Чак Паланик

Бойцовский клуб

(перевод А.Амзина)

Предисловие для тех, кто будет читать это с экрана

Началось всё с того, что я работал на одной crap job, и рядом сидел умный парень-микробиолог, кажется, он был из Казани и очень интересовался всем, что связано со стимуляторами, изменённым состоянием сознания и прочей фигнёй. Бывало, отвернёшься, а Ильдар уже ходит по сайтам с разными грибочками и точными рецептами, как это сделать в домашних условиях.

Мне нравятся такие дикие люди. Я его уважал тем более, что он не совался в русские интернет-ресурсы; делал работу по-английски. А мог бы и халявить.

Он сказал мне, выкатывая глаза:

— Ты смотрел «Бойцовский клуб»?

Марла Сингер, курящая свою сигарету. Я знаю это, потому что Тайлер знает это.

Нет, говорю.

— Классный фильм, — сказал он.

Есть люди и люди. Я отношусь к тем, кто не забывает сказанных слов, хотя может и относиться к ним пофигистично. Поэтому я пожал плечами и пошёл туда, где веселее.

Прошёл год.

Я встретил Тайлера Дердена на пляже.

Тайлер Дерден, смотрящий на меня с плакатов. Тайлер Дерден по телевизору. То, что происходит со страной — сплошной проект «Разгром», только меня это не колышет.

Вторым зародышем стали лишние деньги. Я раздавал долги, а они всё не кончались и не кончались. Долги, я имею в виду. Работа давно была позабыта, Ильдара я больше не встречал, но встретил другого кекса из МГУ. Наверное, потому что он из МГУ, я решил купить фильм.

Фильм мне понравился, хотя я бессонницей не страдаю. Но в фильме чего-то не хватало. Я посмотрел его ещё и ещё раз. Стёб над какой-то идеей, которую выкинули при монтаже, фаллос, который мелькает в то время, когда всё к чёрту рушится.

В это время человек по фамилии Смирнов, который вёл колонки на spectator.ru, рассказал о том, как позорно провалился перевод на русский «Бойцовского клуба». Рассказывать о дерьмовости перевода можно только в одном случае — если ты читал оригинал. Спектатор оригинал читал. И дал ссылку. А я это скачал и, подумав, решил перевести.

Двести шестьдесят тысяч символов. Объём русской версии я ещё не посчитал, но не меньше, это уж точно. Я рассчитал, что если буду переводить это по выходным, то в полгода уложусь наверняка. Жизнь рушит всякие планы.

Я ушёл с работы после того, как ушёл с работы главный герой.

После пятого просмотра я начал отжиматься, и за три месяца увеличил количество отжимов в день с пяти до семидесяти пяти.

После того, как стало ясно, что перевод никуда не денется, а я его, чёрт побери, закончу, я взял электробритву и сбрил всю растительность на лице.

Днём позже я прочитал в оригинале, что обезьяны-космонавты обрились налысо. Это было Провидение.

Незадолго до окончания перевода на лекции по Конституционному праву Российской Федерации я сказал старушке, ведущей этот предмет: — Вы говорите о том, что если какие-то люди подпишут какую-то бумагу, мы станем лучше жить. Вполне возможно, что сейчас, в семь часов вечера, когда вы это рассказываете нам, какой-нибудь псих обмазывает нитроглицерином опоры фундамента, чтобы разрушить к чёрту всю постройку и лишить вас возможности пожаловаться в Конституционный Суд Российской Федерации.

Она сидела с широко раскрытыми глазами, и робко спросила: — А нитроглицерин взрывоопасен?

Да, говорю. Особенно при ударе. Или это может быть человек, сбежавший из ближайшей воинской части, и несущий вместе с собой до чёрта патронов и списанный после побега как негодный похищенный автомат Калашникова, и он перестреляет нас здесь, как куропаток, и никакой закон не сможет помешать ему сделать это.

Из этого следует, что к тому времени у меня в большой степени поехала крыша.

Я купил энциклопедический словарь и проверил его на аутентичность, найдя там словарные статьи «ДУША» и «ГЕКСОГЕН (циклотриметилентринитрамин)». Я купил этот словарь и читал перед сном.

И, имитируя стиль Поланика, написал рассказ про то, почему мы не станем космонавтами.

А я был таким хорошим парнем.

Но всё это лирика. Какую цель я преследовал, берясь за этот перевод?

Программа-минимум состояла в том, чтобы в новом переводе не было тех ляпов, о которых упомянул Спектатор.

Программа-максимум состояла (и состоит до сих пор) в том, чтобы новый перевод был точным, но в меру живым; чтобы фразы-штампы, которые использует Поланик, были везде переведены одинаково. И, наконец, чтобы был драйв. Драйв я почувствовал начиная этак с главы пятнадцатой-двадцатой. Переводить я старался живо, без ненужных подробностей. Есть несколько мест, где я облажался, но их я постараюсь исправить. С фразами-штампами дело обстоит хуже. В альфа-версии, которая и выкладывается на ваш суд, я их не синхронизировал.

Я мучался с именами.

Тайлер Дерден не стал Дёрденом. На самом деле он Дёден, а это слишком далеко от восприятия русскоговорящим человеком произведения.

Главного героя зовут не Джек! Если бы все это знали, жизнь существенно бы облегчилась. Говорит он от имени некоего абстрактного Джо. «Джек» — фантазия переводчиков.

Марла Зингер стала всё же Марлой Сингер, потому что русскоговорящему человеку из масс сложно догадаться, что её фамилия имеет немецкие корни, а, следовательно, «s» читается как «з». Кроме того, у неё говорящая фамилия: «Певцова». Я не телепат и не могу с точностью предсказать — было ли это в авторском замысле.

Я оставил английские названия улиц и зданий. Рокфеллер-центр останется Рокфеллер-центром, как его не переводи. С другой стороны, я попытался приблизить книгу к современным российским реалиям. Одним из таких приближений стал бар «Оружейная палата». Я нахожу это патриотичным и корректным переводом слова «Armory», не лишённым, впрочем, здоровой доли стёба.

Сложности возникали с многочисленными экзотическими названиями блюд и животных и названиями фирм. Фирмы я по возможности транслитерировал. Экзотику постарался правильно перевести. Удалось ли мне это — знает лишь Тайлер Дерден.

Названия комитетов подобраны не случайно. Озорной комитет — это живое название, а не бюрократическое. Сама система несёт на себе военный отпечаток времён Рейха, поэтому логично было создать и Штурмовой Комитет. Я удивлён, что в каноническом переводе этого сделано не было.

Метод Поланика заключается в обилии технических подробностей. Я должен предупредить, что тот, кто попытается изготовить нитроглицерин по его рецептам, или набить кинескоп порохом, будет самым последним идиотом на свете. И, вероятно, мёртвым идиотом. Там, где было возможно, я указал на неточности в технических деталях, хотя это явно вторичная задача.

Обезьяны стали космонавтами. Ура.

Несмотря на то, что «звёздочки» — верный перевод для сигнальных пятнышек на киноплёнке, был в качестве главного перевода оставлен так полюбившийся людям «сигаретный ожог».

Добавлено какое-то количество комментариев.

Глава 1

Тайлер взял меня на работу официантом, а теперь Тайлер пихает в мой рот пистолет и говорит, — первый шаг к вечной жизни заключается в том, что тебе надо умереть. Вообще-то мы с Тайлером довольно долгое время были лучшими друзьями. Люди всегда спрашивают, знал ли я о Тайлере Дердене.

Ствол пистолета упирается в заднюю стенку моей глотки, и Тайлер говорит: — На самом деле мы не умираем.

Своим языком я могу нащупать дырочки глушителя, которые мы просверлили в стволе пушки. Большая часть шума от выстрела — это шум от расширения газов плюс небольшой хлопок пули при преодолении звукового барьера. Она очень быстро движется.

Чтобы изготовить глушитель, вам нужно просверлить дырочки в стволе пистолета, множество дырочек. Это позволит газам беспрепятственно выйти и снизит скорость пули до скорости звука.

Ты неправильно просверлил дырочки, и тогда тебе просто оторвёт руку взрывом.

— Это не всамделишная смерть, — говорит Тайлер. — Мы станем легендой. Мы никогда не состаримся.

Я отпихиваю языком ствол к щеке, и говорю, Тайлер, ты думаешь о вампирах.

Здания, на крыше которого мы стоим, не будет через десять минут. Вы берёте 98-процентную концентрированную дымящую азотную кислоту и добавляете три части серной кислоты. Сделайте это на ледяной бане. Добавьте глицерин — капля за каплей, при помощи пипетки. У вас получился нитроглицерин.

Я знаю это, потому что Тайлер знает это.

Смешайте нитроглицерин с опилками, и вы получите отличный пластит. Многие ребята смешивают свой нитроглицерин с хлопком и добавляют в качестве сульфата горькую соль. Это тоже сработает. А некоторые используют смесь парафина с нитроглицерином. Парафин никогда, ни разу у меня не срабатывал.

Итак, Тайлер и я стоим на самой верхушке Паркер-Моррис билдинг с пистолетом, застрявшим у меня во рту, и слышим звон разбитого стекла. Посмотрим за ограждение. Это облачный день, даже на такой верхотуре. Это самое высокое в мире здание, и на такой высоте всегда дует холодный ветер. Здесь, наверху, так тихо, что вам кажется, что вы одна из обезьян-космонавтов. Вы делаете ту простую работу, которую натренированы делать.

Потяни за рычаг.

Нажми на кнопку.

Ты ничего из этого не понимаешь, и затем просто умрёшь.

Сверху, с уровня сто девяносто первого этажа, вы смотрите за край крыши, и улица внизу, кажется, пестрит, она похожа на лохматый ковёр, сотканный из стоящих и глядящих вверх людей. Бьющееся стекло — это окно прямо под нами. Ветер налетает со стороны постройки, и мы видим конторский шкаф, огромный, как чёрный рефрижератор, прямо под нами — конторский шкаф с шестью отделениями вылетает прямо перед фасадом, похожим на скалу, и падает, медленно вращаясь, падает, становясь меньше, падает, растворяясь в густой толпе.

Где-то, ста девяносто одним этажом ниже нас, обезьяны-космонавты из Озорного Комитета проекта «Разгром» постепенно доходят до ручки, уничтожая всё, что напоминает о старой истории.

Слушайте, старая поговорка, та, где говорится, что ты всегда убиваешь того, кого любишь, так вот, она работает и в обратную сторону.

С пистолетом, застрявшим во рту, со стволом меж зубов ты можешь изъясняться только гласными.

Наши последние десять минут.

Ещё одно окно разлетается вдребезги, и осколки сверкают, будто стая белых журавлей, а затем появляется стол тёмного дерева, выталкиваемый Озорным комитетом — дюйм за дюймом наружу, пока он не наклоняется, не скользит вниз, и, кувыркаясь в воздухе, не демонстрирует магический полёт вещи, исчезающей в толпе.

Паркер-Моррис билдинг не будет здесь через девять минут. Вы берёте достаточно желеобразной взрывчатки и, нанеся её на опоры фундамента всего, чего угодно, вы можете обвалить любую постройку в мире. Вам только надо набить её мешками с песком, чтобы взрыв разрушил именно колонны, а не вышел на ближайшую подземную парковку вокруг опор.

Этот рецепт вы не найдёте ни в одной книжке.

Три способа изготовить напалм:

Во-первых, вы можете смешать равные части бензина и замороженного концентрированного апельсинового сока; Во-вторых, вы можете смешать равные части бензина и диетической колы; В-третьих, вы можете растворять сухой измельчённый кошачий кал в бензине, пока смесь не загустеет.

Спросите меня, как изготовить нервно-паралитический газ. О, все эти сумасшедшие автомобильные бомбы.

Девять минут.

Паркер-Моррис билдинг рухнет, вся эта сотня и девяносто один этаж, медленно, будто дерево, падающее в лесу. Строевой лес. Ты можешь обрушить всё, что угодно. Кажется странным думать, что место, где мы сейчас стоим, станет всего лишь точкой в небе.

Тайлер и я на краю крыши, пушка у меня во рту, и я неожиданно задумываюсь о том, насколько чист ствол.

Мы полностью забываем обо всех этих убийствах и самоубийствах Тайлера, потому что видим ещё один шкаф, слетающий по стенке постройки, и ящички открываются у него на полпути, оттуда потоки восходящего воздуха вырывают стопки белой бумаги, их подхватывает и уносит ветер.

Восемь минут.

Затем — дым, дым начинает сочиться из разбитых окон. Команда по уничтожению подорвёт инициирующий заряд примерно через восемь минут. Инициирующий заряд разнесёт всё остальное, опоры фундамента будут размолоты в пыль, и серии фотографий Паркер-Моррис билдинг войдут во все учебники по истории.

Пять снимков, разделённых временными интервалами. Вот здесь здание стоит. Вторая фотография — здание наклонено под углом в 80 градусов. Затем семьдесят градусов. На четвёртой здание наклонено под углом в 45 градусов, скелет начинает сдавать, и башня образует небольшую арку. И последний снимок, башня, сто девяносто один этаж, обрушивается на национальный музей, который и является настоящей целью Тайлера.

— Это теперь наш мир, наш мир, — говорит Тайлер. — и все эти древние люди мертвы.

Ежели б я знал, как это остановить… Я бы остановил, умер и попал бы в рай.

Семь минут.

На верхушке Паркер-Моррис билдинг с пушкой Тайлера во рту. Пока столы, шкафы и компьютеры пикируют вниз на толпу вокруг постройки, и дым ползёт вверх из разбитых окон, и команда по уничтожению тремя кварталами ниже глядит на часы, я знаю всё: пистолет, анархия и взрыв — они на самом деле из-за Марлы Сингер.

Шесть минут.

У нас получилось нечто вроде треугольника. Я хочу Тайлера. Тайлер хочет Марлу. Марла хочет меня.

Я не хочу Марлу, и Тайлер не хочет меня. Больше и вообще. Это не похоже на любовь и заботу. Это скорее вопрос владения и собственности.

Без Марлы у Тайлера вообще ничего не было бы.

Пять минут.

Может, мы станем легендой, может, нет. Нет, говорю я, хотя…стоп.

Где сейчас был бы Иисус, если бы никто не написал Евангелий?

Четыре минуты.

Я трогаю языком ствол пистолета, упёршийся в мою щёку, и говорю: ты хочешь стать легендой, Тайлер, парень, я сделаю тебя легендой.

Я был здесь с самого начала.

Я помню всё.

Три минуты.

Глава 2

Огромные ручищи Боба были сомкнуты в кольцо, чтобы удержать меня внутри, и я был зажат в тёмной впадине меж громадных потных титек Боба, неимоверно здоровенных — больше них разве что Господь Бог. Ты входишь в подвал церкви, мы каждый вечер встречаемся: это Арт, это Пол, это Боб; большие плечи Боба наводили меня на мысли о линии горизонта. Жирные светлые волосы Боба были тем, что подразумевает крем для волос, когда называет себя «скульптурным муссом» — такие же жирные, светлые и, частично, — такие же прямые.

Его руки обхватили меня, а ладонь Боба прижала мою голову к новым титькам, которые выросли из его бочкообразной грудной клетки.

— Всё будет хорошо, — говорит Боб. — Поплачь.

От коленей до макушки я чувствую запах химических реакций, запах сгорающих в чреве Боба еды и кислорода.

— Может, у них ранняя стадия, — говорит Боб. — Возможно, это всего лишь семинома. С семиномой у тебя почти стопроцентные шансы выжить.

Плечи Боба неожиданно складываются в одну длинную линию, — он вздыхает; а затем кап, кап, кап и всхлипывает. Вздох, поднимающий плечи. Кап, кап, кап.

Я прихожу сюда каждую неделю уже два года, и каждую неделю Боб обхватывает меня своими ручищами, и я плачу.

— Поплачь, — говорит Боб, вздыхает и всхлип…всхлип…всхлипывает. — Давай, поплачь.

Большое влажное лицо опускается на мою макушку, и я теряюсь внутри. И тогда я рыдаю. Плач здесь, в удушливой темноте, будучи замкнутым в ком-то ещё, когда ты видишь, что всё, что ты можешь предпринять, превратится в мусор.

Всё, чем ты когда-либо гордился, будет откинуто.

И я затерялся внутри.

Это всё равно, что проспать почти неделю кряду.

Вот как я встретил Марлу Сингер.

Боб плачет, потому что шесть месяцев назад ему удалили яички. Затем гормональная терапия. У Боба выросли титьки, потому что у него был слишком высокий уровень тестостерона. Увеличьте уровень тестостерона, и ваше тело в поисках баланса начнёт вырабатывать эстроген.

Вот почему я плачу именно сейчас, твоя жизнь превращается в ничто, и даже меньше чем в ничто; это забвение.

Слишком много эстрогена, и у тебя вырастает сучье вымя.

Очень легко заплакать, когда ты понимаешь, что каждый, кого ты любишь, оттолкнёт тебя или умрёт. Если взять достаточно длинный промежуток времени, то шансы каждого из нас на выживание на этом промежутке стремятся к нулю.

Боб любит меня, он думает, что мне тоже удалили яички.

В подвале церкви Троицы вокруг нас на диванчиках, покрытых дешёвыми пледами из магазина, примерно двадцать мужчин и всего одна женщина, все сцепились в пары, большинство из них рыдает. Некоторые пары наклонились вперёд, головы прижали так, чтобы соприкасаться ушами, и стоят, как рестлеры в захвате. Мужчина с единственной женщиной в группе положил свои локти на её плечи; её голова находится меж его рук, и его заплаканное лицо уткнулось в её шею. Лицо женщины выглядывает с одной из сторон, и рука её держит сигарету.

Поднырнув вниз, я выползаю из ручищ Большого Боба.

— Вся моя жизнь, — плачет Боб. — Почему я ещё что-то делаю, — я не знаю!.

Единственная женщина здесь в «Останемся мужчинами вместе», группе помощи больным раком яичек, эта женщина курит свою сигарету, несмотря на навалившегося на неё незнакомца, и её глаза встречаются с моими.

Фальшивка.

Фальшивка.

Фальшивка.

Короткие чёрные матовые волосы, огромные, будто из японских мультиков, глаза, желтушно-бледная в своём платье с обойным узором из тёмных роз, эта женщина была также записана в мою группу поддержки для туберкулёзников по пятничным вечерам. Она участвовала в круглом столе по меланоме по вечерам каждую среду. Вечером, в понедельник, она участвовала в моей рэп-группе «Твёрдо верующие» для больных лейкемией. У неё пробор зигзагом, и, видя этот пробор, я замечаю её белоснежную кожу.

Когда вы рассматриваете список этих групп, все они имеют неопределённые возвышенные названия. Моя группа для кровяных паразитов по вечерам — каждый четверг, она называлась «Свободный и Чистый».

Группа, в которую я ходил, чтобы посмотреть на мозговых паразитов, называлась «Выше и дальше».

И воскресным днём в «Останемся мужчинами вместе» в подвале собора Троицы эта женщина — снова здесь.

Хуже всего то, что я не могу плакать, когда она смотрит.

Это было моё самое любимое занятие, тебя обхватывает Большой Боб, а ты рыдаешь без малейшей надежды на что-либо. Мы так тяжело работали всё время. Это было единственное место, где я мог по-настоящему отдохнуть и расслабиться; сдаться.

Это мой отпуск.

* * *

Я пошёл в мою первую группу поддержки два года тому назад, после того, как вновь обратился к своему доктору по поводу мучавшей меня бессонницы.

Я не спал три недели. Три недели без сна — и всё становится внетелесным опытом. Мой доктор сказал: — Бессонница — всего лишь симптом чего-то большего. Попытайтесь найти то, что на самом деле не в порядке. Прислушайтесь к своему телу.

Я просто хотел спать. Я хотел маленькие голубые капсулы барбамила, каждая по двести миллиграмм. Я хотел красные с синим капсулы туинала, схожие с пулями, похожий на красную губную помаду секонал.

Мой доктор порекомендовал мне жевать корень валерианы и делать больше упражнений. В конце концов я свалился замертво.

Моё лицо превратилось в побитое старое яблоко; вы могли даже подумать, что я умер.

Мой доктор сказал, что если я хочу увидеть настоящую боль, я должен обратиться к церкви Первого Причастия во вторник вечером. Увидеть мозговых паразитов. Увидеть дегенеративные костные поражения. Органические дисфункции мозга. Людей, болеющих раком.

Вот я и пошёл.

В первой группе, в которую я попал, были знакомства: это Элис, это Бренда, это Доувер. И все улыбаются из-за невидимой пушки, приставленной к их головам.

* * *

Я никогда не давал моего настоящего имени в группах поддержки.

Маленький скелет женщины, назвавшийся Хлой, штаны мешком висят на тощей заднице, так вот, Хлой рассказала мне, что худшей вещью в её мозговых паразитах является то, что никто не хочет секса с ней. Она была так близка к смерти, что сумма выплат по её страховке достигла семидесяти пяти тысяч баксов, и всё, чего хотела Хлой, это лечь с кем-нибудь в последний раз. Без нежностей, только секс.

Что бы сказал парень? Я имею в виду, что бы вы сказали?

Процесс умирания Хлой начался с небольшой усталости, а теперь Хлой всё слишком надоело, чтобы искать лекарство. Порнографические фильмы; у неё дома, в её комнате были порнографические фильмы.

Во времена Французской революции, говорила мне Хлой, женщины в тюрьмах — герцогини, баронессы, маркизы, они могли изнасиловать любого мужика, который смог бы забраться на них. Хлой задышала в мою шею. Забраться. Расплатиться, если я не знал. Трах помогал провести время.

Маленькая смерть, так это называли французы.

У Хлой есть порнографические фильмы, если меня это интересует. Амил нитрат. Лубриканты.

В обычной ситуации у меня б была эрекция. Но наша Хлой — скелет, который кто-то окунул в жёлтый воск.

Как посчитала Хлой, я ничто. Даже не ничто. Но по-прежнему плечо Хлой тихонько подталкивало меня, когда мы садились в круг на лохматый ковёр. Мы закрывали глаза. Была очередь Хлой вести направленную медитацию, и она провела нас в Безмятежный Сад. Хлой сказала нам, чтобы мы поднялись по холму в дворец Семи Дверей. Внутри дворца было семь дверей: зелёная дверь, жёлтая дверь, оранжевая дверь, и Хлой провела нас через каждую из них; голубая дверь, красная дверь, белая дверь, и… что мы там нашли?

С закрытыми глазами мы представляли себе боль; и как шарик белого исцеляющего света летает вокруг наших ног и поднимается к коленям, талии, груди. Наши чакры открыты. Сердечная чакра. Головная чакра. Хлой сказала, что мы должны пройти в пещеры, где мы встретим покровительствующее нам животное. Моим оказался пингвин.

Лёд покрывал пол пещеры и пингвин сказал: «Скользи!». Без всякого труда мы начали скользить по туннелям и галереям.

А теперь настало время обняться.

Откройте ваши глаза.

Это был физический терапевтический контакт, сказала Хлой. Мы все должны выбрать себе партнёра. Хлой бросилась к моей голове и зарыдала. Дома у неё было нижнее бельё без бретелек, и она рыдала. У Хлой были масла и наручники, и она рыдала в то время, как я смотрел на минутную стрелку часов на моей руке. Стрелка обернулась одиннадцать раз.

Итак, я не плакал в моей первой группе поддержки, два года назад. Я не плакал во второй или третьей группе. Не плакал у кровяных паразитов или в группе, где находились люди с раком кишечника, или органическим слабоумием.

Это бессонница. Всё очень далеко от тебя и всё — лишь копия копии копии. Бессонница отделяет тебя ото всего, ты не можешь ни до чего дотронуться, и ничто не может дотронуться до тебя.

Затем там был Боб. В первый раз, когда я пошёл в группу для людей, болеющих раком яичек, огромная туша Боба, похожая на чизбургер, нависла надо мной в «Останемся мужчинами вместе» и начала рыдать. Эта туша пересекла всю комнату, когда объявили о том, что надо обняться, руки прижаты к бокам, плечи совсем сутулые. Его огромный подбородок лежал на его грудной клетке, а глаза уже были полны слёз. Мелко семеня (колени вместе и невидимые шажки) Боб пересёк подвал, чтобы броситься на меня.

Боб навалился на меня.

Огромные ручищи Боба обхватили меня.

Большой Боб был качком, сказал он. Все эти «салатные дни» на Дианаболе и потом Вистрол, который вкалывают скаковым лошадям. Его качалка, Большой Боб владел гимнастическим залом. Он был женат три раза. Он был среди тех, кто рекламирует продукты, может, я его видел по телевизору? Целая программа по расширению грудной клетки была его изобретением.

Незнакомцы с подобной оглушающей откровенностью приводили меня в остолбенение, если вы знаете, что я имею в виду.

Боб не знал. Может, у него всего лишь ущемление одного из «huevos»; он знал, что это тоже фактор риска. Боб рассказал мне о послеоперационной гормональной терапии.

Многие бодибилдеры, впрыскивающие слишком много тестостерона, могут получить то, что они называют «сучье вымя».

Мне пришлось спросить у Боба, что он подразумевает под «huevos».

«Huevos», — сказал Боб. Помидоры. Шары. Гонады. Хозяйство. Яйки. В Мексике, где ты покупаешь свои стероиды, они называют их «яйцы».

Развод, развод, развод, сказал Боб и показал мне бумажник со своей фотографией — на первый взгляд — он огромный и обнажённый, с лентой какого-то соревнования. Тупой способ жить, сказал Боб, но когда ты накачан и выбрит перед сценой, полностью выпотрошен так, что жира в твоём теле набирается еле два процента, а диуретики делают тебя холодным и твёрдым, как скала, ты щуришься на огни, и глохнешь от звукового натиска под приказами судьи: «Расширьте правый квадрант, согните руку и задержитесь».

— Согните левую руку, напрягите бицепс и задержитесь.

Это лучше, чем настоящая жизнь.

А теперь ускоренная перемотка, сказал Боб. Рак. Теперь он был банкрот. У него было двое взрослых детей; они даже не отвечали на его звонки.

Доктор хотел вылечить Боба; надрезать груди и выкачать оттуда всю жидкость.

Это было всё, что я помню, потому что затем Боб обхватывал меня своими ручищами, и его голова опускалась вниз, чтобы прикрыть меня. И тогда я вновь терялся в забвении, темном, тихом, совершенном, и когда я, наконец, отрывался от его мягкой груди, на рубашке Боба оставалась моя влажная маска; маска меня плачущего.

Это было два года назад, в мой первый вечер в «Останемся мужчинами вместе».

С той поры почти каждую встречу Большой Боб заставлял меня рыдать.

Я никогда не возвращался к доктору. Я никогда не жевал корень валерианы.

Это была свобода. Потеря всякой надежды была свободой. Если я ничего не говорил, люди в группе подозревали худшее. Они ещё больше рыдали. Я рыдал больше. Взгляни на звёзды, и ты ушёл.

Идя домой после группы поддержки, я чувствовал себя более живым, чем когда-либо. Я не был болен раком и не был хозяином кровяных паразитов; я был маленьким средоточием тепла, вокруг которого клубилась жизнь в этом мире.

И я спал. Младенцы не спят так хорошо.

Каждый вечер я умирал, и каждый вечер я рождался.

Воскресал.

До вечера; два успешных года до сегодняшнего вечера, потому что я не могу плакать, когда эта женщина смотрит на меня. Потому что я не могу дойти до последней черты, я не могу быть спасён. Рот набили обоями, я слишком много кусал себя изнутри. Я не спал четыре дня.

Когда она смотрит, я лжец. Она — фальшивка. Она — лживая тварь. По вечерам, когда мы представлялись друг другу: я Боб, я Пол, я Терри, я Дейвид.

Я никогда не давал своего настоящего имени.

— Это рак, верно? — спросила она.

— Ну, здрасте, я Марла Сингер.

Никто не сказал Марле, какой тип рака. Мы все баюкали своего внутреннего ребёнка.

Тот человек всё ещё плачет, повиснув у неё на шее. Марла ещё раз затягивается.

Я наблюдаю за ней из-за трясущихся титек Боба.

Для Марлы я фальшивка. Со второй ночи после того, как я увидел её, я перестал спать. Я по-прежнему был первой фальшивкой, даже если все эти люди притворялись — с их болячками, кашлями и опухолями, даже Большой Боб, громадная туша. Здоровенный чизбургер.

Видели бы вы его уложенные волосы.

Марла курит и выкатывает глаза.

В этот момент ложь Марлы отражает мою ложь, и всё, что я вижу — ложь. Ложь посреди всей этой их правды. Все обнимаются и рискуют поделиться своим худшим страхом, тем, что их смерть на пороге, и что ствол пистолета упирается в заднюю стенку их глоток. А Марла курит и выкатывает свои глазищи, и я, я погребён под вздыхающим и всхлипывающим ковром, и все неожиданности, которые могут произойти, включая внезапную смерть и умирающих людей, прямо здесь, с пластиковыми цветами, по видео — это незначительные мелочи.

— Боб, — говорю я, — ты раздавишь меня.

Я стараюсь шептать, но не могу.

— Боб.

Я стараюсь понизить голос и позвать: — Боб, мне надо отойти.

Над раковиной в ванной висит зеркало. Если так будет продолжаться и дальше, я увижу Марлу Сингер в «Выше и дальше», группе для страдающих от паразитической дисфункции мозга. Марла будет там. Конечно же, Марла там будет. Всё, что мне надо, так это сесть рядом с нею. И после вступления и направленной медитации, после семи дверей дворца, белого исцеляющего света и шара, после того, как мы откроем наши чакры, когда настанет время обняться, я схвачу маленькую сучку.

Её руки прижаты к бокам, и мои сжатые губы разомкнутся над её ухом, я скажу, Марла, ты фальшивка, убирайся прочь.

Это единственная настоящая вещь в моей жизни, а ты разрушаешь её.

Ты — гастролёрша.

В следующий раз, когда мы встретимся, я скажу, Марла, я не могу спать, когда вижу тебя. Мне это необходимо. Пшла вон.

Глава 3

Ты просыпаешься в Эйр Харбор Интернейшнл.

Каждый взлёт и посадку, когда самолёт сильнее обычного наклоняется, я молюсь о катастрофе. Этот миг излечивает мою бессонницу и нарколепсию, и мы все можем беспомощно умереть; нас забили в папиросу фюзеляжа — табак из человечины.

Вот как я встретил Тайлера Дердена.

Ты просыпаешься в О'Хейр.

Ты просыпаешься в Ла Гардиа.

Ты просыпаешься в Логане.

Тайлер работал киномехаником — работа с частичной занятостью. По своей природе Тайлер мог работать только ночью. И если киномеханик брал больничный, профсоюз вызывал Тайлера.

Некоторые люди живут ночью. Некоторые живут днём. Я могу работать только днём.

Ты просыпаешься в Дуллсе.

Сумма страховки утраивается, если ты умираешь в ходе служебной поездки. Я молился о помпаже двигателя. Я молился о пеликанах, засасываемых в турбины, о не завинченных болтах и о наледи на крыльях. Каждый раз при взлёте, как только самолёт отрывался от взлётной полосы и поднимал закрылки, когда сиденья пассажиров переводились в вертикальное положение, а столики складывались, и наши личные вещи лежали в верхнем отделении, когда приближался конец взлётной полосы, встречающий всех нас с потушенными сигаретами, каждый раз я молился о катастрофе.

Ты просыпаешься в Лав Филд.

В будке киномеханика Тайлер осуществлял переключение, если кинотеатр был достаточно стар для этого. С переключением у вас в будке стоят два проектора, а работает только один.

Я знаю это, потому что Тайлер знает это.

Второй проектор заряжен следующей бобиной с фильмом. Большинство фильмов состоят из шести или семи маленьких бобин, которые следует прокрутить в назначенном кинотеатре. Новые кинотеатры склеивают все бобины в одну большую, пятифутовую. И тогда вам не нужно запускать два проектора и переключаться между ними туда-сюда, бобина один, щелчок, бобина два на другом проекторе, щелчок, бобина три на первом проекторе.

Щелчок.

Ты просыпаешься в Ситеке.

Я изучаю людей на ламинированной карточке моей авиалинии. Женщина плавает в океане, её каштановые волосы распущены, подушка её сидения прижата к груди. Глаза широко открыты, но женщина не улыбается и не хмурится. На другой картинке люди, спокойные, словно коровы в Индии, тянутся со своих сидений к кислородным маскам, свисающим с потолка.

Это, должно быть, сигнал тревоги.

Ой.

Мы теряем давление.

Ты просыпаешься, и ты в Уиллоу Ран.

Старый кинотеатр, новый кинотеатр, чтобы отправить фильм в следующий кинотеатр, Тайлеру приходилось перематывать фильм на шесть или семь изначальных бобин. Маленькие бобины упакованы в парные шестиугольные стальные корпуса. На каждом корпусе есть ручка. Возьми одну бобину просто так, и ты вывихнешь плечо.

Они столько весят.

Тайлер также был официантом на банкетах, обслуживал столики в отеле, в деловой части города, а ещё Тайлер работал киномехаником в союзе кинооператоров.

Я не знаю, сколько Тайлер работал в те ночи, когда я не мог уснуть.

В старых кинотеатрах, где используются два проектора, киномеханику приходится стоять рядом с проекторами, чтобы сменить их — публика ни за что не заметит, что одна бобина закончилась, а другая началась. Вам нужно взглянуть на белые точки в правом верхнем углу экрана. Это предупреждение. Смотрите фильм, и вы заметите два пятнышка в конце бобины.

В этом бизнесе их называют «сигаретным ожогом» [1].

Первое белое пятнышко — двухминутное предупреждение. Надо включить второй проектор, чтобы он разогнался.

Второе белое пятнышко — пятисекундное предупреждение. Восхитительно. Ты стоишь меж двух проекторов, и кабинка разогревается из-за ксеноновых ламп; они настолько яркие, что ты ослепнешь, если посмотришь прямо на них. На экране мелькает первое пятнышко. Звук в кинотеатре идёт от больших колонок за экраном. Кабинка киномеханика звукоизолирована, потому что внутри раздаётся шум от цепных колёс, подающих ленту к линзам — шесть футов в секунду, десять кадров на фут, шестьдесят кадров в секунду, которые стучат, как пушка Гатлинга в работе. Крутятся два проектора, ты стоишь меж ними и держишься за рычажки затворов. А в по-настоящему старых проекторах предупреждающий сигнал расположен на ступице подающей катушки.

Даже после того, как фильмы перекочевали на телевидение, предупреждающие пятнышки всё равно останутся. Даже в фильмах, которые вы смотрите в самолёте.

Когда большая часть фильма перематывается на принимающую катушку, она начинает крутиться медленней, а подающая катушка начинает крутиться быстрее. В конце бобины подающая катушка вращается настолько быстро, что начинает звенеть предупреждающий сигнал: это означает, что скоро переключение.

Темнота жарит из-за ламп внутри проекторов, звенит предупреждающий сигнал. Ты стоишь меж двух проекторов, обе руки на рычагах, и следишь за углом экрана. Второе пятнышко. Досчитай до пяти. Закрываешь один затвор. В то же время открываешь другой затвор.

Переключение.

Фильм продолжается.

Никто в зале не понял, что произошло.

Предупреждающий сигнал расположен на подающей катушке, и киномеханик может вздремнуть. Киномеханик вообще делает многое из того, что он делать не должен. И не на каждом проекторе есть предупреждающий сигнал. Дома ты иногда просыпаешься в своей тёмной кровати с ужасным чувством, что заснул в будке и пропустил переключение. Зал будет проклинать тебя. Зал… их кинематографическая дрёма будет разрушена в одно мгновение, а менеджер позвонит в профсоюз.

Ты просыпаешься в Крисси Филд.

Самое хорошее в командировках это то, что, куда бы я ни собрался, меня окружает миниатюрный быт. Я иду в отель, миниатюрное мыло, миниатюрные шампуни, одноразовый флакончик с маслом, миниатюрный зубной эликсир и одноразовая зубная щётка. Всё это умещается в стандартном сиденье самолёта. Ты — гигант. Проблема в том, что твои плечи слишком велики. Твои ноги — будто из «Алисы в Стране Чудес» — протягиваются на целые мили и могут достать до ног человека, сидящего впереди.

Подают обед, миниатюрный набор «сделай сам» (цыплёнок Cordon Bleu), нечто вроде головоломки, которая должна занять тебя на время полёта.

Пилот включил знак «пристегните ремни», и мы бы попросили вас воздержаться от перемещения по салону.

Ты просыпаешься в Мейгс Филд.

Иногда Тайлер просыпается в темноте, и он боится, что пропустил смену бобин или лента порвалась, а, может быть, она проскочила в проектор ровно настолько, чтобы цепные колёса пробили аккуратную очередь из дырок на звуковой дорожке.

После того, как ты таким образом запустил фильм, свет от лампы просвечивает сквозь звуковую дорожку и вместо речи ты слышишь режущие звуки вертолёта: хоп хоп хоп — каждый раз, когда свет проходит в пробитую дырку.

Чего ещё не должен делать киномеханик: Тайлер вырезал лучшие кадры из фильма. Первый полнометражный фильм, который помнит каждый, содержал сцены с обнажённой актрисой Анжелой Дикинсон.

Пока свежевыпущенный фильм кочевал с западного побережья на восточное, откровенные сцены выпали. Один киномеханик взял кадр. Другой киномеханик взял кадр. Каждому хотелось сделать обнажённый слайд с Анжелой Дикинсон. Порно проникло в кинотеатры, и эти самые киномеханики, вернее, некоторые ребята из киномехаников, собрали уникальные коллекции.

Ты просыпаешься в Боинг Филд.

Ты просыпаешься в LAX.

* * *

Это практически пустой полёт, вечер, так что можете поднять подлокотники к спинке кресла и растянуться. Ты вытягиваешься зигзагом — сгибы в районе колен, талии, локтей — поперёк трёх или четырёх сидений. Я устанавливаю мои часы на два часа раньше или на три часа позже — тихоокеанское, горное, центральное или восточное время; теряешь час, приобретаешь час.

Это твоя жизнь, и с каждой минутой она становится короче.

Ты просыпаешься в Кливленд Хопкинс.

Ты снова просыпаешься в Ситеке.

Ты киномеханик, и ты устал, зол, но больше всего тебя одолевает скука, так что ты берёшь один порнографический кадр из коллекции какого-то другого киномеханика, заныканной здесь же, в кабинке, и ты вставляешь этот кадр с торчащим красным пенисом или бесстыдно глядящей прямо в камеру влажной вагиной в другой фильм.

Это одно из приключений типа «Лесси», где собака и кот оказались забыты путешествующей семьёй и должны вновь отыскать путь домой. И на третьей бобине, сразу после говорящих человеческими голосами собаки и кота, только что отобедавших из мусорного контейнера, вспыхивает эрегированный член.

