Чак Паланик

Бойцовский клуб

(перевод А. Егоренкова)

Кэрол Мидер, которая терпит все мои нехорошие манеры

Благодарности:

Мне хотелось бы поблагодарить следующих людей за их любовь и поддержку несмотря на разные, ну, вы понимаете, жуткие вещи, которые случаются.

Айна Джиберт

Джефф Плит

Майка Кифи

Майкл Верн Смит

Сьюзи Вителло

Том Спэнбауэр

Джеральд Говард

Эдвард Хибберт

Гордон Грауден

Деннис Стоуэлл

Линни Стоуэлл

Кен Фостер

Моника Дрейк

Фред Паланик

От переводчика

Отныне выкладываю ПОЛНЫЙ текст, без недостающих страниц и со всеми причиндалами. Даю примечания по моментам, которые могут вызвать недоумение :) Перевод посвящаю нашему Илье Кормильцеву, который писал хорошие стихи, и вообще побольше моего прожил, как говорила моя редактор :)))

Глава 1.

Тайлер находит мне работу официанта, потом он же сует мне в рот пистолет и говорит: «Первый шаг к бессмертию — это смерть». Хотя долгое время мы с Тайлером были лучшими друзьями. Меня всегда спрашивают — знаю ли я Тайлера Дердена.

Ствол пушки уперся мне в глотку, Тайлер говорит:

— На самом деле мы не умрем.

Языком я чувствую дырочки глушителя, которые мы насверлили в стволе пистолета. Шум от выстрела почти полностью возникает из-за расширения газов, плюс легкий звуковой хлопок от пули — из-за ее скорости. Чтобы сделать глушитель, нужно просто насверлить дырочек в стволе пушки, много дырочек. Тогда газ выйдет через них, и скорость пули упадет ниже сверхзвуковой.

Насверлишь дырочек неправильно — пистолет разорвет тебе руку.

— Это не смерть на самом деле, — говорит Тайлер. — Мы станем легендой. И мы не состаримся.

Я отпихиваю ствол языком за щеку и говорю, — «Тайлер, это как про вампиров».

Здания под нами не станет через десять минут. Берешь одну часть 98-процентного концентрата дымящей азотной кислоты и смешиваешь ее с тремя частями серной кислоты. Делать это надо на ледяной бане. Потом пипеткой добавляешь глицерин, капля по капле. Получаешь нитроглицерин.

Я знаю это, поскольку это известно Тайлеру.

Смешиваешь нитроглицерин с опилками — получаешь милую пластиковую взрывчатку. Многие мешают его с хлопком и добавляют горькой соли — в качестве сульфата. Тоже работает. Некоторые — используют смесь парафина и нитроглицерина. Как по мне — парафин вообще никогда не срабатывает.

И вот, Тайлер и я на верхушке Паркер-Моррис Билдинг, у меня во рту торчит пистолет; и мы слышим, как бьется стекло. Заглянем через бортик. Облачный день, даже на этой верхотуре. Это самое высокое в мире здание, и на такой высоте всегда холодный ветер. Здесь настолько тихо, что возникает чувство, будто ты — одна из тех обезьян-космонавтов. Делаешь маленькую работу, которой обучен.

Потяни за рычаг.

Нажми на кнопку.

Никакого понимания своих действий, — и потом умираешь.

Сто девяносто один этаж в высоту, заглядываешь через бортик крыши, — а улица внизу покрыта мохнатым ковром стоящих и смотрящих вверх людей. Стекло бьется в окне под нами. Окно взрывается осколками сбоку здания, потом появляется шкаф для бумаг, большой, как черный холодильник, — прямо под нами этот шкаф с картотекой на шесть ящиков вылетает из отвесной грани здания и падает, медленно вращаясь, и падает, уменьшаясь вдали, и падает, исчезая в сбившейся в кучу толпе.

Где-то, на каких-то из ста девяносто одного этажей внизу, буйствуют обезьяны-космонавты из Подрывного Комитета Проекта Разгром, уничтожая историю до кусочка.

Старая поговорка, про то, что мы всегда причиняем боль тем, кого любим, — так вот, знаете, у этой палки два конца.

Когда во рту торчит пистолет, и его ствол воткнут между зубами, речь сводится к мычанию.

У нас осталось десять минут.

Еще одно окно в здании взрывается, и разлетается стекло, сверкая в воздухе, как стая голубей, потом темный деревянный стол, подталкиваемый Подрывным Комитетом, выдвигается из здания дюйм за дюймом, вдруг наклоняется, соскальзывает, и, в конце концов, став на время сказочным летающим предметом, теряется в толпе.

Паркер-Моррис Билдинг не станет через девять минут. Когда берешь нужное количество гремучей смеси и наносишь на опоры фундамента чего угодно — можно свалить любое здание в мире. Нужно только тщательно, плотно обложить и затрамбовать это дело мешками с песком, чтобы сила взрыва ушла в опоры, а не рассеялась по подвальному гаражу вокруг них.

Такие технические тонкости не найти в каких-нибудь там учебниках истории.

Три способа изготовить напалм. Первый: можно смешать равные части бензина и замороженного концентрата апельсинового сока. Второй: можно смешать равные части бензина и диетической колы. Третий: можно растворять в бензине размолотый кошачий кал, пока смесь не загустеет.

Спросите меня, как изготовить нервно-паралитический газ. О, или эти, бешеные автобомбы.

Девять минут.

Паркер-Моррис Билдинг опадет, все сто девяносто и один этаж, медленно, — так дерево валится в лесу. Бревно. Можно свалить все, что угодно. Странно подумать, что место, где мы стоим, станет лишь отметкой в небе.

Тайлер и я у бортика крыши, пистолет у меня во рту, и я с интересом думаю, насколько он грязен.

Мы полностью забываем обо всей убийственно-суицидальной затее Тайлера, и смотрим, как еще один шкаф для бумаг выскальзывает сбоку здания, и его ящики в воздухе выкатываются наружу; стопки бумаги подхватываются воздушным потоком, и их уносит ветер.

Восемь минут.

Потом дым, — дым начинает валить из разбитых окон. Команда подрывников пустит в ход первичный заряд примерно через восемь минут. Первичный заряд взорвет основной, опоры фундамента рухнут, и серия фотографий Паркер-Моррис Билдинг попадет во все учебники истории.

Серия снимков из пяти фиксированных картинок. Вот — здание стоит. Вторая картинка — здание будет снято под углом в восемьдесят градусов. Потом угол в семьдесят градусов. Здание под углом в сорок пять градусов на следующей картинке, когда каркас начинает сдавать, и башня образует небольшую дугу по линии его сгиба. Последний снимок — башня, все сто девяносто один ее этаж, обрушится на национальный музей — вот истинная цель Тайлера.

— Сейчас это наш мир, и только наш, — говорит Тайлер. — А все эти древние — мертвы.

Знай я, как все повернется — сейчас я тоже с огромным удовольствием был бы мертв и на небесах.

Семь минут.

Высоко, на вершине Паркер-Моррис Билдинг, и пистолет Тайлера у меня во рту. Столы, шкафы-картотеки и компьютеры метеоритным дождем летят на окружившую нас толпу, дым клубится из разбитых окон, в трех кварталах ниже по улице команда подрывников смотрит на часы, — и в это время я подумал, что все это, — пистолет, анархия, взрыв, — как-то связано с девушкой по имени Марла Сингер.

Шесть минут.

У нас тут что-то типа треугольника. Мне нужен Тайлер. Тайлеру нужна Марла. Марле нужен я. Мне не нужна Марла, а Тайлер больше не нуждается в моем обществе. Тут речь не о любви, как о пристрастии. Тут речь о собственности, как о владении.

Без Марлы Тайлер остался бы ни с чем.

Пять минут.

Может, мы станем легендой, может, не станем. Хотя нет, я скажу, погодите.

Где и кем был бы Иисус, если бы никто не написал евангелия?

Четыре минуты.

Языком отпихиваю ствол пистолета за щеку и говорю: «Ты хочешь стать легендой, Тайлер, дружище, — так я сделаю тебя легендой. Я был неподалеку с самого начала».

Я помню все.

Три минуты.

Глава 2.

Большие руки Боба были сомкнуты в объятья, удерживавшие меня, и я оказался зажат в темноте между нынешними потными титьками Боба, висячими, огромных размеров, — наверное, такие же громадные мы представляем себе у самого Бога. Вокруг подвал церкви, он полон народу, каждый вечер мы встречаемся: это Арт, это Пол, это Боб. Здоровенные плечи Боба наводили меня на мысль о линии горизонта. Густые светлые волосы Боба были похожи на результат применения крема для укладки, надпись на котором гласит «скульпторный мусс», — очень густые и светлые, и очень ровно расчесаны.

Его руки обвили меня, его ладонь прижимает мою голову к его нынешним титькам, выросшим из бочкообразной груди.

— Все будет хорошо, — говорит Боб. — Теперь ты поплачь.

От колен до макушки я ощущаю химические реакции внутри Боба, переваривающие пищу и перегоняющие кислород.

— Может, они поторопились со всем этим, — говорит Боб. — Может быть, это просто семинома. При семиноме у тебя почти стопроцентный шанс выжить, — плечи Боба поднимаются в протяжном вздохе, потом падают рывками, падают, падают под судорожные всхлипы. Поднимаются со вздохом. Падают, падают, падают.

Я хожу сюда каждую неделю уже два года, и каждую неделю Боб заключает меня в объятия, и я плачу.

— Поплачь, — говорит Боб, и вздыхает, и всхлип, всхлип, всхлипывает. — Давай, поплачь.

Большое влажное лицо укладывается на моей макушке, и я теряюсь где-то внутри. Это тот момент, когда я плачу. Это то, что надо — плакать в окутывающей тебя темноте, замкнувшись внутри кого-то другого, когда видишь, что все, чего ты когда-либо сможешь добиться, в итоге окажется грудой хлама.

Все, чем ты когда-либо гордился, будет выброшено прочь.

И я теряюсь где-то внутри.

Это что-то вроде того, как если бы я проспал неделю кряду.

Вот как я повстречал Марлу Сингер.

Боб плачет, потому что шесть месяцев назад ему удалили яички. Потом гормональная терапия. Из-за избытка тестостерона у Боба выросли титьки. Когда уровень тестостерона поднимается слишком высоко, организм вырабатывает эстроген, чтобы достичь баланса.

Я плачу в этот момент, потому что прямо сейчас жизнь превращается в ничто, даже не совсем в ничто — в забвение.

Слишком много эстрогена — и у тебя вырастет сучье вымя.

Плакать легко, когда осознаешь, что все, кого ты любишь, рано или поздно отвергнут тебя, — или же умрут. На достаточно большом отрезке времени вероятность выживания для каждого близка к нулю.

Боб любит меня, потому что думает, что мне тоже удалили яички.

В Епископальной Церкви Святой Троицы, в подвале, среди клетчатых диванов из магазина недорогой мебели, — где-то двадцать мужчин и только одна женщина, все парами, прильнули друг к другу, большая часть рыдает. Некоторые наклонились вперед, прижались ухо к уху, как борцы в захвате. Мужчина в паре с единственной женщиной пристроил локти ей на плечи, — оба локтя с обеих сторон ее головы, ее голова между его рук, и его плачущее лицо уткнулось ей в шею. Лицо женщины повернуто вбок, рукой она подносит ко рту сигарету.

Я подсматриваю сквозь подмышку Большого Боба.

— Вся моя жизнь, — плачет Боб. — Зачем все, что я делаю — я не знаю.

Единственная женщина здесь, в «Останемся мужчинами вместе», в группе психологической поддержки для больных раком яичек, — и эта женщина курит сигарету под бременем чужого горя, и ее глаза встречаются с моими.

Симулянтка.

Симулянтка.

Симулянтка.

Короткие матово-черные волосы, большие глаза, — как у персонажей японских мультфильмов; вся сливочно-худая, с болезненным оттенком кожи, в своем платье с орнаментом из темных роз, эта женщина объявлялась также в моей группе поддержки больных туберкулезом по вечерам в пятницу. Она была за моим круглым столом больных меланомой по вечерам в среду. Под вечер по понедельникам она была в моей рэп-группе поддержки для больных лейкемией «Стойко верящие». Пробор по центру ее прически — просвет белой кожи головы, как изогнутая молния.

Все эти группы поддержки, которые находишь — названия их звучат причудливо и торжественно. Моя группа кровяных паразитов по вечерам во вторник называется — «Свобода и чистота».

Группа по мозговым паразитам, в которую я хожу, называется «Высшее и предначертанное».

И днем в воскресенье, в «Останемся мужчинами вместе», в подвале Епископальной Церкви Святой Троицы, эта женщина снова здесь.

И что еще хуже — я не могу плакать, когда она пялится.

Это, наверное, было мое любимое занятие — плакать в объятьях Большого Боба, без тени надежды. Любой из нас постоянно так вкалывает. Это единственное место, где мне когда-либо удавалось полностью расслабиться и успокоиться.

Это — мой отпуск.

Я пошел в свою первую группу психологической поддержки два года назад, после очередного визита к моему врачу с жалобой на бессонницу.

Я не спал три недели. Три недели без сна — и все вокруг становится призрачным и бестелесным. Мой врач сказал: «Бессонница — это всего лишь симптом. Симптом чего-то большего. Найдите, что в самом деле не так. Прислушайтесь к своему телу».

Я просто хотел уснуть. Мне хотелось маленьких голубых 200-миллиграмовых капсул амитала натрия. Мне хотелось голубых пулевидных капсул туинала, красного как помада секонала.

Доктор посоветовал мне попить валерианки и побольше двигаться. Сказал, в итоге я смогу уснуть.

Мое лицо помято, синяки от недосыпания, превратилось во что-то вроде ссохшегося фрукта. Меня можно было даже принять за мертвого.

Мой врач сказал, что если мне хочется увидеть настоящие человеческие страдания, мне стоит прокатиться в Первую Методистскую вечером в четверг. Увидеть, что такое мозговые паразиты. Увидеть, что такое дегенеративные болезни кости. Органические дисфункции мозга. Увидеть сборище больных раком.

Вот я и поехал.

В первой группе, куда я попал, всех представляли: это Элис, это Бренда, это Дауэр. Все улыбаются, у всех к вискам будто приставлены невидимые пистолеты.

Я никогда не называю свое настоящее имя в группах психологической поддержки.

Маленький скелет женщины по имени Клоуи с печально и пусто свисающей кормой брюк. Клоуи рассказывает мне, что самое худшее в ее мозговых паразитах — это то, что никто не хочет секса с ней. Вот такой она была, — настолько близка к смерти, что по ее полису страховки жизни было выплачено шестьдесят пять тысяч баксов; и все, чего хотела Клоуи — один раз напоследок заняться любовью. Никаких интимных отношений, просто секс.

Что ответил бы парень? Я имею в виду — что бы ответили вы сами?

Весь путь умирания начался для Клоуи с небольшой усталости, а теперь ей слишком наскучил процесс лечения. Порнофильмы, — у нее дома, на квартире были порнофильмы.

Во время Французской революции, рассказала мне Клоуи, женщины в тюрьмах, — герцогини, баронессы, маркизы, все подряд, — были готовы трахаться с любым мужиком, который на них заберется. Клоуи дышала мне в шею. «Заберется», ну, мне понятно? «Поскачет». «Трахнет» — это уже устарело.

«La petite mort», «маленькая смерть», как выражаются французы.

У Клоуи были порнофильмы, если мне интересно. Амил-нитраты. Лубрикаты.

В обычном случае у меня возникла бы эрекция. Но ведь наша Клоуи — облитый воском скелет.

С тем, как выглядит Клоуи — у меня ничего нет. Ну, не совсем ничего. Ее плечо по-прежнему касается моего, когда мы садимся в круг на ворсистый ковер. Была очередь Клоуи вести нас в направленную медитацию, и она говорила о нас в саду безмятежного спокойствия. Она провела нас по холму в дворец с семью дверями. Внутри дворца семь дверей: зеленая, оранжевая дверь; и Клоуи рассказывала, как мы открываем каждую из них; голубая, белая, красная дверь; и что мы обнаруживаем за ними.

Глаза закрыты, мы представляем свою боль как шар белого исцеляющего света, кружащего вокруг наших ног и поднимающегося к нашим коленям, к нашей талии, к нашей груди. Наши чакры открываются. Сердечная чакра. Чакра головы. Клоуи говорила о нас в пещерах, где мы встретим животное, покровительствующее нам. Моим оказался пингвин.

Лед покрывал пол пещеры, и пингвин сказал: «Скользи!». Без всяких усилий мы заскользили по тоннелям и галереям.

Потом настало время объятий.

«Откройте глаза».

Это физический терапевтический контакт, как говорила Клоуи. Каждый из нас должен выбрать себе партнера. Клоуи обвила руками мою голову и зарыдала. У нее дома было нижнее белье без завязок, — и она рыдала. У Клоуи была смазка и наручники, и она рыдала, пока я смотрел на секундную стрелку своих часов, отсчитывая одиннадцать оборотов.

Так что я не плакал в первой своей группе поддержки два года назад. Я не плакал во второй группе поддержки, и в третьей тоже. Я не плакал ни на кровяных паразитах, ни на раке кишечника, ни на органических поражениях мозга.

Когда у тебя бессонница, дела обстоят так. Все маячит где-то вдали, все лишь копия копии копии. Бессонница ложится расстоянием между тобой и всем остальным, ты не можешь ничего коснуться, и ничто не может коснуться тебя.

Потом был Боб. Когда я впервые пришел на рак яичек, Боб, здоровенный лось, огромный гамбургер, навалился на меня в «Останемся мужчинами вместе», и зарыдал. Здоровяк пересек помещение, когда пришло время объятий, руки висят по бокам, плечи опущены. Его здоровенный подбородок покоится на груди, на глазах уже целлофановая пелена слез. Шаркающая походка, колени прижаты друг к другу, он неуклюже семенит; Боб скользнул через комнату, чтобы взвалиться на меня.

Боб навалился на меня.

Большие руки Боба обвили меня.

Большой Боб был качком, как он рассказывал. Все эти дни наркоты — на дианаболе, потом на вистроле, стероиде, который вводят скаковым лошадям. Его собственная качалка, — у Большого Боба был собственный зал. Он был женат трижды. Его имя было на рекламных продуктах, и, кстати, не видел ли я его по телевизору как-нибудь? Вся программа по технике расширения грудной мышцы была, фактически, его находкой.

Такое откровение со стороны незнакомых людей заставляет меня чувствовать себя весьма неуютно, если вы меня понимаете.

Боб не понимал. Он знал, — пускай даже у одного из его «huevos» ущемление, — всегда был фактор риска. Боб рассказал мне о постоперационной гормональной терапии.

Многие из культуристов, колющих слишком много тестостерона, могут получить то, что они называют «сучье вымя».

Мне пришлось спросить у Боба, что он имеет в виду под «huevos».

«Huevos», — сказал Боб. — «Яйца. Шары. Хозяйство. Орехи. В Мексике, где покупаешь стероиды, их называют „яйела“».

«Развод, развод, развод» — говорил Боб, достав фото из бумажника и показав мне. На фото был он сам, огромный и на первый взгляд совсем голый, позирующий в культуристской повязке на каких-то соревнованиях. «Так жить глупо», — сказал Боб, — «Но, бывает, стоишь накачанный и обритый на сцене, совершенно выпотрошен, — в теле жира всего на пару процентов, и диуретики делают тебя холодным и крепким наощупь, как бетон. Ты слепнешь от прожекторов и глохнешь от фоновой музыки из колонок, а судья командует: „Расправь правую грудную, напряги и держи“.

«Расправь левую руку, напряги бицепс и держи»».

Это лучше, чем настоящая жизнь.

«Ну, и дальше в таком духе», — сказал Боб, — «Потом рак». Он банкрот. У него двое взрослых детей, которые даже не перезванивают ему.

Чтобы лечить сучье вымя, врачу приходилось резать грудь Боба и выпускать жидкость.

Это все, что я запомнил, потому что потом Боб заключил меня в объятья, пригнул голову, чтобы укрыть меня. И я потерялся в забвении, темном, безмолвном и полнейшем самозабвении, — и когда я, наконец, отступил от его уютной груди, на футболке Боба остался влажный отпечаток моего плакавшего лица.

Это было два года назад, в мой первый вечер с «Останемся мужчинами вместе».

Почти на каждой встрече с того момента Большой Боб вызывал у меня слезы.

Я больше не ходил к врачу. Я никогда не пил валерианку.

Это была свобода. Свобода — утрата всяческих надежд. Я молчал — и люди в группах думали, что у меня все совсем плохо. Они рыдали громче. Я рыдал громче. Посмотри на звезды, — и тебя не станет.

Когда я шел домой из какой-нибудь группы психологической поддержки, я чувствовал себя более живым, чем когда-либо. Во мне не было раковых опухолей, моя кровь не кишела паразитами, — я был маленьким теплым очагом, средоточием всего живого в этом мире.

И я спал. Младенцы не спят так крепко.

Каждый вечер я умирал, и каждый вечер возрождался снова.

Из мертвых.

До сегодняшнего вечера, — два года успешной жизни до сегодняшнего вечера, — потому что я не могу плакать, когда эта женщина пялится на меня. Потому что не могу достичь крайней черты, не могу спастись. Мой язык будто облеплен бумагой, я сильно закусываю губы. Я не спал уже четверо суток.

Когда она смотрит на меня — я чувствую себя лжецом. Она симулянтка. Она лгунья. Сегодня вечером было знакомство, мы все представлялись: я Боб, я Пол, я Терри, я Дэвид.

Я никогда не называю свое настоящее имя.

— Здесь больные раком, так? — спросила она.

Потом говорит:

— Ну, что же, привет всем, я Марла Сингер.

Никто не сказал Марле, какой именно рак. Потом все мы занялись укачиванием своего внутреннего дитя.

Мужчина по-прежнему плачет, обвив ее шею, Марла в очередной раз затягивается сигаретой.

Я смотрю на нее из-под вздрагивающих титек Боба.

Для Марлы — я фальшивка. Со второго вечера нашей встречи я не могу уснуть. Хотя — я-то первая фальшивка здесь, — ну, если только все эти люди не притворяются, со всеми своими поражениями организма, кашлем и опухолями, — все, даже Большой Боб, здоровенный лось. Огромный гамбургер.

Взглянуть, к примеру, хотя бы на эти его уложенные кремом волосы.

Марла курит и закатывает глаза.

В этот момент ее ложь — отражение моей лжи, и я вижу только эту ложь. Посреди правды всех остальных. Все прильнули друг к другу и отваживаются поделиться своими худшими страхами, говорят о том, как на них надвигается смерть, и о стволе пушки, уткнувшейся каждому из них в глотку. Ну да, и Марла, курит и закатывает глаза, и я, погребенный под хныкающим ковром; и внезапно все страшное, — даже смерть и отмирание, — становится в ряд с искусственными цветами на видео, как нечто несущественное.

— Боб, — говорю. — Ты меня раздавишь, — пытаюсь шепотом, потом перестаю. — Боб, — хочу сбавить тон, потом уже почти ору. — Боб, мне нужно выйти в сортир.

В ванной над раковиной висит зеркало. Если так пойдет и дальше, — я увижу Марлу Сингер в «Высшем и Предначертанном», группе паразитической дисфункции мозга. Марла будет там. Конечно, Марла будет там, — и первым делом я сяду рядом с ней. И потом, после знакомства и направленной медитации, после семи дверей дворца и белого шара исцеляющего света, после того, как мы откроем свои чакры, когда придет время объятий, — я схвачу мелкую сучку.

Ее руки крепко прижаты к бокам, мои губы уткнутся ей в ухо, и я скажу — «Марла, ты фальшивка, убирайся!» «Это единственная стоящая вещь в моей жизни, а ты разрушаешь ее!» «Ты гастролерша!»

При следующей нашей встрече я скажу: «Марла, я не могу уснуть, пока ты здесь. Мне это нужно. Убирайся!».

Глава 3.

Ты просыпаешься в Эйр Харбор Интернэшнл [1].

При каждом взлете и посадке, когда самолет делал резкий крен, я молил о катастрофе. Тот миг, когда можно умереть и сгореть, как беспомощный табак из человечины в сигаре фюзеляжа, на время избавляет меня от бессонницы и нарколепсии.

Вот как я встретил Тайлера Дердена.

Ты просыпаешься в аэропорту О'Хейр.

Ты просыпаешься в аэропорту Ла Гардиа.

Ты просыпаешься в аэропорту Логана.

Тайлер подрабатывал киномехаником. По своей природе, Тайлер мог работать только по ночам. Если киномеханик брал больничный, профсоюз звонил Тайлеру.

Бывают ночные люди. Бывают дневные. Я могу работать только днем.

Ты просыпаешься в Даллесе.

Страховка утраивается в случае смерти в служебной поездке. Я молил о турбулентности, я молил о том, чтобы в турбину затянуло пеликана, и о развинтившихся болтах, и о наледи на крыльях. При взлете, когда самолет отталкивается от полосы, и выдвигаются закрылки, сиденья переводятся в вертикальное положение, складные столики убираются, и весь ручной личный багаж размещен в ячейках под потолком; в то время как конец взлетной полосы пробегает под нами, а мы сидим с потушенными курительными принадлежностями, — я молил о катастрофе.

Ты просыпаешься в Лав Филд.

В проекционной будке Тайлер делал переходы между частями, если дело было в старом кинотеатре. Для переходов в будке установлено два проектора, один работает.

Я знаю это, поскольку это известно Тайлеру.

Во второй проектор заряжена следующая катушка фильма. Почти все фильмы разбиты на шесть-семь катушек, которые надо проиграть в определенном порядке. В кинотеатрах поновее все катушки склеивают в одну большую, пятифутовую. Тогда не надо держать включенными оба проектора и делать переходы, переключаться взад-вперед: катушка один, щелк, катушка два на втором проекторе, щелк, катушка три на первом проекторе.

Щелк.

Ты просыпаешься в Ситеке.

Я разглядываю картинки людей на ламинированной карточке позади сиденья. Женщина плывет в океане, ее каштановые волосы развеваются сзади, спасательный жилет застегнут на груди. Ее глаза широко открыты, но женщина не хмурится и не улыбается. На другой картинке люди тянутся за кислородными масками, свисающими с потолка, — на лицах безмятежность, как у коров в Индии.

Должно быть, авария.

Ой.

У нас разгерметизация салона.

Ой.

Ты просыпаешься, и ты в Виллоу Ран.

Старый кинотеатр, новый кинотеатр; чтобы перетащить в очередной театр фильм — Тайлеру приходилось разрезать пленку на изначальные шесть или семь катушек. Маленькие катушки упаковываются в пару стальных шестиугольных чемоданов. Сверху каждого чемодана — ручка. Подыми один — вывихнешь плечо.

Они настолько тяжелые.

Тайлер был официантом на банкетах, обслуживал столики в отеле в центре города; и Тайлер был киномехаником в профсоюзе кинооператоров. Не знаю, сколько работал Тайлер всеми теми ночами, когда я безуспешно пытался уснуть.

В старых кинотеатрах, где фильм крутят с двух проекторов, оператор должен стоять рядом с ними и переключить проекторы секунда в секунду, чтобы зрители не заметили разрыва в том месте, когда одна катушка запускается, а другая заканчивается. В правом верхнем углу экрана можно заметить белые точки. Это сигнал. Смотрим фильм и в конце катушки примечаем две точки.

«Сигаретный ожог», как здесь это называют.

Первая белая точка — двухминутное предупреждение. Нужно включить второй проектор, чтобы он прогрелся до полной скорости.

Вторая белая точка — пятисекундное предупреждение. Восторг. Стоишь между двух проекторов, а в будке жарко и душно от ксеноновых ламп, при взгляде на которые слепнешь. Первая точка мелькает на экране. Звук фильма передается из большого динамика за экраном. Будка киномеханика звукоизолирована, ведь в будке стоит шум колесиков, протягивающих ленту через объектив со скоростью шесть футов в секунду, десять кадров на фут, за секунду прощелкивается шестьдесят кадров [2], — грохот как от гаубицы. Оба проектора крутятся, ты стоишь посередине и держишь руки на рычагах затвора каждого из них. На совсем старых проекторах есть еще сигнал в механизме подачи пленки.

Даже когда фильм пойдет на телеэкран, — точки предупреждения сохранятся. Даже в фильмах, которые крутят в самолете.

Когда большая часть ленты с фильмом наматывается на катушку-приемник, — эта катушка крутится медленнее, а катушка-источник — быстрее. В конце катушки подающая часть будет крутиться с такой скоростью, что зазвенит сигнал, предупреждая о приближающемся моменте перехода на новую катушку.

Темнота разогревается от ламп внутри проекторов, и звенит сигнал. Стоишь между проекторов, держась за рычаги обоих, и смотришь в угол экрана. Мелькает вторая точка. Считаешь до пяти. Закрываешь один затвор. В тот же миг открываешь второй.

Переход.

Фильм продолжается.

Никто в зале ничего не заметил.

На катушке-источнике есть сигнал, поэтому киномеханик может вздремнуть. Киномеханик вообще может делать много того, чего не должен бы. Не в каждом проекторе есть звонок. Иногда просыпаешься в домашней постели, в темной спальне, с ужасом подумав, что уснул в будке и пропустил момент перехода. Зрители проклянут тебя. Все эти зрители, — их киносон разрушен; и менеджер звонит в профсоюз.

Ты просыпаешься в Крисси Филд.

Прелесть таких поездок в том, что везде, куда бы я ни приехал, — миниатюризованный быт. Я иду в отель, — маленькое мыло, крошечный набор шампуней и кондиционеров, порции масла на один укус, крохотный тюбик зубной пасты и одноразовая зубная щетка. Устраиваешься на обычном сиденье самолета. Ты — великан. Беда в том, что твои плечи слишком широки. Твои ноги, как у Алисы в Стране Чудес, — тянутся на много миль, такие длинные, что касаются подметок сидящего впереди тебя. Приносят ужин: миниатюрный набор «Чикен Кордон Блю» — «сделай сам», вроде конструктора-головоломки, чтобы развлечь тебя во время полета.

Пилот включил сигнал «Пристегнуть ремни» и «Мы просим вас воздержаться от перемещения по салону».

Ты просыпаешься в Мегс Филд.

Иногда Тайлер, дрожа от ужаса, вскакивает по ночам, — ему кажется, что он пропустил замену катушки, или лента порвалась, или фильм соскользнул в проекторе набок, и теперь шестеренки тянут край ленты с линией отверстий через проход для звуковой дорожки.

Фильм слетел с катушки, лампа светит через дырочки сбоку ленты, и вместо речи слышишь только оглушительный звук вертолетных лопастей: «хоп-хоп-хоп», и с каждым «хоп» очередная вспышка света мелькает сквозь отверстие.

Чего еще не должен делать киномеханик: Тайлер изготавливал слайды из лучших одиночных кадров фильма. К примеру, тот первый на памяти всех полноформатный фильм, в котором была сцена с обнаженной актрисой Энгл Дикинсон.

Пока копия этого фильма перекочевала из кинозалов Западного побережья в кинозалы Восточного побережья — сцена обнаженки исчезла. Один киномеханик взял кадр. Другой киномеханик взял кадр. Всем хотелось изготовить слайд с голой Энгл Дикинсон. Порно просочилось в кинотеатры, и многие из этих операторов, — особенно некоторые, — собрали целые коллекции, ставшие легендарными.

Ты просыпаешься в Боинг Филд.

Ты просыпаешься в Эл-Эй-Экс.

Сегодня вечером мы летим почти порожняком, так что можно спокойно поднять подлокотники, опустить спинку и вытянуться. Вытягиваешься, как зигзаг: согнут в коленях, в талии, в локтях, — распрямляешься на три или четыре сиденья. Перевожу стрелки на пару часов вперед или три назад: Тихоокеанский, Горный, Центральный, Западный пояса; час потерял, час выиграл.

Это твоя жизнь, и с каждой минутой она близится к концу.

Ты просыпаешься в Кливленд Хопкинс.

Ты просыпаешься в Ситеке — снова.

Ты киномеханик; злой и уставший, — особенно от скуки, — киномеханик, и ты начинаешь с того, что берешь один кадр из порнографической коллекции другого киномеханика, кучу которой ты нашел в будке, — и ты вклеиваешь такой кадр с крепким членом или зевающим влажным влагалищем точнехонько в сосвем-совсем другой фильм.

Это один из всяких фильмов про похождения домашних животных, где кота и собаку семья забывает при переезде, и они должны найти дорогу домой. И вот, когда в третьей части Храбрый Пес и Жирный Кот, говорящие друг с другом голосами кинозвезд, едят отбросы из мусорного бака, на экране мелькает эрекция.

Это работа Тайлера.

Один кадр фильма задерживается на экране лишь на одну шестидесятую секунды. Вот поделите секунду на шестьдесят равных частей. Столько длится эрекция на экране. Член башней возвышается над жующим попкорн залом, скользкий, красный и жуткий, — и никто не замечает его.

Ты просыпаешься в Логане — снова.

Путешествовать так — ужасно. Мне приходится посещать собрания, которые не хочет посещать мой босс. Я делаю записи. Потом возвращаюсь.

Куда бы я ни приехал, моя работа заключается в применении одной простой формулы. Я храню тайны.

Это элементарная арифметика.

Это задача из учебника.

Если автомобиль новой модели, изготовленный моей компанией, выехал из Чикаго на запад со скоростью 60 миль в час, — и заклинивает задний мост, машина разбивается и сгорает со всеми, кто попался в ловушку ее салона, — стоит ли моей компании возвращать модель на доработку?

Берем общее количество выпущенных машин данной модели (A), умножаем на вероятное количество машин с неисправностью (B), потом умножаем результат на среднюю стоимость решения вопроса без суда (C). A умножить на B умножить на C. Равняется X. Столько стоит не возвратить модель на доработку.

Если X больше стоимости возврата — мы возвращаем машины, и никто больше не пострадает.

Если X — меньше стоимости возврата — возврата не будет.

Куда бы я ни поехал, меня везде ждет выгоревший, искореженный корпус автомобиля. Я знаю, в каких чуланах скелеты. Это вроде моей служебной тайны.

Время в гостинице, еда из ресторана. Куда бы я ни поехал, мои соседи по сиденьям — друзья на один полет, на срок перелета от Логана до Виллоу Ран.

«Я просто координатор в отделе возвратов», — говорю я очередному одноразовому другу на сиденье рядом, — «Но я тружусь над карьерой как посудомойка».

Ты просыпаешься в О'Хейр, снова.

Потом Тайлер начал вклеивать члены во все подряд. Обычно крупным планом, — или влагалище размером как Гранд-каньон, с его эхом, — четырехэтажное, пульсирующее от давления крови, — это в то время, как зрители смотрели на танец Золушки с прекрасным принцем. Никаких жалоб не было. Люди так же ели и пили, но этим вечером что-то было по-другому. Люди вдруг ощущали себя больными или начинали плакать без причины. Только птичка-колибри смогла бы засечь работу Тайлера.

Ты просыпаешься в Джей-Эф-Кей.

У меня кожа идет мурашками в тот момент посадки, когда одно колесо толчком касается полосы, а самолет кренится набок и застывает в раздумии — выровняться или продолжать крен. В такие моменты ничто не имеет значения. Посмотри на звезды, — и тебя не станет. Ничто не имеет значения. Ни твой багаж. Ни дурной запах изо рта. За иллюминатором темно, и сзади ревут турбины. С этим ревом салон зависает под неправильным углом, — и никогда больше тебе не придется заполнять карточки счетов. Списки закупок общей стоимостью около двадцати пяти долларов. Никогда больше ты не сменишь прическу.

Толчок, и второе колесо касается гудрона. Вновь трещит стакатто сотен застежек на ремнях, и одноразовый друг, рядом с которым ты едва не погиб, говорит:

— Я надеюсь, ваша встреча пройдет успешно.

Ага, я тоже надеюсь.

Столько продолжается твой миг. И снова жизнь идет своим чередом.

И как-то раз, чисто случайно, мы с Тайлером повстречались.

Было время отпуска.

Ты просыпаешься в Эл-Эй-Экс.

Снова.

Я познакомился с Тайлером так. Пошел на нудистский пляж. Был самый конец лета, и я уснул. Тайлер был гол и покрыт потом, усыпан песком, его влажные спутанные волосы падали на лицо.

Тайлер был здесь задолго до моего прихода.

Тайлер вылавливал бревна, принесенные в залив водой, и вытаскивал их на пляж. Он уже воткнул несколько штук полукругом в мокрый песок на расстоянии нескольких дюймов друг от друга до высоты своих глаз. Пока стояло четыре бревна, а когда я проснулся, — увидел Тайлера с пятым, которое он вытащил. Тайлер вырыл яму в песке у одного конца бревна, потом приподнял другой конец, чтобы бревно скользнуло в яму и стало в ней под небольшим углом Ты просыпаешься на пляже.

Кроме нас с Тайлером здесь никого нет.

Палкой Тайлер очертил линию на песке в нескольких футах неподалеку. Потом вернулся и подровнял бревно, утоптав песок у его основания.

Никто не смотрел на него, кроме меня.

Тайлер крикнул мне: «Который час, не знаешь?» Я всегда ношу часы.

— Который час, не знаешь?

Я спросил: «Где?»

— Прямо здесь, — ответил Тайлер. — Прямо сейчас.

Было 4:06 пополудни.

Через некоторое время Тайлер уселся, скрестив ноги, в тени торчащих бревен. Спустя несколько минут поднялся, пошел купаться, когда вышел — натянул футболку и спортивные брюки, собрался уходить. Но я должен был узнать.

Мне было интересно, что это делал Тайлер, пока я спал.

Если можно проснуться в другом месте — нельзя ли проснуться другим человеком?

Я спросил Тайлера, — не художник ли он.

Тайлер пожал плечами и показал мне, что торчащие бревна утолщаются к основанию. Тайлер показал мне линию, начерченную им на песке, и продемонстрировал, как при ее помощи он подровнял тень, отбрасываемую каждым из бревен.

Иногда просыпаешься, и приходится узнавать, где ты.

Творением Тайлера была тень гигантской руки. Правда, пальцы ее теперь уже были длинны, как у графа вампиров Носферату, а большой палец стал слишком коротким, — но он сказал, что ровно в полпятого рука была совершенством. Тайлер сидел на совершенной ладони, которую создал сам.

Ты просыпаешься, и ты нигде.

«Одной минуты достаточно», — сказал Тайлер, — «Ради нее приходится хорошо потрудиться, но минута совершенства того стоит. Один миг — это самое большее, что можно получить от совершенства».

Ты просыпаешься, и с тебя хватит.

Его звали Тайлер Дерден, и он работал киномехаником в профсоюзе, и был официантом отеля в центре, и оставил мне номер телефона.

Так мы и встретились.

Глава 4.

Сегодня вечером — снова привычные мозговые паразиты. В «Высшем и предначертанном» всегда полно народу. Это Питер. Это Элду. Это Марси.

«Привет».

Знакомства; поприветствуем, это Марла Сингер, сегодня она с нами впервые.

«Привет, Марла».

В «Высшем и предначертанном» начинаем с разминочной речевки. Группа не называется «Паразитические мозговые паразиты». Ни от кого здесь не услышишь слова «паразит». Каждый всегда идет на поправку. «О, эти новые медикаменты!». У каждого поворотный момент в лечении. И все равно — все вокруг окосевшие от пятидневной головной боли. Невольными слезами рыдает женщина. У каждого на груди карточка с именем, и люди, которых встречаешь каждый вторник, подходят к тебе, с готовностью жмут руку, и переводят взгляд на эту карточку.

