирая щеки, Маринка заговорила, не с начала описывая случившееся, а с конца — со своих горьких терзаний.

— Самое обидное, что я второй раз… на том же месте, на те же грабли… Какой-то рок, проклятие! Очень больно получить удар по старой ране. Помнишь, у тебя был перелом руки, едва зажил, а ты снова сломала?

— И со знанием дела могу сказать: второй раз не так больно, уже есть опыт и знание первой травмы. Что наделал Андрей?

— У него ребенок! Представляешь? Хотела ему сюрприз преподнести, прямо из аэропорта к нему поехала. А там… сама сюрприз получила. У него ребенок на руках, и женщина по-свойски в квартире шастает. Кстати, она мне показалась старой и некрасивой. Моль, нафталином не добитая.

— И как Андрей повел себя?

— Испугался, засуетился, принялся врать и выкручиваться. Признался, что ребенок его, и тут же понес околесицу… Да я и не слушала. В голове точно шаровая молния взорвалась. Мама, ну за что мне такое?

— Что конкретно Андрей сказал?

Не помню конкретно. Ощущение — наглой лжи и подлости. Боялась там расплакаться, выскочила на улицу. Он — за мной. Нес какую-то околесицу, оправдывался, как последний подонок. А потом… я его чуть не убила… Выходи за меня, говорит, замуж. Мама! В такой момент! Как ударил меня, то есть унизил до крайности.

— Унизил предложением руки и сердца? — уточнила Анна Дмитриевна.

— Да! Да! Да!

— Успокойся. Просто я не могу себе представить мужчину вообще и Андрея в частности, который стремится унизить женщину, предлагая ей брак.

— Хорошо, пусть он не нарочно оскорбил меня, но ведь оскорбил!

— Отделяй реальные мотивы от тех, которые тебе видятся в горячке, в пылу.

— Мама! Ты как будто его защищаешь!

— Только хочу выяснить истинное положение дел.

— У него ребенок! Вот и все положение!

— Мариночка, ты произносишь «ребенок» с ужасом и отвращением. Разве ты не любишь детей?

— Очень люблю! Очень хочу, мечтаю, не дождусь. Интересы ребенка, чужого, заметь, для меня важнее собственных. Важнее моей любви! Я не могла перечеркнуть интересы детей Коли-Куба! Не его самого, а детей!

Слезы у Марины высохли. Она неуютно себя чувствовала, когда мама, мудрая и добрая, не разделяла ее точку зрения. Марине обязательно требовалось доказать свою правоту, — чтобы между ними снова были мир и гармония.

— Возможно, — рассуждала Марина, — я никогда не смирюсь с той разницей, которая существует между мужчиной и женщиной.

— Что ты имеешь в виду?

— Мужчины полигамны, а женщины моногамны. Мы готовы хранить верность одному избраннику, им же подавай гарем.

— Какая ерунда!

— Общеизвестная истина, сотни статей на эту тему написаны.

— Невеждами. Как биолог я могу тебе сказать, что существование вида, в котором женские особи моногамны, а мужские полигамны, — полнейшая глупость.

— Лев, тигр или козел могут постоянно бегать в поиске партнерш.

— А что им еще остается, если их самки редко и на короткий период готовы к совокуплению? А большую часть времени львица, тигрица или коза агрессивно реагируют на попытки заскочить на них. Вот и бегай, ищи, которая готова к продолжению рода. Но уж коль она созрела, то ведет себя как последняя шлюха, распутна до крайности, провоцирует самцов одного за другим. Природой ей предназначено вести внутривидовую селекцию, поэтому стремится принять семя многих самцов. Их сперматозоиды потом вступят в схватку за яйцеклетку, которая достанется сильнейшему.

Анна Дмитриевна прочитала короткую лекцию о сексуальной жизни животных, потому что знала: ее дочь обладает пытливым умом и ничто лучше обнаружившихся пробелов в образовании не отвлекает ее от собственных проблем.

— Еще Дарвин говорил, — вспомнила Анна Дмитриевна, — что в природе поведением самцов управляют самки. Если для выживания газелей требуется большая скорость бега, то самка выберет самого быстрого, принудив их устроить состязания.

— Соловьи поют, а павлины распускают хвост?

— Верно.

— Зачем природе меломаны-глухари или почему для выживания павлинов требуется крутить роскошными хвостами?

— Дам тебе книжку, почитай. А сейчас не будем отвлекаться, это уведет нас в сторону. Заметь: чем сложнее организация животного, тем беспомощнее ее новорожденное потомство, тем больше времени требуется для его воспитания. Если самка одна не справляется, она забывает о своих капризах и удерживает самца сексуальной близостью. Гиббоны, например, живут стойкими парами, самка согласна на совокупление вне зависимости от цикла. Тебе это ничего не напоминает? Лебединая верность трогательно прославлена поэтами и писателями. Но в птичьей стае существуют все известные типы брачных связей: промискуитет, то есть многобрачие, полигиния — многоженство, полиандрия — многомужие — и, наконец, моногамия, единобрачие…

— Вернемся к людям, — перебила Марина. — Они по твоей теории…

— Конечно, полигамны, и мужчины и женщины.

— Но, мама! Тогда ты должна признать, что сама… О, ужас! Ты изменяла папе?

— Никогда! Но не стану тебя уверять, что слежу за своим внешним видом, делаю прическу и маникюр, закрашиваю седину и подбираю сумочку к туфлям исключительно ради того, чтобы нравиться твоему папе. Точнее сказать: я, как и миллионы женщин, говорю себе, что ради него, единственного, стараюсь. Но биологически — стремлюсь нравиться многим.

— И что же сдерживает, мешает отдаться каждому встречному самцу?

— Сама не догадываешься? ТО, ЧТО МЫ ЛЮДИ! У нас есть самосознание, которое ограничивает инстинкты, загоняет их в добровольные границы. Так же, как и животные, мы запрограммированы на выращивание потомства, которое — в нашем биологическом виде — здоровое и крепкое вырастет только в крепкой семье, с отцом и матерью.

— Звучит уныло.

— Потому что ты забыла о подарке небес, благодаря которому вынужденная моногамность воспринимается большим счастьем.

— И что это?

— Подумай.

— Не представляю.

Любовь, доченька! Мы обладаем душой, которая способна любить. Никакие множественные связи не способны сравниться с огромным удовольствием обладания единственным избранником.

— Логично, — признала Марина. — Теперь картина закончена.

— Вот и скажи мне. Любишь ли ты Андрея?

— Ненавижу его!

— А если не выпаливать, как из пушки? Если честно себя спросить?

— Не могу без него жить.

— Теперь более похоже на правду. Ты у нас умница и сумеешь обуздать припадок ревности. Да, Мариша, это ревность чистой воды. Между тем Андрей не подросток и не монах. Предположить, что он…

— Отнюдь не девственник.

— Вот именно. Не дать человеку, которого любишь, возможности высказаться… Ведь он просил?

— Клянчил и умолял.

— Так выслушай его и не торопись с выводами. И, пожалуйста, убери из своего лексикона по отношению к Андрею слова вроде «подонок», «мерзавец», «подлец». Подобные характеристики унижают прежде всего тебя.

— Мама! Ты у меня самая великая и умная женщина!

— Я даже знаю, чего ты сейчас хочешь. Поужинать. Ведь голодна?

— Как лев, точнее — полигамная львица.

— Вставай, пойдем на кухню.

С мужем Анна Дмитриевна обменялась понимающими взглядами: костер страстей пригашен, подробности позже. Когда отправились спать, она немножко помучила мужа своим молчанием.

— О чем вы говорили? — не выдержал Игорь Сергеевич.

— Рассказывала Марине, как размножаются птицы и млекопитающие.

— Что-о-о?

— У Андрея ребенок. Надо полагать, внебрачный…

Марина была уверена, что Андрей продолжит свои домогательства, готовилась к разговору с ним. Но ни на следующий день, ни через неделю, ни через две Андрей не объявился.

Глава 9

Погорельцы

У Петьки резались зубы. Ольга предупреждала об этом важном событии в жизни младенца, но Андрей благополучно забыл.

Проснулся в три ночи от приглушенного плача (рева, ора, воплей) Петьки, бормотание Мари-ванны тоже прослушивалось. Снова заснуть не получилось. Тихо матерясь, Андрей надел халат и пошел в комнату, которая теперь стала именоваться детской.

Горел ночник — настольная лампа, спрятанная за спинкой тахты, — и даже в его свете были заметны признаки крайней усталости и тревоги на лице Мариванны.

— О, Андрей, мы вас разбудили.

— Давно плачет?

— После купания и кормления поспал тридцать минут… а потом… что-то ненормальное… Вы видите?

Петька извивался и блажил. Мариванна не жаловалась, но держалась из последних сил. Попробуй потаскать семикилограммового карапуза несколько часов. Андрей по себе знал — руки отваливаются, спина болит, каменея. И если сытый чистый ребенок горько плачет и корчится, то с ним действительно что-то случилось.

— Он заболел, — подтвердила его догадку Мария Ивановна. — Кажется, температура. На три минуты засыпает, а потом, как от резкой боли, пробуждается и кричит. Андрей, надо что-то делать.

— Давайте мне его. Тихо, казак! Не вопи, а то прыгать начнем. Мариванна, позвоните Ольге.

— Глубокая ночь…

— Звоните! Она все затеяла, пусть расхлебывает и наравне с нами не спит. Ули-ули, гули-гули, «затих. Набирайте быстро номер.

— Извините за поздний звонок, — сказала в микрофон Мария Ивановна.

Ей что-то ответили, очевидно — грубое. Мариванна покраснела от смущения. Андрей осторожно передал ей спящего Петьку и взял трубку.

— Ольгу к телефону! Быстро!… Кто говорит? Папа римский! Да, Андрей… Оля, Петька заболел… Я тебе покажу «какой Петька»! Врубилась? Симптомы? Орет и вроде температура. Что делать?

— Это, наверное, зубки режутся, — наконец внятно заговорила Ольга. — Вызывайте неотложку.

— Что? — изумился Андрей. — На каждый его зуб по неотложке? И так тридцать два раза?

— Нет, глупый! Врач нужен, чтобы послушал бронхи и легкие, чтобы исключить бронхит или воспаление.

— Диктуй телефон.

Диспетчер «скорой» спросила Андрея, какая у ребенка температура. Градусника в хозяйстве Андрея не имелось. Но здраво рассудил: чем выше температура, тем скорее приедут. Назвал максимальную — сорок один. Врачи «скорой» позвонили в дверь через пятнадцать минут.

Петьку прослушали и заявили, что в бронхах и легких у него чисто. Еще бы грязно было, подумал злой и невыспавшийся Андрей. Мягкий Петькин живот тоже не вызвал опасений. Диагноз Ольги подтвердился — зубы режутся. Врач пытался выяснить про скачки температуры, действительно ли градусник показывал сорок один. Андрей сказал, что градусник разбился, температуру они определяли на глаз. Врач, не иначе как тоже поднятый среди ночи, пробурчал, вставляя Петьке под мышку свой градусник:

— Вы бы, папаша, еще на вкус ориентировались.

Из-за того, что врач постоянно называл его «папаша», Андрей внутренне кипел, но деньги все-таки сунул эскулапу в карман. Пятьсот рублей — за ложный вызов и нормальную Петькину температуру.

Малышу сделали какой-то укол, и он крепко заснул.

Андрей отправился к себе и, вместо здоровых приятных сновидений, в полузабытьи терзался вопросом: зачем человечеству зубы? Почему не отпали в процессе эволюции? Мало того, что режутся с болью, так потом вдобавок, во взрослом возрасте, потей от страха в кресле стоматолога. Нет, зубы — это лишнее. Прожили бы мы, не кусая и не жуя, на легкой пище. У кого нет зубов? Кажется, у птиц. И ничего — летают. Почему люди не летают? Какой-то знакомый вопрос, из школьной программы. Маринка бы ответила. Застонал от воспоминаний о Марине. У нее очень красивые зубы, голливудская улыбка. Была бы беззубой, все равно бы любил…

Телефонный звонок раздался в шесть утра, когда Андрею снилось, как он прокручивает в миксере еду для Маринки, кормит ее, беззубую, с ложечки… и плавится от нежности, и подкатывает эротическое возбуж…

— Андрей! Это Гена. Срочно приезжай, у нас беда.

Отец Гены Панина, Юрий Яковлевич, в студенческие годы строительным отрядам предпочитал шабашки — возведение дачных домиков в Подмосковье. И после института не оставил выгодной подработки. Электротехник по образованию, он отлично освоил строительное дело. Не пропал, когда его НИИ закрылся. Рискнул — организовал строительную фирму. Вначале это было только название — фирма, «офис» находился на их кухне. Гена с двенадцати лет работал на отцовских стройках. Получал немалые для подростка деньги и толково их тратил на модную одежду и электронную аппаратуру. Поступил в строительный институт, подружился с иногородним Андреем Доброкладовым. Летние каникулы оба трудились плотниками. Шабашка спасла Андрея от голода. Стипендии хватало на проездной билет и пять бутылок пива, отец уже болел, мама высылать деньги не могла. Андрей страшно гордился тем, что не сидел у родителей на шее и в конце строительного сезона, осенью, отправлял им немного денег.

В его честолюбивые профессиональные планы не входило посвятить себя строительству деревянных дач, но, когда окончил институт, Юрий Яковлевич соблазнил московской пропиской. А потом и фирма встала на ноги. Грянул строительный бум, они развернулись, потекли деньги, и немалые.

Фирма «Надежный дом» строила под ключ только деревянные дома из бруса или кругляка.

Человеческий фактор, на который любили напирать политики, постарались полностью исключить. Приходил заказчик, с ним обговаривали проект, он ставил подпись на каждой странице компьютерного чертежа, далее в цехе запрограммированные станки вырезали из дерева нужные деревянные детали. На место выезжала бригада. Ленточный фундамент, а далее как в детском конструкторе, — собираем бревнышки по номерам. Выводим стропила, кроем крышу, врезаем окна, двери — дом готов через две недели. Отопление, печи-камины — за отдельную плату. И на стройке только бригадир что-то смыслит в строительстве. Остальные члены бригады — гастарбайтеры, или, как их называли Панины, «чучмеки», по дешевке нанятые голодные мужики из ближнего зарубежья.

Юрий Яковлевич осуществлял общее стратегическое руководство и занимался поставкой материалов. У него были давние, надежно закрепленные методом собутыльничества связи в леспромхозах Архангельской и Вологодской областей. Он отвоевывал у конкурентов площади в Подмосковье, подкупал глав администраций, чтобы возвести свой деревянный городок и выгодно продать. Гена — главный прораб — контролировал работу бригад и всю офисную деятельность, вроде рекламы и окучивания клиентов, заключения договоров. Андрей отвечал за программирование станков, за выход продукции точно заданных параметров. Малейшее нарушение в брикетах «детского конструктора» — и дом поведет, вертикаль нарушится — насмарку материалы, серьезные убытки.

Андрей работал на совесть, то есть неизбежно случавшийся брак был заметен только глазу специалиста, а не заказчика. Периодически у них с Геной случались конфликты, когда дом валился или шел винтом. Но пока в ста процентах была вина Гены, который недосмотрел, а бригадир сплоховал, и фундамент не вывели на чистый ноль. Андрей, неряшливый и безалаберный в быту, к работе относился сверхтребовательно и тщательно. Не семь раз отмерь, а тридцать раз убедись в точности расчетов, прежде чем дать отмашку запускать станки. Халтурно выполнить заказ, допустив ошибки и неточности, для Андрея было так же оскорбительно, как для денди явиться на бал с расстегнутой ширинкой или перепутать чередование «па», танцуя с царицей бала.

***

Пожар. Самое страшное, что могло произойти на производстве деревянных изделий. У них случился пожар. Андрей приехал, когда пожарные проливали головешки на месте былого цеха и офисного здания.

Темнота, мороз, нагромождения обугленных бревен и красные огоньки, бегавшие по большой площади. Картина фантастическая, завораживающе красивая… Для досужих зевак, откуда-то взявшихся в этот час, возможно, и красивая.

Для Андрея, Гены и Юрия Яковлевича, молча наблюдавших за бесполезными действиями пожарных, страшнее вида не придумаешь.

Около них топтался охранник, перепуганный до икоты, рассказывал, как все случилось. Его напарник привел в подсобку девку, выпивали и курили. (Строжайше запрещено курить на всей территории фирмы!) Заснули. От непогашенного окурка и загорелось. Заполыхало, испугались, пытались своими силами справиться, но ни один из огнетушителей не работал. Пока валандались, звонили «01», огонь перекинулся на склад, и пошло гулять…

Подошел командир пожарных расчетов, сказал, что повезло — человеческих жертв нет. Виновник загорания и его пассия удрали. Надо заказывать пожарно-техническую экспертизу, которая не затянется — все ясно, свидетели имеются. Ответом ему было исступленное молчание. Главный пожарный не удивился. Привык к тому, как люди реагируют на пропавшее в огне добро. Всего два варианта: либо обморочно каменеют, либо бьются в истерике. Предпочтительнее, хотя и сложнее, чтобы погорельцы суетились, рыдали и бесновались, тогда вряд ли свалятся наземь, подкошенные внезапным инфарктом или инсультом. Пожарный так и сказал застывшей троице:

— Мужики! Шевелитесь, а то кондратий хватит.

Юрий Яковлевич, не поворачивая головы, с трудом разлепляя губы, спросил сына:

— Когда мы сможем получить страховку?

Гена не отвечал. Андрей толкнул его в бок:

— Слышишь? На сколько мы застрахованы?

— Ни насколько.

— Не понял! — Юрий Яковлевич резко повернулся к Гене. — Что ты сказал?

— Нет у нас страховки… Я не успел… оформить.

До Андрея еще не дошел смысл сказанного, как Юрий Яковлевич с размаху врезал сыну в челюсть. Гена упал на снег, обхватил голову руками и заплакал.

— Вот теперь я за вас спокоен, — сказал главный пожарный и отошел.

Юрий Яковлевич пинал скрюченного и плачущего сына ногами, выкрикивал:

— Сучок! Куда дел деньги? Своей жене на бирюльки? Ты же говорил, что все оформлено! Падла!

— Ну, хватит! Тихо! Спокойно! — Обхватив Юрия Яковлевича за корпус, Андрей оттащил его в сторону. — Ша! Будет! Вон, киношники приехали. Еще не хватало, чтобы вас засняли.

Из микроавтобуса с крупной надписью на боку «Канал 10. Передача „Чрезвычайное положение". Смотрите и узнаете о последних происшествиях» бодро выскакивали молодые ребята и выносили технику.

— Воронье слетелось, — просипел задыхающийся Юрий Яковлевич. — Андрюха! Как он мог? Я ведь жизнь положил! А он! Коту под хвост! Это все его жена, клизма волосатая, прожорливая шлюха!

Родители Гены недолюбливали невестку за то, что внуков она рожать не хотела и тратила огромные суммы на шмотки и украшения. Мать Гены жаловалась Андрею: верная жена не станет покупать сумку за полторы тысячи долларов и костюмчик от «Шанель» за три тысячи зеленых.

— Андрюха! — тряс его за плечи Юрий Яковлевич. — Ты меня понимаешь?

Будто от одобрения Андрея что-то зависело.

— Отлично понимаю. В старое время за такие номера отец мог сына топором зарубить. Но потом неизбежно раскаивался. Поэтому держите себя в руках! Другого сына у вас нет и не будет.

— Папа! Прости!

Около них оказался Гена, со следами слез и копоти на лице, запорошенный снегом и абсолютно несчастный.

— Сынок! — Юрий Яковлевич хлюпнул носом и развел руки.

— Папа!

Они обнялись, что-то шептали друг другу на ухо. Андрей отошел, чтобы не мешать трогательному акту примирения.

Все годы, которые Андрей работал в «Надежном доме», его точила обида — почему его не берут в собственники фирмы. Платят отлично, не придерешься, но предложить долю в бизнесе — ни-ни! «Панин и сын» — так было бы правильнее назвать фирму.

И вот сейчас обида растворилась без остатка. Проблем, свалившихся на «Панин и сын», врагу не пожелаешь. Последнее выражение — дань народному альтруизму. Именно врагу-конкуренту пожелаешь подобного краха. Заказов набрали до ноября, деньги получили, под два коттеджных поселка купили землю и в кредит взяли стройматериалы. Склад был забит под завязку. Красиво, наверное, полыхало. И, самое жуткое, на страховку рассчитывать не приходится.

Хотя потери Андрея не сопоставимы с убытками Паниных, но тоже немалые. Точно сказать — роковые.

Обнаруженный через три часа поисков, ковыряния головешек несгораемый сейф, в который он, пугливый кретин, сдуру положил деньги и документы, нашелся. И название подтвердил — покорежился, но не сгорел, и даже ключ в замке повернулся. Только внутри была труха и пепел — все, что осталось от содержимого. Кто-то из любопытствующих сотрудников (уже приехали на работу), через плечо Андрея заглядывающий в нутро сейфа, со знанием дела проговорил:

— Очень высокая температура горения, поэтому истлело. А что там было?

— Пошел ты! — Андрей сжал кулаки.

Хотелось накостылять этому ни в чем не повинному человеку. Только потому, что оказался под рукой; потому, что поражение свалилось без боя, не потратил сил, их в избытке и надо кого-то наказать.

— Уйди от греха! — сквозь зубы прошипел Андрей.

Юрий Яковлевич мог в пылу врезать собственному сыну, но Андрей не имел права распускать руки, ограничился многоэтажной бранью.

Испуганные и возбужденные работники фирмы группировались в кучки, перетекали из одной в другую, подкатывали к огрызающемуся начальству, муссировали скудную информацию. Каждый хотел узнать собственную судьбу и выдадут ли зарплату, которую должны были получить именно сегодня.

Сейф бухгалтерии, где хранились деньги, в отличие от личного сейфа Андрея, исчез фантастическим образом. Искали всем миром, перемазались, разгребая головешки. Безрезультатно.

— Пожарные сперли, — заключила главный бухгалтер. — В девяносто третьем, когда штурмовали Белый дом, квартира моих знакомых попала под обстрел, загорелось. Они только ремонт сделали. Не столько ущерб от огня, сколько пожарные натворили. Все залили до потолка, а золото и серебро пропало. И даже бутылки из бара унесли. Ой, что же мне налоговой инспекции говорить? Форс-мажор, но квартальный отчет…

Юрий Яковлевич смотрел на нее безумными глазами. Чтобы сдвинуть с места огромный бухгалтерский шкаф-сейф, требовался подъемный кран. Или все-таки огнеборцы навалились и увезли?

Его голова не вмещала столько трагичных вводных одновременно. Но рядом была верная подруга, жена, приехавшая, почувствовав неладное. Толкала ему в рот таблетки.

— Прими! Это от давления… запивай, — подставляла к губам бутылочку с водой. — Это — от сердца, глотай. Это — против стресса…

Юрий Яковлевич послушно глотал пилюли и смотрел на жену как на источник спасения, на палочку-выручалочку.

Генкина мама действительно не видела в случившемся роковой трагедии. Ведь все живы и здоровы! Барахло сгорело, так что тут поделаешь! Дело наживное. Она и в сына впихнула пять таблеток сухой валерьянки, и Андрею предлагала, и бухгалтершу напоила успокаивающим. Жена Юрия Яковлевича на этом скорбном пожарище была самой трезвой и деятельной персоной. Забавно, что именно к ней обращался главный пожарный, точно определив, кто здесь главный в данный момент. В лихую минуту главным становится тот, кто лиха не замечает и о людях печется.

Улучив момент, Генкина мать шепнула Андрею, которого давно сделала поверенным своих печалей:

— Невестка-то не приехала! Как же! Запачкаться боится. Маникюр с педикюром, наверное, делает.

Он развел руками: что есть, то есть. Жест можно интерпретировать по-всякому, от солидарности — дрянная у вас невестка, до возмущения — вы еще в поджигатели Генкину жену запишите.

Но правильнее было бы прочитать: ваши семейные дрязги меня сейчас волнуют не больше, чем погода в Африке.

Андрей ехал в машине домой и думал о том, что уже много лет приходится выслушивать нелестные характеристики Генкиной жены. Дальше Андрея сплетни не шли, поэтому он был удобной отдушиной для родительского негодования. Тот простой и важный факт, что Гена любит жену, во внимание не принимался. «Не ту любит» — и точка. Как будто можно любить по заказу.

Вот и сам Андрей, похоже, кандидат на разбитое сердце. Он хорошо запомнил слова, сказанные Мариной на заре их романа: хороший, добрый неудачник — мне не пара. А теперь он был не просто неудачником — полным банкротом, нищим погорельцем.

Но неужели Марина, увидав вечером по телевизору, что сгорела его фирма, не проявит участия? Не позвонит, не посочувствует? Кроме поцелуев и постели, он надеялся, их связывает и человеческая дружба, предполагающая элементарное сострадание. Что бы ты ни напридумывала, как бы ни ошибалась, но в подобной ситуации порядочный человек забывает об обидах и протягивает руку помощи. К погорельцам снисходительны, их грехи списываются, уже бог покарал. Твоя помощь и участие для меня бесценны. Просто доброе слово сочувствия — большего не прошу. Или все-таки перевесит отвращение к «хорошему неудачнику»?

Часть вторая

Добрый мужик без хомута не бывает

Глава 1

Три рюмки водки

Благостное и непривычно трепетное состояние не покидало Марию Ивановну. Точно ей поменяли кровь, и вместо мутной густой жидкости теперь по венам тек легкий бурлящий напиток. Она так и говорила подругам, которые в отсутствие Андрея звонили или наведывались, конечно, с подарками ей и ребенку:

— У меня в артериях циркулирует газированная вода с сиропом.

И даже ночные страхи с прорезыванием первых Петечкиных зубов не растворили количество сиропа. Тем более, что утром Петя проснулся как ни в чем не бывало — бодрый, активный, улыбающийся.

О, его улыбки! Именно ей предназначавшиеся! Ради таких улыбок можно было не тридцать, а сто лет терпеть горестное заточение.

В минуты отдыха Мария Ивановна читала и перечитывала книги, посвященные воспитанию детей. Это чтение доставляло ей удовольствие многократно большее, чем проглатывание авантюрных романов, детективов или жемчужин российской и мировой словесности.

Мария Ивановна чувствовала зыбкость и ненадежность своего пребывания в квартире Андрея, который не выказывал пылкой любви к Петечке, хотя и всегда приходил на помощь в трудные минуты. Понимала, что приобретает интересное занятие и профессию — няня при малолетнем ребенке. Теперь не пропадет, ведь где-то существует еще множество прекрасных детей, рядом с которыми она будет переживать душевные взлеты. Но никто и никогда не сможет сравниться с Петечкой! Заменить его или затмить. И более всего ей хочется увидеть, как он научится ходить, разговаривать, как освоит азбуку и станет читать… Она уже знает, что можно в два года научить ребенка буквам, а в три — легко читать. У Петечки обязательно получится! Он поразительно пытливый и умный мальчик, сегодня долго рассматривал ножки стула, конечно, и на вкус пробовал.

Ей показалось, что она похорошела. Глупо и ни к чему, поздно подобным вещам радоваться, но зеркало в ванной по утрам показывало ей помолодевшее лицо. Морщины не исчезли, кожа не порозовела, а общее впечатление… Да и подруги заметили, радостно констатировали: Маша, ты двадцать лет сбросила!

Изменения, которые произошли с ней, повлияли на характер, точнее — на эмоциональные реакции, ставшие свободными, потеснившие извечную стеснительность. Андрей только вошел в дом, а она радостно и нетерпеливо ему выпалила:

— Два зубика на нижней челюсти! Показались! Вы представляете? И еще, как советуют педагоги, я Петю выпустила в свободное передвижение по квартире. Он легко уполз из комнаты в ванную, и там его потрясла стиральная машина. А из ванной на кухню…

«Энтузиазм мой глуп и неуместен, — подумала Мария Ивановна, глядя на Андрея, снимающего дубленку. — Как я неловка!»

Начав говорить на бравурных нотах, она постепенно понизила голос почти до шепота:

— Пол предварительно я, конечно, вымыла… Андрей, простите, мое ликование, очевидно, неуместно… Пахнет… чем-то горелым…

— Это от меня. Как от партизана, несет костром.

— Костром?

— Читал, что в войну фашисты легко вычисляли партизан по запаху дыма.

— Дыма? — опять растерянно переспросила Мария Ивановна.

— Сейчас помоюсь, а потом нам нужно поговорить.

— Ужин готов, я накрою.

Вот и случилось то, чего она боялась. Сейчас укажут на дверь, и никогда больше она не увидит Петечки. Уж больно суровое лицо у Андрея.

Вернулись старые страхи — перед мужчинами, загадочными и суровыми, непонятными существами. Но хоть Мария Ивановна и ничего не смыслила в мужчинах, она догадывалась — Андрей из всех загадочных самый яркий представитель. Мужчина из мужчин, кремень, скала, айсберг.

Придержи слезы. Радуйся, что у Пети такой выдающийся отец, хорошие гены, отличная наследственность… Не плакать! Кажется, мужчины не выносят женских слез. Слышишь? Из ванной вышел, переодевается в комнате. Значит, можно ставить на стол тарелки с голубцами… хлеб нарезан, приборы и салфетки на месте… Чего не хватает? Мельницы с перцем, Андрей любит острое…

Как быстро привыкаешь к хорошему, комфортному, думал Андрей. Потребовались считанные дни, чтобы он привык приходить домой и получать горячий ужин, не мыть тарелок и не заботиться о чистоте в ванной и туалете. Мари-ванна отлично готовит, надо признать. А также вылизала его квартиру до стерильности, даже светлей стало из-за чистых окон…

Андрей молча ел, невзгоды не убили аппетита. Мариванна сидела напротив и ковыряла вилкой в тарелке. Еще в начале их совместного бытия Андрей воспротивился раздельному питанию. Вы не прислуга, поэтому давайте ужинать вместе.

— Не томите! — с мукой в голосе произнесла Мария Ивановна, когда он покончил с голубцами и налил себе чай. — Говорите! — заставила себя поднять голову.

— Мариванна… то есть Мария Ивановна!

— Называйте, как вам удобнее.

Ее имя и отчество в произношении Андрея почему-то сливалось в одно целое, что могло не понравиться. Нет, оказывается, не обижается.

— Мариванна! В моей жизни произошли перемены. Коротко говоря, перед вами сидит банкрот.

По растерянному виду Мариванны Андрей понял, что она не въезжает в смысл. Поясним конкретно.

— Сегодня сгорело предприятие, на котором я работаю. Натурально сгорело, дотла. Эта квартира, — потыкал пальцем в пол, — моя машина, — показал на окно, — все куплено в кредит. Ежемесячно я должен отстегивать банку две трети зарплаты. Теперь этого делать не могу. Кроме того, в сейфе я хранил… (Не признаваться же в безумных опасениях!) имел привычку хранить важные документы и наличные деньги. Все пропало. Осталось в кармане на один раз машину заправить. Такая петрушка.

Лицо Мариванны по-прежнему оставалось недоуменным. Еще проще? Пожалуйста!

— Я не только не в состоянии платить вам хорошую зарплату, которую заявил, но и ту, что вы по непонятным причинам значительно снизили. Давайте выпьем водки? Махнем по рюмахе?

Андрей встал, достал из морозильника бутылку, из шкафчика рюмки, не услышал тихого Мариванниного «я не пью!», разлил водку.

— Ну что вы смотрите на нее, как на отраву? — с досадой спросил Андрей. — Это лекарство от стресса. У вас стресс?

— Да.

— Лечимся. Погодите, закуска. Где-то у меня были грибы маринованные.

— В холодильнике вторая полка сверху, у стенки.

— Точно, нашел. Берем две вилки, накалываем. Держите, Мариванна! Что-то мне говорит, что вы не мастер водку потреблять.

— Даже не подмастерье.

— Объясняю. Выдохнуть и не дышать, опрокинуть рюмку, заесть грибком. Поехали?

— За что мы пьем?

— Тост? Чтоб им сдохнуть!

— Кому?

— Поджигателям и разрушителям человеческого счастья! Поехали!

Мария Ивановна послушно задержала дыхание, выпила и закусила грибком. Никаких вкусовых удовольствий! Обожгло пищевод, а в грибном маринаде был явный излишек уксуса.

— По второй! — скомандовал Андрей и разлил водку. — Теперь ваша очередь тост говорить.

— Пусть они прозреют и раскаются!

— Кто?

— Поджигатели и разрушители.

— Красиво звучит, но нереально. Хотя в тосте что главное?

— Что?

— После него можно идейно выпить. Грибочек-то накалывайте. Поехали!

Мария Ивановна, крепясь и сдерживая отвращение, выпила вторую рюмку. Голова закружилась. Хотелось плакать и смеяться одновременно. Сколь ни была Мария Ивановна обделена собственным опытом, но она знала по рассказам подруг, из книг и телевизионных передач, из преданий прабабушки про прадедушку, бабушки — про дедушку, маминым — об улетучившемся отце, что мужчины пьют, все они в большей или меньшей степени — алкоголики. И, напившись, ведут себя непредсказуемым образом.

