Олег Никитин

Падение сквозь ветер

Евгении

Глава 1. Дешевые чудеса

Сквозь полуоткрытый полог, свернутый в подобие трубки и пришпиленный к боку балагана, вместе с шумом площади, пылью и диким месивом запахов проникали косые лучи заходящего солнца. Они рассыпались брызгами по стеклянным колбам и пузырькам, которые беспорядочно громоздились на походном столе.

Валлент отер пот со лба и возобновил демонстрацию раствора, уничтожающего при своем распылении всякие запахи. Над полем для эксперимента возвышалась долговязая фигура унылого покупателя. Тот недоверчиво наблюдал, как бывший сотрудник Отдела частных расследований, а ныне вольный магистр Валлент смешал в чистой колбе несколько заговоренных порошков, разбавил их водой и тщательно взболтал смесь.

– Извините, для проверки состава мне нужно нечто весьма пахучее, – сказал Валлент и без колебаний принес из самого дальнего конца балагана плотный парусиновый пакет. Развязав тесемку, он протянул его посетителю, предлагая ознакомиться с содержимым. Внутри лежала дохлая крыса, отвратительно вонявшая. Любой без труда смог бы определить, что она мертва уже по меньшей мере неделю. И действительно, Валлент изловил ее на приманку ровно восемь дней назад, когда предыдущий экземпляр пришел в полную негодность и напоминал скорее кучку костей и обрывков шкурки.

Клиент отшатнулся и зажал нос пальцами. Однако Валлент не удовлетворился результатом и с невозмутимым видом помахал пакетом, вытянув руку к самому лицу посетителя.

– Прекратите, бес побери! – вскричал тот с выпученными глазами. – Вы хотите, чтобы я ушел?

Валлент сжалился над покупателем и завязал свой мерзкий мешок, но вонь, разумеется, не исчезла и продолжала висеть в воздухе смрадными клубами.

– Прошу вас удостовериться, что запах по-прежнему присутствует, – вежливо произнес он, зная, что клиент уже на крючке, даже если он сам и не понимает этого. – Заметьте также, что ваша собственная одежда пропиталась им. Когда вы придете домой к ужину, ваша супруга будет очень недовольна.

Валлент знал, о чем говорил – он вымочил дохлую крысу в специальном растворе, обеспечивающем небывалую стойкость зловонию, так что оно выветривалось только спустя три-четыре дня после проникновения в ткань. Разумеется, одежда самого продавца хранила на себе высохший слой совершенно другого, защитного раствора.

Растерянный клиент прижался носом к своему желтому камзолу, весьма пыльному и потрепанному, и скрипнул зубами от злости. Впрочем, у него хватило смекалки, чтоб не ругаться с продавцом. Валлент усмехнулся и еще раз перемешал содержимое колбы, после чего аккуратно слил полученную жидкость в пульвер и налепил на него пустую этикетку. Макнув в чернила перо, он вывел на ней: «Антинюх, наружное средство для уничтожения запахов. Применять ограниченно, по назначению мага». Затем он написал свое имя и проставил дату изготовления. На этом особо настаивала имперская Канцелярия, внесшая соответствующий пункт в «Кодекс торговца, оказывающего магические услуги населению». Надо заметить, что эти буквоеды скоро зачислят в торговцы всякого, способного прочитать несколько слов в полулегальном «Руководстве по общей и прикладной магии».

Рутинная процедура красивого заполнения этикетки отняла несколько минут.

– Пожалуйста, вот ваша покупка, – радушно скахзал Валлент, кивая на пульвер. – Тридцать дукатов, и она ваша.

– Это очень дорого! – возмутился покупатель, решительно мотая головой. – За такие деньги я мог бы купить себе новый камзол.

– Хорошо, двадцать девять, и ни монетой меньше, – отрезал Валлент. – Орден монополизировал торговлю компонентами и требует за них несусветные деньги, так что они обошлись мне ненамного дешевле. Вы же не хотите сказать, что мой труд ничего не стоит? Кроме того, такого количества жидкости вам хватит, чтобы целый месяц опрыскивать выгребную яму.

Хмыкнув, клиент полез в кошелек, извлеченный им из специального кармана на широком поясе, и стал отсчитывать монеты, зажимая их в кулаке. Наконец он наскреб нужную сумму и высыпал горстку меди на стол. Валлент легко надавил на распылитель, и облачко мельчайших капель осело на одежде покупателя. Тот подозрительно принюхался, и его лицо расплылось в улыбке благодарности. Действительно, ужасающий дух полностью исчез, вообще пропали какие бы то ни было запахи, в том числе и попавшие в палатку извне.

– Скажите, а его можно употреблять внутрь? – уже от выхода поинтересовался довольный клиент, вертя в руке пульвер. – Я имею в виду, прыскать им в рот?

– Можно, но делать этого все же не стоит, – сказал Валлент. – И не вздумайте выпить его.

Он уже начал укладывать свои вещи в большой парусиновый мешок, располагая свой товар слоями: бумажные пакеты перемежались склянками и наоборот. Вся тонкость с такого рода препаратами, как уничтожитель запахов, заключается в том, чтобы не причинить заметного вреда человеку. А навредить очень легко, если допустить перекосы в количественных долях компонентов. Все это фокусы для магов-первогодков, практикующихся в безобидных опытах на людях и их ощущениях. Ведь на самом деле несчастный покупатель по-прежнему «благоухал», как протухшая крыса, а пресловутый «уничтожитель» всего лишь временно лишил его нос чувствительности. Правда, всякий, с кем он будет общаться, невольно получит свою дозу магического зелья и тоже на время утратит обоняние, так что с этой стороны все выглядит вполне честно. Куда как сложнее создать объективную реальность – например, сквозняк в закрытом помещении, который бы вызвал колебание штор и смахнул бумаги со стола. Это знание доступно только настоящим специалистам, обучавшимся в Ордене, но уж во всяком случае не любому проходимцу, раздобывшему какую-нибудь десятую копию «Самоучителя молодого мага», переполненную фактическими ошибками. Там, кстати, и в «Приложении для продвинутых» не найти упражнений по такого рода магии.

Последнее, что сунул Валлент в свой мешок, было позволение на торговлю товарами мнимой магии иллюзий, называвшейся среди торговцев и населения прикладной. Оно висело в неокрашенной рамке, под стеклом рядом со входом в балаган.

– Уже уходишь? – спросил его Уммон, в окружении нескольких помощников стоявший неподалеку, рядом с таким же точно брезентовым куполом, из которого арендатор и его слуга вытаскивали ящики с посудой. Валлент кивнул на заходящее солнце, позолотившее даже мрачное, угловатое здание городского суда. Тем временем подручные Уммона по его знаку бодро выдернули из-под плотной ткани шатра металлический шест и стали сворачивать палатку в тугой рулон. По будним дням ярмарка на центральной площади города не работала, и все желающие потолкаться, а то и купить что-нибудь нужное, отправлялись на постоянное рыночное место в южной части столицы, на левый берег Хеттики.

– Позвольте вам помочь, – сказал кто-то рядом с Валлентом. Магистр обернулся и увидел молодого человека, почти мальчика, облаченного в плащ глубокого синего цвета, негласно принятый в качестве форменной одежды у сотрудников имперской Канцелярии. Его длинные светлые волосы были перехвачены лентой. Гладкое лицо юноши, скорее всего, ни разу не тронутое бритвой, выглядело смущенным, когда он неуверенно протянул руку, чтобы принять у Валлента ношу.

– Будь осторожен, малыш, – буркнул магистр и помог ему пристроить на спине увесистый мешок. Парень не вызвал у него никаких подозрений.

Они направились к узкой Подковной улочке, вливавшейся в Конную площадь. Пришлось аккуратно обходить кучи навоза, оставленные лошадьми, и другой малоприятный мусор, скопившийся на брусчатке за долгий летний день. Солнце уже почти скрылось за крышами зданий, и между последними разлилась густая тень, но света было тем не менее достаточно, чтобы не угодить в сточную канаву.

– Меня зовут Бессет, – начал юноша, – и я торопился, чтобы успеть поговорить с вами в вашем шатре и посмотреть на вещества, которые вы используете. Видите ли, я интересуюсь магией, особенно высшей, и думал посмотреть, как вы работаете с компонентами.

– Я всего лишь обыкновенный торговец иллюзиями, учиться у меня нечему. А ты, значит, маг-самоучка?

– Еще нет, – стушевался Бессет. – Я работаю в имперской Канцелярии. В тех книгах, которые я читал, слишком сложные тексты. По правде говоря, я почти ничего не запомнил…

– Это нормально.

– Вы думаете? – обрадовался юноша.

– Без постоянной практики ничего бы не получилось даже у покойного Бекка. Я помню, как в молодости он проводил в своей лаборатории ночи напролет, заучивая сложные заговоры второго уровня.

Бессет недоверчиво покосился на Валлента, с непроницаемым видом шагавшего рядом. Откуда-то со второго этажа прямо перед ними на край канавы упала груда кухонных отбросов, нимало не смутившая Валлента и его спутника.

– Я всегда обращался к нему за консультацией, если сам не мог выяснить, каким образом преступник ухитрился облапошить жертву, – продолжал между тем Валлент. – Надо ли говорить, что Бекк всегда находил решение? Для суда его заключение было так же неоспоримо, как то, что солнце встает на востоке.

– Вы сказали про магию второго уровня, – проговорил Бессет. – Я даже не пытался читать соответствующие трактаты.

– Похоже, у тебя есть к ним доступ? – быстро спросил Валлент.

Юноша рассмеялся и кивнул на сравнительно чистый одноэтажный дом в десятке шагов впереди, на фасаде которого, над широкой дверью, красовалась длинная яркая вывеска: «Бытовая магия». От собственного смеха он закашлялся, а после этого еще несколько минут тяжело дышал и сглатывал, что позволило ему счесть тему малодоступных книг забытой. Валлент толкнул дверь собственного дома, служившего также постоянным помещением для его магазина, и пригласил молодого человека внутрь. Колокольчик на верхней балке звонко тренькнул, и откуда-то из задней половины дома раздался низкий женский голос:

– Приходите завтра, сегодня выходной!

– Это я, Тисса! – отозвался Валлент и кивнул на угол рядом с прилавком.

Бессет осторожно поставил ношу на указанное место и с любопытством осмотрелся, особенно заинтересовавшись застекленным шкафом. В нем магистр хранил наименее ценные компоненты снадобий – толченую шерсть летучих мышей, вяленые заячьи уши, нашинкованные тараканьи усы и тому подобную чепуху, скорее призванную произвести впечатление на покупателей, чем пригодную для изготовления снадобий. Полки за прилавком по причине выходного дня зияли пустотой.

Валлент пригласил молодого человека в свой кабинет, попасть в который можно было только из-за стойки. Дверь, зримо массивную, он открыл небольшим ключом очень сложной формы. Если Бессет надеялся оказаться в лаборатории, изобилующей «стендами» с начатыми и прерванными опытами, древними фолиантами и прочими атрибутами практикующего мага, его постигло разочарование. Здесь действительно имелся монументальный стол, во многих местах изменивший первоначальную расцветку, а кое-где попросту прожженный, но не более того. Возле внутренней стены возвышался шкаф, наверняка набитый стандартными магическими атрибутами. Единственное окно, выходившее в относительно светлый двор дома, было забрано решеткой и на ночь закрывалось ставнями из листового железа. К видимому сожалению Бессета, хозяин тщательно следил за порядком в своем кабинете.

Валлент выдвинул один из ящиков стола, и на свет появилась бутылка без этикетки, литая из очень темного стекла. Оттуда же возникло два бокала, и незначительная часть багровой жидкости перекочевала в них. Магистр опустился в удобное кресло с простыми деревянными подлокотниками, оставив посетителю единственный стул. Бессет отпил вина и восхищенно принюхался. Из бокала поднимался горячий виноградный дух, не замутненный алкогольными парами.

– Этому вину не меньше десяти лет, – сказал он.

– Двенадцать, – уточнил хозяин, трогая губами свой напиток. Он не стал добавлять, что в действительности содержимое бутылки давно прокисло, и только примитивные пищевые добавки, имеющиеся у каждого мага, придают ему отменный вкус. – Поскольку я не предлагаю его каждому встречному, тебе придется наконец рассказать мне, с какой целью ты представился. Есть у меня странное ощущение, что ни к чему хорошему наше знакомство не приведет.

Бессет поднял на хозяина недоуменный взгляд.

– Все хорошее для всех нас закончилось тогда, когда началась война с Азианой.

– Это философия, – мрачно заметил Валлент. – Что ты можешь знать про то время? Моему сыну было столько же, сколько тебе сейчас, когда он был призван и ушел с армией Хесстальна на северную границу.

Магистр признался себе, что Бессет чем-то напомнил ему Меллена, когда тот вырядился в традиционный наряд ополченцев и отправился на войну в составе армии, возглавляемой маршалом Империи Хесстальном. Тогда казалось, что одно только это имя способно повергнуть в ужас и обратить в бегство войска мятежной северной провинции.

– Я такая же жертва той войны, как и все, – заметил Бессет. Он расстегнул плащ и откинул полы в стороны, так что Валленту стала видна его вышитая крупными звездами рубашка с прямым высоким воротником. – У вас хотя бы был сын, а я никогда не буду иметь детей. Это вы – конечно, не вы лично, а люди вашего поколения – виноваты в том, что народ вымрет через каких-нибудь несколько десятков лет.

Валлент промолчал. Этот мальчишка задел его чувства, похороненные, как думал магистр, где-то в глубинах сознания.

– Вы никогда не думали над тем, что магия третьего уровня могла бы помочь нам выжить? – вдруг спросил Бессет. Теперь он был совершенно не похож на того застенчивого юнца, который вызвался помочь магистру в переноске тяжестей. Он смотрел на хозяина с напряженным вниманием, едва не влезая на стол.

– Я не шарлатан, – отрезал Валлент. – А если, парень, ты где-то вычитал, что создать новую жизнь из ничего можно иначе, нежели проведя какое-то время с женщиной, то я в это не верю. Когда я сказал «из ничего», то не имел в виду жизненную энергию родителей, этот вопрос пока спорный.

Юноша вздохнул и запустил руку во внутренний карман плаща. Вскоре в ней оказался свернутый вчетверо лист бумаги, имперский лоск которой буквально бросался в глаза. Гость протянул лист Валленту через стол и поднялся.

– Я уполномочен передать вам послание личного секретаря Императора, Мастера Деррека, – официально произнес он и чуть-чуть наклонил голову. – А вино у вас замечательное, – добавил он уже не так строго.

– Не уговаривай, не продам, – усмехнулся Валлент. Не притрагиваясь к листку, он также встал и проводил гостя через торговый зал к выходу из дома. Ему показалось, что юноша едва заметно улыбнулся, когда еще раз, уже прощаясь, поклонился и зашагал в сумерках по направлению к центру города, где вплотную к дворцу примыкало малозаметное здание имперской Канцелярии.

Письмо Деррека с невероятной силой влекло к себе магистра, так что он заподозрил скрытую в бумаге магическую «посылку». Он вернулся в кабинет и извлек из-под рубашки амулет, янтарно-желтой каплей вплавленный в простой железный корпус. Последний был густо усеян мелкими точками ржавчины. Расположив амулет горизонтально, Валлент встал между шкафом и столом и несколько секунд наблюдал, как золотистая полоса, растущая из центра камня к его краю, постепенно бледнеет, бегая по кругу. Наконец она стала абсолютно белой, – очевидно, все классы магии смешались и выделить доминирующий было нельзя – и указала на шкаф, в самом деле напичканный всевозможными атрибутами и веществами для «манипулирования» силами огня, воды, земли и воздуха. Письмо секретаря, будучи обыкновенным листом качественной бумаги, не привлекло внимания амулета, иначе бы светлый сектор, указывающий направление на магический предмет, раздвоился.

Когда семь лет назад, сразу после окончания Пятидневной войны, Валлент вышел в отставку, Дерреку едва минуло тридцать. Но он оказался самым опытным среди оставшихся в живых членов Ордена, что и дало ему полное право занять пост Мастера. Несомненно, он не был самым талантливым из молодежи, что открыто признавали все остальные маги, и уступал в даровании совсем юному, по меркам Ордена, двадцатишестилетнему Мегаллину. Но мастерство находить компромиссные решения и очевидная лояльность к Императору гораздо более важны для руководства Орденом магов, чем все остальные качества, вместе взятые.

Валлент протянул руку к листку, расположился в своем любимом кресле и приступил к недолгому чтению. Содержание послания оставило его в неведении относительно замыслов секретаря. Там было только несколько слов, обозначающих время и место завтрашней личной встречи с Дерреком. Кстати, не в Канцелярии, как можно было бы предположить, а в отстоящем от нее на полсотни шагов мрачноватом, тяжеловесном здании Ордена магов. В нижней части листа чернели подпись и клякса личной печати адресанта.

Какого беса этот юнец завел речь о магии третьего уровня? Маловероятно, что им удалось создать живое существо, пусть даже какую-нибудь тощую блоху. И все же если это кому-нибудь и под силу, то лишь магу второго уровня, а все они работали на Орден. Там были собраны многие сколько-нибудь ценные артефакты и редкие компоненты для производства магических смесей. Например, сушеные пупырышки перцовой жабы, в которых содержится самое мощное средство магии огня, или волоски гигантской сколопендры, придающие сокрушительную силу магии земли. А банка с окаменевшей слюной морской собаки, без которой немыслимо получение действенного препарата из области магии воды? О пере птицы шехх, невидимой с земли и никогда не опускающейся на нее, и говорить нечего, а ведь без него магия воздуха настолько же полноценна, насколько суп без мяса и соли. Множество других редких вещей также хранилось в лабораториях Ордена, в том числе пыльца с крыльев пойманного над океаном махаона, запечатанная в древесной смоле жужелица и прочие диковинки. Они не использовались в реально существующих смесях и заклятиях, а только упоминались в качестве возможных к применению в трудах авторитетных авторов, рассуждавших о тайне создания жизни.

В целой Эвране не отыскать ни одного мага, который мог бы похвастаться тем, что действительно создал нечто более сложное, чем спичка. Не прибегая к столярным инструментам, разумеется. И тем не менее с удивительным постоянством находились мечтатели из числа магов, приводившие в своих пухлых сочинениях рецепты, один другого невероятнее. Они утверждали, что уж их-то опыты имели успех. Старина Бекк в свое время прочитал Валленту целую лекцию на эту тему, и даже дал ознакомиться с малоценным трудом забытого мага древности. Тот утверждал, что жизнь возникнет на стыке магий огня и воды, если столкнуть их, скажем, во время небольшого пожара. Из остывшего пепла, согласно смелому заявлению автора, должен появиться росток небывалой красоты. На публичной демонстрации своих достижений такого рода сочинители не настаивали, и при этом на все корки ругали предшественников, разрабатывавших тему жизни…

Все дискуссии о магии третьего уровня остались в далеком прошлом, – или оно казалось таким? – в мире, не знавшем разрушительной войны. Она уничтожила заметную часть мужского населения в обеих воюющих странах, когда-то бывших одним государством, географически поделенным на две примерно равные территории. Сейчас, пожалуй, уже не осталось романтиков той эпохи, способных всерьез рассуждать о создании жизни только лишь силой магии.

Следователем Валлент был достаточно удачливым и умелым, разоблачив сонмы разномастных проходимцев от магии. Конфискованные у них трактаты он изучал в свободное от работы время, порой спрашивая совета у Бекка, который подрабатывал экспертом при Отделе. В особо запутанных случаях, когда следователи не могли определить состав того или иного зелья, этот маг всегда помогал им, пользуясь лучшими диагностическими зельями Ордена. Таким образом, Валлент был достаточно подготовлен для того, чтобы слова юного посланца, не поколебав его недоверия к идее существования магии третьего уровня, все же заставили ненадолго усомниться в правильности своих воззрений.

Он сунул письмо в нижний ящик стола, где у него хранились разного рода бесполезные бумаги. Пока он размышлял, стемнело, и Валлент принял решение отправиться утром на встречу с секретарем. Он слегка устыдился того, что простое упоминание магии третьего уровня вывело его из равновесия и почти выдернуло из привычного течения жизни.

Закрыв на крюк ставни, он прошел в жилую часть дома. Тисса что-то вышивала на маленькой круглой салфетке, сидя под лампой. Дрожащий огонек пламени, заключенный в стеклянную оболочку, ложился нервными бликами на ее слегка располневшее лицо. Несмотря на то, что ей было всего двадцать четыре года, ее фигура, некогда стройная, за последние пару лет заметно расплылась.

Девушка подняла взгляд от рукоделия и спросила:

– Кто приходил?

– Посыльный из Канцелярии Императора.

Тисса расставила перед ним тарелки с привычными блюдами: вареными куриными яйцами, куриной же тушкой и кружкой чая. Отдельно лежал солидный кусок черного хлеба, круто замешанного на толченых отрубях.

– Завтра с утра мне придется туда сходить, – сказал Валлент. – Дверь держи на запоре, как обычно.

Глава 2. Орден магов

Утром Валлент выбрал из вороха старой одежды, сохранившейся у него со времен работы в Отделе, самые приличные штаны и рубашку, ни разу не надетые им после отставки. Прибавить к ним еще и темно-зеленый плащ было бы неправильно – все-таки он уже много лет не состоял на службе у Императора. Поэтому Валлент надел обычный серый плащ, который носил в ненастную погоду. В углу платяного шкафа отыскались сморщенные, но почти новые блестящие сапоги.

Согласно солнечным часам, установленным на южном окне дома, у него оставалось еще вполне достаточно времени, чтобы добраться до Ордена, преодолеть магический пост и подняться во владения Деррека, секретаря Императора и Мастера. Очевидно, тот хотел встретиться с Валлентом именно как глава Ордена магов, в противном случае пригласил бы его в Канцелярию. Или дело было настолько секретным, что говорить о нем следовало только под защитой системы безопасности Ордена.

Магистр решил пройти к цели не по прямой, а через Сермяжную площадь. Ему не хотелось рисковать обувью, пробираясь между мусорных куч и засоренных канализационных стоков, давно не чищенных и почти потерявших былое значение. В последние годы специальный сотрудник Ордена периодически старался освободить их от неизбежных заторов, вызывая жуткие ливни. Но в основном этим занимались жители домов, расположенных в непосредственной близости от источников зловония. Только таким образом удавалось поддерживать хотя бы видимость чистоты в жилых кварталах.

Как и вчерашний день, нынешний обещал быть жарким. Тучи мух роились над мусором, скопившимся между строениями, отовсюду шел вязкий, кислый дух разложения и нечистот. Несмотря на летний сезон, имперский маг, специализирующийся на воде, слишком редко промывал городские стоки и улицы: в последний раз это случилось почти неделю назад и принесло лишь кратковременное облегчение. Удивительно, что техническому Отделу еще удавалось поддерживать водоснабжение половины обитаемых домов города. Правда, воды хватало только на самое необходимое, даже несмотря на то, что в столице проживала едва ли треть населения против довоенного, и с каждым днем людей становилось все меньше и меньше. На улице, по которой шел магистр, ему встретилось только несколько человек, в основном пожилых или среднего возраста, и ни одного ребенка. Впрочем, мне самому уже под пятьдесят, усмехнулся Валлент, выбираясь из утренней тени домов на маленькую Сермяжную площадь, в этот час неожиданно людную. Присмотревшись, он понял, что из здания медицинской Академии на углу Дальней и Меловой улиц выносят короткий черный гроб. Вокруг собралось несколько человек, видимо, родственники умершего, среди них несколько детей лет десяти-пятнадцати. Большая часть надела что-нибудь черное. Они молча направились по Меловой улице в сторону кладбища.

Магистр вынул из кармана плаща переносные солнечные часы и решил, что ему стоит поторопиться. Свернув под прямым углом, по Береговой улице он направился к административному кварталу, где находились все государственные учреждения, в том числе дворец Императора. Показались вывески дельцов, специализирующихся на обслуживании богатой клиентуры – они украшали разнообразные нотариальные и адвокатские конторы, парикмахерские, модные ателье и десятки разновидностей торговых лавок. Тут же высилось обветшалое, с выбитыми стеклами здание Народного совета, отданное на разграбление во времена милитаристской истерии, накануне открытого объявления войны Азиане, и с тех пор населенное исключительно летучими и сухопутными мышами и крысами. По преданию, когда-то этот дом с островерхой крышей был Храмом Бога на земле, но впоследствии, при появлении магии, лишился пожертвований и пришел в упадок.

Когда он достиг трехэтажного здания Ордена, время приближалось к назначенному. Магистр открыл тяжелую дубовую дверь и вошел в светлый холл, из которого вверх вела одна широкая лестница с простыми перилами. На стенах по обе стороны от входа висели портреты выдающихся Мастеров прошлого, и последним в их ряду был Эннеллий, с выражением спокойного превосходства взиравший на живописца. Мастеру было за шестьдесят, когда он отправился на северную границу с Азианой и спустя десять дней погиб в схватке с магами мятежной провинции, среди которых был и его бывший ученик. Но погиб не только он и его помощники из числа наиболее опытных членов Ордена, но и магический «корпус» врага, а также сам предводитель северян Феррель, когда-то назначенный наместником Императора в северной провинции Азиане. О простых гвардейцах и говорить не приходится, их полегло бессчетное множество. В той жуткой магической катастрофе не выжил даже маршал Хесстальн и его адъютанты. Портрет Эннеллия был сделан за несколько месяцев до похода, словно Орден предчувствовал смерть Мастера, но в облике самого мага преобладало величавое спокойствие и уверенность в себе. Впрочем, возможно, художник оказался настолько талантлив, что решил оставить потомкам именно такого Мастера, а не озабоченного неурядицами старого человека.

Валлент стоял посреди холла, изучаемый невидимыми глазами, ожидая, пока мелодичный звуковой сигнал возвестит окончание проверки. Наконец он прозвучал откуда-то сверху, напомнив посетителю прежние времена, когда Валлент так же точно стоял здесь, готовясь нанести визит Бекку и порой слыша шаги снующих по зданию магов и их учеников. Индивидуальные характеристики его организма по-прежнему хранились в памяти защитной системы Ордена.

Только один раз за те две-три минуты, пока Валлент неподвижно изучал портреты старых Мастеров, на одном из верхних этажей он расслышал глухой стук удаляющихся по коридору шагов, затем невнятный голос, как будто человек говорил сам с собой.

Следователь быстро поднялся на третий этаж, где совсем рядом с лестницей располагался кабинет Мастера, и на всякий случай постучал пальцем по темной дверной панели, вырезанной из какого-то редкого дерева. Если Мастер находится за своим рабочим столом, он все равно не услышит этот стук. Валлент толкнул дверь и не без волнения вошел в огромный темный зал, простиравшийся далеко вдоль здания и выходящий окнами на флигель императорского дворца. Валленту никогда не доводилось бывать здесь раньше. Но со слов Бекка он знал, что дорога от входа до стола, за которым его встретит Деррек, займет почти минуту, так что он мог бы и не колотить по двери. Путь был извилист и проходил между высоких, заставленных пыльными экспонатами стеллажей и музейного вида застекленных ящиков. Окна, занавешенные плотными бордовыми шторами, придавали обстановке некий налет ирреальности.

Сделав последний резкий поворот, он неожиданно очутился перед стеной, которой здесь не должно было быть. Видимо, преграда была возведена не так давно, чтобы разделить библиотеку и собственно кабинет Деррека. По крайней мере, в стене имелась дверь, и Валлент два раза стукнул в нее. Услышав приглашающий возглас Мастера, он вошел в довольно светлое и приветливое помещение, не имевшее ничего общего с библиотекой. Прямо напротив него, за массивным столом восседал Деррек, тридцативосьмилетний Мастер, по совместительству секретарь Императора. Непонятно, почему его должность называлась именно так, скорее он являлся консультантом правителя по вопросам магии, нежели просто человеком, ведущим бумажные дела главы государства. Хозяин кабинета поднял острое широкоскулое лицо от книги, которую просматривал.

– Приветствую вас, Мастер Деррек, – церемонно сказал Валлент и слегка наклонил голову.

– Здравствуйте, магистр Валлент. – Секретарь указал глазами на мягкий стул напротив себя. Когда Валлент мельком встречал его в коридоре Ордена в последний раз, лет восемь назад, будущий Мастер выглядел куда более жизнерадостным. Традиционный красный, с двумя золотыми продольными полосками плащ был небрежно накинут на его узкие плечи, скрепленный у горла тускло-желтой металлической стрелкой.

– Я пригласил вас, магистр Валлент, по достаточно серьезному поводу, – начал Деррек в манере человека, ценящего время. – Надеюсь, вам он также покажется важным. – Мастер повертел в руке перо и продолжал: – Один из членов Ордена, Мегаллин, занимался магией третьего уровня.

Он взглянул на Валлента, который непроизвольно напрягся, вцепившись в подлокотник.

– Если быть точным, он всего лишь изучал возможность овладения магией третьего уровня, как и многие другие до него. Но его незаурядное дарование позволило ему продвинуться на этом пути несколько дальше, чем все остальные… Я знаю, что вы отличный специалист, при содействии покойного Бекка читали соответствующие труды старых магов. А значит, владеете предметом интересов Мегаллина.

– Это преувеличение, – кашлянул Валлент, принудив себя расслабиться.

– Не скромничайте, магистр. Мы не раз регистрировали мощное магическое излучение от вашего дома. Я давно хотел предложить вам вновь вернуться на службу Императору. Не в Отдел частных расследований, конечно, а в Орден. У нас, как вы знаете, есть определенный… недостаток в сотрудниках. Не стажером, конечно, а… скажем, свободным исследователем.

– Все мои опыты закончились неудачей. И я очень давно не занимался ничем подобным.

– Возможно, вам просто не хватило знания некоторых аксиом, которые содержатся в работах древних и современных магов, – лукаво заметил Мастер, сохраняя при этом серьезное выражение лица. – Но вернемся, однако к Мегаллину. Должен предупредить, что все, услышанное вами, не может быть разглашено ни под каким видом. – Деррек вновь надолго замолчал, холодно глядя куда-то в сторону дворца. – Три недели назад, второго июля, он проводил очередной эксперимент в своей лаборатории на этом этаже, буквально в нескольких шагах от нас, за этой стеной. – Он показал за свою спину, где висел причудливо вышитый абстрактными узорами гобелен. – Незадолго до… смерти он говорил мне, что близок к успеху как никогда. На этот день был назначен прием наших азианских гостей. Вице-консул Даяндан прошел к советнику Императора по экономике Зиммельну через флигель – его можно увидеть из окон библиотеки, из моего окна, а также из лаборатории Мегаллина – около пяти часов вечера. Консул в последний момент сказался больным и не явился, хотя он должен был участвовать в переговорах.

Валлент и сам не заметил, в какой момент обстоятельный рассказ Деррека стал восприниматься им как очередное служебное задание. Видимо, профессиональные привычки стали частью его личности, и даже длительный перерыв не вытравил их.

– В понедельник около полудня я, как всегда, ознакомился с информацией, накопленной системой охраны здания. И заметил, что Мегаллин уже около двух суток не покидает Орден, все время находясь в своей лаборатории. Это было ненормально, и я отправился к нему в кабинет, чтобы установить причины его задержки. Когда я вошел, то увидел его лежащим рядом со своим рабочим столом, с руками, поднятыми к горлу. Край его плаща был сильно обожжен. Он был мертв. Скорее всего, с позавчерашнего дня, что я определил по запаху разложения.

Мастер замолчал, наблюдая за реакцией Валлента, но тот был невозмутим, войдя в роль следователя.

– Никаких внешних следов насилия я не заметил, также как и двое остальных членов Ордена. Они в этот момент находились в здании, и я вызвал их в лабораторию Мегаллина. Правда, в самой лаборатории царил разгром, будто кто-то в ярости разбрасывал по ней предметы. Наша приходящая служанка Халлика потом полдня собирала их с пола. По некоторым признакам было очевидно, что Мегаллин умер от удушья, и эти руки… К счастью, он не был женат, и мне не пришлось брать на себя обязанность извещать о случившемся его… м-м-м… родственницу.

– Почему вы мне это рассказываете, Мастер? – спросил Валлент.

– По двум причинам. Первая – вы знакомы с основами магии второго уровня и могли бы продолжить эксперименты Мегаллина…

– Я намного уступаю в знаниях вашим сотрудникам, – запротестовал Валлент.

– Имейте терпение, магистр, это не самое главное. Данной темой, если захотите, вы будете заниматься между делом, во время расследования истинных причин смерти Мегаллина. Новому человеку, обладающему свежим взглядом на предмет, нередко удается сделать больше, чем тому, кто бьется над проблемой годами. Знаю по собственному опыту. Кстати, вашу кандидатуру предложил сам Император, после того, как ознакомился со списком отставников.

– То есть вы полагаете, что магистра Мегаллина могли убить? Кому это могло понадобиться?

– Позвольте, я продолжу. В результате длительного обсуждения мы решили, что Мегаллин пал жертвой собственной небрежности, случайно или в ходе опыта произнеся заклинание обратного вихря. Вы, конечно, знаете, что это один из самых сложных элементов истинной магии воздуха, – второго уровня, разумеется. Вокруг объекта создается кокон безвоздушного пространства, в отличие от случая прямого вихря, когда, напротив, воздух вокруг объекта уплотняется. Возможно, заклинание оказалось настолько сильным, что Мегаллин не успел его нейтрализовать и попросту умер от асфиксии. Или этот обратный вихрь почему-либо приобрел особую устойчивость и не распался в первую же минуту после своего образования.

– Очень логичная версия…

– Я тоже так думал вплоть до некоторых пор. Однако неожиданно одному из наших сотрудников, Дециллию, понадобилась весьма древняя книга, которую он в прошлом месяце одолжил Мегаллину. Это очень редкий фолиант, малозаметный труд Мастера, жившего сотни три лет назад, по имени Крисс Кармельский. Его портрет восемнадцатый с конца, если вам интересно будет на него взглянуть. Дециллий перерыл весь кабинет погибшего мага…

– А вот это напрасно! – сказал Валлент. – Он мог уничтожить следы, оставленные похитителем. Хотя они и так были уничтожены вашей служанкой…

– Но в тот момент никто даже не предполагал саму возможность кражи. Все здание находится под магической защитой! Так или иначе, книга исчезла. И самое интересное… За последние десять дней магическая активность Азианского Консульства значительно выросла.

– Какое здание они арендуют? – быстро спросил Валлент, просто чтобы быть уверенным, что азианцы почему-либо не сменили свою резиденцию за то время, что он не бывал на Береговой улице.

– То же, что и все последние пять лет. Это старый дом в нескольких десятках шагов от Ордена, сразу за бывшим торговым представительством Азианы. Вы должны были видеть его! В нем всего два этажа и около двадцати комнат, и там живут консул, вице-консул, их секретари, жены и десяток слуг. Все приехали вместе с миссией – местным жителям они не доверяют.

– И как это связано с пропавшей книгой?

– Все дело в том, что в этом труде приводились рецепты для изготовления весьма сильных составов как раз из области магии воздуха. И еще, по-моему, наброски самых простых «зеленых» заклинаний. Мегаллин, кстати, проверял их работоспособность, но, кажется, ничего не достиг. Так что с точки зрения магии третьего уровня этот фолиант скорее всего не представляет интереса. Так вот, Император предположил, и я с ним согласился, что магистр Мегаллин был убит вице-консулом Азианы. Это довольно способный маг, но по причине своей молодости он не участвовал в войне. А потому избежал преждевременной смерти. – Едва заметная тень промелькнула на его бесстрастном лице Дерека.

– То есть вы думаете, что магистр Мегаллин был убит из-за книги древнего Мастера?

– Это не простая книга, уверяю вас, господин Валлент, – с нотками раздражения воскликнул Деррек. – Никто из нас, кроме Мегаллина, не удосужился прочитать ее до конца. Поэтому мы не можем сказать, какое знание откроется нам, стоит лишь осилить ее последний абзац.

– И каким образом убийца узнал о существовании этого труда? Как, наконец, он смог проникнуть в Орден?

– В том-то и дело, что он не входил в лабораторию, поскольку это невозможно. Он действовал издалека, буквально на глазах стражника, сопровождавшего его в аудиенц-зал, – нетерпеливо ответил Мастер. – Окно кабинета Мегаллина находится в прямой видимости из любого окна дворцового флигеля. А как он узнал про книгу – предстоит выяснить вам, господин Валлент.

Он досадливо поморщился и раздраженно взглянул на бывшего следователя, будто раскаиваясь в том, что начал этот разговор.

– Извините, Мастер, но я должен знать, возможно ли вообще убить сильного мага на расстоянии, – твердо заявил магистр, нимало не смущаясь.

– Конечно, – расслабился Деррек, вновь хватая со стола перо и сгибая его длинными пальцами. На некоторых из них были надеты скромные с виду кольца. Но они несли отнюдь не эстетическую нагрузку, а потому и не должны были привлекать внимания. – Это возможно. Ясно, что Мегаллина застали врасплох, когда он был увлечен своим опытом, другого объяснения я не вижу.

– Где, по-вашему, может находиться пропавший труд старого Мастера?

– Скорее всего, у того, кто убил Мегаллина, поскольку в Ордене его нет. Мы проверили все помещения с помощью… Нашим способом, одним словом. Фолиант, кстати, несет на себе значительный магический заряд, и при удаче его можно будет обнаружить вашим амулетом.

– Вы осматривали его дом?

Деррек внимательно взглянул на магистра и пожал плечами.

– Зачем? – проговорил он. – Вряд ли там созданы достаточные условия для проведения опытов. Всем магам всегда хватало их лабораторий… Кроме того, вы же знаете, что для обыска нужно брать предписание в вашем Отделе. В общем, такие действия смахивали бы на расследование. А я не хочу, чтобы о смерти мага в городе поползли какие-нибудь разговоры… Кстати, это не самая плохая мысль – поискать трактат у него в доме, – улыбнулся Деррек.

У Валлента оставалось еще несколько вопросов к Мастеру.

– Это обычная ситуация, когда посетители являются к Зиммельну субботним вечером?

– Летом – да. Основные дела и встречи совершаются у нас в Канцелярии по утрам и вечерам, когда не так жарко. И причем не только в будние дни.

– Почему бы вам не поручить это дело штатному сотруднику Отдела?

– Это понятно, – улыбнулся Деррек. – Таково пожелание Императора, легко объяснимое. Расследование должно проводиться тайно, поскольку никаких доказательств виновности вице-консула Даяндана у нас нет. Им должен заниматься человек, реально владеющий и следственными методами, и хотя бы основами магии второго уровня, а таких в вашем Отделе уже не осталось. Кроме того, если вице-консул виновен и узнает, что находится под подозрением, он попытается пойти на убийство следователя. А вы сможете защититься, конечно, если не потеряете бдительность. И последнее – мы должны быть заведомо уверены, что результаты ваших исследований не попадут в руки врага.

«Они, конечно, знают, что я потерял на войне сына, – подумал Валлент. – Для них очевидно, что винить в его смерти я должен азианцев».

– В ваших рассуждениях слишком много предположений, – холодно заметил он. – Я не могу обещать вам результат.

– Для нас достаточно уже того, что вы беретесь за это дело, – тоном завершения беседы сказал Деррек. – Чтобы избавить вас от рутинной работы, я решил выделить вам помощника. Его зовут Бессет, именно он принес вам вчера мое письмо. Парень сообразительный и вполне обязателен, так что можете смело поручать ему любые дела, не требующие вашего личного участия. Я так и делал. Кстати, вы сможете найти его в Канцелярии, он будет там до трех часов.

– Спасибо. Какие у меня будут полномочия?

– Почти неограниченные, – серьезно ответил Мастер. – Вы можете расспрашивать всех, кто может быть вам полезен с точки зрения расследования, а также достижения результата в деле с магией жизни. Исключая самого Императора, разумеется. Вы также можете пользоваться любой литературой и всем, что у нас имеется из препаратов. Помните только, что многие из них очень редки и практически невосполнимы. Но мы сейчас в таком положении, когда излишне осторожничать нет смысла.

Он снял с безымянного пальца левой руки золотое кольцо с маленьким александритом. То был утоплен в пасть лягушки, воздевшей приплюснутую головку к небесам.

– Старайтесь без нужды никому его не показывать, – сказал Деррек, передавая кольцо Валленту. – И вообще не раскрывайте цели вашего расследования людям, не знающим о смерти Мегаллина. А о ней не знает никто, кроме Императора, членов Ордена и Бессета. Ну, и привратника Блоттера, конечно.

Мастер легко поднялся и подошел к сплошной на вид стене справа от стола, на которую через щель в шторе падал яркий солнечный свет. Только сейчас Валлент заметил на ней вполне обыкновенную дверную ручку, за которую Деррек и потянул. Но прежде чем покинуть кабинет, Мастер сдернул черное покрывало с чучела карликового крокодила с выпученными стеклянными глазами, лежавшего на полке. Его когда-то веселая зеленая шкурка поблекла от множества лет, проведенных в полумраке. Хозяин кабинета и следователь вышли в коридор.

– Вынужден вас оставить, – сказал Деррек. – Но вы можете начинать. Кстати, я предусмотрел отдельную статью расходов, которых потребует ваше расследование. Сто дукатов в день – компенсация за временную приостановку вашей работы, остальное – при необходимости. Все финансовые вопросы можете обсуждать с Бессетом, он наделен достаточными полномочиями в этой сфере.

Мастер повернулся спиной к Валленту и мягко зашагал прочь.

Глава 3. Первый свидетель

Валлент подошел к окну в торце коридора, просунул кисть руки в щель между шторами и взглянул на часы. Он обещал Тиссе прийти не позднее полудня, и у него оставалось еще около часа, чтобы осмотреть кабинет погибшего мага. Он взялся за это дело – теперь нужно было восстанавливать события, произошедшие в здании Ордена и вокруг него в день смерти Мегаллина.

Дверь в лабораторию была заперта, и на минуту он растерялся, пытаясь сообразить, как быть дальше. Сжав ладонь в кулак, магистр ощутил острый кристаллик александрита: он надел кольцо таким образом, что лягушка пряталась от взглядов. Подняв руку к тому месту в косяке, где предположительно находился язычок замка, он мысленно приказал тому отодвинуться. Силы природы, объединившись, легко исполнили его желание.

Состояние лаборатории, вопреки стараниям Халлики, оказалось далеко не идеальным. Дециллий во время бесплодных поисков фолианта перерыл все тумбочки, вывалив их содержимое на пол. Очевидно, он сделал это уже после пресловутой «уборки». Валлент прошел к занавешенному окну и широко раздвинул плотные шторы. Действительно, двухэтажный пристрой к дворцу находился совсем рядом, так что при желании можно было бы перепрыгнуть с одной крыши на другую. Правда, маловероятно, что при этом осталась бы целой шея прыгуна. В окнах флигеля, хоть их и не задернули вездесущими шторами, ничего разглядеть не удалось – возможно, кроме голых стен, там ничего и не было. За самим дворцом просматривался тонкий шпиль башни, на верхушке которой находились самые точные солнечно-лунные часы в Ханнтендилле. Глядя на них, звонарь каждый час бил в свой колокол. Они показывали точное время даже в пасмурную погоду.

В общем, лаборатория выглядела именно так, как и ожидал следователь. Рабочий стол мага был завален огнеупорной посудой, пакетиками с разноцветными порошками и инструментами. Отдельно стояли особо чувствительные и потому дорогие весы, о которых всегда мечтал Валлент, рядом нашлись коробка с неожиданно упорядоченными грузами и массивная, наполовину пустая горелка. Вдоль стен выстроилось несколько стеллажей и двухъярусных шкафов. С одной из полок на следователя глядел крупный одноглазый филин, озадачивший его своим диковатым видом.

Магистр приступил к более детальному осмотру. Он долго рылся в ящике стола, вороша кипы старой бумаги, и наконец в самом дальнем углу обнаружил небольшую стопку плотных листов, с обеих сторон исписанных угловатым, как будто летящим почерком мага. Мельком взглянув на них и поняв, что это дневник, Валлент решил отложить его изучение, свернул в трубку и сунул во внутренний карман плаща. Тут же, в ящике лежал толстый лабораторный журнал в твердой кожаной обложке, частично заполненный малопонятными описаниями экспериментов – каждую запись Мегаллин датировал, – но таскать его с собой Валленту не захотелось. Там, однако, могли иметься весьма интересные сведения, и не только о магии третьего уровня, так что прочитать его стоило. Если, конечно, он сумеет разобраться в системе обозначений, принятой погибшим магом.

Затем магистр ознакомился с содержимым шкафов, но там давно поселилась пыль. Мегаллин, похоже, умышленно ничего не держал в них, чтобы лишний раз не рыться на полках. В самом темном углу кабинета Валлент наткнулся на диван, небрежно застеленный красным пледом. Также на нем валялась вспученная желтоватая подушка. Рядом с изголовьем, на полке стеллажа, лепился толстый и короткий огарок свечи.

Разбирая завалы каких-то старых свитков, обрывков бумаги и разнообразных вещей, несших на себе следы бессмысленного разрушения, Валлент не заметил, как прошел целый час. Нужно было заглянуть в Канцелярию, где его ожидал Бессет, и отправляться домой.

Покинув здание Ордена, магистр обошел его справа и вскоре оказался непосредственно перед служебным входом во дворец. Миновав его, он вышел к другой поздней пристройке – резиденции Императора, выглядевшей не так скучно, как флигель. В целом повторяя строгую, угловатую архитектуру дворца, имперская Канцелярия отличалась несколько более вольным подходом к оформлению дверных и оконных проемов. Их окружали не всегда уместно выглядевшие колонны, рельефные арки и пилястры. Островерхая крыша весело синела под ярким летним солнцем.

Не успел Валлент приблизиться к стражнику, подпиравшему колонну у входа в Канцелярию, как ее дверь распахнулась, и со ступеней сбежал запыхавшийся юноша. Он горячо приветствовал следователя.

– Ты что же, в окно меня высматривал? – улыбаясь, поинтересовался Валлент.

Бессет смущенно кивнул.

– Мастер Деррик предупредил меня, чтобы я встретил вас, – сказал он. – Я рад помогать вам в вашем расследовании, магистр Валлент.

– Хорошо, тогда получай первое задание. – Он понизил голос и на всякий случай отвернулся от стражника, с вялым любопытством рассматривавшего незнакомца. – Узнай, кто дежурил во флигеле в день убийства. Я хочу поговорить с этими людьми. За пару часов управишься?

– Не сомневайтесь, магистр.

– И еще, заведи себе тетрадь и перо, будешь записывать самое существенное из показаний свидетелей. Ну и сумку какую-нибудь, чтобы держать в ней журнал и улики.

Валлент едва удержался, чтобы не рассмеяться от собственной шутки, но лицо юноши, принявшего его слова всерьез, буквально лучилось гордостью от оказанного ему доверия. Бессет энергично кивнул и сдержанно улыбнулся, но совсем по другому поводу:

– Уж этого-то добра у нас навалом!

Валлент пожалел, что во времена его службы в Отделе у него не было такого помощника. Мозоль на его среднем пальце, образовавшаяся вследствие бесконечных упражнений с пером, осталась с ним и после выхода в отставку.

– Встретимся у флигеля в три часа. Да, и раздобудь в Канцелярии документ посолиднее, чтобы махать им перед носом особо недоверчивых типов, – попросил он напоследок и зашагал в направлении Конной площади.

По дорожкам парка, видимым сквозь высокую чугунную ограду, гуляли редкие, в основном престарелые посетители. В просветы между кустами видна была Хеттика. В местном течении река была порядочно загрязнена – выход основного канализационного стока всего дворцового района, в виде исключения проложенного под землей, находился совсем рядом, немного ниже по течению.

По левую руку осталась гладкая серая стена императорского дворца, окна первого этажа которого находились в пятнадцати локтях от мостовой. Начиная со второго этажа – а всего их было четыре – из стен выступали узкие балконы, на которых Валлент никогда никого не видел. Самое значительное здание в столице, воздвигнутое лет семьсот назад и полностью отреставрированное при отце нынешнего Императора, увенчивалось угловыми башенками в форме горгульих голов. С каждой из них можно было обозревать одновременно две стороны света, чем и занимался день и ночь специальный отряд отменно зорких гвардейцев.

Вскоре мелькнула в зарослях задняя часть юго-западной, торцевой трибуны ипподрома, в лучшие дни неизменно собиравшего аншлаги. Но и сейчас его посещали толпы народа, в основном аристократической закваски прощелыги, почти не пострадавшие от войны. И все же пагубного воздействия магического тумана, накрывшего в тот год весь мир, не избежал никто.

Повернув за угол, магистр замедлил шаг: зрелище парадного подъезда дворца никогда не надоедало ему. Контрастируя с бедным оформлением самого здания, высокая лестница плавной подковой опоясывала зеркальную, двустворчатую дверь, в которую могла бы войти целая пирамида акробатов, взгромоздившихся друг на друга. Вообще, сам по себе вход даже несколько терялся на фоне величественных стел, вогнутыми дугами прижавшихся к стене здания. Постепенно расширяясь и сливаясь друг с другом, они продолжались и на камне мостовой, но уже в виде цветовой мозаики, отчетливо различимой с любого расстояния. Всю эту конструкцию венчала гигантская коническая корона Императора, выполненная из различных по цвету сплавов и наполовину выступающая из зеркальной стены. Вследствие оптического эффекта казалось, будто она имеет вполне законченную форму. Для людей чувствительных и склонных к романтизму такая композиция несла вполне определенный смысл: власть Императора проникает не только в реальную жизнь, но и «потустороннюю», призрачную, закрытую от взора обыкновенного человека.

Валлент в детстве не раз наблюдал торжественные кортежи мелких колониальных владык. Они наезжали в столицу на государственные праздники, например, день рождения Императора или Осенний Звездопад. Но около тридцати лет назад, когда удалось захватить последний независимый остров, нынешний Император при поддержке Народного совета ликвидировал остатки самостоятельности всех колоний, за исключением самых крупных – Азианы, Горна и Хайкума. Поток чествователей правителя Эвраны иссяк, приемы превратились в сухие, официальные мероприятия, проводимые от силы два раза в год. И так продолжалось вплоть до того, как Азиана объявила о своем отделении от Империи.

На верхней площадке, отражаясь в зеркалах, так же точно стояли два стражника, но зеваки на них не смотрели. Редкие прохожие, пересекавшие квадратную площадь перед парадным входом и Аллею Императора, старались сделать это побыстрее. «Надо бы испросить себе лошадь», – подумал Валлент, заражаясь их нетерпением.

Миновав казарму, малозаметную за рядом высоких кустов, он вышел на Конную площадь, уже более людную, чем Аллея. Напротив него, имитируя формами дворец Императора, но значительно менее массивное и к тому же серое, находилось здание Суда. Оно было знакомо магистру как снаружи, так изнутри буквально до мелочей. За двадцать четыре года службы в Отделе частных расследований он бывал здесь сотни раз, эти стены видели и дни его триумфа, и дни поражений. Последних, разумеется, было гораздо меньше, иначе бы он не снискал такой славы, что даже сейчас находятся люди, помнящие его зубодробительные речи. В основном, конечно, маги-проходимцы, подпавшие под амнистию незадолго до войны и оставшиеся в живых. Но попадаются и вполне приличные люди: свидетели обвинения, писцы и даже некоторые адвокаты из числа имперских.

Выйдя на центральную площадь Ханнтендилля, на которой он торговал в своем балагане каждое воскресенье, Валлент вернулся мыслями к расследованию. Пока он отвлеченно вспоминал былое, в его голове сами собой сформировались вопросы, поиском ответов на которые следовало заняться в первую очередь. Каким образом была похищена древняя книга и где она находится сейчас? Какими конкретно опытами занимался Мегаллин, если вице-консулу или кому-нибудь другому стоило пойти на такой риск и убить мага? И наконец, действительно ли он был убит, а не пал жертвой собственной неосторожности? Валлент знал десятки способов покончить с собой, пользуясь только заклинаниями второго уровня, не говоря уж о сотнях разновидностей ядов и их смесей, применяемых при отправлении магического действа. Но Деррек однозначно дал понять, что он уверен в мастерстве Мегаллина. Тот был просто слишком профессионален, чтобы допустить настолько серьезный просчет и убить самого себя. Так что Валлент решил для начала принять предложенную ему точку зрения и исходить их того, что Мегаллина убили.

Пока магистр шагал по родной Подковной улице, у него сложился примерный план действий. Правда, все его мысленные построения едва не рухнули в одночасье, когда зловредная соседка-домохозяйка выплеснула ему под ноги ведро помоев. Валлент не помнил ее имени и безадресно выругался, женщина хотела ему ответить, но взглянула на лицо магистра и оторопела. Его здесь знали все, хотя в таком наряде, пожалуй, не видели уже очень давно.

– Позвольте, магистр Валлент, – залепетала она и поспешно протерла ему тряпкой сапоги. – Вы уж простите меня, слепую дурочку.

Магистр тотчас выбросил из головы этот рядовой инцидент и вскоре уже открывал дверь собственного дома. Он мог бы войти и через калитку в заборе, ограждавшем его двор, но предпочитал оказываться сразу в помещении, а не петлять между хозяйственных построек, пугая индеек и кур.

– Нам придется на время закрыть магазин, – сообщил он дочери после трапезы, потягивая из кружки чай. – Если, конечно, ты не возьмешься торговать хотя бы «антинюхом». Тогда я смешаю сегодня полведра.

Ему не хотелось потерять постоянных клиентов. Если совсем закрыться, они непременно переметнутся к ухватистому шарлатану Блоббу, обосновавшемуся на пересечении Подковной и Кривой улиц. К тому же средство для уничтожения запахов, будучи одним из самых простых в изготовлении, приносило также и наибольшую прибыль.

– Если ты считаешь, что так нужно, я посижу за прилавком, – без выражения ответила Тисса. – Но весь день напролет я не смогу проводить в доме, нужно еще и по хозяйству успеть.

– Ну вот и славно. Покупатели никогда не являются до десяти часов, а после двух пополудни уже можно закрывать. На дверь вывешивай нашу обычную картонку. Где написано, что я отправился в болота за товаром.

– А чем ты будешь заниматься на самом деле?

– Орден магов попросил меня изучить одну редкую книгу… Они обещали мне кучу денег, если я создам нужное им вещество. У них сейчас проблемы с людьми.

Тисса хмыкнула, но ничего не сказала. Ее замкнутый характер уже давно и всерьез тревожил Валлента. Хоть он и не потерял надежды выдать ее замуж, с каждым сезоном сделать это будет все труднее, учитывая патологическое нежелание Тиссы общаться с людьми ее возраста. Раньше, когда ей было лет пятнадцать и были еще живы ее мать и брат, он и представить себе не мог, что его дочь станет такой нелюдимой. Магистр даже обрадовался тому, что ей волей-неволей придется общаться с клиентами. Оставалось только надеяться, что она их не распугает.

Валлент прошел в свой рабочий кабинет и вынул из кармана плаща пачку листов, позаимствованную им из лаборатории Мегаллина. Первая запись датировалась четырнадцатым числом января текущего, восемьсот девятнадцатого года и состояла всего из одной фразы: «Что есть жизнь – есть ли она средоточие четырех стихий или слагается из меньшего числа всеобщих компонентов, или же совершенно не зависит от них?» Но читать документ не было времени. Магистру пришлось напомнить себе, что его расследование носит неофициальный характер, значит, со свидетелями придется вести вежливые беседы. Он спрятал записки мага в кипе своих бумаг и тщательно запер шкаф.

Когда Валлент подошел к зданию Ордена, его часы показывали три. Свернув в узкий проход между ателье модной одежды «Золотой бурнус» и Орденом, он оказался перед высоким дощатым заграждением, окружавшим имперскую конюшню. «Нужен конь», – опять подумал он, с завистью наблюдая за тем, как жокей резво скачет по кругу, взметая лошадиными копытами тучи пыли. Заметив магистра, тот поднял свое животное на дыбы и повернулся таким манером вокруг собственной оси.

– Эй, парень! – крикнул ему Валлент.

Наездник приблизился к нему.

– Что вам угодно? – спросил он настороженно. Это был уже довольно немолодой человек, крайне щуплый и неказистый, когда он стоял на земле.

– Всего лишь крепкую лошадь, – ответил Валлент.

– Если вы хотите узнать, кто участвует в ближайших скачках, то мне запрещено разглашать эти сведения.

Валлент поморщился:

– Я имел в виду только то, что сказал.

– Обращайтесь к старшему конюшему, – буркнул жокей. Ничего не добившись от коротышки, магистр обогнул забор справа и очутился в узком проходе между флигелем императорского дворца и Орденом. Здесь было пустынно и неуютно. Высоко расположенные окна первых этажей как слева, так и справа от следователя не позволили ему заглянуть в них.

У входа в пристройку его ожидал Бессет, разжившийся объемистым кожаным портфелем. Рядом с ним стоял угловатый человек лет тридцати, на длинном бритом лице которого застыло нерешительно-испуганное выражение. Он с тревогой обернулся к магистру и попытался расправить складки на своем форменном сером камзоле. Валлент кивнул юноше, и все трое вошли во флигель. Пока Бессет предъявлял свою бумагу офицеру, Валлент изучал обстановку.

– Вы уверены, магистр Валлент, что вам не понадобится моя помощь? – спросил его офицер, без особого почтения разглядывая предъявленный ему документ. На его боку, в ножнах болтался короткий широкий меч.

– Дело пустячное, не отвлекайтесь на нас, – благожелательно промолвил Валлент. – Мы быстро управимся.

Наконец им удалось отделаться от капитана, и все трое отошли на приличное расстояние от входа, чтобы их разговор никто не услышал. Но офицер решил остаться в коридоре и стал прогуливаться между двух стен, издалека наблюдая за гостями. Скорее всего, ему было скучно в своей комнатушке, а снять двух своих солдат с вахты и устроить партию в кости он не решился.

– Как вас зовут? – спросил магистр, обращаясь к солдату.

– Геммин, господин.

– Вы находились на посту второго июля?

– Точно не помню, господин Валлент. Да вот господин Бессет говорит, что так оно и было.

Валлент вопросительно взглянул на помощника, и тот уверенно кивнул.

– Расскажите мне о вице-консуле Азианы, которого вы сопровождали от входа до этой вот двери. Насколько я понимаю, она ведет во внутренний коридор дворца.

– Так вроде бы нечего тут рассказывать. – Стражник вполне успокоился, когда уяснил себе, что беседа не касается его лично, и его речь перестала прерываться от волнения. – Мы с Муррканом стояли на своих местах, и тут пришли три человека, сразу видно, что не наши, азианцы. У двоих под плащами было оружие, эти их кривые сабли. Но мы-то заговоренные тут все, нас этим не взять, и капитан даже не посмотрел на них. А третий был самый важный, у него еще такой тонкий портфельчик с собой был, черный. Капитан в него заглянул и говорит мне: проводи, мол, вице-консула Даяндана ко второму посту…

Возможно, второй этаж пристройки был более интересным, но первый представлял собой отлично просматривавшийся коридор длиной около сорока шагов. В нем начисто отсутствовала мебель. В конце его находилась такая же точно цельная деревянная дверь, как и входная, и еще немного дальше – узкая служебная лестница на второй этаж.

– Окна здесь открываются? – неожиданно спросил Валлент.

– А как же. В тот день, помню, некоторые были открыты. Немного, только чтобы продувало, здесь и возле нашего поста, где мы стоим.

– Продолжайте.

– Так ничего особенного и не было. Мы уже подходили сюда, как у него портфель из руки выпал. Ну, он наклонился за ним и вдруг за спину схватился, а на лице такое выражение, будто у него прострел случился. Я еще подумал, молодой вроде, а уже с поясницей мучается. Он к подоконнику животом прислонился и мне говорит: надавите, мол, мне на… крестец, кажется.

– К этому подоконнику?

– Да вроде бы к этому, точно не скажу. Помню еще, что он вздохнул глубоко, когда я ему нажал на спину. Видать, больно было. А потом ему сразу полегчало, и мы дальше пошли. Я передал его второму посту и назад вернулся.

– Это все? Больше вы ничего не помните, Геммин?

– Вроде бы все.

Валлент выглянул в указанное солдатом двустворчатое окно и внимательно осмотрел местность. Как он и предполагал, почти прямо напротив него находился край здания Ордена, и отсюда было прекрасно видно окно лаборатории Мегаллина. Вполне возможно, что второго июля оно тоже было открыто, следовательно, никаких препятствий для применения магии воздуха не существовало.

– Ну что же… – проговорил Валлент, когда они распрощались с гвардейцем и его капитаном и неспешно направлялись к Аллее. – На сегодня достаточно.

– Вы уверены? – разочарованно протянул ретивый помощник.

– Мне нужно осмыслить стоящую перед нами задачу, – сообщил ему магистр. – Приходи завтра в «Бытовую магию», часам к десяти утра, тогда и займемся делом.

Глава 4. Дневник Мегаллина

«819. 15 января. Разбирал нынче свой старый архив (письма, «воспоминания», старые поручительства, бумажки с адресами и тому подобное), сваленный в сундуке под кроватью. И наткнулся не пару листков исписанной бумаги, которые все-таки возникли «из-под пера» осенью прошлого года. А ведь грозился совсем бросить дневник! Попалась мне на глаза очередная (какая уже?) собственная сентенция о бесполезности дневников вообще. Прочитал я ее и подумал: «Рано ставить на себе крест, братец Мегги, вдруг тебе повезет и все у тебя получится?» Так что, принимая во внимание пресловутых потомков, постараюсь иногда описывать «этапы славного пути» (и по возможности без всяких бытовых подробностей). Да, и портрет не мешало бы заказать – маслом, не акварель какую-нибудь! Впрочем, неумеренный оптимизм не способствует делу. Жаль, что я не возобновил свой дневник еще в ноябре, когда получил доказательство существования ауры. Вот, пожалуй, истинное начало новой истории (успеха или провала)».

«Что еще за аура?» – удивился Валлент. Он сидел за своим рабочим столом, освещаемым свежей свечой, а перед ним лежала тонкая стопка заполненных почерком погибшего мага листов. Лишь одна капелька воска успела сбежать по шершавому боку воскового столбика. Вечернюю тишину нарушали только отдаленные голоса ссорящихся соседей. Возле курятника угадывался темный силуэт лошади, полученной Валлентом благодаря все той же бумаге из Канцелярии. Ее звали Скути, и она уже лет десять не участвовала в заездах.

«18 января. Все авторы книг, посвященных проблеме создания жизни, всегда имели в виду нечто вполне сформировавшееся, будь то цветок, муха, воробей, жаба и тому подобное. То есть пытались получить особь, завершившую свое развитие и функционирующую отдельно от породившего ее организма.

19 января. Качество и количество конечного продукта, получаемого магическим путем из некоторых составляющих, прямо зависит от сложности рецепта. Отсюда такой же простой вывод: чем примитивнее живой организм, тем легче его синтезировать. Логично предположить, что с этой точки зрения следует предпочесть растение, нежели животное, поскольку увеличительное стекло показывает невероятную сложность строения даже дождевого червя, в то время как пшеничное зернышко кажется устроенным элементарно. Но все относительно: если я попробую слепить из муки веретенца и аккуратно обклею их шелухой – я получу неотличимые от реальных зерен штучки, но никогда не добьюсь всходов, если мне не удастся вдохнуть в них жизнь. И даже тогда я не уверен, что зерна тут же не погибнут, ведь неизвестно, восстановлю ли я магией изначальные связи между частицами муки, делавшие зерно целым и жизнеспособным.

21 января. Жизнь такое сложное явление, что вполне может состоять из всех четырех стихий, в какой-то неизвестной комбинации и порождающих ее. Возможно ли выделить главный компонент или все они примерно равнозначны? Приходила М., я довольно долго показывал и объяснял ей свой последний опыт. В нем мучной шарик на какое-то малое мгновение приобретает «твердый» глянцевитый оттенок, сразу рассыпаясь в прах. Она без особого интереса следила за моими манипуляциями, а после сказала, что было бы гораздо полезнее, если бы я работал с сознательным материалом. «Это с кем же, с тараканами, что ли?» – вспылил я. «Почему с тараканами?» – удивилась она. «Они весьма умело разбегаются по темным углам, если зажечь свечу. Это верный признак их сознательности». – «А хоть бы и с ними! – крикнула она. – Муки у нас и так хватает! Зачем лепить какие-то искусственные зерна, если они только на то и годятся, чтобы их снова размололи?» Пока я думал над ответом, она ушла, хлопнув дверью. Работать совершенно расхотелось.

22 января. Когда я вчера уходил из лаборатории, мне навстречу попался Шуггер. Он отличается феноменальным слухом (специально его развивает, палач!) и наверняка подслушал мой разговор с М., ведь его кабинет находится прямо под моим. Он странно усмехнулся, когда я проходил мимо него по лестнице. Но главное то, что вчерашние слова М. не идут у меня из головы. Я ее отлично понимаю, все-таки ей уже тридцать два года, она на год младше меня, и ее единственный ребенок (я всего-то два раза и видел его – в коляске и в гробу) умер за несколько лет до войны. Придя в лабораторию, я еще раз перечитал самое интересное место из Берттола. В нем он пишет о столкновении в колбе четырех стихий (как-то смутно описанный и, похоже, чисто умозрительный опыт) и что из этого якобы получилось. Но никаких намеков на решение проблемы сцепки мертвых тканей в устойчивое целое я не нашел. Плохо, когда нет мыслей».

Пораженный Валлент поднял глаза от рукописи и покачал головой, невидяще глядя на огонек свечи. Этот человек создал нечто большее, нежели фикцию, видимость, и жалуется на отсутствие идей! Ни один из опытов магистра никогда не приводил к результату, хоть в чем-нибудь подобному тому, что описывал Мегаллин. Конечно, если маг сам себя не обманывал, видя целое зерно там, где его не было. Однако кто такая эта «М.», выбившая его из рабочего ритма?

«25 января. Деррек спросил меня, чем я занимаюсь, и я рассказал ему о своих опытах с самодельными зернами. Он считает, что я на верном пути, нужно только полистать трактаты древних магов. Как будто с тех пор магическая мысль не проделала гигантский путь, а топталась на месте! Он сейчас редко появляется в Ордене, а последний свой опыт поставил, кажется, года три назад. Жаль, что свои способности ему приходится растрачивать на протокольные мероприятия и советы выжившему из ума Императору. Я бы никогда не смог заниматься одновременно и Орденом, и Канцелярией, настолько мало между ними общего. М. вообще считает, что если бы Деррек сосредоточился на чем-то одном, жизнь у него сложилась бы счастливее. Хотя о каком счастье может идти речь, когда через несколько десятилетий в стране останутся одни глубокие старики? Я хотя бы пытаюсь понять, как овладеть магией третьего уровня, а другие просто живут по инерции, не думая о завтрашнем дне. Иногда мне кажется, что до решающего шага осталось совсем чуть-чуть, а потом я вспоминаю о непомерной сложности человеческого организма, и руки опускаются. Убить человека можно сотнями способов, и один из них применили воюющие стороны, а пробовал ли кто-нибудь создать его? Я не имею в виду банальный акт деторождения, когда в нем участвуют мужчина и женщина. Впрочем, тут я увлекаюсь: конечно, за тысячи лет многие старались создать жизнь. Но никому не удалось это сделать одной только силой своей мысли (самые экзотические ингредиенты тоже не помогли). Удастся ли мне?

31 января. Я пришел к выводу, что вклад различных видов магии в жизнь зерна неравнозначен. Конечно, настоящие зерна, вызревающие на колосьях, получают вещества для своего роста из земли и воздуха, а тепло от огня, то есть солнца. Им нужна также вода, содержащаяся в почве. Бесспорно, что лишить колос одной из четырех составляющих мира – значит убить его. Вопрос, следовательно, в том, без чего он погибнет быстрее, а значит, в чем нуждается особенно остро. Пока мне ясно только, что вода служит лишь для доставки питательных веществ из земли в стебель и сама по себе для колоса, скорее всего, не нужна.

8 февраля. Догадка о незначительной роли воды в жизнедеятельности растений оказалась ошибочной. Дело в том, что удручающее количество самых разнообразных веществ, потребных растениям, не могут проникнуть в живую ткань, если их предварительно не растворить в воде. Я провел несколько дней, пытаясь заставить их жить без воды, на одних только воздухе и земле. Я тщательно размолол ее и втирал в стебель, а затем заклинанием проникновения продавливал через кожицу. Все цветы стали быстро вянуть и почти погибли. Но вчера, когда я тупо смотрел на засыхающие растения, пришла М. и полила их. Она не поленилась сходить в противоположный конец коридора, где стоит ручной насос. «Похоже, ты мечтаешь вовсе не о создании жизни, – сказала она мне, – раз твои опыты сушат несчастные цветы. Никак не ожидала, что ты забудешь про свои дурацкие зерна и утащишь горшки у Деррека, иначе пришла бы намного раньше». Я ответил банальностью, что нельзя приготовить яичницу, не разбив яйцо, она опять рассердилась и ушла. Я тоже разозлился и отнес все цветы обратно, пусть себе растут. Пришел к выводу, что основную часть живой ткани растений составляет именно вода, и тут она вступает в противоречие с магиями воздуха и огня, которые стремятся испарить ее. Земля тут как бы и ни при чем, но я почти уверен, что и она участвует в противостоянии разных типов магии. Неясно только, каким образом. Нужно заглянуть в трактат Лаггеуса, у него что-то было по этому поводу.

10 февраля. Вчера я взялся оживить зерно по-другому, предварительно поместив свою заготовку в увлажненную землю. Реальному зерну в такой ситуации не требуется свет солнца, только тепло. Воздух к нему проникает сквозь поры в почве. Таким образом, я моделирую условия, необходимые для его произрастания. Иными словами, если жизнь зародится, для ее развития будут иметься все четыре составляющие мира. Я до максимума увеличил чувствительность своего амулета, чтобы засечь зеленую энергию, если она возникнет после магических манипуляций. Пока я смотрел на свое творение и думал, каким образом мне усилить начальный импульс, заглянула М. и спросила меня, не собираюсь ли я ночевать в лаборатории. Оказывается, солнце уже почти село, и я отложил опыт на следующий день, тем более, что мне, кажется, не хватает одного компонента – костного порошка кожана. Я проводил ее до конюшни, где она оставляет свою коляску с личным кучером. М. стала говорить, что все мои эксперименты с зернами не приблизят меня к решению проблемы. «Это почему же?» – спросил я, возмущенный тем, что она суется в чуждую ей область знания. «Да просто потому, что растения не обладают волей», – сказала она. «У растений, которые тянутся к солнцу и впитывают соки земли, тоже есть зачатки воли», – сгоряча заявил я. Основные принципы жизнедеятельности едины как для растений, так и для животных. Везде происходит обыкновенная, пусть и очень сложная переработка одних веществ в другие. И моя задача – научиться запускать этот процесс, а что и как преобразуется, меня не интересует, это личное дело природоведов. Если мне удастся это сделать с одним маленьким зерном, то останется только повторить в более крупном масштабе – например, с лягушкой. При чем здесь воля или сознание? Так вот, сразу с утра я отправился на чердак в поисках подходящей летучей мыши, но, как назло, их там не оказалось. Видимо, Шуггер выловил последних, этот убийца вечно ставит кровавые опыты на безответных зверушках. Пришлось идти в разгромленное здание бывшей торговой миссии Азианы, вытащив из полудремы Блоттера. В общем, пока мы лазили по комнатам и гонялись за мышами, я так устал и перепачкался, что никаких опытов сегодня ставить уже был не в состоянии. С трудом заставил себя препарировать кожана и уговорить старика заняться его ребрами. Сказал, что если он не размелет их к завтрашнему утру, то подкину ему в террариум ядовитую змею».

Валлент сделал еще одну мысленную заметку: расспросить Блоттера о привычках погибшего мага. Старый привратник служил в Ордене с незапамятных времен, там же и ночевал, якобы с целью охраны здания. Разумеется, на самом деле Орден не нуждался в охране людьми, система безопасности и без них функционировала. Каждый знал, что этот странный дом наводнен ловушками и призраками, а украсть там практически нечего. Кроме того, похищенный предмет будет быстро обнаружен магическими компасами, так что продать его все равно не удастся.

«11 февраля. Да, искусственное зерно прожило довольно долго, почти полминуты. И все же мне кажется, что таким путем я не смогу прикрепить к нему ауру так, что она от него не отделится. Кажется, мне нужна поддержка старых магов. Деррек когда-то говорил мне о Криссе Кармельском и его незаслуженно забытом трактате о магии воздуха. Я чувствую, что без свежей идеи дело у меня не сдвинется.

21 февраля. В тот же день я перерыл каталог и обнаружил, что фолиант Кармельского у Дециллия, и оказалось, что книга ему не очень нужна. «Старик выжил из ума, когда писал свой труд», – сказал он мне. Я спросил его, почему он так считает, и Дециллий пустился в рассуждения о наивности представлений старых магов об огне. «Крисс пишет, например, что огонь – самая неустойчивая форма сущего, но это утверждение неверно. Я лично доказал, что в любом предмете, более теплом, чем кусок льда, обязательно присутствует элемент магии огня». Он уже приготовился оседлать своего конька и прочитать лекцию о своих достижениях в этой области, но я сослался на занятость и ушел. Кажется, Дециллий слегка обиделся. Он, в общем, добродушный малый, хоть и растяпа. Странно, что он так быстро отыскал книгу на своем захламленном столе.

25 февраля. Вот уже пятый день я читаю этот древний трактат, но большая часть текста посвящена магии воздуха, а о магии третьего уровня вообще не упоминается. Но читать интересно, поэтому я не прерываюсь и даже иногда выполняю упражнения, приведенные Мастером в конце каждой главы. Особенно мне понравилось измененное заклинание прямого вихря. То есть оно практически такое же, как классическое, изученное мной еще во времена стажерства, но отличается тем, что в центре вихря создается очень большая плотность воздуха. Я отошел в угол кабинета и мысленно прочитал его – модификация довольно неудобоваримая и мне лень ее запоминать, – и тотчас завертелся и взлетел чуть ли не до потолка. Этот вихрь еще несколько минут метался по лаборатории, не желая слушаться заклинания нейтрализации. Он чуть не свалил стеллаж, пока я собирал свои кости после падения, а потом я распахнул окно и выдул его в небеса. Надеюсь, он не причинил вреда какой-нибудь птице. Кстати, я не послушался совета Крисса и не усилил заклинание. Видимо, мне даже следовало его ослабить.

26 февраля. Не заметил, как добрался до приложений. Тут, пожалуй, гораздо больше спорных мыслей, чем во всем предыдущем тексте, и даже есть несколько страниц о магии третьего уровня. Например, он пишет: «Пытаться создать жизнь на пустом месте, при помощи одних только слов – занятие настолько же бесполезное, настолько лишенное смысла». Это смахивает на тавтологию, но определенный резон в словах старика все же есть. «Чтобы овладеть магией третьего уровня, магу мало овладеть стихией воздуха – ему необходимо изменить самого себя». Пока я читал простые на первый взгляд и в то же время какие-то дикие рассуждения Крисса, в моей голове будто что-то щелкнуло. Я увидел один путь, который может, при некоторой удаче, привести к положительному результату. Я разволновался настолько, что долго не мог собраться с мыслями, но наконец сформулировал для себя новое направление экспериментов: с завтрашнего дня я попробую работать не только с самодельным зерном, но и с настоящим! А «изменить себя» я не могу: что за нелепость? Пока я с возбужденным видом расхаживал по кабинету, превращенному вихрем в свалку, явилась М. и расхохоталась. «Что тут смешного?» – вскричал я, стараясь удержать в себе рабочее настроение. «Зачем ты учинил здесь погром?» – спросила она. После этого она за четверть часа привела лабораторию в прежнее состояние, а я вдумчиво переставлял на полках ингредиенты. Она, кажется, поняла, что я переполнен какой-то новой идеей, но приставать с расспросами не стала.

27 февраля. Не могу поверить, что у меня получилось! Мой «Зефир» засветился устойчивым зеленым светом и горел почти минуту! Но по порядку: я закопал искусственное зернышко в широкий стакан с плодородной землей – честно говоря, я позаимствовал ее из горшков в кабинете Деррека, – перемешанной с костным порошком. Рядом я посадил три настоящих зерна, но так, чтобы они не забили своим светом мою подделку и я мог точно определить, изменилась ли интенсивность амулета при пробуждении моего зерна или нет. Сажать полноценные зерна не имело никакого смысла, и так было ясно, что они приживутся, поэтому двум из них я причинил разные повреждения вплоть до почти полной раздробленности, близкой по структуре к моим мучным слепкам. Что любопытно, одно из них, самое пострадавшее, балансировало на грани жизни и смерти, его зеленая аура мерцала…»

Валлент едва не пропустил это место, затем еще раз перечитал последнее предложение и в недоумении потер лоб. Как он смог увидеть жизненную ауру, если такая способность если и открывается, то наверняка лишь на третьем магическом уровне? Мегаллин или о чем-то умалчивал, или пояснения могли быть даны им в более ранних записях, которыми магистр пока не располагал. Все это звучало по меньшей мере поразительно – погибший маг, похоже, действительно далеко ушел по своему неторному пути к магии жизни.

«…Я рассадил их на равном расстоянии друг от друга, на одной линии, и поставил стакан на подоконник. Затем собрался с духом и произнес один из вариантов своей формулы оживления, в предыдущих опытах приводивший к наилучшим результатам. И в последний момент я добавил к заклинанию фрагмент магии воздуха, тот, что вызывает сильный горизонтальный ветер в ограниченном объеме. То, что у меня в итоге получилось, не описано ни в одной, даже самой безумной книге! Правда, я пока не могу понять, что все это значит. Я высадил в линию четыре объекта: здоровое зерно, поврежденное частично, почти раздавленное и искусственное. В момент завершения магической формулы зеленый сектор на амулете стал быстро сдвигаться вправо, от здорового зерна к моей подделке! А затем мое искусственное зерно умерло. Примерно через десять минут картина практически стабилизировалась, и я установил следующее: мое и первое, бывшее полностью здоровым зерно мертвы, второе восстановило свою ауру, а третье стало примерно таким же, как второе до опыта, и постепенно поправляется. Я настолько возбужден, что даже не могу думать, так что пока никаких объяснений у меня нет. Ясно только, что магия воздуха принудила зеленую ауру перетечь с левого, здорового зерна на три остальных. Но почему слепленное мной не удержало ее?

3 марта. Я еще несколько раз ставил тот же самый опыт, совмещая в одном стакане настоящие и искусственные зерна. И сейчас наконец могу с уверенностью утверждать, что суммарная интенсивность зеленой ауры не меняется. Иными словами, никакие мои ухищрения не приводят к тому, чтобы одновременно сохранили жизнеспособность оба зерна – и мучное, и живое. Если я не смогу создать для них дополнительную жизненную энергию, – или откуда-нибудь перекачать ее, – одно из них обязательно погибнет.

15 марта. Крисс оказался прав – оживляя одно зерно, я убиваю другое. Полное впечатление, что они незаметно меняются местами. Я даже специально нарисовал чернилами на своем искусственном зерне крестик, чтобы точно знать, действительно ли ожило именно оно. Ключевую роль в перебрасывании жизненной силы играет магия воздуха, это я доказал. Вчера приходила М., и я специально для нее провел эксперимент и, кажется, мне удалось ее заинтересовать. «А что, без здорового зерна совсем ничего не получится?» – конечно, спросила она. Мне пришлось сослаться на мнение Крисса и все свои предыдущие опыты, и тогда она сказала буквально следующее: «А чем аура животных отличается от ауры растений?» Этот вопрос поставил меня в тупик, и я решил посмотреть в литературе, что по этому поводу думают классики магии. Но я сомневаюсь, что найду там сколько-нибудь разумные слова о природе ауры – до сих пор это понятие было почти мифическим, оставаясь одним из пустых теоретических терминов, и только я смог придать ему конкретное содержание! Все-таки удивительные вещи случаются на тернистом пути познания истины. Казалось бы, далекая от магии женщина, пусть даже сталкивающаяся с ее адептами почти ежедневно (все так привыкли к ее красоте, что без нее Орден, по-моему, «опустеет», и никто не задается вопросом – чем она тут, собственно, занимается), а выдала такую мысль, которая может полностью перевернуть все наши представления о магии третьего уровня. Надо только ответить на ее вопрос, и если в самом деле животные, и я в том числе, для амулета суть равноправные носители зеленой ауры, то моя работа только начинается.

17 марта. Сегодня проводил первое «официальное» испытание своего нового вещества. В последний момент решил послушаться Дессона и добавил в состав собственной крови (предварительно я высушил и размолол ее). Ограничился 1-м золотником на лот, как Дессон и советовал. Честно говоря, если от кого и можно было ожидать подобной рекомендации, так это от Шуггера (тот, разумеется, предложил бы крысиную или еще чью-нибудь). Долго выбирал место для смазки и наконец остановил выбор на своем старинном шраме времен народных волнений 812-го года. Хуже ему (шраму) не станет, зато результат будет, что называется, «налицо».

18 марта. Кажется, единственное, что отличает ауру животного от растительной – это ее интенсивность, никаких качественных различий мне пока усмотреть не удалось. Более того, я уверен, что доказал их идентичность, закопав рядом со своим самодельным зерном червя и проведя сеанс передачи. Теперь я при желании смогу, наверное, составить сравнительную таблицу жизнестойкости доступных мне живых существ, если бы это имело хоть какой-нибудь смысл. Для меня довольно того, что сила ауры возрастает с усложнением организации животного – от червей к змеям и лягушкам, летучим мышам, птицам, крысам и так далее. Очевидно, что в самой вершине этой пирамиды стою я, человек: мощь моя поистине необозрима. Кстати, тот червь, как ни странно, выжил и постепенно восстановил свое здоровье – здесь я зацепил еще одну проблему, а именно, при какой потере ауры организм еще в состоянии восполнить ее недостаток, а при какой его смерть неизбежна? И где в таком случае черпает силы больное животное? Я уже подумываю над структурой и содержанием своего собственного трактата по магии третьего уровня, но всякий раз заставляю себя заниматься более важными вещами. Кто его будет читать? Хотя лет десять назад он перевернул бы магический мир, и меня наверняка возвели бы в ранг Великих магов. Даже Крисс Кармельский не был Великим!

23 марта. Шрам на плече и не думает рассасываться, только покраснел и зудит. Видимо, я все же не угадал с составом, а Дессон не всемогущ.

24 марта. Сегодня впервые в этом году, днем случилась оттепель, и капли стучали по моему подоконнику. Я полностью готов к тому, чтобы начать опыты только на животных, для начала самых простых, например, лягушках. Что-то мне подсказывает, что я не смогу создать сразу завершенный образец; в лучшем случае зародыш. Один вопрос теперь по-настоящему мучает меня – как поместить его в благоприятную среду, где он мог бы развиваться? Имплантация слишком сложна, и проводить ее всякий раз, тем самым нарушая будущую среду обитания зародыша, глупо. Кажется, пора вернуться к авторам пыльных фолиантов: в этом разрезе я еще их не читал. И еще: мне, видимо, на время нужно перестать вести дневник; или, может быть, стоит хранить его дома. По-моему, в мое отсутствие кто-то рылся в моем ящике, и дневник лежал не совсем в том же месте, где я его оставил. К сожалению, дома у меня не бывает никакого желания пачкать пером бумагу, да и здесь я не слишком регулярно веду свои записи. Стоит ли это делать – другой вопрос. На лабораторный журнал меня, конечно, хватает – сказываются уроки учителя, да только фокус в том, что понять его в состоянии только я. Вид Наддины вызывает приступ непреодолимой слабости, но она редко избавляет меня от своих домогательств, хотя я уже не раз высказывал ей свое возмущение. Мне все труднее сдерживаться, чтобы не стукнуть ее по толстой морде. А она только смеется и стаскивает с меня штаны. Меня просто бесят ее вульгарные ухватки. Но готовит она вкусно, ничего не скажешь, да и стирает чисто. Честно говоря, без нее мне пришлось бы худо, даже М. это понимает. Решено: больше ни строчки. Если мне нужно будет записать какое-нибудь особенно мудреное заклинание, достаточно лабораторного журнала, и совсем необязательно при этом излагать, зачем оно мне понадобилось».

Свеча окончательно оплыла, и ее фитиль с ноготь размером уже почти плавал в лужице воска. Валлент достал из ящика стола новую и зажег ее от расплавленной, затем попросту водрузил свечу прямо на вязкую массу. Дневник 819 года, – или его первая часть – закончился, и после прочтения магистр должен был признать, что труд Крисса Кармельского, несомненно, играет в этой туманной истории не последнюю роль. У него появились имена еще нескольких людей, и встречи с ними можно было провести до выяснения судьбы трактата древнего мага. О том, кто такая М., можно будет поинтересоваться у любого члена Ордена, наверняка им известна эта женщина.

Глава 5. Таксидермия

Бессет появился у магистра за несколько минут до того, как звонарь огласил окрестности десятью звучными ударами в колокол. Юноша сменил свою форменную одежду на наряд более свободного покроя, добавив к холщовым штанам и рубашке длинный водонепроницаемый плащ веселого сине-зеленого оттенка. Он спешился и вошел в магазин, где в это время дня, конечно, никого не было. На звук дверного колокольчика из жилой половины дома возникла Тисса и без всякого воодушевления уставилась на помощника Валлента.

– Что вам угодно? – спросила она. – Сейчас мы торгуем только «Антинюхом».

Тут из своей спальни, где он одевался к выезду, вышел магистр и кивнул пребывавшему в смущении гостю.

– Это Бессет, сотрудник имперской Канцелярии, – сказал он дочери, а затем представил ее гостю.

Вскоре он уже вывел Скути на улицу, где его ждал помощник, и взобрался в седло.

– Сегодня для тебя есть отдельное и важное задание, – сказал Валлент. – Отправляйся домой к Мегаллину и поговори с некоей Наддиной. Я думаю, что она служила у него, и живет она сейчас там же, где ее бывший хозяин. О смерти Мегаллина, полагаю, ей знать не обязательно. Надеюсь, адреса магов имеются в Канцелярии?

– Конечно, магистр. Что я должен узнать? – Бессет явно волновался.

– Просто расспроси ее о характере и привычках мага. Веди себя как можно естественней, и где-нибудь в конце беседы ненавязчиво спроси, не сохранилось ли у нее каких-нибудь необычных вещей, принадлежащих ее хозяину, и не вел ли он записей, когда возвращался из Ордена. Возможно, он делал заметки в лаборатории и приносил их домой, чтобы они никому не попали в руки. Скажешь, что все это нужно для музея.

– Какого еще музея?

– Разве в Ордене не хранятся некоторые из личных вещей самых знаменитых магов?

– Никогда об этом не слышал… Разве что принадлежавшие Мастерам. Хотя… да, действительно, в Ордене есть что-то вроде музейной комнаты. Я ни разу там не был.

– Какая в конце концов разница? Раз тебе не нравится идея с музеем, придумай что-нибудь еще, настолько же убедительное. Например, Мегаллин пропал, не выполнив договорные обязательства, и требуется его отыскать. Но если она откажется отдать тебе что бы то ни было, не скандаль и уезжай. Помни только, что мне важно знать, вел ли он дневник в последние три месяца жизни или нет. Я буду в Ордене, так что подходи к двум часам в лабораторию Мегаллина.

Бессет поклонился, пришпорил свою лошадь и затрусил по Подковной улице в сторону имперской Канцелярии.

А Валлент свернул на чрезвычайно узкую и грязную улочку, не имевшую названия. В прежние годы она служила ему дорогой на работу, в Отдел частных расследований. Но на этот раз он не опасался за чистоту своих сапог, предоставив Скути право самостоятельно выбирать относительно чистую тропу среди мусорных куч. Как назло, начал моросить теплый дождик, и от забитой канализации повеяло таким смрадом, что Валлент пожалел о своем решении срезать дорогу.

Подъезжая к Отделу, магистр издалека увидел нескольких связанных между собой людей в крайне непритязательной одежде, занимавшихся расчисткой мостовой. Впрочем, у них было не слишком много работы – босс Отдела, неувядаемый Груммельн, частенько выгонял задержанных мошенников на улицу, где они метлами и лопатами сгребали мусор и сгружали его на телегу. Подавляющее большинство из них было самоучками, раздобывшими магические формулы и заклятия первого уровня и наиболее ходовые компоненты смесей, чтобы опутывать свои жертвы паутиной иллюзий. После этого они обчищали их карманы или прилавки. Иногда попадались более квалифицированные личности, которые использовали для своих целей истинную магию иллюзий – самородки, настоящие «народные» таланты, сумевшие извлечь истину из гор словесной шелухи. Но не имея своих запрещенных порошков и зелий, они представляли собой обыкновенных людей, неспособных никого обмануть.

– Эй, Валлент, ты ли это? – раздался зычный голос бородатого следователя, сидевшего на ступеньках каменного крыльца. Это был крупный человек средних лет, одетый в традиционный темно-зеленый наряд сотрудника Отдела, местами протершийся и полинялый. Его массивную голову прикрывала от капель дождя черная кожаная шляпа с опущенными полями, так что вода, не задерживаясь, струйками стекала ему на спину и плечи.

– Тебе что, нечем заняться? – Магистр спрыгнул с лошади и подошел к нему. – Феттиг, ты слишком стар, чтобы глядеть за этими пронырами.

– И то верно! – захохотал тот, мощно хлопая Валлента по плечу. Широкое лицо бородача расплылось в улыбке, а за толстыми красными губами сверкнули на удивление здоровые зубы. – Махнем в наш кабак? А этих прикуем к перилам!

Когда Валлент еще служил в Отделе, Феттиг был начинающим следователем. Удалось ли ему добиться успехов или нет, магистр не знал, но судя по тому, что он надзирал за пойманными мошенниками, лавров магистра он не снискал. Валлент с сомнением пощупал деревянные перила, ограждавшие лестницу с левой стороны, – они скрипели и пошатывались. Да и все двухэтажное здание Отдела частных расследований за последние годы изрядно обветшало, а сам Отдел, растерявший лучших сотрудников после войны, уже не вызывал такого уважения в людях, как раньше. Криминальная стража, напротив, неожиданно окрепла и вполне успешно ловила обычных жуликов, несколько лет назад заполонивших города. Новые правила судопроизводства помогли справиться с волной преступности, и из них главное: обвинение уже не нуждалось в прямых доказательствах, достаточно было косвенных. Кстати, такая практика постепенно получила распространение и в работе Отдела. Но Валлент к этому времени уже ушел в отставку, так что не мог оценить всех преимуществ новой системы, позволявшей при меньших усилиях отправлять в темницу на правом берегу Хеттики больше преступников. Злоупотреблений, конечно, тоже хватало, но тогда главным для Отдела было сбить волну мошенничеств, а когда это удалось, новые порядки уже основательно прижились.

– Эти перила не удержат и собаку, – осклабился магистр. Он расспросил Феттига о некоторых старых знакомых, в момент его последнего визита в Отдел еще работавших в нем, но здесь оставалось все по-прежнему, разве что с вымиранием населения дел становилось все меньше.

Через четверть часа Валлент уже продолжал свой путь к Ордену и вскоре, миновав западный угол дворца, выехал к ограждению имперской конюшни. Конюший без разговоров принял у него Скути и поставил ее в крытое стойло.

В холле Ордена следователь снова выдержал процедуру идентификации, на этот раз занявшую всего четверть минуты, и обошел сбоку центральную лестницу, под которой пряталась каморка привратника. Через приоткрытую дверь он заглянул внутрь, но хозяина там не оказалось. В комнате размером десять на шесть шагов с наклонным потолком разместился бархатный диван темно-синего цвета, большой плоский аквариум с земноводными, террариум с разноцветными змеями, несколько летучих мышей, сова и ворона – все в собственных клетках, а также пять деревянных коробов с ярко-зеленой травой и даже цветами. Посередине громоздились небольшая угольная печка и ящик с топливом, а на полке стоял нехитрый посудный набор. Судя по всему, где-нибудь по углам обязательно жили в своих загонах крысы и другие живые поставщики популярных магических веществ. Все это едва освещалось через узкое оконце в дальней части комнаты.

Валлент прикрыл дверь и обвел взглядом холл, соображая, где может находиться Блоттер. В первую очередь стоило проверить бывшую кухню, сейчас превращенную в склад хозяйственных принадлежностей. Обойдя лестницу с другой стороны, магистр углубился на несколько шагов в правый коридор и открыл дверь служебного помещения.

Посреди тесной комнатушки, опираясь о деревянную швабру, стояла Халлика, приходящая работница лет сорока. Привратник же с помощью длинного рычага усердно наливал воду в ведро, подставленное под торчащую из дальней стены медную трубу. При появлении следователя они разом замолчали и уставились на него со скрытым напряжением.

– Вы Блоттер? – спросил он, обращаясь к сухопарому, довольно бодро выглядевшему старику, одетому в небрежно заштопанный зеленый камзол и черные гетры.

– Да, я. Что вам угодно, магистр… Валлент?

– А у вас отличная память.

– Не жалуюсь.

Служанка стояла с полуоткрытым ртом и переводила взгляд круглых глаз с магистра на Блоттера и обратно, жадно ловя каждое слово.

– Вы уделите мне несколько минут?

– Отчего же нет? – Блоттер ободряюще кивнул подруге и последовал за гостем в свое жилище под лестницей. – Вы снова работаете в Отделе? – осмелился спросить он, входя в комнату и закрывая за собой дверь.

– Давайте присядем, и я расскажу вам о цели своего визита.

Старик смахнул с дивана какие-то мелкие коричнево-серые кусочки, разительно напоминавшие птичий помет, и уселся в напряженной позе. Некоторые из тварей стали метаться по своим клеткам, иногда вскрикивая, но люди не обратили на них внимания.

– Я совсем ненадолго отвлеку вас, – стараясь придать голосу успокаивающие интонации, сказал Валлент и с опаской устроился рядом с Блоттером. Предположение старика, что магистр вернулся в Отдел частных расследований, не устраивало его, и он решил выложить заранее приготовленную легенду. – Как бывший сотрудник Отдела я выполняю личное поручение Мастера и изучаю надежность системы безопасности Ордена. Расскажите мне, пожалуйста, что случится, если сюда войдет кто-нибудь посторонний, чей отпечаток не содержится в памяти системы?

– Да может, вам лучше у самого Мастера об этом спросить?

– Но ведь вы работаете здесь дольше него и должны знать о таких вещах не в теории, как он, а на практике. Все дело в том, что он не помнит, когда в последний раз в Орден проникали посторонние люди. И сама система такая древняя, что никто толком и не знает, как она функционирует. – Тут Валлент слукавил, ведь документы, где защита здания подробно описана, наверняка мирно пылились в архиве.

Старик погрузился в задумчивость и молчал очень долго. Зверье тем временем привыкло к незнакомцу и шипело уже не так громко. Магистр, рассматривая тварей, обратил внимание на неподвижного ежа, разместившегося на полке почти под самым потолком в высокой части комнаты, над окном, и молча сверлившего посетителя блестящими глазенками. Чучело какой-нибудь несчастной жертвы магических опытов, кажется, стало в Ордене обязательным элементом обстановки. Семь лет назад таксидермией тут не увлекались.

– Да, на моей памяти был один случай, лет тридцать назад, – очнулся привратник. – Тогда какой-то маг-недоучка проник в кабинет на первом этаже, через окно. Месяца за два до этого его прогнали из Ордена.

– И что случилось?

– Я уже спал, но сквозь сон услышал его крики и поспешил на них. Второпях я забыл запасные ключи, так что мне пришлось за ними вернуться. Прошло минут десять, прежде чем я нашел дверь, за которой раздавался шум. А когда я вошел туда, грабитель лежал на полу и не двигался. Он был весь мокрый с головы до ног, и у него обгорели все волосы на голове.

– Он был мертв?

– А то как же!

Он вновь надолго замолк, и Валленту пришлось сказать:

– Как он мог обгореть, если был мокрым?

– А это уж я не знаю, господин, спросите у Мастера. Не иначе огонь и вода были магическими, как по-другому?

Валлент знал, что вице-консул Даяндан хорошо разбирался в магии. Может быть, не хуже покойного Мегаллина, если у него хватило сил справиться с ним на расстоянии. Оставалось неизвестным, сможет ли квалифицированный маг противостоять охранной системе Ордена. И вопрос этот грозил так и остаться невыясненным, поскольку все настоящие маги столицы, кроме Даяндана, работали в Ордене и были здесь своими.

– Хорошо, проникновение через окно карается смертью. А что произойдет, если чужак войдет через дверь?

– А вы-то сами как в первый раз вошли? – скептически поинтересовался старик.

– Со мной был господин Бекк, он держал меня за руку.

– Ну да, ну да, – закивал привратник и вновь задумался, но на этот раз ненадолго. – Так вроде ничего особенного и не случится. Пару раз такое бывало, я сам видел, как человек замирает и не может сдвинуться. И подойти к нему нельзя, как будто на воздушную стену натыкаешься. Один так полночи простоял, кричал там, надрывался, да только не слышно его было. Мастер пришел утром, на него посмотрел, поговорил, узнал, что ему надо, и после этого за дверь-то и выгнал.

– Что, своими руками?

– Зачем своими? Дунул на него, он и слетел со ступенек.

Как ни крути, утверждать однозначно, что вице-консул не сможет проникнуть в здание, Валлент бы не стал. Все-таки азианец, вероятно, владел магией воздуха, с помощью которой создавался невидимый кокон вокруг нарушителя.

– А каким образом система защиты видит, что в Ордене посторонний? – спросил магистр.

Блоттер недоуменно покосился на него и пожал плечами:

– Господин Валлент, вы уж про магию меня не спрашивайте, я в ней не понимаю. Что другое – пожалуйста, а уж в эти дела я не вмешиваюсь.

– А не бывало ли случая, когда кто-нибудь пытался вынести из Ордена что-нибудь ценное – например, старую книгу или магический предмет?

– Не припомню такого. Я даже не знаю, можно это сделать или нет. При выходе отсюда магия ни разу не срабатывала. Может, кто и выносил что-нибудь, я ведь не могу стоять у двери и магов обыскивать.

– Они к вам хорошо относятся? – неожиданно поинтересовался Валлент.

– Как обычно, – замялся Блоттер. – Вы же сами знаете, что они малость не в себе, все время такими странными вещами занимаются. Вот магистр Шуггер любит разных животных разрезать, достает из них внутренности и развешивает на веревках. За одной крысой, помню, с сачком гонялся, а она между стен летала, будто каучуковый шарик – и смех и грех! Зато все разбежались, а то по ночам в открытую шуровали. Так он потом на летучих мышей перекинулся – всех на чердаке переловил.

Видно было, что привратник не слишком одобряет деятельность кровожадного мага, но осуждать открыто его пристрастия не считает возможным.

– Значит, говорите, здесь жили летающие крысы? – недоверчиво поинтересовался Валлент, подозревая Блоттера в старческом слабоумии.

– Только одна, да и ту просто зачаровали, вот она и полетела, – с оттенком печали улыбнулся старик, припоминая былой казус. Вдруг он нахмурился и строго взглянул на магистра. – Да вы, может быть, думаете, что кто-то из господ магов может охрану сломать? – вдруг воззрился он на гостя.

– Я не исключаю такой возможности, – согласился Валлент, довольный тем, что ему не придется изобретать причину своего интереса к характерам членов Ордена. – Работа у них, сами знаете, нервная, все возможно. Может быть, вы припомните какие-нибудь странности в поведении кого-нибудь из магов?

Блоттер явно напрягся и отвел взгляд, видимо, пребывая в сильном смущении. Конечно, это не его дело – рассуждать о привычках хозяев, но Валлент был все-таки представителем Мастера, и привратник, видимо, решился поделиться с ним своими наблюдениями.

– Не знаю, поможет ли вам то, что я заметил, – нерешительно начал он, – ведь господин Мегаллин, мир его праху, уже покоится в могиле…

– Расскажите мне, что вы видели?

– Ну ладно, слушайте. Я всегда его уважал, да и маги, по-моему, тоже. Деньгами мне иногда помогал. Знаете, ему ведь несладко пришлось, когда Мастер Эннеллий… да это дело прошлое.

– Ну почему же, все может быть важным.

– Я ничего не помню, давно это было, – отрезал Блоттер и поспешил продолжить: – Вот и с семьей у него не заладилось. Говорил мне, что жениться нет никакого смысла, все равно детей не будет. Как-то весной он пошутил, что подбросит мне ядовитую змею, я еще посмеялся вместе с ним… Потом мне деньги нужны были… я на скачках проиграл. Так вот, это уже в мае было, я попросил у господина Мегаллина немного, чтобы долг отдать. Он всегда мне давал, пусть не в тот же день, на другой, но ни разу мне не отказал. А тут как-то усмехнулся недобро и спрашивает: «Что, опять не на ту лошадь поставил, старый шалунишка?» Мне обидно стало, что он так говорит, но я виду не подал, конечно, признался. «У Халлики своей займи, она даст», – сказал он и ушел. Даже не знаю, почему он стал таким злым, раньше бы он так меня не обидел. Пусть я всего лишь слуга…

– И что было дальше?

– Дальше-то? Да ничего, больше он со мной не разговаривал, не замечал как будто. А потом, в июне уже, я кормил змей, и одна из них меня укусила. Я посмотрел, а это маленькая гадюка была, и у нее был зуб целый, она вместе со всеми в моем ящике ползала. Я сразу про этот разговор вспомнил, как он мне про змею сказал. Я уже подумал, что смерть моя пришла, побежал к нему, а сам уже чуть не падаю. Хорошо, что гадюка совсем молодая была, а то бы не добежал. А он как будто ждал меня, и говорит, ложись, мол, на стол, и какой-то горшок с цветами мне на грудь поставил. А больше я не помню ничего, сознание потерял. А очнулся когда, то мне получше стало. Я сам встал со стола, а он сказал, что я могу идти к себе, спасибо, мол, старик, за вклад в познание истины. Так и сказал, и до того мне за него неловко сделалось! Такой был человек хороший, а дошел до того, что уже на людях стал опыты свои ставить.

– А что цветок, завял?

– Откуда вы знаете? – поразился Блоттер.

– Я только предполагаю.

– Точно, я еще удивился, что был совсем еще крепкий куст, а стал весь черный, словно неживой. Я даже подумал, что он его подменил, когда я без памяти лежал.

– И когда это случилось, не помните?

– В июне, в самую первую неделю, точно помню.

– Может быть, вы заметили еще какие-нибудь странности в его поведении?

Старик задумался, но затем отрицательно помотал головой.

– Я так думаю, что здоровье у него стало портиться, – сказал он. – Оттого и характер тоже стал плохой… Знаете, он вообще-то симпатичный был человек, он мне всегда нравился, еще с того самого дня, как стажером стал. А уж за крысу свою как переживал, до слез дошло… А в конце он как-то пожелтел весь и струпья у него на шее появились. А он как будто и не замечал. Я так думаю, во всем его болезнь виновата. Все магия проклятая, все беды от нее случаются, вот и война тоже…

– Хорошо, меня остался только один вопрос, – сказал Валлент. – Кто из женщин посещает Орден и как часто?

Старик улыбнулся в первый раз за все время разговора, его лицо почему-то приобрело хитроватое выражение, а глаза прищурились.

– Да вот хотя бы Халлика, она тут каждый день наведывается, с десяти до двенадцати полы моет, пыль вытирает. Пока весь Орден-то с тряпкой обойдешь, и неделя минует! Еще иногда жены господ магов приходят, нечасто, правда. Да, и Мунна, официантка из того же ресторана, что и Халлика, тоже бывает, когда у них клиентов мало, или когда хозяина заранее попросят ее прислать. Я с ней по комнатам хожу.

– Зачем?

– Как же, а что, по-вашему, я тут делаю? Присмотреть за ней, да мало ли что!

– Я имею в виду, с какой целью она посещает магов?

– Горячий обед носит, конечно, зачем же еще? Я у нее тоже иногда покупаю, когда деньги есть и самому готовить невмочь.

– Все понятно. Скажите, пожалуйста, вы знаете всех этих женщин поименно? Вы всегда видите их, когда они проходят в здание?

– Это я не обязан делать, уж извините! Что мне, день напролет у дверей стоять? Да разве они со мной разговаривают? Нет, не знаю я, как их имена, и совсем редко они тут появляются, всего раза два и видел. Не мое это дело, за чужими женами подсматривать!

Блоттер почему-то рассердился и нервно заерзал на диване, и Валлент решил, что пора заканчивать беседу: в его планы не входило успокаивать возбужденных старцев. Он поблагодарил привратника за разговор и вышел из каморки. Магистр остался доволен, однако количество вопросов, требующих ответа, отнюдь не уменьшилось. Остановившись рядом с перилами, он услышал негромкое звяканье ведер в подсобке. Судя по всему, служанка уже успела израсходовать всю воду, добытую ей любезным стариком, и вернулась за добавкой. Он вновь потревожил работницу, войдя в ее владения, но на этот раз она вела себя более приветливо.

– Халлика, я хотел бы поговорить с вами, – таинственным голосом сказал Валлент, цепко осматривая обстановку. Как он и ожидал, в углу широкого облупившегося подоконника притулилась набитая крыса, почти неотличимая от настоящей. Она мирно стояла на простой деревянной подставке, сверкая красноватыми бусинками стеклянных глаз.

– Конечно, господин магистр.

– Почему бы вам не выбросить эту гадость? – спросил он, кивая на чучело грызуна.

– Что? Ах, вы про крысу! Симпатичная, правда?

– Неужели? Вы набиваете чучела?

– Конечно, нет! Я как-то мыла у Мастера Деррека, а он попросил меня принести ему из «Эвраны» самую толстую крысу, какую мы только сможем там поймать. Не знаю, зачем, и не спрашивайте. Он сказал, что в ресторанах они всегда отъедаются, а у Блоттера все какие-то худые да заморенные. А я все забывала и забывала. А потом полезла на верхнюю полку, чтобы пыль протереть, и нашла там это чучело. Кто уж ее набивал, я не знаю, кто-нибудь из господ магов, наверное. Посмотрел Мастер Деррек на нее и говорит: «Оставьте у меня», а через неделю я у него мыла, он мне и сказал: унесите, мол, к себя в подсобку, поставьте на подоконник. Так и стоит.

– И давно?

– Да уж года два с лишком, точно не помню. Как живая!

– А это самец или самка? – зачем-то полюбопытствовал Валлент.

– Да разве ж теперь узнаешь? Это ведь чучело, а не труп!

Валлент решил оставить тему вездесущих чучел и сказал:

– Похоже, ваш ресторан имеет тесные связи с Орденом и у вас отлично кормят. Он называется «Эврана»?

– Конечно, господин Валлент, как же еще он может называться.

– Если не ошибаюсь, он расположен как раз напротив бывшего торгового представительства Азианы?

– Верно. У нас, кстати, не только ресторан, но и казино на втором этаже. Но открыто только по ночам.

– А что, много бывает народа?

– И не говорите, столько мусора по утрам выгребаю, ужас! И стекло битое, и объедки прямо по углам раскиданы. На столах лужи, а в них что только не плавает!

Валлент подошел к окну и сел на подоконник.

– Скажите, Халлика, часто вам здесь женщины встречаются?

– Это где, в Ордене, что ли? – неожиданно рассмеялась она и стала поправлять растрепавшуюся прическу. – Да вы смеетесь, господин Валлент!

– Ничуть. Неужели за все время, что вы здесь работаете… кстати, когда вы пришли сюда в первый раз?

– Года четыре назад, не меньше.

– Так вот, за все эти годы вам ни разу не встретилась здесь хотя бы одна женщина?

Впервые за всю беседу служанка взяла паузу, чтобы покопаться в собственной памяти, и магистр не был разочарован результатами ее поисков.

– В прошлом году, осенью, я как-то мыла пол у Мастера, и к нему зашла дама весьма приятной наружности, лет тридцати от роду. Я не успела ее как следует рассмотреть, помню только, что у нее были очень светлые и длинные волосы и короткое синее платье с кружевами по низу. Она хотела что-то ему сказать, но Мастер сделал ей знак, чтобы молчала. Он сразу помрачнел и приказал мне прийти попозже, через полчаса, и я ушла к магистру Мегаллину. Но как одевается теперешняя молодежь! Мне было просто неловко смотреть на ее голые ноги.

– И больше вы ее ни разу не встречали?

– Нет, больше ни разу. Так ведь я только до двенадцати здесь убираю, потом мне в ресторан надо, вечером клиенты приходят. И вы приходите, не пожалеете! Дороговато у нас, правда, так ведь вы на службе у самого Императора… Музыканты у нас в ресторане самые лучшие в Ханнтендилле. – Она спохватилась и собралась уходить. – Вы извините, господин Валлент, мне еще работу свою делать, а я тут с вами заболталась.

– Давайте, я помогу вам ведро донести. – Магистр подхватил емкость с чистой водой, служанка было запротестовала, но Валлент молча кивнул на дверь. Они вышли в коридор и направились по главной лестнице на второй этаж. – Скажите мне, как к вам маги относятся?

– Да разве они со мной разговаривают? Обыкновенно относятся, некоторые разрешают мне не мыть у них, если от работы не хотят отвлекаться.

– А у кого вам не нравилось убирать?

– Это же моя работа, мне ведь платят за чистую уборку. Ну, раз уж вам так интересно, у магистра Шуггера всегда очень грязно, часто засохшую кровь оттирать приходится. Хорошо еще, он не очень-то следит, как я ее отмыла. Это мне Блоттер сказал, что его Шуггером зовут, со мной он ни разу не заговаривал.

– А у господина Мегаллина? – поинтересовался Валлент. Она так резко остановилась, что от неожиданности он едва не выронил ведро, и всем телом повернулась к нему. Всякое выражение исчезло с ее лица. Она выхватила у Валлента ведро, чуть не пролив ему на сапоги часть воды. Однако спустя несколько мгновений Халлика все-таки овладела собой и через силу улыбнулась:

– Спасибо за помощь, господин Валлент, но мне пора работать. Так вы заглядывайте к нам в «Эврану».

По ее какому-то затравленному и в то же время решительному виду магистр понял, что больше ему от служанки ничего не добиться.

Глава 6. Желтая мазь

Он огляделся и понял, что находится на втором этаже здания, в самом начале правого коридора. Халлика скрылась за одной из дверей, где в настоящее время, судя по всему, работал кто-то из членов Ордена. Можно было бы пройтись по кабинетам, стучась в каждую дверь и пытаясь расспрашивать их обитателей – если, конечно, кто-нибудь сейчас был в лабораториях, – но у Валлента голова пухла от неожиданно обильного утреннего улова, переполнившего мозг новыми данными. А со времен работы в Отделе он взял за правило давать добытой информации «утрястись» в мозгу. Иными словами, стоило сделать небольшой перерыв.

Проникнув в лабораторию Мегаллина тем же способом, что и накануне, магистр застал уже знакомый по вчерашнему визиту беспорядок. Сегодня его интересовала вполне конкретная вещь – лабораторный журнал Мегаллина. Усевшись за стол так, чтобы свет падал на страницы, он раскрыл его и попытался понять, что обозначают многочисленные аббревиатуры, из которых, собственно, и состоял практически весь текст. Чуть ли не единственное, что не подверглось зашифровке – даты перед каждой новой записью. Местами, ближе к началу, попадались уже встречавшиеся в дневнике Мегаллина имена Берттола и Лаггеуса, рядом с ними стояли двузначные или трехзначные числа, все в пределах трех сотен. Одна из записей, относящаяся к середине ноября 818 года, была обведена жирной чертой, и тут же, на полях, значилось слово: «аура». Рядом громоздилось несколько восклицательных знаков: Мегаллин не сдержал эмоции. Интересно, вел ли он в это время дневник? Начиная с двадцать второго февраля, страницы буквально пестрели упоминаниями труда Крисса Кармельского. Едва Валленту пришла в голову мысль о ссылках, как он тотчас заключил, что числа – всего лишь номера страниц этих трактатов, где, по всей видимости, описывается то или иное заклинание или состав. Интересно, что в мае имя Крисса встречалось в тексте всего пять или шесть раз, а в июне Мегаллин вообще ни разу не упомянул в журнале никого из древних магов. Похоже, он или наловчился обозначать применяемые им магические средства одной-двумя буквами, что сомнительно, или шел собственным путем исследователя.

Так или иначе, у Валлента имелся дневник погибшего мага, и с его помощью он намеревался повторить достижения Мегаллина. Даже если продолжения записок не существует, уже ясно, с чего следует начать: с трудов Берттола и Лаггеуса, раз уж фолиант Крисса пока недоступен. Магистр закрыл журнал и откинулся на спинку кресла, глядя сквозь мутноватое стекло на башенки дворца с маленькими фигурками часовых. Глухо зазвонил колокол.

В голове занозой сидела Халлика с ее реакцией на простой вопрос о Мегаллине. Из рассказа Блоттера можно было однозначно вывести, что мага поразила неизвестная болезнь, затронувшая не только его тело, но и психику. В частности, он потерял чувствительность к чужой боли. Странно, что Мастер не рассказал ему об изменениях, произошедших с Мегаллином. Хотя, возможно, они проявились не так ярко, как о том поведал Блоттер, все-таки его поведение не выбилось из общепринятого по отношению к слугам. Валлент подумал, что в свете новых данных ему стоило самостоятельно пообщаться с Наддиной, а не перекладывать это деликатное дело на плечи Бессета. Оставалось надеяться, что его юный помощник сумеет разговорить ее и вытянуть сведения о последних месяцах жизни погибшего мага.

Для начала магистр решил основательно ознакомиться с арсеналом магических средств Мегаллина. Он тщательно рассмотрел все этикетки на склянках и колбах, некоторые жидкости понюхал, другие изучил на просвет. Коробки с порошками он вскрывал, чтобы убедиться в правильности надписей на их боках. Вещества, имевшиеся в лаборатории, почти целиком повторяли стандартный набор практикующего мага первой ступени. Здесь не было тех экзотических ингредиентов, о которых пишут авторы книг и мечтают обыкновенные торговцы дешевой магией.

Ни одной книги, разумеется, на полках и в тумбочках Валлент не нашел: очевидно, они были уже возвращены в библиотеку.

Услышав скрип двери, он выглянул из-за стеллажа и увидел Бессета, изо всех сил старавшегося выглядеть как обычно. Его прическа была несколько растрепана, а на лице застыла некоторая ошалелость. Руку помощника оттягивал заметно потяжелевший саквояж.

