Г. Л. Олди

ЛИТЕРАТУРНАЯ СТУДИЯ "ОЛДИ И КОМПАНИЯ"

("Роскон-2007")

Г. Л. Олди: Добрый день, дамы и господа!

Первым делом хотелось бы сказать о том, почему мы решили изменить систему проведения семинара. Уже не первый год мы по просьбе организаторов «Роскона» проводим так называемые мастер-классы – читаем присланные рассказы, обсуждаем, правим, даем какие-то советы. И вдруг почувствовали: дело вписалось в колею. Наши замечания свелись к однообразию, вызванному типовым качеством произведений – начиная от языковых банальностей, тавтологий, огромного количества повторов («было», «это» и т. д.) и заканчивая композиционными неувязками; проваленные финалы, когда повествование заканчивается ничем, отсутствие мотивации поступков персонажей, ибо персонаж действует так, как хочет левая пятка автора, а не так, как это вытекает из логики характера, сюжета, событий…

Все это мы устали повторять из года в год. И решили, что, наверное, стоит поговорить о том, что интересует в первую очередь самих авторов, опустив то, что лично мы увидели конкретно в их рассказах. Может, авторов интересуют совсем другие вещи, а мы не уделили им достаточно внимания? Кроме этого, на мастер-класс присылают рассказы десять-двенадцать человек – в итоге, для них есть реальная польза от разбора текстов, зато остальным, пришедшим на встречу, уже гораздо скучнее. На чужих рассказах все-таки учиться значительно сложнее, чем на своих собственных, а емкость мастер-класса ограничена. Здесь же вопрос может задать каждый – вот оно, основное преимущество.

Теперь объясним свой отказ от предложенной вами идеи: «Давайте мы зададим вопросы через интернет, а вы заранее подготовитесь и ответите!». К сожалению, многие приучились задавать вопросы через интернет, глядя в монитор, видя свое отражение и будучи в полной уверенности, что говорят с собеседником. Ничего подобного. От того, КАК вы задаете вопрос, каким тоном, с какими интонациями и выражением лица, как при этом жестикулируете, зависит очень многое. Мы сразу видим сферу интересов спрашивающего, круг его стремлений и задач, определенное целеполагание. Мы видим характер. На бумаге или в интернете вопрос «звучит» совершенно иначе. Вы же знаете, что человек получает 80 % информации из интонации и мимики. Не из слов. Вот в интернете эти 80 % благополучно улетели в никуда. Надо рисовать смайлики тридцати восьми видов, чтоб хоть как-то выражение лица подать – и все равно ничего хорошего не получается. Поэтому ваш вопрос тоже в какой-то мере является предметом изучения. И нам интересно, и вам интересно.

И последнее, что отметим в краткой прелюдии: зачем НАМ это надо? Ведь семинары и мастер-классы отнимают массу времени на подготовку… Ответ прост: мы платим долги. С нами в свое время разговаривали, нас учили чудесные, мудрые, тонкие люди; например, Сергей Александрович Снегов, к сожалению, давно ушедший из жизни. Это острейшее впечатление прошлого: человек, которому за восемьдесят, с опытом лагерей, автор «Вторжения в Персей» и «Диктатора», известный ученый, опытный писатель, огромный жизненный опыт налицо – и вдруг он двум мальчишкам, которым и тридцати не исполнилось, всерьез что-то объясняет, и мы с ним (фантастика!) спорим, а на следующий день он зовет нас в номер (на дворе январь 92-го, считай 91-й только закончился, Союз развалился…), угощает мандаринами (мандаринов тогда не было, их ПРИСЫЛАЛИ лично Снегову; представляете? – зимой в Ялте нет мандаринов!) и говорит (трижды фантастика!!!):

«А знаете, я тут ночью подумал… Вы, ребята, местами были правы!».

Вот за это мы невероятно уважаем Снегова – не за победу в споре, не за литературное доказательство своей правоты, а за спокойное признание итога размышлений. А мы-то спорили о форме подачи негативного текстового материала в нашем романе "Войти в образ", об использовании анти-эстетики, как метода достижения эстетической сверхзадачи, о Шекспире, который не стеснялся в пьесах ни детективной фабулы, ни "горы трупов", если того требовала сверхзадача пьесы…

Так что долги мы платим, и делаем это, в общем-то, с удовольствием.

Теперь вы начнете спрашивать, а мы – отвечать в меру нашего скромного разумения.

ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО СЮЖЕТ

– Правильно ли мне кажется, что в сюжетной линии кульминация внешнего и внутреннего сюжета обычно не совпадает? Причем в большинстве случаев внешняя кульминация идет раньше внутренней?

Олди: Дело в том, что нет сюжета внешнего и внутреннего. Если даже за внешний сюжет принять, грубо говоря, приключения «тела» (кто куда прибежал и кого застрелил), а за внутренний – личностные победы героя над самим собой, то все равно получится каша. Что является кульминацией произведения (драматургического, прозаического, и т. п.)? Это высшая точка напряжения всех сил главного конфликта. В этой высшей точке нет ни внутреннего, ни внешнего. Они сливаются воедино.

Приведем простой и близкий нам пример. Едва в боевых искусствах начинают делить школы на внешние и внутренние – надо сразу бежать от такого учителя как можно дальше. Он врет. В правильно поставленном ударе сливается внешнее (без хорошо поставленного запястья рука бьющего сломается) и внутреннее – импульс, энергетический посыл, усилие. Нет отдельно одного и другого. Мы должны в тексте найти конфликт, а конфликт – это не противостояние Аль-Мутанабби и Василия Петровича (в конце они подрались – значит, наступила кульминация). Главный конфликт, выводящий на кульминацию, пронизывает все действия и поступки в книге. В кульминации – его пик.

– Значит, дело в неверной терминологии. Фактически то, что я называла внешней кульминацией, есть как бы последний пинок общей кульминации произведения. Произошло событие, после которого, наконец, все сошлось в точку, так?

Олди: В театре этот «пинок» называется – предкульминация. Яркое, зрелищное событие, предваряющее и собирающее внимание зрителя. Ее часто путают с кульминацией именно из-за повышенной яркости. А кульминация, как правило, наступает после нее.

– Если пользоваться терминами «предкульминация» и «кульминация» – для того, чтобы кульминация «выстрелила» сильнее, надо перед этим поднять планку как можно выше, да? Тогда вопрос: есть ощущение, что часто, если, допустим, взять пример с «Властелином Колец», у нас есть кульминация – кольцо, Ородруин – а потом возникает достаточно большой и очень значимый кусок: празднование, возвращение в Шир, борьба с захватчиками… Вот что это?

Олди: Это развязка. Классический элемент архитектоники текста, сюжетной конструкции. Взрыв уже произошел, теперь мы наблюдаем последствия взрыва. Сюжет строится из композиционных блоков. Первый блок – экспозиция, выяснение плацдарма будущего конфликта. Тематический материал, время, место, обстоятельства, основы характеров…

После экспозиции возникает завязка – зерно главного конфликта, его первое явное проявление. Конфликт никогда не формируется в примитивном варианте: между человеком и человеком, существом и существом. Он – между устремлениями, силами, идеями. В «Ромео и Джульетте» конфликт не между семьями Монтекки и Капулетти, а между любовью и ненавистью – если уж совсем объяснять на пальцах. А семьи – выразители конфликта. Когда мы с вами читаем какую-нибудь фэнтезийную повестуху, где герой все бегает и бегает, дерется и дерется, из тюрьмы удрал и в тюрьму попал, и кого-то убил – так это все, господа хорошие, экспозиция. Никакой завязки не произошло. И, быть может, до самого конца не произойдет, потому что весь «конфликт» – удрал, прибежал, убил! Это не конфликт, это ерунда. Отходы жизнедеятельности героя.

После завязки – зерна конфликта – начинается развитие действия. Это нарастание мощи конфликта. Развитие действия, как правило, занимает в тексте больше всего места. Предкульминация отдельным пунктом архитектоники не является – это термин чисто режиссерский, вы вряд ли найдете его в литературоведении. Просто кульминация – не «точечное» воздействие, сформулированное в одном абзаце или на одной странице. Она может идти хоть целой главой, в зависимости от размеров произведения. В нее зачастую и входит составной частью эта самая предкульминация; они идут общим блоком, неразрывно связанные друг с другом.

О кульминации мы уже говорили – пик напряжения всех сил конфликта. И, наконец, мы получаем развязку – последствия взрыва-кульминации, его итог. Развязка может быть очень длинной, а может быть, как, скажем, у Логинова в «Колодезе», предельно краткой. Но в любом случае развязка – это то, что из кульминации вытекает, что РОДИЛОСЬ из кульминации.

У Толкиена, по всем признакам, развязка начинается после Ородруина. Вся дальнейшая история – это развязка. Но, спросите вы, что же она такая длинная? А мы ответим, что в серьезном романе есть несколько сюжетообразующих линий, у каждой из них есть своя персональная экспозиция, завязка, кульминация и развязка. Есть ствол, есть мощные ветви. Они не всегда совпадают по времени действия с такими же узлами других сюжетообразующих линий. Это как дамасский клинок: взяли проволоки и проковали – получили клинок. В этой линии уже кульминация – а в той началась развязка, а в третьей развитие действия на исходе. Но все вместе работает на ГЕНЕРАЛЬНУЮ ЛИНИЮ сюжета.

Мастерство автора – слышать полифонию сюжета, как хороший музыкант слышит пять-шесть голосов в ричеркаре Баха. Да, далеко не все слышат. Но, с другой стороны, полифония – дело сложное.

– Можно ли в принципе менять элементы композиции сюжета местами?

Олди: Можно, но оно умрет. Сами задумайтесь: легко ли в человеке поменять местами разные части тела?

– Допустим, сперва дать завязку, а потом начать экспозицию…

Олди: Похожий технический прием есть, но он делается немножко иначе. Мы его для себя называем «завлекалочкой» – когда в самом начале романа дается в виде пролога одна-две страницы текста из середины. Для рассказа это, как правило, не годится, а вот для романа – иногда работает. В частности, у Мак-Каммона в романе «Кусака» в начале дан фрагмент – эпизод из второй трети романа, ближе к финалу. Читаешь – ничего не понятно: кто такой, что делает, но что-то очень интересное происходит. Героя на мосту жрет монстр. Всем читателям мигом делается страшно интересно. Что за монстр, откуда, кто герои… Эффект: мешком по голове – тресь! И потом уже, на волне интереса, начинаешь читать – а где это, а как это…

Но классическая композиция все равно сохраняется. Экспозиция, завязка – на месте. Просто автор выдернул кусок из развития действия и воткнул в начало. Мы с Валентиновым то же самое сделали в романе «Нам здесь жить». Мы ж понимаем – читателя, случается, надо разбудить, он уселся в зале в уютное кресло, он еще дремлет… Но если вы начнете с завязки, с зерна конфликта, не дав экспозиции, то читатель вряд ли поймет, на чем основывается конфликт, почему герои вдруг повздорили, и так далее. Это иногда бывает в «инверсированных» детективах, когда эпизод дается "с конца", а потом начинается раскручивание действия в обратном направлении. Редкий прием, довольно сложный. Чтобы его хорошо применить, с одной стороны не раскрыв читателю все карты и держа в напряжении, а с другой стороны следя, чтобы действие не развалилось на части – надо быть большим мастером.

– Итак, движущей силой художественного произведения является конфликт. Есть ли закономерности, когда этот конфликт должен ясно проявляться?

Олди: Всегда.

– Нет, понятно, что в течение книги он ГДЕ-ТО ДОЛЖЕН проявиться…

Олди: Не «где-то». Везде. Абсолютно везде. С момента завязки. Прежде он еще не завязался, зерно не брошено в землю, в экспозиции его в чистом виде может и не быть, хотя и там витают некие дуновения. Но едва произошла завязка, главный конфликт произведения должен присутствовать в каждом дыхании. В театре это знают все. Поэтому режиссер сидит и кричит из зала в любом эпизоде: «Конфликт, конфликт вытаскивай! – куда он пропал?». И разговор, повторяем, идет не о конфликте, как столкновении конкретных персонажей. Ну, давайте для примера назовем какое-нибудь произведение, всем известное…

(Голос из зала: «Мастер и Маргарита».)

Олди: «Мастер и Маргарита», отлично. В чем конфликт? Косный социум и талант? – а где в поведении Воланда этот конфликт присутствует? Садимся, думаем, ищем. Наша задача: найти конфликт, который присутствует ВЕЗДЕ. Это очень сложная задача – вычленить основной конфликт. Но его признак должен присутствовать абсолютно везде, и ни один из персонажей не должен его обойти. Найдете – будет все нормально. Другое дело, что конфликт не всегда должен выпирать наружу в явственно зримом виде. Но подспудно он должен наличествовать все время.

Держать его на протяжении большого романа – страшно тяжело. Конфликт «Ромео и Джульетты», столкновение любви и ненависти, будет присутствовать и в поведении Меркуцио, и в поведении Бенволио, и в поведении кормилицы! И в поведении монаха Лоренцо. Вот, скажем, в Гамлете конфликт ДОЛГА и ПОЛЬЗЫ. В рамках этого конфликта действует Полоний, который выбирает пользу, и Клавдий, и Гамлет, и королева, и Горацио, и Фортинбрас, и Розенкранц с Гильденстерном. Все становятся на одну или на другую сторону. Писатель должен знать конфликт своего произведения. Иначе, извините за выражение, он занимается публичной мастурбацией.

Конфликт – мышцы произведения.

– А если речь идет о «фанфике», когда экспозиция заранее всем известна? Продолжение, свой вариант написания чужого романа, – тогда не надо многого описывать…

Олди: Знаете, лет двадцать назад были мы в Ялте и попали в дегустационный зал. Там сидел роскошный толстяк-грузин, и увлекательно рассказывал о разных винах. Как появился сорт «Бастардо», как делается «Мускат белый Красного камня»… А среди посетителей сидели два подвыпивших товарища – в конце концов они спросили, как изготовляется «Солнце в бокале». А дегустатор удивился: «Мы же здесь о винах разговариваем!». Вот и нам не слишком интересно обсуждать, как делается «фанфик». Зачем выяснять, какими методами можно написать продолжение «Графа Монте-Кристо» – уже есть оригинальный «Граф Монте-Кристо», и баста. Мы рассматриваем вопросы самостоятельных художественных произведений. А как написать «фанфик», ориентируясь на то, что все читатели уже читали предыдущего Великого Гения, когда я на Великом, как вошь на медведе, паразитирую… Да ну его, надо ли это знать?!

Вот если бы вы спросили: «Как мне композиционно писать восьмой том моего личного сериала, где всем читателям уже все известно заранее?» – тогда да, как-то понятно… А «фанфики» – это зло. Вопрос: как писать «фанфик»? Ответ: никак.

Пишите свое.

– Какими методами вы пользуетесь, выстраивая событийный ряд? Дело в том, что с начала работы над произведением обычно знаешь, где будет завязка, где – кульминация; знаешь, что ты хочешь из этого вывести, и какая будет развязка. Однако ряд событий, каждое из которых должно либо усиливать конфликт, либо добавлять элемент интриги, либо ломать или раскрывать образ – вот для этого можно, наверное, заранее составить план романа. Я пыталась так делать – это убивает напрочь весь кайф от работы. У меня, во всяком случае: когда есть каркас, дальше работа превращается в простое кодирование.

Олди: У нас план книги, даже когда мы его, случалось, не записывали подробно, все равно в голове был в большей или меньшей степени. Строили мы его по фрагментам текста, по главам: что из событий происходит в этой главе, что происходит в той… Да, план в голове не настолько четок, как если он прописан на бумаге, но имелся он все равно.

Дело в том, что у соавторов технология работы не вполне такая, как у пишущих «соло». Мы сначала вдвоем очень долго проговариваем вслух весь текст, поэтому наш вариант не для всех применим. И, естественно, если вещь намечается большая по объему, мы тезисно записываем наши разговоры, чтобы не забыть. Но действительно, есть шанс, что при написании развернутого плана улетучится часть кайфа от работы и, более того, текст впоследствии станет схематичным. Взяли кусок схемы, слегка развили, воплотили – получилась развернутая схема. И мы на эти грабли тоже наступали – правда, к счастью, вовремя замечали и начинали искать решение проблемы.