Но и сама она сейчас, после водки, неожиданно осмелела и потребовала у Андрея, наливающего по третьей, ответа:

— Ваши проблемы связаны только с материальными потерями? С тем, что вы обеднели?

— Этого мало? — горько усмехнулся Андрей. — Есть еще другие «радостные» события. Меня бросила любимая девушка…

Его лицо исказилось неподдельной мукой, Марии Ивановны, в ответ, — гримасой сострадания.

— Будь здорова, Маринка! — отсалютовал Андрей рюмкой. — Не кашляй!

И выпил, не дожидаясь собутыльницы. Заплакал Петя, Мария Ивановна вышла и вернулась с ребенком. Посадила его на колени, лицом к Андрею. Мальчишка выглядел довольным, засунул палец в рот, да так глубоко, что кулачок оказался обхваченным губами.

— Гланды чешешь? — спросил Андрей. — Не подавись!

— Дю! — неожиданно ответил Петька, вытащил палец и снова затолкал в рот.

— Моя бабушка говорила, — вспомнил Андрей, — на кого Бог, на того и добрые люди. Не знаете этой поговорки? Синоним — пришла беда, отворяй ворота. На кого Бог зол, того и добрые люди не пожалеют. С него, — Андрей кивнул на Петьку, — все мои беды и начались.

— Возможен и противоположный взгляд. Ребенок вам дан как утешение в бедах.

— Откровенно говоря, Петька мне никто, не сын и не родственничек. Только по фальшивым документам родителем выступаю. Петьку мне подбросили нахальным образом…

Андрей рассказал, как в его квартире появился ребенок. Про дедушку и непутевую Петькину мать, про то, что анализ обязательно покажет его, Андрея, непричастность к зачатию этого малыша.

— Вы хотите сказать… — Мария Ивановна не могла подобрать слова для щекотливого вопроса, — с Петечкиной мамой у вас не было отношений, которые…

Отношения как раз были, не отрицаю. Но это ничего не значит! — помахал указательным пальцем Андрей в ответ на молчаливое удивление Мариванны: если была интимная связь, то почему отрицать ее последствия?

— Стаканчик кофе, — тихо проговорила Мария Ивановна.

— Вы хотите кофе? — не расслышал Андрей.

— Нет, благодарю. Это из телевизора. Однажды смотрела передачу из зала суда, там родители делили ребенка, и отец сказал: если вы опускаете в автомат монету и он выдает вам стаканчик кофе, то чей этот кофе? Ваш или автомата?

— Остроумно. Кстати, все эти передачи с якобы реальными героями — полная липа.

— Не может быть!

— Абсолютно точно! Пишутся сценарии, подбираются самодеятельные актеры. Желаете, вас устрою по знакомству?

— Боже упаси! Андрей, я только хотела сказать, что ребенок — не стаканчик кофе.

— Согласен. Это маленькая капризная фабрика по переработке пищи, с бесконечными отходами. Правильно, Петька?

— Дю-дю.

— Вот видите, он согласен. Надо было спросить врача со «скорой», нельзя ли ребенку прорезать одновременно все зубы. Еще две-три таких ночи, и я за себя не отвечаю. Мариванна, вы не выпили. Давайте, подержу короеда, пока вы примете.

— Да я, собственно… Конечно, берите.

Она передала Петьку, которого Андрей устроил у себя на колене, но пить не торопилась, задумчиво вертела рюмку в руках. Андрей слегка дрыгал ногой, чтобы Петьке было веселее сидеть.

— Андрей! Если проблема заключается только в ваших временных материальных трудностях, то я могла бы предложить следующее. Сегодня звонила Ольга, ваша сестра. Она нашла квартирантов для меня. Бригада украинских рабочих. Они будут платить сто долларов в месяц и сделают полный ремонт в квартире через полгода из своих материалов. За этот срок готовы заплатить вперед, то есть шестьсот долларов. Вам этого хватит на первое время? Но, конечно, мне придется тут поселиться… Хотя в случае… возможном… если я, если вы… если я вам… Словом, всегда могу некоторое время погостить у подруг при необходимости. Я Ольге отказала, а теперь думаю, что если вы согласитесь…

— Взаймы мне предлагаете?

— Нет, просто помощь… Хотя, конечно, да, в долг, но никаких обязательств по срокам выплаты.

Амплитуда подскоков Андреевой ноги все увеличивалась. Петьке не сиделось, он тянулся к опасным предметам, лежавшим на столе, — ножу, вилке, солонке и перечнице.

— Мариванна, спасибо! Тронут. Но, знаете ли, я не жалую людей, мотивы поведения которых мне непонятны.

— Это вы обо мне?

— Вот именно. Вы не умалишенная и не блаженная, а ведете себя, как… как… — теперь Андрей не находил деликатного слова, заменяющего «чокнутая».

— Пожалуй, лучше отнести Петю в манеж. Десять минут с барабаном он гарантированно поиграет. А я вам расскажу о себе, если вы, конечно, не торопитесь.

— Некуда торопиться.

Андрей вспомнил попытку Ольги поведать о судьбе Мариванны, у которой сначала парализовало не то бабушку, не то дедушку. Но лучше слушать чужую скорбную исповедь, чем терзаться собственными несчастьями. Маринка не звонит!

Когда Мариванна вернулась, Андрей прежде всего попросил ее допить водку.

— Вид простаивающей наполненной рюмки режет мужской глаз.

— Правда? — изумилась Мария Ивановна, еще раз напомнив себе, что ничего не понимает в мужчинах.

Она забыла, когда нужно вдыхать и выдыхать, закашлялась, выпив водку. Андрей галантно налил ей в стакан воды.

Мария Ивановна никогда не рискнула бы жаловаться на судьбу, давно запретила себе это делать и запрет не нарушала. Во всем виноват хмель, развязавший язык. Она говорила и говорила, слова лились потоком, точно опрокинулась канистра, сломался замок и наружу потек ручеек жидкости секретного состава.

Но не плакалась она, не стремилась разжалобить Андрея, не давила на сочувствие. Просто рассказывала о прабабушке, бабушке и маме, о премудростях ухода за тяжелобольными, о маленьких победах, которые лишь замедляли приближение рокового и неизбежного поражения.

«Мать честная! — думал Андрей. — Тридцать лет беспробудного мрака, тошнотворной однообразности. Она хорошо говорит, все помнит, могла бы книгу написать. Только последний мизантроп стал бы читать подобную книгу».

Мария Ивановна рассказала о смерти последней из старух и опомнилась:

— Я вас заболтала. Не знаю, что на меня нашло.

— Все нормально. Правда, затрудняюсь ответить. Оскорбительно, мне кажется, выражать сочувствие не событию, а целой жиз… у каждого своя жизнь.

— Свою я выбрала сознательно и никогда об этом не жалела… почти не жалела. Еще два слова, Андрей. Я не сумасшедшая, не блаженная, и мотивы моего сегодняшнего поведения далеки от святой доброты. Скорее — продиктованы оголтелым эгоизмом.

— Мудрено звучит.

— Напротив, очень просто. Петенька для меня — источник большой благодати, оздоровления и даже… Мне кажется, — нетрезво хихикнула Мариванна, — я похорошела… внешне… Царица небесная, что несу! Это все водка…

«А действительно, у нее появилось лицо, — мысленно признал Андрей. — Сказать, что красавицей стала, — преувеличить. Но лицо из серой массы определенно проклюнулось. Была стенка, стал барельеф».

— Эгоизм-то тут при чем? — спросил Андрей.

— При том, — оглядываясь на комнату, где колотил в развивающий барабан Петька, заплетающимся языком, как страшную тайну, проговорила Мариванна, — что я невольно стремлюсь заменить ребенку мать! Это возмутительно, чудовищно и подло! Никто не может заменить Петечке мать! Но я так его люблю!

Даму развезло, подумал Андрей. Она и сама это с ужасом признала:

— Совершенно пьяна, кошмар! Ноги не мои, в голове карусель.

Андрей хотел сказать, что любая замена Петечкиной мамы пойдет только на пользу малышу. Да и вообще, забирайте его, коль хочется. Я вам еще приплачу.

Приплатить ему было нечем. И слова «забирайте его» почему-то вызвали внутренний протест.

— Что же делать? — вопрошала Мариванна, обхватив хмельную голову руками.

— Вам — идти спать.

— Но у нас еще купание и кормление. Слышите, наш маленький плачет?

— Сам справлюсь.

— Нет, — поднялась Мариванна, которую тут же отбросило к плите, — я должна приготовить смесь.

Андрей подхватил ее и поволок в комнату. Угораздило! Нашел с кем пить. Хотя Мариванна, забавная и смешная в подпитии, после исповеди и покаяния, безусловно, стала понятнее и по-человечески ближе.

Он положил ее на тахту. Мариванна еще что-то бормотала, рвалась маленького обихаживать. Андрей накрыл ее пледом, через минуту она заснула.

С Петькой в одной руке он вымыл ванну и наполнил, приготовил смесь, нашел чистые кальсоны, пардон, ползунки, и чепчик, искупал мальца. С удивлением поймал себя на том, что помнит все эти родительские хлопоты и исполняет почти автоматически. К положительным моментам отнесем также и то, что возня с младенцем отвлекала от мучительного ожидания звонка, от гипнотизирования телефонного аппарата.

Марина не позвонила, хотя телевизионная передача о чрезвычайных происшествиях давно закончилась.

Андрей положил Петьку на свою постель. Не в кроватку же его класть рядом с пьяной няней. Она не услышит, если Петька проснется.

Когда Андрею будет девяносто лет, когда появятся правнуки, когда на место трезвого рассудка заступит маразм и юмор сменится старческой сентиментальностью, может быть, он и расскажет, как спал в одной кровати с ребенком. Страшился его придавить и не злился, что эти страхи мешают крепкому сну. А от ребенка пахло теплой теплотой. По-русски так не говорят. Теплота не пахнет, а теплая теплота — масло масляное. Но именно ее Андрей ощущал — вкусно пахнущую теплую теплоту. Грелся рядом с младенцем — маленьким живым калорифером.

Глава 2

Визит врача

Мария Ивановна проснулась в семь утра — время, когда обычно встает Петенька. В детской кроватке пусто, а сама няня почивала в одежде. Через минуту все вспомнила. Провалов памяти, как говорят, характерных для алкоголиков, или головной боли, называемой похмельем, она не испытывала. Да и стыд из-за вчерашнего возлияния и пьяных откровений, который по идее должен был ее изъедать, почему-то носил веселый и легкий характер милой шалости. Одергивая блузку, Мария Ивановна улыбалась, точно нашкодившая девчонка, вспоминавшая давешние проказы.

Тихонько прошла по квартире. Дверь в комнату Андрея приоткрыта. Заглянула. Спят. Андрей лежит на спине, Петечка почти заполз ему на грудь, Андрей заботливо укрыл малыша одеялом и придерживает рукой.

И еще Андрей смеет говорить, что это не его сын! Да они похожи как две капли! Успею помыться. Петя, когда просыпается, любит поиграть, настоятельно требует бутылочку, только минут через пятнадцать-двадцать.

Мальчики уже проснулись, когда Мария Ивановна вышла из ванной и снова заглянула к ним. Андрей разговаривал по телефону, одной рукой держал трубку, другой Петечкину ногу. Малыш на животе упорно полз к краю постели. Добирался к цели, и Андрей тащил его за ногу, возвращал обратно. Мальчики играют.

«Забираю Петю?» — жестом спросила Мария Ивановна. Андрей кивнул.

— Погоди, Ольга, не трынди, — сказал он в трубку. — Какой врач, зачем?

— Детский, — ответила сестра. — Я вызвала Петечке педиатра из твоей районной поликлиники.

— Почему?

— Потому что маленьким детям нужен постоянный врачебный присмотр, их надо взвешивать, контролировать кормление и так далее. Сколько уже Петя у тебя? Вторую неделю? И до сих пор ты не познакомился с участковым педиатром.

— Переживу без подобной чести.

— От тебя что, убудет, если Петю врач посмотрит?

— Не убудет, — согласился Андрей. — Слушай, а может врач ему все оставшиеся зубы прорезать?

— Конечно нет! Что за садистские идеи! Тебе Мариванна говорила, что я ей квартирантов поселила?

— Уже? Речь шла о предложении. Делайте что хотите, но я не намерен полгода терпеть здесь чужого человека.

— Как тебе не стыдно! Видел бы ты ее квартиру, полвека без ремонта и запах… так, наверное, в морге пахнет.

— Повторяю для бестолковых — ко мне это не имеет никакого отношения.

— Вот и правильно, не вмешивайся, — по-своему истолковала его слова Ольга. — Квартиранты надежные, семья молдаван…

— Вчера были украинцы.

— Какая разница? Главное, братские народы Мариванне сделают евроремонт практически бесплатно.

— Оль, как у вас с деньгами?

— Туго. Хочешь предложить взаймы?

— Наоборот, попросить в долг.

— Тысячи две рублей устроит?

— Нет, они не спасут отца русской демократии.

— Какого отца?

— Это из литературы, книжки надо читать. Все, пока!

— Подожди, а с чего ты обеднел, в долг просишь?

Рассказывать Ольге о пожаре — это добрый час выслушивать охи и ахи.

— На золотой портсигар не хватает.

— С жиру бесишься?

— Вроде того. Слушай, откуда у тебя время болтать по утрам?

— Дети еще не встали, в ванную очередь, на кухне первая смена завтракает.

— Мне бы твои проблемы. Все, целую!

На душе у Андрея было муторно из-за отсутствия той причины, которая каждое утро отравляла ему жизнь. Иными словами, теперь казалось благом встать не позже семи, почитать журнал в туалете, побриться, принять душ, одеться, спуститься во двор, завести машину и ехать на работу. И он еще пошло кокетничал, говоря себе: как мне надоела эта крысиная гонка! Теперь работы не было, и делать нечего. А хлопот выше головы, надо мотаться по инстанциям и восстанавливать документы, валяться в ногах у банка, вымаливая отсрочку платежей по кредитам. Чиновничье-бюрократические кабинеты столоначальников с важными мордами, очереди в коридоре, поиски того, кому надо дать на лапу, и терзания (сколько дать?) — все это Андрей ненавидел до зубного скрежета.

Врач пришла, он только успел позавтракать. Снимала шубу, пристраивала на вешалку и задавала вопросы. Эскулапа с такой вредной серьезной внешностью правильнее назвать — врачиха. Как есть учительница и училка.

— Где прописан ребенок?

«Сейчас, разбежался, помчусь Петьку прописывать!» — мысленно возмутился Андрей, а вслух спросил:

— Качество медицинского обслуживания зависит от прописки ребенка?

Мария Ивановна с Петенькой на руках стояла рядом и едва не ахнула испуганно. Разве можно сурово разговаривать с врачом? Она обидится и будет плохо лечить.

— Не зависит, — ответила педиатр. — Но я должна знать, где наблюдался ребенок раньше. Вы отец?

— Ну! — буркнул Андрей. Не вступать же в объяснения с каждым встречным поперечным.

— Вы мать?

— Няня.

— Ребенок искусственник?

— Думаю, что он был зачат не искусственным, а самым естественным образом, — пробурчал Андрей.

— Острите, папаша? Ну-ну! На моем участке вдруг появляется семимесячный ребенок, хотя беременных здесь не было, квартира не продавалась. За обслуживание иногородних нам оплата не полагается.

Андрей отрыл рот, чтобы сказать, что он думает о географическом делении младенцев, но Мария Ивановна торопливо встряла:

— Ребенок, Петечка, москвич, прописан по адресу мамы, наблюдался в районной поликлинике регулярно.

— Невропатолог, ортопед осматривали? — спросила врачиха, продолжая неодобрительно смотреть на Андрея. — Прививки делали?

— Прививки чего? — зло спросил Андрей. Он просто забыл, что бывают прививки от инфекционных болезней.

Мало у него своих проблем? Должен еще Петьку по невропатологам таскать? Про скарлатину и птичий грипп помнить? Не дождетесь!

Мариванна не понимала, за что Андрей с первого взгляда невзлюбил врача. И как не боится грубить? Сама она давно привыкла заискивающе почтительно общаться с докторами. А по лицу Андрея видно: сейчас он произнесет что-то неделикатное и обидное. В итоге пострадает Петечка..

На волне острого желания погасить зарождающийся конфликт, Мария Ивановна шагнула вперед, будто геройский солдат на линию огня, оттеснила Андрея. И обратилась к врачу:

— Пройдемте в комнату, вот эта дверь, пожалуйста! Я вам покажу медицинскую карту Пети. Ортопед и невропатолог его осматривали, прививки делали…

Когда остались наедине, закрылась дверь, Мария Ивановна возбужденно и быстро заговорила:

— Доктор! Не судите его строго! Андрей, папа Петечки, пережил страшную трагедию. Жена бросила и его, и ребенка. Она актриса варьете, заключила контракт и уехала в Германию. Бабушка Пети в тяжелейшем состоянии лежит в больнице. Андрей — коммерсант — был вынужден объявить себя банкротом, потому что конкуренты подорвали и сожгли его предприятие. — Мария Ивановна приврала и даже не заметила. — Он не отвечает за свои слова, не контролирует реакции.

И от его имени я хочу попросить вас о глубочайшем, нижайшем прощении, снисхождении, понимании…

Мария Ивановна не договорила, педиатр махнула рукой:

— Ладно, поняла. Я тоже не каменная. И своих проблем под завязку. В вашем доме пять квартир купили лица эсэнговских национальностей. И к ним едут и едут! Все с детьми! Младенцы не привиты, дошколята ослаблены, то бронхит, то пневмония, наблюдать надо каждый день. И у всех глисты! А мне за неграждан России не платят! Не засчитываются вызовы! Идти обязана, а денег — фигу! Сын говорит — сиди с внучкой, я тебе две твоих зарплаты положу, сын у меня тоже, как ваш папаша, по бизнесу идет. Да я бы давно к чертовой матери работу послала и с внученькой на даче клубнику трескала!

— Но вы не можете бросить этих национальных детей, из которых, возможно, в будущем получатся гениальные композиторы или ученые, поэты или писатели? Как это благородно! Вы достойны преклонения!

Мария Ивановна проговорила эту выспреннюю фразу не иначе как с похмелья. А ведь читала, что алкоголикам с утра хочется либо повеситься от депрессии, либо идти спасать человечество.

Но любому человеку иной раз настоятельно хочется похвалы, и он благодарен даже за откровенную лесть. Очевидно, у пожилой педиатрши было именно такое состояние. Мария Ивановна попала в десятку. Доктор радостно вспыхнула и заулыбалась. Она, конечно, не ставила перед собой высоких целей, когда лечила непрописанных детей, не думала, что из них вырастут гении, она большей частью злилась на себя из-за неспособности отказаться от дармовой работы. Но если по-другому посмотреть… вот как эта женщина говорит…

— Меня зовут Клава, Клавдия Тимофеевна! — пряча довольную улыбочку, представилась доктор.

— Маша! Мария Ивановна!

— Давно в няньках?

— Признаться — две недели, опыта никакого.

— Давайте смотреть вашего мальчика. Раздеваем, и на живот… Хорошо, видите, складочки на ножках симметричны…

Андрей выпил две чашки кофе (десять минут), посмотрел по телевизору новости (полчаса), собрал постель и позвонил Юрию Яковлевичу (бухгалтерский сейф нашли, зарплаты не будет, информация для сотрудников — каждый выживаем в одиночку, как может), затолкал Петькино бельишко в стиральную машину, еще какие-то мелкие дела сделал, а они, докторша и Мариванна, все не выходили. Из двери невнятное — бу-бу-бу, гу-гу-гу. Что они там делают? Петьку прививают? Вдруг у него обнаружились какие-нибудь страшные болезни? Как, интересно, у ребенка, который не умеет разговаривать, не способен объяснить, что у него болит, можно выявить недуг? С другой стороны, лечат же ветеринары зверье, которое пожизненно немое.

Доктор просидела в комнате с Мариванной и ребенком почти час! Андрей не находил себе места, уже начал беспокоиться не на шутку. Что с Петькой?

Клавдия Тимофеевна не пожалела времени и провела с Марией Ивановной курс молодого бойца (молодой няни), подробно объяснила про режим, кормление, рассказала, как обрабатывать опрелости — у Петечки под мошонкой покраснело и на попе в складочке. Одни почерпнутые из книг премудрости решительно отвергла, с другими согласилась. У Марии Ивановны были десятки вопросов, и на все она получила ответы.

— Безмерно вам благодарна, Клавдия Тимофеевна! — искренне проговорила Мария Ивановна, когда доктор, наконец, поднялась и взяла сумку.

— Да что там! Это моя работа, — скромно отмахнулась врач.

Если каждую мамашу или няню по часу инструктировать, подумала Мария Ивановна, то рабочего дня на десяток ребятишек не хватит. Нет, здесь особое отношение к Петечке или ко мне. Исключительное внимание очень приятно! Надо ли за него платить? Удобно ли спросить?

Но спросила Мария Ивановна о другом:

— Сколько лет вашей внучке?

— У меня их двое, старшая внучка школу заканчивает. Вбила себе в голову — хочу быть артисткой, и хоть тресни. А разве реально в театральный поступить? Правда, она у нас девочка способная, еще маленькой так Некрасова читала, что я плакала.

— Ой! Кажется, могу вам помочь. Моя близкая подруга преподает в школе-студии технику речи. Хотите, она посмотрит вашу девочку, позанимается с ней?

— Это вы серьезно? Репетиторы, наверное, страшные деньги дерут.

— Наденька мне не откажет, уверяю вас, она добрейшая душа и драть гонорары не станет. Запишите мне свой телефон, я вечером обязательно перезвоню.

Они разговаривали тихо, почти шепотом, потому что Петечка заснул. Андрей выглядывал из своей комнаты, нетерпеливо ожидая, когда врач уйдет, а они с Мариванной все шушукаются у порога.

Вопросов задавать не требовалось — по счастливому лицу Мариванны было понятно, что никаких страшных заболеваний у Петьки нет. Но Андрей все-таки уточнил:

— Почему она так долго сидела?

— Обучала меня. Андрей! Клавдия Тимофеевна — замечательный опытный врач и прекрасный человек. Вы не могли бы быть с ней несколько… повежливее в следующий раз?

— Критика принимается. С Петькой все нормально?

— Да, небольшие опрелости под… под… — слово «мошонка» Мария Ивановна стеснялась произнести и выкрутилась: — на теле. Нужно купить специальный крем. И еще — разнообразить питание…

Мария Ивановна прекрасно знала природу мрачности Андрея. Столько на человека свалилось! Как он говорил? На кого Бог, на того и добрые люди. Но ведь эту пословицу и в обратном смысле можно толковать. Для нее лично — определенно с обратным, радостным значением. К кому Бог милостив, к тому и добрые люди. Нехорошо быть безудержно счастливой, когда рядом страдающий человек. Но чем она может ему помочь и что поделать со своим ликованием?

Радостным были не только факт Петечкиного здоровья и полученные знания, подкрепленные авторитетом выдающегося (только так!) педиатра. Мария Ивановна впервые в жизни оказалась кому-то полезной. Петя и Андрей — не в счет, потому что обещана зарплата. Все люди, например ее подруги, опутаны сетью взаимных услуг и участий. Кто-то кого-то куда-то постоянно рекомендует, устраивает, договаривается, звонит, просит, убеждает, клянчит, взятки дает, наконец. Она же только принимала чужую помощь. Нищие связями не пользуются. А вот теперь она составит протекцию внучке Клавдии Тимофеевны!

Это был еще один шаг из застенка прошлого в нормальную человеческую жизнь, которая кажется трудной и хлопотной только тем, кто не знает тюремной хандры.

Она так волновалась — вдруг Наденька откажется посмотреть девочку? — что была непривычно многословна и возбуждена в телефонном разговоре с подругой. Наденька даже рассмеялась:

— Поняла, поняла. Ты мне будущую Комиссаржевскую сватаешь. Если у девушки есть кроха способностей, позанимаюсь. Но если она бревно бревном, то извини.

— Очень талантливая! Когда читает стихи, все родные плачут.

— От ужаса? Шучу. Пусть приходит. Во вторник в десять утра.

— Но, Наденька! Она же в школе учится, придется прогуливать?

— Они еще выбирают! Машка, только ради тебя, в четверг в шесть вечера у меня дома.

— Наденька, я не знаю твоего адреса.

— Господи! Ты ведь у меня никогда не была! Подруга называется. Записывай… Нет, просто дай "Мой телефон, пусть скажут, что от Марии Ивановны…

«От Марии Ивановны»! Как солидно звучит!

— Машка, ты чего веселишься? Лет сорок не слышала этих ноток в твоем голосе, с десятого класса.

— Со мною Бог и добрые люди.

Глава 3

Обмен валюты

У Андрея нашелся повод отложить хлопоты по восстановлению документов. Мариванне нужно было поехать домой договариваться с квартирантами.

Она задержалась, потому что на обратном пути затоваривалась в аптеке детскими мазями-присыпками, а в магазине — свежими овощами (брокколи… как оно выглядит?), фруктами (чилийскими или аргентинскими, там сейчас лето) и баночками с детским пюре. Покупкам предшествовал акт, прежде Марией Ивановной никогда не совершавшийся, обмена долларов на рубли. Она испуганно и долго топталась на крыльце обменного пункта, подошел молодой человек, спросил: «Покупаете или продаете валюту?» Мария Ивановна замотала головой, совершенно не представляя, что именно намерена сделать. Если у нее доллары, заплаченные квартирантами, а нужны рубли для аптеки и магазина, то она покупает или продает? Мария Ивановна из телевизионных передач знала, что обменные пункты — криминогенные точки. Похолодела, представив, что к этому молодому человеку сейчас подскочат сообщники, ограбят ее. И за полгода, которые в ее квартире будут находиться чужие люди, она не получит ни копейки.

Спас Марию Ивановну совершенно посторонний человек. Импозантный мужчина в норковой шубе (теперь и мужчины стали меха носить?), благоухающий одеколоном, поднимался по ступенькам на крыльцо. Мгновенно оценил ситуацию: тетка-растяпа и валютный мошенник. Мария Ивановна, прижимавшая сумочку к груди, с мольбой посмотрела на парфюмерного богача.

— Брысь! Пошел прочь! — бросил он молодому человеку.

Взял Марию Ивановну под локоть, открыл дверь и пропустил вперед.

— У вас большая сумма?

— Очень!

— Сколько?

— Хочу поменять сто долларов.

— Серьезные деньги, — рассмеялся обладатель роскошной шубы.

— Но я первый раз, волнуюсь, не знаю…

— Трогательно. Я вас научу. Заходим. Видите окошко с лотком? Кладите в него купюру и паспорт.

Мария Ивановна выполнила инструкции. Через минуту лоток вернулся с рублями, паспортом и какой-то бумажкой.

— Берите. Все понятно?

— А куда эту справку?

— На память. В ЖЭК нести не надо. Подождите меня минуточку.

Мария Ивановна деликатно отвернулась, чтобы не подсматривать, сколько он положил в лоток.

— Порядок, пойдемте!

Он снова взял ее под руку и вывел на улицу. Огляделся.

— Давайте-ка я отвезу вас метров на пятьсот. Чем черт не шутит.

Машина у него была, наверное, очень дорогая. Но внешне, черная с квадратными формами, она напоминала усеченный катафалк или те автомобили, в которых американские бутлегеры времен сухого закона перевозили спиртное (фильм «В джазе только девушки»). Чтобы забраться в высокую машину, нужно было подняться по ступеньке. Мария Ивановна сидела рядом с водителем, и ей казалось несусветное — что сиденье под ней греется.

Они затормозили на светофоре. Мужчина спросил:

— Вы учительница? Очень похожи на мою школьную учительницу математики.

— Не учительница. А если бы была похожа на дворничиху, которую вы терпеть не могли, стали бы помогать?

— Хороший вопрос. Он показывает, что не такая уж вы и простофиля.

— Я вам искренне благодарна за помощь.

— В добрых поступках, которые тебе ничего не стоят, есть что-то подленькое. Не находите?

— Нет. Доброта и подлость несоединяемы, как мед и бензин.

Зажегся зеленый свет, и они проехали несколько сот метров, прижались к обочине.

— Тут вас и высажу. Согласны?

— Еще раз большое спасибо! Как дверь открывается?

— Погодите. Мне хочется вам что-нибудь подарить.

— Зачем же? Вы и так оказали мне большую услугу.

— Стих нашел. — Он перегнулся и достал с заднего сиденья пластиковый пакет. — Отличный коньяк, возьмите. Выпейте за здоровье…

— Доброго самаритянина?

— Правильно.

С пакетом в руках Мария Ивановна стояла на тротуаре и приходила в себя. Она даже не попыталась отказаться от подарка! Машины след простыл. Ничего себе закончилось приключение с обменом валюты!

Осмелевшая Мария Ивановна и в магазине храбро спрашивала продавцов: а где у вас брокколи? бананы чилийские? Растут ли в Чили бананы, похоже, не было известно ни Марии Ивановне, ни продавцу. Но обоих удовлетворил положительный ответ.

***

Андрей решил погулять с Петькой. Праздное сидение дома посреди рабочей недели воспринималось как плавание в болоте, которое все более затягивает. На улице потеплело, солнце периодически из-за облаков выныривает. Ребенку полезен свежий воздух. И ему не противопоказан.

Он упаковал Петьку в космический комбинезон, положил в коляску, сам тепло оделся, и покатили на свободу.

На выходе из подъезда столкнулся с соседом, — тот удивился:

— У тебя ребенок? Как будто не видит!

— Это я бутылки везу сдавать.

— Ха-ха! Поздравляю с наследником! Или девочка у тебя?

— Пингвин.

— Ага, уже небо в овчинку кажется? То ли еще будет! Начнет ходить, не набегаешься за ним.

— Спасибо на добром слове!

Андрей не расслышал ответа, открыл дверь парадного и выкатил коляску на улицу.

Ближайшим чистым воздухом подышать можно было в парке «Сокольники» — полчаса ходьбы от Андреева дома. По аллеям парка гуляли два часа. Петька вел себя идеально — спал. Не мешал Андрею обдумывать свалившееся. Но вместо того, чтобы выработать план действий по поиску работы и восстановлению документов, Андрей все время мысленно возвращался к Маринке. Не пожар, не подброшенный ребенок, не кредиты в банке и не смутные перспективы с трудоустройством, оказывается, волновали его более всего, а терзало расставание с Мариной. Андрей вел с ней мысленные диалоги, клялся в любви, уговаривал, умасливал, лебезил. Итогом каждой гипотетической беседы становилась его полная победа и их воссоединение. И тут же Андрей вспоминал, что в реальной жизни все обстоит с точностью до наоборот. Но ничего не мог с собой поделать и начинал следующий внутренний диалог. Так повторялось много раз, пока он окончательно не замерз, вслух обругал себя:

— Кретин! Нищие неудачники принцесс не домогаются!

И покатил коляску к дому. Его даже не волновало, что опять встретится кто-нибудь из знакомых, соседей и начнет песню про «у вас ребенок». По сравнению с крахом любви это были бы лишь досадные мелочи. И Петьку он уже почему-то не обвинял в своих бедах. Пацан не виноват, что на свет появился, не он подпалил фирму «Надежный дом» и не он советовал Андрею отнести на работу, спрятать в сейф важные документы.

Няня пришла, когда Андрей предпоследний раз (последний — перед сном, после купания) покормил Петьку, сменил памперс, пустил в свободное ползание по квартире и пресекал попытки затолкнуть пальчик в розетку или опробовать на вкус грязные Андреевы носки, вытащенные из-под дивана.

Разбирая пакеты с покупками, Мария Ивановна чувствовала себя Дедом Морозом с подарками.

Андрей крутил в руках коробку с дорогущим коньяком. Однако Мариванне понравилось спиртное! Но сразу такие запросы? Могла бы и подешевле, водки, например, купить.

— Это мне подарили.

— Кто, если не секрет?

— Прохожий, вернее, проезжий.

Ей не хотелось омрачать момент и рассказывать, как была чуть не ограблена и спасена.

— Странные нынче проезжие.

— Мы столкнулись в обменном пункте, я поменяла сто долларов, остальные — вот, возьмите, Андрей. Потом он немного подвез меня, потому что… Так получилось, что я похожа на его учительницу… в ее честь… как бы… он и подарил. Мне показалось неделикатным отказываться от даров, продиктованных благородством души.

«При чем здесь благородство? — подумал Андрей. — Не представляю мужика, который стал бы заигрывать с Мариванной и разбрасываться бутылками стоимостью во все ее „квартирантские" деньги. Фантастика.

Он не хотел и не собирался брать деньги у Мариванны. Но получается — уже взял, ведь она накупила продуктов, градусник и какие-то медицинские снадобья для Петьки.

— Верну вам с процентами. Могу написать расписку.

— Не будем формалистами. Ой, уже девятый час! Ужина нет, а Петечку надо подготовить к купанию и сну.

Они разделили обязанности. Андрей мыл ванну, Мариванна чистила картошку, обмазывала горчицей куриные окорочка и ставила в духовку. Андрей носил на руках Петьку, который отказывался сидеть в манеже и требовал соблюдения режима, Мариванна готовила кашку. Искупали, обмазали Петьку кремом (места опрелостей — специально купленным), одели, накормили, убаюкали. Сели сами ужинать.