– Добрый день, господин Валлент, – отдуваясь, проговорил Бессет и поставил свою ношу на свободный участок стола. – Позвольте мне присесть. – Он упал в кресло и закрыл глаза.

– Рассказывай, – сказал магистр и устроился на подоконнике.

– По-моему, я плохо справился с заданием, – начал юноша. – Я старался все сделать так, как вы мне говорили, но эта Наддина, кажется, не отнеслась ко мне всерьез.

– Она не захотела с тобой разговаривать?

– Ну… Да, поначалу… Ругалась, что Мегаллин не известил ее о своем отъезде и пропал так внезапно. – Бессет отвернулся, явно не зная, с какого бока подступиться к своему отчету.

– Послушай, малыш, меня не касается, какими методами ты вел с ней беседу, – твердо произнес он. – Если ты добился результата, это не имеет значения. Другое дело, если Наддина сумела запутать тебя и отвлекла от выполнения задачи. Так что успокойся и расскажи мне о том, что тебе удалось узнать по существу. Мегаллин вел какие-нибудь записи, когда возвращался домой?

Краткая речь магистра отлично подействовала на юношу.

– Хорошо, господин Валлент. Не сразу, но мне удалось кое-что узнать. Так вот, Наддину нанял отец Мегаллина года три назад, и с самого начала между ними – я имею в виду ее и отца мага – установились близкие отношения, поскольку мать Мегаллина умерла за год до этого. Фактически Наддина стала его приемной матерью, хотя маг и был старше ее на десять лет. Но он был слишком далек от повседневной жизни и постоянно пропадал в Ордене, потому она вела себя по отношению к нему как старшая. Когда был жив его отец, Наддина не позволяла себе никаких сомнительных вещей, но прошлым летом он заболел холерой и умер, и после этого она… вышла за Мегаллина замуж. Она сказала, что была у него первой… Я просто передаю вам то, что от нее услышал…

– Не отвлекайся.

– Мне показалось, что она без труда может рассказывать только о том, что было до июня. У нее действительно хорошо налажено хозяйство, разве что в доме как-то слишком много вещей. Она показала мне его комнату… Собственно, там мы с ней и общались. По ее словам выходит, что магистр был ею полностью доволен и во всем доверял, отдавал почти все деньги, которые получал в Ордене – сто дукатов в неделю или около того. Когда я попросил для музея все его личные бумаги, она вынула из сундука целую кучу тетрадей, перевязанных веревкой, и отдала мне. Кстати, читать она не умеет. Сказала, что Мегаллин изредка что-то записывал, когда был жив его отец, а потом забросил, потому что стал слишком поздно возвращаться из Ордена.

– И что же случилось в июне?

– Не знаю! У нее иногда проскакивали намеки, что еще с мая он стал какой-то странный. Ну, помните, она сказала, что по положению в доме чувствовала себя старшей. А в конце весны он вроде бы сделал так, что Наддина поняла, кто настоящий хозяин в «семье», и ей это не понравилось… Она не стала мне ничего толком рассказывать. Да, и с деньгами у нее возникли проблемы, вроде бы он стал отдавать их не все.

– У него были проблемы со здоровьем?

– Почему вы так думаете? – поразился юноша. – Извините, магистр. Когда я рассматривал его комнату, мне на глаза попалась баночка с какой-то мазью, но без этикетки. Я ее открыл и понюхал, и она явно пахла магией. Я спросил у Наддины, что это такое, она сморщилась и сказала что-то вроде: «Как намажется этой дрянью, так мне дурно становилось, уж я ее прятала было, да он меня заставил отдать». Я хотел ее расспросить, зачем ему понадобилась эта мазь, но она разозлилась и выгнала меня за дверь.

– Ты успел прихватить вещество?

– Конечно, господин Валлент! Все бумаги тоже со мной.

Он извлек из портфеля увесистую пачку из пяти толстых тетрадей, растрепанных по углам. Вслед за ней появился флакон с широким горлышком, закрытый также стеклянным колпачком. Магистр открыл его и убедился в том, что в нем осталась почти половина от первоначального количества желтой субстанции. Запах был незнакомым, и Валлент сильно подозревал, что неведомое вещество является собственным изобретением Мегаллина. Во всяком случае, в банке имелось достаточно мази, чтобы провести анализ ее компонентного состава. А может быть, и помазаться самому, если это будет необходимо для овладения магией третьего уровня.

– Значит, это все, что тебе удалось раздобыть? – Валлент сунул пузырек в ящик стола.

– Да, – виновато ответил Бессет. – Но я смотрел, как Наддина вынимает пачку из сундука, и точно знаю, что там больше не было никаких книг или тетрадей. А эти она отдала с таким видом, будто они ничего не стоят.

– Твои предположения справедливы только в том случае, – наставительно молвил магистр, – если Мегаллин не дал служанке никаких инструкций относительно того, как поступить с его вещами в случае его исчезновения или смерти. Кроме того, он мог прятать свои записки в таком месте, где она не смогла бы их обнаружить. Но в одном ты, конечно, прав – все указывает на то, что в последнее время маг не вел никаких записей. А жаль, они могли бы нам помочь. Но я все же надеюсь, что он всего лишь постарался их как следует спрятать, и мы их рано или поздно найдем.

Юноша заметно приободрился, а при последних словах магистра даже улыбнулся и расправил плечи. Валлент разрезал бечевку, стягивавшую тетради, и раскрыл последнюю из них. По переплету он определил, что маг писал на отдельных листах и лишь затем, по истечении какого-то времени, сшивал их друг с другом. Последняя запись была сделана двадцатого июня прошлого года. Открыв самую первую тетрадь, магистр узрел выведенные на всю страницу витиеватые цифры «801», украшенные ботаническим орнаментом – листками, усиками и цветочками. Таким образом, восемнадцать лет жизни Мегаллина оказались разбитыми на пять примерно равных периодов, если, конечно, он придерживался хоть какой-нибудь логики, когда решал, что пора начинать новый «том».

Магистр сложил приобретение обратно в саквояж Бессета.

– Нам нужно узнать состав этой желтой мази. Кто из магов возьмется сделать хотя бы приближенный анализ?

Юноша ненадолго задумался, затем уверенно произнес:

– Мастер при мне несколько раз говорил, что после смерти Бекка только Дессон может точно определить, из каких веществ состоит смесь.

В самом деле, Валлент припомнил, что во время своих прежних визитов в Орден почти всякий раз встречал в лаборатории эксперта его ученика, полноватого молодого человека.

– Он по-прежнему работает в Ордене? В бывшем кабинете Бекка?

– Конечно, только сейчас, кажется, он находится вместе с экспедицией на западном берегу.

– О какой экспедиции ты говоришь?

– Разве Мастер вам не сказал? Семь членов Ордена в конце июня отправились на берег океана, чтобы пополнить запас «морских» компонентов. Наловить разных тварей, чтобы порезать их на кусочки и засушить. С ними три человека обслуги – конюх, прачка, повариха и еще пара стажеров.

– И часто они предпринимают такие вылазки?

– Каждый год. А разве они не всегда так делали? Я думал, вы знаете.

– Вот почему в Ордене так необычно тихо! Я было подумал, что все выжившие маги разъехались по стране и не живут в столице…

Несколько раз за время службы в Отделе Валленту приходилось слышать, что кто-то из магов уехал за недостающим ингредиентом туда, где его можно было купить или добыть. Но в основном этим промыслом занималось местное население, а затем купцы развозили магический товар по стране, в отделения Ордена. Разумеется, большая часть прибывала в столицу. Сами маги разыскивали такие вещи, которые никто больше не брался найти, или нужные только им и больше никому. Был известен случай, когда некий оригинал полез в горы, чтобы украсть яйцо скального орла, гнездящегося исключительно на отвесных кручах. К сожалению, скорлупа куриного чем-то его не удовлетворяла. С тех пор этого смелого мага никто не видел.

– Узнай, пожалуйста, у Блоттера, где сейчас Дессон.

«Неудивительно, что магам в наши дни приходится самим обеспечивать себя нужными для работы веществами», – подумал Валлент. В самом деле, коммерция пришла в упадок, сохранились только основные маршруты между провинциями. А также, как ни странно, торговый путь между Эвраной и Азианой, самый оживленный из всех. Несомненно, объемы товарного оборота по сравнению с довоенными упали в несколько раз, но с другой стороны, во время войны и долгое время после нее они вообще равнялись нулю. Так что, несмотря на разгром торговой миссии Азианы семь лет назад, в августе двенадцатого года, некоторые успехи были налицо. Имел ли к этому отношение вице-консул Даяндан, магистру было неизвестно, но на всякий случай он решил как-нибудь выяснить, как долго тот находится в бывшей метрополии.

Пока Валлент вяло размышлял о послевоенной ситуации в мире, его помощник успел сбегать на первый этаж и вернуться с неутешительным докладом. Увы, Дессон убыл в экспедицию, но в настоящий момент она должна была уже свернуть свою работу и направляться к Ханнтендиллю, так что загорелых и отдохнувших магов и их помощников ожидали в Ордене в первой декаде августа. Так, во всяком случае, было оговорено при планировании похода, в том числе финансовом. Просто удивительно, до чего осведомленным в делах Ордена оказался Блоттер. Мало того, что он знал приблизительную дату возвращения путешественников, он смог также поименно перечислить отсутствующих в столице членов Ордена, и Бессет записал всех семерых в свой гроссбух, заведенный им по совету Валлента. Там уже имелся краткий конспект его беседы с Наддиной, довольно сумбурный и маловразумительный.

– Что ж, придется отложить повторное знакомство с Дессоном, – пробормотал магистр, рассматривая составленный юношей список. – Ты знаешь, кто из них чем занимается?

– Конечно, все они замечательные люди, я неоднократно видел платежные ведомости с их именами. – На этот раз Бессету пришлось разместиться на подоконнике, прислонившись плечом к холодному углу, но он не был в обиде. – О каждом из них неоднократно упоминал Мастер, их знания он очень ценит. Это прежде всего Химеррий, специалист по магии воды и главный консультант технического Отдела по вопросам водоснабжения…

– Да уж, как ни странно, это дело у нас поставлено не хуже, чем семь лет назад, – признал Валлент.

– …И его бывший ученик, магистр Дрюммокс, дипломант трех конкурсов молодых магов между пятым и двенадцатым годами. То есть последний в истории победитель, и очень этим фактом гордится. Кстати, потомок одного из полководцев, завоевавшего со своим войском провинцию Горн. Далее, популярный в народе магистр Шуттих, бессменный организатор праздничных фейерверков на Конной площади и на ипподроме…

– Блестящий мастер своего дела! – воскликнул Валлент. – До сих пор не могу без волнения смотреть на его небесные цветы.

– …И его вечный ученик, стажер Буммонт. На самом деле, формально он еще не член Ордена, но в магии огня давно превзошел своего учителя. Порядочная лень и фатальное невезение на испытаниях не позволяют ему сдать выпускной экзамен. На нем, как известно, задают вопросы по всем разделам магии, а не только по его любимому. Также в экспедиции участвует Геббот, видный знаток магии воздуха и главный метеоролог страны…

– Помню, однажды, лет десять назад, я поверил его долгосрочному прогнозу по южному побережью и отправился туда с семьей на отдых. Ты будешь смеяться, но за целый месяц выдалось десять солнечных дней, а под конец разразился шторм и чуть не смыл нас в море!

– …А также единственная в Империи женщина-маг, магиня Гульммика. Это выдающийся специалист по словесной эквилибристике, толкованию снов, ворожбе и отпугиванию злых духов всех четырех стихий. Ну, и Дессон, конечно, он лучше всех разбирается в магии земли и экстрагировании компонентов природных тел.

Валлент взглянул на часы и понял, что проголодался: время обеда давно наступило. Они неплохо поработали сегодня, вытащив из свидетелей множество занятных сведений о Мегаллине и его «семье». Правда, это ни на шаг не приблизило их к разгадке причин его смерти.

– Где живет Наддина? – спросил он.

– Вы хотите с ней сами поговорить, магистр Валлент?.. Я почти уверен, что все из нее вытряс. Если встать спиной к ремесленной школе, то на противоположном берегу Хеттики, прямо перед собой, увидите ее дом. Он грязно-розовый, стоит в пяти десятках шагов справа от Камерного театра, почти у самой воды. Да, забыл вам сказать… Мне показалось, что в доме живет кто-то еще, помимо самой Наддины. Везде какие-то непонятные вещи, домашняя утварь, мешки с тряпьем… Хотя в целом довольно чисто.

– Все, перерыв до четверга, – сказал Валлент и поднялся. – Завтра займись своими делами. Заодно попробуй узнать, как мне встретиться с вице-консулом Даянданом так, чтобы не вызвать его подозрений. А портфельчик твой я забираю, верну при встрече.

Глава 7. Маккафа

До сумерек оставалось еще несколько часов, когда Валлент, сидя на своем обычном месте в кабинете, раскрыл первую тетрадь из пяти, принадлежавших покойному магу. Он напомнил себе, что ведет вполне официальное, санкционированное самим Императором расследование, а потому имеет полное право изучить всплывшие в ходе работы по делу документы. Но непосредственного отношения к магии третьего уровня тетрадь Мегаллина не имела, и он чувствовал себя неловко.

«1 января. Вот и настал первый день нового столетия! Еще прошлой зимой учитель очень доступно объяснил нам, почему 800-й год – это еще не 9-й век. Надо ли делать это на страницах моего дневника? Ладно, для начала неплохо. Вот представьте себе, сказал нам Холльгурн (все за глаза называют его Холлем, это звучит необидно, хотя Бузз мне сказал (кстати, у самого Бузза настоящее имя – Буззон, но он его не любит и запретил так к нему обращаться), что так в Азиане называют только что опоросившуюся свинку), что спортсмен-бегун занял в соревнованиях десятое место. (Ну и завернул я!) А призы раздают только тем, кто вошел в первую десятку. Дадут ему приз? Конечно, самый что ни на есть завалящий, какую-нибудь треснутую чашку, но дадут. А если награждают только первых сто спортсменов, дадут приз сотому? Тут мы стали громко хохотать, так что Холль рассердился и застучал своим стеком по парте. «Учитесь мыслить абстрактно!» – закричал он, но мы между собой стали обсуждать, дадут ли приз тысячному и так далее. В общем, большая часть учеников, у которых есть голова на плечах, и так поняла, что новый век начнется в 801 году. И тогда я решил, что первого января непременно заведу дневник и буду записывать в него всякие происшествия и мысли о жизни. Но сегодня же праздник, писать совсем некогда! Мне подарили новые коньки, и страшная сила так и тянет меня на каток! Жалко, погода пасмурная.

2 января. Вчера пришли Реннтиги со своей малолетней дочкой, и весь вечер обсуждали интриги в театре, кто кому не дает играть, кто тайком портит реквизит и тому подобное. Их послушать, так они самые талантливые в труппе. А мне сказали, чтобы я развлекал их девчонку! Надо же такое придумать! Ей хоть и девять лет, а ведет себя, как маленькая, с какой-то куклой явилась и ходила с ней в обнимку. Недаром она никак читать не научится, хоть ее родители и говорят, что это особенность ее организма. Заниматься с ребенком надо, только и всего, а не по гостям ходить! Пришлось сказать, что у меня болит горло и я заразный, тогда отпустили, но сперва смешали в банке какую-то гадость, чтобы я ей полоскал рот. Я ходил к стоку, в заднюю половину дома и выливал помаленьку – такая гадость, что языком-то дотронуться страшно, не то что глотнуть. А сегодня ничего интересного не было. Хотел опять пойти на коньках кататься, но отец сказал, чтобы я горло лечил. От нечего делать читал книжку по искусству грима, мама ее постоянно штудирует, а я раньше думал: бери да намазывай, что тут сложного? Там, правда, есть такие забавные штуки, вроде того, как сделать ходячего мертвеца. Я сам такую пьесу видел, меня мама брала с собой в театр. Там из склепа выходит труп, но никто его не боится. А я подумал: откуда автор этого пособия (оно называется «Настольная книга театрального гримера») узнал, как должен выглядеть замогильный мертвец, он что, на кладбище копался?

3 января. Мне так надоело сидеть дома, что я с самого утра возмутился и заявил, что горло уже не болит. Отца как раз не было, ушел в суд на работу, а маме только вечером в театр, но она уже прикидывает, как будет актеров раскрашивать, потому что сегодня новогодняя премьера. Они, когда репетируют, отказываются грим накладывать, и режиссер их слушает. Он тоже думает: что тут такого сложного? Если бы он внимательно мамину книжку почитал, он бы по-другому заговорил. Ну и устал же я, рука еле поднимается. Но все-таки надо записать, как мы с Буззом на коньках катались. Он меня спросил, почему я вчера не пришел, пришлось опять про дурацкое горло говорить. Видели Маккафу, она каталась с толстой подружкой, неуклюжей и с визгливым голосом. Буззу это девчонка (они на год младше нас, мы слышали, как Маккафа называла ее Бюшшой) нравится почему-то гораздо больше Маккафы. Может быть, толстяки сами собой притягиваются друг к другу? Я засмотрелся на девчонок, не заметил кочку на льду и растянулся во весь рост. Даже Бузз засмеялся, а про тех и говорить нечего, стояли и хихикали. А Бюшша пальцем показывала. Я думал, стоит про такие вещи писать или нет, все-таки мой дневник не для таких пустяков. А потом решил, что всякие события, особенно неприятные, формируют характер человека. И он всегда сможет потом сказать – вот, мол, вы надо мной смеялись, а я ожесточился и теперь мщу вам.

4 января. Послезавтра опять в школу. А сегодня я на дневной спектакль ходил, детский, и там половина нашей школы оказалась. Признаюсь, что я на сцену почти не смотрел, я этот спектакль уже видел, меня мама на репетицию брала. Я от нечего делать пошел. Через три ряда от меня сидела Маккафа со своей толстухой. Она, когда в зал заходила, оглядывалась и меня заметила, и так прищурилась хитро. Я боюсь, что она заметила, как я на нее смотрю. Бузз сказал, что девчонки не такие, как мы, они могут прямо в голову человеку заглянуть и все узнать, о чем он думает. Но мне было не очень интересно следить за спектаклем (там один добрый мальчик случайно разбил дедушкин флакон с лекарством, очень дорогим, но попросил Мага Мороза, и тот под Новый год принес дедушке это лекарство, который сразу выздоровел), и я смотрел на ее прическу. У нее такие гладкие волосы, а отдельные волоски встопорщились и как будто светились. А сам думал, что она чувствует, как я на нее смотрю, но что мне еще было делать? И в антракте боялся, что она подойдет и спросит: «Что это ты все смотришь, а, мальчик? Ты вообще кто такой?» А она словно ничего не заметила и даже не ни разу не взглянула на меня, как будто специально.

5 января. Сегодня ничего интересного не случилось, мыслей тоже никаких не было.

6 января. Целую неделю не было занятий, а сегодня снова через реку валят толпы учеников. Лед в этом году толстый, не то что в прошлом, тогда один ученик чуть не утонул, и нам запретили переходить Хеттику по льду (поставили двух гвардейцев на обоих берегах). После каникул совсем не такое чувство, как после болезни. Знаешь, что ничего без тебя не случилось и все пришли вместе с тобой в первый раз в новом веке. Я смотрел в окно на восточное крыло школы, где учатся девчонки, думал – вдруг ее увижу. Как раз был урок письма, Холль правило новое объяснял, и вдруг Бузз меня локтем толкает – оказывается, учитель меня спросил. Кое-как с помощью Бузза отбрехался.

9 января. Я так думаю: если ничего не случается, зачем я буду писать, что ничего не случилось, если и так понятно? Если я пропускаю какой-то день, значит, мне или нечего сказать, или некогда. Поэтому я и выпустил два дня. Сегодня на биологии изучали строение летучих мышей. Это было бы не так интересно, но из Ордена магов пригласили стажера, его зовут Шуггер. У него учителем сам Дадденк, который Императора лечит, вместе в врачевателями из Академии. Этот Шуггер принес на урок летучего кота в мешке, еще живого, и стал показывать, как легче всего умертвить его. Хорошо, что в классе нет девчонок, а то бы визгу было! Все это, конечно, занятно, только я все понять не мог, зачем он кота режет, когда можно на схеме все показать? Тем более, что он и так постоянно в нее своим кровавым ножом тыкал. А в конце урока он сказал, что кто не испугался и почувствовал в себе призвание хирурга, пусть тренируется на крысах. А потом запишется у директора, у них как раз в Ордене следующей зимой новый набор (для ребят нашего возраста). Я спросил у Бузза, хочет он стать врачевателем или нет, но Бузз был такой бледный и слабый, что ничего мне не ответил.

12 января. Сегодня выходной, а я сижу в своей комнате, и так мне нехорошо, что слов нет. Но если уж писать, то по порядку. Так вот, утром пришел Бузз и позвал меня в гости. Сначала мы опять на коньках катались, я все ждал, придет Маккафа или нет. Бузз, по-моему, тоже эту толстую Бюшшу высматривал, только они не появились. А потом мы к нему пошли, его мама как раз пироги состряпала. Он на другом берегу живет, в большом деревянном доме, почему-то без водоснабжения – колонка во дворе торчит. Там, кроме родителей Бузза, и другие семьи живут, у каждой своя квартира. У кого маленькая, у кого побольше. У Бузза не самая большая, всего две комнаты, в одной его родители спят, а другая общая, там Бузз и его бабушка ночуют. Эта старушка все время на меня косилась, пока я пироги уплетал, вкусные оказались, с квашеной капустой и яйцами! Я из-за его бабки не очень люблю к Буззу в гости ходить, но он меня пирогами заманивает. Потом мы пошли в ту комнату, где его родители спят, они нас пустили и по своим делам ушли. Сначала мы подушками кидались, потом мне Бузз свою папку показал, с рисунками. Я давно уже знаю, что он художником хочет стать, даже маму мою нарисовал как-то раз. А в декабре спрашивал у нее, можно ли ему какую-нибудь декорацию в ее театре сделать, хотя бы для детского спектакля. Мама ему пообещала с директором поговорить, с тех пор он все время ко мне пристает, что да как. А она мне говорит, что директор пока не соглашается, просит показать ему готовые картины. Я Буззу так и сказал: рисуй картины, потом соберем в кучу и покажем, может, понравятся. Я сразу понял, что он хочет мне свои рисунки показать, их там несколько штук уже лежало. Посмотрел я на них, и что же? Там везде эта толстая Бюшша нарисована, и только на одном рисунке они с Маккафой вместе, выполняют какой-то сложный парный номер на льду. Да и то Маккафа почему-то серая, а Бюшша прямо красная от мороза, как помидор. Бузз меня спрашивает: «Ну как, нормально?» Что я мог ему сказать? Если бы мне Бюшша нравилась, то рисунки, конечно, тоже бы понравились. Но я как увидел, что Маккафа такая невзрачная по сравнению с его толстухой, то мне немного обидно стало. «Правды жизни маловато», – говорю. «А это что, не правда, что ли?» – разозлился он и пальцем в Бюшшу тыкает. «Хорошо, пусть правда, а почему тогда Маккафа серая, будто у тебя краски кончились?!» – «Потому что в картине всегда должен быть центральный образ! Ты ничего не смыслишь в живописи», – так он сказал. «Если она толще, то еще не значит, что главнее!» – «Художник имеет право на свое видение реальности! К тому же это не она толстая, а твоя Маккафа худая, как спичка». Короче, мы с ним поругались, и я ушел. Целый час потом еще на коньках катался, чтобы успокоиться, замерз по страшному. Ну и ладно, пусть, сам же еще пожалеет, что со мной поссорился, кто его «картины» в театр потащит?

13 января. Сегодня мы ни слова друг другу не сказали. Но я не стал говорить учителю, чтобы он нас рассадил, и Бузз тоже молчал. Пусть Холль думает, что мы исправились и больше не будем шептаться на уроках.

15 января. Сегодня утром, на уроке рисования, Бузз достал из сумки свою папку и молча подвинул ко мне, улучив момент, когда учитель на нас не смотрел. Я открыл ее, а там рисунок гуашью – Маккафа в полный рост. На коньках и с букетом гвоздик в правой руке. Не понимаю, как Бузз сумел так точно передать все черты ее лица, да еще придал им осмысленное выражение. Если бы я взялся описывать их словами, то это могло бы растянуться на множество строк, а он смог уложиться только в несколько штрихов. Но при чем здесь гвоздики? Хотя красиво, конечно. Под этим рисунком лежало еще несколько: портрет его отца, натюрморт, зимний пейзаж и какая-то геометрическая чепуха. Толстой Бюшши вовсе не было. Я молча сунул папку в свой портфель и протянул ему под партой руку, и он с чувством пожал ее. На перемене Бузз мне сказал, что Маккафу я могу взять себе, а другие он нарисовал специально для директора. И я вечером их маме отдал, когда она из театра вернулась. Она посмотрела, и ей понравились Буззовы рисунки (сама же свой портрет его работы в спальне повесила!). Сказала, что завтра же директору отнесет. А Маккафу я не стал ей показывать, а на шкаф приколол, напротив кровати, так что теперь она всегда у меня перед глазами, как живая.

26 января. Сегодня знаменательный день – я познакомился с Маккафой! У нас был урок здоровья, всем выдали лыжи и погнали вокруг школы, и пока пять кругов не проедешь, не отпускали. На обочине стоял учитель и отмечал в своем журнале, кто сколько намотал. Бузз проехал три круга и так устал, что упал в снег, а потом сказал учителю, что у того чернила в пере замерзли, и две галочки поэтому не видно. Я к пятому кругу тоже порядком выдохся, а тут девчонки вышли, у них урок здоровья в два раза короче. Непонятно, почему им такие поблажки, среди них такие сильные попадаются, что запросто Бузза уронят, да еще по шапке наваляют. В общем, мне не очень приятно об этом писать, но раз уж у меня такое правило, то придется. Пока я ковылял свой пятый круг, меня догнали девчонки, которые и проехали-то всего шагов тридцать, и давай кричать: «Лыжню! Лыжню!» Пока я слезал с дороги, одна девка – мощная, как корова, – меня рукой оттолкнула, и я в сугроб свалился. Они все давай хохотать как сумасшедшие, даже Бузз подхрюкивал, про других наших пацанов, которые видели, я уж и не говорю, особенно Клуппер старался. Я уже начал подниматься, а тут Маккафа подъехала, сошла с лыжни и мне руку протягивает. «Какой вы, мальчик, неловкий, – говорит. – Вот и на коньках неуверенно катаетесь». – «Я очень даже ловкий, – сказал я, а сам смотрю и глаз не могу оторвать, никогда ее так близко не видел. – Просто я уже устал, а она меня толкнула». – «А у вас хватит сил, чтобы мой портфель донести до моего дома? А то я сегодня в библиотеке толстую книгу взяла, тяжелая – страсть!» Уж и не знаю, что за книгу она у нас в читальне отыскала, там только сказки да учебники. Да и те домой не выдают, но это я потом уже подумал, а тогда кивал как дурак и сказать ничего не мог. Она усмехнулась и говорит: «Возле моста, ровно в час», и уехала. Бузз ко мне подошел, а у самого челюсть отвисла, и спрашивает с подозрительным видом: «О чем это вы с ней разговаривали?» А я поверить не могу, что девчонка, про которую я целыми днями думал, мне свидание назначила! Верно говорят, что они мысли читать умеют, иначе бы как она догадалась, что мне нравится? Все, мама идет, пора заканчивать. Остальное завтра допишу.

27 января. Оказывается, она живет еще дальше от школы, чем я – за судом, между цирком и Конной площадью, на Помидорной улице. Выяснилось, что она знала, как меня зовут, и я тоже ей рассказал, что еще осенью ею заинтересовался и узнал ее имя. У нее родители работают в цирке, отец всякий реквизит таскает туда-сюда, а мать билеты продает, и она меня пригласила на представление. А я ее в театр! Вот смеху-то. Представляю, как мы на вечерний спектакль придем, будто взрослые, она в длинном платье, а я в праздничном камзоле. Только бы кто из наших в это время не попался. А в цирк и того хлеще, с детьми сидеть, но не мог же я отказаться. Когда мама меня спросила, чей это портрет у меня на шкафу, я ей признался, что ее зовут Маккафа и она учится в нашей школе. «Симпатичная девочка», – сказала она и как-то странно на меня посмотрела.

30 января. Бузз меня спросил, не мог бы я его с Бюшшей познакомить. Я теперь больше с Маккафой гуляю, чем с ним, и он, по-моему, обижается, но ничего не говорит. Кстати, директору театра его рисунки понравились. Бузз теперь часто туда ходит, старые декорации подновляет, говорит, для начала и это неплохо. У них художник – старый пьяница, зовут его Наггульн, он талантливый, поэтому его не выгоняют, и Бузз надеется его место занять. Я ему сказал, школьника на работу не возьмут, а он мне ответил, что скорее бросит школу, чем рисование. Да и родители обрадуются, платить за уроки не придется. Я сегодня Маккафе передал его слова, она удивилась, но сказала, что завтра придет на свидание с Бюшшей, чтобы я тоже Бузза прихватил. Мы решили в парке встретиться, там есть отличная горка.

14 февраля. Сегодня мы с Маккафой поцеловались! Но по порядку, а то опять я вперед заскакиваю. Бузз притащил свою знаменитую каталку, с ручкой позади (на ней можно рулить), но вдвоем с Бюшшей на нее не смог поместиться, хотя сначала собирался. Он, конечно, ей показывал, как нужно ручку вращать, чтобы поворачивать в нужную сторону, только она, по-моему, ничего не поняла и перевернулась. Хорошо, что у нее жира много и кости в глубине тела, а то бы что-нибудь сломала, только каталка пополам – хрусть! Но я не смеялся, я помню, как на льду и на снегу валялся. А Бузз даже ни разу сам не прокатился, повел Бюшшу домой, она все охала и стонала и на нем чуть не висела. Наверное, притворялась, не так уж сильно она и ушиблась. Мы тоже на горке недолго задержались, народу пришла целая толпа и кататься было трудно, все время под доску кто-нибудь лез, особенно дети мешали. Мы ко мне пошли, чай пить, потому что ближе и Маккафа сказала, что хочет посмотреть, как я живу. По дороге нам Клуппер попался, со своим старшим братом. Тот уже школу закончил и в Ордене магов стажером работал, туда, наверное, и шел такой гордый в своем красно-черном зимнем плаще (совсем красный-то ему еще нельзя носить!), нос задрав. Клуппер ему на нас пальцем показал, тот так внимательно поглядел, особенно на Маккафу. Она, конечно, красивая девчонка, да он-то на сколько лет ее старше, а еще смотрит! Хорошо, мы быстро мимо прошли, и Маккафа меня потом спросила: «Этот мальчик, кажется, в твоем классе учится? А с ним кто был?» Пришлось ей рассказать, хоть мне и не хотелось, и про брата клупперовского, что он в учениках у какого-то мага. Я сразу заметил, что она им заинтересовалась, потом еще спрашивала меня, как бы между прочим, перешел он на второй уровень или еще нет. И зачем ей этот переросток? Пришли мы домой, а там Реннтиги, и девчонка их тут же, на этот раз зайца принесла и за уши его вертела. Стала к нам приставать, как сумасшедшая, я ей говорю: «Не лезь со своими глупостями к взрослым людям», а она заревела (сразу видно, что притворялась) и сказала, будто я ее оттолкнул. Тут ее мамаша из гостиной выскочила, стала причитать и укоризненно на меня смотреть. Маккафа и говорит: «А хотите, я вашу девочку в цирк свожу? На первый ряд! Мы как раз завтра собирались пойти». Эта сразу перестала орать и запрыгала, так что у зайца чуть уши не оторвались. «Пойдешь, Надочка?» – мамаша ее спрашивает, а чего спрашивать, ясное дело, разве она откажется? Я и так не очень-то хотел идти, на всяких глупых клоунов смотреть (был бы, скажем, Маккафин отец акробатом или силовиком, тогда другое дело), да тут еще эта скандальная личность с нами увяжется, но что поделаешь? Пошли мы ко мне к комнату, кое-как я от этой малявки отвязался, и мама нам плюшки с чаем туда принесла. Маккафа сразу свой портрет увидела и спрашивает: «Кто это меня нарисовал?» Хотел ей сказать, что это я, чуть не ляпнул! Но все равно Бюшша бы ей рассказала, что Бузз художник, так что пришлось признаться, что это Бузз по моей просьбе сделал. Маккафа на мою кровать села, а я сперва на стул, но она мне сказала, что там твердо сидеть, и я к ней перебрался. Стал я ей книгу показывать, пособие для гримеров, она очень заинтересовалась, все-таки девчонка, хоть и симпатичная. И спрашивает, не могла бы моя мама ей так же сделать, как на картинках. А я возьми и брякни, что у нас дома только синяя краска, так что только под покойника можно разрисовать, а все остальное не получится, надо специально в театр идти, а он сегодня закрыт. Там на самом деле сегодня представлений не было. Она, наверное, представила, что раскрасилась под покойника и домой пришла, стала меня в бок толкать и хохотать, я тоже ее подушкой стукнул и случайно рукой по плечу задел, она отвернулась и перестала смеяться. Она такая теплая, видимо, потому, что у нее платье бархатное было. Я думал, она слышит, как у меня сердце бьется, а потом я к ней подвинулся и руку на талию положил. В общем, я ее в губы поцеловал, и ей, по-моему, понравилось, потому что она тоже меня рукой обнимала. Но тут в коридоре шаги послышались, пришла мама и чашки забрала, и когда она на меня посмотрела, видно было, что она что-то хочет про мой смущенный вид сказать. Но она только Маккафу спросила: «Правда, что у тебя родители в цирке работают?» – «Конечно, правда. Только они уже не выступают, потому что папа упал и сильно разбился, и мама ему запретила. А вы в театре гримером работаете?» Тут она стала маму спрашивать, где всякие туши для ресниц, помады и так далее лучше всего покупать, чтобы получилось, как на картинках в книге. Мама ей сперва стала рассказывать, а потом и говорит, что Маккафа и так очень красивая девочка и не надо ей никаких красок. Я сидел и делал вид, что мне скучно их слушать. Тут Реннтиги стали домой собираться, и отец пошел их провожать, и Маккафа сказала, что ей пора идти. Я хотел ее снова поцеловать, но она засмеялась и отпихнула меня, а у самой вид такой хитрый. Я, конечно, ее провожать отправился, жалко, что тут совсем недалеко идти, всего минут пять медленным шагом, а сам все думал: неужели она больше не будет со мной целоваться? А когда мы уже у крыльца стояли, так чтобы фонарь нас не освещал, она сама ко мне повернулась и поцеловала. Я чуть не упал в снег, так ноги вдруг ослабели, а она уже в дверь заскочила. Я домой пришел, и по дороге мне все время мерещилось, как я ее двумя руками обнимаю, и она меня тоже, за шею. Сел за свой стол и сказал себе: «Ты должен все записать, а то утром будешь думать, что тебе это приснилось!» Вот я сидел и целый час, по-моему, строчил, так что не знаю, как у меня рука не отсохла. Наверное, всю ночь буду себе Маккафу представлять.

16 февраля. Вчера ходили в цирк (я там не был уже года три), и мне даже понравилось. Мы втроем сидели на первом ряду, и Маккафу вызвали на арену, потому что клоуну надо было зрителя из зала. Маккафа сказала, что она целую неделю репетировала с этим типом, и теперь ей постоянно приходится вылезать на арену и забираться ему на ноги, пока он идет по кругу на руках. Надоело, ужас, зато директор цирка папе денег немного подбрасывает, как она выразилась. Реннтиговская девчонка была в восторге, она сказала, что тоже могла бы ездить на клоуне, Маккафа только улыбнулась в ответ. А вообще этот клоун в жизни вовсе не такой веселый, каким хочет казаться. Маккафа сказала, что он сперва «руки распускал», а потом злился и кричал на нее, и ни разу не смеялся, даже во время репетиции. Так что я теперь на всех артистов смотрю с тайной мыслью: какие они на самом деле? Кто их ждет дома, есть ли у них дети, которых приходиться лупить за плохое поведение? А потом, когда мы от мелкой отделались, я Маккафу спросил, почему она мне про родителей своих не говорила, что они в цирке выступали. Она молчала, молчала, а потом говорит: «Вот представь, что твоя мама была актрисой, и ты в спектаклях тоже участвовал, детские роли исполнял. А потом ее в гримерши перевели, и тебя перестали в спектакли приглашать. Тебе бы захотелось об этом рассказывать?» Тут я понял, что раньше она тоже акробатом была, и я, может быть, даже видел, как она выступает, когда маленький был. «Что такого особенного, – сказал я. – Есть и другие занятия, кроме как людей развлекать». Лучше бы я этого не говорил! Она почему-то обиделась и даже не стала со мной целоваться. Я весь вечер ругал себя за длинный язык.

18 февраля. Сегодня я спросил у Бузза, починил он свою каталку или нет. Бузз сказал, что он сконструировал новую, в полтора раза больше прежней, и они с Бюшшей частенько ходят на горку. Людей передавили – не счесть! Как они придут, горка сразу пустеет, так что он и меня пригласил. А еще на коньках посреди Хеттики катаются. Я сказал ему, что им нельзя кататься парой. Он спросил, почему. Я говорю: «Лед провалится». Мы чуть не засмеялись, но тут Холль посмотрел в нашу сторону, и мы сделали вид, что записываем его слова.

27 февраля. Сегодня мы с Маккафой ходили в театр, как я ей и обещал, на взрослый спектакль. Сели в директорской ложе! Но занавеской, конечно, отгородились от зала, чтобы только сцену было видно. Директор этот спектакль уже сто раз видел и давно перестал ходить, вот мама и договорилась, что нынче меня со знакомой девочкой приведет. Я думал, будет интересно, а оказалось про любовь, хотя называется «Баррбука – дочь колдуна». Там какой-то злобный маг увел принцессу у сказочного короля, а тот обрадовался как сумасшедший. Жена ему говорит: «Позови героя, пусть он дочь спасет», а тот ей отвечает: «Еще чего, вдруг колдун обидится и нас всех погубит? А так у него все силы на нашу дочь уйдут, он про нас и думать забудет». А в той стране жил бедный подпасок, который был в эту принцессу влюблен, он ее только издалека видел, поэтому не знал как следует. Отправился он в дальние края, проник в замок колдуна и там в ловушку угодил. Думал, ему конец пришел, а тут вдруг дочка злодейская заявилась и его освободила, и унесла его за море. А королевская дочь стала еще хуже, чем была, и всякие пакости своей родной стране учиняла – то град пошлет, то наводнение. В общем, я плохо пересказываю, да и пьеса какая-то муторная, не знаю, что в ней Маккафе понравилось. Если все вечерние спектакли такие, то и смотреть-то их, по-моему, не стоит, правильно директор не пришел.

28 февраля. Я сегодня спросил у Бузза про декорации к «Дочери колдуна». Оказывается, к ним он тоже успел руку приложить. Художник почти перестал на работу ходить, в основном Буззу приходится отдуваться, но он доволен, говорит, директор стал ему деньги платить.

7 марта. Сегодня по льду трещины пошли, всю ночь над Хеттикой хруст стоял, я его хорошо слышал, потому что мое окно на реку выходит. Только эти трещины пока не видно, они примерно через недельку появятся, если погода будет теплой, а потом и лед тронется. Мы уже два года с Буззом ходим на льдинах кататься, никому, конечно, не говорим, зачем пошли. Это за городом, чтобы прохожие не увидели и не кинулись нас спасать. Чтобы не скользить, Бузз специальные железные штуки на столярных уроках выточил. Если их к ботинкам прикрепить, то можно смело по льдинам скакать, как горный козел по кручам.

12 марта. Я заранее родителей предупредил, что мы с Буззом в поход собираемся, сухари начал сушить, достал свои весенние непромокаемые сапоги (из настоящего каучука!) и куртку. Мама спросила, пойдут ли с нами Маккафа и Бюшша, и я подумал, что можно, наверное, и девчонок с собой взять, если их родители отпустят.

15 марта. Лед тронулся! Я всю ночь почти не спал, так громко льдины друг об друга терлись. Но еще рано на них кататься, надо, чтобы они свободно по течению плыли и не цеплялись друг за дружку каждую минуту.

19 марта. Эх, как мне вчера не повезло! Опять я вперед забегаю. Короче, в воскресенье, прямо с утра, мы в поход отправились. Я незаметно в котомку запасную одежду засунул, на всякий случай, и Бузз, я думаю, тоже это сделал, потому как нельзя быть уверенным, что в воду не свалишься. Бюшшу родители не отпустили, ей нужно было какой-то пирог стряпать, или еще что-то делать, я не понял. Но Бузз не очень расстраивался, сказал, что одной заботой меньше будет. А Маккафа сразу предупредила, что только ненадолго может отлучиться, часов до трех, и ничего с собой не возьмет, чтобы лишних вопросов не было. Зато мы с Буззом подготовились по полной программе, продуктов сушеных взяли и бутылки с компотом. И спички, конечно, костер разжигать. Встретились мы с ним возле моста и пошли по Театральной, чуть не потеряли друг друга в толпе, столько народа на ярмарку ехало. Сплошным потоком – конные, на телегах и пешие, многие с котомками, но в основном пока порожняком. Едва вдоль стен протиснулись, так что Бузз мне даже предложил дворами Конную площадь обойти. Но я хотел Маккафе подарок купить, специально шесть дукатов взял. Я еще вчера решил, что ей куплю, мама как-то раз такую штуку домой приносила – это пустое туловище зеркального краба с леденцами. Оно сделано как шкатулка, на внутренней стороне панциря зеркальце, а внутри набито сладкими шариками разного цвета, из разных фруктовых соков. Их из какой-то южной провинции привозят, я точно не знаю, и называют крабулками. Полчаса, наверное, по ярмарке ходили, пока на торговца наткнулись, но у меня только на самую маленькую хватило, в палец размером. А когда я ее купил, Бузз пошел впереди и кричал, чтобы пропустили мальчика-инвалида, иначе бы точно меня вместе с крабулкой раздавили. Но мы все-таки добрались до Помидорной улицы, тут уже полегче стало, хотя теперь вся толпа нам навстречу валила. Маккафа за углом своего дома ждала, и лицо у нее уже сердитое было. Но когда я ей крабулку подарил, она все забыла и тут же открыла ее, и несколько шариков в грязь упало. Мы с Буззом себе по штучке взяли, а Маккафа меня в щеку поцеловала и тут же подарок домой отнесла, иначе бы он в такой толпе погиб. Хорошо, что сапоги у нас были непромокаемые, а то снег уже весь на дороге растаял, повсюду навоз лошадиный и всякий мусор. Через полчаса мы вдоль городской стены прошли, тут уже поля начинались и деревьев почти нет. Вскоре деревня показалась, Дугуллака, домишки там все какие-то черные и покосившиеся, и людей совсем не видать. Только один старик на перевернутой лодке сидел, спросил нас: «В поход отправились?» По-моему, пьяный был. А льдины мимо нас плывут, и Маккафа говорит: «Когда мы будем, наконец, на них кататься?» Тут я понял, что придется мне свои железные зацепки ей отдать, а самому как-нибудь без них обходиться. Подлесок начался, мы прошли еще с пол-лиги и решили на льдины запрыгивать. Я Маккафе цеплялки к сапогам привязал, она с ними, по-моему, чуть-чуть выше меня стала, и мы с ней за руки взялись. Бузз уже прыгнул и на льдине от нас удалялся, а потом и мы с Маккафой заскочили. Я думал, она испугается, но нет, стоит и молчит, только глаза широко раскрыла. Они у нее такие зеленые и красивые, что я засмотрелся и чуть равновесие не потерял, но она меня покрепче за локоть ухватила и не дала в воду соскользнуть. Плывем мы так вдоль берега, а Бузз уже шагов на десять от него удалился, уселся на крупной льдине и котомку свою раскрыл, бутерброд какой-то огромный достал и уже от него откусывает. Маккафа мне говорит: «Ну что, давай до него допрыгаем!». Я же не мог отказаться, и мы с ней прыгнули. А что дальше случилось, я не очень понял, только под нами льдина закачалась, а потом треснула, и я в воду упал. Хорошо, что успел за край льдины уцепиться, а то бы не выбрался, наверное. Это я уже сейчас понял, а тогда я был спокойный, как скала. Мне показалось, что я очень быстро до берега добрался – руками по краям льдин перебирал, потом дно под ногами почуял и скоро на берег забрался. Только там уже почему-то Бузз с Маккафой оказались, они меня за руки схватили и под кусты затащили. В воде мне не холодно было, а как вылез, сразу замерз, зубы стучат, чуть не вываливаются. Бузз кинулся плавник собирать, я глаза поднял и вижу, что Маккафа ревет, я ей говорю: «Ты чего это? Тебя льдиной стукнуло?» Вот дурак, не подумал, что она из-за меня. Хорошо, что я с собой запасную одежду взял, сразу стал с себя мокрую стягивать, а руки не слушаются, и Маккафа стала мне помогать. Я тогда еще подумал, что она как сиделка, а я больной, у которого ни руки, ни ноги не двигаются. Бузз в два счета костер разжег, и мне потеплее стало, особенно когда во все сухое переоделся и новые портянки намотал. Сапоги, конечно, насквозь! Я их сушиться возле огня поставил, и Бузз тоже свои снял, а от портянок – пар столбом. Хорошо еще, я чистые взял, и он тоже догадался. И хоть я оконфузился с этими льдинами, чувствовал себя очень даже неплохо, и Маккафа все время мне улыбалась и даже один раз, когда Бузз опять за дровами пошел, меня поцеловала, но тут Бузз пришел, и мы отодвинулись друг от друга. А когда я в три часа домой вернулся (мама ничего не заметила, я мокрую одежду в чулане развесил), то понял, что у меня температура поднимается. Я так не люблю болеть, когда приходится в кровати по целым дням валяться, при этом сопли текут и вообще гадко себя чувствуешь! Но пришлось, сейчас вот лежу и чай с малиновым вареньем пью. Все равно, мне в этом году понравилось кататься. А вот Буззу, наверное, не очень, ему дома за прожженный сапог достанется. Слишком уж близко к костру он его расположил, вот и поплатился.

2 апреля. Целую неделю я дома провалялся, так что даже по школе успел соскучиться. Бузз ко мне несколько раз приходил, и Маккафа два раза, но сидела далеко от кровати, боялась заразиться. Ну и отоспался же я! Сегодня пришел в школу, а там ребята уже к экзаменам готовятся, в этом году у нас математика, столярное дело, работа по металлам и письмо. Учитель принес из библиотеки шесть учебников, мы по три человека расселись и читали. Я думаю, что с экзаменами хорошо справлюсь, хотя с февраля, как с Маккафой познакомился, стал меньше заниматься. Все больше мечтал и на ее портрет глядел.

9 апреля. С Маккафой почти не встречаемся, она взяла домой книгу и тоже занимается. Предметы у них какие-то странные – этикет, рукоделие и всякие тому подобные штуки. Нам, конечно, пару раз рассказывали, как следует вести себя в гостях, вилку держать и так далее, но разве наберется тут на целый год занятий? Да еще экзамен устроили!

20 апреля. Не хочу про экзамены рассказывать, ничего интересного не было. Разве что, когда с металлами возились, я себе палец обжег, хорошо что несильно. Холль разозлился и хотел меня выгнать, но потом передумал и даже хорошую отметку поставил. Но это вовсе не главное. Сегодня мы с Маккафой после школы у театра встретились, и она мне сказала, что через неделю уезжает на гастроли. У меня просто язык отнялся, стою как пень и сказать ничего не могу. «И надолго?» – спрашиваю. Она засмеялась и отвечает: «Как будто не знаешь, что до октября». Я, конечно, знал про гастроли, но почему-то думал, что она с дедушкой дома останется, а спросить не догадался. «Это точно?» – спрашиваю, хотя куда уж точнее. «Да что ты волнуешься, я же обратно приеду. Ты, кстати, уже решил, кем будешь? До выпускного всего год остался». – «А тебе два, – говорю, потому что пока не знаю, какую профессию себе выбрать. – Может, в Академию пойду, на агронома или зверовода. У меня по природе хорошие знания». Я на самом деле уже думал об этом, но как-то вскользь. «А ты, наверное, в цирке останешься?» – «Если бы это было так просто, – вздохнула она. – Надо в каком-нибудь номере участвовать, не все же время мне на клоуне ездить. Он и так меня с трудом поднимает, а скоро вообще не сможет». Тут она меня за шею обняла и говорит: «Как ты думаешь, не смог бы ты что-нибудь необычное выдумать? Тогда мы могли бы вместе на арене выступать». У меня снова язык отнялся, потому как я на самом деле довольно стеснительный, мне неуютно в большом коллективе. А перед толпой номера откалывать – это вообще, наверное, мне не под силу. Но я ничего не сказал и постарался сделать вид, что обдумываю ее предложение, хотя на самом деле ни одной мысли в моей голове не было. Наконец я промычал что-то не слишком внятно, вроде как попробую, но не уверен, что у меня получится. Она обрадовалась и поцеловала меня, но тут целая толпа народа из театра повалила, и мы поскорее во дворы ушли. Снег как сошел, здесь всюду кучи мусора, но скоро их уберут, конечно. А пока мы кое-как между ними проскочили и к Хеттике вышли, за моим домом. Маккафа мне говорит: «Тебе надо внимательность в себе развивать, это очень важно для циркового артиста». – «А разве я невнимательный?» – спрашиваю. «Ты по-своему, конечно, внимательный, но не так, как нужно. Вспомни все случаи, которые с тобой были – с коньками, лыжами, со льдиной. На арене такие промахи очень дорого стоят». Я слушал ее и думал, что все происходило вовсе не из-за того, что я ворон считал (разве что когда я на льду споткнулся, да и то потому что на нее смотрел). А с разломившейся льдины я упал, потому что на мне цеплялки не были надеты, которые я ей же и отдал. Хотел я все это ей сказать, но промолчал, такой у нее голос был наставительный, что мне не захотелось спорить. А потом я вспомнил, что она скоро уедет, и вовсе про все остальное забыл, и спрашиваю: «Куда отправляетесь?» – «Ой, далеко! – Она развеселилась, я помню, как она говорила мне, что любит путешествовать. – Поедем на север, вдоль восточного побережья. Дорога до Азианы займет примерно месяц, там в самой столице будем выступать, представляешь? А потом обратно, вдоль западного берега – это еще месяц, итого четыре». Мне так завидно стало, что слов нет! Считай, за одно лето всю Империю объедет. Все-таки, как ни крути, а в профессии циркового артиста есть положительные стороны. «Так ты, значит, опоздаешь к началу занятий?» – спрашиваю. Она засмеялась и ничего не ответила.

1 июня. Вот Маккафа и уехала, я смотрел, как их фургоны вереницей выезжают на Помидорную улицу. От цирка остался один каркас: каменное основание и деревянная коническая крыша. Даже клоун уехал, хоть он мне и не понравился. Но Маккафа, конечно, в любом случае отправилась бы с родителями, тут клоун не при чем».

Валлент перевернул очередной лист и внезапно понял, что читать стало намного сложнее, чем в самом начале. За окном уже сгущались сумерки, к тому же почерк юного Мегаллина все больше утрачивал округлость и становился отрывистым и резким.

Первая тетрадь была освоена примерно наполовину и, в общем, пока не дала магистру никаких значимых сведений. Да и нелепо было бы ожидать от мальчишеского дневника откровений, проливающих свет на события, отстоящие от описываемых Мегаллином на восемнадцать с половиной лет. Две фигуры из упоминавшихся в тетради будущего мага – Маккафа и безымянный брат одноклассника Клуппера – заслуживали того, чтобы интересоваться их дальнейшей судьбой. Магистр надеялся, что они еще появятся на страницах дневника.

Глава 8. Версия

На среду Валлент наметил, в общем, только один разговор. Для этого нужно было отправиться в «Эврану», и будет лучше, если при этом его увидят там как можно меньше людей. Более подходящего времени, чем девять-десять часов утра, невозможно было придумать.

Магистр вынул из ящика две серебряных монетки, десяток которых вручил ему вчера Бессет, – попросив при этом расписаться в расходной ведомости, – выпил кружку холодного чая и вышел во двор, чтобы оседлать Скути. Тисса кормила десятка полтора полных цыплят и куриц, толпившихся вокруг ее ног, и приветствовала отца бодрыми словами. Похоже, сегодня у нее было хорошее настроение.

– Дай и мне тоже, – вдруг сказал Валлент и отсыпал из мешочка пшеничных зерен. – К обеду не жди, я задержусь сегодня на службе

Магистр хотел взглянуть на театр, цирк, суд, обыкновенные жилые дома глазами мальчишки начала века. Он хорошо помнил те времена, лишенные обреченности, пронизавшей все общество сверху донизу. И еще вчера ему казалось, что он уже избавился от бесплодной тоски по ним.

Однако привычки следователя подчинять второстепенное главному заставили его направить лошадь короткой дорогой, через Сермяжную площадь. Полупустые улицы позволяли ему устроить по ним скачку, но Валлент не был уверен в здоровье Скути и не хотел привлекать к себе внимания, так что прошло не меньше четверти часа, прежде чем вывеска с вычурно написанным словом «Эврана» не возникла перед его глазами. Когда-то почти весь фасад здания представлял собой полупрозрачные стеклянные панели, изрисованные аппетитными блюдами, картами, игральными костями, танцующими девицами и прочими атрибутами богемной жизни. Но во время народных волнений, случившихся в окрестностях торговой миссии Азианы, проголодавшаяся толпа заодно выставила стекла на первом этаже ресторана. Подкрепившись, народ продолжил разграбление миссии. С тех пор что-либо бьющееся напрочь исчезло из внешнего оформления «Эвраны».

Посетителей внутри не оказалось. Вообще, у Валлента создалось впечатление, что столики в той половине зала, что находилась ближе к выходу, стоят здесь только потому, что хозяину жаль их выбрасывать – уж очень у них был заброшенный вид. Зал освещался двумя десятками свечей, чьи желтые огоньки лепились к стенам на уровне головы. Из дверцы, прятавшейся за портьерой, выскочил мальчишка лет двенадцати.

– Отвести вашу лошадь в стойло, господин?

Валлент кивнул. Пройдя между двумя рядами деревянных колонн, подпиравших потолок, магистр подошел к стойке, по ту сторону которой расположился на стуле опрятный пожилой человек с несколько одутловатым лицом.

– Вам угодно завтрак? – равнодушно спросил он, толстым пальцем подвинув к магистру плотный листок со списком доступных угощений. Валлент склонился над ним и прочитал около десятка названий. Его привлкли печеный лангуст и жареные бобы под огуречным соусом. Он назвал их и отошел на приличное расстояние от стойки, выбрав столик с таким расчетом, чтобы его частично скрывала одна из колонн, но сам он в любой момент мог убедиться в том, что кравчий не подслушивает его разговор. Скинув плащ, он сел и принялся изучать резные панели на стенах, изображавшие сцены из общественной жизни Императора – его выход на верхнюю площадку ступеней своего дворца; верхом на коне с воздетой рукой; во время приема провинциальной депутации и тому подобное. Все эти картины, сильно приукрашенные резчиком, остались в прошлом и вызывали тягостное чувство.

Через несколько минут рядом с магистром появилась молодая женщина, на удивление стройная и привлекательная. Впрочем, именно такими и должны быть официантки. Ее пухлые губы сложились в дежурную улыбку, когда она встретилась взглядом с Валлентом и стала расставлять на столе тарелки.

– Угодно ли вам вина? – поинтересовалась она.

– Яблочное, – сказал магистр.

Пока Валлент пробовал на зуб бобы, оказавшиеся достаточно прожаренными, девушка вернулась и поставила рядом с ним бокал и маленькую пузатую бутылку. Какое-то время магистр размышлял, стоит или нет доставать амулет, чтобы подвергнуть блюда магической проверке на предмет подлинной свежести.

– Что-нибудь еще?

– Сядьте справа от меня, – решительным тоном произнес Валлент. Она ничуть не удивилась просьбе клиента, в ее лице на мгновение мелькнуло что-то хищное и самодовольное. Магистр предположил, что порой ей приходится выполнять не только функции официантки.

– Как вас зовут?

– Мунна, господин, – ответила она. Валлент мысленно поразился своей удаче и еще более внимательно всмотрелся в ее личико, почти не тронутое косметикой. Узковатые глаза Мунны слегка прикрылись, в отличие от губ, двусмысленно надувшихся. – А вас?

– Валлент, – проговорил магистр, не видя причин для скрытности. – Это вы доставляете обеды в Орден?

С ее лицом произошла обратная метаморфоза, и скучающее выражение вновь расползлось по нему.

– Почему я должна отвечать вам, господин Валлент?

Магистр тщательно прожевал кусок лангуста и медленно развернул кольцо, врученное ему Дерреком, лягушкой наружу. Рот Мунны раскрылся, хотя она явно прилагала нешуточные усилия для того, чтобы не допустить этого, розовый язык сам собой вылез наружу и провел по пересохшим губам девушки. Затем шпилька выскочила из ее каштановых волос и, ввинтившись в бутылочную пробку, предприняла почти успешную попытку выдернуть ее из горлышка. Мунна хотела вскочить, но не смогла сделать ни единого движения, выпученными глазами смотря на магистра. Ее высокая прическа, потеряв поддержку, копной опала вниз и закрыла узкий белый лоб.

– Я наделен полномочиями Мастера, – сказал Валлент и отпустил ее. Воздушный кокон рассеялся с легкими завихрениями, пошевелив края скатерти. Он и сам не ожидал такой мощи от кольца Деррека, в несколько раз усилившего его собственные простейшие заклинания. Он так давно не пользовался магией второго уровня, что уже успел забыть, какого расхода энергии требует ее применение. Однако сил на то, чтобы вручную вынуть из бутылки пробку, у него достало.

– Да, я часто носила готовую еду в Орден, но в последний раз это было в июне, еще до того, как маги отправились в экспедицию, – тихо ответила она, с благоговением глядя на магистра.

– Кто из магов чаще всего пользовался вашими услугами?

Она смешалась и недоуменно подняла брови:

– Откуда вы знаете, что… это бывало? Маги очень неразговорчивые люди. Да ведь, в конце концов, это их личное дело, не так ли? Меня постоянно осматривает дипломированный врачеватель из Академии, так что ничего нехорошего с ними не должно было случиться.

На этот раз смутился Валлент, не ожидавший, что его поймут в таком смысле.

– О своей интимной жизни расскажете потом…

– Когда? – встрепенулась Мунна.

– Меня интересует магистр Мегаллин, – продолжал Валлент, заставляя себя сосредоточиться на деле, – его привычки, облик… в том числе моральный, конечно… Обращался ли он к вам с необычными просьбами, как выглядел и так далее. Лучше всего начните с начала.

– С какого начала? – опять поскучнела девушка. – С детства, что ли?

– Эй, Мунна, тебя там Фляжжа спрашивает, – раздался голос кравчего, внезапно возникшего из-за колонны. Его маленькие глазки сверкнули, пройдясь по фигуре магистра. Девушка вопросительно взглянула на Валлента, и он с непримиримым видом отослал Друппона обратно:

– Подождет, мы недолго.

Старик нехотя удалился на свое место.

– Послушайте, – приободрившись, сказала Мунна. – Есть определенные правила, общие для всех клиентов ресторана. Вы можете заплатить, и мы уйдем в специальную комнату на втором этаже, где вы сможете расспрашивать меня сколько угодно. Прошу вас, если вам действительно что-то нужно узнать, сделайте так. Иначе потом из моего жалованья вычтут за даром потраченное время.

Предложение понравилось Валленту тем, что могло бы снять многие подозрения и кривотолки, которые возникнут, если он ограничится беседой с Мунной на виду у персонала «Эвраны».

– Отлично, – проговорил он и проглотил остатки бобов и лангуста, залив их добрым глотком вина. После чего они с девушкой подошли к стойке, и Валлент выложил на нее серебряную монету в сто дукатов. – Сдачу отдашь, когда я вернусь, – сказал он и направился вслед за Мунной, нырнувшей за плотную красную штору слева от полки с напитками.

Там начинался узкий короткий коридор, завершавшийся обыкновенной лестницей. Мунна с жеманным видом, поведя бедром, сделала Валленту знак рукой и скрылась за дверью с нарисованной на ней женской фигурой. Не желая тупо стоять возле туалета, Валлент поднялся на второй. Через несколько минут появилась и Мунна, успевшая избавиться от своего белого передника и надевшая на себя несколько дополнительных украшений.

– Здесь игорный зал. – Она кивнула на правую дверь и провела его в среднюю, оказавшуюся открытой. За ней открылся неосвещенный коридор. Мунна толкнула одну из дверей и вошла внутрь, Валлент последовал за ней и оказался в комнатушке размером шесть на шесть шагов, густо обставленной мебелью. Впрочем, подавляющую часть площади занимала кровать. Широко раздвинув шторы, через которые прежде едва проникал свет, магистр уселся в единственное кресло, спиной к окну.

– Вам нравится делать это при свете, господин Валлент?

– Что за однобокое отношение к посетителям? Я хочу видеть твое лицо, девочка. – Магистр достал из кармана прихваченную с собой бутылку яблочного вина. – На, выпей, и расскажи мне о своей работе в Ордене.

Она пожала плечами и плюхнулась на свою кровать, однако попыток раздеться не предприняла.

– Я ведь не все время официанткой работала, – сказала она. – Просто с каждым годом клиентов становится все меньше, вот хозяин и увольняет кого-нибудь постарше, а тех, кто остается, заставляет совмещать работу. Так что мы днем на кухне батрачим или обеды разносим по магазинам, а по вечерам еще и посетителей развлекаем. Мне, кстати, еще и готовить приходится, когда повариха не может.

– И сколько вас здесь трудится?

– Шесть официанток, трое кравчих, швейцар, поломойка…

– Достаточно.

Мунна потянулась всем телом и перевернулась на живот, ее голая нога согнулась в колене и стала совершать ритмичные движения.

– А в Орден я с прошлого года хожу, когда заказ бывает. Обычно в первой половине месяца, пока у магов жалованье не закончилось.

– Как оформляется заказ на обед?

– Блоттер приходит часам к десяти и диктует дежурному кравчему, кому и какую нужно занести пищу. Часто он просто называет имя, и мы уже знаем, что магу требуется его обычный набор. Часов в двенадцать кто-нибудь упаковывает кастрюльки с едой в корзину. Туда же кладут тарелки, вилки и салфетку. Почти всегда корзину отношу я, в Ордене меня встречает Блоттер и помогает разнести заказ по кабинетам магистров.

– Они вступают с тобой в… беседы?

– Зачем? – удивилась девушка и даже приподняла со сложенных рук голову.

– Ну… например, просят полить цветы или вынести мусор.

– Да ведь для этого есть Халлика, – усмехнулась Мунна. – Она каждое утро работает там, как разгребет в «Эвране». И я не припомню, чтобы где-нибудь у них стояли цветы. Я ведь не в каждой комнате бывала. Нет, раза два замечала горшки у магистра Мегаллина…

– А в кабинете Мастера?

– Я никогда не была в нем, – хмуро ответила она и отвернулась. – Я вот отвечаю на ваши странные вопросы, господин Валлент, а вы даже не сказали мне, что в Ордене случилось, – проговорила она через какое-то время, пока Валлент собирался с мыслями.

– Это не имеет значения. Скажи-ка, часто к вам приходят азианцы?

Она снова взглянула на магистра и несколько долгих мгновений пыталась рассмотреть его лицо на фоне яркого окна.

– Мы ведь не воюем с ними, не так ли?

– Верно, девочка, но они тем не менее остались нашими врагами.

– Кому как. Азианцы очень вежливые, у нас не бывает с ними проблем. Если какой-нибудь пьяный хам пытается с ними поругаться, то быстро затихает.

– Почему?

– Откуда мне знать? Может, они тоже владеют магией воздуха.

– Мегаллин часто заказывал обед в Орден? – опять резко сменил тему Валлент.

– Сначала очень редко, один или два раза в месяц… Но с конца мая все чаще, а примерно с июня раза три в неделю. Он хорошо платил за свои причуды…

– За какие, например?

– Почему я должна вам об этом рассказывать? – возмутилась Мунна. – Это личное дело клиента и меня. Что это вы, в самом деле!

– Хорошо. Тебе не показалось, что в последние месяцы он несколько изменился? – осторожно поинтересовался магистр.

– Вы знаете, он ведь совсем не обращал на меня внимания, хватал свою тарелку и сразу дверь закрывал, а через полчаса я ее забирала. Мне даже обидно было, ведь он такой симпатичный человек. Но он все больше своими делами занимался. А в конце мая он мне сказал, чтобы я зашла к нему. Он знал, что к нему на третий этаж я в последнюю очередь добиралась, и никто из магов меня в это время с обедом не ждал. Я зашла и рядом встала, оробела, а у него такой вид дикий, словно у зверя, и кожа на шее почему-то желтая…

– Что было дальше?

– Как будто не догадываетесь! Точно как дикий на меня накинулся, думала, живой не выйду, но он только немножко мне платье порвал, почти незаметно. А как услыхал, что ткань рвется, опять нормальный стал и как будто опомнился. И заплатить не забыл, по полному тарифу выложил, и больно мне не сделал. Но после этого мне как-то страшно было к нему ходить. Я даже Блоттера вместо себя посылала, чтобы он у него посуду забирал. Ведь он в июне уже, в начале месяца, по два раза в один день меня к себе затаскивал – когда я обед приносила и когда тарелку забирала. В конце у него уже на шее жуткие прыщи появились, так неприятно было на них смотреть, и он меня всегда к себе спиной поворачивал. Будто чуял, что я его боюсь.

Кое-что из показаний Халлики, с которой Валлент беседовал накануне, прояснилось, когда он сопоставил показания обеих работниц ресторана.

– Значит, ты не разговаривала с ним?

– Что вы, он бы и не стал меня слушать, я же видела, еще ударил бы или чего похуже сделал, ведь он маг.

– А с июля ты уже не носишь в Орден обеды?

– Я же говорила – как многие маги уехали в экспедицию, меня и перестали звать туда. Экономят, видно.

Судя по всему, девушка или не подозревала о смерти Мегаллина, или умело скрывала свое знание.

– Как магистр Мегаллин вел себя после… Э…

– Часто ложился на свой диван в углу и закрывал глаза, а я уходила, у меня было мало времени.

Валлент встал и пару раз обошел вокруг кровати, а девушка в это время перевернулась на спину и села, подтянув колени к подбородку. Пока магистр расхаживал перед ней, она следила за ним встревоженными глазами. Остановившись перед зеркалом, следователь несколько минут рассматривал в нем съежившуюся фигуру Мунны.

– Ты знаешь, как зовут азианцев, приходивших к тебе?

– Нет! – испугалась она, отпрянув и прижав ладони к груди.

– Зачем же так нервничать? – мягко проговорил Валлент, приближаясь к ней и наклоняясь над кроватью. – Как звали самого щедрого? Скажи мне, я ведь все равно узнаю у кравчего или других девушек.

Ее рот открывался, словно пытаясь выдавить из себя какие-то слова, и закрывался снова.

– Но я правда не знаю их имена! – с плачем в голосе воскликнула Мунна. – Они такие сложные, я не смогла запомнить…

– Довольно! – оборвал ее магистр и прижал кристаллик александрита к ее виску. Девушка закрыла глаза и обмякла, следователю пришлось поддержать ее и уложить на спину. Наклонившись к ее уху, он медленно и внятно сказал: – Ты будешь думать, что к тебе приходил обычный клиент.

Магистр сильно сомневался в своих ментальных способностях, но уповал на кольцо Мастера, в десятки раз усилившего его довольно посредственные магические способности. Это был неплохой и вполне законный способ заставить ее забыть о разговоре с ним. Он задрал ей юбку, стащил с нее шелковые трусики и швырнул их на кресло – маловато, конечно, для полноценной имитации, но на большее у него не было ни желания, ни времени. Затем следователь приподнял ей голову и легко похлопал по щекам, приводя в сознание. После этого он сделал вид, что расправляет на себе одежду, и как раз вовремя – Мунна открыла глаза и удивленно оглядела себя и магистра, с довольным видом покидавшего будуар.

Сейчас, по крайней мере, у него имелась версия того, как Даяндану удалось заполучить вожделенный фолиант. Пусть довольно сомнительная, но все же достойная того, чтобы ею заниматься.

Кравчий выдал Валленту горсть мелких медных монет.

– Я ни разу вас здесь не встречал, господин, – вежливо сказал он.

– Меня зовут Валлент, я приезжий, – сообщил магистр. Он наклонился к собеседнику и понизил голос: – А как ваше имя?

– Друппон, – насторожился кравчий. – А что?

– Дело вот в чем, дорогой Друппон, – доверительно начал следователь и обернулся, но зал был по-прежнему пуст. – Я коммерсант и хотел бы завязать деловые отношения с Азианой, ведь все мы могли бы иметь гораздо больше за те же деньги. Вы понимаете? Я слышал, что азианцы иногда приходят в ваш ресторан и даже посещают девочек.

Друппон находился в явном смущении, не совсем понимая, чего от него хотят. Магистр сомневался в том, что и сам смог бы внятно развить свое высказывание относительно торговли с Азианой, если бы кто-нибудь потребовал от него комментариев к его маловразумительной сентенции. Не дожидаясь лишних вопросов, Валлент выложил на стойку монетку в три дуката и попросил назвать ему имена иностранных гостей «Эвраны».

– Конечно, господин Валлент! – с готовностью воскликнул Друппон. – Я не всех знаю, но несколько раз слышал, как они обращались друг к другу. Самого важного из них зовут Даяндан, он почти всегда молчит и ничего не пьет, еще одного – Фееруз, а третьего, кажется, Баурон. Бывают и другие, но редко, и я не знаю их имен.

– Вы не помните, когда Даяндан появился здесь впервые?

– Да уж года два как ходит, не меньше.

– Ясно, – протянул Валлент. – Постоянный посетитель, значит. Они поднимаются на второй этаж?

– Да, почти каждый раз, причем сразу все. Однако не в наших правилах ограничивать фантазию клиентов, ведь платят они полную стоимость. Мы даже не заставляем их сдавать оружие – двое из них всегда со своими кривыми саблями, прячут их под плащами. Даяндан приходит без оружия, поэтому мне кажется, что он у них главный.

– Это замечательно, – восхитился магистр. – И что, они всей толпой вваливаются в будуар? Как на это смотрит «официантка»?

– Да никак! Ее ли это дело? Я вам так скажу, господин Валлент: клиентов у нас и так не густо, если мы введем какие-нибудь ограничения, их станет еще меньше. Нам это нужно?

– И кого же они предпочитают?

– Когда как, но чаще всего Мунну, – ухмыльнулся Друппон, – ведь у нее глаза уже, чем у остальных. Я так думаю, она напоминает им женщин родной страны. То есть провинции, конечно.

– Часто они здесь появляются?

– Почти всегда по субботам, но иногда бывают и в другие дни. Хотя наверняка сказать не могу, я ведь не все время в вечерней смене. Но приходят только по вечерам, это точно.

Валлент поблагодарил словоохотливого Друппона и двинулся к выходу из ресторана. В самом деле, посетители не баловали заведение – за час с лишним, что магистр провел в нем, сюда никто не зашел. Возможно, ближе к вечеру «Эврана» выглядит не такой безлюдной, но его это уже не интересовало.

Глава 9. Призраки прошлого

Юный конюший вывел ему Скути и вручил поводья, приняв как должное самую мелкую медную монетку. Стоило бы поехать в Орден, но Валленту отчаянно не хотелось погружаться в затхлую атмосферу лабораторных экспериментов, и пшеничным зернам сегодня, видимо, предстояло проболтаться в кармане его плаща. Вместо того, чтобы направиться к Ордену, он свернул направо и прогарцевал мимо Консульства Азианы. Серый двухэтажный особняк возвышался между полуразрушенной торговой миссией и парком, огороженным азианской же чугунной решеткой. Вместо того, чтобы пересечь Хеттику по горбатому каменному мосту, магистр предпочел свернуть в относительно узкую калитку, служившую южным входом в парк, и это было правильно – путь по левой набережной занял бы намного больше времени. По аллеям парка не возбранялось разъезжать на лошадях, нужно было лишь следить за тем, чтобы не покалечить какого-нибудь престарелого пешехода, и не скакать во весь опор.

Дорожка, посыпанная гравием пополам с крупнозернистым песком, изгибалась вместе с берегом Хеттики, от которого шел отчетливый запах тины и разложения. Летом урез отступил и местами обнажилось серое дно с навеки впечатавшимися в сохлый ил обломками цивилизации – какими-то ржавыми обломками, бутылками и прочей дрянью. На полпути лошадь Валлента стала объектом охоты бездомных псов, и магистру пришлось пустить в дело магию, накрутив наглецам хвосты. Солдаты Императора нещадно истребляли одичавших зверей, но те плодились почти так же быстро, как погибали.

Вскоре следователь выехал к северной калитке, миновал ее и очутился прямо напротив Камерного театра. На его конической крыше гордо встал на дыбы каменный конь с крыльями, несмело согнутыми в суставах, как будто он не знал, в состоянии ли воспарить над толпой. Центральная дверь была, конечно, заперта – труппа находилась на гастролях, как обычно в летние месяцы. Магистр обнаружил за углом обшарпанную дверь, спрыгнул с лошади и дернул медную ручку. Не рискуя бросить Скути на улице, магистр ввел ее под своды культурного учреждения и, нащупав в полумраке какую-то перекладину, привязал к ней свою лошадь. За плотной шторой, верхняя часть которой терялась где-то в необозримой вышине, обнаружился длинный коридор с расположенными по левую руку дверями. Справа начинался выход на сцену, но туда Валлент не пошел, а вместо этого стал толкать двери, снабженные табличками вроде: «Директор», «Режиссер», «Бутафор», «Интендант», «Гример», «Спецэффекты» и так далее. На двух-трех были пришпилены самодельные картонки с незнакомыми Валленту именами. Магистр уже начал подозревать, что проник в совершенно пустое здание, как неожиданно последняя дверь легко подалась под его напором и приветливо распахнулась, открыв его взору вытянутую комнату с единственным окошком. Ее обильно захламлял театральный реквизит, одежда – не исключено, что также бутафорская, – сухие хлебные корки и пустые бутылки из-под дешевого вина. На простой деревянной кровати, застеленной рваным матрасом, лежал седой и грязноватый старик. Пробудился он лишь тогда, когда Валлент споткнулся о ножку вешалки и едва не свалился на клочок грязного пола между кроватью и трехногим покосившимся столом.

– Эй, вы кто такой? – просипел старик, пытаясь встать со своего ложа.

– Не волнуйтесь! – воскликнул Валлент. Полагая, что не встретит активного сопротивления хозяина, он подцепил пальцами створку окна. Она не поддавалась, и тогда он ударил по раме снаружи тугим потоком воздуха.

– Вот спасибо, дорогой господин, – пробурчал старик, когда теплый ветер зашевелил тряпье. – А я сколько ни старался, ничего у меня не получалось. У вас случайно бутылочки с собой не найдется?

– Увы, – сокрушенно пробормотал Валлент. – Старина Бузз давно сюда заглядывал?

– Неделю назад, наверное, если не больше. А вам он зачем понадобился? Если что расписать или какие другие дела с красками, то я тоже вполне гожусь. Он ведь, можно сказать, мой ученик. Возьму недорого.

Пожилой художник – Валлент припомнил, что в дневнике Мегаллина упоминалось его имя, Наггульн – приободрился и принял-таки сидячее положение, забрав себе в голову, что посетитель намерен сделать заказ. Магистр поразмыслил и пришел к выводу, что это неплохой повод для знакомства с Буззом. Уже за одну идею с заказом старик заслуживал стакана вина, и Валлент, пошарив в кармане, отыскал среди зерен монету.

– А вообще-то он должен здесь находиться? – поинтересовался магистр, вертя медяшку пальцами. Этот вопрос почему-то насторожил старика, и он оторвал горящий взгляд от монеты.

– А почему вы интересуетесь? Вы хотите заказать нам работу или нет?

– Хочу, конечно, мне нужна новая вывеска на мой магазин, – заверил собеседника Валлент и выложил монету на стол. – Это вам для подкрепления сил, но вы ведь понимаете, что я должен знать об исполнителях как можно больше. Как я понимаю, господин Бузз не поехал вместе с труппой на гастроли?

– Да кому мы там нужны? В этакую дыру, в Энтолан отправились! Ладно хоть, дармовых фруктов навалом… Все декорации давно нарисованы, выглядят как новенькие, не зря же мы свой хлеб едим… Господин, вы не пожалеете, что наняли нас. Бузз-то вряд ли станет вашей вывеской заниматься, но я получше него ремесло знаю, это точно. Считай, уже лет сорок как только этим и живу!

Валлент подумал, что нужно увести ход мыслей старого художника от пресловутого заказа, и спросил:

– Почему же господин Буззон не сможет этим заняться? Он так занят или ему не нужны деньги?

– Деньги-то? Он ведь неплохо на своих картинах зарабатывает, зачем ему еще какие-то вывески рисовать? Как перед войной Мастера написал, так и зажил по-человечески, в музее стал выставляться. А вот я возьмусь. Уверяю вас, лучше меня…

– И где же находится его студия?

– Да здесь, в соседней комнате, где же еще? Хотите взглянуть? Он не будет возражать, если я продам что-нибудь из его работ.

Старик кое-как поднялся и доковылял до двери. Рядом с ней на гвоздике висел ключ, который он и снял. Магистр последовал за хозяином, без особого интереса ожидая встречи с искусством Бузза – театральные декорации всегда казались ему тупиковой ветвью в живописи. Порядка в соседнем помещении было едва ли больше, чем в жилище старца, но там по крайней мере все предметы имели свое назначение и отсутствовал пищевой мусор. Большая часть полотен, свернутых в рулоны, лежала где придется, в основном на широком стеллаже. Штук тридцать картин висели на дощатой стене, пришпиленные мебельными гвоздями, а одна, едва начатая, красовалась на мольберте. Магистр не считал себя знатоком живописи и не держал дома картин, но сразу понял, что работы Бузза не похожи на театральные декорации. Линии на его картинах, в большинстве своем написанных пастелью, изредка красками или обычным графитовым карандашом, не имели выраженной четкости и словно теряли свои концы в цветных разводах. Большая часть полотен изображала городские постройки или сценки с участием обыкновенных граждан. Например, торг возле рыночного лотка, заваленного тканями, выезд скаковых лошадей из загона перед заездом, расчистка снега возле парадного входа в театр и так далее. На некоторых красовались различные части одного и того же пейзажа, увиденного художником откуда-то с высоты – разноцветные аккуратные дома в окружении садов, или императорский дворец при разном освещении, с видом поверх одних и тех же крыш.

Валлент прошел вдоль правой стены, внимательно рассматривая картины, и остановился перед одной из них, сюжет которой был позаимствован из циркового представления. Одетый в красное маг, распахнувший полы своего плаща, в следующий момент должен был сомкнуть руки и закрыть тканью очень красивую, броско одетую юную девушку. На лице мага явственно читалась его безграничная власть над слабым существом, склонившимся перед ним на арене. Эта картина была написана масляными красками. Глядя на нее, магистр вспомнил, что много лет назад, когда Меллену было пять или шесть лет, он раза четыре подряд водил его в цирк, и любимым зрелищем сына был именно выход мага. Он так и говорил Валленту: «Пойдем в цирк, на мага смотреть». Как сейчас понимал магистр, программа у того не отличалась особой сложностью. С тем кольцом, что носил сейчас Валлент, он после некоторой тренировки смог бы повторить многие из его номеров, но для детей, конечно, все эти трюки с исчезновением девочки, ее раздвоением, огненным дождем и другие казались настоящим чудом. Спустя какое-то время маг исчез из программы – ходили слухи о запрете его выступлений в связи с нежелательностью публичной демонстрации возможностей членов Ордена. Слабые попытки магов мелкого пошиба воспроизвести на арене нечто подобное не имели успеха у публики. Вспоминая эти полузабытые детали свое прошлой, довоенной жизни, Валлент вдруг понял, что выступающий на арене цирка маг знаком ему… Это был Деррек, молодой, лет двадцати отроду, но все же узнаваемый Мастер Ордена магов.

– Я хочу купить эту картину, – сказал Валлент.

– Бузз часто говорил мне, что это одна из лучших его работ, – пробормотал старик.

– Я и сам это вижу. Он запретил ее продавать?

– Нет, не совсем… Я не знаю, сколько он хотел бы за нее получить. Просто он несколько раз брал ее с собой на ярмарку, когда у него кончались деньги, но на нее не находилось покупателя. Я так думаю, что он просил за нее слишком много.

Валлент не стал продолжать дискуссию и сдвинулся левее, к той небольшой части стены, на которую падали косые лучи полуденного солнца. Там висело около десяти небольших картин, скорее карандашных набросков, на них были изображены люди – торговец, ветеринар, дворник и другие. Особое, центральное место занимали рисунки двух человек, неуловимо отличавшиеся в технике исполнения – одной молодой женщины значительной упитанности и молодого же человека с отрешенным взглядом, смотревшего как бы сквозь зрителя. Валлент подавил желание оглянуться, настолько живым представился ему неведомый субъект. Слегка вытянутое ровное лицо завершалось внизу короткой темной бородкой, а в правильных чертах лица сквозь видимое благодушие сквозило что-то нечеловеческое. Магистр всмотрелся в ряд мелких значков в правом нижнем углу рисунка. Там было небрежно написано: «811. Мегаллин».

– Надеюсь, эти рисунки продаются? – с тревогой поинтересовался Валлент, поворачиваясь к старому художнику. Тот опять с некоторым сомнение покрутил глаза, пожал плечами и наконец, к облегчению магистра, махнул рукой.

– Правда, Бузз никогда не брал эти работы на ярмарку…

Но Валлент уже достал из кармана двадцать дукатов, вид которых развеял слабые сомнения продавца. Тот схватил монету и поднес к глазам, будто сомневаясь в ее подлинности, а Валлент аккуратно отколол рисунок от стены.

– Не желаете ли вставить его в рамку? – спросил Наггульн в порыве великодушия. Магистр кивнул, и хозяин споро извлек из коробки застекленную раму, идеально подходившую по размерам к рисунку. – Ну вот, теперь и на стену повесить не стыдно! Вы, наверное, знаете этого человека, господин? Иначе зачем бы он вам понадобился?

– Может быть, – туманно ответил Валлент. – Кажется, где-то встречал, а вот где – не могу вспомнить. Может, вы мне подскажете?

– Отчего нет, я его с малых лет знаю, они с Буззом к нам в театр, считай, почти каждый день прибегали! Да, часто они тут бывали, а потом все больше Бузз, он мне помогать начал, а мальчик этот – да ведь у него здесь мать работала, в гримерке – перестал приходить, редко когда заглядывал. Да вот тут написано, что его… Мегаллин его зовут. Может, по имени помните?

Магистр отрицательно помотал головой.

– Такое впечатление, что он маг, – сказал он. – Одет так строго. Жалко, что цвет плаща неизвестно какой.

– Красный он, верно! Как вы так догадались? Хороший был человек, всегда Буззу помогал деньгами, когда у него третий ребенок родился. И заказ на портрет Мастера он ему оформил.

– Был? – быстро спросил Валлент. – Неужели он умер?

Старик с остановившимся лицом повернулся к двери и сделал вид, что у него чрезвычайно туго со временем.

– Прошу вас, господин Наггульн, расскажите мне о Мегаллине! – вскричал Валлент, не зная, каким способом привлечь внимание старого художника, готового распрощаться с гостем.

– Откуда вы знаете мое имя? – Старик обернулся и подозрительно уставился на гостя.

– Я читал подписи к афишам, – пробормотал магистр.

Наггульн сел на стул и как-то обмяк, будто из него выдернули невидимый железный стержень.

– Я уже лет десять, как ничего не рисовал. Вы могли видеть мое имя на афише, только если в спектакле использовались старые декорации. А сюда меня Бузз пустил, сторожем, ведь я уже давно не работаю в театре… Они в конце июня приходили… Бузз и Мегаллин. Сейчас он, конечно, постарше выглядит, не так, как на старой картине, все-таки восемь лет прошло. Есть ведь и новая, Бузз ее не хотел писать, но Мегаллин сказал, что владелец этой картины скоро заработает на ней тысячи дукатов. Я в своей комнатушке лежал, то есть в чулане, а они здесь разговаривали, но мне все слышно было. Бузз очень быстро рисовал, ну и согласился наконец, но я слышал, что он был какой-то нервный и чего-то будто боялся. Через час магистр Мегаллин ушел, я заглянул сюда его проведать, а Бузз какой-то белый сидел на стуле, и руки висели. Я его растолкал, но он был очень слабый и не мог сам подняться. «Поверишь, нет, Наггульн, – сказал он мне, – всего час работал, а устал, будто весь день кирпичи таскал». Я посмотрел на мольберт, он был завешен куском ткани, я хотел его откинуть, но Бузз схватил меня за руку и не дал этого сделать. «Лучше не смотри, – сказал Бузз, – он совсем не похож на того мальчишку, с которым мы когда-то дружили». Так что я так и не увидел, каким стал этот Мегаллин. А Бузз отнес картину домой и, кажется, где-то спрятал, он не хотел ее никому показывать. Интересно, почему за портрет этого Мегаллина могут выложить тысячу дукатов? Вы не знаете, а?

Валлент помолчал, пытаясь осмыслить рассказ старого живописца. У него, конечно, было свое мнение на эту тему, но прямо высказывать его собеседнику он не стал.

– Наверное, он рассчитывает стать знаменитым, – предположил магистр, сознательно говоря о погибшем маге в настоящем времени. – Больше вы ничего не помните? – спросил он.

– Это все, – вздохнул старик и вышел из мастерской, приглашая Валлента за собой. Тот также покинул комнату, попрощался с Наггульном и двинулся к выходу, поместив приобретение в самый большой внутренний карман своего плаща.

Как ни душно было в здании, снаружи оказалось еще жарче, и Валлент решил с ветерком промчаться по Театральной улице до цирка. Но сначала он, наученный опытом, зашел в ближайшую к театру лавку и купил бутылку самого дешевого вина, уважаемого в народе.

В середине дня жители предпочли спрятаться под крышами домов. Одинокий всадник миновал пустынную Конную площадь и свернул на Помидорную улицу, от которой ответвлялась короткая кривая улочка без названия, упиравшаяся в цирк. Крупный яркий флаг, обычно развевавшийся над его крышей, бессильно обвис в безветренном воздухе. Почти вплотную к цирку стоял огромный дом, скорее напоминавший барак, в котором снимали квартиры или попросту жили артисты, обслуживающий персонал и их семьи. Возле него в пыли играли подростки, при появлении Валлента бросившие свои занятия. Тут же, поблизости, под навесом вяло переговаривались две старухи. Магистр подъехал к ним и степенно слез с лошади.

– Добрый день, дамы, – промолвил он с поклоном, привязывая Скути к стойке навеса.

– Здравствуйте, господин, – нестройно ответили они.

– Меня зовут Валлент, – представился он. – Я пишу книгу об истории цирка, знаменитых артистах и драмах на арене.

Старухи переглянулись и недоверчиво покачали головами, и было отчетливо видно, что речь визитера до крайности поразила их.

– Вы это серьезно? – наконец выдавила одна из них. – Вы писатель?

– Разве в этом есть что-то странное? Как, по-вашему, люди будущего узнают о великих жонглерах и престидижитаторах? Мне нужно поговорить с пожилыми артистами, выступавшими еще в прошлом веке, расспросить их, как они жили и работали. Я хочу начать с самых древних времен и закончить нашими днями. К кому я могу обратиться?

Старухи надолго погрузились в молчание, хмуро изучая магистра и его лошадь. «Будущего…» – пробормотала себе под нос одна из них. Валлент не заметил, как мальчишки столпились позади него и молча переглядываются.

– Вам в пятую квартиру надо, – вдруг заявил самый смелый, – моя бабушка ходила по канату. Пойдемте в пятую, я вам покажу.

– Подумаешь, канат! – фыркнул другой. – Вот мой дед гири кидал одной рукой. Он, правда, умер в прошлом году. Но гири кидал будь здоров!

– Это что! – вступил третий. – Мне мама рассказывала, как ее бабушка глотала огненные шары, а потом выплевывала их и они взрывались.

Тут загалдели все разом, даже старушки очнулись и стали наперебой рассказывать о своей цирковой молодости – кажется, они дрессировали собак или что-то в этом роде. Так что магистр несколько растерялся, пытаясь из моря словесной шелухи выудить нужное ему сообщение. В какой-то момент ему показалось, что он услышал то, что хотел, от мальчика лет десяти, нерешительно стоявшего поодаль.

– Что ты сказал, малыш? – обратился к нему Валлент, преодолевая шум.

– Мой дедушка – клоун, – повторил тот через силу. Громкий смех товарищей сопровождал слова парнишки.

– Сам-то ты клоун, Фуллер! – крикнул кто-то, и гогот возобновился с новой силой. Но он тотчас прекратился, когда Валлент подошел к мальцу и положил руку ему на худое плечо.

– Пойдем к твоему дедушке, малыш, – сказал он. Тот недоверчиво поднял голову, но магистр сохранял серьезность, и Фуллер, торжествующе покосившись на товарищей, быстро пошел перед Валлентом, увлекая его в темные внутренности барака. Затхлый запах прогнивших деревянных перекрытий, старой штукатурки и скопившихся по углам кошачьих нечистот ударил в ноздри магистру.

Квартира клоуна располагалась примерно посередине здания, на втором этаже. Мальчик распахнул перед гостем дверь, и Валлент оказался в неожиданно опрятном жилище, хоть и бедно меблированном. Из кухни, где на плите скворчала сковорода с чем-то аппетитным, вышла женщина средних лет и вопросительно воззрилась на магистра.

– Мама, господин Валлент – писатель и хочет поговорить с дедушкой, – выпалил парнишка и бросился в соседнюю комнату, где, по всей видимости, и находился престарелый клоун.

– Но ведь он почти ничего не слышит! – удивилась хозяйка. Откровенно говоря, Валлент с самого начала не слишком рассчитывал узнать здесь что-нибудь действительно интересное, но известие о глухоте клоуна все же огорчило его. Он прошел вслед за Фуллером и увидел сидящего на кресле сгорбленного старика, совершенно лысого. Он безучастно внимал внуку, который пытался что-то ему втолковать, засунув губы в отверстие слухового аппарата. Магистр обрадовался, что ему не придется вновь излагать свою легенду. Старик выслушал объяснения и обратил взгляд на вошедшего гостя, одновременно поворачивая к нему слуховую трубку.

– Это вы тот самый историк? – скрипуче вопросил он.

– Да, да! – крикнул мальчик ему в ухо.

– Что вы хотите узнать?

– Прежде всего, как ваше имя?

– Дедушку зовут Шматток, это его сценический псевдоним, он для него все равно что имя. Мы его так и называем. Что мне ему передать?

– Скажи ему, Фуллер, что я хочу написать о клоунском искусстве с древних времен до наших дней. О великих паяцах, в том числе о нем самом, и о людях, с которыми ему довелось работать.

Пока мальчик пересказывал просьбу Валлента в трубку, в комнату вошла мать Фуллера с подносом, на котором стояла чашка с чаем, пахнувшим довольно приятно, а рядом с ней благоухала внушительная плюшка, и протянула все это гостю. Валлент со словами благодарности принял угощение и впился зубами в булку, и в это время заговорил старик Шматток:

– Кабы не так трудно было мне говорить, я бы уж порассказал вам о прошлых деньках. – Он покосился в сторону кухни, куда удалилась хозяйка, а затем выжидательно – на Валлента, и тот сразу сообразил, в чем нуждается старик. Достав из кармана бутыль, он выдернул пальцами пробку и протянул емкость страждущему клоуну. Шматток мгновенно извлек откуда-то стакан и наполнил его темной влагой, после чего молниеносно осушил его и заметно подобрел.

– Да, смотрел я на нынешних клоунов, – сказал он. – Да вы, поди, и сами в цирке бывали, коли за книгу взялись. И что же? Все приемы и шутки слизали с прежних номеров! Вы, может быть, подумаете, что я уже старый и ничего не соображаю? – Бывший клоун выпрямился в кресле, но тотчас схватился за поясницу, скривился и принял прежнюю скрюченную позу. – Я все понимаю, и в цирке был совсем не так давно… Дай Бог памяти… Да еще и трех лет не прошло! И вы думаете, этот молокосос Смяшша придумал что-нибудь свое? Да все так же велосипед вверх ногами ставит и падает с него на задницу, как и я, и все другие до меня.

– Дедушка, он еще в кучу мусора лицом падает! – прокричал Фуллер в раструб слуховой трубки. Старик вздрогнул, недоверчиво покосился на внука и покачал лысой морщинистой головой.

– В мусор, говоришь? Ну, это он из жизни взял, ничего не скажешь! Только разве это смешно, если всякая дрянь на улицах лежит? Я-то не хожу по ним, а то бы и сам обязательно в кучу свалился, а он из этого номер сделал! И что, его еще не арестовали? Не понимаю, как такие вещи можно на арене показывать. Клоун должен смешить публику, так меня учили с самого детства, а ты говоришь – мусор! Кому это интересно, если все и так его каждый день видят?

Валлент подумал, что надо каким-то образом направить поток мыслей престарелого клоуна в нужное русло. Он поставил поднос с опустевшей чашкой на тумбочку и наклонился к старику, отодвинув Фуллера от слухового аппарата.

– Расскажите о своих номерах! – сказал он.

– О своих-то? – запнулся Шматток. – Да разве ж можно придумать что-то свое, чего никто до тебя не делал? Мне это, правда, удалось, не то что нынешней молодежи, они все у стариков норовят выспросить да потом на арене и представить! А вы не из тех ли, кто чужие репризы за свои выдает? – Он отодвинулся от магистра и вонзился в него острым испытующим взором.

– Дедушка, господин Валлент никогда не выступал в цирке! – авторитетно вступился за растерявшегося гостя мальчик. Этот примитивный аргумент благотворно подействовал на старика, развеяв его приступ недоверчивости. Он вновь наполнил свой стакан и выверенным движением опустошил его. Желтоватые щеки старика слегка порозовели, а в бесцветных глазах появился слабый блеск.

– А то знаю я вас, сначала выспросят, а потом глядишь – твой номер уже на арене, и конферансье уже объявляет: «Клоун Хаххох со своей оригинальной хохмой!» Этак все заслуги старого мастера можно себе приписать, уж я-то знаю, сам… ну да ладно, чего там, раз уж вы не клоун, могу и рассказать. Только разве теперь вспомнишь, какие у меня номера были – я их столько поставил, что и не счесть… Самое первое свое выступление как сейчас помню: выхожу я на арену, объявляют, что я молодой клоун Шматток, и уже от одного моего сценического имени все засмеялись. А сейчас разве имена – так, глупости, Смяшши да Хаххохи и прочая дребедень. Я тогда на чурбаках стоял и бутылками жонглировал… – Старик оживился и плеснул себе еще напитка. – Сейчас такими штуками никого не удивишь, а меня встречали как самого знаменитого артиста!.. А вообще я всегда старался один работать, а то от помощника всегда каких-нибудь ошибок ждешь. Там не допрыгнет, тут упадет не к месту… Хорошо еще, что не мордой в мусор, спаси Бог.

Шматток надолго замолчал, уставясь в неведомую точку на стене, словно растерял весь свой словарный запас, и магистр собрался было слегка потормошить его, как старик неожиданно ясно и внимательно посмотрел на него и продолжал:

– Когда уж мне полсотни лет стукнуло, взял я себе напарницу, раньше она с отцом выступала, акробатом, пока он что-то себе не сломал. Сама меня уговорила, давай, мол, номер с велосипедом покажем – как я тебя учить буду, а ты падай, а в конце мы вместе свалимся. Потом я должен был посадить ее на закорки и увезти за кулисы.

– Спроси, как ее звали, – попросил Валлент мальчика, с вежливой скукой внимающего откровениям клоуна. Лицо исказила странная гримаса – смесь отвращения и экстаза, – натолкнувшая магистра на дикие предположения. Впрочем, в артистической среде существовали свои законы, с которыми ему редко приходилось сталкиваться во время службы в Отделе. Но тем не менее он представлял себе, на что готовы пойти люди, любой ценой добивающиеся публичного признания.

– Ее звали Маккафа, – сказал старик.

Магистр отстранил Фуллера от раструба и внятно, но не слишком громко произнес прямо в ухо артисту:

– Между вами существовали какие-нибудь отношения, кроме деловых?

Тот вдруг визгливо расхохотался, держась за спину.

– Она была такая красивая девчонка, особенно когда немного подкрасится! Наш выход всегда встречали громом аплодисментов. Правда, вначале мы делали вид, что я выбираю ее случайно, из тех, кто сидит на первом ряду. А потом бросили прикидываться, и на гастролях уже с самого начала выходили вместе. Как поехали в Азиану, наш номер стал усложняться. Она требовала, чтобы я, когда падал, будто случайно цеплялся за ее одежду. И к концу выступления она оставалась только в трусиках! Толпа просто бесновалась от восторга! Ну и злился же я, что она выставляется перед всеми этими ублюдками, прямо убить ее был готов, так злился. Я все думал, когда она скажет мне, чтобы я с нее и последнее сорвал…

Старик распалился и вещал, не обращая ни на что внимания, словно заново переживая минуты своего триумфа.

– И родители не запретили ей? Ей ведь было только тринадцать-четырнадцать лет! – воскликнул Валлент.

– С какой стати?.. – разозлился Шматток. – Гонорары за выступления у нее были – любой позавидует. Папаша у нее спился после того, как на арену перестал выходить, а мать свою она и не слушала вовсе.

Он отхлебнул прямо из бутылки, в которой оставалось совсем немного вина, и продолжал:

– Вы не думайте, Маккафа сама все эти трюки придумала… Потом еще я должен был на нее падать, а она… извивалась подо мной, как змея, и вылезала наверх, садилась на меня и лупила руками. Не знаю, как я с ума не сошел… Это был мой лучший номер за все годы, что я выступал на арене. Так что можете об этом написать. Только не надо говорить, каким способом она заставила меня включить ее в программу. Кому это интересно? А потом уж, когда она поняла, что без нее меня освищут, мне оставалось только выполнять ее приказы.

Престарелый клоун сделал еще глоток и раздосадованно заглянул в бутылку.

– Больше нет? – в упор спросил он застывшего Валлента. Тот отрицательно мотнул головой и опять наклонился к отверстию слухового аппарата:

– Что же было дальше?

– А ничего! Как вернулись с гастролей, так она меня и бросила. Уж ее и директор уговаривал, а она уперлась и говорит: «Не хочу больше выступать со Шматтоком, он уже старый, ему тяжело меня поднимать, и надоело мне». А я еще здоровый был, не то что сейчас, мог бы и двоих таких выдержать! Короче, с той поры у меня не заладилось. Я еще старался держаться, но когда мы на другой год опять поехали на гастроли в Азиану, толпа уже прогоняла меня с арены. А ее встречали как первую артистку, хотя она ничего такого и не делала… Так из-за нее и закончилась моя карьера… Вы только не пишите об этом, зачем это молодежи знать?

– А Маккафа? – спросил Валлент. Но старик уже замкнулся в себе.

– Теперь уж с ним бесполезно разговаривать, господин Валлент, – сказал Фуллер. – Будет сидеть и переживать, что ему не дали работать на арене и все такое. Лучше вы в другой раз приходите, когда он успокоится, а то он всегда злится, когда про свою Маккафу вспоминает. А как вспомнит, то ни о чем другом и говорить не желает, так что нам всем она уже страсть как надоела.

Валлент взглянул на отставного клоуна: тот смотрел прямо перед собой пустыми глазами, и его губы беззвучно шевелились.

Глава 10. Динника

«8 июня. Как всегда в первые дни после начала каникул, не знаю, чем заняться. Вроде бы и времени свободного навалом! Как Маккафа уехала, кажется, что в целом мире из ребят только я один и остался. Даже Бузз не приходит, все со своими картинами возится. Весь последний месяц он только тем и занимался, что декорации подновлял. Сегодня наш Камерный театр отправился на гастроли по стране, приедет только в начале сентября. С ним и мама уехала, мы с отцом ее провожали. Очень уж нам не хотелось ее отпускать, но директор пригрозил увольнением. И так каждый год! Но отец не отчаивается, говорит, что в испытаниях закаляется характер. Это точно, еще только первый день заканчивается, как ее нет, а почти вся посуда на кухне уже грязная. Так что, наверное, мне придется ее вымыть. Вот сейчас допишу и пойду, все равно отец меня заставит».

Валлент поднял глаза на портрет мага, который установил прямо перед собой, оперев его о погашенную масляную лампу. Ему показалось, что тот осуждает его за чтение чужого дневника, и рука магистра сама потянулась к тетради, чтобы захлопнуть ее. Но здравый смысл не дал ему этого сделать, и выражение глаз Мегаллина постепенно смягчилось, он опять смотрел сквозь Валлента, в невидимую тому даль. Магистр встряхнул головой и волевым усилием избавился от наваждения.

«9 июня. Жара такая, что чернила высыхают прямо в пере, так что писать почти невозможно. Ходили с Буззом купаться, на наше любимое место возле разрушенной городской стены. Там есть уступ, такой хлипкий на вид, что кажется, будто он вот-вот упадет, но он держится уже десятки лет. Вот ведь умели строить предки! Специально не захочешь сломать – и не сломается. И мы с этого уступа в воду прыгали, вместе с другими пацанами и несколькими взрослыми, там от воды локтей десять, не меньше. Я вперед руками, а Бузз как придется, в основном боком или на задницу, так что поднимается такая туча брызг и волна, что все вокруг чуть не тонут! Как-то там Маккафа поживает со своим клоуном? Я все представляю, как мы с ней целовались в последний день перед ее отъездом, у меня голова кружилась от ее запаха и вкуса. Но она долго не любит целоваться, и я считаю, что было бы несолидно к ней приставать.

12 июня. Каждый день ходим купаться, потому как делать больше нечего. А позавчера еще пошли на рыбную ловлю, туда же, где я в воду упал во время катания на льдинах. Притащил четырех карасей, сам почистил их и сварил уху. Получилось не так, как у мамы, но тоже неплохо. Отец меня похвалил, когда вернулся с дежурства. Он сегодня охранял какого-то проходимца, который с помощью магических порошков грабил магазины. Насыпал в клизму свое вещество и распылял его перед прилавком, когда никого вокруг не было, кроме продавца. Тот временно слеп, а вор запихивал ему в глотку кляп и обчищал кассу, и так раз пять или шесть, пока его какой-то магистр из Отдела частных расследований не вычислил. Я один раз ходил на открытое заседание суда, но мне не понравилось – скука страшная! Я думал, будет интересно, а там все время свидетелей опрашивали, потерпевших, и так битых два часа. Мне так надоело, что я ушел, не дождавшись конца, да и в туалет захотелось со страшной силой. Отец мне потом сказал, что суд не успел закончить свою работу, и его перенесли на завтра. Можете себе представить, какая это тягомотина – засудить простого грабителя. А уж про сложные дела я и не говорю, по несколько дней тянется базар, иногда после всей этой возни преступника даже отпускают! Сидят там такие люди, с виду простые граждане, называются присяжными, понравится им кто, они и прощают его, говорят, что он хороший человек и уже исправился. Это понятно, кто ж захочет в кутузке сидеть, поневоле сразу исправишься. Отец в тюрьме сто раз был и говорил мне, что всякие злодеи там сидят в темных подвалах и тесных камерах, и там все время сыро, даже в самую сильную жару, потому что река буквально под боком, и воняет так, что хоть нос затыкай. Там как раз рядом трубы канализации из южного района выходят и все дерьмо в реку вытекает. Так на этой самой воде заключенным пищу варят! Понятно, что запах остается, хоть и не такой сильный, как перед кипячением, а все-таки заметный. Но все привыкли и не выступают. Даже охранники ту же самую пищу поедают, и ничего. А вообще, мне Бузз говорил, что есть такие люди, которые своей собственной мочой лечатся, так что, наверное, ко всему привыкнуть можно. Говорят, был такой случай в нашей тюрьме, когда-то очень давно, в прошлом веке: один преступник ухитрился решетку на своем окне перепилить и в реку спрыгнул. Так у него все ловко вышло, что никто ничего не услышал. А тут как раз очередная промывка труб приключилась, и на него куча городского дерьма выплеснулась. Он выскочил на берег и стал так громко ругаться и плеваться, что выбежала охрана и повязала его. Так с ним потом целую неделю никто не хотел в одной камере сидеть, и пришлось беглецу одному скучать, пока вонь не развеялась, хоть он и помылся!

23 июня. Несколько раз ходили с Буззом в театр, директор поручил ему нарисовать декорацию к новому спектаклю, который они начнут репетировать осенью. Я точно не знаю, о чем там речь, да и Бузз тоже, но картинки сложные – интерьеры императорского дворца, кабака и рыночная площадь. Сегодня Бузз рисовал детали роскошного зала, а я их раскрашивал. Но мне все это быстро надоело, и я перестал ему помогать. После обеда пошел купаться, встретился с Клуппером, и мы с ним разговорились. Оказалось, что не такой уж он и вредный тип, просто от них отец ушел, а детей в семье всего четверо. Так что ему приходится подрабатывать в магазине магистра Блобба, его туда старший брат рекомендовал. Это на Подковной улице, и он туда чуть ли не каждый день ходит, отмывает посуду от магических смесей. И каждую склянку приходится чуть ли не по полчаса тряпичным ежиком тереть, прежде чем на стенках ничего не останется. Блобб потом проверяет своим амулетом, так что пока дочиста не отмоешь, денег не заплатит…»

Валлент усмехнулся, представив себе старину Блобба и его захудалый магазин на углу Подковной и Кривой улиц. Оказывается, двадцать лет назад он не умел применять магию для очистки отработанной посуды, и умеет ли сейчас – большой вопрос. «Надо будет спросить у него при случае», – подумал магистр и вернулся к чтению.

«…А этих банок у него видимо-невидимо! Все самых разных форм и цветов, нет ни одной одинаковой. Клуппер спросил у магистра, почему так, и тот сказал, что у каждого вещества должна быть своя неповторимая оболочка, иначе какие-то высшие силы лишат компонент магической силы. Что-то с трудом верится.

26 июня. Бузз сегодня решил в свой театр не ходить и позвал меня в экспедицию, в старый карьер за городом. Это раза в три дальше от стены, чем Дугуллака. Я спросил у отца, он не возражал, но просил вернуться засветло, и мы отправились. Взяли с собой запас фруктов, хлеба и десятка два картофелин, чтобы в костре запекать. Когда проходили через пролом в стене, где народ купается, я заметил Клуппера и помахал ему, Бузз удивился и спрашивает: «Чего это ты с этим вонючкой здороваешься?» Пришлось все ему рассказать, и про семью без отца, и про работу Клуппера в магазине. Коротко, конечно, так что я успел закончить свой рассказ, пока Клуппер вылезал из воды и подходил к нам. «Куда собрались?» – спросил он. «В карьер, покопаемся в отвалах», – ответил я, и он захотел пойти с нами. Бузз стоял хмурый, но не возражал, и Клуппер схватил свою одежду. Мы вышли за пределы города, и я спросил у него, не потеряют ли его дома. Выяснилось, что он сегодня не должен идти к Блоббу, а дома его все равно никто не ждет, брат в Ордене магов, отец на работе, а сестры самостоятельные. Все равно картошки мы взяли много, так что голода я не боялся, в крайнем случае что-нибудь на огородах стащим, там рядом какая-то деревня. Ох, ну и устал же я сегодня, завтра допишу.

27 июня. Продолжаю свой рассказ про поход в карьер. Шли мы около часа, судя по моему наручному хронометру. Он, конечно, не самый точный, но примерное время показывает неплохо, и я уже наловчился делать поправку. Ошибка измерения у меня не превышает одной десятой часа! По дороге сухие ветки, палки потолще подбирали и в котомки складывали, в карьере дров нет, потому как нет деревьев. Поднялись мы на холм, на самую вершину, и такое красивое зрелище видим, что жуть. Прямо под нашими ногами склон круто обрывается – карьер очень глубокий, когда-то в нем делали раскопки, а потом затопили водой из Хеттики, прорыли канаву, он и заполнился. А до этого добывали глину, здесь даже посудная фабрика была, но потом закрылась, потому что глина закончилась. Под ней нашли что-то не очень понятное, как будто кирпичи, бронзовые и фарфоровые обломки, всякие осколки и прочий мусор. Мне отец рассказывал, что раньше часто такие свалки откапывали, а потом всем надоело, в них постоянно находили одно и то же. Самой замечательной штукой в этом карьере оказалась стеклянная фигурка женщины без одежды, с отломившимися руками. Ее даже возили по городам и показывали на выставках. Красивая, конечно, наши мастера старались такую же изваять, но у них все какие-то кособокие получались, а потом бросили. А с руками сделать они даже не пытались. Так вот, полюбовались мы на карьер с высоты и вправо пошли, чтобы к берегу озера по протоке выйти, а то уж очень неудобно по горе на заднице съезжать, там еще камни острые и колючки были. Спустились с горы и по берегу в карьер зашли, а вода там такая прозрачная! Но глубоко – жуть, дна не видно. Пошли мы на дальний, северный берег, чтобы солнце все время нас освещало. Первым делом мы искупались, но я не стал далеко заплывать, кто его знает, что в такой глубине может жить, вдруг там чудовище плавает. Говорят, что несколько раз видели голову на длинной шее, никто этому не верит, но рисковать особенно не хотелось. Потом закусили и стали по склону лазать, кучи ворошить, они осыпаются под ногами, какие-то непонятные острые обломки везде. Один меня особо привлек, слишком плоский и гладкий был с виду. Я его к воде отнес и грязь с него отмыл, гляжу – на нем что-то нарисовано. Или даже не нарисовано, потому что красок не было, а просто неглубокие линии. Но разглядеть как следует мне удалось только птицу и море, а всю левую часть рисунка занимала чья-то прямоугольная туша, она плыла по волнам, и они за ней пенились. Что это такое плыло, я не понял, наверное, какая-нибудь большая лодка или даже корабль, только я почему-то не увидел задней мачты. Половины рисунка не было, обломок оказался слишком мал. Я пошел на то же самое место в склоне и долго еще копался там, но больше ничего интересного не нашел. Посмотрел на запад, а там в сотне шагов Клуппер с Буззом что-то горячо обсуждают и чуть не дерутся. И что же оказалось? Клуппер нашел прозрачный обломок, гладкий и продолговатый, и стал утверждать, что это недостающая рука от стеклянной женщины, только без ладони! Бузз, конечно, с ним не согласился, и они меня спросили: «Что скажешь, Мегал? Твое мнение решающее». Поглядел я на эту «руку», и она показалась мне уж слишком гладкой да изогнутой, ну и глупо это было, ту женщину совсем в другом месте нашли, на южном берегу, мне отец говорил. Я почему это запомнил – он сказал, что весь южный берег карьера перекопали, хотели найти недостающие детали, вот у меня и отложилось в памяти. Я им честно рассказал, что место другое, форма не очень-то подходит и, скорее всего, это ручка от чашки или что-то подобное. Думал, Клуппер начнет горячиться, но он просто взял эту стекляшку и в карман засунул, ничего не сказал. А вот Буззу не повезло, он ничего не нашел, и пока мы с Клуппером разжигали костер и пекли картошку, ползал по склону как заведенный и землю носом рыл. Картошка уже успела испечься и почти остыть, как он появился и сразу бросился к воде, что-то полоскать, потом с гордым видом нам показал свою находку. Мы с Клуппером взглянули на нее и чуть не закричали от радости – оказывается, у него в руках была вторая половина от моего рисунка! Мы показали Буззу первый обломок, а потом все трое как сумасшедшие стали прыгать вокруг костра, я чуть в огонь не наступил. Сложили мы обе половины, и что же? В самом деле, больше всего эта штука на волнах напоминала корабль, только без парусов. Мы поудивлялись немного и решили, что в древние времена, наверное, и не такие чудеса встречались. У нас в учебнике истории, в самой первой главе, про них рассказывается, про разные находки из диковинных металлов, какие-то кругляши с зазубринами и тому подобное. Магистр, который эту главу написал, чуть ли не единственный специалист по древности, но я так думаю, что много ума не надо, чтобы всякий мусор зарисовывать и придумывать, от чего он отломился. И картинки там наподобие нашей приводились, со старой посуды срисованные – на них цветочки, агрегаты какие-то, лица людей и тому подобное. Много ли можно сказать про древние времена, рассматривая такие изображения? А вот магистр-историк целую главу ухитрился написать, и в прошлом году, когда мы историю изучали, по ней на экзамене один вопрос был. И все-таки такой картинки, как у нас с Буззом, я нигде не видел – это вам не цветы и физиономии, а целый корабль без парусов! Правда, сам рисунок прилично поистерся, но все равно легко можно было разобрать, что на нем изображено. И так жалко, что какие-то уроды у нас его отняли! Понятно, мы так громко шумели, когда прыгали вокруг костра, что нас, наверное, за лигу было слышно, вот они, наверное, из деревни и пришли проверить, что тут происходит. Я и глазом моргнуть не успел, как они выхватили у нас оба обломка и прикарманили их! Что мы могли поделать с двумя взрослыми людьми? Я от Клуппера, честно говоря, не ожидал такой прыти, он схватил одного за штанину и даже повалил, но тот стукнул его, так что у него кровь из губы пошла. Сволочи, засмеялись только и ушли, но быстро, оглядывались все время, не идем ли мы за ними. Ну ладно, не такая уж ценная вещь нам досталась, если мы ее всего за несколько часов нашли. Но все равно жалко, конечно. Бузз сказал, что по памяти ее нарисует и мне подарит, так что получится даже лучше, чем на самом деле. А таких глиняных штук налепить можно три короба, попробуй докажи, что она настоящая. Он теперь Клуппера зауважал, говорит, что зря мы с ним раньше не познакомились как следует.