Ведь дело не в том, что наличие плана – скверно. Дело в нашем неумении план составить и с планом работать.

Главное – четко понимать, что перед тобой даже не скелет, а только позвоночник от скелета, и больше ничего. А в итоге должен получиться целый человек. Здесь будет голова, а здесь – ноги. Но ни головы, ни ног еще нет, не говоря уже обо всем остальном; их надо сделать. Вот мы дошли до конкретного позвонка, теперь творим каркас ребер, формируется сердце, способное гнать кровь, выстраиваются легкие, способные качать воздух; появляются мышцы, жирок, кожа, складки-морщинки – это ж самый кайф работы! Не воплощать схему напрямую, а брать ее, как зародыш – зерно кристаллизации, и вокруг выращивать большой красивый кристалл.

Потом многочисленные кристаллы сцепляются в большую друзу – импровизация на ходу в рамках заданной темы. Как в джазе – на разные голоса, с разными инструментами, с разными подходцами и манерами… Вот, собственно, это и есть момент творчества; более того, тема-то вами же и задана, вами и усложняется.

План – это хорошо. Когда мы работаем, в тексте должно быть видимого невооруженным глазом плана 25—30 %. Все остальное обязано быть новое – эпизоды, события, поступки, краски, тона. План задает тональность, в которой вы играете, общий ритм – на три четверти или на шесть восьмых. Он задает изначальные диезы и бемоли, характеристики оркестра – камерный состав на четыре инструмента или симфонический на сто восемь. Но план не задает то, как именно вы, виртуоз, будете играть. План не диктует вам характер звукоизвлечения, настроение, акцентировку – ничего такого. Реализация плана – не переписывание его в развернутом виде в тетрадку. Все опытные архитекторы имеют сначала план здания, а потом его строят; все опытные режиссеры сначала пишут экспликацию будущего спектакля, а потом уже начинают его ставить.

Конечно, в первую очередь это относится к романам или большим повестям. Рассказы мы без зафиксированного плана писали. Но обсудить даже рассказ предварительно – это уж непременно.

– Вы пишете текст последовательно? – или все-таки сперва идет описание ключевых, более ярких эпизодов, а потом вокруг них…

Олди: Мы пишем последовательно. Иногда бывает, что чуть-чуть забежали вперед – ну, на полглавы. Сложился какой-то эпизод раньше времени, мы уже четко знаем, что он будет, допустим, через десять условных страниц – его прописали, а потом по сюжету добрались. Случается, но, во-первых, нечасто, а во-вторых, не очень далеко. Написав первую треть книги, мы финал никогда не станем писать, однозначно. Даже если мы его продумали досконально, он ярок, и мы знаем, чем роман закончится. До финала надо дойти – по эмоциональному настрою, по логике повествования, по изменению характеров… Самому надо измениться в должной мере.

Иначе получается рваная картина: набросал ярких пятен, а потом начинаешь прописывать связки. Выходит, ты создал уже все самое интересное, что у тебя стояло перед глазами, живое и трепетное – классное, эмоциональное, драйвовое или концептуальное… Теперь берешься сшивать, и в итоге получается, что связки – не пришей кобыле хвост, что они написаны левой задней ногой, лишь бы скорее добежать до знакомого классного эпизода.

– А если композиция романа придумана не последовательно, а с хитрыми отступлениями? Его тоже последовательно писать?

Олди: Мы бы писали так, как мы же будем потом его в готовом виде читать. Соавторам, наверное, в этом смысле проще – у нас случалось, когда мы брали по сюжетной линии каждый и работали, а потом линии так или иначе пересекались, переплетались, развивались «косичкой». Но все равно – от начала до конца. Каждая из этих линий: они писались параллельно, но внутри «самих себя» – последовательно.

– Лично мне кажется, что мои коллеги, и я, наверное, начинаем писать текст раньше, чем производим необходимую работу по постройке мира произведения. Условно говоря, не сделав предварительную работу, оказываемся в заложниках от того, куда текст случайно повернет.

Олди: Да! Ребенка девять месяцев не проносили, получается выкидыш или болезненное, недоношенное дитя, а нам говорят – роман! Это не роман, это жертва аборта. Многие начинают работать до того, как это реально надо начать. Наброски плана в первом приближении можно делать и параллельно со сбором материала, продумыванием персонажей – нет вопросов. А садиться и всерьез плюс-минус начисто писать – нельзя. У меня, грубо говоря, еще инструменты не разложены, холст не загрунтован, я еще краски не выбрал, а уже схватил первую попавшуюся охру и начал батальное полотно! Это и впрямь смешно.

Художник сначала делает эскизы карандашом, углем… Выясняет, чем будет писать: темпера или масляные, акварель или графика. Идет процесс. Так же ставится спектакль. Так же пишется симфония. И только наш брат писатель еще ни черта не подготовил, а уже начал симфонию. Сразу, с кавалерийского налета. И когда ему об этом говоришь, он страшно удивляется: ну и что? В процессе переделаю. Сперва начал писать по холсту, потом решил, что это будет акварель, или дружеский шарж! – и переделывает…

Для художника – смешно и глупо. А для писателя, особенно писателя-фантаста – почему-то нормально.

– С чего начинается книга? Бывают книги, которые начинаются с идеи. Бывает, человеку хочется показать мир, социологию, и под это уже строятся дальнейшие идеи… Как это происходит у вас?

Олди: По-разному. Иногда танцуем от идейной, нравственной или философской концепции. Случается, от фантастического допущения. Бывает, что и от яркого эпизода без начала и конца – в процессе подготовки возникают все остальные составляющие: идейные, мировоззренческие…

Откровенно говоря, для нас начальная посылка не имеет принципиального значения. Главное, что получилось в итоге. Но с первого толчка, каким бы он ни был, надо сразу (чем быстрее, тем лучше) выходить на идею – ЧТО вы хотите сказать. Не мир, где действие происходит, – это декорация. Не герои (вначале это кастинг). Не фантастическая идея (я придумал гиператомный бурбулятор – вот, хочу о нем поведать миру).

Идея – главное.

Если я ставлю спектакль «Ромео и Джульетта» – я могу во главу угла класть идею: любовь побеждает смерть. И тогда главный акцент: семьи мирятся над могилами детей. А могу взять другую идею: грязь обыденности, раздоры и насилие убивают любовь. И «примирение» сразу будет смотреться по-другому. А могу взять идею: "все мужчины – подлецы". Помните, Ромео пришел к Джульетте от Розалинды, с которой вдребезги разругался, и первые полспектакля у него тогда проявится не "чистая любовь", а банальное стремление прорваться к Джульетте в постель. И получится история, как юный бонвиван угробил хорошую девочку, да и себя заодно.

Вот когда вы себе сформулируете, для чего вы пишете, коротко и ясно, тогда будет все в порядке. А с какой отметки стартовали – не слишком важно.

– Бывает, берешь книгу, читаешь, – у многих писателей такое встречала, – идет вступительная часть, и она такая скучная… Через нее продерешься, – потом оторваться невозможно. Как избежать того, чтобы вводная часть, экспозиция не была скучной?

Олди: Заметим, что позже, во время перечитывания книги, может выясниться, что оно ни капельки не скучно. Это я-читатель просто впопыхах не въехал в содержание. Хотя мы в свое время сформулировали один спасительный принцип, который позже у нас радостно подхватил и творчески развил Андрей Валентинов – правило «оторванной ноги». Герою надо вначале оторвать ногу. Можно какую-нибудь другую часть тела. И тогда читатель начинает очень активно следить за его несчастьями, проблемами, переживать за несчастного – и никому не скучно. Оторвите сразу ногу – и дальше пишите мирные пейзажи маслом…

Или уже упомянутый пример из Мак-Каммона, но об этом мы говорили выше.

– В чем, по-вашему, существенное с точки зрения структуры текста различие повести и романа?

Олди: Мы об отличительных признаках романа делали доклад на «Звездном Мосту-2006». Он уже не раз издавался в журналах, скоро выйдет в сборнике «АСТ», так что найдите и прочтите, а мы не станем повторяться – это слишком большая тема. За две минуты не рассказать того, на что потребовалось два часа. Зато давайте вместе с вами поразмыслим, чем отличается роман от эпопеи. Два эпических жанра – роман и эпопея. Какой более древний?

(Голос из зала: «Эпопея».)

Олди: Конечно. В чем была РЕВОЛЮЦИЯ романа как принципиально новой формы? Вот была эпопея – и вдруг появился РОМАН. И все ахнули, сказали: «Гляди-ка, РОМАН!»… Эпопея не рассматривала Людей. Личности. Тема эпопеи – масштабно-сдвиговые события большой исторической, географической, временнуй протяженности. Переселение народов, крах и образование империй. Герой – только инструмент для решения этих задач. И революция романа – он в центр проблематики поставил человека. Личность. Микрокосм. Вот где был переворот…

Когда у нас говорят: «роман-эпопея» – это не значит, что книга в двадцати восьми томах. Одного тома может быть достаточно с лихвой. Но это пограничный жанр, в нем рассматриваются и глобальные сдвиги в обществе, и судьбы отдельных личностей. А когда берут растянутую повесть на восемь томов и говорят, что это эпопея… Услышал литератор красивое слово «эпопея», но что оно значит, не в курсе.

ЕГО ВЫСОЧЕСТВО ГЕРОЙ

– Существуют ли какие-нибудь определенные методы имяобразования героев?

Олди: Имена героев в книгах – серьезнейшая задача для писателя. На чем можно строить образование имен героев? Ведь брать просто так, от фонаря, нельзя безусловно. Первый принцип – этнографические, географические, расовые, национальные и прочие особенности. Если действие, к примеру, происходит в Средней Азии или на другой планете, где смоделирована цивилизация, близкая по характеру к земной Средней Азии, то, конечно, мы будем искать подходящие по этому параметру имена – Хасан, Абдулла, Джалал-ад-Дин и пр. От нюансов, востребованных писателем, от того, хочет он построить древнюю или современную цивилизацию, зависит звучание и написание уже выбранных имен – нужен легкий турецкий акцент, и Абдулла превратится в Абдулло. Или акценты сместятся в другую сторону: был Абдулла, станет Абд-Алла (подчеркивая перевод: Раб Аллаха) или Абдул.

Дальше начнется зависимость звучания/написания имени от характера персонажа. Нужен персонаж-боец, персонаж-упрямец – понадобится жесткое произношение, и на первый план выйдет Абдул, краткий и четкий (подчеркиваем: в данном случае – для русскоязычного читателя). Абдулло – уже в фонетическом плане более мягкий характер, это слышно по звучанию. Короче, вслушайтесь, и сразу поймете. Ирина – это одно, а Татьяна – другое. В первом случае сочетание «р» и «н», во втором – мягчайшее «тья-а-а». Представить себе «железную леди» Татьяну не слишком просто – смягчение плюс ворох ассоциаций из классики мешает.

Теперь на очереди ассоциативный план имени. Сперва сработали местность, время и история: у нас, скажем, викинги, значит, Сигурд и Зигфрид. Далее – связь звучания с характером персонажа. И наконец – ассоциативный ряд, отголоски имени в восприятии читателя. Надо четко понимать, что Абдулла вызовет у читателя ряд ассоциаций, в том числе смешных: Абдулла из "Белого солнца пустыни" способен потянуть за собой целый гарем и реплику: «Махмуд, поджигай!», например. Если нет каких-то резко выраженных национально-географических особенностей – ни Абдуллы, ни викингов, и тюбетейки со шлемами не носят – мы ассоциативный план можем вывести в главные. Если я называю персонажа Петром, нужно ли мне, чтобы за персонажем у образованного читателя волочился шлейф ассоциаций: Петр-камень, рыбак, первый апостол, хранитель ключей от Рая. Или, допустим, царь Петр Первый. Если персонаж носит фамилию Рабинович, нужен ли мне шлейф анекдотов за Рабиновичем или нет? Или, может, лучше сменить ему фамилию? Найти подобную, но без анекдотического использования?

Ассоциации можно закладывать намеренно, или, наоборот, отказаться от них, взяв нейтральное имя.

Опять же следует учитывать формулировку имени в потоке действия. Те же восточные имена можно составлять из длинных конструкций (с приставками аль, ибн, умм…), подчеркивая колорит – а можно давать в сокращенном варианте. Это будет зависеть от того, ведут ли герои, скажем, философскую беседу или уже рубят друг дружку ятаганами. «Гиас-ад-дин абу-ль-Фатх Омар Хайям ан-Нишапури ударил его дубиной по голове» – пока доберешься до дубины, уже забыл, о чем шла речь. И краткий Омар куда лучше орудует дубиной, чем его многослоговый тезка. А если он сидит на тахте и курит кальян, то уже можно не торопиться: «Гиас-ад-дин абу-ль-Фатх Омар Хайям ан-Нишапури сладко затянулся кальяном» – и сразу запах дыма, экзотика…

Шутка, конечно. Но доля истины в ней налицо.

– А если принцип имяобразования заимствован из другого языка? – допустим, на английском слово звучит с конкретным значением, и хочется выразить смысловую нагрузку слова…

Олди: По-русски? А пример можно?

– Ну, допустим, Скай – «небо»? Как записать имя героя – Скай, чтобы смысловая нагрузка имени осталась? Скай – как бы свободный…

Олди: А с чего вдруг у русскоязычного читателя имя Скай непременно вызовет ассоциацию с небом? Допустим, он не знает английского языка, или плохо знает, или русские буквы имени «Скай» не вызовут у него ассоциации с английскими небесами… Это допустимо, если имя «Скай» будет в тексте где-то обыграно: кто-то пошутит по поводу «неба» и «свободы», или каламбур вплетет. В частности, в большой повести или в романе есть пространство текста, где позволительно раскрутить цепь сложных «именных» ассоциаций, каламбуров, шуток и т. д. В рассказе, где текста гораздо меньше, автор может просто не успеть развернуть эту дополнительную информацию в полной мере. И получится, что это выстрелило для очень ограниченного круга читателей, кто хорошо знает английский; а если будет не английский, а, к примеру, латынь, то группа «посвященных» сразу уменьшится.

– Я правильно понимаю, что лучше придерживаться одного выбранного способа имяобразования? То есть, нельзя на протяжении одной книги использовать два или три способа?

Олди: Можно использовать хоть все способы разом. Это зависит от того, что мы хотим в итоге. Здесь, допустим, герои названы по местности (в этих краях характерны такие имена), а там другие герои названы кличками и прозвищами, которые в первую очередь задействуют у читателя ассоциативный ряд и не имеют прямого отношения к этнографии. А еще один герой – нам в данном случае нужно ЗВУЧАНИЕ. Сигурд – почти наверняка герой, а не размазня. «Г», «р» и «д» – звучит! Опять же, включается комбинирование. Чтобы мы имели возможность показать: этот человек, грубо говоря, космополит, он – выходец из общества, где произошло смешение племен и народов, а соответственно, имен и фамилий. Создаем комбинацию русского имени и французской фамилии, или азиатского имени и немецкой фамилии и т. д. Сразу становится понятно, что у героя – разнообразные этнические корни.

– Я имею в виду случай, когда в одной и той же книге к образованию имени первого героя подошли одним способом, а к образованию имени другого – другим способом.

Олди: А мы и отвечаем: нормально. Если это оправдано характеристиками героев и задачами автора. И если в тексте (в данном мире и декорациях) это уместно, если здесь может существовать герой с таким именем… Потому что когда вокруг сплошная Индия, а герой-абориген – не приезжий! – носит, скажем, русское или английское имя, это вызовет естественное недоумение читателя. И придется четко формулировать в тексте мотивацию такого нонсенса. Допустим, герой был слугой приезжего и его так прозвали в итоге. Или, наоборот, местные не могут выговорить чужеземное имя и переделывают его на свой лад – такой вариант тоже возможен и уместен. Не надо ездить в Индию: в Москве в одном доме живут инженер Иван Петрович (один тип имени) и уголовник по кличке Хлыщ (второй тип имяобразования).

– Дело в том, что мы обсуждали некий текст, и один известный – я не буду называть фамилию – писатель наш российский указал мне на это, как на недостаток в моем произведении.