Если бы на месте Мариванны была Маринка! Все то же самое: общие хлопоты, мелкая суета и ощущение родного плеча, подставляемого по первому зову. Мариванна ему не родная. И не женится он на ней никогда. А Марина… Где ты, Марина? Я отрепетировал семейные танцы, они не вызвали у меня отвращения. Вот только ты не желаешь ни репетировать со мной, ни нашу личную пьесу взаправду играть.

— Мариванна, хлопнем вашего коньячка?

— Вы — конечно. Я же не стану. Опять беспробудно засну, и у вас будут все основания уволить меня за алкоголизм.

— Уволить теперь никак не могу, потому как ваш должник, да и вообще… Что бы я без вас делал?

«В них, в мужчинах, есть непонятная слабость, — подумала Мария Ивановна. — Ив Андрее, и в давешнем молодом человеке в мехах, подарившем коньяк. Не могу сформулировать, в чем эта слабость, но она определенно существует. При всей моей недоразвитости, комплексах и ущербности, я все-таки не чувствую за собой этой слабости. Потому что женщина?

Но я ведь никогда не думала о себе как о женщине!»

— Выпейте, Андрей! Если вам… в нынешнем состоянии станет легче, то и выпейте!

— Благодарю! Постараюсь воздержаться. Если в моем, как вы выражаетесь, «состоянии» начать пить, то бутылкой коньяка не ограничиться. Стану пить до беспамятства, пойду в магазин за новыми бутылками… Пока где-нибудь не рухну. Как же хочется надраться! Не смотрите на меня со страхом. Я не алкаш, а умеренный культурный поддавальщик.

— Вас забота о Петечке останавливает?

— Не стану врать. О Петечке, когда вы рядом, думаю в последнюю очередь.

— Спасибо!

— Не за что. Это вам — спасибо! Мариванна! Если мне позвонит девушка… конкретно — Марина… Запомнили? Ее Марина зовут. Скажите ей… передайте… Нет, ничего передавать не надо, просто сообщите мне, что звонила.

— Марина ваша невеста?

— Термин смешной, старорежимный — невеста! Если бы! — Андрей поднялся. — Ужин как всегда удался, вы прекрасно готовите. Иду смотреть телевизор. Присоединитесь?

— Нет, благодарю. Надо вымыть посуду и погладить Петечке белье на завтра.

— Чувствую себя крепостником.

— Напрасно. Телевизора я насмотрелась на двадцать лет вперед. Лучше почитаю книги о воспитании ребенка.

— По-моему, вы их наизусть уже выучили.

— И тем не менее каждый раз обнаруживаю что-то новое.

***

Который день на молчаливый вопрос дочери, возвращавшейся с работы, Анна Дмитриевна качала головой: нет, Андрей не звонил. И на сотовом Марины среди пропущенных звонков Андреевых не было. Ни Марина, ни ее родители передачи с сюжетом о пожаре на строительной фирме не видели. К сожалению. Был бы отличный повод забыть гордость и самой позвонить. Гордость — основное препятствие на пути личной инициативы.

Папа, укрывшись за газетой, бурчит:

— На гордых воду возят.

— Не точно, — возражает мама. — Воду возят на сердитых и дураках.

— Это не одно и то же?

Родителям хочется, чтобы Марина помирилась с Андреем. Лучшего спутника жизни, по их мнению, дочери не сыскать. Да и сама она уже готова к выяснению ситуации. Но гордость! С другой стороны, Андрей почему-то легко отступился, всего два дня атаковал. На него совершенно не похоже быстро пасовать, сдаваться, поднимать руки вверх.

Вначале у Марины был запас яростной обиды, которого бы хватило на две недели стойких отказов Андрею. Но для этого он должен — просто обязан! — проявлять активность. Андрей же как в воду канул. И обида уменьшалась в размерах с рекордной скоростью. И приходило горькое осознание собственной вздорности, горячности, непомерно раздутого самомнения, ощущение надвигающейся страшной потери.

Марина вела с Андреем мысленные диалоги. (На другом конце Москвы он занимался тем же. Обладай люди телепатическими способностями, избежали бы многих ссор и непонимания.) Их «виртуальная» беседа всегда оканчивалась бравурным примирением. Но в реальной жизни Андрей даже не звонил.

Хватит мечтать, терзаться, надо поставить перед собой правильные вопросы. Как в бизнесе — правильный вопрос бывает важнее ответа. Ее любовь не бизнес! И все-таки спроси себя: чего ты хочешь? Ответ ясен и прост — Андрея! Что с ним произошло? Взыграло благородство, и решил остаться с матерью своего ребенка? Скажи мне об этом прямо. (Марина уже забыла, что никаких объяснений Андрея выслушивать не захотела.) Ты меня тренируешь, выдерживаешь паузу? Ждешь, что девушка созреет и сама бросится на шею? Подло! И помнишь, однажды я привела пушкинские строки: «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей»? И ты ответил: «Мура! Чем меньше женщину мы любим, тем меньше она нам нужна. Ты мне очень нужна!»

А если он заболел, сломал ногу, попал в больницу? Я бы за ним ухаживала. Позвонить в больничную справочную, узнать, не поступал ли в московские стационары Доброкладов? Не сходи с ума! Ты еще в моргах поинтересуйся! О ужас! Вдруг он умер?

Марина подхватилась, быстро оделась и выскочила на улицу. Запрыгнула в машину и помчалась к дому Андрея. Через двадцать минут она знала — не умер. Во всех окнах свет — на кухне яркий и чья-то тень мелькает, в маленькой комнате свет приглушенный, как от настольной лампы, окно большой комнаты светится голубым — телевизор работает. Покойники телевизор не смотрят. Злясь на свой идиотский порыв, Марина развернула машину и поехала обратно.

Есть еще один способ, сохраняя лицо и не травмируя гордость, выяснить ситуацию. Это из опыта ее подруги Наташи, которая несколько лет назад вдрызг поссорилась с женихом. Неделю они выдерживали паузу, не звонили друг другу и не виделись. Наталья сдалась первой, набрала номер и задала гениальный вопрос, тщательно стараясь говорить небрежно:

— Ты мне, кажется, звонил?

—» Наташка! — простонал он в ответ. — Хватит нам дурью маяться! Я без тебя не могу…

Сейчас их сынишке три года и ждут второго. Наташа убеждена, что, если бы тогда не позвонила, их судьбы разнесло бы в разные стороны, жизнь бы покатилась враскорячку. Она бы за нелюбимого вышла, он бы женился на каракатице, и до гробовой доски тосковали из-за собственной глупости.

Повторить Наташин подвиг? Придержим его как последнее оружие.

Глава 4

Больные истинные и ложные

Следующие три дня, семьдесят два часа, слились в памяти Андрея и Марии Ивановны в сплошной мрак отчаяния, в ни на секунду не прекращающийся приступ сердечной боли, в кошмар угрызений совести.

— Андрей! — затарабанила рано утром в его дверь Мариванна. — С Петей плохо!

— Что? — спросонья отозвался он. — Опять зубы?

— Нет, гораздо серьезнее. Температура тридцать восемь и пять, весь он, весь…

Мария Ивановна заплакала, так и не решившись переступить порог. Она поставила себе за правило входить в комнату Андрея, только если там находился Петечка. Андрей вскочил и быстро натянул спортивные штаны.

— Вызываем «скорую»?

— Лучше Клавдию Тимофеевну.

На первый взгляд, Петька выглядел молодцом — румянец во всю щеку. Но Андрей уже научился различать оттенки состояния ребенка. Петька дышал мелко и часто, как из последних сил, ногами и руками не дрыгал, не улыбался, не пускал пузырей и не нес своей односложной тарабарщины вроде «тю, ню, ку, му…» Он явно страдал.

Клавдия Тимофеевна пришла через полчаса. Ахнула — вчера ребенка видела, он был полностью здоров. И тут же, противореча себе, как вначале показалось Андрею, заявила, что инфекцию ребенок мог подхватить и три дня, и пять часов назад, что простудные болезни у младенцев развиваются стремительно, потому что дыхательные пути короткие, из бронхов зараза быстро на легкие может перекинуться, а там и круп… Сейчас ничего сказать нельзя, у маленьких детей картина меняется каждый час, надо наблюдать… А с Петей вчера не гуляли?

— Нет, — ответила Мария Ивановна.

— Да! — сказал Андрей.

— Сколько времени пробыли на улице? — спросила врач.

— Больше трех часов.

— Что же вы творите! — возмущенно воскликнула доктор. — Русским по белому! Человеческим языком вам, Мария Ивановна, объясняла! При температуре минус десять не более тридцати минут гулять! А вчера было минус семнадцать!

Андрей мысленно выругался. Мария Ивановна обомлела. Инструкции врача не довела до Андрея, помчалась деньги получать, и Андрей наверняка одел Петечку только в комбинезон, не укрыл одеялом, не укутал носик шарфом, не закрыл коляску специальной накидкой, сохраняющей вокруг ребенка тепло…

— Берите бумагу и пишите! — приказала Клавдия Тимофеевна.

Посмотрела на часы: до приема в поликлинике осталось двадцать минут. Проще всего выписать ребенку направление в больницу: и себя подстрахует, и младенца там не упустят. Но Мария Ивановна давеча говорила, что папаша только привыкает к сыну, постепенно начинает его любить. Если их разлучить, то неизвестно, чем дело кончится. Бронхотрахеит у маленького — папаша хлебнет по полной. Больных детей любят больше, чем здоровых.

Клавдия Тимофеевна диктовала, Андрей записывал… Какие лекарства купить в аптеке, как давать, при одних симптомах делать то-то, при других это…

И началась гонка за Петькино выживание. В том, что Петьку вырывают из лап смерти, не сомневались ни Андрей, ни Мария Ивановна. И оба чувствовали за собой вину.

Она — в том, что последнее время находилась в эгоистически счастливом расслабленном состоянии, а подобная эйфория не могла не кончиться крахом. Мария Ивановна мысленно и презрительно называла себя «зайчиком». Раньше она, будто крот, жила во мраке, под землей. Выскочила на поверхность и обнаружила, что не слепой крот она, но другое существо, зрячее. И на радостях принялась зайчиком скакать. Восхищенная красками мира, прыгала и допрыгалась. Если бы Мария Ивановна поделилась своими терзаниями с Андреем, он бы развеял их в прах. Потому что никакой вины Мариванны в Петькиной болезни не было.

Его грызли собственные демоны. Андрей мысленно обзывал себя словами, среди которых «зайчиков» не встречалось, а самым ласковым было «фашист». Фильм «Семнадцать мгновений весны», там радистку Кэт фашист пытает, раздев ее новорожденного ребенка и открыв окно. Фашист получает пулю в лоб. Правильно! И Андрей тоже расстрела заслуживает. Вчера сам оделся как на зимнюю рыбалку — в толстый пуховый анорак, волчью ушанку натянул… И три часа морозил Петьку! Садист! Убивал ребенка! Отец-палач! Папа-ублюдок! Он не замечал, что впервые называет себя отцом и папой.

Множество раз в последующие дни повторенный знакомыми, родственниками, то есть Ольгой, и друзьями довод: все дети болеют — ни Андрей, ни Мария Ивановна во внимание не принимали. Их вина была явной, доказанной и требовала кары.

По сравнению с бронхитом прорезывание зубов вспоминалось легкой разминкой. Хотя Петька не плакал и не капризничал. Наоборот, был вял и бессилен, отказывался от еды, молочная пухлость его тельца опала, ручки и ножки потеряли мускулистую упругость, болтались, как у ватной куклы. И особенно мучительным для взрослых был кашель малыша — лающий, щенячий, раздирающий не только грудь младенца, но и их сердца.

Трое суток Петька не сходил с рук, потому что лежа он задыхался и особенно сильно кашлял. Мария Ивановна и Андрей не знали ни минуты расслабления. То давали лекарство, то закапывали в нос, то мерили температуру, если она поднималась выше тридцати восьми, вставляли жаропонижающую свечку, если свечка не помогала, обтирали Петьку разбавленной водкой, чтобы обеспечить механический отъем тепла. Каждый час, днем и ночью, — ингаляции, Андрей сидел с Петькой на руках в заполненной паром ванной.

Приходила медсестра и делала Петьке уколы антибиотиков. Клавдия Тимофеевна наведывалась дважды в день. Теперь Андрей знал график ее работы. По четным — с восьми утра прием в поликлинике, потом идет на вызовы. По нечетным — прием с двух часов пополудни, утром на вызовах. По четным она заглянет до приема, в семь утра, и придет к ним на последний вызов. По нечетным — после девяти и после приема. Ожидания прихода педиатра — как сошествия божества-спасителя.

Андрею было противно вспоминать, что он окрысился на Клавдию Тимофеевну при первом знакомстве. Теперь, будь у него финансовая возможность, заказал бы ей прижизненный памятник. Педиатр толково и внятно объясняла им каждый симптом и этап болезни ребенка, прописывала методы лечения. Все это успокаивало — наука умеет бороться с подобными детскими недугами.

Внимание Клавдии Тимофеевны к заболевшему Пете явно повышенное. У нее на участке, как сама говорила, детей, включая непрописанных, — почти две сотни. К каждому так не побегаешь. Что ею двигало? Обещание Марии Ивановны устроить внучку к театральному педагогу? Но эти обещания ничем не закончились. Подруга позвонила Марии Ивановне и сказала, что девочка — полный нуль и поступать в театральный не стоит: ни способностей, ни внешности.

— Как же так, Наденька! — заплакала от огорчения Мария Ивановна. Слезы у нее теперь были близко, повод представлялся каждую минуту, она едва сдерживалась. — Ведь Клавдия Тимофеевна спасает Петю! Приходит дважды в день! Надя! Умоляю! Я тебя никогда ни о чем не просила…

— Машенька! Успокойся! Что ты так переживаешь за постороннего человека?

— У меня родных не осталось, и ближе, любимее Пети никого нет. Клавдия Тимофеевна его с того света…

— Да пойми ты! Это разные вещи! Затолкнуть ее внучку на актерский факультет — значит исковеркать девушке жизнь. Хочешь, попробую ее устроить на экономический? Будет бухгалтером, но называться директором, а там и продюсером.

— А это реально?

— Если у нее хотя бы четверка по математике.

***

В субботу вечером градусник термометра, засунутый Петьке под мышку, застыл на тридцать семь и семь. И более не поднимался, хотя предыдущие дни неуклонно полз вверх.

— Кризис миновал? — спросил Андрей врача.

Клавдия Тимофеевна не по-докторски научно, а суеверно, по-бабьи, сплюнула через плечо:

— Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.

И тут же предупредила: не расслабляться, корректируем прием лекарств, ингаляции продолжить, но через каждые три часа…

Наставлениям педиатра Андрей внимал с повышенным вниманием, они врезались в память, как на камне высекались. Его мозг и был камнем — безучастным ко всему, кроме Петькиной болезни.

— Клавдия Тимофеевна, — подала робкий голос Мариванна, — к сожалению, у вашей внучки нет нужных актерских способностей, которые необходимы, чтобы… чтобы… — сбилась на полуслове. — Вы столько для нас сделали, но мы не можем…

— Вы что же думаете, что только из-за собственной внучки с вашим Петей валандаюсь? — оскорбилась Клавдия Тимофеевна.

— Нет, то есть мне очень хотелось быть вам полезной…

Андрей краем уха что-то слышал про внучку, устраиваемую в артистки. Да и на самом деле, участие Клавдии Тимофеевны требовало серьезной благодарности. Какой?

— Если бы не сгорела моя фирма, — неожиданно для себя проговорил Андрей, — я бы вам дачу выстроил за копейки.

— Все вы! — махнула рукой врач. — Пока ребенок болен, на руках носите. А как выздоровел, так и до свидания. На улице встретят и не здороваются! Не помнят! В упор не видят. Но я уже давно привыкла, не в претензии. Главное — малыш растет здоровеньким.

— Есть вариант для вашей внучки поступить на экономический факультет и стать продюсером.

— Продюсер — это нынче круто, — заверил Андрей.

И он, и Мария Ивановна, да и Клавдия Тимофеевна имели весьма смутное представление, что это за профессия. Но звучала она многообещающе.

Андрей был готов снять последнюю рубаху и отдать врачу за ее подвиг. У него, кроме последней рубахи, ничего и не осталось. Минуточку! А деньги Мариванны, заметно подтаявшие из-за постоянных покупок в аптеке? Долларов триста или четыреста есть.

Он вышел из комнаты, уже прочно именуемой «детской», зашел в свою, выгреб из коробки доллары. Четыреста — отлично! Вернулся и протянул купюры Клавдии Тимофеевне:

— Пожалуйста, примите нашу благодарность! Пожалуйста, не отказывайтесь!

Она и не думала отказываться, только изумилась сумме:

— Куда столько много?

«Завтра нам не на что будет купить хлеб, — подумала Мария Ивановна. — Впрочем, это мелочи. У Петечки еды достаточно. Ах, как благороден Андрей! Какой широкий жест!»

— Это не последние наши деньги, — легко соврал Андрей, — и даже не предпоследние. На репетиторов для внучки пригодятся. Воспринимайте их круговоротом дензнаков в обществе, как бывает круговорот воды в природе.

— Вроде коробок конфет? — Довольная Клавдия Тимофеевна убрала деньги в сумочку. — Вы не поверите, но у меня несколько раз было. Принесет пациент конфеты, а мы их — учительнице или внучкиному тренеру передариваем. И через некоторое время снова ко мне возвращаются, опять пациент дарит. Вот уж точно — круговорот. Все запомнили, что я сказала по режиму и лечению Пети? Ну, бог даст, выкарабкается! Звоните в любое время суток.

Через несколько часов Мария Ивановна, на которую произвел большое впечатление и жест Андрея, и то, что доктор взяла деньги (Мария Ивановна была абсолютно уверена — откажется), обдумав ситуацию, поделилась с Андреем.

— Она приняла плату ради нас! Не из корысти! Потому что понимала: для нас большое облегчение заплатить за услугу, как бы избавить себя от моральной зависимости и гнета нравственного долга.

У Андрея не было ни сил, ни желания вникать в мудреный ход благородных мыслей Марии Ивановны.

Потому что несколько минут назад позвонила Марина…

Он только буркнул:

— Если бы сейчас у кого-то возникла потребность облагодетельствовать меня на несколько сот долларов из-за нравственной чесотки, я бы не отказался. Мариванна, ингаляцию с Петькой сделаете? У меня от пара, кажется, плесень по телу вырастет.

— Конечно!

***

Погруженные в Петькину болезнь, они не оставались изолированными. Телефон — великое приобретение цивилизации — звонил постоянно. Держала руку на пульсе Ольга, которая сама и ее дети грипповали. Андрей запретил являться — вдруг у вас иной вирус, отличный от Петькиного! (Теперь Андрей был медицински подкован.) Принесешь нам инфекцию, от которой нет иммунитета, Петька не сдюжит микробного гербария. Звонили подруги Мариванны. Их участие раздражало бы Андрея, если бы Мариванна не сворачивала быстро разговоры, ограничившись кратким бюллетенем Петькиного состояния. Все что-то советовали! Все были опытными выхаживателями больных младенцев. Андрей ничьим, кроме Клавдии Тимофеевны, советам не следовал и запрещал Мариванне самодеятельность. Обрывали телефон коллеги по сгоревшей работе, подчиненные, друзья, приятели, прослышавшие о банкротстве. Общаться с ними было недосуг…

Андрей поднял трубку, будучи уверенным, что звонит кто-то из общего списка: Ольга, подруги Мариванны, его приятели… Но это была Марина.

— Привет!

— Здравствуй!

— Это я, Марина.

— Узнал.

— Кажется, ты мне звонил?

— Нет, не звонил, — честно ответил Андрей. Если бы он не был чертовски вымотан, если бы три последние ночи спал по-человечески, а не клевал носом в кресле с Петькой на плече, если бы не боялся, что каждый приступ кашля станет для мальчишки последним… Тогда бы он наверняка понял, что Марина делает первый шаг навстречу, дает ему подсказку, за которую нужно немедленно хвататься.

— Значит, у меня барахлит сотовый телефон, твой номер высветился в неотвеченных звонках, — торопливо проговорила Марина.

— Бывает.

— Ну… как… ты… вообще?

— Нормально.

— А твой ребенок? Кстати, это мальчик или девочка?

В списке тех, кому бы Андрей поплакался, рассказал о кошмарных семидесяти двух часах непрерывного стресса, чье сочувствие и понимание было бы для него глотком живой воды, Марина стояла на первом месте. Но рассказывать ей, как заморозил младенца, чуть не угробил его, потом выходил с помощью прекрасного врача и преданной няни? Это добрых полчаса немужской болтовни, сетования на судьбу и напрашивания на сострадание. Задави в себе нытика! Не смей пускать слезу перед девушкой, которую потерял.

— Мальчик, Петька, семи месяцев от роду.

Андрей мог бы порадоваться тому, что ему удалось придать своему голосу равнодушные интонации. Точно разговаривает с терпимостью воспитанного человека, которому собеседник сто лет не нужен.

Марина отлично уловила нотки деланной вежливости. И в свою очередь нашла силы беспечно попрощаться:

— Желаю вам здравствовать!

— И тебе того же!

Он слушал короткие гудки в трубке и боролся с желанием запустить телефон в стену, чтобы рассыпался на мелкие кусочки… Или совершить иной акт вандализма: сбросить телевизор на пол и растоптать, повалить книжные полки, торшером расколошматить музыкальную систему…

— Андрей! Андрей! Вы слышите меня? — звала Мариванна. — Мы идем с Петей в ванну на ингаляцию.

— Да, конечно. Идите, я все подготовлю.

После паровой ингаляции Петьку следовало быстро переодевать в несырое теплое белье, подогрев его на батарее.

***

Марина сжимала телефонную трубку, точно пластмасса была живой и ее можно задушить как гидру. Пальцы побелели от напряжения. Хорошо бы трубка треснула, осколки впились в ладонь, потекла кровь… Любая физическая боль лучше душевной, которая навалилась.

Андрей не любит ее! Вычеркнул из своей жизни легко и быстро. Стер из памяти дружбу и то духовное, что ей казалось прекрасным. Было ли оно? Или их связывала только постель? Возрастная физиологическая потребность совокупления самца и самки. Из нас, моногамных женщин, лучшие самки — проститутки. Он и меня будет вспоминать как проститутку?

В комнату ворвалась мама, испугавшись громкого плача-воя дочери.

— Маришенька, девочка! Что ты делаешь?

Она колотила трубкой по столу и рыдала без слез. Телефонная трубка раскололась, и ее верхняя часть болталась на тонких проводах.

— Ты Андрею звонила? Что он тебе сказал?

— НИЧЕГО! — Марина продолжала дубасить, пока проводки не оборвались.

Самым страшным было то, что Андрей НИЧЕГО не сказал, даже не заикнулся об их любви. Будто она проститутка!

— Я не шлюха! — выкрикнула Марина.

— Он так тебя обозвал? — ахнула Анна Дмитриевна.

— Хуже! Хуже! — Марина отбросила остатки трубки, закрыла лицо руками и затряслась в настоящем плаче.

— Подлец! — воскликнул Игорь Сергеевич, прятавшийся за спиной жены.

Родители присели, обняли ее с двух сторон, запричитали, как над маленькой девочкой. Их участие согревало, но одновременно и провоцировало на истерику по высшему разряду. Ведь только перед родными, когда стыд не тормозит, мы можем кипятить свои эмоции в полную силу.

Игорь Сергеевич первым сообразил, что, если дочь не переключить на другие, обязательно серьезные проблемы, она будет рыдать до второго пришествия.

— Аня! — простонал он. — Все! Больше не могу, вызывай «скорую».

— Какая «скорая» Маришке поможет?

— Не ей, мне! С сердцем плохо. — Он схватился за грудь. — Наверное, инфаркт…

У Марины мгновенно высохли слезы.

Остаток вечера, забыв о своих бедах, она вместе с мамой кружила вокруг отца, который лежал на диване и натурально притворялся больным. Жену успокоил, когда Маришка выскочила к исправному телефонному аппарату на кухне, — мол, со мной нормально, военная хитрость.

У Игоря Сергеевича была возрастная гипертония и аритмия, поэтому врачи «скорой» подвоха не заподозрили, констатировали приступ стенокардии. Лишние уколы и таблетки для Марининого папы были легкой платой за выход дочери из истерического торнадо.

Глава 5

Широкие жесты бедняков

Утром в воскресенье Петька преподнес сразу два подарка — он поел, почти всю бутылочку высосал, и улыбнулся. Прежде, здоровенький, Петька улыбался часто. То ли какие-то свои поводы для веселья имел, то ли гримасы репетировал. Андрей, как всякий нормальный человек, с одной стороны, не мог не улыбаться в ответ, а с другой — невольно думал, что парень напрасно радуется, жизнь у сиротки незавидная.

Температура тридцать семь и три, кашель продолжается, но уже не сухой, лающий, а «мокрый», булькающий. Да и общее впечатление парень производил обнадеживающее. Уже не казалось, что он помрет в ближайшие несколько часов.

Но другие покойники на горизонте появились. Позвонил дедушка Петьки Семен Алексеевич.

— Умерла моя Танюша, — всхлипнул он в трубку. — Три дня назад.

— Примите соболезнования.

— А Петька как там?

— Немного приболел, простуда, но уже поправляется.

— Соскучился я без него.

«Забирайте!» — должен был ответить Андрей. Но куда от врача, от Клавдии Тимофеевны, забирать ребенка, который только-только пошел на поправку?

— Андрей, у меня к тебе такое дело… просьба в общем. Завтра похороны, а гроб нести мужиков недостает. Выручишь?

«Ну, совсем меня в зятьки заделал!» — мысленно возмутился Андрей. Да разве откажешь в подобной просьбе?

Пришлось ответить согласием, записать адрес больничного морга. А ведь планировал в понедельник начать заниматься своими делами, первым из которых было раздобыть денег, занять у приятелей.

***

Андрей ехал в морг и думал о том, что некоторые люди до седых волос сохраняют детские страхи перед покойниками. Мертвый человек для них страшнее оборотня. Когда хоронили Гены Панина дядю, брата Юрия Яковлевича, до синевы бледный Генка дрожал как осиновый лист, боялся, что заставят подходить к гробу прощаться. Хотя среди живых Генка труса никогда не праздновал.

Андрей покойников не боялся, с детства к ним привык. Отец служил на Севере, в Кеми. Их военный городок и дом, в котором жили, граничил с кладбищем. Почти каждый день Доброкладовы обедали под похоронный марш. В окно смотрели на погребальные процессии, на плывущий над головами гроб, рассматривали покойника — мужчина или женщина, молодой или старый. Так в деревне рассматривают прохожих на улице. Интересно.

К ним приезжала бабушка погостить, крестилась, заслышав унылые звуки шопеновского марша:

— Пусть доброму человеку земля будет пухом.

И тоже подходила к окну, чтобы увидеть, кого хоронят. Заглянуть сверху в гроб (они жили на третьем этаже) тянуло всех, независимо от возраста и многократной повторяемости события.

Бабушка знала массу пословиц и поговорок. Насмотревшись в окно, снова крестилась и звала за стол:

— Суп стынет, идите обедать. На погосте жить, всех не оплачешь.

Андрей думал, что это выражение не народная мудрость, а оценка конкретной ситуации. И был поражен много лет спустя, услышав в разговоре по поводу прогоревшей фирмы дословно — на погосте жить, всех не оплачешь. Ему-то казалось, что бабушка сама придумала.

В последнее время он стал часто вспоминать бабушку. Наверное, потому, что мысли о маме, предавшей отца, он давно себе запретил.

Еще бабушка говорила про девушек: «Красота до венца, а ум до конца». К Марине это неприменимо. Ума ей не занимать. Маришка и в пятьдесят, и в восемьдесят будет красива, а он готов наблюдать прекрасное старение ее лица, если это лицо будет лежать на соседней подушке.

***

Неожиданно для Андрея в морг прощаться с Петькиной бабушкой пришло много народу. И недостатка в мужиках не наблюдалось. Хитрость Семена Алексеевича шита белыми нитками. Позор отсутствия единственной дочери затушевывался и несколько оправдывался наличием Петечкиного отца. Присутствующие могли допустить, что Лену не отпустили дела непреодолимой важности. Кто пришел или кого пригласили — всегда отслеживается, будь то свадьба, крестины или похороны.

Андрей стоял у стены, ловил на себе любопытствующие взгляды. И почему-то не злился на то, что его записывают в члены семьи, до которой ему нет дела. Он никогда не видел живой лежавшую в гробу маленькую худенькую женщину с восковым личиком, с заострившимся носом, в платочке и с церковной бумажкой поперек лба. Эта женщина могла бы стать для Петьки такой же прекрасной бабушкой, какая была у него, у Андрея. Но не стала, ушла из жизни несправедливо рано, успев увидеть только первые Петькины улыбки (этот обормот кого угодно способен растрогать), не услышав его заливистого хохота, прорезавшегося за несколько дней до болезни. Смех восстановится, никуда не денется! Вот только бабушки уже нет, и перед ее кончиной блекли любые потуги брыкающегося самолюбия. Пусть его, Андрея, рассматривают, не жалко.

Гроб до автобуса несли не на плечах, как в картинах Андреева детства, а ухватившись за днище. Остальные трое мужиков ростом ниже Андрея, и ему приходилось двигаться на полусогнутых, чтобы гроб не заваливался.

На кладбище за какую-то мзду местные работяги дали для гроба каталку вроде больничной. Лафет для рядовых покойников. Он трясся по плохо очищенной от снега дороге, оркестра не было, только железное звяканье тележки и скрип снега под ногами. Без музыки, подумал Андрей, пропадает трагизм момента, и все похоже на перевоз скарба.

Идти было далеко, дул морозный ветер, мужики надели шапки. Снова оголили головы, когда гроб опускали в яму. Из-за холода погребение прошло почти торопливо. Только три секунды, когда по гробу звонко заколотили первые куски земли, вызвали общий скорбящий стон, заплакал Семен Алексеевич, уткнул лицо в свою игольчатую шапку. Звук падающей в яму земли становился все глуше, быстро вырос холмик, на который положили венки и на глазах гибнущие от мороза живые цветы.

На обратном пути, когда подходили к воротам, Семен Алексеевич тронул Андрея за локоть:

— На поминки поедешь?

— Извините, не могу. Еще раз примите соболезнования.

— Спасибо. Она была очень хорошей… Не будет у Петьки бабушки.

— Я тоже об этом думал.

У Андрея была просьба к Семену Алексеевичу, и он не знал, как о ней заговорить. Дело в том, что путь до морга и до кладбища оказался длиннее, чем предполагал Андрей. Он не заправил машину — не на что было. Собирался после похорон заехать к приятелю и одолжить денег. Не дотянет. Стрелка лежит на нуле, и уже полчаса назад стал мигать огонек, напоминая, что бак стремительно опустошается.

Широкие жесты, вроде щедрого гонорара врачу, имеют тенденцию превращать тебя в попрошайку. Впрочем, так бывает только с бедными. А он и беден, как церковная крыса.

— Семен Алексеевич, извините! Забыл дома бумажник, ни копейки денег, а надо срочно заправиться. Одолжите рублей триста, пожалуйста! Сегодня же заеду и верну.

— Бывает, дело такое, — полез в карман Семен Алексеевич и вытащил смятые купюры. — Держи. А возвращать… это… не надо.

— Спасибо! Но я не привык в должниках ходить.

— Ты мне вроде не чужой, но как знаешь… Только чего приезжать… Можно я сам? Петьку проведать?

— Конечно, в любое время. До свидания!

Семен Алексеевич шмыгнул носом. Андрей неожиданно для себя обнял его и похлопал по спине:

— Крепитесь!

Семен Алексеевич прильнул с готовностью, обхватил Андрея за талию, уткнулся головой ему в грудь. От Семена Алексеевича пахло застарелым табаком и беспробудным горем.

— Ленка, стерва, — глухо проговорил он, — не приехала мать в последний путь проводить. Падла, а не дочь!

— Зато у вас есть замечательный внук. Он уже сам на ножки встает.

— Правда? — Семен Алексеевич отстранился.

— Приезжайте, увидите.

***

До бензоколонки он дотянул, а отъехав от нее триста метров, заработал денег. На дороге голосовал мужик, размахивал руками, под колеса лез. Андрей невольно затормозил, опустил окно, чтобы обругать самоубийцу, но не успел.

— Браток! На Ярославский вокзал! Срочно, плачу пятьсот.

— Садись, — открыл дверь Андрей.

За площадью трех вокзалов Андрей остановился у голосовавшего семейства с чемоданами.

— Нам в Домодедово. — Переговоры вел муж, ребенок и жена стояли в сторонке.

— А вы знаете, сколько это стоит? — Сам Андрей понятия не имел.

— Не больше тысячи.

— Договорились. Багажник открыть?

В пути семейство из Мурманской области сообщило ему, что дома получили советы от опытных людей. В Москве на вокзале такси не брать, мафия — обдерут как липку, надо отойти подальше, вот они и тащились с чемоданами. До аэропорта красная цена тысяча, на большее не соглашаться.