Тайлер делает это.

Кадр держится на экране одну шестидесятую секунды. Разделите секунду на шестьдесят равных частей. Это продолжительность эрекции. Возвышающийся над лопающей попкорн аудиторией на четыре этажа, гладкий, красный и ужасный… и невидимый.

Ты вновь просыпаешься в Логане.

Это ужасный способ путешествовать. Я иду на те встречи, на которых не хочет появляться мой босс. Я записываю и делаю пометки. Я к вам вернусь.

Куда бы я ни приехал, я применяю свою формулу. Я сохраню секрет.

Это простая арифметика.

Выглядит, как условие задачи.

Если новенькая машина, произведённая моей компанией, покидает Чикаго и едет на запад со скоростью в 60 миль в час, и редуктор заднего моста заклинивает, и автомобиль разбивается, загорается, и все, кто находился внутри, сгорают заживо, должна ли моя компания начать отзыв модели для доработки? [2] Вы берёте количество выпущенных автомобилей (А) и умножаете на вероятность отказа от претензий (B), а затем умножаете результат на среднюю стоимость внесудебного разбирательства (С).

A на B на C равно X. Это сумма решения дела без возврата автомобиля на доработку.

Если X больше, чем стоимость возврата на доработку, мы возвращаем автомобиль, и все довольны.

Если X меньше, чем стоимость возврата на доработку, то возврата не будет.

* * *

Везде, где бы я не появился, меня ждёт сожжённый, скомканный кузов автомобиля. Я знаю, где все скелеты. Считайте это моей служебной тайной.

Время, проведённое в отелях, ресторанная еда. Везде, куда я бы ни пошёл, я завожу маленькие знакомства с людьми, которые сидят рядом со мной — от Логана до Крисси, а потом до Уиллоу Ран.

Я являюсь координатором кампании по отзыву автомобилей, и я говорю об этом своему соседу — одноразовому другу; на самом деле я строю карьеру в качестве посудомойки.

Ты вновь просыпаешься в О'Хейр.

Потом Тайлер начал вклеивать во всё пенисы. Обычно фотографии с близкого расстояния, или вагина размерами с Гранд-Каньон с эхом, четырёхэтажная и пульсирующая от кровяного давления — как раз в тот момент, когда Золушка танцует с её очаровательным принцем; и люди смотрят. Никто не жалуется. Они едят и пьют, но вечер магическим образом изменился. Люди чувствуют себя больными, или начинают плакать без всякой видимой причины. Пожалуй, только колибри могла бы засечь работу Тайлера.

Ты просыпаешься в JFK [3].

Я таю и переполняюсь чувствами в самый момент посадки, когда одно колесо глухо ударяется о посадочную полосу, но самолёт кренится на одну сторону и замирает в раздумьях — то ли выправиться, то ли упасть на бок. В этот момент ничего не происходит. Взгляни на звёзды, и ты ушёл. Ничто не имеет значения. Ни твой багаж. Ни твой запах изо рта. Окна затемнены снаружи, а сзади ревёт турбина. Кабина находится не там, где должна, под рёв турбин ты понимаешь, что никогда больше не предъявишь дорогущий счёт. Список вещей, которые стоят больше двадцати пяти долларов. У тебя никогда не будет другой причёски.

Глухой удар, и второе колесо касается бетонки. Стаккато сотни снимаемых ремней безопасности, и одноразовый друг, рядом с которым вы чуть не умерли, говорит: — Я надеюсь, встреча у вас пройдёт хорошо.

Да, я тоже.

Вот как долго длится этот миг. А жизнь продолжается.

И каким-то образом, случайно, Тайлер и я встретились.

Это было время отпусков.

Ты просыпаешься в LAX.

Снова.

Я встретил Тайлера, когда пошёл на нудистский пляж. Это был самый конец лета, и я заснул. Тайлер был голый и потный, весь в песке, с мокрыми и свисающими на лоб волосами.

Прежде чем мы встретились, Тайлер шлялся там довольно долго.

Тайлер взял несколько брёвен, прибитых к берегу, и оттащил их на пляж. Он уже воткнул во влажный песок полукругом брёвна таким образом, что они стояли рядом с небольшим промежутком в несколько дюймов; их верхушки располагались как раз на уровне глаз Тайлера. Там стояло четыре бревна, и когда я проснулся, я увидел, как Тайлер тащит по пляжу пятое. Тайлер вырыл ямку рядом с одним концом бревна, затем ухватился за другой конец и поднял бревно так, что бревно скользнуло в ямку и встало под небольшим углом.

Ты просыпаешься на пляже.

Мы были единственными людьми на пляже.

По песку Тайлер прочертил палкой прямую линию длиной в несколько футов. Затем он вернулся, чтобы поправить бревно, утоптав песок вокруг основания.

А я был единственным человеком, который за этим наблюдал.

Тайлер крикнул:

— Не знаешь, который час?

Я всегда ношу часы.

— Не знаешь, который час?

Я спросил, где?

— Прямо здесь, — сказал Тайлер. — Прямо сейчас.

Было 16:06.

Через некоторое время Тайлер сел по-турецки в тени стоящих брёвен. Тайлер сидел несколько минут, поднялся, искупался, напялил футболку и тренировочные, и собрался уходить. Я должен был спросить его.

Я должен был знать, что делал Тайлер, пока я спал.

Если я могу проснуться неизвестно где, непонятно когда, могу ли я проснуться не собой, а другим человеком?

Я спросил Тайлера, не художник ли он?

Тайлер пожал плечами и показал мне пять брёвен, — чуть более широких у основания. Тайлер показал линию, которую он прочертил на песке, чтобы измерить тень, отбрасываемую каждым бревном.

Иногда ты просыпаешься и спрашиваешь, где ты.

То, что создал Тайлер, было тенью гигантской руки. Только сейчас пальцы были длинными, как у Носферату, а большой палец был слишком короток, но Тайлер сказал, что ровно в четыре тридцать рука была совершенством. Гигантская рука-тень была совершенна в течение одной минуты, и целую одну совершенную минуту Тайлер сидел на ладони созданного им же самим совершенства.

Ты просыпаешься, и ты нигде.

Одной минуты было достаточно, сказал Тайлер, человеку нужно долго работать над этим, но минута совершенства стоит этой попытки. В этот миг ты чувствуешь всё, что мог ожидать от совершенства.

Ты просыпаешься, и этого достаточно.

Его имя Тайлер Дерден, и он был киномехаником в профсоюзе, а ещё он был официантом в отеле, в деловой части города, и он дал мне свой номер телефона.

И вот как мы встретились.

* * *

Все обычные мозговые паразиты собрались здесь вечером. В «Выше и дальше» всегда собирается много народу. Это Питер. Это Олдо. Это Марси.

Привет.

Каждый представляется; это Марла Сингер, она с нами в первый раз.

Привет, Марла.

В «Выше и дальше» мы начали с рэпа «Подтянись». Группа не называлась «Паразитические мозговые паразиты». Вы никогда бы не услышали, как кто-то говорит: «паразит». Каждому всегда становится лучше. О, этот новый препарат. Каждый только что миновал трудный участок. И всё-таки здесь окосевшие от пятидневной головной боли люди. Женщина вытирает невольные слёзы. У каждого табличка с именем, и люди, которых вы встречаете каждый вторник вечером целым год, они подходят, трясут твою руку, а их глаза упираются в табличку.

Я не верю, что мы встречались.

Никто не скажет — «паразит». Они говорят — «болезнетворные организмы».

Они не говорят — «лечение». Они скажут — «терапия».

В рэпе «Подтянись» кто-нибудь расскажет, как болезнетворный организм дошёл до его позвоночника и теперь ничего предсказать нельзя, а он сам уже не контролирует свою левую руку. Болезнетворный организм, как скажет кто-нибудь, высушил оболочку мозга, так что мозг теперь стучится изнутри о череп, вызывая припадки.

В последний раз, когда я здесь был, женщина, назвавшаяся Хлой, рассказала все хорошие новости, которые у неё были. Хлой вытолкнула себя, встав на ноги напротив деревянных ручек её кресла, и сказала, что она больше не испытывает страха смерти.

Вечером, после знакомств и рэпа «Подтянись», девушка, которую я не знал, с табличкой «Гленда», сказала, что она — сестра Хлой, и в два часа ночи в прошлый понедельник Хлой, наконец, умерла.

О, это должно быть так сладко. В течение двух лет, когда объявляли — А теперь обнимемся, — Хлой рыдала в моих объятиях, и теперь она мертва, мёртвая в земле, мёртвая в урне, мавзолее, колумбарии. О, это доказательство факта, что в один день ты мыслишь и тянешь себя вперёд, а на следующий — станешь холодным удобрением, буфетом для червей. Это восхитительное чувство смерти, и оно должно быть так сладко, если бы не предназначалось именно этому человеку.

Марла.

Ой, и Марла опять смотрит на меня, выделяясь из толпы всех этих мозговых паразитов.

Лгунья.

Фальшивка.

Марла — фальшивка. Ты — фальшивка. Все вокруг, когда они вздрагивают или дёргаются в судорогах и падают, кашляя, и их джинсы в районе гульфика становятся тёмно-синими, вообще всё это — большая игра.

Сегодня вечером после всех этих неожиданностей направленная медитация никуда меня не привела. За каждой из семи дверей дворца, зелёной дверью, оранжевой дверью — Марла. Голубая дверь — Марла стоит там. Лгунья. В направленной медитации, когда я спустился в пещеры, чтобы отыскать покровительствующее мне животное, этим животным оказалась Марла. Курящая свою сигарету, Марла, выкатывающая глаза. Лгунья. Чёрные волосы и пухлые французские губы. Фальшивка. Итальянские тёмные губы… как диван тёмной кожи. Тебе не спастись.

Хлой была настоящей.

Хлой была похожа на скелет Джонни Митчелл, если бы вы заставили его улыбаться и расхаживать с особой учтивостью по вечеринке. Представьте, что Хлой — знаменитый скелетик размером с блоху, бегущий по склепам и галереям собственных внутренностей в два часа ночи. Её пульс — сирена, объявляющая: приготовиться к смерти… Десять, девять, восемь… Смерть наступит через семь секунд. Шесть.

Ночью Хлой пробежала лабиринт из своих спадающихся вен и лимфопротоков, изрыгающих горячую лимфу.

Всё чаще в ткани появляются нервы. Абсцессы набухли в ткани и выглядят белыми жемчужинами.

Общее объявление, приготовиться к эвакуации кишок: десять, девять, восемь, семь.

Приготовиться к эвакуации души: десять, девять, восемь, семь.

У Хлой отказали почки, и она шлёпает по лужам избыточной жидкости.

Смерть наступит на счёт «пять».

Пять, четыре.

Четыре.

Где-то внутри побег паразита разрисовывает её сердце.

Четыре, три.

Три, два.

Хлой подтягивается на руках по ледяному обрыву своей глотки.

Смерть начнётся через три секунды, две…

Луна светит в открытый рот.

Приготовиться к последнему вздоху, поехали.

Эвакуация.

Поехали.

Душа от тела свободна.

Поехали.

Начинается смерть.

Поехали.

О, это должно быть так сладко, я помню тёплое смятение Хлой в моих руках, и Хлой сейчас лежит где-то мёртвая.

Но нет, за мной наблюдает Марла.

В направленной медитации я раскрыл свои руки, чтобы получить внутреннее дитя, и дитя оказалось Марлой, смолящей свою сигарету. Никакого белого исцеляющего светлого шара. Лгунья. Никаких чакр. Вообразите ваши чакры раскрывающимися, словно цветы, и в центре каждого из них замедленный взрыв милого света.

Лгунья.

Мои чакры остались закрытыми.

Когда медитация заканчивается, все потягиваются, крутят головой и поднимают друг друга на ноги, подготавливая к главному. Терапевтический физический контакт. Для объятий я прохожу три шага и встаю напротив Марлы, которая смотрит в моё лицо, пока я высматриваю кого-нибудь для знака «Обнимитесь!».

Ага, вот и знак, кто-то обнялся рядом с нами.

Мои руки сомкнуты вокруг Марлы.

Выберите сегодня вечером кого-нибудь, кто кажется вам особенным.

Руки Марлы вместе с сигаретой прижаты к её груди.

Расскажи об этом кому-нибудь; как ты себя чувствуешь?

У Марлы нет рака яичек. Марла не болеет туберкулёзом. Она не умирает. По заумной философии мы все умираем без перерыва на обед, но Марла не умирает так, как умерла Хлой.

Вот и знак, раскройся.

Итак, Марла, нравятся ли тебе плоды рук твоих?

Раскройся полностью.

Вот что, Марла, пшла вон. Выметайся. Выметайся.

Вперёд, поплачь, если тебе надо.

Марла пялится на меня. У неё карие глаза. Её мочки набухли вокруг дырочек для серёжек. Она не носит серьги. Её потрескавшиеся губы заморожены мёртвой кожей.

Вперёд, плачь!

— Ты тоже не умираешь, — говорит Марла.

Вокруг нас шмыгают носом парочки — они все стоят друг напротив друга.

— Ты обвиняешь меня, — говорит Марла. — А я тебя.

Тогда мы можем поделить неделю, говорю я. Марла может взять костные заболевания, мозговых паразитов, кровяных паразитов и органическое слабоумие.

Марла говорит:

— Как насчёт развивающегося рака кишечника?

Девочка выполнила домашнюю работу.

Мы делим рак кишечника. Ей выпадают первое и третье воскресенья месяца.

— Нет, — говорит Марла. Нет, она хочет всё. Раки, паразитов. Она жмурится. Она даже и не думала, что может испытывать такие дивные чувства. Она наконец почувствовала себя живой. Её кожа очистилась. Вся её жизнь очистилась, она никогда не видела мёртвого человека. У неё не было настоящего чувства жизни, так как ей было не с чем сравнивать. Ах-тоска, здесь и сейчас были умирающие люди, была и смерть, и потеря, и печаль. Плач, дрожь, ужас и раскаяние. Сейчас, когда она знает, куда мы все уходим, Марла чувствует каждый миг своей жизни.

Нет, она не собиралась покидать ни одну из групп.

— Нет, возвращайся к прежней жизни, — говорит Марла. — Я работала в похоронном бюро, чтобы развлечься, чтобы насладиться тем фактом, что я-то ещё дышу. А так, если я не получу работы на своём любимом участке…

Тогда отправляйся в своё похоронное бюро, — говорю я.

— Бюро — ничто по сравнению с этим, — говорит Марла. — Похоронное бюро — абстрактная церемония. Здесь и только здесь ты можешь получить настоящий опыт в области смерти.

Парочки вокруг нас утирают слёзы, хлюпают носами и гладят друг друга по спинам… и дальше.

Мы не можем приходить вдвоём, сказал я ей.

— Тогда не приходи.

Мне это нужно.

— Тогда возвращайся в похоронное бюро.

Все уже разлепились и соединяют руки для завершающей молитвы. Я позволяю Марле уйти.

— Сколько времени ты уже сюда ходишь?

Завершающая молитва. Два года. Мужчина в молитвенном круге берёт мою руку. Мужчина берёт руку Марлы. Начинаются моления и, как обычно, моё дыхание срывается. О благослови нас. О благослови нас в нашей злости и в нашем страхе.

— Два года?

Марла наклоняет голову, чтобы прошептать это. О благослови и укрепи нас. Все, кто, возможно, заметил меня за эти два года, мертвы или восстановились и никогда не вернутся. Помоги нам и помоги нам.

— Окей, — говорит Марла, — окей, окей, у тебя остаётся рак яичек.

Большой Боб, здоровенный чизбургер, нависающий надо мной. Спасибо. Приведи нас к нашей судьбе. Дай нам мир.

— Не за что.

Вот как я встретил Марлу.

Глава 4

Парень из службы безопасности мне всё объяснил.

Грузчики не обращают внимания на тикающий чемодан. Этот парень из службы безопасности называл их швырялами. Современные бомбы не тикают. Но о случаях, когда чемодан вибрирует, швырялы должны сообщать в полицию.

Я поселился у Тайлера во многом из-за того, что большинство авиалиний придерживается этой инструкции о вибрирующем багаже.

Когда я летел обратно из Дуллса, я упаковал всё в один чемодан. Если ты много путешествуешь, то учишься упаковывать одно и то же для каждой поездки. Шесть белых рубашек. Двое чёрных брюк. Минимум для выживания.

Походный будильник.

Беспроводная электробритва.

Зубная щётка.

Шесть пар нижнего белья.

Шесть пар чёрных носков.

И, как оказалось, мой чемодан вибрировал при отправке из Дуллса, и в полном соответствии со словами парня из службы безопасности, полиция изъяла его из вещей, допущенных в полёт. Мои контактные линзы. Один красный галстук в синюю полоску. Один синий галстук в красную полоску. Это форменные полоски, не клубные. Один красный галстук.

Список всех этих вещей висел на внутренней стороне двери у меня в спальне. Дома.

Мой дом был кондоминиумом, пятнадцатиэтажным конторским шкафом для вдов и молодых профессионалов. Маркетинговая брошюра обещала фут бетонного пола, потолка и стены между мной и соседним магнитофоном или врубленным на полную катушку телевизором. Фут бетона и кондиционеры, ты не можешь открыть окна, так что даже с кленовым паркетом и приглушённым светом все семнадцать сотен непроницаемых квадратных футов будут пахнуть как твой последний ужин или как твой последний поход в ванную комнату.

Да, а внизу была кухня, и низковольтное освещение.

В любом случае, фут бетона становится важным, когда у твоей соседки садится батарейка в слуховом аппарате, и она смотрит телевизор на пределе громкости. Или когда вулканический взрыв горящего газа и обломков, которые раньше были твоим жилищем со всеми удобствами, выбивает твои окна высотой от пола до потолка и вырывается этаким ярким парусом, чтобы сделать твой и только твой флэт выпотрошенной обуглившейся дырой на фасаде здания.

Такое случается.

Всё, включая твой набор тарелок зелёного стекла, выдутых вручную, с маленькими пузырьками и неровностями, вкраплениями песка, — доказательством того, что они были изготовлены честным, работящим туземцем, — так вот, все эти тарелки раскоканы взрывом. Представьте занавески для окон высотой от потолка до пола, разрезанные взрывом на лоскуты и полощущиеся в горячем ветре.

С высоты пятнадцатого этажа все эти вещи падают уже горящими и ударяются, разбиваются о чужие машины.

Пока я сплю, направляясь на запад со скоростью 0.83 маха или 455 миль в час, настоящей воздушной скоростью, ФБР обыскивает мой чемодан на зарезервированной взлётной полосе в Дуллсе. В девяти случаях из десяти, как сказал мне этот парень из службы безопасности, вибрацию создаёт электробритва. Это была моя беспроводная электробритва. Но иногда там находят вибратор.

Это сказал мне парень из службы безопасности. Этот разговор состоялся уже по прибытии, без моего чемодана, я собирался уехать на такси домой, чтобы обнаружить свои разорванные фланелевые простыни на земле.

Представьте, продолжал он, что вы по прибытии говорите пассажирке, что вибратор вызвал задержку её багажа на Восточном побережье. А иногда попадаются и мужчины. Правило авиалиний — не уточнять, кому принадлежит вибратор. Использовать неопределённый артикль.

Вибратор.

Никогда — ваш вибратор.

Никогда не говорить, что вибратор по какой-то причине оказался включённым.

Вибратор включился сам и создал аварийную ситуацию, которая потребовала эвакуации вашего багажа.

Шёл дождь, когда я проснулся, чтобы связаться с Степлтоном.

Шёл дождь, когда я проснулся по прибытии домой.

Было объявление, просящее нас проверить, не оставили ли мы что-нибудь. Затем произнесли моё имя. Не мог бы я, пожалуйста, встретиться с представителем авиалинии у служебного входа.

Я перевёл часы назад на три часа, и всё же они показывали, что уже за полночь.

Там, у служебного входа, меня ожидал представитель авиалинии, и там был парень из службы безопасности, который сказал, ха, электробритва задержала твой багаж в Дуллсе. Парень из службы безопасности назвал ребят, которые обслуживают багаж, швырялами. А затем он назвал их мошенниками. Чтобы доказать, что всё могло быть и хуже, парень сказал мне: — По крайней мере, это не вибратор.

Затем, может быть потому, что я парень, и он парень, и уже час ночи, а может, чтобы рассмешить меня, он сказал, что на сленге дежурный оператор называется Космической Официанткой. Или Воздушным Матрацем. Похоже, этот парень носил форму пилота — белая рубашка с маленькими эполетами и синий галстук. Он сказал, что мой багаж уже проверен и, возможно, прибудет на следующий день.

Парень из службы безопасности записал мои имя, адрес и телефонный номер, а затем спросил, в чём разница между презервативом и кабиной самолёта.

— В презерватив влезает только один хрен, — сказал он.

На последние десять баксов я взял такси до дома.

Местная полиция также задала множество вопросов.

Моя электробритва, которая не была бомбой, всё ещё отставала от меня на три часовых пояса.

Нечто, что было бомбой, большой бомбой, взорвало мои заумные кофейные столики Нжурунда в форме ярко-зелёного инь и оранжевого ян, которые, соединяясь вместе, становились кругом. А теперь они были просто деревяшками.

Мой набор мягкой мебели Хапаранда с оранжевыми шёлковыми покрывалами, дизайн Эрики Пеккари, теперь это мусор.

Я не был просто рабом своего инстинкта гнезда. Некоторые мои знакомые, которые раньше сидели в ванной с порниками, теперь сидели в ванной с каталогами мебели IKEA.

У нас всех есть одинаковое кресло Йоханнешом в зелёную полоску (палитра Стринне). Моё упало с пятнадцатого этажа, горящее, прямо в фонтан.

У нас всех есть одинаковые бумажные лампы Рислампа/Хар, сделанные из провода и экологически безопасной небелёной бумаги. Мои — конфетти.

А всё это сидение в ванной.

Ножевой сервиз Alle. Нержавеющая сталь. Можно мыть в посудомойке.

Часы Vild в коридоре, сделанные из гальванизированной стали, о, я должен иметь это.

Стеллажи «Клипск», о, да.

Шляпные коробки Хемлиг. Да.

Улица около моей высотки была усеяна этим хламом; искрилась им.

Комплект стёганых одеял Моммала. Дизайн Томаса Харила, доступен в следующих вариантах: Орхидея.

«Фушиа».

Кобальт.

Эбонит.

Чёрный янтарь.

Скорлупа или вереск.

* * *

Покупка этого отняла у меня всю жизнь.

Лакированные столы Каликс с текстурой и простым уходом.

Вкладывающиеся столики от Стег.

Ты покупаешь мебель. Ты говоришь себе, это последний диван, который мне вообще понадобится. Покупая диван, ты по крайней мере несколько лет не будешь ни о чём волноваться, утешая себя тем, что проблема дивана решена. Затем правильный сервиз. Затем превосходная кровать. Портьеры. Ковёр.

А потом ты закрыт в своём гнёздышке, и вещи, которые ты считал своими, теперь считают своим тебя.

Пока я не приехал домой из аэропорта.

Швейцар выходит из тени, чтобы сказать, что произошло происшествие. Полиция, они тут были и задали множество вопросов.

Полиция считает, что это, возможно, был газ. Может, дежурный огонёк на плите погас, или горела конфорка, а газ утекал, и газ поднялся до потолка, и заполнил весь кондоминиум от пола до потолка. В кондоминиуме было семнадцать сотен квадратных футов площади и высокие потолки, так что целые дни газ тёк и тёк, пока не заполнил все комнаты. И когда он опустился до уровня пола, включился компрессор в основании холодильника.

Детонация.

Окна высотой от пола до потолка со своими алюминиевыми рамами вылетели, и диваны, и лампы, и тарелки, и простыни загорелись, как, впрочем, и дипломы колледжа, и телефон. Всё вылетело с высоты пятнадцатого этажа, подобно пучку света.

О, только не мой холодильник. Я собрал целые полки, полные различных горчиц, некоторые молотые, некоторые в стиле английских пабов. Там было четырнадцать различных обезжиренных салатных заправок и семь видов каперсов.

Да-да, в доме полно приправ и нет настоящей еды.

Швейцар высморкался, и что-то звучно шлёпнулось в его носовой платок со звуком, который производит мяч, попав в перчатку кетчера.

Вы можете подняться на пятнадцатый этаж, сказал швейцар, но никто не войдёт в квартиру. Приказ полиции. Полиция спрашивала, не было ли у меня подружки, которая могла бы пойти на такое, и нет ли у меня врагов, имеющих доступ к динамиту.

— Не стоит подниматься, — сказал швейцар. — Всё, что осталось — бетонная оболочка.

Полиция не сочла это поджогом. Никто не почувствовал запаха газа. Швейцар приподнимает бровь. Этот парень проводил своё время, флиртуя целыми днями с дамочками и нянечками, которые работали в больших квартирах на верхнем этаже, и ждал их в приёмной для прогулки после работы. Я жил здесь три года, и швейцар всегда сидел, читая журнал «Эллери Квин», каждый вечер, когда я распихивал коробки и сумки, чтобы отпереть парадную дверь и войти.

Швейцар приподнимает бровь и рассказывает, как некоторые люди уезжают в долгую поездку и оставляют свечу — очень, очень длинную свечу в луже бензина. Так поступают люди с финансовыми проблемами. Люди, которые хотят выкарабкаться со дна.

Я спросил разрешения позвонить по его телефону.

— Многие молодые люди пытаются произвести впечатление на мир и покупают слишком много вещей, — сказал швейцар.

Я позвонил Тайлеру.

Телефон зазвонил в снимаемом Тайлером доме на Пейпер-стрит.

О Тайлер, избавь меня.

Всё это сидение в ванной.

В телефоне — гудок.

Швейцар нагнулся к моему плечу и сказал: — Многие молодые люди не знают, чего они на самом деле хотят.

О Тайлер, пожалуйста, спаси меня.

В телефоне — гудок.

— Молодые люди, они думают, что хотят весь мир.

Избавь меня от шведской мебели.

Избавь меня от заумного искусства.

В телефоне — гудок, и Тайлер снимает трубку.

— Если ты не знаешь, чего ты хочешь, — говорит швейцар, — то закончишь жизнь с кучей того, чего не хотел.

Позволь мне не быть завершённым.

Позволь мне не быть довольным.

Позволь мне не быть совершенным.

Избавь меня, Тайлер, от совершенства и завершённости.

Тайлер и я договорились встретиться в баре.

Швейцар спросил у меня номер, по которому полиция сможет меня достать. По-прежнему шёл дождь. Моя Ауди по-прежнему была припаркована на стоянке, но галогеновый торшер «Дакапо» торчал прямо из ветрового стекла.

Тайлер и я, мы встретились и выпили много пива, и Тайлер сказал, да, я могу уйти с ним, но я должен сделать ему одолжение.

На следующий день прибудет мой чемодан с «прожиточным» минимумом — шесть рубашек, шесть пар нижнего белья.

А там, напившись в баре, где никто не мог меня видеть и никому я был не нужен, я спросил Тайлера, что я должен сделать.

Тайлер сказал:

— Я хочу, чтобы ты ударил меня так сильно, как только можешь.

Глава 5

Два слайда моей демонстрашки для «Майкрософт», я чувствую кровь и начинаю её сглатывать. Мой босс не знаком с материалом, но он не хочет, чтобы я запускал демонстрашку с подбитым глазом и опухшей от швов на внутренней поверхности щеки половиной лица. Швы ослабли, и я могу ощупать их языком. Представьте себе спутанную рыболовную сеть на пляже. Я продолжаю сглатывать кровь. Мой босс проводит презентацию по написанному мной сценарию, а меня отсадил подальше, к настольному проектору, так что я сижу в тёмной половине комнаты.

Мои губы слипаются каждый раз, когда я пытаюсь слизать с них кровь, и когда включится свет, я повернусь к консультантам Эллен и Уолтеру и Норберту и Линде из «Майкрософт» и скажу, спасибо, что пришли, а рот мой будет кроваво блестеть, и кровь заполнит промежутки меж зубами.

Ты можешь выпить пинту крови, прежде чем тебя стошнит.

Бойцовский клуб — завтра, и я не собираюсь его пропускать.

Перед презентацией Уолтер из «Майкрософт» скалится, показывая свою сияющую улыбку на фоне загара цвета поджаренных чипсов. Уолтер протягивает мягкую руку, на которой болтается кольцо с печаткой, и пожимает мою, говоря: — Я боюсь даже думать о том, как выглядит другой парень.

Первое правило бойцовского клуба: не говорить никому о бойцовском клубе.

Я говорю Уолтеру, что упал.

Я сам нанёс себе эти раны.

Перед презентацией, когда я сажусь напротив моего босса, рассказывая ему, где в сценарии расположены подсказки по каждому из слайдов, и когда я хочу прокрутить видеофрагмент, мой босс говорит: — Во что ты ввязываешься по выходным?

Я просто не хочу умереть без единого шрама, отвечаю я. Нет никакой причины иметь прекрасное тело без единой трещинки и царапинки. Знаете, все эти машины, купленные в 1955 году и до сих пор крашенные в вишнёвый цвет, без единой царапины, — я всегда думал, что это дерьмо.

Второе правило бойцовского клуба — ты никому не говоришь о бойцовском клубе.

Возможно, за ланчем к твоему столику подойдёт официант, и у него будут чернющие, как у панды, синяки под глазами, которые он заработал в бойцовском клубе в последние выходные, когда ты видел его голову зажатой меж бетонным полом и коленом двухсотфунтового крепыша, который раз за разом вламывал официанту кулаком в переносицу — с глухими смачными звуками, которые перекрывали шум толпы, пока официант не набрал достаточно дыхания и, сплёвывая кровь, не заорал: — Стоп!

Ты ничего не говоришь, потому что бойцовский клуб существует только несколько часов — с момента своего еженедельного рождения и до момента еженедельной смерти.

Ты видел паренька, который работает в копировальном центре; месяц назад ты заметил, что он не может запомнить — подшить ли приказ или положить цветные листки для заметок меж пакетами для копий, но тот же паренёк стал богом на те десять минут, когда ты наблюдал, как он выколачивает пыль из счетовода, который был вдвое больше него по размерам, затем приземлился на него и вырубил серией ударов, и только тогда ему пришлось остановиться. Это третье правило бойцовского клуба: боец вырубился, крикнул «стоп», даже если он притворяется — схватка окончена. И каждый раз, когда ты видишь этого паренька, ты не можешь сказать ему, насколько классно он дрался.

Дерутся только двое. Схватки проходят одна за другой. Дерутся без рубашек и ботинок. Схватка продолжается столько, сколько нужно. Это остальные правила бойцовского клуба.

Ребята, которые ходят в бойцовский клуб, в реальной жизни не такие. Даже если ты скажешь парнишке из копировального центра, что он хорошо дрался, ты обратишься не к тому человеку.

Я в бойцовском клубе — не тот, кого знает мой босс.

После ночи в бойцовском клубе всё в реальном мире кажется приглушённым. Ничто не может вывести тебя из себя. Твоё слово закон, и если другие люди нарушают этот закон или переспрашивают тебя, это тебя не теребит.

В реальном мире я — координатор кампании по отзыву автомобилей, официальное лицо в рубашке и галстуке, сидящее в темноте с ртом, полным крови и сменяющее слайды, пока мой босс объясняет людям из «Майкрософт», почему он выбрал для иконки именно такой нежно-голубой цвет.

Первым бойцовским клубом была наша драка с Тайлером.

Предполагалось достаточным, что когда я прихожу домой неудовлетворённым и злым, и знающим, что моя жизнь не умещается в мой пятилетний план, я могу вычистить мой кондоминиум или отремонтировать машину. Когда-нибудь я буду мёртв без единого шрама, и оставлю чистенький кондоминиум и машину. Классно, в самом деле классно, пока там не осядет пыль или новый владелец. Ничто не вечно. Даже Мона Лиза потихоньку разрушается. Теперь, после бойцовского клуба, у меня качается добрая половина зубов.

Возможно, самосовершенствование — не ответ.

Тайлер никогда не знал своего отца.

Возможно, саморазрушение — ответ.

Тайлер и я по-прежнему ходим в бойцовский клуб вместе. Бойцовский клуб располагается в подвале бара, и сейчас, после того как бар субботним вечером закрывается, каждую неделю ты встречаешь всё больше и больше ребят.

Тайлер встаёт под единственную лампочку в центре чёрного бетонного подвала и может видеть свет, отражающийся в сотне пар глаз. Первой вещью, которую скажет Тайлер, будет: — Первое правило бойцовского клуба — не говорить о бойцовском клубе.

— Второе правило бойцовского клуба, — провозглашает Тайлер, — не говорить о бойцовском клубе.

Я знал своего отца шесть лет, не больше, но я ничего не помню. Мой отец начинал новую жизнь с новой семьёй каждые шесть лет. Это было похоже не на семью, а на развёртывание сети магазинчиков — со скидкой.

В бойцовском клубе ты видишь поколение мужчин, воспитанное женщинами.

Тайлер стоит под одинокой лампочкой в полуночной черноте подвала, полного мужчин, Тайлер пробегается по остальным правилам: дерутся только двое, схватки проходят одна за другой, снять ботинки и рубашки, схватка продолжается столько, сколько нужно.

— И седьмое правило, — говорит Тайлер, — если это ваша первая ночь в бойцовском клубе, вы должны принять бой.

Бойцовский клуб — не футбол и не телевизор. Вы не смотрите на кучку неизвестных вам мужиков, которые мутузят друг друга на другом конце земного шара и транслируют это в прямом эфире по спутнику с двухминутной задержкой, прерываясь раз в десять минут для рекламы пива и замирая, когда приёмнику надо определить передающую станцию. Если вы были в бойцовском клубе, футбол становится просмотром порнографии в то время, когда вы можете поиметь отличный трах.

Бойцовский клуб становится веской причиной для похода в качалку, короткой стрижки волос и ногтей. Качалки, в которые вы ходите, заполнены ребятами, которые пытаются выглядеть мужчинами, как будто быть мужчиной означает выглядеть так, как представляют это себе скульптор или председатель худсовета.

Как говорит Тайлер, теперь любой доходяга выглядит накачанным.

Мой отец никогда не ходил в колледж, так что чрезвычайно важным оказалось, чтобы я пошёл в колледж. После колледжа я позвонил ему по межгороду и спросил: «А что теперь?» Мой отец не знал.

И вот я устроился на работу и разменял четвертак, и — опять межгород, и я спрашиваю: — А теперь что?

Мой отец не знал, так что он сказал: — Женись, парень.

Я тридцатилетний мальчишка, и я буду сильно удивлён, если женщина окажется тем ответом, который я ищу.

То, что происходит в бойцовском клубе, словами не передать. Некоторым ребятам нужно драться каждую неделю. На этой неделе Тайлер объявил, что в дверь пропускают первых пятьдесят человек, и баста. Больше никого.

На прошлой неделе я дрался с одним парнем. У него, наверное, выдалась плохая неделя, потому что он сделал мне двойной нельсон и бил мордой о бетонный пол, пока мои зубы не стали видны из-за порванной щеки, мой глаз опух и кровоточил, и после того, как я сказал — Стоп, я смог взглянуть вниз, и на полу обнаружил кровавый отпечаток доброй половины своего лица.

Тайлер стоял невдалеке, оба мы глядели на большую «О» моего рта, с кровью вокруг неё, и на узкую щель моего глаза, пялящуюся на нас с пола, и Тайлер сказал: — Круто.

Я жму руку этому парню и говорю, классная драка.

А он отвечает:

— Как насчёт следующей недели?

Несмотря на синяки, я пытаюсь улыбнуться и говорю, взгляни на меня. Как насчёт следующего месяца?

Ты нигде не чувствуешь себя таким живым. Только в бойцовском клубе. Когда ты и другой парень под единственной лампочкой стоите в центре, а все остальные смотрят на вас. Бойцовский клуб не подразумевает победы или проигрыша. Бойцовский клуб не подразумевает слов. Ты видишь парня, который пришёл сюда в первый раз, и его задница — хлебный мякиш. А через шесть месяцев ты видишь, что он будто высечен из дерева. Этот парень доверяет себе решение любых проблем. В бойцовском клубе стоят шум и гам, словно в качалке, но бойцовский клуб не стремится хорошо выглядеть. Здесь — истерический ор, словно в церкви, и когда ты просыпаешься в воскресенье после обеда, то чувствуешь себя спасённым.

После драки парень, который меня измочалил, драил шваброй пол, а тем временем я позвонил своему страховому агенту, чтобы сообщить о моём визите в комнату «скорой помощи». В больнице Тайлер говорит им, что я упал.

Иногда Тайлер говорит за меня.

Я сам нанёс себе эти раны.

Снаружи начинался рассвет.

Ты не говоришь о бойцовском клубе, потому что за исключением пяти часов с двух до семи в воскресную ночь, бойцовского клуба не существует.

Когда Тайлер и я изобрели бойцовский клуб, ни один из нас никогда не дрался. Если ты никогда не дрался, то всё это звучит странно. Насчёт нанесения вреда, насчёт твоей способности причинить вред другому человеку. Я был первым парнем, которого Тайлер мог спокойно попросить, и мы оба сидели налитые в баре, где никому до нас не было дела, так что Тайлер сказал: — Я хочу, чтобы ты сделал мне одолжение. Я хочу, чтобы ты ударил меня так сильно, как только можешь.

Я не хотел, но Тайлер всё это объяснил, насчёт нежелания умереть без нескольких шрамов, насчёт усталости от наблюдения за драками профессионалов и желания узнать побольше о себе.

Насчёт саморазрушения.

Всё это время моя жизнь казалась мне слишком завершённой и правильной, и может быть мы должны были сломать что-то, чтобы сделаться лучше.

Я оглянулся и сказал, окей. Окей, я сказал, только снаружи, на стоянке.

Так что мы вышли наружу, и я спросил Тайлера — ему как, по морде или в живот?

Тайлер сказал:

— Удиви меня.

Я сказал, что никогда никого не бил.

На это Тайлер ответил:

— Так сойди же с ума, парень.

Закрой глаза, говорю.

А Тайлер ответил:

— Нет.

Как и каждый парень в его первую ночь в бойцовском клубе, я вдохнул и, размахнувшись, нацелил свой кулак в челюсть Тайлера, как в этих ковбойских фильмах, но попал я ему косо и по шее.

Дерьмо, сказал я, это не считается. Я хочу попробовать ещё раз.

Тайлер сказал,

— Да, это считается, и ударил меня прямо в грудь, как эта боксёрская перчатка на пружине в субботних мультяшках; я упал на машину. Мы оба стояли там, Тайлер потирал шею, а я держал руку на грудной клетке, оба из нас знали, что мы очутились где-то, где никогда не были и, как кот и мышонок из мультиков, мы были по-прежнему живы и хотели узнать, как далеко мы можем зайти и при этом остаться в живых.