Надо же, какая встреча.

Никто не скажет «паразит». Все говорят — «агент».

Никто не скажет «лечение». Все говорят — «уход».

В разминочной речевке кто-нибудь скажет, что агент поразил его спинной мозг, и как после приступа у него отказала левая рука. Агент, — расскажет кто-то, — иссушил кору его головного мозга, и теперь мозг болтается у него в черепе, вызывая припадки.

В последний раз, когда я был здесь, женщина по имени Клоуи поделилась с нами своей единственной хорошей новостью. Клоуи встала на ноги, оттолкнувшись от деревянных поручней кресла, и сказала, что больше уже не боится смерти.

Сегодня вечером, после знакомства и разминочной речевки, ко мне подошла незнакомая девушка с карточкой «Гленда» на груди, и сказала, что она сестра Клоуи, и что в два часа ночи в прошлый вторник Клоуи наконец умерла.

О, это должно быть так сладко. Два года Клоуи проплакала в моих руках во время объятий, а теперь она мертва, — мертва и в земле, мертва и в урне, мавзолее, колумбарии. О, это хороший пример того, как сегодня ты мыслишь и гоняешь туда-сюда по стране, а назавтра ты — холодное удобрение, закуска для червей. Это восхитительное чудо смерти, и оно было бы так приятно, если бы в мире не было этой вот.

Марлы.

О, а Марла снова смотрит на меня, резко выделяясь на фоне мозговых паразитов.

Лгунья.

Симулянтка.

Марла фальшивка. И ты фальшивка. Все вокруг такие: и когда они бьются в конвульсиях от боли, и когда падают с лающим кашлем, и когда джинсы их промокают до синевы в промежности, — все это лишь большой розыгрыш.

Сегодня вечером направленная медитация вдруг ни к чему меня не приводит. За каждой из семи дверей дворца, — зеленой, оранжевой, — Марла. Синяя дверь, — и там Марла. Лгунья. Во время направленного созерцания в пещере с животным, которое мне покровительствует, мое животное — Марла. Марла, курящая сигарету, закатывающая глаза. Лгунья. Темные волосы и французский припухший рот. Симулянтка. Смуглокожие мягкие итальянские губы. Тебе не спастись.

Клоуи была подлинной.

Клоуи была похожа на скелет Джоан Митчелл, который вынужден мило улыбаться гостям на вечеринке. Представьте себе, как этот скелет по имени Клоуи, размером с букашку, бежит сломя голову через тоннели и склепы своих внутренностей, той ночью, в два часа. Ее пульс визжит сиреной, предвещая: «Приготовиться к смерти — десять, девять, восемь секунд. Смерть состоится через семь, шесть…» Посреди ночи Клоуи несется по лабиринту собственных опадающих вен и рвущихся сосудов, источающих горячую лимфу. Нервы проводкой пронизывают ткань. Гнойники набухают в ткани вокруг Клоуи, как горячие белые жемчужины.

Визгливый сигнал оповещения: приготовиться к эвакуации из кишечника, осталось десять, девять, восемь, семь…

Приготовиться к отлету души, осталось десять, девять, восемь…

Клоуи шлепает по лужам почечной жидкости, выброшенной из отказавших почек.

Смерть состоится через пять…

Пять, четыре…

Четыре…

Где-то рядом аэрозоль паразитической жизни красит ее сердце.

Четыре, три…

Три, две…

Клоуи карабкается, цепляясь руками за стынущий покров собственной глотки.

Смерть должна состояться через три, две…

Сияние луны за щелью открытого рта.

Так, приготовиться к последнему вздоху.

Эвакуация…

Немедленно!

Душа чиста от тела.

Немедленно!

Смерть состоялась.

Немедленно!

О, это должно быть так сладко, — мои руки по-прежнему помнят горячие всхлипы Клоуи, а она сама лежит где-то и мертва.

Но нет же, на меня пялится Марла.

В направленной медитации я протягиваю руки, чтобы получить свое внутреннее дитя, а дитя это — Марла, курящая сигарету. Никакого белого шара исцеляющего света. Лгунья. Никаких чакр. Представьте чакры, как они раскрываются, подобно цветкам, и в центре каждого цветка — медленный взрыв сладкого сияния.

Лгунья.

Мои чакры остаются закрытыми.

Когда медитация окончена, все потягиваются, встряхивают головами и помогают друг другу подняться, готовясь. Терапевтический физический контакт. Перед объятьями я делаю три шага, чтобы стать напротив Марлы. Она разглядывает мое лицо, а я высматриваю за ее спиной человека, который даст сигнал.

«Давайте каждый из нас», — доносится сигнал, — «Обнимет ближнего».

Мои руки резко смыкаются вокруг Марлы.

«Выберите кого-нибудь особенного для вас на сегодняшний вечер».

Руки Марлы с сигаретой пришпилены к ее талии.

«Расскажите этому человеку о своих ощущениях».

У Марлы нет рака яичек. У Марлы нет туберкулеза. Она не умирает. Ну ладно, по всякой заумной высокодуховной философии мы все умираем, но Марла не умирает так, как умирала Клоуи.

Доносится реплика: «Поделитесь собой».

Так что, Марла, как тебе плоды твоих рук?

«Поделитесь собой полностью».

Так что, Марла, убирайся! Убирайся! Убирайся!

«Давайте, поплачьте, если вам нужно».

Марла пялится на меня. У нее карие глаза. Припухшие мочки ушей вокруг дырочек, сережек нет. На потрескавшихся губах шелушится кожа.

«Давайте, поплачьте».

— Ты тоже не умираешь, — говорит Марла.

Вокруг нас стоят всхлипывающие пары облокотившихся друг на друга.

— Разоблачить меня — валяй, — говорит Марла. — А я разоблачу тебя.

«Тогда мы можем поделить группы», — говорю я. Пусть Марле достанутся костная болезнь, мозговые паразиты и туберкулез. Я возьму рак яичек, кровяных паразитов и органические поражения мозга. Марла говорит:

— А как насчет прогрессирующего рака желудка?

Девочка неплохо осведомлена.

Мы можем поделить рак желудка. Она получит первое и третье воскресенье каждого месяца.

— Нет, — говорит Марла. Нет, ты ей подай все это. Рак, паразитов. Глаза Марлы сужаются. Она не ожидала, что сможет получать такие восхитительные чувства. Она наконец-то ощутила себя живой. Ее лицо просияло. За всю свою жизнь Марла ни разу не видела мертвеца. У нее не было настоящего понятия о жизни, потому что не хватало контраста для сравнения. О, но теперь у нее под рукой были и умирание, и смерть, и утраты, и горе. Содрогания и плач, ужас и жалость. Теперь, когда она знает, к чему мы все придем, Марла полноценно ощущает бег каждого мига своей жизни.

Нет, она не уйдет ни из какой группы.

— Ни за что! Чтобы жизнь ощущалась как раньше? — говорит Марла. — Одно время я даже помогала на похоронах, чтобы хорошо себя чувствовать просто из-за того, что дышу. Ну и что с того, если я не могу найти работу или что-то там.

«Так возвращайся, ходи по похоронам», — говорю.

— Похороны — ничто по сравнению с этим, — отвечает Марла. — Похороны — абстрактная церемония. А здесь, — здесь по-настоящему познаешь смерть.

Пары вокруг нас вытирают слезы, шмыгают, хлопают по спинам и отпускают друг друга.

«Мы не можем ходить сюда вдвоем», — говорю ей.

— Так не ходи, — «Мне это нужно».

— Так ходи на похороны.

Все вокруг разделились и берутся за руки для сближающей молитвы. Я отпускаю Марлу.

— Давно ты сюда ходишь? — Сближающая молитва. «Два года». Мужчина из кольца молящихся берет меня за руку. Другой берет за руку Марлу. Когда начинаются такие молитвы, мое дыхание обычно срывается. О, благослови нас! О, благослови нас в нашем гневе и страхе!

— Два года? — шепчет Марла, наклонив голову. О, благослови нас и поддержи нас! «Все, кто помнил меня два года назад, давно умерли, или может, выздоровели, и не вернулись». Помоги нам и спаси нас!

— Ладно, — говорит Марла, — Ладно, ладно! Можешь оставить себе рак яичек, — Большой Боб, здоровенный гамбургер, рыдает надо мной. «Спасибо». Проведи нас к нашей судьбе! Ниспошли нам мир и покой!

— Не за что! — Так я встретил Марлу.

Глава 5.

Тот парень, дежурный из охраны, мне все объяснил.

Носильщики не обращают внимания на тикающий багаж. Этот парень-охранник называл их — «швырялы». Современные бомбы не тикают. Но если багаж вибрирует, носильщики, — швырялы, — вызывают полицию.

Из-за этих указаний сотрудникам аэропорта насчет вибрирующего багажа я и поселился у Тайлера.

Я возвращался из Даллеса, в этом чемодане у меня было все. Когда много путешествуешь — привыкаешь брать с собой одно и то же в каждую поездку. Шесть белых рубашек. Двое черных брюк. Самый что ни на есть прожиточный минимум.

Походный будильник.

Беспроводная электробритва.

Зубная щетка.

Шесть смен нижнего белья.

Шесть пар черных носков.

Оказывается, когда я отбывал из Даллеса, мой чемодан вибрировал, если верить парню из охраны, так что полиция сняла его с самолета. В чемодане было все. Набор контактных линз. Красный галстук в синюю полоску. Синий галстук в красную полоску. Форменные галстуки, не клубные какие-нибудь. Плюс однотонно-красный галстук.

Список этих вещей обычно висел у меня дома на двери ванной.

Я привык считать своим домом высотный пятнадцатиэтажный кондоминиум, — что-то вроде шкафа-картотеки, — для вдов и молодых профессионалов. Рекламная брошюра обещала наличие пола, потолка и стен толщиной в фут между мной и любым стерео или включенным на полную громкость телевизором по соседству. Фут бетона и кондиционированный воздух, окна открыть нельзя, поэтому, — несмотря на кленовый паркет или световые реостаты, — семнадцать сотен кубических футов воздуха будут пахнуть последней приготовленной закуской или последним походом в ванную.

Ага, и кухня внизу, и низковольтное освещение.

Как бы то ни было, наличие толстых бетонных стен важно, когда твоей соседке по этажу надоедает пользоваться слуховым аппаратом, и она врубает свое любимое телешоу на полную громкость. А когда тлеющие обломки того, что было твоим личным имуществом, выносит взрывной волной из больших окон пятнадцатого этажа, и твоя, — только твоя, — квартира остается обугленной выпотрошенной дырой в бетонной стене здания…

Что ж, как видно, бывает и такое.

Все вещи, даже набор посуды зеленого стекла ручной работы, с крошечными пузырьками, неровностями и маленькими песчинками, подтверждавшими то, что посуда действительно изготовлена каким-нибудь честным трудолюбивым туземцем, — и вот, эту посуду разносит взрывом. Или представьте, как портьеры, большие, во всю стену, рвутся из окон, распадаясь на тлеющие лохмотья в горячем потоке воздуха.

С высоты в пятнадцать этажей весь этот хлам падает, разлетаясь искрами, и осыпает припаркованные машины.

Пока я спал, направляясь на запад со скоростью 0,83 маха, или 455 миль в час, — действительно сверхзвуковая скорость, — фэбээровцы обыскали мой чемодан на предмет бомбы где-то на запасной полосе аэропорта Даллеса. «В девяти случаях из десяти», — сказал парень из охраны, — «Источником вибрации оказывается электробритва». Это была моя беспроводная электробритва. Иногда они находят вибратор.

Об этом мне рассказал парень из охраны аэропорта. Это было, когда я прибыл в аэропорт, без чемодана, перед тем, как я поехал домой на такси и обнаружил на асфальте горящие обрывки своих фланелевых простыней.

«Представьте себе», — сказал парень из охраны, — «По приезду сказать пассажирке, что из-за вибратора ее багаж задержали на Восточном побережье. А иногда владелец багажа даже мужик. Сотрудникам авиалинии дано распоряжение не указывать на принадлежность вибратора. Говорить неопределенно».

Просто «вибратор».

Но никогда — «ваш вибратор».

Ни за что не говорить — «ваш вибратор непроизвольно включился».

«Вибратор активировался и создал аварийную ситуацию, которая потребовала эвакуации вашего багажа».

Когда я проснулся перед деловой встречей в Стэплтоне, шел дождь.

Дождь шел, когда я проснулся на пути домой.

Нам сообщили, чтобы мы «пожалуйста, воспользовались этой возможностью осмотреть сиденья на предмет любых личных вещей, которые мы могли забыть». Потом в объявлении прозвучало мое имя. Не подойду ли я, пожалуйста, к представителю авиалинии, ожидающему возле ворот.

Я перевожу стрелки на три часа назад. Получается — все еще ночь.

У ворот и правда ждал представитель авиалинии, и с ним был парень из охраны, который сказал: «Ха, из-за вашей электробритвы ваш багаж остался на проверку в Даллесе». Парень из охраны назвал носильщиков «швырялами». Потом — «каталами». Чтобы показать мне, что произошло не худшее из того, что могло бы, он сказал — «ведь это, в конце концов, был не вибратор». Потом, как бы «между нами, мужчинами», или может потому, что был час ночи, или чтоб развеселить меня, парень рассказал, что на их профессиональном сленге помощника командира экипажа называют «космической официанткой». Или «воздушным матрацем». Парень сам, казалось, был одет в униформу пилота: белая рубашка с небольшими эполетами и синий галстук. Мой багаж будет проверен, сказал он, и прибудет на следующий день.

Парень из охраны узнал у меня мой адрес и телефон, потом спросил, в чем разница между кабиной самолета и презервативом.

— В резинку только один хрен влазит, — сказал он.

За последние десять баксов я взял такси до дома.

Дежурный по участку из полиции тоже задал много вопросов.

Моя электробритва, оказавшаяся не бомбой, была по-прежнему на три временных пояса позади.

А что-то, оказавшееся бомбой, — большой бомбой, — разнесло мой кофейный столик «Нйурунда» тонкой работы, выполненный ввиде знака инь-ян, липово-зеленого пополам с оранжевым. Теперь от него остались лишь осколки.

От моего диванного комплекса «Напаранда» в чехлах цвета апельсина, дизайна Эрики Пеккари, осталась лишь груда хлама.

Я не единственный пал рабом инстинкта гнезда. Раньше мы зачитывались в ванной порнографией, — теперь мы зачитываемся там же каталогами мебели «АЙКЕА».

У всех нас одинаковые кресла «Йоханнешау» с покрытием «Штринне» в зеленую полоску. Мое в огне пролетело пятнадцать этажей, упав в фонтан.

У всех нас одинаковые лампы «Ризлампа-Хар» с проволочным бумажным абажуром, сохраняющим окружающую среду, без искусственных красителей. Мой превратился в конфетти из хлопушки.

Со всем этим мы сидим по ванным.

Набор столовых приборов «Элли». Из нержавеющей стали. Безопасен для посудомоечной машины.

Настенные часы «Вильд» из гальванизированной стали, о, я должен, должен был их заполучить.

Стеллаж из полок «Клипск», о, да!

Ящики для головных уборов «Хелмиг». Да!

Россыпи из всего этого сверкали на улице под домом.

Комплект лоскутных покрывал «Моммала». Дизайн Томаса Хэрила, в наличии следующие варианты расцветки:

«Орхидея».

«Фушиа».

«Кобальт».

«Эбонит».

«Черный янтарь».

«Яичная скорлупа» или «Вереск».

Я всю жизнь потратил, чтобы купить это все.

Мои журнальные столики «Кэликс» с текстурированной полированной поверхностью, легко поддающейся уходу.

Мои складные столики «Стэг».

Когда покупаешь мебель — говоришь себе: «Это мой последний диван на всю оставшуюся жизнь». Покупаешь диван, и потом пару лет доволен лишь тем, что, чего бы ни случилось, — вопрос с диванами решен. Потом приличный набор посуды. Потом идеальная кровать. Шторы. Ковры.

Потом попадаешь в плен своего любимого гнездышка, и вещи, которыми ты владеешь, овладевают тобой.

Так было, пока я не вернулся домой из аэропорта.

Из тени вышел швейцар, и сообщил, что произошел инцидент. Полиция уже была здесь и задала много вопросов.

Полиция думает, что это, возможно, был газ. Наверное, фитилек плиты потух, а газ продолжал поступать из брошенной горелки тонкой струйкой, — утечка, — и газ поднялся к потолку, и газ заполнил весь кондоминиум от потолка до пола, каждую комнату. Семнадцать сотен квадратных футов площади, высокие потолки; день за днем газ выходил, заполняя все помещения. Потом где-то на компрессоре холодильника, должно быть, проскочила искра.

Детонация.

Окна во всю стену вылетели из алюминиевых рам, и все внутри охватил огонь, — диваны, лампы, посуду, комплекты покрывал, — и университетские альбомы, и дипломы, — и даже телефонный аппарат. Все вылетело из окон пятнадцатого этажа фейерверком осветительных ракет.

Нет, пожалуйста, только не мой холодильник. Я набрал целые полки различных горчиц, и твердых, и меньшей густоты, в стиле английских пабов. У меня было четырнадцать разновидностей обезжиренных вкусовых приправ для салата и семь сортов каперсового листа.

Знаю, знаю, нелепость: в доме полно специй, а настоящей еды — нет.

Швейцар смачно высморкался в носовой платок со звуком, напоминающим шлепок принятой подачи в бейсболе.

«Можно подняться на пятнадцатый», — сказал он, — «Но на блок никого не пускают». Приказ полиции. Полиция расспрашивала, нет ли у меня брошенной старой подруги, способной на такое, или, может, какого-нибудь личного врага с доступом к взрывчатке.

— Не стоит подниматься наверх, — говорил швейцар. — Там, кроме бетонного каркаса, ничего не осталось.

Полиция не выявила следов поджога. Никто не унюхал газ. Швейцар поднимает бровь. Этот тип проводил время, флиртуя с горничными и медсестрами, работавшими в больших помещениях на верхних этажах, и каждый вечер ждал в вестибюле, когда они будут возвращаться с работы. Три года я живу здесь, и этот швейцар все так же сидит по вечерам с журналом «Эллери Квин», пока я втаскиваю пакеты и сумки, отпираю дверь и вхожу внутрь.

Швейцар поднимает бровь и рассказывает, что некоторые люди, уезжая в долгую поездку, оставляют свечу, — очень-очень длинную свечу, — гореть в большой луже бензина. Такое делают люди с финансовыми трудностями. Те, кто хочет выбраться из низов.

Я попросил разрешения воспользоваться телефоном у парадного.

— Многие молодые люди пытаются поразить мир и покупают слишком много всего, — говорил швейцар.

Я звоню Тайлеру.

Телефон прозвонил в доме, который Тайлер арендовал на Пэйпер-Стрит.

Тайлер, ну пожалуйста, избавь меня!

Телефон прозвонил еще раз.

Швейцар наклонился к моему плечу и произнес:

— Многие молодые люди сами не знают, что им нужно.

Тайлер, ну пожалуйста, спаси меня!

Телефон прозвонил снова.

— Молодежь! Им нужно все сразу, весь мир!

Избавь меня от шведской мебели!

Избавь меня от изящных искусств!

Телефон прозвонил еще раз, и Тайлер снял трубку.

— Если не будешь знать, чего хочешь, — говорил швейцар. — Закончишь с кучей того, что тебе не нужно и не нравится.

Да не стать мне законченным!

Да не стать мне цельным!

Да не стать мне совершенным!

Избавь меня, Тайлер, от целостности и совершенства!

Мы с Тайлером договорились встретиться в баре.

Швейцар попросил телефонный номер, по которому меня сможет найти полиция. Все еще шел дождь. Моя «Ауди» по-прежнему припаркована на стоянке, но из лобового стекла торчит пробивший его галогеновый торшер «Дакапо».

Мы с Тайлером напились пива, и Тайлер сказал, что да, я могу остаться у него, но попросил меня оказать ему услугу.

На следующий день должен приехать мой чемодан с прожиточным минимумом, — шесть рубашек, шесть смен нижнего белья.

Мы, подвыпившие, сидели в баре, никто не смотрел на нас и не обращал внимания, и я спросил Тайлера, что я должен для него сделать.

Тайлер ответил:

— Я хочу, чтоб ты меня изо всех сил ударил.

Глава 6.

Две картинки из моей демонстрационной презентации для Майкрософт на экране, я чувствую вкус крови, которую приходится сглатывать. Мой босс не знает, в чем дело, но он не дал бы мне вести презентацию с подбитым глазом и половиной лица, опухшей от швов под щекой. Швы слабеют, и я могу ощутить их, прощупав языком. Похоже на спутанную рыболовную леску на берегу. Я представляю их, как черные петли на распустившемся вязании, и глотаю кровь. Мой босс ведет презентацию по моему сценарию, а я меняю кадры на ноутбуке у проектора возле противоположной стены, в темноте.

Мои губы еще больше липнут от крови, когда я пытаюсь слизывать ее, и когда включится свет, мне придется повернуться к консультантам из Майкрософт, — к Эллен, Уолтеру, Норберту и Линде, — и сказать «Спасибо что пришли», — мой рот будет блестеть от крови, и кровь будет просачиваться сквозь щели между зубами.

Можно проглотить около пинты своей крови, прежде чем тебя вывернет.

Завтра бойцовский клуб, — а я не хочу пропустить бойцовский клуб.

Перед презентацией Уолтер из Майкрософт улыбнулся своей экскаваторной челюстью, — лицо как инструмент маркетинга, загоревшее до цвета жареных чипсов. Уолтер пожал мою руку, обхватив ее своей, мягкой и гладкой, с печаткой на пальце, и сказал:

— Представить боюсь, что случилось с тем, другим парнем.

Первое правило клуба — не упоминать о бойцовском клубе.

Я сказал Уолтеру, что упал с лестницы.

Упал сам по себе.

Перед презентацией, когда я сидел напротив босса и объяснял ему, где в сценарии прокомментирован какой слайд, и где я хотел пустить видеофрагмент, мой босс спросил:

— Во что это ты ввязываешься каждые выходные?

«Я просто не хочу умереть без единого шрама», — ответил я, — «Нет ничего хорошего в том, чтобы иметь прекрасное нетронутое тело. Понимаете, как эти автомобили без единой царапины, сбереженные от самого момента выставки в магазине в 1955-м году; мне всегда казалось — какая растрата!» Второе правило клуба — нигде не упоминать о бойцовском клубе.

Может быть, во время ланча в кафе, к твоему столику подойдет официант с огромными, как у панды, синяками под глазами, оставшимися от бойцовского клуба в последние выходные, когда ты сам видел, как его голова оказалась в тисках между бетонным полом и коленом здорового двухсотфунтового парня, который лупил официанта кулаком в переносицу, снова и снова, с тяжелым глухим звуком, пробивавшимся сквозь крики толпы, — пока официант не набрал воздуха, чтобы, брызгая кровью, крикнуть «Стоп!».

Ты промолчишь, потому что бойцовский клуб существует только на временном интервале между началом клуба и концом клуба.

Ты видишь парня из копировального центра, который месяц назад забывал подшить распоряжение к делу и не мог запомнить, какого цвета пасту для авторучек купить, — но этот же парень на десять минут сравнялся с Богом, когда он на твоих глазах ударил коленом под дых счетовода, вдвое превосходящего его размерами, опрокинул на землю и колошматил, пока тот не отключился, и ему пришлось остановиться. Это — третье правило клуба: если боец крикнул «стоп» или отключился, — даже если он просто притворяется, — бой окончен. Когда встречаешь этого парня — ты не можешь сказать ему, что он хорошо дрался.

В бою участвуют только двое. Бои следуют один за другим. Перед боем снимать рубашки и обувь. Бой продолжается ровно столько, сколько нужно. Это другие правила бойцовского клуба.

То, чем ты являешься в бойцовском клубе, не имеет никакого отношения к повседневной жизни. Даже если сказать парню в копировальном центре, что он хорошо дрался — ты скажешь это уже другому человеку.

В бойцовском клубе я не такой, каким меня знает мой босс.

После вечера в бойцовском клубе громкость всех окружающих звуков снижается, и все становится по силам. Ничто не может вывести тебя из себя. Твое слово — закон, и даже если кто-то нарушает его или оспаривает, — это все равно не может тебя вывести.

В повседневной жизни — я координатор отдела возвратов в галстуке и рубашке, сидящий в темноте, со ртом, полным крови, и переключающий заголовки и слайды, пока мой босс объясняет ребятам из Майкрософт, почему он выбрал для пиктограммы такой нежно-васильковый цвет.

В первом бойцовском клубе лупили друг друга только я и Тайлер.

Раньше, когда я приходил домой злым, чувствуя, что моя жизнь отклоняется от плана пятилетки, я начинал вылизывать кондоминиум или перебирать по винтикам машину. В один прекрасный день я умер бы без единого шрама, оставив после себя правда прекрасные кондоминиум и машину. Правда-правда прекрасные, пока в них не завелась бы пыль или новый владелец. Ничто не вечно. Даже Мона Лиза постепенно разрушается. После бойцовского клуба у меня во рту шатается половина зубов.

Возможно, самостановление — не ответ.

Тайлер не знал своего отца.

Возможно, саморазрушение — ответ.

Мы с Тайлером по-прежнему посещаем бойцовский клуб вместе. Теперь собрания проходят в подвале бара, когда бар закрывается в ночь на субботу; каждую неделю, приходя туда, видишь несколько новых парней.

Тайлер выходит в круг света посереди черного бетонного подвала, и ему видно, как блики света отражаются во тьме от сотни пар глаз. Сперва Тайлер кричит:

— Первое правило клуба — не упоминать о бойцовском клубе!

— Второе правило клуба, — продолжает Тайлер. — Нигде не упоминать о бойцовском клубе!

Я помню отца с шести лет, но помню очень плохо. Он раз в каждые шесть лет переезжал в другой город и заводил новую семью. Все это было похоже не столько на его семейную жизнь, сколько на утверждение им своего права выбора.

В бойцовском клубе видишь поколение мужчин, выращенных женщинами.

Тайлер стоит в единственном кругу света посреди окрашенного ночной темнотой подвала, полного народу; Тайлер вскользь перечисляет остальные правила: дерутся только двое, бои идут один за другим, без обуви и рубашек, бой идет столько, сколько нужно.

— И седьмое правило, — кричит Тайлер, — Тот, кто сегодня ночью впервые пришел в клуб, — примет бой.

Бойцовский клуб — это вам не футбол по телевизору. Это не то, что смотреть на кучку незнакомых мужиков за тридевять земель, пинающих друг друга в прямом эфире при спутниковой трансляции с двухминутной задержкой, перерывами на рекламу пивоварен каждые десять минут, и паузой с логотипом канала. После бойцовского клуба, смотреть футбол по телевизору — все равно, что смотреть порно, когда есть возможность хорошо заняться сексом.

Бойцовский клуб — хороший повод пойти в тренажерный зал, коротко стричь волосы и ногти. Залы, в которые попадаешь, заполнены парнями, мечтающими стать мужчинами, как будто быть мужчиной — значит смотреться так, как это представлялось скульптору или главному оформителю.

Как говорит Тайлер — даже сопляк может выглядеть накачанным.

У моего отца не было высшего образования, поэтому он очень хотел, чтобы я его получил. Когда я получил его, — позвонил отцу издалека и спросил — «А теперь что?».

Мой отец не знал.

Когда я нашел работу, и мне исполнилось двадцать пять, — я снова, спросил его по телефону — «Что теперь?». Мой отец не знал, поэтому сказал «Женись».

Я — тридцатилетний мальчишка, и мне на самом деле интересно, — сможет ли женщина решить мои проблемы.

Все, происходящее в бойцовском клубе, — происходит не на словах. Некоторым ребятам охота драться еженедельно. В эту неделю Тайлер сказал, что пустит только первых пятьдесят человек — и все. Не больше.

В прошлую неделю я хлопнул по плечу одного парня, и мы стали на очередь драться. У этого парня, должно быть, выдалась плохая неделька, — он заломил мне руки за спину в полном захвате и вмазывал лицом в бетонный пол, пока мои зубы не прорвали щеку насквозь, пока мой глаз не заплыл и не начал кровоточить, — и когда я, крикнув «стоп», посмотрел вниз на бетон — там был кровавый отпечаток половины моего лица.

Тайлер стоял рядом, и мы оба смотрели на маленькое окровавленное «О» моего рта и на маленький разрез моего глаза, смотревший на нас с пола, — и Тайлер сказал «Круто».

Я жму руку парню, говорю — «Классный бой».

А этот парень спрашивает:

— Повторим через неделю?

Пытаюсь улыбнуться опухшим лицом, отвечаю: «Глянь на меня, дружище. Может, лучше через месяц?».

Нигде не ощущаешь себя настолько живым, насколько ощущаешь это в бойцовском клубе. Когда стоишь с другим парнем в круге света, среди зрителей. В бойцовском клубе победа или поражение не играют никакой роли. Это не описать словами. Мышцы новичка, первый раз пришедшего в клуб, казалось, были сделаны из рыхлого теста. Через полгода они уже казались высеченными из дерева. Такой парень уверен, что может справиться с чем угодно. В бойцовском клубе стоит бормотание и шум, как в тренажерном зале, но в бойцовском клубе внешность ничего не значит. Здесь, как в церкви, с языков слетают истерические выкрики, и когда просыпаешься воскресным утром — чувствуешь себя спасенным.

После того последнего боя, парень, с которым я дрался, мыл пол, — а я звонил в свою страховую компанию, вызывал скорую. В больнице Тайлер сказал, что я упал с лестницы.

Иногда Тайлер говорит за меня.

Упал сам по себе.

Снаружи восходит солнце.

О бойцовском клубе не упоминают, потому что, кроме пяти часов, — с двух до семи воскресного утра, — бойцовский клуб не существует.

До того, как мы с Тайлером изобрели бойцовский клуб, — никто из нас ни разу в жизни не дрался. Когда ни разу не дрался — тебе все это интересно. Хочется узнать больше о боли, о своих возможностях против другого человека. Я был первым, кого Тайлер решился попросить, и мы оба сидели в баре, и никто не обращал на нас внимания, и Тайлер сказал:

— Окажи мне услугу. Ударь меня изо всех сил.

Я не хотел, но Тайлер мне все объяснил, — насчет того, что не хочет умереть без единого шрама, что надоело только смотреть на профессиональные бои, и что не знаешь себя, если никогда не дрался.

И насчет саморазрушения.

На то время жизнь казалась мне слишком безукоризненной, — и, возможно, стоило все разрушить и создать из себя что-то получше.

Я посмотрел по сторонам и сказал — ладно. «Ладно», — сказал я, — «Только снаружи, на стоянке».

Мы вышли наружу, и я спросил Тайлера, — «Куда бить — в живот или по морде?» Тайлер ответил:

— Удиви меня.

Я сказал: «Это психоз, я никогда никого не бил».

Тайлер ответил:

— Так давай, психуй!

Я сказал: «Закрой глаза».

Тайлер ответил:

— Нет.

Подобно любому парню-новичку в бойцовском клубе, я глубоко вздохнул и ударил боковым с очень широким замахом, целясь Тайлеру в челюсть, как во всех ковбойских фильмах, которых мы насмотрелись, — и мой кулак встретился с шеей Тайлера.

«Черт», — сказал я, — «Не считается. Я еще попробую».

Тайлер ответил:

— Нет, все нормально, — и ударил меня прямым толчком, бах, будто боксерская перчатка на пружине из мультиков по утрам в субботу, — прямо в солнечное сплетение, и я отлетел к машине. Мы оба стояли: Тайлер — потирая рукой шею, а я — прижимая ладонь к груди. Мы оба знали, что попали во что-то, в чем никогда не участвовали, и, как кот и мышь из мультика, мы все еще живы, — и нам было интересно, сколько еще мы сможем из всего этого выжать, оставшись живыми.

Тайлер сказал:

— Здорово.

Я попросил: «Дай мне еще».

Тайлер сказал:

— Нет уж, лучше ты мне.

Ну, я его и ударил, с широким девичьим замахом, прямо под ухо, а Тайлер оттолкнул меня, ударив подошвой в живот. Что происходило после этого и позже — не описать словами, но бар закрылся, из него вышли люди, окружили нас на стоянке, и подбадривали криками.

В конце концов я почувствовал, что вместо Тайлера я готов приложиться кулаком к чему угодно в этом мире, что подвело — к своей прачечной, вернувшей белье с поломанными на воротнике пуговицами, и к своему банку, говорящему, что у меня на сотни долларов перерасход. К своей работе, где мой босс залазит в мой компьютер и играется с командами операционной системы. И к Марле Сингер, которая украла у меня группы психологической поддержки.

Бой заканчивался, и проблемы оставались нерешенными, — но ни одна из них уже не имела значения.

Первый вечер, когда мы дрались, был вечером воскресенья, а Тайлер все выходные не брился, так что следы моих костяшек горели красным сквозь его щетину. Мы развалились на асфальте стоянки, любуясь светом какой-то единственной звезды, пробивавшимся сквозь городское освещение, и я спросил Тайлера, — с кем бы он подрался.

Тайлер сказал — «Со своим отцом».

Возможно, отец не нужен нам, чтобы достичь совершенства. К тому, с кем дерешься в клубе, не питаешь ничего личного. Вы оба деретесь ради драки. Не позволяется говорить о бойцовском клубе, но мы говорили, — и через пару недель ребята стали встречаться на стоянке после закрытия бара, а когда наступили холода — другой бар предоставил нам подвал, где мы по сей день собираемся.

Когда начинается встреча бойцовского клуба, Тайлер оглашает правила, о которых мы с ним условились.

— Многие из вас, — провозглашает Тайлер в кругу света посреди подвала. — Находятся здесь потому, что кто-то нарушил правила. Кто-то рассказал вам о бойцовском клубе.

Тайлер говорит:

— Так вот — лучше кончайте болтать или открывайте другой бойцовский клуб, потому что в следующие выходные вы будете при входе вносить свое имя в список, и будут допущены только первые пятьдесят отметившихся. Если ты вписал свое имя — ты автоматически закрепляешь за собой право драться — если хочешь драться. А если не хочешь — так есть полно парней, которые хотят. Пусть один из них придет вместо тебя, а ты — посиди лучше дома.

— Тот, кто сегодня вечером в клубе впервые, — выкрикивает Тайлер. — Примет бой!

Многие ребята приходят в бойцовский клуб, поскольку они почему-то боятся драки. После нескольких боев уже боишься гораздо меньше.

Множество впоследствии лучших друзей встречаются при первом визите в бойцовский клуб. Теперь я хожу на встречи или конференции и вижу за столами в конференц-зале лица счетоводов и младших администраторов или поверенных, — со сломанным носом, синим и торчащим из-под повязки, как баклажан, или с парой швов под глазом, или с челюстью, скрученной проволокой. Это спокойные молодые люди, внимательно выслушивающие, пока не придет время принятия решений.

Мы киваем друг другу.

Потом босс спрашивает меня, — откуда я знаю столько народу.

По мнению моего босса, в бизнесе все меньше и меньше порядочных людей, и все больше громил.

Демонстрационная презентация продолжается.

Уолтер из Майкрософт ловит мой взгляд. Вот вам молодой человек с безупречно чистыми зубами и ясной кожей, и такой работой, которую вы не найдете, прошерсти вы хоть все журналы по трудоустройству. Видно, что он очень молод, не участвовал ни в какой войне, его родители не разведены, и его отец всегда дома, — и он смотрит на мое лицо из двух частей: одна чисто выбрита, а другая — налившийся кровью синяк, скрытый во тьме. Мои губы блестят от крови. И, может быть, Уолтер думает о вегетарианском, бескровном дружеском обеде, который он посетил в прошлые выходные, или об озоне, или об отчаянной потребности остановить испытания продукции на животных по всей земле, — но, скорее всего, нет.

Глава 7.

Одним прекрасным утром в унитазе дохлой медузой плавает использованный презерватив.

Вот как Тайлер встретил Марлу.

Однажды утром я просыпаюсь, иду помочиться, а в чаше унитаза посреди наскальных росписей ржавчины — вот это. Интересно, что думают сперматозоиды.

«Это что?»

«Это — вагинальная полость?»

«Что здесь такое творится?»

Всю ночь мне снилось, что я трахаю Марлу Сингер. Марлу Сингер, которая курит сигарету. Марлу Сингер, которая закатывает глаза. Я проснулся один на своей кровати, — а дверь в комнату Тайлера закрыта. Первый раз за все время, пока я жил у Тайлера. Всю ночь шел дождь. Кровля на крыше вздувается, трескается, скручивается, — дождевая вода протекает вовнутрь, собирается под потолочным покрытием и капает с креплений люстр.

Когда идет дождь, нам приходится вырубать электричество. Свет включить не рискнешь. В доме, который арендует Тайлер, три этажа и подвал. Мы носимся повсюду со свечками. В нем есть кладовая, и застекленная летняя галерея, и закопченные окошки у ступеней лестницы. Панельные окна с подоконниками в гостиной. Восемнадцатидюймовые резные плинтусные украшения, покрытые лаком.

Потоки дождя пропитывают дом, и все дерево набухает и гнется, и из всего деревянного, — полов, плинтусов, подоконников, — торчат и ржавеют гвозди.

Повсюду можно наступить или задеть локтем за ржавый гвоздь, в доме только одна ванная на семь спален, — и сейчас там в унитазе плавает использованный презерватив.

Дом чего-то ждет, — перепланировки региона, или официального распоряжения, — чтобы пойти на снос. Я спросил Тайлера, давно ли он здесь живет, и он сказал — около шести недель. Когда-то, — похоже, еще до рассвета человеческой истории, — здесь жил владелец, который собрал полные подшивки «Нейшнл Джеогрефик» и «Ридерс Дайджест», — высокие шаткие стопки журналов, которые становятся еще выше, набухая во время дождя. Тайлер сказал, что последний квартиросъемщик использовал глянцевые страницы журналов под конверты для кокаина. На входной двери нет замка — когда-то сюда явно вломилась полиция или кто-то там еще. На стенах кухни девять слоев отставших обоев: цветочки поверх полосок поверх цветочков поверх птичек поверх зеленого сукна.

Наши единственные соседи — закрытый хозяйственный магазин и длинный одноэтажный склад через дорогу. В доме есть туалет с семифутовыми валиками для прокатки скатертей шелкового полотна, чтобы на них не было ни складочки. Там стоит холодный унитаз с налетом ржавчины. Плитка в ванной — с узором из маленьких цветочков, покрасивее свадебного фарфора у некоторых, — и в унитазе использованный презерватив.

Я живу с Тайлером уже почти месяц.

Тайлер выходит к завтраку со следами засосов по всей шее и груди, а я занят чтением старого журнала «Ридерс Дайджест». Этот дом идеально подходит для торговца наркотиками. Соседей нет. На Пэйпер-Стрит вообще ничего больше нет, кроме складов и бумагоперерабатывающего комбината. Вонючий дух от испарений бумажной фабрики, и вонь опилок, которые рыжими кучами громоздятся вокруг нее, — как из клетки с хомяком. Это идеальный дом для торговца наркотиками, потому что куча грузовиков ездит по Пэйпер-Стрит каждый день, но по ночам вокруг меня и Тайлера на полторы мили вокруг — никого во всех направлениях.

В подвале я нашел горы и горы «Ридерс Дайджеста», и теперь в каждой комнате валяется стопка «Ридерс Дайджест».

«ЖИЗНЬ В ЭТИХ СОЕДИНіННЫХ ШТАТАХ».

«СМЕХ — ЛУЧШЕЕ ЛЕКАРСТВО».