Провинциалы и подумать не могли, что эта информация окажется полезной для москвича на импортном автомобиле.

Ребенок ныл: хотел в метро покататься, родители обещали ему в следующий раз. Они сами, как понял Андрей, страшились спускаться под землю, да еще с багажом.

От аэропорта он взял молодую пару. Им нужно было в Медведково.

— До Садового кольца одна цена, — с бывалым видом торговался Андрей, — на окраину — другая.

— Старик! У нас только доллары. Прибыли из свадебного путешествия. Сотня баксов тебя устроит?

— Вполне. Поздравляю с браком и возвращением на родину. Надеюсь, свидание с ней вас не испугает.

По дороге молодые все время целовались, чмокали, тискались, возились. Везет ребятам!

Андрей вспомнил, как они с Мариной возвращались из Таиланда. Вот так же сидели на заднем сиденье такси. Он, отчасти дурачась, а более — по пламенному желанию (десять часов полета, то есть воздержания) забирался рукой к ней под шубу… срывал поцелуи. Маринке нравилось, но она шипела, глазами показывая на затылок водителя, и делала строгое лицо… Андрею на шофера было наплевать, как сейчас молодоженам плевать на него.

Из Медведкова он вез вдрабадан пьяного мужика, одетого в дорогое драповое пальто, с белым пижонским кашне на шее. Вначале пассажир молол какую-то хмельную ерунду, а потом отключился, заснул мертво. Они уже приехали, как и было заказано, на Первомайскую улицу, а мужик просыпаться отказывался. Андрей тряс его, хлопал по щекам — безрезультатно, богатырский храп был ответом. Что делать? Выкинуть его на остановке? Замерзнет к чертовой матери. Андрей распахнул его пальто, забрался во внутренний карман пиджака, вытащил бумажник. Присвистнул: солидная пачка денег, несколько кредитных карточек.

— Повезло тебе, друг-алкоголик, что на меня нарвался. Другой обчистил бы тебя за милую душу. Так, а телефон у тебя имеется?

Андрей продолжил обыск. Сотовый телефон обнаружился в кармане пальто. Андрей перелистал записную книжку телефона, выбирая, кому позвонить. В списке был номер под названием «дом». Андрей нажал «вызов». Ответил женский голос:

— Иван! Где тебя нелегкая носит?

— Никто его не носит. Дрыхнет после обильного возлияния.

— Кто говорит?

— Таксист. Назовите мне номер своего дома и выходите получать Ивана.

Когда он подъехал, у обочины припрыгивала от холода женщина в шубе и без головного убора. Растолкать Ивана не удалось даже общими усилиями.

— Пожалуйста, помогите довести его до квартиры! — клацая зубами, взмолилась женщина. — Вообще-то он не пьет, но я ему завтра покажу, где раки зимуют.

— Лучше дайте с утра пива, — посоветовал Андрей.

«Помочь довести» Ивана не получилось. «Вестись» он был решительно не способен. И весу в нем было добрых сто кило. Андрей захватил его под мышки и волок, жена, согнувшись в три погибели, несла ноги пьяного муженька.

«Хорошенький у меня сегодня выдался денек! — думал взопревший Андрей, когда Ивана складировали на диван. — То покойников, то пьяниц таскаю».

Отмахнувшись от благодарности, вытирая мокрый лоб, спускаясь по лестнице, Андрей сообразил, что с ним не расплатились. В другой ситуации он бы никогда не заикнулся об оплате. Но теперь ему широкие жесты противопоказаны, и потерять лицо бедняки не боятся. Богатый бережет рожу, а бедный одежу.

Андрей знал много пословиц и поговорок — от бабушки, да и сам их подкапливал. На девушек производило впечатление, если он к месту вкручивал народную мудрость. Работяги на стройке уважали, когда он не элементарным трехэтажным матом ругал за брак, а едким соленым фольклором изъяснялся.

Андрей вернулся и позвонил в дверь.

— Извините, но ваш муж со мной не рассчитался.

— Сколько?

— Мы договаривались о тысяче.

— Но с учетом доставки тела на дом цена возросла? Не так ли?

Теперь это уже была другая женщина, не мятущаяся на холодной улице страдалица, а уверенная в себе дамочка, умеющая держать дистанцию с плебеями, вроде шоферни.

Она порылась в сумочке, которую взяла со столика в прихожей, достала купюру в сто долларов и протянула Андрею:

— Достаточно?

— Вполне. Премного благодарен.

Он шутливо раскланялся, сделал жест, как бы снимая шляпу, развернулся и ушел. Зачем паясничал? Да потому что противно выставлять себя корыстным жлобом вместо того, чтобы предстать благородным Робин Гудом. И еще хотелось увидеть на ее лице удивление, разбивающее холодную маску. Малая плата за ущемленное самолюбие.

***

Дома Андрей протянул Мариванне тонкую стопку денег — две стодолларовые бумажки, несколько пятисотенных и сторублевых.

— Вот на пропитание и первые нужды.

— Вы заняли у кого-то?

— Нет, я бомбил.

— Кого бомбили? — изумилась Мариванна.

— Честных граждан, трезвых и пьяных. Да не пугайтесь вы! Бомбить — значит зарабатывать частным извозом, вроде такси. Никого не ограбил, хотя и мог. Как Петька? Клавдия Тимофеевна приходила?

— Да. Новости у нас хорошие, динамика болезни положительная. Петя спит, вы садитесь ужинать, а я буду рассказывать.

— Только руки помою. Значит, температура не поднималась?

— Тридцать шесть и восемь! И ни десятой градуса больше! — с гордостью тренера, чей воспитанник поставил мировой рекорд, отрапортовала Мариванна.

***

Еще месяц назад, если бы Андрею кто-нибудь предсказал, что он будет вот так сидеть на кухне, поглощать ужин, приготовленный посторонней женщиной, которая поселится в его квартире, и заинтересованно слушать сводку состояния здоровья приблудного ребенка, испытывать удовольствие от того, что ребенок регулярно улыбается и рвется ползать на пол, Андрей решил бы, что предсказатель бредит.

Глава 6

Бог не торгуется

Хлопоты по восстановлению документов оказались вовсе не изнурительными. Возможно, потому, что Андрей готовился к хождению по инстанциям, как по кругам ада. Но чиновничьи кабинеты на филиалы преисподней все-таки не тянули. А ожидание в очередях скрашивалось чтением газет и журналов, торопиться ему было некуда.

В перерывах между сбором справок и писанием заявлений на восстановление сгоревших документов он продолжал бомбить. Забавно, что его никто не принимал за того, кем он выступал, — неудачником, зарабатывающим частным извозом. Трудно было поверить, что молодой человек, хорошо одетый, разъезжающий на импортном дорогом автомобиле, стреляет сотни на московских дорогах. Мнения пассажиров было до смешного одинаковы — его принимали за водителя, халтурившего втайне от хозяина. Так и спрашивали: «Кого возишь?» или «Калымишь втихую?» или «По какому ведомству твой шеф?».

В зависимости от настроения Андрей отвечал, что возит наркобарона, или депутата Госдумы, или директора Черкизовской барахолки. Почему-то наркобарон и торгаш вызывали больше почтения, чем депутат.

Так, как в первый день, на «новой работе» ему больше не везло, никто долларовыми купюрами не бросался. Андрей не гнушался и парой сотен рублей за одну поездку. На круг выходило от двух до трех тысяч за день. Для Андрея, с учетом долгов банку, это был даже не прожиточный минимум. Мариванна считала, что он гребет деньги лопатой из золотой жилы. Радовалась за Андрея. Он насмотрелся человеческих физиономий на много лет вперед. Засыпал вечером и перед глазами — мельтешение лиц, мужских и женских, старых и молодых, тех, что из очередей, и тех, что принадлежали пассажирам. Физически он уставал и выматывался, но это было только на пользу — меньше времени для мыслей о Марине.

Петька активно выздоравливал. Маленький шельмец, он уже чувствовал, что взрослые простят ему сейчас любые капризы, и нахально этим пользовался. Когда Андрей возвращался домой, Петька отказывался сидеть в манеже или ползать по ковру, требовал, чтобы Андрей брал его на руки и развлекал.

Клавдия Тимофеевна по-прежнему приходила, но уже не два раза в день, а один. Рекомендовала Пете пройти курс массажа. Если в таком раннем возрасте подготовить скелет и мышцы ребенка к сидению и хождению, то многих ортопедических проблем, которыми поголовно страдают дети, в будущем можно избежать. Массажистов сейчас развелось как собак нерезаных, но доверяться кому попало нельзя. Она может договориться с отличным специалистом Дубининой Светланой Николаевной, но Петю надо будет возить в сто пятнадцатую поликлинику.

— Договаривайтесь, — согласился Андрей.

Хотя совершенно не представлял, как возить Петьку на массаж, когда выйдет на работу. Ведь не до скончания века бомбить. У него уже есть несколько предложений, но все — ступенька вниз по сравнению со старой работой, и в материальном плане, и с точки зрения престижности.

Светлана Николаевна оказалась такой же кудесницей, как Клавдия Тимофеевна. Массажистка творила с ребенком чудеса. Разомнет голого Петьку с головы до ног, потом положит на спину, навалится на него, захватит головку с двух сторон ладонями. Петьке не нравится — орет, корчится, Светлана Николаевна точно угадывает момент, когда он набирает в легкие особенно много воздуха для очередного вопля, зажимает ему большими пальцами ноздри и резко наклоняет его голову — так, что подбородок оказывается припечатанным к груди, рот закрыт. И, снова угадав момент, отпускает ноздри. Из Петькиного носа вырываются струи мокроты. Да много! А ведь ему регулярно отсасывают сопли резиновой грушей! За три-четыре экзекуции Петька выдает на-гора лужу харкотины, остатки болезни.

Повторять ее манипуляции Андрею или Марии Ивановне массажистка строго запретила — еще сломаете ребенку шею. Да они бы и не отважились.

***

К ним зачастил дедушка Семен Алексеевич, каждый день наведывался. Андрей не возражал. Помощь Мариванне — дедушка в магазин или в аптеку сбегает, с Петькой посидит, пока няня уборку делает, на кухне или в ванной хлопочет. Маленький ребенок, тем более хворающий, как усвоил Андрей, способен обеспечить работой столько людей, сколько имеется в наличии. Кроме того, Семен Алексеевич глаза Андрею не мозолил, уходил до его прихода или они сталкивались в дверях.

Страхи Марии Ивановны перед мужчинами, загадочными существами, благодаря Андрею подтаяли, мужчины не кусались. Хотя Андрей ей в сыновья годится, а Семен Алексеевич из категории, близкой по возрасту. Но бедный Петечкин дедушка после смерти жены пребывал в состоянии меланхолии и тоски. То есть в том состоянии, которое было и понятно Марии Ивановне, и вызывало у нее горячий отклик. В лице Марии Ивановны Семен Алексеевич нашел благодарного слушателя. Он рассказывал о своей жизни, о замечательной безвременно ушедшей жене, о распутной дочери.

Мария Ивановна знала из общения с подругами — как бы родители ни ругали своих детей, в глубине души им хочется, чтобы кто-то нашел оправдание неблаговидным поступкам чад. Но где найти слова оправдания Петечкиной маме, которая даже не звонит справиться о сыне? И все-таки Мария Ивановна попыталась объяснить поведение Лены молодостью, возрастной незрелостью.

— Да какая там незрелость! — отмахнулся Семен Алексеевич. — Стерва она и есть стерва. Красивой жизни хочет. За шмотки и бирюльки все готова отдать — и честь, и совесть. Как она матери говорила? Ты, мол, десять лет в одной кофте штопаной-перештопаной ходишь, а я хочу такие трусы, которые стоят, как твоя зарплата. Трусы ей дороже и матери, и отца, и ребенка! Не оправдывайте Ленку, Мария Ивановна, вы ее не знаете. Наш с матерью грех, тряслись над дочкой, всем капризам потакали. Мать в обносках, а дочку как куколку одевали. Вот и получили. Пороть надо было что Сидорову козу, дурь выбивать.

— Вы что же, и Петю пороть собираетесь?

— Заслужит — непременно! Для его же пользы.

— Нет, плеточное воспитание не метод. Недавно я прочла книгу о детской психологии, там говорится…

Их задушевные разговоры были лучшим лекарством для Семена Алексеевича. И он не догадывался, что и для Марии Ивановны их общение — следующий этап вхождения в реальную жизнь.

Семен Алексеевич работал бригадиром монтажников теплосетей, полгода назад, когда жена стала болеть и не справлялась одна с внуком, ушел на пенсию. Теперь планировал найти себе какую-нибудь непыльную работу в помещении, вроде охранника. Но все откладывал: и дома одному сидеть нет мочи, и куда-то устраиваться пока нет сил. Рядом с Петькой и Марией Ивановной — самое теплое сейчас для него на земле место.

Однажды Андрей пришел домой и увидел стол, празднично накрытый на кухне. Бутылка водки, рюмки, закуски…

— Что празднуем?

— Танюшке моей сегодня девять дней, — ответил Семен Алексеевич. — Помянем?

— Конечно.

Захмелевший Семен Алексеевич расчувствовался и разговорился. Мария Ивановна показала Андрею глазами на дверь — там Петечку надо купать, кормить и укладывать, но неудобно оставить человека в таком состоянии и перебить на полуслове. Андрей кивнул и поднялся, также глазами ответил: сидите, я все сделаю сам.

Ехать пьяненькому дедушке на другой край Москвы было небезопасно. Андрей достал из кладовки раскладушку, Семену Алексеевичу постелили на кухне.

***

Прошло две недели, жизнь стала выправляться. Череда проблем и нервотрепки обрела ритм. Он задавался режимом дня Петьки, которого по утрам нужно было возить на массаж, днем гулять, разнообразно кормить и вовремя укладывать спать. Этому ритму подчинялись и Андрей, и Мария Ивановна, и Семен Алексеевич, теперь нередко ночевавший на кухне.

Андрей восстановил почти все важные документы: диплом, свидетельство собственности на квартиру и другие. Большой удачей стало то, что благодаря справкам о пожаре, правление банка удовлетворило его прошение о реструктуризации долга. Пять месяцев Андрей мог не выплачивать долг и проценты без штрафных санкций.

Марина больше не звонила, и он не пытался с ней встретиться. Но несколько раз подъезжал к ее работе, парковался в укромном уголке и ждал. Она выходила, садилась в свою машину и ехала домой. Андрей двигался следом. Как-то Маринка выпорхнула из дверей офиса в сопровождении вертлявого хмыря. Андрей стиснул зубы. Но хмырь только довел Маришку до автомобиля, поцеловал руку и пошел к другой машине. Андрея подмывало въехать бампером в хмыревскую машину, помять бок, чтобы знал… Что знал? Как за чужими девушками ухлестывать! Марина и была чужой.

Он снова проводил ее до дома. Не имел права радоваться тому, что она проводит вечера дома, не шастает по свиданиям, не сидит в кабаках, но все-таки радовался.

***

Марина потеряла вкус: к жизни, к нарядам, к карьере — ко всему, что еще недавно заботило. Оказывается, ей был нужен только Андрей, остальное лишь прикладывалось. Хорошо выглядеть имело смысл для него, блистать остроумием — для него, добиваться успехов — для него. Из Марининой жизни выдернули стержень, и она рассыпалась. Ерунду говорят про клин клином или лечение подобным, в том смысле, что ей сейчас надо бы закрутить новый роман. Хандра, сплин, отчаяние — не питательная среда для кокетства и сверкания игривыми глазками. Другой мужчина? Пусть все мужчины провалятся в тартарары. Кроме одного… которому она не нужна…

Хотелось спрятаться в темную теплую норку и впасть в спячку, провести в забытьи столетие. Или» сколько нужно для обещанного избавления от страданий под названием «время лечит»?

Ее «норка» находилась дома на диване. Марина купила на дисках новый многосерийный фильм «Мастер и Маргарита» и вечерами беспрерывно смотрела серию за серией, с начала до конца, и снова с начала…

Она любила этот роман Булгакова, экранизацию считала удачной, особенно ей нравился Воланд-Басилашвили. Она выучила фильм наизусть — подсказывала героям фразу за секунду до того, как они ее произносили.

— Ты сходишь с ума! — возмущалась мама. — Сколько можно смотреть одно и то же?

— Сколько нужно, хочу и смотрю, — не очень деликатно отвечала Марина. — Оставь меня в покое.

После истерики, которая вызвала у папы сердечный приступ, Марина замкнулась и более не выплескивала на родителей свои эмоции. Да и не было у нее никаких эмоций, одна тоска.

Гипнотический просмотр серий не заканчивался и во сне. Ей снился все тот же фильм, только с ней самой в главной роли. Хотя сюжет менялся и большей частью состоял из ее диалогов с Воландом-Басилашвили.

Марина сидела у ног Воланда, зачерпывала из миски ярко-зеленое снадобье и шлепала ему на коленку, втирала. В отличие от настоящей Маргариты, которая ничего не просила и тайно надеялась на помощь, Марина уговаривала дьявола:

— Ну что вам стоит вмешаться? Других приходится уламывать душу продать, а я почти даром отдаю. Какую цену Фауст заломил? Молодость, власть и тайное знание. Впрочем, это из другого произведения.

— Начитанная девочка. Но как же я добуду твоего избранника, ведь он не в тюрьме и не в желтом доме?

— А приворот, заворот, присушка, утряска? Любая деревенская колдунья умеет.

— Ты им веришь?

— Совершенно не верю. Поэтому обращаюсь сразу в высшую инстанцию.

— Это все равно что изобретателя космических кораблей попросить сделать бумажный самолетик. Обидно даже.

— Обида — человеческая слабость. Неужели вы испытываете наши чувства?

— Не лови меня на слове! Что ты делаешь? — (Марина машинально облизала пальцы с зеленой жижей.) — Это яд тысячи гадюк, убивает мгновенно!

— Еще никому не удавалось умереть от яда, принятого во сне. Я прекрасно знаю, что сплю и вижу сон. И в уши мне отраву заливать некому.

— Это откуда?

— Из «Гамлета».

— А, Шекспир, встречались. Славный малый. Но у него был один порок, — Воланд хохотнул, — который…

— Не пытайтесь очернить гения, все равно вам не поверю!

— Девочка, ты много власти берешь! Без почтения разговариваешь!

— Простите, мессир! Но для женщины…

— Которая влюблена, — договорил Воланд-Басилашвили, — и которая теряет объект своей любви, не страшны громы-молнии и адские котлы.

— Совершенно верно.

— Скажи мне, а почему ты не обращаешься в другую высшую инстанцию, параллельную так сказать…

Марина поняла, что он не может произнести слово «Бог».

— Потому что Бог не торгуется.

Глава 7

Точки над «i»

Несанкционированное вмешательство в личную жизнь у любого человека вызовет решительный протест. Когда родители вторгаются в интимные отношения детей — получают протест в квадрате. Но Анна Дмитриевна, мама Марины, потеряла терпение. Не могла видеть, как ее дочь чахнет, две недели смотрит один и тот же фильм, разговаривает во сне, причем, как было подслушано ночью, на божественные темы, — это Марина-то, атеистка! Три дня носит один костюм и даже не пройдется по нему утюгом. А раньше Мариночка к своему внешнему виду относилась исключительно требовательно.

Анна Дмитриевна собралась с духом и позвонила Андрею. В конце концов надо прояснить ситуацию!

Ответил женский голос:

— Алле?

Против всех правил хорошего тона, совершив грубую бестактность телефонного общения, Анна Дмитриевна спросила:

— Это кто?

— Мария Ивановна.

— Вы жена Андрея?

— Нет, что вы! Я няня Петеньки. А вы Марина?

— Маринина мама, Анна Дмитриевна.

— Очень приятно.

— Няня. Значит, ребенок есть.

— Есть, — подтвердила Мария Ивановна, — почти восемь месяцев.

— Сын Андрея?

— Предположительно, — тихо, после небольшой паузы ответила Мария Ивановна. И громко добавила: — Очень хороший мальчик.

— И откуда взялся этот хороший мальчик?

Мария Ивановна, которую вначале испугал звонок-допрос, расслабилась. Едва не хихикнула, вспомнив, как при ней Андрею звонил приятель и спросил то же самое: «Говорят, у тебя ребенок, откуда взялся?» Андрей занимался Петей, поэтому положил трубку на стол и нажал какую-то кнопку на аппарате, разговор слышно было, как из радиодинамиков. Андрей задал Встречный вопрос: «Тебе напомнить, откуда дети на свет появляются?»

Мария Ивановна, конечно, не позволила себе подобной мужской вольности. Но тоже спросила:

— Могу я узнать, чем вызван ваш интерес?

— Да тем, — горячо воскликнула Анна Дмитриевна, — что моя дочь тоскует, чахнет и умом трогается! Скажите, Андрей разлюбил ее? Вернулся к матери ребенка?

— Нет, нет! Он не вернулся, остался на месте. Не могу отвечать за него… только мои предположения… кажется…. я почти уверена, что Андрей переживает душевную трагедию, которая связана не только с его проблемами последнего времени…

С Марии Ивановны никто не брал обязательств держать язык за зубами, не выдавать обстоятельств жизни Андрея, никаких тайн хранить не поручено. А по взволнованному голосу Марининой мамы можно было предположить, что где-то страдает ни в чем не повинная девушка.

И Мария Ивановна конспективно — только факты — поведала о подброшенном ребенке, чья мать вызывает большие огорчения, о пожаре на фирме Андрея и о болезни Пети, который стоял на краю могилы, но Андрей его вытащил.

— Но это же совершенно меняет дело! — заключила Анна Дмитриевна, когда Мария Ивановна перевела дух. — Скажите, а ребенок точно без умственных и физических отклонений?

— Уверяю вас! Петечка весит уже десять килограммов.

— Богатырь! У меня дочь в годик одиннадцать весила.

— А еще у него очень пытливый ум и явно выраженный интеллект. Например, он не играет с игрушками, а любит отдирать плинтус, желая узнать, что под ним.

— Наша Маришка была к розеткам неравнодушна. Все норовила в них что-нибудь засунуть, с воем оттаскивали, заглушки ставили, но она их отковыривала.

— Буду только рада, если личная жизнь Андрея и вашей дочери… если… все станет хорошо.

— Для этого вам надо поговорить с Мариной и рассказать ей то же, что мне!

Мария Ивановна закашлялась от волнения:

— МНЕ рассказать?

— Вам!

— Но вы, Анна Дмитриевна, извините, мама, вам скорее всего сподручнее…

— Если Маришка узнает, что я звонила Андрею, она меня убьет. Или, по меньшей мере, перестанет разговаривать.

Ход мысли Анны Дмитриевны был Марии Ивановне совершенно непонятен. Почему перестанет дочь с матерью общаться? Но она послушно записала номер рабочего телефона Марины и даже промычала что-то вроде согласия. Попрощалась и положила трубку.

Ужас! Куда она вляпалась? Звонить постороннему человеку, невесте Андрея, и рассказывать семейные — ведь Петя и Андрей уже семья — сплетни! Лучше удрать от греха. Куда удрать? В ее доме живут квартиранты. Семен Алексеевич гуляет с Петечкой, а борщ еще не готов. Петин дедушка любит домашние супы, давно их не получал. Мария Ивановна откармливает Семена Алексеевича супами и борщами (тоже психологическая помощь!).

На ее счастье приехала Ольга, с которой брат Андрей снял карантин. Подозрительный человек мог бы предположить, что Ольге вырваться из домашнего заточения с маленькими детьми, уборкой и готовкой на семью только во благо, только повод и возможность дайте. Но Мария Ивановна была далека от подобных мыслей. И поделилась с Ольгой возникшей проблемой.

То, что казалось Марии Ивановне неразрешимым препятствием, не вызвало у Ольги никаких затруднений. Напротив, азарт вспыхнул.

— Говорил мне Андрюха о Марине: давно встречаются, жениться хотел. Лично не знакомы, потому что у меня то беременность, то роды, то сопли у детей, то у свекра подагра. Такой, я вам доложу, свекор у меня привередливый! Сатрап, в смысле деспот, вы меня понимаете. Где телефон? Набираю. Сейчас с моими детьми свекор сидит, гарантирую — через полчаса начнет белый флаг выбрасывать. Алле! Марина Игоревна Кузовлева? Говорит сестра Андрея Доброкладова, Ольга.

— Чем обязана? — напряженно спросила Марина.

И Ольга заткнулась. Она всегда действовала по порыву души и не продумывала ни тактики, ни первых фраз вхождения в диалог. Маринин ответ, два вопросительных слова как холодной водой ее окатили.

Ольга вытаращила глаза, поджала плечи, уголки губ поползли вниз, без слов спросила Марию Ивановну: что делать?

— Горим! — прошептала Мария Ивановна. Паническое бормотание Мариванны подсказало Ольге дальнейшие речи:

— Вы хотя бы знаете, что Андрей полностью сгорел?

— Погиб? — обморочно пробормотала Марина.

— Чудом спасся.

Бабушка недаром говорила: «Ольке соврать, что вшивому почесаться».

— Он жив? Скажите мне правду! — требовала Марина.

— Типа… как бы… жив. Но если вы хотите узнать правду, если вы что-то, то есть сильное, питаете к моему брату…

— Питаю! — с горячностью заверила Марина.

— Тогда приезжайте!

— Куда?

— Диктую адрес…

— Но это ведь квартира Андрея?

— Нам что, на конспиративной квартире встречаться? Жду вас!

— Еду!

Марина бросила трубку, на ходу натянула шубу, не переобулась в зимние сапоги, осталась в туфлях, пулей вылетела из кабинета, когда в него… входили подчиненные на запланированное совещание. Они не удостоились никаких объяснений, начальница стрелой вонзилась, пронеслась, грубо расталкивая… Кому-то послышалось ее бормотание: «Идиотка! Все профукала!» Но за точность воспроизведения ручаться было нельзя.

Работа офиса до конца трудового дня была парализована — все обсуждали возможное банкротство, дефолт, закрытие фирмы, происки конкурентов. Уж какие бывали ситуации, критические для бизнеса, но никто и никогда не видел Марину Игоревну в состоянии абсолютной паники, она всегда сохраняла трезвость мышления и оптимистический юмор, подтрунивала над пораженцами и заряжала энергией коллег. Она была верой, надеждой, допингом и опорой. Если опора валится, значит дело — швах. Коль Марина Игоревна потеряла самообладание!

***

Из-за лютых морозов большинство московских автомобилей не выезжали, не могли завестись. И на улицах не было пробок. Марина домчалась до дома Андрея в Сокольниках за двадцать минут.

Тем временем Ольга познакомилась с Семеном Алексеевичем (везет некоторым на дедушек!), выслушала отчет о ходе болезни и лечения Петечки. Доктор замечательная? Наша участковая тоже не лыком шита. Сказки! Ольга, как всякая мать, не могла допустить мысли, будто кто-то лечит детей от простуд лучше, чем она. Свекор, как она и ожидала, быстро сломался. Два часа с внуками ему провести невмоготу! Оседлал телефон, звонит каждые десять минут и требует, чтобы Ольга немедленно приезжала. И бросить такие душещипательные события? И не участвовать в них? Извините! Я и так вам каждый день суп варю и подштанники ваши стираю! Потерпите, не можете? Родных внуков не выдерживаете? Этих вопросов, конечно, вслух не задавала. Только просила потерпеть и извинялась, оправдывалась совершенно катастрофической ситуацией у брата и только ее, Ольги, способностью разрешить проблемы Андрея.

Марина, открывшая дверь своим ключом и ворвавшаяся в квартиру, показалась Мари-ванне небесно красивой — девушкой из высших слоев общества, в которых Мария Ивановна никогда не бывала. Но там жили люди вроде спасшего ее в обменном пункте благоухающего и укутанного в меха молодого человека, подарившего коньяк, или вот этой девушки, от которой за версту несет привычкой к роскоши. (И это еще Марина была не в лучшей форме! Происхождение ее было из бесприданниц, а внешнего вида добилась — из миллионеров.)

Ольга тоже мгновенно, и не по общему впечатлению, а по деталям — стрижке, косметике, фирменной одежде — поняла, что перед ней птица высокого полета. Конечно, Ольга желала брату в подруги не замарашку, а принцессу! Но не могла не сравнивать себя с Мариной, и сравнение было не в пользу Ольги. А вы четыре года побеременейте, да порожайте, да не поспите ночами, когда дети хворают! И еще свекру-самодуру не показывайте, что о нем думаете!

— Где он? — воскликнула Марина.

Мария Ивановна и Ольга ответили одновременно, но по-разному. Одна думала, что речь идет о ребенке, вторая точно угадала — об Андрее.

— Как с прогулки пришел, так все еще спит, — сказала Ольга.

— Бомбит, — честно призналась Мария Ивановна.

И уставились друг на друга с недоумением — как актрисы, не совпавшие по репликам, но пока неспособные сообразить, кто из них перепутал текст.

— Что вы несете? Где Андрей?

— Тише! — приложила палец к губам Ольга. — Тебе же сказали — ребенок спит, не шуми. Раздевайся, вешай шубу в шкаф, надевай тапочки. Ты в туфлях? Тогда просто хорошо вытри подошвы о коврик. Чего застыла?

Ольга решила сразу перейти на «ты», чтобы девушка не задавалась.

— Кто вы такие?

— Я — Ольга, двоюродная сестра Андрея, а это Мариванна, Петечкина няня.

Из кухни выглянула голова Семена Алексеевича и тут же скрылась, но Марина успела его заметить.

— Петечкин дедушка, — пояснила Ольга.

«Здесь теперь просто не протолкнуться, — подумала Марина. — А раньше только мы с Андреем были. Его, похоже, дома нет. Что ж, выслушаю этих женщин, коль приехала».

Она разделась и прошла в комнату, села на диван.

— Чай, кофе? — спросила Мария Ивановна, которая рассчитывала отсидеться хотя бы временно на кухне. — У нас еще коньяк есть.

— Я за рулем, спасибо, ничего не надо. Вы меня пригласили, — повернулась Марина к Ольге, — чтобы о чем-то рассказать. Я вас слушаю.

Строгая внешность, холодный взгляд, ледяной тон Марины — от всего этого Ольга ерзала в кресле, не зная, как начать разговор.

— Вы с моим братом встречались, у вас были отношения?

— Допустим.

— А потом поссорились из-за того, что у него появился ребенок?

По тому, как на секунду болезненно дернулось лицо Марины, Ольга и Мария Ивановна поняли — вопрос попал в точку.

— Не стану отрицать, — процедила Марина. — И хочу заметить, что не собираюсь здесь и с вами обсуждать детали собственной личной жизни…

— Да что ты из себя снежную королеву строишь! — возмутилась Ольга. — Если бы не любила, то не примчалась бы после моего звонка!

— Может, все-таки чаю? — подала голос Мария Ивановна, испугавшись, что девочки сейчас поссорятся.

— Ой, я же пирожные принесла, — вспомнила Ольга. — Любишь заварные? — как ни в чем не бывало спросила она Марину. — Мариванна, в холодильнике коробочка.

Мария Ивановна накрывала журнальный столик для чаепития, ходила из комнаты на кухню, а Ольга рассказывала. По мнению Марии Ивановны, в Олином рассказе, в целом правдивом, были сдвинуты акценты, какие-то детали чрезмерно выпячены, а другие упомянуты вскользь. Например, Оля очень подробно живописала, как Андрей негодовал, когда дедушка («тот самый, что сидит сейчас на кухне, можешь его спросить, подтвердит») приволок и оставил ребенка. Андрей от злости бегал по стенам, предлагал Петьку бездетным знакомым, хотел подбросить соседям под дверь, обзванивал приюты, навязывал мальчика Ольге и требовал немедленного генетического анализа. На анализе ДНК Андрея заклинило основательно, только и твердил о нем. Ни на секунду не хотел поверить, что Петька его сын.

— Сейчас мальчику почти восемь месяцев, плюс девять месяцев… полтора года назад вы уже были знакомы с Андреем?

Марина отрицательно помотала головой.

— Значит, он тебе не изменял! — заключила Ольга. — И полное законное право имел размножаться с другими девушками! Итак, мой братик крупно попался, скулил и выл точно волк в капкане. Я стояла на коленях, в ногах валялась у Мариванны, чтобы она помогла, посидела с Петькой…

— Оленька, ты преувеличиваешь, — мягко возразила Мария Ивановна.

— Нисколько!

В мрачных трагических красках Ольга описала пожар на фирме Андрея, тяжелую болезнь Пети. По Ольгиным словам получалось, что Андрей бросался в горящее здание, рисковал собственной жизнью, выносил пострадавших и ценности, а потом не отходил от больного Пети, вместе с Мариванной вырвал малыша из когтистых лап смерти. Она так и сказала «когтистых», но от волнения Марина неуместной гиперболизации не почувствовала. Ольга говорила и говорила, несла и несла, откусывала от эклера, жевала и говорила с набитым ртом, запивала чаем и продолжала трещать. Уже получалось, что Андрей — настоящий народный герой, которому по досадному недосмотру не правительственные награды вручают, а лупят кирпичами по голове.

«Кирпичей» Мария Ивановна не выдержала. Все-таки жизнь Андрея в последнее время стала выправляться, и ошибочно его выставлять карикатурным страдальцем. Такой девушке, как Марина, страдальцы наверняка не по душе.