Тайлер сказал:

— Круто.

Я ответил, ударь меня ещё.

Тайлер произнёс:

— Нет, ты ударь меня.

Так я его и ударил, по-девчоночьи, по правому уху, а Тайлер оттолкнул меня и по щиколотку погрузил свой ботинок в мой живот. Что было дальше и после этого — словами не передать, но бар закрылся, люди вышли и кричали, встав вокруг нас на стоянке.

В отличие от Тайлера, я, наконец, почувствовал, что могу контролировать всё в этом мире — всё, что меня раздражало и не работало, мою прачечную, которая возвращала рубашки с помятыми воротничками, банк, который заявлял, что я перед ним в долгу на несколько сотен долларов. Работу, где мой босс садился за мой компьютер и мудрил с командами DOS. И Марлу Сингер, похитившую мои группы поддержки.

Ничего не решалось, когда схватка была окончена, но тебя это уже не теребило.

Когда мы впервые дрались, была воскресная ночь, а Тайлер не брился с пятницы, так что я ободрал костяшки о его двухдневную щетину. Лёжа на спине на стоянке, глядя на звезду, проплывающую над фонарями, я спросил Тайлера, с кем он бы хотел подраться.

Тайлер ответил: со своим отцом.

Может, нам и не нужен был отец для полноты картины. В схватке в бойцовском клубе нет ничего личного. Ты дерёшься, чтобы драться. Ты не должен говорить о бойцовском клубе, но мы всё равно болтали, и через несколько недель встречи на стоянке прекратились, и как раз к тому времени как похолодало, другой бар предложил нам подвал для встреч. Там мы теперь и собираемся.

Когда собирается бойцовский клуб, Тайлер оглашает правила, о которых мы с ним договорились.

— Большинство из вас, — говорит Тайлер, стоя в круге света в центре подвала, полного мужиков, — большинство из вас здесь, потому что кто-то нарушил правила. Кто-то рассказал вам о бойцовском клубе.

Тайлер говорит:

— В любом случае, вам лучше перестать болтать и основать другой бойцовский клуб, потому что на следующей неделе вы впишете своё имя в список, чтобы добраться сюда — и только первые пятьдесят человек по списку войдут в подвал. Если вы вошли, вы начинаете драться прямо здесь, так как вы хотите драки. Если вы не хотите драться, то в списке полно парней, которые хотят, и вам лучше бы остаться дома.

— Если это ваша первая ночь в бойцовском клубе, — объявляет Тайлер, — вы должны драться.

Большинство ребят состоят в бойцовском клубе, потому что они слишком боятся бороться с чем-либо. После нескольких схваток ты уже почти не боишься.

Множество лучших друзей впервые встретились в бойцовском клубе. Сейчас я хожу на встречи и конференции, и вижу лица за столами, бухгалтеры и младшие исполнители или адвокаты со сломанными носами, выпирающими из-под бинтов, словно баклажаны, или у них несколько швов под глазом, или сломанная челюсть, стянутая специальной шиной. Это тихие молодые люди, слушающие собеседника, пока не приходит пора решать.

Мы киваем друг другу.

Позже мой босс спросит, откуда у меня столько знакомых.

По мнению моего босса, в бизнесе всё меньше и меньше джентльменов, и всё больше головорезов.

Демонстрашка продолжается.

Уолтер из «Майкрософт» ловит мой взгляд. Он молодой парень с идеальными зубами и чистой кожей и работой, о которой вам было бы скучно писать в журнал бывших выпускников колледжа. Ты знаешь, что он слишком молод, чтобы принимать участие в каких бы то ни было войнах, и если его родители не были разведены, то его отец всё равно дома не появлялся, и вот он смотрит на меня, человека, у которого одна половина лица чисто выбрита, а другая — сплошной синяк, скрытый в темноте. Кровь сверкает у меня на губах. И возможно, Уолтер думает о вегетарианском обеде, на котором он был в прошлый уикенд, или об озоновом слое Земли или о необходимости прекращения испытаний новых продуктов на животных, но скорее всего — он об этом не думает.

Глава 6

Однажды утром, в унитазе плавает медуза — использованный презерватив.

Вот как Тайлер повстречал Марлу.

Я захожу отлить, и вот прямо в окружении пещерных грязных разводов на унитазе — это. Ты интересуешься, о чём думает сперматозоид.

Это?

Это склеп влагалища?

А что там происходит?

Всю ночь мне снилось, как я дрючу Марлу Сингер. Марла Сингер курит свою сигарету. Марла Сингер выкатывает свои глаза. Я просыпаюсь один в своей постели, а дверь Тайлера закрыта. Тайлер никогда не закрывает свою дверь. Всю ночь шёл дождь. Кровля давно пошла пузырями, скрутилась, погнулась, и дождь, когда он идёт, попадает внутрь, и собирается на потолке, и капает с крюка люстры.

Когда идёт дождь, мы выкручиваем предохранители. Всё равно вы не осмелитесь включить свет. В доме, который снимает Тайлер, три этажа и подвал. Мы выносим свечи. Тут есть множество кладовых и альковов, и окна затемнённого стекла на крыльце. В маленькой гостиной — диванчики у окон. Резные лакированные плинтусы высотой в восемнадцать дюймов.

Дождь проникает в дом, и все деревянные вещи набухают и усыхают, и во всём дереве заметны гвозди, в полах и рамах, плинтусах — гвозди вылезли на дюйм и ржавеют.

Везде ржавые гвозди, на которые можно наступить или о которые можно оцарапать локоть, и всего одна ванная комната на семь спален, а теперь ещё — использованный презерватив.

Дом чего-то ожидает — то ли перераспределения по городским районам, то ли окончания исполнения завещания, потом его снесут. Я спросил Тайлера, сколько он тут живёт, и он ответил — шесть месяцев. На заре времён здесь был владелец, собравший за свою долгую жизнь огромные подшивки «Нейшнл Джиогрэфик» и «Ридерз Дайджест». Большие покачивающиеся стопки журналов, которые с каждым дождём становятся всё выше и выше. Тайлер говорит, что последний владелец использовал глянцевую бумагу в качестве конвертов для кокаина. На парадной двери нет замка от полиции или любого другого парня, который захочет вломиться. Здесь девять слоёв обоев, набухающих на стенах столовой: цветочки под полосками под цветочками под птичками под зелёной травкой.

Наш единственный сосед — закрытый магазин по продаже сельскохозяйственной техники, а если перейти через дорогу — склад длиной на целый квартал. Дома мы нашли шкаф с семифутовыми валиками для скатывания камчатых скатертей, чтобы те не мялись. А ещё тут есть холодный, с обивкой из кедра, шкаф для мехов. Плитка в ванной комнате разрисована маленькими цветочками лучше, чем свадебный сервиз, а в унитазе тем временем плавает пользованный презерватив.

Я живу с Тайлером уже месяц.

Я — белые костяшки пальцев Джо.

Тайлер не мог не клюнуть на это. Ведь ночью раньше Тайлер сидел один, вклеивая гениталии в «Белоснежку».

Я даже не могу завоевать внимания Тайлера.

Я — охваченное огнём, бешеное чувство отторжения Джо.

Хуже всего то, что это моя ошибка. Тайлер рассказывает мне, что он пришёл со смены, с банкета, где он работал официантом, и Марла вновь позвонила из отеля «Регент». Вот так вот, сказала Марла. Туннель, свет, увлекающий её вниз по туннелю. Опыт смерти был таким клёвым, и Марла хотела, чтобы я слышал в подробностях, как она отчалит от своего тела и устремится ввысь.

Марла не знала, сможет ли её душа болтать по телефону, но хотела, чтобы хоть кто-то услышал её последний вздох.

Нет, чёрт, нет, Тайлер берёт трубку и всё понимает сикось-накось.

Они ж никогда не встречались, так Тайлер и подумал, что смерть Марлы — плохая штука.

Ни черта подобного.

Это вообще не его дело, но Тайлер звонит в полицию и бежит в отель «Регент».

И теперь, в соответствии со старинным китайским поверьем, о котором мы все узнали при помощи телевизора, Тайлер навсегда ответственен за Марлу, так как спас ей жизнь.

Если бы я потратил несколько минут и пошёл бы посмотреть, как помрёт Марла, ничего бы и не произошло.

Тайлер рассказывает мне, как Марла живёт в комнате 8G, на самом верху отеля «Регент», восьмой этаж, и всё это по лестнице, и шумный коридор с приглушённым смехом из телевизора, доносящимся через двери. Каждые несколько секунд кричит актриса или с воплем под градом пуль помирают актёры. Тайлер доходит до конца коридора и прежде, чем он тихонько постучит, рука цвета сливочного масла выпрастывается из комнаты, хватает его за рукав и втаскивает Тайлера внутрь.

Я старательно вчитываюсь в хозяйский «Дайджест».

Даже когда Марла втаскивает Тайлера в комнату, Тайлер слышит визг тормозов и сирены перед парадняком отеля «Регент». А на шкафчике стоит искусственный хрен, сделанный из того же мягкого розового пластика, как и миллионы кукол Барби, и на секунду Тайлер представляет себе миллионы пупсиков, и «Барби», и фаллоимитаторов, отлитых одним и тем же способом и сходящих с одной и той же сборочной линии в Тайване.

Марла смотрит на Тайлера, разглядывающего её фаллоимитатор, а затем выкатывает глаза и говорит: — Не бойся. Тебе это не угрожает.

Марла пихает Тайлера обратно в коридор и говорит, что ей очень жаль, но ему не следовало вызывать полицию, и, вероятно, полицейские уже толпятся внизу.

В коридоре Марла запирает дверь 8G и толкает Тайлера по направлению к лестнице. На лестнице Тайлер и Марла прижимаются к стене, так как навстречу прёт целая толпа полицейских и врачей, спрашивая, которая из этих дверей 8G.

Марла говорит им, что дверь в конце коридора.

Марла орёт полицейским, что девушка, которая живёт в 8G, раньше была мила и обаятельна, но сейчас превратилась в суку и вообще кошмарную тварь. Эта девушка — заразный человеческий отход, она испугана и так боится неверно поступить, что не поступает никак.

— Девушка в 8G утратила веру в себя, — орёт Марла. — Она боялась того, что чем старше она становится, тем меньше и меньше вариантов выбора у неё остаётся.

Марла орёт:

— Удачи!

Полицейские скопились у двери 8G, а Марла и Тайлер бегут в фойе. Сзади ломится полицейский, взывающий к запертой двери: — Позвольте нам помочь вам! Мисс Сингер, у вас есть зачем жить! Впустите нас, Марла, и мы поможем разрешить ваши проблемы!

Марла и Тайлер вылетают на улицу. Тайлер сажает Марлу в такси, и высоко на восьмом этаже отеля замечает тени в комнате Марлы, бегающие то к окнам, то обратно.

И прямо на автостраде, со всеми этими огнями и машинами, на шестиполосной гонке в никуда, Марла говорит Тайлеру, что он не должен позволять ей уснуть всю ночь. Если Марла уснёт, она умрёт.

Многие люди хотят смерти Марлы, сказала она Тайлеру. Эти люди уже мертвы или свихнулись, и по ночам они звонят ей по телефону. Марла может пойти в бар и услышать, как бармен назвал её имя, а когда она поднимает трубку, на том конце провода молчат. Там пусто.

Тайлер и Марла, они почти всю ночь были в соседней с моей комнате. Когда Тайлер проснулся, Марла уже смоталась в отель «Регент».

Я говорю Тайлеру, что Марле Сингер нужен не любовник, а психоаналитик.

Тайлер отвечает:

— Не называй это любовью.

Вот и длинная история превращается в короткую, и теперь Марла собирается похерить ещё одну часть моей жизни. С начала колледжа я завожу друзей. Они женятся. Я теряю друзей.

Здорово.

Мило, говорю.

Тайлер спрашивает, не является ли это проблемой для меня?

Я — сжатые в холодный клубок кишки Джо.

Не, говорю, всё пучком.

Приставь пушку к моей голове и раскрась стены моими мозгами.

Просто здорово, говорю я. Правда.

* * *

Мой босс отсылает меня домой, потому что на моих брюках — сохлая кровь, и я рад до жопы.

Дыра в моей щеке, кажется, вообще не заживает. Я собираюсь работать, а мои подбитые глаза набухли, превратились в чернющие мешки вокруг маленьких дырочек, которых еле хватает, чтобы рассмотреть окружающий мир. До сегодняшнего дня меня раздражало, что я стал настоящим сконцентрированным на своей душе мастером дзен, и никто этого не заметил. Я занимаюсь медитацией ФАКС. Пишу маленькие ХАЙКУ и отсылаю их при помощи ФАКСА. Когда я прохожу по коридору мимо людей на работе, я вижу в них полный ДЗЕН, в каждом из этих маленьких злобных ЛИЦ.

Пчёлы и трутни

Вылетают из улья.

Матка — рабыня.[4]

Ты сдаёшь все свои пожитки, свою машину и отправляешься жить в снятый дом в грязном районе, где по ночам ты слышишь Марлу и Тайлера в их комнате, называющих друг друга подтиркой для жопы.

Возьми это, подтирка для жопы.

Сделай это, подтирка для жопы.

Проглоти это. Продолжай, детка.

Просто по контрасту это делает меня маленьким спокойным центром мира.

Я, со своими подбитыми глазами и засохшими кровавыми пятнами на больших широких штанинах, я говорю ПРИВЕТ всем на работе. ПРИВЕТ! Взгляни на меня. ПРИВЕТ! Я такой ДЗЕНЩИК. Это — КРОВЬ. Это НИЧТО. Привет. Всё — это ничто и так клёво быть просветлённым. Кем-то вроде меня.

Вздох.

Глянь. За окном. Птица.

Мой босс спросил, моя ли это кровь.

Птичка улетела куда-то вниз. В своём мозгу я пишу маленькое хайку.

Без гнезда птица

Мир домом называет.

Жизнь — тропа наверх. [5]

Я считаю на пальцах: пять, семь, пять. Кровь, моя ли кровь? Да, говорю. И моя тут есть. Это неверный ответ.

Будто это такое уж важное дело. У меня двое чёрных брюк. Шесть белых рубашек. Шесть пар нижнего белья. Минимум. Я хожу в бойцовский клуб. Такие вещи случаются.

— Иди домой, — говорит мой босс. — И переоденься.

Я начинаю думать — не один ли и тот же человек Тайлер и Марла. За исключением большого траха каждую ночь в комнате Марлы.

Они делают это.

Делают это.

Делают это.

Тайлер и Марла никогда не находятся в одной комнате. Я никогда не видел их вместе.

Правда, вы никогда не видели вместе меня и За За Габор, но это не означает, что мы — один человек. Тайлер просто уходит, когда появляется Марла.

Чтобы я мог простирнуть брюки, Тайлер должен показать мне, как варится мыло. Тайлер наверху, а кухня загажена запахом гвоздики и жжённых волос. Марла сидит за кухонным столом, прижигая своё запястье благоухающей сигаретой и называя себя подтиркой для жопы.

— Я принимаю своё гнойное болезненное разложение, — говорит Марла, обращаясь к вишнёвому огоньку на конце сигареты. Марла вкручивает сигарету в мягкую белую плоть. — Гори, ведьма, гори.

Тайлер наверху в моей спальне разглядывает свои зубы в моём зеркале и говорит, что он вырвал для меня место официанта на банкетах, частичная занятость.

— В Прессман-отеле, если ты можешь работать по вечерам, — говорит Тайлер. — Работа укрепит твоё чувство классовой ненависти.

Ага, говорю, что ещё?

— Они заставляют тебя надевать бабочку, — говорит Тайлер. — Всё, что тебе нужно, чтобы там работать, так это белая рубашка и чёрные брюки.

Мыло, Тайлер. Я сказал, нам нужно мыло. Мы должны сделать немного мыла. Надо бы простирнуть мои брюки.

Я держу ноги Тайлера, пока он делает две сотни приседаний.

— Чтобы изготовить мыло, мы должны получить жир.

Тайлер битком набит полезной информацией.

* * *

Кроме времени, когда они трахаются, Марла и Тайлер не находятся в одной комнате. Если Тайлер блуждает неподалёку, Марла игнорирует его. Это семейная традиция, семейная почва. «Большой сон в стиле „Собачьей долины“.

— Даже если кто-то любит тебя до того, что готов спасти твою жизнь, они всё равно кастрируют тебя. — Марла смотрит на меня так, как если бы я был тем, кто её дрючит, и говорит: — Но ты же всё равно всегда выигрываешь, да?

Марла выходит, напевая эту гадкую песню «Кукольная долина».[6] Я просто смотрю, как она идёт.

Проходит одна, две, три секунды полной тишины, пока Марла не вышла из комнаты.

Я оборачиваюсь, и появляется Тайлер.

Тайлер говорит:

— Ну, ты избавился от неё?

Ни звука, ни запаха, Тайлер просто появляется.

— Перво-наперво, — говорит Тайлер и прыгает от двери кухни к холодильнику, и начинает там сосредоточенно рыться. — Мы должны разделить жир.

Кстати, о моём боссе, говорит Тайлер, если я в самом деле злюсь на босса, то могу пойти в почтовое отделение, заполнить карточку о смене адреса и вся его почта будет переправляться в Регби, Северная Дакота.

* * *

Тайлер вытаскивает белые пакеты с замороженной белой фигнёй и выкидывает их в раковину. Я ставлю большую кастрюлю на плиту и заливаю как можно больше воды. Слишком мало воды, — и жир потемнеет, как только отделится сало.

— В этом жире, — говорит Тайлер, — много соли, так что чем больше воды, тем лучше.

Положи жир в воду, доведи воду до кипения.

Тайлер выгребает белую гадость из каждого пакета и пихает в воду, затем погребает пустые пакеты на дне мусорного ведра.

Тайлер говорит:

— Используй хоть чуточку воображения. Вспомни всё это пионерское дерьмо, всё, чему тебя учили в бойскаутах. Вспомни курс химии для старшеклассников.

Трудно представить Тайлера в бойскаутах.

* * *

А ещё я могу, по словам Тайлера, подъехать ночью к дому своего босса и подрубить насос к колонке возле дома. Шланг подцепить к ручному насосу, и закачать туда промышленных красителей. Красный или синий или зелёный, и подождать до утра, чтобы посмотреть на своего босса. А ещё я могу просто сесть в кустах, довести давление до 7.3 атмосфер ручным насосом. И если кто-нибудь спустит воду в унитазе, бачок разнесёт. При десяти атмосферах, если кто-нибудь включит душ, давление заставит насадку сорваться с места и лететь со скоростью пушечного ядра. [7] Тайлер говорит это для того, чтобы я почувствовал себя лучше. Истина в том, что мне нравится мой босс. Кроме того, я ведь теперь просветлённый. Ну, вы знаете, действую только в стиле Будды. Паук в хризантемах. Алмазная Сутра. Скрижаль Голубой Скалы. Хари Рама, совершенно понятно, Кришна, Кришна. Ясно? Просветлённый.

— Тот факт, что ты воткнул перо себе в зад, — говорит Тайлер, — не делает тебя курицей.

По мере того, как жир разделяется, хороший жир всплывает к поверхности кипящей воды.

О, говорю, так я втыкаю перья в свою задницу.

Как если бы Тайлер с руками, покрытыми сигаретными ожогами, был существом, находящимся на высшей стадии эволюции. Мистер и миссис Подтирки для Жопы. Я успокаиваюсь и превращаюсь в одну из этих индийских коров, которых убивают, потому что они забрели на взлётную полосу.

Приглуши огонь под кастрюлей.

Я помешиваю кипящую воду.

Всё больше и больше жира поднимется, пока вода не покроется жемчужно-радужной плёнкой. Снимите плёнку большой ложкой и отложите в сторону.

Так, говорю, как там Марла?

Тайлер отвечает:

— По крайней мере Марла пытается достичь последней черты.

Я помешиваю кипящую воду.

Продолжай снимать, пока жир не перестанет всплывать. Этот жир мы снимаем с поверхности воды. Хороший чистый жир.

Тайлер говорит, что я совершенно далёк от последней черты. И если я не упаду замертво где-то по пути, я, возможно, буду спасён. Иисус сделал это при помощи распятия. Я не просто должен оставить позади деньги, собственность и знания. Это не отдых по выходным. Я могу бежать от самосовершенствования, и я могу бежать навстречу несчастьям. Я больше не могу играть в это, не подвергая свою жизнь риску.

Это не семинар.

— Если у тебя сдадут нервы прежде, чем ты дойдёшь до последней черты, — говорит Тайлер, — из тебя ничего никогда не получится.

Мы можем возродиться только после несчастья.

— Только после того, как ты всё потеряешь, — говорит Тайлер, — ты сможешь делать всё, что захочешь.

То, что я ощущаю — преждевременное просветление.

— И продолжай помешивать, — говорит Тайлер.

Когда кипячение уже ничего не даёт, и жир не поднимается, вылей кипяток. Вымой кастрюлю и наполни её чистой водой. Я спрашиваю, я хоть близок к последней черте?

— Оттуда, где ты сейчас, — отвечает Тайлер, — ты и узреть не можешь, какова она — последняя черта.

Повторить процесс со снятым жиром. Вытопить в воде. Снимать и снимать.

— Жир, который мы используем, содержит много соли, — говорит Тайлер. — Слишком много соли, и твоё мыло не станет твёрдым.

Кипяти и снимай.

Кипяти и снимай.

Марла вернулась.

Вторая Марла открывает дверь, а Тайлер ушёл, испарился, выбежал из комнаты, исчез.

Тайлер пошёл наверх, или Тайлер спустился в подвал.

Пуф.

* * *

Марла возвращается с канистрой щёлока в хлопьях.

— У них в магазине стопроцентно переработанная туалетная бумага, — говорит Марла. — Худшая работа на свете — перерабатывать туалетную бумагу.

Я беру канистру с щёлоком и ставлю её на стол. Я не произношу ни слова.

— Я могу остаться сегодня вечером? — спрашивает Марла.

Я не отвечаю. Я считаю в моей голове: пять слогов, семь, пять.

Тигры и змеи

Скажут, что любят тебя;

Ложь — это злоба. [8]

Марла спрашивает:

— Что ты готовишь?

Я — Точка Кипения Джо.

Я отвечаю, пшла, просто пшла, только пшла вон. Окей? Или у тебя недостаточно большой кус моей жизни?

Марла хватает меня за рукав и удерживает на месте на секунду, которая требуется для поцелуя в щёку.

— Пожалуйста, позвони мне, — говорит она. — Пожалуйста. Нам нужно поговорить.

Я отвечаю — да, да, да, да, да.

И в тот момент, когда Марла вышла, Тайлер возвращается в комнату.

Быстро, словно цирковой трюк. Мои родители отрабатывали это действие в течение пяти лет.

Я кипячу и снимаю пену, пока Тайлер высвобождает место в холодильнике. Пара больше, чем воздуха, и вода капает с потолка кухни. Сорокаваттная лампа на задней стенке холодильника, что-то яркое, что я не могу разглядеть за пустыми бутылками из-под кетчупа и баночками с маринадами, соленьями и майонезом, какой-то маленький огонёк, идущий изнутри холодильника, и высвечивающий профиль Тайлера ярким светом.

Кипяти и снимай. Кипяти и снимай. Отложи снятый жир в раскрытые пачки из-под молока.

Cо стула, подвинутого к открытому холодильнику, Тайлер наблюдает за тем, как охлаждается жир. В жаре кухни обрывки холодного тумана оседают у холодильника и растекаются озёрами у ног Тайлера.

Как только я наполняю пакет из-под молока жиром, Тайлер ставит его в холодильник.

Я становлюсь на колени рядом с Тайлером перед холодильником, и Тайлер, взяв мои руки, показывает их мне. Линия жизни. Линия любви. Бугорки Венеры и Марса. Холодный туман сгущается вокруг нас, и холодильник освещает ярким светом наши лица.

— Мне нужно, чтобы ты сделал мне ещё одно одолжение, — говорит Тайлер.

Это насчёт Марлы, не так ли?

— Не говори ей обо мне. Никогда. Не говори обо мне за моей спиной. Обещаешь?, — говорит Тайлер.

Я обещаю.

Тайлер говорит:

— Если только ты упомянешь меня при ней, ты никогда меня больше не увидишь.

Я обещаю.

— Обещаешь?

Я обещаю.

Тайлер говорит:

— А теперь запомни: ты трижды обещал.

Слой чего-то жирного и прозрачного собирается на самом верху.

Жир, говорю я, он разделяется.

— Не беспокойся, — отвечает Тайлер. — Прозрачный слой — это глицерин. Ты можешь обратно замешать глицерин, когда делаешь мыло. А можешь и выкинуть.

Тайлер облизывает свои губы и поворачивает мои руки ладонями вниз на своё бедро, прямо на полу его прорезиненного халата.

— Ты можешь смешать глицерин с азотной кислотой, чтобы получить нитроглицерин, — говорит Тайлер.

Я в изумлении открываю рот и повторяю: нитроглицерин.

Тайлер облизывает свои блестящие влажные губы и целует тыльную сторону моей ладони.

— Ты можешь смешать нитроглицерин с селитрой и опилками, чтобы получить динамит, — говорит Тайлер.

Поцелуй блестит на тыльной стороне моей белой ладони.

Динамит, говорю, и сажусь на корточки.

Тайлер сдирает крышку с канистры с щёлоком.

— Ты можешь взрывать мосты, — говорит Тайлер.

— Ты можешь смешать нитроглицерин с большим количеством азотной кислоты и парафина, если тебе нужна желеобразная взрывчатка, — говорит Тайлер.

— Да ты запросто можешь небоскрёб взорвать, — говорит Тайлер.

Тайлер наклоняет канистру с щёлоком над блестящим влажным поцелуем на тыльной стороне моей ладони.

— Это химический ожог, — говорит Тайлер. — И он хуже сжигания тебя заживо. Хуже сотни сигарет.

Поцелуй блестит на тыльной стороне моей ладони.

— У тебя останется шрам, — говорит Тайлер.

— Имея мыло в избытке, — говорит Тайлер, — ты можешь взорвать весь мир. А теперь вспомни своё обещание.

И Тайлер высыпает щёлок.

Глава 7

Слюна Тайлера убила двух зайцев. Влажный поцелуй на тыльной стороне моей ладони удержал хлопья щёлока, пока они горели на моей коже. Это первый заяц. А второй заяц — тот факт, что щёлок жжётся только в соединении с водой. Или слюной.

— Это химический ожог, — сказал Тайлер. — И он жжёт сильнее, чем что бы то ни было.

Ты можешь использовать щёлок для прочистки засорившихся труб.

Закрой глаза.

Щёлок и вода могут прожечь насквозь алюминиевую кастрюлю.

Смесь щёлока и воды растворяет деревянную ложку.

Как только он соединяется с водой, щёлок разогревается до двухсот градусов и жарит-парит-жжёт тыльную сторону моей ладони, а Тайлер закрывает рукой мои пальцы, наши руки вытягиваются по стрелке моих кровавых брюк, и Тайлер просит внимания, так как это — величайший момент в моей жизни.

— Потому что всё до этого — история, — говорит Тайлер. — И всё после этого — история.

Это величайший момент нашей жизни.

Щёлок приобретает правильную форму тайлерова поцелуя, он — пожарище, клеймо, перегрев атомного реактора на моей ладони, которая сама по себе стала длинной-предлинной дорогой, удалившейся от меня на многие мили. Тайлер говорит, чтобы я вернулся и оставался с ним. Моя ладонь покидает меня, она становится маленькой на горизонте, в самом конце дороги.

Представь, что огонь всё ещё горит, только он сейчас за горизонтом. Зарево. Закат.

— Вернись к боли, — говорит Тайлер.

Это форма направленной медитации, которую используют в группах поддержки.

Даже не думай о слове «боль».

Если направленная медитация работает при раке, она сработает и здесь.

— Посмотри на свою руку, — говорит Тайлер.

Не смотри на свою руку.

Не думай о словах «обжигающий», «плоть», «ткани», «обугленный».

Не слушай свой плач.

Направленная медитация.

Ты в Ирландии. Закрой свои глаза.

Ты в Ирландии, стоит лето после окончания колледжа, и ты пьёшь в пабе недалеко от замка, где каждый день автобусы выгружают английских и американских туристов, пришедших поцеловать камень Бларни.

— Не закрывайся, — говорит Тайлер. — Мыло и человеческое самопожертвование идут нога в ногу.

Ты покидаешь паб вместе с потоком людей, прохаживаясь по тихим улочкам, утыканным мокрыми автомобилями — только что пролил дождь. Всё говорит за то, что это ночь. Пока ты не добираешься до замка Бларнистоун.

Полы в замке прогнили к чёртовой матери, и ты взбираешься по каменным ступеням — во всё более сгущающуюся тёмноту. Все притихли на время восхождения; это традиция перед маленьким актом сопротивления.

— Послушай меня, — говорит Тайлер. — Открой свои глаза.

— В древности, — говорит Тайлер. — Человеческие жертвоприношения совершались на холме над рекой. Тысячи людей. Слушай меня. Людей приносили в жертву, а тела сжигали в погребальном костре.

— Ты можешь плакать, — говорит Тайлер. — Можешь пойти к раковине и пустить воду, но главное, ты должен знать, что ты глуп и ты умрёшь. Взгляни на меня.

— Когда-нибудь, — говорит Тайлер, — ты умрёшь, и пока ты этого не знаешь, ты бесполезен для меня.

Ты в Ирландии.

— Можешь плакать, — говорит Тайлер, — но каждая слеза, которая падает на хлопья щёлока на твоей коже, оставит на коже шрам, словно от сигаретного ожога.

Направленная медитация. Ты в Ирландии, стоит первое лето после окончания колледжа, и, возможно, здесь тебе впервые захотелось анархии. Годами раньше, чем ты встретил Тайлера Дердена, раньше, чем ты нассал в твой первый английский крем, ты научился маленьким актам сопротивления.

В Ирландии.

Ты стоишь на площадке на верхушке замковой лестницы.

— Мы можем использовать уксус, — говорит Тайлер, — чтобы нейтрализовать ожог, но вначале ты должен сдаться.

После того как сотни людей были принесены в жертву и сожжены, говорит Тайлер, густая белая масса скапливалась вокруг алтаря, устремляясь по склону холма к реке.

Первым делом тебе надо достичь последней черты.

Ты на площадке в замке в Ирландии с бесконечной темнотищей вокруг, и впереди, стоит только руку протянуть, — каменная стена.

— Дождь, — говорит Тайлер, — омывал место для сожжений год за годом, и год за годом палили людей, и дождь пробирался сквозь древесный уголь, чтобы стать щёлоком в смеси с водой, и щёлок объединялся с оплывшим жиром принесённых в жертву людей, и густая белая масса мыла выползала из-под алтаря и устремлялась вниз по склону холма, к реке.

И ирландцы вокруг тебя со своим маленьких актом сопротивления в темноте, они подходят к краю платформы, становятся на самый край перед бесконечной бездной и мочатся.

И люди говорят, вперёд, добавь свою могучую американскую струю, насыщенную, жёлтую, с огромным количеством витаминов. Богатое, дорогое и ненужное.

— Это величайший момент твоей жизни, — говорит Тайлер, — а ты где-то летаешь, пропуская его.

Ты в Ирландии.

О, и ты делаешь это. О, да. Да. И ты чувствуешь запах аммиака и дневной нормы витаминов группы В.

— После тысячи лет убийств и дождя обнаруживалось, — сказал Тайлер, — что в том месте, где мыло попадало в реку, одежда лучше отстирывается.

Я мочусь на камень Бларни.

— Госсди, — говорит Тайлер.

Я мочусь в свои чёрные брюки с засохшей кровью, вид которой мой босс не переваривает.

Ты в снятом доме на Пейпер-стрит.

— Это что-то да значит, — говорит Тайлер.

— Это знак, — говорит Тайлер. Тайлер битком набит полезной информацией.

— Культуры, которые не изобрели мыла, — сказал Тайлер, — использовали собственную мочу и мочу своих собак для того, чтобы отстирывать одежду и мыть голову, потому что там содержится мочевая кислота и аммиак.

И вот запах уксуса, и огонь на твоей ладони, без перерыва горящий в конце длинной дороги, отступает.

* * *

Запах щёлока, обжигающий твои нервные окончания, и больничный тошнотворный запах мочи и уксуса.

— Это было верно — убить всех тех людей, — говорит Тайлер.

Тыльная сторона твоей руки опухла, покраснела — там видна пара губ, точная копия поцелуя Тайлера. А вокруг разбросаны сигаретные ожоги — видать, кто-то плакал.

— Открой глаза, — говорит Тайлер, и его лицо блестит от слёз. — Поздравляю, — говорит Тайлер. — Ты на один шаг ближе к последней черте.

— Ты должен понять, — говорит Тайлер, — первое мыло делалось из героев.

Подумай о животных, которых используют для тестирования новых продуктов.

Подумай об обезьянах-космонавтах.

— Без их смерти, их боли, их жертвы, — говорит Тайлер, — у нас бы не было ничего.

* * *

Я останавливаю лифт между этажами, пока Тайлер расстёгивает ремень. Когда лифт останавливается, все эти кастрюльки в тележке официанта прекращают греметь и выпускают пахнущий грибами пар к потолку лифта, как только Тайлер снимает крышку.

Тайлер расстёгивает молнию и говорит: — Не смотри на меня, мне никак, когда смотрят.

Сегодня — томатный суп-пюре с cilantro и моллюсками. Кроме нас никто, даже если принюхается, не обнаружит ничего подозрительного.

Я говорю, поторопись, и кидаю взгляд через плечо — на Тайлера, который уже вытащил на полдюйма своё хозяйство. На это смешно смотреть — будто высоченный слон в белой рубашке официанта и галстуке-бабочке пьёт суп маленьким хоботом.

Тайлер говорит:

— Я же сказал — не смотри.

Дверь лифта, которая находится передо мной, имеет маленькое окошко, которое позволяет мне понять, что творится в служебном банкетном коридоре. Если учесть, что мы остановили лифт меж этажами, мой обзор находится на уровне таракана, ползущего по зелёному линолеуму, и отсюда на уровне таракана зелёный коридор вытягивается в никуда, где в полуоткрытых дверях титаны и их жёны пьют вёдра шампанского, и на каждой — бриллиантов больше, чем я могу осознать.

На прошлой неделе, говорю я Тайлеру, когда проходила рождественская вечеринка Юристов из Эмпайр Стейт Билдинг, я поднатужился и навалил в их апельсиновый мусс.

На прошлой неделе, говорит Тайлер, он остановил лифт и перданул в целую тележку «Boccone Dolce» для чаепития Молодёжной Лиги.

Тайлер знает, как хорошо меренги впитывают запах.

На уровне таракана мы можем слышать пленённую арфистку, извлекающую музыку для титанов, поднимающих вилки с барашком, каждый кусочек размером с поросёнка, в рот, похожий на Стоунхендж с его глыбами.

Я говорю, — да поехали уже.

Тайлер отвечает:

— Я не могу.

Если суп остынет, они отошлют его обратно.

Гиганты, они отошлют что-нибудь обратно на кухню и без всякой видимой причины. Они просто хотят посмотреть, как ты бегаешь вокруг них за их же деньги. На обедах, похожих на этот, они знают, что чаевые уже включены в счёт, так что обращаются они с тобой, как с говном. А мы на самом деле ничего на кухню не возвращаем. Подвинь на тарелке «Пом Паризьён» и спаржу под голландским соусом, подай другому, и всё в полном порядке.

Ну, говорю, просто Ниагара. Река Нил. В школе мы все думали, что если ты положишь чью-нибудь руку в тазик с тёплой водой, то он обмочится в кровати.

Тайлер говорит:

— Ой.

За моей спиной Тайлер говорит:

— О, да. Уф, я это почти сделал. О, да. Да.

За полуоткрытыми дверьми в бальных комнатах за коридором обслуги мелькают золотые, и чёрные, и красные платья, такие же монументальные, как бархатный занавес в Старом Театре на Бродвее. Сейчас и снова — пары седанов «Кадиллак» с салоном чёрной кожи, а там, где ветровое стекло, у них шнурки. А на пути этих самых кадиллаков город, небоскрёбы, — и всё куплено и перевязано красной ленточкой.

Не слишком увлекайся, говорю я.

Тайлер и я, мы превратились в партизан — террористов сферы обслуживания. Подрывники званых обедов. Отель обслуживает званые обеды, и когда кто-нибудь хочет есть, они достают еду, и вино, и пряности, и посуду, и официантов. Они делают всю работу и представляют счёт. И так как они знают, что уже дали тебе чаевые, то обращаются ровно как с тараканом.

Однажды Тайлер обслуживал званый обед. Это случилось как раз в то время, когда Тайлер превратился в официанта-ренегата. Это был его первый званый обед, Тайлер подавал рыбу в прозрачно-белом стеклянном доме, который, казалось, плавал над городом на своих стальных ногах, упирающихся в склон холма. И пока Тайлер соскребал спагетти с тарелок, хозяйка ворвалась в кухню, держа в дрожащих руках обрывок бумаги, развевающийся, словно флаг. Щёлкая зубами, мадам спросила, не видел ли кто кого-нибудь из гостей, спускавшихся по коридору, ведущему к спальным покоям? Особенно кого-нибудь из женщин? Или хозяина?

В кухне Тайлер, Альберт, Лен и Джерри, моющие тарелки и складывающие их в стопки, и повар Лесли, украшающий артишоки, фаршированные креветками и escargots, чесночным маслом.

— Нам не полагается заходить в эту часть дома, — говорит Тайлер.

Мы пришли через гараж. Всё, что мы могли видеть — гараж, кухня и столовая.

Хозяин встаёт за спиной жены в дверном проёме и вырывает кусочек бумаги из её трясущейся руки.

— Мы с этим разберёмся, — говорит он.

— Как я могу обвинять этих людей, — говорит мадам, — если я не знаю, кто это сделал?

Хозяин кладёт ладонь на её спину, на шёлковое белое вечернее платье, подобранное под цвет дома, и мадам выпрямляется, расправляет плечи, и внезапно наступает тишина.

— Они твои гости, — говорит он. — И этот приём очень важен.

Выглядит презабавно — будто чревовещатель оживляет свою куклу. Мадам смотрит на мужа, который легонько подталкивает благоверную в сторону столовой. Записка падает на пол и летит, подчиняясь сквозняку от закрытия кухонной двери, прямо к ногам Тайлера.

Альберт спрашивает:

— Что там написано?

Лен начинает чистить рыбу.

Лесли суёт противень с артишоками в духовку и спрашивает: — Так что там?

Тайлер смотрит прямо на Лесли и говорит, даже не подбирая записки: — В одном из этих ваших элегантных флакончиков — моя моча.

Лесли улыбается.

— Ты налил в её духи?