5 июля. Вчера я попросил Клуппера, чтобы он зашел за мной, когда пойдет к своему Блоббу, и он в самом деле явился ко мне часов в восемь утра! Я еще спал, когда он принялся мне в окно стучать, так что я не возрадовался, что попросил его. Но делать было нечего, пришлось вставать. А солнце уже вовсю жарило! Когда мы через четверть часа шагали по улицам, Клуппер был недоволен и просто подпрыгивал от нетерпения. «Неужели твой Блобб так рано встает?» – спросил я его. «У него есть дочка, она за всем по хозяйству следит», – ответил он, и мы чуть ли не вприпрыжку поскакали в магазин на Подковную. Народа на улицах было – тьма, и чего им не спится? На самом деле, конечно, это только у школьников каникулы, взрослым работать приходится, вот и торопятся на службу. И мы в том числе! Прибежали мы в магазин, а там эта девчонка в дверях стоит, руки в бока уперла и глаза сощурила, а как поняла, что я вместе с Клуппером пришел, спрашивает: «А ты кто такой, мальчик? Ты зачем сюда пришел?» Я и говорю: «А что, разве магазин закрыт? Может, я хочу мыло для волос купить или негаснущие спички?» – «У тебя, наверное, и денег-то нет, а туда же. Покупатель!» – буркнула она. Какая-то странная девчонка, могла бы и повежливее быть, а то не очень-то красивая, и выступает при этом. По-моему, она даже младше нас с Клуппером (но довольно высокая), и подбородок такой тяжелый, что им можно гвозди забивать. Я думал, что Блоббова дочка не захочет меня в подсобку пустить, но она ничего не сказала и стала молча смотреть, как Клуппер набрал в таз воды и принялся отчищать с внутренних стенок бутылочек белый налет. Он образовался в них всего за одну ночь, после того, как их содержимое было израсходовано. Особенно много скопилось емкостей для смешивания растворов, десятка два, не меньше. Это мне Клуппер объяснил – они сделаны из особого сорта стекла и не поддаются никаким магическим веществам, даже слюна подкаменной змеи не оставляет на нем следов. «Зато оно очень легко разбивается, – сказала вдруг девчонка и спросила меня: – А тебя как зовут, мальчик?» Не знаю почему, но слово «мальчик» мне не понравилось, да и вообще я заметил, что стал как-то нехорошо на него реагировать после того, как с Маккафой познакомился. Я назвался и говорю: «А тебя как зовут, девочка?» Имя у нее совсем неплохое оказалось, Динника, и оно ей почему-то шло. Я чуть сгоряча не спросил, почему она именно Динника, а не Блонника, если отец у нее Блобб, но промолчал – мало ли что случилось с ее настоящим отцом, может, ей будет это неприятно. «Клуппер, ты хочешь, чтобы Мегаллин с тобой посуду мыл?» – спросила она, но он рассердился и сказал, что и сам отлично справляется. Понятно, у него многодетная семья и деньги ему со мной делить совсем неохота, да я бы и не согласился ему помогать, даже если бы меня сам Блобб попросил. Зачем отнимать хлеб у товарища? И не так уж мне эти медяшки нужны, чтобы ради них всякой гадостью руки пачкать. Потом еще бородавки и прыщи вылезут, замучаешься выводить. Недаром Динника этим не занимается, а то бы разве Блобб не приказал ей самой стекляшки вымывать? А вообще, это довольно прибыльное дело – торговать магическими средствами. Постоянно кому-то что-нибудь нужно, то порошок против крыс, то специальное мыло против мух, то еще какая-нибудь бодяга. Только позволение очень трудно получить, сперва надо поступить на платные курсы при Ордене магов – очень дорогие – потом сдать жутко строгий экзамен, и только после этого тебе разрешат держать свою лавку. Аренда, компоненты, налоги, всякие другие расходы, но все равно, как я посмотрел, обстановка у Блобба приличная. Правда, дом его собственный, как мне Клуппер говорил, а налог на землю все-таки в несколько раз меньше, чем арендная плата. Ничего интересного в магазине я так и не увидел, Блобб спрятал все свои зелья в крепкие шкафы и запер их. Оказалось, что Динника учится в Школе искусств, у них там совсем другие предметы, все больше вышивка, плетение и тому подобное. Тоже, конечно, полезное дело, не каждому по зубам, поэтому у них в основном девчонки учатся. Представляю себе, как в такой обстановке пацанам приходится! Хотя нет, даже не представляю.

21 июля. Сегодня в театре в ловушку попалась крыса, и мы с Буззом пересадили ее в клетку. Правда, это была совсем маленькая крыса, скорее детеныш, но все равно, просовывать к ней палец я бы не стал. Как назло, зачем-то явился Наггульн и хотел ее тут же прирезать, но я не дал ему, потому что решил ее дрессировать, пока она еще молодая и хорошо обучаемая. Не знаю, кстати, самец это или самка, да и какая разница, крыса – она и есть крыса. Я читал в учебнике природы, что это очень умные зверьки, вот и придумал сделать с ней цирковой номер. Только как ее заставить выполнять приказания? Перво-наперво нужно, чтобы у нее была возможность свободно двигаться. Но как выпустить ее из клетки и не дать скрыться в норе? Это вопрос! Короче, я принес клетку домой и совал ей всякие отбросы, и она все пожирает, как с голодной помойки. Я знаю, почему – организм у нее молодой, ему расти надо. Еще просунул ей в клетку плошку с водой и подливал в нее из чайника, просовывая носик между прутьев.

24 июля. Вчера целый день мастерил медную цепочку с застежкой, такую, чтобы ее можно было одним концом надеть на запястье, а на другой конец посадить зверька. Надел парусиновые перчатки, сапоги покрепче и открыл дверцу. Ну и юркая же тварь! Пока просунул ей голову в петлю, потом облился, перчатки чуть насквозь не прогрызла. Тут Бузз из театра пришел, вздумал посмотреть, как у меня дрессировка идет, смеялся как сумасшедший! Я ему говорю: «Думаешь, это так просто? Взял бы да сам попробовал». – «Нет уж, спасибо! – ответил он. – Мне моя жизнь еще дорога». Но я точно знаю – такого номера в цирке еще ни у кого не было. Раз я собирался выступать вместе с Маккафой, нужно было приучить зверя к тому, что у меня есть партнер. «Поможешь мне Зублю воспитывать?» – спрашиваю Бузза. Он давай опять хохотать. «Ты что же, в самом деле ее так назвал?» Не понимаю, что в этом такого особенного, она же зубастая тварь, имя вполне подходящее, короткое и вполне сценическое, по-моему. «А у тебя еще одни такие же перчатки есть? – спросил Бузз. – А то как-то страшновато». И то верно, я Зублю с утра не кормил, хотел, чтобы она меня слушалась. Я вообще-то почти ничего не смыслю в дрессировке, но мне кажется, что для начала нужно приучить зверя принимать пищу с руки. Потом уже можно ставить перед Зублей какие-нибудь задачи – например, прыгнуть через кольцо, сплясать на задних лапах и так далее. Хотя я не уверен, что она сможет ходить на двух лапах. Но если собаки могут, почему бы и крысе не суметь? Так что сегодня я часа два подавал ей самые сочные отбросы, какие только сумел найти, и она их алчно пожирала. При этом за шкирку ее через палку переносил, чтобы в ее тупой башке что-нибудь осталось. Потом я подумал, что неплохо было бы ее искупать, все-таки она по всяким помойкам шлялась, и мыл ее в тазу целый час, наверное! Чуть не утопил от злости, так она вырывалась и хотела меня укусить. Для нее же самой старался! Высохла она в своей клетке, посмотрел я на нее и что-то особенной разницы не заметил. Как была серой тварью, так и осталась. Зато я знаю, что она теперь чистая. Вот сейчас допишу и буду перчатки зашивать.

26 июля. Зубля уже не бросается на меня с такой злобой, как в самом начале, и я считаю это великим успехом дрессировки. Попробовал палку над полом приподнять, но она все норовила под ней проскочить, пришлось ее шлепнуть пару раз и показать, как нужно прыгать через препятствие. Кажется, она начала понимать, что если не будет стараться, ничего не получит.

28 июля. Сегодня ко мне в гости пришел Клуппер, и я показал ему Зублю и ее достижения. Правда, она сперва стеснялась при Клуппере подпрыгивать, но потом все же пару раз перескочила через палку, и я подарил ей особо сочную корку, пусть погрызет. Надо приучать Зублю при публике выступать. Вчера хотел позвать отца, чтобы он посмотрел на ручную крысу, но потом подумал, что он вряд ли обрадуется, что у нас в доме грызун живет. Да и не ручная она пока, ошейник я с нее не снимаю, пусть привыкает. Правда, Зубля уже немного подросла с того дня, как я ее на цепь посадил, так что придется постепенно звенья добавлять. Клуппер мне рассказал, что по-прежнему работает у Блобба, а потом они с Динникой иногда ходят купаться. Вот он и спросил меня, не хочу ли я к ним присоединиться, а то, мол, Динника про меня спрашивала, почему я больше не прихожу в магазин. Так что почти всю вторую половину дня я провел на нашем купальном месте, возле стены. Динника оказалась совсем не такой нудной, как мне показалась вначале, хотя она слишком много о себе воображает. Может, все девчонки такие?

5 августа. Сегодня проходил Бузз, он почти закончил свою вторую декорацию, осталась самая простая – интерьер таверны. Я показал ему успехи Зубли, но он не слишком заинтересовался, сказал, что зверек очень маленький для цирка и его будет плохо видно. Чепуха, все будет видно замечательно. Но когда он сказал про цирк, я представил себе, что выхожу на арену и вижу толпу людей, окружающих ее, их разинутые в криках возмущения, страха или восторга рты, и мне стало дурно. Я посмотрел на Зублю: передо мной сидела обыкновенная, почти взрослая крыса неприятного серого цвета, неопределенного пола и с голым коричневым хвостом. Что скажет Маккафа, когда я предложу ей выйти на арену с крысой на поводке, кормить ее с руки и позволять через себя перепрыгивать? Думаю, что ничего хорошего. «Ты прав, ее будет плохо видно», – сказал я. Я посадил Зублю в клетку и накрыл куском ткани, потом мы с Буззом вышли на улицу, там я поставил клетку на землю и открыл дверцу. «Ты что же, хочешь ее отпустить? – спросил Бузз. – Обязанность каждого гражданина – убивать грызунов». – «Вот и убей, если такой умный», – сказал я. Зубля высунула нос и огляделась, как будто не верила, что обрела свободу, потом вылезла и уселась перед своей тюрьмой. Я взял клетку и пошел в дом, Бузз посмотрел на зверька и отправился за мной. «Все равно ее кто-нибудь зашибет, – сказал он, – потому что она людей уже не слишком боится». Он был прав, поэтому я взял совок, пошел к Зубле и огрел им ее по макушке, она взвизгнула и скрылась в куче мусора. Теперь, может, будет осторожнее. Весь вечер чувствую себя так, словно сам в помойной яме вывалялся.

16 августа. От нечего делать ходил сегодня в школу, а то уже стал забывать, какой в классах запах. Смотрю – Холль грядки полет. У нас под окнами есть клумба, на ней растут всякие цветы и растения, и мы иногда на уроках природы к ней ходим, чтобы посмотреть на какую-нибудь траву вблизи. Я и не знал, что Холлю приходится за ними следить, хотя садовника в школе не было, а кому-то же надо этой грядкой заниматься. Я с ним поздоровался и говорю: «Хотите, я помогу вам сорняки выдергивать?» Он меня спрашивает: «А ты не забыл наши уроки, отличишь сорняк от хорошего растения?» Честно говоря, я не был уверен в своих силах, да заняться все равно было нечем. Я решил, что буду смотреть, какую траву он рвет, а какую оставляет, и так же точно делать. К счастью, сорняки оказались все одинаковые – этакие квелые ростки бледно-зеленого цвета, так что дело споро пошло, и уже через полчаса с ними было покончено. «Что, по урокам соскучился?» – с улыбкой спросил меня Холль. Я подумал немного: и в самом деле, хочется, чтобы поскорее осень наступила, а то лучшие люди разъехались кто куда. Чего уж от себя скрывать – по маме скучаю жутко, сильнее даже, чем по Маккафе, и отец тоже какой-то вялый ходит, часто пьяный после работы. Еще больше двух недель до возвращения труппы! «Скорее не по урокам, а по товарищам», – сказал я Холлю. Он и говорит: «Ты, кажется, природой интересуешься? Пойдем в класс, я тебе покажу новый учебник, его только недавно один магистр написал. Во всей Империи пока всего штук двадцать экземпляров, переписчики и художники уже три месяца пыхтят». Мы поднялись на второй этаж (в школе летом так пусто и тихо, что даже не верится), и Холль достал из шкафа новый учебник. Он еще пах чернилами и был необыкновенно чистым, не захватанным грязными пальцами учеников. Я открыл обложку и прочитал название первой главы: «Древние животные». Уже этим книга отличалась от той, что мы изучали в прошлом году. Читать я ее, конечно, не стал, просто посмотрел картинки. Звери на них были на самом деле очень странными. Один такой огромный, как гора, на четырех толстых ногах, с очень длинным носом и клыками, загнутыми вверх. Другой поменьше, на носу у него торчал острый рог. Еще один оказался плоским, локтей десять длиной, с вытянутой пастью, полной зубов – жуть да и только! Почти такие же точно, я знаю, живут в некоторых азианских реках, только они раза в три меньше, и называются крокодилами. Я спросил: «Как же узнали, что такие звери жили у нас раньше? Мяса ведь на них не сохранилось, одни кости». Но Холль и сам пока не знал ответа на этот вопрос, и ему, по-моему, стало неудобно. «Вот прочитаю книгу, все вам на уроке расскажу, – пробормотал он. – Извини, совсем некогда было ей заняться. Но животные все равно замечательные, правда?» Это точно, твари были что надо, таких бы к нам в цирк, все бы в обморок упали. Это вам не с собачками возиться! Правда, пришлось бы тогда арену железной сеткой огораживать, чтобы они на зрителей не бросились, да и редкий дрессировщик, наверное, согласился бы с такими зверюгами работать. Эх, жива ли еще моя Зубля?

20 августа. Последние три дня ходил к ипподрому, смотреть на приготовления к празднику, а вчера наконец он состоялся. Было даже лучше, чем я ожидал. Жалко, что мама не видела такую красоту, ведь там, где она сейчас, фейерверки не устраивают. Кстати, я даже не знаю, в каком городе они теперь находятся. В Данаате, конечно, тоже провели празднование, но наверняка не так пышно, как в Ханнтендилле, все-таки здесь живет сам Император, а там только наместник Феррель. Никого, кроме помощников магистра Шуттиха и его самого, на ипподром не пускали, но я пробрался к трибуне со стороны парка и подсматривал в щелку, как и другие пацаны и девчонки. Посреди поля соорудили деревянный помост и вкатили на него огромную чугунную пушку, полностью черную, привезенную лет тридцать назад из Азианы специально для народных праздников. Мне отец рассказывал, что до этого пушка была раза в два поменьше, но когда Азиана присоединилась к Империи и весь мир стал общим, решено было отметить это событие. Она такая громадная, что ее катили десять лошадей-тяжеловозов, но нынче я пропустил это зрелище – ушел обедать, а они и пришли! Ну да ладно, в прошлом году видел, и в позапрошлом тоже. Пацаны под трибуной мне сказали, что все было так же точно, как всегда. Потом стали подвозить заготовки для фейерверка – такие продолговатые, пухлые чушки серого цвета. Я всегда удивляюсь, как из них в небе получаются такие красивые разноцветные букеты? Это все магия, конечно, недаром Шуттих – член Ордена магов и всю жизнь учится укрощать огонь. А может, уже давно научился. Вообще, подготовка заняла целых три дня, а сам праздник небесных цветов – всего полчаса, не больше. У меня даже уши заболели, так громко пушка стреляла, но уйти за дома я даже и не подумал, не зря же я пролез в толпе на ипподром и пристроился на западной трибуне, так что мне все было отлично видно. А до этого все полдня ходили по аллее и смотрели на Императора, он специально вышел на крыльцо и разговаривал там с наместниками провинций, все они сидели в креслах с высокими спинками и посматривали на гуляющих, а вокруг стояли парадно одетые солдаты с саблями. Мне это было не слишком интересно, и я просто шатался по парку, потом по Конной площади, сходил на Театральную улицу и потратил половину своих карманных денег, которые мне утром выдал отец. Повсюду были жуткие толпы народа, но мне было одиноко, и я пошел в магазин к Блоббу. Он вовсю торговал своими порошками, ведь на праздник в столицу съехались жители всех окрестных деревень и даже некоторых городов. Какой-то крестьянин ворчал у входа: «Когда еще прикупишь отравы, как не на День Империи?» Несколько человек стояло перед полкой с товаром и прилавком, пересчитывая свои медяки. Тут же и Динника крутилась, за посетителями присматривала, и ее мать (толстуха с необычными желтыми волосами). Динника меня увидела и удивилась: «Ты зачем пришел? Видишь, и без тебя покупателей хватает!» Я хотел уйти, но потом достал из кармана леденец на палочке и ей протянул, уж не знаю, что на меня нашло, наверное, надоело одному по улицам шляться. «Вот, возьми, – говорю. – Может, прогуляемся?» Она так удивилась, что ее глаза широко раскрылись, и оказалось, что они у нее красивого зеленого оттенка. Она пошла к матери и что-то ей сказала, показывая на меня, та кивнула, и мы с Динникой отправились на прогулку. В общем, за те два часа, что мы разгуливали по городу, пробираясь между всякими телегами, повозками и скоплениями зевак, я потратил все деньги. В одном месте мы пролезали между стеной и лошадью, и так получилось, что она прижалась ко мне боком. Было приятно, но я сразу вспомнил про Маккафу и поспешил миновать узкое место, а Динника словно ничего не заметила. Но я-то видел, как у нее лицо напряглось. Жалко, что ей нужно было идти домой, я бы сумел протащить ее на ипподром, с ней было интересно поговорить. А так пришлось одному развлекаться, и сразу после фейерверка я домой пошел, тем более что все равно уже ничего купить не мог. Бузза так и не встретил, он мне еще накануне сказал, что Бюшша вернулась с родителями из деревни и он будет с ней гулять. Ну и ладно, Маккафа тоже скоро вернется. Я мысленно поставил их рядом, Диннику и Маккафу, и что же? Конечно, Маккафа очень красивая, но в Диннике есть что-то, чего нет у Маккафы. Может быть, как раз потому, что она совсем не такая симпатичная? А в чем-то они и похожи, обе слишком гордые.

22 августа. Вчера снова ходил в школу и принес оттуда книгу, которую мне показывал Холль – он дал мне ее почитать. Погода довольно прохладная, поэтому купаться совсем неохота, на небе серые тучи, но дождя нет. Вот я и подумал – прочитаю книжку, а потом на уроке буду своими знаниями щеголять!

27 августа. Этот учебник сильно отличается от того, что мы изучали в прошлом году. В нем автор протаскивает новую идею об изменчивости живой природы. Он утверждает, что все постепенно меняется, и раньше даже люди были другими, больше всего мне понравилось его доказательство того, что у них на теле росла шерсть. То есть у моих предков. Как у собак, что ли? Я пока не силен в таких знаниях, чтобы спорить с магистром-природоведом, но как-то с трудом верится.

3 сентября. Сегодня приехала труппа и вместе с ней, конечно, мама! Ну и пир же мы закатили! Потом как-нибудь расскажу про их поход, если настроение будет. А сейчас у меня просто живот пухнет от угощений, а рука с трудом удерживает перо. И спать охота, сил нет.

5 сентября. Ходили сегодня с Динникой гулять и оказались возле нашего купального места. Я говорю ей: «Давай искупаемся!» А она смутилась и сказала, что не готова для этого. Я посмотрел и вижу, что многие девчонки плавают прямо в нижних, тонких платьях, и ничего (а было жарко как в печи, хоть и осень). А когда надо, быстро выскакивают за стеной и там сохнут. Там издавна есть закуток, где женщины переодеваются: часть стены обрушилась, и получился небольшой барьер, потом старые камни сложили более аккуратно, увеличив высоту загородки. Но все равно, если забраться на самый верх стены (это непросто, потому как камни из нее иногда выскакивают), можно увидеть кусочек этого загона, и поэтому там постоянно толпятся пацаны. Они изнывают от жары, но не уходят, только почти ничего не видно, я сам туда пару раз поднимался. В общем, Динника посмотрела на купальщиц и тоже пошла за стену, а я прямо тут свои шорты и майку скинул, затолкал их под какой-то камень и плюхнулся в воду. Короче, мы с ней на пару были так одеты, что обхохочешься – на ней длинная, до колен кружевная сорочка с мелкими дырочками (для вентиляции), а на мне синие трусы с белыми кружками. Но народ там подобрался еще не с такими нарядами, так что мы недолго смущались, а под водой и того меньше.

10 сентября. Долго же я ждал этого дня, а как он пришел, сразу понял, как это несладко – просыпаться ни свет ни заря и тащиться за реку. И льда нет, чтобы короткой дорогой пройти! Но все же мне было приятно снова встретиться со школьными приятелями. А особенно я обрадовался, когда увидел Бузза. Никогда бы не подумал, что настанут времена, когда мы будем встречаться не каждый день! Мы опять сели вместе, и он сразу принялся мне пересказывать деревенские подвиги своей Бюшши, но тут пришел Холль, и Буззу пришлось прерваться. Книгу, кстати, я еще позавчера сюда занес. Холль мне тогда сказал, что в волосатых людей не верит, но если так написали в книге, то так тому и быть. По-моему, довольно-таки странное мнение. Ну да ладно, начался у нас урок, и что же? То все мечтал на занятиях очутиться, а тут понял, что меня купаться тянет, тем более, что солнце жарило – будь здоров! И еще меня поразило, что многие ребята заметно подросли, даже Бузз, хоть я и не обращал на это раньше внимания. А тут глянул – вот те раз, я как будто стал меньше ростом! Мне стало обидно, и я почти все время мрачно смотрел в окно, на Холлеву грядку. Многие растения на ней украсились разноцветными бутончиками, но все равно почему-то чувствовалось, что скоро они завянут, и придет осень.

21 сентября. Скоро приезжает Маккафа. Я точно не знаю, когда, но надеюсь, что с ней ничего не случилось, все-таки у циркового артиста опасная профессия. Можно считать, что я вошел в учебный ритм, чего от нас Холль целую неделю добивался: легко просыпаюсь по утрам и мало устаю на уроках.

27 сентября. Вчера весь народ отмечал праздник Осеннего Звездопада, и я в том числе. Почти так же весело, как и на день Империи, только фейерверки не устраивают. Зато всяких фруктов, овощей везде продают – жуть! Всюду валяются апельсиновые шкурки, арбузные корки, народ запасается на зиму целыми мешками всякой всячины. Мы с Буззом отправились на рынок и там изрядно поживились в толпе, так что потом у меня целый вечер живот болел. Все-таки надо было под колонкой фрукты помыть. Уж и не знаю, при чем здесь звездопад, лично я ни одной падучей звезды так и не увидел, сколько вечером ни смотрел в окно. А отец вообще пьяный пришел, сказал, что на углу почти бесплатно раздавали новый сорт дынного вина, по стакану в руки. Ему с коллегами так понравилось, что они не утерпели и купили еще по чуть-чуть, а потом он сразу домой пришел.

2 октября. Сегодня возвращался из школы и немного прошел по Театральной, я так делал всю последнюю неделю, ждал, когда цирк приедет. Смотрю – главный вход открыт, в него входят люди, заносят какие-то предметы. У меня чуть сердце не остановилось, ведь это означало, что приехала Маккафа. Я и подумать тогда не мог, что мне так не захочется писать о том, как я ее встретил, ну да ладно. Я быстро занес домой сумку, обедать не стал и сразу отправился к ее дому, вышел на Помидорную, а там фургонов – тьма, из них артисты свои вещи выгружают, всякие тюки, баулы и так далее, шум такой стоит, что своих шагов не слышно. Стал я между ними ходить, а какой-то акробат мне говорит: «Ты что это, мальчик, здесь шныряешь? Смотри, я тебя запомнил, если что пропадет – найду!» Не такой уж у меня и вороватый вид был, но я не стал обижаться и спрашиваю: «Где фургон Маккафы?» Он как-то злобно ухмыльнулся и махнул рукой по направлению к бараку, я туда и пошел, и в самом деле, через десяток шагов заметил, как она вытаскивает из фургона узел. Она меня тоже увидела, случайно, и остановилась, поджидая, когда я подойду. Я сначала ничего особенного не заметил, она показалась мне такой же точно, как и раньше, а когда подошел поближе – смотрю, а она выше меня! Ненамного, но все-таки. И туфель с каблуками на ней не было, я специально посмотрел. Стою я перед ней и слова сказать не могу, и такое у меня чувство, словно меня доской по голове хлопнули, а она улыбается так снисходительно и говорит: «Здравствуй, Мегаллин!» Я думал, что у меня голос пропал, но потом все-таки удалось мне промямлить свой «привет». Я взял у нее тюк и говорю: «Я отнесу», и она молча кивнула и сказала, что отойти от фургона не может, потому как чужие что-нибудь стащат, так что она меня тут подождет, а потом мы у нее чаю выпьем или пива. Я сделал вид, что все в порядке и пошел один, и тут мне навстречу ее мать попалась, узнала меня, тоже позвала в гости после разгрузки. Вещей у них не так много оказалось, за три ходки мы с ней управились. Хотел ведь сразу уйти, и что меня такое потянуло распивать у них чай, сам не знаю! Мог бы придумать что-нибудь, сказать, что некогда, еще какую-нибудь ерунду, так нет же. Папаша у нее пьяный был и стал дурацкие шуточки про мой рост отпускать, а Маккафа усмехалась и молчала, потом мать ее стала урезонивать своего урода. А тот все не хотел заткнуться и бормотал какие-то гадости про Маккафу и ее выступления с клоуном. Тут уж и Маккафа не стерпела, и они вдвоем с матерью вытолкали этого пьяницу в другую комнату, но он и там что-то бубнил. Я себе места не мог найти, и все заставлял себя встать и уйти, но словно какая-то злая сила меня к стулу приклеила. Потом они меня спрашивали, как дела в школе, какие предметы изучаем и так далее, с таким видом, как будто они обе взрослые женщины, а я совсем несмышленыш. Потом сказали, что в этом году необыкновенные сборы, никогда таких не было, и все благодаря Маккафе и Шматтоку, они так замечательно выступали, что народ валом валил. Тут я про свою Зублю вспомнил и подумал, что меня бы с ней освистали, это уж точно. Хорошо, что я ее отпустил, пока она совсем не одомашнилась. Тут Маккафа говорит: «Я больше не буду со Шматтоком выступать, он уже старый!» Мать ее чуть в обморок не упала и кричит: «Как это? Чем же ты будешь заниматься? Такая популярность, и вдруг все бросить коту под хвост?» Сильно сказала, ей-же-ей. Но Маккафа уперлась и сказала: «Я так решила!», и тут уж всем стало ясно, что она действительно решила и упрашивать ее бесполезно. Честно говоря, я хотел бы разок взглянуть на их номер, чтобы понять, чем можно так толпу заинтересовать. Тут из соседней комнаты ее папаша крикнул: «Что, стыдно стало, девка?» Маккафа прямо почернела вся и говорит тихо: «Я убью его», мамаша ее вскочила и убежала к мужу и, по-моему, стала там его бить, потому что он закричал как сумасшедший, и какой-то грохот раздался, как будто мебель падала. Тут уж я понял, что оставаться дальше в их квартире никак невозможно, тем более что и плюшки закончились, поэтому я встал и попрощался с Маккафой. Мне показалось, она даже не заметила, что я ушел. Вот так мы и встретились, и сейчас я думаю, что мне не нужно было к ним ходить, а может быть, и вообще с ней видеться. Если бы она не подросла так сильно! Может, и не так погано я бы себя чувствовал.

6 октября. Все, чувствую, что пора мне эти листки сшить и сложить куда-нибудь подальше, чтобы они не попадались мне на глаза. А то, может, вообще дневник брошу писать. Или вообще сжечь его и забыть? Перечитал свои старые записи и ужаснулся – это же надо быть таким наивным остолопом! Конец!»

Валлент закрыл первую тетрадь и поднял взгляд на портрет мага. Ему показалось, что в слабом освещении лицо Мегаллина приобрело налет величия, бесконечной уверенности в себе человека, способного на эпохальные деяния и даже подвиги. И уж точно в нем не осталось ничего от того низкорослого мальчишки, чьи записки только что читал магистр.

Глава 11. Летучая собака

На следующий день, в четверг, Бессет подъехал на своей лошади к магазину Валлента в девять часов утра – его угловатая тень проникла через окно далеко вглубь помещения. Валлент в это время накачивал воду в поилку и не заметил появления своего юного помощника, но Тисса увидела гостя и вышла на улицу.

– Что же вы не заходите? – сварливо вопросила она. – Давайте мне поводья.

Она завела животное в калитку, а юноша тем временем прошел внутрь и в нерешительности принялся разглядывать скудный и однообразный товар, выставленный для продажи. Кажется, тут имелось всего несколько наименований зелий и снадобий, пользовавшихся наибольшим спросом.

Тут появился Валлент и обменялся с помощником приветствиями.

– Я выполнил ваше поручение, магистр, – сказал Бессет.

– Отлично. Надеюсь, у меня будет время переодеться?

– Конечно!

Валлент ушел к себе в комнату, а помощник остался один на один с его дочерью. Она какое-то время молча, украдкой изучала гостя, затем спросила:

– Вы служите в имперской Канцелярии, господин Бессет?

– Да, вот уже полгода…

– Работа хорошая?

– Когда как, – приободрился Бессет. – В основном приходится с бумажками возиться, всякие инструкции и приказы переписывать и развозить по городу, но иногда попадаются увлекательные занятия. Вот так, как с вашим отцом, например, я хотел бы всегда работать, это так здорово! С новыми людьми встречаешься… – Он неожиданно умолк и покраснел.

– А какое интересное дело у вас намечено на сегодня? – вежливо поинтересовалась девушка.

– Встреча с купцом из Хайкума, – проговорил Валлент, одетый в достаточной степени представительно, неожиданно появившись в дверях. – У него есть редкий компонент для искомой смеси.

Когда они уже отъехали от «Бытовой магии» в направлении Сермяжной площади, магистр сказал:

– Рассказывай подробности, малыш: где мы встретимся с Даянданом, под какой легендой и так далее.

– Мне пришлось обратиться за помощью к Мастеру, даже с моей бумагой у меня ничего не получилось. Я узнал, что у сотрудников Зиммельна намечена на сегодня рабочая встреча в Консульстве Азианы. Но как ни старался, не смог получить на нее приглашения, ведь она будет проводиться не во дворце. Ваша фигура непременно привлечет повышенное внимание, ведь обычно к ним приходят заместитель советника Терренс и его помощник, писарь Фланнербон. Для меня, конечно, места в делегации не найдется. Вчера Мастер Деррек отправил с нарочным письмо, в котором просил консула разрешения на ваше участие в переговорах, там он представил вас как крупного купца из Хайкума – здесь вы попали в точку, – желающего получить право на торговлю с Азианой. Мастер Деррек разрешил вам использовать ваше собственное имя, в письме было указано именно оно. Вы ведь знаете, что это обычная процедура: сначала Консульство, позволение, а потом уже караваны с товарами? Кажется, до войны такой волокиты не было. Какой же продукцией вы думаете заинтересовать Консульство? – Бессет пытливо воззрился на старшего товарища.

– Спасибо за новую проблему, – пробурчал Валлент. – Неужели мне разрешили явится туда в то же время, что и сотрудникам Зиммельна?

– Фокус в том, что у азианцев послезавтра так называемый День независимости.

– И как я мог об этом забыть? – воскликнул магистр. – На что еще они пошли, дабы продемонстрировать нам свое национальное самосознание?

– В ответном письме, которое нам передали сегодня утром, они не только позволяют вам прийти на прием, но и приглашают вместе с Терренсом его супругу. Кто поймет этих азианцев? – Бессет смутился и добавил: – Я часто слышал эту фразу от Мастера Деррека.

После минутного размышления Валлент спросил:

– Кто еще из эвранцев приглашен?

– Только настоящий купец из провинции Горн, некто Луззит. Он уже месяц добивается аудиенции, и вот наконец получил ее.

– Конкурент? – нахмурился магистр, и через мгновение оба уже смеялись, осаживая лошадей перед воротами имперской конюшни. – Вот тебе новое задание, логически вытекающее из прежнего. Раз уж ты выдал меня за коммерсанта, подготовь заодно и подходящую легенду. Я должен знать, чем занимаются жители Хайкума, какие товары предлагают на рынок Азианы и по каким ценам, чем торгую лично я и так далее. Иными словами, я должен знать предмет разговора. Мне понадобится время, чтобы прочитать твой труд, поэтому принеси его к четырем часам в кабинет Мегаллина.

– Будет сделано, магистр, – бодро заявил Бессет. – Придется опять потревожить экономический Отдел.

Они сдали своих лошадей на попечение конюшему, и Валлент направился в Орден. Там его ждало несколько дел, помимо необходимости начать, наконец, воспроизводство опытов погибшего мага. Конечно, у него имелись вполне веские оправдания такой затяжке с экспериментами, но в действительности магистр сомневался в собственных силах. Во всяком случае, без трактатов Лаггеуса и Берттола, изрядно способствовавших успеху опытов Мегаллина, за это не стоило браться, следовательно, первым делом необходимо было посетить библиотеку. Магистр поднялся по пустой лестнице на третий этаж, размышляя, каким образом он будет искать нужные книги среди множества томов, и пришел к выводу, что наверняка где-нибудь возле входа в книгохранилище стоит ящик с карточками и указаны полки, на которых следует искать нужный фолиант.

Войдя в библиотеку, Валлент постоял, привыкая к полумраку. Вдруг в проходе между стеллажами мелькнул размытый лучик света, бликами отразившись от полированных темных поверхностей, и вслед за ним возник человек, направлявшийся к Валленту. Вскоре он уже стоял напротив следователя. Очевидно, это был маг, потому что его очки излучали белый рассеянный свет, по всей видимости, позволявший ему легко рассматривать обложки. Он был облачен в традиционный красный плащ, но с оранжевым оттенком, как будто пронизанный огненными нитями. Валлент не сомневался, что такой эффект создают круглые светящиеся стекляшки на глазах мага.

Тот снял очки левой рукой – в правой он держал увесистый том, – и приветливо сказал:

– Я вижу вас впервые.

– Меня зовут Валлент, я выполняю личную просьбу Мастера.

– А я Дециллий, один из трех… нет, двух сумасшедших, не поехавших в экспедицию к морю. Чем могу вам помочь?

– Мне нужны две книги, – с готовностью отозвался Валлент, – но я не знаю, как их найти.

– Это просто. – Дециллий небрежно пристроил свой фолиант на какую-то тумбочку и вновь водрузил на нос светящиеся очки. Валлент недоумевал, почему маг не поинтересовался у него характером поручения, выполняемого им по просьбе Деррека. Но потом вспомнил краткую характеристику Дециллия, вычитанную им в дневнике Мегаллина. Возможно, специалиста в магии огня действительно не интересовало ничего, кроме своего конька, и он почти не слушал ответ магистра.

– Интересное у вас приспособление, – вежливо молвил Валлент.

– Вы по мои очки? Ничего особенного, обычная люминесценция. Я просто слегка усилил ее и нанес на стекло внутренний зеркальный слой, чтобы не слепить самого себя…

Дециллий приблизился к низкому шкафу слева от двери и открыл первый попавшийся ящик, на лицевой стороне которого красовалась одна из сорока двух букв алфавита.

– Вы без труда разберетесь в системе. Она на редкость примитивна и применяется повсюду, так что основная проблема – обнаружить этот каталог, – он коротко хохотнул, так что его рыжая борода заметно трепыхнулась. – Против каждого наименования стоит три числа, разделенных точкой. Первое – номер стеллажа, второе – номер полки, начиная снизу, и третье – номер книги, если отсчитывать слева. Правда, последнее число нельзя воспринимать буквально. Дело в том, что часть томов, причем весьма значительная, всегда находится в лабораториях магов и пылится в их шкафах. Но вам повезло, сейчас они в отъезде, и у вас не должно возникнуть затруднений с поиском – почти все книги на своих местах. Но все это сухая теория, а на самом деле на третье число можете вообще не обращать внимания – вряд ли кто-нибудь ставит том на то же самое место, где он и стоял, поэтому сейчас уже все так перепуталось… Но много времени, тем не менее, это дело у вас не отнимет. Назовите автора, я покажу вам все на примере.

– Берттол, – сказал магистр, озадаченный гостеприимством Дециллия. Впрочем, похоже, тот был так словоохотлив потому, что отсутствие коллег донельзя иссушило его язык, и он готов был ухватиться за любую возможность поработать им. Маг извлек нужную карточку из ящика и повернулся к Валленту, вновь ослепив его сиянием своей оптики.

– Что-нибудь еще?

– Лаггеус.

Дециллий быстро нашел вторую картонку и сдвинул их вместе, рассматривая числа, затем протянул их магистру со словами:

– Стеллажи три и двадцать восемь.

Но в последний момент он вновь поднес карточки к глазам и неуверенно проговорил:

– Я уверен, что где-то видел эти книги, причем не так давно.

– Они лежали на столе в лаборатории Мегаллина, когда вы искали труд Крисса Кармельского, – отозвался Валлент, с интересом наблюдая за лицом мага.

– Вы уверены? – быстро отозвался Дециллий. – Вполне возможно.

Он схватил том, пристроенный им на тумбочке, бросил на нее карточки, извлеченные им из каталога, и собрался уходить, но магистр осмелился остановить его вопросом:

– Пожалуйста, задержитесь еще ненадолго, это очень важно.

Дециллий резко остановился и снял свои очки, чтобы иметь возможность без помех, прямо взглянуть следователю в глаза.

– Вы полагаете, что мои слова могут на что-нибудь повлиять? Довольно того, что проклятые опыты с аурой жизни свели замечательного, талантливого мага в могилу, превратив его перед этим в чудовище.

Он взялся за медную ручку с намерением потянуть на себя тяжелую дверь.

– И вы не хотите узнать, что именно привело его к такому концу? – поспешно спросил магистр.

– Господин Валлент, – медленно произнес маг, не оборачиваясь, – с самого начала обучения в Ордене, а началось оно без малого четверть века назад, мой учитель Шуттих не раз говорил мне, что опыты с жизнью – неблагодарное занятие. В том смысле, что лишь мирозданию позволено даровать или отнимать жизнь у земных созданий, а всем остальным не стоит и пытаться. Книги и личный опыт убедили меня в том, что заниматься этим могут только безумцы или шарлатаны. Мне очень жаль, что Мегаллин сошел с ума, и все же я считаю такой исход его экспериментов закономерным. Вы можете возразить мне, что законы мироздания – такая же абстракция, как и магия третьего уровня. Но Мегаллин погиб в результате собственной детской ошибки, и ничем иным, кроме как вмешательством высших сил, объяснить его смерть я не могу. – Он повернулся к молчаливо стоявшему Валленту и добавил: – И вы не сможете, даже если прочитаете все книги, лежавшие у него на столе. Хотя, если вам удастся обнаружить труд Крисса… Не знаю, что особенного он почерпнул из этой книги… Заходите при случае.

Дециллий наконец справился с дверью и покинул библиотеку, оставив магистра наедине с пыльными стеллажами. Конечно, Валлент мог бы прокричать вслед магу свой любимый вопрос относительно женщин, посещавших Мегаллина перед смертью, но он отчетливо понимал, что у того неподходящее настроение, чтобы распинаться на подобные темы. Что ж, имея устное приглашение Дециллия, позднее можно нанести ему визит и продолжить беседу, а пока Валлент подхватил картонки с нацарапанными на них выцветшими буковками и пошел к двадцать восьмому стеллажу. Как и предсказывал маг, расположение берттоловского труда не соответствовало заявленному – книга стояла с краю, где ее моментально обнаружил Валлент. Та же история повторилась и с фолиантом Лаггеуса.

Магистр вернулся к шкафу с каталогом и поместил карточки на исходные места, затем поднял взгляд и прямо перед собой увидел уродливую шишковатую голову гигантской жабы. Ее неподвижные, стеклянные глаза-бугорки словно таращились на следователя. Жаба выглядела вполне свежей и злобной, и Валлент невольно отступил от нее на шаг, но быстро справился с собой и покинул помещение.

В коридоре по-прежнему было тихо, и только откуда-то снизу время от времени раздавались резкие, на грани слышимости вскрики, но они смолкли так быстро, что Валлент усомнился в собственном слухе. Затем они вновь возобновились, и магистр спустился на второй этаж, где звуки обрели отчетливость. Покрутив головой, он выяснил, что крики доносятся из левого крыла здания. Труды древних авторов не слишком отягощали его, но тем не менее он решил не афишировать своего интереса к магии воздуха и сложил их стопкой на ступеньке лестницы, а сам налегке двинулся в конец коридора. Из дневника Мегаллина он знал, что там располагается лаборатория Шуггера, и приготовился увидеть реки крови и горы препарированных животных.

Постучав в дверь с покрытой темными пятнами медной ручкой, он дождался приглашения и вошел в кабинет. Действительно, изрядную часть его занимали протянутые на высоте вытянутых рук веревки, и на них с помощью деревянных прищепок были развешаны самые разнообразные внутренние и внешние органы убитых магом зверей. В основном, конечно, летучих мышей и крыс, как наиболее ходового поставщика живого материала. Тут имелись кожистые крылья, хвосты, сушеные уши и тому подобное. На фоне открытого настежь окна виднелась неожиданно пухлая фигура вивисектора, застывшегося над своим рабочим столом.

С появление Валлента писк прекратился.

– Чем обязан вашему визиту, магистр? – фальцетом спросил Шуггер.

Перед ним, притороченная к плоской металлической пластине с желобками по краям – видимо, для стока крови – неподвижно лежала летучая собака, исполосованная длинными продольными разрезами.

– Кровавые, однако, вы опыты ставите, – холодно произнес Валлент.

– Магия требует жертв, – осклабился Шуггер, склоняясь над тельцем зверька и проводя по нему скальпелем. Оно дернулось, и из зубастой пасти летучей собаки вылетел едва слышный писк.

– Зачем вы это делаете? – возмутился магистр.

– Видите ли, – охотно пояснил хирург, – летучие мыши, как известно, обмениваются звуковыми сигналами настолько высокими, что нормальное человеческое ухо не в состоянии уловить их. Я разработал мазь, которая при втирании в ушную раковину усиливает слух человека, но ее состав пока несовершенен, и необходимо продолжение опытов. В состав моей мази входят толченые когти препарируемого мной вида, экстракт из его голосовых связок, отвар из молодых крысиных хвостиков, желудочный сок жабы пупырчатой и некоторые другие, более редкие компоненты. Вот сейчас, например, что вы слышите? – Он вновь сделал неглубокий надрез на животе летучей собаки и заинтересованно воззрился на гостя. Зверек не издал ни звука.

– Ничего, – сказал Валлент, содрогаясь.

– А между тем, этот экземпляр только что исторг настолько высокую ноту, что вы ее просто не уловили, – удовлетворенно заметил Шуггер. – Я же, благодаря разработанному мною зелью, вполне отчетливо расслышал ее.

– И зачем это нужно? Вам что, мало обычных звуков, вы хотите еще и мышей слышать?

– Это всего лишь начало! Представьте себе, в дальнейшем я планирую усовершенствовать и голос человека, придав ему необходимую и высокохудожественную высоту. Я когда-то уже работал в этом направлении, – не слишком удачно, надо признать, – но потом увлекся проблемой слуха и на время отложил эксперименты. Как возрастет мастерство певцов, которые смогут употребить напиток, неизмеримо расширяющий их голосовой диапазон!

– Пока я заметил только то, что ваш собственный голос несколько тоньше обычного, – холодно высказался Валлент.

– Да, есть такой эффект, – спокойно согласился маг. – Но он, опять же, вызван тем, что раствор, полученный мной, как я уже говорил, оказался несовершенен. Именно с целью устранения подобных недочетов я и экспериментирую с данной летучей собакой. Кроме того, прошу заметить, что эти животные плодятся с устрашающей скоростью, следовательно, я в меру сил способствую оздоровлению санитарной обстановки в городе. Во всяком случае, в своих опытах я не имею дело с людьми, в отличие от покойного Мегаллина. – Он визгливо хохотнул и прищурился, изучая реакцию собеседника, при этом его голое пухлое лицо искривилось недоброй усмешкой.

– И на ком же он ставил свои опыты, позвольте поинтересоваться? – проговорил Валлент, не спуская с него глаз.

Маг молча склонился над зверьком и вновь полоснул по нему скальпелем, но на этот раз, видимо, ответа не последовало, и он разочарованно хмыкнул:

– Подох. Знатный экземпляр, много получится материала. – Он достал из кармана плаща тряпку и тщательно протер ею уши, избавляясь от потеков «несовершенной» мази. – Вы что же, думаете, я буду высказывать вам свои догадки, а, магистр? Чтобы подвергнуть риску благополучное завершение своих собственных исследований?..

– Мастер вполне официально поручил мне разобраться с тем, что произошло с Мегаллином, и продолжить его работу! – воскликнул Валлент. – Я прошу вас о содействии, хотя бы в интересах развития магии. И я не понимаю, каким образом истина может вызвать чье-либо недовольство. Тем более, что погибший маг работал в таком важном и злободневном направлении, как магия третьего уровня.

Шуггер вновь рассмеялся, и на этот раз его обрюзгшее тело сотрясалось мелкими волнами жира гораздо дольше. Но магистр не сомневался, что под личиной веселого толстяка таится холодный и расчетливый ум.

– Должен сказать, что под конец бедный Мегаллин избавился от многих своих прежних предрассудков, – сказал наконец маг, не перестав улыбаться. – При этом он также утратил некоторые другие качества, которые в нашем обществе традиционно считаются положительными. Вы действительно хотите пройти его путь и познать магию третьего уровня? Заметьте, я не утверждаю, что Мегаллину это удалось, но то, что он двигался в правильном направлении, почти бесспорно.

– Почему вы так думаете? – удивился Валлент.

– Очень просто: он стал настолько отличаться от нас, своих коллег, что почти не замечал, а пренебрежение к копошению людишек, согласитесь, есть непременное свойство Бога. Кто, как не высший разум, в состоянии создать жизнь? Вы уверены, что хотите стать Богом на земле, магистр? И, возможно, заплатить за это собственной жизнью, подобно Мегаллину?

Он слегка склонил голову и, прищурившись, смотрел на гостя.

– Пока речь идет о другом, – сдавленно ответил Валлент после продолжительного молчания. – А именно, какая опасность подстерегает человека, посягнувшего на тайну магии жизни, и как избежать ее.

Он сознательно свел проблему, над которой работал, к чисто магической, обойдя в беседе прагматическую сторону своего расследования. Принимать во внимание внешние силы вроде Бога по меньшей мере непродуктивно, хотя соблазн списать на него все несчастья, творящиеся на земле, порой бывает очень велик. Но следователь никак не ожидал, что Шуггер станет ссылаться на Бога, словно бродячий проповедник.

– Кроме того, я отнюдь не уверен, – продолжал Валлент, – что обрисованная вами «божественность», то есть полное овладение аурой жизни, и пренебрежение к окружающим – суть две стороны одной монеты. Я не понимаю, почему здоровая моральная основа не может воспрепятствовать перерождению обыкновенного человека в «Бога»…

– Пока вы сами им не станете, говорить нам не о чем, – оборвал магистра Шуггер. – Я, со своей стороны, убежден, что заниматься магией обычный человек не сможет, сколько его ни натаскивай. Кстати, позвольте вас предупредить, что даже я, не обремененный особой щепетильностью, испытывал неловкость и даже некоторый страх, когда встречался с Мегаллином. В то время, когда он уже начал воображать себя способным дарить и отбирать жизнь по своему усмотрению…

– Но в действительности он не овладел этим даром? – быстро спросил Валлент.

– Если вы пройдете его путь, в чем я сомневаюсь, – неприятно улыбаясь, сказал маг, – то сможете ответить на свой вопрос. А я, как уже говорил вам, не собираюсь выдвигать никаких предположений.

Он вновь склонился над мертвой летучей собакой и отстегнул ее от пластины, вероятно, собираясь расчленить тушку на составляющие.

– Вы пользовались услугами Дессона, чтобы приготовить свою мазь? – собрав в кучу разбегающиеся мысли, поинтересовался магистр. – Или это продукт вашего собственного производства?

– Я консультировался с ним, конечно, – отозвался Шуггер и принялся отделять от тела летучей собаки крылья, действуя при этом крайне осторожно, чтобы не повредить тонкую кожу перепонок. – Все-таки он самый выдающийся наш специалист в такого рода вопросах. Но смешивал компоненты я сам, иначе я просто не смог бы ее использовать, не будучи уверен в качестве смеси. Хотите попробовать? Жаль, летучих мышей больше не осталось…

– Спасибо, предпочитаю не слышать их визг. Значит, у вас теперь настолько тонкий слух, что вы в состоянии слышать через стены?

– Вот уж нет! Кажется, вы не поняли: моя мазь не повышает чувствительность ушей как таковую, она просто позволяет услышать более тонкий звук. Иными словами, если вы не слышите разговор на расстоянии двадцати шагов, то и я не услышу.

– Понятно, – разочарованно протянул Валлент, наблюдая за ловкими движениями рук мага, приступившего к свежеванию тушки. Он не верил Шуггеру. – Кстати, не вы ли изготовили все эти бесчисленные чучела, натыканные в Ордене на каждом шагу? Очень уж вы мастерски снимаете с несчастной собаки шкурку. Ей тоже предстоит красоваться где-нибудь на потолке, в одной из лабораторий?

– Что-то вы много вопросов задаете, господин следователь, – слегка резковато заметил Шуггер. – Прошу вас заметить, что таксидермическое искусство требует полной сосредоточенности, которой вы всячески пытаетесь меня лишить, интересуясь не относящимися к делу вещами. Скажите на милость, чем вам не нравятся мои симпатичные чучела? Я считаю их образцовыми творениями, несущими колоссальную эстетическую нагрузку. Кроме того, сам Мастер лично попросил меня украсить помещения Ордена образцами разнообразных животных. И я был счастлив исполнить его поручение. Легко также сообразить, что я не стал бы отрезать крылья у этого экземпляра, если бы действительно намеревался набить из него чучело. Надеюсь, вы удовлетворитесь таким ответом и оставите наконец меня в покое? – Шуггер выпрямился, сжимая в пухлой руке скальпель, и хмуро смотрел на гостя.

– Если не ошибаюсь, сейчас вы единственный с столице маг – специалист по водной стихии? – Валленту пока удавалось сохранять спокойствие.

– Вы правы, – нетерпеливо проговорил Шуггер.

– Только один, последний вопрос, – сказал Валлент, – и я с удовольствием покину вас. Кого из женщин, кроме Мунны и Халлики, вы встречали в Ордене?

– Не припомню. Кажется, никого, кроме перечисленных вами.

– Странный ответ. Как вам нравится Мунна? Судя по вашему телосложению, вы нуждаетесь в горячих обедах как никто из магов.

– Я ответил на ваш последний вопрос, так что будьте добры удалиться. – Шуггер начинал злиться, и магистр заметил, как жирная шея хозяина лаборатории наливается красным. Кажется, в любой момент он готов был разразиться проклятиями или, того хуже, применить к гостю одно из своих водяных заклинаний.

– Прежде чем уйти, я позволю себе небольшую просьбу, от лица всех горожан. Не могли бы вы почаще смывать нечистоты с улиц?

Но Шуггер не ответил, прикрыв глаза и до белизны в суставах сжимая свой окровавленный скальпель. Валлент церемонно кивнул и поспешил выйти из кабинета.

Глава 12. Вице-консул

Он подобрал оставленные им на ступеньке фолианты и поднялся в лабораторию Мегаллина. С позавчерашнего дня здесь ничего не изменилось, если не считать того, что налет запустения, лежащий на предметах, проявился еще более явственно.

Магистр прошел на рабочее место погибшего мага и сел в кресло у стола, спиной к окну. Разговор с Шуггером подействовал на него неожиданно угнетающе, и он с некоторым страхом раскрыл труд Берттола – потертую книгу в кожаной обложке, составленную из плотных, желтоватых листов бумаги. Чернила, конечно, поблекли, буквицы утратили первоначальный цвет и выглядели серыми, но текст разбирался легко. Валлент стал водить глазам по первой странице, напрягая внимание в попытке понять смысл слов древнего мага. «Вряд ли какой-нибудь другой из оставшихся трех видов магии имеет такой широкий диапазон применения, как магия воздуха, издавна пользующаяся заслуженной популярностью во многих областях человеческих знаний, применяемая как для предсказания погоды, так и для охлаждения собственного тела в жаркий полдень», – написал Берттол в предисловии.

Валлент оторвался от текста и взглянул на шкаф справа от себя, движимый неясным побуждением. С одной из полок на него взирал своим единственным стеклянным глазом набитый опилками филин. Чем-то эта птица очень не нравилась магистру. Как будто отражение сидящего за столом человека, отпечатываясь на полукруглой желтой стекляшке, заменяющей филину глаз, стекает внутрь и растворяется в мертвых внутренностях пернатого тела, оставляя там четкие следы присутствия Валлента в лаборатории.

«Научиться идеально применять даже простые заклинания, имеющие дело с самой переменчивой стихией в мире – воздухом, – нельзя. Но можно к этому стремиться, с каждым разом получая результат, все более напоминающий желаемый, но по-прежнему далекий от совершенного. Важно только помнить, что неграмотное применение заклинания может окончиться для человека, произносящего его, плачевно, о чем свидетельствуют многочисленные случаи травматизма среди стажеров. Имея дело с магией воздуха, надо быть даже более осторожным, как ни парадоксально это прозвучит, чем при оперировании с огнем. И вот почему: воздух настолько текуч, что легко поддается мысленным командам, в отличие от огня, требующего для своего зарождения значительных интеллектуальных, я бы даже сказал, мышечно-интеллектуальных усилий. Следовательно, времени для нейтрализации неверно сформулированного «воздушного» заклятия практически не остается».

Предисловие продолжалось в том же духе еще несколько страниц, на протяжении которых Валлент освежил свою память в области магии воздуха и даже узнал несколько новых для себя малозначительных деталей, связанных с пограничной, то есть переходной между уровнями магией. Первая глава, просмотренная магистром, не дала ему понимания того, по какой причине именно этот труд был выбран Мегаллином в качестве одного из ключевых для построения своей методики. Может быть, дальнейшее изложение и углубилось бы в более тонкие сферы магии воздуха, но на голодный желудок материал усваивался плохо. Валлент выглянул в окно и по расположению теней вычислил, что полдень миновал почти час назад. Вскоре единственный удар колокола подтвердил его предположение. Небо по-прежнему блистало глубокой синевой, но в здании Ордена магов сохранялась приятная прохлада.

Сунув фолианты в ящик стола, магистр отправился домой.

Там он слегка подкрепился и надел соответствующий случаю торжественный наряд, – вязаную шелковую майку, поверх нее длинную темно-сливовую джеллабу, а на ноги серые кожаные брюки и короткие сапоги из мягкой юфти. К четырем часам пополудни он вернулся в Орден и застал возле лаборатории Бессета. Юноша уважительно оглядел Валлента:

– Люблю старомодные костюмы, они такие практичные! Ни дождь им не страшен, ни ветер. Один у них недостаток – жарковато в такую погоду.

– Не забывай, что я провинциальный купец, – брюзгливо проговорил магистр, отдуваясь. Свежий воздух Ордена несколько охладил его разгоряченное тело. На всякий случай он сунул руку в карман и убедился, что флакончик с душистой влагой, предназначенной для спрыскивания одежды, цел и невредим. Он открыл лабораторию и привычно расположился на рабочем месте Мегаллина, так что ему стало казаться, будто он готов сродниться с этим помещением. Филин все так же бесстрастно взирал на него, и магистр решил, что при случае попытается рассмотреть его поближе. Повальное оснащение кабинетов и служебных комнат чучелами, само по себе довольно безобидное, почему-то занозой засело в его голове.

– Выкладывай, что у тебя?

Бессет извлек из портфеля пару десятков листов, заполненных таблицами и графиками, среди которых сиротливо затерялось несколько слов, поясняющих, видимо, некоторые из цифр.

– И что все это значит? – с тревогой поинтересовался следователь.

– Основные экономические показатели Хайкума, – бодро ответил юноша, – вполне свежие и точные, вплоть до последней запятой. Господин Валлент, все не так страшно, как кажется! Я ознакомился с ними и выяснил, что основная продукция этой провинции – изделия из стекла и фрукты.

Магистр склонился над первой страницей записей и попытался вникнуть в таблицу, суммирующую все важные отрасли хозяйства Хайкума по количеству произведенных товаров. Тут же пристроился многосложный угловатый график. Валлент перевернул лист и прочитал следующий заголовок: «Динамика изменения валового произведенного продукта фруктовых плантаций Хайкума по отношению к среднегодовому уровню капиталовложений». Он поднял мрачный взгляд на виновато улыбавшегося помощника и спросил:

– А попроще нельзя было изложить?

– Вы же знаете, магистр, какие нравы в Канцелярии! – стал оправдываться тот. – Уж как я просил их дать мне популярный анализ экономики Хайкума! Но они твердили, что эти графики – самое простое, что только можно изобрести по этой теме. Что в них разберется и младенец, едва освоивший азбуку! Зато здесь действительно собрано все самое важное. Я, пока вас ждал, успел немного прочитать и уже знаю, например, что с 812-го по 814 год в производстве оконного стекла наблюдался резкий спад, зато с 815-го по 817-й оно вновь росло, но так и не превысило уровень позапрошлого века…

– Ну хорошо, – сдался Валлент. – Где в таком случае популярное описание технологии производства этого самого стекла? Я ведь, знаешь ли, никогда не варил его! Кстати, обрати внимание, что и фрукты я тоже не выращивал. Так где же эти сведения?

Юноша пробормотал извинения и вынул из своего вместительного портфеля еще одну пачку листов, гораздо более внушительную, чем первая. Действительно, она почти целиком состояла из технологических описаний – процессов производства оконного и декоративного стекол, оптимального состава удобрений для апельсиновых, чайных и прочих плантаций, принципов разработки песчаных карьеров на берегу океана, организации транспортных потоков с готовой продукцией, минимизации складских издержек и так далее. Завершали все это пиршество прикладной мудрости налоговый закон и руководство по скорейшей легализации своей деятельности. Написанное, впрочем, довольно живо, хотя и по заказу имперского Разрешительного отдела.

– Спасибо тебе, дружок, – молвил Валлент и откинулся в кресле, созерцая мощную кипу бумаг, способных сделать из него выдающегося специалиста по экономике Хайкума.

– Я старался… Извините, что не придумал для вас легенду, времени было мало, я даже пообедать не успел. Но мне кажется, что самым простым для вас будет выдать себя за торговца чаем, тут среди бумаг есть список сортов с их характеристиками и режимы выращивания и сбора. Азианцы традиционно закупают у нас огромное количество черного чая.

– А не слишком ли это просто? – усомнился Валлент. – Поставщиков и без меня хватает, захотят ли они разрешить мне работать на их рынке?

– А у вас что, и в самом деле есть чайная плантация? – удивился Бессет.

Магистр рассмеялся и уже без особенного ужаса взглянул на тысячи слов и цифр, с которыми ему предстояло ознакомиться за каких-нибудь полтора часа. Вдруг юноша коротко выругался и опять опустил руку в саквояж, на этот раз достав из него десятка полтора матерчатых, с вкраплениями каучука пакетиков с яркими наклейками. Валлент взглянул на один из них и прочитал, что это «Чайная завязь» – едва ли не самая дорогая разновидность напитка.

– Позаимствовал на императорской кухне, – пояснил Бессет. – Знали бы вы, как сложно что-нибудь из них вытрясти! Пришлось размахивать бумагой с печатью секретаря. На пакетиках наклеены оригинальные торговые знаки поставщиков, я как мог тщательно подрисовал к ним дополнительные детали, чтобы вас не уличили во лжи.

Магистр рассмотрел «свой» знак и не заметил в нем рукотворных элементов – Бессет неплохо потрудился, добавив к орнаменту жирную букву «В» и несколько мелких лепестков. Оставалось надеяться, что такую мелочь не станут изучать под увеличительным стеклом. Он рассовал пакетики с «продукцией» по карманам, отпустил Бессета и погрузился в основания чайной промышленности. Время от времени он посматривал на часы, выложенные им на окно: солнце уже выглянуло из-за края Ордена и освещало их.

Когда до назначенного времени оставалось около четверти часа, он, кряхтя и потягиваясь, поднялся с кресла, вооруженный знаниями и готовый к предстоящему разговору. Впрочем, Валлент надеялся, что ему не придется копаться в тонкостях торговли с Азианой и он быстро получит или отказ, или разрешение на снаряжение каравана. Главным для него было взглянуть на Даяндана и, при определенной удаче, установить силу его магических способностей. На остальное – обретение фолианта Крисса Кармельского и тем более разоблачение вице-консула в его собственном логове – он не слишком рассчитывал.

Когда он подъезжал к зданию Консульства, ненавязчиво подгоняя Скути, там уже стоял четырехколесный экипаж Зиммельна с символом имперской Канцелярии на дверце – гусиным пером в квадратной чернильнице, что подчеркивало официальный характер визита. Сам советник, сухопарый черноволосый мужчина средних лет, упруго выбрался из кареты и уже протягивал руку спутнице. На ней было надето изумрудно-зеленое шелковое платье до щиколоток, отстроченное серебряной нитью, а в ее черных волосах ярко зеленел пышный бант.

Валлент спешился рядом и протянул повод конюшему, типично азианской внешности парню, сохранявшему на плоском лице непроницаемое выражение.

Зиммельн мимоходом, почти механически кивнул магистру, хотя они и не были представлены друг другу, и стал подниматься по пологим ступеням Консульства. Едва ему стоило освободить площадку перед каретой, как из последней выкатился пухлый, низкорослый секретарь Фланнербон с папкой, зажатой подмышкой. Он с мельком взглянул на Валлента и заторопился вслед за патроном, и магистру показалось, что надетые на писца белые штаны и такого же цвета рубаха сейчас расползутся по швам. Неизвестно, знали ли они о том, что Валлент в действительности был самозванцем, но в любом случае он не собирался выходить из своей роли ни при каких обстоятельствах.

Возле треугольного флага буро-малинового цвета, свисавшего у дверей, расположился еще один воин, на бедре которого болталась длинная кривая сабля. В целом же азианцы, похоже, не старались как-либо афишировать семилетний юбилей своей независимости.

Уже входя в здание, магистр услышал за спиной стук колес и обернулся: подъехала карета Терренса, по всей вероятности, также прихватившего с собой супругу, но Валлент не стал пялиться на их выход и вошел под своды Консульства. К его облегчению, внутри оказалось вполне сносно, свежий ветер колыхнул полы его джеллабы и проник в поры майки.

– Торговый союз Хайкума, Валлент, – сказал он, обращаясь к безмолвной фигуре стража, преградившего ему путь. Тот медленно кивнул и сделал шаг в сторону. Сзади уже напирал новый посетитель, и магистр поспешно прошел вперед, но оглянулся и на фоне светлого дверного проема увидел в профиль коренастую, но высокую фигуру незнакомца. Его изгибавшаяся подобно крючку бородка заметно выпирала вперед.

– Луззит из Горна, – грубо буркнул гость, чуть не отталкивая плечом встречавшего его азианца, но тот не пошевелился и даже сделал движение рукой, как будто хотел ухватить торговца за плащ.

– Вам следует оставить свое оружие здесь, – сказал он с сильным акцентом.

– О чем ты говоришь, малый? Где ты увидел оружие?

Привратник все-таки протянул руку и слегка отогнул полу одежды у посетителя: на поясе у того, с левой стороны, болтался довольно длинный, в две ладони кинжал с широким лезвием, скромно спрятанный в ножны.

– Ах, это! – кротко молвил купец, неожиданно легко отстегивая свой тесак и протягивая его стражнику. – Я и подумать не мог, что мой инструмент для чистки лимонов можно счесть оружием.

Охранник промолчал, и Луззит присоединился к Валленту. Магистр же с любопытством разглядывал натурального торговца из южной провинции, донельзя загорелого и остролицего, борода которого глубиной цвета лишь ненамного превосходила кожу на его впалых щеках.

– Что, у тебя тоже отняли?.. – спросил он и сочувственно усмехнулся, когда заметил высокие тупоносые сапоги следователя. Сам он носил легкие сандалии, выглядевшие тем не менее вполне респектабельно. Не дожидаясь ответа, купец скользнул в следующую дверь, и Валлент последовал за ним. Ему было интересно, каким изменениям подверглась планировка дома с тех пор, как он, будучи еще молодым сотрудником Отдела, бывал здесь по службе. В те времена этот дом принадлежал одному из местных богачей, но впоследствии несколько раз менял хозяев, пока не был сдан в аренду Азиане. Однако ничего кардинально нового Валлент не заметил – так же точно где-то в вышине терялся потолок здания и полукруг узких резных колонн окружал холл, раскрываясь справа и образуя проход в несколько удлиненный зал, ярко освещенный тремя высокими окнами. Длинные световые пятна тянулись слева направо, почти достигая противоположной стены, частично затянутой ярким бессюжетным гобеленом.

– А у них тут неплохо, – пробормотал стоящий рядом купец. – Давно добивался аудиенции?

– Две недели, – сказал магистр. – Меня зовут Валлент. Значит, промышляешь лимонами? Лично мне хватает ровно одной штуки на целый год.

– Не только ими, – усмехнулся Луззит, – другие цитрусы я тоже выращиваю, а про лимон ввернул для красного словца.

В этот момент Терренс с женой возникли со стороны входа, и собеседникам пришлось посторониться, пропуская их. Проходя мимо магистра, супруга экономиста обдала его душистой воздушной волной, причудливой смесью медово-цветочных запахов. Ее наряд поразил Валлента своей едва ли не нарочитой легкомысленностью. Вокруг ее гладких колен вилась пышная розовая юбчонка из полупрозрачной ткани в мелкую ромашку, а из легкой белой блузки, застегнутой на перламутровые пуговки, торчали чистые голые руки, почти не тронутые загаром, и часть округлых плеч. Длинные белые же чулки и пористые туфли добавляли ей ребячества. Она была заметно моложе своего мужа и во время краткого прохода мимо восхищенно замерших «купцов» успела одарить их влажным взглядом глубоких темно-зеленых глаз, удачно оттененных косметикой. Самого Терренса магистр почти не заметил, но в его сознании – профессионально точно – успел отпечататься облик плотного, относительно пожилого мужчины, обрядившегося также излишне броско, в аляповатый синий кафтан, из-под которого выглядывала бледно-голубая рубаха-блуза с воланами по рукавам. На его кривоватых ногах туго сидели бархатные узкие брюки и короткие сапоги с загнутыми носами, а на короткой шее болтался на кожаном шнурке амулет.

– Какова птичка, а? – почти в полный голос присвистнул Луззит и толкнул Валлента локтем в бок.

– Симпатичная, – поддакнул тот значительно тише.

К счастью, Терренс, кажется, не расслышал фривольного восклицания горнского торговца, или же сделал вид, что оно его не касается. В просторном, вытянутом в длину холле уже собралось несколько гостей. Все они, прежде чем разбрестись кто куда, подходили к Консулу, стоявшему в расслабленной позе под монументальным портретом Ферреля. Картина висела между первым и вторым окнами. Бывший мятежный наместник, ныне покойный символ независимости Азианы, восседал на спине могучего белого коня, имевшего выражение морды не менее гордое, чем у седока. За спиной Ферреля раскинулись неровные азианские ландшафты, кое-где обесцвеченные снеговыми шапками гор. При буквальном восприятии картины могло бы создаться впечатление, что Феррель вскарабкался на своем коне на какую-нибудь живописную кручу и оттуда позировал художнику. Впрочем, когда войска наместника шли навстречу имперским, чтобы насмерть схлестнуться с ними на Гайерденском перевале, такая героическая картинка могла бы иметь место в действительности.

Рядом с Консулом стояла маленькая, скромно накрашенная женщина, одетая не по-азиански просто, в серо-голубую безрукавную хламиду, затянутую у щиколоток синими шнурками. На ее смуглых плечах лежал голубой газовый шарф, своими концами крепившийся резинками к запястьях, при этом он успешно закрывал и руки, и затылок дамы, цепляясь за невидимую заколку. На ее маленьких ступнях красовались простые плоские сандалии с веревочными ремешками, а на правой руке – браслет из крупных серебряных бусин. В крови консульской жены явно имелась эвранская примесь. Она непроницаемо улыбнулась гостям и лениво взмахнула крупным цветастым веером.

– Торговый союз Хайкума, купец Валлент, – степенно проговорил магистр заученную им фразу и поклонился. Луззит также повторил свою краткую формулу и заработал нейтральную улыбку консульши, впрочем, на мгновение приобретшую смутный личностный налет: провинциальный коммерсант выглядел импозантно.

Валлента вдруг обожгла паническая мысль, что он не знает имени Консула и не может обратиться к нему с приличествующими случаю словами, однако «товарищ» по ремеслу невольно пришел ему на выручку:

– Да воссияет свет, отраженный от снеговых вершин, над твоей головой, о достойный Хеовин, глаза и уши славного Гаондарона, и да пребудет с тобой его сила и мудрость.

Несомненно, у него было вполне достаточно времени, чтобы выучить традиционное приветствие азианцев, с которым принято обращаться к высшим лицам государства. Валлента прошиб холодный пот при мысли о том, что подкованного в иноземных церемониалах Луззита могло не оказаться рядом.

– Будьте гостями в доме моем, добрый Луззит и ты, скромный Валлент, – благожелательно ответствовал Консул.

Гости отошли от него и остановились под третьим окном. Эвранские женщины между тем отделились от мужей и сошлись под еще одним, куда менее заметным портретом какого-то заграничного деятеля. Они явно разглядывали двоих коммерсантов и обменивались мнениями об их внешнем виде. Супруга Зиммельна, представительная матрона средних лет, облачилась в охряной жакет длиной почти до колен, с приделанным на спину креповым капюшоном, и узкие блестящие брюки. В ушах у нее болтались крупные перламутровые серьги, а на крупной груди – ожерелье. От ее золотых тапочек, лишенных каблуков, по бессюжетному гобелену и портрету Ферреля резво прыгали солнечные зайчики. Валлент почему-то подумал, что обитатели дворца окончательно отделились от народа.

Из дальнего конца зала показалось еще два человека, и вскоре откуда-то раздались первые аккорды национального музыкального инструмента Азианы, чем-то напоминавшего гигантскую расческу. Через короткое время к нему присоединилось несколько струнных и щипковых инструментов, образовавших в сумме вполне приличный квартет, заигравший, кажется, азианский государственный гимн.

Валлент догадался, что двое вновь прибывших – вице-консул Даяндан со своим писцом. Заместитель Хеовина буквально поразил Валлента своим видом. Вице-консул, яркий представитель азианского народа, присвоил все его характерные признаки – широкоскулое лицо и вытянутые черные глаза, но выглядел при этом на редкость органично и даже привлекательно. Его темный свекольно-фиолетовый бархатный камзол с аметистовыми пуговицами сидел на нем так, словно был его второй кожей, а черно-зеленая сорочка с воротником-стойкой удачно гармонировала с черными брюками и, как ни странно, с лиловыми сафьяновыми башмаками. Богатый набор разнообразных мешочков, притороченных к его широкому кожаному поясу, крупная серьга в левом ухе с тусклым бордовым камнем – возможно, пиропом, – а также огромное кольцо в виде человеческого черепа и змейки с красными бриллиантовыми глазами окончательно «приканчивали» любого, впервые взглянувшего на Даяндана. Писец же обращал на себя внимание только несуразно широкими ярко-розовыми штанами.

Хеовин хлопнул в ладоши, и тотчас из-за поворота лестницы возникло несколько слуг, нагруженных ковром и судками с пищей. Они споро расстелили и расставили все это прямо посреди зала, а также разбросали на мелковорсистой поверхности кучу тарелок, плошек и бокалов. Кто-то из них задернул шторы, и в холле установился полумрак. Невидимые музыканты продолжали свое негромкое выступление, наигрывая торжественные мелодии, изрядно сдобренные героическим руладами.

– Вам впервые предстоит отведать заграничную пищу? – произнес чей-то вкрадчивый голос над ухом Валлента. Это оказалась жена Терренса, как выяснилось, обращавшаяся одновременно к истинному и фальшивому торговцам.

– А что? – со смешком отозвался горнец. – Я, например, специально не пошел в «Эврану», чтобы сохранить полноту впечатлений от азианской кухни. Кстати, я Луззит, а моего нового товарища по ремеслу зовут Валлент. Мы можем считать себя представленными вам, госпожа?

– Им нужно очень постараться, чтобы поразить меня, – добавил Валлент, голова которого слегка кружилась от терпкого запаха духов молодой женщины. – Мне всякое приходилось пробовать: от тухлых мидий до жареной саранчи.

– Фу. Меня зовут Амаггета. Я вот уже третий год хожу на эти приемы, но до сих пор не привыкла к вяленым крысиным хвостикам. Будь моя воля, я бы и не подумала явиться на этот «праздник», – фыркнула она. – Хотя ради «полета в дыму», пожалуй, прийти стоило бы.

Луззит хмыкнул, но стойко перенес сообщение новой знакомой, Валлент же усилием воли сдержал рвотный позыв и присоединился к остальным. Они уже рассаживались по периметру ковра на маленьких атласных подушках. В расположении присутствующих легко обнаружилась логичная система, и Валлент удивился, как ненавязчиво, не прикладывая заметных усилий, слугам удалось воплотить ее в жизнь.

Один из двух слуг поочередно поднес каждому одну и ту же медную чашу с теплой водой для споласкивания рук и обычное льняное полотенце, а второй разлил по золоченым кубкам вино. Все дружно подняли их на уровень груди и замерли. Магистр старался в точности повторять все телодвижения опытных посетителей Консульства, и Луззит, судя по всему, также придерживался аналогичной тактики. Вино пахло заманчиво, и Валлент незаметно перекатил антидурманную таблетку от ладони к кончикам пальцев, готовый проглотить ее вместе с дозой напитка. Но неожиданно церемония приобрела малоприятный оборот: супруга Хеовина наклонилась и извлекла из самого большого блюда гигантский розовый хвост известного грызуна и изящно сжала его толстый конец зубами, так что он свисал у нее изо рта чуть ли не до пупка. К счастью, волосы на хвосте были предварительно выщипаны, но едва ли это могло облегчить ритуал. Повернувшись к сидящему слева от нее Зиммельну, хозяйка выпрямилась, стоя на коленях, и нависла над ним всем свои тщедушным телом. Тонкий конец свободно висящего крысиного хвоста на минуту опустился в бокал с вином и тут же оказался прямо перед лицом советника Императора. Нимало не стушевавшись, тот вытянул губы и захватил ртом небольшую часть предлагаемого угощения, затем безропотно откусил и стал жевать с каменным выражением на сановном лице.

– Закон твоего дома – мой закон, – бесстрастно сказал Зиммельн, проглотив пищу. Магистр содрогнулся, все еще не веря, что ему тоже придется отведать крысятины. Однако очень скоро ему пришлось смириться с неизбежным. Азианка что-то с улыбкой прошептала советнику на ухо и перешла к его супруге. Валлент повернул голову влево и встретился с насмешливым взглядом Амаггеты.

– Гитаана довольно симпатичная, не так ли? – проговорила она едва слышно, почти не двигая губами. Консульша тем временем уже склонилась над Луззитом, стоически принявшим ритуал. Валлент заметил, что горнец постарался не злоупотребить гостеприимством хозяйки и откусил совсем немного, и при этом умудрился изобразить подобие восхищения.

Секретарь Даяндана и он сам быстро и без мучительных переживаний поучаствовали в церемонии, с нетерпением посматривая на остальные блюда. Стойкий царедворец Фланнербон также бестрепетно вкусил розового мяса… И вот уже Гитаана встала на колени перед Валлентом, доброжелательно макнув остаток хвоста ему в кубок. Представляя себе, что это неудачная куриная колбаска, магистр откусил немного скользкого, жестковатого «мяса», скорее напоминавшего сухожилие. Он принялся было жевать его, но понял, что рискует оскорбить хозяев позывом к рвоте, и через силу проглотил кусок.

– Закон твоего дома – мой закон, – просипел он.

– Да не переведутся крысы в твоей кухне, – прошептала она ему на ухо и отошла к Амаггете.

Вскоре гости уже пили вино и накалывали на тонкие деревянные палочки мелкие куски пищи, сообразуясь с собственными вкусами. Магистр залпом осушил бокал, не забыв о магической таблетке, и присмотрелся к яствам, с подозрением ожидая увидеть среди них столь же неоднозначные кушанья, как и ритуальный хвост. Однако все выглядело вполне съедобно, и Валлент бестрепетно ткнул своим инструментом медовую грушу.

– Как вам понравился азианский обычай? – вполголоса спросила его Амаггета.

– Впечатляет, – признался магистр. – Все это действительно имело некий скрытый смысл?

– Разумеется. Терренс меня просветил на этот счет. Дело в том, что они специально подкармливают своих крыс всякими помоями, чтобы затем употребить их в пищу, находя их мясо вкусным. Эти зверьки для них – своего рода символ домашнего очага.

– Неудивительно, что между нашими народами возникло недопонимание, – пробормотал Валлент, высматривая среди блюд мясные. На всякий случай он решил не пробовать ничего сомнительного и ограничиться фруктами. Он заметил, что Луззит завел беседу с секретарем Даяндана: до него донеслось слово «Фееруз», и он вспомнил, что так зовут одного из подручных вице-консула, посещавших вместе с ним «Эврану». Видимо, торговец пытался прощупать почву под своими замыслами, но Фееруз не проявлял энтузиазма, замкнувшись на собственных гастрономических ощущениях. Впрочем, вежливая улыбка как бы сама по себе бороздила его смуглое скуластое лицо.

– Простите, – обратился к магистру его сосед, Фланнербон, – если не ошибаюсь, вы хотите получить позволение на поставки чая?

– Верно, – кивнул Валлент. – Как вы думаете, господин помощник, у меня есть шансы на успех?

– Если бы их не было, вас бы не пригласили на раут, – ответил писец. – Можете быть уверены, что разрешение у вас в кармане. Вас ведь зовут Валлент, верно? Я что-то не припомню вашего имени среди поставщиков имперской кухни. А ведь ваш товар наверняка должен быть высшего качества, если вы собираетесь конкурировать со своими коллегами.

– Я только недавно занялся продуктами, – нашелся мнимый купец.

– А раньше чем торговали?

– Изделиями из стекла, – брякнул Валлент.

Фланнербон хмыкнул и поднял свой опустевший кубок; в него тотчас полилась струя вина, направляемая рукой оказавшегося позади азианца. Вообще, Валленту показалось странным, что в такой значительный день Хеовин считает себя обязанным обеспечить эвранских гостей прислугой. Но размышлять на эту тему он не стал и позволил наполнить свой бокал отличным ореховым вином, способным полностью смазать не самые приятные впечатления от употребления крысиного хвоста.

– Попробуйте перцовую сливу, не пожалеете, – сказала Амаггета.

– А здесь хватит вина, чтобы залить пожар в глотке?

– Слива справится с этим сама, – рассмеялась она. – Впрочем, если перец вас чем-то не устраивает, можете отведать желе «закат на море», видите слева сине-желто-розовую лепешку, уже покусанную? Лично мне очень нравится рыба, глазурованная манговым сиропом, она прямо перед вами, еще нетронутая. Но если вы не отведаете фондю – считайте, что не побывали на приеме.

Она указала Валленту на изрядно опустошенный серебряный поднос.

– И что это за штука? – осведомился магистр, глядя на мелкие шарики неопределенно-темного цвета.

– Всего лишь густой курино-грибной бульон, смешанный с рисом, красным и черным перцем, гвоздикой, анисом и корицей. – Она наколола на свое орудие кусочек пищи и отправила его в рот, тут же запив добрым глотком вина. Валлент последовал ее примеру, заранее приготовившись к перцовому ожогу. К его удивлению, такой дикий набор пряностей только усилил основу блюда, придав ей недоступные простому бульону грани.

– Великолепно, – просипел он, жадно вдыхая прохладный воздух.

Амаггета кивнула и переключилась на разговор с собственным супругом, уже успевшим одарить Валлента парой неприязненных взглядов. Когда пожар внутри мнимого купца угас и он был готов вкусить еще один шарик божественной пищи, серебряный поднос оказался пуст. Посмотрев на толстого Фланнербона, он успел заметить, как тот смачно отправляет в ненасытную утробу последний кусочек фондю. Писец злорадно ухмыльнулся и проговорил раскрытым ртом, едва не извергающим пламя:

– С непривычки вам могло бы сделаться худо.

– Спасибо, – буркнул магистр и удовольствовался каким-то запеченным в кукурузных хлопьях огурцом, не произведшим на него такого жгучего впечатления, как национальная огнеедская пища азианцев. Он откинулся на своей подушке, насколько это было возможно, и расслабился, внимая музыке, которая постепенно приобрела мягкость, избавившись от бравурных интонаций.

Все вели между собой неторопливые беседы, каким-то чудесным образом не долетавшие до ушей тех, кого они не касались. Валлент посмотрел на Фееруза и встретился с ним взглядом. Заметив, что «торговец» закончил трапезу, азианский писец встал и обменялся знаками с Фланнербоном, после чего эвранец покинул свое место, а Фееруз переместился к магистру и обратился к нему с вопросом, заметно искажая слова в характерной для азианцев манере:

– Что вы хотели бы поставлять в Азиану, господин Валлент?

Тот едва не ответил в том духе, что никакого чая у него нет и в помине, а он всего лишь скромный следователь, выполняющий секретное поручение Мастера Деррека, и лишь в последний момент остановил слова, готовые сорваться с его губ. «Проклятые азианцы что-то подмешали в свое знаменитое фондю», – мелькнула у него мысль. Если бы он не съел перед началом трапезы свою защитную таблетку, неизвестно, чем бы закончилась его смелая вылазка в Консульство.

– Чай.

– И какие сорта?

– Это всем известные, а также редкие сорта, – с готовностью стал рассказывать Валлент. – Прежде всего, конечно же, знаменитый «Хайкумский черный песок», улучшенный сушкой на вымоченных в морской воде пальмовых листьях. Далее, «Пенная радуга», обогащенная несколькими свежими оттенками от малых количеств планктона…

– Почему вы уверены, что эти «улучшения» найдут понимание среди азианских любителей чая? Вы знаете, что ранее уже предпринимались попытки продавать их у нас, но они потерпели крах? С тех пор эти сорта не поставляются в Азиану.

– Это было почти двадцать лет тому назад! – воскликнул Валлент.

– А вы хорошо знаете историю своего ремесла, – заметил Фееруз.

«Надо будет премировать Бессета, – подумал магистр, – не зря мальчишка так старался».

– Почему вы бросили заниматься стеклом? – неожиданно полюбопытствовал азианец.

Валлент мысленно покрылся холодным потом, умудрившись сохранить на лице безмятежное выражение. Воистину, этот тип решил устроить ему настоящую трепку, углубившись в вымышленную биографию «торговца». «Откуда он узнал про это дурацкое стекло? – раздраженно подумал магистр, судорожно изобретая ответ на вопрос. – Не иначе, Фланнербон ухитрился выболтать ему эту чушь, пока я предавался чревоугодию».

– Украшения уже не пользуются таким спросом, как раньше, – осторожно ответил он, надеясь, что не попал пальцем в небо.

– Рынок продуктов питания тоже уменьшается, – проговорил Фееруз, но тем не менее разъяснение Валлента его, кажется, удовлетворило. – Хотя и не так быстро, как спрос на предметы роскоши.

Он кивнул и хлопнул в ладоши, призывая слугу.

– Принеси фарфоровый чайник и кипяток, – приказал он. – Надеюсь, образцы товара у вас с собой? – обратился он к магистру.

– Разумеется, – улыбнулся тот, высыпая из карманов их содержимое. Из-за плеча Фееруза высунулась рука Фланнербона, пухлые короткие пальцы ухватили ближайший пакетик и унесли его поближе к зорким глазам эвранского писца. «Сейчас заметит подделку», – мелькнула у Валлента жуткая мысль, но закричать и отнять свою вещь у похитителя, не выйдя из роли торговца, он не мог. Он взглянул на Луззита, который расслабленно полулежал на подушке и откровенно раздевающе пялился на Амаггету. Судя по всему, он уже благополучно миновал стадию допроса. «Лучше бы я выращивал фрукты, – запоздало пожалел «купец», – к ним хотя бы бирки не приклеивают. С другой стороны, с фруктами меня могли не пустить на этот прием».

– Вы случайно не знакомы с Буррилаком? – осведомился настырный Фланнербон, как будто тоже участвовал в разоблачении Валлента. Но тот знал всех производителей чая – в бумагах Бессета имелась и такая информация – а потому не растерялся:

– Как же, встречался на недавней выставке в Хайкуме.

– И у вас уже тогда был такой товарный знак?

– Да, а что? Он вам не нравится?

– Странно, что Буррилак не подал на вас в суд. Ваш знак почти повторяет его собственный.

– Вы невзначай раскрыли маленький профессиональный секрет купцов, – холодно «признался» Валлент. – Когда покупатель видит что-либо, напоминающее ему хорошо известную и проверенную вещь, его мнение о ней подсознательно переносится на незнакомый товар. Но вы, наверное, и сами знали об этом, не так ли? – Валлент постарался подлить в свой вопрос как можно больше яду, чтобы отбить наконец охоту у толстяка соваться в чужие дела. – Стоит ли мне поучать помощника самого Терренса?

В этот момент вернулся слуга с чайником, и Фееруз, с интересом внимавший перепалке, отвлекся и наугад выбрал из кучи пакетиков один, самый невзрачный на вид.

– Что это? – спросил он, держа его двумя пальцами.

– «Зеленая жилка», – уповая на удачу, проговорил Валлент, успев заметить часть названия на этикетке, и, кажется, угадал, поскольку Фееруз, не изменившись в лице, надорвал бумагу и высыпал содержимое в расписной фарфоровый чайник, после чего слуга наполовину заполнил его кипятком и накрыл крышкой.

От емкости на минуту распространился терпкий аромат, характерный для напитка средней степени высушенности.

– Ждем пять минут, – сказал азианец и встал. Магистр перевел дух и огляделся. Выяснилось, что они с Феерузом остались единственными сидящими на подушках – все остальные или танцевали, или попросту отсутствовали, как, например, Даяндан и Терренс. Даже зловредный Фланнербон куда-то пропал. Луззит медленно кружился в танце с Амаггетой, не слишком умело и зачастую не попадая в такт, но весьма эмоционально. Учитывая то, что он наверняка отведал вместе с яствами и магических снадобий, даме, вероятно, уже пришлось выслушать от него не одно сомнительное признание. Зиммельн обхаживал Гитаану, но не слишком настойчиво, будучи прожженным дипломатом, а Хеовин вежливо поддерживал крупную Беттину, возвышавшуюся над ним на полголовы. Шторы оказались полностью задернутыми, и в помещении было полутемно и уютно.

Валлент на всякий случай еще раз пробежался по названиям сортов глазами, освежая в памяти их вкусовые качества и сырье, из которого они были изготовлены. Использованного пакетика на ковре не было: видимо, его успел унести слуга, заваривший чай. В это время со стороны лестницы появился азианский писец и уселся на прежнее место. Он сделал знак человеку – держателю кипятка, и тот долил чайник водой, после чего Фееруз наполнил чашку и принялся нюхать напиток, смешно шевеля широким носом. Затем он сделал маленький глоток.

– Что же, – сказал он с улыбкой, – думаю, что мы позволим вам привезти ваш товар в Азиану… Вам, конечно, придется оставить образцы здесь, чтобы мы могли принять окончательное решение, но я думаю, что все будет в порядке. Кстати, сколько стандартных мешков сухого чая в сезон вы производите? Всего, я имею ввиду.

– Шестьсот, – не моргнув глазом, ответил «купец».

– Это немного.

– Элитные сорта не слишком-то популярны в народе… Луззиту также придется подождать? – спросил он после некоторого молчания.

– Да, пока мы не съедим все фрукты, которые он привез нам на проверку, – усмехнулся азианец, с неожиданной иронией взглянув на Валлента. – А их целая телега, и значительная часть плодов – лимоны. Действительно весьма недурные, я уже съел один. Чудовищно кислые! Но сочные.

Он извлек из кармана широких розовых штанин желтый фрукт и разрезал его на несколько ломтиков, один из которых опустил в чашку.

– Что ж, мне повезло, что я захватил немного чая, – пробормотал магистр, с трудом представляя себе реакцию горнского купца на сообщение о сроках выдачи позволения.

– Пожалуй, – согласился Фееруз. – Может быть, вы также желаете испробовать фрукт, выращиваемый на плантациях вашего коллеги?

– Спасибо, мой желудок уже переполнен, – произнес Валлент. – Надеюсь, в Консульстве не возбраняется посещение туалета?

Вернувшись через несколько минут, магистр застал появление Терренса и Фланнербона, спустившихся со второго этажа здания. Экономист сверкнул глазами в направлении танцующих пар и явно скрежетнул зубами, распознав в партнере Амаггеты торговца. Сопровождавший дипломатов азианец подошел к следователю и с сильнейшим акцентом сказал:

– Господин Валлент? Следуйте за мной.

Магистра провели по коридору второго этажа и оставили возле одной из дверей. Ее покрывали медные пластины, зримо массивные. Валлент собрался с силами, приводя в порядок потрепанные трапезой организм и сознание, и вошел в комнату. Дверь с мягким щелчком захлопнулась за ним.

Привыкнув к полумраку, создаваемому полным отсутствием окон и четырьмя свечами по углам, он увидел простой круглый стол и два глубоких кресла. Одно из них занимал Даяндан, с помощью длинной трубки потягивавший дым из высокогорлого сосуда. Азианец повел рукой, приглашая гостя занять второе кресло, и Валлент так и сделал.

– Возьмите вторую трубку, – проговорил Даяндан.

Магистр набрал в рот дым, ощутив его сладковатый привкус, но вдыхать не стал, почти сразу же выпустив. «Полет в дыму? – подумал он. – Спасибо, лучше я останусь на земле».

– Вы правы, не позволяя дыму проникнуть в легкие, – бесстрастно промолвил хозяин. – У человека непривычного может возникнуть расстройство желудка, что было бы не слишком уместно.

– Зачем вы пригласили меня? – спросил Валлент, выкладывая металлический кончик трубки обратно на стол и пытаясь рассмотреть сквозь клубы дыма, окружившие собеседника, выражение его лица. Вентиляция здесь, впрочем, работала безупречно, вытягивая серый туман через решетку в одной из стен.

– Фееруз еще вчера рассказал мне о вашем внезапном желании получить позволение на торговлю с Азианой, господин Валлент…

– Я вынашивал эту идею два месяца, – на всякий случай брякнул магистр.

– Неужели? – без тени иронии сказал Даяндан. – Однако это совершенно неважно. Видите ли, я уже довольно долго ожидаю к себе посетителя, который захотел бы пообщаться со мной, оценить мою силу и, может быть, даже попытаться вытянуть у меня какое-нибудь признание. Лучшего предлога, чем просьба о позволении, придумать трудно. Вы извините меня, я, наверное, изъясняюсь не очень гладко…

– Скорее неясно…

– Если бы я не знал, что рано или поздно ко мне заявится кто-нибудь из членов Ордена или его представитель, я бы, скорее всего, даже не заметил вашей лжи и мог бы с легким сердцем разрешить вам торговать чаем. Только что бы вы делали с нашим именным позволением, не имея ни единого грана собственной – не чужой – готовой продукции?

Воздух вокруг Валлента внезапно сгустился, став не менее плотным, чем вода, и сдавил ему грудь, не желая проникать в легкие. Он попытался вздохнуть, но у него ничего не вышло, и деревянными пальцами магистр развернул магическое кольцо Деррека лягушкой наружу, мысленно направляя на артефакт приказ противодействовать магии азианца. Действительно, в тот же момент он смог сделать вдох, но очень небольшой – очевидно, его собственная магическая сила была довольно слаба по сравнению с мощью Даяндана. Тем не менее Валлент пришел в себя и уже более сознательно стал разрежать воздушный кокон вокруг себя, с трудом «отсекая» от него тугие пласты и перебрасывая их на голову азианца. Получив неожиданный отпор, тот выронил из зубов трубку, его спина напряглась, а сам он резким движение ног отодвинул свое кресло от стола, выскользнув тем самым из-под прозрачного колпака, возведенного противником.

Ощущая неожиданный прилив сил, магистр еще немного усилил магический поток сознания, направленный сквозь лягушку, и натолкнулся на свирепое сопротивление азианца. Между ними завертелся небольшой вихрь, сначала зашатавший сосуд с листьями и опрокинувший его на пол. Затем воздушная спираль выросла и подняла сам стол, подбросив его к потолку и с ревом ударив об него. Даяндан недаром сместился прочь от Валлента комнаты, оказавшись таким образом чуть дальше от эпицентра небольшого урагана, поднятого магами, чем гость. Потому он устоял на ногах, в то время как вихрь подхватил кресло Валлента и перевернул его.

«Рукотворная» буря мгновенно улеглась, и магистр, барахтаясь на полу, услышал резкий возглас азианца:

– Довольно! Я совсем не собирался убивать вас.

Следователь, жадно глотая воздух, поставил кресло и сел напротив хозяина. Рядом валялись обломки стола. Вся магическая схватка заняла не больше нескольких минут.

– Сильное у вас колечко, – уважительно пробормотал вице-консул, приводя свой внешний вид в порядок. – Похоже на один из древних артефактов. Подарок Мастера?

– Может быть… Расскажете мне, как вам удалось меня вычислить? – Валлент отдышался и успокоился, поняв, что с его силой здесь будут считаться.

В руке Даяндана возник клочок бумаги – надорванный пакетик из-под чая.

– Ваша буква расплылась, стоило мне капнуть на нее водой, – ответил он. – Кроме того, это вовсе не «Зеленая жилка», а «бурая». Но так или иначе, вас выдал не этот прокол и даже не ваше кольцо, сиявшее на моем амулете, как настоящий магический монстр. Говорю же вам, я ждал появления кого-нибудь вроде вас. Обмануть меня вам бы никогда не удалось, разве что вы были бы самым что ни на есть натуральным купцом и в самом деле собирались торговать чаем. Но тогда бы вы не узнали то, ради чего явились сюда, не так ли, господин Валлент?

– И зачем же, по-вашему, я сюда явился?

– За знаниями. Вы хотите спросить меня, не я ли убил вашего мага, проводившего эксперименты с магией третьего уровня.

– Вы на редкость сообразительны, – выдавил Валлент.

– Возможно. Но к мысли о моей виновности вас должны были подвести самые простые умозаключения. Я их тоже проделал и, как видите, был вполне готов к встрече гостя. Правда, я боялся, что Мастер не зашлет своего агента прямо ко мне в логово, а попытается «обработать» меня во время встречи во дворце.

– Так это все-таки вы задушили Мегаллина? – прямо вопросил магистр.

– Конечно, нет, – рассмеялся Даяндан. – Бедный парень, я даже не знал его имени, когда гадал: кто, обладающий такой силой, с каждым днем приближает час своего триумфа, пытаясь создать жизнь? Вы, наверное, думаете, что Азиане было выгодно помешать вашей «Империи» добиться того, чтобы впервые за семь лет на свет появился ребенок?

– Магия жизни и… дети? – пробормотал оглушенный Валлент, пытаясь переварить высказывание азианца.

– Зачем же еще стоит ее искать, если не для этого? – в свою очередь удивился хозяин. – Я, конечно, не знаю, какую цель ставил перед собой ваш Мегаллин, раз за разом гоняя ауру жизни по своей лаборатории. Но, по-моему, очевидно, что только задача спасения людей как вида могла дать ему такую душевную энергию.

Валлент молчал, вспоминая обрывок из позднего дневника погибшего. Там ни разу не упоминалась цель исследований. В то же время весь смысл Мегаллиновых опытов стал сейчас для него настолько прозрачным, что он с досадой обругал себя за недогадливость. Такую очевидную цель, как рождение здорового человеческого ребенка и, следовательно, спасение народа от вымирания, даже не стоило излагать на бумаге.

– Вы действительно полагаете, что это возможно – слепить зародыш человека и вырастить его в колбе? – с трудом проговорил следователь. – Как он будет жить? Или вы считаете, что начинать следует сразу с младенца?

– А вот этого я не знаю, господин Валлент, хоть и стараюсь понять вот уже полгода. С того самого момента, как заметил зеленую ауру, бьющую из окна вашего мага. Хочу также еще раз указать вам на то, что я непричастен к смерти Мегаллина: я узнал о ней спустя неделю после этого печального события.

– Каким образом?

Даяндан помолчал, с сожалением глядя на банку с погасшими дурманными листьями.

– Ну хорошо, – сказал он наконец, прохаживаясь перед Валлентом, – я расскажу вам, просто для того, чтобы у вас не осталось сомнений в моей искренности. Я поручил Мунне – это девушка из ресторана, вы, должно быть, уже знаете о ней, – выяснить, чем пользуется ваш маг во время своих опытов. Естественно, она не умеет читать и не разбирается в магии иллюзий, а потому не смогла перечислить вещества, применявшиеся вашим Мегаллином. Но она сумела нарисовать мне буквы, увиденные ею на обложках трех книг, которые он читал. Вам назвать этих авторов или вы и так их знаете?

– Знаю, – сказал магистр. – И вы не приказали ей похитить книги?

– Дорогой господин Валлент, – снисходительно улыбнулся азианец, – я ведь понимал, что это практически невозможно, и не только потому, что Мегаллин непременно заметил бы кражу и поднял шум на весь Ханнтендилль. Не обладая соответствующими полномочиями, она не смогла бы вынести за пределы Ордена не только громоздкий фолиант, но и жалкое перышко курицы, неси оно магический заряд. Неужели вы не знали этого?

– Догадывался, – проговорил Валлент, окончательно понимая, что с самого начала находился в плену ложной версии.

– Вы, наверное, думаете – кто убил мага, если не Даяндан? – с неожиданным добродушием рассмеялся хозяин. – Есть старое эвранское присловье, я всегда жалел, что его не высказал кто-нибудь из азианцев: первопричина всех преступлений всегда сокрыта в женщине…

– Когда я работал в Отделе частных расследований, они зачастую были жертвами, а не злодейками.

– Понимайте как хотите, это ваш деятель придумал. Так или иначе, вам придется поверить мне на слово. Хотя сегодня вы сами могли убедиться, что убить на расстоянии, одним лишь магическим заклинанием, довольно тяжело. Даже вы, не имея силы Мегаллина, смогли противостоять мне, когда я находился от вас на расстоянии всего в пять шагов.

– У меня есть мощное кольцо, а у него такого могло и не быть.

– Полноте! – воскликнул азианец. – Не цепляйтесь к таким мелочам. Он и без всяких штучек был так силен, что меня буквально захлестывали отзвуки его заклинаний, когда я проходил мимо Ордена на встречи с советником Зиммельном. Неужели Мегаллин не отразил бы моей атаки, будучи самым сильным в мире специалистом в магии воздуха? Да и зачем бы мне его убивать, скажите? Какая разница, кто первым добьется создания жизни – вы или мы? За те семь лет, что прошли после войны, поверьте, все прежние распри стали выглядеть такими незначительными!

– Что же случилось в день его смерти? Почему вы уронили свою папку и прислонились к подоконнику, когда шли по дворцовой пристройке? – не зная, чем еще поколебать доводы Даяндана, спросил магистр.

– Я же вам сказал, что очень хорошо воспринимаю потоки магии действия. Они как будто становятся проявлением магии иллюзий, – особенно связанные с такой осязаемой ее разновидностью, как воздушная. Конечно, физически на меня не обрушился ураган, но в моем сознании именно так все и случилось: меня словно ударило волной воздуха, стало трудно дышать, и я остановился, чтобы прийти в себя. При этом мой амулет вспыхнул таким ослепительным зеленым светом, что его стало отчетливо видно даже сквозь плотную ткань парадного камзола.

– То есть Мегаллину удалось создать жизнь из воздуха?..

Даяндан покачал головой и сделал шаг к выходу из комнаты.

– На этот вопрос вы должны ответить сами…

Глава 13. Сомнения

В растрепанных чувствах Валлент покинул Консульство, разрешив Даяндану не вызывать его для вручения именного позволения, которое тот с усмешкой ему предложил.

Он вернулся практически к самому началу своего расследования, обогатившись только поверхностным знанием характера и школьных знакомых Мегаллина. Фолиант Крисса Кармельского находился неизвестно где. Пока Валлент ехал на Скути домой – сумерки уже практически сгустились, но он двигался по достаточно освещенной Береговой улице и не боялся загнать лошадь в кучу навоза, – он составил обширный список подозреваемых в убийстве: Шуггер, Дециллий, Деррек, Блоттер, Мунна, Халлика и некая М. Ему еще повезло, что большая часть членов Ордена на момент смерти Мегаллина находилась в пути, направляясь к теплому морю. Велик был соблазн начать подкапываться под кровожадного Шуггера, но магистр как профессионал не собирался отдавать течение следствия на волю эмоциям. Для начала он предположил, что труд Крисса все еще находится в здании Ордена, но потом, почти сразу, отбросил эту посылку как безосновательную – кто-нибудь из трех магов вполне был в состоянии вынести ее наружу. Этим вопросом следовало заняться более тщательно, и Валлент пожалел, что с самого начала не выяснил, возможно ли вообще забрать из Ордена какой-нибудь магический артефакт или порошок.

Как ни крути, а за четыре дня он почти не продвинулся ни в одном из двух направлений – ни в повторении опытов Мегаллина, ни в выяснении причин его смерти.

Валлент был слишком возбужден новым поворотом своего расследования, чтобы тут же завалиться спать, а кроме того, он знал, что переполненный азианскими яствами желудок еще долго будет напоминать о себе утробным бурчанием. Поэтому он достал из шкафа вторую тетрадь с дневником и расположился в своем рабочем кресле.

«1 ноября. Не хотел я вести свой дневник, а потом подумал – да что такого, в самом деле! Из-за какой-то девчонки слоняться из угла в угол, когда можно спокойно сесть и записать несколько мыслей. Или изложить события интересного дня. К тому же я еще раз перечитал свои записи, с самого начала, и заметил, как со временем улучшалось качество моего письма! Я постепенно учился грамотно излагать всякие происшествия на бумаге. Кстати, мне даже говорить стало легче, когда учитель меня спрашивает. Я и подумал: это ведь полезное умение, вдруг захочется написать какой-нибудь трактат по своей будущей профессии, а я уже – раз! – и языком владею как надо. Или выступить на собрании. Но для этого все-таки, наверное, надо не писать, а выступать с речами, тут я немного погорячился. Представляю себе – выхожу к доске и начинаю пересказывать учебник, и все послушно пишут на своих клочках бумаги! Смешно, ей-же-ей. И насчет профессии я тоже пока не определился, так что даже и не знаю, за что взяться. Можно стать птицеводом, у меня неплохо получается. Ходили мы как-то купаться, летом еще, и какой-то сумасшедший гусь выскочил на пляж, хотел в воду прыгнуть. Девчонки давай кричать, и Динника тоже. Взял я палку и прогнал бешеную птицу восвояси, даже перо у нее вырвал, чтобы потом им писать, а то мое старое уже источилось. В общем, в этом вопросе торопиться нельзя, а то потом можно крепко пожалеть. Или в солдаты пойти? Там драться учат и как с оружием разным обращаться. По дороге из казармы буду всяких слабых стариков и девчонок от хулиганов защищать. Тьфу ты, сначала понапишу всяких глупостей, а потом хоть зачеркивай. Кстати, я все, что раньше насочинял, в одну тетрадь сшил и спрятал подальше, в сундук под кроватью, чтобы мой дневник никому на глаза не попался. А то потом объясняй, что тут за муть написана. Да и неловко.

6 ноября. Сегодня Бузз мне сказал: «Я вчера в цирк ходил». Я молчу, как воды в рот набрал, а так и подмывает спросить, как там Маккафа выступает. Я афишу на заборе школы видел, там разные номера и артисты нарисованы – не Буззом, конечно, в цирке есть свой человек, который такие плакаты делает. И среди них Маккафа с каким-то магом, завернутым в красный плащ с головы до ног. Я в октябре с ней случайно встретился, поговорили ни о чем, да и разошлись. Она такая красивая стала, что мне даже больно на нее смотреть было. И даже еще выше, чем приехала. Бузз, кстати, тоже заметно подрос. А потом я к ней и не подходил. «Ну и как программа?» – спросил я у Бузза. Долго с духом собирался, чтобы голос безразличным сделать. «Здорово! – сказал он. – У нее самый лучший номер. В общем, я советую тебе сходить, словами такое не передать». – «Они с магом на самом деле чудеса показывают?» – «Не то слово! Мага, правда, почти не видно, луч все время на нее светит, но так и надо, кому этот черно-красный чудак нужен». – «Но ведь все фокусы он устраивает». – «Какая разница, все равно никому не интересно, как он там руками машет и заклинания свои шепчет». Тут Холль на нас строго так посмотрел, и мы стали его слушать.

9 ноября. Сегодня в первый раз на земле был иней. Тучи уже давно с неба не сходят, но все время было довольно тепло, только иногда дождь шел. Значит, скоро выпадет первый снег. Это хорошо, опять буду на коньках кататься. Я их специально померил и убедился, что они мне еще вполне подходят. На сезон хватит, а потом, глядишь, и у меня ноги увеличатся, вместе с ростом!

10 ноября. Бузз сегодня показал мне свой рисунок, на котором Маккафа и ее маг во время представления. Графитовым карандашом нарисовал. «Тут бы цвет не помешал», – говорю я. «Я и сам знаю, что в цвете гораздо лучше», – почему-то рассердился он. «Почему же не сделал красками?» Оказывается, это всего лишь эскиз к будущей картине. А выглядит как настоящая.

15 ноября. Опять приходили Реннтиги, уже во второй раз этой осенью. А все якобы потому, что у меня сегодня день рожденья (14 лет!). По-моему, они пользуются любой возможностью, лишь бы завалиться к нам на чай, и тут даже такой смехотворный повод им помог. Я у мамы спросил: «Почему это все время они к нам ходят, а вы к ним – никогда?» Она долго молчала. А потом сказала, что у них жилищные условия неподходящие, тесно и повеселиться негде. А у нас целый дом, рядом с театром, отчего бы нам их не пригласить? Девчонка реннтиговская все такая же противная, нисколько не поумнела. Приставать ко мне даже больше стала – все поиграй с ней да поиграй, то в жмурки, то в прятки, как будто мне больше заняться нечем! А потом еще заявила, что в цирк хочет пойти, на новую программу. Реннтиги на меня так выразительно посмотрели, мне пришлось сказать, что я тоже давно в цирк собираюсь, в выходные можно будет сходить. (Тут я подумал: почему я их Реннтигами называю? А потому, что так ее отца зовут, а вот как мать – забыл, или не знал вовсе, моя мама к ней обращается со словом «милочка». Она такая же «милочка», как я – Зубля. Эх, где-то она теперь?) Так вот, не мог же я им признаться, что с Маккафой уже не дружу и билеты покупать придется (из моих «карманных» денег). Зато мы сможем сесть подальше от арены, чтобы она случайно меня не заметила.

17 ноября. Сегодня ходили с Надой на утреннее представление, и там я увидел чуть ли не половину ребят из нашей школы. Готов поспорить, что они пришли только из-за номера Маккафы. Девчонок, правда, при этом не было ни одной, или они прятались за спины старших родственников. А билеты я с трудом купил, в предпоследний ряд. Что я могу сказать про ее выступление? Откровенно говоря, все самое главное делал маг, которого почти не показывали, в основном осветитель направлял зеркало на нее, и это правильно. Она, конечно, никуда на самом деле не исчезала, просто ее очертания теряли четкость и будто расплывались, и в таком виде она «летала» над ареной, и юбка у нее развевалась как флаг. Этот фокусник делал вокруг нее плотный воздушный пузырь, и луч расползался по нему, как чернила по бумаге. Она «летала» не слишком высоко, но я представляю себе, сколько сил тратил маг, одновременно поддерживая и ее, и пузырь. И оркестр на трубах и скрипках торжественно играл, так что зал просто плакал от восторга. В общем, красиво, ничего не скажешь, но все равно я больше не пойду, слишком больно мне на них смотреть было. Наддка меня спрашивает: «Это та самая девочка, которая к тебе в гости приходила?» – «Ну да», – сказал я, и против воли меня от гордости распирает, что у меня такая знакомая есть, с которой я гулял и целовался весной. «А почему она больше не приходит? Я тоже хочу, как она. Познакомь меня с ней». До чего настырная девчонка, спасу нет. Хотел ей сказать, что с Маккафой больше не встречаюсь, но постеснялся, объяснять бы пришлось, почему и так далее. Так уж получилось, что она стала выше меня, а хорошего номера для арены я так и не придумал. Снова вспомнил Зублю, и стало мне ее даже жалко – все-таки я ее зря по башке тогда треснул. Пришла бы, что ли, навестила своего дрессировщика. Ребята потом ко мне подходили после представления, по плечу хлопали, будто это я тренировал Маккафу и на арену выпускал. Наверное, они все еще думают, что я с ней гуляю. Короче, не знаю, о чем они думали, может, просто выражали мне свое уважение, что такая красивая девочка, да еще артистка, со мной дружит. Если бы.

18 ноября. Взял сегодня свое старое перо в руку, макнул в чернильницу и задумался – с чего начать. Вдруг слышу какой-то шорох в углу, обернулся, а там Зубля. Не знаю, почему я так подумал, крыса как крыса, довольно крупная с виду, сидит и смотрит на меня. Я ей говорю: «Зубля, ко мне!», и она осторожно так подошла! Я прямо глазам своим не поверил. Полез в шкаф, из-за которого она ко мне выползла – прогрызли-таки дыру, паразитки. Свои специальные перчатки с полки достал, она их как облупленные должна была знать. Там же и медное кольцо отыскалось, через него она прыгала. Ну, думаю, если ты и в самом деле моя дрессированная крыса, то не забыла еще наши уроки мастерства. Принес из кухни кусок сахара, а она сидит, будто дожидается меня. И ведь прыгнула, зараза! Я ее чуть обнимать не кинулся, а потом подумал – видно, жратвы на улицах мало стало, вот она и пришла ко мне, да еще дыру втихомолку проковыряла. Но мне все равно было приятно, что зверь – а почти ничего не забыла. Я так и не понял, кстати, самец Зубля или самка? Что теперь с ней делать, ума не приложу. Ладно, мне не жалко для нее корки хлеба, но если она все-таки самка? Приведет сюда целую толпу крысят – корми, мол, хозяин. И что потом? Взял ее перчатками и обратно к дыре посадил, между делом осторожно между задних лап пощупал. И вроде бы Зубля самцом оказался! Мордой его в дыру выталкиваю, не ровен час мама придет! Вот бы визгу было, на весь квартал. Ну, посмотрел он на меня как на предателя и ушел, а я вот сижу сейчас, все это дело описываю, и чувствую себя каким-то злодеем. Втемяшилась же дурь в голову, приручил крысу! С Буззом, что ли, посоветоваться?

19 ноября. Рассказал сегодня Буззу про Зублю, так он чуть со стула от смеха не свалился, хорошо еще, что на уроке дело было, так что пришлось ему заткнуться. «Что тут смешного? – спрашиваю его. – Зверь, можно сказать, пришел попросить у меня защиты от зимних холодов, а ты гогочешь?» Он не нашелся, что ответить, и сделал вид, будто Холля слушает.

20 ноября. Я вот думаю – Зубля он теперь или Зубль? Наверное, все же Зубль, но это имя какое-то неудобное, к тому же ему непривычно будет, если я его так назову. Зубль-крыс – это звучит! Не приходит, обиделся, что ли?

23 ноября. Возвращался сегодня из школы, земля сейчас уже совсем мерзлая, только снег еще не лежит. Случайно вниз посмотрел и крысиные глазенки заметил – он, оказывается, под крыльцом себе дупло устроил. Сидит и морду из щели высовывает. Я ему говорю: «Зубля, ко мне!», он высунул нос, осмотрелся и вылез, хвост какой-то синий, от холода, что ли? Ну, думаю, только бы родители меня сейчас не увидели. Дверь открыл, и зверек передо мной туда проскочил, и сразу ко мне в комнату. Неужели дорогу запомнил? Я где-то слышал, что крысы самые умные после человека животные. На Зублю посмотришь – и точно, этакий мудрый крыс, только говорить не умеет. Расстелил я ему под кроватью мешковину, в чулане пришлось пошарить, старую треснутую тарелку поставил. Надеюсь, никто не заметит, что она пропала. А заметят, скажу, что случайно разбил. Жрет он будь здоров! Сейчас написал эти слова и заглянул под кровать – спит как сурок. Не буду никому про него рассказывать, а Буззу скажу, что больше свою крысу не видел. Опять пришлось его с мылом мыть – чуть за палец не укусил, паразит, так мыло не любит. Может, пусть сам отчищается?

24 ноября. Зубля после одного урока стал совсем умный, специально ходит сквозь свою дыру на улицу, там свою нужду справляет. А в дырку эту почему-то стал снег залетать! Так я ее куском плотной парусины завесил. Но все равно, по полу слегка дует, так что я в теплых носках теперь по комнате хожу.

8 декабря. Снег уже лежит на земле толстым слоем, даже притоптать его успели. Представления в цирке прекратились дня два назад. Я слышал от Бузза, что маг стал показывать совсем уж необычные фокусы. Якобы Маккафа у него раздваивалась, одна половина сидела, а другая «летала» над ареной, но что-то мне с трудом верится. А то еще огненные шарики стал над публикой рассеивать, народ поначалу пугался, а потом понял, что это все ненастоящее. Ну, ветер-то по рядам пустить он и раньше был мастак, сам помню. Реннтиговская девчонка в последний свой приход опять меня стала доставать – пойдем да пойдем, но тут этот номер прикрыли, аккурат в самом начале декабря. Не знаю уж, повезло мне или наоборот, но теперь хоть не так мучаться буду. Хотелось мне еще раз на Маккафу посмотреть, сил нет! Бузз сказал, что это все Орден виноват. Очень может быть, кто его знает».

Заметно стемнело, и магистр на минуту оторвался от чтения, чтобы зажечь свечу и закрыть ставни в кабинете. Картина с мегаллиновым лицом в отблесках пламени словно ожила, задвигалась, приобретая зримый объем. Валлент с усилием оторвал от нее взгляд и вновь склонился над дневником погибшего мага.