Кучи журналов — это будто наша единственная мебель.

В самых старых журналах — серии статей, в которых органы человеческого тела рассказывают о себе от первого лица:

«Я — Матка Джейн».

«Я — Простата Джека» [3].

Честное слово; а Тайлер садится за кухонный стол со своими засосами и без рубашки и говорит: ля, ля, ля, прошлым вечером он встретил Марлу Сингер и у них был секс.

Когда я слышу это — я прямо Желчный Пузырь Джека. Все это моя вина. Иногда сделаешь что-нибудь — а тебя за это поимели. А иногда бывает, имеют за то, что чего-то не сделал.

Прошлым вечером я звонил Марле. Мы придумали систему: если я иду в группу психологической поддержки — могу позвонить Марле и спросить, не собирается ли она идти. Прошлым вечером была меланома, а я был немного не в себе.

Марла живет в Отеле Риджент, который сам по себе ни что иное, как куча коричневых кирпичей, прилепленных друг к другу жижей, все матрацы здесь запечатаны в скользкое пластиковое покрытие, — так вот, и многие люди отправляются сюда умирать. Сядешь на любую кровать неправильно — и ты, вместе с простынями и одеялами, соскользнешь прямиком на пол.

Я позвонил Марле в Отель Риджент узнать, не идет ли она на меланому.

Марла ответила замедленно. Это не всамделишное самоубийство, сказала она, это скорее что-то из серии «крик о помощи», но она приняла слишком много «Ксенекса».

Перенесемся в Отель Риджент, чтобы увидеть, как Марла мечется по своей корявой комнатушке со словами: «Я умираю. Умираю. Я умираю. Умираю. Умиры-ыа-аю. Умираю».

И так будет продолжаться часами.

Ага, значит, сегодня вечером она сидит дома, верно?

Она будет устраивать грандиозную смерть, сказала Марла. Мне стоит пошевелиться, если я хочу взглянуть.

«Да спасибо», — говорю, — «Но у меня другие планы».

Ничего страшного, сказала Марла, она сможет умереть и просто за просмотром телевизора. Марла только надеется, что будет что посмотреть.

И я сбежал на меланому. Я вернулся домой рано. Заснул.

А теперь, за завтраком на следующее утро, тут сидит Тайлер, покрытый засосами, и рассказывает, что Марла — та еще вертлявая сучка, но ему это очень даже нравится.

После меланомы прошлым вечером я пришел домой, лег спать и уснул. И мне снилось, как я имею, имею, имею Марлу Сингер.

А этим утром, слушая Тайлера, я притворяюсь, что читаю «Ридерс Дайджест». «Вертлявая сучка, я тебе говорю». «Ридерс Дайджест». «Юмор в униформе».

Я — Воспаленный Желчный Проток Джека.

А что Марла ему рассказывала этой ночью, говорит Тайлер. Первый раз он от девчонки такое слышал.

Я — Скрипящие Зубы Джека.

После того, как Марла с Тайлером позанимались сексом около десятка раз, Марла сказала, что хочет забеременеть. Сказала, что хочет сделать от Тайлера аборт.

Я — Побелевшие Сжатые Костяшки Джека.

Как Тайлеру было не клюнуть на такое! Ведь еще вчера ночью, в полном одиночестве, он вклеивал половые органы в «Белоснежку».

Как мне бороться за внимание Тайлера?

Я — Острое, Воспаленное Чувство Покинутости Джека.

Что самое худшее — это моя вина. Тайлер сказал, что когда я ушел спать прошлой ночью, а он вернулся со своей смены официанта, снова звонила Марла из Отеля Риджент. Вот оно, сказала Марла. Туннель, и свет ведет ее сквозь него. Познание смерти — это так здорово, Марла желала описать его мне, пока не покинет свое тело и не унесется ввысь.

Марла не знала, сможет ли ее душа говорить по телефону, но хотела, чтобы кто-то хотя бы услышал ее последний вздох.

Но нет же, — к телефону подходит Тайлер, и полностью неверно истолковывает ситуацию.

Они незнакомы, так что Тайлер решил: если Марла умрет — это будет плохо.

Ничего подобного.

Тайлера это не касалось, но он позвонил в полицию и помчался через весь город в Отель Риджент.

Теперь, если следовать древнему китайскому обычаю, выученному нами с телеэкрана, Тайлер навсегда в ответе за Марлу, потому что Тайлер спас Марле жизнь.

Если бы я только потратил пару минут и остался послушать, как Марла умирает, этого бы не произошло.

Тайлер рассказывает мне, что Марла живет в комнате 8G на верхнем этаже Отеля Риджент, вверх через восемь пролетов лестницы и вглубь по шумному коридору, который наполнен звуками телевизионного смеха, просачивающегося сквозь двери комнат. Каждую пару секунд визжит актриса или кричит умирающий под шквалом пуль актер. Тайлер добирается до двери в конце коридора и даже не успевает постучать, — тонкая, сливочного цвета рука выскальзывает из-за щели приоткрывшейся двери комнаты и втягивает его внутрь.

Я с головой зарываюсь в «Ридерс Дайджест».

Только Марла втащила его в комнату — тут же до слуха Тайлера донесся визг тормозов и звуки сирен на улице перед Отелем Риджент. На тумбочке стоит фаллос, изготовленный из такого же нежно-розового пластика, как миллионы кукол Барби, — и на секунду Тайлеру представляются миллионы штампованных детских игрушек, кукол Барби и фаллосов, выползающих из одной конвейерной линии завода в Тайване.

Марла смотрит, как Тайлер разглядывает ее фаллос, потом произносит:

— Не волнуйся. Тебе это не грозит.

После вытаскивает Тайлера обратно в коридор и говорит, что она, конечно, извиняется, но не нужно было звонить в полицию, и, скорее всего, ребята из полиции уже поднимаются по ступенькам.

Потом запирает дверь комнаты 8G и тащит Тайлера вниз по лестнице. На ступеньках им приходится прижаться к стене, и мимо них проносятся парни из полиции и ребята из отряда скорой помощи, оснащенные кислородными баллонами, — они спрашивают, где здесь комната 8G.

Марла говорит им — «Дверь в конце коридора».

Марла кричит вслед полиции, что девушка, которая живет там, раньше была милой и обаятельной, но сейчас она чудовище, сволочное чудовище. Что эта девушка — ядовитые отбросы общества, и она очень боится и смущается, что совершит что-то плохое, поэтому ничего она не сделает.

— Девушка из 8G утратила веру в себя! — кричит Марла. — Она боится, что с возрастом у нее будет меньше и меньше выбора!

Марла орет:

— Желаю вам удачно спасти ее!

Полиция ломится в дверь комнаты, а Тайлер и Марла устремляются вниз к вестибюлю. Позади полисмен кричит около закрытой двери:

— Дайте нам помочь вам! Мисс Сингер, поверьте, вы должны жить! Просто пустите нас, Марла, и мы сможем помочь вам с вашими проблемами!

Марла и Тайлер стремглав вылетели на улицу, Тайлер посадил Марлу в такси, оглядываясь на тени, мечущиеся в окнах комнаты на восьмом, самом верхнем, этаже отеля.

На шоссе, среди фонарей и других машин, — шесть потоков дорожного движения, несущихся к точке исчезновения где-то вдали, — Марла говорит Тайлеру, что он не должен дать ей заснуть всю ночь. Если она заснет — то ей крышка.

Многие люди хотели бы увидеть Марлу мертвой, — рассказала она Тайлеру. Эти люди сами были уже давно мертвы и по ту сторону, и звонили по телефону среди ночи. Марла могла пойти в бар и услышать, как бармен упоминает ее имя; а когда она отвечала на звонок — на линии никого не было.

Тайлер и Марла бодрствовали всю ночь в комнате рядом с моей. Когда Тайлер проснулся — Марлы уже не было, она вернулась в Отель Риджент.

Я говорю Тайлеру: «Марле не нужен любовник, — ей нужен санитар».

— Не называй это «любовью», — отвечает Тайлер.

Опять та же история, — снова Марла объявилась, чтобы разрушить еще одну часть моей жизни. Со времен колледжа повелось — я завожу друзей. Они женятся. Я теряю друзей.

Здорово.

«Ясно», — говорю.

Тайлер спрашивает — это для меня тяжело?

Я — Сжавшиеся Внутренности Джека.

«Нет», — говорю, — «Все нормально».

Приставить к голове пистолет и окрасить стенку своими мозгами.

«Просто здорово», — говорю, — «Нет, правда».

Глава 8.

Мой босс отправляет меня домой из-за пятен засохшей крови на моих штанах, и я очень рад.

Пробитая в моей щеке дыра не зажила до сих пор. Я иду на работу, и мои подбитые глазницы похожи на пару темных мешков с маленькими прорехами для того, чтобы смотреть. До недавнего времени меня очень злило, что никто вокруг не замечает, как я становлюсь мудрым сконцентрированным учителем школы дзен. Как бы то ни было, я делаю маленькие штучки с ФАКСОМ. Я сочиняю короткие стихотворения ХОКУ и отправляю их по ФАКСУ всем сотрудникам вокруг. Когда я иду мимо работающих в холле людей, — смотрю как истинный ДЗЕН в их враждебные маленькие ЛИЦА.

Рабочие пчелы летают свободно,

И трутни улей покинуть вольны:

Их королева — их рабыня.

Отказаться от всего нажитого в мире, даже от машины, — и поселиться в арендованном доме в самом загрязненном районе города, чтобы поздно ночью слушать, как Марла и Тайлер в его комнате называют друг друга «людьми-подтирашками».

«Держи, человек-подтирашка!»

«Давай, подтирашка!»

«Подавись! Проглоти, крошка!»

Это делает меня маленьким тихим центром вселенной, просто по контрасту.

Меня, с подбитыми глазами и кровью, большими черными шероховатыми пятнами присохшей к штанам. Я говорю ПРИВЕТ всем на работе. ПРИВЕТ! Взгляните на меня. Я — настоящий ДЗЕН. Это КРОВЬ. Это НИЧТО. Привет. Все вокруг ничто, и так здорово быть ПРОСВЕТЛіННЫМ. Как я.

Вздыхаю.

Смотрите. Вон, за окном. Птица.

Мой босс спросил, моя ли кровь на штанинах.

Птица летит по ветру. Я сочиняю в уме маленькое хоку.

Лишь одно гнездо оставив,

Птица может домом звать весь мир:

Жизнь — вот твоя карьера.

Я считаю ударения: пять, семь, пять [4]. Кровь на штанинах — моя? «Да», — говорю, — «И моя тут есть». Ответ неверный.

Как будто это так уж жизненно важно. У меня две пары черных брюк. Шесть белых рубашек. Шесть пар нижнего белья. Прожиточный минимум. Я хожу в бойцовский клуб. Всякое бывает.

— Иди домой, — говорит мой босс. — Переоденься.

Мне начинает казаться, что Марла и Тайлер — один человек. Когда не трахаются в комнате Тайлера по ночам.

Трахаются.

Трахаются.

Трахаются.

В остальное время Тайлер и Марла не бывают в одной комнате. Я никогда не вижу их вместе.

Хотя — вы же не видели меня вместе с За За Гейбром, и это не значит, что мы с ним одно лицо. Тайлер просто не объявляется в присутствие Марлы.

Так что я могу постирать штаны, — Тайлер обещал показать мне, как готовить мыло. Тайлер наверху, а в кухне стоит запах жженых волос и гвоздики. Марла сидит за столом, жжет свою руку гвоздичной сигаретой и называет себя «человеком-подтирашкой».

— Я обнимаю свое собственное гноящееся болезненное разрушение, — говорит Марла ожогу под кончиком сигареты. Затем сминает сигарету о свою мягкую белую руку. — Гори, ведьма, гори!

Тайлер в моей спальне наверху, разглядывает свои зубы в зеркало и говорит, что у него есть для меня работа по совместительству, официантом на банкетах.

— В Прессмен-Отеле, если ты сможешь работать по вечерам, — говорит Тайлер. — Такая работа подстегнет твою классовую ненависть.

«Да», — говорю, — «Без проблем».

— Тебе выдадут черный галстук-бабочку для ношения, — говорит Тайлер. — Все, что тебе нужно для работы — это белая рубашка и черные брюки.

«Мыло, Тайлер», — отвечаю, — «Нам нужно мыло». Нам нужно приготовить немного мыла, мне надо постирать свои брюки.

Я держу ноги Тайлера, пока он двести раз прокачивает пресс.

— Чтобы сварить мыло, сначала нужно растопить немного жира, — Тайлер просто полон полезной информации.

За исключением того времени, когда они трахались, — Марла и Тайлер никогда не были в одной комнате. Если Тайлер объявлялся — Марла игнорировала его. Все по-семейному. Точно так же мои родители были невидимы друг для друга. А потом мой отец убрался, чтобы начать новое самоутверждение.

Мой отец всегда говорил:

— Женись прежде, чем секс тебе надоест, потому что иначе не женишься никогда.

Моя мать говорила:

— Никогда не покупай ничего с пластиковыми змейками.

Мои родители ни разу не сказали ничего такого, что хотелось бы вышить на шелковой подушечке.

Тайлер качает пресс сто девяносто восемь раз. Сто девяносто девять. Двести.

На Тайлере подобие засаленного купального халата и трусы.

— Отправь Марлу из дому, — говорит Тайлер. — Пошли ее в магазин за канистрой щелока. Щелока в хлопьях. Не кристаллического. В общем, избавься от нее.

Мне снова шесть лет, и я передаю сообщения туда-сюда между отчужденными родителями. Я ненавидел такое, когда мне было шесть. Я ненавижу такое и сейчас.

Тайлер начинает поднимать ноги, а я иду вниз и говорю Марле — «щелок в хлопьях», даю ей банкноту в десять долларов и свой проездной. Марла по-прежнему сидит за кухонным столом, я вынимаю гвоздичную сигарету из ее пальцев. Просто и мило. Кухонным полотенцем вытираю ржавые пятна с ее руки, где следы ожогов потрескались и начали кровоточить. Потом я всовываю каждую ее ногу в туфлю на высоком каблуке.

Марла смотрит сверху на мою деятельность прекрасного принца с ее туфлями и говорит:

— Я решила зайти. Я думала, никого нет дома. У тебя парадная дверь не закрывается.

Я молчу.

— Знаешь, презерватив — хрустальная туфелька нашего поколения. Ее надевают, когда встречают Прекрасного Незнакомца. Потом танцуют всю ночь, а потом выбрасывают. Презерватив, конечно, не человека.

Я не разговариваю с Марлой. Она может лезть в группы поддержки и к Тайлеру, но ни за что не станет подругой мне.

— Я тебя ждала здесь все утро.

Цветы ли распускаются или умирают, Ветер ли приносит бабочек или снег:

Скале все равно.

Марла встает из-за кухонного стола; она одета в голубое платье без рукавов из какого-то материала с блестками. Марла хватает край платья и выворачивает его мне, чтобы я рассмотрел маленькие точки швов с изнанки. Марла не носит нижнего белья. И подмигивает мне.

— Хотела показать тебе мое новое платье, — говорит Марла. — Это платье подружки невесты, все ручного шитья. Нравится? В лавке Гудвилла мне его отдали за один доллар. И кто-то же делал все эти крошечные стежки, чтобы в итоге получилось это жуткое-жуткое платье! — рассказывает Марла. — Представляешь?

Юбка с одной стороны длиннее, чем с другой, а талия платья низко охватывает бедра Марлы.

Прежде, чем выйти в магазин, Марла приподнимает юбку в кончиках пальцев и изображает что-то вроде танца вокруг меня и кухонного стола, — ее задница летает туда-сюда внутри юбки. Марла говорит, что любит всякие вещи, которые люди когда-то обожали, а потом выкинули на свалку через час или на следующий день. Вроде рождественской елки, которая сегодня в центре внимания, а завтра, после Рождества, видишь все эти елки, по-прежнему в мишуре, валяющимися вдоль шоссе. Видишь и думаешь о животных, которые сбила машина, или о жертвах сексуального маньяка с вывернутым нижним бельем, обмотанных черной изолентой.

Я хочу одного — чтобы она убралась отсюда.

— Отделение контроля животных — лучшее место, куда можно пойти, — рассказывает Марла. — Там всякие звери, маленькие котята и щеночки, которых люди любили, а потом выбросили; есть даже старые животные, которые танцуют и прыгают вокруг тебя, привлекают твое внимание, потому что через три дня им вколют повышенную дозу фенобарбитала соды и отправят в большую печь.

«Великая спячка», в стиле «Долины псов».

— Где тебя кастрируют даже те, кто любит тебя и спасает тебе жизнь, — Марла смотрит на меня так, будто это я ее трахаю, и говорит:

— Мне до тебя не достучаться, да?

Марла выходит через черный ход, напевая эту мерзкую песню из «Долины кукол» [5].

Сижу и смотрю, как она удаляется.

Одно, два, три мгновения тишины после ухода всей Марлы из помещения.

Я оборачиваюсь — объявился Тайлер.

Тайлер спрашивает:

— Ты избавился от нее?

Ни звука, ни запаха. Тайлер просто возник ниоткуда.

— Первым делом, — говорит Тайлер, пересекая кухню и роясь в холодильнике, — Первым делом нужно растопить немного жира.

Насчет моего босса, рассказывает мне Тайлер, если я действительно зол, — я могу пойти в почтовое отделение, заполнить карточку смены адреса и перенаправить всю его почту в Регби, Северная Дакота.

Тайлер вытаскивает из холодильника целлофановые пакеты замороженной белой массы и бросает их в раковину. Мне говорит поставить большую кастрюлю на газ и до краев наполнить ее водой. Слишком мало воды — и жир потемнеет, когда отделится сало.

— В этом жире, — говорит Тайлер. — Очень много соли. Поэтому чем больше воды — тем лучше.

Кладешь жир в воду и кипятишь ее.

Тайлер выжимает белую массу из каждого пакета в воду, потом выбрасывает все пустые пакеты в мусорное ведро.

Тайлер говорит:

— Используй чуть-чуть воображения. Припомни все это первопроходческое дерьмо, которому тебя учили в бойскаутах. Вспомни школьные уроки химии.

Трудно представить Тайлера бойскаутом.

Еще я мог, рассказывал Тайлер, подъехать к дому моего босса однажды ночью и прикрутить шланг к крану во дворе. Потом воткнуть шланг в ручной насос, — и можно закачать в водопровод дома заряд строительного красителя. Красного, или синего, или зеленого, — потом подождать и увидеть, как будет смотреться мой босс на следующий день. Или я могу засесть на полночи в кустах и качать насосом воздух, пока избыточное давление в трубах не дойдет до 110 пси. Тогда, если кто-то захочет слить воду в туалете, — бачок разорвет. На 150 пси, если кто-нибудь откроет душ, давление воды оторвет металлическую насадку, сорвет резьбу, бам, — насадка душа превращается в орудийный снаряд.

Тайлер говорит это мне только затем, чтобы утешить. На самом деле я люблю своего босса. Кроме того, я достиг просветления. Веду себя, знаете ли, как настоящий буддист. Изящные хризантемы. Бриллиантовая сутра и Писание о голубом утесе. Харе Рама, знаете, Кришна, Кришна. Я просветленный, ясно?

— Сколько перья в зад не тыкай, — говорит Тайлер. — Цыпленком не станешь.

Когда жир растопится, — сало всплывет на поверхность кипящей воды.

«Ах так», — говорю, — «Значит, я втыкаю перья в зад!» Можно подумать, Тайлер здесь, со следами сигаретных ожогов, взбирающихся по рукам, — сам больно эволюционировавшая душа! Мистер и Миссюс Человек-Подтирашка. Я разглаживаю лицо и превращаюсь в одного из тех людей-индийских коров, отправляющихся на бойню на картинках в инструкции безопасности авиалинии.

Сбавляешь огонь под кастрюлей.

Я помешиваю кипящую воду.

Всплывет больше и больше сала, пока вода не подернется перламутровой радужной пленкой. Ложкой побольше собираешь этот слой и помещаешь в отдельную емкость.

«Ну», — спрашиваю, — «А Марла как же?» Тайлер отвечает:

— Она, по крайней мере, пытается достичь крайней черты.

Я помешиваю кипящую воду.

Собираешь слой, пока ничего больше не всплывет. Так мы отделили и собрали с воды сало. Хорошее чистое сало.

Тайлер говорит, я еще и подавно далек от достижения крайней черты. И если я не потеряю все на свете — мне не спастись. Иисус для этого пошел на свое распятие. Просто бросить деньги, имущество и знания — ничего не значит. Это не праздничная экскурсия. Мне нужно бросить самосовершенствование и попасть в бедствие. Нельзя все время быть в безопасности.

Это не воскресный семинар.

— Если ты сдашь прежде, чем достигнешь крайней черты, — говорит Тайлер. — Тебе никогда не преуспеть в этом по-настоящему.

Только пройдя бедствие, мы можем переродиться вновь.

— Только утратив все, — говорит Тайлер. — Ты можешь обрести свободу.

А сейчас я чувствую всего лишь преждевременное просветление.

— И продолжай помешивать, — говорит Тайлер.

Когда жир растопится настолько, что сало перестанет всплывать — выливаешь кипящую воду, моешь кастрюлю и наполняешь ее чистой водой.

Я спрашиваю — далеко ли я от крайней черты.

— С того места, где ты сейчас, — отвечает Тайлер. — Ты даже представить не можешь, как эта черта будет выглядеть.

Повторяешь процесс сбора всплывающего сала. Кипятишь сало в воде. Продолжаешь собирать верхний слой.

— В этом нашем жире очень много соли, — говорит Тайлер. — Если будет много соли — мыло не загустеет.

Кипятишь и собираешь.

Вернулась Марла.

Только Марла отодвинула ширму — Тайлера уже нет: он растворился, испарился из комнаты, исчез.

Поднялся по ступенькам наверх или спустился в подвал.

Алле-оп.

Марла входит с черного хода, в руке канистра с хлопьями щелока.

— В магазине была стопроцентно переработанная туалетная бумага, — рассказывает Марла. — Перерабатывать туалетную бумагу — это, наверное, самая ужасная в мире работа.

Я забираю канистру щелока и ставлю ее на стол. Молчу.

— Можно остаться на ночь? — спрашивает Марла.

Не отвечаю. Молча считаю в уме: пять ударений, семь, пять.

И тигр может улыбнуться,

Даже змея скажет, что любит тебя:

Ложь делает нас злыми.

Марла спрашивает:

— Что ты готовишь?

Я — Точка Кипения Джека.

Я говорю: «Иди, просто иди, просто убирайся. Ладно? Разве недостаточно ты еще урвала из моей жизни?» Марла хватает меня за рукав и на секунду удерживает, чтобы поцеловать в щеку.

— Пожалуйста, позвони мне, — говорит она. — Пожалуйста. Нам нужно поговорить.

Я говорю — «Да, да, да, да, да».

Только Марла вышла за дверь — Тайлер снова объявляется в комнате.

Быстро, как в волшебном фокусе. Мои родители развлекались таким волшебством в течение пяти лет.

Я кипячу воду и собираю сало, пока Тайлер освобождает место в холодильнике. Воздух насыщается паром, и с потолка начинает капать вода. Сорокаваттная лампочка светит в морозилке, как что-то скрытое от меня за бутылками из-под кетчупа, банками с рассолом или майонезом, — тусклое свечение из морозных недр, четко очерчивающее профиль Тайлера.

Кипятишь, собираешь слой. Кипятишь, собираешь слой. Кладешь все собранное сало в пакеты из-под молока со срезанным верхом.

Придвинув стул, Тайлер стоит на коленях у открытой морозилки, наблюдая за остывающим салом. В кухонной жаре из-под морозильной камеры валят клубы ледяного пара, собираясь у ног Тайлера.

Я наполняю салом новые молочные пакеты, Тайлер ставит их в морозилку.

Я становлюсь на колени напротив холодильника, рядом с Тайлером; он берет мои руки в свои и показывает мне ладони. Линия жизни. Линия любви. Холмы Венеры и Марса. Вокруг нас собирается холодный пар, лампочка морозилки тускло освещает наши лица.

— Нужно, чтобы ты оказал мне еще одну услугу, — говорит Тайлер.

«Это насчет Марлы, да?»

— Никогда не говори с ней обо мне. Не обсуждай меня за глаза. Обещаешь? — спрашивает Тайлер.

«Да, обещаю».

Тайлер говорит:

— Если хоть раз упомянешь в разговоре с ней меня — больше меня не увидишь.

«Да, обещаю!»

— Обещаешь?

«Да, обещаю!!»

Тайлер говорит:

— Помни. Ты трижды пообещал.

Тонкий прозрачный слой собирается сверху стоящего в морозилке сала.

«Сало», — говорю я, — «Оно распадается».

— Не волнуйся, — отвечает Тайлер. — Прозрачный слой — это глицерин. Можно снова перемешать его, когда будешь готовить мыло. Или можно отделить и собрать его.

Тайлер облизывает губы и переворачивает мою кисть ладонью вниз над своим коленом, обтянутым засаленной полой фланелевого купального халата.

— Можно смешать глицерин с азотной кислотой и получить нитроглицерин, — говорит Тайлер.

Я с открытым ртом перевожу дыхание и говорю: «Нитроглицерин…» Тайлер облизывает губы до влажного блеска и целует тыльную сторону моей кисти.

— Можно смешать нитроглицерин с нитратом соды и опилками и получить динамит, — говорит Тайлер.

«Динамит…», — говорю я и опускаюсь на корточки.

Поцелуй влажно блестит на моей руке.

Тайлер вытаскивает пробку из канистры со щелоком.

— Можно взрывать мосты, — говорит Тайлер.

— Можно смешать нитроглицерин с добавкой азотной кислоты и парафином и получить пластиковую взрывчатку, — говорит Тайлер.

— Можно запросто взорвать здание, — говорит Тайлер.

Тайлер наклоняет канистру на дюйм над влажно блестящим следом губ на тыльной стороне моей кисти.

— Это — химический ожог, — говорит Тайлер. — Доставляет массу неописуемых мучений. Хуже сотни сигаретных.

Поцелуй блестит на тыльной стороне моей руки.

— У тебя останется шрам, — говорит Тайлер.

— Имея мыла в избытке, — говорит Тайлер. — Можно взорвать все, что угодно. Только помни, что ты обещал.

И Тайлер опрокидывает канистру со щелоком.

Глава 9.

Слюна Тайлера сделала две вещи. На влажный след поцелуя на тыльной стороне моей кисти налипли горящие хлопья щелока. Это первое. А второе — щелок горит, только если его смешать с водой. Или слюной.

— Это — химический ожог, — сказал Тайлер. — Доставляет массу неописуемых мучений.

Щелок можно использовать для прочистки забившейся канализации.

Закрой глаза.

Паста из воды и щелока может прожечь алюминиевую сковороду.

В смеси воды и щелока растворится деревянная ложка.

В соединении с водой щелок разогревается до двухста градусов, и при нагреве прожигает мне руку, а Тайлер прижимает мои пальцы своими к моей испачканной кровью штанине, — и Тайлер требует моего внимания, потому что, как он говорит, это лучший момент в моей жизни.

— Потому что все, что было до этого, — лишь история, — говорит Тайлер. — И все, что будет после, — лишь история.

Это лучший момент в нашей жизни.

Пятно щелока, в точности принявшее форму отпечатка губ Тайлера, — это огромный костер, или каленое железо, или атомная плавка на моей руке в конце длинной, длинной воображаемой дороги, — я далеко на много миль. Тайлер приказывает мне вернуться и быть рядом. Моя кисть все отдаляется, уменьшается, уходит к концу дороги у горизонта.

В воображении огонь еще горит, но он уже лишь отблеск за горизонтом. Просто закат.

— Вернись к боли, — говорит Тайлер.

Это вроде направленной медитации, такой, как в группах психологической поддержки.

Даже не думай о слове «боль».

Направленная медитация помогает больным раком, — поможет и мне.

— Посмотри на руку, — говорит Тайлер.

Не смотри на руку.

Не думай о словах «жечь», «плоть», «ткань» или «обугливаться».

Не слушай собственный плач.

Ты в Ирландии. Закрой глаза.

Ты в Ирландии тем летом после окончания колледжа, и ты выпиваешь в пабе возле того замка, к которому каждый день прибывают полные автобусы американских и английских туристов поцеловать Камень Бларни [6].

— Не блокируй это, — говорит Тайлер. — Мыло и человеческие жертвоприношения идут рука об руку.

Ты покидаешь паб в потоке людей и идешь сквозь капающую, влажную, гудящую автомобилями тишину улиц, только что омытых дождем. Ночь. Ты добираешься до замка Бларнистоун.

Полы в замке съедены гнилью, и ты взбираешься по каменным ступенькам, и темнота с каждым твоим шагом вверх сгущается по сторонам. Все тихо поднимаются для утверждения традиции своего маленького акта возмездия.

— Слушай меня, — говорит Тайлер. — Открой глаза.

— В древние времена, — рассказывает Тайлер. — Человеческие жертвоприношения совершались на холме над рекой. Тысячи людей. Слушай меня. Совершался обряд, и тела сжигали в пламени.

— Можешь рыдать, — говорит Тайлер. — Можешь побежать к раковине и подставить руку под воду, но сначала ты должен признать, что ты глуп и ты умрешь. Посмотри на меня.

— Однажды, — говорит Тайлер. — Ты умрешь, — и пока ты не признаешь это, ты бесполезен для меня.

Ты в Ирландии.

— Можешь рыдать, — говорит Тайлер. — Но каждая слеза, падающая в хлопья щелока на твоей коже, вызовет ожог, как от сигареты.

Ты в Ирландии, тем летом, когда окончил колледж, и, наверное, именно тогда тебе впервые захотелось анархии. За годы до того, как встретил Тайлера Дердена, за годы до того, как полил свой первый «крем англез», — ты уже узнал про маленькие акты возмездия.

В Ирландии.

Ты стоишь на платформе у верхних ступеней лестницы.

— Мы можем взять уксус, — говорит Тайлер. — И нейтрализовать ожог, но сначала ты должен сдаться.

«После жертвоприношений и сожжений сотен людей», — рассказал Тайлер, — «Тонкие белые струйки сползали с алтаря и стекали по склону в реку».

Прежде всего, нужно достичь крайней черты.

Ты на платформе ирландского замка, всюду по ее краям — бездонная темнота; и впереди тебя, на расстоянии вытянутой руки — каменная стена.

— Дождь, — рассказывает Тайлер. — Вымывал пепел погребального костра год за годом, — и год за годом сжигали людей, и дождевая вода, просачиваясь сквозь уголь, становилась раствором щелока, а щелок смешивался с растопленным жиром от жертвоприношений, и тонкие белые потоки жидкого мыла стекали по стенкам алтаря и, затем, по склону холма к реке.

И ирландцы в окружающей тебя темноте вершат свой маленький акт возмездия, — они подходят к краю платформы, становятся у края непроницаемой тьмы и мочатся.

И эти люди говорят: «Вперед, отливай, пижон-америкашка, мочись густой желтой струей с избытком витаминов». Густой, дорогостоящей и никому не нужной.

— Это лучший момент твоей жизни, — говорит Тайлер. — А ты витаешь неизвестно где.

Ты в Ирландии. О, и ты делаешь это. О, да. Да. И ты чувствуешь запах аммиака и дневной нормы витамина B.

«И после тысячелетия убийств и дождей», — рассказывал Тайлер, — «Древние обнаружили, что в том месте, где в реку попадало мыло, вещи легче отстирываются».

Я мочусь на камень Бларни.

— Боже, — говорит Тайлер.

Я мочусь в свои черные брюки с пятнами засохшей крови, которые не переваривает мой босс.

Ты в арендованном доме на Пэйпер-Стрит.

— Это что-нибудь да значит, — говорит Тайлер.

— Это знак, — говорит Тайлер. Тайлер просто полон полезной информации. «В культурах без мыла», — рассказывает Тайлер, — «Люди использовали свою мочу и мочу своих собак, чтобы отстирать белье и вымыть волосы, — из-за содержащихся в ней мочевины и аммиака».

Запах уксуса, и огонь на твоей руке в конце длинной дороги угасает.

Запах щелока и больничный блевотный запах мочи и уксуса обжигает твои раздутые ноздри.

— Все эти люди были убиты не зря, — говорит Тайлер.

Тыльная сторона твоей кисти набухает красным и блестящим, точно повторяя форму губ Тайлера, сложенных в поцелуе. Вокруг поцелуя разбросаны пятна маленьких сигаретных ожогов от чьих-то слез.

— Открой глаза, — говорит Тайлер, и слезы блестят на его лице. — Прими поздравления, — говорит Тайлер. — Ты на шаг приблизился к достижению крайней черты.

— Ты должен понять, — говорит Тайлер. — Первое мыло было приготовлено из праха героев.

«Подумай о животных, на которых испытывают продукцию».

«Подумай об обезьянах, запущенных в космос».

— Без их смерти, без их боли, без их жертв, — говорит Тайлер. — Мы остались бы ни с чем.

Глава 10.

Я останавливаю лифт между этажами, а Тайлер расстегивает ремень. С остановкой кабины перестают дрожать супницы на столовой тележке, и пар грибовидным облаком поднимается к потолку лифта, когда Тайлер снимает крышку с суповой кастрюли. Тайлер начинает разогреваться и говорит:

— Отвернись. Мне никак, когда смотрят.

Вкусный томатный суп-пюре с силантро и моллюсками. Между вкусом того и другого, никто не учует что угодно из всего, что мы туда захотим добавить.

Я говорю «быстрее», и через плечо смотрю на Тайлера, опустившего свой конец в суп. Это смотрится очень смешно, — вроде как высокий слоненок в рубашке официанта и галстуке-бабочке хлебает суп своим маленьким хоботом.

Тайлер говорит:

— Я же сказал — отвернись.

В двери лифта есть окошко размером с лицо, через которое я могу обозревать коридор банкетного обслуживания. Кабина стоит между этажами, поэтому я вижу мир с высоты тараканьих глаз над зеленым линолеумом; и отсюда, с тараканьего уровня, зеленый коридор тянется до горизонта и обрывается вдали, заканчиваясь приоткрытыми дверями, за которыми титаны огромными бочками пьют шампанское со своими гигантскими женами, и утробно ревут друг на друга, украшенные бриллиантами невообразимых размеров.

«На прошлой неделе, — рассказываю я Тайлеру, — „Когда здесь со своей рождественской вечеринкой были Эмпайр Стейт Лойерс, я поднапрягся и выдал им все в их апельсиновый мусс“.

На прошлой неделе, — рассказывает Тайлер мне, — он остановил лифт и спустил газы на полную тележку «бокконе дольче» на чаепитии Юношеской Лиги.

Понятно, Тайлеру ведь известно, что меренга вберет в себя душок.

С тараканьего уровня мы слышим, как плененный певец с лирой исполняет музыку титанам, поднимающим вилки с кусками порезанной баранины, — каждый кусок размером с кабана, и в каждом жующем рту — Стоунхендж из слоновой кости.

Я говорю — «Давай уже!»

Тайлер отвечает:

— Не могу.

Если суп остынет — его отошлют обратно.

Эти великаны отсылают на кухню что угодно без малейшего повода. Им просто хочется посмотреть, как ты носишься туда-сюда за их деньги. На ужинах вроде этого, на всех этих вечеринках с банкетами, — они знают, что чаевые уже включены в счет, поэтому обращаются с тобой, как с грязью. На самом деле мы не отвозим ничего на кухню. Потаскай «помм паризьен» или «аспержес голландез» вокруг да около, потом предложи их кому-то другому, и в конце концов окажется, что все в порядке.

Я говорю — «Ниагарский водопад. Река Нил». В школе мы все считали, что если руку спящего опустить в посудину с теплой водой, — он обмочится в постель.

Тайлер говорит:

— О! — голос Тайлера за моей спиной. — О, да! О, получается! О, да! Да!

Из-за приоткрытых дверей бального зала в конце служебного коридора слышен шелест золотых, черных, красных юбок высотой, наверное, как золотой вельветовый занавес в Старом Бродвейском театре. Снова и снова мелькают седаны-Кадиллаки из черной кожи со шнурками на месте ветрового стекла. Над машинами шевелится город офисных небоскребов, увенчанных красными поясами.

«Не переборщи», — говорю я.

Мы с Тайлером стали настоящими партизанами-террористами сферы обслуживания. Диверсантами праздничных ужинов. Отель обеспечивает такие мероприятия, и если кто-то хочет есть — он получает еду, вино, фарфор, хрусталь и официантов. Он получает все нужное, внесенное в общий счет. И, поскольку он понимает, что его деньги тебе не грозят, то для него ты — всего лишь таракан.

Тайлер участвовал один раз в проведении такого праздничного ужина. Именно тогда он превратился в официанта-ренегата. На этой вечеринке с ужином Тайлер подавал рыбные блюда в эдаком белостеклянном доме-облаке, который, казалось, парил над городом на стальных ногах, вкопанных в откос холма. В тот момент службы, когда Тайлер мыл посуду от блюд под соусом, на кухню вошла хозяйка, сжимающая обрывок бумаги, который трепетал как флаг, — настолько тряслись ее руки. Мадам прошипела сквозь стиснутые зубы, что хотела бы знать — не видел ли кто-нибудь из официантов, как какой-нибудь гость проходил по коридору в спальную часть дома? Особенно женщина. Или, может, хозяин.

На кухне были Тайлер, Альберт, Лен и Джерри, мывшие и складывавшие посуду, и помощник повара Лесли, поливавший чесночным маслом сердечки из артишоков, приправленные креветками и эскаротами.

— Нам не положено ходить в эту часть дома, — говорит Тайлер. — Мы входим через гараж. Все, что нам положено видеть — это гараж, кухня и столовая.

Хозяин входит в дверь кухни вслед за хозяйкой и берет клочок бумаги из ее трясущейся руки.

— Все будет в порядке, — говорит он.

— Как я могу выйти к этим людям, — возражает Мадам. — Когда я не знаю — кто это сделал?

Хозяин гладит ее по спине, обтянутой белым вечерним платьем, прекрасно гармонирующим с обстановкой ее дома, — и Мадам выпрямляется, расправляет плечи, внезапно успокоившись.

— Это твои гости, — говорит он. — И этот праздничный вечер очень важен.

Это смотрится действительно смешно, — вроде как чревовещатель рукой приводит в движение свою куклу. Мадам смотрит на мужа, и легким толчком он направляет ее обратно в столовую. Записка падает на пол, и двухсторонняя кухонная дверь метлой выметает ее к ногам Тайлера.

— Что там написано? — спрашивает Альберт.

Лен выходит убрать со стола остатки рыбных блюд.

Лесли отправляет противень с артишоками обратно в духовку и спрашивает:

— Да что там, в конце концов?

Тайлер смотрит Лесли в лицо и говорит, даже не нагибаясь за запиской:

— «Я поместил некоторое количество мочи как минимум в одно из ваших изысканных благовоний».

Альберт улыбается:

— Ты помочился в ее парфюмы?

«Нет», — говорит Тайлер. Он просто оставил записку торчать между флаконов. — «У нее этих флаконов под зеркалом в ванной стоит штук сто».

Лесли улыбается:

— Так ты этого не делал, точно?

— Нет, — отвечает Тайлер. — Но она-то этого не знает.

Все остальное время этой ночной вечеринки в стеклянно-белом поднебесье Тайлер убирал из-под носа хозяйки тарелки с остывшими артишоками, потом остывшую телятину с остывшими «помм дюшес», потом остывшее «суфле а ля полонез», не забыв при этом дюжину раз наполнить вином бокал хозяйки. Мадам сидела и наблюдала за тем, как ест каждая ее гостья, пока, — в промежутке между блюдом шербета и подачей к столу абрикосового торта, — место Мадам во главе стола внезапно не опустело.