Олди: Тут нам нечего добавить, не зная контекста. Не читая произведения, не сделаешь выводы. У вас есть выход – стать известным российским писателем, сбросить этого с парохода истории, занять его место и учить других, как обращаться с именами.

– Читая ваши книги, можно заметить использование всех аспектов имяобразования. В "Кабирском цикле" многое строится на конфликте: Абу-т-Тайиб Аль-Мутанабби – Фарр-ла-Кабир. Тут есть противостояние двух имен, двух мировоззрений реальных восточных поэтов – Аль-Кабира и Аль-Мутанабби. Далее: в «Ойкумене» Лючано Борготта является Тартальей изначально. А что лучше – давать клички, как в случае с Аль-Мутанабби, какие-то пестрые мазки характера в процессе книги или изначально задать характер как у Тартальи? Лючано – «звонкий», Борготта – «рычащий», Тарталья – известнейшее амплуа злодея…

Олди: Имя задает часть характера. В жизни так бывает не всегда. В жизни вас могут звать, как получится. А в книге писатель изначально строит созвучие имени и персонажа. Свое прозвище герой может получить в процессе развития действия, а не с самого начала. Опять же, если он начинает проявлять качества, которых не проявлял раньше, или попадает в ситуацию, где его по-другому называют, то «усложнение» имени оправдано. Раскрывается новая грань характера, персонаж получает новое прозвище, которое это подтверждает и поддерживает. А возможно, он уже получил прозвище ранее, и лишь в процессе развития действия мы видим, почему его так назвали.

Если сантехник Вася – звучит естественно, то режиссер массовых зрелищ Вася – уже не работает, он будет Василий Петрович или по прозвищу. Хотя в самом начале имя читателю мало что говорит по характеру, кроме звучания – то, как оно звучит, намечает основные черточки: Абу-т-Тайиб Аль-Мутанабби и Василий Петрович – разные акценты… Имя – как зародыш: чем дальше раскрывается характер в произведении, тем шире должно разворачиваться звучание и значение имени. Тем оно интереснее работает. Вполне можно добиться, например, комического эффекта, когда имя и характер героя совершенно не соответствуют друг другу.

Закрывая тему с именами – раз вспомнили Лючано Борготту, то и мы вспомним, как один читатель придрался к «Ойкумене»: дескать, в романе вычурность и усложненность имен! Цитата: «аж до ерничества вычурно». А мы в свою очередь не понимаем, в чем вычурность, если негра зовут Мбеле или Квангва? – его и должны так звать! А условного «итальянца» зовут Лючано. А условного «русского» зовут Аркадий Викторович Мальцов. Или тот же помпилианец – ближайший аналог: римлянин – Гай Октавиан Тумидус («тумидус» – «надменный» на латыни). И нам удивительна позиция: «Ишь, чего напридумывали! Всех бы назвали Ваня да Петя – и не было бы проблем».

Имя – это важно. Скажем, «фэнтезийный» персонаж – малефик Андреа Мускулюс. Мы понимаем, что это частенько вызывает у читателя улыбку. Улыбка от имени – контраст с профессией малефика-вредителя. А у образованного читателя вызывает еще и ассоциацию с реальным лютеранским проповедником Андреасом Мускулюсом, который, в частности, писал в 1561-м году: "Мы хватаемся за последний крошечный кусочек мира. Несомненно, что Конец Мира близок…" – и уже тогда ассоциации совсем не смешные. Если уметь, то автор от игры имен получает колоссальное удовольствие. И часть читателей – тоже.

– Я по поводу разной психологии героев. Понятно, что у героев разный психотип. Но насколько возможно автору моделировать различные психотипы героев? Если автор в сущности рыцарь-джентльмен, не будет ли ему сложно описывать мерзавцев?

Олди: Почему?

– Потому что нужен чистый жизненный опыт автора, чтобы достоверно описать различные психотипы.

Олди: Начнем с того, что каким бы автор ни был рыцарем-джентльменом или «меркантильным кю», все равно он встречается в своей жизни с огромным количеством разных людей. И наблюдает вокруг себя практически неограниченное количество разных характеров, психотипов и жизненных позиций. Конечно, нежелательно «фотографировать» конкретного Васю Пупкина и вставлять его в роман, да еще и под собственным именем-фамилией. Но вполне реально брать у одного – любимое словечко, у другого – манеру не смотреть собеседнику в глаза или, наоборот, пристально уставиться, у третьего – говорить обиняками, у четвертого – рубить правду-матку с плеча…

Талант писателя включает в себя наблюдательность, умение подмечать интересные моменты поведения людей, их реакции в тех или иных обстоятельствах (причем, живых людей, а не из книжек и фильмов). Потом наблюдения надо использовать в тексте, и число комбинаций стремится к бесконечности.

Скажем, приходит в театр описанный вами автор, как актер. Я-режиссер ему говорю: «Ставим «Отелло» – будешь играть Яго». А он отвечает: «Знаете, я такой джентльмен, что подлеца ну никак сыграть не могу!». Что я сделаю с таким актером? – выгоню из труппы в ту же секунду. Ну, зачем он мне?! Он заявляет: «По складу психотипа я могу сыграть только Гамлета!». А я «Гамлета» не ставлю! «А я, – удивляется он, – больше ничего не умею!»…

Речь идет о внутреннем непрофессионализме. Я-писатель не должен лепить всех героев из своего личного психотипа. Материал – мой опыт. Степень моего таланта. Наблюдательность. Внимательность к мелочам вокруг меня. Умение моделировать разные психотипы. Умение оживить их, насытить их характерными чертами. Да, профессиональная хватка дается не сразу – ее нужно целенаправленно в себе развивать. Частью она формируется по мере приобретения литературного опыта – опыт жизненный накапливается параллельно. А частью этот процесс можно усилить, углубить и ускорить: подмечать, анализировать, прикидывать, что для чего подходит.

Давайте на вас же и смоделируем ситуацию. Вот вы – хороший человек? Не спорьте, мы видим, что хороший. А нам надо сделать из вас, скажем, железную леди, стервозную бизнес-вумен. Такой вот персонаж. Что вы наденете для нужного образа?

– Юбку…

Олди: Хорошо, юбку. Какую?

– Чуть выше колен. Классическую.

Олди: Уже интересно. Дальше.

(Голос из зала: Ногти, ногти!..)

Олди: Ногти длинные! Какого цвета?

– Темно-красного.

Олди: Отлично! Что еще?

– Блузку яркую.

Олди: Абстрактно «яркую» – не звучит. И в книге не зазвучит. Вы скажите, какую именно. Юбка выше колен, классический стиль – это мы поняли. А блузку – конкретнее!..

– Красную блузку.

Олди: Ну, красную – уже лучше. Но вы же писатель! Значит, не примитивно-«красную», а «цвета крови» или «цвета вина». Это ведь разные цвета?

– Под цвет лака на ногтях.

Олди: О! А макияж как класть будем?

– Макияж классический, не очень яркий.

Олди: Не очень яркий? Совсем бледная будете.

– Нет, классический – он будет достаточно заметен, но не вызывающий.

Олди: Смотрите: мы начали моделировать персонажа, не имеющего прямого соотношения с нашей исходной моделью. И обратите внимание: блузка просто красного цвета – не работает. А под цвет ногтей – работает! Так вот, когда вы пишете книгу, так и моделируйте: блузка красного цвета – невыразительна. А каблуки-шпильки – выразительны. Юбка классическая, а лучше сказать – клиньями. И добавить: шелковая или твидовая, «по моде шестидесятых» – и персонаж мигом приобретает характер. Но когда вы пишете: «Она была в юбке и блузке красного цвета» – это плоский, невыразительный образ.

Так и строим психотип через внешние проявления.

– Насколько подробно героя надо описывать? Есть мнение, что если подробно описывать, не останется пространства для воображения читателя.

Олди: Подробность описания, в частности, зависит от того, что вы пишете: роман или рассказ. В романе есть больше пространства для описания героя не в ущерб действию, психологии, авторским мыслям и идеям. Соответственно, можно потратить на это больший объем текста. В рассказе описания делаются более сжато.

Далее: не подробность, но точность и образность описания. К примеру: «На нем был мятый пиджак из твида в крупную клетку. Черные брюки пузырились на коленях…» Обратите внимание на действенные детали: «пузырились на коленях». «Мятый» и «пузырились» – работает на образ, на характер. Или: «из твида, модного в этом сезоне». Сразу видно, человек следит за модой, подбирает одежду тщательно – это дает нюансы характера. У героя есть деньги на модные вещи – виден фрагмент социального положения.

Даем ряд броских деталей характера – через поведение, через одежду, как смотрит, как двигается, угрюмый или сияющий, как строит устную речь… Все это можно давать не только и даже не столько через прямые описания (высокий рост, прямой нос, белый костюм), а путем скрытых характеристик (поведение, жестикуляция, речь, отношение к нему других людей – кто-то заискивает, кто-то говорит свысока…). Таким образом, не растекаясь мыслию по древу и не давая утомительный массив описания, образ героя вписывается в текст, причем совершенно не обязательно в одном конкретном месте. Эти детали необходимо разбросать. Концентрированный фрагмент дать вначале, когда зашла речь о персонаже, и понемножку, по деталюшечке добавлять то тут, то там. Тогда образ начинает постепенно проступать, как проявляется изображение на фотографии.

– Правильно ли я понял: чем деталей меньше, тем каждая из них бульшую нагрузку несет? Пиджак по моде – и сразу есть восемь сообщений, которые эта деталь несет. И чем лучше, чем точнее удается такие детали набрать…

Олди: Тем точнее персонаж. Да! Получается концентрированное, а не размазанное описание. Причем концентрированное не в смысле – в едином абзаце, а каждая деталь концентрирует в себе целый ряд качеств.

– А не надо ли некоторые, скажем, вульгарные детали жертвовать в угоду морали?

Олди: Вульгарность или изысканность зависит от того, кого вы описываете. Если у меня в книге биндюжник, он не будет выражаться как английский денди. Другое дело, когда мат ради мата, эпатажные обороты ради показухи… Приведем простой пример. Не так давно прислала одна молодая писательница нам роман. Мы обычно не в состоянии читать присланные нам вещи – их шлют в огромном количестве. Но тут как-то прочиталось. Панковский роман, вызывающий, эпатажный. И в принципе, написан хорошо – молоденькая девочка-героиня за эпатажностью прячет одиночество, поиск любви, весь ее панк только потому, что она свое место в жизни никак не отыщет. И вот ее кумарит и плющит, она трахается и курит, ее опять плющит и кумарит… И везде мат-перемат. Постепенно эпатаж перестает восприниматься: ну, опять трахается, ну опять ее плющит, разве что в другой позе и с другим партнером. К концу роман убит наповал. Сочувствие потеряно, прием не работает – выдохся.

Надо уметь точно дозировать такие сильнодействующие средства. Когда на балу великий князь Константин Михайлович вдруг отчетливо произносит: «жопа» – это может работать на какую-то задачу текста. А когда это повторяет ежеминутно в каждом предложении сантехник Вася – «жопа», извините, перестает восприниматься и отпадает.

Надо понимать, что если сантехник Вася в жизни вставляет неопределенный артикль «бля» через каждое второе слово, то в тексте это делать не обязательно. Один-два раза, чтобы дать черту характера – позволительно. Писатель должен уметь крутануться так, чтобы читатель и без лишнего «бля» все о персонаже понял. Эпатаж должен быть ударным, вызывать или мощный эмоциональный эффект надрыва, или комический эффект. Сильнодействующими средствами нельзя пользоваться регулярно и в больших количествах – вкус притупляется. Когда все время матерятся, этот мат – грязь в тексте, не более того. А когда один раз и по делу, в четко выбранный момент – эффект налицо.

– Я сталкивалась с тем, что подобные выражения очень любят резать редакторы и текст смягчать. Как вы считаете, стоит с ними спорить?

Олди: На эту тему есть шикарный анекдот. Если редактор перестал убирать в вашем тексте слово «жопа» – это популярность. А если это слово перестали убирать с обложки – это уже популярность в мировом масштабе!

Сами смотрите, насколько в силах спорить с редакторами.

– У меня вопрос, связанный с этикой описания в романах женских и мужских отношений. В качестве иллюстрации два романа девятнадцатого века – Мопассан «Милый друг» и Золя «Жерминаль». Романы разные, разные задачи ставились, в обоих очень ярко выражены женские и мужские отношения: у Золя – эротично и физиологически, у Мопассана – скорее так, как и у Флобера… Где грань приличия? Насколько уместно описывать более близкие отношения? Вопрос, соответственно, касается и читательской аудитории: аудитория может быть взрослая, но ведь книги читают и подростки…

Олди: Физиология или романтика – зависит от ваших стратегических целей. Если я строю текст как намеренно брутальный, с целью показать, скажем, жизнь во всех ее проявлениях (мне это для воплощения идеи необходимо), то я не смогу обойти физиологию. И мне нельзя думать о том, что мой текст будут читать дети, а значит… А вдруг дети станут подглядывать в замочную скважину, когда я с женой в постели?

При наличии четко сформулированной творческой задачи этот вопрос не должен писателя беспокоить. Да, здесь элементарно скатиться в то, что высмеивал Тимур Шаов: «Он обдал ее жаром горячего юного тела, и она аж вспотела, так тела его захотела». Вот эти жуткие описания эротических сцен – конечно, катастрофа. Видно, что автор ужасно стесняется, как недоросль на площади, но ему сказали: НАДО – и он пишет. Вся эта «твердеющая плоть» – набор штампов, которые лепятся куда угодно. Пробуйте, ищите. Описать физиологию очень интересно – если найти неожиданное решение эпизода.

Помнится, когда мы писали повесть «Ваш выход», надо было решить ситуацию: как описать эротическую сцену в пустом театре, учитывая, что и женщина, и мужчина под влиянием психических искажений. И мы нашли решение: она становится перед мужчиной на колени, начинает расстегивать ему брюки, а он перед этим снимает пояс и делает петлю… Внимание читателя мгновенно идет на петлю. И вся эротика приобретает искаженный, опасный, маниакальный характер. Цель достигнута. Можно ничего лишнего не описывать – мы, кстати, ничего и не описывали. Расстегивание брюк – а у него петля-ремень в руках. Занавес. И не надо уточнять, что у него было под брюками, и какое у нее при этом было выражение лица. Это не принципиально.

Поймите, что вы хотите сказать, какую задачу преследуете – и пишите.

– То есть, все зависит от цели?

Олди: Конечно. От цели, от идейной составляющей, стилистики романа. То, что уместно в одном варианте, будет неуместно в другом. И не потому, что пошлость или порнография – просто диссонанс всему остальному. У Куприна в «Яме» есть пошлятина – хоть чуть-чуть, на кончик ногтя? Нет. А ведь публичный дом…

Кстати, товарищи фантасты, читайте больше Куприна и Чехова, Бёлля и Ремарка, Золя и Мопассана – ей-богу, там есть чему поучиться. Кстати, в фильме «Яма» по Куприну – бордель, и с утра дамы разных форм и габаритов постоянно бегают полуобнаженные, занимаясь туалетом или бездельничая. Через минуту наготу перестаешь воспринимать. Настолько обыденно… Сразу чувствуется: для них тело – станок, средство производства. Ну, встала с утра, лень одеваться человеку. Огромное количество плоти не вызывает никаких эмоций, кроме нужных режиссеру. Куча мяса в доме. Вот когда они к вечеру одеваются, готовясь к приходу гостей, это эротичнее в тридцать восемь раз, чем то, как они умываются над тазом, свесив голые груди.

Главное, найти решение. Остальное приложится.

– Что делать, когда возникает конфликт между характером героя и его ролью в тексте? В какой-то момент получается: характер таков, что выполняемая роль ему противоречит.