«10 декабря. Сегодня ходил в театр, посмотреть, как там у Бузза дела идут, и Маккафу у входа встретил. Прямо нос к носу столкнулись. Стою как дурак и смотрю ей на губы, они у нее как раз на уровне моих глаз. Ни слова сказать не могу, и она тоже какая-то молчаливая и даже печальная. Переживала, наверное, что их с магом номер прикрыли. «За билетом приходила?» – спрашиваю. «Ага, через неделю у вас премьера, все девчонки собираются. Вот, себе и Бюшше взяла». – «А я за спектаклями не слежу», – говорю. Она смеется и говорит: «Все еще Баррбуку, дочь колдуна, вспоминаешь? Не все же пьесы такие, есть и про всяких героев». Честно говоря, мне стало приятно, что она помнила про наш совместный поход в театр, хоть он и был сто лет тому назад. «Может быть, зайдем, чаю выпьем», – ляпнул я и чуть язык себе не откусил от досады. Вдруг она согласится и нас кто-нибудь из одноклассников увидит? Потом точно целый год потешаться будут, и так уже, по-моему, насчет моего роста все кому не лень прохаживаются. И надо же такому случиться, что она согласилась! Я прямо холодным потом облился, когда представил себе маму при виде Маккафы. Она совсем скоро собиралась домой прийти. Она тут как-то раз спросила меня про «красивую девочку из цирковой семьи», я что-то промямлил невнятно, она больше и не спрашивала. Пришли мы ко мне, Маккафа обувь сняла и чуть пониже оказалась, но все равно примерно на два пальца выше меня. Отец был в суде, сегодня опять какое-то дурацкое дело слушали, он рассказывал вчера за ужином, а мать в театре с гримом возилась, так что мне пришлось самостоятельно чайник на плиту ставить. Дрова мы в прошлом году экономили, а в этом году запасли – тучу! Чуть ли не весь подвал ими забили. И даже мешок угля по случаю прикупили. «Ты какой чай предпочитаешь – «Хайкумский маковый императорский» или «Прозрачный лепесток»? «Лепесток» настоящий, почти прозрачный». Она сказала, что ей все равно, я выбрал маковый и все подготовил, и потом мы пошли в мою комнату. Идем, и я вспоминаю, что ее портрет со стенки шкафа не убрал, и он все так же там висит, как и весной, когда она впервые ко мне пришла. Ну, думаю, сегодня у меня день проколов. Она, конечно, сразу его заметила, но ничего не сказала, будто так и должно быть. Стали мы с ней про школьные дела говорить, то да се, она меня и спрашивает, выбрал я себе профессию или нет. Я говорю, что еще нет, и тогда она мне предложила в Орден сходить, у них в январе будет проходить конкурс на место стажера. «Ну да, так меня и возьмут! Знаешь, как там строго?» – «Знаю», – ответила она и усмехнулась, а я опять чуть вслух свою тупость не проклял – своими же глазами видел, как она с магом на арене выступала! Уж наверное он ей порассказал про свой жизненный путь. Я, кстати, так и не имею понятия, как этого типа зовут, да и какая разница? Тут свисток на чайнике сработал, и я пошел заваривать напиток. Вернулся, и Маккафа мне говорит: «А давай мы тебя проверим, подойдешь ты им или нет!» Я даже опешил: «Что, это так просто?» Она замешкалась, как будто пожалела, что завела об этом речь. «Ну, ты же пойдешь в Орден, правда? – почему-то спрашивает. – Видишь ли, они предлагают этот тест только тем, кто уже прошел предварительный отбор». – «А если я не пройду?» Она скривила губы и смотрит на меня как на недоумка. «И то верно, всякое бывает». Я опять пошел на кухню, чтобы принести наконец чай, а когда возвращался, заметил, как она от окна отходила, наверное, на свои часы смотрела. Они у нее почти такие же красивые, как она сама – с маленькими жемчужинами вместо простых делений, а посредине рубиновый кристаллик, острый, как игла. И стекло сверху совсем прозрачное, начинка у часов, когда они на солнце, наверное, так и сверкает. И тут словно нечистая сила меня за язык потянула! Говорю как бы между прочим, что я думал над цирковым номером, но потом решил, что простому народу мой выход вряд ли придется по вкусу. Очень уж мне ее ухмылка не понравилась, когда она про испытание в Ордене говорила. Сам не знаю, что на меня нашло, дай, думаю, напугаю ее так, чтобы неповадно было надо мной потешаться. А сейчас, вечером, я еще подумал, что мне захотелось наконец избавиться от мыслей про нее, а для этого нужно было, чтобы она как-нибудь глупо или некрасиво себя повела. «И что за номер?» Я под кровать заглянул как бы без всякого смысла, и вижу – Зубля на подстилке валяется. А я забыл написать, что приучил его не дергаться, когда я его за хвост над полом поднимаю, и мертвым притворяться, пока я его за ухо не ущипну. «Ну, держись!» – думаю. Зубля, конечно, проснулся, когда я его из-под кровати вытаскивал, но виду не подал, знает, что иначе корма не получит. И только потом, гораздо позже, я опять себя на все корки изругал – а вдруг бы Маккафа и в самом деле заорала? У Зубли бы точно сердце от ужаса из пасти выпрыгнуло! Вам бы в ухо заверещали, когда вы спокойно висите вниз головой, уверенный в своей безопасности! Она вздрогнула, но промолчала, с брезгливой улыбкой глядя на моего бедного зверька. «Что это за гадость?» – спросила она. «Это мое домашнее дрессированное животное», – гордо ответил я, положил крыса на пол и «разбудил» его. Но когда он увидел Маккафу, то шмыгнул в свою нору и пропал, как я ни звал его и ни грозил расправой. И кем я стал теперь в ее глазах? Не просто каким-то недомерком, но еще и тупым идиотом и… даже не знаю, какие еще себе эпитеты подобрать, так чтобы потом их замарывать не пришлось. Она, конечно, сочувственно так улыбнулась, но я же видел, что упал в ее глазах ниже всяких пределов. Глупо все сегодня получилось, одним словом. Я даже провожать ее не пошел, сказал, что домашнее задание сегодня большое. Да она бы, наверное, сказала, что и так дойдет, и вышло бы еще глупее, чем у меня с заданием. Ну и ладно, хватит уже о ней думать.

11 декабря. Пришел сегодня из школы, снял со шкафа Маккафин портрет и в стол убрал, подальше от глаз. И как будто в комнате пусто стало! Ну ничего, надо привыкать. Тут и Зубля вернулся, сел с виноватым видом и чуть хвостом не виляет, как собака. Хотел я его отругать, что вчера так постыдно сбежал, а потом подумал: какая разница, все равно нам с Маккафой вместе не быть. Ей общество подавай, внимание публики и так далее. Да и слишком высокая она для меня, я все-таки тоже немного гордый. Так что покормил я Зублю и даже дрессировать его не стал, пусть отсыпается. Не быть ему цирковым артистом.

13 декабря. Сегодня в первый раз в новом учебном году прошел по льду Хеттики. Я был первый! Мои одинокие следы тянулись через всю реку, я специально из окна школы смотрел и другим показывал. А после занятий по следам прошли другие смелые ученики и их затоптали. Обидно.

15 декабря. Спросил сегодня у Клуппера, ходит он к старику Блоббу или уже бросил. Оказалось, что ходит, только реже, раз в три дня, потому что покупателей меньше стало – не сезон. Поэтому и посуда меньше пачкается. «Что, по Диннике соскучился?» – спросил он меня. «Вот еще!» – ответил я, но соврал, конечно. Интересно, как она в своей школе искусств учится? Небось одни плюсы получает, как и в прошлом году.

20 декабря. Клуппер сегодня часа в три зашел за мной, и мы отправились в магазин Блобба. Динника обрадовалась, когда меня увидела! Клуппер сразу пошел в подсобку посуду мыть, хоть ему и хотелось с нами пообщаться, а мы остались в магазине. Динника меня спрашивает: «Ты отчего к нам не приходил?» – «Учеба, задают много», – говорю. Не признаваться же ей про Маккафу и наши с ней встречи, когда я только о ней и мог думать. Не считая других интересных вещей вроде законов природы, конечно. «Нас тоже гоняют», – вздохнула она. Оказалось, что она решила пошивом одежды заняться, а для этого нужно уметь размечать ткань и ровно ее разрезать. Потом еще ухитриться правильно сшить куски, ничего не перепутав и не переколов пальцы иголкой. И вот, пожалуйста, платье готово. Или, например, штаны. А то и трусы, почему бы и нет, тоже полезная штука. Да и цвета надо так подобрать, чтобы на изделие приятно было взглянуть. Она на меня посмотрела, снизу вверх глазами провела, и говорит: «А хочешь, я для тебя что-нибудь сошью? Это будет моя выпускная работа!» Я прямо-таки опешил от такой чести. «Что же? Может, шляпу?» – спрашиваю. А она даже немного симпатичная, когда смеется, я это еще летом заметил, только не обращал внимания. «Давай штаны кюлоты! – сказала она. – Это трудно, и мне наверняка среднюю квалификацию присвоят». – «Разве ты уже в этом году школу заканчиваешь?» – удивился я. «Это промежуточная, глупый. На следующий год будем еще сложнее вещи изготовлять. А здесь главное – пуговки ровно пришить». При чем тут глупость? Я ведь не знаю, какие в их школе порядки. Может, они уже совсем молодых девчонок заставляют спину на работе гнуть. Но тут ее мать пришла, и смотрит на меня во все глаза, как на чудо природы. «Мальчик, тебя как зовут?» – спрашивает. «Я же тебе говорила, мама, что это Мегаллин, – говорит за меня Динника, – он в ремесленной школе учится. Не помнишь разве, как он за мной на День Императора приходил?» – «Ох, разве ж в тот день я могла кого-нибудь запомнить!» Это точно, народу здесь тогда толклось, как рыбы в бочке. «А в каком ты классе учишься, Мегаллин?» – спрашивает. «В пятом». «Ого, значит, ты в этом году школу заканчиваешь. Уже решил, на кого будешь дальше учиться?» Что-то все в последнее время стали моей судьбой интересоваться, а я еще и сам не знаю, кем быть. Может, в самом деле сходить в Орден, проверить свои способности? «Я буду плодовые деревья выращивать или домашних птиц разводить», – говорю. Я подумал, что Динникова мама готова продолжать эту «интересную» беседу до бесконечности, рассказать мне про плохие условия в городе для разведения птиц и так далее. Но тут пришел какой-то покупатель, и мы с Динникой срочно ушли в подсобку. Там Клуппер домывал вторую склянку, и возиться ему еще было с ними часа три, не меньше. Посмотрел он на меня довольно-таки хмуро, я сперва подумал – чего это он злится, а потом догадался, что Динника раньше почти все время его разговорами развлекала, а сегодня ему пришлось просто тупо скоблить свою склянку. Я взглянул на эту девчонку свежим взглядом, на время заставив себя не представлять на ее месте Маккафу. И что же? Оказалось, что она вовсе не такая жутковатая, как я раньше думал, даже симпатичная в чем-то. Она изменилась или все-таки я? Я пригласил Диннику кататься на коньках, но у нее их не оказалось, потом я не придумал ничего лучшего, как позвать ее на горку! Точно, мальчик, не зря меня так называют. Клуппер, по-моему, собирался засмеяться, но потом передумал. Тоже мне, выпускник ремесленной школы! Медный гвоздь и то заточить не умеет, вечно они у него кривые или тупые получаются. Тут уж она не смогла отказаться, а брать свои слова обратно я постеснялся. Взять, что ли, у Бузза его двойную каталку? Но все эти дела только к январю наладятся, раньше вряд ли горку отольют, а то всякие потепления и так далее могут запросто случиться. Мы еще примерно полчаса поговорили о всякой ерунде, и я уходить уже собрался, все равно уже темнеть начало, и Динника мне говорит: «Ну так как, обмеривать тебя, чтобы кюлоты шить?» Клуппер чуть свою посуду не выронил, смотрит на нас во все глаза: «Ты уже решила, что сошьешь?». «А разве тебе не весной это надо будет сделать?» – спрашиваю. «Ну да, весной, я просто так интересуюсь, на будущее». В общем, отложили мы это дело до марта или апреля, если планы не изменятся. Клуппер стоял к нам спиной и мыл посуду, но по его спине я как-то понял, что он больше никогда не зайдет за мной, чтобы прогуляться к Блоббу. Ну и ладно, чего уж такого я тут не видел. Проводила она меня до дверей и в магазин вернулась, кажется, в подсобку не пошла. Какое мне дело, в конце концов? Написал так и думаю – если бы дела никакого в самом деле не было, пошел бы я к Блоббу или нет? Вот вопрос.

21 декабря. Сегодня в школе зашел разговор о завтрашнем празднике, и меня как обухом по голове стукнуло. Как я мог забыть про Зимний Солнцеворот? Опять на Хеттике будут всякие состязания, а я еще в прошлом году думал: а не принять ли мне в них участие? Прокатиться на коньках и лихо так затормозить! А если свалюсь? Тогда уж точно позора не оберешься.

22 декабря. Что-то в этом году не слишком удачный праздник выдался. А все потому, что с самого утра задул сильный ветер, да еще мороз ударил – вот народ и разбежался по тавернам, горячительными напитками согреваться. Но я все-таки немножко снежную крепость построил, правда, она скорее ледяная, но так даже крепче вышло. Долго никто не выдерживал, и я тоже очень быстро смылся. А через час ко мне зашел Бузз и позвал на Хеттику! Я показал ему свои красные уши, и тогда он тоже решил никуда не ходить, вместо этого мы пили чай с булочками и в шашки резались.

31 декабря. Сегодня опять фейерверк ходил смотреть! Правда, он был совсем не такой красочный, как на день Империи, но все равно народ прямо давился, чтобы на ипподром попасть. А я не пошел, смотрел из кухонного окна – со здоровьем проблемы, а на улице сегодня жутко холодно. Ветер сдувал петарды, и они взрывались где-то над Хеттикой».

Валлент перевернул лист и увидел небрежно нарисованные цифры: «802».

Глава 14. Чучело

Когда магистр на следующее утро вышел из своей комнаты, Бессет уже ждал его. Он споро поглощал плюшки и вел беседу с Тиссой.

Получасом позже, когда они неспешно направлялись в Орден, на этот раз выбрав дорогу через Конную площадь, Бессет наконец поинтересовался у следователя его вчерашним визитом в Консульство.

– Возможно, вице-консул невиновен, – сказал Валлент, наслаждаясь теплыми лучами утреннего солнца, сквозь просветы в домах ласкавшими его лицо.

– Как вы пришли к такому выводу? Извините, но я не доверяю азианцам. Вы раскрыли себя?

– Он сам меня раскрыл… И, как видишь, я жив и здоров, хотя мог бы, наверное, сгинуть где-нибудь в подвалах Консульства.

– Вряд ли они решились бы на такое, – усомнился помощник.

– Ты прав. Но если бы Даяндан действительно опасался разоблачения и наказания, он бы заявил, что не слыхал ни о каком маге. Однако он рассказал мне все, что знал о его опытах, и даже о своих попытках получить сведения о методах и веществах, использовавшихся магом для работы. Он убедительно показал, что не имел возможности добыть древний фолиант.

– То есть вы снимаете с него подозрения?

– Ни в коем случае! – воскликнул Валлент.

Расследование вступило в такую стадию, когда все соображения стоило держать при себе. Если предположить, что в смерти Мегаллина виновен не Даяндан, то оставалось только признать, что убить его мог любой из членов Ордена, находившихся в тот день в здании. Ладно, пусть он, Валлент, сглупил, замкнувшись на первоначальной версии о причастности к убийству азианского вице-консула. В таком случае, если настоящий убийца каким-то образом осведомлен о ходе расследования, пусть он по-прежнему думает, что Валлент продолжает подозревать Даяндана.

– Все, что поведал мне азианец, никак не может повлиять на мое мнение, потому как оно основывается исключительно на фактах.

– Что-то я вас не понимаю, – признался Бессет.

В это время они как раз проезжали мимо поворота в Кривой переулок, и Валлент, повинуясь минутной прихоти, тронул повод и подвел Скути к магазину Блобба.

– Что это вы задумали?

– Как видишь, это лавка моего старого коллеги по ремеслу, Блобба, – пояснил Валлент, привязывая лошадь к специальной скобе. – У меня к нему один несложный вопрос… Подожди здесь, пожалуйста.

Он толкнул дверь и вошел в маленькое помещение, наполовину занятое стеклянными шкафами с образцами продукции, упакованной в самые разнообразные склянки. Со стороны лестницы раздались легкие шаги, и за прилавком возникла молодая женщина худощавого, даже слишком, телосложения, но симпатичная. Ее пепельные волосы были собраны в маленький узел.

– Магистр Валлент, – выдохнула она и как-то вдруг обмякла, отступая на шаг, но быстро овладела собой.

– Не волнуйся, девочка, я больше не работаю в Отделе, – доброжелательно проговорил Валлент.

Но она не избавилась от настороженности, растерянно теребя пальцами пояс.

– Я знаю, – наконец произнесла она. – Вы пришли к папе?

– Нет, я пришел к тебе.

Динника помрачнела еще больше, но ничего не сказала, ожидая продолжения.

– Я разыскиваю Мегаллина. Как ты думаешь, где он может находиться?

Вряд ли что-нибудь еще могло бы произвести на нее большее впечатление, чем слова Валлента. Ее руки взлетели к разом утратившему краски лицу, закрывая его, и спустя мгновение из-за них раздались негромкие всхлипы, она отвернулась и схватила с полки полотенце, заменив им ладони.

– Динника, я знаю, что ты встречалась с ним… И ты одна из последних, кто видел его живым. – Валлент искренне надеялся, что его предположения окажутся верными, иначе она могла бы замкнуться. – Когда в последний раз ты виделась с Мегаллином?

– Двадцать седьмого июня. – Она немного успокоилась и села на стул, прятавшийся за прилавком.

– Может быть, нам лучше уйти в подсобку? – предложил магистр. – И там ты мне все расскажешь.

Она с ужасом посмотрела на него и отрицательно помотала головой, из ее глаз вновь брызнули слезы, которые она уже не попыталась стереть. Останавливаясь у лавки Блобба, Валлент не слишком рассчитывал узнать здесь что-нибудь интересное, но реакция Динники на простой вопрос о Мегаллине в корне переменила его мнение. Так же точно она плакала на процессе, где ее отца на три года лишили права заниматься прикладной магией. Честно говоря, это сильно способствовало собственному становлению Валлента как торговца магическими предметами, позволив ему на время захватить рынок в районе Подковной улицы. Впрочем, Блоббу некого было винить в том, что его лишили позволения, кроме себя самого. Взглянув на случившееся с ним объективно, он должен был считать приговор справедливым. Если бы его клиент не просто отравился крысиным ядом, почему-то потеряв все волосы на теле, а лишился жизни, Блобба навечно засадили бы в кутузку. Он обязан был проконтролировать чистоту вещества, проданного им.

– Именно там это и случилось, – бесцветно прошептала Динника.

– Что именно?

– Разве вы не?.. – замялась она.

– Я догадываюсь, конечно, – пробормотал Валлент. – Тебе неловко об этом говорить, но я – официальное лицо, и не следует меня стесняться. Скорее всего, ты считаешь меня виновным в том, что вы потеряли свое дело и жили впроголодь…

– Нет, господин Валлент, – твердо заявила она, – я не считаю вас виновным в нашей беде. По правде говоря, это была моя вина.

– Неужели? А разве не Клуппера?

Она остро взглянула на него:

– Откуда вы знаете? На процессе такие вопросы никого не интересовали!

– Значит, это ты отвлекла его от мытья флакона?

Динника уронила голову на сложенные руки и простонала:

– Зачем вы меня мучаете?

Кажется, слез у нее уже не осталось, и на минуту Валлент ощутил себя не в своей тарелке – он заставлял Диннику вспоминать самые неприятные эпизоды из ее несладкой жизни. Но за время службы в Отделе он привык и не к таким проявлениям человеческих чувств. Сейчас он отчетливо понял, что Мегаллин в последние недели своей жизни вряд ли доставил кому-нибудь радость.

– Значит, он изнасиловал тебя в подсобке? – спросил Валлент.

Она ничего не ответила, пряча заплаканное лицо в полотенце.

– Если вы видели его в июне, – сказала она после некоторого молчания, – то знаете не хуже меня, как он выглядел и как вел себя с людьми. Мне нечего добавить.

– А до этого между вами что-нибудь было?

Она вновь долго молчала. Валленту вдруг почудилось слева какое-то движение, он повернул в ту сторону голову и встретился глазами с мальчиком лет восьми, сумрачно выглядывавшим из-за косяка. Поняв, что его заметили, он выбежал в магазин и прижался к Диннике, обхватив ее руками и не спуская строгих глаз с гостя.

– Тебе больно, мама? – спросил он.

– Подожди меня в своей комнате, я сейчас приду, – через силу улыбнулась она и твердо повернула мальчишку спиной к себе, подталкивая к дверям. Тот нехотя ушел, вывернув шею назад. – Сейчас уже все равно, не так ли? – сказала она, помолчав. – Я не понимаю, как это вам поможет разыскать Мегаллина. Хотя я бы не стала этого делать, пусть лучше он совсем сгинет! Не просите меня рассказать вам то, что имеет отношение только ко мне и к нему. Я ведь имею право на молчание, не так ли?

– Конечно, девочка, – заметил следователь. – Ты знаешь, где меня найти, – добавил он, подождал еще какое-то время и вышел за дверь.

Там нетерпеливо переминался с ноги на ногу Бессет.

– Еще одна жертва магических экспериментов Мегаллина, – пояснил Валлент и оседлал Скути. Как-то незаметно стало жарче, пыль от копыт мелкими удушливыми клубами поднималась вверх, не сдуваемая ветром, и всадникам пришлось ускориться, чтобы встречный поток воздуха освежил их.

– Они были знакомы? – осмелился поинтересоваться Бессет.

– С детства.

– Вы прочитали дневники мага? – догадался юноша.

– Что ты, я бы не успел. Но ты прав, в них упоминается о магазине Блобба.

Всадники миновали Конную площадь и свернули на Аллею Императора, по которой в этот утренний час прогуливалось несколько пар, а также направлялись по своим делам сотрудники различных имперских служб. Зеркальная стена над парадным входом отражала свет солнца прямо им в лица, что бывало только в такое время суток.

– Скажи-ка, мальчик мой, – сказал магистр, взламывая кокон мрачноватой задумчивости юноши. – Ты когда-нибудь встречался с супругой Мастера Деррека?

– Конечно, – удивился тот, – несколько раз.

– Как ее имя?

– Маккафа.

Солнечные блики резали глаза, порождая образы цветных, переливающихся кругов, и Валлент прикрыл их, доверившись Скути.

– А почему вы спрашиваете? Вам нужно с ней встретиться? Или вы хотите поручить это мне?

– Возможно… Шуггер и Дециллий тоже женаты?

– По-моему, нет, – неуверенно проговорил Бессет. – Но точно не скажу.

Пары минут размышления хватило Валленту на то, чтобы придумать занятие для помощника – в ближайшие несколько часов он собирался заняться не совсем законным делом, а потому не хотел иметь свидетеля. Он мог бы просто отговориться необходимостью воспроизвести опыты погибшего мага, но глупо было не использовать энтузиазм Бессета.

– Так вот, дружище, – сказал он, – выясни точно, где они живут, постаравшись избежать прямых расспросов. А чтобы предупредить возможную потребность в будущем, узнай также адреса всех остальных магов Ордена, в том числе Мастера Деррека. Справишься?

– Я попробую, – с сомнением буркнул Бессет, без особого восторга воспринявший новое поручение. Кажется, оно показалось ему куда менее увлекательным, чем опрос Наддины. Магистр с усмешкой взглянул на хмурое лицо помощника:

– Не забывай, я должен встретиться со всеми, видевшими Мегаллина в его последний месяц, иначе не смогу понять мотивы, по которым его мог убить неизвестный нам пока злоумышленник.

– Но ведь вы знаете их! – воскликнул юноша.

– И каковы же они? – осведомился магистр. – Просвети меня, бестолкового.

– Как же?.. Он стал плохим, грубил людям… Оскорблял…

– Этого достаточно для того, чтобы вот так просто взять и задушить человека? Кроме того, я пока что не опроверг первоначальную версию! Она по-прежнему имеет полное право на существование.

Бессет промолчал, растерянно разминая повод в руке. Они уже давно остановили лошадей в тени деревьев, рядом со входом на ипподром, в настоящее время наглухо закрытый.

– Но ведь Даяндан утверждает, что не убивал Мегаллина, – сказал он.

– Верь в первую очередь не словам, но фактам, их подтверждающим. Если бы тебя кто-нибудь обидел словом, ты бы убил обидчика? Тайно, исподтишка, постаравшись не оставить следов?

– Ну… – пробормотал юноша. – Он ведь не только словами действовал…

Валлент рассмеялся и мягко, несколько даже по-отечески тронул помощника за плечо.

– Приходи часам к четырем в лабораторию Мегаллина.

Обескураженный Бессет тронулся вслед за магистром, не проронившим после этого ни слова. Валлент доверил юноше судьбу Скути и короткой дорогой вышел к крыльцу здания Ордена. Вскоре, примерно через одну-две недели, в нем должны были зазвучать голоса отдохнувших на побережье магов, полных свежих идей и с баулами, набитыми ингредиентами для опытов. Пока же где-то в отдалении лишь гремело ведро Халлики.

Валлент прошел вдоль портретов древних и относительно современных Мастеров Ордена, отсчитывая их справа, и остановился перед восемнадцатым. Крисс Кармельский был изображен сидящим за столом, с пером в руке, в манере, характерной для старых художников – так, будто он на минуту отвлекся от работы над текстом, чтобы устало и мудро взглянуть на живописца. Рассмотрев Кармельского, Валлент обратился к другим деталям картины. Со всех сторон древнего Мастера окружал таинственный полумрак, в котором угадывались очертания разнообразных предметов, издавна связываемых с деятельностью магов: метронома, пузатой колбы с парящим раствором, горелки, потрепанных свитков… Слева, на краю стола, за которым позировал Мастер, белыми, как будто слегка светящимися точками художник обозначил глаза мелкого крокодила, прорисованного им крайне небрежно. Что-то в его облике животного было Валленту знакомо. Он немного изменил угол зрения, словно это могло придать зверю объемность или четкость. Ничего, конечно, не получилось, но он вспомнил, где видел эту зубастую тварь.

Он поднялся на третий этаж и остановился перед дверью в библиотеку. Металлические ведерные шумы остались этажом ниже. Валлент миновал ряды стеллажей и приблизился к двери, что вела в кабинет Мастера. Прежде, чем вскрыть ее, он несколько минут размышлял над тем, не лучше ли было бы явиться сюда ночью, но почти наверняка система безопасности была устроена таким образом, что проявляла всю свою агрессивность именно в темное время суток. Он и так, в середине рабочего дня, рисковал репутацией или, того хуже, собственной жизнью, вламываясь без разрешения в кабинет Деррека.

Валлен заготовил сносное оправдание своему появлению перед глазами Деррека – что-то о «полевых» испытаниях охранной системы Ордена – и поднес к предполагаемому язычку замка кольцо. Невидимый стержень с легким шелестом выехал из своего паза, и магистр твердо вошел в кабинет мастера, оставив дверь в библиотеку открытой. Карликовый крокодил, стоя на средней полке открытого шкафа, таращил в пространство свои стеклянные запылившиеся глаза. Валленту показалось, что они повернулись вслед за ним: где-то в их глубинах мелькнуло, несмотря на полностью задернутые шторы, искаженное отражение следователя.

Не теряя ни минуты, он стал ощупывать чучело в надежде найти какую-нибудь необычную деталь, которая позволит ему понять, почему помещения ордена нашпигованы таксидермическими поделками. Перевернув крокодила и избавившись тем самым от навязчивого стеклянного взгляда, он тотчас обнаружил искомое – гладкую шишковатую ручку размером с фалангу пальца, спрятанную в жестких складках кожи. Валлент потянул на себя, и брюхо зверя с сухим треском разъехалось по шву, явив его взору совсем не традиционную для чучела начинку. В основании хвоста, закрепленный на внутренней стороне спины золотыми нитями, прочно висел прозрачный многогранный кристалл, а за ним – правильная зеркальная полусфера, отлитая непонятным Валленту способом. В откинутых частях шкуры имелись небольшие кармашки, в большей части которых лежали маленькие кристаллики, полностью аналогичные крупному, и картонки с написанными на них именами людей. В одном, отдельно пришитом кармашке магистр обнаружил десяток плоских камешков черного цвета идеально круглой формы, похожих на пуговки, но с одной большой дыркой по центру. В горле чучела крепилась слегка вогнутая серебряная пластинка с двумя впадинами разного размера, расположенными вдоль крокодильей «оси».

Несколько минут Валлент рассматривал неведомое устройство, пытаясь сообразить, каким образом им пользуются. Очевидно, подставка у основания черепа предназначалась для размещения на ней какого-то магического предмета. Магистр отыскал среди камешков «свой» и аккуратно положил его на «чашку», но ничего не произошло – чучело осталось мертвым.

Наличие зеркала самым естественным образом подвигло его к мысли осветить его, а ничего иного, кроме кольца Деррека, у него при себе не имелось. По его мысленной команде тонкий лучик протянулся от лягушки, уложенной им в горле крокодила, к многогранному кристаллу, выбив из него тысячи световых иголок. Похоже, система не нуждалась в точной настройке, ей оказалось достаточно начального, совсем незначительного количества света, после этого она словно начала жить самостоятельно, независимо от кольца Мастера. Выяснилось, что спина чучела выложена точно пригнанными друг к другу осколками черного «магического» зеркала, они откликнулись на импульс кристалла и неожиданно заблистали сотнями оттенков белого, образовав в центре, над собой, причудливое перекрестье тончайших сияющих потоков. Через несколько минут игры света система стабилизировалась, образовав в воздухе правильный узор. Перед Валлентом висела объемная карта здания Ордена, и три бледных светящихся шарика отчетливо выделялись на ней. Поразмыслив и сопоставив их расположение, магистр догадался, что один из них обозначает его самого, а вот два других, очевидно – Халлику и кого-то из магов, Шуггера или Дециллия. Скорее последнего, потому что его лаборатория находился в противоположном от Валлента конце здания, а между магистром и ближайшей светящейся точкой на карте пролегало значительное расстояние.

Оставалось понять, как пользоваться чудесным чучелом.

Повертев в руке черные бляшки, Валлент в поисках места, куда их можно было бы пристроить, заглянул в пасть крокодилу и обратил внимание на то, что его зубы, неправдоподобно гладкие и правильные, слабо светятся изнутри. На каждом из них было нарисовано или однозначное, или двузначное число, нижний ряд разделялся на три секции из десяти зубов, а верхний имел сквозную нумерацию от 1 до 24. Именно последнее число натолкнуло магистра на разгадку предназначения крокодильих зубов. Отыскав в одном из кармашков «свой» кристаллик, он поместил его во второе углубление, непосредственно на пути луча, испускаемого александритом. Картина тотчас изменилась – точка на схеме, соответствующая магистру, стала гораздо ярче остальных, и дополнительно возникла непрерывная ломаная линия, обозначавшая, очевидно, путь магистра внутри здания, поскольку начиналась она в холле и заканчивалась в кабинете Деррека. Следующее, что сделал Валлент – надел на зубы дальней левой секции под номерами 8, 1 и 9, три черных колечка, затем привлек зубы второй, дальней правой секции с номерами 0 и 7, и в третьей его прельстили номера 2 и 9. Стоило ему определиться с датой, как один-единственный, одиннадцатый зуб на верхней – то есть на самом деле, конечно, нижней, – челюсти зажегся.

Валлент утер пот со лба и выпрямился, разминая затекшие спину и шею. Выглянуть в окно, чтобы определить время, он не рискнул, но некие внутренние часы подсказывали ему, что он возится с системой безопасности – а в том, что это именно она, магистр уже не сомневался – уже по крайней мере полчаса.

Он установил на зубах второе июля текущего года, с трепетом ожидая результата. Одиннадцатый зуб погас. Затем он заменил свой кристаллик на тот, что принадлежал Мегаллину, и тотчас осветились зубы с десятого по семнадцатый. Пути мага в здании в день его смерти выглядели относительно просто – помимо собственной лаборатории, он посетил только Дециллия. Воодушевленный успехом, Валлент провел «пуговкой» вдоль ряда «часовых» зубов, наблюдая за тем, как яркая точка пробежал вдоль траектории Мегаллина, из одного ее конца в другой. Наконец-то магистр мог восстановить по часам, где находились сотрудники Ордена второго июля. Но почему Деррек не предоставил ему эти сведения с самого начала?

И только тут следователь вспомнил, что у него нет ни бумаги, ни пера, чтобы зафиксировать эти сведения и поставить под ними свою подпись. Взять необходимые предметы со стола Мастера означало подвергнуть угрозе всю операцию. Валлент подумал, что можно было бы метнуться за письменными принадлежностями в лабораторию Мегаллина. Больше всего в этот момент ему хотелось выругаться, громко и смачно, так, как он иногда поступал, разговаривая с неподатливыми подследственными. Но рисковать так глупо не стоило, также как и бросать крокодила в разобранном виде. Магистр сунул руку в пасть зверя и стал собирать каменные «пуговки». Он уже снял последнюю, как внутри чучела что-то утробно хрюкнуло и челюсти набитой твари с силой сомкнулись у него на его запястье. Магистр закусил губу, чтобы не вскрикнуть, с ужасом глядя в перевернутые стеклянные глаза крокодила. К счастью, удар пришелся по плотной ткани рукава, иначе он ушел бы отсюда весь покрытый ранами и истекающий кровью. Тварь как будто усмехалась, рьяно сжимая челюсти. Изрядно напрягаясь, Валлент стал отводить верхнюю из зубастых половин вверх, позволяя нижней впиться себе в кожу прямо сквозь ткань.

Оттянув челюсть до упора вверх, он резко снял с зубов попавшую в западню конечность и выдернул ее из ловушки. Он думал, что пасть со страшным треском сомкнется вновь, но крокодил, будто заново умер, утратив к нарушителю всякий интерес. Все-таки Валленту не удалось уйти из челюстей неповрежденным: кожа оказалась содранной в нескольких местах, а из глубоких ранок сочилась кровь.

Стараясь не морщиться от боли, магистр надел на палец магическое кольцо Мастера и рассовал компоненты системы по кармашкам, запоздало понимая, что оставил на чучеле, да и в самой следящей системе так много следов взлома, что при малейшем подозрении Мастер легко разоблачит его. Особенно обидно было ему от того, что он не смог зафиксировать сведения, ради которых сюда явился. Когда он уже застегивал брюхо, то явственно расслышал в коридоре приближающиеся шаги. Последними экономными движениями поставив почти собранное чучело в привычную для него позу, магистр тихо шагнул к открытому ходу в библиотеку и скользнул в нее, возбудив полой плаща легкое колебание застоявшегося воздуха. Дверь закрылась без щелчка, и с исчезновением последнего просвета в кабинет Деррека там раздались негромкие шаги хозяина, проходящего к окну.

Валлент перевел дух и неслышно зашагал по извилистому пути между стеллажами, стремясь побыстрее покинуть место «преступления».

Ему удалось беспрепятственно выйти из библиотеки. После этого он задался вопросом, что лучше – немедля уйти из Ордена, чтобы лишний раз не рисковать встречей с Мастером, или как ни в чем не бывало отправиться в лабораторию погибшего мага. Он выбрал первое, все равно не мешало подкрепиться и отойти от гнусной выходки крокодила.

Глава 15. Формальный подход

Вернувшись около часа пополудни в Орден, Валлент оседлал полюбившееся ему кресло в лаборатории и вернулся к чтению книги Берттола. Поначалу он с изрядным скрипом восстанавливал в памяти идеи, почерпнутые им во время предыдущего захода, но затем дело пошло веселей. Автор прекратил уснащать страницы примитивными упражнениями, которыми нынче балуются лишь маги-первогодки, и перешел к действительно сложным опытам. По Берттолу выходило так, что его область знаний – самая важная среди равных. Он буквально так и говорил: «Некоторые могут мне возразить и сказать, что основа природы суть вода, но я-то знаю, что они не правы». Претенциозный труд Берттола изобиловал обидными для многих магов сентенциями, и скоро Валлент наловчился распознавать такие места издалека и пропускал их, в то же время тщательно выполняя полезные практические задания.

Ему довольно легко удалось «вскипятить» воду в стакане. Сначала на стенках сосуда образовалась белесая пленка из мелких пузырьков, долгое время не желавших отрываться от стекла и всплывать, но затем вод все же вскипела, рассыпая по столу прохладные капли. Дальше пошло легче – может быть, потому, что Валлент уже располагал какой-то частью необходимых навыков, а эти нехитрые упражнения лишь подняли их из глубин памяти, превратив в действующий инструмент воздействия на природу. Но, скорее всего, и магистр склонялся именно к этой мысли, ему крепко помогал артефакт, одолженный Мастером.

В качестве второго опыта, важного для отладки взаимодействия стихий, он организовал на столе небольшой бархан и стал медленно перекатывать его из конца в конец, шлифуя технику владения ветром и добиваясь того, чтобы ни одна песчинка не отделилась от общей кучи.

И наконец, в четвертом часу порядком утомленный, но довольный своими успехами Валлент зажег горелку с маслом, чтобы попытаться манипулировать огнем с помощью воздуха. По правде говоря, он мало надеялся на то, что огонь подчинится ему, и все же попробовал направить на желтый язычок сверху тонкую, как игла, струйку воздуха. И у него получилось! Огонь подался вниз, растекаясь вокруг «иглы» магистра, словно хотел задушить ее в объятиях. Не давая себе расслабиться, Валлент пошел дальше и добавил своему воздуху необходимый огню компонент, и желтый цветок пламени благодарно распустился, сверкая наподобие рукотворного солнца. Кажется, это «светило» даже слегка загудело от восторга. Дав огню насладиться пищей, магистр стал постепенно уменьшать долю животворного для огня вещества, и пламя горелки потускнело.

Валлент отключился от опыта, позволив стихиям рассеяться в пространстве, и взглянул на часы. Приближалось время встречи с Бессетом, и магистр не хотел, чтобы тот застал его за проведением эксперимента. Все-таки магия – довольно интимное занятие, во время работы с компонентами мироздания человек становится нечувствительным к происходящему вокруг него, а потому уязвимым. Увидев после окончания опыта своего помощника, Валлент чувствовал бы себя примерно так же, как если бы он помылся в бочке и после этого узнал, что последние полчаса за ним из кустов наблюдал посторонний человек.

Зерна, украденные им у домашних птиц, так и провалялись все это время в кармане плаща, пока он не догадался переложить их в ящик стола. Их время, как теперь понимал магистр, еще не пришло.

Напоследок он решил еще раз взглянуть на лабораторный журнал Мегаллина. И обнаружил, что понимает заметную часть записей! Мегаллин, разумеется, не занимался простым выполнением рекомендаций Берттола, он зачастую усложнял его опыты, комбинировал или создавал свои собственные. Кроме того, зачастую для проведения того или иного опыта он явно применял магию первого уровня – то есть пользовался магическими веществами. Их названия были сильно сокращены. Некоторые из этих «слов», наиболее простые, поддавались интуитивной расшифровке: например, «желсопуж», скорее всего, означало всего лишь желудочный сок пупырчатой жабы, один из самых ходовых компонентов прикладной магии. Попадались и другие настолько же очевидные после чтения Берттола сокращения, однако большинство, конечно, оставалось для магистра загадкой. В частности, особенно поразил его неведомый «толззукр», хотя в журнале имелись и не менее причудливые буквосочетания.

Полюбовавшись на каракули Мегаллина минут десять, Валлент захлопнул тетрадь и закинул ее обратно в стол, осознав, что еще не дозрел для полного понимания великих и смертоносных опытов, учинявшихся магом. Его удручало явное присутствие в них синтетического подхода к формулировке заклятий.

Следователь еще немного подумал над проблемой крокодила – «Стоит или нет обратиться к Дерреку с официальной просьбой по этому поводу?» – но затем был вынужден отказаться от затеи, чтобы иметь объективные данные. Правда, не исключено, что тот уже успел подправить показания своего кристаллика, если тот вообще лежал в кармашке.

Ровно в четыре часа явился Бессет, он бодро размахивал портфелем и лучезарно улыбался.

– Как успехи, малыш?

– Блестяще! – вскричал помощник, извлекая на свет нечто, похожее на очередное творение его пера. Следователь припомнил его вчерашние чайные документы и невольно вздрогнул. Но сегодняшние бумаги, во всяком случае, не грозили ему разоблачением – в худшем случае он придет к посторонним людям, не имеющим отношения к Ордену. А извинений магистр не боялся.

– Здесь список всех магов, получающих жалование в Канцелярии Императора, с указанием их послужных списков, магических трудов, учебных пособий, выездов за пределы Ханнтендилля, – заговорил Бессет, с довольным видом рассыпая бумаги веером перед носом Валлента, – адресов проживания, семейного положения и даже некоторых особенностей характера.

– Как ты успел все это переписать? – поразился магистр.

– Я и не переписывал. Всего лишь воспользовался обеденным перерывом, чтобы покопаться в канцелярских шкафах. Сами обложки от папок, конечно, я оставил на месте, а вот их содержимое изрядно распотрошил. Брал только самое важное, всякие анкеты и справки не трогал.

Валлент уважительно сложил листы в стопку и взвесил на руке.

– Выглядит не менее солидно, чем вчерашняя экономическая документация с чайным уклоном, – заметил он.

– Все самое точное и лучшее, – обиделся Бессет. – Я же не виноват, что этот азианец такой проницательный.

– Я тоже, – вздохнул Валлент. – Значит, точность обеспечена? Когда в последний раз проводилась проверка магов по месту жительства?

– Э… никогда. По-моему.

– То-то и оно, что их слова не подвергались сомнению. А если злодей, погубивший мага, с самого начала поставил перед собой такую цель и умышленно водил Канцелярию за нос?

– Чепуха, – разгорячился юноша. – Самый молодой сотрудник Ордена, Буммонт, работает по договору уже три года. Видимо, Канцелярия отчаялась дождаться от него хорошего представления завершающего диплома и сдалась. Но формально он по-прежнему числится стажером. Его не было в городе в день убийства.

– Кто сказал об убийстве?

– Да ведь вы… Зачем вы меня путаете?

– Хорошо, оставим эту тему, – улыбнулся магистр, рассеянно перелистывая пачку бумаги. – Надеюсь, данные располагаются по порядку, и я не приму А за Б и наоборот… На Мастера здесь тоже есть документы?

– Нет, – смутился Бессет. – Я не смог найти папку с его именем.

– Логично, – сказал магистр. – Секретарю нет никакой необходимости выставлять сведения о себе и своей семье на всеобщее обозрение. У него есть дети?

– Нет.

– Я так и думал, – задумчиво проговорил Валлент. Он постучал пальцами по столу. – А скажи-ка, малыш… Мастер требует у тебя отчетов о ходе расследования?

– Нет, господин Валлент, – несколько поспешно ответил юноша, – но я в любой момент готов рассказать секретарю Императора о поручениях, которые вы мне даете. Вы считаете, что я должен промолчать, если он спросит меня?

– И что ты ему ответишь?

Бессет поднял глаза к потолку и погрузился в раздумье.

– Я скажу ему, что вы восстанавливаете, по разговорам и с помощью документов, историю последнего месяца жизни Мегаллина. А под подозрением по-прежнему находится Даяндан.

– Каких документов?

– Обрывка дневника, лабораторного журнала, писем…

Валлент с интересом воззрился на помощника, продолжавшего изучать трещины на потолке.

– Не зря Мастер пригласил тебя на службу, – одобрительно проговорил он, – и я тоже рад иметь такого сообразительного помощника. – Юноша довольно осклабился. – Мне нравится ход твоих мыслей. Сходи-ка ты на почту, пока она еще не закрылась, выясни, не приносил ли им писем Мегаллин. А также от кого он получал корреспонденцию. Если он с кем-нибудь переписывался, то там наверняка найдется человек, который может помнить адресатов – тот же курьер, к примеру. А если такого нет, то в их учетных книгах найдутся все необходимые записи. Лучше даже с них и начать, чтобы не афишировать предмет интереса.

– И как я объясню им свое появление?

– У тебя же есть канцелярская бумажка, допуск к любым служебным тайнам. Можешь сказать, что некто подозревается в разглашении государственных секретов посредством переписки… А вообще, мы все-таки на имперской службе, так что даю тебе отпуск до понедельника.

– Вы это серьезно, господин Валлент? Убийца не дремлет! А вдруг он покусится и на вас?

– Ну, это маловероятно. Я еще слишком далек от разгадки. Вот когда я сяду ему на хвост, тогда и подумаем, как обезопаситься. Конечно, ты можешь прийти ко мне в субботу, но только если обнаружишь что-нибудь действительно важное по нашему делу. А захочешь в гости – пожалуйста, я не против. Только не рассчитывай, что я буду принимать участие в ваших с Тиссой беседах.

Бессет порозовел и поспешил откланяться, отправившись на противоположный берег Хеттики, где стояло относительно новое, отстроенное буквально накануне войны здание имперской почтовой службы. А Валлент слегка пожурил себя – он должен был с самого начала проверить это учреждение. Вдруг Мегаллин получал от кого-нибудь письма с угрозами или сам писал кому-нибудь? Хотя рассылать угрожающие послания при помощи почты было бы глупо, проще подбросить записку к дверям дома.

Он отделил от основной пачки несколько скрепленных вместе листов и прочитал имя в первой строке верхней страницы: «Гульммика». Тут же канцелярский художник в черно-белых тонах, весьма схематично изобразил лицо дамы, не вызвавшее у магистра желания углубиться в ее биографические данные. Так или иначе, никакого смысла читать ее послужной список не было, поэтому Валлент быстро просмотрел оставшиеся бумаги и остановил внимание на Дециллии. На портрете тот выглядел лет гораздо моложе, чем в действительности, и это заставило Валлента лишний раз усомниться в точности попавшей в его руки информации.

«Полный маг второй ступени, предварительный диплом 03.804 года по классу огня (инв. 804/23), учитель Шуттих, завершающий диплом 09.807 года по классу огня (инв. 807/34). На имперской службе с 09.807 года. Программные направления деятельности – «Защита индивидуальных посевов от засухи» (807-812), «Дальняя фокусировка солнечного света» (812), «Оптические устройства ночного видения и их применение в условиях гор» (813-816), «Практическая магия огня как ступень к пониманию жизнедеятельности организмов» (817-…)». Тут имелся значительный пробел, оставленный, по всей вероятности, для последующего заполнения. «…Особые условия договора с 812 по 813 год. Награды: талисман магического знания «Солнечный» (807), нагрудный знак «Империя» третьей степени (812), нагрудный знак «Заслуженный маг Империи» (816)».

Валлент уважительно хмыкнул: скромный на вид сотрудник Ордена, как выясняется, успел принять участие в создании светового оружия. Правда, магистр не помнил, чтобы кто-то говорил ему о таком применении магии огня во время битвы на Гайерденском перевале. Возможно, Дециллию попросту не удалось вовремя довести свое детище до ума. Последний же выданный ему знак, пожалуй, уже не являлся чем-то уникальным. В стране осталось так мало действующих магов, что все они почти автоматически стали «заслуженными». Молодое поколение не спешило подрастать и заполнять освободившиеся ниши, слишком много других забот свалилось на мужские плечи после опустошительной войны. Никто, разумеется, не утверждал, что эвранские маги виновны в поразившей людей беде – народ прямо указывал на Веннтина и его приспешников. Хорошо уже одно только то, что Орден не разгромили наравне с торговой миссией Азианы, так что говорить о каком-то конкурсе для стажеров, как бывало в прежние времена, уже не приходилось.

Валлент перевернул листок и продолжал чтение:

«Аннотация к предварительному диплому инв. 804/23 стажера первой ступени Дециллия. В данной работе, выполненной стажером Дециллием под руководством мага второй ступени Шуттиха, на основе трудов малоизвестных магов 4-5 веков…» Магистр пробежал глазами абзац, не желая засорять голову ничего не говорящими ему именами. «…Проведено сопоставление степени облучения злаков солнечным светом с их урожайностью. Хотя эта проблема неоднократно рассматривалась многими магами (см. выше), автору работы удалось выделить из зачастую разрозненных данных, отсеять и рассортировать главнейшие факты теплового регулирования роста злаковых культур. Отдельная глава посвящена пожаростойкости растений, каковую предложено повышать путем опыления посевов специальным составом, одновременно наносящим ощутимый урон грызунам и прочим вредителям (насекомым)…»

Автор аннотации, неизвестный Валленту маг, распинался еще несколько страниц. На протяжении них он успел не только похвалить Дециллия, но и пожурить его за «отдельные недостатки».

«Аннотация к завершающему диплому инв. 807/34 мага первой ступени Дециллия. В данной работе, выполненной магом-стажером Дециллием под руководством мага второй ступени Шуттиха, описан эффективный способ воспламенения отсыревшей древесины. Указанная проблема издавна волновала умы магов, но ни одному из них до сих пор не удавалось решить ее так изящно, как это сделал стажер Дециллий в аннотируемой работе. Непреходящая практическая ценность данного исследования…»

Валлент опять выпустил четыре страницы, не имея охоты углубляться в огненно-древесные магические построения. Ему было не совсем ясно, каким образом какой-нибудь пастух во время дождя, не имеющий ни малейшего представления о магии, может воспользоваться открытием Дециллия и разжечь костер. Но проблема действительно решалась хотя и заумно, но красиво, в этом магу-стажеру отказать было нельзя. Он вполне заслуженно взошел на вторую – и последнюю – ступень в короткой иерархической лестнице Ордена.

«Копия завершающего диплома мага второй ступени Дециллия, рожденного 23 ноября 781 года в Ханнтенауре от Милликата и Деццины (выписка из реестра жителей за н. Хнр/781/11/23/02), выпускника ремесленной школы Ханнтенаура 794 года, стажера Ордена магов Императора с 795 по 804 год. Специализация – магия огня. Позволение на оказание платных магических услуг – нет. Особые условия договора – нет. Доступ к резервному фонду Ордена – неограниченный (с правом изменения по решению секретаря Императора и Мастера). Позволение на распространение собственных магических разработок – нет (с правом приобретения в установленном порядке). Заверено: секретарь имперской Канцелярии Зиммельн (подпись), Мастер Ордена магов Императора Эннеллий (подпись), учитель Шуттих (подпись)».

«Каких только фактов не узнаешь из обычных канцелярских бумаг! – подумал магистр. – Вот только помогут ли они раскрыть загадку смерти Мегаллина?» Следующими документами оказались: стандартный договор на прохождение службы в Ордене магов, список магических трудов Дециллия с указанием их местонахождения (все – в библиотеке Ордена, несколько копий – в провинциальных филиалах), справка о семейном положении, договор с Почтовой службой на право переписки с оплатой по ведомостям Канцелярии, копии отчетов об инспекторских проверках десятка отделений Ордена в провинциях, особое дополнение к договору (с 812 по 813 год), копия договора об оказании разовых услуг имперской медицинской Академии в качестве эксперта по ожогам (без ограничения по времени), патенты (без права частного использования) нескольких изобретений (в том числе сфокусированного солнечного света)… И несколько маловразумительных бумаг вроде актов приемки-сдачи магических услуг каким-то горнским рисоводам, по явной случайности затесавшихся в солидную компанию.

Адрес Дециллия упоминался во многих местах, и под конец магистр, как ни старался не обращать на него внимание, все-таки помнил его наизусть. Маг жил на Дальней улице, один, снимая квартиру в трехэтажном доме. Во всяком случае, единственная справка гласила, что Дециллий холост. Кажется, первоначальное предположение Валлента, что попавшие к нему документы могут грешить многими неточностями, не оправдывалось. Сухой, изобилующий цифрами язык создавал полную иллюзию их абсолютной, прямо-таки арифметической истинности.

Валлент поднялся и несколько раз прошел по лаборатории из конца в конец. А чего, собственно, он ожидал от официальных канцелярских документов – описания привычек мага и особенностей его характера? Тонкостей его личных взаимоотношений с другими членами Ордена? Проходя в пятый раз мимо дивана Мегаллина, следователь на минуту сфокусировал на нем взгляд. Между полупустыми полками пробивался вечерний луч солнца, в котором медленно кружились светящиеся пылинки; своим краем он задевал вздувшуюся подушку. Магистр зачем-то наклонился к ней и внимательно всмотрелся в нее и в то, как она лежит в изголовье – съехав к стене, так, словно ее небрежно бросили на ложе. Валлент осторожно приподнял ее и увидел снизу вмятину, по размеру и форме в точности совпадавшую с человеческой головой. Но почему снизу, а не сверху? Оплавленная свеча также стояла довольно далеко от подушки, скорее рядом с противоположным концом дивана.

Магистр несколько минут укладывал эти мелкие несуразности в память, чтобы вернуться к ним позже, затем вернулся к столу. Следующим на очереди был Шуггер.

«Полный маг второй ступени, предварительный диплом 02.799 года по классу воды (инв. 799/11), учитель Дадденк, завершающий диплом 11.805 года по классу воды (инв. 805/40). На имперской службе с 12.805 года. Программные направления деятельности – «Полив бахчевых культур в условиях длительной засухи» (805-806), «Потовыделение и стойкость костных тканей полевых мышей как взаимосвязанные понятия» (807), «Регулирование относительного количества влаги в организме человека» (808-812, совместно с имперской медицинской Академией), «Жизнеспособность человеческого организма при больших кровепотерях» (812-814, совместно с имперской медицинской Академией), «Кругооборот воды в организме человека» (815-816), «Расстройства органов слуха и взаимодействие звуковых волн с водной средой организма» (817), «Проблема воспроизводства человека с точки зрения нарушения водного баланса» (818-…). Особые условия договора с 08.812 по 12.814 год. Награды: талисман магического знания «Водоворот» (805), нагрудный знак «Заслуженный маг Империи» (815)».

Следом за кратким представлением Шуггера, как и ожидал магистр, располагались аннотации на его дипломы, выполненные в присущей магу вивисекторской манере.

«Копия завершающего диплома мага второй ступени Шуггера, рожденного 14 марта 777 года в Ханнтендилле от Геррельна и Шумматы (выписка из реестра жителей за н. Хнт/777/03/14/17), выпускника ремесленной школы Ханнтендилля 790 года, стажера Ордена магов Императора с 791 по 799 год. Специализация – магия воды. Позволение на оказание платных магических услуг – нет…» И так далее: на бумажке в точности повторялись уже знакомые Валленту бюрократические обороты.

В отличие от Дециллия, занимавшегося в основном растениеводством, и только от случая к случаю работавшего над проблемой лечения особо сложных ожогов, Шуггер постоянно сотрудничал с медиками. Он нередко принимал участие в операциях, требовавших привлечения магии. Надо признать, как хирург он пользовался авторитетом. Это проскальзывало в заключаемых с ним временных договорах, где указывались размеры его заработка.

Справок о семье, представленных Шуггером в Канцелярию, оказалось несколько. В самой первой перечислялись он сам, его родители и младшая сестра Геррума; во второй отсутствовал отец; в третьей добавилась супруга по имени Таннига; в четвертой, датированной позапрошлым годом, не было матери мага; из пятой, поданной им в феврале прошлого года, пропала Геррума. Магистр вернулся к стандартному договору и более внимательно просмотрел его. Так и есть, одним из пунктов в нем значилась обязанность мага сообщать справкой о любых изменениях его семейного положения, в противном случае ему грозил крупный штраф. Договор, заключавшийся с сотрудником Отдела частных расследований, тоже был весьма суровым, но, насколько помнил Валлент, грабительских штрафов он не предусматривал. Впрочем, у него не было желания анализировать бюрократические изобретения, важным было лишь то, что эти справки не дали следователю дополнительно никаких имен на букву М.

Остальные документы, содержательно отличные от дециллиевых, в общих чертах повторяли их: те же отчеты, копии разовых договоров, аннотации и тому подобное – ворох бумаг, имевших интерес разве что для биографа.

Шуггер жил в левобережном районе, в собственном доме неподалеку от восточного остатка городской стены.

Прошло уже около полутора часов с того момента, как Валлент засел за изучение бумаг, добытых Бессетом. Это оказалось утомительным занятием, и тем не менее следовало ознакомиться также и с материалами Мегаллина. Магистр наскоро пролистал оставшиеся листы и не обнаружил ни одного упоминания имени погибшего мага. Он еще раз, более внимательно, просмотрел пачку, но результат оказался тем же. Про Мегаллина здесь не было ни строчки. Может быть, педантичные канцеляристы успели изъять его папку из общей кучи и переместить в архив, к остальным усопшим членам Ордена? Но ведь Деррек сказал, что о его смерти знают очень немногие? Наверное, он же и сделал это…

Валленту до смерти захотелось упасть на Мегаллинов диван и расслабиться, закрыть утомленные глаза и забыть о расследовании, но он обуздал желания. Еще несколько минут магистр вяло подумывал над тем, не завалиться ли в кабинет к Дерреку и не продолжить ли потрошить крокодила, вооружившись пером и бумагой. Однако, сердито осмотрев раненое запястье, он решил отложить это дело до завтрашнего дня.

Глава 16. Профессия: маг

«3 января. Наконец-то новогодняя суета улеглась, и я могу записать в дневник несколько слов. Больше всего за эти три дня мне понравилось, как мы с Динникой с горки катались, на двухместной Буззовой каталке. Конечно, если бы меня об этом кто-нибудь спросил, я бы ни за что не признался, а то заканчиваю последний класс – и горка! Домой к себе я ее не приглашал, вдруг Зубля выскочит в неподходящий момент – и все, обморок. Я однажды видел, как она на крысу среагировала, та вылезла у них в магазине из-под прилавка. Просто стояла и принюхивалась, а Динника как заорет, будто к ним ископаемый крокодил вломился. Мне очень нравится это слово – «ископаемый»! Мы только что закончили всяких древних зверей изучать, и там оно постоянно встречается».

Валленту ужасно хотелось почесать раненую руку, которую он смазал магическим заживляющим составом и забинтовал еще вчера вечером. Это был добрый знак: значит, его колотые раны постепенно зарастают.

«4 января. Сегодня во время перемены спросил у Холля, когда в Ордене будет испытание для желающих стать магами. Он посмотрел на меня с таким удивлением, будто я решил стать грабителем, и говорит: «А я думал, ты природой интересуешься, животными всякими, растениями». – «Это так, учитель, – ответил я. – Просто почему бы не попробовать, если есть такая возможность?» – «Может быть, ты думаешь, что это такая легкая, интересная работа – быть магом на службе Императора? Это постоянные опыты, умственное и физическое напряжение, вредные вещества, отравляющие здоровье! Да мало ли других невзгод подстерегает мага. Ты даже не сможешь никуда уехать, потому как будешь связан пожизненным договором! Причем, скорее всего, тебя направят служить в одну из провинций или отдаленных областей Эвраны. Ты с родителями уже разговаривал?» Нет, конечно, с какой стати я буду посвящать их в свои планы? Мне мама еще год назад сказала, что примет любой мой выбор. А отец ее все равно послушает, так что с ним обсуждать профессию вообще не имеет смысла. В конце концов, я себе жизнь устраиваю, а не им, они-то уже при деле. Я так Холлю и ответил: «Зачем?» – «Может, они посоветовали бы тебе что-нибудь не такое бесповоротное?» – «Да что вы, в самом деле, учитель! – говорю я. – Меня еще никто не принял, а вы уже гроб заказываете. Может быть, и нет у меня никаких способностей». – «Дай-то Бог, чтобы так и оказалось», – сказал он. Короче, сбор претендентов у нас в школе, 18-го января, в воскресенье. Прямо с утра!

8 января. Бузз почти все свободное время проводит в театре, перенимает опыт у старого Наггульна. Не знаю уж, какой такой опыт он у него приобретет, по-моему, Бузз уже давно лучше него рисует. Только в театре он работает почти «нелегально», так как у него нет позволения и он не платит налоги. То есть как бы не платит, на самом деле, конечно, все, что полагается, отдают имперской Канцелярии, только Буззово имя нигде не упоминается.

11 января. Пошел сегодня на коньках кататься, погода была хорошая. Солнца и ветра почти нет, снег со льда вовсе убрали и даже чем-то зачистили, так что получился почти гладкий каток. Бузз, конечно, не пошел, зато многие другие появились, даже Клуппер. А с ним Динника, он ее за руку по льду водил. Сам-то без коньков был! Я к ним лихо подкатил, как заядлый конькобежец, и говорю: «Привет!» Клуппер почему-то засмущался. «Давай помогу, Динника!» – говорю я. Все-таки я на коньках был, а Клуппер – в ботинках, бегать в них по льду было несподручно. «Ты меня на берегу подожди», – сказала она ему, и мы покатились! Она, конечно, так себе ездила, без моей поддержки точно бы грохнулась, и коньки Клупперовы ей велики оказались. Пару раз она так неловко повернулась, что мы с ней едва не завалились в кучу малу. А Клуппер в это время стоял на берегу и приплясывал от холода. Проехали мы таким образом круга три вдоль снежного вала, и вижу – знакомая фигура появилась. Я как узнал Маккафу, так что-то у меня внутри вниз упало, а вслед на этим «чем-то» и я сам чуть на льду не растянулся. Почему она так на меня действует, понять не могу. Динника меня спрашивает: «Тебе плохо, Мегги?» Это она так мое имя сократила, а то, говорит, язык сломать можно. Не знаю, что такого сложного в моем имени, и подлиннее бывают. «Все в порядке, – отвечаю, – просто я на кочку наехал. Не пора ли нам вернуться на берег? А то Клуппер совсем замерз». – «У меня только получаться стало, а ты – на берег!» И тут мы чуть с Маккафой не столкнулись, решили повернуть налево – и она нам навстречу, летит как ветер. Я едва успел Динникову руку отпустить, а то бы она, между нами проезжая, нас обоих уронила. Да и сама бы упала, дурочка! Промчалась мимо, нос задрав, и когда снежная пыль рассеялась, я увидел, что Динника сидит на льду и пытается встать. «Что за наглая девка! – злобно сказала она. – Эта дура меня толкнула!» Я помог ей подняться, и вижу, Клуппер с берега сорвался и к нам бежит. А Маккафа уже шагов за пятьдесят от нас катается и в нашу сторону не смотрит, как будто ее это не касается. Еще и прыжки при этом совершает! Когда успела так научиться, не понимаю. «Что случилось? – спрашивает Клуппер. Шарф у него вылез из-под пальто, а пар изо рта так и валит. – Кто эта девушка, почему она на тебя напала?» А Динника ничего не ответила, стояла и снег с шубы отряхивала. «Что вы молчите?» – Это он уже меня спросил, потом посмотрел в Маккафину сторону и узнал ее. Тут я подумал, что пора домой идти, всякое удовольствие от коньков пропало. Смотрит на меня Клуппер, как судья на допросе – я сам видел, когда с отцом в суд ходил – палец в перчатке выставил и говорит: «Мало тебе Маккафы было, ты теперь за Диннику принялся?» Что я мог сказать ему в ответ? «Так вы с этой каланчей знакомы?» – Это меня уже сама Динника спросила. «Да, – говорю, – я был с ней знаком, но сейчас наши пути разошлись. Ну, по домам?» – «Давай, Динника, я тебя домой провожу», – сказал Клуппер. Она нехотя так проехала пару шагов, будто не знала, что бы такого ей сделать, чтобы свое падение загладить, потом и говорит: «Мегги, познакомь нас. Ей, наверное, обидно, что ты с ней больше не дружишь, вот она и решила напомнить тебе…» – «Глупости! – сказал я. – Придумаешь тоже». Ну не мог я им признаться, что Маккафа сама меня бросила. И придет же девчонкам такое в голову, что хоть стой, хоть падай! На лед, кстати, очень несладко падать, это всякий знает, кто на коньках стоял. Почему она решила, что Маккафе может быть обидно? Совсем ведь ничего не знает, а еще предположения выдвигает! Нет, все-таки пока у меня не хватает знаний, чтобы в женской логике разбираться, я это чувствую. Потому что я вообще не понял, как ей такая безумная идея в голову пришла! «Нет, – говорю, – я не хочу, чтобы ты с ней знакомилась, это неподходящая компания». – «Ах, так? – говорит она. – Тогда меня Клуппер с ней познакомит! Пошли!» И как потащит его за собой! Откуда только силища такая взялась, и на коньках стала прямо ехать, я просто поразился. Клуппер, по-моему, упирался, что-то ей возражал, но я уже ничего не слышал, потому что домой покатился, и даже ни разу не обернулся, а хотелось. Глупо было бы стоять и смотреть, как они знакомятся. Вот сейчас пишу и думаю – чем там у них дело закончилось? Подружились или, наоборот, подрались? Маккафа, пожалуй, посильней будет, все-таки она в цирке работает, да и ростом выше, а Динника все больше иголкой орудует.

12 января. Сегодня полдня думал, пока уроки продолжались – спросить у Клуппера про вчерашнюю «встречу на Хеттике» или подождать, когда само собой все всплывет? Так и не решил, а он как будто все забыл и делал вид, что ничего примечательного не случилось. Ну и ладно, потом у Динники поинтересуюсь. Навестить, что ли, ее завтра?

13 января. Прихожу сегодня домой из школы, и вижу, на кухне ловушка стоит, почти такая же, в какую Зубля попался. «Что такое?» – спрашиваю у мамы. «Я сегодня в твоей комнате уборку делала, – она отвечает, – а там под шкафом дыра! Что же ты ее не забил, а какой-то тряпкой завесил? Все равно ветер так и свистел, ты простудиться мог. Отец ее уже заделал, когда обедать приходил. А то, неровен час, крысы разведутся. Вот и ловушку на всякий случай поставили. Зачем ты под кроватью коврик положил?» – «Сам не помню, что-то в голову взбрело. А что это ты какую-то уборку затеяла, я же всегда сам подметаю», – говорю. «Сам-то сам, да только проверить все равно не мешало. Как сердце чуяло, и точно – дыра в стене!» – «Ну, поймали крысу?» – А сам прямо вспотел от страха, что Зубля уже на помойке мертвый лежит. «Пока что нет», – сказала мама. Я едва утерпел, чтобы тут же к себе не умчаться, доел кое-как обед и даже чай пить не стал. Пришел как бы не торопясь к себе в комнату – и сразу под шкаф смотрю, что там делается, как дыра забита и так далее. Слава Богу, папаша только фанерку прибил, да еще криво и не слишком прочно на вид. Тяжело, наверное, было лежа ее приколачивать. Принес я незаметно из чулана железный гвоздодер и сковырнул эту штуку, а там Зубля сидит! Ну, и обрадовался же я. Специально сбегал на кухню, подтащил кусочек мяса, пока мама где-то в другом месте ходила. Надо бы ему коробку завести, вдруг кто-нибудь ко мне вломится, а Зубля под кроватью спит? Хоть не видно будет в первый момент, а там уж что-нибудь придумаю.

15 января. Сегодня у меня подходящее настроение случилось – этакое смелое, да и времени прошло достаточно, так что часа в три пошел я к Блоббу в магазин. Шел и думал, как бы ненавязчиво поинтересоваться, чем там у них с Маккафой закончилось? Так и не придумал, кстати. Захожу я в магазин, а там торговля помаленьку идет, какой-то покупатель у прилавка вертится, а Динникова мама с ним разговаривает. Посмотрела она на меня и рукой себе за спину махнула – мол, там она. Я разделся, прошел прямо за прилавок и в задней комнате очутился. Там Динника под свечой сидела и что-то шила, а как меня увидела, только поздоровалась и больше ничего, будто я посторонний. «Чем занимаешься?» – спрашиваю, как ни в чем не бывало. «Дырку штопаю», – отвечает она. По-моему, она вовсе не это делала, но я не стал с ней спорить, какая в конце концов разница, пусть думает, что я ей поверил. «У тебя плохое настроение?» – сразу спросил я. Уж лучше я слиняю, если ей так захочется, чем буду глаза понапрасну мозолить. «Ты прав, не очень хорошее, – говорит она. – Я думала, что ты еще три дня назад придешь». – «Как-то все собраться не мог. – Не про Зублю же ей рассказывать и наши с ним тренировки. – Уроки, опять же, сложные». Она все сидела и «штопала», даже на руки не смотрела, так у нее ловко получалось. «А со мной ты когда гулять бросишь, через месяц или через два? – вдруг спрашивает она. – Или через неделю?» У меня, по-моему, челюсть отпала, я настолько опешил, что даже слов подобрать не мог! «Она красивая, – продолжала тем временем Динника. – Не то что я, страшилка. Почему ты стал ко мне ходить?» Я кое-как справился с оцепенением и сказал: «Почему ты решила, что это я во всем виноват?! – Оглянулся и рот рукой зажал, испугался, что сейчас ее мама заскочит и меня выгонит, чтобы не буянил. Но она все еще с покупателем общалась. Динника тоже взволновалась и палец к губам прижала, да только поздно. – Хорошо, я скажу тебе. Знаешь, как я ждал ее возвращения после гастролей? То есть, конечно, не то чтобы места себе не находил, но вспоминал постоянно. И вот она приехала, и я пошел ее встретить, и что же? Она стала выше меня на полголовы! Как ты думаешь, удобно мне было бы появиться с ней в обществе – в театре там или том же цирке? И другие мысли появились… – Я вспомнил про странные речи ее отца и решил закрыть Маккафину тему, потому как в ней мне было не все понятно. – А с тобой интересно дружить, ты не только о славе и зрителях мечтаешь, как она, с тобой можно просто разговаривать о всяких вещах. И ты тоже симпатичная, и вовсе не страшная, я, например, нисколько тебя не боюсь…» – «Уходи, – вдруг сказала она. – Я, кстати, не заметила, что она выше тебя, наверное, тебе померещилось». – «Да в чем я перед тобой провинился?» – спрашиваю. До сих пор понять не могу, что ей не понравилось? Она отвернулась и про «штопку» свою забыла, и какие-то звуки до меня донеслись – то ли всхлип, то ли что-то подобное. Может, просто носом шмыгнула. Нет, не на пользу ей знакомство с Маккафой пошло, как чувствовал я, что добром оно не кончится. «Уходи, Мегаллин, – сказала она опять, – мне работать надо». Нет, не понимаю я девчонок, как ни стараюсь. Что Маккафа, что Динника – вечно меня в тупик ставили. Оделся я в полной растерянности и домой пошел. И всю-то дорогу глупая мысль в моей голове свербела: выходит, остался-таки я без этих штанов-кюлотов. Так и не увижу, видимо, что это за одежда такая. Эх, надо было еще подождать с визитом, может, как-нибудь само бы все утряслось? Да что теперь об этом думать, надо жить дальше.

17 января. Что-то я занервничал перед испытанием. Узнать бы как-нибудь, что это за штука такая и к чему готовиться! Только все, кто что-то слышал об этом, говорят, что подготовиться к этому невозможно, потому что проверяют саму природу человека, то, что уже заложено в нем, и что-то изменить в себе уже нельзя. К тому же задания всякий год немного меняются, и пытаться угадать глупо. Чтобы не так волноваться, тренировал сегодня Зублю. Он уже на задних лапах ходить начинает и через голову переворачивается. А вообще, я в последнее время новые номера с ним перестал разучивать, пусть сначала старые закрепятся. К тому же родители стали подозрительные, и я уже не таскаю сахар и прочую снедь в таких количествах, как раньше. Зачем я с ним занимаюсь? Спроси меня кто, и ответить не сумею.

18 января. Как-то странно эти магистры свое испытание организовали. Честно, говоря, я думал, что все будет намного сложнее, и мне даже неинтересно под конец стало. Со всего города и его окрестностей в нашу школу сошлось и съехалось примерно пятьдесят учеников и даже тех, кто уже закончил школу. Кто один, кто два, а кто и десять лет назад, но таких взрослых было всего человек пять. Развели нас по несколько претендентов по кабинетам и рассадили подальше друг от друга, чтобы мы не отвлекались на соседей. Были все учителя, два молодых мага первого уровня (из них один – тот самый, который в прошлом году приходил к нам в класс и резал летучую мышь) и почему-то один сотрудник Отдела частных расследований. Они расхаживали по кабинетам и насмешливо смотрели на нас, но ни с кем не разговаривали, только между собой и порой с учителями. Один осведомленный парень перед началом мне сказал, что те, кто не подойдут Ордену, смогут попробовать себя в Отделе. Там, мол, есть целое подразделение людей, которые по всей стране борются с магами-мошенниками, всякими самоучками и проходимцами, обманывающими людей с помощью магии. Тоже, конечно, интересное занятие, но природа, пожалуй, мне больше нравится. Посмотрел я на одного такого следователя в суде и тогда еще подумал – работка так себе, всякие доказательства собирать, с трупами возиться, протоколы строчить и так далее. Да я, кажется, уже говорил об этом в первой тетради, так что не буду повторяться. Нас всех переписали: кого как зовут, кто где живет, кто родители, дату рождения. Тот же грамотный тип – его звали Нужжол – опять стал всем объяснять, что они специально так делают, чтобы потом письма разослать с сообщением, кому прийти для второго испытания, кому обратиться в Отдел, а кому отвалить подальше. Хотя последним, наверное, вовсе ничего не посылают, так он сказал. Короче, каждому дали свой личный номер и отправили по кабинетам, и там нас ждали каждого свой набор магических предметов. Тут мы подписали бумажки, в которых говорилось, что Орден не отвечает за последствия и вообще как бы не при чем. Я чуть не испугался, а потом выбросил эту бумагу из головы, подмахнул ее и сел читать свое задание. И хотя поначалу волновался, то потом быстро перестал – потому как оно показалось мне порядочной чепухой, и я понял, что как будет, так и будет, и ничего поделать нельзя, то есть от меня тут ничего не зависит. Предметы-то, кстати, оказались вовсе даже не магическими, разве что порошок в одном пакетике, и на каждом был написан его номер. Чтобы мы не путались, видимо. Как сейчас помню первое задание: «В пакете 1 содержится смесь вещества А и вещества Б в неизвестных долях. Мы знаем только, что А окрашивает воду в синий цвет (нарисован кружок синего цвета), а Б – в красный (а тут нарисован красный кружок). С помощью стакана 2 с водой определите пропорции веществ А и Б в пакете 1 и запишите ответ в соответствующую графу бланка». Ну, и что же? Высыпал я эту ерунду в воду, она, конечно, окрасилась в неведомо какой цвет – чушь какая-то, но прозрачная. Поглядел я ее на свет, прикинул на глаз и числа вписал куда надо. «В пакете 3 содержатся в неизвестных долях соль и сахар. Попробуйте это вещество на вкус (можно съесть все) и определите пропорции соли и сахара в нем, запишите ответ в соответствующую графу бланка». Очень надо было – этакую гадость съедать! Третье задание показалось мне самым сложным. В двух непрозрачных мешочках лежали две одинаковые монеты, и нужно было определить, в каком году каждая из них была отчеканена. Смотреть-то нельзя было, за этим внимательно учитель следил – руку туда суешь и елозишь по монете пальцем, эти мелкие циферки нащупываешь. Кстати, это надо делать одновременно, то есть двумя разными руками! Я честно признаюсь, что порядком вспотел, пока в мешках ковырялся. Но нет, все-таки четвертая задача не проще оказалась, я минут пять этот дурацкий порошок нюхал, прежде чем написать доли трех разных веществ, из которых его намешали. Одно, понимаешь, пахнет яблоками, второе – рыбой, а третье горелым сахаром! А дальше уже совсем просто было: какую-то палку на глаз измерял, взвешивал кусок деревяшки и определял, сколько золотников воды в миске. Посмотрел я на часы после всех своих мучений – ба, целый час прошел, а я и не заметил. Стал я потихоньку за другими конкурсантами подсматривать, у них были не совсем такие же задания, как у меня, но похожие, так же точно надо было на глаз, нюх и вкус угадывать составы разных смесей. Не знаю, магам, конечно, видней, но мне эти «опыты» показались несколько глупыми. Зачем, скажите на милость, мне нужно «взвешивать» что-нибудь в руке, когда есть нормальные весы с гирьками на один золотник, два и так далее? Да и составы смесей можно узнать не таким примитивным и неточным способом, как нам предлагалось. Но все же я догадался, что таким образом они хотели узнать, насколько в нас развита так называемая «интуиция». Я точно не скажу, что это за штука, но на этом экзамене, по-моему, ей было самое место. Но долго мне не дали рассиживать – учитель заметил, что я ничем не занимаюсь, и подошел ко мне проверить, как у меня дела. Кажется, он не ожидал, что я уже справился со всеми заданиями, но виду не подал, забрал заполненный бланк и отправил меня домой. Так я и ушел, и не смог ни с кем обсудить наши «опыты». Мама меня вечером спросила, чем я занимался, пришлось ей рассказать, что ходил экзамен в Орден сдавать. «Ну что ж, все-таки дело в жизни», – сказала она. Но как-то не слишком весело, по-моему. «Да ладно тебе, мам, может, я еще не поступлю», – утешил я ее, но она все равно не обрадовалась.

19 января. Рассказал сегодня Буззу с Клуппером про свой вчерашний поход в школу, и тут оказалось, что Клуппер тоже там был! «Я тебя видел», – сказал он мне. «Что же не подошел?» – спрашиваю. «А зачем? Что бы такого полезного ты мог мне сообщить?» А Бузз сказал: «Ты же хотел природой заниматься, птицами всякими, свиньями». – «Ну и что, – ответил я, – одно другому не мешает. Вдруг я магию третьего уровня открою?» – «Ну-ну, – сказал Бузз, – оживишь труп, а он тебя за горло – цап!» Тут мы все трое рассмеялись, только Клуппер как-то визгливо: испугался, наверное.

23 января. Зубля забрался на стол и смотрел, как я макаю перо в чернильницу, а потом засунул туда свой длинный нос и вымазался. Я засмеялся как сумасшедший, он обиделся и ушел под кровать. Интересно, он так и будет с черным носом ходить или как-нибудь почистится? Нарочно не буду его купать, тем более что он так и не полюбил это занятие. А я хотел написать про то, как ходил к Диннике. Можно сказать, что я просто заставил себя к ней пойти, по двум причинам: делать все равно было нечего, и мне не нравилось, как мы в прошлый раз простились. Ну, и если уж совсем честно, от мыслей про неведомые кюлоты никак не мог отделаться. Оделся потеплее – сегодня дико холодно – и пошел, пока не стемнело, прямиком через Конную площадь. Пока я к ней добирался, нос у меня чуть не отвалился от мороза! Зато у них дома дровишки почем зря в печи горели, и всякие лампы тоже, так что мне в моем свитере даже жарко стало, когда я пальто скинул. Я сперва боялся, что Динника не захочет со мной разговаривать, и ее мама мне скажет, чтобы я проваливал и больше к ним не приходил. И что же? Эта девчонка, по-моему, чуть мне на шею не бросилась, когда меня увидела! Но присутствие мамы, кажется, ее остудило. Как прикажете после этого ее понимать? Она увела меня к себе в комнату, а я там до этого ни разу не был. Тут мне стало совсем невмоготу, и я свитер снял, а то с меня от жары уже пот стал катиться. Сразу было видно, что здесь живет девчонка, которая занимается всяким рукоделием – повсюду коробки с нитками, обрезки тканей и, самое главное, иголки, они лежали везде и норовили воткнуться мне в зад при каждом удобном случае. Еще я измазался об кусок мела, валявшийся в кресле, но это я заметил уже потом, когда встал. Динника стала мне показывать свои изделия и даже некоторые надела, заставляя меня отворачиваться к окну. Я один раз краем глаза подсмотрел, и не понял, чего она стесняется, все равно ведь нижняя рубашка на ней была. И в ней, кажется, она в тот раз, летом, вместе со мной купалась. Я, конечно, мало понимаю в нарядах, особенно женских, но некоторые из них вполне можно было продавать на рынке, смотрелись они достаточно красиво. «Ну как, получится из меня модельер? – спросила она. – Я хочу свой салон открыть, чтобы знатные дамы у меня платья покупали». Серьезная девчонка эта Динника! «Зачем же ты в школу ходишь? – сказал я. – У тебя и так отлично получается». – «Глупый, я же еще не все умею делать, и у меня диплома нет. А где мне еще его получить, если не в школе? Кто ко мне в салон пойдет без диплома? И позволение не дадут». – «Это точно, – сказал я, – извини, чушь спорол. Слушай, а почему твой отец никогда мне на глаза не попадается?» – «Ты знаешь, мне тоже», – сказала она, и мы засмеялись так, что стены затряслись. Тут же ее мать зашла и притащила нам бутербродов с маслом и какой-то напиток – вроде и не чай, а вроде и не компот, что-то сладкое и горячее. Оказалось, что это все-таки чай, просто редкий сорт и со всякими травяными добавками. «Он согреет тебя на обратном пути», – сказала мне Динника. «Мне будет тепло от того, что ты на меня больше не сердишься», – выдал я фразу (сейчас мне за нее немного стыдно, очень уж она какая-то театральная), но она сделала вид, что не заметила. «А Клуппер ходил сдавать вступительный экзамен в Орден! Вот чудак, правда?» Услышав эти слова, я подумал: «Признаться или нет, что я тоже?..» И все-таки не утерпел, проболтался: «Что-то я его там не заметил». В общем, закончилось все тем, что мне пришлось рассказать ей все подробности испытания, она слушала и только головой качала, но ни слова не вставила. Что мне в ней нравится – умеет молчать, когда нужно, смотрит в глаза не отрываясь, и при этом у нее такой вид, будто важнее тебя на свете ничего нет. Даже свой чай забыла отхлебывать, и пришлось ей напомнить, только он у нее уже остыл к тому времени. «Странные люди эти маги», – сказала она, когда я закончил свой рассказ. «Это почему же? Твой отец странный?» – «Он не настоящий маг, – отмахнулась она, – просто раздобыл где-то руководство и купил позволение. Я имею ввиду магов, которые работают в Ордене. Да вот хотя бы того, который в цирке выступал. Помнишь такой номер – маг и какая-то девушка, он ее по воздуху носил. Хоть бы слово зрителям сказал или просто показался, а то все в тени стоял, я так хотела на него посмотреть, а не вышло. Я думаю, они специально свои лица от людей прячут, чтобы их не боялись и на улице не узнавали». – «Девушка?» – пробормотал я. Как я при этом себе чай на коленки не вылил, не знаю, рука у меня так и дернулась. Как она не узнала в Маккафе эту артистку, понять не могу – видимо, из-за грима и всяких блесток на ее лице. Может быть, глядела на ее выступления с последнего ряда? «Я с тобой про мага говорю, – рассердилась она, – а ты только о девушках и думаешь!» – «Извини, – сказал я самым униженным голосом, и ее лицо вновь разгладилось, – просто мне показалось, что на арене выступала не девушка, а школьница». – «Какую ты чепуху городишь, даже неловко слушать. По-твоему, школьницы девушками не бывают, что ли? Я, например, разве не девушка?» Тут я подумал, что наш разговор принимает опасный характер, потому что не знал, чего мне от нее ожидать. Она могла под каким-нибудь предлогом выставить меня за дверь, вспомнив свои прошлые «обиды» на меня (отчего и почему они случились, я с тех пор так и не понял), или, наоборот, залезть ко мне в кресло, чтобы показать мне свою взрослость. Надо признаться, что это я сейчас такой умный, а тогда, глядя на ее розовую физиономию (она, кстати, в последнее время заметно похорошела), просто обреченно ждал, что такое она вытворит. Но она вдруг рассмеялась и спросила меня, не хочу ли я пригласить ее в театр, раз уж у меня там мама работает. Я сразу вспомнил наш «культурный поход» с Маккафой и спектакль про украденную принцессу. «Ладно, – сказал я, – узнаю, какие есть в репертуаре пьесы, и сходим как-нибудь в выходной». – «Ты только не тяни долго», – строго сказала Динника. На том и порешили: я достану билеты и зайду за ней, если не в субботу, так в воскресенье.

25 января. Вчера в театре шел какой-то совсем уж детский спектакль, и я решил не водить на него Диннику. Зато сегодня в два часа давали «Сокровища горного короля» со всякими подземными драками, погонями и так далее. Я его уже немного посмотрел недели две назад, когда ходил к Буззу на «работу»: актеры его репетировали, и он мне понравился. Конечно, я видел только один эпизод (там актеры на мечах дрались). Но это даже к лучшему оказалось, потому как если бы я посмотрел еще какие-нибудь, то крепко подумал бы, прежде чем на него билеты покупать. Нет, никак не могут наши режиссер и драматург без любви в своих постановках обойтись! Понятно, что драматург (я его как-то видел на репетиции – самый обычный тип, и не скажешь, что у него такая редкая специальность) режиссеру такие пьески подсовывает, но надо же и меру знать! Всюду-то у него всякие принцессы и колдуны фигурируют, почему-то все как на подбор злобные и страшные. Неудивительно, что после таких представлений у людей складывается превратное мнение о магах. Мне, например, один из двух, что принимали у нас экзамен, понравился (не тот, который резал летучую мышь на уроке). В общем, драк в этом спектакле – кот наплакал, не больше половины всего времени! А Динника прямо оторваться не могла, смотрела во все глаза, особенно когда герои разговаривали. Я думал – что она там высматривает, и так же все отлично видно, а потом она прошептала мне в ухо (как раз во время потасовки!): «У них в одежде стилевой разнобой». Вот так штука! Я чуть сюжетную линию не потерял, пока пытался усмотреть этот самый «разнобой», но так ничего и не заметил. Ну, думаю, и приятели у меня, один уже художника рисовать учит, а вторая костюмера критикует. А сам-то я неуч, даже какому-нибудь захудалому животноводу не осмелюсь указать, как ему следует свиней выращивать. И как раз перед самым концом спектакля моя мама пришла, деликатно так стукнула в дверь ложи и с удивлением воззрилась на Диннику. Я прямо кожей почувствовал, что ей хочется спросить меня, что случилось с Маккафой и почему я не с ней, но она сдержалась. «Это Динника, – быстро сказал я, – ее отец держит магазин на углу Подковной и Кривой улиц». Так они и познакомились, хоть я и не очень хотел этого. В это время актеры уже раскланивались, но ничего интересного с ними в последние минуты не происходило. Так что мы не много потеряли, пропустив финал (да я и так давно понял, чем у них все закончится). «Понравился тебе спектакль?» – спросила мама, а Динника, нимало не смущаясь, ответила ей в том духе, что смотреть было бы в два раза приятнее, если бы наряды актеров были выполнены в одном стиле. Мама недоверчиво хмыкнула, а моя смелая подруга принялась ей доказывать свое утверждение: «У них там, в подземельях, скорее всего холодно, и местные жители должны одеваться тепло: в «меховые» плащи и так далее. Но костюмер одел почему-то не всех, а только некоторых актеров, а на слуг, наверное, вообще реквизита не хватило, ходят в чем попало. Одни дамы в платьях с вырезом, другие без, у одной вообще спина голая, а представьте себе, что вы спускаетесь в подвал своего дома и живете там. Как вы будете себя там чувствовать в легком платьице?» – «Действительно, у нас негусто «зимнего» гардероба, – ответила мама, – здесь ты попала в точку, Динника. Тебе действительно мешали смотреть такие мелкие нестыковки?» – «Они совсем не мелкие, потому что одежда должна гармонировать с воображаемой обстановкой на сцене, а иначе зритель подумает, что раз в нарядах актеров – фальшь, то и с их чувствами тоже что-то не так, и весь пафос пьесы пропадет втуне». Вот завернула! Я еле запомнил ее фразу, и то минут пять восстанавливал в памяти, прежде чем записать на бумаге. Особенно мне понравилось, как она слово «втуне» ввернула, мама так и выпучила на нее глаза. «А где ты учишься, Динника?» – спросила она. И Динника ей рассказала про свою Школу искусств, и как она там учится шить модные вещи. «Она здорово шьет, мама, – встрял я, – вот обещала мне штаны, называются кюлоты». – «Неужели? А я и не знаю, что это такое». Не понравилось мне, как она с улыбкой на Диннику смотрела, будто специально для меня хотела этим сказать: была у тебя красивая девочка Маккафа, а стала такая неказистая швея, которая думает, что понимает в костюмерном деле больше профессионала. «Ладно, мне Диннику проводить надо», – сказал я, и мы пошли в гардероб, а мама еще задержалась в театре по своим делам. На улице уже темно было и фонарщики лазили по столбам, поджигая плошки. Ветра не было, поэтому они быстро от столба к столбу со своими лестницами перемещались. В прошлом году наш фонарщик поскользнулся на самом верху, упал и сломал себе ногу, и к нам приходил человек из имперской Канцелярии, предлагал папе заняться этим делом. А он разве может заседание суда покинуть? И тут я вылез и говорю: «А можно я буду их зажигать?» Но оказалось, что школьникам нельзя, и вообще до пятнадцати лет запрещено наниматься на работу. А жаль, десяток-другой дукатов в месяц мне бы не помешали. Довел я ее до дверей, она ко мне повернулась и сказала: «Как-то глупо я со своими советами выступила. Театральному делу не обучалась, а туда же, сама учить вздумала». – «Не кручинься, – ответил я, – все в порядке. Ты же по делу, а не просто голую критику развела. А твое «втуне» мне вообще очень понравилось». А она вдруг меня в щеку поцеловала и быстро в дом прошмыгнула, так что я опомниться не успел, как остался один на морозе. Ну и дела.

29 января. Прихожу сегодня из школы, а мама на кухне сидит и какую-то бумажку в руках вертит. «Тебе письмо», – говорит, а сама чернее тучи. Схватил я эту бумагу и в самом верху вижу – красная печать в форме совы, такие же точно на бланках были, куда я на экзамене свои цифры записывал. А пониже – текст: «Уважаемый Мегаллин (лестно, однако)! Сообщаем Вам, что Вы успешно прошли первый этап отбора в Орден магов Империи с результатом 98 баллов из 100 (и что это значит?) Испытания второго этапа состоятся 15 февраля в помещении ремесленной школы, в 11 часов утра». «Вот, значит, как все сложилось», – сказала мама, не глядя на меня. «Ты как будто хоронишь меня, – возмутился я. – Только один-два человека проходят по конкурсу. Да и что будет плохого, если я магом стану?» Но она мне ничего не ответила, сказала только, чтобы я сам обедал, и к себе в комнату ушла.

1 февраля. Поглядел сегодня в окно и подумал: а схожу-ка я на коньках покататься! Стал их на себя напяливать, и что же? Еле-еле ноги впихнул, и то пришлось носки потоньше выбрать, а то бы вовсе не налезли. Тут я быстро их обратно стянул и встал к стене, там, где у меня карандашные отметки. Измерил свой рост, и оказалось, что за последние два месяца я вырос на три пальца! Это просто чудо. Может, права Динника, и я сейчас такой же высокий, как Маккафа? Достал ее портрет из ящика и долго рассматривал, а сам думал: «Она уже не такая, как на этой картине, а совсем почти взрослая, хоть и школьница». А в чем именно не такая, я бы сразу и не смог сказать. И не стал я вешать этот портрет обратно. Зачем? Все равно она перед моими глазами как живая, только лишний раз напоминать о себе будет. Надел-таки я коньки и пошел на Хеттику, а там уже народу – тьма, только и смотришь, как бы не врезаться в другого конькобежца. Там и Клуппер мне повстречался. «А где Динника?» – спрашиваю. «Не знаю, – говорит он. – Что она, приклеенная ко мне? Хочет кататься, пусть коньки себе покупает». Видно, что наша прошлая встреча ему боком вышла. «А она про тебя вспоминала». – «Правда, что ли?» – обрадовался Клуппер. «Точно. Что ты, мол, ходил сдавать экзамен в Орден». – «Ходить-то я ходил, – говорит он, – да только пришел мне ответ, что не подхожу я им, что не справился с заданием. А ты как? Конечно, это не мое дело, но все же?» Пришлось признаться, что мне положительный ответ пришел, и с ним предложение принять участие во втором этапе. Он меня поздравил с успехом, но как-то натянуто, а потом говорит: «Я особо и не рассчитывал, честно говоря. Это было бы слишком невероятно, чтобы из одной семьи вышло сразу два мага». – «А тебе брат рассказывает про свои дела? – спрашиваю. – Чем там занимается и вообще?» – «Деррек-то? С какой стати он будет мне рассказывать, если мне это все равно уже не понадобится? Да и живет он отдельно, комнату снимает на Береговой улице». – «Престижный район, – говорю, – дорогой». – «Ну, он же на свою стипендию живет. И нам помогает. Раза в два больше нам приносит, чем я от Блобба». Тут, похоже, у него совсем настроение испортилось, потому как он сорвался с места и стал как сумасшедший между детьми лавировать, посетителей катка распугивать. Так и уехал, не попрощавшись.

9 февраля. Сегодня Холль меня после уроков задержал и говорит: «Я слышал, ты успешно прошел первый этап. Извини за мои прошлые слова, наверное, я был не прав и твое призвание – магия, а не природа». «Откуда вы знаете? – спрашиваю. – Вам Клуппер сказал?» – «Не совсем, – ответил мне Холль и улыбнулся. – Все-таки мы со стажерами иногда общаемся. Теми, которые нашу школу окончили». (Тут я сразу про Клупперова брата вспомнил.) «Почему вы решили, что я пройду второй этап? Он ведь, наверное, гораздо сложнее первого?» – «Может быть, и сложнее, – опять улыбнулся учитель, – но в чем-то и проще. Только на моей памяти еще никто не получал такого высокого балла, как ты. Даже если ты не пройдешь второй этап, они все равно хотят принять тебя стажером, посмотреть, что еще ты умеешь делать». Ну и дела! Не знаю, радоваться мне или злиться на любопытных магов. Нашли подопытную мышь. Но маме я не стал пока ничего говорить, зачем раньше времени ее расстраивать?

14 февраля. Я думал, что так же точно волноваться буду, как в прошлый раз, но ничего подобного. Спокойный как жаба в болоте! Это, наверное, потому, что стажером меня все равно примут, даже на результат второго испытания не посмотрят. А там я еще поборюсь, может, способности сами прорежутся.

15 февраля. Как все просто оказалось! Но по порядку. Пришел я к одиннадцати часам в школу, а там уже почти все собрались – те же самые два мага и еще один, которого в прошлый раз не было. С ними директор школы и какой-то незнакомый мне мальчишка из пригорода, тоже претендент. А следом за мной Нужжол пришел, который в прошлый раз меня просвещал. Наверное, не зря он такой осведомленный был, помогла ему подготовка. А может, он просто «талантливый», как и я. И тут же нас по разным кабинетам развели, каждому «своего» мага выделили и заперли на ключ. Причем кабинеты не простые выбрали, а специальные, в них окон не было! (Я даже и не знал, что у нас в школе такие есть. Правда, они совсем крошечные, похожие на чуланы, или мне такой достался?) Из мебели там были только стол и стул – для самого мага, наверное, а на нем какие-то непонятные штуки лежали. «Мой» маг сразу после того, как мы вошли, свечу простой спичкой зажег и на стол перед собой поставил, потом достал вторую и ее тоже зажег, воткнул в подсвечник с ручкой и мне подал, вместе с листом бумаги. «Встань посреди комнаты лицом ко мне и выполняй инструкции», – сказал и сел на свое место, а свечу перед собой водрузил. Еще он снял с шеи какой-то предмет, смахивающий на медальон, и положил его перед собой. Посмотрел я на лист перед своими глазами и опешил, а написано там было вот что: «Вызови дрожь земли»! И все, больше ни единого слова. А ведь всем известно, что маги в своей работе используют заклинания, без них они не могут не только дождь вызвать, но и обычный туман сгустить, а уж про землетрясение и речи быть не может. И я, дурак, подумал, что они специально дали мне невыполнимое задание, чтобы я срезался. Ну, думаю, раз такое дело, то и бояться нечего, и мама обрадуется. А все же интересно мне стало. Как можно землю встряхнуть, если руками не получится, а лопату мне не дали? (Пол-то, кстати, каменный, а сверху досками прикрыт!) Закрыл я глаза и представил я себе, что я там, под столом у мага, в каменном мешке сижу, и так мне стало страшно и тесно, что дернул я плечами, будто камень раздвигаю, и на цыпочки приподнялся. Слышу – грохот раздался, открываю глаза и ничего не вижу, свеча у «моего» мага не горит. Примерно минута прошла, прежде чем он зажег ее, и стул у него при этом на боку лежал, и руки у него как-то неловко вздрагивали, все спичкой не мог по фитилю попасть. «Предупреждать надо, парень», – хмыкнул он и поставил свой стул на ножки. Стал он огнем перед собой водить, все на пол и потолок смотрел, но ничего там не было. Трещины, что ли, искал? Потом подозвал меня к себе и другой лист вручил, и было написано на нем: «Вскипяти воду в блюдце». А сам зачем-то подальше от стола отодвинулся. И тогда я представил, что я – солнце, мне жарко, но хорошо, а вещи вокруг меня и особенно на столе находятся в фокусе моих лучей. Меня остановил легкий стон, донесшийся со стороны мага, и я тотчас представил себя остывшим, черным солнцем, а потом и вовсе вернулся в себя. «Довольно!» – сказал мне маг, он тяжело дышал открытым ртом и утирал пот с красного лица. Но ни единой струйки пара не поднималось от воды, налитой в блюдце. И вообще в комнате было так же прохладно, как и в самом начале. «Мегаллин, – сказал маг. – Ты можешь идти». – «Я не справился?» – спросил я. Он не ответил и подошел ко мне, а затем вдруг поднял горячими пальцами мой подбородок и заглянул мне в глаза. «Ты справился, – сказал он. – Пожалуйста, не пытайся больше так делать, держи свою силу при себе. Тебе еще многому нужно научиться, пока ты не поймешь, как правильно применять ее». – «Хорошо, – говорю, – господин». Когда я вышел из кабинета, в коридоре никого не было, даже директора, и я подумал: «И это все?» Маг тоже вышел за мной и отправился в правое крыло школы, наверное, в кабинет директора, а я решил подождать кого-нибудь у входа. Но почему-то никто не появлялся, а потом вышли все три мага, они увидели меня и заулыбались, а один спросил: «Не терпится приступить к занятиям в Ордене?» – «Просто жду, вдруг еще кто-нибудь выйдет». – «Никто больше не выйдет, дружок, – засмеялись они. – Все остальные уже давно дома. Ты хоть знаешь, сколько сейчас времени?» Тут я догадался посмотреть на солнце – его немного было видно сквозь плотные тучи – и что же оказалось? Времени-то было уже двенадцать часов! Так я и не понял, куда у меня полчаса из памяти выпало. Домой идти совсем не хотелось, отец бы стал расспрашивать – что да как (он, кстати, совсем не огорчился, когда мама ему про мои жизненные планы рассказала). Мама была в театре, и я подумал: а схожу-ка я к Диннике. А потом еще одна мысль появилась, про Маккафу, но я ее отогнал, и бодро зашагал к мосту. Прошел шагов двадцать, и чувствую, что чем дальше, тем мне все трудней и трудней ноги переставлять, а потом понял, что вот-вот свалюсь прямо в снег, и засну в нем, и замерзну насмерть. Уж не знаю, как я до дома добрался, перед глазами какие-то цветные круги вертелись. Пришел домой и не раздеваясь в кровать упал, тут же, конечно, Зубля выскочил и стал меня обнюхивать, пищал как резаный. Пришлось ему стукнуть между ушей, тогда только замолчал и гулять ушел. А я проспал до восьми часов вечера! Вот встал, поужинал и записываю свои впечатления. Зубля из-за угла выглянул, и мы с ним помирились, но дрессировать его я не стал (он не слишком-то настаивал). Родители, конечно, допытывались, что да как, мама хоть и расстроилась и даже плакала недолго, но все равно видно было, что она мной гордится. И как я теперь спать буду? Голова такая же пустая, как бочка из-под пива вечером в день ярмарки. Ничего неохота делать, даже мысли записывать. Да их у меня и нет.

26 февраля. Честно говоря, я боялся, что ребята в школе станут как-нибудь иначе ко мне относиться. Не захотят со мной общаться, например. Но никто как будто не обратил внимания, что я сдал экзамены в Орден, но это, в общем, и правильно – в жизни есть множество интересных занятий. Сам я еще несколько месяцев назад и подумать не мог, что стану магом. В конце концов в этом нет моей заслуги – такой уж я уродился. А может, я еще и не стану магом, мало ли что может случиться. Еще ничего не потеряно, завтра же могу сказать директору, чтобы он передал мой отказ в Орден. Но я этого не сделаю. Если я единственный в целом Ханнтендилле и его окрестностях прошел оба испытания, то тут уж ничего не поделаешь, значит, у меня призвание. Даже маме пришлось смириться, хотя ей очень не понравился такой поворот! «Зато при дворе Императора будет, и никуда не уедет», – утешил ее отец. «Кто тебе такую чепуху сказал?» – возмутилась она. «Ну… – промямлил он. – Друг один, из Отдела частных расследований». – «Мне Холльгурн сказал, что могут отправить куда угодно, хоть на остров Булльтек», – выступил я. «Это плохо, – опешил отец. – А я думал, самые талантливые маги остаются в столице». Уже на попятную пошел, про талант заговорил! Впрочем, посмотрим, что мне в Ордене скажут (из первых рук все узнаю, да и рано мне еще о таком далеком будущем думать).

1 марта. Гуляли сегодня с Динникой в парке, снежками кидались словно малые дети. А потом стали бороться и все в снегу вывалялись. У нее глаза так и горели. Если про Маккафу совсем не помнить, то Динника очень даже симпатичная девчонка. Она сильно изменилась с прошлого лета. Но свое мнение по-прежнему твердо отстаивает (этого у нее не отнять), хотя и не навязывает. Кстати, она явно за меня обрадовалась, когда я поделился с ней рассказом о своем успешном экзамене в Орден. Сказала как бы невпопад: «Вот было бы здорово, если бы ты смог продолжить папино дело!» Я даже понять не успел, что она имеет в виду, как она тут же поправилась: «Я говорю вообще, про благородное и прибыльное дело оказания магических услуг населению Империи». Вот же завернула! Я бы сроду такой фразы не выдумал, а она иногда может. «А я думал, что маги служат Императору и не могут заниматься торговлей», – сказал я. «Да? – смутилась она. – Я и не знала… Да нет, знала, конечно… Фу, какой ты бестолковый!» Короче, она почему-то рассердилась и облепила мне морду снегом.

5 марта. Пошел сегодня через Хеттику и вдруг чувствую – что-то не так. А что, понять не могу, вроде и вчера здесь ходил, и позавчера. Стою, глаза закрыл и мысленно вперед пошел, а сам не двигаюсь. И вижу, как вода сквозь трещины во льду просачивается! А сам лед качается и готов вот-вот развалиться под ногами. Посмотрел перед собой, ничего не увидел, но повернул обратно, к берегу. Какой-то школьник мне навстречу попался и спрашивает: «Ты чего не идешь? Лед трещит?» – «Ага», – говорю. Парнишка неглупый оказался, тоже через мост пошел. Но все равно какой-нибудь растяпа обязательно провалится, каждый год так бывает, однажды на моей памяти один ученик даже утонул. Да, на коньках теперь не покатаешься, да и малы они мне уже, кстати.

9 марта. У меня такое ощущение, будто я своими руками расписал всю свою жизнь на годы вперед. Вот только дня собственной смерти не знаю.

21 марта. Хожу как все в школу, читаю на уроках учебники, вообще веду себя как всегда. И в то же время мне постоянно кажется, будто внутри меня затаилось чудовище. Оно пока еще вялое, беззубое, но оно там. И если ему дать волю, оно может вырваться и убить всех, до кого доберется. Лучше бы я не ходил на эти испытания. Мама вчера посмотрела на меня и поставила мне диагноз: «Нужны фрукты! И овощи». А где ж их взять?

28 марта. Прочитал последние записи и думаю: «Что за штука? Как будто их не я сочинил, а какой-то сумасшедший». Но сейчас все нормально! Бузз меня сегодня спросил: «Ну что, пойдем в этом году на льдинах кататься или нет?» Но как-то без огонька спросил, будто по привычке. Я сразу же вспомнил наше прошлогоднее «плаванье» с Маккафой и купание во льдах. А за этими мыслями и другие потянулись, сижу за партой как истукан и молчу, и Бузз тоже ничего не говорит. «Ну?» – наконец не выдержал он. «Что-то неохота», – сказал я. «И то верно, – согласился он. – Баловство это все. Так и утонуть в одночасье можно». Да и цеплялки лень на новый размер обуви переделывать.

2 апреля. Клуппер сегодня подошел ко мне и сказал, что Динника ждет меня для снятия размеров. Я сначала даже не понял, о чем он толкует, но тут же вспомнил про кюлоты и про наш с Динникой уговор. Видно, скоро придет ей пора отчитываться перед учительницей. Солнце уже вовсю светит, снег почти растаял, и на Хеттике только отдельные куски льда остались. Из-под снега вылезли трупы разных домашних и диких животных, в основном кошек и грызунов. А Зублю теперь вообще домой не загнать! Шляется по всяким помойкам, часто ночевать не приходит. Мне почему-то кажется, что он от меня уйдет. Все равно карьеру циркового артиста я не могу ему предложить. А зачем еще ему со мной связываться? Все, сейчас вот допишу и пойду к Диннике, снимет нужные размеры – и пойдем гулять».

На этой фразе вторая тетрадь Мегаллина заканчивалась. Валлент решил, что справиться с лавиной новых данных ему поможет только выходной.

Глава 17. По следу жизни

Конная площадь, как всегда оживленная в воскресное утро, встретила его привычным гулом человеческих голосов, ржанием коней и суетой торговцев. На этот раз магистр прибыл сюда со Скути, нагрузив ее мешком с товарами и вдобавок взгромоздившись в седло. Бригада Уммона возводила очередной шатер, сам он сидел на широком стуле под навесом, в окружении рулонов всевозможных цветов и размеров, а также складной мебели, и прихлебывал из запотевшего кувшина черное пиво.

– Тебе как обычно? – отрыгнув, спросил он. Валлент кивнул и спешился. – Где ты раздобыл эту клячу? Ей же не меньше ста лет!

– Она еще нас с тобой переживет. – Валлент отсчитал сорок дукатов и высыпал их в протянутую руку Уммона. Основная масса торговцев уже обосновалась на своих пятачках брусчатки, занимаясь раскладыванием товара на полках. Покупателей пока было немного, хотя белое, жаркое солнце уже выглядывало из-за стены здания суда.

Валлент направился к давно занятому им месту Конной площади, куда подручные Уммона должны были доставить палатку и мебель. Они не заставили себя ждать, и спустя четверть часа он смог укрыться от резкого солнца, перед этим обеспечив Скути кормушкой и поилкой, прямо возле откинутого полога шатра.

Выкладывая на стол магические порошки и емкости для смешивания растворов, магистр случайно задел колбу правой рукой и почувствовал резкую боль, волной прокатившуюся почти до плеча. Он был неприятно удивлен тем, что мелкие раны на его запястье и не думают рубцеваться, а, напротив, от незначительного удара открылись, и примерно половина из них выжала из себя по мелкой капельке крови. «Неужели проклятые крокодильи зубы были обмазаны ядом?» – с тревогой подумал он и поворошил кучу упакованных в плотную бумагу порошков, высматривая тот, что мог бы ему помочь. К счастью, сегодня он захватил с собой нужный ингредиент. Смешав в плошке по чайной ложке лечебного вещества и воды, он получил полужидкую кашицу – мощное заживляющее средство, которое тотчас же втер в ранки. Боль немного улеглась, но все же еще несколько минут беспокоила Валлента, заставляя его то и дело пристально всматриваться в красные точки на запястье.

Магистр сел на раскладной стул и прикрыл глаза, стараясь выбросить из головы все мысли, но против воли все время возвращался к взломанной им системе безопасности Ордена. Слабое жжение в руке никак не давало ему забыть о ней. Скорее всего, Мастер обязательно заметит следы крови на зубах чучела, ожившего так некстати. Оставалось только надеяться, что ему еще не скоро придет в голову открывать пасть гнусной твари. Следовательно, повторное изучение системы нужно провести как можно быстрее, а заодно постараться уничтожить явные следы предыдущего взлома. Стереть информацию в своем кристаллике Валлент, видимо, был не в состоянии, разве что попытаться изъять его из кармашка и выбросить. Но эта мысль недолго вертелась в мозгу следователя – еще неизвестно, как поведет себя охранная система после такого грубого вмешательства. Судя по злобной реакции крокодила, она вполне может подвергнуть его воздействию всех четырех стихий в их самых разнузданных проявлениях. И еще какая-то неясная мысль, связанная с Мастером и чучелом, крутилась в голове магистра, но зуд в раненой руке мешал следователю ухватить ее.

Площадь постепенно заполнялась народом, в основном прибывшим из окрестных деревень, и некоторые заглядывали в палатку Валлента. Он споро смешивал мази, сооружал растворы и присыпки, и к полудню уже окупил затраты на порошки, аренду и городской налог. Раны время от времени напоминали о себе, и магистр решил, что рука нуждается в охлаждении, раз боль обострилась в душной атмосфере шатра. И в самом деле, водный компресс немного помог ему, но после него вокруг кровоточащих ранок возникла мелкая красная сыпь, отчаянно зудевшая. Валлент стал всерьез подумывать о визите в медицинскую Академию, где у него со времен службы в Отделе был знакомый врачеватель.

Когда поток покупателей иссяк и он уже собирался перекусить бутербродами с холодным чаем, в палатку вошла чрезвычайно упитанная женщина средних лет. Она была одета в легкое, почти газовое платье ярко-желтого цвета и поминутно вытирала короткую шею цветастым платком. Окинув обстановку критическим взглядом, она несколько мгновений изучала продавца, после чего вразвалку подошла к столику с магическими аксессуарами. Какое-то время дама водила по ним рассеянным взглядом, тиская влажный платок. Наконец она, судя по всему, решилась завести с магистром беседу и подняла на него глаза.

– Позволите вам помочь? – вежливо осведомился он.

Она глубоко вздохнула и сказала неожиданно низким голосом:

– Я была бы вам чрезвычайно признательна, магистр Валлент. Видите ли…

Дама вновь надолго замолчала, явно чего-то испугавшись и вонзив в продавца выпученные глаза. Ее пухлая челюсть непроизвольно задвигалась – слова рождались у нее в гортани, но она, видимо, никак не решалась произнести их вслух. «Откуда она знает мое имя? – с тревогой подумал магистр и внимательно всмотрелся в черты лица женщины, пытаясь припомнить, не встречал ли он ее раньше. – Неужели ухитрилась прочитать мое позволение?»

– Я могу вам доверять? – спросила она вдруг, успокоившись так же быстро, как и возбудилась.

– О, вполне, – заверил ее Валлент. Посетительница начала вызывать у него легкое любопытство, но дальше прыщей на ягодицах его воображение не пошло. – Извольте, вот все мои вещества и атрибуты. Что вам угодно?

– Мне рекомендовал вас один мой знакомый, – продолжала дама. – Она… он сказал, что если у кого-нибудь и может быть нужный мне раствор… или порошок, то только у вас.

– Прошу вас, изложите наконец, что вы хотите?

– Мне нужно лекарство от беременности.

В первый момент Валлент подумал, что ослышался, настолько невероятными были слова посетительницы. Звучало это примерно так же, как если бы она заявила, что ей надоело быть женщиной и она хочет изменить пол – то есть как полный бред.

– Не думайте, что я сумасшедшая, – поспешно сказала дама. – Мне нужен порошок, который помог бы мне избавиться от плода. Он есть у вас?

– Почему бы вам не обратиться в Академию? – осторожно спросил Валлент, решив подыграть обезумевшей жещине.

– Это исключено. Медицинская Академия – имперская организация, они тут же примутся обследовать меня, и уж избавиться от беременности мне там никак не позволят.

Валлент, хоть и не верил ей, также собирался воспрепятствовать этому. Привычно сохраняя спокойствие, он при этом с трудом контролировал вихрь эмоций, одновременно пытаясь сообразить, кто эта женщина и как она могла быть связана с Мегаллином или другим, неизвестным ему человеком, покорившим магию третьего уровня.

– Вы уверены? У кого вы консультировались?

– Это не имеет значения! Все признаки налицо, можете не сомневаться.

То, что она говорила, было немыслимо: за последние восемь с лишним лет ни в Азиане, ни в Эвране не родилось ни одного ребенка. Валлент вдруг заметил, что и жара, и тупая боль в прокушенной руке куда-то отступили.

– Я помогу вам, – сказал он и стал ворошить вещества, рассыпанные на столе, выискивая среди них самое безвредное. Он выбрал желтоватый порошок, смесь шалфея и луговой ромашки – обычное обеззараживающее средство, не способное убить даже муху. – Это должно подействовать.

Она недоверчиво повертела в пальцах товар и даже понюхала его.

– Что это?

– То, что вам нужно. Сейчас я напишу рецепт.

Валлент макнул перо в чернильницу и за считанные минуты выдал текст, способный искренне позабавить врачевателя. Рецепт внушал уважение своей явной серьезностью, а также богатой терминологией. Несмотря на абсурдность требований упитанной дамы и общее безумие ситуации, магистр едва не рассмеялся.

– А это не… опасно? – поинтересовалась она, ознакомившись с творением Валлента.

– Ничуть, – уверил он даму.

– И как скоро появится результат?

– В течение недели, – сымпровизировал магистр. – Точно следуйте инструкции, и вскоре вы заметите, как ваше самочувствие возвращается в норму.

– И только-то?

Магистр оттиснул на покупке свою печать, затем написал цену и дату: 31 июля 819 года.

– Сто шестьдесят дукатов.

Ее рука, направлявшаяся за деньгами, на мгновение задержалась, но затем продолжила свое движение, и вскоре один серебряный и шесть медных кружков звякнули о шершавую поверхность стола. Дама поместила в кошелек приобретение и свернутый в несколько раз листок с инструкциями.

– Если ваше средство не подействует, в следующий раз я приду не одна, – старательно придавая голосу зловещие интонации, произнесла она и поспешила выйти из палатки Валлента.