Они мыли посуду после ухода гостей, отправляя охладители и фарфор обратно в фургон отеля, когда на кухню заглянул хозяин и попросил Альберта пройтись и, пожалуйста, помочь ему перетащить что-то тяжелое.

Лесли сказал: «Может быть, Тайлер перестарался».

Резко и быстро Тайлер рассказывает, что они убивают китов, как он говорит, — чтобы изготовить эти парфюмы, унция которых стоит больше унции золота. Многие люди даже и не видели живого кита. У Лесли двое детей в квартире через дорогу, а у хозяйки-Мадам, в бутылочках на полке в ванной, — больше баксов, чем мы можем заработать за год.

Альберт возвращается от хозяина и звонит 9-1-1. Зажимает трубку рукой и говорит — черт, зря Тайлер подбросил записку.

Тайлер отвечает:

— Так скажи менеджеру по банкетам. Пусть меня уволят. Я не обручен с этой дерьмовой работенкой.

Все дружно уставились в пол.

— Увольнение, — говорит Тайлер. — Это лучшее, что может произойти с любым из нас. Тогда мы бросили бы гулять по воде и всерьез занялись бы своими жизнями.

Альберт говорит в трубку, что нам нужна скорая, и называет адрес. Ожидая на линии, Альберт рассказывает, что сейчас хозяйка в настоящей истерике. Альберту пришлось поднимать ее с пола около двери туалета. Хозяин не мог поднять ее, потому что Мадам орет, что это он помочился в ее парфюмы, и это он так пытается довести ее до сумасшествия по сговору с одной из посетительниц сегодняшней вечеринки, и она устала, устала, устала от всех этих людей, которых они называют своими друзьями.

Хозяин не может поднять ее, потому что Мадам в своем белом платье грохнулась на пол около двери туалета и размахивает полуразбитым флаконом из-под духов. Мадам кричит, что перережет себе глотку, если он попробует дотронуться до нее.

Тайлер говорит:

— Круто.

И от Альберта несет духами. Лесли говорит:

— Альберт, дорогуша, от тебя воняет.

«Нельзя не провоняться, побыв в этой ванной», — отвечает Альберт. — «Каждая бутылочка парфюм разбита, и осколки валяются на полу ванной, и в туалете, в унитазе, тоже гора битых флаконов». «Похоже на лед», — говорит Альберт. — «Как когда на вечеринках в самых шикарных отелях нам приходилось наполнять писсуары колотым льдом». В ванной стоит вонь и пол усыпан серебрящейся крупой нетающего льда; и когда Альберт поднимает Мадам на ноги, ее платье все заляпано желтыми пятнами; Мадам замахивается на хозяина разбитым флаконом, поскальзывается на битом стекле в луже духов и падает, приземлившись на руки.

Она скрючилась посреди туалета, у нее текут слезы и кровь. «О», — говорит она, — «Жжется».

— О, Уолтер, жжет! Жжется!

Парфюмы, все эти убитые киты, жгут ее сквозь порезы на руках.

Хозяин поднимает ее на ноги опять, ставит перед собой, Мадам стоит со сложенными руками, как в молитве, только руки разведены на дюйм в стороны, и кровь стекает с ладоней, вниз по рукам, просачиваясь сквозь бриллиантовый браслет, и капает с локтей.

А хозяин говорит:

— Все будет в порядке, Нина.

— Мои руки, Уолтер, — отзывается Мадам.

— Все будет в порядке.

Мадам говорит:

— Кто мог так обойтись со мной? Кто мог возненавидеть меня настолько?

Хозяин спрашивает Альберта:

— Ты вызвал скорую?

Это была первая миссия Тайлера в роли террориста сферы обслуживания. Партизана-официанта. Низкобюджетного мстителя. Тайлер занимался этим годами, но любил повторять, что все хорошо в разнообразии.

Выслушав рассказ Альберта, Тайлер улыбнулся и сказал:

— Круто.

Вернемся в отель, к моменту, когда лифт остановлен между этажами, и я рассказываю Тайлеру, как я чихал на «форель на осиновом пруте» на собрании дерматологов, и три человека сказали мне, что она пересолена, — а один сказал, что было очень вкусно.

Тайлер стряхивает все до остатка в супницу и говорит, что иссяк.

Легче всего провернуть такое с холодным супом, «викхисуиз», или когда повара приготовят по-настоящему свежий «гаспачо». Это невозможно сделать с каким-нибудь луковым супом вроде того, у которого по краям корка расплавленного сыра. Если бы я здесь ел — то заказал бы именно его.

У нас с Тайлером заканчиваются идеи. Все, что мы творим с блюдами, начинает надоедать, — это уже как часть трудовой повинности. Потом я услышал, как один из докторов, адвокатов, или кого-то еще, — рассказывал, что возбудитель гепатита может выжить на нержавеющей стали в течение шести месяцев. Представьте себе, сколько этот жучок может прожить в ромовом креме «шарлотта рюсс».

Или в «лососе тимбаль»

Я спросил доктора, — где бы нам раздобыть немного этих гепатитовых жучков, — и он был достаточно пьян, чтобы засмеяться.

«Все уходит на свалку медицинских отходов», — ответил он.

И засмеялся.

«Все подряд».

Свалка медицинских отходов похожа на достижение крайней черты.

Положив одну руку на кнопку пуска лифта, я спрашиваю Тайлера, готов ли он. Шрам на тыльной стороне моей кисти припух красным и блестит как пара губ, точно копирующих поцелуй Тайлера.

Томатный суп, наверное, еще не остыл, потому что согнутая штука, которую Тайлер запихивает в штаны, ошпаренно-красная, как большая креветка.

Глава 11.

В Южной Америке, в Зачарованной Земле, мы могли бы переправляться вплавь через реку, и в мочеточник Тайлера заплыли бы маленькие рыбки. У них острые цепкие плавники, которые выталкивают назад воду, поэтому рыбки взобрались бы вглубь по Тайлеру, оборудовали бы себе гнездо и приготовились бы метать икру. Бывает много вещей хуже того, как мы проводим эту субботнюю ночь.

— Нет ничего хуже того, — заметил Тайлер. — Что мы сделали с мамой Марлы.

Я говорю: «Заткнись!»

Тайлер говорит — французское правительство могло бы отправить нас в подземный комплекс за пределами Парижа, где даже не хирурги, а техники-недоучки отрезали бы нам веки для испытания токсичности дубильного аэрозоля.

— Бывает и такое, — говорит Тайлер. — Почитай газеты.

Самое худшее, — я-то знаю, что Тайлер учинил с мамой Марлы, но ведь в первый раз с момента нашего знакомства у Тайлера появились живые оборотные средства. Тайлер урвал настоящие деньги. Позвонили из Нордсторма и оставили заказ на две сотни кусков дорогостоящего туалетного мыла сроком до рождества. Если они заберут его по договорной цене в двадцать баксов за кусок, — у нас будут деньги, чтобы погулять субботней ночью. Деньги, чтобы починить утечку в газопроводе. Пойти на танцы. Если в дальнейшем не надо будет заботиться о деньгах — я смогу уйти с работы.

Тайлер называет себя Мыловаренной Компанией на Пэйпер-Стрит. Люди говорят, что его мыло — самое лучшее.

— Хотя могло быть и хуже, — замечает Тайлер. — Ты бы по ошибке съел маму Марлы.

Со ртом, набитым «цыпленком Кунга Пао», я могу выговорить только — «Заткнись к чертям!» Эту субботнюю ночь мы проводим на переднем сиденье «импалы», модели 1968-го года, сидим в двух креслах в первом ряду стоянки подержанных машин. Мы с Тайлером разговариваем, пьем пиво из банок, и переднее сиденье этой «импалы» побольше, чем диваны у некоторых. Эта часть бульвара вся уставлена машинами, в бизнесе такую стоянку называют «стоянкой движков», машины здесь стоят до двухста долларов, и целый день ребята-цыгане, которые держат эти стоянки, торчат по своим оклеенным фанерой офисам неподалеку и курят длинные тонкие сигары.

Все машины здесь — те драндулеты, на которых катались ребята во время учебы в колледже: «гремлины» и «пэйсеры», «мэйверики» и «хорнеты», «пинто», грузовички-пикапы «интернешнл харвестер», «камаро» и «дастеры» с пониженной подвеской, «импалы». Машины, которые хозяева сначала любили, а потом выбросили на свалку. Животные в загоне. Платья подружки невесты в секонд-хенде Гудвилла. Со вмятинами, следами серой, красной, черной грунтовки на боках, с кусками замазки на корпусе, который никто уже не придет полировать. Пластик под дерево, кожзаменитель, хромированный пластик салонов. Ребята-цыгане даже не запирают двери автомобилей на ночь. Фары машин, проезжающих по бульвару, освещают цену, выведенную краской на большом выгнутом ветровом стекле «импалы» марки «Кинемаскоп». Написано — «США». Цена — девяносто восемь долларов. Изнутри она читается как «восемьдесят девять центов». Ноль, ноль, точка, восемь, девять. Америка просит вас позвонить.

Большинство машин здесь продаются по цене около ста долларов, у каждой на лобовом стекле, у места водителя, прикреплено торговое соглашение — «КАК ЕСТЬ».

Мы выбрали «импалу», потому что, если уж нам придется провести ночь в машине, это должна быть машина с самыми большими сиденьями.

Мы давимся китайской дрянью, потому что не можем вернуться домой. Было два выбора — либо переночевать здесь, либо проторчать всю ночь в ночном дэнс-клубе. Мы не пошли в ночной клуб. Тайлер говорит — музыка там настолько громкая, — особенно ритм-секция, — что она насилует его биоритмы. В последний раз, как мы туда ходили, Тайлер сказал, что громкая музыка его укатала. Плюс ко всему — в шуме невозможно разговаривать, — поэтому после пары стаканов любой посетитель начинает чувствовать себя центром внимания, — правда, полностью отрезанным от общения с окружающими.

Ты — труп из таинственного английского детектива.

Сегодня мы ночуем в машине, потому что Марла вломилась в дом и грозилась вызвать полицию, чтобы меня арестовали за то, что я приготовил ее мать, потом с грохотом понеслась по комнатам, подняв крик, что я — вампир и каннибал, пиная стопки «Ридерс Дайджест» и «Нейшнл Джеогрефик», — и я оставил ее там, в скорлупе дома.

Сейчас, после инцидента с ее умышленным самоубийством при помощи снотворного «Ксенекс» в Отеле Риджент, трудновато мне представить, как Марла будет звонить в полицию, но Тайлер сказал, что неплохо будет переночевать снаружи. Просто на всякий случай.

На случай, если Марла сожжет дом.

На случай, если Марла выберется и вернется с пушкой.

На случай, если Марла осталась в доме.

Просто на всякий случай.

Я пытаюсь сосредоточиться:

Глядя на белый лик луны,

Звезды никогда не злятся:

Ля-ля-ля, конец.

Сейчас, когда по бульвару проезжают машины, когда я сижу с пивом в руке в «импале», перед тяжелым, холодным рулем марки «Бэйклайт», диаметром где-то в три фута, и потрескавшееся виниловое сиденье колет мне задницу сквозь ткань джинсов, Тайлер говорит:

— Еще разок. В точности расскажи мне, что произошло.

Неделями я не обращал внимания, чем занимается Тайлер. Однажды я пошел с ним в офис Вестерн Юнион и увидел, как Тайлер отправляет телеграмму матери Марлы.

«УЖАСНЫЕ МОРЩИНЫ ТЧК ПОЖАЛУЙСТА ПОМОГИ ТЧК».

Тайлер показал клерку читательский билет Марлы и подписался Марлой на телеграфном бланке, потом прикрикнул на клерка: мол, да, Марлой могут иногда звать и парня, а клерку следует заниматься своим делом.

Когда мы выходили из Вестерн Юнион, Тайлер сказал, что если я ему друг — то должен ему доверять. Мне незачем знать, для чего все это, сказал Тайлер и потащил меня в «Гарбонзо» на порцию горохового супа.

На самом деле меня насторожила вовсе не телеграмма, а то, как это не клеилось с обычной манерой поведения Тайлера. Никогда и ни за что Тайлер не платил. Чтобы достать одежду, он просто шел в тренажерные залы и отели и забирал вещи из бюро находок, выдавая за свои. Это лучше, чем поступать как Марла, которая ходила в прачечную «Лаундромэтс» воровать джинсы из сушилок, и продавала их по двенадцать долларов за пару в пунктах скупки подержанного белья. Тайлер никогда не ел в ресторанах, — а у Марлы никогда не было морщин.

Без всякой видимой причины Тайлер отослал матери Марлы пятнадцатифунтовую коробку шоколада.

«Еще одна вещь похуже сегодняшней субботней ночи», — рассказывает мне в «импале» Тайлер. — «Это бурый паук-крестоносец. При укусе он вводит не просто животный яд, а энзим или кислоту, которая растворяет ткань в области укуса, буквально растапливает тебе руку или лицо». Тайлер прятался с начала вечера, с начала всех этих происшествий. Марла показалась у дома. Даже не постучавшись, склоняется у парадного входа и кричит:

— Тук-тук!

Я читаю «Ридерс Дайджест» на кухне. Я полностью отчужден.

Марла орет:

— Тайлер, ты дома?

Я кричу: «Тайлера дома нет».

Марла орет:

— Не будь уродом!

Тут я подхожу к парадной двери. Марла стоит в фойе с пакетом срочной почты «Федерал Экспресс» и говорит:

— Мне нужно положить кое-что в твою морозилку.

Я преграждаю ей дорогу на кухню и говорю: «Нет».

«Нет».

«Нет».

«Нет».

Не хватало еще, чтобы она начала складировать в доме свое барахло.

— Но, тыковка, — возражает Марла, — У меня же нет холодильника в отеле, а ты говорил — можно!

Нет, не говорил. Еще чего — чтобы Марла начала вселяться в дом, втаскивая по куску дерьма в каждый свой визит.

Марла распечатывает пакет «Федерал Экспресс» на кухонном столе и вытаскивает что-то белое в упаковках вроде тех, в которые Стирофоум пакует арахис, и трясет этой белой дрянью перед моим носом.

— Это — не дерьмо, — заявляет она. — Так ты говоришь о моей матери, — поэтому пошел ты!

То, что Марла вытащила из пакета, похоже на те целлофановые кульки с белым веществом, из которого Тайлер вытапливал сало для приготовления мыла.

— Могло быть и хуже, — говорит Тайлер. — Ты бы случайно съел то, что было в одном из этих кульков. Проснулся бы раз среди ночи, выдавил бы белую массу, добавил бы сухой смеси лукового супа «Калифорния», — и съел бы это все одним духом, с картофельными чипсами. Или брокколями.

Больше всего на свете, когда я и Марла стояли на кухне, мне не хотелось, чтобы Марла лезла в морозилку.

Я спросил ее — зачем ей эта белая дрянь?

— Для парижских губ, — ответила Марла. — Когда стареешь — губы втягиваются в рот. Я сохраняю их при помощи коллагеновых инъекций. В твоей морозилке у меня будет почти тридцать фунтов коллагена.

Я спрашиваю — ей нужны настолько большие губы?

Марла отвечает, что ее больше волнует сама операция.

«Та вещь в пакете „Федерал Экспресс“, — рассказываю я Тайлеру в „импале“. — „Это то же самое, из чего мы делали мыло. С того времени, как силикон был признан опасным, коллаген стал самым насущным препаратом, инъекцию которого можно сделать, чтобы разгладить морщины или подкачать тонкие губы и впалые щеки. Как объяснила Марла, самый дешевый коллаген можно получить из стерилизованного и обработанного говяжьего жира, но такой дешевый коллаген не задерживается в теле надолго. Когда тебе делают инъекцию, к примеру, в губы, — твой организм отторгает его и начинает выводить из тканей. И через шесть месяцев у тебя снова будут тонкие губы“.

«Самый лучший коллаген», — рассказала Марла. — «Это твой собственный жир, откачанный из бедер, обработанный и очищенный, и потом закачанный обратно в губы или куда нужно. Такой коллаген сохранится».

Эта гадость в морозилке у меня дома была коллагеновым фондом доверия Марлы. Каждый раз, когда у ее мамочки наростал лишний жир, она его высасывала и упаковывала. Марла сказала, что этот процесс называют «подборкой». Если мамочке самой этот коллаген не был нужен — она отправляла пакеты Марле. У самой Марлы жира никогда не было, и ее мама считала, что родственный коллаген для Марлы будет лучше дешевого коровьего.

Свет фонарей с бульвара падает на Тайлера сквозь торговое соглашение на стекле и отпечатывает на его щеке слова «КАК ЕСТЬ».

— Пауки, — говорит Тайлер. — Могут отложить яйца, а их личинки пророют ходы у тебя под кожей. Вот такой паршивой может стать твоя жизнь.

Теперь мой «цыпленок Элмонда» в горячем жирном соусе кажется на вкус чем-то откачанным из бедер матери Марлы.

Именно тогда, стоя на кухне с Марлой, я понял, что делал Тайлер.

«УЖАСНЫЕ МОРЩИНЫ».

Я говорю: «Марла, тебе не стоит заглядывать в морозилку».

Марла спрашивает:

— Чего-чего не стоит?

— Мы же не ели красное мясо, — говорит мне Тайлер в «импале», и он не мог приготовить мыло из куриного жира, оно бы не загустело в кусок.

— Эта вещь, — говорит Тайлер. — Принесла нам удачу. Этим коллагеном мы оплатили аренду дома.

Я говорю — тебе нужно было предупредить Марлу. Теперь она считает, что это сделал я.

— Омыление, — говорит Тайлер. — Это химическая реакция, благодаря которой получается хорошее мыло. Куриный жир не поможет, как и любой другой жир с избытком соли.

— Послушай, — говорит Тайлер. — Нам нужно оплатить большой счет. Нам бы снова послать мамочке Марлы шоколада, — и можно даже немного пирожных.

«Не думаю, что теперь это сработает».

В конце концов, Марла все-таки заглянула в морозилку. Ну ладно, сначала-то была маленькая потасовка. Я пытаюсь ее остановить, и пакет, который она держала в руках, выскальзывает на пол, расплескивается по линолеуму, и мы вместе поскальзываемся в белой жирной массе, и с отвращением поднимаемся с пола. Я обхватил Марлу за пояс сзади, ее темные волосы хлещут меня по лицу, ее руки прижаты к бокам, а я повторяю снова и снова: «Это не я». «Это не я».

«Я этого не делал».

— Моя мама! Ты всю ее разлил!

«Нам нужно было приготовить мыло», — говорю я, уткнувшись лицом в ее ухо. — «Нам нужно было постирать мои штаны, оплатить аренду, починить утечку в газопроводе. Это не я».

«Это Тайлер».

Марла кричит:

— О чем ты говоришь? — и рвется из своей юбки. Я на четвереньках пытаюсь выбраться из жирного пятна на полу, сжимая в руке юбку Марлы из индийского хлопка с тиснением, а Марла в трусиках, остроносых туфлях «Филз» и крестьянской блузе рвется к холодильнику, открывает его морозилку — и внутри нет коллагенового фонда доверия.

Внутри только две старых батарейки для фонарика — и все.

— Где она?

Я уже ползу от Марлы и холодильника, пятясь назад спиной, мои руки соскальзывают, туфли скользят по линолеуму, и моя задница оставляет чисто вытертую полосу на грязном полу. Я заслоняюсь юбкой, потому что не осмеливаюсь взглянуть ей в лицо, когда рассказываю.

Правду.

Мы сварили мыло из этого. Из нее. Из матери Марлы.

— Мыло?!

«Мыло. Кипятишь жир. Смешиваешь со щелоком. Получаешь мыло».

Когда Марла начинает кричать, я бросаю ей в лицо юбку и бегу. Поскальзываюсь. Бегу.

Марла гоняется за мной туда и сюда по первому этажу, мы притормаживаем на поворотах коридоров, врезаемся по инерции в оконные рамы. Поскальзываемся.

Оставляем жирные, грязные от половой пыли отпечатки рук на цветочных обоях, падаем и скользим на руках, снова встаем, бежим дальше.

Марла кричит:

— Ты сварил мою маму!

Тайлер сварил ее маму.

Марла кричит, постоянно цепляясь ногтями за мою спину.

Тайлер сварил ее маму.

— Ты сварил мою маму!

Входная дверь все еще нараспашку.

И вот я вылетел сквозь эту дверь, а Марла орала в проем позади меня. На бетонном тротуаре мои ноги перестали скользить, так что я просто бежал и бежал. Пока, наконец, я не разыскал Тайлера, — или он разыскал меня, — и не рассказал ему, что произошло.

У каждого по банке пива, Тайлер и я раскинулись на сиденьях машины, — я на переднем. Марла, наверное, до сих пор в доме, бросается журналами в стены и орет, какой я мудак и чудовище, двуличный капиталист, вонючий ублюдок. Мили ночи между мной и Марлой грозят насекомыми, меланомой и плотоядными вирусами. А тут, где я, — не так уж и плохо.

— Когда в человека попадает молния, — рассказывает Тайлер. — Его голова превращается в тлеющий бейсбольный мяч, а змейка на ширинке намертво заваривается.

Я интересуюсь: «Сегодня вечером мы уже достигли крайней черты?» Тайлер откидывается назад и спрашивает:

— Если бы Мэрилин Монро сейчас была жива — что бы она делала?

Я говорю: «Спокойной ночи».

С потолка свисает светильник, и Тайлер говорит:

— Царапалась бы в крышку гроба.

Глава 12.

Мой босс подошел прямо к моему столу со своей легкой улыбочкой, — губы сжаты и вытянуты, — его пах на уровне моего локтя. Я поднимаю взгляд от накладной, которую составлял для процедуры возврата. Такие бумаги всегда начинаются одинаково:

«Это извещение прислано вам в соответствии с Национальным актом о безопасности моторных транспортных средств. Мы установили наличие дефекта…» На этой неделе я применил формулу подсчета задолженности, и A умножить на B умножить на C получилось большим, чем стоимость возврата.

На этой неделе виновата маленькая пластиковая защелка на дворниках, удерживающая резиновую полоску. Хламовая штучка. Только две сотни машин пострадало. Ничто, если говорить о стоимости производства.

На прошлой неделе был более характерный случай. На прошлой неделе дело было в какой-то кожаной обивке, обработанной небезызвестным тератогенным веществом, — синтетикой «Ниррет» или чем-то вроде, настолько нелегальным, что такие дубильные вещества используют сейчас только в странах третьего мира. Нечто настолько сильное, что может вызвать врожденные дефекты в зародыше любой беременной женщины, которая прикоснется к нему. На прошлой неделе никто не звонил в транспортный отдел. Никто не устраивал возвратов.

Новая кожа помножить на оплату труда помножить на административные расходы равнялось больше, чем доходы в нашем первом квартале. Если даже кто-то и обнаружит наш брак, мы все равно сможем выплатить компенсации множеству обиженных семей, пока приблизимся к сумме стоимости замены кожаной обивки в шести сотнях салонов.

Но на этой неделе у нас кампания по возврату. И на этой неделе ко мне вернулась бессонница. Бессонница, — и снова весь мир как будто замер, могилой навалившись на меня.

Мой босс надел свой серый галстук, так что сегодня, наверное, вторник.

Мой босс принес листок бумаги к моему столу и спрашивает, не терял ли я чего-нибудь. Этот листок остался в копировальном автомате, говорит он, и начинает читать:

— Первое правило бойцовского клуба — не упоминать о бойцовском клубе.

Его глаза пробегают туда-сюда по бумаге, и он хихикает.

— Второе правило бойцовского клуба — нигде не упоминать о бойцовском клубе.

Я слышу слова Тайлера из уст моего босса, Мистера Босса средних лет, с семейным фото на рабочем столе и мечтами о раннем выходе на пенсию, мечтами о зимах, проведенных в трейлерном доме-прицепе где-нибудь в пустынях Аризоны. Мой босс, с экстра-крахмальными рубашками и прическами по записи на каждый вторник после ланча, — он смотрит на меня и говорит:

— Надеюсь, это не твое?

Я — Кипящая В Крови Ярость Джека.

Тайлер просил меня отпечатать правила бойцовского клуба и сделать для него десять экземпляров. Не девять, не одиннадцать. Тайлер сказал — десять. А у меня бессонница и я не спал трое суток. Это, наверное, отпечатанный мной оригинал. Я снял десять копий и забыл забрать его. Копировальный автомат вспышкой папарацци освещает мне лицо. Бессонница ложится расстоянием между тобой и всем остальным, копия копии копии. Ты не можешь ничего коснуться, и ничто не может коснуться тебя.

Мой босс читает:

— Третье правило бойцовского клуба — в бою участвуют только двое.

Никто из нас двоих и глазом не моргнет.

Мой босс читает:

— Бои идут один за другим.

Я не спал три дня и сейчас засыпаю. Мой босс трясет бумажкой под моим носом. «Так что?», — спрашивает он. Это — та самая игра, на которую я трачу время компании? Мне платят за мое абсолютное внимание к работе, а не за трату времени на военные игрушки. И мне платят не за осквернение копировальных автоматов.

Так что? Он трясет бумажкой под моим носом. Что, по моему мнению, спрашивает он, — что должен делать он, если его сотрудник тратит время компании на какой-то мирок своей фантазии? Как бы поступил я на его месте?

Как бы поступил я?

Дыра у меня в щеке, темно-синие мешки под глазами, и припухший красный шрам от поцелуя Тайлера на тыльной стороне моей ладони, копия копии копии.

Предположим.

Зачем Тайлеру понадобилось десять копий правил бойцовского клуба?

Корова в Индии.

«На вашем месте», — говорю я, — «Я не стал бы лезть с этой бумагой к кому ни попадя».

Я говорю — «Похоже, человек, написавший это, очень опасен, — и этот скрытый шизофреник в любой момент рабочего дня может сорваться, и начнет бродить, — из офиса в офис, — с помповым полуавтоматическим карабином „Армалит AR-180“.

Мой босс только смотрит на меня.

«Этот парень», — говорю я. — «Должно быть, сидит каждую ночь с маленьким напильничком, выпиливая крестики на кончике каждой пули в своем заряде. Ведь тогда, если одним прекрасным утром он придет на работу и всадит заряд в своего ворчливого, бесполезного, мягкотелого, ноющего, вонючего, слащавого босса, — пуля из этого заряда треснет по пропиленным канавкам и раскроется в вас, как цветок пули дум-дум, выбросив здоровенную связку ваших вонючих потрохов сквозь вашу спину. Представьте, как ваша кишечная чакра раскрывается, подобно цветку, с замедленным взрывом из колбасок тонкого кишечника».

Мой босс убирает бумагу из-под моего носа.

«Давайте», — говорю, — «Почитайте дальше».

«Нет, правда», — говорю я, — «Звучит потрясающе. Работа по-настоящему больного разума».

И улыбаюсь. Маленькие сморщенные края дыры в моей щеке такого же темно-синего цвета, как десны собаки. Кожа, туго натянувшаяся на синяках у меня под глазами, кажется лакированной.

Мой босс только смотрит на меня.

«Давайте помогу», — говорю я.

Потом говорю — «Четвертое правило бойцовского клуба — бои идут один за другим».

Мой босс смотрит в правила, потом опять на меня.

Я говорю — «Пятое правило — перед боем снимать рубашки и обувь».

Мой босс смотрит в правила, потом на меня.

«Может быть», — говорю, — «Этот абсолютно больной ублюдок возьмет карабин „Игл Апач“, потому что в „Апаче“ тридцатизарядный магазин при весе всего в девять фунтов. А в „Армалите“ — только пятизарядный. Тридцатью выстрелами наш совершенно двинутый герой сможет пройти весь коридор красного дерева и пришить каждого вице-президента, при этом сохранив по патрону для каждого директора».

Слова Тайлера вылетают из моего рта. А раньше я был таким милым и славным.

Я просто смотрю на своего босса. У моего босса голубые, голубые, бледно-васильковые голубые глаза.

«В полуавтоматическом карабине „Джей-энд-Эр-68“ тоже тридцатизарядный магазин, а весит он всего семь фунтов».

Мой босс только смотрит на меня.

«Это страшно», — говорю я. Возможно, это кто-то, кого он знал годы. Возможно, этот парень знает все о нем, — где он живет, где работает его жена, и куда ходят в школу его дети.

Все это лишает сил и вдруг становится очень-очень скучным.

И зачем Тайлеру понадобилось десять копий правил бойцовского клуба?

Мне не нужно упоминать, что я знаю о кожаной обивке, вызывающей дефекты рождаемости. Я знаю о бракованных прокладках тормозов, которые показали себя хорошо и прошли через агента по закупке, но сдали после двух тысяч миль пробега.

Я знаю о реостате кондиционера воздуха, который разогревается настолько, что воспламеняет дорожные карты, лежащие в ящике для перчаток. Я знаю, как многие люди сгорают заживо из-за вспышки в топливном инжекторе. Я видел людей, которым отрезало ноги до колена, когда турбонагнетатели рвались и их лопасти пробивали заслонку, вылетая в пассажирский салон. Я был на выездах и видел сгоревшие машины и отчеты, в которых в графе «ПРИЧИНА АВАРИИ» было помечено «неизв.» «Нет», — говорю, — «Бумага не моя». Я беру лист двумя пальцами и выдергиваю его из руки босса. Край бумаги, должно быть, порезал ему палец, потому что его рука взлетает ко рту, и он начинает усердно сосать его с широко открытыми глазами. Я комкаю лист в бумажный шарик и бросаю его в корзину около стола.

«Может», — говорю я, — «Вам не стоит тащить ко мне каждый кусок мусора, который вы подобрали?» Воскресным вечером я иду в «Останемся мужчинами вместе», — а подвал Церкви Святой Троицы почти пуст. Здесь только Большой Боб и я, — вваливаюсь сюда, каждый мускул моего тела измучен внутри и снаружи, но сердце по-прежнему колотится, и мысли ураганом вьются в голове. Такова бессонница. Всю ночь твои мысли витают в эфире.

Ночь напролет ты думаешь: «Я сплю? Я спал?» Словно в насмешку над травмами, руки Большого Боба, обтянутые рукавами его футболки, вздуты мышцами и сияют мощью. Большой Боб улыбается, он так рад меня видеть.

Он думал — я умер.

«Ага», — говорю, — «Я тоже думал».

— Ну, — говорит Большой Боб. — У меня хорошие новости.

«Где все?»

— Это и есть хорошая новость, — говорит Большой Боб. — Группу распустили. Только я заглядываю сюда, чтобы рассказать об этом парням, которые могут тут показаться.

Я валюсь с закрытыми глазами на одну из клетчатых кушеток из магазина недорогой мебели.

— Хорошая новость в том, — рассказывает Большой Боб. — Что открылась новая группа, но первое ее правило — не упоминать о ней.

Ох.

Большой Боб продолжает:

— И второе ее правило — не упоминать о ней.

Вот черт. Я открываю глаза.

Дерьмо.

— Группа называется бойцовский клуб, — говорит Большой Боб. — И она собирается в ночь каждой пятницы в закрытом гараже за городом. По ночам в четверг есть еще один бойцовский клуб, который собирается в гараже неподалеку.

Мне незнакомы оба эти места.

— Первое правило бойцовского клуба, — говорит Большой Боб. — Не упоминать о бойцовском клубе.

По ночам в среду, четверг и пятницу Тайлер работает киномехаником. Я видел его выручку за прошлую неделю.

— Второе правило бойцовского клуба, — говорит Большой Боб. — Не упоминать нигде о бойцовском клубе.

В ночь субботы Тайлер ходит в бойцовский клуб со мной.

— В бою участвуют только двое.

Воскресным утром мы приходим побитыми и спим весь день.

— Бои идут один за другим, — говорит Большой Боб. По ночам в воскресенье и понедельник Тайлер обслуживает столы.

— Драться без обуви и рубашек, — ночью в четверг Тайлер дома, готовит мыло, оборачивает его в бумагу с тиснением и отправляет заказчикам. Мыловаренная Компания на Пэйпер-Стрит.

— Бой продолжается столько, сколько нужно. Эти правила придумал парень, который изобрел бойцовский клуб.

Большой Боб спрашивает:

— Ты его знаешь? Я сам никогда его не видел, — говорит Большой Боб. — А зовут его — Тайлер Дерден.

Мыловаренная Компания на Пэйпер-Стрит.

Знаю ли я его. «Черти…», — говорю, — «Может и знаю».

Глава 13.

Когда я добрался до Отеля Риджент, Марла стояла в вестибюле, одетая в халат. Марла позвонила мне на работу и спросила, не пропущу ли я тренажерный зал и библиотеку, или прачечную, или куда я там собирался после работы, — и вместо этого наведаюсь к ней.

Марла позвонила потому, что ненавидит меня.

Она не сказала ни слова о своем коллагеновом фонде доверия.

А сказала она — не сделаю ли я ей услугу? Марла лежала в постели этим днем. Марла жила на продуктах, которые служба «Еда на колесах» привозила для ее умерших соседей, — Марла забирала их продукты и говорила, что сейчас они спят. Так вот, сегодня Марла валялась в кровати в ожидание доставки «Еды на колесах» между полуднем и двумя часами дня. У Марлы пару лет не было медицинской страховки, поэтому она забросила осмотры, но сегодня утром она проверялась и обнаружила что-то похожее на гниль и узелки у себя в груди, около руки, и сгусток какой-то одновременно твердый и мягкий, и она не может рассказать об этом никому из тех, кого любит, чтобы не напугать их, и она не может позволить себе пойти по врачам, а вдруг это ничего страшного, но ей нужно рассказать об этом кому-то, и кто-то другой должен посмотреть и проверить.

Карие глаза Марлы цветом напоминают животное, которое нагрели в печи и потом бросили в холодную воду. Такой цвет называют вулканическим, гальваническим или каленым.

Марла говорит, что простит мне выходку с коллагеном, если я помогу ей проверить.

Мне ясно, что она не позвонила Тайлеру, потому что не хочет пугать его. А я с ее точки зрения не мужчина, и я ее должник.

Мы поднимаемся в ее комнату, и Марла рассказывает мне, что в дикой природе не найдешь старых животных, потому что они не доживают до старости. Стоит им заболеть или утратить быстроту рефлексов — их убивает более сильное. Животным не положено стареть.

Марла укладывается на кровать, развязывает пояс халата и говорит, что наша культура сделала из смерти что-то неправильное. Старые животные — неестественное исключение.

Уроды.

Марла дрожит и потеет, а я рассказываю ей, как однажды в колледже у меня вскочила бородавка. На пенисе, — правда, я сказал — «на члене». Я пошел в медпункт, чтобы ее убрали. Эту бородавку. Уже потом я рассказал об этом отцу. Это было годы спустя, и мой папа посмеялся и сказал мне, что я был дураком, потому что такие бородавки — как природный презерватив с рифлением. Женщины их любят, и Бог оказал мне услугу.

Я на коленях у кровати Марлы, мои ладони по-прежнему холодны, я прощупываю ее холодную кожу понемногу за раз, протирая немного Марлы в пальцах на каждом дюйме, и Марла говорит, что эти бородавки, которые как природный презерватив с рифлением, вызывают у женщин рак матки.

Так вот, я сидел с бумажным поясом в комнате обследования в медпункте, пока студент-медик опрыскивал мой член из канистры с жидким азотом, и еще восемь студентов-медиков пялились на это. Вот так ты закончишь, если у тебя не будет медицинской страховки. Правда, они не называют его «член», — они говорят — «пенис»; но как ты его не называй, — когда обрабатываешь его жидким азотом, можно с тем же успехом прижечь его щелоком, — это настолько больно.

Марла смеется над рассказом, пока не замечает, что мои пальцы застыли. Будто я что-то нащупал.

Дыхание Марлы замирает, ее живот напрягается как барабан, и ее сердце колотит кулаком в этот барабан из-под тонкой кожи. Нет-нет, я остановился, потому что рассказываю, и потому, что на минуту мы оба исчезли из спальни Марлы. Мы оказались в медпункте, за много лет в прошлом, где я сидел на липнущей бумаге с горящим от жидкого азота членом, когда один из студентов-медиков увидел мою голую ступню и вылетел из комнаты в два больших шага. Он вернулся следом за тремя вошедшими в комнату настоящими врачами, и доктора оттеснили человека с канистрой жидкого азота в сторону.

Настоящий врач схватил мою голую правую ступню и поднял ее к глазам остальных настоящих врачей. Те трое повертели ее в руках, установили на месте и нащелкали «поляроидом» снимков ступни, как будто остальной моей личности, полуодетой с полузамороженным Божьим даром, просто не существовало. Только ступня, — и остальные студенты медики протиснулись посмотреть.

— Как давно, — спросил врач. — Это красное пятно появилось у вас на ступне?

Доктор имел в виду мое родимое пятно. На моей правой ступне есть родимое пятно, которое, как шутил мой отец, напоминает темно-красный силуэт Австралии с маленькой Новой Зеландией прямо рядом. Я сказал это им, и все резко выпустили пар. Мой член оттаивал. Все, кроме студента с азотом, ушли, — да и ему был смысл уйти; он был настолько расстроен, что не решался глянуть мне в глаза, когда брал мой член за головку и вытягивал его на себя. Из канистры вырывалась тоненькая струя, попадая на то, что осталось от моей бородавки. Настолько острое ощущение, что даже если закрыть глаза и представить свой член длиной в милю, все равно больно.

Марла смотрит на мою руку и шрам от поцелуя Тайлера.

Я говорю студенту-медику — «Вы что тут — родимых пятен никогда не видели?» Это не так. Студент сказал, что все приняли мое родимое пятно за рак. Была такая новая разновидность рака, поражавшая молодой организм. Молодые люди просыпались с красным пятнышком на ступне или голени. Пятна не сходили, — они распространялись по всему телу и приводили к смерти.

Студент сказал, что доктора и все остальные были в таком восторге, потому что думали, что у тебя этот новый рак. Пока им болеют очень мало, но число заболеваний растет.

Это было годы и годы назад.

«Рак будет вроде того», — говорю я Марле, — «Могут быть ошибочные диагнозы, и, возможно, смысл в том, чтобы не забывать обо всем остальном себе, когда испортился лишь маленький кусочек».

Марла отвечает:

— Может.

Студент с азотом завершил операцию и сказал, что бородавка окончательно сойдет через несколько дней. На липкой бумаге возле моей голой задницы лежал невостребованный поляроидный снимок моей ступни. Я спросил — можно забрать фото?

Этот снимок по-прежнему висит у меня в комнате, приклеенный в углу зеркала. Каждое утро я расчесываю волосы перед тем, как пойти на работу, и вспоминаю, как однажды у меня был рак на десять минут, — даже что-то пострашнее рака.

Я рассказываю Марле, что в День благодарения в том году мы впервые не пошли с дедом кататься на коньках, хотя лед был почти в шесть дюймов толщиной. Моя бабушка носила повязки на лбу и на руках, где у нее были родинки, которые портили ей всю жизнь. Родинки вдруг разрастались неровными краями, или из коричневых становились синими или черными.

Когда моя бабушка в последний раз вернулась из больницы, дедушка нес ее чемодан, и тот был таким тяжелым, что дед пожаловался и сказал, что его перекосило. Моя французско-канадская бабушка была настолько скромной, что никогда не носила купальник на публике, а в ванной всегда открывала воду в раковине, чтобы скрыть любой произведенный в ванне звук. Возвращаясь из больницы Богоматери Лурдес после частичной мастэктомии, она переспросила в ответ:

— Это тебя перекосило?