Олди: Это ваш большой минус, если так произошло. Значит, вы герою придавали черточки и характеристики наугад, они не имели отношения к стратегическим задачам произведения. Понимаете? Вот, я начинаю создавать образ д’Артаньяна. Констанция Бонасье, как любовница, осада Ля Рошели, подвески королевы – ну, фабулу я продумал заранее. Герой, но не вполне «без страха и упрека», лукав, но предан друзьям, способен обмануть, но не подл, храбр, но рассудителен… И вдруг я поперек задуманного, вопреки логике намеченного поведения начинаю делать резкие повороты: он бежит с поля боя, он труслив, он молит о пощаде, продается за большие деньги кардиналу… К середине я понимаю, что у меня даже не граф Рошфор получился, а галантерейщик Бонасье при шпаге. Задумал одно, вышло другое. Остальная троица мушкетеров от такого дружка нос воротит.

И сижу я, удивляюсь посреди романа: как же так?

Надо с самого начала знать, каков герой. Надо представлять комплекс его черт и характеристик. Я ему не могу придать черты, противоречащие моим же стратегическим задачам. Характер героя складывается у вас в голове, стержень выясняется заранее. Да, многие эпизоды, работающие на характер, придумываются по ходу дела, но общую канву мы в принципе уже знаем.

Контрвопрос: вы, когда пишете, в курсе, чем дело закончится?

– Не всегда.

Олди: Вот мы так и подумали. Собственно, с этой проблемой все и связано.

– А если герой, которого я задумала второстепенным персонажем, оказывается настолько ярок и интересен, что затмевает главного?

Олди: И это вам минус. Вы не отошли от сцены в сторонку, как режиссер, и не посмотрели на всю сцену целиком. У вас Отелло душит Дездемону, трагический эпизод, пик предательства Яго, а рядом по сцене бегает третьестепенный слуга – настолько яркий, что зритель даже не смотрит, кто кого там душит! Значит, убрать этого слугу в кулисы!

– А не сделать ли сюжет таким, чтобы слуга оказался на первых ролях?

Олди: И опять беда в том, что вы не знаете, чем у вас закончится роман. На середине романа я вдруг переменю в принципе весь сюжет, сломаю хребет произведению, лишь бы вывести третьестепенного слугу на первые роли! Как это возможно, если я заранее продумал стратегию текста? Я знаю, куда еду – из пункта А в пункт Б. И вдруг передумал на середине дороги: не съездить ли на Канары? Если вам так уж понравился ваш побочный персонаж, напишите другую книгу про него – кто вам мешает? Ваш роман – это композиция, сложная, полифоническая, сотканная из героев, из их поступков, из декораций, из музыки за кадром, из кучи факторов, которая должна привести к кульминации и развязке, которую вы задумали заранее.

И вдруг – ах, какой слуга, поехали в обратном направлении!

– Но суть в том, что все-таки иногда выходит не по воле автора…

Олди: Не выходит. Частенько у нас на Пушкина валят: ишь, Татьяна какую шутку уткнула, убежала от поэта… Классик пошутил, а мы всерьез взяли на вооружение. Исполняя пьесу для фортепиано, можете ли вы на середине ее переделать в квинтет для струнных? – или ввести дополнительные маракасы, потому что вам понравилось, как в кулисах ими стучал помощник осветителя…

– Можно ли через внешний план показать внутренние изменения героя? Человек находится в небольшом городе – связать образ героя с этим городом, и он перемещается в другой, более крупный, столицу, допустим. У него меняется характер…

Олди: Конечно! У человека меняется мироощущение: допустим, он никогда не выезжал из своего глухого угла, поселка в тайге или райцентра. Он впервые попал в Москву, в Питер, в Нью-Йорк. Человек потрясен, он многое видит впервые. У него раскрылись глаза: какой огромный мир, какие бывают гиганты-дома, необычные люди. У него начинают строиться принципиально другие взаимоотношения, меняется мировоззрение, внутренний мир – это совершенно нормально!

– А можно связать именно образ города и образ героя?

Олди: Покажите, что провинциальный город и провинциальный герой – похожи. В принципе, можно все, что подчеркивает характер героя и работает на идею произведения. Хотя, честно говоря, мы бы рекомендовали помнить: герои – это тоже средство. Это не цель. Выписать десяток достаточно живых героев не является целью для писателя. Понимаете? Выписать правдоподобный мир тоже не является целью. Это ваши художественные средства – средства выразительности. Грубо говоря, построить сцену, сделать декорации, вывести на подмостки обаятельных актеров, прошедших кастинг – это все не есть цель. Цель, сверхзадача спектакля – это когда зритель минуту молчит после занавеса, потрясен, прежде чем встать и разразиться овациями. Цель – в порыве, объединяющем зал и сцену, когда все вдруг забывают о мешковине и дереве, о костюмах и гриме. Цели лежат в другой плоскости.

Еще одна крамола, да?

– Выписывая любого героя, так или иначе, ему придаешь свои черты. Верно?

Олди: В него вкладываешь кусочек себя, частицу собственной души – это обязательно. Но это может не проявляться открыто в тексте.

– А как это организовать, чтобы оно в тексте не вылезало?

Олди: Я не успеваю пробежать стометровку за двенадцать секунд – что мне делать? Я не могу прыгнуть на четыре метра в высоту… Как мне сделать, чтобы персонаж не выпирал… Работать больше надо. Тренируйтесь – пробежите дистанцию быстрее и прыгнете выше.

Тут мы бы снова привели пример из области боевых искусств – он чудесно годится для вообще любого искусства. Вначале, пока человек молод (писатель – аналогично), пока у него куча здоровья, надо тренировать силу. Ее в это время можно нарастить: силу, скорость – физические качества. В тексте то же самое: нарабатывать приемы и хватку. С какого-то момента вы почувствуете, что сила и скорость больше не растут – суставы не те, возраст давит, обмен веществ изменился. И в литературе вы тоже увидите, как фактор юношеского драйва начинает гаснуть.

Что делать?

А вот незадолго до этого надо начинать готовить внутренний энергетический комплекс – он заменяет часть уходящей силы. Умение точно дозировать ту силу и скорость, которая у меня есть. Понимаете? Удар дубиной и укол рапирой несопоставимы по вложенной силе, но укол рапирой гораздо опаснее и точнее. Теперь вы дозируете воздействие настолько точно, что одного акцента хватит для результата, и не надо расписывать это дело на восемь страниц.

Но настанет время, и энергетика начнет иссякать. Она тоже имеет свои пределы роста. Впрочем, старость – очень хорошее состояние, как мы видим по ряду наших знакомых. Подчеркиваем: старость, а не дряхлость. Так вот, в преддверии этого момента начинают тренировать ДУХ. Огонь, горящий внутри. Бывает, пожилой человек двигается медленно, собранно, а огонь в нем на три метра вокруг горит. Дух – это когда ваш внутренний огонь позволяет на время стать молодым, при сохранении высочайшего уровня техники, сформированной большим опытом! Но его надо еще точнее дозировать, иначе сгорите.

Вот сочетание силы, энергии и духа – и называется мастерством. Которое нарабатывается в течение всей жизни.

– В ваших текстах, когда их читаешь, создается впечатление, что вообще нет второстепенных персонажей. У вас что главный, что побочный, одинаково детализированы. Скажите, сколько, грубо говоря, должно быть в романе главных героев?

Олди: Много. Если это роман – много. Кроме того, мы их не называем главными. Нет главных героев – есть СЮЖЕТООБРАЗУЮЩИЕ. Все персонажи, от которых зависит развитие сюжета (в разной степени, это понятно) – сюжетообразующие. В какой-то момент третьестепенный персонаж может быть более сюжетообразующим, чем, скажем, главный, который уехал на курорт. Приходится всех прорисовывать…

Когда мы пишем, мы каждому герою ищем ряд деталей, исходя из его характера – этот одет по моде сезона, а этот не обращает внимания на одежду, этот заикается, а этот тараторит. Иначе мы этих героев не видим, не понимаем и не знаем, что с ними делать.

– Практический вопрос: написан большой объем диалогов между двумя персонажами. Содержательно – устраивает. Читаю, смотрю – не получилось сделать речь разной. Что делать?

Олди: Первое, что посоветуем: характерные словечки. Слова-паразиты, причем не обязательно у обоих персонажей – допустим, у одного. Далее: один герой полностью серьезен, а другой – слегка ироничен. Соответственно меняется построение фраз: какие-то реплики с подковыркой, какие-то удрученно-нудноватые. Сочетание длинных и коротких фраз. Или оба говорят фразами примерно одного размера, но при этом один задумывается (что можно показывать троеточиями – он формулирует мысль по ходу ее произнесения), а второй выдает готовые конструкции.

Можно совсем технически посмотреть на проблему. Прямая речь у персонажей, допустим, сходна: общий социальный слой, воспитание, то да се. Я начинаю думать, что мне с этим делать. У одного персонажа я делаю вставки-ремарки: например, «хмуро бросил он». Они идут внутри прямой речи:

«Ну и погодка! – хмуро бросил он, взглянув в окно.»

А у второго ремарки вынесены в отдельное предложение с абзаца:

"Он посмотрел в окно и хмуро сказал:

– Ну и погодка!"

Вы не успеете опомниться, как они станут разными, ваши персонажи!

У первого мы берем и строим подробный визуальный ряд – он кусает губы во время диалога, теребит пуговицу. И сразу пошла нервозность, хотя в самой прямой речи ее вроде бы не видно. У второго даем: «смотрел в окно – там падали листья» – и уводим настроение в сторону; за счет пейзажа герой получается меланхоличен. Один вертит в руке карандаш, второй сам себе подливает в бокал… Мы кучей выразительных средств можем решить проблему, даже не трогая собственно прямой речи.

Остальное надо смотреть уже от ситуации, в зависимости от конкретики содержания диалога и обстоятельств. Вы, господа писатели, должны иметь под рукой большую палитру художественных выразительных средств. На первый взгляд, это звучит казенно – «художественные выразительные средства», но без них вы – никуда. И вы должны знать – это не штампы, не шаблоны, не кубики из конструктора. Это приемы. Как у любого хорошего боксера есть любимые «коронки», и он из разных положений выходит на «коронку» – бах, и нокаут!

Имейте в запасе три-четыре таких «коронки» плюс тактические подводки к ним. Это создает ваш стиль, ваши особенности письма.

ЕЕ СИЯТЕЛЬСТВО ДОСТОВЕРНОСТЬ

– У меня вопрос о писательской честности…

Олди: Это не к нам. (Смех в зале.)

– Бывает, когда пишешь, все здорово, все тебе очень нравится – и сюжетная линия, и персонаж… Потом закончил, холодным взглядом посмотрел – ужаснулся. Чувствуешь, что это неправда. У вас такое бывает? И что вы делаете в этом случае?

Олди: Когда произведение закончено, и мы вдруг увидели, что это неправда и неправильно, и плохо, и недостоверно – такого не было. Фальшь надо замечать в процессе работы, а не по завершении. Вот случаи, когда мы видели, что первоначальный замысел в сложившемся контексте будет частично недостоверен – да, бывало. В частности, в романе «Нам здесь жить», написанном вместе с А. Валентиновым, мы все трое очень хотели сделать в финале что-то близкое к хеппи-энду. Не столько сохранить жизни ряду персонажей (эти метания даже отражены в финальной части романа прямым текстом), а усилить надежду, просвет в тучах. Но как только мы пытались это воплотить в полной мере, у нас сразу же получалось вранье. Раз пять перекраивали текст, и каждый раз выходила неправда.

Нам все же удалось оставить "парус на горизонте", этот листок бумаги на грани грязи и огня – может быть, он все-таки сгорит и все будет иначе. Но не более того.

Да, книга получилась жестокая, но, по крайней мере, по нашим ощущениям, правдивая. К честности это отношения не имеет, а относится к достоверности событий, к логике сюжета и мотиваций персонажей. Давайте развернем вопрос шире и вслух скажем крамолу. Крамола звучит так: личные честность и искренность автора не есть художественные достоинства. Искренним был автор во время работы или нет – без разницы. Читателю это не интересно. Классический признак графомана: он после вышедшей книги бегает по всем перекресткам, стоит у каждого книжного магазина, толкается на всех форумах и кричит гласом вопиющего: «Я писал кровью сердца! Там столько моих личных переживаний!».

Ну, писал ты кровью сердца, и что? Не любим мы кровяную колбасу, если скверно приготовлена…

Был такой режиссер Алексей Попов, работал в ЦТКА, если память не изменяет. И пришел он к Соломону Михоэлсу – был такой очень известный по тем временам актер. Фильм «Цирк» видели? Помните, в конце фильма, в зрительном зале, поют колыбельную на голоса? Похожий на бульдога дядечка – Соломон Михоэлс. Короче, Михоэлс готовил «Короля Лира». Считай, революция образа: он первый сыграл короля Лира без бороды. И вот он Попову говорит: «Я жест придумал! Замечательный жест, я его сделаю во время монолога над умершей Корделией!». Ему Попов, рьяный последователь Станиславского, говорит: «Нет, Соломон, ну как так можно, это неискренне! Жест должен родиться на сцене из твоих переживаний, из рисунка роли. Вот когда родится – возникнет естественным путем. А так – ну что ты его за полгода до спектакля придумал?!». На том и разошлись… Премьера. Попов на премьере. Монолог. Умерла Корделия. Михоэлс делает этот жест – и Попов чувствует, что плачет. Хотя знает, что жест был придуман полгода назад…

Так вот, зрителю неинтересно, когда вы придумали жест, и из чего он родился. "Когда б вы знали, из какого сора растут стихи…" Зрителю важно, плачет он или не плачет. Вопрос личной честности и искренности автора – очень сложная штука. Можно так соврать, что будут рыдать, аплодировать и помнить до конца своих дней. Другое дело, когда сам видишь, что соврал неудачно… С этим, конечно, надо что-то делать. Это да. А нравится мне мой собственный текст или не нравится – это не честность, а профессиональная оценка. Честность автора – отдельно, а мотивация персонажей или внутренняя логика действия – отдельно. Это уже мастерство, соответствие реализации и задумки, вопросы сюжета, характеров, их развития, взаимодействия, гармоничного сочетания.

Конечно, такие вещи желательно отлавливать заранее, доводить до ума и приводить, так сказать, в соответствие с внутренней логикой – думаем, это вполне понятно. Но когда возникает вопрос достоверности поведения героя или реалий мира, то достоверность персонажа и "арены действия" не бывает абсолютной – в этих ситуациях по уставу надо вести себя таким образом, описание автомобиля должно соответствовать техпаспорту, и конец разговору.

Достоверность формируется на стыке знаний, представлений о реальности писателя и читателя: верю – не верю. Я могу по-прежнему соврать, и это будет для читателя абсолютно достоверно. А могу сказать правду, и в это никто не поверит.

Как-то С. Логинов в узком кругу коллег рассказывал про тракториста. Логинов когда-то написал рассказ, в котором тракторист по пьянке утопил один за другим несколько тракторов. Пьяницу каждый раз за это ругали и давали новый трактор. Такая себе деревенская проза. Принес Логинов в редакцию рассказ. Ему говорят: «Вранье! Твоего героя бы после второго утопленника-трактора посадили или, как минимум, выгнали бы из колхоза!». Логинов уперся, говорит: «Так в колхозе один-единственный тракторист, другого нету. Где замену возьмешь? Ну, его, конечно, прорабатывали, а трактор давали…». «Ладно, – говорят, – берем рассказ. Сколько у тебя тракторов утоплено было? Четыре? Давай хотя бы два сделаем – будет более правдоподобно». Логинов поспорил-поспорил, в итоге согласился – осталось два. После чего добавил грустно:

– А на самом деле их было одиннадцать!

Вот вам и случай из жизни, на предмет достоверности. Таких случаев очень много. Выходит у нас в свет роман «Рубеж» – тут же наезжают местные ура-националисты с воплями: почему текст известной украинской песни "Їхав козак за Дунай" – на суржике? Недостоверно! Мы говорим: он так написан в оригинале, в опере «Казак-стихотворец» князя Шаховского, текст песни Климовского. Мы ж не виноваты. Критики продолжают гневаться: а почему у вас ткань – бумажная? Отвечаем: потому что слово «бумазейная» появилось существенно позже. А тогда говорили «бумажная». Читайте Гоголя, там этой бумажной ткани навалом. Мы-то объясняемся, а читатель полагает фактаж – недостоверным, ошибкой.

Правда не всегда достоверна.