— Андрей нашел отличную работу, — сказала Мария Ивановна, — очень денежную. Занимается частным извозом, в просторечье это называется «бомбить».

Марина опустила глаза, чтобы Мария Ивановна не увидела в них мнение об «отличной работе». Андрей бомбит! Это с его-то самолюбием! С его неспособностью торговаться, одалживаться, просить, лакействовать!

— И все-таки я не поняла, — Марина вздохнула, — Андрей отец или не отец ребенка?

Ответом была тишина. Марина подняла голову и встретилась взглядом с молчаливым осуждением Ольги и Марии Ивановны. Есть ребенок, который требует внимания и опеки. Как тебе не стыдно спрашивать, заслуживает ли он, беспомощный, заботы и нежности? Выходит: по праву общей крови — заслуживает, холить и лелеять будут, а подкидыш перебьется? Нет в тебе сострадания и доброты, которые даже у Андрея нашлись!

— Можно мне посмотреть на Петю? — пристыженно робко попросила Марина.

Часть третья

Дружный табун волков не боится

Глава 1

Имя для девочки

К Ольгиной досаде, ей не удалось увидеть самое интересное. Свекор решительно потребовал ее возвращения, избавления его от хлопот при малолетних внуках. А посмотреть было на что.

Андрей пришел домой, снял куртку, расшнуровал один ботинок и замер с ним в руках. Ему предстало видение, о котором не грезил в самых смелых мечтах…

Маринка с Петькой на руках… Веселая, улыбающаяся, вышла из комнаты и стоит посреди прихожей…

— Привет! — поздоровалась Марина. — Петечка, скажи папе «Здравствуй!».

— By! — Петька высунул язык и пустил слюнявые пузыри.

Андрей потерял дар речи, забыл русские слова и способ извлечения звуков из гортани. Хлопал глазами, шевелил беззвучно сухими губами, облизывал их и таращился на Марину.

Она снова рассмеялась — Андрей, растерявшийся до онемения, выглядел комично. И смотрел на нее с голодным обожанием, со страхом неверия, что она живая и настоящая, с робкой надеждой и боязнью неосторожным движением спугнуть видение. Его глаза в несколько секунд сказали то, на что потребовались бы долгие часы пламенных объяснений.

В горле у Андрея что-то пробулькало, и он, прихрамывая, в одном ботинке, другой так и держал в руке, сомнамбулически потопал к Марине… Остановился, когда она заойкала от боли — Петька запустил ручку ей в волосы, сжал кулачок и потянул…

— Он обожает выдирать людям волосы, — хрипло проговорил Андрей. — В Петькином представлении народ обязан быть лысым, как он сам.

Андрей разжимал кулачок ребенка, высвобождая Маринин локон. А Петька уже заинтересовался ботинком, схватил его и потянул в рот.

— Петечка! — воскликнула Марина. — Нельзя есть уличную обувь! Андрей, что ты ему даешь!

Они суетливо и неловко кружили с ребенком в прихожей, даже не обнялись и не поцеловались.

Мария Ивановна вышла из кухни и не знала, что лучше: забрать у молодых ребенка, чтобы они могли пообщаться, или, напротив, оставить — Петечка поможет преодолеть неловкость первых минут встречи. А помощь Андрею, судя по всему, требовалась. Выглядел он!

Мария Ивановна за время их знакомства видела Андрея в злости и раздражении, в хмурой тревоге и замаскированной панике, когда Петечка болел, и тень невольной улыбки пробегала по его лицу в ответ на трогательные гримасы ребенка. Но Андрей никогда не терялся! И не выглядел школьником, на которого негаданно свалилась победа в мировой олимпиаде по вышиванию крестиком.

На помощь пришла мысль, которая теперь выручала Марию Ивановну в затруднительной ситуации: поступать надо так, как будет лучше Петечке. По режиму его требовалось купать. О чем она и напомнила.

— А можно, я помогу? — попросила Марина. Андрей вернулся к вешалке, выуживал комнатные тапочки.

— Нашла себе игрушку, куклу-пупсика? — спросил он Марину.

Ему нужно было, настоятельно требовалось произнести что-то по-мужски грубоватое и циничное. Потому что его переполняли елей, патока, сироп, мед и жидкий шоколад. Еще немного, и он засахарится от умиления.

Марина прекрасно поняла, чем вызвано его бурчание, и, хулигански посмеиваясь, показала ему язык.

Андрей подошел к входной двери и запер ее на все многочисленные запоры. Повертел в руках ключи, не повесил, как обычно, на специальный крючок, а засунул в карман.

— Воров боишься?

— Нет, тебя запираю. Ты отсюда не уйдешь. Привяжу, прикую, наручники надену! Но ты попалась, не уйдешь!

— Согласна, — просто ответила Марина и вслед за Мариванной пошла в ванную.

Ее легкое «согласна» Андрей мог расценить только как подарок его персонального ангела, который, паршивец, последнее время дрых, мышей не ловил, а теперь очнулся, взялся за службу и преподнес королевский презент.

Позвонила Ольга, которой не терпелось выяснить, чем дело закончилось.

— Марина у тебя? — спросила она брата.

— Ну.

— Баранки гну! Давай, благодари!

— Кого?

— Нахал! Меня! Это я Марине глаза открыла.

— Кто тебя просил вмешиваться! — возмутился Андрей.

— Он еще привередничает! Во-первых, Маринина мама просила. Во-вторых, если бы не я, вы бы до скончания века ногти грызли и в носу ковырялись. Скажешь, неправильно?

— Правильно, — признал Андрей. — Но это в первый и последний раз…

— Не учи плясать, я и сама скоморох.

Как и брат, Ольга хорошо помнила бабушкины поговорки.

Андрей в долгу не остался:

— Где бес не сможет, туда бабу пошлет.

За ужином Андрей, уже почти пришедший в себя, развлекал дам историями из своей таксистской практики и анекдотами, вычитанными из газет периода ожидания в очередях. Одни смешные истории были понятны Марии Ивановне, как про мужчину, которого (одного!) Андрей вез в роддом, а тот все время торопил:

— Быстрее, пожалуйста, быстрее! Мы рожаем!

— Кто это «мы»?

— Я и жена.

— А! Только ты у меня в машине не вздумай рожать! Гаси схватки!

Анекдот про слона («Звонят из зоопарка в милицию: у нас убежал слон, помогите поймать! — Хорошо, диктуйте приметы») Мария Ивановна не поняла, но засмеялась вместе с Мариной.

Иронично-галантный, остроумный, сыплющий каламбурами и шутками Андрей был привычен Марине. Но не Марии Ивановне! За последние два часа она увидела Андрея в совершенно новых ипостасях. Сколько обаяния! Блеска и остроумия! Он способен вскружить голову любой девушке! Даже такой, как Марина. В ней хоть и заметно стремление постичь мелкие земные премудрости (уход за младенцем, приготовление котлетного фарша и мытье специальным ершиком Петечкиных бутылочек), все-таки Марина остается, на взгляд Марии Ивановны, небожительницей царских кровей. Кто, интересно, ее родители? Наверное, министры. Вот Ольга — совсем другая, простая и понятная. Марина же таит неведомые загадки и открытия. Андрею придется нелегко. Но он, похоже, и не ищет простых путей и ординарных спутниц. На глазах помолодел, точно изнутри осветился! Сама бы голову потеряла, не годись ей Андрюша в сыновья.

Когда пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по комнатам, Мария Ивановна продолжала испытывать непонятное волнение. Она очень хотела, чтобы у ребят все сложилось. Значит ли это, что сейчас услышит загадочные бравурные звуки ночи любви? Можно ли тихонько проскользнуть по коридору на кухню? И в туалет некстати хочется…

Никаких любовных стонов Мария Ивановна не услышала, на цыпочках прошмыгнув в туалет. Дверь к комнату Андрея имела стеклянную вставку, горел свет и доносились приглушенные звуки разговора.

Мария Ивановна еще более удивилась бы, узнай, что молодые люди не целуются, а обсуждают ее.

После разлуки и ссоры, после черного периода терзаний, который хотя и склеился в памяти, как соединяется почвенный разлом после землетрясения, но оставил большой шрам, трудно броситься друг другу в объятия. В каком-то смысле надо начинать заново, будто в первый раз. Легко только из поезда выпорхнуть на перрон и повиснуть на шее любимого.

Андрей не трусил и был готов каждую секунду. Но понимал, что без разговоров и объяснений не обойтись. Вопрос: разговоры до или после? Решать Марине. И она пресекающими его порывы легкими качаниями головы, останавливающими взглядами, молчаливой просьбой, которую он легко угадывал, попросила: сначала поговорим. Также бессловесно Андрей подчинился, но предупредил: готов повременить, а потом своего не упущу.

— Мария Ивановна показалась мне странной женщиной, — сказала Марина.

— Абсолютная реликтовая, — подтвердил Андрей. — Мать Тереза в домашнем варианте.

— Ты как будто с насмешкой говоришь?

— Ни в коем случае. Насмешка возможна только в собственный адрес. Не поверил в фантастические достоинства Мариванны. Побоялся, что она сопрет мои миллионы и документы, отнес их на работу, где они благополучно сгорели.

— Кто? Мария Ивановна сопрет? Как тебе в голову могло прийти?

— Это было не самое страшное из того, что лезло в башку, когда в моем доме нарисовался Петька.

«О Пете потом, — сказал Маринин взгляд, — я еще не готова».

— У Марии Ивановны большая семья?

— Никого нет. Вообще жуткая судьба. Сначала парализовало ее бабушку… нет, прабабушку… Чего ты смеешься?

— У тебя такой заход получился, как будто сагу собираешься поведать. Так что с бабушкой?

Марину не покидало чувство куражного хмельного веселья, которое бывает у женщин, чувствующих свою абсолютную власть над мужчиной. Как умная женщина, Марина знала, что власть эта не постоянна. Только глупышки полагают, что мужчина принадлежит им двадцать четыре часа в сутки, круглый год и до гробовой доски. Нет, как бы ни был он влюблен, веревки из себя позволит вить только в период неудовлетворенной страсти. А в остальное время ему нужно включать мозги и напрягать мышцы, чтобы охотиться на мамонта. Хотя сейчас эта охота выглядит как трудовые будни в офисе или вопли на трибуне стадиона, когда наши играют.

Но сладкий миг власти даже приятнее перманентного обладания. Да и не редки «миги» с Андреем, чья потенция неиссякаема.

Трагическая история жизни Марии Ивановны, накладываясь на ее, Маринино, внутреннее ликование, не вызывала ужаса и оторопи. Сочувствие, соболезнование — конечно. Но, в конце концов, сейчас все неплохо обстоит.

— Расскажи мне про Петину маму, — не дав Андрею передышки, потребовала Марина.

Андрей пожал плечами: нечего про нее сказать.

— Она красивая? — ревниво спросила Марина.

— Тупа, как бревно, и пуста, как вакуум.

— Почему же ты с ней…

Он мог только снова развести руками: ясно почему, не заставляй озвучивать.

— Вакуум затягивает. Мы с тобой еще не были знакомы, правильно? — напомнил Андрей. — Все старое и прошлое не считается.

— Ты бросил женщину, зная, что она ждет ребенка?

— Ничего я не знал!

— Так просто оставил красивую женщину? — подозрительно спросила Марина.

— Красивые женщины, — не без досады буркнул Андрей, — для мужчин без воображения.

— Что? — возмутилась Марина. — Хочешь сказать, что я некрасивая? Для воображения?

— Ты божественная! Просто я не подготовился к допросу. Последнюю фразу попрошу вычеркнуть из протокола. Мариш, хватит болтать! Давай делом заниматься!

— Почему ты не сделал генетический анализ, ведь рвался?

Ему надоело пожимать плечами и разводить руками. На каждый Маринин вопрос ответ заранее известен. Типично женская манера — требовать подтверждения очевидному. Видят табуретку, пальчиком тыкают: это ведь табуретка? Коню понятно… оговорка… мужчине понятно, а они хотят глупой словесной констатации. Какие, к лешему, табуретки, Лены-балерины, анализы!

Разговоры затянулись, давно пора перейти к приятным занятиям.

— Если ты настаиваешь, — сдерживаясь, проговорил Андрей, — завтра же сделаю чертов анализ.

— Не настаиваю. Но хочешь, отвечу за тебя, почему заволокитил?

— Попробуй.

— Сначала ты боялся, что анализ подтвердит твое отцовство. А теперь боишься, что он покажет твое неотцовство. Верно?

— Ага, я трус каких поискать. Мариш, хватит болтать, а? Иди ко мне, или я к тебе…

— Нет, сиди! Как честный мужчина ты обязан сначала попросить меня! Давай, проси!

О чем попросить? Разгадывать шарады Андрей уже был мало способен, его терзали совершенно иные желания. Но если девушка просит… Вспомнил, как несколько часов назад в телефонном разговоре Ольга тоже потребовала: давай, благодари меня… Дубль два?

— Маришенька! Я тебе очень благодарен…

Андрей подсел к Марине на диван, обнял ее одной рукой, другой принялся расстегивать мелкие бусинки-пуговички на блузке. Под дрожащими пальцами пуговички не слушались. Расстреливать модельеров, которые выдумывают такие застежки!

— …благодарен, что ты забыла все мои чудовищные прегрешения…

Порвать к чертовой матери эти пуговички-петельки! Он наклонился и стал откусывать и выплевывать бусинки. Маринка довольно хихикала, загоревшаяся, в свою очередь расстегивала ему сорочку, но несла отнюдь не любовную белиберду:

— Вот тебе, любителю анекдотов. Девушка говорит: меня попросили выйти замуж. Ее спрашивают: кто попросил? Она отвечает: родители. Андрей, погоди! Где твои рука и сердце? Ты мне их не предлагаешь?

Холодным душем окатило. Убрал руки и отстранился. Перед ним сидела расхристанная, в изуродованной распахнутой блузке любимая девушка. Стиснутые кружевным бюстгальтером груди смотрелись райскими яблоками, на которые он, недостойный, покушался.

— Андрей, что с тобой? Ведь сам… тогда… бежал за мной… предлагал… Не хочешь на мне жениться?

— Не могу.

— Почему? — прошептала Марина.

Хотела стянуть блузку на груди, но вспомнила об отсутствии пуговиц. Полуобнаженной и соблазнительной подобные диалоги вести предпочтительней. Даже в этот момент, когда уснувшая гордость вдруг подняла змеиную голову, приготовилась выплеснуть яд, когда начал подкатывать стыд, Марина осталась женщиной.

— Потому что неудачник, нищий бомбила с ребенком в придачу. Ты говорила, что с неудачником… никогда…

— Больше меня слушай! — облегченно перевела дух Марина и принялась расстегивать ремень на его брюках. — Если только это, — с напряжением, потому что не удавалось вытащить ремень из пряжки, проговорила она, — ух, растолстел, что ли… если только это, то я тебе сама предлагаю, то есть сама себе предлагаю твои руки и сердце… Андрей, да снимай же штаны!

— Серьезно? Выйдешь за меня?

— Беру с ребенком! — просипела Марина.

— Повтори еще раз!

Она наконец справилась с ремнем, расстегнула молнию и запустила внутрь руку:

— Ну, здрасьте! Что за безобразие!

— Чертовка! Ты меня с ума сведешь!

— Сумасшедший импотент мне точно не нужен. Займемся лечением?

— Погоди! Марина, ты женишься на мне?

— Нет, выйду замуж. Когда ты по-русски правильно научишься говорить? О, оживает! Практически готов.

— Всегда готов!

— Надо же! — Она изуверски убрала руки и всплеснула ими. — Я еще об одной вещи забыла тебя спросить.

— Хватит вопросов, мучительница!

— У меня условие брачного контракта.

— Бери все.

— Не материальное, — уточняла Марина, помогая Андрею снять с нее юбку. — Я хочу девочку.

— Зачем? — глупо спросил Андрей, не вдаваясь в смысл и занятый стаскиванием с ее ног эластичных колготок.

— Чтобы у нас были мальчик и девочка. Ее мы назовем Ия. Правда, чудное имя?

— Угу!

Если бы в этот момент Марина заявила, что хочет стать матерью-героиней, он бы не возражал. Скорей бы приступить к самому процессу воспроизводства!

***

Мария Ивановна благополучно уснула и не слышала, чем закончились диалоги в соседней комнате. А утром, за завтраком, глядя на усталых, почему-то даже похудевших, хотя и веселых молодых людей — проболтавших, по ее пониманию, всю ночь, а потом прикорнувших, — наивно спросила:

— Не выспались? Диван такой узкий и неудобный. Вы совершенно не отдохнули. Может, перенести тахту из детской в комнату Андрея?

Он закашлялся и подтвердил:

— Точно. Отдохнуть не удалось. Правда, Мариночка?

Она уткнула нос в чашку с кофе и незаметно показала ему кулак.

Когда Мария Ивановна вышла из кухни, Марина, поставив руки на стол и глядя на сметающего с рекордной скоростью бутерброды Андрея, спросила:

— Ты помнишь, что вчера обещал мне?

— Разве я что-то обещал?

— Жениться на мне!

— Не может быть!

— Под пытками вырвала у тебя обещание, предварительно сама его озвучив. Вот теперь думаю: не поторопилась ли?

— Дудки! — погрозил он рукой с недоеденным бутербродом. — Купленный товар обратно не принимается. Женимся и никаких гвоздей!

— А еще ты обещал, что у нас будет девочка, которую мы назовем Ия.

— Как-как? Это что за недоделанное имя?

— Прекрасное имя! В переводе с греческого обозначает Фиалка.

— Ия? Может, сразу Уе? Прикольно — не девочка, а условная единица.

— Сейчас запущу в тебя сахарницей!

— Не трать время на пустяки. У нас есть полчаса, чтобы предметно заняться девочкой.

— Не могу! Ты шумишь, и я верещу… Мари-ванна и Петя будут шокированы.

— Во жизнь! В собственной квартире не предаться удовольствиям! Тогда — в ванной, пустим воду, чтобы шумела.

Глава 2

Личное и служебное

Андрей любил свою квартиру не за обстановку, был равнодушен к мебели и люстрам. Ему доставляло удовольствие обладание собственным логовом, в котором сам себе хозяин. Хоть голым щеголяй — никто не видит, не шныряет из комнаты в комнату, не дрыхнет на соседней кровати, не приводит подружек и не устраивает пьяных посиделок. Общежитий и съемных комнат Андрей натерпелся на всю оставшуюся жизнь.

Раньше его устраивало и то, что Марина не торопится переезжать. Роман с приходящей девушкой, даже если ты ее пламенно любишь, предпочтительнее генеральной репетиции совместной жизни. Они присматривались друг к другу. Им было не по восемнадцать лет, чтобы после первого интимного опыта прилипнуть друг к другу и в ритме танго протанцевать до загса. Вкалывают по десять часов в сутки, головы забиты, утрамбованы служебными проблемами, только в блаженные выходные могут позволить себе праздник ничегонеделания, он же праздник тела. Кроме того, оба слишком серьезно относились к браку и семье, не хотели размениваться на неудачные попытки. Но испытательный срок затягивался и грозил перейти в постоянно-временную фазу. Им понадобилась основательная встряска, испытание чувств на прочность, чтобы понять, как они дорожат друг другом, что поиски и проверки закончились: вот человек, с которым я хочу встретить горе и радость, рождение ребенка и собственный последний час.

Жених Андрей, воспринимавший свое предложение и Маринино согласие прежде всего как новые обязательства, которые он на себя возлагает, стоически переносил превращение холостяцкой берлоги в коммунальную квартиру. Почти как у Ольги дома — очередь в ванную и в туалет, коллективные ужины на тесной кухне, когда все сидят плечо к плечу.

Но ведь и никого лишних! Марине он диктаторски безапелляционно запретил ночевки в родительской квартире. Андрей был покладист в мелочах и потакал женским капризам, но в принципиальных вещах — кремень. После работы Марина обязана (именно так и говорил: «обязана!» — что ее веселило и вызывало неожиданное чувство удовольствия от подчинения мужской воле) заскочить домой и взять необходимые вещи и прочую женскую ерунду. А ночевать у мамы с папой — ни-ни! Надо мчаться к жениху, где ее ждут серьезные обязанности. Во-первых, Петьку искупать и уложить. Во-вторых, жениха ублажить. Несправедливо, что «невеста» звучит романтично, а «жених» — детской дразнилкой, но Андрей стерпел эту дразнилку.

Марина влюбилась в карапуза Петьку с неистовостью девушки, которой биологически давно следовало иметь собственных детей. Петечка теперь не только не умалял достоинств Андрея, но многократно их усиливал. Отцовство — сильное чувство, но не такое болтливое, как материнство. Благо у Марины имелся собеседник, Мария Ивановна, способная выслушивать и бесконечно поддерживать разговор об уникальных достоинствах Петечки. Охламона Петьку, послушай няню и Марину, впору было выдвигать на Государственную премию за проявленную гениальную пытливость в отрывании плинтусов и стремлении перевернуть кресло.

Петька и Мариванна — следующие по списку жильцы. Тут без вариантов. Петька вирусом внедрился в Андрееву кровеносную систему. А Мариванне некуда податься, да и кто будет ночью к Петьке вставать? Они с Мариной другими важными делами заняты.

Мариванна волнуется, что малыш не по науке растет. Два упущения — по ночам кушает и к горшку не приучен. Ерунда! Почему растущему человечку не питаться, когда хочется? И второе: никто из известных Андрею взрослых людей не дует в штаны. Придет время — сам в туалет забегает.

Последний квартирант — дедушка Семен Алексеевич. Заиндевевший от горя мужик. У твоего домашнего очага только и отогревается. Язык не повернется выставить. Тем более, что ночует не каждый день. Раскладушку по утрам — убирает рано, сидит, старый воробей, в углу кухонного диванчика и в глазах мольба — не выгоняйте, Христа ради, может, на что и пригожусь.

Из-за перенаселенности жилища и отличной слышимости сквозь двери и стены Марина и Андрей освоили технику бесшумного секса.

Почти бесшумного. Кто бы Андрею подобное раньше предложил! Но Марина рассказывала, что очень долго думала, будто ее родители не совокупляются. Зачали ее — и теперь только разговаривают. И мы должны… Тихо! Тихо! Ладно, музыку включи…

Мария Ивановна была убеждена, что молодые связаны исключительно интеллектуальным общением. Все говорят и говорят…

— А почему посреди ночи музыку или телевизор на полную громкость врубают? — сомневался более искушенный Семен Алексеевич.

— Им так легче засыпать на узком диване, — стояла на своем наивная Мария Ивановна. — Музыка — тот же гипноз, я читала. Неловко навязываться, но несколько раз предлагала им поменяться. Мне — диван, им — большая тахта.

— С милой и на скамейке рай, — отвечал Семен Алексеевич. — А по утрам в ванной иногда вместе моются.

— На работу спешат.

В какой-то момент до Марии Ивановны доходил смысл их спора — обсуждают интимную жизнь молодых людей! Она краснела смущенно, уходила или переводила разговор на другое. Это шестидесятилетнему Семену Алексеевичу подобные разговоры не в диковинку, он бы вполне мог их вести со своей женой. Но для Марии Ивановны секс — загадочнее жизни на Марсе и опутан паутиной стыдливости и непроизносимых деталей.

Между тем Мария Ивановна не так уж и ошибалась. Наедине Марина и Андрей действительно много разговаривали. На те же темы, что штрихами наметились в их первом судорожном диалоге после примирения. Марина получила отчет по количеству часов, проведенных Андреем с Леной, матерью Петечки. Андрей понял, почему Марину жутко травмировал его вид с Петькой на руках. О ее первой любви, о романе с Колей-Кубом, Андрей знал в общем, теперь был посвящен в детали. Невесть откуда взявшиеся Колины дети сразили Марину наповал. Когда и Андрей продемонстрировал ей ребенка, Марина потеряла способность разумно мыслить.

Он объяснял ей, почему перестал домогаться свиданий и объяснений после пожара. Говорил, что любовь можно рассматривать как высшую степень эгоизма. Ты мне нужна целиком и полностью. Каждый волосок, взгляд, желание, каприз, руки, ноги, ямка пупка, приросшие мочки ушей (у тебя, между прочим, приросшие мочки, и в средние века красавицей бы не посчитали), тридцать девятый размер обуви — не китайская ножка…

— Да ты меня раскритиковал с головы до ног! — возмутилась Марина.

— Не перебивай! Если я не буду видеть твоих недостатков, то мне останется только облить тебя лаком, повесить на стенку и молиться.

И дальше он говорил, что нормальный мужик за любовь-эгоизм должен чем-то заплатить. (Самим собой, думала Марина.) Возможно, творческие личности, поэты и художники, продолжал Андрей, способные увековечить любимую в стихах и на полотне, подобную цену считают достойной. Но для него, как ни примитивно звучит, материальная сторона дела имеет громадное значение. Он обязан предоставить Марине условия, которых она достойна.

Андрей не стал говорить, что его совершенно не вдохновляет идея в скором времени родить еще и девочку. Он прежде всего думал, что ему нужно будет прокормить, обуть, одеть и свозить к морю жену и двоих маленьких детей. Но Андрей знал, что Марина хотя и поймет его доводы, но не примет их, обидится. Для нее будущий ребенок — как мечта о грядущей благодати. Ладно, прорвемся. Тем более что секс с оглядкой на предохранение похож на жевание конфет с обертками. Какой дурак не согласится сорвать фантик и кушать чистый шоколад?

Марина откровенно рассказала Андрею, как сходила с ума от тоски, как смотрела «Мастера и Маргариту», продолжавшихся во сне. Марине в минуту исповеди казалось, что она вырвала из груди змею (тритона, кобру, глиста) гордости, схватила за шею — интересно, есть у гадов шея? — задушила и отбросила.

— Мы с тобой, — покачал головой Андрей, — два идиота с большущими комплексами. А знаешь, что твоя мама была инициатором Ольгиного звонка?

— Как мама? — воскликнула Марина. — Кто ей разрешил вмешиваться?

— Спокойно! Во-первых, не выдавай меня. Во-вторых, есть несимпатичная медицинская процедура — клизма, мы Петьке делали. Помогает при запорах. У нас был запор, нам поставили клизму. Нехорошо бить по рукам, которые для твоей же пользы лезут тебе в задницу.

— Фу, как грубо ты выражаешься!

— Ты еще не слышала, как я вставляю работягам на стройке. Вообще, во мне есть много для тебя непознанного. Девушка, вас ждут большие открытия!

— И что-нибудь симпатичное отыщется?

— Непременно. Если упорно копать.

— И не лопатой, а экскаватором?

— Тут, — бил себя в грудь Андрей, — кладезь добродетели и бьется сердце истинного рыцаря…

Серьезные разговоры, проникновенные признания чередовались у них с дурашливыми подтруниваниями и милыми насмешками, которые только им казались остроумными.

— А что ты подумал, когда увидел меня с Петечкой на руках? — допытывалась Марина. — У тебя было та-а-акое лицо!

— Ничего не подумал, меня просто парализовало, как прабабушку Мариванны. Если бы меня в собственной квартире приветствовал президент России или Америки, и то нашел бы что сказать.

— Ты меня сравниваешь с какими-то президентами? — кокетничала Марина.

— Боже упаси! Я не собираюсь с ними спать, даже если от этого будет зависеть потепление российско-американских отношений.

— Ради меня ты не готов на подвиг?

— Жизнь отдать — готов. А спать с мужиками — нет.

— Следовательно! С женщинами готов спать? Ловелас бессовестный! — Марина забарабанила кулачками ему в грудь.

У нее выступили настоящие слезы. Андрей поймал ее руки и удержал:

— Свое я отгулял. И как раз подыскивал слова, чтобы поклясться тебе в вечной любви и верности. Чего ты плачешь, дурочка? То смеется, то издевается, то слезы пускает — с тобой не соскучишься.

— Элементарно, Ватсон! Просто я тебя очень люблю!

— Аналогично, Холмс! — Он обнял ее и зашептал на ухо. — Любимая, в преддверии нашего бракосочетания со всей серьезностью хочу тебе заявить, что слово верности никогда не нарушу, даже если нашим или американским президентом станет секс-бомба, посягающая на мою плоть. Но и от тебя, в свою очередь, жду…

— Как ты смеешь! — вырвалась Марина. — Как ты мог подумать!

— Ну вот! Теперь она обижается!

Родители видели Марину не каждый день и лишь по нескольку минут во время ее наскоков в отчий дом за вещами и косметикой. Но девочка порхала! Только в молодости возможны подобные перепады из крайности в крайность, из отчаяния в состояние веселой эйфории. И при этом никакого видимого ущерба для психики! На молодых раны заживают быстро.

Внятно объяснить родителям положение вещей Марине было недосуг, носилась по квартире как угорелая. Отделывалась короткой информацией: про Петю (мальчик — чудо, чудо, чудо!), про няню (изумительной кротости и самоотверженности женщина), про какого-то приблудного дедушку (только бабушку похоронил, а кажется, у него с Мариванной шуры-муры), про Андрея (бомбит, и мы поженимся). Все! Целую, бегу, надо успеть к Петечкиному купанию.

После Марининых налетов Игорь Сергеевич спрашивал жену:

— Ты что-нибудь поняла? На ком женится дедушка?

— Главное, — отвечала Анна Дмитриевна, — дети помирились, а подробности узнаем позже.

— Не удостоились, — с невольной обидой заключал Игорь Сергеевич.

— Знаешь, про что поговорка «маленькие детки — маленькие бедки»?

— Про что?

— Про терпение. С большими детками и терпение надо иметь большое.

— Но мог бы Андрей, — стоял на своем Игорь Сергеевич, — прийти и официально попросить руки нашей дочери?

— Ты еще калым с него потребуй!

Но Анна Дмитриевна все-таки позвонила Андрею, точнее — заочной доверительнице Марии Ивановне. И озвучила желание Игоря Сергеевича дать официальное благословение на брачное предложение.

— Вы же знаете мужчин, — извинительно говорила Анна Дмитриевна, — они такие формалисты!

Мария Ивановна совершенно не знала мужчин. Но эта вторая просьба Анны Дмитриевны уже не пугала до обморока. Хотя Марии Ивановне и понадобилось все мужество, чтобы, заикаясь и путаясь, донести до Андрея желание Марининых родителей.

— Логично! — ответил Андрей. — Как я сам не догадался? Потому что жених неопытный.

Он еще хотел сказать и, будь на месте Мари-ванны Ольга, обязательно сказал бы, что не переносит вмешательств в свою личную жизнь. Но Мариванна выглядела до крайности смущенной.

«Она, как и я, — подумал Андрей, — ни бельмеса не смыслит в семейных отношениях, в которых каждый обязан отвести в своей душе большую площадку, где будут топтаться посторонние со своими советами, рекомендациями и беспардонными просьбами. Это и есть семья, потеря суверенитета и приглашение в чужую жизнь».

— Большое спасибо, Мариванна! — поблагодарил он. — Все обставлю в лучшем виде.

***

И у Марины на фирме удивлялись изменениям, которые произошли с руководителем. На следующий день после бегства с совещания, после самых невероятных и трагических прогнозов Марина Игоревна прибыла на работу в великолепном настроении. Для всех у нее нашлось доброе слово. Прежде она всегда давала понять: личные проблемы до двери офиса. Открыл дверь, пришел на работу — будь добр трудиться, а не обмусоливать семейные трудности. А тут! Больше часа проболтала с секретаршей, влюбленной в начальника юридической службы (женат, но бездетен, следовательно, отбивать можно). На следующий день шушукалась с менеджером по странам Латинской Америки, обсуждала межконтинентальный роман с партнером в Мексике. (Трое детей у мексиканца? Забудь этого мачо, не теряй время! Пусть самый распрекрасный любовник, но использует тебя и выбросит, я это проходила.)

У Марины Игоревны стали отпрашиваться с работы подчиненные, ссылаясь на поводы, с которыми прежде было немыслимо к ней обратиться. Ребенка нужно вести к врачу, на прослушивание в музыкальную школу, записывать в спортивную секцию, плясать на детсадовском празднике… — как только звучало «ребенок», Марина Игоревна давала согласие.

Народ, который сплетничал, как ты его ни дави, и будет сплетничать всегда, быстро просек — у Марины Игоревны появилась слабость к детям. Был сделан вывод — беременна. До главы фирмы слух дошел через неделю. Он всполошился — как же, терять такого работника! — вызвал Марину и прямо спросил:

— Какой срок?

— Средиземноморских круизов? Десять дней, не больше. Подобные вояжи могут себе позволить обеспеченные люди, для которых оторваться от бизнеса на больший срок немыслимо. Судовладельцы настаивают на двух неделях, но переговоры…

— Я спрашиваю: какой у тебя срок беременности?

Марина вытаращила глаза.

— Брось, все уже знают, у охранников только и разговоров, когда ты родишь. Почему меня ставят в известность последним?

— Да я, собственно… если уж речь зашла… вовсе и не беременна, — растерялась Марина. Потом собралась и конспективно (имеет же начальник право знать) обрисовала ситуацию. — Забеременеть еще только собираюсь, ребенку скоро будет восемь месяцев, иными словами, выхожу замуж.