Для моего деда эта история была суммой всех вещей: бабушки, рака, их свадьбы и дальнейшей жизни. Он смеялся всякий раз, когда рассказывал ее.

Марла не смеется. Я пытаюсь развеселить ее, чтобы разогреть. Чтобы она простила меня за коллаген, — я хочу сказать ей, что ничего не нашел. Если она обнаружила что-то этим утром — то это была ошибка. Родимое пятно.

У Марлы на руке шрам от поцелуя Тайлера.

Я хочу рассмешить Марлу, поэтому я рассказываю ей о том, как я в последний раз обнимал Клоуи, — безволосую Клоуи, скелет, облитый желтым воском, с шелковым шарфом, повязанным на лысой голове. Я обнимал Клоуи в последний раз перед тем, как она исчезла навсегда. Я сказал ей, что она похожа на пирата, и она засмеялась. Я сам, когда сижу на пляже, подгибаю правую ногу под себя. Австралия и Новая Зеландия, — или я зарываю ее в песок. Я боюсь, что люди увидят мою ступню, и я начну умирать в их разумах. Рак, которого у меня нет, теперь повсюду. Этого я Марле не рассказываю.

Есть многие вещи, которые мы не хотим узнать о тех, кого любим.

Чтобы разогреть Марлу, чтобы заставить ее рассмеяться, я рассказываю ей о даме из рубрики «Дорогая Эбби», которая вышла замуж за молодого привлекательного преуспевающего гробовщика, и потом, в первую брачную ночь, он продержал ее в бадье с ледяной водой, пока ее кожа не стала окоченевшей наощупь, потом заставил лечь на кровать абсолютно неподвижно и занимался любовью с ее холодным застывшим телом.

Что самое смешное — дама выполнила это как свой супружеский долг, потом продолжала делать то же самое в течение десяти лет их брака, и только теперь написала Дорогой Эбби и спрашивает, не знает ли Эбби, что это может значить?

Глава 14.

Я потому так любил группы психологической поддержки, что когда люди думают, что ты умираешь, они относятся к тебе с полным вниманием.

Когда они, возможно, видят тебя в последний раз — они действительно видят тебя. А все, что касается их счетов на чековой книжке, песен по радио и непричесанных волос, — вылетает в трубу.

Ты получаешь от них максимум внимания.

Люди тебя слушают, а не просто ждут своей очереди заговорить.

И когда они говорят — они не рассказывают тебе сказки. Когда двое из вас общаются, — вы создаете что-то вместе, и потом каждый из вас чувствует себя немного изменившимся.

Марла начала ходить в группы поддержки после того, как нашла у себя первый узелок.

Наутро после того, как мы нашли у нее второй узелок, Марла припрыгала на кухню с обеими ногами в одном чулке и сказала:

— Смотри. Я русалка.

Марла сказала:

— Это вовсе не похоже на то, как мальчики садятся задом наперед на унитаз и изображают мотоцикл. Тут все искренне.

Незадолго до нашей с Марлой встречи в «Останемся мужчинами вместе» был первый узелок, а теперь второй.

Кстати, следует заметить, — Марла еще жива. По жизненной философии Марлы, как она сказала, она могла умереть в любой момент. Трагедия ее жизни в том, что этого не происходит.

Когда Марла нашла первый узелок, она пошла в клинику, где у трех стен зала ожидания на пластиковых стульях сидели облезлые чучела-матери с мокрыми кукольными детьми, которых они укачивали в руках или клали у ног. У детей были впалые темные глазницы, как пятна на побитых подгнивших яблоках или бананах, и матери чесались на предмет перхоти от грибковой инфекции кожи головы, вышедшей из-под контроля. На тощем лице каждого посетителя клиники зубы выдавались так, что было видно: каждый зуб — лишь нужный для жевания кончик длинной кости, проросшей сквозь кожу.

Вот так ты закончишь, если у тебя не будет медицинской страховки.

В лучшие времена, в прошлом, множество веселых ребят хотело завести детей, — а теперь дети больны, матери умирают, а отцы уже умерли; и, сидя в блевотном больничном запахе мочи и уксуса, пока медсестра опрашивала каждую из матерей, — сколько та уже болеет, и какой вес она потеряла, и есть ли у ее ребенка живые родственники или опекуны, — Марла решила — нет.

Если Марле и суждено умереть — она не хочет знать об этом.

Марла свернула за угол клиники к городской прачечной и стащила все джинсы из сушилок, потом пошла к скупщику, который взял их по пятнадцать баксов за пару. Потом Марла купила себе несколько пар по-настоящему хороших чулок, — таких, которые не побегут.

— Даже те, хорошие, которые не побегут, — говорит Марла. — Все равно кошлатятся.

Марла ходила в группы психологической поддержки вплоть с того момента, когда выяснилось, что это легче, чем быть чьим-то человеком-подтирашкой. У всех что-то не так. И на какое-то время ее сердце будто бы успокоилось.

Марла начинала работать в похоронной конторе, разрабатывала планы похорон. Иногда из демонстрационного зала принадлежностей к ней заходили толстенные мужчины, — но чаще толстенные женщины, — с кремационной урной размером с чашечку для яйца в руках, — и Марла сидела за столом в фойе со связанными в узел темными волосами, в кошлатящихся чулках и с судьбоносным узелком в груди, и произносила:

— Мадам, не льстите себе. В эту штучку не поместится даже ваша сожженная голова. Вернитесь и принесите урну размером с шар для боулинга.

Сердце Марлы выглядело как мое лицо. Хлам и отбросы всего мира. Использованная человекоподтирашка, которую никто даже не потрудится отправить в переработку.

Между клиникой и группами поддержки, рассказала Марла, она встретила множество людей, которые были уже мертвы. Все эти люди были мертвы и по ту сторону, и звонили по телефону среди ночи. Марла могла пойти в бар и услышать, как бармен упоминает ее имя; а когда она отвечала на звонок — на линии никого не было.

В то время она думала, что достигла крайней черты.

— Когда тебе двадцать четыре, — говорит Марла. — Ты и вообразить не можешь, как действительно низко можно пасть, но я быстро все схватывала.

Когда Марла впервые наполняла кремационную урну, она не надела лицевую маску, потом продула нос, и среди всего прочего в нем оказалась черная грязь из праха Мистера Какого-то-там.

В доме на Пэйпер-Стрит, если ты снял трубку после первого звонка — а линия свободна, это значит, что кто-то пытается добраться до Марлы. Такое происходит чаще, чем можно подумать.

В доме на Пэйпер-Стрит раздался звонок от полицейского детектива, который звонил по поводу взрыва в моем кондоминиуме, а Тайлер стоял около моего плеча лицом ко мне и шептал мне в ухо, — к другому уху я в это время поднес трубку, — и детектив спросил, не знаю ли я кого-то, имеющего доступ к кустарной взрывчатке.

— Бедствие — естественная часть моей эволюции, — прошептал Тайлер. — Сквозь трагедию и растворение.

Я сказал детективу, что моя квартира взорвалась из-за холодильника.

— Я рву связи с властью вещей и имущества, — прошептал Тайлер. — Потому что, только уничтожив себя, я смогу раскрыть высшие силы своего духа.

«От динамита», — сказал детектив, — «Остались примеси, — следы аммония щавелевокислого и перхлорида калия, — это говорит о том, что он был изготовлен кустарно; к тому же задвижка в дверном замке была расшатана».

Я сказал, что в ту ночь был в Вашингтоне, округ Колумбия.

Детектив объяснил по телефону, что кто-то впрыснул струю фреона в задвижку, а потом, орудуя стамеской, расшатал цилиндр. Так преступники воруют мотоциклы из гаражей.

— Освободитель, уничтожающий мое имущество, — сказал Тайлер. — Борется за спасение моего духа. Учитель, убирающий с моего пути все привязанности, освобождает меня.

Детектив сказал, что тот, кто установил кустарную бомбу, должно быть, открыл газ и задул фитилек плиты за много дней до того, как имел место взрыв. Газ послужил лишь детонатором. Нужно много дней, чтобы газ, заполнив кондоминиум, достиг компрессора у основания холодильника, и чтобы электромотор компрессора задействовал взрывчатку.

— Скажи ему, — прошептал Тайлер, — Что это сделал ты. Ты сам все взорвал. Он хочет это услышать.

Я отвечаю детективу — «Нет, я не оставлял газ открытым перед тем, как уехать. Мне нравилась моя жизнь. Мне нравилась каждая планочка моей мебели».

Это была вся моя жизнь. Все вещи: лампы, стулья, ковры, — были мной самим. Посуда в шкафах была мной. Домашние растения были мной. Телевизор был мной. Взрыв уничтожил часть меня. Разве он не понимает?

Детектив попросил не покидать город.

Глава 15.

Мистер Его Честь, мистер главный заведующий местным отделом национального объединенного профсоюза киномехаников и независимых кинооператоров просто сидел молча.

Везде, под всем, среди всего того, что этот человек принимал как данность, росло нечто ужасное.

Ничто не постоянно.

Все постепенно разрушается.

Я знаю это, поскольку это известно Тайлеру.

Три года Тайлер разрезал и склеивал ленты для серии кинотеатров. Фильм транспортируется в шести-семи маленьких катушках, упакованных в металлический кейс. Обязанностью Тайлера было склеивать ленту из маленьких катушек в цельные пятифутовые катушки, которые используют самопротяжные самоперематывающиеся проекторы. В течение трех лет, в семи кинотеатрах, — минимум два экранных показа в каждом, — Тайлер работал над сотнями отпечатков.

Это, конечно, плохо, но с появлением большего числа самопротяжных самоперематывающихся проекторов профсоюз перестал нуждаться в Тайлере. Мистеру главному заведующему пришлось вызвать Тайлера немного посидеть в его кабинете.

Работа была скучной, а зарплата паршивой, поэтому заведующий объединенным объединением независимых киномехаников и объединившихся объединенных кинотеатров сказал, что отдел оказывает Тайлеру услугу тем, что предлагает ему дипломатический уход.

«Не думайте об этом, как об увольнении. Считайте это сокращением кадров».

«О, никаких проблем», — сказал Тайлер и ухмыльнулся. Пока профсоюз будет присылать ему чеки к оплате — Тайлер будет держать рот на замке.

Тайлер сказал:

— Считайте это ранним выходом на пенсию. С пенсионом.

Тайлер работал с сотнями отпечатков.

Фильмы возвращались к дистрибьютору. Фильмы шли на перевыпуск. Комедии. Драмы. Мюзиклы. Мелодрамы. Боевики-приключения.

Со вклеенными Тайлером однокадровыми вспышками порнографии.

Содомия. Оральный секс. Куннилингус. Садомазохизм.

Тайлеру терять было нечего.

Тайлер был пешкой в этом мире, свалкой всеобщего хлама.

Те же самые слова Тайлер отрепетировал со мной, чтобы я повторил их менеджеру в Прессмен-Отеле.

На другой своей работе, в Прессмен-Отеле, сказал Тайлер, он был никем. Всем было наплевать — жив он или мертв, и Тайлер, мать их, отвечал им взаимностью. Это Тайлер попросил меня произнести в офисе менеджера отеля, за дверью которого сидит охрана.

После того, как все окончилось, Тайлер и я допоздна обменивались впечатлениями.

Тайлер просил меня, как только он уйдет в профсоюз киномехаников, пойти и предстать перед менеджером в Прессмен-Отеле.

Мы с Тайлером все больше становимся похожи на одинаковых близнецов. У каждого из нас выпирают скулы, и наша кожа утратила свою вещественную память и не знает, как правильно натянуться после удара.

Мои синяки остались от бойцовского клуба, а Тайлеру набил морду заведующий профсоюзом киномехаников. Когда Тайлер выполз из офисов профсоюза — я пришел свидеться с менеджером Прессмен-Отеля.

Я сидел там, в офисе менеджера Прессмен-Отеля.

Я — Ухмыляющаяся Месть Джека.

Первым делом менеджер отеля сказал, что у меня есть три минуты. За первые тридцать секунд я рассказал ему, как мочился в суп, спускал газы на крем-брюле, чихал в тушеные овощи, — и теперь мне нужно, чтобы отель еженедельно высылал мне чек на сумму, эквивалентную моей средней недельной зарплате плюс чаевые. Я со своей стороны обещаю не являться на работу и не приходить в газеты или ассоциацию здравоохранения со смущенной, слезной исповедью.

Заголовки газет:

«ИЗМУЧЕННЫЙ ОФИЦИАНТ ЗАНИМАЕТСЯ ОСКВЕРНЕНИЕМ ЕДЫ».

«Конечно», — говорю, — «Я могу попасть в тюрьму. Меня могут повесить, оторвать мне хозяйство, протащить по улицам, живьем содрать кожу и сжечь меня щелоком, но Прессмен-Отель навсегда останется в истории, как отель, где богатейшие люди страны ели блюда, заправленные мочой».

Слова Тайлера вылетают из моего рта.

А раньше я был таким милым и славным.

В офисе профсоюза киномехаников Тайлер расхохотался, когда заведующий союзом ударил его. Один удар сбил Тайлера со стула, и Тайлер сел у стены, сотрясаясь от хохота.

— Вперед, все равно тебе меня не убить, — смеялся Тайлер. — Ты, тупое убоище! Вломи мне как хочешь, но тебе меня не убить!

«Тебе слишком много чего терять».

«А мне — нечего».

«А тебе — все, что можно».

«Вперед, прямо в брюхо! А потом дай по роже. Пни по зубам, но чеки должны приходить! Сломай мне ребра, но если ты пропустишь хоть одну неделю оплаты, — я выйду на публику, и ты, и твой профсоюзишка пойдет по судебным процессам от каждого владельца кинотеатра, и дистрибьютора фильмов, и от каждой мамочки, сынок которой мог увидеть жесткий трах в „Бэмби“».

— Я отбросы, — говорил Тайлер. — Я отбросы, дерьмо и псих с твоей точки зрения и с точки зрения всего этого долбаного мира, — сказал Тайлер заведующему профсоюзом, — Тебе плевать — где я живу, как я себя чувствую; что я буду есть или чем накормлю детей; чем я оплачу визит к доктору, если заболею, — и да, я тупой, уставший и слабый, — но я по-прежнему на твоей ответственности.

Я сидел в офисе Прессмен-Отеля, мои губы из бойцовского клуба были все еще растрескавшимися где-то на десять сегментов. Дыра в моей щеке смотрела на менеджера Прессмен-Отеля, и все выглядело очень убедительно.

В основном я сказал те же вещи, что и Тайлер.

После того, как заведующий профсоюзом свалил Тайлера на пол; после того, как мистер заведующий увидел, что Тайлер не дает сдачи, Его Честь, со своим большим шкафообразным телом, — гораздо массивнее и сильнее, чем нужно ему в жизни, — отвел носок ботинка назад и пнул Тайлера в ребра, и Тайлер опять захохотал. Когда Тайлер скрутился в калач, Его Честь носком ботинка нанес ему удар по почкам, но Тайлер продолжал смеяться.

— Оторвись! — говорил Тайлер. — Поверь мне. Тебе станет гораздо лучше. Тебе станет просто здорово!

В офисе Прессмен-Отеля, я спросил менеджера гостиницы, могу ли я воспользоваться его телефоном, и набрал номер городского стола в газете. Под пристальным взглядом менеджера отеля я говорил в трубку:

«Здравствуйте», — сказал я, — «Я совершил ужасное преступление против человечества как часть политического протеста. Я протестую против эксплуатации рабочих в сфере обслуживания».

Если я попаду в тюрьму — я не стану еще одним неуравновешенным чернорабочим, пускающим пузыри в баланде. Мое заключение будет иметь героический размах.

«РОБИН-ГУДЫ-ОФИЦИАНТЫ, ГЕРОИ-НЕИМУЩИЕ».

Все дело не ограничится одним официантом и одним отелем.

Менеджер Прессмен-Отеля очень вежливо забрал у меня трубку. Менеджер сказал, что больше не хочет видеть меня работающим здесь, — тем более, в таком виде, как я сейчас.

Я стою во главе стола менеджера и говорю — «Что?» Вам не понравится третья часть задумки.

И без колебаний, по-прежнему глядя на менеджера, я бью боковым ударом, сосредоточив центробежную силу на конце руки, и в кровь разбиваю хрустнувшие хрящи собственного носа.

Почему-то, без малейшей причины, мне вспомнился наш первый бой с Тайлером. «Я хочу, чтобы ты меня изо всех сил ударил».

Получилось не так уж сильно. Я бью себя еще раз. Вся эта кровь хорошо смотрится, но я отбрасываю себя к стене, чтобы поднять страшный шум, разбив картину, которая там висит.

Битое стекло, рама и картина с композицией из цветов и крови летят на пол, пока я продолжаю дурачиться. Как полнейший болван. Кровь капает на ковер, я дотягиваюсь до стола менеджера и, оставляя на столешнице жуткие кровавые отпечатки ладоней, пытаюсь провыть — «Пожалуйста, спасите!», но начинаю хихикать.

«Спасите, пожалуйста!»

«Пожалуйста, не бейте меня!»

Я соскальзываю обратно на пол и ползу, оставляя на ковре кровавые следы. Первое слово, которое я говорю, будет «пожалуйста». Поэтому пока что мои губы плотно сжаты. Чудовище тащится по милым букетам и гирляндам ковра «Ориенталь». Кровь течет из моего носа, стекает мне в глотку и набирается в рот горячим потоком. Монстр ползет по ковру, он горячий, на его окровавленные когти налипают ворсинки хлопка и пыль. И он подбирается близко к менеджеру, достаточно близко, чтобы обхватить его лодыжку, обтянутую штаниной в тоненькую полосочку, и сказать.

«…денег».

Я снова хихикнул.

И — «Пожалуйста, не бейте меня больше!» «Пожалуйста!» Говори.

Слово «пожалуйста» выползает изо рта в пузырьке с кровью.

Говори.

«Пожалуйста!»

Пузырек лопается, разбрызгивая кровь.

Так Тайлер смог свободно проводить собрания бойцовского клуба каждую ночь недели. Потом бойцовских клубов стало семь, потом их стало пятнадцать, и, в конце концов, их стало уже двадцать три, — а Тайлеру все равно хотелось больше. Денег все время поступало достаточно.

«Пожалуйста», — прошу я менеджера Прессмен-Отеля, — «Дайте мне…» «Пожалуйста!» «У вас так их много — а у меня ничего нет», — и я начинаю карабкаться по штанинам в тонкую полоску, покрывающим ноги менеджера Прессмен-Отеля, который тяжело завалился назад, уперевшись руками в подоконник, — и даже тонкие губы которого, кажется, готовы сорваться с зубов и сбежать.

Чудовище цепляется кровавыми когтями за ремень в штанах менеджера, подтягивается, чтобы вцепиться в его белую рубашку, и…

Я смыкаю свои окровавленные руки на гладких запястьях менеджера.

«Пожалуйста». Я улыбаюсь настолько, насколько могу разлепить разбитые губы.

Завязывается короткая возня, когда менеджер кричит, пытается вырвать руки и убраться подальше от меня, от моей крови и моего разбитого носа, грязь липнет к пятнам крови на нас обоих, и прямо здесь, на самом интересном месте, в дверь решает заглянуть охрана.

Глава 16.

В сегодняшней газете статья о том, что кто-то вломился в офисы Хейн-Тауэра на этажах от десятого до пятнадцатого, и, выбравшись из офисных окон, нарисовал на южной стороне здания ухмыляющуюся рожу в пять этажей высотой, а потом разжег пожар таким образом, чтобы окна в центре двух гигантских глаз сияли огромным, живым и неумолимым огнем на фоне рассвета над городом.

На фотографии первой полосы — лицо злобной тыквы, японского демона, жадного дракона висит в небе, и дым поднимается над его глазами, как брови ведьмы или рога дьявола.

Что бы это значило?

И кто мог это сделать? Ведь даже когда пожар потушили, лицо осталось, — притом стало гораздо хуже. Пустые глаза, казалось, наблюдали за каждым на улице, хоть и были мертвы.

Подобных вещей появляется в газетах все больше и больше.

Конечно, как только такое прочитаешь, сразу хочется узнать, — замешан ли в этом Проект Разгром.

В газете сказано, что у полиции нет конкретных зацепок. Банды молодежи, или космические пришельцы, — кто бы ни сделал это, — они, рискуя жизнью, ползали по уступам и свешивались с подоконников с банками аэрозоля черной краски.

Был ли это Подрывной Комитет, — или же Поджигательный Комитет? Вероятно, гигантская рожа была их домашним заданием с прошлой недели.

Тайлер должен бы знать, но первое правило Проекта Разгром — не задавать вопросов.

В Штурмовом Комитете Проекта Разгром, на этой неделе, Тайлер сказал, что прогонит всех через то, каково стрелять из пистолета. Все, что делает пистолет — это фокусирует взрыв в одном направлении.

На последнее собрание Штурмового Комитета Тайлер принес пистолет и желтые страницы телефонного справочника. Они собираются в том же подвале, где по субботним ночам собирается бойцовский клуб.

Поджигатели, собираются по понедельникам.

Штурмовики, — по вторникам.

Подрывники, собираются по средам.

И Дезинформаторы, собираются по четвергам.

Организованный Хаос. Анархическая Бюрократия. Сами видите.

Группы психологической поддержки. Что-то вроде.

Так что в ночь вторника Штурмовой Комитет предложил планы мероприятий на следующую неделю, Тайлер просмотрел предложения и дал комитету домашнее задание.

За неделю, до того же времени следующего вторника, каждый парень из Штурмового Комитета должен затеять драку, чтобы его в ней одолели. И не в бойцовском клубе. Это не так просто, как кажется. Посторонний на улице попытается всячески избежать драки.

Задумка в том, чтобы взять какого-нибудь Джека с улицы, который никогда не дрался, и завербовать его. Дать ему опыт первой победы в его жизни. Дать ему взорваться. Разрешить ему вломить тебе по полной.

Ты сможешь это осилить. Если победишь — тебя поимели.

— Все, что нам нужно сделать, народ, — сказал Тайлер комитету. — Это напомнить таким парням, какая власть у них по-прежнему в руках.

Это маленькая присказка Тайлера. Затем он вскрыл каждый конверт с квадратиком бумаги внутри, извлеченный из обувной коробки у его ног. Так все комитеты вносят предложения мероприятий на следующую неделю. Излагаешь суть мероприятия на планшетке комитета. Вырываешь листок, кладешь в конверт и бросаешь в коробку. Тайлер просматривает предложения и отбрасывает все неудачные идеи.

Вместо каждой отброшенной идеи Тайлер кладет в коробку чистый листок в конверте.

Потом каждый из комитета достает из коробки по конверту с бумажкой. Как мне объяснил этот процесс Тайлер, — каждому, кто вытащил чистый лист, — остается самому придумывать себе домашнее задание на текущую неделю.

Если ты вытащил предложение, — то тебе придется пойти на фестиваль импортного пива в эти выходные, и столкнуть какого-нибудь парня в химический туалет. Особенным отличием будет, если ты получишь от него за это. Или придется посетить показ мод в холле торгового центра и бросаться земляничным желе с верхней галереи.

Если тебя арестуют — ты вылетаешь из Штурмового Комитета. Если будешь смеяться — вылетаешь из комитета.

Никому не известно, кто писал предложение, и никто, за исключением Тайлера, не знает, какие предложения приняты, — а какие он выбросил в мусор. Позже на той же неделе ты можешь прочитать в газете, что какая-то неустановленная личность в центре города запрыгнула в «ягуар» с убирающимся верхом и врулила машину в фонтан.

Тебе становится интересно. Не то ли это предложение комитета, которое писал ты?

Кто взобрался на крышу музея и прицельно стрелял шариками с краской по скульптуре судебного возмездия?

Кто нарисовал пылающую маску демона на Хейн-Тауэре?

Можно представить себе, как в ночь, на которую был назначен Хейн-Тауэр, команда из судебных клерков и бухгалтеров, или посыльных, — пробрались в офисы, в которых сами же сидели изо дня в день. Может даже подвыпившие, хоть это и против правил Проекта Разгром, — они использовали отмычки, где могли, а в остальных случаях пускали в ход канистры фреона с распылителями, чтобы расшатать цилиндры замков про помощи стамески, потом свешивались из окон, упираясь ногами в кирпичный фасад небоскреба, спускались, полагаясь друг на друга в удерживании веревочной связки, раскачивались, с риском погибнуть у офисов, в которых они ежедневно сидели и чувствовали, как с каждым часом их жизнь близится к концу.

Можно представить себе, как следующим утром те же самые люди, — клерки, помощники счетоводов, — стояли в толпе, задрав к небу головы с тщательно причесанными волосами, немного недоспавшие, но трезвые и в галстуках, — и слушали, как окружающая их толпа недоумевает, кто это сделал, а полиция просит всех «пожалуйста, немедленно отойти», и вода льется из разбитого дымящегося центра каждого огромного глаза.

Тайлер рассказал мне по секрету, что обычно на митингах не бывает больше четырех хороших предложений, и поэтому шанс действительно вытащить листок с предложением, а не просто чистый, составляет где-то четыре к десяти. В Штурмовом Комитете двадцать пять парней, включая Тайлера. Все получают домашнее задание: проиграть бой на публике; и каждый член комитета тянет конверт.

На этой неделе Тайлер сказал им:

— Выберитесь в город и купите оружие.

Тайлер дал одному из парней телефонные «желтые страницы» и сказал ему вырвать себе лист с рекламой. Потом передать книгу следующему парню. Два парня не должны покупать оружие или поднимать стрельбу в одном месте.

— Это, — сказал Тайлер, достав из кармана куртки пистолет. — Это пистолет, и каждый из вас должен через две принести на собрание пушку примерно такого же калибра.

— Лучше берите ее за наличные, — сказал Тайлер. — На следующей встрече вы все обменяетесь пистолетами и заявите, что купленный вами пистолет украден.

Никто ничего не спросил. Не задавать вопросов — первое правило Проекта Разгром.

Тайлер пустил пистолет по кругу. Он был так тяжел для своих небольших размеров, что казалось, будто он изготовлен из сплава двух гигантских вещей, вроде горы и Солнца. Ребята из комитета брали его двумя пальцами. Всем хотелось спросить — заряжен ли он, но второе правило Проекта Разгром — не задавать вопросов.

Может, он был заряжен, может, не был. Возможно, всегда следует предполагать худшее.

— Пистолет, — говорил Тайлер. — Прост и совершенен. Просто тянешь за спусковой крючок.

Третье правило Проекта Разгром — извинения не принимаются.

— Спусковой крючок, — говорил Тайлер. — высвобождает боек, а боек поджигает порох.

Четвертое правило — ложь не прощается.

— Взрыв выбрасывает кусок свинца из открытой части гильзы, а ствол пистолета фокусирует взрывчатую силу пороха и разгоняет этот кусок, — говорил Тайлер. — Так же, как человек-ядро вылетает из пушки, так же, как ракета вылетает из пусковой шахты, так же, как кончаешь, — в одном направлении.

Когда Тайлер изобрел Проект Разгром, он сказал, что цель Проекта Разгром не имеет никакого отношения к другим людям. Тайлеру было все равно, — нанесет он другим людям вред, или не нанесет. Целью было показать каждому человеку в проекте, что у него есть власть над историей. Мы, — каждый из нас, — можем захватить контроль над миром.

Тайлер изобрел Проект Разгром в бойцовском клубе.

Однажды ночью в бойцовском клубе я дал вызов новичку. Той субботней ночью молодой паренек с ангельским лицом пришел на первый бойцовский клуб, и я вызвал его на бой. Такое правило. Тот, кто этой ночью впервые пришел в бойцовский клуб — принимает бой. Я знал это, и вызвал его потому, что ко мне вернулась бессонница, и было настроение уничтожить что-нибудь красивое.

Поскольку большая часть моего лица напрочь лишена шанса когда-нибудь зажить, терять мне особо нечего в плане внешности. Мой босс спросил меня на работе — что я собираюсь делать с незаживающей дырой в моей щеке? «Когда буду пить кофе», — ответил я ему, — «Буду затыкать дыру двумя пальцами, чтобы не протекала».

Удушающий захват, дающий ровно столько воздуха, сколько нужно человеку чтобы держаться на ногах, той ночью в бойцовском клубе я бил нашего новичка и месил кулаками лицо этого прекрасного мистера ангела, сначала костяшками кулаков, как зубодробилкой, а потом тугим узловатым мясом кулаков, когда мои костяшки изодрались о его выступившие зубы. А потом парень выскользнул из моих рук на пол, как куча мяса.

Потом Тайлер говорил мне, что он никогда до этого не видел, чтобы я настолько полноценно что-то уничтожил. Той ночью Тайлер понял, что нужно развивать бойцовский клуб до следующей отметки, — или придется закрыть его.

Тайлер сказал следующим утром за завтраком:

— Ты был похож на маньяка, Дикий Псих. В каких облаках ты витал?

Я сказал, что чувствую себя грудой хлама и совершенно не отдохнул. Я не поймал никакого кайфа. Может, у меня развилась зависимость. К дракам может выработаться иммунитет, поэтому, возможно, мне следует переключиться на что-то посильнее.

Этим утром Тайлер изобрел Проект Разгром.

Тайлер спросил — с чем я дрался на самом деле?

Все, что Тайлер говорил об отбросах и рабах истории, — вот чем я чувствовал себя тогда. Я хотел уничтожить все прекрасное, которого у меня никогда не было. Жечь девственные джунгли Амазонки. Выдыхать угарный газ и поглощать озон. Открыть спусковые вентили цистерн на супертанкерах и раскупорить прибрежные нефтяные платформы. Я хотел заморить всю рыбу, которую вовек не мог себе позволить попробовать, и загадить пляжи Франции, которых я вовек не увижу.

Я хотел, чтобы весь мир достиг крайней черты.

Когда я избивал того паренька, мне на самом деле хотелось всадить пулю между глаз каждой вымирающей панде, которая не хочет трахаться для сохранения вида, и каждому киту или дельфину, который сдался и выбросился на берег.

Не думайте об этом, как об изничтожении. Считайте это сокращением кадров.

Тысячи лет человеческие существа трахали, изгаживали и загаживали эту планету, а теперь история считает, что я должен убирать за всеми. Я должен вымыть и протереть кастрюли. Учитывая каждую капельку используемого машинного масла.

И я должен платить по счетам за радиоактивные отходы, зарытые бензиновые цистерны и захороненную токсичную дрянь, которую выбросили за поколение до моего рождения.

Я держал голову мистера ангела на сгибе руки, как ребенка или мяч, и молотил его кулаком, молотил, пока губы его не изорвались об зубы. После этого бил его локтем, пока он кучей мяса не сполз из моих рук на землю. Пока кожа на его скулах не сбилась и не почернела.

Я хотел вдыхать дым.

Птицы и олени — глупая роскошь, а вся рыба должна плавать брюхом вверх.

Я хотел сжечь Лувр. Я бы приложился к мозаике Элджина кувалдой и подтер бы себе задницу Моной Лизой. Теперь это мой мир.

Сейчас это мой мир, и только мой, — а все эти древние — мертвы.

Этим утром за завтраком Тайлер изобрел Проект Разгром.

Мы хотели огнем освободить мир от истории.

Мы ели завтрак в доме на Пэйпер-Стрит, и Тайлер сказал, — «Представь, как ты сажаешь редиску и клубни картофеля на газоне номер пятнадцать заброшенного поля для гольфа».

«Ты охотишься на лосей в пропитанных влагой лесах, окружающих руины Рокфеллер-Центра, и собираешь моллюсков около скелета Космической Иглы, наклонившейся под сорок пять градусов. Мы разрисуем небоскребы огромными тотемными лицами и рожами гоблинов, и каждый вечер все, что осталось от человечества, будет убегать в пустые зоопарки и закрываться в клетках, в защиту от медведей, рысей и волков, которые будут расхаживать снаружи, за прутьями решетки, и рассматривать нас оттуда».

— Переработка отходов и ограничения скорости — дерьмо, — говорил Тайлер. — Это все равно, что бросать курить на смертном одре.

Проект Разгром — это то, что должно спасти мир. Ледниковый период в культуре. Искусственно вызванная темная эра. Проект Разгром заставит человечество уйти в дрему или слабость, на время, нужное для выздоровления Земли.

— Ты узаконишь анархию, — говорит Тайлер. — И сам увидишь.

Как бойцовский клуб поступает с клерками и домашними мальчиками, — так и Проект Разгром разобьет цивилизацию, и мы сможем сделать из этого мира что-нибудь получше.

— Представь, — говорил Тайлер. — Крадешься за лосем мимо разбитых витрин магазинов и вонючих лохмотьев истлевших прекрасных платьев и смокингов на вешалках; на тебе одежда из шкур, одна на всю жизнь, и ты карабкаешься по толстым лианам кудзу, увивающим Сирс-Тауэр. Как Джек на бобовом стебле, ты забираешься выше влажного лесного свода, и воздух будет так чист, что ты увидишь крошечные фигурки людей, молотящих кукурузу и раскладывающих на просушку тонкие полоски мяса по пустой полосе заброшенного восьмиполосного суперхайвея, горячего от августовского солнца, простирающегося на тысячу миль.

«Такова цель Проекта Разгром», — сказал Тайлер, — «Полное и бесповоротное разрушение цивилизации».

Что будет после Проекта Разгром — известно одному Тайлеру. Второе правило — не задавать вопросов.

— Патронов не берите, — сказал Тайлер Штурмовому Комитету. — И можете не переживать — да, вам действительно придется убить кое-кого.

Поджог. Штурм. Подрыв и Дезинформация.

Никаких вопросов. Никаких вопросов. Никаких извинений и никакой лжи.

Пятое правило Проекта Разгром — верить Тайлеру.

Тайлер хотел, чтобы я печатал и делал копии. Неделю назад Тайлер шагами подсчитал размеры подвала в арендованном доме на Пэйпер-Стрит. Получилось шестьдесят пять длин подошвы вдоль и сорок — поперек. Тайлер напряженно думал. Потом спросил меня:

— Сколько будет шестью семь?

«Сорок два».

— А сорок два на три?

«Сто двадцать шесть».

Тайлер дал мне написанный от руки лист с заметками, сказал отпечатать его и сделать семьдесят две копии.

«Зачем так много?»

— Потому что, — ответил Тайлер. — Столько парней смогут спать в подвале, если мы разместим их в стандартных трехъярусных армейских койках.

Я спросил — «А как же их вещи?»

Тайлер ответил:

— Они принесут не более того, что указано в списке, — а это все должно поместиться под матрац.

Список, который мой босс обнаружил в копировальном автомате, счетчик которого все еще стоял на семидесяти двух копиях; в списке значилось:

«Наличие требуемых вещей не гарантирует допуска к подготовке, но ни одна кандидатура не будет рассмотрена, пока волонтер не прибудет со следующими предметами и суммой наличных денег ровно в пятьсот долларов, для оплаты личных похорон».

— Кремация тела несостоятельного гражданина стоит минимум триста долларов, — рассказал мне Тайлер. — И цена постоянно растет. Тело каждого, кто умрет, не имея хотя бы столько денег, направляется в анатомический кабинет.

Эти деньги всегда должны храниться в ботинке проходящего обучение, — тогда даже если его убьют, его смерть не будет висеть грузом на Проекте Разгром.

Помимо этого, волонтер должен был прибыть со следующими вещами:

Две черные рубашки.

Две пары черных брюк.

Глава 1?.

Мой босс приносит еще один листок бумаги к моему столу и кладет его у моего локтя. Я перестал надевать галстуки совсем. На моем боссе его васильковый галстук, — значит, сегодня четверг. Дверь офиса моего босса теперь постоянно закрыта, и мы не обменялись более чем парой слов с того дня, когда он нашел правила бойцовского клуба в копировальном автомате, а я, должно быть, удачно намекнул ему, что мог бы выпустить ему кишки при помощи винтовки. Я просто дурачился, как всегда.

Или же я мог бы позвонить в Бюро услуг при Отделе транспортировки. Есть крепление переднего сиденья, не проходившее проверки на столкновение перед запуском в производство.

Если знаешь где искать — повсюду в чуланах скелеты.

«Доброе утро», — говорю.

Он отвечает:

— Доброе утро.

У моего локтя лежит еще один важный секретный документ «только-для-моего-ведома».

Одна пара тяжелых черных ботинок.

Две пары черных носков и две пары гладкого нижнего белья.

Одна тяжелая кожаная куртка.

Плюс вещи, которые должны быть в рюкзаке волонтера.

Одно белое полотенце.

Один стандартный армейский матрац.

Одна белая пластиковая миска.

Я за своим столом, рядом стоит босс, — я беру оригинал списка и говорю ему, — «Спасибо». Мой босс возвращается в личный офис, а я берусь за работу, раскладываю пасьянс на своем компьютере.

После работы отдаю Тайлеру копии, и дни идут. Я иду на работу.

Прихожу домой.

Иду на работу.

Прихожу домой, а возле нашего парадного крыльца стоит парень. Вытянулся у парадной двери, держит в бумажном пакете свою вторую черную рубашку и брюки, и у его ног на ступеньке сложены последние три вещи из списка: белое полотенце, стандартный армейский матрац и пластиковая миска. Мы с Тайлером разглядываем парня из окна над лестницей, и Тайлер говорит мне отослать парня.

— Он слишком молод, — заявляет Тайлер.

Парень у крыльца — это тот, с лицом мистера ангела, которое я пытался уничтожить той ночью, когда Тайлер изобрел проект Разгром. Даже пусть он с синяками под глазами и коротким светлым «ежиком», все равно видишь, что его красивое нахмуренное лицо без единой морщины или шрама. Одень его в платье и заставь улыбнуться — и он станет женщиной. Мистер ангел просто стоит лицом к парадной двери, пристально смотрит на потрескавшееся дерево, руки вдоль боков, на нем черные ботинки, черная рубашка, черные брюки.

— Избавься от него, — требует у меня Тайлер. — Он слишком молод.

Я спрашиваю — «Насколько молод значит слишком молод?» — Не важно, — говорит Тайлер. — Если волонтер молод, мы говорим, что он слишком молод. Если жирный — значит слишком жирный. Если старый — значит слишком старый.

— Худой — слишком худой. Белый — слишком белый. Черный — слишком черный.

«Так в буддистских храмах испытывали добровольцев, возвращавшихся после долгих лет скитаний», — объяснил Тайлер, — «Говоришь волонтеру убираться, и если его решимости хватит, чтобы прождать у входа в течение трех дней, — без еды, крыши над головой и развлечений, — тогда и только тогда он сможет войти и начать подготовку».

Так что я сказал мистеру ангелу, что он слишком молод, но ко времени ланча он все еще здесь. После ланча я выхожу и бью мистера ангела метлой, и ногой выбрасываю пакет с вещами парня на улицу. Сверху Тайлер наблюдает, как я размахиваю метлой над ухом у парня, — а тот стоит на месте, — потом как я пинаю его вещи в канаву и начинаю орать.

«Убирайся», — кричу я, — «Ты что, не слышал? Ты слишком молод». «Тебе это не под силу», — ору я, — «Возвращайся через пару лет и попробуй снова! Пошел! Убирайся с моего крыльца!» На следующий день парень все еще там, выходит Тайлер и говорит:

— Мне очень жаль, — Тайлер говорит, что ему жаль, что он известил парня о подготовке, но парень действительно слишком молод, и, пожалуйста, лучше ему просто уйти.

Хороший коп. Плохой коп.

Я снова ору на бедного парня. Потом, через шесть часов, выходит Тайлер и повторяет, что ему очень жаль, но — нет. Парень должен уйти. Тайлер говорит, что вызовет полицию, если парень не уйдет.