– Случается, возникает сюжет, написать который можно только в условиях, которые я знаю исключительно по книгам. Допустим, мне нужна Франция 1940—1990 годов. Я пытаюсь написать свой роман по прочитанным книгам – историческим, социологическим исследованиям… Мне уже высказали упрек: ах, как мало ты знаешь о Франции! – зачем вообще это делать?.. С другой стороны я знаю, что пишу не для французов, а для людей, которые тоже знают Францию по книгам…

Олди: Мы тоже никогда не были в древней Индии и Греции, в Китае и Японии пятнадцатого-шестнадцатого века. И на другой планете не были.

– Вопрос звучит так: достаточно ли совпадения? Будет ли книга достоверна?

Олди: Вполне вероятно, что будет. Если вы сумеете узнать очень много. О времени и месте действия, об историческом материале – по максимуму. Для писателя, не для историка, который пишет диссертацию, но – всерьез, от географии и этнографии до архитектуры, флоры, фауны… Как ни смешно звучит, не зацикливайтесь на вооружении. К сожалению, у нас в последнее время как заговорят о фэнтези или альтернативной истории, так главное – это знать, каким мечом ветчину режут и какой шлем на лысине носят. Отличает автор бургиньон от салада – значит, великий мастер фэнтези и инженер душ человеческих! Спросишь у «мастера», как были устроены чердаки в домах – молчит, как партизан.

Так вот, из того, что вы узнаете, в текст должно попасть 25—30 %, не больше. Нельзя совать в роман все накопленное добро, как ребенок, хвастающийся коллекцией ракушек. Но вам надо подать это так многозначительно и с легкой небрежностью, что у меня-читателя создастся впечатление: сколько же всего автор знает, сколько недоговаривает! До чего же картина объемная! Кстати, это будет, в сущности, правильное впечатление, потому что 75 % того, что вы знаете, действительно осталось за кадром. Научитесь это делать – собирать много, вкладывать часть – вам поверят на любом материале. Рекомендуем в придачу читать художественную литературу того времени. Современники в реалиях редко врали. И обязательно вставьте одну-две детали, которые мало кто знает, и которые разрушают наши читательские стереотипы восприятия.

Раз наши фэны так обожают оружие, возьмем любимый ими пример. Сколько у нас написано фэнтезей, где действуют "типа мушкетеры"! – бегают со шпагами и фехтуют направо-налево: парад, батман, реприза, финт… А настоящие шпаги того периода времени вы, дамы и господа, когда-нибудь видели? Боевые, не придворные, не церемониальные, не облегченные со временем? Отличная вещь! В Париже, например, в музее оружия – дивная коллекция! Шпаги и рапиры – клинок метр десять, широкий, мощный… Вес этого клинка себе представили? А теперь задумайтесь, что манеры фехтования, которые мы знаем по спорту и фильмам, появились минимум на сто лет позже! Этой чудо-шпагой так ловко фехтовать нельзя – рука от тяжести оружия через минуту отвалится! Никаких сложных парадов и батманов. Ей можно только колоть с большого расстояния. А защиты брались кинжалом в левой руке. Плащом, в крайнем случае, намотанным на предплечье. Левой, значит, отбиваешь, а правой тычешь едва ли не как пикой… Чувствуете, как сразу все меняется?! И мушкетер совсем другой возникает.

Вот найдите такие детали, одну-две вбросьте… Исторические романы нельзя писать, ибо мы не из того времени? Тогда и «космические оперы» нельзя писать – в галактике Ы тоже никто не был.

– Переходя от духа сугубо к практике: если берется исторический антураж – по крайней мере, хочется, чтобы он был предметным. Чтобы герои не носили абстрактные сапоги, не одевались в абстрактный плащ… Даже эрудированный читатель, когда видит слово «шаперон», зачастую говорит: «А что это?» Как выходить из положения? Сноски? – получается безобразная картина… Как сделать, чтобы и слово осталось, и понимание?

Олди:Сноски – это неплохо, но если их чрезмерно – уже тяжело. Если у вас в тексте есть экзотическое название предметов туалета – головного убора, кафтана, обуви – обязательно надо дать его в контексте. Чтобы было понятно: это разновидность шляпы, а не носовой платок. Герой вытащил из ножен скрамасакс, – не знает читатель, что такое скрамасакс, но если герой тащит эту штуку из ножен, значит, вряд ли это грабли.

Давайте проведем маленькую лабораторную работу. Вот мы – малограмотные читатели, мы не знаем, что такое шаперон. Какой он?

– Представьте себе Робин Гуда канонического, в своеобразном колпаке…

Олди: Допустим, не смогли представить. Не хватило знаний и воображения. Дайте нам любую фразу, где присутствует шаперон, где он является частью текста! «Робин Гуд стащил с головы свой шаперон» – допустим, так. Мы не знаем, что значит «шаперон». «Стащил с головы» – стало понятно: ага, скорее всего, головной убор! Плюс фонетическая ассоциация шаперона с шапкой… Или «поправил выбившуюся из-под шаперона прядь волос». Вы можете себе объяснить нам покрой шаперона, перо – что там есть, какие детали?

– Фестоны, хвост…

Олди: Отлично! «Робин стянул с головы шаперон; хвост мотнулся, ударил его по плечу…» «Стащил с головы» дает мне указание на назначение, детали создают визуальный образ, шаперон ассоциирован с шапкой – и не надо давать сноску! Да, мы взяли пример очень простой, не во всем удачный, но в целом должно быть понятно.

– А если это не конкретный английский Робин Гуд, а герой средневекового фэнтези?

Олди: Если это условное средневековье без точной привязки, скажем, к Англии или Франции, то используйте реалии плюс-минус того времени и места. Допустим, примерно Западная Европа, тринадцатый век. Но – придуманное вами королевство в фэнтезийном мире. Берете реальные страны условно того периода, берете книги по костюму, оружию, быту, что носили, в каких домах жили. Можете слегка перемешать, скажем, немецкое с фламандским. Правда, французское с английским вы уже легко не перемешаете – культуры слишком разные.

Или придумывайте что-то совсем синтетическое, со своими названиями, описаниями и характеристиками – тоже вариант!

– Насколько перегружают текст эти самопридуманные названия?

Олди: И опять зависит от контекста и чувства меры писателя. Впрочем, вы вряд ли сможете что-то придумать, чтобы оно принципиально вышло за рамки той или иной традиции.

– Ну, какую-нибудь абракадабру придумать…

Олди: Будет у вас персонаж Абракадабр – и снова возникнет ассоциативный ряд, хоть разбейся! Вся европейская мифология не смогла придумать кенгуру. Сочинять вне базовых традиций – это невозможно для человека, даже если он сознательно традициям противоречит. Но можно использовать ряд чисто технических приемов. Например: есть у вас название необходимого для текста предмета туалета или быта. Действие происходит в условном Риме. Берете название предмета на латыни, слегка видоизменяете и вводите в текст, как постоянный, стабильный термин. В итоге вся терминология латинизирована. Колорит создан на нескольких планах: фонетическом, социальном, ассоциативном – и в то же время сдвинут от нашей реальности, причем опять же в меру.

Возникает национальный, культурный, исторический акцент. Одно звучание слов – уже понятно, что оно латинское, германское или китайское.

– У меня как раз из-за такого приема возникло препирательство с супругом. Читаем одну и ту же книгу, я воспринимаю все нормально, он находит в тексте: «В лесу росли опята». И говорит: «Какие опята? – это не земля, это другой мир!»

Олди: А что, в другом мире непременно должна расти мумба-юмба?! Вы, как писатель, должны четко знать: зачем выбрали соответствующие имена и терминологию, реалии и названия, к какому месту и времени они привязаны. Тумба-юмба? – хорошо, но возникает африканский акцент. Значит, текст зачем-то вами африканизирован. Или уже вводите гриб тумбер-юмбер, дабы Европой запахло. Шутка, разумеется, но с изрядной долей серьеза. Названия и термины – они придают нужный вам колорит, вы их используете по своему усмотрению, находите в словаре, строите аналогии, исходя из СТРАТЕГИЧЕСКИХ целей и задач текста.

Еще раз фиксируем: я – писатель, я знаю, зачем я выбираю конкретные слова, имена и термины. Я их выбираю для воплощения идеи, которую хочу реализовать, для раскрытия конкретных, задуманных мною смыслов. Это тактические средства для достижения стратегической цели. Я не сижу, высасывая из пальца, как бы мне пооригинальнее назвать меру длины: ли или лига? Я ЗНАЮ, как это должно звучать, чтобы вызывало ряд нужных мне ассоциаций. Иначе работа теряет все резоны.

На эту тему когда-то была чудесная пародия. Цитата: «От одежды аборигена отражался свет с длиной волны один и триста семьдесят пять сотых гына». Расшифровка: «Один гын равен один и восемьдесят пять сотых фына».

– Есть много романов, где идет игра с читателем на уровне культурологическом и религиозном – скрытые цитаты, аллюзии, имена. В качестве примера могу привести романы «Улисс» Джойса и «Хазарский словарь» Павича. Мой вопрос заключается в том, насколько допустим уровень игры. Если автор обладает высокими энциклопедическими знаниями – он играет на своем поле, на своем уровне восприятия. Но не все читатели его игру понимают, конечно… Можно сразу сказать, что не стоит упрощать и так далее. Где эта грань упрощения? Вот, допустим, роман Джойса. Там примерно тысяча страниц и примерно пятьсот страниц комментариев. Какие-то аллюзии сразу указываются, но есть аллюзии именно его времени – времени Джойса. События, которые происходили в Ирландии – бунт и пр. – они не указываются. У Джойса есть несколько уровней: Одиссей – Телемах, Гамлет и призрак, Джойс и его окружение… Насколько эта углубленность мешает или не мешает читателю, если брать усредненного читателя?

Олди: Расположение грани понимания каждый писатель определяет для себя. Мы – не исключение. На наш взгляд, если аллюзия, скрытая цитата или намек не мешают общему восприятию текста – данную конкретную аллюзию читатель не угадал, не заметил, пропустил и не понял, но при этом эмоциональный настрой, логика сюжета и поступков персонажей, идейная составляющая и прочее от этого не страдают, общий замысел, концепция романа не разваливаются (читатель не понял аллюзии, а на ней была завязана вся следующая глава, к примеру) – все в порядке. Тогда аллюзии получаются вроде «бонусов» для понимающих, и не мешают непонимающим воспринимать весь остальной текст. А если это затрудняет концептуальное восприятие текста, тогда, конечно, лучше поостеречься.

Впрочем, игра ассоциациями и скрытое цитирование появились не в двадцатом веке, а существуют с момента развития письменности. Просто мы в стихах Абу-Нуваса не всегда замечаем скрытые цитаты из Абд-аль-Аттахии, а у последнего, скажем, заимствования из Башшара. В монологах Гамлета мало кто видит целые периоды из Эразма Роттердамского. Но воспринимать спектакль по «Гамлету» это не слишком мешает. Дело не в постмодернизме: Рабле, Сервантес – скрытых цитат и аллюзий, намеков и третьих-четвертых планов немерено. Постмодернизм придумали литературоведы, чтобы денег заработать.

Далее: мы искренне ненавидим само понятие УСРЕДНЕННОГО читателя, ради которого мы все время должны думать: а поймет он нас или не поймет?! А уловит он шестой план или не уловит?! Да ну его! – чего о нем думать-то? Он же усредненный. Ну и пусть читает усредненную книжку. Вы хотите написать усредненную книжку? Зачем вам нужны аллюзии, скрытые цитаты и намеки – весь комплекс дополнительных планов? Он вам нужен для того, чтобы поставить свое произведение в общекультурный контекст, не побоимся этого слова. В контекст мировой культуры. Вот как до меня говорили, и после меня скажут – но и я в этом ряду, чем богат, тем и рад. Аллюзии говорят О МОЕЙ культуре, О МОЕМ жизненном и литературном опыте, о моем представлении о литературе – что я знаю, что мне нужно, чтобы дорисовать картину, создать максимальный "объем звучания".

И не так уж плохо, если про вас через сто лет напишут восемь томов комментариев.

– А грань насыщенности все-таки есть?

Олди: Мы только что сказали: грань строится, исходя из ваших стратегических задач. Если вы пишете рассказ о вампирах, которые захватили Голливуд и снимают фильмы про вампиров, то аллюзии с Одиссеем и Телемахом не обязательны. А вот с Дракулой из книги Брема Стокера уже не повредят.

– Насколько важна для фэнтезийного мира тщательно проработанная и легко визуализируемая карта? Если таковой нет, не обеднеет ли от этого произведение?

Олди: Карта нужна в первую очередь для автора, а не для читателя. Если она требуется для точной ориентации в пространстве действия. Опять же, карта не слишком нужна хоть автору, хоть читателю, если описывается небольшой регион, где и так все понятно: здесь – деревня, здесь – город, здесь – дорога, здесь – лес с разбойниками, здесь – горы, в которых живут драконы. Не планета, чай, не огромная страна от моря до моря.

Если действительно в наличии несколько разных стран со своими географическими нюансами, то, в принципе, неплохо набросать карту, или привлечь друга-художника. Вставлять ее потом в книгу или нет – личное дело писателя. У нас к «Бездне Голодных глаз» была карта, к «Пути меча», «Одиссею…» и «Герою…» были карты. И в одних изданиях они печатались, а в других – нет, и какой-то серьезной разницы в восприятии книги читателем мы не заметили. Кроме пары возмущенных отзывов: куда в новом издании карта пропала? У человека, значит, украли предыдущее издание, а ему хотелось, чтобы все было комплектом. Но чтобы читатель из-за этого запутался в географии происходящего… Таких случаев мы не знаем.

– А если в созданном мире важны лишь три места – три отдельно взятых города, но при этом они разнесены на расстоянии достаточно далеко друг от друга? Насколько необходимо прописывать то, что находится между ними?

Олди. Герои путешествуют из города в город? По дороге с ними ничего не происходит? Спокойно доехали?

– Вроде да…

Олди: Ну и не прописывайте ничего! «Они прибыли в город Н через четыре дня» – все! Раз по дороге с ними ничего важного для книги не приключилось. Карты, словари, глоссарии – вспомогательный материал в книге нужен или нет опять же исходя из ваших стратегических целей. Дело не в том, что речь зашла о фэнтези. Если я пишу о Париже двухсотлетней давности, карта Парижа тоже не помешает. А если я пишу о своем родном городе, здесь и сейчас, а вы в этом городе сроду не бывали – может быть, тоже неплохо карту иметь? Почему обязательно фэнтезийный мир – у Профессора была карта, и мне хочется? Если это строгая НФ и действие происходит на другой планете, можно вообще глобус сделать.

Карта возможна, но не обязательна. Даю ли я какие-то вводные материалы вне текста, зависит от того, чего я хочу добиться. Если мы пишем роман на тему древней Индии, и там кругом зубодробительные имена на санскрите, но все они значимые (по-индийски для нашего слуха звучат ужасно (Дхритараштра с Дурьйодханой), но четко переводимы на русский: Арджуна – Серебряный и т. д.), то мы даем глоссарий, чтобы читатель мог понять – это ЗНАЧИМЫЕ имена, в них есть важный смысл, часть характера персонажа. В придачу легко понять, кто чей сын, отец и прочее. При наличии сложных родословных читатель может заглянуть в глоссарий и вспомнить: а, так это же мать и дочь! А в другой книге этой необходимости не возникает.

А вот помочь читателю, чтобы он в дальнейшей ролевой игре на природе мог хорошо ориентироваться – это не обязательно.