Столь противоречивая информация повергла шефа в растерянность, будто ему сказали: вот тебе элементарная система из пяти уравнений, быстренько в уме реши.

— Вы не волнуйтесь, — успокоила Марина Игоревна. — Перед декретом все дела приведу в порядок и подготовлю себе хорошую замену.

Глава 3

Макияж и финансы

Мария Ивановна давно забыла, что нанималась в няньки ребенку-сиротке, забыла и Ольгино обещание: она в квартире будет одна, папа младенца работает круглосуточно, никакого общения с посторонними людьми не предвидится. Теперь их было пятеро: Петечка, Семен Алексеевич, Андрей и Марина, плюс она, Мария Ивановна. И все не посторонние, а родные! Никакой неловкости или смущения!

Маринино поселение — как резкая смена воздуха. В квартире по-другому запахло и точно посветлело, хотя окна по случаю морозной зимы регулярно не мыли и дополнительных лампочек не вкручивали. Андрея не узнать! Загадочная недоступность Марины пропадает, когда девушка ВОЗИТСЯ с Петей и постоянно спрашивает: так правильно? это верно? И можно ей ответить со знанием дела.

По квартире разносится аромат чудесных духов, а в ванной полочка не вмещает Марининых баночек и скляночек. Неужели столько нужно современной женщине? Скраб для лица, скраб для тела, скраб для ног… Что такое «скраб»? Одна жидкость — для снятия макияжа с лица, другая — для снятия макияжа с глаз. Крем дневной, ночной, для глаз, для шеи… тоник, косметическое молочко… и еще несколько склянок с непонятным содержимым, на этикетках написано не по-русски. Мария Ивановна тайком, в отсутствие молодых, крутила в руках, отвинчивала крышки, подносила к лицу Маринины скляночки, нюхала и млела.

А шампуни и гели для душа, которыми Марина уставила бортики ванны! Они пахнут ландышевой поляной, и сосновым бором, и букетом неведомых цветов, и цитрусовой свежестью, и ванильной сладостью, и терпкостью роз, и весенней торопливостью крокусов, и… и… И можно пользоваться! Ложишься спать после душа и чувствуешь, что сама источаешь нектарный аромат.

В туалете стояла батарея аэрозольных баллончиков — освежителей воздуха. Ими следует пользоваться, как на бегу пояснила Марина, после каждого посещения клозета: нас много, и вытяжной вентилятор не справится.

«Как далеко шагнула цивилизация!» — поражалась Мария Ивановна.

«Химией несет», — тянул носом, прохаживаясь по квартире, невосприимчивый и равнодушный к запахам Семен Алексеевич.

Но Мария Ивановна, долгие годы вынужденно пребывавшая в тяжелой атмосфере человеческого умирания-гниения, пьянела от чудесных ароматов. У нее было острое от природы обоняние. Сложись судьба по-другому, она бы теряла голову, обнимаясь с молодым человеком, от которого пахнет мужским потом, сдобренным одеколоном «Шипр». Но она ни с кем не обнималась в молодости, а обоняние за много лет онемело, защищаясь от зловония. Как ты ни ухаживай, как ни обмывай лежачих больных, все равно дух умирания не истребить, он вопьется в стены, в каждую нитку ковра или штор, станет вечным спутником, с которым ты обязана жить.

Новые чудные запахи были для Марии Ивановны тем же, что для музыкально одаренного человека после тюремного безмолвия соната или симфония гениального композитора. Она никогда не смогла бы, да и не рискнула, объяснить кому-то, что парфюмерные ароматы отбросили ее на много лет назад, в пору грез и мечтаний, возвратили способность чувственно реагировать на мужскую ласку.

Семен Алексеевич. Конечно, он — несчастный вдовец, убитый горем, только в Петечке-младенце, продолжателе рода, и видевший смысл существования. Только такой, как Семен Алексеевич, мог растрогать Марию Ивановну, сколь бы ни был для нее восхитителен праздник обоняния.

Обычно, разговаривая за столом на кухне, пока Петя спит, они сидели друг против друга. Семен Алексеевич на табуретке, а Мария Ивановна — на краешке углового диванчика (удобно к плите подходить и тарелки менять). И однажды, рассказывая, как жену с новорожденной дочкой вез домой, а сугробы в ту зиму намело выше человеческого роста, Семен Алексеевич встал с табурета и сел на диванчик рядом с Марией Ивановной, взял ее руки. Поглаживая, продолжил рассказ.

Он не заигрывал, не соблазнял и не пытался влезть в душу! Привычка! Была у него с покойной женой многолетняя привычка — за разговором (в последнее время — все про неудалую дочь) держаться за руки. Как бы друг друга подпитывали и утешали. Теплоты добрых женских рук Семену Алексеевичу настоятельно не хватало.

Мария Ивановна ничего этого не знала. Она только безропотно отдала свои руки. Семен Алексеевич гладил каждый пальчик… Она не слышала его слов, не понимала сути рассказа, кажется, твердила что-то подбадривающее… И переживала невероятное — горячие сладкие волны (пахнущие самыми изысканными ароматами) гуляли по ее телу, прибой ударялся то в ноги, то в голову, то под грудину, то накрывал ее девятым валом — и не получалось дышать, но какие-то правильные слова она произносила…

Про чувственные удовольствия Мария Ивановна читала в книгах. И полагала, что все горячечные ощущения героинь в объятиях героев — авторский вымысел, закон жанра. Как в сказке должно быть волшебство, так в романе — любовная страсть. И то, и другое в жизни не встречается, но бывает в кино, где сцены поцелуев героев затянуты и откровенно скучны. Подруги в молодости не делились с ней своими эротическими переживаниями, чтобы не раздразнивать. А когда стали бабушками и эта сторона жизни порядком надоела, — делились. Шутили вроде: вчера мужа уберегла от изнасилования, поддалась на уговоры. И Марии Ивановне интимная жизнь супругов казалась постылой обязанностью, взваленной на женские плечи в добавление к ведению хозяйства.

Но теперь сказка обернулась былью. Причем Мария Ивановна была уверена, что испытала максимум возможного удовольствия.

Заплакал Петечка. Будто почувствовал — надо спасать няню, еще минута — и она утонет в шторме новых ощущений.

Мария Ивановна вскочила, с излишней поспешностью рванула из кухни, не вписалась в проем, стукнулась о косяк двери… застонала — не то ушибла лоб, не то по другим причинам… понеслась в детскую… Схватила Петю на руки, в чем не было необходимости, прижала к груди и забормотала:

— Мое счастье тебе не повредит! Солнышко! Только не болей из-за меня!

— Сходил, наверное, по-большому, уже по времени, — раздался рядом голос Семена Алексеевича, который прибежал вслед. — Надо памперс поменять.

Мария Ивановна отдала внука дедушке. Сама поспешила в ванную — ополоснуться холодной водой. Быстро — несколько плесков на лицо и вытереться полотенцем. Сейчас сюда придет Семен Алексеевич подмывать Петю после «по-большому». Дедушка прекрасно пеленает ребенка, но при этом называет его «засранцем». Будет ли правильным попросить Семена Алексеевича не употреблять грубых слов, способных, как написано в книге, закрепиться в подсознании ребенка?

***

Марина, у которой взыграло женское естество (не путать с чувственностью!), которая пребывала в состоянии любви-влюбленности и отзывалась на девичьи горести подчиненных, чего никогда не было и даже не подразумевалось, нюхом самки учуяла — между Марией Ивановной и Семеном Алексеевичем что-то происходит…

Последнее время ей доставляло удовольствие делиться всякой мыслью, даже глупостью несусветной, с Андреем. Он терпеливо находил всему разумные объяснения. Но тут покрутил пальцем у виска.

— Между Мариванной и дедушкой что-то происходит! — сообщила Марина. — Шуры-муры, лямур-тужур.

— Глупости! Мариванна не по этой части, а Семен Алексеевич в глубоком горе после смерти пламенно любимой жены.

— Но ты заметил, как переменилась Мариванна?

— Кажется, постриглась?

О, эти слепые мужчины!

Марина уговорила Мариванну, отвела к своему мастеру. В салоне на два голоса Мариванну убедили покраситься, пегие с сединой волосы превратились в русые красивые волны. Мариванна полностью изменилась! А Семен Алексеевич, вроде Андрея, увидел ее и ничего не заметил. Впрочем, Марию Ивановну отсутствие внимания к ее персоне только радовало. Комплименты, похвалы вызвали бы большое смущение, до них она еще недоразвилась.

Марина накупила Мариванне косметики, как она выразилась, «для старшего школьного возраста», то есть для стареющей, увядающей кожи. Все, как у самой Марины, — крем дневной, ночной, для кожи вокруг глаз, для шеи, питательное молочко для тела, смазывать себя после душа. Мариванна, сраженная натиском Марины и сознанием того, что мази, очевидно, дорого стоят, решительно уперлась и противостояла попыткам украсить себя макияжем. Многие годы она использовала единственно бесцветную гигиеническую помаду и восстала против жидкой пудры, румян и блеска для губ.

В благодарность за внимание и, что еще важнее, из-за эмоционального подъема, Мариванна преобразилась, помолодела и похорошела. Но замечали это только она сама и Марина. У Андрея, озабоченного поисками работы, появилась идея, которая требовала серьезной подготовки и мозгового штурма. Семен Алексеевич и прежде никогда не вдавался в тонкости дамской внешности, ему требовалось женское тепло, Мария Ивановна излучала такое тепло, он пользовался.

Неугомонная Марина, когда сорвались ее попытки приучить Мариванну к пудре и губной помаде, решительно заявила:

— Теперь займемся вашим гардеробом. Вам нужно выработать свой стиль.

— Какой стиль, Мариночка? — перепугалась Мариванна. — Кто меня видит? И потом, у меня хорошие вещи, подруги никогда не отдают рваное или заношенное. Неважно, как няня одета, главное, чтобы с ребенком все было в порядке.

— Няня, няня, няня… — бормотала Марина, не вслушиваясь в протесты Мариванны. — Интересная задача. Темное платье с белым воротником и фартучком… нет, стиль горничной-прислуги отметаем… Буду думать.

И от того, что Марина придумала, Мария Ивановна не смогла отказаться. Сарафаны. Джинсовый, твидовый, хлопковый. Под них надеваются блузки или водолазки. У Марии Ивановны имелись свои блузки, но Марина прикупила еще полдюжины. Примерка новой, с магазинными ярлычками, одежды была волнительной и радостной, как безболезненная смена кожи.

— Класс! — захлопала в ладоши Марина. — А теперь снимайте джинсовый сарафан и надевайте твидовый, к нему подойдут бежевая и коричневая водолазки. Мариванна, извините, а что это за белье у вас? Рубаха с кружевами?

— Это комбинация.

— Комбинация чего?

— Во времена моей молодости, — Мариванна влезала в очередной сарафан, — все женщины и девушки носили комбинации.

— Зачем?

— Затрудняюсь ответить. Донашиваю еще те, что по случаю в большом количестве купила моя мама.

— Сейчас такие тоже есть, но коротенькие и более эротичные. О! Йес! Посмотрите в зеркало! Видите, как сарафанчик сел?

Из зеркала на Марию Ивановну смотрела элегантная женщина, строго и в то же время по-домашнему одетая… с гладкой, нешелушащейся кожей лица, хорошо постриженная… и улыбающаяся по-девичьи радостно и стеснительно.

— Сколько я вам должна? — спросила Мариванна.

— Ерунда! — отмахнулась Марина. — Льняной сарафан — на лето, но давайте сейчас примерим?

«Я сошла с ума! — думала Мария Ивановна, стаскивая через голову твидовый сарафан и натягивая льняной, к которому полагались хлопковые блузки с короткими рукавами. — Меня кружит в каком-то гламурном вихре — косметика, наряды, Семен Алексеевич… Но это так приятно!»

Мария Ивановна, как всякий человек, долгое время считавший копейки, экономивший на каждом шагу, болезненно относилась к тратам и вообще к финансовым вопросам. Для нее деньги были не бумажками, а олицетворением результатов человеческого труда. Относиться легко и безалаберно к труду другого человека — означало для Марии Ивановны унизить этого человека в самой вульгарной форме, пренебречь им и надругаться над часами, днями, годами тяжелого труда. Одно дело принимать в подарок поношенные вещи, и совсем иное — одежду из магазина!

Но последнее время в их необычной семье никакого финансового порядка не просматривалось! Была жестяная коробочка из-под печенья, куда Андрей клал «бомбистские» деньги. Семен Алексеевич, уходя в магазин или аптеку, решительно отказывался брать из жестянки деньги, покупал на свои. Марина безостановочно, каждый день тащила в дом игрушки и одежду Петечке, причем никакой нужды в этих вещах не было — девушка покупала для своего удовольствия, а не по необходимости. А еще гастрономические деликатесы, которые казались Марии Ивановне и Семену Алексеевичу сомнительными, но нравились Андрею. В бухгалтерии их странной семьи царил настоящий хаос! И вдобавок — косметика и одежда, что Марина купила персонально ей, Марии Ивановне! Расплатилась в парикмахерской, оттерев от кассы. Но Мария Ивановна увидела прейскурант на стене… пятьдесят долларов за стрижку??!!

Вновь облаченная в джинсовый сарафан и пеструю блузку — рабочую униформу на сегодня, — Мария Ивановна потребовала от Марины:

— Сколько я вам должна?

— Да бросьте, это подарки…

— Тогда я не могу их принять. Марина, вы умная девушка, неужели не понимаете, что…

— Стоп! Просьба номер один — говорите мне «ты», пожалуйста. Просьба номер два — кратко, потому что Петя сейчас проснется. Сформулируйте не сиюминутные желания, а основную проблему.

Марина не случайно стала руководителем, исполнительным директором туристической фирмы, она умела, схватившись за вершки, выдернуть корешки проблемы.

— Денежная вакханалия! — Мария Ивановна смутно представляла значение слова «вакханалия», но оно точно выражало ее тревоги. — Все тратят непонятно какие деньги! Живем и питаемся, как крезы, а в денежной банке только пополнения! Марина, вы… ты должна взять у меня… хочу расплатиться… не знаю, в состоянии ли…

— Поняла. Сейчас не готова ответить. Согласна — навязываемые подарки сродни дьявольским услугам, не представляешь, чем придется расплачиваться. Не беспокойтесь, раздроблю глыбу вашей проблемы в песок. Мариванна, а то, что Петя все время палец сосет, не повлияет на его развитие и вообще — не опасно?

— Отнюдь. Дам тебе прочитать главу в одной книге. Усиление рефлексов стимулирует эмоциональное развитие, а у младенцев главный рефлекс — сосательный. Хотя в другом труде прославляется хождение на горшок, в смысле — когда ребенок научится проситься — как первое психологически закрепленное осознание требований цивилизации. Но Петечка ненавидит горшок!

— Интересно, обязательно почитаю. Мариванна, а Семен Алексеевич… — в представлении Марины — сушеный мухомор ходячий, — он не слишком… как бы сказать… примитивен…

— Что вы! Потрясающая наблюдательность и острый подмечающий взгляд! Например, вы обращаете внимание, что в кино герои, приходящие в больницу навестить подстреленного партнера или недостреленного врага, накидывают белый халат поверх одежды?

— И правильно.

— Совершенно неправильно! Уже лет двадцать в больницах от родственников-посетителей требуют лишь сменной обуви, в уличной нельзя в палату входить. А белые халаты давно отменены! Только в глупом кино остались! Это наблюдение Семена Алексеевича, его жена часто болела.

— Выходит, Семен Алексеевич не так уж прост.

— Да он! Кладезь мудрости!

— Ага, просто я с ним мало общалась.

***

На следующий день Марина, предварительно выяснив у Андрея, на каких условиях была нанята няня, положила перед Мариванной распечатанный на принтере листок со столбцом цифр и пояснениями:

— Деньги, которые вы получили от сдачи квартиры и одолжили Андрею… ваша зарплата за два месяца… Все правильно? Вычитаем стоимость косметики и одежды, которую я вам купила.

Огорошенная строгой бухгалтерией, не знавшая цен дорогих магазинов, Мария Ивановна не заподозрила подвоха. Марина предусмотрительно сорвала и выкинула ярлычки с сарафанов и блузок, на порядок, в десять раз, уменьшила свои траты. Мариванна не представляла, сколько получали Марина или Андрей (до пожара), и знание не пошло бы ей на пользу. Марина и Андрей, не оторвавшиеся от старой и нищей русской интеллигенции, не единожды видели, какое впечатление производят их мимоходом упомянутые оклады. Похвастаться приятно, но быть вычеркнутыми из своего круга? Бахвальство того не стоит, поэтому лучше помалкивать.

— А парикмахерская! — обрадованная тем, что нашла ошибку в Марининой бухгалтерии, воскликнула Мариванна. — Своими глазами видела: стрижка — пятьдесят долларов! Это же не шутка? Господи, на эти деньги можно полмесяца жить… И еще покраска волос!

— Десять долларов! — быстро ответила Марина. Не говорить же Мариванне, что покраска волос вкупе с краской стоят больше стрижки. — Забыла, голова садовая! — Марина выразительно стукнула себя по лбу. — Вычитаем пятьдесят долларов, плюс десять, итого шестьдесят… Вот получите!

В итоге Мария Ивановна оказалась обладательницей пухлого пакета с иностранной валютой. Совершенно иное предвидела, вечной должницей себя считала! Вспомнила маму, отказывавшую себе во всем, накопившую в сберкассе огромную сумму — восемьсот рублей. Деньги пропали, сгинули в пламени инфляции. А мама, уже больная, твердила: «Маша, у тебя есть средства!» Заблуждение, ставшее для мамы большим успокоением…

На конверт непроизвольно закапали слезы. Его содержимое — это… это…

— Это только деньги, — тихо сказала Марина. — На них можно купить тряпки, но не любовь Пети, Семена Алексеевича, Андрея и мою.

— Понимаю, — всхлипнула Мария Ивановна, — но ничего поделать с собой не могу. Наверное, я корыстная…

— В сравнении со мной, — честно призналась Марина, — вы подготовишка. Я же — закомплексованная бесприданница и краснодипломный выпускник академии капиталистических наук.

— Тебя что-то беспокоит? — вытерев слезы, уловив сарказм, насторожилась Мариванна, извечно настроенная на человеческие горести. — Трудности?

— Исключительно радости. Странно устроена человеческая жизнь. Счастье примитивно. Но чтобы понять и оценить этот примитив, надо сломать все копья, пустить стрелы мимо цели, лечь на амбразуру, погибнуть и снова воскреснуть.

Марина говорила о себе. Но Мария Ивановна отнесла все на собственный счет. Как удивительно мудра, великодушна и прекрасна современная молодежь! Только глупцы трезвонят о растлении нравов!

Мария Ивановна была лишена тактильного общения, не знала, как тело с телом соприкасается — здоровое тело со здоровым телом. Только Семен Алексеевич, захватывающий ее руки, и Петечка, который льнул к ней… А в остальном это был язык, ей неведомый… Но, подчиняясь пробудившимся инстинктам, Мария Ивановна смело обняла Марину, устроила на груди, поглаживая, заворковала:

— Все хорошо, деточка! Спасибо тебе за добрые слова. Ты обязательно будешь счастлива!

И при этом Марии Ивановне казалось, что она не утешает девочку, а сама подпитывается от нее энергией. И когда держит Петю на руках — то же, и с Семеном Алексеевичем… Касание тел, поняла Мария Ивановна, прекрасный акт человеческого взаимовлияния.

Глава 4

Проблемы трудоустройства

Для Паниных, бывших руководителей-хозяев Андрея, наступили тяжелые времена. Но и Юрий Яковлевич, и Гена были крепкими мужиками. Сжали зубы, затянули потуже ремни, продали все, что возможно, благо цены на квартиры подскочили до астрономических высот, взяли новые кредиты и ринулись начинать все с начала, с нуля. Они рассчитывали на Андрея и на костяк старой команды. Но Андрей отказал Генке. Приличной зарплаты нескоро дождешься, а сумасшедшая работа на голом энтузиазме не входила в его планы.

Они сидели в кафешке, пили зеленый чай (оба за рулем). На отказ Андрея Генка обиделся:

— Подло бросать друзей в беде!

— Давай не будем давить на совесть! Если бы я был пацаном, от которого никто не зависит, тогда бы стал с вами в одну упряжку. А сейчас — не проси.

— Уговорю отца, будешь получать оклад, который покроет твой кредит за квартиру… ну, и еще немного сверху.

На «немного сверху» Андрею не прокормить семью. Он покачал головой.

— Даже Ленка продала все свои бирюльки и теперь на одной кухне с мамой уживается!

— На то тебе Ленка и жена. Рад, что в этом плане у вас порядок. Не было бы счастья, да несчастье помогло. Я тоже… женюсь… и у меня ребенок…

Андрей не собирался посвящать Гену в свои жизненные обстоятельства, но, чтобы не расстаться врагами, должен был как-то аргументировать свое решение.

— Поздравляю! Это, конечно, меняет дело. Но, Андрюха, мне просто некем тебя заменить! Хоть на несколько месяцев? Запустим дело, а потом уходи.

—Мы с тобой оба прекрасно понимаем, чем обернутся «несколько месяцев». Впряжешься и уже не бросишь. Старик, извини! Не рассчитывай на меня.

— У тебя есть выгодные предложения?

— Вроде того.

— Какие, если не секрет?

— Пока еще рано озвучивать. Расплачиваюсь и пошли?

— Ты меня наповал сразил, как под дых врезал, отец не простит…

— Давай без мелодрам? Я сказал «нет» и точка!

Они расстались не врагами, но уже не друзьями. Время покажет, смогут ли в будущем запросто, как старые институтские кореша, встречаться и общаться. Сожалений Андрей не испытывал.

Выгодных предложений у Андрея не было, и он решил их инициировать. Составил проект бизнес-плана цеха по производству деревянных конструкций для загородного строительства и записался на прием к владельцу большой столичной фирмы, возводившей кирпичные коттеджи в Подмосковье. Деревянными домами, более дешевыми, чем каменные, эта фирма не занималась. Андрей постарался сухим языком цифр доказать, что это выгодно, затраты быстро окупятся. Если на самой крупной фирме не заинтересуются, он пойдет в другую, помельче… И будет так спускаться по лестнице, пока… Пока не окажется бригадиром гастарбайтеров на строительстве дачного сортира…

Андрей мог работать сутками как вол, но ходить, просить, уговаривать, убеждать для него — кость в горле. Он этого делать не умел и ненавидел. Почему-то считал подобное занятие лакейством и выманиванием подачек. Хотя работа бомбилой пообтесала его, научился протягивать руку за чаевыми.

Марина ему очень помогла. Исправила в проекте бизнес-плана грамматические ошибки, нашла арифметическую погрешность, структурировала и логично выстроила текст, предложила несколько дополнительных пунктов, подчеркивающих перспективность и привлекательность данного сегмента рынка.

На встречу с хозяином фирмы Андрей надел костюм, белую рубашку и галстук. Марина осмотрела его со всех сторон и осталась довольна.

— Вы очень элегантны, — похвалила Мари-ванна.

— Что тот дипломат, — поддержал ее Семен Алексеевич, — или бандит-чиновник. При параде.

Но Андрей при параде чувствовал себя отвратительно, будто в железных доспехах. Злился, потому что волновался, как ученик перед экзаменом. Он давно не школьник! И не позволит кому-то решать его судьбу! Враки! Не только позволит, но и расшаркается, если потребуется. Потому что на карту поставлено его будущее, а следовательно, и Петькино, и Марины, и неродившейся дочери с дурацким именем Ия.

***

Ожидая в приемной, Андрей старался унять предательское сердцебиение и потливость, думая о Марине. Его любимая, отличавшаяся трезвым и логическим умом, иной раз болтала как наивная простушка.

— Дорогой, я знаю, что пол ребенка зависит от отца. Мальчик тоже хорошо, но у нас уже есть Петя. Не мог бы ты силой воли заблокировать в своем семени игрек-хромосомы и оставить только икс-игрек? Ой, кажется, я что-то напутала с генетикой, надо у мамы уточнить. Словом, было бы прекрасно, если бы ты настроился на зачатие девочки.

— Как ты себе это представляешь? — хмыкнул Андрей и тут же легко пообещал: — Буду напрягаться.

Секретарша в приемной удивленно посмотрела на него:

— Чему вы улыбаетесь?

— Анекдот вспомнил. Вот вы сейчас спросили кого-то по телефону: «Я вас не отрываю?» Анекдот такой. Звонит пиявка подруге-пиявке и спрашивает: я тебя не отрываю?

«Дьявол! — мысленно чертыхнулся Андрей. — Она решит, что я ее с пиявкой сравнил!»

Но у секретарши с юмором все было в порядке, рассмеялась и через несколько минут пригласила Андрея в сановный кабинет.

Переговоры прошли быстро и по-деловому. Андрею польстило, что о нем знали — навели справки, скорее всего, — и уж, естественно, наслышаны о пожаре.

Андрей злился на свое волнение, говорил немного сердито, но четко и кратко, без размусоливания, без обрисовки фантастических перспектив, только цифры и факты. Указал на недостатки в организации работы цеха Паниных и объяснил, как их можно избежать при разумном подходе на новом месте.

— Все изложено здесь. — Положил папку на стол. — Конечно, это только проект, конспект. Но основные идеи обозначены.

Ему задали два точных вопроса.

— Скажите, Андрей Сергеевич, а почему вы не остались у Паниных? Ведь они, по нашим сведениям, возрождают бизнес и очень на вас рассчитывают?

— Панины не могут мне платить столько, сколько стоит эта работа, — откровенно ответил Андрей.

— Где думаете набирать кадры?

— Приглашу бывших коллег, лучших из них, конечно. Думаю, мне не откажут, если условия окажутся привлекательными.

Генка его убьет или, точнее, проклянет. Но бизнес — не школьный кружок кройки и шитья. И каждый сам решает свою судьбу. Дельные работники пойдут за Андреем, он в этом практически не сомневался.

Андрей вышел на улицу, включил сотовый телефон, и тут же раздался звонок от Марины:

— Ну как?

— Сказали, что им нужно подумать, попросили три дня.

— Очень хороший признак! Теперь деловые люди уже редко морочат головы друг другу. Отказывают сразу. Тебе не отказали, будут сами просчитывать проект. Скрещиваю пальцы и молюсь!

— Ты же атеистка!

— Ошибаешься! Язычница, буддистка, мусульманка и христианка в одной упаковке.

— Целую мою упаковку!

— Пока, до вечера!

Бомбить Андрею не хотелось. Чужие лица, фигуры, запакованные в шубы и дубленки, продавившие ему в автомобиле сиденья и провонявшие салон, надоели до смерти.

Он сел в машину и по телефону назначил встречу пятерым бывшим сослуживцам в пивном ресторане. Позвонил Мариванне:

— Ужин не готовьте, сегодня командовать на кухне буду я.

В ресторане мужики заказали себе водку и пиво, Андрей попросил минералки. Время было обеденное, и они с удовольствием закусили ядреной квашеной капустой, съели наваристую солянку и только когда принесли второе — рыбу и мясо, заговорили о деле. Ребята уже знали от Гены Панина, что фирма возрождается и они по-прежнему будут работать под руководством Сергеича, то есть Андрея.

— Информация неточна, — сказал он. — На Паниных я работать не стану, хотя лично против папаши и сына ничего не имею. Они при лучшем раскладе поднимутся через три года и пока будут платить крохи за двадцатичасовой рабочий день. Есть другие варианты, я их сейчас отрабатываю. Если выгорит, приглашаю вас, мужики, в другую фирму, под мое начало и с окладом не меньше, а то и выше прежнего. Такая карусель. Решайте, готовы ли подождать и идти со мной.

Всем все было ясно. Уйдет команда с Добро-кладовым — Панины получат тяжелейший удар. Можно взять кредиты, найти помещение, купить оборудование, набрать заказы, но это немногого стоит без опытных, квалифицированных специалистов. Кадры решают все. Кадры сидели и молчали, каждый обмозговывал личную ситуацию, взвешивал перспективы.

На душе у Андрея было погано, с вожделением смотрел на графин с водкой и запотевшие кружки пива. Принять на душу, а машину на стоянке у ресторана бросить?

— Андрюха, я с тобой, — подал голос его заместитель.

— Сергеич, на меня тоже рассчитывай.

— Надо было Паниным страховку вовремя оформлять. Мы за лохов не ответчики. Меня записывай.

— Я как большинство.

— Амбивалентно.

Последнее слово, вероятно, обозначало — аналогично.

— Спасибо, мужики! — шумно выдохнул Андрей. — Давайте выпьем? — Он налил себе водки. — А то я себя чувствую как монах в борделе.

***

Домой Андрей добирался на автопилоте. Но, тормознув бомбилу, который потребовал пятьсот рублей, Андрей показал ему кукиш: не торгуйся с профессионалом, здесь красная цена три сотни.

Автопилот выключился, когда Андрей ввалился в квартиру. Марина ахнула: галстук набок, куртка выпачкана побелкой.

— На кого ты похож? А запах! Да ты пьян!

— Чу-чу-чу. — Простое слово «чуточку» Андрею не давалось.

— Стой, не вались! Я тебе помогу раздеться. Сколько же ты выпил?

— Мы с ребятами, — Андрей покорно позволял снять с себя одежду, — заказывали и заказывали… Отлично посидели! Они все со мной! Генка, конечно, не простит. Я свинья, но я правильная свинья!

— Насчет «правильная» — сомнительно. Не дыши на меня, — пресекла Марина попытки поцеловать ее. — Славно! Мне открываются все новые прелести семейной жизни.

— Семейной? Верно! Сейчас мы с тобой… то есть я тебе сейчас отличную девчонку заделаю… только сначала душа… души… почему так много? Один душ приму.

— Тише ты! Зачем не велел Мариванне готовить ужин? Все сидят голодные, тебя дожидаются.

— Забыл! — Андрей стукнул себя по лбу и чуть не свалился. Он уже сидел на диване, Марина снимала с него рубашку. — Хотел стейки пожарить. Не вышло, задержался по делам. Пусть покормятся сами, а? Где Петька?

— Давно спит.

— Если он будет пить и курить, я его выпорю! Конечно, будет, но важно, чтобы «до» а не «после». Наоборот, «после», а не «до».

— После пенсии? Снимай брюки.

— Зачем?

— Штаны коту не полагаются.

— Это цитата? Откуда?

— Из «Мастера и Маргариты».

— Какая ты у меня умная! Перечитаю, прямо сейчас, неси текст. Любовь без физкультуры — урок литературы.

Но через секунду, рухнув на постель, Андрей уже храпел.

***

Утром, если утром считать полдень, Андрей проснулся с дикой головной болью. Разлепил глаза и увидел Марину, одетую, чистую, умытую, стоящую рядом с диваном.

— Любовь моя, — просипел Андрей, — сгоняй, пожалуйста, за пивом!

— Семен Алексеевич уже сгонял. Мужская солидарность! Иди на кухню, алкоголик, похмеляйся.

Андрей осторожно сел, потер лоб. Как же я вчера добрался до дома?

— Мариша! Еще одна просьба: пригони машину, она у ресторана на Преображенке осталась. Умыкнут как пить дать.

— Пьяница — горе семьи. Где ключи?

— Ой, не задавай мне вопросов! Пошарь по карманам.

Через несколько часов, поправив голову, Андрей все-таки приготовил стейки. Сходил в супермаркет и купил все необходимое. Командовал на кухне, будто капитан на мостике: Семену Алексеевичу велел чистить картошку, женщинам — резать овощной салат. Оседлав любимого конька, подробно и вдохновенно прославлял свое любимое блюдо и способ его приготовления, доступный только мужчинам.

Когда перед Марией Ивановной и Семеном Алексеевичем, наконец, оказались тарелки со стейками, когда отрезали ножом по кусочку и отправили в рот, им стоило больших усилий не выплюнуть обратно. Их зубы не справлялись с пережевыванием. Да и кушать полусырое мясо?

— Как бы глистов не подхватить, — тихо пробормотал Семен Алексеевич.

Марина услышала и затряслась от сдерживаемого смеха. Мария Ивановна и Семен Алексеевич изо всех сил старались не показать отвращения и деликатно кромсали мясо. Андрей ничего не замечал, наслаждался едой и расхваливал ее:

— То, что надо! Три четверти готовности и с кровинкой! (Мария Ивановна судорожно икнула, Семен Алексеевич кашлянул.) Объедение! Правда?

— Очень вкусно! — подтвердила Марина, которой действительно нравились стейки, и незаметно подмигнула няне и дедушке.

Зазвонил телефон, Андрей вышел ответить. Марина быстро забрала с тарелок Марии Ивановны и Семена Алексеевича мясо, оглянулась — куда бы его деть, выбрасывать жалко.

— В пакет и в морозильник, — подсказала Мариванна. — Я потом его дожарю, и можно использовать в солянку.

Марина так и поступила.

Вернувшийся Андрей с удовлетворением отметил, что старики умяли его стейки с рекордной скоростью. У них даже разыгрался аппетит — докторской колбасы еще навернули.

— Не обещаю часто вас баловать стейками, — благодушно пообещал Андрей, — но изредка могу.

— Лучше изредка, — тихо сказала Мариванна.