А парень остается.

И его вещи по-прежнему лежат в канаве. Ветер уносит порвавшийся бумажный пакет.

А парень остается.

На третий день у двери появился новый волонтер. Мистер ангел все еще там, и Тайлер, как ни в чем не бывало, спускается вниз и говорит мистеру ангелу:

— Заходи. Забирай вещи с улицы и заходи.

Новому парню Тайлер говорит, что ему очень жаль, но произошла ошибка. Парень слишком стар, чтобы проходить подготовку здесь, и лучше ему, пожалуйста, уйти.

Каждый день я хожу на работу. Я прихожу домой, и каждый день на парадном крыльце ожидают один-два парня. Эти новые парни не идут на зрительный контакт. Я закрываю дверь и оставляю их на крыльце. Такое происходит понемногу каждый день, и иногда волонтеры уходят, но в большинстве случаев они торчат до третьего дня, пока не заполняется большинство коек, которые мы с Тайлером купили и разместили в подвале.

Однажды Тайлер дает мне пятьсот долларов наличными и говорит мне всегда носить их в обуви. Мои личные похоронные деньги. Еще одна старая штука из буддистского монастыря.

Теперь, когда я прихожу домой с работы, дом наполнен незнакомыми людьми, которых принял Тайлер. Все они работают. Весь первый этаж превратился в кухню и мыловарню. Ванная всегда забита. Группы людей пропадают по несколько дней и возвращаются с красными резиновыми пакетами жидкого водянистого жира.

Однажды ночью Тайлер поднимается наверх, находит меня в своей комнате и говорит:

— Не трогай их. Все они знают, что делать. Это часть Проекта Разгром. Ни один из парней не понимает весь план целиком, но каждый обучен в совершенстве справляться с отдельной задачей.

Правило Проекта Разгром — верить Тайлеру.

А потом Тайлер исчез.

Команды ребят из Проекта Разгром целый день топят жир. Я не сплю. Всю ночь я слышу, как другие команды примешивают щелок, нарезают куски и греют их на противнях, потом оборачивают каждый кусок в тисненую обертку и отпечатывают на ней логотип Мыловаренной Компании на Пэйпер-Стрит. Каждый, кроме меня, по всей видимости, знает, что делать, а Тайлера по-прежнему нет дома.

Я обнимаю стены, как мышь, попавшая в этот размеренный часовой механизм из молчаливых людей с энергией обученных обезьян, — они готовят, работают и спят посменно. Потяни за рычаг. Нажми на кнопку. Группа обезьян-космонавтов целыми днями готовит еду, и целыми днями группы обезьян-космонавтов едят из пластиковых мисок, которые принесли с собой.

Однажды утром я ухожу на работу — а у парадного крыльца стоит Большой Боб в черных ботинках, черной рубашке и штанах. Я спрашиваю — не видел ли он Тайлера недавно? Не Тайлер ли прислал его сюда?

— Первое правило Проекта Разгром, — отвечает Большой Боб со сдвинутыми каблуками и спиной по стойке «смирно», — Не задавать вопросов.

Так какую же бестолковую маленькую честь назначил ему Тайлер, спрашиваю. Есть ребята, которые должны целый день только варить рис, или мыть миски после еды, или выносить мусор. Весь день. Тайлер что, пообещал Большому Бобу просветление, если тот будет проводить по шестнадцать часов в день, оборачивая мыло?

Большой Боб молчит.

Я иду на работу. Прихожу домой, — а Большой Боб все еще на крыльце. Я не сплю всю ночь, — и следующим утром Большой Боб уже снаружи, ковыряется в саду.

Прежде чем уйти на работу, я спрашиваю Большого Боба, — кто впустил его? Кто назначил ему эту обязанность? Видел ли он Тайлера?

Большой Боб говорит:

— Первое правило Проекта Разгром — не…

Я обрываю его. Я говорю «Ладно». Ладно, ладно, ладно, ладно, ладно.

И, пока я на работе, группы обезьян-космонавтов копаются в грязи газона, окружающего дом, и обрабатывают почву горькими солями, чтобы снизить кислотность, рыхлят землю и вносят свободные добавки удобрений со склада и мешки обрезков волос из парикмахерской, чтобы отогнать кротов и мышей и повысить содержание протеинов в почве.

Прямо посреди ночи обезьяны-космонавты могут явиться домой с какой-нибудь бойни с сумками кровавого месива, — чтобы поднять содержание железа в почве, — и молотых костей, — для фосфора.

Группы обезьян-космонавтов садят базилик, чабрец и латук, и начинают высаживать ведьмин орех, эвкалипт, дикий апельсин и мяту в калейдоскопе разноцветных грядок. Окно цветника всех оттенков зеленого. Потом другие группы выходят среди ночи и убивают слизней и улиток при свете свечей. Другая группа обезьян-космонавтов отбирает только самые лучшие листья и шишки можжевельника, чтобы сварить природный краситель. Окопник, — потому что это природный антисептик. Листья фиалки, — потому что они лечат головную боль, и ясменник душистый, — потому что он придает мылу запах свежескошенной травы.

В кухне стоят бутылки 80-градусной водки, чтобы делать прозрачное розовое гераневое, мыло цвета жженого сахара и мыло «пачуоли», — и я украл бутылку водки и потратил часть своих личных похоронных денег на сигареты. Показалась Марла. Мы говорим о растениях. Мы с Марлой гуляем по тропинкам, насыпанным из гравия, пьем и курим. Мы говорим о ее груди. Мы говорим обо всем, кроме Тайлера Дердена.

В один день в газете появилось сообщение о том, что группа людей, одетых в черное, бурей пронеслась через «лучшее соседство» и «торговлю роскошными автомобилями», колотя бейсбольными битами по передним бамперам машин, так, что воздушные мешки внутри разбухали порошковидной массой под визг сигнализации.

В Мыловаренной Компании на Пэйпер-Стрит другие группы обрывали лепестки с роз или анемонов с лавандой, и набивали ими коробки с кусками чистого сала, чтобы оно вбирало их запах, — для изготовления мыла с цветочными ароматами.

Марла рассказала мне о растениях.

Роза, рассказала мне Марла, это природное вяжущее средство.

У некоторых растений — похоронные названия: Ирис, Базилик, Рута, Розмарин и Вербена. Некоторые, — вроде таволги и первоцвета, мать-и-мачехи и нарда, — называются как сказки Шекспира. «Олений язык» со своим сладким ванильным запахом. Ведьмин орех, другое природное вяжущее. Фиалковый корень, дикий испанский ирис.

Каждый вечер мы с Марлой гуляем по саду, пока я не убеждаюсь, что Тайлер не вернется домой этой ночью. Прямо за нами всегда следует обезьяна-космонавт, чтобы поднять каждый скрученный листок бальзама, руты или мяты, который Марла растирает в пальцах около моего носа. Брошенный окурок сигареты. Обезьяна-космонавт шерстит дорогу за собой, чтобы стереть малейшие следы нашего пребывания там.

Другой ночью в парке на центральной площади города другая группа людей облила бензином каждое дерево и разлила его между ними, а потом устроила замечательный лесной пожар. В газете говорилось, что окна домов на соседней улице плавились от огня, а припаркованные машины с шипением оседали на плавящихся покрышках.

Арендованный дом Тайлера на Пэйпер-Стрит — живое существо, влажное изнутри от пота и дыхания множества людей. Множество людей шевелится внутри, кажется, будто сам дом шевелится.

Еще одной ночью, когда Тайлера все еще не было дома, кто-то просверлил банкоматы и платные телефоны, потом вкрутил насадки масленок в просверленные дырочки и при помощи смазочного пистолета доверху заправил банкоматы и платные телефоны промышленной смазкой или ванильным желе.

И Тайлера никогда не было дома, но в течение месяца у нескольких обезьян-космонавтов появились выжженные поцелуи Тайлера на тыльной стороне рук. Потом эти обезьяны-космонавты тоже исчезли, а новые появились у крыльца им на замену.

И ежедневно группы людей прибывали и отбывали всегда на разных машинах. Одну и ту же машину заметить было невозможно. Одним вечером я услышал, как Марла у парадного крыльца говорит обезьяне-космонавту:

— Я пришла к Тайлеру. Тайлеру Дердену. Он здесь живет. Я его подруга.

Обезьяна-космонавт ответила:

— Прошу прощения, но вы слишком… — и, после паузы. — Вы слишком молоды, чтобы проходить здесь подготовку.

Марла отвечает:

— Пошел на хрен!

— Кроме того, — продолжает обезьяна-космонавт. — Вы не принесли требуемые вещи: две черные рубашки, две пары черных брюк…

Марла кричит:

— Тайлер!

— Одну пару тяжелых черных ботинок.

— Тайлер!

— Две пары черных носков и две пары гладкого нижнего белья.

— Тайлер!

И я слышу, как хлопает, закрываясь, входная дверь. Марла не прождала три дня.

Через несколько дней я прихожу домой после работы и делаю себе бутерброд с ореховым маслом.

Когда я возвращаюсь домой, одна из обезьян-космонавтов читает остальному собранию, которое сидит на полу, покрывая, кажется, весь первый этаж.

— Прекрасная и неповторимая красота снежинки — это не про вас. Вы — такая же гниющая органическая масса, как и все остальные, и все мы — часть большой кучи удобрений.

Обезьяна-космонавт продолжает:

— Наша культура сделала всех нас одинаковыми. Ни одного из нас больше не назовешь белым, черным или богатым в полной мере. Мы все желаем одно и то же. С точки зрения индивидуальности, мы — ничто.

Читающий останавливается, когда я вхожу и делаю бутерброд, и все обезьяны-космонавты сидят в безмолвии, как будто я совсем один. Я говорю — «Не утруждайте себя. Я уже читал это. Я это напечатал».

Даже мой босс, скорее всего, читал это.

«Мы все — лишь большая куча хлама», — говорю я, — «Продолжайте. Играйте в свои игрушки. Не буду мешать».

Обезьяны-космонавты молча ждут, пока я сделаю себе бутерброд, возьму еще одну бутылку водки и подымусь по ступенькам. Позади себя я слышу:

— Прекрасная и неповторимая красота снежинки — это не про вас.

Я — Разбитое Сердце Джека, потому что Тайлер бросил меня. Потому что мой отец меня бросил. О, можно продолжать и продолжать.

Иногда, по вечерам после работы, я хожу по разным бойцовским клубам в подвалах гаражей и баров, и спрашиваю, не видел ли кто-нибудь Тайлера Дердена.

В каждом новом бойцовском клубе кто-нибудь, кого я вижу первый раз в жизни, стоит в круге света посреди тьмы, окруженный людьми, и читает слова Тайлера.

Первое правило бойцовского клуба — не упоминать о бойцовском клубе.

Когда начинаются бои, я отвожу в сторону лидера клуба и спрашиваю, не видел ли он Тайлера. «Я живу с Тайлером», — объясняю я, — «И он давно уже не заходил домой».

Глаза парня становятся большими, и он спрашивает — правда ли я знаю Тайлера Дердена?

Такое происходит в большинстве новых бойцовских клубов. «Да», — говорю, — «Мы с Тайлером — старые приятели». Потом всем вокруг внезапно хочется пожать мне руку.

Все эти новички пялятся на дыру в моей щеке, на темные пятна на коже моего лица, желто-зеленые по краям, и называют меня «сэр». «Нет, сэр». «К несчастью, нет, сэр». Никто из их знакомых никогда не встречал Тайлера Дердена. Друзья их друзей встречали Тайлера Дердена, и они основали этот филиал бойцовского клуба, сэр.

Потом они подмигивают, глядя на меня.

Никто из их знакомых никогда не видел Тайлера Дердена.

Сэр.

«А правда, что…», — спрашивают все. «Правда, что Тайлер Дерден собирает армию?». «Честное слово». «А правда, что Тайлер Дерден спит только один час за ночь?». Ходят слухи, что Тайлер отправился в путь открывать бойцовские клубы по всей стране. Все хотят знать — что дальше?

Собрания Проекта Разгром перекочевали в подвалы попросторнее, потому что каждый из комитетов, — Поджог, Штурм, Подрыв и Дезинформация, — растет по мере того, как больше парней приходит сюда, пройдя бойцовский клуб. У каждого комитета есть лидер, но даже лидеры не знают, где Тайлер. Каждую неделю Тайлер звонит им по телефону.

Все в Проекте Разгром хотят знать — что дальше?

К чему мы идем?

На что равняться?

На Пэйпер-Стрит мы с Марлой гуляем ночью по саду, босиком, с каждым шагом поднимая волны ароматов шалфея, лимона с вербеной и розы с геранью. Черные рубашки и черные штаны толкутся вокруг нас со свечками, поднимая листья растений, чтобы убить улитку или слизня. Марла спрашивает — «Что здесь происходит?».

Пучки волос покрывают грязевые кучи. Волосы и дерьмо. Костяная подкормка и кровавая подкормка. Растения вырастают быстрее, чем обезьяны-космонавты успевают их срезать.

Марла спрашивает:

— Что вы будете делать?

«В смысле?»

В грязи светится золотое пятнышко, и я приседаю, чтобы рассмотреть его поближе. «Что будет потом — я не знаю», — говорю я Марле.

Похоже, нас обоих бросили.

Боковым зрением я вижу, как обезьяны-космонавты расхаживают вокруг в черном, каждый сгорбился со свечой. Маленькое пятнышко, блестящее золотом — это зуб в золотой коронке. Рядом на поверхности виднеются еще два зуба, в коронках из амальгамы серебра. Это челюстная кость.

Я говорю — «Нет, я не могу сказать, что будет дальше». И утаптываю один, два, три зуба в грязь, волосы, дерьмо, кость и кровь, где Марла их не рассмотрит.

Глава 18.

Вечером в эту пятницу я заснул за столом на работе.

Когда я проснулся, с лицом, уткнувшимся в скрещенные руки на крышке стола, звонил телефон, и все уже ушли. В моем сне тоже был звонок телефона, поэтому было не совсем ясно, проскользнула ли действительность в мой сон, или же мой сон наложился на действительность.

Я принимаю звонок, — «Согласование и ответственность». Так называется мой отдел. Согласования и ответственности.

Солнце садилось, и грозовые кучевые облака, размером с Вайоминг и Японию, шли в нашу сторону. Не то чтобы у моего рабочего места есть окно. Все наружные стены, от пола до потолка, из стекла. Везде, где я работаю, — стекло от пола до потолка. Везде вертикальные шторы. Везде серый промышленный низковорсный ковер с маленькими надгробными памятничками в местах, где к сети подключаются компьютеры. Везде лабиринты перегородок, замкнутые простенками из фанеры с обивкой.

Где-то мычит вакуумный пылесос.

Мой босс уехал в отпуск. Он прислал мне е-мэйл и исчез. Мне нужно приготовиться к официальной проверке в течение двух недель. Подготовить комнату для совещаний. Выстроить всех утят в ряд. Дописать отчет. Вроде того. Они строят против меня дело.

Я — Полная Со Стороны Джека Невозмутимость.

У меня слишком мало привязанности.

Я поднимаю трубку, и это Тайлер; он говорит:

— Выходи, внизу на стоянке тебя ждут несколько парней.

Я спрашиваю — «Кто они?»

— Они ждут, — отвечает Тайлер.

Мои руки пахнут бензином.

Тайлер продолжает:

— В дорогу. У них машина. Кадиллак.

Я все еще сплю.

Сейчас я не уверен — не снится ли мне Тайлер.

Или я снюсь Тайлеру.

Я принюхиваюсь к запаху бензина на моих руках. Вокруг никого, и я встаю и спускаюсь на стоянку.

В бойцовском клубе один парень работает по машинам, и он припарковал в ячейке чей-то черный «корниш», а мне остается только смотреть на эту машину, всю в черном и золотом, — этот огромный портсигар, готовый отвезти меня куда-нибудь. Тот парень-механик, выходя из машины, говорит мне, что можно не беспокоиться, он поменял номера с другой машиной, на долгосрочной стоянке в аэропорту.

Наш механик из бойцовского клуба утверждает, что может завести что угодно. Выпутываешь два провода из цилиндра зажигания. Соединив провода друг с другом, замыкаешь цепь катушки стартера, — и машина готова для прогулки.

Либо так, либо можно вытащить ключевой код из сети поставщика.

Три обезьяны-космонавта сидят на заднем сиденье в черных рубашках и черных брюках. «Не вижу зла». «Не слышу зла». «Не говорю зла» [7].

Я спрашиваю — «Так где Тайлер?»

Механик бойцовского клуба держит дверь Кадиллака открытой для меня в стиле личного шофера. Механик высок и костляв, его плечи напоминают перекладину телеграфного столба.

Я спрашиваю — «Мы едем повидать Тайлера?» Посередине переднего сиденья меня ждет праздничный торт со свечками, — хоть сейчас зажигай.

Даже после недели бойцовского клуба запросто водишь машину на предельно допустимых скоростях. Может быть, ты перенес мрачное дерьмо, внутренние травмы за последние два дня, — но ты невероятно спокоен. Другие машины тебя сторонятся. Машины виляют. Другие водители тыкают тебе средний палец. Совершенно незнакомые люди ненавидят тебя. Все равно не испытываешь абсолютно ничего личного. После бойцовского клуба ты настолько спокоен, что просто не можешь волноваться. Даже не включаешь радио. Может быть, в твоих ребрах появляются тоненькие трещинки при каждом твоем вдохе. Машины впереди нас мигают огнями. Солнце садится, в оранжевых и золотых тонах.

Механик сидит за рулем. Между нами на сиденье стоит праздничный торт.

Жутковатая хрень — смотреть на ребят вроде нашего механика в бойцовском клубе. Поджарые ребята, никогда не трусят. Они дерутся, пока не превратятся в отбивную. Белые ребята — как скелеты в воске с татуировками, черные — как сушеное мясо; такие парни всегда держатся вместе, их несложно представить собранием «Анонимных наркоманов». Они никогда не говорят «стоп». Они будто чистая энергия, дергаются так быстро, что мутнеют по контуру, — такие ребята как будто выздоравливают от чего-то. Будто единственный выбор, оставленный им — это способ, которым они умрут, — а они хотят умереть в драке.

Таким парням приходится драться друг с другом.

Никто больше не вызовет их на бой, и никого не могут вызвать они, — кроме такого же дерганого и костлявого, — сплошные кости и бешеная скорость, — ведь никто не в состоянии драться с ними.

Парни из публики даже не кричат, когда ребята вроде нашего механика выходят один на один.

Слышно лишь то, как бойцы дышат сквозь зубы, резко ударяются руки в блоках, свист и тяжелый звук удара, когда кулаки молотят по худой пустой груди в резком клинче. Видны сухожилия, мышцы и вены под кожей этих скачущих ребят. Их кожа блестит, потная и узловатая, в пятне света.

Десять, пятнадцать минут истекают. От них несет, они потеют, и запах от этих парней напоминает запах жареных цыплят.

Пройдет двадцать минут бойцовского клуба. В итоге один из этих ребят отключится.

После боя два этих парня, излечивающихся наркомана, будут держаться рядом весь остаток ночи, избитые и улыбающиеся после такого жесткого боя.

Со времени бойцовского клуба этот парень-механик всегда крутится около дома на Пэйпер-Стрит. Хочет, чтобы я услышал песню, которую он написал. Хочет, чтобы я увидел скворечник, который он построил. Показывает мне фото какой-то девушки и спрашивает, достаточно ли она симпатичная и годится ли в жены.

Сидя на переднем сиденье Кадиллака, этот парень говорит мне:

— Видите торт, который я испек для вас? Это я сам.

Мой день рожденья не сегодня.

— Масло немного протекало сквозь прокладки, — говорит парень-механик. — Но я сменил масло и воздушный фильтр. Проверил сливной вентиль и подачу. Сегодня вечером вроде будет дождь, поэтому я заменил и дворники.

Я спрашиваю — «Что планирует Тайлер?» Механик открывает пепельницу и заталкивает туда зажигалку. Он спрашивает:

— Это что — тест? Вы испытываете нас?

«Где Тайлер?»

— Первое правило бойцовского клуба — не упоминать о бойцовском клубе, — отвечает механик. — А последнее правило Проекта Разгром — не задавать вопросов.

Тогда что он может рассказать мне?

Он говорит:

— Вам нужно уяснить следующее: ваш отец был для вас прототипом Господа Бога.

Позади нас моя работа и мой офис удаляются, удаляются, удаляются, и исчезают.

Я принюхиваюсь к запаху бензина на моих руках.

Механик рассказывает:

— Если ты мужчина, христианин и живешь в Америке, — твой отец для тебя прототип Господа Бога. А если ты никогда не знал своего отца, если твой отец смылся, или умер, или его никогда не было дома, — что ты можешь сказать о Боге?

Все это — догма Тайлера Дердена. Нацарапанная на листочках, пока я спал, и переданная мне для печати и фотокопирования на работе. Я читал все это. Даже мой босс, скорее всего, читал все это.

— И ты придешь к тому, — говорит механик. — Что проведешь всю свою жизнь в поисках отца и Бога.

— Над чем вам стоит задуматься, — продолжает он. — Так это над тем, что, возможно, Бог не любит вас. Может быть, Господь даже ненавидит нас всех. Но это не худшее из того, что могло бы произойти.

Как виделось Тайлеру, получать внимание Бога своим плохим поведением лучше, чем не получать его вообще. Может потому, что Божья ненависть лучше, чем Его безразличие.

Если бы у вас был выбор — стать злейшим врагом Господа, — или же никем, — что бы вы выбрали?

По Тайлеру Дердену, мы — нежеланные Божьи дети, без особого места в истории и без особой значимости.

Пока мы не привлечем внимание Господа — у нас никакой надежды ни на проклятие, ни на Искупление.

Что хуже — ад, или вообще ничто?

Только пойманными и понесшими наказание можем мы спастись.

— Сжечь Лувр, — говорит механик. — И подтереть задницу Моной Лизой. Тогда, по крайней мере, Бог будет знать наши имена.

Чем ниже падешь — тем выше вознесешься. Чем дальше сбежишь — тем больше Господь возжелает, чтобы ты вернулся.

— Если бы блудный сын никогда не покидал дом, — говорит механик. — Упитанный телец остался бы жив.

Недостаточно просто превысить численность песчинок на берегу или звезд в небе.

Механик выводит черный «корниш» на старый промежуточный хайвэй без объездной полосы, и уже за нами вытянулась цепь грузовиков, идущих на позволенной законом предельной скорости. «Корниш» наполняется светом фар машин, идущих за нами, и вот они мы, за разговором, — отражаемся на ветровом стекле. Едем в пределах ограничения скорости. Настолько быстро, насколько позволяет закон.

Закон есть закон, — сказал бы Тайлер. Превысить скорость — это все равно, что разжечь пожар; все равно, что установить бомбу; все равно, что застрелить человека.

Преступник есть преступник есть преступник.

— На прошлой неделе мы заполнили еще четыре бойцовских клуба, — говорит механик. — Может Большой Боб возьмет на себя пуск нового филиала, когда мы найдем бар.

Так что на следующей неделе он прокрутит правила с Большим Бобом и даст ему собственный бойцовский клуб.

С этого момента и в дальнейшем, когда лидер открывает бойцовский клуб, когда все стоят вокруг пятна света в середине подвала в ожидании, лидер остается в темноте и расхаживает кругами за пределами толпы.

Я спрашиваю — «Кто составил эти новые правила? Это Тайлер?» Механик улыбается и отвечает:

— Вы сами знаете, кто составляет правила.

«Новое правило — никто не должен находиться в центре бойцовского клуба», — говорит он, — «Никто не будет в центре внимания бойцовского клуба, кроме двух дерущихся людей. Голос лидера будет звучать, медленно перемещаясь вокруг толпы, из темноты. Люди в толпе будут смотреть на остальных через пустой центр помещения».

Теперь так будет во всех бойцовских клубах.

Найти бар или гараж, чтобы основать бойцовский клуб — не проблема; в первом из баров, — в том, где по-прежнему собирается изначальный бойцовский клуб, — собирают месячную выручку только за одну субботнюю ночь бойцовского клуба.

По словам механика, еще одно новое правило бойцовского клуба — это то, что бойцовский клуб всегда останется бесплатным. Вступление никогда не будет ничего стоить. Механик кричит, высунувшись из окна, навстречу движению и ночному ветру, обдувающему машину:

— Нам нужны вы, а не ваши деньги!

Механик орет в окно:

— На то время, пока ты в бойцовском клубе, ты — это не сумма твоих денег в банке! Твоя работа — это не ты сам! Твоя семья — не ты сам, и ты не тот, кем себя считаешь!

Механик орет против ветра:

— Твое имя — это не ты сам!

Космическая обезьяна на заднем сиденье подхватывает:

— Твои проблемы — это не ты сам!

Механик орет:

— Твои проблемы — это не ты сам!

Космическая обезьяна выкрикивает:

— Твой возраст — это не ты сам!

Механик орет:

— Твой возраст — это не ты сам!

Потом механик вылетает на встречную полосу, наполняя машину светом фар через ветровое стекло, спокойный как под градом ударов. Одна машина, а за ней и другая, несутся на нас лоб в лоб, трубя в сигналы, — а механик выворачивает руль ровно настолько, чтобы вплотную проскочить каждую.

На нас, становясь больше и больше, несутся фары, сигналы ревут, а механик тянется вперед, в сияние и шум, и кричит:

— Твои надежды — это не ты сам!

Никто не подхватывает выкрик.

На этот раз идущая навстречу машина сворачивает, как раз в тот момент, чтобы спасти нас.

Еще одна машина идет лоб в лоб, фары мигают: ярче, слабее, ярче, слабее, ревет сигнал, и механик орет:

— Тебе не спастись!

Механик не сворачивает, сворачивает идущая в лоб машина.

Новая машина, и механик орет:

— Однажды каждому из нас придется умереть!

На этот раз идущая на нас машина пытается свернуть, но механик перерезает ей дорогу. Машина изворачивается, а механик выходит ей в лоб, снова и снова.

Кожа идет мурашками в этот момент. В такие моменты ничто не имеет значения. Посмотри на звезды, — и тебя не станет. Ничто не имеет значения. Ни твой багаж. Ни дурной запах изо рта. За окнами темно, и вокруг ревут сигналы машин. Фары мерцают, ярче и слабее, тебе в лицо, и никогда больше ты не пойдешь на работу.

Никогда больше ты не сменишь прическу.

— Быстрее, — говорит механик.

Машина снова выворачивает, и механик опять становится на ее пути.

— Что, — спрашивает механик. — Что бы вы хотели сделать, прежде чем умрете?

Рядом идущая навстречу машина визжит своим сигналом, и сидит механик, настолько спокойный, что кажется визуально далеко от меня, сидящего на переднем сиденье рядом, и он говорит:

— Десять секунд до столкновения.

— Девять.

— Восемь.

— Семь.

— Шесть.

«Работа!», — выкрикиваю я в ответ, — «Я хотел бы уйти с работы».

Визг проносится мимо, когда машина уклоняется, а механик не идет на столкновение.

Новые огни появляются прямо впереди нас, и механик оборачивается к трем обезьянам-космонавтам на заднем сиденье.

— Эй, космические обезьяны, — говорит он. — Вы видели правила игры. Вываливайте, иначе мы все умрем.

По правую сторону проезжает машина с наклейкой на бампере, где говорится «Я вожу лучше, когда пьян». В газетах писали, что однажды утром тысячи таких бамперных наклеек появились на машинах ниоткуда. На других наклейках слова вроде «Разбейте меня всмятку».

«Пьяные водители против матерей».

«Используйте всех животных как вторсырье».

Читая об этом в газете, я понимал, что это протащил Дезинформационный Комитет. Или Подрывной Комитет.

Наш ясный и трезвый механик бойцовского клуба, сидящий возле меня, рассказывает что да, такие бамперные наклейки про пьяных — часть Проекта Разгром.

Три космические обезьяны притихли на заднем сиденье.

Подрывной Комитет печатает карманные карточки авиалиний, на которых изображены пассажиры, которые дерутся за кислородные маски, пока их авиалайнер в огне летит на скалы со скоростью тысяча миль в час.

Подрывной и Дезинформационный Комитеты тягаются друг с другом в разработках компьютерного вируса, который бы заставил банкоматы тошнить до блевоты, бурями десятии двадцатидолларовых банкнот.

С резким щелчком загорается зажигалка, и механик просит меня зажечь свечи на именинном торте.

Я зажигаю свечки, и торт мерцает легкими отблесками света.

— Что бы вы все хотели сделать, прежде чем умрете? — спрашивает механик и выносит нас на путь идущего в лоб грузовика. Грузовик врубает сигнал, раз за разом наполняя воздух длинными гудками, и фары грузовика светят ярче и ярче, как восходящее солнце, сверкая на улыбке механика.

— Быстрее, загадывайте свои желания, — говорит он, разглядывая в зеркало заднего обзора трех сидящих на заднем сиденье обезьян-космонавтов. — У нас осталось пять секунд до забвения.

— Раз, — говорит он.

— Два.

Грузовик заполняет все пространство перед нами, ослепительно яркий и ревущий.

— Три.

— Прокатиться на лошади, — долетает с заднего сиденья.

— Построить дом, — слышен другой голос.

— Сделать татуировку.

Механик отвечает:

— Верьте в меня — и вы умрете навечно!

Слишком поздно, грузовик сворачивает, и механик тоже выворачивает руль, но багажник нашего «корниша» хлестко отбрасывает краем бампера грузовика.

Тогда я этого не понимал, — я видел только свет промелькнувших во тьме фар грузовика и почувствовал, как меня швырнуло сначала на боковую дверцу, а потом на именинный торт и на механика за рулем.

Механик распластался на руле, пытаясь выровнять машину, и свечи на торте погасли. В течение одной секунды совершенства внутри жаркого кожаного салона было темно, и наши крики слились в одну высокую ноту, в консонансе с низким утробным ревом сигнала грузовика, — и мы потеряли контроль, право выбора, цель и выход, — и мы умерли.

Сейчас мне хотелось только умереть. Я — ничто в этом мире, по сравнению с Тайлером.

Я беспомощен.

Я глуп, и всегда лишь желаю вещей и цепляюсь за вещи.

За свою мелкую жизнь. За свою дерьмовую работенку. За свою шведскую мебель. Я ни за что, нет, никогда никому не рассказывал этого, но до моей встречи с Тайлером я собирался купить собачку и назвать ее Антураж.

Вот такой паршивой может стать твоя жизнь.

Убейте меня.

Я хватаю руль и выдергиваю машину назад на встречную полосу.

Немедленно!

Приготовиться к эвакуации души.

Немедленно!

Механик борется за руль, чтобы вырулить в канаву, а я борюсь, чтобы на хрен умереть.

Немедленно! Это восхитительное чудо смерти, когда в этот миг ты ходишь и говоришь, — а в следующий ты — предмет.

Я ничто, и даже более того.

Холодный.

Невидимый.

Я чувствую запах кожи. Мой ремень безопасности скручивает меня, как смирительная рубашка, и когда я пытаюсь сесть — бьюсь головой об руль. Болит сильнее, чем должно бы. Моя голова покоится на сгибе руки механика, и, когда я смотрю вверх, мои глаза могут разглядеть лицо механика в темноте, — он улыбается и ведет машину, и в ветровое стекло я вижу звезды.

Мои руки и лицо в чем-то липком.

Кровь?

Сливочный крем.

Механик смотрит вниз:

— С Днем рожденья.

Я чувствую запах дыма и вспоминаю именинный торт.

— Я чуть не сломал руль вашей головой, — говорит он.

И ничего кроме, — лишь ночной воздух и запах дыма, и звезды, и механик, улыбающийся и ведущий машину, моя голова в его руке, — и внезапно мне совсем не хочется вставать.

«Где торт?»

Механик отвечает:

— На полу.

Только ночной воздух и усиливающийся запах дыма.

Я загадал желание?

Вверху надо мной, очерченное звездным небом за стеклом, улыбающееся лицо.

— Эти праздничные свечи, — говорит он. — Такого типа, что никогда не гаснут.

В свете звезд мои глаза приспосабливаются настолько, что я могу рассмотреть, как поднимается дымок от маленьких огоньков, разбросанных вокруг нас по коврику.

Глава 19.

Механик бойцовского клуба жмет на газ, буйствуя за рулем в своей тихой манере, и сегодня ночью мы все еще должны сделать что-то важное.

Одна из вещей, которым мне нужно научиться перед наступлением конца цивилизации, — это смотреть на звезды и говорить, к чему я иду. Вокруг тихо, будто Кадиллак едет сквозь открытый космос. Мы, наверное, съехали с хайвэя. Трое парней на заднем сиденье отключились или уснули.

— Вы побывали на волосок от жизни, — говорит механик.

Он снимает одну руку с рулевого колеса и касается длинного рубца, вспухшего на моем лбу от удара о руль. Мой лоб опух настолько, что нависает над моими глазами, и он проводит кончиком холодного пальца вдоль по всей длине вздутия. «Корниш» попадает в ухаб, и боль будто вспухает меня над глазами, как тень от полей шляпы, опоясывающая лоб. Наш смятый капот скрипит, бампер лает и визжит в тишине, окружающей нас, несущихся по ночной дороге.

Механик рассказывает, что задний бампер «корниша» болтается на креплениях, и как его почти полностью оторвало при столкновении с краем переднего бампера грузовика.

Я спрашиваю — это сегодняшней ночью его домашнее задание по Проекту Разгром?

— Частично, — отвечает он. — Еще мне нужно было сделать четыре человеческих жертвоприношения и погрузить жир.

«Жир?»

— Жир для мыла.

«Что планирует Тайлер?»

Механик начинает рассказывать, и его слова — один в один слова Тайлера Дердена.

— Я вижу сильнейших и умнейших людей из всех, живших когда-либо, — говорит он, и его лицо обрамлено светом звезд из окна водителя. — И эти люди заправляют машины бензином и обслуживают столики.

Силуэт его лба, его бровей, спуск его носа, пластичный профиль его рта, шевелящиеся губы, — все это очерчено черным посреди звездного света.

— Если бы мы могли поместить этих людей в тренировочные лагеря и завершить их развитие.

— Все, что делает пистолет — это фокусирует взрыв в одном направлении.

— Получаем класс молодых сильных мужчин и женщин, которые хотят посвятить чему-то свои жизни. Реклама навязывает этим людям погоню за машинами и тряпками, которые им не нужны. Поколения работают в дерьме, чтобы купить дерьмо, им не нужное.

— В нашем поколении у нас нет ни великой войны, ни великой депрессии, но все равно, у нас есть великая духовная война. У нас есть великий переворот против культуры. Наша депрессия — наша жизнь. Наша депрессия духовна.

— Мы должны показать этим мужчинам и женщинам свободу, порабощая их, и показать им смелость, запугивая их.

— Наполеон хвалился, что может выучить людей жертвовать жизнью ради обрывка ленты.

— Представьте, как мы объявим забастовку, и никто не станет работать, пока мы не перераспределим мировые ценности.

— Представьте, как охотитесь на лосей в пропитанных влагой лесах, окружающих руины Рокфеллер-Центра.

— То, что вы сказали насчет своей работы, — говорит механик. — Вы в самом деле хотите?

«Да, в самом деле».

— Поэтому сегодня ночью мы и в пути, — отвечает он.

Мы отряд охотников, и мы охотимся за жиром.

Мы едем на свалку медицинских отходов.

Мы едем на станцию уничтожения медицинских отходов, и там, среди выброшенных хирургических простыней и бинтов, удаленных опухолей десятилетней давности, капельниц и отработанных иголок, — жуткие вещи, действительно жуткие вещи, — среди образцов крови и ампутированных интимных кусочков, — мы найдем больше денег, чем смогли бы вытащить за одну ночь, даже если бы прибыли на грузовике с цистерной.

Мы найдем денег достаточно, чтобы загрузить этот «корниш» сверху до пола.

— Жир, — говорит механик. — Липосакционный жир, откачанный из богатейших бедер в Америке. Из богатейших, жирнейших задниц в мире.

Наша цель — большие красные пакеты липосакционного жира, которые мы отвезем обратно на Пэйпер-Стрит, растопим и смешаем со щелоком и розмарином, и продадим назад, тем самым людям, которые платили за его откачку. По двадцать баксов за брусок его смогут позволить себе только эти самые люди.

— Самый богатый, самый нежный жир в мире, жир сливок общества, — продолжает он. — Это делает сегодняшнюю ночь чем-то вроде похождений Робина Гуда.

Маленькие восковые огоньки пляшут на коврике.

— Пока мы будем там, — говорит он. — Нужно будет, помимо всего прочего, поискать немного тех гепатитовых жучков.

Глава 20.

Слезы теперь уже действительно полились, и одна толстая полоска скатилась по стволу пушки и обогнула спусковой крючок, разлившись под моим указательным пальцем. Реймонд Хэссел закрыл оба глаза, поэтому я прижал пистолет покрепче к его виску, чтобы ему навсегда запомнилась эта вещь, приставленная именно сюда, и чтобы я остался рядом на всю его жизнь, в каждый момент которой он мог умереть.

Это была не какая-нибудь дешевая пушка, и мне стало интересно, может ли соль изгадить ее.

Все прошло так просто, казалось мне. Я сделал все так, как рассказал механик. Вот за этим нам нужно было купить по пистолету. Это я делал свое домашнее задание.

Каждый из нас должен был принести Тайлеру по двенадцать водительских прав. Это докажет, что каждый из нас произвел двенадцать жертвоприношений.

Я припарковался вечером, и я подождал вокруг да около, пока Рэймонд Хэссел закончит свою смену в круглосуточном магазине «Корнер Март»; и около полуночи он ждал свой ночной автобус, когда я наконец подошел и сказал — «Привет».

Рэймонд Хэссел, Рэймонд не ответил ничего. Наверное, он думал, что я здесь из-за его денег, из-за его минимального заработка, из-за четырнадцати долларов в его бумажнике. О, Рэймонд Хэссел, и все прожитые тобой двадцать три года, когда ты начал плакать, и слезы катились по стволу моей пушки, уткнувшейся тебе в висок, — нет, это было не из-за денег. Не все в этом мире из-за денег.

А ты даже не поздоровался.

Твой маленький жалкий бумажник — это не ты сам.

Я сказал — «Хорошая ночь, прохладная, но ясная».

А ты даже не поздоровался.

Я сказал — «Не убегай, а то мне придется стрелять тебе в спину». Я достал пистолет, и на моей руке перчатка из латекса, так что даже если пистолет станет вещественной уликой «А», на нем не будет никаких следов, кроме высохших слез Рэймонда Хэссела, азиатской национальности, около двадцати трех лет от роду, без особых примет.

Тогда-то я привлек твое внимание. Твои глаза были настолько раскрыты, что даже при тусклом свете фонарей я видел, что они зеленые, как антифриз.

Ты понемногу отдергивался дальше и дальше, каждый раз, когда пушка касалась твоего лица, как будто ствол был сильно горячий или сильно холодный. Пока я не сказал — «Не отклоняйся», — и тогда ты позволил пистолету коснуться твоего лица, но даже тогда ты откинул и голову и отвел ее от ствола подальше.

Ты дал мне свой бумажник, как я и просил.

Тебя звали Рэймонд К. Хэссел, как говорилось в твоих правах. Ты живешь по адресу 1320 SE Беннинг, квартира A. Это, наверное, полуподвальное помещение. Для таких квартир обычно используют номера вместо цифр.

Рэймонд К. К. К. К. К. К. Хэссел, я к тебе обращаюсь.