– Вчера на мастер-классе возникла ситуация. Обсуждали мой рассказ, а у меня очень тщательно было выведено бытописание – мелочи, подробности. И возникло два разных мнения: одни говорили, что все хорошо и отлично, а другие – что это вообще не нужно. Дескать, есть экшн, который должен развиваться, а бытописания ему мешают…

Олди: Как знакомо! Стрелять таких критиков! Экшн им подавай! Даже русского слова подобрать не могут – «экшн»! Мародеры…

Итак, насчет бытописания – деталей интерьера, одежды, привычек героя и т. д. В принципе это здорово, это хорошо. Иначе получается текст голый, нет картинки и объема. Читатель, конечно, и из простенького «граффити» что-то додумает сам, но он должен иметь хотя бы основу, по которой будет достраивать недостающие детали. Здесь нужно различать большие, малые и средние формы. В рассказе бытовая проработка может быть менее тщательной – штриховой рисунок-набросок, где не выписана каждая черточка, каждый прыщик или волосок на лице. Но само лицо, по крайней мере, нарисовано. В романе уже необходимо, по Галичу, "давать подробности", раз пространство текста позволяет и требует. Мы уже говорили: желательно делать это несколькими яркими штрихами, по возможности образными, чтобы подробное перечисление, мелочей – вся мебель в комнате, какого она цвета и габаритов – не утомляло. И вплетать это по возможности не отдельным огромным куском текста, а разбрасывая в разных эпизодах.

Помнится, к Сальвадору Дали приходили юные сюрреалисты, надеясь этим его обрадовать. И он к ним приставал с единственным требованием – нарисовать лошадь. Когда же «сюрреалисты» рисовали лошадь с коленками, выгнутыми в другую сторону, с нарушением пропорций и т. д., он их гнал пинками, нецензурно выражаясь по-испански. И говорил, что пока они не получили классическое образование, не научились реалистическому рисунку, сюрреализмом заниматься нельзя. Научитесь сперва рисовать как Рафаэль, а потом можете быть хоть сюрреалистами, хоть кем угодно.

Мы бы всем писателям-фантастам в обязательном порядке предлагали один тест: написать маленький рассказ, где действие происходит во дворе современного дома – бабушки на лавочке, дети в песочнице, кто-то выгуливает собаку… Минимум фантастики: просто напишите хороший рассказ. У нас бы отвалилось "в шлак" 90 % «фантастов»: они не в состоянии это сделать. Если с них содрать шелуху бластеров-шмастеров, клинков заговоренных, рун поперечных и драккаров продольных, то ни черта не останется под шелухой! Пустышка. Ноль. И поэтому будут обсуждать веками на форумах: ах, у него эльф пошел не направо, а налево! И эльф-то оригинальный – желтая полоса на лбу! Ни у кого такого эльфа раньше не было. И уши на дюйм длиннее стандарта.

Так вот, обязательно напишите маленький – на пять страничек, на семь – рассказ, где действие происходит в вашем дворе, который вы видите из окна квартиры. Сможете написать так, чтобы мы слюной захлебнулись от восторга – значит, писатели. Не можете – так, погулять вышли. Когда убраны все экстремальные средства, которые привлекают внимание в первую очередь – фантастический антураж, фантастические допущения, яркие костюмы средневековья или, допустим, далекого будущего, – тогда сразу видно, что и впрямь способен сделать автор.

– Вы не считаете, что существует в фантастической литературе проблема кабака? 90 % завязок ключевых моментов – все происходит в кабаке, в таверне, в пивнушке.

Олди: Существует! С одной стороны, не стоит так уж целенаправленно избегать кабаков в фантастике (смех в зале), но уж больно часто там происходит действие. Особенно в фэнтези. Почему-то в НФ и космоопере частота кабаков значительно ниже – пьют прямо в рубке звездолета.

Наверное, это частично оправдано – действительно, было такое место встречи, где люди могли посидеть, выпить и поговорить. Но злоупотреблять этим нелепо: какой роман ни откроешь, смотришь, куда идет герой узнать новости и о чем-то договориться? – в кабак. Хотя новости он мог узнать на площади или на рынке. В сущности, вы затронули проблему, которая называется "проблема штампа". Дело не в кабаке. Дело в том, что подавляющее, к сожалению, большинство «фантастов» не творит новое, а складывает паззл из стандартных наборов. Кабак, площадь, боевка, эльф, пришелец, звездолет. И поэтому сразу на поверхности: где надо переговорить? – в кабаке; куда пошел герой? – в кабак. Заказал пиво или вино: вино в кувшине, пиво в кружке. Самое большое разнообразие – это крепкое темное пиво у одного и светлое легкое у другого.

Если вы едете на штампах – ну, в лучшем случае, вы неплохой конструктор. Но не писатель.

– Вам не кажется, что набор этих штампов зависит от того, что экшн не нуждается в деталях? Все штампы давным-давно детализированы…

Олди: Вы правы. Кабак каждый себе худо-бедно, но как-то представляет. Рыночную площадь, где зачитываются указы, помост для казни, позорный столб – все достаточно представимо заранее. Ряд типовых моментов – так проще. Детали этого конструктора читателю, да и писателю, естественно, тоже известны. Вставил – готово. И не нужно заморачиваться лишними описаниями, можно гнать дальше экшн или «студенческий» диалог. Если мы вдруг захотим описать кабак, всерьез уйдя от штампов… Давайте вместе подумаем. Чем кабак отличается от трактира или ресторации?

– Нормально не кормят.

Олди: Нормально не кормят? А вообще кормят?.. Дамы и господа, В КАБАКЕ НЕ КОРМЯТ В ПРИНЦИПЕ! Это и означает слово «кабак». Поэтому когда вы пишете, что в кабаке кормят – вы не разбираетесь в материале. Таверна, харчевня, ресторация, трактир – пожалуйста. Кабак – слово появилось для места, где только наливают и не кормят, дабы «градус не падал». Возьмем, допустим, российские кабаки времен далеких. Помните, в наших пенатах однажды появилась водка двойной перегонки, близкая к крепости водки нынешней? А знаете, как ее пить полагалось? Учитывая, что лишь в одном кабаке разрешалось подавать малую закуску – каленые яйца. Это было допущение, в кабаке разрешили – в Москве, кажется, «Негасимая» звался, из-за лампадок. Вы в курсе, как пили эту водку ужасную, крепкую, страшную? Полагалось выпить стакан, запить обычной слабенькой сивухой (второй стакан) – и в лучшем случае заесть каленым яйцом. Смертных случаев было немерено. Представили эту неочищенную дрянь – стакан «двойной», стакан «ординарки» и яичко? Две-три дозы – и мертвых, как с конвента, выносят…

Мы сейчас с вами фактически начали придумывать эпизод, как описать ситуацию в кабаке, уйдя от штампов. Опять же в кабаке не было кухни – в лучшем случае где-то калили яйца, а для этого, грубо говоря, много места, оборудования и персонала не надо. А во всех остальных кабаках стояло исключительно пойло, и его вам наливали, зачастую прямо из ведра. Кроме того, в кабаке, как правило, не наливали ничего хорошего – ни дорогого вина, ни приличного пива. Поэтому когда герой в кабаке заказывает дорогое вино – значит, автор даже в «конструкторе» скверно разбирается. А трактир – это то, что стоит на тракте, у дороги. Поэтому при нормальном трактире была коновязь, конюшня, место для карет, для телег, комнаты для постояльцев. А ресторация – это третье, со своими нюансами.

Можно все это хорошо описать, если захотеть. Ну, так это же надо захотеть, а паззл собрать проще.

– Насколько обоснованы сложные вставки, даже если они употребляются для создания атмосферы? К примеру, описывается средневековый университет или политические интриги. С одной стороны, это может быть нужно, но, как показывает мой опыт общения с друзьями и знакомыми, очень многие просто перелистывают лишние страницы и читают дальше.

Олди: Если автор считает, что это необходимо для текста, для того, что он хотел сказать, для его мыслей, идей или хотя бы просто для понимания, куда попал герой – что за университет, секта или масонская ложа – подробности необходимо давать. Можно дать фрагмент истории университета, что в нем преподают, кто из знаменитых ученых там работал и кто работает сейчас. Можно дать принципы и философию секты – к чему стремится, какие догматы, устав и так далее… Иначе попал герой к каким-нибудь крепс-масонам, а что это за крепс-масоны, чем они занимаются и чем отличаются от обычных масонов или, скажем, жидомасонов – тайна.

Во-первых, это интересно. Мы не знаем, как вашим друзьям, а нам, например, философские отступления, исторические или псевдоисторические экскурсы, особенно если там поданы любопытные факты и реалии, всерьез или иронично – очень интересны. Отказываться от нюансов только потому, что какой-то торопыга это пролистал, мы считаем неправильным. Автор должен писать то и так, как он считает нужным, а не так, как ему сказал друг, приятель, муж, жена, редактор… И снова мы упираемся в проблему среднестатистического читателя. Вот он, зараза, среднестатистический, описания пролистывает, бытописательство ему не нужно, характеристики персонажа – в пень, детали – в топку. Экшн: побежали-прибежали, порубились-постреляли и закончили.

Он висит над нами, как дамоклов меч, этот среднестатистический. Дамы, вы же когда одеваетесь в гости, макияж делаете, брошечку подбираете – неужели вы ориентируетесь на среднестатистического, который из подворотни вам брякнет: «Во, блин, пошла коза!»? Джентльмены, вы же галстук учитесь завязывать не для среднестатистического? Почему мы должны писать под него, постоянно думая: вот он как пролистнет… Ну неинтересны средней статистике ваши вставки – ладно. Вам интересно? – значит, должны быть в тексте. Поверьте, найдутся люди (да, будет их меньше, чем тех, кто пролистывает) которые вам скажут большое спасибо, что это не голый экшн с диалогами. Одна похвала от такого читателя перевешивает десять откликов «пролистал, потому что многабуков».

Единственное, что следует добавить: здесь есть шанс уползти в другую крайность. Периодически попадалось в руки то, что мы называем «этнографическим» фэнтези: когда книга из себя представляет на две трети подробный справочник по географии, этнографии, истории выдуманного автором мира. И в этом тонет и сюжет, и идея, и персонажи. Все хорошо в меру.

– А он не миф – среднестатистический читатель?

Олди: Не миф, к сожалению. Откуда взялось издательское понятие «формат»? Его что, издатели придумали? Нет. Это ниши, занятые среднестатистическим. Форматная литература – то, что любит среднестатистический. Массовый. Кстати, мы в слово «массовый» не вкладываем дурного смысла. Не пытаемся кого-то обидеть. Издательства – коммерческие предприятия. Значит, есть читательская категория, делающая погоду на рынке фантастики, беллетристики и так далее. Среднестатистический любит оправданные ожидания – его представления о мироздании должны оправдываться. Он не любит неожиданностей… Вдумайтесь: читатель фантастики не любит неожиданного. Он не любит, когда ему ломают стереотипы, он такой ломке сопротивляется! И он хочет РАЗВЛЕЧЬСЯ, а не УВЛЕЧЬСЯ! – перепутал приставки в этом слове. Развлечься – это я лег на диван: «Развлекайте меня!». А увлечься – можно увлечь себя или спутника в дорогу. Совсем разные вещи. Это не хорошо и не плохо, это определенный класс потребителя – ОН ДЕЛАЕТ ПРОДАЖИ НА НАШЕМ РЫНКЕ.

Издатель совершенно четко понимает: у этой читательской ниши есть 13 % от общего рынка читателей, минимальный тираж оправдан – ему с тобой о литературе зачастую спорить неохота. Это мы вам говорим, как знакомые с маркетингом издательств, с данными складов, с темпами продаж. Он, потребитель, хочет ФОРМАТ. Если это космическая опера, в ней не должно быть философских рассуждений. Если это фэнтези, в ней должны быть эльфы и драконы… Ага, и маги еще, да. А если маги отдельно в зеленом и отдельно в красном – тогда потребитель (не читатель, а именно потребитель) счастлив.

Таковы факты жизни, данной нам в ощущениях.

ИХ СВЕТЛОСТИ РУБАНОК И НАЖДАК

– При образном описании все время возникает проблема сложных предложений. Начинают формироваться громоздкие, трудные для восприятия конструкции. Как вы подходите к проблеме простых и сложных предложений?

Олди: Мы стараемся держаться золотой середины, но насколько это получается – судить читателям. Надо учиться слышать структуру предложения. Очень часто писатель громоздит сложносочиненное предложение просто потому, что начал, хочет много сказать – и лепит, лепит, не может остановиться. Вместо того чтобы поставить точку и продолжить эту мысль с новой фразы, ставит запятую, запятую, запятую – гонит картину дальше…

Если вы научитесь грамотно строить сложносочиненное предложение – это отлично, это замечательно. Но их надо уметь строить. Надо владеть знаками препинания от начала до точки. Писать через точку с запятой, через тире, через запятую с тире, через двоеточие… Почему? – потому что это интонации. Паузы речи. Возьмите свои длинные предложения и читайте вслух – проверяйте, где хватает дыхания, а где не хватает. Где не хватило, и возникла пауза поперек смыслового блока – значит, что-то не то. Пауза должна возникнуть на знаке препинания.

– А вы об этом думаете, когда пишете?

Олди: Не слишком. У нас за шестнадцать лет наработался профессиональный навык. Как музыкант не следит, какой берет палец – он уже пальцовку знает, она настолько вбита в моторику кисти, что он не думает: первый, третий, пятый… Плюс театральный опыт – произносить вслух написанный на бумаге текст.

Другое дело, что мы потом редактируем, чистим тексты, и приходится некоторые фразы подрезать и переписывать заново. Автопилот – хорошо, но контроля живого пилота он не отменяет.

– Чтобы лучше понимали нашего героя и мир, в котором он живет, мы стараемся показать мировоззрение героя и внутреннюю структуру этого мира. Как найти верную границу, не уйти в пустые разглагольствования, когда читателю уже неинтересен внутренний мир и смысл происходящего. Где кроется пропорциональность активности действия и внутреннего смысла?

Олди: Соотношение внутреннего и внешнего действия? Здесь нельзя сказать конкретно: вот столько у вас должно быть беготни и стрельбы, столько – размышлений героя и описаний природы. Пропорция способна сильно меняться. Причем не так важно, будет у вас, скажем, космическая опера или современная городская проза с долей мистики. Тут и советчики не помогут: одни скажут, что слишком затянуто, а другие скажут – чистая стрельба.

Мы думаем, что это нельзя давать отмеренными порциями. Вот отдельно у меня пошло много-много философских рассуждений – они закончились, и герои куда-то побежали. Они бежали-бежали, и вдруг, опять отдельно от всего, пошел пейзаж. Длинный-длинный пейзаж – тут из-за поворота выскочила банда, и опять началась стрельба. Надо все это переплести и увязать. Хотя бы попытаться – чтобы оно выглядело как однородный текст, а не отдельные пласты фрагментов разной стилистики.

– Но хочется же своего читателя найти, чтобы ему понравилось! Нет же таких людей, которым, допустим, одинаково нравится и действие, и философский смысл…

Олди: Тогда мы скажем очередную крамолу. На наш скромный взгляд, когда вы пишете свое произведение, о читателях вообще противопоказано думать. Не обижайтесь, дорогие товарищи читатели. Мы ведь тоже – читатели.

Есть не очень приличный анекдот на эту тему. Фирма по заказу будущих детей. Приходит дама и говорит: «Мне составьте такой рецепт, чтоб был блондин метр девяносто, широкоплечий, с голубыми глазами, умный, как Эйнштейн, сильный, как Шварценеггер». Доктор все записал, составил. Она выпила, заснула. А он начинает потихоньку расстегивать брюки: «Сейчас тебе будет Эйнштейн!».

Что получится – то получится, и зависеть это должно от вас, от степени вашего таланта и работоспособности. Думать заранее о читателе, как бы ему ловчее понравиться – это примерно как «мне бы блондина голубоглазого»… А вдруг читатель не любит блондинов, а любит брюнетов! Каждый читатель скажет вам разное.

– В данном случае мой вопрос ориентирован не на то, чтобы понравилось читателю. Как не уйти в себя настолько, что это будет читателю уже неинтересно…

Олди: Если вам хочется, уйдите в себя! Может, вы Гессе? Джойс? Кафка?! Может, вы «Игру в бисер» пишете! Ревновать надо к Копернику, как писал Маяковский! Замахиваться надо на максимум – и не думать о том, что кому-то, возможно, будет скучно.