Нет, отвечает Тайлер. Он просто оставил эту записку меж бутылочек и флакончиков. Там, наверное, целая сотня этих флаконов — в ванной у зеркала.

Лесли улыбается.

— Так ты в самом деле этого не делал?

— Ага, — говорит Тайлер. — Но она-то этого не знает.

Всю ночь в этой белоснежно-стеклянной вечеринке на небесах Тайлер счищал с тарелок хозяйки холодные артишоки, а потом холодную телятину с холодным «помм дюшесс», а потом холодную цветную капусту по-польски, а уж вина он подливал не меньше дюжины раз. Мадам сидела, глядя, как приглашённые ею дамы едят предложенные им блюда, пока внезапно не исчезла — между шербетом и абрикосовым тортом.

Они домывали тарелки после ухода гостей, погружая термосы и посуду обратно в грузовик, когда хозяин вошёл в кухню и спросил, не мог бы Альберт помочь ему с кое-чем тяжёлым?

Лесли говорит, что, возможно, Тайлер зашёл слишком далеко.

Громко и быстро Тайлер рассказывает ему, как они убивают китов, говорит, что это делается для изготовления особых духов, унция которых стоит больше, чем унция золота. Многие люди вообще никогда кита не видели. У Лесли два ребёнка в комнатах в соседнем проезде, и у Мадам, у этой хозяйки, в бутылочках духов больше баксов, чем мы можем заработать за год.

Альберт возвращается и звонит 911. Альберт прикрывает рот ладонью и шепчет, что Тайлеру не стоило оставлять эту записку.

Тайлер говорит:

— Так скажи менеджеру. Пусть меня уволят. Я на этой сраной работе не женился.

Все опускают взгляд.

— Увольнение, — говорит Тайлер. — Это лучшая вещь, которая может случиться с каждым из нас. Мы перестанем толочь воду в ступе и попробуем превратить наши жизни хоть во что-то ценное.

Альберт говорит по телефону, что нам нужна «скорая» и адрес. Ожидая на линии, Альберт говорит, что хозяйка сейчас — настоящая куча дерьма. Альберту пришлось поднять её в ванной комнате. Хозяин не смог поднять её, потому что мадам сказала, что он один из тех, кто мочился в её духи, и она сказала, что он пытается свести её с ума, а сам волочился сегодня вечером за одной из этих приглашённых дамочек, и она устала, устала от всех этих людей, которых они называют своими друзьями.

Хозяин не мог поднять её, потому что мадам упала прямо за туалетом в своём белоснежном платье и махала смертоносной «розочкой» из разбитого флакона духов. Мадам сказала, что перережет ему глотку, если он только попробует прикоснуться к ней.

— Круто, — говорит Тайлер.

И от Альберта теперь воняет. Лесли говорит: — Альберт, дорогуша, от тебя воняет.

— А там невозможно выйти из ванной, чтобы не провонять, — говорит Альберт.

Все бутылочки с духами разбиты, лежат на полу, а туалет забит другими сваленными в кучку бутылочками. Они похожи на лёд, говорит Альберт, как на этих сумасшедших вечеринках, когда мы насыпаем колотый лёд в писсуары. Ванная воняет, пол покрыт осколками нетающего льда, и когда Альберт помогает мадам подняться на ноги, её белое платье расписано жёлтыми влажными разводами, мадам кидает осколок в хозяина, оскальзывается на духах и битом стекле и падает, выставив ладони вниз.

Она плачет, свернувшись в клубочек перед унитазом, руки её кровоточат. Ой, оно жжётся, говорит она.

— Оу, Уолтер, оно жжётся. Оно жжётся, — говорит мадам.

Духи, все эти дохлые киты теперь проникли в порезы и жгут её руки.

Хозяин ставит мадам на ноги перед собой, мадам вытягивает свои руки вверх, будто она молится, только руки на дюйм разведены, и кровь бежит по ладоням, по запястьям, через бриллиантовый браслет, и останавливается на локтях, откуда и капает на пол.

И хозяин, он говорит:

— Всё будет нормально, Нина.

— Мои руки, Уолтер, — говорит мадам.

— С ними всё будет в порядке.

Мадам говорит:

— Кто мог сделать это со мной? Кто настолько сильно меня ненавидит?

Хозяин обращается к Альберту:

— В скорую позвонил?

Это была первая миссия Тайлера в качестве террориста сферы обслуживания. Официанта-партизана. Разбойника на минимальном окладе. Тайлер занимался этим годами, но он говорит, что всё становится лучше, когда делаешь это вместе с кем-то.

И к концу истории Альберта Тайлер улыбается и говорит: — Круто.

А теперь обратно в отель. Прямо здесь и сейчас. В лифте, остановленном между кухней и банкетными этажами, я рассказываю Тайлеру, как чихнул в заливную форель на конвенте дерматологов, и три человека сказали мне, что она слишком пересолена, а один — что великолепно получилось.

Тайлер стряхивает остатки в суп и говорит, что его жидкость закончилась.

Это вообще легче проделывать с холодными супами: вишисуаз [9], или когда шеф-повара приготовят по-настоящему свежее гаспачо [10]. Это невозможно проделать с луковым супом, который покрыт твёрдой коркой плавленого сыра или с сырником с яйцом и хлебной крошкой. Ежели б я тут обедал, то заказал бы их.

Мы с Тайлером уже исчерпали наш запас идей. Все эти шуточки с пищей скучны, они стали частью нашей работы. А затем я услышал от одного из докторов, юристов или кто-там-ещё-бывает, что вирус гепатита может прожить шесть месяцев на нержавеющей стали. Остаётся только удивляться — сколько ж он проживёт в шарлотке с ромовым кремом по-русски.

Или в пироге с лососем.

Я спросил доктора, где бы нам достать побольше этих самых вирусов гепатита, а он уже накачался так, что рассмеялся.

И он рассмеялся.

Всё…

Всё находится на больничной свалке, сказал он.

А сам ржёт.

Всё.

Больничная свалка уже похожа на последнюю черту.

Держа руку на кнопке лифта, я спрашиваю Тайлера, готов ли он. Шрам на тыльной стороне моей ладони набух, покраснел, лоснится, точно повторяя рисунок поцелуя Тайлера.

— Одну секундочку, — отвечает Тайлер.

Томатный суп должно быть ещё горяч, потому что когда Тайлер прячет свою пакость обратно в порты, та розовеет, словно огромная неуклюжая креветка.

Глава 8

В Южной Америке, Зачарованном Крае, если б мы переходили вброд реку, крошечная рыбка заползла б в тайлерову уретру. Рыбка покрыта шипами, которые могут подниматься и ложиться, и когда она окажется в Тайлере, то поднимет шипы, чтобы остаться в этом удобном домике, и приготовится откладывать икру. Не, существует множество ситуаций, которые были бы хуже, чем проведённая нами субботняя ночь.

— Насчёт того, что мы сделали с мамой Марлы, — говорит Тайлер. — Могло бы быть и хуже.

Я говорю, заткнись.

Тайлер говорит, что французское правительство могло бы втащить нас в подземный комплекс за пределами Парижа, где даже не хирурги, а недоучки-технари срезали бы наши веки в качестве подготовки к тестированию на токсичность нового спрея для загара.

— Такая фигня случается, — говорит Тайлер. — Ты газеты почитай.

Хуже всего то, что я знаю, что Тайлер решил сделать с матерью Марлы, и впервые за всё время, что я его знал, Тайлер заимел деньги. Делал настоящие баксы. Звонил Нордстром и оставил заказ на две сотни брусков коричневого мыла для лица «Карамель» к Рождеству. Двадцать баксов за брусок — предполагаемая розничная цена, и у нас появились деньги для того, чтобы где-нибудь нормально провести этот субботний вечер. Этими деньгами мы за газ заплатили. Танцуй. Ежели б я к деньгам был равнодушен, то бросил бы работу.

Тайлер называет себя «Мыловаренной компанией на Пейпер-стрит». Люди говорят, что это вообще лучшее мыло.

— Но что ещё хуже, — говорит Тайлер, — ты мог случайно съесть мать Марлы.

Мой рот набит цыплёнком Кунг Пао, и я, чёрт побери, говорю Тайлеру, чтоб он заткнулся.

Субботним вечером мы на переднем сиденье «Импалы» 1968 года, стоящей на двух спущенных покрышках на парковке для подержанных автомобилей. Тайлер и я, мы разговариваем, пьём баночное пиво, и передние сиденья «Импалы» больше, чем диваны у большинства людей. Парковки забили всю эту улицу, многие в их бизнесе называют эти парковки «консервами», так как все машины стоят около двух сотен долларов, и цыгане, которые держат эти парковки, целый день напролёт стоят в своих оклеенных фанерой офисах и курят тонкие, длинные сигары.

* * *

Машины — мечта ребят, только что получивших права: «Гремлины» и «Пейсеры», «Мэверики» и «Хорнеты», «Пинто», пикапчики «Интернейшнл Харвестер», «Камаро» с открытым верхом и «Дастеры» и «Импалы». Машины, которые люди любили, а потом выкинули на помойку. Животные на водопое. Платья для невест от «Гудвилл». С вмятинами и серыми или красными или чёрными буферами, и бамперами, и комьями грязищи на кузове, которые уже никто не расчистит пескоструйкой. Пластик под дерево, пластик под кожу и пластик под хром — такие салоны. А ночью цыгане даже не закрывают двери машин.

Огни машин на бульваре высвечивают написанную на огромном, словно экран в панорамном кинотеатре, ветровом стекле «Импалы», цену. Цена — девяносто восемь долларов. А изнутри это выглядит как 89 центов. Ноль, ноль, точка, восемь, девять. Америка просит вас позвонить по этому телефону.

Большинство из автомобилей здесь стоит около сотни долларов, и все машины продаются «КАК ЕСТЬ» по соглашению, висящему на лобовом стекле.

Мы выбрали «Импалу», потому что если придётся заснуть субботней ночью в машине, то у неё самые большие кресла.

Мы едим китайскую жратву, потому что не можем пойти домой. Ты или спишь здесь, или остаёшься на всю ночь в ночном клубе. А мы не ходим в клубы. Тайлер говорит, что музыка настолько громкая, особенно на басах, что дрючит его биоритм, как хочет. В последний раз, когда мы выходили, Тайлер говорил, что громкая музыка заставляет его страдать от запоров. Такие дела, и в клубе слишком шумно, чтобы поговорить, ибо после нескольких коктейлей каждый чувствует себя центром внимания, и изолируется ото всех.

Ты — труп в английском детективе с убийством.

* * *

Сегодня вечером мы спим в машине, потому что Марла пришла домой и угрожала позвонить в полицию, и арестовать меня за то, что я приготовил её мамку, а затем Марла бегала вокруг дома и колотила в двери и окна, вопя, что я нежить и каннибал, и она пошла пинать здоровенные залежи «Ридерз Дайджест» и «Нэйшнл Джиогрэфик», и там я её оставил. В её раковине.

Я не могу представить себе Марлу звонящей в полицию после её неуклюжей попытки свести счёты с жизнью при помощи «Занакса» в отеле «Регент», но Тайлер подумал, что будет лучше спать где-нибудь в другом месте. Просто на всякий пожарный, да.

Если Марла сожжёт дом.

Если Марла выйдет на улицу и найдёт пушку.

Если Марла останется дома.

Если.

Я попытался сосредоточиться:

Луны белый лик

Наблюдая, звёзды бдят.

Тра-ля-ля, конец. [11]

Здесь, с машинами, идущими по бульвару, и пивом в моей руке в «Импале» с её холодным, жёстким бакелитовым рулевым колесом — чуть ли не три фута в диаметре, и потрескавшимся виниловым сиденьем, щиплющем меня за задницу, Тайлер говорит: — Ещё раз. Расскажи мне точно, что произошло.

Неделями я игнорировал намерения Тайлера. Однажды я пошёл вместе с Тайлером в офис «Вестерн Юнион» и наблюдал, как он отослал матери Марлы телеграмму.

ОТВРАТИТЕЛЬНЫЕ МОРЩИНЫ (тчк)

ПОЖАЛУЙСТА ПОМОГИ МНЕ (тчк)

Тайлер показал клерку читательский билет Марлы и подписался именем Марлы на телеграмме, сказав, что да, иногда Марла может быть и мужским именем, и клерк продолжил заниматься своими делами.

Когда мы выходили из «Вестерн Юнион», Тайлер сказал, что если я люблю его, то должен довериться ему. Это не то, что тебе нужно знать, сказал Тайлер и повёл в «Гарбонзо» на порцию гуммуса [12].

Что меня действительно испугало, так это не телеграмма, а обед с Тайлером. Никогда, ни за что Тайлер не платил наличными. Если ему нужна одежда, Тайлер идёт в качалки и отели и обращается в отдел возврата потерянных вещей. Это лучше, чем способ Марлы, которая идёт в прачечные, прёт из сушилок джинсы и продаёт их по двенадцать долларов за пару в тех местах, где покупают обноски. Тайлер никогда не ел в ресторанах, а Марла не покрывалась морщинами.

И без какой-либо причины Тайлер послал матери Марлы пятнадцатифунтовую коробку шоколада.

Эта субботняя ночь могла быть хуже, говорит мне Тайлер в Импале, в случае встречи с коричневым пауком-отшельником. Когда он жалит тебя, то впрыскивает не просто яд, но пищеварительный фермент или кислоту, которая растворяет ткани вокруг укуса, в буквальном смысле слова плавя твою руку, ногу или лицо. [13] Тайлер спрятался вечером, когда это всё началось. Марла показалась в доме. Даже без стука Марла прислонилась к косяку парадной двери и заорала: — Тук-тук!

Я читаю «Ридерз Дайджест» на кухне. Я в полном замешательстве.

Марла зовёт:

— Тайлер. Я войти могу? Ты дома?

Я кричу:

— Тайлера дома нет.

Марла отвечает:

— Ладно, не будь гадом.

А сейчас я стою в дверях. А Марла — в коридоре с пакетом Federal Express, и говорит: — Мне нужно положить кое-что в твою морозилку.

Я иду за ней по пятам на кухню, повторяя: — Нет.

Нет.

Нет.

Нет.

Она же не собирается хранить свой хлам в этом доме.

— Но котик, — говорит Марла. — У меня в отеле нет морозилки, а ты сказал, что я могу использовать твою.

Не, этого я не говорил. Последнее, чего я хочу — это Марлу, входящую раз за разом с новым куском дерьма.

Марла кладёт свой разодранный пакет от Federal Express на кухонный стол, и высвобождает что-то белое от транспортировочного полистиролового наполнителя, и трясёт этой штукой перед моим лицом.

— Это не дерьмо, — говорит она. — Это моя мать, так что оттеребись.

То, что Марла вытащила из упаковки — один из пакетов с белой массой, которую Тайлер варил для того, чтобы сделать мыло.

— Могло быть хуже, — говорит Тайлер. — Если бы ты случайно съел то, что в одном из этих пакетов. Встал бы посреди ночи, взял бы этого белого говна и добавил Калифорнийскую суповую смесь, и съел бы это с картофельными чипсами. Или брокколи.

Больше всего на свете, пока я и Марла стоим на кухне, я не хочу, чтобы Марла открыла морозилку.

Я спросил, что она собирается делать с этим белым дерьмом?

— Парижские губы, — сказала Марла. — Ты стареешь, твои губы втягиваются внутрь. Я накапливаю коллаген для инъекций в губы. У меня уже почти тридцать фунтов коллагена в этой морозилке.

Я спросил, это какие ж губы ты хочешь?

А Марла ответила, что её пугает сама операция.

Эта фигня в упаковке Federal Express, говорю я Тайлеру в «Импале», это та же самая дрянь, из которой мы делаем мыло. Вообще, после того, как силикон оказался вредным, коллаген стал дефицитным товаром — в плане того, что людям нужно разгладить морщины или накачать губы, скорректировать форму подбородка. Как объяснила Марла, большая часть дешёвого коллагена делается из переработанного и стерилизованного говяжьего жира, но только этот коллаген надолго в теле не задержится. Как только ты делаешь инъекцию, скажем, в губы, организм начинает отторгать коллаген, выталкивает его. И через шесть месяцев у тебя снова тонкие губы.

Лучший вид коллагена, сказала Марла, это твой собственный жир, который отсосали с ляжек, переработали, очистили и впрыснули в губы или куда там тебе надо. Этот коллаген приживётся.

Эта фигня в морозилке, она была коллагеновым фондом, жиртрестом Марлы. Когда у её мамочки нарастал новый жирок, она отсасывала его и упаковывала. Марла говорит, что процесс называется «подборкой». Если матери Марлы самой коллаген не нужен, она отсылает пакеты Марле. Марла никогда жирной не была, а её мама считает, что коллаген родственника может лучше прижиться на Марле, чем этот — говяжий.

Уличные огни проникают сквозь соглашение о продаже, через окно, и отпечатывают «КАК ЕСТЬ» на щеке Тайлера.

— Пауки, — говорит Тайлер, — могут отложить яйца, а личинки проделают сеть туннелей под твоей кожей. Вот насколько хреновой может быть жизнь.

И сейчас мой цыплёнок с миндалем в тёплом, жирном соусе на вкус становится чем-то, что отсосали у матери Марлы с ляжек.

Это было сразу после того, как я стоял на кухне с Марлой, и я знал, что сделал Тайлер.

ОТВРАТИТЕЛЬНЫЕ МОРЩИНЫ.

И я знал, зачем он послал сладости матери Марлы.

ПОЖАЛУЙСТА ПОМОГИ.

Я говорю, Марла, ты не хочешь смотреть в морозилку.

Марла говорит:

— Чего?

— Мы никогда не едим красного мяса, — говорит мне Тайлер в Импале, и он не может использовать куриный жир, потому что тогда мыло не сформируется в бруски.

— Эта штука, — говорит Тайлер, — была нашей птицей удачи. Мы оплатили аренду при помощи коллагена.

Я говорю, тебе бы следовало сказать Марле. А то теперь она думает, что я это сделал.

— Омыление, — говорит Тайлер, — это химическая реакция, которая необходима для производства мыла. Куриный жир не сработает — как и любой жир с большим содержанием соли.

— Слушай, — говорит Тайлер. — У нас большой заказ, который надо выполнить. Мы пошлём матери Марлы шоколаду и несколько фруктовых кексов.

Я не думаю, что это сработает.

Короче говоря, Марла заглянула в морозилку. Хорошо, сначала была небольшая потасовка. Я пытаюсь остановить её, и сумочка, которую она держала, падает, и раскрывается на линолеуме, и мы оба оскальзываемся на жирной белой массе, и поднимаемся, прикрывая рот, чтобы не стошнило. Я хватаю Марлу сзади за талию, её чёрные волосы хлещут по моему лицу, её руки прижаты к бокам, и я повторяю вновь и вновь: это не я. Это был не я.

Я этого не делал.

— Моя мама! Ты её расплескал по полу!

Нам нужно было сделать мыло, говорю я, упираясь лицом в её затылок. Нам нужно было постирать мои брюки, оплатить аренду, заплатить за газ. Это не я.

Это всё Тайлер.

Марла орёт:

— О чём ты говоришь? —

И вырывается, попутно освобождаясь от юбки. Я пытаюсь поднять с пола хоть что-то при помощи индийской хлопковой юбки Марлы, а Марла в колготах, на каблуках, и в деревенской блузе раскрывает морозилку, а внутри нет коллагенового фонда.

Там только две старых лампочки, и всё.

— Где она?

Я уже почти пячусь назад, мои руки скользят, мои туфли скользят по линолеуму, моя задница чертит чистую дорожку по грязному полу — подальше от Марлы и холодильника. Я держу юбку и не осмеливаюсь смотреть на лицо Марлы, когда я говорю ей.

Правду.

Мы сделали из неё мыло. Из неё. Из матери Марлы.

— Мыло?

Мыло. Ты варишь жир. Мешаешь его с щёлоком. У тебя получается мыло.

Когда Марла верещит, я бросаю юбку ей в лицо и бегу. Я скольжу. Я бегу.

Вновь и вновь по первому этажу, Марла догоняет меня, притормаживая на поворотах, отталкиваясь от подоконников. Скользя.

Оставляя гадкие отпечатки жира и грязи с пола среди цветочков на обоях. Падая и напарываясь на ванчёс, поднимаясь и снова несясь.

Марла орёт:

— Ты сварил мою мать!

Тайлер сварил её мать.

Марла орёт, отставая от меня ровно на один взмах острых ногтей.

Тайлер сварил её мать.

— Ты сварил мою мать!

А парадная дверь была по-прежнему открыта.

И затем я вылетел через парадную дверь с орущей Марлой, оставшейся в дверном проёме. Мои ноги не скользили по бетону дорожки, и я просто продолжал бежать. Пока я не нашёл Тайлера или Тайлер не нашёл меня, и я не рассказал ему, что случилось.

У каждого по пиву, Тайлер и я распределили передние и задние сиденья, и мне выпали передние. Даже сейчас Марла, возможно, в доме, бросает журналы в стены и орёт, какой я ничтожный хрен собачий, монстр и двуличный капиталистический ублюдок-жополиз. Между Марлой и мной, предполагающим насекомых, меланому, поедающие плоть вирусы на каждом шагу, многие мили тёмной ночи. Там, где я сейчас — очень даже неплохо.

— Когда в человека попадает молния, — говорит Тайлер, — его голова сгорает, уменьшаясь до размеров бейсбольного мяча, а ширинка сама собой застёгивается.

Я говорю, ну что, мы сегодня вечером достигли последней черты?

Тайлер откидывается на сиденьи и спрашивает: — Если б Мэрилин Монро сейчас ожила, чем бы она, по-твоему, занималась?

Я говорю, спокойной ночи.

С потолка свисает порезанный на полоски плакат, и Тайлер говорит: — Царапалась бы в крышку гроба.

Глава 9

Мой босс стоит слишком близко к моему столу со своей полуулыбкой, губы вместе и растянуты в тонкую линию, ширинка на уровне моего локтя. Я поднимаю взгляд, отвлекаясь от написания письма для кампании по отзыву. Эти письма всегда начинаются одинаково: «Это уведомление послано вам в соответствии с требованиями Национального акта о безопасности авто — и мотосредств. Мы обнаружили дефект в… « На этой неделе я опять использовал свою формулу и неожиданно А на B на С оказалось больше, чем стоимость отправки на доработку.

На этой неделе дефектом является маленький пластиковый уголок, который удерживает резину на «дворниках». Бросовый товар. Всего двести автомобилей с дефектом. В плане рабочей силы стоимость отзыва приближается к нулю.

А вот прошлая неделя была более показательна. На прошлой неделе предметом обсуждения стала кожа, обработанная субстанцией с известными и давно выявленными тератогенными свойствами, синтетическим «Нирретом» или чем-нибудь настолько же запрещённым, но используемом при выделке кож в странах третьего мира. Нечто настолько крепкое, что может вызвать отклонения в развитии плода, если беременная женщина просто сядет на это кресло. На прошлой неделе никто не звонил в министерство по транспорту. Никто не начинал процедуру отзыва.

Новая кожа, помноженная на стоимость работ, помноженная на стоимость новой администрации, составила больше, чем мы получили в первом квартале. Если кто-нибудь обнаружит нашу ошибку, мы сможем заплатить за великое множество скорбящих семей, прежде чем приблизимся к стоимости замены шестидесяти пяти сотен кожаных салонов.

Но на этой неделе мы производим процедуру отзыва. И на этой неделе ко мне вернулась бессонница. Бессонница, и теперь целый мир старается остановиться около меня, чтобы опрокинуть ещё одно ведро помоев над моей могилой.

У моего босса — серый галстук, следовательно, сегодня вторник.

Мой босс принёс листок бумаги к моему столу и спрашивает, не потерял ли я чего-нибудь. Этот листок был забыт в копировальной машине, говорит он, и начинает читать: — Первое правило бойцовского клуба — не говорить о бойцовском клубе.

Его глаза бегают по бумаге, и он хихикает.

— Второе правило бойцовского клуба — не говорить о бойцовском клубе.

Я слышу, как слова Тайлера выходят из глубин моего босса; Мистер Босс с его уже прожитой половиной жизни, семейной фотографией на столе и мечтами о ранней отставке, и зимами, проведёнными в трейлерном парке где-то в пустошах Аризоны. Мой босс, с его супернакрахмаленными рубашками, с назначенной стрижкой каждый вторник после обеда, он смотрит на меня, и говорит: — Я надеюсь, это не твоё.

Я — Кипящая В Жилах Ярость Джо.

Тайлер попросил меня распечатать правила бойцовского клуба и сделать ему десять копий. Не девять, не одиннадцать. Тайлер сказал: десять. А у меня по-прежнему бессонница, и я не могу вспомнить, чтобы я засыпал за последние три дня. Это, должно быть, оригинал, который я распечатал. Я сделал десять копий и забыл оригинал. Копировальная машина вспыхивает мне в лицо, словно там внутри папарацци. Бессонница всё делает далёким, копией копии копии. Ты не можешь прикоснуться к чему-либо, и ничто не может прикоснуться к тебе.

Мой босс читает:

— Третье правило бойцовского клуба — в схватке участвуют двое.

Никто из нас не мигает.

Мой босс читает:

— Схватки проходят одна за другой.

Я не спал три дня, если только я сейчас не сплю. Мой босс трясёт бумажкой перед моим носом. Как насчёт этого, спрашивает он. Одна из маленьких игр, которыми я увлекаюсь в рабочее время? Я плачу за внимание к себе, а не за трату времени на эту «войнушку». И я не плачу за то, чтобы напрягать попусту копировальные машины.

Как насчёт этого? Он трясёт бумажкой перед моим носом. Как я думаю, спрашивает босс, ему бы следовало поступить с работником, который тратит время компании на витание в облацех? Если б я был на его месте, что бы я сделал?

Что бы я сделал?

Дыра в моей щеке, сине-чёрные вспухшие синяки вокруг глаз, вздувшийся красный шрам с тайлеровым поцелуем на тыльной стороне ладони, копия копии копии.

Выдумки.

Почему Тайлер захотел десять копий правил бойцовского клуба?

Коровы в Индии.

Что бы я сделал, говорю я, так это был бы осторожнее, не заговаривая с каждым об этом листке.

Я говорю, это звучит так, как будто это написал опасный псих, маньяк, и этот пришибленец-шизофреник может в любую минуту сорваться с нарезки, прямо в середине рабочего дня, и носиться из офиса в офис с полуавтоматическим карабином «Армалит AR-180» с частичным отводом пороховых газов для срабатывания автоматики.

Мой босс просто смотрит на меня.

Этот парень, говорю я, возможно, дома по ночам надпиливает крестом головки каждого патрона при помощи маленького надфиля. И когда он покажется однажды утром на работе, и всадит заряд в своего надоедливого, брехливого, ограниченного, вечно ноющего, лижущего до самых гланд босса, патрон разделится по надпилам и раскроется, словно цветок пули «дум-дум» во внутренностях, чтобы выплюнуть кучу вонючих кишок со спины, через сломанный позвоночник. Представьте, как ваша брюшная чакра медленно раскрывается в форме взрыва всех этих маленьких кишок.

Мой босс убирает лист из-под моего носа.

Валяйте дальше, говорю я, прочтите ещё что-нибудь.

Не, в самом деле, говорю я, звучит-то завораживающе. Сразу понятно, что писал полный псих.

И я улыбаюсь. Края маленькой, как дырка в жо, дыры в моей щеке — сине-чёрные, как дёсны у собаки. А кожа вокруг глаз натянута так, что кажется, её покрыли лаком.

Мой босс пялится на меня.

Давайте, я вам помогу, говорю я.

Я говорю, четвёртое правило — схватки проходят одна за другой.

Мой босс смотрит на правила, а затем на меня.

Я говорю, пятое правило — дерутся без рубашек и ботинок.

Мой босс смотрит на правила, а затем на меня.

Может быть, говорю я, этому свихнувшемуся долбанавту лучше использовать карабин «Eagle Apache», потому что у него магазин на тридцать патронов, а весит он всего девять фунтов. У Армалита всего пять патронов в магазине. А с тридцатью патронами наш долбанутый великий герой может прорваться в кабинеты красного дерева и вынести всех вице-президентов, причём у него ещё и на президентов останется.

Слова Тайлера вылетают из уст моих. А я был таким милым парнем.

Я просто смотрю на моего босса. У моего босса бледно-голубые глаза.

Полуавтоматический карабин J&R 68 также несёт тридцатизарядный магазин, а весит всего семь фунтов.

Мой босс просто смотрит на меня.

Это ужасает, говорю я. Это, возможно, кто-то, кого вы давно знаете. Возможно, этот парень знает всё о вас, где вы живёте, и где работает ваша жена, и в какую школу ходят ваши дети.

Это опустошает, и почему-то это очень, очень скучно.

И почему Тайлеру понадобились десять копий правил бойцовского клуба?

Что я ему не должен говорить — так это то, что я знаю про кожаные салоны и детей-уродов. Я знаю про тормозные колодки, которые выглядят неплохо в глазах покупателя, но отказывают после двух тысяч миль пробега.

Я знаю о реостате системы кондиционирования воздуха, который раскаляется так, что поджигает карты в бардачке. Я знаю, сколько людей умерло из-за обратной вспышки [14] топливного инжектора. Я видел людей с ампутированными по колено ногами, когда начинали взрываться турбины наддува, и их лопасти пролетали сквозь огненную стену в пассажирский салон. Я был на месте аварии и видел сгоревшие автомобили и отчёты, где в графе «ПРИЧИНА АВАРИИ» было написано: «неизвестна».

Нет, говорю, листок не мой. Я берусь за листок двумя пальцами и вырываю у него из руки. Край, наверное, порезал ему большой палец, потому что он кладёт большой палец в рот и начинает сосать с широко открытыми глазами. Я сминаю листок и отправляю в свою корзину для бумаг.

Может быть, говорю я, вам не следовало бы приносить ко мне всякий мусор, который вы где-то подобрали.

В воскресенье ночью я иду в «Останемся мужчинами вместе», и в подвале епископальной церквы Троицы почти пусто. Только Большой Боб и я, подползающий к нему с ноющими мышцами, бешено бьющимся сердцем и мыслями, вертящимися, словно торнадо. Это всё бессонница. Всю ночь о чём-то думаешь.

Всю ночь напролёт думаешь: я сплю? Я спал?

А тут ещё одно огорчение — бицепсы, выглядывающие из-под рукавов футболки Большого Боба, налились силой, и они, кажется, светятся. Большой Боб улыбается, он так рад меня видеть.

Он думал, что я умер.

Да, говорю, я тоже.

— Ну, — говорит Большой Боб, — у меня хорошие новости.

А где все?

— Это и есть хорошие новости, — говорит Большой Боб. — Группа распущена. Я сюда пришёл, чтобы сказать тем ребятам, которые не знают.

Я падаю с закрытыми глазами на один из этих диванчиков с пледом.

— Хорошие новости заключаются в том, — говорит Большой Боб, — что появилась новая группа, но первое правило этой группы — не говорить о ней.

Ой.

Большой Боб говорит:

— И второе правило — не говорить о ней.

Вот дерьмо. Я открываю глаза.

Итить твою налево.

— Группа называется «Бойцовский клуб», — говорит Большой Боб, — и проводит встречи каждую пятницу по вечерам в закрытом гараже на другом конце города. А в четверг действует ещё один бойцовский клуб, в другом гараже — неподалёку.

Я ничегошеньки об этих местах не знаю.

— Первое правило бойцовского клуба, — говорит Большой Боб, — не говорить о бойцовском клубе.

По вечерам в среду, четверг и пятницу Тайлер работает киномехаником. Я видел корешки квитанций об оплате за прошлую неделю.

— Второе правило бойцовского клуба, — говорит Большой Боб, — не говорить о бойцовском клубе.

Субботний вечер, Тайлер идёт в бойцовский клуб вместе со мной.

— Дерутся только двое.

Воскресным утром мы возвращаемся домой побитыми и спим чуть ли не до вечера.

— Схватки идут одна за другой, — говорит Большой Боб.

В воскресную ночь и ночь понедельника Тайлер обслуживает столики.

— Драки проводятся без рубашек и ботинок.

Во вторник ночью Тайлер делает мыло, заворачивает его в бумагу, отправляет. Мыловаренная компания на Пейпер-стрит.

— Драки, — говорит Большой Боб, — длятся столько, сколько нужно. Эти правила придумал тот же человек, который придумал бойцовский клуб.

Большой Боб спрашивает:

— Ты его знаешь?

— Я никогда не видел его, — говорит Большой Боб, — но его зовут Тайлер Дерден.

Мыловаренная компания на Пейпер-стрит.

Знаю ли я его.

Не знаю, говорю. Возможно.

Глава 10

Когда я добираюсь до отеля «Регент», Марла в прихожей надевает купальный халат. Марла позвонила мне на работу и спросила, не могу ли я пропустить качалку, и библиотеку, и прачечную, и вообще всё, что я запланировал на день после работы и приехать повидаться с ней.

Марла позвонила, потому что она меня ненавидит.

Она даже слова не сказала о своём коллагеновом фонде.

То, что она сказала: не окажу ли я ей услугу? Марла после обеда всё ещё валялась в кровати. Марла живёт при помощи жратвы, которую поставляет «Еда на колёсах» для её умерших соседей; Марла забирает еду и говорит, что они спят. Короче, после обеда Марла просто валялась в кровати, ожидая «Еду на колёсах» с полудня до двух. У Марлы нет полиса медицинского страхования уже несколько лет, так что она прекратила следить за собой, но сегодня взглянула и обнаружила комочек и узелки на руке, одновременно и твёрдые и мягкие, так что она не могла сказать об этом никому, кого любила, потому что не хотела пугать их, а доктора она себе позволить не может, вдруг это пустяк, но ей нужно поговорить с кем-то и кем-нибудь ещё, чтоб посмотрели.

Цвет карих глаз Марлы похож на животное, которое разогрели в топке и опрокинули в холодную воду. Они зовут это вулканизацией, или гальванизацией, или закалкой.

Марла говорит, что простит эту штуку с коллагеном, если я помогу ей с осмотром.

Я понимаю, что она не позвонила Тайлеру, потому что не хочет пугать его. А в её книге я нейтрален, я ей должен.

Мы поднимаемся в её комнату, и Марла рассказывает мне, что мы не видим диких животных на воле, потому что когда они стареют, они умирают. Если они заболевают или просто медлят, нечто более сильное убивает их. Животные не должны стареть.

Марла ложится на свою кровать и развязывает пояс на купальном халате, и говорит, что наша культура сделала смерть чем-то неправильным. Старые животные должны быть неестественным исключением.

Уродами.

Марла ёжится и покрывается потом, пока я рассказываю, как в колледже у меня вскочила бородавка. На моём пенисе, только я сказал — на хрену. Я пошёл в медицинскую школу, чтоб её удалить. Бородавку. А потом задним числом рассказал об этом отцу. Это случилось годы спустя, и мой папка смеялся, и рассказал мне, что я был дураком, потому что бородавки вроде той являются нормальными «французскими пёрышками». Женщинам они нравятся, и Господь оказал мне услугу, дав такую бородавку.

Стоя на коленях перед кроватью Марлы, с холодными руками (я ж с улицы), ощупывая потихоньку холодную же кожу Марлы, растирая по кусочку Марлы меж пальцев дюйм за дюймом, я слушаю, как Марла говорит, что эти бородавки, эти господни французские пёрышки одарили не одну женщину раком матки.

Так что я сижу на бумажной полосе в смотровой медицинской школы, пока один студент-медик опрыскивает мой хрен жидким азотом, а ещё восемь человек смотрят. Это то место, где ты оказываешься, если у тебя нет медицинской страховки. Только они хрен хреном не называют, они называют его пенисом и, как бы ты его не называл, опрыскивают жидким азотом, хотя ты мог бы при прочих равных сжечь его щёлоком, боль-то всё равно дикая.

Марла смеётся над этим, пока не замечает, что мои пальцы остановились. Как будто я что-то нашёл.

Марла прекращает дышать, и её желудок становится барабаном, и сердце, словно кулак, ударяющий изнутри по натянутой шкуре барабана. Но нет, я остановился, потому что говорил, и я остановился, потому что на минуту никого из нас не было в комнате Марлы. Все мы были в медицинской школе годы и годы назад, сидя на липкой бумаге с моим обожжённым жидким азотом хреном, когда один из студентов-медиков увидел мои босые ноги и покинул комнату в два больших скачка. Студент вернулся с тремя настоящими докторами, и доктора оттеснили локтями человека с жидким азотом.

Настоящий доктор схватил мою босую правую ногу и сунул её под нос другим настоящим докторам. Все трое поворачивали, щупали и толкали её, и брали снимки ноги при помощи «Полароида», и было так, словно другой части человека, наполовину одетой, наполовину замороженной, не существовало. Только нога, и все остальные студенты-медики, смотрящие на неё.

— Давно у вас, — спросил доктор, — это красное пятнышко на ноге?

Доктор имел в виду родимое пятно. На моей правой ноге есть родимое пятно, которое, согласно шуткам моего отца, было похоже на тёмно-красную Австралию с Новой Зеландией справа от неё. Всё это я им рассказал, и они все дружно выдохнули. Мой хрен оттаивал. Все вздохнули, кроме студента с жидким азотом, а было ощущение, что он бы тоже ушёл, и был так разочарован, что не поглядел в глаза, когда взял хрен за головку и потянул к себе. Пузырёк выстрелил маленькой струйкой на то, что было когда-то моей бородавкой. Ощущение, что вы можете закрыть свои глаза, представить хрен длинным — несколько сотен миль, и он будет всё равно болеть.

Марла смотрит на мою руку и на шрам от тайлерова поцелуя.

Я сказал студенту-медику, вы, небось, не много родимых пятен тут видите.

Дело было не в этом. Студент сказал, что все считали, что это родимое пятно — рак. Тогда обнаружили новый вид рака у молодых мужчин. Они просыпаются с красным пятном на ступнях или коленях. Пятна не исчезают, они расширяются, пока не покрывают тебя всего, и тогда ты умираешь.

Студент сказал, что доктора и все тут были так возбуждены, потому что думали, что вы подхватили этот новый рак. Он замечен у очень немногих людей, но распространяется всё дальше.

Это было давным-давно.

Рак будет похож на это, говорю я Марле. Будут ошибки, и, возможно, весь смысл будет заключаться в том, чтобы не забыть остаток себя, когда вразнос пошла одна частичка.

— Наверное, — говорит Марла.

Студент с азотом закончил и сказал, что бородавка отвалится через несколько дней. На клейкой бумаге рядом с моей голой задницей снимок ноги «Полароидом», который больше никому не нужен. Я сказал: — Можно взять снимок?

У меня этот снимок до сих пор в моей комнате, приткнут в уголке зеркала. Я причёсываюсь каждый день перед этим зеркалом перед тем как идти на работу и думаю, как однажды я заполучил рак на десять минут, даже хуже, чем рак.