Ты откинул голову и убрал ее подальше от пистолета, и сказал, — «Да». Ты сказал, что да, ты живешь в подвале.

Кроме того, у тебя в бумажнике нашлось несколько фотографий. Там была твоя мама.

Для тебя это было очень тяжело, тебе нужно было открыть глаза и увидеть фото улыбающихся мамочки и папочки, и в то же время увидеть пушку, — но ты сделал это, потом закрыл глаза и начал плакать.

Ты идешь в прохладное, восхитительное чудо смерти. В эту минуту — ты личность, а в следующую — уже предмет; и твоей мамочке с папочкой придется звонить старенькому доктору как-его-там, и справляться о данных по твоим пломбам, потому что от твоего лица не очень много чего останется, — а мамочка и папочка возлагали на тебя так много надежд, и — нет, это несправедливый мир, — теперь все закончилось этим.

Четырнадцать долларов.

«Это», — сказал я, — «Это — твоя мамочка?» «Да». Ты плакал, шмыгал носом, плакал. Ты сглотнул. «Да».

У тебя был читательский билет. У тебя была карточка проката видеофильмов. Карточка социального страхования. Четырнадцать долларов наличными. Я хотел взять автобусный пропуск, но механик сказал забирать только водительские права. Просроченный студенческий билет общественного колледжа.

Ты что-то изучал.

Ты уже порядочно разрыдался к этому моменту, поэтому я слегка ткнул пистолетом в твою скулу, и ты начал пятиться, пока я не сказал, — «Не двигаться, или умрешь прямо сейчас. Так вот, что ты изучал?».

— Где?

«В колледже», — сказал я, — «У тебя есть студенческий билет».

О, ты не знаешь, — хлюпнув, сглотнув, шмыгнув, — всякое, биологию.

«Теперь слушай, Рэй-монд К. К. К. Хэссел, сегодня ночью ты умрешь. Ты можешь умереть через секунду или же через час, — решать тебе. Так что ври мне. Ответь мне первое, что придет в голову. Придумай что-нибудь. Я не хреновы шутки говорю. У меня пистолет».

Наконец-то ты слушал и выбрался из маленькой трагедии в своей голове.

Заполним анкету. Кем хочет стать Рэймонд Хэссел, когда вырастет?

Домой, сказал ты, ты хочешь только пойти домой, пожалуйста.

«Ясная хрень», — сказал я, — «Но потом, как ты хочешь провести свою жизнь? Если бы ты мог делать вообще что угодно?» Придумай что-нибудь.

Ты не знал.

«Тогда ты труп», — сказал я. Я сказал, — «Поверни голову».

Смерть состоится через десять, девять, восемь…

Вет, сказал ты. Ты хотел стать вет, ветеринаром.

Значит, животные. Для этого надо хорошо учиться.

Это не так просто, сказал ты.

Ты будешь ходить в школу и вкалывать по самые, Рэймонд Хэссел, или ты умрешь. Выбирай сам. Я запихал бумажник обратно в задний карман твоих джинсов. Так значит, ты на самом деле хочешь быть звериным доктором. Я отнял мокрое соленое рыло пушки от одной щеки и ткнул им в другую. Ты всегда мечтал быть этим самым, доктор Рэймонд К. К. К. К. Хэссел, ветеринаром?

«Да».

«Без дерьмовых врак?»

«Нет». Нет, то есть ты имел в виду, да, без дерьмовых врак. Да.

«Ладно», — сказал я и ткнул мокрым пятачком пистолетного рыла в кончик твоего подбородка, потом в кончик твоего носа, и куда бы я ни тыкал им, везде оставалось блестящее мокрое колечко из твоих слез.

Я коснулся влажным концом пистолета каждой из щек, потом твоего подбородка, потом твоего лба, и оставил рыло пушки приставленным к нему. «Ты мог бы умереть прямо сейчас», — сказал я.

У меня есть твои водительские права.

Я знаю, кто ты. Я знаю, где ты живешь. Я оставляю себе твои права, и я буду проверять тебя, мистер Рэймонд К. Хэссел. Через три месяца, потом через полгода, потом через год, и если ты не вернешься в школу на свой путь ветеринара, — ты умрешь.

Ты не ответил ничего.

Убирайся отсюда, и продолжай свою мелкую жизнь, но помни — я слежу за тобой, Рэймонд Хэссел, и я скорее убью тебя, чем буду смотреть, как ты работаешь на дерьмовой работенке за деньги, достаточные для того, чтобы купить сыра и посмотреть телевизор.

Сейчас я уйду, поэтому не оглядывайся.

Все это просил меня сделать Тайлер.

Слова Тайлера вылетают из моего рта.

Я — голос Тайлера.

Я — руки Тайлера.

Все в Проекте Разгром — часть Тайлера Дердена, и наоборот.

Рэймонд К. К. Хэссел, твой завтрак покажется тебе вкуснее любых деликатесов, и завтрашний день будет лучшим днем в твоей жизни.

В баре меня хватают под руки и хотят угостить меня пивом. Будто я знаю сразу, — в каких барах собирается бойцовской клуб. Первое правило — не упоминать о бойцовском клубе. Но, может, они все-таки видели Тайлера Дердена? Отвечают — ничего о нем не слышали, сэр. Но может вам удастся разыскать его в Чикаго, сэр. Наверное, из-за дыры в моей щеке все зовут меня «сэр». И подмигивают. Ты просыпаешься в аэропорту О'Хейр и садишься на рейс до Чикаго. Переводишь стрелки на час вперед.

Глава 21.

Ты просыпаешься в Скай Харбор Интернэшнл.

Переводишь стрелки на два часа назад.

Рейс привел меня в центральную часть Феникса, и в каждом баре, куда бы я ни пришел, есть ребята со швами по краям глазниц, где хороший удар припечатал мясо на лице по этому краю. Есть ребята со свернутыми носами, — и все эти ребята видят меня с дырой, пробитой в щеке, — и мы неразлучная семья.

Тайлер ни разу не появился дома. Я делаю свою работенку. Летаю из аэропорта в аэропорт на осмотры машин, в которых погибли люди. Сказка путешествия. Миниатюризованный быт. Крошечные бруски мыла. Крошечные сиденья авиалиний.

Куда бы я ни путешествовал — везде я спрашиваю о Тайлере.

На случай, если я найду его — двенадцать водительских прав моих человеческих жертв у меня в кармане.

В каждом баре, куда бы я ни зашел, в каждом долбаном баре, — я вижу побитых парней. Повсюду.

Если можно проснуться в другом месте. Если можно проснуться в другом часовом поясе. Почему нельзя проснуться другим человеком? В какой бар не пойди — везде отбитые ребята хотят угостить тебя пивом. И, нет, сэр, они никогда не встречали этого Тайлера Дердена. И хлопают глазами. Они никогда не слышали этого имени. Я спрашиваю про бойцовский клуб. «Сегодня ночью здесь будет бойцовский клуб?». «Нет, сэр». Второе правило бойцовского клуба — нигде не упоминать о бойцовском клубе. Отбитые ребята из бара мотают головами. Не слышали о таком. Сэр. Но вы можете поискать этот ваш «бойцовский клуб» в Сиэтле, сэр. Ты просыпаешься в Мегс Филд и звонишь Марле, чтобы узнать, что происходит на Пэйпер-Стрит. Марла говорит, что теперь обезьяны-космонавты бреют головы. Электробритва разогревается, и по всему дому стоит запах паленых волос. Обезъяны-космонавты выжигают себе отпечатки пальцев при помощи щелока.

Ты просыпаешься в Ситеке.

Переводишь стрелки на два часа назад.

Рейс приводит тебя в центральную часть Сиэтла, и в первом же баре, куда ты попадаешь, на шее бармена красуется гипсовый воротник, который отклоняет его голову назад настолько, что ему приходится смотреть на тебя с ухмылкой вдоль фиолетового разбитого баклажана собственного носа.

В баре никого, и бармен говорит:

— Добро пожаловать снова, сэр.

Я никогда, никогда в жизни не бывал в этом баре.

Я спрашиваю — знакомо ли ему имя Тайлера Дердена.

Бармен ухмыляется, его подбородок торчит над краем шейной повязки, и он спрашивает:

— Это что — тест?

«Да», — говорю, — «Тест». Встречал ли он Тайлера когда-нибудь?

— Вы останавливались тут на прошлой неделе, мистер Дерден, — отвечает он. — Разве не помните?

Тайлер был здесь.

— Вы были здесь, сэр.

«Я никогда не бывал тут до сегодняшнего вечера».

— Как скажете, сэр, — говорит бармен. — Но в четверг ночью вы зашли сюда и спросили, когда полиция собирается нас закрыть.

Ночью в последний четверг я промучился бессонницей, гадая — сплю я или не сплю. Я проснулся утром в пятницу, с ноющими костями и чувствовал себя, будто так и не сомкнул глаз.

— Да, сэр, — продолжает бармен. — В ночь четверга вы стояли здесь же, где и сейчас, и спрашивали меня про полицейскую облаву, и о том, скольких ребят мы обратили с момента бойцовского клуба ночью в среду.

Бармен поворачивает плечи с шеей в воротнике, чтобы осмотреть пустой бар, и говорит:

— Тут некому подслушать, мистер Дерден, сэр, так что могу сказать: мы собрали обращенных в количестве двадцати семи человек прошлой ночью. Здесь обычно пусто в ночь после бойцовского клуба.

Какой бы бар я не посетил на этой неделе, — везде меня называли «сэр».

В какой бы бар я не зашел, — везде отбитые ребята из бойцовского клуба начинали похоже вести себя. Откуда незнакомый человек может меня знать?

— У вас есть родимое пятно, мистер Дерден, — говорит бармен. — На ступне. В форме темно-красной Австралии с Новой Зеландией рядом.

Только Марла знает об этом. Марла и мой отец. Даже Тайлеру об этом неизвестно. Когда я сижу на пляже — всегда подворачиваю ногу под себя.

Рак, которого у меня нет, теперь повсюду.

— Это знают все в Проекте Разгром, мистер Дерден, — бармен подносит руку тыльной стороной к моим глазам, на его руке выжжен поцелуй.

Мой поцелуй?

Поцелуй Тайлера.

— Всем известно о родимом пятне, — продолжает бармен. — Это часть легенды. Вы становитесь долбаной легендой, дружище.

Я звоню Марле из комнаты мотеля в Сиэтле, чтобы узнать, занимались ли мы этим. Ну, вы понимаете. На большом расстоянии голос Марлы:

— Что?

Ну, спали вместе.

— Что?!

Ну, был ли у меня, ну вы понимаете, ну секс с ней.

— Боже!

«Ну?»

— Ну?! — переспрашивает она. «У нас когда-нибудь был секс?» — Ах ты дерьма кусок! — «У нас был секс?» — Да я убью тебя! — «Это значит „да“, — или „нет«?“ — Я знала, что этим кончится, — говорит Марла. — Вот ты дрянь. Сначала ласкаешь меня. Потом посылаешь. Спасаешь мне жизнь, а потом варишь мыло из моей мамы.

Я щипаю себя.

Я спрашиваю Марлу, как мы встретились.

— В той группе по раку яичек, — отвечает Марла. — А потом ты спас мне жизнь, — Я спас ей жизнь?

— Ты спас мне жизнь.

Тайлер спас ей жизнь.

— Ты спас мне жизнь.

Я втыкаю палец в дыру в щеке и шевелю им. Это должно вызвать недетскую боль, которой хватит, чтобы разбудить меня.

Марла говорит:

— Ты спас мне жизнь. Отель Риджент. Я пыталась преднамеренно уйти из жизни. Вспомнил?

Ой.

— Той ночью, — продолжает Марла. — Я сказала, что хотела бы сделать от тебя аборт.

У нас разгерметизация салона.

Я спрашиваю Марлу, как меня зовут.

Мы все умрем.

Марла говорит:

— Тайлер Дерден, тебя зовут Тайлер-будь-ты-проклят-Дерден! Ты живешь в доме 5123 NE на Пэйпер-Стрит, который сейчас забит твоими мелкими последователями, которые бреют себе головы и жгут кожу щелоком!

Мне нужно немного поспать.

— Тебе нужно тащить свою задницу сюда, назад, — орет Марла в трубку. — Прежде, чем эти мелкие тролли не пустят меня на мыло!

Мне нужно разыскать Тайлера.

Шрам на ее руке, я спрашиваю Марлу, — откуда он?

— Это был ты, — отвечает Марла. — Ты поцеловал мне руку!

Мне нужно разыскать Тайлера.

Мне нужно немного поспать.

Мне нужно поспать.

Мне нужно идти спать.

Я говорю Марле «спокойной ночи», и ее крик становится тише, тише, тише, и исчезает, когда я дотягиваюсь до аппарата и вешаю трубку.

Глава 22.

Всю ночь твои мысли витают в эфире.

Я сплю? Я спал? Такова бессонница. Пытаешься расслабляться понемногу с каждым выдохом, но сердце по-прежнему колотится, и мысли ураганом вьются в голове.

Ничто не действует. Ни направленная медитация.

Ты в Ирландии.

Ни пересчитывание овечек.

Считаешь лишь дни, часы, минуты с того времени, когда, как помнишь, в последний раз смог уснуть. Твой врач посмеялся. Никто еще не умирал от недостатка сна. Твое лицо как ссохшийся фрукт, синяки от недосыпания, — даже ты сам можешь принять себя за мертвого.

После трех часов ночи, когда лежишь в кровати мотеля в Сиэтле, уже слишком поздно искать группу поддержки больных раком. Слишком поздно бегать в поисках нескольких маленьких голубых капсул амитала натрия или красный как помада секонал, полный набор игрушек «Долина Кукол». После трех ночи не попасть в бойцовский клуб.

Нужно разыскать Тайлера.

Нужно немного поспать.

Потом ты проснулся — а Тайлер стоит в темноте возле кровати.

Ты просыпаешься.

В тот миг, когда ты уснул и спал, Тайлер уже стоял там и говорил:

— Проснись. Проснись, мы решили проблему с полицией здесь, в Сиэтле. Просыпайся.

Специальный уполномоченный из полиции хотел устроить налет на то, что он называл «активностью преступного характера» и «подпольными боксерскими клубами».

— Но нет причин для волнения, — сказал Тайлер. — Мистер специальный уполномоченный из полиции не будет особой проблемой.

Я спросил — Тайлер что, следил за мной?

— Любопытно, — заметил Тайлер. — Я хотел спросить у тебя то же самое. Ты говорил обо мне с другими людьми, ты, маленькое дерьмо. Ты нарушил обещание.

Тайлеру было интересно, — когда я вычислил его?

— Каждый раз, когда ты засыпаешь, — сказал Тайлер. — Вырываюсь я, — и выкидываю что-нибудь дикое, что-нибудь безумное, что-нибудь полностью сумасбродное.

Тайлер приседает на корточки возле кровати и шепчет:

— В прошлый четверг ты уснул, а я взял самолет до Сиэтла и провел маленький осмотр здешних бойцовских клубов. Проверить количества обращенных, вроде того. Мы ищем таланты. В Сиэтле у нас тоже есть Проект Разгром.

Кончик пальца Тайлера скользит по вздутию над моими бровями.

— У нас есть Проекты Разгром в Лос-Анджелесе и Детройте, большой Проект Разгром действует в Вашингтоне, округ Колумбия, и в Нью-Йорке. А какой у нас есть Проект Разгром в Чикаго — ты представить себе не можешь.

Тайлер говорит:

— Поверить не могу, что ты нарушил обещание. Первое правило — не упоминать о бойцовском клубе.

Он был в Сиэтле на прошлой неделе, и бармен в гипсовом воротнике рассказал ему, что полиция хочет устроить облаву на бойцовские клубы. Особенно этого хотел лично специальный полицейский уполномоченный.

— Дело в том, — сказал Тайлер. — Что у нас есть полицейские, которые приходят драться в бойцовский клуб и очень его любят. У нас есть газетные репортеры, поверенные и адвокаты, и мы узнаем обо всем происходящем еще заранее.

Нас собирались закрыть.

— По крайней мере, в Сиэтле, — сказал Тайлер.

Я спросил — что Тайлер сделал в связи с этим?

— Что мы сделали в связи с этим?

Мы созвали встречу Штурмового Комитета.

— С этого момента нет тебя или меня, — говорит Тайлер, и щипает меня за нос. — Ты должен бы это понимать.

Мы оба используем одно и то же тело, но в разное время.

— Мы дали всем специальное домашнее задание, — говорит Тайлер. — Мы сказали: принесите-ка мне дымящиеся яйца Его Высокочтимой Чести, Специального Уполномоченного Полиции Сиэтла Как-Его-Там.

Я не сплю.

— Как раз наоборот, — возражает Тайлер, — Ты спишь.

Мы собрали группу из четырнадцати обезьян-космонавтов, и пятеро из них были полицейскими, и мы были каждым из находившихся в парке, где Его Честь выгуливал собаку тем вечером.

— Не волнуйся, — говорит Тайлер. — С собакой никаких проблем.

Вся атака заняла на три минуты меньше наших лучших ожиданий. Мы рассчитывали на двенадцать минут.

Пятеро наших обезьян-космонавтов держали его.

Тайлер рассказывает мне это, но каким-то образом я и так уже все знаю.

Три обезьяны-космонавта стояли на стреме.

Одна обезьяна-космонавт сделала остальное.

Эта обезьяна-космонавт стащила Его Высокочтимые Трусы Собака была спаниелем, и она только лаяла и лаяла.

Лаяла и лаяла.

Лаяла и лаяла.

Эта обезьяна-космонавт трижды туго обмотала резиновой ленточкой Его Высокочтимую Мошонку.

— Эта космическая обезьяна присела между его ног с ножом, — шепчет Тайлер, придвинув свое подбитое лицо к моему уху. — И я шепчу в Его Самое Высокочтимое Ухо, что ему лучше бы отменить облаву на бойцовские клубы, или нам придется рассказать всему миру, что у Его Высокочтимой Чести нету яиц.

Тайлер шепчет:

— Насколько далеко вы продвинетесь, Ваша Честь?

Резиновая ленточка отсекает все ощущения ниже своего уровня.

— Насколько вы продвинетесь в политике, если избиратели будут знать, что у вас нет шаров?

А теперь Его Честь вообще утратил все ощущения.

«Эй, они у него холодные, как лед».

Если хотя бы один бойцовский клуб закроется, — мы разошлем его яйца на восток и запад. Одно пойдет в редакцию «Нью-Йорк Тюнер», а другое — в «Лос-Анджелес Таймер». По одному в каждую. Вроде пресс-релиза.

Обезьяна-космонавт убрала тряпку с эфиром с его рта, и специально уполномоченный сказал — «Не надо».

А Тайлер ответил:

— Нам нечего терять, кроме бойцовского клуба.

А уполномоченному было что, — у него было все.

Все, что осталось нам — это дерьмо и отбросы всего мира.

Тайлер кивнул обезьяне-космонавту, сидящей между ног специально уполномоченного с ножом.

Тайлер предложил:

— Представь, как всю твою оставшуюся жизнь твоя мошонка будет болтаться пустой.

Уполномоченный сказал — «Нет».

И — «Не надо».

«Стойте».

«Пожалуйста».

«О».

«Боже».

«Помогите».

«Мне».

«Помогите».

«Нет».

«Остановите».

«Их».

И обезьяна-космонавт полоснула ножом, разрезав только резиновую ленточку.

Шесть минут, на все, и мы готовы.

— Запомни, — сказал Тайлер. — Люди, которых ты пытаешься прижать, — это мы, те, от кого вы все зависите. Мы стираем для вас, готовим для вас, обслуживаем вас за ужином. Мы стелем вам постели. Мы охраняем вас, пока вы спите. Мы водим «скорые». Мы соединяем вас по телефону. Мы повара, и таксисты, и мы знаем о вас все. Мы работаем с вашими страховыми и кредитными взносами. Мы контролируем каждую частицу ваших жизней.

— Мы — пасынки истории, и телевидение внушило нам, что однажды мы все станем миллионерами, звездами кино и рок-н-ролла. Все вранье. И мы только начали это осознавать, — сказал Тайлер. — Так что не выпендривайся перед нами.

Обезьяна-космонавт зажала тряпкой с эфиром рот хныкающему уполномоченному, и тот полностью отключился.

Другая группа одела его и доставила вместе с собакой домой. После этого тайна осталась на его хранение. И, нет, мы не ждем больше никаких попыток облавы на бойцовский клуб.

Его Честь попал домой напуганным, зато в целости и сохранности.

— Каждый раз, когда мы выполняем эти маленькие домашние задания, — говорит Тайлер. — Такие ребята из бойцовского клуба, которым нечего терять, понемногу вливаются в Проект Разгром.

Тайлер склоняется у моей кровати и говорит:

— Закрой глаза и дай мне руку.

Я закрываю глаза, Тайлер берет меня за руку. Я чувствую губы Тайлера на шраме его поцелуя.

— Я говорил, что если ты будешь за глаза обсуждать меня, ты никогда больше меня не увидишь, — сказал Тайлер.

— Мы — не два разных человека. В конце концов, когда ты проснешься, — у тебя будет контроль, и ты сможешь называть себя как угодно; но в ту секунду, когда ты заснешь, — я возьму власть, и ты станешь Тайлером Дерденом.

«Но мы же дрались», — говорю я, — «В ту ночь, когда мы изобрели бойцовский клуб».

— На самом деле ты дрался не со мной, — возразил Тайлер. — Это так ты внушил себе. Ты дрался со всем, что ненавидел в своей жизни.

«Но я вижу тебя».

— Ты спишь.

«Но ты арендуешь дом. У тебя была работа. Две работы».

Тайлер отвечает:

— Посмотри свои погашенные чеки в банке. Я снял дом на твое имя. Я думаю, ты убедишься, что почерк на чеках совпадает с тем, которым были написаны те записки, что ты печатал для меня.

Тайлер тратил мои деньги. Неудивительно, что у меня постоянно перерасход.

— А насчет работ, — а как ты думаешь, почему ты так устаешь? Боже, да не из-за бессонницы это. Стоит тебе заснуть — вступаю я, и иду на работу, или в бойцовский клуб, или куда угодно. Тебе еще повезло, что я не устроился, к примеру, змееловом.

Я говорю — «А как же Марла?»

— Марла тебя любит.

«Марла любит тебя».

— Марла не знает разницы между тобой и мной. Ты назвал ей вымышленное имя в ночь вашей встречи. Ты никогда не называл свое настоящее имя в группах поддержки, ты, скрытное дерьмо. С того момента, как я спас ей жизнь, Марла считает, что тебя зовут Тайлер Дерден.

Так теперь, когда я знаю про Тайлера, — он просто исчезнет?

— Нет, — отвечает Тайлер, по-прежнему сжимая мою руку. — Раз я тебе не нужен — на переднем плане меня не будет. Я по-прежнему буду жить своей жизнью только тогда, когда ты будешь спать, но не выделывайся со мной: если попробуешь приковать себя на ночь к постели или принять большую дозу снотворного — тогда станем врагами. И я доберусь до тебя за такое.

О, да бред все это. Это сон. Тайлер — проекция больного разума. Он — дизассоциативная помеха в личности. Разновидность психогенной фантазии. Тайлер Дерден — моя галлюцинация.

— На хрен это дерьмо, — говорит Тайлер. — А может — ты моя шизофреническая галлюцинация.

«Я был здесь первым».

Тайлер отвечает:

— Да, да, да, посмотрим еще, кто останется здесь последним.

«Все это не реально. Это сон, и я проснусь».

— Так просыпайся.

И звонит телефон, и Тайлер исчез.

Свет солнца пробивается сквозь портьеры.

Это звонок, который будит меня в 7 утра, я снимаю трубку, и на линии никого.

Глава 23.

Дальше в том же духе, лечу домой к Марле и Мыловаренной Компании на Пэйпер-Стрит.

Все по-прежнему разваливается на части.

Дома я боюсь заглянуть в холодильник. Представляются дюжины целлофановых пакетиков с пометками городов, — вроде «Лас-Вегас», «Чикаго» и «Милуоки», — где Тайлер приводил в исполнение свои угрозы, чтобы защитить филиалы бойцовского клуба. А внутри каждого пакетика лежит пара кровавых твердозамороженных кусочков.

В углу кухни обезьяна-космонавт присела на растрескавшийся линолеум, и изучает себя в карманное зеркальце.

— Я — кучка поющих и пляшущих испражнений мира, — рассказывает космическая обезьяна зеркалу. — Я — токсичный побочный продукт творения Господнего.

Другие обезьяны-космонавты бродят по саду, что-то собирают, что-то убивают…

Положив одну руку на дверцу морозилки, я делаю глубокий вдох и пытаюсь сконцентрировать мою просветленную духовную сущность.

Капельки росы на розах,

Счастливые диснеевские зверьки:

Такое малость ранит.

Морозилка уже открыта на дюйм, когда мне через плечо заглядывает Марла и спрашивает:

— Что на ужин?

Обезьяна-космонавт рассматривает себя, сидящую на корточках, в зеркальце:

— Я — дерьмо и ядовитые человеческие отходы мироздания.

Замкнутый круг.

Где-то месяц назад я боялся, что Марла заглянет в морозилку. Теперь я сам боюсь туда заглянуть.

О Боже. Тайлер.

Марла любит меня. Марла не знает разницы.

— Рада, что ты вернулся, — говорит Марла. — Нам нужно поговорить.

«О да», — отвечаю, — «Нам нужно поговорить».

Не могу заставить себя открыть морозилку.

Я — Сжавшиеся Внутренности Джека.

Я говорю Марле — «Не трогай ничего в этой морозилке. Даже не открывай ее. Если найдешь что-то внутри — не ешь это, не корми этим кошку, или кого угодно». Обезьяна-космонавт с зеркальцем пялится на нас, поэтому я говорю Марле, что нам лучше уйти. Придется поговорить в другом месте.

Снизу подвальной лестницы доносится голос обезьяны-космонавта, которая читает другим:

— Три способа изготовить напалм:

— Первый: можно смешать равные части бензина и замороженного концентрата апельсинового сока, — читает обезьяна космонавт в подвале. — Второй: можно смешать равные части бензина и диетической колы. Третий: можно растворять в бензине размолотый кошачий кал, пока смесь не загустеет.

Мы с Марлой добираемся на общественном транспорте от Мыловаренной Компании на Пэйпер-Стрит до одной из кабинок планеты Дэннис, оранжевой планеты.

Это вроде того, о чем рассказывал Тайлер, — с тех времен, как Англия проводила свои экспедиции, открывала колонии и составляла карты, у большинства географических мест остались эдакие подержанные английские наименования. Англии надо было дать имена всему. Или почти всему.

Вроде Ирландии.

Нью-Лондон, Австралия.

Нью-Лондон, Индия.

Нью-Лондон, штат Айдахо.

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк.

Заглянем в будущее.

Таким же образом, когда освоение космоса пойдет полным ходом, все новые планеты, скорее всего, будут открывать огромные корпорации, и они же будут наносить их на карты.

Созвездие Ай-Би-Эм.

Галактика Филлип Моррис.

Планета Дэннис.

Каждая планета примет личные черты любого из тех, кто первый надругается над ней.

Мир Будвейзера.

У нашего официанта на лбу шишка с гусиное яйцо, он вытянулся по струнке, каблуки вместе.

— Сэр! — говорит наш официант. — Что вам угодно сегодня? Сэр! — говорит он. — Все, что вы закажете, — бесплатно. Сэр!

Можно представить себе запах мочи в супе каждого посетителя.

«Два кофе, пожалуйста».

Марла спрашивает:

— Почему это бесплатно?

«Официант думает, что я Тайлер Дерден», — говорю я.

В таком случае, Марла хотела бы заказать жареных моллюсков, суп из моллюсков, фаршированную рыбу, печеную картошку со всем подряд, и шоколадный торт.

Через стойку кухни видно трех рядовых поваров, один со швами на верхней губе, — они смотрят на нас с Марлой и перешептываются, склонив побитые лица друг к другу. Я говорю официанту — «Дайте нам здоровую чистую пищу, пожалуйста. Пожалуйста, не надо всякой дряни в заказанной еде».

— В таком случае, сэр, — замечает наш официант. — Я не рекомендовал бы леди суп из моллюсков.

«Спасибо. Не надо супа». Марла смотрит на меня, и я говорю ей — «Верь мне».

Марла говорит:

— Есть милые преимущества в том, чтобы быть Тайлером Дерденом.

С этого момента, говорю я Марле, ей нужно следовать за мной ночью повсюду, и отмечать любое место, куда бы я ни пошел. С кем я встретился. Не кастрировал ли я какую-нибудь важную персону. Вроде того.

Я достаю бумажник и показываю Марле свои водительские права с моим настоящим именем.

Не Тайлер Дерден.

— Но всем известно, что ты — Тайлер Дерден, — недоумевает Марла.

Всем, кроме меня.

Никто на работе не зовет меня Тайлером Дерденом. Мой босс называет меня настоящим именем.

И мои родители знают, кто я на самом деле.

— Так почему же, — спрашивает Марла. — Для кого-то ты — Тайлер Дерден, а для остальных — нет?

В первый раз, когда я встретил Тайлера, — я спал.

Я устал, забегался и сходил с ума, — и каждый раз, когда я садился в самолет, мне хотелось, чтобы он разбился. Я завидовал умирающим от рака. Я ненавидел свою жизнь. Мне наскучили и надоели и моя работа, и моя мебель, — и я не знал, как изменить обстоятельства.

Мог только отбросить их.

Я был как в ловушке.

Я был слишком цельным.

Я был слишком совершенным.

Я хотел вырваться из своего миниатюризованного быта. Из роли одноразовой порции масла и тесного сиденья самолета в мире.

Из шведской мебели.

Из изящных искусств.

Я взял отпуск. Я уснул на пляже, а когда проснулся — там был Тайлер, голый и покрытый потом, усыпанный песком, его влажные спутанные волосы падали на лицо.

Тайлер вылавливал бревна, принесенные в залив водой, и вытаскивал их на пляж.

Творением Тайлера была тень гигантской руки, и Тайлер сидел на совершенной ладони, которую создал сам.

И один миг был самым большим, что можно получить от совершенства Может, на самом деле я так и не проснулся тогда на пляже.

Может быть, это все началось, когда я помочился на камень Бларни.

Когда я засыпаю — я не сплю на самом деле.

За другими столиками «Планеты Дэннис» я насчитываю одного, двух, трех, четырех, пять парней, улыбающихся мне, с потемневшими скулами или сплющенными носами.

— Нет, — говорит Марла. — Ты не спишь.

Тайлер Дерден — созданная мной независимая личность, и теперь она угрожает захватить всю мою жизнь.

— Как мать Тони Перкинса в «Психе», — говорит Марла. — Это так здорово! У всех бывают маленькие заскоки. Однажды я встречалась с парнем, которому вечно было мало пирсинга.

«По-моему», — продолжаю я, — «Когда я засыпаю, Тайлер отправляется в моем теле с лицом в синяках совершать очередное преступление. На следующее утро я просыпаюсь как побитый, все кости ломит, и я почему-то уверен, что так и не сомкнул глаз.

Поэтому следующей ночью мне захочется лечь спать пораньше.

Этой следующей ночью Тайлер задержится на смене чуть подольше».

С каждой ночью, чем раньше я иду спать, — тем дольше и дольше будет длиться черед Тайлера.

— Но ты же сам — Тайлер, — возражает Марла.

Нет.

«Нет, не я».

Мне все нравится в Тайлере Дердене: его смелость и остроумие. Его дерзость. Тайлер веселый, очаровательный, сильный и независимый, и люди уважают его и верят, что он изменит их мир. Тайлер свободный и одаренный, а я — нет.

«Я не Тайлер Дерден».

— Да нет же, ты — он, — возражает Марла.

Мы с Тайлером делим одно тело, и до недавнего времени я не знал этого. Всякий раз, когда Тайлер занимался сексом с Марлой, — я спал. Тайлер ходил и говорил, пока я думал, что сплю.

Все в бойцовском клубе и Проекте Разгром знают меня как Тайлера Дердена.

И если я буду ложиться спать пораньше с каждой ночью и позже вставать по утрам — в итоге я совершенно исчезну.

Я просто усну и не проснусь.

Марла говорит:

— Совсем как звери в отделении контроля животных.

«Долина Псов». Там, где тебя если не убивают, то кастрируют, — даже те, кто любит тебя настолько, чтобы забрать домой.

Я никогда не просыпался бы, и правил бы Тайлер.

Официант приносит кофе, щелкает каблуками и уходит.

Я нюхаю свой кофе. Пахнет нормальным кофе.

— Ну, — спрашивает Марла. — Даже если я в это все поверю, чего ты хочешь от меня?

Чтобы Тайлер не захватил полный контроль, Марла должна не давать мне уснуть. Всегда.

Замкнутый круг.

Той ночью, когда Тайлер спас ей жизнь, Марла просила его не дать ей уснуть всю ночь.

В ту секунду, когда я усну, появится Тайлер, и произойдет что-нибудь ужасное.

А если я все же усну, — Марле нужно следить за Тайлером. Куда он идет. Что делает. Тогда может на следующий день я смогу побегать и устранить последствия.

Глава 24.

Его имя — Роберт Поулсон, и ему сорок восемь лет. Его имя — Роберт Поулсон, и Роберт Поулсон отныне навсегда останется сорокавосьмилетним.

На достаточно большом отрезке времени вероятность выживания для каждого близка к нулю.

Большой Боб.

Огромный гамбургер. Здоровенный лось выполнял домашнее задание типа «заморозил-просверлил». Это так же Тайлер забрался в мой кондоминиум, чтобы подорвать его кустарным динамитом. Берешь канистру охладителя с пульверизатором, R-12, если теперь уже сможешь его достать, когда кругом озоновые дыры и все остальное, или R-134a, и направляешь струю на цилиндр замка, пока задвижка не заморозится.

В домашнем задании «заморозил-просверлил» нужно обработать замок на платном телефоне, парковочном счетчике или почтовом ящике. Потом, используя молоток и стамеску, расшатываешь замороженный цилиндр замка.

При выполнении домашнего задания типа «просверлил-и-залил» нужно сверлить платный телефон или банкомат, потом вкручиваешь насадку масленки в дыру и при помощи смазочного пистолета доверху накачиваешь свою мишень промышленной смазкой, ванильным пудингом или жидким цементом.

Не то чтобы Проекту Разгром нужно набить карманы наличными. Мыловаренная Компания на Пэйпер-Стрит завалена заказами. Господи помилуй, когда наступят праздники. Домашнее задание нужно, чтобы выработать у тебя хладнокровие. Тебе нужно набить руку. Сделать свой вклад в Проект Разгром.

Вместо стамески можно использовать электродрель при работе с цилиндром замка. Так же неплохо срабатывает, притом гораздо тише.

Именно такую беспроводную электродрель полицейские приняли за пистолет, когда пристрелили Большого Боба.

Большого Боба невозможно было увязать с Проектом Разгром, бойцовским клубом или мылом.

В бумажнике в его кармане было фото. На фото был он сам, огромный и на первый взгляд совсем голый, позирующий в культуристской повязке на каких-то соревнованиях. «Так жить — глупо», — когда-то рассказывал Боб, — «Ты слепнешь от прожекторов и глохнешь от фоновой музыки из колонок, а судья командует: „Расправь правую грудную, напряги и держи“.

«Подними руки так, чтобы мы их видели!» «Расправь левую руку, напряги бицепс и держи».

«Ни с места!»

«Бросай оружие!»

Это лучше, чем настоящая жизнь.

На его руке был шрам от моего поцелуя. От поцелуя Тайлера. Скульпторные волосы Большого Боба были сбриты, а отпечатки пальцев выжжены щелоком. И лучше было получить ранение, чем быть арестованным, потому что если тебя арестовали — ты выбываешь из Проекта Разгром, никаких больше домашних заданий.

Одну минуту Роберт Поулсон был маленьким теплым очагом, средоточием всего живого в этом мире, — а в следующий миг Роберт Поулсон стал предметом. После выстрела полицейского, — восхитительное чудо смерти.

Сегодня вечером в каждом бойцовском клубе лидер филиала ходит кругами во тьме за спинами столпившихся людей, которые разглядывают друг друга через пустой центр каждого подвала клуба, и его голос выкрикивает:

— Его имя — Роберт Поулсон!

И толпа подхватывает:

— Его имя — Роберт Поулсон!

Лидер кричит:

— Ему сорок восемь лет!

И толпа подхватывает:

— Ему сорок восемь лет!

Ему сорок восемь лет, и он был частью бойцовского клуба.

Ему сорок восемь лет, и он был частью Проекта Разгром.

Только по смерти мы обретаем имена, потому что только по смерти мы более не являемся частью общей воли. По смерти мы становимся героями.

И толпа орет:

— Роберт Поулсон!

И толпа орет:

— Роберт Поулсон!

И толпа орет:

— Роберт Поулсон!

Сегодня ночью я пришел в бойцовский клуб, чтобы закрыть его. Я стою в пятне света по центру помещения, и клуб ликует. Для всех здесь — я Тайлер Дерден. Умный. Сильный. Решительный. Я поднимаю руки, требуя тишины, и заявляю — почему бы всем нам ни провести ночь как ночь! Идите по домам на сегодня, и забудьте про бойцовский клуб.

«Думаю, бойцовский клуб послужил своим целям, не так ли?» Проект Разгром отменяется.

«Я слышал, сегодня по телевизору будет хороший футбольный матч…» Сотня мужчин просто стоит и пялится на меня.

«Человек погиб», — говорю я, — «Хватит, игра окончена. Больше не смешно». Потом из темноты звучит голос невидимого лидера отделения:

— Первое правило бойцовского клуба — не упоминать о бойцовском клубе.

Я ору — «Все по домам!»

— Второе правило бойцовского клуба — не упоминать нигде о бойцовском клубе.

«Бойцовский клуб отменяется! Проект Разгром тоже».

«Я — Тайлер Дерден!», — кричу я, — «И я приказываю вам убираться отсюда!» И никто на меня не смотрит. Люди только рассматривают друг друга через центр комнаты.

Голос лидера филиала медленно описывает круг по комнате. В бою только двое. Без рубашек. Без обуви.

Бой продолжается, продолжается, продолжается ровно столько, сколько нужно.

Представьте, как такое происходит сейчас в сотне городов, на полудюжине наречий.

Правила кончаются, а я по-прежнему стою в свете по центру помещения.

— Назначенный бой номер один, занимайте место, — выкрикивает голос из темноты. — Очистить центр клуба!

Я не двигаюсь.

— Очистить центр клуба!

Я не двигаюсь.

Блики света отражаются во тьме от сотни пар глаз, все они направлены на меня в ожидании. Я пытаюсь рассмотреть каждого глазами Тайлера. Выбрать лучших бойцов для подготовки в Проект Разгром. Кого из них Тайлер пригласил бы работать в Мыловаренной Компании на Пэйпер-Стрит?

— Очистить центр клуба! — это принятая в бойцовском клубе процедура. После трех требований лидера отделения меня вышвырнут из клуба.

«Но я Тайлер Дерден. Я изобрел бойцовский клуб. Бойцовский клуб мой. Я написал эти правила. Все вы здесь только благодаря мне. И я сказал — прекратим на этом!» — Приготовиться к удалению участника через три, две, одну…

Кольцо людей сжимается, наваливаясь на меня, и две сотни рук обхватывают каждый дюйм моих собственных рук и ног, и меня несут, растянутым плашмя.

Приготовиться к эвакуации души через пять, через четыре, три, две…

И меня передают по головам, рука за рукой, я плыву к выходу на волнах толпы. Я парю. Я лечу.