Тот выдержал короткую паузу и пошел было вслед за ней, по мельканию желтого платья – сквозь откинутый полог – отмечая направление, в котором она двигалась. Он просто обязан был проследить за ней. «Почему она напялила такое яркое платье?» – мелькнула у него недоуменная мысль. Но на выходе из балагана он натолкнулся на крупного парня крестьянского вида. На нем красовались истертые штаны, подпоясанные грубой веревкой, и серая, в потных потеках майка.

Явно нанятый тут же, на площади, «крестьянин» перехватил Валлента мощной ручищей и легко затолкал его обратно в палатку, тут же протиснувшись вслед за ним.

– Разве вы не обслужите покупателя? – неуклюже сострил он и широко ухмыльнулся. Квадратный торс парня перекрывал весь проем, и выскользнуть отсюда без применения магии было бы невозможно. Магистр повернул кольцо лягушкой наружу и закрыл глаза, сосредоточиваясь на кратковременной концентрации сил всех четырех стихий. В такой нервной обстановке он не вспомнил бы ни одного заклинания, поэтому ради простоты ограничился обычным внушением. Незадачливый «крестьянин», плохо подготовленный к магической атаке, вывалился из шатра и покатился по пыльным камням, едва не угодив под копыта Скути. Руками он держался за горло, которое внезапно перестало пропускать воздух. Рядом послышались нестройные крики нескольких прохожих, но сам громила молчал, потому что был не в состоянии вздохнуть.

Поспешно закрыв полог и завязав его шнурком, магистр метнулся в том же направлении, что и покупательница порошка, и уже на ходу снял с «крестьянина» магический натиск.

– Присмотри за моей палаткой, – мимоходом сказал он одному из подручных Уммона. Тот равнодушно кивнул и отправился к торговой точке Валлента.

Толпа людей, хоть и довольно редкие, уже полностью скрыла от магистра желтое платье дамы. Судя по всему, она успела свернуть на Помидорную улицу, по которой двигался поток жителей северо-восточного района и пригородов Ханнтендилля. Расталкивая покупателей и зевак, огибая лошадей, сквозь жаркую пыль и резкие запахи Валлент побежал к повороту на Помидорную. Вслед ему понеслись раздраженные восклицания и ругательства, но магистр игнорировал их, целиком обратившись в зрение

Он очень рассчитывал на то, что дама не свернет с Помидорной и будет так же идти по ней. А то нырнет в какую-нибудь подворотню, и ищи потом, словно крысу на помойке. Выскочив с площади, Валлент взобрался на крыльцо ближайшего дома и уставился поверх людского моря. Впереди мелькнуло несколько бледно-желтых пятен, но цвет их следователю не понравился. Спрыгнув с крыльца, он остановил первого попавшегося ходока с пустой котомкой за плечом:

– Тебе попадалась толстая дама в желтом платье?

Тот рассеянно помотал головой и, не останавливаясь, миновал магистра.

– Очень толстая? – поинтересовался кто-то совсем рядом от загнанно сопевшего преследователя. Пропыленный бородач, неказистый и долговязый, с усмешкой взирал на готового взорваться проклятиями Валлента.

– Очень! – резко сказал он. – Вы видели ее?

– А что она натворила-то?

– Украла мой товар, – скрипнул зубами Валлент, едва сдерживаясь, чтобы не ударить словоохотливого путника сгустком разрушительной магии.

Бородач кивнул и вытянул руку в направлении безымянного переулка, ответвляющегося от Помидорной улицы в двух десятках шагов от площади, сразу за зданием имперского суда.

– Туда, – сказал он коротко.

Магистр, преодолевая сопротивление толпы, пересек улицу и вдоль стены добежал улочки, почти не загаженной конским навозом. Он успел заметить, как дама в желтом платье, что-то обсудив с возницей, усаживается в двухместный экипаж.

– Проклятье! – выругался Валлент и побежал к двуколке, но почти сразу же понял, что может за ней не успеть, хоть она и двигалась довольно медленно. Кроме того, он не хотел, чтобы толстуха его увидела. Следователь заметил грязного мальчишку лет десяти, ковырявшегося палкой в сточной канаве, и крепко ухватил его за плечо.

– Эй, дядя! – возмутился тот и поднял свое зловонное орудие.

– Вот тебе десять дукатов, незаметно проследи за тем экипажем! – резко сказал магистр, указывая на отъезжающую одноколку. – Узнай, где живет толстая дама в желтом платье. Магазин «Бытовая магия» на Подковной знаешь?

– Найду, – кивнул оборванец.

– Вечером жду тебя там, получишь еще столько же. А если скажешь правду, завтра еще добавлю.

К счастью, мальчишка оказался сообразительным. Бросив свое «оружие», он мгновенно сорвался с места, на глазах настигая медленно удаляющуюся повозку. Возница орал на прохожих и звонко ругался, расчищая голосом дорогу. Юный преследователь, не особенно напрягаясь, подбежал к одноколке сзади и выверенным движением пристроился на узком выступе днища, ловко изображая беспризорного шалуна. Валлент удовлетворенно хмыкнул и проследил за экипажем до того момента, пока тот не скрылся за поворотом, направляясь в сторону полуразрушенных Восточных ворот.

Когда магистр вернулся к своему шатру, ничего не напоминало о том, что несколько минут назад здесь произошел эпизод с «крестьянином». Самого пострадавшего также не было нигде видно – скорее всего, он предпочел за благо убраться подальше от свидетелей своего конфуза и не связываться с таким опасным противником.

В течение второй половины дня покупатели почти не беспокоили магистра, позволив ему вволю поразмышлять над странным стечением обстоятельств. Почему «беременная» толстуха явилась сюда как раз в то время, когда он расследует смерть мага, занимавшегося «проблемой деторождения»? Чем больше он думал над этим, тем меньше верил в ее искренность, и к концу дня он уже почти не сомневался, что упитанная дама, если не сошла с ума, то или стала жертвой самовнушения или выполняла чью-то просьбу. Причем просьбу человека, который знал, где и когда можно найти Валлента. Маловероятно, чтобы Мегаллин проводил с толстухой «опыт» по созданию жизнеспособного человеческого зародыша, когда вокруг есть множество здоровых и стройных женщин, которые с жаром бы ухватились за предложение мага поучаствовать в эксперименте. Следовательно, если принять на веру утверждение посетительницы, – чего делать магистру очень не хотелось, – Мегаллин провел свой опыт без согласия будущей матери, и она настолько боится появления ребенка, что готова избавиться от него, несмотря на возможность стать общенациональной героиней и спасительницей народа. Это предположение, кстати, вполне согласовывалось с ужасными стилем поведения и внешним видом погибшего мага в последний месяц его жизни. И она, эта неведомая подопытная, руками дамы в желтом пытается изыскать средство для прерывания беременности на ранней стадии, когда еще чувствует в себе достаточно моральных сил для такого бесповоротного поступка. Выстроив эту логическую конструкцию, Валлент с сожалением понял, что ему только и остается, что надеяться на честную жадность мальчишки.

Подсчитав прибыль, он принял решение сворачивать шатер, хотя до закрытия ярмарки оставалось еще около часа. Но одна лишь мысль об общении с прижимистыми крестьянами вызвала у него содрогание, и магистр стал упаковывать не распроданные зелья. Сняв веревку с ног застоявшейся Скути, он взвалил на нее мешок, и в этот момент на фоне заходящего солнца заметил спешащего к нему Бессета. Тот так резво погонял коня, так что под его копытами клубилась серая пыль.

– Что-то мне все это напоминает, – хмыкнул следователь.

– Я подумал, что могу быть вам полезным…

– Ты мог бы помочь мне, если бы пришел несколькими часами раньше.

– Что-то случилось? – встревожился Бессет. – Убийца не дремлет?

– Почти, – рассмеялся магистр. – Ко мне явилась покупательница, заявившая, что она беременна.

– Что?! Сумасшедшая?..

– Возможно. Женщина способна породить еще и не такую фантазию.

– Но все же вы хотели бы выяснить, кто она такая?

– Надеюсь, что мне это удастся.

Валлент сделал знак сотрудникам Уммона, разрешая им свернуть палатку.

– Интересно, почему она выбрала именно вас? – пробормотал Бессет. – Прямо мистика какая-то.

– Потому же, почему меня выбрал Мастер для проведения этого расследования, мальчик мой. Полагаю, вся «беда» в моей безупречной репутации. В последнее время, кстати, я иногда жалею, что не вел свои дела без особой оглядки на законы. Я не только имел бы дополнительную прибыль, но и избежал бы, возможно, необходимости копаться в этой сомнительной истории со смертью мага.

– А я думал, вы добровольно согласились вести расследование, – неуверенно проговорил юноша, тщательно выбирая место, куда поставить свой лакированный сапог. До «Бытовой магии» оставалось не больше четверти часа неспешного хода.

«Что такое я несу? – внезапно подумал Валлент. – Мне всего лишь хорошо заплатили за работу, в которой я разбираюсь, и я взялся ее выполнить». По руке медленно прокатилась волна тупой боли, полностью захватив плечо и задев своим краем шею. Вместе с ее приходом в сознании мелькнула белая пелена, едва заметно исказившая реальность: формы зданий и людей на мгновении приобрели гротескные, отвратительные и расплывчатые очертания.

– Что с вами? – с тревогой воскликнул Бессет, и магистр почувствовал на своем локте крепкую ладонь помощника. Лошади вдруг всхрапнули и забились на поводьях, словно пытаясь разбежаться в разные стороны.

Валлент отер со лба выступившие на нем капли пота и выпрямился.

– Все в порядке, – ответил он.

В дверях их встретила Тисса, она с усмешкой кивнула на давешнего беспризорника, который сидел на стуле рядом со стойкой.

– Вот, пришел и говорит, что у него есть для тебя важное сообщение.

– Да, да! – обрадованно подтвердил тот. – Я уже боялся, что вы не придете, господин Валлент.

Очевидно, он успел детально рассмотреть позволение магистра, висящее в рамке возле входа.

– Пойдем в мой кабинет, парень, – сказал следователь. – И ты тоже, тебе это может пригодиться, – обратился он к Бессету.

– Я сделал так, как вы мне велели, господин Валлент, и проехал до самых ворот дома, – бодро начал мальчишка, когда они оказались в лаборатории, но вдруг замолчал и выжидательно взглянул на магистра. Тот понимающе, слегка кривовато улыбнулся и запустил руку в свой поясной кошелек. Монетка прокатилась по столу и, звякнув, остановилась перед юным гостем магистра, а в следующий момент уже исчезла в его кармане. – Коляска проехала по мосту и вдоль городской стены, затем через Восточные ворота и дальше, по дороге на Горн. Знаете, там, где дома всяких вельмож? Я боялся, что меня заметит охрана и сбросит пиками! Но у них как раз был обед, и они ушли в сторожку. Коляска остановилась возле ворот, и я тут же спрыгнул.

– Возница тебя заметил?

– Вот еще! – сказал малолетний шпион. – Я сразу спрятался за кустом шиповника, и они не оборачивались.

– Опиши дом, – приказал Валлент.

– В нем два этажа, покрашен в светло-малиновый цвет, вокруг окон белые ободки. Окон на первом этаже четыре, а на втором три. А какие там ворота! Они ярко-красные! Так что не ошибетесь. И еще я считал дома, когда ехал на запятках. Так вот, этот дом – десятый по правой стороне дороги.

– Ты умеешь считать? – удивился магистр.

– В школе-то учился! Целый год. До двадцати я вам хоть ночью сосчитаю!

Магистр помолчал, но юный следопыт, похоже, закончил свой рассказ и выжидательно взглянул на Валлента, затем обернулся к безмолвному Бессету.

– У тебя все? Больше ничего не заметил? Может быть, они обменивались какими-нибудь словами?

– Нет, толстая дама молчала, а возница говорил только с лошадью.

– Хорошо, – подытожил магистр. – Сегодня мы проверим твои слова, а завтра приходи за третьей монетой.

– А вдруг там никого не окажется? – обеспокоился мальчишка. – И вы подумаете, что я вас обманул.

– Что ж, значит, тебе не повезет, только и всего, – отрезал магистр и жестко взмахнул здоровой рукой, указывая шпиону на дверь. – Проводи молодого человека, – сказал он Бессету. Когда юноша вернулся, Валлент втирал в ранки свою лучшую мазь, приготовленную из отборных лекарственных растений. Зелье одновременно и заживляло порезы, и обезболивало их. Если за ночь ему не станет лучше, утром придется сходить в Академию.

– Ты уже понял свою задачу на сегодняшний вечер? – поинтересовался магистр. – Разумеется, я не настаиваю и ты можешь отказаться от этого задания…

– Я схожу туда, – после небольшой заминки кивнул Бессет. – Что я должен сделать?

– Не полюбоваться на ворота, естественно! Ты должен будешь проникнуть на территорию поместья и по возможности попасть в сам дом, чтобы выяснить, кто там живет.

– А почему бы мне не обратиться к охранникам? – засомневался юноша. – У меня ведь есть бумага из Канцелярии…

– И какую легенду ты им изложишь? Для них все твои бумаги – пустое место, потому что вся охрана в городе подчиняется прежде всего своим непосредственным начальникам, а затем маршалу Стоннхесу. Или наоборот, если тебе так больше нравится. Но главное, мы должны узнать имена обитателей дома втайне от них.

– Но почему?

– Вот и подумай над этим, когда будешь пробираться в темноте среди кустов, – ответил Валлент, скривившись от внезапного приступа острой боли в запястье. – Убийца не должен узнать, что расследование смерти Мегаллина сдвинулось с места! Этого тебе достаточно? На почте узнал что-нибудь?

– Да, господин Валлент, – немного оживился Бессет. – Он получал немного писем, но в последний месяц…

– Завтра подготовь отчет по этой теме, – перебил его магистр. – А сейчас оставь меня, пожалуйста, я сегодня порядком устал.

Юноша замкнулся и продолжал хмуриться, мрачно качая головой. Покидая дом магистра, он лишь мимолетно и как-то рассеянно улыбнулся Тиссе, заглянувшей в торговый зал.

Глава 18. Летние забавы

После ужина Валлент устроился за своим рабочим столом и раскрыл следующую тетрадь Мегаллина. Первую страницу целиком занимали довольно небрежно прорисованная надпись: «802 (продолжение)».

«22 мая. Штаны-кюлоты заняли второе место на конкурсе! Динника так обрадовалась, что расцеловала меня прямо при учителях, когда они это объявили. Я сначала стеснялся перед всеми эти штаны носить, а потом подумал – что такого? Другие и не в таких нарядах здесь щеголяют, а некоторые смелые ученики (и ученицы!) вообще в каких-то нелепых трусах и ночных рубашках. У меня же были красивые клетчатые штаны до щиколоток, со смелыми разрезами по бокам. Жалко, пришлось отдать их для школьного музея. А то бы я в них на какой-нибудь свой экзамен сходил – например, по животноводству (там ведь не надо с настоящими свиньями якшаться). А первым признали какое-то подростковое свадебное платье! Девчонка, которая его сшила, возилась с ним несколько месяцев, но куда его можно надеть? Только для музея и годится. Или какой-нибудь карлице продать.

30 мая. Ну и устал же я за последние две недели! В жизни так не уставал, как во время сдачи заключительных школьных экзаменов. Даже испытания в Орден показались мне намного легче. Все я умею – и по дереву вырезать, и олово выплавлять, и даже лить стеклянные поделки, а уж про животноводство и говорить нечего – первый ученик в классе, любая свинья за мной в огонь и воду пойдет. Холль, по-моему, порядком расстроился, что я не буду заниматься домашними птицами и прочей живностью. А после экзамена ко мне подошел какой-то парень и сказал, что он из имперской Канцелярии. Оказывается, мне еще нужно подтвердить, что я твердо намерен стать стажером Ордена, чтобы они предусмотрели на меня статью расходов. И еще они прислали моим родителям письмо с таким же точно вопросом, чтобы, мол, у них была бумага «для отчетности». Одно слово – Канцелярия! Я-то подтвердил и на его бланке закорючку черкнул (надо будет потренироваться свою подпись ставить, а то смотрится как-то по-детски). Отец без лишних слов свое согласие написал, а мама меня еще полчаса донимала, твердо ли я решил или хочу еще подумать.

2 июня. Вчера смотрел, как отправляются в путь цирковые фургоны. Просто вышел к Помидорной улице и пристроился к толпе зевак. Их там каждый год собирается видимо-невидимо, не протолкнешься, но я выбрал какое-то крыльцо и сел на перила. Пыль стояла столбом! Но я сидел повыше других, и на меня она не очень летела, хотя платок ко рту я все-таки прижал. И вдруг я увидел Маккафу. Она тоже стояла на краю своего фургона и смотрела на толпу. Некоторые ее узнавали и кричали приветствия. И вообще, по-моему, ей больше всех махали, потому что она была в одних шортах и майке, высокая и стройная, и уже загорелая. Не понимаю, как Динника ее не узнала, когда зимой на льду встретила. И тут Маккафа меня увидела и улыбнулась (мне показалось, что именно мне), а потом я будто сошел с ума! До сих пор неловко вспоминать. Спрыгнул со своего насеста и через толпу продрался, чуть под колеса следующего фургона не попал, но все же выбрался и к ее повозке подскочил. Чего я хотел? Сам не понимаю, что на меня нашло, на жаре, наверное, голову напекло. А она вдруг тоже спрыгнула, и оказалось, что мы с ней почти одного роста, и я совсем ненамного повыше. Наверное, потому, что на мне сандалии были, а она босиком ехала. Обняла она меня руками за шею, и я ее тоже, а талия у нее такая тонкая и горячая, что я чуть не упал от внезапной слабости в ногах, а тут еще два ее мягких бугорка мне в ребра уперлись. Всего-то ничего постояли так, а мать ее уже что-то визгливо закричала, в толпе загудели пуще прежнего и стали всякие шуточки выкрикивать, и мы совсем друг друга бы не услышали, если бы вздумали разговаривать. В общем, она убежала свой фургон догонять, а я еще постоял немного как оглушенный, потом прошел до ближайшего переулка и в толпу затесался. Не знаю, как я до Хеттики добрался, только в воде очнулся, когда охладился немного. Как же все-таки больно – вот так провожать, когда уже вроде бы забыл ее, а потом вдруг так глупо сорвался! Почему она так поступила? Наверное, скучно ей было на своем фургоне просто так ехать, вот и посмеялась надо мной, дураком.

3 июня. Рылся сегодня в ящике стола, искал свежее перо, и вдруг наткнулся на Маккафин портрет. Забыл про перо, поставил перед собой и смотрел минут пять, не меньше. А потом на шкаф, обратно на тот же гвоздик повесил. Все какие-то странные мечты в моей голове бродят – что Маккафа вернется, я к тому времени стану настоящим стажером Ордена магов, и будет у меня свои средства для отдельной от родителей жизни, а Маккафа переедет ко мне, и… Дальше я не решился подумать, и тут же мамино лицо мне пригрезилось, в тот момент, когда я сообщаю ей о том, что подыскал квартиру на Береговой улице, рядом с Орденом. И все мои мечты рассыпались, как песочный домик. Да и не захочет Маккафа свой цирк бросить, там публика, всякие овации и восторги толпы.

6 июня. Зубля почти не заходит. Бывает только примерно раз в неделю, хотя я его хорошо угощаю, вкусные отбросы припасаю (в подвале, чтобы не протухли). Но он предпочитает с друзьями и подругами по всяким помойкам шляться. Не раз говорил я ему – не гуляй где попало, попадешь в ловушку и погибнешь бесследно, да он разве понимает? Пожрет, вздремнет, и опять по своим делам.

9 июня. Проводили сегодня маму, она с театром а Азиану отправилась. Хоть бы раз в городе осталась! Только что ей тут делать, без актеров и любимого грима? А вчера опять Реннтиги приходили. Наддке позавчера исполнилось одиннадцать лет! А на вид ей, по-моему, все двенадцать, и ведет себя при этом как десятилетняя. Эта загадка природы занимала меня целых пять минут, пока я вежливо сидел со всеми в гостиной. Как бы отучить ее приставать ко мне? Зублю, что ли, натравить?

13 июня. Бузз нынче оформил позволение и пришел ко мне (а я как раз только успел проснуться), чтобы похвастаться. Посмотрел я на эту бумажку, и что же? Вещь, конечно, солидная, да вот только теперь он каждые полгода будет отдавать Канцелярии кучу денег. На них можно было бы купить штук сто леденцов на палочке! Но и зарабатывать при этом он станет все равно, конечно, больше, чем во время учебы. И еще у него пока нет права продавать свои картины на улице, можно только приносить в Музей и показывать директору и прочим «ценителям», и за смешные деньги отдавать для экспозиции! Так в его позволении и написано. Зато печать, нужно признаться, замечательная. Кажется, будто она не только блестит, но и меняет цвет с синего на зеленый, если смотреть на нее под разными углами. Такую даже Буззу не подделать. Я спросил у него: «Как Бюшша поживает?» А он скривился так, будто у него зуб заболел, и ответил: «Ты знаешь, очень уж она неуклюжая, пошел я зимой с ней на горку, а она поскользнулась и на меня упала! Вот я и подумал, что пока здоров и кости целы, надо мне с ней завязывать, но тогда как-то забыл об этом. А недавно стал ей в театре свои декорации показывать, а она и говорит, что вот это – настоящее искусство, а не то, что я на досуге рисую – всякую ерунду, цветочки да фруктики. Короче, уже месяц, как мы с ней поругались на почве живописи». – «Поздравляю», – сказал я. «А ты как, все к Блоббу в магазин ходишь?» – спросил он. «Редко», – так я ему сказал, и не стал рассказывать ни про нашу последнюю встречу с Маккафой, ни про другие женские дела. Кому это любопытно, кроме меня? Тут он поинтересовался, скоро ли мне надо будет начинать учебу в Ордене, и велика ли стипендия. Ничего этого я не знаю – Холль мне как-то сказал, что должно прийти отдельное письмо. Но обычно стажеры начинают работу в сентябре, такова вековая традиция.

14 июня. Такая жара, что вообще ничего неохота делать, даже купаться. Пришел Зубля, и я встал и принялся его дрессировать. Он с недовольным видом попрыгал в кольцо и ушел спать под кровать, там еще относительно прохладно. И тут пришли Клуппер с Динникой и в окно позвали меня на Хеттику. Я у Клуппера спрашиваю: «Ты что, уже всю посуду вымыл?» И кто меня за язык тянул? Он так на меня посмотрел, что я подумал – так недолго и друга потерять, хотя что уж такого стыдного в его заработке? А Динника говорит: «Можно мне зайти посмотреть, как ты живешь? Я специально уговорила Клуппера к тебе заглянуть». Не мог же я ей отказать! Пришлось мне срочно Маккафин портрет обратно в стол прятать, и заодно под кровать заглянул, убедился, что Зубля в коробке дрыхнет. Клуппер тоже явился, не захотел нас с Динникой наедине оставлять. Стали мы втроем по дому расхаживать, везде побывали – и на кухне, и в кладовке, и в гостиной, и в спальне родителей, и даже на чердак слазили (там очень пыльно и жарко, и нет ничего интересного, даже летучих мышей). «А у тебя дом ничего, почти как у меня», – одобрила Динника. Клуппер почти все время молчал и смотрел все больше на Диннику, чем на мебель и прочую обстановку. Буззова картина, которую тот создал еще года два назад (на ней моя мама в полный рост, в театральном интерьере) им не очень понравилась. «Как будто ребенок нарисовал», – сказал Клуппер. «Ты ничего не понимаешь в современной живописи, – сказал я. – Это направление называется наивный метареализм, Бузз его раньше исповедовал». – «А, так это Буззово полотно! – воскликнул он. – Теперь мне все понятно. Сейчас-то он рисует намного лучше». – «А кто это – Бузз?» – спросила Динника. Мы наперебой стали расхваливать этого замечательного человека и художника, а я добавил еще самые свежие сведения про то, как он обзавелся канцелярским позволением. «А мне еще целый год учиться», – мрачно заметила Динника. «А мне лет семь или восемь, – пожал я плечами, – ну и что?» Клуппер же промолчал. «Ну, – протянула она, – твоя учеба – это все равно что работа, стипендия, наверное, раза в два больше, чем доход от торговли товарами бытовой магии». – «Ну, этого я не знаю, – сказал я, – мне не сообщили. Может, и меньше». – «Мы идем наконец купаться или нет?» – встрял Клуппер. «Мы же еще в комнате Мегги не были!» – ответила Динника. Она первая вошла, и вдруг я чуть не поседел в одночасье – как бросится мне на шею (я едва не выпал в коридор)! И прямо в ухо взвизгнула, так что я даже оглох на минутку. Я только Зублин хвост успел заметить, исчезающий под шкафом, – видно, он как раз посреди комнаты разминался, когда мы в комнату завалились. «Крысы!» – заверещала на весь дом. Да что такого – Зубля обыкновенный крыс, довольно чистый (я все-таки иногда протираю ему морду и лапы мокрой тряпкой, правда, без мыла, иначе он может вообще никогда не вернуться), никого не кусает. Зачем так орать? Я так и знал, что этим дело закончится, и придется мне рассказывать про дрессировку. Признать, что зверьки разгуливают по нашему дому как по своему собственному, было бы мне не слишком приятно. Вот я и сказал, что это была моя ручная крыса Зубля мужского пола, дрессированный, что он умеет делать все, что и собаки в цирке, даже ходить на задних лапах, и спит под кроватью, в коробке. Они мне поначалу не верили, и пришлось показать коробку и кольцо, и дырку в стене, завешенную куском ткани. Клуппер этак скептически усмехался, а Динника сперва смотрела на меня как на сумасшедшего, а потом вдруг сказала: «Ты мне покажешь его трюки?» Но, по-моему, она сказала это как-то не слишком искренне. Наверное, решила, что с ее стороны это будет вежливо, а может быть, хотела загладить впечатление от своих громких криков. Я попросил их никому не рассказывать про мою ручную крысу, а то если отец узнает – не только меня изругает, но и намертво законопатит дыру, так что ее заново не прогрызет и целая толпа крыс. Короче, выпили мы по стакану теплой воды и пошли купаться. Велик был соблазн прямо под окнами в воду плюхнуться, но у нас тут дно не очень чистое, и сточная труба совсем недалеко, так что удовольствия на самом деле было бы мало. В общем, дальше ничего интересного не случилось, проторчали на пляже кучу времени. А под вечер Клуппер захотел Диннику домой проводить, но она сказала: «Тебе же не по пути! Пусть меня Мегги проводит, а ты не беспокойся». Действительно, ему ближе было бы тут же через мост перейти, а дальше по левому берегу Хеттики – и дома. Видно было, что Клупперу ее предложение очень не понравилось, да что было делать? Скрипнул зубами и согласился. И мы пошли к ней, а по дороге, когда мы уже на Театральной были, она мне и говорит: «Клуппер очень страдает от того, что не смог пройти по конкурсу, говорит, что через год еще раз будет пробовать. И мыть посуду ему жуть как надоело, он мне признавался». – «Ну и что? – говорю я. – Кто-то же должен этим заниматься». – «У него уже пятна на руках стали появляться». – «К чему ты клонишь? – спросил я. – Хочешь, чтобы я уступил ему свое место стажера?» Она засмеялась и взяла меня под руку, и шла потом так, будто у нее ноги подкашиваются. Признаюсь, мне это было приятно, хоть я до этого и устал нырять и плескаться. «Твой отец ведь в судебной охране работает, верно?» Я все еще не мог понять, чего она хочет. «А что, Клуппер нарушил закон? – спрашиваю. – Украл пустую склянку? Его нужно арестовать?» Тут уж она просто в голос захохотала и повисла на мне, как пальто на вешалке, так что я даже зашатался от натуги. «Да нет же, что за нелепые у тебя мысли! Клупперу нужна нормальная работа, чтобы он не рисковал своим здоровьем». Тут только до меня дошло, что она подыскивает ему солидное занятие. «Ты думаешь, у него нет совсем никаких шансов?» – говорю. «На что?» – удивилась она. «На то, чтобы стать продолжателем дела твоего отца. По-моему, он мечтает именно об этом». В это время мы уже к ее дому подходили, и она отняла у меня свою руку и отступила на шаг в сторону, и как-то непонятно на меня взглянула, но я все-таки подумал, что зря про ее отца ляпнул. Хотя, в общем, ничего особенного, обычная фраза. «Вот смотрю я на тебя, Мегги, – сказала она укоризненно, – и думаю: глупый ты или жестокий? Но злиться на тебя я все равно не стану, не дождешься. До свиданья!» И ушла в дом, а я остался стоять с разинутым ртом посреди улицы. Такая вот вышла прогулка.

23 июня. За последнюю неделю они еще пару раз за мной заходили, чтобы купаться, но Диннику я больше не провожал. Она стала какая-то прохладная и малоразговорчивая, Клуппера с собой приглашала, а он и рад. И еще я три раза ходил к Буззу в театр. Он страшно недоволен, что труппа уехала без него, хотя директор ему обещал подумать над тем, чтобы включить его в состав отъезжающих. Вместо этого оставили его подновлять прошлогодние декорации и рисовать несколько новых, к осенней премьере. «Если бы мне дали позволение хотя бы на неделю раньше, я бы точно поехал! Он бы не отвертелся!» – горячился Бузз. «Клуппер работу ищет», – сказал я. Но он нисколько не задумался над этой проблемой, а продолжал мрачно рассматривать обветшалую декорацию, которую ему поручили подновить.

25 июня. Отец сегодня пришел довольно рано и почти трезвый, что с ним после отъезда мамы и до самой осени случается очень редко. Он уже собрался завалиться спать, как я к нему подъехал с вопросом про искания Клуппера. Он посмотрел на меня тупо, подумал несколько минут и говорит: «А что? Пусть к нам на курсы поступает. В июле будет новый набор. Он крепкий парень?» Я подумал и вспомнил наши прошлогодние приключения в древнем карьере, когда он храбро напал на деревенских обидчиков. «Может, он и не слишком крепкий, зато смелый, – говорю. – Один двоих не боится!» – «Тоже неплохо. Пусть в тюрьму приходит где-нибудь в начале июля, подойдет к начальнику охраны. И скажет при входе, что это я дал ему рекомендацию, чтобы не сразу выгнали. А я начальнику сообщу, пусть посмотрит на парня». Так я и выполнил Динникову просьбу, осталось только изложить ей результат моих усилий. Я так думаю, что Клуппер от меня совета не примет, пусть она сама с ним разбирается. Только бы отец не забыл про свое обещание.

26 июня. Вернулся только что от Динники, сообщил ей про свой разговор с отцом. «А когда точно туда надо сходить? – спросила она. – И почему именно в тюрьму, разве курсы там организованы?» Но я ничего толком не смог ей пояснить, потому как и сам не знаю. Передал только отцовы слова по поводу рекомендации, и все.

28 июня. Погода сегодня пасмурная, но дождь не идет, и я от нечего делать заглянул в театр. Наггульн, похоже, еще спал у себя в каморке, а Бузз уже куда-то собрался уходить: складывал свои кисти, бумагу и раздвижной мольберт в специальный чемоданчик. «Куда это ты намылился? – спрашиваю. – Зарисовки с натуры делать?» – «Точно, – говорит, – а то я тут закис. Пойдешь со мной?» Отчего же было не пойти? И мы отправились на его любимое место, на полуразрушенную стену возле Восточных ворот. Оттуда в солнечные дни открывается отличная панорама разноцветного поселка для знати (того, что стоит по горнской дороге) и леса. Именно дома здесь и привлекают Бузза, потому как покрашены в такие странные цвета, что Бузз кучу времени смешивает палитру, прежде чем найдет нужную комбинацию. И видно их при этом хорошо, поскольку стена хоть и разрушилась, но не до конца, и все еще высокая. Но вид на город ему тоже нравится, особенно утром в солнечный день, когда от императорского дворца отражаются солнечные лучи и лупят прямо в глаз. Будто второе солнце! В общем, там хорошее место, только Бузз рисовал его уже десятки раз. И все равно постоянно находит что-то новое. Но сегодня солнце подкачало, а в пасмурную погоду он там мало бывал, вот, видимо, и решил наверстывать. Выходя из театра, он приладил на заднюю дверь фальшивый навесной замок (дернешь дверь, он и отвалится). Когда мы взобрались-таки на эту стену – а кирпичи там буквально выпрыгивают из-под ног, надо очень внимательно карабкаться – то картина перед нами открылась удивительная, даже я проникся, хоть и не художник. Из-за низких туч видно совсем недалеко, и лес выглядит как смутная темно-зеленая полоса. По-моему, где-то там, над ним, даже шел дождь. Но я не стану тут ничего расписывать, потому что уверен – у Бузза на его полотне получится гораздо лучше. И вот он стал рисовать, а я пошел прогуляться по стене, и вдруг вижу – прямо у меня под ногами по тропинке Бюшша взбирается! Я так на нее засмотрелся, что чуть не свалился. Как только у нее сил хватило, все-таки она довольно толстая девушка. И сильная, наверное, как древний слон из учебника природы. Встала перед последним уступом и говорит: «Ну что уставился, дай руку, помоги залезть». Как я через нее не кувыркнулся, когда она меня за руку дернула, уж и не знаю, только я потом минут пять отдышаться не мог, а она ничего, резво так поскакала в сторону Бузза. Я за ней не пошел, все-таки надо было дать им время для приветствий. Как оказалось, напрасно я поделикатничал, к тому же отвернулся и смотрел с высоты на серый город, ничего больше не замечая. Я почему-то вспомнил, что где-то здесь должен находиться дом кровожадного мага, приходившего к нам на урок (об этом мне Клуппер сообщил, а в связи с чем – не помню). Не прошло и минуты, как до меня донеслись визгливые выкрики Бюшши. Смотрю, а у них уже чуть ли не драка разгорелась. Бюшша схватила тюбик и вымазала моему товарищу лицо! А остатки выдавила на его холст и уже пустой сбросила со стены. Хорошо еще, что не догадалась мольберт пнуть. Я все это видел, когда на всякий случай к ним шел, чтобы предотвратить побоище. Хотя, если встревать в спор таких толстяков, можно и самому пострадать: раздавят и не заметят! Надо сказать, Бузз себя очень хладнокровно вел, громко не вопил и вообще рук старался на поднимать, иначе такой вандализм даром бы ей не прошел. А когда я к нему наконец подошел, Бюшша уже убегала прочь. «В чем проблема?» – спросил я. «Так… – сказал Бузз. – Я обещал написать ее портрет, да все откладывал, говорил, что бросил этим заниматься и не беру в руки кисть, только по работе. К тому же у нее уже есть пара моих картин, там она на коньках. Помнишь, я тебе показывал? А она желает в летнем интерьере. Но ее образ исчерпал себя, я больше не хочу с ним работать. Эх, и болван же я, забыл совсем, что эту стену из ее окна видно!» – «Все понятно», – говорю. По-моему, с такой девушкой вовсе связываться не стоило. Бузз, конечно, расстроился. «Испортила мой любимый цвет», – зло сказал он, вытирая испачканное лицо тряпкой. Весь его холст был измазан серыми потеками и целыми колбасками краски. Короче, вернулись мы в город ни с чем, и остаток дня просто шатались по улицам, благо в карманах у нас водились кое-какие деньжата.

1 июля. Сегодня утром ко мне пришел Клуппер. Я даже предполагать не стал, зачем он ко мне явился, почему-то был уверен, что из-за Динники, а он вдруг говорит: «Как ты думаешь, примут меня на курсы молодых гвардейцев?» Я сделал вид, что удивлен его вопросом (на всякий случай, вдруг Динника не стала ему сообщать, что это была моя идея). «Почему нет? – сказал я. – Ты достаточно крепкий и смелый, а там еще с оружием обращаться научат. Будешь мечом махать как молодой воитель! Никакие крысы или бешеные псы тебе будут не страшны. А то еще к Императору в Гвардию поступишь!» – «Все шутишь? – мрачно сказал он. – А ведь это из-за тебя Динника больше не хочет со мной дружить». Что я мог ответить на такое обвинение? «Нисколько не шучу, – ответил я. – Послушай, дружище. Ты бы мог заметить, что я ничего не сделал для того, чтобы Динника… – Тут я не смог подобрать правильных слов. – Короче говоря, она сама забрала себе в голову, что я к ней неравнодушен». – «А разве это не так?» – «Нет, – сказал я твердо, – хотя она, в общем, симпатичная девчонка». Он, кажется, немного приободрился и даже предложил мне прогуляться с ним до тюрьмы. Делать все равно было нечего, так что я согласился, и мы отправились – сначала вдоль берега Хеттики, а потом через парк. Там в это время было уже порядочно народа, некоторые катались на лошадях, и всюду гвардейцы из кустов высовывались. «Вот, – говорю, – чем не работа? И платят прилично. И совсем не вредно, не то, что грязную посуду из-под всякой дряни отмывать». – «Все так хотят», – заметил он. Мы перешли через Береговую улицу и продвинулись еще немного вдоль берега, и тут набережная закончилась, и мы увидели толстую трубу канализации. Похоже, ее промывали уже давно (дождя-то почти неделю нет), потому что вонь была сильной. Отец мне рассказывал, как он однажды присутствовал при работе мага (стоял в охране!), и я Клупперу то же самое поведал. Сначала маг, специалист по воде, собирает над городом тучи, чтобы получить сразу много жидкости. Весь день старается, если, конечно, ветер сам их не пригонит – тогда-то все намного проще. И ночью как ударит ливень, по стокам всякий мусор так и гонит, поэтому лучше в это время сидеть дома. И вся гадость, что по канавам и в подземных трубах скопилась, враз вымывается и стекает в реку. Надо сказать, что жители поселков, которые ниже по течению, не слишком довольны, я сам слышал на базаре, как они ругаются по этому поводу. Но ведь такие сбросы случаются всего раз в неделю, а в остальное время в Хеттике даже можно купаться. Нельзя же допустить, чтобы столица Империи превратилась в мусорную свалку. После Береговой мы оказались перед высокой стеной, она огораживает кутузку с трех сторон, кроме той, которая обращена к реке. В стародавние времена (а зданию этому уже сотни лет) решили, что забор в этом месте ни к чему, окна все равно высоко, и на них прочные решетки. И вообще, я в учебнике по истории читал, что раньше этот каменный дом служил вовсе не тюрьмой, а фортом (и никакие заборы ему вовсе были не нужны), чтобы с его помощью обороняться от южных соседей. Когда они приплывали по Хеттике, чтобы напасть на жителей Ханнтендилля, из бойниц в них летели стрелы, а с крыши палили настоящие пушки. Я сам пушку только в военном музее видел, потому как они больше не применяются (гулял как-то года два тому назад за Казармой и посетил! Целый дукат отдал, но не пожалел, заодно к уроку подготовился). Это такая чугунная трубка на подставке, в нее засовывали чугунный же шар и насыпали порох. В общем, очень непросто было из нее выстрелить, к тому же опасно для самого стрелка. А потом какой-то мудрый Император догадался, что проще подготовить специального мага (а может, просто до этого магов вообще не было, но это вряд ли), и он будет метать в нападающих огненные шары. С тех пор и пошло! Не только огонь стали применять для войны, но и воду, и землю, и воздух. Так и захватил тот славный Император (забыл, балбес, как его звали) все края во все стороны света, до самого океана. Горн и Хайкум первыми покорились, а потом уж завоевали Азиану, потому что туда долго добираться было, через горный перевал (опять не помню название!). Но самое интересное, что последнее завоевание было сделано при моей жизни (мне тогда 6 лет было). До острова Булльтек никак не могли добраться, очень уж у него крутые берега с нашей стороны оказались. И только в 792 году один смелый мореход его обогнул и высадился на другом, пологом берегу. Там жили сплошные виноградари и овцеводы, и их быстро покорили. Мне отец говорил, что азианцам очень не нравится подчиняться Императору. Их вельможи до сих пор недовольны, что часть налогов приходится отдавать метрополии, и еще много металла у них просто так вывозят. Зато они смогли использовать у себя нашу магию (как там люди без нее жили, не представляю: ни полечиться нормально, ни урожай вырастить как следует). И вот подходим мы с Клуппером к этому древнему форту, и вся наша военная история у меня в голове промелькнула. Я охраннику у ворот назвал себя и своего отца, и он нас пропустил и рассказал, как в кабинет начальника пройти. Я и не надеялся, что арестантов увижу, ведь их только вечером на прогулку выводят, а Клуппер все головой вертел, старался в зарешеченные окошки заглянуть. Наверное, есть и другой способ поступить на гвардейские курсы, но нам только этот подходил, потому что нужна рекомендация настоящего офицера. Может, это и правильно – слишком много желающих послужить Императору. А с другой стороны – у каждого должна быть возможность доказать, что он достоин стать гвардейцем. В общем, я остался во дворе, пока Клуппер ходил к начальнику на беседу. И я полчаса слонялся от стены к стене, ходил на берег и смотрел на узкие окна: они очень высоко от воды, и туда никак не залезть без железных крючьев. А вот оттуда можно спрыгнуть, в историю про беглеца, упавшего в вонючий поток, я верю. Оказалось, что после нее здесь решили на всякий случай натыкать под стеной острых металлических прутьев, так что прыгать теперь просто глупо – напорешься на острие, как жук, и все. Клуппер вышел из тюрьмы сияющий, как медный таз. «Он написал мне рекомендательное письмо!» – крикнул он. «И что? – спросил я. – Ты уже гвардеец, только без формы?» – «Да нет же, меня еще только примут на курсы. Нужно будет прийти пятнадцатого числа в Казарму и записаться. А когда я их закончу, то меня отправят служить туда, куда укажет Император». – «А если в Азиану?» – поинтересовался я. «Подумаешь! – отмахнулся Клуппер. – Договор заключается на три года, не понравится – вернусь». Пока мы шли обратно, он посвятил меня в прочие детали своего жизненного плана: сначала год учиться гвардейскому ремеслу (плата небольшая, заработка у Блобба должно хватить), затем служить и зарабатывать приличные деньги. Он гордился своим взрослым поступком.

15 июля. Сегодня я и Динника ходили с Клуппером в Казарму. Но пропустили туда только его самого, а мы остались снаружи, вместе с другими любопытными родственниками и друзьями кандидатов. А потом они все вышли, и мы перебрались на Арену. Она почти такая же, как ипподром, но гораздо меньше по размерам, и никаких перегородок и коновязей, а тем более конюшен там нет. Когда-то в старину тут постоянно устраивались состязания атлетов, да и сейчас пару раз в году, на праздники, собирается народ, чтобы поглазеть на борьбу в грязи. Я один раз, года три назад, с ребятами наблюдал за этой возней (с дерева!), но мне не понравилось – не поймешь, кто победил, морды и все остальное у борцов под конец так измазаны, что их родная мать не узнает. А имя победителя с нашего места не было слышно. На этот раз нас пропустили без всяких денег, мы расселись на единственной трибуне и стали смотреть за парнями (а было их человек сто, не меньше), как они бегали по кругу, стреляли из луков, метали копья и так далее. Я удивился, что в цель почти никто не попадал, и сказал Диннике: «Вот ведь, все эти пацаны хотят служить в гвардии или просто в охране, знают все требования, а не тренируются заранее». На что она мне ответила: «Какая разница, если у тебя две руки и две ноги, все равно примут». – «Зато потом несладко придется, если слабый – загоняют до полусмерти. И в Казарме слабых не уважают, мне отец говорил». Она почему-то встревожилась и говорит: «Я и не знала, что это так опасно». – «Ничего, Клуппер смелый, он справится», – заверил я ее. Короче, погоняли их немного, записали в специальный журнал и по домам отпустили. Занятия у них начнутся с первого августа, почти весь день будут тренироваться или в Казарме, или на Арене, или за городом, изучать всякие уложения, церемониалы и тому подобное. А нужно это вот почему: стоит, скажем, такой выпускник на посту возле императорского дворца, и к нему сам Император подойдет. И спросит: «Как служба, солдат?» И если он, например, ответит: «Да ничего, нормально!», или: «Всяко бывает!», а то и: «Погано, господин Император!», то его сразу куда-нибудь в провинцию сошлют, мелких наместников и всякие народные гулянья охранять. В общем, много чего знать надо, не только как с копьем или арбалетом обращаться, мечом махать или кулаками. А потом мы все втроем пошли купаться, благо погодка выдалась отличная. Клуппер был весь потный и грязный, но довольный собой, и всю дорогу трещал про свое собеседование с самим капитаном гвардейцев, как он ловко отвечал на сложные вопросы по военной истории и тому подобном. Динника ахала и смотрела на него во все глаза, так что мне даже немного неприятно сделалось. Вопросы-то были самые простые, вроде: «Когда празднуется день Империи и почему?», любой пятиклассник на них среди ночи ответит.

26 июля. Давненько Зубля домой не приходил! Я уже за него волноваться начал, как бы в ловушку не угодил. Завалится по старой памяти в театр, а там Наггульн спьяну его и прирежет! Надо будет у Бузза спросить, как там у него обстановка, не попадался ли им какой-нибудь зверек.

28 июля. Только я сегодня проснулся – в окно Динника постучала! «Спишь, засоня?» – спрашивает. «Вот еще, – говорю я. – И не думал даже». Второпях умылся кое-как, пока она от окна к дверям шла. Входит и говорит: «Пойдем погуляем». – «Вообще-то я даже позавтракать не успел», – признался я. «А отец у тебя уже на службе?» – «Точно». Она почему-то обрадовалась и на кухню умчалась, стала продукты ворошить. «У вас уголь-то есть? Или хотя бы торф?» – спрашивает. Оказалось, что она задумала мне завтрак приготовить! Показал ей, где всякие запасы находятся – несколько яиц, копченая курица, кучка овощей и фруктов. (На днях только на рынок ходил, а то вернулся накануне того похода вечером домой – тут одни кости и кочерыжки горой! Отец с приятелями в обед приходили и все слопали, я чуть от голода не умер. Одних сухарей и удалось пожевать.) Хотел еще печурку разжечь, но она сказала, что с горячим слишком долго возиться. Овощей в салат настругала, подлила масла и кинула соли. Казалось бы, чепуха, всякий так сумеет, но уж очень быстро она все это проделала, я и глазом моргнуть не успел. И вкусно получилось! Вот сидим мы с ней на кухне, поедаем этот салат, и тут вижу – из-за угла нахальная Зублина морда высовывается! Я говорю: «Динника, возьми себя в руки и не кричи». Она даже вздрогнула и стала озираться испуганно. «Что случилось? – спрашивает. – На мне таракан?» – «Нет, все не так страшно, – отвечаю я. – Просто Зубля решил-таки с тобой познакомиться. Наверное, ты ему чем-то нравишься». И сам этому гулящему грызуну знак подал, что ему можно заходить. Он помялся немного и вошел-таки в кухню, хотя твердо знал, что здесь ему появляться противопоказано (отличное слово, я его на рецепте микстуры прочитал). Надоело, видать, беспризорным по улицам шататься, вот и надумал навестить хозяина. Динника, надо признать, вела себя мужественно, ноги к подбородку не задирала и не верещала дурным голосом, как в прошлый раз. И мы показали класс! Зубля переворачивался через голову, гонялся за собственным хвостом, словно молодой кот, прыгал со стула на стул и даже прошел три шага на задних лапах. Не забыл мои уроки, прогульщик! После таких подвигов пришлось мне оторвать кус от курицы и угостить его нормальной пищей. А потом мы с Динникой гуляли вокруг императорского дворца и даже заглянули на ипподром и посмотрели за тренировкой лошадей. А на самом берегу Хеттики наткнулись на толпу сектантов! Точнее, сектант был один, он взгромоздился на камень и выкрикивал призывы жертвовать средства, кто сколько может. Конечно, на восстановление Храма Бога. Но я думаю, что ему на пропитание тоже что-то перепадет, иначе как бы он жил, если не работает (им устав запрещает)? «Ты веришь в его угрозы?» – спросил я. «Какие? Что во время всеобщей скорой погибели спасутся только те, кто даст ему денег?» – «А остальные погибнут в муках!». Мы громко засмеялись и двинулись дальше. Прошлись по Береговой улице, мимо азианской торговой миссии, Народного совета (народники сейчас на каникулах, будто школьники), дорогих ресторанов, ателье, сувенирных магазинов и так далее. «Я когда-нибудь буду работать в таком заведении», – сказала Динника и кивнула на вывеску престижной мастерской по изготовлению одежды (а там одевался, кажется, весь имперский двор). «Буду рад за тебя, – сказал я на это. – А я собираюсь на этой улице себе квартиру снять, так что будешь приходить ко мне в гости, на чай». Она почему-то смутилась и ничего на мои слова не ответила.

5 августа. Клуппер уже приступил к своим занятиям, я вчера вечером специально пришел к Блоббу, чтобы пообщаться с ним (с Клуппером, конечно). Он сказал, что ужасно устает, потому как почти все время они проводят в упражнениях с оружием. И склянки еще мыть приходится! Зато потом станет намного легче, когда их станут учить правилам поведения на посту (про это толкуется в специальной толстой книге, называется «Уложение гвардейской службы»). Я спросил его, примут ли курсанты участие в Дне Империи, и оказалось, что им еще рано, сперва нужно диплом получить. Да и потом, скорее всего, отправят их по каким-нибудь степным гарнизонам, а то и в болота, чтобы там Империи послужить. И только те, у кого есть «мохнатая лапа», могут рассчитывать на службу в столице. Здесь я, наверное, ничем ему не мог помочь, вот разве что с мамой поговорить, к ней довольно часто всякие важные дамы обращаются по поводу макияжа. Ей даже несколько раз предлагали открыть свой салон красоты на Береговой, чтобы составить конкуренцию одной «зарвавшейся» матроне. Но она отказалась – я слышал их громкий разговор с отцом по этому поводу, он сильно возражал и привел множество веских аргументов. (Я тогда был мал и только один из них понял: если она, мол, вздумает с этим делом связаться, то он уйдет из семьи.) По мне, так в театре все-таки лучше работать, актеры по сравнению со знатными дамами – вполне симпатичные люди, хоть и со странностями (Реннтиги, кстати, сами по себе тоже нормальные, но вот дочка у них – просто театральный бич). Представляю, каково ей будет просить за полузнакомого мальчишку у какой-нибудь заносчивой матроны. Нет уж, пусть сам пробивается в люди, достаточно с меня и того, что я с отцом поговорил. Динника тоже с нами сидела и таинственно молчала, и непонятно было, какого она мнения о предстоящих Клупперу лишениях.

14 августа. Мне пришло письмо из Ордена магов. Там написано: «…Просим Вас прибыть 1 (первого) сентября к 10 (десяти) часам утра в здание Ордена на Береговой улице. При себе иметь данное приглашение». Кратко и по существу, ничего не скажешь. Я показал эту бумагу с черной совой на обороте Зубле, он настороженно обнюхал ее и поспешил удалиться под кровать. Может, письмо тот хирург составлял, и Зубля почуял запах крови? Что за чушь порой в голову лезет!

18 августа. Завтра – День Империи! Самый лучший праздник из всех, даже Осенний Звездопад похуже, а про Зимний Солнцеворот и Новый год я и не говорю, потому что все-таки холодно и особенно не разгуляешься. Думаю пригласить Диннику, если она с Клуппером еще не договорилась. А то можно и втроем. Или к Буззу завалиться? Что-то он в последнее время какой-то озабоченный стал, постоянно хмурится и по себя бормочет. Говорят, что чем толще человек, тем он веселее. А я так думаю: чего им веселиться? Все время или о еде думаешь, или о том, как заставить себя поменьше есть.

20 августа. Отлично мы вчера развлеклись! По-моему, мы успели побывать везде, где только можно, но особенно мне понравилось (взволновало тоже, но об этом по порядку) выступление мага на площади перед императорским дворцом. А ведь нигде никакого объявления не повесили! И это правильно – если бы все о нем знали, мы бы точно не смогли туда протолкнуться. Нам с дерева сквозь крону было не очень хорошо видно, но мощь этого мага я все-таки почувствовал. Оно и понятно, говорят, это был сам Эннеллий, Мастер Ордена, ведь кто еще смог бы одурачить целые тысячи людей? Куда до него тому загадочному магу, подвизавшемуся (интересно, без ошибок написал?) в цирке! Лично меня бросало то в жар, то в холод, подо мной тряслось дерево, в глазах кружились огненные спирали, и под конец по телу разлилась такая сладкая истома, что руки мои чуть сами собой не разжались, но я вовремя сосредоточился и удержался на ветке. А Клуппер все-таки сверзился, но сидел он не слишком высоко, к тому же под ним толпился народ, и он не пострадал. Диннику я успел подхватить, а то бы и она вслед за ним кувыркнулась. Утвердился я покрепче, смотрю – народ на площади вповалку лежит и чуть не визжит от восторга (стоны-то я точно расслышал). Слез я кое-как, Клуппера не стал выгребать из-под тел, протащил Диннику сквозь «секретную» дыру в ограде парка и там уложил на траву. Все-таки она довольно тяжелая девушка, хоть и не слишком упитанная. Пусть, думаю, отлежится, ей такая нервная разрядка только на пользу пойдет. И тут я увидел такое, о чем с тех пор почти все время думаю, и отчего-то мне тревожно об этом писать, ну да ладно. Кто это будет читать? Я сам, и то лет через пятьдесят. Представляю, как смешно будут выглядеть мои нынешние страхи. Так вот, выглянул я сквозь прутья ограды и вижу – прямо по толпе, разгребая ее ногами и руками, ходят несколько гвардейцев и одетых в темно-зеленое людей и внимательно осматриваются, а в руках у них маленькие штучки (скорее всего, талисманы). В зеленом, понятно, были сотрудники Отдела частных расследований. Думаю, их и гвардейцев как-нибудь оберегли от видений. Я посмотрел на крыльцо и увидел, что Император тоже вполне нормально себя чувствует. И скоро они увидели то, что им было нужно – какого-то человека, самого обыкновенного, и вынули его из кучи тел. А потом еще двоих достали, в разных концах площади, и всех перенесли во дворец. Через несколько минут народ очухался и криками восторга приветствовал выступление Эннеллия, и мы вместе со всеми. Я потом догадался, что с помощью мага, видимо, обезвредили заговорщиков, задумавших покуситься на Императора. Да, магия – великая штука в умелых руках, и вчерашнее зрелище меня в этом снова убедило. Неужели и я когда-нибудь смогу делать такие же вещи?»

Глава 19. Сломанные цветы

– Как продвигается твоя работа?

Валлент вздрогнул и опустил руку с утренней чашкой чая. Тисса сидела напротив него, бесцельно вертя в руках солонку и глядя в окно, за которым возились в низкой траве куры.

– Не хватает нескольких сложных компонентов, – сказал наконец магистр. – Надеюсь на то, что экспедиция Ордена доставит их в Ханнтендилль.

Он украдкой взглянул на запястье, по-прежнему усеянное точками укусов. Судя по всему, лекарство возымело действие, и Валлент чувствовал лишь легкий зуд. Он был рад, что не придется идти в Академию, хотя исключать возможность визита было пока нельзя.

В этот день выдалась ветреная погода, небо избороздили высокие перистые облака, сгущавшиеся на западе в однообразную серую массу. Этой ночью впервые за две недели проводилась чистка города с помощью ливня. Очевидно, в отсутствие признанных магов в области водной стихии, Химеррия и Дрюммокса, работу пришлось выполнить вивисектору Шуггеру.

До десяти часов Бессет так и не появился, и магистр решил поехать в Орден. Повинуясь неясному побуждению, он надел свой старый темно-зеленый плащ, ни разу не использованный им за последние семь лет. Оставалось надеяться, что его помощник догадается прибыть в Орден с отчетом о своей ночной вылазке. «Отсыпается, наверное», – неодобрительно подумал он, направив Скути привычной дорогой, через Сермяжную площадь. Проезжая мимо медицинской Академии, он на минуту остановился, в сомнении рассматривая руку, но потом вновь тронул поводья. Вряд ли медики смогут дать ему дельный совет, не зная причины появления ран.

Войдя в холл здания Ордена, следователь наткнулся на хмурого Блоттера, с недовольным видом расхаживавшего из угла в угол.

– Господин Валлент! Мастер Деррек приказал мне сообщить вам, что он будет ожидать вас у себя в кабинете до одиннадцати часов.

– Он сейчас у себя? – встревожился магистр. – Что-то стряслось?

– Не могу знать, – буркнул привратник и скрылся в своей каморке, откуда тотчас раздался хор звериных и птичьих голосов. Поднявшись на третий этаж и протопав по коридору, Валлент постучал в кабинет Мастера.

Деррек сидел за столом и читал какую-то книгу, судя по ветхому переплету, довольно старинную. Увидев посетителя, Деррек медленно, с демонстративной неторопливостью вложил в книгу черную закладку и спрятал фолиант в ящик стола, затем указал Валленту на свободное кресло и без выражения произнес:

– Ваш помощник в настоящий момент находится в одиночной камере Отдела. Он был доставлен туда ночью, после того, как незаконно проник на территорию частного владения. Точнее, усадьбы.

Магистр изобразил удивление:

– Интересно, что ему там понадобилось? А кто хозяин?..

– Советник Императора по экономике, Зиммельн. А с первым вопросом – что он там делал в такое время – вам придется разбираться самостоятельно. Если помните, Бессет временно был приписан к вам, следовательно, вам же и расплачиваться за его незаконные действия.

Мастер говорил отменно вежливо, но Валлент чувствовал в его голосе сдерживаемые эмоции, и он не был уверен, что они носят положительный оттенок. Если даже Деррек еще не догадался осмотреть своего крокодила, сегодня он вполне может сделать это, и тогда неизвестно, удастся ли восстановить местонахождение действующих лиц в момент смерти Мегаллина. «Нет, не может быть! Он наверняка вскрывал это карликовое чудовище! – обожгла магистра внезапная мысль, и подозрения в том, что он не понимает чего-то важного, зашевелились в следователе. – Или Мастер не знает о чудесных свойствах своего чучела? Зачем в таком случае он нашпиговал помещения Ордена Шуггеровыми поделками?»

– Расплачиваться? – пробормотал Валлент.

– Хозяин требует приличную компенсацию за поврежденный цветник. Надеюсь, Бессет не выполнял таким вопиющим образом ваше распоряжение?

– Что вы, господин Деррек! – «возмутился» Валлент. В руке неожиданно возникла и поползла вверх нестерпимая боль, и он с трудом сдержался, чтобы не застонать.

– Вам дурно? – Деррек приподнялся на своем месте и наклонился над столом, вонзив в лицо магистру пристальный, неуловимо хищный взгляд, лишенный и тени сочувствия. Но Валлент уже оправился и разжал зубы в ухмылке:

– Желудок пошаливает.

Тонкие руки Мастера, напряженно прижатые к столешнице, медленно расслабились и скользнули вслед за его телом, вернувшимся в прежнее положение. Валлент проследил за крупным изумрудным кольцом, насаженным на средний палец правой руки секретаря, и поднял глаза на собеседника. Деррек извлек из ящика стола какую-то сложенную вчетверо бумагу и протянул ее магистру. «Предъявитель сего выполняет личное поручение секретаря Императора. Просьба оказывать всяческое содействие его работе», – прочитал Валлент. Все это было написано на бланке Канцелярии и несло на себе ее представительную печать.

– И что, срабатывало? – хмуро полюбопытствовал Деррек.

– Безотказно, – польстил ему Валлент. Он вновь свернул бумагу и сунул ее в карман плаща. – Это все, что вы хотели мне сообщить?

– Нет, – сказал Деррек. – Первое: когда придете в Отдел, прошу вас не забывать, что расследование остается секретным. И второе: вчера Император интересовался у меня, удалось ли вам продвинуться вперед.

– Я близок к разгадке, – ответил магистр.

– Версия о виновности вице-консула подтверждается?

– Скорее нет. И прежде всего потому, что у него не было возможности похитить фолиант Крисса.

– Вы хотите сказать, что он по-прежнему в Ордене?

– Вы же мне говорили, что обыскали Орден своим способом! Я не подвергаю ваши выводы сомнению. Другое дело – кто именно мог вынести книгу из здания так, чтобы этого не заметила ваша охранная система.

Деррек некоторое время помолчал, вертя длинными пальцами перо. Его взгляд рассеянно блуждал по кабинету, время от времени натыкаясь на полку с карликовым крокодилом.

– Мегаллин мог, – сказал он. – Но я не вижу в этом ни малейшего смысла. Почему он захотел скрыть такую, в общем, обычную вещь, как вынос магического предмета из здания? Я сам постоянно ношу при себе вещи, числящиеся в собственности Ордена… Если я вас правильно понял, вы склоняетесь ко второй версии: Мегаллин задохнулся без посторонней помощи, неосторожно применив заклинание обратного вихря.

– Да, – уверенно заявил магистр. – Я именно склоняюсь к этому, вы верно заметили. И в то же время полностью исключить чей-либо злой умысел пока не могу. – В действительности Валлент был практически уверен в «чьем-либо злом умысле», но признаваться в этом счел неразумным. – Прошу вас принять во внимание, что расследование длится всего неделю, и я успел сделать только несколько робких шагов по пути Мегаллина. Я имею ввиду – к магии третьего уровня.

– Это любопытно, – медленно проговорил Мастер, наклоняясь к собеседнику. – То есть вы полагаете, что между его смертью и опытами есть прямая связь? Иными словами, именно его эксперимент сам по себе и стал причиной гибели Мегаллина?

– Я подозреваю это, – кивнул Валлент. О других своих предположениях он распространяться не стал.

Секретарь поднялся из-за стола и прошел к светлому прямоугольнику открытого окна, заложив руки за спину.

– И все же вы готовы рискнуть и продолжить магические исследования? – вдруг полуутвердительно спросил он, не глядя в сторону магистра. Тот какое-то время молчал, украдкой рассматривая черные точки на запястье. Они буквально притягивали к себе его взгляд.

– Я согласился расследовать смерть мага, – сказал он, – и получил за это достаточную плату.

Порыв влажного ветра пошевелил воротник красного плаща мага.

– У меня будет что сообщить Императору, – проговорил он, поворачиваясь к гостю, и по интонации тот догадался, что беседа окончена. Валлент встал, коротко поклонился и вышел из кабинета, намереваясь без промедления отправиться в Отдел частных расследований.

Известие о том, что его помощника изловили во владениях Зиммельна, внесло изрядную сумятицу в мысленные построения следователя. Во время пешего перехода в Отдел по мокрым, продуваемым переулкам – он решил оставить Скути в конюшне – магистр безуспешно пытался изобрести связь между Зиммельном и «беременной» дамой. Может быть, сам помощник сможет дать ему хоть какие-нибудь пояснения? На этот раз никто не «выгуливал» преступников от магии: ночной дождь смыл большую часть мусора в водосток, и пятачок перед зданием не нуждался в чистке.

Толкнув скрипучую дверь, Валлент вышел в пыльный, разделенный надвое холл, темный и перегруженный избытком ветхой мебели – каких-то стульев, вешалок и тому подобного. По другую сторону перегородки скучал дежурный страж, от безделья наводивший куском мешковины блеск на свою короткую саблю. Он с любопытством уставился на посетителя, облаченного в традиционные цвета Отдела.

– Господин Груммельн у себя?

– Вы хотите, чтобы я доложил о вас? – Солдат приподнялся и повертел в руке свое оружие.

– Я и сам могу это сделать, – отрывисто сказал магистр, сдерживаясь, чтобы не применить одно из боевых заклинаний, почерпнутых им из труда Берттола. Крестьянская физиономия охранника раздражала его своим подозрительно-туповатым выражением. – Загляните в Журнал почетных гостей, на страницу семьдесят три. Мое имя Валлент, восьмое сверху.

Искоса посматривая на посетителя, страж извлек из ящика указанную книгу и медленно пролистал несколько страниц, не сумев сразу попасть на нужную. Наконец он еще раз оглядел гостя с головы до ног и скинул крючок на дверце. Во времена Валлента такие препоны могли бы вызвать волну возмущения у толп посетителей, сновавших по зданию Отдела, так что она быстро докатилась бы до Канцелярии. В который раз следователь отогнал навязчиво засевшую в его сознании мысль, что с двенадцатого года, если что-то и менялось, то лишь в худшую сторону.

По коридору и лестнице, ведущей на второй этаж, двигалось в разные стороны три-четыре сотрудника Отдела. Тут же, в специальном закутке для посетителей, на потрепанном диване сидела пожилая женщина, с надеждой слушавшая девушку в форменной одежде. Никто не обратил на Валлента особого внимания – Отдел частенько посещали его ветераны, чтобы распить с бывшими сослуживцами бутылку пива и вспомнить свои былые подвиги. Обшарпанные стены и какой-то грязноватый полумрак произвели на Валлента удручающее впечатление.

Когда он, постучав, вошел к бывшему шефу, тот распекал какого-то незнакомого Валленту сотрудника, тыкая мясистым пальцем в кипу бумаг. Молодой следователь покорно кивал и мычал нечто невнятное в свое оправдание. Редкая седая шевелюра Груммельна стала еще меньше в размерах, практически затерявшись на обнаженных просторах его мощного, красноватого черепа.

В первый момент близорукий Груммельн не узнал магистра и приготовился было отчитать его за вторжение.

– Здравствуйте, шеф, – приветствовал его Валлент, скромно остановившись рядом с дверью. Многолетний хозяин Отдела улыбнулся – у него была поразительная память на голоса – и кивнул гостю.

– Ты все понял? – спросил он у подчиненного. Тот обреченно кивнул.

– Переделаешь текст к четвергу. С таким сочинением ты не только не добьешься обвинительного заключения, но и сам можешь угодить в кутузку за клевету. Явился наконец! – с усмешкой сказал он Валленту, едва дверь за сотрудником Отдела закрылась. – Ну, рассказывай, что за дела у тебя с этим парнем. Мне Мастер сегодня утром сказал, что этот, как же его зовут… канцелярист временно придан тебе. Штраф ты заплатишь?

– Заплачу, куда деваться… Надеюсь, он успел вырвать нужное мне растение.

– Что за растение? – удивился Груммельн. – Он что же, из-за какого-то цветка полез в чужой огород?

– Ты разбираешься в ботанике? Да, я попросил его достать мне редкую траву, которую видел только на участке Зиммельна. Кажется, тот специально заказывал семена в Азиане. Это нужно для протокола?

– Какой протокол! – отмахнулся шеф. – С такой мелочью мы стараемся не связываемся, хватает забот поважнее. Но принадлежность участка советнику Императора, как ты понимаешь, формально не позволяет мне просто так закрыть дело… Кстати, никаких растений при нем не нашли, изъяли только бумажку из Канцелярии, которая якобы дает ему право творить что вздумается. Но печать оказалась подлинной. Тем не менее мы реквизировали этот «документ», я с утра послал его секретарю Императора, пусть сам разбирается. Значит, ты не собирался устраивать на советника покушение?

– Конечно, нет! Я похож на сумасшедшего?

Груммельн какое-то время молчал, с интересом рассматривая хладнокровного ветерана. Наконец он сказал:

– Я не стану выпытывать у тебя подробности – обойдемся без этих протокольных штучек. Но все же знай, что я отпущу его с тобой только потому, что секретарь просил меня замять ваше дело и не дать ему дойти до официального разбирательства. Выдадим твоего парнишку за мелкого хулигана, полезшего за цветами для своей девчонки… Значит, ты все еще занимаешься магией? – вдруг спросил он.

– Ты же знаешь, что я держу магазин.

Груммельн пренебрежительно махнул рукой

– Ладно, пусть будет трава. Будем считать, что он спрашивал у охраны про дом с красными воротами из чистого любопытства. Тряс своей канцелярской бумажкой, обижался на непонимание стражи…

Магистр похолодел.

– Это было уже после его поимки?

– До, дружище, до, а не после, – усмехнулся шеф. – Самостоятельность подчиненных – полезная штука, но в известных пределах.

Валлент промолчал, отвернувшись к окну. На стекле появились мелкие, еле заметные капли дождя.

Камера для временно задержанных находилась в подвальном помещении, за массивной металлической решеткой. Сам подвал освещался единственным факелом, нещадно чадящим, и у Валлента тут же начали слезиться глаза. В дальнем углу в разнообразных позах расположилось три человека, и в одном из них магистр узнал своего помощника. Тот сидел на каменном полу, положив голову на сложенные на коленях руки, и никак не отреагировал на стук открываемой двери. Шеф Отдела показал стражу на замок, и тот, поковырявшись ключом в громоздком механизме, отворил дверь в клетку.

– Так всю ночь и просидел, – буркнул Груммельн. – Пытались его допросить, а он все знай свое твердит: позовите, мол, магистра Валлента, он все объяснит.

Бессет поднял голову, протер глаза и вскочил.

– Господин Валлент, меня отпускают? – спросил он у следователя.

– Иди уж, хулиган, – пробурчал Груммельн. – В следующий раз так просто не отделаешься. Вот квитанция, зайди в бухгалтерию. – Он протянул бывшему сотруднику бумажку с проставленной на ней суммой штрафа.

– Девяносто девять дукатов, – пробормотал Валлент и поднял взгляд на смущенного юношу. Тот пожал плечами и понурил голову. Его растрепанный хвост на затылке безвольно повис между лопаток.

Спустя четверть часа магистр покинул наконец Отдел, облегчив кошелек на указанную в квитанции сумму. Он все еще надеялся, что Бессету удалось добыть сведения, которые стоили бы таких денег. Помощник ждал его возле крыльца, ковыряя носком сапога комок грязи, и не обращал внимания на мелкий дождь, сыпавшийся из низкой, бесконечной тучи. При дневном свете его одежда выглядела весьма неприглядно – так, будто он основательно вывалял ее в грязи, а потом небрежно прополоскал в Хеттике. Пахла она так же сомнительно.

– Голоден?

Бессет неуверенно кивнул.

В «Эвране» в этот час не оказалось ни единого посетителя, и Валлент с помощником заняли столик подальше от стойки. Друппон приветствовал магистра как завсегдатая и доверительно проговорил:

– Есть хайкумские зеркальные крабы, доставили вчера вечером.

– Сегодня я стеснен в средствах, – сказал магистр. – Ограничимся тем, что попроще.

Кравчий поскучнел, но принял заказ на свиные котлеты и вареный картофель.

– Зачем ты вломился на сторожевой пост? – спросил магистр, дождавшись того момента, когда юноша жадно проглотил свою порцию и умиротворенно отхлебнул из бокала пиво. Бессет удрученно вздохнул. – Рассказывай с самого начала.

– Я дождался темноты и пошел пешком к Восточным воротам, – собравшись с мыслями, начал доклад юноша. – Мне… не нравилась затея лезть через забор и подглядывать за незнакомыми людьми, и еще я решил, что таким образом я не узнаю, кто там живет. Что мне скажут чужие лица?..

Бессет, время от времени сбиваясь на оправдания собственных действий, поведал магистру о своих ночных похождениях.

Мучимый сомнениями, он долго колебался, но в конце концов постучал в одну из сторожек, рядом с воротами. Представился сотрудником Канцелярии, разыскивающим арендатора земли по делу о неуплате налога, и в доказательство своих слов предъявил им бумагу с печатью. Один из охранников показался ему знакомым, но он не вспомнил, где его видел. Оба стража, капрал и простой гвардеец, отнеслись к его речам с пониманием, но выразили сожаление, что не имеют сведений о владельцах домов в поселке. То есть они не раз видели их, но принадлежность конкретных строений им неведома, а потому содействовать Бессету они не в силах. При этом они как-то многозначительно переглядывались, но тогда юноша не придал этому значения, и лишь позже до него дошел смысл их обмена взглядами. Он спросил их о владельце дома с красными воротами, но они не смогли вспомнить, кто проезжал через них. Ничего не добившись от стражников, Бессет сказал им, что завтра придет пораньше, чтобы застать дома самого хозяина, и удалился. В это время небо затянули тучи, и он догадался, что предстоит плановая промывка канализации, а это могло облегчить ему проникновение за ограду. Отойдя от сторожки, он посидел на каком-то пеньке, пока не пошел дождь и его шаги не стали бесшумными на фоне непрерывного шороха капель. Идти по улице он не отважился, отправившись к цели вдоль стены и поминутно рискуя свалиться в поросшие сорняками остатки древнего рва и утонуть в вонючей луже. Так и случилось – он упал в яму и вымазался с ног до головы, пока барахтался в грязи и карабкался обратно. К счастью, дождь усилился, превратившись в ливень, и довольно быстро юноше удалось избавиться от самых густых потеков зловонной жижи на одежде. Он прошел еще немного, продолжая отсчитывая дома и во время кратких вспышек молний стараясь рассмотреть рамы на окнах. И вот ему показалось, что на десятом доме окна именно такие, как описывал нанятый магистром молодой шпион. Цвет стен, правда, в неверных вспышках не определялся, но Бессет решил, что это именно тот дом, который ему нужен. Он вскарабкался на забор и спрыгнул прямо на твердую садовую дорожку, чтобы не оставлять следов, но поскользнулся на мокром камне и упал локтем в клумбу. Кажется, при том сломалось несколько небольших невзрачных цветков. Тут-то его и взяли, он даже не успел подняться, как сверху на него упал охранник и мгновенно связал за спиной руки.

– Они следили за мной от самой сторожки! – обиженно воскликнул Бессет. – Простите меня, что я не смог сохранить все в тайне. Но теперь-то мы знаем, кому принадлежит дом с красными воротами!

– Возможно, – невесело улыбнулся Валлент, представив себе своего помощника, с проклятиями выбирающегося со дна глубокого рва. – Тебя вывели через ворота?

– Да, – кивнул Бессет. – Вызвали привратника, а он известил хозяина имения. Зиммельн ужасно разозлился, когда охранники рассказали ему о поврежденной клумбе, и пригрозил выставить мне огромный счет. По-моему, он меня не узнал – я был такой грязный и мокрый, что это неудивительно, да и встречались мы с ним мельком, всего несколько раз.

– Так ты обратил внимание на цвет ворот?

– Было темно, – оправдываясь, проговорил юноша, – и гроза к тому моменту уже ушла в сторону. Вы думаете, что это мог быть не тот дом?

– Не исключено. Видишь ли, я не усматриваю никакой связи между Зиммельном и погибшим магом, и это самое подозрительное.

– Мне нужно будет сходить туда еще раз? – содрогнувшись, спросил Бессет.

– Нет уж, с тебя довольно, и с меня тоже. Иди домой, отоспись и отмойся. А к четырем часам, как у нас с тобой повелось, приходи в лабораторию Мегаллина – дашь отчет о своем посещении почты. Надеюсь, там ты не очень отличился?

Не поднимая глаз на следователя, Бессет отрицательно помотал головой.

Валлент расплатился с кравчим и покинул «Эврану», держа путь к имперской конюшне. Он надеялся, что охрана в сторожке у Восточных ворот еще не сменилась. Все сложилось не так плохо, как он решил вначале – теперь у него появился веский повод, чтобы добиться-таки от стражи ответа на все вопросы. Он чувствовал, что ему осталось совсем чуть-чуть для того, чтобы точно определить убийцу Мегаллина.

Дождь перестал, но в душном воздухе по-прежнему висели водяные испарения, поднимавшиеся из луж и сточных канав. Магистр мгновенно вспотел, рубашка прилипла к телу и неприятно сковывала движения.

Скути покорно потрусила по аллее, и далее через пустынную Конную площадь, все еще усеянную следами воскресной ярмарки. Встречный ветер освежил изнемогающего от влажной духоты следователя. Сразу после здания суда он свернул направо, повторяя путь экипажа «беременной» покупательницы, и вскоре выехал к Восточным воротам. Он остановился на пригорке и оглядел поселок знати. Возле дороги стояла небольшая дощатая коробка, в которой, судя по всему, и ютились гвардейцы. Заглянув в мутное окно, магистр осмотрел тесное помещение, обставленное лишь самыми необходимыми предметами мебели, но никого не увидел. Пока он соображал, где могут находиться стражники, поблизости раздались шаги: к сторожке подходил гвардеец, которого Валлент где-то уже видел. Поворошив память, он вспомнил его имя – этот капрал находился на посту во флигеле, откуда неделю назад магистр начал свое расследование.

– Здравствуйте, Мурркан, – сказал он, спешиваясь. – Вы меня помните?

Гвардеец отнял руку от сабли и улыбнулся:

– Конечно, господин Валлент! Вы говорили с Геммином на прошлой неделе, во дворце. А меня вот перебросили сюда. Мы с напарником как раз обходим свой участок. Что-то случилось?

– Это хорошо, что сегодня на посту были именно вы. Может, мы зайдем в вашу… хибарку?

– Да уж, пост у нас – курам на смех, – кивнул Мурркан, – только от дождя и защищает. Толкни – и развалится. И прилечь негде, вот и ходим кругами по задворкам домов.

Валлент вошел за ним в сторожку и занял один из двух стульев.

– Возможно, Геммин рассказывал вам, что я веду частное расследование, связанное с деятельностью азианского консульства, – доверительно молвил магистр, «приобщая» гвардейца к некой тайне. Мурркан серьезно кивнул и обратился в слух. – Не вдаваясь в детали, должен сказать, что в своем стремлении выведать наши государственные секреты они дошли до наглой вербовки эвранских граждан. Вот, например, сегодняшней ночью один из их шпионов пытался проникнуть в дом советника Зиммельна.

– Точно, господин Валлент, – согласился Мурркан. – Вы уже знаете! Так это, значит, происки врагов? Только азианский прихвостень ошибся, красные ворота в соседнем имении.

– Разве? – поразился магистр. – Ворота советника другого цвета?

– Спутать невозможно – они коричневые. А красные – дальше по улице, в имении секретаря Императора, господина Деррека.

– Вот, значит, как, – протянул Валлент, старательно маскируя охватившее его волнение. – Вы уверены?

– Совершенно уверен, господин Валлент. Других таких нет.

– И кто живет в этом доме, помимо самого Мастера Деррека?

– Его супруга Маккафа, садовник Гуттар и служанка Бюшша. Гуттар при этом еще возница и конюший.

– Вы очень помогли следствию, Мурркан, – помолчав, проговорил посетитель. – Теперь мы знаем, кому из приближенных Императора грозит опасность, и примем свои меры… Во избежание огласки прошу вас никому не рассказывать о нашем разговоре, даже своему напарнику, – с нажимом сказал магистр, пристально глядя в глаза гвардейцу. – Иначе последствия, и для вас в том числе, могут быть ужасными.

– Уж не сомневайтесь! – истово закивал тот, заметно испуганный.

Валлент выглянул в окошко и убедился, что на дороге никого нет. Вскочив на Скути, он сжал колени, заставляя лошадь ускориться, и та со всех ног кинулось по дороге, взметая копытами фонтанчики грязи. За Восточными воротами он позволив ей перейти на шаг и отдышаться – скачущий во весь опор всадник с развевающимся за спиной темно-зеленым плащом выглядел бы подозрительно.

Предполагаемая картина преступления, смутно маячившая у него в мозгу последние два-три дня, приобрела почти завершенную четкость. В ней нашлось место и пропавшему фолианту, и странной вмятине на подушке мага. Он уже примерно представлял себе, как все могло быть в лаборатории Мегаллина в день его смерти, но для полной уверенности ему не хватало фактических данных, погребенных в проклятом крокодиле. И личной встречи с беременной Маккафой, разумеется. Также оставалась пока неясной причина, по которой труд Крисса Кармельского был похищен из лаборатории погибшего мага.

Но наконец-то он точно знал, кто скрывается за безличной буквой М.

Глава 20. Стажер

Валлент был так взволнован, что не решился ехать в Орден сразу после обеда, отложив свой визит на пару часов. Закрывшись в кабинете, он извлек на свет портрет Мегаллина и установил его перед собой, глядя в неподвижные глаза погибшего мага. «Значит, ты постиг магию третьего уровня», – подумал магистр, и ему показалось, что тонкое лицо мага чуть исказилось снисходительной усмешкой. Тянущая боль в запястье исподволь растеклась по телу, затянув туманом окружающую магистра реальность. Но он стряхнул ее усилием воли, на мгновение удивившись легкости, с какой он это проделал: раньше он никогда не занимался самовнушением и не предполагал, что способен на него.

Он открыл третью тетрадь Мегаллина на закладке.

«1 сентября. Почему-то мне не очень хочется писать про сегодняшний день, но раз уж я веду дневник, то придется. Все-таки такой день бывает только раз в жизни, и не у всех. Я не буду сочинять, что совсем не переживал – волновался я изрядно, но когда в холле Ордена меня встретил мой будущий учитель, маг Геббот, все мои страхи куда-то пропали. Геббот еще совсем не старый маг, и выглядит как обыкновенный человек лет тридцати (сними он красный плащ, никто и не подумает, что перед ним сотрудник Ордена). Я думаю, что это он внушил мне спокойствие (после того, что я видел на День Империи, я нисколько этим не удивлен). Ну и правильно – все полчаса, что система безопасности прощупывала меня и записывала куда-то в свои внутренности, мы с Гебботом мирно сидели в углу на диванчике, и он рассказывал мне про наши будущие занятия, а я еще ухитрился рассмотреть некоторые портреты Мастеров. Мне будут платить сто двадцать дукатов в неделю! Я когда услышал такие цифры, то чуть не упал с дивана. Понятно теперь, почему клупперовский брат может смело снимать квартиру на Береговой и при этом еще помогать родителям. И питается поди в «Эвране», на печурке при свете лучины картофель не варит. Одна вещь меня по-настоящему поразила: Геббот говорил со мной не как с сопливым стажером, а как с равным себе магом, только еще неопытным. И сообщил он мне многие удивительные вещи (для меня, конечно). Конечно, я в общих чертах знал, что магию можно условно разделить на три уровня – первый (или магия иллюзий), второй (магия действия) и третий («гипотетический», как он выразился, или магия жизни). Третьим уровнем реально никто не владеет, и вообще не доказано, что он существует. Многие тайно в него верят, но на словах подвергают сомнению. Тут Геббот сказал: «Остальное расскажу потом», и мы отправились осматривать здание Ордена. Мы побывали в каждом открытом кабинете (в некоторых никого не оказалось, а в одном сидел Деррек и вдумчиво изучал какой-то пухлый трактат), и я изо всех сил старался запомнить имена магов и стажеров, которые в них ставили опыты или читали книги. А какая там библиотека! Наша школьная ей и в подметки не годится. А каталог организован точно так же, Геббот мне показал, как нужный том найти. И у меня будет своя лаборатория! Комнатка не самая большая, зато там есть все, что нужно – стол, кресло и шкаф, и окном она выходит на Береговую. Есть там и горелка, и весы, и другие нужные предметы. Кабинет пока пустой, но со временем, конечно, наполнится всякими магическими штучками, с которыми я буду работать. «А почему меня определили именно к Вам?» – спросил я у мага. Он сказал, что проверка показала наличие у меня особых способностей к магии воздуха. Другие классы, мол, мне тоже по плечу, но с воздухом я буду обращаться как с вилкой, так он сказал. Непонятно, как они сделали такой вывод, если меня испытывали только на огонь и землю? Впрочем, у магов свои методы, я в них все равно пока не разбираюсь. В общем, мне в Ордене очень понравилось, только заниматься придется еще больше, чем в школе. Но при этом Геббот сказал: «Ты, наверное, с моими заданиями будешь к обеду справляться». Это еще проверить надо будет, какие у меня способности. Так что деньги, видимо, только по воскресеньям смогу тратить. А первая моя задача – прочитать десять толстых книжек и выписать из них самое интересное (на мой взгляд), но не больше, чем на одну страницу. Чувствую, повозиться придется порядочно, авторы сочинили такие тома, что их и в руках-то трудно удержать, не то что в голове. Завтра и начну.

2 сентября. Сегодня в обед пришел Геббот и занес мне свидетельство стажера. Кроме прочего там написано, что Мегаллин (то есть я) состоит на службе Императора. Я тщательно смазал левый мизинец чернилами и приложил его в уголке, там, где написано «владелец документа». Это моя первая канцелярская бумага! Учитель сказал, что мне будут выдавать стипендию только при ее предъявлении, и вообще мне нужно таскать ее при себе постоянно.

5 сентября. Вернулась с гастролей мама, вся такая худая и бледная, что мы с отцом испугались. Оказывается, чуть ли не весь театр подхватил в провинции какую-то заразу, и половину времени они не выступали, а лежали в больнице. Так что денег привезли совсем мало, и антрепренер злой как дикая собака. А письмо она не стала нам отправлять, чтобы мы не волновались – ничего смертельного не было, все выздоровели. Я порадовался за Бузза, думаю, он тоже сейчас слушает рассказы актеров и благодарит судьбу за то, что та не позволила ему поехать на «гастроли». Я пошел на рынок и купил всяких фруктов и овощей, чтобы она скорей набиралась сил. А голова у меня забита гигантским фолиантом, который я сейчас изучаю, хожу и повторяю про себя всякие умные мысли, чтобы покрепче их впитать. Геббот посоветовал мне завести лабораторный журнал и записывать в него все, что касается учебы в Ордене. Так что теперь перо – мой основной рабочий инструмент. Геббот один раз заглянул в этот журнал, почитал мои заметки и явно ничего не понял. «Ты сам-то понимаешь свои сокращения, Мегаллин?» – спросил он меня. «Как не понять, учитель, – сказал я. – Вот, смотрите…» – «Ладно, ладно, – оборвал он меня. – Это хорошая привычка, я все равно собирался научить тебя принципам краткой записи. А ты и сам неплохо справился. Но отчет, будь добр, потрудись написать человеческим языком». – «Понял, учитель», – сказал я.

6 сентября. Сегодня в Канцелярии получил свою первую стипендию (за неделю)! Оказывается, из моих денег будут вычитать десять как налог (на содержание Ордена). Ну и ладно, остается все равно много, хотя могли бы и не говорить про сто двадцать дукатов в неделю (перекладывают из кармана в карман, умники). Старший кассир сказал, что я могу хранить деньги у них, если пока не хочу их забирать. И за это он обещал мне скостить налог. Но в этот раз я все же не удержался и сунул обе монетки – серебряную сотку и медную десятку – в поясной кошель, решил купить маме подарок: у нее 14-го день рождения (35 лет!). Только еще не знаю, какой. Вообще-то она никогда его не отмечает – мало таких чудаков, – но я все-таки решил приурочить к нему стипендию.

11 сентября. Когда я устаю читать эти жутко толстые книги (бумага в них очень плотная и желтая, вся в пятнах), то смотрю в окно, на Береговую улицу. По ней ходят толпы народа, особенно по вечерам, когда зажигают фонари, но так поздно я редко задерживаюсь, всего раза два оставался (вчера интересное место в книжке попалось, про жизненный путь одного древнего мага). Так вот, вчера, перед тем, как уйти, я погасил свечу, подошел к окну и стал смотреть на парочки, прогуливающиеся подо мной. И чем-то мне один парень не понравился, шел как клоун и гоготал на всю улицу. «Чтоб ты споткнулся на ровном месте!» – подумал я. И при этом совершенно непроизвольно прошептал про себя короткое, как свист бича погонщика, заклятие, которое недавно почерпнул из книги. И что же? В тот же миг он будто запнулся об воздух и едва не растянулся на мостовой! Я отскочил от окна и вижу – этот тип поднял голову на окна Ордена и смотрит внимательно: явно магию заподозрил. Но смеяться перестал, и девица, которая с ним была, сразу потащила его подальше от этого места. Я перевел дух и отправился домой, а сегодня решил записать этот случай в дневник. Кажется, это мой первый опыт такого рода, не считая, конечно, экзамена. Все-таки иногда приятно быть магом!

13 сентября. После учебы сегодня скинул свой красный плащ (за пределами Ордена носить его мне пока запрещено, надо сперва защитить предварительный диплом) и отправился к Диннике. А было уже часа три, но пообедал я прямо в Ордене, туда специальная официантка из «Эвраны» пищу носит. И меня занесли в список, так что я теперь с магами наравне. Отдаю Блоттеру три дуката, и мне в обед, прямо в лабораторию, приносят отличную пищу! Готовят там не хуже мамы, факт. Но все же дороговато, даже с моей стипендией, и я так пока только раза три питался. Так вот, захожу я в Блоббов магазин, а там, как обычно, ее мать за прилавком сидит. А рядом с ней – сам Блобб! Я чуть не упал от удивления, все-таки ни разу еще я его не встречал. Он копался на полке, переставляя местами банки с компонентами, и проверял при этом, достаточно ли в них товара. У него совершенно седые волосы, а в остальном это обычный человек (по крайней мере, если судить со спины). Так и не посмотрев, кто пришел, он удалился через заднюю дверь, и больше я его не видел. А вдруг это был кто-то другой? «Здравствуйте, госпожа, – говорю. – Динника дома?» – «Дома, – отвечает она. – Ты вот скажи, Мегаллин, я все понять не могу: неужели так сложно поступить стажером в Орден, как мне мой Блобб заливал?» – «Не знаю, мэм, – говорю. – По-моему, если природной склонности нет, то вообще не получится, а если есть – тогда просто. Вам Динника про меня сказала?» – «А то кто же? Трудно там учиться?» – «Очень трудно, – соврал я, – прямо ужас. И нисколько не интереснее, чем в школе». Она даже через прилавок свесилась, смотрит на меня, как на азианского однорогого буйвола. «Мама, у нас гости? – раздался вдруг голос Динники, она выглянула в дверь и увидела меня. – Недаром мне твой голос почудился!» – «Может, погуляем?» – спросил я у нее. «А как же чай? – слащаво поинтересовалась ее мать. – С плюшками!» – «Нет, спасибо, – говорю, – я уже пообедал». Кое-как мы с Динникой вырвались из дома! На этот раз решили пойти по Кривой улице, в сторону Северных ворот, раз уж мы там ни разу не гуляли. Честно говоря, этот район Ханнтендилля мне не очень нравится – в получасе ходьбы от Подковной расположена стекольная фабрика, и там постоянно воняет горелыми костями. Но сегодня дул сильный ветер, так что запах почти не ощущался. С деревьев уже облетела половина листьев, они лежат тонким слоем на мостовой и особенно в стоках. А я и не заметил, что пришла осень – заучился в своем Ордене. «Ты мне расскажешь про учебу?» – спросила меня Динника. И я поведал ей свои самые яркие впечатления, но в детали (специализация и так далее), конечно, не стал углубляться. А потом сказал: «Я хочу купить тебе подарок. Давай зайдем в сувенирную лавку». Я специально так подгадал, потому что увидел шагах в двадцати перед нами вывеску! «А надо?» – спросила она. В общем, зашли мы в магазин, и я даже удивился – вроде район не самый престижный, а полки просто ломятся от товаров. И недорого, по-моему, хотя я более-менее разбираюсь только в ценах на продукты, потому что все лето на рынок ходил. Стали мы рассматривать все подряд и руками трогать, а продавец – гунявый такой тип – говорит: «Чем могу служить?» А мы и сами не знаем, что нам нужно. «Выбираем», – сказал я. Но он, кажется, решил, что у нас нет денег и мы собираемся что-нибудь стащить. «Я могу вам помочь?» – спрашивает. Не люблю я таких людей, которые в душу лезут и не дают разглядеть все как следует. Я уже хотел плюнуть на подарок и увести отсюда Диннику, как заметил на стене знакомую вещь! Я чуть не подпрыгнул от возбуждения, так мне захотелось потрогать ее руками. А Динника в это время вертела в руках какую-то расписанную синими цветами фарфоровую кошку. Я, кстати, давно обратил внимание, что ее одолевает нездоровый интерес ко всяким пушистым и усатым тварям (кроме крыс, конечно). Думаю, если бы у нее были свои деньги, она забила бы бестолковыми поделками свою комнату так же точно, как выкройками и особенно иголками. «Дайте мне посмотреть вон то панно», – говорю я. «Это очень древняя штука, – сказал продавец, пожав плечами. – Она стоит двадцать дукатов». Наверное, думал, что я тут же заткнусь и скромно покину лавку. «Отлично! – говорю. – Дайте-ка мне пощупать ее». Этот идиот чуть не позеленел от досады, но снял глиняную пластинку с полки и протянул мне. Я сразу узнал ее, стоило мне поближе взглянуть на беспарусный корабль, гордо рассекающий волны. «Ты почему такой возбужденный?» – прошептала Динника. «Эту картину мы с Буззом в прошлом году нашли, в старом карьере, – говорю, – только какие-то деревенские гады ее у нас отняли. Хорошо, что догадались склеить, а то она расколотая была». Достал я серебряную монету и протягиваю продавцу, так того чуть кондрашка не хватила, стал в ящике своей мелочью звенеть. Минут пять по всему магазину сдачу собирал, в подсобку бегал и на кого-то там шипел. «Ты себе выбрала что-нибудь?» – спросил я у Динники. «Вот эта киска хороша». Она показала мне матово-стеклянного зверька причудливой формы, в дырявой шляпе. В общем, подарил я ей кота, а глиняный рисунок я придумал маме вручить, пусть рассматривает иногда и меня вспоминает, когда я на Береговую перееду. Дошли мы с Динникой до Северных ворот, и даже на стену вскарабкались, на горизонт поглядеть. А вид отсюда еще красивей, чем оттуда, где Бузз полюбил свои пейзажи рисовать – далеко-далеко видно голубые горы, за ними Азиана. И туда ведет широкий тракт, по которому постоянно проезжают всякие грузовые и пассажирские повозки и конные, а то и просто пешие идут. Ров по ту сторону ворот давно засыпан и успел порасти высокими деревьями, да и от самих ворот осталось только название – вместо них в стене зияет широкий проем. А вдоль петляющего тракта, насколько хватает глаз, видны домики и сады, из некоторых труб идет дымок, во дворах кричат гуси, хрюкают свиньи и вообще кипит жизнь. И вдруг видим: прямо по дороге возникло и движется к нам пылевое облако, и все перед ним расступаются. Что за штука? И только когда оно к нам приблизилось, стало ясно, что это бежит толпа людей в светло-серой форме. Курсанты! «Я его вижу», – сказала вдруг Динника. «Кого?» – не понял я. «Да Клуппера же!» А на будущих гвардейцев суровые капралы надели увесистые рюкзаки, и все парни были такие грязные от пыли, что кого-то узнать в такой толпе было невозможно. Бежали они кое-как, чуть не падая в пыль, и не поднимали головы, а кричать со стены мы постеснялись. Да и сомневаюсь я, что Клуппер услышал бы нас, даже если он в самом деле участвовал в забеге. «Тебе что, сердце подсказало, что там Клуппер?» – спросил я. Но она сделала вид, что не расслышала, но я и сам сразу пожалел, что глупость сморозил. «Пошли-ка лучше домой», – сказала Динника. По-моему, настроение у нее испортилось, и сколько я ни пытался ее развеселить, клея забавные ярлыки встречным крестьянам и торговцам, она как-то натянуто посмеивалась. Ну, гоняют на курсах ее разлюбезного Клуппера, и что теперь, расстраиваться из-за этого? Зато нормальную профессию получит. Сама же сосватала его в гвардию, а теперь жалеет несчастного «мальчика». В который уже раз убеждаюсь, что вникнуть в книги гораздо проще, чем понять, что движет настроением обыкновенной девчонки.

14 сентября. Подарил маме глиняную «картину». Она сначала даже не поняла, почему, сказала: «Что-то случилось?» Что такого должно случиться, чтобы после этого надо было вручить ей подарок – я не понял. «Поздравляю с днем рожденья, – сказал я, – и дарю это произведение искусства древних людей». Она поцеловала меня в лоб и поставила «картину» к себе на стол, и долго рассматривала ее. Но вид у нее при этом был не самый радостный, она почему-то вздохнула и сказала: «Уже тридцать пять лет». Потом она, наверное, полчаса расспрашивала меня про учебу в Ордене, но я старался не особенно распространяться (Геббот просил меня быть сдержанным в этом отношении). Хотел было поведать ей о своих мыслях по поводу квартиры на Береговой улице, но что-то меня остановило: не такой сегодня день, чтобы подобными планами делиться. И промолчал. «Я рада, что ты не ошибся с выбором», – сказала она под конец. Я тоже.

16 сентября. Кажется, Зубля простудился: лежит в своей коробке и никуда не выходит. Пришлось там поставить ему и плошку с водой, и еды набросать на тарелку. Но он к ней почти не прикасается. Вот что значит шляться по всяким помойкам и отбросами питаться! Но я слышал, что у крыс крепкий организм. Кроме того, я сварил ему целебный отвар из трав (специально в Ордене взял книгу по медицине, и немного порошков из хранилища подтянул) и залил ему в глотку чуть ли не целую кружку, хоть он и был очень этим недоволен.

17 сентября. Нынче в Ордене испытал настоящее потрясение. Мало того, что я способный стажер, так меня, оказывается, решили освободить от защиты предварительного диплома! В качестве эксперимента, как мне учитель сказал. А все потому, что в истинной магии иллюзий я показал себя с наилучшей стороны (это когда экзаменатора Дессона со стула уронил), и совет магов решил начать сразу с магии действия – сначала, конечно, мнимой (то есть с применением всяких ингредиентов и магических формул), а потом уже истинной (творимой лишь усилием воли и заклинаниями). Но изучить все применяемые в работе вещества мне, конечно, так или иначе придется: заклятия лучше тренировать с поддержкой атрибутов и разных порошков, а потом уже можно пытаться творить их мысленным усилием. То есть, если работа у меня пойдет так, как они ожидают, я уже лет через пять-шесть стану полноправным магом! У меня даже голова закружилась, когда я это услышал. «Но тебе придется доказать свое право на красный плащ мага, – сказал Геббот. – Никаких поблажек и скидок на молодость не будет». – «Я все понял, учитель!» – заверил я его.

18 сентября. Чудеса, да и только – Зубля восстал и на радостях прошелся передо мной на задних лапах! Видимо, таким образом он хотел мне сказать, что со здоровьем у него полный порядок. Короче, прошел он так и упал на живот: сил-то никаких не осталось после болезни. «Придется тебе, брат, отъедаться», – сказал я ему и выдал удвоенную порцию отрубей (я в подвале их постоянно храню, иначе эту зверюгу не прокормить). Сожрал он их и ушел-таки на прогулку, не утерпел. Видимо, по друзьям и подругам стосковался. Написал я эти слова и подумал: «Сходить, что ли, к Диннике? Или к Буззу, в театр? А то и к Маккафе». Надо определиться в этом вопросе, а потом идти. Но почему они сами не заходят?

7 октября. Перечитал свои последние записи – ба, сколько времени я не записывал ничего в дневник! А все потому, что я уже ни о чем, кроме магии, и думать-то не могу, все время в голове вертятся формулы заклятий, названия компонентов и способы их применения. После учебы гуляю по мокрым улицам, но время от времени замечаю, что нахожусь совсем не в том месте, где только что был. Сегодня видел, как с дерева слетел последний лист – уже даже не желтый, а какой-то бурый. А утром вообще попал под сильный дождь, даже плотный плащ меня не спас. Пришел в свою лабораторию и повесил его на спинку стула, сел в кресло и открыл книгу, которую читал уже несколько дней. Вот, думаю, удачный повод, чтобы применить полученные знания на практике (а это был труд по магии огня). Закрыл глаза и мысленно произнес довольно слабое заклинание, направив его на свою промокшую одежонку. И что же? Чуть дырку не прожег, хорошо, вовремя блокировал заклятие и остудил плащ потоком воздуха, а то он, по-моему, уже готов был вспыхнуть. В кабинете пар столбом! Только я вздохнул с облегчением, как открывается дверь – и на пороге возникает сам Мастер Эннеллий! «Вот, одежду сушил, господин Мастер», – пробормотал я виновато. Он покачал головой и потрогал мой сухой и горячий плащ. «Будь осторожен, Мегаллин, не сожги нам Орден», – сказал он и ушел. Мама сказала мне за ужином: «Давно что-то к тебе гости не приходили». – «Какие гости?» – «Ну, например, Бузз, или Динника. Или этот странный мальчик, кажется, Клуппер. Про Маккафу я уж и не говорю, сто лет ее не видела. Вы больше с ней не дружите?» – «Как, кстати, там Бузз поживает?» – поинтересовался я. «Ты у меня спрашиваешь? Это ведь твой друг, Мегги». В самом деле, давненько я их не видел, все больше в одиночестве по улицам шляюсь или в парке, на берегу Хеттики сижу. Только сейчас скамейки все сырые, но сегодня я догадался одну немного подсушить (тем же самым заклинанием!), пока никого рядом не было. Посидел-то всего несколько минут, как подскочили ко мне два человека, один из них капрал! Каждую букву на моей стажерской бумаге изучили, все никак не могли поверить, что это я скамейку высушил. Я понял, что на улице надо очень осторожно применять магию, а то могут быть неприятности с такими вот людьми. После ужина пришел в свою комнату, достал портрет Маккафы и долго смотрел на него, а в голове пусто, только обрывки формул проскакивают. Цирк, скорее всего, уже приехал, так что я мог бы ее навестить. Но почему я запомнил ее совсем не такой, какая она на портрете?

18 октября. Пришел сегодня в Орден и собрался продолжить чтение (сколько я уже фолиантов проштудировал – не счесть!), как Геббот мне и говорит: «Для тебя есть практическое задание. Сейчас пойдем в парк, и ты расчистишь дорожки от павших листьев, – сказал учитель. – Их нужно будет сжечь. Ты готов?» Я сразу прикинул, какие вещества мне понадобятся, и сунул пару пакетиков в карман (я уже давно притащил их из хранилища и пробовал применять понемногу, когда делал упражнения из книг). Погода сегодня самая удачная – ветер слабый, сухо. Я думал: неужели прямо при посетителях придется этим заниматься? Но оказывается, с самого утра ворота парка были закрыты, и никого туда не пускали, так что народ не рисковал быть сожженным или сметенным потоком искусственного ветра. Перед калиткой в парк нас встретил гвардеец, изучил предписание и пропустил нас на территорию парка. Тут же зеваки толпились (они всегда знают, когда и что происходит в столице), мечтали посмотреть на магическое представление. «Смотри, нового стажера привели», – сказал один из них товарищу, и все стали смотреть на меня, но я не стушевался, потому как знал все, что должен сделать. Мы немного отошли от калитки, чтобы не находиться вплотную к ограде, я сгреб ногами несколько жухлых листков и присыпал их пятью чешуйками летучей рыбы (для верности, хотя хватило бы и четырех). Мы отошли за дерево, и я начал «представление»! Гвардеец сперва усмехался, но когда увидел приближающийся к нему вихрь, пока еще совсем маленький, поспешил удалиться за калитку. Я специально подвел ветер к началу аллеи, чтобы нигде не оставлять никакого мусора, и уже отсюда собирался развернуться по-настоящему. Мой вихрь остановился и стал постепенно расширяться, захватывая в свою орбиту все больше и больше листьев. Он вышел за пределы ограды, и толпа зевак отступила, опасаясь быть сбитой потоками мусора. Честно говоря, я не знаю, как проделывали уборку листьев до меня (пацаном в этот день я всегда ходил в школу, а маленького меня почему-то не водили на это зрелище – видимо, совсем рядовая процедура). Понятно было, что листья лежат не только на дорожках, но и между деревьями, и они тоже должны были быть убраны и сожжены. Я старался на совесть, и хорошо представлял себе, как и чего должен добиться. Мой прямой вихрь, разрастаясь, тронулся в путь, проникая в самые «глухие» уголки парка, и наконец достиг небывалых размеров и в ширину, и в высоту (иначе бы в нем не уместились те горы мусора, что скопились за лето на территории парка). Гвардейцы, охранявшие ворота, отошли подальше, опасаясь угодить в поток воздуха. Через полчаса я приволок вихрь на полянку на берегу Хеттики и постепенно остановил его, превратив в порядочную кучу палой листвы. Из нее, пошатываясь, выбрались белки, ежики и прочие мелкие твари – обитатели парка, вылетело несколько потрепанных воробьев и ворон. Тут уж мой пакетик с пупырышками перцовой жабы пригодился весь без остатка, я высыпал его на бок получившейся горы. Горела она красиво и жарко, почти без дыма, и оставила после себя лишь небольшую кучку серого пепла (ее я из последних сил сдул в воду). Лужайка выгорела дотла, но тут уж я ничего поделать не мог. «Неплохо, – сказал Геббот с улыбкой. – Не слишком традиционный метод, но результат впечатляет. А о траве не беспокойся, весной взойдет как новенькая. Устал?» Точно, я был словно тряпка и едва держался на ногах. Учитель проводил меня до Театральной улицы и ушел в Орден, а домой я уже сам добирался, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания (Геббот был в красном плаще). Но я думаю, у нас в округе и так все знают, что я – стажер Ордена магов. Ну и пусть, вот перееду на Береговую, смогу пройти по улице без косых взглядов соседей. Проспал до трех часов дня! Вот, пообедал и теперь описываю свои сегодняшние подвиги.

29 октября. Нынче меня в первый раз пригласили на семинар в библиотеку. Стажер Дрюммокс делал доклад о своих свершениях за последний год. Он специализируется на магии воды, но слушать было все равно интересно, потому что я знаком с терминологией (из книг!). Доклад назывался: «Уплотнение воды как путь к спасению утопающих». Жалко, вода в Хеттике холодная, а то бы обязательно устроили выезд на природу с практическими опытами. Это мне другой стажер, Буммонт (ему, по-моему, уже лет двадцать), сказал в конце доклада. Еще он добавил шепотом: «Наслышан о твоем упражнении с листьями. Гуляющий в парке народ только об этом и толкует». – «Что, ругаются?» – спросил я. «Наоборот, удивляются твоей мощи. Ну, говорят, подрастет новый маг, и погода у нас нормальная будет». – «Откуда они знают, что я занимаюсь магией воздуха?» – пробормотал я. «Люди – они все знают», – с долей осуждения сказал Буммонт. Но тут докладчик принялся демонстрировать опыт, доказывающий его теоретические построения, и мы стали смотреть его вместе с прочими магами и стажерами. Сперва он насыпал в таз с водой какой-то порошок (собственного изготовления), затем громко, отчетливо произнес заклинание (вслух, чтобы все могли знать, как оно сконструировано), и только потом бросил в таз бронзовый гвоздь. Тот немного погрузился в воду и медленно всплыл на поверхность. Все зааплодировали, и я в том числе. Замечательная работа! «Подробная статья на эту тему готовится к публикации в Вестнике Ордена за 802-й год», – сказал в заключение Дрюммокс и сел, а маги принялись обсуждать его доклад. И оказалось, что не все так замечательно, как представляется на первый взгляд, хотя в целом всем вроде и понравилось. Но каждый счел своим долгом отыскать в проделанной стажером работе какой-нибудь недостаток, пусть даже самый незначительный. Один поругал Дрюммокса за громоздко синтезированное заклинание и предположил, что одно слово (он не помнит, какое именно, но если ему запишут заклинание на бумажку, то он точно укажет это слово) можно выкинуть из него без особого ущерба. Химеррий, учитель стажера, помрачнел и обещал поработать в этом направлении. Другой маг пожурил докладчика за использование в его магической смеси редкого компонента, экстракта зародыша панцирной змеи, и советовал заменить его эквивалентным по действию веществом. Тут уже сам Дрюммокс чуть не разгорячился, но Химеррий дернул его за рукав и усадил на место. Магический диспут разгорелся с ужасающей силой. По одному вопросу часть магов поддержала докладчика, а часть – его оппонентов, по другому вопросу – наоборот. Они стали сыпать терминами, и только Эннеллию с его авторитетом Мастера удавалось немного сдерживать пыл магов. Сам Дрюммокс со скучающим видом сидел перед своим тазом (гвоздь в нем, кстати, уже давно утонул и лежал на дне, я специально под шумок туда заглянул) и смотрел в окно, потеряв нить спора. Его интересы в перепалке магов отстаивал учитель Химеррий. Так продолжалось примерно полчаса, высказались почти все (в том числе Клупперов брат Деррек, которого я неожиданно увидел в середине дискуссии – он сидел спиной к окну), даже я пролепетал несколько робких слов, на которые никто не обратил внимания. В конце концов Эннеллий утихомирил разбушевавшихся магов и произнес заключительную речь. В ней он похвалил-таки, несмотря на сокрушительный разгром, учиненный магами, работу Дрюммокса и признал ее годной к опубликованию в ежегодном Вестнике. И все с ним согласились! Это меня поразило больше всего – сначала они на все корки изругали труд стажера, а потом рекомендовали его к занесению в анналы Ордена! Но Дрюммокс и ухом не повел, сидел с таким видом, будто другого результата и не ожидал. «Что, так всегда бывает?» – спросил я у Буммонта, тоже принимавшего горячее участие в дискуссии. «Конечно, – удивился он. – Тебе не понравилось?» – «Понравилось, – промямлил я. – Почему только никто не спросил докладчика, какое практическое применение он видит своему открытию?» – «Какое это имеет значение?» – отмахнулся Буммонт, с удивлением воззрившись на меня. На это я не нашелся, что возразить. После семинара восстановил в памяти имена многих стажеров и даже некоторых магов первой ступени, они подходили и поздравляли меня с эффектной расчисткой парка. Некоторые, оказывается, видели в окно смерч, который я поднял. Я стоял гордый и, по-моему, красноватый от смущения. «Очень неплохо для начала, Мегаллин», – сказал мне один молодой маг мимоходом, несколько свысока оглядел меня и скрылся. «Кто это?» – спросил я у Буммонта, когда мы вышли из библиотеки. «Не обращай внимания, – мрачно ответил он. – Это Веннтин, ученик Мастера». Честно говоря, мне этот парень не очень понравился…»

Пальцы магистра невольно сжались в кулак, а челюсть самопроизвольно стиснулась – до боли в зубах. Веннтин! Этому имени в 812-м году суждено было на какое-то время стать крайне оскорбительным ругательством, синонимом слова «предатель».

«…А единственная девушка, присутствовавшая на семинаре, чем-то меня заинтересовала. У нее несоразмерно крупные уши, смешно шевелящиеся при разговоре, а в остальном это очень приятная и грамотная магиня. Ухо, кстати, я случайно увидел, когда она в запальчивости откинула со лба длинные каштановые волосы. «Кто это?» – спросил я у Буммонта. «Гульммика, – ответил он. – Она только этой весной защитила предварительный диплом. Тема – обхохочешься: «Народные суеверия как фактор общественной жизни Империи». Где тут магия, спрашивается? И знаешь что? Я ее послушал – и теперь почти уверен, что она привораживает Деррека». – «Как это?» – поразился я. «Как, как! Народными методами. Возьми в библиотеке ее трактат, и тогда все поймешь». Я про себя посмеялся над наивной магиней, а все же было как-то неприятно – что такого она в нем нашла?

30 октября. Утром встретил в холле Буммонта, мы вместе с ним стали подниматься на второй этаж (у него лаборатория в противоположном конце коридора). И вдруг какое-то озарение на меня нашло, и я спросил: «Интересно, кто из стажеров выступал в цирке в прошлом году?» Он засмеялся и говорит: «Что, понравилось?» – «Конечно!» – заявил я, тщательно изображая восхищение. «Это все Деррек. Захотелось ему, видите ли, попрактиковаться в публичной магии, уговорил магический совет и лично Эннеллия». По-моему, Буммонт тоже немного притворялся, на словах относясь к Дерреку нейтрально, но в его тоне я уловил почти незаметные нотки неприязни. «Ладно, скоро до них дошло, что этим Деррек может нанести вред нашей основной работе, – добавил он. – Орден магов – не цирк». Завершив нашу короткую беседу этим глубокомысленным замечанием, он удалился в свой конец коридора. Вот, значит, как все сходится! По правде говоря, я почти не удивлен таким совпадением.

3 ноября. Все никак не могу решиться и рассказать маме о своем желании переехать на Береговую улицу. С другой стороны, я подумал, что мне придется заботиться о собственном пропитании. Завести шкаф с продуктами (печка там наверняка будет), ходить на рынок за мясом, рыбой, дровами или торфом, а также готовить, подметать и так далее. Все это отнимет у меня массу времени. Или нанять приходящую работницу? Но ведь я и сейчас постоянно хожу на рынок! Кто будет заниматься этим вместо меня? В общем, вопрос на самом деле не такой простой, каким казался еще летом, тут надо десять раз подумать.

5 ноября. Минут десять смотрел сегодня в окно, на родную ремесленную школу. Отсюда видно немного, все-таки расстояние довольно значительное, но фигурки учеников просматриваются отчетливо. Это потому, что вдруг выпал липкий, влажный снег, и все-все белое, даже голые ветви деревьев. Вот на этом-то фоне они и бегали по школьному двору (наверное, у них был урок здоровья). Хорошего мало – в ботинки набивается мокрая шуга… Мне так уже не побегать.