Андрей отлучался, чтобы поговорить с мамой.

Она звонила каждые выходные. И хотя Андрей подозревал, что мама ждет этой возможности услышать его голос, что она тоскует и скучает, все-таки ничего ей не рассказывал, ни в какие подробности собственной жизни не посвящал, отделывался дежурным: все нормально. А у тебя как? Тоже порядок? Ни на здоровье, далеко не богатырское, ни на материальные трудности мама не жаловалась. Так ведь она сама выбрала, что выбрала. Замуж выскочила… За мужем предпочла находиться, а не за сыном. Каждый имеет то, что выбрал.

Глава 5

Поминки и сватовство

На следующий день, в воскресенье, Андрей и Марина договорились с ее родителями, что придут в гости. Старорежимных определений типа «сватовство» или «просить руку» не употребляли, но цель визита всем была ясна.

А вечером в субботу, после ужина со стейками, Семен Алексеевич вдруг сказал:

— Завтра моей Танюше сорок дней. Помянуть бы и на кладбище съездить.

«Поминки и сватовство — плохо сочетаемые мероприятия», — подумал Андрей и нахмурился.

— Вы бы раньше сказали, — подала голос Мариванна, — я бы студень сварила и блинов напекла. Впрочем, блины можно и утром…

Она осеклась, увидев реакцию Андрея, который не проявлял соответствующей моменту отзывчивости.

— Вообще-то у нас с Мариной были другие планы…

Но их можно подкорректировать, — решительно перебила Марина. — Утром едем на кладбище, а потом к моим родителям. Познакомитесь, там и поминки устроим, а также… все остальное. Возражения не принимаются! — Она жестом остановила Мариванну и Семена Алексеевича, которым неловко набиваться в такой день в гости. — Мама с папой будут только рады. Сейчас я им позвоню.

— Спиртное за мной, — сказал Семен Алексеевич.

***

Он не остался ночевать, хотя уговаривали. А утром прибыл с большой дорожной сумкой, в которой грохотали бутылки.

Андрей изводил Марину вопросами, как ему одеться. В джинсах и свитере будет простецки? А в костюме с галстуком не очень официально?

— Жених, не нервничайте! — потешалась Марина. — И разве для таких случаев у вас не припасен фрак с бабочкой?

— Таких случаев в моей жизни раньше не наблюдалось.

Семен Алексеевич был закован в темно-синий, старомодный, но почти новый, редко надеваемый костюм, удушен галстуком. Андрей решил не выбиваться из ряда и тоже нарядиться, как на деловые переговоры.

Проблемы с гардеробом мучили и Марию Ивановну. Она предстала перед Мариной в строгом черно-белом исполнении.

— Как я выгляжу, Марина?

— Замечательно. Этот ансамбль очень подошел бы продавщице театральных программок.

— Ты удивительно прозорлива! Именно для этой работы подруги и подарили мне костюм.

— Мариванна, если вы наденете твидовый сарафан с белой блузкой, которая сейчас на вас, то будете выглядеть в меру торжественно и элегантно.

— Так и поступлю, деточка, — побежала переодеваться Мариванна.

И самой Марине, по случаю воскресенья натянувшей джинсы, пришлось менять их на юбку, чтобы не оскорблять разряженный народ остромодными линялыми и рваными штанами.

Только у Петечки не было проблем с одеждой. Зато набралась большая сумка сопутствующих предметов. Питание, прикорм, баночки, бутылочки, памперсы, пеленки, салфетки, кофточки, шапочки, сменные комбинезончики, специальное мыло для подмывания, лосьон для протирания… — по мнению Мариванны и Марины, Петя не сдюжил бы несколько часов без всей этой ерунды.

— Ах! — воскликнула Мариванна, когда, наконец, сели в машину и отъехали от дома. — Мы забыли Петечкину мазь от опрелостей!

— Не опреет до вечера, — откликнулся Семен Алексеевич.

— Вот именно! — поддержал его Андрей. — Женщины, вы бы еще холодильник прихватили!

Большую часть пути Петька буянил. То ли его слишком тепло одели (боялись простуд), то ли, как подозревал Андрей, малец обожал находиться в центре внимания и задавать хлопот. Расстегнуть Пете комбинезон — застегнуть, снять верхнюю шапочку — надеть, открыть форточку — закрыть, укачивает его — не укачивает… С другой стороны, корчащийся и плачущий Петька занимал руки и внимание. Ведь говорить во время поездки на кладбище не о чем, с покойной никто не был знаком, а все слова утешения Семену Алексеевичу давно сказаны.

Петька крепко уснул, когда подъезжали к стоянке. До могилы и обратно, путь неблизкий, Андрей нес его на руках.

У заснеженного холмика постояли в молчании, опять не знали, каких слов требует момент. Марина положила на снег букет цветов. Семен Алексеевич мял в руках свою игольчатую нутриевую шапку.

— Вот, Танечка! — проговорил он. — Пришли с тобой проститься… по-народному, сегодня твоя душа отлетает с земли… но со мной она останется навечно… Тут, значит, Андрей и Марина, — не отрывая глаз от могилы, Семен Алексеевич показал шапкой на ребят, точно представлял их живому человеку, — и Мария Ивановна, она за Петькой ходит. Внук здоров, растет не по дням, а по часам, уже четыре зуба и сам ложкой хочет есть… перемажется, конечно, как поросенок… А Ленки, дочки, с нами нету… ты видишь… и перед твоей могилой проклял бы гадину…

— Ну что вы! — остановила его Мария Ивановна, дернув за рукав. — Бог судья вашей дочери. Не берите на себя лишнего.

Марина плакала, вытирала лицо варежкой. Представила, что когда-нибудь умрет ее мама, и они будут стоять на кладбище, и папа вот так же будет бормотать…

— Пусть земля вам будет пухом! И царствие небесное! — подвела итог их скорбному топтанию у могилы Мария Ивановна, вспомнившая обрядовые пожелания покойнику.

По дороге к Марининому дому обсуждали, какой памятник весной поставить на могиле жены Семена Алексеевича. Марию Ивановну этот вопрос тоже волновал — деньги есть, можно облагородить могилы бабушек и мамы. А цветы лучше сажать многолетние, хотя отлично смотрятся анютины глазки…

Андрей слушал их вполуха, слегка волнуясь перед предстоящим объяснением с Мариниными родителями. Отказать ему, конечно, не могли, но какие-то речи он обязан произнести. Какие? А еще он думал: «Жизнь не останавливается. Одних хороним, другие женятся, Петька растет, скоро придет весна, а там и лето. Облагораживаем могилы и мечтаем о будущих детях, ставим подножку давним друзьям и находим себе оправдание. Несемся…»

— Куда ты несешься, козел! — громко воскликнул Андрей, едва увернувшись от подрезавшего их автомобиля. — На кладбище торопишься?

— Не ори! — осадила его Марина. — Вот, Петечку разбудил!

Андрей хотел сказать Марине, что в присутствии Петьки она взяла манеру разговаривать с ним вредным приказным тоном, как с неразумным дебилом-слугой (интонации сестры Ольги). Но сейчас не время и не место выяснять отношения. Сначала поженимся, а потом я тебе объясню, кто в доме хозяин.

Анна Дмитриевна такой себе и представляла Марию Ивановну, с которой конспирировали по телефону. Изящная интеллигентная женщина, явно с высшим образованием, и вынуждена работать няней! Анна Дмитриевна была бы сильно поражена, сравнив няню двухмесячной давности и сегодняшнюю.

Неловкость первых минут после знакомства развеял Семен Алексеевич. Он стал выгружать из своей сумки одну за другой бутылки:

— Водка и женщинам вино.

— Куда столько? — поразилась Анна Дмитриевна.

— Я вообще не пью, — сказал Андрей.

Это замечание почему-то вызвало у гостей и Марины дружный смех.

Женщины кудахтали над Петечкой. У недавнего сиротки обожательницы множились неукротимо.

Переодеть, нижнюю рубашечку сменить, промокла, вспотел, излишне укутали или в машине было душно, приготовить смесь… где чистые бутылочки? где кофточка в полосочку? куда запропастилась мерная ложка для смеси?..

Анна Дмитриевна давно не видела маленьких, умилялась: Петечка настоящий богатырь! И еще отмечала: дочь вполне ловко обращается с ребенком. Даже пытается оттереть няню. Командные замашки были у Марины всегда. Хорошо, что няня правильно реагирует и не обижается.

Мужчин вытеснили в большую комнату, где накрыт стол, и велели ждать, пока Петечку не обиходят. На Игоре Сергеевиче была светлая рубашка с галстуком, и Андрей порадовался, что нарядился правильно. Они все трое выглядели празднично и официально… как для поминок?., или для помолвки?

Говорили о политике: станет ли Путин менять Конституцию и выдвигать свою кандидатуру на третий срок. Игорь Сергеевич и Семен Алексеевич, доктор наук и монтажник теплосетей, были единодушны: в России еще никто добровольно от власти не отказывался, зубами впивались. Андрей не соглашался: надо показывать пример демократического управления страной, и Путин не Лукашенко. Тогда вопрос: кто преемник? Фрадкова отмели единогласно, Иванов сух и занудлив, Медведева двигают, но харизма не та…

— Сплетничаете? — заглянула Марина.

— Политику обсуждаем.

— А это не одно и то же?

***

Когда сели за стол, Андрея неожиданно сделали тамадой, хотя, с его точки зрения, эта роль более подходила хозяину дома и старшему по возрасту Игорю Сергеевичу. Но спорить не станешь. Разлили водку по рюмкам. Андрей встал.

— Сегодня минуло сорок дней, как ушла из жизни жена Семена Алексеевича… — И тут он с ужасом понял, что не помнит полного имени покойной.

— Татьяна Петровна Коломийцева, — тихо подсказала Мария Ивановна.

— Да, Татьяна Петровна. Мы не знали ее при жизни, так получилось… Но ведь есть хорошее и в том, что замечательный человек приобретает друзей даже после смерти. Татьяна Петровна оставила на земле след: ее образ хранит в своем сердце Семен Алексеевич… — («Выражаюсь, как дьякон, и пусть».) — Она продолжится в крови и генах Петьки. Хотелось бы пожелать… («Идиот! Что можно желать покойнице?») Царства небесного! — опять выручила Мария Ивановна.

— Пусть Христос не оставит ее душу своей милостью! — сказала Анна Дмитриевна.

И Марина с удивлением посмотрела на маму: она знает подобные церковные выражения? А следом поразил папа, торжественно изрекший:

— Вечная память!

— Земля пухом! — поднялась Мария Ивановна.

Вслед за ней встали все и, не чокаясь, выпили.

Марина держала Петечку, который тянул из бутылочки молочную смесь, поэтому только чуть приподнялась. Анна Дмитриевна заметила, как, вставая, разъединили руки Семен Алексеевич и Мария Ивановна. Пока поминали Татьяну Петровну, каждый их них одной рукой держал рюмку, а другие, соединенные, прятались под скатертью. Странно.

По тарелкам разложили студень, салат оливье, селедку под шубой, свежие овощи и грибную икру. Андрея всегда поражал обычай русских застолий — каждому валить закуски из салатников в индивидуальную тарелку. Стоило ли шинковать продукты отдельно? Можно было смешать их в одном тазике.

Плавно подкатили ко второму тосту, и опять все выжидательно посмотрели на него. Пора Маринкину руку просить? Андрей поднялся.

— Дорогие Анна Дмитриевна и Игорь Сергеевич! («Покойницу-то поминать, отметим, проще, чем свататься. Точно перепутаю: жениться и выйти замуж»). Мы с Мариной долго думали и решили… то есть думать-то нечего было… («Не то несу».) Словом, мы хотим…

— Пожениться, — подсказала Марина.

— Верно! («А что дальше-то? Благословения просить? Глупость какая, икону еще целовать заставьте!»)

— Проси моей руки у папы с мамой, — хихикнула Марина, которую забавляло волнение Андрея.

— Одной руки мне будет мало, — Андрей благодаря Марининой помощи-насмешке сумел собраться. — Анна Дмитриевна, Игорь Сергеевич, отдайте мне свою дочь целиком? Я буду о ней заботиться, холить и лелеять. Кормить, выводить на прогулки, следить, чтобы дважды в день чистила зубы и не ковырялась пальцем в носу…

Последние уточнения, очевидно, были напрасны. Юмор в подобную минуту не приветствовался. Будущие тесть и теща слегка нахмурились. Андрей быстро отгреб назад, в патетику:

—«— Я очень люблю вашу дочь, и она меня. Маринка, скажи!

— Безумно! От него такие чудные детки выходят. Правда, Петечка?

Петечка высосал свое молоко и запустил бутылочкой в салатник с грибной икрой. Мария Ивановна быстро вытащила посторонний предмет из закуски, салфеткой убрала со скатерти разбрызгавшуюся грибную массу. Анна Дмитриевна локтем толкнула мужа в бок: не молчи, говори что-нибудь, ведь это твоя идея устроить сватовство.

Но Игорь Сергеевич решительно не знал, что говорить! Он поднялся, заморгал и уставился на Андрея. Они стояли в противоположных концах стола и смотрели друг на друга, как два барана (сравнение, пришедшее в голову Анне Дмитриевне).

Марина, из которой ирония била ключом, посоветовала:

— Самое время объявить о приданом.

— Помолчи! — приструнила ее мама.

— Спасибо! — зачем-то поблагодарил Игорь Сергеевич. — Мы рады и согласны! — Понял, что говорит не то (надо бы подчеркнуть ценность дочери, не залежалый товар, Андрей должен прочувствовать ответственность!), но из-за волнения его мысль бросило в неделикатность. — Несмотря на то, что у вас ребенок, мы все-таки надеемся…

Игорь Сергеевич растерянно замолчал, получив под столом тычок от жены.

— Да пожелайте молодым счастья! — не вынес мужской пытки Семен Алексеевич.

— Счастья! — вскочила Анна Дмитриевна, протянула в центр фужер с вином, призывая чокнуться. — И долгих лет совместной жизни!

Все встали, чокнулись и выпили. Покончив с официальной частью, компания расслабилась, третью выпили за родителей жениха и невесты, четвертую — во здравие Семена Алексеевича, чтобы вдовство не показалось ему тяжким, пятую — за исполнение желаний Марии Ивановны…

Когда доедали горячее (баранину с чесноком, а для постящихся — соте из баклажанов с болгарским перцем, но постящихся не оказалось, хотя соте удалось), уже окончательно разделились по интересам и по половому признаку — у женщин разговоры о семейных проблемах, у мужчин — о высокой политике.

Марию Ивановну опечалили слова Марины, которая в ответ на вопрос, какая будет свадьба, ответила:

— Никаких пафосных торжеств! Распишемся, и ужин в кругу семьи.

Мария Ивановна рассказала, что прежде старалась делать покупки по выходным, чтобы по дороге в магазин постоять у загса и посмотреть на невест в свадебных платьях. Они были волшебно прекрасны, как сказочные принцессы. Глядя на них, понимаешь, что жизнь прекрасна, коль существует в ней подобная красота. И уже собственные невзгоды не кажутся трагическими, отогреться можно и у чужого очага. Единственный шанс в жизни одеться принцессой! И ты от него отказываешься, Марина?

Но Марина считала, что свадьба — мероприятие для друзей и родни. Жених и невеста сидят болванчиками и вынуждены периодически прилюдно целоваться под пошлое «Горько!».

Петя тер глазки, хотел спать. Мария Ивановна вышла уложить его в другой комнате.

Анна Дмитриевна спросила дочь:

— Мария Ивановна не была замужем?

— Никогда! Ей такая судьба досталась! Сначала парализовало ее прабабушку…

Анна Дмитриевна сочувственно покачала головой, когда дочь закончила рассказывать. И шепотом спросила:

— А у Марии Ивановны с Семеном Алексеевичем… Глупость, конечно, человек только с кладбища…

— Ты заметила? Мне тоже кажется, но Андрей говорит — ерунда.

На обратном пути машину вела Марина, ввиду предстоящей беременности спиртного в рот не бравшая. Чего нельзя сказать о женихе, который регулярно прикладывался к рюмке. Но это мы ему запретим! Не хватало пьяного зачатия!

Идея со свадьбой запала Марине в голову. Когда остались одни, предложила Андрею:

— Может, устроить банкет человек на тридцать или пятьдесят? Меня на работе не поймут, и друзья обидятся. Что мы как партизаны-подпольщики?

«Во что свадебка выльется?» — первое, о чем подумал Андрей, и скривился. Влезать в долги, имея смутную финансовую перспективу?

— В США, между прочим, принято родителям невесты оплачивать свадьбу. — Марина вполне могла пустить в ход свои сбережения.

— Калым по-американски?

Хотя Андрей не ответил положительно, Марина размечталась:

— А Петечку оденем в кружевной чепчик и длинное-длинное платье с воланами…

— Он, между прочим, мальчик! Какое еще платье?

— До середины девятнадцатого века и даже позже мальчиков в детстве наряжали, как девочек. На семейных фотографиях Рузвельтов будущий президент до семи лет щеголяет в симпатичных платьицах!

— Петька не какой-то там Рузвельт! И на дворе двадцать первый век, не позорь пацана! Мужикам штаны полагаются!

— Значит, остался открытым вопрос с Петечкиным костюмом, а с остальным ты согласен.

— Хитрованка! Ты любого способна обвести вокруг пальца! Но погоди! Вот поженимся, и я возьму тебя в ежовые рукавицы! Матриархата не потерплю.

— Хорошо, милый! А пока ты завязываешь со спиртным. Ни капли алкоголя! Твоя доченька не желает быть зачатой от пьяного отца.

«Его доченька», которой не существовало и в виде эмбриона, уже диктовала условия!

Глава 6

Обряды продолжаются — крестины

Хотя Андрей понимал, что Петька внедрился в его жизнь навечно, он никогда не называл мальчика сыном. Обормотом, короедом, пацаном — пожалуйста, но язык не поворачивался произнести «мой сыночек». А Марина легко освоила — «наш сынок», «мой маленький», «твоя кровиночка». Однажды Марина достала детские фотографии Андрея и ткнула ему в нос:

— Видишь? Экспертизу проводить не надо. Одно лицо.

Младенец Андрей был точной копией Петьки, вернее — Петьку можно считать слепком десятимесячного Андрея.

У Марины и Мариванны появилась навязчивая идея окрестить Петьку.

— Зачем? — спрашивал Андрей. — Кто у нас верующий?

— Никто не верующий, — тихо, но упрямо отвечала Мариванна, — в церковь не ходим. Да разве в душе нет Бога?

— Всех крестят, — напирала Марина, — чем Петечка хуже?

Женщин неожиданно поддержал Семен Алексеевич:

— Есть порядок крестить, надо соблюдать. А то вырастет Петька и в претензии — почему, мол, басурманом меня оставили.

Оставшись в меньшинстве, Андрей махнул рукой — делайте, что хотите.

Марина выяснила, что обряд крещения нынче во всех церквях поставлен на поток: надо прийти в десять утра, заплатить в церковную кассу, купить свечи, иметь для ребенка специальную рубашечку и крестик. Также необходимы крестная мать и крестный отец.

В этом качестве были выбраны Мариванна, чуть не расплакавшаяся от счастья, и Семен Алексеевич. Сбылась мечта Марины увидеть Петечку в девчачьем наряде. Крестильная рубашечка представляла собой длинное белое кружевное платьице. Золотой крестик Мариванна хотела купить на свои деньги, но Семен Алексеевич воспротивился: скинемся вы и я, как крестные родители.

Андрей, когда увидел крестик на золотой цепочке, вспылил:

— Чтобы я этих бирюлек у Петьки на шее не видел!

— Только для обряда, — успокоила Марина, — потом уберем в шкатулочку, я уже присмотрела хорошенькую, серебряную, в нее и Петечкин локон, и первый выпавший зубик…

— Вещдоки будешь собирать? Валяй, не забудь образцы кала и мочи.

— Когда ты вот так грубишь, — прозорливо заметила Марина, — чувствую, маскируешь слабость, которой стыдишься. Андрей! В твоем нежном отношении к сыну нет ничего стыдного!

— Поучи меня! Тренируй свои психологические наблюдения на Мариванне и дедушке!

— А! Теперь и ты усек? Заметил, что они за ручки держатся?

— Ничего я не заметил. Просто не люблю, когда мне про меня безапелляционно объясняют с умным видом.

— Учту, дорогой!

Поначалу Андрей не хотел ехать в церковь и участвовать в религиозных представлениях. Но в волнении сборов (Петьке, конечно, понадобилась опять большая сумка вещей, на пару часов из дома отбывает), предпраздничных хлопот Андрей почувствовал себя циником, отравляющим родным людям торжество.

— Не видел рождения, — упрекнула Марина, — так хоть в крещении сына поучаствуй!

И Андрей повез всю компанию в церковь.

Храм Рождества Пресвятой Богородицы выбрала Марина, не поленившаяся проехать и осмотреть все церкви в округе. Выбор был исключительный! Огороженная забором, церковь с постройками выглядела оазисом старины среди урбанистического примитива. Вошли в ворота — и точно в другом мире оказались, даже воздух сменился… Нищенка, вполне цивильно одетая тетенька, протянула руку за подаянием и авторитетно похвалила:

— Крестить маленького несете? Хорошая церковь, намоленная!

В самом обряде Андрей легко усмотрел комическое: Мариванну и Марину в платочках и с поглупевшими трепетными лицами, такими же, как у шеренги (человек пятнадцать) крестных с голенькими младенцами, выстроенными полукругом, который замыкали трое парней бандитского вида, с наколками на груди и в плавках. За их спинами стояли крестные — такие же отморозки. Процедура крещения была негигиеничной — всех новообращенных поп чем-то поил с одной ложки (привет, микробы!). Но ирония и сарказм Андрея не выпячивались, не лезли на первые места в мыслях и ощущениях, обстановка храма гасила пошлую браваду.

Батюшка, толстый и старый, похожий на Деда Мороза, но безоговорочно, с первого взгляда — мудрый и добрый той добротой, которая не эгоистическое желание быть всеми любимым, а долгий жестокий путь познания, — позволял себе шутки, отвлекаясь от процедуры, назвал родственников-зрителей с фотоаппаратами и видеокамерами корреспондентами и велел стоять в стороне, не мешать…

В какие-то моменты обряда, во время молитвы, всем полагалось креститься. Батюшка узрел, что Андрей стоит пень пнем, вонзился взглядом:

— А ты чего прохлаждаешься? Не отсохнет рука крест наложить в Божьем храме!

И Андрей послушно, точно он был младшим школьником, а батюшка — директором школы, которого все боялись до икоты, поднял руку и неумело перекрестился…

Когда на Петьку из купели простым кухонным ковшиком лили воду и звучало: «Крещается раб Божий Петр…» — Андрей поразился никогда в их обиходе не звучавшему формальному имени своего сына — Петр… Петр Андреевич…

Обряд крещения был не короток и не тороплив. Батюшка перешел к алтарю. Ему подавали младенцев, бормоталась молитва… Девочек подносили к иконам — как бы поцеловать, мальчиков вносили в алтарь… Пыхая одышкой, батюшка держал на руках десятикилограммовых карапузов, вел за руку детей постарше и татуированных бандитов…

Андрей заглянул в соседний придел и увидел, что там закончилось отпевание, выносили гроб с покойником. Все как у нас, подумал Андрей, поминки и крещение. Жизнь продолжается.

Он совершенно не разбирался в православных святых, в иконах и прочей церковной атрибутике. Но нашел глазами икону, на которой был изображен святой, показавшийся наиболее авторитетным, торопливо перекрестился и мысленно взмолился: «Святой! Пардон, имени не знаю. Но сделай так, чтобы мой бизнес-проект приняли, чтобы я мог прокормить свою семью!»

И тут же Андрей воровато оглянулся: не заметил ли кто его порыва?

Оказывается, у крещения была своя здравица. Крещеным говорили: «Поздравляем с христианством!»

Поздравляя новоокрещенных, люди плакали и не стыдились. Андрея отнесло толпой к бандитам (вид у них был совершенно вдохновенный), пришлось сказать:

— Поздравляю с христианством!

— Спасибо, мужик! Такое дело… проняло до потрохов… Если у тебя проблемы в Северном округе… давай визитку.

— Благодарю, сам как-нибудь.

Вышли из церкви и недосчитались Марины. Андрей вернулся. Его невеста у церковной лавки что-то писала на двух листочках.

— Кому послание? — спросил Андрей.

— Как бы… Богу. Один список — за упокой, это умершие. Второй — за здравие, это живущие. Батюшка озвучит во время молитвы. И я тебя строго прошу! Без насмешек!

— Молчу.

— Как зовут твою маму?

— Вера.

— Сестра Ольга, я уже записала, и своих тоже. Как звали твоего отца? — Марина перешла к списку «за упокой».

— Сергей, коль я Сергеевич.

— А твою бабушку?

— Анастасия.

— Кого еще забыли?

— Внеси Генку Панина и его отца Юрия Яковлевича, я перед ними виноват.

— Но разве они умерли? Сгорели на пожаре?

— В переносном смысле. Внеси их в предыдущий лист. Почему здесь нет ни тебя, ни меня? Бог не взял бы тебя в секретарши.

***

Особое состояние духа после крещения и посещения церкви, которое не испытал только виновник мероприятия — Петька, настроило всех на праздничный лад.

— Надо отметить такое дело! — твердил крестный отец, он же дедушка Семен Алексеевич, когда приехали домой.

— У нас есть бутылка исключительного коньяка! — подхватила Мария Ивановна.

Она не отдавала себе отчет, но уже продолжительное время чутко реагировала на желания и порывы Семена Алексеевича.

Рассиропленный Андрей предложил:

— Хотите, сгоняю за стейками?

— Нет!!! — в три голоса воскликнули домочадцы.

Андрея поразил этот протест. Мариванна тут же объяснила:

— Приготовлены куриные грудки в грибном соусе. Если не съедим, пропадут.

— Сгоняй за салатами, — велела Марина. — В отделе кулинарии купи оливье, царский салат, овощи на гриле и маринованные баклажаны. Обязательно потребуй, чтобы показали срок реализации!

— Еще хлеб, Петечке бананы и туалетную бумагу… для всех, — подсказала Мариванна.

— Надо записать. — Марина оглянулась в поисках блокнота и шариковой ручки.

Андрей и Семён Алексеевич, отправляемые в магазин, выказывали потрясающую забывчивость и неспособность купить более четырех заявленных предметов. Приходилось вручать им список…

«…как Богу, — пришло в голову Марине… — Ведь Бог должен и так помнить всех живых и умерших, а мы Ему — листок-напоминание… Какое-то логическое противоречие… Конечно, Бог обо всех помнит! Просто хочет, чтобы мы, записочки батюшке отправляя, сами о каждом дорогом человеке поименно подумали».

Уступая настырному требованию Марины, помешавшейся на трезвом зачатии, Андрей выпил только одну рюмку дорогого коньяка, когда-то подаренного Мариванне неизвестно за какие заслуги посторонним человеком. А дедушка Семен Алексеевич назюзюкался. Принял на грудь почти всю бутылку и при этом утверждал, что коньяк пахнет клопами. Андрей, слегка завидуя и досадуя на воздержание, попытался развеять это стойкое народное заблуждение. И одновременно выяснить: кто когда пил настойку на клопах, чтобы иметь право сравнивать? Но Семен Алексеевич внятно и даже полувнятно объясняться уже не был способен. Он что-то бормотал, разводил руками, вроде Петьки издавал не поддающиеся пониманию наборы звуков. А потом ему захотелось петь. Семен Алексеевич знал первые строчки многих песен, исполнял их на один мотив «По долинам и по взгорьям…»

Мария Ивановна испуганно ерзала. Она почему-то переживала ответственность и стыд за поведение Семена Алексеевича. Но, с другой стороны, и Андрей недавно пришел домой на бровях. Если что-то позволено одному мужчине, то почему запрещено другому? Очевидно, представители сильного пола не могут обходиться без того, чтобы периодически не напиваться до потери лица. И они при этом становятся такими смешными! Неожиданно расслабленными и альтруистичными — хотят обнять и любить весь мир. В отличие от Андрея и Марины, которые посмеивались и ничего не улавливали из пьяного бормотания Семена Алексеевича, Мария Ивановна прекрасно его понимала. Он говорил о том, какие они все хорошие, что их любит и благодарен… Выражение: «Я…ля… на …ё…ов» — Мария Ивановна легко расшифровала: «Я для вас на все готов!»

Репертуар Семена Алексеевича иссяк, он уронил голову на грудь и заснул.

— Постелю в нашей комнате на диване, — поднялась Марина.

Андрей приволок туда дедушку, раздел и уложил.

Семен Алексеевич храпел мощно — из-за резонанса дребезжали стекла в книжном шкафу.

Мариванна уговаривала ребят ночевать в детской, рядом с Петечкой. Она ляжет на раскладушке на кухне. Андрей с Мариной отказались. Сдвинули мебель на кухне и постелили себе на полу.

Тоненький матрас-спальник не спасал от каменной твердости пола.

— О жизнь! — ворочался Андрей. — Секс в ванной, ночевки на кухне. Гость что чирий: где захочет, там и сядет.

Марину тревожило иное:

— Андрей, у нас точно нет тараканов?

— Тараканы любви не помеха. Но если придут клопы, собирай — настойку сварганим, будем дедушке вместо коньяка наливать…

— Казарменный дуболомный юмор!

— Зато я на ощупь мягкий. Ложись на меня… Если девочку зачать на кухне, она, наверное, будет хорошо готовить…

Глава 7

Мама приехала

Менее всего Андрей был склонен полагать, что ему помогла неуклюжая молитва. Вспоминать, как нарисованного святого просил вмешаться, было неловко. Но факт — его приняли на новую фирму и предоставили широкие полномочия. Выделили отдельный кабинет и секретаршу (девушка не подойдет — можете заменить), назначили солидный оклад и без обиняков заявили — ждут реальной отдачи в реальные сроки. Если подразделение Андрея докажет свою состоятельность, то через некоторое время превратится в филиал.

Когда Андрей первый раз вошел в свой кабинет, сел за пустой стол, пережил легкую панику — за что хвататься? За подробный бизнес-план? За штатное расписание? Сделать заказ оборудования или налаживать контакты с поставщиками древесины?

Через несколько минут ответ нашелся сам собой. Андрей пулей вылетел из кабинета. И мчался не по служебным делам, а по домашним…

***

Как Семен Алексеевич ни костерил непутевую дочку, но стоило увидеть ее, неожиданно нагрянувшую, красивую, как из телевизора, точно не от него с матерью, — и вся злость пропала. Обнялись и всплакнули…

— Ленка, ты что ж не предупредила?

— Звонила несколько раз, папа, но ты не отвечал.

— Да, я это… у… с Петькой, словом. Ты надолго? К матери на кладбище съездим?

Папуля, что там на кладбище зимой? Летом обязательно съездим. А у меня самолет вечером. Я так плакала, когда мама умерла! Ты не представляешь! Меня даже хотели на представлении заменить, но некем было. И потом, знаю эти подмены! Сегодня она за тебя выступила, а завтра ее в основной состав взяли.

Лена прошлась по квартире, Семен Алексеевич следом топал. Дочь крутила носом: до чего же все убого! Пошла умываться в ванную. Ватными пластинками стирала краску с глаз и лица. Мерзкого цвета ватки бросала тут же.

— Так ты по делу приехала? — спросил Семен Алексеевич.

— Ага. — Лена протирала лицо какой-то жидкостью из бутылочки. — Петьку заберу…

И дальше она стала говорить такое! У отца все проклятия всколыхнулись и в глотке застряли.

Лена хотела отдать ребенка одной немецкой семье. Они наши немцы, эмигранты, очень богатые и бездетные. Хотят усыновить белого ребеночка, а не негритоса или азиата, и чтобы здоровенький. Если Петька их устроит, то все юридические формальности не страшны. В Германии такие юристы, только держись. Бездетные немцы оплатили Лене поездку домой, и задаток она получила…

— Курва! — простонал Семен Алексеевич. — Родного дитя продаешь!

Папа, не говори глупостей! Здесь Петька никому не нужен, а там его ждет фантастическая жизнь, широкие перспективы, многомиллионное наследство! Я в первую очередь о благе Пети думала. По-немецки его будут звать Петер. Петер не болеет? Он симпатично выглядит? Извини, я в туалет. Какой-то дрянью кормили в самолете…

Семен Алексеевич бросился звонить Марии Ивановне. Кроме того, что приехала мама Пети, поначалу из сбивчивой речи дедушки няня ничего не поняла. Но когда он трижды повторил катастрофическое известие, обомлела:

— Что же делать?

— Андрею звоните и Марине. Моя дочь-стерва как танк — ее только бронебойным снарядом остановишь.

Мария Ивановна отключилась и тут же набрала сотовый Андрея:

— Извините, что отвлекаю, но приехала Лена, хочет забрать Петечку и продать в иностранную семью.

Мариванна очень волновалась и поэтому говорила торопливо и сбивчиво.

— Какая Лена? Что за бред?

— Лена — мать Петечки. Она приехала, хочет ребенка увезти и отдать в семью немецких миллиардеров. Звонил Семен Алексеевич. Его дочь уже получила за Петю большую сумму.