Я кричу — «Бойцовский клуб мой! Проект Разгром был моей затеей! Вы не можете вышвырнуть меня! Я здесь главный! По домам!» Голос лидера филиала орет:

— Назначенный бой номер один, занимайте место. Немедленно!

«Я не уйду! Я не сдамся! Я смогу пробиться! Я здесь главный!» — Удалить участника клуба, немедленно!

Эвакуация души, немедленно!

И я медленно вылетаю из двери, в ночь со звездным куполом и прохладным воздухом, и приземляюсь на бетон стоянки. Все руки отпускают меня, и сзади захлопывается дверь, щелкнув замком. В сотне городов бойцовский клуб продолжается без меня.

Глава 25.

Годы до этого я постоянно хотел уснуть. Как-то соскользнуть, отключиться, провалиться в сон. А теперь, спать — это самое меньшее, чего мне хочется.

Мы с Марлой в комнате 8G Отеля Риджент. Среди всяких стариков и наркоманов, наглухо закрывшихся в своих комнатушках, — здесь хоть как-то мое нарастающее отчаяние становится чем-то нормальным и естественным.

— Здесь, — рассказывает Марла, сидя со скрещенными ногами на кровати и выталкивая с полдюжины противосонных таблеток из пластиковой упаковки. — Я одно время встречалась с парнем, которого мучили ужасные кошмары. Он тоже терпеть не мог спать.

А что случилось с тем парнем, с которым она встречалась?

— А, он умер. Сердечный приступ. Передозировка. Вроде бы слишком много амфетаминов, — говорит Марла. — Ему было всего девятнадцать.

Спасибо, что поделилась.

Когда мы вошли в гостиницу, у парня за конторкой в вестибюле половина волос была с корнем вырвана. Кожа головы красная и в рубцах, и он поприветствовал меня. Господа, смотревшие телевизор неподалеку, пооборачивались, чтобы посмотреть, кто я такой, когда парень за конторкой назвал меня «сэр».

— Добрый вечер, сэр.

Могу представить, как уже сейчас он звонит в какую-нибудь из штаб-квартир Проекта Разгром и рапортует о моем местонахождении. У них во всю стену карта города, и они отслеживают мои передвижения при помощи маленьких булавок. Я чувствовал себя меченым, как мигрирующий гусь в Диком Королевстве.

Они все следят за мной, пока я принимаю таблетки.

— Можно принять все шесть и не отравиться, — говорит Марла. — Но тебе придется заталкивать их через задницу.

«О, как мило».

Марла говорит:

— Я серьезно. Может, потом мы достанем что-то посильнее. Какие-нибудь настоящие наркотики, вроде тех, с крестиками, или «черной красавицы», или возбудителей.

«Не стану я пихать эти таблетки через задницу».

— Тогда прими только две.

«Куда мы собираемся?»

— В боулинг. Там открыто круглосуточно, и там тебе уснуть не дадут.

«Куда бы мы ни пошли», — говорю я, — «Повсюду ребята считают меня Тайлером Дерденом».

— Это потому водитель автобуса не взял с нас денег за поездку?

«Ага. И поэтому те два парня в автобусе уступили нам места».

— Так что ты предлагаешь?

«По-моему, просто спрятаться недостаточно. Надо сделать что-нибудь, чтобы избавиться от Тайлера».

— Однажды я встречалась с парнем, которому нравилось носить мои вещи, — говорит Марла. — Ну, знаешь, платья. Шляпы с вуалью. Мы можем переодеть тебя и потом где-нибудь спрятать.

«Я не переодеваюсь в женское, и я не стану пихать таблетки через задницу».

— Потом было еще хуже, — продолжает Марла. — Один раз я встречалась с парнем, который заставлял меня изображать картину лесбиянок со своей надувной куклой.

Могу себе представить, как стану одной из историй Марлы.

«Однажды я встречалась с парнем, у которого было раздвоение личности».

— Я встречалась еще с одним другим парнем, который использовал всякие системы увеличения размеров пениса.

Я спрашиваю — «Который час?»

— Четыре часа ночи.

Через три часа мне надо быть на работе.

— Пей свои таблетки, — говорит Марла. — Поскольку ты будешь Тайлером Дерденом и все остальное, нам, наверное, дадут поиграть в кегли бесплатно. Эй, а прежде чем мы отделаемся от Тайлера — может, сходим по магазинам? Возьмем красивую машину. Немного одежды. Немного компактов. Хоть понемногу всяких бесплатных вещей.

«Марла».

— Ладно, забудь.

Глава 26.

Эта старая поговорка, про то, что мы всегда причиняем боль тем, кого любим, — так вот, знаете, у этой палки два конца.

У нее действительно два конца.

Этим утром я прихожу на работу, — а между зданием и стоянкой полицейское заграждение, полиция стоит у главного входа и берет показания с моих коллег. Со всех, кто проходит мимо.

Я даже не вышел из автобуса.

Я — Холодный Пот Джека.

Из автобуса мне видно, что окна во всю стену третьего этажа в моем офисе выбиты взрывом, и внутри пожарник в грязном желтом комбинезоне колотит по обгоревшей панели подвесного потолка. Тлеющий стол высовывается из окна, — его подталкивают двое пожарных, — потом наклоняется, быстро пролетает три этажа до тротуара, и приземляется скорее с толчком, чем со звуком.

Разваливается и продолжает дымиться.

Я — Пустота в Желудке Джека.

Это мой стол.

Я знаю, что мой босс мертв.

Три способа изготовить напалм. Я знаю, что Тайлер собирался убить моего босса. В тот момент, когда я учуял запах бензина на своих ладонях, когда я сказал, что хочу уйти с работы, — я дал ему разрешение. Будь как дома.

Убей моего босса.

О, Тайлер.

Я знаю, что взорвался компьютер.

Я знаю это, поскольку это известно Тайлеру.

Мне нет до этого дела, но можно при помощи ювелирной дрели просверлить дырочку сверху компьютерного монитора. Все обезьяны-космонавты знают это. Я печатал записки Тайлера. Это новая модификация бомбы-лампочки, когда в стекле сверлишь отверстие и наполняешь лампочку бензином. Замазываешь дырочку воском или силиконом, потом вкручиваешь лампочку в патрон, — и пусть кто-нибудь войдет и попробует щелкнуть выключателем.

Трубка монитора вмещает гораздо больше бензина, чем лампочка.

Это катодно-лучевая трубка, КЛТ, — либо нужно сначала снять с нее пластмассовый кожух монитора, — это достаточно просто, — либо можно работать через вентиляционные щели на верхней его части.

Первым делом нужно отключить монитор от электросети и компьютера.

Это так же точно сработает и с телевизором.

Помните — если проскочит искра, — даже от статического разряда на ковре, — вы мертвы. С воплями погибаете в огне, сгорев заживо.

В катодно-лучевой трубке может сохраняться до 300 вольт остаточного напряжения, поэтому сначала разрядите основной блок питания при помощи тяжелой отвертки. Если кто-то умер на этой стадии — значит, он пользовался неизолированной отверткой.

Внутри катодно-лучевой трубки вакуум, поэтому, когда ее просверлишь, трубка наберет воздух, — как будто вздохнет с легким присвистом.

Расширяешь дырочку сверлом побольше, потом еще побольше, пока можно будет продеть в нее резиновую трубочку. Потом закачиваешь в трубку взрывчатку на свой вкус. Хорош напалм домашнего производства. Бензин, смесь бензина с замороженным апельсиновым соком, или кошачьим калом.

Хорошая праздничная хлопушка получается из смеси марганцовокислого калия и сахарной пудры. Тут идея в том, чтобы смешать один ингредиент, который сгорает очень быстро, с другим, который выделит достаточно кислорода для этого процесса горения. Тогда процесс настолько ускоряется, что становится взрывом.

Пероксид бария с цинковой пылью.

Аммиачная селитра с алюминиевой пудрой.

Новейшая кухня анархии.

Нитрат бария под серным соусом, приправленный активированным углем. Эта простейшая пороховая смесь — к вашему столу.

Приятного аппетита.

Набиваешь этим монитор компьютера до краев, и, когда кто-нибудь включит питание, — пять-шесть фунтов такого пороха взорвутся ему в лицо.

Беда в том, что мне вроде бы нравился мой босс.

Если ты мужчина, христианин и живешь в Америке, — твой отец для тебя прототип Господа Бога. И иногда находишь себе отца в своей карьере.

Правда, Тайлеру не нравился мой босс.

Полиция будет разыскивать меня. Я был последним, кто покинул здание вечером в последнюю пятницу. Я проснулся за столом, на столешнице собралось пятно от моего дыхания, и Тайлер позвонил по телефону, сказав мне:

— Выходи. У нас машина.

«У нас Кадиллак».

Мои руки все еще были в бензине.

Механик бойцовского клуба спросил — что бы я хотел сделать, прежде чем умру?

Я хотел уйти с работы. Я дал Тайлеру разрешение. Будь как дома. Убей моего босса.

От своего взорванного офиса я добрался на автобусе до гравия разворотной площадки на конечной остановке линии.

Здесь поток городских построек истощается, уступая место стоянкам и вспаханным полям. Водитель достает завтрак в пакете и термос, смотрит на меня в зеркало заднего обзора.

Я пытаюсь сообразить, куда мне направиться, чтобы меня не искала полиция. С места в хвосте автобуса мне видно около двадцати человек, сидящих между мной и водителем. Я насчитал двадцать затылков.

Двадцать бритых затылков.

Водитель оборачивается на сиденье и обращается ко мне, сидящему позади:

— Мистер Дерден, сэр, я просто восхищен вашим поступком.

Я вижу его первый раз в жизни.

— Вы же простите мне это, — продолжает водитель. — В комитете сказали, что это ваша собственная идея, сэр.

Бритые затылки оборачиваются один за другим. Потом поочередно поднимаются с мест. У одного тряпка в руке, и чувствуется запах эфира. У того, что ближе всех, — охотничий нож. Тот, с ножом — это механик бойцовского клуба.

— Вы смелый человек, — говорит водитель автобуса. — Надо же — назначить домашним заданием самого себя.

Механик обрывает водителя:

— Заткнись.

И добавляет:

— Тот, кто на стреме — не должен болтать.

Ясно, что у одной из обезьян-космонавтов есть резиновая ленточка, чтобы обернуть тебе яйца. Они столпились у начала салона.

Механик говорит:

— Вы же знаете расклад, мистер Дерден. Вы сами говорили. Вы сказали — если кто-то когда-нибудь попытается закрыть клуб, — даже вы сами, — схватить его и отрезать ему яйца.

Шары.

Хозяйство.

Орехи.

Huevos.

Представьте, как лучшая часть вашего тела лежит, замороженная, в пакетике в Мыловаренной Компании на Пэйпер-Стрит.

— Вы же знаете, драться с нами бессмысленно, — говорит механик.

Водитель автобуса жует бутерброд, поглядывая на нас в зеркало заднего обзора.

Вдали завывает полицейская сирена, приближаясь к нам. Далеко в поле грохочет трактор. Птицы. Заднее окно автобуса полуоткрыто. Облака. Бурьян растет по краю разворотной площадки из гравия. Пчелы или мухи гудят над сорняками.

— Да, и еще такая вот мелочь, — говорит механик бойцовского клуба. — На этот раз это не просто угроза, мистер Дерден. На этот раз нам придется отрезать их.

Водитель автобуса говорит:

— Полиция.

Звук сирены стихает где-то перед автобусом.

Так от кого же отбиваться?

Полицейская машина подтягивается к автобусу, сквозь ветровое стекло падают блики красного и синего света, и кто-то снаружи кричит:

— Стоять, вы!

И я спасен.

Как бы.

Я могу рассказать полиции о Тайлере. Я расскажу им все о бойцовском клубе, и, может, попаду в тюрьму, — и тогда разобраться с Проектом Разгром будет уже их задачей, а мне не придется пялиться на нож, опустив взгляд.

Полицейские поднимаются по сходням автобуса, первый из них спрашивает:

— Уже порезали его?

Второй полицейский говорит:

— Давайте побыстрее, вышел ордер на его арест.

Потом снимает фуражку и извиняется передо мной:

— Ничего личного, мистер Дерден. Рад наконец встретиться с вами.

Я говорю — «Вы все совершаете чудовищную ошибку!» Механик замечает:

— Вы знали, что, скорее всего, скажете это.

«Я не Тайлер Дерден!»

— И эти свои слова вы тоже предсказали.

«Я меняю правила! У вас останется бойцовский клуб, но мы больше не станем никого кастрировать!» — Да, да, да, — отмахивается механик. Он на полпути ко мне между рядами кресел, держит нож впереди себя. — Вы знали, что, скорее всего, скажете и это.

«Ладно, пусть я Тайлер Дерден. Я! Я Тайлер Дерден, и я диктую условия, и я приказываю — убери нож!» Механик окрикивает через плечо:

— Какое наше лучшее время на «отрезал-и-удрал»?

Кто-то кричит в ответ:

— Четыре минуты!

Механик спрашивает:

— Кто-нибудь засек время?

Оба полицейских уже взобрались внутрь и стоят у входа в автобус, один из них смотрит на часы и говорит:

— Секундочку. Сейчас, секундная стрелка будет на двенадцати.

Полицейский говорит:

— Девять.

— Восемь.

— Семь.

Я ныряю в открытое окно.

Мой живот упирается в тонкую металлическую раму, и позади орет механик бойцовского клуба:

— Мистер Дерден! Вы испортите нам все время к хренам!

Свесившись из окна наполовину, я вцепился в резиновый край покрышки заднего колеса, хватаю его за обод и тянусь наружу. Кто-то хватает меня за ноги и тянет внутрь. Я кричу крошечному трактору вдали — «Эй!». И опять — «Эй!». Мое лицо горит, наливаясь кровью, — я свесился вверх ногами. Немного подтягиваюсь наружу. Руки, обхватившие мне лодыжки, подтягивают меня назад. Галстук хлопает мне по лицу. Пряжка ремня цепляется за оконную раму. Пчелы, мухи и заросли сорняков в считанных дюймах от моего лица, и я кричу — «Эй!».

Руки цепляются за корму моих брюк, пытаясь втянуть меня внутрь, стаскивая мои штаны за ремень с задницы.

Кто-то внутри автобуса выкрикивает:

— Одна минута!

Туфли соскальзывают с моих ног.

Застежка ремня, щелкнув о раму, проскальзывает в окно.

Руки, удерживающие меня, сдвигают мне ноги. Оконная рама, горячая от солнца, давит мне на живот. Моя белая рубашка свешивается, покрывая мои плечи и голову, я по-прежнему хватаюсь руками за обод колеса и кричу — «Эй!» Мои ноги выпрямлены и сведены вместе позади. Брюки соскальзывают с меня и исчезают. Солнце припекает мне задницу.

Кровь стучит в висках, мои глаза выпучены от напряжения, я вижу только белую рубашку, свисающую на лицо. Где-то грохочет трактор. Жужжат пчелы. Где-то. Все на много миль вдали. Где-то на миллион миль от меня кто-то выкрикивает:

— Две минуты!

И рука скользит в моей промежности, ощупывая меня.

— Не сделай ему больно, — говорит кто-то.

Руки, обхватившие мне лодыжки, на миллион миль вдали. Представляются в конце длинной-длинной дороги. Направленная медитация.

Не представляй оконную раму, как тупой горячий нож, вспарывающий тебе брюхо.

Не представляй группу мужчин, играющих в перетягивание каната твоими ногами.

На миллион миль вдали, на хрениллион миль вдали, грубая теплая рука обхватывает тебя у основания и оттягивает на себя, и что-то сжимает тебя туго и сильно, еще сильнее, еще сильнее.

Резиновая ленточка.

Ты в Ирландии.

Ты в бойцовском клубе.

Ты на работе.

Ты где угодно, только не здесь.

— Три минуты!

Кто-то издалека, совсем издалека, кричит:

— Вам знаете, о чем речь, мистер Дерден. Не выпендривайтесь перед бойцовским клубом.

Теплая рука обхватывает тебя снизу. Ледяной кончик ножа. Рука ложится тебе на грудь. Терапевтический физический контакт. И эфир давит на твой нос и рот, — сильно. Потом ничто, — даже не совсем ничто. Забвение.

Глава 27.

Обугленная скорлупа моего выгоревшего кондоминиума черна, как открытый космос, пустыня в ночи над огоньками города. Окон нет, и желтая ленточка полицейского заграждения для картины происшествия трепещет и извивается на краю пятнадцатиэтажного обрыва.

Я просыпаюсь на бетонном перекрытии. Когда-то здесь был кленовый паркет. До взрыва здесь были картины на стенах. Была шведская мебель. До Тайлера.

Я одет. Засовываю руку в карман и чувствую.

Я цел.

Напуган, зато в целости и сохранности.

Подойди к краю перекрытия, — пятнадцать этажей над стоянкой, — посмотри на огни города, посмотри на звезды, — и тебя не станет.

Все это осталось настолько позади.

Здесь наверху, на многомильном пути между Землей и звездами, у меня возникает чувство, будто я одно из тех животных-космонавтов.

Собак.

Обезьян.

Людей.

Просто делаешь свою маленькую работу. Потяни за рычаг. Нажми на кнопку. Никакого настоящего понимания своих действий.

Мир сходит с ума. Мой босс мертв. Моего дома нет. Моей работы нет. И я в ответе за все это.

Ничего не осталось.

У меня перерасход по чекам.

Шагни через край.

Полицейская ленточка дрожит между мной и забвением.

Шагни через край.

Что там еще?

Шагни через край.

Еще есть Марла.

Прыгай через край!

Есть Марла, и она в центре всех событий, и она не знает об этом.

И она любит тебя.

Она любит Тайлера.

Она не знает разницы.

Кто-то должен сказать ей. «Убирайся. Убирайся. Убирайся» «Спасайся». Спускаешься на лифте в вестибюль, и швейцар, которому ты никогда не нравился, улыбается тебе ртом с тремя выбитыми зубами и говорит:

— Добрый вечер, мистер Дерден. Вызвать вам такси? Вы в порядке? Вам нужно позвонить?

Звонишь Марле в Отель Риджент.

Клерк в Ридженте говорит:

— Будет сделано, мистер Дерден.

Потом на линию выходит Марла.

Швейцар прислушивается около плеча. Клерк в Ридженте наверняка подслушивает. Шепчешь — «Марла, нам нужно поговорить».

Марла отвечает:

— Хрена тебе с два!

Она, возможно, в опасности, объясняешь ты. Она имеет право узнать, что происходит. Ей нужно встретиться с тобой. Вам нужно поговорить.

— Где?

Ей нужно пойти туда, где мы впервые встретились. Вспомнить. Пораскинуть мозгами.

«Белый шар исцеляющего света. Дворец семи дверей».

— Ясно, — отвечает она. — Буду там через двадцать минут.

«Будь».

Вешаешь трубку, и швейцар говорит:

— Я могу вызвать вам такси, мистер Дерден. Бесплатно, куда пожелаете.

Ребята из бойцовского клуба следят за тобой. «Нет», — отвечаешь ты, — «Такая приятная ночь. Я лучше пройдусь».

Сейчас ночь субботы, ночь рака желудка в подвале Первой Методистской, и Марла уже там, когда ты добрался.

Марла, курящая сигарету. Марла, закатывающая глаза. Марла с подбитым глазом.

Вы оба садитесь на мохнатый ковер, по разные стороны круга медитации и пытаетесь вызвать животное, покровительствующее вам, пока Марла светит на тебя своим синяком под подбитым глазом. Ты закрываешь глаза и переносишься во дворец семи дверей, и все равно чувствуешь, как светит глазом Марла. Ты укачиваешь своего внутреннего дитя.

Марла светит.

Потом время объятий.

«Откройте глаза».

«Каждый из нас должен выбрать себе партнера».

Марла пересекает комнату в три быстрых шага и отпускает мне сильную пощечину.

«Поделитесь собой полностью».

— Ты — долбаный, вонючий кусок дерьма! — говорит Марла.

Вокруг нас все стоят и смотрят.

Потом кулачки Марлы начинают молотить меня по чем попало.

— Ты кого-то убил, — кричит она. — Я позвонила в полицию, и они будут здесь с минуты на минуту!

Я хватаю ее за запястья и говорю — «Может, полиция и приедет, но, скорее всего — нет».

Марла вырывается и орет, что полиция примчится сюда, схватит меня, и посадит на электрический стул, чтоб у меня глаза повылазили, или хотя бы сделает мне смертельную инъекцию.

Будет не больно, просто как пчелиный укус.

Укол повышенной дозы фенобарбитала соды, и потом великая спячка. В стиле «Долины псов».

Марла говорит, что видела, как я кого-то сегодня убил.

Если она про моего босса, говорю я, то — да, да, да, да, я знаю, и полиция знает, все ищут меня для предания смертельной инъекции, уже сейчас, но моего босса убил Тайлер.

Просто получилось так, что у нас с Тайлером одинаковые отпечатки пальцев, но никто же не понимает.

— Хрена тебе с два, — огрызается Марла и переводит на меня свой подбитый глаз с синяком. — Если ты со своими мелкими последователями любишь получать в рыло — тогда только коснись меня снова, и ты труп!

— Я видела, как прошлой ночью ты застрелил человека, — говорит Марла.

«Нет, это была бомба», — возражаю я, — «И случилось это сегодня утром. Тайлер просверлил монитор компьютера и наполнил его бензином или пороховой смесью».

Все люди, у которых в самом деле рак желудка, стоят вокруг и наблюдают всю эту сцену.

— Нет, — отвечает Марла. — Я шла за тобой до Прессмен-Отеля, и ты был официантом на одной из таких вечеринок, с таинственным убийством.

Вечеринки с таинственным убийством, — богатые люди приезжают в отель на большой праздничный ужин, и разыгрывают что-то в духе рассказов Агаты Кристи. Когда-то между «сельдью под шубой» и «седлом вепря» на минуту гаснет свет, и кто-нибудь притворяется убитым. По идее это должна быть смерть в шутку, вроде «представим себе».

Весь остаток ужина гости будут напиваться и есть свое «мадейра консоммэ», пытаясь найти улики — кто из них был убийцей-психопатом.

Марла орет:

— Ты застрелил особого представителя мэра по переработке!

Тайлер застрелил особого представителя мэра по чем-то там.

Марла продолжает:

— И у тебя даже рака нет!

Все происходит настолько быстро.

Щелчок пальцами.

Все смотрят.

Я ору — «У тебя тоже нет рака!»

— Он два года сюда ходил, — провозглашает Марла. — А у самого ничего нету!

«Я пытаюсь спасти тебе жизнь!»

— Что?! Почему это мою жизнь нужно спасать?

«Потому что ты пошла за мной. Потому что следила за мной ночью, потому что видела, как Тайлер Дерден кого-то убил, — а Тайлер прикончит всякого, кто может угрожать Проекту Разгром».

Все в комнате, кажется, выскочили из маленьких личных трагедий. Своих раковых мелочей жизни. Даже притупленные обезболивающим люди настороженно смотрят широко открытыми глазами.

Я говорю толпе — «Извините. Не хотел причинять неудобств. Нам лучше уйти. Нам лучше обсудить это снаружи».

Все поднимают шум:

— Нет! Останьтесь! Что дальше?

«Я никого не убивал», — говорю, — «Я не Тайлер Дерден. Он — другая сторона моей двойной личности». Спрашиваю — «Кто-нибудь из вас фильм „Сибил“ смотрел?» Марла спрашивает:

— Так кто собирается меня убить-то?

«Тайлер».

— Ты?

«Тайлер», — повторяю, — «Но я могу позаботиться о Тайлере. А ты просто остерегайся участников Проекта Разгром. Тайлер мог дать им указания следить за тобой, или похитить тебя, или еще что-нибудь».

— Почему я должна верить всему этому?

Все происходит настолько быстро.

Говорю — «Потому что, по-моему, ты мне нравишься».

Марла спрашивает:

— Только нравлюсь, и все?

«Сейчас не то время», — отвечаю, — «Не надо об этом».

Все вокруг улыбаются.

«Мне нужно идти», — говорю, — «Нужно выбираться отсюда». Потом говорю — «Остерегайся бритоголовых парней, или ребят, побитых с виду. С синяками под глазами. С выбитыми зубами. Вроде того».

А Марла спрашивает:

— Куда это ты собрался?

«Нужно позаботиться о Тайлере Дердене».

Глава 28.

Его имя было Патрик Мэдден, и он был особым представителем мэра по переработке. Его имя было Патрик Мэдден, и он был противником Проекта Разгром.

Я выхожу в ночь из Первой Методистской, и начинаю припоминать все это.

Начинаю припоминать все вещи, которые известны Тайлеру.

Патрик Мэдден составлял список баров, в которых собирался бойцовский клуб.

Вдруг я узнаю, как запустить кинопроектор. Я узнаю, как взламывать замки и как Тайлер снял дом на Пэйпер-Стрит, — прямо перед тем, как объявиться передо мной на пляже.

Я знаю, откуда взялся Тайлер. Тайлер любил Марлу. С первой ночи нашей с Марлой встречи, Тайлер, — то есть какая-то часть меня, — искал способ быть с ней рядом.

Не то, чтобы это имело значение. Сейчас уже нет. Но все детали припоминаются мне, пока я иду сквозь ночь к ближайшему бойцовскому клубу.

Бойцовский клуб проходит в подвале бара «Оружейная» по субботним ночам. Его, скорее всего, можно найти в списке, который составлял Патрик Мэдден, — бедный, ныне мертвый Патрик Мэдден.

В эту ночь я иду в бар «Оружейная», и толпа ширинкой брюк расступается передо мной, когда я вхожу. Для всех здесь, я — Великий и Могучий Тайлер Дерден. Бог и отец.

Со всех сторон я слышу:

— Добрый вечер, сэр.

— Добро пожаловать в бойцовский клуб, сэр.

— Спасибо, что присоединились к нам, сэр.

Я, со своим чудовищным лицом, которое только начало заживать. Дыра у меня на лице улыбается сквозь щеку. Мой настоящий рот твердо сжат.

Это потому, что я — Тайлер Дерден, и поцелуйте все меня в задницу: этой ночью я вызываю на бой всех парней в клубе. Пятьдесят драк. Бои идут один за другим. Без рубашек. Без обуви.

Бои продолжаются ровно столько, сколько нужно.

И, если Тайлер любит Марлу, — …

Я люблю Марлу.

И что происходит дальше — не описать словами. Я хотел загадить пляжи Франции, которые я вовек не увижу. Представьте, как охотитесь на лосей в пропитанных влагой лесах, окружающих руины Рокфеллер-Центра.

В первой своей драке парень зажал меня в полном захвате, вмазал мне в лицо, вмазал в щеку, вмазывал дырой в моей щеке о бетонный пол, пока мои зубы не хрустнули внутри, впившись потрескавшимися корнями в язык.

Теперь я припомнил мертвого Патрика Мэддена на полу, хрупкую фигурку его жены, — будто маленькой девочки с прической-шиньоном. Его жена хихикала и пыталась влить шампанское между губ своего мертвого мужа.

Его жена сказала, что поддельная кровь слишком, чересчур красная. Миссис Патрик Мэдден коснулась двумя пальцами лужи крови, растекшейся рядом с ее мужем, и потом поднесла их ко рту.

Зубы вонзились мне в язык, я чувствую вкус крови.

Миссис Патрик Мэдден почувствовала вкус крови.

Я помню, как стоял там, на задворках вечеринки с таинственным убийством, и официанты, обезьяны-космонавты, телохранителями окружали меня. Марла, в своем платье с орнаментом из темных роз, наблюдала это с другого конца бального зала.

Вторая драка, — парень уперся коленом мне между лопаток. Парень скрутил мне руки за спиной, и колотит меня грудью о бетонный пол. Я слышу, как с одной стороны хрустнула ключица.

Я бы приложился к мозаике Элджина кувалдой и подтер бы себе задницу Моной Лизой.

Миссис Патрик Мэдден стояла, подняв руку с двумя окровавленными пальцами, и кровь проступала у нее между зубами, и кровь стекала с ладоней, вниз по рукам, просачиваясь сквозь бриллиантовый браслет, и капала с локтей.

Бой номер три, — я просыпаюсь, и настало время боя номер три. В бойцовском клубе больше нет имен.

Твое имя — это не ты сам.

Твоя фамилия — это не ты сам.

Номер третий похоже знает, что мне нужно, и держит мою голову в темноте и тумане. Удушающий захват, дающий ровно столько воздуха, сколько нужно человеку чтобы держаться на ногах. Номер три держит мою голову на сгибе руки, как ребенка или мяч, и бьет мне в лицо тяжелым молотом сжатого кулака.

Пока мои зубы не прокусывают щеку изнутри.

Пока дырка у меня в щеке не сливается с уголком рта, соединяясь в рваную ухмылку от носа до уха.

Номер три колотил меня, пока не ободрал кулак до мяса.

Пока я не заплакал.

О том, как все, что ты любишь, рано или поздно отвергнет тебя, — или же умрет.

Все, что бы ты ни создал, будет выброшено прочь.

Все, чем ты когда-либо гордился, в итоге превратится в хлам.

Я — Озимандия, я мощный царь царей [8].

Еще один удар, — и мои зубы защелкиваются на языке. Кажется — почти половина моего языка падает на пол и отлетает куда-то из-под ног.

Хрупкая фигурка миссис Патрик Мэдден сидит на корточках на полу возле тела своего мужа, и богатые люди, те люди, которых они звали друзьями, пьяно шатаются рядом и смеются.

Потом его жена позвала:

— Патрик?

Лужа крови расползается шире и шире, пока не касается ее юбки.

Она говорит:

— Патрик, довольно, хватит изображать мертвого.

Кровь взбирается по кайме ее юбки, — капиллярный эффект, — нитка за ниткой пропитывая ткань.

Вокруг меня кричат люди из Проекта Разгром.

Потом миссис Патрик Мэдден закричала.

И в подвале бара «Оружейная» Тайлер Дерден соскальзывает на пол теплым куском мяса. Великий Тайлер Дерден, который был совершенством один миг, и который сказал, что один миг — это самое большее, что можно получить от совершенства.

А бой продолжается и продолжается, потому что я хочу умереть. Потому что только по смерти мы обретаем имена. Потому что только по смерти мы более не являемся частью Проекта Разгром.

Глава 29.

Тайлер стоит неподалеку, в совершенстве сложенный, как ангел, во всем своем белокуром сиянии. Моя воля к жизни меня поражает.

Я ведь — образец окровавленной ткани, присохший к матрацу в своей комнате в Мыловаренной Компании на Пэйпер-Стрит.

Из моей комнаты все исчезло.

Мое зеркало с фотографией собственной ступни, на которой у меня был рак на десять минут. Даже что-то пострашнее рака. Зеркала нет. Дверь туалета открыта, и мои шесть белых рубашек, черные брюки, нижнее белье, носки и ботинки тоже исчезли. Тайлер говорит:

— Вставай.

Внизу, позади, и внутри всего, что я принимал как данность, росло нечто ужасное.

Все развалилось на части.

Обезьяны-космонавты убрались. Все передислоцировано, — липосакционный жир, армейские кровати, деньги, — особенно деньги. Остался только сад и арендованный дом.

Тайлер говорит:

— Последнее, что нам осталось сделать — это акт твоего мученичества. Акт твоей великой гибели.

«Не такой, как эта тоскливая, никчемная смерть, — а вдохновляющей гибели, укрепляющей силы».

«О, Тайлер, я изранен. Убей меня прямо здесь».

— Вставай.

«Да убей же меня, наконец. Убей меня. Убей меня. Убей меня. Убей меня».

— Это должно быть внушительно, — возражает Тайлер. — Представь такое — ты на крыше самого высокого здания в мире, все оно захвачено Проектом Разгром. Дым валит из окон. Столы летят в толпу на улице. Настоящая арена смерти — вот что ты получишь!

Я говорю — «Нет. Достаточно ты меня использовал».

— Не будешь сотрудничать — нас не станет только после Марлы.

Я говорю — «Ладно, валяй».

— Тогда на хрен вставай с кровати, — сказал Тайлер. — И тащи свою задницу в хренову тачку.

И вот, Тайлер и я на верхушке Паркер-Моррис Билдинг, и у меня во рту торчит пистолет.

У нас осталось десять минут.

Паркер-Моррис Билдинг не станет через десять минут. Я знаю это, поскольку это известно Тайлеру.

Ствол пушки уперся мне в глотку, Тайлер говорит:

— На самом деле мы не умрем.

Я отпихиваю ствол языком за уцелевшую щеку и говорю, — «Тайлер, это как про вампиров».

У нас осталось восемь минут.

Пушка лишь на тот случай, если полицейские вертолеты успеют раньше.

Богу сверху виден лишь одинокий человек, который держит пистолет во рту, — но на самом деле пистолет держит Тайлер, а речь идет о моей жизни.

Берешь одну часть 98-процентного концентрата дымящей азотной кислоты и смешиваешь ее с тремя частями серной кислоты.

Получаешь нитроглицерин.

Семь минут.

Смешиваешь нитроглицерин с опилками — получаешь милую пластиковую взрывчатку. Многие обезьяны-космонавты мешают его с хлопком и добавляют горькой соли — в качестве сульфата. Тоже работает. Некоторые обезьяны используют смесь парафина и нитроглицерина. Как по мне — парафин вообще никогда не срабатывает.

Четыре минуты.

Тайлер и я у бортика крыши, пистолет у меня во рту, и я с интересом думаю, насколько он грязен.

Три минуты.

Потом кто-то кричит:

— Стой! — а, это Марла, идет к нам по крыше.

Марла идет ко мне, — ко мне одному, потому что Тайлер исчез. Бедняжка. Ведь Тайлер — моя галлюцинация, а не ее. Быстро, как в волшебном фокусе, Тайлер испарился. И теперь я просто одинокий человек, который держит пистолет во рту.

— Мы шли за тобой! — кричит Марла. — Здесь все люди из группы поддержки. Не надо делать этого. Убери пистолет.

Позади Марлы — все больные раком желудка, мозговыми паразитами, люди с меланомой, люди с туберкулезом, — идут, ковыляют, катятся в колясках ко мне.

Они говорят:

— Стойте!

Их голоса доносит до меня холодный ветер, слышно:

— Остановитесь!

И потом:

— Мы сможем помочь вам!

— Позвольте нам помочь вам!

С неба доносится «хоп-хоп-хоп» — полицейские вертолеты.

Я ору — «Прочь! Убирайтесь! Это здание сейчас взорвется!» Марла кричит:

— Мы знаем!

Все это для меня — как момент полнейшего богоявления.

«Я убью не себя», — кричу, — «Я убью Тайлера!».

Я — Жесткий Диск Джека.

Я помню все.

— Это не любовь или что-то там, — выкрикивает Марла. — Но мне кажется — ты мне тоже нравишься!

Одна минута.

Марле нравится Тайлер.

— Нет, мне нравишься ты! — кричит Марла. — Я знаю разницу!

И ничего.

Ничего не взорвалось.

Ствол пистолета уткнулся в мою уцелевшую щеку, я говорю — «Тайлер, ты что — смешал нитроглицерин с парафином?» Парафин никогда не срабатывает.

Я должен это сделать.

Полицейские вертолеты.

И я спустил курок.

Глава 30.

«В доме Отца Моего комнат много» [9]. Естественно, когда я спустил курок — я умер.

Лжец.

И Тайлер погиб.

Когда полицейские вертолеты грохотали над нами, Марлой, и всеми людьми из группы психологической поддержки; теми, что не могли помочь себе, но пытались помочь мне, — я обязан был спустить курок.

Это лучше, чем настоящая жизнь.

И твой единственный миг совершенства не продлится вечно.

Повсюду на небесах белое на белом.

Симулянт.

Повсюду на небесах тихо, все на резиновых подошвах.

Мне удается уснуть здесь.

Люди пишут письма мне на небеса, и рассказывают, что меня помнят. Что я их герой. Что мне станет лучше.

Ангелы здесь, как в Ветхом Завете — легионы и лейтенанты, воинство небесное, — они работают по сменам, меняются каждый день. Дежурят по ночам. Приносят тебе пищу на подносе, с бумажным стаканчиком лекарств. Набор игрушек «Долина Кукол».

Я встречал Бога, — за его ореховым столом, его дипломы висели на стене позади, и Бог спросил меня:

— Зачем?

Зачем я принес столько страданий?

Разве я не понимаю, что каждый из нас — неповторимая, чудесная снежинка, красивая своей уникальной особенной красотой?

Разве я не вижу, что все мы — проявления любви?

Я смотрел, как Бог за своим столом делает пометки в блокноте, — ведь Бог же все не так понимал.

Мы не особенные.

Но мы и не хлам, и не отбросы.

Мы просто есть.

Мы просто есть, и что случается — то случается.

А Бог сказал:

— Нет, это не так.

Ну да. Ладно. Как же. Бога ведь учить нечему.

Бог спросил меня — что я помню?

Я помню все.

Пуля из пистолета Тайлера разорвала мою другую щеку, оставив мне рваную улыбку от уха до уха. Ага, как у злобной тыквы на Хэллоуин. Японского демона. Жадного дракона.

Марла осталась на Земле, и она мне пишет. Когда-нибудь, говорит она, меня вернут обратно.

И если бы на небесах был телефон — я бы позвонил Марле с небес, и когда она сказала бы — «Алло», — я не повесил бы трубку. Я ответил бы — «Привет. Как там дела? Расскажи мне все, каждую мелочь».

Но я не хочу обратно. Не сейчас.

Просто потому что.

Потому что из раза в раз, когда кто-нибудь приносит мне поднос с завтраком и лекарствами — у него синяк под глазом, или припухший от швов лоб, и он говорит:

— Мы скучаем по вас, мистер Дерден.

Или кто-то со сломанным носом толкает швабру по полу около меня и шепчет:

— Все идет в соответствии с планами.

Шепот.

— Мы разобьем цивилизацию, и сможем сделать из этого мира что-нибудь получше.

Шепот.

— Мы собираемся забрать вас назад.

1

Здесь и далее — названия аэропортов крупных городов Америки.

2

Данные героя не совсем верны. Частота кадров кинопроектора — 25 к/сек.

3

В ранней редакции «Джо», но отечественному читателю более знаком последний вариант, по которому был написан сценарий одноименного кинофильма.

4

Действительно, в японской поэзии хоку используется ритмический стандарт: всего три строки, первая строчка — пять ударений (слогов), вторая — семь, и третья — пять. В английском варианте ритмику стараются сохранить, в русском же — зачастую опускают ради выразительности.

5

Известный американский фильм о злоключениях трех девушек, мечтающих стать суперзвездами.

6

Известный исторический памятник; по преданию, поцеловавший камень Бларни обретает дар красноречия.

7

Речь об известной трехгранной статуэтке, изображающей трех обезьянок: одна с прикрытыми глазами, вторая затыкает уши, а третья зажимает ладонями рот.

8

Строчка из стихотворения «Озимандия».

9

Часть речи Иисуса Христа о небесах, сказанной апостолам незадолго до распятия.

Content

Чак Паланик
Бойцовский клуб
(перевод А. Егоренкова)

От переводчика

Глава 1.

Глава 2.

Глава 3.

Глава 4.

Глава 5.

Глава 6.

Глава 7.

Глава 8.

Глава 9.

Глава 10.

Глава 11.

Глава 12.

Глава 13.

Глава 14.

Глава 15.

Глава 16.

Глава 1?.

Глава 18.

Глава 19.

Глава 20.

Глава 21.

Глава 22.

Глава 23.

Глава 24.

Глава 25.

Глава 26.

Глава 27.

Глава 28.

Глава 29.

Глава 30.