11 ноября. Реннтиги опять уговорили меня сходить в цирк. Но если честно, то я и сам давно хотел это сделать. К Маккафе домой, похоже, я так никогда и не решусь зайти, так хоть посмотрю на представление. Мне почему-то казалось, что она обязательно должна присоединиться к какому-нибудь артисту, чтобы выходить на арену, или даже придумать свой собственный номер. Такой уж у нее характер. И вот около шести часов к нам пришла Наддка, и с гордым видом уселась в гостиной, пока я облачался в осеннюю одежду и протирал от грязи ботинки. «Чаю хочешь, Наддина?» – спросила ее мама. «Что вы, мы можем опоздать! Ты скоро, Мегаллин? – сказала она. – Поторопись, пожалуйста». Я только усмехнулся и ничего на это не ответил. Подумать только, а ведь я помню, как она разъезжала в коляске (я даже катал ее пару раз). Как вышли из дому, она взяла меня под руку, словно взрослая, и я подумал, что издалека, в свете фонарей и в зимней одежде, нас действительно могут принять за ровесников. «Ты кем станешь, когда вырастешь?» – спросил я от нечего делать. «Пока не решила. Наверное, стану актрисой, как мама». Точно, изображать она хорошо умеет – сам видел, как благодушное настроение мгновенно сменялось у нее бурными слезами и воплями. Идти, конечно, нам было совсем недалеко, но все же не три шага. Сразу за Помидорной мы попали в изрядную толпу, со всех концов города стекавшуюся к цирку. Я стал опасаться, что нам не достанется билетов, и поспешил в кассу, но народу там собралось – туча! Все что-то выкрикивали, бранились, малышня визжала и путалась под ногами, в общем, происходило что-то небывалое. «Ты понимаешь, в чем тут дело? – спросил я. – Почему они словно с ума посходили?» Она посмотрела на меня как на последнего идиота и говорит: «А ты что, не знал? Сегодня же премьера новой программы!» Я чуть не взвыл от досады! «Что же ты мне заранее не сказала? Я бы днем за билетами сходил или даже вчера!» – «А у тебя разве их нет?!» – вскричала она. Тут я настолько разозлился, что готов был настучать ей по шапке, но сдержался и хладнокровно подумал: «Сам дурак, почаще надо на афиши смотреть, а не повторять про себя всякие заговоры». Я потеребил за рукав ближайшую к себе юную посетительницу и спросил: «Не знаете, билеты в кассе еще есть?» Она пожала плечами и напряженно воззрилась в толпу. Вдруг из нее вынырнул какой-то тип примерно моего возраста и с ликующим видом помахал у нее перед носом двумя бумажками. «Ах!» – сказала она и повисла у него на шее. «Там есть еще билеты?» – спросил я у парня. «Есть-то есть, – сказал он, с усмешкой рассматривая меня, – да только не у каждого получится их купить». – «У тебя получится?» – «У меня – да». Я достал из кармана двадцать дукатов и протянул их ему со словами: «Я покупаю у тебя оба билета. А ты пойди и достань себе еще». – «Ах, Аннги, пойдем скорее!» – неприязненно взглянув на меня, воскликнула его подруга и попыталась увести своего приятеля. «Что, боишься – не сумеешь?» – спросил я равнодушно. «Это я-то не сумею? – прищурился парень, недоверчиво рассматривая кучу денег на моей ладони. – Давай!» Он протянул мне свои билеты и сгреб монеты холодными пальцами. «Аннги!» – взвизгнула его подруга и бешено поглядела на меня. «Я сейчас», – буркнул он и растворился в толпе перед кассой, а я поспешил увести Наддку ко входу в цирк. «Ты просто гений!» – восхитилась она, крепко цепляясь рукой за мой локоть и лавируя вместе со мной между возбужденных посетителей. Видимо, она решила, что я пожертвовал дукатами только ради нее. «А, ерунда», – отмахнулся я, но все-таки мне было приятно ее признание. Мы вошли под своды цирка: здесь было тепло и светло, громко играла бравурная музыка, настраивающая публику на праздничный лад. «Мороженое! – крикнул кто-то у меня над ухом. – Только что из снега!» Я вообще-то люблю эту штуку, но продается она только зимой, и вдобавок ко внешнему холоду способна застудить и внутренности. Кажется, это специальным образом замороженное козье молоко (смешанное с ягодным соком), иногда с разными добавками типа изюма. Я думаю: нашелся бы такой умный маг, что придумал бы способ получать снег летом. Как бы нажился человек, применивший его изобретение, если бы стал ходить летом по пляжу и предлагать мороженое! Это совсем не то, что учить плавать медные гвозди. «Хочу», – сказала вдруг Наддка. Ну что с ней было делать? Тем более порция стоила всего-то дукат или полтора. Но этот продавец куда-то успел уйти, и пришлось проталкиваться в сторону ближайшей тележки. Там, конечно, уже стояла очередь – как назло, всем захотелось циркового мороженого отведать! Мы пристроились в хвост и стали рассматривать всяких артистов, которые перед началом представления ходили в толпе и продавали посетителям разные сувениры – искусственные носы, гуттаперчевые шарики на палочках, цветные парики и прочую чепуху. У Наддки так глаза и разбегались, но она молчала. Видно, покупка билетов крепко подействовала на нее, и она просто стеснялась просить меня еще раз потратиться (мороженое – это выше человеческих сил, тут уж она не утерпела). Подобрались мы к тележке, и я протягиваю продавщице деньги, а сам смотрю на товар, пытаюсь выбрать не самый дорогой сорт. «Какое тебе?» – слышу знакомый голос. У меня так и обмерло все внутри: поднимаю голову и вижу Маккафу, как-то затравленно смотрящую на нас с Наддкой. Вот я и подошел к самому трудному месту своего рассказа, все оттягивал, разные подробности вспоминал, а у самого перед глазами стояли ее оплывшая фигура и выпирающий живот, перевязанный голубой лентой. Под глазами – темные круги, а в них непонятное выражение, странная смесь снисходительности и боли. «Нам клубничное!» – заявила Наддка, дергая меня за рукав. Я кивнул, не в силах оторвать взгляд от Маккафиного живота. Мне казалось, что я просто окаменел и не в состоянии осмыслить увиденное, да и сейчас я чувствую себя так, будто… нет, не хватает слов. Но я мысленно поставил на нашем общем прошлом жирный крест – его теперь уже просто не стало. Я, наверное, был для нее лишь случайным… нет, не товарищем, а так, попутчиком на долгой дороге жизни, пристроившимся на час-другой, и о котором можно забыть через минуту после расставания. И потом я почти не видел арену (хотя все время глядел на нее). Представление вроде бы вполне удалось – толпа вокруг меня ревела и хлопала в ладоши, Наддка взвизгивала и трясла меня за локоть. А я сидел как истукан, ничего не понимая и не видя, кроме голубой ленты, небрежно стянувшей ее платье».

Третья тетрадь Мегаллина подошла к концу. Валлент медленно закрыл ее, неотрывно глядя в насмешливые глаза на портрете погибшего мага.

Тучи почти рассеялись, обнажив обширные лоскуты глубокого синего неба. От мокрых мостовых зримо поднимался пахучий пар. Магистр приблизился к солнечному окну и вынул из кармана штанов часы: почти три, пора отправляться в Орден. Тут же глухо зазвонил колокол на дворцовой башне.

Тисса вытирала с полок пыль и не обернулась на звук его шагов.

– Когда появится вчерашний мальчишка-оборванец, выдай ему десять дукатов, – сказал Валлент и пошел во двор, седлать Скути. Там он мимоходом выдернул из поленницы толстую щепку, с трудом разломил ее пополам и один из обломков, покрепче, сунул в карман плаща.

Глава 21. Исчезающая аура

С некоторых пор одна неотвязная мысль свербела в мозгу Валлента, время от времени поглощая собой все остальные соображения. Если труд Крисса Кармельского до сих пор не найден, и даже следы его не обнаружены, то, может быть, он попросту уничтожен Мегаллином? Судя по воспоминаниям очевидцев, в последний месяц жизни маг слабо контролировал собственное поведение. Впрочем, прояснить этот вопрос могло бы повторное вскрытие карликового крокодила, чем Валлент и собирался заняться в ближайший час. Если, конечно, Деррека не будет в Ордене.

На этот раз привратник не встречал его в холле, и следователь испытал некоторое облегчение. Из каморки Блоттера, как всегда, раздавался невнятный хор звериных и птичьих голосов. Стараясь не шуметь, Валлент поднялся по лестнице на третий этаж и вошел в библиотеку. Несколько минут он стоял неподвижно, пытаясь уловить малейший звук, но все было тихо – посетители в книгохранилище отсутствовали. Неслышно ступая по ворсистому покрытию, он прошел к дверям кабинета Деррека и отчетливо постучал в него, мысленно приготовившись произнести фразу вроде: «Господин Деррек, Бессет благополучно вызволен из темницы» или подобную ей. Пока ему везло – никто не отозвался. Отдав приказание кольцу, он открыл замок и вошел в кабинет Мастера, запоздало удивившись беспечности хозяина. Хотя, может быть, никакое заклятие не смогло бы противостоять магии, заложенной в золотой лягушке? В таком случае Деррек сам вложил страшное оружие в руки человека, который разоблачит его – интуитивно Валлент почти не сомневался в виновности Мастера. И все же перед судьей или Императором он пока поостерегся бы выступить с обвинительной речью.

Магистр перевернул чучело на спину и ухватился за челюсти. Те раскрылись с неожиданной легкостью. Тварь осуждающе скрипнула, и взломщику почудилось, что ее стеклянные глаза повернулись вокруг своих осей, воззрившись на него.

– Пожуй-ка лучше древесины, гад, – злорадно пробормотал магистр и воткнул в крокодилью пасть припасенную им распорку, постаравшись не коснуться ею информативных зубов. Раненое запястье заныло, но Валлент подавил боль и быстро распотрошил кармашки в поисках кристалликов, принадлежащих Дерреку и Маккафе. Неожиданно быстро найдя их – на что следователь не очень надеялся, – он потратил некоторое время на поиски пластинки, на которой было бы выгравировано имя «Таннига». Но таковой, как он и ожидал, нигде не оказалось, и магистр мысленно махнул на неведомую родственницу Шуггера рукой: его переполняла уверенность в скором разоблачении Деррека. Через несколько минут система ожила, тонкий луч, протянувшийся от кольца с лягушкой, сформировал в пространстве причудливый световой узор. Настройка на второе июля текущего года заняла еще несколько минут.

В этот субботний день Мастера в Ордене не было.

Валлент какое-то время тупо взирал на слабо искрящийся кристаллик, затем осторожно извлек его из фокуса и повертел в пальцах, пытаясь разглядеть нечто, что могло бы ускользнуть от его внимания при первичном осмотре. Но ничего необычного в камне Мастера не было. Тогда он снова поместил его в углубление и пошевелил кольцо в тайной надежде, что ошибся с фокусировкой луча.

Все было напрасно – объемная карта Ордена оставалась немой.

Магистр сунул кристаллик Деррека в кармашек и в раздумье провел вдоль распоротой шкуры рукой, быстро остановив внимание на кармашке Маккафы. Оказалось, что она посещала Орден второго июля и находилась в здании с четырех до пяти с половиной часов вечера, причем большую часть этого времени провела в лаборатории Мегаллина.

Магистр облегченно вздохнул – хотя бы половина его любовно выпестованной версии подтверждалась. Он отошел к столу и написал собственным пером на принесенном им листе: «Местонахождение подозреваемых (с точностью до четверти часа) 2-го июля т.г. Составлено по данным системы безопасности Ордена 1-го августа т.г. Мастер Деррек: в Ордене отсутствовал. Маккафа – находилась с четырех до пяти с половиной часов пополудни, из них в лаборатории Мегаллина – с четырех с половиной до пяти с четвертью часов…» Валлент вернулся к разверстому крокодилу и вынул камешек Дециллия. «Маг Дециллий: находился в Ордене с десяти до двенадцати с тремя четвертями часов (в собственной лаборатории)».

Магистр спешил – следующий… Снять кристаллик, поставить на его место новый – и вновь к столу… К счастью, чернильница была почти полна. Слова, имеющие в суде неоспоримую силу, ложились на бумагу ровными рядами, четко и разборчиво. «Маг Шуггер: находился в Ордене с тринадцати до семнадцати часов, из них в своей лаборатории – с тринадцати до шестнадцати с тремя четвертями часов, далее до семнадцати часов – в лаборатории Мегаллина».

Занеся последнее «показание», Валлент замер и несколько минут невидяще смотрел на текст, не в силах заставить свой мозг осмыслить новые факты. Но он быстро стряхнул оцепенение и продолжил работу. «Остальные маги – члены Ордена – отсутствовали в Ханнтендилле (согласно независимым данным) и их упоминание в данном документе считаю нецелесообразным. Далее: лица, постоянно или периодически появляющиеся в исследуемом здании. Блоттер: после полудня находился в Ордене, не поднимаясь с первого этажа. Мунна: в Ордене отсутствовала. Халлика: в Ордене отсутствовала».

Самым последним Валлент опустил на подставку кристаллик погибшего мага. Он хотел знать точное время его смерти. Так и есть: Мегаллин, находившийся в Ордене с трех часов пополудни, перестал представлять интерес для охранной системы в семнадцать часов и несколько – пять или десять – минут.

Других камней в кармашках не было. Магистр, не давая себе времени расслабиться, спрятал перо и созданный им манускрипт в карман, затем споро разместил компоненты системы по местам. Несмотря на предполагаемую невиновность Деррека, он не хотел оставлять здесь ни малейших следов. Приняв все меры предосторожности, он извлек из пасти чучела распорку. И только установив крокодила в прежнюю позу, – стеклянные глаза зверя больше не буравили взломщика, уставясь в противоположную стену, – он отер пот со лба и прислушался. В здании Ордена было по-прежнему тихо. Но все же следователь не рискнул покинуть кабинет Мастера через ближайшую дверь, предпочтя легкому пути проверенную дорогу через библиотеку.

В луче света, пробивавшемся сквозь полузадернутую штору в лаборатории погибшего мага, затанцевали тонкие пылинки, поднятые колебанием воздуха, когда магистр переступил ее порог. Он сел в кресло и закрыл глаза, сознательно не думая о том, что уже во второй раз он вынужден начинать почти с начала, отыскивая мотивы убийства Мегаллина. Обломок полена неприятно давил на бок, и он вытащил его из плаща. «Кажется, я подрастерял свою следовательскую смекалку, – с горечью подумал следователь, механически вертя палку в руке. – Мечусь от версии к версии вместо того, чтобы просто собирать факты. Не припомню, чтобы мне дважды приходилось менять направление расследования одного дела, да еще за такой короткий срок».

Магистр выдвинул ящик стола, чтобы кинуть в него щепку, и наткнулся взглядом на баночку с желтой мазью, когда-то небрежно брошенную им сюда же. Он медленно извлек ее на свет. Неведомое вещество глянцевито поблескивало сквозь матовый слой стекла, все еще храня след Мегаллинова пальца. Валлент с некоторым трудом вывернул притертую стеклянную пробку и принюхался. Мазь слабо пахла сушеными насекомыми. После недолгого колебания магистр запустил в емкость указательный палец и «зачерпнул» им изрядную толику, затем наклонил голову и нанес вещество на заднюю часть шеи.

И тут же почувствовал слабое покалывание, как будто в него разом впились тысячи крошечных иголок. Это было даже приятно, и все же он закрыл баночку с остатками мази и вновь спрятал ее в ящик, решив для начала ограничиться небольшой «дозой». Сидя с закрытыми глазами, он «прислушивался» к собственным ощущениям в попытках поймать тот неуловимый момент, когда он поймет, что субстанция действительно возымела некое действие, а не просто пощипывает кожу. Сознание постепенно наполнялось новыми, необычными ощущениями – к нему словно протянулись живые щупальца мироздания, и каждый, даже самый далекий предмет стремился оставить в мозгу магистра информацию о своем присутствии, пусть самую незначительную и несущественную. Три цвета постепенно вытесняли все остальные, хранящиеся в его памяти, и спустя некоторое время он не мог представить себе ничего, что не было бы окрашено в белый, черный или зеленый цвет.

Встревоженный, магистр открыл глаза и огляделся. Хоть и не утратив полностью краски, мир стал каким-то выцветшим и словно покрытым налетом молочно-белого тумана. Отдельные предметы выделялись на общем фоне лишь более темными очертаниями. И он мог смотреть сквозь них! Бордовая штора на окне, в действительности плотная и темная, стала почти прозрачной: за ней Валлент отчетливо увидел размытые моросящим дождем контуры императорского дворца. Более того, сама резиденция Императора утратила в его глазах монолитность, позволив магистру, хоть и с трудом, но различить голубую полоску далекого горного хребта. В тоже время каким-то образом ему удалось сохранить чувство перспективы: он знал, какой предмет расположен ближе к нему, и мог оценить примерное расстояние до него. На всякий случай Валлент ощупал все, до чего мог дотянуться, и убедился в том, что мир остался прежним. Изменился он сам, и ему это нравилось.

Немного усилив напряжение глазных мышц и сфокусировав взгляд на стеллаже, Валлент вдруг понял, что тот обрел полную материальность и непрозрачность. То есть магистр внезапно утратил «проникающее» зрение и вновь увидел обстановку лаборатории такой же, как всегда, наполненной цветом и объемом. Расслабившись, он вернул себе приобретенную благодаря мегаллиновой мази способность. Менять свойства зрения получалось без труда: стоило только захотеть что-либо увидеть, и любые препятствия на пути к этому предмету растворялись, сохраняя лишь бледные очертания, заполненные сероватой мутью. Валлент подозревал, что если бы он использовал всю имеющуюся мазь, даже такая незначительная преграда его «проникающему» зрению, вероятно, исчезла бы. Но все же он поостерегся снова лезть в баночку, оставив себе время на испытание своего нового качества.

На глаза следователю попался филин. Оказывается, внутри у него висел некий кристаллик, а сам он имел на спине скрытую перьями щель. Несколько минут Валлент размышлял над тем, разрушить ему этот элемент системы безопасности или оставить в покое. Он остановился на последнем – настоящую угрозу таил только крокодил. Очевидно, в недрах зубастой твари было сокрыто нечто, позволявшее «наблюдать» за помещениями Ордена. Вспомнив о собственном запястье, магистр вытянул раненую руку и взглянул на нее своим новым зрением – то есть сквозь нее.

Половины руки не было. Точнее, она была мертвой – грязно-серой и бесформенной.

Он перевел взгляд на другую кисть – она имела вполне отчетливые очертания, ничуть не хуже, чем у всех остальных вещей, но подсвеченные зеленоватым ободком. Валлент ощупал прокушенную руку здоровой. Все было на месте – и кожа, и кости, и даже пальцев имелось именно пять. Простое зрение также не выявило ничего необычного, разве что черные точки укусов. Но своим новым зрением он видел руку только серой; как магистр ни старался расфокусировать взгляд, расслабляя глазные мышцы, ничего не получалось: зеленая аура не возникала.

Самым страшным было то, что все остальное тело, как убедился магистр, несло явный налет жизненной ауры, зеленоватыми искорками расцвечивая его телесную оболочку. Поврежденная же рука, начиная от кисти и заканчивая локтем, попросту отмерла, хотя и продолжала функционировать. Более того, магистр буквально чувствовал, как яд постепенно проникает все выше, продолжая поглощать его ауру. Передвигаясь с такой же скоростью, через несколько дней омертвение грозило добраться до плечевого сустава – и дальше оно станет сползать вниз, к самому сердцу. Валлент начнет «беспричинно» чахнуть и медленно, но верно умрет, скоротав свои последние дни в постели, в вялой неподвижности. «Вот, значит, каков сюрприз Мастера для того, кто влезет в систему», – зло подумал он.

И если бы Валлент не применил средство погибшего мага, он так бы и не понял, что с ним происходит… Почему члены с каждым днем все слабее, а по утрам невыносимо тяжело заставить себя подняться и куда-то идти, почему апатия и ожесточение разливаются в крови, принуждая видеть в поступках мелких, порочных людишек лишь слепую подчиненность их грязным и низменным мотивам – все это так и осталось бы непонятым.

Но он еще может попытаться выжить.

Для этого нужно «всего лишь» вытравить из организма неведомый яд, незримо разъедающий его. Или научиться заимствовать чужую ауру.

Валлент взглянул сквозь левую стену: проклятый крокодил, присев на кривых ногах, стеклянно таращился на него, «просматривая» все здание «глазами» Шуггеровых поделок.

Он просто обязан раскрыть последнее в своей жизни дело, у него для этого еще вполне достаточно времени. И если ему повезет, он обретет такую власть над природой, что никакие заклятия и яды будут ему не страшны, и он сможет прожить хоть тысячу лет, когда в обеих странах уже не останется ни одного человека. Слабо пошевелилась мысль о том, что магия третьего уровня не смогла спасти Мегаллина, но Валлент отмел ее, по-прежнему убежденный в том, что маг был коварно задушен. Скорее всего, это было сделано Шуггером, и теперь оставалось лишь отыскать мотив убийства и припереть мага к стенке, заставив признаться в злодеянии.

Раздался стук в дверь, затем она распахнулась, и на пороге возник Бессет, переодевшийся в чистую одежду и отмывшийся от грязи. Его светлые взъерошенные волосы слегка потемнели от дождевой влаги.

– Добрый день, господин Валлент, – проговорил юноша, устаиваясь на краешке стола. Раскрыв портфель, он извлек из него мятый листок бумаги. – Вот. Я выписал из регистрационной книги все, что относилось к переписке Мегаллина.

Валлент заглянул внутрь своего помощника и с любопытством осмотрел его желудок, частично наполненный полупереваренной пищей, сердце, легкие и еще какие-то органы, названия которых он не знал. Кожа Бессета оказалась чистой и белой, легко просвечивая сквозь влажную одежду. С трудом оторвавшись от странного вида человеческих внутренностей, магистр подвинул к себе бумагу и бегло ознакомился с несколькими краткими записями: «19.06.810 из Данаата. 27.06.810 в Данаат. 02.02.812 из Данаата. 12.07.815 из Моннтиана. 14.07.815 в Моннтиан. 21.07.815 из Моннтиана (извещение о захоронении)…» Далее четыре раза упоминался Энтолан, столица Хайкума, но азианский Данаат в оставшейся части не встретился ни разу. Интересно, кого похоронили в 815-м году, известив об этом Мегаллина?

– Кто умер в Моннтиане? – спросил магистр.

– Я думаю, что мать Мегаллина, – сумрачно сказал Бессет. – Если помните, Наддина упоминала о некоторых событиях из жизни его семьи.

– Я уже не помню, – пожал плечами Валлент и пробежал глазами весь текст, остановившись на двух последних строках, единственных в текущем году: «26.06.819 в Ханнтендилль, Восточная, 16» и «27.06.819 из Ханнтендилля, Восточная, 16».

– Послушай-ка, дружок, – проговорил магистр, – в конце у тебя указаны улица и дом адресата, а во всех остальных строчках – нет. Например, меня интересует, с кем он мог переписываться накануне войны: вот, видишь, ему пришло два письма из Данаата, но конкретный адрес не указан.

– Я не знал, что вам известна география азианской столицы… – пробормотал помощник, смутившись.

– И что же? Я должен был известить тебя об этом? – едко осведомился следователь. – Хорошо, пусть я знаю всего несколько названий данаатских улиц! Но от тебя-то требовалось всего лишь точно и качественно исполнить свою работу. Не так ли?

– Они уже закрывались, – отрывисто сказал юноша, невольно поднимаясь и стоя перед магистром в позе провинившегося школьника.

Валлент некоторое время помолчал, отстраненно наблюдая за нервной пульсацией ауры Бессета, зелеными волнами истекавшей из его сердца по направлению к периферийным органам. Никаких изъянов в жизненной оболочке юноши не было. Затем магистр достал из ящика бумаги, добытые Бессетом в Канцелярии, и еще раз пробежал глазами досье Шуггера. Так и есть, маг жил именно в шестнадцатом доме по Восточной улице – именно это и отложилось в памяти следователя при ознакомлении с документами. Он подвинул пачку к помощнику.

– С завтрашнего дня можешь выходить на работу в Канцелярию, – сказал Валлент, отвернувшись от него. – А эти бумаги верни на место.

– Вам больше не нужна моя помощь? – глухо пробормотал юноша, растерянно взглянув на магистра.

– Такая – нет, – жестко ответил Валлент. – Ты не выполнил мое вчерашнее распоряжение, действовал вопреки моему приказу и вдобавок не получил никаких точных сведений, что могло бы отчасти оправдать твою самодеятельность. Вломившись в сторожку, ты понапрасну подверг расследование угрозе огласки. А твоя «почтовая» небрежность только утвердила меня в намерении отказаться от твоей помощи: после таких нелепых провалов я не смогу доверить тебе даже самого пустячного дела.

Возможно, он несколько перегибал, – по сути, улицы чужих городов послужили лишь поводом для этого разговора, – но настал момент избавиться от навязанного ему помощника, чье присутствие уже начало ограничивать Валлента в его расследовании. Бессет продолжал стоять, опустив голову.

– Иди, – бросил Валлент.

– Я мог бы только приносить вам деньги…

– Иди же! Скоро мне не нужны будут никакие деньги, – усмехнулся магистр, скосив глаза на безжизненную конечность.

Бессет недоуменно взглянул на следователя и отступил на шаг, все еще не решаясь бесповоротно направиться к двери, словно ожидал других слов. Но Валлент молчал, прикрыв глаза рукой, и тогда юноша повернулся и покинул лабораторию погибшего мага, бесшумно прикрыв за собой дверь. Пустой портфель болтался в его безвольно повисшей руке. Валлента душило раздражение, мутной волной поднявшееся в его груди после выволочки, устроенной им бывшему помощнику. Он рывком поднялся и остановился вплотную к широкому подоконнику, слепо озирая городской пейзаж, окрашенный серой пеленой мелкого дождя. Оказывается, по стеклу ручейками стекали прозрачные капли – а он и не заметил их, устремляя взгляд вдаль, к горизонту. Водяная морось, покидая необозримые бледно-серые слои беспросветных облаков, опускалась на каменную оболочку земли, загаженную человеческими отбросами.

Валлент еще раз повертел в руке пузырек с желтой мазью, но так и не решился использовать вещество до конца. Сунув его в карман плаща, к «показаниям» гнусного крокодила и почтовому списку Бессета, он вышел из лаборатории и до упора повернул язычок замка, приложив к нему кольцо.

В каморке Блоттера никого не было – то есть из людей: животные и птицы по-прежнему сидели в своих клетках, в основном помалкивая. Многие спали возле мисок с остатками пищи. В отдельном тесном загоне с крышкой стоял сонный молодой козел, проигнорировавший появление гостя. Интересно, каким образом привратник обеспечивает животных пропитанием? Видимо, ежедневно таскает из Эвраны мешки с отбросами, – вследствие чего к стойкому запаху зверинца примешивались слабые ароматы изысканной, но слегка несвежей пищи. В одной из клеток следователь заметил спокойно висящую вниз головой летучую мышь непонятной породы, довольно упитанную. Магистр плотно прикрыл за собой дверь и, неслышно ступая, приблизился к мыши. Спящую тварь окутывала интенсивная аура, слабо пульсирующая – видимо, глубокий сон способствовал ее стабилизации.

Валлент медленно протянул к клетке мертвую руку и прижал ладонь к прутьям. Он не знал никаких заклятий, которыми наверняка располагал Мегаллин, когда ставил свои опыты с зернами, поэтому рассчитывал только на кольцо и свои новые способности, позволившие ему увидеть ауру. Из кольца, надетого на омертвевшем пальце, к летучей мыши протянулась невидимая игла, мягко погрузившись в шерстистое тельце зверька. Животные и птицы, лишь изредка сопевшие, вдруг забеспокоились и завозились в своих темницах.

– Заткнитесь! – сквозь зубы прошипел Валлент, мощно посылая в пространство магический импульс, призванный оглушить нервничающее зверье. Но он почти не помог: только какой-то попугай хрипло каркнул и упал со своего насеста, видимо, подавившись собственным языком. Остальные же заметались по загонам, испуская резкие испуганные крики. Магистр выругался и сосредоточил внимание на объекте атаки, обволакивая сознание мыши успокаивающими волнами. Та несколько раз дернулась и затихла, и Валлент с восторгом и удивлением увидел, как тонкое волокно зеленой субстанции потекло по магическому каналу по направлению к его серой руке, заканчиваясь на лягушке. Само кольцо мягко засветилось зеленым, затем его словно прорвало, и в палец хлынул поток чужой ауры, теплыми искорками обжигая мертвую плоть. Грязно-серая, бесформенная конечность вздрогнула, словно сопротивляясь притоку жизни. Твари в клетках зашлись от крика, некоторые всем телом кидались на прутья, и Валленту показалось, что в их горящих глазах мелькает почти человеческая ненависть. Одна из ворон сорвала клювом крючок с дверцы и черной молнией метнулась к магистру, сосредоточенному на процессе и потому упустившему момент нападения. Свирепый удар клюва обрушился на его шею, и его спасло только то, что вороне некогда было устраиваться на его плече, и она сделала это на лету. Дико взревев, магистр выкинул левую, незанятую руку за спину и успел схватить злобную птицу за крыло. Резко дернув его вниз, он ударил тварь об пол и обрушил на нее каблук сапога. Оперенное тело хрустнуло под его ногой, в стороны брызнули внутренности, словно ворона представляла собой надутый шарик плоти, готовый взорваться при нажатии, капли крови и остатки птичьей еды оросили голенища.

– Проклятье! – бросил Валлент, брезгливо отбрасывая труп носком сапога и ощупывая раненую шею. Из неглубокой рваной дырки сочилась кровь, теплой струйкой сбегая между лопаток и скапливаясь в районе кожаного пояса. Но заниматься этим сейчас не было времени, и он вновь сосредоточился на жертве, безвольным серым комком висящей на перекладине. Ее аура заметно побледнела, истончилась и нервно пульсировала, перетекая в безжизненную руку магистра. Но сколько он ни всматривался своим новым зрением в поврежденную конечность, каких-либо ощутимых изменений в ней не наблюдалось: жизненная энергия исчезала в серой массе, будто вода в песке. Через несколько минут мышь превратилась в сгусток мертвой плоти, неподвижно цепляющийся за насест скрюченными в предсмертной судороге коготками. Прокушенная же рука, на взгляд Валлента, нисколько не изменилась – то ли аура зверька почему-либо не подходила ему, то ли ее было слишком мало.

Он огляделся, присматриваясь к прочим обитателям блоттеровского вивария, но все они вели себя слишком агрессивно и не вызывали желания позаимствовать у них толику жизни. Кроме того, он заметно устал. Странное оцепенение овладело магистром, и несмотря на гам, ему захотелось лечь прямо на пол и смежить веки. Может быть, он почувствовал себя так потому, что мышь спала, когда он выкачивал из нее жизнь? «Чушь», – подумал Валлент и с усилием стряхнул с себя слабость. На всякий случай он решил уничтожить явные следы своего пребывания в привратницкой и двумя пальцами поднял ворону за клюв. За ней волочилась вереница тонких кишок, оставляя на каменном полу темно-красный след. Холл также был пуст, и магистр беспрепятственно вынес птичий труп за пределы Ордена и закинул в ближайшую сточную канаву, вызвав лишь мимолетное удивление случайного прохожего. Со стороны «Эвраны» показалась знакомая фигура Блоттера, нагруженного громоздким мешком. Вероятно, он ходил в ресторан за пропитанием для своего зверинца. Магистр развернулся в противоположную от привратника сторону, накрыл голову капюшоном и скрылся за углом здания, направляясь в конюшню. В первой же луже он сполоснул сапог, избавляясь от потеков вороньей крови.

Теперь, прежде всего, следовало встретиться с загадочной Таннигой, на чье имя Мегаллин незадолго до смерти отправил письмо. «Опять я предполагаю, не зная всех фактов», – одернул себя Валлент. Не исключено, что письмо было направлено вовсе не ей, а кому-то еще, проживающему по данному адресу. Но в таком случае этот «кто-то» появился там совсем недавно, иначе бы Шуггер, педантично блюдущий условия договора, успел бы указать на изменение состава семьи справкой в Канцелярию. Скорее всего, письмо было адресовано именно Танниге, и навестить супругу мага было необходимо. Внезапно в сознании Валлента сформировался обобщенный женский образ, расцвеченный зелеными искрами, теплыми и манящими, в паху неожиданно потеплело, и он подумал о том, что его теперешняя мощь дает ему неограниченную власть над любым человеком – за исключением магов, конечно. Кстати, неизвестно еще, справился бы с ним Шуггер без своего скальпеля или нет, доведись ему противоборствовать Валленту. Следователь некоторое время развлекал себя тем, что рисовал мысленные картинки с окровавленным вивисектором на переднем плане, затем сам же ужаснулся им и переключился на привлекательный и абстрактный женский образ. «Вот где жизнь, – мечтательно подумал он, мимоходом с содроганием взглянув на бесформенную руку, – вот где ее источник. Если что и способно вытравить яд проклятого крокодила, то это аура женщины, изначально созданной для поглощения жизненной энергии пространства. Иначе как бы она могла пестовать свой зародыш, лелея и взращивая его?»

В тучах образовался просвет, сквозь который на землю вылилось несколько хилых лучей. Магистр развернул лошадь мордой к Хеттике и взглянул на часы. Приближалось время ужина, а за ним его ожидали душевный покой и четвертая тетрадь Мегаллина. С этой проклятой рукой он еще успеет разобраться, в крайнем случае можно будет просто пойти в Академию и отхватить ее по плечо, и дело с концом. Яд, пожирающий его ауру, пока не успел проникнуть выше локтя. Но Валлент был уверен, что справится с отравой – сегодняшний опыт с летучей мышью, хоть и не дал ощутимого результата, наполнил его сердце надеждой.

Глава 22. Дипломант

«803. 2 февраля. Не знаю, что на меня нашло – захотелось написать несколько нормальных слов, и все тут! Чтобы без всяких сокращений и умолчаний. Хотя излагать, в общем, и нечего. Живу я по-прежнему дома, с родителями – так и не решился пока снять себе квартиру. Посоветовался по этому поводу с Гебботом, он мне сказал: «До семнадцатилетия я бы тебе не советовал связываться с отдельным жильем. Нужно будет заключать договор найма, а ты пока не имеешь права его подписывать, и тут возможны – хотя и маловероятны, Орден опасаются, – всякие злоупотребления. Со стороны хозяина квартиры, конечно. В общем, рекомендую тебе подождать». Конечно, я внял его совету! Геббот – отличный учитель, хотя это скорее правило, чем исключение, потому что все орденские стажеры открыто восхищаются своими наставниками. Я уже несколько раз участвовал в семинарах и привык к тому, что на них постоянно возникают свары, и даже сам принимаю в них участие (очень незначительное, я же еще только стажер). И на этих семинарах я выучил имена всех магов Ордена. И некоторых стажеров, но не всех, потому что они, как и я, в основном молчат, только Деррек и этот самоуверенный тип, Веннтин, часто встревают в спор как заправские маги. Этот Веннтин – настоящий универсал! Кажется, в свое время целый совет не смог как следует определиться с классом магии, которая ему наиболее подвластна, и с ним поэтому работает сам Эннеллий. Уж не знаю, как Веннтину удается охватить все на свете, но тем не менее его высказывания, надо признать, встречают с уважением даже маги второй ступени. Про стажеров и говорить нечего. Кажется, ему в следующем году нужно будет защищать завершающий диплом. А еще в этом году у нас очень хорошие результаты тестирования кандидатов на стажерство в Ордене. Эннеллий ходит радостный и чуть ли не потирает руки! Да, что-то необычное – целых восемь человек из Ханнтендилля и его окрестностей прошли первый этап, и есть значительный шанс, что хотя бы двое пройдут и второй.

17 февраля. Проводили сегодня выпускника в горнское отделение Ордена. Месяца не прошло, как он представил свою дипломную работу (что-то связанное с морскими приливами), а уже нынче ему выдали коня, снабдили дорожными деньгами и припасами, подарили мешок с простыми магическими ингредиентами и мелкими бесполезными артефактами, сунули туда же пару малоценных трактатов по его специальности. Парень чуть не рыдал, ей-богу – так привязался к Ханнтендиллю и Ордену за десять лет, что провел здесь. А на смену ему в сентябре придут двое молодых стажеров (прогноз сбылся!). Он вообще-то горнец, а тамошний наместник давно уже запросил себе мага-водника (старый одряхлел и скоро должен был отойти в мир иной, он уже плохо справлялся с поливом и морскими тайфунами). И тут наконец подоспел свежий маг второй ступени! Мы все (и я тоже) гордились новым выпускником. Он им там задаст жару (то есть воды)!

11 марта. Встретил возле театра Бузза, он все так же рисует декорации, и директор им доволен. Но Бузз все равно хочет хлопотать о позволении на торговлю своими картинами, говорит, что декорации ему обрыдли. У него, мол, скопилась туча живописных произведений, некуда их складывать. «Подари мне несколько, – сказал я. – Или продай». Он позвал меня в свою мастерскую, но мне в тот день было некогда, мы с Динникой собирались на взрослый спектакль (в воскресенье, очередной шедевр про любовь), и я обещал ему зайти на днях. Мне его декорации понравились, хотя он и говорил с презрительной миной, что это все «декор», а не искусство. Какая разница, чем человек на жизнь зарабатывает? Лишь бы закон не нарушал, а так – что искусство, что «декор» (кстати, за последний на ярмарке намного больше дают). Динника заметно похорошела, стала какая-то округлая и томная (даже всякие неприятные хлыщи в театре оглядывались), но ее характер из нее часто выскакивает – все такая же острая на язык и упрямая. Я у нее спросил: «Что ты представишь на выпускном экзамене?» – «Лучшую гвардейскую форму», – сказала она. Вот те раз! «И ты думаешь, ее примут на вооружение в Интендантстве?» – «Во всяком случае, это гораздо полезнее, чем изобретать новую разновидность вечернего платья для толстосумов», – так она мне ответила, и оказалась, как всегда, права. «Ты хочешь сказать, для их жен?» – уточнил я. Она почему-то засмеялась, я тоже представил себе купца в платье и присоединился к ней. Я проводил ее после спектакля домой, и там встретил Клуппера – он с хмурым видом полоскал склянки. «Где это вы были?» – спросил он как бы между прочим. «Мы смотрели спектакль про дружбу фонарщика и дочери купца, про их трудный путь к счастью», – как всегда, емко и точно ответила Динника. «А я уже лет сто не был в театре», – вздохнул будущий гвардеец. «Зато ты скоро сам выйдешь на сцену, чтобы представить новую гвардейскую форму», – ободрил его я. Он немного повеселел и с новыми силами принялся оттирать колбу. Я взял один из пустых, но еще не помытых сосудов и осторожно принюхался. «Сушеный клевер и медуница, два к одному, – говорю, – и щепотка толченого мухомора. Малоэффективное, но дешевое лекарство от запора и болей в желудке». Клуппер ничего не сказал мне в ответ, мечтательно глядя перед собой, а Динника почему-то смутилась.

20 апреля. Все-таки дневник – полезная штука, надо в него иногда что-нибудь записывать, а то жизнь пройдет – и попробуй потом вспомнить, из чего она состояла. А вчера такое случилось, что я весь вечер был не в силах взять в руку перо, только лежал и в потолок смотрел. Часов в шесть встретил я Маккафу. Она гуляла по Театральной, катила со стороны моста коляску, а тут я из парковой калитки вышел, и мы с ней столкнулись нос к носу. С ней был Деррек, он шел рядом в самой простой и незаметной одежде. Я думал, что у меня сердце остановится, но ничего – только словно окаменел и слова из себя выдавить не мог. Она тоже молчала и с улыбкой смотрела на меня (Деррек при этом хмурился, отвернувшись в сторону), а потом спрашивает: «Как твои успехи?» – «Помаленьку», – кое-как выдавил я и вежливо заглянул в коляску (кажется, матерям нравится, когда интересуются их детьми). «Это девочка или мальчик?» Оказалось, мальчик, она закутала его чуть ли не по самый нос. Я, например, обиделся бы, если бы меня вот так же завернули в одеяло и сунули пусть даже в самую красивую коляску – ни тебе ногами подрыгать, ни руками помахать, лежишь как полено с каучуковой соской в зубах. А этот парень и в ус не дул, дрых себе без задних ног. «Симпатичный, – говорю, – на тебя похож». На самом-то деле, по-моему, все младенцы, как котята, на одно лицо, но ей было приятно. Целый вечер после этого чувствовал себя не в своей тарелке, и только когда записал все на бумагу, немного отпустило. А она все такая же красивая, как и раньше, даже еще красивей. Почему же я так разозлился, когда увидел с ней этого заносчивого Деррека? Наверное, подсознательно надеялся, что она его интересовала только как партнер в цирковом бизнесе. Но нет, шагал рядом с ней и о чем-то толковал; ни разу не обернулись, когда по Театральной шли. Интересно, они поженились или нет? Наверное. Но все так же стоит передо мной картина: пыль столбом, стук колес и крики погонщиков, толпа зевак и Маккафа, обнимающая меня перед дальней дорогой. Опять достал ее портрет и смотрел на него до ряби в глазах, даже Зубля пришел на стол и обнюхал его. Ничего-то он в любви не понимает, хвостатый балбес.

24 мая. Посадил сегодня Зублю в клетку и отнес в Орден, а то он что-то плохо стал себя чувствовать – все больше валяется в своей коробке и гулять почти не ходит. Неужели он такой старый, что помирать собрался? Думаю испытать на нем свое «лекарство», которое изобрел случайно во время работы по своей теме. Кстати, а про тему-то я и не написал! Ну так вот, она называется «Теория и практика бескрылого воздухоплавания». Это очень экзотическая и опасная область магического знания, потому как никто не хочет рисковать, летая по воздуху словно птица шехх. Того и гляди заклинание даст сбой, и тогда никакие вещества и вопли не прервут смертельное падение. К слову сказать, одновременно мне приходится осваивать и смежные области магии, иначе ни в чем успеха не добиться. В общем, я два месяца придумывал смесь для облегчения веса, читал древние трактаты по этому вопросу, и вот на днях додумался подсыпать в состав толику перьевых волосков горного орла (специально писал запрос на имя Мастера, чтобы смотритель хранилища, маг Бекк, выдал их мне). О том, чтобы мне позволили применить перо птицы шехх, не стоило и мечтать, хотя я думаю, оно было бы куда действенней. Толочь волоски в ступке я специально не стал, чтобы они не утратили свои летные качества, и оказался прав! Смазал своим составом Зублин живот, прочитал про себя заклинание, и он словно помолодел – стал бегать по лаборатории, подпрыгивать и даже один раз кувыркнулся, как я его в молодости учил. Насилу поймал юркого зверька: и точно, вес у него раза в два уменьшился! Пусть, думаю, пока тут поживет, буду на нем испытывать новые варианты магической мази, а потом учителю показывать. Все равно зубы у него уже совсем не такие острые, как раньше, не должен мебель или книги погрызть. Убежать он тоже вряд ли сможет, я прослежу. И все же перед уходом я все вещи повыше на стеллажи поместил, оставил ему воды, пищи и коробку сладил. А то он набегался и устал, готов был уснуть прямо на полу.

26 мая. Придумал сегодня, как усилить заклинание облегчения веса (пришлось почитать в одном из трактатов по магии земли, в нем автор приводит рецепт воздействия на подземные воды для улучшения их добываемости). По-моему, Зублин вес (неплохо бы его измерить, да разве он усидит на весах!) еще немного уменьшился.

1 июня. Ну и потеха сегодня вышла, словами не описать! Буммонт еще в прошлом году написал предварительный диплом и решился наконец представить его совету магов – уговорил-таки его учитель Шуттих. А вся штука в том, что Буммонт, талантливый стажер, совершенно теряется на публике и до сих пор ни разу не сумел продемонстрировать ни одного из своих замечательных умений, так нужных в народном хозяйстве. Шуттих с пеной у рта отстаивает ученика перед остальными магами, давно порывающимися отправить стажера в какую-нибудь провинцию, выдав диплом первой ступени. Но гордый учитель не желает лишаться способного ученика. Он говорит, пусть лучше Буммонт навсегда останется у него в помощниках, чем получит диплом, право на который не доказал перед советом магов. Расселись все желающие по двум вместительным тарантасам, – в конюшне наняли – переехали по мосту на левый берег и вдоль Хеттики на север двинулись. А в Ордене никого не осталось, но ограбление ему не грозит, там самая лучшая охранная система в стране. Геббот меня спросил: «Я говорил тебе, чтобы ты взял с собой купальные принадлежности?» – «Нет, учитель, – сказал я. – Зачем?» Он в досаде покачал головой: «Совсем памяти не стало, бес ее забери! Буммонт же воду в Хеттике нагревать будет, вот мы в нее и полезем, чтобы проверить, получилось у него или нет. Заодно искупаемся». Хорошо, что на мне были не самые мои длинные трусы, так что я насчет купания не опасался. Ехали мы примерно с полчаса, позади осталась городская стена, дорога на Азиану давно исчезла с правой стороны, и мы наконец остановились возле какой-то заводи. Я тут раньше ни разу не был, место вполне приятное, со всех сторон окружено высокими деревьями, и вода чистая. Посреди опушки видно темное пятно от кострища (видимо, маги порой сюда наезжают). Блоттер тут же стал закуску налаживать, из корзинок появились всевозможные припасы, бутылки с вином и даже один небольшой бочонок пива. Пока Буммонт собирался с мыслями, другой стажер Шуттиха, Дециллий, магическим образом запалил кучу дров, принесенную Блоттером из лесу, над огнем повесили на вертеле несколько крупно порезанных куриц. Я тут же суетился, помогал другим стажерам пищу из корзин на специальную мешковину выкладывать и на куски ее кромсать, и даже некоторые маги нам помогали. Пламя было совсем маленьким, но жарило – будь здоров, у меня чуть глаза не лопнули, когда я вертел над костром прилаживал. «Ученик мой Буммонт, – возгласил Шуттих со стаканом вина в руке (мне пива налили!), – подкрепись для поднятия силы духа». Буммонт заметно нервничал, хоть и бодрился, но съел кусок жареной курицы и запил доброй толикой пива. Разгорелся шумный пир, маги стали все одновременно что-то друг другу доказывать, обильно заливая горячее мясо вином. Но наконец старик Эннеллий спросил у стажера: «Готов ли ты, славный Буммонт, продемонстрировать нам свое умение и на практике доказать теоретические выводы из собственных логических построений, столь блестяще возведенных тобой в дипломной работе?» Я едва запомнил эту фразу Мастера (мне помогло только то, что испытуемый несколько минут сидел молча, собираясь с духом)! Маги стали серьезными – дело есть дело – и ждали ответа. «Я готов!» – смело сказал Буммонт и поднялся. Встав на берегу, он извлек из кармана штанов какой-то пакетик и обернулся. «Возможна небольшая взрывная волна», – сказал он с виноватой улыбкой. Маги насторожились, а те, что сидели за кострищем, сочли за благо удалиться со своих мест, дабы их не смело горящими поленьями. И действительно, рвануло порядочно, но все же не до такой степени, чтобы угли из огня вылетели. Когда дым над Хеттикой рассеялся, мы узрели Буммонта, с победным видом трогавшего воду пальцем. «Горячая!» – воскликнул он. «Купальный сезон объявляю открытым!» – крикнул довольно пьяный Химеррий. Маги с радостными воплями скинули одежды и остались кто в чем (у Гульммики, кстати, оказалась неплохая фигура, хотя она в своем красном плаще смотрится весьма бесформенно), но приличий тем не менее никто не утратил (Эннеллий остался нами доволен). Веселой гурьбой мы кинулись в парные воды Хеттики, впервые с прошлого года совершая омовение на лоне природы (а Блоттер остался на берегу и присматривал за костром). Но веселье продолжалось недолго: со дна реки вдруг поднялась невыразимо холодная масса воды, едва не отморозившая мне ноги! Разразились страшные проклятия, и купальщики стремглав выскочили на берег. Тут же нас атаковали полчища оводов и слепней, и Гебботу пришлось поднять ощутимый ветерок, чтобы их сдувало обратно в лес. Мы подпрыгивали и дрожали, клацая зубами, а Буммонт, выбравшийся из воды последним, имел вид совершенно потерянный. «Замечательное средство для борьбы с хмелем», – пробурчал Деррек с кислой миной. «Контрастная ванна очень полезна для кровообращения», – заявил Шуттих. И только Гульммика сказала: «Великолепно!» – и докрасна растерлась своим гигантским полотенцем. Но всем было ясно, что Буммонт провалился. Конечно, через несколько минут этот эпизод вызывал лишь смех (вино все-таки не до конца выветрилось в студеной воде), и мы довольно весело провели на опушке еще примерно час, после чего стажеры свалили мусор в огонь и сожгли его. А напоследок Дрюммокс в качестве упражнения наслал на костер морось, собранную им прямо из воздуха, и тот быстро погас. Я считаю, что провел день с пользой: получше познакомился с некоторыми стажерами и понял, что маги совсем не такие буки, какими их изображает молва. Представляю себе, как поразился бы случайный путник, увидев из кустов нашу компанию!

2 июня. Встретил сегодня в коридоре Буммонта, думал, он будет расстроен как никогда. Но ничего подобного! Он шел и насвистывал какую-то модную песенку. «Мне разрешили продолжить обучение!» – сказал он и с чувством хлопнул меня по плечу, так что я чуть не упал. «Поздравляю», – обрадовался я. Мне было бы неприятно, если бы его отчислили (и я подозреваю, что всем остальным тоже). В самом деле, кому жалко, если он поучится на пару-тройку лет дольше? Только мне почему-то кажется, что ему придется писать другой диплом – вряд ли маги еще раз полезут в воду, нагретую по его методу. Разве что толстокожую Гульммику попросить. Но вот беда – одного ее голоса будет недостаточно, чтобы утвердить злополучный диплом.

3 июня. Опыты на Зубле увенчались небывалым успехом! Мне удалось не только улучшить состав вещества, которым я покрыл его пузо (шерсть там почему-то вылезла), но и добавить пару слогов к заклятию. И он подпрыгнул аж на два локтя и пролетел вдоль комнаты пять с половиной шагов (я специально линейкой измерил). Крыс остался очень доволен и принялся прыгать по кабинету, и чуть не вылетел в полуоткрытое окно. Пришлось привязать его к ножке шкафа за лапу веревкой – зрелище уморительное. Во второй половине дня ко мне наведался Геббот, а Зубля в этот момент как раз прыгнул к двери. Вот учитель заходит, а в лицо ему, растопырив лапы, летит зверек! Кто больше испугался, трудно сказать. Но учитель быстро оправился, а вот крыс спрятался под шкаф и нипочем не желал вылезать, и я вытащил его за веревку, выдал учителю свои парусиновые перчатки (на всякий случай) и дал ему подержать подопытного. «Ты делаешь замечательные успехи! – восхитился Геббот. – Недалек тот день, когда человек поднимется в небо!» Но потом он призвал меня быть осторожным и тщательно фиксировать в журнале все, что происходит с организмом крысы, чтобы знать, годится ли мой состав человеку и не слишком ли опасное у него побочное действие. Вылезшие зублины волосы его слегка озаботили. «Ни в коем случае не испытывай «летучую» мазь на себе», – сказал учитель. Ясное дело! Пока я не изобрел вещество или заклятие прямо противоположного действия, я этого никогда не сделаю, а то так и буду по жизни прыгать, словно кузнечик. Мне это надо? Потом Геббот поставил передо мной еще несколько вопросов, которыми следует заниматься: как исключить вредное воздействие мази на организм (если оно имеется), как она влияет на собственные свойства неодушевленных предметов, как практически подняться в воздух и лететь вдоль земли (на метле, например, или самостоятельно, и какой способ лучше), и наконец, как приземляться без ущерба для здоровья. Да, работы тут не на один месяц и даже, может быть, год. А я еще думал: «Почему так долго стажеры пишут свои предварительные дипломы?» Наивный был.

4 июня. Нынче у меня черный день – погиб Зубля. Тяжело мне об этом писать, но надо, в таких испытаниях закаляется характер. Неловко, правда, что на людях разнюнился, ну да Блоттер меня не выдаст, он неразговорчивый и тактичный. В общем, утром Зубля не встретил меня в лаборатории, как обычно, я тут же выдернул веревку из-под шкафа и увидел только ее огрызок. Еще примерно с полчаса я обшаривал все углы, старался найти зверька, но все напрасно. А ведь и дверь, и окно были крепко закрыты!.. А потом я случайно взглянул наверх – и мне в глаза бросилось вытяжное отверстие прямо над шкафом, как раз достаточной ширины, чтобы он в него проскочил. Но как он смог туда запрыгнуть? Других путей я просто не видел, разве что кто-нибудь побывал здесь в мое отсутствие и похитил зверька. Я бросился к учителю в лабораторию, но он ничего не знал и стал неловко успокаивать меня – мол, никуда он не денется и так далее, наверное, Блоттер его поймал и запер в клетке, чтобы по зданию не шлялся. Побежал к привратнику, а тот мне и рассказал, как часов в восемь утра видел на лестнице Шуггера, метавшегося с сачком в попытках изловить летающую крысу. «Поймал?» – с замирающим сердцем спросил я. Он кивнул, и мы пошли на второй этаж, в лабораторию, и я как чувствовал, что живым Зублю больше не увижу. Он уже разрезал зверька, вынул из него кишки и развесил на веревке. Мы застали его в тот момент, когда он снимал с моего крыса шкурку. Я стоял и слова сказать не мог, и тут-то и расклеился, аж в глазах помутилось, но они ничего не видели (разве что Блоттер, может быть) – я сразу выбежал в коридор и к себе в кабинет ушел. А когда через час ко мне Геббот заглянул, со мной уже было все в порядке. «Не кручинься, Мегаллин, – сказал он мне, – все равно твой Зубля был уже старый. Он бы до конца года и так умер». Как будто я и сам не знал этого! «Я попробую поговорить с Дадденком, может, он повлияет на своего кровожадного ученика», – сказал Геббот и ушел. Ненавижу этого убийцу – стоял с окровавленными руками и ухмылялся! Так бы и пустил его самого на чучело.

21 июня. Ничего не поделаешь, нужно продолжать практические опыты на животных. Спустился к Блоттеру в его виварий и выбрал себе нового подопытного: черепашку. Сперва подумывал о лягушке, но потом представил себе, как она до потолка подпрыгивает, и отказался от этой идеи.

10 июля. Многие маги отправились на каникулы, кто куда. Большая часть поехала к морю со своими женами и детьми (у кого есть), а Веннтин пригласил Гульммику! Они решили посетить Азиану и полюбоваться тамошними храмами, поучаствовать в обрядах и так далее. Как объявила на последнем семинаре Гульммика, она начинает работу над новой темой: «Азианские суеверия и народные заговоры сквозь призму мифологии». Сразу и не сообразишь, о чем тут речь. Вот Веннтин и предложил ей компанию, а она вдруг взяла и согласилась. Деррека прямо передернуло, когда они публично между собой столковались – неужели он думал, что магиня так и будет по нему безответно сохнуть?»

Валлент с трудом оторвался от чтения, и то лишь потому, что ему стало сложно разбирать каракули Мегаллина – пасмурная погода вызвала раннее наступление сумерек. Он закрыл ставни, затем чиркнул спичкой и зажег свечу, отбросившую подвижный световой круг на портрет погибшего мага и его дневник.

«18 июля. Я тоже решил пойти на каникулы, как и остальные члены Ордена, но все-таки пару раз в неделю наведываюсь в лабораторию, чтобы почитать книги и подумать в спокойной обстановке. Так как у меня теперь много свободного времени, я разгуливаю по городу и навещаю старых школьных приятелей (только у Клуппера не был). Вот, на днях заглянул к Буззу в театр, но не застал его! Наггульн мне сообщил, что он теперь часто торчит на ярмарке со своими картинами. И я пошел туда, полчаса, наверное, бродил по рядам со всякими народными промыслами, и наконец увидел своего старого товарища. Он рисовал с натуры азианского туриста, даже не посмотрел в мою сторону, когда я подошел поближе. Кругом народ, крики торговцев, ржание коней, пылища! А он сидит и рисует, не обращая ни на что внимания – и азианец такой же, сделал гордую физиономию, узкие глазки распахнул пошире и замер. Рисовал Бузз очень быстро, и буквально через десять минут портрет был закончен. Турист взглянул на картину, прищурился, поцокал языком и запустил руку в карман, за деньгами. Когда он отошел, я спросил: «Почем отдаешь, художник?» – «Пять дукатов», – ответил Бузз, не поднимая головы, а потом до него что-то дошло, он посмотрел на меня и улыбнулся (как-то не слишком весело). «А не дешево?» – говорю. «Да ты что, Мегги, тут конкуренция – будь здоров! Да и возрасту моему не очень-то доверяют, не стану же я трубить, что театральным декоратором работаю». И точно, поблизости расположились еще человек пять, подрабатывавших рисованием приукрашенных портретов. Но Бузз был не таков – я заметил, что азианец на его рисунке был точной копией настоящего, не лучше и не хуже. Оттого и клиентов у него практически не было, как он мне сказал. Потому что он сразу предупреждает, что нарисует абсолютно точную копию заказчика. «А где твои картины?» – спросил я. Он молча откинул кусок мешковины со стопки обрамленных холстов, которые пристроил сбоку от своего стульчика. «Пыльно здесь, – пожаловался он. – Когда совсем уж никто не идет, я их на время выставляю». – «И что, хорошо раскупаются?» – «Смеешься?» – добродушно проговорил он. Я, конечно, не специалист в живописи, но его картины были по-настоящему хороши, они передавали мир таким, какой он есть на самом деле – и цветом, и формами. Другое дело, что в каждой из них оставалось как бы белое пятно, некая недосказанность, куда и должна была устремляться фантазия зрителя. Так он мне сказал, рассеянно оглядывая бурлящую кругом толпу. «Покажи мне здесь человека с фантазией», – сказал он и кивнул на торгующихся посетителей ярмарки. И я купил у него одну картину, очень она мне понравилась: вроде обычный горшок с цветами, но за ним угадывалось окно, и еще дальше – горы (цветисто получилось, однако). В общем, купил я ее за двадцать дукатов и домой отнес. Сейчас сижу и смотрю на нее, и думаю: подарить, что ли, Диннике? Можно и маму дождаться, когда она с гастролей вернется, хотя ей вряд ли понравится, она больше к декору «тяготеет».

21 июля. Шутки ради смазал сегодня метлу (пришлось лезть за ней в подсобку) своим магическим составом. Но покрыл, как видно, неравномерно (жалко драгоценную мазь тратить), поэтому один конец у нее получился легче второго. Да еще эмоционально заклинание усилил! Вот она и стояла у меня метелкой вниз, а палкой кверху, и покачивалась от легкого сквозняка. Думаю, пусть поторчит в углу, посмотрю, надолго ли силы вещества хватит. Опыты с черепахой не вдохновляют, слишком уж вялое животное, сидит себе целый день в коробке, ест, спит и гадит под себя. Ну, еще иногда из миски воду хлебает. Короче говоря, неделю назад отнес ее Блоттеру, подыщу себе кого-нибудь другого.

23 июля. За всеми своими магическими делами я совсем позабыл про Диннику, и напрасно. Ее образ в моей голове как-то потускнел, но при этом стал в чем-то еще более привлекательным, чем раньше. Я даже долгое время не решался разрушить его и заявиться к ней в гости, а сегодня подумал: «Какого беса?». И застал ее копающейся в маленьком огороде, что у них позади дома – она выдергивала сорняки и одновременно поливала растения. «Привет», – сказал я. По-моему, она немного испугалась, стала прятать за спиной грязные руки и отчего-то покраснела (даже через загар было видно). «Вот, подарок тебе принес», – говорю. Достал из холщовой сумки Буззову картину и показал ей. «Долго же ты не заходил, – сказала она, смотря больше не на картину, а на меня. – Чаю хочешь?» У нее на щеке была размазана огородная грязь, и я невольно улыбнулся и протянул к ней руку, чтобы стереть пятно пальцем. Кожа у нее была горячая и слегка влажная от пота. Динника вздрогнула и отодвинулась, но я положил подарок на траву, смочил ладонь в ведре с поливочной водой и все-таки вытер ей щеку, и стояла она так близко, что я почувствовал запах земли и еще какой-то, невыразимо сладкий и волнующий. Его и словами-то передать невозможно, и пахнут им, по-моему, только такие вот красивые и совсем юные девчонки. «Работы много было, – сказал я. – Да ты ведь знаешь эту кухню, отчим у тебя сам с магией работает». А волосы у нее светлые стали, но только на макушке и челка, остальные остались прежними. «А давай я на тебя из ведра полью!» – предложил я. Она засмущалась, но видно было, что такой грязнулей ей еще меньше хочется выглядеть, и согласилась! «Только ты эту воду на грядку вылей, – строго указала она, – а для купания лучше в бочке зачерпни, там теплая. Обещаешь не подсматривать?» – «Само собой!». И мы пошли к ванне, которая между ягодных кустов стояла, Динника стала платье снимать, а я в это время в бочке воды набирал. Уж и не знаю, что она имела в виду под «не подсматривать», только мне ее с головы до ног всю было видно, только со спины, конечно. Ну и трусики она не стала снимать, а больше ничего у нее под платьем и не было. У меня даже перед глазами все плыло, такая она стройная и в то же время округлая… местами. Посреди узкой спины тонкий желобок, он тянется вниз и пропадает за тонкой тканью, и кожа у нее такая гладкая, что дико хочется погладить ее ладонью, и очень загорелая. А на уровне груди белая полоса, и я невольно представлял себе, как она поворачивается ко мне, а полоса эта тянется перед моими глазами и становится шире, и краешки ее изгибаются вверх и вниз… нет, лучше я не буду об этом думать. И волосы у нее, когда она заколку вытащила, даже засветились – поверх кустов солнце их немного освещало. Хорошо еще, что она не попросила меня ее сзади намыливать, а то бы я точно свое обещание нарушил. Я и так, когда на нее воду из ведра выливал, чуть в ванну не свалился (а она чугунная, несладко бы мне пришлось), – голова закружилась. «Ох, я бестолковая, – сказала Динника, уже вытираясь и обернув ко мне розовое лицо, – мне ведь нужна чистая одежда!» – «Я могу принести», – нехотя проговорил я (ее тело меня как магнитом притягивало). «Нет уж, ты не знаешь, где искать». Она свернула свое огородное платье и прижала его правой рукой к груди, а потом стала вылезать из ванны и поскользнулась. Я едва успел подхватить ее за талию, а то бы в колючий куст упала. Кожа у нее была прохладной и немного влажной. Тут уж я совсем соображать перестал – где я, кто я и так далее, все из меня напрочь выскочило. В штанах со страшной силой встопорщилось (что правда, то правда), и только тугие трусы меня от конфуза спасли. А она руками свернутое платье стиснула и глаза закрыла, и вся напряглась, как будто в испуге. И когда я ее поцеловал, так и стояла с закрытыми глазами, но вся при этом как-то обмякла, и пришлось мне ее крепко держать и ноги для устойчивости расставить (хоть и не хотелось мне этого делать), а то бы она меня в куст завалила. И губы у нее были мягкие и прохладные. Но вдруг откуда-то гнусный клупперовский голос раздался: «Динника, ты дома?!», и дверь хлопнула. Она вздрогнула и оттолкнула меня от себя, и на лице у нее был настоящий испуг. «Тебе лучше уйти, – сказала она, задыхаясь, – пока он во двор не вышел». – «Вот еще, – возмутился я. – Через забор, что ли, прыгать?» Она отвернулась и быстро напялила на себя свое грязное платье, мокрые волосы из-под него вытащила и скрепила их заколкой. «Идем к нему», – бросила Динника. По дороге я свою подарочную картину подобрал и сунул ее обратно в сумку, чтобы не выглядеть нелепо. А внутри дома Клуппер расхаживал и во все двери стучался, и вид у него такой был, будто он тут хозяин. А когда меня увидал, то аж почернел весь и на Диннику так встревоженно взглянул, словно я насильник какой-то. «Привет гвардейцам Императора!» – бодро сказал я (довольно глупо). Но он все равно не расслабился, затем промямлил что-то по поводу открытого дома и отсутствия хозяев. Я достал картину и сказал: «Вот, примите Буззово творение, я пошел, а то работать надо». – «Так скоро?» – спросила Динника, а сама в это время волосы расчесывала, и мне показалось, что ей не хочется, чтобы я ушел (а может, просто она такая вежливая хозяйка). Хотел я ей про забор сказать, но сдержался – поклонился с «понимающей» улыбкой и через дверь смылся. И так досадно мне стало – и на себя за слабость, и на нее за этот испуг перед Клуппером, и особенно на проклятого Клуппера, заявившегося в самый неподходящий момент!

5 сентября. Учитель заметил у меня в лаборатории метлу и почему-то обрадовался. «Эту штуку служанка потеряла! – сказал он. – Отнеси в подсобку, а то она мне уже пожаловаться успела. И не только мне. Думал, плешь проест». Я удивился – что она, только на пол смотрит? Голову-то трудно поднять? Влез на стол и легко метелку вниз стащил (отпускать только нельзя, а то обратно к потолку всплывет). Вообще, случилось нечто совсем неожиданное – вместо того, чтобы ослабевать, действие моего состава усилилось со временем и палка стала настолько легкой, что постепенно «вытянула» всю метлу к потолку. Я как-то в августе целую неделю не заходил в Орден, а когда появился, то был просто в шоке, увидев ее плывущей по воздуху. Учитель тоже озадачился и призвал меня поскорее отыскать «утяжелитель». Работа моя продвигается вполне успешно, в соответствии с планом. Я читаю старые и новые труды магов, причем не только по специальности, но и те, что трактуют о смежных областях магического знания. Какой-то глубокой системы в моем плане нет, пока что я в основном ищу разумные зерна в горах шелухи, сочиненной древними по поводу магии действия (полет не может быть иллюзией). Надо сказать, что по моей теме существует довольно обширный перечень трудов (пять-шесть названий), и все они подходят к воздухоплаванию с одной и той же позиции, лет пятьсот назад заявленной неким Фруккистом: нужно создать восходящий поток воздуха, он-то и позволит держаться над землей. А дальше-то что? Ну, поднимет этот поток человека или корзину с ним (нужно что-то вроде птичьих крыльев), и все. Как прикажете двигаться вдоль земной поверхности? Никто не в силах создать два воздушных потока одновременно – и вертикальный, и горизонтальный, разве что два мага одновременно. Трудно сказать, что станет при этом с человеком, рискнувшим нацепить крылья. Короче говоря, до практических опытов по направленному полету дело так и не дошло, были отдельные попытки поднять в небо особо мягкие корзины, но не более. Чем больше я занимаюсь этой проблемой, тем отчетливее понимаю, что взялся решить не просто мелкую магическую задачку, а что-то очень капитальное и непреходящее. И накатывают на меня сомнения: если поколения магов не справились с небом (не очень-то они и старались, по правде говоря), неужели у меня получится? Надо бы поговорить об этом с учителем.

18 сентября. Пресловутая метла, похоже, начинает становиться главной темой орденских разговоров. С черепахой, кстати, тоже порядочная забота (пришлось затолкать ее в клетку), но о ней я после расскажу. Так вот, сегодня ближе к полудню сижу я в своем кабинете, размышляю о разных магических нюансах, и вдруг слышу – в коридоре какой-то странный звук, и приглушенные вскрики. Открыл дверь и выглянул, и что же я там увидел? Идет наша приходящая служанка и по воздуху толкает перед собой странное приспособление: перевернутая метла с крючком на макушке, на котором висит ведро с водой! То метелка по потолку поскребет, то ведро по полу стукнет. А сама служанка (довольно молодая, но не слишком симпатичная девушка из «Эвраны») идет и негромко ругается. Из других дверей тоже стажеры и маги выглянули, раздались возгласы: «Классно!», «Чудо! Чудо!», «Иди к нам в Орден работать!» и тому подобные. Она вдруг руки в бока уперла и говорит: «Господа маги! Вольно же вам над бедной девушкой надсмехаться! Других у вас дел будто нету, как мой инвентарь портить?» – «Это не я», – послышались голоса смущенных сотрудников Ордена. «Вы уж извините, пожалуйста, – сказал я, заглушая смешки товарищей, – я не хотел, она сама». – «Да уж я знаю, что сама, – проворчала она, – господин Геббот мне про вас говорил, обещался помочь вам починить мою метелку». – «Да-да, – говорю, – я работаю над этим. Вы уж потерпите, госпожа». Но, как назло, ничего у меня с «утяжелителем» пока не получается. А с черепахой тоже не самые приятные вещи происходят. Блоттер, говорят, пришел как-то раз, а она в воздухе болтается и чуть не в голос верещит от страха (это черепаха-то!). Вот и посадил он ее в клетку на всякий случай, чтобы не улетела.

25 сентября. Нынче уж что-то совсем несуразное началось. Потолки у нас в Ордене высокие, особенно в холле и над лестницей, и смекалистая служанка придумала на знаменитую метлу взгромоздиться, чтобы она вверх от нее не улетела. Так и шла, подпрыгивая локтей на пять, и между ног у нее, на древке (для смягчения, полагаю) была толстая тряпка намотана. В руке она держала ведро с водой. «Простите, – сказал я, – но, может быть, вам стоит пока отказаться от применения этого испорченного инструмента? Неровен час, упадете». – «А я и так им давно уж не пользуюсь, – ответила она, а сама усмехается во весь рот. – Разве ж такой метлой можно подметать? Нравится мне летать на ней. Попробуй-ка каждодневно полное ведро туда-сюда тягать! А так даже приятно». Ох, боюсь я за нее! Как бы к потолку не улетела. Ну да сообразит, поди, как на пол спрыгнуть. Надо будет Гебботу сказать, чтобы отняли у нее эту дурацкую метлу.

29 сентября. Вчера цирк приехал, мне мама сказала (она уже неделю как вернулась). Думал, она меня о Маккафе спросит, но обошлось. Не представляю, как я рассказал бы ей о ребенке.

11 октября. Так и висит эта идиотская метла немым укором! Вчера застал выдающуюся картину – на первом этаже около лестницы огромная лужа воды и пустое ведро, а служанка на метле под самым потолком, сидит кое-как и верещит. Хорошо, что рядом с ней люстра оказалась (сто лет уж на ней никто свеч не зажигал), а то бы не знаю, как эта бедная девушка смогла продержаться и не перевернуться ногами кверху. Геббот и другие маги тут же толпились, обсуждая, как половчее снять ее оттуда, но ничего, кроме прямого вихря, придумать не смогли. Тут только истинная магия помочь могла. Учитель собрался с духом и руки вверх вытянул, и сразу все стали ей кричать: «Отцепляйся!» Но она только крепче стискивала древко и вопила. «Отпусти метлу!» – орем мы ей. Насилу убедили служанку руки разжать, и Геббот ее медленно на пол опустил. Под конец она, видно, устала кричать и в полной тишине легла на каменный пол и раскинулась на нем, обессилев от переживаний. Юбка у нее задралась, из-под нее торчали розовые кружева, в одном месте надорванные, а мы (человек десять стажеров и магов) стояли вокруг и молча взирали на ее неподвижное тело. «Умерла от страха, – грустно сказал Веннтин, – жаль, симпатичная была девушка». – «С вами точно помрешь», – сварливо сказала она и поднялась. А метла так и висит под потолком, напоминая мне о взятом на себя обязательстве придумать контрмазь.

2 декабря. Сегодня смешал свой первый экспериментальный «утяжеляющий» состав! Думал, никогда по этому поводу у меня мыслей не появится, но все же читал труды по магии земли (штук пятнадцать осилил за два месяца). И наконец позавчера случилось озарение (в лабораторном журнале двенадцать восклицательных знаков, я специально потом подсчитал). А мысль-то лежала на поверхности: нужно было всего лишь заменить компоненты на прямо противоположные – вместо перьевого волоска я взял ресничку сколопендры, и так далее, вплоть до самого последнего когтя горного орла (его я заменил толченой жаброй слепой костистой рыбы из подземных озер). Правда, я не до конца уверен в действенности смеси, но что-то мне подсказывает, что я на правильном пути. Густо намазал на тряпочку свою новую мазь и отправился в холл. По-моему, на этой дурацкой метле уже паук завелся, растянул между ней и люстрой паутину. Кого он там ловит, тупица? Я сосредоточился и создал маленький плотный вихрь, в середину которого поместил тряпку с опытной дозой «утяжелителя», а затем отправил ее вверх и благополучно затолкал в рыхлый пучок прутьев. Паук, наверное, там метался от ужаса, и поделом. Если я прав, вес метлы будет увеличиваться постепенно, и недельки через две она опустится на пол (а может, и весь месяц потребуется). Надо будет и черепаху тоже намазать, а то жалко невинного зверька.

17 декабря. Я вот думаю: интересно, мое новое вещество в состоянии утяжелить эту проклятую метлу до такой степени, что она в конце концов проломит пол и станет погружаться в землю? Или оно компенсирует первую мазь и вес вернется к нормальному? Вообще, что получится, если взять два «идеальных» вещества – облегчающее и утяжеляющее, и смешать их? Это важный прикладной вопрос, надо будет выделить его в отдельную главу в своем дипломе.

18 декабря. После обеда сидел в лаборатории и спокойно читал малоинтересный трактат по истинной магии иллюзий, и вдруг распахивается дверь и в ней возникает фигура раздраженного учителя с метлой наперевес! Я чуть не поседел от ужаса, такое у него было обиженное лицо. Оказалось, этот идиотский инструмент, приобретший к этому моменту почти половину своего прежнего веса, торчал наверху только потому, что безмозглый паук опутал его прочной паутиной. А сегодня она не выдержала и порвалась, и как раз в тот момент, когда учитель проходил под люстрой! Хорошо еще, что инвентарь был облегченный, иначе Гебботу пришлось бы несладко, но тем не менее на лысине у него имелся вполне отчетливый отпечаток древка. Признаться, тогда мне было не до смеха (это сейчас я без улыбки не могу вспоминать то внезапное появление учителя). Но когда он узнал, что все это случилось благодаря моей контрмази, радости его не было границ! Он даже обнял меня по-отечески и прижал к своему красному плащу. «Пиши доклад! – закричал он. – Сделаешь его на последнем семинаре в этом году. Я уверен, что первый приз тебе обеспечен». В прошлом году приз (тысяча дукатов!) достался Веннтину, ему при этом вручили красиво оформленную грамоту с личной печатью Императора (и тут же отняли ее для музея).

22 декабря. Из окна смотрел на праздничные толпы, они ходили по Береговой туда и сюда. А вот чтобы взглянуть на салют (в этом году его устроили в пять часов вечера, все равно уже темно было), пришлось пойти в библиотеку. На улицу, чтобы потолкаться с веселыми гуляющими, почему-то совсем не хотелось. Но все-таки пришлось, не ночевать же в Ордене. Интересно, где сейчас Динника?

31 декабря. Я просто счастлив. Сам Эннеллий похвалил меня и предрек великое будущее!.. А мама почему-то тихо заревела, когда я ей самую дорогую и красивую шубу притащил (купил в салоне мехов на Береговой). Как же здорово, когда занимаешься своим делом».

Глава 23. Амаггета

Спать совершенно не хотелось. Магистр поднял взгляд от потертого листа, заполненного почерком погибшего мага, и краем глаза заметил еле заметную зеленоватую нить, струящуюся по столешнице. Один ее конец терялся в раненой руке следователя, другой, расплываясь, сливался с портретом. Замирая от страха, Валлент задул свечу и расфокусировал взгляд, устремив его сквозь картину, но та осталась черной. Несколько минут он следил за исчезающе тонкой струйкой ауры, истекающей из мертвой руки, пока в ней не сформировалось и не разлилось от ладони до локтя холодное, мертвящее пятно – умозрительный образ, угодливо подсунутый сознанию воображением. «Я схожу с ума», – подумал Валлент и резко опрокинул портрет на стол. Зеленая нить дернулась и пропала.

Сколько дней мертвый Мегаллин выкачивал из него жизнь?

Поздние сумерки за окном, которые он «впустил» в свою лабораторию, явили ему невидимую обычным зрением жизнь. Над землей метались отблески насекомых – прерывистые и хаотичные движения ночных бражников. В щелях под крышами домов и на чердаках застыли отчетливые пятна птиц и летучих мышей. В подвалах и по сточным канавам мелькали вытянутые, «хвостатые» ауры крыс. В загонах, стойлах и будках ютились фигуры домашних животных. Но самыми яркими были люди, чью изумрудные контуры совершали легко узнаваемые действия: питались, стирали белье, пили вино или пиво, воспитывали детей, совокуплялись, проверяли запоры на дверях или попросту лежали на невидимых кроватях. Соседка, на прошлой неделе окатившая его ноги помоями, кажется, штопала дырку в одежде. Валлент «подвигал» глазными мышцами и определил, что в руках у нее обыкновенное полотенце. Затем он поискал Тиссу и нашел ее примерно там, где и ожидал – в собственной комнате.

Магистр провел здоровой ладонью по глазам, на миг очутившись в море собственной зеленой ауры, и поднялся. Если он прав и утечка его жизни сквозь портрет мертвого мага в бесконечное пространство прекратилась, можно надеяться на постепенное восстановление ауры. Однако почему вообще омертвение стало возможным? Скорее всего, гнусное чучело пробило-таки в его ауре брешь, сквозь которую и потекла из него жизнь, питая собою ненасытный Мрак, обиталище мертвых. И пока он не восполнит потерю и не убедится, что угроза превратиться в ходячий труп исчезла, нужно быть осторожным и постоянно следить, не присосался ли к нему еще какой-нибудь «вампир». Валлент сложил картину в компанию к другим магическим атрибутам и запер шкаф.

Через какое-то время он уже выводил недовольную, полусонную Скути через калитку, стараясь не производить шума. Ее негромкие шаги все-таки насторожили какого-то ретивого пса, огласившего окрестности бессмысленным лаем. Валлент сквозь зубы выругался и послал твари заряд магической энергии, заставив ту поперхнуться и с визгом укрыться в своем вонючем жилище. Кристаллик александрита, зажатый в пасти золотой лягушки, преломил лунный свет и отбросил на палец неровный синевато-зеленый отблеск.

Колокол на башне отсчитал десять ударов и смолк до утра.

Из дверей «Эвраны» доносился нестройный шум голосов, звон посуды и визгливые выкрики «официантки». Не успел Валлент слезть с лошади, как из полумрака возник тот же самый мальчишка и подхватил поводья Скути. Магистр сунул в протянутую ладошку дукат и спешился. Едва он переступил порог задымленного ресторана – из кухни почему-то тянуло горелым мясом, а по стенам коптили штук пять факелов, не считая порядочного количества сальных свечей – оба музыканта, устроившихся на небольшом возвышении справа от стойки, накинулись на свои инструменты и извлекли из них мелодичные звуки, как будто специально ждали появления нового посетителя. Потрепанный юноша артистической наружности сжимал костистой ладонью виолу, длинными пальцами ударяя по струнам, отчего те натужно дребезжали. Рядом с ним сидела, до предела выпрямив спину, симпатичная и вполне свежая музыкантша. Она перебирала струны лиры.

Магистр окинул взглядом зал и направился к стойке, и еще издали удостоился приветственного взмаха Друппона. В зале находились две компании – у левой стены молча выпивали, закусывая лягушачьими лапками и чем-то внушительным, напоминавшим чью-то конечность, три азианца. А в противоположном углу помещения, вплотную к «подиуму», расположилось четверо хлыщей. Они вели громкую, едва не заглушающую музыку беседу. Девушка, голосившая на всю Береговую, исхитрилась отделаться от них, и Валлент успел заметить лишь подол короткого платья, исчезающий в полумраке кухни.

– Что, негусто нынче посетителей? – спросил магистр, располагаясь на круглом одноногом стуле напротив Друппона.

– Как обычно, господин… Валлент, – запнувшись, отозвался кравчий. – Что пить будете? Или, может, сначала поужинаете?

– А что есть?

– Жареная утка с зелеными яблоками, тушеный горох в сметане…

– М-м-м… Все?

– Была еще свиная нога, шпигованная пряностями, да ее азианцы забрали, – с нотками недовольства пробурчал Друппон.

– Как, одну на всех? Ладно, давай кусок утки с овощным гарниром.

Он взял со стойки бокал с виноградным вином, на поверхности которого плавал кусок персика, и занял то же самое место возле колонны, что и в прошлое свое посещение. Отражаясь от стен, по залу плыли вполне приятные звуки – наигрывавшая на лире девушка к тому времени уже запела, обнаружив наличие глубокого, с эротичной хрипотцой голоса:

Сирая девица села у окна.

Что ты приуныла? Хочешь ли вина?

Может, ты взгрустнула про свою мечту,

Про гвардейца с саблей на речном мосту?

Может, хочешь выпить кружку молока,

Или колотушкой поразмять бока?

Бедная девица села у окна,

Нет у ней крабулки, нет у ней вина…

Хлопнула входная дверь, и в ресторан вошли еще двое посетителей. Когда они проходили мимо стола Валлента, магистр присмотрелся и узнал в мужчине Луззита, с высокомерным видом взирающего прямо перед собой. Бок его плаща топорщился – купец прямо-таки сроднился со своим огромным кинжалом. Немного отстав от Луззита, шаг в шаг за ним шествовала Амаггета, супруга помощника Терренса. Она беспечно помахивала миниатюрной черной сумочкой. Оглядевшись, Амаггета заметила Валлента и скорчила забавную гримасу, затем остановилась и села напротив магистра, подняв широкой, но коротковатой юбкой глубокого зеленого цвета душистый, волнующий ноздри вихрь. Ее вытянутые глаза сверкнули из-под длинных черных ресниц. Луззит, не задержавшись ни на мгновение, проследовал к стойке и лишь там оглянулся на спутницу, узнал седую шевелюру «коллеги» и доброжелательно махнул ему рукой.

– Не ожидала вас здесь встретить, господин Валлент, – томно протянула Амаггета.

– Почему же? – осклабился магистр, откровенно рассматривая глубокий вырез ее платья, чем явно не вызвал осуждения.

– Разве вас не ждут торговые дела в Хайкуме? – Она изящно подняла брови.

– Подождут, – хмыкнул Валлент. – А вот что вы здесь делаете, интересно?

В этот момент рядом со столиком возникла Мунна, нагруженная подносом. На нем возвышалось внушительное блюдо – изрядный кусок жареной утки, обложенный пестрой смесью огурцов, помидоров, спаржи, артишоков, моркови, батата и чего-то еще незнакомого. Тут же появился и горнец. Он вожделенно заглянул «официантке» через плечо.

– Молодец, девка, быстро работаешь, – бросил он, плюхаясь на стул и приготовившись схватить вилку. – Ну и проголодался же я!

– Это для господина Валлента! – осмелилась возразить Мунна, двигая тарелку к следователю.

Купец неожиданно расхохотался и хлопнул магистра по плечу.

– А ты время не терял!

– Как и ты, – в тон ему ответил магистр.

Луззит явно уже был навеселе, но бодрости духа не утратил и держался вполне уверенно. Задержав на короткое время цепкий взгляд на Валленте, он обратился к спутнице:

– Проклятые азианцы сожрали последнюю свиную ногу, да встанут мои лимоны у них поперек горла. – К счастью, певица в этот момент взяла отменно высокую ноту, и та слегка приглушила резкие речи купца. Сотрудники консульства сидели довольно близко, по-прежнему сохраняя невозмутимые выражения плоских лиц. Между ними на столе имелось нечто, напоминавшее очертаниями огрызок пресловутой ноги.

– Ты все еще ждешь позволения, а, Валлент?

– Приходится, – «признался» магистр и покосился на Амаггету, не в силах превозмочь манящий аромат ее духов и противостоять ее животному обаянию. – Но вот ты, кажется, застрял здесь по-настоящему надолго. Даяндан мне сказал, что пока они не слопают все твои лимоны, про позволение и не подумают.

Луззит загадочно ухмыльнулся и наклонился было к Валленту, но тут вновь подошла Мунна. На этот раз ее поднос ломился от яств, которые, впрочем, по ассортименту упорно вращались вокруг утки и овощей. Довершала изобилие высокая пузатая бутылка, пока закрытая: торговец собственноручно сорвал пробку и принюхался к напитку, затем плеснул себе в бокал и осушил его одним глотком. Затем он звонко приложился ладонью к правой ягодице «официантки» и громогласно вопросил:

– Присоединишься, малышка?

Амаггета фыркнула со странной смесью ревности и, как показалось магистру, любопытства в голосе, а Мунна взглянула на молчаливых азианцев и пожала плечами. Луззит кивнул, словно это дело благополучно решилось, жестом отправил девушку прочь и повернулся к неторопливо жующему свою порцию Валленту.

– Ты думаешь, почему я обхаживаю эту кошку? – Он показал глазами на спутницу, которая, держа обеими руками бутылку, лила из нее вино в свою емкость.

– Да потому, что ты – похотливый козел, – заявила Амаггета.

– Пошла к бесу, – беззлобно огрызнулся торговец и продолжал: – Как, по-твоему, сколько сил приложит Терренс, лишь бы выпроводить меня из столицы?

– Чепуха, – скривилась супруга заместителя. – Этот импотент не в состоянии повлиять даже на Зиммельна, а уж на Хеовина тем более. Скорее уж он подошлет к тебе убийцу.

– Он-то? Кишка тонка! Да я сам кого хочешь прирежу.

В этот момент замолчавшая было певица затянула новую песню, одну из нескольких бродячих баллад. Ей подпели сильно нетрезвые парни, и в итоге родилось вполне народное хоровое произведение:

В могучем и древнем замке

Живет у Ролланта прекрасная

Любимая, верная, страстная

Белиннда ни в чем не повинная,

Но старцем на смерть осужденная…

Увенчалась дорога Ролланта длинная

Черна прогнившая рама оконная.

Здесь прольется твоей возлюбленной кровь…

– Жалостно поет, – одобрительно промычал Луззит, пропихивая в рот торец утиной кости. Он уже порядочно набрался и не сводил с Амаггеты откровенного взгляда. Она, впрочем, отвечала ему взаимностью.

…«Роллант!» – вдруг радостный крик,

И он устами к устам приник.

Из чаши любви он лишь каплю испил,

Он во всем виноват, он так мало любил.

Чтобы веру и радость людей возродить,

Все, что есть у него, он обязан убить…

Слова древней песни набатом отдавались в ушах Валлента, трансформируясь в его сознании и приобретая страшный смысл. «Все, что есть» – это его собственная жизнь, которой он, следуя путем Мегаллина, должен пожертвовать… но никак не жизнью возлюбленной, тут неизвестный поэт немного ошибся. Да и нет у него никакой возлюбленной, вот разве что Амаггету пригласить на эту роль. Но еще рано, рано… Время для этого не пришло – договор с Дерреком обязывал его раскрыть тайну смерти Мегаллина, пусть даже убийцей окажется сам Мастер.

– Дорогой господин Валлент, не соблаговолите ли принять приглашение досточтимого вице-консула Даяндана? – раздалась над ухом следователя порядком искаженная азианским произношением речь. Он поднял голову и наткнулся на взгляд иноземного гостя, склонившегося в полупоклоне. С некоторым усилием магистр узнал в азианце Фееруза.

– Но вы ведь вернетесь, не так ли? – игриво проговорила Амаггета и повела плечом, отчего ткань с него немного сползла.

– Если смогу, – ответил магистр, поднимаясь.

– Зачем нам третий, крошка? – недовольно пробурчал Луззит, сквозь хмель остро взглянув на «коллегу».

– Ты же пригласил Мунну, забыл?

– О, Мунна, – неожиданно встрял азианец и причмокнул. – Вице-консул Даяндан имеет свой план на ее счет.

– Пусть проваливает к бесу со своими планами! – Луззит вытянул руку, чтобы схватить иноземца за полу плаща, но пошатнулся и вновь упал на стул. Фееруз отпрянул с вежливой улыбкой и вернулся к соплеменникам.

Валлент сошелся с Даянданом за одним из отдаленных столиков, куда тот захватил высокую узкую бутылку с напитком, оказавшимся традиционным азианским вином, приготовленным из недозрелого риса. Услужливый Друппон лично снабдил «отшельников» бокалами. Азианец с доброжелательным выражением широкого лица разлил жидкость и дождался, пока магистр не отхлебнет ее. Не сладкое вино мутной струей устремилось в сопротивляющееся горло: его крепость заметно превосходила мыслимые границы.

– Как продвигается ваше расследование, господин Валлент?

– Вас интересует, кто убил Мегаллина? – проговорил магистр, собираясь с мыслями после пожара, учиненного напитком в его желудке.

– Если это не государственная тайна, конечно, – сказал вице-консул с самой серьезной миной. А может, он при этом и улыбался: особенности его физиономии не позволяли с точностью утверждать что-либо.

– Вообще-то тайна, – протянул Валлент. – Мастер Деррек особо указал мне на вашу заинтересованность в овладении магией жизни.

– Глупо было бы утверждать, что это не так.

– Но я скажу, и это будет совершенная, неприкрытая правда – такая, какая есть. – Магистр поймал себя на том, что стал изъясняться слишком велеречиво. – Ни убийца, ни древний фолиант пока не найдены.

Даяндан некоторое время молчал, рассматривая сквозь белесую муть в собственном бокале свет ближайшего факела. Магистр прислушался к музыке и разобрал несколько строк в песне, которую на этот раз принялся исполнять виолист:

Твоя нежная кожа как закат золотится,

Увлажняющим кремом я размазан на ней…

Это было что-то новенькое, мало похожее на народное творчество. Судя по одобрительным возгласам гуляк возле «сцены», такого рода вольные тексты пришлись им по душе.

– Вы можете никак не комментировать то, что я собираюсь вам сказать, дорогой господин Валлент, – произнес наконец вице-консул. – После нашей предыдущей встречи я решил немного изменить свои привычки. Например, почаще ходить в «Эврану», даже иногда гулять по городу – по вечерам, конечно. Мне симпатичен ваш народ, продолжающий жить как ни в чем не бывало, так, будто перед ним лишь временная трудность, которую он обязательно преодолеет. Поверьте, многие, если не все в Азиане раскаиваются в том, что развязали эту бессмысленную войну. Мы говорим: «Если бы время можно было повернуть вспять, мы изгнали бы Веннтина, обвинив в антиимперских настроения и подстрекательстве бунта». Хотя ваш маг всего лишь, как и покойный Феррель, присоединился к народному порыву… Не исключено даже, что против собственной воли. Кстати, я не говорил вам, что я – его ученик? Правда, к двенадцатому году я успел проучиться в филиале Ордена только пару лет… У меня сейчас нет достаточных полномочий, чтобы делать какие-либо заявления, но открытие Мегаллина могло бы… м-м-м… вернуть наши страны к довоенной диспозиции. И вы могли бы стать желанным гостем в нашей стране. И очень богатым.

Смысл даянданских речей с трудом доходил до сознания Валлента.

– Вы предлагаете мне взятку за несуществующие секреты?

– Не спешите с оценками, – запротестовал азианец. – Вы готовы позволить вымереть целому народу?

Валлент молчал, соображая, в какой степени он ненавидит азианцев, чье безоглядное стремление к независимости, в конечном счете, и послужило причиной гибели его сына.

– И кто же виноват в том, что народ вымирает?

– Общеизвестно: имперские маги во главе с Эннеллием.

– Неужели? – изумился магистр. – В Эвране бытует мнение, что отравленный дождь вкупе с ледяным туманом – изобретение оголтелых азианцев.

– Если бы не безумная тяга вашего правителя сохранить унизительную для нас форму правления – так называемую «Империю» – и грабительские налоги, никакой беды бы не произошло.

Беседа грозила скатиться к бесплодному обмену словесными уколами.

– У меня есть сильное подозрение, – помолчав и немного успокоившись, лениво проговорил следователь, вновь отпивая глоток огненной рисовой жидкости, – что знание, которое вы пытаетесь у меня купить – и которого, кстати, у меня пока нет, – смертельно для его обладателя.

– Вы шутите! – пораженный, едва не вскричал Даяндан, ухитрившийся в последний момент сдержаться.

– Отнюдь нет. Жизнь и смерть всегда идут рука об руку, не так ли?

– Это всего лишь бесплодные умствования.

– И опять неправда. Знаете что? – На Валлента наконец-то снизошла легкость, которой он добивался вот уже почти час. – Я поделюсь с вами всем, что знаю. Но не сейчас, конечно, а после того, как создам младенца.

– А если вы все-таки… погибнете? – напряженно пробормотал Даяндан.

– Останутся мои документы, – утешил его магистр. – Точнее, не мои, а Мегаллина, я их тщательно собираю повсюду, где только нахожу. Да вы ведь сами только что сказали, что смерть не обязана следовать за жизнью! Или уже сомневаетесь в собственном утверждении?

Азианец не отвечал несколько минут, активно поглощая жгучую влагу: уровень напитка в бутылке уменьшался на глазах.

– Надеюсь, что ничего непоправимого не произойдет, – сказал Даяндан. – Но все же я был бы рад, если бы вы сочли возможным поделиться своими находками несколько раньше. Я не верю, что у вас совсем ничего нет!

– Ну хорошо, я не буду лгать, – кивнул Валлент. – И не отпирайтесь потом, что вы не настаивали на откровенности. – Он запустил руку в карман плаща и извлек на свет пузырек с остатками желтой мази. – Это вещество – единственное по-настоящему ценное, что осталось от Мегаллина. – Даяндан наклонился и вперил горящий взор в предмет, удерживаемый магистром двумя пальцами, но не сделал попытки выхватить его. – Я уверен, что его применение – первый шаг на пути постижения магии третьего уровня. Вы дадите позволение Луззиту? – неожиданно спросил он.

– Завтра же, – хрипло ответил вице-консул.

– А сумеете быстро определить состав мази?

Азианец откинулся на стуле и побарабанил пальцами по столу, изучая огонь факела напротив.

– Возможно, – проговорил он. – Наверняка.

– Вы, безусловно, человек слова, уважаемый Даяндан, – продолжал следователь, – радеющий за благо собственного народа. Не так ли?

– Можете не сомневаться, – сухо буркнул тот.

– Этого вещества может понадобиться очень много. Вы узнаете его состав и приготовите столько, сколько сможете. Затем, изучив мой опыт и узнав необходимые заклятия – но не раньше, – вы смажете им собственную шею в количестве, примерно равном четверти объема этого пузырька… И тогда, – и если у вас хватит силы духа, – вы постепенно овладеете магией жизни. Я могу рассчитывать, что вы проделаете все именно так?

– Я обязан буду испытать эту мазь именно на себе?

– Так будет вернее. Другим тоже дайте, в том числе не только вашим соплеменникам, но и эвранцам – Дерреку и прочим. Если они не захотят – найдите способ смазать их силой или тайно. А когда они станут метаться в поисках спасения и найдут вас, передайте им все ваши знания.

– У меня такое впечатление, будто вы читаете мне свое завещание.

– Так оно и есть. Если я все же погибну, обещаете проделать все это? Разумеется, вы должны будете прежде убедиться, что я, уподобившись Богу, создал жизнь. А значит, погиб не напрасно. И не забудьте изучить все оставшиеся после меня документы, иначе вы сильно рискуете не понять, что с вами происходит.

– Вы это серьезно, господин Валлент? По-моему, вы сгущаете краски.

– Разумеется, сгущаю, – согласился магистр. – Я надеюсь, что убийца на самом деле существует, и эта проклятая магия жизни здесь ни при чем. Тогда мы вместе посмеемся над моими страхами. И все же, вы согласны осуществить все, о чем я тут толковал?

Вице-консул молчал так долго, что живая рука Валлента, державшая пузырек, стала уставать и клониться вниз. Но все-таки азианец не дал ей окончательно ослабнуть и подхватил драгоценную емкость.

– Обещаю, – бросил он и утаил добычу где-то в складках своих экзотических одеяний. Если что-то и можно было прочесть на его непроницаемом лице, то никак не радость – скорее он был до предела огорошен и озабочен. Впрочем, уже через минуту он обвел взглядом задымленный зал. Видимо, в поисках Мунны.

– Ее уже пригласил Луззит, – проницательно молвил Валлент, борясь с головокружением. Специфичное рисовое вино пагубно влияет на эвранцев.

Даяндан обиженно хмыкнул:

– Может быть, он передумает, когда вы расскажете ему о завтрашнем позволении?

Когда магистр вернулся к столику со своей остывшей утятиной, торговец успел прикончить содержимое пузатой бутылки. Сотрапезники встретили его настороженно, но общая атмосфера вечера помогла им сохранить подобие беспечности. Амаггета вяло потягивалась и глядела на занавеску, висящую слева от стойки.

– Ну что, ты готов? – поинтересовалась она у Валлента.

– Завтра зайди в Консульство за позволением, – сказал тот индифферентному Луззиту: кажется, обильное возлияние обессилило горнца.

– Да ну? – оживился тот. – Неужели вы об этом так долго толковали?

– Серьезно. Откажись от притязаний на бедную девушку Мунну, и позволение у тебя в кармане.

– Он что, купил ее? – насупился Луззит, явно стараясь нащупать свой выдающийся кинжал. Даяндан к тому времени успел оккупировать табурет перед стойкой и о чем-то переговаривался с кравчим. Усталые музыканты удалились подкрепиться, а четверо юнцов расклеились до такой степени, что двое из них запели самостоятельно, третий упал лицом на стол, а четвертый до предела откинулся на спинке стула. Однако в зале обнаружилось еще около десятка новых посетителей, появление которых осталось Валлентом незамеченным. Впрочем, обстановка занимала его слабо, он все еще мысленно прокручивал в памяти беседу с вице-консулом, неожиданно закончившуюся передачей тому имперского секрета. Деррек наверняка осудил бы магистра, но тому было уже безразлично мнение Мастера. Бросив случайный взгляд на мертвеющую руку, он с неприятным удивлением заметил, что чернота продвинулась еще на два-три пальца вверх и почти полностью охватила локоть. Между тем Амаггета буквально лучилась «зеленью», нетерпеливо подергивая изящной ножкой в синей туфельке.

– Так и будем сидеть? – скучливо вопросила она заплетающимся языком.

– Идем! – Луззит вдруг бодро вскочил и поставил ее на ноги, сбив стул.

– Ах, – выдохнула Амаггета. – Ты с нами, Валлент?

– Какого беса? – буркнул купец.

– Я с вами, – согласился магистр, принимая приглашение и подхватывая с другого бока нетвердо стоящую супругу Терренса.

– Проклятые столичные коммерсанты, – бубнил по дороге торговец, – ничего не боятся. У нас бы за такое вино с них шкуру спустили. Где это видано, чтобы от двух бутылок так люди слабели?

Амаггета внезапно укусила следователя за мочку уха. Валлент ответил ей недвусмысленным щипком мертвых пальцев за бедро, словно пробовал ее ауру на ощупь. Она была тугой и теплой, текуче скользнула между пальцами и воссоединилась с живой плотью ее обладательницы. Амаггета хрюкнула:

– Холодно!

– Эй, ты зачем нам девку морозишь? – возмутился Луззит. – Она должна быть горячей и скользкой.

Они уже прошли сквозь плотную красную штору и остановились перед туалетными комнатами, где им пришлось расстаться.

Амаггета покачнулась, ухватилась за косяк и неуверенно помахала товарищам:

– Я сейчас вернусь!

– А мы? – полюбопытствовал горнец, обратив к магистру озабоченное лицо.

– И мы сейчас вернемся, – заверил его тот.

За дверью и состоялась их встреча с азианцами, уже собиравшимися покинуть комнату. Луззит с неожиданной силой ухватил одного из них за рукав и дернул на себя, одновременно прикладываясь жилистым кулаком свободной руки к плоскому носу иноземца. В первый момент Валлент даже не смог бы с уверенностью утверждать, кто пострадал от молниеносного наскока купца – Фееруз или Баурон. Как выяснилось, азианцы опьянели ничуть не меньше, чем Луззит, а потому не смогли организовать достойный и, самое главное, быстрый отпор обезумевшему торговцу. К счастью, в пылу схватки он, как и остальные ее участники, позабыл о своем холодном оружии и не пустил его в ход. Очень быстро изящная обстановка туалетной комнаты превратилась в беспорядочный хлам – под ногами борцов скользили куски мыла, лопались жестяные тюбики с «мужскими» кремами и притираниями, а также хлюпали лужи воды, вытекшей из разбитых глиняных бачков, еще совсем недавно висевших над сливными отверстиями в полу.

Несколько минут магистр и вице-консул тупо взирали на побоище. Затем азианец встрепенулся и пошевелил губами, произнося заклинание и выбрасывая вперед растопыренную ладонь, уснащенную кольцом-черепом с наполовину вылезшей из него красноглазой змейкой, и тотчас все трое драчунов потеряли равновесие и растянулись на деревянном полу. «Истинная магия иллюзий, – удовлетворенно подумал Валлент. – Почему я не заметил его жуткое кольцо, когда мы выпивали?» На него заклятие Даяндана, как ни странно, почти не подействовало: будучи опытным магом, тот, очевидно, умел придать своим манипуляциям избирательный характер.

– Я выполню вашу просьбу, господин Валлент, – проговорил недовольный вице-консул, – но только из уважения к вашим сединам и своему слову.

– Премного благодарен…

Фееруз с Бауроном быстро пришли в себя и удалились вслед за Даянданом, – один из них едва удержался от того, чтобы не пнуть лежащего в луже Луззита, – а магистр склонился над товарищем и помог ему подняться.

– Проклятые узкоглазые сволочи, – прохрипел торговец, выплевывая что-то темное и малопривлекательное.

– Брат, держи себя в руках, – посоветовал ему Валлент, подводя к умывальнику. – Ты мог серьезно пострадать. И нам следует как можно быстрее смыться отсюда, а то тебя точно заставят оплатить разрушения. Ручаюсь, где-нибудь поблизости дежурят гвардейцы.

– М-м-м… Идем.

Бегло осмотревшись, Луззит наполовину протрезвел и поспешно покинул туалетную комнату. Через некоторое время Валлент присоединился к нему, и потекли томительные минуты ожидания чистоплотной Амаггеты. Одежда торговца, бывшая некогда вполне пристойной, благоухала разнообразными косметическими средствами и была откровенно мокрой и грязной. Луззит явно раскаивался в своем нелепом поступке, сопел и сбрасывал пальцами наиболее заметные ошметки чужеродных веществ, осевшие на нем. Его клиновидная бородка безвольно обвисла, напоминая обрывок мокрой мочалки. Скрипнула дверь напротив, и на фоне светлого проема возникла фигура Амаггеты, буквально выпавшая из него навстречу скучающим «коллегам».

– Фу, – сказала она. – Что это с вами?

– Наш горнский друг повздорил с тремя азианцами, – хмыкнул Валлент.

– Это чепуха, – заявил Луззит, – внутри я чист словно агнец.

– Ты имеешь в виду, под одеждой? – уточнила она.

– И там тоже.

Затемненная лестница заскрипела под нестройной поступью шести ног. Зеленая аура спутников призрачно освещала окружающие неодушевленные конструкции дома, упруго колышась, но видел ее только Валлент. Аппетитная, молодая жизнь женщины, поднимавшейся перед ним, непреодолимо влекла его к себе, и он мысленно протянул к ее ягодицам мертвую руку. Преодолевая внутреннее сопротивление, аура в этом месте лопнула и потекла подобно гною из прорвавшегося нарыва, покалывая изнутри черную плоть магистра.

– Дует, что ли? – поежилась Амаггета и заторопилась по коридору, так что связь между ней и магистром на время прервалась. Из-за дверей доносились приглушенные возгласы, шлепки, стоны или хрипы, а то и довольно резкие, нелицеприятные выражения.

Как будто в свою собственную спальню, она вошла в какой-то будуар и тут же стала стягивать с себя платье. Белая кожа блеснула под ним – доступная обзору площадь ее тела быстро увеличивалась. Лунный свет сквозь разошедшиеся облака и оконное стекло обволок ее и отразился прямо в зрачки Валлента, оставив на них отчетливый отпечаток.

– Это ты скользкий, а не я, – утробно прошептала она Луззиту, трогая его влажный плащ. Ее светящиеся зеленым пальцы, словно ножки десятилапого паука, шевелясь, протянулись вперед. Но особенно яркой выглядела ее пульсирующая, вожделеющая промежность – она буквально сияла, истекая волнами невостребованной жизненной энергии.

Давно забытое ощущение дикого, звериного возбуждения стремительно заполонило Валлента, требуя выхода, и немедля реализовалось в его фантазии, заставившей Амаггету упасть на кровать и воздеть ввысь широко раздвинутые ноги. Она взвизгнула и попыталась подняться, но плотные оковы мнимого воздушного кокона держали ее невидимыми цепями – и в результате лишь короткие конвульсивные движения, еще больше распалившие зрителей, прокатились по ее белому телу. Но физически Валлент, к собственному огорчению, остался безучастен к ее эротичной позе.

– Ну и девка, – пробормотал торговец, торопливо срывая с себя одежду. Так до конца и не справившись с ней, он с рычанием одичавшего пса ринулся на Амаггету и придавил ее к кровати всей своей массой. В нос магистру ударила смесь безумных запахов – от мочи до самых дорогих благовоний: все это разом обрушилось на распятую женщину, исторгшую из себя вопль страсти и ужаса.

Этот крик все еще перекатывался гулким шаром между ушами магистра, когда он приблизился сбоку с судорожно дергающимся телам, наклонился над ними и погрузил мертвую руку в фонтан ауры, бьющий из склеенных вожделением тел. На самом деле он даже не касался их – это образ черной конечности с хрустом проник в шевелящуюся, многоногую и многорукую зеленую массу, распластанную перед ним. Спустя мгновение он едва не вскрикнул от боли, но успел стиснуть зубы и лишь застонал, мучительно переживая обжигающий огонь, охвативший его мертвую плоть. Пытаясь восстановить в черных жилах и нервах жизнь, он бушевал в каждой частице руки, не перекидываясь, впрочем, на незатронутую омертвением часть тела Валлента. Пламя жизни выжигало мрак, бесформенной кляксой вцепившийся в него, зеленые искры, разгораясь в очаги, постепенно заполняли его конечность, чуть не плавя золотую лягушку. И с последним неистовым всплеском чужого фонтана энергии в магистра влилась толика невесомой зеленой субстанции, завершившая воссоздание омертвелой плоти.

Магистр выпрямился, чувствуя слабые отголоски снедавшей его жажды жизни, и повертел перед глазами обновленной конечностью, по которой все еще перекатывалась искрящаяся волна. Не сдерживаясь, он широко ухмыльнулся. Амаггета по-прежнему осталась неоплодотворенной, – семя Луззита, естественно, было настолько же эффективно, как обычная вода, – и растратила дарованную ей энергию мироздания, но на этот раз не впустую, а на Валлента. Тот смог припасть к источнику жизни и излечиться. И еще он наконец-то почувствовал долгожданную сонливость.

Глава 24. Мирная жизнь

Валлент ощущал в себе достаточно сил для решающего шага, но пока не знал, в каком направлении его сделать. Желтое вещество Мегаллина и магическое кольцо Деррека дали магистру – возможно, даже против его воли – силу, о какой он не мог и мечтать, будучи следователем Отдела и, впоследствии, владельцем магазина «Бытовая магия». Понять, как правильно применить эту силу, и стоит ли вообще это делать – такова была его ближайшая задача. Придя к такому заключению, магистр стряхнул остатки сна и прослушал двенадцать ударов часового колокола. «Полдень», – машинально отметил он, удивляясь, как мог проспать так долго.

Полученная от взбесившейся вороны рана почти не болела, и он протянул к ней руку, чтобы пощупать ее пальцем. Ладонь наткнулась на россыпь остроконечных бугорков, разбросанных по шее. Из некоторых сочилась неприятно липкая влага, цветом и консистенцией напоминавшая гной.

Он поднялся и подошел к маленькому зеркалу, висящему на дверце шкафа. Так и есть, с десяток лиловых «фурункулов» покрывали всю заднюю сторону шеи. Следовательно, придется выбрать рубашку с высоким воротником, чтобы раньше времени не напугать окружающих. Валлент ничуть не взволновался по поводу обезображенной, пожелтевшей шеи, все еще испытывая что-то вроде эйфории после вчерашнего удачного опыта по перекачке энергии мироздания в собственную конечность. Рука и сейчас была словно новенькая – мощный поток ауры полностью заделал брешь в его жизненной оболочке и восстановил ее потерю. К сожалению, взглянуть «проникающим» зрением через зеркало на шею не получалось. Оно и понятно – невидимое излучение его тела попросту не отражалось от простого посеребренного стекла. Однако магистр подозревал, что эти «прыщи» – вполне, впрочем, безболезненные – служат скорее для приема внешней энергии, чем для ее растраты. Недаром ведь Мегаллин именно так использовал свою мазь. Валлент буквально кожей ощущал, как эти маленькие, слегка гноящиеся вулканы греются от потоков «бесхозной» ауры, которой насыщено пространство, и отдают ее остальным частям тела. Основная ее часть, кажется, стекалась к паховой области, а другая, видимо, продолжала питать зрительные нервы, наделяя их невиданными свойствами. Так или иначе, от изобретенного Мегаллином вещества имелась одна явная польза – новое зрение, и еще одна предполагаемая – способность воспринимать разлитую повсюду «ничейную» ауру. «Или она принадлежит некоему Богу? – подумал вдруг магистр. – Нет, я сам скоро им стану, вот только научусь творить жизнь. Дело за малым!»

Есть совершенно не хотелось, поэтому магистр ограничился обычными утренними процедурами, умылся и плеснул в кружку холодного чая. Тисса, как ни странно, торчала в своей комнате перед трюмо, хотя обычно в это время она или возилась по хозяйству, или толклась на рынке. Валлент хмыкнул и заглянул в рабочий кабинет, чтобы прихватить к себе в комнату четвертую тетрадь Мегаллина. Где-нибудь после полудня можно будет нанести один-два визита или поставить какие-нибудь опыты с собственной аурой, а пока у него была масса времени. Давно уже он не чувствовал такого умиротворения, а также уверенности в успешном завершении расследования. Гнусный толстяк и кровавый вивисектор Шуггер не уйдет от него и признается во всем, нужно только припереть его к стенке и не дать увильнуть от честного ответа. Развалившись на кровати, следователь отыскал закладку, оставленную им накануне, и продолжил чтение.

«804. 5 марта. Вчера присутствовал на завершающем дипломе Веннтина. В библиотеку набилось человек тридцать, заняли все стулья и ближайшие подоконники. Эннеллий жутко горд своим лучшим (и единственным) учеником, и это понятно, тот продемонстрировал отличную подкованность по всем вопросам. Да и тема у него была эпохальная: «Магия как инструмент управления народными массами». Ничего не скажешь, масштабно мыслит парень. Я уже думал (а может, не только я): «Сейчас послушаю и враз смогу манипулировать людьми по своему усмотрению», но не тут-то было. Он построил свою теорию не на прямом управлении страной, а лишь на содействии законной власти, и это верно. Дело ли мага – с «народными массами» возиться? А Император тогда зачем? В общем, он целый час, наверное, излагал свои выводы и всякие рекомендации государственным деятелям, и как толковый маг или два могут помочь им наладить жизнь в стране, чтобы все были довольны. Завязал в одну кучу и Народный совет (вот уж совсем бестолковый орган), и Канцелярию, и Орден, и даже медицинскую Академию – все, что мог. И даже театр. У меня чуть голова не вспухла от всяких подробностей про разные имперские учреждения (моя-то тема попроще будет). А потом самые смелые маги его доклад комментировали и даже высказывали мелкие замечания, но все как один, конечно, сходились во мнении, что работа проделана колоссальная и прямо-таки общемирового значения. Тут они, по-моему, через край хватили (однако я, впрочем, всего лишь стажер, и им виднее). Веннтин просто рдел как мак от собственного величия. Завершил «обсуждение», конечно, сам старик Эннеллий такими примерно словами: «Магическое учение сделало очередной шаг вперед. Но, как и всякая теория, положения рассматриваемого диплома нуждаются в практическом подтверждении. Недавно было принято решение (Императором, а не мной) о создании филиала Ордена в Азиане. Маг (я надеюсь, что мы все признаем его таковым!) Веннтин мог бы на практике доказать справедливость своих построений, став главой этого филиала…» Он распинался еще минут десять, искренне полагая, что сам Веннтин будет от такой перспективы в восторге (Мастер, видно, думал, что делает ему очень приятный сюрприз). Однако физиономия докладчика оставалась каменной, и я подумал, что пожизненная (скорее всего) ссылка в чужую страну для него – как нож в сердце. Но разве мог он отказаться? Это означало бы признание собственного бессилия, неспособности претворить свои теории в жизнь. А он был такой гордый и высокомерный, что скорее позволил бы загнать себя на дно моря, чем расписался в своей несостоятельности как мага-практика. И он, конечно, сказал, что готов служить Империи там, куда она его направит, и даже попытался радостно улыбнуться. Да, куда меня самого судьба забросит через несколько лет? Надо, пожалуй, привыкать жить отдельно от родителей, на всякий случай – потом легче придется, если в какую-нибудь провинцию отправят. Только бы не в Азиану!

10 марта. Познакомился утром с Барртином, нашим новым стажером (он прибыл из какого-то мелкого городишки на западном побережье Эвраны) – Геббот представил его мне (как своего ученика!) и просил помогать советом. Какой из меня советчик? Вот Буммонт – тот все про Орден и его окрестности знает. Посмотрел я на этого Барртина: вполне бойкий и самостоятельный, если сумел из такой дали приехать и один в окраинном трактире жить. Сейчас-то он, конечно, снимет себе жилье поприличней.

29 апреля. Работа моя продвигается не то чтобы очень ходко, но все же не стоит на месте. Зато знаменитая метла стала экспонатом магического музея! Я, правда, на нее без дрожи смотреть не могу (столько она мне нервов испортила), и все же приятно. А под ней табличка (в стекле!) с кратким описанием: 1) истории спасения служанки из-под потолка холла; 2) мучительных раздумий молодого стажера Мегаллина (меня, то есть) над мазями; 3) счастливого исхода опыта с ударением учителя Геббота по макушке древком этого экспоната; 4) получения стажером Мегаллином (то есть мной) ежегодной премии за вклад в развитие магии. Без смеха читать такое невозможно, а учитель обижается, говорит, что сочинял текст без всякого намерения повеселить потомков. И я ему верю.

3 мая. Начал подготовку к своему первому полету. Конечно, одного меня не отпустят, наверняка полетит также Геббот и, может быть, кто-нибудь еще. Учитель стал постепенно обходить коллег и предлагать им совершить воздушное путешествие. Но никто пока не соглашается, говорят, что и своих забот хватает. Кроме того, говорят некоторые, если потерю одного мага и одного стажера Орден еще кое-как переживет, то большее количество жертв – это уже перебор. Не верят в мою мазь, корифеи! А ведь сами голосовали за то, чтобы дать мне ежегодную премию. Но Геббот не огорчается, считает, что маги в чем-то правы: зачем, в самом деле, им рисковать собой ради моих опытов?

7 мая. Вчера провожали в Азиану Веннтина (ему дали отдохнуть пару месяцев). Орден арендовал на вечер «Эврану», и все желающие маги и стажеры (а желали все) отправились часов в шесть туда. Получилось почти так же весело, как и в прошлом году на пикнике с неудачным купанием. Маги показывали всякие безобидные, но эффектные фокусы из своего магического арсенала, а зрителями у нас был сотрудники ресторана (они пугливо выглядывали из-за стойки). Веннтин держался мужественно, и можно было подумать, что бессрочная ссылка в провинцию ему нравится. Хотя, может быть, так оно и есть. Гульммика решила ехать с ним, не навсегда, конечно, а чтобы завершить свою работу по классификации азианских мифов. Она рассказала нам один, и все хохотали как сумасшедшие (наверное, потому, что были не очень трезвыми), хотя миф и не очень смешной. Там один бедный азианец надумал разбогатеть и пошел в горы, чтобы попросить каменного «дракона» (а горы у них – это как бы окаменевшие «драконы» – такие огромные сказочные существа с крыльями) о богатстве. Тот ему и говорит: «У меня в желудке газы скопились, боль страшная, а выхода для них нет. Ты продолби в склоне горы (то есть в теле «дракона») дырку, чтобы этот газ вышел, и я тебе помогу». Стал тот азианец дыру к камнях ковырять и случайно наткнулся на золотые самородки. Обрадовался, сложил их в котомку и домой отправился, а про «дракона»-то и думать забыл: мол, что со всякими камнями разговаривать. Принес свои самородки к скупщику и сторговался с ним на какую-то сумму азианских денег (очень большую, конечно), и только они ударили по рукам, как все золото превратилось в простую каменную крошку. Посадили этого жадного бедняка за обман на всю жизнь в кутузку, и работал он в каменоломне (все на свободу рвался, чтобы пойти и у «дракона» прощение вымолить), пока не умер. Спрашивается, что тут смешного? Еще Гульммика сказала: «Обожествление природы – характерная черта слаборазвитых народов. Я напишу об этом книгу!» Я подумал: «Вряд ли я стану ее читать».