А главное, не пытайтесь заранее проверить реакцию потенциального читателя и забудьте слово «бета-тестеры». Это ваши костыли, которые вы волочите за собой, имея здоровые ноги. Если бета-тестер ловит двадцать процентов изменений текста, то грош вам цена. Вы можете себе представить Иоганна Себастьяна Баха, который, написав мессу си-минор, рассылает ее десяти бета-тестерам, чтобы они высказали свое соображение и поправили ряд гармонических недоработок? Смотрите, вот вы смеетесь, а сами это делаете – и никак не смешно, и вроде правильно. Скажете: «Я – не Бах»? А кто?! Если ремесленник, тогда – пожалуйста, хоть всем бета-тестерам Галактики…

В нас должна быть здоровая наглость творца. Иначе грош нам всем цена, и выеденного яйца мы не стоим.

Кстати, для того, чтобы во время работы четче ловить ряд проблем в тексте (мы сейчас говорим о сокращениях темпа, ускорениях ритма произведения и т. д.) – всем повторяем как «Отче наш» классику режиссуры, но в литературе кроется то же самое – ТЕМПОРИТМ. Темп – это динамика внутреннего напряжения, а ритм – внешнего. При медленном ритме может быть дичайшее напряжение внутреннее. И наоборот. Их соотношение создает сложную, композиционную динамику текста. Любителям экшна нужен ритм внешний: вот герой бежит, прыгает с крыши на крышу, упал, выстрелил – глагол и существительное, глагол и существительное. А внутри – для нас! – дико медленно и скучно. Мы засыпаем. Герой хоть все крыши перепрыгай – все равно скучно.

Так вот, чувство общего темпоритма нарабатывается, когда вы написанный вами фрагмент прочли много раз. Две странички – я их прочел и начал сначала. К концу (особенно к концу третьего дня) начинаешь эти две странички ненавидеть лютой ненавистью – вот это самое рабочее состояние! Лучше его ничего не придумаешь. Текст уже на память выучил, видеть его не можешь, этот текст! И ты ненавидишь его настолько, что все, что там есть неправильного – как кровь на простыне. Раздражает настолько, что становится ясно видным и соответственно удаляется либо заменяется на более правильное. Но для этого надо войти в состояние НЕНАВИСТИ К ТЕКСТУ. Без него не отлувите.

Кстати, признак графомана – он влюблен в собственный текст. И не умеет, не желает резать, править и сокращать. Режиссер-профессионал обычно не до конца доволен своим спектаклем – не кокетничает, не другим об этом рассказывает, а втихомолку ищет новые пути постановки. Когда он выскакивает в интернет и начинает грузить: «Я написал рассказ, он такой плохой, но я его слил на конкурс, а теперь страдаю, мучаюсь, очень переживаю по этому поводу» – сразу запоминайте: перед вами вампир. Это он клыки высунул. Вашей крови хочет. Чтобы вы ему сказали: «Ты не прав, дорогой! Все не так плохо, как тебе кажется! Не переживай так сильно!» На самом деле все еще хуже. Единственный способ в таком случае – осиновым колом: «Да, ты графоман, и рассказ твой – дерьмо!» Человек только что это кричал сам, и вдруг обижается: «Ну как же так! Ну не полное ведь дерьмо!»

Все! Его колом – и он ожил… Он любит свой текст, но кокетничает. А вот по-настоящему надо войти в состояние, когда ты перестаешь это ЛЮБИТЬ и начинаешь ОЦЕНИВАТЬ – собственного ребенка с точки зрения профпригодности. Сейчас не важно, что это мой ребенок, а важно – надорвется он на марш-броске или нет.

– У меня вопрос в продолжение трагической темы бета-тестеров. Когда человек пишет какого-то персонажа, он, как правило, в идеале представляет достаточно хорошо его характер. И рассказывает о нем не все, что сам знает. Как в данной ситуации отследить, не упустил ли ты какую-то важную вещь, без которой персонаж будет непонятен никому, кроме тебя?

Олди: Любопытный вопрос. Тут, пожалуй, ответ один: талант. Абсолютный слух. Он или есть, или его нет. Один слышит разницу в четверть тона, а другой – нет. Насколько вы прописали характер, подскажет только ваше личное чувство меры и степень таланта.

– Вы считаете, что это не нарабатывается опытом в техническом плане?

Олди: Опытом-то нарабатывается. Но технического алгоритма здесь, наверное, нет. Или есть, но мы его не знаем.

– А если ключевая фраза или момент выпали, но ты сам этого не замечаешь?

Олди: Ага, я ставлю спектакль – и, знаете ли, забыл две сцены. Нет, они в голове вроде бы были – я ж пьесу читал… У меня на сцене Гамлет, а я забыл, что он студент университета. Как это – забыл?! Талант – в том числе и способность уследить за объемом материала.

Из банальностей: текст надо перечитывать. Мы совершенно уверены, что при внимательном и частом перечитывании большинство серьезных выпадений, если они имели место, будут обнаружены. В конце концов, отложите вы не на день-два, а на месяц свой роман. И тогда свежим взглядом увидите – а-а, я ж забыл написать, что у героя, оказывается, есть сестра, и она его главу назад отравила!

– Выходит, профессиональный писатель помимо всех прочих навыков, которыми он, безусловно, должен владеть, формирует в себе то, что можно назвать высокоразвитым навыком рефлексии? Способность посмотреть на свою работу отстраненным взглядом. Сделать себя другим человеком, у которого главная функция – оценить…

Олди: Посторонний наблюдатель?

– Да. Отодвинуть себя от текста, смотреть так, словно это чужой текст. Как вырастить в себе этого… м-м… товарища? Этого внутреннего рефлексуна, человека-редактора?

Олди: Надо меньше любить свой текст, как это ни парадоксально звучит. Обычно чувствуется так: я это написал, мне здесь каждое слово, каждая сцена, каждый персонаж дороги необычайно, это плод моих тяжких творческих поисков. Удавлюсь за каждую запятую! А надо бы выяснить, что тяжкий творческий поиск – это хорошо, а результат совсем не так хорош, как мог бы быть. И сделать его лучше. Не любя текст, ты делаешь ему лучше.

Этот посторонний наблюдатель, этот нехороший человек-редиска, трудновоспитуемый в вас – он называется режиссер. Не редактор и не наблюдатель. Просто наша, писательская беда в том, что мы в большинстве – актеры. Мы на сцене, нам слепят глаза прожектора, мы многого не замечаем. А режиссер видит всю сцену целиком, включая актеров, освещение, декорации, музыку; и знает назубок, в какой момент закроется занавес. Так вот, многим категорически не хватает режиссера.

Когда мы слышим даже на уровне рассказа (а на уровне романа это просто катастрофа), что автор закончил произведение, и лишь потом сел его редактировать – значит, в нем нет режиссера. Нет и не будет. Нельзя редактировать произведение только после окончания основной работы. Верней, это лишь один из этапов редактуры. Режиссер не может поставить спектакль целиком, а потом менять рисунок роли в первом акте у конкретного актера! Не получится! Все, есть железная конструкция!

Поэтому режиссер воспитывается следующим образом. Вы написали эпизод, второй, третий – и предполагается их сорок восемь. Вы вернулись к третьему после пятого, распечатали текст – с экрана многое не берется! Запомните: обязательно две-три вычитки с бумаги! А знаете, почему? – на экране помещается меньше текста, чем на бумаге, и вы видите только маленькие фрагментики, вы всю сцену не видите. А на бумаге, печатая, еще и поля маленькие сделайте, чтобы поместилось много текста! Сразу столько проблем всплывет!.. Оглянуться не успеете – завалит "шлаком"!

Вычитал эпизод и поправил – не на уровне «тут запятая, тут точка, тут мелкий повторчик» – это блохи! А подумал над темпом эпизода, с какой скоростью он развивается, как он лежит между вторым и четвертым, не тормозит ли развитие конфликта. Посмотрел структуру абзацев и выяснил, что гигант-абзац на этой странице и смотрится некрасиво, и читается тяжело. Значит, фразочки переструктурировал, абзац побил на логические фрагменты – они там наверняка есть…

Обратил внимание, что в каждой прямой речи я всем героям леплю «хитро улыбнулся», «мягко сказал», «бойко повернулся» – наречие-глагол, наречие-глагол. А это ремарки чисто сценарные. Вычеркнул половину к арапам, потому как у меня высокохудожественное произведение, оно на одном простеньком приемчике не строится, и развил, используя другие принципы. Или модифицировал. Идет, к примеру, фраза диалога без всяких ремарок – «сказал он» или «усмехнулся» – после фраза закончилась, и с абзаца: «он прошелся по комнате и налил себе стакан вина».

Потом вспомнил, что этот персонаж у меня – большой подлец. Бросил ему пару черточек, которые забыл прописать в процессе. «Крючки», которые сработают через три эпизода. Сообразил, что действие происходит, к примеру, в лесу, а видеоряд – ни к черту: ни разу лес не описан, кроме первого абзаца главы: мол, деревья. Вписал: лист упал на плечо, змея проползла, птичка зачирикала. Чуть-чуть набросал – оп-па, возник лес задним планом. Это, кстати, насчет перебивок внутреннего и внешнего действия. Прошелся по эпизоду – и пишешь дальше.

Написал главу. Вернулся опять, заново все распечатал – и всю главу, где шесть эпизодов слились вместе, еще разок прочитал. Добавил нюансов; тут сократил, потому что темп теряется, там обнаружил слова-паразиты и убрал. А еще выяснил, что это же самое ты чуть другими словами сказал на три страницы раньше. Оно вроде и ничего, но лишняя информация без дополнительных художественных достоинств – зачем ее повторять? – выкинул. А вот здесь настроения не хватило – взял, вставил, что на заднем плане идет песня, и стихотворные строчки прозвучали, добавив эмоциональности.

Написал внутреннюю книгу – одну из трех, каждая из которых, в свою очередь, из десяти глав состоит – заново распечатал и посмотрел опять целиком: где какая глава заторможена, где персонаж недоразвит… В особенности распечатывать заново надо, если текст уже крепко правленый, и правки начинают "забивать глаз". Когда бумага пестрит зачеркиваниями, «птичками», заново вписанными словами и фразами, в тексте становится трудно ориентироваться. Повносил правки в файл – и распечатал в чистовом варианте.

И тогда, когда опять есть чистый печатный текст, в нем начинают проступать вторичные-третичные «блохи», которые при крупной правке были катастрофически незаметны.

– Я правильно понял, что это навык работы с текстом не последовательно, а как с неким объемом?

Олди: Да! Учимся видеть всю сцену целиком, весь акт в его развитии. И при этом – знать, что будет дальше. Возвращаться к тому, что уже написано, учитывать, что будет впереди – в сюжетном, в эмоциональном, в логическом плане. Когда вы распечатаете свой будущий роман в шестой раз (это не отменяет авторедактуры с экрана!) – бумага в итоге будет почти чистая. И поверьте, вы к этому моменту будете ненавидеть эту вычитку. Это самое лучшее состояние. Вот в нем-то все остаточные нехорошие явления и убираются. В этот период работы текст почти не развивается, зато активно идет сокращение лишнего. В состоянии «как меня уже задолбал этот текст» все лишнее лучше всего видится. Так поработаете года два-три, и вам не нужен будет никакой бета-тестер. Кроме, разве что, консультантов по специфическим вопросам, где вы, скажем, недостаточно компетентны.

Иначе вы все время работаете шкурочкой, а вам вначале драчевым напильником надо пахать! Топором! Темп фрагмента, ритм фрагмента, его местоположение в общем контексте, характеристики, видеоряд, звукоряд, личностные черточки персонажей – все здесь нарабатывается. И не бойтесь, если при такой работе вы начнете терять самоотождествление с персонажами. Это совершенно естественно. Вы перестали быть актером и стали режиссером. Ушли в зал. Актеры на сцене. Их чувства – это их чувства. Вы потом обратно заберетесь на сцену, и все будет нормально. А сейчас я сижу в третьем ряду, передо мной столик, горит лампа, и я кричу: «Вася, левее!». Почему? – да потому, что он заслонил Наталью Петровну. И это чертовски важно – как бы они там ни рвали страсти в клочья, но если зрителю Наталья Петровна в упор не видна, то все ее страсти никого не интересуют. Сижу в зале и оцениваю: «Музыку – на три секунды раньше… Толик, проставь в партитуре! Финальная реплика, и сразу пошла музыка! А ты мне дал лишнюю паузу – десять секунд тишины – и зритель недоумевает: может, занавес заело?».

Только помните: выход в режиссерское состояние – в нем нельзя работать все время. Именно когда ты возвращаешься, чтобы посмотреть, поправить, может быть, крепко переделать – здесь необходим режиссер. Это работа над уже написанным фрагментом. Обычное дело, когда мы сидим каждый у себя в квартире, работаем над текстом – и вдруг Ладыженский ломится в дверь к Громову (или Громов – к Ладыженскому) с воплями: «Стоп!!! Стоп!!! Нет, так нельзя!..» Почему? – потому что в этот момент один был актером, «играл» кусок, а второй примерил функцию режиссера и со стороны увидел, что фрагмент потянулся, как резина. Все правильно по актерской игре, но длиннее, чем надо, по общему темпоритму. Хоп! – режем, быстро…

Потом – оба опять актеры. Это нормально. Учитесь работать с текстом – будет все в порядке. И Стивен Кинг вас благословит.

– Бывает, когда произведение уже закончено, ты вдруг обнаруживаешь в нем некую атмосферу, случайно просочившуюся и кажущуюся чужой. Либо другой вариант: опять-таки, произведение дописано – через неделю берешь чью-то книжку читать, и обнаруживаешь, что человек занимался той же проблемой и решил задачу примерно так же, как ты. Насколько это плохо и надо ли с этим бороться?

Олди: Атмосфера в произведении соответствует той, какую задумывал автор изначально?

– Соответствует.

Олди: Но чьи-то уши начинают торчать из текста?

– Может, они и не торчат, но создается такое впечатление у писателя…

Олди: Если уши торчат в плане идеологическом или на уровне фантастического допущения… Грубо говоря, у меня некий инженер изобрел супертепловой луч и рвется к мировому господству – но тут я вспоминаю про «Гиперболоид инженера Гарина»! В такой ситуации мы не видим проблемы. Все равно я и А. Толстой напишем абсолютно по-разному и про разных людей. Разговоры на уровне: «Точно такой звездолет, как у тебя, был у Пупкина!» – чушь собачья. Мы же пишем не про звездолеты, мы же по Высоцкому: «Да это ж про меня, про нас про всех – какие, к черту, волки?»

Подчеркиваем: речь не идет про откровенные заимствования и плагиат.

А вот если начинает лезть чужая стилистика, и это неосознанно – ведь я мог заранее специально стилизоваться для каких-то целей… Вот с этим надо бороться. Если я в придачу еще и вижу, чья это стилистика – тем более! Значит, я не выбрался из-под чужого давления.

Новизна как одно из достоинств художественного произведения, если упростить, сводится к двум вариантам. Первый – это новый угол зрения. Не обязательно придумать кардинально новый мир (что в принципе невозможно), или найти такой сюжетный ход, что до меня никто не догадался (и это вряд ли возможно). Новый угол зрения – это когда я рассказываю вроде бы общеизвестные вещи, но рассказываю так, что слушатели сидят с раскрытыми ртами, и вдруг понимают что-то, чего раньше не понимали. И вторая новизна – личность автора во всех ее проявлениях. Если личность автора не присутствует в тексте с полной оригинальностью, то даже придумай господин писатель звездолет, летающий на тягловой силе гномов, это новизной не станет.

«Бурлаки на Волге», и все тебе новаторство.

– А можно по первому прочтению что-то вычислить в личности, характере автора?

Олди: В любом вашем тексте сидите ВЫ. Пусть начинающий, неопытный – это «вы» вытащат наружу, хотя бы на уровне круга ваших интересов. Как вы дышите в предложении: где дыхание сбивается, где – нет. Умеете ли вы строить финал – то есть, заканчивать рукопись. Сколько раз вычитывали свой текст – трудолюбивы вы или балбес.

Нет, никуда вы из своего текста не скроетесь.