Я говорю Марле, что этот день Благодарения был первым годом, когда мой дед и я не пошли на каток, хотя лёд был — шесть дюймов. Моя бабушка всегда наклеивала маленькие кругляши пластыря на лоб или руки, туда, где родинки и бородавки, которые у неё всю жизнь были, выглядели не так. Края пластыря задирались, родинки плющило, или они меняли цвет с коричневого на синий или чёрный.

Когда моя бабушка вышла в последний раз из госпиталя, дедушка нёс её чемоданчик, и тот был такой тяжёлый, что дед сказал, что его перекосило. Моя француженка-канадка бабушка была такой скромницей, что никогда не надевала купальника на публике и всегда пускала воду в ванной, чтобы замаскировать любые звуки. Выходя из госпиталя Лурдской Богоматери после частичной мастэктомии, она сказала: — Это тебя перекосило?

Для моего деда это подводит итог под всей историей, под бабушкой, раком, их браком, твоей жизнью. Он смеётся каждый раз, когда рассказывает эту историю.

Марла не смеётся. Я хочу заставить её смеяться, расшевелить её. Чтобы извиниться за коллаген, я хочу сказать Марле, что мне нечего искать. Если она нашла что-то утром, это было ошибкой. Родинкой.

У Марлы шрам от тайлерова поцелуя на тыльной стороне ладони.

Я хочу заставить Марлу смеяться, так что я не говорю ей о последнем разе, когда я обнял Хлой, Хлой без волос, скелет, окунутый в жёлтый воск — с шёлковым платочком вокруг лысины. Я обнял Хлой в последний раз, а потом она исчезла навсегда. Я сказал ей, что она выглядит как пират, и она засмеялась. Я, когда я иду на пляж, всегда сижу, спрятав правую ногу под себя. Австралия и Новая Зеландия, или я закапываю её в песок. Я боюсь, что люди увидят мою ногу, и я начну умирать в их воображении. Рак, которого нет у меня, теперь везде. Я не говорю Марле этого.

Есть много вещей, которых людям, что мы любим, знать не следует.

Чтобы расшевелить её, заставить смеяться, я рассказываю Марле о женщине из «Дорогого Эбби», которая вышла замуж за успешного владельца похоронного бюро, и на их брачную ночь он заставил её принять ледяную ванну, чтобы кожа была холодной на ощупь, и затем заставил лечь неподвижно в кровать и не шевелиться во время свершения полового акта с её хладным инертным телом.

Фишка в том, что эта женщина сделала это в брачную ночь и продолжала делать в течение десяти лет брака, а теперь пишет в «Дорогой Эбби» и спрашивает у них, не значит ли это чего-нибудь?

Глава 11

Вот почему я так любил группы поддержки. Если люди думают, что ты умираешь, они относятся к тебе со всем возможным вниманием.

Если это, возможно, последний раз, когда они тебя видят, они действительно видят тебя. Всё остальное — баланс их чековой книжки, песни по радио и немытые волосы — всё это идёт гулять.

Ты распоряжаешься их полным вниманием.

Люди слушают, а не просто ждут своей очереди заговорить.

И когда они говорят, они не рассказывают тебе какую-то историю. Когда вас двое, вы строите нечто общее, и после этого всего вы оба — другие, чем были до того.

Марла начала ходить в группы поддержки после того, как обнаружила первое уплотнение.

Утром, после того, как мы обнаружили второе уплотнение, Марла поскакала на кухню с обеими ногами в одной половине колготок и сказала: — Гляди, я русалка.

Марла сказала:

— Это непохоже на то, как ребята садятся на унитаз задом наперёд, представляя унитаз мотоциклом. Реальная история, кстати.

Как раз перед тем, как Марла и я встретились в «Останемся мужчинами вместе», у неё уже было первое уплотнение, а теперь появилось второе.

Что вам действительно следует знать, так это что Марла до сих пор жива. Философия Марлы, по её словам, заключалась в том, что она может умереть в любой момент. Трагедией всей её жизни было то, что этого не происходит.

Когда Марла обнаружила первое уплотнение, она пошла в клинику, где толпились эти мамаши, похожие на пуганых ворон, они сидели в пластиковых креслах по трём сторонам комнаты с тощими детьми на руках. Дети были бледны, под глазами — синяки, совсем как подпорченные апельсины или бананы, а матери копались в спутанных волосах, счищая со скальпа перхоть — результат вышедшей из под контроля инфекции. В клинике зубы на их измождённых лицах выглядели здоровенными, и ты видишь, что зубы — просто части кости, которые проходят сквозь кожу для того, чтобы перемалывать что-то.

Это то место, где ты оказываешься, если у тебя нет медицинской страховки.

До того, как нашли способ лучше, множество ребят-гомосеков хотели завести ребёночка, а теперь дети больны, их биологические матери умирают, отцы уже мертвы, и ты сидишь в этой больничной вони — тошнотворном запахе мочи и уксуса, пока медсестра опрашивает каждую мать — как давно она болеет, и сколько она сбросила за последнее время, и есть ли у ребёнка живой родитель или опекун… Марла решает — ну их к чёрту.

Если Марле и суждено умереть, то она ничего не хочет об этом знать.

Марла выходит за угол клиники к городской прачечной и прёт все джинсы из сушилок, а затем идёт к продавцу, который дал ей по пятнадцать долларов за пару. И тогда Марла купила по-настоящему хорошие колготки, те, которые не ползут.

— Но даже хорошие, которые не ползут, — говорит Марла, — бывает, рвутся.

Ничто не вечно. Всё разрушается.

Марла начала ходить в группы поддержки, так как находиться среди других людей-подтирок легче. У каждого что-то не так. И на время её сердце обрело коматозное спокойствие.

Марла устроилась на работу по предоплате похоронных планов для одного агентства ритуальных услуг, где огромные толстяки, но обычно — толстухи выходили из комнаты, держа в руках урну для крематория размером с подставку для варёных яиц, и Марла сидела за своим столом в фойе со своей тёмной причёской, порванными колготками, уплотнением в груди и смертным приговором и говорила: — Мадам, не льстите себе. Мы в эту малютку не впихнём даже вашу сожжённую голову. Вернитесь и возьмите урну размером с шар для боулинга.

Сердце Марлы выглядело так же, как моё лицо. Дерьмо и мусор со всего мира. Постпотребительская подтирка, которую никто даже перерабатывать не будет.

Меж группами поддержки и клиникой, говорила мне Марла, у неё происходило много встреч с мёртвыми. Эти люди были мертвы и уже ушли в мир иной, но по ночам они звонили ей по телефону. Марла заходила в бар и слышала, как бармен называл её имя, а когда она хотела позвонить, телефон отключался.

Некоторое время она думала, что это и есть последняя черта.

— Когда тебе двадцать четыре, — сказала Марла, — у тебя нет даже понятия о том, насколько глубоко ты можешь провалиться, но я была способной ученицей.

В первый раз, когда Марла заполняла урну из крематория, она не надела маску, и позже высморкалась, и на ткани платка остался чёрный пепел мистера Как-его-там.

В доме на Пейпер-стрит, если телефон звонил только один раз, и ты брал трубку и обнаруживал, что линия пуста, ты знал, что это некто, пытающийся достать Марлу. Это происходило чаще, чем вы можете подумать.

В доме на Пейпер-стрит, полицейский-детектив решил позвонить по поводу взрыва в моём кондоминиуме, и Тайлер стоял рядом со мной, нашёптывая в свободное ухо, и детектив спрашивал, не знал ли я кого-нибудь, кто мог сделать динамит.

— Несчастье — естественная часть процесса эволюции, — шептал Тайлер, — по направлению к трагедии и полному растворению.

Я сказал детективу, что это был холодильник, который взорвал мой кондоминиум.

— Я отрицаю постулаты физической силы и материальных накоплений, — шепчет Тайлер, — потому что только при помощи саморазрушения я могу обнаружить великую силу духа моего.

В динамите, сказал детектив, были примеси — радикалы оксалата аммония и перхлорида калия, которые могут означать, что бомба — кустарного производства, да ещё замочная скважина на входной двери была расшатана.

Я сказал, что той ночью был в Вашингтоне, округ Коламбия.

Детектив по телефону объяснил, как некто впрыснул фреон в замочную скважину и затем попробовал зубило на замке, чтобы расшатать цилиндр. Примерно таким же образом преступники крадут велосипеды.

— Реформатор, уничтожающий мою собственность, — говорит Тайлер, — борется за сохранение духа моего. Учитель, который убирает собственность с пути моего, делает меня свободным.

Детектив сказал, что тот, кто сделал динамит, мог включить газ и задуть дежурный огонёк на плите за много дней до того, как произошёл взрыв. Газ был всего лишь переключателем. Газу понадобилось немало времени, чтобы заполнить кондоминиум до того, как он достиг компрессора у основания холодильника, и электрический мотор компрессора спровоцировал взрыв.

— Скажи им, — шепчет Тайлер. — Да, ты это сделал. Ты это всё взорвал. Он именно это и хочет услышать.

Я говорю детективу, нет, я не оставлял газ включённым и не покидал со злым умыслом город. Мне нравилась моя жизнь. Я любил этот кондоминиум. Я любил каждую щепочку в моей мебели.

Это была моя жизнь. Всё: лампы, стулья, ковры — это часть меня. Блюда в столах — тоже часть меня. Растения — это я. Телевидение было моей частицей. Всё, что взорвалось, было мною. Неужели вы не понимаете?

Детектив сказал, чтобы я не покидал город.

Глава 12

Мистер его честь, мистер президент отделения местного отделения национального объединённого профсоюза киномехаников и независимых операторов кинотеатров просто сел.

Подо всем, и за всем, и внутри всего, что человек взял — зреет и растёт нечто ужасное.

Ничто не вечно.

Всё разрушается.

Я знаю это, потому что Тайлер знает это.

Три года Тайлер склеивал и резал фильмы для сети кинотеатров. Фильм путешествует в шести или семи маленьких бобинах — в металлическом корпусе. Работа Тайлера — соединить маленькие бобины вместе в одну пятифутовую бобину, которые используются на самоперематывающихся проекторах непрерывного показа. После трёх лет работы: семь кинотеатров, по меньшей мере по три экрана в каждом, новые показы каждую неделю, в общем, через руки Тайлера прошли сотни лент.

Так уж вышло, но эта самоперематывающаяся автоматика вытеснила старые проекторы, и профсоюзу Тайлер оказался не нужен. Мистер глава отделения был вынужден позвонить Тайлеру, чтобы пригласить его на короткий разговор.

Работа была скучной, и платили паршиво, так что президент объединённого объединения объединённых независимых киномехаников и объединённых кинотеатров, ежели объединить всё сказанное им, изрёк простую вещь: отделение окажет услугу Тайлеру. Дипломатического толка.

Не думайте, что это увольнение. Думайте об этом как о сокращении штатов.

И тогда мистер задница глава отделения собственной персоной говорит: — Мы ценим ваш вклад в наш успешный бизнес.

О, это не проблема, говорит Тайлер и ухмыляется. Пока профсоюз будет продолжать посылать чеки, я буду держать рот на замке.

Тайлер сказал:

— Подумайте об этом как о ранней отставке с пенсией.

Тайлер работал с сотнями лент.

Ленты возвращались распространителям. Фильмы уходили для переиздания. Комедии. Драмы. Мюзиклы. Ах-любовь. Боевики.

Забитые тайлеровыми однокадровыми вспышками порнографии.

Содомия. Фелляция. Куннилингус. Садомазохизм.

Тайлеру нечего терять.

Тайлер был пешкой в глазах всего мира, мусором — на чей угодно взгляд.

Это то, что Тайлер тоже велел передать менеджеру Прессман-отеля.

На другой его работе, в Прессман-отеле, Тайлер говорил, что он был никем. Никто не заботился — жив он или помер, и чувство это было, чёрт побери, взаимным. Это то, что Тайлер велел сказать мне в офисе менеджера отеля с охраной перед дверью.

Тайлер и я остались допоздна и обменялись историями после того, как всё было кончено.

Сразу после того, как он уйдёт в профсоюз киномехаников, Тайлер наказал мне пойти к менеджеру Прессман-отеля.

Тайлер и я выглядим почти как близнецы. У обоих из нас — продырявленные щёки, наша кожа потеряла чувствительность, мы забыли, когда надо уворачиваться, ежели тебя ударили.

Мои синяки — из бойцовского клуба, а рожа Тайлера оказалась набитой до такого состояния президентом профсоюза киномехаников. После того, как Тайлер выполз из офиса профсоюза, я пошёл повидаться с менеджером Прессман-отеля.

Я сел там, в офисе менеджера Прессман-отеля.

Я — Ухмыляющаяся Месть Джо.

Первое, что сказал менеджер отеля, это то, что у меня три минуты. В первые тридцать секунд я поведал ему, как писал в суп, пердел на крем-брюле, чихал на тушёный цикорий, и теперь я хочу, чтобы отель отсылал мне чек каждую неделю в размере моей средней заработной платы плюс чаевые. А в обмен я не пойду никуда больше работать и не зайду в редакции газет или к людям по охране здоровья со своей смятенной, полной слёз исповедью.

Заголовки:

Униженный Официант Признаётся в Осквернении Пищи Конечно, сказал я, я могу пойти в тюрьму. Они могут повесить меня, и оторвать мне яйца, и протащить меня по улицам, и содрать с меня кожу, и сжечь её щёлоком, но Прессман-отель будет всегда известен как отель, где самые богатые люди в мире ели обоссанную пищу.

Слова Тайлера срываются с уст моих.

А я был таким милым парнем.

В офисе профсоюза киномехаников Тайлер засмеялся после того, как президент профсоюза пнул его. Один пинок выбил Тайлера из кресла, и Тайлер сел у стены, смеясь.

— Вперёд, ты же не можешь убить меня, — хохотал Тайлер. — Ты — тупой долбанавт. Выбивай из меня всё дерьмо, но убить меня ты не сможешь.

Тебе есть, что терять.

А у меня ни черта нет.

А у тебя есть всё.

Давай, прямо по кишкам. А ещё по морде. Выбей зубы, но чеки должны приходить. Переломай мне рёбра, но если ты хоть на одну неделю задержишься, я пойду в люди, и ты и твой маленький профсоюз утонете под кучей исков от каждого владельца кинотеатра, распространителей фильмов и мамочек, чьи детишки, возможно, увидели харроший стояк в «Бэмби».

— Я мусор, — сказал Тайлер. — Я мусор, и дерьмо, и сумасшедший в твоих глазах и глазах всего этого грёбаного мира, — сказал Тайлер президенту. — Тебя не теребит, где я живу, или как я себя чувствую, или что я ем, или как я кормлю своих детей, с каких шишей плачу доктору, если заболеваю, и да, я тупой, уставший и слабый, но я — по-прежнему вхожу в сферу твоей ответственности.

Я сижу в офисе в Прессман-отеле, мои губы из бойцовского клуба уже разбиты на десять неравных частей. Дырка в жо, то есть, в щеке глядит на менеджера Прессман-отеля, и всё это довольно убедительно выходит.

В общих чертах, я сказал ему ту же самую фигню, что и Тайлер.

После того, как президент профсоюза довольно поколотил Тайлера на полу, после того, как мистер президент увидел, что Тайлер не отвечает на удары, его честь с его огромным, словно «Кадиллак», телом, бОльшим и более мощным, чем ему на самом деле требуется, он отодвинулся и пнул Тайлера в рёбра, и Тайлер засмеялся. Потом его честь ударил Тайлера ногой по почкам, но даже когда Тайлер свернулся в клубок, он ржал, как ненормальный.

— Выпусти это, — сказал Тайлер. — Доверься мне. Ты почувствуешь себя намного лучше. Ты себя будешь великолепно чувствовать.

В офисе Прессман-отеля я спросил менеджера, могу ли я воспользоваться его телефоном и набрал номер редакции городской газеты. Под наблюдением менеджера отеля я произнёс: привет, говорю, я совершил в качестве политического протеста ужасное преступление против человечества. Мой протест направлен против эксплуатации работников сферы обслуживания.

Если я попаду в тюрьму, я не буду просто отморозком, отливавшим в суп. Я перейду в понятия героической шкалы.

Официант-Робин Гуд Защищает Низы.

А ведь может оказаться, что есть больше чем один отель и больше чем один официант.

Менеджер Прессман-отеля очень нежно вынимает трубку из моей руки. Менеджер говорит, что не хочет, чтобы я работал здесь далее, по крайней мере, пока я так выгляжу.

Я стою у стола менеджера и говорю: — Что?

Вам не нравится мой вид?

И без дрожи, по-прежнему глядя на менеджера, я направил кулак себе в переносицу с такой скоростью, что свежая кровь брызнула из-под всех чуть заживших царапин.

Собственно, без особой на то причины, я вспомнил ночь, когда мы в первый раз подрались с Тайлером. Я хочу, чтобы ты ударил меня так сильно, как только можешь.

Это был не такой уж сильный удар. И я ударил себя ещё раз. Это классно выглядело, вся эта кровь, но я ещё отбросил себя назад к стене, чтобы произвести хоть какой-то шум и сорвать картину, что там висела.

Битое стекло, и багет, и картина с цветочкам, и кровь — всё это падает и капает на пол, а я ухмыляюсь. Я такой дурачок. Кровь добирается до ковра, и я встаю — и оставляю ужасные, чудовищные кровавые отпечатки на краю стола менеджера отеля и говорю, пожалуйста, помогите мне, но начинаю хихикать.

Помогите мне, пожалуйста.

Пожалуйста, не бейте меня больше.

Я отползаю к двери, оставляя кровавый след на ковре. Первое слово, которое я собираюсь сказать — «пожалуйста». Так что я сжимаю свои губы. Чудовище тащит себя сквозь красивые букетики и гирлянды в узорах восточного ковра. Кровь течёт у меня из носа и, стекая по стенке глотки, попадает, горяченькая, в рот. Чудовище ползёт по ковру, собирая нитки и пыль, которые липнут на горячей крови на его клыках. И подползает достаточно близко, чтобы ухватить менеджера Прессман-отеля за колено в брюках в мелкую в полоску и сказать это.

Пожалуйста.

Скажите это.

Пожалуйста вырывается в виде кровавых пузырей.

Скажите это.

Пожалуйста.

И лопнувший пузырь разбрызгивает вокруг кровищу.

И вот как Тайлеру удалось проводить собрания клуба каждую ночь. А потом было уже семь бойцовских клубов, а потом — пятнадцать, а ещё — двадцать три, и Тайлеру хотелось всё больше и больше. Деньги ведь продолжали приходить.

Пожалуйста, прошу я менеджера Прессман-отеля, дайте мне деньги. И я снова смеюсь.

И: пожалуйста, не бейте меня больше.

Пожалуйста.

У вас так много всего, а у меня ничего. И я начинаю подниматься — вместе со своими кровавыми отпечатками по ногам менеджера Прессман-отеля, который отходит назад, и под моей тяжестью он опирается на подоконник за своей спиной, и даже губы его не слушаются.

Чудище хватает его кровавой клешнёй за брючный ремень и подтягивается к белоснежной рубашке, и я хватаюсь красными руками за шёлковые запястья менеджера.

Пожалуйста. Я улыбаюсь достаточно широко, чтобы мои разбитые губы опять растрескались.

И тут происходит борьба, менеджер кричит и пытается убрать от меня руки, от моей крови, от сломанного носа, от грязи в крови каждого из нас, и затем наступает восхитительный момент.

В дверях стоят двое охранников.

Глава 13

В сегодняшней газете пишут про то, как некто вломился в офисы между десятым и пятнадцатым этажами Хайн-тауэр, и вылез из окон офисов, и нарисовал на южной стороне здания ухмыляющуюся рожу, и зажёг огни, так что окна в центре каждого из огромных глаз страшно и живо горели, с пугающей неизбежностью встречая рассвет над городом.

На картинке на передовице лицо похоже на злую тыкву, японского демона, змия корысти, висящего в небе, и дым — это брови ведьмы или рога дракона. И люди кричали, запрокинув головы.

Что это всё означало?

И кто это мог сделать? Даже после того, как огни потухли, лицо осталось, и стало ещё хуже. Пустые глаза, казалось, следили за каждым на улице и в то же время были мертвы.

Этой чуши в газетах становится всё больше и больше.

Конечно, ты читаешь это, и тебе прямо сейчас хочется узнать — была ли это часть проекта «Разгром».

Газета пишет, что у полиции нет настоящих следов. Новые банды или пришельцы из космоса, кто бы это ни был, он мог сорваться, умереть, когда полз по стене из окна с пульверизатором, полным чёрной краски.

Это был Озорной Комитет или Комитет по Поджогам? Гигантское лицо, вероятно, было их домашним заданием с прошлой недели.

Тайлер, возможно, знает, но первое правило проекта «Разгром» — не задавать вопросов о проекте «Разгром».

В Штурмовом Комитете проекта «Разгром» на этой неделе Тайлер, по его словам, прогнал каждого через стрельбу из пистолета. Всё, что делает пистолет — это фокусирует взрыв в определённом направлении.

На последнюю встречу Штурмового Комитета Тайлер притащил пушку и телефонный справочник «Жёлтые страницы». Они встретились в подвале, где собирается по субботам бойцовский клуб. Каждый комитет устраивает сходку в свою ночь: Поджоги по понедельникам.

Штурмовики по вторникам.

Озорники по средам.

Дезинформаторы по четвергам.

Организованный хаос. Бюрократия анархии. Короче, вы поняли.

Группы поддержки. Нечто вроде.

Так что во вторник ночью Штурмовой Комитет составляет план действий на будущую неделю, и Тайлер зачитывает план, а потом раздаёт комитету его домашние задания.

К следующему вторнику каждый парень из Штурмового Комитета должен принять участие в драке, из которой он не выйдет победителем. И это должно произойти не в бойцовском клубе. Это сложнее, чем звучит. Человек на улице сделает всё, что в его силах, лишь бы не драться.

Идея в том, чтобы вовлечь нескольких Джо с улицы, которые никогда не дрались, в бой и завербовать их. Дать им опыт победы в первый раз в жизни. Дать им взорваться. Дать им разрешение на выбивание из тебя дерьма.

Ты можешь сделать. Если ты победишь, ты облажался.

— Что нам следует сделать, ребята, — сказал Тайлер комитету, — это напомнить тем господам, какая энергия до сих пор оказывается невостребованной.

Это маленький подготовительный инструктаж Тайлера. Затем он достаёт карточки из картотеки перед ним. Вот как каждый комитет планирует действия на грядущую неделю. Напиши действия в общем блокноте. Вырви запись и положи в ящик. Тайлер проверяет предложения и отсеивает плохие идеи.

На место каждой плохой идеи Тайлер ставит пустую карточку.

А затем каждый из комитета берёт карточку из коробки. Как мне объяснил Тайлер, если кто-нибудь вытащит пустую карточку, ему ничего, кроме домашнего задания не остаётся.

Если ты вытащил предложение, тогда тебе на выходных надо пойти на пивной фестиваль и опрокинуть парня в химический туалет. Ты получишь дополнительные очки, если тебя за это побьют. Или тебе придётся посетить показ мод на распродаже и кинуть клубничное желе с галёрки.

Если тебя арестуют, ты уволен из Штурмового Комитета. Если ты засмеялся — ты уволен из комитета.

Никто не знает, кто взял предложение, и никто, за исключением Тайлера, не знает, какие предложения останутся таковыми, а какие он выкинул в мусорную корзину. А чуть позже ты можешь прочитать в газетах о неизвестном водителе в деловой части города, выпрыгнувшем из «Ягуара», направленного прямёхонько в фонтан.

Тебе только остаётся гадать. Было ли это задание комитета, которое ты мог вытащить?

А на следующей неделе, во вторник, ты будешь рассматривать сходку Штурмового Комитета под единственной лампочкой в подвале бойцовского клуба и будешь думать, кто из них направил «Ягу» в фонтан.

Кто залез на крышу музея искусств и расстрелял скульптуры во дворе шариками для пейнтбола?

Кто нарисовал горящую демоническую маску на Хейн-тауэр?

Ночь задания «Хейн-тауэр», можешь себе представить толпу законников, бухгалтеров, курьеров, шастающих в офисы, где они сидят, каждый день. Возможно, они немного поддали, даже если это нарушает правила проекта «Разгром», и они использовали свои пропуска там, где могли, фреон, чтобы расшатать цилиндры замков, карабкались по кирпичному фасаду здания, падали, доверяя подельникам-незнакомцам держать верёвки, раскачивались на верёвках, рискуя мгновенно помереть в тех офисах, где они раньше час за часом приближали свою смерть.

На следующее утро те же ребята, клерки и счетоводы, могли находиться в толпе — их причёсанные головы задраны вверх, их красные глаза слезятся, они не выспались, но надели галстуки и прислушиваются, как толпа вокруг них гадает, кто мог это сделать, и полиция орёт: — Вы все, пожалуйста, отойдите, сейчас же, — и вода струится из разбитых дымящихся глазниц.

Тайлер сказал по секрету мне, что обычно больше четырёх хороших предложений не бывает, так что твои шансы получить настоящее дело — в лучшем случае четыре из десяти. В комитете двадцать пять человек, включая Тайлера. И каждый получает домашнее задание: проиграть драку в общественном месте; и каждый пишет предложение.

На этой неделе Тайлер сказал им: «Идите и раздобудьте пушку».

Тайлер дал одному парню телефонный справочник «Жёлтые страницы» и приказал выдрать объявление о продаже. Затем передал книгу следующему. Не нашлось двух людей, которые бы пошли в одно и то же место, чтобы купить пистолет.

— Это, — сказал Тайлер и вытащил пистолет из кармана пальто, — это пушка, и в две недели вы должны приобрести примерно такую же и притащить на сходку.

— Лучше будет, если вы расплатитесь наличными, — сказал Тайлер. — На следующей встрече вы все обменяетесь пушками и заявите, что ваши пушки были украдены.

Никто ни о чём не спросил. Не задавать вопросов — вот первое правило проекта «Разгром».

Тайлер пустил пистолет по рукам. Он был такой же тяжёлый, как и маленький, как если бы что-то огромное — гора там или солнце неожиданно сжались или оплавились до размеров пистолета. Ребята из комитета держали его двумя пальцами. Каждый хотел спросить, заряжен ли он, но второе правило проекта «Разгром» — не задавать вопросов.

Может, он был заряжен, может, нет. Может, нам следовало всегда предполагать худшее.

— Пушка, — сказал Тайлер, — проста и совершенна. Ты просто нажимаешь на спусковой крючок.

Третье правило проекта «Разгром» — никаких оправданий.

— Спусковой крючок, — говорит Тайлер, — освобождает боёк, и боёк бьёт по капсюлю патрона.

Четвёртое правило — не врать.

— Взрыв высвобождает пулю с открытого конца патрона, и ствол пистолета фокусирует пороховые газы, и разгоняет пулю, — говорит Тайлер, — вроде как человек в цирке вылетает из пушки, как ракета из шахты, как ваша сперма — всё в одном направлении.

Когда Тайлер изобрёл проект «Разгром», Тайлер сказал, что цель проекта «Разгром» не имеет отношения к другим людям. Тайлеру было плевать, пострадают ли другие люди или нет. Целью было научить каждого человека в составе проекта тому, что у него есть достаточно силы, которая может повернуть историю вспять. Мы, каждый из нас, можем взять мир под свой контроль.

Тайлер изобрёл проект «Разгром» в бойцовском клубе.

Однажды я дрался с новичком в бойцовском клубе. Субботней ночью молодой парнишка с ангельским личиком пришёл в свой первый бойцовский клуб, и я вызвал его на бой. Это правило. Если это твоя первая ночь в бойцовском клубе, ты должен принять бой. Я знал это, так что я вызвал его, потому что меня снова мучила бессонница, и мне хотелось уничтожить что-нибудь прекрасное.

Так как моё лицо практически никогда не заживает, то в части внешнего вида мне было нечего терять. Мой босс, на работе, он спросил меня, что я делаю для того, чтобы моя дыра в щеке не заживала. Когда я пью кофе, сказал я ему, я сую два пальца в дырку, чтоб не протекало.

Когда ты просыпаешься, бывает момент, в который у тебя всего лишь достаточно воздуха, чтобы не спать, и в эту ночь в бойцовском клубе я избил нашего новичка и размолотил это прекрасное личико мистера ангелочка; сначала костяшками, кулаком, как перемалывающим коренным зубом, и затем я ободрал кулак о его зубы, пробившиеся сквозь его же губы. И тогда я начал действовать руками — на полную мощь, пока он не свалился на руки и на пол.

Тайлер сказал мне, что никогда не видел, чтобы я уничтожал что-то с таким тщанием. Этой ночью Тайлер знал, что он должен либо подтянуть бойцовский клуб до чёрточки, либо закрыть его.

На следующее утро Тайлер за завтраком сказал: — Ты выглядел как маньяк, настоящий Псих. Что ты делал?

Я сказал, что дерьмово себя чувствовал и не вполне расслабился. Но я от этого не торчал. Может быть, я уже притерпелся. Ты можешь выработать привыкание к дракам, и, возможно, мне нужно нечто большее.

Это было утро, когда Тайлер придумал проект «Разгром».

Тайлер спросил, с чем я на самом деле борюсь.

То, что Тайлер говорит о том, чтобы быть отбросами и рабами истории, это то, что я чувствую. Я хотел уничтожить всё то, прекрасное, которого у меня никогда не было. Сжечь дождевые леса Амазонки. Накачать хлорфтороуглеродами атмосферу, чтобы пробить озоновый слой. Открыть сливы на супертанкерах и сбить заглушки на всех нефтяных скважинах континентального шельфа. Я хотел убить всю рыбу, которую я не смогу съесть, и задушить едким дымом пляжи Франции, которых я никогда не увижу.

Я хотел, чтобы весь мир достиг последней черты.

Колотя этого парня, я хотел всадить пулю между глаз каждой встревоженной панды, которая не хочет трахаться, чтобы сохранить свой вид, и каждого кита или дельфина, которые сдаются и выбрасываются на берег.

Не думайте об этом как о вымирании. Думайте об этом как о сокращении… вида.

Тысячи лет человеческие существа трахались, мусорили, клали на эту планету, и теперь история ожидает, что я подотру за каждым. Я должен вымыть и расплющить консервные банки. И выставленный счёт за каждую каплю использованного машинного масла.

И я должен подписаться под биллем о радиоактивном заражении, закопанных в землю баках с бензином, за оползни, которые разрушают хранилища токсичных отходов — подо всем, что было сделано до того, как я родился.

Я держал лицо мистера ангелочка как лицо ребёнка или футбольный мяч и молотил его костяшками, молотил, пока его зубы не проткнули губ. Потом месил его локтями, пока он не упал мешком на пол к моим ногам. Пока избитая, натянутая кожа на скулах не стала чёрной.

Я хотел вдыхать дым.

Птицы и олени — глупая роскошь, а вся рыба должна плавать брюхом вверх.

Я хотел сжечь Лувр. Я б раскрошил мраморную Элладу в Британском музее и подтёр бы задницу Моной Лизой. Это теперь мой мир.

Это мой мир, мой мир, и все эти древние люди мертвы.

Был завтрак, было утро, и Тайлер изобрёл проект «Разгром».

Мы хотели вырвать мир из объятий истории.

Мы завтракали в доме на Пейпер-стрит, Тайлер сказал, представь себя выращивающим редиску и картошку на пятнадцатой лунке забытого поля для гольфа.

Ты охотишься на лося во влажных лесах на склонах каньона у руин Рокфеллер-центра и выкапываешь ракушки рядом с каркасом Космической Иглы, наклонившейся под углом в сорок пять градусов. Мы раскрасим небоскрёбы огромными лицами наших тотемов и злых божеств, и каждый вечер то, что осталось от человечества, будет отступать в пустые зоопарки и закрывать себя в клетках, чтобы защититься от медведей, и больших кошек, и волков, которые по ночам проходят мимо и смотрят на нас сквозь прутья решётки с той стороны.

— Переработка вторсырья и ограничение скорости — это дерьмо, — сказал Тайлер. — Будто кто-то неожиданно бросает курить на смертном одре.

Это проект «Разгром», который собирается спасти мир. Культурный ледниковый период. Преждевременно вызванный тёмный век. Проект «Разгром» заставит гуманизм заснуть или создаст достаточную ремиссию, чтобы восстановить Землю.

— Ты подравниваешь анархию, — говорит Тайлер. — Ну, ты понял.

Подобно тому, что бойцовский клуб делает с клерками и кассирами, проект «Разгром» сломит цивилизацию, так что мы сможем сделать из нашего мира нечто лучшее.

— Представь, — говорит Тайлер, — как лось пробирается за окнами супермаркета и меж воняющих коробок с прелестными гниющими платьями и фраками на вешалках; ты в кожаной одежде, одной до конца жизни; и по лиане толщиной с запястье ты взбираешься на Сирз-тауэр. Джек и Бобовый стебель, ты продираешься сквозь балдахин влажных вершин деревьев, и воздух будет так чист, что ты увидишь крохотные фигурки, молотящие зерно и выкладывающие полоски мяса вялиться на пустой заброшенной ветке никому не нужной суперавтомагистрали, растянувшейся на восемь полос в ширину и по-августовски жаркой на тысячи и тысячи миль.

Это и было целью проекта «Разгром», сказал Тайлер, полное и безоговорочное уничтожение цивилизации.

Что будет следующим в проекте «Разгром», никто не знает. Второе правило — не задавать вопросов.

— Пуль вам не надо, — сказал Тайлер Штурмовому Комитету, — но если вы хотите это знать, то да, вам придётся убивать.

Поджог. Штурм. Озорство и Дезинформация.

Без вопросов. Без вопросов. Без извинений и без лжи.

Пятое правило проекта «Разгром» — ты должен доверять Тайлеру.

Тайлер хотел, чтобы я это распечатал и скопировал. Неделю назад Тайлер мерял шагами подвал дома на Пейпер-стрит. Шестьдесят пять приставных шагов в длину и сорок в ширину. Тайлер размышлял вслух. Тайлер спрашивает меня: — Сколько будет шестью семь?

Сорок два.

— А сорок два на три?

Сто двадцать шесть.

Тайлер даёт мне исписанный от руки листок и говорит, чтобы я его распечатал и сделал семьдесят две копии.

Зачем так много?

— Потому что, — говорит Тайлер, — это число парней, которые могут спать в подвале, если мы разместим их на трёхэтажные армейские койки.

Я спросил, а как насчёт их пожитков?

Тайлер сказал:

— Они не принесут ничего, кроме того, что в списке, и это всё должно уместиться под матрацем.

— То, что они принесут необходимые предметы, не гарантирует допуска к тренировке, но ни один претендент не будет принят, пока не придёт с этими предметами и ровно пятью сотнями долларов на собственные похороны.

— Это стоит по меньшей мере три сотни долларов, я имею в виду кремацию, — сказал Тайлер, — и цены ползут вверх. Каждый, кто умирает с меньшим количеством денег, отправляет свой труп в медицинский класс — для аутопсии.

Эти деньги должны всегда держаться в ботинке адепта, так что если адепта убьют, его смерть не станет бременем для проекта «Разгром».

Вдобавок, претендент должен прийти со следующим: Две чёрных рубашки.

Двое чёрных брюк.

Глава 14

Мой босс приносит другой лист бумаги к моему столу и кладёт у моего локтя. А я даже больше галстук не надеваю. Мой босс надел свой синий галстук, так что сегодня, наверное, четверг. Дверь в офис шефа теперь всегда закрыта, и мы не обмениваемся более чем парой слов с тех пор, как он нашёл правила бойцовского клуба в копировальном аппарате, и я предположил, что могу выпустить ему кишки при помощи выстрела из дробовика. А я просто в очередной раз прикалывался.

Или, возможно, я мог позвонить ребятам из транспортного управления, в отдел жалоб. Существует крепление переднего сиденья, которое никогда не проходило тест на столкновение, пока не было выпущено в производство.

Если ты знаешь, куда смотреть, то увидишь вокруг зарытых в землю мертвецов.

Доброе утро, говорю я.

Он говорит:

— Доброе утро.

И кладёт у моего локтя другой важный секретный документ только-для-моих-глаз.

Одна пара тяжёлых чёрных ботинок.

Две пары чёрных носок и две пары простого нижнего белья.

Одно плотное чёрное пальто.

Это включает в себя ту одежду, в которой пришёл претендент.

Одно белое полотенце.

Один армейский матрац для койки.

Одна белая пластиковая миска.

На моём столе, с моим боссом, стоящим недалеко, я подбираю оригинальный список и говорю ему — спасибо. Мой босс уходит в свой офис, и я решаю разложить пасьянс на компьютере.

Я иду домой.

Я иду на работу.

Я иду домой, и перед домом на крыльце стоит парень. Парень у двери со второй чёрной рубашкой и штанами в коричневом бумажном мешке, и он захватил оставшиеся три предмета, белое полотенце, армейский матрац, пластиковую миску, всё это на ограде крыльца. Из верхнего окна Тайлер и я смотрим на парня, и Тайлер говорит мне отослать парня назад.

— Он слишком молод, — говорит Тайлер.

Парень на крыльце — это мистер ангелочек, которого я пытался уничтожить в ту ночь, когда Тайлер придумал проект «Разгром». Даже с его двумя синяками под глазами и остриженными накоротко волосами ты видишь его великолепно жёсткий взгляд под всеми складками и шрамами. Одень его в платье и заставь улыбаться — выйдет девочка. Мистер ангелочек просто стоит по стойке смирно перед парадной дверью, глядит чётко вперёд в растрескавшуюся дверь, руки прижаты к бокам, чёрные ботинки, чёрная рубашка, чёрные брюки.

— Избавься от него, — говорит мне Тайлер. — Он слишком молод.

Я спрашиваю, а что такое «слишком молод»?

— Это не имеет значения, — говорит Тайлер. — Если претендент молод, мы говорим, что он слишком молод. Если он толст, то слишком толст. Если он стар, то слишком стар.

Худой — слишком худой. Белый — слишком белый. Чёрный — слишком чёрный.

Таким образом буддийские храмы тестировали претендентов на протяжении хренлионов лет, говорит Тайлер. Ты говоришь претендентам уйти, и если его желание так сильно, что он ждёт у входа без еды, и сна, и надежды три дня, тогда и только тогда он может войти и начать тренировки.

Так что я говорю мистеру ангелочку, что он слишком молод, но к обеду он всё ещё стоит там. После обеда я выхожу и бью мистера ангелочка метлой и выпинываю его мешок на улицу. Сверху Тайлер наблюдает, как я заехал палкой от метлы парню в ухо, а парень просто стоит здесь, и тогда я выпинываю его пожитки на землю и ору.