19 мая. Подготовка полета продолжается. Пока что мы решили, какой предмет будем использовать в качестве «подъемника». Свиную шкуру! Тут главное, чтобы можно было накладывать жирный слой мази, и в этом отношении щетина очень кстати. Хоть ведро на нее намажь, ей все нипочем. Но каждого из обоих веществ у нас, конечно, гораздо меньше, всего около фунта. Учитель непосредственно помогал мне их смешивать из разных составляющих, и мы изготовили ровно столько, сколько нам позволил держатель хранилища Бекк (волоски сколопендры быстро закончились). Но я думаю, что и этого будет лишку – достаточно было одного пузырька, чтобы поднять к потолку довольно упитанную служанку. Она, кстати, забыла все свои обиды и очень гордится тем, что про нее написали на музейной табличке (каждый день с нее пыль вытирает). Норовит вымыть у меня в кабинете все, что только можно, вплоть до книг на столе, но я ей не позволяю.

26 мая. Крепкий деревянный короб (так называемая «корзина» для воздухоплавателей), наполненный мешками с песком, уже стоит в холле, готовый принять нас с Гебботом. Больше никто не захотел испытывать мое вещество в «боевых» условиях. К этому коробу накрепко привязана плотная сеть, внутри которой трепыхается смазанная свиная шкура. А снизу приделан медный крюк и веревка, которой наш воздушный «корабль» будет связан с землей.

4 июня. Скоро мама опять уедет на гастроли, а я так редко с ней общаюсь. Торчу постоянно в Ордене, но она ничего не говорит – так и должно быть, я уже не маленький и обязан закончить обучение. Вчера она за ужином спросила меня: «Как продвигается учеба?» Я вместо ответа сотворил небольшой вихрь и собрал все крошки на столе, а затем с его же помощью выкинул их в окно. Это истинная магия действия, из которой у меня получается пока только такая вот эффектная, но малополезная чепуха (гонять по небу тучи, например, в отличие от Геббота я не могу). Но учитель сказал, что вообще-то правильные стажеры начинают осваивать ее только после защиты предварительного диплома, так что я не переживаю по поводу своей магической «слабости». Мама похвалила меня и поцеловала в щеку. «Лишь бы тебя в другой город не отправили», – вздохнула она. «А что такого? – говорю. – Маги везде нужны, не только в Ханнтендилле». – «Так-то оно так, но ведь ты все-таки мой единственный сын. Как твои друзья поживают?» Я пожал плечами – ничего особенного с ними не происходило, Динника работала в каком-то захудалом ателье на Северной окраине города, Клуппер продолжал обучение на гвардейца, Маккафа бросила школу из-за ребенка, которому сейчас уже года полтора. «А про Бузза ты и так знаешь, я тебе говорил, что он добыл позволение и ходит на рынок, торгует своими картинами», – закончил я. Еще сказал, что не видел Маккафу уже год и не знаю, что с ней – может, опять выступает на арене. Мы еще немного потрепались с ней, и я к себе ушел, вздумал в дневнике несколько строк написать. И только здесь, у себя, я вспомнил, что сегодня год, как не стало Зубли. И коробка его уже не стоит под моей кроватью – я унес ее в чулан – только деревянная заплатка на стене под шкафом напоминает о моем талантливом летающем крысе. Этот урод Шуггер сделал из него чучело, мне Дециллий сказал, как он как-то случайно у него видел: стоит на верхней полке шкафа. А внутренние органы на компоненты своих гнусных смесей пустил.

11 июня. Я спросил у Буммонта, собирается ли он в этом году защищать предварительный диплом или нет. Но он только махнул рукой и сказал: «Подумаешь, обойдусь без диплома. Может, устанут со мной бороться и так дадут». Сомнительно.

15 июня. Наш замечательный короб с песком облегчился настолько (то есть, конечно, на самом деле свиная шкура), что на завтра наметили подъем в небо. Я немного волнуюсь.

16 июня. Утром погрузили «корзину» на конную повозку и отправились за город (тоже на лошадях), в сопровождении трех гвардейцев Императора (из специальной магической службы при Императоре – есть и такая!) и Химеррия (учитель уговорил его руководить «наземной» частью испытания). Отправились мы на юго-восток, миновали мост на Театральной и разрушенную стену. Там есть небольшая сосновая роща, вот за ней мы и решили устроить взлет к облакам, чтобы люди в городе не слишком на нас глазели, к тому же нижний конец веревки можно привязать к стволу (вряд ли шкуре под силу вырвать корни из земли). Гвардейцев тоже подобрали опытных, привычных к магическим штучкам. Вскоре после прибытия на место мы с учителем залезли в короб и принялись выбрасывать из него по одному мешку с песком (а в каждом по десять фунтов веса). И когда оставалось всего несколько штук, мы начали подниматься в воздух! Сосна медленно «поехала» мимо нас, земля стала удаляться, а облака как будто приближаться. Веревка была длиной около трехсот локтей, и мы взлетали, наверное, четверть часа. У меня прямо-таки дух захватило, так высоко мы поднялись, я вцепился в «перила» короба и не мог пошевелиться от страха и восторга. Геббот, по-моему, чувствовал то же самое. Я подумал: «Вот бы сюда Бузза с его мольбертом, какую можно было бы картину нарисовать!» Но это была моя вторая мысль, а первая: «Только бы сеть со свиной шкурой не порвалась». Весь Ханнтендилль был виден чуть ли не до последнего домишки, а Хеттика сверкала как расплавленное серебро. Но тут пришел момент для второй части нашего опыта. Учитель создал довольно сильный ветер, дувший немного вверх от «западной» стенки короба, и мы стали удаляться от города. А поскольку веревка была натянута полностью, то одновременно при этом «корзина» стала опускаться к земле. В общем, я быстро перестал волноваться, осталось только чувство гордости за мощь человеческого (то есть моего) разума, позволившую нам подняться в небо. Видела бы меня Маккафа (или Динника)! А Клуппер бы, наверное, вообще помер от зависти. Приземлились мы точно на тележку (гвардейцы ловко подогнали ее под «корзину»), с помощью наземных наблюдателей опять нагрузили короб мешками, и наконец триумфально сошли на степную почву. «Поздравляю с эпохальном успехом!» – вскричал Химеррий и с чувством пожал нам руки. Что ж, с завтрашнего дня буду продолжать работу по совершенствованию заклятий, и так далее, пока полеты не станут простыми и безопасными.

27 июня. Пришел вчера часов в десять вечера домой, а там жуткий беспорядок: какого-то отцова приятеля стошнило прямо на пол в кухне. А сам он (этот незнакомый тип) спал прямо на полу. И больше никого в доме не было! Я дико разозлился. Хотел поесть, а пищи тоже не оказалось, слопали все до последней луковки. И я подумал, что пора мне переезжать. Голодный, лежал и думал на эту тему. Специально ни на рынок не пойду, ни порядок наводить не буду – сколько можно на мне ездить? Тем более что еще в ноябре мне исполнилось 17 лет, и теперь я могу сам заключить договор аренды.

2 июля. Ходил сегодня с учителем в квартиру на Береговой, которую он мне порекомендовал. Ее, оказывается, снимал сам «великий» Веннтин! Так что хозяйка нисколько не удивилась, что к ней пришли из Ордена. Сам владелец дома (который стоит примерно посередине между южной калиткой парка и Сермяжной площадью, напротив прачечной «Снег») живет на втором этаже, на первом располагается ателье «Жемчужина», а мое будущее жилище – на третьем. Там еще три квартиры, и в двух живут какие-то провинциальные купцы (или их представители, я не очень вникал). На верхние этажи нужно подниматься через отдельный вход, со стороны двора. А в самом дворе ничего нет, никаких тебе огородов и курятников с живностью – зачем они нужны, если люди здесь вполне могут позволить себе покупать продукты на рынке? И мусорных куч нигде не видно, а стоит два больших деревянных бака (один для всяких пищевых отбросов, а другой в основном для обрезков ткани), их отсюда постоянно специальный дворник на телеге вывозит и куда-то сбывает содержимое (а может, просто в Хеттику скидывает). В соседнем доме есть маленькая и не очень дорогая таверна (не ходить же мне в «Эврану», так никакой стипендии не хватит) под названием «Сахарный коржик». То ли это Геббот такой представительный, то ли просто хозяин дома не слишком жадный, но мы сошлись на той же цене, по которой оплачивал квартиру Веннтин – 40 дукатов в месяц. Я быстро подмахнул оба экземпляра типового договора, и Геббот оставил меня знакомиться с новым жильем, а сам ушел в Орден. В квартире две комнаты (примерно как моя размером), просторный чулан, туалет и очень маленькая кухня. Я начал с комнаты, окно которой выходит на Береговую, она немного больше, чем все остальные помещения. Здесь есть гигантский платяной шкаф, широкая деревянная кровать (с толстой периной и покрывалом), такой же внушительный стол, кресло и стул. Все это вполне крепкое, хоть и не новое. Я подумал, что Веннтин, с его тягой ко всему монументальному, наверное, предпочитал жить и работать именно здесь. Но из-за оконного стекла сюда доносился уличный шум – стук повозок, крики конюших, смех и разговоры пешеходов. Все это не очень-то способствовало раздумьям, которым я собирался предаваться в свободные от работы часы. Во второй комнате (ее окно выходило во двор) вместо платяного шкафа имелся стеллаж для книг и прочих предметов, кровать поменьше (тоже с периной и подушкой) и почему-то трехногий столик с несколькими ящиками. Здесь я и решил устроить свое основное обиталище. Кухня мне тоже понравилась, в ней оказалось полно отсеков для всяких припасов, переносная чугунная печка (с каучуковым шлангом для отвода дыма), действующий кран (я накачал стакан воды, и она была вполне чистой – наверное, с большой глубины) и сливная труба для отходов. Значит, не придется таскаться с ведром по лестницам. Но особенно поразил меня туалет, я таких никогда не видел: здесь тоже был свой кран! А также казан для горячей воды, крепко приделанный к стене, его можно подогревать на угле или дровах, потом подставка с золой выдвигается сквозь щель в кухню, и специальной ручкой котел вращается вокруг оси, выплескивая воду на купальщика. Затем по совету хозяйки (ее зовут Круссинда, ей на вид лет 50) я пошел в прачечную и арендовал там всякие постельные принадлежности (всего четыре дуката за каждую перемену, и меняй хоть каждый день). А стирка одежды у них стоит 1 дукат за 1 фунт. Уф! Хватит на сегодня, а то за окном уже совсем темно. Сейчас погашу свечу и улягусь спать в своей новой комнате. Здесь гораздо тише, чем в нашем доме: там вечно вдоль Хеттики влюбленные парочки шляются и одинокие парни бузят. Надо будет зайти завтра домой, оставить отцу записку, что я снял себе квартиру.

5 июля. Постепенно перетащил в свое новое жилище одежду и всякие предметы, скопившиеся у меня за 17 лет жизни (не все, конечно, а только самые необходимые, например, чернильницу). Вчера вечером приходил отец (я оставил ему адрес), как ни странно, трезвый. Походил по квартире, посмотрел в окна и говорит: «Туалет замечательный». Только я еще угля не купил, так что в горячей воде пока не успел помыться. Да и зачем, когда можно взять кусок мыла и сходить на Хеттику? Спросил про стоимость аренды, а когда я сказал ему – сообщил, что зарабатывает всего в полтора раза больше. Как будто я не знаю его доходов. И то почти половина на пиво уходит. Больше всего он жалеет, очевидно, о том, что я перестану снабжать наш дом продуктами и мыть посуду, и ему теперь придется самостоятельно ходить на рынок. Ну и пусть, ему будет полезно. Кстати, уже встречался с обоими соседями, купцами из южных районов страны (один пожилой из Горна, второй из Хайкума, у него смешное имя – Гужжон).

7 июля. Хайкумец мне понравился больше, совсем молодой еще парень, и он страшно жалел, что приходится торчать в Ханнтендилле среди лета, когда в его провинции курортный сезон и туда со всей страны съезжаются отдыхающие (и тратят деньги почем зря). Кажется, он выбивал в Канцелярии какое-то позволение (он не слишком внятно сказал об этом, а я не стал расспрашивать). Вчера часов в семь мы пошли в «Эврану» и стали пить пиво, а там играли музыканты и пели народные и авторские песни. Мне понравилось, и я старался запомнить хотя бы одну, но в памяти сохранился какой-то совсем уж бестолковый куплет: «Ах, как тонкие пальчики (ноготки – словно лезвия) впились в гладкое, крепкое тельце мое! Впрочем, это цветочки, ты же – горькая ягодка. Прикоснусь к твоей кожице и нежно резцами сдавлю». А потом к нам стали приставать какие-то разодетые и разукрашенные девки (ну, не очень приставать, если честно), но Гужжон мне на ухо сказал, что цены тут несусветные, и мы отделались от этих прилипчивых «девушек».

28 июля. Орден на каникулах. Народу в городе осталось совсем немного (маги по большей части разъехались, и учитель в том числе), многие отправились на курорты, к океану. Я вот тоже думаю: «А не махнуть ли в Хайкум?» Гужжон говорит, что там самые красивые в Империи пляжи, девушки, архитектура и все остальное. Подумал я так и пошел к Диннике, тем более сегодня выходной. И встретился там мне сам Блобб! Он приветил меня как лучшего друга семьи (я даже удивился, никак не ожидал от такого странного человека) и сразу принялся расспрашивать меня о моей работе, только я не стал распространяться, первым делом сказал, что в я отпуске и об Ордене временно забыл. Думаю, он уважает меня так потому, что я – стажер Ордена. А потом спрашиваю: «Как Динника поживает?» И что же оказалось? Она с матерью поехала в Хайкум, и Клуппер с ними увязался! Блобб нанял для них крытую повозку с одним конем в упряжке, усадил будущего гвардейца на облучок – и вперед, с песнями. Южный тракт оживленный, по дороге то и дело попадаются таверны, так что с голода не помрут. Мне все это было не очень приятно выслушивать, и Блобб, похоже, обратил внимание на мою постную физиономию. И говорит: «Раз ты в отпуске, Мегаллин, почему бы тебе не отправиться туда же? Я знаю, что они собирались остановиться в Дентайе (это второй по величине и популярности хайкумский курорт, и при этом не слишком дорогой), там на пляже вполне можешь их встретить». – «А грабители?» – засомневался я. «У тебя же есть свидетельство стажера Ордена, – удивился он. – Придешь в энтоланский филиал, тебе в счет будущей стипендии выдадут хоть тысячу дукатов. Ты только бери понемногу, чтобы в случае чего все сразу не потерять. Я знаю, все маги так поступают – тратят там (или где угодно) сколько нужно, а потом уже здесь возвращают в Канцелярию долг. Кроме того, ты же не мальчик, за два года, поди, научился всяким штучкам, тебе ли грабителей бояться?». Это точно, в истинной магии иллюзий я поднаторел, кому хочешь (кроме членов Ордена, конечно) мозги запудрю. «Моя жена точно так же сделает, только зайдет в торговую миссию», – добавил Блобб. Поехать, что ли, в самом деле? Сижу дома и размышляю на эту тему. В городе, конечно, есть свои достоинства (горячая вода, например, и нормальная канализация), но проводить в нем целое лето глупо. Что я осенью буду товарищам рассказывать?

29 июля. Ходил сегодня в имперскую конюшню, спрашивал о ценах. Оказалось, что аренда лошади стоит аж два дуката в день! И это не считая кормежки, которая целиком ляжет на меня. Я прикинул сумму, и вышло, что намного дешевле будет купить какую-нибудь клячу, лишь бы протянула с месяц. Пошел на рынок и так и сделал. Лошадь у меня – почти беззубая (а потому ест мало, как уверял меня продавец), изрядно облысевшая от старости. Я забрался в седло и проехал вокруг торгового ряда, и она пять раз запнулась и чуть не растянулась в пыли, но я магическим словом придал ей немного бодрости. Торгаш вознамерился содрать с меня двадцать дукатов, только я-то знал, что на самом деле она стоит не больше десяти. Так что пришлось слегка подействовать на обнаглевшего купчишку, чтобы с ним не торговаться – у него якобы прихватило живот, а больше десяти дукатов я давать не хотел. Схватил он монетку и убежал в общественную уборную, а я сел на свое приобретение и «гордо» проехал до самой имперской конюшни. Уж на то, чтобы подержать лошадь у них в стойле пару дней, денег у меня хватит! Пришлось, правда, стерпеть усмешку конюшего, когда он принимал у меня поводья, ну да ладно.

1 августа. Отдал сегодня утром Круссинде ключ от квартиры и сообщил, что уезжаю на 3-4 недели на курорт. Дорога на юг запружена повозками, а также простыми конниками (примерно поровну идущих и едущих туда и обратно). Некоторые не слишком зажиточные пилигримы или просто любители ходьбы (в такую-то жару!) идут пешком, глотают придорожную пыль. Я взял с собой сумку с переменой одежды, пятьдесят дукатов (до Энтолана должно хватить), пачку листов, полную чернильницу и свежее перо. При моей невеликой скорости (и лошадь, и себя следует беречь от перегрузок) дорога должна занять четыре дня. А сейчас я записываю все это в таверне, в которой снял на ночь комнатушку.

4 августа. Я думал, что помру от жары, когда ехал между холмов, а как приблизился берег океана, подул встречный ветер, и дышать стало намного легче. Сегодня днем я миновал-таки бесконечные виноградники и очутился в пригороде Энтолана. Все дома тут одноэтажные и ослепительно белые, а между ними густые сады, многие уже оголившиеся (в смысле, без фруктов). Почти все виды плодов давно созрели, и вдоль дороги то и дело попадаются местные жители, пытающие по дешевке сбыть отдыхающим лишний урожай. Я купил за 1 дукат аж 3 фунта персиков и лопал их целый день. Вроде – сладкая вода, а есть после них не хочется. Жалко, моя кляча почему-то отказалась их пожирать (я еще специально для нее косточку вынул). Мне один проходивший мимо садовод сказал: «Ты бы лучше ей арбузных корок предложил». Надо подумать над этой мыслью, а то здешние арбузы дешевле, чем просо или ячмень. Отпустить ее ночью на какую-нибудь бахчу, и пусть пасется. Денег у меня оставалось 24 дуката, и я решил сразу заехать в хайкумский филиал Ордена. Накануне отъезда я догадался поговорить со всезнающим Буммонтом, он набросал мне примерную схему Энтолана (сам он в этом году вдруг решил остаться в столице, чтобы спокойно «поработать», а то вечно по курортам разъезжал), иначе я искал бы этот филиал до самой ночи. На земляных улицах жара, пыль, какие-то облезлые курицы ходят, а люди в укрытиях прячутся (правда, ближе к центру поприличней стало). Хорошо еще, что деревья по краям дороги густые, и я все время в тени ехал (но фрукты, увы, с них до меня оборвали всякие нищие). В Хайкуме, оказывается, финансовые дела немного не так организованы – в филиале есть специальный казначей, который ведает поставками компонентов и выдает ежемесячную оплату сотрудникам Ордена. А больше никого в целом здании не оказалось (оно деревянное и одноэтажное, в нем около десяти кабинетов и подсобных помещений, а защищено от воров оно ничуть не хуже, чем наше, ханнтендилльское). Он сказал, что мне еще повезло, что я его застал, а то он, мол, тоже на берег собрался. Залез в металлический ящик (незапертый и полный серебра) и дал мне 100 дукатов (но записать трату в расходной книге, конечно, не забыл), и еще сказал: «Если в следующий раз меня не будет, возьмешь деньги сам, сколько нужно, и оставишь расписку. Все равно мы будем знать, что ты приходил, твой образ уже хранится в стражнике». И он кивнул на железную фигуру, стоящую в тени казначейской комнаты (интересно, у нас в Ордене такая же охранная система?). Провинциальные финансовые порядки мне понравились своей простотой. А потом мы пошли в соседнюю грязную таверну и выпили неожиданно холодного пива (за мой счет). И этот казначей (его зовут Наллиф) мне сказал: «Что ты на ночь глядя в Дентайю поедешь, оставайся у нас до утра. В Ордене есть комната для инспекторов, бесплатно отдохнешь по первому разряду. И стойло у нас свое, а в яслях зерно лежит. Проросшее даже вкуснее будет. А еще одежду смени, у нас прачечные дешевле, чем на побережье». Эти аргументы меня сразили. Еще Наллиф сказал: «Ты сейчас иди отдыхай, а вечером прогуляемся, я тебе город покажу». Я пришел в комнату для инспекторов, сперва немного на койке повалялся, а потом стал впечатления записывать. Что тут, в Энтолане, смотреть? Какой-то особенной «архитектуры» я тут не заметил.

6 августа. Наконец-то у меня в голове прояснилось. Не устаю восхвалять себя за предусмотрительность: когда Наллиф зашел за мной, чтобы «показывать» главный хайкумский город, у меня в кармане лежало двадцать дукатов (остальные я спрятал в седельной сумке). Потому что иначе я мог бы растратить весь кредит. По-моему, мы посетили все таверны в центральной части Энтолана, и деньги у меня довольно быстро закончились. Наллиф был сильно раздосадован, и пришлось ему лезть в свой карман. Я думаю, что только поэтому мы смогли благополучно добраться до филиала, и я завалился спать, а Наллиф, кажется, куда-то ушел. В общем, утром я никого уже не встретил, забрал свое белье и выехал (со 104 дукатами и с гудящей головой) по дентайской дороге (еще накануне успел выспросить Наллифа о ней). По пути питался фруктами. И только часов в шесть вечера мы с лошадью добрели между высоких холмов до цели нашего путешествия. Дентайя раз в пять меньше Энтолана и лежит целиком на пологом склоне холма, так что, если бы не густые сады, из любого дома можно было бы увидеть океан. Не успел я въехать в этот пыльный городишко, как ко мне стали приставать местные жители и расписывать свои жилища. Я чуть не выпадал из седла после долгого пути и быстро согласился, когда одна старушка предложила мне у нее бесплатно поужинать. А потом как-то вдруг стемнело, я постелил себе топчан в отдельной (но очень маленькой) комнатушке и уснул. Сейчас замечательное, солнечное утро, я только что умылся и чувствую себя настоящим курортником. Пишу прямо на обшарпанной прикроватной тумбочке. Вот только проверю, как там моя многострадальная лошадь (только бы не померла за время моего отдыха!), и пойду на берег. Лет десять на побережье не отдыхал! Помню, тогда мама заболела как раз перед самыми гастролями, и директор разрешил ей остаться в столице (как он сказал, в качестве эксперимента). Вот мы и поехали на море, но только не в Хайкум (сюда, конечно, ближе добираться, но и толпы несусветные), а на северо-запад, к предгорьям. У мамы там образовались пару лет назад знакомые местные актеры, вот мы у них и поселились – бесплатно, все равно дом пустовал (а сами они вскоре со своей труппой уехали). Отдыхающих там, конечно, тоже хватало, но все-таки их было раза в три меньше, чем в южных провинциях.

7 августа. Сегодня утром вышел из своей комнатенки и столкнулся с какой-то довольно красивой девицей. Платье на ней едва закрывало трусики (если они у нее были, конечно), а спины у него (платья) вообще не было – так, бретельки какие-то. Загорелая, как будто полгода под солнцем пролежала, а волосы почти белые. Она меня спрашивает: «Ты откуда в нашем доме появился?» – «Живу я здесь», – отвечаю. Она улыбнулась и сообщила, что это она здесь живет, а я, наверное, только комнату снимаю (кстати, всего пять дукатов в день, но зато до берега шагов 500 – далековато). По-моему, ей лет двадцать, не меньше, и зовут ее Каммила. «Угости даму завтраком», – сказала она. «Может, лучше наоборот?» – спросил я. Тут самый завалящий пирожок со стаканом фруктовой воды стоят раза в два дороже, чем у нас в Ханнтендилле. Она неожиданно согласилась, но пришлось лезть в подполье за вяленой бараниной – там дикий холод, я чуть не околел. А потом мы пошли на море, она пообещала показать мне самое лучшее место для купания, где якобы медуз никогда не бывает, потому что там порой появляются члены местного филиала Ордена магов. Вот они и наложили заклятие. «Значит, там всегда толпы народа?» – спросил я. «Нет, потому что никто из туристов не знает. Это совсем узкое место, его не отличишь от соседних участков берега». Честно говоря, медуз я и сам мог отпугнуть (хотя они совсем не жалят, если их не хватать почем зря), но я не стал ей в этом признаваться. Учитель мне первым делом, еще два года назад, сказал: «Никогда не говори без крайней необходимости, что ты – стажер Ордена магов. И в дальнейшем старайся не афишировать свои способности». Что касается способностей, тут без ингредиентов я пока немногое мог (но достаточно, чтобы вызвать настороженность в народных массах). В самом деле, море в ее заветном месте ничуть не отличалось от обычного, и людей там плавало и ныряло столько же, как и везде. Кстати, сколько я вчера ни бродил вдоль воды, никаких признаков Динники или Клуппера не заметил. Яркие купальные костюмы дам просто рябят в глазах! Попадаются такие удивительные и откровенные, что я старался поскорее проходить мимо. Мы с Каммилой бросили майки и порты под какой-то бледной, иссушенной ивой и забрались в прибой. Сегодня выдался ветреный день, и волны с шумом кидались на галечный берег. Ну и костюмчик у Каммилы – это что-то невероятное! Если бы у нас на Хеттике появилась девушка в таком наряде, вся мужская половина пляжа таращилась бы только на нее. Живот совершенно голый, а розовый пупок торчит на всеобщее обозрение. Я прямо заставлял себя не пялиться на него, и у меня от таких усилий даже шея заныла. «Вот, между нашей ивой и вон тем кустом можжевельника – безопасное место, – сказала она. – Ни акул, ни медуз, ни скатов локтей на тысячу нет. Даже крабы и те разбежались». – «Интересно, как они такого добились?» – это я для того сказал, чтобы отвлечься от созерцания ее пуза (она лежала на воде, будто каучуковая кукла, а я так совсем не умею). «Разбросали по дну заговоренные камни, как же еще!» Так мы с ней развлекались почти до самого полудня (и в воде, и на берегу), пока солнце не стало жарить, как сумасшедшее. Она мне и сказала: «Ты еще непривычный, лучше бы тебе перерыв сделать, а то сгоришь». Я подумал: «Чего это она со мной носится, как с родным?» Каммила сказала мне, что зайдет за мной часа в четыре пополудни, и мы опять пойдем гулять и купаться. Заглянул сейчас в чернильницу, а она наполовину пуста: высыхает, что ли? Бес побери, где я здесь чернила раздобуду? Я уверен, что никто из дентайцев никогда ничего не пишет (а может, и букв-то не знает вовсе). Ладно, в крайнем случае один день можно будет потратить на поездку в Энтолан, все равно деньги скоро закончатся (если придется кормить Каммилу завтраками и ужинами), там и сделаю запас.

9 августа. Никак не решался я взять перо в руки (весь вчерашний день), но нынче под утро, когда я ворочался и не мог заснуть (тут очень горластые птицы, и просыпаются они с первым светом) в моей голове выстроились умные фразы, которыми не стыдно было бы описать мои позавчерашние «похождения». Но после завтрака в ближайшей «таверне» под открытым небом (они тут на каждом шагу) многие из них сами собой из меня выветрились. Посмотрел я на море, на небо, на деревья и подумал: «Какого беса? Всем надо на что-то жить, и будь на моем месте хоть сам красавчик Деррек, Каммила и из него вытянула бы деньги». Так я подумал и решил, что жизнь продолжается. Не мог же я, в самом деле, воздействовать на психику этой девки с помощью магии и не дать ей денег (потом бы ее приятели подстерегли меня где-нибудь и всей толпой накостыляли, от неожиданного нападения целой группы уродов ни один маг не защитится). Да и потребовала она «всего-то» двадцать дукатов. (Однако момент выбрала, стерва!) Но зато я, можно сказать, не зря на курорт приехал – давно уж меня моя «невинность» тяготила. Зато теперь этот вопрос отпал. То есть не отпал, конечно, а приобрел другую окраску, сейчас я смогу смело заправить куда надо и уже не так нервничать. Но Каммила какова! Я, конечно, не специалист (пока), но тут у меня просто слов нет: упал и «умер». Но быстро восстал!.. А она бесшумно выскочила наружу, я и не услышал когда. Ну и бес с ней, займусь лучше поисками Динники.

10 августа. Утром в дверях столкнулся с Каммилой. Она насмешливо сощурилась и прижалась ко мне бедром, и как я ни был зол на нее, мои порты немедля встопорщились. Она это сразу заметила и сказала, полуприкрыв глаза: «Ты как будто избегаешь меня, Мегги?» – «Вот еще!» – говорю, а у самого (стыдно признаться) в горле пересохло. Хотел пройти мимо, а она ухватила меня за пояс и притянула к себе со словами: «А не продолжить ли нам наши игры? Дорого не возьму, всего десять дукатов». – «Раньше ты просила двадцать», – говорю, а рука сама собой к ее талии тянется. А платье у нее почти прозрачное, и все, что под ним, было отлично видно, но я старался не смотреть. «Я к тебе сегодня ночью приду, ладно?» – сказала она и провела ладонью у меня ниже пояса, так что я чуть с ума не сошел. Хотел ей сказать, что у меня деньги кончаются, но язык будто присох к нёбу, а когда я его отлепил, она уже ушла.

13 августа. Да, с деньгами и в самом деле серьезная проблема. К вечеру слегка похолодало, и Каммила говорит, что завтра с моря придут тучи. Это хороший повод, чтобы съездить в Энтолан, да и чернил осталось – на донышке. Правда, я почитал то, что написал в прошлые дни, и подумал: «Лучше бы у меня их совсем не было». Надо признать, она компенсировала мне изрядную часть моих расходов на нее: каждую ночь таскала ко мне в комнату разную еду и питье, и мы с ней закусывали, не вставая с топчана (еще она раздобыла довольно мягкий матрас). После наших (совсем не бесшумных!) забав такой голод на меня нападал, жуть! Сегодня под утро она мне сказала: «Мамаша, наверное, думает, что ты к себе какую-нибудь постороннюю девушку привел». И мы стали смеяться в подушку и кувыркаться как маленькие. На пляже я вообще сплю под кустом, а Каммила где-то пропадает и купаться почти не ходит.

15 августа. Приехал вчера из Энтолана часов в пять вечера. Моя лошадь, набравшись сил за время долгой стоянки, половину пути до хайкумской столицы шла бодрой иноходью, но потом опять устала. Тогда я взбодрил ее «облегчающим» заклинанием (мази, конечно, у меня с собой не было, да я бы и не решился ее использовать – превратилась бы, чего доброго, в этакого бескрылого пегаса), и она побежала как молодая кобылка. С Наллифом встречаться мне очень не хотелось (потащит опять по своим любимым злачным местам), и я подгадал так, чтобы подъехать к филиалу как раз во время полуденной жары. Мне повезло – сам отдохнул в прохладном доме и лошадь напоил (есть ячмень она почти не стала, хоть я ее и уговаривал подкрепиться). На всякий случай подождал Наллифа, а потом забрался в его железный ящик и позаимствовал еще 160 дукатов. Долго я над ними стоял и думал: «Целый год расплачиваться придется». А потом махнул рукой и сунул в карман – какого беса, в самом деле? Все равно раньше следующего лета никуда из Ханнтендилля не поеду, а питаюсь я умеренно. Не буду ходить в «Эврану» и заказывать из нее обеды, а стану посещать рынок и варить супы из овощей, вот и экономия. И стирать одежду можно самостоятельно. Такие разумные речи я произносил про себя, но все-таки я еще не настолько поглупел от ночных игрищ и понимаю: половину денег я отдам Каммиле. Ну и что? Значит, ей они нужнее, чем мне!

21 августа. Мои поиски Динники и ее «семейства» безуспешны. Скорее всего потому, что я не уделяю им должного внимания, не расспрашиваю отдыхающих и вообще больше валяюсь под ивой или на волнах, чем брожу по берегу. Каммила уже два дня не приходит ко мне, и днем, если я случайно встречаю ее в доме, просто кивает и проходит по своим делам. Чем она занимается?

22 августа. Сегодня утром я спросил у нее: «Что, нашла себе богатого клиента?» Она усмехнулась и сказала: «Тебе-то что за дело? Ну, нашла». Спасибо за честный ответ! Ну и бес с ней. Что-то мне стало тут надоедать – все время жара, одни и те же зеленые океанские воды и грязноватый песок (его хоть и чистят городские дворники, а все одно: копнешь поглубже, а там арбузные корки и всякие косточки). Пора, кажется, отправляться обратно, пока деньги еще не кончились. После обеда встретил на «нашем» месте, рядом с можжевеловым кустом, Каммилу с каким-то пожилым и пухлым типом. Сразу видно – денежный мешок, жирной лапой обхватил ее и голову ей на бедро сложил, урод. Говорю ей: «Завтра с утра уезжаю». Она пожала плечами и почему-то подмигнула мне.

25 августа. Завтра к вечеру покажутся стены Ханнтендилля. А чернила у меня опять почти закончились (точнее, пролились, я неплотно вставил пробку, и они просочились на дно кармашка), так что я расскажу только самое главное. И опять про Каммилу (только о ней и думаю все время). Я накануне отъезда совсем уж было заснул, как слышу – дверь скрипнула, и ее горячее тело проскользнуло ко мне под одеяло. Я помолчал (а она просто сопела мне в ухо и гладила меня рукой), а потом говорю (еле сдерживался, чтобы не накинуться на нее, словно зверь): «А вдруг у тебя ребенок родится? Хочешь, я научу тебя, как сделать так, чтобы его не было?» (Я в одном старом, но серьезном фолианте прочел и запомнил рецепт надежной магической смеси.) Она прыснула в подушку и ответила: «Ты медик, что ли?» – «Нет, но я знаю. Я в Ордене магов стажируюсь». Бес меня за язык дернул, не иначе – захотелось мне ее чем-то удивить, вот и не сдержался. Но она уже так распалилась, что пропустила мои слова мимо ушей, забралась на меня сверху (покрывало свалилось на пол). Раньше она так не делала. Мелькнула у меня дурацкая мысль: «Гадкий толстяк, поди, только так и может», а потом всякие мысли и вовсе пропали. Через какое-то время, лежа на мне, она сонно так меня спрашивает: «Что ты там про магов говорил? А то я прослушала». А у меня язык стал такой тяжелый, будто весит он никак не меньше фунта, и вкус на нем остался сладковатый (персиком, что ли, она свои соски намазала?), что мне хотелось сохранить его как можно дольше, и я не стал ничего ей говорить, промычал какую-то чушь и по волосам погладил. И что же? Выспаться как следует, конечно, мне мой отдохнувший за три дня организм не дал: только я стал отключаться, как она зачем-то повертела бедрами, ее мягкий соломенный ежик зашевелился у меня в паху, и тут уж весь мой сон слетел с меня, как листва с верхушки тополя во время урагана. Чего только она со мной не вытворяла – и за собой на коленки ставила, и на твердый пол сгоняла. Чернила кончаются! Про деньги она даже не заикнулась, а я и подавно молчал.

31 августа. Почти все маги вернулись из своих отпусков, но работа в Ордене еще не кипит: сотрудники отходят от каникулярной расслабленности. В моей квартире я застал совсем нежилой дух, но постепенно он выветривается. Гужжон и второй жилец съехали, а на их места пока никто не поселился. А мама, напротив, с гастролей еще не вернулась. Надо будет навестить Блобба – вдруг Динника с матерью (и Клуппером) уже в Ханнтендилле?

14 сентября. Наконец-то жизнь вернулась в привычную колею. Не хочется вспоминать про свой разговор с мамой (обычная история), а вот про свое посещение Динники напишу. Оказалось, что они действительно собирались в Дентайю, но в последний день путешествия не выдержали и выехали к морю по кратчайшей дороге. Судя по их рассказам, там было погрязнее и пошумнее, чем в Дентайе, но им очень уж надоел пыльный тракт и хотелось поскорее окунуться в волны. Когда я поведал Диннике о своих каждодневных поисках, она прямо изменилась в лице и готова была рвать на себе волосы (мы сидели у нее в комнате и закусывали плюшками с иргой). «Почему мы не проехали еще часа два и добрались до Дентайи?» – вскричала она. «Ну что, Клуппер тебе не надоел?» – спросил я. Она сказала: «Только и знает, что про своего бравого полковника да «боевых» товарищей рассказывать. А то еще стал меня всяким приемам учить, как от хулиганов и насильников отбиваться». – «И что, научилась?» – «Давай покажу!» – засмеялась она. Она сказал мне, что может отразить нападение и сзади, и спереди. «Я кем буду – хулиганом или насильником? – спросил я. – Давай последним». Она, по-моему, слегка покраснела, но через загар (а он у нее очень симпатичный) мне могло и показаться. В общем, я скорчил страшную рожу и подошел к ней с намерением «совершить» насилие, схватил за руку пониже локтя и потянул к себе. Она сдержала смех, ловко повернулась на пятке, и я каким-то образом оказался стоящим на коленях с завернутой к затылку рукой, а ее ступня гордо покоилась у меня на пояснице. «Ловко! – восхитился я. – Давай теперь сзади, как действуют настоящие злодеи». Она повернулась к мне спиной, подняла гибкие руки и стала поправлять волосы, а я шагнул к ней и медленно провел ладонями у нее по бедрам и выше, через упругий живот (между пальцами мелькнула тонкая шелковая веревочка от трусиков), затем моя правая рука остановилась на ее груди, а левая поползла вниз, к ее колючему ежику между ног, и вскоре достигла его. От ее запаха у меня закружилась голова, и я поцеловал ее в шею, а она же как будто лишилась сил и глубоко вздохнула. Я подхватил ее на руки и перенес на кровать. Я словно сошел с ума, не иначе – в ее доме, когда в любой момент в комнату могла войти ее мать (или даже Блобб)! Но тогда я ничего не соображал, а вот она рассудок не утратила. Только я принялся задирать на ней платье, как Динника вся напряглась, сдвинула ноги и сжала мои запястья. «Не надо», – прошептала она, а сама через мгновение притянула меня к себе и обхватила руками за шею. Я плохо помню, что мы вытворяли с ней, лежа на ее кровати и прижавшись друг к другу, но она очень упорно мешала мне стащить с нее трусики. А потом за дверью послышались шаги… и мы, взъерошенные, оказались на расстоянии десяти локтей – я высунулся в окно и освежал лицо осенним ветерком, а она причесывалась, сидя на кровати. Но никто не появился, а Динника сказала: «Мне нужно помочь матери с вареньем». Я шел домой, на Береговую, и энергия, взбрыкивая у меня в паху, буквально заставляла меня подскакивать. И я, почти не задумываясь, миновал «свое» ателье, чтобы зайти в «Эврану». А сейчас сижу за столом и думаю: растратчик я, мот, не мог сдержаться и сэкономить кучу денег!

12 декабря. Холода стоят такие, что я постоянно топлю печурку. Сегодня проснулся и случайно заглянул в чернильницу, а там фиолетовые кристаллики. На подоконнике – толстый слой снега».

Глава 25. Наддина

Валлент захлопнул четвертую тетрадь Мегаллина и потянулся. Судя по ударам имперского колокола, было уже больше трех часов пополудни. Закинув дневник погибшего мага на полку, следователь облачился в темно-зеленый плащ – сегодня он хотел выглядеть официально – и спустился в столовую. Тисса как раз ворошила угли в печке: на ней стоял котелок с аппетитно булькающим варевом. Дочь выглядела благодушной и чем-то довольной.

Она разлила по тарелкам густой овощной суп и нарезала хлеб, с интересом рассматривая наряд Валлента. Аппетит к нему так и не пришел, поэтому он смог осилить только половину своей обычной порции.

Они обменялись несколькими незначительными фразами. Валлент свежим взглядом изучил внешний вид Тиссы и пришел к выводу, что она еще вполне симпатичная и привлекательная девушка. Ее слегка полноватые грудь и бедра, еще недавно казавшиеся ему признаком душевной лености, приобрели вдруг, благодаря ярким волнам ауры, разлившимся по ним, отсвет великой созидательной силы, рассеянной в мироздании. Сама жизнь наполняла ее горячее, мягкое тело в поисках своего естественного выхода – и не находила его.

Выведя Скути за ворота и направляясь в сторону Конной площади, магистр думал над маловажным, в общем, вопросом – кого навестить в первую очередь. В его списке значились три женщины, с которыми ему хотелось повидаться: Таннига, Наддина и Маккафа. В конце концов решающую роль сыграла жаркая погода. Гонять лошадь за реку, да и самому париться в седле ему не хотелось, и он перенес знакомство с супругой Шуггера на более поздний срок.

«Когда, интересно, я буду воспроизводить опыты Мегаллина? – думал он, скользя взглядом по выцветшим вывескам и пустым провалам окон, порой лишенных стекла. – Несчастные Берттол с Лаггеусом пылятся в столе, а зерна наверняка засохли… Как сделать тот последний шаг, что отделяет меня от постижения? Может быть, убийца откроет мне какой-нибудь важный магический секрет?» Задав себе этот вопрос, Валлент представил коленопреклоненного вивисектора, взахлеб выбалтывающего следователю ужасные магические тайны. Вонючая слюна преступного мага оросит прижатый к его горлу кинжал палача – сцена эта будет иметь место в тюремных застенках. Сам Валлент, стоя за его жирной спиной, будет сжимать кровавого таксидермиста волевыми «тисками», силой сознания и при помощи кольца Деррека придавливая его к сырому каменному полу… Жаркая волна возбуждения охватила магистра, распространившись от живота и едва не вздыбив седые пряди на его макушке. Кожа, покрытая когда-то желтой мазью, неустанно впитывала в себя разлитую в природе энергию, а та, похоже, требовала выхода. Он отпустил поводья и прижал ладони к запылавшим щекам. Скути под ним вдруг заржала и дернулась вперед, порядком напугав случайного пешехода.

Магистр пришел в себя и пробормотал извинение, успокаивая дрожащее животное мягкими хлопками по шее. Зеленые круги расползались перед его глазами, постепенно затухая и собираясь в одну точку. Не дожидаясь, пока зрение окончательно вернется к нему, магистр сжал колени, понуждая лошадь двигаться.

Оказалось, что он успел выехать на Конную площадь и находится как раз напротив Театральной улицы. Свернув в узкий проход между зданием суда и Камерным театром, он пробрался сквозь мусорные кучи и полчища синих мух. Маленький и розовый, с темными потеками по стенам домик Мегаллина хорошо просматривался на фоне сине-серой поверхности Хеттики. Спрыгнув с лошади, Валлент привязал ее к скобе и поднялся на продавленное крыльцо. Перед его носом висела сальная веревка, и он дернул за нее, в ответ из-за двери раздался глуховатый, надтреснутый звон. Вскоре дверь распахнулась, и перед магистром возник неопрятного вида мужлан в коротких штанах и длинной холщовой рубахе, перепоясанной веревкой. Заметив цвет Валлентова плаща, он вздрогнул и отступил на шаг.

– Кого надо? – настороженно спросил хозяин. «Что-то я не припомню, чтобы Бессет говорил о ком-нибудь, кроме Наддины», – мелькнула у следователя недовольная мысль.

– Здесь живет господин Мегаллин? – холодно поинтересовался он.

– Ну… – мужик, казалось, успокоился и ответил даже с некоторым облегчением. Видимо, собственные отношения с законом занимали его гораздо больше, чем какой-то владелец дома. – Уже не живет, съехал.

Магистр шагнул вперед, по ходу приспосабливаясь к сумрачному освещению.

– Мне нужно осмотреть дом, – сказал он.

– А предписание у вас есть? – хозяин явно осмелел и предпринял попытку преградить Валленту дорогу. Действительно, он был немного выше и крупнее следователя, имел крепкие ладони с узловатыми пальцами и широкие ступни – очевидно, выходец из какой-нибудь окрестной деревни, променявший малодоходный и тяжелый сельский труд на сомнительный городской промысел.

Валлент поднял руку с артефактом-лягушкой, якобы намереваясь запустить ее в карман плаща, и мгновенным магическим ударом воздуха отбросил хозяина к противоположной стене. Оказавшийся на его пути платяной шкаф треснул пополам и рассыпался грудой крашеных досок, а левая дверца вывалилась и прихлопнула лежащего на полу человека словно муху. Остаточные потоки энергии, переполнявшей магистра, бесконтрольно выплеснулись и еще раз ударили в неподвижное тело, заставив его дернуться. «Противник» застонал и предпринял тщетную попытку подняться, но магистр послал в него еще один заряд плотного воздуха, и он затих. Магистр подавил нелепое желание подойти и пнуть мужика.

Влево вел короткий коридор, заканчивавшийся, судя по всему, кухней – в проеме блеснули сковородки, котелки и прочие подобные предметы, упорядоченные на полках. Правда, на взгляд следователя их было несколько больше, чем требовалось семье из двух человек. Из разбитой мебели выпало пять или шесть плотных осенних курток из овечьей шерсти и одна лисья шуба, все самых разных фасонов.

«Да этот идиот, похоже, ворует или мародерствует», – презрительно подумал Валлент. Какое-то время он размышлял над тем, стоит ли ему выбрать время и сходить в Отдел, чтобы натравить бывших коллег на незадачливого «хозяина», затем мысленно махнул на мародера рукой и двинулся по правому коридору. По обе стороны от него виднелось пять дверей, ведущих в комнаты.

Первым ему попался туалет со стандартным набором приспособлений и предметов, свободный от ненужных здесь вещей, зато в соседней комнате повсюду валялись тюки с разнообразным хламом. Валлент расфокусировал зрение и осмотрелся, проникая взглядом сквозь стены и мебель. Их серые контуры не содержали в своих мутных границах ничего необычного. Если в доме имелся тайник с магическим фолиантом, он находился не здесь. Расширив пределы зоны, охваченной «проникающим» зрением, магистр заметил в дальнем конце дома слабое белое свечение.

В тот же момент со стороны входа послышались стук двери, шаги, и сразу – резкий вскрик. Таиться не имело смысла. Следователь вышел в коридор и увидел склонившуюся над поверженным противником женщину, из руки которой выпала хозяйственная сумка. На дощатом полу валялась горка раскатившихся овощей. При виде магистра женщина – очевидно, Наддина – упала на спину, запнувшись о тело приятеля, и заскулила. Ее зубы громко застучали, она попыталась крикнуть, но исторгла лишь невнятный писк.

– Успокойтесь, госпожа, – проговорил удивленный Валлент. После разрядки он чувствовал приятную усталость и не имел намерения воздействовать на хозяйку каким бы то ни было магическим способом. – Этот человек, проникший в ваш дом, препятствовал обыску. Полагаю, он жив и почти здоров.

– Кто вы? – пробормотала она, все еще отползая от гостя в сторону выхода.

– Следователь Отдела.

– Если вы по поводу исчезновения Мегаллина, то меня уже вызывали в Отдел!

Сам о том не ведая, приятель Наддины помог магистру легко сформулировать предлог, под которым в доме проводится обыск.

– Мы думаем, что ваш негостеприимный друг украл у одной важной семьи некую реликвию, – сказал он.

Вообще говоря, Валлент придумал эту чепуху во многом по привычке. Наддина, напуганная беспомощным видом своего крепкого товарища, неспособна была оказать следователю сопротивление, требуя предписание и городя прочую чушь. Но все же у нее хватило сил, чтобы внезапно вскочить и метнуться к двери. Схватившись за ручку, она дернула ее на себя, но дверь не поддалась. Наддина не смогла преодолеть давление воздуха, созданное магистром.

– Не нужно так нервничать, – вкрадчиво проговорил Валлент, одним прыжком достигая хозяйки и сжимая ей ладонью рот – а то еще завизжит на всю улицу.

Золотая лягушка оказалась у нее точно между зубов. Левая рука магистра смогла обхватить лишь половину выпуклого живота женщины. Рыхлые ягодицы Наддины судорожно сжались, она будто окостенела и даже, кажется, не дышала, боясь пошевелиться. Однако спустя несколько мгновения она выдохнула, обдав пальцы магистра струей влажного горячего воздуха, и расслабилась.

– Вот и славно, – прошептал следователь, медленно отделяясь от нее и отступая на шаг назад. Теплые толчки возбуждения, попытавшиеся было расшевелить его плоть, затухли и растаяли в области шеи. Наддина повернулась лицом к гостю и с ужасом в круглых глазах смотрела на него. Ее аура совершала резкие, хаотичные колебания, неправильными кругами сбегаясь к ее пупку и стекая вниз. – Пойдемте, покажете мне комнаты вашего дома. – Валлент взял ее за локоть. Ему не хотелось оставлять хозяйку без присмотра – того и гляди, метнется наружу и позовет какого-нибудь гвардейца. Поднимать шум и биться с еще одним или двумя солдатами не было никакого смысла.

Деревянно ступая короткими пухлыми ногами, хозяйка пошла в кухню и остановилась посреди нее, загнанно глядя на посетителя. Валлент осмотрелся и сразу понял, что здесь нет ничего магического – предметы и обстановка имели мертвые серые контуры, каверн в стенах также не было.

– Дальше, – сказал он. Она несколько удивилась способу «обыска» и с готовностью распахнула перед ним плетеную дверцу.

Следователь быстро осмотрел мелкий чулан, забытый пыльным старьем. Наддина, кажется, немного отошла от потрясения и успокоилась, страх в чертах ее круглого лица смешался с некоторым любопытством.

– Что вы ищете, господин магистр? – спросила она, осмелев. Закрывая дверь в чулан, она скользнула боком по плащу Валлента. Он вернулся к нормальному зрению и с удовольствием заглянул в вырез ее короткого платья, разглядев в ложбинке россыпь мелких рыжих оспинок. Наддина заметила его мимолетный интерес к своей особе, ее грудь трепыхнулась от короткого вздоха и даже немного выпятилась вперед – с одновременным прогибом поясницы.

– Дело прежде всего, – забыв о ее вопросе, назидательно заметил магистр, отступая в сторону и пропуская хозяйку перед собой. Она повела плечами и прошла в коридор, но свернуть в уже осмотренную им комнату Валлент ей не дал, толчком ладони в спину направив ее дальше, к следующей двери.

– Гостиная, – объявила она. Судя по ее тону, могло показаться, что она представляет дом покупателю. Короткая черная челка упала ей на лоб, губы сложились в бледно-розовый бантик, придав всему лицу скучающее выражение. Пока Наддина вертелась перед зеркалом, украдкой бросая на Валлента загадочные взгляды, он проверил комнату на пустоты: здесь их также не имелось. Похоже, Мегаллин соорудил тайник в своей комнате. Через несколько минут гость и хозяйка добрались наконец до бывшего обиталища погибшего мага. Следователь повернулся вокруг своей оси и удовлетворенно хмыкнул – как он и ожидал, под шкафом находилась каверна, в которой лежала коробка с плотной связкой бумаг.

– Лезь туда и посмотри, что там, – скомандовал он Наддине и кивком головы указал ей на пол под шкафом. Она скривилась в подобии усмешки и встала на колени, без всякой необходимости широко раздвинув розовые, в сиреневых прожилках ноги.

– Прибитая к стене доска, – хихикнула она и пошевелила толстыми ягодицами. Оглянувшись на магистра, она немного отклонилась назад и потерлась о его колени.

– Оторви ее, – приказал следователь.

Она недовольно скривилась и запустила руку под шкаф. Тотчас раздался ее удивленный возглас, и на свет появилась узкая, размером в половину локтя деревянная панель с двумя торчащими по краям короткими кривыми гвоздями.

– Фальшивка, – удовлетворенно заметил Валлент. – Сможешь просунуть туда руку?

– Не дотягиваюсь, – протяжно вздохнула Наддина.

– Отползай.

Она восприняла его слова буквально и чуть не сбила магистра, похотливо виляя пышными телесами.

– Полегче, – скривился он и оттолкнул ее ногой, так что Наддина завалилась набок, разметав в стороны ноги и выставив на обозрение неожиданно роскошные, розовые шелковые трусы с мелкими кружевами по краю. Они туго обтягивали ее рыхлую плоть. Прислонившись к кровати, она прикрыла глаза и распустила узелок на розовой подвязке. Теплый поток ауры пополз по спине Валлента, настойчиво пытаясь захватить нижнюю часть его тела.

Но он направил свою энергию не на женщину, а на шкаф, мысленным толчком резко двинув его в сторону окна. Мощный поток воздуха сдернул массивную мебель с места, ножки заскрипели о пол и вывалились из пазов; шкаф обрушился на пол всем своим весом – с потолка упал кусок штукатурки, – закачался, проехал еще пару локтей и замер, упершись в спинку кровати. Этого оказалось достаточно – дыра у пола обнажилась. Присев на корточки, магистр сунул в нее руку и достал плоскую жестяную коробку, покрытую черной облупившейся краской. Ее бока были усеяны царапинами от крысиных зубов. Он уже собрался вскрыть ее, как со стороны хозяйки раздался невнятный стон, сопровождаемый шорохом ее подошв по половицам.

За эти несколько минут она успела подобрать откатившуюся к ней круглую ножку шкафа и засунула ее себе в трусы, обвисшие бесформенной тряпкой. Лицо ее было совершенно безумным, глаза закатились – кажется, она уже не замечала Валлента. Он недоуменно пожал плечами и сел на стул у подоконника, сложив на него свою находку. «Замечательная у меня мазь, – подумал он, слушая хриплые возгласы Наддины. – Она просто создана для успешного зачатия. Хозяйка готова, осталось только оживить самого себя!» Магистр склонен был объяснить нелогичную перемену в настроении Наддины – от ужаса к безумному вожделению – воздействием своей мощной ауры, каким-то образом повлиявшей на организм женщины. Возможно, она начала терять контроль над собственным телом в тот момент, когда он схватил ее при попытке сбежать от него. Вспомнив Амаггету, он сопоставил обеих женщин и мысленно кивнул себе: похоже, чудо-мазь воздействует не только на своего «носителя», но и каким-то образом на контактирующих с ним особей женского пола.

Поддев крышку ногтями, Валлент раскрыл коробку. Под второй частью дневника Мегаллина – о том, что это именно дневник, говорила дата в первой же строке текста – лежала стопка писем, еще несколько бумажек и тонкая книжица среднего формата, на обложке которой серебряными буквами было написано: «Крисс Кармельский. Магия воздуха и смешение стихий». В углу коробки лежал матовый флакончик. Валлент вывернул притертую пробку и понюхал его содержимое – это была желтая мазь Мегаллина. Сердце магистра на мгновение остановилось, но он взял себя в руки и вернул пробку в прежнее положение.

Первая страница дневника начиналась словами:

«2 апреля. Лаггеус толкует о противоборстве различных типов магии, основываясь на их классификации. Его примеры, конечно, зачастую отдают банальщиной (вроде столкновения огня и воды, ветра и твердой преграды и так далее). Интересно, что примерно к концу первой трети собственного труда этот маг подспудно приходит к выводу о том, что в действительности магия едина, и деление ее на классы, ранее почти всегда плодотворное, мешает ее развитию. Удивившись такому выводу, он какое-то время пытается противопоставить ему разумные доводы, но вскоре сдается. И что же дальше? Открыто признав нетривиальность своих умозаключений, он целиком отдается поиску путей объединения классов магии в единый сплав! Здесь-то он и терпит крах…»

Цепкая рука Наддины ухватила Валлента за штанину и потянула ее к себе, чуть не отрывая от одежды клок ткани.

– Брось это, – просипела она искривленным в пароксизме ртом.

– Отвяжись, дура, – буркнул магистр и оттолкнул ее ногой. Вместо ответа она вскочила и прижалась к нему своим монументальным животом, задрав платье к самому подбородку. Лишенные подвязки трусы съехали на пол, и она отбросила их раздраженным движением стопы. Поддавшись минутной прихоти, Валлент протянул руку, прижал золотую лягушку к заросшему жестким черным волосом треугольнику под ее пупком и ударил в него сгустком воздуха. Она вскрикнула и отлетела на несколько локтей, упав на кровать и закинув левую ногу на стол. Легким вихрем магистр «поднял» с пола ножку шкафа и вогнал ее Наддине в пульсирующую промежность, исторгнув из ее раскрытого рта захлебнувшийся экстазом крик.

– Так-то лучше. – Следователь заинтересовался проблемой продолжительного воздействия магии на предметы. Создав над куском дерева, погрузившимся в Наддину, пятачок переменного давления – иными словами, быстро сменяющие друг друга прямой и обратный вихри – он добился того, что ножка стала с чавканьем выскальзывать из лона и вновь затыкать его. Остаточное воздействие его императива успешно продолжило процесс «развлечения» хозяйки дома.

«…поскольку недостаточно хорошо владеет тремя из четырех видов магии. Это особенно хорошо заметно, когда он начинает толковать о воздушной стихии, которой я занимался долгие годы. Например, когда он проводил наблюдения в пустынной восточной части континента, то обратил внимание на форму песчаных барханов. Еще раньше (очевидно, во время каникул на море) он неоднократно лицезрел волны на воде. Из этого Лаггеус в первой части своего трактата выводит, что волновая форма поверхностей воды и земли – это ответ жидкой и твердой стихии на вызов ветра, а во второй утверждает, будто волна – еще и продукт взаимодействия трех стихий. Тут же он приплетает и огонь с «языками» пламени, порождаемыми ветром. Все его умозаключения хороши для тех, кто плохо представляет себе внутреннюю структуру стихий, полагая, что они – нечто неизменное и непревращаемое. Пример: предположим, что некто сумел смешать в одной реторте все четыре магических среды. Или, для простоты, две. Воздух в соединении с водой вызывает пузырьки, вода в соединении с воздухом – капли росы. И так далее, по аналогии: в итоге выходит, что объединяет стихии не какая-то волна (являющаяся просто формой, пусть даже универсальной), а частица, из которой состоит каждая конкретная стихия. И единственное, чем в таком случае земля отличается, скажем, от воды или огня – это сила сцепки ее частиц друг с другом. Но Лаггеус все равно молодец, уже хотя бы потому, что подвиг меня, своего читателя, на самостоятельные размышления о природе вещественной основы магии.

4 апреля. Я, разумеется, не хочу сказать, что в совершенстве изучил все четыре магических составляющих мира (из моих современников ближе всех после Эннеллия к этому подошел проклятый Веннтин). Однако старина Лаггеус, садясь за свой трактат, понимал в них еще меньше меня. Его извиняет то, что жил он за несколько сотен лет до наших дней и многого просто не знал».

Наддина перестала оглашать комнату вскриками, и Валлент, отвлеченный от дневника тишиной, повернулся к ней. Ножка шкафа все еще слабо шевелилась, но магический заряд, двигавший эту истертую, со следами крысиных укусов палку, явно иссякал, так что через несколько минут она должна была остановиться. Сама же хозяйка с усилием оправила подол и непонимающе уставилась на гостя. Очевидно, к ней в полной мере вернулся страх, испытанный ей в момент встречи с Валлентом. Но на этот раз он был вызван, вероятно, уже не каплей крови, истекшей из носа ее сожителя, а тем, с какой легкостью она забыла обо всем на свете, и страстью, с какой домогалась незнакомого человека.

– Бес… – прошептала она и медленно сдвинула ноги. Ощутив в себе инородный предмет, она закрылась платьем и запустила под него руку, затем извлекла оттуда неопрятный, блестящий кусок дерева и уставилась на него как на чудовищного слизняка.

Магистр усмехнулся, захлопнул жестяную коробку и поднялся. В этом доме делать ему больше было нечего.

Раскачиваясь в седле и ощущая боком приятную тяжесть приобретения, он размышлял над причинами, побудившими Мегаллина спрятать фолиант Крисса. Неужели он не хотел, чтобы и другие маги прошли его путем и приобщились к бесконечному океану жизненной силы? «А хочу ли этого я?» – спросил он себя и протянул руки к солнцу, клонившемуся к западу. Теплые вечерние лучи проникли ему под края воротника, мягко поглаживая лиловые «фурункулы» на шее. «От Мегаллина может начаться новый род людей, так же, как и он сам, подобных Богу, – подумал он. – Если ему повезло и у Маккафы родится мальчик. И если он был уверен в этом, то фолиант Крисса больше никому не нужен. Он даже мог его уничтожить, чтобы остаться единственным прародителем будущих жителей страны. Теперь понятно, почему он считал, будто за его портрет скоро дадут тысячу дукатов. На самом деле ему нет цены». Интересно, перейдут ли мощь и восприимчивость погибшего мага к его ребенку?

Но почему в таком случае он оставил после себя и желтую мазь, и трактат, и собственные лабораторные записи? Единственно разумным объяснением было то, что его попросту убили в самый разгар успешных экспериментов. И сделал это, скорее всего, «хирург» Шуггер – недаром же Таннига и Мегаллин обменялись письмами буквально накануне убийства.

Как, кроме того, могло получиться, что Орден не побывал хотя бы рядом с домом Мегаллина? Труд Крисса с легкостью обнаруживается простейшим амулетом, в чем успел убедиться Валлент. Может быть, Деррек решил, что белое свечение талисмана магического знания – всего лишь его реакция на многолетнее присутствие доме члена Ордена?

Эти мелкие вопросы какое-то время занимали Валлента, но потом он переключился на более приятные раздумья над тем, как он употребит мощь, которую подарит ему овладение магией жизни.

Глава 26. Пятидневная война

Пятая тетрадь была чуть-чуть тоньше, чем все остальные. Валлент разделил добытые им документы на четыре неравные части: левая, самая внушительная, состояла из старого дневника Мегаллина, сшитого им в журналы, вторая представляла собой тонкую стопку его поздних записей, в третьей лежали письма и несколько туманного содержания бумаг, а правая была образована фолиантом Крисса Кармельского и портретом Маккафы. Магистр обнаружил его среди бессистемных бумаг неясного назначения и смысла; как ни был он подготовлен узреть нечто необыкновенное, лицо тринадцатилетней девушки поразило его своей почти расцветшей, взрослой красотой. Она смотрела не на художника, а немного левее, что дало Буззу право изобразить у нее под нижними ресницами тонкую тень, неожиданно придавшую правильному девичьему лицу какой-то «неземной» отпечаток. Валлент некоторое время полюбовался юной Маккафой и отложил ее портрет в сторону.

Систематический подход требовал наличия на столе также лабораторного журнала и трудов Берттола и Лаггеуса, но они, к сожалению, хранились в Ордене и вряд ли могли быть вынесены из него. Издавна полагая, что последовательность в работе с документами – полезная вещь в любом расследовании, магистр вынул из первой стопки последнюю, пятую тетрадь погибшего мага.

«805. 17 января. Мой летний долг висит на мне, как камень. Осталось выплатить ровно половину, так что как раз к отпуску и рассчитаюсь.

14 марта. Наконец-то растаял снег на подоконнике. Правда, в последнюю неделю он напоминал скорее рыхлый, серый лед. Утром в моей комнате – яркий солнечный свет, и могучие силы природы бурлят в моем организме. Наплевать на бесконечные долги и заглянуть в «Эврану», что ли?

15 марта. Нет, больше я туда не пойду – дерут три шкуры, еще больше, чем в прошлом году! Буммонт сказал, что на улице лучше не знакомиться, а то могут возникнуть проблемы со здоровьем. Я шутки ради спросил у одной (в парке), сколько она берет – оказалось, расценки в два раза меньше, чем эвранские! Но Буммонт – специалист в этом деле, и я решил его послушаться.

29 мая. Вчера подумал: а не заказать ли себе нарядную рубаху? Финансы вроде бы позволяют. Варил прошлогоднюю свеклу (сгоряча купил на рынке фунтов 10 и с тех пор как только не готовил этот гнусный овощ!) и размышлял над фасоном и цветом. Закажу, наверное, похожую на Буммонтову – длиной чуть ли не до колен, в крупный яркий цветок, с тонким шелковым поясом. Такие сейчас носит зажиточная молодежь. Я же хоть пока и не слишком богат, но вскоре должен освободиться от бремени, которое взвалил на себя, а затем усугубил собственной невоздержанностью. Так вот, «Жемчужина» – самое престижное ателье в городе, и для имперских служащих у них установлена скидка (я так думаю, им за это налоги сбавили).

30 мая. Посоветовался с Буммонтом, и он одобрил мой план и даже одолжил мне двадцать дукатов до стипендии. Это будет первая одежда, которую я куплю себе самостоятельно. Заручившись Буммонтовой моральной поддержкой, после полудня я пошел на первый этаж (то есть в ателье) и смело сдался мастеру. Это оказалась уже немолодая женщина в совсем простом голубом платье. Она критично оглядела меня и спросила: «Что, и вам нужна распашонка?» Я смущенно кивнул, а три каких-то девицы (скорее всего, швеи или их помощницы) отвернулись и стали шушукаться, посматривая в мою сторону. «Вы знакомы с нашими расценками?» – на всякий случай спросила хозяйка ателье. Я опять кивнул, показал ей свое свидетельство имперского служащего (стажеры тоже люди!) и пробормотал: «Мне со скидкой». Печать Ордена не вызвала у нее удивления или испуга: очевидно, я был не единственным орденским модником. Кажется, у меня был довольно глуповатый вид, но она и не подумала улыбнуться (попробуй только посмейся над магом!), а вместо этого стала мне демонстрировать свою последнюю модель. «Материал, конечно, – шелк, длина – до бедер, внизу боковые разрезы, проймы – широкие и заниженные, очень широкие рукава (а запястья туго стянем манжетой)…» Она продолжала в том же духе, но я запомнил только «воротник шалькой, богато драпированный» и при этом куда-то «ниспадающий», широкие углы каких-то «полочек» и 5 серебряных застежек. Ее речи чуть не вогнали меня в транс, но она вдруг положила мне ладонь на локоть и спросила: «Цвет какой выбираете?» Тут уж я знал, что ответить (Буммонт надоумил!) и гордо говорю: «Тускло-красный». Она похвалила меня за истинно аристократический выбор и добавила: «Многие богатые люди предпочитают малиновые, но я уверена, что до следующего года этот оттенок не доживет». А потом меня одна (черненькая и не слишком симпатичная) из девиц обмеряла – прикладывала повсюду свою мерную веревку и записывала на бумажке числа. При этом так смущалась, что пару раз, по-моему, записала совсем не то, что нужно. Но я не был уверен и поэтому ничего не сказал, и кроме того, может быть, именно так и нужно замерять части тела?

3 июня. Вчера вечером провожали маму на гастроли. То есть она поехала сегодня, а вчера была просто вечеринка с участием вечных Реннтигов. Они смотрят на меня почти как на секретаря Императора – со смесью восторга и страха, а мне смешно – еще пару лет назад я был для них обыкновенным мальчишкой, развлекавшим Наддку во время их визитов. Она, кстати, заметно подросла и смотрится этакой пышкой, довольно аппетитной. В апреле ей исполнилось 14 лет. Ее по привычке поручили мне и отправили нас в мою старую комнату (в ней ничего не изменилось), чтобы я показал ей какой-нибудь «фокус». Насколько я помню, будучи подростком она вела себя дерзко и постоянно пыталась мной командовать, а тут как будто оробела и сказала едва десять слов. Эта перемена в ней мне понравилась, я продемонстрировал ей эффектную чепуху с поднятием вверх мелких предметов и преломлением света (я недавно научился делать прозрачное воздушное «зеркало», когда свет отражается от «пустоты», а то и якобы «проходит» сквозь вещи). Последнее, к слову, относится к истинной магии действия, хоть и просто по исполнению. А потом я попрощался с родителями (особенно с мамой) и гостями и отправился домой (было уже десять часов).

5 июня. Сегодня исполнился назначенный срок, поэтому я в обеденное время сразу отправился в «Жемчужину» (а в квартире меня ждал вчерашний свекольный суп, поэтому я туда не рвался). Хозяйка ателье приветствовала меня как завсегдатая, и тут же давешняя девчонка вынесла мне мой наряд. И что же? Стал я его примерять, и оказалось, что шалька воротника «ниспадает» под неправильным углом! Швея прямо-таки побелела от испуга, когда хозяйка взглянула на нее и спокойно сообщила об ее ошибке. У девчонки сами собой потекли слезы, и она тут же убежала в мастерскую, а я стоял как истукан и не мог понять, что делать с неудавшейся распашонкой. «Ах, беру только самых лучших, и все равно ошибаются, – вздохнула мастерица. – Видно, не получится из нее настоящей швеи. Я не могу отдать вам такое изделие». И она решительно предложила мне оставить рубаху на доработку. «У меня есть знакомая выпускница школы искусств, – сказал я. – Она неоднократно получала призы на конкурсах и мечтает работать в лучшем ателье города. Если она вам подойдет, эту неловкую девушку можно будет уволить». Хозяйка пожала плечами и несколько минут рассеянно думала (пока я переодевался за ширмой), а потом говорит: «Что ж, пусть зайдет в воскресенье, к десяти часам утра, и принесет свои изделия».

12 июня. Я так и думал, что у Динники все получится! Она предъявила хозяйке ателье свои вещи (и документ, конечно), та посмотрела на них и предложила с понедельника работать на нее. Рубаху, кстати, мне еще 6-го числа отдали – все в ней было согласно канону. Буммонт, когда увидел ее, выпучил глаза и показал большой палец. По его словам, все девчонки на набережной будут теперь за нами толпами бегать, а мы с ним будем гордо вышагивать, поплевывая шелухой, и презрительно отвергать их. Придя вечером из Ордена (а я задержался там допоздна) нашел на двери приколотую записку от Динники. Она пишет: «Прошу тебя быть завтра дома (в 19 часов)».

13 июня. Уф, Ну и устал же я. Ровно в 7 вечера пришла Динника, а вместе с ней – ее товарка по прежнему цеху! Девушка почти такого же возраста, как и моя подруга детства, и почти такая же красивая: волосы короткие и какие-то лохматые, крупные карие глаза и безумно узкая талия. Надо сказать, что я страшно удивился, но все же предложил свое скромное угощение (какие-то лежалые овощи с ростками, но вареные). Увидев мое бедственное положение, они, по-моему, поразились еще больше, однако виду постарались не подать и быстро накидали на стол мяса, фруктов и бутылку недорогого, но вкусного вина. Наверное, битый час мы разговаривали о всяких пустяках (опять пришлось глупые «фокусы» показывать). Динника явно тяготилась обществом своей подруги, однако смеялась вместе с нами – а та заливалась соловьем и утверждала, что шьет ничуть не хуже Динники и ей пока просто не везет. А когда мы все съели и выпили, Динника ей сказала: «Эттеласа, мы и так сильно отвлекли Мегаллина…» И дальше в том духе, что им пора домой, но ей лично нужно сказать мне два слова наедине. Та нахмурилась, помялась, но все же вышла со словами: «Жду пять минут и иду к тебе». «Прости меня, пожалуйста, – промямлила Динника, пересаживаясь ко мне на кровать, – я совсем не хотела тащить ее за собой… Она сказала при матери, что тоже хочет к тебе в гости – мол, никогда не видела вблизи мага, а та и рада, заставила меня взять ее с собой». – «И чего же она так боится?» – полюбопытствовал я. «Мы с Клуппером помолвлены, – сказала она, опустив голову. – На днях от него письмо пришло». – «Откуда?» Честно говоря, никакого особого чувства я не испытал: ее известие не вызвало у меня «душевную боль» (это из театрального лексикона). «С острова Булльтек, – сообщила Динника и достала из какой-то неведомой складки своего белого платья конверт. – Вот, только позавчера принесли». Да, в порядочную дыру загнали парня, а ведь наверняка он рассчитывал остаться если не в столице, то хотя бы в метрополии. Что ж, он с самого начала знал, на что идет. «Ты хочешь, чтобы я его прочитал?» Она как-то испуганно посмотрела на меня и отрицательно помотала головой. «А когда вернется, не ведаю, а он не сообщает, – вздохнула. – Год уж прошел, как помолвку справили, а вскоре после нее он и уехал по договору». Я молчал и не знал, как мне ее утешить: в самом деле, не хуже него знала, что служить ему придется, скорее всего, вдали от родины. «К нему собираешься?» – спросил я наконец. Тут уже она молчала довольно долго, и я подумал, что Эттеласа уже, наверное, плюнула и отправилась ябедничать. Раза два Динника рот раскрывала – наверное, хотела что-то важное мне сообщить, даже начала: «Ты просил за меня хозяйку ателье…», но так и не решилась, спрятала письмо и попрощалась. И вот теперь я сижу и думаю: «Что, собственно, она собиралась мне сказать?»

20 октября. Ездил в отпуск на море! Буммонт, когда я вернулся (он раньше приехал, из Горна), первым делом спросил меня: «У Каммилы гостил?» Но не совсем угадал: нынче я проехал вдоль всего побережья Хайкума, останавливаясь в пяти городках на семь-восемь дней. С Наллифом вино не пил (хоть он и подбивал меня на это дело), и вообще деньги старался экономить. Каммилу, конечно, тоже навестил, только все комнаты в ее доме оказались заняты, и мы с ней в саду (под луной!) три раза встречались.

806. 8 января. Работа моя вступает в завершающую стадию: позади тяжелое штудирование пыльных манускриптов и изнурительные опыты с мнимой магией действия. (Надо заметить, что истинная магия дается мне гораздо легче, что довольно необычно.) Уже готов материал для вводной главы, для двух раздельных – о свойствах «облегчающей» и «утяжеляющей» мазей, а также глава по моделированию оптимальной формы «паруса». Кстати, мне удалось не только усовершенствовать мнимую часть проекта, но и сделать ее влияние незначительным – теперь достаточно поднести открытый пузырек с веществом к ведущему предмету (то есть к тому, который держит гондолу в воздухе) и произнести про себя заклятие, чтобы этот предмет начал подниматься (или опускаться). Десятки раз пробовал действовать вовсе без пузырьков, но пока ничего не выходит (остается только надеяться, что контакт с магической смесью – не принципиальное условие полета).

19 ноября. Что-то совсем я свои записки забросил. Оно и понятно – на перо и чернильницу уже смотреть не могу: так много приходится с ними «работать». Хорошо бы изобрести такую штуку, чтобы по десять раз одно и то же переписывать не приходилось! А то не понравится точность формулировки где-нибудь в середине текста – и вся работа потеряет законченный вид (и в библиотеку такую уже нельзя сдавать). Так и сижу, обрывки с поправками подклеиваю.

22 декабря. Ходил навещать родителей (отметили Зимний Солнцеворот) и после, часов в девять вечера, встретил возле театра Бузза! Стоять на морозе не хотелось, и мы заглянули к нему в мастерскую на кружку вина. Мне его вид, откровенно говоря, не понравился – какой-то он был похудевший и задерганный. «Когда красный плащ получишь?» – спросил он. «Летом или осенью», – ответил я. И это правда, работа по управляемому воздухоплаванию близится к концу, осталось отладить скоростной спуск (подъем уже работает), и можно будет отказаться от страховочного каната. Он поведал мне кое-что о своей жизни: в марте у него родилась двойня, и у меня челюсть отвалилась при известии, кто стал счастливой матерью. Это Бюшша! «Ты же с ней разругался!» – вскричал я. «Так-то оно так, – мрачно сказал он. – Только потом она пришла ко мне в театр и… в общем, сам не понимаю, как я поддался, только она меня окрутила. И в Канцелярии были…» – «Когда это случилось?» – «Года два назад». И вроде была у него подруга, красивая и умная девчонка, да только вредная, все время Бузза осаживала, когда он к ней с нескромными предложениями подъезжал. Вот он и сломался. А потом вдруг враз двое детей родилось, таких же здоровых и упитанных, как мамаша. И вот теперь он снимает квартирку в Кривом переулке. Я пригляделся к его картинам и вижу – не тот уже Бузз, что раньше, и картины у него все больше традиционные, в стиле «декор»: закаты на Хеттике, морские пейзажи с парусниками, какие-то гладкие фрукты и так далее. Он заметил мой интерес и скривился, будто у него зуб заболел: «Они жрут, как стадо свиней. А за эти поделки больше платят. Но ты не думай, я ничего не забыл, иногда и хорошие вещи получаются». В общем, домой я только часам к одиннадцати явился.

807. 1 апреля. Я написал уже большую половину своей дипломной работы (правда, пока только в черновом варианте). И наконец-то выяснил все про влияние мазей на материал ведущего предмета, а то этот вопрос буквально зиял в моем проекте белым пятном (признаться, здесь мне очень помог Бекк, авторитет в магии земли). Коротко говоря, мои вещества или увеличивают расстояние между частицами материала, или уменьшают его. Казалось бы: ну и что, все равно вес предмета должен остаться прежним, количество этих частиц ведь не изменяется! Но нет, здесь есть одна очень существенная хитрость – я произношу заклинание, которое превращает ведущий предмет в подобие пузыря в воде: плотность воздуха в тонком слое вокруг контактирующего с мазью предмета настолько возрастает, что он (этот предмет) просто взмывает ввысь. По крайней мере, так мне все представляется. Если в итоге мне не дадут ежегодную имперскую премию, это будет величайшая несправедливость в истории Ордена!..

28 сентября. Ну и славно мы вчера повеселились – всем Орденом отмечали на природе осенний Звездопад! Диплом практически написан, и даже назначена дата его представления: 26 ноября. А летом я никуда не ездил, работал. Тяжело, конечно, но что поделать?

26 ноября. После моего доклада и прений Геббот сказал, что премия почти что у меня в кармане. Эннеллий и все прочие маги выслушали меня благосклонно, и на полевые испытания все дружно поехали (кроме Деррека). Я хотел отправиться в полет без страховочного каната, но Мастер запретил, так что пришлось мне следить за тем, чтобы он ни разу не натянулся. Полетал я над ними в разные стороны, вверх и вниз (и даже с высоты произвел среди деревьев мощный вихрь, который едва не зацепил мою «корзину»). Маги хлопали в ладоши с такой силой, что мне было их отлично слышно, хоть «рукотворный» ветер и свистел в ушах. А когда я приземлился, Мастер сказал: «Наступил величайший миг в истории Империи – человек взмыл в небо словно птица! Осталось направить это замечательное достижение на службу Императору и простому люду». Геббот мне потом растолковал его слова: если на новом месте службы у меня будет свободное время, мне предлагается разработать руководство по применению воздухоплавания в экономике. Так что жду теперь решения секретаря Императора – именно он решит, где имеется наибольшая потребность в моем магическом искусстве. Перо живо бегает по бумаге (не писал уже несколько дней), а на душе полная пустота: как будто все важное со мной уже случилось, и завтра можно помирать. А ведь впереди еще целая жизнь, и я уверен, что случится в ней еще много интересного. Завтра куплю что-нибудь экзотическое и дорогое и завалюсь домой на пир (еще неделю назад уговорился). Но свой именной талисман магического знания, «Ветродуй», никому не покажу, а то его сила может уменьшиться (пусть Геббот и говорит, что это устаревший предрассудок, который давно развенчан).

27 ноября. Буммонт мне сегодня сказал, что у Деррека в семье неприятности, поэтому он вчера не поехал со всеми на мое представление. Кажется, Маккафин ребенок простудился и тяжело болен, вот они и отвозили его в Академию.

2 декабря. Вчера вечером Круссинда принесла короткое письмо от Маккафы и Деррека. Они приглашают меня поддержать их в тяжелые дни и прийти на сегодняшние похороны. У меня просто сердце останавливается, как представлю себе, что стало с Маккафой после такого несчастья. Теперь понятно, почему Деррек так и не приходил с того дня в Орден. Впервые за много лет я вновь прикоснулся к Маккафе (когда неловко пытался выразить ей сочувствие). Внешне она мало изменилась. Они живут в квартале между Меловой и Береговой улицами, оттуда совсем недалеко до кладбища – только через мост перейти, и еще столько же от Хеттики на запад.

21 декабря. Завтра праздник, а на душе так погано, что хоть плачь. Не хочу об этом писать, но правило есть правило: премию присудили Дерреку. Эннеллий придумал оправдание своим действиям: мол, по одной теме две премии не полагаются, а то бы он обязательно ходатайствовал… и так далее. Где они это нелепое установление отыскали? Смущенный Геббот после заседания совета магов подтвердил, что и в самом деле, есть в положении о премии такой параграф (где-то в самом конце), только он до сих пор никогда не применялся, вот он (учитель) о нем и забыл. Ну и бес с ними, и без премии проживу. Так или иначе, оплата с нового года должна в два раза возрасти, а свидетельство мага мне сразу дали. И теперь я думаю: «Куда меня направят?» Может, оставят работать в Ханнтендилле? А в общем, наверное, это даже правильно, что именно ему премию дали. Как это ни приземленно может прозвучать (глупо стесняться гипотетических потомков, да и правда это), деньги сейчас ему и в самом деле нужнее. Да и тема у него действительно серьезная, что-то вроде «Об основах экономичного подхода к генерации эффективных заклинаний». Я просмотрел его труд (прочитать не вышло, экземпляр всего один) и понимаю, что он не зря ел свой хлеб – пару простых рекомендаций из этого трактата я даже попытался воплотить в жизнь, правда, не слишком успешно.

808. 12 февраля. Начал сегодня сборы в дальний путь. Как ни странно выглядит такое совпадение, но меня посылают в энтоланский филиал Ордена. Я сильно подозреваю, что к моему назначению приложил руку Геббот (я не раз вворачивал в наши беседы упоминания о хайкумских «магических» традициях и тамошнем хитром казначее). Вообще, можно сказать, что мне не повезло – очень уж хайкумский наместник насел на секретаря Императора, требуя «воздушного» мага в свою провинцию. Завтра найму коляску для транспортировки накопившихся в квартире вещей (обратно родителям верну). К моему удивлению, их оказалось раза в два больше, чем я привозил из дома.

13 февраля. Не возьму с собой ни трактатов, ни артефактов – я и так уверен в своих силах. К тому же там наверняка найдется все, что нужно.

11 мая. Вот и остались позади и банкет в «Эвране», и прощание с родителями и друзьями (всех навестил!), и даже сама Эврана. Как я и думал после представления диплома, новая жизнь быстро вытеснит мои переживания о скоротечности бытия. В первый же день по прибытии (27 февраля) снял себе приличную квартирку с одной комнатой, неподалеку от Ордена (хайкумский филиал тут все так называют, и я тоже быстро привык). Удобств здесь ничуть не меньше, чем в моем родительском доме (но про квартиру на Береговой лучше не вспоминать), и при этом недорого. Денег хватает, чтобы отлично питаться в мелкой таверне поблизости от дома (остается еще на всякие развлечения типа местных театра, Арены, пива и прочего. Но по Ханнтендиллю, Буммонту, «Эвране», маме я по-прежнему безумно скучаю. И даже по Дерреку. Наллиф говорит, что это пройдет, и постепенно я буду чувствовать себя здесь совсем как дома. Скорее бы.

21 августа. Ну и жара здесь летом, еще хуже, чем в столице. Как будто живешь на курорте, только моря нет. Хорошо хоть, поблизости протекает речушка под названием Энта, и все от мала до велика ходят и плещутся в ее водах. А она мелкая и узкая, поэтому творится что-то ужасное. В июле брал каникулы и гостил в Дентайе, и на этот раз мне досталась комната в «моем» первом прибрежном доме, где жила Каммила (хотя средства и позволяли мне снять себе более приличное жилье). Но Каммила вышла замуж, поэтому пришлось мне знакомиться с другой девушкой. Ее звали Путтива, и была она светловолосой и стройной, словно кипарис. Но уже через две недели я поймал себя на странной тяге бросить свой отдых и вернуться к работе. А занимаюсь я перегонкой туч, поскольку климат в Хайкуме, несмотря на близость к морю, отчего-то засушливый, и дожди, если их не вызывать, идут редко. Особенно это пагубно сказывается на очистке канализационных стоков. Но в Энтолане довольно сильная команда магов, и мы справляемся с запросами наместника. Честно говоря, для меня работа – несложная, я за полдня (в паре с «водяным» магом Даммельном или его дублером) могу собрать приличную тучу и всю ночь гонять ее над Хайкумом: отсюда частые поездки по провинции, сопровождающиеся застольями в домах главных местных чиновников и некоторыми излишествами. И за это мне еще платят по 90 дукатов в неделю! Если же, скажем, я хвораю (или в отпуске), то меня подменяет пожилой маг Фаррет, встретивший меня со слезами радости: силы у него на исходе, и ему уже недолго осталось жить в этом мире. В остальное время он почитывает никому не нужные фолианты, привезенные в прошлом веке из Эвраны. Самый молодой у нас в Ордене (кроме меня) – специалист в магии огня Ассальн, ему тридцать четыре года. Его фейерверки, конечно, и в подметки не годятся шуттиховским, и он устраивает их от силы раз в год (на День Империи, и я только на днях видел его представление, когда вместе с подругой гулял по центральной улице Энтолана), а в остальное время года «выбивает» для огненного праздника ингредиенты. Но людям все равно нравится.

13 декабря. Катталина сегодня спросила меня, не стоит ли ей переехать ко мне, все равно, мол, она проводит в попытках совладать с моей бесхозяйственностью большую часть своего времени. И что мне делать? Она еще в прошлом году закончила местную поварскую школу и с тех пор не может никуда приткнуться (хотя таверн в Энтолане, а особенно на побережье – тысячи). Какого качества у нее стряпня – я испытал на собственном желудке, поэтому понимаю владельцев этих заведений как никто. Зато внешность у нее – и приснопамятному Буммонту не снилась, а он был докой по женской части. Может, у нее другое призвание? Кстати, я в ноябре отправил Буммонту уже второе письмо (первое написал еще в марте), в котором спросил об успехах на магическом поприще.

809. 8 января. Копался в своих старых бумагах (искал конспект старого, но полезного трактата) и опять наткнулся на дневник. Пока Катталина где-то шляется, решил написать несколько строк. Ну, написал, и что дальше? Есть охота страшно, лучше сварю брюквы (больше ничего не осталось – так смачно мы Зимний Солнцеворот отметили), чем бумагу понапрасну марать. Филиал на днях получил свежий номер орденского «Вестника», и я с каким-то тоскливым чувством прочитал его с начала до конца. На последней странице было написано и про то, что я получил назначение в Хайкум (в одной строке уместилось).

5 мая. Наконец-то пришел от Буммонта ответ. Как я и ожидал, он по-прежнему стажерствует, и совет магов, кажется, давно махнул на него рукой (работает он при этом добросовестно – талант, ничего не скажешь). Еще он пишет о том, как Дадденк за несколько часов заработал пятьсот дукатов (и Шуггеру тоже кое-что перепало). У Императора случилось обострение в животе, и они вскрывали его (живот, конечно) вместе с медиками из Академии. Вынули оттуда паразитную кишку, переполненную вонючим мусором, и обратно все заштопали. Император поболел еще недельку-другую и встал на ноги, а потом первым делом одарил своих лекарей горой дукатов.

1 августа. В Ханнтендилле ничего не изменилось. Пожил я там недельку и – странное дело – стал скучать по Энтолану! Все друзья разъехались, так что почти никого из школьных приятелей и магов я так и не встретил (а оставшимся, кажется, только мешал заниматься делом). Если бы мне сказали год назад, что будет так, я бы рассмеялся говорящему в лицо.

11 октября. Прогуливался сегодня с Тоффикой и встретил неподалеку от набережной Катталину с каким-то ухажером. Кажется, она была пьяна.

810. 24 января. В Хайкуме происходит что-то странное. Я заметил, что в лавках стали исчезать азианские товары. У меня безвозвратно провалилась в трубу ложка, и понадобилась новая, вот я и заглянул в ближайшую посудную лавку. Продавец мне сообщил, что подвоз изделий из металла сильно сократился. И вообще, азианские купцы почти перестали посещать Хайкум, поэтому местным торговым людям приходится ездить за товаром в Эврану. Что у них там, экономический кризис разразился? В итоге какую-то жалкую ложку (подержанную!) купил на рынке, втридорога.

30 апреля. Утром почтальон (как всегда в конце месяца) доставил в Орден несколько официальных бумаг из имперской Канцелярии, и среди них оказалось предписание для меня. Я минут десять смотрел на него, и печать расплывалась у меня в глазах, превращаясь из чернильницы в толстую жабу с пером на макушке. «Сим предписывается магу второй ступени Мегаллину, приписанному к хайкумскому филиалу Ордена магов, прибыть к 1 июня в Ханнтендилль (Эврана) для получения направления для дальнейшем прохождения службы во благо Империи. О прибытии известить секретаря имперской Канцелярии Зиммельна». Эти чиновничьи обороты подействовали на меня, как бутыль виноградного вина – до сих пор в голове шумит. Утварь подарю Тоффике, пусть вспоминает (или просто оставлю в квартире). Неужели опять отправят в какую-нибудь провинциальную дыру? На севере Эвраны десятки мест, нуждающихся в специалистах моей квалификации – например, пустынный восточный район.

2 мая. Интересно, каким образом старина Фаррет будет без меня управляться?

15 мая. Канцеляристы оказались предусмотрительными – они прислали мне замену, молодого мага Барртина, в этом году представившего совету свой дипломный труд. В последние годы Геббот с ним порядочно возился, и я думаю, что Барртин не хуже меня справится с тучами (нынче он с кислой миной принимал мой кабинет и спросил, по какому адресу я снимал квартиру). Он, правда, занимался пограничной магией («Лучший воздух для произрастания злаков», – кажется, такая была у него тема), но общие места, я думаю, Геббот в него вдолбил по самую макушку. Послезавтра намерен отправиться в путь, а завтра, с благословения Наллифа (если орденская казна позволит) устроим поход в ресторан. Тоффика, как узнала, что я возвращаюсь на родину, разревелась и не показывается у меня (наверное, ждет, что я приду к ней и позову с собой, в Эврану). Как-то там Динника? Приехал ли Клуппер или все еще киснет на Булльтеке?

3 июня. Секретарь Зиммельн уделил мне не слишком много времени, но успел сообщить, что с 1-го числа я получаю жалованье в его Канцелярии. Я спросил у него: «Стоит ли мне обзаводиться жильем?», и он разрешил мне устраиваться в городе как пожелаю. Если я его понял, то в ближайшее время они не планируют выслать меня из Ханнтендилля. Жалко, с мамой не успел повидаться, она за несколько дней до моего приезда отправилась на гастроли. Пошел по знакомому адресу на Береговой, и Круссинда встретила меня как родного – но моя прежняя квартира была занята! Каким-то богатым горнским торговцем, скупавшем в столице азианские изделия из металлов. Однако он собирался вскоре уехать, так что я решил не горячиться и подождать несколько дней, а не метаться по хозяевам в поисках жилища. Тем более, что отец предлагал мне пожить в нашем доме.

8 июня. За то время, пока я не посещал Эврану (то есть с прошлого лета), Клуппер сумел-таки вырваться с Булльтека и вернулся в Ханнтендилль (кажется, тут не обошлось без старины Блобба). И, конечно же, тотчас женился на Диннике. Отец сказал мне, что встречал его несколько раз в тюрьме, куда его определили начальником караула (то есть он теперь капрал). Если повезет, лет через десять-двадцать станет капитаном. Но особенно поразило меня то, что он по-прежнему подрабатывает у Блобба! Видимо, аренда квартиры стоит немало, да еще и Диннику содержать приходится (она уволилась из «Жемчужины» и вскоре должна родить). Смирить нелепую гордыню и жить в Блоббовом доме он, конечно, не смог.

19 июня. Удивительное событие случилось сегодня вечером. Я пришел домой, поужинал сочными остатками «эвранского» обеда и собрался спать, как в дверь постучались – пришла Круссинда с письмом от Веннтина! Вся сонливость, конечно, тут же слетела с меня, как ее и не бывало. Когда он успел узнать, что я вернулся в Ханнтендилль? Она сообщила, что конверт принесли еще днем и оставили владелице дома, чтобы она передала его квартиранту (то есть мне). Не без порядочного недоумения и даже с опаской я вскрыл скромный конвертик, подписанный как будто нарочито невзрачно. Прочитал и тупо сидел примерно четверть часа, пытался осмыслить веннтиновские слова (если это он сам писал, а не какой-нибудь канцелярский агент, копируя его манеру написания букв). Насколько я смог понять, он предложил мне воспрепятствовать будущему походу Императора на Азиану – то есть всячески поддержать на совете магов идею азианской независимости (если ее начнут обсуждать). А взамен посулил значительный пост в своей системе (которую успел сколотить за время управления филиалом), кучу денег и еще всякого. Он такого понаписал, что у меня просто глаза на лоб вылезли! Одно я хорошо понял – вот, значит, почему азианские купцы сворачивают торговлю в нашей стране. Готовятся сначала к отделению (то есть к уничтожению расквартированных в Азиане гвардейцев), а потом к пересмотру таможенных пошлин и прочих налогов, придерживая свой товар по ту сторону перевала; а то и просто опасаются конфискации. Торговый люд всегда загодя знает, где и что чиновниками готовится (свой карман еще и не тому научит). Впрочем, в Эвране пока не заметно недостатка в металлических изделиях – видимо, наши купцы как ни в чем не бывало продолжают ввозить их из Азианы. Однако экономика никогда особо не интересовала меня, поэтому мои мысли могут оказаться полной чепухой (может, у них там на самом деле приключились народные волнения, о которых Веннтин умалчивает, и добыча железной руды упала?). В итоге повертел я это письмо в руках и сунул в самый дальний угол ящика – какого беса я буду внимать посулам безумца, помешавшегося на власти и мнящего себя этаким «спасителем нации»? В конце концов, я эвранец в бессчетном поколении; да и не мое это дело – решать, как отнестись к азианской независимости.

27 июня. Писал нынче ответ Веннтину. Никак не оставляет меня подозрение, что его письмо – какая-то хитрая проверка, которую учинила мне Канцелярия. Уже хотя бы это могло бы побудить меня дать ему жесткий отказ или вообще не брать в руки перо. Но я все же решил написать ему, чтобы у него не было на мой счет никаких иллюзий, а у Канцелярии – опасений.

22 декабря. Как обычно, отмечал в кругу семьи Зимний Солнцеворот. Кроме Реннтигов (без дочери!) пришли еще страшноватая актриса и пожилая костюмерша, так что вечер превратился в театральный диспут. Правда, иногда костюмерша сокрушалась по поводу отсутствия внуков и лукаво посматривала на меня. Отец все больше помалкивал и потягивал винцо, а потом вдруг стал рассказывать мне про то, что послезавтра ему придется охранять какого-то типа, отравившего невинного человека. «Насмерть отравил-то?» – спросил я. «Нет». – «Так зачем ты мне это рассказываешь?» – удивился я. «Я думал, тебе будет интересно, – засмущался он. – Я же помню, ты как-то говорил нам с матерью, как ходил в магазин бытовой магии, на Кривой улице». У меня прямо-таки сердце внутри оборвалось. «И что?» – спросил я. А он уже заметно опьянел и отвлекся на чужой разговор (о чем, я уже не слышал), но я дернул его за руку и стал «допрашивать». «Приходи 24-го в суд, все и узнаешь, – отмахнулся он. – К девяти часам утра». Сейчас пишу и мучительно раздумываю: сходить завтра к Блоббу или сразу на судилище явиться? Или вообще забыть об этом?

811. 5 января. Одним заседанием, конечно, дело не ограничилось: пока слушали показания врачевателя и зачитывали результаты анализов мочи и кала, прошло не меньше часа, да потом еще следователь Отдела старался доказать, что пострадавший отравился именно подсластителем, купленным у Блобба. Но не успели – стемнело, и заседание суда перенесли на утро 25-го. Кроме Блобба, в зале присутствовали его жена и Динника (она выглядела очень нехорошо и смотрела в одну точку, ни разу не пошевелившись). Клуппер не явился. Не пришел он и на второе заседание, так же как и Динника, и я почувствовал облегчение – не нужно было подходить к ней и говорить бесполезные слова. Блобба на 3 года лишили позволения на торговлю товарами бытовой магии, а после их истечения ему нужно будет сдать экзамен. И если случится что-то подобное, то после второй (даже незначительной) ошибки ему навсегда запретят торговать магией иллюзий или даже упекут к крепость. Однако как могло случиться, что такой опытный торговец недосмотрел за собственным товаром? Следователь доказал, что отравление случилось из-за остатков крысиного яда, обнаруженного Бекком на стенках пузырька с подсластителем. Я отлично понимаю, почему ни разу не прозвучало имени Клуппера (очевидно, именно он некачественно отмыл посуду): за утаивание дохода он вполне мог быть выгнан с поста капрала. И тут его не спасли бы никакие родственные связи – Канцелярия подсчитала бы его расходы и быстро бы определила, что Блобб ему платит за работу. Блоббовой семье это нужно? Интересно, что они скажут Клупперу, когда поблизости не будет ничьих ушей?

16 июня. Потихоньку начинают появляться первые результаты моей упорной работы над темой в течение года. Лабораторный журнал пухнет от записей, а на дневник вечно не хватает то желания, то времени, то чернил. А тема звучит впечатляюще: «Защита воздухоплавателя от магической атаки с поверхности земли». Уверен, что вызвали меня из Хайкума именно по причине опасности, зреющей на севере. Все идет к тому, что азианцы откажутся поставлять в имперскую казну металл и овечью шерсть и заявят, что нам следует заплатить за товар по его рыночной цене. Потом введут грабительские пошлины и выставят на Гайерденском перевале пограничный пост, через который не прорвется ни один эвранский купец.

812. 2 января. Дрюммокс получил свою третью ежегодную премию. Такое бывает хоть и не так редко, но все же и не слишком часто. Мне, например, присудили пока только одну (за изобретение воздухоплавания). Ну ничего, я еще наверстаю, вот только доработаю наконец свою любимую тему.

3 февраля. Вчера опять пришло письмо от Веннтина. А я уже успел забыть об этом человеке. На этот раз он не стал сулить мне золотых гор и заоблачных постов, а просто пугал расправой над всеми «непокорными» членами Ордена, если мы в грядущем сражении не примем сторону наместника Ферреля. Его угрозы на меня почти подействовали, и сегодня я всматривался в лица встреченных в Ордене магов, пытаясь увидеть в них что-то необычное. Но так ничего и не заметил, и с облегчением подумал, что Веннтин пытается одурачить меня. Или это «письмо» – очередная канцелярская подделка? Неужели им мало было одного раза, и они снова проверяют мою верность Императору и договору? Ответ писать не буду – никакого смысла нет, он и так знает (если, разумеется, получил мое предыдущее письмо) все, что я думаю по поводу его бредовых планов.

11 марта. Нынче утром, на семинаре, услышал замечательное сообщение – вскоре будет нарисован портрет Мастера Эннеллия. Затем картину повесят в холле Ордена, последней в длинном ряду Глав Ордена магов. Я тут же вспомнил про Бузза и его мастерство и подумал, что нужно сообщить ему о конкурсе художников. Не пожалел времени и сходил к нему в театр. Мне повезло, и я застал его за работой – он изготовлял свою очередную «декоративную» поделку (что-то на тему весеннего леса), весьма похожую на его прежние работы, но сделанную слишком уж прямолинейно. Мы немного поговорили о своих личных делах (оказывается, у него успел родиться третий ребенок, девочка!), а потом я поведал ему об орденском конкурсе. Он услышал о сумме вознаграждения и тут же забросил свою «картину». Мы отправились в Канцелярию, я представил Бузза писарю, регистрирующему претендентов, после чего возбужденный товарищ повел меня в таверну на левом берегу. Он практически уверен в том, что портрет именно его работы примет Эннеллий, а я подумал: «Только бы «декоративный» стиль не въелся слишком крепко в его руку: пусть лучше будет необычно, зато талантливо».

5 августа. Как я рад, что рана на плече оказалась несерьезной! Пока Буммонт сопровождал меня в Академию, вся рубашка пропиталась кровью (плащ я не стал пачкать). Там медик насыпал дезинфицирующий порошок на порез, наложил повязку и споро забинтовал мой страшный порез (еще сказал, что рукой шевелить нельзя). Сегодня уже почти не болит, зато ужасно чешется – а почесать-то и не получается. И как мне повезло и осколок (или даже кирпич) не свалился мне на голову – до сих пор не могу поверить. Вся наша роскошная пища (омар под огуречным соусом, фруктовый мусс и отличное темное пиво) оказалась засыпана стеклом и деревянными рейками, на которых держалась вся эвранская «витрина». Кто-то, конечно, пострадал более серьезно, нашлись и такие, кому попало прямо по макушке, но мне было не до них – я сам корчился от боли и орал. Проклятая толпа, громившая здание азианского торгового представительства, проголодалась так внезапно, что посетители, обедавшие в ресторане, не успели разбежаться. Я сам слышал, как кто-то из самых активных погромщиков крикнул: «А теперь закусим в забегаловке для богатеев!», и они тут же принялись засыпать «Эврану» битыми кирпичами. Спасибо Буммонту, он не растерялся и моментально увел меня из-под «обстрела», а то бы мне не только руку порезали (да и ему самому могло бы достаться). Мы выскочили через черный ход (Буммонт там все закоулки знает) и дворами добрались до Меловой, и тут уже было заметно тише. Когда мы вышли к Сермяжной площади, я уже чуть не падал – такая вдруг слабость накатила. Сейчас получше, хотя в Орден я, конечно, не пошел, отлеживаюсь дома. Полночи со стороны Береговой раздавался «народный» гул и крики воодушевленно грабящих торговую миссию и ресторан толп. Что творится в «Эвране», представляю себе с трудом, но вряд ли эти уроды станут ровнять ресторан с землей, все-таки его держат не азианцы. Их купцам сейчас несладко (если жизнь не потеряли, то уж весь свой товар – точно), а лавки их наверняка разрушены.

7 августа. Император настаивает на военном походе в Азиану. Геббот мне сказал, что сам правитель Эвраны, конечно, никуда не поедет – для этого есть маршал Хесстальн. Император уже немолод и вынужден доверять талантам своих военачальников. Я спросил: «Если поход состоится, кто будет представлять Орден?» Он печально наклонил свою бритую голову и сказал: «Очень многие, мальчик мой. Может быть, и мы с тобой тоже». И теперь я думаю, хорошо это или плохо, потому что я помню последнее письмо Веннтина (я был бы рад, если бы оно оказалось фальшивым). У многих магов Ордена (и меня в том числе) ввели в действие статьи договора, действительные в военное время. Единственная приятная новинка – платить будут на двадцать дукатов больше, а остальные всячески ограничивают мою свободу – и физическую, и творческую.

9 августа. Опять на моей улице «народные» волнения!.. Сегодня я решил пойти в Орден (плечо уже почти не болит, а повязку я два раза менял в Академии), но вдруг во время завтрака услышал со стороны Береговой какие-то непонятные шумы. Здание Народного совета оцепили гвардейцы и внутрь никого не пропускают. Сами народники в небольшом количестве сгрудились на противоположной стороне улицы и разжигали толпу антиимперскими речами. То есть призывали дезертировать из ополчения и всячески способствовать «укреплению» азианской независимости. Они мотивировали свои призывы тем, что, мол, уменьшение товаропотока из колонии даст толчок нашей собственной закостеневшей экономике, и образуются новые рабочие места. Звучало убедительно, но обидно для большинства эвранцев, собравшихся на улице (для меня, глядящего из окна, в том числе – и никакая рана, полученная от «патриотов», в этом вопросе не смогла бы меня поколебать). Боюсь, Народный совет может постичь участь азианской торговой миссии. Лучше бы народники (большинство из них – родственники крупных купцов и производителей; именно деловые люди Империи в конце прошлого века учредили этот орган «народовластия») издали проимперский манифест и возглавили ополчение.

12 августа. Объявили состав группы магов, которая примет участие в походе. В нее вошли Эннеллий, Дадденк и Таккульн, все со стажерами, а также Бекк и я. Дадденк будет заниматься водной стихией (много ли в горах воды?), Бекк трясти камни и почву, Таккульн жечь врага магическим пламенем, а я, соответственно, атаковать азианцев с воздуха, при помощи своей летающей «корзины». Эннеллий станет нас организовывать и объединять наши усилия. Ополченцы и гвардейцы будут находиться под командованием маршала Хесстальна, который при этом станет рекомендовать Эннеллию, как лучше громить узкоглазых. Я почти не сомневался, что меня возьмут в поход против азианцев – кто еще сможет летать над ними, отбиваясь от магических ударов и разведывая расположение войск (а то и швыряя в них магические бомбы)? Хорошо, что мамы нет в городе, нет нужды никого успокаивать (отец непоколебимо уверен в моей мощи и неуязвимости). Дециллий сказал, что тоже рассчитывал принять участие в походе, однако последнее испытание его нового светового оружия (луч при этом испепеляет цель) закончилось крахом – неожиданно лопнуло собирающее свет стекло, крайне сложное по составу и трудное в исполнении. Зиммельн был страшно зол и хотел оштрафовать Дециллия или даже судить как саботажника, однако Эннеллий поставил секретаря на место. Так армия осталась без сильного подспорья.

15 августа. Сегодня выступили в «северный» поход, как обозвало его командование армией. Взял с собой пачку листов, полную чернильницу и свежее перо, и все время таскаю этот груз с собой, в кармане плаща. Я хочу иметь возможность зарисовывать расположение противника, а также вести записи прямо на «поле» боя (то есть в гондоле, откуда я буду поражать врага). Есть еще официальный летописец, но он будет фиксировать подвиги военачальников и простых гвардейцев, а мне это не очень интересно. Шпионы донесли, что азианцы подтягивают к границе значительное войско, не уступающее по численности нашему, а вместе с нами по тракту пешком и в повозках движется тысяч двенадцать гвардейцев и ополченцев. Из сел, попадающихся на тракте, постоянно вербуются новые солдаты (самые крепкие крестьяне, не успевшие разбежаться), так что к предгорьям в наших рядах будет до пятнадцати тысяч воинов. Я пишу в своем лабораторном журнале (делаю вид, что фиксирую мысли по поводу предстоящих магических сражений).

16 августа. Наша немногочисленная магическая группа едет сразу за маршальской повозкой, в собственном фургоне. Спим мы тут же, благо места достаточно (хотя и тесновато, но это все же военный поход, а не «прогулка»). Пока есть время, распределяем обязанности (на время боя) и рисуем разные схемы взаимодействия. Мне в них уделяется вспомогательная (или основная, с моей точки зрения) роль – вести воздушную разведку и направлять удары Бекка и Таккульна. Дадденк замыслил растопить снеговые шапки (при помощи Таккульна) и бросить водные потоки на головы узкоглазых. Все остальные полагают, что при этом пострадают и наши, эвранские солдаты, но Дадденк упорствует и клянется, что легко справится с обезумевшей водой.

18 августа. Начались предгорья – повозка то ползет вверх, то скатывается вниз, подпирая крупы лошадей. Едва удерживаем их от паники. Здешнее злое солнце жарит, как в июле: у меня с лица стала облезать кожа. Эннеллию нездоровится, он второй день лежит в медицинском фургоне (для высших военачальников) и подкрепляет силы магическими снадобьями и целебным вином.

20 августа. Мы в нескольких часах хода от Гайерденского перевала. Хесстальн отдал приказ остановиться и выслать вперед отряд разведчиков. Пыль, поднятая нашим воинством, постепенно оседает обратно, однако на юге она все еще вьется – подтягиваются замыкающие колонну ополченцы. С нашего места видна большая часть колонны – ставка расположилась сбоку от тракта, в широкой расселине между скал. Здесь далеко не так жарко, как на равнине (хотя солнце по-прежнему светит очень ярко), и гвардейцы кутаются в меховые плащи. Я сам облачился в теплый свитер и вязаные штаны (все это выдали мне в Интендантстве накануне выступления, как и красную шапочку, но ее я не ношу, какая-то она глупая)… Продолжаю через несколько часов. Передовой отряд вернулся с перевала и сообщил, что противник соорудил на нем редут, который охраняет неизвестное количество солдат. В самом заграждении, конечно, оставлен узкий проход (шириной в один фургон), забранный тяжелой чугунной калиткой. Хесстальн собрал всех капитанов и Эннеллия в своем шатре и долго совещался с ними. Несколько минут назад Мастер явился к нам и приказал мне готовиться к ночной разведке на «корзине». Серьезно опасаюсь, что мои вещества могут не сработать в разреженном горном воздухе.

21 августа. Только что вернулся от Хесстальна, которому показывал схему расположения азианцев. С наступлением темноты я поднял в небо «корзину» и направил ее в сторону перевала, но полетел, конечно, не над трактом, а сразу поднялся локтей на двести (чтобы не врезаться ненароком в скалу). Путь занял около получаса (летел я очень быстро, на пределе возможного). Когда я увидел внизу свет от костров, замедлился и вообще постарался не очень влиять на парус – вдруг какой-нибудь их маг сейчас следит за небом: тогда он тотчас заметит свечение своего талисмана. Но никто не послал в меня сгусток магической энергии, и я методично пересчитал костры и палатки азианцев (и даже их тягловый скот – однорогих буйволов, на всякий случай) и набросал примерную карту местности. Западный бок тракта, действительно, представляет собой снежный склон, но снега на нем не так много (четвертинка луны позволила мне рассмотреть его). Через час выступаем. Я пока пойду со всеми, а ближе к гребню перевала заберусь в гондолу. Дадденков стажер загорелся желанием составить мне компанию, чтобы разить врага сверху, но учитель осадил парня – он ему понадобится на земле, для подтаскивания магических «снарядов». Основные силы нашей армии будут ждать, пока мы общими усилиями не разрушим вражеский редут, а затем ринутся в пролом, сметая низкорослых азианцев. Кстати, выяснилось, что управлять движением гондолы в горных условиях даже легче, чем на равнине.

24 августа. Спешно подготовил свою «корзину» к взлету – пришлось заменить пробитый арбалетной стрелой парус, чтобы не тратить лишние силы на маневрирование. «Корзину» обтянули несколькими слоями дубленой свиной кожи, и стрелы не берут ее (застревают). Эннеллий едва передвигается (кажется, у него что-то с сердцем) и все больше лежит в своей походной палатке, молча выслушивая рапорты магов. У меня не было времени навестить старика, я запрыгнул в гондолу и взмыл в небо (сейчас поднимаюсь вверх, чтобы оценить, в каком месте сражения нашим гвардейцам приходится хуже всего). Пока есть несколько минут, вкратце запишу события трех последних дней (как же качает, бес побери!). Тем более, что только недавно перестал идти проливной дождь, вызванный стараниями азианских магов. Но они просчитались – 22-го Таккульн (при моей поддержке с высоты) ударил в западный склон раскаленным воздухом. Возникший в результате водяной поток подхватил Дадденк и направил его в сторону врага. Но их маги оказались парнями не промах, да только им для спасения пришлось пробить брешь в своем же редуте (иначе как бы они смогли отразить вал воды?), что нам не удалось сделать в течение целого дня 21-го числа. Но к тому времени половина их лагеря уже была смыта на сотни шагов вниз по северному склону, и нам «досталась» едва ли пятая часть растопленного снега. Хесстальн протрубил отбой, и мы до вечера собирали по щелям снаряжение. Утешало нас то, что враг пострадал гораздо больше и наверняка понес значительные потери. Все, пора за дело… Похоже, Веннтин отрядил одного или даже двух из своих подручных, чтобы препятствовать мне сеять в их рядах панику и разрушения – я был вынужден отступить, чтобы не свалиться им на головы и не стать легкой добычей. Пока гондола облетает их магическую ставку с востока (там видны удобные скалы, которыми можно прикрыться), я продолжаю рассказ. 23-го утром в дело вступили лучники и Бекк, вызвавший лавину с того же самого, очищенного от снега склона. Веннтин ответил расселиной, прорезавшей тракт поперек (в щели сгинуло человек десять ополченцев). Я в это время сильным боковым ветром сбивал прицел у азианских лучников, и они вконец разозлились и стали осыпать мою гондолу стрелами: штук пять пробили ее насквозь, но, к счастью, застряли в корпусе оперением. Все, я достиг скалы на восточном краю ущелья, закрываю журнал… Пользуясь прикрытием, я развеял над ставкой Ферреля свой коронный состав и чуть ли не выкрикнул свое самое мощное заклятие. Опасаясь зацепить эвранских гвардейцев, с мечами в руках пробивающихся по узкому проходу между скал (к этому времени все лучники уже были выведены из строя), я породил вихрь в задних рядах врага и на западном, пологом склоне, где ожидали сигнала Ферреля свежие отряды оборонявшихся. Ни Бекк, ни Дадденк, ни Таккульн со своей магией не вступали в дело, опасаясь причинить ущерб нашим же воинам, но добавили силы моему прямому вихрю. Тот смел вниз сотни оборонявшихся (в том числе и конный магический отряд противника), многие из азианцев потеряли свое оружие и были искалечены. Мы заняли господствующую высоту на перевале всего за полчаса до наступления темноты. Я возвращаюсь в ставку Хесстальна, потому что прозвучал сигнал отбоя: атаковать во тьме бессмысленно, зря потеряем людей. Думаю, маневренность моей «корзины» явилась для Веннтина неприятным сюрпризом. Любопытно, что ни Ферреля, ни Хесстальна я со своей высоты так за все время кампании и не увидел: лишь адъютанты мечутся по позициям, отдавая приказания сотникам…»

Валлент вспомнил о красочном портрете азианского наместника, восседающего на коне в горделивой позе, и сумрачно усмехнулся.