– Я заметил, что иногда, отвечая на вопрос, вы говорите «мы» – во множественном числе, а иногда – «я». (Смех в зале.) Нет, вопрос не в этом состоит. Я имею в виду соавторство. Творчество – все-таки акт интимный. Как вы…

Олди: Личная жизнь Олдей не является предметом этой встречи. Задайте вопрос театральной труппе, она вам ответит: «Разумеется, творчество – процесс интимный». В спектакле занято шестьдесят два человека, не считая осветителя, композитора, музыкантов, художника – ничего страшного, уживаются. И мы уживаемся. Творчество – процесс интимный. Но и коллективный в том числе. Важен принцип: поставить главной целью не сделать, как Я ХОЧУ, а сделать КАК ЛУЧШЕ, и где-то поступиться своей находкой, потому что видишь – соавтор придумал лучше для текста в целом. Если во главу угла ставить не качество текста и реализацию идеи, а свое амбициозное «я», никакого соавторства не выйдет.

– А начинающим писателям стоит искать соавтора?

Олди: А зачем?! – издателя надо начинающим искать!

– Чтобы издателю предложить, надо что-то иметь.

Олди: А мы о чем? – пишите!

– Ваше отношение к эпиграфам?

Олди. Сперва вы ответьте: зачем нужны эпиграфы?

– Они дают какой-то тезис идей романа, который помогает войти в текст…

Олди: А если эпиграф к главе, то вы даете тезис главы – мы правильно поняли? Первый вариант: в эпиграфе заключена, допустим, квинтэссенция содержания будущей главы или книги. Хорошо. Еще зачем нужны эпиграфы? Создание настроения? – возможно. Еще?

– Красивая финтифлюшка!

Олди: И это случается. Похвастаться эрудицией? – тоже случается.

– Нарастить объем текста!

Олди: Принято! Еще!

– Сделать отсылку к определенным культурным условиям…

Олди: Отлично! Эпиграфы нужны для постановки вашего текста в общий культурный контекст! И для этого вы подбираете Шекспира, Лорку или Эразма Роттердамского. Эпиграф задает культурную тональность – вот зачем он вам нужен. Если используется эпиграф, допустим, из текста песни современной рок-группы, то, как правило, подобные реалии идут и в самом тексте. Если идет отсылка к классике, то и в тексте находятся аллюзии на соответствующие темы.

Когда мы, к примеру, писали «Живущего в последний раз» (темная мистика с вампирическим уклоном в загадочном мире), мы подбирали для эпиграфов конкретных поэтов – Бальмонт, Гумилев… Почему? – потому что нуждались в символизме и акмеизме, в этих конкретных поэтических характеристиках. Именно в этот период времени Блок (кажется, вместе с Гиппиус) организовал конкурс на лучшее описание Сатаны. Представляете себе, а? Первое место никому не дали, не рискнули. А проводили по живописи, по поэзии, по прозе… Там, кстати, засветился с рассказами чудесный автор Александр Кондратьев (рекомендуем – романы «На берегах Ярыни», «Сатиресса", рассказы…).

Когда мы писали «Восставшие из рая», брали эпиграфы из Шекспира, потому что в романе люди, погибнув, становятся призраками – тень отца Гамлета, быть или не быть, ассоциативный ряд. Из Лорки брали – у нас женские образы во многом строились на его стихах… Подбирать эпиграфы – очень интересное занятие.

– Есть сейчас очень модная штука – политкорректность. Религию упоминать надо в благожелательном контексте, и прочее… Как вы к этому относитесь?

Олди: Мы отрицательно относимся к слову «политкорректность», а также к его гнусным проявлениям. Издевательство, кощунство и осквернение – это одно, это грань, за которую нельзя выходить. А, допустим, вывести в книге отрицательного попа и положительного муллу – это же не значит, что писатель ярый враг христианства и приверженец ислама? Слово «корректность» – чудесное слово. Его умудрились кастрировать, обрезать со всех сторон овечьими ножницами, превратить в гнусный жупел с добавлением омерзительной приставки «полит»…

В художественном произведении есть текст от лица автора, и есть – от лица персонажа. Мой персонаж может очень не любить негров, к примеру, и называть их черными обезьянами. Допустим, он плантатор из Алабамы. Увы, читатель зачастую не разделяет персонажа и автора, утверждая: «Литератор Имярек высказал фашистские идеи!» А у литератора персонаж – мальчишка из «Гитлер-югенда»! Конечно, он высказывает фашистские идеи!

Нет, мы не видим необходимости соблюдать такие странные требования.

– Я по поводу экспериментов с прозой. Вы не пробовали – а если пробовали, то что получалось – именно экспериментировать? У вас есть такой опыт?

Олди: Часть критиков по сей день говорит, что мы все время занимаемся дурацкими экспериментами, сбивая себе тиражи и отпугивая публику. Всякое делали. И звукопись, и роман, где треть текста – в стихах, или в прозу вплетаются фрагменты драматургической пьесы. Половина текста пишется от второго лица – не от первого и не от третьего. Язык является сюжетообразующим приемом: разные фрагменты написаны разными приемами и стилизациями – и именно это меняет окраску.

Спрашиваете: зачем писать от второго лица? Это элементарно, Ватсон. От первого лица я предлагаю читателю самоотождествиться с «я» – «я пошел» и т. д. От третьего лица – «Василий Петрович пошел, сказал, убил, закопал и надпись написал» – предлагаю читателю НАБЛЮДАТЬ за происходящим. А от второго лица я обращаюсь к читателю напрямую. Говорю: «Ты заходишь в комнату»…

– А зачем экспериментировать? – как самоцель, что ли…

Олди: Ну, мы же живые люди! Если мы не развиваемся и не меняемся, значит, мы уже умерли. Способ существования, однако. Был такой режиссер – Всеволод Эмильевич Мейерхольд. Он сказал: я – очень быстроходный эсминец, артиллерия критиков и зрителей обычно бьет в то место, где меня уже нет. Действительно, это часто бывает – используешь необычные приемы, выходит книга в свет и подвергается осмеянию, надругательству и злопыханиям. Тут важно иметь жизненный опыт и здоровую селезенку. Ждешь три года – все в порядке! Критика хвалит, читатель счастлив, выходят доптиражи, появляются рецензии: это, мол, золотой фонд современной фантастики… И следом: «А вот то, что они написали вчера – полный отстой!»

Экспериментируя, мы обеспечиваем свое будущее. Еще это полигон для наработки литературного мастерства. Временами надо шкуру сбрасывать! Вырос из этой шкуры, давит. А вокруг бегает толпа фанатов: «Ничего-ничего, поноси еще лет десять! Она так тебе идет!»

– Конкурсы – добро это или зло для молодого автора?

Олди: На наш взгляд, конкурсы – процентов на восемьдесят пять зло. Главная их беда (вернее, беда людей, которые в них участвуют) – подмена стимулов внутренних на внешние. Я пишу не потому, что у меня возникла идея, концепция, сюжет, не потому, что это во мне созрело и я хочу итог выплеснуть на бумагу. Вместо этого на тебе! – конкурс рассказа про эльфов, садись и пиши, будешь в первой тройке!.. И ты начинаешь срочно придумывать чего б такого сочинить несочиненного про этих самых эльфов, уложиться в конкурсное время… В итоге, вместо того, чтобы самореализоваться, ты вписываешься в прокрустовы рамки, заданные со стороны.

Давайте поднимемся над ситуацией и попробуем провести статистический подсчет. У нас сейчас частенько говорят, что есть целое поколение молодых, хороших, талантливых писателей – и приводят набор фамилий. А мы с ужасом смотрим, как куча наших более молодых знакомых литераторов (мы знакомы пять-восемь лет) каждый год повторяют: вот-вот они напишут, наконец, книгу, которая потрясет мир. Но они ее почему-то не пишут. В лучшем случае у кого-то одна-одинешенька вышла – допустим, сборник рассказов, написанных давным-давно. А пока что, пока шедевр сложится, они поконкурсируют слегонца…

Полагаем, великой книги никогда не будет.

Конкурсы убили поколение. Может быть, оно оживет – мы будем счастливы. Но сейчас мы видим стройные ряды живых покойников. Они здороваются, мы спрашиваем: «Что новенького?» – «Да что новенького, еще на один конкурс написал рассказ. В общем, ерунда, я его бросил, не дочистил, потом не до того стало…».

Нас не печатали первые шесть лет со дня начала нашей совместной работы. Ни одной авторской книги! Но когда начали печатать, у нас к этому времени была написана «Бездна Голодных глаз» – трехтомник, «Путь меча» – двадцать восемь авторских листов, «Герой должен быть один» – тридцать. Плюс рассказов на сольную книжку. А мы ведь тоже, помимо литературы, на банальную работу ходили – кушать надо, семьи, жены, дети… Спросите у Рыбакова, у Логинова, у Лукьяненко, у Перумова: сколько они написали за свои первые пять лет? Спросите! А потом задумайтесь, что произошло с «конкурсантами».

Плюс постоянные обсуждение конкурсов на каких-то форумах в интернете, выставление оценок, вывешивание рецензий, споры, брань, бурление среды. Пузыри земли. Профессиональный певец, если пришел в компанию приятелей выпить водки, а ему говорят: «Спой романс!» – он обычно отказывается. Это он не ломается. Он сюда пришел за другим: с людьми пообщаться, отдохнуть. Для него творческая публичность – особое состояние психики. Вот он вышел на концерт во фраке, сел за рояль, сосредоточился и стал играть Баха. Или читать рассказ Зощенко, если он актер. Это его личное, сложное, тщательно формируемое творческое состояние, внутреннее и внешнее: держать зал, реализовывать художественные задачи…

А интернет-тусня – эрзац-публичность. Публичность – без творческого состояния. Вы получаете публичность, как наркотик. Любая грязь накопилась, я ее слил, как попало – ну и фиг с ней. Я завтра внесу правки, ибо вчера был пьян… Эрзац-публичность глушит творческое состояние, искажая психику. Более того, вы нас сейчас за такой монолог возненавидите лютой ненавистью. Потому что мы у наркоманов начинаем отбирать шприц. И журим: это плохо, это скверно, мужик! А наркоман за любимый шприц убить нас хочет. Это тоже нормально. Каждый сам выздоравливает или загибается.

– А очные литературные семинары?

Олди: Очные – нормально. Мы же восемьдесят процентов информации получаем из интонации, выражения лица, мимики и жестикуляции. Более того, вы правильно сказали, – семинары. Не конкурсы, а семинары. Мы же победителей здесь не определяем!

– У меня такой больной вопрос. Я думаю, что многие авторы с этим сталкивались, пока еще не стали мэтрами. Есть некие границы жанров – космоопера, фэнтези – и иногда трудно в них удержаться. Хочется пофилософствовать в космоопере, хочется из фэнтези сделать панк. Такие книги издательства не очень любят брать. Стоит ли стараться удержаться в привычных границах, или надо идти напролом – в десять издательств посылать, надеясь, что возьмут в одиннадцатом?

Олди: Мы можем лишь ответить, как в таком случае поступали мы. В свое время мы тоже были никому не известными авторами – все через это проходили, по-другому не бывает. И нам сказали: «Мы вас напечатаем, гонорар хороший заплатим, но только третью часть книги надо выкинуть, а во второй женить героя на принцессе». Мы ответили: «Закрыли тему. Гуд бай, май френд, гуд найт!»

– Над чем же так издевались?

Олди. Над «Дорогой». Ну и что: в итоге роман выдержал уже с десяток переизданий. И перевод на ряд языков. Поэтому мы не беремся советовать всем, но скажем так: если вы хотите создать настоящее художественное произведение, по крайней мере, такое, каким вы его задумали, а не мечтаете, чтобы его любой ценой напечатали – поступайте, как сами считаете нужным, а не как велит издатель.

Да, тема болезненная. Здесь есть два варианта – лечь под формат (кто умеет грамотно писать, в состоянии это сделать) или пробиться к читателю, ломая стену… Казалось бы, первая мотивация – верная: ну, сейчас я продамся поудобнее, заработаю себе имя, а потом буду делать то, что считаю нужным. Но дивных итогов такого «подвига» мы не знаем. Может быть, вы нам подскажете, кто начинал с формата и прорвался в настоящие писатели? Причем, сознательно начав с формата? Раз-другой-третий издался "в рамках", а после этого, наконец, стал ваять нетленку?

Второй вариант чертовски труден – это биться лбом в стенку: пишу то, что хочу, и долблю стену, долблю, долблю! «Дюну» Херберта двадцать издательств отвергло. А Джека Лондона сколько послало? – кажется, шестьдесят! У этого подхода есть серьезный минус: можете так и не прорваться. И серьезный плюс: если прорветесь, то колебания рынка вам будут безразличны. У вас будет энное стабильное количество читателей – не тех, которые читают фантастику вообще и вас в том числе, а которые ищут на прилавках вашу фамилию. И тогда издатель знает: у этого автора мы даже поваренную книгу возьмем. Его фамилию берут его читатели. Кроме того, это будут именно ваши читатели.

Поэтому каждый выбирает по себе, как писал Левитанский. Два способа – других мы не знаем.

– Что такое нейролингвистическое программирование, и как может автор использовать это в своем произведении?

Олди. Кого программируем? Читателя? Издателя?..

Специально курс НЛП мы не изучали. Как и любая отрасль знаний, или практического умения, она нуждается в серьезном изучении. А мы здесь авторитетами или специалистами не являемся. Из того, что читали в научных статьях и трудах, поняли следующее: НЛП – это использование устойчивых ассоциативных связей и типовых реакций на вербальные раздражители. В нашем случае имеется в виду письменный текст, хотя это же может быть использовано и в устном варианте. Возьмем самые простые, примитивные примеры, от которых уже можно танцевать к более сложным: дети и животные в книге почти всегда вызывают симпатию. Хотите зацепить читателя на эмоциональном или, если угодно, на сентиментальном уровне? – значит, нужно ввести в качестве персонажа ребенка (желательно несчастного, обиженного и обездоленного) или животное (желательно покалеченное, бездомное, брошенное или больное). Сочувствие в 90 % случаев обеспечено. Поймав читателя на крючок сочувствия, можно дальше под созданную эмоцию вкладывать заранее приготовленные мысли и идеи – защитный барьер пробит, идеологию теперь легче продвинуть в подсознание читателя.

В третьей книге романа «Ойкумена» – "Кукольных дел мастер" (планируется к выходу в конце 2007-го года) – мы сформулировали прямо в тексте близкий к этому тезис: трехногая собака вызывает сочувствия больше, чем одноногий человек. Вот здесь для нас и кроется один из корней НЛП: я начинаю описывать ситуацию, вызываю типовой раздражитель – пошла реакция.

Хотя в полном объеме НЛП, как оружие писателя, на наш взгляд не может быть использовано. Воздействие художественной литературы существенно отличается от чистого программирования мыслительных реакций и процессов. Задача программирования – чтобы оно сработало потом, в неизвестной ситуации, когда в свою очередь сработает предусмотренный детонатор. А во время чтения книги ставятся совершенно другие задачи.

Придумать форму НЛП-программирования, чтобы тираж книги разметали, как семечки? Мы не уверены, что такое получится. Подозреваем, что иногда бывают случайные попадания в "болевые точки", когда сходятся несколько факторов – это тоже можно считать отчасти программированием. Есть ли НЛП в «Ромео и Джульетте»? – вряд ли. Тогда и слова-то такого еще не знали. Есть сильные страсти, есть переживания, яркие персонажи, трагедия людей – и без всякого программирования получилась великая вещь, на века. А НЛП, пожалуй, используется для достижения утилитарных, прикладных целей. Не вызвать эстетический восторг или сопереживание читателя, а под него протолкнуть какие-то идеи или реакции, зачастую сомнительного толка.

Если писатель уверен в собственных идеях, считает, что люди должны в это поверить, проникнуться и т. д., он будет излагать это в художественной форме без запрещенных приемов. Как говорил Вини Пух: "По-моему, так."

– Что такое талант?

Олди.Талант – это десять процентов бога и девяносто железной задницы.

Content

Г. Л. Олди
ЛИТЕРАТУРНАЯ СТУДИЯ "ОЛДИ И КОМПАНИЯ"
("Роскон-2007")

ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО СЮЖЕТ

ЕГО ВЫСОЧЕСТВО ГЕРОЙ

ЕЕ СИЯТЕЛЬСТВО ДОСТОВЕРНОСТЬ

ИХ СВЕТЛОСТИ РУБАНОК И НАЖДАК