Уходи, ору я. Ты не слышал? Ты слишком молод. У тебя никогда не получится, кричу я. Возвращайся назад и через несколько лет приходи снова. Просто иди. Уходи с моего крыльца.

На следующий день парень всё ещё здесь, и Тайлер выходит, чтобы сказать: — Мне очень жаль.

Тайлер говорит, что он сожалеет, что он сказал парню о тренировках, но парень на самом деле слишком молод и не может ли он просто уйти.

Хороший полицейский. Плохой полицейский.

Я кричу на несчастного парнишку снова. Затем, шестью часами позже, выходит Тайлер и говорит, что ему жаль, но нет. Парню следует уйти. Тайлер говорит, что собирается позвонить в полицию, если парень не уйдёт.

И парень остаётся.

На третий день другой претендент стоит у парадной двери. Мистер ангелочек по-прежнему здесь, и Тайлер спускается и просто говорит мистеру ангелочку: — Заходи. Подбери свои шмотки с улицы и заходи.

Новому парню Тайлер говорит, что он сожалеет, но произошла ошибка. Новый парень слишком стар, чтобы тренироваться, и не лучше ли ему уйти?

Я хожу на работу каждый день. Я прихожу домой, и здесь один или два парня, ожидающих на крыльце. Эти новички не отвечают взглядом на взгляд. Я закрываю дверь и оставляю их на крыльце. Это происходит каждый день, и иногда претенденты уходят, но в большинстве случаев дотягивают до третьего дня, пока большая часть из семидесяти двух коек, которые мы с Тайлером купили и установили в подвале, не оказывается заполненной.

Однажды Тайлер дал мне пять сотен долларов наличными и наказал, чтоб я их держал в своём ботинке всё время. Мои личные деньги на похороны. Это тоже старая традиция буддийских монастырей.

Теперь я возвращаюсь с работы, и дом заполнен незнакомцами, которых принял Тайлер. Все работают. Весь первый этаж превратился в кухню и мыловарню. Ванная никогда не пустует. Люди командами исчезают на несколько дней и возвращаются с красными прорезиненными сумками с прозрачным, водянистым жиром.

Однажды ночью Тайлер поднимается по лестнице, чтобы разыскать меня, спрятавшегося в своей комнате, и говорит: — Не тревожь их. Они все знают, что делать. Это часть проекта «Разгром». Ни один человек не понимает плана целиком, но каждый натренирован, чтобы исполнить одну простую вещь в совершенстве.

Правило проекта «Разгром» — ты должен доверять Тайлеру.

А затем Тайлер ушёл.

Команды проекта «Разгром» постоянно разделяют жир на сало. Я не сплю. Всю ночь я слышу, как другие команды смешивают щёлок, режут мыло на бруски, выпекают бруски на противнях, затем упаковывают и запечатывают фирменной этикеткой Мыловаренной компании на Пейпер-стрит. Все, кроме меня, знают, что делать, и Тайлер никогда не возвращается домой.

Я бьюсь об стены, будучи мышью, запертой при помощи механизма, состоящего из молчаливых людей, энергичных, как натренированные обезьяны, готовящих, работающих и спящих посменно. Опусти рычаг. Нажми на кнопку. Команда из обезьян-космонавтов готовит пищу целыми днями и целыми днями команды обезьян-космонавтов поглощают эту пищу из пластиковых мисок, которые они принесли с собой.

Однажды утром я ухожу на работу, и на крыльце стоит Большой Боб в чёрных ботинках, чёрной рубашке и брюках. Я спрашиваю, видел ли он Тайлера? Не Тайлер ли послал его сюда?

— Первое правило проекта «Разгром», — говорит Большой Боб, ноги вместе, спина ровно, — ты не задаёшь вопросов о проекте «Разгром».

Что за безмозглую маленькую задачу дал ему Тайлер, что он её принимает за честь, спрашиваю я. Эти ребята, чья работа — просто варить рис целыми днями или мыть миски или убирать дерьмо. Целыми днями. Может, Тайлер пообещал Большому Бобу просветление, если он потратит шестнадцать часов в день на заворачивание брусков мыла в бумагу?

Большой Боб ничего не говорит.

Я иду на работу. Я возвращаюсь домой, а Большой Боб всё ещё на крыльце. Я не сплю всю ночь, а на следующее утро Большой Боб направляется к саду, чтобы прибрать.

Перед тем как я ухожу на работу, я спрашиваю Большого Боба, кто его впустил? Кто дал ему это задание? Видел ли он Тайлера? Тайлер был здесь прошлой ночью?

Большой Боб говорит:

— Первое правило проекта «Разгром» — не зада…

Я прерываю его. Да, говорю. Да, да, да, да, да.

И, пока я на работе, команды обезьян-космонавтов вскапывают грязную лужайку вокруг дома и посыпают горькой солью грязь, чтобы уменьшить кислотность, и кидают лопатами навоз со скотного двора и обрезки волос из ближайшей парикмахерской, чтобы отпугнуть кротов и мышей и повысить содержание протеина в почве.

В любое время ночи обезьяны-космонавты с бойни приходят с кровавыми обрезками, чтобы повысить содержание железа в почве, и рыбной мукой, чтобы увеличить количество фосфора.

Команды обезьян-космонавтов выращивают базилик и тимьян, и латук, и саженцы лещины, эвкалипта, декоративного апельсинового дерева и мяты в строгом порядке, как в калейдоскопе. Посреди каждого островка зелени — островок роз. И другие обезьяны-космонавты выходят в ночь и убивают улиток и слизняков при помощи свечей. Другие отбирают лучшие листья и можжевеловые ягоды для получения натурального красителя. Окопник, потому что это природное средство для дезинфекции. Листья фиалки, потому что они лечат головные боли, и ясменник, потому что он придаст мылу запах свежескошенной травы.

На кухне стоят бутылки с сорокаградусной водкой для производства прозрачного мыла «Розовая герань» и мыла «Карамель», и мыла с пачули, и я краду одну бутылку и трачу мои похоронные на сигареты. Показалась Марла. Мы разговариваем о растениях. Марла и я гуляем по ухоженным гравиевым дорожкам по калейдоскопически узорному саду, попивая водку и куря. Мы разговариваем о её грудях. Мы разговариваем обо всём, кроме Тайлера Дердена.

Однажды газеты написали, что группа людей в чёрном прорвалась в хороший район, в роскошный автосалон, и начала дубасить по бамперам бейсбольными битами, из-за чего воздушные подушки внутри взрывались, рассыпая какой-то порошок, а сигнализации автомобилей дико вопили.

В Мыловаренной компании на Пейпер-стрит команды берут бутоны роз и анемонов, лаванды, упаковывают цветы в ящики с чистым жиром, который поглотит их запах; это необходимо для производства мыла с цветочным запахом.

Марла рассказывает мне о растениях.

Роза, говорит мне Марла, это природное вяжущее средство.

У некоторых этих растений такие названия, будто они сошли со страниц поминального списка: Ирис, Базилик, Рута, Розмари и Вербена. А некоторые, вроде Таволги, Лужницы, Аира и Аралии похожи на имена фей у Шекспира. Лиатрис пахучая со своим сладким ванильным запахом. Лещина, ещё одно природное вяжущее средство. Фиалковый корень, дикий испанский ирис [15].

Каждую ночь Марла и я гуляем в саду, пока я не уверюсь в том, что Тайлер и в эту ночь не придёт. Прямо за нами всегда следует обезьяна-космонавт, чтобы подобрать веточку бальзамника, или руты, или мяты, которую Марла растёрла перед моим носом. Упавший бычок. Обезьяна-космонавт следует за нами, стараясь стереть даже сам факт нашего пребывания здесь.

Однажды ночью в парке на окраине другая группа облила бензином каждое деревце и от деревца до деревца провела бензиновые дорожки, и устроила отличный маленький лесной пожар. Это было в газетах — в городских домах через улицу окна от жары оплавились, а припаркованные машины пыхтели и оседали на изжаренных, оплавленных покрышках.

Арендованный Тайлером дом на Пейпер-стрит — внутри влажное животное, потому что множество людей потеет и дышит. Движется столько людей, что дом дрожит.

И однажды ночью, когда Тайлер не пришёл домой, кто-то просверлил банкоматы и таксофоны, затем этот кто-то вставил масляные магистрали в дырки и при помощи шприца для масляных работ закачал в банкоматы и таксофоны тавот или ванильный пудинг — по выбору.

А Тайлер так и не появлялся дома, но после месяца его отсутствия у некоторых из обезьян-космонавтов появились тайлеровы поцелуи на тыльной стороне руки. И затем эти обезьяны-космонавты ушли, а на крыльце появились новички, которые были готовы их заменить.

И каждый день люди приезжали и уезжали на разных машинах. Ты никогда не видел одну и ту же машину. Однажды вечером я услышал голос Марлы на крыльце, говорящий обезьяне-космонавту: — Я здесь, чтобы увидеть Тайлера. Тайлер Дерден. Он здесь живёт. Я его друг.

Обезьяна-космонавт отвечает:

— Мне очень жаль, но ты слишком… — он делает паузу, — ты слишком молода, чтобы принять участие в тренировках.

Марла говорит:

— Пошёл ты.

— Кроме того, — рассуждает обезьяна-космонавт, — ты не принесла необходимых предметов: две чёрных рубашки, двое чёрных брюк…

Марла орёт:

— Тайлер!

— Одну пару тяжёлых чёрных ботинок.

— Тайлер!

— Две пары чёрных носков и две пары простого нижнего белья.

— Тайлер!

И я слышу, как парадная дверь с грохотом закрывается. Марла три дня ждать не будет.

Большую часть дней, после работы, я прихожу домой и делаю себе бутерброд с ореховым маслом.

Когда я прихожу домой, одна обезьяна-космонавт зачитывает что-то группе других обезьян-космонавтов, которые сидят на полу, заполнив весь первый этаж.

— Уникальная красота снежинки — это не про вас. Вы такая же разлагающаяся органическая материя, как и все остальные, и мы все вместе — часть огромной компостной кучи.

Обезьяна-космонавт продолжает:

— Наша культура сделала нас одинаковыми. Никто теперь не является на самом деле белым, чёрным или богатым. Мы все хотим одного и того же. Как индивидуальности — мы ничто.

Чтец останавливается, когда я вхожу, чтобы сделать свой бутерброд, и все обезьяны-космонавты сидят тихо, как если бы я был один. Не беспокойтесь, говорю. Я это уже читал. Я это набирал.

Даже мой босс, возможно, читал это.

Мы все — огромная кучка дерьма, говорю. Валяйте дальше. Играйте в свои маленькие игры. Не обращайте на меня внимания.

Обезьяны-космонавты ожидают в тишине, пока я не сделаю свой бутерброд и не возьму ещё одну бутылку водки с собой наверх. За своей спиной я слышу: — Уникальная красота снежинки — это не про вас.

Я — Разбитое Сердце Джо, потому что Тайлер выбросил меня. Даже мой отец выкинул меня. Ой, а я ведь могу продолжать и продолжать в том же духе.

Иногда ночами, после работы, я иду в какой-нибудь бойцовский клуб — в подвале бара или гаража, и я спрашиваю, не видел ли кто Тайлера Дердена.

Во всех новых бойцовских клубах кто-то, кого я никогда не встречал, стоит под одинокой лампочкой в центре тёмного подвала, и, окружённый людьми, зачитывает слова Тайлера.

Первое правило бойцовского клуба — не говорить о бойцовском клубе.

Когда начинаются бои, я отвожу руководителя клуба в сторонку и спрашиваю, не видел ли он Тайлера. Я живу с Тайлером, говорю, и он уже давным-давно не появлялся дома.

Глаза парня расширяются, и он спрашивает, что, я в самом деле знаю Тайлера Дердена?

Это случается в большинстве новых бойцовских клубов. Да, говорю, мы с Тайлером — лучшие друзья. И тогда неожиданно каждый хочет пожать мне руку.

Эти новички глазеют на дырку в жо, в смысле, в щеке, и на чёрную мою кожу, жёлтую и зелёную по краям, и обращаются ко мне «сэр». Нет, сэр. Несложно, сэр. Никто из них никогда не встречал Тайлера Дердена. Друзья друзей встречали Тайлера Дердена, и они основали это отделение бойцовского клуба, сэр.

И затем они подмигивают.

Никто из их знакомых никогда не видел Тайлера Дердена.

Сэр.

Это правда, спрашивает каждый из них. Тайлер Дерден набирает армию? Ходят такие слухи. А правда, что Тайлер Дерден спит лишь час в сутки? Они слышали, что Тайлер собирается открыть бойцовские клубы по всей стране. А что дальше, спрашивают они. Они хотят это знать.

Встречи по вопросам проекта «Разгром» перенеслись в бОльшие подвалы, так как каждый комитет — Поджоги, Штурмовики, Озорники и Деза — стали больше, так как из бойцовских клубов приходит всё больше людей. У каждого комитета есть руководитель, и даже руководители не знают, где сейчас Тайлер Дерден. Тайлер звонит им каждую неделю по телефону.

Все в проекте «Разгром» хотят знать — а что дальше?

Что мы собираемся делать?

На что нам стоит надеяться?

На Пейпер-стрит Марла и я гуляем ночью босиком по саду, каждый шаг воскрешает запахи шалфея, лимонной вербены и розовой герани. Чёрные рубашки и чёрные брюки суетятся вокруг нас со свечами, приподнимая листья растений, чтобы убить улитку или слизня. Марла спрашивает, что здесь происходит?

Слой волос под комьями грязи. Волосы и навоз. Мука из костей и кровавые обрезки. Растения растут быстрее, чем обезьяны-космонавты их обрезают.

Марла спрашивает:

— Что ты собираешься делать?

Что?

В грязи светится золотое пятнышко, и я становлюсь на колени, чтобы разглядеть его. Я не знаю, что будет потом, говорю я Марле.

Выглядит так, будто нас обоих выкинули на свалку.

Уголком глаза я вижу, как обезьяны-космонавты ходят вокруг в чёрном, каждый со свечкой. Маленькое золотое пятнышко в грязи — коронка, золотая коронка. Там ещё две лежат, серебряные. Это челюсть.

Я говорю, нет, я не могу сказать, что может произойти. И я вдавливаю одну, две, три коронки в грязь, волосы, навоз и кровь, чтобы их не увидела Марла.

Глава 15

В пятницу вечером я засыпаю прямо на столе — на работе.

Когда я просыпаюсь и поднимаю лицо с подложенных рук на поверхности стола, звонит телефон, а все ушли. Телефон звонил в моём сне, и непонятно, то ли реальность проскользнула в мой сон, то ли мой сон прорвался в реальность.

Я отвечаю по телефону:

— Уступки и Ответственность.

Это мой отдел. Уступки и Ответственность.

Солнце садится, и столпившиеся штормовые тучи размером со штат Вайоминг и Японию направляются к нам. У меня на работе окна как такового нет. Внешняя стена — это стекло от пола до потолка. Везде, где я работал, стёкла были огромные, от пола до потолка. Везде вертикальные жалюзи. Везде промышленный серый ковролин с маленькими надгробиями разъёмов для подключения компьютеров к сети. Везде — лабиринт из клетушек с ограждением из деревянных панелей.

Где-то шумит пылесос.

Мой босс ушёл в отпуск. Он послал мне e-mail, а потом исчез. Я должен приготовиться к формальному рассмотрению дела за две недели. Забронировать конференц-зал. Поставить мишени в ряд. Изменить выводы. Всё такое. Они готовят дело против меня.

Я — Потерянное Чувство Удивления Джо.

Я чувствую себя жалким.

Я поднимаю трубку, и это Тайлер, и он говорит: — Выходи, на стоянке тебя ждут ребята.

Я спрашиваю, кто они?

— Они все ждут, — говорит Тайлер.

От моих рук воняет бензином.

Тайлер продолжает:

— Выезжай. У них там машина. Кадиллак.

Я по-прежнему сплю.

Я не уверен, что Тайлер не явился мне во сне.

Или это я снюсь Тайлеру.

Я обнюхиваю руки. Бензин. Вокруг никого, я встаю и выхожу на стоянку.

Парень, который работает с машинами в бойцовском клубе, припарковал чей-то чёрный «Корниш», и всё, что я могу делать, так это смотреть на него, чернота и злато, огромная пачка из-под сигарет, готовая доставить меня туда, куда мне надо. Этот парень, механик, который выходит из машины, говорит, чтобы я не волновался, он поменялся номерами с другой машиной на долгосрочной стоянке в аэропорту.

Наш механик из бойцовского клуба говорит, что может завести всё, что угодно. Два провода выходят из рулевой колонки. Прикоснись одним проводом к другому, ты замыкаешь цепь соленоида стартёра, у тебя есть машина для увеселительных прогулок.

А иногда тебе нужно подобрать код, поставленный продавцом.

Три обезьяны-космонавта сидят на заднем сиденье, надев свои чёрные рубашки и чёрные брюки. Не вижу зла. Не слышу зла. И зла не говорю.

Я спросил, так где же Тайлер?

Механик из бойцовского клуба держит открытой дверцу «Кадиллака», словно заправский шофёр. Механик высок, и кости на его плечах напоминают перекрестье телефонного столба.

Я спрашиваю, мы едем к Тайлеру?

Меж передними сиденьями меня ждёт праздничный пирог, только свечки зажечь. Я сажусь в машину. Мы едем.

После недели в бойцовском клубе у тебя не возникает проблем с тем, чтобы держаться в пределах ограничения скорости. Возможно, из тебя уже сочится чёрное дерьмо, ты уже два дня ходишь с внутренними кровоизлияниями, но чувствуешь ты себя здорово. Другие автомобили окружают тебя. Автомобильная свита. Ты видишь, как другие водители показывают тебе средние пальцы. Незнакомцы ненавидят тебя. Но в этом нет ничего личного. После бойцовского клуба ты настолько расслаблен, что тебя просто не растеребить. Ты даже радио не включаешь. Возможно, в ребре у тебя — трещина, которая расходится каждые раз, когда ты делаешь вдох. Машины позади тебя мигают своими огнями. Садится оранжевое с золотом солнце.

Механик ещё тут сидит, ведёт машину. А между нами пирог на мой день рождения.

Страшная штука — видеть парней вроде нашего механика в бойцовском клубе. Костлявые вообще никогда не отрубаются. Они дерутся до тех пор, пока не превращаются в отбивную. Белые похожи на скелетов, которых макнули в жёлтый воск и нарисовали им татуировки, чёрные похожи на сушёное мясо, они обычно ходят парами и выглядят точь-в-точь так, как ребята из общества Анонимных Наркоманов. Они никогда не говорят: — Стоп.

Похоже, что они — энергия в чистом виде, колбасит их так, что по краям видно нечто вроде тумана, и понятно, что у них просто от чего-то отходняк. И если бы у них был выбор — как умереть, они бы выбрали умереть в бою.

И они дерутся друг с другом.

Никто их не вызовет на бой, и они никого на бой не вызовут, кроме другого дёрганного скелетика, кожа да кости, и поэтому никто не захочет с ними драться.

Ребята, которые наблюдают за боем доходяг вроде нашего механика, молчат.

Всё, что ты слышишь, это дыхание бойцов сквозь зубы, шлепки рук, свист и удар, когда кулаки молотят и молотят по вогнутым рёбрам, побелевшим от напряжения. Ты видишь сухожилия, и мускулы, и вены под кожей этих ребят, когда они прыгают. Их кожа будто светится, они потеют под одинокой лампочкой.

Проходит десять, пятнадцать минут. Их запах, их пот и запах, он напоминает жареных цыплят.

Двадцать минут. Наконец, один парень падает.

После боя двое ребят с отходняком зависнут где-нибудь вместе на весь остаток ночи, улыбаясь такой жестокой битве.

Со времён бойцовского клуба этот механик шатался вокруг дома на Пейпер-стрит. Хотел, чтобы я послушал, какую песню он написал. Хотел, чтобы я посмотрел на его голубятню. Показал мне фотку какой-то девицы и спросил, достаточно ли она красива, чтобы жениться на ней.

Сидя на переднем кресле «Корниш», парень говорит: — Видал, какой я тебе пирог сварганил? Это ж я сделал.

Это не мой день рождения.

— Немного масла протекло через кольца, — говорит механик, — но я заменил масляный и воздушный фильтр. Я проверил клапана и распределитель. Кажись, будет дождь, так что я и дворники заменил.

Что Тайлер планирует, спрашиваю.

Механик открывает пепельницу и возвращает прикуриватель на место. Он говорит: — Это тест? Ты проверяешь нас?

Где Тайлер?

— Первое правило бойцовского клуба — не говорить о бойцовском клубе, — говорит механик. — А последнее правило проекта «Разгром» — не задавать вопросов.

Так что он может мне сказать?

Он говорит:

— Ты должен понять, что твой отец был твоей моделью Бога.

За нами — моя работа и мой офис, и они становятся всё меньше, меньше, меньше.

Я обнюхиваю пахнущие бензином руки.

Механик говорит:

— Если ты мужчина, христианин и живёшь в Америке, то твой отец — это твоя модель для Бога. И если ты никогда не знал своего отца, или он ушёл, или умер или его никогда не бывало дома, то во что же тебе остаётся верить?

Это всё догмы Тайлера Дердена. Накарябанные на кусочках бумаги пока я спал и отданные мне на набор и фотокопию на работе. Я всё это читал. Даже мой босс, возможно, всё это читал.

— И всё это кончается тем, — говорит механик, — что ты тратишь всю свою жизнь на поиски отца и Бога.

— Тебе надо прийти к убеждению, — говорит он, — что, возможно, Богу ты не нравишься. Возможно, Бог нас ненавидит. Это не самое плохое, что могло случиться.

Как увидел Тайлер, привлечение внимания Господня за грехи лучше, чем никакого внимания. Может потому, что гнев божий лучше, чем его безразличие.

Если ты можешь быть худшим врагом божьим или ничем, что ты выберешь?

Мы все нежеланные божьи дети, и, в соответствии с учением Тайлера Дердена, у нас нет ни особого места в истории, ни права на особое внимание.

Если мы не привлечём к себе внимание Господа, у нас не будет надежды на проклятие или искупление.

Что хуже — ад или ничто?

Только если нас поймали и наказали — мы спасены.

— Сожги Лувр, — говорит механик, — и подотри задницу Моной Лизой. Хотя бы тогда Бог узнает наши имена.

Чем ниже ты падаешь, тем выше взлетаешь. Чем дальше убегаешь, тем больше Богу надо, чтобы ты вернулся.

— Если бы блудный сын никогда не вернулся домой, — говорит механик, — то тучный телец был бы жив.

Недостаточно быть исчисленным вместе с песчинками на берегу и звёздами на небе.

Механик направляет чёрный «Корниш» на старую объездную автостраду без разделительного барьера, и за нами выстраивает колонна грузовиков, снижающих скорость до разрешённой. «Корниш» наполняется светом фар позади нас, и вот мы, ведущие разговор, отражённый изнутри ветровым стеклом. Идущие с разрешённой скоростью. Так быстро, как только позволяет закон.

Закон есть закон, мог бы сказать Тайлер. Вождение с превышением скорости — то же самое, что поджог, то же самое, что бомбу подложить, а это, в свою очередь — то же самое, что человека прикнокать.

Преступник — это преступник это преступник.

— На прошлой неделе мы заполнили ещё четыре бойцовских клуба, — сказал механик. — Возможно, Большой Боб возглавит ещё одно отделение, ежели мы найдём подходящий бар.

Так что на следующей неделе он пробежится по правилам с Большим Бобом и даст ему свой бойцовский клуб.

С сегодняшнего дня, когда руководитель начинает встречу в бойцовском клубе, когда все стоят вокруг светлячка в центре подвала, руководитель должен обходить их по внешнему кругу, в темноте.

Я спрашиваю, кто устанавливает новые правила? Это Тайлер?

Механик улыбается и говорит:

— Ты знаешь, кто устанавливает правила.

Новое правило — никто не должен быть центром бойцовского клуба, говорит он. Никто не будет центром бойцовского клуба за исключением двух бойцов. Голос руководителя будет раздаваться за спинами собравшихся, из темноты. Люди в толпе будут смотреть на других людей через пустое пространство ринга.

Так теперь будет во всех бойцовских клубах.

Найти бар или гараж, чтобы основать новый клуб, несложно; первый бар, ну, в котором всё начиналось и до сих пор проводятся встречи, так вот, они там за одну субботнюю ночь собрали месячную арендную плату.

По словам механика ещё одно новое правило бойцовских клубов — бойцовские клубы отныне и навсегда становятся бесплатными. Тебе ничего не стоит присоединиться к бойцовскому клубу. Механик кричит в окошко водителя встречным машинам, ночному ветру, дующему в бок автомобиля: — Нам нужны вы, а не ваши деньги.

Механик выкрикивает в окошко:

— Пока вы в бойцовском клубе, не имеет значения, сколько денег у вас в банке. Вы — это не ваша работа. Вы — это не ваша семья, и вы — это не те, за кого вы себя выдаёте.

Механик кричит навстречу ветру:

— Ты — это не твоё имя.

Обезьяна-космонавт на заднем сиденье подхватывает: — Ты — это не твои проблемы.

Механик выкрикивает:

— Ты — это не твои проблемы.

Обезьяна-космонавт орёт:

— Ты — это не твой возраст.

Механик кричит:

— Ты — это не твой возраст.

Механик сворачивает на встречную полосу, забитую автомобилями, бьющими в глаза светом фар, холодным, словно штыковой удар. Одна машина за другой идут на нас, вопя, сигналя, и механик сворачивает ровно настолько, чтобы их пропустить.

Фары идут на нас, нарастают, становятся больше, они постоянно сигналят, и механик наклоняется вперёд к отражению и шуму и кричит: — Ты — это не твои надежды.

Никто не подхватывает его крик.

В этот раз машине впереди приходится свернуть, чтобы спасти нас.

Приближается другая, фары мигают, есть-нет-есть-нет, завывает сигнал, и механик орёт: — Тебя не спасут.

Механик не сворачивает, сворачивает та машина.

Следующая, и механик орёт:

— Мы все когда-нибудь умрём.

В этот момент встречная машина сворачивает, но механик преграждает ей путь. Машина виляет, и механик точно повторяет её маневры.

В этот момент ты таешь и переполняешься чувствами. В этот момент для тебя ничто не имеет значения. Взгляни на звёзды, и ты ушёл. Ни твой багаж. Ни твоё плохое дыхание. Ничто не имеет значения. Окна затемнены, и вокруг орут сигналы машин. На твоём лице мигают фары, и тебе никогда больше не придётся ходить на работу.

Тебе никогда не нужна будет новая причёска.

— Быстрее, — говорит механик.

Машина снова виляет, и механик опять встаёт у неё на пути.

— Чего бы, — говорит он, — вам хотелось сделать перед смертью?

С мчащейся навстречу машиной, верещащей, сигналящей нам, механик проявляет недюжинное самообладание и отводит взгляд, чтобы посмотреть на меня, меня на переднем сиденье, и говорит: — Десять секунд до столкновения.

— Девять.

— Восемь.

— Семь.

— Шесть.

Моя работа, говорю. Я хотел бы бросить свою работу.

Крик продолжается, пока машина не сворачивает, и механик не поворачивает, чтобы столкнуться с ней.

Впереди ещё больше огней, и механик поворачивается к трём обезьянам-космонавтам на заднем сиденье.

— Эй, обезьяны-космонавты, — говорит он, — вы видели, как играют в эту игру. Включайтесь, или мы все умрём.

Машина обходит нас справа, у неё наклейка на бампере: «Я Лучше Вожу, Если Выпью». Газеты писали, что тысячи этих наклеек однажды утром появились на бамперах автомобилей. А на других наклейках было написано: «Сделай из меня отбивную», «Пьяные Водилы Против Материнства», «Животные Подлежат Переработке».

Читая газеты, я знал, что это протолкнул Комитет по Дезинформации. Или Озорной Комитет.

Сидя рядом со мной, наш чистый и шмыгающий носом механик из бойцовского клуба говорит мне, что да, «пьяные» наклейки на бамперы — часть проекта «Разгром».

Три обезьяны-космонавта притихли на заднем сиденье.

Озорной Комитет распечатал памятки пассажирам авиалиний, которые показывают, как пассажиры дерутся за кислородные маски, пока их охваченный пламенем реактивный самолёт падает со скоростью тысяч миль в час.

Озорники и Дезы соревновались друг с другом в разработке компьютерного вируса, который заставит банкоматы вырыгнуть десятидолларовые и двадцатидолларовые банкноты из чрева.

Прикуриватель разогрелся до невозможности, и механик говорит, чтобы я зажёг свечи на праздничном торте.

Я зажигаю свечи, и над тортом возникает маленький огненный нимб.

— Что бы вы сделали перед тем, как умрёте? — говорит механик и направляет нас на грузовик. Грузовик сигналит длинными очередями, а потом его фары становятся всё ярче и ярче, настолько яркими, что высвечивают улыбку на лице механика.

— Загадывайте желание, быстро, — говорит он, обращаясь к зеркальцу в салоне, которое показывает трёх обезьян-космонавтов, сидящих на заднем сиденье. — У нас пять секунд до забвения.

— Раз, — говорит он.

— Два.

Грузовик, рыча и сверкая, заслоняет собою всё впереди нас.

— Три.

— Прокатился бы на лошади, — донеслось с заднего сиденья.

— Построил бы дом, — звучит другой голос.

— Сделал бы татуировку.

Механик говорит:

— Доверьтесь мне, и вы умрёте навсегда.

Слишком поздно, грузовик сворачивает в сторону, и механик сворачивает в сторону, но сзади за нашим «Корниш» идёт передний бампер первого грузовика в колонне.

Но этого я в тот момент не знаю, а знаю я, что вижу огни, огни грузовика мигают и исчезают в темноте, и меня скидывает к дверце, а потом кидает к торту и к механику за баранкой.

Механик вцепляется в рулевое колесо, пытаясь с ним совладать и держаться ровно, а свечи будто гаснут. В одну великолепную секунду в тёплом салоне чёрной кожи нет света и наши крики сливаются воедино, на одной и той же глубокой ноте, на одинаково низком стоне сигнала грузовика, и у нас нет контроля над машиной, нет выбора, нет направления и нет спасения, и мы мертвы.

Моё желание сейчас — умереть. Я в мире ничто по сравнению с Тайлером.

Я беспомощный.

Я тупой, и всё, что я делаю, так это хочу это и то, и вот это, пожалуй.

Моя маленькая жизнь. Моя маленькая дерьмовая работа. Моя шведская мебель. Я никогда, нет, никогда не говорил об этом, но до того, как я встретил Тайлера, я хотел купить пса и назвать его «Антураж».

Вот какой хреновой может быть жизнь.

Убей меня.

Я хватаюсь за баранку и возвращаю нас на встречную полосу.

Сейчас.

К эвакуации души приготовиться.

Сейчас.

Механик вырывает колесо, чтобы съехать на обочину, а я вырываю, чтобы, чёрт побери, умереть.

Сейчас. Восхитительное чудо смерти, когда в один момент ты ходишь и говоришь, а потом неожиданно становишься неодушевлённым предметом. Объектом.

Я ничто и даже меньше, чем ничто.

Холодный.

Невидимый.

Я чувствую запах кожи. Мой ремень безопасности перекрутился вокруг меня, будто рукав смирительной рубашки, и когда я пытаюсь сесть, я ударяюсь головой об рулевое колесо. И это больнее, чем может показаться. Моя голова покоится на колене механика, и я гляжу вверх и, присмотревшись, вижу вверху улыбающееся лицо механика, ведущего автомобиль, и вижу звёзды в окошке водителя.

Мои руки и лицо в чём-то липком.

Кровь?

Масляный крем.

Механик смотрит вниз.

— С днём рождения.

Я чувствую дым и вспоминаю о торте.

— Ты чуть руль не сломал своей головой, — говорит он.

И ничего другого, только ночной воздух и запах дыма, и звёзды, и механик, улыбающийся и ведущий машину, моя голова на его колене, и я не думаю, что мне обязательно нужно сесть.

А где торт?

Механик отвечает:

— На полу.

Только ночной воздух и всё более крепкий дым.

Исполнится ли моё желание?

Надо мной улыбается профиль на фоне звёзд: — Эти свечи, — говорит он, — они никогда не потухнут.

В свете звёзд мои глаза привыкают к темноте, и я вижу, что дым поднимается от маленьких огоньков вокруг нас на коврике в салоне.

Глава 16

Механик из бойцовского клуба давит на газ, тихо бесится за баранкой, и у нас ещё что-то остаётся. Что-то невыполненное.

Единственная вещь, которой я должен научиться перед концом цивилизации — это как смотреть на звёзды и рассказывать, куда я иду. Стоит тишина, будто «Кадиллак» движется в глубоком космосе. Мы, должно быть, съехали с шоссе. Трое парней на заднем сиденье то ли вырубились, то ли спят.

— Ты был близок к жизни, — говорит механик.

Он отнимает руку от рулевого колеса и касается длинного шрама, возникшего после того, как я головой врезался в рулевое колесо. Мой лоб так опух, что я жмурюсь от боли, а он пробегает холодными пальцами по всему шраму. «Корниш» подскакивает на кочке, и боль словно старается вырваться из-под черепа, будто тень, злая тень. Наш покорёженный багажник подпрыгивает, а бампер скрипит в тишине, пока мы едем по ночной дороге.

Механик говорит, что буфер висит на волоске: при столкновении он зацепился за бампер грузовика.

Я спрашиваю, сегодняшний вечер является домашним заданием для проекта «Разгром»?

— Частично, — говорит он. — Мне надо совершить четыре человеческих жертвоприношения и загрузиться жиром.

Жиром?

— Для мыла.

Что планирует Тайлер?

Механик начинает говорить, и это чистый Тайлер Дерден.

— Я вижу сильнейших и умнейших мужей, которые жили когда-либо, — говорит он, его профиль виден на фоне звёзд в окне водителя, — эти люди работают на бензоколонках и обслуживают столики.

Его лоб, брови, нос, ресницы, глаза, мягкий подвижный контур рта — всё это выглядит чёрным на фоне звёзд.

— Если бы мы могли собрать этих людей в тренировочных лагерях и взрастить их.

— Всё, что делает пистолет, — это направляет взрыв.

— У нас образовался класс молодых сильных мужчин и женщин, и они хотят отдать свои жизни за что угодно. Реклама заставляет этих людей гоняться за машинами и шмотьём, которое на самом деле им не нужно. Поколения их работают на работах, которые они ненавидят, просто потому, что тогда они смогут купить то, что им не нужно.

— У нашего поколения не было великой войны или великой депрессии, но у нас есть война духовная. Мы совершаем великую революцию против культуры. Великая депрессия — это наше существование. Мы пали духом.

— Мы должны поработить этих мужчин и женщин, чтобы показать им свободу, напугать их, чтобы показать им отвагу.

— Наполеон хвастался, что он может заставить людей пожертвовать своими жизнями за кусочек ленты.

— Представь, мы вызываем удар, и все отказываются работать, пока мы не перераспределим богатства всего мира.

— Представь, что ты охотишься на лося во влажных лесах на склонах каньона у руин Рокфеллер-центра.

— Когда ты сказал о своей работе, — говорит механик, — ты это всерьёз говорил?

Да, всерьёз.

— Вот почему мы сегодня вечером на дороге, — говорит он.

Мы — поисковый отряд. Мы ищем жир.

Мы едем на больничную свалку.

Мы едем в хранилище отходов при станции сжигания, и среди перевязок и забракованных бинтов, и опухолей десятилетней давности, и внутривенных катетеров, и ненужных игл, всякой пугающей мелочи, на самом деле пугающей, среди анализов крови и ампутированных кусков мясца мы найдём больше денег, чем можно заработать за один день, даже если ты водитель дерьмовоза.

Мы найдём денег достаточно, чтобы загрузить этот «Корниш» так, что пузом он будет по земле чиркать.

— Жир, — говорит механик, — жир, который отсосали с богатейших ляжек Америки. Богатейших, жирнейших ляжек мира.

Наша цель — большие красные упаковки с жиром, которые мы свезём на Пейпер-стрит и выварим, и смешаем с щёлоком и розмарином, и продадим лучшим людям, которые заплатили за то, чтобы его отсосали. По двадцать баксов за брусок, это не каждый толстосум может себе позволить.

— Лучший, самый густой жир в мире, жир нашей страны, — говорит он. — Это превращает вечер в одну из проделок Робин Гуда.

Капля воска брызгает на коврик.

— Пока мы здесь, — говорит он, — мы должны посмотреть ещё и вирус гепатита.

Глава 17

И теперь вот появились слёзы, и одна толстая влажная полоска скатывается по стволу пистолета, по скобе, к спусковому крючку, чтобы растечься по моему указательному пальцу. Рэймонд Хессел закрыл глаза, и я посильней нажал пистолетом на его висок, чтобы он постоянно чувствовал давление, и что я — рядом, и что это его жизнь, и он может в любой момент оказаться мёртв.

Это недешёвая пушка, и я задумываюсь, может ли соль испоганить её.

Всё пошло так легко, думаю я. Я сделал всё, что сказал мне механик. Вот зачем нам надо было купить пистолет. Это домашнее задание.

Каждый из нас должен был принести Тайлеру двенадцать водительских удостоверений. Это доказывало, что мы сделали двенадцать человеческих жертвоприношений.

Вечером я припарковался и ждал за углом Рэймонда Хессела, заканчивающего свою смену в круглосуточном универсаме «Корнер», и в районе полуночи он вышел и стал ждать ночной автобус, а я подошёл к нему и сказал: «Привет».

Рэймонд Хессел, Рэймонд ничего не сказал. Возможно, он вообразил, что я пришёл за его деньгами, за его минимальной зарплатой, за четырнадцатью долларами в бумажнике. О Рэймонд Хессел, все твои двадцать три года, начиная с момента, когда ты впервые заплакал… слёзы стекают по стволу пистолета, прижатому к твоей черепушке, это не из-за денег. Не всё случается из-за денег.

Ты даже не сказал «привет».

Ты — это не твой унылый маленький бумажник.

Я сказал, хорошая ночь, холодно, но свежо.

А ты даже не сказал «привет».

Я сказал, не беги, а то мне придётся выстрелить тебе в спину. Я вытащил пушку, а рука у меня в медицинской перчатке, так что если даже пушку будут изучать как бесценный экспонат, на ней не будет ничего, кроме высохших слёз Рэймонда Хессела, двадцатитрёхлетнего белого без особых примет.

И тогда я привлёк твоё внимание. Твои глаза были такими большими, что даже в свете уличных фонарей я увидел, что они зелёные, как антифриз.

Ты отходил назад и назад — с каждым разом, когда пистолет касался твоего лица, всё дальше, как если бы ствол был ужасно горячим или жутко холодным. Пока я не сказал — ни шагу назад, и тогда ты позволил пистолету дотронуться до своего лица, но даже тогда ты вертел головой перед стволом.