«25 августа. Вот уже несколько часов, как гондолу несет в каких-то странных сумерках, но, как это ни удивительно, почти не трясет – видимо, я нахожусь на слишком большой высоте. Солнце скрыто непроглядными тучами (кажется, скоро оно и вовсе скроется за горизонтом), из которых еще недавно хлестал почти сплошной поток воды – если бы у моей «корзины» было непроницаемое дно, я бы уже, наверное, захлебнулся (пришлось сорвать с нее плотные шкуры). Характер туч такой, что они не содержат небесной энергии (представляю, как несладко бы мне пришлось при ударе молнии в гондолу). И внизу, и со всех сторон – такая же беспросветная пелена, только подо мной она еще и клубится, вяло обтекая едва заметные возвышенности. Из «подъемной» мази очень быстро вытекает ее сила, и приходится каждый час подновлять «покрытие» на парусе: видимо, вокруг меня незримо бушует такой мощный магический шторм, что он в одночасье «размывает» все мои заклятия… Около получаса пытался рассмотреть хоть что-нибудь, но безуспешно, так что куда меня несет, непонятно. Однако не на север, в этом я почему-то уверен. Увы, мы не смогли уничтожить магический корпус врага (их осталось трое, я видел) во главе с Веннтином, и они соединились и вызвали сплав трех стихий. Скала перед ними стала рушится, рассыпаясь на колючие осколки и формируя плотное и горячее, насыщенное кипящим паром облако, в нижней части которого, словно живая, шевелилась огромная куча потрескавшихся от жара камней. Оно медленно поползло по направлению к нашим позициям, и я в отчаянии вскинул руки к небу (чуть не выпав из гондолы) и прокричал самое страшное заклятие, чтобы остановить этот ужас… Лучше бы я дал ему убить половину наших солдат. Мой прямой вихрь, пущенный навстречу каменному облаку, встретился с ним и пробил небо от земли до звезд, и я вспомнил, что читал о таком явлении в каком-то древнем фолианте. Автор текста (не помню, кто) предостерегал всех от соединения самых мощных порождений четырех стихий, грозя страшной карой. Он оказался прав. Мы, все четверо, призвали темную часть мироздания, саму смерть, невольно, не желая того, сплавив свои способности и свою мощь и обратив ее вовне. Я раньше не верил забытому магу, не верил, что эта процедура может дать какой-то эффект, а теперь знаю – он говорил правду, указывая на опасность подобных опытов. Только кому теперь поможет это знание? Скала в месте столкновения черного облака и моего прямого вихря стала вспучиваться, образовалась воронка, из которой хлынула какая-то мутная субстанция. Она потекла вниз по ущелью, в обе стороны. Даже со своей высоты я почувствовал, какая она холодная – камни мгновенно покрылись изморозью и стали рушиться. Обвалился и уступ, на который взобралось командование азианским воинством, и Веннтин со своими людьми с нечеловеческими криками исчез в пылевой мгле. Но я все же решил спуститься, пока еще что-то было видно, хотя ужасный мутный туман стал так силен, что закрыл все небо. Гигантская воронка крутилась в сотне локтей от меня, размалывая камень под собой и с воем выбрасывая его из своего чрева. Наша ставка сильно пострадала – твердое основание горы сдвинулось, повсюду лежали трупы курьеров, военачальников, гвардейцев, кто-то из моих коллег в красном плаще, а край шатра Хесстальна вообще торчал из-под огромного валуна. Я привязал гондолу к какой-то палке и побежал к нашему фургону, стоявшему немного ниже по склону, между двух огромный камней. Там был только Эннеллий, он лежал с закрытыми глазами и тяжело дышал: изо рта у него шел пар, тут же оседавший на седой бороде каплями льда. Мои силы убывали слишком быстро, я опасался, что не успею вернуться в гондолу, чтобы покинуть убивающий все живое серый туман. Я подхватил Эннеллия (еще четверть часа назад он показался бы мне легким) и с трудом дотащил его до «корзины», а уж как я затолкал Мастера в нее, и не помню. Да только мощи моих вещества и заклятия не хватило, чтобы поднять нас в небо… Я чувствовал, как проклятая воронка посреди бывшего тракта, зияющая всего в сотне локтей от меня, высасывает из меня последние силы. И я оставил еще живого Мастера на белых от изморози камнях».

Пятая тетрадь Мегаллина выпала из рук магистра и мягко скользнула по коленям. Меллен, как живой, лежал перед его мысленным взглядом, а сверху на него стекала пронизывающая холодная мгла. И он не мог, не имел сил встать и подняться выше, чтобы не замерзнуть… Или ему все же повезло и он погиб раньше, от стрелы или удара азианского клинка?

«26 августа. Кажется, раннее утро – довольно светло здесь, наверху, и полная темень внизу, так что пока неясно, где я нахожусь. Но я твердо решил приземляться: тут, под облаками – и голодно, и холодно (в чернилах плавают кристаллики воды)… Повсюду ужасная сырость. Но по крайней мере видимость увеличилась и достигла нескольких тысяч локтей, так что спускаться к земле для ориентировки нет никакого смысла – можно смело лететь вперед. Мази осталось на донышке (как одной, так и другой). Жутко хочется есть, но вокруг голая пустыня: ни единого деревца, не говоря уж о домах. Подозреваю, что меня отнесло на восток, и продвинься я прежним курсом еще немного, угодил бы в дюны. И почему я не осмотрел фургон? Там наверняка должна была лежать хотя бы одна котомка с походным пайком. Но на самом деле я почти хочу заблудиться и умереть от голода, а еще лучше – попросту упасть прямо в «корзине» с большой высоты. Но я должен выжить, хотя бы для того, чтобы предостеречь магов от таких смертельных игр со стихиями.

12 ноября. Долго же я не решался записать то, что случилось после моего спасения! Но время лечит раны, и сейчас душа моя болит уже не так сильно, как в начале осени. В сентябре прошли выборы нового главы Ордена: им стал Деррек (по традиции, у нас принято оценивать человека по способностям, а не по возрасту), хотя поначалу совет магов склонялся к тому, чтобы выбрать меня. Но во время катаклизма погибли не все, и нашелся солдат, который видел меня с Мастером на руках. Он лежал на взгорке, над «текущим» под ним туманом, но так обессилел и замерз, что не смог окликнуть меня. Когда ледяная смерть схлынула в долину, он подкрепился из найденных в лагере припасов и (вместе с другими выжившими) пошел на юг. От него-то и стало известно, что я выгрузил умирающего Мастера из гондолы, которая не смогла взлететь, и в одиночку покинул Гайерденский перевал. Меня, конечно, никто и не подумал осудить (все-таки я честно попытался спасти Эннеллия, хотя он и так явно находился при смерти), но на пост Мастера я уже не мог претендовать. Поначалу хотел написать прошение о переводе в провинцию (хотя бы в Хайкум), но Геббот сказал, что это бесполезно – в столице и так острая нехватка магов, и Канцелярия меня не отпустит. Спасибо учителю: он поддержал меня в трудные дни.

18 ноября. Что ж, азианцы могут утешиться хотя бы тем, что «независимость» они получили. Кстати, отзвуки нашей магической битвы прозвучали по всей стране – в конце августа повсюду прокатилась волна ледяных дождей и ночных заморозков (а также «обычного» дневного похолодания), многие овощные и садовые посадки пострадали. Погибли томаты (и немного морковь, свекла и тому подобное) и озимые злаки – рожь, овес и пшеница, про чай и цитрусы я и не говорю, пришлось все срывать и перерабатывать в недозрелом виде. Похоже, в Империи ожидается голод: уже сейчас на рынке очень мало предложений, а от цен (особенно на фрукты) волосы встают дыбом.

813. 23 марта. Наконец-то подошла к концу эта жуткая голодная зима: сегодня с полей сошел последний снег, поля в Империи скоро будет засеяны злаками. Государственное зерно специально не пускали в продажу, ожидая весны. Выжившим остается с нетерпением ожидать лета, чтобы перейти, как в старину, на «природную» пищу. Уже сейчас повсеместно можно встретить продавцов «молодой» коры и почек. Подозреваю, что деревья в этом году будут стоять наполовину голыми – листья сохранятся только на верхушках. Не знаю, как справились бы родители, если бы не моя постоянная помощь – и углем, и продуктами. С разбоями все еще не удалось совладать как следует: какой может быть энтузиазм на голодный желудок? Сотрудники Отдела частных расследований и Криминальной стражи, кажется, сами готовы выйти на «промысел».

30 апреля. Я заметил, что «Храм Бога» заметно усилил свое влияние на толпу. Сектанты теперь уже не просто призывают народ «жертвовать» деньги, но и проповедуют свои воззрения (надо, мол, молиться о спасении рода человеческого, причем именно в Храмах, которых «должно быть» множество по всей стране). Нагло пользуются тем, что значительная часть членов Ордена погибла в Пятидневной войне. Надо признать, что для толпы их аргументы всегда будут звучать убедительно, какую бы ахинею они ни городили. А все потому, что сектанты открыто поддержали Народный совет и выступили против войны с Азианой, призывая гвардейцев дезертировать из армии, а ополченцев сдать оружие.

21 июня. Невиданный случай: несколько дней назад в Орден пришел секретарь имперской Канцелярии Зиммельн и собрал нас в библиотеке для доклада чрезвычайной важности. И в самом деле, сейчас уже поздний вечер, а я все еще не могу осознать его сообщение – с первых чисел июня в больницах и у зарегистрированных повитух не отмечено ни одного случая родов. По всей стране! То же самое происходит и в Азиане. Про остров Булльтек пока ничего не известно (у него крутой западный берег, и серый туман мог об него споткнуться). Слухи в народе плодятся, и в каждом из них виновными в повальном бесплодии оказываются именно маги. Хорошо еще, что азианские. Интересно, а как в самой Азиане? Очевидно, там полагают, что наслали на людей проклятие эвранские маги. Мне следует спрятать свои «боевые» записки в такое место, где их никто не смог бы обнаружить. После гибели тысяч людей (в результате моего вмешательства) вряд ли какое-нибудь другое известие могло так подействовать на мою окостеневшую душу. И я был порядком удивлен, когда узнал, что она еще не совсем умерла.

8 июля. Чем я отличаюсь от Бога? Слушал сегодня проповедь какого-то бродячего сектанта (выглядел он на удивление опрятно, а вот ни одного восстановленного «Храма» я пока не встречал). Один из его многочисленных императивов мне запомнился: маги, дескать, кощунственно овладели малой частью божьей силы – и вот, пожалуйста, довели народ до вымирания. Хотелось сказать ему: «Как он допустил появление в мире магии, если хочет счастья людям?» Вряд ли кто-нибудь усомнится, что мирная магия – благо. Если Бог действительно есть, я мечтаю о том, чтобы отнять у него всю его мощь. Пожалуй, если задаться такой целью, то для начала (в качестве провокации) вполне можно выбрать момент, приземлиться прямо проповеднику на голову и заявить: «Ты взывал ко мне? Вот он я, Бог!» Лучше даже сделать это в белоснежном одеянии до пят. И пусть «Он» попробует опровергнуть мое утверждение!

11 июля. Пожалуй, тот проповедник все-таки уличит меня во лжи. И такой простой способ мог бы сразу прийти мне в голову. Дело в том, что я не смогу оживить даже самого свежего покойника, а вот Бог, по утверждению сектантов, это умеет. Тем, кстати, и затыкает за пояс «всяких продажных магов, прихвостней Императора». Вопрос этот крайне скользкий и малоисследованный (пока что никто достоверно не наблюдал оживших мертвецов), а потому все мои контраргументы в споре с сектантом отскакивали бы от него, как зерна от стены. Вообще говоря, нужно предложить Гебботу заняться магией третьего уровня, хоть это и будет выглядеть шарлатанством и пустой тратой казенных средств. При этом, уверен, никто не осмелится возразить мне и подвергнуть актуальность данной темы сомнению.

814. 2 мая. Я удостоился звания «Заслуженный маг Империи», но радости мало: эта игрушка ни на что не влияет, даже на размер моего денежного содержания (просто записали этот факт где-то в канцелярских бумагах, и все). В наши дни гордиться этим глупо – мы все здесь скоро станем «заслуженными». Вот уже год, как население континента только уменьшается. На Булльтеке тоже никто не спасся, и я подозреваю, что если за морем есть другие острова, и там народ уже вымирает. Не вести ли мне более регулярные записи?

815. 14 июля. Не о такой периодичности (раз в год) писал я в прошлый раз! Полтора дня ничем не мог заниматься, просто ходил по городу и старался отвлечься от дурных мыслей. Позавчера от мамы пришло письмо (на мой адрес), в котором она сообщает о своей болезни и том, что уже выздоравливает. Оно было написано чужим почерком. И я понял, что сил у нее не хватает даже на то, чтобы удержать перо. Если она поправится, это будет настоящим чудом, потому что, судя по ее описанию, у нее холера. Труппа уехала дальше (проклятый договор!), а она осталась в Моннтиане, в местной больнице.

22 июля. Пришло извести о смерти мамы. Мы с отцом собираемся в Моннтиан. В провинциях свирепствует холера, и филиалы Академии переполнены больными.

14 августа. Съехал я со своей квартиры – пока отец немного не в себе, лучше мне с ним пожить. Все-таки я в домашнем хозяйстве намного больше него понимаю, сумею и пол подмести, и кашу сварить. А то к нему как ни придешь летом, вечно повсюду мусор, и чуть ли не в открытую крысы бродят. Может, и Зублины потомки среди них есть – приходят по «зову крови».

15 сентября. Приходили Реннтиги и долго рассказывали о том, как все случилось. Оказалось, что кроме мамы этим летом заболело еще три актера, двое из ни умерли в разных городах, в результате труппе пришлось «перекраивать» репертуар. Какое нам дело до их дурацких пьес? Наддина тоже приходила. Пока мы с отцом слушали треп Реннтигов, она приготовила картофельный салат и успела кое-что постирать. Как ни странно, отец совершенно бросил пить и связался с пресловутым «Храмом Бога». Заодно оставил службу в охране и почти все время проводит вместе с сектантами, занимается какими-то непонятными делами (по-моему, переписывает листовки и по домам их расклеивает). Денег, конечно, никаких не зарабатывает (но пусть уж лучше так, чем пропивать их), однако моего дохода достаточно, чтобы прокормить и не такую «семью», как у нас. Удивительно, почему он еще ни разу не попросил у меня средства «на восстановление Храма»?

16 сентября. Похоже, у меня прорезался дар предвидения. Стоило мне вчера написать про деньги «на Храм», как сегодня утром отец предложил мне тратить излишки именно на это «богоугодное» дело. Не обошлось, конечно, без сбивчивой проповеди о вине человека, позабывшего о своей миссии на земле и занявшегося богопротивными делами. Например, управлением погодой, переделкой ландшафта, самолечением и так далее. Интересно было бы посмотреть на него во время его болезни: как он воспримет предложение принять лекарство? Надо полагать, больше всех насолил Богу я, лишив его «подопечных» способности к деторождению. Хорошо, что никто не знает о моем прямом вихре на перевале (только маг сумел бы понять, что произошло на самом деле, а в живых из них остался только я). Тысячу раз говорил себе: «Надо будет получше спрятать эти записки», и по-прежнему держу их дома, в столе… Или я хочу, чтобы меня наконец разоблачили (смех в зале)? Думаю, дукатов десять в месяц можно будет ему выделять. А еще днем приходила Наддина и помыла во всем доме пол. Когда я возвратился из Ордена, она как раз заканчивала жарить вяленую баранину, которую вынула из подвала (я ее неделю назад с рынка принес и все ленился приготовить). Мы с ней поужинали вдвоем, и она рассказала мне о своей незаладившейся личной жизни и каком-то неблагодарном горшечнике, пропившем ее единственное золотое украшение. В общем, она быстро ушла от него обратно в родительскую квартиру.

9 ноября. Наддина уже почти месяц как живет у нас. И это неплохо – с меня свалилась большая часть разнообразных хозяйственных повинностей (пожалуй, что даже все). Чтобы не забивать себе голову, я просто отдаю ей практически все деньги, оставляю себе на несколько обедов, и только. Но обычно хожу домой – готовит она очень недурно. И папаша немного образумился, уже не так рьяно посещает своих разлюбезных сектантов, все больше ей помогает и даже один раз в театр водил (потом сказал мне, что больше такой глупости не совершит, слишком там все маму напоминает).

816. 31 мая. Жизнь в стране постепенно успокоилась: в самом деле, ни у кого не получится быть постоянно озабоченным мировыми проблемами. Люди просто живут (или умирают), не переживая по поводу скорой кончины цивилизации. Одно время думал взять себе ученика, но на испытание в этом году пришло ровно шесть человек. И это со всех окрестностей столицы! При этом почему-то продолжают плодиться самозванные маги, а попросту говоря, проходимцы, скупающие ингредиенты у купцов (к нам доходит едва ли половина товара, так что, боюсь, уже в этом году самим придется организовать экспедицию). Не представляю, где им удалось раздобыть книги по магии первого уровня: о втором они и не помышляют, не имея систематической подготовки. Но некоторые особо грамотные ухитряются делать копии и продают их за бешеные деньги. Я видел на рынке один такой труд, называется «Практическое руководство начинающего и опытного мага», и стоил этот «трактат» пятьсот дукатов! Его продавал человек, имевший позволение на торговлю предметами бытовой магии. Я открыл наугад несколько страниц, почитал и в ужасе захлопнул – некоторые рекомендуемые там упражнения и наиболее «действенные» смеси и заклятия способны с легкостью убить «начинающего мага» (при неосторожном с ними обращении). Пожалуй, учащихся по такого рода «книгам» спасает только их полная и беспросветная бездарность, не позволяющая им как следует задействовать истинную силу применяемых в магии иллюзий веществ.

817. 4 апреля. Деррека назначили секретарем Канцелярии; при этом он сохранил и пост Мастера. Видимо, по мере вымирания населения (и собственного старения) Император все большее внимание уделяет магии, а потому и отставил Зиммельна, отправив того заниматься экономикой (это любимый конек прежнего секретаря). По правде говоря, обязанности главы Ордена не слишком обременительны – в послевоенные годы к нам пришло только три стажера, каждому из которых определили своего учителя. Я тоже подавал заявку, но мне никого не дали. Глубоко же укоренилось подспудное предубеждение против меня, возникшее в 12-м году! Никто уже и не вспоминает о моей значительной роли в боевых действиях. (А ведь тот выживший гвардеец рассказал обо всем и подтвердил мой собственный рассказ.) Впрочем, новые стажеры действительно стали специализироваться на воде, земле и огне. И один из них, Пиннель, близок к тому, чтобы быть изгнанным из Ордена за прохладное отношение к учебе. Вообще, я подозреваю, что они пришли к нам только для того, чтобы нахвататься знаний на первом уровне и уйти на поприще торговцев прикладной магией (в прежние годы они не преодолели бы даже начальный этап отбора), а заодно, может быть, скопировать несколько наиболее простых прикладных трактатов. Дессон не последнем семинаре, после доклада одного из этих «стажеров», даже высказался в том духе, что надо прекращать прием в Орден. Все равно, мол, маги уже не нужны и оставшиеся с успехом протянут до конца времен. Как ни странно, почти все согласились с его предложением, и Мастер обещал поговорить на эту тему с Императором.

5 апреля. А сегодня ночью мне пришла в голову еще одна мысль, которая показалась мне в тот момент разумной: мощная ледяная волна, разрушившая способность мужчин к воспроизводству, подавила в них и не успевшие развиться магические способности. Следовательно, мы выстояли и сохранили себя как маги только благодаря нашей силе (но связь с магией жизни все равно потеряли, как и все остальные). Я даже встал, зажег свечу и записал это на клочке бумаги, а утром прочитал и подумал: «Никаких доказательств этому нет. Престиж Ордена упал так низко, что молодые люди просто не хотят связывать с ним свою судьбу». Надо будет закинуть идейку для обсуждения на следующем семинаре, пусть маги поломают головы, в чем тут дело.

22 октября. Приступил к разработке новой темы, согласно личному указанию Императора. Называется «Магия третьего уровня в трудах древних магов». Первую неделю даже не представлял, как к ней подступиться, а потом решил придерживаться самой простой системы, какую только можно придумать – читать фолианты по алфавиту. Конечно, далеко не все и не подряд (уж я сумею отличить заведомую чушь от действительно полезного знания), а то и ста лет не хватит.

818. 30 мая. В столице эпидемия холеры. Удивительно, что она не случилась раньше – наши возможности по поддержанию чистоты на улицах слишком невелики. Питьевая вода становится все грязнее, даже та, что выкачивается с самой большой глубины. Провинциальные поселения, кстати, уже давно страдают (если еще не вымерли) от разных заболеваний, возникающих вследствие загрязнения «мест обитания».

14 июня. Полез сегодня за солью в кухонный шкафчик и обнаружил рядом с приправами полупустой пузырек с крысиным ядом. Раньше его здесь не было, да и крыс мне удалось вывести иными средствами (умные зверьки избегают мой дом, да и дыры я все заделал). Я спросил у Наддины, зачем ей понадобился яд. Она пробормотала что-то по поводу приблудной крысы и пообещала показать мне трупик, который вскоре должен образоваться. Что ж, посмотрим.

29 июня. Все, с меня довольно, пора подшить эти многолетние записки и закинуть их в сундук, а то стал их просматривать – и так мне тяжело сделалось, что чуть не зарыдал, как мальчишка. Ведение дневника с каждым месяцем становится все более утомительным занятием – да и нет в этом смысла. Что ни говори, непроизвольно всегда пишешь для потомков; а откуда сейчас им взяться? Опять думаю над тем, чтобы снять квартиру поближе к Ордену, хотя сейчас я уже не такой бодрый юнец, как 15 лет назад, когда я мог чуть не каждый день торчать в кухне и варить себе пищу, ходить в прачечную и так далее… Наддка уже давно ведет себя так, словно хозяйка в моем доме. Вот пусть и отдувается, тем более что она и в самом деле умеет поддерживать нормальную жизнь. Все-таки хорошо, что я не сдал ее в Отдел. Да и, по правде говоря, я совсем не уверен в ее виновности, все-таки пару недель назад она продемонстрировала мне дохлую крысу. И еще – зачем ей это было нужно? Конечно, отец успел посетить с ней Канцелярию и зарегистрировать свой второй брак, поэтому все его «наследство» (дом) перешло к ней. И все же это не повод, чтобы травить пожилого человека, пусть он даже в последние месяцы помешался на своем Боге и дни напролет твердил ей о некоей «каре», а по ночам метался по спальне с криками: «Бес легкий!.. Забыли о душе!.. Где чистый дух человека?..» – и прочими в том же роде. Он умер в ночь на 19-е число. Его болезнь очень напоминала бы тиф, если бы не странные судороги, иногда сотрясавшие его; впрочем, я не Шуггер и плохо разбираюсь в медицине… Боюсь, что я тоже подцепил заразу: нынче с полудня постоянно мучает жажда и кружится голова, как при сильном перегреве тела. Кажется, скоро начну то и дело бегать в туалет, а это уже все признаки холеры, так что начал пить кипяченую воду (уже весь распух от нее). На днях Шуггер (на семинаре) объявил, что получил первый образец целебного порошка, в течение 2 часов подавляющий эту болезнь. Где он раньше был? Если я серьезно заболел, завтра придется отправить Наддину к нему за помощью».

Валлент потер уставшие глаза пальцами и водрузил последнюю тетрадь Мегаллина на левую стопку документов. Он так устал, разбирая почерк погибшего мага, что никаких других желаний, кроме как упасть на кровать, у него не осталось. Энергетическая разрядка, учиненная им «в гостях», порядком обессилила его; обновленный организм требовал длительного отдыха.

Глава 27. Насилие

На другой день, перед тем как ехать к Танниге, следователь решил навестить Орден. Шею пришлось повязать легким шарфом – воротник уже не спасал – но Блоттер, кажется, все равно что-то заметил или почувствовал и явно испугался Валлента.

– Шуггер уже пришел? – спросил следователь у привратника, задом отступавшего от него по направлению к своей комнатушке. Тот явно жалел, что так некстати оказался в холле, когда магистр вошел в здание. В его «виварии» бушевало зеленое пламя жизненной энергии множества тварей, при появлении Валлента разом проснувшихся. Магистр проник взглядом сквозь стены и выделил наиболее яркое пятно, формой напоминавшее козла – скорее всего, это он и был.

– Да, господин Валлент, он вот уже полчаса как здесь.

– Пойдем-ка к тебе, дружище, – приказал гость, надвигаясь на Блоттера.

– Зачем? – выдавил тот.

Валлент не ответил и толкнул дверь, едва не оглохнув от шквала злобных воплей. Вот уже второй день его занимал вопрос, способен ли он с помощью магии отнять жизнь у живого существа – для начала даже самого ничтожного, вроде таракана. Но выискивать по щелям этих гнусных насекомых было лень, и он остановил внимание на кудлатом козле, бившемся телом о прутья своей клети. Магистр наклонился и схватил зверя обеими руками за рога, прижав мордой к медным прутьям: накопленная за ночь мощь переполняла его.

– Что это вы делаете, господин Валлент? – сдавленно каркнул Блоттер, неосторожно хватая следователя за плечо.

– Отойди, – проговорил магистр, ловя затравленный взгляд замолкшего козла. Борода зверя почему-то тряслась сама собой, и это так насмешило Валлента, что он расхохотался, спровоцировав новый взрыв злобы обитателей зверинца. – Я провожу опыт.

Блоттер смирился и нехотя отошел к своему дивану.

– Тогда ладно, – пробормотал он, – тогда ничего… Для того ведь и держим. Опыт, конечно – дело важное… И не только козлика можно… – Прикрывая лояльными фразами собственный страх, он занялся своими «делами» – начал бессмысленно передвигать пакеты с кормом, какие-то ящики и прочую чепуху, стараясь не смотреть в сторону гостя, а через минуту и вовсе предпочел выйти вон.

Магистр, забыв о привратнике, сосредоточился и мысленно проник в зеленую оболочку твари, прикидывая, как лучше всего пробить в ней брешь и заставить истечь в пространство или, еще лучше, прямо в руки экспериментатора. На память пришли слова Мегаллина о слиянии четырех стихий, которое привело к глобальному оттоку ауры от всего живого, оказавшегося вблизи вихря. Нет, призвать одновременно все четыре компонента магии не получится, и Валлент попробовал хотя бы просто откачать часть энергии из козла, как он уже проделывал с летучей мышью и Амаггетой. Но его собственная жизненная оболочка активно отторгала козлиную ауру, и после нескольких безуспешных попыток магистр оставил свою затею.

Никакого желания встречаться с Шуггером у него не было, поэтому он вышел из Ордена и вновь оседлал Скути, оставленную им перед зданием. Объяснение неудаче с умерщвлением козла пришло быстро: его собственный организм был так переполнен силой, что в подпитке за счет чужой ауры не нуждался. А потому и отверг предлагаемою «пищу». Следовательно, ссейчас уже можно не тянуть к себе чужую энергию, а отдавать свою – желательно собрав ее в короткий, тугой удар. Он удовлетворенно похвалил себя за догадливость, когда вспомнил о своем вчерашнем посещении Наддины и «разговоре» с ее незадачливым сожителем. После длинной ночи силы магистра вновь бурлили в нем, время от времени пробуждая неясные желания, давно им забытые, а «фурункулы» пузырились, алчно впитывая мощь мироздания. Однако Валлент пока не решался верить собственным ощущениям – тем более, что плоть пока не подтверждала своей готовности к действиям. Пожелтевшую шею он еще вчера смазал целебным составом, не желая заработать заражение крови, однако новая мазь, похоже, и не думала бороться с «гноящимися» бугорками: очевидно, из них сочился вовсе не гной, а некая неведомая, внешне напоминающая его субстанция. Впрочем, магистр подозревал, что вливавшаяся в шею сила сама по себе несла некий очистительный заряд, препятствовавший развитию заразы.

«Как-то встретит незнакомого человека Таннига? – думал он, сворачивая на Восточную улицу. – Прогнать меня я ей не дам, а против крика довольно будет и платка».

Странное равнодушие к ходу собственного расследования вот уже несколько дней – с того самого момента, как он понял, что близок к повторению великого открытия Мегаллина – постепенно овладевало им. Казалось очевидным, что именно вивисектор Шуггер, движимый какими-то своими мелкими, гнусными побуждениями, ухитрился прервать славный путь талантливого мага. Так ничтожная, но смертельно ядовитая змейка способна неожиданно напасть из травы на человека и убить его одним укусом своего мелкого, но переполненного смертью зуба. И Шуггера, подобно этой змее, следовало раздавить. Однако остатки здравого смысла, не замутненные осознанием собственного величия, помогли следователю отложить на время вынесение приговора. Пожалуй, пока божественная суть Валлента не стала очевидной для всех, стоит обзавестись достаточными доказательствами Шуггеровой вины.

С каждым шагом лошади он чувствовал, как невидимая энергия, истекающая на него из глубин мироздания, смещается в его пах, все более настойчиво теребя и пробуждая его потухшую мужскую силу. Изумленный, Валлент вдруг понял, что вновь способен овладеть женщиной. «Что ж, Таннига будет кстати», – подумал он и ухмыльнулся, не без интереса представляя себе распластанную жену Шуггера, незнакомую и потому пока лишенную индивидуальности – просто характерный женский силуэт, и только.

Магистр расфокусировал взгляд, презрительно всматриваясь в копошащихся за стенами, в подвалах домов и на помойках людишек, собак, кошек и крыс. Они даже не подозревали, что мимо них проезжает самый обыкновенный с виду человек, которому вскоре предстоит стать Богом. «Пусть я не буду первым, – согласился с мимолетным внутренним замечанием Валлент, – но первый пал от руки убийцы, и никто не вернет его из могилы, даже тот, о котором на каждом углу твердят сектанты. Что ж, мне нужно будет показать им, на что я теперь способен». Валлент заставил себя вернуться к нормальному зрению и сформулировать ближайшую задачу: выяснить, каким образом Мегаллин оживил свое семя. Отвечая на этот вопрос, попутно в качестве маловажной задачки следователь рассчитывал разоблачить убийцу.

Вообще, многочисленные женщины «в окружении» погибшего мага, поначалу озадачивавшие Валлента, к данному моменту уже казались ему чуть ли не единственным необходимым элементом опытов с магией третьего уровня.

Шуггер жил достаточно скромно, занимая один из одноэтажных домиков на Восточной улице. В последние годы этот район населяли преимущественно бывшие крестьяне. Коренных жителей здесь с особой жестокостью выкосила прошлогодняя эпидемия холеры. Не забывшие о своих сельских привычках, новые обитатели притащили с собой или где-то украли мелкую домашнюю скотину и птиц, выпуская последних не только во дворы своих обветшалых домов, но и на пыльную улицу. Присматривали за живностью грязные «крестьянские» дети, зачастую прикрытые лишь рваными тряпками.

– Эй, дядя! – крикнул Валленту низкорослый мальчишка, скучавший под воротами. – Дай дукатик!

Одна из его куриц всполошенно прянула из-под копыт Скути, бестолково кудахтая. Магистр оживился и протянул к парню правую руку, шевеля губами недавно освоенное им заклинание прямого вихря. Обрадованный мальчишка было вскочил, надеясь заполучить монетку, но в этот момент поток воздуха, смешанный с пылью, закружил его, захватив в свою орбиту курицу и несколько фунтов мелкой пыли и мусора. Из тугого воздушного водоворота раздался невнятный вопль, быстро стихший, и Валлент милостиво пробормотал нейтрализующее заклятие. Вихрь медленно рассеялся, оставив после себя бесформенную кучку рук, ног, перьев и грязи. Худая грудь и лицо «крестьянского» ублюдка были расчерчены красными полосами и дырками, явно оставленными куриным клювом: очевидно, обезумевшая птица, слабо квохтавшая тут же, молотила им направо и налево.

Лошадь крупно дрожала под магистром.

Он расслабился и тронул поводья, но вдруг заметил, что бывшая полупустой улица заполнена десятком мужиков деревенского вида, стоящих по обе стороны от него, перекрывая отходы. Они хмуро сжимали свои нехитрые орудия – какие-то ржавые вилы, топоры и прочую домашнюю утварь. Арбалета ни у кого не было.

Из калитки робко вышла женщина, молча наклонилась над неподвижным мальчишкой и провела рукой по его растрепанным волосам. Валлент с усмешкой наблюдал, как она подняла его на руки, не обратив внимания на барахтающуюся в мусоре курицу – кажется, у нее были сломаны ноги и крылья – и, скованно пятясь, скрылась за забором. Нерастраченная энергия волнами прокатывалась по телу магистра, судорогами отдаваясь в кончиках пальцев. Он зло осклабился и вытянул левую руку вверх, к небесам, требуя у них поддержки, и по его желанию горячая энергия потекла сквозь ладонь, наполняя тело солнечной силой. Из пальцев правой руки непроизвольно стали срываться мелкие иззубренные молнии, одна из которых слегка опалила ухо Скути.

– Я – ваш Бог! На колени! – неожиданно для самого себя заявил он и провел вокруг поднятой рукой, взметая пыль на расстоянии нескольких локтей от лошади. Земля оплавилась и образовала неровные, гладкие желобки, оказавшийся на пути луча мусор почернел и рассыпался пеплом. Кольцо Мастера ощутимо обожгло фалангу.

Часть жителей квартала опустила «оружие», в сомнениях обмениваясь взглядами, а один громко сказал:

– Чудо жизни! Создай что-нибудь, а не убивай – и будь Богом, самозванец. А мы вознесем тебе хвалу.

– Служителей «Храма» наслушался? – разозлился Валлент. Крестьянин ударил в его самое уязвимое место, и мысль, что его может одолеть в споре какой-то мужлан, оказалась для магистра невыносимой. Он поднял лицо к яркому небу и мысленно воззвал к мирозданию, яростно требуя наделить его магией оживления. Через минуту он повернулся к курице и с силой попытался направить на нее часть своей тяжело колышущейся ауры. Вместо энергии жизни с его рук сорвалась короткая чадная молния и спалила гнусной «птице» хвост, заставив жертву подскочить на пару локтей вверх и хаотично забить в воздухе всеми своими перебитыми конечностями. Валлент обессиленно обмяк в седле, послав несколько жутких проклятий по адресу «истинного» Бога. Его заглушил гоготом мужиков, с хамскими физиономиями опиравшихся о свои орудия.

– Говоришь, ты Бог? – сквозь смех заметил тот же скептичный житель квартала, медленно приближаясь к Валленту с поднятыми вилами. Земля дрогнула под ногами недоверчивых зрителей, готовившихся расправиться с пришельцем, и разметала их по сторонам – сработала одна из эффективных иллюзий, освоенных магистром при изучении труда Лаггеуса. Скути встала на дыбы, сбросив седока в пыль, но он успел выставить согнутые в локтях руки и тотчас вскочил, готовый отразить нападение. Пока бывшие крестьяне поднимались и подхватывали свое «оружие», он уже заканчивал произносить первое пришедшее на память заклятие из Берттола. С неба упала тугая волна воздуха, совершенно не задевшая своего создателя: зато все остальные, включая Скути и нескольких незадачливых куриц, были сметены и отброшены к стенам домов и вдоль улицы, на десятки локтей. Стекла в зданиях лопнули и с перезвоном осыпались внутрь, а хилый забор за спиной магистра с треском упал, рассыпавшись на отдельные доски.

– Я – Бог, – отирая с ресниц и бровей дорожную пыль, твердо, вполголоса ответил он размазанному по фасаду оппоненту и склонился над своей лошадью. Изо рта у нее текла кровь, а глаза уже стали мутнеть – видимо, ей досталось больше, чем другим. Валлент переступил через нее брюхо – нужно было скрыться, пока не сбежался весь окрестный народец. Сейчас они еще прятались по своим темным щелям, опасаясь попасться могучему магу на глаза, и недоумевали по поводу его разрушительной злобы. «Наверняка думают, что в городе завелся сумасшедший маг-убийца, – насмешливо подумал он, свернув в ближайший переулок и удаляясь от места побоища. – Пусть: тем легче они примут мою способность к деторождению и восславят в веках». Горечь от собственного бессилия как «создателя» временами накатывала на него, отрезвляюще промывая сознание. Спустя четверть часа, едва переставляя ноги, магистр понял, что потерял всю накопленную мощь и уязвим как никогда. Ослабевший вследствие недавнего близкого контакта со стихиями воздуха, огня и земли, он сел на прибрежный камень и стал бездумно следить за вялыми листиками, проплывающими мимо него.

«Что я делаю? – размышлял он с отстраненной ясностью, впервые за последние дни освободившись от наплыва безликой, инородной энергии мироздания. – Человек ли я сейчас?» Сцена насилия над незнакомым мальчиком показалась ему дикой и противоестественной, как будто что-то чуждое проникло в душу магистру и заставило испытывать свои новые, чудовищные способности на первом попавшемся живом «материале».

Мутные воды Хеттики проплывали перед ним, мертвые до самого дна – ни единой зеленой блестки не мелькало в ее глубине.

«Неужели только так я могу избавиться от напряжения? – Безответные вопросы ленивыми червями копошились в его очистившемся в тупом разрушении разуме. – Такова, значит, плата за магию жизни?» И еще несколько столь же бессвязных мыслей посетили его голову, пока он неподвижно восседал на гладком валуне.

Визит к шуггеровской жене потерял для него всякую привлекательность, общее оцепенение организма едва позволило ему подняться и продолжить свой путь в сторону ремесленной школы. Сейчас он всерьез опасался преследования и даже снял плащ, повесив его на руку. Несколько раз Валлент оглянулся, но набережная была пуста, только вдалеке прогуливалась случайная молодая пара. Они не обращали на магистра внимания, и он успокоился, вернувшись мыслями к расследованию. «Свидетелей преступления всего двое, – думал он, старательно отгоняя от себя видение кровавых ран на груди мальчика и полумертвой Скути. – Это сам убийца Шуггер и Маккафа. Вивисектор наверняка будет отпираться, а еще того хуже, вздумает меня уничтожить: и скальпелей, и силы у него довольно. Следовательно, нужно встретиться с Маккафой и допросить ее».

Погода для начала августа стояла необычная – прохладная и ветреная. Валлент поднял едва тронутый желтизной лист ясеня и взглянул на него «проникающим» зрением. Плоский кусочек некогда живой древесной плоти все еще нес в себе бледные зеленые искорки, вяло ползавшие по бурым жилкам. Черное омертвение захватило большую часть листка, и лишь в гладком хвостике еще гнездился едва заметный осколок ауры. Магистр, поддавшись внезапному исследовательскому порыву, приказал своей собственной жизненной оболочке выделить часть себя павшему обрывку дерева. Шея, обезображенная вулканчиками гноя, ощутимо нагрелась и направила узкий ручеек искристой зелени непосредственно в правую руку, сжимавшую листок. Тот встрепенулся и расправил края, а острый желтоватый кончик как будто потемнел. Однако спустя минуту, когда Валлент прекратил поддержку ауры в листе, тот снова съежился и вернулся в прежнее состояние. Следователь разжал пальцы и выпустил «подопытного» на волю. Небольшого усилия оказалось достаточно, чтобы мироздание вновь одарило его своим теплом и принялось восстанавливать силы «своего» человека.

«Я всего лишь подтвердил старое наблюдение Мегаллина: жизнь нуждается в непрерывной поддержке». Магистр сейчас уже с трудом вспоминал описание опытов погибшего мага.

С каждым шагом бодрость возвращалась к следователю, и вскоре он уже раздумывал над тем, не повернуть ли ему назад, чтобы навестить-таки Таннигу. Но здравый смысл взял верх. Пожалуй, ему не стоит больше появляться в районе Восточной улицы, чтобы понапрасну не плодить бестолковые жертвы. Вернулась и ясность мысли, огорошив Валлента вопросами: «Неужели Деррек сам не изучил показания охранной системы Ордена? А если все-таки изучил, почему не разоблачил Шуггера?» Никакой связи с событиями сегодняшнего дня они не имели, тем сильнее задев следователя, так что тот в недоумении остановился и рассеянно уставился вдаль. «А если он знал о Шуггере, почему указал на Даяндана?» Очевидно, Деррек хотел запутать Валлента, осложнив ему расследование – если секретарь вскрывал своего крокодила, а это наверняка имело место, другого оправдания его ложным указаниям не было. Магистр даже несколько раз хлопнул себя ладонью по голове, будто желая основательно встряхнуть ее содержимое. «Почему он покрывал Шуггера? – такая скудная мысль родилась у него через несколько минут. – Неужели он в действительности не хочет, чтобы я раскрыл это преступление, и лишь подчиняется желанию Императора?» Так и не придумав ни одного, даже самого неправдоподобного объяснения Дерекковым действиям и словам, он вновь пошел вдоль реки, постепенно возвращаясь мыслями к более насущным проблемам. Сейчас вовсе не смерть Мегаллина по-настоящему волновала его, а ускользающая от него магия жизни.

Миновав серое здание ремесленной школы, когда-то оконченной Мегаллином, магистр перешел по мосту Хеттику и свернул налево, намереваясь пройти через весь парк, чтобы сократить дорогу к Ордену. Его следовательский запал временно угас, а опыт с листом возродил некоторый интерес к систематической работе. В ящике стола его безропотно ждали пшеничные зерна; но тяга к «традиционным» исследованиям недолго владела помыслами магистра. Услышав со стороны ипподрома нестройные крики и топот копыт, он направился к центральному входу в парк. Живые подопытные вновь привлекали его значительно больше, чем какие-то безответные зерна. Кроме того, каждый миг, проведенный им под солнцем, дарил ему некую толику силы.

«Скачки в середине недели?» – удивился Валлент, миновав ворота и заметив у входа на ипподром пару явных завсегдатаев, помогавших ипподромным букмекерам.

– Эй, господин! – крикнул один из них, когда Валлент приблизился. – Поставьте на нового скакуна. Их вчера доставили из Горна. Присмотритесь…

Не отвечая, магистр прошел под трибуны и вскоре выбрался к первому ряду, забитому праздным народом. Всего здесь находилось человек сто: среди обычных посетителей сновали букмекеры и старались всучить им билетики, принимая по десять дукатов на забег. Лошади успели скрыться в стойлах, но над разбитой колеей все еще висела пыль.

– По какому поводу скачки? – поинтересовался следователь у ближайшего наименее грязного зрителя, с мрачным видом пересчитывавшего горстку мелких монет. Тот закончил счет и поднял на магистра тяжелый взгляд.

– А денег не жалко, отец? Из Горна коней привезли, на День Императора – сегодня проверяют, все ли с ними в порядке. Заодно и народ известили, вот и веселимся.

– Что, не повезло?

– Так лошади же новые, сразу и не угадаешь, кто как выступит.

– А что эти прохвосты говорят?

– Говорят, сивый лучше всех там выступал. Вот я и поставил на него, а он только третьим пришел.

Кто-то тронул за рукав Валлента и сказал:

– Поставьте на лошадку, господин. – Рядом уже стоял нарочито невзрачно одетый человек с портфелем под мышкой. – Вы впервые на скачках?

– Какие же это скачки, – хмыкнул магистр и достал из кармана серебряную монетку в сотню дукатов. – Кто участвует?

– По именам пока не знаем, господин, – подобострастно ответил букмекер и резво раскрыл свою папку. В это время в загонах уже показалась вторая партия из пяти лошадей. На них сидели жокеи, каждый в неповторимом наряде. – Которая? – быстро спросил он.

– В красном жакете, ставлю все.

Букмекер заметно вздрогнул, бросил быстрый взгляд на дно своего портфеля и покосился на стоящего позади него массивного типа, с равнодушной тупостью смотревшего куда-то сквозь Валлента.

– Принимается. – Он вынул маленький красный листок с ажурно выписанной на нем датой, приложил к нему вымазанный в краске перстень и всучил билет магистру, взамен приняв монету. В тот же момент воротца распахнулись, наездники стегнули животных и сорвались с места, сопровождаемые улюлюканьем и ободряющими криками. Не зная, как звать лошадей, зрители выкрикивали невнятные междометия и вопли вроде «гони!», «наподдай!» и прочие. Заразившись энтузиазмом масс, Валлент присоединился к народу в общем порыве. К сожалению, его зверь – пегий в бурые пятнышки – выступал не слишком удачно, после первого же круга отстав от лидера на два корпуса. Позади него скакал только жокей в белом костюме.

– Да, потеряли вы свои денежки, – сочувственно проговорил сосед, решивший поберечь свои дукаты. Букмекер тактично помалкивал, профессионально сохраняя каменное выражение вороватой физиономии.

– Посмотрим, – буркнул Валлент. – Сколько кругов бегут?

– Три.

Первая лошадь уже прошла половину второго круга, с каждым локтем приближая свою победу. Магистр незаметно развернул в сторону состязающихся кольцо с золотой лягушкой и отдал мысленный приказ подогреть «своего» неповоротливого скакуна сзади. Лошадь встрепенулась и прибавила шагу, стремясь уйти от чего-то непонятного и обжигающего, насевшего не нее в районе хвоста. Конкуренты один за другим оставались позади, с морды животного летели мелкие хлопья пены, но ликующий жокей продолжал охаживать свою лошадь коротким стеком.

Неудивительно, что он закончил забег первым, на целый корпус опередив «малиновый жакет». Толпа исторгла коллективный разочарованный вопль, сдобренный малой дозой радостных интонаций.

– Тебе везет, – протянул сосед Валлента, завистливо взглянув на него.

Букмекер вновь покосился на сопровождающего его громилу и нехотя запустил руку в сумку.

– Странно все это, – пробормотал он, отсчитывая двести пятьдесят дукатов – в его горсти осталось совсем немного мелких медных монет и одна серебряная сотня. – Еще раз?

– Довольно. – Магистр спрятал деньги в карман плаща и стал проталкиваться к выходу с ипподрома. Оглянувшись через несколько шагов, он успел заметить, как букмекер сделал какой-то знак своему человеку, и тот спрятался за спинами зрителей, ожидающих очередного забега. Валлент сообразил, что этот тип последует за ним, чтобы постараться перехватить в каком-нибудь переулке, когда поблизости не будет гвардейцев, чьи серые мундиры мелькали через каждые десять-двадцать локтей. Ему показалось, что еще один человек смотрит на него с неподдельным интересом.

Волнующаяся людская плоть действовала на Валлента почти так же, как прозрачное небо, вновь наполняя его теплом. Но магистр все еще с отвращением вспоминал сцену на Восточной улице, а потому спешил покинуть толпу, пока не обезумел от избытка мощи. Перед выходом его внимательно осмотрела пара солдат под предводительством капрала, высматривая атрибуты букмекера – если бы они обнаружили их и у него не оказалось позволения, его ждало бы длительное тюремное заключение. Выигранные деньги, к удивлению Валлента, почти не обрадовали его. Дались они ему довольно легко, кроме того, за последнюю неделю он слишком изменился, чтобы придавать им серьезное значение.

Пройдя по Аллее, он свернул направо, огибая казарму, затем налево, углубляясь в знакомый переулок. Вскоре должно было показаться здание Отдела.

Внезапно из-за угла обшарпанного дома на него выскочил виденный им на ипподроме мужик. Он с мнимым добродушием скалился, глядя прямо в глаза следователю, и поигрывал кривым, но длинным клинком.

– Уйди с дороги, – бросил Валлент, начиная поднимать руку с артефактом Деррека и произносить про себя заклинание прямого вихря, так полюбившееся ему за свою простоту и эффективность. Но тяжелый топот за его спиной прервал магистра на полуслове, и магия развеялась в пространстве вхолостую, отдачей больно ударив его в грудь. Обернувшись и отступая вбок, он успел заметить ипподромного громилу, а за ним – фигуру букмекера, второпях вляпавшегося в кучу пищевых отбросов. Вслед за этим массивный кулак, скользнув, ударил Валлента в лоб; он потерял равновесие и снова попытался выкрикнуть заклятие, уже лежа на камнях, но ему вывернули запястье, и он хрипнул от боли, опять смазав последние слова.

– А, так ты маг-самоучка! – зло возопил букмекер, подбегая к лежащему следователю и пиная его в живот. – Я так и думал. Сними с него кольцо! – приказал он помощнику, и золотая лягушка тут же была сорвана с пальца магистра. Третий злодей вспорол полу Валлентова плаща, и на камни выпали деньги, мгновенно присвоенные хищной рукой.

– Делись, – заявил громила.

– Эй, я тут главный, – сказал букмекер и требовательно вытянул раскрытую ладонь. Обладатель ножа медленно высыпал в нее награбленное и принялся обшаривать скрючившегося от боли в боку Валлента.

Внезапно сразу с трех сторон возникло пять или шесть гвардейцев, среди которых находился облаченный в короткий темно-красный плащ молодой человек. В руках он вертел свиток, перевязанный шелковой ниткой. Грабители и букмекер застыли с выражением изумления на лицах, даже не попытавшись скрыться – все возможные пути отхода прикрывали солдаты. Валлент с трудом поднялся на колени.

– Вовремя, – просипел он. – У них мои золотое кольцо и деньги, двести пятьдесят дукатов.

«Собственность» следователя незамедлительно перешла к молодому человеку в красном.

– Господин Пиннель, сто пятьдесят дукатов – мои, – заявил осмелевший букмекер. – Он применил магию на ипподроме и заставил свою лошадь прийти первой.

– Знаю, – лениво проговорил тот. – Но сейчас это улика. Капрал, кандалы.

– Не имеете права! – взвизгнул ипподромный завсегдатай, отскакивая в сторону и натыкаясь на крепкие руки гвардейцев. – У меня позволение!

– Проваливай, скотина, – обронил Пиннель и отвернулся, – пока я не привлек тебя в качестве свидетеля.

Грабители испарились вслед за своим хозяином. Солдат поставили Валлента на ноги, и капрал застегнул у него на ногах железные кольца, скрепленные короткой цепью.

– У вас есть постановление об аресте? – без всякой надежды спросил он, уныло рассматривая свиток в руке предводителя гвардейцев.

– Я еще час назад подписал его, – заверил тот бывшего следователя и подал знак солдатам. Валлент подумал, что его бросят в камеру Отдела, к остальным задержанным, но они повернули налево, в сторону Береговой улицы. Тогда он догадался, что его собираются заточить сразу в крепость. Дело принимало очень неприятный оборот. С другой стороны, он даже обрадовался, что не предстанет перед Груммельном в таком неблаговидном качестве.

Цепь позвякивала на булыжниках мостовой, время от времени цепляя и волоча за собой ошметки сгнившего мусора.

– В чем меня обвиняют? – спросил магистр. Лишившись артефакта Деррека, он чувствовал себя так, словно с него сорвали одежду и вели по улице нагишом. Во время схватки с грабителями его платок съехал вниз, обнажив лиловые фурункулы. Энергия по-прежнему питала их, но без кольца пропадала втуне, рассеиваясь обратно – Валлент не умел самостоятельно удержать ее в своем теле. Ноги ослабели после первой же сотни метров, и он с трудом волочил по камням тяжелые кандалы.

– Убийство и мошенничество, все с применением магии, – охотно ответил Пиннель, с любопытством рассматривая золотую лягушку. С помощью своего талисмана, засветившегося ярким белым светом, он успел оценить ее силу и прикидывал, не надеть ли ее на собственный палец, но с явным сожалением отказался от этой затеи. Возможно, он опасался того, что магистр заговорил кольцо, и оно принесет захватчику неприятности. – Ваши «проделки» отразились на моем амулете так, будто вы призвали в союзники саму тьму.

«Тьма? – подумал магистр. – Я стал проводником тьмы?»

Он в замешательстве провел ладонью по шее, стирая с нее заскорузлую корку гноя и сукровицы. «Не верю». Он с горечью понял, в какую зависимость от «подарка» Деррека впал всего за десять дней, прошедших с начала расследования. Один из солдат поддержал его под локоть, он пробормотал слова благодарности и прикрыл глаза. Аура «ушла» из окружающих его людей, он уже не видел ее.

– Я хочу, чтобы вы доложили обо мне Императору, – вдруг сказал он, вскинув голову. Гвардейцы сдержанно засмеялись, а Пиннель насмешливо проговорил:

– И как о вас доложить?

– Я магистр Валлент, занимаюсь по его просьбе частным расследованием.

– Моя служба в том и состоит, – сказал Пиннель через минуту, – чтобы защищать Империю от сумасшедших магов-самоучек вроде вас, господин Валлент.

– За что же вас тогда выгнали из Ордена? – немного невпопад осведомился магистр. Его догадка оказалась верной – Пиннель дернулся, будто получил удар между лопаток, и бросил острый взгляд на арестанта. Очевидно, он собирался что-то ответить и уже раскрыл рот, но передумал и мрачно сжал губы. Тут показались массивные деревянные ворота крепости, не открывавшиеся испокон веку: все проходили на территорию учреждения через боковую калитку.

– Привет, Пиннель! – дружелюбно воскликнул капрал, встретившийся им во дворе тюрьмы. – Ты еще не пробовал задерживать стариков, прихватив отделение гвардейцев?

«Стариков?» – равнодушно мелькнуло в голове Валлента.

Имперского магистра передернуло, его лицо скривилось в неприязненной гримасе, но он сдержался и ответил вполне спокойно:

– Занимайся своими делами, Клуппер, и не лезь в мои. Это опасный преступник, владеющий высшей магией.

– Ого! – Капрал уважительно оглядел своего нового «гостя» и отступил в сторону, пропуская процессию к мрачному зданию кутузки. Валлент был так слаб, что взглянул на мужа Динники лишь мельком, – лицо служивого ни о чем не сказало ему, и Клуппер, конечно, тоже не узнал арестованного, поскольку не присутствовал на процессе по делу Блобба. – Что же он не разметал вас при задержании?

– Займись патрулированием, пока я не сообщил о тебе Стоннхесу.

– Ну, это ты можешь… Капралы сами не «патрулируют», пора бы тебе знать это, братец.

Пиннель холодно промолчал. У входа гвардейца заменил служащий крепости, также одетый в серый мундир, и все спустились в подвальное помещение, где держали наиболее злобных и «неисправимых» преступников, в том числе имевших магические задатки. Под конец пути магистр уже едва передвигал ноги, со звоном волочившаяся за ним цепь, казалось, весила фунтов двадцать. Его ввели не в обычную камеру, а в специальную, предназначенную для допросов и пыток. Солдат поджег от своего факела другой, торчавший в стене рядом с металлической дверью, затем посадил Валлента на грязную скамью и приковал его к вделанному в стену крюку.

После его уходв Пиннель наклонился над магистром и зловеще произнес:

– А теперь объясните мне, откуда вы знаете про Орден магов.

– Кто же о нем не знает? – усмехнулся Валлент.

Молодой человек выпрямился со сжатыми кулаками и придвинул свой трехногий стул едва ли не вплотную к скамье. Сполохи от горящего над его головой факела метались по его лицу подобно отблескам некоего пожара.

– Ладно, начнем с ваших сегодняшних подвигов. Чего вы добивались, напав на беззащитного мальчика? Зачем вы, кроме того, повлияли на результаты забега? Неужели вы не знали о существовании нашей службы, отслеживающей все незаконные проявления магии второго уровня в Ханнтендилле и его окрестностях? Кто вы такой, наконец?

Разумеется, Валлент знал о такой службе. Сейчас он без особенного раскаяния укорял себя за неосмотрительность; общая слабость тела вновь довлела над его духом.

– Я уже сказал вам, что меня зовут Валлент. Доложите обо мне Императору или его секретарю Дерреку, – сказал он, прислоняясь к ледяной стене. Холод приятно освежал горящую шею, и он был даже благодарен тюремщикам за то, что его поместили под землю, ограничив неконтролируемый им поток силы, центром притяжения которой стали его многочисленные фурункулы.

Пиннель еще раз повертел перед глазами золотое кольцо Деррека, внимательно рассматривая лягушку. Что он смог увидеть в тускловатом, колеблющемся свете?

– Я помню это кольцо, – с некоторым удивлением, обращаясь скорее к самому себе, проговорил он и вскочил. Сильнейшее сомнение промелькнуло на его лице, быстро переродившись в смесь уважения и замешательства, которой он одарил Валлента. – Но освободить вас я пока не могу, у меня есть свои обязанности.

Магистр услышал, как хлопнула дверь камеры, и магистр остался в полном, абсолютном мраке. Руки, завернутые ему за спину, касались пальцами стены, и он вдруг ощутил, как подземный холод, преодолевая камень, медленно распространяется по телу. Чужеродная энергия мироздания неотвратимо оставляла его, бессильная или пробиться сквозь каменные плиты, или совладать с темной силой самой земли.

Время потеряло для него значение – он словно повис в бесконечной, вытягивающей из него силы пустоте, но окончательно утратить связь с реальностью, к счастью, мешало жесткое ложе. Сколько прошло часов с момента заточения, Валлент не знал, но момент, когда он расслышал за дверью шаги, все-таки настал. В камеру ворвался невыносимо яркий свет факела, и теплый гвардеец снял кольца с запястий магистра.

– Помогите господину Валленту подняться, – приказал знакомый голос Бессета. Солдат подхватил следователя и поставил его на ноги. Все четыре конечности, не желая разгибаться, наполнились тянущей болью вперемешку с покалыванием, и если бы не поддержка, он непременно растянулся бы на полу.

– Ты пришел освободить меня? – не раскрывая глаз, бесстрастно спросил магистр, отворачивая лицо от близкого, чадящего огня.

– Да.

– Прошу извинить меня, господин Валлент, – вступил невидимый Пиннель. – Я лишь выполнял уложение о магическом контроле в столице. Я не знал, что у вас есть приказ Императора, вы же не показали его мне.

Ему никто не ответил. Ступая наугад, то есть доверившись солдату, Валлент пошел вместе с остальными по гулкому коридору. Когда огонь факела оказался позади него, он поднял веки, однако от помощи не отказался, не будучи уверен в своих силах.

За воротами тюрьмы их ждала повозка. Бессет помог магистру забраться в нее, сел сам и кивнул вознице, еще одному парню в сером мундире.

Валленту все еще было холодно. Он кутался в свой летний плащ, не чувствуя его на теле. Как будто тьма из подземной камеры тянулась вслед за ним, не позволяя прикоснуться к теплому воздуху на поверхности. Юноша тем временем молча надел ему на палец артефакт Деррека и сунул в карман горсть монет, «выигранных» на скачках. Из сегодняшних похождений Валлент, кажется, выходил даже с некоторым приобретением.

– Этот идиот Пиннель всегда отличался административным рвением и никогда – особенным умом, – заметил Бессет через несколько минут. Зрение быстро возвращалось к следователю, и он наконец прямо взглянул на своего бывшего помощника. Тот сидел напротив него с мрачным видом и косился в окно. Солнечный свет почти ушел, неохотно проникая в крытую повозку. Колокол на часовой башне пробил десять раз. – За это, собственно, его и отчислили из Ордена магов, – продолжал юноша. – А еще за неумеренное интриганство. Как вы себя чувствуете?

– Сносно, – пожал плечами магистр. – Тебя прислал Деррек?

– Разумеется. Он приказал мне доставить вас домой.

Выглянув в очередной раз в окошко, он что-то крикнул вознице, и вскоре коляска остановилась у ворот Валлентова дома. Собственная вывеска показалась хозяину чужой и нелепой. Его прежнее занятие бытовой магией выглядело сейчас для него так же смешно и скучно, как для взрослого – игра ребенка с деревянными кубиками.

Тисса встретила их сразу за дверью.

– Что случилось? – испуганно выдохнула она, помогая отцу стянуть грязный, воняющий отбросами и сырым казематом плащ. Сапоги последовали в угол, вслед за верхней одеждой.

– На господина Валлента напали грабители, – пояснил Бессет. – Но нам удалось все вернуть.

– Согрей ведро воды, – попросил магистр. О своем пребывании в крепости он решил ей не рассказывать.

Глава 28. Ключ к заклятию

Мироздание вновь приняло его под свое крыло, «простив» магистру кратковременную разлуку с ним.

Лежа в спальне, освещенной единственной свечой, он смотрел сквозь потолочные балки в небо и скользил глазами по точкам редких звезд. Часть из них была закрыта облаками, но «проникающее» зрение легко преодолевало пелену небесного тумана, уводя сознание за границу реального мира, соединяя его с чуждыми, недостижимыми звездами. «Готов ли ты принять наш дар?» – читал магистр в их неровном мерцании – иногда облака или крыша все же закрывали от него яркие точки.

Ему приснилось, как он бредет по бесконечной снежной равнине, оживить которую не в состоянии даже летнее солнце – только он сам. Он шел по щиколотки в белой рыхлой каше, а за ним оставались проплавленные вмятины из его следов. В их глубине прорастали мелкие цветы, принявшие от него частицу его тепла и силы. Оттого и разливался в ступнях холод, что сквозь них вытекала на землю его собственная аура. Но пространство замкнуло на его шее свои невидимые линии и непрерывно питало его собой, не давая иссякнуть. Равнина внезапно замкнулась, превратившись в круг, его края поднялись и устремились навстречу друг к другу, сходясь в некоей точке в вышине. Зимнее солнце исчезло – он сам стал им, взлетев к середине образовавшейся сферы. Цветы, «посеянные» им, тянулись к нему тонкими стеблями, потому что пришла пора размножения, а их пыльца лежала в чашечках, и некому было развеять ее по миру. Ведь здесь не дул ветер, не жужжали пчелы и не порхали бабочки. Пестики рывками сжимались и вытягивались, дрожа. И тогда он создал ветер, поместив себя в кокон абсолютной пустоты. Весь воздух устремился к нему, закружив густое облако цветочной пыльцы и разбив его о прозрачную оболочку. Оттолкнув от себя этот вихрь, он развеял крошечные частицы цветочной жизни по миру, и благодарное растительное царство поглотило его – он радостно растворился без остатка в стеблях, лепестках и листьях.

Проснулся Валлент от того, что легкие заныли, требуя воздуха. Он вскочил на постели и задышал будто рыба, брошенная на дно лодки – мелко и нервно. Все оказалось в порядке, но ощущение удушья еще долго не давало ему расслабиться. Кольцо Мастера жгло палец, и он даже пощупал его, желая убедиться, что оно и в самом деле раскалено. Но артефакт был даже холоднее кожи.

Во время завтрака магистр уже чувствовал некоторый подъем сил. Краски вновь заиграли на окружающих предметах. Кажется, он все-таки стал частью некоей высшей структуры, – более того, ему казалось, что не просто каким-то гвоздиком в ней, а самим сердцем, – приняв у нее власть над всем миром. «Экая чушь!» – подумал он и заметил наконец отлично приготовленную Тиссой ячменную кашу.

В окнах просматривалось холодное августовское небо, замусоренное редкими, хилыми облачками.

– Ты хорошо выглядишь, – сказала Тисса. – Только почему ты в последнее время повязываешь на шее платок? Раньше я не замечала за тобой такой привычки.

– Мерзнет, – брякнул магистр, любуясь аурой дочери, переливающейся оттенками зелени. Она влекла его, хотелось погрузиться в это море жизни и оплодотворить его.

Но он справился с этим навязчивым порывом и вернулся к ближайшим планам. Первым делом следовало закончить с документами Мегаллина, с особенным тщанием вычитывая его рассуждения о магии третьего уровня.

– Бессет оставил вчера пятьсот дукатов, сказал, что ты их заработал, – недоуменно проговорила Тисса. – Хочешь взять их себе?

Магистру понравилось, что она не спросила его, за какую работу можно получить такие огромные деньги.

– Потрать на хозяйство, – отмахнулся он и прошел в свой кабинет. Стопки бумаг, нетронутые, по-прежнему лежали на столе. А непочатый флакон с Мегаллиновым веществом Валлент еще вчера спрятал в свой «магический» шкаф.

«Дорогой друг Мегаллин! – писал Веннтин в своем первом послании. – Не зная твоего адреса, посылаю этот листок в Орден, чтобы Блоттер передал его тебе в руки. Скорее всего, ты удивишься, получив мое письмо, но, поверь, продиктовано оно сугубо благими намерениями, а также верой в твой разум, который не раз приводил меня в восхищение во время твоих блистательных докладов на орденских семинарах.

Азиана – исключительно культурная страна с многовековыми традициями, разительно не похожими на эвранские. Влияние на местную жизнь наших представлений о «правильном» обустройстве быта столь же невелико, сколь и навязчиво. Достаточно сказать, что отмена Императором принятой здесь системы наказаний за преступления по-прежнему вызывает неприятие у населения и негласно игнорируется. Феррель не так глуп, как может показаться «постороннему» эвранцу: давая своим местным «вассалам» большую политическую и судебную (но, увы, не экономическую) самостоятельность, он обретает тем самым некую «поддержку», и народ более спокойно принимает наше вмешательство в его дела. А деятельность филиала вообще встречает всеобщее одобрение – тут говорят, что уже ради помощи в становлении азианской «магической школы» стоит терпеть грабительскую экономическую политику Империи. Признаться, люди тут талантливые и исполнительные, так что приходится жестче подходить к отбору стажеров Ордена, иначе меня захлестнули бы толпы учеников. Впрочем, мне и так уже некогда заниматься чем-либо, кроме работы с подрастающим поколением местных магов и управлением погодой. Но ближе к делу. Я знаю, что ты вернулся в Ханнтендилль (не скажу, откуда, а то в другой раз останусь без свежих новостей), и предлагаю тебе подумать над возможностью приехать в Азиану и присоединиться к моим усилиям. Осознание собственной значимости для жизни всей страны – непередаваемое ощущение, и ты мог бы познать его сполна, пестуя собственных учеников. Мне больно видеть, как Империя присваивает заметную часть труда азианцев, позволяя нашим купцам беспошлинно торговать на этой земле и за бесценок приобретать изделия местных металлургов. Дошло до того, что последним с прошлого года приходится покупать позволение на разработку собственных недр! Одно это способно распалить население до такой степени, что с ним не справится даже полк гвардейцев, приписанный к резиденции наместника и уже погрязший в карательных (и грабительских!) экспедициях, разоряя «незаконные» шахты и разворовывая большую часть награбленного. Тавтология, скажешь ты? Увы, нет. К сожалению, официальное обращение Ферреля к Императору не дало результата – Эвранской Империи требуется все больше денег и меди для их чеканки…»

Валлент выпустил пару абзацев заумных экономических рассуждений.

«…Если тебе дорог мир в Империи – прости за выспренний слог, – помоги азианцам в меру своих сил. Напоминаю тебе, что буду рад видеть тебя своим сотрудником, обещаю достойную (весьма) оплату труда, роскошное жилье и прочие блага древней азианской цивилизации. Ты можешь спросить: а как же договор с Канцелярией? Однако в нем множество статей, и среди них найдутся лазейки, нужно лишь заручиться поддержкой секретаря или, лучше, кого-нибудь из его помощников (здесь хороши все средства, в том числе и сомнительные – машина государственной власти давно прогнила).

Надеюсь на скорую встречу, Веннтин».

Валлент озадаченно хмыкнул и развернул второе письмо «азианского» мага.

«Приветствую тебя, Мегаллин! Но на этот раз, к моему сожалению, не как возможного друга и союзника, а как будущего врага. Или ты был настолько осторожен, что ответил мне предельно лояльно и безлико? Впрочем, не исключено, что перлюстраторы просматривают и орденскую служебную переписку – в таком случае заранее извиняюсь за резковатый стиль письма.

Подросло первое поколение азианских магов, и сила их не уступает, а во многом превосходит взращенную веками силу эвранцев (и мою собственную, кстати). Не закономерно ли это? Свежая кровь способна пробудить зревшие подспудно способности, и сейчас наш «филиал» силен как никогда. Фактически уже вы, там, становитесь магической «провинцией», – настолько слабы ваши работы (доказательством тому – «Вестник Ордена…», этот набор вялых банальностей). Но ты пока еще силен, надо признать. Твоя теория и практика воздухоплавания вдохновила одного из моих учеников на собственные исследования в этой области. Придет день, когда он тоже поднимется в небо, чтобы обрушить на Империю свою магическую мощь…

…Еще не поздно одуматься и снять кабалу с Азианы. Лояльность Ферреля к Императору имеет пределы: любой дрогнет, когда гвардейский корпус разрывается между резиденцией и подпольными фабриками по производству оружия (к слову, весьма эффективного и долговечного, не в пример эвранскому). Пока еще не дошло до крови – Феррель знает, что случится, отдай он приказ о серьезном наказании хоть одного азианца…

…Что можешь сделать лично ты для спасения (своей!) страны? Подай в отставку, если не можешь (или не хочешь) приехать сюда, чтобы противопоставить себя бездумной и грабительской политике Ханнтендилля и не участвовать в разрушительной войне, которая вскоре разразится, если Император не смягчит свои экономические тиски. Присоединитесь к Народному совету – тогда, может быть, имперские вояки не решатся применить войска. Без магии власть Императора уже давно несостоятельна».

Неудивительно, что Мегаллин посмеялся над самоуверенными словами адресанта и оставил его угрозы без ответа, предпочтя надежный хлеб отечества сомнительным благам чужой «страны». Магистр спросил себя: «Как поступил бы я на месте Мегаллина?», и признался, что так же точно. Жаль, что человеку не дано заглянуть в будущее.

Среди писем завалялось три вполне новых листа с записями Мегаллина, лишенных ссылки на год их создания. Но уже после первых строк Валлент знал, что появились они в прошлом году.

«16 сентября. Я практически закончил просматривать библиотеку в поисках дельных трактатов, касающихся магии жизни. Столько мусора мне еще не приходилось видеть: почти все в древности, да и не так давно почившие маги словно считали себя обязанными высказаться по этому поводу. Но пока что у меня имеется лишь одно по-настоящему ценное наблюдение, и то принадлежащее мне. Все последние годы я множество раз прокручивал в голове картину последнего боя с азианцами – она была живым воплощением слов Аппертина (я нашел-таки его фолиант! но поздно виновато пожимать плечами) об опасности бездумного «сваливания» стихий в кучу. Все же остальные исследователи упорно настаивают, что лишь такой путь и способен привести к успеху в деле поиска магии третьего уровня. «Негоже отбрасывать мнение уважаемых людей прошлого», – так думал я долгое время, натыкаясь на разные вариации одних и тех же постулатов. И в то же время я собственными глазами, на Гайерденском перевале, убедился в их порочности. Собственно, я потому и взял в руки перо (хоть и зарекся делать это), чтобы «поделиться с потомками» свежей мыслью, которой я разродился. А ведь она, можно сказать, шесть лет валялась на поверхности, дожидаясь того счастливого мига, когда я нагнусь и подниму ее. Вот моя догадка: магия воды оперирует не только водой, но и льдом; огонь дополняется невыносимым холодом, монолитный камень – пылью, а воздух – пустотой, то есть своими противоположностями.

1 октября. Я специально поторопился записать в прошлый раз лишь самое основное из своей «оригинальной» идеи. Удивительно, что никто до меня даже не пытался брать в расчет другие крайние проявления стихий, всякий раз стараясь свалить в кучу воду, камни, пламя и прямой вихрь. Разумеется, в теории – на практике такой «фокус», насколько я понимаю, удался только раз. Пишу эти бесстрастные, четкие слова, а у самого внутри все холодеет, будто погружаюсь в прорубь… Предварительная комбинация такова: песок, лед (как сплав воды и холода) и обратный вихрь, то есть пустота. Размышляя над этим неестественным сочетанием магических компонентов, я думал – почему именно они могут привести меня к постижению «таинства» жизни? Не потому ли, что жизнь как явление вообще противоречит природе? Самые безобидные на земле – растения, они всего лишь разрушают единство и целостность почвы, на которой растут. Далее по возрастающей приходим к человеку как «венцу природы», ухитряющемуся не только гадить на земле, но и засорять воду и воздух, и при этом собственным телесным теплом и очагами колебать тепловое равновесие в мире. Ладно, пусть человек угоден Богу, и пусть (предположим) «он» действительно создал нас, как утверждают сектанты (собственно, другой законченной и логичной версии и не существует). Зачем «ему» понадобилось противопоставлять жизнь и «мертвые» стихии, людей и животных, животных – друг другу и растениям, все – всему? Загадка… Впрочем, моя специальность – магия воздуха, и любой адепт Храма, скорее всего, разгромит меня наголову, а потому на сегодня закончу. Послушать, что ли, бродячих проповедников?

3 октября. Сегодня опять подумал – лучше бы я сдох тогда на войне или от холеры, как моя мать (или от тифа, как отец – если он не был отравлен). Но я остался жив. Язык (точнее, перо в руке) не поворачивается благодарить Шуггера. Сам не понимаю, отчего я не забыл ему убийство Зубли? Знал бы он, что по моей вине не родились (и, боюсь, уже никогда не родятся) многие тысячи младенцев – как бы он ко мне относился?

21 октября. Вот бы сделать так, чтобы не пришлось вызывать самое настоящее столкновение стихий, а только сымитировать его, «обмануть» мироздание. Очень уж мне не хочется стоять в центре ледяной песчаной бури, задыхаясь от нехватки воздуха! Это нормальное желание приводит меня к парадоксальному вопросу: можно ли получить реальный результат собственных усилий, оперируя магией иллюзий? Пожалуй, мое стремление оградить себя от разрушительного влияния стихий завело меня в тупик… Написав эти слова, я еще примерно час размышлял над равнозначностью разных разделов магии: нельзя ли, скажем, ограничиться реальной компонентой одной лишь воды или (и) воздуха, все-таки просто мокнуть на ветру гораздо проще, чем при этом еще и коченеть в студеном песке? Голова идет кругом от подобных проблем. Я настолько удалился от магистрального пути магии, что мой доклад на семинаре уже мало кто поймет. А потому и не буду его делать, хоть Деррек и просил меня поделиться с коллегами результатами своих изысканий.

12 ноября. У меня сработало древнее заклятие! Я видел слабое зеленое свечение вокруг своей руки, но очень недолго и смутно. Аппертин пишет: «Увидевший свет жизни велик духом и подобен самому Богу, ибо жаждет он овладеть этой магией и подчинить себе сущее, как никто на земле. И означает это, что он – богоизбранный». Вольно же подобными фразами прикрывать «эфемерность» своих утверждений! Как он мог писать такое, не имея перед собой примеров (иначе бы он упомянул о них)? С другой стороны, может быть, так и есть – только лишь такая бесконечная вина перед людьми, подобная моей, могла пробудить неуемное желание подчинить себе магию жизни? Впрочем, к чему эти умствования! Я увидел ауру, и довольно (пусть пока нечетко и расплывчато), первый шаг мной сделан. Старину Аппертина можно возвращать на полку».

На этом заканчивались осенние записки Мегаллина.

«Здравствуй, сынок! – прочитал Валлент на следующем листе, крайне мятом и потертом. Слова словно разбегались друг от друга, текст «украшало» несколько клякс и непонятных потеков. – Только, пожалуйста, не пугайся, со мной все в порядке, просто немного ослабела за время болезни. Вот и попросила сестру написать тебе, я-то сама лежу, а она пишет, что я ей диктую. Я специально не стану отсылать конверт на наш домашний адрес, чтобы эта бумага не попалась отцу, а то ведь ты знаешь его. А ты у меня сильный…» Магистр с усилием оторвал взгляд от документа и аккуратно сложил его. «Нет, – подумал он. – Не нужно этого читать». Потертый уголок листка мягко касался его дрожащей ладони: опять почему-то вспомнился Меллен, уходящий по пыльному тракту на север.

Следующая тонкая стопка листов, очевидно, заканчивала первую часть Мегаллинова дневника, попавшую к Валленту в самом начале расследования. Волнуясь, магистр приступил к чтению.

«Приветствую тебя, мой ученик! – было написано на первом листе. – Если ты читаешь эти строки, то продвинулся по моему пути достаточно далеко и даже, может быть, близок к постижению магии третьего уровня. Не советую тебе забегать вперед и искать на последней странице разгадку: поступив так, ты разочаруешь меня… Честно говоря, я и сам пока не знаю, чем закончится мой сегодняшний опыт (Маккафа обещала навестить меня), а пока я упаковал все свои вещи, которые могут тебе понадобиться, в одну коробку и собираюсь оставить ее на видном месте, чтобы ее поскорее нашли. Ну и посмеюсь же я, читая нынче вечером (или завтра) эту писанину! 2 июля 819 года».

«Посмеяться не вышло», – подумал Валлент и перевернул листок.

«5 апреля. Нет, без «элементов» быта в моих записках никак не обойтись – исследования вступают в практическую стадию, когда придется взаимодействовать с женщинами (и не только с гнусной Наддиной). После того, как в ноябре прошлого года я впервые смог увидеть слабые отблески жизненной оболочки, окутывающей тела людей (потребовались специальные стекла для глаз!), эксперименты имеют конкретное внешнее выражение в поведении ауры. Сейчас уже с трудом представляю, как я мог действовать практически вслепую, не видя результата своих трудов.

22 апреля. Мучимый бестолковыми воспоминаниями, полез сегодня под кровать и достал свой старый сундук, набитый бесполезными бумагами. Те, которые меня не интересовали (следовательно, другим они и подавно не нужны), безжалостно свалил в кучу – изрядный ворох мусора набрался! А потом отнес все это в печку и растопил ее. Смотрел на огонь, и в голове вертелась глупая мысль, что я сжигаю часть себя самого.

14 мая. Наконец-то я полностью прозрел! А все потому, что мне не хватало чисто мнимой (то есть компонентной) поддержки моим истинным (то есть волевым) потугам до конца овладеть аурой, но понял это я только недавно. Три дня назад я поговорил с Дессоном, и он подсказал мне, какая смесь сможет расшевелить мое внутреннее зрение (теоретически, конечно, реально никто не пытался делать это). Точнее, эта мазь просто усиливает все магические способности человека, а не только одно лишь «зрение». Я спросил у него: «Почему же маги не пользуются этим средством?» – «Оно запрещено к применению, – ответил он. – Организм человека не в состоянии выдерживать долгое время такую нагрузку. Все «взгляды» мироздания – есть мнение, что и Бога тоже – обращаются к нему, даря этому магу невиданную и разрушительную мощь и подчиняя себе его душу. Состав вещества передается от учителя к ученику, и мне о нем стало известно от Бекка. И теперь я передаю его тебе». Я долго молчал, переваривая его слова (очень уж все это напоминало мне сцену из дешевой пьесы), а потом спросил: «Почему же ты выдал мне секрет этого ужасного состава?» – «А зачем мне скрывать его? – улыбнулся он. – Ты ведь знаешь, каккие теперь времена… Ты применишь его, если другого способы выполнить задачу у тебя не останется». Так вот, позавчера я смешал небольшую склянку, получилось вполне приличное беловатое вещество наподобие дамского крема, но лишенное приятного запаха (такое впечатление, словно я натолок в ступке тараканью «икру», хотя ее там вовсе нет). А вчера втер ползолотника себе в шею, как посоветовал Дессон (близко и к голове, главному человеческому органу, и к сердцу), и вот теперь имею результат! Зеленая аура приобрела настоящую, яркую сочность и глубину, я как будто могу потрогать ее рукой. Пока буду продолжать работу над синтезом заклятия, глядишь, дело и сдвинется с места.

23 мая. Дерзкая девка настолько мне надоела, что я решил проучить ее. А то в последние месяцы я все больше замечаю, что она считает себя главой «семьи»: отнимает у меня чуть ли не все деньги, затаскивает в постель, как только ей приспичит, и тому подобное. А вчера вообще забралась ко мне в комнату (якобы с целью приборки) и наткнулась на мою мазь. Я думаю, что она запомнила ее запах от моей шеи, он ей сильно не понравился, иначе зачем бы она вздумала прятать флакон? Я собрался использовать еще немного его содержимого, не нашел и чуть не пристукнул эту дуру! Честно говоря, она всегда была такой, но я предпочитал не обращать на это внимания, сейчас же думаю: «Какого беса?» Мне ничего не стоит поставить ее на место. И только одна неприятная мыслишка закопошилась при этом в моей голове: как бы она не отравила меня, как моего бедного «набожного» папашу. Похоже, я и сам не сознавал, что именно эта трусливая мысль весь последний год мешала мне дать ей по морде и выгнать за порог. А потом подумал: «Скажу ей, что подозреваю ее в смерти отца. И если со мной что-то случится, мои друзья из Ордена распотрошат ее до нутра и подвесят на Конной площади за ноги». Наверняка такая угроза отрезвит ее тупую голову. Хотя видит Бог, никакого смысла травить меня, словно крысу, нет!

26 мая. Похоже, мое навязчивая идея свести разрушение от бушующих стихий на нет дала некий умозрительный плод. Однако он изрядно горек! Придумал я на первый взгляд полную несуразность – заточить стихии в собственное (то есть мое) тело (фигурально, конечно: на самом деле я не собираюсь грызть лед пополам с каменной пылью). Завтра попробую составить хотя бы самое простое заклятие (к примеру, о «внутренней» влаге, а с холодом и землей пока подожду). Видимо, с помощью длиннохвостой жабы и свежей колодезной воды.

2 июня. Как ни стараюсь вытравить из дневника «быт», не всегда у меня это получается. Однако же сейчас упомяну свой последний магический эксперимент (или он уже медицинский?). Опыты на людях настолько увлекательны (не то что возня с какими-то пшеничными зернами), что я постараюсь привлечь к их проведению как можно больше «помощников». Тем более, никому не нужного человеческого материала вокруг довольно. Начал с наиболее доступного – Блоттера, для чего пришлось арендовать лошадь и отправиться в ближайший к Ханнтендиллю балок. Удивительно, до чего много там всяких тварей, не видимых обычным зрением! Выследил гадюку и спеленал ее банальным вихрем, так что она даже и опомниться не успела, как оказалась в мешке. Потомки смогут прочитать о моем опыте в лабораторном журнале, но про его итог я все же скажу: растительная и животная ауры тождественны.

3 июня. Сегодня подумал: «Почему я сразу не начал с опытов на людях, а возился с какими-то нелепыми зернами?» И тут же одернул себя: как бы я научился с легкостью манипулировать чужой аурой? К тому же аура растений – легкая и податливая, с моей тогдашней слабоватой подготовкой, без «внешней» помощи (спасибо дессоновой мази) я вряд ли смог бы совладать с аурой человека. Разве что крысы или суслика…

20 июня. Ввел в Дессонову мазь новый компонент (пыльцу лимонницы), придавший ей желтоватый оттенок. Я вычитал в одной книжке о якобы высокой степени связанности бабочек с энергией мироздания. Почему именно бабочек? Оказывается, все дело в их способности трижды менять форму на протяжении своей жизни. Вот я и подумал – если бабочка может менять свою форму, то человек, возможно, тоже! Пусть я и не превращусь в куколку (если полагать себя некоей «гусеницей»), и тем более в яйцо, то есть надежда, что почувствую внутренние позывы к деформации, этакую телесную «гибкость». Тогда, может быть, легче будет затолкать в себя все четыре стихии. Начать решил с малой дозы «сверхмази», чтобы враз не окочуриться, если что-нибудь пойдет не так, как я замыслил.

24 июня. Сегодня с утра втер в шею еще пару золотников своего вещества. И уже чувствую, как мощь неудержимо нарастает во мне. На шее при этом вздулись мерзкие прыщи, постоянно истекающие липким «гноем», но показать их медикам или даже Дессону я не решился – вдруг они вздумают вырезать их или, того хуже, предрекут скорую смерть? К тому же я думаю, что это вовсе не гной, а что-то вроде первичной субстанции, из которой состоят ткани организма. Я боюсь не успеть сформулировать заклинание и погибнуть от избытка энергии (и так каждый день расходую ее на разные глупости – без толку гоняю облака на небе и волны на Хеттике).

26 июня. Долго думал – кого бы еще подключить к эксперименту? В Мунне я полностью разочаровался, ибо понял: подозрение в ее бесплодии (скорее всего, она занимается своим ремеслом с довоенного времени) лишает меня уверенности в благоприятном исходе опыта. А без уверенности не будет и успеха (это я четко понял). И все же я не исключаю того, что синтезированное мною заклятие не вполне совершенно и попросту не срабатывает так, как задумано. Благодарение «Богу», вспомнил о Танниге! Даже если она не согласится принять меня, я все равно выберу момент и заявлюсь к ней, когда Шуггер будет в Ордене. Я не забыл несчастного Зублю, чье чучело пылится в подсобке. Кто-нибудь мог бы мне заметить: «Мегги, дружище, Шуггер спас тебя от смерти, когда ты подцепил холеру!» Что мне возразить этому доброхоту? Во-первых, я вполне мог бы и сам излечиться, потому что вовремя поставил себе диагноз и стал пить кипяченую воду. Во-вторых, да, формально спас, потому что ему некуда было деваться – он сам объявил о своем изобретении (порядочная гадость, к слову сказать, наизнанку выворачивает). Скажем, если бы он несколько лет назад (со своим учителем) отказался удалить у Императора больную кишку, забитую мусором – ему это сошло бы с рук? Так и в моем случае, только я не какой-то Император, сейчас я уже почти Бог – так же, как он, любого могу убить одним лишь желанием. В последнее воскресенье проходил случайно через рынок, и какой-то петух при виде меня стал орать как сумасшедший. Хорошо, что я не ношу на улице красный плащ, а то толпа могла бы возбудиться, и неизвестно, чем закончилось бы дело. И так мне его гнусные вопли не понравились, что я взял и придушил его на расстоянии – просто слепил вокруг мелкой тупой головенки шарик пустоты, он и околел. Я не стал смотреть, как восприняли внезапную смерть мерзкой птицы оказавшиеся поблизости люди, и поспешил уйти. Думаю, с человеком тоже никаких проблем не должно возникнуть: ему ведь тоже надо дышать! А пустой кокон намертво прилипает к коже, это мне под силу обеспечить.

27 июня. Мысли прыгают в голове как сумасшедшие – опыт снова не удался! Я все сделал так, как и планировал, но в последний момент что-то не заладилось и заклинание не сработало: передачи моей жизненной силы собственному мертвому семени не произошло. Я подозреваю, что в этом виноват проклятый козел, который завопил под окном в решающий момент – он заставил меня запнуться на полуслове. (Динника за все время не издала ни звука, закрыла глаза и стала как деревянная чурка под топором.) А несколько минут назад мне принесли ответ от Танниги: она пишет, что я могу навестить ее послезавтра.

29 июня. Похоже, я опять потерпел крах – как я ни старался, оплодотворения Танниги не случилось, но на этот раз я склонен винить ошибку в своей формуле. На «глаз» мне не удается определить, где она коренится: мускулы леденеют, суставы хрустят так, будто «смазаны» настоящим песком, а вены вздуваются, грозя лопнуть. То есть все происходит именно так, как и предполагалось – а «жизнь» не передается! Сегодня половину ночи не мог заснуть, все думал над тем, вправе ли я «загонять» стихии в собственное тело, превращая магию действия в магию иллюзий. Хорошо, пусть я смогу обмануть мироздание, «создав» лед и пыль в самом себе (допустим, что для придания своему семени подвижности этих мнимых «стихий» достаточно). Но акт передачи жизненной силы (обретшему-таки подвижность семени!) не может быть мнимым, он только тогда происходит на самом деле, когда его подталкивает нечто действительно реальное! И тут ничего, кроме моего родного воздуха, мне в голову просто не приходит; то есть, скорее всего, мне остается только провести зачатие с одновременным применением обратного вихря, хотя бы самого маленького.

1 июля. Вернувшись сегодня из Ордена, около часа валялся на кровати (уже успело стемнеть) и обдумывал каждую букву своего заклинания… Додумался до того, что заменил последний слог последнего слова (вычитал о новом слоге у Крисса), и в тот же миг вся формула словно засверкала перед моими «преображенными» глазами, источая прозрачно-зеленый свет! Значит, она – правильная. А потом я трезво посмотрел на нее и увидел: в ней таится ужасная опасность, потому что этот последний слог – частица для придания предельной устойчивости всей фразе (ее-то, этой устойчивости, я и боялся все последние недели, как теперь понимаю). Эту частицу изобрел сам Крисс Кармельский, он часто применял ее и добивался с ее помощью неплохих результатов. Я записал ключ к заклятию (оно на последней странице моего лабораторного журнала) и уронил голову на стол, будто силы вовсе покинули меня… Пламя свечи дрожит на буквах моей формулы, они плывут и меняют форму, словно живые. Чего же другого я мог ожидать? Так просто, без смертельного риска, Богом на земле не стать. Если хватит решимости, завтра попытаюсь провести опыт с Маккафой – я на днях встретил ее в коридоре Ордена и долго развлекал рассказами о своих самых безобидных экспериментах. Она обещала заглянуть в субботу, то есть завтра, ближе к вечеру».

Последним в этой тонкой пачке лежал практически чистый лист бумаги, на котором Мегаллин написал всего лишь несколько пар символов, соединенных стрелками. У Валлента не возникло никаких сомнений относительно смысла этой записи: она означала, что вместо одних букв в составленном погибшим магом заклинании следовало подставить другие. И теперь оставалось только раскрыть на последней странице лабораторный журнал Мегаллина и провести замену согласно «инструкции».

Глава 29. Последний опыт

Магистр открыл ящик стола и достал оба портрета – зрелого мага и юной девушки. Расположив их друг напротив друга, он расслабил глазные мышцы и наблюдал, как черные щупальца от Мегаллинова лица протянулись вперед и стали пульсировать в окружающем клочок бумаги пространстве, словно нащупывая источник жизненной силы. Маккафин портрет они только потрогали, – он был мертв и не представлял интереса, а вот тело Валлента их заинтересовало. Он мысленно обратился к небу и призвал к себе поток энергии: шея в ответ заныла и раскалилась, зато с пальцев магистра стали срываться короткие молнии, с каким-то нечеловеческим восторгом поглотившиеся изображением погибшего мага. Внутренности магистра как будто стали леденеть, желудок и голова наполнились чудовищной тяжестью, и если бы он не сидел, то непременно бы упал. Ему даже показалось, что стул под ним зашатался и заскрипел ножками, едва не рассыпаясь от напряжения, но это, конечно, было иллюзией. Приток силы из окружающего пространства еще больше усилился; Валлент понял, что начинает задыхаться, и в последний момент перед тем, как уронить портрет Мегаллина на стол, изображением вниз, он ощутил, что вновь стал полноценным мужчиной и физически готов к зачатию.

Кажется, погибший маг показывал «оттуда» своему последователю, как тот может провести удачный «опыт» и не погибнуть. «Он стал Богом на небе, пав жертвой злодея, – подумал вдруг магистр и поднял лицо к потолку, проникнув взглядом сквозь перекрытия и спокойно рассматривая солнце, стоящее почти в зените. – Или одним из Богов. И сейчас помогает мне». Не хватало лишь заклятия, ключ к которому лежал у Валлента в кармане.

Этот день показался ему еще более холодным, чем вчерашний, потому что дул сильный северный ветер. Тело покрылось мелкими пупырышками и покраснело, как будто пораженное неведомой болезнью, и порой сотрясалось дрожью, интенсивно впитывая благую мощь, разлитую в мире. Прикладывая к щекам ладони, магистр чувствовал жар кожи. Недавний сеанс связи с мирозданием распалил его, и Валлент уже старался сдержать собственные порывы – например, ему страстно хотелось придушить десяток-другой грызунов, что зелеными сгустками ауры мельтешили в подвалах домов.

«Проникающее» зрение показало, что в Ордене находится пять человек, двое из которых – Блоттер и, скорее всего, Халлика, стояли в подсобке. Еще один, видимо Шуггер, расположился в лаборатории на втором этаже; и в своем кабинете сидели Деррек и еще кто-то. Но никто из них не интересовал магистра. Ему нужен был только журнал Мегаллина, забрав который, он собирался тотчас вернуться домой. На всякий случай нужно будет списать формулу заклинания на бумажку: вдруг охранная система заартачится и не выпустит его с журналом.

Лаборатория Мегаллина сохраняла все тот же запущенный вид, и еще больше пыли появилось на всех предметах. Видимо, Халлику не пускали сюда, как и во многие другие помещения, опустевшие после Пятидневной войны. В некоторые из них, возможно, никто не заглядывал уже почти восемь лет.

Первым делом Валлент подошел к полке с филином и снял чучело птицы: у него уже давно чесались руки разобрать его. Нащупав разрез, скрытый пыльными перьями, он ухватился за него руками и разодрал филина пополам. Прозрачный многогранный кристаллик с легким стуком упал на стол и немного прокатился, увязнув в скоплении из чернильницы, горелки и огнеупорного коврика. На взгляд Валлента, он ничем не отличался от того, что «хранился» в проклятом карликовом крокодиле – следователь скривился, вспомнив, какую брешь пробили в нем зубы этой твари, едва не сведя в могилу. Если бы он не смазался магическим составом Мегаллина, сейчас бы уже наверняка был мертв, так и не справившись с заданием Деррека.

Деррек! Сейчас он сидит в своем кабинете в обществе… Магистр легко расфокусировал взгляд и проник сквозь стену, заинтересованный тем, кто мог бы пожаловать в гости к Мастеру. Там находилась Маккафа.

Она мало напоминала ту девочку, которую когда-то изобразил талантливый Бузз, несколько располнев и потеряв пышность прически, но узнавалась, тем не менее, мгновенно. Платье на ней в этот раз было совсем длинным и простым и касалось оборками пола. Следователь тихо подошел к стене, отделяющей лабораторию Мегаллина от кабинета Деррека, и прижался к ней носом – ему казалось, что он уперся в воздух, так отчетливо он мог видеть беседующих супругов. К сожалению, они разговаривали очень эмоционально и быстро, и Валлент даже приблизительно не смог догадаться о теме их беседы – впрочем, он никогда не умел, да и не учился читать по губам. Мастер выглядел раздраженным и резко взмахивал рукой, а Маккафа, бледная и осунувшаяся, почему-то держалась за живот – хоть он нисколько и не увеличился – и все время поправляла длинную челку левой рукой. Голова ее осуждающе покачивалась слева направо, что еще больше злило секретаря Императора.

«Милые бранятся», – усмехнулся магистр и на всякий случай отправил Маккафе мысленный приказ заглянуть в лабораторию Мегаллина: как ни мало его интересовало собственное расследование, он все же хотел узнать, что случилось в последние минуты жизни погибшего мага. Она испуганно уставилась прямо на него, так что Валлент даже отпрянул от стены, но, к счастью, Деррек в этот момент шел к окну и ничего не заметил.

Магистр вернул себе нормальное зрение и отошел к столу, положившись на случай. Зайдет – хорошо, не зайдет – и ладно, найдется занятие и поважнее, чем копаться в предсмертных коллизиях. Достаточно того, что Мегаллин завещал ему свою мощь и призывает его продолжить дело, начатое им, и, в общем, сейчас уже не важно, от чьей именно руки он погиб.

Валлент сел в кресло, извлек из ящика лабораторный журнал и открыл его на последней заполненной странице. Приложив к ней листок с инструкцией по преобразованию символов, он стал тщательно, буква за буквой переписывать на него же правильную формулу. В чернильнице сохранилось еще немного не успевшей засохнуть вязкой жидкости, которая каждые несколько значков загустевала в пере, так что приходилось постоянно чистить его специальной острой «спичкой». Во время этих перерывов магистр проговаривал про себя бессмысленные фразы, чтобы не произнести случайно мощное заклятие, переписываемое им. Не стоило расходовать такое могучее заклинание попусту: когда еще Валлент восстановится после его применения?

Через несколько минут он уже выписывал последний слог, целиком скопировав его с принесенного им листка – жуткое изобретение древнего Мастера, вряд ли предполагавшего такое убийственное использование своего магического открытия. «Вот и славно», – облегченно вздохнул Валлент, трогая пальцем последнюю букву: она уже почти высохла, оставив на коже лишь едва заметный отпечаток. Магистр закинул бесполезный теперь журнал в ящик стола, и он смешно проехал по рассыпавшимся зернам.

«У меня будет ребенок», – удивленно подумал Валлент, стоя у окна, и повернулся на шелест открываемой двери. В проеме стояла Маккафа, и ей явно владело смятение. Она закрыла дверь и несмело направилась к Валленту, и тот сказал как можно доброжелательней:

– Рад, что вы услышали мой призыв.

Маккафа с минуту внимательно и слегка печально рассматривала следователя, потом, как бы опомнившись, быстро обвела взглядом помещение.

– Я сяду, с вашего позволения, – заявила она низким голосом и откинулась в кресле, развернув его боком к столу. Валлент пристроился на подоконнике.

– Значит, это вы ведете расследование смерти Мегаллина?

– Да, меня зовут Валлент, госпожа Маккафа, – наклонив голову, проговорил магистр. Часовой колокол пробил три раза.

– Я скрыла от Деррека, что иду сюда, – быстро сказала она, – так что не буду спрашивать, откуда вы меня знаете, пока он не выяснил, что я здесь. – Она опасливо покосилась на распотрошенного филина.

– Не волнуйтесь, эта птица уже не расскажет хозяину, кто здесь находится, – улыбнулся Валлент и подбросил на ладони прозрачный кристаллик. – А вы не боялись ходить к Мегаллину?

– Вы разобрались с охранной системой?.. – поразилась она. – Деррек разрешал мне посещать кого угодно, – явно обрадованная «кончиной» филина, продолжала Маккафа. – Но я все же старалась выбрать момент, когда его не было в Ордене. Да и не так уж часто я разговаривала с магами: большая часть из них – довольно скучные собеседники, не умеющие ничего, кроме как работать по своей теме…

– Зачем вы отправили ко мне Бюшшу?

Маккафа озадаченно уставилась на магистра.

– Вы просто поражаете меня, господин Валлент, – медленно проговорила она. – Как вы догадались?

– О чем? – в свою очередь, опешил он.

– О том, что я специально подобрала ей яркое платье и научила сделать так, чтобы вы смогли проследить за ней.

– В таком случае можно было бы обойтись и без вашего идиотского крестьянина.

– Разве он смог помешать вам? – слабо улыбнулась Маккафа. – Зато без него вы могли бы заподозрить подвох.

Валлент спрыгнул с подоконника и нервно обошел вокруг стола, рассеянно поводя взглядом по обстановке. Он успел мимоходом убедиться, что Деррек покинул свой кабинет. События последних дней начинали приобретать совсем не ту окраску, которой он успел наделить их. Это открытие даже на какое-то незначительное время отвлекло магистра от глубокого и радостного предчувствия грядущего единения с мирозданием, подаренного ему погибшим магом.

– Жаль, что я так поздно узнала о вас, – сказала Маккафа, поворачивая голову вслед за собеседником. – Иначе мы успели бы встретиться раньше. Почему вы не пришли ко мне сразу же, как узнали о моей беременности?

Валлент наконец остановился и встал напротив нее, наклонившись над столом.

– Вы хотели рассказать мне о последних минутах жизни Мегаллина?

– Именно, – запнувшись и вздрогнув, ответила она.

– И Мастеру вы тоже поведали об этом?

– Разумеется, – слегка удивилась Маккафа. – Он сразу узнал от своего крокодила, что я была здесь.

– Начинайте, – бросил магистр. Ноги его внезапно подогнулись, и он был вынужден вцепиться в столешницу, чтобы справиться со слабостью.

– Мегаллин просил меня прийти к нему в лабораторию, чтобы показать… нечто любопытное, – начала она, опустив взгляд. – Я и не предполагала, что он доведет себя до такого состояния своими опытами. Раньше он возился с зернами и растениями, а в этот раз ничего подобного я у него не заметила. Но его шея… – Она прикрыла лицо руками и пару раз глубоко вздохнула. – Он источал какую-то нечеловеческую мощь… и обаяние. Когда он дотронулся до меня в тот вечер, – всего-то подхватил под локоть и провел вглубь комнаты, – я почувствовала, что внутри меня разгорается пожар… Он нравился мне и раньше, но ничего такого у нас не было…

– А ведь Мегаллин всегда любил вас, – заметил Валлент. – Даже после того, как встретил с мужем и ребенком.

Она была так подавлена, что не удивилась и не стала спрашивать, откуда ему это известно.

– Какое это имело значение? Однако позвольте мне продолжить.

– Зачем вы мне это рассказываете? – спросил Валлент. Внутренняя энергия разгоралась в нем все сильнее, время от времени проявляясь крупной дрожью. Ему хотелось дотронуться до нее и увидеть, как страсть охватывает ее красивое, хоть и потерявшее былую форму тело. Останавливало его только то, что она уже носила в себе зреющий плод, и все его пыл и мощь пропадут даром: мирозданию и Богу Мегаллину вряд ли понравилась бы подобная расточительность. Чтобы немного разрядиться, он сконцентрировал силу в водяной и огненной стихиях – над кроватью возникла тучка, из нее ударила короткая молния и проделала дырку в подушке. Из кучи свалявшегося гусиного пуха потянулась струйка дыма, но тут же прошедший дождик погасил не успевшее разгореться пламя.

Магистр выдохнул и сел на край стола, чувствуя некоторое облегчение.

– Он так же не знал, куда девать свою огромную силу, – тихо пробормотала Маккафа. Она сжалась в кресле и смотрела на него с ужасом – во время «демонстрации» платок на его шее сбился в сторону, обнажив чудовищные гноящиеся язвы. – Что с вами?

– То же, что и с ним, – усмехнулся Валлент, поворачиваясь к ней и вновь завязывая заскорузлый платок. – А что, Деррек очень злился, когда узнал об «опыте»?

Она не обратила на его вопрос внимания, вновь вспоминая события второго июля.

– Тогда шел дождь, – сказала она, – я помню, как он высунулся в окно и подставил голову под капли. Наверное, хотел охладиться… Лучше бы это сделала я. Тут в дверь постучали, и Мегги злобно выкрикнул приглашение – я думаю, он ждал, когда я сама начну срывать с себя одежду, чтобы тут же… Вошел Шуггер, он был просто в ярости и без слов ударил Мегаллина огнем, отчего полы плаща на нем вспыхнули. Но он успел отразить нападение и стряхнул пламя, пока Шуггер выбирался из угла, куда его отбросил воздушный поток. Они обменялись еще несколькими ударами, а потом Мегги перестал бить врага воздухом – тот ослабел и крикнул: «Довольно! Ты, урод, негодяй, какого беса ты явился ко мне вчера и… приставал к Танниге?» При этом посмотрел на меня и сказал что-то вроде: «Извините за неприятные подробности, госпожа Маккафа». Честно говоря, он выглядел беспомощным и жалким. Но мне уже было не до его вежливых фраз – ужасная сила… тянула меня к мужчине, любому. Мегаллин подошел к нему и сказал: «Она сама меня попросила. К тому же я хотел отблагодарить тебя за моего Зублю». Я охотно ему поверила, а вот Шуггер – нет. «Ты все еще не забыл свою вонючую крысу, предатель?» – прошипел он и ударил Мегги в живот кулаком, повалил на пол, а затем схватил с дивана подушку и прижал ее к лицу своего… врага. Видимо, магического запала у него уже совсем не осталось.

Маккафа сохраняла бесстрастное выражение лица и говорила неторопливо, как будто повторяла давно заученные слова.

– Мегги так растерялся, что только махал руками, а Шуггер все продолжал давить. Я подумала: «Когда же он отбросит его магическим потоком?», но ничего не менялось, тогда я подбежала к Шуггеру и оттолкнула его. Он крикнул что-то невнятное, кинул подушку на диван и выскочил из кабинета, а Мегаллин лежал с закрытыми глазами и тяжело дышал, как будто вынырнул из-под воды. И тут он схватил меня и стал разрывать на мне платье…

Ни единой эмоции так и не прорезалось в голосе Маккафы.

– Дальше можете не продолжать, – поспешно сказал Валлент, опасаясь, что описание процесса безумного совокупления окончательно выведет его из хрупкого равновесия. – Чем же это закончилось?

Она слабо улыбнулась и вновь потрогала живот.

– Звучит как игра слов, не так ли? – сказала она, вставая. Магистр прижал ладони к горящим щекам и потер их – щетина неприятно встопорщилась. – Когда я смогла пошевелиться и открыть глаза, он был уже мертв. Я аккуратно выбралась из-под него, перевернула на спину и попробовала нащупать биение сердца. Ничего не вышло.

В молчании прошло около минуты.

– Мне нужно идти, – сказала она.

– Подождите. С какой целью вы все это мне рассказали?

– Чтобы вы знали, – удивилась она, – как опасно то, чем занимался Мегаллин. Он добился того, чего хотел, но сам при этом погиб.

– И вы полагаете, что я вам поверил? – усмехнулся Валлент, протянув перед собой руки и медленно приближаясь к ней. Маккафа в ужасе упала на кресло, смотря на него распахнутыми до предела глазами.

– Не трогайте меня! – взвизгнула она и сжалась.

– Я лишь хочу раскрыть вам истинную причину смерти Мегаллина, – мягко и зловеще проговорил следователь, останавливаясь от нее на расстоянии локтя и склоняясь над ее лицом. – Человек подобной мощи всегда найдет возможность справиться с любым, самым сильным заклинанием. Деррек, хоть и уступал в способностях Мегаллину, благодаря своим артефактам вполне мог потягаться с ним. И это именно он не позволил Мегги нейтрализовать заклятие обратного вихря, хладнокровно дав ему умереть от асфиксии.

– Нет, – прошептала она. – Его не было в это время в Ордене. Я сама видела светящиеся пути.

– Он подменил свой кристалл! Вот, взгляните! – Он схватил со стола прозрачный камешек и сунул его под нос женщине. – Вы сможете отличить его от такого же, лежащего в чреве крокодила? То-то же! На самом деле он все это время сидел в своем кабинете и даже, может быть, все видел и слышал: наверняка у него тут где-нибудь в стене проделано отверстие! Он рассчитывал поймать двух крыс за один раз: избавиться от вечного соперника и при этом получить спасителя человечества – здорового человека! Я не удивлюсь, если он собирался представить все так, будто он и есть отец будущего ребенка. Однако откуда он мог знать, что родится именно мальчик?

– Вы сумасшедший, – неуверенно пролепетала Маккафа и ногами постаралась отодвинуть от следователя кресло. – Он не позволил бы Мегаллину изнасиловать меня, если бы мог.

– Нет, это ты легковерна! – взревел Валлент, наступая на нее и не давая возможности вскочить и выбежать за дверь. – Это ты, ослепленная привязанностью к мужу и подавленная виной за собственную «половую слабость», готова верить во все, что он тебе ни расскажет! – Горячая поддержка погибшего мага изливалась на его шею с неба, придавая ему сил и вдохновения. – Да знаешь ли ты, как легко мог Мегаллин управлять стихиями, а особенно воздухом? Ему ничего не стоило произнести контрзаклятие! Почему же в таком случае он ничего не сделал, чтобы выбраться из кокона пустоты? У него была по меньшей мере минута, чтобы произнести не самую сложную формулу для образования прямого вихря. Теперь я понимаю, почему с началом расследования затянули на целый месяц – Дерреку нужно было успеть уничтожить все следы своего пребывания в Ордене в тот день. И оно так бы и не было начато, если бы не прямое указание Императора, а уж когда тот узнал о твоей беременности, то стал требовать от своего секретаря еженедельного отчета!

Маккафа сидела перед ним с окаменевшим лицом и смотрела только на его шею – фурункулы Валлента настолько пугали ее, что все его аргументы, похоже, канули в ничто.

– Мегаллину не дали стать Богом на земле, – продолжал громогласно вещать магистр, уже не обращая на нее внимания. – Что ж, им стану я! А затем я разоблачу Деррека, и он навсегда угодит в крепость. Поверь, сейчас у меня хватит на это сил.

Он отвернулся от Маккафы и замер, восстанавливая дыхание и чувствуя благотворное тепло, струящееся от шеи ниже, к паху. Он был практически готов к успешному повторению опыта погибшего мага.

Услышав стук каблуков, Валлент обернулся и успел заметить, как Маккафа, с развевающимися волосами и подолом платья, выбегает из лаборатории.

Осознание того, что он хорошо выполнил свою работу, в достаточно короткий срок восстановив открытие Мегаллина и заодно вычислив убийцу, переполняло магистра гордостью. Ему оставалось только подвести черту под своим расследованием, без ущерба для себя – заклятием прямого вихря магистр уже владел – зачав полностью здорового ребенка и тем самым доказав, что Мегаллин был убит Мастером Ордена магов. К тому же, вдруг у Маккафы будет девочка: в таком случае ему обязательно нужно оплодотворить как можно больше женщин, чтобы у них наверняка родился хотя бы один мальчик. И род людской вновь будет продолжен, и имя своего спасителя, славного магистра Валлента, он восславит в веках.

Эпилог

На другой день в Ордене вновь раздались голоса прекрасно отдохнувших магов. Их радостно приветствовал старина Блоттер, чей зверинец давно нуждался в основательном прореживании.

Гульммика, напоминавшая женщину практически одними только длинными волосами, благодаря загару стала выглядеть значительно лучше и удостоилась заинтересованного взгляда привратника. Она едва заметно улыбнулась и сказала:

– А что, подрос мой козлик?

– Само собой, госпожа, – осклабился Блоттер.

– Жди на днях в гости, – пообещала Гульммика и отправилась к себе в кабинет.

– Эй, старина, тащи-ка это в мою лабораторию, – наперебой заговорили маги, показывая каждый на свой собственный баул со свежими магическими ингредиентами. Но привратник был непреклонен.

– Сначала проведу опись, а потом сдам в хранилище, – твердо заявил он. – Таков приказ Мастера.

– Точно, он дело говорит, – строго обратился к коллегам Дессон. – Все слушайте Блоттера.

Ему отчаянно не хотелось самому заниматься сортировкой добытых материалов.

Сам секретарь Императора в этот момент находился в своем кабинете в компании Бессета, который внимательно слушал начальника, но никаких конспектов, разумеется, не вел, целиком полагаясь на память. Деррек же, напротив, во время речи сверялся с собственными записями. Когда крокодильи глаза неярко сверкнули, он прислушался и удовлетворенно кивнул:

– Прибыли! Однако подытожим.

– Да, не мешало бы заняться ближайшими задачами, – поддакнул юноша. – Конкретными.

– Это ты верно подметил. Твоя фантазия когда-нибудь подведет тебя, – недовольно буркнул Деррек, на мгновение отвлекшись от созерцания своей бумаги. – Что за представление с охраной ты устроил?

– Я хотел направить Валлента по ложному следу, – промямлил Бессет.

– Уж в сторожку мог бы и не ходить!.. Избавляйся от своего театрального пристрастия к «реалистичности». Лучше бы повнимательней следил за ним, тогда бы вовремя узнал, что ему удалось разобраться с охранной системой! Я полагал, что у него не будет желания и времени с ней копаться. Хорошо еще, что он не сумел выяснить все ее возможности.

– Да, рискованный был план, по правде говоря. Что, если бы он так и не решился применить Мегаллинову мазь?

– А как же наш крокодильчик? – хмуро улыбнулся Мастер. – Он очень удачно укусил Валлента, пробив дыру в его ауре. Как видишь, я подготовил все к тому, чтобы наш усопший друг воспользовался мазью.

Он помолчал, рассеянно глядя сквозь собеседника.

– Первым делом ты должен сделать Тиссе предложение, – наконец проговорил Мастер. – Судя по всему, у Валлента с ней все получилось, так что их будущему ребенку понадобится отец…

– Вся страна станет ему отцом! – вскричал юноша протестующе.

– Не глумись над трагедией народа, – мрачно осадил его секретарь. – Надо поддержать девочку в такую трудную минуту, одной ей придется очень несладко. О ее беременности никто не должен узнать до тех пор, пока не родится ребенок. Надеюсь, к тому времени мы сможем подготовить народ к «избавлению от проклятия». Далее, изымешь флакон с веществом и все бумаги из архива Валлента и снова спрячешь все в той же самой дыре в комнате Мегаллина. За исключением какой-то части дневника, для затравки – этот ход, признаю, оказался весьма удачным. Для этого организуй арест приятеля Наддины, – повод, полагаю, найдется, – и ее вызов в Отдел как свидетеля или пособника. Лучше свидетеля, чтобы она смогла вернуться в свой дом, пока его не разграбили.

– Но Валлент сломал шкаф, закрывавший дыру! – вскричал юный помощник. – Я сам видел… К тому же, я не смогу сдвинуть его и на локоть.

Деррек еще больше нахмурился и какое-то время сосредоточенно вырывал из своего пера тонкие волоски.

– Согласен, выберешь другое место для тайника, – кивнул он. – Но так, чтобы его смог найти только маг с амулетом. Или тот, кто воспользовался желтой мазью… Признай, что мы были близки к провалу – потому, что Валлент оказался неплохим следователем и ухитрился почти докопаться до сути «преступления». Слава Богу, что он был так уверен в собственной неуязвимости! В какой-то момент я даже испугался, что ему действительно удастся противостоять магии жизни и выжить. Интересно, каково это, в одночасье получить на свою голову живого Бога? – Деррек сделал паузу. – Знаешь, после его речей я даже засомневался – а вдруг Мегаллин и в самом деле мог нейтрализовать собственное заклятие? И просто не стал этого делать?

Он тяжело замолчал, глядя сквозь юношу.

– К чему вы клоните, Мастер?

– Чтобы Император не приказал лично мне продолжить дело развития магии жизни, – очнулся Деррек, – нам нужно подобрать следующего кандидата на отцовство, лучше обычного мага. Главное – он не должен ничего узнать о том, что когда-то существовал человек по имени Валлент… А также Маккафа и Тисса, пожалуй. И фокус с Бюшшей больше не должен пройти. Я думаю, их обеих следует пока поселить во дворце.

– Вы хотите сказать, троих?

Деррек не ответил, занятый своими мыслями.

– Может быть, вызвать кого-нибудь из провинциальных филиалов Ордена? – предложил Бессет. – Любой будет только рад. Это же очень почетная задача – разрабатывать магию третьего уровня, да еще по личной просьбе Императора, – без улыбки добавил он.

– Пожалуй… – медленно произнес Деррек и откинулся в кресле, закрыв глаза и потирая их длинными пальцами. На одном из них вновь, как и две недели назад, сидела золотая лягушка со слабо сверкнувшим в широкой пасти александритом.

Content

Олег Никитин
Падение сквозь ветер

Глава 1. Дешевые чудеса

Глава 2. Орден магов

Глава 3. Первый свидетель

Глава 4. Дневник Мегаллина

Глава 5. Таксидермия

Глава 6. Желтая мазь

Глава 7. Маккафа

Глава 8. Версия

Глава 9. Призраки прошлого

Глава 10. Динника

Глава 11. Летучая собака

Глава 12. Вице-консул

Глава 13. Сомнения

Глава 14. Чучело

Глава 15. Формальный подход

Глава 16. Профессия: маг

Глава 17. По следу жизни

Глава 18. Летние забавы

Глава 19. Сломанные цветы

Глава 20. Стажер

Глава 21. Исчезающая аура

Глава 22. Дипломант

Глава 23. Амаггета

Глава 24. Мирная жизнь

Глава 25. Наддина

Глава 26. Пятидневная война

Глава 27. Насилие

Глава 28. Ключ к заклятию

Глава 29. Последний опыт

Эпилог