— Хрена ей, а не Петьку! — выругался Андрей (и у Марии Ивановны слегка отлегло от сердца). — Сейчас приеду. Никому дверь не открывайте!

Набрав телефон Марины, Мария Ивановна уже немного успокоилась, зато страшная перспектива обросла в ее воображении дикими подробностями.

— Мариночка, у нас беда! Прибыла родная мать Петечки. Особа, о которой трудно сказать что-то положительное. Она запланировала продать Петечку в семью старых, но очень богатых русских немцев, проживающих в собственном замке в Баварии. Часть платы за нашего Петечку, огромные деньги, Леной уже получены…

— Мариванна, откуда информация?

— От Семена Алексеевича. Он звонил, пока его дочь сидела в туалете.

— В каком туалете?

— В их московской квартире! Марина, она, Лена, здесь и нагрянет с минуты на минуту! Что делать? Андрею я уже позвонила, он в пути.

— Еду! — коротко ответила Марина.

Она приехала первой. Офис Марининой фирмы находился ближе к дому, и пробок по дороге не было. Андрей увяз в дорожном заторе и добирался на полчаса дольше, чем рассчитывал.

Андрей приказал Мариванне не открывать дверь. Но за порогом (в «глазок» увидела) стоял Семен Алексеевич. Не впустить его Мария Ивановна не могла.

Вслед за дедушкой в квартиру вошла Лена.

Марина мгновенно, секунды за три, оценила девицу. И пережила взрыв жгучей ревности-ненависти.

На шпильках в Лене под два метра росту. Лицо без макияжа, но эта кожа знает тщательный уход. Коротенькая, до талии, куртка из серебристой норки. Узкие брюки заправлены в высокие сапоги. И вся в блестках — стразы на брюках по боковому шву, россыпью на сапогах до колена, на изящной черной сумочке — то ли настоящий Версаче, то ли хорошая подделка…

Марина не страдала комплексом неполноценности из-за своей внешности. Но на нее на улицах не оглядывались. А такие, как Лена, магнитом притягивали взгляды. В толпе не затеряется, будет рассекать толпу, как нож масло, вышагивать вихлявой походкой манекенщицы в коридоре завистливых зевак… Ненавижу! Пусть у меня нет таких бесконечных ног и балетной пластики тела! Зато в мозгах тьма извилин!.. Ненавижу!

Семен Алексеевич счел нужным познакомить дам:

— Это, значит, моя дочка Ленка. А это Мария Ивановна, Петькина няня и крестная мать. Марина, Андреева невеста.

На Марину Лена втянула как на заштатную статистку, которой не терпится в основной балетный состав.

У оскорбленной Марины кровь ударила в голову.

— Няня? — обратилась Лена к Марии Ивановне. — Очень хорошо. Соберите ребенка, нас внизу такси ждет.

«Даже не поспешила увидеть сына! — поразилась Мария Ивановна. — Не спросила, как он себя чувствует! Не выразила элементарной благодарности людям, которые заботились о ее ребенке!»

Мария Ивановна беспомощно посмотрела на Семена Алексеевича. Он ответил ей взглядом, в котором была неутешаемая родительская боль: не знаю, за какие грехи, но наказал Господь…

Вперед шагнула Марина:

— Ребенка не получишь! — И добавила после паузы, раздельно и смачно: — Сука ты драная!

Мария Ивановна и Семен Алексеевич внутренне ахнули: интеллигентная Марина (в данный момент пунцовая, как свекла без кожуры) употребляет такие выражения?

Она их не употребляла! Даже не знала, что помнит! Хранились в каких-то темных запасниках подсознания. И сейчас, в минуту острой ненависти, выскочили.

А Лена, напротив, ничуть не поразилась. И быстро, вполне по стилистике, парировала:

— Сама ты шлюха подзаборная!

Прозвучало, конечно, не «шлюха», а другое, нецензурное выражение.

Девушки ругались, как портовые грузчики! Семен Алексеевич и Мария Ивановна переводили взгляд с одной фурии на другую. Это были уже не стильные современные девушки, а самки, сражающиеся за детеныша… Так у них и до драки дойдет!

Дошло!

— Иди ты на…

Сильными тренированными руками Лена, на голову выше Марины, толкнула противницу в грудь. Марина отлетела к стенке, но быстро вскочила. С утробным рыком помчалась вперед, врезалась в Лену и двумя стиснутыми кулаками заехала ей в солнечное сплетение. Удар получился на славу! Лена согнулась пополам и рухнула на пол.

— Девки! — заорал Семен Алексеевич. — Вы сбрендили!

«А если они Петечку будут на части рвать? — пришло в голову Марии Ивановне. — Покалечат маленького!»

Она побежала в комнату, схватила на руки Петю, который до этого мирно колотил по любимому развивающему барабану, и помчалась с ним в ванную. Захлопнула дверь и закрылась на задвижку.

Лена быстро пришла в себя (отец не мог не отметить — бой-девка!) и снова ринулась в драку. Марине тоже храбрости не занимать. Семен Алексеевич оттаскивал их, увещевал не вполне культурными словами, мужественно встревал в сплетение взбесившихся девиц… Никогда не видел, чтобы бабы дрались! И лучше не видеть!

На его счастье прибыл Андрей. Ворвался в квартиру:

— Что здесь происходит?

— Ты не поверишь, Андрюша, — облегченно вздохнул Семен Алексеевич. — Обе трезвые и натурально буйные!

По внешнему виду Марины, красной и лохматой, с оторванным воротником блузки, по Лене, одетой во что-то меховое с блестками (призабылась девушка, но она все-таки первый сорт), можно было подумать, что здесь случился кулачный бой. Глупость, конечно. Девушки не дерутся, у них другое оружие имеется.

— Что происходит? — повторил Андрей. — Зачем приехала? — обратился он к Лене.

Заправляя растрепанные волосы, Лена, в отличие от Марины, быстро восстановившая дыхание и погасившая эмоции, почти равнодушно ответила:

— Приехала за ребенком. Ты же сам умолял избавить тебя от Петера. Правильно? Все как ты хочешь, милый!

Последнее слово, произнесенное с нарочитой ласковостью, вызвало у Марины возмущенный звук — нечто среднее между бульком и рыком.

Андрей удивленно посмотрел на Марину:

— Тебе плохо?

— Очень! Убей ее! — серьезно потребовала Марина и ткнула пальцем в Лену.

Он не нашелся, что ответить. А Семен Алексеевич прояснил положение:

— Девочки немного поспорили.

— Хватит лясы точить! — Лена одернула норковую курточку. — Где Петя? Мы уезжаем!

— Собираешься одна воспитывать ребенка? — спросил Андрей.

— Не твое дело!

— Это правда, что ты хочешь отдать Петьку в чужую семью?

— Тебя не касается!

— Ошибаешься, голубушка! Судьба моего сына касается меня самым непосредственным образом.

— Да идите вы все к чертовой матери! — Лена посмотрела на часы. — Самолет на Берлин вечером, а я еще хотела матрешек купить. Гоните моего ребенка!

— Убей ее! — снова потребовала Марина. — Придуши стерву!

Андрей никогда не видел Марину в подобном состоянии и даже не предполагал, что она может быть вот такой — зомбированно яростной. А если она уже беременна? Повлияет на их девочку, и родится припадочная истеричка… Спасибо, не надо!

Лена, решительно всех расталкивая, попыталась пройти в комнату. Андрей ей не позволил.

— Извините, Семен Алексеевич! — бросил он дедушке.

Схватил Лену поперек талии (ее длинные конечности заболтались, как у куклы-марионетки) и понес на выход. На лестничной площадке поставил на ноги и дал легкого пинка под зад:

— Катись! И чтобы я больше тебя не видел!

Лена спускалась по ступенькам и орала так, что было слышно всему подъезду. Грозилась вернуться с милицией и забрать то, что ей полагается по праву.

Мимо Андрея проскользнул Семен Алексеевич и тоже стал спускаться по лестнице:

— Присмотрю за дурой, как бы чего не натворила.

— Вы шапку забыли, — машинально напомнил Андрей.

Семен Алексеевич не выходил на мороз без своего игольчатого треуха. Говорил: котелок мерзнет. Но тут только рукой махнул.

Андрей вернулся в квартиру и первым делом обнял Марину. Она тряслась осиновым листочком:

— Ты… ты… не представляешь, что со мною было! Господи! Даже не подозревала, что так люблю Петечку!

Марина хотела сказать: люблю тебя и ревную безумно. Но вырвались совершенно другие слова, и полностью правдивые.

— Тихо, малыш, тихо! — гладил ее по спине Андрей. — Самое отвратное — если Лена сейчас заявится с милицией, то мы будем вынуждены отдать ей Петьку. Она мать… по документам… закон на ее стороне.

— Смываемся! — отстранилась Марина. — Берем Петю и едем к моим родителям. Адреса Ленка не знает, а Мариванна не выдаст.

— А где вообще Петька и Мариванна?

Их не было ни в одной комнате, ни в другой… После недолгих поисков обнаружили — в ванной прячутся.

— Осада снята, — постучал в дверь Андрей. — Заключенные могут выйти на свободу.

Петьку собрали в рекордные сроки. Андрей одевал сына, Мариванна и Марина швыряли в сумки жизненно необходимые ребенку вещи, в том числе утрамбовывали барабан, который отзывался идиотской музыкой…

Из парадного выходили, как шпионы. Первым выскользнул Андрей с сумками, огляделся по сторонам — чисто. Свистнул Марине, стоявшей с Петей за подъездной дверью. Она юркнула в машину, Андрей бросил сумки в багажник, сел за руль и на скорости рванул с места.

Предостережения были не напрасны. Лена в минутах разминулась с беглецами и действительно явилась с милицией.

Недолго раздумывая (сложно мыслить она была не способна, но хватку имела железную), тормознула на улице патрульный милицейский газик с водителем и сержантом на переднем сиденье.

— Мальчики! Плачу по сто баксов, помогите забрать ребенка, тут рядом.

Хотя «мальчики» и были впечатлены внешностью дивы, все-таки уточнили: чей ребенок и что за происшествие?

— Мой собственный ребенок! Вот паспорт. Чисто по закону. Папа, скажи! — ткнула Лена отца.

Семен Алексеевич побаивался представителей правоохранительных органов и только продудел:

— Оно, конечно, она мать, хотя…

— Отец моего маленького, — Лена сделала трогательную плаксивую гримасу, — шантажирует, требует денег, издевается над крошкой… Ну, мальчики! Помогите нечастной женщине!

Не помочь такой красавице? Да еще за хорошую мзду?

Бравые милиционеры ворвались в квартиру и обнаружили там лишь испуганную женщину, представившуюся няней. Она твердила:

— Отец Андрей велел все решать через адвокатов. Через адвокатов отец Андрей велел…

Это были точные инструкции Андрея: пусть Лена добивается ребенка через адвокатов.

Никаких адвокатов, конечно, в наличии не имелось. Но милиционеры об этом не знали. «Отец Андрей» было воспринято как имя священнослужителя. Разборки в поповской семье? Адвокаты и родительские дрязги? Тухлое дело. Накостылять, не нарушая закона, в угоду симпатичной барышне и за хорошую плату — это пожалуйста! С адвокатами связываться — извините! Милиционеры, не будь дураками, развели руками и поспешили на выход. Деньги обратно и не подумали вернуть.

У Лены от злости, разочарования, рухнувших планов слезы из глаз брызнули. Но Марию Ивановну не растрогали. И Семен Алексеевич горько покачал головой:

— Кукушкиным слезам веры нет. Не обломилось Петьку продать? Убирайся, доченька! Я ж не Марина, так тебе накостыляю, что ни в какой бордель-балет не примут!

Мария Ивановна отчетливо услышала, как дочь Семена Алексеевича, выходя, бормотала: «Уроды! Отмороженные уроды!»

Это о них? О родном отце, раздавленном горем после смерти любимой жены и ее, Лены, матери? Об Андрее, взвалившем на себя тяжкий груз ответственности за ребенка, в кровной принадлежности которого остались сомнения? О ней, няне и крестной матери, готовой жизнь отдать за улыбку Петечки? О Марине, истово любящей не ею рожденного ребенка?

***

Первопричина бурления страстей, Петька единственный пребывал в полном неведении разыгравшейся драмы и никак не реагировал на происходящее. То есть вел себя как обычно — дул в подгузники, поскольку горшок, конечно, забыли, рвался на пол исследовать плинтусы на предмет их отрывания и ножки мебели на предмет устойчивости. Маринины родители бегали за мальчиком, шустро ползающим на четвереньках по квартире, и только успевали отнимать у него предметы, к еде не предназначенные.

Однако вечером Петька раскапризничался, не засыпал, хотя глаза тер не переставая.

— Животик у него твердый, — определила Марина и стала звонить Мариванне. — Петечка сегодня какал?

Няня, она же крестная мама, говорила замедленно, точно спросонья:

— У меня не какал. И у вас? Сегодня утром дала Петечке грушевое пюре. Груши его крепят. Надо, чтобы обязательно облегчился! Лучше всего поставить микроклизму с маслом.

За клизмой и вазелиновым маслом в дежурную аптеку отправился Игорь Сергеевич, Маринин папа…

Глава 8

Отпуск закончился

Три дня Андрей ходил на работу в одной и той же сорочке. Марина ее вечером стирала, а утром утюжила. Носки и трусы под краном в ванной он стирал самостоятельно и вешал сушиться на батарею. Коллеги по новой работе могли подумать, что у Доброкладова только одна дорогая рубашка и он будет носить ее до полного обветшания.

Марина взяла отгулы и сидела с Петькой, то есть возила его на массаж, гуляла, кормила, укладывала днем спать. Из-за постоянного напряжения и внимания — как бы чего с ребенком не случилось — уставала больше, чем после аврала на работе. Вечером с облегчением принимала помощь мамы.

Мария Ивановна была на постоянной консультативной телефонной связи. Семен Алексеевич доносил из стана противника, она же его родная дочь. Шпион из Семена Алексеевича получился никудышный, информация доходила расплывчатая. «Затеяла что-то, стерва», — говорил он, а подробностей не знал. Неопределенность действовала всем на нервы.

Семен Алексеевич лукавил. Его дочь улетела в Германию тем же вечером и ничего затеять не успела. Но сам он имел веские основания не говорить правды и подержать молодых, Андрея и Марину, вдалеке от собственного жилья.

Надо было ехать покупать рубашки, и белье, и носки. Или за одеждой можно домой заскочить? Ведь не устроила же Ленка засаду в подъезде! Андрей прямо спросил Семена Алексеевича:

— Ваша дочь наняла частных детективов, адвокатов? Они пасутся около моего дома?

— Да не так… чтобы очень… — мялся Семен Алексеевич и явно чего-то не договаривал. А потом вдруг попросил: — Андрюха, у меня к тебе разговор есть… личный.

— Вечером заеду и поговорим.

— Не, лучше на нейтральной почве. К твоей работе подгребу, скажи адрес и время.

***

Андрея мучили самые дурные предчувствия. Ленка затеяла судебную тяжбу, дедушка переметнулся на сторону дочери, терзается, будет прощения просить и говорить, что матери виднее, как своего ребенка воспитывать.

Семен Алексеевич ждал его около машины и действительно выглядел растерянным и смущенным. Плевал Андрей на его смущение! Когда Петьку к нему приволок, не стеснялся! Поздно пить боржоми!

Но когда сели в автомобиль и Семен Алексеевич заговорил, от злости Андрея не осталось и следа.

— Такое дело, Андрюха! Я с Машей… того…

— С какой Машей? Чего того?

— С Марией Ивановной… значит… Ну, ты меня как мужчина мужчину понимаешь?

— Минуточку! Хотите сказать, — выпучил глаза Андрей, — что вы нашу няню… соблазнили?

— Ага! Но по обоюдному ее желанию!

— Вот это номер!

Андрей напрочь забыл, что Марина его предупреждала: между дедушкой и Мариванной шуры-муры. (Нужно иметь запасную голову для хранения всяких женских глупостей.)

— Мне шестьдесят первый год, — оправдывался Семен Алексеевич, — но по мужской части не засох… жена в последние годы болела. Я ей при жизни не изменял! А тут не устоял… И еще, я у нее, у Маши, такая симфония ля-мажор, первым был… в смысле мужчина… Представляешь?

— Да, Семен Алексеевич! — Андрей изо всех сил, старался не улыбаться, потому что дедушке было не до шуток. — Натворили вы дел! Распечатали девственницу преклонных годов.

— Кто же мог подумать, что она вековуха, до пенсии ни с одним! А ведь внешне, согласись, не уродка, а даже наоборот. Что мне делать-то, Андрюха?

— Как что? — притворно грозно нахмурился Андрей и завел мотор. — Обесчестили девушку, обязаны жениться.

— Не против! Но что люди скажут? Только жену похоронил и другую в дом привел?

— В вашем положении на людей оглядываться — значит трусить и отказывать себе в удовольствии. На чужой рот пуговиц не нашьешь. Да и лучше жить в зависти, чем в жалости. Марина, я — тоже люди, не чужие вам, подчеркну. Так вот, мы вам искренне желаем счастья!

— Благословляете?

— Благословляем!

«Идем на рекорд по числу помолвок, — подумал Андрей. — Кто у нас еще неженат? Выходи свататься!»

— От сердца отлегло, — шумно выдохнул Семен Алексеевич. — Спасибо, сынок, что правильно понял.

«Сынок» заставил Андрея поперхнуться. Справившись с нервным кашлем, Андрей спросил:

— Что задумала Лена? Скажите мне прямо!

— Ничего не задумала, хвостом махнула и улетела в тот же день.

— В тот же? — возмущенно переспросил Андрей.

— Прости! Не мог я сказать! У Маши такое событие, она переживала, ко мне ехать не хотела, там соседи…

— Семен Алексеевич, из-за ваших амурных дел я, как нищий пэтэушник, стираю каждый день под краном исподнее и носки! Могли бы мне намекнуть, что за сменой белья можно приезжать! А квартиру по широте душевной я бы предоставил. Кстати, сколько еще суток вам требуется для закрепления успеха?

— Так и нисколько! Победа окончательная, — заулыбался Семен Алексеевич, — и обжалованию не подлежит.

— Отлично, мы возвращаемся. У тещи, конечно, хорошо, но дома лучше.

— Теща у тебя мировая.

— Не пожалуюсь. Вчера с удивлением узнал, что пауки — это не насекомые.

— А кто?

— Пауки — это пауки, отдельный класс. У насекомых туловище состоит из трех частей, а у пауков из двух — срослось в процессе эволюции, голова и задница в едином варианте. Так же у насекомых три пары ног, а у пауков — четыре пары.

— Дурят нас ученые, не находишь? Вот в футболе аналогично. Накупили в «Спартак» заграничных пауков, а они как были насекомыми, так и остались.

Андрей заговорил о пауках (и разговор плавно перешел на футбол), чтобы отвлечь Семена Алексеевича, взволнованного признанием. Но вообще со знанием биологии у Андрея был полный швах. А теща у него профессиональный биолог!

— Когда в школе проходили пауков и насекомых, я болел, — оправдывался вчера Андрей.

— Земноводных и млекопитающих тоже проболел? — вредничала Марина.

«Ты у меня получишь!» — посылал ей Андрей грозный взгляд и был вынужден признаться Анне Дмитриевне, что в биологии он — пень пнем и дуб дубом. Дуб — это из ботаники? Не надо ботаники, я и в ней не силен. Пойду-ка носки стирать…

Андрей позвонил Марине и велел собирать Петьку, они возвращаются на старые квартиры.

***

Марина сразу, по хитрому блеску глаз Андрея, поняла: что-то произошло. Последние дни в его глазах была озабоченность и напряжение, а теперь плясали веселые чертики.

— Что случилось? Говори! — потребовала Марина, улучив момент.

— Новость сногсшибательная! — расхохотался наконец Андрей. — Семен Алексеевич Марию Ивановну совратил! Они переспали! То есть уже три дня кувыркаются старички на моем собственном диване!

— Откуда ты знаешь?

— Дедушка сам признался.

— Я тебе говорила, говорила? Не верил! Подставляй лоб! — Марина отпустила Андрею щелбан. — Зачем тебе Семен Алексеевич признался? Мужская склонность хвастаться своими победами?

— Ничего подобного! Разве мы хвастаемся? Так, иногда вырвется… С нашими старичками особая ситуация. Во-первых, Мариванна была монашески девственна. Во-вторых, Семен Алексеевич только жену похоронил, а посему пребывал в жестоких нравственных терзаниях. Требовался совет авторитетного человека.

— Это кого?

— Меня, естественно!

— И что ты посоветовал?

— Догадайся с трех раз.

— Андрей! Мариванна заслуживает простого человеческого счастья! И Семен Алексеевич тоже!

— Не петушись. Я посоветовал Семену Алексеевичу жениться на нашей няне. Все породнимся до бесконечности. Крестный отец Петьки, он же дедушка, женится на крестной матери. Кажется, религия это запрещает?

— При чем здесь религия! Кто у нас верующий?

— Никто, и все по потребности.

***

Мария Ивановна сгорела бы от стыда, узнай, что» подробности ее интимной жизни обсуждаются, вызывают улыбки и беззлобную иронию. Да и в изложении Семена Алексеевича все выглядело примитивно и по-мужски просто. А на самом деле — почти романтично и проникновенно.

Они сидели на диване, Марию Ивановну била мелкая дрожь, терзали фантастические страхи, рисовались страшные картины… Сейчас снова в квартиру ворвется милиция, но уже не два парня, а целый отряд в черных масках, с автоматами — как в кино…

Семен Алексеевич держал ее руки, успокаивал… Как всегда, его прикосновения вызвали волнение… Одна дрожь накладывалась на другую, и Марию Ивановну уже колотило вовсю. Ей было сладко, а разбушевавшееся воображение предсказывало кошмары: бойцы с автоматами скрутят им руки за спиной и велят назвать адрес Марины, где скрывают Петечку…

— Да что же, Маша, тебя так колдобит? — Семен Алексеевич ласково и ловко обнял ее, пристроил у себя на груди. — Успокойтесь!

Он путался — называл ее то на «ты», то на «вы», то по имени, то с отчеством.

Дрожь достигла максимальной амплитуды и на пике погасла, как затихает волна, сколь бы высоко ни поднялась. Минуты (секунды, часы?) на груди у Семена Алексеевича — высшее блаженство, испытанное Марией Ивановной. А последующее… Его поцелуи и неловкое стаскивание через голову сарафана под лихорадочные бормотания: «Маша! Машенька! Маша!»… и все дальнейшие манипуляции над ее телом…

Правы подруги — эта сторона жизни привлекает только мужчин. Наивные, они еще спрашивают: тебе понравилось? тебе было хорошо? И все женщины, отвечая положительно, лукавят, а мужчины, точно дети, верят лжи во спасение.

Но ведь было и райское наслаждение! Когда Семен брал ее за руки и обнимал! А без продолжения вполне обошлась бы…

Судьбоносные перемены не повлияли на Марию Ивановну особым образом. Она не порхала стрекозой, не прыгала зайчиком, не веселилась и не улыбалась постоянно. Она пережила опустошение, которое бывает, когда достигнешь цели, а новой еще не имеешь.

«Теперь и я, как все, подруги и остальные женщины земли, — думала Мария Ивановна. — Вот и свершилось. Почему-то грустно. Я люблю Семена — это без сомнения. Но может Сеня испытывать ко мне хоть десятую долю того, что испытывал к покойной жене? Мне бы хватило и сотой доли…»

Андрей и Марина, исподволь изучавшие Марию Ивановну, никаких внешних перемен не обнаружили. Она была, как прежде, ровна и доброжелательна. Но зоркий глаз Марины все-таки отметил, что ко всегдашней кротости Мари-ванны прибавились оттенки печали и женского смирения.

— Судя по всему, — поделилась Марина с Андреем, — Семен Алексеевич не проявил геройства в постели. Бедная Мариванна! В ее годы решиться на секс и не получить главного удовольствия!

— Только не вздумай уговаривать меня провести с дедушкой курс обучения сексуальным приемам!

— А что, если Мариванне книжку о половой жизни подсунуть? Няня у нас любит черпать знания из авторитетных источников: готовит по книге, за Петькой присматривает — по книге.

— Мариванна решит, что ты распутная особа.

— Случайно подложу на видное место. У тебя есть книга о здоровом сексе?

— Нет. Я практик, а не теоретик.

— Завтра обязательно куплю. Как ты можешь спокойно относиться к тому, что Мариванна не узнает оргазма?

— Могу. Менее всего меня волнуют оргазмы Мариванны. Квартирный вопрос, например, беспокоит. Старички поженятся и у меня будут обитать? Или переедут к Семену Алексеевичу? А Петька? Кстати, его надо прописать. Завтра позвоню в паспортный стол, узнаю, какие нужны документы.

— Мне кажется, правильнее было бы прописать Петечку у дедушки и оформить на него собственность. Иначе квартира достанется этой… твоей… бывшей…

— Семен Алексеевич помирать не собирается, напротив — жениться.

— Береженого Бог бережет.

***

Не только квартирная проблема беспокоила Андрея. Квартирная даже во вторую очередь…

Когда Семен Алексеевич, получив благословение на брак с Мариванной, воскликнул: «Спасибо, сынок!» — в груди Андрея точно лопнула с коротким «дзень!» струна. Сынок… мама… его мама…

Ни капли осуждения к Семену Алексеевичу и Мариванне Андрей не испытывал. Скорее справедливость восторжествовала, а не похоть разгулялась. Но ведь и с его мамой было точь-в-точь: похоронила мужа и быстро замуж выскочила.

Тогда Андрей, конечно, не сыпал на мамину голову проклятия, но был оскорблен, унижен и возмущен жестоко. Стыдиться поступка матери — что для сына отвратительнее?

— Зачем он тебе? — сквозь зубы шипел Андрей по телефону. — Зачем тебе этот жиртрест?

— Он добрый, — твердила мама. — Очень добрый.

— Ноги моей не будет в твоем доме, — категорично заявил Андрей, — пока там бомбовоз.

Андрей слово сдержал, к маме ни разу не наведался, она звонила по выходным, приезжала раз в полтора-два года. Существование ее второго мужа никогда не обсуждалось, не вспоминали о нем, словно отсутствовал в природе. Но Андрей улавливал обрывки телефонных разговоров — при появлении сына мама торопливо прощалась и ветшала трубку. Она покупала своему жирному полковнику какие-то подарки, Андрею не показывала, заталкивала на дно чемодана. Ольге и Ольгиной маме, своей тетушке, Андрей также не позволял упоминать в его присутствии о полковнике-отставнике. «Андрюша весь в отца, — качала головой тетушка, — такой же зверь!»

Его отец был сильным человеком, без сантиментов, волевым и жестким. Бабушка говорила: бить не бьет, только страсть дает. Маме нелегко было с отцом, она часто плакала. Андрею в детстве говорила: плачу, потому что книжку жалостливую читала. Он думал, что есть какой-то специальный слезодавительныи род литературы для женщин. И позже, когда слышал: «дамский роман», — думал, что книга насквозь пропитана слезами и соплями. В старших классах Андрей, конечно, понял, что настоящая причина маминых слез — отец. Даже с петушиной храбростью как-то потребовал от отца ответа: почему мама плачет? что ты сделал? В ответ услышал: мал еще, не твоего ума дело, поплачет и перестанет. Так, собственно, и было, глаза у мамы красные, опухшие, но уже улыбается… Она решительно воспротивилась Андрееву заступничеству, не хватало сыну на отца идти!

Была ли мама счастлива во втором браке? Уж точно счастливее, чем в первом. И он, сын, получается, родной матери добра не желает? Мари-ванне с дедушкой — желает, а самому близкому и дорогому человеку — извините, гуляйте! Почему он уперся? Ну, вспылил вначале, но через год-два можно было смириться с положением вещей? Нет, у нас воля железная, мы будем стоять насмерть, пока не проводим вас в последний путь. Или пока вы нас не проводите.

Это у него от отца. Батя тоже был единорог — упрется не сдвинешь, глух к доводам, слеп к чужим страданиям. Но отец упирался на каждом шагу, по каждому поводу, у него имелось непререкаемое мнение — остальные хоть тресните. Андрея заклинивало редко, но надолго.

Он посмотрел на часы: пол-одиннадцатого. Не поздно звонить? Номера маминого телефона наизусть не помнил, по своей инициативе звонил три раза в год — на ее день рождения, восьмого марта и в Новый год. Мама ждала звонков и поднимала трубку. В остальное время Андрей не звонил потому, что не хотел нарываться на полковника.

Именно он и ответил:

— Вас слушают!

— Здравствуйте, Максим Владимирович!

— Здравствуйте! Простите, не признаю по голосу…

— Это Андрей Доброкладов из Москвы.

— Что?.. А?.. Ох! Секундочку!

Андрей слышал, как что-то упало со звоном, громкое шуршание и потрескивание, высокий взволнованный голос Максима Владимировича: «Верочка! Верочка! Иди скорее, Андрюша звонит!»

Такое впечатление, подумал Андрей, что полковник свалился на пол, смахнув все со стола, и верещит. И давно я ему «Андрюша»?

— Сыночек? — взволнованно спросила мама. — Что случилось?

— Да ничего не случилось. Просто позвонил. Нечего переполох устраивать.

— Просто позвонил?.. Но ты никогда раньше…

— Мама, как ты себя чувствуешь?

— Хорошо.

— Как здоровье Максима Владимировича?

— Что? — не поверила своим ушам мама, на несколько секунд замолчала и заговорила не своим голосом, точно ей горло стиснули. — Полгода назад инфаркт был… обширный… но сейчас уже лучше… Андрей! Что все-таки произошло?

— Рог сгнил и отвалился.

— Какой рог? Не понимаю!

— Которым я упирался. Не обращай внимания. Мама, я женюсь, и у меня ребенок.

— Женишься на женщине с ребенком?

— Нет, это она женится на мне с ребенком.

Марина, которая крутилась рядом и нахально подслушивала, закатила глаза и постучала по лбу.

— То есть она, Марина, мою невесту зовут Марина, выходит за меня замуж.

«Довольна?» — беззвучно спросил Марину Андрей.

— Сыночек, ты не выпивши? Я ничего не понимаю! — жалобно простонала мама.

— Сделаем вот как! На следующие выходные мы к вам прилетим, познакомитесь с Мариной. Мама, ты плачешь? Не надо! Все отлично! Хочешь, я тебе завтра позвоню?

— Правда, позвонишь? И приедешь?

— Обязательно! Целую тебя! Пока! Привет Максиму Владимировичу.

Как бы у полковника второго инфаркта не случилось, подумал Андрей, опуская трубку. И еще он представил, как толстый полковник берет мамины руки, утешает. (Сегодня за ужином Андрей, после толчка Марины в бок, впервые увидел, как Семен Алексеевич держит за руки Мариванну.) И эта картина — мама в объятиях отчима — впервые не вызвала у него отвращения.

Кажется, он обеспечил маме бессонную ночь. Но уж очень не хотелось душить прекрасные порывы.

Марину предстоящее знакомство с Андреевой мамой и отчимом привело в большое волнение. Андрей не мог наблюдать без улыбки за ее суматошным заламыванием рук, слушать панические речи. Марина предлагала взять с собой Петечку.

— Отряд прикрытия? — потешался Андрей. — Туда три часа лету, одна ночь и три часа в самолете обратно. Зачем пацана мучить? И я представляю, сколько вещей вы с Петечкой напихаете. Фотографии возьмем.

— Андрей, я боюсь!

— Чего?

— Вдруг не понравлюсь твоей маме? Ты знаешь, как непросто складываются отношения свекрови и невестки? Понимаешь, что все девушки боятся матерей женихов?

Не понимаю, девушкой никогда не был. И потом, надо по-честному. Я потел, когда твоей руки просил? Теперь твоя очередь. Кстати, я своей тещей очень доволен. Готов даже взять обязательство подучить биологию. Мои мама и отчим будут тебя на руках носить, уверен. Мне останется только следить, чтобы не уронили.

Еще сказал, что его отпуск по уходу закончился, пора браться за работу.

Content

Наталья Нестерова
Отпуск по уходу

Часть первая У кого детки, у того и бедки

Глава 1 Хорошенькое начало

Глава 2 Памперс не фунт изюма

Глава 3 Пюре без тыквы,

***

Глава 4 Авантюра для затворницы

Глава 5 Здравствуйте, я ваша

Глава 6 Захват площадей

Глава 7 Девушка его мечты

Глава 8 Бесприданница

Глава 9 Погорельцы

Часть вторая Добрый мужик без хомута не бывает

Глава 1 Три рюмки водки

Глава 2 Визит врача

Глава 3 Обмен валюты

Глава 4 Больные истинные и ложные

Глава 5 Широкие жесты бедняков

Глава 6 Бог не торгуется

Глава 7 Точки над «i»

Часть третья Дружный табун волков не боится

Глава 1 Имя для девочки

Глава 2 Личное и служебное

Глава 3 Макияж и финансы

Глава 4 Проблемы трудоустройства

Глава 5 Поминки и сватовство

Глава 6 Обряды продолжаются — крестины

Глава 7 Мама приехала

Глава 8 Отпуск закончился