Ты отдал мне бумажник, как я и просил.

Твоё имя было Рэймонд К. Хессел — так написано в твоих правах. Ты живешь на 1320, ЮВ Беннинг, квартира А. Должно быть, это цокольный этаж. Они дают квартирам на цокольном этаже буквенные, а не численные обозначения.

Рэймонд К. К. К. К. К. К. Хессел, я с тобой говорю.

Твоя голова отодвигается от пушки, и ты говоришь — да. Да, говоришь, да, ты живёшь на цокольном этаже.

— У тебя ещё фотографии в бумажнике. Тут твоя мать.

Это тяжело для тебя, ты должен открыть свои глаза и посмотреть на фотографию улыбающихся мамы и папы, и увидеть в то же время пистолет, но ты это сделал, и тогда твои глаза закрылись, и ты зарыдал.

Ты идёшь к прекрасному, захватывающему чуду смерти. Сейчас ты личность, а в следующую минуту — неодушевлённый предмет, и мама с папой позвонят старому доктору или кому там ещё и возьмут отпечатки зубов на анализ, потому что от твоего лица останется не так уж много, и мама с папой, ожидавшие от тебя много большего, нет! жизнь нелегка, и всё идёт к тому, что я описываю.

Четырнадцать долларов.

Это, говорю, это твоя мама?

Да. Ты плачешь, хлюпаешь носом и опять плачешь. Ты дрожишь. Да.

У тебя есть читательский билет. У тебя есть карточка из видеопроката. Карточка социального страхования. Четырнадцать долларов наличными. Я хотел взять проездной, но механик сказал брать только водительские удостоверения. Просроченный студбилет.

Ты что-то изучал.

В этот миг ты начинаешь рыдать особенно громко, и поэтому я посильнее вдавливаю ствол в твою щёку, и ты начинаешь отступать, пока я не говорю — не шевелись, или умрёшь прямо здесь. А теперь — что ты изучал?

Где?

В колледже, говорю. У тебя же студбилет.

О, ты не знаешь, шмыгаешь носом, хлюпаешь, и сквозь плач доносится — биологию.

Слушай теперь внимательно, ты умрёшь, Рэймонд К. К. К. Хессел, и умрёшь сегодня вечером. Ты можешь умереть сразу или умирать в течение часа, решаешь ты. Так что соври что-нибудь. Скажи первое, что взбредёт тебе в голову. Придумай что-нибудь. Меня не теребит. У меня пистолет.

И, наконец, ты прислушиваешься и начинаешь вылезать из разбушевавшейся в голове трагедии.

Заполняй форму. Кем хочет быть Рэймонд Хессел, когда вырастет?

Домой, говоришь ты, я хочу домой, пожалуйста.

Чёрта с два, говорю. После всего этого — как бы ты распорядился собственной жизнью? Ты же можешь стать кем захочешь.

Придумай.

Ты не знаешь.

Тогда ты умрёшь, говорю. Ну-ка, поверни голову.

Смерть наступит через десять, девять, восемь се…

Ветеринаром, сказал ты. Ты хочешь быть ветеринаром.

Животные, значит? Для этого тебе надо учиться.

Слишком долго учиться, сказал ты.

Ты можешь оказаться в школе и учиться там до умопомрачения, Рэймонд Хессел, или ты можешь стать мертвецом. Я сунул твой бумажник в задний карман твоих джинсов. Так ты в самом деле решил животных лечить. Я отнял мокрый от слёз ствол от одной щеки и приставил его к другой. Вот кем ты всегда хотел быть, доктор Рэймонд К. К. К. К. Хессел, ветеринаром?

Да.

Беспезды?

Нет. Нет, в смысле, да, беспезды. Да.

Хорошо, говорю, я утыкаю рыло пистолета в подбородок, а потом в нос, и везде остаются блестящие влажные круги.

Так, говорю, возвращайся в школу. Если ты проснёшься завтра утром, то ты найдёшь способ вернуться обратно в школу.

Я оставил мокрые следы на каждой щеке, подбородке и теперь уткнул пистолет в твой лоб. А ведь ты мог быть уже мёртв, говорю.

У меня твоё водительское удостоверение.

Я знаю, кто ты. Я знаю, где ты живёшь. У меня твои права, и я проверю тебя, мистер Рэймонд К. К. Хессел. Через три месяца, затем через шесть месяцев и — через год, и если ты не вернёшься обратно в школу, чтобы стать ветеринаром, ты будешь мёртв.

Ты ничего не говоришь.

Убирайся отсюда, обустраивай свою мелкую жизнь, но помни, что я наблюдаю за тобой, Рэймонд Хессел, и я предпочту убить тебя, чем видеть работающим на этой дерьмовой работе, которая даёт тебе денег только на сыр и просмотр телевизора.

А сейчас я уйду, так что не поворачивайся.

Это одна из вещей, которых ждёт от меня Тайлер.

Слова Тайлера выходят из моих уст.

Я — рот Тайлера.

Я — руки Тайлера.

Все в проекте «Разгром» — часть Тайлера Дердена, и наоборот.

Рэймонд К. К. Хессел, твой обед будет вкуснее всего, что ты ел до этого, а завтрашний день будет прекраснейшим днём в твоей жизни.

Глава 18

Ты просыпаешься в Скай Харбор Интернейшнл.

Переведи стрелки на два часа назад.

Маршрутное такси доставило меня в центр Финикса, и в каждом баре, куда бы я ни зашёл, находятся ребята со швами над бровью, там, где удар взрезал кожу и освободил мясо. Ребята с носами, свёрнутыми в сторону, и они видят дырку в моей щеке, и мы сразу становимся одной семьёй.

Тайлера уже давненько не было дома. Я делаю свою мелкую работу. Летаю из аэропорта в аэропорт, чтобы посмотреть на автомобили, в которых погибли люди. Волшебное путешествие. Миниатюрная жизнь. Миниатюрное мыльце. Миниатюрные сиденья в самолёте.

Куда бы я ни пошёл, я спрашиваю о Тайлере Дердене.

На случай, если я его найду, в моём кармане лежат двенадцать водительских удостоверений — доказательство двенадцати человеческих жертвоприношений.

В каждом баре, куда я захожу, в каждом грёбаном баре я вижу побитых парней. В каждом баре они обнимают меня и хотят поставить пива. Похоже, я уже знаю, какие бары принадлежат бойцовским клубам. Я спрашиваю, не видели ли они парня по имени Тайлер Дерден. Это идиотизм — спрашивать их, если они члены клуба. Первое правило — не говорить о бойцовском клубе. Но они видели Тайлера Дердена? Они говорят, что никогда о нём не слышали, сэр. Но вы можете найти его в Чикаго, сэр. Вероятно, из-за дыры в моей щеке все зовут меня «сэр». И подмигивают.

Ты просыпаешься в О'Хейр и едешь в Чикаго.

Переведи стрелки на час вперёд.

Если ты можешь проснуться в другом месте.

Если ты можешь проснуться в другое время.

Почему ты не можешь проснуться другим человеком?

В каждом баре, куда ни зайди, парни с разбитыми лицами ставят мне пиво. И нет, сэр, они никогда не встречали этого самого Тайлера Дердена. И подмигивают. Они никогда не слышали этого имени. Сэр. Я спрашиваю о бойцовском клубе. Здесь где-нибудь есть бойцовский клуб, чтоб собраться вечером? Нет, сэр. Второе правил бойцовского клуба — не говорить о бойцовском клубе. Парни с разбитыми лицами качают головами. Никогда о таком не слышали. Сэр. Но, возможно, вы можете найти этот самый бойцовский клуб в Сиэттле, сэр. Ты просыпаешься в Мейгс-Филд и звонишь Марле, чтобы узнать, что происходит на Пейпер-стрит. Марла говорит, что все обезьяны-космонавты бреют свои головы. Их электробритвы разогрелись, и весь дом провонял жжёнными волосами. Обезьяны-космонавты используют щёлок, чтобы сжечь отпечатки пальцев.

* * *

Ты просыпаешься в Ситеке.

Переведи стрелки на два часа назад.

Маршрутное такси доставило тебя в деловую часть города, и в первом же баре у бармена на шее какая-то медицинская скоба, которая запрокидывает его голову вверх, так что ему приходится скашивать глаза к фиолетовому разбитому кончику носа, чтобы увидеть тебя и ухмыльнуться.

Бар пуст, и бармен говорит:

— С возвращением, сэр.

Я никогда не был в этом баре, вообще никогда.

Я спрашиваю, знакомо ли ему имя: «Тайлер Дерден».

Бармен ухмыляется, его подбородок упирается в скобу, и он спрашивает: — Это тест?

Да, говорю, это тест. Он встречал Тайлера Дердена?

— Вы останавливались здесь на прошлой неделе, мистер Дерден, — говорит он. — Вы не помните?

Тайлер был здесь.

— Вы были здесь, сэр.

До сегодняшнего вечера я здесь никогда не бывал.

— Ну, если вы так говорите, сэр, — говорит бармен, — но в прошлый четверг, поздним вечером, вы пришли спросить, когда полиция собирается нас закрыть.

В прошлый четверг я не спал всю ночь, бессонница, я не знал, проснулся ли я или ещё сплю. Я проснулся в пятницу утром, поздновато, ужасно устав и с чувством, что я так и не сомкнул глаз.

— Да, сэр, — говорит бармен. — В четверг ночью вы стояли там, где стоите сейчас, и спросили насчёт полицейской облавы, и ещё вы спрашивали, сколько ребят пришлось завернуть при приёме в клуб, который собирается по средам.

Бармен передёргивает плечами и поворачивает свою искалеченную шею, оглядывая пустой бар. Он говорит: — Здесь никто не слышит, мистер Дерден, сэр. В прошлую ночь мы завернули двадцать семь человек. Этот бар всегда пуст после встречи бойцовского клуба.

В каждом баре, куда я заходил на этой неделе, все называли меня «сэр».

В каждом баре, куда я заходил, побитые рожи ребят из бойцовских клубов смотрели на меня с одним и тем же выражением. Откуда незнакомые люди знают меня?

— У вас есть родимое пятно, мистер Дерден, — говорит бармен. — На вашей ноге. Оно выглядит как тёмно-красная Австралия с Новой Зеландией.

Только Марла об этом знает. Марла и мой отец. Даже Тайлер не знает об этом. Когда я иду на пляж, подсовываю эту ногу под себя.

Рак, которого у меня нет, теперь везде.

— Все в проекте «Разгром» знают, мистер Дерден.

Бармен держит руку тыльной стороной ко мне, и на этой тыльной стороне — поцелуй.

Мой поцелуй?

Поцелуй Тайлера.

— Каждый знает о родимом пятне, — говорит бармен. — Это часть легенды. Ты превращаешься в чёртову легенду, парень.

* * *

Я звоню Марле из моей комнате в мотеле в Сиэтле, чтобы спросить, занимались ли мы этим.

По межгороду.

Марла спрашивает:

— Чиво?

Спали вместе.

— Что?!

Ну, у меня вообще с ней секс был?

— Боже святый!

Ну?

— Что ну? — говорит она.

Был ли у нас секс?

— Ты просто кусок дерьма.

У нас был секс?

— Я тебя убью!

Это да или нет?

— Я знала, что это случится, — говорит Марла. — Ты же полный псих. То ты меня любишь. То игнорируешь. Ты спасаешь мою жизнь, а потом варишь мыло из моей матери.

Я ущипнул себя.

Я спрашиваю Марлу, как мы встретились.

— В этой фигне, где у всех рак яичек, — говорит Марла. — А потом ты спас мне жизнь.

Я спас её жизнь?

— Ты спас мою жизнь.

Тайлер спас её жизнь.

— Ты спас мою жизнь.

Я просовываю палец в дырку в щеке и кручу его там. Это достаточно сильная боль, чтобы проснуться.

Марла говорит:

— Ты спас мою жизнь. В отеле «Регент». Я пыталась свести счёты с жизнью. Помнишь?

Ой.

— Той ночью, — говорит Марла, — я сказала, что хочу иметь от тебя ребёнка, чтобы сделать аборт.

Разгерметизация кабины. Мы теряем давление.

Я спрашиваю Марлу, как меня зовут.

Все мы умрём.

Марла говорит:

— Тайлер Дерден. Твоё имя Тайлер Подтирка для Мозгов Дерден. Ты живёшь в 5123 СВ Пейпер-стрит, где по твоим маленьким правилам сейчас бреют головы и прожигают кожу щёлоком.

Я должен хоть немного поспать.

— Ты должен вернуться сюда, ублюдок, — кричит Марла по телефону, — пока эти маленькие тролли не сварили из меня мыло.

Я должен найти Тайлера.

Шрам на руке, я спрашиваю Марлу, откуда он у неё?

— Ты, — говорит Марла. — Ты поцеловал мою руку.

Я должен найти Тайлера.

Я должен чуточку выспаться.

Я должен поспать.

Я должен пойти поспать.

Я говорю Марле «спокойной ночи», и крики Марлы становятся всё дальше, дальше, дальше и уходят, как только я добираюсь до кушетки и вешаю трубку телефона.

Глава 19

Всю ночь напролёт ты витаешь в облаках.

Я сплю? Я вообще спал? Это — бессонница.

Попытайся чуть-чуть расслабляться с каждым выдохом, но твоё сердце по-прежнему бьётся, как сумасшедшее, а мысли с бешеной скоростью проносятся в голове.

Ничто не срабатывает. Ни направленная медитация.

Ты в Ирландии.

Ни подсчёт овец.

Ты подсчитываешь дни, часы, минуты с того момента, когда ты помнишь, что заснул крепким сном. Твой врач смеётся над тобой. Никто ещё от бессонницы не умирал. Лицо выглядит как старое побитое яблоко, и тебе кажется, что ты был мёртв.

В три часа утра в кровати, в мотеле, в Сиэтле — слишком поздно искать группу поддержки для больных раком. Слишком поздно искать маленькие голубые капсулы барбамила или красные, как губная помада, секонала, набор для спуска в Долину Кукол. В три утра ты не можешь пойти в бойцовский клуб.

Тебе нужно найти Тайлера.

Тебе нужно выспаться.

Затем ты просыпаешься, и Тайлер стоит в темноте у твоей кровати.

Ты просыпаешься.

В тот момент, когда ты провалился в глубокий сон, Тайлер стоял, говоря: — Проснись. Проснись, мы решили проблему с полицией в Сиэтле. Проснись.

Комиссар полиции хотел совершить облаву на так называемые бандформирования и ночные боксёрские клубы.

— Не беспокойся, — говорит Тайлер. — Мистер комиссар полиции не будет проблемой, — говорит Тайлер. — Мы теперь схватили его за яйца.

Я спросил, следил ли за мной Тайлер.

— Забавно, — говорит Тайлер. — Я хотел спросить тебя о том же. Ты говорил обо мне с другими людьми, ты, маленький говнюк. Ты нарушил своё обещание.

Тайлер гадал, когда я его вычислил.

— Каждый раз, когда ты засыпал, — говорит Тайлер, — я срывался с места и делал что-нибудь жуткое, дикое и сумасшедшее.

Тайлер становится на колени рядом с кроватью и шепчет: — В прошлый четверг ты заснул, а я взял самолёт до Сиэтла, чтобы осмотреть маленький бойцовский клуб. Чтобы проверить, сколько людей отвернулось от нас, и всё такое. Поиск новых талантов. Проект «Разгром» работает и в Сиэтле.

Палец Тайлера скользит по моему шраму над бровями.

— Проект «Разгром» действует в Лос-Анджелесе и Детройте, большая часть проекта «Разгром» находится в Вашингтоне, округ Коламбия, в Нью-Йорке. Ты не поверишь, но проект «Разгром» есть и в Чикаго.

Тайлер говорит:

— Не могу поверить, что ты нарушил своё обещание. Первое правило — не говорить о бойцовском клубе.

Это было в Сиэтле, на прошлой неделе, когда бармен со скобой на шее сказал ему, что полиция готовится к облаве на бойцовские клубы. Особенно этой облавы жаждал комиссар полиции.

— Получилось так, — говорит Тайлер, — что в наших рядах оказались полицейские, которые зашли в бойцовский клуб и которым это понравилось. У нас есть журналисты, юрисконсульты и прочие законники, и мы знаем всё до того, как оно случится.

Нас собирались закрыть.

— По меньшей мере в Сиэтле, — говорит Тайлер.

Я спрашиваю, что же предпринял Тайлер.

— Что предприняли мы, — говорит Тайлер.

Мы созвали совещание Штурмового Комитета.

— Больше не существует тебя и меня, — говорит Тайлер, — и я думаю, что ты это уже понял.

Мы делим одно тело на двоих. Просто используем каждый в своё время.

— Мы раздали особое домашнее задание, — сказал Тайлер. — Мы сказали: «Принесите мне горячие яички его высокоблагородия — комиссара полиции Сиэтла или как там его».

Я не сплю.

— Да, — говорит Тайлер. — Ты не спишь.

Мы собрали команду из четырнадцати обезьян-космонавтов, и пятеро из них были полицейскими, и все, кто был в парке, где его честь прогуливает собаку по вечерам, — были наши ребята.

— Не беспокойся, — говорит Тайлер. — С собакой всё в порядке.

Вся операция заняла на три минуты меньше, чем на нашей лучшей тренировке. Мы рассчитывали на двенадцать минут. На лучшей тренировке она занимала девять.

Пятеро обезьян-космонавтов держали его.

Тайлер рассказывает мне это, но каким-то образом я понимаю, что уже знаю это.

Трое обезьян-космонавтов стояли на стрёме.

Одна обезьяна-космонавт готовила эфир.

Одна обезьяна-космонавт стаскивала высокочтимые подштанники.

Собака — спаниель, она просто лаяла и лаяла.

Лаяла и лаяла.

Лаяла и лаяла.

Одна обезьяна-космонавт трижды туго обернула резиновой лентой глубокоуважаемое хозяйство у самого корня.

— Одна из обезьян находилась между ног с ножом, — шепчет Тайлер, приближая своё побитое лицо к моему уху. — И я шепчу в высокочтимое ухо комиссара полиции, что лучше бы ему не устраивать облав на бойцовские клубы, или мы поведаем миру о том, что его благородие лишился яиц.

Тайлер шепчет:

— Как далеко вы можете зайти, ваша честь?

Резиновая лента вызывает онемение.

— Как далеко вы сможете продвинуться в политических интригах, если избиратели узнают, что у вас даже хозяйства нет?

К этому моменту его честь находится в полуобморочном состоянии.

Яйца у него — как лёд.

Если закроют хоть один бойцовский клуб, мы разошлём его яйца на восток и на запад. Одно яичко — в «Нью-Йорк Тюнер», а другое — в «Лос-Анджелес Таймер». По одному. В стиле пресс-релиза.

Обезьяна-космонавт вытаскивает кляп изо рта, и комиссар говорит: не надо.

Тогда ему отвечает Тайлер:

— Нам нечего терять, кроме бойцовского клуба.

А у комиссара есть всё.

Всё, что у нас осталось — дерьмо и мусор со всего мира.

Тайлер кивнул обезьяне-космонавту с ножом меж ног комиссара.

Тайлер говорит:

— Представь, что весь остаток своей жизни ты будешь ходить с пустым мешочком.

И комиссар говорит — нет.

И не надо.

Остановитесь.

Пожалуйста.

Ой.

Боже.

Помогите.

Мне.

Помогите.

Нет.

Остановите.

Их.

И обезьяна-космонавт просовывает нож внутрь, но обрезает только резиновую ленту.

Всего шесть минут, и всё кончено.

— Запомни это, — сказал Тайлер. — Люди, которых ты пытаешься раздавить — это всё, на что ты полагаешься. Мы те, кто стирает твою одежду, готовит твою пищу, подаёт тебе обед. Убирает твою кровать. Мы охраняем тебя, пока ты спишь. Водим неотложки. Перенаправляем твои звонки. Мы — повара и водители такси, и мы знаем всё о тебе. Мы обрабатываем твои страховые полисы и расходы на кредитной карте. Мы контролируем всё в твоей жизни.

— Мы — нежеланные дети истории, которых взрастило телевидение, чтобы мы уверовали в то, что будем миллионерам и звёздами кино, и артистами, но мы не стали ими. И мы поняли всё это, — сказал Тайлер. — Так что не тереби нам мОзги.

Обезьяне-космонавту пришлось приглушить запах эфира, потому что комиссар зарыдал, прося лишь об одном — отпустить его.

Другая команда одела и отконвоировала его с собачкой домой. После этого у него была тайна, которую ему пришлось хранить. И, знаешь, мы больше не опасаемся облав на бойцовские клубы.

Его превосходительство ушли домой, отделавшись испугом.

— Каждый раз, когда мы выполняем эти домашние задания, — говорит Тайлер, — ребята из бойцовского клуба, которым нечего терять, вносят всё больший вклад в проект «Разгром».

Тайлер опускается на колени рядом с кроватью и говорит: — Закрой глаза и дай мне свою руку.

Я закрываю глаза, и Тайлер берёт меня за руку. Я чувствую губы Тайлера прямо на шраме от его поцелуя.

— Я сказал, что если ты заговоришь обо мне за моей спиной, ты меня больше никогда не увидишь, — говорит Тайлер. — Мы не два разных человека. Если вкратце, то когда ты просыпаешься, то ты контролируешь тело и можешь называть себя как хочешь, но потом ты засыпаешь, и побеждаю я, и ты становишься Тайлером Дерденом.

Но мы дрались, говорю. В ночь, когда мы придумали бойцовский клуб.

— Ты не со мной дрался, — говорит Тайлер. — Ты так себе это объяснил. Ты дрался со всем, что ненавидишь в этой жизни.

Но я могу видеть тебя.

— Ты спишь.

Но ты арендовал дом. Устроился на работу. Даже на две.

Тайлер говорит:

— Забери свои не обеспеченные деньгами чеки из банка. Я арендовал дом на твоё имя. Я думаю, что ты поймёшь, что почерк на чеках аренды совпадает с почерком на записках, которые ты набирал для меня.

Тайлер тратил мои деньги. Не удивительно, что я всё время находился в минусе.

— И работы, ну что ж, как ты думаешь, почему ты так устал? Гы, никакая это не бессонница. Как только ты засыпал, я забирал твоё тело и шёл на работу или в бойцовский клуб, или ещё куда-нибудь. Тебе ещё повезло, что я не работал заклинателем змей.

Я говорю, а как же Марла?

— Марла любит тебя.

Марла любит тебя.

— Марла не знает разницы между тобой и мной. Когда вы встретились, ты назвался фальшивым именем. Ты никогда не называл настоящего имени в группах поддержки, ты — дерьмо неадекватное. С тех пор, как я спас её жизнь, Марла думает, что тебя зовут Тайлер Дерден.

Хорошо, теперь я понял всё за Тайлер, может, он испарится?

— Нет, — говорит Тайлер, по-прежнему держа меня за руку. — Я исчезну по первому твоему желанию. Я буду по-прежнему жить во время твоего сна, но если ты попробуешь меня надрать и прикуёшь себя к кровати, или примешь большую дозу снотворного, то мы станем врагами. И я тебя достану.

Вот ведь говно. Это мой сон. Тайлер — проекция. Он — дисассоциативное расстройство личности. Психогенетическое помрачение сознания. Тайлер Дерден — моя галлюцинация.

— Дерьмо собачье, — говорит Тайлер. — Возможно, это ты моя шизофреническая галлюцинация.

Я был первым.

Тайлер говорит:

— Да, да, да, ну давай посмотрим, кто будет последним.

Это всё понарошку. Это сон, и я проснусь.

— Тогда просыпайся.

Затем звонит телефон, и Тайлер исчезает.

Солнце пробивается сквозь занавеску.

Это я попросил разбудить меня звонком в семь утра, но когда я поднимаю трубку, там — тишина.

Глава 20

Ускоренная перемотка, полёт назад к Марле и Мыловарне на Пейпер-стрит.

Всё по-прежнему разрушается.

Дома я боюсь заглядывать в холодильник. Представляю себе дюжинами пластиковые пакетики с названиями городов, вроде Лас-Вегаса, Чикаго и Милуоки, где Тайлеру пришлось исполнить свои угрозы. Внутри каждого пакетика — пара грязных кусочков плоти, замороженных до твердокаменного состояния.

В углу кухни обезьяна-космонавт сидит на потрескавшемся линолеуме и изучает себя в ручном зеркальце.

— Я поющее и танцующее дерьмо этого мира, — рассказывает зеркальцу обезьяна-космонавт. — Я — ядовитый побочный продукт, получившийся у Господа при создании Вселенной.

Другие обезьяны-космонавты шляются в саду, подбирая что-то, убивая что-то.

Держа руку на дверце холодильника, я делаю глубокий вдох и пытаюсь сконцентрировать мою просветлённую духовную сущность.

Роса на розах

Звери дяди Диснея

Бьют все по жизни меня (не вполне хайку) [16]

Дверца холодильника приоткрывается на дюйм, когда Марла заглядывает через плечо и спрашивает: — Что у нас на обед?

Обезьяна-космонавт смотрит на себя в зеркальце: — Я — сток и заразная трата ресурсов Творения.

Круг замкнулся.

Ещё месяц назад я боялся, что Марла заглянет в морозилку. Теперь я сам боюсь туда заглядывать.

О Боже. Тайлер.

Марла любит меня. Марла не знает разницы.

— Я рада, что ты вернулся, — говорит Марла. — Надо поговорить.

Ага, говорю. Нам надо поговорить.

Я не могу заставить себя открыть холодильник.

Я — Сжавшаяся Мошонка Джо.

Я говорю Марле, не прикасайся ни к чему в этом холодильнике. Даже не открывай его. Если ты в нём что-нибудь найдёшь, не ешь, или скорми кошке. Кому-нибудь. Обезьяна-космонавт глазеет на нас, и я говорю Марле, что нам надо выйти. Мы поговорим в другом месте.

Вниз по лестнице в подвал, одна обезьяна-космонавт зачитывает другим: — Три способа изготовить напалм.

Во-первых, вы можете смешать равные части бензина и замороженного концентрированного апельсинового сока, — читает обезьяна-космонавт в подвале. — Во-вторых, вы можете смешать равные части бензина и диетической колы; в-третьих, вы можете растворять сухой измельчённый кошачий кал в бензине, пока смесь не загустеет.

Марла и я, мы добираемся автобусом от Мыловарни на Пейпер-стрит к окошку на «Планете Денни», апельсиновой планете.

Это было нечто, о чём говорил Тайлер, с тех пор, как Великобритания закончила исследование Америки и построила колонии, и начертила карты, большинство географических названий оказались второй свежести — двойники английских. Англичане всё назвали. Или почти всё.

Например, Ирландию.

Нью-Лондон, Австралия.

Нью-Лондон, Индия.

Нью-Лондон, Айдахо.

Нью-Йорк, Нью-Йорк.

Смотаемся-ка в будущее.

Когда начнутся исследования космоса дальнего, крупные корпорации откроют все планеты и нанесут их на карты.

Звёздное скопление IBM.

Галактика Филип Моррис.

Планета Денни.

Каждая планета обретёт корпоративную сущность того, кто первым её изнасилует.

Мир Будвайзер.

У нашего официанта — громадная шишка на лбу, и он стоит словно по струнке, пятки вместе.

— Сэр! — говорит наш официант.

— Хотите ли сделать заказ сейчас? Сэр! — говорит он. — Всё, что вы закажете — бесплатно. Сэр!

Ты представляешь запах мочи в супе каждого посетителя.

Два кофе, пожалуйста.

Марла спрашивает:

— Почему он подаёт нам бесплатно пищу?

Официант думает, что я — Тайлер Дерден, говорю.

Тогда Марла заказывает жареных моллюсков и суп из моллюсков и рыбный пирожок и жареного цыплёнка и печёный картофель со всеми добавками и шоколадный торт-шифон.

Через сквозное раздаточное окошко на кухню я вижу трёх поваров, одного со швами над верхней губой, и все они смотрят на Марлу и на меня и шепчут, качая синюшными головами. Я говорю официанту, дайте нам, пожалуйста, чистую пищу. Пожалуйста, не добавляйте никакого мусора в наш заказ.

— В этом случае, сэр, — говорит официант, — я бы не советовал леди есть суп из моллюсков.

Спасибо. Не надо супа из моллюсков. Марла смотрит на меня, и я говорю ей: доверься мне.

Официант поворачивается на каблуках и марширует на кухню с нашим заказом.

Через раздаточное окошко кухни трое поваров показывают мне большие пальцы.

Марла говорит:

— Знаешь, есть и достоинства в том, чтобы быть Тайлером Дерденом.

С настоящего момента, говорю я Марле, она должна следовать за мной везде по ночам и записывать, куда я ходил. С кем я встречался. Кастрировал ли я какую-нибудь важную шишку. Такого сорта пряники.

Я вытаскиваю бумажник и показываю Марле своё водительское удостоверение с моим настоящим именем.

Не Тайлер Дерден.

— Но все знают, что ты Тайлер Дерден, — говорит Марла.

Все, кроме меня.

Никто на работе не зовёт меня Тайлером Дерденом. Мой босс называет меня моим настоящим именем.

Мои родители знают, кто я на самом деле.

— Так почему, — спрашивает Марла, — ты являешься Тайлером Дерденом только для некоторых людей, а не для всех?

Когда я в первый раз встретил Тайлера, я спал.

Я был измотан, съезжал потихоньку с ума, находился в растрёпанных чувствах, и каждый раз, когда садился на самолёт, хотел, чтобы самолёт разбился. Завидовал людям, умирающим от рака. Я ненавидел мою жизнь. Я устал, мне наскучили моя работа и моя мебель, и я не мог изменить положение вещей.

Только покончить с ними.

Я чувствовал себя загнанным в угол.

Я был слишком завершённым.

Я был слишком совершенным.

Я искал выхода из моей маленькой жизни. Одноразовое масло и роль сидящего в самолётном кресле.

Шведская мебель.

Заумное искусство.

Я взял отпуск. Я заснул на пляже, и когда я проснулся, там был Тайлер Дерден, нагой и потный, с налипшим песком, с влажными волосами, закрывавшими лицо.

Тайлер вытягивал брёвна из прибоя и подтягивал их на пляж.

То, что создал Тайлер, это тень гигантской руки, и Тайлер сидел на ладони совершенства, которое он сам же и создал.

И тот миг был всем, что ты вообще можешь ожидать от совершенства.

Возможно, я никогда не просыпался на этом пляже.

Может быть, всё началось, когда я мочился на камень Бларни.

Когда я засыпал, я не спал на самом деле.

За другими столиками «Планеты Денни» я насчитал раз… два, три, четыре, пятерых парней с чёрными скулами или сломанными носами, улыбающихся мне.

— Нет, — говорит Марла, — ты не спишь.

Тайлер Дерден — отдельная личность, которую я создал, и теперь он угрожает мне, пытаясь одержать верх в моей реальной жизни.

— Прямо как мать Ик Тони Перкинса в «Психе», — говорит Марла. — Круто. У каждого свои тараканы. Однажды я встречалась с парнем, который делал себе пирсинг и никак не мог остановиться.

Мне кажется, говорю я, что я засыпаю, и Тайлер начинает действовать при помощи моего тела и побитой рожи, чтобы совершить нечто противоправное. На следующее утро я просыпаюсь ужасно уставшим и побитым, и я уверен, что совсем не спал.

А на следующий день я ложусь спать пораньше.

И в следующую ночь Тайлер работает чуть дольше.

Каждый раз, когда я ложусь всё раньше и раньше, Тайлер бодрствует всё дольше и дольше.

— Но ты — Тайлер, — говорит Марла.

Нет.

Нет, я не он.

Мне всё нравится в Тайлере Дердене, его отвага, его ум. Его выдержка. Тайлер — и забавен, и очарователен, и силён, и независим, и люди смотрят на него, ожидая, что он изменит их мир. Тайлер перспективен и свободен, а я нет.

Я не Тайлер Дерден.

— Это ты, Тайлер, — говорит Марла.

Тайлер и я делим одно тело, и до этого момента я ничего про это не знал. Когда Тайлер занимался сексом с Марлой, я спал. Тайлер бродил где-то, говорил с кем-то, пока я думал, что сплю.

Все в проекте «Разгром» знали меня как Тайлера Дердена.

И если я буду с каждым днём ложиться всё раньше, и спать с каждым утром всё дольше, то в какой-то момент я исчезну.

Я просто усну и никогда не проснусь.

Марла говорит:

— Прямо как эти животные в Ветеринарном центре.

Долина собак. Где даже если они не убьют тебя, если кто-то любит тебя настолько сильно, что возьмёт домой, они всё равно кастрируют тебя.

Я никогда не проснусь, и Тайлер победит.

Официант приносит кофе, щёлкает каблуками и удаляется.

Я принюхиваюсь к кофе. Пахнет кофе.

— И, — говорит Марла, — даже если я всему этому поверю, чего ты от меня-то хочешь?

Чтобы Тайлер не взял власть надо мной, мне нужна Марла, которая бы не давала мне заснуть. Всё время.

Круг замкнулся.

Ночь, когда Тайлер спас ей жизнь, Марла попросила его не дать ей заснуть всю ночь.

В ту секунду, когда я засну, Тайлер победит и случится что-то ужасное.

И если я засну, Марла должна следить за Тайлером. Куда он идёт. Что он делает. Возможно, в течение дня я смогу вмешаться и предотвратить катастрофу.

Глава 21

Его имя Роберт Полсон, и ему сорок восемь. Его имя Роберт Полсон, и Роберту Полсону всегда будет сорок восемь.

На достаточно длительном промежутке времени вероятность выживания каждого из нас стремится к нулю.

Большой Боб.

Огромный чизбургер. Эта туша была на задании — холодный взлом. Тайлер проник таким образом в мой кондоминиум, чтобы взорвать всё при помощи самодельного динамита. Берёшь пузырёк с охладителем, R-12, если его ещё можно достать из-за этих озоновых дыр и прочей фигни, или R-134а, и капаешь на цилиндр замка, пока не заморозишь.

На задании по холодному взлому ты капаешь на замок телефона-автомата или паркометра, или автомата по продаже газет. Затем используешь молоток и холодное зубило, чтобы выбить цилиндр из замка.

На обычном задании по сверлению-заполнению ты сверлишь дырку в телефоне-автомате или банкомате, а затем суёшь туда масляную магистраль и используешь шприц для масляных работ, чтобы закачать в цель тавот или ванильный пудинг, или пластоцемент.

Не то чтобы проекту «Разгром» требовалось набить карманы мелочью. Мыловарня на Пейпер-стрит была завалена заказами. Господь помог нам, когда наступили праздники. Домашнее задание требовалось для укрепления твоих нервов. Тебе нужна хитрость. Тебе надо внести свой вклад в проект «Разгром».

Вместо зубила можно использовать электродрель. Это тоже хорошо работает и даже — тише.

Это была беспроводная электродрель, которую полиция приняла за пистолет в ту ночь, когда убили Большого Боба.

Ничто не связывало Большого Боба с проектом «Разгром», бойцовским клубом или мылом.

В его кармане был бумажник, а в бумажнике — его фотка — здоровенного и на первый взгляд голого с лентой для позирования на каком-то соревновании. Это была тупая жизнь, говорил Боб. Ты слепнешь от огней на сцене, глохнешь от звукоусилителей, пока судья приказывает — расслабьте правый квадрант, напрягитесь и замрите.

Покажите руки так, чтобы мы их видели.

Левая рука, напрягите бицепс и замрите.

Стоять.

Бросай оружие.

Это было лучше, чем реальная жизнь.

На его руке был шрам от моего поцелуя. От поцелуя Тайлера. Скульптурная стрижка Большого Боба была выброшена, так как он обрился налысо, а отпечатки пальцев были сожжены щёлоком. Лучше оказаться побитым, чем арестованным, потому что если тебя арестуют, ты выбываешь из проекта «Разгром», и больше уж — никаких домашних заданий.

На одну минуту Роберт Полсон стал тёплым центром, вокруг которого сгрудилась жизнь из этого мира, а миг спустя Роберт Полсон стал неодушевлённым предметом. После выстрела полиции, восхитительного чуда смерти.

В каждом бойцовском клубе по вечерам руководитель бродит в темноте за спинами толпы, глазеющей друг на друга сквозь пустой центр подвала бойцовского клуба, и выкрикивает: — Его имя Роберт Полсон.

И толпа подхватывает:

— Его имя Роберт Полсон.

Руководители выкрикивают:

— Ему сорок восемь лет.

И толпа подхватывает:

— Ему сорок восемь лет.

Ему сорок восемь лет, и он был частью бойцовского клуба.

Ему сорок восемь лет, и он был частью проекта «Разгром».

Только в смерти мы обретаем свои имена, и только в смерти мы больше не часть борьбы. В смерти своей мы становимся героями.

И толпа подхватывает:

— Роберт Полсон.

И толпа подхватывает:

— Роберт Полсон.

И толпа подхватывает:

— Роберт Полсон.

Вечером я иду в бойцовский клуб, чтобы закрыть его. Я стою под одинокой лампочкой в центре комнаты, и клуб приветствует меня. Для всех присутствующих я — Тайлер Дерден. Умный. Сильный. Во плоти. Я поднимаю руки, чтобы успокоить их, и предлагаю называть ночь ночью. Идите домой сегодня вечером и забудьте о бойцовском клубе.

Я думаю, что бойцовский клуб свою службу сослужил, не так ли?

Проект «Разгром» отменяется.

Я слышал, что по телеку сегодня хороший футбол.

Сотня человек глазеет на меня.

Человек умер, говорю я. Игра окончена. Это больше не смешно. И тогда из темноты, из внешнего круга за толпой доносится голос: — Первое правило бойцовского клуба — не говорить о бойцовском клубе.

Я ору, убирайтесь домой!

— Второе правило бойцовского клуба — не говорить о бойцовском клубе.

Бойцовский клуб отменяется! Проект «Разгром» отменяется.

— Третье правило — дерутся только двое.

Я Тайлер Дерден, кричу я. Я приказываю вам выметаться!

Никто не смотрит на меня. Люди просто глазеют друг на друга через пустой центр комнаты.

Голос руководителя медленно плывёт по комнате. Дерутся двое. Без рубашек. Без ботинок.

Драка длится, длится, длится столько, сколько потребуется.

Представьте, что то же самое происходит в сотне городов на полудюжине языков.

Правила заканчиваются, а я по-прежнему стою в центре под лампочкой.

— Зарегистрированные на первую схватку, занимайте ринг, — доносится голос из темноты. — Очистить центр клуба.

Я не двигаюсь.

— Очистить центр клуба!

Я не двигаюсь.

Единственная лампочка отражается в темноте сотни пар глаз, все они смотрят на меня и ждут. Я пытаюсь посмотреть на каждого из них так, как это делает Тайлер. Выбрать лучших бойцов для тренировок в проекте «Разгром». Кого бы из них Тайлер пригласил, чтобы работать в Мыловарне на Пейпер-стрит?

— Очистить центр клуба!

Это установленная процедура бойцовского клуба. После трёх приказов от руководителя отделения меня должны выкинуть из клуба.

Но я Тайлер Дерден. Я придумал бойцовский клуб. Бойцовский клуб — моя идея. Я написал правила. Никого из вас не было бы здесь, если бы я захотел. И я говорю, что это надо прекратить!

— Подготовиться к выселению члена клуба по счёту «один». Три, два, один.

Кольцо людей сжимается вокруг меня, две сотни рук хватаются за каждый дюйм моих рук и ног, и меня несут к свету.

К отлёту души приготовиться. Пять, четыре, три, два, один.

Меня передают поверху, из рук в руки, толпа несёт меня к двери. Я плыву. Я лечу.

Я кричу, что бойцовский клуб — мой. Проект «Разгром» — моя идея. Вы не можете выкинуть меня. Я контролирую всё. Идите домой.

Голос руководителя отделения:

— Зарегистрированные на первую схватку, займите центр. Сейчас же!

Я не ухожу. Я не сдаюсь. Я могу с этим справиться. Я руковожу всем этим.

— Выселить члена бойцовского клуба, немедленно!

Эвакуировать душу.

И я медленно выплываю за дверь в ночь со звёздами над головой и холодным воздухом и сажусь на холодный бетон парковки. Все руки опускаются, за мной хлопает дверь, её закрывают на задвижку. В сотне городов бойцовский клуб собирается без меня.

* * *

Годами я хотел выспаться. Вроде как соскальзываешь, сдаёшься, падаешь замертво. Теперь сон — это последнее, чего я хочу.

Я с Марлой в комнате 8G в отеле «Регент». Со всеми этими стариками и вонючками, закрывшимися в своих маленьких комнатушках, каким-то образом моё отчаяние приобретает характер общепринятой нормы.

— Слушай, — Марла говорит, сев по-турецки на своей кровати и выдавив полудюжину стимулирующих пилюль из их пластиковых ячеек. — Однажды мне пришлось встречаться с парнем, которого мучали ужасные кошмары. Он тоже спать не мог.

Что же произошло с этим парнем?

— А, он умер. Инфаркт. Передоз. Слишком много амфетаминов, — говорит Марла. — Ему было всего девятнадцать.

Спасибо, что поделилась.

Когда мы вошли в отель, парень за стойкой в фойе был лыс наполовину — волосы вырваны с корнем. А на скальпе свежие царапины, и он поздоровался со мной. Стариканы, которые смотрели телевизор в фойе, обернулись, чтобы посмотреть, кого это парнишка назвал «сэр».

— Добрый вечер, сэр.

Я могу представить, что сейчас он названивает в штаб проекта «Разгром» и даёт отчёт о моём местонахождении. У них карта города на всю стену, и они отмечают мои передвижения флажками на булавках. Я чувствую себя окольцованным, будто гусь перелётный из «Дикого Королевства».

Они все за мной следят и записывают.

— Ты можешь принять шесть таблеток и тебя не пронесёт, — говорит Марла. — Только принимать их надо задницей.

Ох, как приятно.

Марла говорит:

— А меня они уже не теребят. Попозже мы раздобудем что-нибудь посильней. Настоящую наркоту вроде «распятия», «чёрной красавицы» или «аллигаторов».

Я не суну эти пилюли себе в жо.

— Тогда прими две штуки.

Куда закатимся?

— В боулинг. Открыто всю ночь, и они тебе там заснуть не дадут.

Везде, куда бы я ни пошёл, люди на улице думают, что я Тайлер Дерден.

— Вот почему водитель автобуса прокатил нас бесплатно?

Ага. И вот почему два парня освободили для нас свои места.

— И что ты об этом думаешь?

Я не думаю, что этого всего достаточно, чтобы скрыться. Мы должны сделать что-то, чтоб избавиться от Тайлера.

— А однажды я встречалась с парнем, которому нравилось надевать мои шмотки, — говорит Марла. — Ну, знаешь, платья. Шляпы с вуалью. Мы могли бы переодеть тебя и проскочить.

Я не трансвестит и не сую пилюли в задницу.

— Это хуже, — говорит Марла. — Я встречалась с кексом, который хотел, чтобы я устраивала лесбийскую любовь с его надувной куклой.

Могу представить себя в одной из историй Марлы.

Я встречалась с парнем, у которого было раздвоение личности.

— Я встречалась с другим перцем, он использовал всякие системы для удлинения члена.

Я спрашиваю, сколько времени?

— Четыре утра.

Через три часа я должен быть на работе.

— Прими свои пилюли, — говорит Марла. — Если бы ты был Тайлером и всё такое, они пустили бы нас в боулинг на халяву. Слушай, прежде чем мы избавимся от Тайлера, давай смотаемся по магазинам? У нас будет клёвая машина. Шмотки. Сидюки. По крайней мере, в этом есть и свои плюсы — вся эта халява.

Марла.

— Ладно, забудь.

Глава 22

Старая поговорка, та, где говорится, что ты всегда убиваешь того, кого любишь, так вот, она работает и в обратную сторону.

Работает в обе стороны.

Этим утром я пошёл на работу и натолкнулся на полицейское оцепление между зданием и парковкой, а полицейские стояли в дверях, записывая показания моих коллег по работе. Каждого, кто мимо проходил.

Я даже не вышел из автобуса.

Я — Холодный Пот Джо.

Из автобуса я вижу, что окна от пола до потолка на третьем этаже, где располагается мой офис, выбиты, а внутри пожарник в грязном жёлтом плаще, отбивающий обгоревшую панель в оплавившемся потолке. Дымящийся стол выползает дюйм за дюймом из окна, его толкают двое пожарных, а потом он скользит и переворачивается и быстро пролетает три этажа — падает прямо на тротуар, и я скорее чувствую, как он упал, чем слышу.

Раскалывается, раскрывается и по-прежнему дымится.

Я — Комок в Желудке Джо.

Это мой стол.

Я знаю, что мой босс мёртв.

Три способа изготовить напалм. Я знал, что Тайлер собирается убить моего босса. К тому же я чувствовал запах бензина на своих ладонях, когда я сказал, что хочу уволиться, чёрт, я дал ему разрешение. Будь как дома.

Убей моего босса.

Ох, Тайлер.

Я знаю, что компьютер взорвался.

Я знаю это, потому что Тайлер знает это.

Я не хочу знать это, но можно использовать ювелирное сверло, чтобы просверлить дыру в верхней части монитора. Все обезьяны-космонавты знают это. Я набирал записки Тайлера. Это новая версия бомбы из электрической лампочки, когда ты сверлишь отверстие в лампочке и заполняешь баллон бензином. Заткни дыру воском или силиконом, а потом вверни лампочку в гнездо и позволь кому-нибудь зайти в комнату и щёлкнуть выключателем.

А в кинескопе монитора поместится намного больше бензина, чем в лампочке.

Электронно-лучевая трубка, ты или снимаешь пластиковую мишуру вокруг трубки, это довольно просто, или работаешь через вентиляционные отверстия, которые обычно располагаются сверху.

Первым делом надо отключить монитор от источника питания и от компьютера.

Это работает и с телевизорами.

Просто пойми, если проскочит искра, даже от статического электричества с ковра — ты мёртв. Орущий и сгоревший заживо мертвец.

Электронно-лучевая трубка может держать до трёхсот вольт остаточного напряжения в выключенном состоянии, так что первым делом надо тяжёлой отвёрткой разрядить все ёмкости. Если вы умерли в этот момент, значит, вы взяли отвёртку с неизолированной ручкой.

Внутри электронно-лучевой трубки вакуум, так что когда вы просверлите отверстие, трубка начнёт засасывать воздух, вроде как вздохнёт или тихонько засвистит.

Рассверлите маленькую дырочку свёрлами большего диаметра, пока вы не сможете просунуть воронку. Затем заполните трубку вашей любимой взрывчаткой. Неплох самодельный напалм. Бензин, смешанный с замороженным концентратом апельсинового сока или кошачьим дерьмом.

Неплохо взрывается смесь перманганата калия и сахарной пудры. Идея в том, чтобы смешать один ингредиент, который очень быстро горит, с други, который обеспечит достаточное количество кислорода для горения. Эта штука горит так быстро, что её процесс горения вернее назвать взрывом.

Перекись бария и цинковая пыль.

Нитрат аммиака и алюминиевый порошок.

Анархия в новом стиле.

Нитрат бария под серным соусом с гарниром из древесного угля. Это — порох.

Приятного аппетита.

Набей монитор этим под завязку, и когда кто-нибудь включит напряжение, пять или шесть фунтов пороха разорвутся перед их лицом.

Проблема в том, что босс мне, в общем-то, нравился.

Если ты мужчина, христианин и живёшь в Америке, то твой отец — модель для Бога. А иногда ты находишь отца в своей карьере.

Кроме того, Тайлеру мой босс не нравился.

Полиция будет искать меня. Я был последним, кто выходил из здания в прошлую пятницу. Я проснулся за столом, а на столе уже влажные пятна от моего дыхания, и Тайлер звонит по телефону, говоря: — Выходи. У нас есть машина.

У нас есть «кадиллак».

Бензин был на моих руках.

Механик из бойцовского клуба спрашивал, чего бы вы хотели перед смертью?

Я хотел избавиться от работы. Я дал Тайлеру разрешение. Присаживайтесь. Убейте моего босса.

От моего взорванного офиса я поехал на автобусе на развилку с конечной остановкой. Отсюда прямая дорога до пустых автостоянок и вспаханных полей. Водитель вытаскивает обед из пакета, термос и смотрит на меня в зеркальце.

Я пытаюсь представить, куда я могу пойти, чтобы копы меня не выследили. С заднего сиденья я вижу примерно двадцать человек, сидящих между мной и водителем. Я насчитал двадцать затылков.

Двадцать бритых голов.

Водитель поворачивается и говорит мне, сидящему на заднем сиденье: — Мистер Дерден, сэр, я восхищён тем, что вы делаете.

Я никогда его раньше не видел.

— Вы должны извинить меня, — говорит водитель. — Комитет говорит, что это была ваша личная идея, сэр.

Бритые головы поворачиваются одна за другой. Затем встают. У одного в руке кляп, и ты чувствуешь запах эфира. У ближайшего охотничий нож. Этот самый с ножом — механик из бойцовского клуба.

— Вы храбрый человек, — говорит водитель автобуса. — Подумать только, сделать себя домашним заданием.

Механик говорит водителю автобуса: — Заткнись, — и: — Эй, на стрёме, не облажайтесь.

Ты знаешь, что у одной из обезьян-космонавтов есть резиновая лента, чтобы обмотать твои яйца. Они заполнили всю переднюю часть автобуса.

Механик говорит:

— Расклад вы знаете, мистер Дерден. Вы сами это сказали. Вы сказали, что если кто-нибудь попытается закрыть клуб, даже вы, мы должны ему яйца оторвать.

Помидоры.

Шары.

Гонады.

Хозяйство.

Huevos.

Представь лучшую свою часть замороженной в пакетике из-под сэндвичей на Мыловарне на Пейпер-стрит.

— Вы знаете, что с нами драться бесполезно, — говорит механик.

Водитель автобуса жуёт сэндвич и рассматривает нас в зеркало.

Завывает полицейская сирена, она приближается. Вдалеке на поле грохочет трактор. Птички. Заднее окошко в автобусе полуоткрыто. Облака. Высокая трава на краю остановки. А в травах жужжат пчёлы и мухи.

— На этот раз это не просто угроза, мистер Дерден. На этот раз мы должны их отрезать.

Водитель автобуса говорит:

— Полиция.

Сирена слышна где-то перед автобусом.

С чем мне приходится бороться?

Полицейская машина подъезжает к автобусу, огни мигают голубым и красным, и кто-то за автобусом кричит: — Всем оставаться на местах!

И я спасён.

Вроде того.

Я могу рассказать копам о Тайлере. Я расскажу им всё про бойцовский клуб, и, возможно, я пойду в тюрягу, и тогда проект «Разгром» станет их проблемой, а я не буду пялиться на ножик.

Полицейские поднимаются по ступенькам автобуса, и первый говорит: — Уже отрезали?

А второй говорит:

— Быстрее, тут ордер на его арест.

Он снимает шляпу и говорит, обращаясь ко мне: — Ничего личного, мистер Дерден. Это удовольствие — наконец-то повстречать вас.

Я говорю, вы все совершаете большую ошибку.

Механик отвечает:

— Вы сказали нам, что наверняка это произнесёте.

Я не Тайлер Дерден.

— Вы и про это тоже говорили.

Я меняю правила. У вас остаётся бойцовский клуб, но мы больше никого и никогда кастрировать не будем.

— Да, да, да, — говорит механик. Он на полпути и выставил перед собой нож. — Вы предупредили, что определённо скажете это.

Хорошо, я Тайлер Дерден. Я. Я Тайлер Дерден, я устанавливаю правила, и я говорю — положи нож.

Механик бросает через плечо:

— Какой у нас рекорд по «отрежь-и-убегай»?

Кто-то отвечает:

— Четыре минуты.

Оба копа уже поднялись в автобус, один из них смотрит на часы и говорит: — Секундочку. Сейчас стрелка до двенадцати добежит.

Коп говорит:

— Девять.

— Восемь.

— Семь.

Я рыбкой вылетаю в открытое окно.

Животом я падаю на тонкую металлическую раму, и за моей спиной орёт механик: — Мистер Дерден! Вы нам время похерите!

Наполовину свисая из окошка, я хватаюсь за чёрную резину задней покрышки. Пытаюсь вытянуться, хватаясь за обод. Кто-то хватает меня за ноги и тащит назад. Я кричу маленькому трактору вдали: — Эй!

И:

— Эй!

Моё лицо горит, к нему кровь прилила, я ведь вверх ногами болтаюсь. Я вытягиваю себя. Руки вокруг моих колен втягивают меня обратно. Мой галстук бьёт меня по лицу. Пряжка ремня зацепилась за раму. Пчёлки и мухи в травах высоких в дюймах от глаз и моей головы. Я ору: — Эй!

Руки хватают меня за штаны, втягивая меня назад и снимая брюки.

Кто-то в автобусе вопит:

— Одна минута!

Мои туфли слетают с ног.

Моя пряжка улетает с рамы.

Руки хватают меня за ноги. Рама жарит мой голый живот, разогревшись от солнца. Моя рубашка белая волной вздымается и падает, накрыв главу мою и плечи, а руки всё ещё хватаются за обод, и я ору: — Эй!

Мои ноги вытянуты назад и сложены вместе. Мои штаны слетели с ног моих, исчезли. Солнце светит тёплым светом в задницу.

Кровь молотом стучит в башке, глаза закатываются от давления, и всё, что вижу я — рубашка белая, с лица свисающая. Трактор где-то шумит. Пчёлы жужжат. Где-то. Всё откатывается на миллион миль. Где-то за миллион миль от меня вопль: — Две минуты!

Рука проникает меж ног моих, ощупывая меня.

— Не сделайте ему больно, — говорит кто-то.

Руки у колен моих — на расстоянии в миллион миль от меня. Представьте их находящимися в конце долгой-предолгой дороги. Направленная медитация.

Не представляйте раму окна, или как постылый жаркий нож обрубит тебе корни.

Не представляй себе команду мужиков, раздвигающих твои ноги.

За миллион миль от тебя, за хренлион миль, грубая тёплая рука охватывает фундамент твой и тащит тебя обратно, и что-то стискивает тебя все сильнее, сильнее и сильнее.

Резиновая лента.

Ты в Ирландии.

Ты в бойцовском клубе.

Ты на работе.

Ты где угодно, кроме этого места.

— Три минуты!

Кто-то вдали кричит:

— Вы знаете расклад, мистер Дерден. Не теребите мОзги бойцовскому клубу.

* * *

Тёплая рука под тобой. Холодное прикосновение ножа. Рука под твоей грудной клеткой. Терапевтический физический контакт. Время обняться. И эфир прижимают к твоему носу и рту. Затем ничто и меньше, чем ничто. Забвение.

Глава 23

Взорванная оболочка моего выгоревшего кондоминиума — черна как космос дальний и выглядит, словно руины, парящие над маленькими огнями большого города. Окон нет, и только жёлтая полицейская лента, огораживающая место преступления, дрожит и извивается на краю пятнадцатиэтажной пропасти.

Я просыпаюсь на бетонном подполе. Когда-то тут был кленовый паркет. Были картины на стенах — до взрыва. Была шведская мебель. До Тайлера.

Я одет. Я сую руку в карман и чувствую это.

Я цел.

Напуган, но невредим.

Подойди к краю, пятнадцать этажей над стоянкой, взгляни на огни города, звёзды, и ты ушёл.

Это всё так далеко от нас.

* * *

Здесь, в милях, разделяющих Землю и звёзды, я чувствую себя одним из этих животных, которых в космос дальний запускали.

Собаки.

Обезьяны.

Люди.

Ты просто делаешь свою маленькую работу. Потяни за рычаг. Нажми на кнопку. Ты ничего на самом деле не понимаешь.

Мир сходит с ума. Мой босс мёртв. Дома у меня нет. Моя работа исчезла. А я за всё это в ответе.

Ничего не осталось.

Я задолжал в банке.

Шагни через край.

Между мной и забвением — полицейская лента-ограждение.

Шагни через край.

Что ещё остаётся?

Шагни через край.

А там Марла.

Тогда перепрыгни через край.

Там Марла, она в центре всего этого, и сама об этом не знает.

И она любит тебя.

Она любит Тайлера.

Она не знает разницы.

Кто-то должен ей рассказать. Уходи. Уходи. Уходи.

Спасайся. Ты спускаешься в лифте в фойе, и швейцар, которому ты никогда не нравился, теперь он улыбается, а во рту трёх зубов недостаёт, и говорит: — Добрый вечер, мистер Дерден. Такси? Вы себя хорошо чувствуете? Не хотите ли позвонить?

Ты звонишь Марле в отель «Регент».

Клерк в «Регенте» говорит:

— Одну секундочку, мистер Дерден.

Марла на линии.

Швейцар за твоим плечом прислушивается. Клерк в «Регенте», возможно, также слушает. Ты говоришь, Марла, нам надо поговорить.

А Марла отвечает:

— Слушай, дерьмоед…

Ты можешь находиться в опасности, говоришь ты. Ты заслуживаешь того, чтобы знать, что происходит. Ты должна встретиться со мной. Мне надо поговорить.

— Где?

Ей следует идти в то место, где мы впервые встретились. Вспоминай. Вспомнила?

Белый исцеляющий светлый шар. Дворец с семью дверьми.

— Усекла, — говорит. — Я буду там через двадцать минут.

Будь там.

Ты вешаешь трубку, и швейцар говорит: — Я могу заказать такси, мистер Дерден. Бесплатно, куда бы вы ни поехали.

Мальчики из бойцовского клуба следят за тобой. Нет, говоришь ты, такая хорошая ночь, я лучше пешочком.

Это субботняя ночь, ночь рака кишечника в подвале первой методистской церквы, и когда ты приходишь туда — Марла уже там.

Марла Сингер курит свою сигарету. Марла Сингер выкатывает свои глаза. Черноокая Марла Сингер.

Ты садишься на лохматый ковёр по сторонам медитативного круга и пытаешься вызвать покровительствующее тебе животное, пока черноглазая Марла пялится на тебя. Ты закрываешь свои глаза и переносишься в дворец с семью дверьми, и ты по-прежнему чувствуешь на себе взгляд Марлы. Ты баюкаешь своё внутреннее дитя.

Марла пялится.

Время обняться.

Открой свои глаза.

Мы должны выбрать партнёра.

Марла пересекает комнату в три быстрых шага и бьёт меня по лицу — со всего маху.

Полностью открыться друг другу.

— Ах ты грёбаный говнюк и жополиз, — говорит Марла.

Вокруг нас все стоят, замерев. Смотрят.

А затем оба кулака Марлы избивают меня — где только можно.

— Ты кого-то замочил, — орёт она. — Я звонила в полицию, и они будут здесь с минуты на минуты.

Я хватаю её за запястья и говорю, что, возможно, полиция приедет, но скорее всего — нет.

Марла выворачивается и говорит, что полиция спешит сюда, чтобы посадить меня на электрический стул и поджарить мои глазные яблоки или, по крайней мере, сделать мне смертельную инъекцию.

Будто пчела ужалила.

Передозировка фенобарбитала натрия, и ты засыпаешь. Вроде как собачка из Собачьей Долины.

Марла говорит, что видела, что я кого-то сегодня убил.

Если она имеет в виду моего босса, говорю, да, да, да, да, я знаю, полиция знает, все уже смотрят на меня уничтожающе, но это Тайлер убил моего босса.

У меня и Тайлера просто совпадают отпечатки пальцев, но этого никто не понимает.

— Ах ты дерьмоед, — говорит Марла и показывает на свой синяк под глазом. — Просто потому что тебе и твоим ученичкам нравится избивать людей, так вот, если ещё раз ко мне прикоснёшься, ты труп.

— Я видела, как ты застрелил вечером человека.

Нет, это была бомба, говорю, и случилось это утром. Тайлер просверлил монитор и наполнил бензином или чёрным порохом.

Все ребята с настоящим раком кишечника стоят вокруг нас и глазеют.

— Не, — говорит Марла. — Я шла за тобой до Прессман-отеля, и ты был там официантом на одной из этих вечеринок с таинственным убийством.

Вечеринка с таинственным убийством — богачи собираются в отеле на большой обед и разыгрывают нечто в духе Агаты Кристи. В какой-то момент между селёдкой под шубой и седлом дикого кабана свет на минуту вырубается, и кого-то понарошку убивают. Предполагается, что это смешно и вообще — выглядит. Вроде как смерть, всё-таки.

А весь остаток вечера гости пьют их мадеру консоме и пытаются вычислить, кто из них псих и убийца.

Марла орёт:

— Ты застрелил особого представителя мэра по переработке вторсырья!

Тайлер застрелил особого представителя мэра по чему-то-там.

Марла говорит:

— И у тебя даже рака нет!

Оппаньки.

Щёлк пальцами и всё.

Все смотрят.

Я ору, у тебя тоже рака нет!

— Он ходил сюда два года, — вопит Марла, — а сам здоров, как бык!

Я пытаюсь спасти твою жизнь!

— Что? Почему это мою жизнь надо спасать?

Потому что ты ходишь за мной. Потому что ты пошла за мной вечером, потому что ты видела, как Тайлер Дерден убил кого-то, и Тайлер убьёт любого, кто угрожает проекту «Разгром».

Всех в комнате будто выдернули из их маленьких трагедий. Их маленьких раковых заболеваний. Даже люди, которые шляются под обезболивающим, смотрят настороженно, широко раскрыв глаза.

Я говорю толпе, мол, мне очень неловко. Я не подразумевал ничего такого, вредоносного. Нам надо идти. Мы поговорим снаружи.

И все восклицают:

— Нет! Останьтесь! Как же так?

Я никого не убивал, говорю. Я не Тайлер Дерден. Он — другая сторона моей расщеплённой личности. Я говорю, кто-нибудь киношку «Сибилла» смотрел?

Марла говорит:

— Так кто собирается меня убить?

Тайлер.

— Ты?

Тайлер, говорю, но я могу позаботиться о Тайлере. Тебе надо только следить за членами проекта «Разгром». Тайлер мог дать им приказ следить за тобой или похитить тебя, или ещё что-нибудь в этом роде.

— И почему я должна этому верить?

Оппаньки.

Я говорю, мне кажется, что ты мне нравишься.

Марла говорит:

— Не любовь?

Это тонкий момент, говорю. Не гони лошадей.

Все, кто смотрит, улыбаются.

Я должен идти. Я должен выбраться отсюда. Я говорю, следи за бритоголовыми парнями; ребятами, которых, как тебе кажется, недавно били. Синяки под глазами. Зубов нет. Такие пряники.

И Марла говорит:

— Так куда ты собираешься?

Я собираюсь позаботиться о Тайлере Дердене.

Глава 24

Его звали Патрик Мэдден, и он был особым представителем мэра по переработке вторсырья. Его звали Патрик Мэдден, и он был противником проекта «Разгром».

Я выхожу в ночь из первой методистской церквы, и всё возвращается ко мне.

Все вещи, которые знал Тайлер, возвращаются ко мне.

Патрик Мэдден составил список баров, где проводятся встречи бойцовских клубов.

Неожиданно я понимаю, как запускается кинопроектор. Я знаю, как взламывать замки, и как Тайлер арендовал дом на Пейпер-стрит перед тем, как он явился мне на пляже.

Я знаю, отчего случился Тайлер. Тайлер любил Марлу. С самой первой встречи, как я её встретил, Тайлер, или какая-то часть меня, нуждался в Марле.

Не то, чтобы это имело значение. Тем более — сейчас. Но все детали возвращаются ко мне, когда я иду сквозь ночь к ближайшему бойцовскому клубу.

По субботам в баре «Оружейная палата» собирается бойцовский клуб. Ты можешь найти этот бар в списке, который составил Патрик Мэдден, бедный мёртвый Патрик Мэдден.

Сегодня вечером я пошёл в «Оружейку», и, когда я вошёл, толпы разошлись передо мной, будто ширинка на джинсах. Для всех я был Тайлер Дерден Великий и Могучий. Бог и отец.

Все вокруг меня шептали:

— Добрый вечер, сэр.

— Добро пожаловать в бойцовский клуб, сэр.

— Благодарим вас за то, что вы присоединились к нам, сэр.

Я и моё жуткое лицо только начали заживать. Дыра на моём лице улыбается с моей щеки. Насмешка над моим настоящим ртом.

Так как я Тайлер Дерден, и можете поцеловать меня за это в задницу, я вызвал на бой всех в клубе. Пятьдесят схваток. Схватки проходят одна за другой. Без ботинок. Без рубашек.

Схватки длятся столько, сколько требуется.

И, если Тайлер любит Марлу…

Я люблю Марлу.

То, что происходит, не описать словами. Я хочу загадить пляжи Франции, которых никогда не увижу. Представьте лося, пробирающегося сквозь влажные леса на склонах каньона вокруг Рокфеллер-центра.

В первой схватке парень захватывает меня в двойной нельсон и расшибает моё лицо, разрывает щёку, дыру в щеке о бетонный пол, пока мои зубы не ломаются и не вонзаются в язык своими корнями.

Теперь я могу вспомнить Патрика Мэддена, мертвого на полу, маленькую фигурку его жены, просто маленькую девочку с шиньоном. Его жена хихикала и пыталась влить шампанское меж губ своего мёртвого мужа.

Жена сказала, что фальшивая кровь слишком, слышите, слишком красная. Миссис Патрик Мэдден опустила два пальчика в лужицу крови подле её мужа и затем облизала их.

Зубы впились в мой язык, я чувствую кровь.

Миссис Патрик Мэдден почувствовала кровь.

Я помню, как стоял на задворках вечеринки с таинственным убийством, а официантствующие обезьяны-космонавты стояли вокруг меня как телохранители. Марла в её платье с узором из тёмных роз как на обоях наблюдала с другого конца бальной залы.

Моя вторая схватка, парень упёр колено меж моих лопаток. Парень сложил обе мои руки за спиной и бьёт меня грудью о бетонный пол. И я слышу, как с одной стороны хрустнула ключица.

Я хочу пойти в Британский музей к греческой коллекции с молотком и подтереть задницу Моной Лизой.

Миссис Патрик Мэдден держит свои два кровавых пальца во рту, кровь проступает в щёлочках меж зубами, и кровь стекает вниз по её пальцам, вниз по её запястьям, по бриллиантовому браслету и устремляется к локтю, где и начинает капать.

Схватка номер три, я просыпаюсь, и настаёт время для схватки номер три. В бойцовском клубе больше нет имён.

Ты — это не твоё имя.

Ты — это не твоя семья.

Номер три, кажется, знает, что мне нужно, и держит мою голову в темноте и вони. Существует состояние между сном и явью, когда притока свежего воздуха едва хватает, чтобы не дать тебе заснуть. Номер три держит мою голову в захвате, в руке, вроде как ребёночка или футбольный мяч, и молотит по моему лицу костяшками.

Пока мои зубы не прокусывают щёку.

Пока дыра в щеке не сходится с уголком моего рта, пока рваная ухмылка не пересекает лицо от носа до уха.

Номер три молотит, пока не сдирает кожу с кулака.

Пока я не кричу.

Как всё, что ты любил, отвергнет тебя или умрёт.

Всё, что ты создаёшь, будет отброшено.

Всё, чем ты гордился, станет рванью.

Я Озимандия, я мощный царь царей.

Ещё один удар, и мои зубы встречаются на языке. Половина моего языка падает на пол; её выпинывают прочь.

Маленькая фигура миссис Патрик Мэдден, вставшей на колени перед телом её мужа, богатые люди, люди, которых они называли друзьями, пьяно возвышаются над ней и хохочут.

Жена, она сказала:

— Патрик?

Лужица крови растекается всё дальше и дальше, пока не касается её юбки.

Она говорит:

— Патрик, довольно, перестань притворяться мертвецом.

Кровь поднимается вверх по юбке, это капиллярный эффект, нитка за ниткой и всё по её юбке.

Вокруг меня кричат люди из проекта «Разгром».

Затем кричит миссис Патрик Мэдден.

И в подвале «Оружейки» Тайлер Дерден соскальзывает на пол — тёплая отбивная. Тайлер Дерден великий, бывший совершенным целый миг, сказавший, что миг — это всё, чего ты можешь ждать от совершенства.

И битва продолжается и продолжается, потому что я хочу умереть. Потому что только в смерти мы обретаем имена. Только в смерти мы перестаём быть частью проекта «Разгром».

Глава 25

Тайлер стоит там, он определённо круто выглядит, белокуро-снежный, как и все ангелы. Моя воля к жизни поражает меня.

Я, кровавый кусок ткани, высушенный на матраце в моей комнате Мыловаренной компанией на Пейпер-стрит.

Всё в моей комнате исчезло.

Моё зеркало с фотографией моей ноги, когда я получил рак на десять минут. Хуже чем рак. Зеркала нет. Дверь шкафа открыта, мои шесть белых рубашек, чёрные брюки, бельё, носки и ботинки исчезли. Тайлер говорит: — Вставай.

Подо всем, и за всем, и внутри всего, что я взял дозволенного — зреет и растёт нечто ужасное.

Всё разрушилось.

Обезьяны-космонавты испарились. Всё сместилось: жир после отсасываний, армейские кровати, деньги, особенно деньги. За мной остались только сад и дом.

Тайлер говорит:

— Последнее, что нам осталось сделать, это твоё, как его, мученичество. Твоя эта самая Большая Смерть.

Только смерть не должна быть грустной и депрессивной, твоя будет радостной и вселяющей надежду.

Ох, Тайлер, я страдаю. Просто убей меня здесь.

— Вставай.

Убивай уже! Убей меня. Убей меня. Убей меня. Убей меня.

— В этом есть своё величие, — говорит Тайлер. — Представь это: ты на крыше самой высокой постройки в мире, постройка под контролем проекта «Разгром». Дым выкатывается из окон. Столы падают в толпы на улицах. Настоящая опера смерти, вот что ты получишь.

Нет, говорю. Ты достаточно меня попользовал.

— Если ты не присоединишься, мы пойдём к Марле.

Показывай дорогу, говорю.

— А теперь выгрёбывайся из кровати, — говорит Тайлер, — и приземляй гузно в грёбаную машину.

Так что Тайлер и я на вершине Паркер-Моррис билдинг с пистолетом, застрявшем в моём рту.

Наши последние десять минут.

Паркер-Моррис билдинг перестанет существовать через десять минут. Я знаю это, потому что Тайлер знает это.

Ствол пистолета упирается в заднюю стенку моей глотки, Тайлер говорит: — На самом деле мы не умираем.

Я ощупываю языком ствол, упирающийся в щёку, и говорю, Тайлер, ты думаешь о вампирах.

Наши последние восемь минут.

Пушка лишь на тот случай, если полицейские вертолёты доберутся быстрее.

Боже, это выглядит так, будто один человек стоит на крыше и держит пистолет в своём рту, но на самом деле Тайлер держит пушку, и это моя жизнь.

Вы берёте 98-процентную концентрированную дымящую азотную кислоту и добавляете три части серной кислоты.

У вас получился нитроглицерин.

Семь минут.

Смешайте нитроглицерин с опилками, и вы получите отличный пластит. Многие обезьяны-космонавты смешивают свой нитроглицерин с хлопком и добавляют в качестве сульфата горькую соль. Это тоже сработает. А некоторые обезьяны используют смесь парафина с нитроглицерином. Парафин никогда, ни разу у меня не срабатывал.

Четыре минуты.

Тайлер и я на краю крыши, пушка у меня во рту, и я неожиданно задумываюсь о том, насколько чист ствол.

Три минуты.

И тогда кто-то кричит.

— Подожди, — и это Марла, идущая к нам по крыше.

Марла идёт ко мне, потому что Тайлер ушёл. Бедняжка. Тайлер — моя галлюцинация, а не её. Тайлер исчез будто по мановению волшебной палочки. И теперь я всего лишь одинокий человек, держащий пистолет в своём рту.

— Мы шли за тобой, — кричит Марла, — все люди из групп поддержки. Ты не должен делать этого. Положи пистолет.

За Марлой все больные раком яичек, мозговые паразиты, люди с меланомой, туберкулёзники, они идут, тащатся, ковыляют, катятся на своих инвалидных колясках ко мне.

Они говорят:

— Подожди.

Их голоса приходят ко мне с холодным ветром, они говорят: — Остановись.

И:

— Мы можем помочь тебе.

— Дай нам помочь тебе.

По небу летят — хоп, хоп, хоп, — полицейские вертолёты.

Я ору, уходите! Уходите отсюда! Это здание взорвётся.

Марла кричит:

— Мы знаем.

Похоже, наступил момент богоявления.

Я не убиваю себя, кричу я. Я убиваю Тайлера.

Я — Жёсткий Диск Джо.

Я помню всё.

— Это не любовь или что-то в этом роде, — орёт Марла, — но, я думаю, что ты мне тоже нравишься.

Одна минута.

Марле нравится Тайлер.

— Нет, мне нравишься ты, — орёт Марла. — Я знаю разницу.

И ничего.

Ничего не взрывается.

Ствол пистолета упёрся в мою выжившую щёку, и я говорю, Тайлер, ты смешал нитроглицерин с парафином, да?

Парафин никогда не срабатывает.

Я должен сделать это.

Полицейские вертолёты.

Я жму на спусковой крючок.

Глава 26

В доме отца моего много обителей. Конечно, когда я нажал на спусковой крючок, я умер.

Лжец.

И Тайлер умер.

При полицейских вертолётах, грохочущих и летящих ко мне, при Марле и всех людях из групп поддержки, которые не могли спасти себя, с ними всеми, кто меня не уберёг, я должен был нажать на спусковой крючок.

Это было лучше, чем настоящая жизнь.

И твой один великолепный момент не длится целую вечность.

На небесах всё белое на белом.

Фальшивка.

На небесах всё тихо, все в туфлях на резиновой подошве.

Я могу спать на небесах.

Люди написали мне на небеса и рассказали мне то, что я помню. Что я их герой. Я поправлюсь.

Ангелы здесь явно из Ветхого Завета, легионы и лейтенанты, небесное воинство, которое работает день посменно, а потом приходят другие. Кладбище. Они приносят тебе пищу на подносе с таблетками в бумажном стаканчике. Долина Кукол.

Я встретился с Богом за его длинным столом из ореха, с дипломами, развешанными по стенам за его спиной, и Господь спросил меня: — Зачем?

Зачем я причинил столько боли?

Неужели я не понимал, что каждый из нас — священная, уникальная снежинка с особыми уникальными особенностями?

Неужели я не вижу, что мы все — проявления любви?

Я смотрю на Бога за его столом, пишущего что-то в свой блокнот… Господь всё не так понял.

Мы не особенные.

Но мы не дерьмо и не мусор.

Мы просто есть.

Мы просто есть, и то, что случается, — просто случается.

И Господь говорит:

— Нет, это не так.

Да. Нуу. Ессно. Не учите Бога жизни.

Господь спрашивает меня, что я помню.

Я помню всё.

Пуля из пистолета Тайлера, она продырявила мою щёку и придала мне этакую зубастую улыбку от уха до уха. Да, вроде как злобная тыква в Хэллоуин. Японский демон. Дракон наживы.

Марла по-прежнему там, на Земле, и она мне писала. Когда-нибудь, сказала она, меня заберут обратно.

И если бы здесь на Небесах был телефон, я бы позвонил Марле с Небес и в тот миг, когда она скажет: — Привет, — я бы не повесил трубку. Я бы сказал: — Салют. Что происходит? Расскажи мне всё — до мельчайших подробностей.

Но я не хочу назад. Не сейчас.

Просто потому что.

Потому что каждый раз кто-нибудь приносит мне поднос с обедом и мои пилюльки, и у него подбитый глаз, или швы на лбу, и он говорит: — Мы скучаем по вам, мистер Дерден.

Или кто-нибудь со сломанным носом драит шваброй пол позади меня и шепчет: — Всё идёт по плану.

Шепчет:

— Мы собираемся сломить цивилизацию, только так мы сможем сделать из нашего мира что-то лучшее.

Шепчет:

— Мы попробуем вернуть вас.

Примечания

1

Или «звёздочками».

2

Такого вообще-то не бывает. Почти.

3

Аэропорт имени Кеннеди.

4

Досл. пер.:

Рабочие пчёлы могут уйти,

Даже трутни улетают прочь,

Матка — их рабыня.

5

Досл. пер.:

Без единого гнезда

Птица назовёт весь мир своим домом.

Жизнь — твоя карьера.

6

dolls — куклы; dogs — собаки.

7

Враньё позорное, ничего не будет.

8

Досл. пер.

Тигр может улыбаться

Змея скажет, что любит тебя

Ложь делает нас злыми.

9

Французский картофельный суп с сельдереем и сливками.

10

Испанский холодный томатный суп, немного схожий с окрошкой.

11

Досл. пер.:

Наблюдая за белым ликом луны

Звёзды никогда не испытывают ярости

Тра-ля-ля, конец.

12

Гадость гороховая.

13

Враньё, хотя и вдохновенное.

14

Более чем враньё — хлопок, не более.

15

Тут путаница со стороны автора: orrisroot — фиалковый корень, но речь идёт об orris — касатике флорентийском (Iris florentina).

16

Капли дождя на розах

Счастливые диснеевские зверушки

Всё это причиняет мне боль.

Content

Чак Паланик
Бойцовский клуб
(перевод А.Амзина)

Предисловие для тех, кто будет читать это с экрана

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Примечания